Дмитрий Сергеевич Захаров

Репродуктор(ы)

© Захаров Д.С.

© ООО «Издательство АСТ»

Владимир

Выводы

Мохнатов уже давно привык к тому, что никто не зовет его Владимиром. Владимиром Георгиевичем – да. Товарищем Мохнатовым – если вдруг из чужих. Иногда могут просто Мохнатовым – в конце концов, он объявил о себе этой фамилией, сделал ее ключ-картой, открывающей и ячейку в С-банке, и почти любую дверь в Старостате.

И тут этот хрен окликает:

– Володя!

Мохнатов аж поперхнулся контрабандным кофе. «Володя»! И, главное, совершенно посторонний мудак. Костюмчик хоть и довоенный, но без шика. Очки какие-то левые. Максимум – ровесничек. И – «Володя». Олень...

Мохнатов даже не удосужился показать, что понял – это к нему. Продолжил отхлебывать из стаканчика, удерживая скептическую мину. И когда олень повторил – тоже.

Тот постоял, постоял, да и спустился к Мохнатову сам. Ну а как еще? Подошел, расправляя на морде улыбочку. Мохнатов повел в его сторону глазом. Но больше так – типа, ты-то что за чмо?

А чмо говорит:

– У меня для вас, Володя, сообщение. От Ивана Николаевича.

И Мохнатову захотелось сказать, что он вертел и таких панибратских мудаков, и Иванов, и Николаевичей. И что нехрен подваливать, как к какой-нибудь бабе на пьянке. И еще разное. Но проблема была в том, что он уже сообразил, какой Иван Николаевич имеется в виду.

Мохнатов шумно зашел в студию, сразу обозначая, что он здесь, и всем стоит подорваться и броситься к нему. Всех, правда, оказалась одна ассистентка Маша, сидевшая за студийным компом. Она испуганно подпрыгнула, поймала шефа взглядом – и тут же полетела бросаться в ноги. Вот это правильно, девочка.

– У нас экстренник, – объявил Мохнатов. – Выдергивай всех и предупреди эфирных. Меняем вечерний выпуск с записи на живьё. Будем писаться через... – он посмотрел на наручные «Omega». – Пять часов двадцать две минуты.

– Владимир Георгиевич! – ужаснулась Маша.

– Иди бобра побрей! – рявкнул Мохнатов. – А меня не дергай! Мне еще настраиваться сейчас.

Он и в самом деле взялся настраиваться. Прошел в гримерку, смахнул со стола какие-то подарки поклонников – плюшевого медведя и открыточки, и тяпнул китайского коньяка – всё еще дрянь, но за последние лет пять стала получше. Снимаешься ею уже нормально. Как родной снимаешься.

– Эй! – крикнул Мохнатов. – Долго ждать-то? Зайди гостей взять.

Он накидал на бумажке список тех, кто ему понадобится. Отборные говноеды, которые кормятся с его, Мохнатова, руки: сука-эксперты, еб-твою-мать-аналитики.

– Их так быстро не собрать, – обреченно сообщила Маша, проглядев записи.

– Маня, – почти ласково сказал на это Мохнатов. – Ты кто такая? Ты чья будешь? Звони и ори на них. Именем тарабарского короля, ясно?! И пусть только одна пиздовша заартачится.

Маша закивала.

– И верни Ингу. Когда нужна, никогда ее нет!

Маша исчезла, а Мохнатов придирчиво оглядел свой рабочий гардероб и выдернул с вешалки два френча: один – зеленоватый, почти мундир, другой – черный с серебристым кантом. Зеленый тут же вернул обратно, черный бросил на стол – чтобы обслуга погладила.

Иван Николаевич хочет, чтобы Мохнатов дал по зубам этим соплякам, которые опять там чего-то требуют на фоне портовых дел. Которым то не так и это не эдак. Опять полезли. Одну дыру законопатишь, они из другой. А это потому что пороть надо на конюшне, вместе со всей этой медвежатиной!

Ничего, нам не впервой. Покажем им, как гладит Мохнатов. Зубы полетят даже у зрителей – если близко придвинутся к экрану! Особенно у «спокойничков», которые пищат – мол, «надо без перегибов». Это вы, сучата, перегибов не нюхали!

Мохнатов показал зубы зеркалу. Зеркало в ответ довольно оскалилось.

За час до эфира он вышел в студию – и с удовлетворением отметил, что все гости уже в сборе. Как рыбки, плавают туда-сюда.

– Что мы сегодня делаем? – спросил Мохнатов у своего аквариума, и, не дав рыбкам открыть рта, пояснил: – Мы ебем предателей! Медведей там, не медведей, по барабану. Здесь же нет тех, кто за предателей, да?

Мохнатов обвел студию пристальным взглядом. Запредатели не отсвечивали. Ничего, подумал Мохнатов. Это я тут решаю, кто будет кто. Как станете себя вести, так и определимся.

– Все помнят, чего мы не делаем? – поинтересовался он. – А?! Правильный ответ – ничего, о чем не условились заранее. Алексей!

Главный социолог (он называется специалистом по гражданской устойчивости, но это никого не обманывает) Алексей Черемхин дернулся.

– Без команды не лезь, понял? – предупредил Мохнатов. – Вякнешь невпопад, как в прошлый раз, – распрощаемся. Доходчиво?

Черемхин изобразил на лице оскорбленную невинность; Мохнатов на это только усмехнулся.

– Так, – продолжил он, – теперь графиня. Лена Сергевна, рожу делай попроще, не в супружеской спальне; нас люди смотрят, им кислятина без надобности. Чего ты там еще скажешь – бог весть, а глядеть уже противно.

«Психолог» Шереметьева сохранила непроницаемое выражение. Ну-ну.

– Короче, уважаемые, – это слово Мохнатов проинтонировал особенно гнусно, – у нас сегодня эфир по темам от Старостата. Кто не соображает, что́ это значит, может сразу пойти и застрелиться. Ясно? А кто не застрелился – работает хорошо. Лучше, чем умеет. Усекли?

Труппа понимающе молчала. Ну ладно, хоть без дурацких вопросов.

Уроды, подумал Мохнатов. Сколько можно с ними возиться. Давно надо выкинуть каждого первого из этих «экспертов» и набрать хотя бы просто других. В следующем месяце заставлю Ингу этим заняться.

– Владимир Георгиевич, готовность – десять минут.

– Здравствуйте, мои дорогие! – проникновенно объявил Мохнатов, раскинув руки, как будто он хотел бы обнять всех телезрителей, но расстояние этому всё еще мешает. – С вами Владимир Мохнатов и «Выводы недели».

На ведущего пролились аплодисменты.

– Но прежде, чем начнем, давайте вместе помолимся за наших ребят. Да? За пограничников, которые охраняют нас и наших детей от внешней заразы. Потому что мы-то с вами знаем: даже мертвые твари могут тянуть к нам свои ручонки. А ребята им как раз и дают по рукам!

Зал снова зааплодировал, а Мохнатов с благодарностью закивал, молитвенно сведя ладони.

– Сегодня у нас не обычный – особый разговор! Мы поговорим об одних товарищах. Знаете, о каких? О тех, которые нам не товарищи.

В зале засмеялись. Один голос – даже на какой-то истерично высокой ноте.

– Вы наверняка слышали о том, что́ происходит в Порту. А что там? А там местные – это они себя так сами называют – «местные» – снова устраивают террористическую атаку. Вы сейчас думаете: что это он говорит! Разве можно про это говорить?! Я вам скажу: у нас обо всём можно говорить, если ты говоришь для дела. Можно! А про террористов – нужно! Нас иногда одергивают: никакой это, мол, не терроризм! Нам, захлебываясь, кричат: смертная казнь на месте преступления – это нарушение прав! А я говорю: террористы чувствуют свою безнаказанность! Вот поэтому мы раз за разом возвращаемся к одному и тому же. Из-за полумер! И сами становимся заложниками. И не надо, не на-а-адо «посмотреть на ситуацию их глазами»! Я буду смотреть на нее только глазами наших парней, которые сдерживают всякую нечисть! И я хочу спросить у нашего первого гостя – Алексея Черемхина, нашего самого информированного специалиста по гражданской активности, – он по должности на контакте с большим количеством горожан, – что такое Порт для нашей столицы, для Союза в целом?

Черемхин кашлянул в микрофон, и тут же чуть испуганно от него отодвинулся.

– Порт, – сказал он, прислушиваясь к звуку собственного голоса, – это дорога жизни. Мы, все наши граждане, видим в нем источник самого необходимого. Это и топливо, и товары, и самое главное – пища.

– И за то, чтобы Порт нас кормил, заплачено жизнями! – взревел Мохнатов; он вскинул руки с растопыренными пальцами, как бы показывая, какое это бессчетное количество погибших. – Нашими русскими жизнями! Алексей, что будет, если Порт перестанет работать?

– Все понимают, что будет.

– Ну, вы поясните. Вдруг кто-то не доучился. Не додумал. Не соображает еще.

– Я не хочу это пояснять. Такое есть в голове у каждого, здесь и социология не требуется.

– Слышали?! – выкрикнул Мохнатов. – Алексей не хочет произнести слово «коллапс», но я его – произнесу! Порт – это не просто стратегический объект, это то, без чего наша с вами жизнь попросту невозможна. И вот когда какие-то недобитки в угоду Востоку...

Мохнатов запнулся.

Те, кто знал Владимира Георгиевича, в эту секунду должны были пооткрывать рты и броситься к экранам, даже если до этого занимались какими-нибудь посторонними делами. Что «староста по правде», как звали его в коридорах Репродуктора, может изрядно заложить за воротник, способен увлечься и выписать в морду кому-нибудь из гостей или, например, довести себя до такого градуса истерики, что несколько минут орать благим матом, – не было новостью. Но вот чтобы запнуться во время прямого эфира... Такого с товарищем Мохнатовым не случалось ни разу.

На часах было 20:11, эфирная лампа горела ярко-оранжевым «On air», и съемочная группа во все глаза смотрела на невиданное: как лицо их многолетнего шефа кривится, выплевывает из себя язык, навсегда прищуривает один глаз, а потом – вместе с остальным телом в «сталинской» тужурке – оседает на пол, да так и остается там лежать под вскрики в студии.

Никто не знал, что́ надо в этом случае делать, – и на то, чтобы включить заставку про «технический перерыв», ушло около сорока бесконечных секунд.

А потом «Выводы недели» закончились.

Герман

«Жужжалка»

«Утро» началось на двадцать минут раньше обычного. Сергей долго скреб дверь, но в какой-то момент, отчаявшись, начал возмущенно повякивать. Его чувство голода определенно отказалось перейти на зимнее время. Герман разлепил веки, послушал заунывные призывы кота и со вздохом сел на кровати. За окном еще темно. То есть – уже темно. Пора бы и привыкнуть: всё же третий месяц работы в вечернюю пошел.

Он открыл дверь и впустил полосатого гада, который тут же принялся вертеться около ног и не давать поймать тапки. Кое-как одевшись, Герман отогнал кота вглубь комнаты и отправился на кухню. Заглянул в холодильник, вытащил бутылку воды и сделал два больших глотка. Горло засаднило, но ясности в голове не образовалось.

Герман отдернул занавеску и выглянул в окно: снега пока не было, но народ обрядился в шапки и обернулся шарфами. Еще неделя – и точно придется доставать зимнюю амуницию; а на куртку где-то весной прыгнул еще прошлый кот, и хорошо так ее подрал... Герман всё хотел отдать в починку, но так и не сподобился. А куртка – довоенная еще «Columbia»; сейчас, понятное дело, такую хрен достанешь.

Герман щелкнул кнопкой маленького телевизора, посмотрел на «Втором», сколько времени, и, убрав звук, переключился на развлекательный. Пока готовил омлет с консервной как бы колбасой и наливал как бы кофе, по экрану прыгали юнцы в тельняшках. Кажется, они горланили военную песню, но без звука наверняка не скажешь.

Снова возник Сергей, и начал не только мякать, но и требовательно цеплять когтями ногу. Герман отщипнул ему тушенки и бросил в миску. Кот полученное внимательно обнюхал, но есть не стал, продолжил ходить за хозяином, ожидая, не перепадет ли что получше.

– Хрен тебе, – сказал Герман и состроил коту зубастую рожу.

Опять переключившись на «Второй», сверился с часами – и пошел собираться: до работы 45 минут, но если пешком, это не так и много.

Улица моментально заставила пожалеть, что серый с вязаными ягодками шарф остался в прихожей: по проспекту Энтузиастов сквозил мерзкий холодный хиус, забиравшийся не только под дырявое синее пальто, но и под форменный джемпер. Герман посильнее надвинул вязаную шапочку и постарался дотянуть воротник до самых ушей.

У дверей Репродуктора он долго не мог выудить из внутреннего кармана пропуск, и толстенький усатый охранник – из бывших ментов – очень такой неуклюжести веселился. Герман представил, как перегнется через турникет и съездит гаду замерзшей перчаткой. Но, как обычно, вместо этого стал успокаивать себя, что остались какие-то пара недель. Пара недель – и ничего этого не будет. Вспыхнет всё, как зеленый огонь на Трансформаторных полях, и так же истает.

В коридорах радио «Позывной» уже никого не было: дневная смена разошлась по домам, переход в печатный и телевизионный корпуса закрыли на засовы. Только из вечерней студии слышались голоса, но это как раз нормально – у них еще почти четыре часа вещания.

Герман обошел свое безлюдное королевство, открывая студию за студией, записал в журнале, что по состоянию на 18:30 «выключенное оборудование обесточено, ЦРУ функционирует во 2-м режиме». Аббревиатура козырная. Говорят, когда первый отчет с такой подписью лег на стол в Старостате, был скандал. С тех пор во всех официальных документах сокращения не допускаются, пишут как есть: «Центральный радиотелевизионный узел». Но для внутреннего пользования ЦРУ так и остался ЦРУ.

Заперев вторую монтажку, Герман свернул в буфет – набрать из титана кипятка для «кофе». Внутри тускло горели лампы над выгородкой персонала; кроме того, освещен был и один из дальних столиков. За ним, опершись на одну лапу, а второй водя по разложенным листам бумаги, сидел медведь.

Он казался ненастоящим. Большие скругленные уши вертикально вверх, глаза-бусины и шерсть бурыми аккуратными завитками. Похож на гигантскую плюшевую игрушку куда больше, чем на настоящего туземца. Герман не раз замечал, как новые сотрудники разглядывают медведя, наверняка рассчитывая найти заплатку.

Медведя зовут Кимун, и он работает в отделе политинформации. Говорят, чуть ли не самый старый сотрудник «Позывного», но, может, и врут – сам Кимун разговоры о прежних делах не жалует. Линейщики время от времени пытаются развести его на ля-ля, но толку ноль.

В эфире он очень правильный. Его программа не просто соглашательская, она временами прямо антимедвежья. Над Кимуном ржут даже его коллеги-пропагандоны.

В миру же политмедведь однообразно скребет карандашом у себя в тетрадке да в одиночестве пьет чай у крохотных иллюминаторов радийного буфета. Или сидит, глядя стеклянными глазами в стену, – в общем, ведет обычную жизнь фальшивого медведя.

Берлога у него, кажется, в подвале «Позывного».

– Здравствуйте, Кимун, – поприветствовал медведя Герман.

Бурые завитки пришли в движение, и на Германа глянули два черных глаза. При этом сам медведь вроде бы даже не поменял позы.

– А, Герман Александрович, – пробасил Кимун, – доброго вам.

Он приподнял правую лапу в своеобразном «рот фронт», вдобавок еще и мотнув башкой. Обычно даже во время приветствия политмедведь не отвлекается от своих записей, но тут глаза-пуговицы остались нацеленными на вошедшего. Герман подумал, что Кимун решил из вежливости с ним поболтать, но с ходу не сформулирует тему. Он тут же прикинул – можно ли поинтересоваться у медведя ситуацией с нефтяной экспедицией; телевизор вчера что-то бубнил на эту тему.

– Такая трагедия, – сказал Кимун, – очень соболезную.

– Трагедия? – переспросил Герман.

– Владимир Георгиевич. Говорят, в тяжелом состоянии.

В ответ на никуда не девшееся непонимание Германа медведь рассказал историю про крушение буквально несущей конструкции нынешнего вещания – человека-телевизора Мохнатова. Тот вчера рухнул с инсультом прямо посреди прямого эфира. Это было так невозможно и одновременно воодушевляюще, что Герман испугался, не начал ли он улыбаться. То есть не то что бы он был прямо рад смерти (или что там за нее?) Мохнатова, но просто... А почему, собственно, не рад, спросил себя Герман. Потому что нехорошо радоваться тяжелому недугу человека? Но Мохнатов был для него никаким не человеком. Как человека он его и не знал. Мохнатов был символом. Рупором. Расстрелы, враги, твари, историческая правда, уничтожить, агенты, компетентные органы, молиться на Старосту, прихвостни, конфискация, дегенераты, за горло, давить в зародыше. Вот чем был для него Мохнатов. И какого тогда отказывать себе в радости от его исчезновения?

При этом Кимун говорил о случившемся с такой скорбью, что, казалось, шерстяной хищник вот-вот заплачет.

Интересно, подумал Герман. Вот передо мной сидит медведь – один из тех, кого мы десятилетиями изводим. И сокрушается насчет человека, который требовал взять всех местных к ногтю. Ну не сюр ли?

Кимун оборвал сам себя. Внезапно остановился, как будто что-то вспомнил, посмотрел на часы, извинился, взбил лапами ворох исписанных листов на столе, подхватил несколько верхних страниц и с бешеной скоростью унесся. Наверное, в студию.

Интересно, подумал Герман. Это ж кого теперь вместо Мохнатова посадят орать по воскресеньям? Но кого бы ни посадили, совсем другое кино будет.

Он прошелся по буфету, выглянул в мутное окно, сел за стол Кимуна и взял первый попавшийся тетрадный лист. Бумага походила на пергаментный свиток – выцветшая и сухая, с какими-то малопонятными письменами, она, казалось, вот-вот рассыплется в руках. В нескольких местах слова были обведены кружками, заштрихованы или надписаны единственной отчетливо узнаваемой буквой «Ы». Тут и там вклинивались сноски, восклицательные знаки и какие-то полузвезды. Было совершенно непонятно, что могло вызвать столько эмоций у привычно штрихующего лист медведя. И уж меньше всего это творчество напоминало радийный текст.

Герман еще пару минут поразглядывал медвежьи иероглифы, но так и не понял, писал ли Кимун на русском, просто чудовищно коверкая буквы, или же на каком-то своем языке. Герман, кажется, впервые задумался, есть ли у медведей письменность. Вроде была, хотя ему ни разу не доводилось видеть объявление о курсах медвежьего или, скажем, русско-медвежий разговорник.

Раздумывая над этой странностью, Герман пошел в аппаратную – он любил смотреть эфиры сквозь стеклянный прямоугольник над режиссерским пультом. Это всё равно что попасть на сеанс немого кино: можно представлять, что несущие околесицу ведущие на самом деле поют «Боже, царя храни!» или читают по ролям «Незнайку». А можно самому придумывать реплики и озвучивать утопших в стеклянном «аквариуме» на любой лад...

– Гера, здорово! – по коридору важно вышагивал Лёха Мерлин.

Он в каком-то смысле коллега Германа – тоже бродит вечерами по кабинетам и проверяет. Только Лёхино хозяйство больше сопротивляется. Так-то Лёха всю дорогу был линейщиком, следил за какими-то там кабелями и трансформаторами, – но внезапно вызвался в первый набор контент-инспекторов, когда никто еще даже не успел сообразить, что это такое. Теперь Лёха прочесывает рабочие места и компьютеры. Следит, чтобы ни там, ни там не оказалось чего-нибудь ненужного: копается, запускает программы-анализаторы, бумажки изучает. И странное дело: все вроде знают – и что нельзя, и что́ за это будет, если найдут. И про ползучих гадов по типу Лёхи. А всё равно у него что ни неделя – то улов. На что рассчитывают те, кто прячет не прошедшие реадаптацию распечатки или контрабандную литературу?

– Люди неисправимы! – любит довольно повторять Мерлин.

Герману же кажется, что это, к сожалению, не так.

Смешно и другое. Герман в разных источниках читал, как до войны, когда еще не были запрещены компьютерные сети, думали, будто эти самые сети и гуляющий по ним искусственный интеллект однажды позволят контролировать каждого. Боялись такого, много книжек написали, споров наспорили. А на самом деле каждого контролирует Лёха. Ну, не каждого, конечно. Каждого Лёха ленится.

– Привет, Алексей, – поприветствовал коллегу Герман. – Чего сияешь? Неужто из-за Мохнатова?

– Да какой Мохнатов, – махнул на Германа рукой Лёха. – «Жужжалка» сегодня снова включилась.

– О! – обрадовался Герман. – И что, что там?

Лёха довольно улыбнулся, неспешно достал из кармана много раз сложенный листок бумаги и зачитал, водя по нему пальцем:

– БАС 331931 ОДЕРЖАНИЕ 9590 ГОРНА.

– Одержание! – воскликнул Герман. – Красиво!

– Ага, – подтвердил Лёха, – всё жужжит, а?

– Точно!

Они радостно обнялись. Лёха захохотал, да так, что потом даже взялся утирать слёзы. Герман тоже почувствовал прилив детской, трудно объяснимой радости, какая была у него, когда они вместе с другими дворовыми ходили пялиться на железную дорогу в игрушечном «Забава». Эта дорога – точно не про тебя: такую дорогущую ни тебе, ни твоим друзьям не купят. А значит, и вытащить вагончики из упаковки, попробовать ладонью, пружинят ли пластиковые горы, увидеть, как локомотив закрутит колесами и протяжно загудит, – не выйдет. Но сама идея, что вот она есть, и однажды всё это – у кого-то на глазах случится, – наполняет ощущением гармонии. Всё в мире правильно, всё складно, да еще и до выходных – рукой подать.

Так и здесь. Даже мысль, что где-то есть эта непонятная «жужжалка» – то ли партизанское радио, то ли военная секретка, то ли хрен знает что, – и, несмотря ни на какое «всем постам!», она живет, дышит в эфир, сыплет непонятными буквами и цифрами и раз за разом уворачивается от тянущихся к ней клешней Старостата, – как бы говорит: ничего, парень, еще спляшем. Дождемся.

И пусть даже «жужжалка» потом окажется какой-нибудь ерундовиной, дурацкой шуткой, сигналом «мертвой руки». Само то, что она есть, что она заставляет этих сиятельных мерзавцев дергаться, – это уже надежда: как ни строй победительное лицо, а в каком-то ухе у тебя жужжит.

Вот и сегодня. И «одержание». И «горна». И цифры. Над ними, конечно, нужно будет отдельно посидеть.

А Мерлин говорит:

– Вот у них там, на площади Защитников, сейчас подгорает.

Это он прав: наверняка подгорает.

– Лёша, ты же сам на них работаешь, – напомнил Герман.

– Да ну, – хмыкнул Мерлин. – Я-то не по-настоящему.

Герман решил промолчать. Те, кого Лёха сдает безопасности, не знают, что он это понарошку. Что Лёша на самом деле – на их и нашей свободолюбивой стороне. Но дело в том, что Лёшино устройство таково, что никакой стороны в нем просто нет, она никогда не была вшита в подкладку внутреннего мира. И если Лёша сейчас ест людей, то вовсе не потому, что ему это особо приятно. Просто мир повернулся той стороной, где каннибализм – успешная стратегия. А повернется другой – и Лёха будет лечить больную лапку котятам и работать с жертвами психологических травм.

Герман раньше с братом Борькой много раз до крика спорил, кто хуже: идейные фашисты – или те, у кого ни ружья, ни знамени, кто сегодня за «Динамо», а завтра – за «Водник». Борька был за фашистов, а Герман – за залипших в вечный трансфер. Однако постепенно его яростная убежденность утратила накал, потускнела. Теперь вот даже усохла до молчания в ответ на Лёхины комментарии.

Мерлин (это, кстати, даже не совсем прозвище, просто сокращенная фамилия) – не то что бы типичный персонаж. Он уверяет, что является прихожанином церкви потопа, а заодно и ее иерархом. Что он, как и Герман, хочет, чтобы вот это всё накрылось медным тазом. Разница только в том, что нужно, чтобы оно накрылось совсем. До Трансформаторных полей. Люди, говорил Мерлин, не очень подходят пейзажу в принципе.

Может, и врет.

Герман с Мерлином еще пару минут потрепались о разном техническом, а потом Лёха пошагал дальше, серьезный он огурец.

Герман думал послушать эфир политмедведя, но этот выпуск у Кимуна оказался на редкость скучным – зачитывались какие-то списки давно забытых медведей-предателей; Герману отчего-то запомнилось не то имя, не то прозвище – Сыромяжка. Слушать это не было никаких сил, Герман сделал обход и еще раз расписался в журнале – теперь уже за время последнего блока информационно-политического вещания. После Кимуна еще раз новости, потом гимн и анонсы на завтра. Финал – в 23:30.

Герман подумал, что неплохо было бы во второй половине смены обойти и верхние этажи, но так и не решил, надо ли. Снова сходил в буфет – теперь за чаем, но нашел там только пакетик «Тропиков». Кажется, официально они определяются как «сладкий напиток». Герман стал размешивать их в кружке, но «Тропики» не желали растворяться – и плавали бурыми комками. От них пахло прокисшим лавровым листом.

Когда медвежья программа закончилась, и Кимун со своими листками исчез в коридорах, Герман, как обычно, с облегчением запер студию, аппаратную, а затем и весь блок, и ушел в одну из корреспондентских, где обычно и пережидал время до выключения всего радиоузла. В большом ньюсруме, нарезанном деревянными перегородками на крохотные отсеки-гробы, гнездился хаос. Здесь на полу валялись обертки от сухого печенья, оставшиеся со времен царя Гороха рваные магнитные ленты, раздолбанные часы и вырванные с мясом страницы книг. На журналистских столах можно было найти фигурку крокодила Гены, тарелки с засохшей едой и шапку корейского земледельца.

Герман сел за компьютер, принадлежавший редактору смены, и взялся читать файл с очередными установками из Старостата. Он время от времени развлекался таким, пусть и сквозь неизбежное отвращение. Невозможно было сказать наверняка, почему для него остается важным, на чем именно клинит старших по пропаганде. Возможно, он каждый раз силился найти приметы неизбежного краха режима, и даже нельзя сказать, что совсем их не находил, – просто эти приметы успели стать чем-то про самого Германа куда больше, чем про конклав Старост.

Первой шла тема отсутствия китайского следа в убийствах в Восточном доке. Надо же, как они до сих пор боятся, что народ поверит в этот Китай, который в словаре рекомендуемых ЦРУ выражений предписывается называть «мифическим». Может, он в самом деле есть? Вот был бы номер! За Китаем шла модернизация школьной программы. Затем – акцент на новых канонах театра. Блоки на темы портовых стачек и учений на Западном полигоне – значит, действительно там много народу погибло. В конце, будто специально для Кимуна, интригующее – «Четыре типа врагов русского народа». Надо будет послушать.

Герман то и дело поглядывал на часы, ожидая, когда цифры доскачут до 23:20, – и, едва это наконец произошло, вышел из ньюсрума и отправился в главную аппаратную. Здесь, среди огромного склада перемигивающейся аппаратуры, он нанес удар в самое сердце Репродуктора. Введя семизначный пароль во всплывшее экранное меню компьютера, он дал команду «Разрешить остановить трансляцию» и дважды ее подтвердил. Компьютер уступил, и Герман сначала выключил его, а потом опустил тяжелую пластиковую ручку настенного рубильника.

Радиомолчание, как обычно, отделило ночь от дня. Вслед за его наступлением начало затухать освещение на центральных улицах, а инфодирижабли, хоть никуда и не делись с площадей, теперь кружили наверху тихими мохнатыми тенями.

Герман тем временем уже был в северном крыле. Он миновал дважды поворачивающий коридор, весь в карандашных портретах «зубров» Репродуктора, нацарапанных детской рукой. Оглянулся убедиться, что никто за ним не идет, – и только тогда сунул в замок ключ, который еще на ходу снял со связки. Нырнул в темную комнату, запер дверь, а затем еще и задвинул засов. На ощупь, два раза перешагнув через ящики и сваленные в кучу старые режиссерские пульты, добрался до столов, где лежал расчлененный труп какой-то списанной вещательной штуковины. Включил маленькую настольную лампу, которая тут же разбросала по комнате рваные тени, и, наконец, плотно задернул оконные портьеры. Так, на всякий случай.

Комната приняла вид пещеры с зажженным в дальнем углу небольшим костром; не хватало только куска мамонта на вертеле. Мамонта не было. В кармане нашлась лишь горсть сухого печенья «Школьное», которое Герман как-то выгреб из редакционной конфетницы. Он бросил пару печенюшек в рот и попробовал разжевать их с минимальными для зубов потерями.

Пройдя к тумбе в углу, он стащил с нее сначала старый телевизор без задней крышки, а затем кусок запыленной пленки. За пленкой обнаружился потертый пластиковый ящик с кучей ручек на передней панели. Герман вытащил из-под ящика объемный серый сверток и аккуратно распеленал массивные наушники. Он сел прямо на пол, нацепил их и щелкнул тумблером; в левом нижнем углу ящика зажегся красный диод.

В «ушах» гудел космос. Гудел без всякого намека на разумную жизнь, которая тем не менее существовала. Герман даже знал, где ее искать. Он принялся крутить ручку настройки вправо – в сторону азиатских частот. Азия по-прежнему была в эфире. Монотонный голос бубнил что-то чуждое, при этом интонационно подпрыгивая и вроде бы даже смеясь.

– Веселятся, гады, – беззлобно сказал Герман и покрутил ручку дальше.

Следующей шла частота круглосуточной музыкальной волны; она не отрубалась, даже когда гасло информационное вещание, – вдруг кто-то проснется среди ночи и захочет послушать Прокофьева? На ней никогда не встречалось ничего интересного, но Герман каждый раз на несколько секунд здесь задерживался – сам не зная, зачем. Нужная станция была третьей.

– ...всё еще в реанимации, – говорил насмешливый голос, когда Герман нащупал в эфире искомую точку.

– Это уже не имеет значения! – отвечал разгоряченный собеседник. – Он – символ. И случившееся с ним – это в любом случае мор, глад и казни египетские!

– Для кого, для кого, Сергей Николаевич?! Что видели жители Союза? Мохнатова, упавшего во время прямого эфира? Ну и что тут такого? Случилось с человеком несчастье. Все скорбим. Безутешная вдова или кто там – в больнице. Трудящиеся приносят цветы. Мы все желаем Владимиру Георгиевичу скорейшего...

– То, что вы описываете, – перебил эмоциональный, – это всё внешнее, то, чем можно кормить неискушенную публику. Но те, кто сидит на разных ветках Старостата, – медийщики, товарищи майоры, – они всё прекрасно считывают. Сначала горит танковая колонна, потом волнения в Порту принимают такой размах, что о них уже невозможно молчать, и приходится неубедительно врать с кривыми лицами, а следом – раз, и некоронованный министр пропаганды отдает концы в прямом эфире.

– Вы думаете, кто-то, кроме вас... хорошо, кроме нас с вами, Сергей Николаевич...

– Давайте, Максим, не будем считать людей глупее, чем они есть. Выживать в Союзе в условиях всё время меняющегося «нельзя» – само по себе задача со звездочкой...

Это были «Японские шпионы». Программа оппозиционной Старостату станции «Отечественные записки», вещающей неизвестно откуда. Сигнал включился в прошлом году, и выбить его – чем занимался в том числе и Репродуктор – так и не удалось. Поговаривали, что идет он с низкоорбитальных спутников, хотя раньше думали, что все такие спутники извели в войну.

Был бы Герман впечатлительнее, он бы решил, что оказался в «Человеке в высоком замке» – он читал эту книжку в библиотеке универа. Но Герман решил совсем другое. Слишком многое указывало теперь на то, что заграница не сгорела в страшных корчах от упавших на нее очистительных ракет. Возможно, в ней даже не так плохо, как некоторые надеются. А раз в этом, надежно отделенном от Рубежного Союза мире нашлось место для разных бежавших профессоров и журналистов, значит, может найтись место и для Германа. Главное – понять, где всё это, и проложить до этого места маршрут. На этот счет у Германа были некоторые мысли, но пока он еще продолжал их думать.

«Шпионов» Герман слушал вполуха; он ждал новостей в 00:30.

– Вот этот случай с Савинковым, – вспоминал тем временем эмоциональный, – старший часовых сдал его прокурорским, и теперь парня судят за чтение детям исторической литературы! Вы вдумайтесь только, как это звучит!

– Не только судят, но и посадят. Что же, по-вашему, закон соблюдать не следует?

– А если вам завтра законодательно запретят чистить зубы или, не знаю, носить носки?

– Смотря для чего. А если не чистить зубы необходимо для выживания нации?!

– В «Боко харам» так примерно и говорили.

– Не надо, «Боко харам», Сергей Николаевич! Мы продолжим раскопки хребтов безумия после выпуска новостей.

В эфире забарабанила старая наутиловская песня «Хлоп-хлоп» – фирменная отбивка итогового выпуска.

– Из чего сделаны наши сегодняшние новости, – вкрадчиво предупредил Вечерний Пилот (многие на «Отечественных записках» предпочитали псевдонимы настоящим именам – наверняка боятся за оставшихся родственников). – Старостат Рубежного Союза снова вынужден вбросить на внутренний рынок двести миллиардов. По мнению наших аналитиков – их вы услышите в программе Александра Нагорного «Немного личного» через двадцать минут, – кризис союзной денежной системы очевиден. Очередная попытка 57-й армейской бригады пройти сквозь Трансформаторные поля провалилась. Наши источники говорят о почти трех десятках погибших. И, конечно, волнения в Порту: началось или нет? Это «Отечественные записки». Если вы нас слышите, не пропадайте...

Эти вот их фразочки – самый смак. Сто раз слышал, а всё равно хорошо. Лёва Семага из линейного шлепает их на самодельные значки, переделанные из детских или ведомственных. Шрифты подбирает малопонятные, а в угол лепит не вызывающую вопросов картинку. У Германа тоже есть парочка: один с маской Старосты («Врет как Староста»), другой с галстуком вроде галстука часовых («Затяни потуже, товарищ!»). С галстуком он пару раз цеплял – когда премию в концертном зале вручали и на новогодний сабантуй прошлогодний. Со Старостой еще не приходилось. Может, на общее собрание...

– По сведениям, которые распространило в 10 утра командование тихоокеанской группировки Альянса, на северо-западной границе Рубежного Союза обнаружены более десяти сожженных танков. Как отмечается в сообщении, эти танки принадлежали 57-й ударной бригаде, которая за последние два месяца уже трижды предпринимала попытку пройти сквозь Трансформаторные поля. Результат – десяток сгоревших машин, более тридцати погибших, количество раненых неизвестно. Нужно ли говорить, что командование 57-й бригады опровергло сведения о потере танков? Интересно, однако, чьи еще Т-62, по мнению товарищей генералов, могут сейчас ржаветь на границе? – Пилот выдержал многозначительную паузу. – Те, кто имеет возможность связаться с нами, могут попробовать самостоятельно ответить на этот вопрос. Это «Отечественные записки», мы говорим – пока есть, кому слышать.

Герман сидел около приемника еще минут двадцать. Можно было, конечно, тянуть и дольше, но это уже становилось опасным: по инструкции он должен совершать обход студий каждые полчаса. Существовала пусть и небольшая, но вполне реальная опасность, что Германа в какой-то момент дернут на внеплановый отчет о происшествиях или вдруг припрется пьяное руководство, которому непременно потребуется в кабинет. Или еще что-нибудь в этом же роде. Оставайся Герман в «жилой» части здания, он бы отреагировал вовремя, – но он был в «мертвом корпусе», всё еще существующем больше по инерции.

В сотый раз поднеся к глазам часы, Герман вздохнул и щелкнул тумблером приемника. Снова укутал его пленкой и как можно бережнее навалил сверху телевизионные останки. Потом погасил лампочку и стал аккуратно выбираться наружу.

Марина

Смрад

Марина сидела на подоконнике, обхватив руками колени, и разглядывала простывшую утреннюю улицу. Вид был так себе: две прилепленных друг к другу общаги пялятся в Маринино окно своими треснутыми стеклами в облезлых рамах. Наискосок – пафосно-скучная зеленая коробка С-банка, она прячется за зелеными дверьми, зелеными шторами и циклопическими зелеными буквами названия на крыше. Прямо под окном тихо шуршит узкая и малолюдная Турбинная улочка. Машины по ней могут ехать только в одну сторону, да и то ре-е-едко. А люди могут – в любую, но всё же предпочитают в сторону гастронома 2-й категории «Осень».

Где-то в глубине квартиры, кажется, на кухне, заголосила телефонная трубка. Марина вытащила сигарету из синей пачки «Полета» и закурила. Телефон продолжал звонить. Марина отыскала взглядом поставленный на верхнюю полку шкафа портрет Вертинского, подмигнула ему одним глазом, после чего глаза вовсе закрыла. Курить в темноте – куда приятнее.

Что-то зацокало по паркету. Это, конечно, пришла Собака. Марина вынырнула из приятной полудремы и посмотрела в сторону лохматого пса, отчаянно виляющего белым пушистым хвостом. Собака осуждающе посмотрела в ответ и несколько раз нравоучительно тявкнула – ей не нравился трезвон.

Марина вздохнула.

– Зверюга! – сказала она животному.

Животное снова затявкало, скребя по полу лапой.

Марина еще раз вздохнула и пошла на кухню.

– Да! – она постаралась вложить в этот возглас всю возможную ненависть к миру, который снова пробует дергать ее за ниточки.

– Ой, – захихикала на другом конце провода Серафима, – ну ты даешь! Так и удар может хватить. Как Владимира нашего Георгиевича!

Марина забарабанила пальцами по подоконнику.

– Фима, – сказала она гораздо мягче, но всё равно зло, – ты же в курсе, что у меня еще три дня отпуска? Так какого ты меня тиранишь?!

Серафима продолжала хихикать.

– Маруся, мне звонил Толя. Сказал, в три совещание руководящего состава по общей информационной политике. Ну какой у нас руководящий состав без тебя, ведь правда? Давай, бросай там всё и приезжай. Поболтаем заодно про то, что у нас тут творится.

– Вы меня вторую неделю из-за всякой ерунды дергаете, – обреченно сказала Марина.

– Да-да-да, – резвилась Серафима, – мы сволочи. Но тут не ерунда!

– Конечно-конечно, Старосту, поди, сняли!

– Да ты что! – испугалась Фима. – При чем тут он-то? У нас Инга вслед за Мохнатовым дала дуба! Ты ее помнишь? Была мохнатовской сучкой. Бультерьер такой.

Марина помнила. Огромная каштановая девица с лицом «нет». То есть смотришь на нее – и сразу понимаешь: можно не спрашивать. В чем-то она Марине отказывала. Уже и не вытащить из памяти.

– Помнишь? – переспросила Фима.

– Помню-помню. И что, тоже инсульт?

– Ну нет, – плотоядно отозвалась Фима, – аутоиммунное.

Она произнесла это «аутоиммунное» так, будто оно было пирожным с кремом.

– А знаешь, что самое смешное?

– Что там еще смешное?

– С Мохнатовым это в 20:11 случилось, а с Ингой – в 20:13.

– Да иди ты!

– Век пайка не видать! – весело побожилась Фима.

– И что, теперь заговор? Все на ушах?

– Все на ушах, – подтвердила Фима, – у кого-то и заговор, а как же. А кто-то зарится на мохнатовские плюшки: теперь-то точно вместо «Выводов» что-нибудь другое сварганят. Короче, приезжай, всё расскажу!

– Ну... ладно, – протянула Марина, всё еще не понимавшая, будет ли она потом на себя злиться за слабохарактерность.

– Машина за тобой придет через полчаса, – тут же сообщила Серафима. – Давай там, соберись, тряпочка! – и злодейски захохотала.

Водитель опоздал. Марина ждала его на крыльце, ковыряя каблуком бетон и рассматривая какие-то новые сооружения на детской площадке (жирафов, что ли?) из «обрата» – переработанного корабельного металла. Интересно, будут ли теперь детей вообще отпускать гулять? Вроде же матери, да и не матери тоже смертельно боятся «обратного металла» – из-за слухов о том, что следы трансформаторного огня не удаляются и сепаратором...

Когда машина всё же подхватила Марину, и та удобно расположилась на заднем сидении, выяснилось, что поехали не обычной дорогой, а какими-то закоулками. Поначалу она еще узнавала места: вот Арсенальная, вот Юго-Восточная, комплекс «Спарта» проехали. Затем началось что-то совсем несусветное – какие-то гаражи вперемешку с серыми девятиэтажками.

– Сегодня проспект Матерей перекрыли, – сказал, перехватив ее озадаченный взгляд, водитель, – какая-то засада у них, – он так неопределенно махнул рукой, что Марина не поняла, имеется ли в виду засада реальная – скажем, на «мулов», – или это у таксиста фигура речи.

Опять из-за Порта, решила Марина. Новую тяжелую технику, похоже, туда перебрасывают. Как бы до какой-нибудь чрезвычайщины не докатилось. Уже вот здесь вся эта чрезвычайность.

В результате добирались на полчаса дольше обычного. Когда машина остановилась около парадного входа Репродуктора, на часах было уже без восьми три. Времени – не надеясь на лифт, ногами на третий и рывком до места совещания, мимо кабинетных дверей с массивными медными табличками: начальник того, консультант сего.

Серафимина дверь от лестницы налево – шестая по левой же стене. На табличке прописными буквами – «ПРОГРАММНЫЙ ДИРЕКТОР» и инициалы. Без имени и фамилии. Серафиме это очень нравится, она чуть не визжала, когда ей эти медные вензеля доставили.

На Марининой двери никакой таблички нет вообще. «Личный ассистент» – это ведь не должность, это больше походит на «жена декабриста»; по сути, приговор. «Помощник» – звучит уничижительно, а «заместитель» – явный перебор. Поэтому – обойдемся: просто кабинет, просто работа, просто Марина Рябинина.

Когда Марина только перешла на «Позывной» с городского телевидения, табличку всё же хотелось. Казалось, без нее – не призна́ют. Была бы она мужиком – вообще бы записали в Серафимины любовники. Но ввиду их с начальницей гендерной незаинтересованности вроде обошлось.

В приемной Марина наткнулась на Фиму и нескольких глав управлений, долго здоровалась со всеми за руку – так принято.

– Ну что, можно, наверное, заходить? – непонятно у кого спросила секретарша.

Кто-то из «мальчиков», как здесь зовут дяденек, давно утерявших возрастные признаки, открыл дверь и сладенько пропел: «Сначала дамы, потом – хамы». Марина поморщилась.

Это был парадный зал радиоузла. Вытянутый эллипсом атриум со зрительскими трибунами, который придумали для приемов и торжеств всего Репродуктора, но который, после переезда ТВ и газеты, достался радио целиком. С тех пор никто так и не сообразил, что с ним делать. Прямо на сцене соорудили длинный узкий стол человек на 40, на стенах возникли цитаты старост. Еще Толя Абазов – главред «Позывного» – притащил откуда-то флотский флаг; по легенде – в память о том, как полгода тайно служил на штабной подлодке; но, может, и просто подарили.

Марине совещания в «эллипсе» напоминали анатомический театр. Зрителей, правда, обычно не приглашали, но вот чтобы кого-нибудь полоснуть, а потом вытянуть из него окровавленную селезенку – это как раз было в порядке вещей.

Сегодня за столом собралось человек двадцать. Замы гендира – в одинаковой степени неприятные мужики за сорок в продвинутой стадии накопления пуза. Плюс к трем толстякам – шефред, молодой еще парень в очках, и коротко стриженная зеленоглазая девка – от политического комплаенса. Подальше от начальства – главы отделов, зачем-то инженеры и, собственно, Марина с Серафимой.

Во главе стола сидел сам главред-гендир Абазов. Анатолий Николаевич. Лауреат и передовик. Сильно пьющий мальчик переходного возраста, в котором переход происходит от заката к деградации. Слегка небритый – это, кажется, намеренно, и слегка опухший – это навряд ли. Растерянный взгляд его покрасневших глаз никого из собравшихся не удивлял. «Офицерский состав» радио был в курсе, что Толя ежечасно делает для себя открытия, практически заново познаёт мир.

Удивляло другое. Крашенная почти в оранжевый тетка в жутком брючном костюме, подпиравшая гендира справа.

– Кто это? – тронула Марина Серафимин рукав.

Фима склонилась к Марининому уху.

– Черт его знает, – прошептала она, – поди, из Соборного приказа прислали.

– Все на месте? – кашлянув, осведомился Абазов. – Начинаем. Тамара Сергеевна, – сообщил он, растирая большим пальцем правой руки ладонь левой, – как наш куратор выскажет несколько соображений.

Абазов внимательно оглядел свой коллектив: все ли понимают.

Все понимали.

Не названная по должности Тамара Сергеевна встала.

– Здравствуйте, уважаемые! – сказала она, водя глазами поверх голов собравшихся. – Я хотела сегодня донести до вас позиции, – тут оранжевая сделала как бы многозначительную паузу. – О тех новых задачах, о той функции, которая на нас ложится в связи с изменением атмосферы. Изменением самого воздуха в нашем отечестве! Этот воздух наполнился смрадом предательства!

Вот эти мертвые поэтические образы: «плесень сомнения», «черная сперма японизма», «небо, пробитое китайскими шпилями», – тут ведь особый стиль, который встретишь не абы где, подумала Марина. Ведущим «Позывного» такого не позволяют – слишком тяжелые боеприпасы. Видимо, их выдают только гвардейцам вроде Мохнатова и информационным коробейникам, таким как Тамара Сергеевна.

Тамара Сергеевна продолжала. В ее словесном макраме попеременно возникали ветеранские организации, «которые задают нам направление», наш народ, «готовый к жесткости – для защиты границ допустимого», наши герои – «наша выстраданная память», и многие другие представители флоры, фауны, мифов и легенд.

– На мою преподшу краеведения похожа, – прикрывшись ладонью, шепнула Серафима. – Она всё время о себе во множественном числе говорила.

– Те трагические потери, которые мы понесли в последние недели... – Тамара Сергеевна опустила глаза и покачала головой. – Это никакая не случайность!

Марина, уже было начавшая засыпать под убаюкивающие проклятия, встрепенулась. Она не сомневалась, что официальная версия будет в том, что всё происходящее с верховными пропагандистами – события как раз случайные, ничего общего точно не имеющие. А за их упоминание через запятую можно будет и схлопотать. А уж за связывание в сюжет – тем более. Сюжет – значит, заговорщики. Организация. Мятеж. А против кого? То-то. За такие истории всегда было принято отправлять на Шестой пирс.

И вот тебе на.

– Агенты так называемого «Японского выбора» готовят разнообразные акции устрашения. Убийства – да, мы можем говорить об убийствах, – наших лучших журналистов, провокации с медведями в Порту... Не будем вдаваться в детали, но там еще многое, что нам пока не положено знать, – Тамара Сергеевна снова выдержала многозначительную паузу. – Такое вот у нас время сейчас. Готовы ли мы ответить на его вызов?!

Кто-то не самым подобострастным образом кашлянул, но высказываться не стал.

– Как вы понимаете, мы не можем в такой ситуации игнорировать интересы здоровой части нашего общества, – Тамара Сергеевна постучала ногтем по крышке стола. – Поэтому, опираясь на мнение более чем 83 % наших граждан, решено вернуться к закону о медвежьих ямах. В исключительных случаях и по отношению к террористам. А нам с вами это нужно умно и точно отработать.

Нифига себе, подумала Марина.

– Давно напрашивалось, – тихо, но отчетливо сказал один из замов.

Тамара Сергеевна понимающе кивнула с полуулыбкой. Она будто говорила: да я и сама сколько раз предлагала, но им всё смелости не хватает.

Для Репродуктора ценный навык – предугадывать решения начальства постфактум. Не так важно знать наперед, сколько убедительно сообщить, что даже не имел сомнений. На этом строятся карьеры аналитиков, обозревателей, топ-менеджеров. Вроде бы и перед тем, как началась война, все, кому положено, знали, что ее не будет. А потом – наоборот.

Марина оглядела сидевших за столом: испуг читался всего на двух-трех лицах. Фима задумчиво рассматривала стол.

– Еще лет пять назад мы рассказывали, что медвежьи ямы – военное преступление японцев, – услышала Марина свой голос – и с опозданием отметила, что нарушает сразу два правила: не дает Абазову заговорить первым и не поднимает руку перед вопросом.

Оранжевая снисходительно скривила губы.

– Дорогуша, у нас за окном не пять лет назад. Надо следить за повесткой. Можешь подойти спросить после совещания. Если есть проблемы с такими всем понятными вещами.

Марина только сжала зубы и удивленно сощурила глаза. Она понимала, что ей низачем не упало обострять. Что Фима ей потом скажет: тебе что, больше всех было надо? А ей ведь не больше всех. Ей – вообще не надо. Но когда о тебя вытирает ноги невесть кто невесть откуда...

– Вот вы говорите: 83 %, – Марина сделала ударение на «вы», но Тамара Сергеевна намек не считала. – А у нас что, снова социология разрешена?

– Анатолий Николаевич, что они у вас такое говорят?!

Марина вдохнула и выдохнула, закрыла и открыла глаза, улыбнулась.

Кто-то снова кашлянул. Или даже крякнул. На несколько секунд повисла тишина, которую постарался заполнить собой Абазов.

– Мы тоже исследуем аудиторию, – как бы немного стыдясь, но рассчитывая, что эта слабость может быть прощена, сказал он, подобострастно глядя в сторону Тамары Сергеевны, – пару недель назад проводили опросы на похожую тему. Тоже, очень так, знаете, идет по нарастающей. Ну, несколько так, волной, да? Анжелика, ты помнишь показатели?

Зеленоглазая Лика похлопала ладонью по плотной папке, прогрызенной черными тесемками.

– Вот-вот, – продолжал Абазов, – динамика – это то, что нельзя отрицать. И какая дрянь этот Порт, мы же тоже все знаем, да? И хоть, может, для кого-то внезапно, нужно понять, что последствия не могут не наступать в таком случае, как у нас...

Марина даже внутри пузыря ярости, который вобрал ее в себя и теперь заметно глушил любое внешнее, отметила, как коронно Абазов несет чушь. Чушь, с одной стороны, соглашательскую, как бы правильную, а с другой – настолько неконкретную, что поди скажи ему что-нибудь потом. Ни одно слово ни к чему не подошьешь. А как раз Абазов-то знает, что потом – всегда наступает.

Но несмотря на то, что гендир демонстрировал высокое искусство политического маневра, Тамара Сергеевна не слушала.

– Детский сад какой-то, – сказала она зло и тут же исчезла из Марининого поля зрения; видимо, села за стол, где ее заслонили замские профили.

Возражений и замечаний ни у кого, кроме Марины, не нашлось. Стали обсуждать, как готовить сопровождение ям в ежедневных программах. Подачу в новостях, оттолкнувшись от заповеданного куратором, сформулировал молодой шефред. Марина всё оставшееся время совещания молчала – благо, поразить ее чем-нибудь было уже в общем-то невозможно.

После заседания Серафима первым делом утащила подругу в холл.

– Марусь, ты чего творишь? – зашипела она. – Зачем на нее напрыгивала?

– Я?! – изумилась Марина. – Ты слышала, что эта дура несет? И хамить еще мне будет?! Ты, кстати, знаешь, кто она вообще такая?

– Представления не имею. Раз Толя ее пригласил – значит, кто-то.

Марина фыркнула.

– Толя не знает, где у нас линейная служба сидит... Он на прошлой неделе звонил, спрашивал.

– Где линейная сидит – не знает, а вот в политике он сечет, – сообщила Фима, как бы невзначай поглядывая через плечо. – Не лезла бы ты, Марин, в то, чего не понимаешь.

– Давай-давай, Фима, расскажи мне, какая я неблагодарная дрянь! Я вот тебе вместо этого пообещаю, что пойду к Толе – разговаривать про социологию. Про то, чтобы они нам из этого своего Приказа прислали не тетку в костюме из обоев, а официальную бумагу: так и вот так освещайте ямы, вот так славьте нашу мудрость.

– И чего ты хочешь добиться?

– Чтобы мы не прыгали во всё это прямо сейчас. Получили бы гарантии, что не станем крайними. Официально запросили бы у Исполнения наказаний...

– То есть Толя недостаточно соображает, а ты – достаточно?

– Да, – просто сказала Марина.

Серафима покачала головой.

– Ладно, дорогая, я тебе уже говорила, это как с замужеством: хочешь – сходи. Тогда до вечера, я побежала в Старостат – там по программной сетке будет совещание в пять. Пока-пока.

И Фима, помахав ручкой и чмокнув воздух алыми губками, улетучилась. Она мелькнула в своем кабинете, уже с белой сумочкой в руке материализовалась на лестнице и минут через пять уже наверняка катила в номенклатурной карете по Аукционной улице.

Серафима Эггерт – запаянная в костюмное мини. С аккуратным белокурым каре, с холеными руками и удаленными родинками на подбородке и около левого глаза.

Фимка... Фимка Самарина. Которая в школе ходила в штанах-хаки, татуировала себе щиколотки летучими мышами. Играла на ритме в «Станции имени Алистера Кроули» и какой-то еще своей группе, что-то там про зубной порошок в названии. Она пела «говно нас всех победит»...

И вот Фимка – программный директор. Заведующая программой медиаисследований при Старостате. И кто-то там еще – по активистской линии.

Марина вернулась в кабинет, немного походила из стороны в сторону и села за компьютер. Отсортировала все сюжеты с прямым заказом Старостата за последние полгода – с тех пор, как начались новые экспедиции сквозь Трансформаторные поля. Таких было 27.

И тут задребезжал телефон.

– Как же вы все мне дороги! – с чувством сказала Марина, разглядывая высветившийся номер.

Это, конечно же, вызывал к себе Толичка. Ему наверняка казалось, что сейчас он проведет воспитательную беседу с сотрудницей. Но на самом деле он бежал на ловца.

Аля

Вовлеченность

Заявка, которую принесла Марта, была из Старостата. Четыре красных пакета категории «В». Вымпелы с гербом, ежедневники, ручки с гравировкой в прозрачных футлярах, шарфы Старосты и губные гармошки. Почти стандарт.

– Кто-то из Старост в пароходство поедет, – сказала Марта, – там сегодня юбилей, что ли, какой. Или, может, новых назначили после арестов... Не знаю. Нам, кстати, опять календарь дат не выдали. Уже шестое число – а календаря нет. Совсем без Любочки распустились...

Аля кивнула и забрала бланк. В пароходство – так в пароходство. Она пару раз набрала номер Протокольного сектора, послушала длинные утробные гудки – и брякнула трубку обратно на зазубренный рычаг. 10:12, наверняка девицы упорхнули на перекур. А может, и в Спортивный подались – это у нас в порядке вещей, к парням туда бегать.

– Посидишь пока на приеме? – для проформы спросила она у уткнувшейся в монитор Светки; та, не оборачиваясь, дернула плечом.

– Это «да»? – уточнила Аля.

– Может быть, – недовольно отозвалась Светка.

Ну, продолжай выделываться, если тебе так хочется, подумала Аля. Напринимали по объявлениям... Подавив вспыхнувшее желание треснуть Светку по затылку, она тряхнула головой и направилась к дверям.

Уже на выходе показала Лидии Мефодиевне свою заявку – и получила четыре плотных бордовых пакета из дефицитной рифленой бумаги. Поначалу даже пять – два склеились, но это быстро обнаружилось при пересчете. Аля протянула лишний пакет обратно табельщице, разочарованно улыбнувшись. Жалко, конечно. Впрочем, всё равно за проходную не удалось бы вынести, ВИП-пакеты – здоровые. А если их пытаться согнуть – мнутся и теряют товарный вид, так что без толку. Вообще, подумала Аля, у нас почти всё время нечем поживиться – не то что в Гастрономическом или Фирменном. Их, конечно, и стерегут серьезнее, но девчонки всё равно умудряются проносить разное мимо проверок.

Следующей остановкой был сектор Официальной символики. Это направо по центральному холлу их департамента Вовлеченности и потом лифтом на четвертый этаж. Не самый удачный маршрут, потому что именно на четвертом столовая, а к ней всегда тянутся желающие ухватить булочку, морской салатик или «Тропики». Радует только то, что еще рано, и столпотворения быть не должно.

Две недели назад Аля признала первое серьезное поражение в борьбе за лучшее будущее в департаменте: от туфель на шпильках пришлось отказаться. Когда в тебе 157 сантиметров роста – это очень отчаянный шаг, но иначе здесь просто невозможно. Стоит один раз попытаться пробежать по этажам в час пик, чтобы принять ультиматум: или ты – или шпильки. Каблуки здесь годятся максимум для передвижений внутри сектора, и то если умеешь очень быстро переобуваться – на случай, если вдруг швырнут в другой конец конторы. Девчонки давно перешли на сабо и тапочки, Людка так вон вообще в рваных кедах, хотя это, конечно, и не поощряется.

На сей раз в центральных коридорах почти никого не было. Человек, может, двадцать на всём отрезке от Общего сектора до лифта. Интересно, в это время всегда так – или сегодня просто повезло? Аля вместе с двумя какими-то со́сками и дамой учительского вида (в скучном сером костюме, с папкой под мышкой и в огромных очках) долго ждала, пока лифт спустится с четвертого. Девицы всё время о чем-то шептались, тыкаясь друг другу в ухо. Аля на всякий случай незаметно одернула блузку и попробовала принять отстраненный вид.

До Официальной символики удалось добраться быстро. Аля только ненадолго остановилась перед Ценностями, заметив, что грузчики ставят на стеллажи одинаковые голубые коробки. Ценностных подарков в учетном листе – совсем чуть-чуть, десятка два, и она знала все позиции наизусть. Выходит, привезли что-то новое.

– Эй, – позвала Аля спихивающих коробки с багажных тележек парней, – а это что у вас внутри?

Грузчик скосил глаза в ее сторону и хмыкнул:

– Чего, сама не видишь? Портреты.

– Какие еще портреты?

– Жмура из телевизора. «Рекомендованная дань памяти Владимира Георгиевича Мохнатова, защитника независимости Союза», понятно?

Аля кивнула и пошла дальше. Быстро как канонизировали. А он же, вроде говорили, еще жив? Или уже – всё? Тоже, значит, будет ценностью.

В Символике она долго выбирала шарфы. Табельщица не пошла с Алей на склад, просто открыла обитую железом дверь – и вернулась пить чай и слушать радио. На складе было холодно. До потолка поднимались металлические стойки, на полках теснились холщовые и полиэтиленовые мешки разных размеров. Стойки не различались ничем, кроме малопонятной маркировки, и было абсолютно ясно: не зная, где и что здесь искать, можно провести на складе не один день.

По счастью, табельщица указала Але, что шарфы – это северо-восток, секция 332Б, а губные гармошки искать и вовсе не нужно: они хранятся где-то в другом месте и их вроде бы должны отдать на выходе. Нужная секция нашлась на удивление легко, однако быстро завершить дело не удалось. Распотрошив три рядом лежащих пакета, Аля выяснила, что длинные красные шарфы, которые им обычно доставляли, вовсе не единственно возможные. Также имелись желтые с красной вышивкой (стилизованное солнце, схематичная Дозорная башня, лаконичный текст: «И его костер взовьется до небес» – это, понятно, про Старосту). Обнаружился и третий вариант: красный шарф с несколькими длинными «хвостами», каждый из которых заканчивался маленькой пришитой звездочкой. Везет всё же начальникам – красота-то какая!

Аля раскладывала шарфы, повязывала их разными способами и прикидывала, как они будут смотреться в комплекте с другой символикой. Умом она понимала, что глупо так тщательно выбирать сувенирку черт знает для кого, но ничего не могла с собой поделать. От холода ноги в легких сабо замерзли так сильно, что в конце концов к выходу Аля – побежала. Пол гулко ухал.

Табельщица Алин подвиг не оценила.

– Долго ходишь, – осудила она и, пересчитав шарфы, разбросала их по стоящим на столе пакетам.

Гармошки – стандартные, с бордовой крышечкой, – уже лежали на дне. Табельщица расписалась в заявке и снова вернулась к радио.

– Слышала, еще один откинулся?

– Где? – не поняла Аля.

– Да вот в эфире прямо. Хлоп – и всё.

– Я не слушаю, – с каким-то даже удовлетворением сказала Аля.

Табельщица только пожала плечами.

Канцелярский, куда теперь нужно было Але, располагался на этом же этаже, но совсем в другом крыле. Можно и за полчаса не добраться, если не знать одну хитрость, – ее рассказала Марта. Вместо того, чтобы обходить пол-этажа по общим коридорам, следует нырнуть в Спортивный и, пройдя его насквозь, выбраться через служебную дверь – буквально в десяти метрах от Канцелярского.

– Смотри, молчи только об этом, – предупредила Марта. – Я даже нашим не всем рассказываю. Сама сообрази: если вся Вовлеченность будет знать про этот путь – для нас с тобой он будет закрыт. Так что губки на замок, поняла?

Аля молчала. Да и кому рассказывать? У нее подруги – только в Дизайнерской да в Презенте, им через Спортивный – без надобности.

А ведь Спортивный, наверное, самый забавный сектор. Он такой же огромный, как Оранжерейный или Канцелярский, но из него куда больше всего хочется утащить. Можно часами рассматривать стиляжные зимние куртки или, например, вязаные шапочки разных форм и расцветок – со знаками главных городских предприятий и армейских частей. А когда в Спортивный привозят что-нибудь новое из хранилищ – тут хоть билеты на показ продавай, очереди после рабочего дня выстраиваются. Это, конечно, не приветствуется. Поэтому в Спортивном и контролеры – как на подбор чудовищные хамы, а весь персонал туда только после дополнительной проверки набирают.

На входе, сразу за постом досмотра, Аля помахала бланком категории «В» – и ее пропустили. На этот раз она дала себе слово ничего по дороге не рассматривать, иначе недолго и опоздать. Сразу забрала вправо и пошла сначала через Общий спортсектор, а потом через Игровой.

В Игровом она еще ни разу не была. Здесь стояли огромные корзины с разноцветными мячами, по стойке «смирно» замерли шеренги синих «динамовских» лыж и клюшек «Сокол», по стеллажам были разложены хоккейные наколенники со звездами и шлемы с нарисованными армейскими вымпелами.

Вдруг прямо за спиной звякнул колокольчик. Аля испуганно отпрыгнула в сторону – и, обернувшись, увидела, что по проходу на велосипедах неспешно катятся двое в офисных костюмах.

– Лыжню! – крикнул один из них; второй кивнул, едва заметно улыбнувшись.

После этого костюмные вернулись к своему разговору.

– Третий – уже никак не совпадение.

– Какое совпадение, Сережа? Значит, решили теперь этих проредить.

– А чем эти-то проштрафились?

– В назидание, Сережа. В назидание. Мол, смотрите, кого угодно можем. Бей своих, чтоб чужие от страха обделались...

Последние слова Аля скорее угадала, чем услышала. Совсем оборзели, подумала она, глядя вслед велосипедистам, скоро прямо здесь людей давить начнут.

Эта встреча на просторах Спортивного оказалась единственной. Аля без приключений добралась до служебного входа, который показывала Марта. Были опасения, что дверь могут закрывать на ключ, но они не подтвердились. Аля вышла – и сразу увидела Канцелярский.

Здесь перед дверьми собралась небольшая очередь: две девицы (скорее всего, из Протокольного), официальный дядечка с лицом, спрятавшимся под шляпой и мутными очками, подержанные тетки из Почтового и помятый длинный парень черт знает откуда. Дядечка долго фотографировал Алю чудовищно толстыми линзами, а одна из теток презрительно поджала губы, когда она приблизилась. Что это ей не нравится? Стояла бы себе и стояла, корова.

Аля взглянула на часы – время еще было не обеденное.

– Что у них там случилось? – спросила она у парня. – Проблемы какие-то?

– Девушка, неужели непонятно? – тут же подала голос коровья тетка. – Технический перерыв. Можно ведь подойти к дверям и прочитать.

Она обернулась к своей коллеге и, качнув головой в сторону Али, сказала совершенно отчетливо, хоть и понизив голос: «И вот такие и у нас теперь».

– А можно помолчать, когда тебя не спрашивают? – отрикошетила в ответ Аля.

Тетка, на удивление, промолчала, лишь презрительно поцокала.

Стоять пришлось минут двадцать. В очереди обсуждали, что в «Светофоре» выбросили вроде как китайские ботинки, но тут же лавочку и накрыли. А еще по ящику говорят, что скоро в продажу поступят микроволновки, – вот это хорошо бы, если бы научились делать, а то давно уже не было, а старые переломались уже все.

Когда двери всё же открылись, Аля умудрилась пролезть одной из первых и подсунуть заявку на комплектацию девочке-азиаточке. И откуда здесь такая, подивилась Аля, вроде же на госслужбу их нельзя. Поменялось, что ли?

Получив ежедневники с оттиском солнца на кожаной обложке, бархатистые черные футляры с прозрачным верхом и дорогие шариковые ручки, Аля успокоилась. Бо́льшая часть работы сделана. Всего полтора часа прошло – а у нее уже весь комплект на руках. Теперь только нанести гравировку и упаковать; до обеда должна управиться, а ей крайний срок на 15:00 ставили.

Чем ближе подступало обеденное время, тем многолюднее становилось в коридорах. Аля уже ускоряла шаг, чтобы лавировать между сотрудницами со значком Почтового или Курьерского, ребятами из Спортивного и еще кучей других работников департамента.

Уже завернув за угол, где начинались кабинеты Юбилейной службы, она не смогла не остановиться на несколько секунд перед витринами Ликеро-коньячного – полюбоваться, как девочка и мальчик (она – в полупрозрачном обтягивающем платье, он – в смешном, будто бы пажеском бирюзовом костюмчике) раскладывают по специальным нишам винные бутылки розового стекла. Аля подумала, что это наверняка еще довоенный портвейн. Такой легкий и терпкий... Она пила его, когда с подружкой после девятого класса без спросу сбежали к двоюродной тетке на юг, на самую границу.

В Юбилейной длинный сухой дед долго разглядывал ее заявку, жевал губами и что-то сам себе шептал. Потом зачем-то попросил удостоверение – хорошо, что она его не оставила в столе, – можно подумать, в Вовлеченность мог попасть кто-то с улицы. Наконец, старик махнул рукой в сторону кабинета с табличкой «Подотдел нанесения текста».

Усатый гравер, скучая, разглядывал автобусную остановку за окном. Взяв принесенные ручки, он скептически повертел их в руках.

– С чем теперь приходится работать, – покачал головой. – Хреновейший пошел материал.

– Чем вам материал не нравится? – обиженно поинтересовалась Аля. – Это, между прочим, для категории «В» ручки.

– Что «В», что «Б» – сплошное «г», – усмехнулся гравер и подмигнул Але. – Небось, никогда «Паркер» настоящий не видела? Да конечно, не видела. Это еще при прежнем режиме было. Вот то, я тебе скажу, был материал! Не стыдно в руки брать.

– Не знаю, – сказала Аля, – какой такой паркер, но это – хорошие ручки. И давайте вы с ними начнете уже работать, а то обед скоро.

В Таре и упаковке, последнем на сегодня месте посещения, работала Юляша, ее двоюродная сестра. Милая девочка с курчавыми черными волосами и миндалевидными глазищами – и в кого только? Живая и неусидчивая, привыкшая по-детски радоваться – и огорчаться по поводу всяких пустяков. Как ей удалось сохранить это качество к своим двадцати пяти (она была младше Али на два года) – бог его знает. Но – удалось. Поэтому Аля не особо удивилась, застав Юляшу рыдающей в платочек.

– Опять? – спросила Аля, садясь около сестры и протягивая к ней руки.

Юляша всхлипнула и почти повисла на Але. Она замотала головой так сильно, что даже боднула кузину в челюсть. Аля молчала и просто гладила Юляшу по волосам. Они сидели так, обнявшись, минут пять, пока Юляша не прекратила вздрагивать и не полезла в ящик стола за зеркальцем.

– Скажешь, что случилось? – спросила Аля, на самом деле не особо желая втягиваться в разговор о мудацкой выходке Коли, или кто там сейчас на повестке; да кто бы ни был. – Я вот сегодня весь день ношусь по этажам, собираю пакеты в пароходство, – она постаралась предупредить Юляшину попытку снова заплакать. – Ничего не успеваю... Марта говорит, в этот раз квартальной премии, скорее всего, не будет: план не выполняем. У вас-то, поди, с этим всё путем?

Юляша кивнула и, взглянув на себя в зеркало, обреченно махнула рукой.

– Меня вообще выгонят, – сообщила она, опустив голову на стол. – А я всё равно думаю, что нельзя медведей выкидывать. Я так им и сказала. А потом всех в сумку спортивную собрала...

– Каких медведей? – удивилась Аля.

Вместо ответа Юляша вскочила и проскакала к дальнему столу. На нем, брошенные друг на друга, лежали три располневшие красные сумки, в каких обычно таскают тяжелое.

Юляша потянула молнию на одной из них, и из сумки тут же показалась медвежья башка. Всклокоченная, песочная, с фальшивой мини-заплаткой вместо носа. Аля знала такие игрушки (в каталоге отдела Презента они шли сразу после Чебурашек), это были очень смешные ушастые медведики с большими глазками и короткими увесистыми лапками. Их дарили морякам, пилотам дирижаблей, разным ветеранам и детям, которые приходили к Старостам.

Расстегнув сумку до конца, Юляша выгребла оттуда целую охапку медвежат, высыпала их на стол и снова отчаянно замотала головой.

– Вот видишь?! – драматически прошептала она.

Аля, конечно, видела – и не могла понять, что не так с этими игрушками. Вроде бы не брак... Проверенные, опять же.

– А как объяснили? – спросила она, продолжая разглядывать лежащего на боку и будто подмигивающего ей медведя. – Срок списания?

– Да какой срок! – Юляшу опять одолели слёзы. – Это... это же... из-за Порта! Там же медведи чего-то опять... дерутся... или не знаю... Мне эта дура сказала... «Давно пора разобраться с их символами», – передразнила Юляша, – и что хорошо, что в Старостате «это вовремя поняли».

– И что, ты их всех стащила?

– Они их скидали в коробку на выброс. Я и забрала.

Вот ведь дурочка, подумала Аля. Могли ведь и замести на выходе. Или на входе. Три здоровые сумки!

– Алечка! – причитала Юляша. – Но мы же их всё равно отсюда не унесем. Нас же не выпустя-я-ят!

Аля закрыла глаза.

– Не реви, Юляш. Придумаем что-нибудь.

Але тут же пришла мысль разложить игрушки по подаркам. Вот по этим, которые для пароходства. А потом – по завтрашним. По послезавтрашним. Так потихоньку и три сумки. Да хоть бы и пять! Схема!

– Преступная схема, – вслух сказала Аля и взглянула на наручные часики. – Юляша! Уже десять минут как обед! Быстро прячь это – и побежали!

Герман

На выход

На самом деле, один раз он уже пробовал уходить – в четырнадцать лет. Конечно, это была, скорее, детская выходка, чем что-то осмысленное. И тем не менее.

Тогда они вместе с Лёвкой Шурвиным пытались угнать катер береговой охраны. Долго ползли по горячей плите порта, прятались за грудами гнутой арматуры, с полчаса возились с замочным тросом, который до этого намеревались перекусить за минуту... Лёвка порвал куртку и протер штаны на коленях. Герман разодрал локоть и влез ботинком в гудрон. Страшно напекло затылок и шею, хотелось есть, но еда была – только для второго дня плавания.

Они рассчитывали – на два дня.

...Катер взяли, когда Лёвка с Германом всё же завели двигатель.

Даже по прошествии восемнадцати лет Герман отчетливо помнил смешанный запах бензина, умершего моря и какой-то сгнившей в лодке дряни. Помнил дикие Лёвкины глаза и крик: «Давай! Сильнее рви!». Помнил, как пограничник без фуражки пальнул в воздух и стал неспешно спускаться с пригорка, держа короткоствольный автомат наперевес. Помнил тряску в милицейском «бобике» и гнусавый голос сержанта, заполнявшего протокол. И сырые стены камеры, и растрепанную мать, и разбор на лицейском совете.

Это было очень глупо и очень опасно. Причем далеко не только для Лёвки с Германом.

А теперь вот – чуть ли не с теплотой вспоминается. Счастливое, сука, детство. Память выдавливает куда-то гнусные рожи вожатых, общупыванья перед допросами, открывшую окно и орущую, что выбросится, мать. Память – врет и убаюкивает.

Память – замполит.

...Никуда уплыть, конечно, не получилось бы – они даже не представляли, что́ находится в ста метрах от охраняемого периметра, не то что – какой там фарватер у контрабандистов.

Впрочем, сейчас тоже непонятно, что́ если не в ста метрах, так в десяти километрах. Наверное, Китай. Не могло его совсем размазать, вранье это. И то, что из Порта идет, – явно китайская кустарщина. А может, и Япония есть – чем черт не шутит. Вдруг «японские шпионы» всё же – не только паранойя Старостата, но и хоть какое-то подтверждение того, что «большой мир» не сгинул? Вдруг власти – скрывают?

Вот Вагель должен знать такие вещи наверняка.

...Герман названивал Шурику Вагелю уже вторую неделю, но пока подполковник не брал трубку. Это был его детский еще приятель, книжный мальчик, умница и отличник, неожиданно для всех ушедший в армию, да не во флот, не в инженерку, а прямо в штурмовики. Тогда еще считалось, что нужны штурмовики, и их (из-за бесконечных попыток прорваться сквозь поля) был постоянный некомплект.

Все схватились за голову, пробовали Шурика оттаскивать, мать в ногах валялась... Не помогло. Вагель пропал. Потом вернулся. А потом пропал снова – вроде бы пошел в разведчики, или еще в какое-то шпионство. И вот, к своим тридцати семи, дослужился до подполкана.

Они с Германом иногда – нечасто, конечно, – встречались. Шурик рассказывал о погибших сослуживцах, о странном и просто о ерунде. Герман слушал и старался не задавать вопросов. После вопросов Вагель будто переключался: надолго замолкал и залипал взглядом в одной точке.

Пару месяцев назад Шурика назначили шефом второй погранзаставы. Герман увидел это в «новостном бульоне» – наборе идей для новостей дня, из которого начальники Репродуктора отбирают то, что пойдет в выпуски. Про Вагеля – не пошло.

Вторая погранка – это в районе вахтенного поселка Фрунзенский. Герман сразу отметил, что вот он, вполне реальный коридор. Хотя другие бы наверняка сказали – хлебное место. Лучшая жратва – и в пайке, и вообще. Почитай, четвертая-пятая часть всей контрабанды через «двойку» протягивается. Уважаемые люди приходят с уважением...

Вагель взял трубку, когда на часах было уже без четверти десять.

– Привет, – сказал Герман, – это Герман Ека́нов. Помнишь еще?

Говорить по телефону подробно – не стали; сразу решили встретиться.

– У меня нельзя, – предупредил Вагель, – сам понимаешь. Ты где сейчас?

– Сейчас дома, потом – на ЦРУ.

– Где-е?

– На Центральном радиоузле.

– А-а-а, это еще хуже. Давай, что ли, в спортзале. Ты на Мусоргского знаешь зал? В бывшей школе?

– Найду.

– Тогда завтра часиков в семь.

– У меня завтра выходной. Но лучше бы в два-три.

– Не, Гера, в семь.

Герман так и не понял, в самом ли деле спортзал был доступен для посетителей – или бывшую школу открыли непосредственно к его приходу. По крайней мере, никаких объявлений, указателей, вообще ничего, что подтверждало бы, что здание – живое, не водилось. Это была одна из тех школ, что закрыли сразу после войны – когда почти кончились дети. На языке Репродуктора это называлось «возник демографический перекос».

На входе вахтерша с торчащими из носа длинными черными волосами долго допытывалась у Германа, куда тот идет да кто разрешил. Потом Герман поднялся по наполовину разрушенной лестнице на второй этаж, а затем снова спустился, по чуть более приличной; прямого хода в спортзал не было.

Вагель сидел на груде грязных матов. На Шурике был синий спортивный костюм с белой полосой. Начальник заставы пил минеральную воду «Надежда» из бутылки и ехидно поглядывал на приятеля детства.

– Я себе иначе представлял конспиративную квартиру, – заметил Герман.

– Ха, – отозвался Вагель, – лучшая конспиративная квартира похожа на «ебать-что-это-за хрень?!», а не на то, что ты думал.

Герман пожал Шурику руку и присел рядом.

– Ну, рассказывай, – улыбнулся Вагель, – вы зачем уморили всенародно любимого ведущего?

– Бери выше: мы уже троих уморили.

– Троих?

Герман стал загибать пальцы:

– Через два дня после Владимира-молиться-на-старосту-Георгиевича, тоже в студии, опрокинулась его бывшая помощница. Всю жизнь, поди, мечтала подсидеть шефа. Звезда упала в руки – а тут такая незадача. Раз – и унесли!

– Как-то ты без особой скорби, смотрю, – притворно строго заметил Вагель.

– Да ебал я их в рот, Шура!

– Ну, за сильные чувства, – сказал Вагель и, качнув бутылкой «Надежды», сделал большой глоток.

– А вот позавчера – прямо у нас на радио. Такой Алексей Красивый.

– Это тот, который «топить медвежатами»?

– Сечешь. Так вот он, правда, не в прямом эфире – он на эфир не дошел, упал в коридоре. Внезапный приступ панкреатита. И все, заметь, скопытились около восьми вечера, разница в минутах. Там уже теории вокруг этих упырей. Может, займешься расследованием нашей противоправной деятельности? – с сарказмом сказал Герман.

Вагель сокрушенно покачал головой.

– Это пусть конституционщики вас ловят, – сказал он, – а то всё только высасывают врагов из пальца... Пусть ради разнообразия жопами потрясут по-настоящему. Но они-то вам найдут, не сомневайся.

– Ноль сомнений, генерал.

Помолчали. Шурик задумчиво возил вверх-вниз застежку своей кофты, Герман разглядывал неработающие электронные часы: их унылый прямоугольник с будто бы выколотыми контурами нулей висел на разделяющей о́кна перегородке.

– Ладно, – сказал Вагель, – выкладывай, чего хотел.

Герман эту речь даже репетировал: несколько раз повторял свои слова, возможные реакции Шурика, возможные ответы на его вопросы. Но теперь, вместо всего этого, он просто сказал:

– Мне нужно на выход, Шур.

– Куда? – вздохнув, поинтересовался Вагель.

– Куда получится.

– О! – сказал Вагель. – Знаю такое место. Мы туда во время «срочки» из гаубицы палили. Я ору комполка: куда стрелять-то? А он: да куда, блять, угодно! Мы и бахнули. И соседи – тоже. Результат – охрененный! Руки-ноги собирали по кустам... А что ты там будешь делать?

– Понятия не имею. Но люди же что-то делают?

– Какие люди?

– Васька Дамов, например.

– Да куда он вышел, – махнул рукой Вагель. – У бандосов, поди, остался. Если жив.

– Не знаю, Шура. Мне бы выйти – а там я разберусь.

– Блять, – снова вздохнул Вагель. – Вот я, Гера, чего-то такого от тебя и ждал. – Он протянул руку и достал из-за матов фляжку. – На́ вот, раздави со мной.

Во фляжке был спирт. Герман глотнул и с непривычки закашлялся. Вагель понимающе похлопал его по спине.

– Говно придумал, – сказал он, когда Герман перестал кашлять и аккуратно сделал второй маленький глоток. – Там некуда уходить. Вообще ни шиша, только мертвые камни да нечисть шаробродит.

– Ты ее что, видел?

– Не, сам не видел. Но соседняя застава два месяца назад пятерых «двухсотых» и трех «трехсотых» огребла. Тела́ потом чуваки из защиты конституционного строя упаковали в черные мешочки и увезли. А семьям только по алюминиевой медальке выдали.

Герман вернул фляжку.

– Это могли быть и китайцы, – сказал он. – До войны в той стороне были сплошь их деревни. Может, и сейчас живут?

– Хрен знает. Может, и китайцы. Только парни говорят – прямо по Трансформаторным полям шли. Это я не знаю, каким китайцем надо быть...

Вагель сделал большой глоток и отставил фляжку обратно за маты.

– Ты же понимаешь, что за этот разговор я должен сдать тебя конституционке? – вдруг поинтересовался он.

– Ну, сдай, – пожал плечами Герман. – Я и так с тех пор, как начали ловить «китаистов», всё жду, когда ко мне постучат.

– Да какой ты «китаист», что за бред?

– Такой же, как Серега Янин. Помнишь его?

Вагель зло поцокал языком. Всё он помнил.

– Это жизнь, Гера. Ничего не поделаешь.

– Это никакая не жизнь, Шура. Это говно какое-то на палке. Все обмазались им – и боятся лишний раз вздохнуть.

– Какая жизнь досталась, в такой и сижу, – отозвался Вагель. – А ты один тут – как балерун в белом трико – всё норовишь нам яйца показать. Ну, положим, есть они у тебя; дальше – что? Свалишь, допрыгаешь до китайцев, например. И что ты у них думаешь найти? Там же – как у нас, только еще больше трансформаторных бомб разъебалось.

– Значит, дальше двину, на запад.

– Какой запад?! Ты совсем что ли отъехал?! Гера, это даже если и было когда-то, то давно изошло синим пламенем. Только дурачки разные друг другу пересказывают.

– Шура, ты зарядил – как наши пропагандоны. Тепло тебе в этом – сиди. А я на эту вашу традиционную ебанину смотреть уже не могу. Всё вылеплено из войны, но про войну – не смей! Ни кто начал, ни кто выиграл, ни что с кем стало... Где остальная страна? Сколько у нас еще консервов в хранилище? Сколько бензина?

– На наш век – хватит, – отозвался Вагель.

Герман не слушал.

– Людей – раз за разом – бросают на убой в экспедиции через Трансформаторные поля. Рыщут по подъездам конституционщики. Медведей этих, пацанов-партизан, малолеток каких-то – всех в кашу! Под аплодисменты! А сверху над всем этим – вранье-вранье-вранье толстым слоем! Жизнь должна быть не такой, Шура. А такая – не жизнь.

– Да перестань ты, – поморщился Вагель. – А какая жизнь еще? Ты думаешь, у нас тут Трансформаторные поля и сопли вместо консервов, а там – рыба, дичь неядовитая, человек человеку товарищ и брат? Везде всё одно и то же, Гера. А кто говорит, что это не так, – те просто хотят тебя наебать. Человек – такая скотина... Никаких сюрпризов, давно надо привыкнуть.

– Вам эту гуманитарную концепцию – вместе с довольствием выдают? Слушай, я пришел к тебе не слушать эту херобору в дцатый раз. Если можешь помочь – буду по гроб жизни тебе обязан. Нет – ну, значит, нет.

– Да не кипятись ты. Кем работаешь сейчас?

– Сторожу ЦРУ.

– Блять! Давай без этого названия, а? Я каждый раз подпрыгиваю.

– Давай.

Вагель замолчал; видимо, расстреляв все заготовленные аргументы.

– Ты, конечно, проблемный пассажир, хоть и внук академика... Обещать – не могу. Но давай я пошукаю у наших, а? Паек у нас всяко лучше, чем на твоей «начальственной» должности.

– Шура, ты думаешь, я пришел к тебе за паек вербоваться, что ли?

– Нужен ты мне! Вербовать тебя еще... Устроить тебя, балбеса, думаю. Ты хоть слышал, что вернувшиеся говорят? Про поедание?

– Кому говорят, тебе? Конституционщикам?

– Ох, Гера, – закрыл глаза Вагель; кажется, он был в самом деле расстроен. – Если ты совсем ебанат и хочешь самоубиться, уходить надо не через меня, а морем, в сторону Японии. Что с Китаем – неизвестно, а Япония вроде осталась.

– Не доказано, – заспорил Герман. – Я не слышал, чтобы хоть кто-то доплыл. А «японская» партизанщина – вся местная.

– Да нет давно никакой партизанщины...

Вагель встал и прошел к турнику. Ловко подпрыгнул, уцепился за перекладину и начал резво подтягиваться.

– Ладно. Хрен тебя свернешь, я понял. От меня конкретно – чего надо?

Как и договаривались, в полдевятого вечера Герман стоял во дворе дома на перекрестке Промысловой и Советской Армии. Люди уже попрятались по квартирам, и в районе сгустилась такая тишина, будто здесь не старая заслуженная городская окраина, а еще более старое кладбище – каких уже давно в городе и нет, теперь только крематорий. Впечатление усиливали мрачные полуразвалившиеся фигуры гипсовых детей, понатыканные в ближайшем сквере и на входе во двор. Рядом с тем местом, где под козырьком подъезда от мелкого дождя прятался Герман, к груди прижимала коньки двухметровая девочка: от одной из ее рук остался только каркас, а на невысоком постаменте стояли рядком «портвейные» бутылки. Девочка этого не замечала: она осуждающе смотрела в подернутое белесым смогом небо.

Подручный Вагеля опоздал на пятнадцать минут. Он был без зонта, но прикрывался армейским дождевиком.

– На́, – сказал, бросив Герману затянутый веревкой зеленый матерчатый мешок. – Тут форма, быстро влазь в нее – и пошли. Машина будет с той стороны поста.

Он огляделся в поисках пригодного для переодевания места – и тут же распорядился дуть в подъезд. Вот только все близлежащие подъезды оказались на кодовых замках, а времени искать что-то еще не было. В итоге Герман пристроился под каким-то навесом на детской площадке, залез на один из раскрашенных под мухоморы пней; его всерьез прохватило ледяным ветром.

– Что, и ботинки менять? – спросил он, с тоской ощупывая тонкие подошвы принесенных обувных изделий.

В ответ получил только усмешку.

Герман скомкал свою одежду и запихнул ее всё в тот же мешок.

– Сойдет, – одобрил провожатый, включив карманный фонарик и быстро оглядев новоиспеченного «капитана». – На умеренное чмо потянешь.

Он вытащил из кармана бутылочку и сунул ее замерзшему Герману:

– Давай, глотни для согрева и маскировки.

Герман понюхал горлышко. Это был коньячный суррогат.

– Ну и говно же вы пьете, – сказал он и сделал большой глоток.

Второго дождевика не было, и Герману пришлось идти как есть. Он прикрывался маленьким складным зонтом, но это совершенно не спасало: дождь усилился. Ноги промокли уже на третьей минуте похода, и провожатый усмехнулся: мол, это даже полезно, Герман будет выглядеть еще большей свиньей, чем задумывалось.

Шли, по едва освещенным улицам, минут пятнадцать. Когда до пункта осталось два перекрестка, подельники соорудили пластическую композицию: обнимая напарника за плечи, Герман повисал на нем, а тот аккуратно поддерживал «загулявшего» товарища. Этим малым театром они проплыли вдоль бесконечной стены казарм, вышли на дорогу и двинулись к освещенному пятну перед самым КПП.

Сцену проноса пьяного мудака через пост Вагель срежиссировал лично. Насколько Герман мог понять, Шурик организовал подготовку к какой-то проверке. Сначала поручил держать лжекапитана одному из солдат (тут прежний провожатый растворился в дожде), потом бегал и громко орал в трубку прямо с поста, потом орал на дозорных. Устроил такой переполох, что заниматься Германом постовым было некогда – они почти полным составом носились за Вагелем и вслушивались в его указания. Через полчаса какие-то люди – Герман делал вид, что вырубился, – аккуратно перетащили «капитанское» тело за периметр и уложили его на заднее сидение машины. Еще минут через десять нарисовался сам Вагель.

Автомобиль был странный; Герман долго пытался опознать салон, но сделать этого так и не смог. Ему даже показалось, что машина не отечественная, а японская.

– А мы не могли проехать как белые люди? – поинтересовался Герман у снимающего фуражку Вагеля. – Твою машину, поди, и проверять бы побоялись.

– Может, и побоялись бы. Но там стоят камеры, а мне не очень бы хотелось фотографироваться с твоей мордой.

– А здесь – не стоят?

– Здесь – нет. На всех камер не напасешься. К тому же это калитка для своих. В нее вообще никто, кроме нашей заставы, не суется...

Дорога оказалась кошмарной. Освещавшие ее фонари были отставлены друг от друга на немилосердные расстояния. Ехать приходилось очень медленно, и всё равно то и дело машина подпрыгивала на камнях или начинала крениться на левый бок.

Справа бесконечной темной пустыней тянулись Трансформаторные поля – мертвый пейзаж, обнажавшийся, только когда лучи пограничных прожекторов начинали вычерчивать по сопредельной территории сложные узоры.

– Тут до самой нашей точки такое дело, – сказал Вагель, кивая в сторону полей, – горелый шлак и нихера больше.

Глядя в окно, Герман вдруг вспомнил, как сюда отправлялась Ленка.

В последний вечер, когда все собрались, она уже не ревела, а просто тихо качалась на стуле. Ее отец, дядя Коля, с перекошенным лицом ходил туда-сюда. Мать, тетя Таня, плакала, а на полу возле нее сидели Герман с братом Борькой – и не знали, что делать. Ленка была их двоюродной. В детстве они вместе строили дома из диванных подушек и регулярно получали за это. Потом дядя Коля устроил дочь в госунивер на горное дело, очень этим гордился и хвастал Ленкиными оценками на всех семейных посиделках. И вот Ленку, как горного геолога, мобилизовали в секретную армейскую экспедицию за периметр. Само собой, «добровольцем».

– Надо прятать ее в подвале, – причитала тетя Таня. – Коля, ты слышишь меня?

Дядя Коля рассеянно кивал и протягивал Ленке стакан с водой. Та отпихивала его руку.

Через два дня Ленкина экспедиция стала четырнадцатой, что ли, неудавшейся попыткой пройти сквозь поля...

Какой по счету будет моя собственная экспедиция, спросил себя Герман. И что будет – по ту сторону?

Наблюдательный пункт, к которому ехали Вагель с Германом, оказался оборудован прямо в скале. В камне были грубо вырублены разные по размеру ступени, ведущие вниз, в маленькую душную комнату-пещеру. Свет давала стоявшая на сбитом из необтесанных досок столе керосиновая лампа. В дальней стене было прорублено маленькое – разве что голову высунуть – оконце, а из мебели, кроме стола, в наличии имелись только два будто бы сколоченных на уроках труда табурета.

– Этого пункта как бы нет, – объяснил Вагель, – он еще довоенный, и непонятно, кому принадлежал. Командование у себя в планах не нашло, хотя территория – наша. И еще один такой на четвертой заставе есть. Мы пользуемся, но на баланс он не принят. Поэтому как бы необорудованный.

– Артефакт, – хмыкнул Герман.

Он обошел комнату, разглядывая в свете фонарика сваленные в ее углах предметы: ящики из-под минометных мин, тяжелые бинокли, стопку старых газет и две пары резиновых сапог.

– Козырные у вас интерьеры.

– Ну так! Мощь рабоче-крестьянской!

Вагель зажег еще одну лампу и уселся на трехногий табурет у стола.

– Надо пожрать, – объявил он. – Кстати, принеси один бинокль, будем смотреть за погодой.

Герман поднял с ящика тяжеленный металлический прибор на ножках и определил его на стол. Вагель привычным движением закрепил ножки, накрутил приближение, но сам смотреть не стал.

– Можешь полюбопытствовать, – предложил он Герману, – правда, до утра всё равно ни черта видно не будет.

– Хочешь сказать, что мы здесь будем до утра торчать? Разве в светлое время идти не сложнее?

– А мы никуда и не пойдем, – сообщил Вагель, доставая из кармана свою фляжку и присасываясь к ней. – Просто некуда. Здесь, Гера, самый край.

– Подожди, – Герман сел на табурет напротив Шурика. – Коридор-то – где? Это мне еще куда-то надо двигать?

Вагель хмыкнул, мотнул головой и уставился на Германа:

– Какой коридор? Мы же ехали – ты сам всё видел... Мы по самую жопу в полях. Здесь – крайняя точка, выступ в их территорию. Но это, блин, слепая кишка, она никуда не ведет.

Герман пристально посмотрел на Шурика. Нет, не похоже, чтобы издевался.

– То есть прохода – нет? – уточнил он.

– И не было.

– Так какого хрена ты меня сюда припер? – тихо спросил Герман. – Ты с самого начала всё знал – и потащил меня сюда? Я там кота уже пристроил, вещи распихал...

– А тебе это пойдет на пользу, – поменявшись в лице, и теперь глядя на Германа тяжелым, вполне себе подполковничьим взглядом, сказал Вагель. – Ты бы всё равно не поверил, пока сам бы не посмотрел. Гера, тут такая хуйня... Это самому надо прочувствовать. Посмотреть – и понять, что нет больше нихрена. Ни Америки, ни Японии, ни Европы, в жопу объединенной... Вот выгляни туда, нет, ты выгляни! Посмотри, видно тебе объединенную Европу? Да блять, ты внимательнее смотри! Вдруг краешек торчит где-нибудь?.. Нет? А вот то-то, Гера! Это вот и есть самое западло... Каждый день обходишь эту срань по периметру и смотришь в биноклик: не появилось ли там чего? А хрен тебе. Только поля эти злоебучие. И вправо, и влево, и под землю если копаться – всё равно.

Вагель снова приложился к фляжке. Сделал пару жадных глотков и с размаху приземлил ее на стол.

– Пиздык! – объявил он. – Смотри и впитывай. Метущийся, блять, интеллигент...

Дальше сидели молча. До рассвета было еще часов девять, и Герману ничего не оставалось, кроме как время от времени поглядывать в бинокль. Черный пейзаж не менялся ни на штрих. Даже смутное ощущение Германа, что поля должны хотя бы тускло подсвечивать рельеф, не подтвердилось. Пока блуждающий луч прожектора с наблюдательной вышки не начинал поглаживать какой-нибудь кусок земли, он оставался темным и неподвижным. Как только луч уходил, всё снова темнело и пропадало.

Вагель пошарил в одном из минометных ящиков, достал оттуда круг «колбасного изделия длительного хранения» и сухари, и принялся всё это жевать. Герман от предложения присоединиться отказался.

Когда еда кончилась, Шурик объявил, что отправляется на боковую, достал из другого ящика спальник и, сняв форму, устроился у стенки.

– Хреново же вы нас тут охраняете, – заметил Герман. – Если даже граница спит, то что говорить об остальной доблестной армии.

– Успокойся, – махнул Вагель, – никому вы нахер не сдались. Все стычки на заставах днем бывают, это железяка. Если хочешь – в ящике еще мешок есть. Не хочешь – не надо. Тогда спокойной ночи. Сиди, переваривай.

Шурик снял с руки часы и положил их рядом со спальником на камень. Затем подтянул к себе стоявший в углу радиоприемник и покрутил ручку настройки.

– Поставь-ка на окно, а то не ловится нифига, – попросил он Германа. – Будет заместо колыбельной.

Герман установил коробку на узкой каменной полке – и вдруг через шипение из динамика быстрой злой скороговоркой затараторило с посвистом:

– САБ 070878 ОБЕРКВАС 7815 ВОЛГА.

И снова:

– САБ 070878 ОБЕРКВАС 7815 ВОЛГА.

– «Жужжалочка» родная, – с неожиданной нежностью отозвался Вагель.

Он поднялся со своего топчана, и Герман заметил, что школьный приятель совершенно по-детски, счастливо улыбается. Оказывается, Шурик успел довольно сильно набраться.

– А, – усмехнулся Вагель, заметив удивление товарища, – ты, поди, думаешь, что мы деревянные на голову совсем? Так это тут первое дело, Гера. Любимые сказки на ночь – старые пусковые коды. Уже тридцать лет как отбомбились, а они всё жужжат... Включишь – и как не было еще ничего... Или даже не будет...

Шурик неуклюже полуупал-полусел на пол. Он опять лакал из своей фляжечки.

– То есть у вас думают, что это старые коды? – уточнил Герман.

– А у вас думают, что это боженька вам в пупок дудит?

Герман решил не развивать эту тему.

– И давно это вы... увлекаетесь? – спросил он.

– Давно, – зевнул Вагель и стал укладываться прямо на полу. – Ты мозги мне больше не еби, а ложись спать. Уже скоро обратно поскачем. Счастья вам, девушки...

Марина

Заложники

Кабинет Толички был обычно задымлен до такой степени, что уже при входе начинало подташнивать. Абазов курил не положенные ему по рангу сигареты из хранилищ, а дешевую дрянь вроде «Полета», которую худо-бедно научились производить в последние годы. Причину этого самобичевания никто не знал.

Даже курильщики со стажем быстро начинали задыхаться и тереть глаза. Хитрая Фима поэтому предпочитала вытаскивать директора в холл, а если это не представлялось возможным, разговаривала с порога. Марина, стоя перед дверью с надписью «Генеральный директор. Советник информации», засомневалась, надо ли идти в дымный край. Но никакого выбора на самом деле не было: войти всё равно придется, потому что ей до Фиминой вёрткости еще расти и расти.

Толичка сидел за столом в высоком кресле коричневой кожи и ножиком точил карандаш. Точнее, кромсал: грифель всё время крошился, и от карандаша оставалось всё меньше и меньше. Перед Толичкой красовалась полная раздавленных окурков черная башня – красивая, явно привозная пепельница в рыцарском стиле. На ее боку даже имелся какой-то щит с малоразличимым девизом.

Увидев Марину, Абазов махнул рукой в сторону двух рыжих стульев – садись.

– Ну и что это такое? – поинтересовался директор у Марины.

Та пока промолчала, стараясь по возможности меньше дышать. Она уже давно научилась не отвечать на риторические и двусмысленные вопросы начальства. Вместо этого Марина взялась внимательно рассматривать благодарственные письма и дипломы, висящие в рамках за спиной гендиректора. Их было столько, что стена проглядывала только эпизодически. Анатолия Николаевича благодарили директора и коллективы, Министерство культурного надзора и Синод, лично прокурор, полковники войск связи и какие-то другие, менее известные граждане. Наконец, чуть левее и выше подголовника директорского кресла выглядывала фальшивая голова полярной совы со строгим и даже, пожалуй, осуждающим выражением больших желтых глаз. Марина знала, что сову эту Толичке подарил один из нынешних Старост в те удивительные времена, когда Старостой еще не был. Что-то там у них имелось совместное: проект какой-то или, может, играли за одну хоккейную команду. Фима даже уверяла, что на одном курсе учились, – но это как раз сомнительно.

– Марин, – повторил Абазов, – ты меня слышишь?

– Конечно, Анатолий Николаевич.

– Марин, – произнес Толичка веско, – мы с тобой давно знакомы.

Это было бестактной правдой.

– И я поэтому не даю хода тому, что мне про тебя пишут.

Могу себе представить, подумала Марина, хотя, что конкретно про нее спешат донести, не имела представления.

– Но теперь мне уже извне приходят сигналы. Что ты там сказала народу по поводу Мохнатова, а? Ты в самом деле считаешь, что Володьку нашего Господь наказал?

– К сожалению, не думаю, – признала Марина. – Вряд ли Господь стал бы с ним возиться.

– К сожалению?

– К сожалению. Я ему, конечно, смерти не пожелала бы, но вы же сами знаете, каким он был.

– Он был государевым человеком, Марина. И пока еще есть, кстати.

– Я не о том. Он же постоянно руки распускал. К девчонкам лез. И вот та история с дочкой... Вы же знаете, она к вам приходила.

– У нас у всех есть слабости, – многозначительно заметил Абазов. – Вова, может, был мудак и 

– Да ну, – сказала Марина тихо.

Теперь она смотрела на Толичку, нехорошо так прищурившись, и под этим взглядом даже Абазов заерзал.

– Черт-те что обсуждаем, – сказал он как бы сам себе и недовольно причмокнул. – То есть ты хочешь сказать, что всё – нормально? – Абазов взялся искать на столе сигареты, не нашел и стал поочередно выдергивать ящики стола. – Я так и не понимаю, на кой хрен ты взялась хамить этой курирующей мымре?

– Это она взялась мне хамить, – возразила Марина.

– Слушай, – поморщившись, сказал Абазов и в поисках сигарет исчез под столом, – тебе какое дело? Она от тебя чего-то требовала? Кусала тебя? Нет. Несла пургу и несла. Надо прыгать на одной ноге – будем прыгать на одной ноге. Надо звать жечь медведей – будем звать. Мы – люди не гордые, нам это до одного места. Я вот послушал, отряхнул уши и пошел дальше. А доводить ее – это как себе в руки нассать, и это ссанье себе же в лицо выплеснуть. Тебе очень хочется давать показания конституционщикам, что ли?

– Она даже не из Старостата, – сказала Марина. – Патриотическая общественница какая-то. Максимум, Синод. Мы теперь и таким подлизываем?

– Да какая разница! – рыкнул Абазов. – Старостат, Синод, министерские полпреды, «бдительные сердца» – какая разница, откуда она взялась? Я тебя спрашиваю: зачем нужно было нарываться?!

Марина глубоко вдохнула. Ей отчего-то вспомнилось, как школьный завуч Василина Кирилловна спрашивает: «Почему же вы такие злые дети?!» – и выжидательно смотрит на класс.

– Вы на самом деле ждете ответа? – спросила она тихо и зло.

– Жду.

– Отлично. Тогда можно я схожу за своей должностной инструкцией? Хочу проверить, в каком пункте там про «стелиться под идиотов».

– Пиздец какой-то, – непонятно кому сказал Абазов и ушел к окну; там он всё же обнаружил открытую пачку, вытащил сигарету и закурил.

– Вот почему надо слушать этот бред про 83 %? – очень медленно, почти по складам начала Марина, постепенно выводя себя на крейсерскую скорость. – Кто-то в это правда верит? Нет, все понимают – вранье, но продолжают строить глазки и надувать щеки. Блять! Да что вообще происходит? Сидят лауреаты, профессионалы, как бы заслужившие себя люди. И кивают по поводу того, что всех надо перестрелять, перевешать, в ямы побросать. Может, Староста распорядился не перечить фашистам?!

– Следи за языком! – прикрикнул Абазов.

Он отчаянно покрутил пальцем у виска и, выпучив глаза, показал на телефон.

Марина невольно посмотрела на черный, усыпанный разноцветными кнопками аппарат с маленьким экраном автоопределителя номера. Да знаю я, что тебя слушают, подумала она, вот уж секретов-то я наговорила...

– Значит, так, – сказал Толичка, воткнув в черную башню окурок и достав новую сигарету, – отправляйся-ка ты, дорогая, в отпуск.

– Я и так в отпуске, – сквозь внезапно накатившую усталость улыбнулась Марина. – Разве только вы меня туда отправите насовсем.

– Тогда чтобы больше во время отпуска я тебя здесь не видел, – предупредил Абазов. – Когда выходишь?

– В следующий вторник.

– Мало. Считай, что твои каникулы по дрессировке понтов продлены до конца месяца...

Марина вышла из кабинета и подмигнула секретарше Маше. Нелепая такая девочка, совершеннейшая насмешка над каноном секретарей как длинноногих волооких красавиц. Маленькая, с вечно растерянным выражением веснушчатого лица и совершенно без косметики. Откуда ее такую выкопали?

– Закончилось? – зачем-то спросила Маша.

Марина кивнула:

– Мы немножко поспорили по одной из программ, не бери в голову. Анатолий Николаевич был, как обычно, прав.

Она наискосок пересекла безлюдную приемную и дважды с силой толкнула дверь, прежде чем та открылась. Спускаясь по лестнице, Марина подумала, что всё идет по кругу: всего полгода назад она после похожего разговора выходила из другого кабинета – на Втором канале. Там, правда, не было таблички «Советник информации»; там вообще ничего не было. Когда-то кабинет занимала спортивная редакция, в нем долгое время сидели мальчик баскетбольного роста и рыжая угловатая девочка. Марина никогда не бывала внутри, но, изредка проходя мимо, недоумевала, чем эти двое занимаются бо́льшую часть рабочего дня. Казалось, они запрограммированы на выполнение двух задач: либо скучающе разглядывать стены за спиной друг друга, либо галдеть над заставленным рыбными консервами столом – так они отмечали какие-то бесконечные праздники.

Потом у «спортсменов» кабинет отобрали. В нем быстро сделали ремонт и вынесли старую мебель. Когда в обновленные апартаменты въехал Валерий Авдеевич, то никакой таблички ни на двери, ни рядом с ней не появилось. Просто как-то сразу стало известно, что теперь на сверку материалов – именно сюда, и не еженедельно, а перед версткой каждого выпуска.

Марина тогда была редактором утренней смены. Всем ее небольшим отделом они собирали разные архивные глупости для блока неофициальных новостей. Считалось, что «архивки» демонстрируют, насколько незрелым было прежнее общество, а заодно развлекают, отвлекая.

Сорок лет назад самый жирный в мире кот жил в Ореховой балке. Некогда (за два года до войны, но называть такой срок нельзя, как и произносить слово «война») опыты выявили, что регулярное употребление папоротника увеличивает шанс на рождение двойняшек. Примерно в это же время на будущем юге Союза начали готовить особый соус из медуз... Поначалу ее отчеты, похоже, никто даже не думал просматривать. Гостю хватало игр и с более серьезными партнерами. Однако на втором месяце работы Валерий Авдеевич – низенький очкастый мальчик, даже младше Марины, – всё же вызвал ее к себе.

Марине говорили, что он – мундир, но при погонах Валерий Авдеевич не был замечен ни разу. Он предпочитал черно-спортивное.

– Марин, ты же нормальная девка, – сказал он вместо приветствия, чуть развязно, но доброжелательно, – чего вдруг затеяла?

Казалось, он даже не хотел плохого. Просто такой, старорежимный. Просто не то выбрал слово. Просто...

– Девка? – уточнила Марина.

– Ну, женщина, пойдет? – ухмыльнулся Валерий Авдеевич. – Что, уже и нормальными словами бабу не назвать, да?

– Это не нормальные слова.

– Ну, ладно-ладно, – примирительно поднял вверх руки куратор, – не хочешь – не надо. Садись, поговорим.

Марина не хотела садиться, а тем более говорить, но выбирать не приходилось.

– Ты вот эти кадры откуда взяла?

– Архив Даль-ТВ, его Старостат Репродуктору передал несколько лет назад.

– Ага. И кто его проверял?

– Не знаю, не ко мне вопрос. Но вряд ли Старостат сгрузил бы нам что-нибудь секретное, так ведь?

– Ага. Не знаешь. А нарезаешь из него ты сама, или кто-то помогает?

– Нарезает монтажер. Исходя из закадрового текста.

– Закадрового текста... – повторил Валерий Авдеевич притворно-уважительно и растянул губы в ломаную саркастическую линию. – А ты понимаешь, чем это кончится, Марина Владимировна?

– Чем? – совсем не понимала Марина.

– Ну вот эти акценты, которые в твоих материалах неизвестно кто расставляет, – они же дойдут рано или поздно.

– А?! – переспросила Марина.

Так она узнала, что копание в этих архивах надо закруглять. Повиниться, перекреститься и отойти на три шага в сторону. Потому что кто сказал, что эти, которые с медузами, во время зонального переустройства нормально себя вели? Знаешь ведь, какие вещи на юге тогда творились. Ты вот уверена, что они с правильной стороны оказались? Или кот. Ты вот выставляешь его хозяина на посмешище, а кем он во время переустройства оказался? Может, он герой? Председатель боевого братства? Сначала все эти архивы проверить надо. Разметить. А лучше даже не копошиться сейчас. Время – сама знаешь. К тебе – никаких особых. Но кто передал архив, кто советовал, кто распоряжался – это, конечно, напиши. Лучше – прямо сейчас.

Теперь, второй раз получив что-то вроде половинки волчьего билета, Марина задумалась, зайти ли ей в кабинет – на всякий случай выгрести вещи из ящиков, – или отправиться сразу домой. Решила, что ничего особо ценного в кабинете не держит, так что можно наплевать.

Она пошла вниз, по привычке опираясь на холодные, будто бы отлитые из оружейной стали вороненые перила. На лестнице было многолюдно даже для «Позывного»: куда-то спешили режиссеры монтажа, корреспонденты, инженеры и какие-то неизвестные люди. Хотя они здесь, конечно, все неизвестные. Ну и что, что Марина видела некоторые из этих лиц? Они всё равно – иллюзия, морок. У них нет черт характера и привычек, неизвестно, едят ли они манную кашу и есть ли у них собака. Совы они или жаворонки? Любят ли свою работу, мечтают ли дать начальству по голове цветочным горшком? Сейчас они сделают два шага мимо – и растают, растворятся за спиной. Обернешься – а никого уже нет. И, честно признаемся, никогда и не было.

Марина пересекла широкий холл с турникетом и двумя прозрачными кабинками охраны и уже подошла к гардеробу, когда кто-то сзади выкрикнул ее фамилию.

Марина обернулась и увидела высунувшегося из своего стеклянного куба охранника. Тот поманил ее пальцем.

– Вы ведь Рябинина? – еще громче крикнул он. – Подойдите сюда.

Чуть помешкав, Марина всё же вернулась обратно к турникету. Страха не было, но была какая-то мерзкая тяжесть в груди. Бред, подумала она, на ступенях радиоузла никого не арестовывают...

– В чем дело? – спросила по возможности безразлично.

Охранник с вышивкой «Каргаполов» над левым карманом рубашки внимательно ее оглядел.

– Точно Рябинина? – зачем-то уточнил он и, не дожидаясь ответа, нырнул под стойку; через секунду появился уже с листом бумаги. – Всегда лучше спросить... – пояснил он. – Вам позвонить надо: сорок четыре, пятьдесят два, ноль шесть, – продиктовав номер, охранник сверился с бумагой, – да, ноль шесть.

– И кому же? – поинтересовалась Марина.

Каргаполов снова посмотрел в написанное.

– Чингачуку.

– Чингачгуку, – автоматически поправила Марина.

Сердце подпрыгнуло. Марина безуспешно попыталась совладать с лицом. Нет, всё равно, наверное, можно было заметить на нем и изумление, и радость.

Она выхватила листок из рук охранника и посмотрела на неровно записанные буквы и цифры. Значит, жив. Значит, не поймали.

– Я позвоню от вас, – предупредила она Каргаполова и, сняв трубку, повернулась к нему спиной.

– Да, – сказал усталый мужской голос после семи гудков подряд.

– Я Марина Рябинина, мне передали, что следует позвонить по этому номеру, – как можно тише произнесла Марина.

– Серьезно? – со вздохом сказал голос. – А мне говорят, что следует меньше жрать на ночь... Что нужно?

– Мне нужен Тёма.

Голос многозначительно помолчал. Послышались шаги, потом в отдалении скрипнула дверь, и кто-то стал с кем-то говорить – разобрать слова было совершенно невозможно. А потом установилась полная тишина.

Марина, сама того не замечая, начала нервно переминаться с ноги на ногу. Она поймала косой взгляд охранников, которые, похоже, взялись ее обсуждать, и подумала, что следовало бы, как это делает Фима, им в ответ ехидно подмигнуть. Но нет, она просто отвернулась, чтобы ненароком не поинтересоваться, какого хрена они пялятся. Озабоченные уроды.

– Привет, – неожиданно сказала трубка.

– Привет, – отозвалась Марина, ощутив, как снова подпрыгнуло сердце. – Ты где?

– Давай так, – сказала трубка, – встретимся у тебя минут через тридцать – сорок.

– Чего это вдруг у меня?

– Можно и в ресторан поехать, и на площадь Матерей. Только если нас навестят отличные ребята из конституционки, не удивляйся.

Марина вдруг очень четко представила, как они сидят на скамейке у монумента Матерей. Вокруг – побитые заморозком клумбы: на них еще не до конца осы́пались бордовые цветы, и трава еще не стала бесцветно-белесой. Тёмка ехидно прищуривается и что-то рассказывает, оживленно жестикулируя. А сзади – он еще не видит, но прямо у него за спиной, – останавливается серый «бобик». Из него неспешно выбираются люди в одинаковых черных полупальто и идут к ним, в пяти шагах друг от друга...

– А там, где ты живешь? – скорее по инерции спросила Марина.

– Ну, где я живу, тебе точно не понравится, – хмыкнул Тёма.

– Ладно, – сказала Марина, – давай через час.

Она положила трубку, всё же улыбнулась охранникам и пошла к выходу.

Но у самых дверей ее окликнули снова. Марина замерла. А вот теперь – наверняка, подумала она. Значит, уже даже и в самом здании...

– Вас просит подойти Серафима Эггерт!

К большому ее удивлению, Фима обнаружилась в Репродукторе, только не в своем кабинете, а в буфете, куда она сроду не ходила. Она сидела за круглым пластиковым столиком и с нескрываемым презрением оглядывала всё вокруг.

– Ты же должна быть на чем-то там по программной сетке? – напомнила Марина, присаживаясь рядом.

– Должна, – со вздохом согласилась Фима, – но и спасти свою дурочку-подругу тоже должна. Что ты там наговорила Толе, Марусь?

– Ничего, Фим. Сказала, что не подписывалась облизывать разных дегенератов. И ты тоже знаешь, что не подписывалась.

Фима достала из сумочки сероватую салфетку, протерла ею стол и, поставив на протертое место локоть, наклонилась поближе к Марине.

– Во-первых, говори тише, – предупредила она. – Здесь шумно, но всё равно могут разобрать, если захотят. Во-вторых, мне надо знать, что́ ты конкретно сказала Толе, что он тебя отстранил. Ты понимаешь, что это говно сейчас сразу понесется по трубам? В-третьих, ты ведь в курсе, что ни я, ни Толя тебе не враги? Сама себя только не закапывай, пожалуйста.

Марина демонстративно поставила локти на заляпанную часть стола и, наклонившись уже почти вплотную к Фиме, не понижая громкости, сказала:

– То, что Толя – ссыкло, я знала и раньше. Но теперь он просто отдает нас на съедение всякой глубоководной дряни. Понимаю, у него там особое доверие, особый паек и особый резон. Но почему я должна быть в меню этой ебанины, Фима?

– Послушай, – поджав губы, сказала Фима, – мы ведь все в одной лодке. Он такой же заложник, как и мы.

– Это Толя – заложник?!

– Ну а кто, Марусь?

Марина чуть не задохнулась от этой Фиминой образности.

– Ха! – сказала она. – Давай на пальцах: он – дружок одного из Старост, он там всякий депутат и советник... Он ходит в Старостат как на работу. Собственно, это и есть его работа – быть представителем того света на этом.

– Ну, он же не может из этого выйти.

– Еще как может. Он может сказать: вот этого я делать – не буду. И, ради разнообразия, действительно не делать.

– И кем он тогда станет?

– В твоей логике – не заложником.

Фима улыбнулась.

– Ты же понимаешь, что это невозможно, Марусь?

– Это невозможно. Но не потому, что невозможно, а потому, что Толичка – и есть система. Он не может выйти – из себя.

Фима тоненько засмеялась.

Дверь была не заперта, но он всё равно постучал.

– Привет, дорогая, – сказал Тёмка и помахал каким-то пушистым хвостом: – Принимай.

Он кинул ей в руки этот хвост, который оказался двумя песцовыми шкурками, и прошел в прихожую. Марина потрясенно смотрела на песцов: чудовищная редкость, она даже не рискнула бы предположить, сколько они могут стоить... Хотя Тёма их явно не покупал.

– Это что еще такое? – по возможности холодно спросила она, запирая дверь.

– Это – маленький подарок. Один от меня, второй от Саньки Северова. Он шлет поклон и просит передать, что ты – единственная девушка, которой он хочет дарить подарки и петь серенады.

Тёмка скинул ботинки и в рваных носках по-хозяйски прошлепал в ванную.

– Я, кстати, с ним солидарен, – услышала Марина его голос сквозь шум включенной воды. – Я бы сказал тебе, что ты бесподобна, – но ты ведь и сама в курсе.

Урод.

Из комнаты вышла сонная Собака. Цокая когтями, неспешно проследовала в коридор, обнюхала грязную Тёмкину обувь и сунула нос в ванную.

– А-а-а, зверюга! – радостно завопил Тёма. – Привет-привет, собачище!

В следующие несколько минут из ванной доносились только топот, плеск воды, сюсюканье и добродушное гавканье.

– Как там твоя Сонечка? – спросила Марина, всё еще стоя в коридоре и слушая, как Тёмка играет с псом.

– Какая Сонечка? – искренне удивился бывший, выйдя из ванной с полотенцем на плече. – А-а-а, ты, наверное, Ксюшку имеешь в виду? – Тёмка расхохотался. – Ревнуешь, Маринка? Приятно, черт возьми. Ой-ой, как приятно.

Марина закатила глаза и удалилась на кухню. С деланой серьезностью открыла холодильник, передвинула с места на место открытую банку сгущенки. Хотелось есть, но вытащить при Тёмке магазинные рыбные котлеты ей казалось верхом позора. Поэтому она достала из буфета пайковые галеты и принялась неспешно откусывать от пресной печенюшки, глядя в окно.

Тёмка зашел на кухню (около его ног вертелась Собака) и с удивлением уставился на новый гарнитур – ну еще бы, при нем ничего подобного в квартире не водилось.

– Шикарно, – покачал головой Тёмка, – теперь тебя уже можно раскулачивать. А Ксюшка ушла, – тут же, без перехода, сообщил он. – Не вынесла душа поэта... ну и так далее. Ты же знаешь: со мной попробуй поживи.

– Да уж в курсе, – фыркнула Марина.

– Ну вот. Теперь я снова одинокий мышь. Можешь меня поздравить.

Зазвонил телефон – мама интересовалась, как у Марины на работе и когда она соберется зайти «не на десять минут». Дочь что-то дежурно отвечала. Без эмоций, без подробностей.

– У тебя там кто-то есть? – наконец спросила мама.

– Нет, – ответила Марина и положила трубку.

Во время разговора Тёмка спокойно, без малейшего намека на приличия, пристально разглядывал Марину.

Он был по-прежнему хорош, этот Тёма. Артем Витальевич Коробейников. Метр восемьдесят два, вьющиеся всклокоченные волосы. Черные. И такие же черные, чуть азиатские глаза. Ямочка на подбородке и короткий косой шрам на левой скуле. Спокойный, монолитный, с застывшей ироничной полуулыбкой.

Стрингер. Может быть, последний представитель профессии в городе; по крайней мере, последний из известных Марине. Он зарабатывал репортажными съемками, когда они познакомились, и уехал на очередной эксклюзив в тот день, когда разошлись. Поначалу Тёмка снимал всё подряд и пытался продавать это Первому и Второму каналам. Однако там брали один сюжет из десяти, платили скудно и всё напирали на то, что надо вставать в штат. А когда Тёмку на три месяца посадили за незаконные съемки приграничной полосы – вообще как отрезало: у него перестали брать что бы то ни было. Он принялся халтурить по свадьбам, по каким-то юбилеям... В перерывах впадал в тихие лежачие запои и молчал по несколько дней.

А потом ему повезло. Или не повезло – это как посмотреть. Марина не знала подробностей, но понимала, что он вышел на каких-то нелегалов: не то местных, не то даже импортных.

– Сбываешь за периметр? – как-то спросила она, когда Тёма в очередной раз принес домой кучу странного, явно не союзного барахла; тот кивнул. – А не боишься, что посадят уже по-взрослому?

– Боюсь, – сказал он, – и что? Я и тараканов боюсь. Мне теперь ночью на кухню не ходить?

Последние полгода их совместной жизни он вообще только своими подпольными съемками и интересовался. Съемками – да еще этой, как ее, Ксюшей...

– Представляешь, Фима сегодня заявила, что Толя – заложник, – сказала Марина, чтобы хоть как-то стряхнуть неприятно зашевелившееся чувство... тоски? ожидания? желания вернуть всё обратно?

– Заложник? – переспросил Тёма; он даже слегка наклонил голову, как делает Собака, когда чем-нибудь чрезвычайно поражена.

– Ага. Я сказала, что таких заложников надо...

– Толя – военный преступник, – отчеканил Тёма.

– Ну уж прямо. Он просто трусливый мудак.

– Ты его недооцениваешь. Он не только трусливый мудак. Он еще и всё посчитавший мудак. Как Мохнатов, как Красивый, как другие, которые скоро упадут к ним.

– Ты хочешь сказать, что эти смерти – ваших рук дело? – внезапно поразилась Марина.

Тёма нехорошо так улыбнулся.

– Чьих наших, Марина Владимировна?

– Не кривляйся, тебе не идет.

Тёма прошелся по кухне, в задумчивости открывая дверки шкафчиков и двигая какие-то чашки.

– Не преувеличивай мои способности, – сказал он. – Я бы, конечно, передушил этих сволочей как курей, собственными руками. Но руки пока коротки. Так что я только в команде поддержки. Пусть и каждый из навернувшихся для меня – именины сердца. А те, кто это организует, – мои хорошие.

– У меня он тоже, как ты понимаешь, не значился в близких друзьях, – но и желать кому-то смерти... Ты не думаешь, что это перебор?

– Нет, – просто сказал Тёмка, – не думаю. Ты еще Старосту какого пожалей. Именно эти люди так всё здесь устроили, что никакое изменение без их демонтажа – невозможно. И единственная причина, по которой мы можем перестать их видеть каждый день, – это их физическая утрата. Значит, я – за утрату. – Он помолчал. – ...Вот ты говоришь про Толю. Говоришь, он трусливый мудак. Его паек, конечно, стоит сотен там пять, но это – плевать. Он купил его не за деньги, он купил его – за мою безопасность. За безопасность моих и, кстати, твоих друзей. Он возвращается в свой лофт в Гордости Столицы и нюхает в нем «огонек» со своих блядей – за то, что нас ловят, как чумных медвежат, по дворам. За то, что Серега Янин и Маратик в тюрьме. За то, что одни бегут, а вторые – не успевают. А он рассказывает всем нам, как тут всё произрастает и колосится!

– А я? – спросила Марина. – Я у тебя тоже – военный преступник? Я ведь на Толю работаю.

– Ты... – Тёма усмехнулся, покачал головой, а потом убрал улыбку с лица и посмотрел на Марину в упор. – Ты – это интересный случай. Мы как раз скоро сможем проверить, чьих ты будешь. Со дня на день тебе предложат место Мохнатова...

Марина истерично хохотнула, но Тёма не обратил внимания.

– И когда предложат, ты не станешь отказываться – потому что у тебя есть дело.

От того, как вкрадчиво он это сказал, Марине стало не по себе.

– Я бы и так был рад повидаться, а тут повод...

Тёма вытащил из кармана черный шуршащий пакет и положил его прямо на стол.

– Здесь две копии одной и той же нарезки видео. Только документ: натура и синхроны. Всё про нынешнее побоище в доках. Там свидетели, солдаты, «народная» медвежья яма, разграбленное хранилище... Сама посмотри обязательно – очень мозги проветривает. Но лучше не на ночь, а то спать не будешь.

Тёма привалился к стене, рассматривая Марину. Явно надеялся считать ее реакцию. Марина же пока старалась держать лицо.

– Одна копия – тебе, а вторую надо передать в Порту одному медведю. Его зовут Оки, он связной между нашими и китайцами. Ты назовешь ему две первые цифры от сегодняшней «жужжалки», он тебе скажет две последние буквы.

Тёма протянул ей бумажку, на которой аккуратными прописными было набрано: «КАА 850924 ЦУГЦВАНГ 2420 НЕВА».

Ну да, подумала Марина, у него всегда всё просто: китайцы, медведи, побоище. Для него это – нормально. Для него всё нормально. Вот сейчас дать ему по роже – он этому тоже не удивится...

– Тёма... ну вот... какого... хрена, а?! – роняя слова по одному, зло заговорила Марина. – Какого хрена ты припираешься ко мне через четыре месяца – и делаешь вид, что мы какие-то одноклассники, я не знаю, двоюродные брат и сестра?! Почему ты считаешь нормальным прийти, свалить здесь какое-то свое говно и снова испариться?!

Тёмка пожал плечами:

– Не знаю. Потому что ты – хороший человек, и я тебе доверяю?

– Какая же ты сволочь, – сказала Марина тихо.

– Конечно. С этим никто и не спорит. Но если ты не включишь и не передашь то, что в пакете, то, что ребята собирали, рискуя шкурой, – это никто никогда не увидит. Давай ты не будешь мне мстить таким образом, ладно? Сочтемся как-нибудь иначе?

– Сволочь, – повторила Марина. – Вали отсюда. И сделай милость – шкурки свои забери.

...После того, как он исчез, Марина еще долго бродила из угла в угол, без аппетита ковыряла котлеты и рассматривала металлический футляр, в котором лежали диски. Включать записи она пока не решалась.

Марина принялась обзванивать традиционные места вечернего отдыха Серафимы – коммерческие рестораны, которые низовая общественность уже миллион лет требует позакрывать, но всё обламывает зубы. Эти удивительные порталы больше в воображаемый, чем в сколько-нибудь настоящий мир, где никогда не знали продуктового дефицита, где плохой тон – упоминать новостное, где собираются люди в костюмах как на довоенных фотографиях, где ночь – это день, и наоборот. Иногда Марине казалось, что Фима живет в этих чудом сохранившихся оазисах свою главную, единственную и настоящую жизнь, а роль кураторши телевизионной жвачки – она так, побочная сюжетная линия, цепь сновидений.

На третьем ресторане Марина вышла на след. Томный женский голос многозначительно протянул: «Я вас внимательно...».

– И я вас, – сказала Марина. – А не видите поблизости от себя пепельную блондинку в японском? Можете спросить, вдруг Серафима отзовется старой подруге?

– Посмотрим, что можно сделать, – ответил голос не менее многозначительно.

Минуты три Марина слушала тишину.

– Привет-привет!

– Ой, – от неожиданности Марина едва не подпрыгнула, – напугала.

Фима заливисто расхохоталась.

– Тут очень нарядно, – поделилась она, – они поменяли интерьер. Телефон в каких-то подушках, я его даже нашла не сразу. Давай приезжай, я тебе расскажу новую мульку, – она хихикнула, – подробности, что называется, письмом.

– У меня тоже новая мулька – от Тёмы, – сообщила Марина.

– Да? Очень мило. Вот заодно и поделишься.

Марина скосила глаза на упавшую у ее ног Собаку. Наверняка подслушивает.

– Хорошо, – сказала она, – а адрес какой?

– Маруся! – возмутилась Серафима. – У меня у самой топографический кретинизм, но ты уже чересчур. Это у Гагаринской площади. Угол Космонавтов и... черт, как она теперь называется? Морская. Да мы были здесь с тобой месяц назад!

– Ты голову себе накурила, – заметила Марина, – не была я там никогда...

«Птичье молоко» Марина помнила совсем другим. Раньше внутри была барная стойка, подсвеченная тусклыми зелеными лампами. На стенах – стилизованные под развевающиеся флаги банкноты то ли выдуманных, то ли давно исчезнувших стран, карикатурные портреты каких-то скряг. Меню с заголовком «Декларация о расходах» и девочки-официантки в выбеленных фартучках. Всё это называлось бар «Буржуй».

Теперь стойку обили веселенькими бутафорскими кирпичиками разных цветов, в потолок натыкали светильники, похожие на заросшие шерстью кокосы, – с них чуть не до пола свисало что-то вроде лиан. На окнах стояли кадки с лилипутскими пальмами. Плюс обои, разрисованные птицами: желтыми колибри, зелеными попугайчиками и отчего-то красногрудыми снегирями, совершенно неуместными в окружающих «тропиках». Вместо стульев для посетителей по полу были разбросаны подушки, такие же разноцветные, как стойка. Столам отломали ножки и тоже опустили на пол. Персонал – в блескучих халатах и туфлях с загнутыми носками – бороздил подушечный океан, периодически круто пикируя вниз, к залегшим между столами посетителям.

– А помнишь, – сказала Фиме Марина, – как ты и твоя банда безуспешно пытались сюда попасть?

Это в самом деле было козырное место.

– Ой, – махнула рукой Серафима, – это было три жизни назад. Сейчас как вспомнишь – так вздрогнешь.

Марина подумала, что это как раз теперь она вздрагивает куда чаще, но вслух ничего не сказала.

Фима, которая уже успела переодеться из делового в вечерне-неформальное, лежала на груде красных подушек с золотистыми кистями и периодически прикладывалась к кальяну. Теперь Маринино отстранение от работы она назвала «подарком» и сказала, что это даже хорошо. Давно пора отдохнуть. А с Толей – уладится. Она сама похлопочет. По поводу же Тёминого появления Фима только фыркнула.

– А в следующий раз – на коленях приползет!

Марина представила ползущего на коленях Тёму. Моментально дорисовались кровь, два пулевых ранения – и вот этот его спокойный, убивающий взгляд.

– Теперь я тебя точно выгоню в нормальный отпуск, – пообещала Фима, – а то всё сидела и сидела здесь. А зачем? Надо срочно «ехать на юг».

– Юг, – сказала на это Марина, – это всякий Крым был.

– Дорогая, кто же виноват, что всё развалилось? Не стреляться же нам из-за того, что нет Крыма.

– Зачем стреляться, – ехидно заметила Марина, – некоторые мои знакомые предпочитали травиться.

– Бр-р-р, – Серафиму передернуло, – нужно же тебе было об этом вспомнить! Это когда было-то? В семнадцать лет у многих мозгов нет.

– Ну да. Ни мозгов, ни Крыма.

– Вот дрянь, – глядя на ухмыляющуюся Марину, сказала Фима с нежностью. – Но я тебя всё равно выставлю в нашу заповедную деревушку на недельку-полторы, не сомневайся.

– Тогда за тебя, мать, – Марина подняла бокал.

– Ага, – кивнула Фима и снова потянулась к кальяну.

Они перемыли кости общим знакомым с работы. Обсудили нового Фиминого мужика – Олега. Старого Фиминого мужика Савелия. Фимину сучку-сестру. Немного Тёму – но Марина благоразумно не рассказала про диски и Порт. Наконец, довольная и по-прежнему хихикающая Фима сообщила:

– Мне предложили мохнатовское время.

– Чего?! – переспросила Марина с ужасом.

– Время его программы. Чтобы я собрала – свою. Толя поддержал.

– Хрена! – сказала Марина; она вспомнила, что говорил Тёма, и отпила еще настойки. – И?

– Не знаю, – покривилась Фима, – стремно как-то.

– Стремно?! Я думала, ты за такое душу продашь! Да и без тебя очередь выстроится...

Фима смерила подругу скептическим взглядом.

– Ничего-то ты, мать, не ловишь, – вздохнула она. – Никто его время не хочет, потому что никто не хочет оказаться на его месте.

– В смысле? Сдохнуть от инсульта из-за непомерного пьянства? Или теперь думают, что это его – свои?

Фима вздохнула.

– Инсульт там, не инсульт, свои, чужие... Это бабушка надвое это самое. А новостным поводом стать никому не хочется.

Марина качнула головой, поежилась и хватила еще настойки – эта, на шишках, была очень даже ничего.

– Но ты же вот – не суеверная, Марусь.

– А?

Серафима выпустила в ее сторону струйку белого дыма.

– Бэ. С тебя – концепт нашей программы. Чтобы показать Толе, что мы на что-то годимся. А там – разберемся, что дальше делать. – Фима положила на язык кусок бурого сахара и стала его задумчиво посасывать. – Ты у нас – надежда прогрессивного человечества. Одна дельная идея, или пять – приемлемых, а потом – отпуск!

– Бред какой, – сказала Марина. – Ты еще скажи, что написать нужно – до завтра.

Фима хмыкнула.

– С чего это? До четверга у нас вполне есть время.

– Тогда в пятницу ты отвезешь меня в Порт.

– В Порт? А Порт-то тебе зачем?

Дома Марина поставила в прихожей пакет и, подняв валяющийся поводок, повела Собаку на вечерний моцион.

Они сделали круг по двору, а потом вышли в сквер перед Горным институтом. Здесь лучи прожектора с институтской крыши выхватывали из темноты маленький пятачок пространства, в котором умещались скамейка без доски в спинке и неокрепший дуб – тоненький, метра три в высоту. От скамейки по направлению к институту квадратными плитками была выложена площадка с муляжом фонтана в центре. Воду экономить стали, а от любви к фонтанам, мостикам и другой архитектуре былой роскоши так и не охладели.

В темноте не было видно, но Марина знала, что двух плит – не хватает. Во времена ее детства здесь стоял памятник мальчишке-часовому с медведем. На парнишке – съехавшая пилотка и кое-как повязанный галстук. Он протянул руку пожать лапу медвежонка, который смотрит слегка испуганно, но лапу не убирает.

В школе им рассказывали, что были такие Генка и медвежонок Каннаки. Они встретились, когда люди бежали от войны (в школе это называлось передислокацией). И чья-то семья – Марина уже не помнила точно, чья именно, – второго усыновила. В общем, это был трудно представимый в нынешние времена памятник дружбе народов. И, кажется, еще подвигу. Что-то там эти Генка и Каннаки потом совершили, спасли, что ли, кого? Или погибли героями?

Пока Собака бегала по своим делам, Марина сидела на скамейке и задумчиво смотрела в ту точку, где Генка и Каннаки шли на контакт. Она вдруг вспомнила, что когда-то завидовала Генке: ей тоже хотелось друга-медвежонка, и ей тоже хотелось в подвиг.

Вернувшись домой, Марина взяла ручку, два листа бумаги и пошла на кухню. «В рамках Национального приоритета», – быстро вывела она, и удивилась, как эти слова выскакивают сами собой. – «“Можем повторить”: развлекательно-патриотическая эпика. Концепция программы базируется на уважении к памяти героев Союза и необходимости актуализировать в массовом народном сознании образ неболезненного, доступного каждому самопожертвования, призвана подчеркнуть необходимость служения общественному благу, вызвать импульс сопереживания и одновременно сформировать у “аудитории дивана” ощущение “и я так могу”...»

У нее выходила программа, в которой отобранные специальным телевизионным жюри участники станут соревноваться в как бы опасном для жизни (степень опасности нужно будет потом пощупать на фокус-группах) геройстве, про которое раньше только читали книжки или смотрели кино: переносят космические перегрузки, крепят собой переправу, выбираются из горящего танка.

Исписав первый лист, Марина походила туда-сюда по кухне, размышляя: совсем чушь придумала – или сойдет для сельской местности. «Сойдет для сельской местности», – так говорил отец, который вычитал это, поди, в какой-нибудь из своих бесконечных припрятанных книжиц. Так-то какая еще «сельская местность» у нас, в Рубежном Союзе?

Она сошлась сама с собой во мнении, что если не задирать планку – а это, собственно, никому и не надо, – то может и прокатить. Главное – название козырное. А название всегда определяет.

Аля

По-взрослому

С самого утра работа в секторе всё не могла начаться. В честь Дарьяниного дня рождения было устроено хоровое пение, на которое прибежали из других отделов. Потом пили китайский «чай», ели домашний пирог с какой-то ягодой. Дарьяна от общего застолья пыталась отбиваться, уверяла, что на диете, но в итоге всё же соблазнилась. То и дело забегали какие-то девочки и тетеньки с пакетиками, коробочками или открытками. Они хватали Дарьяну за плечи, оставляли помаду на ее щеках, после чего гостей непременно начинало нести стихами.

Аля обещала себе, что не будет налегать на пирог, но Марта подкладывала ей кусок за куском, уверяя, что ягод в пироге больше, чем теста, а ягоды очень полезны.

– Ешь-ешь, – говорила пухленькая Марта, – ты еще свою норму не нагуляла, я скажу, когда остановиться.

После того, как заварник поженили уже в третий раз, в сектор ворвалась Лена Калинина из Игрового. На ней были легкая синяя курточка с белыми геометрическими вставками и брюки в тон – чуть-чуть, но всё же широковатые, чтобы считаться классическими. Сразу же закралось подозрение, что ее костюм – это слегка перешитая олимпийская коллекция, с которой отпороли вымпелы.

– Даря! – закричала Лена с порога, как будто не обращая внимания на завистливые взгляды девчонок. – С днем ангела тебя, милая!

Целуясь в щечки с Дарьяной, она хлопала ее по спине и желала-желала-желала имениннице. Периодически даже зажмуривалась от удовольствия говорить звонкую поздравительную белиберду.

– От чистого сердца! – выпалила Лена в конце и уронила в руки Дарьяне подарок в обертке из «зеркальной» бумаги.

Все тут же бросились смотреть, как именинница достает из упаковки настольные часики, в которые будто бы налита вода вместе с золотой рыбкой. При повороте рыбка виляла хвостом, чем вызывала всеобщий восторг. Насладившись произведенным эффектом, Лена объявила, что в Спортивном сегодня с утра разгружают новую номенклатурную линейку: роликовые коньки в мужском и женском вариантах. Общему сектору было достаточно это только услышать, чтобы снова отложить работу на неопределенное время. Серийное производство роликов – эта новость по значимости превосходила даже прошлогоднюю, про возобновление выпуска шифоновых платьев. Последний раз коньки выпускали еще при старой Федерации, и они больше сохранились в воспоминаниях.

– Мне выдали две пары – сделать описание, – зачем-то понизив голос, сообщила Лена, – так что, если не будете сильно визжать, можем по трое сходить в наш сектор – глянуть.

Без визга всё равно не обошлось. При виде белых конёчков с серебристыми шнурками и нарисованными звездочками Аля тоже вопила как ужаленная.

– Вот это вещь! – восхищалась рыжая Виолетка, так и этак поворачивая коробку с прозрачной пленочной стенкой, за которой белели четыре колесика. – Когда же на такие можно будет записаться?

Сашка Васильева взялась всех уверять, что женский конёк – именно ее размера. Девчонки хихикали, но не спорили – какая разница-то?

Ажиотаж улегся только после обеда. Все вернулись в свой сектор, и Марта сказала, что пора уже делом заняться. Она ушла за шторку из разноцветных висюлек, которой ее кабинет был отгорожен от остального зала, другие работницы Общего еще поболтали несколько минут, но потом тоже разошлись к своим столам. Кто-то сел за компьютер, кто-то принялся звонить в Почтовый, Канцелярский и даже Творческую студию – было слышно, как заказывают две поздравительные юбилейные песни.

Але дали задание посчитать сувенирку, необходимую ДЮСШ «Юность» на следующий месяц, и она погрузилась в списки турнирных дат, выступающих на мероприятиях и официально приглашенных.

Первые две недели плана она преодолела быстро: там были только предварительные этапы, пара районных соревнований и награждение гимнастов. Зато турнир памяти снайпера Крюкова стал сущим кошмаром. Среди почетных гостей значились два члена Синода и даже помощник Старосты, однако в их собственных графиках такого пункта не было – Аля уточнила у секретарей. Проблема казалась неразрешимой: если поверить секретарям и не учесть начальственную тройку, кто-то из них может неожиданно объявиться на турнире и не получить положенного. Если же заказать на всякий случай, можно потом всю жизнь писать объяснительные, как так вышло, что бесхозной оказалась именная продукция на огромную сумму. Аля долго и задумчиво кусала карандаш, затем пошла посоветоваться с Мартой, но вернулась ни с чем – та прижимала к уху телефонную трубку и при виде подчиненной покачала головой.

Аля снова взялась за карандаш, но тут в Общий вплыла Варвара, и снайпер Крюков сразу отошел на второй план. Сектор моментально бросил все свои дела и напряженно уставился на визитершу. Было даже удивительно, что, как в старых фильмах, которые крутят в «Космосе», не зазвучала тревожная музыка и на стене не вспыхнул титр «Воцарилась гробовая тишина».

Варвара, которую на самом деле звали Вероникой Вартановной, появлялась здесь редко, но от визитов этих никогда не стоило ждать приятного. В памяти был еще свеж ее приход после недавней кражи. Где-то с месяц назад из Винно-водочной службы исчезли четыре бутылки трофейного виски; шептались, что именно такого, какой пьет начдеп. Как четыре бутылки можно было пронести мимо контролера, а потом и мимо охранника, оставалось только гадать. Скорее всего, без «партнеров» в Безопасности не обошлось, и искать в первую очередь следовало там, – однако руководство департамента пошло другим путем. Устроили общий шмон всех отделов – с выломанными ящиками столов, досмотром сумочек и перетряхиванием мусорных корзин. Самих сотрудников на это время выгнали в коридоры. В результате одна пустая бутылка обнаружилась в Оранжерейном, а еще одна – полная – в лаборатории Дизайна. Две так и не нашли. Все понимали, что бутылки, скорее всего, подбросили именно во время шмона; понимало это и руководство. Потому администратор этажа Варвара даже не стала искать конкретных виновников, а просто объявила Дизайну: «Вас всех штрафуют на половину пайка».

Было много шума. Кто-то ходил кричать на юристов, кто-то обещал потребовать у бухгалтерии документальное обоснование перерасчета, кто-то грозился написать заявление. Через пару недель всё сошло на нет. Никого не уволили, но никто и не уволился.

– Так, – сказала Варвара, подойдя к одному из столов и усаживаясь на крутящийся стул, – быстренько соберемся около меня. Давайте-давайте, не будем друг друга задерживать.

Она будто бы скучающим взглядом обвела рабочий зал Общего, теребя закрученные белокурые прядки, похожие на макаронины. Аля впервые задумалась, что на самом деле Варваре всего лет тридцать, максимум тридцать пять. Просто манера носить строгие черные костюмы с красной оторочкой и любовь цеплять словно бы специально чиновничьи броши делали ее старше. Как и привычка прищуривать глаза, собирая при этом в их уголках сеточку морщин.

– Чтобы не терять время, – начала Варвара, по обыкновению глядя перед собой и ни на кого конкретно. – В департаменте чепэ. Те, кто отвечает за нас, считают, что это намеренная дискредитация коллективной работы в момент, когда террористы стараются посеять панику. Я же надеюсь, что это просто глупость и безответственность, – она поставила указательный палец правой руки на крышку стола и начала что-то выписывать ярко-алым ногтем. – Я хотела бы думать, – продолжала она с интонацией водителя троллейбуса, десятый раз за смену объявляющего одни и те же остановки, – что вы просто избаловались хорошим к себе отношением и заигрались во вседозволенность. Потому что в противном случае вы – вредители.

– Можно узнать, о чем конкретно разговор? – холодно поинтересовалась Марта.

Зря она так, подумала Аля; только еще больше Варвару разозлит.

– А вам, Марта Витальевна, следовало бы не спрашивать, а самой знать, что происходит в вашем... – Варвара очень внимательно вгляделась в собственную ладонь, словно бы силясь рассмотреть на ней нужное слово, – в вашем бюро добрых дел. – И продолжила, уже снова обращаясь ко всем: – А сознательная попытка подорвать работу департамента, мои милые, называется саботаж, и занимается этим – конституционка. Я надеюсь, ко всем приходит понимание серьезности происходящего?

Сектор молчал: кто-то слушал лекцию дознавательницы с плохо скрываемым недоумением, но большинство – с тем самым страхом, с каким дети зачарованно смотрят фильм ужасов, не в силах переключить канал.

– Прежде чем я всё сделаю сама, – предупредила Варвара, – хотелось бы спросить: ни у кого из присутствующих не появилось желания что-нибудь нам рассказать?

Ей не ответили.

– Прискорбно, – констатировала Варвара. – Это означает, что ответственность разделит весь коллектив.

Аля услышала, как кто-то из девчонок вздохнул. У нее самой от страха заледенели кончики пальцев.

Варвара сцепила руки в замок и откинулась на стуле. Ее подбородок задрался кверху, и стало хорошо видно родимое пятно на шее.

– Сегодня на утренней планерке дирекции сообщили о нескольких случаях перекомплекта подарочных наборов, – отчеканила она. – Речь шла в том числе о подарке от имени Старост. Этот подарок должны были вручать на юбилее Пароходства. Это очень важный подарок. И он бы так и был вручен, если бы наш представитель не проверил все комплекты перед отправкой, – голос дознавательницы пошел вверх. – И вот выяснилось, что кому-то пришло в голову во все – я подчеркиваю! – во все пакеты вложить плюшевого медведя. Медведя! Который как бы говорит... – Варвара замешкалась и оборвала фразу на середине. – Я не знаю, как это трактовать: как идиотскую шутку или как сознательную акцию. Но то, что медведем могло быть скомпрометировано само имя Старосты, мне кажется просто страшным.

– Бред какой, – перебила ее Марта. – Какие медведи? – спросила она, оборачиваясь к своим сотрудницам. – Какой перекомплект? Кому и зачем это могло понадобиться, а, девочки?

– И не просто медведь, а медведь, у которого на шильдике еще и буквы, которые диктовала эта жужжащая дрянь: «ДСЗ 791202 ГИННУНГАГАП 9719 БАЙКАЛ».

Аля почувствовала, как всё вокруг начинает расслаиваться на какие-то жирные полосы, по которым пробегает крупная рябь. Замерзшие руки и ноги теперь, наоборот, пылали жаром, а звуки стали гулкими и далекими, как из-под воды. Аля пошатнулась и почувствовала тошнотворную легкость во всём теле. Кто-то позвал ее и тронул за руку, но кто и зачем, она не поняла. Рабочий зал отдела качнулся и окончательно расклеился. Аля упала в обморок.

Ее не стали относить в медпункт, а приводили в чувство своими силами: не хотели поднимать лишний шум. Когда Аля пришла в себя, Варвара уже куда-то делась, вокруг суетились только Виолетка и Наташка Гасанова. Кто-то из них позвал Марту.

– Вляпалась ты по-взрослому, Алина, – сообщила та, едва появившись. – Идти сможешь? Тогда живо дуй к Самербекову, он тебя вызывает. Со всем соглашайся. Кайся и проси прощения. Давай. Виолетта тебя проводит.

Сергей Ринатович Самербеков был одним из двух заместителей начальника департамента. Насколько помнила Аля, по хозяйственной части. Не только видеть – слышать о нем ей приходилось всего раза три за время работы в Общем. Узнав о необходимости идти к нему на ковер, Аля мгновенно почувствовала, как у нее подламываются колени, и бо́льшую часть пути Виолетка практически тащила ее на себе. Отцепилась она только перед дверью, на которой стальным серым было выведено «Заместитель руководителя».

В кабинете Сергея Ринатовича было сумрачно из-за плотно закрытых жалюзи. Верхний свет не горел, и только две странные настольные лампы-штыри позволяли разглядеть обстановку. За огромным столом, напоминающим формой меч без рукояти, стояло никак не меньше трех десятков стульев. Циклопическое кресло хозяина кабинета вырастало из-за гарды «меча» и будто бы висело в воздухе. В кресле восседал Сергей Ринатович.

Появившись на пороге, Аля тут же прикрыла за собой дверь: ей показалось неуместным впускать свет в этот сумеречный короб.

– Проходите и садитесь, – подал голос Самербеков.

Он внимательно разглядывал пришедшую, слегка сощурившись.

Аля послушно подошла. Вблизи заместитель руководителя оказался маленьким, лысоватым и очень усталым человеком без шеи; грузные, заросшие бакенбардами щёки лежали словно бы прямо на плечах.

– Будем говорить, – с какой-то непонятной интонацией, не то вопросительной, не то утвердительной, произнес он. – Вы представляете, чем для нас всех обернутся ваши выходки?

Аля молча опустила глаза.

– Я вас совершенно серьезно спрашиваю. Или вы говорить разучились? Так ведь можно и научить заново, даже не думайте, – замрук изобразил многозначительную паузу, после чего, поерзав в кресле, вдруг как будто выключился – отвернулся от Али, откинулся назад и закрыл глаза.

Аля подумала, что Самербекову стало плохо, но беспокоить его побоялась. Она сидела всё в той же пристыженной позе. Так прошли сначала пять, а затем, наверное, и десять минут – точно сказать было трудно: Аля даже украдкой не смела взглянуть на часы.

Наконец, Сергей Ринатович ожил.

– Значит, так, – сказал он будничным тоном, словно только что говорил двадцать минут кряду, – я тебе вот что посоветую, девочка. Сейчас быстро напишешь мне заявление... Ты сколько у нас работаешь?

– Четыре месяца.

– Напишешь, что четыре... нет, три месяца назад ты начала общаться с какими-то людьми из Порта, раньше их – не знала. Они убедили тебя провести мелкую диверсию и бросить тень на работу департамента. Напишешь, что вся эта идея с медведями была тебе продиктована... Ну? Бери вон бумагу и пиши.

От накатившего на нее ужаса Аля потеряла всякую возможность что-либо воспринимать. Слова заместителя начальника гулко грохотали, она же слышала – только мерный рокот.

– Ты меня слышишь? – поинтересовался Самербеков.

– Я не знаю, про каких людей из Порта вы говорите, – прошептала Аля.

– Ах не знаешь... Тогда быстро пошла на рабочее место и по пути напрягла память! Через два часа вернешься с воспоминаниями и заявлением по собственному. Не то поедешь к конституционщикам, слышишь?!

Виолетка сидела на подоконнике – на почтительном отдалении от самербековского кабинета.

– Ну что? – спросила она, спрыгнув, как только Аля выбралась на свет.

Та помотала головой.

– Так плохо? – ужаснулась Виолетка. – Что сказал-то?

Аля призналась, что ничего не поняла. Надо было посоветоваться с Мартой, но тут выяснилось, что Варвара требует сначала пройти какой-то тест у психолога департамента.

Герман

Яма

Герману снилось, что он стоит в очереди за солнцем. Ему шесть лет, на нем панама и голубые шорты. Мама отправила его совсем рано, и на улице еще прохладно. Мятая желтая бочка – почему-то с надписью «Масло» – заняла позицию на углу Энтузиастов и Морской, а к ней уже выстроилась очередь из жителей ближайших домов. В руках у них бидончики и небольшие канистры. Впереди Германа стоит тетка в красно-цветочном платье, а сзади – дед с длинной бородой поверх застиранной армейской гимнастерки.

– Двух литров не хватит, – говорит дед кому-то за своей спиной. – Не. Тут такое дело – не окрошка же. Надо три...

Зазвонил телефон. Открыв глаза, Герман еще несколько секунд соображал, где находится, а потом отбросил одеяло и нащупал ногой стоящие около кровати тапки. Он доплелся до кресла, откуда раздавался телефонный клекот, но найти трубку получилось не сразу: прежде чем ее обнаружить, Герман выгреб из-под подушек несколько монет, фантик и какую-то книжку. Когда он всё же сказал «да», выяснилось, что к телефону можно было и не подходить – звонил братец Боря.

Он сначала делал вид, что хочет просто поболтать.

– У тебя с Викой как? – спросил он первым делом.

– Не знаю. Я ее уже полгода не видел.

– Срань господня! – поразился Борька. – Вы все офонарели, что ли? Вы же лет шесть...

– Семь.

– Да-а-а, – вздохнул Боря, – ублюдство какое-то сплошное.

Потом Боря спросил про Мохнатова. Притворно удивлялся, что у Германа нет каких-нибудь скабрезных подробностей. Что-то молол насчет предсказаний.

Однако Герман даже не подумал купиться на внезапное внимание брата к его личной и рабочей жизни. И верно – Боря скоро проявился: ему нужна была справка о прописке в квартире родителей и ему нужны были деньги.

– Денег нет, – предупредил Герман, – я тебе серьезно говорю. Справку на неделе можно сделать, а деньги ищи сам.

– Совсем нет? – недоверчиво поинтересовался Боря.

– Совсем. Откуда деньги, если мне продуктами выдают?

Брат принялся что-то задумчиво насвистывать в трубку.

– Может, тогда продать чего? Позарез ведь надо.

Герман вздохнул:

– Боря, мама для твоего «позареза» продала что только можно. Я в это – не играю. Уже взрослый мальчик, сам выкрутишься.

– В тюрьму сяду, – весело сообщил Борис.

– Всё в тепле будешь.

Герман взял с полки будильник, убедился, что еще два часа можно спокойно себе спать, и снова забрался под одеяло. Сон, однако, больше не шел. Герман принялся думать про брата; вспомнил историю, как тот унес из дома его телескоп, – и пришел в полнейшую ярость.

– Говнюк, – сказал он, садясь на кровати, – вот не дал же поспать...

Умывшись, пошел заварить кофейный напиток. Телефон еще дважды звонил, но Герман не стал повторять ошибки и остался на кухне. Позавтракал наспех приготовленной кашей и клейким плавленым сыром. Потом включил телевизор и по несколько минут посмотрел каждый из трех каналов.

Мысль о Борьке не шла из головы. На кой черт ему справка понадобилась? Герман вернулся в комнату и принялся потрошить шкаф: давно надо было собрать в одном месте Борькины документы, а теперь где они лежат – поди разберись. По ящикам были разбросаны инструкции по сборке мебели, поздравительные открытки от родственников (которые мама никогда не решалась выбросить, а теперь – в память о ней – не решается выбросить уже сам Герман), какие-то распечатки с маминой работы, договоры, а кроме того, фотоальбомы и коробки с вещами. Всё лежало вперемешку и без какого-то смысла.

Среди прочего Герман обнаружил свой значок часового Старосты, марки с военными дирижаблями и увеличительное стекло. Ни одного Борькиного документа не наблюдалось. Наконец, с нижней полки Герман вытащил бледно-голубую папку.

Он расшнуровал грязновато-бежевые тесемки. Сверху обнаружились шесть фотографий разного формата. На самой большой мама, Герман и Борька сидели под бутафорской пальмой: Герман – в богатырском шлеме и красном плаще, Борька – в перьях и с томагавком в руках. На двух других снимках совсем юная мама обнималась с какими-то своими подругами. На оборотах было написано: «Москва. Галя, Вера и я. 07.07». Еще на одном фото – совершенно выцветшем – на берегу неспокойного моря стоял дед. Тоже молодой, лет не больше сорока. Рукой он показывал в сторону корабля под флагом неизвестного Герману государства: флаг был наполовину синий, наполовину белый или желтый, теперь уже не определить. Оставшиеся две фотографии были портретами Германа и Бориса – такими же, как на школьных виньетках, только побольше. Герман помнил, что его снимали после девятого класса, а Борьку, наверное, раньше, может, в седьмом.

Под фотографиями лежали завернутые в полиэтиленовый пакет коммунальные квитанции, квиточки, чеки и выписки со счетов; мама зачем-то старалась их сохранять.

Здесь же в отдельной прозрачной папке были собраны почетные грамоты и наградные листы деда. Когда-то Герман хотел их порвать и выбросить, но потом передумал: пусть останутся, может, кто-нибудь прочитает и ужаснется.

Дед Савва был архитектором-проектировщиком, начальником бюро. Того самого Бюро-17, которое разработало комплексы реадаптации. Вроде бы даже по собственной инициативной заявке.

Дед проектировал бараки и рабочие загоны, исправительные залы и кельи. А еще Бюро-17 предлагало подходящую мебель, пристяжные цепи, упряжь, повозки, строгие намордники. Это был большой, прямо-таки всеобъемлющий заказ.

...медвежьи ямы в нем, конечно, тоже были. Герман потом долго изучал чертежи в краеведческом – через отвращение, через ползавший по спине ужас. Он пытался представить, как всё это пришло деду Савве в голову, и почему тот решил, что люди согласятся подобное делать. И почему дед в людях не ошибся. И как потом ему удавалось с аппетитом, очень вкусно есть.

Первые пару лет комплексы использовали только для медведей, но потом в реадаптацию стали включать и людей. Староста настоял – а дед не стал спорить, и взялся перекраивать свои чертежи, больше всего похожие на концепт-реквизит ада, под новые габариты.

Его дважды награждали за передовые разработки, в том числе – за «низкопольный гидрокомплекс Еканова», который звали потом «мокрой ямой». И еще – за усердие; за это дали целых четыре грамоты. А потом был еще орден «за заслуги».

Вспомнилась парадная фотография, которая когда-то стояла у матери на комоде: дед скромно улыбается в усы, а его за плечи обнимает пухлощекий крепыш в ярко-синем пиджаке – первый секретарь Старостата. Они в каком-то ангаре, где по стенам висят непонятные детали, кругом рабочий беспорядок... Не сразу заметишь – да и приметив, засомневаешься, – но справа от деда виднеется край медвежьей шкуры на стене.

Дед работал к западу от города; сейчас там ничего, кроме Трансформаторных полей, но раньше стояли огромные рыжие коробки заводов. Мать говорила, что дед хотел переехать еще дальше, на старые федеративные земли. Но туда так никто и не перебрался. А теперь и не помнят про тот нацпроект.

В комнату заглянул Сергей, смерил скептическим взглядом разбросанные бумаги и сказал «мя». Без какого-то смысла. Скорее всего, поздоровался.

– Иди дрыхни, – посоветовал коту Герман, – рано еще.

Он посмотрел на настенные часы – корпоративную дешевку из выкрашенной в красный фанеры; можно потихоньку собираться.

Вернувшись на кухню, Герман вдруг понял, что снова хочет есть. Второй завтрак (обед, ужин – непонятно, как лучше называть приемы пищи после сна, который случается к вечеру) он организовал из бутербродов с «ветчиной питательной». Неприятный привкус попытался перебить «кофе», но не преуспел.

Герман пораньше вышел из дома, чтобы идти до работы неспешно, обдумывая, как теперь сложится его «дальше». Он был из тех людей, которым непременно нужен «план B», а лучше и «план С» в придачу. Стоит быть готовым к ухудшению ситуации, провалу договоренностей, концу света – даже если ты уже живешь внутри другого такого. Герман считал, что именно в этом сценарном планировании – способность выживать, отряхиваясь после оплеух судьбы. И хотя каждый новый раз он находил себя всё менее отряхнувшимся, Герману казалось, что без заранее согласованной с самим собой линии поведения было бы несравнимо хуже.

Теперь, после того, как история с бегством из Рубежного Союза не удалась, нужны были новые планы под всеми буквами. Но в первую очередь следовало понять, каков основной сюжет.

Герман и размышлял об этом, и одновременно понимал, что на самом деле он знает ответ. Просто это такой ответ, с которым крайне некомфортно сосуществовать. Он сразу требует миллиона других вопросов и ответов, про которые даже страшно задумываться. Даже готовому к худшему Герману.

Ответить себе на них – как открыть тревожный чемоданчик. Вот он лежит перед тобой внутренностями нараспашку и требует постиранного поглаженного белья, теплых носков, аккуратно подобранных документов, каких-то пока совершенно неочевидных, но смертельно важных препаратов, сигарет и прочих хабаров для тех, в чьей власти ты можешь оказаться. Но где нужная справка? В какую задницу ты сунул с таким трудом добытые две упаковки капотена? И куда лезть за золотым браслетом, который всё равно отберут при первом же шмоне?

И ты думаешь: наверное, всё же поищу завтра, а лучше – после праздников. Всё же вряд ли потребуют на выход уже прямо сегодня. И ты закрываешь чемоданчик, не убирая его далеко. И каждый день он мозолит тебе глаза и напоминает, что хорошо бы поискать капотен и справку. Но ты снова откладываешь, в общем-то, понимая, что, когда и если, – ты уже не успеешь.

Поэтому надо успеть, думает Герман, у которого чемоданчик никогда не был собран. Надо успеть с новой идеей. Точнее, со старой идеей. Потому что медведи – это очень старая идея, куда старше нынешнего Рубежного Союза. Медведей всегда боялись. А когда с ними удалось замириться – тем более. Помня, что́ люди успели проделать с бурыми, от последних всё время ждут ответки – терактов, диверсий, бунта. Они просто затаились, но никогда не простят, говорят у Германа во дворе. Мы бы вот – разве простили б?

Герман думает, что, конечно, бунт – это насилие, которого и раньше, и сейчас хотелось бы избежать. Еще несколько месяцев назад Герман бы сказал себе, что дело даже не в «избежать», а просто в «невозможно».

Но когда «жужжалка» сказала «АВП 271286 МИФОЛЯЦИЯ 1220 АКСАЙ» – все услышали в этом Аксае намек на одного из прежних медвежьих старших. А после того, как в Порту начались натуральные боевые действия, и туда послали сначала гвардию, а потом и тяжелую технику, – стало ясно, что медведей в самом деле рано считать замиренными.

А еще по всему выходило, что какие-то группы и внутри Союза, и на его окраинах, похоже, тоже ищут выход из изоляции. И для них бунт и смута – возможность наконец перевернуть доску.

Герману становилось всё более понятно, что надо распечатывать «план В». И что с того, что реальность давно и, кажется, бесповоротно превратилась в этот самый «план В», то есть в худший из осмысленных сценариев? Значит, нужно и эту хреновую выдачу разобрать на «С», «D» и что там еще за ними следует.

Почти у самого Репродуктора Герман заметил грузовичок-фургон. Он стоял поперек дороги, утонув одним колесом в большущей выбоине, и напоминал кошку на дыбах. Впечатление усиливали распахнутые настежь двери одновременно с откинутым капотом. Вокруг фургона суетились двое солдат, которые, как показалось Герману, просто не знали, что делать: в свете уличного фонаря было видно, как один из них то забирается на задранную кабину и всматривается в двигатель, то снова спрыгивает на асфальт. Второй в это время совал голову под колёса, что-то там щупал и орудовал большим разводным ключом, потом вылезал, и через минуту всё повторялось.

И только третий участник сцены (очевидно, водитель) в сером комбинезоне и кепке с короткими отвислыми ушами меланхолично сидел в стороне на какой-то куче тряпья и энтузиазма не проявлял. Кажется, он даже что-то напевал.

Грузовики, как и бензин, в Рубежном Союзе абы кому не выдавали, так что оставалось только догадываться, чья судьба сейчас провалилась под мостовую вместе со злополучным колесом.

– Из-за чего встали? – поинтересовался Герман, поравнявшись с водителем.

Тот косо посмотрел в ответ и хмыкнул.

– А не шел бы ты нахер, парень, – сказал водитель со смехом и тут же, без перехода, сообщил: – Сдохла она. Если тебя так тридцать лет дрочить, и ты сдохнешь, как жужа. Спасибо еще, что тихо отошла; могла бы и пердануть нам напоследок.

Герман заметил, что груда тряпья на самом деле – это полосатые матрасы, которые, видимо, из фургона выбросили на дорогу. Очевидный дефицит. Скорее всего, с какого-то секретного склада. Тогда, кстати, ясно, откуда солдаты.

Матрасы мокли в лужицах грязной воды, застоявшейся в выбоинах асфальта.

– Чего солдатики-то так прыгают? – спросил Герман.

– А самоебы потому что, – пожал плечами водитель, – думают, им орден дадут, если до полкана дотащат. А может, жопу не открутят. Только машине так и так кирдык, никуда она больше не дернет. Отмучилась.

Водитель, похоже, был прав. Уже потом, выглянув со второго этажа Репродуктора, Герман увидел, что солдаты бросили истерические попытки привести фургон в чувство и тоже сидят на матрасах, в какой-то прострации пялясь на издохшую машину.

Времени до вахты оставалось еще порядочно, и Герман решил пока не идти за журналом, а заглянуть в ремонтную, где иногда можно было обнаружить Лёху Мерлина. Когда-то это была маленькая студия прямых эфиров, о чем напоминали стены, всё еще сохраняющие часть звукоизолирующего покрытия. Теперь сюда сгружали всё, что некуда деть, но о чем еще не поступало прямых указаний выкинуть. Мерлин занял это пространство самозахватом. Оказалось, ему страшно интересны старые радийные и телевизионные штуки (в которые постепенно превращалось всё в Репродукторе).

Среди прочего мебельного хлама, в ремонтной стоял квадратный столик с арматуриной вместо одной ноги. Сейчас на него были свалены внутренности микшерских пультов, в которых и копался хозяин каморки.

Вошедшему Герману Лёха помахал зажатыми в руке плоскогубцами, и тут же ткнул ими в сторону телевизора без корпуса на одном из стеллажей.

В телевизоре сидел Староста. Задник пресс-кабинета за его спиной был расписан видами здания Старостата и площади Защитников. Тут и там по нему мелкими шкодливыми буквами пробегали слова «Наш Союз сегодня». Разложенные и расставленные перед гостем (или хозяином?) студии микрофоны походили на конфискованный арсенал.

– ...в головах просто насрано, – говорил Староста, перекатывая во рту слова и сцеживая их зрителям. – Если кто-то потек чердаком и зовет этих вонючих шавок партизанами... ну-у, такую суку один хрен – пора прислонить к теплой стенке. У нас заебок медицина, утырки всхрюкнуть не успеют, как им дадут занюхнуть газку. – Староста сделал паузу и чуть заметно ухмыльнулся. – Народный суд завсегда прохавает, кто человек, а кто падаль. Мы его для того и держим, чтобы лепил разным подсвинкам во все щели.

Староста любит выступать по телевизору и дирижаблям, любит длинные беседы на радио – у него и начальственный говор особый, никто так больше не умеет. Да никому больше и не положено: сначала дослужись, потом будешь про утырков.

Герман смотрел на шевелящиеся усы и думал, что на портретах Старост, которыми принято увешивать кабинеты, усам всё же не уделяют должного внимания. Они получаются бледными и невыразительными, совершенно обыденными. А вот те, что шевелятся сейчас в телевизоре, – это усы другой касты. Усы героические и властные, усы-аристократы. О них можно делать отдельные передачи, с них можно рисовать самостоятельные портреты. Не исключено, что они даже выразительнее своего хозяина.

– Понял, да? – буркнул под ухом Лёха. – Смешно придумали.

– Придумали что? – спросил Герман, отвлекаясь от своих мыслей.

– Ну, эту геройскую программу, – сказал Лёха, отложив пульт и откусывая от размоченного сухаря.

– Какую программу? – всё еще ничего не понимая, удивился Герман.

Лёха, прожевав сухарь, взялся объяснять. Оказывается, мохнатовский воскресный эфир теперь заменят передачей про героизм.

– Можно будет гореть в танке или, там, выпасть из окна – не просто так, а за Родину, – пояснил он. – Но только это должно быть повторением известного выпадения из окна, в смысле, подвига.

Герман тут же представил, как кто-нибудь в прямом эфире будет бросаться на амбразуру.

– И что, думаешь, пойдут?

– Думаю, уже очередь стоит перед приемными. Всем хочется пайка под аплодисменты.

Герман бросил взгляд на экран.

– Если кто-то не выкупает, за что мы ебем этих удушливых пидоров, значит, он сам узкоглазый недобиток, – уверял Староста, – и конституционка его тоже отпетушит рано или поздно по полной.

Какая-то журналистка в первом ряду отчаянно кивала.

– Ладно, – бросил Герман, – пойду-ка я на обход, документалисты должны уже отвалить.

– Счастливо, – махнул ему Лёха, не оборачиваясь, – посмотри потом про «Можем повторить».

– Ага, – сказал Герман и вышел из ремонтной.

Он думал о том, что и сам планирует кое-что геройское.

Ни на какой обход он не пошел: в 17:50 это было бы странно. Перестав слышать монотонно-задушевный голос верховного, уселся на сосланный в коридор кособокий стул. Мимо проплывали сотрудники Репродуктора, отработавшие смену и теперь спешащие домой. Им предстоит увлекательное путешествие: минут тридцать автобусом, час (с учетом очередей) по продуктовым 3-й категории (продмагов 2-й осталось только два, и до них отсюда больше часа на троллейбусе), затем – до дома, и уже там – в объятья жен и мужей, детей и кошек, Старосты и телевизора.

Герман заглянул в аппаратную, за стеклом которой пряталась студия политмедведя. Кимун был на посту: сидел за большим круглым столом. Перед ним на специальной подставке лежали закрепленные листы с текстом, слева горела маленькая лампа. Микрофон, как всегда, далеко отодвинут – вблизи он начинал истерично дребезжать от тембра медвежьего голоса. Где-то под потолком горело белое табло: намалеванные на нем красные буквы «Вкл.» местами осыпались, у «к» недоставало одной палочки, а «л» не имела верхушки.

– Нас такое объяснение сегодня вряд ли может устроить, – говорил Кимун микрофону. – Наши так называемые друзья с той стороны океана и не скрывают, что приложились к этой теме весьма основательно.

Герман помнил, что когда-то в городе медведи были обычным делом. Они работали не только в Порту, но и на ЖД-станциях, складах и в магазинах. Берлоги на окраинах и тогда жгли, а самих бурых гоняли, на Масленицу, в день Купалы и на Часовую зорьку – особенно. Все мальчишки знали, что в эти дни надо запалить что-то медвежье – или удачи не будет.

Медведей не боялись: жили они всё больше обособленно, по одному. Сбиваться в кучу не любили, вели себя тихо. Больше всего напоминали меланхоличных ньюфаундлендов, которые потеряли к происходящему вокруг всякий интерес, едва выйдя из щенячьего возраста. В телевизоре какой-то юмористический придурок даже успел придумать шутку про медвежий профсоюз. Это было очень смешное словосочетание.

Герман прослушал всю программу Кимуна – на сей раз медведь зачитывал истории заговоров против Рубежного Союза. Изредка, правда, приходилось отлучаться, чтобы выключить свет в оставленных студиях и закрыть двери за теми, кто уже наверняка толкается в вечерних очередях.

Кимун вынырнул из своего «аквариума» неожиданно, одновременно с тем, как погасла лампочка «Вкл.». Он, видимо, собирался по своему обыкновению быстро убежать, но, заметив Германа, остановился.

– Здравствуйте, Кимун, – приветствовал Герман медведя, – продолжение сегодняшней программы не планируете?

Герман не знал, прозвучало ли это для медведя двусмысленно, – но рассчитывал на это.

Взгляд маленьких черных глазок уперся куда-то в область Германовой шеи. Было непонятно, рассматривает ли Кимун собеседника – или просто задумался.

– Здравствуйте, Герман Александрович. Вы любите заговоры?

Всё же понял, удовлетворенно отметил Герман.

– Когда это интересно звучит – люблю.

– Это не я звучу, – не то в шутку, не то всерьез заявил медведь, – это традиция. Об этом и Староста сегодня говорил.

– Вы слушали обращение?

– Слушал, – признал Кимун, – необходимая жесткость. Молодежь. Геройские игры. Интересно. Стоит поучаствовать, как вы думаете?

– А что, медведям тоже можно? – изумился Герман, и тут же сообразил, что это прозвучало уж совсем бестактно. – Ой, извините, Кимун, – попробовал он сгладить впечатление, – я имею в виду, что это необычно, ведь боевые действия...

Медведь смотрел, не мигая, и молчал.

– Я правда не хотел, – отчаянно замотал головой Герман, – просто вы же знаете, что есть определенное отношение...

Он окончательно смешался.

Медведь продолжал пристально смотреть. У Германа вдруг возникло ощущение, что сейчас тот съездит ему лапой по физиономии, и от нее в момент ничего не останется.

– Страшно? – каким-то утробным голосом поинтересовался Кимун.

Он оскалился в подобии улыбки, которая при этом выглядела совершенно людоедской.

– Вы правильно делаете, – сказал медведь непонятно о чем, – так и должно быть. Продолжайте.

Он отвернулся от Германа и заковылял к выходу. В дверях ему пришлось одновременно нагибаться и протискиваться боком – коридоры Репродуктора явно не проектировались под медвежьи размеры.

Марина

Порт

Выйдя из вставшего на самом краю обрыва – а по-другому здесь не припарковаться – авто, Марина прислонилась к машине и разглядывала намалеванный внизу пейзаж.

Огромным темным пятном до горизонта расползлось море. Холодное и мутное, оно казалось прокисшим. В каком-то смысле так и было: вода Зеленого моря после не-войны совершенно мертвая. Если бы какому-нибудь идиоту пришло в голову ловить здесь рыбу, он бы всё равно остался с носом. Рыба давно сдохла. Или ушла, кто знает. В любом случае, теперь здесь ничего не ловят.

Слева кривым зубом в берег впивается ржавая громада порта. Чудовищные краны вырастают из тухлой воды и нависают над причалами, сбившимися в косяк баржами и какими-то отсюда неразличимыми грудами железа. Кажется, у причалов совсем нет кораблей, отчего акватория похожа на захламленную кладовку, в которую давно без разбора сваливают разную рухлядь. На самом деле корабли в порту всё же есть, просто их отсюда не видно из-за помятой коробки карантинного дока. Там, далеко влево, по берегу снуют люди и медведи – недостающие детальки противолодочных кораблей и ударных субмарин. Они муравьиными цепочками тянутся от воды до складов и что-то тащат в одну и другую сторону. Только благодаря этому мельтешению порт не кажется окончательно брошенным, хотя используют теперь от силы пятую его часть. Порт – огромные заржавевшие ворота Рубежного Союза неизвестно куда.

– Сюда если приезжать, то на закате, – сказала Фима; она открыла дверь машины и тоже разглядывала порт, свесив ноги из салона. – Тогда тут красиво. А так – тоску нагоняет.

Марина пожала плечами. На закате здесь всё становится ядовито-красным. Ржавое железо превращается в бурые скалы, по черной воде идут оранжевые пятна солнца, похожие на разлитые химикаты. Движение живых существ по территории если и не прекращается, то становится почти незаметным. Бр-р-р, сложно представить что-то более пугающее.

– Ладно, – махнула Серафима водителю, – поехали. Прохладно становится.

Марина снова забралась на заднее сиденье и уткнулась в окно – не так часто удается попасть в Порт, интересно посмотреть, что́ тут изменилось.

У спуска с горы их остановил патруль. Лейтенант в синей форме поднял руку, после чего сразу же положил ее на расстегнутую кобуру. За его спиной, держа автоматы наготове, переминались двое солдат.

– Какого хрена вы здесь потеряли? – зашипел лейтенант на водителя, как только тот открыл дверь и попытался протянуть документы. – Вы вообще соображаете, что тут происходит?!

– А вы, юноша, вообще соображаете, с кем разговариваете? – наклонилась к водительской двери Серафима. – Мы готовим визит Старосты. Думать надо.

В глазах у солдат, как показалось Марине, мелькнуло сомнение, – но лейтенант пропустил сказанное мимо ушей, выхватил паспорт и пропуск из рук водителя и самым внимательным образом их изучил, даже рассмотрел его на просвет.

– Это всё здесь не действует, – объявил он. – Может быть, через главные ворота по таким бумажкам проскочить и получится, но здесь другая зона.

Лейтенант бросил документы водителю в окно и снова встал в боевую стойку: за спиной автоматчики, рука на кобуре.

– Ну, козел! – выдохнула Серафима и полезла из машины.

– Фима! – крикнула ей уже пожалевшая об их вылазке Марина, но та, конечно, не отреагировала.

Серафима на каблуках, в черном обтягивающем костюме, темных очках и со значком Старостата в руке, который она держала, как голову медузы Горгоны, выглядела впечатляюще. Она с таким напором пошла на лейтенанта, что, казалось, сейчас его раздавит. Фима не кричала, а, наоборот, тихо нашептывала полные яда угрозы – что́ именно, не было слышно. А вот лейтенант вопил что есть мочи, и проблем с пониманием его слов не возникало.

– Я вас сейчас голой жопой посажу в каталажку за проникновение с сопредельной территории! – орал он прямо в лицо Серафиме. – Вы знаете, какая тут зона? Зона контртеррористической операции! Партизаны с барж фигачат! Медведи из тоннелей лезут!

У Марины екнуло сердце. Ничего себе, подумала она. Так, значит, это правда – про попытку отбить Порт...

Перепалка снаружи продолжалась еще несколько минут, после чего Серафима вернулась и зло швырнула очки в бардачок.

– Редкий урод, – сказала она. – Но ничего, я его фамилию запомнила.

– Слушай, – отозвалась Марина, – я уже не уверена, что это того стоит.

Серафима смерила подругу удивленным взглядом:

– Ага, конечно. А Светка будет продолжать сидеть, что ли? Сейчас прошуршим по Длинной набережной – и въедем через другой КПП, дел-то минут на пятнадцать.

Марина не стала спорить. Она наврала Фиме, что в Порту оказалась Тёмина младшая сестра, и надо передать медведям выкуп. Такое Фима понимала. А поскольку считала себя патентованным экспертом в «деловых» переговорах, считала и обязательным предложить свои услуги. Даже – навязать. Марина же еще со школьных времен уяснила: если Фима упрется, подвинуть ее – затея бессмысленная.

Они действительно очень быстро пронеслись по набережной, встретив на своем пути всего одну легковушку и пару грузовиков. Из окна всё время открывался впечатляющий вид на бухту и бывший ремонтный. Больше всего местность напоминала собранный конструктор, на который потом кто-то по неосторожности наступил. Марина заметила, что в районе верфи в небо поднимается дым, и вспомнила о недавних разговорах в Репродукторе о хаосе в Порту и окрестностях.

– Фим, а правда, что новые верфи открыли и строят на них специальный пассажирский? – спросила она.

– Ты же знаешь, пассажирские запрещены еще два Старосты назад.

– Я в курсе. Но говорят – всё равно.

– Не знаю я про это ничего. Но даже если и строят, кто ж тебе скажет?..

КПП больше походил на увеличенную собачью будку с приделанным шлагбаумом, чем на капитальное сооружение. Здесь тоже был патруль, но не пограничный, а милицейский. К подъехавшему «Chery», однако, никто подходить не спешил, патрульные сидели на скамейках, расставленных уже внутри охраняемой зоны.

Серафима выпрыгнула из машины и метнулась в их сторону, как пантера за добычей. Через пару минут явилась с «трофеем» – милицейским капитаном Денисом, который поможет в поисках девушки...

– У медведей? – поразился капитан. – Зачем ей понадобилось к медведям?

– Ей были нужны медведи-проводники, которые сопровождают национал-предателей, – вдохновенно врала Фима.

Параллельно она пальцем поманила Марину выйти из авто.

– Кхм, – сказал на это капитан, задумчиво потер шею, как если бы у него болело горло, и прищурил один глаз. – У нас есть такие провожатые на складах за ремонтным. Но это отсюда – пилить и пилить...

– Так может, вы нас проводите, чтобы с девушками ничего не случилось? – жеманно протянула Серафима, подхватив капитана под руку. – Мы буквально на пару секунд, правда, Маруся?

– Только спросить, – подтвердила вышедшая из «Chery» Марина, – вдруг знают, где искать...

Машину пришлось оставить на КПП: передвижение гражданского автотранспорта по территории Порта каралось уголовкой. Капитан приказал одному из своих выкатить из гаража открытый армейский джип. Под полные приторного Фиминого восторга возгласы он сам сел за руль и сверкнул некомплектом зубов.

Джип покатил сначала по задворкам, заваленным ломаным железом и другим производственным мусором, а потом вырвался на пригорок, под которым открылось клокочущее нутро порта. Здесь стояли контейнеры, из них что-то черпали краны. Лязгали тросы, раздираемые грузами. Тут и там работали солдаты, какое-то невероятное количество: от камуфляжной формы у Марины даже зарябило в глазах. Они вели погрузчики, трамбовали щебень и волочили разного рода тюки. Они тащили бочки и коробки не к баржам и ремонтному заводу, а, наоборот, к городу.

– Мамочки! – невольно вырвалось у Марины.

Солдаты лазили по крышам складов и взбирались на краны. Они напоминали саранчу, которая вот-вот всё вокруг обглодает. Море хаки время от времени прореживало бурое пятно: это медведи везли тачки с чем-то дымящимся. Они рычали, требуя посторониться, и яростно мотали башками. Из-за одного такого, перегородившего дорогу, машина даже была вынуждена притормозить. Медведь зыркнул на проезжающих и подтолкнул тележкой зазевавшегося солдата.

– Не знаю, зачем вам там сдались медведи, – произнес капитан, провожая взглядом бурого, – но я бы их всех... Как в старые времена...

Он повернул направо и вниз – в сторону от людных мест, в узенькие улочки между складами. Здесь сразу повеяло пустынностью, суету заменила неподвижность масштабных завалов из синих пластиковых мешков – в таких лет пятнадцать назад развозили гуманитарную помощь. Капитан снова повернул налево – и машина чуть не влетела в танк. Он стоял прямо за углом склада и будто бы готовился к прыжку.

– Что танк-то тут делает?! – вскрикнула от неожиданности Серафима.

– Это из комендантского батальона, – сказал капитан. – Его всегда где-то неподалеку от Порта держат на всякий случай. Тут еще... прячутся.

Джип снова вышел на открытое место – и тут же запрыгал по ямам: площадка перед ремонтным заводом была сильно изрыта, в асфальт как будто кидали с высоты гири, а потом еще делали борозды многотонным плугом.

Капитан затормозил.

– Вон там, около электрической опоры, медвежьи бараки, – показал он пальцем. – Ближе подъезжать не буду: эти вроде «наши», но могут и взбелениться. Идите, ищите, а я здесь пока подожду.

Пришлось скакать по ошметкам асфальта. Фима на своих каблуках моментально начала спотыкаться, а у Марины и вовсе отлетела набойка.

– Какой Вавилон! – восхитилась Фима, глядя в сторону моря, где огонь облизывал буровую вышку.

Марина энтузиазма не разделила. Ей этот клокочущий и рыгающий огнем мир показался горячечным бредом, видением, о котором не хочется вспоминать. Его спрятали ото всех, как взрослые прячут порножурнал от детей. И вот журнал найден, а что делать с этими странными картинками – непонятно.

– Ты хочешь сказать, что тоже не в курсе, что тут творится? Об этом вот обо всём? – спросила Марина.

Фима криво ухмыльнулась.

– А если я буду знать, оно перестанет твориться?

– Я не об этом.

– Я много о чем не в курсе, Маруся. А еще о большем – не хочу быть в курсе.

Марина резко остановилась: всего шагов с двадцати на нее смотрел медведь. Он стоял, опершись на стену склада, и внимательно разглядывал «туристок». На нем была грязная майка, нелепая и сама по себе (наверное, впервые в жизни Марина увидела на медведе хоть какую-то одежду), но в отсутствие штанов смотревшаяся особенно дико.

– Принарядился, – хихикнула Фима.

Марина схватила ее за руку и с силой сжала. Еще не хватало разозлить бурых.

Медведя приближение «туристок» нисколько не заботило: он всё так же стоял и смотрел, казалось – с легкой скукой. Только взял со стоявшей рядом с ним бочки длинный чудной пистолет и принялся крутить его в лапе.

– Это же строительный инструмент какой-нибудь? – шепотом поинтересовалась Серафима.

Марина не ответила.

– Мне нужен Оки, – сказала она медведю, остановившись от бурого в нескольких шагах, – я должна ему передать кое-что важное.

Медведь внимательно, будто бы с удивлением, посмотрел на Марину, почесал живот под майкой – и вдруг пропал в здании склада. Почти моментально обратно выбрались уже три медведя. В другой ситуации эта сказка про Машеньку наверняка показалась бы Марине забавной, но в лапах бурые держали, словно дротики, заостренные металлические трубки.

– Мне нужен Оки, – повторила Марина теперь уже для всей косолапой делегации, и непроизвольно отступила на шаг. – Скажите ему: восемьдесят пять.

Два новых медведя маек не носили. Правая лапа того, что покрупнее, была испачкана чем-то черным, а второй оказался целиком вывалян в опилках. Он слизывал длинным языком стружку, налипшую на морду, после чего, кажется, жевал получившуюся древесную кашу.

– Нет Оки, – рыкнул чернолапый. – Повез-ло тебе, что нет. Он бы вас, как и прежних, распотрошил.

– Нет? – зачем-то переспросила Марина. – Распотрошил?

– Съел, – подтвердил вывалянный в опилках. – Они всех ели, кому обещали.

– Но теперь мы сами решим, кто кого потрошит, – безынтонационно сообщил тот, что в майке.

Медведи неспешно придвигались, а Марина с Фимой продолжили отступать. Вдруг – Марина даже не поняла, откуда этот звук, – что-то свистнуло и мощно бухнуло в асфальт прямо за ее спиной.

Чернолапый погрозил когтем.

– Не заступать! – предупредил медведь: это он метнул дротик; двое других взяли трубки наизготовку. – Одной, чтобы рассказать про Оки, – хватит. Вторая – остается.

– Выбирайте, – сказал тот, что в майке.

Марина завороженно смотрела на медвежьи морды. На них не было написано ничего: ни злости, ни кровожадности, ни азарта. Они хотели забрать их не потому, что ненавидели русских, женщин или людей вообще. Они просто могли их забрать – и не понимали, почему в этом случае так не поступить. Все так делают.

Настоящий страх пришел с запозданием. Он паучьими лапками пробежал по груди и шее, перебрался на спину и, наконец, больно, кроваво укусил.

Марина судорожно оглянулась на капитана, и даже заметила его машину и его самого, привалившегося к ней. Однако эта картина не заставила сердце радостно подпрыгнуть. Марина даже не стала поднимать руку, которой еще секунду назад хотела призывно махать. Она отчетливо поняла, что ради двух идиоток капитан не ввяжется в бой. Он останется стоять там, где стоял, и будет просто смотреть. Хотя чего это он тут не видел.

Медведи что-то тихо друг другу прорычали – и продолжили медленно придвигаться.

Как глупо, подумала Марина. Глупо как.

Ей захотелось бросить в медведей дисками. А еще лучше – в Тёму. Заорать на него, разодрать ему рожу, искрошить всё, что он ей принес, изрезать, раздавить, швырнуть и никогда никуда не носить, не возить, не ходить. Вообще не выходить, забиться в угол, спрятаться.

– Бежим! – прошипела в левом ухе Фима.

Но бежать было бессмысленно.

Марина хотела сказать Фиме, что она сдается. Пусть Фима бежит.

Она закрыла глаза – и тут со стороны моря раздался настолько оглушительный стрекот, что она схватилась за уши. Стрекот резко оборвался, и вслед за ним послышались, как принято говорить на Репродукторе, «хлопки». Они были еще далекими, но вполне отчетливыми. Самые настоящие артиллерийские хлопки. И они быстро приближались.

Медведи, не сговариваясь, упали на четвереньки и бросились врассыпную. Это произошло так резко, что Фима с Мариной еще несколько секунд стояли и смотрели вслед улепетывающим людоедам. Наконец, Фима дернула Марину за рукав, и они побежали. Нет, как-то иначе. Когда люди изо всех (казалось бы, отсутствующих) сил бросаются в сторону, а потом в другую, а потом, ломая туфли, – сквозь пространство как через единственный осыпающийся мост. Марина поняла, что она еще и кричит, но не поняла, что.

Снова засвистело, и тут же начало бахать совсем неподалеку. У Марины заложило уши – мир сделал еще один шаг в сторону, и стал казаться уж совсем ненастоящим.

– Давайте живо! – еще издалека закричал капитан. – Живо!

Марина с Фимой с разбегу прыгнули в кузов, и машина тут же рванула с места. Теперь они ехали какими-то немыслимыми закоулками, лавируя между горами мусора и сваленных ржавых бочек. Здесь вообще не было дороги, а только куски провалившихся и засыпанных щебнем плит. Джип подпрыгивал и поднимал тучи плотной белесой пыли, поминутно рискуя оставить медведям на память колёса, а то и самих пассажирок, изо всех сил вцепившихся в борта кузова. Взрывы сменились пулеметным стрекотом и тревожными – до тошноты – завываниями сирен.

– Что это такое? – крикнула Марина, когда джип вырвался за склады и начал карабкаться в гору.

– Сучьи партизаны, – вцепившись в руль и не оборачиваясь, крикнул капитан. – Пытаются грабить стройку. Сволочи, знали, что сегодня новую технику выгружают. Всякий раз они знают!

Марина оглянулась и увидела пляшущий на воде гигантский факел – видимо, один из подбитых партизанских кораблей.

– И часто они так? – снова крикнула она.

На этот раз их провожатый ничего не ответил.

Выбравшись за периметр Порта, сунув капитану тысячную и оказавшись на заднем сидении «Chery» на тихой Греческой, Марина и Серафима всё еще не могли прийти в себя.

Фима отослала водителя в магазин и просто смотрела на переднее кресло.

– Это, конечно, нарядно, – наконец произнесла она.

– Пиздец, – тихо отозвалась Марина.

Фима открыла окно и прикурила сигарету.

– И говорить об этом нельзя. Паника же начнется.

– Вот поэтому никто и не знает – потому, что нам с тобой кажется, будто говорить – нельзя, – так же тихо сказала Марина.

– Маруся, ну наверху-то – в курсе.

– Ты уверена? Это же ты им и рассказываешь.

Марина нарочно отпустила машину за два квартала до дома: ей захотелось пройтись пешком, к тому же нужно было отоварить продукты.

Она вышла на проспекте Матерей, напротив больницы Войно-Ясенецкого. Мерзнущие на троллейбусной остановке люди с завистью и злостью проводили взглядом рванувший с места «Chery». Марина, стараясь не смотреть в их сторону, быстро зашагала в сторону «соток» – прилипших друг к другу многоэтажек с номерами за 100.

Невдалеке виднелась тускло подсвеченная снизу тремя небольшими прожекторами Третья Мать. Последний из памятников матерям был самым странным и даже страшноватым. Трехметровая железная девушка имела вполне человеческую голову с большими раскосыми глазами и длинными волосами, при этом ее тело лишь обозначалось каркасом из гнутых металлических ребер. Казалось, что памятник то ли не закончили, то ли, наоборот, начали разбирать. Еще более странным было то, что в животе женщины сидит каркасный младенец – уже без лица и каких-то внятных черт. Во времена Марининого детства памятник называли «Клетка». А как его называют нынешние дети? Она не знала.

Благодаря освещению монумента Маринина сторона проспекта тоже немного выступала из темноты. В остальной же округе можно было обнаружить разве что пару нечетких пятен света – вывески на промтоварном и продуктовом. Оба магазина после четырех дня не работают: хочешь еды – топай к районному универсаму четыре квартала. В одиночку такое вечером опасно, ну да что поделаешь. Раз не раздобыла себе мужика, сама виновата.

В универсаме оказалось малолюдно. Несколько пенсионеров бродили в рыбном отделе, но цель брожения не определялась. Тетки в одинаковых синих передниках сбились в стаю около кассы и что-то темпераментно обсуждали, гоняя воздух взмахами рук.

– Сегодня сайру завозили, – доверительно сообщила Марине одна из них, – так что тут было... Батюшки-светы! Думали, прилавок раздавят. Какой-то мужчина без очереди полез, так его тут же раз-раз – и вынесли через головы.

– Представляю, – кивнула Марина.

Никакой сайры, конечно, не осталось. В жестяной посудине с маслянистой жидкостью плавали усталые селедки без голов, рядом расположились несколько банок консервированной икры «рыбных пород третьей категории». В соседней витрине тосковали два обкромсанных куска как бы колбасы.

Марина вздохнула, вспомнив магазинчик-распределитель при Втором канале, и достала талоны.

– Дайте мне колбасу, – сказала она продавщице, – вон ту, которая поменьше.

Еще запаслась морской капустой, яичным порошком, четвертью хлеба и тремя овощными пирожками – их очень любит Собака.

Из магазина Марина вывернула не на проспект Матерей, а на тихую улочку Подводников: так можно немного срезать. Сегодня, правда, здесь было настолько темно, что собственные ноги удавалось различить с трудом; приходилось идти очень медленно.

Марина поглядывала на ясное звездное небо и меланхолично размышляла над перспективами работы на «Позывном». Фима права: никто ее не уволит. А если вдруг Фиме дадут мохнатовское время, то еще и новый рабочий фронт откроется. Вопреки ожиданиям, от этих мыслей становилось не спокойнее, а, наоборот, грустнее. Казалось, уволь ее Абазов – это пошло бы и ей, и мирозданию только на пользу.

Уже около подъезда Марина с удивлением обнаружила мину из прошлого. Почти уткнувшись скругленным иностранным носом в стену, здесь стояла старая синяя «японка». Когда-то у них с Тёмой был точь-в-точь такой же раритетный автохлам. А может, у него эта машина и сейчас есть? Нет, вспомнила она, вроде бы продал.

Ярость на Тёму, пославшего Марину к людоедским медведям и стрельбе, уже успела схлынуть. Марина даже попробовала успокоить себя тем, что Тёма мог не знать о том, что происходит в Порту.

Но – как он мог не знать?!.

Марина чувствовала, что проснется с этой мыслью завтра – и уже от нее не отвертится. И будет ходить. И накручивать себя. И плакать. И вспоминать это треклятое сегодня. Но хотя бы пока она силилась сделать для самой себя вид, что ничего такого нет. Она заставляла себя думать о пирожках.

Собака учует их за версту.

Аля

Терапия

Все знают, что нет ничего хуже, чем попасть к психологу.

Аля иногда задумывалась, каким это надо быть человеком, чтобы пойти на такую работу. Не самым хорошим, вот что. Это же придется выцеплять из людей разное, что они не хотят рассказывать, грызть их, щупать... А потом раскладывать это всё, причмокивая, и нести начальству – на́, полюбуйтесь, кто тут у вас прибился: вот такое они любят, такое смотрят, а еще гляньте, что думают.

В департаменте своего – слово-то какое, «своего»! – психолога побаивались. Старались лишний раз не пересекаться. А когда кого-нибудь засылали на проверку – потом отпаивали, успокаивали. Потому что с каждым ведь может случиться.

И уж конечно, никому бы не пришло в голову отправиться к психологу по собственной воле. А говорят, такое у других бывает. Совсем ку-ку.

Аля не просто боялась; на подходе к грязно-оранжевой двери с издевательски-мирной табличкой у нее – как когда-то давно, лет в 15, может, – начали подрагивать пальцы на руках. Это так страшно, что лучше спрятать их в карманы и не смотреть. А лучше – когда будет такая возможность – сесть на ладони: вдруг дрожь как-нибудь уляжется сама собой?

Психолог – аккуратная сухонькая тетенька лет пятидесяти в огромных толстых очках – подалась навстречу Але, и даже пожала ей руку, когда жертва замешкалась на пороге.

– Проходите и садитесь, – улыбнулась она, демонстрируя вставные китайские зубы. – Алина Ильдаровна, я ничего не путаю?

– Да, – кивнула Аля, – всё правильно.

Она двинулась к креслу под стойкой с цветочными горшками, из которых свешивались мясистые лианы.

– Меня зовут Марианна Андреевна, – представилась тетенька, усаживаясь в другое кресло.

Она перелистнула страницу блокнота – и сразу что-то пометила.

– У вас это татарские имя и отчество?

– А сейчас же не принято... ну, мама говорила, что да, папа был татарин, и...

– Алина, давайте будем отвечать коротко и по существу, хорошо? – сверкнула мгновенной улыбкой психологиня. – Сёстры-братья есть?

– Сестра и брат. Младшая и старший.

– У вас в детстве не возникало желания причинить вред сестре или родителям?

Аля удивленно посмотрела на Марианну Андреевну:

– Какой вред?

– Ну, выколоть глаз или, например, отрезать палец.

Алю передернуло. Видение отрезанных пальцев, брызжущих кровью, моментально вызвало у нее тошноту.

– Что вы говорите, – забормотала она, поморщившись. – Что, правда, тест такой?

– Угу, – покивала своим мыслям Марианна Андреевна, – отрицаете. Это вполне нормально.

– Подождите, – пробормотала Аля, – я не понимаю...

– Так, – перебила ее хозяйка кабинета, – а в школьном возрасте вы не пытались проводить запрещенные химические опыты? Может быть, у вас было желание плеснуть кислотой в кого-то из учителей?

– Не было никаких запрещенных опытов!

– Отрицает, – снова покивала психолог. – Стыдились ли вы в подростковом возрасте своего пола? Хотелось ли вам избавиться от своих половых органов и пришить мужские?

– Что за бред... – уже ничего не понимая, про шептала Аля.

– Отрицает, – с улыбкой, в очередной раз повторила Марина Андреевна.

Але вдруг показалось, что в постоянной улыбке психолога, ее регулярных кивках болванчика и вообще в манере держаться есть нечто шутовское. Какой-то балаган, подумала она. Просто какой-то тошнотворный балаган.

– Испытываете ли вы навязчивое желание прикасаться к животным, ласкать их? Предпочитаете ли их людям?

– Да перестаньте уже! – выкрикнула Аля и вскочила со стула. – Кто вам разрешил издеваться?! Почему вы... – она задохнулась слезами.

– Что такое ЕИН 028504 ПИСКЛИВОСТЬ 2011 АХТУБА?

– Пискливость? – потрясенно переспросила Аля.

– Пискливость. И Ахтуба.

Это были какие-то заклинания. Аля почувствовала, что злые чары гадкого кабинета полностью захватывают ее. Что она не способна двинуть ни рукой, ни ногой.

Пискливость. Пискливость.

Марианна Андреевна – или та тварь, что сидела под ее кожей, – продолжала что-то помечать.

– Когда у вас возник преступный замысел на компрометацию сотрудников Старостата? Советую признаться, милочка.

Странно, но именно вот эта «милочка» – совершенно дикое, магазинное слово, – позволило Але выйти из ступора. Тело собрало себя в кучку и бросило к выходу.

Психологиня что-то крикнула вслед, но Аля не сложила это в человеческое. Она вылетела из кабинета – и едва не врезалась в Виолетку.

– Ты чего с ума сходишь! – зашипела та, но Аля схватила ее за руку и с силой потащила по коридору.

Слёзы текли по щекам, но она даже не думала их утирать. Ей казалось, что главное – убежать подальше от всей этой «пискливости».

Под вечер Марта собрала сектор, закрыла входные двери и потребовала отключить рабочие телефоны. Девчонки поначалу расселись по своим местам, но Марта сказала, что надо бы в какое-то подобие полукруга. Долго переставляли стулья.

– Придется пояснить, – начала Марта, когда сектор всё же расселся. – У нас возникло ЧП, вы уже в курсе. Есть правила – и есть их нарушение. Есть человек – и есть подразделение, на которое тоже ложится ответственность.

– А при чем тут подразделение? – спросила Наташка. – Что за дикость?

Марта покачала головой.

– Не дикость, а дисциплина. Поскольку мы, – она спародировала тон Варвары, – помогли сформировать «вызовы корпоративной культуре», то должны тоже пострадать.

– Нам теперь что, придется пройти через психотест? – услышала Аля голос Любки Баранович.

– Да, – признала Марта, – и премию высчитают. Варвара уже служебку наверх написала.

Тут поднялся гвалт. Кричали, требовали составить коллективное письмо и сходить поговорить с Самербековым. Кто-то предлагал выступить от имени сектора с осуждением истории с медведями. Любка уверяла, что следует наказать только виноватых. Ее поддержали и другие. Они даже в какой-то момент стали выступать по очереди.

– Аля, ты, конечно, извини, – говорила Дарьяна, – но притаскивать эти вещи сюда... Я не знаю, кем это надо быть.

– Вот-вот, – Сашка Васильева вещала, нарочно смотря в сторону, – и себя подставила, и весь сектор теперь будут гнобить. Ты о чем думала, манька?

Але хотелось куда-нибудь заползти и сдохнуть. А девчонки всё продолжали и продолжали.

Сволочь Светка вообще принялась вспоминать какие-то опоздания, «неумение общаться с коллегами», стала говорить, что, уходя, Аля никогда не выключает офисную технику – не исключено, что специально...

Светку никто и не думал одергивать.

А промолчала – только Марта. Не меняя позы и сосредоточенного выражения лица, она выслушала всё, что несли вчерашние, да даже еще сегодняшние Алины подружайки. Иногда принималась оглаживать блузу, хотя никакой нужды в этом не было, пару раз начинала массировать двумя пальцами висок. Но сама не сказала ни слова. В конце «товарищеского суда» она ушла за свою шторку, а вернулась – уже с отпечатанным бланком заявления.

Але оставалось только поставить подпись.

– Как ты? – спросила Ирка с порога, еще даже не поставив на пол цветастый пакет.

Она пристально разглядывала бледную Алю, укутанную в халат, и осталась не очень довольна увиденным.

– Нормально, – махнула рукой Аля и ушла в комнату.

Она легла на диван, чуть поправив подушку. Слышала, как подруга шумно снимает сапоги, ругаясь на заедавшую молнию. Как уходит на кухню – наверное, мыть что-то из принесенных гостинцев. Как хлопает там дверцей морозилки и шкафчиками над плитой – проверяет запасы съестного.

Наконец, Ирка появилась в комнате с тарелкой, на которой лежали маленькие зеленые яблоки и зазубренный ножик.

– Тебе почистить – или с кожурой будешь? – спросила она, снова внимательно разглядывая Алю.

– Да я не хочу. Нужно будет, сама почищу.

Ирка сходила на кухню за табуреткой, поставила ее у дивана, сверху шлепнула тарелку. Сама устроилась на ковре, поджав ноги.

– Ну ты даешь, – сказала она, вздыхая, – зачем в обмороки-то падаешь? – Ирка помотала головой и выдавила из себя улыбку. – Придумаешь тоже.

Аля хмыкнула.

– Так получилось, Ириш.

– А врач был?

– Мама была. Померила давление, глаза посмотрела, и сказала – ерунда. Просто стресс.

На самом деле мама, работавшая в Третьей городской педиатром, тиранила дочь полтора часа. Сначала вручила двухлитровую банку с облепиховым морсом, в бутылке с водой развела какой-то «коралловый» кальций и наказала пить через каждые тридцать минут. На ноги положила теплое зимнее одеяло, прочитала длинную лекцию о вреде волнений – и только после этого сама чуть успокоилась.

– Произвол! – выразила она свое отношение к событиям в департаменте, и пообещала так этого не оставить.

Мама не задала ни одного вопроса, но оказалась уже в курсе всего – очевидно, с ней связался кто-то из девчонок.

– Успокойся, твое увольнение мы оспорим, я говорила со Славой, – сообщила она, похлопывая Алю по руке. – Они пожалеют, что травят людей психологом!

Мать то успокаивала Алю, параллельно вспоминая забавные истории из своей практики, то вдруг начинала мягко ее стыдить за слишком эмоциональную реакцию на «разных подонков».

После мамы забегал брат Димка. Пробовал жарить картошку и яичницу. Результаты этих кулинарных опытов выложил на красивую тарелку, гордо принес Але и настаивал, чтобы та съела хотя бы половину. Уверял, чтобы Аля не загонялась: все завтра же забудут. Вот, например, сегодня очередной диктор выпилился – прямо в эфире. Работяги на Димкином заводе ставят уже трехдневный паек – кто следующий.

В общем, все взяли Алю под опеку.

– А я же у тебя в этой квартире в первый раз, – спохватилась Ирка, поднявшись и подойдя к серванту, где за стеклом стояли фотографии. – Похожу тут, попялюсь немножко?

Смотреть, правда, было особо не на что: комната, совмещенный санузел и крохотная кухня – маленькая кособокая квартирка. Если в ней когда-то и делали ремонт, то, по всей видимости, тайно, поскольку никаких свидетельств тому не сохранилось. Оконные рамы рассохлись, между ними и подоконниками появились щели, которым оставался всего один шаг до амбразур. Потолочная штукатурка местами осыпалась, а возле люстры вздулась пузырями. На перекошенном карнизе висела выцветшая занавеска; из мебели – старый, но пока еще прочный диван, сервант на гнутых ножках с двумя мутными стеклянными дверками и журнальный столик с парой табуреток. В дальнем углу пылилась покрашенная серебрянкой гиря, на стене висели старые часы с неисправной кукушкой.

За аренду всего этого Аля ежемесячно отдавала почти половину пайка.

– Слушай, – сказала Ирка, вытащив из серванта фигурку серого Муми-тролля и гладя ее пальцем по пластмассовой голове, – тебе ведь сейчас нужно будет какое-то время просто перекантоваться, пока нормальную работу не найдешь?

Аля кивнула.

– Так я подумала: давай Семену Сергеевичу – маминому мужу – про тебя скажу? Он что-то такое тёр, будто на телеке персонал требуется – там разбежались после того, как этот... ну, новостной ведущий... отбросил коньки, – Ирка прижала Муми-тролля к щеке. – Работа у них вроде не очень скучная, но и не очень сложная. Эфиры там готовить, гостей обзванивать, опросы составлять, следить, как голосуют. Сможешь, поди, и работать, и учиться на своем гуманитарном. Как там, кстати, у тебя дела?

– Так себе, – скривилась Аля, – досоюзную фонетику надо пересдавать. И по теории и методике этот придурок Артур мне тройку впаял.

– Которого мы с малолеткой у «Кванта» видели?

– Ага. Таскает ее везде с собой. Не знаю, ей шестнадцать-то есть или нет...

Помолчали.

– Так я скажу Семену Сергеевичу? – тихо-тихо, будто боясь разбудить спящего ребенка, спросила Ирка.

Аля взяла с тарелки маленькое оранжерейное яблоко и откусила половину. Яблоко оказалось словно бы ватным: безвкусным и мягким.

– Поговори, – кивнула она Ирке, – хуже не будет.

– Отличненько, вечером тогда забегу – скажу. Может, он тебя уже запишет.

– Давай.

– С работы навещать не приходили?

– Не-а, – сказала Аля, и почувствовала, что сейчас заревет. – Я им и так жизнь испортила...

Когда Ирка собралась уходить, Аля вышла ее провожать. Она оперлась на косяк комнатной двери и смотрела, как подруга бьется с молнией на сапоге, возится с беретом, силясь убрать под него волосы с висков. Наконец, Ирка бережно обхватила Алю за плечи, чмокнула в лоб, а уже из дверей помахала рукой. Аля хотела помахать в ответ, но подруга уже исчезла.

Голова всё еще кружилась, хоть и заметно слабее. Аля вернулась в комнату, достала с полки «Скандинавские мифы и легенды» и, открыв их наугад, прочитала несколько строк. Самочувствие при этом осталось сносным: немного затошнило, но терпеть было можно. Тогда Аля вытащила с нижней сервантной полки лист бумаги, прилегла на диван и принялась писать полулежа, подложив под письмо книжку.

Теперь оставалось только бросить письмо в ящик обращений к Старостату.

Аля подошла к окну и отдернула занавеску. Стал виден двор, посреди которого дети копошились в мокрых руинах песочницы. Две скамейки, лишившиеся большей части ребер, сиротливо жались к земле. Из-за гаража выглядывала кошка.

Ящик висел на заборе бывшего детсада – аккуратный и абсолютно целый. До него от подъезда – всего шагов шестьдесят.

Накинув куртку, Аля направилась к двери: нужно побыстрее добыть у соседей конверт и прямо сейчас, несмотря на туман в голове, пойти и опустить письмо. Тогда его заберут уже вечером.

Герман

Идиот

Герману случалось бывать в подвале всего пару раз, и никогда – без освещения. Сколько ни пытался, он так и не смог найти выключатель; пришлось идти на ощупь, держась за холодные металлические перила и отыскивая ногой каждую новую ступеньку. Лестница оказалась узкой и очень запущенной, ступеней был явный некомплект, а те, что еще остались, как-то неприятно похрустывали. Наконец, нога резко ударилась о вертикальную преграду; Герман чуть не вскрикнул от боли в пальцах.

Он несколько раз несильно пнул дверь, как бы спрашивая разрешения войти. Не получив ответа, налег на нее всем телом. Железо рявкнуло и провалилось внутрь, да так стремительно, что Герман едва не полетел кубарем.

Раньше в подвале было бомбоубежище для сот-рудников радиоузла, и даже стоял комплект оборудования, позволявшего передавать сигнал через городскую систему оповещения. Огромный бункер имел несколько спальных помещений, склад провизии, медпункт, санузлы и кухню, где печь и нагреватель воды работали от дизельного электрогенератора. После войны, правда, подземная «сокровищница» подверглась разграблению. Дизель вывезли, разломав техкомнату, исчезло вещательное оборудование, и даже металлические койки были разобраны и увезены невесть куда. Герман не знал, когда здесь поселился медведь, но, скорее всего, это произошло как раз после превращения бункера в унылые руины.

Сейчас, оглядывая его «берлогу», Герман убедился, что к бомбоубежищу она не имеет уже никакого отношения. Бо́льшая часть зала была заброшена и не освещена. Кимун обустроил себе только угол старой кухни, в котором стояла (или, скорее, лежала) его кровать, похожая на ворох подгнившего тряпья, рядом – столик, нагруженный какими-то склянками, и плита (надо полагать, запитанная от электросети «Позывного»).

Сам хозяин стоял как раз у плиты и, очевидно, собирался что-то готовить. При появлении Германа обернулся и внимательно уставился на гостя. Медведь казался удивленным, но не столько появлением именно этого человека, а вообще наличием посторонней жизни в его подвале.

– Добрый вечер, Кимун, – поздоровался Герман. – Извините, что вламываюсь. Я хотел поговорить с вами.

Хозяин не сделал приглашающих жестов; он по-прежнему выжидающе смотрел и не двигался. Тогда Герман закрыл за собой входной люк и сам шагнул вперед. На несколько секунд его одолела какая-то подростковая нерешительность; открывать рот было стыдно и необходимо одновременно.

– У меня два вопроса, Кимун. И первый – такой: скажите, а кто победил в войне?

Это был маркер. Жест. За такой вопрос сразу полагался Шестой пирс, и некоторые знакомые Германа именно из-за этих четырех слов туда и уехали. Своим вопросом Герман сразу же раскрывал карты, показывая, что он – свой. Конечно, при условии, что Кимун не сочтет его провокатором.

Кимун – не счел. Но и ответил он вовсе не так, как рассчитывал Герман.

– Глупо думать, что кто-то победил в войне, – ответил медведь. – Да вы и сами так не думаете. Просто хотите меня перетащить на свою сторону. Нашли дурака.

– Почему – перетащить? Почему – дурака? – поразился Герман.

– Потому что не так трудно представить, чего вы хотите дальше.

Герман уставился на морду Кимуна с медвежьей же пристальностью.

– Скажите, Кимун, зачем вы на них работаете?

Медведь молчал.

– Они истребляли вас много лет, – продолжил Герман, – вы сами были свидетелем...

– Истребляли, – неожиданно подтвердил Кимун, и Герману опять показалось, что произносимые звуки не совпадают с движениями пасти. – Все так делают.

– Ничего подобного.

Медведь отвернулся и протопал к высокому столику. Взял бутылку с какой-то розовой жидкостью, смешно запрокинул голову и вылил половину содержимого себе в пасть – с громким бульканьем.

– Зря на это надеетесь, – заявил он, облизываясь, – просто медведи не успели первыми.

– Да перестаньте, – поморщился Герман, – это же нелепица какая-то, вы лучше всех должны знать, что происходит.

– Я знаю, что́ происходит, – эхом отозвался Кимун. – А вот вы – только выдумываете.

– Понимаю, Кимун, вы не во всём поддерживаете своих...

Герман замешкался. Ему показалось, что сказать «сородичей» – неприлично. «Соплеменников» – не лучше. А что тогда остается? Медведей? Так и не сообразив, он просто пропустил это слово.

– Но их положение сейчас стало настолько...

– Положение... – снова эхом повторил за Германом Кимун.

И замолчал, опять уставившись на гостя. Что-то было в этом взгляде, кроме выжидательности. Недоверие? Презрение? Издевка?

Герману внезапно пришло в голову, что у него на самом деле нет убедительных доказательств, что он – не агент конституционки. И значит, медведь ему может так и не поверить.

– Да, положение, – сам себе кивнул Герман.

– А какое положение – у ваших соплеменников? – вдруг спросил Кимун.

– Ну, это кого считать моими соплеменниками...

– А вы кто?

– В смысле?

– Вы – чей? Кто – ваши?

– Хм... – Герман смешался; к такому вопросу он был не готов. – Ну, – начал он, – я убежден, что права всех граждан Союза должны соблюдаться в равной...

– Что вы хотите сказать, Герман Александрович?

– Я хочу сказать, что хотел бы, чтобы и права медведей...

– Нет, – сказал Кимун, – вы не хотите.

– Я понимаю, у вас нет причин мне доверять...

– Вы хотите, чтобы мы были как вы, да?

– В смысле? – опешил Герман.

– Чтобы мы были – как вы, но из ваших фантазий. Хотите, чтобы медведи подняли восстание – и решили ваши проблемы со Cтаростами, так? Вы же за этим ко мне и пришли – как к соплеменнику. Вы думаете, медведи порвут то, что вам не нравится. Как инопланетяне.

– Инопланетяне?

– Старый образ, – пояснил Кимун. – Прилетят инопланетяне – и всех спасут. Считалось, что другого выхода нет.

Повисла пауза, во время которой Герман подумал, что... так и есть. Другого выхода и не оказалось.

Никакого не оказалось.

– Послушайте, Кимун, я вовсе не считаю, что медведи...

– А я вам – не медведь, Герман Александрович, – отчеканил Кимун. – Я – гражданин Рубежного Союза. Как и вы.

Он ушел обратно к плите. Погремев посудой, включил конфорку и подвинул на нее лапой какую-то пузатую продолговатую посудину, похожую на утятницу.

– Герман Александрович, по-моему, вы идиот, – сказал Кимун, не оборачиваясь. – В плохом смысле.

Герман сглотнул. Он не сразу понял значение прозвучавших слов, а поняв, еще некоторое время удивленно пялился на хозяина подвала. Ему потребовалось время, чтобы осознать: медведь над ним просто насмехается. А может, даже насмехался – всегда.

Огромная бурая туша скалилась в беззвучном смехе. Пошел ты в жопу, с неожиданной злостью подумал Герман. Продолжай рассказывать им о предателях, им это нравится.

– То есть идея восстания кажется вам нелепой, а ваше собственное занятие не видится чудовищным и диким? – зачем-то уточнил он.

– Ничего чудовищного. Такая же работа, как любая другая.

– Это – работа?! – выкрикнул Герман; он совершенно потерял самообладание: руки сжались в кулаки, и он чувствовал, как ногти впиваются в кожу. – Лгать и корчить умильные рожи, вот как оно всё весело и хорошо! Физиотерапевты в концлагере!

Медведь открыл шкафчик, достал пакет каких-то сушеных ягод, взял чайник и, похоже, собрался заваривать чай.

Герману захотелось запустить в зеленые глаза-пуговицы чем-нибудь тяжелым.

– Удачи вам, Кимун, – бросил он. – Доберусь до доков сам.

– Вас съедят, – спокойно напутствовал Германа политмедведь.

Герман вышел, мощно саданув дверью.

Кимун наморщил нос. Он высыпал треть ягод из пакета в заварник, понюхал воздух над ним и, удовлетворенно ухая, добавил щепотку черного чайного листа. Чай – дорогущий товар, почти исчезнувший. Его если и можно достать, так только через запасливых бурых: они еще кое-где держат старые склады, списанные официальной властью. Чтобы пить чай, а не труху из серых пакетиков, которыми завалены магазины, надо знать места. И Кимун их знает. Кимун много чего знает. Много чего помнит. И этого мальчика Германа, написавшего научную статью по национальной асимметрии, и восторженные отзывы о ней на радио – тоже.

– Съедят, – сказал медведь вслух, – ам-ам.

Выбравшись из подвала, Герман медлил только с минуту. Ждать больше нечего: Кимун из медведей себя вычел, и никакой помощи от него не будет. Это никак не меняет плана «С», хоть до последнего и оставалась надежда...

Герман навалился плечом на обитую железом дверь подвала, и та с трудом, но поддалась. Тогда он закрыл ее сначала на один, а потом и на второй замок. Большой ключ вынимать не стал, а сбегал к себе в подсобку за давно припасенными инструментами. Кусачки и плоскогубцы бросил в карман куртки, молоток пришлось нести в руке. Как Герман и рассчитывал, ключ сломался после первого же удара. Теперь, даже если у Кимуна есть дубликат, это ему не поможет – подвал заперт намертво.

Герман двинулся по заранее намеченному маршруту. Он старался идти обычным шагом, чтобы не вызвать подозрений у тех, кто его случайно увидит. На пути, однако, никто не попадался.

В коридоре уже два месяца продолжался невнятный ремонт. Под ногами шуршали набросанные газеты, то и дело приходилось обходить заляпанные краской козлы или запинаться о разбросанные инструменты. Герман много раз представлял, что это никакой не коридор, а осенний лес, полный опавших листьев, желудей, хитрых белок и спрятанных до поры до времени неудобных секретов.

там прах и страх

покой

там лес и вода

новости^[1]

Лампочки, висящие на скрутках, местами потухли, местами утомленно перемигивались. Камер наблюдения в «лесном» коридоре не водилось: их сняли, чтобы не повредить. Там, где коридор поворачивал к главному входу, Герман проковырял дырку – сначала в стене, а потом и в полиэтиленовой трубе телефонной канализации. Дырку никто не заметил (в этом ремонтном хаосе – немудрено), и теперь можно без помех перерезать пуповину, связывающую Репродуктор и весь остальной мир.

Сердце то и дело начинало колотиться о грудную клетку с такой силой, будто хотело ее раздробить. В такие моменты Герман замедлялся и старался медленно и глубоко дышать. Срабатывало не всегда – из-за нервного напряжения тяжелели ноги и немели пальцы. Звенела лампочка над головой. Звенела, звенела, а потом затаилась. Тишина всего на секунду – и снова комариный звон...

Он подходит к дырке в стене, оглядывается и протягивает к проводу кусачки. Одной рукой перекусить не получается – слишком толстый кабель, приходится взяться и второй, и давить – изо всех сил. В конце концов что-то щелкает, и провод разваливается. Всё. То есть должно быть – всё, если где-нибудь вдруг не окажется резервной линии. Но ее не окажется. Единственную резервную линию он уже использовал сам.

Герман сворачивает в другое крыло – здесь уже почти чисто, и никакого звона. Слева и справа – двери студий, «разгрузочные», как их зовут операторы: комнаты с диванчиками и креслами, пустые пространства со столиками и тонкими ломкими стульями из какого-то мутного стекла. Герман не оглядывается по сторонам, он идет к комнате отдыха, которой закончится эта коридорная кишка. Ее уже видно: дверь слегка приоткрыта, и на шкафу светится маленький телевизор.

Кто-то там, в слепом отростке кишки, ржет. Надсадно, со срывом в икоту.

– Смотри, как бежит! – булькает сквозь хохот.

– Бля, танцор!

Два голоса – два охранника. Отлично: значит, на обходе только один. Герман подлетает к двери комнаты, рывком закрывает ее и вставляет в замок ключ. Два поворота, а теперь загнуть его плоскогубцами.

– Э-э-э, чего там такое? – вскрикивают из-за двери. – Открывай!

Охранники начинают лупить кулаками в дверь и орать. Фоном блеет телевизор, из него выползает что-то про солидарность с учителями...

Герман идет мимо «стены славы»: широкий коридор завешан фотографиями под стеклом. Здесь есть ряд редакторов – бывших и нынешних, ряд лауреатов Госпремии, ряд «сотрудников года» и так далее. Герман никогда не обращал внимания на этот парад улыбок, а теперь ему кажется, что здешние обитатели просто показывают друг другу зубы. Железные и золотые, неровные и вставные китайские. Это зубной гастроном, ставший музеем. Палеонтологическое пиршество.

Впереди холл, перегороженный невысоким турникетом. Герман прыгает через перекладину и идет к входным дверям – проверить, закрыты ли. Над дверьми мигает красная лампочка – значит, включена блокировка, – но Герман всё равно дергает за ручку. Нет, правда: всё глухо. Он и здесь вставляет в замки ключи и загибает их плоскогубцами, по толстому верхнему даже залепляет пару раз для надежности молотком.

Хорошо. Теперь остается найти последнего охранника и закрыть «документ».

Герман уже не замечает скачущего сердца, тело двигается на автопилоте. Он чувствует только лицо, которое горит от прилившей крови, будто обожженное взбесившимся солнцем.

Герман пересекает холл, снова перепрыгивает турникет и подходит к пульту охраны. Все три экрана наблюдения включены: два показывают пустые коридоры, один – крыльцо перед главным входом. Герман начинает листать изображения с разных камер: ничего, ничего, снова ничего. В «документе», уткнувшись в экран, сидит режиссер – в наушниках он слышит только свой материал. Герман снова листает показания камер – и находит последнего охранника рядом с буфетом. Охранник направляется в это крыло.

Саданув по каждому из трех экранов молотком, Герман выходит этому парню навстречу. Вокруг мерцают коридоры. То ли из-за моргающих лампочек, то ли еще почему, но Герману кажется, что они плывут цветом: из охрового перетекают в оранжевый, из бледно-голубого – в фиолетовый. Но больше всего вокруг – серо-зеленого, он просачивается из теней и струится по полу.

По железной лестнице без перил Герман поднимается на второй этаж; металл гулко ухает под ногами. Он рывком распахивает дверь и смотрит в мерцающий коридор. Здесь никого нет.

Герман прячет руку с молотком под рубашку и направляется к буфету. Куда этот охранник мог свернуть? Разве что в кабинет чей-нибудь зашел...

Герман проходит треть коридора, когда охранник выныривает справа – и радостно машет, подзывая к себе:

– Привет героям труда! Эти свиньи опять не закрыли кадровый центр, иди, запротоколируем. А то в прошлый раз они на нас пытались свалить...

Он делает шаг вправо и исчезает из поля зрения. Этот охранник – маленький и лысый, с висячими ржавыми усами. От него всегда пахнет кислыми щами, а ладонь при рукопожатии – мягкая и потная.

Герман подходит к двери с табличкой «Кадровый центр». Дверь открыта, а лысина мелькает рядом со стопками пухлых папок на столе. Похоже, охранник пытается куда-то сгрузить личные дела...

Герман захлопывает дверь и клинит замок – так же, как и предыдущие. Охранник, в отличие от своих напарников, не бросается с криками и не колотит до одури. Наверное, еще не сообразил. А может, рад, что легко отделался. Он ведь легко отделался.

Герман быстрым шагом движется по коридору в сторону документальной секции. Когда в какой-то момент на стенах вновь начинается галерея скалящихся людей, Герман бьет молотком в эти зубы и носы. Сзади сыплется стекло, но Герман не оглядывается, он идет дальше...

Выдался на удивление безветренный, тихий вечер. В небе видны хмурая тень инфодирижабля и бледный отпечаток луны – чуть левее стелы Гагарина. Созвездия не удержались наверху – попа́дали на землю и разбились на мелкие осколки. Вон там, в районе вантового моста через речку Ключ, фонари пробуют собрать хвост Скорпиона, в Порту лежит сплющенная Малая Медведица, а по проспекту Народовольцев – ближе к бывшему ЦУМу – растекаются Весы. Стаи звезд кружат по городу, разлетаются по улицам и площадям, рисуя новые астрономические карты. Скоро они проложат трассы и сюда. Двинувшись с проспекта Матерей, зацепят площадь Космонавтов, свернут на Энтузиастов и выйдут на Академика Нестерова точка-точка-тире пунктиром. Но это будет еще минут через тридцать, а может, даже через сорок.

Сидя на крыше Репродуктора, Герман смотрит, как город сам себе выключает свет. Город готовится спать, чтобы разглядеть в уютных грезах достроенный мост, прогулочную набережную, чистое Зеленое море, ящик тушенки.

И только те граждане, что не выключили приемники до конца вечернего эфира, спать наверняка не будут. Сейчас они с ужасом пялятся на свои в прошлом благонравные радиоточки или прижались к черным коробочкам «Связной» или «Маяк», чтобы с ужасом-восторгом ловить шуточки Вечернего Пилота и Лики Трубецкой.

Во всех приемниках города прописалась измена.

Герман перенастроил трансляцию за 43 минуты до конца официальной программы: блок новостей лопнул посередине, так и не появился имеющий «постоянный контакт» со слушателями Кимун. Вместо него заговорил замредактора «Отечественных записок» Нагорный: он как раз заканчивал очередную серию из цикла «Курильщики».

Герман тоже хотел послушать сегодняшний эфир, но вытащенный на крышу приемник отказался работать. Может, его забивают помехи от головной антенны, черт знает. В итоге Герман запер главную аппаратную, а потом и весь техотсек, после чего выбросил оставшиеся ключи и инструменты.

Уже поднимаясь на крышу, он слышал, как в кабинетах начинают заходиться телефоны. На это Герман удовлетворенно улыбнулся. На него накатила расслабляющая волна эйфории, и всё происходящее стало казаться сюжетом для развлекательного шоу – чем, если разобраться, и было. Последние недели Германовой жизни оказались фарсом.

Он надел под рубашку водолазку, а сверху накинул чью-то куртку с капюшоном. Получилось почти тепло. По крайней мере, Герману не кажется, что на крыше его поедает холод. К тому же он вскрыл буфет и уволок из него дефицитную бутылку водки; пришлось отломать бару дверцу, но оно того стоило.

Теперь, подложив под себя найденную спецовку линейщиков и прикладываясь к «Белым росам», Герман полусонно раздумывает, как всё хорошо получилось. Он даже не думал, что вся эта «система» так легко посыпется: никто его не остановит, никто не бросится наперерез из секретного укрытия.

Сейчас те слушатели, кто посмелее, уже звонят знакомым, спрашивая: «Ты слышишь?!». Кто-нибудь наверняка пишет прямо с «воздуха» на микрофон. Большой взрыв. Самый что ни на есть большой взрыв...

В стороне Гагаринской площади начинают кучковаться разноцветные огоньки. Герман прищуривается и видит, как они вытягиваются в струнку и вползают на Кораблестроителей, как растекаются по окрестным дворам и вываливаются на Нестерова. Они – на любой вкус: красно-синие – милицейские, белые – армейские, и желтые – конститунционки. Они слетаются на Репродуктор как разноцветные светлячки, затягивают его в светящуюся петлю. Тихо-тихо, без сирен и громкоговорителей. Почти нежно...

Герман наблюдает, как из остановившихся в некотором отдалении машин выскакивают черные пластмассовые человечки и осторожно крадутся к зданию. Он улыбается, делает последний глоток «Белых рос» и направляется на тот край крыши, что нависает над главным входом. Он не особо целится, а просто запускает бутылкой в двух ближайших человечков. Вроде бы промах...

– Это всё равно не идет в зачет! – кричит Герман, вглядываясь в мельтешение перед зданием.

И салютует автоматчикам.

Марина

Записки

Марину резко начало клонить в сон: она почувствовала, что стоит ей закрыть глаза и прислонить голову к стеклу, как всё вокруг уплывет и размажется – как гуашь на бумаге, если добавить немного воды. Зеленые и желтые пятна начнут разбегаться в стороны, у них станут бледнеть края, и если еще раз макнуть кисточку...

– Ладно, – долетел до Марины Фимин голос, – перекусим – и на ноготочки. У тебя сегодня всё же первое свидание.

Как это часто бывало с подругой, стресс от приключений в порту, а потом истерика от новостей «Позывного» сменились у Серафимы эйфорией и повышенной болтливостью. Она трещала про партизан, перестрелку в порту и про скорую Маринину встречу с начальством из Старостата. Не касалась она – только самой главной темы.

– Ты молодчинка, – уверяла Фима, – там, – она делала глазами вверх, – «Можем повторить» понравилось. Раз встречаются – значит, благословят. И рванем!

– А потом меня чикнут, как Толичку, – тихо отозвалась Марина, – ты тогда тоже скажи что-нибудь духоподъемное после, ладно?

Фима моментально скисла. Еще минуту назад бодрое лицо распалось на растерянный взгляд, уголки рта вниз и миллион носогубных морщин. Марине даже стало совестно, что она так приложила подругу, которая, поди, убеждает не кого-нибудь, а саму себя.

Толя стал очередным. Если Марина никого не упустила, пятым. Анатолий Николаевич Абазов закончил карьеру успешного медиаменеджера и советника по людоедству – в ванне с не пойми чем. Лег и не встал. Надышался. Или, может, захлебнулся. Или вскрыл вены. Кто ж теперь скажет. Могла бы, наверное, домработница, которая обнаружила тело, – но она очень быстро уехала очень далеко, и теперь проще было бы спросить самого мертвеца.

Марина узнала о Толиной «отставке» от Фимы – та билась в истерике и орала. Однако сама Марина прислушалась к ощущениям – и поняла, что, кроме удивления, – теперь бомбы рвутся прямо рядом с нею – никаких особых чувств внутри не находится. Ей отчего-то пришло на ум слово «звездопад», и она записала себя в число зевак, которые при редком природном явлении с интересом задирают голову в поисках всё новых срывающихся вниз огоньков, возможно, еще недавно считавшихся важными небесными телами.

Несколько позже Марина подумала еще и о том, что Фиме нет никакого резона убиваться: ее позиции без Толи только усилятся. С Марининым (уже нет, уже во многом ее, Фиминым) проектом она могла вырваться вперед сразу на два корпуса. Анонс программы крутился и на радио, и в ящике. Участвовать в «Можем повторить» хотели домохозяйки и рабочие, швеи и троллейбусные кондукторы. Пилот программы – про морские подвиги, и сразу второй выпуск – про героев-пожарных – были уже в производстве.

...И вот теперь с автором идеи хотят встретиться. Может быть, Фима права, и Марину просто поблагодарят. Но вообще это было мало похоже на то, как ведет дела Старостат. Марина всё отгоняла мысль, что визит может быть как-то связан с Тёминой записью, и одновременно злилась на себя за трусость. Хотели бы – не в гости приглашали, а сразу же отправили бы на Шестой пирс.

– Слушай, – сказала Марина, – всё же обойдемся старым маникюром. Давай ты меня прямо на площадь подбросишь, а уже после я тебя найду?

Фима не стала спорить. Она высадила Марину на бывшей Пролетарской площади, а сама укатила в кафе, где сумела по блату забронировать столик. Марина же обошла выключенный фонтан, поразглядывала флаги на козырьке входа в Старостат и стала взбираться по гранитным ступеням к центральным дверям.

Называя имя того, к кому направляется, Марина с расслабляющей легкостью, какой до этого не случалось, преодолела рамки металлодетекторов и посты паспортного контроля. Она поднялась на лифте на восьмой этаж и в сопровождении гвардейца добралась до Малого зала, где и была назначена аудиенция. Гвардеец чеканил шаг, отчего добротный паркетный пол жалобно скулил, и Марине всё время казалось, что кто-нибудь непременно должен выглянуть на грохот и возмутиться таким безобразием. Однако никто не выглянул.

Зал оказался совсем крохотным. Вокруг круглого стола примостились четыре стула на гнутых ножках. По стенам с восточным (нет ли здесь крамолы?) орнаментом были развешены гобелены со сценами китобойного промысла. С потолка смотрел гербовый красный петух.

Марина прошлась по кругу, после чего присела на один из стульев. Часов здесь не было, а свои наручные она оставила на входе, в ячейке для металлических предметов. Определить время, таким образом, не представлялось возможным, и она развлекалась тем, что угадывала, где именно в этом зале установлены скрытые камеры. Марина насчитала шесть таких точек, когда дверь чуть слышно скрипнула и открылась.

На пороге стоял Он.

Маленького роста, плотный, чернявый; высокий лоб и серые глаза. В таком же, как она видела в профайле, неброском темно-синем костюме. Хозяин шел слегка вразвалочку, отставляя правую руку в сторону и будто бы говоря: «Ба, какие люди!». Вместо рукопожатия Он чмокнул Маринино запястье.

– Марина Владимировна? – как бы осведомился, приглашая садиться.

Марина хотела пошутить: «А вы ждали кого-нибудь другого?», – но осеклась.

– Да, Иван Николаевич.

– Рад, – сказал помощник Старосты, а на самом деле теневой «министр информации», опустившись на стул и поправляя галстук. – Мне показалось, что у вас точный и свежий взгляд на самое сейчас необходимое. А это не так часто у нас встречается.

Марина моментально вспомнила вереницу пропагандистских мертвецов – и мысленно усмехнулась: да, теперь уже в самом деле не так часто, как раньше.

– Спасибо, – Марина постаралась сдержанно и в меру доброжелательно улыбнуться, – всегда приятно, когда твоя работа оказывается востребованной. Тем более, когда оценивают профессионалы.

Еще пока эти звуки только вылетали изо рта, Марина уже сама себе успела удивиться. Вот ведь никогда не умела льстить, тошнило от тех, кто подлизывается к начальству. А тут – пожалуйста. Атмосфера, что ли, гипнотизирует?

Господин помощник понимающе кивнул, приложив указательный палец к отполированному подбородку. Марина подумала, что у него всё же жидковатые волосы и избыточно водянистые глаза. А так – вполне ничего.

– Да, – сообщил он, – завтра у нас прослушивание... или как оно называется? Отбор, да? В общем, посмотрим наших новых героев. Уверен, многие из них в будущем с честью продолжат дело наших традиционных экспедиций... Но вы, думаю, во время знакомства с ними будете заняты.

Марина в этот момент подумала, что рот господина помощника сейчас похож на аккуратную прорезь в ткани: настолько ровно и безэмоционально сложены губы.

– Мы тут пообсуждали с коллегами... – он сделал многозначительную паузу, очевидно, давая время оценить, какие коллеги имеются в виду, – ...почитали о вас. Хотим предложить сделать вашу работу востребованной и дальше.

Марина напряглась. «Когда тебе предложат место Мохнатова», – говорил Тёма. Боже мой. Надо очень аккуратно соскальзывать. Очень.

Иван Николаевич тем временем не спешил продолжать. Внимательно разглядывал, вроде бы добродушно, но в то же время лукаво. Все-таки падок на театральные эффекты, не зря о нем это говорят.

– Вы думаете, я не знаю об опасениях, которые сейчас есть у ваших коллег? В смысле – сразу же сыграть в ящик?

Марине захотелось ухватиться за эти слова и, заглянув в глаза господина помощника, спросить: а что всё же у нас с этим происходит? Расскажите! Что удалось узнать?! Но она снова себя удержала.

– Можете успокоиться. Я не зову вас на «самодержавную» должность. Так же у вас называют – «самодержавная»? Видите ли, Марина... без отчества, ладно? Мы несколько переиграем ваш проект. «Можем повторить» – хороший слоган, согласны? Он станет частью большого дела – взрастит героев для походов за пределы Союза. Сами увидите. А для вас у меня есть небольшая компенсация.

Компенсация, подумала Марина. Так говорят, когда хотят разменять что-нибудь несоразмерное. Или вообще неразменное. Компенсация за утерю трудоспособности. Компенсация за потерю кормильца. Но здесь-то какая еще компенсация, господин помощник Старосты? Мы прозрачны пред вашим светом.

– Вы ведь, Марина, не первый год работаете в идейном как бы поле, – продолжал Иван Николаевич. – Знаете, как у нас тут устроено. Вот Владимир Мохнатов. Одни спят с его портретом, другие – плюются. Это потому что идея «жестокого добра», которую он придумал и, знаете, воплотил... она, знаете, не оставляет вот просто так, равнодушным. Он звал идти кого-нибудь драть – и хотелось или немедленно побежать вслед за ним, чтоб начистить зад разным подмедведникам, или уж впечатать Мохнатову в табло, приложить его, мерзавца...

Марина вежливо улыбнулась, но большего из себя не выдавила. Это не укрылось от его взгляда.

– Вижу, вы не из фанатов Мохнатова, – сказал господин помощник с усмешкой.

Марина снова сдержанно улыбнулась.

– Драться с покойником не с руки, – заметила она.

– Вот! – практически выкрикнул Иван Николаевич, воздев вверх палец. – Вот это – очень правильно!

Позволив себе это эмоциональное отступление, он снова изобразил грозное, умеренно ироничное радушие, что и раньше. Откинулся на стуле и сплел на груди пальцы в замок.

– Мы видим вас в должности креативного директора «Отечественных записок». Вам ведь знакомо это название? Конечно, знакомо. Нужды изображать удивление – нет, мы же не под протокол разговариваем. Понятно, что люди вашего круга слушают «Записки» поголовно... Я вам больше скажу, – тут он приложил ладонь к губам, словно бы собирался сообщить что-то крайне секретное. – Я сам не без греха. И сейчас вы поймете, что́ я имею в виду.

Перед входом в «Отечественные записки», который оказался не на ржавой барже посреди Зеленого моря и не в чудом уцелевшей китайской провинции, а вовсе даже на проспекте Вдовина, Марину встречали двое. Сутулый бородач птичьей наружности (маленькие черные глазки, длинный нос и сухие лапки) и плотненький дядя с трубкой в зубах. На обоих то ли довоенные, то ли пошитые по старым лекалам пиджаки.

Когда машина остановилась, бородач сбежал по ступенькам и открыл Марине дверцу. Ей даже показалось, что он чрезмерно согнулся, подавая руку. Курильщик слегка поклонился, но остался стоять на месте.

– Благодарю, – сказала Марина бородачу. – Вы Нагорный, верно?

Тот довольно кивнул и жестом пригласил Марину входить. Они поднялись на крыльцо, и курильщик (в котором Марина определила Льва Алябьева – ведущего и редактора новостей «Отечественных записок») распахнул перед ними дверь.

Если до этого момента у Марины еще оставались сомнения, что всё происходящее – издевательство, игра спецслужб или температурный бред, то теперь количество вариантов резко уменьшилось. Конспирология побеждала с разгромным счетом.

– Признательны, что вы, Марина Владимировна, посетили нас безотлагательно, – заговорил Алябьев уже внутри особняка, когда все трое прошли в кабинет с чеканной табличкой «Логово».

– Да-да, – подтвердил Нагорный, – внимание – самая ценная валюта. И ее не считают взяткой!

«Записочники» синхронно хохотнули. Они были неуловимо похожи: вроде бы Нагорный – длинный, лысый и относительно молодой, лет сорока, а Алябьев – сильно старше, маленький и нахохлившийся. Но порода – одна.

Сели за стол, и Алябьев вопросительно постучал пальцем по своей трубке.

– Не возражаете?

Марина покачала головой, Алябьев признательно приложил ладонь к сердцу и закурил. По кабинету распространился сладковатый запах табака. Кажется, хорошего; надо полагать, даже лучшего из доступных. Нагорный в это время готовил всем кофе: в недрах стоявшего за спиной Алябьева шкафа обнаружилась старая кофемашина, которая с громким жужжанием добавляла к запаху табака горьковатый кофейный.

– Полагаю, вы знакомы с «репертуаром» нашей станции, – скорее утвердительно сказал Алябьев.

Он подал Марине чашечку с кофе, принятую от Нагорного, вторую взял себе, стал бросать в нее один за другим кусочки бурого сахара. Всего Марина насчитала пять штук. Это было невероятное роскошество.

– Конечно, – кивнула она, зачем-то помешивая в своей чашке ложечкой. – Было бы странно, если бы я, работая в журналистике, не знала про «Записки». Вы, кстати, сами как оцениваете долю взрослых, которые хоть раз вас слушали?

– Знаете, – подал голос Нагорный, – быть знакомым с нашим «репертуаром» и быть посвященным в информполитику – это очень разные вещи. Я так понимаю, Лёва именно это имел в виду... Полномасштабных исследований по понятным причинам не было. Технически трудно, сохранив детали проекта в тайне, согласитесь... Но, по нашим оценкам, около трети населения.

– Коньячку? – неожиданно предложил Алябьев и извлек откуда-то из-под стола каплевидный хрустальный графинчик.

– У вас принято начинать прямо с обеда?

– Ну так у нас сегодня не простой день, а праздничный, – нашелся Алябьев. – Не каждую среду нам присылают нового креативного директора. Не каждый раз он столь сведущ и очарователен.

Марина скептически ухмыльнулась. Ей хотелось ответить, что она еще не сказала никакого «да» господину помощнику Старосты. Что раз мир оказался даже не театром, а цирком, – то через какой обруч надо прыгать, она еще подумает. Также ей хотелось задать оппозиционным журналистам миллион язвительных вопросов об их подпольной жизни. Но ничего из этого она не сделала.

С того момента, как ее «вплели» в союзное закулисье, – выплестись обратно уже нельзя, Марина это осознавала. Серьезные люди не разрешат вернуться и сделать вид, что ничего не было. Теперь она с ними – навсегда. Пока смерть не...

Страх. За маму, за Фиму, за Собаку, и даже (и особенно) за говнюка Тёмочку, – он стягивает так плотно, что всё время хочется проверить запястья: нет ли на них жгутов. И нет ли чего на шее.

Марина приняла протянутый Алябьевым бокал. Он едва поместился в ее маленькой руке.

– Про «информполитику» я не знала, но догадывалась, – она поднесла бокал к носу, пытаясь, как полагается, сначала ощутить аромат – наверняка ведь это какой-то хороший коньяк, который нужно сначала нюхать, – поэтому в Старостате я не стала изображать особого удивления.

– Вместо этого вы решили, что мы продажные скоты, – с готовностью подсказал Нагорный.

– Ну да, – Марина сделала глоток и слегка склонила голову набок, сощурившись, – в этом случае с вами можно работать. А вот если вы идейные...

Нагорный захохотал, хлопая себя по коленке. Его распушённая борода запрыгала черно-белым облачком. Алябьев кивал в такт. Марина не смогла бы наверняка сказать, действительно ли эти двое смеются над ее не особо забавными шуточками – или потешаются над ней самой. Она решила, что сейчас это не так важно. Время будет – разберемся. А время, кажется, будет.

– А вы как думаете, мы действительно мелкие замаскированные гады – или кажемся такими только Старостату? – спросил Алябьев, постукивая трубкой по крышке стола. – То есть – если предельно обострить – на ваш взгляд: мы коллаборационисты, дурящие население, – или маленький глоток правды в море государственного вранья?

Ага, подумала Марина, вот кем вы себя, оказывается, считаете. Герои сопротивления. Единственные по-настоящему свободные люди. Ну-ну.

– Ох, как глубоко вы копаете, – сказала она. – Я не буду сразу отвечать. Позвольте, я сначала присмотрюсь.

– Позвольте, Марина Владимировна, вам не позволить, – встрял Нагорный. – Не сочтите хамством, но это принципиальная вещь! От того, какую позицию занимает руководство, зависит вопрос... – тут он принялся загибать пальцы, – организации работы, вопрос, если хотите, «прикрытия» наверху. Вы же понимаете, не всем и не всегда следует рассказывать, как и где работают «Записки», а значит, об их проблемах нужно докладывать прямо наверх. Это, Марина Владимировна, ой как не просто! Ну и вопрос финансирования, само собой.

Марине вдруг вспомнилась одна из программ Нагорного, в которой он говорил о кризисе доверия к официальным каналам массовой коммуникации: «Восприятие расщепляется, сознание обычного человека начинает делить всё на “настоящее” и на “как показывают в дирижабле”. И эти вселенные со свистом несутся в разные стороны».

Не врал. Со свистом.

– Я бы, наверное, к вам не пришла, если бы не было определенных договоренностей, так ведь?

На этом месте Алябьев довольно закивал.

– Что касается эфирной сетки, – продолжила Марина, – то менять пока ничего не будем. Сначала изучу это логово, идет?

– Вполне-вполне, – сказал Алябьев, – я предлагаю поднять за взвешенность решений.

Он снова разлил коньяк (или «коньяк» – Марине не с чем было сравнить). Выпили.

– А давайте, Марина Владимировна, мы вас сразу бросим в бой? – предложил Нагорный.

– С корабля на бал, конечно-конечно, – подтвердил Алябьев. – У нас сейчас начнется «Двоичный код» Беккера и Трубецкой. Они будут про «синдром Мохнатова» говорить. Снова ведь потери... Ну и вы, как анонимный эксперт, выскажетесь.

Они надеются выпихнуть меня в прямой эфир, чтобы я поплыла, – поняла Марина. Что-нибудь скажут про «Можем повторить» – и вот я уже должна буду кусать сама себя. А если отказаться, местная старая гвардия решит, что я боюсь.

– А давайте я чуть опоздаю на эфир? – сымпровизировала Марина. – Минут тридцать, этого будет вполне достаточно. За это время уловлю тон разговора и вообще постараюсь освоиться.

– Что ж, резонно, – согласился Нагорный. – Тогда я покажу ваш временный кабинет; завтра-послезавтра будет готов основной. И к нужному времени за вами забегу.

Марина сделала вид, что благодарно и одновременно милостиво кивает.

Они поднялись на второй этаж, где рядом с дверью № 22 уже прикручивали табличку «Креативный директор». Из окна кабинета открывался вид на остов разбитого кинотеатра «Ударник» и пожухлый газон по соседству. В кабинете стояли полукруглый стол, несколько стульев и большой сейф, притаившийся в углу за шторой. Марина подумала, что, может, имеет смысл остаться здесь насовсем. Надо только попросить шкаф, а в остальном – даже и ничего.

Она вытащила пару листов из пачки бумаги на столе и собралась составлять тезисы эфира. Однако подготовиться к программе не удалось: через мгновение зазвонил стоявший почему-то под столом телефон. Марина подняла аппарат, сняла трубку – она была на спутавшемся витом проводе – и услышала голос Алябьева:

– Марина Владимировна, вам не передали еще дела вашего предшественника? – он явно понимал, что она понятия не имела о том, отчего «Записки» лишились командира.

– Что с ним произошло? – подыграла Алябьеву Марина.

– Синдром Мохнатова.

Ага, подумала Марина. Ага. Вот, значит, отчего эта спешка, это лестное предложение, вообще вся эта суета и кутерьма.

– И давно?

Алябьев довольно хмыкнул – он получил подтверждение, что для Марины это новость, а значит, ни во что серьезное ее не посвятили.

– Позавчера. Вы всё же невнимательно слушаете нашу станцию. Я вам так скажу: насест – неудобный, всё время соскальзываешь. Лучше даже не залазить.

– Посмотрела бы я, как бы вы отказались, – огрызнулась Марина.

– А я это и сделал, – спокойно отозвался Алябьев. – А вы бы, Марина, могли задуматься, чего это «Записки» предлагают на сторону. У этого есть причина, поверьте. Ни один из здешних редакторов не захотел сесть в кресло, которое теперь впору мертвецам.

– Вы не забываетесь?

– Возможно, – вздохнул Алябьев, – пусть так.

От его джентльменской вежливости не осталось и следа.

– Впрочем, это всё баловство. У меня тут творится нечто поинтереснее.

И он сообщил, что вещание Репродуктора прекратилось почти пятнадцать минут назад. Это было трудно представить само по себе, но следующая новость была еще фантастичнее: на частоте «Позывного» сейчас идут... «Отечественные записки».

Какая-то проверка, подумала Марина. Старостат играется. Она включила висящий на стене приемник «Зоркий» – и услышала голос Вечернего Пилота.

– ...что же они собираются «повторить»? По-моему, ответ на поверхности.

Крутанула ручку настройки влево и, добравшись до резервной частоты, снова наткнулась на Пилота.

– Такие дела, – многозначительно изрек Алябьев с таким видом, будто он точно в курсе, что́ именно сейчас происходит, и спроси его – немного попыжится, но потом расскажет. – Я удаляюсь. Чего надумаете – звоните.

Только он положил трубку, как в дверь постучали.

– Марина Владимировна, – позвал из коридора голос, – можно войти?

Не дожидаясь ответа, в проеме возник Нагорный.

– Вы уже в курсе? – сощурившись, поинтересовался он. – Что делать-то будем? Разворачивать эфир в сторону произошедшего? Но мы в душе не это самое, почему спекся «Позывной»... Как бы не пролететь. Так что жду вашего...

А этому кажется, что проверка устроена конкретно ему, поняла Марина. Он смотрит: сначала прислали эту овцу, теперь изображают свист рака на горе... И думает: главное – не сделать ничего лишнего. А потому без письменного распоряжения не делает вообще ничего.

– Подождите, Александр, – притворно поморщилась Марина, – давайте я посоветуюсь со старшими товарищами.

– Да-да, конечно, – залебезил Нагорный, – забегу через несколько минут!

Он исчез, а Марина снова села за стол и принялась рисовать на бумаге домики с черепичной крышей. Мысли всё равно отказывались выстраиваться даже в самую короткую цепочку. Военный переворот? Но министр обороны вроде родственник одного из Старост. Или они там внутри себя? Технические неполадки на ЦРУ? В принципе, возможно, но тогда бы просто пропал эфир, а вот «Отечественные записки» на частоте «Позывного» – это уже что-то из другой оперы. Проверка: со стороны Алябьева, Фимы, Старостата, да кого угодно? Больше всего похоже на правду. Хотя и слишком заковыристо. Или нет?

Но главное – пока не знаешь, что за проверка, бей, Марина, себя по рукам и никуда не звони. Лучше выждать, как Нагорный. Лучше замереть и прикинуться мертвой. ...Правда, только в том случае, если это не тест на скорость принятия решений.

Мысли вспыхивали и рассыпа́лись. Марина старалась хоть что-то ухватить, но ничего не выходило; единственное, что накрепко застряло в голове, – фильм, который надо было передать медведю. Уникальные Тёмины записи. Вот интересно, что бы началось, если бы она сейчас дала их в эфир, хотя бы в аудио?

– ...помните, была такая шутливая конструкция – «кровавый режим», – шепнёт Вечерний Пилот в ухо слушателям. – Это была метаирония. Мол, какой же он кровавый-то в самом деле. Ну что, друзья-шутники, теперь вам – смешно?..

– ...самое чудовищное, что доводилось видеть за всю журналистскую практику, – судорожно сглатывая, пробормочет Лика Трубецкая...

И, может быть, они скажут – что. И как. И от этих слов там, в тихих хрущевках столицы, кто-то дрогнет от ужаса. И отбросит наушники. И скажет: блять, да это хрен знает что такое! Да это вранье! Вранье! Слышите?!

Марина рывком сняла телефонную трубку, в истеричном темпе пробежала пальцами по кнопкам набора и долго слушала длинные гудки.

– Мама! – почти крикнула она, когда на том конце отозвались. – Прости, ради бога. У меня всё нормально. Правда, нормально. Просто нужно узнать одну вещь. Да, именно сейчас, именно у тебя. Радио работает? Тогда включи и поднеси к нему трубку.

Она слышала, как мама идет на кухню, как щелкает выключателем света, а потом пытается дотянуться до высоко висящего над холодильником приемника.

– ...мы устроили свой собственный тотализатор: кто следующий из нашей пропагандистской братии? И знаете, что? Кажется, следующие – все. Ох, ребята, настало время, когда не вы нам, а мы вам не завидуем, – с веселой злостью сообщил в трубку Вечерний Пилот.

– Спасибо, мама, – сказала Марина упавшим голосом. – Я тебе потом всё расскажу. Нет, у меня, правда, всё нормально.

Она нажала на рычаг. Тут же после короткого стука распахнулась дверь.

Это был Алябьев – теперь вживую: ничего не говоря, он смотрел вопросительно.

– Лев Александрович, мне сказали, что вы – возвращенец. Это правда?

Взгляд Алябьева поменялся. В нем промелькнули и презрение, и усталость, и какие-то смутные воспоминания, которым еще только предстояло стать Марининым будущим.

– Я много кто, Марина. Я и на Шестом пирсе сидел, – сказал он тихо.

– Это я как раз могла предположить. Но вернуться... зачем?!

– Не хотел пополнить список съеденных.

– Слушайте, ну мне-то не надо...

Алябьев качнулся вперед, как будто его что-то внезапно подкосило, и, выбросив вперед себя облако табачного духа, тихо проговорил по складам:

– Как раз на-до. Толь-ко ни-кто не зна-ет, как.

Он даже потряс головой в знак полного согласия со сказанным.

– А вы – знаете? – Марина непроизвольно отодвинулась. – Тогда скажите?

– Всё, что я хочу сказать, я говорю в эфире, – отрезал Алябьев и вернулся в вертикальное положение.

– А про съеденных?

Алябьев криво усмехнулся.

– Еще поговорим. Я, знаете ли, давно тут сижу; догадываюсь, о чем вы сейчас думаете.

– Поделитесь?

– Конечно, – легко согласился Алябьев. – Вы думаете, не врубить ли сейчас на всю эту ивановскую давно припрятанный диск. Вдруг это – тот самый момент?

По Марининому, очевидно, дикому взгляду он удовлетворенно определил, что – не ошибся.

– У каждого нормального журналиста есть диск с записью, которую надо поставить, когда рак на горе свистнет, – пояснил он.

– И что же вы не ставите свой? – Марина всё еще пыталась отойти от точного попадания.

– А если это не рак на горе, а змея на груди? Змей мне приходилось видеть чаще, я в них куда больше верю.

– Можно хотя бы включить «жужжалку», – вздохнула Марина.

– А вы понимаете, что и кому она передает? Может, она посылает сигналы карательным отрядам? Или медведям? Или кому-то, про кого мы бы даже знать не хотели?

В дверях появился еще и Нагорный.

– Ну что? – нетерпеливо спросил он, всем видом давая понять, что ждет указаний, и лишь огромным трудом себя сдерживает. – Замечаем или нет?

Он нервно отстукивал ботинком дерганый ритм.

– Пять минут играем по программе. Если всё остается по-прежнему – гасим вещание, – объявила Марина.

– Понял, – кивнул Нагорный и моментально растаял.

Алябьев одобрительно кивнул.

Марина не видела, но знала, что Нагорный сейчас пронесется по коридору и будет через стеклянную дверь делать пассы руками. Он даст знак ведущим: всё как обычно, работаем по привычной схеме. А они улыбнутся и кивнут ему в ответ; может, кто-нибудь даже подмигнет.

Марина закрыла глаза и положила пальцы на веки. «Прошла – или не прошла?», спросила она себя.

Аля

Проверка

В первый день Аля отправилась к Репродуктору пораньше. Хотелось изучить дорогу и разведать полезные «достопримечательности» поблизости от работы: магазины, троллейбусные остановки, узнать, как устроен местный распределитель.

Сначала Аля прошлась по Академика Нестерова, потом по Кораблестроителей, а затем и по Симоновича, обойдя практически весь район. Оказалось, что всего в одном квартале от ЦРУ есть сносный гастроном, а в пяти минутах ходьбы всё еще работает бывшая заводская столовая ремонтно-механического. Аля заглянула внутрь – и с удивлением обнаружила, что за последние девять лет в столовой ничего не изменилось.

Когда она еще училась в школе, отец приводил ее сюда на обед – без десяти час. Точнее, это он подходил без десяти, а Аля – чуть раньше: подняться на второй этаж, занять очередь и взять из большущей стопки два пластиковых подноса с будто бы надкусанными краями. Потом появлялся папа, и Аля сначала бегала высматривать, что́ сегодня дают, а потом протягивала ладонь за отцовскими талонами – ей нужно было спуститься на первый, назвать тетке на кассе номера блюд и их отоварить. Еду выдавали только по пробитому чеку.

Уже нет и Алиной школы, и папы, а здесь, в столовой «Заря», всё те же рукомойники с одним вентилем и буквами «хол.» прямо на кафеле, те же изломанные подносы и металлические судки вместо тарелок. И дородная повариха с руками-клешнями так же, как и раньше, шлепает в судки слипшиеся макароны, и чай всё еще разливают по стаканам из огромного чана половником. А на столах вместо салфеток в стаканчиках стоит резаная бумага... Интересно, здесь всё так же несъедобно, как и раньше?

Время постепенно подползало к десяти, а значит, было пора идти к Репродуктору – скоро ее будут ждать в кадрах.

Аля поглядывала на крохотные, в большинстве своем засохшие деревца, высаженные вдоль улицы Симоновича, и всё пыталась вспомнить, кто такой этот Симонович. Может быть, из старых начальников Порта, но, скорее всего, тот парень, который потопил «Звезду Востока» вместе с пытавшимися бежать. Его вроде потом чуть ли не разорвали родственники погибших. А теперь – улица.

Аля практически в полном одиночестве прошла по аллее, появившейся после того, как засы́пали речку Сирень. Справа осталось здание Дома быта, а слева уже виднелся радиоузел.

Его здание напоминало велосипедную раму, которую уронили набок. Четыре одинаковых корпуса резали городскую планировку косыми линиями, никак не сочетающимися с выстроенными в шеренгу домами. Корпуса образовывали ромб и смыкались друг с другом круглыми кирпичными башнями в девять этажей. Их крыши ощетинивались каким-то невозможным количеством приемо-передающих штуковин, а на одной из башен громоздилась сетчатая антенна, пережившая, по рассказам, даже войну. Окна большей частью круглые и одностворчатые. Над главным входом – неоновая надпись: «Мы – нежное сердце столицы». Хоть Але никогда не приходилось видеть никакого нежного сердца в мясном, первым делом она почему-то подумала именно о нем.

– Семен Сергеевич сказал заходить не с главного входа, а со двора, – предупредила вчера Ирка, – там будет несколько дверей, тебе нужна с надписью «Студия 2». Войдешь и скажешь, что ты от Лисицкого.

Аля обогнула главную башню ЦРУ и оказалась в темной пещере прохода. С полсотни шагов проделала в абсолютной темноте, а потом оказалась на внутренней стороне ромба. Здесь обнаружился неухоженный скверик с четырьмя плоскими железными скамейками в окружении чахлых кустов шиповника. В середине стоял вытянутый черный палец обелиска, к которому кто-то прислонил автомобильную дверь.

Миновав сквер, Аля через арку попала в еще один дворик: со всех сторон смотрели темные вытянутые стёкла, из-под лежащей на асфальте бетонной плиты вылезала и ползла по стене труба. Двери – темные и будто бы зашитые в стены – были похожи на окна, только раздутые. Обещанной надписи «Студия 2» нигде не просматривалось.

Аля сначала обошла весь дворик в надежде, что какие-нибудь указатели все-таки найдутся, а когда это не дало результатов, пару минут топталась на месте. Еще раз обойдя дверной строй, она всё же обнаружила около одного из входов звонок – и с силой вдавила его кнопку.

Дверь провалилась внутрь, и в проеме возник дядечка в мятой серо-голубой форме с тощим черным галстуком на шее. Он с прищуром оглядел Алю и вопросительно качнул подбородком.

– Мне нужна «Студия 2», – быстро заговорила Аля, – мне сказали, что будет табличка, а таблички нет...

– В кадры? – перебил охранник.

– Да-да.

Он кивнул и посторонился. Аля шагнула внутрь и оказалась на линолеуме с переплетенными желтыми и коричневыми цветочками. Вокруг были серые стены, а сверху свешивались треснувшие пластмассовые плафоны.

Вместе с охранником они поднялись по лестнице на второй этаж, взяли вправо и прошли мимо галереи шаржей – Аля заметила, что на них видно не столько людей, сколько гигантские микрофоны и дутые наушники с чудовищными «ушами». На одном из шаржей половину видимого пространства занимала кружка с видом каких-то руин. Ее обладатель – гнусный типчик со слезливыми глазками – макал в кружку длинный нос. На другой картинке тетка с вытянутой, как у жирафа, шеей выглядывала из оконной рамы, скалясь квадратными зубами.

– Тебе сюда, – махнул рукой охранник в сторону двери без таблички.

Аля хотела войти, но сопровождающий цапнул ее за плечо:

– Куда? Зайдешь, когда скажут.

Аля дернулась, пытаясь освободиться от птичьей лапы охранника; тот в ответ загоготал.

– Цыпа-цыпа, – пропел он, – резвая цыпа.

Руку, впрочем, убрал. Пока Аля стояла перед кабинетом, мимо прошли несколько человек, не удостоив ее взглядом.

– Ладно, – объявил вдруг охранник, – давай уже, пора.

– Еще же не позвали, – удивилась Аля. – Может, все-таки подождем?

– Давай-давай, – повторил тот и подтолкнул ее в спину.

– Не надо вот этого, – сжав зубы, дернулась Аля.

Охранник присвистнул и пошел обратно на первый этаж. Какой всё же омерзительный тип...

Аля попробовала прислушаться к происходящему в кабинете, и даже убрала с ушей закрученные локоны. Никаких звуков, однако, не уловила.

Осознав, что ожидание действительно затянулось, Аля постучала. Сначала совсем робко – одним пальцем, а затем, когда не последовало ответа, вполне уверенно.

– Да, – сказал голос с той стороны.

Аля осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Просторный кабинет кадровой службы, запечатанный в желтые обои, упирался в окно, после чего резко поворачивал влево. Рядом с окном стояли два тонких металлических стула на комариных ножках и стол, похожий на половинку бублика. Он был плотно заставлен оргтехникой и настольными лампами. Верхом на одном из стульев – лицом к двери – сидел молодой человек в очках. Он сложил руки на спинку, а подбородок пристроил на костяшки пальцев. Взгляд у молодого человека был скучающий.

– Здравствуйте, – сказала Аля и постаралась по возможности приветливо улыбнуться, – а меня к вам Семен Сергеевич Лисицкий направил.

Парень хмуро посмотрел визитерше в глаза и чуть заметно мотнул головой. Он не поменял позы и ничего не сказал. Несмотря на это, Аля всё же зашла в кабинет и прикрыла за собой дверь. Тогда парень встал, прошел к двери и закрыл ее на щеколду. Рукой он сделал приглашающий жест к столу. Потом так же молча вернулся на исходную, а Аля заняла второй стул. Отсюда ей стало видно, что кабинет еще больше, чем показался от порога, просто часть его скрыта за тяжелой серо-зеленой занавеской.

– Семен Сергеевич сказал, что мне нужно будет подойти и заполнить необходимые анкеты... – начала Аля, но тут же осеклась.

Парень вскочил со стула и, с дикой злостью глядя на посетительницу, заорал:

– Какого хера ты тут разеваешь рот, когда тебя еще никто не спрашивает!

– Я просто подумала... – залепетала Аля.

– Что?!

От ужаса Аля вцепилась в стул и смотрела на нависающего над ней хозяина кабинета широко распахнутыми глазами.

– Я тебя, блять, спрашивал?! – продолжал орать тот. – Отвечай, сука, спрашивал?!

Аля поднялась и попятилась к окну.

– Стоять! – рявкнул парень; он схватил со стола распечатку и сунул ее Але в лицо. – Как ты их убиваешь?! – вопил он. – Как?!

Аля беспомощно махнула рукой и зажмурилась. Она чувствовала, как по щекам покатились слёзы. Это был какой-то дурной сон.

– Я тебя, блять, сгною! – долетали до нее слова. – Ты у меня всех сдашь, кто хочет нас извести! Всех шпионов!

Аля отступила еще на шаг и ударилась о подоконник.

– Нормально, – вдруг совсем другим голосом объявил хозяин кабинета.

Он прошел к разделявшей кабинет шторе, отдернул ее и сказал: «Всё, можно сворачиваться. Отработали».

Потом вернулся к плачущей Але и протянул ей стакан воды.

– Выпей, – сказал он, пытаясь засунуть стакан в Алину руку; та легонько его отпихивала, продолжая всхлипывать. – Да не дергайся ты, и плакать можно переставать. Проверку прошла, в отчете всё будет как надо.

– Какая... проверка...

– Какая-какая, – передразнил парень, – можно подумать, тебя Лисицкий не предупреждал.

– Не-ет, – протянула Аля.

Она достала из кармана платочек и стала промокать им под глазами.

Парень ей подмигнул.

– Конечно, никто тебя не предупреждал. Иди вон за занавеску, там дадут пару бланков заполнить.

Парень поставил стакан на стол и вышел из кабинета. Аля сделала пару глотков. Она всё еще не понимала, что происходит, но ужас потихоньку улетучивался. Может, правда, так со всеми? Проверка, да?

Из-за шторы вышла полноватая женщина лет сорока; у нее были слегка красноватые собачьи глаза.

– Ты не пугайся, – с сочувствием сказала она и кисло улыбнулась. – Андрей – хороший мальчик, даже не думай. Просто такая установка сейчас... Сама пойми – мы как в осаде. То одного, то другого... В общем, положено, чтобы у всех была отметка.

– У кого это у всех? – шмыгнув носом, спросила Аля.

– У всех, кого принимают. Забудь уже про это. Иди лучше заполни мне три бумажки да пойдешь по своим делам.

Женщину с глазами сеттера звали Валентиной, и она была главным специалистом отдела кадровой защиты ЦРУ. Ее начальник сегодня отсутствовал, и для проверки пришлось звать Андрея из безопасности – его самого зачислили в штат всего два месяца назад. А то, что Аля не убежала или не стала скандалить, – это правильно, так и надо себя вести.

Всё это Валентина рассказывала Але, параллельно угощая ее суррогатным кофе. Она разложила перед новой сотрудницей бланки анкет и тест, а сама пошла к столу-полубублику:

– Сиди, пиши спокойно, я тебе мешать не буду.

Аля, которая потихоньку успокаивалась, попросилась сходить в туалет – привести в порядок заплаканное лицо, однако внезапно получила отказ. Выяснилось, что во время заполнения документов выходить не разрешается.

Тогда она взялась за анкеты. Сначала заполнила личную. Уже во второй раз (первый случился при поступлении в Вовлеченность) поразилась, насколько древние и малопонятные здесь вопросы. Нужно было отвечать про даты выездов за границу, хотя за периметр время от времени отправляются только специальные экспедиции и только по заданию Старостата. Смешным выглядел вопрос про участие в негосударственных некоммерческих организациях и про родственные «или иные близкие отношения» с негражданами Рубежного Союза. Аля сплошь ставила прочерки и крупно писала слово «нет».

На минуту она задумалась, как это – иметь «иные близкие отношения» – с каким-нибудь иностранцем. Может, это как-то совсем по-другому? Надо будет спросить потом Ирку, может, кто-то из ее... Хотя тоже вряд ли.

Затем Аля принялась за анкету «Взгляды и убеждения». Здесь всё было понятно, часовых в старших классах учили отвечать на такие анкеты. В графе «Внесенные предложения» она с гордостью вывела «Предложения по официальной символике празднования 275-летия города».

Разобравшись с убеждениями, пододвинула третий листок – и с удивлением обнаружила, что это сканворд. «Мель через реку», – прочитала Аля в одной из клеток. Она посмотрела еще раз и снова не поняла, что́ следует вписывать в столбец. Среди прочих вопросов были «Хребет Южного Урала», «Происки, козни» и даже «Чемпионка Рубежного Союза по шахматам».

– Извините, – спросила Аля, выглянув из-за занавески. – Валентина?

– Пиши-пиши, – отозвалась та, – тебе никто не должен подсказывать.

Аля вернулась за стол и снова посмотрела на таблицу; ее взгляд упал на клетку «Бывшая столица Японии». Она вздохнула и, взяв карандаш, принялась вписывать слова, которые вспомнила.

Закончив разгадывать сканворд, Аля сдала его вместе с другими бумагами, и Валентина показала, где находится туалет.

– Потом спустишься на первый этаж и найдешь 118-й кабинет, – пояснила кадровичка, обозначая улыбку уголками губ, – пока тебя туда определили. А за удостоверением придешь ко мне часика в два. Всё поняла? Ну давай, счастливо.

В 118-м Алю встретила девушка Лиза, маленькая, азиатская, в глухом, но всё равно красивом черном платье. В комплекте с этим нарядом серьги и кулон кровавого отлива смотрелись несколько зловеще. Лиза сказала, что ее уже предупредили, что она рада, а то скучно сидеть одной, и что она тоже новенькая. Только Аля будет работать с программами секции «Общество», а у Лизы – «Культура».

Кабинет оказался совсем маленьким: здесь даже не хватило места для двух столов, и посередине комнаты стоял один, правда, достаточно широкий. К нему были приставлены два древних стула. Еще из мебели водились тумбочка, прилепленная к единственному окну, да встроенный шкаф. Облезлые обои в зеленый горошек, старый радиоприемник, из которого что-то пело на едва различимой громкости...

– Я еще тут только начинаю обживаться, – попробовала оправдаться Лиза, – раньше это вообще была такая конура – мамочки мои! Меня когда сюда привели, я чуть не заревела. Ну, вдвоем-то с тобой мы тут быстро всё в человеческий вид приведем.

Никаких указаний пока не поступало, и Аля проболтала с Лизой до самого обеда. Узнала, что у той здесь работает сестра (ладно, не совсем здесь, она корреспондент в телецентре). Что Лиза уже второй раз не сдала экзамены в медицинский, и отец заставил ее искать работу. А еще Лиза по секрету сообщила, что позавчера ночью в Репродукторе случилось большое ЧП.

– Какой-то... – Лиза некоторое время выбирала неприятное слово, – ...псих заперся в здании и переключил вещание, его с милицией брали. Пойдешь через главный – увидишь, в холле даже стёкла повыбивали...

– А куда переключил? – поразилась Аля.

– Ну на эту, «жужжалку» китайскую, – тут Лиза перешла на заговорщицкий шепот. – Вроде даже кто-то в эфире говорил. Шпионские всякие указания, представляешь?!

– А разве китайцы всё еще есть? – еще больше поразилась Аля.

Лиза широко распахнула глаза, с ужасом оглядела новую соседку, и в итоге только нервно пожала плечами.

– А что с ним потом стало? – продолжала интересоваться Аля, живо представившая милиционеров, прыгающих прямо в стекло. – И почему про это ничего не говорили нигде?

– Понятия не имею, – помотала головой Лиза. – Ну, что могло быть? Наверное, забрали куда-нибудь. В милицию или в психушку.

Или в конституционку, подумала Аля, но вслух произносить такое не стала.

На обед они сходили в местный буфет – и уже на обратном пути договорились, что больше туда ни ногой. Отстаивать очередь в пятьдесят человек, чтобы взять салатик из консервов 3-й категории и булочку, – это чересчур. Лиза пошла в кабинет – ей нужно было согласовать вопросы завтрашнего эфира с гостем, Аля же вернулась в кадровый за удостоверением.

Прослонявшись минут двадцать в коридоре, она дождалась Валентину, несущую откуда-то бидончик – видимо, с супом, и пирожок в пакетике.

– Ну как, осваиваешься? – поинтересовалась кадровичка, доставая из ящика стола заполненный бланк удостоверения.

– Потихоньку.

– Давай-давай, – напутствовала ее Валентина и принялась за еду.

Удостоверение оказалось синей картонкой, сложенной пополам. Внутри было написано «Алина Галеева, ассистент эфиров» и стояла сегодняшняя дата.

Когда Аля вернулась в 118-й, девушки собрались было пойти в одну из студий, где проходят эфиры Лизиного отдела, – но тут в коридоре послышались громкий топот и крики.

Аля выглянула первой – и не поняла, почему у кабинета столпилось столько народу, а уж тем более не сразу сообразила, что это за бурая громадина с грохотом несется прочь.

Это был медведь. Он бежал на задних лапах, смешно виляя задом. Аля подумала, что ему, наверное, очень неудобно, и удивилась, что он не прыгает на всех четырех. Следом за медведем неслись двое: какой-то мужик в клетчатой рубашке и, похоже, один из охранников «Позывного» – на нем была форменная куртка. Охранник размахивал резиновой дубинкой, а мужик на бегу целился из пистолета.

Медведь уже почти добежал до поворота, за которым лестница уводила в буфет, когда непонятно откуда громыхнуло. Звук был такой, словно одновременно саданули крышками по самым большим в мире кастрюлям, а потом швырнули их в стену. В этот момент мимо Алиной двери протопала компания еще из трех охранников. Один из них зацепил Алю плечом, равнодушно зыркнул на нее и, чавкнув что-то неразборчивое, двинулся дальше.

– Носится тут еще, – говорил один из загонщиков, – его в том крыле всё равно встретят. Дергается чего-то...

Не то увидев впереди этих самых встречающих, не то испугавшись грохота, медведь резко затормозил. Его туша колыхнулась и чуть не рухнула назад, но зверь схватился когтями правой лапы за стену и устоял.

Подбежавшие охранники одновременно загугукали. Они принялись размахивать дубинками, а у клетчатого мужика в руках уже оказалась сеть. Медведь испуганно оглянулся, неуверенно махнул лапой, как отмахиваются от привязавшейся мухи, и попятился в угол. В него снова выстрелили, а потом стали бросать не то какие-то белые шарики, не то клочки ваты, которые загонщики доставали из карманов. Медведь пытался от них уклоняться, но это у него не то что бы получалось. И тогда он закричал.

Аля вздрогнула и попятилась. Медведь неожиданно визжал сдавленным фальцетом. Сначала непрерывно на одной ноте, а затем стал сбиваться на всхлипы и кашель.

Еще раз выглянув, Аля увидела, что загонщики повалили медведя, чем-то ткнули его в шею и быстро опутывают тушу сетью. Медведь немного посучил лапами, но движения его становились всё более медленными, а всхлипы – тихими. Напоследок медведь попробовал что-то выкрикнуть, но ему уже стянули пасть веревкой.

Аля нырнула обратно в кабинет.

– Видела? – шепотом спросила Лиза.

Аля потрясенно кивнула.

– Я думала, как-то не так будет, – поделилась Лиза. – Мне Влад вчера сказал, что медведя после той истории точно возьмут, но я думала, это тихо пройдет.

– Какой истории? – тоже шепотом спросила Аля.

– Потом расскажу.

В коридоре что-то брякнулось – и, судя по звуку, разлетелось на мелкие кусочки. Послышались топот многих ног и сопение.

В кабинет заглянул тот мужик в клетчатой рубашке, который стрелял по медведю из пистолета, – усатый круглолицый колобок лет пятидесяти.

– Здравствуйте, девушки, – сказал он, вытирая со лба пот ладонью.

Аля и Лиза растерянно поздоровались.

– У вас телефончик найдется? – спросил «колобок».

Не дожидаясь ответа, он прошел к столу, схватил трубку, нажал несколько кнопок и стал напряженно вслушиваться в гудки.

– Юра! – радостно крикнул он в какой-то момент. – Да, всё в порядке. Передай Станиславу Павловичу, чтоб присылали машину. Да, двоих будет достаточно.

В этот момент мимо дверей несколько человек протащили медведя. Тот лежал на спине, откинув назад лапы, будто сдавался. Было невозможно поверить, что медведь – живой, он гораздо больше походил на чучело: обмякший и даже скучный. Мужики, тащившие тушу, тихо матерились, пытаясь ухватиться за сеть и веревки поудобнее.

Клетчатый оглянулся на эту процессию и снова перевел взгляд на девушек.

– Вот когда их так берешь, они тихие-тихие... – мечтательно сказал он, теребя рыжий ус.

Улыбнулся Але, подмигнул и вышел, однако тут же снова нарисовался в дверном проеме:

– Забыл представиться: меня зовут Александр Евгеньевич.

«Колобок» приподнял край несуществующей шляпы, и снова заулыбался так быстро, что казалось, будто никак не может прожевать большой кусок мяса – и поэтому вынужден бесконечно двигать челюстями.

– А зачем вы его ловили? – спросила Аля, опасливо поглядывая в сторону коридора.

– Ты что! – возмутилась Лиза. – Ты слышала, что медведи устроили в Порту?

– И что?

– И то... – Лиза запнулась на полуслове.

– Быть со своими, – пришел ей на помощь Александр Евгеньевич, продолжая жевать свое мясо, – не только правильно, но и выгодно.

И тоненько захихикал, слегка запрокинув голову. Аля смотрела на него с удивлением.

– Девушки, – вдруг сказал «колобок», резко подавив приступ веселья, – у вас ведь телефончик еще раз можно попользовать? Старому солдату надо звякнуть однополчанам.

Он схватил трубку и некоторое время говорил в нее какую-то очевидную ахинею. Але врезались в память слова «серценеть» и «мана» – последнее вообще больше похожее на церковное. Наконец, шутовски поклонившись, «колобок» укатился в коридор, а на столе после него остался чистый лист; верхний исписанный он захватил с собой. При этом бумага сохранила настолько сильный оттиск ручки, что буквы (и цифры) прочитывались легко: АВД 278808 СЕРЦЕНЕТЬ 3202 МАНА.

Всё же полная бессмыслица, решила Аля.

– А ты слышала, что у нас тут всякие ведущие мрут? – поинтересовалась Лиза, достав из стола салфетку и протирая трубку после клетчатого. – И все – в восемь часов.

Аля возилась с чайником: хотела подогреть воду, но кнопка при нажатии не срабатывала, а только западала, и ее снова приходилось выковыривать ногтем.

– Вроде ведущий воскресных новостей – в больничке, – вспомнила она, тряхнув чайник и стукнув его по крышке. – Что, уже помер?

– А, – махнула рукой Лиза, – про этого не в курсах. Наверное. Но ты знаешь, главная тема-то? Они все помирают в одно время – где бы ни находились.

– Да иди ты! – проверила Аля границы их приятельства с Лизой.

Напарница одобрительно ухмыльнулась.

– Сама иди! Вот вчера Жанна Скоробейко – ну, знаешь, она всякие интервью с этими... – Лиза пощелкала пальцами, силясь вспомнить. – Ну ты поняла... Так вот ее прямо в баре для руководства накрыло! Говорят, прямо с бокалом в руке. Может, чувствовала что-то.

– Как раз час с небольшим остается, – отметила Аля, посмотрев на часы.

– Значит, сейчас еще кто-нибудь скопытится!

– Кошмар!

Аля рассеянно рассматривала кружку со сколотым краем, обнаруженную в шкафу: если помыть, может быть, даже и ничего.

Лиза тоже подошла к шкафу, вытащила чашечку поменьше – красную с надписью «Охранкультуре – 10». Еще она достала «кофе» и старую коробку из-под рафинада, какие раньше водились в бункерах. В ней, судя по звуку, перекатывались только сахарные крошки.

– Слушай, – с подозрением спросила Аля, – у вас тут еще много медведей работает? Так и будут носиться по коридорам?

Лиза помотала аккуратно стриженной головой.

– Этот последний, так что теперь поспокойнее станет.

Девушки принялись пить «кофе». Медведи еще пару раз мелькнули в разговоре, но быстро уступили место телеведущим, кошкам (и Але, и Лизе нравились длинношерстные) и воспоминаниям о забавных случаях на экзаменах.

Рабочий день постепенно заканчивался. Лиза первой убежала к какой-то подружке, которой она помогала со сценарием программы. Аля же закрыла кабинет, сдала ключ на вахту и вышла через главный холл – не потому, что так было удобнее, а потому, что ей захотелось почувствовать себя настоящей сотрудницей Репродуктора.

Домой возвращалась в приподнятом настроении. Троллейбуса дождаться не удалось, но зато она нашла, как существенно срезать путь по Малой Линейной, а потом по дворам. Сегодня ей казалось, что она не боится.

В подъезде опять несносно воняло рыбой. Вот и ловить нельзя, и браконьеры то и дело травятся, а всё равно. Пока дошла до квартиры, Аля дважды наступила на стекло, долго искала в кармане ключ, а подойдя к двери, чуть не отпрыгнула назад: на полу, расстелив куртку, поджав колени и спрятав в них лицо, кто-то сидел.

– Ой, Алька, привет! – вскинулась Юляша. – А я к тебе – помыться.

В ее квартале горячей воды не было второй месяц.

Только обнялись и прошли в квартиру, как Юляша сразу бросилась рассказывать о происходящем на работе. За историю с игрушечными медведями ей устроили разбор и тоже отправили к психологу, – но с ней не жестили, как с Алей.

Юляша очень боялась, но ничего так вопросы... Про мытье окон спрашивали – забавно, да? В итоге медведей забрал почему-то мужик из линейной службы, – смешная такая фамилия, Мерин, – а Юляше просто записали выговор и дали испытательный срок. Ну, может, еще надо будет раз в месяц докладывать что-то. Но это ерунда.

– Мне говорят, легко отделалась, – с восторгом избежавшего наказания ребенка поделилась Юляша.

Она продолжала болтать, но Аля не слушала. Она смотрела на темно-темно-серый, почти черный пакет, который сестра положила поверх куртки на прихожую. На нем была знакомая канцелярская марка.

– А, – сказала Юляша, наконец заметив Алин взгляд, – пока тебя ждала, почтальон приходил, я за тебя расписалась.

– Дай сюда! – не своим голосом внезапно каркнула Аля.

Ей в очередной раз за последние несколько дней стало запредельно страшно.

Воздух в мгновение превратился в опасную жгучую дрянь, которая норовила заползти в нос, в уши, обжечь глаза. Хотелось замереть, не дышать, зажмуриться и потеряться. Пусть кто-нибудь другой откроет письмо. Пусть кто-нибудь другой подышит этим воздухом. Пусть кто-нибудь другой доживет то, что осталось Але. Но можно она сама не будет в этом во всём даже свидетелем?.. Она тут же представила фразу: «...в качестве свидетеля...». Дура, сказала она самой себе, свидетелем – еще ничего...

Она попросила Юляшу срезать край конверта, сказала, ножницы в кухонном шкафчике, слева на нижней полке. Сестра повиновалась: отхватила с правого края узенькую-узенькую полоску и вытряхнула содержимое.

Внутри, как в матрешке, оказался еще один – бумажный – конверт с большим алым оттиском на лицевой стороне и отпечатанной в правом верхнем углу строчкой: «Личное. Алине Галеевой». Оттиск был знакомый, Аля сама не раз ставила такой еще в самом начале практики в Вовлеченности: огненный петух попирает лапами длинный ключ, из зубцов которого складываются буквы «КС».

Внутри лежал листок тонкой полупрозрачной бумаги с четкими, будто бы от руки написанными буквами. Аля схватила его и, пробежав глазами только верхние две строчки, радостно выдохнула – это было не Подозрение, не вызов в суд или куда еще похуже. Это был – надо же, какой моментальный! – ответ на ее собственное письмо.

Едва сдерживая себя, чтобы не высунуться в окно и не закричать от внезапной радости спасшегося, Аля бегала туда-сюда по комнате, перечитывая текст снова и снова.

– О, а я слышала, слышала об этой программе! – крикнула Юляша, когда Аля зачитала ей послание. – Прикинь, повезло?!

Аля тоже слышала. И от мысли, что одной этой историей можно сразу всё решить, мир вокруг снова поплыл.

– Будешь героиней! – уверяла Юляша. – Везде показывать будут!

Сёстры еще долго скакали по квартире, вырывали друг у друга письмо и смеялись до боли в животе. Аля отбила ступню на одном из слишком ретивых подпрыгиваний, но продолжала пританцовывать, даже хромая. В конце концов рухнули на диван, и Юляша принялась снова – медленно и с выражением – читать письмо, а Аля нежно гладила бумагу конверта.

– Теперь эти дуры прибегут тебя упрашивать вернуться, – всё еще давясь смехом, сказала Юляша, – у них такие морды будут... – она состроила унылую рожу и снова расхохоталась.

– Да уж, – мечтательно согласилась Аля.

– Теперь ты их сама сможешь всех уволить, – заявила Юляша – и задумалась; чувствовалось, что эта мысль только что пришла ей в голову – и уже страшно понравилась. – Пусть катятся отсюда подальше! Не слушай их! Нет, ты ведь сейчас – всё можешь!

– Не буду, – сказала Аля. – Наверное, и правда прибегут, участников же объявят.

– Главное – не опоздать! – Юляша соскочила с дивана и заозиралась. – У кого из соседей есть телефон?..

На кухне доходила вторая заварка. За окном уже было темно, и только мигающий фонарь у соседнего подъезда давал немного света. Он выхватывал из растекшейся по двору чернильной густоты край песочницы, лавку с двумя выломанными ребрами и половину куцего куста сирени – на большее сил не хватало. В небе пока проклюнулись только самые яркие звёзды, да луна сырым блином висела над крышей дома напротив.

Стоя у окна, Аля рассеянно смотрела на надкусанную теменью песочницу. Из неплотно закрытой форточки дуло, но ей всё равно казалось, что в квартире тепло и уютно.

Юляша увлеченно болтала о том, что неплохо бы обзвонить всех родственников. И на работу кому-нибудь позвонить.

Аля водила пальцем по стеклу и думала о том, как всё-всё теперь будет хорошо.

Очень-очень.

Лёха

Репродуктор

В этом месте вода оказалась спокойная, безмятежная даже. Аккуратная, припрятанная от чужих глаз бухта за обожженными скалами. Если не знать, то и не найти.

И никаких примет пограничников. Хотя вот же она, граница, что же это еще?

Игорь о таком месте, понятное дело, не слышал даже. А услышал бы – решил бы, что брехня. В детстве они с пацанами по кругу врали про вылазки за город, про разную нечисть, что идет с Трансформаторных полей, про острова погибших кораблей, про небесные сияния... Он тоже что-то сочинял. И в общий ряд история про резервную станцию в секретном бункере у самой воды встала бы как родная.

Игорь всё оглядывался на черные, потрескавшиеся гранитные колонны – даже они не выдержали попадания, хотя и прилетело-то каким-нибудь крошечным осколком. Ему еще ни разу не доводилось видеть трансформаторный шлак в таком количестве и так близко. И, с одной стороны, Игорь очень боялся, что черные «доминошки» в какой-то момент зафонят, а он поздно заметит, – и тогда всё, амба. А с другой – еще больше боялся показаться Мерлину ссыкуном, который не поверил на слово и украдкой то и дело заглядывает в экран счетчика.

Счетчик при этом ничего интересного и в самом деле не находил, фон был – обычный.

Мерлину же удивления и страхи напарника были до одного места. Он шагал впереди с небольшим рюкзаком за плечами, предоставив главную ношу юному помощнику. Продвигался Мерлин уверенно, точно зная повороты, тропы, даже, кажется, узнавая камни. Понимая, где остановиться, а где добавить темпа. Он оглянулся всего пару раз, когда Игорь с непривычки, а может, всё же не всегда умея совладать с 40 кг за плечами, сбивался с шага.

– Погранцы быстро снимут с нас всё золотое руно, если будем черепашить, – сказал он беззлобно, но предупредительно, и двинулся дальше.

Сейчас же, добравшись до бухты, Мерлин, как и Игорь, кажется, выдохнул. Лёха, почти пританцовывая, прошелся по каменной полке, нависающей над водой.

– Берег от воды еще отскребся, – определил он. – Хорошо. Чем дальше, тем наши лучше пляшут.

Игорь ничего из этого сообщения не понял, но переспрашивать не стал.

Лёха тем временем круто повернул налево, нырнул в одну из ничем не примечательных расселин, и уже с той стороны неизвестно чего крикнул:

– Наклонись и вползай сюда. Только не щелкай клювом, камни острые – обрежешься, если не будешь каждый шаг пробовать.

Игорь кое-как стащил с себя одну рюкзачную лямку – и тут же чуть не заорал, когда вес груза дернул его вниз. Еле устоял на ногах, но главное, не побил батарейки.

Промелькнула мысль, что́ бы ему за такую провинность могло быть. Просто бы выгнали – или нахлобучили за утрату ценного народного барахла? Нахлобучили бы, понял Игорь, и сразу же попробовал спрятать от себя эту мысль.

Он втянулся в расщелину. Камень был мокрым и холодным, пах железом и гнильем. Может, так и пахнет морская ртуть, о которой столько болтают? Хорошо бы, чтобы нет.

Игорь увидел Мерлина в свете включенных фонарей – Лёха сидел на корточках у стенки здоровенного железного короба, вычищая щепкой то ли грязь, то ли плесень.

– Прямо под тобой люк, – сообщил он, даже не глядя на Игоря, – поднимай.

Игорь пошарил по камню руками и действительно нащупал склизкую металлическую пластину. Стараясь не думать, насколько опасна та дрянь, в которой он уже порядком извозился, он постарался подцепить край железяки и резко дернуть его вверх. С третьей попытки получилось, и Игорь подхватил поддавшуюся крышку второй рукой.

– Теперь держи, – распорядился Мерлин, – только нежненько. Залезешь глубоко – сработает охранное уиу-уиу, и какие-нибудь бравые парни шлепнут нас как диверсантов.

– За что еще? – кряхтя, поразился Игорь.

– За всё хорошее.

Мерлин по-крабьи, бочком, подобрался к люку и, покачав головой словно бы в такт неслышной музыке, тоже взялся за металлический край.

Вдвоем они осторожно, будто обезвреживая бомбу, сняли и отложили крышку. Под ней плескалась чернота с трубами и кабелями с диковинной разноцветной изоляцией в каких-то облупившихся пометках. Веяло застоявшейся тишиной – как из ящика, который десятки лет никто не открывал.

В глубине – если верить фонарику – водилось что-то большое и, очевидно, металлическое.

– Родные! – с нежностью проворковал Мерлин.

Он вытащил из своего рюкзака тонкий инструмент, похожий то ли на изогнутые щипцы с «пальцами» на конце, то ли на механическую птичью лапку, и с проворностью бывалого хирурга запустил этот манипулятор в синтетические кишки.

Игорь с разинутым ртом наблюдал, как ловко и умело увалень Лёха вытягивает из нижнего ада большие, черные, похожие на банковские ячейки ящики и раскладывает их один к другому. Шесть блоков в два ряда. На каждом – тусклый номер.

– Смотри, – пояснил Лёха, трогая батарейные коробочки своей странной лапкой; коробки со щелчком раскрывались, обнажая серые цилиндры, которые они и шли сюда заменять. – Вот эти две слева – подача. Центральные – стабилизаторы. Справа – резерв. Меняем обе подачи и одну из центральных. А тот резерв, который в шестой ячейке, не трогаем. Никогда.

– Почему?

– Потому что хрен знает, что будет. Пока светится синеньким – пусть работает. Сдохнет – тогда и будем экспериментировать.

Игорь кивнул, хотя про резерв понял не особо. Ну да ладно, главное, что Мерлин знает.

Старые батареи шли туго, как будто за долгие годы успели отрастить корни и вплестись в то, что вокруг. Лёха, кряхтя, дергал крепеж. Он щелкал щипцами трижды – двумя короткими и одним длинным, и только после этого батарея со скрипом вылезала из гнезда.

– Оплыли, что ли? – уточнил Игорь, принюхавшись и разглядывая белые крупицы на батарее.

– Ха, – отдуваясь, хихикнул Мерлин. – Это соль земли! Слышал о такой? Не прикасайся только руками! Лучше давай новую.

Игорь вытащил из рюкзака контейнер. Отщелкнул крышку и извлек цилиндр – тяжелый и будто даже горячий на ощупь. На секунду ему показалось, что тот пульсирует... Но это, конечно, ерунда, нервы.

Мерлин подцепил батарейку щипцами и неспешно, филигранно опустил новый элемент в нишу, чуть надавил – и загнал его на нужное место. А потом они с Игорем разыграли ту же партию со второй и третьей батарейкой.

– Гудит, – сказал Мерлин почти ласково, когда первый из ящиков снова отправился в подземную пищеварительную систему. – Хорошо. Всегда проверяй, чтобы гудела.

Игорь сказал «угу», в то же время подумав, что хорошо бы никогда не оказываться в ситуации, когда ему самому придется манипулировать «птичьей лапой» и следить, чтобы резервное питание Репродуктора, вынесенное зачем-то в самую жопу мира, как-то там правильно гудело.

Вторая батарея – из центрального ряда – имела клеймо «ОЦ.СС.9-К» и слово «МЕДЕЯ», выцветшее до желтоватого пятна. Игорь запомнил, хотя снова ничего не понял.

Пока Лёха возился с установкой второй центральной, Игорь, у которого глаза окончательно привыкли к полумраку, взялся рассматривать стены пещеры – и сделал внезапное открытие. Прямо над ними в камень была врезана еще одна металлическая пластина. Видимо, ее регулярно чистили, поскольку выглядела она потертой, но без следов ржавчины или грязи.

«ШШИ 117318 БРЕЖГОРОД 0052 КАМА», – сообщалось на ней.

Игорь перечитал надпись еще раз. И еще.

А потом вдруг сообразил, откуда он знает про длинный и два коротких.

– Ставлю последнюю – и закрываем, – сообщил в этот момент Лёха.

Игорь на автомате подставил руки, схватился, потащил, приладил, задвинул. Крышка вернулась на место. Замок щелкнул.

– Всё, Игорянчик. Теперь всякие телевизионные и радийные деятели искусств нам должны.

Игорь впервые промолчал. Он продолжал рассматривать то, что раньше не заметил. И особенно пристально – короб, с которым возился Мерлин. Из него – навроде гриба – вверх вырастала длинная поганочная ножка, которая у потолка раскрывалась чашечкой и, кажется, острым навершием даже прорезала свод.

– А это не спутниковая антенна? – спросил Игорь, удивленно разглядывая нагромождение.

– Спятил? – хмыкнул Мерлин. – Их давно все взорвали, во избежание.

– Ну, вдруг оставили одну...

– Это зачем еще?

– Ну... не знаю... на всякий случай.

– На всякий случай, – повторил Мерлин. – Ты на всякий случай больше молчи, и вкуривай, что старший говорит. Сообразил?

– Сообразил, – хмуро отозвался Игорь.

– Вот и красавчик.

Лёха со стоном поднялся, покачался, а потом и попрыгал, разминая ноги, а потом пошел стереть хотя бы часть грязи, в которой изгваздался. Вернулся он, кажется, ничуть не менее чумазым (Игорь предпочитал по-прежнему не думать, из чего состоит местная грязь), но с сумкой.

Придерживая ее, пока Лёха первым вылазил наружу, Игорь расстегнул молнию, – и на него тут же уставилась маленькая медвежья голова.

– Это что за игрушки? – спросил он, когда присоединился к Лехе уже снаружи.

Мерлин тоже расстегнул молнию, оглядел медведей, и его физиономия расплылась в довольной людоедской улыбке.

– А, – сказал он, – это – да, это – хороший медведь. Тебя не тронет, не бойся; у него есть, кем полакомиться, – мохнатовских пока доедаем.

– Тебе зачем столько? – Игорь не понял, что имел в виду напарник.

Лёха принял у Игоря сумку, расстегнул свой рюкзак и аккуратно пересадил медведей внутрь – как если бы играл в какую-то игру, в какие-нибудь дочки-матери.

– Много будешь знать – не успеешь состариться, понял? – подмигнул он.

Перед тем как отправиться в обратный путь, Игорь и Лёха выбрались из пещеры и, подыскав подходящее место, уселись на камнях – разглядывать умиротворенное, не похожее само на себя Зеленое море.

Игорь в этот момент подумал, что вот хорошо бы такое место нашлось в городе. Можно было бы туда прийти с женщиной... Или с парнями завалиться тяпнуть настойки. А то сюда-то не дотянешься по-нормальному...

– Ты же соображаешь, что трепаться про этот кармашек – не стоит? – поинтересовался явно угадавший его мысли Лёха. – Объект глубокого залегания, впитываешь?

Игорь в очередной раз с неудовольствием кивнул.

– Главное, – сказал Лёха, – батарейки меняй, если меня вдруг не будет. А то всё вещание – того, понял?

– Я вот не думал, что резервное питание так далеко, – поделился Игорь. – Когда сюда тащились, всё соображал, куда мы выгребем. А потом, когда увидел антенну эту, подумал даже, что мы «жужжалку» ремонтируем.

Игорь весело засмеялся.

Лёха заржал следом и стал хлопать себя по коленкам.

– Ну тогда ты ведь государственный преступник, да? – спросил он, ухмыляясь. – И место твое – в медвежьей яме. Как тебе любой конституционщик скажет, да?

– Да, я как-то с этой стороны не подумал... – промямлил Игорь.

– А ты всегда с разных сторон думай, – посоветовал Мерлин, – а только потом уже вслух.

И снова захохотал – но уже нехорошо, не по-людски даже.

– Я понял.

– Да нихрена ты не понял. Но может, еще поймешь. А пока положи себе в голову: раз в полгода меняй батареи, впитал?

– А чего, больше никого, кроме нас, не пришлют, что ли?

– Кого тебе пришлют, вася? Ты видел, в какое говно всё обратилось? Нихрена новые не умеют. Запорят технику. Сам всё делай, лады?

– Лады.

– Забились?

– Забились, Лёха.

После того как море снова спряталось за горелыми скалами, линейщиков окружили злые черные Трансформаторные поля; справа текла мутная река. Мерлин, однако, сохранял поэтический настрой.

– Красота-то какая, – со странной интонацией сообщил он.

Игорь покосился на напарника, силясь различить, всерьез старший – или всё же подъебывает.

– Чего смотришь, – хмыкнул Лёха. – Думаешь, че за дичь несет Мерлин? А ты привыкай.

Он наклонился и вытащил из ботинка застрявший черный шлак-камень – аккуратный, похожий на чуть раздутую монету. Игорь слышал, что, когда шлак оказывается с нашей стороны, да еще и полежит на обычной земле, а не в полях, – то вроде бы уже и не фонит. Но Игорь всё равно побоялся бы брать такой камень голой рукой. Мерлин же рассматривал осколок войны спокойно, как мертвое насекомое. В какой-то момент он размахнулся – и пустил камень по воде; никакого блинчика из черного куска не вышло – он сразу же пошел на дно.

Мерлин перевел взгляд на Игоря.

– Или не привыкай, – сказал он.