Даниил Туровский

Луч

© Даниил Туровский, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Individuum ®

Законы Российской Федерации в настоящее время не позволяют этой книге быть опубликованной в полном соответствии с авторским замыслом. В тексте содержатся вынужденные и согласованные с автором цензурные купюры.

1. Краматорский инцидент

Настя Лозова вздохнула, убрала за ухо черную прядь немытых волос, перечеркнула красной ручкой последнее предложение сочинения и сверху написала: «Ссылка? Нет доказательств». Сложила тетради учеников в стопочку, убрала в рюкзак.

Девушка сидела на пеньке на ромашковой поляне в том самом зараженном лесу. Сейчас в нем не происходило ничего необычного; трое ее коллег бегали рядом, играя во фрисби. Шел четвертый день их экспедиции. Настя взглянула на наручные часы: десять вечера. Как и всегда в последние два года, стояла фиолетовая ночь, и было на несколько градусов теплее, чем в долучевские годы. Палатки и костер они расположили на холме. Отсюда, в случае чего, удобнее будет отбиваться от галлюцинаций.

Настя и в свою пятьдесят первую экспедицию не могла оторваться от Луча, нависшего над горизонтом, словно неподвижный взрыв. С холма его не закрывали деревья, Луч нависал над ней, давил своим присутствием, хоть и находился в сотнях и сотнях километрах. Как осознать, что такое появилось в нашем мире? И, кажется, до него даже можно дойти?

Луч – гигантская колонна пульсирующего фиолетового света шириной с город (20–30 километров в диаметре) и высотой в небо (50–60 километров) – светился, будто второе Солнце.

* * *

Все четыре дня экспедиция шла вдоль Ладожского озера – у воды обычно было безопаснее. Волны галлюцинаций если и случались, то не сильные.

Следом за Настей шли Кирилл (55 лет, из Нижнего Новгорода, исследователь Луча, знаток славянских сказок и мифов, преподаватель НИИ «Луч»), Макс (20 лет, военный из США), Джулия (23 года, военная и медик из Франции). В этот раз конечную точку экспедиции наметили дальше обычного: до «Русского музея» в Санкт-Петербурге, где вроде бы должны храниться картины и архивы художника Ивана Билибина из цикла про сказки. Руководство НИИ решило, что такой архив поможет следующим экспедициям продвинуться ближе к Лучу, раз экспедиции часто сталкиваются с галлюцинациями из этих самых сказок.

Три месяца назад на одну из экспедиций около Великого Новгорода напали лешие. Спасся только Макс, попавший теперь в группу Насти. Вернувшись, он рассказал, что не смог защитить остальных, потому что патроны в его «Мухоморе» закончились уже на втором лешем. Обычно патронов (переработанных галлюциногенных мухоморов, которые при выстреле взрываются около существа-галлюцинации и растворяют его) хватало, но лешие слишком резво бегали и прятались, а оружие оказалось почему-то только у Макса. Из-за этого эпизода в следующие экспедиции решили брать специалиста по приготовлению дополнительных патронов из лесных мухоморов. Так к ним присоединилась Джулия.

Кирилл, всю жизнь изучавший славянские сказки, в дороге бухтел, что еще год назад написал для НИИ инструкции по всем известным сказочным существам, но теперь все равно пришлось идти в Русский музей, чтобы внимательнее присмотреться к архивам: вдруг там найдется что-то, что он мог пропустить? Сам же Кирилл считал рисунки Билибина упрощающими то, что в действительности содержится в сказках.

Макс и Джулия шли чуть впереди, заигрывая и переговариваясь на английском. Настя и Кирилл, обсудив Билибина, шли молча и оба думали про контрольные работы своих учеников (Настя иногда преподавала в школах историю страны после катастрофы Луча, рассказывала о ее последствиях; Кирилл – историю сказок).

Тропинка сузилась, пришлось идти друг за другом мимо крапивы. Настя и Кирилл тут же вспомнили прыжки в крапиву из «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Макс и Джулия, чтобы не обжечься, шли, прижав руки к телу.

Когда группа почти прошла крапивную поляну, запахло крыжовником. Приближалась волна галлюцинаций Луча.

* * *

Исследователи остановились, Макс вытащил из кобуры «Мухомор». Джулия тоже, напомнив остальным, что у нее достаточно запасных патронов. Настя сняла с плеча «Вколбитель» – винтовку с емкостью, в которую при удаче можно поймать галлюцинацию для дальнейшего изучения. Она не всегда срабатывала. А если поймать получалось, то иногда галлюцинации стухали до возвращения в НИИ.

Крапивная тропинка вывела их к берегу озера. Там они и остановились, дожидаясь волны Луча. Несколько минут ничего не происходило. Ветер донес еще более насыщенный запах крыжовника.

Из озера показались две большие зеленоватые головы с рогами, покрытые ландышами и какой-то травой. За головами вылезли худощавые до ребер тела.

– Черти водяные, – шепнул Кирилл.

Один из них зарычал. Макс выстрелил из «Мухомора» четыре раза, попав в каждого по два раза. Черти рыкнули и растворились. От разрывных патронов в воздухе повисли небольшие красно-белые облачка.

– Хорошо, но давайте в следующий раз не так быстро, – сказала Настя, показав на «Вколбитель».

– Ок, капитан. – Макс немного обиделся. – Но моя задача – вас максимально защищать.

Настя это прекрасно понимала и помнила, что Макс недавно еле выбрался из другого боя с галлюцинациями и, наверное, винил себя в гибели участников экспедиции.

– Ты прав, – сказала она. – Да и этих чертей в нашей базе уже штук тридцать. Идем дальше. Надо бы до обеда добраться к избе № 17. Джулия, сколько еще до нее?

– Probably five hours or a little more. Часов пять.

– Хорошо.

– Господа, а что вы знаете о водяных чертях? – спросил Кирилл, готовясь рассказать пару любимых баек. О том, что, согласно статистике, такие черти чаще всего гибнут от колес водяных мельниц, под которыми они селятся. Или про то, что у таких чертей есть царь, который умеет летать на черной туче.

– Да всё, – сказал Макс. – Самые скучные. И легкие.

* * *

Вечером свет солнца и свет Луча перемешались: небо, лес, листва, трава окрасились в оранжево-фиолетовые оттенки. Настя в такие часы старалась побольше оглядываться и рассматривать все вокруг: как же такое возможно?

Классно, когда к этому времени ей удавалось закончить все учительские и исследовательские дела (отметить новые тропы, взять пробы почвы в незнакомой части зараженного леса, описать новые галлюцинации). В такие моменты Настя думала о том, что каждая успешная экспедиция приближает – хоть и совсем немного – конец, исчезновение Луча. Они ведь для этого всё это изучают, жертвуют людьми и вообще создали НИИ? И, значит, при успехе этих странных оранжево-фиолетовых вечеров больше не будет?

После встречи с чертями они отошли от берега и вышли на бывшую трассу Р-21 до Санкт-Петербурга. Лес давно захватил и ее, почти везде проросли деревья, но местами асфальт сохранился, по нему получалось идти быстрее.

Макс и Джулия снова шли впереди. Он нес одну из ее сумок и явно хотел взять за руку. Настю порадовала такая школьная невинность. Кирилл всю дорогу рассказывал ей очевидные факты о чертях. Она его не останавливала. В болтовне знаток сказок чувствовал себя спокойнее, а нервный и тревожный исследователь ей в экспедиции точно был не нужен. Настя ему поддакивала, вспоминая, как рубила чертей в видеоиграх, в прошлой жизни, в которой она работала журналисткой, жила в центре Москвы (уезжая в бесконечные командировки по стране, что, в общем, и спасло ее, когда случился выброс Луча, а она в Сибири собирала материалы для исторического репортажа о взрыве двух пассажирских поездов в 1989 году).

Уже совсем к ночи им попалась заброшенная автозаправка с придорожным кафе «Берлога»: двухэтажный дом, отделанный белым сайдингом, сквозь крышу которого торчала пара деревьев, над входной дверью висела фотография бурого медведя.

– Это дайнер? – спросил Макс.

– Вроде того, – сказала Настя.

– Ох, я бы сейчас пару лет жизни отдал за панкейки с кленовым сиропом.

– А я бы за котлету, – сказал Кирилл. – С пюрешкой. Без комочков только.

– Под «Все для тебя», конечно. – усмехнулась Настя. – Давайте зайдем.

На двери висела цепь с замком. Макс оглянулся на Настю, та кивнула. Военный достал пистолет, выстрелил в замок, цепь упала. Хоть помещение и закрыли, сразу стало понятно, что убегали отсюда спешно: на столах, покрытых цветными клееными скатертями, стояли тарелки с засохшей едой; на деревянной барной стойке остались три открытых бутылки вина.

Судя по отчетам НИИ, население с этих территорий начали эвакуировать на второй день Луча. Точнее, люди сами начали эвакуироваться, потому что никаких властей после моментального уничтожения Москвы не осталось. Отсюда бежали в сторону Карелии, потом в Финляндию и балтийские страны, кто куда мог.

Исследователи уселись за один из чистых столов. Кирилл сразу же достал пластиковые коробки с перекусом, Макс – бутылку витаминизированной воды.

– Макс, дашь аккумулятор? – спросила Настя.

– Ага. Зачем? Может, сначала поедим?

– Да я ща, быстренько.

– Окей.

Военный открыл рюкзак, покопался, вытащил на стол пару футболок, антидоты, фонарь, спальный мешок, презервативы (Джулия тут же покраснела). Аккумуляторная батарейка с оголенными проводами оказалась на самом дне.

– Вот.

– Идеально. Спасибочки. – Настя взяла батарейку и скрылась за барной стойкой. Кирилл нарезал салат из огурцов и помидоров. Макс засунул вещи обратно в рюкзак.

– This place is beautiful in its own way^[1], – сказала Джулия.

– Yeah, kind of, – сказал Макс и протянул ей воду. – Wanna?^[2]

В подвешенных к потолку колонках зашуршало, зазвучала песня: «Ты ругаешь дождь, лужи на асфальте. Ты стоишь и ждешь, и намокло платье». Настя, очень довольная, вернулась за стол.

* * *

Настя, Макс и Джулия немного потанцевали, скорее немного покачались посреди комнаты. Кирилл посмотрел со стороны, а потом уткнулся в книжку Афанасьева. Вместо цветомузыки вполне подошел фиолетовый свет Луча, он падал на тканевые занавески и отбрасывал узорные тени. Когда альбом «Иванушек» закончился, Настя предложила заночевать тут же, в ресторане. Джулия обрадовалась, Кирилл раздвинул столы, чтобы освободить место для спальников.

– Но это же не изолированная изба, это не по инструкции. – сказал Макс, показывая на дыры в крыше. – До изолированной идти три часа, я думаю.

Настя понимала, что он снова прав и заночевать лучше в одной из таких изб, которые сотрудники НИИ строили в зараженном лесу. Избы защищали от проникновения галлюцинаций Луча с помощью полной изоляции от любых запахов и ветра (в основном – несколькими слоями монтажной пены и скотча). Как писалось в инструкциях НИИ: «По мере того как исследователи углублялись в зону заражения, они всё чаще сталкивались с опасностями в виде сильных галлюцинаций. Вскоре стало понятно, что, для того чтобы выжить, необходимы безопасные места, где можно было бы отдохнуть без рисков. Тогда сотрудникам НИИ „Луч“ пришла идея строить небольшие избы в важных точках зараженной территории. В избах размещали запасы еды на несколько дней, воду, антидоты, патроны. Так стали делать после эпизода, когда группе пришлось четыре дня ждать в избе, потому что волна Луча все это время находилась вокруг нее. Используя избы как своеобразные форты, можно глубже продвигаться на зараженную территорию».

– Давайте все-таки здесь попробуем найти изолированную комнату. – предложила Настя, которая чувствовала, что еще три часа дороги сегодня не осилит. – Конечно, я не в этом зале предлагаю.

Исследователи прошлись по помещениям «Берлоги». Безопаснее всего выглядел подвал-склад. Они закрыли дверь, прислушались, облизали пальцы и подняли над собой. Вроде не чувствовалось никакого движения воздуха или работы вентиляции, которая могла бы принести волны галлюцинаций. Пахло только затхлостью и землей.

Макс одобрил. Они с Джулией разложили спальники в закутке около коробок с сахаром, мукой, макаронами. Настя легла около коробок с чипсами.

– Всем доброй ночи. – сказала она.

Макс с Джулией зашушукались. Из-за стеллажа, где прилег Кирилл, донесся хлопок открытия банки.

– Черносмородиновое варенье. – объяснил он шепотом. – На хлебушек.

Макс и Джулия обсуждали что-то смешное. Кирилл причмокивал бутербродом.

В полудреме Настя почувствовала запах ягод.

* * *

Я не ждал ничего хорошего. И, когда в середине дня меня позвали к телефону («звонит твоя жена, говорит, по очень срочному делу»), уже знал, что дальше будет только хуже, никакой больше привычной жизни, какой мы хотели нашей семьей, приехав сюда, в Краматорск.

Я зашел в кабинет бухгалтера, взял трубку. Жена тихо и совсем без слез сказала, что пришли анализы сына – точно лейкоз. Я ответил, что мы обязательно справимся, вечером все обсудим, люблю.

Я кое-как поковырялся в проекте очередной теплоотводящей трубы, потом вышел с производства, сел в автобус, доехал до нашей девятиэтажки на Гвардейцев-Кантемировцев.

Юля сидела в детской, которую делили наши сыновья. Старший – Максимка – лежал в своей кровати в одних трусах, без одеяла. Он сильно вспотел, одновременно дрожал, выглядел еще более худым, чем утром, когда я видел его перед работой. Юля сидела рядом с ним на стуле, гладила по голове. Наш младшенький – Кирилл – сидел на своей кровати напротив, не сводя глаз с брата. Мне показалось, что он тоже похудел, а глаза стали больше.

– Никит. – Юля посмотрела на меня. Сейчас заплачет. Любимая. Добрая. Самая ценная. Я подошел, обнял, тоже погладил Максимку по голове.

Максимка начал странно, а потом совсем плохо себя чувствовать месяца через три, как мы переехали. Меня перевели в Краматорск на машиностроительный завод и выделили квартиру. Все казалось идиллией: наконец свое жилье, не коммуналка, мы вместе катались на велосипедах по микрорайону, обустраивали дом, изучали город, работа оказалась еще интереснее, чем я предполагал. А теперь – бесконечный кошмар. У меня не получалось ни жить, ни работать: я думал только о Максимке. Выглядел он совсем плохо. И диагноз такой, что пора готовиться.

Я взял Юлю за руку, мы вышли на кухню.

– Анализы такие. Что нам делать, Никит? Почему? Всего пятнадцать лет.

Я прижал ее посильнее.

– Сказали, что стадия такая, что уже всё. Две недели. Может, меньше. Ты видел? Он дрожит и горит. И ничего нельзя сделать. Никаких препаратов, чтобы хоть стало полегче, в этом городе нет. Господи. Господи.

– Если бы он, тварь, существовал, такого бы с Максимкой не случилось.

Мы вернулись в детскую. Максимка и Кирилл спали. В комнате появился странный запах затхлости и земли, но быстро исчез. Наверное, мне показалось. Я погладил сыновей. Доброй ночи, малыши, спите до полуночи, потом пойдем камушки ворочать.

* * *

Утром у Максимки появились силы выйти на завтрак. Вчетвером мы еле помещались на кухне, но как-то получалось. Утренние сырники с чаем казались отличной традицией, которую мы решили ввести, как только переехали. Сегодня поели молча.

Только Кирилл спросил, можно ли не идти в школу («голова болит»), но я знал, что у него сегодня намечалась контрольная по алгебре, а голова в таких случаях болела каждый раз.

– Но у меня правда болит, вот тут. – он показал на лоб.

– Я дам таблетку. – сказала Юля. – Пойдем собираться.

Кирилл закрыл лицо руками. Все уже доели, у Максимки в тарелке все еще лежали два сырника из трех. Я погладил его, тоже пошел собираться. Сказал Юле, что постараюсь вернуться с работы пораньше.

Кнопку лифта опять кто-то расплавил зажигалкой, лампочка на потолке почти не светила. Я сбежал четыре лестничных пролета. Я ничего не мог сделать. Он умрет. Мы попытаемся жить дальше. В этой же квартире, в этом же городе. Я буду снова доезжать до завода на этом автобусе следующие двадцать с чем-то лет, до пенсии, отрабатывать в проектном цехе, возвращаться на этом же автобусе, идти по вытоптанной тропинке вдоль пятиэтажки, поворачивать за гаражи, еще три минуты вдоль школы, через калитку, через двор с березами, в подъезд, видеть сгоревшую кнопку лифта, потом нашу дверь, нашу квартиру, где почти все, кроме сына.

В цехе пока было немноголюдно. Правда, сотрудников вообще сейчас трудилось процентов тридцать от лучших времен – мир вокруг трясло, страну тоже. Я отработал пару часов, взялся за новые чертежи, когда меня снова попросили к телефону. Бухгалтер пошутила, что пора его провести прямо до моего рабочего места, раз мне звонят чаще, чем ей. Максимке стало хуже? Или... Я взял трубку. Юля сказала, что Кирилл потерял сознание на уроке и сейчас его привезли в больницу. Она едет к нему.

* * *

В регистратуре больницы почему-то пахло не тряпками, а раздавленной черной смородиной. Бабка на регистратуре отказалась меня впускать, сказав, что раз мама ребенка там, то я могу идти обратно на работу.

Я спросила, не охуела ли она, и прошла мимо нее к палатам. Бабка не сказала ни слова. В коридоре перед палатой почему-то стояли обеденные столы, на паре из них остались тарелки с засохшей едой. Заходя в палату, я обернулся на коридор: никаких столов. Стресс, стресс, стресс. Стояли, наверное, в другой комнате, не в коридоре. Или мне вообще показалось.

Юля сидела рядом с Кириллом. В палате лежали еще шестеро детей. Кирилл выглядел бледным, явно ничего не симулировал. Юля сказала, что у него уже взяли кровь, анализы выглядят подозрительно, отправят на дополнительное исследование, результаты будут завтра или послезавтра. Лучше пока остаться в больнице. Мы немного молча посидели, я сказал Кириллу, что все будет хорошо и скоро поедем домой. Решили, что Юля останется до вечера тут, а мне лучше к Максимке, который в квартире один.

* * *

Максимка умер. Когда я зашел в детскую, он выглядел худым, как ветка. И никакого пота. Похороны назначили через день. Когда гробик Максимки вынесли в подъезд, появились соседи. Хорошие бабулька с дедулькой, всегда здоровались и угощали пирогом с капустой. Бабулька запричитала и зарыдала, дедулька подошел ко мне.

– Это проклятие или что? – сказал он.

– Что?

– Да не знаю, как сказать, все сгорают, как спички, и вашенький сгорел. – сказал он, посмотрел на гробик. – Семья тут жила до вас. Лет десять назад заселились, вместе с нами, как только дом сдали в 1980‐х. Мама, дочка, сын. Где их папаня был, я не знаю, никогда не появлялся. Они вроде неплохо жили, обустраивались, ребятишки быстро росли, к нам иногда заходили. У нас детей нет, не вышло, поэтому радовались. А потом через года так два один за одним померли. Говорили, рак крови какой-то. Ходили худые, потом уже перестали ходить. Моя бабка с матерью ихней говорила. Та спрашивала врачей, почему все трое заболели, лейкоз же не передается, как грипп? Им говорили, что наследственное. В конце уже лежали в больнице, в нашей заводской. Бабка моя предлагала отвары им, но все сами умные, ихняя мать говорила, что это все ерунда. Мать умерла последней, пережив дочу и сына. Года через два после дочки. Но померла она еще раньше, ходила уже тенью. Померла и квартира вам на радость освободилась. А получается теперь у нас – похоронный подъезд. Лучше бы свадьбы, а только похороны.

– Не знаю, – сказал я, плохо соображая, почти не вслушиваясь в его слова.

– Проклятие, проклятие.

Юля в черном платье обнимала гробик. Кирилл стоял рядом, совсем слабый, но упросил его выписать на прощание со старшим братом. Его анализы еще не пришли.

* * *

Кирильчика вернули в больницу, анализы тоже показали лейкоз. Юля больше не разговаривала. Я уже перестал крутить в голове одни и те же вопросы. Почему мы? Они же только начали жить? Если бы не это все, мы могли бы ценить жизнь? Почему я не могу помочь? Почему врачи не могут помочь – раз у нас самая лучшая медицина? Как мы всё это выдержим?

Дня через три после похорон я сидел в кресле, мысленно путешествуя по лабиринтам обоев на стене. Везде заходил в тупики. Уродливые ненужные коричневые обои. Я подошел к ним, подцепил уголок, потянул на себя. Обои легко отошли. Дернул еще, потом еще. Когда подцеплял следующий уголок, под ноготь попал кусок то ли побелки, то ли бетона. Пошла кровь. Я почувствовал ее металлический запах.

* * *

Настя почувствовала ее резкий металлический запах. Она была не в подвале придорожного кафе, а в незнакомой, бедно обставленной квартире. Посмотрела на руки – мужские, из пальца капает кровь. Подошла к окну, за ним находился неизвестный небольшой город, застроенный одинаковыми домами; много где виднелись производственные трубы.

Настя почувствовала покалывание в пальце, но еще больнее было где-то внутри нее самой – все сжималось от полной безысходности и омертвения. В комнате, помимо крови, пахло, будто тут варили несколько пятилитровых кастрюль черносмородинового варенья. Она поняла, что находилась в такой сильной и странной галлюцинации, каких они еще не фиксировали.

* * *

Где Кирилл? Макс? Джулия?

Настя вышла из комнаты с оторванными обоями и оказалась на кухне. Женщина в черном платье стояла за плитой, помешивая макароны.

– Привет.

Женщина повернулась.

– Я... Ты понимаешь, что это все нереально? – спросила Настя.

– Что?

– Все это вокруг.

– А, да. – сказала женщина в черном. – Такого быть просто не может. Я хочу проснуться. Хочу, чтобы Максимка сырников попросил. Или забыться уже совсем.

– Джулия? Макс? Кирилл? Так ты тоже чувствуешь, что мы попали в галлюцинацию? Назови номер нашей экспедиции.

– Что?

– Что?

– Экспедиции? Ты же не пил?

– Нет, нет.

– Ты о чем?

– Ты не помнишь? Мы исследователи Луча. Я – Настя. Ты Джулия. Или Макс. Или Кирилл. Не знаю. Ты не чувствуешь? Мы заночевали в подвале придорожного кафе «Берлога».

Женщина ничего не сказала, помешала макароны, подошла к Насте.

– Тебе надо поспать. – сказала она. – Я сейчас заварю ромашковый чай и принесу. Иди ложись.

– Нет, это тебе надо очнуться. Где лежат наши антидоты?

– Никита, хватит! – женщина закричала. – Заткнись.

– Сейчас, сейчас. – сказала Настя и подсунула ей к носу свой окровавленный палец. – Вдохни! Вдохни, пожалуйста!

– Отойди! Ты больной? – женщина отошла в угол кухни.

Настя поняла, что ничего не получается. Где другие участники экспедиции? Кровь из пальца остановилась.

Смородина.

* * *

Настю затошнило, будто сильно укачало в автобусе (без кондиционера, по горному серпантину, на соседнем сидении распаковали яичный пирожок). Во лбу и висках застучало. Настя попыталась уловить мысли и сознание, но они, как в четыре утра тревожной бессонной ночи, были все и одновременно: «Мой сыночек Максимка умер от лейкоза», «У меня нет сына», «Мы живем в Краматорске, сейчас 1988 год», «Я в Карелии, сейчас 2024 год», «Моя Юля выглядит болезненной, это тоже оно или от переживаний?», «Меня зовут Настя, все мои родственники и любимый погибли во время катастрофы Луча».

* * *

Настя очнулась все в том же подвале придорожного кафе «Берлога», где их накрыла волна Луча. Она оглядела помещение. Лежавший неподалеку Кирилл не шевелился. Черносмородиновое варенье в банке, которую тот открыл, даже не подсохло. Значит, прошли минуты, может, не больше часа, но не месяцы, как в краматорской квартире.

Ей показалось, что среди полок подвала она видит шторы, ковер, стол, стулья, всю квартиру несчастной семьи. Она снова проговорила: «Меня зовут Настя Лозова, сейчас 2024 год, все мои родственники и любимый погибли во время катастрофы Луча». Закрыла глаза, открыла. Да, в подвале «Берлоги».

Во рту все еще чувствовался приторный вкус ягод. Сплюнула. Настя подошла в угол, где засыпали Макс и Джулия, пощупала пульс – тоже мертвы. Макс держал в руке «Мухомор», обойма оказалась полностью расстрелянной. Пытался стрелять в краматорскую волну? Настя забрала его оружие и пистолет Джулии.

Она подумала, что пора вколоть антидот, чтобы галлюцинация Луча не утащила ее обратно, но решила пока подождать. Применять его можно было только раз: он делался из галлюциногенных грибов с добавками-усилителями, разработанными в лаборатории НИИ, и если вовремя не вколоть, потеряться в видениях можно было так же сильно, как в Луче. Пусть останется на будущее.

Сейчас было не до расследования и мыслей о том, почему очнулась только она.

Настя знала, что все еще находится в волне Луча, нужно скорее уходить; второе погружение она бы точно не пережила. Исследовательница записала в блокноте примерные координаты «Берлоги», чтобы другая экспедиция собрала все улики и попробовала доставить тела в НИИ или хотя бы похоронила их где-то рядом. Нужно скорее возвращаться, чтобы сообщить о новом странном виде галлюцинаций Луча.

Перед выходом Настя все же решила быстро проверить помещение. Ее мучила мысль о том, как запах волны Луча мог попасть в закрытую комнату, которую они внимательно проверили. За одним из стеллажей обнаружилась выгрызенная дырка – мышиный лаз, ведущий к богатствам склада. Настя еще раз оглянула команду и вышла из подвала.

* * *

НИИ «Луч» находился в четырех днях пути. По тому же маршруту, как шли сюда (без приключений, не считая встречу с водяными чертями). Настя неплохо стреляла из «Мухомора», но хоть бы обошлось.

Выйдя из кафе, она посмотрела на трассу, уходящую в сторону Санкт-Петербурга. Не в этот раз.

На улице еще чувствовался запах смородины. Настя сошла с трассы в лес, там волна Луча почти не ощущалась. Перед дорогой нужно было сделать запас патронов к «Мухомору». Где тут найти березовую рощу? Лес стал непроходимым. На прежний, столетний, нарос еще и лес Луча. Через деревья приходилось протискиваться, иногда обходить особенно густые заросли.

Солнце садилось, приближалось любимое оранжево-фиолетовое время Насти, но она нервничала: в трех березовых рощах не нашлось ни гриба. В буераке рядом – тоже. Она вышла к обрыву, земля с корнями шла резко вниз. Тек мелкий ручей. Спустившись – бегом, почти падая, – Настя побрела вдоль него. Этот ручей бежал здесь всегда или появился из-за Луча, скопированный из Битцевского леса? Он петлял, Настя даже уловила короткое умиротворение, рассматривая цветные блики в воде; ручей вывел ее к озеру как с тех самых картин Билибина.

Настя присела на берег, умылась. Вода оказалась теплой, но моментально взбодрила. Девушка полностью разделась и медленно, стараясь не наступать на мерзкий ил, зашла в воду. Солнце уже совсем село. К середине озера она доплыла уже в фиолетовых оттенках Луча. У другого берега Настя заметила белые кувшинки. Цветы заболтались от кругов на воде. Исследовательница вспомнила, что возле кувшинок бывают омуты, а в корнях очень легко запутаться. И сразу же – о сибирских шаманах, которые вроде бы использовали корневища этих водных растений для спиритических состояний. Так писали в учебных материалах по выживанию.

Настя нырнула в мутную воду, нащупала стебель, дернула – тот не поддался. Лозова вернулась к своим вещам, сняла с рюкзака топорик-пилу-лопату, три в одном, и снова подплыла к цветам. Она срезала пару корневищ и вернулась на берег, оделась, порубила кувшинки, потом еще раз, до совсем мелких кусочков. Собрала ветки, разожгла костер, залила в котелок воду из озера. Когда закипело, бросила в нее нашинкованные кувшинки и две растворимые таблетки-усилители, разработанные в НИИ. Вода забурлила, Настя веткой перемешала смесь, похожую на лекарство от боли в животе. Минут через пять сняла с огня. Пока остывало, поставила на огонь небольшую сковородку, поджарила две последние сосиски. Съела их, заедая протеиновым батончиком. Установила палатку, забралась внутрь, прихватив с собой уже немного остывшую смесь. Она совсем не походила на ту, что получалась от варки мухоморов, но Настя все равно решила попробовать. Вытащила из рюкзака запасные пустые патроны: стеклянные капсулы размером с сигарету (на конце каждой находилось немного заряда пороха, с другой стороны колбочки открывались, чтобы внутрь можно было залить галлюциногенную смесь). Настя собрала пять патронов, вставила их в обойму «Мухомора». Оставшуюся смесь перелила во флягу.

Перед тем как лечь спать, она выбралась из палатки. Ей показалось, что она слышит гул Луча. Но такого быть не могло. Луч находился в сотнях и сотнях километров. Да и никто не знал, каково рядом с ним и издает ли он звук. Экспедициям НИИ пока удалось добраться максимум до отметки в триста километров от эпицентра. В зоне заражения, над всем лесом, не говоря уже про сам Луч, не работали никакие спутники (получались засвеченные пятна), дроны, самолеты, роботы и другая техника (выключались). Иногда от батареек почему-то срабатывали самые простые приборы – вроде магнитофона в придорожном кафе или фонариков. Из засвеченных спутниковых снимков – точнее, самого засвеченного места, – можно было только понять, что эпицентр Луча находился в Битцевском лесу на юге Москвы.

Некоторые верили, что там до появления Луча находилась экспериментальная лаборатория какого-то военного института. Другие верили во вторжение пришельцев. Третьи – в магический портал из другого мира, реальности, измерения, далее по списку. Четвертые считали Луч новым оружием НАТО против России. Настя не верила ни в одну из этих версий, но больше всего хотела подобраться к Лучу поближе, а потом зайти внутрь него.

* * *

В следующие два дня Насте снилась краматорская квартира, умирающие от лейкоза мальчики, похороны. Просыпаясь, она радовалась, что в этот раз не застряла в 1980‐х. Она помнила каждый день и минуту тех месяцев в Краматорске, хотя вроде бы сама – как Настя – там ничего не чувствовала, не видела, у нее не было никакой воли. Кроме момента, когда порезалась об обои. И, кажется, момента с бабкой при входе в больницу. Но она там точно была. Кирилл, Макс, Джулия там и остались.

Настя шла той же тропой вдоль Ладожского озера. На третий день она зашла в заброшенный дачный поселок: и выспаться вместо палатки на кровати одного из пустующих домов, и попытаться найти огородной клубники. Из десятков домов выбрала желтый домик с резными наличниками-цветками. При эвакуации окна даже не заколотили, хотя, даже просто уезжая на зиму, дачники таких поселков всегда забивали их досками.

Настя присела на лавочку под вишней. Рядом стояла старая ванна, которую приспособили для полива. На заборе потрескивал деревянный флажок в форме кораблика. Доедая клубнику, Настя снова подумала о живших тут дачниках: куда им пришлось бежать? Сколько лагерей беженцев они пережили? Как к ним отнеслись в новых странах? Часто ли они вспоминают свой огород?

Неподалеку кто-то зашептал. Вроде бы два или три мужских голоса. Пахло только клубникой, да и за пределы зараженной территории она вышла: вряд ли это новая волна Луча. Настя сползла с лавки к кустам картошки.

– Крошка-а-а! Мы тебя все равно видим!

* * *

Трое мужчин вышли к ней с разных сторон участка. Пятидесятилетние или около того, каждый – в диком наряде из несочетающейся одежды. Давние мародеры. Особенно выделялся мужчина в соломенной шляпе, кожаных шортах, худи «Баленсиага» и красных ковбойских сапогах.

– Не беги, мы ничего тебе не сделаем. – сказал «Баленсиага».

– Просто поговорим, – сказал другой. – И обнимемся.

Все трое рассмеялись. Настя достала «Мухомор» и топорик.

– Так ты из этих? Приспособленцев института? Которые и устроили это все? – спросил «Баленсиага». – Или спиздила у любовника?

– Не твоего ума дело, – ответила Настя, ее голос немного дрогнул.

– Не боись. Пойдем в дом? Посидим, выпьем.

– Нет.

Мужчины стояли метрах в десяти от нее. Она, наверное, смогла бы убежать от одного. Но от троих? Огнестрел Макса в рюкзаке? Или она забыла его в подвале? От «Мухомора» толку мало.

– Тихо, тихо.

– Посидим и пойдем дальше своими дорогами.

– Дашь себя погладить? Мы аккуратно.

– Давайте я сейчас пойду дальше? Ну что вам надо? – спросила Настя.

– Нет, нет.

«Баленсиага» сделал шаг вперед, он был без оружия (или прятал его). У второго в руке появился нож. Третий держал пожившую винтовку.

Сильный ветер принес запах крыжовника.

* * *

Барак, кругом щели, голые нары, зэки спят. Снег на стенах, на полу и на спящих. Дров нет. Пожалуй, в этом решете и дрова не помогут. Скопище живых существ, а не люди. Почему так? Лохмотья. Грязь! Спят одевшись, в бушлатах, в валенках, в шапках. Если взглянешь, то не сразу поймешь, что здесь такое. Склад старого ненужного обмундирования или свалка. Стоны, выкрики, храп с присвистом, ругань во сне, сплошной бред. Разметался один, руки беспомощно повисли вниз, ноги в стороны. Общее впечатление: человек убит. Откуда у него соломенная шляпа тут? Что у него за одежда? Выменял где-то? На лице отпечаток мольбы, перемешанной с ужасом. Белый оскал зубов, перекошенный рот, беззвучный смех, на мгновение открытые и вновь закрытые глаза. Ни одного радостного лица. Где они, счастливые сны и улыбки? Люди во сне продолжают переживать лагерь. Сон приносит не покой и отдых, а кошмар и бред. Скопище шевелящихся. Всего лишь двадцать дней назад я был в Москве. Жил. Брал жизнь. А здесь что ты делаешь, Иван? Охранник лагеря, больше взять нечего. Высоты неба не поймешь и бесконечности сопок и пустоты не схватишь. За сопкой сопка, за сопкой сопка, и так на тысячи километров. Дико и непостижимо. Жизнь становится ничтожной и ненужной. Лежат, храпят, уже не люди. А были ими? На этих нарах у дверей трое особенно напуганных. Один в шляпе. Из другого отряда? Что глаза вылупили? Спите давайте. О, ветерок, немного воздуха в наш потный дом. Крыжовник?

* * *

Как только галлюцинация немного треснула, Настя воткнула в руку шприц с антидотом и начала палить из «Мухомора» во все стороны. Пули попали в зэков, в стены, в нары. Ее тут же стошнило. Гулаговский барак и сознание охранника рассеялись. Трое мародеров лежали среди грядок. Они дрожали и кричали, были живы, но в мороке волны Луча. Настя сняла с мародера соломенную шляпу и вышла с участка. Мужчины завыли.

Скорее, скорее выбираться отсюда. Надо быстрее добраться до НИИ, сообщить о таких странных реалистичных галлюцинациях с погружением в жуткое историческое прошлое, которых раньше они не встречали.

Спустя часов пять лес поредел, Настя вышла на поляну, полностью заросшую мухоморами. Она расстилалась на километры, отделяя зараженные территории от мест, куда Луч не добирался. За мухоморной границей Настя увидела свой дом, работу, все, что у нее было, – трехэтажное брутальное серое здание с узкими окнами. В нем находился научно-исследовательский институт по изучению Луча. Тут же начинались территории ее страны – Северной России.

2. НИИ «Луч», 2027 год

В следующие три года почти в каждой экспедиции начали фиксировать галлюцинации, связанные с катастрофическими или историческими событиями российской истории. Исследователи, которым удавалось вернуться из волн Луча, рассказывали про галлюцинации о попадании на подлодку «Курск», где они задыхались без помощи; на несколько месяцев в голодающую деревню в Поволжье; в кабину машиниста поезда со взрывчаткой, взорвавшегося и уничтожившего половину города Арзамас; в захваченный террористами театр на Дубровке во время мюзикла «Норд-Ост»; под ракеты в новогоднюю ночь в Грозном; в осажденную в 1552 году Казань, где войска, ворвавшись в город, устроили резню; на первый этаж дома во время наводнения в Крымске; на последний уровень шахты «Распадская». Некоторые такие отчеты принесла Настя Лозова.

Никто не понимал, почему Луч вдруг вдобавок к сказочным существам начал воссоздавать подобное. Но из-за исторических галлюцинаций, которые невозможно было просто расстрелять из «Мухоморов», приблизиться к эпицентру, понять хоть что-то о его природе, стало еще сложнее – и важнее.

В том числе для этого при НИИ открыли полноценную школу будущих исследователей. После катастрофы Луча на территории Северной России работали обычные образовательные школы, где, например, раньше преподавала и Настя, но в новой школе упор сделали не на базовых предметах (как вычислить катет через гипотенузу? как отличить деепричастие от причастия? чем различаются митоз и мейоз? какого цвета был платок у Сони Мармеладовой?), а на всем, что помогло бы выжить в экспедициях.

Начинался новый учебный год, в котором в школе одновременно должны были учиться уже два класса по десять человек. В первый набор год назад попали в основном дети сотрудников НИИ или руководства Северной России. Это оказалось не лучшим решением: большинство из них не показали никаких нужных умений, хоть и росли в семьях исследователей. Класс этого года собрали после долгих тестирований на территории страны (в том числе использовался не самый этичный способ проверки на восприимчивость к галлюциногенам: сотни и сотни подростков под наблюдением получили дозы мухоморов). Класс собрался разнообразный, у всех детей были разрешения родителей или опекунов (так было, например, у двух братьев-сирот, живших с бабушкой и дедушкой). Родителям и опекунам за согласие тайно выплатили неплохие деньги. Несколько семей от них отказались, сказав, что гордятся своими детьми, готовыми рискнуть жизнью на благо страны.

В НИИ от них ожидали даже слишком многого. Возможно, из-за того, что такой набор был хоть чем-то новым в тупике по изучению Луча и зараженных им территорий. С момента катастрофы уже прошло больше пяти лет, но ни к какой разгадке ни в НИИ, ни в других ведомствах по всему миру (насколько было известно в Северной России) так и не приблизились.

Насте тоже понравилась идея набрать самых способных, и с нуля, в головы тринадцати-четырнадцатилетних подростков, заложить навыки выживания и все знания НИИ о Луче. Она согласилась курировать новый класс. По учебному плану, который она же и разработала, предполагалось, что подростки смогут отправиться в первую экспедицию через два года.

* * *

Братья Цветовы – Алёша (тринадцать лет) и Миша (четырнадцать лет) – находились в НИИ уже третий день и немного освоились. Алёша был ростом поменьше сверстников, обычно смурной и неразговорчивый. Особенно он казался таким на фоне почти двухметрового брата, который говорил очень много и пытался шутить в каждом разговоре. После гибели родителей во время катастрофы Луча они жили под Мурманском вместе с бабушкой и дедушкой.

НИИ «Луч», про который братья много слышали и читали, манил своей странной и огромной территорией: коридоры и коридоры в непонятные помещения, неисчислимое количество лабораторий, кабинеты исследователей (как они успели заметить, у многих там даже лежали находки с зараженных территорий), архивы, музей истории Луча, лекционные залы, снова коридоры и коридоры.

Пока им интереснее всего было в их комнате. Не столько из-за того, что впервые в жизни они жили одни и пространство можно было обустроить совсем по-своему (братья договорились, например, приклеивать на одну из стен по картинке с каждым новым изученным сказочным существом-галлюцинацией), но скорее из-за того, что окно их комнаты выходило на зараженный лес – Чащу, как все в НИИ его называли. Облокотившись на подоконник, братья молча разглядывали его то ли полчаса, то ли час. Так близко они его никогда не видели. Отсюда лес выглядел совершенно обычным, если не считать, что от него шло некое ощущение, которое Алёша с Мишей не сразу смогли друг другу описать. Сошлись на словах «бурлит» и «че-то там происходит».

В комнате стояла еще третья кровать, но к позднему вечеру ее так никто и не занял. Около одиннадцати вечера в комнате раздался щелчок и жужжание. На окно опустились железные жалюзи, чтобы спрятать помещение от фиолетовой ночи.

Алёша захотел спросить брата: помнишь тот первый день нашей школы много лет назад? Волнующее утро перед первым классом районной школы, когда мы с еще живыми родителями шли на линейку: я с цветами в пленке, с рюкзаком чуть ли не больше меня; ты уже учился во втором классе и рассказывал, что в школе все просто (единственный совет – не бегать по коридору, чтобы голову не рассекло внезапно открывшейся дверью); бабушка с дедушкой специально приехали из Мурманска, они были сильно моложе и всё снимали на фотоаппарат, которому было лет сорок, и он же использовался еще в школьные дни их детей (то есть и мамы тоже). Странно, что родители тоже пришли, – обычно все время были на работе, а мы сами управлялись.

Но Миша уже заснул. Алёша на секунду заволновался. Забыли про цветы, подарить учителям? Или такое только для самых мелких?

* * *

Следующим утром учеников собрали в основном зале НИИ, похожем на университетскую аудиторию. Сотни темно-синих кресел располагались амфитеатром, поднимаясь вверх к задней стене. Алёша прочитал, что само здание, как и этот зал, в прошлые, долучевские годы использовали для военного научно-исследовательского института, связанного с биологическим оружием. На деревянных партах то тут, то там попадались выскобленные ключами имена и годы, даже «хуй», будто это не секретное НИИ, а средняя школа. Видимо, военным ученым в этом зале конференций часто бывало очень и очень скучно. Сейчас зал выглядел пустоватым: в нем находилось два класса и несколько взрослых.

Братья уселись на третьем ряду, разглядывая других учеников. Все из старшего класса (их было легко вычислить по собранности; новички же оглядывались, щелкали ручками) сидели на первом. Алёша насчитал только восемь человек. Интересно, где еще двое? Из своего класса братья обратили внимание на рыжую девочку, уткнувшуюся в книгу, и на белобрысого парня, одетого в фиолетовую рубашку и такого же цвета брюки (неужели из секты Луча? как его могли зачислить в НИИ?). Остальные одноклассники, обсудили Алёша с Мишей, напомнили им потеряшек из прежней школы, которые всегда сидели на втором-третьем ряду и старались не отсвечивать.

За кафедрой сидели четверо взрослых. Из них Алёша узнал только куратора их класса Анастасию Михайловну Лозову, которая в первую же минуту их знакомства запретила себя так называть и представилась: Настя. Пару дней назад она провела им с Мишей небольшую экскурсию по институту. Алёше она показалась чуть ли не супергероиней-всезнайкой; Миша же сказал, что не против был бы с ней поужинать и узнать, насколько она всезнайка, «ну, ты понимаешь, о чем я».

Трое других преподавателей вскоре представились. Мише они запомнились так:

1. Елена Николаевна Цепляева (или Цеплянова, что ли?). Директор НИИ, одна из основательниц Северной России, которую очень любит и пытается защищать, как может. Не уверена, что мы часто будем с ней видеться. Небольшого роста, в очках; кажется довольно доброй, но точно с командирскими замашками и подлянкой.

2. Кейла Каллас – историк, вообще из Эстонии, будет преподавать историю империи (типа про Колизей? ха-ха-ха) и ее влияние на соседние страны, попробует организовать внеклассные работы. Розоватый костюм из пиджака и юбки. Точно вредная.

3. Михаил Петрович Пименов – сказочник; рассказал про то, что лучше бы с такой работой справился Кирилл Дежнев, но он погиб. Будет рассказывать о самых-самых разных-разных существах. Колобок-добряк.

Настя говорила намного дольше, начав с того, что недавно вернулась из очередной экспедиции в сторону Луча, где снова поняла, как много неисхоженных мест даже в ближайших лесах.

– У вас уже есть самое базовое образование, поэтому можете выдохнуть: больше никакой алгебры, геометрии, теорем и всего вот этого. Если химия – то прикладная, о том, как делать антидоты и патроны. Если литература – то о том, как понять существ, чего от них ожидать и где их слабые места. История, наверное, будет самым важным предметом на вашем курсе. Да, физра тоже будет – потому что бегать надо уметь очень быстро. Как и забираться на деревья. Все пойдет постепенно, освоитесь. Вон там после окончания этого вводного урока возьмите учебники, – Настя показала на парту около двери в зал. – И завтра уже начнем не вводные, а настоящие занятия.

На первом ряду начали перешептываться.

– Старший класс. – Настя посмотрела на них. – Если можно так сказать. Вы уже и сами знаете, но давайте в этом году усерднее. И, конечно, если наши новые ученики будут задавать вопросы, пожалуйста, помогайте. Так. Что еще?

Настя оглядела аудиторию, встретилась взглядом с директором НИИ.

– А, да. – сказала она. – Для вас есть учебные классы, есть общежитие, есть столовая. Не надо больше нигде бродить. В другие части НИИ можно только в сопровождении преподавателей. А самим – запрещено. Не говоря уже про наши мухоморные поля или Чащу. Совсем-совсем нельзя.

* * *

Вернувшись в свою комнату, Алёша с Мишей увидели нового соседа – того самого парня в фиолетовой одежде. Он раскладывал по полками вещи из чемодана. Всё в цветах Луча, кроме футболки с Сэмом Гэмджи. Увидев братьев, он широко улыбнулся и протянул руку Мише.

– Я Марат.

– Ха. Я Миша. А это мой брательник Алёша.

– Приятно. Рад знакомству. – Марат пожал руку Алёши тоже и замолчал секунд на десять. – Ребят, я спать, меня что-то разморило. С дороги, наверное.

Он лег в кровать, укрылся одеялом.

– Ну, давай. – Миша немного удивился. Сейчас было, может, около часа дня. – Но мы пока не ложимся. Заранее сорян, если будет немного шумно.

– Нормально, нормально. – Марат отвернулся к стене и укрылся одеялом с головой.

Братья переглянулись, Миша покрутил пальцем у виска. Они уселись на кровати Алёши и начали рассматривать учебники. Самый толстый назывался «История страны, рассказанная через ее катастрофы». В нем было больше тысячи страниц. Миша тут же заявил, что сам этот учебник – уже катастрофа. В содержании указывались три раздела:

1. До 1917 года.

2. СССР.

3. Россия.

Алёша зацепился взглядом за несколько глав с ничего не говорившими ему названиями в содержании: события в Новых Алдах в 2000 году, кыштымская авария, ■■■■■■■ коренных народов при освоении Сибири, ядерные испытания на Тоцком полигоне. Другие книжки были потоньше. Сборник сказок Афанасьева и «История сказок постсоветского пространства» были еще и с картинками. Миша долистал до разворота с птицей Сирин и сказал: «Я бы на такой полетал».

– Ну хватит уже. – сказал Алёша, которому уже очень (и очень) надоело, что в последний год старший брат умудрялся любой разговор свести к потрахушкам.

Алёша пробежался по короткому учебнику о территориях и растениях Битцевского леса. Миша в это время углубился в пятидесятистраничную инструкцию к оружию, которое исследователи используют против галлюцинаций. Еще одной книгой оказался не учебник, а скорее журналистское расследование какого-то американского репортера – «Магический Чернобыль. История Луча и катастрофы, основанная на свидетельствах и документах» (на обложке – разлетающийся на части Кремль, из которого в небо бьет фиолетовый луч).

Когда подошло время ужина, Марат тут же проснулся. Они вместе направились в столовую на первом этаже.

– Как думаете, когда мы в лес пойдем? – спросил Марат.

– Вряд ли скоро. – сказал Алёша. – Первый день даже еще не закончился.

В столовой ужинали не только ученики, но и сотрудники института. И точно из разных департаментов: одни в твидовых пиджаках (видимо, историки, физики, биологи Луча и зараженных территорий; некоторые, кажется, говорили на китайском), другие в белых халатах (из лабораторий? экспериментаторы?). Больше других внимание троицы привлекла группа в спортивных костюмах зеленого цвета – сидевшие за одним столом исследователи Луча. Миша мысленно примерил на себя их форму и место за столом, представил, как он оглядывается, как в такой же обед в столовую заходят ученики и восхищенно смотрят на него, а он им подмигивает. С исследователями сидела и Настя. Она заметила братьев и кивнула им. За отдельным столом сидела та рыжая девочка, их одноклассница, снова с книгой.

Братья и Марат взяли подносы, подошли к буфету и очень удивились: столько еды они не видели очень давно. Не то чтобы после катастрофы Луча они голодали, но первые годы почти все питание состояло из гуманитарной помощи в коробках (разогретая, она напоминала самолетную еду). Года через два ее стало меньше. Продовольственный кризис посевных территорий, домашних хозяйств, мест добычи ископаемых окончательно накрыл весь мир. Гуманитарная помощь теперь понадобилась жителям стран, которые напрямую от катастрофы не пострадали. Но братья жили у бабушки с дедушкой в доме с огородом и скотиной, простая еда всегда находилась.

В буфете же они увидели и жареную спаржу, и куриные крылышки под сыром с лимонным соком, и фисташковое мороженое. Если бы кто-то из ребят сейчас встретил директора института Елену Николаевну и спросил, откуда это все, когда в Северной России многие недоедают, та бы ответила: «Нет, нет, не вижу ничего лицемерного. Люди на передовой должны получать только лучшее».

Усевшись за стол, ребята набросились на еду. Через несколько минут, объевшись, немного стекли со стульев.

– Слушай, чел, челишка. – Миша обратился к Марату. – А что у тебя все-таки за одежда такая? Фиолетовая? Сколько у тебя таких рубашек и брюк?

– По трое. – сказал Марат.

– И носков? – спросил Алёша.

– Носок. – перебил Миша.

– Не, точно носков.

– Носков побольше. – сказал Марат. – Так что думаете про лес? Когда пойдем туда? Я слышал, что вряд ли в этом году. И слышал, что даже старший класс еще не ходил.

– Да ладно! – выкрикнул Миша слишком громко, так что некоторые сотрудники института обернулись. Он заговорил тише. – Может, они тупые?

– Нужно быть готовыми по-настоящему. – сказал Алёша.

– Да что там, я с «Мухомором» за два дня научусь обращаться.

– Ты видел, сколько нам книг выдали?

– Да ну ладно. Книги!

– Я бы тоже хотел поскорее в лес пойти. – сказал Марат. – Чтобы приблизиться к Лучу.

– Конечно. Ты же этот, – сказал Миша.

– Кто?

– Сектант.

– Чего?

– Ну, а как ты одет? Фанат Луча, принимаем и понимаем его силу, все такое. А он вообще убил кучу народа!

– Все несколько сложнее, Миш. – сказал Марат. – Я могу объяснить, если хочешь.

К столу подошла Настя, спросила, как им первый день, посоветовала не засиживаться допоздна, лечь пораньше, потому что уже завтрашние занятия потребуют много сил и концентрации. Ребята сказали: «Да, конечно, так и сделаем». Когда Лозова ушла, прерванный разговор троицы так и повис в молчании.

– Да, – сказал Марат, показывая на свою одежду. – Могу на днях рассказать обо всем этом. Засядем у нас и обсудим.

– Я за, – сказал Миша. – Нам же с тобой жить.

Все засмеялись.

– Крутяк. – сказал Алёша, который довольно много уже прочитал про фиолетовых и вряд ли узнает что-то новое. Но от первого лица ведь всегда интереснее? – Наберем еды и поболтаем.

Алёша заметил, что в столовой остались только ученики. В его тарелку с супом прилетело киви. Тарелка перевернулась, суп залил стол, попал на футболку и брюки.

– Пацаны, простите, я целился в этого фиолетового уродца.

Троица обернулась и сразу увидела ученика старшего класса, который приподнялся из-за своего стола. Он выглядел покрупнее остальных. И потупее – судя по дрожащему в слюнях лицу. Миша вскочил.

– Уродца! – выкрикнул он еще раз.

– Заткнись ты. – сказал ему одноклассник, сидевший рядом. – Сядь.

– Ладно, ладно.

– Вы зачем сюда приехали? Зачем согласились? – бросивший киви снова вскочил из-за стола.

– Чего? – сказал Миша, посмотрел на брата, потом оглянул других учеников старшего класса.

– Того!

Ничего не последовало, бросивший киви продолжил есть суп, заговорил с приятелями.

– Все равно лучше, чем в моей школе. – сказал Марат.

– А что было? – спросил Миша.

– Да так. Потом.

– Все-таки странный вопрос: зачем приехали и согласились? О чем он вообще? – сказал Алёша.

– Да он тупой. – сказал Миша.

– Миш, а помнишь, как у нас пацана подкараулили, отобрали рюкзак, затащили в туалет и опустили головой в унитаз? – вспомнил Алёша.

– Не представляете, как это неприятно, – задумчиво сказал Марат, вспомнив что-то свое.

– У нас вообще адовая школа была. Алёш, ты не помнишь, наверное, но рассказывали, что какую-то у нас пятиклашку пригласили в гости. Под предлогом поиграть вместе. И там привязали. А потом порезали руки и подожгли. Чтобы отомстить за какую-то ерунду.

– Что?

– Да. Она выжила. Но с ожогами. А их вроде перевели в другую школу.

– И все?

– Так они же дети. А девочка потом вернулась в тот же класс.

– Да уж. Киви тогда – просто подарок.

* * *

Перед сном Алёша включил лампу, открыл «Историю страны через катастрофы» – путеводитель по историческим галлюцинациям, с которыми встречались или могут встретиться исследователи в экспедициях. Он открыл загнутый днем уголок страницы с главой «■■■■■■■ татар в 1552 году».

Алёша закрыл книгу. Когда-нибудь и ему придется отправиться в лес, и, возможно, оказаться в таких событиях. Или в чем-то похуже. Получше учиться, получше подготовиться – тогда, наверное, все нормально пройдет? И надо бы следить, чтобы Миша не отлынивал.

* * *

В нашем семейном саду росла невероятная яблоня да с яблочками золотыми. Повадилась к нам летать Жар-птица, с перьями золотыми, а глазами – хрусталю подобными. Она садилась на любимую яблоню нашего отца-царя, срывала яблочки и улетала. Царь сокрушался по яблоне и вызвал нас к себе и сказал:

– Дети мои любезные! Кто из вас может поймать в моем саду Жар-птицу? Кто изловит ее живую, тому еще при жизни моей отдам половину царства, а по смерти и всё.

Мы с Мишей возопили единогласно, что с великой радостью будем стараться поймать Жар-птицу. В первую ночь Миша-царевич пошел ее караулить и, усевшись под ту яблоню, заснул и не слыхал, как Жар-птица прилетела и яблок весьма много ощипала. Поутру царь призвал к себе сына Мишу и спросил:

– Что, сын мой любезный, видел ли ты Жар-птицу или нет?

Он родителю своему отвечал:

– Нет, милостивый государь-батюшка! Она в ту ночь не прилетала.

На вторую ночь я пошел в сад караулить. Сидел час, другой, третий, вдруг засиял сад так, будто бы многими огнями освещен был. Прилетела Жар-птица, села на яблоню и начала щипать яблочки. Я подкрался к ней, ухватил за хвост, но не смог удержать. Жар-птица вырвалась и полетела, а у меня в руке осталось только перо из хвоста. Поутру пришел я к царю-батюшке и отдал ему перышко Жар-птицы. Царь был обрадован, что меньшому сыну хотя бы одно перо удалось достать. С тех пор Жар-птица перестала летать в сад. Царь снова вызвал нас и дал благословение отыскать Жар-птицу и привезти живую. Брат Михаил поехал в путь. И я поехал. И доехал до чистого поля, а там столб стоит: «Кто поедет от столба сего прямо, тот будет голоден и холоден; кто поедет в правую сторону, тот будет здрав и жив, а конь его будет мертв; а кто поедет в левую сторону, тот сам будет убит, а конь его жив и здрав останется». Поехал в правую сторону. Ехал один день, другой, третий. Вышел навстречу пребольшой серый волк и сказал:

– Ведь ты читал, на столбе написано, что конь твой будет мертв; так зачем сюда едешь?

Он разорвал коня моего и пошел прочь. Я шел целый день, плакал горько. И меня догнал серый волк: «Садись на меня, на серого волка, и скажи, куда тебя везти и зачем?». Волк помог мне найти Жар-птицу. Царь, у которого она жила, поймал меня и потребовал изловить ему коня златогривого. Волк помог мне найти коня златогривого. Царь, у которого тот жил, поймал меня и потребовал привести Елену Прекрасную. Волк помог мне найти Елену Прекрасную. Волк и дальше мне помог, но тут появился брат. Увидя Жар-птицу, он вынул меч из ножен и тут же заколол меня. И изрубил на мелкие части. Брат схватил и птицу, и коня, и Елену и ушел прочь. А я остался лежать на том же месте тридцать дней. Ворона и два вороненка летали над моим трупом и решили спуститься ко мне наесться моего мяса...

3. Уроки

Алёша проснулся, оглядел себя – целый и неизрубленный. Миша лежал в своей кровати. Марат тоже посапывал. Алёша попытался заснуть, но уже было около пяти утра, в это время у него уже никогда не получалось заснуть, сколько бы ни ворочался. Он включил прикроватную лампу и снова открыл «Историю страны через катастрофы». К семи тридцати, времени будильника, ему показалось, что уже прошло несколько дней.

– Видимо, из-за близости зараженного леса иногда здесь могут случаться странные и очень реалистичные сны, – объясняла через час на уроке Настя. – Они чем-то похожи на галлюцинации волн Луча, но, конечно, совсем не сравнимы с ними по опасности. Из них легко выбраться, в них вы не можете бесповоротно потеряться, не можете погибнуть. Поэтому я советую не пытаться проснуться, а, наоборот, действовать в них и проживать их. Это поможет, когда вы столкнетесь с реальной волной. По лицам некоторых из вас вижу, что вы уже пережили такие сны этой ночью. Не волнуйтесь, они будут и дальше случаться, но это правда всего лишь сны. Не хочу вас прямо сразу грузить на первом уроке. Но, может, лучше рассказать самое главное в самом начале. Потому что знаю, что сейчас вы внимательно слушаете. А потом начнется – кто-то устанет, кто-то влюбится, кто-то хулиганить начнет. Что нужно знать исследователям? Что выбраться из волны реально. Из исторической галлюцинации – возможно. Для этого нужно уловить момент разлома между реальностью и галлюцинацией. Обычно, когда чувствуете не подходящий к месту запах или смещение деталей. Например, запах смородинового варенья во время голодомора, тарелки с засохшим супом на столах в коридоре больницы. Когда это случается, нужно изо всех сих постараться раздвинуть галлюцинацию: действовать не как действует человек, в теле которого вы оказались. Говорить о наших современных вещах, осознавать себя и проговаривать, кто вы, ваше имя, вспоминать свои самые трудные или счастливые моменты, когда чувствовали себя живыми, вспоминать своих любимых. Если начнет получаться, вы поймете, запах будет становиться сильнее. Галлюцинация может мигом рухнуть. Или может показаться, что вы между галлюцинацией Луча и реальностью. Тогда нужно попытаться вколоть антидот, он должен у вас всегда быть рядом. Если антидота нет – и вы чувствуете, что находитесь между, – бегите, надо выбраться из волны. Она, в каком-то смысле, всего лишь облако. Вот, это самое главное. Мы это еще, конечно, будем подробнее разбирать и повторять. Давайте перейдем к основной теме урока. Да? Камилла, кажется? Какой у тебя вопрос?

Рыжая девочка (очень красивая! – поймал себя на мысли Миша) сидела с поднятой рукой. Она выглядела немного заплаканной.

– У меня, может, глупые вопросы.

– Глупых вопросов не бывает.

– Я где-то читала, что галлюцинацию от реальности можно отличить, если нажать на глаз.

Несколько мальчиков прыснули. Алёша вспомнил, что тоже читал об этом в книжке «Понедельник начинается в субботу».

– С нашими такое, к сожалению, не работает. Нажимай не нажимай.

– И еще вопрос, можно? Они же, волны, галлюцинации, распространяются запахами. Смородины, например. Или угля. А если я перестану чувствовать запахи? Надену прищепку? Есть вообще люди, которые не чувствуют запахи. Это не поможет?

– Было бы здорово. – сказала Настя. – Но дело не в запахе, а в веществах-частицах, которые все равно проникнут в дыхательные пути. Пока даже наши фильтры в масках и противогазах с ними не справляются. Но в институте этим занимаются и пытаются разработать такие технические штуковины. Может, кто-то из вас сделает такое открытие?

Следующим уроком шли сказки. В кабинете висели постеры с иллюстрациями из произведений Пушкина; в кадке росла двухметровая ель, стоял сильный хвойный запах. Ученики сидели за круглым столом. Преподаватель, Михаил Петрович Пименов, которого Миша приметил как колобка-добряка, стоял в центре круга, постоянно поворачиваясь и обращаясь к каждому.

– В лесу встретиться может всякое. – рассказывал он. – Все вы знаете про Бабу-ягу, лешего, Жар-птицу, но на самом деле чаще встречаются и другие существа-галлюцинации из нашего – глобального нашего, я тут ничего себе не присваиваю, – фольклора. У всех с собой учебники? Давайте откроем страницу девятнадцать. «Банник».

Алёша открыл учебник и прочитал короткое описание: «Дух, живущий в банях, обычно представлялся в виде маленького старичка с длинной бородой. Как и все славянские духи, проказлив. Если люди в бане поскальзываются, обжигаются, падают в обморок от жары, шпарятся кипятком, слышат треск камней в печи или стук в стену – все это проделки банника».

– У вас в настоящей экспедиции, конечно, с собой будут «Мухоморы», – сказал Михаил Петрович.

– О да, – шепнул брату Миша, но услышали все.

– Они не всегда срабатывают. А иногда заканчиваются патроны. Поэтому здесь, на этих уроках, мы изучаем, как именно действуют разные существа-галлюцинации. До завтра – домашнее задание: выписать про банника все по пунктам и описать, как вести себя при встрече с ним.

Все кивнули. Камилла всхлипнула.

– Дальше у вас урок по истории нашего Научно-исследовательского института. Просто переживите его, – Михаил Петрович немного ухмыльнулся. – Завтра увидимся. Камилла, останешься на минутку?

* * *

Урок по истории Научно-исследовательского института «Луч» проводила директор Елена Николаевна Цепляева. Она еще раз, как и вчера, сказала, что редко будет встречаться с учениками, но вводное занятие точно лучше нее никто не проведет.

Она начала читать с листка:

– Научно-исследовательский институт «Луч» создан в Северной России и играет важнейшую роль в понимании природы энергии Луча и ее влияния на окружающую среду и жизнь человека. Основным направлением деятельности института является исследование различных аспектов явлений Луча и разработка стратегий и технологий, направленных на смягчение их последствий. Для достижения поставленных целей НИИ «Луч» осуществляет следующие виды деятельности.

Первое. Картирование и мониторинг «горячих точек» волн Луча. Исследователи НИИ выявляют и наносят на карту области, где чаще всего возникают волны, часто связанные со значительными историческими событиями или катастрофами. Наблюдая за этими «горячими точками», институт может собирать ценные данные о поведении волн и их потенциальном воздействии.

Второе. Полевые экспедиции. НИИ регулярно организует экспедиции на пораженные территории для сбора информации о явлениях Луча. В экспедициях принимают участие высококвалифицированные группы исследователей, которые оснащены специальными инструментами и приборами для изучения и анализа волн.

Третье. Сотрудничество с международными организациями. НИИ сотрудничает с различными международными организациями и исследовательскими институтами с целью обмена знаниями и опытом в области энергии Луча и ее воздействия. Такое сотрудничество помогает в разработке передовых технологий и инновационных стратегий по снижению воздействия. Здесь мы также думаем про наше суверенное государство и делимся только необходимым.

Четвертое. Разработка мер волновой защиты. Исследовательская деятельность института направлена на разработку эффективных мер защиты от вредного воздействия волновой энергии. Это включает в себя создание полей, барьеров и других защитных механизмов, которые могут быть использованы для защиты людей, объектов инфраструктуры и окружающей среды от разрушительной силы волн Луча.

Пятое. Информирование и просвещение населения. НИИ «Луч» стремится информировать население о потенциальной опасности волновой энергии и важности соблюдения мер безопасности. Для этого проводятся семинары и тренинги для различных заинтересованных сторон, включая представителей государственных органов, служб экстренного реагирования и широкой общественности.

Шестое. Политические рекомендации. Основываясь на результатах исследований, НИИ «Луч» предоставляет правительству Северной России и другим соответствующим органам политические рекомендации.

Также НИИ «Луч» разрабатывает систему слежения, которая позволит отслеживать движение и интенсивность галлюцинаторных волн в режиме реального времени. Такая система даст возможность прогнозировать время и место возникновения очередной волны, а значит, и возможность подготовиться и принять соответствующие меры безопасности.

Кроме того, НИИ стал более тесно сотрудничать с психологами и неврологами, которые помогают разработать психологические приемы и механизмы преодоления, позволяющие противостоять волнам галлюцинаций. Эти методы включают в себя упражнения на внимательность, визуализацию и заземление: они помогают исследователям оставаться сосредоточенными и сохранять самоощущение во время галлюцинаций.

Несмотря на все достижения, в институте понимают, что полностью исключить риск потери человеком контроля над собой, связанный с пораженной зоной и галлюцинациями, невозможно.

В заключение следует отметить, что НИИ «Луч» играет важную роль в понимании природы Луча и в смягчении последствий воздействия его волновой энергии.

От себя добавлю, что горжусь находиться на такой должности, участвовать в обороне нашей Северной России и работать на передовом краю науки. Может, и у вас появятся или уже есть такие патриотические чувства!

Директор довольным взглядом осмотрела аудиторию. Урок оказался таким, что уже минут через пятнадцать все заскучали (Миша – через одну). Цепляева бубнила еще несколько минут и, заметив лица учеников, наконец замолчала.

– Ты, – она показал на Камиллу. – Вы, точнее. Что у вас в стакане?

На парте перед Камиллой стоял небольшой термос.

– Кофе, просто кофе.

– Отлично. – Елена Николаевна почти вскрикнула. – Можно его одолжить?

Камилла протянула термос, ученики проснулись и уставились на директора. Та, взяв кофе, вернулась за кафедру, откуда-то снизу достала черный дипломат.

– Камилла, сделайте еще одолжение, закройте дверь в кабинет.

Камилла встала, прикрыла деревянную дверь.

– Поплотнее, пожалуйста, и ключ проверните. – сказала она. – Спасибо, дайте мне ключ пока что.

Камилла вернулась за парту. Елена Николаевна подошла к доске, нажала на кнопку на стене, опустились жалюзи.

– Сейчас кино какое-нибудь включит, – шепнул Миша.

– Наверное. – ответил Марат. – Как же скучно.

Елена Николаевна открыла дипломат и, покопавшись в бумагах, достала продолговатую стеклянную капсулу размером с ладонь. Внутри нее находился, почти бурлил, фиолетовый туман.

– Ничего себе! – во весь голос сказал Марат. – Это кто?

Алёша захлопнул книжку, которую листал последние несколько минут; Миша приподнялся. Елена Николаевна постучала по капсуле, туман внутри забурлил сильнее. Директор повернула крышку. В аудитории тут же запахло то ли сеном, то ли погребом.

– Тут у нас сейчас туман подкрашен, чтобы мы и вы его видели. В Чаще, во время волны, вы почувствуете только запах. – сказала директор, поставив капсулу на стол. – И не волнуйтесь.

Туман медленно вытек и замер над столом. Из него образовался небольшой – сантиметров в тридцать – человечек. Он был похож на семидесятилетнюю бабушку в цветном халате, в платке, с аккуратной завязанной косой.

– Матушка-суседушка. – сказала директор НИИ. – Приветствую. Есть работа для тебя.

Елена Николаевна взяла термос с кофе, опрокинула его и вылила на пол. Человечек тут же достал из-под халата небольшую швабру с веником и побежал убираться.

– Это суседка, – директор обратилась к ученикам. – Северная домовиха, поймана в лесу три года назад во время одной из экспедиций нашего НИИ. После всех изучений, анализов и экспериментов стала использоваться для уборки.

Суседка тем временем уже расправилась с лужей кофе и начала бегать прибираться по всей аудитории. Подмела в углах, оторвала жвачку из-под парты, поправила у некоторых учеников неаккуратно лежавшие тетради, запрыгнула протереть подоконники. Запыхавшись, она остановилась передохнуть.

– Тут еще. – сказала Елена Николаевна, показав на исписанную мелом доску. Суседка повиновалась. – Спасибо, вот тебе за работу.

Она протянула ей скрепку. Суседка обрадовалась и тут же спрятала ее.

– За работу получает что-то материальное, – объяснила директор. – Чтобы согласилась уйти. Хотя это на самом деле необязательно.

Суседка поклонилась. Елена Николаевна достала из дипломата «Вколбитель», вставила в него, как обойму, пустую капсулу, направила на домовиху и нажала на курок. Та мгновенно превратилась в фиолетовый туман и затекла в емкость. Запах то ли сена, то ли погреба исчез.

– Во время учебы вы и не такое увидите. – сказала Елена Николаевна. – Архивы переполнены самыми разными существами. Если есть вопросы, задавайте. Есть еще минут десять до конца урока.

– Почему сначала закрыли все двери и окна? – спросил Марат.

– Чтобы не сбежала? – ответила директор НИИ. – Бывали такие случаи. Столько трудов наших сотрудников, а потом нет и все. Не сказала, кстати: вы суседок точно еще встретите и не в классе. Других уборщиц у нас нет.

– Они могут отказаться? – спросила Камилла.

– Отказаться?

– От уборки.

– Не думаю, что суседки о таком размышляют. Это их предназначение: убрать в избе. Тем более за плату.

– За скрепку?

– Вы смо́трите на это со своей точки зрения. – сказала Елена Николаевна размеренно. – Суседки думают иначе. Так, время домашнего задания! Запишите историю кого-то из сотрудников о каком-либо происшествии, которое приключилось с ним или с ней во время работы в институте. Что-нибудь интересное! Байки, сплетни, что угодно. Поспрашивайте преподавателей или исследователей. Советую искать их в столовой. На сегодня все!

Елена Николаевна убрала оружие в дипломат, вернула Маше термос.

– Простите за кофе. – сказала она. – Но вообще вредно так много его пить.

* * *

После уроков Настя Лозова вернулась в свой кабинет. Дорога туда занимала около пятнадцати минут по лабиринтам коридоров института – в противоположную от учебного корпуса часть здания. Комната больше напоминала библиотеку: везде стояли стеллажи с книгами и архивами, рабочий стол, вернее, столик – на нем не поместилось бы и двух ноутбуков, – стоял среди этих же полок. Уличный свет сюда не доходил, поэтому всегда приходилось включать настольную лампу. В эти пятнадцать минут пути она думала о новых учениках (вроде ничего, но пока совсем непонятно, кто на что способен, завтрашний день лучше покажет). В кабинете Лозова сразу переключилась на размышления о Луче.

Годы шли, а исследования в тупике. Да, стало понятно, что Луч с помощью волн галлюцинаций проигрывает самые античеловечные события и катастрофы нашей истории. Но зачем? Как-то на обеде в разговоре с двумя лаборантами они дошли до того, что все это похоже на воспоминания постпамяти. Настя такой термин не знала. Тогда она отправилась в библиотеку, попросила словарь и нашла в нем такое определение:

Хранительница библиотеки посоветовала подшивку философских текстов по теме. В ней Лозова наткнулась на эссе Марианны Хирш:

Что-то похожее. Но это философские концепты, а Луч воспоминания чуть ли не материализует в настоящее, реальное. Как вообще все это происходит? И почему он распространяется с запахами? Обоняние сильнее других чувств связано с памятью?

После возвращения Насти из краматорской галлюцинации в НИИ собрали учебник «История страны через катастрофы», одновременно полезный и для исследователей, и для учеников. Про многие катастрофы она прочитала впервые. И, перечитывая, снова удивлялась, сколько там было злости, бесчеловечности, глупости.

Случалось, что экспедиции сталкивались с галлюцинациями, основанными на таких исторических событиях, память о которых уже давно выветрилась и стерлась из любых документов. Даже в саму краматорскую квартиру было сложно поверить. Только подняв архивы в Киеве, получилось узнать, что в конце концов семья из квартиры обратилась в санэпидемстанцию. Приехавшие сотрудники обнаружили в квартире опаснейший уровень радиации. Сильнее всего фонило у стены в детской комнате. Семью и соседей временно отселили. Вокруг стены установили стальные защитные пластины, а потом вырезали ее и отправили на обследование в киевский центр ядерных исследований. Внутри бетона обнаружили капсулу с радиоактивным цезием-137. Расследование показало, что ее потеряли в 1970‐х на донецком предприятии, производившем щебень. С щебнем капсула размером всего в несколько миллиметров и попала в стену дома. И так десять лет отравляла две семьи, погубив четырех человек.

Среди книжных стеллажей в кабинете Насти стоял диван, на котором она чаще всего и оставалась ночевать, хоть у нее и был свой отдельный однокомнатный домик на территории НИИ. Она заварила себе в чайнике ромашковый чай, перелила его в глиняную чашку и села готовить план завтрашнего урока. Но мысли пошли о другом. Она уже несколько недель разрабатывала новый маршрут в сторону Луча. Путь выходил слишком длинным, приходилось обходить места, где исследователи встречали особенно сильные волны. Правда, недавно одной из экспедиций удалось оборудовать защищенную избу в районе Валдая; так далеко закрепиться раньше не удавалось. Лозова хотела пройти через нее в следующем походе – через два месяца, во время осенних каникул школы при НИИ.

* * *

Алёша, Миша и Марат в это же время уже заходили к себе, как вдруг увидели в коридоре Камиллу. Переглянулись (минуту назад они обсуждали, что она пришла на первый урок с кофе; кто вообще ходит на уроки с кофе?), и Миша позвал ее с зайти к ним в гости. Она обрадовалась, но сказала, что заглянет минут через пять.

Ребята захватили с ужина немного закусок (жареную картошку с грибами, нарезанные огурцы с солью, лимонад из ревеня). Камилла и правда пришла через пять минут – переодетая из формы учеников (серый костюм) в домашнее: спортивные треники и толстовку.

– Раз уж у нас посиделки! – объяснила она.

Ребята уселись по кроватям, Миша уступил Камилле место, сам сел на пол.

– Ты плакала, – сказал он.

– А, – та покраснела, – Ну да. Я. Просто. Просто в ту ночь мне приснился сон. Неприятный. И потом Настя говорила, что такое вообще не сравнится с настоящей волной.

– Тогда ты уже будешь подготовлена! – сказал Алёша, вспомнив, как перепугался от своего сна о Мише-Царевиче.

– А что тебе снилось? – спросил Марат.

– Вам правда интересно? – спросила Камилла, поежилась, села, скрестив ноги. Все кивнули. – Мне снилось время до катастрофы Луча, я только закончила первый класс, начались первые дни школьных каникул. Вот эти самые лучшие дни, которые ждешь. Меня тут же из Москвы отправили в деревню под Тверью к бабушке. На все лето. Без телефона и компа, ничего не разрешили взять с собой.

– Чего-о-о!

– Я приехала туда с кучей книг типа «Черного котенка».

– О, я читал! Секрет пропавшего альпиниста! Секрет похищенной дискеты! – прервал Миша. – Извини.

– Они быстро прочитались. – продолжила Камилла, чуть закатив глаза. – И я начала себе все вокруг представлять, как в них, расследовать, куда с нашей яблони пропали все яблоки (оборвали мальчики, шедшие с поля, где играли в футбол) или куда уходит на весь день наш кот. С котом было интереснее, он ходил то сидеть у деревенского магазина, выпрашивая по несколько раз в час сосиски, то спал в тени соседского парника. В один день он вышел из деревни, перепрыгнул ручей и пошел к пруду. Подходил то к одному рыбаку, то к другому. Мне это наскучило, и я пошла домой, раздумывая, что бы еще расследовать. Так я спутала тропинку и пошла не в сторону дома, а вглубь леса. Я перепугалась, что бабушка заругает, позвонит родителям и меня отправят обратно в Москву. И побежала. То в одну сторону, то в другую, думала, что так быстрее найду знакомые места, но еще больше заблудилась. Звала кота даже, он-то знает дорогу. Присела отдохнуть, облокотилась на дуб, меня разморило, и я заснула. И очнулась внутри избы. Я лежала на теплой печи. Изба была небольшой, почти без освещения, на стенах висели высушенные птицы, пахло елкой и мандаринами. И тут кто-то сказал: «Деточка проснулась».

– Что-о-о! – крикнул и заулыбался Миша. – Топовый ужастик.

– Тихо ты, – сказал Алёша.

– Тогда вообще не смешно было, – сказала Камилла. – Из темного угла вышла старуха с обвисшей почти до пола грудью, седая, грязная. Когда подошла ближе, перестало пахнуть новогодней елкой, а понесло тухлятиной. Старуха улыбнулась – у нее были желтые и железные зубы. Она хромала. Я закричала сильно, как могла. Старуха оказалась очень быстрой, подскочила, закрыла мне рот грязной рукой. Я попыталась освободиться, но в этот момент поняла, что связана. «Деточка, пойдем», – сказала она, схватила меня одной рукой, положила на пригоревший противень, открыла растопленную печь и задвинула противень со мной внутрь. Перед тем как закрыть крышку, помахала мне рукой – ногти у нее были сантиметров по двадцать. В печи стало жарко, потом еще жарче. Кожу стало сначала щекотать, потом покалывать, потом обжигать. И стало нестерпимо. Я кричала и горела. Я смотрела на свои руки – они чернели, превращались в угольки. Я ослепла. Резко стало холоднее, старуха вытащила меня из печи. «Деточка, как ты пропеклась? – она воткнула мне в бедро вилку и отрезала ножом кусочек. – Хорошо пропеклась».

Камилла остановилась, сглотнула, посмотрела на одноклассников, они не сводили с нее глаз.

– Я чувствовала, как она от меня по кусочку отрезает и ест. И проснулась я, только когда она меня доела.

Алёша подошел и обнял ее, Миша и Марат последовали за ним. Камилла заплакала, из кучи-малы донеслось: «Я тогда и поняла, с чем мы можем столкнуться, только не во сне, а на самом деле... почему именно нас отобрали?»

– Да, а в газетах пишут, что мы тут добровольно. – сказал Миша. – Но вообще я не то чтобы против. Если мне дадут...

– «Мухомор»? – закончил за брата Алёша. – Но может, не все так плохо? Это же важная и хорошая работа? Ну, в будущем. И мы выучимся и справимся?

– Я был очень рад сюда попасть. Из... своего места, – сказал Марат. – Но, кажется, сегодня уже не до моей истории. Давайте о чем-то повеселее? Кто смотрел последний сезон «Побега»? Че думаете, он снова вернется в Уральскую?

– О! Я не видел пока, – сказал Миша, пытаясь вспомнить, как они с братом умудрились пропустить один из главных сериалов, выходивших по телевизору в Северной России.

– Давай без спойлеров, пожалуйста, – сказал Алёша.

– Я видела! – Камилла осеклась, увидев лица братьев. – Ладно, ладно. Не буду.

– Ну а первый вам как? – спросил Марат.

– По мне – слишком просто, – сказал Алёша. – Ну да, герой сбежал из Уральской, типа устроился на супер работу у нас, а теперь что, окажется на самом деле шпионом?

– Главный персонаж не он же там! – сказал Миша.

– А кто? О нет. Ты про секси-журналистку? – Алёша неодобрительно покосился на брата. – Серьезно?

Ребята посмотрели на часы, было уже ближе к одиннадцати, позже отбоя.

– Давайте расходиться? – спросил Миша.

– Я хотела еще обсудить урок с домовихой. Это ужас же. Она слова не сказала.

– Их просто используют. Как и всё с территории Луча. – сказал Марат. – Тут и другие существа работают, наверное.

– Это ужасно, – сказала Камилла.

– А че не так? Убираться же – ее предназначение, – сказал Миша.

– Интересно, есть ли тут на хранении Баба-яга? – спросил Марат.

Камилла замерла, остальные покачали головой.

– Если и есть, то заперта за пятью замками! – выпалил Миша.

Все разошлись, Миша проводил Камиллу до ее комнаты. Оказалось, что она жила без соседки. На прощание Миша сказал, что, если ей приснится страшный сон и вообще, может стучать к ним в комнату в любое время.

Перед сном Алёша открыл учебник по сказкам.

* * *

Настя достала из бумажной коробки видеокассету «Союзмультфильм, 1987», перемотала на середину, нажала на проигрывание. Видеозапись зашуршала. Пока шла заставка с титрами и посвящение Габдулле Тукаю, четверо ребят, сдружившихся за эти две недели после рассказа Камиллы и ежедневных посиделок с разговорами обо всем (чаще – про домашку или сериалы), передавали друг другу записку с предложением завтра после уроков зависнуть в городской кофейне. Кофейня находилась в ближайшем городе Северной России, который в долучевские времена был закрытым, потому что в нем жили сотрудники местных военных НИИ. Из института в город можно было добраться на электричке, но только со спецпропуском, который проверяли на станции. Ученикам пропуск заменял студенческий билет. Такие ограничения действовали из-за того, что НИИ «Луч» находился около зараженного леса.

На экране телевизора начался мультфильм «Шурале». Он шел всего девять минут и выглядел как страшный сон: и из-за звуков, и из-за цветов рисовки.

– Понимаю, выглядит очень странно. – сказала Настя. – Но исследователи, столкнувшиеся в недавней экспедиции с шурале, говорят, что волна Луча повторила именно этот мультфильм, весь мир вокруг них стал таким. Раньше в зараженном лесу мы встречали отдельных существ из сказок или попадали в исторические события, но новые отчеты говорят о том, что теперь волны повторяют и советские мультфильмы. Почему? Мы не знаем. У меня есть только теория... Сколько раз мы смотрели этот мультфильм или другие? Десять? Тридцать раз? Что еще в детстве так сильно на тебя влияет и становится частью тебя? Может, это так же важно для нас, как пережитые события? При этом исследователи ощущали себя собой, могли использовать оружие. По опасности такая галлюцинация, конечно, не сравнится с историческими погружениями.

Марат поднял руку.

– Да, Марат? Вопрос?

– Если можно. – сказал он. – Пока сообщалось только об одном мультфильме? Или были другие?

– На прошлой неделе около Ладожского озера исследователи попали на песню водяного из «Летучего корабля».

Ученики засмеялись. Каждый много раз смотрел мультфильм и знал песню наизусть: «Я водяной, я водяной, поговорил бы кто со мной. А то мои подружки – пиявки да лягушки».

– Да, да, весело, – сказала Настя. – Но этот добрый водяной попытался затянуть под воду всю экспедицию. Поэтому его расстреляли из «Мухоморов».

* * *

Вечером, уже почти бесконечной фиолетовой ночью, весь класс собрался на опушке у мухоморного поля. Здесь Настя решила провести первый практический урок. Она оделась в походное – спортивный костюм зеленого цвета, классическую форму исследователей для экспедиций.

– Сегодня поговорим про основы выживания в лесу, – сказала она. – С самой базы: как разбивать лагерь и разводить костер. И да. Первое правило похода: не забывайте, что комары всегда будут с вами все равно, даже в Чаще. Поэтому репеллент – ваш лучший друг.

Алёша поежился. Камилла невольно шлепнула себя по плечу.

Настя объяснила, как правильно ставить палатку (пожалуйста, не на муравейник) и как разжигать костер (это, оказалось, и так все умели). Потом все уселись вокруг костра.

– Есть одна история, которую я слышал от моего деда. Это случилось в одном из таких же лесов, – начал Миша. – Говорят, здесь когда-то давно была ведьма, которая охотилась на заблудших путников. Она жила в старой избе, спрятанной глубоко в лесу.

Миша посмотрел вокруг, убедившись, что все внимательно слушают.

– Однажды группа студентов, похожих на нас, решила отправиться в поход. Они слышали слухи о лесной ведьме и решили проверить, правда ли это. Вечером они отправились в лес, несмотря на предупреждения местных жителей. Шли долго, и когда уже стало совсем темно, наткнулись на старую избу. Она выглядела заброшенной, но изнутри пробивался слабый свет. Студенты зашли внутрь. В избе было холодно и пусто, но одна вещь привлекла их внимание. На столе лежала старая, покрытая пылью книга. Один из студентов, вроде бы его звали Андрей, да-да, как тебя. – Миша показал на одноклассника, который сидел рядом. – Он взял книгу, сдул с нее пыль, открыл и начал читать вслух. Слова были на странном, незнакомом языке, но он продолжал читать. Вдруг послышались какие-то шорохи. Звуки приближались с улицы, и стало понятно, что нужно бежать. Но, как только они попытались выйти, дверь захлопнулась. Стены начали сжиматься: казалось, что дом ожил. Андрей продолжал читать, будто в трансе. В этот момент стены прекратили сжиматься, и из темноты появилась фигура старой женщины. Это была ведьма. Ведьма сказала, что тот, кто читает книгу, станет ее вечным пленником. Стены снова начали сжиматься, и в последний момент все студенты, кроме Андрея, смогли выбежать на улицу через открывшуюся дверь. Они слышали его крики, но помочь не могли. Дверь снова захлопнулась, и изба исчезла. С тех пор никто не видел Андрея, а изба появляется в лесу только на одну ночь в год, чтобы забрать нового пленника.

Миша снова сделал паузу.

– Кстати, сегодня именно та ночь.

Все замерли, а потом расхохотались.

Заночевали в палатках. Хоть НИИ и был рядом, шагах в пятидесяти, все равно казалось, что они в том самом зараженном лесу. Спалось плохо. Мише казалось, что он слышит шаги и шорохи (сам виноват со своей историей). Алёша и Камилла вроде бы слышали голоса или пение. Марат – гул чего-то мощного.

На утренний урок Кейлы Каллас («История империи и ее влияние на соседей») все пришли сонными. Даже Алёша в этот раз быстро заскучал и выхватил из долгой речи преподавателя только такое:

– Колонизация Сибири, связанная с присвоением территорий и экономической экспансией, оставила после себя след несправедливости, страданий и эксплуатации; привела к глубоким изменениям в жизни коренных народов. По мере продвижения войска вторгались на чужие земли, что приводило к перемещению населения и нарушению его культурных традиций. Коренное население сталкивалось с дискриминацией, принудительным трудом и попытками ассимилировать его в русскую культуру, что разрушало традиционный уклад жизни. Основная цель колонизации Сибири – добыча пушнины, нефти того времени. Ради нее власти готовы были вы́резать тысячи и тысячи людей. Выживших заставляли отдавать пушнину. Насаждение русских обычаев и православного христианства оказало глубокое разрушительное воздействие на культуру коренных народов, привело к культурной эрозии. Традиционные языки, верования и обычаи подавлялись, это стало причиной утраты культурной самобытности. Эта культурная эрозия продолжает сказываться на жизни коренных народов Сибири и по сей день.

* * *

После еще трех уроков («Растения зараженного леса», «История страны через катастрофы») ребята переоделись в уличное и вышли из НИИ. Недалеко, ближе к мухоморным полям, стояли несколько исследовательских корпусов, одноэтажные деревянные домики преподавателей и круглое здание со стеклянным куполом, напоминающее планетарий. С улицы было заметно, что внутри прямо до купола растут деревья.

– Интересно, в каком из них держат захваченных? – спросил Марат, когда они уже подходили к вокзалу, откуда на электричке намеревались добраться до ближайшего города.

– Я вроде читал, что в подвалах. – сказал Алёша. – Под нашим зданием до пяти этажей вниз помещения уходят. Ну, где-то так было написано, уже не помню, где прочитал.

Алёша, конечно, помнил, где прочитал (в научно-популярной книге американца со взрывающимся Кремлем на обложке), но не хотелось снова показаться самым-занудным-читаном, как его называл брат.

– Ого! Надеюсь, нам скоро покажут, – сказал Марат.

Электричка (два вагона по узкоколейке) ходила трижды в день с конечной станцией в Кировске. Кроме четверки в последнюю минуту внутрь запрыгнули две ученицы из старшего класса. Они не поздоровалась и уселись подальше. Младший и старший классы по-прежнему не общались, даже не конфликтовали (не считая случая с киви), скорее просто не замечали друг друга. Марат как-то предположил, что старшаки смотрели на них свысока из-за того, что они не случайные люди, а дети сотрудников НИИ и руководства страны, не провинциалы и сироты. Алёша на это предположил, что, возможно, дело, наоборот, в зависти: их при зачислении не проверяли на восприимчивость к галлюцинациям, а нас, хоть и насильно, но тестировали и выбрали из тысяч и тысяч.

Миша спросил: «Почему, как вы думаете, девочки не сели рядом с нами?» Камилла сказала, что они точно, совсем точно, встречаются с одноклассниками. Миша усмехнулся и отправился выяснять. Девочки замерли с каменными лицами, когда он к ним подошел. Ребятам не было слышно разговора, но, вернувшись, Миша сказал, что старшеклассницы хотят провести время вдвоем. Алёша обрадовался: ему не хотелось еще новых людей в компании, даже среди четверки он терялся, комфортнее всего ему было один на один.

Электрика мчалась мимо озер и через хвойный лес. В районе Апатитов ученики увидели палаточные и контейнерные городки – лагеря беженцев. Многие из них выглядели заброшенными: наверное, беженцы переехали дальше, расселились по городам или в других странах. Жить в северном регионе на улице было почти невозможно, хоть в первые годы и приходилось. В одном из лагерей они заметили дым, разглядели нескольких человек, собравшихся около горящей бочки.

– Чего это они? Сейчас градусов двадцать, – сказала Камилла.

– Может, готовят что-то, гуманитарку-то больше не присылают. – сказал Марат.

Из четверки он единственный прошел через лагеря беженцев, когда все его родственники погибли в Луче. Не от самого взрыва, а от волны: галлюцинации накрыли его пятитысячный городок около Великого Новгорода на пятый день. Десятки существ – самых разных, которых видели только в сказках, – появились в городе и быстро, за несколько часов истребили почти все население. Марат сбежал от них на велосипеде. Следующие годы, до попадания в НИИ, он провел в лагерях беженцев. Лагеря эти, по его коротким рассказам, напоминали тюремные: территорию окружали высокие заборы с колючей проволокой, их охраняли злые охранники, которые раньше работали в настоящих тюрьмах.

Алёша читал, что сейчас, когда на этих территориях более или менее начала функционировать Северная Россия, такие лагеря вроде бы закрыли и расселили. Но вот здесь – не расселили: люди стоят и разогревают еду в бочке. Политики заявляли, что хотят, по возможности, учитывая катастрофическую ситуацию, требующую твердости и единых решений, построить демократическое государство. Слова «по возможности», «учитывая» звучали в их речах особенно часто. Они же говорили, что на Урале провозгласило независимость тоталитарное государство – Уральская Россия; Якутия стала самостоятельным национальным государством; Дальний Восток оказался под оккупацией Китая. Но что там на самом деле происходило, никто точно не знал.

Электричка все еще ехала мимо лагерей.

– Жутковато тут, – сказал Миша.

Наконец поезд въехал в лес, и за ним – сквозь мухоморное поле – на вокзал Кировска. Четверка вышла на перрон, огороженный забором. На КПП они показали студенческие и вышли на привокзальную площадь. На ней пахло тестом и маслом. В этот раз только из палатки, в которой продавали пирожки.

4. Экспедиция в Санкт-Петербург

Настя проснулась от кошмара. Она снова жила краматорской жизнью и наблюдала, как умирают ее (его?) сыновья. Наверное, не стоило перед сном рассматривать кубы.

Кубы... Год назад или около того из экспедиции в Санкт-Петербург вернулись исследователи (двое из пятерых). Тогда это посчитали успехом – вернулся хоть кто-то.

В комнате совещаний собралось руководство НИИ: директор, руководитель лабораторий и эмуляторов, руководитель вооружений и другие. На стене висела карта, где были указаны и эпицентр Луча (Москва), и категории поражения:

1) территории вокруг Москвы примерно по большой кольцевой дороге – предполагалось, что там все уничтожено;

2) 300+ километров от кольцевой дороги – зона очень сильного поражения и мощных волн галлюцинаций;

3) все, что дальше, – более-менее проходимые места для любой подготовленной экспедиции.

В карту были воткнуты несколько десятков красных булавок – «горячие точки», в которых исследователи недавно столкнулись с сильными волнами.

Когда Лозова зашла в комнату, руководители НИИ обсуждали очередное послание от НАТО с пожеланием более активного участия в работе института. Периодически от них приезжали («в гости», как говорила Цепляева) военные, исследователи, ученые, но им не давали доступ к серьезным находкам в Чаще и не давали участвовать в работе НИИ. Иногда брали с собой в экспедиции, но за пять лет в них выжили всего несколько человек. «Луч» никого никуда по обмену не отправлял.

Лозова давно предлагала максимально открыться и пригласить в руководство кого-то опытного из этой организации, обмениваться всей информацией. Но и руководство Северной России, и руководство НИИ боялись, что это приведет к потере контроля над страной. Цепляева, директор НИИ, была особенно против.

На аргумент Лозовой о том, что такую разваленную после катастрофы страну – если бы хотели – уже давно захватили бы, ей обычно говорили, что те в открытую ничего не делают, только исподтишка. В НИИ также были уверены, что Уральскую Россию давно подмяли под себя западные страны, хоть об этом и не было никаких объективных данных, как и вообще никаких сведений о том, как живут дальше Казани (интернет после Луча перестал работать на всем континенте, а доверие к СМИ было подорвано еще до катастрофы так, что каждый считал любые статьи и телевизионные сюжеты пропагандой). В первый год формирующаяся Северная Россия отправляла уральцам предложения наладить связь, но все сообщения остались без ответа. Теперь Северная Россия в своих медиа и публичных выступлениях называла их закрытой диктатурой, коммунистическим реваншем, новой Северной Кореей, противопоставляла им себя как демократию.

Настя считала, что там давно создали аналог института по изучению Луча, тоже отправляли своих исследователей в Чащу. Что им удалось? Как далеко они смогли дойти? А если они уже придумали, как добраться до Москвы? Или уже побывали там и разгадали всё о Луче?

– Мое мнение вы знаете, – сказала Настя, усаживаясь за общий стол. – Я думаю, что в итоге нам это обернется либо отставанием в исследованиях, либо чем-то похуже.

– Ты снова о том, что уральцы нас захватят? Они там у себя счастливо варятся в Дне Победы, Ленине и талонах на питание. – сказал Иван Тамиров, отвечающий в НИИ за исследование вооружений.

– Да не будут они нас захватывать, зачем мы им? Мы ничего о них не знаем. Я уже десятки раз говорила: почему мы вообще считаем, что они там коммунизм построили? Потому что закрылись от нас? У нас ноль данных.

– А что еще могло появиться на уралвагонзаводе? Парламентская демократия? – иронизировал военный. – Здесь, на наших землях, эта культура всегда была, мы ее восстанавливаем. А там что?

– Ага, восстанавливаем. – сказала раздраженно Настя. – Особенно защищаем права детей, которых сейчас понабирали.

– Это необходимо для существования государства и НИИ, – в разговор вступила Елена Николаевна. – Давайте все же перейдем к повестке встречи. Анастасия, давайте, если есть соображения или возражения о ребятах, о внешних контактах, оформите документом, и тогда рассмотрим, обсудим, подумаем.

– Хорошо. – сказала Настя, понимая, что даже строчки не напишет, потому что бессмысленно.

– Итак, Юрий Кучеров, Катя Мухина, вам слово, – Елена Николаевна обратилась к двум исследователям в зеленой одежде, сидевшим напротив. Они выглядели побитыми, изможденными, но еще и немного вдохновленными, что ли. Лозова обзавидовалась, как только они начали рассказывать.

– Да, спасибо, – сказал Кучеров. – Архивы Билибина, какие нашли и смогли донести, мы передали Жанне Михайловне, она начнет экспертизу на днях.

Руководительница лабораторий и эмуляторов кивнула.

– Скажу честно: было дико вырезать картины из рам, но для скорости пришлось на это пойти, – рассказала Катя. – Я вроде искусствовед, а пришлось такое делать. Можем подробнее остановиться на этом или рассказать, как сейчас выглядит Петербург, но для начала мы с Юрием хотели бы обсудить кое-что странное.

– Да, точно. – сказал Юрий. – По пути мы смогли зайти в «Берлогу», то придорожное кафе, где случилась волна с краматорским инцидентом.

– Ого! – сказала Настя.

– Да. По отчетам там погибли трое исследователей, двое из НАТО. Но мы там не нашли ни одного тела. Ничего.

– Как? – удивилась Настя.

– Может, звери утащили? – спросила Цепляева.

– Это вряд ли, – сказал Кучеров. – Совсем никаких следов, даже крови. Но мы нашли вот это.

Он открыл герметичный прозрачный контейнер, вытащил из него три небольших кубических колбы. В каждой из них бурлил еле заметный туман фиолетового оттенка. Кучеров протянул их участникам совещания.

– Присмотритесь, только аккуратно. – сказал он.

Настя взяла одну из колб, положила в ладонь, приблизила к глазам. Сквозь туман, как только глаза настроились, она разглядела: детская комната, напротив кровать с исхудавшим мальчиком, рядом с ним родители, на стене ковер-лабиринт, за окном город и заводские трубы.

– Это она. Та квартира, – тихо проговорила она. – Но как?

– Вы обменяйтесь колбами и присмотритесь. – сказала Катя. – Они разные.

Цепляева передала свой куб Лозовой.

Двое родителей смотрели прямо на нее, как в камеру. На соседней кровати лежал другой мальчик.

В третьей колбе Настя увидела комнату глазами мамы, Юли. Не хватало только взгляда и жизни со стороны Никиты, которую проживала как раз Настя, когда попала в краматорскую волну несколько лет назад.

Кубы показывали жизнь семьи с трех сторон. Секунду за секундой, день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, каждый момент.

– Это три разных галлюцинации. – сказала Настя. – И моей нет. То есть это то, что видели наши Кирилл, Макс, Джулия?

– Похоже, что так. – сказал Кучеров. – Но, Анастасия, Елена Николаевна, разве возможно захватить исторические волны? Мы умеем? Или хотя бы пытаемся?

– Нет, – Елена Николаевна покачала головой. – У нас таких технологий нет и не предвидится. Чертовщина какая-то. Жанна, разве такое возможно?

– Видимо, да. – сказала она. – Я начну изучать сегодня же и сообщу вам, Елена Николаевна. Но мне вот что больше интересно. Эти галлюцинации, видимо, достали каким-то образом из наших коллег? Возможно, они живы?

– Будем надеяться. – сказала Цепляева, но, как показалось Насте, ее больше заинтересовали кубы. – Как такое можно использовать? Если научимся делать их сами? Можно будет захватывать катастрофы и куда-то перевозить?

* * *

Алеша, Миша, Камилла и Марат немного прошлись по Кировску. На улицах попадались военные автомобили, в которых спали солдаты: власти который год вяло ждали интервенции с Запада.

Взяли по стаканчику мороженого с вареной сгущенкой и отправились в кофейню, где можно было бы еще перехватить и чизбургер. Она находилась на сопке. Как только они зашли внутрь, один из сотрудников закричал: «Фиолетовых не обслуживаем! Совсем, что ли! Нахуй пошли отсюда!» Ребята вышли на улицу.

– И часто так? – спросил Миша.

– Бывает. – вздохнул Марат. – Но давненько не встречал. В лагере нас полно было. Таких. Я сейчас задумался. Это же так странно: лагерь сирот, Луч убил всех твоих, а мы его принимаем... Я это все понимаю, но так мне оказалось спокойнее: в него верить, а не ненавидеть.

– Ты так и не рассказал подробнее. – сказал Алёша.

Ребята начали спускаться с холма обратно в город, решив дождаться обратной электрички уже на вокзале.

– Ну, главное, что фиолетовые – это не секта никакая. Нет никакой церкви или руководства. Да, есть книжка, «Свидетельства», но нет взносов и ничего такого. Это все просто про тотальное принятие Луча без ненависти. А одежда. Ну, одежда – чтобы проще находить своих. Я свою первую сделал сам, отварил свеклу и вымочил потом в ней всё.

– На тебя нападали? – спросила Камилла. – Из-за одежды?

– Пару раз в лагере. Один из охранников и некоторые дети. Но ничего прямо серьезного.

– А я все равно не понимаю. – сказал Миша. – Как можно его не ненавидеть? Миллионы погибли и еще погибнут. И твои родители, и наши. Это же бред какой-то.

– Мне проще так. Верить, что это произошло неспроста, с какой-то целью, а не просто непонятная катастрофа из-за двух сумасшедших пенсионеров.

– Пенсионеров? – спросил Миша. – Я такого не слышал.

– Да никто не знает все-таки причину. – сказал Алёша, который понимал Марата про принятие Луча, но не понимал, когда он вдруг выдавал какие-то неподтвержденные факты.

– Ну, у нас в лагере был паренек, который рассказывал, что ему рассказывал его знакомый, что его родители видели, как пара пенсионеров копали тоннель в лесу. Там, где, как считается, и есть эпицентр катастрофы. И они постоянно там ковырялись, их видели по выходным. Видимо, жили неподалеку.

– Одна бабка сказала другой бабке про третью бабку, – усмехнулся Миша.

– Эй, – сказала Камилла. – Давай без такого.

– Прости, прости, – ответил Миша. – Но это же ерунда какая-то. Мар, не лично к тебе. Но пенсионеры? Что они там копали? Подземную лабораторию? Понятно же уже давно, что Луч – это натовское оружие.

– Чего! – Алёша и Камилла одновременно крикнули.

– Да шучу я, – сказал Миша, взмахнул руками: спокойно. – Никогда мы не узнаем причину, надо просто строить все заново уже с Лучом, привыкать, обустраиваться, понимая, что он всегда будет. Зачем знать причины, если уже все случилось?

– А мне интересно, я хотела бы понять, – сказала Камилла. Алёша и Марат улыбнулись.

– Да ладно уж. – сказал Миша. – Я тоже хотел бы. Только надо жить не забывать.

На вокзале они устроились на лавке около буфета. Там же, за столиком, заставленном соленьями и двумя бутылками водки, стояли несколько пьяных женщин.

– Я тебе говорю: это все разработали эти ботаники в НИИ, прогневали бога или какие-то еще силы.

– Уже сто раз тебе повторяла! Институт этот появился после. А катастрофа – это нам с запада шлют эти волны. С приветом с того света.

– Одно могу сказать точно: до всего этого жизнь была лучше. Помните, как мы хорошо жили? Молодежь не поймет, а это были особенные годы. Вся страна в один кулак собралась, все нас боялись. Мой президент был. Харизма настоящего мужика. Всегда чувствовала себя безопасно и гордо. И работа всегда была, и экономика росла! А музыка? Помните того певца белобрысого? Я забыла, как его? Ничего не сохранилось на дисках-то. И не было этих беженцев, а теперь пускают к нам за каким-то хером хер пойми кого.

В электричке ребята продолжили спорить о природе Луча, но больше пытались как можно точнее спародировать буфетных женщин. Миша не мог отвести взгляда от смеющейся Камиллы.

* * *

Вечером Алёша, забравшись в кровать, снова открыл «Историю страны через катастрофы» и пробежался по всей книге, наискосок проглядывая главку за главкой. Про испытания «Снежок» на Тоцком полигоне. В 1954 году там взорвали ядерную бомбу – над живыми людьми и рядом с населенной местностью. В рамках учений хотели отработать сценарий прорыва обороны противника с использованием ядерного оружия. Тоцкий полигон выбрали из-за рельефа местности, напоминающего типичную местность Западной Европы – как считалось, наиболее вероятного места начала Третьей мировой войны. Облучение, вероятно, получили десятки тысяч военных и местных жителей. Потом – про аварию на «Маяке», где в 1957 году произошла радиационная катастрофа на химкомбинате, находившемся в закрытом городе Челябинск-40. «Кыштымская авария» по катастрофичности уступала только авариям в Чернобыле и Фукусиме. Власти и тогда распространяли дезинформацию. После взрыва поднялся столб дыма и пыли высотой до километра, который мерцал оранжево-красным светом. 6 октября 1957 года в газете «Челябинский рабочий» появилась такая заметка:

Но дольше всего Алёша задержался (и три раза перечитал) на главке про подавление восстания крестьян химическим оружием. О таком он никогда не слышал.

Алёше приснилось, как он прогуливался по лесу около их дома в Москве. Со знакомой тропинки из-за деревьев уже показались многоквартирные дома. Метров за пятьдесят до опушки вокруг появился туман. Алёша попытался убежать, но было уже некуда – хлор был повсюду. Он начал задыхаться.

* * *

– Сегодня рассмотрим свойства гриба мухомора и научимся варить антидоты, – сказал Кирилл Иванов, заведующий департаментом растений НИИ. Он чувствовал себя не слишком комфортно в окружении подростков и попросил пару лаборантов остаться на занятии. Урок проходил в лаборатории, напоминавшей школьные классы биологии и химии. На электрической плитке кипели две кастрюли с оранжевой жидкостью. Иванов попросил учеников ничего не разбить и уж точно не брать ничего в рот.

Он рассадил учеников по двое. На каждом столе уже лежали ингредиенты и оборудование. Четверка заняла два стола около окна. Из него можно было наблюдать, как начинался новый день, дворник подметал двор, двое исследователей несли какой-то ящик, фиолетовые оттенки Луча cмешивались с обычным дневным светом.

– Мухомор, – продолжал профессор, – известен не только ядовитостью, но и удивительной способностью противодействовать некоторым галлюцинациям. Это буквально олицетворение фразы «клин клином». Вот на плите две кастрюли: выглядят как суп какой-нибудь. Вроде всё просто. А кому-то из наших в экспедиции такая жидкость может жизнь спасти.

Иванов указал на плакат, висевший на стене. Алёша подумал, что этому плакату лет пятьдесят, – так старомодно он выглядел. Потом разглядел, что на нем и правда было написано «Министерство высшего и среднего специального образования СССР». На плакате был изображен мухомор в разрезе.

– Латинское название мухомора – Amanita muscaria. Этот гриб известен своим необычным внешним видом. Никогда его не забудете. Ярко-красная шляпка, украшенная белыми крапинками. Однако давайте начнем с самого важного: определения правильного мухомора для антидота.

Он наклонился к столу, на котором были аккуратно, на марле, разложены несколько образцов мухоморов.

– При выборе мухоморов следует избегать грибов с признаками гниения, обесцвечивания или повреждения насекомыми. Иначе галлюцинации могут унести вас совсем-совсем не туда, куда вам бы хотелось. Понятно, что иногда в условиях Чащи выбирать не приходится... Но. Пятна должны быть ярко-белыми. Ножка крепкой... А вообще, господа, грибы! Грибы – это так прекрасно. Я годами хожу! Каждый раз хожу – каждый раз умиляюсь. Идешь в лес, а они играют игру, прячутся. И все разные...

Ученики начали переглядываться, увидев, как профессор Иванов увлекся, видимо, любимой темой.

– Их формы! Цвет! Запах! Каждый особенный. Ну, ароматы... об ароматах можно столько всего вспомнить. Мне вот уже шестьдесят скоро, я дедушка. Но помню этот запах бабушкиной жареной картошки с грибами на тяжеленной чугунной сковороде... Да...

Иванов задумался, потом снова заметил учеников в классе. Покашлял.

– Итак. Вернемся к мухоморам.

Он рассказал, что искать их лучше в сырых местах, около берез или хвойных деревьев; поздним летом и осенью. Поэтому, конечно, в другие времена года экспедиции ходят с сушеными запасами. Ученики включили плитки на своих столах, поставили разогреваться кастрюльки.

– У всех наших, да и у вас тоже будет карта, где мы замечали большие мухоморные поляны. Все получите. Так... – добавил он, все еще смущенный после монолога о жареной картошке с грибами. – Прежде чем попробуем сварить антидот, хочу обсудить самое важное. Это не то, что можно найти в учебниках, это тщательно охраняемый секрет НИИ «Луч». Оглянитесь: вокруг лаборатория. Может показаться, что мы тут просто каждый день что-то смешиваем и кипятим, потом моем склянки и по новой... В этом правда есть. Но. В этом же крыле разработали вещество, без которого от гриба никакой пользы бы и не было. Я работал в этом же НИИ еще в долучевские времена. Мы занимались биологическим оружием и такого рода экспериментами. И, как только все случилось летом 2022‐го, мы начали думать, как бороться с тем, что поражает наш регион, да и всю страну. Хорошо, конечно, было бы придумать полноценную вакцину. Мы пробуем. Пока не получается. Но получилось сделать то, что мы называем «Дублий». Усилитель. То, что из просто грибного супа сделает антидот.

– А что это? – кто-то спросил из первого ряда.

– Дублий – значит крепкий, сильный. Со старославянского. Я вообще фанат языка, на глаголице, на кириллице погрузиться в сборник Клоца или Новгородский кодекс... – профессор снова увлекся. – Кхм. В общем, в сочетании с правильной дозировкой экстракта мухомора дублий в некоторой степени нейтрализует воздействие Луча. Он выступает в роли своеобразного катализатора, позволяющего веществу быстрее и эффективнее действовать в организме. Да?

Иванов обратил внимание на Алёшу, поднявшего руку.

– Но что это, что в его основе? – спросил он.

– Я не могу сказать. Знаю, но не могу. Это мощное вещество, и его производство строго регламентируется нашей лабораторией. В нее имеют доступ всего несколько человек. Ваш покорный слуга – один из них, разумеется. Возможно, кто-нибудь из вас выберет путь не исследователя, а наш, скромный лабораторный, под светом ламп, а не солнца. Ну, солнца и Луча. И тогда я смогу рассказать.

В комнате раздались недовольные голоса, всем хотелось узнать секрет.

– Итак, теперь надо нарéзать грибы. – сказал профессор. – Ножи у вас есть. Максимально мелко.

Когда на каждом столе закипели кастрюли, Иванов прошел мимо каждой и капнул по несколько капель из мензурки с прозрачной жидкостью.

В конце урока каждый получил по флакону с антидотом – размером с АА-батарейку.

– Пусть он пригодится, но не слишком скоро, – сказал Иванов. – Домашнее задание: составить список из минимум пяти растений, в которых есть галлюциногены. На случай, если рядом не будет мухоморов. Так. И второе домашнее задание: начинаем потихоньку, постепенно заполнять контурные карты с указанием богатых грибных мест.

Алёша был счастлив: придется надолго засесть в библиотеке.

* * *

Если в обычной школе уроки на улице случались только в классе пятом, когда у учительницы биологии было хорошее настроение и она решала рассказать про фотосинтез на свежем воздухе, то в НИИ такие занятия бывали постоянно. В этот раз урок проходил неподалеку от зараженного леса, ученики выстроились около стола, на котором лежали «Мухоморы» – по штуке на каждого.

– Эти устройства, «Распылители», больше известные как «Мухоморы», прямо главная вещь для выживания. – сказала Настя. – Меня они не раз спасали. Невероятно здорово, что наши ученые их так быстро разработали – уже спустя полгода после катастрофы появились прототипы. Вы, наверное, читали. Да, придумал их местный умелец мурманский, собрал из обычных детских водяных пистолетов. Потом НИИ всё доработал. Сегодня, конечно, не будет никаких настоящих галлюцинаций. Пока не время. Но «Мухоморы» заряжены настоящими патронами. Ну а вот цели.

Настя махнула в сторону нескольких фигур: вырезанных из дерева в полный рост существ из восточноевропейских сказок – черта, лешего, трехголового змея. Они были воткнуты в землю метрах в двадцати от учеников. Алёше показалось, что этих существ он видел именно в таких образах то ли в мультфильмах, то ли в старых киносказках. Фигуры даже кто-то раскрасил гуашью (Настя занималась этим всю ночь, не спалось – навалилась грусть, которую получилось заглушить только так).

– Будем тренироваться на них. Они вообще не опасные, в отличие от настоящих галлюцинаций, но ваша задача – научиться быстро и точно реагировать. В реальных условиях не будет времени на ошибки.

Настя достала из кармана пульт дистанционного управления, нажала пару кнопок. Фигуры ожили. Оказалось, что они стояли на колесиках, могли крутиться, складываться.

Миша вызвался первым. Он ждал этого много месяцев, если не лет, – с тех пор, как начали выходить северороссийские комиксы про депрессивного исследователя Макса Бравого, который охотился на самых сложных галлюциногенных существ, решал все вопросы «Мухомором», а в первой экранизации, вышедшей этим летом, победил в центре Москвы волну в виде двухсотметрового Кощея Бессмертного.

В руке «Мухомор» ощущался тяжелее, чем Миша ожидал. Он сделал глубокий вдох, вышел на поляну перед фигурами, вспоминая все инструкции и истории, которые читал про оружие, стрельбу, Бравого.

Площадка ожила. Черт двигался быстрее всех. Миша прицелился и выстрелил. Пуля попала черту в шею, раздался щелчок по дереву, появилось красно-белое облачко. Леший уже был в паре метров от него, попытался уклониться к земле, но Миша в прыжке выстрелил ему в голову. Щелчок о дерево, облачко. Змей сначала показался посложнее (нужно попасть по разу в каждую голову), но Миша три раза нажал на курок, раздались три щелчка, появились три облачка. И всё.

Миша выдохнул, обернулся к Насте. Она внимательно смотрела на него и, кажется, была чуть удивлена.

– Отличная работа, Миша, – сказала она. – И сумасшедшая реакция у тебя.

Тот улыбнулся.

Камилла прошла занятие почти так же хорошо, как Миша. Марат действовал медленно, почти не двигаясь. Алёша, наоборот, больше бегал, в какой-то момент фигура черта гналась за ним почти полминуты, пока он наконец немного не оторвался, затем обернулся и выстрелил. Все более или менее справились. В конце занятия Настя сказала, что тренировки по стрельбе будут проходить два раза в неделю.

* * *

Кое-что из добытого в петербургской экспедиции уже отправили на экспертизу, но Настя попросила на пару дней оставить ей кубы-колбы с краматорскими галлюцинациями и дневники Ивана Билибина. Ей хотелось поскорее в них погрузиться. Она забралась в свой любимый дальний угол комнаты, где между книжных стеллажей стояло темно-красное кресло, и включила лампу с желтым светом.

Дневник Билибина оказался небольшим, всего на несколько десятков страниц. Записи шли без особой хронологии, встречались наброски к его сказочным иллюстрациям, небольшие автопортреты, заметки о объединении «Мир искусства».

Больше других Настя обратила внимание на запись от 1899 года:

Запись того же времени:

Еще запись:

Еще запись:

В следующих записях Настя не нашла ничего о том, что означало «чувствовать явнее». Только отрывочные записи:

Следующие записи уже от 1902 года:

Вторая тетрадка дневников датировалась сороковыми годами, в них Билибин описывал переживание блокады в Ленинграде. Настя отложила их на другой раз.

Открывая дневники, она надеялась увидеть записи о чем-то похожем на Луч или волны галлюцинаций, но нет, ничего.

Настя сделала в своем дневнике пометку: «Доисследовать абсент». Странно, что за эти годы после Луча никто в НИИ не вспомнил о нем как о галлюциногене.

Настя повертела в руках кубические колбы. В них все так же шла краматорская жизнь. Сейчас она увидела глазами младшего сына семейства момент, когда на кухне ему не поверили: сказали, что никакая голова у него не болит, а он просто не хочет идти на алгебру.

Как можно захватить такие галлюцинации? С помощью чего? Подключились к телам Макса, Джулии, Кирилла? Кто подключился?

Она отложила кубы и открыла отчет экспедиции о том, как им все-таки удалось дойти, а потом и выжить в зараженном Лучом и Чащей Санкт-Петербурге.

* * *

Экспедиция добралась до границ Санкт-Петербурга, не попав ни в одну волну Луча, – невероятная удача для такой долгой дороги. Пройдя то самое придорожное кафе «Берлога», четверо исследователей двинулись по трассе. Через пару дней они дошли до кольцевой дороги города.

Петербург оказался полностью захвачен Лучом. На дорогах стояли пробки из брошенных автомобилей. В них попадались скелетированные трупы, иногда в очень странных позах; одни были насажены на рукоять переключения скоростей; у других в районе груди торчали стекла, а руки застыли так, будто они сами нанесли себе эти удары. Дороги, многоквартирные дома, детские площадки, магазины, стадионы – все заросло высокими деревьями. Словно лес рос тут уже полвека, не меньше.

Эвакуации отсюда никакой не было. Несмотря на то что городское руководство не было моментально уничтожено, как в Москве, беженцы потом рассказывали, что чиновники просто сбежали. Никто из них не выступил с экстренным предупреждением, не говоря уже о координации работ по спасению. На второй день катастрофы, когда выяснилось, что Луч быстро распространяется, люди начали выезжать сами. Автобусов не хватало, поезда переполнились и не двигались, на трассах выстроились пробки, самолеты не вылетали из-за разрушения навигационных систем. Многие уезжать отказывались: «Куда нам ехать, нас там не ждут», «Чего только этот город не пережил, справимся».

Экспедиция, которую возглавлял Юрий Кучеров, сначала прошла через торговый центр у кольцевой дороги. Исследователи не бывали в таких уже больше пяти лет (а ведь когда-то – почти в любые выходные: шопинг, фудкорт, кино, иногда каток). Освещение не работало, они включили фонари. Кучерову все вокруг – масштабом и тенями – напомнило Морию. Водя фонарем по вывескам, он вспомнил, что еще до Луча торговые центры в стране пришли в упадок: бренды, работавшие тут десятилетями, ушли, помещения стояли пустыми или заменялись фейковыми альтернативами с нелепыми названиями.

Группа забрела в гипермаркет. В овощном и мясном отделах за эти годы уже исчез запах тухлятины. Исследователи прихватили чипсов, шоколадок и газировку. Несколько минут подурачились на фудкорте, играя в продавцов и покупателей. Попримеряли костюмы, рубашки, платья, часы, туфли, которые раньше казались люксовыми. В одной из кабинок они обнаружили два повешенных на джинсах скелета. Через минут тридцать экспедиция уже вышла с другой стороны здания и отправилась к Неве. Идти вдоль воды безопаснее.

Настя знала, что Кучеров прожил всю жизнь в Петербурге, а до Луча работал в лучшем, по его словам, книжном магазине в мире – «Подписных изданиях». Он как-то описывал ей помещение, атмосферу, лестницу, кофейню, детали так, что ей сразу захотелось там оказаться. Удивительно, она так много раз бывала в городе, но туда не заходила.

В последние месяцы Лозова и Кучеров много общались: об экспедициях и галлюцинациях, о книжках и кино. В долучевской жизни она была журналисткой, он работал в книжном, много общего. Ничего романтичного между ними не происходило, хотя Настя и чувствовала это забытое напряжение и замирание воздуха, когда они находились рядом. Читая его отчет, она радовалась, что друг смог оказаться в родном городе, дома, пусть и полностью захваченном и опасном.

Вот что было написано в отчете дальше:

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Вернувшись из поездки в Кировск, Алёша, Миша и Марат обнаружили, что в их комнате прибрано, кровати заправлены, из мини-холодильника пропали заплесневевшие булочки и скисшее молоко, а книги вернулись на полки. В комнате пахло то ли сеном, то ли погребом.

– Суседка убиралась, наверное. – сказал Алёша.

– Как-то диковато, – сказал Миша. – Пойду-ка спрошу, как там наша подруга после дороги.

Он вышел в коридор, Марат подошел к окну, подергал ручку, та не поддалась.

– Жаль, хоть форточку сделали бы!

– Меры безопасности, – сказал Алёша и даже сам почувствовал, что в институте стал правильнее обычного. Но за окном виднелось мухоморное поле, Чаща, поэтому да, меры безопасности.

– Да можно разбить. – сказал Марат. – Как бы твой брат сказал сейчас. Надо в следующий раз суседкам оставить что-нибудь.

– А что?

– Надо подумать.

Вернулся Миша.

– Камилла говорит, что встретила нашу уборщицу. Прикиньте, как было: пришла на наш этаж, открыла все двери, достала колбочки, и так в каждую комнату запустила по домовихе. А сама на табуретке сидела.

– По суседке, – поправил Алёша.

– Какая разница! А потом всех обратно засосала.

– Как Камилла? – спросил Марат.

– Злится. Правда, больше на себя, потому что оставила в комнате бардак. Похуже, чем у нас.

– Да ладно, не может быть.

– Говорит, даже носки на полу... – сказал Миша. – Когда-нибудь я к ней переселюсь, и разбросана будет только наша одежда...

– О, опять! – засмеялся Алёша. – Ты хоть говорил с ней об этом?

– Да не-е-е, пока рано. У меня стратегия быть постоянно рядом.

– Типа стать другом лучшим? – спросил Марат.

– Кто из нас ему скажет? – сказал Алёша.

– А? – удивился Миша.

– Френдзона, все такое, – сказал Марат. – Есть момент, когда из нее уже не выйти. Как с историческими галлюцинациями.

– У меня, если что, всегда с собой есть антидот! – сказал Миша и довольно хмыкнул.

– Даже не хочу знать, о чем речь. – Алёша покачал головой.

– Ты о чем? – спросил Миша. – А, нет же! Я же о настоящей любви!

– Любви-и-и! – Алёша передразнил брата. Все расхохотались.

* * *

Перед сном Алёша открыл на случайной странице книгу по истории Луча.

* * *

– До Луча я работала журналисткой. – рассказала Настя на уроке, который анонсировала как «Ретравматизация памятью». – Я предлагала самым разным людям рассказывать свои истории, делиться болью, снова копаться в страшных или неприятных воспоминания, ретравматизировать себя памятью. Стоит ли оно того? Когда для развлекательных текстов – нет, конечно. Я делала расследование про домогательства учителей к школьникам в одной из школ спустя несколько лет после преступления. Это были месяцы детальных разговоров с уже повзрослевшими жертвами о том, что с ними происходило. И, получается, из-за меня память снова их догоняла, хотя, наверное, они не хотели бы всё это вспоминать. Но это было важно. Потому что такие вещи должны быть произнесены. Таким образом память и прошлое догоняли и этих преподавателей-насильников, которые жили все эти годы вовсе без ощущения травмы. Расследование такой удар памятью им наносило. Воспоминания били по всем, включая даже читателей. Я постоянно думаю о том, что Луч действует примерно так же – в виде выбросов событий из прошлого. Может, даже по той же причине.

5. Колобок

В последний день перед осенними каникулами ученики не находили себе места, но при этом и очень ждали урока: они наконец должны были на практике встретиться с галлюцинациями. Вчера Настя объявила, что урок пройдет на улице, поэтому около восьми утра четверка спустилась ко входу. Миша с Камиллой шли чуть позади, Алёша рассказывал Марату, что он прочитал на днях о частицах Луча.

– В «Свидетельствах» об этом... – начал и осекся Марат. – А ты читал их?

Речь была о главной книге фиолетовых, что-то вроде их Библии. Она была под запретом в Северной России.

– Пока нет, в нашей библиотеке их нет, понятное дело. – сказал Алёша. – Но я читал цитаты и отрывки.

– Понятно. В общем. Это книга про то, как пять святых вызвали Луч.

– Про это я читал, да.

– По «Свидетельствам» Луч неделим, он состоит только из духа Пяти Святых. И никаких частиц нет. Они вообще не упоминаются.

– А как в них объясняются волны?

– Как чудесные видения памяти. Которые случаются по воле Луча и только. Которые невозможно объяснить наукой, – объяснил Марат. – Пока, кажется, с точки зрения науки все про Луч и не получается объяснить.

– Наверное. Но вот про частицы и галлюциногены... Это вроде доказано.

– Не знаю. По мне, всё в Луче настолько невероятно, что невозможно объяснить только научно. Исторические галлюцинации, где можно прожить целую жизнь? Про это у нас нет никаких ответов, и не думаю, что появятся. Чудесные видения памяти? Больше похоже на них.

У главного входа НИИ под козырьком уже столпились остальные одноклассники. Чуть моросило, пахло свежестью и только ей: никаких цветочных запахов, которые всегда появляются в дождь. Около института, как и по всей границе Северной России, старались максимально выкорчевывать, вырубать растения, особенно сильно пахучие кусты и цветы – чтобы воздух всегда был «чистым» и можно было бы заранее почувствовать приближение волн Луча. Пару раз учеников уже выводили после уроков на операции по «чистому воздуху», вроде субботника, только приходилось не просто убирать листву или мусор, но и пилить, подрезать, уничтожать все природное. Из-за этого окрестности напоминали пустынную землю, как после очень сильного пожара. На каком-то уроке директор НИИ говорила, что такова цена безопасности. Ну а овощи и зелень, да и остальные продукты, купим или получим с гуманитарной помощью. В последние пару лет – кораблями из африканских стран, которые от катастрофы Луча пострадали меньше всех и у которых начался экономический и культурный подъем.

Появилась Настя в желтом дождевике и в привычной зеленой форме исследователей. Можно было догадаться: сегодня будет необычный практический урок.

– Всем доброе утро. Сегодня я веду у вас два урока. И предлагаю поскорее начать. Нам вон в то здание. – она показала на двухэтажное вытянутое строение метрах в ста, которое стояло ближе других к мухоморной границе. В нем не было окон, только небольшие, размером с тетрадь, дутые стекла.

– В такие очень прикольно кидать камни. – сказал Миша, когда они подошли ближе к зданию. – С хлопками получается.

– Надеюсь, Миша, здесь ты этого делать не будешь. Не хотелось бы, чтобы в этом здании появились отверстия. Сейчас, кстати, увидишь, почему.

Вблизи здание напоминало гигантский гараж из белого кирпича, в автомобильных воротах даже была небольшая квадратная дверка, которую можно было открыть, если не хотелось распахивать их целиком. На фасаде над входом среди белого кирпича красными кирпичами был выложен год постройки – 1959. За дверью группу встретили двое военных с «Мухоморами» в руках. Настя объяснила, что это их компания на следующие часы. На всякий случай.

– Напоминаю, никуда самостоятельно не ходим, смотрим, чтобы никто не потерялся, ничего не трогаем, если я не скажу, – сказала Лозова, оглядела всех, чтобы оценить собранность учеников. Вспомнила: их выбрали из тысяч, они проходили тесты, должны были более-менее спокойно переносить стресс и галлюцинации. Год назад у ученицы первого потока на таком же занятии случилась паническая атака, она попыталась убежать, сломала часть аппаратуры, перевернув ее, врезалась в стену и разбила нос. Не вернулась к учебе, а ее родители из руководства Северной России пытались добиться увольнения Насти. Руководство НИИ ее отстояло, чему она была и благодарна, и удивлена.

Настя разделила учеников на две группы. Они по очереди спустились на лифте на минус третий этаж. И снова оказались перед дверьми – массивными, тяжелыми, как в ядерном бункере. Двери медленно открылись, еле слышно пощелкивая. Когда все прошли внутрь, двери сразу закрылись. Одна за другой на потолке зажглись лампы – коридор уходил вперед на десятки метров. Слева и справа находились какие-то помещения. У каждого была дверь, небольшое окно, табличка с описанием, несколько кнопок.

Первая табличка сообщала:

«Черт. Он же анцыбал. Запах в волне – горение, пожар, дым. Чаще встречается около болот. Воссоздается Лучом в виде стаи до нескольких десятков существ. При атаке сводит с ума, заманивает в топь, в воду, к обрыву. Вероятность рассеивания при попадании из «Мухомора»: 100 %».

– Давайте по очереди посмотрим в окно. – сказала Настя и нажала несколько кнопок под табличкой. У окна поместились пятеро учеников, другие встали позади них на цыпочках.

В комнате размером с гостиную типичной квартиры был воссоздан лес: росли деревья, кусты, трава, лежали камни. Как и на уроке, когда вызвали суседку, сначала появился фиолетовый дым. Он шел из встроенной в пол в центре комнаты емкости, похожей на термос. Из дыма материализовался черт размером с таксу: черный, с желтыми глазами и острыми когтями. Существо запрыгнуло на дерево и уставилось на своих зрителей. Потом спряталось за дерево и больше не показывалось.

* * *

– Когда вы отправитесь в первую экспедицию, то с большой вероятностью первым встретите именно его. – Настя вглядывалась в заросли. – Волны Луча создают чертей чаще других существ. Говорю честно, потому что вы не просто ученики, а почти сотрудники института: как и со многим другим, мы не понимаем, почему Луч так делает. Одна из теорий наших исследователей сказок была в том, что черт – основной персонаж сказаний пораженных Лучом территорий. При встрече в волне они крайне агрессивны, чаще всего пытаются запрыгнуть на плечи, чтобы оттуда уже шептать. – Настя заметила, что один из учеников поднял руку, – Да, Миша?

– Он душит?

– Нет, конечно. Я даже удивлена твоему вопросу, ты был на уроках в эти два месяца? – сказала Настя. – Черта нельзя потрогать, и он не сможет коснуться тебя, как и все другие существа Луча. В него нельзя выстрелить из обычного оружия, ударить рукой или палкой. Вы, наверное, уже прочитали табличку. В ней все правда. Я тоже несколько раз попадала под влияние черта. В одной из экспедиций я шла в сторону Вологды с задачей собрать записи о мифах Севера. Но к ним мы еще вернемся после каникул. В общем, мы добрались до вологодского Кремля. Была настоящая зима: сугробы, хрустящий, как вафли, снег, мороз около минус двадцати. А свет Луча – вы еще увидите, что он может создавать! В Вологде он окрасил своим фиолетовым оттенком и снег, и избушки, и вечные церквушки. Прямо на территории Кремля и запахло сажей – так, наверное, здесь пахло столетиями, но уж точно не в брошенном городе. Мы сразу поняли, что приближается волна. Стая чертей появилась на колокольне. Они, наверное, даже хотели побеситься с колоколами, но не смогли. Попрыгали на снег, мы почти всех их сразу постреляли. Оказалось, что не всех. Один запрыгнул на меня и начал путать. И вот я выбежала из Кремля, потом вернулась, забежала на колокольню по винтовой лестнице, миновав все двести ступеней. Бежала и думала, что это самое важное и главное, что я сделаю в своей жизни. Наверху мне показалось самым важным сыграть на колоколах – и я сыграла, звон раздался по всему городу. Говорили потом, что наигрывала «Чижика-пыжика». Но это меня спасло. Коллеги увидели, что я наверху и странно себя веду. А я как раз закончила играть и полезла в проем башни. Ведь оттуда можно прямо сейчас было взять и полететь, да так, что подхватит свежий метельный ветерок и мигом донесет до дома. Но тут же я почувствовала страх высоты, голова закружилась, я упала назад, а не вперед. Меня подхватили, в спине закололо – как раз туда мне ввели антидот. Раздался выстрел из «Мухомора» в моего мучителя. Так что вот. Черти могут казаться беспроблемными, убивать их легко, в отличие от многих других существ из волн, но они так же смертельно опасны. – Настя выдержала паузу, проверяя, точно ли все уяснили сказанное. – Пойдем дальше.

Меньше чем через минуту ученики уже стояли у следующей комнаты. Настя объяснила, что в НИИ эти помещения обычно называют эмуляторами, потому что в них можно воссоздавать встречи с волной и испытывать новое оружие. Но, на ее взгляд, правильнее называть их клетками – раз в них живут захваченные существа. Они вроде и создавались из непонятных частиц Луча, запаха, воздуха, но имели память. Чёрта, которого они недавно рассматривали, например, засасывали в колбу уже больше двухсот раз. Поэтому он и спрятался за дерево. В последнее время, когда его вызывали, он даже перестал пытаться нападать и запутывать, просто ждал, когда в него выстрелят из «Вколбителя».

Камилла тут же громко вздохнула, Миша посмотрел ей в глаза и покачал головой.

– Смотрите, вам кажется такое жестоким? Можем об этом поговорить, – отреагировала Настя. Никто не ответил. – Нет вопросов? Давайте посмотрим следующую клетку.

– А можно вопрос, пока не начали? – спросил Алёша.

– Конечно.

– Про существ все понятно. Их можно захватывать и потом изучать. А что со сложными волнами? Историческими катастрофами, например? В учебниках об этом ничего нет. В этом бункере можно их посмотреть?

– Нет, к сожалению, нет, – сказала Настя, хоть и вспомнила про найденные кубы с волной краматорской квартиры. – Мы пока этого не умеем. Надеюсь, что только пока. Итак. В этой клетке обитает кот Баюн.

На траве в комнате сидел крупный белоснежный кот. Он не шевелился и осматривал учеников крупными и вроде бы добрыми глазами. На табличке было указано, что «Мухомор» действует против него не всегда, но несколько прямых попаданий скорее всего помогут.

– Тот еще зверь, хоть и не скажешь. – объяснила Настя. – Если заберется к вам в голову, то будет изводить одной и той же песней. Вам будет казаться, что вы прослушали ее тысячи раз. Возможно, и правда придется столько прослушать. Один из исследователей в отчете о встрече с ним указывал, что кот напевал ему «Полет на дельтаплане». Около девяноста раз. Это пытка, как вы понимаете. Как в худших тюрьмах. Когда наиграется, может заставить найти острый предмет, и вам очень захочется воткнуть его себе в горло. А так да, милый котик.

* * *

Ученики еще некоторое время понаблюдали за котом, посмотрели существ в трех других эмуляторах, после чего Настя объявила перерыв на обед. По пути четверка решила набрать еды в столовой, а поесть на крыше института. Там недавно установили несколько столиков, и ребята стали проводить за ними большую часть внеучебного времени: и из-за вида на Чащу и Луч, и из-за освежающего ветра, и из-за уединенности (на крышу почему-то почти никто не выходил, иногда только появлялась Настя, чтобы выкурить сигарету). Мише это место нравилось еще и потому, что напоминало вылазки на крышу в Москве до катастрофы Луча. Они тогда жили на девятом этаже, прямо под крышей. Подняться на нее можно было с их лестничной площадки. На люке почти всегда висел замок, но, если сильно дернуть, тот открывался. Миша с друзьями по подъезду забирались на крышу (как-то раз у них с собой были пакеты с водой – ими они забросали играющих во дворе в футбол) и часами рассматривали район: все пространство и город принадлежали им, казалось, что впереди только приключения без единого скучного дня.

По пути в столовую Миша с Маратом обсуждали, можно ли прикормить галлюциногенного кота сухим кормом. Миша, жестикулируя, случайно ударил рукой проходившего мимо Сергея, ученика старшего класса. Стакан с малиновым компотом упал с подноса, разбился и забрызгал его брюки и пол. В столовой все замолчали. Миша быстро извинился. Сергей особо не смутился, поднял осколки.

– Ерунда, все норм.

– Ну-ну, похоже, наши уважаемые и талантливые малыши пока не научились держать руки при себе! – громко сказала девочка из старшего класса, которая как-то в электричке отказалась общаться с Мишей.

– Тут тряпкой всё можно протереть, и всё, – сказал Сергей, уже собрав все осколки. – Но в Чаще такая ошибка будет иметь гораздо более серьезные последствия. Осторожнее надо быть.

– Согласен, братан. – сказал Миша, – Совершенно согласен.

Он быстро сходил за тряпкой, лежавшей около раковин, вытер компот. Сергей ушел. Девочка из электрички вернулась к разговору с подругами.

– Я подумала: как же дико это все, – сказала Камилла, когда все вернулись за стол. – Мы в школе, но всерьез обсуждаем, что с нами может что-то случиться. Представьте: сидите на алгебре в другой, той жизни – и обсуждаете, что если не разберетесь с дробями, то погибнете?

– Кажется, так и говорили. Что будем дворниками, ночевать в подворотнях и все такое, – засмеялся Миша. – Ну что, может, пойдем уже?

Алёша и Марат набрали в контейнеры макарон, салатов, фруктов, взяли пару бутылок воды. Миша с Камиллой задержались на пару минут дождаться новой порции сливового пирога.

Уже на крыше Марат, взглянув на зараженный лес, сказал, что хотел бы как можно скорее встретиться хоть с чертом, хоть с котом Баюном. Это ведь настолько невероятно, если прямо вдуматься, что в нашем мире из-за Луча появились существа из мифов и сказок.

– Блин, годами снимались сериалы, делали игры, я сам все детство играл в «Героев» и World of Warcraft, там хоть и не было именно наших чудищ... но теперь можно встретить их тут. ВСТРЕТИТЬ! Вон в этом лесу, который прямо рядом с нами. Вроде трагедия, катастрофа, но, если вдуматься, это же безумие и чудо!

– Марат, – сказал Миша. – На крыше от вида у всех сносит крышу. Проходили, знаем.

– А у меня все еще страх не пропал, – сказала серьезно Камилла, скрестив руки. – И мне жалко и неприятно, как их держат у нас. Но при этом они же нас убивают. Они пришли, чтобы нас истреблять. И наша работа...

– И это не скоро еще будет, – сказал Алёша. – Чуваки, пирог почти остыл.

Все взяли по куску. Ромашковый чай тоже остыл. Но, конечно, через несколько минут уже не было ни того, ни другого.

– У нас не первый раз уже этот разговор, есть мысль, – сказал Алёша. – Надо с Настей поговорить о дополнительном предмете. Психологии или чем-то таком, чтобы уметь справляться с паникой.

– Молодец, конечно, еще один предмет, еще один учебник и новые экзамены! – сказал Миша.

До конца перерыва оставалось двадцать минут, Алёша и Марат уселись сыграть в магические карты (Марат был давним фанатом и случайно нашел несколько старых колод MTG в кировском магазине). Миша и Камилла же отошли на другую часть крыши. Миша недолго посмущался, потом обнял ее, и она прижалась к его плечу.

– Камилл, а ты чем бы хотела заниматься в институте? Уже после учебы?

– Ты про направление?

– Ага. Я бы, конечно, хотел быть защитником групп, «Мухомор», все такое. А Алёша... – он посмотрел на брата. – Он умный, читает всё, вычитывает. Я бы его охранял, пока он будет заниматься своими исследованиями. Мне почему-то кажется, что он в этом будет хорош и, может, даже откроет что-то важное.

– Классно, что вы есть друг у друга. – сказала Камилла. – И здорово, что и мы дружим.

– Это точно. – Миша улыбнулся (а внутри – засиял). – А ты кем себя видишь?

– Я, наверное, занималась бы существами. Или тут, – она показала на здание, где проходил утренний урок с эмуляторами. – Или во время экспедиций.

– Голубки, перерыв заканчивается, – крикнул Марат. Они с Алёшей уже пару минут как собрали контейнеры и были готовы идти. По дороге вниз Миша спросил, кем после учебы видит себя Марат. Он, кажется, пошутил, что собирается взять все знания и умения от НИИ, а потом самостоятельно пойти к Лучу, может, даже поселиться в Чаще отшельником.

* * *

– Это заключительное и самое сложное занятие этой четверти. Можно сказать, проверочная или экзамен. – объяснила Настя, когда все снова собрались на минус третьем этаже здания эмуляторов. – Думаю, вы к нему готовы. Кроме Миши, конечно.

– Эй, я готов! Чё вы.

Пока шли через коридор, Миша насчитал восемнадцать комнат-эмуляторов с захваченными существами. В конце коридора находилось помещение, напоминающее зал ожидания на железнодорожном вокзале: лавочки, кресла, небольшие столики.

– Итак, – сказала Настя. – Давайте поближе, встанем в круг. За этой дверью – тренировочная комната, где мы воспроизводим нападения Луча, чтобы изучать, как на них реагировать. Наверное, вы уже догадались, какой будет проверка. Ну да. Каждый по очереди зайдет внутрь, чтобы встретиться с существом волны. И не переживайте, тут с вами ничего не случится, я буду рядом. Миш, пожалуйста, открой вон ту коробку на столе. Это антидоты, у каждого будет такой с собой. Вроде вам уже давали их на уроке по веществам? Пусть будет запасной.

– А в чем проверка? – спросил Миша.

– А, да. – сказала Настя. – Не дать себя запутать. Противостоять нападению. Если не с помощью своих мыслей о том, что это не твои мысли, то поймать момент, когда можно вколоть антидот.

– Без «Мухомора»? – спросил Миша.

– В этот раз без. Считайте, что патроны закончились. Кто хочет первым? Думаю, мы все управимся за пару часов.

Руку поднял Андрей, кудрявый одноклассник, который чаще других вызывался первым, чем бесил даже Алешу.

– Хорошо, – Настя подвела его к двери, выдала антидот. – Я буду рядом. Существа у каждого будут разные. В общем, настоящая контрольная.

– А посмотреть можно в окно? Когда Андрей там будет? – спросил Миша.

– Ох, Миша. А что ты там увидишь? Комнаты изолированные.

– Точно!

Дверь открылась. Алёша успел рассмотреть, что, как и в других эмуляторах, в комнате воссоздали лес. Сама комната была размером с баскетбольную площадку или даже больше. Дверь закрылась, Андрей оказался внутри.

Настя подошла к панели около двери, открыла дипломат, достала одну из капсул и вставила ее в отверстие в панели, провернув до щелчка. Капсула зашуршала. Ученики расселись по лавкам и креслам; кто-то бродил из угла в угол. Алёша теребил пуговицу на рубашке. Настя снова открыла дверь и зашла следом за Андреем. Он вернулся уже через несколько минут – ошарашенный, но довольный.

– Это нереально! – сказал он. – Я...

Настя его прервала и позвала следующего. Каждый находился внутри не больше пяти минут. Из четверки первым внутрь зашел Марат и вернулся тоже очень довольным. Он шепнул друзьям, что встретился с шурале. Нервозность пропала: кажется, проверка была не такой уж сложной. Настала очередь Алёши.

Дверь захлопнулась, он прошел в центр помещения. Трава и деревья внутри оказались искусственными, пластиковыми. Ничем не пахло, только прохладным кондиционированным воздухом. Когда вытяжка выключилась, Алёша почувствовал запах домашних бабушкиных пирожков.

* * *

Сначала совсем ничего не происходило. Из уроков и книжек Алёша уже понимал, что волна Луча (хоть и воссозданная НИИ) его уже накрыла. Судя по сильнейшему запаху, он находился в эпицентре. Пахло так, будто он весь измазался подгоревшим масляным тестом. Обходя деревья, он перебирал существ, появляющихся с таким запахом, но никого не припомнил.

Стало жарче. Алёша сделал еще круг по помещению, посмотрел за деревьями и кустами. Когда оглянулся на входную дверь, то увидел вместо нее кухню их с братом московской квартиры: диван буквой Г, деревянный стол под скатертью, фарфоровую сахарницу в виде за́мка. Алёша подумал, что каким-то образом попал в историческую галлюцинацию (но ничего ведь странного и ужасного в их семейном быту не происходило?). Может, надо срочно вколоть антидот? А где существо?

На плите закипел и засвистел чайник. На кухню друг за другом зашли Алёшины родители. Папа пультом включил стоявший на холодильнике телевизор. Мама разлила мятную заварку по трем чашкам, залила кипятком. Родители выглядели как тогда – в том последнем июне, когда Алёша с Мишей уезжали на каникулы в бабушке, а они оставались в Москве. Через неделю и они, и эта квартира, и эта сахарница были уничтожены Лучом.

– Сынок, готов чай пить? – спросил папа. – Садись уже.

Я стоял в коридоре перед кухней около дверей в туалет и в ванную. На них висели жестяные картины, изображающие купающегося и писающего мальчика.

– Жаль, нет ничего вкусненького. – сказала мама.

– Как же нет? – удивился папа. – Сынок, поделишься своим кусочком? Можно немного отрежу?

Папа открыл полку, достал нож, сделал шаг в мою сторону. Я, наоборот, сделал несколько шагов назад. Меня затошнило, все вокруг смазалось, как в запотевших очках. Папа подошел ближе. Я выбежал в коридор.

– Сынок? К чаю?

Я еле-еле прошел по коридору, глаза сами по себе закрывались. Около входной двери висело зеркало. В нем я увидел совсем не себя, а колобка.

Я колобок? Помятый и с синяками под глазами. И папа хочет от меня отрезать кусочек к чаю? Пап?

Он уже появился в коридоре. Я выкатился из коридора в гостиную и прыгнул в открытое окно. Не разбился. На детской площадке играли малыши, дворник подметал тротуар. Каждому захотелось моего кусочка.

Я выкатился со двора и докатился до леса, который начинался сразу около нашей многоэтажки. Кто там дальше? Заяц, волк, медведь, лиса? Я знал, куда катиться. Я прокатился мимо шашлычников (один из них крикнул «Эй, тесто!»), скатился с горки, вдоль ручья, через хвойную часть, вот и чаща и обрыв. Где-то тут должно быть укрытие, где-то тут должна быть дверь, и я смогу спрятаться от любого, кто захочет отрезать от меня кусочек. В боку закололо, стало жарче.

Вместо двери и обрыва Алёша снова увидел помещение эмулятора. Алёша лежал на полу, Настя сидела рядом, проверяя его пульс.

– Время закончилось. Но это ничего. Пока выходи, потом обсудим.

Алёша вышел в общий зал. Кружилась голова. Когда друзья спросили у него, как прошло, он покачал головой.

* * *

После урока Настя попросила его остаться.

– Ты не переживай, но надо подробно проговорить всё. Ты очнулся только после этого, – она показала шприц с антидотом. – Я, конечно, их раздавала всем, но не ожидала, что придется применять. Давай по порядку. У тебя был колобок? Невозможно же не почувствовать его запах жареного масла?

– Я его почувствовал.

– Так.

– Но его самого нигде не было видно. Я все обыскал. Но почти сразу я стал им самим.

Алёша подробно рассказал Насте о том, что происходило. И про родителей, и про побег в лес, чтобы найти дверь.

– Странно. – сказала Настя, выслушав его историю. Она выглядела озадаченной. – Обычно колобки путают намного проще. Заставляют поискать поесть что-нибудь или вроде того. Чувствовать голод. Могли бы заставить тебя съесть какой-нибудь пластиковый куст в эмуляторе.

– Я бы перекусил, кстати.

– Давай сначала еще раз проговорим галлюцинацию заново.

Алёша повторил рассказ.

– Родители и квартира – твои? Все настоящее?

– Да.

– Удивительно.

Настя не понимала, как такое могло произойти. Почему Луч захватил какую-то простую семью, не сказки, не мифы, не исторические события, которые подробно описаны? И – она ведь находилась в комнате, но ничего не увидела.

– И ты же из Москвы?

– Конечно. Вы знаете.

– И родители погибли?

Алёша кивнул.

– Точно. И вы с братом росли у бабушки. Прости. Так. А укрытие? Ты сказал, что очень хотел добраться до укрытия. Что за укрытие в лесу?

– Я не знаю.

– А как называется лес у вашего дома? Или это парк?

– Я не знаю, не помню. Может, Миша помнит?

– Конечно. Я спрошу. Алёша, считай, что ты столкнулся с уроками уже следующего года обучения, так что не переживай сильно. Неудивительно, что ты потерялся.

Настя вгляделась в него. Мальчик выглядел измотанным и напуганным.

– Иди на ужин скорее. Думаю, еще осталось что-то и для тебя. Правда. Всё нормально. Да?

Вернувшись с ужина (четверка на нем не поднимала тему, зачем Настя оставила Алёшу на разговор и что вообще произошло в эмуляторе), он спросил Мишу, помнит ли он их детские походы в лес и укрытие там. Миша удивился и сказал, что ничего такого не видел, может, это ему приснилось или он видел в каком-то фильме? Или родители выдумали это во время их совместных прогулок? Названия леса он тоже не помнил, кому это вообще надо знать?

– А кто у тебя был? – спросил Алёша.

– В эмуляторе? Русалка. – Миша расхохотался. – Пыталась меня соблазнить и утащить в воду, но я-то знаю, как с девчонками говорить. Да и Камилла. Но! Но! Получается, там бассейн где-то есть? Куда она хотела меня утащить? Или пруд прямо в здании? В следующий раз по жаре круто было бы сходить поплавать.

– У меня воды там не было.

– А у тебя-то кто был? И куда ты пропал? И что сказала Настя?

– Колобок был, – сказал Алёша. – Но, Миш, я все провалил. Он меня запутал, я поддался, побежал. Единственный из всех, кто не справился.

– Ты чего, – Миша обнял брата. – Это ж учеба, лучше меня знаешь. Всё нормально.

– Все справились, кроме меня.

– Да не повезло и всё. Чего ты? Ты вообще прочитал книжек и учебников больше всех в группе.

– Прочитал, да. И смысл? Если я проваливаю первую настоящую проверку.

– Да просто не повезло.

– Угу.

– Переживешь?

– Наверное.

– Прекращай! А что Настя хотела?

Алёша коротко пересказал их разговор. В комнату зашел Марат.

– О, Алёш, ты как? Представляешь, у меня был шурале! С такими вот ручищами! Прикинь, заставлял меня самого себя щекотать и представлять, что я лежу связанный, а меня щекочут со всех сторон человек десять. Это было невыносимо. И одновременно так абсурдно, что я легко развалил галлюцинацию, просто думал, что не может быть такое правдой. И шурале тут же засосало обратно в капсулу.

– Здорово. – сказал Алёша. – Я прилягу почитать, наверное.

– Я к Камилле тогда пока схожу. – сказал Миша.

– Можно с тобой? – спросил Марат.

– Ну, э-э-э, нет.

– Все понял, без проблем. Просто хочется поделать что-нибудь. На крышу схожу тогда. Может, новых друзей заведу...

– Ну Марат.

– Да всё норм.

Все разошлись. Алёша прилег, поправил подушку и открыл «Историю Луча». Что его могло успокоить лучше, чем чтение? Попалась главка про действия стран после катастрофы. Автор книги утверждал, что взял интервью у некоторых глав государств, участвовавших в обсуждении.

Алёша перелистнул несколько страниц и открыл главку с дневником ликвидатора о первых днях Луча. Он был из Уральской России, которой, конечно, в те первые дни еще не существовало. Эта небольшая брошюрка распространялась и по Уральской, и по Северной России в первый год и, можно сказать, стала чем-то вроде бестселлера. В книжке, которую он читал, было всего несколько выдержек.

Алёша захлопнул книжку. Автор пошел совсем куда-то в сторону, да и уже очень хотелось спать.

* * *

В какой-то из октябрьских вечеров Настя Лозова встретилась с Юрием Кучеровым выпить по бокалу вермута. Исследователь подробнее рассказал о петербургской экспедиции; Насте особенно хотелось узнать, каково ему было вернуться в родной город, хоть и уничтоженный, захваченный.

– Я каждый день думаю об одном и том же. – сказала Настя, наливая третий бокал. – Все, что мы делаем, – это пытаемся вернуться домой. Иногда в широком смысле, иногда буквально. Я не знаю, эти ощущения и придают силы, и уничтожают. Чего мы только не переживали? Сколько таких моментов было? И вроде самых бытовых, а я чувствую, как сейчас. Чаще всего вспоминаю зимнее утро перед школой. Когда встаешь в семь. На кухне мама разогревает замороженные блинчики с творогом. По телевизору идет «Человек-паук». Потом запихиваешься в три слоя одежды, топаешь в темноте до школы. В ней пока всего несколько окон горят. Ты ненавидишь это место, особенно за то, что первой стоит сдвоенная алгебра. И ты там находишься, но понимаешь все равно, что скоро можно будет вернуться домой. И вот я думаю: с Лучом куда мы только не возвращаемся. Но не к себе домой. Или...

– Да... А представляешь, но ведь есть те, для кого эти катастрофы и волны – это про дом? Про их жизнь?

– И можно снова прожить жуткое? Главные, самые запомнившиеся события в жизни?

– Да... Но свое. Я, кстати, считаю твои зимние походы на алгебру героическим поступком. И травмирующим. Наверняка в какой-то волне это можно будет поймать.

– Да, ну ладно. – сказала Настя. И подумала: какой же молодец, уловил ее настроение.

* * *

Алёша приготовил попкорн и разлил грушевый лимонад по стаканам. Камилла с Маратом уже уселись на диван. Миша подсоединил последний красный провод от дивиди-проигрывателя к телевизору, нажал пульт, вставил диск.

– Все-таки работает!

На экране появилась заставка, на которой можно было выбрать один из тридцати фильмов.

– Господи, что же там за качество будет! – сказал Марат.

– Да нормально. – Миша перещелкнул несколько названий фильмов. – Так и чего? Камилл?

– Я не знаю.

– Ну что, Макса Бравого тогда? – Миша был готов пересматривать любимый фильм (тот вышел несколько месяцев назад) сколько угодно раз.

– Еще не смотрела! Так что... Не против.

– Он довольно тупой. – сказал Алёша, решив, что не выдержит еще один просмотр боевика.

– Сам ты тупой, – ответил Миша. – Марат?

– Тоже не видел еще.

– Решено! – он нажал на иконку «Макс Бравый. Фильм первый». Появилась заставка: перелистывающиеся страницы книг с иллюстрациями из классической литературы, поверх – надпись SEVERNAYA ROSSIYA STUDIOS.

Камера сквозь облака пролетела над разрушенным Кремлем, покружила над соседними безлюдными районами. Залетела за спину мужчины в капюшоне и длинном пальто с накинутыми поверх пятью патронташами. Он размеренно шел по дну высохшей Москвы-реки, засунув руки в карманы и насвистывая очень знакомую киномелодию, вызывающую уют и ощущение дома. Мужчина перешагнул через проржавевший прокатный велосипед и остановился, присел, приложил руку к земле, прислушиваясь. Выхватил из кобур два «Мухомора».

Со стороны Храма Василия Блаженного, высотки на Котельнической и Большого каменного моста появились тысячи сказочных существ и рванули в его сторону.

Мужчина поднял пистолеты в воздух.

Заиграл техно-ремикс на «Арлекино», на темном экране появился титр: ЗА ГОД ДО ЭТОГО.

– О да-а-а! – закричал Миша и нажал на паузу. – Так. Я ща.

Он выбежал в туалет.

– Прикольно. – сказала Камилла. – И вот это любимый Мишин герой?

– Он о таком пальто мечтает еще с выхода комиксов.

– Красивое пальто!

– Фильм на два с половиной часа. – сказал Алёша, заметив, что попкорн уже почти закончился. – Давайте хоть пиццу разогреем.

* * *

Начались осенние каникулы. Ребята маялись от безделья. Оказалось, что, кроме учебы, заняться в НИИ было совсем нечем. Ездить в Кировск (где Марата еще и гоняли из-за фиолетовой одежды) надоело. Алёша с Мишей обсуждали поездку к бабушке с дедушкой под Мурманск, но Миша прямо сейчас не хотел уезжать от Камиллы, потому что вот-вот, он говорил, все может свалиться в дружбу или, наоборот, во что-то большее. Одному Алёше ехать не хотелось, и он еще больше погрузился в книги.

В библиотеке ему попался сборник рассказов «Ностальгия – самая страшная болезнь». Он вышел с книгой во двор и, задумавшись, сел на первую попавшуюся лавочку. Первый рассказ назывался «Останавт».

* * *

* * *

* * *

Алёша часто думал о ностальгии, хоть прожил не так уж много. Как всегда, думая о чем-то, он искал ответы в книгах. И нашел, что такой термин появился еще в конце XVII века. Его придумал швейцарский врач Иоганн Хофер, описывая состояние швейцарских наемников, тосковавших по дому, когда они находились вдали от родины. Но, конечно, и в «Одиссее» Гомер, вроде бы впервые в литературе, это состояние описал. Само слово происходило от греческих слов νόστος (возвращение домой) и ἄλγος (боль). Родители, бабушка с дедушкой постоянно вспоминали другие лучшие времена, другую лучшую музыку, других лучших людей, другую лучшую жизнь. Теперь Алёша сам постоянно думал о долучевских временах. Все проблемы или жалобы из того времени казались теперь ерундой, а те дни – самыми наполненными и настоящими. Ностальгия – почти как сны, но навсегда с ним.

По лицу ударил порыв ветра с пылью. Он протер глаза, откашлялся и сплюнул. Ностальгия – тоже вот такая? Как порывы ветра? Как и волны Луча? Такие же внезапные, но в которых можно навсегда увязнуть? Наверное, кто-то исторические галлюцинации может воспринимать с такими же липкими, но сладкими чувствами. Может, волны генерирует какое-то созданное людьми устройство, как в рассказе?

Алёша заметил, что сидит на лавке напротив здания с эмуляторами, где недавно встретил колобка. Точнее – стал колобком. Нет, он совсем не готов к настоящей Чаще. А как к ней подготовиться? Книг он прочитал больше, чем все ученики, тут Миша прав. Но какой в них толк, если он провалился на самой простой первой проверке? Поменьше читать, побольше действовать? Но как? И где?

6. Чаща

Настя наметила начало экспедиции на первый день трехнедельных каникул. Вроде должно было хватить, чтобы добраться до новой безопасной избы около Валдая, откуда уже можно направиться в сторону Москвы и Луча. Если получится, можно и подзадержаться, кто-нибудь подхватит учеников. Может, им вообще не нужно будет дальше учиться. Но это она совсем забегает вперед.

С собой она позвала Юрия Кучерова, только восстановившегося после похода в Санкт-Петербург. В последние недели они с Настей постоянно флиртовали, и она даже задумалась, не станет ли сближение проблемой в походе, где нужно быть сконцентрированным только на выживании. Руководство института снова прицепило к ним неудобную нагрузку – Джона и Колина, военных из НАТО, которые плохо представляли себе волны Луча, но олицетворяли компромисс Северной России с западными странами: «Мы берем с собой ваших неумелых дурачков, вы больше не задаете вопросы о наших делах».

Настя упаковала походный рюкзак, проверила запасы патронов и антидотов. Когда обнаружила, что осталось место, положила туда колбы-кубы с краматорскими воспоминаниями. Вдруг внутри волны или в Чаще они будут действовать иначе?

Ранним утром – еще стоял туман – директор НИИ пожелала группе удачи и вернуться «со всеми мозгами на месте».

Когда экспедиция подошла к мухоморной границе, технические сотрудники НИИ уже проложили над полем двухсотметровый «мост» – деревянные настилы на ножках. Они были шириной около метра, достаточно, чтобы случайно с них не свалиться. Давить мухоморы, даже случайно, считалось уголовным преступлением против безопасности Северной России.

Они без проблем прошли по мосткам и уже через несколько минут оказались перед Чащей. Отсюда, как и всегда, зараженный лес выглядел самым обычным. Если не задумываться, что в долучевские времена на его месте были поля иван-чая, а теперь тут, в Карелии, росли деревья из московского района Чертаново.

Настя оглянулась: мостки уже убрали, в помещениях НИИ зажглись первые окна. Кажется, в лабораториях новых существ.

Она предложила Кучерову еще раз проговорить маршрут и цель похода.

– Понятное дело, все всё знают, но лишним не будет. – сказал он. – Идем в сторону Валдая, где другой экспедиции удалось собрать теперь ближайшую к Лучу безопасную избу. Из нее же в идеале и при возможности можем попробовать сделать ходку до Твери. Это уже совсем близко к эпицентру Луча и совершенно непонятно, какие волны там бывают. Во-о-от. Я забыл что-то?

– Нет, нет. Коллеги? – Настя посмотрела на военных.

– Все понятно, мы читали инструкции, – сказал Колин, военный из США. Он прошел несколько горячих точек в Ираке и Афганистане. В первый же вечер в НИИ во время ужина он вступил в спор с парой ученых из отдела истории, которые обвинили его в участии в военных преступлениях. В последние несколько лет Колин работал в службе безопасности большой газеты, где охранял репортеров во время поездок в опасные места. – Как и вчера, еще раз повторю, что мы здесь для помощи вам.

– Хорошо. – сказала Настя, которой все еще казалось, что в сложные экспедиции лучше ходить с проверенными и знакомыми людьми. Хотя с такой биографией Колин мог оказаться и не таким уж бесполезным. Но Кучеров рядом, в нем она была уверена. И вообще ее уже охватывало предвкушение. Ее уже некоторое время накрывала ломка. Не то по самим экспедициям, не то по ощущениям, которые она получала от волн Луча. А в эти недели они подойдут, наверное, к нему так близко, как никогда! Какие волны он создает, когда так рядом? Может, там вообще все иначе?

Они осмотрели вход в лес, нашли более-менее ровную тропинку, сели на велосипеды. Почему-то до этого никому в голову не приходило, что, в отличие от другого транспорта, велосипед точно будет работать (спасибо Марату с нового курса, который подсказал своей историей побега от Луча; уже толк), и получится проехать и быстрее, и намного дальше. Три дня до похода Настя каждый день выходила покататься по территории института, чтобы вспомнить, как вообще на нем ездить: последний раз она каталась много лет назад в какое-то дачное лето. На тропинке попадались корни деревьев; горные велосипеды проезжали их без проблем.

В самом начале маршрута Насте показалось, что за ними кто-то следит. Но посторонних запахов волны не чувствовалось, а для мародеров места были слишком близко к НИИ и Северной России.

* * *

Алёша почти сразу пожалел, что нарушил все возможные правила и отправился вслед за экспедицией (хоть и сам себе объяснил, что войти в Чащу – единственный способ перестать себя изводить после провала в эмуляторе). Он не рассчитывал, что они отправятся в путь на велосипедах.

На рассвете перед вылазкой он собрал рюкзак, кинув туда в том числе учебники по существам Луча. Миша и Марат крепко спали. Он не хотел с ними прощаться: и потому, что они бы его не отпустили, и потому, что собирался вернуться через день максимум, как только себя проверит.

Когда группа Насти заехала в лес, а технические сотрудники убрали мостки и сами скрылись, Алёша аккуратно, не наступив кроссовками тридцать восьмого размера ни на один гриб, тоже перешел границу.

Сделав первый шаг в зараженный лес, Алёша почувствовал, что воздух стал тяжелее. И – какое-то напряжение в воздухе? Или он это все выдумал? Одновременно и тошнило, и хотелось в туалет и вернуться под одеяло.

Он собирался нагнать экспедицию, чтобы посмотреть, как они действуют в реальной обстановке, но сразу же отстал. Лес оказался густым, деревья нарастали друг на друга. Алёша вышел к обрыву метров в пятнадцать. Вниз спускались следы велосипедных колес. Хватаясь за корни и ветки, он кое-как перебрался на другую сторону и там наткнулся на карту леса, укрепленную на двух зеленых металлических прутьях. В учебниках об этом говорилось: Луч раз за разом копировал Битцевский лес вместе со всеми его деревьями, тропками, ручьями, родниками, колодцами, досками объявлений, дзотами. От указателя тропинки разветвлялись. Вдали, на одной из них, Алёша вроде бы разглядел мелькнувшие фигуры.

* * *

Проснувшись, Миша увидел на тумбочке у кровати лист бумаги, узнал аккуратный почерка брата:

– Блин, начитался, – проговорил только Миша. – Герой хренов.

– Ну что, собираемся и идем за ним? – спросил Марат, натягивая толстовку.

– Ты тоже пойдешь? Супер.

– Да, конечно. А Камилла?

– Наверное. – Миша задумался. – Хотя, наверное, лучше сейчас ей не говорить.

* * *

В следующие дни экспедиция Насти не столкнулась ни с одной волной Луча. Их дорога даже напоминала туристическую поездку: и когда они разогревали еду на костре, и когда разбивали палатки, и когда вечерами рассматривали оранжево-фиолетовые закаты. Да еще и на велосипедах. В один из таких вечеров Кучеров попробовал перевести флирт с Настей в поцелуй, но она тут же нашла невеселую тему для обсуждения, чтобы убить момент («Как думаешь, правда, что галлюцинация с Кощеем сводит с ума крайне подробными рассказами о разложении тела? Ведь с ним, бессмертным, такого случиться не может»). Хотя Насте и нравился напарник, она все еще, даже спустя столько лет, любила своего жениха, погибшего в Москве во время появления Луча.

* * *

Приближаясь к окраинам Великого Новгорода, они решили заночевать в Софийском соборе. Тот стоял нетронутым Лучом, без проросших через него деревьев. На белой стене кто-то неровно, видимо углем, написал: «Вера не спасет». Перед ночевкой группа забрела в один из городских супермаркетов. Набрали по классике того, чего не было в Северной России: чипсов и газировки. Среди исследователей это было давней традицией, о которой особо не распространялись. Настя ненадолго зависла около стойки с журналами и газетами. В одной из них обратила внимание на заголовки про предательство Пугачевой. Ага, подумала Настя: «А знаешь, все еще будет, ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит».

Внутри собора хранились годовые запасы свечей, Настя с Юрием зажгли несколько, помещение наполнилось запахом то ли меда, то ли тепла. Они расположились около алтаря, Настя пошутила, что можно устроить панк-молебен. Никто не понял, о чем она. Съев чипсы с беконом и запив их пятилетней давности колой, исследователи решили все-таки приготовить и нормальный ужин: Кучеров сложил из камней мангал, снял со стены икону, разломал, поджег, минут через десять уложил на уголь сосиски.

Пятидесятикилометровая дорога по кочкам, костер, ужин, запах ладана совсем их разморили. Но когда в соборе запахло соломой, а волной Луча в комнату занесло Вия, то исследователи быстро ослабили его из «Мухоморов», а Настя «Вколбителем» засосала его в емкость. Вий давно не попадался. И так легли спать.

* * *

В обед добрались к одной из изолированных изб (одноэтажной, покосившейся). Вокруг нее росло небольшое, в пару метров, мухоморное поле. За ним, уже на безопасной земле, виднелись картошка, морковь, стоял парник с огурцами и помидорами, а между ними, кажется, бегали кролики. Несколько соседних домов выглядели совсем брошенными и заросшими. Тут жил Василий Васильевич, Вась-Вась, который не захотел уезжать, когда Луч все захватывал. До встречи с «Николаем Вторым» в Петербурге он считался единственным (известным Северной России) выжившим на пораженных территориях. Все исследователи его знали и заходили то на ночевку, то выпить самодельных настоек. Настя не бывала здесь несколько лет: маршруты экспедиций шли в других направлениях. Вась-Вась казался ей мнительным алкашом, в первую встречу он долго сомневался в работе НИИ, а потом сам с собой напился.

Около мухоморного поля стоял столб с привязанным колокольчиком и табличкой: «позвани если человек».

Настя пару раз дернула шнурок. Дверь избы скрипнула, показалась бородатая голова. Точно Вась-Вась. Он оглядел исследователей и тут же закрыл дверь. Настя взглянула на Кучерова, подняв брови. Дверь снова открылась, мужчина вышел из дома, подошел к сараю, скрылся внутри. Раздался грохот. Кажется, упали ведра. Вась-Вась вернулся с пятиметровой лестницей, положил ее поверх мухоморного поля.

– Прошу прощения, – заговорил он быстро, без приветствия. – Давненько никто не заходил. А сам я тоже никуда теперь. После последнего. Ступайте тут аккуратно, пожалуйста, другого моста у меня для вас нет. Не раздавите молодцов.

Настя представилась и напомнила ему, что заходила в гости года три или четыре назад. Мужчина сказал, что узнал ее, конечно, но время никого не щадит, но вы, главное, не обижайтесь; будет и ужин, и кров; еще обязательно рассказ про то, почему больше никуда не ногой, вам, исследователям, он очень пригодится, такого точно еще не слышали. Исследователи покивали.

Кучеров заметил, что из лестницы торчат гвозди, предупредил остальных. Но перебрались без проблем, Вась-Вась тут же спрятал лестницу в сарай.

– Американцы, что ли? – он показал на военных. Кучеров кивнул. – Прекрасно. Водку будете? Вы хотели бы отужинать на улице или внутри? Я частенько сажусь здесь. Недавно сидел, с картошечкой и опятами жареными, а вон тама, откуда вы зашли, в лесу показался волновой черт. Все плясал напротив меня, манил, а я сидел у себя, как телевизор смотрел.

– Если вы не против, то мы бы внутри. Хочется отдохнуть, – сказал Кучеров.

– Конечно, конечно. Проходите. Вы не против картошки? С лисичками? Честно говоря, не то чтобы у меня было что еще предложить.

– Если с хреновухой, то только за! – сказал Юрий. – Слышал, она у вас легендарная.

– С хреновухой? – сказал мужчина. – Такого больше не держу.

* * *

В НИИ шло время завтрака – более-менее все находились в столовой. Не найти лучшего времени, чтобы пробраться на оружейный склад, который Миша давно приметил. Двухэтажное здание примыкало к основному корпусу с задней стороны. Миша с Маратом подошли к нему с улицы. Миша подтянулся, дернул раму, она не поддалась, хоть защелка и выглядела старой и ржавой.

– Ну ладно.

Миша спрыгнул на землю, прошелся вокруг здания, нашел кусок красного кирпича. Снова подтянулся, ударил по стеклу, пригнувшись, чтобы осколки не попали в лицо. За первым стеклом оказалось еще одно такое же. Его он тоже разбил.

– Надеюсь, тут нет сигнализации. – сказал Марат.

– Мы быстро.

Миша забрался внутрь, Марат следом. В комнате хранились форма исследователей, походные палатки, приборы для измерения радиации.

«Мухоморы» висели в отдельном стеллаже. Миша и Марат взяли по одному. В соседнем ящике лежали пачки запечатанных готовых патронов – белого цвета, на которых было черным выведено: 10 штук, патроны для «Распылителя», состав: мухоморный настой (95 %), Дублий-3.7 (5 %). Взяли две пачки, около двадцати выстрелов. Миша сунул их в карман куртки, тот оттянулся, он взял еще две. Когда хотели уже выбираться, заметили мостки, которые использовали для перехода через мухоморные поля.

Миша взялся за один, тот оказался невероятно тяжелым и чуть не рухнул на приятелей. – Да давай без, – сказал Марат. – Это, блин, сколько весит? Килограмм по тридцать? Как мы эту штуку в окно затащим?

– Точно. Ладно, идем. Побыстрее.

Они выбрались на улицу. До конца завтрака оставалось уже совсем немного, кто-нибудь вот-вот мог появиться. Подбежав к полю, они не остановились и сразу же пошли вперед, наступая между грибов. Оказалось, их посадили не так уже часто – можно было идти, не задевая. Ближе к центру поля Миша наступил на один, тот смялся, больше ничего не произошло. Через минут десять одноклассники зашли в Чащу.

* * *

Внутри изба Вась-Вася выглядела не как изба, а как обустроенная квартира, в духе того, что раньше называли «евроремонтом». Мужчина натащил из деревень по всей округе стройматериалы и остальное: не работающие тут телевизоры (четыре штуки), ковры (восемь штук), молотки (двенадцать штук), чайные сервизы (семь штук).

– Вы сказали, что не выходите никуда «после последнего». Что случилось? Здоровье? – спросил Кучеров, усевшись в кресло, укрытое пледом с вышитым волком, воющим на Луну.

– Да не здоровье! А волновая атака опять. Как все было? Вы переживали такую сильную волну? Я раньше только чертей да блошек видел. В общем, как ощущалось? Я не знаю, у меня это все наизусть впечаталось – как чьи-то мысли записанные.

– Так всегда, да – сказала Настя. – Как фильм, который раз пятьдесят посмотрел.

– Правду говоришь. Не было вообще предзнаменований, никаких волнений. Просто должна была наступить следующая рабочая неделя. Мирно и дружно легли спать... Рассказываю, как у меня впечаталось, секунда за секундой... Двухкомнатная квартира была на Каширском шоссе. Отец лег в зале. Я лег в спальне, большая кровать была. С мамой на одной кровати. Вот. И вроде как заснули, спокойненько спали. Когда все это произошло, я как во сне... У меня был этот полет, что я лечу... И я просто открываю глаза и просыпаюсь. И я в полете. Это длится всего секунду, хотя по ощущениям – куда дольше. И я просыпаюсь. И чувствую, что лечу. Почему чувствую, что лечу? Потому что через какие-то секунды я приземляюсь во всю эту кучу, падаю среди всех этих обломков, падаю на эти руины, на меня сыпятся плиты и кирпичи. Я ударяюсь обо все эти куски разрушенного дома. Пять утра, конечно, ничего не понимаешь еще... И вроде я в какой-то невесомости...

Но когда меня начало заваливать, я начал понимать. Что я проснулся, что-то произошло ужасное. Был шок ужаснейший несколько минут. Если бы не было взрывов на улице Гурьянова, я бы не сообразил. Спустя несколько минут я уже сообразил, что это теракт, это взрыв. Я был в полном сознании. Почему взрыв именно с нами? Именно в нашем доме, именно с нами. Минут пять-шесть оседала пыль. Никаких звуков, никаких писков, только оседающая пыль. Когда произошел взрыв, я не вылетел из окна. Все превратилось в груду обломков, я находился где-то сверху.

Как я спасся? Мешки с гексогеном было подо мной, и я полетел этажа до седьмого и выше упал. Взлетел на самый верх. Мы жили на втором этаже. Под нами жили соседи, немного выпивающие. Под ними был подвал, в котором произошел взрыв. Физической боли никакой не чувствовал. Попытался вылезти на руках сквозь куски камней. Немного вылез наверх. Руки позволяли, ноги были сломаны, правая была в бедре перекручена и болталась. Я искал маму. Мне было непонятно, почему я один и нет ни одного звука, ни крика. Никто не звал на помощь, никто не кряхтел. У меня глаза, рот были в пыли и грязи.

В домах, которые стояли рядом, везде стекла повылетали. Оттуда начали выходить люди. Я кричал кому-то из них: «Маму, маму ищите». Потом кто-то меня взял и понес в сторону дороги. Меня положили на Каширское шоссе. Я был в одних трусах. Пошел дождь. Положили на дорогу, дай бог что-то постелили. Скорая долго не приезжала. В больнице оказалось, что у меня легкое в двух местах пробито ребрами, был разрыв печени. Врачи спасли мне жизнь, я две недели лежал в реанимации. Слава богу, ничего на голову не упало, но контузия была, свист в голове – на всю жизнь.

Никто этого не ожидал, никто никогда не ждет, что такое произойдет именно с тобой. Я до вечера всегда был на работе. Никто не среагировал на бабушек, которые говорили, что в подвал ходили какие-то неизвестные, затаскивали туда мешки с сахаром. Хотя вроде был взрыв на Гурьянова. Вроде звали участкового, который пришел, увидел замок на подвале, сказал, что не имеет права вскрыть. Маму мою вроде бы нашли целенькой-невредимой. А отца нашли всего переломанного. Уже на этой груде обломков я подготовился к тому, что все, никого не найти. Когда теряешь родных, то на все вещи в жизни начинаешь смотреть другим взглядом. Смерть, она всегда может настичь кого угодно. Жизнь для этого и дана, чтобы ценить каждый день. Что может быть приятнее, чем поездка к родителям? На любимые котлетки, любимый борщик, винегретики, блинчики? Говорят, что время лечит. Скорее – стирает из памяти. Не просто так великие мужи сочиняют стихи... стихи и прозу, где описывают, что время лечит. Но ощущение прошлого, трагедии, потери, что с тобой однажды происходило что-то страшное и неприятное, – оно не покидает. Вот такое я пережил. – Вась-Вась громко выдохнул и закрыл лицо руками.

– Ну, не вы. – сказал Колин, военный из США.

Настя зло оглянулась на него.

– Конечно, он, – резко сказала она. – Исторические галлюцинации – это реальность. Ты чувствуешь абсолютно все то же самое. Очень тупо так сказать.

Военный нахмурился.

– И вот эта фраза, – продолжила Настя. – Про время. Про ощущение прошлого и того, что с тобой однажды происходило что-то страшное и неприятное, и то, что оно не исчезает. Это же. Это же самое точное описание Луча и того, что он создает. Я запишу, вы не против?

Вась-Вась поднял руки, потом кивнул. Настя записала фразу в блокнот. Она снова вспомнила про постпамять, о которой читала несколько недель назад. Постпамять, ностальгия, время. Что-то в этом надо искать.

* * *

В первые часы Миша и Марат бежали так быстро, как только могли, потом дыхание сбилось, закололо в боку, перешли на быстрый шаг. Когда уже не осталось никаких сил, Миша вдруг понял, что брат мог пойти куда-то в другом направлении. Он сказал об этом Марату.

– Не, все правильно. – сказал он. – Я смотрел за следами. Куда-то дальше, прямо. И, кажется, недалеко.

– Ну, пусть так. Хорошо.

– Я с тобой дальше не пойду. – сказал Марат, резко остановившись. – Понимаю, что подвожу, но уверен, что легко найдешь брата. Он уже где-то рядом. А я не знаю, когда у меня еще будет возможности пойти самому.

– Ничего не понял, Мар. – сказал Миша. – Ты о чем?

– Я давно об этом думал. Да и вообще еще до НИИ. Он меня зовет.

– Кто тебя зовет?

– Луч.

– А?

– Мне нужно пойти к нему. Меня бесят в институте все эти рассказы про его зловредность, про его зловещее влияние, про страх перед ним. Мне кажется, он – намного больше, а мы вообще этого не осознаём.

– Так. Это все эта фиолетовая пропаганда?

– Я вот об этом как раз. Это очень ограниченно – так мыслить.

– Да мне все равно. Это ерунда все. Мне надо Алёшу искать.

– Все ведь не так просто.

– Сейчас все просто. Да и с Лучом тоже. Он все уничтожает. Что еще надо про него думать? Мы это уже обсуждали вроде.

– Я вообще так не думаю. И думаю, что мы вообще ничего не понимаем про него. А если он может помочь ответить на главные вопросы о нашем мире? Помочь? Почему он вообще воскрешает отголоски прошлого мира? Вдруг его можно использовать во благо?

– Слушай, я, конечно, книжек много не читал и вообще... Но блин. Ядерное оружие тоже во благо, да?

– Луч намного сложнее. Это самое сложное, что случалось в истории человечества, а мы воспринимаем его однозначно как катастрофу.

– Почему ты именно сейчас-то разворачиваешься? Если до Алёшки недалеко?

– Мы сейчас идем в противоположную сторону от Луча.

Мише было не до этого, он хотел поскорее найти брата. Хочет придурок идти к Лучу – пусть идет. Миша больше не сказал ему ни слова и побежал по следу (теперь и он разглядел вмятины от велосипедных колес).

* * *

После Вась-Вася экспедиция Насти Лозовой быстро добралась до Старой Руссы. Они зашли на территорию бывшего химического завода. Исследователи провели фонариками по помещению: рельсы, по которым годы назад завозили уголь для растопки печей; остовы станков; краны; пульты с десятками кнопок и рычажков; инструменты; проросшие сквозь бетон деревья. И везде – ржавчина. Она всегда пугала Настю, казалась самим временем в действии, медленным, неумолимым: уничтожает все кругом, цветы, зверей, деревья, дом; жует железо, сталь сожрет, и скалы в порошок сотрет.

В помещении лежали десятки мумифицированных тел. Исследователи шли осторожно, стараясь не наступить на них.

– Это что? – спросила Настя.

Она задержала фонарик на стекле, за которым находилась комната начальника цеха. Внутри за столом сидел человек. Джон и Колин достали пистолеты. Исследователи подошли ближе. Мужчина с простреленным лбом был мертв. Настя заметила на его плече грубо набитую татуировку – фиолетовую вертикальную полоску.

– Раны свежие. И огнестрел, – сказал Кучеров.

– Да. Пошли, – сказала Настя. – Ты заметил татуировку?

– Да. Наверное, они могут быть где-то рядом.

Экспедиция нашла место для ночлега в закутке около выхода из производственного цеха. Расстелили коврики, установили палатки, включили газовую горелку разогреть ужин. По стенам заброшенного здания побежали тени.

– Все-таки кто он? – спросила Настя. – Из фиолетовых? И кто мог его убить?

– Думаю, он вообще и работал на этом заводе раньше. – сказал Кучеров. – А потом остался.

– Возможно. Завтра надо поскорее уходить отсюда. Плохое у меня предчувствие, – сказала Настя. – Место мрачноватое.

– Присоединяюсь. – сказал Колин.

Откуда-то сверху, где висели кабины кранов, донесся шорох (кто-то ногой задел камень на полу?). И снова тишина.

– Вода, наверное. Или ветер, – сказал Кучеров, прислушиваясь.

– Давайте будем ко всему готовы, – сказала Настя.

Засыпая, они не обратили внимание на висевший на стене рядом плакат об образцовом городе Новочеркасске, где работают лучшие инженеры, сборщики, слесари, стропальщики, токари, бетонщики СССР.

* * *

Я сидела в длиннющем коридоре перед очередным допросом, каких у меня за последние годы были десятки. Опять всё о том же. Не осталось уже никаких сил. Когда же это все началось и закончится... Я помнила каждый день, чтобы оставаться собой, но и помнить, где свернула не туда, из-за чего вся жизнь рухнула. Пять лет прошло?

Денек тогда... Уже третий день мы строили детский сад при нашем локомотивном заводе. И мне никак нельзя было пропустить ни минуты, без отдыха, без обеда, потому что замены никакой. Крановщица, конечно. Было раньше спокойнее дояркой, при муже, а потом его перевели, я с ним, потом разошлись, и я с сыном осталась. Надо работать, значит.

Утром пришла, на площадке никого нет. Стены стоят, прутья торчат, кран мой на месте, а людей никого. Я пошла к заводу. Там села на проезжавший мимо грузовик. Там страсти рассказали: «Ты что, не слышала? Цены повысили, теперь мясо дороже на треть, а масло на четверть. Может, никогда уже не сможем себе этого позволить». Один мужик сказал: «Жизнь становится все хуже и хуже. Правильно сделает Кеннеди, если сбросит на Советский Союз атомную бомбу». Захохотали все. И я тоже. Но кто такой Кеннеди? Да еще оказалось, пока не вылезала со стройки, на цеховой пятиминутке всем объявили, что нормы выработки пересмотрели, зарплата, значит, снизится у всех на треть. Наши сразу сказали директору, что они и так мяса месяцами не видели. Он крикнул: «Не хватает мяса – ешьте пирожки с капустой». Наши, уж не знаю, кто точно начал, призвали остановить все работы, Потом пошли по другим цехам, там тоже все встали. Другие забросали досками железную дорогу рядом с заводом. Там встал проходящий пассажирский поезд из Саратова в Ростов-на-Дону. Забрались к машинисту и начали жать на гудок, на вагоне написали мелом «Хрущева на мясо!» Пошли по соседним заводам. Электродный и синтетических продуктов присоединились к забастовке. Директорá попрятались. Говорили, но я уже не видела, как ничего из того дня, что в костре сожгли портреты членов партии, вроде кого-то задержали. Но к концу дня все разошлись. Сегодня все собирались у горкома, на другом берегу реки, в центре города. Туда и ехал грузовик. А в нем я.

Говорили, что туда, прямо на площадь, приедут Хрущев и Микоян, уже видели их вертолеты. Как доехали, там, у двухэтажного здания горкома, собрались уже несколько тысяч человек. Наверное. Весь сквер был заполнен, люди сидели на деревьях, на крыше дома напротив, стояли на балконах. Пронеслись новости: руководство города сбежало; неизвестные ворвались в отделение милиции, чтобы освободить задержанных вчера, и там открыли огонь.

Появились солдаты. Значит, руководство не сбежало? Кто их тогда послал? Солдаты начали нас вытеснять с площади. Выстрелили в воздух. Или не в воздух. Люди вокруг начали падать. Через сквер бежала женщина с младенцем на руках, платье сзади у нее было в крови. Мимо протащили мужчину с окровавленной ногой. Другому прострелили плечо, рука висела плетью. Еще одному мужчине пуля попала в голову, и та буквально раскололась.

Все побежали. Я спряталась за домом. Стреляли еще минуты три-четыре. Площадь вроде опустела, но на ней остались лежать тела. Когда стрелять перестали, мы побежали к ним, насчитали около пятидесяти. И в этот момент с крыш снова начали стрелять. Мы убежали в переулки. Говорили, что после того, как все разбежались, к площади подъехали грузовые машины. В них побросали тела убитых и раненых. Около одной из луж крови стояла женщина. Она опустила в нее руки и стала умывать лицо, крича, что это кровь ее мужа. Потом на площадь приехали пожарные машины, они начали из брандспойтов смывать с асфальта кровь.

К вечеру я снова вернулась к горкому. Людей было совсем немного. Какой-то военный попросил меня выйти на балкон и предложить всем разойтись. Я выполнила. Мы еще немного постояли и пошли по домам.

На следующий день в здании цеха ко мне подошел незнакомый мужчина. Он был в длинном пальто не по погоде.

– Я вас жду, поговорить надо, – сказал он. Мы вместе вышли на улицу. И он схватил меня за руку, затолкал в стоявший рядом голубой автомобиль и крикнул водителю: «На полную!» Я посмотрела в заднее стекло автомобиля и увидела сына, оставшегося у входа в цех. Закричала его имя. «Что ты воешь? Два вопроса зададут и увидишь его», – сказал ей мужчина.

Меня привезли в новочеркасский КГБ, завели в подвал, сообщили, что сфотографировали меня во время беспорядков на площади и на горкомовском балконе, а теперь опознали. В КГБ я провела следующие несколько дней, потом меня перевезли в Ростов-на-Дону. Там грозные следователи. Сказали, что я подстрекала толпу к убийству Микояна и рассказывала демонстрантам, как ее расстреляли милиционеры. Я качалась на стуле, нервничала. «Чего ты мельтешишь? – спросил один из чекистов. – Двину сейчас».

Потом был суд. Вместе со мной судили еще одну женщину и восемь мужчин. Таких групп было несколько, всегда судили по десять человек. Мужчины меня подбадривали, но когда нам огласили сроки, все заплакали. Нам дали по десять лет. Семерым суд назначил расстрел. Перед отправкой в тюрьму у меня взяли подписку о неразглашении под угрозой расстрела. Оказалось, что система ГУЛАГ хоть и перестала существовать, но сами тюрьмы изменились не сильно. В первой тюрьме в Омске меня обучили шитью: точно в соответствии с рекомендациями администрациям лагерей о продуктивном использовании женского труда, которые рассылались по стране еще в 1941 году. Во время учебы приходилось и работать – убирать, носить дрова, топить печи. Потом я стала мастером брючного конвейера. Меня постоянно перевозили из одной тюрьмы в другую, раз за разом повторялась одна и та же история: на перегонах заключенных отправляли в баню, а охранники наблюдали, как голые женщины вынуждены пробегать между ними.

Всего я побывала в трех тюрьмах – в Челябинске, в Мариинске, в Омске. Рабочий день начинался с того, что каждая заключенная называла свое имя и срок. Несколько раз в толпе во время таких объявлений про меня говорили: «Ее никто не ковыряет». Другие заключенные смеялись. Тюремные начальники за мой маленький рост называли меня «кнопкой». Пару раз меня вызывали в кабинет и предлагали «переночевать». Был случай, когда начальник стал приставать ко мне во время ночной смены, но я сказала, что у меня простаивает цех, и он меня отпустил. Но потом я влюбилась в начальника. Это было в Омске. Он часто приходил на наши концерты самодеятельности – заключенные со сцены читали стихи и пели песни. Я думала: «Он 1934 года рождения, я 1937 года, всего три года! В другой жизни могли бы быть вместе. Почему он сидит там, а я здесь?».

За работой время шло быстрее. По выходным я, взяв и свои, и чужие вещи, уходила стирать на целый день. Я поняла в лагерях: подлее женщины нет никого. Некоторые заставляли за них шить по сто рукавиц. Попадались и те, с кем я много общалась. Среди них была, например, заведующая детским садом, которая вырастила трех поросят для недоедающих детей, а ее за это посадили.

Я очень скучала по сыну. Я не знала, что с ним происходит. За все время в тюрьме я получила всего две посылки от матери, но их отобрали сокамерницы. Из-за этих мыслей я дважды хотела покончить с собой – дожидалась, пока все уйдут на обед, и пыталась засунуть руку в электрический патрон. Оба раза меня останавливали. Примерно через два с половиной года после приговора меня вызвали к начальству тюрьмы. В кабинете, как и было положено, я назвала свою фамилию и срок. «Сколько-сколько? – спросил ее начальник. – Слушай, приказ снизить до пяти лет». Я потеряла сознание.

Я вернулась в свой Новочеркасск. И узнала, что мать отдала сына в детдом – не ждала, что дочь вернется из тюрьмы. Соседи рассказали мне, что бабушка часто била внука – например, за то, что он испачкал белую рубашку на прогулке. Но пришлось жить с матерью в квартире, которую им дали вместо комнаты в бараке. Она постоянно ко мне придиралась. Как-то раз, когда я вернулась с ночной смены и зашла в туалет, мать сказала: «На заводе не могла сходить? Сюда принесла вонь?» Вскоре она уехала от меня в деревню. Сыну было уже девять. Когда я приехала увидеться с ним в детдом, то не узнала его, даже когда он стоял прямо передо мной. Мне удалось вернуть его. Хоть и после его не хотели принимать в школу, а соседским детям не разрешали с ним дружить.

Меня отказывались брать на работу на мой завод. Тогда я отправилась к одному из руководителей завода – своему знакомому. «Увидел знакомую фамилию – подумал, не моя ли девочка! А это ты! – сказал мужчина при встрече, поднявшись из-за стола. – Давай я тебе попочку набью! Да ладно, ты уже и так дохуя пережила. Что будем делать?» Я сказала, что ищу работу. Он позвонил на соседний завод. «Тебе крановщики нужны?» Я услышала, как в трубке ответили: «Дохуя нужны! А что?» «Девочка из не столь отдаленных мест приехала. В одно время ей некому было платьице задрать и попку нажарить». Вскоре получилось выйти туда крановщицей.

Но вот снова ко мне приехали милиционеры. И вот я снова в этом длиннющем коридоре. Опять о том же.

Я зашла в кабинет – милиционер был один. Высокий, с бородой, не похожий на мента. Он показал рукой на стул у стола. Я села.

– Я тебе расскажу, что было после всего этого, – он сразу перешел на «ты». – Чтобы у тебя была полная картина. Я в тот год жил в Ростове и подрабатывал фотографом в милиции. Днем 4 июня меня вызвали в Новочеркасск, сказали, что нужно помочь местным зафиксировать преступников. Меня довезли гэбэшники, которые ехали туда же. К ночи мы доехали, но не в город, а мимо, куда-то в лес, километрах в двадцати от города. Там стояли грузовики с включенными фарами, ходили милиционеры с карманными фонарями. Они стояли около глубокой ямы. Преступниками оказались расстрелянные рабочие и случайные прохожие. Я сфотографировал двадцать человек, восемнадцать мужчин и двух женщин. Рядом со мной ходил судмедэксперт и делал записи. Я тебе их зачитаю, у меня все с собой. «Утром шел оформляться на другую работу. Сквозное огнестрельное ранение головы. Зевака». «4 месяца беременности. Травма грудной клетки с повреждением органов грудной клетки. Зевака». «Травма с повреждением костей черепа и вещества мозга. Зевака». «Сидел на дереве. Упал, как груша. Стал убегать, упал. Пуля вошла в затылок, вырвала часть лица. Зевака». «С друзьями пошли смотреть демонстрацию. Травма шеи с повреждением крупных сосудов. Убит из автомата. Активный». Тебе еще повезло, получается.

Дальше все пытались скрыть произошедшее. Будто ничего не было. Ни расстрела, ни жертв. В городе стало больше сотрудников КГБ, чем жителей. Ладно, это преувеличение, конечно. Но они, в числе прочего, пытались пеленговать попытки передать информацию о расстреле по радиоволнам. Правда, ничего не вышло. Через несколько месяцев в американском Time все равно вышел текст, основанный на слухах. На заводах же проходили собрания. Вас назвали враждебными хулиганствующими элементами и татуированными уголовниками. Другим говорили, что убийства были случайностью. Партийцы объяснили рабочим, что автомат выпал из рук солдата и, ударившись о землю, сам застрочил. Конечно, еще в первые часы Хрущев приказал навести порядок в городе любой ценой. Это потом решат, что больше не надо грязи и крови, и будут бросать в психушки. Тогда можно было все.

Государство наше всегда было злом. Изводило и соседей, но особенно своих. Какая еще страна так измывается над людьми? Будто специально устраивает катастрофы, потому что народ должен мучаться, потому что только в этом состоянии он выполняет свою миссию – быть самым смиренным и идти особым путем. Никакого счастья, даже мыслей о нем. Вся история – только из страданий и преодолений. Правда ведь? А сейчас? Ничего уже этого нет, нет источника страданий, все уничтожено, а Луч все повторяет, у него все записано, все навсегда сохранено и будет проигрываться раз за разом. Ты же понимаешь, где находишься?

Мужчина наконец закончил говорить. Я даже немного начала дремать. Обычно только это и спасало от длинных нотаций-монологов ментов.

– В отделении милиции? Знаете, у меня сын совсем один...

– Я же не об этом. Ты же понимаешь, что это все – галлюцинация?

– Что?

Мужчина поднялся из-за стола, подошел к ней и показал свою руку – ладонь кровоточила.

– Дай руку.

– Нет.

– Это не больно, но ты все поймешь.

– Нет!

– Ты не здесь. Ты все это не проживаешь. Это не твои воспоминания. Я не милиционер, ты не заключенная. Я исследователь Луча из Уральской России. Ты – исследовательница Луча из Северной России. Анастасия Лозова.

– Луча? Меня зовут...

– Дай руку.

– Это ваши новые гэбэшные штучки? Нет сил уже от них. Я отсидела свое.

– Давай руку.

Мужчина достал из чехла перочинный нож. Щелкнул, показалось лезвие.

– Все это закончится быстро, если дашь руку. – сказал он. – Я не хочу применять силу. Но могу.

Я подумала, что порез на ладони – не так больно, не хуже всего, что происходило в лагерях. Разжала кулак и подставила руку. Он кивнул, прикоснулся холодным лезвием к ладони около большого пальца и резко дернул.

– Подождем немного. Это не совсем тебя выбросит обратно в лес. Но начнешь понимать наконец, кто ты. Не понимаю, почему тебя еще не выбросило, как только мы заговорили.

Настя почувствовала резкую головную боль и тошноту и, кажется, на мгновение потеряла сознание.

* * *

Настя посмотрела на мужчину перед собой, осмотрела помещение отделения милиции: на стене висел календарь за 1967 год. Прямо сейчас она помнила и свою жизнь («меня зовут Настя Лозова, все мои родственники и любимый погибли во время катастрофы Луча»), и жизнь женщины, родившейся в Новочеркасске и прошедшей через расстрел демонстрации, лагеря, допросы.

Мужчина улыбался и кивал.

– Получилось? Как тебя зовут-то по-настоящему?

– Настя.

– Леонид Фомин. Леня. Приятно познакомиться.

– Подожди. Мы всё еще в галлюцинации, но можем общаться?

– А вы так не умеете?

– Нет, конечно. – сказала она. – Подожди. Ты из Уральской? Или откуда?

– Из Уральской, из Уральской. Наконец я тебя нашел! – мужчина засмеялся. – Большая у нас страна.

– Была. Ты меня искал?

– Ну да. Слушай, слушай, столько хочется обсудить.

В дверь, на которой висела фотография Дзержинского, постучали.

– Войдите, – сказал Леонид.

Дверь скрипнула, в кабинет вошел мужчина в милицейской форме. Невнятный, вытянутый, бледный.

– Ну как наша преступница? Прихлебалка! – сказал он.

– Тихо, тихо. Спокойно. Вы чего пришли? – спросил Леонид, встал из-за стола и остановился перед Настей.

– Начальство требует. Очень долго вы тут. И нужен отчет по допросу террористки. Мало тебе дали лагерей, гадюка.

Настя, не реагируя, сидела на том же стуле около стола для допросов.

– Спокойно, спокойно. Скоро будет. Нам еще минут десять.

Вытянутый отошел, прислонился к двери.

– Выйдите пока, – сказал Леонид.

– Ладно, ладно.

Когда он вышел, Леонид повернул замок двери.

– Мишленовский повар из Франции, кстати.

Настя подняла брови.

– Последние пару лет я занимаюсь... ну, назовем это подработкой. Вожу иностранцев на экскурсии... в лес.

– Ты шутишь.

– Знаю, знаю. Но, во-первых, кто я, чтобы отказывать взрослым людям в поисках новых ощущений? Для некоторых это вроде аяуаски. Вы, наверное, у себя в Северной не представляете, насколько Луч и все вокруг стало модным. У нас в этом году Спилберг снимал фильм и еще какой-то сериал для HBO. Во-вторых, платят они очень прилично. Ну и в-третьих, даже в таких экскурсиях получается что-то новое узнавать.

– И скольких вы уже таких поубивали?

– Конечно, каждый подписывает отказ от ответственности. Каждый получает все наше лучшее снаряжение. Поэтому и даже вот мишленовский повар осознает тут всё – ему антидот потихоньку капает, он одновременно и он сам, и советский гэбэшник в 1962 году. А главное – я ведь иду с ними. Знаешь, по опасности это примерно как восхождение на Эверест. Но ведь туда не запрещено? И каждый сам решает. А сколько погибло там? Триста человек, по-моему, когда я последний раз смотрел. Ко мне те же люди приходят. Скучно жили, много зарабатывали. А потом поняли, что за жизнь толком ничего настоящего не почувствовали и не увидели.

– А теперь могут ментом в СССР побыть?

– Или генсеком. Или ликвидатором Чернобыля. Все, конечно, больше всего хотят туда попасть. Но пока ни разу.

– Хотят ТУДА попасть?

– Людям скучно. Двадцать-тридцать тысяч евро – и ты проживаешь реально другую жизнь. Это интересно, кстати. Потому что в первые месяцы мне их поведение казалось тупым люксом. Но потом я их понял. Они везде пытаются создать комфорт. Это же здорово. Понятно, что у нас на первом месте средства выживания и так далее, но можно взять и фляжку с шотландским виски за безумные тысячи. Или эспрессо-машину. Сейчас даже появилась линия одежды у какого-то бренда. Лимитированная, специальная для таких экскурсантов. Блин, забыл название. В общем, я только за, если это им помогает себя чувствовать спокойнее. А это ведь главное – чтобы кто-нибудь куда-нибудь внезапно не убежал.

– Катастрофы – не аттракцион. Память – это не аттракцион.

– Память?

– Люди там на самом деле страдали.

– Это же все не настоящее. То, что создает Луч. Ты бывала в Берлине? Там мотто: да, в ГДР нам было плохо, это нас сломало, но всю эстетику и туризм построим на том, чтобы люди приезжали на стену посмотреть и походить в ушанке около КПП «Чарли». Тоже продажа травм, получается? И там та-а-ак травмы выпучены, чтобы никто не пропустил: пока идешь в любимый вьетнамский ресторан, обязательно столкнешься с прошлым.

– Я не была. – Настя приложила ладонь к раскалывающейся голове.

– Часто, кстати, очень часто приезжают из Восточной Европы и Германии. Они там на остальгии живут. Да и наши. Ностальгия – лучший продавец. Наверное, лучше секса. Оказаться где-то в таком месте – мечта многих, даже если там кровь-кишки.

– Ностальгия, ностальгия, – задумалась Настя. – Оружие памяти.

– А?

– Ничего.

– Прости, я хочу очень быстро все тебе рассказать, чтобы твоя голова... сама знаешь. Все-таки ты без баллона. Кстати, про Эверест! Мы еще по аналогии с ним создали баллоны. Только не с кислородом, а с разбавленными галлюциногенами-антидотами. Ты с ними всегда немного на грани реальности и галлюцинации. Как этот повар-мент, который заходил только что. А, я уже говорил. И с них еще менее радикальные выбросы, чем через шприцевой антидот. Берем с собой изолированные палатки...

Настя фоном задумалась: почему в Северной России не сделали такие баллоны? Почему она не догадалась?

– И они защищают от волн? Эти палатки? – спросила она.

– Конечно. Да. Но не от самых сильных. От сильных волн не спасают. Как и баллоны. Все рассчитано на не самые мощные волны. Но с баллонами... Ну, я это все тебе могу подробнее рассказать потом. И показать. Если хочешь.

– Мы учим подростков несколько лет, проводим кучу занятий и еще не уверены, что пустим их в лес. А у вас туристы с ходу! С шотландским виски, блин.

– Вы детей учите? Детей отправляете к Лучу?

– Пока... пока не отправляем.

– Но есть такая программа?

– Я не хочу рассказывать.

– Я про баллоны рассказал.

– Да я не знаю, кто ты, и вообще что происходит. – сказала Настя, но мужчина, кажется, правда был из Уральской России; нельзя упустить шанс. – Пару лет есть программа. Экспериментальная. Мы уверены, что подростки меньше подвержены галлюцинациям. Плюс даем им все знания, которые у нас есть. Это не туристы.

– Но дети.

– Им будет по шестнадцать плюс. Пока мы их никуда не отправляли. И, может, и не отправим, если не будем уверены.

– Ну да, ну да.

– Надо, наверное, идти к начальству?

– Да подождут. Других подследственных полно.

– Пытают?

– А?

– Пытают в вашем отделении, говорю?

– Наверное.

– Вы так спокойны.

– Экскурсанты на это подписались. А остальное и остальные – галлюцинации.

– Все просто как.

– Ты очень серьезная и напряженная. Может, выдохнешь? Слушай, это первый нормальный контакт двух Россий за годы. За пять лет, получается?

Настя молчала, а он начал рассказывать про свою страну (надо все делить на пять, наверное). В Уральской России за это время смогли построить более-менее работающее демократическое государство. То, что в Северной в газетах и властями выдавалось за закрытость, было изоляцией только от Северной России. В Уральской считали, что Северная снова пошла по прежнему российскому пути к авторитаризму и нужно от нее дистанцироваться. Уральское государство стало федеративным: туда вошли и бывшая Свердловская область, и Татарстан, и Башкортостан. Они активно сотрудничали с европейскими странами и США, обсуждали вступление в НАТО, чтобы себя обезопасить: после катастрофы Луча Китай захватил Дальний Восток и явно намеревался двинуться дальше.

Почему никто из приезжавших иностранцев-исследователей (Максим и Юля, погибшие в краматорском инциденте? Колин и Джон?) не рассказывали об этом – уралец ответить не смог. Он предположил, что, возможно, Северная Россия выбирала себе в Центр только иностранцев, верящих во все истории северной пропаганды.

– У нас говорят, что ваши...

– Кто наши?

– Руководители. Кто у вас там? Президент ваш, его окружение, директор института Елена Николаевна Цепляева. Что все они – выжившие бывшие мелкие чиновники той России. А все имперское, что генерирует Луч, для них не трагедии, а великая история. И они вообще не против, если под влияние этих повторяющихся историй попадет не только пораженная часть, но и все больше территорий. Империя прирастает новыми землями, все такое. И они еще на этом деньги делают при этом.

– Чушь же. Какие деньги? Они тоже хотят поскорее разобраться с Лучом. Вы видели наши учебники? В них все прошлое оценивается очень критически. Я тоже оцениваю критически – и живу там.

– Поэтому отказывались от любого сотрудничества? С нами? С европейцами и американцами?

Настя, годами просившая об этих контактах, ответить на это ничего не смогла.

– А что ты про колбы можешь рассказать? В которых проигрываются секунда за секундой исторические галлюцинации?

Леонид удивился.

– Мы нашли несколько недавно. – уточнила Настя. – Смотришь в фиолетовый туман и видишь буквально записанные воспоминания.

Леонид зажег сигарету, посмотрел в окно, выпустил в него дым.

– Представляю, каких люлей наши получили за потерю. Сложно и долго объяснять. Но если кратко... сейчас подумаю. В общем, как я понимаю, наши ученые поняли, что пораженные историческими галлюцинациями люди – интоксицированы. И можно брать у них кровь, когда они еще находятся под волной. Чем дольше находятся, тем сильнее поражены, понятное дело. И они сильнее и глубже получают эти галлюцинации. И забрать, записать галлюцинации можно только у безвозвратно потерянных.

– То есть они все-таки погибли. – Настя подумала о Джулии, Максе, Кирилле.

– Да. Когда наши их нашли, они находились под волной уже недели.

– И как это работает? С кровью?

– Я сам не ученый и не разрабатывал это... Но мне объясняли... сейчас будет звучать сложно и бредово. В общем, мы научились проигрывать такую кровь, как видеозапись. Как-то выделяют из зараженной крови частицы Луча с памятью о событии, складывают эти частицы в сюжеты-хронологии...

– Звучит невозможно.

– Да, понимаю. Это все годами делается совместно с США и европейцами.

– Господи. Ничего непонятно. Как это возможно? Как кровь можно проигрывать? Проигрывать?

– Приходи к нам и посмотри.

Настя задумалась. И решила пока перевести тему. Ей и очень хотелось посмотреть, как все устроено у уральцев, и было страшно. Что будет с учениками? Что будет с НИИ? Ее будут считать предательницей? А как же Кучеров? А может, незнакомец просто лжет?

– Единственное, все это хорошо, да, но мы тоже совсем не приблизились к тому, что делать с Лучом и как он действует. – сказал Леонид, прервав ее размышления. – Я бы хотел тебе предложить пойти со мной. К нам. И обменяться всем, что мы знаем.

– Не знаю.

– Думаю, с нашими разработками мы в следующем году пойдем к Москве.

– К Москве?

– Да. Пока план – старт из Казани, потом уже в пораженные территории через Нижний Новгород, Владимир. После Рязань и Подольск, чтобы зайти с юга, прямо к Битцевскому лесу, к эпицентру.

– Это невозможно.

– С дыхательным баллоном должно быть попроще. И с ним выходить из волн проще.

– У меня тоже получается. – сказала Настя. – Но кажется, что скорее случайно.

– Мы предполагаем, что если хорошо знать, что происходит в конкретном историческом событии, то можно выбраться, если каждый раз идти поперек. Делать не то, что сделал бы тот человек. Ну, настоящий. Но проблема в том, что мы редко знаем, что каждый человек реально делал в тех конкретных событиях. Потому что всегда больше знаем о чем-то масштабном, а не человеческом.

– Думаю, я и сама примерно так всегда действовала. – сказала Лозова. – Но чем ближе к Москве, тем все будет сложнее.

– Не надо пробовать?

– Надо, конечно.

– Ты уже согласна? И хотела бы пойти?

* * *

Насте показалось, что их разговор длился несколько часов. Вроде уже столько всего обсудили, но когда она бросила взгляд на часы, висевшие на стене кабинета, оказалось, что прошло всего три часа галлюциногенного времени (в реальности такой срок ощущался даже не минутами, а мгновением). Настя встала, потянулась. Она ощущала себя собой, сильной и уверенной, а не потерянной женщиной, пережившей ГУЛАГ и расстрел мирной демонстрации.

На окнах кабинета стояли решетки, но все равно было видно улицу: сквер, бочку на колесиках, из которой продавали квас, перекресток на три переулка.

– Я тут подумала. Когда вот так все контролируешь и ощущаешь, как мы сейчас, что будет, если пойти дальше? За этот перекресток? А потом сесть на поезд? Можно уехать куда угодно? Или эта галлюцинация только об этом конкретном Новочеркасске и местах, связанных с этой катастрофой? Ты сам пробовал уходить из зоны действия таких историй?

– Хорошие вопросы. Для наших будущих совместных экспедиций, – сказал уралец.

– То есть вы не пробовали?

– Пробовал.

– И?

– Расскажу у нас.

– Я почему-то думаю, что можно. И получится пройти дальше.

– И зажить другую жизнь в волне? – он чуть ухмыльнулся. – В шестидесятых со всеми нашими знаниями?

– Думаю, это возможно. Но не навсегда. Все-таки в какой-то момент наше настоящее тело попросит внимания. А когда не получит, то умрет.

– Но это годы в волне. У тебя сколько было максимум?

– Вот тут, сейчас. Сколько уже прошло лет здесь? Четыре? Пять?

– Да. Сколько прошло по-настоящему? Пара дней, получается? Три?

– Наверное. Я очень устала.

– Нужно молоко за вредность давать?

– Думаю, надо просто ограничивать количество и частоту таких экспедиций.

– Настя, ты очень серьезная. Но я уже понял, что так всегда.

– Я знаю, да. Нужно ограничивать частоту экспедиций потому, что это все-таки не просмотр кино, а полноценная добавка к жизни.

– Не молоко, а месячный отель «все включено» с хорошим алкоголем?

– Ох, это было бы замечательно.

– Мы своих отправляем! – похвастался уралец.

– Да ладно!

– То в Турцию, то в Испанию.

– Ну все, тогда решено. – сказала Настя. – Никогда не думала, что в нашей работе вообще существует конкуренция и есть рынок исследователей Луча!

– Ты серьезно? Согласна к нам?

– Я еще подумаю. Но вообще – почему нет? Это же не преступление, наверное?

* * *

Алёша, давно потерявший из виду группу Насти, присел под елкой. Запахло мандаринами.

Мандаринами? Волна? Момент, ради которого он отправился в Чащу.

Порыв холодного, кусачего ветра ударил по лицу. Алёша вздрогнул и плотнее натянул на себя куртку, его дыхание стало заметным в воздухе. Он посмотрел на небо, ожидая увидеть серые тучи. Небо оставалось голубым. Лес же преображался.

Листья увяли и осы́пались на глазах; земля под ногами зашевелилась, захрустел иней; деревья укутались в снег; на ветках повисли сосульки. Алёша протянул руку, зачерпнул горсть снега, дал ему растаять на ладони.

На ветках елки появился белобородый старик, закутанный в шубу и с посохом в руке. Он прыгал с дерева на дерево, и каждое после его касаний покрывалось снегом. Алёша разглядел на его шубе вышитые нитками снежинки.

– Мороз, Мороз! Приходи кисель есть. Мороз, Мороз! Не бей наш овес! – сказал Алёша, вспомнив, что читал про Мороза в учебниках.

– Чего? Откуда такое чудо-юдо? Тепло ли тебе?

– Мороз! Мороз!

– Кто до посоха моего коснется, никогда не проснется! – сказало существо.

Алёша захохотал.

– Почему смеешься?

– Был бы здесь сейчас тут Миша, брат мой, он бы классно пошутил про твой посох!

– Пошутил? Пошутил?

Все вокруг стало белым. Ни деревьев, ни земли, ни неба, ни фиолетового света. Белым-бело.

Алёша почувствовал, что его тело покраснело. Тут же закололо кожу. Он упал. Старик навис над ним.

– Тепло ли тебе? – спросил Мороз. – Тепло ли тебе?

Алёша услышал напев: «Люблю я в глубоких могилах покойников в иней рядить. И кровь вымораживать в жилах, и мозг в голове леденить. Метели, снега и туманы покорны морозу всегда. Пойду на моря-окияны – построю дворцы изо льда. Задумаю – реки большие надолго упрячу под гнет. Построю мосты ледяные, каких не построит народ. На горе недоброму вору, на страх седоку и коню люблю я в вечернюю пору затеять в лесу трескотню. Бабенки, пеняя на леших, домой удирают скорей. А пьяных, и конных, и пеших, дурачить еще веселей. Без мелу всю выбелю рожу, а нос запылает огнем. И бороду так приморожу к вожжам – хоть руби топором! Не ветер бушует над бором, не с гор побежали ручьи, Мороз-воевода дозором обходит владенья свои. Глядит – хорошо ли метели лесные тропы занесли. И нет ли где трещины, щели, и нет ли где голой земли? Пушисты ли сосен вершины, красив ли узор на дубах? И крепко ли скованы льдины в великих и малых водах? Идет – по деревьям шагает, трещит по замерзлой воде. И яркое солнце играет в косматой его бороде. Поцарствуем славно зимою, а летом глубоко уснем. Войди! Приголублю, согрею».

Алёшу унесло в память. Перед каким-то Новым годом; они с Мишей на кухне; наверное, уже каникулы, на тарелках лежат тонкие блинчики с вареньем и сгущенкой; в комнату в праздничной суете забегают родители и бабушка с дедушкой; дедушка останавливается посмотреть, что за советскую киносказку братья смотрят по телевизору (Александр Роу – самый недооцененный гений мирового кино, говорит он); в ней старик с белой бородой поет новогоднюю песню про елочку, а потом посохом пытается заморозить девушку, которую бросили в лесу, потому что мачеха ее возненавидела.

Алёша услышал крики. Это его крик?

– Алёша! Алёша. Я тут!

Старик, нависавший уже над ухом со своим шепотом, отпрыгнул. Сразу стало теплее. Алёша услышал выстрелы. Там, где только что стоял Мороз, появились облачка красно-белого дыма. Выстрелы из «Мухомора». Еще несколько.

– Лежи, не двигайся!

Голос Миши. Он огляделся по сторонам: не увидел брата, но заметил, что лес снова стал осенним, как до появления Мороза.

– Ты как? – Миша подбежал, упал на колени.

– Ничего себе он сильный. – сказал Алёша. – Он еще и местность смог изменить! О таком известно вообще?

– Ты как всегда. – Миша засмеялся. – Ничего себе там не отморозил?

Алёша тоже захохотал.

– Я, кажись, в него не попал. Но он улетел куда-то в кусты.

– Я больше не чувствую запаха мандаринов.

– Да, вроде нет. – Миша кивнул, подняв нос, словно пес. – Ты зачем ушел? Обалдел совсем? Представляешь, как я волновался? Мы с Маратом тебя искали. Вон, даже пришлось выкрасть.

Он показал на «Мухомор».

– Нужно было, Миш. Проверить себя.

– Сделал просто, как мешок с говном. Понимаешь? Мешок с говном.

– Прости.

– Запомнил свое новое имя? Мешок с говном? МСГ. Так больше подходит?

– Окей, окей. А где Марат?

– Слушай, он оказался совсем... – Миша запнулся. – Фиолетовым. Говорил про святых Луча. Что все неправильно понимают катастрофу. Что он должен сам все проверить, не опираясь на чужие исследования. И все такое. В общем. Он это уже и раньше говорил все, но я думал, что это скорее хрень, а он на самом деле верит в такое. И просто нафиг бросил меня посреди леса.

– Понятно. А он взял с собой «Мухомор»? Поможешь? – Алёша облокотился на руки. Миша помог ему подняться.

– Я, может, и понимаю его. – сказал Алёша. – В том смысле, что все проверять надо. Это нормальный подход исследователя и...

У него закружилась голова, тут же заболели глаза. Миша упал. Похолодало. Белым-бело.

* * *

На второй (третий?) день пути Алёша ненадолго очнулся. Он увидел, что лежит на носилках. Слева на таких же несли Мишу. Брата несли незнакомый – судя по зеленой форме – исследователь (он позже представится Юрием Кучеровым, сотрудником НИИ) и какой-то бородатый мужчина (тот позже назовется Владимиром, Вась-Васем, смотрителем избы). Исследователь оглянулся на Алёшу.

– Тихо, тихо. – сказал он. – Постарайся не заснуть опять, это не нужно никому. Постарайся не спать до самой больницы.

Алёша снова вырубился и очнулся уже на территории Северной России. Больница (как ему запомнилось в полудреме) находилась в паре километров от здания НИИ, посреди выкорчеванной поляны. Два этажа, по десять окон на этаж, везде решетки. Братьев поднесли к входу: сами они идти все еще не могли. У дверей стояла директор института Елена Николаевна Цепляева, выглядевшая очень недовольной.

– Ну вы наделали делов.

– Да очухаются, – сказал Кучеров. – Хотя я вообще не понимаю, как они могли пережить такую волну. Настю мы потеряли, я не знаю, где она. Мы всё осмотрели. Американцы тоже пропали.

– Понятно. – бросила Елена Николаевна. – Понятно хоть, что эти там забыли? Юрий? Вас пока, гениев, не спрашиваю.

Кучеров пересказал ей слова самих братьев о том, что Алёша пошел проверить себя в настоящей волне, а Миша отправился его спасать. В Чаще они наткнулись на галлюцинацию с Морозом, который их чуть не убил и почти совсем заморозил (кажется, он каким-то образом понизил температуру их тел ниже 30 градусов). Кучеров наткнулся на них случайно, когда шел обратно после исчезновения Насти в компании Вась-Вася, то есть Владимира, который, к счастью, жил недалеко и согласился помочь ему, измотанному после новочеркасской волны.

– Как я понял, их было трое. Они так сказали. Но мы нашли только двоих, – сказал Кучеров.

Алёша оглянулся: Марата и правда нигде не было. Их занесли в больницу, и Алёша снова уснул.

7. Письмо из Битцевского леса

Антон Цветов отправил письмо Константину Волкову в мае 2022 года. О других письмах нам неизвестно. Константин ему ничего не ответил и никому о письме друга не рассказывал.

Вероятно, у Цветовых или в их квартире (находилась в эпицентре катастрофы, уничтожена), или в подземной комнате остались записи и отчеты о том, что они наблюдали в этом обрыве в Битцевском лесу.

Примерно через месяц после даты письма случился выброс Луча – крупнейшая катастрофа в истории человечества. К сожалению, из письма Цветова непонятно, что именно они нашли под землей. Вероятно, Цветов продолжал копать там, где им с Валентиной начали видеться события из прошлого. Судя по письму, эти видения были похожи на галлюцинации Луча – но довольно слабыми, еще не поглощающими разум, не идущими ни в какое сравнение с теми, что случаются во время волн Луча сегодня.

Исследователи центра изучения Луча Уральской России, действующего совместно с НАТО, предполагают, что Битцевский лес, ближайший к центру Москвы, был годами чем-то вроде «легких империи», он сотнями лет каким-то образом накапливал все, что происходило в стране.

Как мы знаем, сами Антон и Валентина Цветовы погибли при выбросе и взрыве Луча. Точнее – их местоположение неизвестно, как и миллионов других пропавших без вести. Их дети, Алексей и Михаил, в момент выброса находились на каникулах у родственников под Мурманском. Сейчас они проживают на территории Северной России. Один из наших источников указал, что в этом году они оба начали учиться в местном институте по исследованию Луча – правительственной организации, созданной руководством новой страны. Известно, что подростков набирают в нее насильно, чтобы проводить над ними эксперименты по влиянию галлюцинаций и нового оружия; там же их готовят к экспедициям. Исследовательский центр Луча Уральской России сообщал, что несколько подростков из предыдущего ученического набора уже погибли или сошли с ума. Также в Уральском Центре считают, что Алексей и Михаил Цветовы не знают, чем занимались их родители. Мы публикуем эту историю и их имена из-за общественной важности. Возможно, письмо Антона Цветова – одно из самых важных свидетельств в истории человечества.

8. Худшие люди в мире

Алёша и Миша мгновенно стали самыми ненавидимыми людьми на планете. Журналисты (от соседних стран до африканских; был даже один запрос из Новой Зеландии) хотели взять у них интервью. Издательства предлагали контракты с невероятными гонорарами, чтобы вместе написать биографическую книгу с заголовком вроде «Я сын тех, кто уничтожил Россию» (как пример все три издательства прислали «Сына террориста» Зака Ибрагима). В Украине, Польше, Чехии, странах Балтии призвали арестовать братьев, чтобы выяснить, не знали ли подростки о том, чем занимаются их родители, и не виновны ли они ли сами в том, что на всей планете нарушился привычный ход жизни.

Сами братья узнали о резонансной статье только через месяц с небольшим – когда их наконец отпустили из больницы, в которой они оказались скорее в заключении, чем на лечении от последствий волны с Морозом.

Больница далась им нелегко еще и потому, что их разделили по изолированным комнатам, куда не проходили звуки и уличный свет. Не было ни телевизора, ни книг, ни видеоприставок, ничего, что, по идее управляющих больницей, позволило бы пациентам видеть и проживать другие истории и миры. Конечно, оставались воображение, разум, внутренние мысли; чтобы их сбить, каждые полчаса (или чаще?) в комнате звучала сирена, похожая на скрежет по металлу, наложенный на детскую песенку. Звучала она даже ночью – никаких глубоких снов. Кормили столовской едой – без вкуса и запаха.

Из-за постоянного недосыпа реальность стала плыть уже через пару дней (вроде хотели достичь противоположного?). На седьмой день сирены прекратились. Братьям разрешили выходить из карантинных комнат в общие помещения больницы.

Братья никогда не расставались так надолго. Встретившись, они обнялись и ударили друг друга в плечо. Алёша рассказал Мише, что все эти дни проговаривал себе любимые книги. Брат рассказал, что он, сцену за сценой, без пропусков, проигрывал сначала все классические «Звездные войны», а потом «Властелина колец».

В столовой помимо них находились десятки мужчин, женщин и подростков. Некоторые из них бродили из угла в угол, что-то бормоча себе под нос. Помещение напоминало школу. На бледно-зеленых стенах висели искусственные цветы. Залы и коридоры, кажется, были выстроены буквой Н.

Когда они доедали картофельное пюре, к ним подошла девочка их возраста.

– Хочешь картошки? Или чего? – спросил Миша.

Девочка уставилась на них, а потом потребовала немедленно сесть на пол, никто не разрешал им тут разгуливать, здание школы захвачено, и они будут в заложниках, пока из Чечни не выведут федеральные войска.

Миша переспросил, о чем она. Алёша шепнул ему, что девочка, видимо, потерялась в исторической волне.

– Уже несколько столетий вы разрушаете нас как народ, как культуру, с таким одержимым упорством, что поневоле хочется спросить не «за что?», а «зачем?», – закричала она. – В ваших действиях нет ни логики, ни цели, кроме хаоса и боли. Ваши речи – сплошное лицемерие, а смысл – вывернут наизнанку. Вы называете разрушение – спасением, оккупацию – прогрессом, бомбежки – освобождением. Вы уничтожили нашу историю, травили нашу землю огнем, а потом говорили, что несете нам цивилизацию. Наш народ вы насильно вывозили в товарных вагонах, лишенных всего, чтобы выбросить в чужих степях Казахстана. Вы говорите о борьбе с терроризмом, но люди исчезают в тюрьмах, их пытают, калечат, ломают, заставляют предавать своих. Вы уничтожили десятки тысяч жизней, наших и своих, потратили немыслимые деньги ради клочка земли, называя это защитой целостности страны. При том, что Китаю отдаете куда бóльшие территории без войны и шума. Где же здесь ваша логика? Если не подчинюсь – вы меня просто убьете, так? Если не подчинитесь и не сядете, то вас сейчас расстреляют. Сели на пол быстро!

Братья ничего не сказали, Алёша пнул Мишу под столом («молчи»). Подошла женщина постарше и сказала им, что эта девочка совсем свихнулась и теперь каждому по несколько раз в день пересказывает слова чеченских боевиков. Она представилась Людмилой Игнатенко и рассказала: «Муж мой, Вася, без маски прыгнул в самое пекло. Он потерял сознание. В больнице он мне сказал, чтобы я уезжала к родителям. Говорил, что на атомной станции авария – это небезопасно. В больнице врачи мне говорили, что это не муж, а реактор – сгорите вместе. Говорили, но я не уходила. Я готова была выцарапать глаза за такие слова. Не могла я его бросить. Он звал каждую минуту. Не разрешали обниматься и целоваться. Но Вася был нормальным, без отеков, красивый, как его можно было не обнять. Конечно, мы обнялись. После этого мне пришлось постричь волосы и снять с себя полностью одежду. На волосах было много радиации».

Алёша отметил на будущее поискать в книгах о людях, которым галлюцинации полностью заместили сознание. Братья дослушали «Людмилу Игнатенко», попросили ее рассказать подробнее, про Чернобыль послушать всегда интереснее, чем про что-либо.

Она поблагодарила их и сказала не забывать два раза в день пить таблетки с йодом. После чего подсела к девочке, пропавшей на войне в Чечне.

Миша сказал Алёше, что он точно-точно в порядке. Помнит, кто он, помнит родителей, помнит их детство, и вот конкретные примеры, чтобы свериться: помнишь, собирали замки для ниндзя из «Лего» или делали «зубастиков» из каштанов? Алёша сказал, что тоже в порядке, помнит замки и зубастиков, и у него в голове вроде бы не осталось ничего от «Морозко» или колобка.

– Почему мы тогда здесь? – спросил Миша. – Это ведь психушка реально?

* * *

На десятый день во время обеда в столовую зашли двое санитаров, подошли к братьям, перевернули их тарелки с чечевичным супом.

– Мрази. Вы мрази. Ответите! – крикнул один из них, нависнув над ними.

– Чего-о-о? – сказал Миша.

– На бесплатных харчах тут! А должны сидеть или с мамкой и папкой своими быть. – сказал санитар.

– В чем дело-то? – сказал Миша.

– Мы ничего не нарушали. – сказал Алёша. – Что происходит?

С кухни на санитаров прикрикнула повариха (она всегда накладывала братьям порции побольше). Те еще раз злобно посмотрели на братьев и ушли.

– Так, а вытирать это все кто будет? – крикнул им вслед Миша, оглядывая разлитый по полу суп. – И почему каждый раз суп?

Так Алёша с Мишей впервые столкнулись с теми, кого разожгла (потом братья стали называть такое состояние «разжижением мозгов») статья про их родителей, копавших яму в лесу.

К ним снова подошла девочка, осознающая себя чеченским террористом. Она спросила, не нужна ли им помощь или защита.

– У нас есть двадцать стволов, всех порешаем. – сказал она. – Эти двое – менты? Похожи на ментов. Их мы всегда готовы.

Миша сказал, что если будет нужно, то они к ней обратятся. Девочка деловито протянула ему руку.

– Да, обращайтесь.

В следующие дни братья по кругу обсуждали одно и то же. Почему и зачем их поместили в больницу? Для подстраховки? Или такое наказание за побег? Они спрашивали об этом у поварихи, санитаров и женщины в черном костюме, которая выглядела начальницей и часто молча наблюдала за больными, прогуливаясь по помещениям. Никто не отвечал.

* * *

На третью неделю женщина в черном костюме вызвала их к себе в кабинет. Когда они сели напротив, женщина протянула им через стол два листка.

– Заполните, пожалуйста. – сказала она без привет-как дела. – До завтра. Можно утром на завтраке отдать санитарам.

Алёша взглянул на листки с заголовком «Тестирование Екатерины Кузнецовой». Это были опросники, где под каждым вопросом было достаточно места для развернутых ответов. Он вчитался в вопросы (брат сказал: «Расскажешь потом, что там?»):

Женщина подождала, пока Алёша дочитает опросник, встала из-за стола и поманила рукой. Они перешли в соседнее помещение (черные стены, освещение только от тусклой белой лампы на столе). В центре комнаты стояло кресло, похожее на стоматологическое, на нем девочка лет тринадцати с отстраненным, пустым взглядом. Потерявшаяся в чеченской войне.

Кузнецова сказала братьям сесть на стулья у стены, подошла к пациентке, надела ей на голову шапочку, к которой тянулись три разноцветных проводка.

– Амина, ты находишься в безопасном месте.

Женщина нажала на кнопку, раздалось гудение.

– Расскажи, что ты видишь.

Амина посмотрела (взгляд зажегся) на женщину, потом повернула голову к братьям.

– Не обращай на них внимания. – сказала Кузнецова.

Девочка заговорила: ^[3]

■ ■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■ ■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■ ■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■ ■■■■ ■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■ ■ ■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■ ■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■ ■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■ ■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■ ■■■ ■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■ ■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■ ■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■ ■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■ ■■ ■ ■■■■■■■ ■ ■ ■■■ ■■■■ ■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■

Женщина в черном надрезала Амине руку. Залила в рану жидкость красного цвета.

– Действуем от противного. – объяснила она. – Все о том же и о том же. Мы нашли: повторяет и повторяет свидетельства ■■■■■■■■■■■^[4] из Новых Алдов. Как записанная пленка, как выжженное в памяти выжигательным аппаратом.

Девочка еще несколько минут продолжала рассказ, потом резко заснула. Очнулась через несколько минут.

– Это все сводит меня с ума. Я больше не могу.

– Девочка моя, Аминочка. – сказала женщина в черном. – Я делаю все возможное. Это процедура тебе для облегчения, ты же знаешь.

– Я, я чувствую, будто кто-то постоянно наблюдает за мной. Я вижу их. Они повсюду. Эти тени. Все переплетается. Я не знаю, где реальность. Сначала они стояли далеко, просто наблюдали. Мужчины в военной форме. Но теперь уже рядом, всегда за спиной или передо мной.

– Почему же ты тогда отказываешься от терапии? Почему выбрасываешь препараты?

– Я не знаю.

– Нам нужно немедленно возобновить лечение. Не надо больше закапывать таблетки в горшки.

– Хорошо.

– Это ломка. – сказала она братьям. – Я испытывала... Она не похожа на то, что можно ожидать от наркотиков или алкоголя. Эта ломка... ты распадаешься. То горишь, то становишься льдом. Сердце то стучит, то замирает. Паника, умиротворение, паника. В голове – голоса, крики, хохот. Если совсем плохо, то существа, картинки, миры просто сменяются один за другим и совсем теряешься...

Кузнецова посмотрела на братьев.

– Что же мы создали? Почему мы на это не обращали внимания и жили своими жизнями? Скольких замучили? Все эти катастрофы. Все эти события...

Алёша удивился такой откровенности (блин, сама работает в больнице, которая больше напоминает тюрьму).

– А вы скоро выпустите нас отсюда? – Миша, кажется, думал о том же. – Сколько можно уже?

Кузнецова покачала головой.

– Завтра опросник не забудьте принести.

* * *

На какой-то день, когда братья уже переговорили со всеми потерявшимися в волнах, они приметили их ровесника, который всегда сидел отдельно от всех и часто поглядывал в их сторону. Как только они к нему подошли, тот сказал: «Нет, нет, нет», оставил тарелки с салатом и макаронами и вышел из зала. Братья запомнили, в какой из комнат тот скрылся, и тем же вечером к нему зашли. Мальчик лежал на диване, уткнувшись в книжку.

– Во-первых, откуда у тебя тут книжки? Во-вторых, как тебе «Рождение мага»? – спросил Алёша, разглядев зеленую обложку, на которой был нарисован волшебник на фоне фэнтези-города.

Парень чуть опустил книгу, показав глаза.

– Ничего, но я перечитываю. Лет десять спустя.

– Очень предсказуемая, но не оторваться. – сказал Алёша.

– Все так.

– Чего пришли? – он совсем опустил книгу, но так и остался на диване.

– Я Миша, это Алёша.

– Да знаю.

– А ты?

– Какая разница?

– Ты ведь здесь случайно? И здоров? – спросил Алёша, удивив Мишу. Незнакомец не подал виду.

– Дайте почитать?

– Да ты же читал ее уже, – сказал Миша.

– Ну ладно, – незнакомец свесил ноги с дивана. – Дверь хоть закройте.

Миша выглянул в коридор, там никого не было, медленно прикрыл дверь.

– А есть смысл? Тут же все? – он постучал указательным пальцем по виску.

– Ну, наверное. Но хотя бы чудики нас не услышат. А то кто знает.

– Чудики?

– А вас не достали все эти истории и проживания страшного и невероятного? Я больше слышать не могу. Все, каждый, страдальцы. У каждого – уникальные страдания, и обязательно их нужно рассказать. Да, жизнь дерьмовая и сложная. Но можно не ныть.

– Я в целом согласен. – сказал Миша. – У меня все эти истории давно спутались.

– О чем вообще речь? – сказал Алёша. – Ты к чему?

– Галлюцинаци-и-и. – протянул незнакомец. – Волны-ы-ы-ы памяти-и-и!

– Но это же важно фиксировать. Память, историю, остальное.

– Да, да. Но конкретно мне эти все истории зачем знать? Зачем учить все это?

– Ты тоже учишься в «Луче»? – удивился Миша.

– Ну, – он точно не хотел этого говорить, но было поздно. – Учился. В прошлом году. А теперь здесь. И да, я – Дима.

– И чего ты тут, Дима?

Полчаса он рассказывал, что решил имитировать поражение галлюцинациями после того, как в прошлом году их школьный поход (он был с первого набора НИИ) в зараженный лес пошел не по плану. Преподаватель и группа из десяти учеников, в том числе Дима, брели через болота, подошли к церкви, и там, на ночевке, попали в сильнейшую волну. Почему так случилось – непонятно, они находились в считавшейся безопасной территории, всего в десяти километрах от главной мухоморной границы. Пятеро учеников остались там, другие и преподаватель вернулись с поехавшей крышей, и только Дима остался в нормальном состоянии и смог рассказать о том, что с ними произошло. Например, о том, как одноклассник перед смертью воткнул себе в глаза две палки, выкрикнув: «До свиданья, друг мой, без руки, без слова». Потом класс добрали новыми учениками.

– Одну из них вы встречали. Которая пропала в Чечне. Она моя однокурсница, – сказал Дима.

– А остальные? Тоже здесь?

– Да. Но их не выпускают из палат. Они совсем вжились. Совсем вжились в роль военных и убийц.

– И ты?

– И я решил, что не хочу сойти с ума. И вообще не хочу это все изучать. Поэтому тоже сделал вид, что я того. – он покрутил пальцем у виска.

– А домой поехать? – спросил Миша.

– Ну. Отец вряд ли обрадуется.

– Отец?

– Он заместитель председателя парламента. Представьте, как это будет выглядеть, что сын бежал с передовой?

– И сколько ты собираешься тут сидеть?

– Я не знаю.

– А сколько уже?

– Месяцев пять. Нет. Семь? Или восемь?

– По-моему, проще все рассказать, чем сидеть тут. Это же тюрьма.

– Но тут я все еще я. И не испортил семье жизнь. Я боялся сначала, что меня раскроют. Но в итоге все оказалось очень просто. Главное – говорить побольше странных деталей про катастрофу. Личное проверить невозможно. А находить частицы Луча в организме наши толком и не научились.

– Блин. Не могу поверить, – сказал Миша.

– Тоже хочешь? Я могу научить, как рассказывать истории. А так... Так тут нормально. Почитать можно, кормят нормально, если не палиться и нормально с санитарами общаться. Чудики только. Но вдруг вы захотите?

– А я не пойму кое-что другое. – сказал Алёша. – Вроде ведь волна с историей... она одна в одном месте. Как они могли поверить, что рядом и Чечня, и твоя? У тебя же другая волна, да?

– Но ведь в этом и прелесть. – сказал Дима и повысил голос. – НИКТО НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТ И НЕ ЗНАЕТ НА САМОМ ДЕЛЕ.

– И какая у тебя история? – спросил Алёша, который и понимал его страх, и хотел уже пойти рассказать обо всем женщине в черном.

– Перевал Дятлова.

– Умно, – сказал Алёша.

– Почему? – спросил Дима.

– Все знают, но никто не знает, что там на самом деле случилось. – ответил Миша.

– Умно!

– Интересно.

Алёша задумался, что Луч такое генерировать и не должен – где там историческая катастрофа? Или это такая история, которая повлияла на многие жизни и поколения людей? И правда, кто вообще может быть уверен хоть в чем-то, что касается Луча и его исторических галлюцинаций? Мультфильмы же он тоже воссоздает?

Прозвучал отбой. Братья пообещали Диме, что завтра снова к нему зайдут. На следующий день их выписали из больницы.

* * *

Выбравшись из новочеркасской галлюцинации, Настя увидела, что рядом с ней нет ни Кучерова, ни американцев. Она была все на том же заводе в Старой Руссе. Не было и ее нового знакомого из Уральской России, хотя он точно должен быть где-то в этом помещении. Лозова оглядела помещение и посмотрела наверх, туда, где под потолком висели краны и откуда, когда исследователи засыпали, донесся шорох. Она нашла лестницу, поднялась наверх и увидела Леонида. Тот лежал на полу в маске, от которой провод шел к двум висящим на поясе литровым баллонам. Мужчина дышал ровно и выглядел будто в больнице под наркозом.

– Ладно, Леонид, наверное, еще встретимся, посмотрим, сейчас мне надо уходить.

* * *

Вернувшись в НИИ, братья увидели на стенах надписи маркером «Алёша и Миша – черти», «Предатели», «Отчислить»; в их комнате все вещи были перевернуты, пахло чем-то дохлым.

– Суседку надо бы позвать, – сказал Миша.

В комнате появились директор НИИ Елена Николаевна Цепляева и Настя Лозова. Настя обняла братьев, Цепляева сказала, что им нужно поговорить, но лучше не здесь, а в ее кабинете.

– Да, было бы отлично обсудить, какого хера вы поместили нас в психушку, – сказал Алёша. Сказал и сам удивился и своему тону, и подобранным словам. Миша встал поближе к брату. – Мы не сделали ничего такого.

– Так. Это было для вашего же здоровья и безопасности, – ответила Цепляева, – Надо было убедиться, что вы не сошли с ума после волны.

– Сойти с ума можно было в вашей психушке. Кто вообще так обращается с людьми?

Оказалось, Настя не знала, что братьев поместили в больницу. Она думала, что их в последние недели прятали в другой части НИИ, может, в каком-то из домов преподавателей, подальше от общежития, чтобы они не сталкивались с другими учениками после публикации об их родителях. Но в психушку?

– Господи, серьезно? – проговорила Настя. – Их?

– Не хочу углубляться сейчас, но... – директор запнулась. – Решение изолировать их на какое-то время принимала не я.

– А кто же? – спросила Настя.

Директор показала пальцем наверх.

– Очень интересно. – возмутилась Настя. – А зачем вообще?

– Подождите, подождите. Все обсудим. Но сейчас, к сожалению, есть тема поважнее. Идемте?

– Ну хорошо. – сказал Алёша. Ему понравилось быть злым и резким.

* * *

В кабинете директора братьям дали копию журнала со статьей о родителях и распечатку с переводом на русский. Там даже была их фотография, очень давняя, совсем из их молодости, на которой они стояли около мангала на природе с несколькими друзьями. Она была подписана: сотрудники НИИ на праздновании 9 мая в Битцевском лесу.

– Мама с папой, – только проговорил Алёша. Миша приобнял его. Они начали читать.

Статья была недлинной, минут на пять, но братья вчитывались в каждую строчку по несколько раз: и чтобы понять, о чем речь, но и еще – это ведь был почти привет от папы.

– Не может быть, – сказал Миша, когда они дочитали.

– Бред какой-то. – ответил Алёша.

– Написано очень подробно. – сказала Цепляева.

– Да, написано. – сказал Миша. – Но я не поверю, что они могли такое сделать.

– Я тоже не хочу верить, но... – начал Алёша.

– Не-а. Ерунда.

– Тут письмо. И похоже все на папу. И я помню, как мы ходили с ним по лесу по одним и тем же местам.

– И чёрта?

– Вроде нет. Такого нет. Или да. Но у меня тогда все вокруг переплеталось с воображением, не уверен... И еще.

Алёша замолк, вспомнив, что кроме Миши рядом еще директор Центра, Настя и несколько других руководителей.

– Вы там были? В этом месте? – в разговор вклинилась Цепляева. – Понимаете, насколько это важно? Вы думаете, зачем мы вообще здесь работаем годами, зачем исследования проводим, отправляемся в опасные экспедиции? Знаете, сколько людей погибло в это чертовом лесу? А оказывается – у нас учится тот, кто был в эпицентре до самого начала, а его родители все это и устроили! У меня просто нет слов.

Алёша посмотрел на Мишу, потом на Настю. Он рассказывал ей о похожем месте, когда попал в учебную галлюцинацию с колобком.

– Ты ведь не помнишь ничего из этого? Точнее – вы оба ничего не помните? – спросила Настя, смотря Алёше в глаза.

Настя, похоже, никому об этом не рассказала и сейчас не хочет, чтобы другие узнали?

– Да я вообще в этот лес почти не ходил. – сказал Миша, посмотрев на брата.

– Мы с папой бывали там. Но просто гуляли. Катались с горок. Белок искали и кормили. Он рассказывал про историю леса и сколько всего в нем происходило в разные эпохи. Иногда брали по книжке и сидели читали на лавке где-то в хвойной части. Но ничего такого. Никакого бункера или люка я не видел. Вообще.

– Еще вернемся к этому. – сказала Елена Николаевна. – Я все равно не могу поверить. Как мы вас отобрали, если ничего не знаем о вашем прошлом? Это к вам, Анастасия, вопрос.

– Я принесу все тесты и документы.

– Сегодня же.

– Хорошо. – сказала директор НИИ. – Так. Сегодня или завтра еще поговорим более подробно. Надо выяснить все, что вы помните. Простите. Я не могу поверить.

– Пойдем? – Миша встал из-за стола, положил Алёше руку на плечо.

– Угу.

Длинный коридор к учебной части шел через лаборатории. Рабочий день закончился, в коридорах и комнатах было тихо, чуть потрескивали лампы на потолке. Вдоль стены стояли лавки. Братья уселись на ближайшую. Алёша сразу же заплакал. Мише тоже хотелось, но он пацан – это раз, надо брата поддержать – это два.

– Как так. – Алёша сказал очень тихо. – Они же должны были понимать, чем это все может обернуться.

– Да уж.

– Сколько людей погибло. Сколько пострадало. И мы.

– Угу.

– Я не говорил там... тебе. Про колобка. Я тогда хотел прибежать туда. У меня всплыла в голове дверь в какое-то помещение. Меня туда тянуло. Папа, наверное, рассказывал. Но я уверен, что никогда ни в каком бункере не был. Но какая-то дверь в земле... У меня есть эти ощущения про нее.

– Чего не рассказывал?

– Не знаю.

Алёша знал, почему: он хотел поскорее забыть свой провал с колобком, когда единственный из группы не справился.

– Ты в следующий раз все рассказывай.

– Хорошо.

Коридор казался бесконечным, они шли по нему минут десять, так никого и не встретив. Попадались кабинеты и лаборатории физиков-экспериментаторов, биологов, геологов, приматологов.

– Я их все равно люблю. – сказала Миша. – Думаю.

– Но ты не зол на них?

– Что они виноваты в самой страшной катастрофе в истории человечества? Но они же наверняка не знали.

– Я бы очень хотел у них спросить.

Они спустились по лестнице в общий зал. Оттуда было уже совсем близко до общежития.

– Интересно, конечно, как теперь все дальше пойдет.

– Ты о чем?

– Мы теперь сыновья тех, кто почти мир уничтожил. Помнишь надписи и плакаты про нас? И нашу комнату? Не думаю, что так просто все закончится.

– Жаль, Марат ушел.

– Но Камилла здесь. Надеюсь.

Они поднялись на свой этаж. У комнаты как раз стояла она (в гневе).

– Как ты мог просто уйти? И не позвал с собой?

– Так, я пока пойду в комнату. – Алёша протиснулся мимо нее и закрыл дверь.

– Подумал, слишком опасно.

– Это потому, что я девушка? Ты совсем? Слишком опасно? Думал, я не справлюсь?

– Все не так... Мы думали, вернемся через день. Два максимум.

– День-два? Уже больше месяца прошло. И я одна была. Я подумала, вы погибли. И что ты погиб!

– Прости, – сказал Миша. – Но мы бы так и вернулись. Но нас закрыли в психушке...

– Я слышала. Это ужасно. Я хочу об этом услышать всё... Но подожди. А где Марат? Он с вами был?

Миша рассказал ей, что тот решил самостоятельно отправиться к Лучу. Камилла не удивилась и сказала, что ей давно казалось, что он не закончит учебу.

– Камилл, – Мише показалось, что она немного успокоилась и можно спросить самое важное.

Они зашли в их с братом комнату. Камилла налила себе воды и села на кровать Алёши.

– А?

– Что ты думаешь о?..

– О чем ты?

– О моих родителях.

– А что я могу думать?

– Ты меня теперь тоже ненавидишь?

Она поставила стакан с водой на прикроватную тумбочку.

– Ты дурак?

– Я...

– Нет, конечно. Я все понимаю. Блин. Ты правда дурачок. То, что думаешь так... Это даже обиднее, чем то, что вы не взяли меня с собой.

– Камилл.

* * *

Заснуть не получалось. Камилла давно ушла. Алёша смотрел в потолок, Миша рассматривал брошюру с описаниями разработок нового мухоморного оружия.

– Я ненавижу Луч, я хочу его уничтожить и уничтожу. – сказал Алёша.

Миша вздохнул, минуту или больше не отвечал.

– Не думаешь, что можно на это забить? И пусть это сделают другие?

– Ты же говорил, что хотел бы стать мухомороборцем?

– Да.

– И?

– Ты чего злишься-то?

– Ты не хочешь, чтобы это все закончилось?

– Хочу.

– Зачем мы вообще здесь?

– Я хочу помогать чем смогу. Ходить в экспедиции, да. Но уничтожить Луч... Не то, что он навсегда? И до него никогда не дойти? И прости...

– Что?

– Ты обидишься.

– Нет.

– Ну как ты дойдешь? Я хотя бы хожу в зал, и вообще. Ты посмотри. – Миша потрогал руку Алёши, где могли бы быть бицепсы. – Не обижайся только.

– Ты думаешь, это так важно?

– А как? Сколько идти до него? Куда придется забираться, чтобы до него дойти? Сколько сражаться?

– Но ты не хочешь его уничтожить? Я очень хочу. Я ненавижу его.

– Я просто думаю, что хоть это все и так, но надо реалистичнее думать. Мы даже не знаем, из чего он состоит. Что вообще это все фиолетовое?

– Частицы.

– А почему они бьют вместе? Почему все это происходит? Что вообще около него и что на месте Москвы? Может, там вообще циклопы стометровые ходят?

– Ну, вряд ли циклопы... скорее уж лешие или черти.

– Какая разница, Алёш. Стометровые! Помнишь про двухсотметрового Кощея в Максе Бравом?

– Это кино.

– Я только к тому, что тебе надо готовиться. Если ты реально хочешь унитожи-и-и-и-ить Лу-у-у-у-уч.

– Но ты пойдешь со мной?

– Куда?

– Если будет экспедиция к нему и придумается способ уничтожить.

– Не знаю.

– Как?

– Я пожить хочу.

– Уничтожим – и будем лучше жить.

– Зачем мы сейчас это обсуждаем? Может, этого никогда не будет.

* * *

Утром их прямо в комнате общежития опросили северороссийские спецслужбы. Мужчина с женщиной зашли прямо в комнату, задали несколько формальных вопросов о родителях, прогулках по лесу в Москве до Луча и больше не беспокоили.

Следующие недели с братьями общались только Камилла и Настя. Остальные, даже преподаватели, их сторонились или брезгливо на них косились. Некоторые – то стреляли в них мокрыми комками бумаги, то как бы случайно толкали в коридорах, то в открытую называли приспешниками или создателями Луча. Одна из одноклассниц на уроке по восточноевропейским сказочным существам наорала на них, обвиняя в гибели ее мамы, папы и трехлетнего брата.

Больше доставалась Алёше. Как-то его попытались окунуть головой в унитаз («классика», сказал Миша). Когда братья держались вместе, все более-менее обходилось. Сами они не особо страдали от буллинга и больше говорили о родителях. Чаще всего – о том, что никогда нормально их не знали. Алёша снова подробно рассказал брату о галлюцинации с колобком и том, что в ней ему хотелось добраться до некой двери.

– Получается, я тот бункер видел? Или был там? Но я ничего такого не помню совсем.

– Вы правда часто ходили в лес.

– Это да. Да.

– А я все время дома за компом сидел.

– Да.

– Надо было вместе с вами. Может... может, я бы как-то всему это помешал.

– Да как? Я там точно не был. Мы туда не ходили.

– Не знаю. – Миша задумался, и Алёше показалось, что он никогда не видел его таким. Повзрослел, что ли? – Но хотя бы больше времени рядом провели.

* * *

По совету Насти руководство НИИ согласилось на некоторое время отправить братьев на каникулы домой. Возможно, за эти дни обстановка чуть уляжется, ученики и преподаватели переключатся на новые проблемы, тем более что приближались экзамены. Алёша с Мишей сразу согласились.

В деревне на берегу Баренцева моря братьев встретил соленый и резкий ветер. Бабушка и дедушка ждали на автобусной остановке. Совсем уже пожилые, но из-за долгожданной встречи – бодрые и веселые. Пока они шли к дедушкиным «Жигулям», бабушка раз за разом повторяла «Мои дорогие, мои дорогие, наконец навестили» (не виделись около двух месяцев). Дедушка, как всегда, больше молчал. Машина, хоть ей и было лет сорок, сразу завелась. Братьев сразу телепортнуло куда-то в давние и уютные времена.

Дорога от остановки до дома шла мимо моря, прямо по заснеженному берегу.

После катастрофы Луча поселок расцвел. Многие бежавшие из других регионов обосновывались в умирающем поселке. И теперь вместо сотен человек в окрестностях жили несколько десятков тысяч. Дома строились один за одним, открывались магазины и кафе. В ДК, работавшем в последний раз во времена «Ассы», теперь каждый вечер включали фильмы, которые отправляли в Северную Россию с гуманитарной помощью. Случился бум ловли, каждый третий стал рыбаком. Каждый второй что-то продавал. Кто-то в прошлой жизни вряд ли бы поверил, что оживить деревни в глубинке можно крупнейшей катастрофой в истории человечества.

Они подъехали к одноэтажному дому, выкрашенному в голубой цвет. Пока дедушка загонял машину в гараж и бабушка пошла разогревать обед, братья присели на вечную лавку около забора.

– Не думал, а это все настолько ощущается домом. Как спокойно, – сказал Миша.

* * *

В доме с красной жестяной крышей и правда ничего не изменилось ни с их отъезда в НИИ, ни с лета 2022 года, когда братья (Алёше было девять, Мише – десять) приехали сюда на каникулы, а потом случилась катастрофа Луча, родители погибли. Тогда бабушке с дедушкой, которые десятилетиями жили бытовой жизнью, пришлось заниматься внуками: чем кормить, когда больше не работают никакие супермаркеты? в какую школу отправить? как им пережить смерть родителей? чем вообще увлекаются подростки и чем их занять? Подход быстро нашелся: вернуться в то же бытовое спокойствие, не делать ничего резкого, время и рутина все настроят. Огород и скотина кормили; ребята пошли в ближайшую школу (в ней шла прежняя программа, иногда показывали десятиминутные фильмы про катастрофу и новую страну); про родителей не говорили; Алёша не вылезал из исторических и научных книжек, Миша – из приключенческих комиксов и сериалов.

* * *

Братья некоторое время посидели, рассматривая поселок и море метрах в пятидесяти. Бабушка позвала их обедать. В комнатке стояла небольшая плитка на две конфорки, стол, кровать, укрытая пледом в клетку. Пахло картофельным супом. Еще в автобусе по дороге братья договорились объяснить, почему они вдруг приехали посреди четверти. Миша рассказал о статье в журнале, об экспериментах родителей и том, как их теперь все ненавидят. Оказалось, бабушка с дедушкой все знали: об этом рассказывали по телевизору, а к ним самим заезжали журналисты. Алёша спросил, не приставали ли к ним соседи с этим, но бабушка с дедушкой сказали, что нет, никто их не донимал. По их слишком спокойным лицам братья поняли, что, конечно, к ним приставали и, может, даже слишком, но жаловаться они не станут.

– Ваши родители были очень необычными людьми. – сказала бабушка. – И такими умными. Я почти никогда не понимала, чем они занимаются.

– Да ничего не рассказывали никогда, – сказал дед. – Секретность.

– Правда? Я так плохо их помню, – сказал Алёша.

– Они были военными учеными, служили стране. Потом зачем-то пошли против и лишились работы, – сказал дед.

– Это как? – спросил Миша.

– Не будем об этом, – сказала бабушка.

– Были против своей страны, – сказал дед.

– Мне они говорили о другом! Наоборот, – сказала бабушка. – Что, наоборот, хотели сделать такое, чтобы защитить, чтобы, если надо, использовать такое оружие, которого нет ни у кого. Чтобы самая сильная страна была.

– Ерунда это все, – дед встал с кресла, включил телевизор. – Даже говорить не хочу об этом. Когда уже суп?

По телевизору шло какое-то дискуссионное шоу, в котором трое ведущих обсуждали слухи о том, что в Уральской России не хватает овощей. Дед сел за обеденный стол поближе к телевизору.

– Я не верю тому, что про них сейчас говорят. Все это ерунда. – сказал дед.

– Вы их не слушайте. – добавила бабушка. – Ваши родители прекрасные люди.

– Но вы сказали, что они изучали что-то странное?

– Изучали, но разве могли они такое сделать? Да и вообще, есть ли этот Луч-то? Кто его видел сам и по-настоящему? – дед отвернулся от телевизора к братьям.

– Как это? А сколько людей погибло? – сказал Алёша.

– А может, взорвали там ядерную бомбу – и вот и все? А про Луч придумали оправдание.

– А то, что мы учимся в НИИ? И его изучаем? – Миша начал сердиться.

– Да ерунда это все. – сказал дед.

– Как у вас вообще дела? Как живете? – Алёша решил поскорее сменить тему.

– Да что у нас. Ничего нового. – вздохнула бабушка.

– Все нормально. – сказал дед. Его тон сменился с агрессивного на домашний. Он снова стал дедушкой, а не кем-то резким, не собой. – Только стареем слишком быстро. Я уж конец вижу.

* * *

На следующие несколько дней братья забыли о Луче (хотя его свет доходил и сюда, окрашивая холодное море в фиолетовые оттенки), статье о родителях, учебе. Они рано вставали, чтобы помочь бабушке приготовить завтрак (каждый день – тонкие блины со сметаной). На второй день она сказала не обращать внимания на деда, когда речь заходит о Луче. «Он просто так переживает, что дочь, мама ваша, погибла. И что ничего не ясно. И не попрощаться нормально». После, часов до двенадцати, они каждый день с дедом рыбачили. Это были молчаливые и спокойные часы, которые дед прерывал только тем, чтобы рассказать, как правильно вытягивать рыбу, а потом ее чистить и солить. Когда они вышли на лодке в море, Алёша спросил у него, где именно затонул «Курск». Он махнул рукой и ничего больше не сказал. Пару раз они вместе садились поесть семечки. Бабушка и дед, как в детстве, всё им чистили, и братьям оставалось только ходить от нее к нему, забирая, как они это называли, налоги. Вечера они проводили за телевизором. Эфир был заполнен российскими сериалами до катастрофы. Они смотрелись как фантастика. В последний вечер перед отъездом бабушка немного поплакала. Утром братьев отвезли к автобусной станции.

– Мы вас дождемся, не умрем. Только приезжайте, – сказала бабушка. Дедушка кивнул.

Братья сели в автобус, он довез их до Нового Мурманска, столицы Северной России. До электрички к НИИ было несколько часов. Братья сходили на сопку, где в долучевские времена стоял памятник «Алёше», защитникам Заполярья. Пару лет назад его снесли, объяснили по телевизору, как «излишнее напоминание о травме всей страны». На холме никого не было, братья побродили, подышали чуть колючим воздухом и спустились вниз. По пути к вокзалу и внутри на них пару раз набросились с причитаниями неизвестные женщины, мужчина дал Алёше подзатыльник, сказав больше не ходить по его району.

9. Уральская Россия

Я выросла в Выхино, московской окраине, переполненной торгашами, бомжами, хачами, слетающимися сюда из-за ближайших рынков, электричек и пригородных автобусов. Жила с матерью и бабушкой. Мать пила и торговала как раз на одном из этих рынков. Потом бабка умерла, я оказалась предоставлена сама себе. От нее осталась дача в Тверской области. Ездила туда одна на электричке, для самообороны завела нож. Любой человек боится острых предметов, у баллончика есть срок годности, а нож носишь и носишь. Работала курьером, помощником бухгалтера, сделала тату с куклой Чаки. Сидела в ВК как Руслана Велисова, познакомилась там с парнем хорошим, Максимом. Скоро мы решили в офлайне встретиться. Он на встречу пришел с двумя друзьями. Они были проездом в Москве с сумками и попросили оставить вещи у меня в квартире. Я не могла оставить одних людей, которые плохо ориентируются в Москве и которым негде переночевать. Поэтому мы пошли ночью гулять по Выхино, зашли в Кусково, соседний парк, который я хорошо знаю.

По аллее шел мужчина. Позже окажется, что его звали Станислав и что он жил неподалеку, выучился на автослесаря, работал разнорабочим. В тот день после работы пошел выпить с другом. Тот после пары бутылок уснул на одной из лавочек парка, а Станислав отправился домой. Мои новые друзья спросили у него закурить. И тут же начали наносить удары ножами. Он закричал: «Ребята, за что?» Один из них ударил его двадцать раз, другой, с которым я переписывалась, примерно столько же. Больше всех – сто пятьдесят один раз – ударил парень с орлиным носом. Столько крови. Я подумала, что меня сейчас тоже убьют. Знакомые спустились к речному каналу, вокруг него росли березы и липы. Парень с орлиным носом вымыл в воде ножи. Убрав их, он предложил погулять по утреннему Выхино. Перед выходом из парка он сказал мне, чтобы я никому не рассказывала, иначе моя семья будет следующей. Вернувшись домой, я записала в дневнике: «У первого больше сотни ножевых».

Парень с орлиным носом добавил меня в друзья. Мы начали переписываться и гулять по Москве, когда он сюда приезжал. Он оказался фанатом походов и ножей. Убийство он объяснил тем, что он против маргиналов, бездомных, алкашей, «я не переношу пьяных, поэтому убивал, я считаю таких людей биомусором». Наверное, под их влиянием я начала искать в интернете видео с пытками и казнями, сохраняла их в папки «нежность» и «нужно». С орлиным мы постоянно обсуждали красоту смерти, серийных маньяков, особенно Битцевского, часто причем обсуждали практическую сторону убийств. Другие новые друзья говорили о том же. Один – Максим – говорил: «Меня воспитывал отчим, который пил и избивал меня. Также в детстве пьяный бомж бросил в меня железной палкой. Она проткнула мне ногу, был гной». Он постоянно постил у себя сообщения из паблика «Белый террор» и «Время ненавидеть». Посты были то о здоровом образе жизни, то о том, что нужно убивать тех, кто употребляет алкоголь. Он рассказывал мне, что недавно напал на знакомого, который предложил ему выпить. «Я нанес удар ему в трахею, зная, что это не смертельно, потом нанес ударов десять в тело. Бил хаотично. После ударов он был нормальный, не при смерти, поэтому я ушел. Нож после ударов затупился, и я его выбросил». Орлиный всегда носил с собой в рюкзаке точилку для ножей.

Мы сели в электричку на Белорусском вокзале и поехали в деревню Поречье. Недалеко от своей пятиэтажки Орлиный устроил тайник. В ста метрах от здания под поваленным деревом он прятал под небольшим слоем земли темно-зеленый деревянный ящик размером с лист А4. У ящика отодвигалась крышка. Внутри хранились документы убитых: паспорта, военные билеты, магнитные пропуски. Потом доехали до района Измайлово. Для орлиного это в каком-то смысле был родной район: он жил там, пока родители не развелись. Мы прошли по бульвару. Там увидели на лавочке спящего мужчину, от которого пахло алкоголем. Прошли мимо. Но орлиный сказал, что хотел бы вернуться. Мы подошли к спящему. Орлиный, как при каждом убийстве, надел одноразовые перчатки, достал нож и ударил мужчину в горло.

– Почему ничего не делаешь? – он спросил у меня.

Тогда я достала свой новый нож с ярко-розовой рукояткой и ударила два раза в бедро. Мне показалось, что он уже был мертв. Вместе мы нанесли восемьдесят четыре удара. Скольких мы так убили? Чаще нападали неподалеку от железнодорожных путей Белорусского направления, по пути с Поречья. Убивали в безлюдных местах, где нет камер наблюдения, под мостами, у заборов, около гаражей, в заброшенных ангарах, на далеких просеках в лесопарках: у Белорусского вокзала (44 ножевых ранения), ипподрома (18 ударов молотком, 51 ножевое ранение), у Беговой (35 ножевых ранений), под мостом у Рабочего Поселка (2 удара камнем, 46 ножевых ранений), на Измайловском бульваре (10 ударов молотком, 15 ножевых ранений; 13 ножевых ранений – двое убитых), рядом с Филевским парком (48 ножевых ранений), у «Нагорной» (9 ножевых ранений), в Одинцово (50 ножевых ранений), у «Курской» (6 ударов молотком, 48 ножевых ранений), на Сиреневом бульваре (84 ножевых ранения), в Кусково (5 ударов молотком, десятки ножевых ранений), на улице Брянский Пост (2 удара молотком, 42 ножевых ранения; 35 ножевых ранений – двое убитых).

Мой розовый, идеальный, удобный нож, захотелось его погладить. Я провела пальцем по лезвию, порезалась. Без боли; кровь капнула на пол какой-то ж/д станции.

* * *

Екатеринбург-Пассажирский? А? Нет, здание не желтое и вытянутое, нет палатки с шаурмой. Какие-то электрички. Кубинка. Что за Кубинка? Я должен быть не здесь.

* * *

Леонида Фомина выбросило из волны. Нет, нет, он не чистильщица и убийца из середины 2010‐х. Он – экскурсовод, который привел свою группу в историческую галлюцинацию, но что-то пошло не так.

Где остальные? Парижский шеф-повар рядом. Леонид подошел, посильнее открутил ему вентиль антидота. Мужчина очнулся. Леонид спросил, как он. Повар сказал, что все это время ощущал себя «Орлиным». Француз снял маску, вдохнул обычного воздуха, зарыдал, задрожал, сказал, что не хочет больше жить. Он закричал: «Я их всех убивал, что я натворил». Он пробежал мимо костра, палаточного лагеря, подбежал к хранилищу еды. Взял нож, посмотрел на Леонида, воткнул себе в сердце, мгновенно умер. Двое других экскурсантов лежали в масках там же, где их настигла волна. Леонид подошел к ним, проверил пульс – мертвы. Антидотные маски не сработали.

* * *

На часах было два часа дня, Леонид допил третью с утра бутылку красного. Поставил ее на пол, та упала и с грохотом покатилась, сталкиваясь с утренними, вчерашними, позавчерашними бутылками. Мужчина упал на подушку, мечтая поскорее заснуть. Но не получилось, стало только хуже: навязчивые, путаные мысли о гибели экскурсантов, своей вине, суде, будущем переплетались, усиливались и били молоточками изнутри головы во все стороны. Еще и эти ебаные солнечные лучи попадали в комнату, ебано подсвечивая стены через шторы. А какие-то пиздюки кричали во дворе, кажется, играя в рыцарей и варваров.

Леонид выбрался из кровати, дошел до кухни, достал из морозилки пару кусков льда, приложил к вискам, потом к глазам и лбу. Возвращаясь в комнату, взглянул на себя в коридорное зеркало. Да уж, ну и говно.

После гибели трех экскурсантов никем другим он быть и не мог. Таким его считали и на работе (он работал в аккредитованном Уральской Россией экскурсионном бюро; директор ему сказал: «Ну ты и говнюк, подставил меня и бизнес»), и на суде. Сажать его не стали, потому что все экскурсанты перед экспедицией подписали документы о понимании рисков. Но ему навсегда запретили дальнейшие не только экскурсии, но и экспедиции, «чтобы не позориться перед зарубежными партнерами». Прилетевшие родственники погибших спрашивали, почему их на экскурсию повел такой неопытный человек. Леонид ни на работе, ни на суде, нигде не стал оправдываться и объяснять, что, вообще-то, наоборот, он один из самых опытных. Но дело в волне Луча, которая оказалась почему-то насыщеннее обычного, и поллитрового баллона с антидотом не хватило. Он смирился, чтобы поскорее пережить это все, а потом уже думать, как строить жизнь заново. Вчера на четвертой бутылке он разрыдался при мысли о том, какой он слабый, почему толком за себя не постоял.

От зеркала он вернулся на кухню, открыл холодильник. Совсем пустой. Леонид вспомнил, что в ночи съел даже засохший, позеленевший сыр. Включил телевизор и тут же понял, что сегодня очередной юбилей катастрофы Луча, по всем каналам шли соответствующие программы.

На CNN репортер стоял на Манхэттене около мемориала памяти жертв Луча, который они называли THE LUTCH (и иногда добавляли: The Ray). Рядом стояли люди со свечами и фотографиями погибших. «Эта катастрофа объединила и примирила весь мир», – сказал репортер. США поставили много гуманитарной помощи пострадавшим. «Трагедия показала, насколько мы сильны вместе», – говорил один из волонтеров.

Перещелкнул.

На France 24 показывали репортаж об открытии специальной выставки в галерее современного искусства Помпиду. «Катастрофа оставила глубокий след в наших сердцах, но искусство помогает исцелиться», – объяснял куратор. Для выставки художники со всего мира представили работы, отражающие их переживания о Луче. Среди них не было ни одного автора из бывшей России.

Перещелкнул.

На Deutsche Welle попал на середину то ли документального фильма, то ли круглого стола «Воспоминания, годы спустя». Ведущая в студии объясняла: «Сегодня мы вспоминаем те страшные дни, когда катастрофа только разразилась, и как мы все наблюдали за этими событиями в прямом эфире». На архивных кадрах семья сидела в гостиной, взволнованно следя за новостями, откуда-то раздавался тревожный голос: «Неожиданное событие потрясло весь мир. Огромная катастрофа охватила несколько регионов России, оставив после себя разрушения и хаос». Дальше показали, как люди в городах Германии собирались в общественных местах, смотрели со своих телефонов трансляции, обнимались, плакали.

Леонид выключил телевизор, накинул пальто и вышел в подъезд. Оказалось, покрасили стены. Его тут же стошнило под свою же дверь. Он поскорее сбежал по лестнице на улицу.

* * *

Леонид собирался сходить в ближайший магазин, но распогодилось. Решил прогуляться до другого, минутах в двадцати. Улица шла сквозь центр Екатеринбурга, считалась витриной новой страны: тут открылись западные компании, устроившие из своего возвращения после снятия санкций рекламные кампании о поддержке новой демократической России и про открытие на близких к Лучу территориях. «Макдоналдс» устроил повторение открытия на Пушкинской площади в 1990 году. «Адидас» выпустил коллекцию с эстетикой Урала. Vogue обзавелся местной редакцией и выпустил обложку с рабочим Уралвагонзавода и заголовком «Снова новая Россия».

* * *

Он прошел мимо бывшего Ельцин-центра. Вместо него два года назад появился перестроенный и достроенный Большой музей истории России: с 862 года до катастрофы Луча. Отдельное здание – про историю без прикрас. Отдельное – про быт, еду, архитектуру (туда привезли дома разных времен; прямо в павильоне построили пятиэтажку, в которой разные квартиры отображали разные эпохи). Отдельное – про литературу и искусство. Отдельное – про политические преступления последних тридцати лет до Луча, в этой экспозиции одной из основных тем был компромисс.

Много там рассказывалось и о том, как теперь изменилась Уральская Россия. Описывался путь, как они называли, подлинно демократической страны из пепла некогда авторитарного режима. Так было написано на брошюрах, которые раздавали при входе: «Нашей первой задачей было перевоспитать тех, кто десятилетиями придерживался антидемократической идеологии. Мы знали, что для построения демократического общества нам необходимо развивать культуру открытого диалога, критического мышления и свободы личности. Речь шла не о стирании прошлого, а скорее о поощрении нового образа мышления. Мы создали образовательные программы и институты, посвященные политической и идеологической реформации. Бывших антидемократов заставили участвовать в дебатах, читать разнообразную литературу и узнавать о различных политических системах. Это был постепенный процесс, но со временем мы увидели заметные изменения. В то же время мы сосредоточились на построении отношений с другими странами. Мы осознали, что во взаимосвязанном мире изоляционизм невозможен. Мы обратились к соседним странам, Европе и государствам за ее пределами. Дипломатия стала краеугольным камнем нашей внешней политики. Мы работали над установлением торгового партнерства, культурного обмена и альянсов, основанных на общих ценностях».

Леонид зашел в музей. Как и в прошлые разы, только ради одной комнаты, точнее ангара, где была воссоздана деревня в Мурманской области: ягодная тундра, ручей, ржавый мост через него, старая сосна с тарзанкой, пять одноэтажных домов, выкрашенных в вагонный зеленый (краской, украденной с единственного места работы в округе – железнодорожного депо). Пройдя через ангары разных времен, Леонид наконец оказался будто дома. Несколько американцев ходили по кустам, делали селфи и очень громко разговаривали. Леонид по тропинке прошел к домам. Нахлынула безмятежность, но и ненависть к Лучу, вспомнил, как существа Луча такие же деревни вырезали и захватывали.

Один из американцев что-то царапал на стене дома. Леонид подошел к нему. Американец оглянулся на Леонида, улыбнулся, продолжил портить экспонат.

– Hey man, stop it right now^[5], – сказал Леонид. Английский он никогда не учил; это вырвалось откуда-то из далеких внутренних слоев памяти, то ли из кино, то ли из роликов тиктока.

Американец испугался, поскорее отошел поближе к своей группе. Леонид потрогал выцарапанное: имя и дата, глубоко, не стереть. К Леониду подошли охранники, попросили выйти с территории музея и больше никогда не приходить пьяным. Он повиновался, тем более что и американцы уже скрылись в двери, ведущей к ангару про компромиссы.

* * *

Уже около магазина Леонид понял, что пить больше не хочется, а любой новый глоток любого алкоголя он сразу выблюет. Наверное, к вечеру уже получится совсем протрезветь.

Через пару часов он осознал себя дома – пьяным и в блевоте. В дверь стучали.

Он никого не ждал. По пути в коридор заглянул в ванную, плеснул холодной воды на лицо.

Из двоих гостей Леонид узнал только руководители Уральского института по изучению Луча, которого сам про себя называл Печкиным (из-за усов как у героя мультфильма). Рядом с ним стоял мужчина в идеально сидящем костюме, выглядящий как сотрудник корпорации. Он представился руководителем разведки Уральской России, но вам лучше это забыть. Имени он не назвал.

– Тяжело вам, кажется, – сказал разведчик, оглядывая квартиру.

Леонид не ответил. Казалось, откроет рот – снова стошнит. Он взмахом пригласил мужчин в комнату. Печкин подвинул бутылки и пустые пачки чипсов, сел на диван. Разведчик встал у окна, облокотившись на подоконник.

– Вы это. – сказал Леонид, выговаривая слова медленно и постепенно. – Пожалуйста. Не примните мне. Там нарциссы.

Разведчик улыбнулся, но не подвинулся.

– Как поживаете, Леонид? Работу новую нашли? – спросил он.

– Пока. Не. Искал.

– Понятно, понятно. Поэтому пристаете к гостям в музеях?

Леонид взглянул на часы на руке: часов шесть назад? Семь?

– Четыре с половиной часа назад, – сказал разведчик.

– Так. Я. На. Секунду, – сказал Леонид, дошел до туалета, вставил два пальца в рот, его стошнило: вином и, кажется, куриной шаурмой в сырном лаваше. Он вернулся к гостям, уже готовым наконец выяснить, зачем пришли. Так и спросил.

– Можно без введения.

– Есть работа, и будет прощение, – сказал разведчик. – Сможете вернуться к своим экскурсиям. Но я уверен, что после уж скорее у нас останетесь.

– Не, с вами мне работать не хочется. Идеологическое отвращение, как говорится.

– Леонид, обожди, – сказал руководитель института. – Ты сможешь снова у нас числиться. В экспедиции ходить в лес. Как раньше.

Как раньше. До того как заняться экскурсиями, Леонид несколько лет работал в институте. Печкин был его начальником, но и тем, кто его уволил. За то, что Леонид устроил пьянку в одной из больших экспедиций, когда в районе Нижнего Новгорода случайно обнаружился особняк с богатым винным подвалом. Пьянка обошлась без травм, жертв или попадания в волну Луча, но Леонид забыл там дорогое экспериментальное оборудование и пойманных в колбы новых существ. На него донесли другие участники экспедиции (тоже участвовавшие в пьянке).

Ему совсем не хотелось работать с чиновниками, институтскими, разведчиками, но ходить с экспедицией, почувствовать снова волну... Его уже несколько дней ломало из-за мыслей о том, что он долго или больше никогда не почувствует момент, когда попадаешь в волну, и мелкие, каждый раз по-разному пахнущие частицы Луча пробираются в мозг – и ты уже не ты.

– Экспедиция в Мурманскую область, к их институту изучения Луча в Северной России, – сказал Печкин. – Знаю, знаю. Ты нужен. Потому что лучше других знаешь те места. Сколько ты там не был?

Очень, очень давно. Может, той жизни и не было никогда.

– Нужно найти и доставить к нам Алексея и Михаила Цветовых. – сказал разведчик. – Они ученики их новой программы подготовки. Но главное – дети виновников появления Луча. Кроме этого, цель – Анастасия Лозова. Она нужна, потому что, кажется, она единственный знающий и нормальный специалист их института. Доставите кого-то из них – будете прощены.

* * *

Через дней десять Леонид с группой из четырех человек выехал из Уральской России. По плану, одобренному разведчиком, он при встрече с северянами должен был называть себя экскурсоводом, а сопровождавших его профессиональных натовских военных – экскурсантами из Европы. Так трое военных, прошедших несколько войн, стали сытыми и скучными бизнесменами из Берлина, Парижа и Барселоны. Сначала они обсуждали маршрут через Коми и Ямал, Баренцево море, но разведка решила, что такие перемещения, если обратят на себя внимание, сразу будут восприняты как серьезная миссия. Поэтому решили идти напрямик экскурсией, чтобы, если что, выставить себя дурачками. Поезд довез их из Екатеринбурга до границ бывшего Татарстана.

Под Казанью они зашли в зараженные Лучом территории. Но прошли вместе недалеко. В первую же ночь около полуночи резко усилился ветер, а температура начала падать. Палатки, в которых они укрылись, затрещали. Послышался вой. Леонид почувствовал, что его тело начало леденеть. Он выглянул из палатки и увидел, как трое военных вышли из своих укрытий. Все вокруг окутала то ли дымка, то ли метель. Внезапно все трое одновременно закричали и их подняло в воздух. Они замерли в нескольких метрах над землей с распростертыми руками. Ветер закрутил их, поднимал то вверх, то вниз, ударяя о поверхность. Леонид не мог двинуться с места. То ли туман, то ли метель скрыли военных.

Леонид очнулся через несколько часов. Наконец смог пошевелиться. На улице светило солнце и Луч, никакого тумана или метели. Он вышел к палаткам и увидел изуродованные тела военных, оттащил их внутрь, прикрыл входы ветками. Наверняка за ними следом идут разведчики и позаботятся о коллегах.

Прикрытие в виде экскурсии пропало, но он продолжил путь. Надо было теперь что-то попроще придумать. Разведчики говорили о привычных для северян маршрутах. Может, туда?

* * *

Леонид следил за группой Анастасии Лозовой несколько дней. На одном из их привалов он подслушал, куда именно они направляются, и теперь не боялся отстать.

Ожидая их на заводской территории в Старой Руссе, он столкнулся с сектантами Луча. Один из них в перестрелке погиб, другие разбежались. Леонид осмотрел его и удивился, что сектанты делают даже татуировки с Лучом.

На карте очагов завод был указан как точка сильной перманентной волны с историческими галлюцинациями. Волна, как старая лужа, никуда не перемещалась, всегда была в одном месте.

За пару дней до прихода группы Лозовой Леонид нацепил дыхательное обмундирование с антидотом и погрузился в волну. Он решил найти северянку прямо внутри волны: был уверен, что там разговор пройдет лучше, потому что и неожиданно, и ему сразу удастся показать возможности и знания уральцев.

* * *

В новочеркасской галлюцинации он довольно быстро осознал себя: и ментом, и собой. Лозову он узнал в узнице ГУЛАГа – спасибо газу для экскурсий, который разработали так, чтобы он как бы подсвечивал других реальных людей, скрывающихся в галлюцинациях под образами-воспоминаниями.

Лозова показалась ему недоверчивой, но въедливой. После долгой беседы они договорились, что – если та все же решится – ровно через месяц они встретятся в этой же точке. И отсюда уже вместе направятся к Уральской России, где она сможет задать еще больше вопросов и лучше узнать, как живет остальной мир в последние годы. Он не стал расспрашивать ее про Цветовых или просить их привести. На них ему было совершенно плевать. Для прощения его просили привезти хоть кого-то – вот будет Лозова.

В этот месяц ожиданий Леонид решил не возвращаться в Уральскую Россию, хоть и успел бы обернуться. Он прикинул, сколько эти тридцать дней значат в реальности галлюцинаций (примерно сорок лет), и снова зашел в перманентную волну Луча посреди завода. Он подключил к себе систему с медленной подачей антидота и параллельным каналом – с глюкозой.

В этот раз Леонид попал не в Новочеркасск, а в чернобыльскую АЭС вечером 25 апреля 1986 года.

Добрался на работу, как обычно, пешком, четыре километра в один конец. Двести километров в месяц, достаточно для поддержания организма и нервной системы в норме. Никаких неприятных мыслей. Полезли – прибавляешь скорость ходьбы. Было уже позже десяти вечера, по дороге зашел в корпус Третьего энергоблока. Ближе к одиннадцати наконец дошел до Четвертого, можно было начинать испытания. Приступили к снижению мощности реактора, вскоре уменьшили вдвое, как предписывала программа испытаний. Пришла новая смена сотрудников, чтобы приступить к процедуре остановки реактора. В зале столпилось много народа, около двадцати человек. Все раздражались, я наблюдал, как Дятлов орет на сотрудников, он требовал ускориться. Прозвучал сигнал тревоги о том, что расход воды упал до недопустимого уровня. Начали срочно выводить стержни из активной зоны, вроде стабилизировали. Я хотел протестировать свое оборудование во время остановки, но уже было непонятно, дойдет ли до этого сегодня. Испытания продолжили. Через несколько минут снова прозвучал сигнал тревоги о низком давлении пара. Компьютер показал повышение скорости реакции. Вода в контуре закипела. Начали испытание, оно продлилось 36 секунд, контроль над мощностью реактора утратили. Сотрудники нажали на красную кнопку А3-5, которая должна была немедленно прекратить реакцию: 187 стержней длиной по семь метров вошли в активную зону. Но все пошло не так, мощность подскочила и превысила норму в десять раз. Все в зале услышали низкий гул, это двухсоттонную плиту «Елена», закрывавшую реактор, подбросило так, что она пробила крышу энергоблока. Снова взрыв, пошатнуло пол и стены, с потолка посыпались пыль и мелкая крошка, погасло освещение, раздался глухой удар, освещение вновь появилось. Если бы мы сейчас оказались на улице, то увидели бы, что над нашим корпусом и энергоблоком уже вздымается пламя, а ядерная пыль разносится по округе. Вскоре мы и увидели. Потом – эвакуация, проверки на лучевую болезнь. Строго запретили кому-либо говорить и упоминать о случившемся.

После Леонид прожил целую жизнь. Перестройку, новую свободную страну, работу охранником в Зоне, куда он пропускал туристов, а иногда их ловил. В одну такую туристку влюбился, и они поселились неподалеку от Припяти. Родился и сын, но заболел и непонятно от чего умер. Родился второй сын Юрка и вырос. Сам Леонид стал совсем пенсионером. ■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ Военные поселились в самой зараженной зоне, в Рыжем лесу, все там перекопали. Потом случилась катастрофа Луча и в этой не-реальности, больше не стреляли, все вокруг светилось фиолетовым. И Леонид вспомнил, что скоро ему будет пора выбрасывать себя из волны. Когда пришел день, он посмотрел на жену, погладил ее по щеке, они вместе стояли в огороде под яблоней, выросшей за эти годы из семечка. Леонид зашел в дом, взял нож, разрезал руку, потом еще раз, посильнее. Деконструировал в мыслях всё о себе («я Леонид Фомин, 37 лет, родился в Мурманской области, и мне пора»).

* * *

Оказалось (логично), что от такого долгого погружения очнуться намного сложнее. Леонид просто не мог встать. Рыдал о любимой жене, его тошнило, очень хотелось выпить: почему не взял с собой хотя бы пару бутылок красного?

Как мог мир, который был для него идеальным, рухнуть за секунду? Он потерял их обоих. Больше не будет и никогда не было смеха Юрки, объятий и улыбки Марины. Он помнил каждую мелочь: ее запах, шарлотку из антоновки, песенки, которые она напевала, когда была в хорошем настроении.

* * *

Удивительно, но он почти правильно все подсчитал. Анастасия Лозова должна была появиться через два-три дня.

10. Разрыв

В НИИ для братьев так ничего и не изменилось: в них снова кидали киви, толкали в коридорах, некоторые преподаватели делали вид, что их не существует. Вечером, дней через пять после возвращения от бабушки с дедушкой, к ним в комнату зашла Настя. Братья сидели каждый на своей кровати. Исследовательница встала посреди комнаты.

– Я, кстати, всегда думала, что Марат выкинет что-нибудь такое. Было ощущение, что он сыграет какую-то роль в происходящем. Поэтому и выбрала его тогда. И мы точно с ним встретимся еще, – сказала она. – Может, даже довольно скоро. Такое ощущение.

– Я не хочу здесь больше оставаться. – сказал Алёша.

– Знаю. – Настя кивнула. – Поэтому и пришла. А ты?

– Я не хочу тебя бросать. – Миша посмотрел на брата. – Но. Но я не понимаю, зачем мне куда-то идти. Где-то лучше, чем здесь? Вряд ли. Где-то еще научат «Мухоморам»? Не знаю. Наверное. Камилла тут. Настя, понимаешь, она... И надо все еще быть поближе к бабушке и дедушке. Алёш, ты сейчас должен процитировать этого... ну, как суп у него еще фамилия.

– А?

– Ну, как суп в банке.

– Магги?

– Да нет.

– Кажется, Миша про Кэмпбелла. – сказала Настя.

– А! – Алёша улыбнулся и удивился, что брат запомнил его рассказы про мономиф.

– Я ухожу. – сказала Настя. – Слишком многое случилось в последние недели.

Она рассказала, как ее потрясли статья о семье Цветовых и то, что братьев поместили в психиатрическую больницу. Но еще больше – только об этом никому – встреча с исследователем из Уральской России.

– Чего! – Алёша вскочил.

– Ага. И... И там, кажется, совсем не так, как мы думали. Да и вообще в мире. И там нет никакой коммунистической диктатуры, они вовсю живут в открытую с европейцами и США. И у них есть свои исследовательские центры, которые, кажется, пошли дальше нашего. И вот...

Настя чуть подробнее рассказала им про встречу с уральцем, их разговор в новочеркасском отделении полиции, о воздушных антидотах, их умении захватывать исторические галлюцинации в кубы.

– И мы туда пойдем? – спросил Алёша.

– Да.

– Но они же типа... враги? – сказал Миша.

* * *

Настя несколько дней хотела рассказать Кучерову о том, что собирается сбежать, но так и не смогла. Наверное, никогда ему не доверяла (почему он не дождался и не нашел ее после новочеркасской волны?), поэтому так и не решилась сблизиться сильнее.

* * *

Минут за пятнадцать до побега Алёши братья уселись друг напротив друга.

– Ты точно уверен?

Алёша кивнул.

– Там, наверное, хотя бы не будет всего этого.

– Когда теперь встретимся? – спросил Миша.

– Не знаю, Миш. Но точно увидимся.

– Конечно.

– Конечно.

– Сколько вам идти?

– Не знаю, дней десять. Если без проблем.

– Уверен, что все без проблем будет.

– Ты точно не пойдешь?

– Я останусь тут пока. Тут и Камилла, вдруг все получится? И близко к бабушке, если что. Ну, я говорил. Не хочется далеко совсем от них уезжать. А ты точно пойдешь?

– После этой психушки, куда нас засунули? И всего, что вскрылось?

– Но это же не прямо ужас. Нарушили распорядок – нас наказали.

– Не знаю. А все это вранье тебя не смущает? Про уральцев?

– А может, это они врут о нас?

Братья замолчали. Алёше не хотелось заканчивать прощание руганью.

– Ладно, Миш.

– Будешь осторожен?

– Как смогу. И ты тоже?

– Я всегда. Может, не пойдешь все-таки? И тут нормально?

– Ладно, я пошел.

Алёша встал с кровати, накинул на спину рюкзак.

– Ты же нас не запалишь?

– Ты чего! – Миша немного оскорбился.

Братья обнялись и простояли так дольше, чем обычно.

– Блин, буду скучать. – сказал Миша. – Брательник.

– Я тоже. – Алёша вроде бы хотел сказать больше, но чувствовал, что если сейчас растрогается, то не сможет сбежать. – Ну все.

Он открыл дверь.

– Давай, – он протянул брату кулак.

– Давай, – сказал Миша и стукнул его в ответ.

Вместе они дошли до мухоморного поля. Настя уже стояла там, ожидая Алёшу. Братья снова коротко обнялись.

– Ну, мы пошли. – сказал Алёша. – Я, кстати, знаю, где поменьше волн, с прошлой вылазки.

– О, ну идем там, – сказала Настя, усмехнувшись.

Миша несколько минут смотрел вслед, пока они перешагивали через преграду. Помахав ему с той стороны, почти сразу же скрылись в лесу. Миша даже немного удивился, что вот так все быстро произошло. Он еще некоторое время смотрел на Чащу, куда ушел брат, вспоминая все их приключения. Как они играли в футбол во дворе, когда вместо ворот, конечно, были деревья. И посреди поля – тоже деревья. Они даже обсуждали, что нужно запатентовать такой спорт: футбол между деревьев. Как мама кричала в окно «Обедать!», они бежали в квартиру, ели щавелевый суп со сметаной, а по телевизору шли «Трансформеры». Ух. И то, как Алёша во всем самом обычном и бытовом видел тайны. Указывал на корявое дерево – и говорил, что это дозорный. Указывал на заболоченный пруд – и говорил, что там под водой, возможно, есть царство. Указывал на камень в крапиве – и говорил, что под ним ключ, а крапива для преграды. Весь их район на окраине Москвы он перепридумывал в какие-то фэнтези-истории. Они гоняли по нему на великах (Алёша говорил – на конях) среди унылых советских панелек (Алёша говорил – замков бывшей империи). В лесу они оказывались во «Властелине колец», в палисаднике около Варшавского шоссе – в «Хрониках Сиалы», на рельсах около овощебазы – в «Метро». Теперь и фантазировать не нужно. Алёша уже в лесу, где, наверное, побывает в других временах и побудет кем-то другим.

Когда они теперь встретятся? Что сказать бабушке и дедушке, если спросят, где Алёша? Зачем он его отпустил одного? Надо было пойти с ним? Или Алеша уже сам должен принимать решения? Он неправ, и нужно было оставаться дома, а не идти к врагам? Он же ошибается? Как вообще можно думать, что удастся уничтожить Луч?

У входа в НИИ его ждала Камилла.

– Спасибо, что остался. – сказала она. Они поцеловались.

11. Лагерь

После прощания с Мишей Марат чувствовал только потерянность. Везде вокруг – лес. В лесу почти везде – волны галлюцинаций. Можно идти совсем куда угодно? Такого он не чувствовал годами. В последнее время он был в школе при НИИ, а до этого в лагерях беженцев...

* * *

Летом в его контейнере 98 на линии 10 было слишком жарко, зимой слишком холодно. Снаружи: сотни и сотни контейнеров, в которых жили несколько десятков тысяч то ли беженцев, то ли пленников. Вокруг всегда одни и те же звуки: кашель, детский плач, приглушенные разговоры. Одни и те же запахи: горелая еда, пот, затхлость. Помыться можно только в общественных банях, каждый раз отстояв длинную очередь. Резервуары в водонапорных башнях кишели червями. На весь лагерь – только один врач. Марат, как и каждый день, встал в очередь за пайком. Вчера выдавали невнятную похлебку и черствый хлеб. Может, будет что-то получше? Конечно, не будет. Очередь несчастных не двигалась, никто не толкался, не ругался, никуда не спешил. Марат посмотрел на свои руки: грязные, в царапинах, с обгрызенными ногтями. Как и обычно после получения своей порции, Марат произнес: «Спасибо Пяти Святым».

Лагерь, где жил Марат, появился после столкновений между фиолетовыми и формирующейся Северной Россией. В государственной газете «Северная Россия» вышла статья с заголовком «Секта, терроризирующая новую страну!». Ее написал анонимный исследователь, призывающий окончательно разобраться с этим вопросом. В ней рассказывалось:

Вскоре после выхода этой статьи случилось новое нападение на одно из НИИ, погибли около тридцати исследователей. Сами фиолетовые распространили листовку, где утверждали, что непричастны к теракту, а нападение, по их словам, было подстрекательским ударом Северной России по собственным гражданам.

Войска северян провели масштабную операцию в ближайших территориях. Они захватили тысячи фиолетовых, симпатизирующих им, случайных людей. Руководство секты, видимо, находилось намного глубже в зараженном лесу, туда войска не зашли. Так Северная Россия попыталась создать что-то вроде буферной зоны от фиолетовых.

Некоторых фанатиков, обвиненных в терроризме, отправили в тюрьмы. Для других – тысяч и тысяч человек – создали временный фильтрационный лагерь. Его построили в центре Северной России, неподалеку от Апатитов. Туда поместили всех, кого заподозрили в симпатиях к секте: и мужчин, и женщин, и стариков, и детей. Из временного лагерь стал постоянным. В нем рождались новые дети и сразу становились заключенными. Большинство заключенных не имели никакого отношения к фиолетовым (их никто не проверял, в лагере не проводились ни расследования, ни суды) и были просто беженцами из уничтоженных Лучом регионов.

Спустя годы, когда лагерь, по сути, уже превратился в отдельный город, порядок внутри поддерживали не северяне, а сами фиолетовые, создавшие и патрули, и администрацию. Никто не понимал, почему в Северной России дали им такую автономию, если изначально их всех закрыли здесь именно для того, чтобы они не становились самостоятельной силой. Их власть заканчивалась на границе лагеря, где стояло двойное ограждение с вооруженными военными Северной России.

Патрули фиолетовых следили за «проступками» жителей лагеря. Правила постоянно менялись: наказывали и за воровство, и за высказывания против Луча. Фиолетовые устраивали свои суды, которые отправляли на перевоспитание, назначали удары по спине, вроде бы случались казни.

По лагерю ходила байка о фиолетовых, которые пытаются вызвать еще один Луч. Якобы под землей есть подземный город из тоннелей, где на самом деле и сидит руководство секты. Там они совершают некие ритуалы, танцуют, поют, чтобы снова его призвать прямо посреди лагеря. Приятель Марата рассказывал, что однажды слышал из-под земли какие-то песнопения. Байка повторялась годами, но Луч пока что был один, в далекой Москве. Марат считал, что если бы подземный город и был правдой, то войска северян давно бы зашли в лагерь и разобрались.

* * *

Марат ничего не сделал, чтобы тут оказаться. Он мечтал сбежать. Вроде некоторым это удавалось, но чаще беглецы погибали: их или расстреливали пограничники, или они сами цеплялись за острые ограждения на заборе и погибали от потери крови. Марат с приятелями почти каждый день обсуждали планы побегов. Самой дикой пока была идея перелететь ограждения на самодельном дельтаплане, прыгнув с холма в восточной части лагеря. Но больше они обсуждали, чем бы занялись на свободе. Марату хотелось просто идти и идти, чтобы впереди не было ограждений, и, может, даже дойти до самого Луча.

* * *

В очередную вылазку на рынок (как только доел паек) Марат выкрал два DVD-диска, на которых были записаны тысячи часов видеороликов с ютуба: и интервью Дудя, и клипы Чикен Карри, и прохождения видеоигр от Куплинова. Интернет в этой части мира не работал уже больше пяти лет. Просмотр видео многих беженцев успокаивал, многих вгонял в болезненную ностальгию. На таких же дисках продавались архивы с записями тиктоков или рилсов. В лавке можно было найти тысячестраничные брошюры с распечатанными постами из инстаграма (особой популярностью пользовались подборки с красивыми девушками, рассуждавшими о кофейнях и жизни, вроде: «Почему-то именно в такую мутную и стремную погоду, которая свалилась сегодня на Петербург, мне особенно уютно быть дома. Прийти замерзшей с улицы после городской суеты. Поставить чайник, отогреться, заняться домашними делами. Еще бы испечь чего-нибудь, но у меня пока нет духовки, но скоро будет, заживем»).^[6][7]

Говорили, в Северной России расходились диски с тем, что сейчас появляется в интернете стран, никак не пострадавших от катастрофы Луча. Но внутри лагеря встречались только архивы прошлого, хоть Марат и каждый раз надеялся отыскать что-то посвежее. Он думал, что, наверное, современное было бы не так больно смотреть, оно вызывало бы скорее чувство нереальной нормально идущей жизни, а не мысли о потерянной нормальной настоящей, которую он знал. Диски он смотрел на портативном DVD-проигрывателе, которые привезли из Японии с гуманитарной помощью пару лет назад.

Украденные диски Марат сунул под рубашку, зажал между брюками и животом. Углы пластиковых коробов немного кололись. Он свернул на соседний ряд рыночной площади к своей любимой лавке, в которой продавалась только сухая лапша: десятки видов, тоже из гуманитарной помощи прошлых лет.

Тимур, владелец лавки, каким-то образом выкупил запасы лапши на годы. Он был беженцем из Великого Новгорода, в долучевские времена торговал на рынке удобрениями для огорода. Когда покупатели спрашивали, не стыдно ли ему наживаться на катастрофе, гуманитарной помощи, обирать беженцев, он каждый раз говорил одно и то же: «А вы знаете про немца, который в 1989 году взял и додумался выкупить тонны разбитых остатков берлинской стены? Выкупил ни за что, сам ездил на свалки, вывез к себе. А потом начал дробить на кусочки, рассовывать по пакетикам и продавать как сувениры в память о холодной войне и железном занавесе. Каждый смог за пару евро стать владельцем настоящей стены. Он наживается на трагедии, которая принесла столько разобщения, несчастий или смертей? Или он шустрый бизнесмен, который не упустил свой шанс?»

Марат иногда подрабатывал у него в лавке (платил Тимур той же лапшой).

– Встанешь за прилавок? – спросил его Тимур вместо привета. – Отойду на полчаса.

– Конечно, босс.

– И подумай, как сбагрить больше вот этого, – он показал на красную упаковку лапши со вкусом азиатских креветок. – У них два года как прошел срок годности. Всё меньше берут.

– А если переклеить даты?

– Ну ты что. Мы же не обманываем. Но затереть немного – можешь.

Тимур ушел. Марат решил скрыться от солнца под прилавком, но диски под рубашкой мешались и кололись еще сильнее, да и могли треснуть. Он выложил их на стол. Усевшись внизу, мальчик начал стирать с красных упаковок годы. Тер их друг о друга, вскоре на некоторых уже невозможно было разобрать: 2023? 2025? 2027?

* * *

Тимур, похоже, пошел обедать или в квартал проституток, потому что не вернулся ни через полчаса, ни через час. Многие покупатели, увидев за прилавком Марата, пытались выклянчить лапшу бесплатно или со скидкой. Марат сбросил рубль на пачки с креветками – их стали разбирать быстрее. Заходили его приятели по школе, с которыми он часто слонялся по лагерю. Их прогулки обычно заканчивались посиделками у забора лагеря, и беседы шли о мечтах разбогатеть и открыть свою лавку, а лучше – выйти за пределы лагеря, хоть никто толком и не знал, что там. Один из его приятелей в последнее время брал с собой на прогулки четырехлетнего брата. Тот родился в лагере, никогда не был за его пределами, а когда его спрашивали, что за забором, отвечал: «неверные» и «ничего». Его семья и правда была из очень верующих фиолетовых.

Марат раздал приятелям по пачке лапши – при случае дадут что-нибудь взамен. Они распрощались на том, что вечером надо встретиться, чтобы на южной границе покидать камни в охранников забора. Марату и хотелось, и не хотелось. Все-таки прошло только три месяца с небольшим, как во время такой игры (они делали вид, что пытаются перелезть через ограждение) охранники Северной России застрелили их друга.

Пик июльской жары в час дня означал, что покупателей некоторое время не будет. Марат прикорнул в тени палатки.

– А это что? Откуда?

Марат сразу узнал голос Николая Николаевича, владельца лавки, где он утром украл два диска. Сбежать было нельзя: лапша на нем, без присмотра ее растащат даже в стоградусную жару. Марат приподнялся. Николай Николаевич раскраснелся, держал в руках оба диска.

– Вор!

– Это мои.

– Ворюга. Знаешь, что с тобой будет?

– Я их купил вчера.

– Где ты их купил?

– В другой лавке?

– Какой другой лавке? Я только утром их записал. И сам делал вчера эти обложки.

– Правда? А что там делать? Написать «999 роликов, часть 50»?

– Я цвета сам выбирал. Вор!

– Ладно, ладно, – Марат заметил, что в соседних лавках начали прислушиваться. – Потише.

– Ворюга! Потише мне. Руки тебе отрежут.

– Давайте, может, бартер, – шепнул Марат. – Десять упаковок лапши за диски?

– Ты еще и дурак? Я мясо каждый день ем.

Мясо. Сколько же он на дисках зашибает?

– Пойдем разбираться.

– Я сейчас не могу. Торговля. Как я все оставлю?

Николай Николаевич задумался, оглянул прилавок.

– Это правильно. Но вечером подходи и пойдем к фиолетовым. Не придешь – я знаю, где ты живешь. 10-я линия, 98-й контейнер?

– Угу.

– Я все про тебя знаю, Маратик.

* * *

После отработанного дня Марат забежал домой в контейнер, зашел в комнатку два на два метра, отделенную от остального помещения деревянными самодельными стенами. В контейнерах каждый делил пространство по-своему: кто-то просто вешал шторы, кто-то сдвигал друг к другу шкафы. В его комнатке стояла одноместная кровать и тумба-стол, там он хранил одежду, диски, еду. Он закрывал ее на символический замок, который не спас бы даже от резкого рывка. Марат переоделся в самую строгую одежду, которая у него была: вместо шорт – коричневые брюки, вместо футболки с «Атакой титанов» – черная без рисунка.

Из общего зала контейнера доносились голоса соседей. Он не хотел им рассказывать, что сейчас пойдет к фиолетовым и непонятно, вернется ли вообще. В креслах друг напротив друга сидели Ярик и Толик, они обсуждали, как в прежней жизни до Луча постоянно путешествовали по миру, в основном по европейским столицам. Особенно им нравилась одна брассерия, где всегда подавали идеальный стейк, в четырнадцатом арондисмане Парижа, неподалеку от кладбища. Марат уже во время прошлых их рассказов уточнял большинство из этих слов, но некоторые снова забыл. Ярику и Толику особенно тяжело давалось сидение взаперти, и они вряд ли хоть как-то могли быть связаны с фиолетовыми, то есть, как и большинство тут, сидели ни за что. С другой стороны, за жизни они накопили столько воспоминаний, что сейчас в них можно было скрываться от реальности. Они пригласили Марата вместе поужинать, но тот сказал, что спешит к друзьям. Ярик и Толик предупредили, чтобы он постарался не нарваться на пулю, если собирается бродить вдоль забора. Марат ответил, что пуля, возможно, единственный достойный выход из нашего города-тюрьмы.

Мальчик побрел обратно к рынку. Николаевич ждал его у своей палатки. Когда Марат подошел, мужчина убирал последние диски с прилавка в большую спортивную сумку.

– Через пару минут пойдем, – сказал он. – Как продажи сегодня?

Марат немного удивился. Может, пронесет, и все закончится нравоучительной беседой?

– Довольно много продал. В целом у нас одни и те же люди покупают одно и то же каждый день.

– Тимур хоть платит?

– Лапшой.

– Это не оплата.

– Что есть.

– То ешь.

– А?

– Я тебя к ним вести совсем не хочу. Мне с ними лишний раз встречаться не хочется. Но порядок должен быть. Другого выхода нет. Так что вот так. Что ты, не мог найти несколько рублей на диски эти?

– Да откуда? Может, на этот раз все-таки предупреждение только? Больше никогда у вас.

– У меня, – Николаевич сделал на этом слове акцент. – Вокруг все слышали наш разговор. Теперь уж нет обратного пути.

– Да никто не запомнил.

– Марат, будет тебе урок. Да и им могут сказать же! И тогда у меня уже проблемы будут.

– Пожалуйста.

– Пришли.

Они стояли перед дверью, за которой находился отдельный сектор лагеря – сектор Пяти Святых.

* * *

Николаевич дернул веревку колокольчика, висевшего у стены. В центре двери тут же открылось окошко, мужчина оглядел гостей, окошко закрылось, щелкнул замок, дверь открылась. Они оказались в предбаннике. На стене висела картина: Луч, бьющий из зимнего леса, напротив стоит мальчик в фиолетовой одежде и рассматривает его. Марат уже не раз встречал эту картину, фиолетовые использовали ее в агитационных листовках. Николаевич сказал дверному о проступке Марата. Тот взял листки, записал жалобу в «Дело».

– Ну, я пошел, – сказал продавец дисков и вышел. Марат только кивнул.

Дверной провел Марата через коридор на улицу. Там оказался все тот же лагерь беженцев, только чуть чище, некоторые контейнеры стояли друг на друге, образуя трех-четырехэтажные дома, все прохожие были в фиолетовой одежде. Марату сказали подождать у двери, скоро за ним придут. Он присел на лавку, отгоняя мысли о том, что с ним будет дальше, какой смысл себя изводить, пока свободен, руки на месте.

– Марат?

К нему подошли двое фиолетовых – улыбчивые девушки, очень похожие друг на друга, старше его лет на пять. Одна из них в руках держала его «Дело».

– Пойдем.

Они прошли через несколько улиц сектора. Марат заметил нескольких фиолетовых, выполняющих ритуал, похожий на долгий поклон. Другие сидели за длинным столом, разбирая какие-то папки, похожие на «Дело», которое оформили на Марата. Дети младшего школьного возраста пробежали мимо, явно разыгрывая сценку из неизвестного ему произведения: мальчик воткнул палку цветов Луча в землю, другие дети сели напротив нее, поклонились, один из них что-то зарычал и погнался за остальными.

На Марата никто не обращал внимания. По дороге девушки обсуждали, что на неделе надо сходить на холм на пикник (в восточной части лагеря и правда было небольшое возвышение), потом решили, что надо позвать с собой ребят, посмеялись. За несколько минут они дошли до контейнера, где, судя по количеству людей с книгами, находилась то ли школа, то ли церковь. Они зашли не в основную дверь, а в соседний корпус. Снова такой же контейнер, как десятки тысяч других, поставленных Северной России для беженцев крупнейшими морскими перевозчиками. Хм, подумал Марат, наверное, они думали, что передают жилье, а помогли создать тюрьмы.

Внутри находилось несколько кабинетов. На стене висели портреты Пяти Святых Луча. Фиолетовые провели Марата в одну из комнат, где за столом перебирала бумаги и что-то подчеркивала женщина, серьезная и взрослая.

– Привели тебе бедолагу.

– В ночи, супер. – сказала она, откладывая документы. – Ну давай, садись. Вы тоже оставайтесь. Только принесите кто-нибудь, пожалуйста, чаю. Ромашкового.

* * *

– Почему ты оказался в лагере? Что против Северной России совершил?

– Ничего.

– Так все говорят. Смотри, мы же не они. Наоборот. Рассказывай. Может, вся история с воровством станет для тебя удачей, потому что мы наконец узнаем о твоих делах, – она оглядела коллег и продолжила поставленным голосом. – Вот мы, например. До явления Луча вместе учились на теоретический физике в Петербургском государственном. Потом, понятно, бежали, бродили, выживали, но быстро осознали, что все, что делает это новое государство, оккупировавшее территории, абсолютно неправильно. Они начали наказывать, цензурировать, убивать тех, кто размышлял иначе о явлении Луча. Начали всех подряд называть сумасшедшими и конспирологами, сектантами. Люди задавали вопросы: почему Луч – это катастрофа и проклятие? Может, наоборот – надо его принять? Его и его творения? А не создавать научные институты и военные организации для его уничтожения? Но всех затыкали, никому не давали говорить. И пришлось действовать другими методами. Так мы совершили первое мероприятие. Четыре года назад, получается? Никто этого не ожидал, поэтому было легко. Северная Россия тогда понастроила много НИИ в разных точках. Это сейчас они только около Петрозаводска... В общем, мы подорвали полностью один Центр, который они создали в районе Тихвина. Разлетелось там все хорошо. Ты об этом ничего не слышал? Интересно. Но сколько тебе тогда было лет? После тактика изменилась, ведь зачем взрывчатка, если можно просто пустить, точнее, освободить Луч? На следующих точках мы уже просто уничтожали мухоморные поля. И Луч дальше действовал сам. Так вот. Что из этого делал ты, раз оказался здесь?

– Ничего не делал. Меня случайно сюда поместили, когда я ехал на велике... на велосипеде.

– В каком районе?

– Рядом с Вологдой.

– Рядом с Вологдой. Я не слышала о наших мероприятиях там. Хотя многие сами по себе действуют, конечно. Ладно. Скоро вернемся к твоему воровству. Еще несколько вопросов. Я посмотрела, что у нас, Марат, нет никаких записей о том, чтобы ты интересовался святыми Луча или «Свидетельствами». Никогда к нам не обращался. Почему?

– Я просто жил и все.

– Просто жил. Но ты видел, какой порядок мы навели в лагере? Не хотелось приобщиться, узнать что-то больше? Добавить смысла в жизнь?

– Да нет, если честно.

– Ты не самый разговорчивый. Так ведь?

Марат промолчал.

– Я тебе рассказывала про наши мероприятия. Как думаешь, ты бы решился в таком поучаствовать?

– В смысле – взорвать что-то?

– Ну необязательно.

– Не знаю.

– Что-то у нас не очень идет разговор, Марат. Почему ты нервничаешь?

– Как я могу не? Вы же фиолетовые.

– Объединение Пяти Святых. Так правильно. Ладно. Значит, воровство. Это первый раз?

– Да.

– Понятно, что врешь. Ну, что думаете? – она оглянулась на девушек, которые всё еще стояли в кабинете.

– Нужно перевоспитывать.

– Это понятно. Вопрос в продолжительности. Начнем с полугода. Потом, может, продлим.

Марат подумал: не убьют, руки не отрежут.

– Марат, ты переезжаешь сюда. Уже переехал. Вещи из прошлой жизни пусть останутся там же.

Следующие полгода он не выходил за пределы района фиолетовых.

* * *

На утренней паре преподаватель снова рассказывал основное: о пяти святых, которые своими молитвами и верой летом 2022 года вызвали Луч, чтобы наказать мир за одержимость технологиями, физикой, интернетом и богатством. В главной книге об этом – «Свидетельствах» – говорилось об отшельниках, которые после отречения от современного мира, живя в лесной избушке, после ежедневных молитв о прощении мира почувствовали зов. В ней же указывалось, что святые преобразились: их сила, вера, душа, убежденность, протест и стали основой Луча. «Они горят каждое мгновение, как напоминание» – главная фраза «Свидетельств».

На паре сидели десятки учеников разных возрастов – отправленные на перевоспитание беженцы. Кто-то за воровство, как Марат и еще несколько других, кто-то за попытку создать в лагере христианский приход, кто-то за блуд. Наказание «Свидетельствами» (кому-то месяц, кому-то полгода) с одинаковыми лекциями было самым легким. За некоторые проступки фиолетовые убивали. На третьей неделе Марата и всех, кто находился на перевоспитании, вместо уроков отвели на поляну на окраине района. Неизвестного, привязанного к столбу, обвинили в том, что он пытался в своем контейнере собрать радио, после чего сожгли.

* * *

За эти месяцы погружения в «Свидетельства» Марат проникся их простотой. В первую очередь учением о том, что нужно быть ближе к земле, лесам, рекам. Да и идея, точнее, картинка, что из-за убеждений пяти человек появилось самое невероятное в истории человечества, – казалась мощной. Все про отрицание технологий ему казалось ерундой. Технологии – ведь тоже про исследование мира? Он, конечно, не говорил об этом на лекциях и зачетах, а сдавал их максимально по «Свидетельствам». Просто для того, чтобы к нему не привязывались и не нужно было ни в чем объясняться. Пару раз он задумывался: почему не наказывают продавца дисков? Вот уж технологии.

В одном из сочинений он написал, что ненавидит себя за то, что смотрел диски и пользовался проигрывателем. Но на самом деле хотел поскорее включить видео или когда-нибудь, если окажется за территорией лагеря, найти какой-нибудь другой гаджет. Как на уроках им объяснить, что технологические штуки тоже созданы в нашем мире, придуманы людьми нашего мира, из веществ этого мира, основаны на открытиях в физике, химии и так далее? Но да, что-то в «Свидетельствах» и в спокойном отношении к Лучу он нашел.

* * *

После обеденного перерыва началась третья пара. Преподаватель зашел в кабинет с двумя неизвестными в обычной одежде. Женщина зачитала с листка несколько имен, в том числе Марата.

* * *

Оказалось, влияние Северной России в лагере было сильнее, чем считалось. Двое неизвестных, например, сказали Марату, что видели все его контрольные работы и всю его успеваемость в школе фиолетовых. Все подобные данные передавались в департамент образования страны (это, видимо, было условием автономии последователей Пяти Святых внутри лагеря).

Разговор шел без фиолетовых. Его и еще пару человек из списка отвели в отдельное помещение. Двое подростков были из реальных сторонников фиолетовых, но вроде не участвовали ни в каких серьезных атаках. Очень-очень беспокойная девочка много говорила, будто пытаясь так скрыть неуверенность. Молчаливый качок был молчаливым качком.

Неизвестные рассказали, что их троих отобрали как лучших, а теперь хотят проверить, подходят ли они для задач Северной России.

– Для чего? – спросил Марат. Ему не раз говорили, что он бывал резок в словах, но обычно такое, наоборот, приводило к честности собеседников, и все решалось намного быстрее.

– Есть возможность покинуть лагерь, – сказала женщина, похожая больше на путешественницу, которая сейчас должна идти по зараженному лесу, а не возиться с бумажками в кабинете.

– Сразу «да». – сказал Марат.

– Ой, ой, ой, ой, ой, – беспокойная вскочила. – Это как же? Это моя мечта! Вы только представьте! Вы только поймите, какая это ценность – жить не за забором. Ой, ой, ой. Как же замечательно, что мы встретились!

Неизвестные переглянулись. Женщина что-то пометила у себя записях.

– Мы проведем еще тестирования, – сказала она. – Довольно необычные.

* * *

А дальше пошли тесты: часть из них – на проверку восприятия галлюциногенных состояний, но основное внимание уделялось любознательности, гуманизму и кругозору. Через несколько дней Марату сказали, что он может поехать вместе с ними в другую школу. Выбрали только его. «Ой-ой-ой» рыдала, качок остался качком. Марат перед отъездом зашел в свой контейнер 98 на линии 10, особенно долго прощание затянулось с Яриком и Толиком. Они раз пять повторили, что нужно брать от жизни все.

Фиолетовые ему ничего не сказали. Но он чувствовал, что за полгода стал немного одним из них. Из лагеря на свободу он вышел в фиолетовой одежде. Один северянин остался в лагере, Марат отправился в дорогу с девушкой, проводившей все тесты. Ее звали Анастасия Лозова. По дороге она рассказала, что его позвали в НИИ «Луч», в частности, для того, чтобы в новой учебной группе были представлены ученики из разных мест и слоев. Через несколько дней он уже был в здании НИИ и вскоре встретился с Алёшей, Мишей и Камиллой.

* * *

Теперь, когда Миша пошел искать пропавшего брата, Марат, задумавшись, стоял один посреди бесконечного зараженного леса. Вокруг никого, куда бы ни пошел. Разве что встретит Мишу, хорошо если вместе с Алёшей.

Он ведь может просто пойти в сторону Луча, как хотел все эти годы? Почему никто из экспедиций просто так не сделал? Никто в мире? Конечно, еще до учебы в школе при НИИ он слышал о погибших группах исследователей, сошедших с ума. Да и учеба в институте почти полностью была посвящена выживанию в Чаще. Но он не мог поверить, что за все это время экспедиции смогли подойти максимум за триста пятьдесят километров до Москвы. Там стена, что ли? Или армия? Или просто всем недоговаривают, и, может, в самой Москве уже идет обычная жизнь? Или всегда шла и не останавливались, а все это просто прикрытие? Там ведь всегда умели жить во время любых катастроф?

Он верил: будет как будет, случится как случится. Луч примет его, когда он приблизится.

* * *

Он шел и шел, шел и шел. Смотрел по сторонам, изучал лес. Тот становился все гуще, деревья нарастали друг на друга.

Взятых из столовой запасов было немного, каждое печенье и каждый батончик он растягивал на несколько приемов. Спустя сколько-то дней Марат оказался в Вологде, на полпути к родной деревне под Казанью.

Мумифицированные тела вологжан лежали повсюду. Они уже настолько стали непохожи на живое и стали частью замершего из-за Луча мира, что его не напугали, даже скорее не вызвали никаких эмоций. Одно тело лежало поперек двери, мешая Марату зайти в магазин раритетной электроники. Пришлось сильно толкнуть его, чтобы попасть внутрь. В магазине он нашел пару геймбоев.

Раньше он в них не играл, только смотрел видео об этом. Марат порыскал по полкам, нашел картриджи со «Шреком», «Властелином колец», «Тетрисом», «Тони Хоуком», «Контрой». Перепробовал несколько десятков батареек, пока над экраном не загорелась зеленая лампочка. Он вставил картридж с «Тетрисом». Экран включился, появилась картинка с Кремлем и датой: 1989 г.

Фигура к фигуре, и он не заметил, как прошли несколько часов. Батарейки разрядились. Оглянувшись, Марат только сейчас увидел, что, помимо тела у входа, на прилавке у кассы в горе комиксов лежало еще одно. Наверное, продавца. В шею, кажется, был воткнут канцелярский нож. Какое существо так его запутало? Несколько часов за геймбоем его успокоили. Он сделал несколько кругов по магазину, чтобы найти еще батареек, но их не оказалось. Завтра поищет в других ларьках.

* * *

Через пару дней в каком-то дачном поселке Марат нашел работающую мини-приставку с предустановленным тетрисом. Там же нашелся запас батареек.

Тело хозяйки дома лежало на крыльце рядом с металлическим ведром. От чего она погибла? Или просто от старости? На кресле лежал кот, умерший, видимо, от голода. На столе, укрытом клеенкой, лежали запечатанные пачки сухарей с изюмом и сахаром. Марат забрал их все, двинулся дальше. Набрал в бутылки воду из родника, расположенного в низине поселка, к нему пришлось спуститься по железной лестнице. Каждый шаг по ней отдавался звоном. Он перепрыгнул ручей, вышел в поле. По нему бродили коровы.

* * *

Ближе к вечеру Марат устроился на ночлег. Хотел заночевать на дереве, но, как бы это ни звучало интересно, он точно бы свалился. Мальчик разложился посреди леса. Уже заходило Солнце, и свет Луча теперь входил в полные права.

Марат умылся из бутылки. Проделал дуа: пусть дорога и дальше идет спокойно. После провел обычную вечернюю молитву, как и все вечера всю жизнь. Обратился в сторону Каабы, преклонился. После встал, повернулся в сторону Луча и провел уже другой ритуал, которому научился у фиолетовых. Встал стрункой к Лучу, долго и низко поклонился. Он проделывал это дважды в день: с восходом и закатом солнца. Фиолетовые считали это извинением перед Лучом, которому мешает единолично светить солнце.

* * *

Марат проснулся от резкого запаха малины, гари, выпечки, яблок, всего одновременно. Он вскочил. Прыгнул в кусты. Точно волна Луча, но пока никаких существ видно не было, и сам он оставался самим собой.

Кажется, это был двадцатый день его пути, и вот, удивительно, он впервые на нее наткнулся. Заходился рассвет, лес вокруг подсвечивался оранжево-фиолетовым.

Он вылез из кустов и обнаружил, что в темноте устроился на небольшом холме, а, засыпая, думал, что в низине. С холма теперь получилось отлично разглядеть невероятное. Метрах в ста от него через лес шли сотни существ: и черти, и лешие, и суседки, и водяные, и бабы-яги, и трехголовые змеи, и шурале. Как организованная армия, они смотрели в одну сторону и держали строй. Марат разглядывал их, лежа на животе. Один из больших чертей оглянулся и уставился на него, что-то гаркнул, отвернулся.

Армия продолжила движение. Через пару минут запахи пропали, Марат оказался вне волны Луча. Он собрал вещи и запомнил направление, куда пошли существа. Вроде на восток? К Уральской России? Снова к его родной деревне?

* * *

Марат догнал их через пару дней. Ветер завывал, нагоняя тучи. Возможно, из-за этого волна Луча перемещалась быстрее него. Он шел через гаражный кооператив, заросший деревьями и крапивой, когда снова почувствовал запах малины, гари, выпечки, яблок, всего одновременно. Марат забрался на дуб, повыше, и разглядел армию существ.

Галлюцинации стояли неподалеку, заполнив деревенскую улицу с давно брошенными домами. Черти расселись на крышах, лешие прятались по кустам. Существа не двигались и смотрели вперед, где возвышался многоэтажный деревянный небоскреб (хаотично сложенный из разных досок и материалов, на каких-то этажах было по четыре окна, на других – только одно).

Из небоскреба вышли неизвестные в фиолетовом; Марат насчитал восемь человек. Они держали в руках щипцы и вытянутые стеклянные колбы. Особенно выделялся мужчина в фиолетовой шляпе-конусе, и хоть и выглядел немного комично, но держался невозмутимо и уверенно. Что это за дом? Какая-то база Пяти Святых? В лагере о таком доме не рассказывали.

Не сговариваясь, мужчины медленно, почти ритуально, открутили щипцами крышки колб. Воздух резко стал густым и вязким – к прежним запахам волны добавились ягодные, фруктовые, лесные. Внутри колб что-то зашевелилось, начали появляться новые существа. Лешие, покрытые мхом, жар-птицы с переливающимися хвостами, аспиды, сверкающие черной чешуей, кикиморы, волколаки, лихо одноглазое. Всего – несколько десятков. Они выстроились перед фиолетовыми, ожидая указаний.

Армия существ, которых Марат преследовал, затоптала и бросилась на существ из банок. Трехглавые змеи взлетели и дыхнули пламенем. Черти распушились, подняли хвосты. Лешие подняли дубины. Черт выхватил вилы и воткнул в голову чёрту фиолетовых. Несколько бесов сцепились в клубок, кусаясь, царапаясь и размахивая вилами. Баба-яга фиолетовых, пролетая в ступе и размахивая помелом, раскидала чертей в стороны. Она метнула в них горшок с варевом, те разбежались. Пара Кощеев (в латах, с двуручными мечами) дрались с другой парой Кощеев – кажется, силы были равны. Лихо одноглазое свистнуло – все на секунду попáдали. Бой продолжился, а у лиха на еще один свист сил уже не осталось. Скоро Марат уже не мог уследить, кто за какую сторону сражается.

Фиолетовые открыли новые колбы: появились Морозко и тридцать три богатыря. Морозко стукнул посохом, земля затрещала, некоторые существа превратились в лед. Богатыри подбежали к ним и, ударяя мечами, раскололи существ. Трехголовые змеи улетели. Битва закончилась. Существа фиолетовых успокоились и замерли.

Мужчины, все время стоявшие позади, достали «Вколбители», направили на существ, засосали по колбам. Марату показалось, что устройства выглядели иначе, чем в НИИ, крупнее, с большими отверстиями для засасывания.

Фиолетовые сражались с Лучом. Как же так? А как же принятие всего, что он делает? Всех его воплощений?

Мальчик спрыгнул с дерева и направился к небоскребу. Фиолетовые тут же его заметили и сделали приветственный жест поклонения Лучу. Марат повторил.

12. Предатели

В НИИ «Луч» все шло своим чередом: проходили уроки, в Чащу отправлялись новые экспедиции, на Мишу то и дело бросались с претензиями, но уже сильно реже. Теперь всех – и в институте, и в стране – больше заботила новая история: об Анастасии Лозовой, лучшей исследовательнице, которая оказалась предательницей и сбежала в Уральскую Россию, похитив, видимо, Алексея Цветова.

Мише настойчиво предложили дать интервью основному телеканалу Северной России, чтобы он объяснил, что брат точно ни в чем не виноват, а заодно вообще впервые рассказал зрителям об учебе подростков при НИИ. Уже на следующий день его привезли в Новый Мурманск. Вечерний город светился неоновыми вывесками синих цветов, уличная реклама кофеен «Избушка» анонсировала блины, которые можно при заказе покрасить в любой цвет. Автомобиль остановился у брутального серого здания. Водитель рассказал, что раньше в нем работала гостиница, но после катастрофы все внутри переоборудовали для редакций телеканала «Север Первый» и газет. Эти медиа смотрел и читал почти весь миллион с небольшим жителей Северной России.

– Прибыли, малец, – водитель повернулся к Мише. Тот сидел на заднем сидении, скрыв лицо в капюшоне толстовки.

Мальчик вышел под дождь, почувствовал, что промокает, и ускорил шаг. Около входа в здание его встретили три женщины: две из них оказались сотрудницами администрации Северной России, а третья – шеф-редактором телеканала. Миша удивился, что его так встречали перед рядовым интервью про учебу. Хотелось поскорее с этим закончить и вернуться обратно в школу и к Камилле. Пока ждали лифт, Миша обратил внимание на стоявший в фойе телевизор. Там шел какой-то новый сериал о, как понял Миша из минутного отрывка, двух влюбленных: мужчине, исследователе Луча из НИИ, и девушке-галлюцинации, которую тот встретил в одной из экспедиций.

В студии его встретила Катерина Иванова, самая известная ведущая Северной России, которая вела воскресную новостную программу (шла как раз ее запись, он зашел в рекламном перерыве). Она пожала ему руку и предложила место за столом перед камерами. На него направили свет, слишком яркий и жаркий. Он нервничал и решил отвечать на все вопросы максимально коротко, так меньше шансов выставить себя дураком.

– Сегодня у нас в студии Михаил Цветов. Думаю, никому его представлять не нужно. Каждый житель нашей страны о вас наслышан, Михаил. Рады, что вы согласились к нам зайти. Итак.

– Добрый день.

– Да, да, здравствуйте. Итак. Ваш брат – один из бежавших вместе с предательницей нашей страны Анастасией Лозовой. Почему? Он тоже предатель?

– Нет, не думаю. Он не предатель. Почему предатель? Анастасия тоже классный преподаватель.

– Правда ли, что ваши родители причастны к появлению Луча? Какими вы их помните? Они это давно готовили? Ваш брат об этом знал?

– Нет, нет. Я узнал об этом совсем недавно. Нет, нет. Они отличные. Вообще. Хорошие люди.

– А вы сами – знали? Участвовали?

– Что? Нет, конечно.

– Ваш друг – фиолетовый и сектант. Марат. Какая у него фамилия? Правда, что он сошел с ума из-за Луча?

– Он, конечно, своеобразный. Точнее. Не хотел так говорить. Он хороший друг. Можно мы перезапишем разговор?

– Спасибо за ответы... У нас сегодня короткий слот интервью перед следующим блоком. Думаю, дорогие зрители, вы составите свое мнение сами. Хочу в конце нашей программы сказать, что Северная Россия сотрудничает со всеми государствами. И нет нужды куда-то бежать. Мы открыты. Сотрудничество же с Уральской Россией, закрытой диктатурой, мы можем рассматривать только как измену. Сегодня мы посвятили часть эфира работе, выполняемой в научно-исследовательском институте. Михаил, спасибо, что поделились своими знаниями. Еще раз скажу, что мы открыты к сотрудничеству со всеми странами.

Миша посмотрел на ведущую, потом в камеру. Мужчина, стоявший около зрителей в зале, поднял табличку «Аплодисменты».

* * *

Миша заперся в своей комнате. Плохо, что рядом не было ни Алёши, ни Марата. Камилла, зашедшая к нему, некоторое время посидела рядом, погладила по плечу. Он не отреагировал.

– Я хотела поговорить. – сказала она. – Точнее... я не хочу об этом говорить, но мне нужно. Чтобы мы понимали друг друга.

Миша посмотрел на нее и улыбнулся, кажется, впервые за много дней.

– Давай. Но какое же дурацкое время!

– Да уж. Ты как вообще?

– Да нормально.

– Правда?

– Слишком много всего одновременно. Я и скучаю уже по Алёше. Но и бешусь на него. Чувствую, что меня сейчас использовали и обманули. И как после такого здесь дальше находиться? Хотя я вообще не хотел уезжать.

– Я понимаю. – Камилла обняла его. – И то, о чем я хотела поговорить, даже немного связано с таким вот... ммм... отношением к людям государства. Примерно так, да. Я... Ты готов послушать?

– Камилл. Всегда.

– В общем, мы жили с родителями в районе Чистых прудов, прямо на Мясницкой. Ты, наверное, знаешь, где это.

– Вроде. Как-то мы туда вместе ездили в книжный на Алёшин день рождения.

– Да, да.

– Это же самый центр!

– В общем. Жили мы очень хорошо, была своя квартира пятикомнатная. Наверное, даже богато. Хотя все это досталось от маминого отца, моего деда. Он эту квартиру получил за службу там же неподалеку.

– На Лубянке?

– На Лубянке. Я плохо понимала, что это за работа. Хоть и мой отец тоже начал там работать, когда они с мамой поженились. Сейчас я уже чуть больше понимаю.

Камилла рассказала, что в их квартире часто собирались коллеги отца и старые знакомые деда. Ей приносили подарки: айфоны, драгоценности, а однажды подарили электрокар. На таких вечерах часто играли музыканты, которые публично выступали против режима. Подавали лобстеров, тарталетки с черной икрой, редкие итальянские вина. Незадолго до катастрофы Луча эти люди стали выглядеть счастливее – как если бы в их жизни все наконец сложилось и появилась цель.

Утром в день катастрофы Камилла лежала с миской черешни и «Темной башней»; шел первый месяц летних каникул. В обед ее передали водителю, чтобы отвезти на дачу. Та (вторая, другой бабушки) была размером с дворянскую усадьбу, да и вообще ей и являлась, находилась в районе Валдая.

– Я подхожу к главному. Я попадала в волну. И первая оказалась сразу такой. Я не знаю. – Камилла заплакала, как в тот раз, когда рассказывала про сон с баба-ягой. – Я ощущаю, будто делала все это я. Каждый момент, это все, это все всегда рядом. Будто это правда часть меня. И моей семьи. Что правда так.

– О чем ты?

Камилла рассказывала долго.

* * *

Она сидела в саду под вишней.

Почувствовала запах металла и пороха.

Шла по подземному коридору без окон.

– Здравия желаю, Максим Николаевич. – из двери показался мужчина в военной форме. – Пора?

– Да, – сказала Камилла – Максим Николаевич. – Заводите по одному.

За дверью уже вторую неделю коченела правозащитница и западная шлюха. Максим Николаевич перед посадкой указал убрать из камеры туалет, чтобы та мочилась под себя. Еще на первой встрече он сказал ей: «Если ты отсюда и выйдешь, то детей иметь не сможешь никогда». В следующей камере сидел контрабандист, который возил в ГДР порножурналы. Уже неделю, каждый день в три часа дня, Максим Николаевич подключал к его пенису электроток – взбодрить, так сказать, и без всяких журнальчиков.

Сейчас же он ждал, что в кабинет приведут старика, еще одного предателя Родины. Мразь собирал данные о воинских частях и передавал их из Эстонии в Финляндию с помощью коротких волн. Наши борцы из службы Крестьяниновой уловили сигнал. Старика задержали и мигом, точнее, «Туполевым», ха-ха, доставили в Москву. Максим Николаевич никак его не поприветствовал и начал первый допрос. Мразь – напуганный, взъерошенный, с подтеком около правого глаза – уселся на стул.

– Ты мразь и ничто, даже не никто. – сказал Максим Николаевич-Камилла. – Ты совершил самое худшее. Предал страну, мать свою, мразь.

– Не ты, а вы. И я никого не предавал.

– Ты мразь. Мразь.

– Я не делал ничего, что вы мне вменяете.

– А давай, мразь, я посмотрю документы. Там все зафиксировано. – Максим Николаевич приоткрыл пальцами папку, лежащую на столе. Он обожал этот момент: переворачиваешь шершавый зеленый уголок, всего лишь бумага, а за ней столько силы, которой можно уничтожить в пыль любого. Особенно прелестно, когда – человеческое достоинство.

– Это все неправда. Да, у меня есть передатчик. Но никаких секретов я не транслировал.

– Передавал и транслировал, мразь. Отрицаешь?

– Отрицаю.

– Хорошо, мразь. Встань.

Максим Николаевич – Камилла подошел к старику и ударил его в живот, под сердце. Старик закричал и упал. Камилла ударила старика ногой – туда же. И еще разок, на всякий случай.

– Ты ничто, мразь. Вставай.

– Можно воды?

– Не можно, мразь. Вставай.

Старик несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, облокотился на руки и колени, встал.

– Передавал данные? Американцам? Тебя расстрелять мало, мразь.

– Нет.

– Ты мразь.

Максим Николаевич – Камилла ударила его в живот. Старик упал и потерял сознание.

Постучал в дверь. Двое крепких сотрудников зашли в комнату, взяли предателя под руки и ноги, вынесли.

На следующий день старика привели в другую комнату, в центре которой стояло кресло с кожаными наручниками. Его усадили, привязав руки. Когда Максим Николаевич – Камилла зашел в комнату, старик сидел с закрытыми глазами.

– Просыпайся, мразь. Передавал данные?

– У меня был передатчик. Но передавал только музыку соседним деревням. У меня там брат живет. И все.

– Ты мразь и ничто. Как и твой брат-сообщник, тоже мразь. Знаешь, что с твоей семьей будет? Сын поступил в университет? Нет, теперь поедет на Новую Землю служить.

– Потому что армия – это наказание?

– Ты мразь, ты ничто.

Максим Николавич – Камилла подошла к старику, закатала рукав рубашки и, не протерев спиртом, воткнула шприц с сульфозином ему в плечо. Старик затрясся, на лице проступила боль, глаза закатились, он мгновенно вспотел. Он очнулся через минуту или около того.

– Больно, не надо.

– Ты мразь и ничто, понял?

* * *

Камилла остановилась и посмотрела на Мишу.

– Я сочувствую... Жаль, что ты в таком оказалась. – сказал он. – Это дерьмово.

Он обнял ее покрепче.

– Спасибо, но самое... – Камилла запнулась. – Самое ужасное, что этот Максим Николаевич – мой дедушка. Тот же самый дедушка, который учил меня ездить на велосипеде, а летом на даче готовил мне сырники на завтрак. И мы ведь знаем, что такие галлюцинации – всегда про правду и то, как действительно происходило?

* * *

Миша проснулся ночью, около двух. Хотелось подышать. Он вышел из комнаты и увидел из коридорного окна, что началась метель. Фиолетовый свет превращал ее во что-то совсем невероятное. Все пространство осветилось, мерцало, дрожало.

Миша поднялся на крышу института. Туда, где они так много тусили в последние месяцы. Как Алёша с Настей пробираются по лесу в сторону Уральской России? Когда они теперь увидятся? Вообще – увидятся ли? Алёша на прощание сказал, что каждому нужно держаться своего пути. И Миша понял, что брат уже совсем вырос. Мальчик открыл дверь на лестницу на крышу и услышал тарахтение. Он сразу узнал звук: так же звучал трактор в деревне, где они с Алёшей жили после катастрофы Луча. Миша подошел к краю крыши. Так и есть: трактор.

Тот не по-тракторному быстро ездил по мухоморным полям, уже успел выкорчевать часть мухоморной преграды. Миша попытался разглядеть, кто сидит за рулем, но тот ездил слишком далеко, да еще и метель. Миша рванул к двери, спустился обратно в НИИ. Пробежал по пустым коридорам до основного зала, дернул рубильник тревоги. Завыла сирена. Миша подумал: сейчас все проснутся, одни начнут эвакуацию, другие быстро разберутся с трактором и дырами в защитных полях.

Он вернулся на крышу. Трактор уже уехал. Поле было уничтожено. Земля на месте мухоморов засветилась фиолетовым. Послышалось шуршание и бурление. Из-под земли быстро, очень быстро начали прорастать деревья. Луч наступал.

13. Ностальгия

В первые дни Настя с Алёшей шли по классическому маршруту исследователей: по протоптанной и изученной тропе, на деревьях вокруг даже иногда попадались зарубки с именами-датами. Алёша, увидев их, сказал, что тупо так портить лес. Настя тоже так думала, согласилась, но и все же подумала, что парню не помешало бы стать менее правильным. В Чаще чем ближе к Лучу, тем меньше будут срабатывать книжные правила, тем больше надо уметь полагаться на интуицию, решать на ходу и придумывать необычное.

Настя начала разговор издалека. Объяснила, что все вокруг может действовать неожиданно и извиниться, сказать чертям, что они действуют не по учебнику школы, – не получится. Алёша нахмурился и спросил, какой план дальше.

– Идем по первоначальному маршруту, в быстром темпе. По тропам, где мы меньше всего сталкивались с волнами.

– Хорошо.

– Ты же не передумал идти?

– Нет, конечно, – он оживился. – Я не хочу больше в психушку.

– Не думаю, что это бы повторилось.

– Наверное. Или да. Посидим немного?

На берегу озера стояла лавка (сбили местные рыбаки до Луча или исследователи?).

– Как там Миша, интересно. – сказал Алёша, поерзав на лавке и заметив на ней место для еще кого-нибудь.

* * *

Каким-то утром Алёша проснулся в фиолетово-золотой дымке. Будто какой-то цветомеханик запустил ее через деревья Битцевского леса прямо на полянку, где они с Настей устроились на ночлег. Воздух светился двумя цветами. Кто-то бы принял такое за божественное, кто-то – за магию Гэндальфа у стен Минас-Тирита. Но в России 2027 года такое могло произойти просто с утренним туманом.

Алёша продрог и вымок. Он выбрался из палатки, обнаружил небольшую дырку в верхней части: в нее и залился ночной дождь. Хорошо, не волна.

Палатка Насти была открыта, она куда-то ушла. Алёша снова открыл книжку про ностальгию. Очередной рассказ назывался «Компромисс 2042».

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Алёша захлопнул книжку. Потом открыл, посмотрел на дату выхода – весна 2025 года, три года спустя после катастрофы Луча. Классно же он выпал из реальности. Как в волну попал. Круто бы, если и такие рассказы или романы появлялись в волнах галлюцинаций? Или такие уже есть, но исследователи не встречали?

Вернулась Настя.

– Ты чего задумался? Что за книжка?

Он показал ей обложку.

– Читала. Какой рассказ?

– Про суперлекарство.

– Такая фантастика и ностальгия по будущей мести! Всем-докажем-что-и-раньше-были-нормальными. Не лучший в сборнике, мне кажется. Про остальгию – поинтереснее.

– А как тебе вообще смысл?

– Ну, ностальгия – очень опасная штука.

– Я просто подумал, что Луч – во многом про ностальгию.

– Но больше про ретравматизацию памятью.

– Наверное. Но вот ностальгия. Это хорошо? Или плохо? Ты сказала, что опасная. Я постоянно думаю о том, что не хотел бы многое помнить.

– Хорошо или плохо? Я тоже думала об этом, конечно. Если честно, то очень много. В ней очень легко потеряться. И потерять себя окончательно. Начинаешь вспоминать: бабушка печет блины, радио в машине отца по дороге в школу, игры с приятелями на плейстейшн после школы. Это ведь все и про силу? Потому что я состою из того, что вызывает ностальгия, это все мое. А я не хочу отрицать себя или стирать. Это не слабость, типа, если часто оглядываешься назад, то не можешь идти вперед. А наоборот. Основа всего. Моменты твоего ДНК. Я от них не убегаю.

Настя оглянула местность вокруг.

– Вообще, мы уже почти на месте.

– Где встреча?

– Да. Нам вот на тот завод.

Алёша увидел кирпичное здание, почти заросшее деревьями (и, кажется, оно стало таким еще до катастрофы Луча).

– Надеюсь, все нормально пройдет. – сказал он, посмотрев на Настю. Та выглядела воодушевленной и ускорила шаг.

* * *

Леонид увидел, что Лозова идет не одна. В здание завода вместе с ней зашел мальчик.

– Это Алёша Цветов. – сказала она.

– Рад встрече. – сказал Леонид. – Как вы добрались?

– Ушли легко. Потому что, – Настя вспомнила последние события, в том числе помещение братьев в психбольницу, – стало проще решиться, когда я снова там оказалась. Дошли без проблем. Пара чертей, пара водяных. Как у тебя месяц прошел?

– Да так, – сказал Леонид. – Жил жизнь.

Он не стал уточнять, что и правда прожил целую жизнь около Чернобыля. И теперь все никак не мог прийти в себя. Он был рад встрече, но ему уже не хотелось возвращаться в Уральскую, что-то выяснять, готовиться, общаться с чиновниками. Зачем уничтожать Луч, вообще туда идти, если он уже в зараженном лесу и уже может находить новые жизни прямо сейчас? Сколько он уже их находил (расстрелял Николая II, перебрался с царскими драгоценностями в Москву, руководил там ЧК, потом заводом, сгорел от язвы двенадцатиперстной кишки; выжил в Норд-Осте и потом снова начал играть на сцене, получил «Золотую маску», параллельно пытался расследовать провал спецслужб; руководил националистическими погромами на Манежной площади, а потом продолжил работать в нефтегазовой компании, заработал на спорткары и особняк, где жил с двумя женами и пятью детьми, пока не посадили за схемы с гозакупками; выжил в наводнении в Крымске, наладил обратно свои сельхозугодья, переделал в виноградники и через десять лет получил лучшее вино в округе; так и проходили дни: сыр, прошутто, свое вино, сыр прошутто, свое вино, закаты)? Получается, он уже прожил триста лет? Четыреста? Или – чем ближе к Лучу, тем могут быть мощнее эти жизни? А в самом Луче, внутри? Надо только раздобыть побольше антидотов и глюкозы.

Но пока Леонид решил действовать по плану, всегда будет возможность развернуться. Они коротко обговорили с Настей маршрут, сверились с картой и выдвинулись в сторону Уральской России.

* * *

Когда Алёша уснул, Настя и Леонид отошли немного в сторону от костра и сели на поваленное дерево.

– Ты как?

– А?

– Устала?

– Да так.

Через несколько минут молчания Настя повернулся к Леониду.

– А когда тебе было страшнее всего?

* * *

Он, как и многие пережившие волны Луча, начал рассказывать будто заученный, выжженный в голове текст, в этот раз – историю мичмана Виктора Слюсаренко:

– Вышли в море на нашей подлодке 28 февраля 1989 года. По плану, как всегда, должны были вернуться через три месяца, 31 мая. Все шло нормально, ну, почти нормально, но будто чувствовалось... хотя, возможно, это уже после появились такие мысли... чувствовалось какое-то напряжение неуловимое. Но, как бы так ни казалось, в походе я отпраздновал день рождения, кок даже испек торт. Настроение у экипажа было приподнятое – мы засекли несколько американских подлодок. Редкая удача: как поймать рыбу на глубине, где она никогда не клюет. 7 апреля моя вахта была с полуночи до четырех утра. После я пошел отдохнуть у себя в каюте. В полдень вышел на построение, тут все и началось. В седьмом отсеке прозвучал сигнал «Пожар». Такое уже случалось раньше из-за ошибок, подумали, что так и сейчас. Как потом выяснилось, матрос там погиб мгновенно, даже не понял ничего. Мичман отправился на разведку и не вернулся. Мы находились на глубине 350 метров. Срочно начали всплывать, но что-то пошло не так. Сработала аварийная защита атомного реактора. И наш «Комсомолец» потерял ход. Так подводная лодка стала просто медленно тонущей грудой металла. Командир принял решение сжатым воздухом выгнать воду из спеццистерн. Мы всплыли. Но все стало хуже. Шестой и седьмой отсеки были полностью в огне. На лодке хранились 400 баллонов со сжатым воздухом. А огонь и кислород – взрывная смесь. Начало гореть даже то, что гореть не должно. Мы начали герметизировать и изолировать горящие отсеки. Едва успевали вытаскивать раненых и обожженных ребят. Казалось, вокруг ад. Теснота, дым, нечем дышать. Я вынес своего товарища, который остался без кожи. Пошли электрические замыкания. Что происходило в шестом и седьмом отсеках, уже было непонятно, но в остальных удалось возгорание ликвидировать. На базе знали о ситуации. Над нами уже кружили два военных самолета, сообщили, что на помощь идут суда. Некоторые начали эвакуироваться, прыгать в воду. А мы, спасательная команда, вдохнули воздуха свежего – и снова полезли в лодку. Надо было забрать секретную документацию и аппаратуру. И тут лодка накренилась и пошла ко дну. Я почувствовал, как нос поднимается, побежал к выходу, возле трапа столкнулся с командиром. Мы услышали крик дежурного офицера, мы втроем рванули к выходу, но лодка уже стояла почти вертикально, градусов восемьдесят пять, и резко пошла на дно. Я успел ухватиться за трап, меня окатило холодной водой, оказалось, что люк не закрыт. Через какое-то время лодка встала горизонтально, так устроена. Я уже терял сознание, меня подхватили и втащили в выходную камеру. Нас там было пятеро. Вода под воздействием сжатого кислорода закипала на глазах. По учениям я знал, что будет дальше, мы оказались в могиле. И тут снизу постучали. Мы чуть замешкались. Лодка резко провалилась. Начались взрывы, стуки прекратились. Все внутри взрывалось. Мы впятером сидели и ждали, когда до нас дойдет. Слушали и молчали. Вспоминал родителей и жену. Командир сказал, что мы на глубине не меньше тысячи метров. С минуты на минуту вода должна была нас раздавить. Подумал, что это случится быстро и не успею ничего почувствовать. Надо было отсоединить выходную камеру. Вручную не получалось, решили сжатым воздухом. Пока искали вентиль, раздался взрыв. Камеру сорвало, она оторвалась от лодки. Командир крикнул: «Всем включиться в ИДА!» Индивидуальные дыхательные аппараты. У мичмана не получилось натянуть ИДА, я помог ему. Прозвучал громкий хлопок – наша камера всплыла на поверхность, глубинометр показывал ноль. Внутреннее давление сорвало люк, и моего товарища выбросило из лодки на тридцать метров, ударившись об воду, он сразу умер. Меня тоже подбросило, но я успел ухватиться за люк. Камера начала тонуть, я спрыгнул в воду. Она была ледяной, плюс два градуса, волны были полтора-два метра, до ближайшей земли – более семисот километров. Я поплыл, зная, что в такой воде умирают минут за пятнадцать. Продержался сорок. Мимо прошло судно, но из-за волн меня не заметили. Мы держались за надувной плот. Потом кто-то на судне увидел вылетевший из камеры оранжевый мешок, и так нас нашли.

– Очень интересная история, – из кустов раздался незнакомый голос.

Настя и Леонид спрыгнули с бревна, вглядываясь в кусты.

– Сложите оружие, пожалуйста, – сказал тот же человек.

– Вы кто такие? – спросила Лозова.

Со всех сторон к ними вышли люди в фиолетовой одежде с оружием в руках: и огнестрельным (Настя заметила два автомата Калашникова), и, по виду, с кустарными «Мухоморами». Среди них выделялся мужчина, у которого даже волосы и борода были выкрашены в фиолетовый, а на щеках набиты татуировки с Лучом – такие же, как у погибшего, которого Лозова с Кучеровым нашли на заводе в Старой Руссе перед новочеркасской галлюцинацией.

Настя вспомнила про спящего Алёшу.

– Там мальчик, – начала она.

– С ним все в порядке, он пока спит. – сказал фиолетовый. – Как я понимаю, все ваше оружие там, у костра? С собой ничего нет?

– Нет, – сказал Леонид.

– Хорошо.

– Вы чего хотите? – спросила Настя. – Мы идем своим путем.

– Ребят, давайте. – сказал бородатый фиолетовый. Несколько сектантов подошли ближе к Насте и Леониду. – Пойдете с нами, надо поговорить.

– Куда? – спросил Леонид. – Слушайте, у нас есть дела. Давайте тут и поговорим, а потом пойдем по своим делам.

– Нечего спешить, вечность Луча не обгонишь.

Минут через двадцать-тридцать молчаливой дороги они вышли в низину, где стоял высокий, этажей в двадцать, кривоватый деревянный дом, почти небоскреб. Их завели внутрь. В коридоры здания едва пробивался свет, пахло деревом. Их завели в просторную комнату, заставленную деревянными предметами: картинами, статуэтками, антикварной мебелью. Ряд за рядом на стульях, как в театральном зале, сидели несколько десятков человек. Бородач предложил пленникам занять места в первом ряду и встал перед ними.

Он объяснил, что он вовсе не главный, у Пяти Святых таких нет, просто именно он любит поговорить, поэтому его назначили переговорщиком. Бородач пошутил, что интровертам всегда тяжело, даже после появления Луча.

Рядом стояли еще две высокие фигуры – черти. Они не шевелились.

Настя подумала: они управляют галлюцинациями прямо тут, без эмуляторов?

– Еще раз: добро пожаловать, – сказал бородач.

– Почему мы здесь? – спросила Настя, встав со стула. – Мы никогда не участвовали в операциях против вас. Я просто исследовательница.

– Здесь вы узнаете правду, – произнес бородач.

– Правду? Что с ними? – Настя показала на фигуры чертей.

– А? С лучевиками?

– Лучевиками?

Бородач погладил одного по голове, рука прошла насквозь. Фиолетовые умеют управлять существами? Приручили их так, что они не нападают на них?

– Вы тут случайно. Мы вас не искали. Но о вас наслышаны. – сказал бородач.

Настя, Алёша и Леонид переглянулись.

– Я не имею в виду, что про вас рассказывали, что вы гении или особенные какие-то. Но ваш знакомый говорил, что вы адекватные.

– Но зачем это все? Зачем нас сюда привели? И что вот это такое? – Настя показала на несколько кубов, лежащих на столике около бородача. Они были похожи на те, что исследователи принесли из петербургской экспедиции с краматорскими галлюцинациями.

– Вы нетерпеливая, да?

– Да.

– Это, – мужчина взял один из кубов, подбросил в воздух. – Уроки. Мы так назвали. Исторические.

– Уроки?

– Уроки. На Пути к Лучу, в священному лесу, который вы называете зараженным, мы нашли подземное хранилище. Там взяли несколько десятков Уроков.

Алёша подумал: любят же они давать новые названия всему.

– И кто их оставил в хранилище? Вы же знаете, что они разработаны в Уральской России, а никакими не святыми? – сказала Настя и показала на Леонида.

– Такого мы не знаем, – бородач взмахнул рукой. – Так, ладно.

Скрипнул стул.

– Настя, Алёша, привет!

С одного из стульев поднялся Марат.

* * *

– Ребята! – Марат подбежал к ним. – Сколько всего я пережил! Тут я оказался довольно случайно. Я очень долго шел по лесу. Вы, кстати, замечали, что он в какой-то момент повторяется? Да, да, знаю, постоянное копирование Битцевского леса. Но иногда, когда долго идешь, а я очень долго шел, то прямо можно заметить одни и те же деревья, одни и те же повороты тропинок. Я вышел к этому месту. Это был просто капец. Такая битва! Вы бы видели! А потом оказалось, что тут все как в моем лагере. Только все вверх, а не как там, небоскреб все-таки. Кто-то говорит, что дом построил некий Сутягин. Другие говорят, что все сами построили, перестроили так, что от основы его ничего и не осталось уже. Сколько тут этажей? Непонятно. Несколько раз выходил посчитать, но каждый раз сбивался, потому что каждый раз куда-то этажи уходят то вправо, то влево, все в разные стороны. Еще я теперь учусь управлять существами, чтобы можно было их отправлять в бой! Вроде мы обсуждаем нападение на Уральскую Россию в ближайшие недели, может, месяц.

Настя посмотрела на уральца, он не подал виду. Бородач недовольно покачал головой.

– Но. Самое невероятное... – сказал Марат и запнулся. – Вы чего?

– Ты так быстро говоришь! – сказал Алёша.

– Так я очень рад вас видеть! – засмеялся Марат.

– И мы тебя! – сказал Алёша, оглянувшись на Настю и Леонида. Те скорее были просто удивлены.

– Что невероятное?

– Я родителей своих нашел тут!

– Что?

– Они не погибли. Вот папа, – он показал на бородача с фиолетовой бородой.

* * *

Еще немного поболтав о новостях (как Миша? сильно обиделся? и как Камилла?), дороге, статье о родителях братьев, Марат позвал Алешу прогуляться. Они вышли на лестницу, которая резко уходила на другой этаж.

– Блин, как же я рад тебя видеть! – Алёша приобнял Марата.

– Да! Хотя сколько прошло-то? Несколько недель?

– Побольше! Как будто больше.

– Они тут, – Марат махнул на здание вокруг, – Очень много говорят про время. Его растяжимость и сокращение. Больше всего говорят про возвращение в прошлое и как прошлое догоняет, как невозможно убежать, а лучше и не убегать вообще. Прошлое – как идентичность. И спасибо Лучу, он высвечивает это.

– Ну философ! – сказал Алёша и улыбнулся. – Так бы Миша сейчас сказал.

Марат достал какой-то самодельный буклет в несколько десятков листов А4, скрепленных степлером.

– Знаю, ты любишь почитать. Хотел тебе дать. Сам только закончил. Они каким-то образом распространяют такие буклеты по бывшим российскими территориям. В общем, – он перелистнул несколько страниц, пока не нашел нужное. – «Память – это как Бог. Подумайте только, как она вплетается во все вокруг нас. Она прячется в каждом уголке нашей души, в каждом взгляде, в каждом слове. Как Бог везде, так и память везде. Может быть, сама память и есть Бог? Память – это все, что осталось от наших родителей, от тех, кто когда-то держал нас за руку, учил первым шагам, помогал расти. Даже когда их нет рядом, их тени остаются с нами. Это тихие разговоры по вечерам, ласковые прикосновения родных. Они ушли, их голоса замолкли, но память о них живет. А значит, и они живы памятью. Память – это маленькие моменты, что остаются с нами. Скатиться на велике с горки, на которую долго забирался; вкус первой летней клубники; прохладный ветер в начале осени; включить громко «Туман» Сектора Газа на дворовых посиделках; прыгнуть в сугроб с гаража; вдохнуть запах асфальта после дождя; тот день, когда получил тройбан по алгебре, но дома замороженная пицца, так что все неплохо. Эти моменты – крошечные кусочки, из которых мы сотканы. Каждый миг, каждый вдох – это кусочек Бога, кусочек памяти. Если копнуть глубже, то память – это Бог для миллионов, кто жил до нас. Это их улыбки и слезы, страхи и надежды. Память о тех, кто страдал и боролся, любил и терял, искал радость и переживал боль. Все это передается через поколения, как что-то священное. Память – это Бог, который держит нас вместе, не дает нам исчезнуть, как будто мы все – части одного большого сознания. И, возможно, Луч помогает нам это понять. Он – не просто яркий свет или странное явление. Луч – это словно живая память, воплощение всего, что было. Он напоминает нам, что память пронизывает все вокруг. Вглядываясь в его свет, мы видим прошлое, все радости и горести человечества, весь этот опыт, накопленный веками».

– Интересно. – сказал Алёша. – Мне лучше почитать. Я плохо на слух воспринимаю.

– Все это есть в основной книжке.

– Свидетельствах?

– Да.

– Я тоже много обо всем этом думаю. И Настя вроде тоже. Слышал, что они обсуждали это с Леонидом. Про возвращение домой и так далее. Ностальгию. И мы тоже говорили об этом пару раз. Я даже читаю книгу. – Алёша приоткрыл рюкзак, показал Марату обложку книги про ностальгию.

– И как она?

– Непонятно уютное чтение.

– Они говорят, что и от, как у нас говорят, исторических галлюцинаций такое же ощущение.

– Леонид, чувак, которым с нами пришел, водил туристов в волны, – сказал Алеша.

– Вот! – вскрикнул Марат. Алёша вгляделся в приятеля (уже совсем проникся философией фиолетовых?). – То есть Луч не просто так. Он для какого-то урока. Чтобы что-то вспомнить. Или найти то, что спасет от катастрофы, в которую скатывался мир в последние годы. Ты, конечно, скажешь, что Луч и есть самая большая катастрофа?

Алёша кивнул.

– Ты вот показал книжку про ностальгию. И говоришь, что часто о таком думаешь. Это интересно. – Марат показал на дверь, за которой была комната с бородачом. – Потому что у них есть идея, что можно помочь кому-то адекватному, чтобы еще лучше понять Луч. Это, так сказать, идея от менее религиозного крыла: пусть все-таки какие-то исследователи тоже дойдут собрать информацию. А потом поделятся с ними. С нами.

– А сами они туда доходили?

– Много раз.

– И они уверены, что мы с Лучом ничего не сможем сделать?

– Конечно.

– И что они рассказывали про то... как там?

– Тут я все-таки, – Марат запнулся, – не могу пересказывать.

– Да ну ладно.

– Слушай, это про религиозный опыт. Нехорошо.

* * *

Марат показал Алёше основные места высотки фиолетовых: и кухню («все свое»), и небольшой рынок (без денег, только обмен), и мастерские (новые «Мухоморы», новые колбы), и храм Пяти Святых, и инженерку, и школу, и обычные жилые этажи. В окошко Алёша увидел, как из дома, метрах в тридцати ниже, вышли несколько человек, все с инструментами и метлами. Друг объяснил ему, что следить за лесом, даже скорее ухаживать, одна из постоянных и основных задач фиолетовых. Алёше показалось, что все, кого он увидел, выглядели расслабленными и спокойными. Марат объяснил, что дело, конечно, в принятии Луча.

– Я тоже это почувствовал. Это схоже с ощущением, как смотришь на звезды прозрачной ночью и думаешь, насколько ты мелок, и все остальные дела и переживания теряют значение. А с принятием Луча такое всегда чувствуешь, – сказал он.

Алеша пожал плечами.

– Как брат, кстати? Как НИИ?

Алёша рассказал ему и про психушку, и про буллинг, и про старшекурсников, пропавших в галлюцинациях, и про прощание с братом. Марат только покачал головой.

– Я так рад, что больше не там. Проклятое место. – сказал Марат.

Они прошли по коридору мимо очередного святилища Пяти Святых, встали на балконе двадцатого этажа. С него открывался вид на Луч. Кажется, Алёша никогда не видел его настолько целиком. Луч бил из леса и пропадал в небе, вибрировал, иногда, Алёша не был уверен, от него будто отделялись части, как от вспышек на Солнце. Так распространяются волны?

– У меня для тебя есть кое-что. – сказал Марат. – Странная вещь, но хочу тебе ее отдать. Никому другому бы не дал.

Он сунул руку в сумку через плечо и достал сложенный вчетверо листок бумаги.

– Наши много раз уже ходили к Лучу. С благословения Пяти Святых есть безопасный маршрут.

– Это карта?

– Не совсем. Маршрут. Путь. Проверенный и благословленный. Наши ходили по нему уже много раз.

– Они видели Луч? Что там?

– Ты уже спрашивал. Не хочется рассказывать. Но. В общем. Говорят, рядом испытываешь невероятное спокойствие.

– И ты ходил? Может, ты пойдешь с нами сейчас?

– Я не пойду сейчас. Зачем? Я вместе со своими пойду через месяц или около того.

– Через месяц. Ты же понимаешь, что мы можем его уничтожить?

– Кого?

– Луч.

Марат засмеялся.

– Не, это невозможно. Идите, пожалуйста. Смотрите. Стреляйте, взрывайте. Ничего не выйдет.

* * *

Алёша показал карту Насте и Леониду и рассказал, что фиолетовые не против обмена информацией о Луче. Исследователи изучали карту несколько минут, переглядывались, улыбались.

– Невероятно. – сказала Настя.

– Ты тоже об этом думаешь? – спросил уралец.

– О том, что нам сейчас же нужно идти туда?

Уралец кивнул.

– Да, – сказала Настя.

– У меня с собой есть запас воздушных антидотов. Думаю, их хватит на дорогу в одну сторону. Остальное подготовим по пути, – сказал он, глядя на Алёшу.

– Я пойду с вами.

– Конечно.

– Как думаешь, Марат может нам раздобыть что-то из снаряжения фиолетовых? Чем они пользуются?

– Пока они передали только «Свидетельства». – сказал Алёша. – И еще указали, где найти дрезину, которая сэкономит время, может, даже дни.

* * *

– Нам точно туда стоит идти? – спросил Леонид, когда они уже подходили к храму Пяти Святых. – Я бы лучше поспал.

– Мне интересно. И надо, наверное, уважение оказать. – сказала Настя.

– За то, что не убили?

Настя пожала плечами.

– Мне тоже интересно. – сказал Алёша. – Я видел, как Марат это делал. Ну, в нашей комнате, когда вместе жили.

– И как? – спросил Леонид.

– Интересно посмотреть, как это будет, когда он не один.

Из-за трехметровой двери – деревянной, с десюдепортом с изображением пяти фигур вокруг Луча – раздавался гул. Леонид толкнул ее, они вошли внутрь.

Когда Марат водил Алёшу сюда несколько часов назад, любое слово в зале раздавалось эхом. Сейчас внутри ровными рядами (без каких-либо лавок), переговариваясь, стояли сотни и сотни человек в фиолетовой одежде: кто-то в деловых костюмах, кто-то в худи и шортах, кто-то в мантиях, кто-то в джинсах и футболках. Насте этот гул напомнил звук с любой вечерней барселонской площади со столиками. Все люди стояли лицом к дверям, а не в сторону алтаря.

Через единственное прямоугольное окно, выходившее на сторону Луча, храм заполнял фиолетовый свет. Он усиливался с помощью двух зеркал, висевших у потолка.

Стояла дымка, и пахло всем одновременно: гарью, жареным маслом, крыжовником, черемухой, квасом, раздавленными осенними яблоками, сырой древесиной, влажной землей после дождя, горячим хлебом, медом, парником с огурцами, пылью старой книжки, погребом, бенгальскими огнями, вареной картошкой, мокрыми листьями, чуть разогретым молоком, тамбуром электрички, пластилином, водорослями с пруда, жареными семечками, малиновым вареньем, хозяйственным мылом, только что сорванным укропом, смолой сосновых шишек, перегретой сковородой, сухим сеном.

Алёша, Настя, Леонид встали за всеми, в углу. В другом конце зала на невысокой, в сантиметров тридцать, сцене появился все тот же бородатый мужчина, а за ним подошел Марат. Мальчик держал на вытянутых руках поднос с какими-то предметами, но пока их было не разглядеть.

Бородач (странно, что так и не узнали его имя) замер, топнул ногой, гул в зале тут же смолк. Он медленно повернулся к окну, снова топнул ногой. Марат и прихожане повернулись вслед за ним.

Бородач вытянулся стрункой, прихожане повторили, он долго и низко поклонился, прихожане долго и низко поклонились. Замерев так ненадолго, он снова обернулся к залу.

– Как и каждую среду, в честь проявления Луча, мы собрались, чтобы прикоснуться к памяти.

Он подозвал Марата, тот сделал шаг вперед, протянул поднос. Бородач взял с него ручные часы и поднял над собой.

– Каждый их тик – это миг жизни. Каждое движение стрелки – напоминание о том, что время бесконечно, но каждый момент в нем ускользает.

Он положил часы на поднос и взял с него черно-белую фотографию.

– На этой фотографии – моя семья, родители и их родители, которые давно покинули этот мир. Я не забываю их. Фотографии – это якори памяти. Вспомните лица своих близких. Вспомните тех, кто был с вами, и тех, кого вы потеряли. Они все еще рядом.

Он положил фотографии на поднос и взял с него ручку.

– Этой ручкой когда-то писали письма, которые никогда не были отправлены. Ей писали в блокнотах. Она хранила тайны, страхи и надежды.

Он положил ручку на поднос. Марат поставил его на столик у сцены.

– Вроде бы просто вещи. Или нет? Закройте глаза. Почувствуйте их. Вспомните о своих фотографиях, своих часах, своих ручках. К чему эти мысли вас приводят?

Алёша заметил, что все в зале и правда закрыли глаза. Через пару минут бородач кивнул и улыбнулся.

– Мы помним. – сказал он тихо и растягивая слова.

– Мы помним. – ответили в зале.

Бородач снова повернулся к Лучу, вытянулся, поклонился. Повернулся к залу.

* * *

Ночью, когда они вернулись со службы и расходились по спальным комнатам, Леонид сказал Насте, что, кажется, больше незачем идти в Уральскую Россию, – раз у них есть маршрут, а еще там может начаться война или как минимум битва (помнишь, какие провокации в НИИ устраивали фиолетовые в прошлые годы?). Настя ответила, что уже и не думала туда идти. Сам Леонид не очень хотел в Уральскую еще и из-за того, что тогда бы вскрылась его болтовня про кубы, которые проигрываются на крови. Во время новочеркасского разговора с Настей он придумал все про них на ходу, чтобы заманить ее в Уральскую Россию. На следующий день (после спокойного и сытного ужина, спокойной ночи в кроватях) Настя, Алёша, Леонид вышли из деревянного небоскреба и снова зашли в Чащу. Высотку фиолетовых не окружало никакое мухоморное поле, она стояла без какой-либо защиты. Алёша оглянулся на здание и, кажется, увидел на балконе Марата. Помахал ему – тот ответил.

Маршрут обещал дорогу в три-четыре недели. Алеша подумал: совсем недолго до дома, где навсегда остались родители.

14. Внутри, осень 2027 года

Антон Цветов постучал по круглому четырехслойному стеклу и снова (в 1820-й раз) удивился, что оно – спустя все эти годы – все еще выдерживало энергию этого непонятного фиолетового свечения, бившего прямо здесь, из-под них, везде вокруг.

Он спустился в комнату со столом, заваленным папками и бумагами. Они лежали на полу, на стеллаже, на диване, были хаотично разбросаны по всей комнате. Как и в каждый другой день, Цветов проснулся около шести, чтобы подобрать и изучить материалы для предстоящего дня. Эту рутину он и не любил, но и не ненавидел. Просто так сложилось. Пять лет назад. Или сколько уже прошло? Он тогда все копал и копал яму в Битцевском лесу.

* * *

Лопата ударилась о что-то твердое. Камень? Цветов выругался. Камни уже ему попадались: вытаскивать и поднимать их занимало много времени и сил. Иногда уходили целые дни, но он покорно этим занимался. Просто потому, что этот медитативный процесс – копать до какого-нибудь результата – привнес наконец спокойствие и смысл в его жизнь после увольнения. Валентина как-то у него спросила, не слишком ли он увлекся ямой и видениями, но в долгом разговоре они в итоге сошлись, что, как ученым-экспериментаторам, конечно, нужно пробовать. Тем более что чем глубже Антон спускался, тем чаще и яснее им на лесном обрыве вспоминалось всякое.

Цветов сильнее ткнул лопатой в жесткое. Раздался совсем другой звук, не глухой, как от камня. Скорее скрип, как когда сталь соприкасается со сталью. Ударил еще раз – да, точно сталь. Цветов поставил лопату, присел на колени, начал разрывать и убирать землю руками, кидал ее в висевшее на веревке ведро, чтобы после поднять на поверхность.

Показался квадратный люк размером в два канализационных. Без надписей или замка. В центре размещалась ручка. Цветов потянул ее – крышка чуть приподнялась. Он тут же опустил ее обратно.

Он выбрался из ямы. Как обычно, закрыл ее уже своим люком, прикрыл ветками. Дома рассказал Валентине о находке. Они решили, что заглянут внутрь через неделю с небольшим, как только проводят сыновей на летние каникулы к бабушке с дедушкой.

* * *

21 июня 2022 они помогли Алёше с Мишей собрать вещи. Алёша набил книгами половину сумки (сейчас у него была эпоха многотомных романов Ника Перумова). Миша захватил нинтендо свитч. Цветовы отправились на Курский вокзал, наверх по серой ветке метро, потом несколько станций по кольцевой. Сыновья сидели напротив. Антон, рассматривая их, думал о том, что еще пару лет, и они уже станут совсем самостоятельными, а они с Валентиной не будут нужны им еще лет пятнадцать, пока дети не почувствуют, что жизнь бежит слишком быстро, и не поймут, что они уже вдруг сами оказались в возрасте, в котором их родители казались им взрослыми.

Цветов был очень взбудоражен тем, что завтра, когда дети все еще будут ехать в поезде, они с Валентиной откроют люк. Бесполезно гадать, что там внутри. Настолько странным было то, что они вообще нашли его в глубине Битцевского леса.

■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■

■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■ ■■■ ■ ■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■^[8].

Цветовы поскорее отвели сыновей на другую часть платформы, купили им по пирожку с картошкой. Алёша с Мишей обсуждали, к каким деревенским друзьям зайдут в первую очередь: к Сереге, у которого на терраске стоял пинг-понг, или к Антону, которому разрешили устроить штаб в отцовском гараже, где хранились их пистолеты с шариковыми патронами.

Перед отправлением Валентина сказала сыновьям, чтобы побольше гуляли, ведь это, может быть, одни из последних беззаботных летних каникул. Наобнимавшись, их посадили в купейный вагон. Антон сунул проводнику пятьсот рублей и попросил за ними присмотреть.

Алёша с Мишей поехали в Мурманскую область. Цветовы – к себе на район на окраине Битцевского леса.

* * *

Металлический люк оказался тяжелее, чем Антон запомнил, но вместе с Валентиной они смогли его поднять. Ударил запах сырости и затхлости. Вниз шел узкий темный тоннель с прикрепленной лестницей.

– Кто это мог построить? – спросила Цветова.

– Точно военные.

– И мы туда все равно спустимся?

Цветов вместо ответа перекинул ноги и ступил на первую ступеньку. Она тихо скрипнула, но выдержала. Валентина включила фонарик и посветила вниз.

– Вроде крепкая. – Антон подергал лестницу и протянул руку. – Давай мне.

Она передала ему фонарик. Антон спустился на несколько ступенек ниже, жена спустилась вслед за ним.

– Я думаю, там что-то важное. – сказал Цветов, когда они спустились ступенек на двадцать. Валентина промолчала, она пыталась найти слова, чтобы убедить мужа – не надо спускаться непонятно куда, лучше скорее вернуться обратно наверх и пойти домой. Но проклятая любознательность. Она снова задумалась о тех странных моментах их прогулок по лесу, когда с головой происходило странное, вспоминалось всякое не из своей памяти.

Выкопанная Цветовым яма уходила в землю метров на пятнадцать, а эта лестница спускалась еще метров на тридцать или даже глубже. Спустившись, ученые оказались на небольшой площадке с новым люком (круглым и прозрачным). Онтоже легко поддался. Лестница вниз оказалась покороче, они уже через пару минут спустились в комнату размером с кухню.

– Блин, что это за место? – прошептал Антон, направляя фонарик по серым, свежевыкрашенным стенам. В помещении не было ни стеллажей, ни оборудования, ни даже мусора. Из комнаты начинался коридор. Они прошли внутрь, всматриваясь в расступающуюся темноту.

Впереди, за дверью в конце коридора, еле-еле горел свет.

– Ты это видишь? – прошептала Валентина.

– Да, – ответил Антон, не отрывая взгляда от двери. – Я не понимаю... Откуда здесь электричество?

– Может, генератор включился? – сказала Валентина.

– Но зачем тут?

– Пойдем посмотрим.

Они приоткрыли дверь и увидели в центре комнаты небольшой деревянный столик. На нем – так, будто его специально акцентом поставили в это место, – стоял старый, громоздкий монитор компьютера, он светился мягким, слегка жужжащим светом.

Цветовы остановились.

– Это... Что здесь происходит? – произнесла Валентина, в ее голосе слышались и удивление, и страх.

Антон медленно подошел ближе к столу. Черный экран компьютера был пуст, на нем не было ничего, кроме приглушенного свечения рабочего стола. Никаких папок, никаких программ. Просто включенный монитор (и откуда вообще здесь монитор начала двухтысячных размером с полгаража?).

Он осторожно подвинул мышку, экран мигнул, но тут же снова стал прежним – черным и пустым. Цветовы всмотрелись в монитор, ожидая, что произойдет что-то еще. Может, компьютер был подключен к какой-то сети? Кто его тут оставил? В лесу вообще есть военная часть, может, это их бункер?

– Зачем здесь компьютер? – снова прошептала Валентина.

– Не знаю, – тихо ответил Антон, но в голове у него крутилось слишком много вопросов. Почему в заброшенном бункере оказалось такое чистое, обустроенное помещение? С холодной войны? Но кто его отремонтировал? И да, для чего здесь этот компьютер?

Цветов снова подергал мышку.

* * *

На черном экране зелеными буквами появилось сообщение:

Цветов обернулся к жене. Она пожала плечами.

– Что-то не очень точное, но правду?

Мужчина набрал: «Битцевский лес, Москва». Строчка тут же исчезла. Появилась мигающая точка загрузки.

Цветовы почувствовали, как сверху, с потолка, из земли над ними, послышалось гудение и вибрация. Но не такое сильное, чтобы их напугать и насторожить.

На экране появилось новое сообщение:

– Что за ерунда. – сказал Антон. – Не знаю. Может, пойдем?

– Подожди. – сказала Валентина.

– Что?

– Может, из Пушкина что-нибудь? – сказала она.

– Ну. Давай попробуем. Как там начинается?

Он напечатал то, что помнил наизусть, из тех вечеров, когда читал сыновьям перед сном:

На экране появилась мигающая черточка.

Появилось сообщение:

– Это какой-то искусственный интеллект? – спросила Валентина. – Наши такое делали в институте.

– Или Zork?

– Zork?

– Ну та текстовая видеоигра 1980‐х, помнишь? У нас стояла в институте на компьютерах, – сказал Антон, но по лицу Валентины понял, что она совсем не понимает, о чем речь. – Может, и искусственный интеллект. Не знаю. Печатаем дальше?

Валентина кивнула, Антон продолжил печатать сказку. Когда допечатал, на экране появилось:

Бункер и всё вокруг задрожало. Со стороны коридора, где находилась лестница, по которой они спустились, появился фиолетовый свет – такой яркий, что захотелось закрыть глаза.

Цветовы вышли в коридор, прикрывая глаза руками, и поняли, что свет идет откуда-то сверху. Антон поднялся по лестнице к прозрачному люку, попытался открыть, но тот больше не поддавался, будто на него положили что-то невероятно тяжелое. За ним все горело оттенками фиолетового.

– Не открывается, – сказал он жене.

– Понятно. Ну мы влипли.

– Может, и нет.

Почему-то ни у Антона, ни у Валентина не было страха. Да, пока люк закрыт, но скоро ведь получится его открыть? Или те, кто все это построил, увидят, что кто-то забрался сюда, включил компьютер, и придут сюда, даже если это будут военные?

Они вернулись к компьютеру. Экран снова был черным.

* * *

Цветовы осмотрели бункер повнимательнее. Из основного коридора ответвлялись два других. Один из них привел к мощной металлической двери. Та легко поддалась, включился свет. На полках стояли продукты: банки с консервированными овощами (горошек, фасоль, морковь, кукуруза, грибы), фруктами (ананасы, персики, яблоки), мясом и рыбой (говядина, свинина, курица, утка, тунец), пакеты сухих круп (рис, гречка, кускус, овсянка), пятилитровые бутылки с водой. Оглядев запасы, Цветов подумал, что если расходовать с умом и умерить потребление, то этого хватит на месяцы, а может, и годы. Но когда-то все равно закончатся?

Задумавшись об этом, он открыл дверь со склада в соседнее помещение. Внутри уже горел белый свет. По всей комнате размером со школьный спортивный зал были грядки и парнички. Где-то уже росли овощи и травы, где-то стояли контейнеры с семенами, рассортированные по пакетам с маркировками. Цветов сорвал один огурец, надкусил – оказался хрустящим и не горчил.

На стене висели инструкции на русском о том, как огород действует и как все не испортить. Все уже настроено: и освещение, и обогащенная удобрениями земля, и циркуляция воды. Цветов обрадовался, но тут же задумался, что хорошо бы это все не понадобилось и они смогли поскорее выбраться из бункера.

В конце второго коридора нашлась небольшая спальная комната на двоих, больше похожая на келью. У стен стояли одноместные кровати и одна напольная лампа. Цветовых так разморило, что когда они уселись на кровати поговорить, то уже сами не заметили, как заснули.

* * *

Следующим утром, пока Валентина спала, Цветов вышел в комнату с компьютером. На нем появилось:

Цветов, недолго думая, вписал по памяти несколько сцен из мультфильма «Летучий корабль», который они десятки раз смотрели с ребятами-малышами в лучшие годы жизни.

Как и вчера, в бункере все задрожало. Ему показалось, что он услышал что-то вроде хлопка – будто самолет прорвал звуковой барьер. После этого бункер успокоился и вернулся к обычному тихому жужжанию.

Под монитором лежал ключ. Антон протянул руку и вытащил его: небольшой, металлический, без каких-либо логотипов или названия мастерской. Цветов сунул его в карман и пошел прогуляться по бункеру.

Пройдя несколько коридоров, он оказался перед массивной стальной дверью с надписью «Запросы». Он нащупал в кармане ключ, вставил в замочную скважину. Ключ провернулся, дверь приоткрылась.

Эта комната была еще больше, чем склад с запасами еды. Вдоль стен стояли металлические стеллажи высотой по четыре-пять метров, заполненные зелеными картонными папками с номерами. На одной из верхних полок Антон заметил цифру 1825 – возможно, были и выше.

Цветов вытащил несколько папок. В каждой лежали документы или журналистские статьи о катастрофах и важных событиях истории России, СССР, постсоветских стран. Он перебрал еще несколько папок, но ему не попалось ничего вне событий стран бывшего Восточного блока. Наверное, это бункер времен холодной войны? Но нет, во многих папках были распечатки событий даже из последних месяцев.

Он завис на папке № 17. Внутри лежала распечатанная на черно-белом принтере стопка листов статьи с заголовком: «Вторая Катынь. Как советские власти расстреляли мирную демонстрацию в Новочеркасске – и кто сохранил память об этих событиях»:

– Что читаешь? – в комнату зашла Валентина. – Что это за место?

– Какой-то архив. Важных событий. – он показал ей папку с заголовком статьи.

– Спецслужбы?

– Не знаю.

– Как думаешь, с ними все в порядке?

– Конечно. – сказал Антон, стараясь никак не выдать настоящие мысли. Он, конечно, уже все передумал: и то, что ребята погибли (что за фиолетовый свет? это ведь не ядерное оружие?), и то, что они живы, но волнуются, что родители куда-то пропали и не отвечают на телефон (в бункере он не ловил), или то, что они просто отлично проводят время в деревне и развлекаются, как и надо на каникулах, и их вообще не вспоминают.

– Но что, если...

– Нет. Даже не думай о таком, – он обнял Валентину. Она закивала.

Он отложил папку, и они с Валентиной зашли на склад, еще раз оглядели и подсчитали запасы.

– Они наверняка сейчас катаются на велике по деревне. – сказал Антон. – И просто хорошо проводят время. Скоро мы выберемся, и они даже не узнают, что мы в такое попадали. Не волнуйся.

– Я по ним очень скучаю.

– Конечно. Но сколько раз они уже так уезжали на каникулы? Не первый раз. Давай думать, что это снова просто каникулы.

* * *

Следующим утром на экране снова появилось сообщение:

Цветов, недолго думая, напечатал отрывок из «Священной книги оборотня», раз они находились в Битцевском лесу, а компьютер этим вчера интересовался: «Место для охоты приглядела давно. Одна из дорожек, петлявших сквозь Битцевский лес, выходила к стоящему на опушке деревянному дому, в котором жил лесник». Потом вспомнил, что как-то читал статью про лесника, и вписал из нее отрывки по памяти.

* * *

Пару дней Цветов по памяти вводил в компьютер сказки.

На третий день на экране появилось:

Архива?

Цветов подумал, что, видимо, речь про комнату с папками. Он сходил в нее, снова взял папку с «Новочеркасском», вернулся в основной зал к компьютеру, начал перепечатывать строчку за строчкой. Это заняло несколько часов. Как только он отправлял несколько абзацев, на экране появлялся значок загрузки. Зачем это все, и куда отправляются данные? Просто в интернет? Это какое-то развлечение? Машинное обучение? Зачем? Но чем еще тут заняться? Можно завтра попробовать ничего не вводить. Ничего не случится, скорее всего? И, может, тогда люк снова откроется?

На следующий день он снова ввел данные. И на следующий.

* * *

За следующие месяцы он ввел в компьютер документы из папок: Блэкаут 2005 в Москве, Теракт на Дубровке (Норд-Ост), Массовая гибель рабочих на строительстве БАМа, Голод в Поволжье 1921–1922, Буденновск, Трагедия на шахте «Распадская», Ввод войск в Чехословакию, Сталинские репрессии, Экологическая катастрофа в Норильске, Штурм Грозного, Бесланская трагедия, Вторая чеченская война (воспоминания из Новых Алдов и письма Басаева), Психиатрическое насилие над диссидентами, Опричнина Ивана Грозного, Казнь Николая II, Чикатило, ГКЧП, Теракт в Волгограде, Война в Афганистане, Лагеря для немцев Поволжья, Разгон демонстрации в Тбилиси, Русская эмиграция после 1917, Коллективизация, Проект «Тайга», Землетрясение в Нефтегорске, Кущевка, Митинги на Болотной площади, Ленинградское дело, Осада Казани, Дело врачей, Обрушение Трансвааль-парка, Военные действия в Украину, Трудовые лагеря ГУЛАГа, Трагедия на шахте «Распадская», Экологическая катастрофа в Норильске, Бой за Аргунское ущелье, Испытание атомной бомбы на Семипалатинском полигоне, Гибель космонавтов на «Союз-11», Столкновения на Манежной площади 2011, Убийство Немцова, Убийство Политковской, ■■■■■■■■■■ Навального, Пожар в «Зимней вишне», Назинская трагедия, Эвакуация и блокада Ленинграда (и дневник Лены Мухиной), Тоцкие испытания, Краматорский инцидент, Наводнение в Крымске, Строительство БАМа, еще сотен других. ^[9]

Цветов погрузился в мрачное настроение. Он вводил и вводил то, что лежало в коллективной памяти постсоветского человека. В «Запросах» не попадались хорошие или вдохновляющие истории, даже не было «Олимпиады-80», Гагарина или чего-то в этом духе, только трагичные и отравляющие память моменты.

Валентина тоже иногда печатала, но как-то само собой получилось, что она стала больше заниматься огородом. Пока она занималась созданием жизни, Цветов погружался в глубины травм постпамяти. Они жили как на даче, особо не обсуждая место, в котором оказались. Часто шутили, что, конечно, любой человек приспосабливается к любой ситуации. О себе они не беспокоились (пока все еще ничего страшного вроде и не случилось?), но вот как там Алёша и Миша?

* * *

Случались дни, когда Антон Цветов вводил данные из «Запросов» подробно, со всеми деталями, иногда – даже по несколько папок в день.

В другие дни, открывая папки, он чувствовал, что ему все это очень надоело, и он вводил только заголовок и несколько основных строк, без деталей. И так отправлял в компьютер.

Компьютер принимал все одинаково: появлялся значок загрузки, потом снова черный экран, и все. Куда уходили данные? На что это влияло? Влияло ли на что-то, когда он перепечатывал неподробно?

Иногда, когда становилось совсем скучно, он вводил что-то из собственной памяти, так же аккуратно и в академическом стиле. Компьютер принимал и такие записи. Но счетчик, проклятый счетчик 1825, уменьшался только после введения информации из архивных папок, на запросы из головы никак не реагировал. Поэтому Цветов экспериментировал редко, когда настроение было совсем уж мрачным от ежедневных катастроф.

Счетчик обнаружился случайно, когда показывал цифру 1801. Небольшая механическая коробка размером с ладонь висела над дверью в комнате-архиве. Увидев ее, Антон сперва подумал, что это часы, но вроде был ранний день, точно не шесть вечера. Хотя и в этом он уже не был уверен, в бункер поступал только непонятный фиолетовый свет, часов нигде не было. Время для Цветовых в бункере стало растягиваться, путаться, ломаться, уловить его становилось все сложнее.

Когда Цветов на следующий день ввел очередную папку, Валентина была на складе и услышала механическое шуршание. Часы-счетчик перевелись на 1800.

* * *

Цветов вошел в комнату-огород. После печатания длиннющей папки запустить пальцы в землю оказалось особенно приятно. (как в детстве – засунуть руку в банку с крупой).

1800. 1799. 1798. 1797. Дни и дни. Около пяти лет?

Он разложил на грядке семена базилика, укрыл землей.

А после пяти лет? Когда счетчик покажет 0000? Они смогут выйти? Или что? Пять лет без малышей, воздуха, прогулок по лесу. Только дни, похожие друг на друга, под лампами, в серых стенах бункера. Вводить, вводить, вводить запросы. Зачем? Для кого? Куда запросы уходят?

* * *

В спальной комнате, откуда уже не хотелось выходить (в последнее месяцы Цветовы почти все время спали), над дверью загорелась фиолетовым светом лампочка. За время в бункере они выяснили, что так компьютер просит новую порцию информации.

– Я быстро. – сказал Цветов, выходя из комнаты.

Он открыл папку 1301, «Назинская трагедия (Остров людоедов)». И в этот раз в ужасе зачитался, потому что никогда о таком не слышал. Это были материалы и воспоминания из архива томского отделения ■■■■■■■■■■■^[10]. Немного пробежавшись по ним, Цветов начал вводить строчку за строчкой:

Спустя несколько часов, когда Цветов закончил перепечатывать запрос, как раз наступило время обеда. У стола, на котором стояла разогретая говядина из банки, его тут же стошнило.

15. Сказки, катастрофы

Директор НИИ Елена Николаевна Цепляева собрала преподавателей и учеников на краю полуразрушенного мухоморного поля, на котором трактор неизвестных оставил множество борозд и ям.

– Времени у нас немного, надо спешить, пока не появились волны. Начинаем важную работу, – она указала на грядки. – Нам предстоит восстановить поле. Пробоины – немаленькие. Оно пострадало от атаки неизвестных. Сейчас не время думать, кто совершил эту подлость, которая могла поставить под угрозу и НИИ, и всю Северную Россию.

За несколько часов после атаки, до этого собрания, уже появились версии, которые все в институте обсуждали между собой: Уральская Россия? сбежавшая Анастасия Лозова? секта фиолетовых? мародеры?

Особенно грустными выглядели смотрители поля, несколько мужичков-садоводов. Они привезли к уличному собранию несколько тележек с инструментами и прозрачными коробками, в которых хранились запасные мухоморы.

Всех разделили по участкам. Миша и Камилла взяли по лопатке и по коробке мухоморов. Миша вспомнил вечер после того, как подал сигнал тревоги: ученых, преподавателей, учеников уже собирались эвакуировать, но потом из руководства Северной России пришло указание оставаться на местах и просто выставить вдоль разрушенной границы достаточно людей с «Мухоморами».

Камилла наклонилась к земле, осторожно поддела верхний слой земли. Миша заметил, как ее темные волосы выбились из-под шапочки, а на щеках появился румянец.

– Ты очень красивая.

– Такая? – она привстала, показала лопатку и провела рукой, убрав волосы с глаз. На щеке осталась грязь.

– Да, всегда!

– Смотри! – громко сказала Камилла. – Тут есть целые.

Во вмятой земле и правда лежали несколько неповрежденных грибов. Камилла предположила, что их можно пересадить.

Все вокруг копались в грядках. Двое лаборантов ворчали, недоумевая, зачем такая спешка, если волны Луча до этих мест давно не доходили.

Миша с Камиллой нашли свой ритм: он выкапывал небольшую ямку, она доставала грибницу и клала в землю, он выкапывал новую.

Миша подумал, что брат бы сейчас точно вспомнил историю, как они копались в огороде в детстве. Алёша всегда жил то ли в прошлом, то ли в... как это слово? Он внутренне выругался и вернулся к мысли, что после грядок можно будет предложить Камилле посидеть у них в комнате. Точнее, у него.

Через час или около того их коробка с мухоморами закончилась. В прицепе запасных тоже не оказалось, поэтому решили сходить на склад в пятнадцати минутах ходьбы от основного здания института.

На складе, похожем на бывшую баню, никого не было. Ребята быстро нашли коробку и уже подошли к двери, но услышали знакомый голос, а потом увидели в окно директора НИИ Елену Николаевну Цепляеву и профессора отдела исторических преступлений Кейлу Каллас (которая вроде бы вообще пропала после первого вводного урока, ученики ее больше не видели). Они шли по тропинке от главного здания в сторону Чащи. Выглядело так, будто Каллас только вернулась с дороги и отчитывается перед Цепляевой, пока все остальные копаются в грядках мухоморной границы.

– В Эстонии и вообще Балтии спрос на них по-прежнему есть, – сказала Каллас. – А в последнее время все больше заказов из Чехии, Польши.

– Кто бы мог подумать. – Цепляева выглядела очень довольной. Миша заметил у нее на шее жемчужное ожерелье, волосы были уложены так, будто она только вышла из районной парикмахерской.

– Заказчики есть и из США. Там хотят большие поставки, все по-серьезному.

– Хорошо, хорошо. – Цепляева засмеялась.

– Почему смеетесь? – Каллас остановилась.

– Да кто бы мог подумать, что вы все будете покупать сказки и катастрофы. Я будто распродаю все идентичности моей страны.

– Это бизнес.

– Я не против.

– Как и весь предыдущий год.

– Но все становится масштабнее. Интересно, американцы будут стрелять всем этим в каком-нибудь Ираке? Впрочем, мне все равно.

– Когда можно ожидать новых существ?

– Кто сейчас нужен?

– Черти.

– Они всегда есть.

– Тогда оформлю сегодня. А по основным?

– Знаете, что все сложнее. Все еще учимся их хорошо захватывать, чтобы не стухали, и удерживать. Но были успехи после нескольких экспедиций. Можно сказать, промышленный шпионаж работает и тут.

– Меня и моих клиентов интересует, что можно получить и в каком объеме?

– Сейчас точно есть пакет 1980‐х. Десять штук. Сконцентрировались на этом пакете, потому что там и Чернобыль, и Афганистан. Всем понравится. Можно выпустить и поймать обратно.

– Холодная война. Это хорошо. Им понравится.

– Американцы?

– Неважно.

– Там еще взрыв двух поездов. 600 погибших, пионеры ехали на Черное море. Очень поражающая во всех смыслах волна.

– Хорошо. И потом, я... заказ... можно...

Директор НИИ и Каллас отошли слишком далеко от Миши с Камиллой, чтобы они смогли расслышать продолжение разговора.

– Насте такое бы интересно было услышать. – сказала Камилла.

– Алёше тоже.

– Ты понял, что вообще это все значит?

– Наверное. Думаю, да. Поставки? Зарубежные заказчики?

– То есть весь институт – это вообще не про изучение Луча, а просто... – сказала вопросительным тоном Камилла, обдумывая. – Ну, то есть как прикрытие, наверное, все это делается, исследуется, но. Институт просто для добычи волн, как нефти?

– И это? – сказал Миша, чуть запнувшись.

– Это плохо, – ответила Камилла.

– Да, плохо.

– Нужно об этом рассказать.

– Кому? И ты думаешь, Настя об этом не знала?

– Конечно, не знала.

– Но, может, это одна из причин, почему она ушла? Просто не сказала нам?

– Не знаю.

– Ты думаешь, мы сможем что-то сделать? Пойти на телек? У меня есть там теперь знакомые...

– Да эти все знают об этом. Такое не дадут выпустить. Блин, они распродают катастрофы! Им ведь, наверное, тогда и вообще не нужно, чтобы Луч исчез. Можно сидеть на нем годами и годами и зарабатывать.

– Ну да. – сказал Миша. – Колобок мог бы помочь.

– Ты вообще не серьезно воспринимаешь это, да?

– Я вообще-то про Михаила Петровича.

– Сказочника? А мы ему доверяем?

– Я вспомнил, что вы же общались тогда?

– Кстати, да. Он меня успокоил, когда я переживала из-за сна про баба-ягу.

– И уроки потом были неплохие. Он, кажется, говорил, что ему не очень нравятся устройства вроде «Вколбителя» и вообще эмуляторы. Что этичность. Так? Этичность ловли даже галлюциногенных существ нужно обсуждать.

– Ха, мне это тоже запомнилось, кстати. Ты думаешь, он никак не связан с Цепляевой?

– Вообще он такой колобок и добряк. Я никогда не поверю, что он может в каком-то заговоре участвовать.

Камилла задумалась, несколько раз кивнула, соглашаясь со своими же мыслями.

– Кажется, да. Я бы ему доверилась. И, кажется, больше никому из преподавателей.

– На самом деле, я бы еще предложил Екатерину Кузнецову из больницы. Когда мы с ней разговаривали, она казалась очень здравомыслящей и недовольной всем этим.

– Но при этом держала тебя и Алёшу в психушке? Ну нет. Если была бы здравомыслящей, то не работала бы на такой работе.

– И что теперь?

– Думаю, надо поскорее поговорить с Михаилом Петровичем.

– Надо было с Алёшей и Настей идти. – вздохнул Миша.

– Но тогда бы мы ничего не узнали?

– Камилл, еще вспомнил. – сказал Миша, когда они вышли со склада и направились к грядкам. – Может, это и не оно было. Как-то вечером, уже после отбоя, мы с Алёшей были на крыше, дышали и вспоминали всякое. В общем, и видели, как смотрители поля из здания, где эмуляторы, грузили на тележки какие-то странные контейнеры и везли в сторону железной дороги. Может, мы тогда видели, как вывозят существ?

* * *

Вечером, после отбоя, Миша с Камиллой отправились к сказочнику. Его кабинет находился в соседнем корпусе, через застекленный коридор.

– Мы точно уверены, что это хорошая идея? – Камилла скосила глаза на друга.

– Ничего лучше мы не придумали.

Они ускорили шаг и вскоре дошли до нужной двери. Миша несколько раз постучал. Камилла переминалась с ноги на ногу, ладони вспотели. Через несколько секунд дверь приоткрылась, и на пороге показался Михаил Петрович. Его глаза быстро пробежались по ним, потом по пустому коридору.

– Что случилось? – он хмуро посмотрел на них. – Впрочем, ребята, заходите.

– Мы хотим кое-что обсудить, – начал Миша, – и подумали, что можем только с вами.

На столе в комнатке стоял заваренный травяной чай и лежала книга Проппа («да, не удивляйтесь, перечитываю в пятьдесят третий раз»). Ребята уселись на диван и рассказали сказочнику обо всем, что услышали, и что об этом думают. Тот слушал, не перебивая; по его лицу не было понятно, как он все это воспринял.

– Мне тоже казалось, что они что-то скрывают. – сказал он, когда они договорили. – Но не думал, что все зашло так далеко. Недавно, может, год назад меня просили систематизировать захваченных существ заново. Возможно, как раз для этой цели.

– И что теперь делать? – спросила Камилла громче, чем хотела. И продолжила тише. – Это же нужно прекратить.

– Если все подтвердится, и это окажется оружием... – начал преподаватель. – Кажется, сначала нужно найти стопроцентные доказательства. Но если кто-то из них поймет, что мы что-то знаем, то шансов у нас не будет. В лучшем случае окажемся там, откуда ты только вышел. В больничке, понимаете?

Сказочник посмотрел на Мишу.

– И что потом? – спросила Камилла.

– Потом нам нужно найти Настю и Алёшу. И пойти в Уральскую. – сказал Миша. Еще до встречи со сказочником он решил, что это единственный выход.

– Ты серьезно?

– Звучит разумно. – сказал Михаил Петрович.

– Но как мы, блин, их найдем в бесконечном лесу? – спросила Камилла.

– Давайте действовать по шагам. Сейчас надо убедиться, что это вообще правда.

* * *

Решили начать со здания с эмуляторами – раз Миша видел, как оттуда выносили какие-то коробки, а сказочник рассказал, что там еще и одно из крупнейших хранилищ документов института. Миша напомнил, что уже проникал на закрытый объект, когда нужно было оружие для поисков Алёши. Так что: опыт есть, все пройдет нормально. Камилла покивала: вот же красуется.

Следующей ночью они встретились прямо у здания эмуляторов. В фиолетовых оттенках оно напомнило Мише космический корабль.

– Когда мы туда спускались в начале года, там были охранники с «Мухоморами». – сказал он.

– Сейчас они, вероятно, в какой-нибудь каморке... с бутылкой. – предположил сказочник.

– Уверены?

– Я сам не раз с ними в это время выпивал.

– Надеюсь, так будет и сейчас. О, ты уже.

Камилла вставила плоскую отвертку в отверстие замка, покрутила, достала отвертку потоньше, нажала. Замок щелкнул (уроки от папы и деда из КГБ не забылись).

– Как такое место может быть закрыто на обычный замок? – спросил Миша.

Михаил Петрович пожал плечами. Они зашли внутрь. Охранников и правда не было.

– Давайте пешком. Лифт шумный. – сказочник прошел несколько шагов, открыл незаметную дверь, за которой начиналась лестница вниз. Они спустились на минус третий этаж. Вторые двери, которые в первый раз запомнились Мише прочными (как из ядерного бункера!), сейчас стояли распахнутыми. Они прошли через коридор, где хранились захваченные галлюцинации-существа, вышли в зал, где проходил их первый практический урок по встрече с волнами. Михаил Петрович показал на соседнюю дверь, вход в архив.

– Интересно, что мы будем делать со всеми эти документами. – сказала Камилла.

– Если найдем что-то. – сказал сказочник.

– Найдем. – сказал Миша

– Если найдем документы, – сказала Камилла, – как мы будем их вывозить? А если нас поймают?

– Давайте сначала поищем. Пути назад нет. – Миша сжал руку Камиллы.

– Ты прав.

В комнатке-архиве они прокопались минут десять или двадцать, но нашлись только самые обычные материалы: отчеты, учебники, заметки исследователей об экспедициях.

– Тут ничего.

– Есть еще одно место. – сказал Михаил Петрович. – Типа технической комнаты, откуда контролируются эксперименты. Давайте посмотрим – и побыстрее. Мы и так слишком задержались.

– Да понятно. – бросил Миша.

В отличие от замершей комнатки-архива, в технической, видимо, что-то постоянно происходило: валялись документы, ручки, стояли чашки с недопитым кофе. В одной из коробок Миша обнаружил несколько папок с пометкой «зарубежные партнеры». Показал Камилле и Михаилу Петрович, открыл одну.

– Они... они правда продают их, – тихо произнес Миша. – Продают галлюцинации на черном рынке. Да и, может, не на черном. Тут указаны официальные лица какие-то.

– Блин, это невозможно, – вздохнула Камилла.

– Ребята, не хочу показаться циником, – начал Михаил Петрович, – но мир – это всегда про лицемерие и про деньги.

– Так. Берем это все и идем?

Они закинули папки в рюкзаки и вышли из комнаты. Миша внутри себя бесился: надо было уходить с братом, который, наверное, чувствовал, что в НИИ что-то не так. Хотя теперь он сможет (сможет?) вскрыть все эти мутные дела, в которые вовлечены политики и целые страны.

– И это ведь не просто про деньги. – вдруг осознал Миша. – Галлюцинации памяти... Это ведь жуткое оружие совершенно.

* * *

Они вышли из технической комнаты в общий зал.

– Что-то не так, – прошептала Камилла.

Запахло смородиновым вареньем. И гарью, и костром, и маслом.

– Что это? – Камилла отступила к стене. Миша встал перед ней.

– Наверное, объяснение, почему мы сюда так просто попали. – сказал Михаил Петрович.

Пространство перед ними заколебалось, чуть поплыло, еще сильнее запахло гарью, костром, маслом. Появился черт – высокий и с очень длинными руками. Камилле он показался намного реальнее того, что был заперт за стеклом. Там он был просто зверушкой, а когда оказался в нескольких шагах, то концентрацией опасности. Вроде бы она увидела на его морде усмешку. Черт протянул руки вперед. Появился еще один черт. Такой же. И еще.

Миша вытащил из внутреннего кармана пиджака «Мухомор», оставшийся после вылазки за Алёшей (его приходилось перепрятывать: то под кроватью в своей палате в больнице, то на улице под деревом неподалеку от мухоморной границы, то в полузаброшенной каморке с ведрами и швабрами неподалеку от столовой; сегодня он вытащил его из-под стопки книг, которые оставил брат). Миша встал перед Камиллой и направил пистолет на бегущих чертей, которых становилось все больше. Сказочник зачем-то бросился вперед.

Два черта вскочили ему на плечи и начали шептать что-то в уши. Михаил Петрович обернулся к ребятам, а потом еще быстрее рванул вперед по коридору, прямо на существ. Он бежал, раскинув руки, и кричал: «Дорогие мои, наконец-то вы дома! Где же вы столько пропадали? Хотите жареной картошки? Как вы любите?» Сказочник забежал в соседний коридор, несколько чертей понеслись за ним. Еще двое остались перед Мишей и Камиллой.

Миша выстрелил. Обе пули попали в чертей – они растворились фиолетовым туманом.

– Идем, идем. – он потянул Камиллу назад. До дверей к лестнице было метров двадцать.

Обернувшись, они увидели, что существа уже преградили дорогу и там. Камилла разглядела среди них Баба-ягу – ту же, из ее сна.

Камилла услышала: «Деточка, как ты наконец пропеклась?»

Миша понял, что Камилла уже потерялась в волне. Он несколько раз выстрелил по существам. Патроны закончились. Перезаряжая «Мухомор», Миша увидел у ног колобка. Тот выкатился прямо перед Мишей и посмотрел ему в глаза. Он вспомнил, как брат рассказывал ему, что придумал лучший рассказ в одну строку: «Колобок уйти не решился». Миша почувствовал, как куда-то проваливается.

* * *

Он сидел на ковре, копаясь в «Лего» с замком рыцарей. Рядом на диване брат читал книжку. С кухни шел запах масла, мама готовила (наверное, колобки!) что-то к совместному вечернему чаепитию. Из другой комнаты из-за косяка двери выглянул папа.

16. Спасибо что накормили

Дрезина скрипела, медленно протискиваясь по заросшим путям. Алёша держался за ржавые ручки и пытался балансировать, чтобы не вывалиться с жесткого деревянного сиденья. Казалось, этой штуковине было лет сто или больше, и сделал ее какой-то самоделкин (из кусков разного металла, скрепленных неподходящими болтами). Трясло так, будто колеса были квадратными. Уралец стоял позади и дергал рукоятку, пытаясь поддерживать ритм движения. Настя сидела рядом, выглядела измотанной, поглаживала натертые руки, она только что сама перестала управлять дрезиной.

Дрезина с грохотом перескочила через очередной корень. Алёша почти вылетел, но успел схватиться за край сиденья. Он тихо ругнулся, поправил сползающий рюкзак, который уже невероятно бесил, бился от каждой кочки о спину. Но он взглянул вперед и выдохнул.

Рельсы впереди закончились, точнее, погрузились в землю.

– Дальше не проедем, – сказал Леонид, затормаживая дрезину. Он спрыгнул на землю.

– Пешком? Хоть немного отдохнем от этого невыносимого скрипа. – сказала Настя.

* * *

Всю дорогу Настя и Леонид обсуждали, откуда вообще сектанты могли узнать, как идти безопаснее. Типа из-за своего принятия Луча? Ну ерунда же. Фиолетовые сказали, что путь им проявился во время молитв Пяти Святым. Они расставили по маршруту святилища: небольшие коробки с выточенными из дерева пятью фигурами вокруг Луча. Первую такую Алёша заметил на третий день пути – она была привязана на высоте полутора метров к березе. Он показал на святилище Насте и Леониду, они недовольно взглянули и не остановились. Но все следующие дни и правда прошли без приключений и волн.

На привале Алёша открыл «Свидетельства Пяти Святых», которые подарил ему Марат. Они открывались такой главкой:

* * *

Через несколько недель – благодаря карте от фиолетовых и воздушным антидотам (помогли пережить пару незначительных волн) – они подошли к Лучу так близко, как никакие другие группы раньше. Уже шел поздний ноябрь: дни и ночи стали холоднее, иногда ложился снег. В двадцатых числах они обходили Москву с юга: через Тульскую область, Серпухов, Подольск, Бутово.

Они не заходили в города, Чаща не заканчивалась, повторялась и повторялась. За недели дороги Алёша выучил эту местность наизусть. Те же тропинки, дуб на перекрестке, дзот второй мировой, родник и деревянный мост рядом, обрыв со следами от велосипедов, хвойная роща, поляна с мангалами, площадка с турниками, березовая роща. Сколько же раз Луч уже скопировал Битцевский лес?

На разговоры сил не оставалось, Настя и Леонид шли чуть впереди, Алёша отставал, но не жаловался. Пару часов назад он нашел себе палку, и это дало немного сил: облокачивался на нее и представлял себя Фродо. В этой части леса кроны деревьев плотно закрывали небо, поэтому даже ранний день казался скорее сумерками. Где-то впереди, за новым блоком скопированного леса, еще за одним, они должны были добраться до Луча.

– Сколько еще? – спросил Леонид. Кажется, это были первые слова за много часов. Алёша обрадовался, что вопрос задал не он.

– Кажется, очень скоро дойдем. – сказала Настя. – И по карте. И по ощущениям.

Алёша подумал, что она так уже говорила несколько часов назад. «Скоро дойдем». Это десять минут или пять часов? Насколько «скоро» может быть растяжимым, радостным, болезненным. «Скоро обед» – хоть бы быстрее. «Скоро новый сезон» – блин, полтора года ждать новые серии – это не «скоро». «Скоро приеду» – да, пять дней после двух лет ожидания, это все еще нестерпимо, но и правда «скоро». «Скоро умрет» – хоть бы помедленнее, хоть бы «скоро» в этот раз длилось вечно.

* * *

Алёше даже уже надоело выискивать под ногами сухие ветки, которые хрустели, когда он на них наступал. Но что-то заставило его замедлиться, а потом и остановиться.

Лучи Луча пробивались сквозь листья. Они показались ему тонкими и хрупкими. Лучи были точно на своем месте, они должны пробиваться здесь, в этом, хоть и скопированном много-много раз, лесу. Это естественно. Лес всегда казался ему нескончаемым, непроходимым, стеной из деревьев-кустов-мха, но пробивающиеся фиолетовые лучи приоткрыли его и сделали прозрачнее.

Все вокруг замерло. Алёша почувствовал под ногами землю. Она была твердая, но и одновременно мягкая из-за опавших иголок. Шорох листьев – уже совсем прощальных цветов – показался ему шепотом, который хотел что-то объяснить, но не находил слов на подходящем языке. Он чувствовал ветер, присмотрелся к высоким соснам: пройдет мимо, а те будут стоять тут еще десятки и десятки лет.

Как спокойно. Очень спокойно, как никогда. Лес, где из-за волн Луча случалось всякое, сейчас был не враждебен.

Сколько всего тут происходило.

Сколько всего тут произойдет.

Алёша посмотрел на лес, будто впервые. Хотя он вырос рядом, ходил примерно здесь же.

Зачем мы идем к Лучу, если существует это все вокруг? Чтобы все закончилось? Все исчезнет? Больше нельзя будет тут идти, проживать это снова и снова?

Ему показалось, он видит лес насквозь, все тропинки, понимает его, как никто другой. Впервые за долгое время в его голове не было ни тревог, ни страха. Все их путешествие, долгие часы пути, все события, даже смерть родителей, казались мелкими рядом с тем, что окружало.

– Эй, идём, – позвал Леонид, обернувшись к нему. Спокойствие Алёши мгновенно развеялось.

* * *

Наконец она так близко. Алёша и Леонид спали. Вчера они договорились пойти дальше вместе, но она уже не могла терпеть.

Настя засмотрелась. Луч – самое красивое, невероятное, загадочное, любимое, лучшее, что она когда-либо видела. И вот он уже рядом. Его фиолетовое пространство начиналось прямо за кольцевой дорогой, мост-переход над ней на той стороне выходил прямо в лес около (она посмотрела на карте) района Чертаново.

Настя прошла по мосту над десятиполосным шоссе, на котором везде и всюду стояли автомобили. В переходе лежали несколько трупов, но Лозова не обратила на них внимания. Она, как завороженная, смотрела только вперед.

Она спустилась по лестнице перехода, переступила границу, сделала несколько шагов по настоящему, изначальному Битцевскому лесу, вошла в Луч.

Вечером свет солнца и свет Луча перемешались: небо, лес, листва, трава окрасились в оранжево-фиолетовые оттенки. Настя в такие часы старалась побольше оглядываться и рассматривать все вокруг: как же такое возможно?

Классно, когда к этому времени ей удавалось закончить все учительские и исследовательские дела (отметить новые тропы, взять пробы почвы в незнакомой части зараженного леса, описать новые галлюцинации). В такие моменты Настя думала о том, что каждая успешная экспедиция приближает – хоть и совсем немного – конец, исчезновение Луча. Они ведь для этого все это изучают, жертвуют людьми и вообще создали НИИ? И, значит, при успехе этих странных оранжево-фиолетовых вечеров больше не будет?

После встречи с чертями они отошли от берега и вышли на бывшую трассу Р-21 до Санкт-Петербурга. Лес давно захватил и ее, почти везде проросли деревья, но местами асфальт сохранился, по нему получалось идти быстрее.

Макс и Джулия снова шли впереди. Он нес одну из ее сумок и явно хотел взять за руку. Настю порадовала такая школьная невинность. Кирилл всю дорогу рассказывал ей очевидные факты о чертях. Она его не останавливала. В болтовне знаток сказок чувствовал себя спокойнее, а нервный и тревожный исследователь ей в экспедиции точно был не нужен. Настя ему поддакивала, вспоминая, как рубила чертей в видеоиграх, в прошлой жизни, в которой она работала журналисткой, жила в центре Москвы (уезжая в бесконечные командировки по стране, что, в общем, и спасло ее, когда случился выброс Луча, а она в Сибири собирала материалы для исторического репортажа о взрыве двух пассажирских поездов в 1989 году).

Уже совсем к ночи им попалась заброшенная автозаправка с придорожным кафе «Берлога»: двухэтажный дом, отделанный белым сайдингом, сквозь крышу которого торчала пара деревьев, над входной дверью висела фотография бурого медведя.

– Это дайнер? – спросил Макс.

– Вроде того, – сказала Настя.

– Ох, я бы сейчас пару лет жизни отдал за панкейки с кленовым сиропом.

– А я бы за котлету, – сказал Кирилл. – С пюрешкой. Без комочков только.

– Под «Все для тебя», конечно. – усмехнулась Настя. – Давайте зайдем.

На двери висела цепь с замком. Макс оглянулся на Настю, та кивнула. Военный достал пистолет, выстрелил в замок, цепь упала. Хоть помещение и закрыли, сразу стало понятно, что убегали отсюда спешно: на столах, покрытых цветными клееными скатертями, стояли тарелки с засохшей едой; на деревянной барной стойке остались три открытых бутылки вина.

Судя по отчетам НИИ, население с этих территорий начали эвакуировать на второй день Луча. Точнее, люди сами начали эвакуироваться, потому что никаких властей после моментального уничтожения Москвы не осталось. Отсюда бежали в сторону Карелии, потом в Финляндию и балтийские страны, кто куда мог.

Исследователи уселись за один из чистых столов. Кирилл сразу же достал пластиковые коробки с перекусом, Макс – бутылку витаминизированной воды.

– Макс, дашь аккумулятор? – спросила Настя.

– Ага. Зачем? Может, сначала поедим?

– Да я ща, быстренько.

– Окей.

Военный открыл рюкзак, покопался, вытащил на стол пару футболок, антидоты, фонарь, спальный мешок, презервативы (Джулия тут же покраснела). Аккумуляторная батарейка с оголенными проводами оказалась на самом дне.

– Вот.

– Идеально. Спасибочки. – Настя взяла батарейку и скрылась за барной стойкой. Кирилл нарезал салат из огурцов и помидоров. Макс засунул вещи обратно в рюкзак.

– This place is beautiful in its own way – сказала Джулия. ^[11]

– Yeah, kind of, – сказал Макс и протянул ей воду. – Wanna?^[12]

В подвешенных к потолку колонках зашуршало, зазвучала песня: «Ты ругаешь дождь, лужи на асфальте. Ты стоишь и ждешь, и намокло платье». Настя, очень довольная, вернулась за стол.

* * *

Настя, Макс и Джулия немного потанцевали, скорее немного покачались посреди комнаты. Кирилл посмотрел со стороны, а потом уткнулся в книжку Афанасьева. Вместо цветомузыки вполне подошел фиолетовый свет Луча, он падал на тканевые занавески и отбрасывал узорные тени. Когда альбом «Иванушек» закончился, Настя предложила заночевать тут же, в ресторане. Джулия обрадовалась, Кирилл раздвинул столы, чтобы освободить место для спальников.

– Но это же не изолированная изба, это не по инструкции. – сказал Макс, показывая на дыры в крыше. – До изолированной идти три часа, я думаю.

Настя понимала, что он снова прав и заночевать лучше в одной из таких изб, которые сотрудники НИИ строили в зараженном лесу. Избы защищали от проникновения галлюцинаций Луча с помощью полной изоляции от любых запахов и ветра (в основном – несколькими слоями монтажной пены и скотча). Как писалось в инструкциях НИИ: «По мере того как исследователи углублялись в зону заражения, они всё чаще сталкивались с опасностями в виде сильных галлюцинаций. Вскоре стало понятно, что для того, чтобы выжить, необходимы безопасные места, где можно было бы отдохнуть без рисков. Тогда сотрудникам НИИ „Луч“ пришла идея строить небольшие избы в важных точках зараженной территории. В избах размещали запасы еды на несколько дней, воду, антидоты, патроны. Так стали делать после эпизода, когда группе пришлось четыре дня ждать в избе, потому что волна Луча все это время находилась вокруг нее. Используя избы как своеобразные форты, можно глубже продвигаться на зараженную территорию».

– Давайте все-таки здесь попробуем найти изолированную комнату, – предложила Настя, которая чувствовала, что еще три часа дороги сегодня не осилит. – Конечно, я не в этом зале предлагаю.

Исследователи прошлись по помещениям «Берлоги». Безопаснее всего выглядел подвал-склад. Они закрыли дверь, прислушались, облизали пальцы и подняли над собой. Вроде не чувствовалось никакого движения воздуха или работы вентиляции, которая могла бы принести волны галлюцинаций. Пахло только затхлостью и землей.

Макс одобрил. Они с Джулией разложили спальники в закутке около коробок с сахаром, мукой, макаронами. Настя легла около коробок с чипсами.

– Всем доброй ночи, – сказала она.

Макс с Джулией зашушукались. Из-за стеллажа, где прилег Кирилл, донесся хлопок открытия банки.

– Черносмородиновое варенье. – объяснил он шепотом. – На хлебушек.

Макс и Джулия обсуждали что-то смешное. Кирилл причмокивал бутербродом.

В полудреме Настя почувствовала запах ягод.

* * *

Цветовы убрали со стола компьютер, накрыли его скатертью, Валентина зажгла найденные на складе свечи. На столе появились запеченные овощи с бункерного огорода. Антон разогрел говядину с прованскими травами (все еще оставались десятки и десятки банок с разным животным белком). Они разлили по бокалам самодельную облепиховую настойку, Антон поцеловал жену.

На полу около компьютера лежала папка-запрос № 1825, последняя не введенная.

Цветовы, не обсуждая между собой, думали, а может, и готовились к тому, что произойдет, когда папки-запросы закончатся. Поэтому и образовался ужин, сам по себе завязался разговор об утекшей жизни.

– Помнишь, как мы хотели купить дом у моря? – спросила Валентина.

– Ты всегда говорила, что будешь выращивать цветы, а я буду чинить старую лодку.

– А в итоге? Это все, это ведь почти то же самое? Странно.

Антон заметил, как взгляд Валентины заскользил по комнате: она прощалась с каждым углом, каждой вещью. Он отпил немного настойки.

– Тебе грустно, что это заканчивается?

– Никто не может быть готов к тому, что произойдет. – Валентина встала, подошла к Антону. – Какая, интересно, сейчас погода на улице? Вот бы снегопад. Я так люблю метели. И мне не страшно.

– Я рядом.

– Я хочу, чтобы ты знал... Ты был для меня всем. Даже если сегодня все кончится, я бы ничего не изменила.

Он рассмотрел ее лицо, глаза, каждую морщинку. Он вспомнил, как они появлялись: эти – после первых бессонных ночей с детьми, эти – после смерти его родителей, эти – после начала войны, эта – наутро после того, как люк бункера закрылся и больше не открывался.

– Я тоже. Ты для меня тоже.

Они снова сели за стол, чокнулись бокалами.

– Как думаешь, это конец? Или мы просто выйдем?

– Конец.

– Как это произойдет?

– Уже скоро.

– Я думала, что буду кричать или плакать... Но почему-то на самом деле чувствую только покой. И хочется вспоминать и вспоминать.

Валентина вспоминала их семейные ужины, особенно в квартире родителей Антона, которую те получили, работая на заводе, а потом приватизировали. Десятиэтажный многоквартирный дом на московской окраине, заселенный семьями работяг, как и дома по соседству.

– Помнишь тот Новый год в нашей маленькой квартирке? Смотрели «Карнавальную ночь», а потом «Иронию». Через стену было слышно, что соседи тоже их же смотрят. Жили в этом ужасном подъезде, но, казалось, теплее и уютнее места не найти.

– В подъезде! Тащил через него елку, она не поместилась в лифт. И я тащил ее на наш этаж по лестнице.

– Ты не говорил!

– Встретил дядю Мишу там.

– Господи.

– Он был удивительно трезв и ничего еще не обоссал.

– Спасибо, что испортил уютное воспоминание.

– Я его спасу! Ты меня тогда отправила в супермаркет – докупить запасную бутылку кока-колы и, конечно, маринованных огурцов для оливье. Точнее, мы их заранее купили, но – пока резали всё днем – половину съели. Часов в десять вечера я вышел из подъезда во двор. Несколько соседей уже взрывали фейерверки: женщины стояли с бенгальскими огнями, два мальчика и отец пытались поджечь фитиль зажигалкой, но ветер задувал огонь. Я дождался, пока у них все-таки получится. Взлетевшее раз хлопнуло, и, как обычно, оказалось, что подготовка и запуск были веселее самого результата. Метель резала щеки. Я прошел двор по диагонали, мимо каруселей, кустов, где летом дети играли в «Дочки-матери». На углу двора, помнишь, стоял детский сад? В его окнах все еще горел какой-то очень теплый желтый свет. Уютный. Висели вырезанные из бумаги снежинки, гирлянды на окнах мерцали разноцветными огоньками: красные, зеленые, синие, белые. Через окно было видно, как кто-то убирал комнату после праздничных утренников, сгребал метелкой конфетти. У меня замерзли руки, хоть я и спрятал их в карманы. Я попытался согреть их дыханием. Руки пахли хвоей – от елки, которую украшали утром. На улице почти никого не было. Я поспешил к супермаркету, чтобы вернуться к вам, представляя, что мы вот-вот засядем за стол, а потом малыши улягутся, а мы проснемся, чтобы прятать подарки под елку. Что там было? Снова «Лего»? А почему ты вообще вспомнила про Новый год? Я что-то улетел куда-то.

– Я просто подумала, – Валентина задумалась. – Все, что мы загружали, страшное, жуткое, зачем? Этот компьютер, этот бункер, эти папки, эти болезненные истории и документы из прошлого. Какой-то аттракцион из памяти. Мы не знаем, куда это все отправлялось? Отправлялось вообще? Просто в архив? Почему тогда просто не отсканировать? Да и есть же все это же самое в интернете и настоящих архивах? Или это такое машинное обучение? И если так, то, может, стоило загружать не только эти жуткие папки? Которые все про травму? Что-нибудь другое для баланса? Все-таки даже в самое темное время и среди жуткости происходит хотя бы что-то неплохое. Почему ты улыбаешься?

– Ты не поверишь. – сказал Антон.

– Правда?

– Я загрузил в него несколько воспоминаний.

– Антон!

– Я не знаю, зачем, но если так можно их, например, сохранить, я решил, что напишу... Как-то очень подробно описал наш день дома, в нашей квартире. Ребята сидели по углам: Алёша читал, Миша копался с «Лего», ты поправляла заметки в докладе и одновременно на кухне готовила свои фирменные колобки. С этим фирменным запахом горящего масла по всей квартире.

– Воспоминания, воспоминания. Будто есть, будто нет. Будто было, будто никогда не было.

* * *

– Загрузим? – спросила Валентина. На столе все еще остались и основное, и закуски, и вообще настроение часа ночи тридцать первого декабря. Цветов открыл папку № 1825, внутри лежало намного больше страниц, чем во всех предыдущих «Запросах». Он пробежался по тексту. Валентина заметила, что тот нахмурился.

– Тут фантастика какая-то, – сказал он, передавая папку жене.

– Магический Чернобыль? Выброс Луча? Крупнейшая катастрофа в истории человечества? Уничтожена Москва и большая часть центральной России? Кафе «Берлога»? Что это? Это правда?

– Вбиваем?

* * *

Когда они спустя часы и часы, по очереди, потому что уже болели и пальцы, и запястья, вбили запрос целиком, на экране появилось:

Экран погас.

Цветовы стояли рядом, держась за руки.

В бункере, который вибрировал все эти годы, – после того, как они впервые ввели данные в компьютер, – стало тихо. Тут же в коридоре исчез фиолетовый свет.

Цветовы переглянулись.

– Непохоже на смерть. – сказала Валентина.

– Он выключился?

Цветов подошел к компьютеру, нажал пару кнопок, включить-выключить, подергал мышь. Тот никак не среагировал. Они зашли в комнату-склад запросов, счетчик показывал 0000.

– Не знаю. Попробуем открыть люк?

* * *

Прошло около пяти часов, когда Алёша и Леонид проснулись и увидели, что Насти нигде нет.

Они, не обсуждая, поняли, что Настя ушла в Луч. Как она могла удержаться еще несколько часов, когда наконец была так близко? Наверное, и они, засыпая вчера, догадывались, что она уйдет сама.

Алёша заметил, что Леонид стал еще хмурее обычного. За все эти недели пути они почти не сблизились, разговаривали друг с другом, только когда в разговоре участвовала Настя. Мальчик так и не понял, зачем Леонид вообще с ними пошел, если у него была задача привести их в свою страну, чтобы вернуть себе статус, работу и так далее. Он как-то подслушал ночной разговор, в котором уралец рассказывал Насте, что больше всего хочет разгадать загадку Луча и понять, за что на страну уже несколько лет сбрасываются, как бомбы, самые трагические и мучительные истории. Настя ему ответила, что узнать это возможно, только оказавшись в первоначальной точке, наверное, там будут зацепки. Но Алёше все равно, несмотря на его слова, уралец казался каким-то пройдохой, который хотел просто быть рядом с лесом и волнами.

– Завтрак? – спросил он Алёшу.

– Да.

Так и общались: один слово, другой одно в ответ. Развели огонь, вскипятили воду, залили в быстрорастворимую кашу и в кофе. Чашка приятно согрела руки.

Они уставились на Луч. С такого расстояния осознать его было еще сложнее, чем раньше: Луч бил из земли сплошной фиолетовой стеной. Вроде двадцать-тридцать километров в диаметре, но отсюда, с бревна через дорогу от него, казалось, что он занимает все пространство.

Поедая кашу, Алёша рассматривал бурлящие части Луча. Они оказались разных оттенков фиолетового: сиреневого, сливового, фиалкового, лилового, пурпурного.

Еще одна ложка овсянки – и Луч исчез. Будто выключили лампу.

Все вокруг – небо, десятиполосное шоссе, автомобили, лес, их лица – впервые за годы не подсвечивалось фиолетовым. Мир выглядел блеклым, неярким, обычным.

– Вот как, – сказал уралец.

– И это все? Закончился? Как-то быстро, – сказал Алёша. Он чувствовал разочарование, усталость, но скорее – ничего.

Леонид внутри моментально умер: без Луча больше не будет никаких новых дополнительных жизней. Если бы не Алёша, он бы, наверное, прямо тут же и сейчас с собой покончил.

– Идем? – спросил уралец. – Чего уж теперь тут стоять.

– Да, – Алёша прокашлялся. – Как Настя могла его так быстро выключить?

– Не думаю, что это она. И непонятно, что там. Осталось ли там в эпицентре хоть что-то. Может, даже зданий нет. Живых мы вряд ли найдем.

– Я понимаю.

Они поднялись по лестнице в два пролета, поднимавшейся к мосту через шоссе. Алёша разглядел на одной из перил надпись маркером: «С наступающим 2022 годом! Дальше только лучше».

– Я не местный, – сказал уралец. – Есть идеи куда?

– Я точно знаю куда, – сказал Алёша.

– К обрыву в лесу?

– Да.

Они перешли дорогу там же, где несколько часов назад прошла Настя. И оказались в Битцевскому лесу, в паре километров от бункера, если идти насквозь, и в трех-четырех, если по всем петляющим тропинкам.

* * *

Цветовы легко открыли два люка и через несколько минут по лестнице забрались до самого внешнего. На последних ступеньках Антон увидел, что вокруг, как и прежде, и куда ни посмотри, Битцевский лес. Выбравшись, они разглядели родные девятиэтажки района Чертаново и трубу ТЭЦ, возвышающуюся на горизонте над деревьями.

– Это точно не ад. – сказал Антон.

– Но и не рай.

– Идем домой?

Тропинка сквозь дубы и сосны, по которой они ходили сотни раз в прошлой жизни, была на месте.

* * *

На одном из американских телеканалов уже третий день шел круглосуточный прямой эфир из Питтсбурга. Ведущий – измотанный мужчина лет пятидесяти в черном костюме – стоял на улице, за ним вдалеке в небо бил фиолетовый луч.

– Прямо сейчас можно сказать, что лучи, подобные московскому, появились в Вашингтоне, Токио, Берлине, Пекине, Лондоне и нескольких других мировых столицах, мы это уточняем, – сказал он. – О жертвах говорить пока невозможно. Да, вероятно, погибли сотни миллионов человек. Нет никаких данных, что это террористическая атака, хоть и кадры болезненно напоминают события 11 сентября.

На экране снова появились позавчерашние первые кадры издалека, как лучи пробиваются сквозь пыль разрушенных столиц.

– Как мы понимаем, все происходит по тому же сценарию, как в 2022 году в России. Но все идет намного быстрее. Сообщается, что уже сейчас, на третий день, люди видят не только галлюцинации с мифическими существами, как это было там. Уже сейчас по всей планете люди наблюдают исторические галлюцинации. Никто не оказался к этому готов. От себя скажу, что мы почему-то думали, что все закончится Россией...

Я зачитаю, что пока известно об исторических галлюцинациях. Это довольно большой список и совсем не полный. Многие не выживают, чтобы рассказать. Кому-то удается каким-то образом вырваться, и только их истории мы можем зафиксировать. Как мы можем понять, все они так или иначе связаны с болезненной памятью, катастрофическими действиями государств...

Выжившие из США рассказывали о галлюцинациях, в которых они участвовали в массовом убийстве гражданского населения в Сонгми, пытках в Гуантанамо, бомбардировке Югославии, резне у Желтого Ручья; сажали в клетку мигрантов во время операции Wetbeck. Выжившие в Германии уже рассказали про то, что побывали надсмотрщиками концлагерей – один из них признался, что ему пришлось буквально включить газ. Некоторые попадали в эксперименты Гельмута Кентлера. Другие участвовали в геноциде народов гереро, были полицейскими, скрывающими неонацистские убийства в начале 2000‐х. Появились свидетельства о Кровавом мае 1929 года, подавлении протестов в ГДР в 1953 году. Выжившие в Великобритании рассказали, что побывали в клиниках во время массовых заражений пациентов ВИЧ-инфекцией через донорскую кровь, участвовали в воровстве древних ценностей для музеев, плаваниях на кораблях во время опиумных войн, амритсарской бойне, подавлении восстания Мау-Мау. В Японии – оказались в ртутной катастрофе в Минамате, в пыточных японской армии времен Второй мировой. Из Китая пока нет свидетельств, но сообщается, что они собираются ударить по своему лучу ядерным оружием. Выжившие во Франции рассказывают о войне в Алжире, поддержке режима тутси, испытаниях ядерного оружия в Полинезии, сотрудничестве с нацистами. В странах Балтии появились свидетельства об участии в СС и крушении парома «Эстония».

Мы предполагаем, что оставшиеся в живых руководители пострадавших стран сегодня обратятся за консультациями в оба Центра по изучению Луча на бывшей российской территории.

Минуту. Важное обновление. Приходят сообщения, что самый первый Луч, появившийся пять лет назад в Москве, исчез. Мы попробуем как можно скорее выяснить, что там сейчас происходит, и постараемся отправить туда нашего специального корреспондента.

Конец первой книги

Необходимое послесловие

Я придумал и написал эту книгу в Берлине, городе, где невозможно скрыться от истории и катастроф, которые пережила Германия. Они здесь в воздухе, в разделенных раньше улицах, во вбитых в асфальт камнях с именами убитых. Туристы приезжают сюда не почиллить, а посмотреть, какие ужасы происходили тут весь XX век. Идешь мимо автомобильной парковки – там оказывается тот самый бункер из мая 1945 года. Едешь по лесной дороге на велосипеде – там пятьдесят лет назад двое пытались перелезть через стену, и их расстреляли.

Но, когда писал эту книгу, я находился и в московском Битцевском лесу. Ностальгия – странная штука. Видения оттуда (везу будущую жену на санках, у нее в руках мандарины; сижу на лавке и читаю «Тайную историю»; специально теряюсь в хвойной части, потому что там никогда не ловит связь; тут выход на холм с капищами; ищем с одноклассниками маньяка; идем с родителями насквозь весь лес, доходим от Чертаново до Ясенево, потом обратно; бабушка объясняет, что именно в этой траве чаще всего водятся змеи; разговариваю с трудовыми мигрантами о том, как приготовить самый вкусный плов; май – время шашлыков; съезжаю на горном велосипеде в обрыв) накрывали постоянно (ага, волнами).

В сентябре 2025 года мне пришло письмо: «На нашем складе произошел пожар. К сожалению, вещи, находившиеся на хранении, безвозвратно утеряны». Три кубических метра вмещают пятнадцать лет памяти: 200+ книг (те, что собираешь по томику в разных местах мира, когда начинаешь очень много читать; своя библиотека), семейные неоцифрованные видеопленки, фотографии, блокноты дневников, жесткие диски, архивы, билеты (прикрепленные к доске, чтобы удобнее рассматривать), артефакты моментов.

Кто-то сразу сказал: «Как отрезание старой жизни». Ну да, склад был иллюзией контроля: уехал, часть жизни поставил на паузу, прошлое не исчезло, и к нему можно вернуться через предметы, когда-то перевезти в новое устоявшееся место, сцепить две жизни. Не, так не будет. Из чистилища в новую жизнь забрать ничего нельзя. Еду в трамвае M1 и мысленно разбираю сгоревшие коробки. Иду по Universitätsstraße и мысленно разбираю сгоревшие коробки. Играю на стимдеке в Powerwash Simulator и мысленно разбираю сгоревшие коробки. И, блин, хожу, как по лабиринтам в тумане (дыму?), не могу вспомнить, что и в какой лежало. Странно, грустно, горестно, но и легче (самообман?).

Все сгорит, а память останется.

Спасибо тем, кто профессионально занимается сохранением архивов и воспоминаний.

* * *

Главная благодарность – моей жене Эльнаре. Помнишь поездку в «Поленово» и станционный ресторанчик?

Источники

Основано на дневнике надзирателя ГУЛАГ Ивана Чистякова. URL: https://www.sibreal.org/a/zapiski-ohrannika-gulaga-stali-na-zapade-odnoy-iz-samyh-chitaemyh-russkih-knig/29480287.html.

Основано на блокадном дневнике Лены Мухиной.

Основано на статье «Московский лесник – о жизни в лесу, битцевском маньяке и диких животных города». URL: https://www.the-village.ru/people/experience/226787-woodman.

Основано на интервью автора с жертвой теракта.

■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■■■ ■ ■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■

■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■

Основано на книге «Чернобыль», Сергей Плохий.

Основано на воспоминаниях Виктора Слюсаренко: «Я всплыл с 1000 метров...». URL: https://rodina-history.ru/2019/04/07/rodina-podlodka-komsomolets.html.