Name: Рывок в будущее
ISBN: 978-5-17-189502-0

Владимир Марков-Бабкин, Виталий Сергеев
Петр третий. Рывок в будущее

Позади русско-шведская война, в которой бывший профессор-теплотехник, а ныне Петр III отличился при штурме Гельсингфорса. Он в хороших отношениях с императрицей Елизаветой Петровной. Он – наследник русского престола. И в этой реальности София Августа Ангальт-Цербстская больше не претендует на его руку и русскую корону. Впереди у наследника научные и технические прорывы, паровые двигатели, воздушные шары, паровозы, пароходы, фабрики, заводы, флот, новая армия, новые земли, битвы за будущее и бесконечные войны...

Но есть еще мальчик – Иоанн Антонович. Император России, соправитель Елизаветы Петровны. И его младшая сестра Катя – цесаревна от старшей ветви Романовых. И есть Лина – невеста Петра III, нареченная Екатериной Алексеевной. Кто теперь станет Великим?

Девиз: «Жребий брошен!»

Пролог

Fac quod debes, fiat quod fiet!^[1]

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВО-ПРЕОБРАЖЕНСКОЕ. 10 февраля 1744 года

– Петер, долго еще?

Мою невесту немного утомила эта поездка. И эта, и вообще дорога. Как и меня, впрочем. С вечера снова повалил снег, и к нашему выезду дороги за городом еще не укатали ломовые телеги. Так что наша квадрига плелась уже то шагом, то рысцой. Местами наш полозок вяз в снегу. Надо было все же ехать на возке, а не на этой карете на полозьях. Но чего уж теперь?

Где мой 2027 год? Где-то там, за поворотом реки времени. Там бы мы добрались в Люберцы за двадцать минут на автомобиле, а тут трясемся в этих санях, хоть и в карете, бог знает сколько уже времени. Целая экспедиция в заснеженное Подмосковье. Ничего не попишешь – просвещенный XVIII век как-никак. Хорошо, что меня занесло не в век десятый или двенадцатый. Вот там была бы поездочка!

– Принцесса моя, потерпи. Ты уже преодолела путь через половину Европы по земле, плыла ко мне на фрегате через покрытую ледяным крошевом Балтику. Месяц как с Матушкой нашей из Петербурга в Москву ехали. Замучилась в дороге, – утешаю я свою невесту по-немецки. – Потерпи. Я люблю тебя. Вот остался последний рывок в Ново-Преображенское, и мы дома. Там отдохнешь. Ты просто устала. Сделаем баньку, накроем стол, чай, камин, веселый огонь. Все, как ты любишь.

Лина вздохнула мечтательно. Лишь с напускным возмущением заметила:

– Петер, что ты со мной сюсюкаешь, как с маленькой. И я больше не принцесса Каролина Луиза Гессен-Дармштадтская, хватит меня так называть, а то обижусь, ты получишь по носу и останешься без сладкого. Я – великая княжна Екатерина Алексеевна, пора бы запомнить. А то я тебя тоже начну именовать герцогом!

Прозвучало, как угроза, и я рассмеялся, притянув ее в объятья. Обнимать девицу в длиннополой соболиной шубе, конечно, приятно, но я обошелся бы и без шубы. Ничего, скоро приедем, там уже нашу часть дворца наверняка должны были протопить. И баньку. Но, в целом, она права. Я могу именоваться и герцогом Голштинским, этого титула, с принятием титула государя цесаревича – наследника Всероссийского, меня никто не лишал, а вот она – да, теперь не какая-то там очередная принцесса из Германии, коих там без счета. Она – великая княжна и официально объявленная невеста наследника престола Российской Империи. В России у нее больше нет другого титула.

У нас, кстати, вчера в Успенском соборе Кремля состоялась помолвка. Достаточно скромная, отнюдь не коронация Елизаветы Петровны. Вышли из собора под звон колоколов, прошлись по территории Кремля, кортежем расфуфыренных саней проехались по Москве, дали бал и все такое.

В общем, Лина теперь моя официальная невеста.

Приняла православие под именем Екатерины Алексеевны, но в «семейном кругу» она так и осталась Линой, и Матушка ее иначе тоже не называет. Это традиция такая – есть официальное имя, а есть домашнее.

Для своих.

Правильная традиция, как по мне.

Невеста. Я так долго добивался этого. Именно ее. Из всех принцесс. Решала Матушка, и Лина не была на первом месте в приоритетах императрицы, коей двигали исключительно державные интересы.

Но я добился того, чтобы конкурентки Лины слетали с дистанции одна за другой, как кегли в боулинге.

Наша зимняя карета примечательна тем, что в ней две пары едут, не глядя друг другу в лицо. Собственно, потому я ее и выбрал для поездки. Впереди мой камер-интендант Густав фон Крамер чем-то смешит приставленную императрицей к Лине фрейлиной Марию Балк-Полеву. Мы не замечаем их, они нас... Приличия соблюдены, нам еще не положено после помолвки надолго уединяться с Линой.

Благоглупости, но тут ничего не поделать.

Ее губы имели вкус малины. Откуда зимой в Москве малина? Известно откуда – из варенья. На меду. Да и сам мед. Огурцы соленые и грибочки, маринованные из бочки (извините за рифму, невольно вырвалось). А горячий чай у нас в дороге – из термоса. Целая полка с держателями для термосов с разными вкусами чая и травяных настоев в нашей карете. И стоит эта походная полка с термоштофами и термокружками, как хороший крупный бриллиант. Мало у кого термосы есть сейчас, хотя купили бы многие... Так, ладно, что-то я отвлекся. Видимо проголодался. Приедем во владения – покормлю Лину и сам перекушу.

Так вот, пахнущие малиной губы моей невесты...

– Тпру-у-у!

Я выглянул в окно.

– Кажется... да, приехали.

Лина, глядя в зеркальце, быстро поправляла своей внешний вид. Негоже великой княжне и невесте выглядеть как чушка с дороги.

Получив знак от девушки, я постучал пальцем в окошко. Дверь кареты тут же распахнулась, кучер облил кипятком из ведра выдвинутые ступеньки и, удостоверившись, что наледь с металла смыло, снял шапку и поклонился.

– Приехали, барин.

Киваю. Выхожу сам и подаю своей прин... Княжне руку.

– Добро пожаловать домой, любовь моя.

Стараясь не запутаться в полах шубы, Лина сошла на грешную землю. Осмотрелась. А что тут смотреть? Старый дворец Алексашки Меншикова. Теперь моя собственность. Флигели всякие, ступеньки, статуи, покрытый льдом пруд. Парк. Неработающие зимой фонтаны. Аллеи и заснеженные газоны между деревьями. За дворцом сад. В отдалении всякие хозпостройки. Еще дальше – деревня Ново-Преображенское. Деревянные дома и храм Преображения Господня на холме. И лес вокруг. Чуть южнее еще и болото, как без него. Довольно живописно. Прежний хозяин знал толк в приятностях и эстетике.

Киваю конвою.

– Приехали, господа! Благодарю за службу!

Кирасиры спешились, им тут же пригожие дворовые девки поднесли по чарке с дороги, а к нам уже спешила целая делегация – мой управляющий Арцеулов и другие сопровождающие лица. В основном из дворни. Ивана Лаврентьевича Блюментроста я отпустил. Точнее поставил на мои медицинские проекты. Они куда ближе сельских дел престарелому архиятору.

Лине девки тут же поднесли на рушнике каравай и соль. Как и положено, Княжна отломила краешек каравая и, мокнув в солянку, изящно отправила маленький кусочек в рот. Благодарно кивнула.

Местные что-то пели и играли, даже медведя привели для экзотики, но меня уже приветствовал мой управляющий.

– С приездом, государь!

Жму руку здоровенному отставному офицеру-артиллеристу.

– Здравствуй, Аристарх Модестович. Рад видеть тебя.

Он кивает.

– Здравствуй, Петр Федорович. Взаимно рад. Благополучно ли доехали?

– Да, все хорошо. Устали только за эти дни.

– Понимаю. Банька готова.

– Благодарю, – оборачиваюсь к Лине:

– Дорогая, позволь тебе представить управляющего дворцом и всем нашим тут хозяйством.

Тот перед великой княжной попытался валенками изобразить щелканье каблуками, ничего понятно не вышло, но Лина приветливо улыбнулась.

Офицер четко и выверенно кивнул головой.

– Ваше высочество, разрешите отрекомендоваться. Майор артиллерии Арцеулов Аристарх Модестович. Имел честь быть представленным Петру Федоровичу в перерыве между штурмами крепости Гельсингфорс в сорок втором. Крепость мы тогда с женихом вашим взяли на бебут!

Усмехаюсь. Старый подхалим. Шучу. Он бравый и умный вояка. А бебут – это моя укороченная пехотная полусабля, выручавшая меня не раз. И в ночном лесу от стаи волков, и под стенами Гельсингфорса во время крайней войны со шведами.

Киваю.

– А еще, дорогая, Аристарх Модестович – наш сосед, у него деревня недалеко от Ново-Преображенского, и большой любитель шахмат. Так что рекомендую.

Лина улыбнулась и протянула руку для поцелуя. А она это делает вне высшего света не так часто.

– Рада познакомиться.

Управляющий галантно поцеловал руку великой княжны и будущей хозяйки.

– Это честь для меня, ваше высочество.

Кивок.

– Для вас – просто Екатер’ина Алексеевна.

– Благодарю, Екатерина Алексеевна.

На русском Лина говорила все исчё слабенько, писала еще хуже, гессенский акцент никуда не делся, она старалась, учила язык и произношение. Здороваться ей приходилось часто, потому, при знакомствах, она говорила по-русски. Но она ничуть не стеснялась говорить на родном немецком в сложных ситуациях.

Я не возражал особо. Со временем научится. Времени у нас вагон.

Времена французского для русской аристократии еще не пришли. А может, и не придут. Пока обойдемся немецким. Высший свет и многие офицеры владели им, в той или иной степени. Вплоть до... как шутили в моем будущем: «Говорить не могу, читаю со словарем». Да и много сейчас тут немцев со шведами.

А потом и Лину в части русского языка подтянем, и остальных в чувство приведем.

Мне торопиться некуда. Впереди лет двадцать. Матушка со своим обмороком в дороге, напугала, конечно, но, слава богу, вроде обошлось. Непраздна Матушка. А тут еще поставленной мною печью ее возок перетопили. Довезли до Всехсвятского, отдохнула государыня немного и въехала в Москву под Рождество. Даже царские часы и божественную литургию отстояла. А то, честно сказать, я уже испугался, что она решила досрочно богу представиться и корону свою на меня сбросить. Нет-нет, Матушка. Живи долго и счастливо. У меня и так дел хватает, и без интриг двора, и без происков иных держав.

Так что, Боже, царицу храни!

Тем более что угроза заговора и переворота никуда не делась. Сидим, как на пороховой бочке. Матушка тасует туда-сюда чиновников, войска, наших родственников сидельцев и самого малолетнего императора Иоанна, меняет спальни, в которой спит в Зимнем дворце этой ночью. Триста лейб-кампанцев, что те триста спартанцев – последний редут в защите Матушки, ибо знают, что их убьют первыми, вдруг что. Тайная канцелярия работает без устали, а дыба у генерала Ушакова готова допрашивать без перерывов на обед. Но уверенности нет никакой. Нет у меня уверенности, что ночью не прискачет гонец и не сообщит, что в столице или Первопрестольной случился государственный переворот и престол возвращен законному императору Иоанну Третьему, именуемому в моем прежнем веке Шестым. И тогда мне придется хватать Лину и скакать к верным частям, пытаясь возглавить подавление мятежа против Елизаветы Петровны. Или меня самого, если я уже вдруг император.

Весело у нас.

Так и живем.

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВО-ПРЕОБРАЖЕНСКОЕ. ДВОРЦОВЫЙ ПАРК. 10 февраля 1744 года

Зима в Подмосковье – это вам не зима в Питере. Даже в моем столичном Итальянском дворце зимой сыро и холодно, никакие камины не спасают. Протопить весь огромный дворец невозможно. Да и дорого очень. Потому и обитаема только часть дворца, остальные залы и помещения, которые не используются, просто изолируются, в том числе и утепляются, чтоб холод и сырость не шли в жилую часть. У Матушки в Зимнем еще хуже. Во-первых, Зимний находится на побережье и с моря все время дует сырой промозглый ветер. Во-вторых, во дворце слишком много помещений, которые так или иначе периодически используются. А их нужно топить. Да и вообще, Петербург построен у моря, посреди рек и болот. Климат отвратный даже летом, про зиму и говорить нечего. Угораздило же деда там строить...

Проблему с паровым отоплением дворцов я не решил пока. Ветхий дворец Меншикова. Проще новый, по уму, построить. Но не сейчас. Да и не хочу светить лишний раз технологии. Разного рода иностранные лица часто бывают и в Зимнем, и у меня. Зачем показывать прогресс? Я хочу хотя бы лет пятнадцать форы. И не только в части отопления дворцов. Пароходы те же. И многое другое. Не зря говорят, что терпение – одна из главных добродетелей.

Потерпим. Христос терпел и нам велел, как говорят в народе.

Мы с Линой гуляем по парку. Дворец она уже обозрела. Прошлась по всем залам и комнатам. С балкона поглядела вдаль, оценив. Моя невеста по-хозяйски осматривает не только достопримечательности, но и хозяйство, которое отнюдь не народное, а вполне частное.

– Петер, а что тут будет?

Она указывает на засыпанное снегом явно незаконченное строительство у стены дворца.

– Думаю сделать зимний сад, так, чтобы с дворцом соединялся. Выпишем растения всякие. Птички поют.

– Петер, но Зимний сад – это очень дорого отапливать. Даже в Европе мало кто может себе это позволить.

Улыбаюсь. Хозяйственная моя.

– Придумаем что-нибудь. Паровые машины должны помочь с центральным отоплением. Там, правда, мороки много еще, сами паровики, насосы, трубопроводы, радиаторы. Надеюсь, за год сделают. И для сада, и для дворца, и для мастерских. Склады с углем и дровами, подвоз организовать, рабочих. Много и по технической части нужно сделать. Пойдем внутрь мастерской, я тебе покажу котел и насосы.

Мы заходим, и невеста моя с большим любопытством рассматривают металлические чудища.

– Это все работает?

Усмехаюсь.

– Работает. Только недолго и опасно. Надо довести до ума. Поэтому в действии я пока тебе показывать не хочу. Мало ли что. Зачем нам нехорошие приключения.

Кивок.

– Ничего, любимый, я подожду. Я тебя больше ждала.

Мы нежно целуемся среди железных монстров будущего. У нас пока ничего такого-эдакого-личного нет. У Лины пунктик – до свадьбы ни-ни. Такое вот воспитание. А свадьба у нас нескоро. Так что пока просто поцелуйчики и воркования.

Выходим в парк, и моя невеста, окинув взглядом окружающее, видимо посчитала место подходящим.

– С днем рождения, любимый. Это тебе.

Плоская коробочка мейсенского фарфора с золочеными пелями и застежкой. Монограмма «П» и три бриллиантика меж ножек буквы на ее крышке. Ниже скрещенных шпаг клейма фабрики – дата. Сегодняшняя.

Открываю. Внутри на крышке картинка рыцаря, бредущего через снежную бурю. На дне шкатулки – позолоченная цепочка. На ней продолговатый кулон с портретом Лины.

– Спасибо, любовь моя. Счастье мое.

Встретил ли я подругу всей жизни? Надеюсь, что – да. Мы говорим схоже, думаем схоже, нам хорошо вместе. Интересы у нас одинаковые. Что еще нужно человеку для счастья?

Возвышенные цели?

Есть ли у меня вообще итоговая цель? Ну, не знаю, какая. Или какие.

Прибить щит к воротам Царьграда, сделать всех счастливыми, протянуть железную дорогу до Владивостока или построить Царствие Божие на Земле?

Нет. Таких целей у меня нет.

У меня, как у того самурая – нет цели, есть только Путь. Путь в будущее. Я просто делаю, что могу.

Fac quod debes, fiat quod fiet.

Делай, что должно, и будь, что будет.

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВО-ПРЕОБРАЖЕНСКОЕ. ДВОРЕЦ. 12 марта 1744 года

– Доброе утро, Петер.

Слегка, по-утреннему растрепанная и в домашнем платье Лина вплыла в мой кабинет.

– Доброе, мое солнышко. Чаю хочешь?

Поцелуй.

– Хочу.

Прозвучало томно, но, увы, мне, увы. Только чай. Шалунья. Будет так дразнить до самой свадьбы.

Женщины. Никак без вас.

Улыбаюсь.

– Сейчас заварю.

– Чем занят, любимый?

Уже возясь с заваркой волшебного напитка, отвечаю:

– Еду к Матушке сегодня к обеду. Хочу выпросить участок под строительство дворца на холме напротив Боровицких ворот.

Собственно, я имел в виду место, где при моей прошлой жизни стоял дом Пашкова. Его еще нет, но я построю лучше, только длиннее. Почему не выше? Нельзя строить выше башен Кремля ничего, кроме храмов. Храм я тоже построю при дворце, но это отдельный вопрос.

«На закате солнца высоко над городом на каменной террасе одного из самых красивых зданий Москвы... находились двое: Воланд и Азазелло. Они не были видны снизу, с улицы... Но им город был виден почти до самых краев...»^[2]

Лина с любопытством рассматривала мои чертежи, точнее, эскизы.

– Интересно. А зачем такой большой? Балы давать?

Усмехаюсь.

– Вот поедет твой муж, когда мы с Матушкой в Москве, на прием в Кремль, а зима, снег, дороги в Ново-Преображенское замело, где прикажешь мне ночевать? На постой проситься?

Понятно, что в такой ситуации императрица меня из Кремля просто не выпустила бы и где преклонить голову мне бы нашлось, но не суть. Мне нужна резиденция в центре Первопрестольной. Ново-Преображенское – отличное и уютное место для семейного гнездышка, равно как и имение под Петербургом, которое мне обещала отписать Матушка после свадьбы, может быть сколь угодно прекрасным, но оно не в столице и никак не заменит Итальянский дворец. У меня не те запросы и не те масштабы, чтобы сидеть в плетеном кресле в халате, как Манилов, попивать вишневую наливочку и, глядя в закат, мечтать о несбыточном.

Нет. Нет и нет.

Мне нужны базы и опорные пункты в важнейших городах. И для торговли, и для управления промышленностью, для управления наукой и образованием. И да, как центр притяжения для местных элит по всей нашей благословенной и Богоспасаемой империи.

Петербург. Тверь. Москва. Нижний Новгород. Самара. Казань. Екатеринбург. Цепь узлов моего влияния с запада на восток страны.

Понятно, что пока это планы на далекую перспективу, но так и планы у меня далеко идущие.

– И балы тоже, счастье мое. Как без них в наше время. Но, вообще, это мое представительство в Первопрестольной. Буду через него решать дела и в Москве, и в центре России. А еще я планирую открыть при этом дворце бесплатную публичную библиотеку для всех. Самую большую в Первопрестольной. И, надеюсь, Матушка дозволит позже построить рядом с этим дворцом Императорский Московский университет.

Невеста смеется.

– Так это когда еще будет. А сейчас, вдруг что, где будешь в Москве ночевать? К Матушке попросишься на постой?

Я некуртуазно почесал нос (свои все).

– Честно сказать, мои представители ведут переговоры с разными владельцами об аренде особняка со всеми удобствами в самом центре. Пока не решил вопрос. Но решаем.

Лина пила чай.

– Петер, когда мы назад?

– Не знаю, любовь моя. От Матушки зависит. Пора бы уже. Март на улице. Скоро апрель и одному Богу известно, не застрянем ли мы в пути на раскисшей дороге. Не хотелось бы. Но Матушка тянет вопрос. Не знаю. Ничего не могу сказать. Что-то происходит, но я не знаю, что. Ей виднее.

Я не знаю, но примерно представляю.

ЗАГОВОР.

Ничего другого не держало бы императрицу в Первопрестольной столько времени. Петербург, через верных людей, она контролирует, а вот Москву – нет. А очень удобно внести «спасенного истинного императора Всероссийского Иоанна» в Кремль под звон колоколов Успенского Собора.

Ибо никто не видел его живым уже давно. Даже я.

Потому Матушка и сидит в Кремле лично. Не поехала в свое имение в Подмосковье.

Как говорится, к чему бы это?

Часть первая. Крест императорской фамилии. ANTE SCRIPTUM

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. ПРЕСТОЛЬНАЯ ПАЛАТА. 14 февраля 1744 года

– Ваше императорское величество, – Бестужев елейно поклонился императрице, – вот новые расшифровки писем французского посла. Шетарди пишет, что русская царица «несправедливо чинит и власть свою, не рассудив, употребляет» и многие вас уже не хотят, и это терпеть.

– Фамилии нетерпеливых пишет? – устало спросила императрица.

– Нет, Матушка, но круг его друзей у нас есть.

Как же вымотал ее этот «партикулярный друг». Она бы и не выписывала его у Парижа, но дело задумано великое. И Жан-Жоакен ей нужен здесь и сейчас. Как свидетель и приманка, будь он проклят.

– Полноте, граф, – спокойно продолжила Елисавета, – у него в друзьях половина столицы, мне гнева на пустую болтовню летом хватило, хотела бы, могла маркизу еще в декабре голову за «слабоумную развратницу» снесть.

Вице-канцлер снова поклонился. Француз от него никуда не денется. А вот намек на напрасную опалу его брата ценная весть.

– Как там, Михаил Петрович в вотчине отдыхает? – меняя тему, продолжила царица.

– Спасибо, Матушка, пишет, что здоровье поправил, – Бестужев немного замялся, но лучше уж он сам первым сообщит эту весть, – Анна Гавриловна двойню третьего дня родила.

– Анна Гавриловна? – напряглась собеседница. – Кого?

– Мальчик и девочка, – ответил Бестужев – точнее девочка и мальчик.

Императрица, прикинув что-то и улыбнувшись, спросила:

– И как назвали?

– В честь матушки жены брата дочку Домной, и в честь батюшки вашего назвали сына Петром, – граф внутренне сжался весь.

– Хорошие имена! – радушно произнесла Елисавета. – Поздравь «молодых», хотя нет, сама поздравлю и подарки пошлю.

У вице-канцлера отлегло от сердца.

– Отпиши брату, что летом может приезжать сам в столицу, – продолжила даровать милости царица, – и подумай, в какой земле ему место посланника нашего есть.

Бестужев поклонился.

– Ступай.

Вспотевший дипломат галантно выкатился в двери.

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. ПРЕСТОЛЬНАЯ ПАЛАТА. 14 февраля 1744 года

Да, Бестужевы умеют удивить! Все напряжение от гнетущего багрянца стен тронной палаты у Елисаветы Петровны испарилось. Теперь бы еще Корфа перетерпеть.

Граф вошел и, после обычного приветствия и кивка императрицы, начал речь:

– Все исполнено, моя государыня. Анна Леопольдовна и Антон Ульрих разделены в Раненбурге. Дочери оставлены при матери с Менгден.

– А Иван?

– Определен в семью. Алексей Григорьевич объяснил зятю, в чем его честь.

– Ты лично смотрел, Николай Андреевич? – озаботилась Елисавета.

– Так точно, государыня, на крайний случай все нужные люди на месте есть.

– Ну, даст бог, не понадобится, – глядя на лик Христа, императрица перекрестилась. – Но, смотри за этим. Дело, сам понимаешь...

Подполковник Корф поклонился.

Теперь самое трудное. Петруша может говорить что угодно, но это будет ее души грех.

– Двинец?

– Найден, государыня.

– Похож?

– Как близнец, – ответил Корф сухо.

– А как не умрет?

– Недолго ему, государыня, вашей вины в том не будет, – выдохнул граф.

– Когда?

– Думаю, скоро.

– Значит, собираться надо, – собранно сказала Елисавета Петровна, – надеюсь, за месяц все будет кончено?

Корф кивнул и выпрямился.

– Идите, Алексей Григорьевич, – императрица перекрестила его, – и не сомневайтесь, это не ваш, это мой крест.

Глава 1. Высочайшие проводы

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 29 апреля 1744 года

– И как я выгляжу?

Лина кивнула.

– Печально.

– Что ж... И ты там не наряжайся. Не праздник.

Невеста лишь хмыкнула.

– Что я, родственников не хоронила? В Германии мрут не меньше, чем в России.

Киваю.

– Да. Мои родители, например.

Впервые вижу Лину в смущении и некоторой растерянности. Досадует, что ляпнула лишнего.

Не подумав.

– Прости. Я не хотела.

– Ничего. Это было давно. В общем, прошу тебя, скорби умеренно. Ты ведь его даже и не знала лично?

Кивок.

– Но он – ребенок.

– Чужой ребенок. Они через одного мрут. Не надо показных страданий. Просто печально постоишь рядом со мной, и гроб уйдет в последний путь.

– Что мне надеть к случаю?

– Дорогая, я в женских нарядах ничего не смыслю, как и любой мужчина. Красиво, глаз радуется и хорошо. А что как называется, я не знаю. Любой нормальный мужчина помнит только была ли женщина одетой или раздетой. И то не всегда.

Возлюбленная хихикнула.

– А серьезно?

– Просто печаль. Траур, но в меру. Там будет много публики, в том числе послы всякие заморские, и за нашей скорбью будут внимательно смотреть. Так что давай обойдемся без театра.

Усмешка.

– Как скажешь, любимый. Когда едем?

– Через час. Ты успеешь собраться.

Кивок.

– Тогда я пошла собираться.

Придирчиво смотрю на себя в опустевшее от Лины зеркало. Державные похороны – дело зело ответственное.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ. 29 апреля 1744 года

Моросит дождь. Холодный. Погода просто отвратная. Даже коренным жителям Санкт-Петербурга (если такие вообще имеются в природе) хочется немедленно удавиться от скуки и безысходности.

Процедура весьма печальна. Я сравнительно давно в этом времени, но никак не могу свыкнуться с уровнем детской смертности. Младенцы и в мое время умирали с ничего. Просто захлебнулся в собственных слюнях. Лежал на спине. Или другое что. В третьем тысячелетии медицина могла много чего, но не могла даже объяснить СВДС – синдром внезапной детской смерти.

А на улице у меня XVIII век. Тут, как ни крути, медицина в эти времена, мягко говоря, весьма условная. Даже Иоанна Антоновича, маленького, лечили кровопусканием. Результат вон в том продолговатом помпезном ящике.

Идет дождь, потому гроб закрыт, и мы все идем в собор.

Много провожающих в последний путь. Император как-никак. Мы с Матушкой в первых рядах.

Державные похороны.

Церемония.

Честь по чести.

Умер малолетний соправитель Российской Империи. Все почести, которые предусмотрены протоколом. Петропавловская крепость, мраморная могила и белоснежная плита с православным крестом. Надпись золотом: ИОАНН ТРЕТИЙ АНТОНОВИЧ.

Мальчик, который не успел понять, в какие игры он рожден играть.

Кошусь взглядом на Лину. В меру полна печали. Но без фанатизма. Вот и хорошо. Нам тут еще многих хоронить. И не только тут.

Служили заупокойную службу.

Гроб открыли. Сразу запахло кислым спиртом. Умер неделю назад. Но лежит как живой. Хорошо забальзамировали.

Мы крестимся, где требуется.

Лина – православная, так что она вместе с нами. Наша. А всякие иностранцы жмутся в сторонке, лишь свечи держат. Не их это храм. Не их. Пришли посмотреть и убедиться.

Прощание.

Родителей нет. В ссылке. Под Рязанью. Зато здесь подруга матери и фактически нянька покойного – баронесса Юлиана Менгден. Она была в числе последних видевших покойного живым. Премьер-майор Мюнхгаузен видел Иоанна год назад, сейчас же он доставил его тело из Раненбурга. Заключение лейб-медика Майкла Маунзи, бывшего при императоре, посмертный акт осмотра, подписанный Лестоком... Иоанн Третий Антонович мертв.

Кладут цветы. Шепчут молитвы. Крестятся. Отходят.

Иностранные послы многие давно в нашей столице. Разговаривают меж собой. Немецкий, шведский, итальянский, французский... Прислушиваюсь. Все подтверждают, что, мол, да, действительно Иоанн Антонович.

Царствие ему Небесное.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НАБЕРЕЖНАЯ. 29 апреля 1744 года

Историю пишут победители. Да, именно так.

Мы ехали сейчас в одной карете. Я, Лина, Матушка и Разумовский. Да, хочешь не хочешь, мы теперь в одной карете.

Нам вместе ехать не так далеко. Набережная. Наплавной плашкоутный Исаакиевский мост с Васильевского острова на Сенатскую площадь. Адмиралтейство. Дворцовая площадь. Зимний.

Наша карета едет следом, но пока без нас.

На улицах никакого ажиотажа. Кортеж императрицы – эка невидаль. Дело привычное для Санкт-Петербурга. Мигалок у нас нет, но зато есть конный отряд сопровождения. Включая моих четверых кирасиров и двух кирасиров для Лины. Матушка распорядилась ее охранять и одну не пускать гулять по городу. Во избежание.

Времена нынче сложные. Очень ей не хочется возиться вновь с брачным марьяжем.

– Петруша, зайдешь в гости?

Киваю.

– Да, Матушка, если не прогонишь.

Усталая улыбка.

Замученная. Тяжелый сегодня день.

В Зимнем моя подданная Катарина эдле фон Прозор, завидев меня, сделала реверанс.

– Государь.

Киваю.

– Здравствуй, Кать. Порадуешь нас чаем? Устали все.

– Да, государь.

Конечно, сейчас она на службе у императрицы Всероссийской, но она моя бывшая крепостная «дворовая девка Катька» и между нами... ну, вы поняли. Не только чай, но и к чаю.

Гримасы судьбы. Вчера девка крепостная, сегодня дворянка Голштинии и чин ее при дворе Матушки равен полковничьему.

Я вернулся в залу.

Чего я распоряжаюсь в Зимнем?

А я и не распоряжаюсь. Просто чаю распорядился. А, если серьезно, то у государыни Матушки я главный эксперт по вкусному чаю, а Катя – моя ученица. Вот императрица и отправила меня надавать Катарине ценных указаний.

Через несколько минут чай подан. С плюшками и медом.

Елизавета Петровна блаженно откинулась в кресле.

– Хорошо-то как... Петруша, племянник мой дорогой, что задумчив-то так? Все прошло наилучшим образом.

Киваю.

– Да, Матушка. Просто думаю, что об этом всем напишут историки.

Усмешка.

– Ну, что напишут, то и напишут. Это будет после нас, и мы об этом узнаем только на том свете.

– Да, Матушка. Но хорошо ли это?

Лисавет изогнула бровь.

– Объяснись.

– Матушка, есть выражение, что историю пишут победители. Это так. Есть еще два мудрых выражения: «что написано пером, не вырубишь топором» и «кто платит деньги, тот и заказывает музыку». Зачем нам ждать того, что неизвестно кто потом напишет о нас? О нашей династии? Не проще ли нам самим найти некоего мужа с именем. Или без оного, имя мы и сами ему нарисуем, это несложно. И поручить ему написание «Истории Государства Российского»? Истории, которая нужна нам, а не истории, которая будет нужна кому-то потом. И не факт, что этот «кто-то» через сто лет будет лоялен нашему дому. Зачем нам это?

Императрица задумчиво пила чай.

– Однако, Петруша, хочу заметить, что многое, даже в истории моего царствования, не слишком лицеприятно характеризует меня для потомков. Да и история нашей династии, мягко говоря...

– Да, Матушка. Тем больше нам нужно обратить свое внимание на сие. Иначе тот же я предстану пред потомками недалеким дурачком, который всю жизнь игрался в солдатики. Но это ведь не так, моя Матушка?

Усмешка.

– О, да, это точно. Не поспоришь. У тебя очень дорогие солдатики. Даже по небу летают и паром пышут. Хорошо, допустим. Что предлагаешь?

– Найти исполнителя. Дать денег. Помощников. Засадить за написание. Понятно, что мы будем знать, что он там сочиняет о нас и наших предках. Поправим. Направим. «История Государства Российского за тысячу лет».

Лисавет рассмеялась.

– Так-таки за тысячу?

Делаю озабоченность на лице.

– Мало, Матушка? Ты только скажи. Опишем историю и за десять тысяч лет. Со времен Атлантиды.

Смех.

– О, нет-нет, не надо от Атлантиды. А то докатимся до того, что наши предки повелели выкопать Черное море.

Киваю.

– И Азовское тоже.

– Вот и я о том. Душа моя, что скажешь?

Разумовский, не встревая в беседу до этого, поставил чашку на столик и вздохнул.

– Душа моя, ну что я тут могу сказать? Мысль верная, как по мне. Зачем нам ждать того, что напишут о нас, если мы им можем дать прочитать о нас то, что хотим мы? Вот, к примеру, сегодняшнее событие в крепости можно подать и так, и эдак. А мы в анналы истории запишем именно так, как потом будут учить в университетах и гимназиях. Поколения будут расти с этим знанием и будут уверены, что именно так все и было. Даже если это и не так на самом деле.

Лисавет посмотрела на мою невесту.

– Лина?

– Матушка, я поддерживаю это начинание, если вы хотите слышать мое мнение. В Европе каждый новый правитель требовал от переписчиков излагать историю событий в выгодном для него свете. Более-менее объективна история написана в монастырях, но она тоже написана в угоду правящему Папе римскому. И нередко новый Папа требовал изменить летописи, отменяя решения прошлого Папы или даже целой эпохи пап. История – очень мягкая наука. Как глина в руках гончара. Почему бы нам не слепить именно тот кувшин, который нужен нам?

Вновь на меня.

– И кто сие будет начертать?

Пожимаю плечами.

– Я не знаю, Матушка. Это просто мысль. Если будет твое соизволение, то я подумаю над этим и доложу тебе свои соображения.

– На том и порешим. Действуй.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. УСТЬЕ НЕВЫ. ФЛЕЙТ «SØLØVE». 25 мая 1744 года

С тяжелым чувством Жак смотрел на уходящую вдаль российскую столицу. Гнев прошел. Но он ни Бестужеву и ни его неблагодарной императрице вчерашний позор и сегодняшний абшид^[3] не простит. Эта посаженная им, Жаком-Жоакеном Тротти, на престол, прижитая блудом девица, посмела его оскорбить! И это после того, как он, к неудовольствию своего короля, ей признание императорского титула принес!

Желваки снова заходили на скулах маркиза.

Его выслали. Выслали навсегда. Вчера ему огласили высочайшее признание его persona non grata и категорическое повеление – отбыть за границу «до истечения следующего дня». Маркизу не дали даже личные дела завершить! Он еле смог за тройную цену договориться о приличной каюте с капитаном этого датского флейта. Посольские дела принял де Сен-Совер, а Жак не смог даже с Лестоком поговорить. Только с Брюммером накоротке. Тот попался ему не вовремя и явно давал понять, что спешит. Но, кроме этого старого пройдохи, у де ла Шетарди не осталось верных клиентов при русском дворе. Эта дочь обозной блудницы всех за последние месяцы смогла извести.

Но не это страшно. Даже Луи д’Юссон де Боннак, когда вернется из Москвы, сможет старые связи нарастить. Этот торгаш, по недоразумению титулуемый графом д’Алион, знает деньгам счет и под видом коммерции уже многих чиновников и купцов русских прикормил. Беда не в том. Она, а точнее, ужас, в том, что Парижу не на кого ставить! И за это как бы Людовик ни захотел и самого маркиза на голову укоротить. А он-то тут при чем? Не мог он за полгода нового царя русским родить! Нет его! Даже невеста цесаревича настроена проавстрийски. Как и ее папочка.

Три недели как похоронили Иоанна. Законного императора. Де ла Шетарди с Лестоком его тогда для воцарения Елисаветы Петровны свергли. Ан нет! Эта распутная девица перекрутила все! Свергли, как оказывается, незаконную регентшу – мать императора. Как и та сама Бирона свергла до этого. И младенец Иоанн пребывал все эти годы с семьей по малолетству. Так как его «соправительница» не хотела его по детскому состоянию с родней разлучить. Мол, правили, как уже было раньше, две ветви Романовых. Иван же с Петром вместе на троне сидели? Вот так же и потомки их...

Свергнутая Анна Леопольдовна маркизу теперь точно ничего не простит. Хорошо, что хоть барон фон Брюммер правой рукой при русском цесаревиче. Тот вроде был близок с Бестужевыми, но остыл. Да и Франции не вредил. Но силы за ним пока нет. Вычистила всех за эти годы Елизавета. Кто против нее, те молчат. По одному. Скупо переглядываются. Ждут. Но партий никаких нет.

Последних Ушаков выгреб, когда Жак пытался о судьбе родителей прошлого императора разузнать. Точнее, о его сестре. Как оказалось, уже о двух. Старшая глуховатая девица. Лучшая для Франции царица была бы здесь! Но к ней не подступиться. Да и мала она совсем. Вот и выслан теперь маркиз за этот невинный интерес! А Лесток сидит под домашним арестом. Курьер же сгинул совсем.

Что ж, обыграла его русская императрица! Партия окончена. Но игра – нет!

Что мешает юному Ивану «чудом уцелеть»? Пусть не здесь. Пусть не сейчас. Но было уже такое и может случиться вновь. Пусть уже и без Шетарди. За свой абшид маркиз уже отомстил. Весточка ушла, и верные люди дня через три подпалят Москву. Нет нужды сберегать шальных наймитов теперь. Жаль, что в Петербурге не осталось у него даже таких лихих, но зато смелых людей.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КРОНШТАДТ. 19 июня 1744 года

Сегодня день знаменательный, хоть и скрытый пока от глаз джентльменов и более приличной публики.

Экспедиция.

Как она сложится? Да бог ее знает. Море полно случайностей. Потому «почтеннейшую публику» беспокоить не стали. Моя Лина готовится к свадьбе. А что Матушка не приехала – так срок у нее большой.

Елисавета Петровна в части флота вроде успокоилась. Всех перепроверили. В ком сомневались – отправили служить в Астрахань или Архангельск. На Балтику же опытных в полярном плавании позвали. Нерадивых снабженцев, кригс-комиссаров да адмиралов от дела отстранили. Ушаков даже помог с толковым администратором. Я с рекомендованным им Федором Ивановичем Соймо́новым говорил в Москве дважды. Потом беседовала императрица.

В чине действительного статского советника и обер-штер-кригскомиссара его в марте гражданским начальником экспедиции утвердили. Но не он сегодня главный. Его даже здесь нет. Его отряд («Счастие» и «Святой Андрей») отбыл на прошлой неделе из Ревеля. Докупить все же многое надо в Киле. Я уже распорядился домой посодействовать. Еще и ученых приглашенных на борт взять. Не хватает у нас пока их в нашей Академии в Петербурге.

– Здравия желаю, ваше императорское высочество! – приветствует меня контр-адмирал Калмыков. Знаменитый «табачный капитан». Калмык, учившийся за своего нерадивого хозяина навигации в Европе и потом выкупленный у того по весу табака после возращения. Такая вот о нем в истории байка.

– Здравствуй, Денис Спиридонович.

Жму руку. Приветствую всех. Экипажи «Святого Петра» и «Славы России». С трудом я эти флагманы у Адмиралтейства вырвал. Едва укрепить к отходу успели. С экипажами проблем нет. Капитанами князья Несвицкий, Скуратов, Римский-Корсаков, Урусов. Но двое последних уже на пути в Киль. Овцых, Малыгин, Харитон Лаптев... Опытные полярные волки Великой Северной Экспедиции. Команда и суда посильнее тех, с которыми Беллинсгаузен в моем времени Антарктиду открыл. Научную часть взял на себя сам академик Жозеф-Никола де Лиль. Старик еще крепок и очень хочет, как и в Сибири, сделать за Южным полярным кругом звездные карты и наблюдать «прохождения планет по диску Солнца». Под его имя многих европейских ученых удалось в экспедицию сманить. Но наши моряки тоже во многих науках сведущи. Пока доплывут, их и взятых в Академии русских адъюнктов и студентов еще европейцы поднатаскают. Так что будут тамошние бухты и острова русские фамилии носить. Мелочь вроде, но важно.

– Дозволяете ли отплыть, ваше императорское высочество?

Смотрю на обратившегося Калмыкова. Этот дойдет. За его народом долг перед Чингисханом. А я ему даю шанс достичь заветного для монгола «Последнего моря». Не за просто так, конечно. И не только для славы Отечества. Мне нужна Патагония и базы в Австралии нужны. Это не идея-фикс. Сейчас самое время столбить морские пути. Антарктида – это замечательно. Но ею сыт не будешь. С пингвинами какая торговля? Но, надеюсь, что их моим капитанам удастся привезти.

Базы, бухты, порты. Без них мы Мировой океан никак не освоим, не говоря уж, что не покорим. Вражины-конкуренты пропустят нашу научную разовую экспедицию. Их мотив понятен. Пусть русские надрываются, а мы воспользуемся их открытиями. Но наладить торговые пути через их порты нам не дадут.

Потому – Океан. Что получится? Бог весть. Посмотрим.

Господи, спаси и сохрани людей сих. И, вообще, всех. Ты ведь милосерден. Ну хоть иногда, прости, Господи. Пути Твои неисповедимы. Впрочем, как и мои. Сам их не ведаю. На все воля Твоя.

В этом времени я почему-то начал быть религиозным. Не так чтобы совсем, но шевельнулось что-то в душе. Циник и скептик уходит на второй план.

Киваю.

Адмирал взлетает на борт.

Машу рукой и кричу:

– Цагаан зам!

Денис Спиридонович слышит и вскидывается от родного пожелания «Белой дороги». Теперь точно дойдет и вернется! Знаю я монголов. Упорный народ. Надежный. Люблю их.

Зря, что ли, в Бурятии полгода срочку служил?

Глава 2. Kronprinz von Oranienbaum

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 27 июля 1744 года

В чем смысл Бытия? Ну хотя бы в том, чтобы Бытие хотя бы иногда не было Битием. А это непросто.

Из хороших донесений этого месяца – золото нашли на Урале и в Карелии. До промышленной разработки очень далеко. Как говорится, Москва не сразу строилась, но важен сам факт – в России есть теперь собственное золото.

А золота с серебром нам надо очень и очень много. Нам и, в частности, мне лично. Денежные бумажки можно отпечатать. Это не вопрос. Но они лишь облегчают оборот, однако не отменяют их золотое и серебряное наполнение. Бумажки под воздух печатать смысла пока нет. Была бы война великая или еще более великая стройка, тогда, может быть, а пока все это ерунда. Лишь разгон инфляции за счет ничем не обеспеченных бумажек. Россия пережила в свое время Медный бунт, когда казна решила, что народ – идиот и охотно согласится получать медные деньги, но платить за все серебром. Трудящимся сие не понравилось. А тут просто бумажки. Доверия к ним ноль целых и фиг десятых. Приучать надо.

Кстати о бумажках.

– Степан! Ну что там?

Слышу крик из недр чудовища.

– Почти готово, Федорыч!

– Злой ты, Степан. Я бы уже чаю нам кликнул.

– Опосля! Давай запустим сие чудо! Катя моя все равно в Петербурге!

Да, Катя в Петербурге. При дворе. Мы как-то с ней расстались вдруг. Дело к этому в целом шло, но были варианты. Нам хорошо было вместе. Ну, во всяком случае, мне так казалось тогда. Я даже фантазировал на тему, готов ли я был, чтобы она стала по факту моей женой? Да, был готов. Все возмущения на тему, как может крепостная девка иметь выбор, я отметаю самым решительным образом. Как крепостная девка она мне была не нужна. А как вольная голштинская дворянка она выбрала Нартова. И я ее отпустил.

Да и не ужились бы они с Линой никак. Каролина бы раздавила ее однозначно. Катя это прекрасно понимала, потому и покинула меня. От греха, как говорится.

Видимся теперь почти постоянно. Она жена моего друга Нартова, а также главная по чаю при императрице, так что всяк мой визит в Зимний дворец неизбежно приводит к нашим встречам. И не скажу, что у меня не шевелится ничего в душе. И не только в душе.

Ладно, пустое.

Чем мы со Степаном заняты? Монтируем в большом сарае огромный механизм с паровым двигателем. Прообраз будущей фабрики.

Ну, «мы монтируем» – это я грешу против истины. Тут хватает и без нас с Нартовым кому работать ручками. Но Степан всюду. Везде нужно посмотреть, проконтролировать, убедиться, похвалить или дать... э-э-э... нагоняй. У него хорошо получается, потому я не лезу на первый план. Негоже цесаревичу и прочему кронпринцу с герцогом и принцем лезть в масло и мазут. Мое дело – руководить, как делали это до меня и будут делать после меня все приличные люди.

– Степан! Сколько ждать?

Крик:

– Федорыч! Три четверти часа! Не больше!

Понятно. То есть часа два. А говорил, что почти готово. Ладно, не буду стоять у него над душой, он знает, что делает.

Сладко потягиваюсь.

Погода прекрасна. Виды прекрасны. Где моя прекрасная Лина?

Лину я нашел в ее кабинете. Ее кабинет – это нечто. Спрашивается, есть рядом лаборатория, зачем же ты тащишь в кабинет колбы и пробирки всякие с записями о ходе опытов и экспериментов? А ей так удобнее и ближе. Мысль пришла, шаг – и ты в будущем. Шучу, конечно, машину времени мы еще не изобрели, но разве это останавливает истинного ученого?

Спрашиваю на немецком:

– Привет, любимая. Чем занята?

Поцелуй.

– Привет, любимый. Думаю, поставить химический опыт касаемо...

Закрываю ее уста новым поцелуем.

– Любовь моя, мы договаривались – никаких химических опытов с твоим личным участием. У тебя есть люди. Не хватает, чтобы ты надышалась какой-то ерунды ядовитой. Нам нужен здоровый наследник. Ты мне обещала.

На удивление, Лина смиренно кивает.

– Прости. Хорошо.

– Вот и славно. Пойдем лучше погуляем. Погода просто чудесная.

Ораниенбаум – прекрасное место. Особенно летом. Теперь у меня два любимых места в мире – Ново-Преображенское и Ораниенбаум. Два моих дома. Мне хорошо здесь. И там.

– Петер, а ты чем был занят с утра?

Вздыхаю.

– Степан обязался запустить нашу машину. Пока возится. Хотя два часа назад сказал, что все готово.

– Любимый, не суди строго. Ты сам ученый и техник. Всякое бывает.

– Это да. А вон и Нартов бежит. Порадует чем-то. Или нет.

Лина усмехается.

– Посмотрим.

Крик Нартова на русском:

– Федорыч! Готово! Запускать?

Киваю.

– Запускай, что с тобой делать. – Лине, по-немецки:

– Пойдем, посмотрим?

Она лукаво на меня смотрит.

– А это не опасно? Я ведь тебе обещала.

Пожимаю неопределенно плечами.

– Если котел взорвется, то он за каменной стеной в соседнем сарае. Вряд ли он так взорвется, что поразит нас. А, вообще, не должен. Проверяли и испытывали. Это, моя любовь, механика, а не химия твоя непонятная.

Смех.

– Ой-ой, сколько раз за год взрывались твои машины?

– Не придирайся. Это были эксперименты. Так что там, Степан?

Переходить на русский я уж не стал. Нартов прекрасно говорит по-немецки. Как, впрочем, и все вокруг меня. Даже императрица в присутствии Лины. Язык – это средство коммуникации, а не самоидентификации.

Мне он удобен. Для меня здесь – это второй родной язык. А может, и первый, с учетом того, что я попал прямо в Киль, а не в Москву. Да и образование я в этом времени получил на немецком. Ряда привычных мне слов в русском языке середины XVIII века просто нет. Зачем ломать комедию с патриотизмом на бытовом уровне? Я же не на площади выступаю.

– Запускаю!!!

Где-то за стенами сарая ахнуло, чухнуло, пыхнуло, раздался гудок паровоза, которого еще нет, дальше чем в проекте.

У нас сегодня пробник. Непрерывного производства пока нет. Не освоили. Но движемся. А пока сетка, ткань, листы будущей бумаги в виде целлюлозы. Отжим. Пресс. Сушка. Резка.

Лист. Лист. Лист.

Появился Нартов.

– Здравствуй, Лин.

Кивок.

– Здравствуй, Степан. Ну что? Получилось?

Тот усмехается, размазывая масло с рук по своей морде лица.

– Да вроде. Даст бог. Нужна России бумага. Надо делать.

Киваю.

Да, бумага России нужна. И на стадии монтажа у нас целая производственная паровая бумагоделательная линия. Непрерывная. Немножко опередим прогресс. Ну, буквально на полвека. Жалко, что ли?

А бумага – это вещь в себе. Сама двигатель прогресса. Образование. Библиотеки. Учет. Чертежи. Бумажные ассигнации в конце концов.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 2 августа 1744 года

Я в своем далеком будущем часто задавался вопросом, почему писатели так любят переносить всяких попаданцев во всякого рода правителей, а не в мастеровых или крестьян? Ответ, в общем-то, очевиден. Читатель хочет ассоциировать себя с героем с большой буквы, а не пьянчужкой-крестьянином, который на бровях каждый божий день приползает домой и избивает свою жену. А так – рыцари, романы, красота куртуазности.

Но есть и другой аспект. Крестьянин ничего не может изменить в истории, будь он трижды Ломоносовым. Без весомой протекции сверху это просто невозможно.

Михайло Васильевич приехал к обеду и был радушно принят. Старый друг семьи, столько времени прожили и проработали под одной крышей Итальянского дворца в Петербурге. С Линой у Ломоносовых были чудесные отношения, что и не удивительно, ведь мы с моей, тогда еще будущей, женой вытащили (буквально вырвали) маленькую Катеньку Ломоносову с того света.

– Как дела, Михайло Васильевич?

Профессор и ректор Императорского Санкт-Петербургского университета степенно раскрыл папку с бумагами.

Я внутренне усмехнулся. Как юлили на его защите недоброжелатели из немцев, но проголосовать против никто не посмел. Три новых химических элемента. Водород, кислород и азот заставили говорить всю Европу о Санкт-Петербургской академии. Тут, если мы злопыхателям отставку дадим, так не факт, что потом где-то за границей в приличное место примут. Так что Михайло у нас теперь «доктор философии». Потому как, кроме докторов богословия, права, медицины и философии, в этом мире нигде нет других докторов наук.

Отыгрались, впрочем, немцы на Университете. Сентябрь на носу, а толком же еще ничего нет. Академия не торопится свой университет в свободное плавание пустить. Бегают как заведенные ректор и некоторое количество энтузиастов. Здание нашли, скоро холода, а у нас там конь не валялся. Да и оборудование пока только в Академии и есть. Там же есть и преподавательские кадры. Кадры недовольные, но какие уж есть.

Но, как известно, дорогу осилит идущий. Хотя, в нашем случае, дорогу осилит ползущий. Но надо же что-то делать!

– Государь, заявки возможных новых студиозусов уже есть. Часть уже допущена к испытаниям на поступление. Но университету многое нужно для начала учебного года. Сожалею, но ведомства ее императорского величества крайне нерасторопны в этом деле.

– Миша, со всем уважением, давай пока без умных бумаг. А то прямо челобитную принес. Что надо?

Усмешка.

– Петр, друг мой. Нужно – все.

– Чай будешь?

– Буду.

– Вот и славно. Сейчас заварю. А ты быстро придумай мне конкретный ответ, который ты хочешь от меня получить.

– Дело не хитрое. Я ж зачем-то приехал к тебе.

– Рюмочку?

Михайло лишь покачал головой.

– Давай вечером. Ты ж не выгонишь меня в ночь из Ораниенбаума?

– Тебя – нет. Но, в целом, так чаще всего и бывает. Но не для друга семьи.

Чай подан.

Ломоносов вдыхает аромат.

– Божественно. Как Лина?

– Вашими молитвами. Все хорошо. Она скоро подойдет. Пока разбирается с бумагами по петербургским богадельням, а там, сам понимаешь, дел невпроворот. Матушка же там экономию навести хочет. Ищем вот еще где взять денег на Сиротский дом. Мы-то дадим, но это же не вариант на постоянную основу. Нужно искать благодетелей среди общества. Меньше на балы и кутежи потратят. Уверен, что Лина рада тебя будет видеть.

– Жена моя передавала вам искренний привет. Она каждый день молится о вашем здравии.

Киваю.

– Спасибо, Миш. Ей тоже привет от нас с Линой. Так на чем мы с тобой остановились?

– На проблемах. Петр, прости, но мы не готовы к открытию университета.

Вот тоже мне новость.

– В чем проблема? Только прошу тебя, как друга, давай без фантазий типа «во всем». Ты бы не приехал ко мне, если бы не имел своего видения решения.

– Деньги и кадры. Студиозусы в первую очередь. Охочих-то да разумных и так со всей страны везем. Но сколько их возьмешь на казенный кошт? Ассигнований нет толком. А богатая публика особо учиться не хочет. Как минимум у нас. И в России вообще.

Пожимаю плечами.

– Только в деньгах вопрос?

– Не только, – вздыхает Михайло, – немало способных, но малограмотны они. Сразу университет не потянут.

– Эка невидаль, ты же сам этот путь прошел.

– Вот и хочу, чтобы учеба их, как у меня, надолго не затягивалась.

– Что предлагаешь? – смотрю на Ломоносова.

Он вздыхает.

– Школу бы какую для взрослых измыслить, чтобы мы могли там учить, а то, прости, не все как я, не готовы сидеть с малышами.

– Так тебя же не это не остановило, Михайло?

– Меня да, но многим уже самим семью кормить, – досадует ректор, – даже на казенный кошт они учебу с работой не потянут.

Да, вопрос. Нам нужны специалисты. Как можно скорей. И если с азов начинать, то до выпуска лет десять ждать придется. А вот взрослые охотники, даже малограмотные, года за два-три в той же механике разберутся.

– Давай сделаем так, Миш, – решаюсь я, – посмотри, сколько у тебя таких набирается, подумай, кем они могут работать в университете или на наших предприятиях, и организуй вечерние подготовительные курсы, а потом вечерний факультет, денежку на их работу тебе казна выделяет или я, допустим. В разумных пределах, понятно. Ну, если у кого будет с семьей там совсем туго, то и жену его куда прими. Мало ли работы в наших пенатах. Хоть и полы мыть. Тоже деньги в семью. Даром деньги не раздавай. Я против такого. Со своей стороны, могу пособить продуктовыми пайками со своего хозяйства здесь. Обсчитай все, – завершаю тему, – не шикуй, но и не скупись, включи и то, что этих по взрослой пайке хотя бы вечером кормить надо. Будущий ученый, как и художник, должен быть голодным. Это верное утверждение. Но не до полуобморочного состояния, и чтоб дети его не грызли подоконник от голода.

Михайло подобрел. Ему-то, детине двухметровому, приходилось детскими порциями довольствоваться когда-то.

Потяну ли сие? Матушка денег не даст. Это мое баловство. Мои фабрики и мануфактуры только стали давать рост. Мои крепостные деревни под Москвой и Петербургом не давали столько наличности, чтобы я вот просто так мог выдернуть. Сумма, конечно, небольшая, но внеплановая. Их же там будет не два студента. Или переносить открытие «рабфака» на год, пока я не поднакоплю «жирка». А не хотелось бы, раз уж затеялся раньше плана. Повелся на уговоры Ломоносова на свою голову. Знал же, что еще год нужен.

– Ты только все продумай и не спеши, – остужаю порыв Ломоносова, – до начала занятий на дневном две недели, а вечерний мы можем и в октябре открыть, как раз и лаборатории поспеют.

Ректор кивает головой. Грустит. Но довольная улыбка у него не сходит с лица. Ничего, вот сейчас еще супруга моя его запросы проредит.

– Здравствуй, Миша.

Ломоносов тут же перешел на немецкий.

– Здравствуй, Лина.

Они расцеловались.

– Как дома?

– Все хорошо, Лин, спасибо. Лиза передавала тебе привет.

– О, спасибо. Ей тоже.

– Передам.

– Отобедаешь с нами?

– С удовольствием.

Лина дала распоряжения и вновь вернулась к нашему гостю.

– С чем к нам?

– Денег хочу.

Моя жена лишь улыбнулась.

– Неожиданно. На балет, наверное?

– А на что же еще. Только на балет. И башню хочу построить. До неба. Чтоб красиво было. И все чтоб завидовали. И солдата внизу. При орудии. Чтоб все знали, что обязательно надо завидовать сему факту.

Лина поглядела на меня.

– Бредит Миша? Что хочет? Переведи на нормальный язык.

Пожимаю плечами.

– Денег. На университет. И студиозусы голодные. Я пока не видел смету расходов. Уверен, что Миша не стал скромничать. Как, впрочем, и всегда.

Взгляд на Ломоносова. Тот зачастил:

– Лина, все бумаги есть. Петр не пожелал их пока смотреть.

Усмехаюсь.

– Ну, ты еще моей жене на меня пожалуйся.

– Возражаю! Я о науке и образовании пекусь!

– Ага. Исключительно. А то верну я тебя обратно в Итальянский дворец и будешь там колбы мыть.

Кивок.

– И это тоже. Эх, душно мне!

– Окна открыты, если что.

– Прыгнуть?

Пожимаю плечами.

– Тут первый этаж. Твой эпатаж не произведет на нас с Линой никакого впечатления. Ладно, давай свои бумаги. Ты ж не отвяжешься.

– За тем и приехал, государь!

– Угу. Переться в такую даль... Денег все хотите или смерти моей.

– Я твоей смерти точно не хочу!

– Ты не один на белом свете. Давай уже опусы свои.

Получил. Посмотрел.

– Однако!

– Так там еще ведь и на лаборатории, и на оборудование. А так там все скромно.

Отдаю папку Лине.

– Жена, глянь и дай этому нахалу по голове этой папкой.

Великая княгиня Екатерина Алексеевна бегло просмотрела бумаги.

– Миша, имей совесть. У тебя же есть запасной вариант? Давай его сюда.

Нехотя (с видом оскорбленного научного достоинства). Горестно:

– Ну есть. Вот. Без ножа, Лина, без ножа...

Лина пробежала глазами.

– Скромнее.

Вздох.

– Рвешь по живому. Бог свидетель!

– Бога оставь в покое, Ему и без твоих причитаний есть чем заниматься. Если бы не моя дружба с твоей женой, я бы тебя уже удушила за такие запросы. Предокончательную бумагу можешь даже не показывать. И пару вариантов перед нею. Если ты не помнишь, то это наши с Петром личные деньги, а не казенные ассигнования.

– Понимаю. Вот.

Скептический взгляд.

– Не знаю. Посмотри сам.

Смотрю.

– Миша, тебя пчелы покусали на пасеке?

Короче говоря, через полчаса препирательств хмурый, но довольный Михайло Васильевич Ломоносов изволил повторно согласиться откушать, урвав искомое. Получил далеко не все, что хотел, но и больше, чем рассчитывал.

Научный жук.

Обед был подан на четверых.

Ломоносов с любопытством смотрел, как я и Лина общаемся жестами с Катюшей. Наконец спросил:

– А как вы знаете язык для нее?

Каролина пожала плечами.

– Это Пети изобретение.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 12 августа 1744 года

Мы с Линой сегодня в роли садовников. Нет, у нас есть и штатные садовники, и, вообще, подаренный Матушкой, по случаю свадьбы, огромный дворец и необъятный дворцово-парковый ансамбль не испытывают недостатка ни в рабочих руках, ни в деньгах на его содержание. Дворцовое ведомство весьма-весьма щедро нас финансирует. Я даже большой ремонт и перестройку затеял. Но я не об этом. Это наш с Каролиной сад, и у нас сегодня огромный личный праздник – Зеленая свадьба, как сказали бы в мое время.

Первый месяц со дня нашего венчания!

Почему мы в саду, а не в ресторане? Ну хотя бы потому, что ресторанов тут как-то нет. Почему в праздник копаемся в земле и возимся с кустами, деревьями и цветами? Можем себе позволить и такое, ведь праздник. Наш праздник. Наш сад. И наши цветы.

Обращаюсь по-русски:

– Екатерина Алексеевна, можно обратить ваше драгоценное внимание на персону своего мужа?

Лина разгибается от стрижки куста и оборачивается.

Букет роз. Красивый в меру. Не Голландия, конечно, но сорванный своими руками только что. Прямо здесь, в саду.

– Любимая моя, с праздником!

Она принимает букет и вдыхает аромат цветов.

На немецком:

– Ой, Петер, любимый, ты не забыл!

– Как я мог забыть о нашей первой дате! Почти годовщина!

В России этой традиции еще нет. Ну и что?

– Спасибо, любимый.

Нежно целуемся в райском собственном саду.

Шелест травы за спиной. Оборачиваюсь. Анюта – моя, точнее сказать, наша с Линой горничная.

На русском:

– Да, Аня.

– Государь, стол накрыт. Будут еще приказания?

– На троих?

Кивок.

– Как вы и приказали.

– А где Катя?

– Бегает со щенком по аллеям сада. Позвать?

– Позови. И щенку миску с едой сделай, чтоб не скулил у стола.

Горничная ушла, а мы с Линой остались.

Жена улыбается. Лукаво вопрошает на немецком:

– Так на чем мы тут с тобой остановились?

– Поцелуйчики.

Сад. Праздничный стол на троих. Анюта привела Катю с собакеном. Леопольд вилял хвостом и законно надеялся на что-то вкусненькое с барского, точнее с цесаревического стола. Миска миской, но ведь на столе тоже вкусно пахнет.

Конечно, он свое получит. А Катя взобралась на стул.

На русском:

– Катюш, что тебе положить?

Подношу щепотку пальцев к своему рту и указываю на стол.

Девочка кивает и указывает на вкусняшки. Лина улыбается и накладывает ей в тарелку. Катя слышит все хуже и, как следствие, плохо говорит. Удар головой о каменный пол во время восстания гвардии против узурпаторши (ее матери) не прошел даром.

Потенциальная императрица Всероссийская Екатерина Вторая, с аппетитом и удовольствием вкушает пирожное и запивает его свежим ягодным соком.

Будущая императрица Екатерина Алексеевна потчует воспитанницу вкусностями.

Императрица Елизавета Первая сейчас, вероятно, у себя в Зимнем дворце и правит Империей.

Да, после официальной смерти ее старшего брата Ивана Третьего, именуемого в мое время Иваном Шестым (спасибо верноподданническому прогибу Карамзина), она – потенциальная императрица. До меня. Со мной. Вместо меня. Тут, как бог даст.

Почему Катя у нас в семье? Ну кроме известного христианского человеколюбия? Потому, что это малолетнее чудо – наш смертельный враг. Она – наш приговор, вдруг что. Если старшая ветвь и заговорщики вокруг нее решат избавиться от представителей младшей ветви, то есть от нас и от меня лично.

Катя – наша смерть. Ну, для Лины, может быть, она – просто вырванный язык и монастырь где-то в глухой Сибири, но для нас с Матушкой – точно плаха. Или просто удавка. Поэтому эта милая девочка здесь, в этом уютном саду, и уже стала частью нашей с Линой семьи.

Катя уже освоилась и даже не плачет. Говорить ей трудно, но от фактически глухой другого ожидать невозможно. Я с ней усиленно учу жестовый язык, надо же как-то общаться с воспитанницей. Учу буквам. Она совсем не дура, хоть и мелкая. Схватывает все буквально на лету.

Лина спросила у нее, что ей еще предложить. Жестами, понятно. Она тоже быстро учит язык, благо носитель языка (я) сидит рядом.

Катя кивнула и указала на блюдо с клубникой со сливками.

Конечно, тут же получила. Даже собакену кинула, но тот почему-то не стал есть клубнику. Лизнул сливки и все. Пришлось бросить ему кусок балыка.

Мы занимаемся с ней.

Многие люди думают, что глухонемые не слышат звуков. Это так, но не совсем. Некоторые не слышат совсем, но прекрасно ощущают низкие частоты. Другие их даже слышат. Можно сколько угодно петь песни им прямо в ухо, и они ничего не услышат, а вот гул далекого самолета в небе – услышат. Сам за единокровной теткой не раз такое наблюдал. Дед до войны от бабки ушел, но успел, до своей героической гибели под Москвой, брата и сестру моей маме заделать. Вторая жена деда умерла в сорок втором, тысяча девятьсот который. Дочь ее Лизавету, двухлетнюю, потерявшую слух после скарлатины, забрала моя бабушка, а сына приняли к себе родственники их матери.

Баба Инесса даже в школу для глухих перешла тогда. Потом она лет десять ею руководила. Так и получилось, что бабка учила тетку Лизу и меня языку жестов с двух лет вместе, да и потом я у нее бывал в школе часто.

А Катенька не совсем еще глухая. И, честно сказать, я не знаю, до какой степени прогрессировала ее глухота на самом деле. Медицина тут – одно название. Тем более, как тут опираться на какие-то мутные записи непонятных авторов.

Для них – глухая и глухая. Было бы сказано.

Просвещенный XVIII век темен в своей сути. Вот в массовом сознании немцами считаются все, кто из Европы и не говорит по-русски. А итальянец ты, испанец, француз или англичанин – без разницы. Все сплошь немцы.

И, конечно, вероисповедание. Собственно, наций еще нет как таковых. Поэтому так легко меняются флаги и верность службы для дворян. Нет наций. Просто нет. Язык есть, но многие знают много языков. Служат конкретной короне и государю. Особенно, если корона, которой ты теперь служишь, лояльно или терпимо относится к твоей религии.

Но условный православный грек или грузин – он ведь почти русский. Даже если ты его не понимаешь. А самый верный русской короне Миних – подозрительный немец. Да что там Миних. Я сам тому пример. Для масс и общества Лиза – русская. А я – немец. И ничего с этим не поделать. И Лина – немка. Хоть мы и приняли православие.

К чему я это? С чего завелся?

Да ни с чего, собственно. Читал вечером донесения. После высылки Шетарди кучка, которая кружила вокруг француза, начала примыкать к моей голштинской партии. Да, есть и такая. Сбиваются в кучу немцы и европейцы. А я, типа, их лидер и защитник их интересов. Смешно, но политика и интриги вещи совсем не смешные.

Или вот пример. Мы прекрасные друзья с Лешей Разумовским, князем-супругом императрицы. Мы часто вместе играем в шахматы или в кости. Болтаем. Пьем. Обсуждаем всяко-разно. Но он – лидер русской партии при дворе, а я, соответственно, лидер немецкой.

И гнобившие Ломоносова немецкие академики считают меня своим, а вот русская партия – совсем не обязательно.

И будете смеяться, но я до сих пор говорю по-русски с акцентом. Не могу перестроиться на местный диалект, коих так много. Поэтому все списываю на то, что русский язык для меня не родной.

Утром проснулся и вдруг поймал себя на мысли, что сегодня я думаю на немецком. Нет, в основном, конечно, я думаю на родном мне русском. НА ТОМ РУССКОМ. Из моего будущего. Но факт есть факт – на немецком я тоже думаю. Равно. Про Лину и говорить нечего.

Для всякой династической генеалогии и геральдики мы с Линой и дети наши вовсе никакие не Романовы.

Гольштейн-Готторпы.

Лина еще и из гессенского ответвления Лувенского дома, а те пошли от лотарингских Ренигардов... Ни разу не славян, а вполне, по прародительнице, настоящих Каролингов... Тех самых. От Карла Великого. Мы, Ольденбурги (в моем лице), попроще чем, род Лины, и на двести лет «моложе». Но тоже скорее фризы, как и сам Рюрик, чем венеды.

Но ведь Рюрика призвали? Чем я хуже Рюрика? Или Рюрик не русский? Хоть и варяг.

Запутано все. В моем будущем патриотам было легко рассуждать. Этот русский, а этот – нет. А как понять? Ссыльный Миних – русский или немец? Или русский немец? Или... Короче, потри русского и увидишь татарина. Или немца. Или шведа. А шведа потрешь – русского отыщешь.

Может, финны меня и приняли, что для них я не русский цесаревич, а вполне себе европейский монарх. Пусть и не такого уж большого герцогства. Но зато вполне понятный.

И я не думаю, на каком языке говорю в данный момент. Знаю эти языки примерно одинаково и говорю на них примерно одинаково.

Вопросительно смотрю на Лину.

– Вина?

Любимая жена отрицательно качает головой.

– Лучше чаю.

После свадьбы Лина не пьет спиртное. Делает загадочное лицо и улыбается. Ну, дай бог, как говорится. Она дипломированный доктор и знает, что делает. Я тоже, как вы понимаете, стараюсь. Империи очень нужен наследник. Или наследница. Тут уж как Господь решит.

Общество патриархально. Антон Ульрих показал всем, что не сможет страной править русская по крови баба, при которой в мужьях числится заморский принц. Дед понимал это. И Анна Иоанновна понимала. Тетка потому меня в наследники и вытащила, вместо того, чтобы себе иностранного царственного жениха искать.

В общем, мы с Линой заняты важнейшим государственным делом.

Да, я являюсь наследником престола Всероссийского, но и у меня должен быть свой наследник.

У нас, слава богу, Империя и, слава богу, монархия. Определенность наследования власти должна быть очевидна подданным.

Проблему со старшей ветвью нужно как-то решать, и Лисавета работает над этим. Иоанна уже похоронили.

Да. Нужно решать.

Потенциальная императрица Катюша, с аппетитом поедающая клубнику, не даст соврать.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 17 августа 1744 года

Я нашел Лину в саду. Погоды стоят хорошие, чего не посидеть в кресле-то?

– Здравствуй, Петер. Ты как-то утром внезапно исчез, а я проснулась и тебя нет. Что-то случилось?

Целую ее губы (или ее в губы?).

– Нет, любовь моя. Просто не хотел тебя будить. Прошелся по округе с собакой и ружьем. Ефимыч составил мне компанию. Места тут дивные, особенно, если их хорошо знаешь, а наш егерь знает их очень хорошо. Подстрелил вот две куропатки.

Показываю связку трофеев.

Жена усмехается:

– Ты лично подстрелил или доверил Ефимычу?

Устало опускаюсь в плетеное кресло. Набегался с утра по здешним лесам.

– Довольно обидны ваши слова, сударыня. Зачем бы мне эта рисовка? У Ефимыча как раз полная сума. Я же охотник весьма посредственный, что бы обо мне мои подданные ни говорили и как бы мои подвиги под Гельсингфорсом ни превозносили. Единственная удачная охота для меня – это приз женитьбы на тебе.

Лина встала со своего кресла и подняла мою тушку из моего.

– Так я твой приз?

Сказано томно и игриво. Настроение у нее хорошенько хорошо неудовлетворенное.

Киваю.

– Лучший на земле. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

– Не богохульствуй. Гордыня – смертный грех.

Долгий поцелуй.

– Уходим или приказать подать чай?

Качаю головой.

– Уходим. Они все равно не умеют готовить вкусный чай...

...Через пару часов, когда все наши внутрисемейные процедуры были в целом завершены, мы вновь вернулись в наши кресла в уютном саду.

Чай я таки заварил собственноручно, и можно было наслаждаться моментом.

Княгиня поинтересовалась:

– Ты вчера ездил в Петербург. Вернулся поздно, а я уже спала. Что-то случилось?

Неопределенно пожимаю плечами, стараясь не расплескать чай из чашки.

– Солнце, как ты знаешь, Матушка наша на сносях.

Кивок.

– Знаю. Сама такая.

– Я люблю тебя и жду благополучного разрешения от бремени.

– Я каждый день молюсь Богу и Богородице об этом. Так что там Матушка?

– Даже не знаю, что и сказать. Просто срок подходит. Пора ей вот-вот. Но Матушка слишком набрала вес опять. Даст бог, все пройдет хорошо. Но она волнуется. Меня к себе она не подпускает, у нее собственные лейб-медики и лейб-акушеры. Поэтому я могу судить только с их слов, а мне, как ты понимаешь, всего не говорят. Этика, врачебная тайна и все такое. Не дай бог что, я даже не имею всей полноты картины.

* * *

Лина помолчала. Любой доктор, прежде чем назначить лечение, выясняет всю предысторию, включая то, что пил пациент, что ел, когда и как ходил в уборную. И все прочее. Какое лечение было назначено ранее, что пациент принимал в этот день, и ежедневный курс лечения. Фамилию лечащего врача и, желательно, его профессиональную репутацию. Быстрый опрос. Симптомы. Личная пальпация тела пациента. А уж предродовая беременность...

Делали ли все это с императрицей? Вероятно. Но это не точно. Это не первые ее роды. Но Петер чем-то явно обеспокоен.

Великая княгиня невольно положила ладонь на собственный живот.

«Пресвятая Богородица, помоги Матушке. И мне помоги. Я тоже очень боюсь. Уповаю на Петера, науку и на Тебя, Пресвятая Дево».

Лина каждый день в храме. И молится ночью пред иконами. Когда-то она даже фрондировала своей образованностью. Но стоило ей понести, как все в ее душе поменялось. Да, она медик и ученый. Но она и женщина. Сосуд для плода. Она – носительница будущей Жизни.

О том молитвы ее.

Петер так ждет и надеется.

Важно ли это для него политически? Да, важно, но Каролина была уверена, что Петер думает об этом в самую последнюю очередь.

Прибежала Катенька. Точнее, первым прибежал ее мопс, убегая от своей хозяйки. Той было весело, и девочка даже не подумала поздороваться. Просто ухватила яблоко из чаши с фруктами и убежала за собачкой своей дальше. Ей можно. Да и взрослым тоже. Успенский пост кончился, сегодня уже Хлебный спас.

Проводив взглядом воспитанницу, Петер заметил:

– Вроде освоилась?

Лина кивнула.

– Дай бог.

Интересно, как там ее брат?

Кто для них Катенька? Ну, если выбросить из головы всяческий мусор о том, кто, как и при каком условии будет наследовать престол, вдруг что? Нет, Лина вовсе не воспринимала Катеньку как свою дочь. Ее статус в семье ясен и определен изначально – воспитанница. Родня. Но не дочь. Но хорошая и умная девочка. Очень несчастная по жизни. И не она в своих несчастьях виновата. В Европе бы ее уже давно задушили подушкой. Нет ребенка – нет проблемы.

Но Матушка и Петер слишком порядочные и богобоязненные люди, чтобы просто приказать убить ребенка. Петер зимой ей задал прямой вопрос: готова ли она приказать задушить Катеньку? Нет. Она не смогла.

Господи Боже, почему власть так жестока? Чем выше поднимаешься, тем беспощаднее. Это кара Твоя, Господи? За гордыню нашу? Возомнили о себе?

Но они ведь не безжалостные твари. Даже Матушка не смогла просто взять и убить детей Леопольдовны. Та же Катенька бегает в цветущем саду за своим мопсом, а не лежит в могиле. Хорошо если мраморной, а ведь вполне могла лежать и в придорожной канаве, как мертвая крепостная потеряшка. Без отпевания. Закопали бы. И не искал бы никто. Но Петер решил взять опасную девочку к себе. И воспитывать, как собственную дочь.

– О чем задумалась, любовь моя?

Петер явно заметил ее настроение, и ему не понравилось.

– Думаю вот, что заказать тебе на обед. Или самой приготовить?

Но муж не был преисполнен игривости.

– Ты как себя чувствуешь? Запахи всякие не беспокоят?

Жена наследника престола покачала головой.

– Пока нет. Даст бог, я переживу начальную стадию беременности без этого. Но на все воля Его. Я выдержу. Не волнуйся.

Ураган, именуемый Катенькой, вновь ворвался на поляну. Куда делось яблоко – осталось невыясненным. Девочка на секунды остановилась у стола, нахватала в рот клубники и побежала дальше.

Лина усмехнулась. Нет, она грешит. Катенька – хорошая девочка. Умненькая и даже красивая. А не слышит, так на все воля Господа нашего.

– Скажи, любимый муж, а как ты относишься к ма́ульташен, хм-м, пельмен’йам?

* * *

Распогодилось. Мы перенесли трапезу в дом. И только подали чай, прилетел запыхавшийся вестовой.

– Ваше импе...раторское высочество, – глотая воздух начал он, – Петер...бурх топит!

– Седлайте коней, – кричу появившемуся за гостем шталмейстеру, – верховых! Быстро!!!

Останавливаю жестом Лину.

– Присмотри здесь за всем, дорогая, – ей таких зрелищ сейчас не надо. Гибнущая под водой столица – это не райские кущи обозревать. Пусть с Катенькой мопса гоняют по саду.

А мне пора. Я – цесаревич, и не царское это дело, когда твой город топит, чаи гонять.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 8 сентября 1744 года

Сегодня у меня выходной. Суббота. Осенины – Рождество пресвятой Богородицы. Государыне по всем срокам на следующей неделе рожать. Вызвала-таки она с утра Лину посоветовать что или посоветоваться по поводу чего-то. А Разумовский сегодня вот у меня. Мы вместе выгуливаем наш детский сад. Катенька с Марийкой Закревской бегают за мопсом. А мальчишки при нас. Мишка Разумовский с кузенами его Андрейкой и Савкой завороженно смотрят как я из бумаги будущий планер ножницами режу. Еще в мастерскую за рейкой и клеем человека послал. Как-то спонтанно тут у нас небольшой мальчишник образовался. Провожаем компанией «усатых нянь» бабье лето.

Три недели были не дай бог. Санкт-Петербург сильно затопило. Всего-то часа три непогоды. Когда я доскакал, вода уже стала спадать. Но дома в низинах разрушены, люди и скот потопли. Пришлось натуральный лагерь спасателей МЧС с ходу создавать из местных и подручных сил. Но вроде справились. Сегодня вернулся, увидел счастливых детей, и отлегло от сердца.

Захотел им по своей старой пионерской памяти складные самолетики из бумаги показать. А не заладилось. Бумага нынче тяжелая и плотная. Не летят самолетики. Камнем падают в землю. Как и все в моем прогрессорстве. Вроде и знаешь, как сделать, но не летят...

Зато вырезные модели и крыло для планера из плотной бумаги должны быть хорошими. Мой вожатый из кружка «Юный моделист» не даст соврать. Ну, когда родится. Если родится. В любом случае не вижу смысла два века ждать. Небо нам раньше покорится.

Делаю четыре самолетика. Один с «шасси». Подзываю пацанов. Отдаю первый Савке. Он радостный. Перестал меня бояться. А то прошлый раз я сделал ему больно. Пришлось нам встретиться по циркумцизийному поводу. Ему, закономерно, не понравилось. Но, слава богу, Савка жив, здоров, бодро лопочет на своей смеси германского с малоросским.

– Дяку, дир фетер, – говорит бастард мужу сестры Разумовского скромно.

Раздаю самолетики его братишкам.

– Не торопитесь, сейчас покажу, как самолетики запускать.

Кивают Мишка с Андрейкой.

Беру руку Савватия, ставлю с моделью как надо.

– Держи, потом так же, как я, запустишь.

– Добре, фетер, – кивая говорит Савка.

Плавно запускаю свою модель. Ее подхватывает ветерок. И несет вдаль.

Детвора восторженно смотрит. За моделью устремляется с лаем Лео, а за ним весело визжа и девочки.

Мальчишки запускают свои. Андрейка спешит и встречный поток быстро прижимает его «борт» к земле. У Мишки лучше. Его модель нарывается на встречный ветер и стоит некоторое время на месте, прежде чем упасть. Савка же подзадержался, выполнил все, как я показал, в точности и в поток попал. Так что его лайнер поднимается высоко и летит метров тридцать, падая у ног спешившего к нам Степана. Тот подносит к нам самолетик. Вижу, что его глаза горят. Похоже, что зря я обещал его жене «отдалить Степушку от шаров этих». Но самолет же не шар? Да и планер тоже. Так что прости, Катарина, так получилось.

– Горазд ты, Петро, диковины разные выгадывать, – говорит, поглядывая за детьми, Алексей Григорьевич.

– Да, ваше императорское высочество, – поддакивает Нартов, – это же каким розмыслом надо быть, чтоб такое из бумаги вырезать?

– Да полно вам, там же все просто.

Мужики скептически кивают мне головами. Нартов отдает самолетик Савке. Тот стремглав улетает к товарищам, которые уже с девчатами начали соревнования на полетную дальность.

– Я тут рейку, как просил, и клей принес, – отрывает меня Степан от наблюдения «гонок».

– Давай, сделаю я и тебе планер, – говорю я, улыбаясь.

Быстро вырезаю крылья, киль, фюзеляж. Из бумаги, она у меня плотная. Так что центровка не должна нарушиться от того, что нос не из фанеры, которой здесь нет. Тоже придется делать.

Склеиваю, соединяю. Вот он родной «1953»!

Ну, почти.

Здесь «1744» будут звать модель.

Мальчишки осерчали на девчонок. Леопольд умудрился уже второй самолетик на лету порвать. Мишка наседает. Савка же закрывает сестру и «сестру». Андрейка мал чтоб понимать. А у Савки, похоже, чуткое сердце.

– Мишка, кончать бузу! – кричит Разумовский.

– Идите новую модель смотреть, – говорю громко.

Назревавшая ссора сворачивается, и все дети бегут к нам вместе.

Подсохла. Под внимательным взглядом Нартова проверяю центровку. В фюзеляж приходится немного еще бумаги добавить. Готово.

– Степан, подержи мопса, – говорю Нартову.

Тот берет Лео на руки, и пес начинает его вылизывать. Катя смотрит на щенка. Тронув, подзываю ее. Руками объясняю, что сейчас вместе будем модель запускать. Она не сразу понимает, но радуется. Принимаю ее на плечо. Тяжеленькая уже. Поднимаю модель. Вкладываю ее в руку «дочки». Фиксирую своей. На попутный ветер запускаю.

Катя смотрит завороженно. И Мишка с Андрейкой, и Савка. И Андрей Григорьевич со Степаном. Да что уже там, и я сам. Ветер как по волнам несет мечту детства.

И моего. И их теперь тоже.

Не знаю, увижу ли сам. Но эти дети будут летать. Все для их счастья сделаю. После своих будущих наследников, конечно.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 23 октября 1744 года

– С чем пожаловал, повелитель Зла и Дух Теней?

Корф, конечно, не знает о Булгакове, не знает о Гете, но смысл улавливает довольно точно. И черный плащ ему всегда к лицу.

– Я просто делаю свою работу, Петер. Ты же не выгонишь в ночь старого собутыльника?

– Николай, я всегда рад тебе. В конце концов, именно ты вытащил мою задницу из Голштинии.

Усмешка.

– И, заметь, доставил твою задницу в Петербург без единой царапины. Ты даже не отравился по дороге.

– О, да. Не то что покойный де Брилли.

Кивок.

– Да, скушал видно что-то скоромное. Не зашло в организм.

– Скоромное – это ты имеешь в виду ту лошадь, которая его лягнула, так что бедный французишка помер к утру? В организм не зашло, но организм ему напрочь отбило.

Граф пожал плечами.

– На все воля Божья.

– Так с чем пожаловал? Не поверю, что в гости или мимо ехал. А вот, кстати, и моя супруга. Дорогая, позволь тебе еще раз отрекомендовать подполковника графа Николая Корфа.

Лина кивнула.

– Здравствуй, Клаус. Отужинаешь с нами?

– Конечно. Почту за честь.

К итогу ужина я вновь повторил вопрос:

– Так что, Никки?

Граф промокнул салфеткой губы.

– Матушка хочет устроить встречу 1745 года от Рождества Христова в Ораниенбауме. То есть у вас. Со всеми гостями и всем, что причитается.

Интересное кино. С чего такая честь?

Дворец у меня большой, но я здесь проторчал все лето. Насекомых откормил. На зиму (пока Итальянский мой перестраивается) матушка, месяц как, отписала мне бывший дворец Остермана на Сенатской площади. А теперь, значит, привязывает меня здесь?

Корф завершил мысль:

– Вот она меня и прислала. В части поговорить и обеспечить безопасность.

Интересно, а она не могла мне это сказать лично? Я почти каждый день у нее бываю. Вчера вот крестили сестренку двоюродную мою – Анну. А тут вдруг целый Корф.

Опять игры. Опять. А Корф... Ну что Корф? Самый доверенный человек императрицы. Да и Ушакову пора на покой из его Тайной канцелярии.

– Никки, составишь мне спарринг с утра? Давно не было достойного партнера.

Граф с сомнением смотрит на меня.

– Только на тренировочных шпагах. Не на рапирах. Порежешься еще, а я потом буду краснеть перед Матушкой.

Киваю.

– Что ж, изволь.

Отпиваю из бокала.

Да, время летит быстро. Особенно в юности. Вроде только приехал, а уже скоро Новый год.

Год 1745-й.

Глава 3. Год испытаний

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 12 февраля 1745 года

Я смотрел в высокое окно. Прошло более полугода с момента катастрофического наводнения. Казалось бы – срок огромный. Тем более что столица не так чтобы уж сильно пострадала. Не термоядерный взрыв. Просто вдруг пришло много воды. Что такого?

Петербург до начала зимы так и не смог прийти в себя от шока и убытков. Зима покрыла все липким мокрым снегом. Всюду лед и тоска. Хорошо хоть Лина не ездит в столицу, ей на это все в ее положении смотреть совсем незачем.

А что я делаю здесь? Почему не под теплым крылышком любимой жены, а езжу сюда почитай через день из Ораниенбаума, как на службу?

Собственно, а почему «как»? Или вы полагаете, что наследники, герцоги и принцы не служат своему Отечеству и своей государыне? Пусть не к девяти утра, но, как сказал бы Иван Васильевич в фильме: «У нас рабочий день ненормированный!» Это в контексте: «Вы думаете, нам, царям, легко?» И ладно езжу, так я часто и на ночь остаюсь в Петербурге. И дел полно, и дорога бывает опасной. То грязь, то заносы, то лед, то-се.

А началось все прозаически. С «приглашения» Матушки «попить чаю». В Царском Селе. После великого потопа Лисавет старается вообще не посещать Петербург. Тем более на сносях, а потом и с младенцем. Ну куда тащить Анечку? В общем, «пригласила» меня царица.

Слово за слово. Как всегда. А потом вдруг (но какой-то «вдруг» я ожидал, зачем еще такие церемонии?) Матушка и говорит:

– Петруша, я тобой недовольна.

Смиренно спрашиваю:

– В чем завинил я перед тобой, Матушка?

– Любимый город, который основал и лелеял твой великий дед, подвергся разору и упадку, а ты и в ус не дуешь. Приехал пару раз в свой Итальянский дворец, а так и сидишь в своем Ораниенбауме. А хорошо ли это, Петруша? Мои и твои будущие подданные смотрят на тебя, оценивают. Спрашивают друг друга: «А хорош ли так цесаревич? Достоин ли править? Способен ли? Или он просто дурачок?»

Не то чтобы я ожидал такого наезда, но он напрашивался. Ответ, в принципе, у меня был.

– Да, Матушка, виноват. Смиренно прошу простить. Однако, Матушка, столицей и округой, которая пострадала от потопа, управляют назначенные тобой люди, и у меня нет сомнений в мудрости твоей державной воли.

Финт был так себе, но мне нужно было подвести императрицу к конкретике. Вызвала она ведь не просто так. Фыркнуть она мне могла в любой момент, виделись мы с не просто часто, а очень часто. Но вызвала. День-два решила не ждать. То ли ситуация назрела, то ли специально обозначила именно вызов на ковер (она это обожает), то ли другие какие причины и расклады подвигли ее на такое решение. А может, все и сразу. Или просто проснулась в дурном настроении. Откушала тяжелой вкусноты на ночь, хоть я и не рекомендовал. Но кто я такой?

А вот сейчас мы и узнаем, кто я такой сегодня.

Лисавет демонстративно хмурилась (а может, и не демонстративно, кто ее поймет, она мастерица на такие игры).

– Петруша, я тебя позвала не для того, чтобы выслушивать от тебя льстивые речи. Я с болью смотрю на восстановление столицы, и мне все время хочется кого-нибудь отправить к Ушакову в гости.

Киваю. Дыба Тайной канцелярии – это аргумент. Мне не грозит, хотя судьба старшего сына Петра Великого, показывает, что и отец запросто может сидеть в пыточной, наблюдая, как пытают его сына и задавая вопросы о заговоре. Так это старший сын и наследник, а что уж говорить о племяннике. И, вообще, нечего дразнить гусей. Лине скоро рожать, весной, а недовольная императрица может изъять младенца «на воспитание», как поступила с Павлом, отняв его у меня прежнего и Кати-2. От того, что я не тот и Лина не та Катя, по сути, ничего не меняется. Царица может так сделать. Историей доказано.

– Да, Матушка. Сам вижу всякие непотребства.

Раздраженно.

– Это очень хорошо, Петруша, что ты видишь, но плохо, что ты ничего не делаешь!!!

Ого. Вот это наезд!

– Но, Матушка...

– Рот закрой!

Давно она со мной так не говорила. Что случилось? А поди знай. Возможные причины я перечислял только что.

Смирение и молчание. Нет, давно уже нет того взгляда преданной собаченции, виляющей хвостом перед хозяйкой. Но и нарываться не след. Как там? Приписывают деду, но не знаю, кто сказал на самом деле: «Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство».

Мне такой вид иметь было не нужно, но и рот открывать тоже, когда Лисавет в явном раздражении.

– Я хочу создать Высочайшую комиссию по оценке ущерба, расследованию причин произошедшего. И для того, чтобы это не повторилось впредь. Моя воля – ты возглавишь комиссию.

А вот это... Ах, ты ж, умница наша... Подстава, так подстава... Красивая подстава, прямо скажем. Умеет Лисавета. Ох, умеет!

– Как прикажешь, Матушка. Но ведь этим занимались назначенные тобой люди, как я могу оспорить твое слово, ведь все они верны тебе и доверены тобой.

Это сложнейший и опаснейший момент. Да такой, что...

Дело в том, что по факту всем этим занималась русская партия при дворе и лично князь-супруг Леша Разумовский. И я, естественно, благоразумно отвалил в сторону, занявшись своими делами, коих было ничуть не меньше.

Но, видимо, что-то пошло не так. Да, столица в разрухе и на грани голода. Склады пусты, подвоз почти прекратился, порт не восстановили, рынки и лавки пусты. Как сказал бы классик, революционная ситуация налицо. Но ведь там Леша и русская партия! Матушка меня просто толчком в спину отправляет на конфликт с одним из моих лучших друзей и могущественными силами, которые за ним стоят.

Императрица требовательно на меня смотрит:

– Ну?

Осторожно спрашиваю:

– А Алексей?

Но царица, как отрезала:

– Алексей послезавтра уезжает в Москву, а то мы все этой зимой там не будем. Передаст тебе дела и уедет. Кто-то должен и за Первопрестольной посмотреть.

Угу. Судя по всему, поругалась Лиза с мужем с утра. Или с вечера. По любому поводу. А тут слово за слово... И «как дела в Петербурге»? И пошло-поехало. Поедет или нет он в Москву, вопрос второй, но меня бросают в пучину разборок, которых я искренне хотел избежать.

– А назначенные тобой люди? Они же везде. Что я там смогу сделать? Мне они никак не подчиняются, Матушка. Рухнет даже то, что хоть как-то работает.

И тут царица злобно усмехнулась.

– Петруша, это часто не мои люди. Они верно служили еще батюшке моему, но сколько им уже лет? Столица голодает. Город на грани бунта. В гвардейских казармах тоже неспокойно. Меры должны быть приняты. А у меня даже губернатором толковым да верным поставить некого.

– Матушка, прошу простить, но я там не так много смогу сделать. Я же мальчишка. Ни чина, ни опыта у меня нет.

Прищур.

– А в августе кто все в порядок привел. Слушали они тебя и без чина.

– Матушка, я могу говорить откровенно?

Кивок.

– Говори.

– В августе никто ответственности брать за разорения не хотел. Перекладывали они друг на друга. Чинами мерились. А вода еще бурлила. Так и приняли меня как громоотвод. Мол, если что не так – цесаревича виноват, а что с отрока взять? Но перечить ему, мол – это величеству укор.

– А сейчас они не будут слушать тебя, пока бунт не произойдет?

Императрица, может, сейчас на эмоциях (а может, и нет, с нее станется), но какой резон так глупо подставляться?

– Матушка, и тогда не будут. Стихии нет. А на бунт можно еще будет «потери» списать. А мое вмешательство не по регламентам и им барыши погубит.

– Тогда как ты собираешься править Империей, вдруг что? Тебе в феврале полные семнадцать. Ты совершеннолетний не только по церковным правилам, но и по законам престолонаследия. Если что, не дай бог, со мной, то ты восходишь на трон напрямую, безо всякого регентского совета, как полновластный император самодержец. Как ты собираешься держать всех в узде и повиновении?

Ага. Это уже «на слабо».

Качаю головой:

– Я их не боюсь, Матушка. Я просто ищу варианты наиболее хорошего решения. Алексей занимается? Пусть. Нужна моя помощь? Всегда «за».

– Хочешь уйти от ответственного и важного государству дела? Переложить вину вдруг что? И Империей будешь так править.

Как будто она так не делает иногда, каждый день, постоянно, сталкивая всех лбами. Вот меня, например, с моим другом Лешей. Ну и что, что один из них муж, а другой – наследник и племянник? Это власть и корона. Не допустить чрезмерного усиления одной из партий. Такая вот шахматная партия, когда игрок играет сразу и за белых, и за черных, и задача его свести партию именно вничью. Не допустить победы одной из сторон.

Я ее понимал. Обычная игра. При любой могущественной державе было примерно так же – правитель, помимо местных элит, приближал к себе иностранцев, одаривал всякими благами, привязанными к месту (имениями или еще чем-то, что они не могут продать), и формировал партию против местных. Чужаки служили правителю, а не Отечеству, а у местных могли быть разные взгляды на сей счет. Особенно если власть ослаблена, а их собственный род древний и славный.

Так что Лиза не изобретала велосипед, который еще не изобретен, а опиралась на мудрость тысячелетий. Divide et impera. Разделяй и властвуй. Ничто не ново под луной.

Макиавелли подтвердит.

– В общем так, Петруша, с завтрашнего дня Санкт-Петербург на тебе! Моею волей назначаешься ты его главноначальствующим с правами генерал-губернатора. Список представь немедля, кого хочешь к себе в помощь привлечь.

Вот же засада.

Главного начальника в столице с декабря нет... И генерал-полицмейстер Девиер болеет.

На себя одного нельзя такое взгружать. Отвечать все же желательно с кем-то вместе.

– Корфа и Ласси, Матушка, Разумовского тож, Лестока, Сашу Шувалова, Берхгольца, – отвечаю ровно, спорить опасно, – остальных, с ними посовещавшись, представлю.

Миниха бы, но где ж его взять.

Матушка повела бровью. Состав был пестрый. Включал и матушкиных любимцев и отлученных от двора, представителей трех основных партий.

– А сработаются ли они? – высказала опасение Елисавета Петровна.

– Ты сама, Матушка, говорила, что правителю надо держать всех в узде и повиновении, – возвращаю ей ее же тезис, – мне скоро семнадцать лет, вот и посмотрим.

Императрица надула губки.

Людей же я выбрал работоспособных и не вороватых в большинстве. Они справятся.

– Но ты же, Матушка, мне подскажешь, если что, – смягчаю я пилюлю.

Тетушка смотрит с лукавой улыбкой.

– Подскажу, Петенька, подскажу и представлю тебя, как твоя «коллегия» соберется.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 15 февраля 1745 года

В принципе, я понимал и понимаю, почему Матушка бесится. Причины две, и они очень простые: «Все уже украдено до нас» и «Круговая порука». Конечно, про «украдено» разговора нет, хотя ответственные лица пытались эту самую ответственность переложить на кого угодно – на мародеров, мышей и водную стихию. Все смыло, Матушка. Ничего не осталось! А что осталось, то оно все порченое! Вот списки, можно посмотреть!

А сколько там чего было – поди знай. На бумаге все было хорошо. И так во всем. Волшебным образом смыло или сгнило огромное количество продуктов, товаров и стройматериалов. Топит город не в первый раз и не в последний. Вроде даже готовились. Даже лодки были в достаточном количестве, для организации спасательных работ. Ну, по крайней мере, как их понимали в этом времени.

Тут еще как назло, после августовского наводнения, в сентябре ветер выгнал всю воду из каналов, а потом погнал обратно. В общем, случилось новое наводнение, не такое сильное, но опять оказались не готовы. И под него тоже списали, что могли.

Криво усмехаюсь. Значит, Матушка хотела, чтобы я взвалил на себя ответственность за это? Желание вывести из-под удара Алексея мне понятно, но там ведь не только в нем вопрос. Больно уж я лихо 17 августа всех бегать заставил. Матушке тогда было не до того, но потом разные доброжелатели напели. Что, мол, авторитет у цесаревича опасно подрос. Потому видно меня Корф в октябре на новогоднее празднование обоих дворов в Ораниенбауме и переключил. Чтобы, значит, под загребущие руки опытных людей не лез. А теперь вот чтобы за их дела мне и отдуваться. Авторитетом. А ведь это не только мой или моей партии авторитет, это авторитет трона. В столице у «Петровичей» сил поправить дела нет...

Так это еще только наводнения. А пожары? Столица горела с завидной регулярностью. Большие пожары были в 1710, в 1723, в 1736 и 1737 годах. Сгорало чуть ли не по полгорода. Центр, во всяком случае. И толку, что всякие пожарные наказы существовали еще со времен Ивана Грозного, когда он лично серьезно обжегся на тушении пожара в Москве. И царь Алексей Михайлович издал строжайший «Наказ о градском благочинии». Очень строгий. Чуть ли не до высшей меры за небрежение? Однако, как горела Москва, так и продолжала гореть. В Питере были примерно те же порядки, что и в Первопрестольной, и примерно с тем же результатом.

Все горело, все сгорело, все пропало и крайних не найдешь.

Матушка жаловалась, что Тайная канцелярия сбилась с ног, но пока есть ощущение, что целые группы делают подпалы в разных городах России. Конечно, императрица это относит на свой счет. И наводнение тоже. Нет, не стихию. Результат.

Вообще, одним из самых пострадавших был я. И наука в целом. И прогрессорство мое. В Итальянском дворце затопило-подтопило подвалы со станками, залило полы в части моих производств со складов тоже. Убытков (моих лично) на тысячи рублей серебром. Страховых компаний тут нет. Благо хотя бы дворец не мой, и оплачивать ремонт его будет Дворцовое ведомство.

Но ладно деньги. Дело наживное. Но погибли часть чертежей, расчетов, наработок. Пришли в негодность запасы материалов и многие приборы, оборудование. А его не закажешь в ближайшую доставку, как пиццу. В общем, по моим оценкам, наши работы отбросило на год как минимум. Итальянский ушел в зиму сырым. Так что пришлось переселять моих работников в новый дворец на Исаакиевской площади. Срочно делать там отопление. А потом заводить парк карет. Чтобы возить моих работников и шарашников на предприятия в Итальянском саду.

Оттого мы с Линой и в Петербург на зиму не переехали. Спасибо Меншикову: в Ораниенбауме у нас очень большой дворец, в правое крыло которого от нажитой в покоях мелкой живности мы из левого крыла и переехали.

Знал ли я о наводнениях и пожарах в Петербурге? Знал. Почему не принял меры? Дурак потому что. И Ломоносов знал. И Рихман. И Нартов знал. И Елисавета, и дед мой великий знал. И... что?

Столица Империи здесь, и я пока не могу переменить этого. Ну разве что хоть немного до ума довести по Матушкину повелению. Главное самому не упасть внезапно с моста при этом.

Мосты – они такие.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 28 апреля 1745 года

Сегодня у меня законный выходной, и не потому, что воскресенье, а потому, что жене моей в ближайшие дни рожать. Так что в субботу выпросил я у Матушки недельное увольнение. Апрель выдался теплым, и вслед за речным – озерный лед с Ладоги успело уже прогнать. Текущие работы налажены, мой заместитель полицмейстер столицы Николай Корф и начальники департаментов градоначальства на месте. Что случится – вызовут.

В общем не знаю, кого Матушка хотела напугать. Я в прошлой жизни был чиновником, большею частью от науки. А они всегда шибко умные. Так что справился я тут со статскими и с военными. Напомнил, как мой дед учил их же коллегиально решения принимать, а отвечать за исполнение их лично. К радости коллег. Divide et impera. Разделяй и властвуй. Делегируй и наслаждайся.

Пришлось, конечно, за отстранение некоторых больных стариков потом с Матушкой повоевать, создать спасательные команды и брандмейстерство. Много расторопных в сторону прихватизации отпущенных на подтопленников средств взято было под стражу. Некоторые дела, в том числе и кадровые, она после наших совещаний отправляла прямо в Тайную канцелярию.

В общем, голода и бунта не случилось, а городские дела худо-бедно, но сдвинулись с места.

Приехал я не один, а с Павлом Захаровичем Кондоиди. Грека мне командировали на время своего губернаторства как генерал-штаб-доктора армии. Я же бессовестно пользуюсь сейчас своим «служебным положением», и его семья у меня уже вторую неделю гостит. Прямо после ледохода на помощь Лаврентию Лаврентьевичу отправил. Им с Блюментростом есть о чем поговорить.

С этим наводнением я поздно вспомнил об акушерском стетоскопе. Он отличается формой, но у мамы моей, когда она в Крампнице служила, такой был. Так что к Новогодию я его со своими мастерами сделал. Штук десять врачам раздал. Записи наблюдений вести поручил. Вроде разобрались они, где слушать, я им подсказал, чтобы разобрались по звуку с прилежанием. Но больше сам в дело не лез. Занят был. Но биение младенца в Лине услышал. Она тоже, но у служанки нашей. Здесь у меня еще есть пара беременных.

А пока... ну что пока? Пока вот сижу в своем кабинете да доклады разбираю. Прошения. Петиции. Отчеты. Выходной же! Но столичное хозяйство – весьма хлопотное хозяйство. Тем более в такое время. Много вопросов, и не все решаются на более низовом уровне. Не все вопросы решаются и на моем, нужно ехать к Матушке, а как я поеду сейчас?

– Барин, – прилетела взволнованная Анюта, – бырыня рожает!!!

Ну наконец-то. Я перекрестился на образа в углу кабинета. Пора идти к родильной зале. Сам приказал асептики не нарушать, а как кто родится – мне в двери показать, но не выносить.

От греха.

Подцепит младенец заразу какую, чего доброго. Ну их. Приключения эти.

Но рожает – это не минутный вопрос. Успею умыться-переодеться.

Спешу.

Собрались приближенные и нужные. Все смотрят на дверь родильной залы. Оттуда обычные в таких случаях звуки, стоны, всхлипы, команды акушеров.

Час мучительного ожидания.

Первые роды всегда непросты.

– Наконец-то. – Крещусь. – Спасибо Тебе, Господи! Спасибо.

Крик младенца не оставлял сомнений – Лина разрешилась. И, даст бог, разрешилась благополучно.

Наконец открывается дверь. Младенец в пеленке на руках Блюментроста.

– Государь! Поздравляю! У вас родилась дочь. С роженицей все хорошо. Еще раз, примите поздравления от нас всех.

Киваю.

– Спасибо, доктор. За все спасибо.

Дочь. Не сын. И как тебе такой поворот, Елизавета свет Петровна? Как я там тебе первенца назвать обещал?

Глава 4. Наследие наследника

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. СТРЕЛЬНА. 1 августа 1746 года

– Карл, ты скотина неблагодарная.

Насмешливый взгляд черных умных глаз был мне ответом.

– Не хочешь, значит, перехочешь. Иди отсюда.

Но мои слова не возымели никакого эффекта.

Пожимаю плечами. Тоже мне, друг по разуму.

Обжигаясь, вытаскиваю из золы несколько картошин и с наслаждением разламываю одну из них. Запах детства. Как я любил вот так посидеть у костра, запечь картошку. И семейно сидели, и с мальчишками, да и сам сидел. И с Иринушкой своей.

Помню, для меня сжигание собранного с поля хвороста уже было праздником предвкушения.

Поодаль стояли группой местные крестьяне и с любопытством смотрели, гадая, подохнет Цесаревич или нет. А то вон и черный ворон прилетел. Поживу чует.

Не дождетесь. И вы не дождетесь, и Карл не дождется.

А картошечка замечательная. Эх, надо было мясо замариновать и шашлыки устроить. Не сообразил. Ладно, картошки у меня сейчас много. Ее все равно никто, кроме меня, не ест.

Позади процокало множество копыт. Не оборачиваюсь. Тут ведь не проходной двор. Владетельное имение императрицы. Кто попало тут конно и оружно табунами не шляется. Если ко мне, то сейчас увижу кто и узнаю зачем.

Рядом на бревно усаживается Разумовский.

– Здравствуй, Петр.

Киваю.

– Здравствуй, Алексей. Какими ветрами?

– К жене приехал.

– Причина уважительная.

– Чего грустный?

Пожимаю плечами.

– Убрали урожай картошки. Так даже не украли ничего. Вон, собрались, смотрят – помру я сразу или помучаюсь для начала.

Смех.

– А ты не помрешь? А то Лисавет с меня шкуру спустит, что я допустил сие. Ведь случаи были.

Качаю головой.

– Не помру. Вы просто не умеете ее готовить. Угощайся.

Снова смех.

– Я лучше доктора кликну.

Вытираю нос грязной в золе рукой.

– Я и сам тут доктор хоть куда.

Кивок.

– Это да. Красавец еще тот.

– Завидуй молча. С чем пожаловал? Ну, кроме как к жене.

– Был давеча в твоем хозяйстве.

– В каком из?..

– В порту. Смотрел, как готовится твоя Вторая антарктическая экспедиция.

Киваю безразлично.

Первая антарктическая окупила все затраты. Новую Зеландию Калмыков и Несвицкий обошли, юго-восточное побережье Австралии описали. Южные Русские Большие и Малые острова открыли, вот до Антарктического полуострова от них наши не пробились. Но в этот раз точно дойдут. Зря, что ли, новоземельских ненцев с их собачьими упряжками им ищут?

Соймонов в Патагонии «обустраивать базу» с двумя судами остался. Калмыков в конце мая назад экспедицию привел. Императрице отчет и изысканное сдал. Полного адмирала и графа получил. Но на доклад в Русском географическом обществе его здоровья уже не хватило. Четверть состава экипажей тоже забрало море. Расстроило это меня. Хоть и понимаю, что за великие открытия надо кровью платить.

Но доля капитана и правителя сие без лишних чувств принимать.

– Я-то думал, ты делом был занят. Им еще далеко до весны. Соберутся. А я вот сегодня у Матушки опять в отставку просился. Не отпустила. Так что я все еще генерал-губернатор Санкт-Петербурга и всея губернии.

– Оттого у тебя приступ меланхолии?

– Да, друг мой. Испытываю острый приступ безнадежности касаемо порученного мне дела. Завтра подует бодрый западный ветер, и вновь будет все то же самое. Ну, может, с меньшими потерями, но то же самое. Дед выбрал плохое место для столицы. Я понимаю его логику и во многом согласен с ней. Как выход в Балтику – место хорошее. Нужное, прямо скажем. Но планировка столицы вообще никуда не годится. Плясали от Петропавловской крепости. С ней-то все хорошо, спору нет. Но остальной Петербург... Будет город топить раз за разом. Уверен, что это далеко не худшее наводнение. Я тут посмотрел давеча отметки уровня воды, которые ставили местные финны. Местами на три-четыре фута выше, чем было в этот раз. Ты понимаешь, что это значит. Город уйдет под воду если не весь, то точно добрая половина. А генеральный план развития Петербурга начертан и Высочайше утвержден так, как будто этой проблемы вовсе не существует. Все, что мы сейчас восстанавливаем, опять будет смыто, и много людей погибнет. Нам нужен новый Генеральный план развития города, а не план 1737 года. Вот спрашивается, только что тогда прокатились два наводнения 1736 и 1737 годов. Но план снова утвердили без учета печального опыта. Сейчас у нас два наводнения августа и сентября 1744 года, и мы все равно с упорством пытаемся строить по плану 1737 года. Обожглись же!

Я замолчал, ковыряя прутиком золу.

– Матушке говорил?

Киваю.

– Говорил. И не один раз уже. Но... – Развожу руками. – Матушка говорит, что изменить план сложно и дорого. Что Петербург в основном построен. По крайней мере центральная часть. Не переносить же город в другое место. А я не вижу причин слепо следовать плану. Большая часть столицы еще не построена. Лишь обозначена на плане. Давайте укрепим и обезопасим то, что уже построено. Поднимем высоту набережных, построим стены вокруг уже возведенных зданий или целых кварталов, так, чтобы легко было запереть от прибывающей воды. Сделаем островки. Нужны каналы отвода воды. Хорошо бы дамбу поперек моря, но мы ее еще лет двести не построим, нечего и фантазировать.

Разумовский молчал. Потом спросил:

– Насколько поднималась вода раньше?

– Где-то на десять футов.

Тот лишь крякнул.

Да, три с половиной метра – это не шутки. Стены – это прекрасно, но весь город либо у рек, либо на каналах. Красиво дед подражал Голландии, кто спорит. Но у нас ведь не Голландия. Другие условия. У нас не Амстердам и не Венеция.

– Что предлагаешь?

– Разработать и принять новый генеральный план. Сдвинуть город на более высокое место. Собирались строить новый Зимний дворец? Так давайте построим его там, дальше. И привяжем новый генплан к нему. Я и свой новый Итальянский дворец хочу строить в другом месте. Где не топит гарантированно. В Старом Петербурге можно оставить что есть. Что можно – перестроить, подняв цоколи и запретив строить одноэтажные жилые дома. Новые дома, особенно хозяйственные, сразу строить на сваях. Новый же Санкт-Петербург строить с учетом всего опыта. Красиво и современно. И безопасно. Не позднее 1750 года нужен новый генеральный и перспективный план развития столицы. Нужно пригласить архитекторов и инженеров с опытом строительства подобных городов. В Европе их немало. Там тоже затопления и разливы рек не редкость.

Разумовский покачал головой.

– Петр. Это огромные деньги. Где их взять? Дед твой царственный почти разорил Россию войной и строительством Петербурга.

– Видел цифры убытков от наводнения и расходы на восстановление?

Хмуро:

– Видел.

– Если мы построим город по плану 1737 года, то однажды мы разоримся. А если вдруг война, то столица придет в полный упадок и нам придется возвращать ее в Москву.

– Там тоже топит.

Киваю.

– Топит. Но не так. Хотя и для Первопрестольной нужно меры принимать.

Алексей вздохнул.

– Хорошо, я поговорю с Лисавет еще раз.

– Спасибо, Леш.

Как там? Ночная кукушка всегда перекукует дневную? Тут суть та же.

Ем остывающую картошку. Действительно проголодался.

Разумовский переменил тему разговора.

– Ладно, так что думаешь о поселениях в Патагонии?

Пожимаю плечами.

– А я откуда знаю? Даст бог, живы. Может, до будущего года индейцы и испанцы их там не перебьют.

– Вижу, ты все так же хмуро смотришь на эту затею.

– Да, Алексей, энтузиазм Адмиралтейства мне не по душе. Особенно в части мифических заморских территорий. Тем более тех, которые никому не нужны. Колонию мы так далеко не сможем организовать, тем более снабжать и защищать. Вторая экспедиция – прекрасно. Офицеры и моряки получают бесценный опыт дальних походов. Это нужно и полезно. Но... Вот, например, Беринг открыл нам и миру Аляску. И что? Что дальше? Холодные пустые земли, в которых ничего нет, кроме пушнины. Как кормить там фактории? С Большой земли не навозишься. Ледовитый океан проходят суда за два сезона. Портов на Тихом океане у нас нет, да даже если бы и были. Россия огромна, но не имеет ни одного незамерзающего порта вообще нигде. Какая тут торговля и снабжение колоний? Да и населения лишнего нет.

Кивок.

– Да, Петр, это так. Но ведь так было всегда. Однако Русь-матушка расширялась всегда. Это у вас в Европах...

Вопросительно смотрю на него. Тот тут же поправляется:

– У них, в Европах, стран много, народу много, все толкаются боками. Расстояния маленькие. А у нас? Год скакать – не доскачешь!

– Да. И в наших сибирских землях один русский на тысячу верст.

Разумовский горячо возразил:

– Ну и что с того? Всегда так было – русские добытчики и казаки шли за Урал, осваивались, брали в жены местных девиц. Оседали. Местные учили их, как тут выживать. Если не убивали сразу, конечно. Но тут уж как сговоришься с местными. И так верста за верстой. Амур освоим. Порт на Тихом океане построим. А там есть где развернуться!

– Леш, при всем уважении, наших за Уралом горстка. На Амуре и у океана еще меньше. А китайцев и маньчжур просто прорва там. Пока они внутри себя не перегрызутся, вроде нашего Смутного времени, мы там ничего не сможем сделать. Да, не спорю, надо быть готовыми. Но Аляска и Америка в целом? Не знаю. Слишком широко шагаем. Штаны бы не порвать. Нам народ кормить нечем даже в самой коренной России.

– Ты ж создал Императорское Вольное экономическое общество? Собрал в Петербурге крупных землевладельцев, даже выступил на учреждении сего. Не ты ли говорил, что единственный выход – повышение урожайности и приплода скота? Улучшение почв, развитие хлебной торговли и прочее разведение пчел? Что нужно перенимать лучшее друг от друга и от науки? Своей и европейской?

Непонимающе смотрю на него.

– И что? Это тут причем?

– Это отвечая на твой пассаж: «Кормить нечем». Так и не будет чем, если мы не будем двигаться. А на дальних рубежах поселенцы, старатели и охотники сами себя прокормят. Бабы наши туда не дойдут, это да. Но дело привычное. Мужики местных баб в жены возьмут. Какого они там цвета, бабы-то? Красные?

Качаю головой.

– Насколько я знаю, красные южнее. На Аляске они, судя по докладам экспедиции Беринга, весьма схожи с нашими народами Севера.

– И много их там?

– Кого? Баб?

Кивок.

– Ну да.

– Откуда я знаю? Беринг не считал. Вроде хватает.

– Вот! Закрепимся. Форты и фактории. Пушки кораблей прикроют. Да и в фортах пушки поставим. Там же пушнины полно! А пушнина – это серебро. Это торговля. Народ наш потянется туда, как тянулся за Урал веками. Что нашим стоит океан переплыть? Сибирь тоже не гостеприимна. Многие мрут. Это – да. Но шли же! И идут!

Я промолчал. Конечно, я рассматривал и этот вариант. Более того, я прекрасно понимал, что без земель южнее колония на Аляске довольно быстро выбьет всякого соболя и станет убыточной, как это и было в моей истории. Придется или продавать, или просто бросать. Но полноценно осваивать мы не готовы еще как минимум полвека. А через полвека-век там и без нас будет не протолкнуться. Нужны плодородные земли в Америке, чтоб не возить все через Сибирь и Дальний Восток. Да и базы нужны на Дальнем Востоке, а мы там весьма непрочно стоим.

Какой вариант?

В основном возить кораблями через Балтику, Атлантику, вокруг Южной Америки на север – к Калифорнии. Тоже год пути. И большей частью путь в один конец. Кто туда согласится отправиться? Опыт освоения той же Северной Америки показывает, что бегут туда в основном те, кого преследуют на религиозной почве. Простому бедняку решиться куда-то переселяться за океан невозможно даже вообразить. Россия велика, и всегда есть куда отселиться от греха и блуда. Или от голода. А вот религиозные общины, те да, те могут. Особенно, если им дать возможность и деньги. Те же староверы, например. Их в России много. Организовать общество какое-то. Собрать видных староверов, перемолвиться словом-двумя. Обрисовать содействие и интерес в освоении новых территорий за океаном. Денег дать. Корабли. Они тоже не бедные. Могут и свои построить.

В общем, корона не будет мешать отплывать из Санкт-Петербурга караванам с переселенцами. Может даже даст фрегаты в сопровождение, чтоб пингвины не обидели по дороге. Параллельно отправлять мужиков-охотников, земледельцев и прочих старателей. Пустить слух о сказочной Земле Обетованной с молочными реками и кисельными берегами. Ну и в таком духе. А к моменту, как мы прочно встанем на берегах Тихого океана с нашей стороны, у нас уже могут быть поселения с той стороны. В Калифорнии все равно толком пока нет никого. Ни испанцы не добрались, ни англичане. Индейцы голозадые бегают и лошадей пугаются.

К тому же, чтоб добираться хоть в ту же Калифорнию, промежуточные базы нужны. А свободных мест под них почти в мире и нет. Оттого и ставим форты-фактории в Патагонии. Пока «чисто для нужд географических экспедиций». Морем с остановками быстрее даже на Камчатку от нас плыть. Через два океана. Испанцев в тех землях нет. Пока. Если мы колонией не будем объявлять или о золоте Огнеземелья не прознают, то пока точно не до Патагонии испанцам. Наши вот адмиралы, хоть и таимся мы о найденных залежах говорить, сразу стали за ежегодное плавание радеть. И Матушка. Ну хоть флот будут в порядке держать и новый строить. А он сейчас – локомотив экономики. А за это стоит и повоевать.

Понятно, что это пока чистая фантазия. Но отнюдь не невозможная. При должном усилии и организации. Отпускать наших местных, как сказали бы в Европе, еретиков, Матушка может и воспротивиться, конечно. К ногтю и все такое. В любом случае, со староверами надо мириться. Они отличные ребята. Хозяйственные. Непьющие. В конце концов та же Европа утихомирилась в части религиозных войн.

И мы должны четко понимать, что староверы – враги нынешней России. Других вариантов я не вижу. Потому и нужно насыщать Америку нашим православным мужиком. И не только православным, но нашим. А где этих мужиков взять? Как снабжать?

А враги за океаном, так что ж, нам не привыкать ко всякого рода врагам, даже если они одного с тобой рода-племени. Зато меньше будут мутить воду внутри России. Матушка просто нервно дышит в их сторону. Готова сжигать целыми поселениями. Она ведь давала обет не казнить. Про не сжигать деревни разговора не было.

Круг вновь замкнулся.

Разумовский кивнул в сторону.

– Матушка едет.

Да, действительно. Экипаж Лисаветы. И охрана, как без нее. Даже у Леши есть. И у меня. И у Лины.

– Тпру-у-у!

Карета остановилась. Тут же специально обученные люди организовали прием и выход императрицы.

Склоняю голову.

– Матушка.

Настроение Лисавет было отличным. Ну и слава богу.

– Здоров, соколики! Чем порадуете?

Делаю приглашающий жест.

– Вот, Матушка. Испытания самодвижущегося корабля. Ближе подходить я бы не рекомендовал. Кораблей у нас много, а ты у нас одна. Мало ли что, а вдруг пыхнет.

С интересом:

– А может пыхнуть?

– Нет, не должно, Матушка. Я лично все проверял. Но на Бога надейся, а сам не плошай. Так что лучше отсюда посмотреть.

Кивок.

– Ну что ж... Давай. Посмотрим.

Императрица изящно достает из поясного омоньера богато отделанный складной лорнет. Последний писк моды от моей, точнее нашей с ней, мануфактуры. Раскрывает очки перед своим изящным носиком. Даю отмашку с нашего холма. Внизу что-то там засуетились, из трубы повалил черный дым. Протяжный гудок, и колеса парохода пришли в движение. Якоря подняли, швартовы отдали, и корабль плавно отошел от причальной стенки, взяв курс в открытое море.

Внизу орали, кидали в воздух шапки, мы же просто смотрели с холма на это чудо.

– Петруша. Я тебя поздравляю. Ты добился этого.

– Спасибо, Матушка. Но таких нам нужно очень много.

– И в бою они лучше, чем парусники?

– Они просто другие, Матушка. Они тоже будут пока с парусами. Топку разожгут перед боем. И их нужно много. Целые отряды пароходов. У них преимущество будет в том, что они смогут плыть против ветра и быстро маневрировать, но на тяжелых парусниках тяжелее общий бортовой залп пушек. Так что будут и те, и те в сражении с нашей стороны.

Императрица кивнула.

– Что ж, Петруша. Тебе и карты в руки. России нужно господство над Балтикой и выход в океан. В том числе и через твою Голштинию.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. БОЛЬШОЙ ДВОРЕЦ. САД. 11 сентября 1746 года

– Лина, ты, как и всегда, восхитительна. А ожидание делает женщину просто неотразимой.

Разумовский поцеловал ручку моей жены.

Ответная улыбка:

– Спасибо, Л’йоша. Ты вовремя приехал. Прямо к ужину. Откушаешь с нами?

– Не откажусь. Проголодался с дороги. Проезжал мимо. Решил напроситься в гости.

Кивок.

– И правильно сделал. Я всегда тебя рада видеть у нас.

– Спасибо, Лин.

– Далеко ездил в этот раз?

Разумовский пожал плечами.

– Решил развеяться. Муж вот твой, – кивок в мою сторону, – нашел, как он говорит, перспективное место для нового порта. Деревня Островия в устье реки Луга. Почитай сто верст по дороге дальше на запад от Ораниенбаума. Если это можно назвать дорогой. Два дня с ночевкой в Гаркале. Та еще радость, правду сказать.

Лина усмехнулась. Она про Островию слышала от меня не раз. А я знаю, что Усть-Луга в мое время – это крупнейший порт на Балтике, и уступал он лишь Новороссийску вообще по России. Наводнение в Питере и разгром стихией порта произвели на меня тягостное впечатление. Нужны морские ворота Балтики дальше, не в узком горлышке устья Невы, куда любой ветер гонит массы воды вдруг что. Да, есть Рига, но она значительно дальше у самой границы. Вдруг что – не лучший вариант. Фридрих ударит и лишимся главного порта и военно-морской базы в первую же неделю войны. Даже в случае элементарной осады. Так что на Островию я возлагал надежды и бомбардировал Матушку с Разумовским своими соображениями. В том числе завуалированно рычал по поводу утраты Гельсингфорса. Если уж Матушка ставит задачу прочно встать на Балтике, то тут и нет места дипломатическим сантиментам. Пусть не открытая агрессия, но политика нам нужна очень ярая, ибо нам там совсем не рады.

Жена поинтересовалась:

– И как впечатление?

Муж Лисаветы рассмеялся.

– Дыра дырой. Повторюсь, дорога плохая. Просто ужасная. Порт и выносную опорную базу флота если и строить, то только за счет привоза морем. Из положительного – почти на краю ледового панциря Финского залива. Практически целый год морская навигация. Соглашусь с Петером, перспективное место. И для торговли, и для флота. А что деревня, так решаемо сие. Будет порт и база – будут и люди. Я даже место присмотрел для навигацкой школы вдруг что. Дороги вот только нужны. И не только чтоб зимой на санях ездить, но и грузы возить. Много. Лес. Зерно. Прочее. Впрочем, что мы о пустяках. Ты как? Лисавета Петровна тебе сердечный привет передавала. Говорила, что молится Богу и твоем благополучном разрешении от бремени и о твоем здравии.

– Спасибо Матушке. Мы тоже молимся о ее и твоем здравии, и о ваших детках. У меня все благополучно, как видишь. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Это она у меня нахваталась суеверных глупостей. Впрочем, что я хочу от просвещенного XVIII века, если в ульрапродвинутом XXI веке все еще «присаживались на дорожку», плевали через левое плечо, если черная кошка перебегала дорогу, и шарахались от «пятницы тринадцатого»? Пусть в городах такие персонажи, как «баба с пустыми ведрами» в основном ушли в прошлое (далеко не везде), то про языковые анахронизмы, типа «зажечь свет» или «потушить свет», и говорить нечего. Или прекрасная фраза: «Сделай огонь тише». На электроплите.

Ладно, отвлекся.

В общем, да, сроки у Лины уже поджимали. Лисавет давила мне на хвост и шею. Она хотела Павла. Наследника мужеского полу. Номер с нашей дочерью-первенцем ей крайне не понравился. Матушка не хочет впредь смены династии. Мы с Линой примем фамилию Романовы, и будущий (даст бог) Павел тоже будет Романов. И далее только Романовы. Мужеского полу. Только так.

Многие думают, что Павел это придумал вдруг и с бухты-барахты. Это не так. Это воля Елизаветы Петровны, не зря она самолично воспитывала и учила внука. Переворот Кати-2 лишь затормозил процесс, но благодарный внук Лисаветы довел его до логического завершения.

В общем, Наталья Петровна, великая княжна, растет, но императрица хочет великого князя – наследника короны. Только так. И если мы с Линой не справимся в этот раз, то будем рожать до упора.

И так при дворе и вокруг него, включая иностранные посольства, начались игры вокруг Натальи и перспектив. Она ведь – первенец и когда-нибудь выйдет замуж. Ей понадобится муж-консорт. А лучше соправитель. Нужный человек, который будет править вместо дуры-жены с короной. А их сын унаследует родовую фамилию отца.

Суета и интриги становились все гуще и ярче. Конечно, это нервировало Лисавет. Потому Наталья не была провозглашена никем, более великой княжны. Все еще действовал дурацкий принцип Петра Великого: «Наследник тот, на кого укажет государь». Со мной такой номер прошел, но Лиза больше не хотела случайностей. Нужен ЗАКОН. Пока действовал Манифест Иоанновны, который расписывал, кто за кем и когда, но он был завязан на частные случаи и не годился как Универсум. Как воля Господня. Чтоб никаких сомнений. Чтоб власть не была и не могла быть поколеблена ни на один миг.

Ни на миг.

Я знал, чем закончилась эта механическая идиллия. 1917 годом. Ольга Николаевна была бы прекрасной императрицей, но ее царственный папа не посмел нарушить уложения Закона о престолонаследии Павла Первого и тем обрушил власть короны.

Пока я мучительно ищу варианты и формулировки, чтобы мои потомки не попали в эту ловушку. В части отложенного принятия короны, в частности. Чтобы никакой Михаил Александрович не уничтожил монархию своей безвольной глупостью.

Ни Елизавете Петровне, ни Павлу Петровичу такое даже в голову не могло прийти, но я же знаю.

Прибежала Екатерина Антоновна и взобралась мне на колени, по-хозяйски оглядывая угощения на столе.

– Как она? – спросил Разумовский, указывая на мелкую законную претендентку на престол Всероссийский. – Слышит хоть что-то?

Киваю.

– Если хлопнуть в ладоши у нее за спиной, она обернется. А так – трудно сказать. Я учу жестовому языку, а Лина учит ее читать по губам. Выписали ей специалистов. Если вообще есть специалисты в этой области. Будем и письму учить. И читать написанное. А ваш как?

Леха усмехнулся.

– А что с ним сделается? Все хорошо.

Помолчали, отпивая чай.

Лина светски поинтересовалась:

– Какие сплетни при дворе?

Разумовский лишь иронично усмехнулся.

– Каролина, ну, какие могут быть сплетни? Кто с кем спит, кто кого вызвал на дуэль, кто по пьяни выпал из кареты, а его слуги хватились только через час.

Моя жена рассмеялась.

– Что, такое правда было?

Кивок.

– Было.

Следующие минут десять Леха расписывал в цветах и красках, как какой-то там вельможа проснулся под утро в цветах ромашки, а тут вернулись его слуги...

Было весело. Лина смеялась. Алексей хороший рассказчик.

Наконец, моя любимая сообщила, что от смеха у нее уже живот болит, и она пойдет отдыхать, пожелав нам хорошего вечера.

Леша поцеловал ей ручку, и она нас оставила у стола.

Спрашиваю по-русски:

– Пройдемся?

Разумовский кивнул.

– Пожалуй. Показывай свои чудеса чудесные.

– Хорошо. Покажу. Тут недалеко.

Мы прошлись по аллеям парка, и Алексей заметил:

– А у вас уютно стало. Прошлый раз парк сильно заросшим был. Твое творчество?

Усмехаюсь.

– Ну, Леш, сам подумай, откуда у меня лишнее время на сад с парком? Нет, конечно. Это все Лина.

Кивок.

– Я так и полагал. А у твоей жены прекрасный вкус и чувство гармонии.

– Да, этого у нее не отнять. А вот мы и пришли.

Перед нами раскинулся обширный пруд. И некие строения на его берегу. Довольно большие. И здесь, и дальше в глубину парка. С трубами в небо. И причал. И не только для прогулочных лодок. И небольшой пароход, пришвартованный у причала.

Разумовский, глядя на дымящую трубу, удовлетворенно кивнул:

– У тебя тут целая фабрика уже.

– Кому сейчас легко? Системы парохода вот обкатываем на модели.

– А где вы его построили?

– На верфи. Потом частями привезли и тут собрали.

– Ну, пароход твой я уже видел. Что новенького покажешь?

Усмехаюсь:

– Пойдем внутрь. Покажу. По секрету. Большому-пребольшому!

Алексей торжественно-шутейно приложил руку к сердцу и выпучил глаза от непереносимой важности момента.

– Я никому не скажу! Клянусь! Только Лисавете!

Мы рассмеялись.

В нем умер талантливый лицедей. Впрочем, почему умер?

– Идем.

А показать мне было что.

Огромная продолговатая деревянная бочка с башенкой. В башне и бортах стеклянные окна. Медь. Железные обручи. Кожа. Стыки в бочке и периметр стекол залиты свинцом, сама бочка покрыта жиром. Лесенка приставная.

От носа отходит длинный шест с креплением и штырем.

Разумовский тоже не вчера на свет родился и понимал, о чем речь.

– Потаенное судно Никонова?

Киваю.

– Да, развитие идеи. У него тогда не получилось. Катастрофы за катастрофами. После смерти деда идею Адмиралтейство зарубило, а самого Никонова отправили в Астрахань.

– Да, помню эту историю. Думаешь, что у тебя получится?

– Не думаю. Уверен в этом. Когда-нибудь. Может завтра, а может, и через сто лет. Но непременно получится. Верю. Заглянешь внутрь?

Тот покачал головой.

– Нет. Измажусь весь. Я представляю, о чем речь. Сидят восемь человек, судя по размеру, и крутят педали, двигая механизм с веслами. Весел вот только не вижу. И отверстий под них. Как будет двигаться?

– Пошли за мной. Вот.

С задней части «бочки» крепилась плоскость руля и... винт. Деревянный. Но винт.

Леша его даже пощупал.

– Архимед такие делал. Подобные.

Киваю.

– Именно. Ничто не ново под луной. Все новое – хорошо забытое старое. Ну или почти все. Гребцы крутят педали, винт вращается, рулевой, по команде капитана, управляет положением руля. Подводная лодка подходит к неприятельскому кораблю и при помощи сего шеста и какой-то там матери крепит к днищу вражины наш сюрприз. Не все пока решили, но предполагается, что лодка отходит, а под днищем корабля взрывается мина. Достаточно большая, чтоб пробить днище. Если повезет, то бомбу лучше крепить под пороховым погребом. Тогда гарантированно корабль пойдет на дно. Но нашей подводной лодке лучше быть подальше в этот момент. Вода – очень упруга и при взрыве не только рыбу в округе оглушит, но и нашу лодку раздавит, как яйцо.

Разумовский задумчиво посмаковал новое понятие:

– Подводная лодка. А мне нравится название. Лучше, чем потаенная. Ты уверен, что получится?

Пожимаю плечами.

– Ну как я могу быть уверен? Дело новое, неосвоенное. Будем пробовать. Опыты покажут. Пока отрабатываем вообще саму лодку и методы крепления взрывчатого заряда. Тут как раз Ломоносов с бандой подсобили с гремучей смесью. Хорошо бахает. Лучше пороха. Конечно, в маневренном бою от такой лодки толку нет, не угонится под водой за намного более быстрым вражеским кораблем, но, если тот стоит на рейде, то почему бы и нет? Тихо подошел. Громко бахнул. Даже несколько вышедших из строя кораблей могут решить исход битвы в нашу пользу, не так ли?

Алексей вовсе не был далеким от техники человеком, а моих чудес он уже повидал. Потому резонно спросил:

– А если твой паровой двигатель на сию лодку установить?

Киваю.

– Думал. Но пока не вижу решения. Дыму нужно куда-то деваться. Тут и так воздушная труба и перископ будут над водой торчать, днем будет видно следы от движущейся под поверхностью лодки. Нужно либо как-то ночью или в сумерках, на закате или на рассвете. А труба с дымом точно выдаст наблюдателям противника лодку. Начнут из пушек стрелять. Нам это зачем?

Он усмехнулся.

– А попадут? Паровик быстро движется.

– Но не под водой. Будь реалистом. В общем, я пока не решил вопрос. Думаю.

– Что ж, думай, мыслитель. Вообще, затея мне нравится. Много денег ушло на сие?

– Хочешь добавить? Много, Леша, много. Не три рубля серебром, уж поверь.

Кивок.

– Верю, Петр, верю. Я поговорю с Лисавет. Пусть тряхнет Адмиралтейство.

Скептически смотрю на него.

– Там только на согласование уйдет год, а то и два. Пришлют комиссию. Начнут разбираться, рубить все, вопросы задавать и похоронят все дело. Нет, я лучше сам доведу до ума, не спрашивая мнения индюков из Адмиралтейства. Я им ничего не должен. Сделаю – покажу. Сначала тебе и Матушке, а, если она одобрит, то и Адмиралтейству. Нам таких лодок немало нужно, случись война на море.

– Резонно. Но мы с Лисавет тоже можем деньжат подкинуть на благое дело. Частным образом. Откажешься?

Усмехаюсь.

– Нет, конечно. Не откажусь. Но много надо будет «подкидывать». Это же не все.

Разумовский хмыкнул.

– Ты меня пугаешь. Еще какое чудо измыслил?

– Самодвижущаяся мина. Пока сырая идея. Но мы работаем и над этим тоже. Пока на уровне идей, чертежей и опытов. Для парового двигателя такая мина должна быть очень велика. Но, если как-то установить пусковые аппараты на линейные наши корабли, то, учитывая расстояния при сближении, можно и попасть во вражеский корабль. Может не успеть уклониться. Но, повторюсь, это просто идея. Я пока не вижу практического решения. Но верю, что сие возможно. А это, замечу, наряду с подводной лодкой, тоже требует денег. Так что от них я точно не откажусь. Отчитаюсь за каждую копейку.

Леша хлопает меня по плечу.

– Ой, уж кому-кому, а тебе полное доверие. На девок не спустишь?

Хитро улыбается.

– А то при дворе многие на пальцах считают сроки вашего расставания и сроки родов Катерины. Разговоры идут.

Я знал об этих разговорах. Лина тоже умеет считать на пальцах. Но молчит. Она уверена, что Катерины после нашего возвращения из Москвы в Итальянском не было. Но нашим кумушкам дай поболтать. Нартов официально считает, что это его ребенок. Зачат по всем данным в первую их брачную ночь. Но бывают же и переношенные беременности? А я? Мне претензий никто не предъявлял. Включая Катерину.

Но Разумовский решил меня добить:

– Матушка дозволила Бестужевым-Рюминым и Понятовской вернуться в Петербург.

Ох, Лиза-Лиза, как же ты мне дорога... И все интриги твои... Не даешь спокойно жить. А если у меня и Лины опять родится девочка, то даже боюсь представить потом царские утонченные интриги. Мало не покажется никому. Императрица в холодной ярости – это всегда чревато. Хорошо хоть с Ягужинской я детей не заделал. Счастлива Настя сейчас со своим Александром Понятовским, сына родила ему, как говорят. Как бы ее матери меньше болтать...

Безразлично пожимаю плечами:

– Ну, Матушке виднее.

Леша что-то хотел добавить, но тут прибежала Анюта:

– Барин! Барыня потекли!!! Велела вас звать!!!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. БОЛЬШОЙ ДВОРЕЦ. 11 сентября 1746 года

– Все будет хорошо. Это же не первые ее роды. Разрешится. – Разумовский положил руку мне на плечо. – Держись, племяш.

Киваю.

– Спасибо, дядь.

Мы сидели в импровизированном приемном отделении. Сидеть у дверей родового зала и слушать крики любимой женщины было невыносимо. Я хоть и доктор, даже академик, но, когда речь идет не об абстрактном пациенте, а о твоей кровиночке, то тут все иначе. Видя мое состояние, Леша вывел меня в соседнюю залу.

По логике, вторые роды должны быть легче. Но где логика, а где роды? Вот и я не знаю.

Ждем.

Сижу. Смотрю в одну точку.

Алексей тоже молчит. Слова тут лишние.

Сколько времени прошло?

Я не знаю.

Время тянется тягучими липкими каплями.

Хотел подойти к родильному залу, но Разумовский остановил.

– Петр, брат, сиди здесь. Ты там ничем не поможешь. Не мешай им. Если понадобишься, то тебя позовут. Сиди. Я тут. Рядом.

Киваю.

– Спасибо.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 12 сентября 1746 года

– Матушка, счастлив сообщить тебе, что Лина благополучно разрешилась бременем. Мальчик. Назвали Павлом, как ты и повелела.

Мы с Разумовским неслись сквозь ночь, загоняя лошадей. Я не хотел, чтобы новость кто-то сообщил раньше меня. Едва я убедился, что с Линой и младенцем все благополучно, сразу прыгнул на коня. Конечно, нас скакал целый отряд, но не замечал я никого. Механически меняли лошадей, я что-то ел и пил, но не помню, что и где.

Не имеет значения.

Значение имеет только то, что здесь и сейчас. И то, что у меня осталось дома. Остальное – пустое. Суета.

Матушка перекрестила меня, обняла и поцеловала в лоб.

– Спасибо, Петруша. И Лине спасибо. От всей России спасибо. Я верила и молилась. Услышал Господь. Вот, передай Павлу Петровичу. От меня. Подарки еще будут. Не сомневайся. Великое дело вы совершили. Для России и для династии. Порядок установлен. Раз и навсегда. А пока – просто положите рядом с Павлом. Святой. Намоленный. Из монастыря. Он убережет его и Лину. А я помолюсь за вас всех. Во всех церквах и монастырях Святой Руси будут молиться за здравие и многая лета. Прими.

Я склонил голову и принял в руки большой золотой православный крест.

– Утром велю сто один залп в Петропавловке дать, как дед твой установил. Пусть народ знает о рождении наследника у наследника.

Глава 5. Прогрессорство со скоростью света

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. УСТЬЕ ЛУГИ. ЕЛИСАВЕТПОРТ. 15 декабря 1747 года

Палатка на заснеженном холме.

Отнюдь не туристская, как вы понимаете.

Шатер.

Сообразно статусу сидящих в нем.

Что могут делать два дворянина самой высшей пробы в таком шатре зимой? Понятно что – пировать!

Нет, у нас не было кутежа и прочей пьянки. Мы пили красное сухое, кушали мясо и сыр, вкушали прочие блага кулинарии, соответствующие основному блюду и историческому моменту.

– Так что, куме, – на свой малороссийский манер молвил Разумовский, – так едешь в свою Германию?

Киваю.

– Да, кум. Как думаешь, кума отпустит кума с должности?

– А что ж не отпустить-то? Засиделся ты в должности. Скучно тебе. И я вижу, и она видит, и Лина твоя тоже видит. Тесно тебе. А война отлично прочищает мозги. Экспедиция твоя почти готова. Англичане дали деньги и добро. Зря, что ли, мы союзники.

– Пока – союзники. У Англии нет вечных союзников, есть только вечные интересы.

– Да, Петр. Как и у всех. Но пока нам по пути с ними.

– Согласен.

– В общем, кум, наливай, а то сидим всухую.

Наливаю.

Да, мы – кумовья. Причем перекрестно. Леха – крестный отец Натальи, а Лисавет – крестная мама Павлика. Я, в свою очередь, крестный сына Лисавет и Алексея, а Лина – крестная мать их дочери. В общем, мы теперь родня во всех смыслах.

– Может, воздухом подышим? Надоело сиднем сидеть.

Разумовский усмехнулся.

– Я ж говорю – тесно тебе. Ну изволь, пошли.

Мы накинули шубы и вышли «во двор» шатра.

Холм. Луна. Снег. Лед. Внизу горят костры.

Башня семафора, пользуясь хорошей погодой и видимостью, передавала световые сигналы в ночь. На той стороне замерзшей Луги другая башня ответила, подтвердив прием сообщения.

Скрип механизма, и вот «наша» башня передает сигнал уже в сторону дороги на Санкт-Петербург. Ответное «подтверждаю прием». С той башни сигнал просемафорил дальше, на башню в десятке верст от нас. Оттуда сообщение пошло еще дальше. Меньше чем за час сообщение получат в столице. Что-то просигналят в ответ.

Пока шла обкатка линии семафорной световой и механической связи в виде шестовой системы знаков при слишком ярком солнце.

Прожектор Рихмана помогал обеспечивать яркий свет без применения электричества. Десять башен от Елисаветпорта до Ораниенбаума. Пять минут, и первые знаки примут связисты на башне дворца и побегут с депешей к Лине. Еще семь башен, и весть из Елисаветпорта, через Петергоф и Стрельну, примут спецы главпочтамта Санкт-Петербурга. Или Царского Села.

Понятно, что сообщение передавалось познаково, и длинные письма передавать сложно и дорого. А короткие депеши вполне быстро доходили до требуемого абонента. Уж лучше, чем гнать гонца сквозь зиму двое суток.

Все просто. И эффективно.

На бумаге.

На самом деле это система из двадцати двух башен, при каждой из которых техническая команда, мини-гарнизон для охраны, почтовая станция, как для проезжающих по «дороге», так и для отправки верхового гонца, в случае тумана и плохой видимости. А все это появляется не вдруг. Плюс Алексей лично курировал строительство промежуточного пункта в Гаркале. С приличным постоялым двором и даже с флигелями для знатных гостей.

У нас год ушел на сие. И Матушка требует линию связи с Первопрестольной. А это шесть десятков башен, техников, почтовых станций, постоялых дворов, трактиров и военных гарнизонов.

И люди. Специалисты. В основном флотские. Но Матушка не отдала систему в ведение Адмиралтейства, как они того сильно хотели и добивались, а образовала Коллегию путей и связи. В прямом подчинении царице. Императрица вняла советам моим и мужа, что отдавать системы связи в чужие руки нельзя категорически. Вдруг что – стратегическая схема переворота/революции известна со времен дедушки Ленина: «Мосты, телеграф, телефон». Потом газеты и банки. И распропагандированный гарнизон, который будет «сохранять нейтралитет» пока какая-нибудь решительная группа будет власть брать.

Впрочем, Лисавета не была дурой. Ведь она сама захватила власть по той же схеме. Поэтому с нашими доводами она согласилась. Так что пока, на линии Елисаветпорт – Петербург – Царское Село идет обкатка системы.

Про Москву, понятно, что не вдруг. Мы, конечно, готовились масштабировать опыт, подготавливать персонал и производство. Но, по моим скромным оценкам, такой вот телеграф между Москвой и Петербургом заработает где-то в году 1750-м. А я еще хочу линию Петербург – Сестрорецк. И до Нижнего Новгорода – тоже.

Линия Петербург – Москва пройдет через Новгород – Вышний Волочёк – Тверь, связав эти города между собой. А от Елисаветпорта посты связи пойдут вверх по Луге, до канала, связывающего Лугу с системой «Волга – Кама». Координация грузопотока и работы систем каналов просто жизненно необходима. Не говоря уж о том, чтобы строить железную дорогу.

– Леш, ты там в Москве проследи, чтобы они делом занимались, а не челобитные всякие Матушке сочиняли. А то у меня со строительством дворца у Боровицких ворот Кремля просто беда. Много причин, но стройка почти остановилась. Надо менять управляющего. Сам понимаешь, от Первопрестольной также будет идти движение по строительству телеграфа на Тверь. А я что-то сомневаюсь, что без волшебного пинка они хоть что-то путное сделают. А то, пока я буду по Европам, тут вообще все встанет.

Он согласно кивнул.

– Послежу, не волнуйся. И Лисавет очень заинтересована в этом деле. И за дворцом твоим присмотрю.

– Спасибо, Леш.

Ну, дай-то бог, как говорится. Надеюсь к 1760 году основные линии на Урал, по Волге и Каме, на юг, через Тулу, Орел, Курск на Харьков уже заработают. А может, и на Азов. Нам еще Новороссию на бебут брать. Да и Швецию воевать так или иначе. Потеря Гельсингфорса была для меня личным оскорблением.

– Какие планы по возвращении?

Пожимаю плечами.

– Детей буду делать. Приятный процесс.

– А серьезно?

– Серьезно? Осмотрюсь, что вы тут наворотили без меня. Развитие систем связи, паровых машин разных, техники. Генеральный план Петербурга буду пробивать у Матушки новый. И поехать хочу на Урал. На пароходе из Петербурга, через Елисаветпорт, через канал, по Волге. В Нижний хочу заехать. В Самару. С купцами и промышленниками потолковать. И до самого Урала. А там вообще много дел.

– Это ж экспедиция на полгода. Что Лина скажет?

– Вздохнет. Но поймет.

Кивок.

– Повезло тебе с женой.

Внизу суета стройки не прекращалась. В ярких лучах прожекторов Рихмана и при свете астральных ламп суетились люди, сновали с рычанием паровые тракторы и паровые грузовики-самосвалы. Полевые испытания новой техники у нас. С комиссией. Все, как положено. Ломались через раз, как без этого.

Так что стройка Елисаветпорта не заканчивалась даже зимой. В основном завозили материалы, пользуясь тем, что зима сковала грязь и воду. Часть сооружений порта и часть складов уже построена. Часть строилась. Часть пока в проектах всяких.

Планы были грандиозными. Крупнейший порт на Балтике. Морские ворота Империи. Планы были настолько грандиозными, что Матушка даже дозволила даровать свое имя порту. А императрица своим именем для топонимов не разбрасывалась. Это вам не пошивочная артель имени XXVII съезда КПСС.

Строили уже полгода выше по течению реки канал, который должен связать водную систему Луги и Волги. Конечно, значение Петербурга, как порта, останется на уровне, но Елисаветпорт даст нам лишние месяц-два навигации и возможность отправки-приема грузов из Балтики в самое сердце России. А водный транспорт, как известно, самый дешевый транспорт. Тут не поспоришь.

Пароходов на Балтике пока толком нет. Особенно в виду Петербурга. Пока строим верфь в Нижнем Новгороде в «Нижегородской верфи Сормово», после чего будем использовать построенные пароходы в «Волжско-Камском буксирном и завозном пароходстве на паях». Будем там производить, подальше от вражьих глаз. Пусть пока систему «Волга – Кама – Ока» осваивают.

Люди нужны. Много. Грамотных. Но где их взять?

В Ново-Преображенском из моей школы прошел уже второй выпуск крестьянских детей по четырехлетней учебной программе. Организовал там даже что-то типа частной гимназии для особо одаренных выпускников моей школы. Потом найду применение каждому. В Ораниенбауме моя школа выпускников пока не дала, но процесс идет. Но до результата – получения грамотных технических специалистов – пока очень далеко.

Организовать университет в Москве пока не смогли. Нет преподавательских кадров нужного уровня. Пока только в Петербурге у нас универ. Небольшой по европейским меркам, но лучше, чем ничего. Часть студиозусов все так же отправляем в Европу учиться за казенный счет. С обязательством вернуться в Россию и отработать как минимум десять лет на пользу российской науке и технологиям. Или деньги пусть возвращают в казну. С процентами. Особой отдачи я от них не ожидал, скорее ждал, когда количество образованных начнет давать хоть какое-то качество на практике. Пусть не уровня Ломоносова или Менделеева, но все же...

Вообще, школами и медициной всякой занималась Лина. Матушка даже повелела образовать «Императорское общество вспомоществования знаниям и здоровью» во главе с великой княгиней Екатериной Алексеевной. Даже денег дала из казны. Учить крепостных детей за казенный счет она не захотела, считая это опасной блажью, а вот мещанских учить дозволила. С медициной проще – чем больше податного производящего что-то населения, тем лучше и для казны, и для Империи в целом.

Я это самое «Императорское общество» именовал просто и без затей – Департамент кадров. Почему так? А потому что от имени этого Общества по Империи колесили наши экспедиторы в поисках самородков. Как взрослых, так и детей для школ-гимназий. Учитывая систему имущественных отношений, нам, при находке возможного самородка среди крепостных, приходилось выкупать у хозяина всю семью. Помещики быстро смекнули что почем и начали предлагать кого и что попало за очень хорошие деньги. Приходилось разбираться. Торговаться.

Мне нужно очень много толковых людей. Иначе зачем я здесь?

Чем еще запомнился год? Да особо ничем. С подлодкой пока ничего не получилось. У меня тоже авария за аварией. Двое погибших. Думаю, пора работы пока замораживать. Я не казна, у меня деньги не бесконечные, и я их не печатаю. С аквалангами Кусто и прочими водолазными костюмами тоже беда пока. Нет материалов и технологий. Хотя и первая цель вроде есть – в этом году у острова Борсте в Финляндии затонул наш галеон «Святой Михаил». А груз у него был очень недешевый – предметы роскоши для Императорского двора Елизаветы I, который нужно было доставить из Амстердама в Москву. В общем много вкусного. К примеру, 36 табакерок из золота, инкрустированных драгоценными камнями. Недешевая музыка. Пока ищем само место катастрофы, опрашиваем выживших и свидетелей. Обещаем награду. Потом будем думать, как изымать из царства Посейдона.

Но пока кисло.

Хреновый я попаданец. Хорошие попаданцы всегда умные и прозорливые. Могли спасти сей галеон. И вообще... А я даже не знал о существовании этого корабля до его катастрофы. Что там ведомства Матушки закупают для нее, где, по какой цене и чем будут доставлять – мне как-то не докладывают.

С торпедами чуть лучше, думаю, что до ума доведем. В любом случае, на столетие раньше, чем в моей истории. Пока сложно, но доведем. Тогда появится смысл в торпедных катерах и подводных лодках. А так до подводного минного постановщика полтора века еще.

Весьма полезная вещь. Мы бы тут шороху навели на Балтике.

Из полезного – подбил Матушку на прокладку в Петербурге конки. Пока не парового трамвая. Но и эта затея вызвала массу негатива у конкурентов. Переть в открытую против таких учредителей, вроде меня и Разумовского, никто не стал, но неофициально уже заметили, что наши вагоны могут оказаться слишком пожароопасными. Вдруг. Внезапно. Если не охранять.

Думаю, что с пароходами будет то же самое. Хоть пулемет ставь на каждый пароход. Увы, капсюль для унитарного патрона мы пока не изобрели. Эх, а как бы изменил пулемет рисунок и характер современной войны! Так и вижу «большие батальоны Наполеона» против наших пулеметов! И посмотрим, на стороне ли Бог «больших батальонов»!

Шучу, конечно. Но в каждой шутке есть доля шутки. В Сестрорецке и Туле не только самовары клепать умеют. Посмотрим.

Но пока нагадала мне цыганка дорогу дальнюю.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 5 января 1748 года

Сегодня – Крещенский сочельник. На службах церковных мы уже были. Скромно в кругу семьи сидим.

Отпустила-таки меня Матушка с генерал-губернаторства. После праздника, даст бог, сдам свое место князю Юсупову. Великому, за речные пути и русский театр, радетелю.

Но сбылись мечты идиота – добро пожаловать на войну. Стараюсь этому радоваться. Уверен, что война по мне неописуемо скучает.

Уже шесть лет как.

Не убила тогда, так дам ей шанс.

Или не дам.

Екатерина показывает на меня пальцем, обозначает движение вдаль. И вопросительный знак. Далеко ли? Надолго ли?

Киваю. Шевелю губами.

«Я вернусь».

Она кивает.

Горизонтально ладонь ко лбу и к подбородку. Рука к сердцу. Указывает на себя и жест горизонтальной ладонью от груди вниз. Вновь на меня жест.

«Папочка, я жду тебя».

Да, я полюбил эту девочку. Ну и что, что она моя потенциальная смерть? В чем ее вина? Только в том, что она законная наследница престола Всероссийского? Тут как посмотреть. Может и нет. Но при правильном прочтении намного более законная, чем я сам.

Но я принял ее. И Лина тоже.

Она член нашей семьи.

Она называет меня и Лину папой и мамой. Мы уже устали объяснять, что это не так. Но сердцу ребенка не прикажешь. Она так нас видит. Родителей своих она и не помнит. Брата старшего и сестру тоже.

Катенька кормит меня засахаренными вишнями.

Я жую и киваю ей благодарно. Она счастливо прижимается к моей груди.

«Приезжай. Я жду».

У меня глаза на мокром месте. У Лины тоже.

Господи, какая светлая девочка. Умная и красивая. За что к ней так несправедлива судьба?

* * *

Скачу по полу гостиной на четвереньках. Катя на мне верхом. Смеется своим странным смехом. Она не слышит своего голоса, и ей трудно контролировать то, чего она не понимает. Мы ее учим, но трудно научить контролировать голос, если ты его никогда не слышала и не понимаешь, как он звучит вообще

Глухонемые часто общаются со слышащими письменно, хотя вполне могут говорить вслух. Просто к их голосу нужно привыкнуть.

Катя – вовсе не глухонемая. Она слышит. Плохо и не все. Себя она не слышит. Разве что через кости черепа. Перепонки если еще не умерли, то почти на пути. Мы делаем, все, что только возможно. И мы, и нанятые нами специалисты.

«Падаю на бок» и переворачиваюсь на спину. Катенька с хохотом пересаживается мне на живот и начинает меня щекотать.

Я, играя, верчусь и делаю вид, что мне щекотно.

* * *

Идиллия.

Мы с Катей рисуем углем. Лина читает Ташке книжку со стихами. Рукописную. Есть типографская, но эту написала она сама. В смысле, собственными руками. В высшем свете до сих пор гадают, кто скрывается под псевдонимом «Агния Барто», что переводчиками выступили цесаревич и великая княгиня. Стихи, конечно, «наши с Линой». Удалось ее как-то на игру в рифмы развести. Так «случайно» у нас книжка и появилась. Детям нравится. Взрослые умники ошибки находят. Но немцы же мы. Что с нас взять? Как умеем, так и переводим. Кого? Поезди по Европам и поспрашивай.

У нас ярко, тепло и хорошо.

Читать у нас дома все любят. Но со свечами чтение зимними вечерами – похороны глаз. Вот я и вспомнил о «лампах с наддувом» француза Аргада или Арганда. Решив что не стоит его озарения ждать, года полтора назад я «изобрел» «астральную лампу». Светит не хуже «лампочки Ильича». Лампа эта уже на моих мануфактурах и в домах. Она и в Зимнем на балах теперь светит.

Стоит дорого. Как и все у меня для высшего света.

– Все равно его не брошу! Потому что он хороший, – завершает Екатерина Алексеевна.

Таша радуется. Катя меня весело мучает. Полуторогодовалый Павлик тоже смеется вслед за сестрами.

Наконец, дети нас отмучили и отпустили с миром, занявшись друг дружкой.

– Дорогая, тебе чаю налить?

– Так поздно уже, не усну я с твоего чая, Петер, – отвечает жена. – Ты сам говорил, что нельзя сейчас много мне.

Киваю. Говорил.

– А зеленого, Линушка? – уговариваю супругу.

– Ну если зеленого, – вздыхает она, – тогда и детям немного налей, нет лучше им сока, Пауль чай не любит.

Киваю. Какая же она у меня красивая. И умная. Повезло мне с женой.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 января 1748 года.

– Счастье. Ты – мое счастье. Спасибо Господи, за тебя...

Горячий шепот любимой.

– Я так волнуюсь. Ты уезжаешь. Как я буду без тебя...

Жаркий поцелуй. Долгий и вкусный.

– Любимая, но я же вернусь к тебе.

– Это когда будет... Невыносимо долго...

– Я и раньше уезжал. Я, вообще, почти все время в дороге.

– Да. Но ты уезжал не на войну.

Целую успокаивающе.

– Ну не такая там и война. Так, паноптикум. Цирк уродцев. Там без меня есть кому командовать. Я лишь поприсутствую, как представитель России. А то нас забудут пригласить за стол переговоров по итогам войны.

Как Матушка в 1746 году договор подписала, а англичане стали на будущий поход денег выделять, мы с Бестужевым интересную комбинацию замутили. Если выгорит. Пока я об экипировке да новациях беспокоился, Репнин армию подготовил. Да вот слег после Новогодия с инсультом. Чуть с Матушкой не поссорился на Крещение, настаивая не добивать генерал-фельдцейхмейстера походом и заменить Василия Аникитича на Ласси, тот уже ходил туда в тридцать пятом годе. И успешно.

– Но там же есть генералы.

Да. Генералов да бригадиров со мной идет немало. Хоть я бы и полковников с майорами предпочел на их места брать. Не очень генералы новому учиться охочи. Но не все я решаю.

– Но там нет ни одного кронпринца на поле боя. Я буду далеко от битвы. Что может случиться?

– Да, ну ка, повернись, любимый.

Лина требовательно переворачивает меня на живот. Нежные поцелуи по всей длине рубящего шрама на спине.

– Ты тогда тоже сидел себе в палатке и не планировал умирать. О твоей личной битве у Гельсингфорса до сих пор слагают легенды участники событий.

Хмыкаю.

– Кто, например?

– Хотя бы твой Арцеулов. Он мне много рассказывал о той битве в ночи.

Смеюсь.

– Господи, нашла кого слушать! Арцеулова! Да он прибежал, когда меня уже убили!

Поцелуй в шрам.

– Не шути так, я тебя прошу. Умоляю. Не гневи Господа. Ты тогда выжил чудом. Меня не волнует, что ты убил тогда несколько нападавших. Это горе их и их жен. Ты – молодец. Но если бы ты погиб тогда ночью? Как бы я жила?

Переворачиваюсь назад и шутливо напоминаю:

– Дорогая, у нас сегодня «русский день».

Да, у нас есть языковые дни. Через день мы говорим в семье на русском и на немецком языках. С детьми тоже. И со слугами. Они тоже учат и немецкий, и правильный, с моей точки зрения, русский язык. Точнее его вариант из будущего. И в школах моих «цифирных» преподают детям именно этот вариант. Язык будущего. В грамматику Адодурова – Ломоносова я его весь не всунул. Артачатся местные. Непривычно им. Пришлось, чтобы не забыть родную речь, даже для себя самого правила и словарик записать. А то у самого «экзерциции», «лошка», «зело» и «понеже» уже незаметно в речь проскакивают.

Во всех смыслах.

А еще мы раз в неделю, в «свободный день», по очереди говорим на французском и английском. Два дня в месяц на каждый язык. Дети и слуги тоже. Такая вот у нас программа просвещения народных масс.

Лина вздохнула и покачала головой.

– «Русский день» – он там. За дверью. В супружеской постели я говорю с любимым на том языке, на котором говорит любовь в моем сердце.

Целует в губы. Осторожно прижимается. Живот мешает. Да, мы ждем третьего ребенка. И я не уверен, что успею вернуться из «командировки» к родам. Точнее, даже уверен, что не успею. Тут, как-то нет самолетов, а армия по дорогам движется долго.

Но не ехать я не могу. По многим причинам. Я, вообще, с трудом добился от Матушки дозволения на сей вояж. Шесть лет она меня не подпускала к армии на пушечный выстрел. И лишь сейчас согласилась. И велела усилить охрану Лины и Павлика.

Династия не должна прерваться.

Ни на миг.

Но и она понимает, что не может цесаревич-наследник прятаться за женскими юбками. Если не дай бог что, то свалить нового императора, без опоры его на армию и флот, очень просто. Лисавета слишком дорожит Империей, чтобы такую бомбу заложить под будущее царствование. А мыслит она если не столетиями, то точно десятилетиями вперед. Маленький Павлик тому доказательство.

– Наконец-то я увижу твой родной Дармштадт.

Лина вздохнула.

– Столько лет прошло. А как будто вчера уехала.

Целую ее висок.

– Не жалеешь?

Рассудительность Каролины и тут взяла верх.

– Даже если не привязывать вопрос к тебе, то, так или иначе, мне все равно нужно было бы выходить замуж и уезжать из отчего дома. Всех наших дочерей ждет то же самое. Наталью нашу. У нас с тобой все счастливо сложилось. Мы даже поженились по нашему желанию, а не по желанию родителей моих или Матушки. Это редкость для кронпринцев и принцесс. Нас обычно ни о чем не спрашивают. Продают, как скот. Мы даже имена для своих детей выбирать не можем. Или я вот, Екатерина Алексеевна. Мое мнение кто-то спросил? Или твое? Может, мы не хотели это имя? Молчи и улыбайся... Спасибо, хоть частным порядком я все еще Лина...

Она говорила опасные вещи, но она была права. Наше мнение Матушку часто не интересует. Мы чуть свободнее крепостных, у которых мужа продают одному барину, а жену с детьми другому...

А я ведь так хотел дочь Наталью назвать Ольгой...

Какое это имеет значение?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 января 1748 года

– Я вернусь к тебе.

Ответное:

– Я люблю тебя.

– И я люблю.

Лина плачет. Расставание – тяжелая штука.

– Иди, любимый. Долгие проводы – долгие слезы, как говорят в народе. Fac quod debes, fiat quod fiet. Я буду ждать тебя.

Целую жену. Решительно разворачиваюсь и выхожу не оглядываясь.

– Государь.

– Все готово?

Полковник барон Мюнхгаузен кивнул.

– Да, государь.

Киваю. Командую своим кирасирам:

– По коням, господа!

Глава 6. À la guerre comme à la guerre

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. МАРКГРАФСТВО МОРАВИЯ. БРЮНН. 17 (6) марта 1748 года

– Seid gegrüßt, Eure Königliche Majestät!

– Seid gegrüßt, Eure kaiserliche und königliche Hoheit!

Подношу правую руку к треуголке, Мария-Терезия просто машет ручкой.

Мои голштинцы сегодня хороши. И они здесь, и эрцгерцогини солдаты тоже. Гольштейн – часть Священной Римской империи, в которой царствует вместе с мужем Францем I Стефаном Лотарингским моя сегодняшняя спутница. Ну как царствуют? Он царствует, а она правит. Франц прижил корону от наследовавшей ее жены. Не все посчитали это правильным. И вот уже семь с половиной лет в Европе и колониях идет Война за австрийское наследство. Мы из нее выпали после избиения Швеции, но вот волею Матушки и стараниями Бестужева снова в ней участвуем.

Вижу гордость в глазах эрцгерцогини. Все же первыми ее приветствуют немцы. Елизавета ни за что бы мне не дала даже потешную роту в Ораниенбауме из голштинцев учинить. Но в своем-то Гольштейн-Готторпе я сам уже себе хозяин. Да и в Южной Карелии у меня собственное ополчение. Потому следующие в строю добровольцы из Борго. А потом еще поляки Понятовского. Он ведет хоругвь на свой кошт. Дальше же русские богатыри. Уставшие, но довольные.

Ни одну мою часть Лиза не подпустит к Петербургу и на сто верст. Даже мои кирасиры под присмотром. Скажу ли я когда-нибудь свое Alea jacta est?^[4]Я не знаю. И Матушка не знает. Сама она уже однажды так сказала.

Позади тысяча двести верст зимнего похода. Шли мы споро, готовились долго. В самую стужу. Но потерь почти нет. Медслужба отлажена, питание полевыми кухнями и теплые палатки тоже. Но все равно трудно вести через заснеженную Литву и Польшу сорок тысяч солдат. Пусть они кто на лыжах, а кто и конный. Лыжные отряды всегда в нашей армии были. Но вот чтобы столько... Два года лыжи гнули, много ясеней извели. Потом учили. Колонной ходить. Валенки опять же. Дефицит пока. Но мы старались. Даром я, что ли, войлоком для термосов занимался?

Понятно, что на всех навалять не смогли. Потому пехота у меня обута кто в валенки, кто в бурки, кто в пимы. Поверх еще гетры из пропитанной льняным маслом и воском парусины. Прокладчики лыжни в унтах. У кавалерии сапоги и шерстяные носки. Артиллеристы и обозники, едущие в основном на санях, в валенках. Ну и те, кто в лазарете – тоже. В дедовых башмаках у меня зимой никто не ходит. Шапки, варежки, шарфы, шинели, бушлаты, стеганки, тегеляи... В общем, что смогли. Обмороженные, впрочем, были. Как и покалеченные. Болезных отправляет сейчас домой граф Михаил Бестужев-Рюмин, наш посол в Польше. Он нашим высланным вперед квартирмейстерам и интендантам сильно подсобил. И артиллеристам. Пушки, кроме новых, мы тоже начали раньше основных сил выдвигать. Под защитой моих кирасиров.

– Здра-ви-я же-ла-ем, ва-ше ко-ро-лев-ско-е ве-ли-чест-во!!! – гаркают уже русские полки.

Мария-Терезия – эрцгерцогиня в Империи в целом, но она еще королева Богемии и Венгрии. Наследная. Так что она величество. Здесь. У себя в вотчине.

– Здра-ви-я же-ла-ем, ва-ше им-пе-ра-тор-ско-е и ко-ро-лев-ское вы-со-чест-во!!! – приветствуют уже меня мои бойцы.

Снова делаем с хозяйкой приветственные жесты руками. Мария-Терезия Вальбурга Амалия Кристина смотрит на моих бойцов то ли оценивающе, то ли настороженно.

Вроде не враги и не варвары пришли. Но вижу, заботит ее наша сила. В строю все по Уставу в парадной форме. Даже парики проветрить успели. Третий день лагерем под Брно стоим. Подшились. Отъелись. Оружие начистили. Отмылись. Полевые бани, как и кухни, это все же большое дело. Но их, понятно, в строю нет, как и лыж, они в лагере обоза. Пушки новые там же под охраной и парусиной стоят. И еще кое-какие новшества.

– Петер, у вас стойкие воины, – обращается ко мне эрцгерцогиня, – я видела армию после похода, усталость и боль не спрячешь, а ваши выглядят лучше, чем те, что со мной из Вены шли.

Чему удивляется? Я же своих в демисезонном обмундировании не морозил. Тем, «что провиантмейстер не украл», не кормил.

Даю знак адъютанту. Нам подносят два термоса. Наклоняюсь с лошади. Протягиваю один спутнице в сани.

– Будете, ваше величество?

– О, это ваш знаменитый термос? – радуется королева. – У нас есть такие.

Да уж разошлось мое новшество по дворам Европы. Фридрих Прусский сам с таким ходит. В Париже пока правда мои изделия не в моде. Да и в Вене не очень. Но с Веной мы походом, так что и этот вопрос решим.

– Да, Мария, – подтверждаю очевидное, – специально для вас заваривал лично. Вам открыть?

– Спасибо, я позже.

Эрцгерцогиня снова беременна. У меня за последние годы глаз стал наметанный. Да и промерзла наверняка. Значит, вода назад просится. Куда же еще-то лить?

– Да, русские солдаты – настоящие витязи, – отвечаю на первую ее реплику, – но давайте пройдем в шатры, в своем вы можете немного отдохнуть, а в большом как раз нам стол накроют.

Мария кивает. Ежится. Все же промерзла. Термос оставляет себе. Немудрено, там ее вензель и герб на золоте и мое посвящение. Подарок. Не последний за сегодня.

Поворачиваюсь к Ласси. Говорю по-русски:

– Как отъедем, командуйте вольно.

Фельдмаршал салютует мне.

Солдаты все же устали. И незачем их в мороз во фрунт держать. Мне же потом их лечить.

А нам с Марией, с поручения Матушки, надо еще поговорить о многом. Не только об этом походе, но и как будем вместе турок бить. Да и мосты навести, в части возможного в будущем брака Павла моего, тоже стоит.

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. ЛАНДГРАФСТВО ГЕССЕН-ДАРМШТАДТ. 14 (3) апреля 1748 года

– Петер! Петер! – слышу взволнованный голос тестя.

И чего в такую рань? Солнца еще нет! Квасили же вместе вчера до третьего часа ночи. Вот же неугомонный.

Встаю продираю глаза. Распахивается дверь.

– Петер! – озаряет мои покой улыбкой и глазами Людвиг VIII Гессен-Дармштадтский. – Каролина родила!

Вскакиваю с места.

– Сын у тебя, сын! – радуется, пританцовывая, тесть.

Так, вот и Леша подоспел. Так вроде Елисавета Петровна грозилась назвать. А может, и Петя.

– Это дьэло нато обмъить! – настаивает Линин родитель.

Выучил за вчера старая бестия.

Я пока быстро собираюсь. Надо много еще о чем расспросить курьера.

Впрочем, вот и он. Цильх. Кланяется.

– Пьотр Фьодорович, – начинает он.

– Как Лина?

– Всио хорошо, она и сын ваш Алексей здорови.

Вот же Иван Андреевич, нашел, как за мной на войну убежать. Не сиделось ему у меня в камер-брандмейстерах. Ну, дело у меня для него есть. С тестем вчера его и начали обмывать. Сделал он для меня без лишнего шума по Германии сто зеркал и стекол прочных нужной формы. А то бы не довезли мы сюрприз за две тысячи верст до полей сражений. Колб же почти весь резерв умудрились разбить. Впрочем, когда по горам шли, то было немудрено. Последние дни солдатам пришлось уже на себе лыжи тащить. Тестю вот их оставлю на хранение.

– Спасибо, Иван, – обнимаю Цильха, – у матери был?

– Да, как же можно, я полмесяца летел с вестью этой, – отвечает от волнения гонец.

Говорим мы уже на немецком. Тесть понимает, распоряжается Цильха разместить, накормить. Обнимает. Не удивлюсь, что Иван еще титул получит за очередную добрую весть. Чин его в Табели о рангах у нас шестой. Так что дворянин он теперь потомственный. А теперь вот еще будет «фон риттер» или «фон эдлер». Впрочем, тесть может и подарок просто какой дать. Немец же.

Что ж, если иного приказа нет, то надо будет Ивана в армейский чин определять. Временно. Мундир ему тут быстро соорудят. Полковничий. Инженерный. В гвардию мне не почину пока принимать.

– О! Айдам! Поздравляю! – вваливается моей жены старший брат.

– Данке, швайгер, – отвечаю шурину, – и тебя с племянником!

У нас тут пока «на троих», намечается. Два Людвига (тесть и шурин – schwager мой) и я, стало быть, счастливый отец, а для них eidam – зять. Как узнает, так, думаю, и второй брат моей жены Георг Вильгельм быстро дела в своем добровольческом корпусе перепоручит и сюда приедет.

Что ж. Битва будет не завтра. Время пировать. Надо распорядиться налить моим солдатушкам по чарке за радостную весть эту. Больше не надо. А то с местными добавят за новорожденного. А нам завтра уже выступать в Голландию эту.

НИДЕРЛАНДЫ. ОКРЕСТНОСТИ МААСТРИХТА. 25 (14) апреля 1748 года

Была ночь. Холод и туман лежали у моих ног. Третий день французы вели сквозь внезапный снег штурм Маастрихта.

Нет, сейчас пушки молчали. Темень внизу прорезали только костры на стенах города и в лагере осаждавших. У стоящих со мной сейчас, кроме артиллеристов, даже огнива в карманах не было. Табак моим спутникам тоже пришлось оставить.

Третьего дня в Ахене французы взбрыкнули и не захотели допускать меня к переговорам, мол, моя армия – наемники. Англичане действительно оплатили весь бросок Русской армии через Европу. Но готовится к нему мы начали задолго до этой, озолотившей и меня, щедрости.

Что ж, насильно мил не будешь. Пришлось прервать сами переговоры. Все стороны получили мои требования. Но «союзнички» (голландцы и англичане) были не довольны и не стали прибавлять нам сил из своих. Кто же думал, что русский выскочка пойдет с сорока двумя тысячами против восьмидесяти? Ну за меня еще тринадцать тысяч войск, осажденных в крепости. Так что два к трем в пользу французов.

Собственно, мне было понятно, что у европейцев намечается договорнячок. Но я что, вел сюда русских солдат, чтобы просто посмотреть на это? Нет. У меня были собственные интересы. Законные и скромные. Мои хотелки получили все бывшие там дипломаты. Сорок тысяч штыков все же аргумент, чтобы не отказать хотя бы в этом. Россия не многого и просила. Но не за этой же мелочью я сюда шел. Нужно показать наконец Парижу и Лондону, что Россия – это Империя, которая может биться за свои интересы. Как показать в том числе и то, что я вырос и умею не только полусабелькой в ночи махать. Двадцать лет – самое время для возмужания.

«Бебут в ночи». Какая ирония. И слово звучное. Многозначное.

Передо мной снова ночь. Но только роли в ней поменялись. Теперь мне определять условия сражения.

Вчера долго совещались с Ласси и фон Ливеном. Юрий Григорьевич, как младший по званию, начал с неверия в предложенный мною «план победы». Барон фон Ливен, конечно, дело говорил. Он сам принимал участие в разработке плана. Но погода нам выдалась суровая. Наши заготовки могли просто физически не сработать. Петр Петрович Ласси тоже был осторожен и считал, что разлив Мааса делает для нас оставшуюся на его правом берегу французскую армию фон Левендаля посильной в атаке на рассвете. Он тоже знал, что говорил. Рейхсграф Ульрих фон Левендаль служил под началом Ласси в войне с турками. В России этот мой почти земляк из Гамбурга служил до 1743 года, получив абшид генерал-аншефом. В том же чине пребывал здесь и я. Оба моих заместителя были правы. Но мне и России нужен не выигрыш. Нам нужна только Победа. Яркая, однозначная. И лучше если не придется в этой земле полвойска оставлять. России умелые солдаты нужны. У нас вот под боком в Персии замятня. Да и союзникам лучше большой армией о чести напоминать. А то они снова наших интересов не заметят.

Оттого мы и просчитывали потом варианты с лучшей теперь расстановкой наших сил. Затем и сделали бросок в припорашиваемой снегом грязи, дав по прибытии войскам два часа на отдых и переодеться в чистое. По мере возможности, конечно.

Французы понимали, что мы должны подойти. Но не ожидали нас сегодня, лихорадочно пытаясь третий день пробить оборону Маастрихта. По европейским меркам не могут солдаты так быстро идти. Да еще погода эта. Картина Репина «Не ждали» в общем. Сбившиеся у костров редкие пикеты наши казачки тихо снесли. Заняли господствующие высоты. Порывы ветра и ожидаемая мной шумная вылазка осажденных заглушили все наши передвижения. Мы готовы. Теперь я ждал только, когда ветер снесет к Маасу большую часть тумана. Иначе придется наступать за полчаса до рассвета. А лишний час нам бы не повредил.

Вот отчетливо проявились лагерные огни у лежащего у подножия занятых нами высот Хеера. По прежнему плану мы должны были начинать севернее у Берга. Но разлившийся ручей Кобергвег наши планы изменил. Скатываться с пригорков в этот весенний поток ночью, да на виду у противника – днем, сейчас малоинтересно.

Мои-то ребята – кирасиры и пехотная гвардия – опытные: еще в Санкт-Петербурге тренировались «ночью тонущих и раненых спасать», под «царевы лампадники» их искать. Казаки же светом не обстреляны, не говоря уже о французах. Но казаки в ночном бое умелые ребята, главное, чтоб кони не испугались. А французам – незачем к такому и привыкать.

Даю отмашку ударным ротам на выдвижение к вражеским позициям.

Полчаса. Интенсивность канонады за Маасом начинает спадать. Не вовремя. Впрочем, французы сейчас рекой надвое разрезаны. На нем только старый мост в крепости и смог в последние дни устоять. Так что мы, по логике и замыслу, не должны проиграть. Но что нам даст этот ночной бой – одному Богу известно. На все воля Его.

Световой сигнал, что пехота на месте. Пора начинать. Пока шуметь нельзя – как начнем, братушкам еще до неприятеля пятьдесят аршин бежать. Раздаю приказы. Конница в седле. Фитили подпалены.

Крещусь.

Ну с Богом!

– Открывай!

Девяносто прожекторов распахивают створки вместе.

Девяносто «астральных ламп» вспыхивают новыми звездами в лицо французов. Мало. Но такие лампы в моем будущем ставили на маяки. Да и не освещаем мы все поле боя. Только триста пятьдесят саженей фронта. Узкая полоса света, бьющая в самое слабое у французов место.

Тактику придумал не я. И два раза она не работает. Но почему бы этот шанс один раз в военной истории достался не мне? Да, пусть я не маршал Жуков, но за мной опыт военной науки почти на три века вперед. И опыт Жукова тоже.

Богатыри принца Дадиани сейчас молча уходят в рывок на ослепших и ошеломленных французов. За ними вперед идут кирасиры подполковника фон Берха. Их задача пробить брешь вглубь. Пока пехота Георгия Вахтанговича будет расширять брешь и рубить ошалевших солдат генерал-лейтенанта Пьера де Верже. Именно они имели неудачу быть резервом правобережных французов и стать нашей первой жертвой в этом сражении.

Коням мы подсвечиваем еще пятью прожекторами путь. Метров на сто вперед стелим его рассеянным светом. Там они войдут в основной луч. Шоры им не дают ослепнуть, но им и в начале нужно видеть, куда они идут.

Слабы прожектора. Не прожектора ПВО Великой Отечественной. Отнюдь. Но эффект неожиданности никто не отменял. И зенитных орудий «ахт-ахт» у французов нет, чтоб стрелять по прожекторам.

Затея была рискованной. И только расчет на неожиданность и испуг. А так, в следующий раз перестреляют моих, как в тире. Тем более что двигаются они тактическими коробками. Лишние несколько минут, и пушки начнут палить картечью.

Самый опасный момент всей затеи.

Прибегает вестовой.

– Ваше императорской высочество, – выдыхает он, – заслоны смяты, ребята рубят французов в палатках и у костров, те ошалели и не оказывают почти сопротивления.

Киваю. Адъютант мой Александр Бакарович Багратион-Грузинский отводит гонца в сторону и фиксирует в журнале донесение. Дает ему чайку из «личного термоса царевича» хлебнуть. Прижившаяся уже у нас форма поощрения. Почти медаль. Внукам будет рассказывать.

Пока в целом тихо. Пушки молчат. Французы не поняли, что там у них за светопреставление вдруг случились.

Впрочем, вот и первые раскаты слышны. Что же, настало время вводить в бой стоящий за холмом запасный корпус барона фон Ливена.

– Петр, – подзываю я молодого Румянцева, – скачи к Юрию Григорьевичу, передай что, как луч дальше перенесут, пусть выступают без промедления.

Будущий Задунайский, козырнув, скрывается в ночи. Мы стараемся не шуметь. Но туман над рекой скрывает нас от Морица Саксонского, а правобережным французам разве что только бьющий с горы свет и видно. Остальное на его фоне меркнет. Потому, после отправки в бой кавалерии, факелы в наших пикетах разожжены. А Ливен – генерал хороший, но все же излишне осторожен, так что не мешает ему и напомнить, что пора и основным силам взяться за дело.

Слышится канонада. Очухались французы? Нет, это из крепости. Со стен им лучше видно, чем французам. А комендант Хоббе Эсайас ван Айлва и эрбгерцог Карл Аренберг труса не празднуют. Вижу там на нашем берегу вспышки. Значит, голландцы из Вика начали встречную вылазку, и фон Левендалю будет не до того, чтобы за таинственным сиянием, льющимся с холмов у Кандиера, наблюдать.

– Петр Федорович, – говорит Ласси, – голландцы навстречу ударили, пора бы свет переносить, а то слепит их.

Киваю. Что-то я замешкался.

– Командуйте, Петр Петрович, – отвечаю, – перенесем южнее, Ливену сейчас там нужнее будет подсветка.

– Да, там д’Альбер, он опытен биться ночью, – соглашается генерал-фельдмаршал.

– Ну вот мы его и выведем на свет, – пытаюсь пошутить. Надеюсь, что шучу не слишком нервно.

Ошеломить – значит победить. Сегодня нам удалось ошеломить. Но это всегда только половина победы. Боем в эти времена трудно управлять, да еще в предрассветный час. Там внизу, у Маастрихта, у каждого своя война и своя победа.

– Соединились с голландцами.

– Артиллерия центра захвачена.

– С левого берега начинают палить.

С каждой минутой прилетают вестовые и приносят новые сообщения.

– Петр Петрович, – спрашиваю наставника своего, – может. пора Нартову выступать.

– Рано, Петр Федорович, сначала пусть наши пройдут город и расположатся за Адскими воротами.

Верно. Спешу. Мы беспорядочный обстрела потерпим, а вот нашим штурмам на левом берегу нужно будет шанс дать.

– Можем единорогами поддержать, – советует Ласси.

– А не далеко?

– Немного, но мы на стоаршинном возвышении.

Киваю.

Ласси распоряжается. Собственно, он и ведет это сражение. Я тут так, лицом торгую. Придаю солидности бою. Мало что от меня сейчас зависит.

Наша экспериментальная батарея начинает пристрелку.

И вижу, что начинает доставать! Не всегда. Половина ядер и бомб достается Маасу. Но французы переносят огонь «на батареи противника». Они не могут знать дальность наших гаубиц. Потому палят туда, где должны быть, по их мнению, наши орудия. А там как раз генерал-лейтенант д’Альбер де Люин пытается организовать контрнаступление.

Старик Мориц пороха не щадит. У нас не нашлось бы столько для этого фланга сражения. Ну что ж, «туман войны» порождал и не такие недоразумения. «Дружественный огонь» никто не отменял.

Видит эту пальбу и фон Левендаль. У него сейчас тысяч пятнадцать под рукой. Но по ним уже бьют со стен фортов, бьют захваченные нами французские орудия и наша, спустившаяся неспешно с гор артиллерия.

– На юге враг сдался, – приносит благую весть новый гонец.

– Генерал д’Альбер? – не успеваю договорить.

– Убит, – выдыхает измазанный в грязи, изможденный, но радостный боец.

Ну что ж, не одному же д’Артаньяну (то ли генералу, то ли маршалу, не помню) под этими стенами погибать. Вот и герцог де Люин присоединился к реальному графу-мушкетеру.

– Молодцы, – говорю кивая, и Александр Бакарович забирает очередного «Фидиппида» на отпаивание. Не битва при Марафоне. Гонцов тоже беречь надо.

Другой курьер что-то доносит Ласси. Слышу, как тот посылает к Нартову. Похоже, что скоро наши ударят с голландцами из Адовых ворот в сторону форта Петр. А значит, им нужен шум для отвлечения.

Ракеты мы до ума не довели. Но они уже втрое от своих будущих майсурских сестер дальше летят. И с таким скоплением противника у левого берега нам не критично их большое рассеивание.

Залп. Залп. Залп.

Мысленно вижу радостное лицо Степана Андреевича. Он с таким о первом полноразмерном планере докладывал и об их с Катариной первенце. Двое уже у них. Родит жена его, пока мы в походе. Лишь бы сам счастливый папаша не полез перезаряжать. А то как мне потом Кате в глаза смотреть? Да и нет у меня пока никого лучше для освоения неба.

Кажется, что и удар на форт Святого Петра удался. Надеюсь, принудим французов к отступлению.

Вижу за спиной, за холмами выглянуло солнце. Для бывшего русского генерал-аншефа Левендаля наступает последняя фаза сражения. Его войска прижаты к бурлящим Корбервегу и Маасу. И первые лучи солнца заменят нам сейчас прожектора для ожидаемого, конечно, им с востока вторжения. Но солнце будет светить нам в спину, а им в глаза. Такое вот у нас светоносное сражение...

– Пан Александер, – обращаюсь я к Понятовскому.

– Так, ваша цезорска высокошьч, – с надеждой в голосе отвечает поляк.

– Скачи к Георгу, передай ему и Карлу Иерониму, что ваш час настал, нужно переплывающих французов с правого берега Коберверга сбивать.

Польский ротмистр козырнул и умчался к прикрывавшим нас за ручьем с севера «имперским добровольцам». Польский полуэскадрон тоже там. Начальствовал над волонтерами мой младший шурин принц Георг Вильгельм Гессен-Дармштадтский, а командовал выросший уже до полковника гвардии барон Мюнхгаузен. Самое их время ловушку захлопнуть.

Поднимаю апризматический бинокль. Вид дает четкий, но тяжеловат. Лучше его и лорнета Геннингера пока ничего не смог презентовать. Но старается Кондратий Иванович. Он долго сидел без дела. Однако руки помнят.

Наблюдаю за добиванием французов. На нашем берегу, конечно. Надо отдать должное Морицу Саксонскому: отбили французы нашу вылазку из крепости. Но, похоже, что у него теперь и на левом берегу проблемы с артиллерией. Правый берег был к утру наш, четверть французского войска и треть пушек нами уничтожены или захвачены. У нас же выбыли безвозвратно две тысячи воинов. У голландцев до тысячи. В основном в последней вылазке. Госпитали полны. Раны, ушибы, переломы, вывихи. С учетом гарнизона, преимущество под Маастрихтом стало наше.

Отдаю адъютанту бинокль. Понукаю коня. Неспешно спускаюсь к городу.

– Поздравляю вас со славной викторией, ваше императорское высочество, – приветствует меня Ласси у ворот Маастрихта.

– Спасибо, Петр Петрович, – отвечаю устало, – но это прежде всего ваша и солдат русских виктория.

Останавливаю рукой попытку возразить. Ничего бы я без Ливена и Ласси сегодня не навоевал. Да и без лежащего сейчас с инсультом в Санкт-Петербурге Репнина. Мне, конечно, сто лет. Но я по-настоящему, как деды или как мои отец и младший сын из прошлой жизни, не воевал. И уж точно не планировал баталий. Бебут, конечно, теперь не только «Гельсингфорс взял», но «Маастрихт отстоял». Но это все солдатские сказки. Я инженер, а не генерал, и, возможно, это мое первое и последнее сражение. Как знать?

* * *

Собрав сумевшие, переправиться на левый берег разрозненные подразделения, прославленный маршал Франции Мориц Саксонский следующим полуднем снял осаду и увел свои войска в сторону Льежа. Враг оставил поле боя. Генерал Пьер де Беранже пленен, д'Альбер герцог де Люин убит. Маршал фон Левендаль тоже. А мог бы жить. Победа полностью за нами. Но для признания ее мне потребовался суточный переход в возвратном направлении.

Винить Морица в трусости было бы напрасно. Я точно знал, что к нему, как и ко мне, прискакал вестовой из Ахена. Там срочно возобновились переговоры, и их участники срочно пошли на перемирие с отводом всех иностранных сил от голландской крепости. Из-за вмешательства «страшных русских» война могла затянуться, и «союзники» заявили, что «французы готовы принять все ваши требования». Графу Головкину с князем Голицыным и бароном Берхгольцем удалось нашу вчерашнюю победу хорошо подобрать. Фридрих еще закинул французам приманки на будущее приватно. Для того же, чтобы и англичане с голландцами их приняли полностью, пришлось вернуться в Ахен и предъявить свой аргумент размером в сорок тысяч победителей, вдохновленных и желающих повоевать дальше. Так что за нами признали исключительные права в Курляндии, перепала нам и пара «нейтральных» тропических островов в Вест-Индии и Галапагосы, и право на открытые нами Аляску, южные антарктические острова и земли, на Восточную Австралию и Новую Зеландию, а также на открытые фактории южнее тридцать восьмой южной параллели в Америке. Англичанам, голландцам, французам эта щедрость не стоила ничего. Жирные куски, перепадавшие по договору Испании в Европе от Австрии, примирили и ее к осени с нашими пограничными к их колониям приобретениями.

ВЕСТ-ИНДИЯ. ОСТРОВ ТОБАГО. НОВАЯ МИТАВА. 10 (21) сентября 1748 года

– Флаг Российской Империи поднять!

Стройные ряды солдат на площади и матросов на кораблях стояли по стойке смирно. Вдвое большая толпа колонистов напротив флагштока тоже подобралась. Местные с интересом наблюдали за представлением новых поселенцев. Ни эти первые, ни они последние. Здешней вольнице уже кого только не приходилось прогонять. Но двести штыков при пяти орудиях, да еще три шестидесятипушечных фрегата, остужали патриотические порыва тобагцев. Против такой силы не попрешь. Но военные не долго же здесь будут квартировать. Здесь их и поселить-то кроме кораблей негде.

– Флаг Императорской Русской Южной Компании поднять!

– Равнение на знамя!

Капитан бригадирского ранга Овцын отсалютовал знамени со всеми вместе. Он уже не первый раз на Тобаго. Заходил в Первую антарктическую экспедицию. Теперь вот назначен генерал-губернатором. Аборигенов он здешних знает и понимает. Дмитрий Леонтьевич и сам по молодости куролесил. С пиратами он разберется. Они еще не знают, что весь год каждый месяц корабли сюда и в Петропавловск на острове Святой Лукии будут доставлять материалы и поселенцев. Уже вечером из местных камней и привезенного леса на холме начнут форт воздвигать. И церковь. Империя и Компания намерены прочно занять на Карибах место.

Часть вторая. Сердце из стали

Глава 1. Опала и ссылка

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШАЯ ПЕРСПЕКТИВНАЯ УЛИЦА. БАШНЯ УНИВЕРСИТЕТА. 03 ноября 1748 года

– Михайло Васильич, – с досадой попрекал я Ломоносова, ворвавшись в его кабинет, – ну как ты мог допустить?!

Ректор Императорского Санкт-Петербургского университета изумленно смотрел на меня и не понимал, о чем речь.

– Государь...

– Как ты не досмотрел, а?! Ты же сам по доносу сидел!!! – продолжал я наезд.

– Здравствуйте, ваше императорское высочество... – начал отмирать русский гений, уловив ветер и суть.

– И вам не хворать, дорогой вы наш Михайло Васильевич! Зубы мне не заговаривай тут! – прервал я наметившееся титулование меня полным титулом, что случалось, когда наш гений опять где-то накосячил. Но нет, я не дам спрыгнуть с темы. – Миша, какого черта, а?..

– ...Федорович, – все же попытался съехать в сторону Ломоносов, – а мы тебя завтра ждали.

– И что?

– Вот обсервацию на башне сделали.

Молодцы! Мне из Старого Итальянского дворца все их здешние достижения видно. Моей волей стал Университет рядом. На самой Большой Перспективной. Тут в мое время была гостиница «Москва». Останавливался я в семидесятые в ней пару раз. Знал от местных, что вода никогда не будет сюда доходить.

– Хвалю! – продолжаю давить. – Вернемся к сути вопроса. Так что с Миллером? Кто донес из Университета?

Лицо Ломоносова застыло в недоумении.

– Так, Федорович, – отвечает мне он с обидой, – он же Отечество наше осмелился поносить!

– Миша, чур на тебя! В науке поношения Бога или Отечества нет! Не согласен – возражай, приводи аргументы, спорь! Опыты ставь, источники ищи!

– Так он же так повертывает, что, мол, у нас славян своей истории и не было вовсе! – уже увереннее говорит Ломоносов, но вроде без обиды.

– А ты другое докажи! Возьми его метод и докажи! – продолжаю ректора строить. – Дыба не прибавит науке правды, да ты, вообще, не должен был его ареста допустить!

– Э-э-э...

– Я зачем Устав академический пробивал? Чтобы твои профессора самого Шувалова, главу Тайной канцелярии, на дыбе просвещали? Вы сами тут вопрос должны были решить!

Насупился. Думает.

Вины его, конечно, в случившемся нет. Как частного лица. Сам он донос, конечно, не писал, не организовывал. Но мог же хотя бы попытаться остановить! И ладно бы не уследил. Университет большой, склок много. Он уследил! И попустительствовал сему непотребству! Это ж надо, сдать научного оппонента в госбезопасность! Ничего не меняется на Руси. Из века в век... Впрочем, в Европе не лучше. Даже в святую инквизицию сдавали.

Миллер, конечно, с варягами переборщил. Но не погрешил нигде против «Повести временных лет». Источник тот еще, конечно. Мягко говоря. В начальных датах Рюрика вообще сомнительный, но другого нет.

Чего я взъелся? Ну, помимо сдачи ими коллеги-ученого в «подвалы Лубянки»? А с того, что фантазия у наших доморощенных ученых-историков очень богатая, они и на народные сказания будут опираться, лишь подогнать результат под эти свои фантазии и представления. А мне не нужны тут былины вместо официальной истории Государства Российского. Истории, написанной под моим чутким руководством и одобренной государыней императрицей.

Миллер свое уже получил, но пусть там пока у дыбы поскучает, может дойдет, а нет – так я и третий раз объясню! А то, прям, «нет истории у славян». А она есть. Да хоть бы и не было. Ничего страшного. Будет история у России-Руси. И не в два-три века, а как минимум в славную тысячу лет. И в варягах нет ничего постыдного. Варяги пол-Европы на уши поставили, целые династии основали, вполне уважаемые люди с точки зрения «просвещенного европейца». Так что концепция Рорик-Рюрик вполне укладывалась в общецивилизованную канву.

Мы – русские! Гордые потомки и наследники славных викингов и славян! Важнейшим из искусств для нас является кино! (жирно зачеркнуто) ОФИЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ! А они тут доносы пишут...

– Михайло, – говорю уже примирительно, сев на край стола, – Миллер же и Сибирь всю объехал, и подданство наше принял, так что он такой же теперь, как мы с тобой, русский человек.

Вижу, что не находит, что мне, голштинцу, этот архангельский мужик возразить.

– Наука – не богословие, Миша. В ней нет догмата веры, – говорю спокойно, – главный критерий научности знания в том и состоит, что его можно опровергнуть или в опыте повторить.

– В физике да, Федорович, всему мерой опыт, – говорит Ломоносов недовольно, – а в мыслительных науках вот как? В той же истории?

– Значит, надо искать новые источники и методы. Сравнивать их и проверять. Копать курганы и старые поселения. Места битв, для поиска разных предметов, – отвечаю академику, – у каждой науки свой метод. Вдруг завтра найдем следы Вселенского Потопа. Или что мы не строим наши города, а откапываем их.

– Откапываем?

Вижу полное недоумение на лице гения.

– Ну да, Питер вот откапывали после разлива Невы и наводнения. Столько грязи нанесло. А при чем тут история?

Так, не буду смущать неокрепший ум ересью альтернативно одаренных псевдоисследователей.

– Наводнение в Петербурге – это тоже часть нашей истории. Тем более что на нашей памяти и на наших глазах все было. Ученые-историки через двести-триста лет только на наши записи и будут опираться. Тут хочу заметить, что в истории важно знать, что есть история академическая, а есть учебная, официальная, удобная. Та, которая сейчас власти пригодна и ею одобрена. Но одна другую не может отменить!

Понятно, что сумятицу в мозг я ему внес, но ни в чем толком не убедил. Ну, хотя бы развесил красные флажки и дорожные указатели.

– И все же Миллер больно упертый, – недовольно говорит Ломоносов, – объяснял я ему, что надо уважительнее о русской истории говорить.

Вздыхаю. Умен Михайло Васильевич, да упрям.

– Он считает так, – констатирую очевидное, – даже на дыбе не отрекся, он – ученый и считает, что за ним правда.

– Так как же быть?

– Как быть? Говорил я ним, как с тобой, объяснил разницу Федору Ивановичу. Отпустят его завтра. Как отдохнет, пусть начинает писать академический курс «Русской истории» с Татищевым, Лукомским и де Пермонтом...

Вижу скепсис на лице Ломоносова.

– Знаю, знаю, коллектив еще тот...

Все эти деятели имеют свой взгляд на историю и жарко отстаивают его. Но что важно, отстаивают аргументированно. Так что должен быть толк.

– Общую линию я им дал, а ты проследи, – говорю Ломоносову, – в том числе, чтобы никто снова в Тайную канцелярию не угодил. А то я этим сам займусь. Ты меня знаешь.

Кивок.

– Будет исполнено, ваше императорское высочество, – официально произнес Ломоносов.

Так и не понял он меня похоже. Сорвался я после Матушкиных выходок. Выслала вот, пока я был на войне, Брюммера «за связь с Лестоком». А Отто, пусть и не все знал, но многое видел. И не дурак. А обиженный «не дурак» – это опасный человек! Как вот мне теперь ему за морем язык укоротить? Под поезд пристроить, как Анну Каренину? Так и поездов пока нет, но Каренина – это мысль, старик Отто до девок падкий.

– Оставь это Михайло Васильевич, – говорю тяжко. – Не приказ это, а просьба.

Слезаю со стола, сажусь на стул.

– Ладно, закрыли вопрос.

– Федорович, может, чаю?

Киваю.

– Ну давай чаю. И варенья твоего.

Нам о многом еще спокойно надо переговорить.

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. 15 марта 1749 года

На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич...

Иногда победы – это проклятье, успех опасен, а последствия твоей удачи тебя всегда догонят и окажут тебе все «спасибо» по полной.

Хотя, казалось бы...

– Его императорское и королевское высочество, генерал-аншеф, государь цесаревич – наследник Всероссийский, владетельный герцог Шлезвига, Гольштейна, Дихмаршена и Штормарна, принц Карелии Петр Федорович! Внук Петра Великого!

Меня объявили. В смысле предоставили слово, поскольку я и так был в зале.

Общество самое изысканное. По московским меркам, конечно. Чай не Санкт-Петербург. Но все же...

Киваю присутствующим.

– Дамы и господа. Для меня честь сегодня быть здесь, с вами, и исполнить мечту многих. Уверен, что Москва и Тверь станут ближе. А вскоре и Петербург постучит в двери Москвы.

Хорошо сказал. Черт знает что, но московской вольнице скоро конец. И собравшиеся это прекрасно понимают.

Огромные перспективы впереди. И огромные проблемы. Первопрестольная не привыкла так жить.

Киваю.

– Василий Яковлевич.

– Государь.

Мы вместе жмем на символический рычаг, и первый луч света скользнул из временной башни дворца на передающую башню Кремля. Для ее возведения пришлось укоротить монастырские подворья, оттяпывать земли князей Трубецких и Барятинских в Кремле я был пока не готов. Гедиминовичи и Рюриковичи, как-никак. Матушка старалась не конфликтовать лишний раз со Старыми Семьями. А монастыри переживут.

Итак, сигнал пошел. Из Кремля вдаль. На Северо-Запад. В землю Тверскую.

Все условно замерли, тихо переговариваясь между собой.

Мы ждали.

Вбежал связист.

– Государь! Ответный сигнал из Твери!

Зал взорвался ликующими возгласами. Прямая телеграфная связь между Москвой и Тверью установлена.

Ну а дальше, как всегда, виваты всякие и прочие здравицы.

Чуть позже главнокомандующий Москвы приватно заметил:

– Государь, вся Москва в восхищении от прошлогодней кампании при Маастрихте.

О, Господи, и генерал-аншеф Левашов туда же!

– Василий Яковлевич, полноте. Можно вообразить, что вся Москва там была и может свидетельствовать!

– Смею возразить, государь, сын мой был там и тому свидетель. Сражение было выиграно блестяще! И я горд, что он имел честь служить в этой баталии под вашим командованием!

Тихо выпускаю воздух сквозь зубы. Левашов прям и упрям. Спину никогда не гнул перед начальством. Хороший офицер и генерал. Участвовал с Минихом в Крымской кампании. С сыном его, Иван Васильевичем, пересекались мы в Шведской кампании. Был молодой генерал-майор Левашов со мной у Маастрихта. Блестяще показал себя во многих сражениях. Пользуется, как и отец, авторитетом в армии. Я вот тоже пользуюсь.

Беда в том, что такие настроения в армии после Маастрихта весьма популярны. Если битва при Гельсингфорсе показала меня, как смелого, решительного, не празднующего труса юного цесаревича, то с Маастрихтом все значительно хуже. Для меня. Невольно, сам того пока не желая, я становился легендой. Военным вождем, за которым пойдет армия. А мои экспедиции по всяким антарктидам, заморские земли и острова по итогам войны сделали меня очень популярным еще и на флоте. А тут еще и пароходы секретные...

Понравилось ли сие Матушке? Угадайте.

Почему в марте месяце я в Москве? Телеграфы открывать? Ага.

Проездом в ссылку. Жена с детьми дома, а я на полтора-два года отправляюсь на Урал. Мои победы на фронте обрушили мои акции и позиции при дворе. Тетушка резко охладела ко мне.

Императрица одарила меня по итогам военных побед всякими милостями, плюшками, деревнями, имениями, площадками и деньгами. И выкинула по-быстрому из столицы на пару лет.

Без жены и детей.

Мало ли что я и сам хотел поехать, но через год и иначе?

Но сказала Матушка:

– Ты обратно сильно не поспешай. Путь неблизкий. Чего два раза ездить? Осмотрись там как следует. Что да как там. Поправь что надо. Людей посмотри. А вдруг срочно понадобишься в столице, так я тебя сама вызову.

В добрый путь, как говорится. Пирожок возьми в дорогу.

Урал – это ведь не ссылка в Сибирь, не так ли?

Опала, как она есть. Чтоб знал, как затмевать государыню императрицу. То, что дозволено простым генералам, во славу ее, не дозволено цесаревичу-наследнику. Слишком оттеняю саму МАТУШКУ именем своим. В том числе и тем, что Петр – внук Петра Великого. Внук и продолжатель.

Потому и с Линой она нас разделила. Вдруг что, у Матушки есть самые дорогие мне на этом свете белом заложники. Чтоб даже помыслить не мог.

Имеет императрица. В смысле – умеет. А вы что подумали?

Уверен, что до ближайшей крупной войны меня вообще больше не допустит Матушка ни к армии, ни к флоту. Да и в столицу далеко не вдруг сразу. Буду червей в саду зауральском копать для рыбалки и письма жене писать.

Ну хоть не как Миниха. Впрочем, его я скоро увижу. Он по-прежнему в ссылке. Но выхлопотал я все же смягчение наказания для него. Еще не полное помилование, селиться вне Кунгурской провинции ему все еще нельзя, но все же хоть так. Я ему нашел массу весьма полезной работы и на Урале. Для меня полезной и для России в целом.

Впрочем, я ведь не Миних. Так легко не отделаюсь вдруг что.

– Василий Яковлевич, вы хотели со мной поговорить?

Левашов кивнул.

– Да, государь. Наслышан я о новом генеральном плане Санкт-Петербурга. Смею спросить, как вы смотрите на учреждение нового генерального плана Москвы? У меня есть изложенные и начертанные предложения, если будет на то ваша воля ознакомиться с ними.

Фух, ну хоть он делом занят, а не заговорами.

– Василий Яковлевич, охотно ознакомлюсь. Предлагаю послезавтра встретиться в рабочей обстановке и все обсудить.

Склоненная голова.

– Благодарю, государь. Все будет готово.

Киваю.

Следующим к телу был допущен губернатор смоленский Александр Федорович Бредихин. Потом воронежский – Алексей Михайлович Пушкин. Все хотят о пользе Отечества и своих губерний поговорить.

Сыновья губернаторов Сергей и Михаил стоят подле отцов. Пожирают меня глазами в ожидании быть мне представленными.

Я невольно потер переносицу. Растет моя популярность среди молодого поколения аристократии и не только. Дело хорошее. Но как бы я с такими делами не поехал на Аляску губернатором. Слишком быстро все. И ЭТО ВСЕ Я УЖЕ ПОЧТИ НЕ КОНТРОЛИРУЮ.

Оно уже само по себе.

И у Лисаветы та же проблема.

Снова запрос на перемены в Империи. Так и до восстания декабристов недолго. Там, конечно, на площади, были в основном ветви Рюриковичей, которые решили вернуть корону «в семью», но и тут вокруг меня Рюриковичей предостаточно. Я молод и удачлив. За мной пойдут войска. И я для Рюриковичей вообще не ненавистный Романов.

Такой вот парадокс.

ОКА. ПАРОХОД «КАРЕЛИЯ». 10 мая 1749 года

«Ланфрен-ланфра, лан-тати-та...»

Звуки скрипки звучат над Окой. Моей скрипки. Как тогда, в далеком Белостоке, в январе сорок второго, когда я выпросил у местного скрипача у храма возможность сыграть. Еле упросил, кстати. Денег у меня не было тогда. Совсем. Нищий герцог упросил нищего еврея дать свой инструмент, что для любого мастера звуков строжайшее табу – передавать свой инструмент чужому человеку нельзя.

Играл я тогда свежо для этого времени и на паперти церкви в шляпу ему накидали прилично так монет. Он хотел отдать их мне, но я отказался. Ему семью кормить, а я как-то не сдохну с голода в дороге. Корф прокормит. Если не убьет.

В общем, я отказался от денег. И скрипач, на удачу, вынул из шляпы первую попавшуюся монету. С надписью на аверсе: «DAT PRETIVM SERVATA SALVS POTIORQ METALLO EST». С латинского: «Желание спасения Отечества превышает цену металла».

Эта монета до сих пор со мной. Как и ухо зарубленного мной в ночном лесу волка.

Пацан ведь был совсем. Это сейчас мне здесь двадцать один год, а тогда...

Сдюжил. Сдюжу и сейчас.

Сложно сейчас в Петербурге. Русская партия моего лучшего друга Леши Разумовского набирает вес и силу, тесня «немцев» со всех позиций. А естественного защитника их интересов в моем лице они, волей Матушки, лишились.

Хорошо ли это для России? Бездумное «импортозамещение» часто вредит развитию прогресса в родном Отечестве. С одной стороны, «поддержка отечественного производителя» – это нужное и правильное дело, с другой – опасное и вредное, когда иностранное заведомо записывается во вредное и не употребляется на пользу и во славу России. Многие мои проекты движутся только потому, что я, хоть и «немец», но цесаревич, а движет их дальше, как это ни парадоксально, лидер «враждебной» мне русской партии Разумовский.

Мы так и до... не к ночи будет помянуто, патриотического доморощенного академика Лысенко доживем. И до борьбы с местным вариантом «вражеской науки – кибернетики».

Маятник качнулся. Раньше немцы травили Ломоносова, теперь русская партия с наслаждением травит немцев. Хорошее дело. Полезное. Для французской партии при дворе. Она ослаблена после отъезда французского посла. Париж зол за Маастрихт. Но вице-канцлер Воронцов восстанавливает свое влияние на императрицу. Даже Леша не всегда может удержать жену от опрометчивых и явно вредных для России решений. А тут еще и меня выслали из Петербурга на пару лет. Хорошо, если на пару.

Разгромят «немцев» однозначно. Уже согласованное с Лисаветой возвращение Миниха в Петербург вновь отменено. Не ко времени, мол. Пусть сидит себе на Урале, Матушка и так милостива к нему.

Что ж, пусть Кунгурская провинция богата и обширна, но это плохо. Это плохо и это чревато. Наследники-то у меня уже есть. Не считая Катеньки. Мало ли. Скушаю что-то не то. И все...

Я не имею ничего против русской партии, но пока она больше вреда приносит, чем пользы. Пока не прогресс от них для России, а растет желание нахапать побольше, везде наставить своих людей и «не пущать!».

Скажу прямо: порой у меня руки опускаются. Вижу явное желание с водой выплеснуть и ребенка. Зачем мои потуги и старания? Для чего? Что изменят мои пароходы и паровозы?

Играю на скрипке. Ноты у меня в голове. Зачем мне ноты? Сердце мое в этих звуках...

Вояж по Оке и Волге почти всегда прекрасен. Виды, пристани, пароходы. Красота.

Позади Коломна, Рязань, Муром. Не сказал бы, что мне физически мучительно в пути, ведь все-таки идем мы маленьким отрядом из двух пароходов со всем возможным комфортом. У меня полноценная адмиральская каюта здесь. Так что хотя бы в этом отношении я не бедствую. Хотя без связи просто беда бедская. В любой момент возникнет весь в мыле гонец и сообщит, что я уже неделю как император. А потом прискачет другой гонец и сообщит, что я неделю как не император и за мою голову назначена награда. И я ничего тут сделать не могу и не смогу, ибо события идут мимо меня.

Идем, короче. Не так чтобы сильный отряд у нас, но все равно отнюдь не прогулочный вояж. На каждом из моих (частных, прошу заметить!) пароходов по четыре орудия. По два с каждого борта. Для полноценной битвы пароходы не годятся, но отпугнуть всякую волжскую лихую рвань вполне способны. Не говоря уж о наличии на каждом пароходе взвода морской пехоты. По военным меркам у меня под началом два вспомогательных крейсера. Так что я чувствовал себя достаточно привольно и дополнительной охраны не запрашивал. Впрочем, по мере движения нас встречали-провожали всякие парусники местные. Надо же честь по чести встретить и сопроводить дорого гостя!

Везде встречали, тепло и пышно привечали. Обед или ужин с лучшими людьми города и губернии (часто не одной, вся округа собиралась). Ажиотация, приличествующая случаю. Не каждый день к ним цесаревич прибывает. Это публика линии Санкт-Петербург – Москва привыкла каждую зиму, а то и каждое лето видеть императрицу на пути туда и обратно. А тут так далеко на восток императрицы и цесаревичи ездят редко. Если вообще ездят. Так что возбуждение дворянских и помещичьих масс понятно. Тут развлечения такого масштаба редки.

Конечно, собирались не только меня лицезреть, но и, пользуясь случаем, порешать свои местечковые дела. Но и ко мне самые смелые и родовитые тоже дорожку протаптывали. То да се. Чаще всего чепуха, однако и дельные предложения звучали. Надо ездить по России, надо. Из Петербурга и даже из провинциальной Москвы глубинка выглядит как-то иначе. Ну, в наших, понятно, представлениях и фантазиях.

И, как ни парадоксально, в глубинке чаще нормальные русские люди, а не русская партия. Впрочем, так было и будет всегда.

Что сказать об увиденном? Если бы у меня за спиной не было стольких лет попаданства, то я бы сказал, что вокруг гниль, страх и ужас. Грязь и антисанитария. Полный упадок. Впрочем, вру, лучше никогда и не было. Хотя в Европе немногим сейчас лучше. Эпоха такая.

Почему-то вспомнился фильм «Волга-Волга», где водовоз черпал для трудящихся воду прямо из реки. Далеко не со всеми реками проходил такой фокус. Ну если жить не надоело или нет желания увлекательно провести день в сортире. Вода тут так себе. И не только тут. Не зря стратегическим продуктом морских (и не только) держав является ром. С водой и ее пополнением всегда проблемы, а, чтобы экипажи не маялись медвежьей болезнью или просто не передохли, воду, взятую не пойми откуда, всегда разбавляли ромом. И каждому члену экипажа полагался ром. И не только для того, чтобы нажраться по-свински. Просто, чтоб не сдохнуть. Волга не Тобаго или Святая Лукия, у нас с ромом туго, зато положенное по флотскому Уставу «хлебное вино» есть. Да и родники по маршруту все разведаны.

В целом, здесь не города, а большие села и деревни. Никакой системы и городского планирования. Строили где попало, что попало и кто во что горазд. Как говорится, кто успел – того и тапки. И ладно бы поддерживалось на должном уровне, так развалюха на развалюхе.

Впереди Нижний Новгород. Уверен, что там все то же самое. Как-то в будущем читал записки Екатерины Великой о Нижнем. Точно не помню, но запомнилось: «Все на боку». Да, точнее и не скажешь.

Ладно. Древние говорили: «Eo quod in multa sapientia multa sit indignatio; et qui addit scientiam, addit et laborem». Во многой мудрости много и печали. Кто умножает знания, тот умножает скорбь. Это вот про меня.

Какие планы у меня в Нижнем Новгороде? Большие, честно сказать. Я туда где-то на месяц. Очень много нужно посмотреть, наметить и сделать, со многими нужно встретиться и провести в жизнь «генеральную линию партии». Я ж тут не просто сам по себе, как это может кому-то наивно показаться.

Два парохода – это не только страховка на случай поломки основного парохода, но и довольно приличный десант разного рода специалистов, которые отправились со мной в эту экспедицию. Кто-то по итогу вернется через пару лет в Петербург, а кто-то и на местах останется, поднимать промышленность, образование, медицину, коммуникации.

А коммуникации – это да. Это серьезно.

Повелением императрицы в Петербурге и Москве открыты два училища путей и связи. И школы при них. Да, нам не хватает академических кадров на открытие университетов, но училища, так или иначе, мы создавать уже можем. Пусть и не такого качества технического образования, как нам бы того хотелось. Опять же, главным поставщиком кадров будут верфи, флот и военные заводы. При них тоже создаются ремесленные училища в Сестрорецке и в Туле.

У меня в кармане еще два повеления – на открытие училищ путей и связи. В Нижнем Новгороде и Екатеринбурге. И без меня Матушка лично откроет училище в Елисаветпорте. И навигацкую школу.

Вообще, каждое такое училище имеет сразу несколько направлений: водный транспорт, дорожный транспорт и строительство, связь во всех ее видах. Пока два академических года обучения. И повышение образования позже. Выхлоп пока небольшой. Пять училищ в общей сложности должны выпускать с 1751 года порядка четырех сотен человек в год. По группе на поток на каждую специальность в каждом училище. Мало? Мало. Но надо же с чего-то начинать сие специфическое направление. В конце концов, мы же не собираемся замещать уже существующие системы подготовки технических кадров. А людей нам надо просто-таки огромное количество. Империя велика.

И проекты наши велики в размахе своем. Одна только строящаяся линия светового телеграфа Елисаветпорт – Санкт-Петербург – Москва – Нижний Новгород – Казань – Пермь – Екатеринбург – Тюмень потребует порядка двухсот пятидесяти башен и постов, со специалистами, охраной и даже казачьими патрулями вдоль линии. И даже пушек кое-где. С перспективой продления линии к Омску и далее на Алтай.

Императорский телеграф.

Становой хребет державы. Хорда. Сообщения, при благоприятной погоде, с Урала будут доходить в Петербург в течение нескольких часов, а не за пару месяцев. Расходы гигантские. Мегапроект, который потянет за собой смежные производства и сферы. Те же прожектора Рихмана тоже нужно кому-то производить. Много. И не только для башен телеграфа. И все остальное тоже. Только в самом ведомстве предполагается штат по итогу всего строительства в десять тысяч человек, которые стоят недешево, и у них есть семьи, которым полагается вся соответствующая инфраструктура, начиная от лавок, заканчивая фельдшерами и учителями для детей. Итого под сто тысяч народу только в этой сфере. Не считая смежников. Гигантская цифра. Почти неподъемная. Матушка мечтает о линии еще на Псков, на Борго и на юг. Вдруг неприятель в поход соберется, так в Санкт-Петербурге сразу узнают и подготовят войско и места сражений будущих. На Балтике со связью хоть корабли флота могут подсобить, а в лесах и степях без императорского телеграфа просто никак.

Но деньги, деньги, деньги...

Конечно, это магистральные линии. До уездных городков они не дойдут. Дорого. Государству не особо и нужно. Да и купечеству местному они не интересны.

Сам я тоже не страдаю альтруизмом. Вкладываюсь в базу там, где рассчитываю получить стратегические позиции на рынке. Наши и мои личные производства «булавок» дают звонкую монету, и с Разумовским у нас полное согласие, что тратить их на балы и кутежи – непозволительная глупость. Скоро война. Большая. О ней-то я неплохо помню. Ахенский мир не устроил никого, так что мы не отсидимся тут в стороне.

Леша хмурится приватно. На кутежи и гулянки полным ходом уходят не только казенные, но и семейные деньги. Наши проекты все чаще начинают сохнуть без финансов. Увы. Мнение Разумовского и мнение императрицы – это вещи все чаще разные. А с моей ссылкой Леша лишился важного союзника в моем лице.

Я глядел на проплывающие берега. С проплывающих судов глядели на нас. Не так чтобы «эх», но с любопытством. Пароходы здесь еще в диковинку, а о том, кто пожаловал на «Карелии» и «Луге», знали даже последние босяки. Впрочем, они знали первыми, как и всегда.

Как там дети и Лина? Я все больше волнуюсь. Мне не нравится происходящее.

Совсем не нравится.

В моей же истории Елизавета Петровна отобрала Павла «на воспитание». Может и тут учудить. Чудесная, прости, Господи, история Иванушки и Катеньки вполне может получить свое продолжение и на моих детях.

А я ведь укушу, если что. Загрызу. Я ведь не мальчик, который не от мира сего, Петя-три.

Не баранчик на заклание и не жертвенный агнец. Совсем.

Трон я уже точно удержу, вдруг что. Если добраться до него успею.

Матушка, зачем ты меня загоняешь в угол?

НИЖНИЙ НОВГОРОД. ОСОБНЯК ЦЕСАРЕВИЧА. 14 мая 1749 года

– Божественный напиток, государь.

Киваю.

– На здоровье, Даниил Андреевич.

– Благодарю, государь.

Князь Друцкой-Соколинский стар уже. Выражаясь языком моего времени – суперстар. Не чета мне прежнему, конечно, но, по местным меркам, он весьма почтенный старик. Ему почти семьдесят. Но бодр и энергичен, как и подобает отставному военному.

Князь Друцкой-Соколинский. Рюрикович, конечно же. Один зять – валашский боярин. Другой – Никита Трубецкой. Тоже из «старых» – Гедиминович. Жена и дочь – многократные кумовья с Минихом, да и сам Даниил Андреевич с Минихом в прекрасных отношениях и считается его протеже. И лишь удаленность от страстей Санкт-Петербурга уберегла его от опалы по делу Миниха в прошлый разгром немецкой партии в 1742 году. Ничего, этот разгром будет еще эпичнее, я уверен в этом. И как бы князю не вспомнили его дружбу с Минихом.

А еще князь Друцкой-Соколинский, на секундочку, нижегородский губернатор. Толковый губернатор, надо сказать. Мне вообще в пути везет на толковых губернаторов. Правил во вверенной его заботам губернии он жестко, но грамотно. Взял под контроль все производство соли – важнейший источник поступлений денег в государственную казну. А там мафия была еще та, как я читал в докладах и сказаниях. Меры были приняты. Всякие. Некоторым и Сибирь была счастливым исходом. В общем, порядок князь навел, насколько это вообще было возможно.

Нижний – это торговля. На территории губернии ежегодно проходит крупнейшая Макарьевская ярмарка. Огромная, надо сказать ярмарка. 1400 ярморочных помещений и 1800 лавок. Годовой привоз товара свыше 30 миллионов рублей. Для понимания, по итогам наводнения в Питере я сокрушался об убытках в тысячи рублей.

Товары из Санкт-Петербурга, Москвы, Ярославля, Казани, самого Нижнего Новгорода. Много (до полутора тысяч) армян, торгующих всяким восточным и прочим персидским – пряности, шелка, ковры. Настолько много армян, что они построили себе храм при ярмарке, а мусульмане построили с Высочайшего дозволения себе там даже мечеть.

Одно слово – крупная ярмарка и огромные доходы в казну от нее.

Есть уже и промышленность. Легкая в основном. Но не только. В Павло и на Выксе – металл плавят. Замки, ружья и сабли делают. Мало. Но не хуже, чем в Туле и Сестрорецке. Точмех почти для нынешнего времени.

В Нижнем верфи. В том числе мои. И Завод паровых машин, который у нас на паях с Разумовским.

У меня огромные планы и на этот город, и на всю землю Нижегородскую. Не меньшие, чем на Урал. Потому я тут так надолго.

– Смею спросить, государь, как вам показался Нижний Новгород?

Киваю.

– Весьма достойно. Большие перспективы у сего города и всей земли Новгородской. Но, признаюсь, дороги в городе довольно тягостны. Да и сам Нижний требует упорядоченного строительства.

Тот явно раздосадован. Он и сам это знает, но все равно неприятно, что наследник ткнул носом в грязь на улицах, разваленные деревянные тротуары, отсутствие каменных мостовых на основных улицах. Согласен, это неприятно. Но ткнул я не ради того, чтобы унизить, а чтобы помочь.

– Государь, я готов незамедлительно подать в отставку.

Усмехаюсь.

– Э-э, нет, Даниил Андреевич, ни в какую отставку я вас не отпущу.

С моей стороны это было весьма смелое заявление. Я не имел права ни отправлять его в отставку, ни отклонять ее. Это прерогатива императрицы. И он знал об этом. Но...

– Государь? – выжидательно смотрит на меня.

Киваю.

– Нет, Даниил Андреевич. Вы державе нашей здесь нужны. А мои пожелания и замечания, так ведь они на благо направлены. Я привез с собой начертания нового генерального плана Петербурга. И планы Москвы привез. И пару-тройку архитекторов. Молодых, но даровитых. Думаю, что Нижнему Новгороду нужен свежий взгляд и новый план застройки. С прямыми улицами, парками, набережными и проспектами. Не покосившиеся большие избы, изображающие дворцы, а настоящие дома, особняки и усадьбы, которые сделают город современным, красивым и ухоженным. Достойным своей славы торгового и промышленного центра всего региона.

НИЖНИЙ НОВГОРОД. НИЖЕГОРОДСКАЯ ВЕРФЬ «СОРМОВО». 15 мая 1749 года

Верфь меня приятно удивила. Отчеты отчетами, но, когда видишь самостоятельно, своими глазами, все как-то иначе. Нижегородский завод паровых машин запустил уже на поток производство котлов. И не только для пароходов. Верфи имеют в постройке пять пароходов. Еще два бегают по Волге и проходят ходовые испытания, перед сдачей заказчику – «Волжско-Камскому буксирному и завозному пароходству на паях». Пока плановая мощность верфи – двенадцать пароходов в год. Плюс сам завод котлы производит. И для насосов, и для береговых тягловых тягачей, для буксиров, и для самих цехов, там тоже нужны мощные машины.

А еще мы тут производим тягачи наземные и паровые экскаваторы. Мелкая серия пока, но серия. Паровые тракторы и грузовики еще планируем. Пока с трансмиссией проблемы. Металл хороший нужен. За ним на Урал и еду.

Даже возникает соблазн создать-таки некий кластер. Вертикально интегрированную компанию по образцу моего Горно-промышленного общества на паях «Урал-металл». Но тогда тут нужно выстраивать всю цепочку – начиная от образования и подготовки кадров, заканчивая добычей полезных ископаемых и ресурсов для дальнейшей переработки.

Да, придется выстраивать. На «Урал-металл», конечно, опора, но длинное плечо получается. Надо тут искать варианты. И металл, и топливо.

Сегодня я тут «дикарем». Без официоза. Отказался от сопровождающих. Истребовал какого-то толкового пацана в сопровождающие. Чтоб и пояснить мог где что, и заблудиться не дал.

Толковый малый оказался. И язык подвешен, и мысли дельные. Сначала жался перед авторитетом цесаревича, но я его разговорил, так что через четверть часа он уже болтал без умолку. И о верфи, и о жизни, и о мечтах своих.

А мечты были у него.

– Как звать-то тебя?

Тот почему-то шмыгнул носом.

– Ванька. Иван.

– А по батюшке?

Он окончательно смутился.

– Петра сын.

– Петр? Хорошее имя. И Иван – хорошее. А есть ли, Иван Петрович, у тебя фамилия?

Кивок.

– Есть. Отчего же не быть. Кулибины мы.

Я даже крякнул. Так, наверно, крякает уставший старатель, который зол и голоден, промочил ноги, перебираясь через бурный ручей, который проклял все на свете, поймав вдруг краем зрения блеск золотого самородка в отвалах грязи и щебня... На Урале-то я таких самородков немало помнил. Но их там и без меня научат или скоро стали бы учить. А вот этот брильянт я как-то из головы упустил. А скольких еще имен история не сохранила? Но теперь здесь я, и шанс у них оставить свой след в истории тоже.

Глава 2. Чугунный хлеб Урала

МОСКВА. КАДАШЕВСКАЯ СЛОБОДА. 26 июня 1749 года

Нестройный скоп подгоняемых штыками людей нехотя втянулся на площадь перед правлением фабрики.

– Стоять! – гаркнул капитан Павлов. – Господин купец, принимай своих работников!

Члены товарищества и конторские уже высыпали на крыльцо правления.

Болотин скривил улыбку. Долго же вояки его людей собирали.

– Пошто стали, как не родные? – приветствовал толпу купец. – Быстро к станам!

Кирилл Вонифатьевич был зол. Нет не зол. Он едва сдерживал в себе бешенство. Его фабрика. Его с компаньонами суконный завод уже третью неделю стоял. Четырнадцатого числа еще разбрелись работнички, и городской полицмейстер с Бутырским полком этих лодырей собирал. И то, если бы не стали мутить они других на бунт, чем испугали государыню на богомолье, так бы как в тридцать седьмом годе до осени бы отлавливали прогульщиков. Они его люди! Их прошлая государыня Анна Иоанновна окончательно к его фабрике приписала! А они презрели ее указ, негодники! Ну он им задаст!

Работники стояли, сгрудившись, и идти в цеха не спешили.

Кто-то из надзирателей, подбежав к толпе, попытался на ткачей кричать. Но отскочил, унюхав рабочий кулак у своей сопатки.

– Стреляй, капитан! Стреляй! – взвизгнул лизоблюд.

У Иоасафа Батурина аж душа от такого кровью обливалась! Кабалят свободных людей купчины смердящие! А что он, поручик Бутырского полка, сделать может? И так уже раз был за справедливость разжалован в солдаты. И против капитана сейчас не пойдешь. Эх, что же вы не встали в апреле, суконщики? Пока здесь цесаревич был. Можно бы было... Он бы не потерпел такого! Правду говорят люди – справедлив цесаревич! За народ ратует!

– Кончай бесчинствовать! Толкай прикладами! В палаты, сукиных детей! За-го-няй!

Солдаты нехотя приступили к толпе и стали теснить ее к суконным цехам.

Батурин уже выделил для себя заводил и приступил к одному из отстающих близко, шепнул на ухо:

– Терентий, – имя суконщика поручик уже слышал и знал, что оно подкупает собеседника, – письмо новое напишите, я цесаревичу передам. На него, на освободителя, одна у нас надежда.

Кряжистый работник на служилого зыркнул. Узнал он в Батурине доброго охранщика. Кивнул. Прибавив шаг, чтобы сговора не прознали, к своим пошагал.

Батурин тоже подбодрил свой взвод. Входить они в цеха не стали. Там пусть заводчики сами заставляют ткачей горбатиться. Их же дело солдатское – снаружи стоять. Чтоб снова не разбрелись работники.

«Что же, может, все и к лучшему? – поручик старался думать спокойно. – Пока Петр вернется, можно хорошо все подготовить, суконщиков придержать до нужного часа, верных товарищей да удалых людей по посадам через знакомцев по ссылке сыскать».

– Отольются кошке мышкины слезки, – пробубнил Иоасаф и тут же зыркнул по лицам своих солдат. Вроде глядят с пониманием.

«Здесь же вроде какой-то англичанин крутился? – припомнил Батурин. – Нам еще его имя чудное называл, на Ка... о, Каванах! Найти бы этого Кана... вина, он бы мог и денег на такое доброе дело дать!»

План у Батурина уже в целом вызрел. Сейчас главное на глаза попасться цесаревичу. Потом ему дело обсказать. А там уж дело верное! Кончится опала Иосафа! Будет он за усердие свое при больших чинах!

КАЗАНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КУНГУРСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ПЕРМСКИЙ ДИСТРИКТ. УСТЬ-КОЙВА. 16 августа 1749 года

После Нижнего Новгорода мы еще почти два месяца шли по Волге и потом по Каме. Не торопясь. Если уж отправили меня в здешние края, так надо мне и местную жизнь повидать. Задержались в Казани. Слободы вокруг города выгорели в апреле в большом пожаре. Вставший год назад на пост губернатора Степан Тимофеевич Греков энергично взялся за дело. Он опытен и бодр, но все же даже по моим временам стар. Пришлось впрягаться. Пригодился мне здесь опыт «питерских потопов». Так что я тут не только верфи, суконные фабрики да новокрещенские школы посещал. От Матушки успело даже письмо прийти. С благодарностью и указанием не задерживаться. Мол, не своевольничай, а спеши куда послали. Что ж. Я с момента моего попадания мечтал попасть на родной Урал.

В Казани я десятую годовщину попадания своего встретил. Помянул отца своего здешнего. Ведь именно в день его смерти я в своем времени умер, а здесь тело Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского занял. С тех пор и нет мне покоя. Все куда-то еду. Чаще куда хочу. Но когда и на сколько, тут уж по-прежнему тетушка моя Елисавета Петровна продолжает решать. Устал я уже от ее опеки. И от суеты здешней столичной, глупой и тягучей – УСТАЛ.

Так что вот проветриваюсь. Пусть ждет меня «малая Родина», но из Казани я не хотел ехать. Даже туда весточки от Лины шли долго, а как долго они будут плестись на Урал?..

Пермские земли еще не Урал. Предуралье. Здесь тайга светлая. А вот за Камнем – родной мой «Седой Урал». Впрочем, и тут места дикие. Сейчас мы верст на пятьдесят выше Камасино, который в мое время до Чусового вырастет. Земли здесь были строгановские. Два года назад здешние городки и земли по Койве, после раздела наследства, моему компаньону Сергею Григорьевичу отошли, как и завод в Билимбае. Туда мы пойдем, как здесь дела закончим.

В Кунгур я заплывать не стал. Не по пути. И дыра дырой. Но воеводу о том заранее уведомил, и он ждал меня в Верхне-Чусовском городке. Как я и просил, с плутонгом солдат и парой горных чинов да местными рудознатцами. Отдохнув пару дней в строгановском доме, помолившись в притворе святых апостолов Петра и Павла каменной церкви Богоявления Господня, неделю как мы выше по Чусовой пошли. Отсюда Ермак пошел громить Сибирское ханство. Знал бы он, мимо чего проходил...

– Нашел! Нашел! – к нашему биваку у устья Койвы бежал прибывший со мной минц-мейстер. Кому же еще, как не монетному инженеру, быть специалистом и по камушкам.

Воевода Камынин зацокал подковами по сходням парохода. Паровая машина интересовала больше, чем вся эта затеянная мной возня. Ему ли удивляться копаниям местных рудознатцев?

– Ваше... императорское... высочество, – тяжело дыша, начал Нобелеус, – вот, на Полуденной нашли.

Он отдает мне невзрачный камень.

– Тут золотника на полтора, – бригадир Камынин уже на глаз мог вес камней определять.

– Да, большой, – отвечаю, крутя беловатый окатыш на солнце. – Если правильно обработать можно карата четыре взять?

– Больше, ваше императорское высочество, тут можно сделать два адаманта.

– Так что это за камень-то, Петр Федорович? – Камынин наконец по-настоящему заинтересовался. – Неужели алмаз?

– Он самый, Иван Афанасьевич, он самый, – отвечаю.

– Кто, Улоф, камень нашел? – спрашивает бригадир родича будущего раздавателя научных и около того премий.

– Да Зоська, Корнилов сын из Камасино, – рапортует начальству местный швед, – сейчас углана приведут, у него еще пара поменьше похожих вроде.

– Вот, воевода, – обращаюсь к провинциальному начальнику, – а вы спрашивали, зачем мы сюда шли.

– Удивляюсь я, ваше императорское высочество, – говорит с искренним уважением Иван Афанасьевич, – откуда вы в столице о том, что у нас такие камни, ведаете?

– Отчеты, в том числе батюшки вашего, Вотчинной коллегии внимательно читаем, – уклоняюсь я от правдивого ответа.

Вот и наш герой. Чумазый, в рваных портах, но довольный.

– Ты нашел? – показываю Зосиму камень.

– Дак да, я, – отвечает подросток, – там еще много намыть можно.

– Вот тебе три серебряные полтины, – достаю из своей поясной мошны кругляши, глаза мальца горят, – а вот вольная на твою семью от хозяина вашего.

Парень уронил челюсть, да так и застыл.

Отдаю вольную воеводе.

– Иван Афанасьевич, – обращаюсь к кунгурскому голове, – впишите всех домочадцев этого везунчика в бумагу и отправьте в село с нарядом, завтра мы их со всем скарбом будем здесь ждать.

– Сделаю, ваше императорское высочество, – рапортует Камынин, все еще обалдевший от находки.

– Никому более о камнях сих под страхом смерти не говорить! Государыне их с письмом моим и надежными людьми немедля отправить! – продолжаю я командовать. – Людей с поисков отозвать пока и отпустить! Карту, Нобелиус, места находки к вечеру мне представить!

Бригадир начинает организовывать выполнение, обрусевший швед побежал делать кроки. Стоит передо мной только ошалелый отрок.

– Дак че, мне домой-то... – заикаясь, начинает он.

– Ты, парень, теперь со мной, – чуть наклоняюсь к нему и кладу руку на плечо, – твои завтра приедут, и устрою я вас на Билимбеевском заводе, а ты в учение пойдешь. Учиться любишь?

– Дак негде, ваше... – пытается, выговорить мой титул Зосим.

– Теперь будет! – выпрямляюсь и кричу, повернувшись на «Лугу»: – Капитан! Парня на борт принять, накормить, помыть, одеть, в каюту матросскую определить.

Алмазы. Так-таки да, как сказали бы в солнечной Одессе. Есть мне чем теперь Елисавету Петровну ублажить. Может, отойдет еще от гнева тетушка? Вряд ли, но чем черт не шутит? Может, проснется в благостном настроении хоть раз? Как же паршиво зависеть от ее настроения... Парень же пусть хоть поест вдоволь. А там и в люди я его выведу. Его везение для Отечества великую пользу откроет. Сердцем чую – везунчик он.

КАЗАНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КУНГУРСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ЕКАТЕРИНБУРГСКИЙ ДИСТРИКТ. ШАРТАШСКИЙ РУДНИК. 21 октября 1749 года

Мы шли по плотному снегу. Слой пока небольшой. Но он накрыл все. И шурфы, и отвалы, и деревянные дорожки к шахтам. Не тает, сволочь. А ведь всего три недели как отметили Покров. Но это вам не Москва – это Седой Урал.

– Вы хорошо развернулись за четыре года, Никифор Герасимович, – подбодрил я спутника. – Матушка императрица довольна, вот только жалко зимние месяцы терять. России нужен этот металл.

– Да что с погодой-то мы сделаем, Петр Федорович? – развел руками Клеопин. – Летом работаем и при факелах, а тут заледенело все, без пороха и не взять, но ведь хлипкие шахты. Да и факелы при порохе, сами понимаете...

Рядом со мной идет легенда. Сейчас он – первый член коллегии Канцелярии Главного правления сибирских и казанских заводов обербергмейстер. Клеопин. Фактически главный здесь горный командир. Да и вообще главный. Он, с предшественниками своими де Геннином и Томиловым, собственно, заводской Урал и создал. С первыми я уже в столице виделся. Вот и Никифора Герасимовича час настал.

– Вы – молодцы, многое делаете, но золота много надо, сами понимаете, – отвечаю собеседнику, – и те места, которые я вам на карте показал, надо быстрее разведать.

Клеопин кивает. Уже не удивляется, откуда это я о здешних рудах прознал. Легенда уже прижилась. Мол, нашли старые записи в архивах. Стали еще в бумагах копать. Да и видит он, что некоторые участки здесь давным-давно вскрыты. Человек на Урале тысячи лет до нас уже металл добывал.

– Здесь у вас проблема, как и с водой на Верхнетагильском заводе... – Мы были с ним там вчера и насмотрелись на маловодье. – Потому те паровые машины, чертежи которых я привез, и сюда ставить надо.

– Так вы только в Билимбай одну и привезли, – возражает Клеопин.

Видел он там паровик и пароходы, сам же меня и встречал.

– Но и мастеров я по ним привез, и чертежи, – парирую сетования, – организуете производство и на Екатеринбургском заводе. Лучше, чем он, на Урале и в мире все равно пока нет. Мне понятны «отчисления с привилегии», но я буду вкладывать их здесь же, в тот же Политехникум. Вам же специалисты. Ну и в Билимбае будем делать машины, но там на них другой план.

Вот хорошо мне здесь. Хоть и погодка мерзкая. Со многими я уже поговорил. И я знаю, что мы люди «одной серии», хоть между нами и двести лет. Вот тот же Клеопин. Он все, что мы намечаем сейчас, точно сделает. В той реальности именно он золотодобычу и горнозаводские школы на Урале поднял. А уж с моей-то помощью, да с паровыми драгами...

– Машины хорошие, можно сделать обогрев шахт, – начинает строить прожекты обербергмейстер, – вагонетки канатами тянуть, молот можно для дробления организовать.

Наш человек! Вот в том и соль, что не любим мы, уральцы, на погоду пенять. Мы люди дела. Настоящего. Не менялы. Есть задача – нужно ее решать. А не искать, почему «нет возможности свершить сие». Я даже уверен, что расшибись я оземь сейчас или достанься медведю, такие, как Клеопин, и дорогу железную, и паровые самолеты сделают. Только мало. Ибо на Россию пока мало нас. Остальные или мошну свою чтут, или не видят дальше кончика носа. Многие просто устали. Просто устали. На фабриканта или на барина пахать, когда своя семья с голоду пухнет. Разгонять эту тину надо. Нельзя так. Нет будущего. Оскотинились все. И баре, и холопы. Но Матушка никогда не пойдет даже на мягкие реформы. Или хотя бы не остановку закабаления. Слишком зависит она от аристократии и крупных помещиков.

Есть ли классическая революционная ситуация? Нет. Ее нет. Нет ни условий, ни организации. Нет вот этого классического: «Выявить, организовать и возглавить!» Однако, как показала реальность, бунты на местах будут вспыхивать один за другим. Пугачев не даст соврать. Бунт при несостоявшейся здесь Кате-2 был такого размаха, что пришлось регулярную армию во главе с Суворовым бросать на подавление. Подавили. И Пугачева в клетке привезли на казнь. Но могло быть всякое... Да и политика Кати-2 – это продолжение политики Лисаветы.

– Можно и бур для горизонтальной проходки вроде винта Архимеда измыслить, – подкидываю я Клеопину идей, – или отбойный молоток, вроде металлического тарана создать, главное, что в любом месте без воды теперь нужная сила есть.

– Вот же молодежь, – хмыкает Клеопин, – а мне бы такие мысли и в голову не пришли.

Прибедняется здешних руд начальник. Пришли бы, но позже. Может, и не ему. Здесь много головастых есть. Вот тот же Ползунов, к примеру. Пока он на Алтае «производственную практику» проходит. Но в следующее лето должен быть здесь. Заберу я его в Университет. Надо огранить этот алмаз, чтоб раньше брильянтом заблистал.

– Полноте, Никифор Герасимович, – отвечаю Клеопину, – не сразу, но сделали бы, вы же практик. Суть сердцем видите.

Горный начальник улыбается. Довольный. Всего-то пара недель нашего знакомства, а уже тоже меня своим числит. Не высочеством. Не немцем. Даже не русским. Своим. Тем, кто знает эту землю и любит. Словам цену знает. Спину, как свою, так и чужие, по дури не гнет. Дело знает и не в барыше его видит, зная, как тяжело ковать металл.

Как говорили в мое время – сработаемся!

КАЗАНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КУНГУРСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ЕКАТЕРИНБУРГ. ОСОБНЯК ЦЕСАРЕВИЧА. 01 декабря 1749 года

Вновь пылал камин. Что может быть постояннее вечно изменчивого пламени? Пламени, на которое можно смотреть вечно...

Разве что постоянное желание читать и перечитывать письма любимой.

«Петер, любимый мой, я так люблю и так скучаю. У меня и у детей наших все хорошо. Они тоже написали тебе письма...»

Откладываю на минутку послание от Лины и беру в руки другие письма. Первое от Катеньки:

«Папа, я молюсь Богу, чтоб с тобой было все благополучно. Сделай все государственные дела и приезжай к нам поскорее. Люблю тебя. Очень скучаю. Твоя дочь Катя».

Катерина уже взрослая. Девять лет. Десять почти. Почерк, пусть и вынужденно, но уже почти каллиграфический. Много пишет. Много практики. У нее Лина и учителя есть рядом. Слух совсем не исчез, но все равно речь она не различает, зато научилась неплохо читать по губам собеседника. По-русски и по-немецки. И долгие занятия помогли ей более-менее овладеть своими голосовыми связками. Теперь ее речь уже вполне сносна и в целом понятна для посторонних. Про семью и говорить нечего. Мы порой даже забываем, что она не слышит нас. А она все меньше комплексует по этому поводу.

Катя прекрасный и душевный человек. Мы давно уже одна семья. И да, она называет меня папой, а Лину мамой. А мы ее нашей дочерью.

А еще она активна, умна, внимательна и очень пытлива. Все ей интересно. Во всем стремится разобраться. Почему светит солнце? Почему трава зеленая, а вода мокрая? Тысячи и тысячи вопросов и поисков ответов. И, конечно же, она завсегдатай нашей семейной библиотеки. А библиотеки у нас, что в Ораниенбауме, что в Петербурге, что в Москве, что в Ново-Преображенском очень приличные. Все, что издают мои типографии в столице и Первопрестольной. Книги, журналы, газеты. Карты (не только игральные), учебники, пособия, наставления. Плюс мы с Линой покупаем почти все в России и многое выписываем из Европы. Латынь, немецкий, французский, английский, испанский, шведский... Периодика, научные книги и художественная литература. Даже рукописи в оригинале. Теперь вот библиотеки появились в моих особняках в Нижнем Новгороде и в Екатеринбурге. Пока небогатые. Но это дело наживное. При каждой из библиотек есть свой смотрящий – библиотекарь-архивариус. Его задача не только следить за тем, чтобы фолианты наши не съели мыши или допущенные читатели чего не умыкнули, но и за своевременным пополнением оной библиотеки.

А еще, они пишут историю своего края.

Честно скажу, все чаще меня посещает шальная мысль женить Павла на Катерине, когда он вырастет. Они четвероюродные брат и сестра, то есть с точки зрения церкви вообще не родственники. Ну а то, что она его старше, так и Лина старше меня довольно существенно. Впрочем, у Кати и младшая сестра Лиза есть. Она ближе к моему сыну по возрасту. Тетка ее вроде своим примером еще не испортила. А что? Идея хорошая. Старшая и младшая ветви Романовых сольются в брачном экстазе единения. И не будет больше ни старших, ни младших. Один-един Романов род.

Зачем нам очередная немецкая принцесса? Своих немок полно. Правил престолонаследия Павла Первого как-то еще нет, а уложения Анны Иоанновны эту тему никак не оговаривают. Брачный союз с очередной немецкой мелкопоместной принцессой нам ничего не даст. Признание или непризнание наших реалий «цивилизованной Европой» зависит только от нашей силы, а не от их желания или нежелания. Признала же Франция Лисавету императрицей? А в том, что я и, соответственно, Павел с женой своей будут императором и императрицей, лично у меня нет никаких сомнений. Как и в том, что умненькую прелестную головку Лины украсит малая императорская корона. Пусть это будет лет через десять-пятнадцать, но будет. Точно будет. Если доживем, конечно, до этого. Всякой заразы, желающей нас убить, в том числе ходящей на двух ногах, ой как много.

Новое письмо.

Нашей Наташе четыре с лишним. Письмо печатными буквами:

«ПАПА ЛУБЛУ. ТАША».

Какие-то каракули и цветочек. Умничка моя. Судя по мятой бумаге и отпечаткам слез, пыхтела долго. Старалась. Попробуй гусиным пером детской нетвердой рукой изобрази сие. Лина сидела рядом. Помогала.

Написали.

Пока писать Таша толком не умеет. Научится. Старшая сестра Катя подскажет. Если мама будет занята.

Павлик и Лешка не написали ничего. Лина лишь обвела углем их растопыренные ладошки на листе бумаги. И приписала: «Дети ждут тебя».

Намек был понятен и ясен, как белый день в солнечную погоду. Как ни крути, у меня их теперь четверо. Две дочери и два сына. Почти royal flush – «королевская масть». Почему «почти», собственно? К тому же еще по двум прекрасным деткам на этом белом свете у меня имеются определенные сомнения – не я ли папочка? Так что может быть и пять. Если не шесть. Всяко бывает. Дело молодое. Дед вон старался тоже. Хотел оставить свой след на Земле, Царствие ему Небесное. Тайная канцелярия в одном только Воронеже новых «Петровичей» по два на год не успевает выявлять. Самозванцы. Но к некоторым тетка на удивление особо милостива. Так что, как знать, как знать...

Тетка знает больше меня.

Вновь беру письмо Лины.

«Мы почти все время в Ораниенбауме. Стараюсь не оставлять детей надолго. Нянечки и гувернантки – это хорошо, но нельзя маме надолго оставлять четверых малых детей. Так что дальше Петербурга не езжу по делам ведомств. Благо дети под надежной охраной, так что я не беспокоюсь особо».

Да уж, умная у меня жена. Умеет изложить мысль так, что трудно придраться Матушке и ее перлюстраторам.

В переводе на человеческий язык: «Меня не выпускают никуда, кроме столицы. Детей брать с собой не разрешают. Работой Ведомств великой княгини Екатерины Алексеевны управляю удаленно».

«С первого сентября наши с тобой частные школы в Ораниенбауме, Петербурге и Москве приняли новых учеников. Завершившие курс в немалом числе поступили в училища и к Ломоносову. Москвичи жалуются, что у них Университета нет. Думаю. Много работы по казенным циферным школам. Открытие снова прошло не везде просто. Где-то родители не отпускают детей учиться. А где-то не хватает учителей и помещений. Прошу еще раз тебя в губернии о пользе такого учения на местах написать и разъяснить. Шаховский в епархии указания Синода разослал. Мол, и закону Божьему в цифирных школах новых учат, потому указано, чтоб каждый архиерей для открытых уже школ у себя классы изыскал. Но у них и со своими церковно-приходскими школами во многих местах та же забота. Так что пока за наши средства арендую школам дома в Астрахани и Воронеже. Да еще Михайло Васильевич из своих средств на избы школьные в Холмогорах и Великом Устюге денег дал. Разумовский тоже пособляет на школы. Другие уважаемые люди помогают. Так общими стараниями, молитвами и милостью Божией мы сможем как-то организовать народное образование.

В целом, жизнь наша спокойна и размеренна. Продолжаю при нашем Малом дворе заведенные тобой ежемесячные дворянские и купеческие благотворительные приемы. Культурные светские развлечения многих привлекают. Опять же, как ты говоришь, «на миру и смерть красна, не то, что денег пожертвовать публично на благое дело». На школы. На больницы. На сиротские приюты. Бывает немало интересных людей на приемах. Герои. Известные персоны. Поэты и писатели. Особенно те, конечно, кого мы издаем. Они-то точно не откажут в приглашении на вечер. Благо, большой Гостевой дом достроили и теперь нет проблем с размещением гостей.

Впрочем, в остальные дни гости у нас бывают редко. Иногда приезжает Алексей. Пару раз на наши «Музыкальные вечера» заезжала Матушка. Я была очень ей рада. Она очень внимательна ко мне и нашим детям. Каждый день молюсь Богу о ее и твоем здравии.

Как ты там? У тебя все в порядке? Не забыл нас совсем? Я волнуюсь. Ты мало пишешь, душа моя. И редко. Я понимаю твою занятость, но мне плохо без тебя. Помни об этом.

Молюсь.

Навсегда любящая жена твоя. Лина».

Я вздохнул. Что тут скажешь? Каюсь. Пишу действительно не каждый день, в отличие от Лины. Она пишет очень часто, а почту мне доставляют не каждый день, наши письма хоть и имеют почтовый приоритет, но не являются императорскими, а потому с каждым письмом не скачет фельдъегерь в Екатеринбург. Да и не сижу я тут сиднем, по другим заводам и городам езжу. Так что накапливаются послания из дома на почте, и часто мне приходит настоящая бандероль в виде обернутой бумагой, перетянутой бечевой и опечатанной сургучом пачки. Вместе с другими письмами, ведь мне не только жена пишет. По делу тоже пишут. И Леша пишет. И Ломоносов тоже. Один раз даже Матушка сюда написала. Справилась о моем здоровье. Но назад, в столицы, не позвала. Так что пока я на Урале. Насколько? На месяц? Год? Десять? Поди знай.

Крутанулся в кресле. Для меня кресло офисное на колесах – это какой-то привет из моего будущего. Некий символ личной свободы.

Усмехаюсь. Мои мебельные фабрики в Петербурге и Ново-Преображенском развернулись уже на полную мощь, и те же кресла пользуются весьма большим спросом. Может, и местные хотят некой свободы? Поди знай.

Стук в дверь.

– Да!

– Государь, дозволите?

Киваю.

– Да, Ярина Ильинична, что у тебя?

Мой секретарь-референт положила на стол папку.

– Доклады от агентов за сегодня.

– Хорошо, я посмотрю позже. Ступай пока.

Она кивнула и покинула кабинет.

Хороша девочка. Очень. Статна, умна и красива. Смесь холодной нордической красоты и дикой энергии Урала. Много здесь немцев и шведов. И башкир знатных немало. Оттого и такие типажи, как Яра, весьма нередки среди аристократии.

Папа ее попросил пристроить. Мол, третья дочка. Красива. Умна. Но тяжела норовом. Много хочет в жизни. Боятся ее женихи. Да и что ей делать на Урале? Ее бы в столицу, да пристроить бы куда.

Арина (Ярина) Ильинична Голенищева-Кутузова. Дворянка, понятное дело. С такой-то фамилией.

У меня вот сейчас. До столицы далеко еще, а куда ее и как пристроить – имеется у меня самого.

Встал.

Сладко потянулся. Подбросил дров в пламя камина.

Сегодня пятница и начало месяца, потому позволил себе подобие выходного. Никуда не поехал. Устал, честно говоря, от поездок, визитов, смотров, приемов, балов, концертов, разговоров, принятий прошений, толковых идей и пустых прожектов. Пусть я и в ссылке, но у меня тоже есть державные обязанности. Наследник престола – это не шутки. Я второй человек в Империи нашей, как ни крути. И в любой момент могу стать первым. Нет у меня шапки Мономаха пока, но она уже тяжела. Пусть я пока не принимаю дела, но уже вхожу в курс дел на местах, лично знакомлюсь с людьми и проектами в губерниях, вношу свою лепту в развитие провинций наших. В общем, дел у меня всегда невпроворот.

Просматриваю письма. Что-то откладываю для более предметного изучения, что-то идет во вторую стопку, в которой послания, требующие какого-то ответа. Есть и третья пачка, которую я именую «спамом» и отправляю в корзину не читая. Надо бы себе завести специального человека, почту отсеивать, но боюсь пока. Буду лично выбрасывать всякий мусор, чем появится человек, который будет эти почтовые бандероли распаковывать и решать, что мне показывать, а что утаить от меня. Так что пока только Яра в приемной.

А бывали и весьма странные письма. Вот, например, письмо от работников суконной фабрики в московских Кудашах. Подписано «суконных дел мастерами» Терентием и Силантием. Бог знает кто такие и как сие попало в мою почту. Верноподданнически доносят о волнениях на суконных предприятиях, о притеснениях, о том, что вольных некогда суконщиков, приписали к фабрикам, словно крепостных каких. В общем: «Помоги, государь! На тебя вся надежда наша и упование!»

Хотел отправить в корзину. Много челобитных мне пишут. Все кому не лень пишут. А я не волшебник. Но тут моя рука задержалась. Такое письмо в принципе не могло попасть в мою почту. Эти суконщики, или кто там за ними прячется, имеют возможность такое письмо пред мои ясны очи представить. И следующие за мной повсюду чиновники Тайной канцелярии сие пропустили. Бывает ли так? Вдруг?

Нет.

Тайная канцелярия свою службу знает. При Лизе она лишь расширила свою власть и влияние. Много врагов у государыни. Всех надобно извести. И за остальными глаз нужен.

Впрочем, грешу я на Матушку. Когда стану императором, я с этим дилетантством в деле политического сыска и надзора разберусь. Расслабились тут без меня, понимаешь... Совсем не умеют работать с людями. Страна непуганых идиотов.

Но письмо вот – у меня в руках. И оно весьма любопытное. Отложу-ка я его в первую стопку. Надо подумать над ним.

Под занавес письмо от Леши. То да се, про бизнес наш совместный. Алексей сейчас от нашего имени в столицах, а я, соответственно, на Волге и на Урале дела решаю. Несколько общих малозначащих фраз о делах при дворе. Умный да в теме – поймет.

Я вроде в теме. Праздников при дворе стало больше, и они все более увлекательны. Лиза в полном восторге и приказала устраивать их чаще. При жутком дефиците средств в казне – это мудрое решение. Рад за Матушку. Выписала себе еще устроителей празднеств. Из самого Парижа и Версаля. Не за три рубля. Отнюдь. Но это мелочи. А вот то, что французская партия вокруг императрицы усиливается – это факт.

И (прямо Разумовский так, понятно, не написал, но...) вокруг Лисавет начали виться молодые и рьяные «советники». Из известной мне истории Лиза не страдала известной разборчивостью в фаворитах. Катя-2 унаследовала эту традицию менять любовников, но у нее хоть любовники были толковые. Орловы те же. Потемкин. А вот с Лизой я как-то не уверен. Не помню ярких личностей из ее постельных «советников».

Ясно, что влияние Разумовского на жену падает. Равно как падают котировки мои при дворе. Как и котировки наших совместных предприятий. И, вообще, начинаний.

Я наивно полагал, что мое вмешательство в историю позволит вторую половину царствования Елизаветы Петровны пройти мягче, но, кажется, я только ускорил кризис.

Плохо.

Россия плохо готова к Семилетней войне, а с такими делами, так и вовсе...

Ну, а что я могу тут сделать? Сидя за Уралом? Я нисколько не уверен, что какую-нибудь светлую голову (в короне или без) не посетит светлая мысль, что «скрипач не нужен». Скрипач – это одно из моих прозвищ при дворе, если что.

Чем больше я всматриваюсь в это светлое будущее, тем, так сказать, «светлее» у меня на душе.

Уверен, что скоро последуют снятия с постов и переводы/ссылки в дальние края всех чиновников и военных, кто мне хоть как-то симпатизировал. Полгода чисток, и мне просто не на кого будет опереться вдруг что. «Немцев» уже громят. Они не последние.

И зачем я только поехал под этот проклятый Маастрихт? Зачем выиграл битву и войну? Все же было так хорошо до этого...

Моя славная тактическая виктория обернулась моим полным стратегическим разгромом. Умненький профессор, твою мать. Сиди теперь здесь, за Уралом, и жди «светлых решений». В лучшем случае «постригут», как пуделя, повяжут бант на шею, и буду я делать «гав-гав». По команде. Может, сахарок хозяйка даст за усиленное виляние хвостом и преданные глазки.

Вновь подхожу к окну.

Екатеринбург. Урал.

Столько лет вы мне снились в этом мире. И вот я здесь. Рад ли? Счастлив ли?

Не знаю.

Нет. Я не испытываю счастья. Равно как и ностальгии. Этот Екатерiнъбурхъ мало похож на Свердловск – город, в котором я родился, вырос и который любил всем сердцем. Разве что география близка, пара-тройка заводских зданий в центре, да и то...

Да, Урал для меня – моя малая Родина. Хоть мне тут мало что знакомо. И все же есть что-то особенное здесь. Уже сейчас. И людей я встречаю буквально из легенд о годах основания столицы Урала. Клеопин, Ползунов, Бахарев, Арцыбашев, Кичигин, Метлин, Миних... Миних. Он в прошлой моей реальности двадцать лет без толку прожил здесь. Точнее в Пелыме. Что все эти годы Бурхард Христофорович делал без любимого дела? Он такой же, как я, инженер, немец и русский патриот. Но для меня, как и для него, Урал – это и место ссылки. Стоять на запасном пути, ждать, позовут ли тебя, освободят ли твое по праву место, – не лучшее чувство, скажу прямо. Знаю по себе.

Пока я тут почти загнанный зверь. Но зверь, который еще может укусить расслабившегося охотника.

Оборачиваюсь и подхожу к стойке с оружием. Красивым оружием. Кинжалы, шпаги, рапиры. Но я вытаскиваю из ножен мой верный бебут. Совершенно невзрачный. Обычная пехотная полусабля. Ни инкрустации, ни каменьев, ни вычурности в гарде или эфесе. Ничего. Просто деревянная рукоять, обмотанная полосами кожи. Оружие солдата.

Привычно кручу его, рассекая воздух лезвием.

Скольких людей я убил им? Не знаю. Двоих или троих. Темно было. Впрочем, не так было темно, как стало сейчас.

Я не вернул бебут в ножны. Просто положил на стол, сменив его на перо и чернила. Иной раз они намного опаснее, чем честная сталь.

Нужно писать ответы. Всем. Но первый ответ я пишу домой. Жене и детям. Весь мир подождет.

Глава 3. Стальные пути

СИБИРСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ТОБОЛЬСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ИРБИТ. 27 января 1750 года

Вот и добрался я до Сибири! Ирбит – ворота к этому бескрайнему краю. Здесь в полной мере можно оценить ее сегодняшние богатства. Здесь встречаются и европейские товары, в том числе продукция моих мануфактур, и местные, с таежной пушниной, прочими богатствами Урала и Сибири, равно как и есть экзотика – товары из Азии и Востока. Мерлушка, шелк, ткани. Чай из Китая.

Диковины разные.

Вторая по обороту общероссийская ярмарка здесь. После Макарьевской под Нижним Новгородом на цены посмотреть было очень примечательно. Как здесь проиллюстрирована поговорка «телушка – полушка, да рубль – перевоз». Дорога дальняя. Ярмарка зимняя... Без пара так и будет тот же чай стоить на порядок больше, чем его берут в Китае, и впятеро дороже, чем наши купцы его скупают в Кяхте. Стоит нам всего в двух местах каналами или железной дорогой перехватить, так поставки станут круглогодичными, а цены упадут вдвое, если не втрое. А если еще и внутренние пошлины отменить... Не успел я с Разумовским это пробить. Шуваловы теперь в фаворе у царицы. И как оно дальше обернется – неясно...

Впрочем, что мне тетку судить-рядить. С ее подъюбочниками пусть муж разбирается.

У меня и без страстей их дел полно.

Христофор Антонович – вот тоже судьбы не корит. Торгуется за какой-то отрез ткани. Не то, чтобы отчаянно торгуется, но весьма азартно. Хочет порадовать Варвару Ивановну. Дело правильное. Жену надо радовать.

Вздыхаю, глядя на Миниха.

Тетушка ему воинских чинов не вернула, но дала горный чин берггауптмана. И расщедрилась выплатить зарплату по сему полковничьему чину за восемь лет. Так что, по здешним местам, Миних и при деньгах, и в чине весьма солидном. Тому же Клеопину срочно через ступень дали берграта, да и те, кто ниже сидел, подросли немного. Так что землякам от меня уже хоть маленькая, но польза.

Только меня, немца, коробит от постоянных наименований на немецком? Чины, звания, должности, инструменты. Неужели мы, русские, не в состоянии, найти свой аналог названия? Почему у нас паровоз – это паровоз, самолет – это самолет, а вот танк – обязательно «танк»? Нет, я все понимаю, у меня тоже в продаже термос, термоштоф и термокружка. Но там хотя бы латынь. Ладно, бог с ним, с танком, но «берграт» или «бергауптман»? Какого, спрашивается, гауптмана? Зачем нам все эти гиттенфервалтеры? Мерчендайзеры? Менеджеры? У нас что – слов в русском языке нет?

Иногда зла просто не хватает. Тут вопрос не только в патриотизме, а просто в элементарном самоуважении. Почему у немцев танк – Panzer? Не Tank? А на французском Char, а не Tank? Что у нас за глупая привычка – тянуть все заграничное? Импортное – значит, крутое. Правильное...

С деда Великого это повелось? Или с Ивана Третьего? Еще раньше?

Я пока серьезно завис в чайных рядах. Выбор здесь замечательный. Да и заказать, если знаешь, что хочешь – можно. Расспросил купцов. Выбрал товар. На будущий год задаток небольшой дал. Хотя, как прознали, кто я, бесплатно одарить были готовы. Как сказал один из чайников: «Ты, государь, своим чайным мастерством уже и в Китае известен, а на то в разы обороты нам поднял».

В общем, еле уговорил их взять символический, по сути, задаток. Будут у меня теперь по кяхтинской цене прямые поставки ко двору моего императорского и королевского высочества. Подарил купцам свои термоски с гербами да вензелем. Будет не хуже портрета со мной на партнеров работать. Заодно попробуют чай, какой мне нравится. Может, и подберут для такой заварки сорта получше.

– Ну что, Христофор Антонович, – обращаюсь я, подойдя к Миниху, – супруге отрезы выбирали?

– Ей, Петр Федорович, – отвечает он чуть смущенно, – а то она досадует, что на ваши музыкальные вечера ей не в чем выйти.

Улыбаюсь. И в двадцать первом веке проблема знакомая. Женщины мало меняются по своей сути.

– Дело доброе, – констатирую я, – ну что? Еще раз торг да город обойдем? Или отдохнем и с утра трогаем?

– Притомился я, – отвечает бывший фельдмаршал, – старею, да и что в городе смотреть? Менсуры и кроки мы сняли. А ярмарку и за месяц не обойдешь, только все деньги оставишь.

Возраст у Миниха по советским меркам запенсионный. Почти шестьдесят три года. Но крепок старик. Его мне даже лечить почти не пришлось после Пелыма. Две недели покоя, отвары витаминные, да бани с разминаниями он, кряхтя, выдержал, а потом включился в работу.

Грузчики наши приобретения в возки уже отнесли, мы же пошли к каретам вдоль правого берега Ницы. Неделю как мы по ней дошли на санях из Тюмени. Завтра уже по Ирбиту возвращаемся к Пышме, а по ней и до Екатеринбурга не так долго. Летом здесь вполне накатанный Ирбитский тракт. Но зимой случается, что переметает его надолго. На реках же ветер снег сносит, а лед ровный и прочный. Сибирь же. Восемнадцатый век. Малый ледниковый период на исходе. Никакого глобального потепления.

– И все же, Петр Федорович, каналами Чусовую с Исетью связать мне кажется надежней.

Миних в который раз возвращается к своей любимой теме. Он все же больше гидротехник, а не железнодорожник. Впрочем, последних в этом мире еще толком и нет.

– Христофор Антонович, мы уже не раз говорили, что воды на перевале мало, да и людей в достатке здесь для таких работ нет.

– Вот для рытья и возведения плотин ваши бы паровые машины очень пригодились, – возражает старый инженер.

Пригодились бы, если бы надежными были. Нагрузки там большие. Уклоны опять же. А у меня пока ни нормальных подшипников, ни гусениц нет. В Елисаветпорте вот тягачи день работают, а потом два чинят. А экскаватору тоже для работы рельсы нужна, так их проще и класть уж тогда. Но полного понимания перспектив у Миниха пока нет.

– Всегда трудно делать что-то новое, Христофор Антонович, – говорю, открывая дверь в возок, – для успеха важно не только знание, но и опыт, первое я вам дам, специалистов в Политехникуме вы сами подготовите, а вот такого опыта организации работ и проектирования, как у вас, у меня нет.

– Спасибо, Петр Федорович, – закрыв дверку, отвечает Миних, – я просто ворчу по-стариковски, восемь лет этот проект в голове крутил, привык уже к этим мыслям, но ваш вариант быстрее и дешевле, да и разумен по людям и срокам, если и колея саженная будет, то и струги можно будет возить.

Ан, нет. Корабли-то, конечно, пути мои потянут. Машины пока большие, чтобы в узкую колею их вогнать. Надо еще десять-пятнадцать лет. Но тяжело возить суда будет. Да и весят они в среднем половину от массы груза. Габариты к тому же. По высоте. А тут еще углы поворота большие с такой колеей. По весне нам еще на самой трассе по перевалу менсуры брать, то есть промеры и съемку делать, а то, может, и на две сажени в колее там места нет. Хотя в мои годы по двухпутке поезда российской колеей ходили. Но там много взрывали, ровняли, воду отводили. На многое из тех работ у нас сейчас возможности нет.

– Корабли пусть реками ходят, и парусные, и паровые, – отвечаю, – а вам строить стальной путь от Усть-Утки до Тюмени, сие уже возможно, и лучшего первостроителя у меня здесь нет.

Миних улыбается.

– Сделаем, Петр Федорович.

Сделает. У меня в том сомнения нет.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 10 февраля 1750 года

Дети расселись вокруг большого сундука, как вокруг Рождественской елки в ожидании подарков.

Собственно, подарков и ждали. И не только.

Две минуты до полудня. На крышке сундука написано: «Моей любимой семье. Вскрыть 10 февраля 1750 года ровно в полдень».

Таша ерзала на попе в нетерпении. Катя приложила палец к губам, призывая Павлика и Лешеньку чуть подождать. Хотя и сама ждала какого-то приятного чуда из сундука от папы.

Сказку ждали дети. Волшебство.

Нет, никто не ждал, что из сундука вдруг появится сам папа, но он же прислал целый сундук! Значит, какой-то сюрприз! Папочка точно ни про кого не забыл!!!

Сегодня у папы день рождения!

Маятник больших напольных часов оттикивал последние мгновения.

Перезвон домашних курантов.

Полдень.

Лина взяла ключ и повернула его в замке. Второй ключ – второй замок. Третий – третий. Не сундук, а словно хранилище с драгоценностями. Хотя кто знает, с Петера станется.

Тяжелая крышка поднята и аккуратно откинута. Две большие малахитовые шкатулки. Четыре меньшего размера. И деревянные ящики. На каждом имя – «Линушка», «Катенька», «Ташенька», «Павлик», «Лешенька». На малахитовых шкатулках тоже были имена детей, а на двух больших: «Моей любимой Лине» и «Моей великой Матушке».

Шкатулки тяжелые. Как затащили сундук – Лина видела. Вчетвером тащили. Но как его доставили за тысячи верст? Ох, затейник Петер! Ох, затейник!

Хозяйка Ораниенбаума позвонила в колокольчик. Затем кивнула двум появившимся слугам.

– Все вытащить и расставить на шкуре.

Те споро принялись за дело, и вскоре искомое было водружено на указанное хозяйкой место. Отпустив слуг, Лина принялась рассматривать подарки от мужа. Пока только сами шкатулки. Все разные. Каждая красива по-своему. И тяжела. Камень есть камень. Малахит.

Красивый камень. Благородство зеленых узоров на нем.

– Ну, детки, кто первый?

Катенька прочла по губам мамы и указала на Лешу. Мол, младший пусть начинает бал.

Серебряный замок открыт и первая крышка откинута.

Письмо. Чудесные игрушки и предметы. Пусть Алексей еще маленький совсем, но папа явно старался. Пусть не все Лешенька понимает пока, но потом точно оценит.

Лина вскрывает письмо и читает вслух:

– Алексей, сын мой. Я сейчас не рядом, но я с вами всем сердцем. Я вернусь. Люблю тебя. Слушайся маму. Твой любящий отец.

Шкатулка вручена. Мальчик еще толком не знает, что с ней делать, но очень рад подарку. Роется, что-то говорит.

Павлуша ожидающе смотрит на мать. Он понимает, что он – следующий.

– Павел! Ты уже взрослый и ты старший мужчина в семье, пока меня нет дома. Помни, что я люблю тебя и надеюсь на тебя. Помогай маме, сестрам и младшему брату. Уверен, что я буду гордиться тобой. Твой папа.

Вот и Павлик получил свою шкатулку. Он достаточно серьезен. В отличие от мелкого Леши, он в целом понял, что сказал папа маминым голосом.

Следующая шкатулка.

– ТАША. ЭТО МОЙ ТЕБЕ ПОДАРОК. ЮНЫМ ВЕЛИКИМ КНЯЖНАМ ТРУДНО УГОДИТЬ, НО Я СТАРАЛСЯ. Я С ВАМИ И Я ВАС ЛЮБЛЮ. ПОМНИ ОБ ЭТОМ. ТВОЙ ПАПА.

Лина передала Наташе письмо, написанное мужем печатными буквами. Девочка радостно начала пытаться лично разобрать написанное отцом. Она знает буквы, но рукописное письменное написание почерком ей пока не дается.

– Катя.

Старшая дочь протянула руку. Лина не стала зачитывать письмо вслух. Катенька достаточно взрослая, чтобы все прочитать самой. Конечно, мама успела пробежать взглядом краткое письмо.

Екатерина Антоновна с жадностью впилась взглядом в послание.

«Дочь моя Катерина! Люблю, скучаю по тебе и по всем вам. Вы для меня лучшие дети на свете. Мама писала о твоих успехах. Ты – молодец, и я горжусь тобой. Уверен, что я скоро вернусь и мы с тобой будем изучать много интересного. Земля за Уральским Камнем и Сибирь очень богаты. Тут много чудес. Это огромная и великая часть нашей Империи. Я ее изучаю. Петр Великий сказал: «Россия будет прирастать Сибирью!» Это действительно так. Постараюсь поскорее закончить здесь свои дела и вернуться к вам. Очень хочу вас всех обнять и расцеловать. Помни, что ты старшая из наших детей. Помогай маме. Присматривай за младшими. Твой любящий отец».

Катя получила свою шкатулку. Лина отнесла каменное чудо на отдельный столик, остальные дети разбирали свои подарки прямо на медвежьей шкуре.

Каролина лишь мельком взглянула на содержимое, но там не было никаких игрушек. Очень красивые вещи. Письменные принадлежности, чернильницы из камня, пресс-папье из малахита, даже каменный и очень искусный глобус Земли. Малахитовая дощечка с картой России, а к ней еще пластины с картами Урала и Сибири. И даже обозначен маршрут отца от Ораниенбаума до самого Екатеринбурга.

Да, Петер не мог лучше угодить пытливому уму дочери. Теперь она точно засядет в библиотеке за раздел с картами и описаниями всех мест, где был ее папа.

Что ж, пришла очередь самой Лины. Тяжелая крышка снята. Никакие петли не выдержат такой вес. Еще одна малахитовая шкатулка и серебряная ящерица в ней. И отделы под перстни, кольца, браслеты, ожерелья, диадемы и кулоны. Отнюдь не пустые. Все сверкало в полуденных солнечных лучах, бьющих в окно.

Бог с ними, с побрякушками. Пусть и редкой красоты они.

Письмо. Письмо от любимого.

«Линочка, душа моя, солнце мое, счастье мое, радость моя, восторг мой и наслаждение! Как я соскучился, это никак невозможно передать словами! Очень стремлюсь обратно к вам, но дела не пускают пока. Многое еще нужно сделать во славу Отечества и Матушки.

Урал и Сибирь – богатые края. И своеобразные. Уверен, тебе бы понравилось, если бы не маленькие дети, с которыми вряд ли разумно покидать пока Ораниенбаум. Так что я уповаю на скорое свое возвращение домой.

Прости, что редко пишу. Ты меня верно попрекаешь этим. Каюсь. Прости.

Отправил вам с оказией подарки себе на день рождения. Накрой детям торт и вкусности. Поставь за меня свечку в храме. Я молюсь, чтобы у вас было все благополучно.

Много езжу, так что часто некогда писать. Интересные места и люди здесь. Устраиваю тут предприятия разные, весной буду решать по водному сообщению и по путям, а пока думаю съездить в Тобольск. Посмотрю, что там и как.

Надеюсь, что подарки понравились.

Ваш любящий и обожающий муж и отец.

Петер.

Екатеринбург. 1 декабря 1749 года от Рождества Христова.

P. S. Передай шкатулку Матушке и мои самые лучшие уверения. Мечтаю поскорее обнять государыню».

Стук в дверь.

Лина оторвала взгляд от почерка любимого.

– Да!

Вошел камердинер:

– Ваше высочество, прибыли государыня императрица и князь-супруг.

– Хорошо. Иду. Дети, ведите себя прилично перед Матушкой. Катя, проследи. Я иду встречать дорогих гостей.

Катерина кивнула и погрозила всем пальцем.

Мама Лина усмехнулась. Катя умеет строить младших и без слов. У нее не забалуешь.

* * *

Реверанс.

– Матушка.

– Здравствуй, Лина. Рада тебя видеть.

Они расцеловались. Разумовский приложился к ручке хозяйки Ораниенбаума, а затем они тоже расцеловались.

– Здравствуй, Лин.

Лисавет взяла вновь нить разговора в свои руки.

– Мы приехали с визитом. Хочу поздравить тебя и всю вашу семью с именинником. Молилась сегодня в храме о его и вашем здравии.

– Спасибо, Матушка. Бог не оставит вас, а вся наша семья молится за вас и ваше благополучие.

– Спасибо. Нет вестей от Петера?

Лина внутренне усмехнулась. Конечно, «нет», можно подумать, что об огромном сундуке императрице не доложили.

– Есть, Матушка. Буквально три четверти часа назад открыли сундук с подарками. Петер просил передать вам шкатулку. Ее мы, конечно, не открывали. Ждали случая передать.

Царица улыбнулась.

– Петер – затейник! Что, большая шкатулка?

Кивок.

– Большая, Матушка. И тяжелая. Из малахитового камня Урала.

– Ого! Хочу с нетерпением. Веди нас, Линочка!

В кабинете императрица обняла и расцеловала всех детей. Особенно Павла. Впрочем, Катерине тоже досталось улыбок и поцелуев в щеки.

Лина внутренне вздохнула. Императрица не очень любила Катю, а та отвечала ей взаимностью, словно чувствовала от нее опасность. Да и, вообще, а за что Катерине любить Лизу? Катя уже достаточно взрослая, чтобы отделять маму Лину от Матушки Лизы.

Конечно, Лисавет это чувствовала.

Интересно, как там наш пропавший?

Лисавета кивнула мужу, и тот поднял тяжелую крышку ларца.

Да, подарки и подношения воистину королевские. Императорские. Лиза даже языком цокнула от восхищения.

– Да, Петер... Воистину угодил!

Она перебирала вещицы и украшения, явно прикидывая, на какой бал или прием что надеть. Потом она взяла в руки конверт и распечатала его.

«Здравствуй, Матушка! Жалею, что не могу лично лицезреть пока Тебя, но не сомневаюсь, что Твоя небесная красота и очарование поразят меня при встрече. Уверен, что все верные подданные Твои счастливы, а дела в державе Твоей благополучны.

Доклад об алмазах, золотых копях и приисках, о месторождениях и завода, я тебе отправил прошлым письмом. Надеюсь, что оно исправно дошло до Тебя. В этих краях много чудес и богатств. Разведку сих краев уже можно дополнять и вложением, дабы приумножить мощь державы Твоей.

Впереди много войн и не все соседи наши нам дружественны. Нам нужно много всего, нужно оружие, заводы и деньги. Нам нужен транспорт, в том числе и паровой. Я не знаю, когда начнется новая большая война, но Урал и Сибирь могут весьма пособить Империи в этой битве народов.

Очень много имею тебе что рассказать. Много карт, записей, свидетельств, опытов на местах. Но без столицы тут трудно что-то сделать так, чтобы не ушло все, как вода в песок. Люди тут умны, но без державной мудрости Твоей они мало что могут свершить.

Остаюсь вечно Твоим Матушка, Петер, Твой любящий и верный племянник и наследник. Жду и надеюсь на скорую встречу.

Екатеринбург. 1 декабря 1749 года от Рождества Христова».

КАЗАНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КУНГУРСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. БИЛИМБАЙСКИЙ ЗАВОД. 23 апреля 1750 года

– Пыхтит, ваше императорское высочество, – шепчет мне на ухо компаньон.

За лесом движется черный дым. А вот и гудок.

– Готовьтесь встречать, Сергей Григорьевич, – оборачиваюсь я к Строганову.

Он молодец. Не мог такого события пропустить и уже месяц здесь. Хоть новостей привез из столиц. Разных. Но все пока исправимо. Наш бизнес, конечно, идет со скрипом. Доходы, впрочем, растут стабильно. И какие развлечения Москвы могли задержать барона Строганова на первое «прибытие поезда» посмотреть? На его завод между прочим прибытие. Ну и мой завод немножко.

Да, не братья Люмьер с их «L’Arrivée d’un train en gare de la Ciotat», но так и братьев нет пока, и кино тоже. Так что поезд прибудет без киносопровождения. Пару графистов и художник чертят/рисуют для истории, но это так. Вспомнил об этой необходимости и повинности я в последний момент. Тут уж каких рисовальщиков нашли в этих краях. Может, лет эдак через двести кто-то увидит сии творения.

А в целом тема строительства нами новых печей для других заводов с последующим их обслуживанием пока не взлетела. Для казенных-то мне пару заказов удалось продавить. А вот с частными дела не заладились. Строгановы недавно наследство поделили, Демидовы еще делят. А большая часть заводов на Урале у этих двух фамилий. Демидовым мои рационализации оказались вообще не интересны. Их мастер крепостной, Григорий Махотин, создал уже в 1743 году так называемую двухфурменную систему дутья. Нагнетание воздуха и согрев, который я собирался предложить, требовали больших затрат и переустройства заводов. Прибавку же в выходе чугуна надо было еще потом куда-то сбыть... К тому же год назад Гороблагодатские заводы были переданы графу Шувалову и стали «забывать» делать нам отчисления за печь, возведенную по нашей привилегии. Петру Ивановичу далось уложить на тетку мою своего юного племянника. Но разве это повод за интеллектуальную собственность не платить? Бардак какой-то! Или бордель?

В общем, пока я здесь, могу только подогреть к нашим изобретениям интерес. Обеспечить же оплату за них я могу только из Санкт-Петербурга. Да и то, если тетка даст влияние восстановить. Впрочем, вспомнил я, сюда едучи, высказывание Струмилина о том, что русский металл ускорил индустриализацию Англии на десять лет. Станислав Густавович умный был человек. Это славно. Но вот куда я сейчас новые объемы чугуна дену? В Англию? А нужно ли мне этого монстра растить?

Расчет-то был прост. Что будет уходить русский металл на паровые машины и железные дороги. Двигатели-то свои ниши нашли, и уже даже здесь начинаем производить. А вот пароходы и особенно паровозы Матушке с ее теперешним окружением не интересны. Лучше казенные заводы и крестьян полюбовникам раздавать. Да на голландские займы новые маскарады и фейерверки производить. Флот-то хоть теперь себя сам кормит. А вот на армию уж денег нет. Упадок всего там вдруг. Хоть и ясно всем, что война скоро.

Но Матушке виднее. Наверное.

Не все, однако, так грустно. Сегодня у нас тройной прорыв. Всего-то месяц, как на печи, носящей теперь имя ее придумщика – юного Михаила Федоровича Соймонова, мы запустили «соймоновский процесс». Французскому инженеру Мартену через век такое изобрести уже не светит. Сталь пошла добротная. Мы для того с Шарташского золотоносного месторождения ненужных там пиролюзитов с бирнесситами навезли. Марганец укрепляет сталь. А в этих камнях, как и на купленных мною землях по реке Кусе, и титан еще есть. Так что прочные у нас и котлы с трубками, и рельсы.

Да. Первые стальные рельсы, прокатанные на стане, созданном Владычиным и Юдиным, пошли у нас в дело здесь. В прочих местах чугун шел на такие эксперименты. Впрочем, у нас еще есть чугунные элементы на разъездах и стрелках. Телеграф и лампы Рихмана тоже пригодились здесь. Но без электричества пока двигаться быстро будет трудно.

Паровоз медленно выглянул из-за леса. Собственно, он и вез лес. Для создавшей его котлы и рельсы под ним «соймоновской печи». Такой вот круговорот вещей в природе. В толпе визжали и горланили от радости. Многие успели уже заранее отметить. У меня уже прошло романтическое чувство к предкам земляков, охватившее меня, как я только оказался здесь. Пьют, воруют, дерутся... Люди как люди. А еще они все подневольные здесь. Хоть главный заводов начальник Клеопин, хоть приписанный к заводу крестьянин, хоть работающий инженером там потомственный князь... Без воли хозяина или берг-коллегии никого на лучшее место не переведут. И с Урала не отпустят. Да что там говорить: и я не хозяин себе и здесь.

Не сдвинуть нам страну, если эту всеобщую кабалу не разрубим. Елисавета Петровна этого делать не будет. Ждать, если я хочу индустриализировать Россию, нельзя. Нет у меня еще двенадцати спокойных лет под крылом императрицы. И не известно, будут ли. Без власти мои начинания затухнут в здешней тине. Может, и будет чуть быстрее развиваться наука, больше выплавят на Урале для Англии стали, а в целом все останется как оно есть.

Ту-ту-у!

Паровоз прервал мои размышления. Метельник его, треугольный чугунный нос, уже срезал красную ленточку. Снова раздался гудок и оркестр заиграл «Боже, царицу храни». Что ж, след я уже здесь оставил. И в механике, и в музыке. Начало положено. Но я не хочу, чтобы после моего ухода все так и осталось здесь.

Не хочу.

Не позволю.

СИБИРСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ТОБОЛЬСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ТОБОЛЬСК. 23 сентября 1750 года

Третьего дня добрался я до крайней пока, восточной точки своего путешествия. В сентябре весьма неровная погода в Сибири. За неделю пути два раза настигал нас дождь, три раза – снег. С Камышлова шли на стругах по Пышме. Тракт осадки размочили. Но назад все же придется добираться этим путем. Против течения и ветра, без двигателя, будем идти как бы не вдвое медленнее. В пути отдохнули в Тюмени. Летом здесь и сейчас хорошо. Только лета уже нет. Василий Алексеевич Мятлев осмотрел город со всем тщанием. Я же здесь уже был. Не раз. В январе. И двести с гаком тому вперед лет. Но это теперь его хозяйство. Ну, уже почти. Так что я тоже где надо лицом посветил. Даже поторговал. Так, чтобы и поддержку власти местные почувствовали, а Матушкины глаза и уши не решили, что отставной контр-адмирал «мой человек».

Собственно, к моим начинаниям ранее никак не был причастен Мятлев. В отставку по болезни ушел в 1742 году. Овдовев, снова женился и детей еще заделал «на старости лет». В восемнадцатом веке пятьдесят шесть лет весьма почтенный возраст для чиновника и для родителя. В общем, прошли мимо вологодского помещика все антарктические экспедиции и столичные интриги. Оттого, видно, Матушка со спокойной душой его из поместья и выдернула. Дала отставному моряку сухопутный чин генерал-лейтенанта и отправила губернаторствовать в Сибирь. Кадровый голод сейчас у нее. А в Сибири, к моему удивлению, почитай лет восемь как губернатора нет.

Точнее, губернатор есть. Генерал-майор Сухарев с учетом вице-губернаторства эффективно руководит тут уже десять лет. Но последние шесть Алексей Михайлович находится под следствием. Перечень вменяемого всякого ему большой. Как водится, контрабанда и мздоимство, а еще он джунгарам порох поставлял. Они соседи у нас тут, оказывается. Беспокойные. И мы отжимаем у них Алтай и южную Сибирь. А Петропавловска-на-Ишиме, к примеру, еще нет.

Тобольск – столица Сибири. Со стен его кремля, стоящего на высоком холме, мне даже видно столицу побежденного Ермаком ханства – Кашлык, он же Сибирь, он же Искер. Славный городок. Каменные здания в кремле, деревянный посад у реки в низине. Вокруг много мануфактур, включая писчебумажную и стекольную, но чувствуется, что это прежде всего административный и логистический центр. Люди тут, по сравнению с Уралом, – вольные. Начнешь прижимать – уйдут. И будешь их искать хоть сотню лет.

После революции сюда последнего коронованного моего потомка с семьей определили. Не большевики еще. Это уже позже их вытащит на расправу в Екатеринбург Свердлов и кормимый им на деньги братца, американского банкира, УралСовет. Такое вот потомки меня здешнего наворотили. Причем началась дорога в Ипатьевский дом как раз с проживаемых мною сейчас здесь лет. Такие вот грустные мысли меня здесь посетили. А ведь я могу в этом мире кончится раньше, чем в том, не успев хотя бы попытаться поправить такую печальную для будущего России судьбу. Времени у меня похоже на раскачку почти уже нет.

Вообще нет.

– Ваше императорское и королевское высочество, – незнакомый мне офицер приложил руку к треуголке, – вам пакет.

Принимаю. Запечатано личной печатью императрицы. Может, там изумительный тур в Иркутск?

Запросто. С нее станется и вояж на Луну.

– Спасибо, капитан, – отвечаю курьеру, – давайте подорожную и пойдемте в мои хоромы – распишусь в поручении.

Спускаемся со стены. В губернаторском доме, не беспокоя передающих один другому дела губернаторов Алексея Михайловича с Василием Алексеевичем, захожу в похожий на келью временный мой тут кабинет. Принимаю бумагу. Расписываюсь.

– Нужен ответ? – спрашиваю гонца.

– Нет, ваше императорское и королевское высочество!

– Свободны!

Капитан закрывает за собой двери.

Смотрю на конверт. Точно очередное командировочное удостоверение. Главное, чтобы не на тот свет.

Эх, будь что будет!

Вскрываю.

Читаю.

Ух! Вот тетка мне попалась с юмором! В самый несезон предлагает дорогу дальнюю на тысячи верст. Но сил обижаться или радоваться у меня уже нет.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 11 января 1751 года

– Я так счастлива. Боже, спасибо Тебе за мое счастье...

Я целовал горячие губы любимой.

– Солнышко, счастье мое, люблю и обожаю...

Мы сбежали от детей, которые мучили папу сразу по приезде. Что они только со мной не творили! Потом я их отвлек новой партией подарков, и они радостно кинулись их разбирать, что позволило мне умыкнуть жену ненадолго, благо есть кому за детьми присмотреть. Да и Катя – умничка.

– Любимый... Я так ждала... Каждый день молила Всевышнего... Чтоб скорее ты приехал...

Она прерывалась на поцелуи и всхлипы.

Да, два года мы не виделись. Лишь письма.

Два года. Много это или мало? Не знаю. Моряки уходят в плавание надолго. Месяцы и годы. В мое время в армии и на флоте тоже служили по два-три года. Космонавты летали по году и больше. Что такое два года разлуки для наследника престола и великой княгини?

Два года. Могло быть и десять. Могли и не увидеться вообще больше никогда. Жизнь при дворе весьма своеобразна. Полна чувственных романтических удовольствий. Особенно, когда ты вдруг набрал политический вес.

Но я вернулся. Матушка «призвала» назад. Еще и «напихала» типа где я шляюсь, пока она тянет Империю? Пожурила в общем.

Конечно, я, как только встал лед на реках, устремился на санях караваном в Петербург. Заехал в Нижний Новгород, осмотрелся по хозяйству и в целом по месту. На три божьих дня задержался в Первопрестольной и в Ново-Преображенском. А затем – в Петербург! Ломая возки и загоняя коней!

И куда я в первую очередь? Конечно!!! К женщине мечты! К Матушке! Будь она всячески здорова!

Как долго я мечтал с ней расцеловаться...

Даже подумал в этот момент – поцелуй Иуды. Неясно пока, кто кого распнет, но нет у меня уверенности, что мне не нужно в Гефсиманский сад идти, молиться и просить Его пронести мимо чашу сию. Впрочем, кто я такой, чтобы обращаться к Нему и уподобиться Сыну Его?

Прости, Господи. Спаси, сохрани и помилуй.

Возвращение было опасным. Не в плане приключений в дороге, хотя и их было полным-полно, а в том, что у меня нет уверенности ни в чем, у меня нет понимания происходящего, а Петербург, который я знал, остался в глубоком прошлом. Два года? Ерунда? Да, как сказать. Ушел из деревни солдат в армию, а девушка любила его и клялась быть верной... Или моряк уплыл на восемь месяцев в океаны, а она... Да даже, как говорится, «муж в Тверь – жена в дверь». Нет, я не сомневался в Лине, хотя не знаю, насколько она сомневается в моей верности.

Два года – немало.

Тем более при дворе.

Ладно, измены всякие – это отдельное кино. А вот двор и, главное, Матушка... Два года – это очень и очень много. Сменились люди, сменились партии, сменились расклады. Мое появление тут тоже не шутка и не вдруг. Императрица могла меня вернуть год или полгода назад. А могла вернуть еще через пару лет. Но вернула сейчас. Значит, в ее понимании, расклады диктовали и благоприятствовали сбросу на игровой стол джокера.

Мы с Лисавет тогда точно так, как сейчас с Линой, гуляли по зимнему саду.

– Что привез, соколик?

– Много чего, Матушка.

– Подарки я разберу позже. Отчеты тоже. Что на словах скажешь?

Я помолчал. Репетировал в уме сто раз нашу встречу, но не чувствую, что сейчас хоть один сценарий к месту и ко времени.

– Матушка. Утвердился я в мысли, что всякая империя строится на энергии и сообщениях. Это становой хребет для державы нашей.

Лисавет секунду думала.

– Поясни.

– Великие государства, Матушка, это всегда цивилизация. Торговые пути. Быстрая переброска войск. Производство. Ресурсы. Пища.

Кивок.

– Я знаю. И?..

Что «и?» Или ты, Лиза, думаешь, что у меня там все мысли были о цивилизации? А домой ты меня вернуть не хотела для начала? Я что тебе, философ-аскет? Йог-любитель? Пудель с бантиком? Я хотел съездить на Урал, но не в ссылку, куда я по твоей милости попал!!!

– Много всего весьма полезного для державы нашей в тех краях. Но трудно доставлять оттуда. Про паровозы мы пока лишь примеряемся думать. Лишь несколько линий между рудниками, шахтами и производством. Все всё время ломается. Нам нужно лет пять и деньги на запуск нормальных железных дорог. Водные пути слишком зависят от сезона и погоды.

– А если война?

Ах, божечки ты мой! «А если война!» А если не гулянками заниматься и фаворитами?

Да, я злой. Возможно, я слишком сгущаю краски. Не разобрался толком пока.

– Много мы оттуда быстро не получим, Матушка. Много всего нужно сделать. И там. И здесь.

Что ж, это уже в прошлом. Я, наконец, приехал домой. В объятья жены и детей.

И могу шептать Линуше моей:

– Я так скучал... люблю... безумно...

Задыхаясь:

– Может, прервемся на часик? Дети без нас под присмотром...

– А успеем за часик? Я соскучился...

– Ну вечер и ночь никто не отменял...

– И утро тоже...

Глава 4. Воскрешение Иоанна

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 11 февраля 1751 года

Понедельник день тяжелый. Мне, точнее этому телу, целых двадцать три года. Вчера исполнилось. Матушка снова устроила фейерверки, гуляния и бал в мою честь. Со всем радушием. Как будто моей отсылки на Урал, высылки моих людей за границу или в поместья как бы и не было. Все мило и по-семейному. Петр Шувалов даже мне за мою привилегию на отданном ему казенном заводе заплатил. Даже с авансом наперед. Ну чтоб без обид.

А все ведь начиналось буднично и мирно. По приезде я задал Петру Ивановичу простой, но конкретный вопрос: «Где мои деньги?» Тот сделал вид, что «ой», ну и все на этом. Как сказали бы мои внуки, включил мне «игнор». У него прямо на лбу читалось: «А ты кто такой?»

Я?

А я могу и разъяснить. По университетским моим понятиям разъяснить вопрос: кто я такой? А университетские понятия – это утонченный садизм. Крайне жестокий и беспощадный. Это не зона и даже не двор. В университетской среде тоже нужно держать марку и авторитет.

Я умею. Зря они со мной связались.

Это спускать нельзя. Я простой парень с Урала и вырос во дворе. Пусть и с маленькой буквы. Так что получит он свое по полной. Потому что таких надо учить знать свое место. В назидание прочим. Не он первый и не он последний.

Ссылка и опала была у меня? Почувствовали себя королями? Так я разъясню, где тут чье место. Никто не забыт и ничто не будет забыто.

Впрочем, более чем уверен, что Матушка для того меня и вызвала обратно. И устроила сии празднества в мою честь. Зарвались многие тут. Она понимает, что лизоблюды лишь угробят ее власть и она все потеряет в этой сладкой патоке. Нужен кто-то, кто почистит эти авгиевы конюшни. Почистит – молодец. Не почистит – он и виноват. Равно как «он виноват» и в том, что почистит. Это двор и это Матушка.

Заодно и меня проверить на вшивость. Смогу ли отстоять себя и свои интересы.

Смогу. Ссылка проветривает мозг. Долго ждал этого. Мне для этого даже не нужно быть главой Тайной канцелярии.

Я – кронпринц крови во всех смыслах.

Я в Праве своем.

Этот трон Всероссийский будет моим. Зачем мне дерьмо прошлого царствования, налипшее на МОЙ ТРОН?

Скажете, что я потерял берега? Отнюдь. Меня просто загнали в угол. Больше нет того мальчика. Страница перевернута.

Тропа войны? Что ж, извольте.

Начал с малого.

Пряча хищный оскал, обратил внимание Елисаветы Петровны и старшего Шувалова на сие «недоразумение».

Дело принципа. Показательное. Свое место в этом лучшем из миров надо знать. Щипать цесаревича щипалка не отросла. Щипалку могут откусить по самую шею.

Кто-то из них это высоко взлетевшее графское дарование на землю посадил. Даже опустил. Жестко. Не доводя до греха. Возможно, даже пинками.

Старший-то Шувалов Александр, как глава Тайной канцелярии, службу и место свое знает. Расклады и политику понимает. И знает, что я могу сколько угодно быть в опале у Матушки, но все проходит, и злобный тигр возвращается в джунгли. Еще более злобным. И просто злым. Раздраженным. И лучше на тропе у него не стоять лишний раз. Тем более по сущей ерунде – ради денег. Что такое деньги? Тлен. Умные люди понимают и принимают сей факт бытия, а дуракам тут не место.

Да и Матушка не позволит всяким об ее императорского величества государя наследника-цесаревича ноги вытирать. Это ее исключительное право и ее привилегия. Остальным – всяк сверчок знай свой шесток. Иначе это будет покушением на ее ВЛАСТЬ и ПРАВА.

А это измена. Самая что ни на есть. Государственная. Со всеми вытекающими на плахе. Или втекающими в Сибири.

Деньги я получил от младшего Шувалова на три года вперед. Со всякими реверансами, извинениями и надеждами на будущее.

Зря. Шерхан вышел на тропу, а младший Шувалов не Маугли. Впрочем, таких обалдевших в мое отсутствие в Санкт-Петербурге появилось немало. Воспарили в эмпиреях «разгрома» немецкой партии. Матушка моими руками восстановит баланс сил в столице. Я как раз в том настроении, и она это знает.

Опытный игрок.

Матушка.

Я тебя ненавижу.

Я тобой восхищаюсь.

Короче, у меня – понедельник. Тяжелый день.

Впрочем, нет. Клевещу я на понедельник. Хороший день.

Сегодня у меня прямо «Ода к радости». Не оттого, что вчера не упился, не замерз и не простыл. (А то в моей семье такое водится.) Сегодня меня родная жена успела удивить и отвлечь от дум всяких. Сегодня у нас дома фортепианный концерт. Званый музыкальный вечер. Пусть и не Бетховен, хотя настроение у меня именно такое. Играют Иоганн Себастьян Бах и его сыновья Иоганн Кристиан и Иоганн Кристоф. Я-то про Баха со своими злоключениями забыл. А Линушка вот помнила.

И лично курировала.

В будущем, когда мне хрусталик в центре Федорова меняли, я тему глазной хирургии по тамошним брошюркам неплохо изучил. Переживал, понятно. Забыл, конечно, почти все после успешной операции. Но вот то, что Баха и Генделя один английский шарлатан, удаляя хрусталик грязными руками, сгубил – запомнил. Как и то, что был уже тогда и нормальный врач. Хороший. Окулистом у Людовика XV работал. Имена обоих глазников я позабыл. Бывает.

Но семь лет назад решил я в Петербурге рояльную фабрику организовать. Настоящую, не для «нужд счастливых попаданцев». Компаньоном себе Иоганна Андреаса Зильбермана пригласил. И дело пошло. Иоганна Готфрида Хильдебрандта тоже контрактом на пять лет, когда в Европе был, к себе заманил. Было кому мне имена мастеров подсказать. Та же Лина о Зильбермана по Страсбургу помнила.

Быть в Саксонии и Баха не повидать? В общем, предварительно я старика тогда уговорил. Мол, сыновья в наш Петербургский университет поступят, а он станет на десять лет кантором в Петершуле и будет на строящемся органе в новой кирхе в Санкт-Петербурге играть. Я же оплачу ему операцию на глазах и переезд с семьей. Ну и положу хороший оклад за труды во славу музыки и России.

Вроде договорились.

Лине, понятно, еще по приезде из Европы все рассказал.

Но тогда меня сразу закрутили дела. А потом, волей Матушки, я на Урал и укатил. Но Лина не дала помереть Баху раньше срока. Организовала все по уму. Жак Давиель, придворный французский офтальмолог, был приглашен в Дармштадт, ему были разъяснены мои требования к мерам по санитарии. И дан был ему очень хороший гонорар за работу. В Россию не отпустил бы Людовик своего врача. Да и незачем в данном случае.

В Дармштадт же приехал и Иоганн Себастьян Бах.

Все прошло удачно. Прежнего зрения, конечно, композитор не получил. Но силуэты различает. С очками крупные буквы и ноты видеть может. В моей истории он ненадолго подобную операцию пережил. Сейчас же играет «Русские сюиты», которых не было в прежнем мире. Играет на рояле мануфактуры «Романов и Зильберман», которая, по нынешним временам, настоящий хайтек. И мануфактура заказами загружена на три следующих года работы. Даже с учетом планового расширения.

Рояль – очень точный и гармоничный инструмент. Математика в музыке. Требует знаний и технологий. Лучших мастеров. Это не балалайка мебельной фабрики «Красный пахарь», которая только и годится, чтобы орехи давить и гвозди забивать. Нет, рояль по нынешним временам это апофеоз искусства, знаний, талантов и технологий.

Это – великий инструмент. Гордость цивилизации и Империи.

Как и люди, которые садятся за этот инструмент.

Каждый звук – величие России.

Ума хватило Елисавете Петровне не гнать всех немцев из страны. Офицеров много уехало. Но ученых и мастеров не трогали. Может, просто я перед отъездом Ломоносову хвоста хорошо накрутил? «Историю Российскую для любящих науки и для юношества» русофилы и германисты за мое отсутствие смогли вместе написать. Править ничего почти и не пришлось. Так что немцы в России остались. Они быстро у нас русскими становятся. Нужны нам немцы. А вот Германия – не нужна. Единая. Пруссию надо укоротить, и тогда сохранится германская лоскутность и чересполосица. Австрию же венгры с итальянцами и славянами будут от усиления в немецких землях тормозить.

Пока не допускает меня Матушка к реальным делам. Но надо подумать хорошо над этим вопросом.

Придет и мое время.

ПАРИЖ. ВЕРСАЛЬ. ВНУТРЕННИЙ КАБИНЕТ КОРОЛЯ. 8 мая 1751 года

– Таким образом, ваше королевское величество, хотя компания в Карнатике развивается для нас сейчас успешно, англичане продолжают набирать силу в Южной Индии, их ресурсы и союзники там увеличиваются. Как и в Северной Америке, нам все с большим трудом удается их сдерживать в Индии.

Жан Пьер Терсье окончил свою мысль и склонил голову перед королем Франции.

– Граф, мои министры представляют более благостные реляции, – Людовик Пятнадцатый Возлюбленный от всех этих дел уже был готов зевать, – но я вам верю, они в большинстве бездельники. Так как предлагаете эти проблемы решать?

– Сир, у меня есть два предложения, – поспешил удовлетворить интерес своего монарха глава «Королевского секрета», – первое, стратегическое: мы отстаем от англичан в заселении Америки, и их позиции там все сильнее. Так почему нам не внести в ряды их переселенцев раскол? У них уже есть настроения, что Лондон своими пошлинами и запретом на промышленность не дает им развиваться. Лишает денег. А для них это крайне важно.

– Григор, ты предлагаешь мне взбунтовать подданных моего брата Георга?

Людовик все же не сдержал зевоты, все эти мелочи его успели еще с утра достать.

– Сир, англичане сами мутят у нас со своими ложами и прочими обществами. Господь сказал «глаз за глаз». Потому не будет греха в том, чтобы их колонии на смену власти подбивать, – отвел формальное недовольство кроля глава Secret du roі, – наша служба и создана для того, чтобы предпринимать такие шаги, ослабляющие наших врагов.

– Делайте, граф, – махнув рукой, благословил предложение Людовик, – англичанам будет полезно со своими «объединенными колониями» повоевать.

Терсье снова поклонился и продолжил:

– И второе предложение, сир.

Возлюбленный король чуть не скорчил рожу. Но Secret du roі – это исключительно королевская епархия, и придется еще речам графа внимать.

– Думаю, сир, нам надо вывести из союза с Англией Россию, – видя готовность слушать, сказал Жан Пьер.

– И как же? Мы даже посла там не держим! – пробудился Людовик. – Впрочем, вашей службе это не помешает. Говорите, граф.

– Напомню вам, сир, что русский дофин Пьер Теодор присылал своего человека к нашим дипломатам в Аахене.

Людовик что-то такое помнил, как и то, что ранее этот мальчишка, по чистой случайности, заставил отойти от Маастрихта его лучшего генерала Морица Саксонского.

– Наследник русского престола настроен к Франции очень благосклонно, – продолжил граф, – причину вражды он видит только в поддержке нами тогда Пруссии.

– Похвально, но он не правит Россией, – снисходительно ответил монарх, – тетка его молода, и до короны Пьетр может и не дожить.

– Мы уже решали этот вопрос в Петербурге, – начал граф.

– Да. И привели на престол эту неблагодарную Лизку, – нахмурился Людовик. – С чего вы думаете, что ее племянник, сев на трон, будет нас благодарить?

Замечание было верное. Самонадеянность де Шетарди тогда дорого стоила Парижу. Теперь вот приходится все начинать сначала. Но сейчас есть на кого ставить в России. И есть опыт.

– Мы не намерены сейчас ставить на одну лошадь, – продолжил граф, – в конечном счете мы не глупее поляков.

– Поясните, граф.

– Мы, мой король, всегда сможем предъявить русским спасшегося чудом императора Иоанна.

– А он у нас? – удивился король. – Или хотя бы жив?

– Нет, сир, он, скорее всего, мертв. Тому много свидетельств и свидетелей. Шансов, что он жив, крайне мало. Но это не мешает ему быть у нас...

– Хм. Говорите, граф.

– Для поиска Иоанна мы намерены послать в Россию графа Орлика, он же сможет и силовую поддержку ему организовать, – пояснил Терсье, – но это на случай несговорчивости русского наследника, для прояснения ситуации к русскому двору поедет Шарль д’Эон, он очень хорош в женском платье.

– Да, помню тот маскарад, – усмехнулся Людовик, – принц де Субиз тогда славно оконфузился.

Склоненная голова графа.

– Да, сир. К русскому же цесаревичу мы пошлем Филидора, он сможет за шахматной партией склонить Пьера к Франции и о его настроениях лучше узнать, – закончил глава Secret du roі.

– Ну хоть какая-то от этого грубияна будет польза, – скривился король, вспоминая старую обиду. – Хорошо, граф. А, насколько я помню, у покойного Иоанна была сестра...

– Да, ваше величество. Их две. Они могли бы стать знаменем переворота, но они всегда на виду, к ним никак не подобрать пути, и они слишком молоды для больших дел. Потому я рекомендовал бы вашему величеству разыграть в партию именно фигуру «чудом спасшегося императора Иоанна». Как поляки в свое время разыгрывали фигуры «чудом спасшегося Дмитрия».

Людовик скептически пожал плечами.

– Поляки тогда плохо кончили.

Склоненная голова руководителя Secret du roі.

– Да, мой король. Поляки полезны нашему делу, но заносчивы и глупы. Однако, мой король, мы же не поляки.

Монарх усмехнулся.

– Да, тут возразить нечего. Хорошо. Приступайте, граф. Для помощи в этом деле я пошлю послом в Варшаву графа де Бройля, в средствах и методах можете себя не стеснять. Россия должна быть сломлена.

Поклон.

– Да, мой король. Россия больше не будет стеснять величие Франции. Я позабочусь об этом.

Кивок августейшего католического короля.

– Да хранит вас Бог. Ступайте, граф.

МОСКВА. ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. 15 июля 1751 года

Вид из моего окна роскошен.

Вид на Кремль.

Точнее, на Боровицкую башню Кремля и на ворота. Видел я это за время попаданства сотни раз. Каждый год почитай в Первопрестольной и не по одному разу.

Дворец мой на холме, на месте не случившегося здесь дома Пашкова, почти окончен. Рядом уже достроено здание Императорского Московского университета.

Мне всегда нравился вид с этого места в моем далеком будущем. Мог ли я мечтать о том, что тут будет стоять мой личный и собственный дворец? Нет, конечно. Но можете считать это прихотью и бзиком, я мечтал. Пусть в фантазиях, но мечтал!!!

Прикидывал, смотрел, думал, как я бы построил и почему. Нравилось мне это место!

Да, в реальности XVIII века все выглядело не так. Мягко говоря. И я не мог делать все, что хотел. Но я хотел. И я сделал.

Дворец построен.

Петровский дворец. Мой.

Ладно, минутка самолюбования окончена. Сегодня у моей дочери день рождения. Десять лет Катеньке. С утра телеграфировал поздравление в Санкт-Петербург. Личное. Для нее.

Умница моя и красавица!

Я не знаю, почему у нее не сложилась жизнь в реальной истории. По отзывам, она была прекрасной девушкой, умной и отзывчивой, кроткой и хорошей. Почему? Потому что она Антоновна? Или потому что с глухими не хотели возиться? Не знаю. С ней общались знаками, и она все понимала, пусть и не так хорошо, как в нашей истории. Но она была умницей.

Это я читал. А теперь я это знаю. Катя – просто чудо. Как жаль, что во время переворота гвардеец уронил ее. Это не вина Матушки, но ее грех. Личный. Она это знает. Потому и слащаво-приторно внимательна к Катеньке.

Но и Катенька знает.

Не знает только, где ее родные родители и что с ними.

И я не знаю.

Столько лет прошло. Матушка не говорит.

Катя уверена, что брат умер.

Может, оно и к лучшему. Многие знания – многие печали. Зачем теребить прошлое? Но нужно ли говорить о том, что Катя ненавидит императрицу всеми фибрами своей юной души?

Или удивляться этому? Можно ли купить всякими подарками сердце девочки, которая потеряла все и всех? Потеряла саму веру в людей?

Купить – нет. Только открыть. Заново. Любовью. Шаг за шагом.

Только что мне принесли с телеграфной станции ответ от дочери:

«ПАПОЧКА! СПАСИБО ТЕБЕ БОЛЬШОЕ ЗА ПОЗДРАВЛЕНИЕ. ЖДУ ТЕБЯ И МОЛЮСЬ ЗА ТЕБЯ! Я ТЕБЯ ТАК ЖДУ! С МЛАДШИМИ ВСЕ В ПОРЯДКЕ. Я СМОТРЮ. НЕ ВОЛНУЙСЯ. У НАС ВСЕ ХОРОШО. ПАПОЧКА – ТЫ ЛУЧШИЙ ПАПА НА СВЕТЕ! Я ТЕБЯ ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ! ТВОЯ ЛЮБЯЩАЯ И ВОСТОРЖЕННАЯ ДОЧЬ КАТЯ».

Вот что мне нужно еще? А ничего.

У моей старшей дочери день рождения. И я люблю ее.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. СТАРЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 24 августа 1751 года

– Анна, чаю прикажи. Моего любимого.

– Да, моя госпожа.

Княжна Гагарина отправилась обеспечивать выполнение распоряжения великой княгини, а сама Лина устало откинулась в кресле.

Трудный день. И он еще не закончился.

Она целое утро и полдня посещала разное. И ладно бы с визитами. Нет. Ничего подобного. С хозяйским контролем. Что, где и как. Как со сроками. Какие проблемы. Какие предложения. Жалобы и прочие сетования.

Муж, с императрицей и Разумовским, месяц как отбыл в Москву, так что на хозяйстве в Петербурге она сама. Нет, конечно, власть Елисаветы Петровны в столице обеспечивали другие люди, назначенные самой царицей, но и у Лины был огромный объем забот. И общественных, и их с Петером, частных.

Поэтому с утра у нее войлочная мануфактура. Большое производство. Шинели для армии, бушлаты для флота, разное для цивильного и чиновнического народа. Валенки те же. А там с одними подошвами сколько проблем! Чтоб не намокали, чтоб тепло, чтоб носились. А для мануфактуры нужно сырье. Много чего нужно.

Неужели этим должна заниматься жена наследника престола? Нет, она и не занимается буквально. Везде есть свои знающие люди. Она не ездит управлять текущими делами. Но нужно вникать во все, если хочешь, чтобы все работало и множилось, а не угасало. Чтоб не растащили. Не заболтали отчетами. Да, она собирала регулярные собрания разных управляющих по отраслям, но на места тоже обязательно нужно ездить.

Лично.

Нет, конечно, ее задачи ограничены только Петербургом и губернией. По крайней мере в части семейных доходов. Петер «великодушно» сплавлял жене все больше и больше дел, а когда она начинала ворчать, что не успевает, лишь посмеивался. Говорил: «Не тащи все сама. У тебя есть люди. Не хватает людей? Ищи еще. Будь над делами, но знай дела и их подноготную».

Вот и сейчас уехал в Первопрестольную, «повесив» на нее дополнительные вопросы и задачи в Петербурге. Так что...

Княжна подала чай и к чаю. Кивнув, великая княгиня вновь задумалась, вращая в пальцах «русское перо». Гусиные перья у нее тоже были в запасе, но она старалась писать вот такими, стальными перьями. Нужно самой знать все достоинства и недостатки их новой продукции. Скоро мануфактура Das Handelshaus «Peter und Karoline» начнет их производить тысячами. А потом и десятками тысяч, как наладится качество стали и производство. В Россию в основном. Нельзя подрывать огромную продажу в Европу русских гусиных перьев. Пусть пишут там ими. Это деньги для Отечества, и много людей занято в этом деле. Тут их с Петером частный интерес должен уступить интересам России.

А фабрика в Петербурге... да, уже готовится. Нет, сами стальные перья производят не в столице. В Туле и Екатеринбурге. Пока почти кустарно. Дело новое. Нужно осваивать. Но Лина чувствовала, что гусиные перья – это глубоко вчерашний день. Не грядущий. Вообще не грядущий.

Нет, любимый муж все же гений. Просто гений. Россия приобрела не просто наследника престола, а настоящий бриллиант. Как его в Голштинии не рассмотрели? Просто удивительно! Впрочем, если задуматься, то нет ничего удивительного. Он был мал. И не был интересен никому, кроме групп, которые рядили его в наследники Швеции или России. Да и то, интересен, как кукла. А Петер вовсе не кукла. И горе всякому, кто думает, что он просто послушный паяц на будущем троне. Нет, это не так. Он – великий человек. Лина чувствует это и готова вложить все свои силы в его славу. И будущее величие. Он достоин своего деда. А может, и превзойдет его!

Приехав в Россию, она думала, что встретит неопытного мальчика. Но уже тогда она убедилась, что Петер, хоть и не вырос еще до конца физически, весьма повзрослел в душе. В браке она быстро поняла, что он внутренне ее старше и даже старше Елисаветы Петровны. Незаметно она оказалась в роли «девочки», у которой муж солидный и многоопытный «отец». Императрица тоже почувствовала это. Оттого подальше Петера и отсылала. После Урала в Петере снова была заметна явная перемена. От него сейчас буквально веет властью. За ним пойдут, и она сама пойдет, и в огонь, и в воду. Эта сила очаровывает и страшит. Страшит тем, что и Матушка чувствует это. И как она поступит – ответа нет. Пока. И Лина не в силах повлиять на это.

Екатерина Алексеевна невольно покосилась на большую полку с образцами. Паровозы, пароходы, стальные рельсы, воздушные шары и паровые котлы туда поместятся только как игрушки, но были и другие образцы. И много. Вчера вот привезла с «Peter und Karoline» много вариантов ручек для стальных перьев, всякие шкатулки и письменные приборы к ним. Разные. От простых походных деревянных коробочек, до настоящих настольных произведений искусства. Малахит. Серебро. Золото. Гравировка от модных мастеров. Просто скромный лак или бриллиантовая инкрустация. От «почти недорого» до «безумно дорого, роскошно, статусно и штучно». Как и термосы, такие пеналы и приборы были на разный вкус и кошелек. Для молодых барышень и для седых мужей. От показательной «скромности» до просто кричащей кичливости.

Все, за что готовы платить те, кто может и хочет платить.

Пока они не могут технически обеспечить такими стальными «русскими перьями» сотни тысяч русских подданных. Да пока и не нужно. Лишь мечта пока – стальное перо в руки каждому ученику ведомств великой княгини Екатерины Алексеевны. Это возможно, но позже.

И оплатят это все образование сотен тысяч именно вот эти – «статусные». Из своего кармана.

Лина была против немецкого наименования Das Handelshaus «Peter und Karoline». Предлагала Торговый дом «Петр и Каролина», но Петер сказал, что Матушка может быть недовольна. Мол, это будет усиливать популярность цесаревича. Незачем гневить императрицу.

Вздохнула, отпив чай.

Как будто они с Петером мечтают свой карман набить!

Политика и политики.

Бойся даже чихнуть не так.

Звук колокольчика.

– Да, моя госпожа. – Княжна присела в реверансе.

– Анна, распорядись подавать обед. И распорядись, чтоб заложили экипаж.

– Да, моя госпожа.

Гагарина вышла, а Лина принялась отбирать бумаги для второй части дня.

Бумажная фабрика. Парфюмерная фабрика. И в ведомства необходимо заехать. Скоро начало нового учебного года. Да и на строительство новой школы нужно взглянуть. Что-то не нравятся Лине отчеты. Не успеют. Нужно разобраться.

В сиротский дом попечения уже сегодня не успеет. Ну это уже завтра. Надо Анне сказать, чтоб перенесла. А то будут ждать. Сирот держать для «торжественной встречи» почем зря...

Да, завтра, вот после Дома инвалидов как раз есть время.

Завтра. Новый день.

Может, Петер пришлет вечером сегодня весть по телеграфу из Москвы, как он там. И тогда можно будет, как она закончит дела и посидит с детьми, отправиться спать.

МОСКВА. ПОКРОВСКОЕ. ЗАГОРОДНЫЙ ДВОРЕЦ ИМПЕРАТРИЦЫ. 29 января 1752 года

– Здравствуй, Мишенька, – картинно обрадовалась императрица гостю. – Давно не виделись!

– Здравствуйте, ваше императорское величество, – поклонившись, ответил вице-канцлер.

– Как там Аннушка? Или ты сразу ко мне, жены не видючи?

– К вам, Елизавета Петровна, – отрапортовал дипломат, – а Анна Карловна в Мариенбурге, в письме велела вам, сестре своей двоюродной, кланяться!

– Что, ты зятек заработался, жену опекаешь, – с укором отметила царица, – как хоть там в Астрахани? Разузнал что?

– Там тоже зима, Матушка, море буйное, торговли нет, – развел руками Михаил Илларионович, – да и за морем замятня у персов, развалилось их царство, нам бы самое время в землях, что твой батюшка отвоевал, снова крепко стать, в смуте той можно, как Петр Великий хотел, путь себе в Индию обеспечить.

– Не о том думаешь, Михаил Илларионович, не о том. Что нам их сумятица? Земли дальние и гиблые для русского человека. Ведь не зря мы оттуда ушли. Невозможно там зацепиться. Да и незачем. Что там ценного? Выход на Каспий у нас есть, торговать мы можем через Астрахань. Что нам дадут Решт или Баку? Там нет ничего полезного для державы нашей.

Граф Воронцов заметил:

– Матушка, но это дает нам выход к Персии. Там власть слаба и можем...

Императрица усмехнулась:

– Граф, о России ли ты печешься? Нам до Индии все одно не достать. Своих земель полно. И злато и камни в ней не хуже индийских есть. Пусть уж французы с англичанами там бодаются.

– Матушка, я...

– Оставим это, граф. Нет никакой необходимости сейчас России тратить свои силы и ресурсы на пустые прожекты во имя чужого блага. Своих забот достаточно.

Поклон.

– Матушка, я только об интересах и прибытке России пекусь. И нет в том беды, чтобы привлекать в интересах Отечества могущественных союзников. Даже Австрия ищет союз с Францией. Назначение князя Венцеля Антона фон Кауница, бывшего до того послом в Париже, имперским канцлером тому свидетельствует, и ежели этот союз отдалит Пруссию от Франции, то для России трудно лучшего желать. Европа меняется, и нам нужно учитывать это.

Но императрица не была склонна соглашаться. Наоборот:

– Устал ты, граф. Ох, устал. Поезжай к жене, отдохни. В замок свой. Привет сестре от меня передай. Я вернусь из Москвы – призову. Ступай.

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВО-ПРЕОБРАЖЕНСКОЕ. ИСПЫТАТЕЛЬНАЯ ПЛОЩАДКА. 7 июня 1752 года

Опыт был дурацким по своей сути. Я никогда не строил самолеты. Летал только пассажиром. Видел их в небе. Знал про них кое-что.

Мои познания в авиастроении – это лишь бумажные самолетики и модели для детей. Я не Жуковский, не Сикорский и не Королев.

Степан Нартов у меня всем летающим занимается. Но разве я могу пройти мимо такой темы? Особенно когда время есть.

Воздушные шары мы уже запускали и запускаем. Множество. Толку пока не видно. Ну чтоб практического. Мыслим про дирижабли и даже прикидываем к ним паровые двигатели. Опыты идут, но пока плохо у нас получается.

Наладим. Освоим.

Планеры Нартов тоже уже лет пять как запускает. Даже человек уже летал.

Недалеко. Низенько. Материалы не те. Да и разгона нет.

Потому сейчас у нас секретный опыт. Как запустить планер с места по короткой полосе при помощи паровой машины и канатов, которые за крюк сорвут с места крылатую машину и отправят ее в воздух.

В теории все красиво. Но пока бьются планеры через один. Да и те, что взлетают, тоже как-то странно ведут себя в воздухе.

Падают.

Может, пилота им не хватает. А может, мне ума.

Пока нет. Не знаю. Я не отправлю человека на такой сырой машине. Это даже не воздушный шар и не дирижабль.

Где я ошибаюсь?

Поди знай.

Все просто – разгони планер, и аэродинамическая сила поднимет его крылья в воздух, увлекая за собой саму воздушную машину. Если площадь крыльев и подъемная сила достаточно велики, то такой планер, в теории, способен поднять пилота в воздух. А тот способен осуществить наблюдение и вернуть машину на аэродром. Все просто.

Но увы...

МОСКВА. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ УЛИЦА. ДОМ ВАХМИСТРА ОБАЛДУЕВА. 6 августа 1752 года

– Проходь, проходь, Иоасаф Андрийович, хазяйн ждают тебе, – чубатый Дмитро Лысенко поманил поручика, вошедшего в знакомый дом.

Иоасаф уже здесь был с отцом, когда тот полицмейстерским поручиком служил. Здесь как раз жил его начальник – полковник Обалдуев Никита Андреевич. Хороший был человек. По навету его следствием умучили. Младшему его сыну вроде дом отошел. Тот в столице в лейб-гвардии служит. Он ли ждет его или нет? Если он, то хорошо. И боязно. Если поддержит задумку, то выгорит дело у Батурина. А если на Тайную канцелярию работает, то трудно будет вывернуться поручику... Прошлый раз вот с письмами и поисками англичанина пришлось держать ответ. О письмах суконщиков, впрочем, тогда не спросили, а про англичанина Иоасаф и на дыбе дал ответ, что искал чтобы наказать супостата, на мануфактурах народ мутившего. Пытатели посмеялись, но отпустили.

В прошлом годе у Батурина был шанс. В Москве сразу были и блудливая императрица с подлым мужем, и наследник Петр Федорович. Только к ним Иоасафа не подпустили. Если бы они вместе этим летом приехали, то был бы у поручика шанс, нашел он верных людей. Но зимой наследник остался в Санкт-Петербурге, и даже убей Батурин императрицу, сказал бы новый император ему спасибо? Под топор бы отправил. А гибнуть ни за грош – дурных вокруг Иоасафа нет. У всех голова одна. В тати потом уходить тоже не вариант. За такое и в Сибири бы изловили.

Не один о народе печется Иоасаф. Не один. В прошлом годе двух «амператоров» в округе поймали. Да и в посаде, где подпальщиков он тихо искал, к нему разные люди подходили. Было и видно, что из искомых им. Но те всегда о деньгах разговор заводили. А откуда деньги у поручика? Оклад да полдеревни. Даже если всех крепостных продать, то и на задуманное не хватит. В общем никакой надежды не было. Пока по весне к нему тихо казачки вот эти не подкатили.

Иоасаф – воробей стреляный. Уже и на дыбе был, и в солдатах ходил. Так что приглядывался да проверял. И они к нему тоже. На той неделе удалось без свидетелей с Дмитром на Напрудной рыбку половить. А два дня назад его в этот дом пригласили.

Боязно. Но как же без риска такое дело заварить? Да и если подставит Дмитро, так Иоасаф в отказ уйдет. Мол, обманом в дом к старому знакомому заманили.

Все это пронеслось в голове Батурина, пока они шли по сумрачной лестнице на второй этаж. Потом он вошел в дубовую дверь следом за казаком. Оконный свет ударил в глаза. Он успел различить только стол и сидящий за ним силуэт.

– Дядько Федир, – приветствовал сидящего Дмитро, – ось офицер, про кого говорили.

– Иди, Дмитро, – отпустил сидящий казака, – а ты проходь, сидай, говорить будемо.

Дмитро ушел. Поручик стал различать стоящий посреди комнаты стул и стол. Черты сидящего за столом на другом стуле тоже прояснились.

«Из старшины, войсковый или бунчужный товарищ, наверно, – подумал Иоасаф, – руки холеные, оружие дорогое, все же бунчужный».

Страх у поручика быстро прошел. Сидевший явно был военный и казак. Имел он какой-то странный выговор. Может, молдавский или польский. Но точно не немецкий. Это уже успокаивало. Оружие его сдать не просили. Слуховых окон в комнате глаза Иоасафа не нашли... Да и речи представившийся Федором Федоровичем такие прелестные вел, что за них бы на колесе пять раз разложили. Потому, если уж сразу не ушел, почему бы не поведать о том, что измыслил слободских на бунт поднять. И как императрицу извести. Похвалился Батурин и тем, что и прошлым летом был готов, вот только с Петром Федоровичем они не поговорили. А так бы он давно был московским губернатором и справедливость в городе навел.

– Думаешь, тоби буде краще пид Петром? – спросил «бунчужный товарищ».

– Так если сговоримся, то будет, – неуверенно ответил поручик, – да и нет больше никого.

– Вирно мыслыш, – одобрил собеседник, – мы з ным поговорым.

У Иоасафа от души отлегло. Эта часть была самой трудной в его расчетах.

– Тилко це не едыный варыант, – сказал Федор Федорович и понизил голос: – Коль з Петром не слодится, за Иваном пидеш?

– Каким?

– Антоновичем, – тихо сказал «бунчужный».

– Он же...

– Живый.

Вот же новость. Или лжа? Хотя какая разница. Оно вельми удобнее будет за мальцом.

– Так-то даже лучше, Федор Федорович.

– От и добре.

ШИРВАН. БАКИНСКОЕ ХАНСТВО. БАКУ. 5 октября 1752 года

– Плутонг, товьсь! – Иван Анучин негромко взбодрил стрелков.

После четырех дней в море и после недружеского приема в Дербенте собраться с силами было не лишним.

Первого числа они вышли из Астрахани, направленные генерал-аншефом Салтыковым практической пароходной эскадрой «вернуть Петром Великим обретенные земли». Капитан-командор Кайзер, несмотря на волнение моря, в два дня их до Дербента довел. Там местность гористая и крепость удобная. Потому горцы не испугались, когда дымящие корабли у своих берегов увидели. Попытались пушками достать. Наши ответили. Били корабли дальше. Выстрелов было много. Так что город и крепость пострадали. Но все равно, когда измученные морской болезнью пехотинцы высадились в порт, по ним начали местные абреки стрелять. Пришлось вразумлять местных залпами фузейными и картечью. Привезенные кирасиры к крепости бросок сделали. Ворота там заняли. Потом уже недолгим было делом ее взять. Шах местный, когда силу увидел, сам цитадель сдал и присягу Елисавете Петровне принял. Он всего семнадцать лет как перестал быть русским вассалом. Вот почему нельзя было парламентера выслать? Из-за глупой стычки десант каждого десятого потерял. В основном они в лазарете. Но немало преданы там горам...

Подпоручик не сильно, впрочем, скорбел. Мало кого из погибших он знал лично. После возведения на трон Елисаветы Петровны пребывал он гренадером в лейб-кампании. Потом цесаревича Петра охранял. Его Итальянский дворец многому Ивана научил. Так что в Маастрихт Анучин уже сержантом лейб-гвардейским ушел. А это пусть низший, но в Табели о рангах чин! Вернулся уже фельдфебелем. И на офицерский чин сдал. Но тут его с цесаревичем и разлучили. Дали годовой отпуск в небольшое его поместье, а Петр Федорович уехал на Урал.

Иван, будучи при наследнике, да при ученых арестантах его шарашки, многое уразумел. Потому за год отпуска крестьян своих пошехонских картофель растить научил. Обязал ему оброк картофелем отправлять. В Ораниенбауме это земляное яблоко ценят, потому по хорошей цене берут, а для него наценка еще, поскольку он там каждому служителю «свой». В общем, стало Анучину и на квартиру для семьи в столице, и на выезд, и на балы хватать. Впритык. Но ведь еще и жалованье есть. Гвардейское.

Все вроде наладилось. Да вот в августе приставили его к этому плутонгу. Графа Петра Ивановича Шувалова сопровождать. По делам инспекции таможни и организации торговли. Там уже в экспедицию на Ширван под начало бригадира Закряжского определили. А тот, хоть и вояка, но тех же пароходов не видел. И рихманские лампы на них тоже в первый раз увидал. В общем, стал лейб-гвардии подпоручик при Александре Артемьевиче вроде как за советника. Сошлись они с бригадиром, Анучин-то и в машинах паровых и в прочих диковинах от цесаревича лучше всех, кроме непосредственно к ним допущенных, здесь понимал.

– Иван Агапович, местный хан Мирза Мухаммад будет на пристани, – обратился к Анучину капитан-командор Кайзер, – наши сигналят из города, что условия он принял, проследите, чтоб почетный караул был по чину, я сдвоенные сходни для ваших кину.

Вот всегда бы так. А то пошлет куда государыня сугубо по прихоти своей поелику. Местным ни здрасти, ни пожалуйста, а ты за капризы эти пули в товарищей получай. Баба, что с нее взять. Петр Федорович такого бы не допустил.

– Сделаю, Антон Андреевич, – ответил лейб-гвардии подпоручик, – не первый раз чать князьцов бусурманских на караул брать.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. АКАДЕМИЯ МОРСКОЙ ГВАРДИИ. 27 декабря 1752 года

Рождество и рождественские гуляния. Как без этого? Никак.

Столица и Россия гуляют. Где-то скромнее, где-то роскошнее. Петербург вне конкуренции. Службы в церквах. Гуляния на улицах и площадях. На деревенских улочках и на каменных мостовых.

Праздник.

За прошедшие десять лет с моего приезда Санкт-Петербург сильно изменился. И не только в плане смещения центров застройки дальше от зон наводнения. Изменилась культурная жизнь русской столицы. Первые годы, собственно, кроме балов, приемов и редких музыкальных выступлений у меня или у императрицы особенно, кроме Кунсткамеры, и пойти было некуда. Теперь же в городе появилась публичная библиотека, а силами барона Строганова и Художественный музей. Шахматный клуб опять же каждый вечер пятьдесят досок выставляет. Свою сцену приобрела балетная труппа. У Матушки к дворцовому оркестру и хору прибавился еще и театр. В единственной пока «Театральной хоромине» шли оперы с великолепной Елизаветой Белоградской и спектакли труппы Волкова... Выступали здесь и свои, и заезжие исполнители.

Москва, дозревшая в прошлом году до двухфакультетного пока Университета, – при нем, на манер Университета Петербургского, тоже завела театр. Но в столице особенно блистали в части сценических искусств Сухопутный кадетский корпус и Академия морской гвардии. В первом был сильный театр, а во втором хор и оркестр. Вот его предновогоднее выступление мы с Екатериной Алексеевной сегодня и решили своим присутствием осветить.

Понятно, что к такому прогрессу мы с женой руку приложили. Но и сменивший меня на столичном генерал-губернаторстве князь Юсупов не сбавил темпа. Тот же Шляхетский корпус и его театр он лично курировал. Да и для Морской академии не поскупился из своих средств Вильгельма Фридемана Баха, старшего сына подлеченного стараниями Лины Иоганна Себастьяна, пригласить.

Так что не удивительно, что концерт открылся произведением «Токката и фуга ре минор», которое полюбилось уже публике в авторском фортепианном и органном исполнении. Вильгельм Иоганнович сегодня превзошел все, что я слышал здесь. Похоже, что он нашел свою стезю. Слаженная игра струнных и духовых инструментов зачаровывала не хуже труб органа. Да и сам маэстро так виртуозно управлял этим подаренной мною палочкой, что многие в восхищении приходили именно на него и смотреть. Впрочем, на меня тоже все смотрят с почтением. Смог я за два года, чинов не имеючи, свое положение в обществе восстановить. Даже задвинул некоторых Матушкиных фаворитов.

Здесь же у меня сегодня был другой фаворит – курсант гардемаринской роты Савватий Закревский. Я его сам когда-то познакомил со скрипкой, а потом Разумовский находил для «племянника» лучших учителей. Собственно, Савка отдал всего себя морю и скрипке. Да и своим сестрам и кузенам всегда первым заступником был. Большое у него и романтическое сердце. Даже не знаю, стоит ли ему правду теперь говорить.

Собственно, он проблема больше для Елисаветы Петровны. Пока. Но не только.

Вначале думали, как войдет «Савватий Осипович» в возраст, «опознать» его перед Сенатом, даже отца его Антона Ульриха пригласить. А потом дать подписать акт об отречении от своего законного права на престол в пользу моей тетушки. Только вот расшатала она государственную систему. Даже если Сенат будет под охраной лейб-кампанцев, то, когда в стране узнают, что жив Иоанн III, то многие могут мятеж или смуту учинить. И это не какой-то самозванец. Официально признанный и императрицей, и Сенатом император Иван Третий. Живой и здоровый. А что отрекся... Принудили! Настоящего царя!! Богом данного!! Кто, кроме Бога, может Его помазанника отречь?! Никто!!

К тому же всегда найдется, кому подбросить в этот огонь золоченые дровишки. А бунт слеп всегда, что французский, что русский, что непальский. Выжжет начатое мной до основания. Елисавета этого боится и не совладает. Так что не будем лиха будить.

Глава 5. Рубикон Петра Третьего

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. БОЛЬШОЙ ДВОРЕЦ. ШАХМАТНЫЙ ЗАЛ. 13 января 1753 года

Защита Филидора.

Серьезное начало партии в условиях того, что разыгрывает его мастер и автор.

Усмехаюсь. Мы не первый раз играем. Филидор гостит у меня во дворце. Приятно поиграть с опытным шахматистом. По праву лучшим в мире сейчас. Есть еще Легаль, его учитель, но всеми признается, что учитель уступил первенство своему ученику, занимая скромное второе место в международной шахматной Табели о рангах.

Мне до обоих очень далеко, и Филидор явно не щадит меня и мое самолюбие. Но, в конце концов, мы же ради шахмат тут собрались. Хороший вечер, пылает камин, приятные напитки и к напиткам. Двое мужчин собрались скоротать вечерок и поболтать о том о сем.

В том, что он меня обыграет, у меня сомнений не было. Не того уровня я гроссмейстер. Он и Людовика XV громил. Никакого тебе пиетета перед августейшими особами! Этот парижский Луй даже обиделся. Но я не сноб и все же более сильный, чем Людовик, игрок. Даже выигрываю одну партию из трех. Мог бы и чаще, но времени тренироваться нет. Не для того играю. Главное, чтоб было интересно.

– Франсуа, есть ли вести из Парижа?

Тот кивнул.

– Да, Пьер. Сегодня прибыло письмо. И шкатулки с маленькими подарками для вас и прекрасной Екатерины. Я хочу вручить их вам после окончания партии.

Прекрасно, будет чем задобрить Лину, которая открыто намекала мне о том, где она видела шахматы и Филидора в сегодняшний томный вечер. Так что нужно было по-быстрому с честью проиграть и, соблюдая нормы вежливости, отправляться в спальню на сладенькое.

Но вечер и партия были оговорены заранее, и я не мог отменить договоренности.

– О, Франсуа, спасибо. Екатерина будет очень благодарна! Что еще слышно из Парижа?

– Что может быть слышно в столице мира и Европы? Версаль, балы, приемы, поэты, художники, блестящий высший свет!

– Скучаете?

– Помилуйте! Как можно не скучать по Парижу и Версалю! Признаюсь вам, Пьер, вашему Петербургу далеко до европейских столиц, уж не обессудьте мою откровенность. Впрочем, ничего удивительного. Россия – молодая держава. И ваш дед основал не только Санкт-Петербург, но и Россию в нынешнем понимании.

Усмехаюсь.

– А до деда моего что было?

Тот пожимает плечами.

– Трудно сказать, Пьер. В Европе до сих пор верят, что по русским улицам бродят медведи с балалайками, а истории у России нет вовсе. Дикий край.

Ну, эта концепция мне знакома. И в мои будущие времена многие так «в цивилизованном мире» считали.

Словно в подтверждение моих мыслей, Филидор продолжил:

– Другое дело – Франция. Париж и многие наши города основаны еще две тысячи лет назад древними римлянами. Да, были века упадка после падения Рима, но мы все же подхватили факел цивилизации. Впрочем, Пьер, кому я рассказываю, вы же сами владетельный герцог, родились, выросли и получили образование в Европе. И ваша блистательная супруга Екатерина тоже. Увы, не всегда России везет на просвещенных правителей.

Филидор вступал на тонкий лед политики, и я насторожился. Формально он ничего такого не сказал, но настроение беседы обозначил.

– Пьер, в Европе очень надеются на вас с супругой. Вы могли бы многое привнести в Россию и сделать жизнь народа более цивилизованной. Франция открыта для этого и готова помочь вам в этом благородном деле. Европейское образование и гений могут творить чудеса. Я так слышал, что в Петербурге строили корабли на паровой тяге? Почему прекратили работы над ними?

Разговор все более интересный. Вечер перестает быть томным. Прости, Лина, придется тебе подождать. Не скучай.

Пожимаю плечами.

– Ну, это был опыт. Неудачный. У нас опыты не всегда удачные. Вот, к примеру, все попытки придать шарам с теплом внутри хоть какое-то подобие управляемости закончились ничем. Горячий воздух быстро остывает, и никакой практический пользы от них не обнаружено. Так и здесь.

– Вы могли запросить помощь научной и технической мысли Франции. Уверен, что мы бы помогли. И не только в этих проектах. И не только деньгами. Очень большими деньгами, поверьте. Ваши проекты на Урале тоже привлекли внимание в Версале. Мы могли бы поучаствовать и там.

Нет, я не крякнул с досады. Шила в мешке не утаишь. Столько опытов и столько лет. По Волге и Каме уже свыше полусотни пароходов шныряют туда-сюда. И в районе Москвы тоже. Было бы странно, если бы буржуи, как я их по старой памяти называю, ничего не заметили.

А Филидор не зря был не только лучшим в мире шахматистом, но и известнейшим музыкантом. Отец его тоже был придворным композитором.

Так что партию, симфонию или оперу он писал и разыгрывал грамотно.

– Умный и проницательный правитель – это счастье для державы и ее подданных.

Что ж, лед все тоньше. Пока не государственная измена, но что-то подсказывает...

Плавно ухожу от темы, не прерывая ее:

– Ну, я не правитель.

Мой оппонент-искуситель улыбнулся:

– Отчего же?

Понимай как хочешь. В том числе «отчего же не правитель», «отчего же еще не правитель» и так далее.

Но он опытный господин и тут же добавляет:

– Вы – дофин России и очень популярны в Империи. Вы многое можете и имеете влияние. Вашему малому двору позавидуют многие небольшие королевства и герцогства Европы. Вы умеете собирать вокруг себя интересных людей.

Ага. Прошлый такой «сбор» закончился моей ссылкой и разгромом немецкой партии. Впрочем, русской партии, как таковой, тоже больше нет. Матушка зачистила поляну. Теперь есть люди вокруг нее. Не всегда умные, часто нечистоплотные, но вот такие. Увы, императрица все чаще собирала вокруг себя просто приятных и удобных ей людей. Часто в ущерб качеству и делу. И в Париже это знали. И подозревали, что это все мне не слишком нравится. И многим в России не слишком нравится.

Такие вот у нас шахматы.

Филидор сделал следующий ход (в том числе и на шахматной доске):

– Мне нравятся наши партии, Пьер. Вы сильный игрок. Ваша игра основана на планомерном завоевании сильной позиции. Но вы, ваше высочество, молоды, оттого импульсивны и делаете ошибки. Впрочем, лучше вас в России игрока нет. Да и в Европе сильнее вас в шахматах разве что я, Легаль, Стамм и граф ди Салабуэ. Над другими вы бы, ваше величество, неизменно одерживали победы. Класс игры растет, если играют сильнейшие. Нам нужно чаще играть друг с другом.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 14 января 1753 года. Ночь

Лина резко села в постели.

– Что это?

Киваю.

– Ничего хорошего. Чего бы нам стучали в дверь посреди ночи...

– Так открой.

– Накинь на себя что-нибудь.

– От двери постель не видно. Но ты прав.

Она спешно прикрывала свою наготу ночной рубахи одеждой в виде халата. Я был занят примерно тем же самым.

Стук в дверь продолжался. Условный. Похоже мой кабинет-секретарь. Терпение его видно лопнуло, и из-за двери донеслось:

– Государь! Государь!!! Срочно!!!

Да, так не ломятся только для того, чтобы пожелать нам доброго утра.

Вчера было отдание праздника Крещения Господня, так что пришлось немного в церкви постоять, потом была куча дел, а затем мы сыграли традиционную партию в шахматы с Филидором. Франсуа Андреевич гостит у меня после Нового года. Сильный игрок. Сильнейший. И рассказчик хороший. Змей-искуситель. В общем за очередными его парижскими байками и вином вечер затянулся, так что разошлись мы почти в полночь. Жена сделала вид, что спала, и на мое возвращение не среагировала. Игнор включила, как сказали бы мои внуки в той жизни. Обиделась.

Темень за окном. Часа-то два хоть поспать мне дали?

– Лин, который час?

Жена хмуро наводит лампу на свои часики «от Нартовых».

– Три часа с четвертью.

Встаю. Открываю дверь спальни.

За ней взволнованный мой кабинет-секретарь Гудович и дежурный офицер.

– Государь, срочная депеша из Первопрестольной, – говорит поручик.

Беру конверт и распечатываю.

«Убиты государыня императрица и князь-супруг. В городе волнения».

– Давно пришла?

– Четверть часа как, ваше императорское...

Какие в ночи волнения? Соцсетей еще нет. Значит, мятеж?

– Благодарю, поручик. Ступайте. Я сейчас подойду.

Служивый отдал честь и ушел в темноту.

Поворачиваюсь к Гудовичу:

– Андрей.

– Да, ваше императорское в... величество.

Меня обжигает титулом. Но если телеграмма верна, то что уж теперь. Король умер – да здравствует король!

– Тихо подними Берхгольца и обер-гофмаршала, или кто там сегодня вместо него, пусть без паники будят своих, да сам ступай бумаги готовить, на разный случай, и лишнего не шуметь!

Возвращаюсь к жене. Та взволнована.

– Петер... Что стряслось?

Сказано по-немецки. Она прекрасно говорит по-русски, но, когда волнуется, неизбежно переходит на родной язык.

Качаю головой.

– Ничего хорошего точно. Сообщается, что императрица и Разумовский убиты в Москве. В городе бунт.

– О, Господи... А дети?

Хмуро качаю головой.

– Бог его знает, что с ними...

– Сведения точны?

Пожимаю плечами.

– Не знаю, любовь моя. Мы здесь, а Москва там.

– Может быть ошибка?

Кивок.

– Все может.

Лина заходила из угла в угол.

– Петер. Теперь ты – император. Выхода нет.

– А если ошибка?

– А если не ошибка, то нас с тобой убьют, а детей отнимут. Решайся. Иди в комнату связи. Я сейчас тоже подойду туда.

За окном пропел петух. В такую рань? Неважно.

Хотя нет. Надо караулы на усиление перевести. Нажимаю кнопку. Караулка на пару этажей ниже. Рихман по весне туда электрозвонок на своих батареях сделал. Звонит. Еще и еще звонок. «Аврал», он же «Свистать всех наверх». Топот пошел. Побеспокоившие петуха нас с семьей в врасплох застать не успеют. Может, опасаюсь зря. Полдома наверняка разбудил. А без шума хотел.

Да-а. Хорошее начало хорошего дня, мать его.

Спешно натягиваю штаны и сапоги. Накидываю кафтан и камзол. Застегиваюсь, уже спеша по коридору. Четверка усиленной охраны уже со мной. В «телеграфную» – тут недалеко. Я позаботился, чтобы центр связи был рядом со спальней и моим кабинетом. Но береженого Бог бережет.

Вхожу. Мой голштинский генерал фон Брокдорф и мой генерал-адъютант Яковлев здесь. Заспанные. Похвально.

– Приветствую, господа офицеры. Какие сведения?

Господа офицеры щелкнули каблуками и отдали честь.

– Государь!

Ловлю себя на мысли, что обращение «государь» – самое точное и нейтральное в данной ситуации. Кто я? Государь наследник или государь император? Поди знай.

– Вы делали повторный запрос?

– Да, государь, уже подтвердили сведения.

Так быстро? Впрочем, там всего пара слов, летящих со скоростью света.

– Какие еще сообщения?

– Петербург молчит, спят все.

– Отправьте срочный сигнал разбудить командиров гвардейских полков и генерал-прокурора Сената, хотя... последний же как раз в Москве. Обер-полицмейстера и генерал-губернатора пусть будят, остальных штатских пока не надо.

– Есть, ваше императорское величество!

Уже величество. Быстро они определились. Мне бы еще быть в том уверенным.

– Связи с Ново-Преображенским нет?

– Нет, государь.

Плохо. У меня там, конечно, солдатская слобода вокруг, но больно ценные гости. Не хотелось бы еще погореть на милосердии.

– Государь, телеграфируют из Ревеля...

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 14 января 1753 года

Ветка телеграфа дотянулась до Ревеля в прошлом году. На востоке он уже достал до Тулы. Тянут на Выборг, Ригу и Нижний Новгород. В Ярославле вроде есть уже связь. Дальше пока по старинке – курьеры едут. Они же дублируют важные сообщения. Но им меж двух столиц три дня скакать.

– Телеграмма из Москвы ушла в Ревель?

– Да, ваше императорское величество, – отвечает инженер-поручик Деколонг.

Для этого сына француза я тоже уже величество.

– Читайте.

– Э-э, го-су-да-рь.

Эх. Похоже чтение на русском не было любимым предметом Иоганна Александровича. Да что уж там!

– Яковлев, зачтите телеграмму.

Мой генерал-адъютант забирает телеграмму и вытягивается во фрунт.

– «Государь, Петр Федорович, в скорбный час испытаний войска вверенного мне гарнизона, преисполненные любовью к Отечеству, единственно на Вас уповают. Готовы немедля по получению Вашего Манифеста и Приказа выступить туда, где наше прибытие, Ваше императорское величество, нужным сочтете. Генерал-фельдмаршал Яков фон Кейт».

Шотландцы похоже тоже все для себя решили. Если телеграмма ушла и в Санкт-Петербург, то на полки генералов Фермора и Стюарта я могут твердо рассчитывать.

– Деколонг, а эта телеграмма не передана дальше? – спрашиваю главного связиста.

– Передана, ваше императорское величество, – реабилитируясь за плохое чтение, отвечает Иоганн, – как и было указано в Служебном заголовке, телеграмма передана до Санкт-Петербурга.

Так. Сигнал ушел. Во всех смыслах.

– Хвалю за службу, – пытаюсь не обматерить телеграфного начальника, – в следующих моих телеграммах делать ту же пометку, если нет особого распоряжения.

Инженер-поручик отдает честь и вытягивается во фрунт.

Что-то мне подсказывает, что в Москву подобные реляции не нужно пока слать.

Снова входят с телеграммой. Из Кронштадта.

Забираю и пробегаю глазами сам.

«Ваше императорское величество, – прямо сразу, четко, по-морскому, – чины флота, гарнизон и жители крепости к принятию Присяги верности готовы. Главный командир Кронштадтского порта контр-адмирал А. И. Полянский».

Похоже, что армия и флот выбор сделали, отступать мне некуда. Как и вилять. Спят только штатские и те, что «под шпицем». Пока столица не проснулась, нужно не уехавших с тетушкой членов Сената и Синода тепленькими на присягу поднимать.

Если промедлю, всякое может случиться. Тот же Эрнст Иоганн Бирон, милостью Матушки переведенный из Пелыма в Ярославль, может уже о творящемся узнать. А он, по завещанию Анны Иоанновны, при пресечении совместного мужского потомства Анны Леопольдовны и принца Антона Брауншвейгского, волен в совете с Сенатом и высшим генералитетом сукцессора для нашей Империи определять. Генералов и сенаторов сейчас в Москве много. Так что они быстро выберут на русскую корону сукцессора-преемника. Или преемницу. Та же Елизавета Антоновна в Москве была при тетке моей и Разумовском. Ей лишь десятый год идет. Но что мешает Бирону с ней одного из своих сыновей обручить? Оба пацана уже совершеннолетние. Младший из них Карл как бы вообще не Анны Иоанновны сын... Да и Савватий наш там. Можно разных сюрпризов ожидать.

Эх, Москва-Москва. Вечно все не слава богу с тобой.

– Князь, сделайте приготовления для скорого нашего с войсками в столицу выхода, – обращаюсь я к своему обер-шталмейстеру Репнину.

– Так темно, государь, – отвечает сонно Петр Иванович.

– Потому и ПРИКАЗЫВАЮ заранее, – сдуваю его вялость ледяным голосом, – готовьте и лошадей, и лыжи, и прожекторы, и факелы.

– Будет исполнено, ваше императорское величество!

Отпускаю конюшего рукой. Ему там много вошкаться. У меня же тоже дела есть. Хотя бы в Кронштадт и Ревель телеграммы короткие послать. Да и Манифест пора готовить. Двор его уже ждет, гарнизон тоже. Сегодня и столица должна мне присягу принести. Иначе...

ОРАНИЕНБАУМ. КАБИНЕТ ЦЕСАРЕВИЧА. 14 января 1753 года

Отдаю общие распоряжения, загружая делом присутствующих офицеров и царедворцев. Сегодня спать некогда. Мне же нужен сейчас Манифест о восхождении на престол. Без него тебя никто не будет слушать, а те, кто верен тебе, просто разбегутся. Верить ли телеграфу – я не знаю, а проверочного курьера из Москвы ждать некогда. Три дня ему скакать. Многое за это время может случиться. Профессорская осторожность во мне вопит, что недостаточно взять власть как цесаревичу. Такой присяги в России еще не было, и заяви я такое – власть из моих рук начнет убегать. Безвозвратно. Это только в кино бывает – «и. о. царя». И то очень недолго. Даже пожрать всласть Бунше не дали. А кому поднять клич «царь ненастоящий!» всегда найдется. Февраль одна тысяча девятьсот семнадцатого с трусливым непринятием короны Михаилом Александровичем «до решения Учредительного Собрания» не даст соврать.

Прошлые образцы у меня в кабинете есть. По ним выпускник Лейпцигского университета и Кенигсбергской Альбертины мой кабинет-секретарь Гудович с Яриной как раз его пишут. Точнее она пишет, а он старается надиктовать. Слышу это, подходя к кабинету. Сбивается, диктует вновь.

Манифест – это бумага, которая не пишется на коленке, типа «БОЖИЕЮ МИЛОСТЬЮ ОТСТАЛИ МЫ ОТ ПОЕЗДА НА ГОЛШТИНИЮ, ДОКУМЕНТЫ УКРАЛИ, ПОБИРАЕМСЯ. ПРОЯВИТЕ МИЛОСЕРДИЕ, КТО СКОЛЬКО МОЖЕТ, ПРИНЕСИТЕ ПРИСЯГУ ВЕРНОСТИ. И ДА ХРАНИТ ВАС БОГ!»

Каждый знак имеет значение.

Андрей Васильевич старается. Но уже вижу и слышу, что нужно будет много править. У меня свой вариант есть. В тайнике за секретной панелью шкафа. Но при них я не буду доставать. Все, что надо, я прекрасно помню. Пока плыл с Урала и здесь было время посочинять.

Вхожу. Гудович поворачивается ко мне. Ярина порывается встать. Останавливаю Голенищеву-Кутузову рукой и вопросом:

– Готово?

– Ваше императорское величество, – частит Андрей Васильевич, – нам только на чистовую переписать.

– Оставляйте большие отступы, – даю я ценные указания, – уже слышу, что буду поправлять.

Прохожу в кабинет. Сажусь. Сосредоточиваюсь.

Гудович втекает из приемной. Отдает черновик, еще пахнущий чернилами, пресс-бюваром отжатыми досуха. Ярина педантична. Нельзя мне с потеками бумагу отдавать.

Читаю.

Зачеркиваю. Переписываю. Добавляю.

Тоже высушиваю здешней горбатой пресс-промокашкой. О шариковых ручках остается пока только мечтать.

Протягиваю Гудовичу.

– Перепишите сразу в двух экземплярах. И мне на стол. Быстро.

Кабинет-секретарь с текстом обратно просачивается в дверь.

Минуты тянутся. Особенно ночью. Астральной лампе при всей ее яркости не удается застывшую в углах комнаты вечность освещать.

Входят Гудович и Лина.

Что ж, две головы лучше. Если считать за одну влюбленные головки Андрея и Ярины.

Пробегаю взглядом.

– Дорогая, ты прочла? – обращаюсь к жене.

– Да, государь, мой.

– Как подпишу – не исправлять, я – император, Павел – цесаревич и наследник, ты – императрица.

Супруга едва склоняет голову.

Пробегаю глазами – все верно.

Передаю Гудовичу.

Вместе идем в освещенный уже Шахматный зал.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. ШАХМАТНЫЙ ЗАЛ. 14 января 1753 года

Сажусь за дубовый стол. Оглядываю зал.

Все главные служители моего двора, кроме занятого приготовлениями обер-шталмейстера, и старшие офицеры стоят двумя шеренгами вдоль стен. Лина с детьми и Берхгольцем по правую руку, Гудович с протоиереем Симеоном и гербовой папкой – по левую. Чернильница с пером, государственный герб, флаги на месте. Лампы горят.

Киваю кабинет-секретарю. Он подает папку с Манифестом. Снова пробегаю глазами. Подписываю. Гудович подсушивает подпись пресс-бюваром. Обер-камергер Берхгольц скрепляет Высочайший Манифест своей печатью и подписью. Гудович снова промакивает чернила. Батюшка крестит меня большим крестом.

Андрей Васильевич поднимает папку, набирает воздуха и начинает читать:

«БОЖИЕЮ ПОСПЕШЕСТВУЮЩЕЮ МИЛОСТИЮ, МЫ, ПЕТР ТРЕТИЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ,

МОСКОВСКИЙ, КИЕВСКИЙ, ВЛАДИМИРСКИЙ, НОВГОРОДСКИЙ, ЦАРЬ КАЗАНСКИЙ, ЦАРЬ АСТРАХАНСКИЙ, ЦАРЬ СИБИРСКИЙ, ГОСУДАРЬ ПСКОВСКИЙ И ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ СМОЛЕНСКИЙ, НАСЛЕДНИК НОРВЕЖСКИЙ, ГЕРЦОГ ШЛЕЗВИГ-ГОЛШТИНСКИЙ, СТОРМАРНСКИЙ И ДИТМАРСЕНСКИЙ, ГРАФ ОЛЬДЕНБУРГСКИЙ И ДЕЛЬМЕНГОРСТСКИЙ, КНЯЗЬ ЭСТЛЯНДСКИЙ, ЛИФЛЯНДСКИЙ, КОРЕЛЬСКИЙ, ТВЕРСКИЙ, ЮГОРСКИЙ, ПЕРМСКИЙ, ВЯТСКИЙ, БОЛГАРСКИЙ И ИНЫХ, ГОСУДАРЬ И ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ НОВАГОРОДА НИЗОВСКИЯ ЗЕМЛИ, ЧЕРНИГОВСКИЙ, РОСТОВСКИЙ, ЯРОСЛАВСКИЙ, БЕЛООЗЕРСКИЙ, УДОРСКИЙ, ОБДОРСКИЙ, КОНДИЙСКИЙ, ОБЕИХ АЛЯСОК, ЗАМОРИЙ И ОГНЕННЫЯ ЗЕМЛИ ВОЛОДЕТЕЛЬ, СВЯТОЙ ЛУКИИ, ТОБАГО, ГАВАЙСКИЯ И ЧЕРЕПАХОВЫЯ ОСТРОВОВ ГОСУДАРЬ, АНТАРКТИДЫ, АВСТРАЛИИ И ВСЕЯ СЕВЕРНЫЯ СТРАНЫ ПОВЕЛИТЕЛЬ, ОРД КИРГИЗСКИХ, ШИРВАНСКОЙ, ДЕРБЕНТСКОЙ И ТАРКИНСКОЕ ЗЕМЛИ ЗАСТУПНИК, ИВЕРСКИЯ ЗЕМЛИ, КАРТАЛИНСКИХ И ГРУЗИНСКИХ ЦАРЕЙ И КАБАРДИНСКИЯ ЗЕМЛИ, ЧЕРКАССКИХ И ГОРСКИХ КНЯЗЕЙ И ИНЫХ НАСЛЕДНЫЙ ГОСУДАРЬ И ОБЛАДАТЕЛЬ.

Объявляем всем верным НАШИМ подданным духовного, военного, гражданского и прочих чинов.

В четырнадцатый день сего января пришло скорбное известие для всех русских подданных о трагической кончине в Москве ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИЗАВЕТЫ ПЕТРОВНЫ.

Принимая Наследие ее, не допуская прерывания линии власти, опираясь на МИЛОСТЬ БОЖИЮ, на НАШИ права, кровь и волю покойной ГОСУДАРЫНИ, сим объявляем всем верным НАШИМ подданным о восприятии Короны Российской Империи.

Во всех городах и поселениях, в гарнизонах, полках, на кораблях флота и в крепостях, всем дворянам и мещанам принять присягу верности НАМ и НАШЕМУ государю цесаревичу-наследнику Павлу Петровичу, который будет наследовать Корону НАШУ за НАМИ.

Впредь наследование Короны НАШЕЙ идет по мужеской линии от отца к сыну и далее. В случае, если прервется мужеской род возлюбленного сына НАШЕГО Павла Петровича, то наследование Короны переходит в род младшего сына НАШЕГО Алексея Петровича, а по его прекращению к другим сынам, рожденным в равнородном браке НАШЕМ. В случае пресечения и в этих родах мужского потомства, наследование переходит по мужской линии потомству дочери НАШЕЙ Натальи Петровны, а ежели она или ее потомство не смогут принять престол, то к потомству других дочерей наших с царственной супругою НАШЕЙ.

Всякое наследование, установленное прошлыми царствованиями, упраздняется. В случае прерывания дней НАШИХ земных до достижения сыном НАШИМ совершеннолетия опеку за малолетним ИМПЕРАТОРОМ и правление державой НАШЕЙ поручаю возлюбленной супруге НАШЕЙ ИМПЕРАТРИЦЕ ЕКАТЕРИНЕ АЛЕКСЕЕВНЕ.

БЛАГОСЛОВИ БОГ НАС, НАРОД НАШ И ДЕРЖАВУ НАШУ.

Дано в Ораниенбауме. 14 сего января 1753 года от Рождества Христова.

На подлинном Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО величества рукою начертано: ПЕТР».

Лица у всех восторженные. Подходит Лина и на память начинает читать текст присяги.

– Муж мой, государь мой, император мой, клянусь тебе и государю наследнику-цесаревичу Павлу Петровичу в верности. Именем своим, честью своей, родом своим. Не допущу ущерба интересам твоим и Короне твоей. Всяк, кто измыслит что худое против тебя и интересов твоих, будет мной покаран. Клянусь тебе в том пред Ликом Господа Бога нашего Иисуса Христа. Бог свидетель моей клятвы. Прими ее.

Она очень серьезна. Конечно, это вольное изложение текста присяги императору, но что это меняет?

Склоняю голову.

– Я принимаю твою присягу. Встаньте рядом со мной, ваше императорское величество.

Екатерина Алексеевна подводит Павла, другие наши дети выстраиваются рядом.

Берхгольц, Гудович, Брокдорф, Яковлев, Деколонг, отец Симеон... Все по стоящей перед столом на пюпитре папочке старательно и точно зачитывают текст присяги.

Что ж, пути назад нет.

Рубикон пройден.

Как и Цезарь, я не могу идти против своей армии.

Я не знаю, кто стоит за событиями в Москве. Да и каковы эти события – я тоже не знаю. Может ли быть сообщение о гибели Лизы поспешно? Может. Могли заговорщики найти Ивана Третьего в Ново-Преображенском? Сомнительно. Савватий сам, кто он есть, не ведает. Мы его хорошо прятали на видном месте и хорошо легендировали. Но кто знает? Однако кто мешает появиться лже-Ивану? Или Бирону назначить для России правопреемника? А там с Елисаветой Петровной была еще и Елизавета Антоновна. Или вот приносящая сейчас присягу руками и пытающуюся голосом наша умненькая Катя. Тоже Антоновна. Чем она не настоящая и истинная, хоть и некоронованная императрица Всероссийская Екатерина Вторая?

Катя, конечно, моя дочь, но кому это интересно? Она имеет все права и может стать Знаменем.

Катя еще мала. Могла бы присяги не приносить. Но это ее порыв.

– Я принимаю твою присягу, – произношу я, четко глядя на нее. И повторяю это руками. Она светится от радости.

Если кто-то все же выкликнет другого на царство? Что мы получим? Гражданскую войну. К радости всех врагов России. Надо действовать быстро.

Много у нас императоров и императриц развелось. Как там в «Горце»? Останется только один!

Да. Идея «Горца» близка мне. Человек, живущий сквозь столетия. Бессмертен ли я? Нет. Мне тоже можно отрубить голову. На плахе.

Who Wants To Live Forever?

...Полчаса спустя на главной дворцовой площади Ораниенбаума гарнизон приносил мне присягу. Пришли сообщения из Стрельны, Елисаветпорта, Ревеля, Кронштадта... Там заняты тем же самым. Сопротивления или волнений нигде не отмечено. После войск присягу принесут дворяне и мещане. Крепостных, понятно, никто ни о чем не спрашивал. Это господские игры.

Мне нужно срочно в Петербург. Если что, то тут, в лавке, останется Лина. Она справится. Ее уважают, а решительности у нее больше, чем у меня. Может потому, что она – мать и готова за детей загрызть кого угодно?

Моряки уже сообщили, что высылают в Ораниенбаум присягнувший полк морской пехоты на замену уводимым мною из столицы гвардейцам. А второй шлют в столицу. Увожу я отсюда, понятно, не всех. Если что, то отбиться от полка мятежников Лине солдат хватит.

Вот пришло сообщение, что преображенцы присягнули, полки Левашова и Стюарта, дивизия Стрешнева. Значит, еще могу роту оставить здесь. Доберу в Стрельне. Мне по столице еще сенаторов собирать. Может даже пинками. В Санкт-Петербург я должен войти до рассвета с силой, которой никто перечить бы не посмел. Тогда на Москве могут хоть деда моего здешнего «воскрешать».

Эпилог

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. ЦЕНТР СВЯЗИ. 14 января 1753 года

Лина:

«Любимый, я так волнуюсь за тебя. Ты как там? Покушал хоть?»

Я соврал:

«Да, любовь моя. Неужели ты думаешь, что меня оставят голодным?»

«Они» бы и не оставили, просто некогда было. Сначала дорога, потом, по прибытии, объезды и смотры полков столичного гарнизона, гвардии, кавалерии, пехоты, морпехов, флотских экипажей. Заслушивание присяги верности своему императору от тех, кто по тем или иным причинам еще не успел это сделать.

Нет, я вру, конечно. «Маковая росинка» у меня во рту была. После принесения присяги в каждом полку мне подносили на серебряном подносе хрустальную рюмку с водкой и походной закуской. Мне бы и в золотой рюмке подносили, но мороз на улице. Благо, ввиду большого количества полков и частей, наливали мне буквально на один глоток, а то бы я ближе к ночи поднакидался бы. Сильно помогло, что мои родные кирасиры термосками с борщом и мясной кашей в обед поделились. Мало, конечно, но хоть желудок не пуст. Да еще и чай не давал горлу и мне замерзнуть.

Вроде ничего не случилось. Молодой крепкий организм, мороз и постоянно то в седле, то в седло, то из седла. Еще та гимнастика. Но войска должны видеть своего императора. И, конечно, торжественные слова с моей стороны. Обещания. Ничего особо конкретного. Величие России, верю, горжусь, уверен и прочее. В общем, за Бога, Царя и Отечество.

А что я им мог пообещать, кроме отеческой заботы и искренних молитв за каждый полк и за каждого воина России?

Конечно, по моему отбытию, нижним чинам выдавалась от имени царя-батюшки водка и выкатывалась закуска. Серебряный рубль и обещание всех наградить серебряной же медалью «В память воцарения императора Петра Третьего». Господа офицеры кутили отдельно. Лишь часовые и дежурные с завистью смотрели на то, как товарищи гуляют, и с нетерпением ждали смены караула.

Был ли риск, что солдаты всего гарнизона упьются, а подлый враг нападет? Я и мои генералы считали этот шанс минимальным. Ну, у них были свои резоны, а у меня свои.

Жива ли Матушка? Вопрос из вопросов. «Прозвон» сети башен не показал прерывания сигнала на каком-то из участков. Однако Нартов, которого я привез с собой, обратил внимание на то, что ответный сигнал часто из Москвы приходит с задержкой. Стабильной по времени задержкой. Просчитать это не так сложно. Каждая башня сигнализирует о приеме сообщения, параллельно передавая его дальше. Тут вроде все было в порядке. Но между Петербургом и Москвой шесть десятков башен. Сигнал хоть и идет от башни к башне со скоростью света, но на каждой башне связисты должны принять сигнал, записать в журнал дежурств и передать дальше по линии. А это время. Скорость передачи сигнала конечна, как и скорость самого света во Вселенной.

Так вот, технический сигнал о получении из Москвы возвращался к нам в расчетное время. А ответ на содержательный вопрос идет с трех-пятиминутной задержкой. Мы с Нартовым делали запросы дополнительно, часто закручивая смысл вопроса, на них задержка еще больше возрастала. Возникало даже ощущение, что «собеседник», а им был, как правило, генерал... путается в ответах и не знает того, что должен знать по должности. Впрочем, если верить сообщениям, в Москве пожары и бунты, а тут мы еще с Манифестом и присягой, так что адресат действительно мог не знать ответа.

Тут как раз Нартов появился в дверях.

– Государь. На два слова.

Киваю. Выходим в комнату начальника поста связи. Тот быстренько вспоминает о срочных делах и выходит.

– Говори, Степан.

– По моим оценкам, что-то не так на полпути до Москвы. Одна из башен неправильно передает сигнал. Вроде все верно. И исходники, и подпись, и код сообщения, но... В общем, я не удивлюсь, что мы и Москва получаем разные сообщения.

– Мы можем определить, что за башня?

– Нет. Не так быстро. Я бы присмотрелся к пяти-семи башням. Любая из них, если мне чутье верно подсказывает, может врать.

Хмурюсь.

– Далеко от нас?

Тот пожал плечами.

– Верст двести – двести пятьдесят от Петербурга. Чуть меньше чем на полпути.

Может, все проще, перепились на какой-то башне, вот и тормозят ответы. Но характер задержки говорит, что сообщения читают. Вдумчиво, с пометками. Может, и правят. Что ж, радиоигра налицо, если Степан не ошибается. И это не бунтовщики-крестьяне, те не умеют с оборудованием обращаться, тем более так тонко и знать наши коды. Буду исходить из этого. Значит...

Спрашиваю:

– Выводы твои?

– Государь, у меня плохие выводы. Башня сама по себе не может взбеситься. Подкупить связистов можно, но... У них семьи. Будь я на месте злодеев, я бы так или иначе захватил башню, а персонал принудил делать то, что скажут. Пригрозив семьям и посулив денег. Ну, мне так представляется.

Да, у меня выводы были примерно те же. Не зря во Вторую мировую разведки всего мира пытались вербовать именно настоящих радистов противника, чтобы вести качественную радиоигру по дезинформации врагов. У нас система проще, чем ключ Морзе, но все равно. Просто с улицы ее не освоишь за полчаса.

Итог? Итог неутешительный. Я не знаю, какой сигнал доходит до Москвы и какой приходит нам.

– Степан, но ведь исходные коды на телеграммах о смерти Матушки были правильными?

Кивок.

– Да, иначе мы бы не признали их подлинными. Там все было в порядке. Но это ничего не значит в данной ситуации.

М-да. А мне вот как раз сейчас идти в Тронный зал и под торжественную бравурность усаживать свой зад на престол Всероссийский, дабы аристократы и высшие чиновники принесли мне присягу верности. Благо пинками удалось собрать большинство Сената, и те выдали решение о признании меня императором (а куда бы они делись?), но...

Жива ли Матушка? Поди знай...

НОВГОРОДСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПЕРЕДАЮЩАЯ СТАНЦИЯ № 31 «ЕДРОВО». 15 января 1753 года

– Быстрей, быстрей, канальи! – мало спавший в последние три дня Шарль д’Эо́н подгонял своих перегревшихся за ночь внутри башни товарищей.

Нужное сообщение из Москвы час как пришло. Но Петербург, не освещенный пожарами, спит еще, особенно после вчерашних верноподданнических возлияний. Потому подготовленную заранее депешу нужно передать вовремя. А потом закрывать лавочку. Даже спешащие из русских столиц навстречу друг другу курьеры уже не помешают их замыслу. Впрочем, он бы к тому, особо быстрому, что они поймали два часа назад, отослал в рай еще парочку. Или в ад. Но это точно без разницы.

– С лампой осторожней, ироды! – недоспавший организм шевалье оживал. – Жюль, ты хорошо обложил лампу?

– Хорошо, Шарль, не зуди.

Вот же соня. А позавчера в полночь, когда две «француженки» заявились «развлечь господ офицеров» на телеграфную станцию, как же он хорошо ножи метал! Впрочем, этих отставных вояк очень удивили и возникшие из-под юбки у Шарля шпаги с дагой. До сих пор лежат рядом на складе и удивляются. Жаль, времени было мало, а то можно было бы кого-то из смены просто перекупить. А то «на ключе», как русские говорят, у привезенных из Петербурга наемников-телеграфистов глаза слипаются.

– Дидье, ты все что надо сжег?

– Все, Шарль, все, – ответил здоровяк, – и лампы все уже на складе побил.

– Молодец, тогда фитили к бочкам пока крепи, – выдохнул д’Эо́н.

– Сколько шнура резать?

– Три пью, – Шарль задумался, – три с четвертью, у нас тут дел на полчаса и три часа нам, чтобы уйти подальше.

– Тогда потухнуть могут, – заметил Шарль.

– Ну по два конца на бочку отрежь, – отрубил д’Эо́н, – нам спичечный шнур тащить отсюда незачем.

Шарль кивнул.

– Сделаю.

Теперь самое важное. Пока их начальство спит, пора обеим русским столицами приятную новость узнать. Точнее – новости. Утром обрадуются москвичи, узнав о регенте Бестужеве, а петербуржцы о регенте Трубецком. И как там у нас начинается:

«БОЖИЕЮ ПОСПЕШЕСТВУЮЩЕЮ МИЛОСТИЮ, МЫ, ИОАНН ТРЕТИЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ...

ВОЗВРАЩАЯСЬ НА ПРЕСТОЛ ОТЕЧЕСКИЙ...»

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. РОСТИСЛАВЛЬ. 21 января 1753 года

– Що Иоасаф, не жалекуешь що з нами пишов? – спросил «дядько Федир» беглого поручика. – У Москви генералом бы був!

Соватажники хохотнули. Иоасаф скривил улыбку.

– Не жалкую, товарищ!

Еще бы он жалел. То, что дело их шито белыми нитками, он засомневался с первой встречи. Но больно уж ему «справедливости» хотелось. Когда «бунчужный товарищ» сказал, что Петр Федорович на их условия не пошел, Иоасаф расстроился. А уж как предъявленного ему «Иоанна» увидел... Не тянул лицом тот двадцатилетний хохол на покойного императора, зато умом тянул лет как раз на четырнадцать. Но отступать-то было некуда. Да и «Федор Лысенко» хорошие деньги платил. И поручику, и его сотоварищам. К тому же в этой казачьей ватаге дух какой-то был. Вольный. Не как в полку. Иоасаф Батурин и не заметил, как к ним прикипел. А «генералом бы был»... В полку-то точно в те дни его отсутствие отметили. Могли бы и плетей дать, а то бы и вовсе разжаловали.

– Дядько, довго мы цього хвороблывого выкреста будемо везти? – встрял в беседу Дмитро. – Йиды в рот не бере, ногы насилу волочыть!

Ватажники засмеялись.

На отрока, зажатого между Дмитром и Потапом, было больно смотреть. Он точно был болен. Да еще дальнее путешествие...

Зачем атаман его подобрал, Иоасафу Батурину было непонятно. Оглушенный вьюноша упал в карете удачно. Порезов или переломов не имел. Ну головой ударился – эка печаль? Собственно, он из кортежа императрицы после взрывов один остался цел. Правда пару раненых кирасиров и одного служку пришлось добивать ватажникам. А этот был без сознания.

Уж лучше бы оружия побольше бунчужный там прихватил. Фузии были справные. Золото же с самоцветами товарищи быстро по поясам растаскали. Даже Иоасаф успел кошель да украшения с каменьями себе взять. А вот шатлен с часиками, термос и подзорную трубу с вензелем и портретом императрицы пришлось Федору Федоровичу отдать. Зачем-то они были нужны Лысенко. Хотя... Батурин давно понял, что атаман их не тот, за кого себя выдает. Вот границу перейдут, может, ему о том поведают. Если раньше не порешат. Хорошо, что деньги семье успел отдать. А вот эгрет, серьги с сапфирами и бриллиантами его надеждой на будущее самого греют.

– Не поспешай, Дмитро, нам ще кордон треба перейты, а цей племиннык Розуму будэ нам як той щит, якщо прыпруть, – усмехнулся бунчужный, – та й подывыться на нього добре – щирый парубок. Вуса на мае, алэ губы з вухамы в нього точно брауншвейгськи. Може, родыч?

Казаки, уже не сдерживаясь, залились хохотом.

МОСКВА. ТВЕРСКАЯ ДОРОГА. ВОРОТА В МОСКВУ. 31 января 1754 года

Если вы думаете, что император въезжал в Москву во главе колонны войск на белом коне, то ошибаетесь. Во-первых, я не идиот двигаться показушно впереди планеты всей. Да и печальной судьбы императрицы Елизаветы Петровны я не спешил повторить. А, во-вторых, конь у меня был мой обычный – изабелловой или, если угодно, светло-соловой масти. Когда-то такая масть считалась выбраковкой породы, но почему-то заводчики и ценители так считать перестали после моего прибытия из Голштинии и нашей шведской кампании. Тем более, перестали так считать после моего триумфа при Маастрихте. Да и вообще...

Теперь жеребцы и кобылы такой масти резко взлетели в цене. После моего-то восшествия на престол Всероссийский особенно.

В общем, двигалась колонна в сторону Первопрестольной. Да, мы доехали. В общем. Уже пригороды большого города. Не Москва моего времени в двадцать миллионов человек, но вполне крупный город по здешним меркам.

Впереди, разумеется, двигался авангард. Впереди авангарда разведка, дозорные и боевое охранение. Затем уж я со свитой и своей личной гвардией.

Затем вся моя армия на много верст. Всадники, сани, пушки, лыжники, огромный обоз (а это самое главное в любом войске и на любой войне), вспомогательные части, в том числе с развеселыми девицами и ушлыми перекупщиками (тоже неизбежность любой войны), затем уж арьергард, конные разъезды и арьергардные дозоры.

Нет, я не планировал брать Москву штурмом. Я вообще не ожидал никаких особых эксцессов после получения подтверждения о гибели императрицы. Первопрестольная пусть все еще кое-где горела, но это остаточное явление. Те поджигатели и смутьяны, кого солдаты не повесили или толпа не пришибла, заслышав о моем приближении, либо быстро покинули город, либо затаились, слившись с толпой.

Армия мне нужна была для демонстрации силы, власти и прав, а также для проекции всего этого на окружающую меня действительность.

Прискакал с головы колонны гонец:

– Ваше императорское величество! Там впереди вроде целая почетная делегация. Лучшие люди. Вас вышли встречать. С хлебом-солью. Уважить хотят. Вот передали вашему величеству.

Он протянул мне конверт.

Ломаю сургуч. Читаю. Ну да, бла-бла-бла. Как и всегда, в таких случаях. Но чрезвычайно верноподданнически!

Придется-таки ехать лично, прикрываемым лишь отрядом личной гвардии.

Что ж.

– Гвардия со мной.

МОСКВА. ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. МАЛАЯ КАМИННАЯ. 1 февраля 1754 года

Огонь камина.

За окном темный Кремль. Я не стал там ночевать. Мрачно там. В леднике мертвецкой лежат убитые на той лесной дороге. И Разумовский. И Матушка. И дочь их.

Опознать можно, но даже я, повидавший всякое, вздрогнул. В мое время не додумались использовать лед в качестве шрапнели. Хотя, казалось бы, несколько бочек пороха и возы с блоками нарезанного речного льда на обочине дороги – что тут необычного?

Бабах.

Следствие установило, что в карете императрицы все погибли мгновенно. Их просто порубало почти в фарш. Порубало и конвой. Хотя кое-кого явно добивали. А вот куда делся Иван Третий?

Вопрос с престолонаследием неожиданно для меня не был таким уж сложным. Что-то намудрили заговорщики и как-то версия с «Иоанном Третьим» в народ не сильно зашла. Во-первых, Иванов вдруг оказалось сразу несколько, во-вторых, явно с организацией сего было плохо и самозванцев выставили сугубо для отвлечения и хаоса, тему проработали спустя рукава. Да и захват башни телеграфа мало что изменил, разве что породил непонятности в первые часы. Мой «мятеж» с моей стороны линии телеграфа был принят как само собой разумеющийся факт. Новгород и Тверь присягнули Петру Федоровичу почти сразу. Со стороны Москвы известие о том, что некий «Иоанн Третий» назначил канцлера графа Бестужева-Рюмина главой власти, тоже не встретило понимания и сочувствия. А «назначенный» для Санкт-Петербурга в правящие регенты московский градоначальник и глава Сената князь Трубецкой только от меня и узнал об этом. В общем, известие о гибели императрицы не произвело каких-то тектонических сдвигов в сознании элит и масс. Хотя, вероятно, мятежники именно на это рассчитывали. Но народ вздохнул и лишь пожал плечами. Погибла Матушка. Бывает. Все под Богом ходим. Значит, у нас теперь новый император – Петр Федорович.

Примерно так и рассуждал обыватель всех мастей и чинов. А потом в Москву пришли реальные сообщения из Петербурга о том, что в России новый император. Как и ожидалось, в общем.

Так что гражданской войны у нас не случилось. Ну и слава богу.

Москву уже потушили. Горел город не так чтобы сильно, но порядочно. Иной раз целыми кварталами. Ну, тем проще будет строить новый центр Первопрестольной. Зачем нам ждать Наполеона? Помойку в центре надо убирать.

Да, жгли город не только, как сказали бы в мое время, диверсионно-разведывательные группы. Часто жгли местные. Кому сосед не по нраву, кто ради добра чужого, кто забавы для. Но жгли. Может, потому и не случилась в Москве смута. Некогда было. Одни жгли, другие поджигателей ловили и убивали. Иной раз очень затейливо, с выдумкой. Но чаще просто старым добрым топором. И вовсе не на плахе.

В общем, все были заняты. Так что, когда я с армией вошел в город, нам и делать было особо нечего. Принять присягу. Гарнизону денег дать. За присягу и в благодарность за верность. Дворянство похлопать по плечу. Обывателю пообещать порядок и милости Божьи.

Думаю, что за неделю я тут разберусь. Тут не столько Москва важна, как остальная Россия. Вести всюду. Особенно туда, где телеграфа нет, а гарнизоны большие.

Нужно восстановить управляемость.

Аз есмь царь.

Post scriptum

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. ЗАЛ СЕМЬИ. 28 февраля 1753 года

Тихий семейный вечер. Страсти потихоньку улеглись. Мы вернулись в Петербург. Я из Москвы. Лина и дети из Ораниенбаума.

Все треволнения, как я надеюсь, остались позади. Последним штрихом, подводящим черту под прошлым, стали закономерно державные похороны государыни императрицы Всероссийской Елизаветы Первой.

Петропавловская крепость. Императорская усыпальница. Белая мраморная плита. Буквы из золота на камне. Позади почти три недели траурного вояжа из Москвы. Остановка в каждом крупном городе. Главный храм. Толпы местных, желающих проститься. Разумеется, я периодически стоял в почетном карауле у гробов императрицы, князя-супруга и юной великой княжны, погибших во время покушения на той злосчастной лесной дороге.

Многие женщины в толпе плакали. В церквах шли заупокойные службы. Траур и скорбь.

Конечно, никаких мероприятий к визиту нового императора объявлено не было.

Траур.

Но невозможно ни новому императору, ни местной публике всех мастей не прояснить ситуацию на местах и в столице, какие веяния, какие ожидаются перемены. Ведь французская фраза: «Король умер. Да здравствует король!» – это не только о том, чье имя написано под очередным Высочайшим повелением или Манифестом. Это о новой парадигме жизни, о новой политике, в том числе и кадровой. Как известно из народной мудрости, «новая метла по-новому метет». Потому Москва, в первую очередь, Тверь и Новгород попили из меня кровушки и нервы потрепали. Впрочем, как и я им. Ведь тут как можно быть спокойным, если внутри тебя клетки – нервные?

Разумеется, кроме крайне одиозных фигур, я никого не трогал пока и за шкирку не выбрасывал на помойку. Я отлично помню графа Ушакова, бывшего главу Тайной канцелярии, который служил целому списку монархов, был им всем и для всех них безразлично лояльным профессионалом. Он служил России, а не имени на троне. Как говорил Павел Артемьевич Верещагин, персонаж из фильма «Белое солнце пустыни»: «Я мзду не беру. Мне за державу обидно». И таких было не так уж и мало в государственной машине Империи. И не только в казенной.

Я в России с 1742 года. С четвертого февраля. Сейчас 1753-й. Одиннадцать лет я примечал таких людей. Кому-то помогал, как мог, а мог не всем. Кейту вот с принятием его братом русского подданства помог и тем от отъезда в Пруссию удержал. Миниха же вернуть раньше я не мог из ссылки, впрочем, ему пока на Урале дело есть. Тот же Бецкой еще едет из изгнания в Париж. И много других. Кто-то уже получил помилование и вызов в Петербург и в Россию, по ком-то списки составляются.

Моя память не столь бесконечна, как хотелось бы. Я не историк. Но у меня есть хоть какое-то образование. Я что-то помню. Что-то не помню. Что-то и не знал никогда. Потому десять лет я собирал по крупинкам все, что только возможно. По золотым крупинкам. Тот же Иван Кулибин учится сейчас в университете и получает классическое академическое образование с усиленным дополнением по техническим наукам. Не сопромат, конечно, но предки тоже умели строить механизмы и сооружения. Их мосты и гигантские соборы как-то не всегда падали. У того же молодого Михаила Соймонова прекрасно со сталью и паром получается. А я его имени и не знал. А его отец, порекомендованный мне в антарктическую экспедицию Андреем Ивановичем Ушаковым, сейчас с Полянским приводит в чувства Адмиралтейств-коллегию.

Я стал очень много внимания уделять безопасности. И своей, и семьи. Не то, чтобы прямо паранойя, но не без этого. Как говорят в моем народе: на молоке обожжешься – на воду дуть станешь. Охрана меня, семьи, наших мест обитания, путей следования и прочего была усилена до небывалых, по здешним понятиям, мер. Тут уж я вспомнил и опыт бомбистов следующего века, и двадцатого, и двадцать первого тоже вкупе. Дронов-убийц тут, конечно, нет, но голь на выдумку хитра. Короче говоря, гулять в Петербурге по улицам под ручку с женой я больше не буду. Пока непосредственную охрану высочайшей семьи обеспечивает команда Бастиана, месяц как голштинского риттера и моего обер-егермейстера.

Да, я был готов при случае сам свергнуть Матушку, но я решительно против покушений на царственных особ. Это очень-очень плохая идея. Не потому, что мне себя жалко (и это тоже), а потому, что игры такого уровня шахмат требуют прогнозируемости и адекватности игроков. Если будет все время чехарда за игровым столом, очень быстро дойдет до отмены всяких правил и ограничений, а швыряние друг в друга шахматными фигурами всегда заканчивается местным апокалипсисом.

Кто взорвал Елизавету Первую? Я не знаю. Определенные мысли есть, конечно. Но тот, кто отдал приказ – явно не монарх. Уровень ниже. Не сильно, но ниже. Может быть, эффект исполнителя? Может. Я бы так приоритетно и думал, если бы не операция с захватом башни телеграфа. Тут сложная очень игра, требующая подготовки, персонала и тонкой координации. Может, императрицу взрывать и не планировали на самом деле, но нашелся исполнитель, имеющий интерес и счеты.

Где Иван Антонович? Хотел бы я знать. Не то, чтобы это как-то влияло на ситуацию, но не чужой же пацан.

А пока тихий семейный вечер. Много у нас детей.

Младшие рисуют карандашами. Цесаревич солдатиков, младший Лешка – кошку. Старшая их сестра Таша играет в куклы с Елизаветой Антоновной. Та среди них старшая, но еще ребенок. Наша Катя уже почти взрослая. Степенно наливает себе чаю и добавляет мед. Берет книгу. Лиза всячески тянется к старшей сестре, но пока не умеет понимать ее. Научится. Катерина терпелива. Да и мы с Линой поможем.

Дети все заняты. Лина берет флейту. Начинает играть. Что-то неуловимо знакомое. Может, немецкое. В Дармштадте свои мелодии. Германия большая. Или что-то северофранцузское. Или даже кельтское. Императрица – дама образованная, от нее что хочешь можно услышать.

Я не знаю, что она играла, но у меня почему-то вдруг возник образ: Шир. «Властелин колец». Самое начало. Романтическая мелодия. Начало великой, героической и страшной эпопеи. Обойдемся ли мы без своей истории Кольца Всевластия? Кто знает. Впереди у нас годы. Которые сменятся эпохами. А они – эонами.

Семилетняя война, которую многие историки именуют «Истинно нулевой мировой войной». Сколько она здесь продлится? Не знаю. Но мало не покажется никому.

А еще столько дел впереди.

Линочка играет вдохновенно.

Для себя. Для меня. Для детей. Для стоящих за дверью гвардейцев.

У меня прекрасная жена. Даже боюсь представить на ее месте Фике. Ну хоть в чем-то и хоть где-то я историю изменил правильно.

Императрица отняла флейту от губ.

– Сыграй нам на скрипке?

– Что сыграть, любимая?

– По настроению.

По настроению?

А оно у меня отнюдь не такое спокойное. Совсем нет. Я ведь не наивный хоббит.

Беру скрипку.

Что сыграть «по настроению»?

Давно не играл так. Почему-то вспомнился Киль и моя нищенская келья владетельного герцога Голштинского, над которым смеялась вся аристократия и весь двор. Бедный забитый мальчик, которого пустили на порог покушать объедки со стола. Как они все меня презирали. Как ничтожество, которому можно смеяться и плевать прямо в лицо. Как я их ненавидел тогда! Впрочем, и сейчас тоже. Прямо хочу посмотреть на их лица теперь, когда они узнали, что их «ничтожество» стал императором Всероссийским. А я ведь не забуду. Ничего не забуду. Не тот я человек. Я все научно заношу в скрижали памяти.

Что я играл тогда в уме?

Да. Эдит Пиаф.

Взмахнул смычком. Великая мелодия. Великая женщина. Великая идея. Свобода, равенство, братство? Нет. Не об этом. Не в том вопрос.

Гордость. Достоинство. Право.

Non, rien de rien.

Non, je ne regrette rien.

Ni le bien, qu'on m'a fait.

Ni le mal, tout ça m'est bien égal!^[5]

Полковая песня мятежного 1-го иностранного парашютно-десантного полка Иностранного легиона, который выступил против убийственной для Франции политики президента и героя Республики Шарля де Голля. Их подавили. Но они ушли с развернутыми знаменами. Франция де Голля проиграла истории. Я это знал точно. Помня о прошлом моем будущем. Когда падет Шестая республика, мне узнать не довелось, но столько, сколько просуществовала Пятая, ей существовать не грозит. Как и всей Франции.

Полк поднял мятеж не для того, чтобы быть равными среди вшивых плебеев всех цветов кожи. А чтобы дать гражданам Республики возможность быть равными в величии и гордости Великой Франции.

Ведь Великая Французская революция вовсе не о том, чтобы толпа казнила короля и королеву, даже если она сказала: «Пусть кушают пирожные». Не об этом же речь!

Наполеон наполнил дополнительным смыслом понятие «гражданин». Наполеон, может, и дважды узурпатор, но его законами Европа пользуется до сих пор. Как и Россия пользовалась законами Павла Первого. Это который «дурачок».

Узурпатор ли я сам? Точно – да. Мне тут стесняться нечего. Я готовил переворот. Пусть и осторожно. Но как только замаячил шанс, я сделал это. Больше всех была готова осторожная Лина. Мы не знали, жива ли Елизавета, но после того, как посыпались депеши из полков о готовности присягнуть мне в верности, у нас не осталось сомнений и вариантов.

Я играю на скрипке, а жена смотрит любящими глазами.

Тринадцать с половиной лет я здесь.

Долгий путь власти пройден.

Balayés les amours

Et tous leurs tremolos,

Balayés pour toujours,

Je repars à zéro...^[6]

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. ЗАЛ СЕМЬИ. 1 марта 1753 года

Огонь.

Я люблю огонь. В конце концов, я же теплотехник. Огонь – моя стихия. Даже по Зодиаку я – под знаком Огня.

Вечное движение. Стихия. Которая может сжечь или обжечь. А может двигать огромные машины или вывести в космос.

Я сижу в кресле. Один. Все спят давно. Всё спит.

За окном воет метель в последней злобе своей. Сегодня наступил первый день весны. Пусть снег и метель. Пусть цветы расцветут не завтра. Но весна пришла.

Первая весна моего царствования. Каким оно будет? Надеюсь, что не слишком ужасным. Надеюсь, что в школьных учебниках будущего я не буду жалким комичным неудачником, достойным лишь построчного упоминания. Как и сын мой Павел Петрович.

Я получил корону раньше, чем хотел, и реально раньше, чем был готов. Слишком многое не сделано, слишком многое не готово. Но, с другой стороны, мои первоначальные надежды на то, что у меня впереди есть лет десять в тени Матушки и под зонтиком ее, были наивными. Чтобы у меня были эти десять лет, мне нужно было сидеть на попе ровно, ничего в истории не меняя и не отсвечивая вообще. Любое мое прогрессорство ускоряло ход событий, любой мой подвиг на войне менял политические и военные расклады, любое, даже мелкое, событие, вроде удачной операции на глазах композитору Баху, меняло хрономатрицу континуума.

Все пошло не так. Как минимум не так, как в моей истории. А так пошло или не так – покажет лишь время.

Впереди почти бесконечная череда войн. Напряжение всех сил государства и народа. Впереди Эпоха великих географических, нет, не открытий... Расширений Империи. Величайших. На Балтике. В Новороссии. На Кавказе. Великая Степь. Тайга. Великие реки. Океаны. Дальний Восток. Аляска и Калифорния. Острова и архипелаги. Я не собирался повторять кальку привычной мне политической географии.

Верю, Россия сбросит оковы дремучести. Но у меня слишком мало подданных. Пятнадцать – шестнадцать миллионов на такую территорию и на такие задачи – это просто ни о чем. Нужно радикально снижать детскую смертность. А это – медицина. И образование. Одно тянет за собой другое.

Это не завтра вдруг. Нет. Я не наивный мечтатель, пускающий мыльные пузыри и любующийся ими в рассветных лучах солнца. Это десятилетия и десятилетия. Но кто-то же должен это делать. Это делали и до меня, и будут делать после меня.

Нужен товарный рынок, в том числе и внутренний. Нужна механизация и индустриализация. Нужна промышленная революция.

А еще мне нужны свободные люди. Не в смысле свободные рабочие руки, хотя это очень важно для развития страны, а именно свободные люди. Не крепостные. Это тоже не завтра и тоже не вдруг. И не так по-идиотски, как в 1861 году. Пугачевщина тому в помощь. Нужно испугать всю эту чванливую, зажравшуюся помещичью публику. А я позабочусь, чтобы они икали от ужаса.

И, разумеется, никаких манифестов о вольностях дворянских я подписывать не собираюсь. Я не настолько слаб, чтобы заискивать перед ними до такой степени. Пусть служат Империи, а не наливочку выкушивают по поместьям своим.

Идеи есть, и даст бог, может, к году 1791-му, на фоне Великой Французской революции, крепостное право в России мне удастся отменить. Если жив буду, конечно. Или завещать буду Павлу Первому, если не успею. Раньше отменить не получится. Да и то лишь поэтапно. Москва тоже не сразу отстроилась.

Я отпил красного сухого вина из хрустального бокала. Ломтик красного мяса. Красного на белом фарфоре тарелки. Вся наша жизнь – красное на белом.

Красного будет еще много.

Вьюга за окном. Белый снег вновь покрывает землю.

Но весна наступила.

Лед треснул. Пока неуловимо тихо. Потом грохот ледохода потрясет Европу.

Еще пару лет, и Россия, а затем и мир начнут меняться. Стремительно.

Надо только оседлать этот поток. Чтобы паводок не смыл и меня со всем старым, отжившим вместе.

Сноски

Делай что должно, и будь что будет! (Лат.)

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита.

Прощание, отставка (от нем. Abschied).

Жребий брошен (лат.).

Нет, ничего из ничего.

Нет, я ни о чем не жалею.

Это оплачено, сметено, забыто.

Мне плевать на прошлое!

Уничтожены мои страсти

Вместе с волнением в голосе,

Уничтожены навсегда,

Я начинаю с нуля...

Владимир Марков-Бабкин, Виталий СергеевПетр третий. Рывок в будущее

Пролог

Часть первая. Крест императорской фамилии. ANTE SCRIPTUM

Глава 1. Высочайшие проводы

Глава 2. Kronprinz von Oranienbaum

* * *

* * *

Глава 3. Год испытаний

Глава 4. Наследие наследника

Глава 5. Прогрессорство со скоростью света

* * *

* * *

Глава 6. À la guerre comme à la guerre

* * *

Часть вторая. Сердце из стали

Глава 1. Опала и ссылка

Глава 2. Чугунный хлеб Урала

Глава 3. Стальные пути

* * *

Глава 4. Воскрешение Иоанна

Глава 5. Рубикон Петра Третьего

Эпилог

Post scriptum

Сноски

Владимир Марков-Бабкин, Виталий Сергеев
Петр третий. Рывок в будущее