Мария Гурова

Книга сердец

Барон Гийом Перышко

Дурак – он и есть дурак. То, что Гийом Плюме один из таковых дураков, было ясно, покуда он ходил в бубенцах и рванине. Ныне вместо колокольчиков он звенел кольчугой и имел премного суровый вид. Впрочем, стоит рассказать, как бродячий скоморох стал бароном, владеющим замком и предместьями, именным мечом и прекрасной женой, приходящейся кузиной нашему доброму королю. Десять лет назад отрок пятнадцати годов прибыл в армию, потому что на его рот в семье портного больше не нашлось еды. Прошло две недели, прежде чем парень повидал настоящую битву, и еще одна – прежде чем он принял в бою участие. Дети крестьян и ремесленников шли в авангарде прямо к апостолу Петру, так и Гийом бы с ним скоро свиделся, если бы один граф не приметил, что таланта к войне и смерти парень не имел, зато пел так, что даже очерствевшее старческое сердце отзывалось его стиху. Так Гийом заимел прозвище Перышко и место шута – стал человеком уважаемым, но битым: порой за дело, порой по пьяному настроению. В его удивительной и нелегкой судьбе почести мастерски переплетались с тумаками. В замке графа его обучили письму, богословию, трем языкам, распутству и пьянству. За колдовское очарование и внешность херувимчика деревенские мужики его невзлюбили. Поговаривали, будто он развлекает супругу старого графа не только за столом, но то были огульные непотребные слухи. Последние пару лет графа уже никто бы не смог заставить вспомнить о срамных утехах, а в опочивальню к нему наведывался только лекарь, пускающий из его жил последнюю благородную кровь. На третий год службы Гийома шутом граф преставился. И эта была тяжелая зима для всех жителей замка. Граф имел одного законного наследника, и иногда Гийому казалось, что дураком здесь должен служить именно он. В один из дней молодой граф вызвал к себе шута и спросил:

– Нравится тебе у нас жить, Гийом?

– А как же может не нравиться, ваше сиятельство? Нравится.

– Это хорошо. Ты мне скажи, песни на ходу сочинять умеешь?

Гийом замялся, но ответил:

– Могу, ваше сиятельство, если вам того угодно.

– Хорошо. А человека всякого сможешь изобразить?

– Такого, кого видел, смогу, ваше сиятельство.

– Ну, вот меня, скажем, можешь? – Граф откинулся на спинку кресла и задорно посмотрел на Гийома.

У того сердце в пулены упало. «Никак, сволочь, прознал, что я над ним куражился. Небось, девки в койке рассказали, чтоб у них языки поотсыхали, а ведь сами насмехались», – подумал Гийом и приготовился выкручиваться.

– Смогу, если вам того угодно, ваше сиятельство.

– Угодно.

– Прямо сейчас? – спросил бедный скоморох, готовый ко всем сюжетным поворотам в собственной судьбе.

– Ты мне скажи, – граф наклонился вперед, опершись на колени, – хоть немного военному делу обучен?

«В армию сошлет, – решил Гийом. – Эх, ну хоть пару лет пожил на славу – за то спасибо».

– Немного обучен, ваше сиятельство. Могу держать алебарду, могу идти в строю. Могу снаряды подавать. Только до битвы дело, можно сказать, не дошло.

– А сделать вид, будто все же способен воевать, сдюжишь?

– Дак, я это... Не понял, что надо.

– Слушай, Гийом, что мне от тебя требуется: отец не вовремя, надо сказать, изволил покинуть нас. Я собирался по весне в поход. Отец его не одобрял, но и запретить не мог – богоугодное дело. А тут... Мне есть на кого оставить замок. Я доверяю кастеляну. Но ты, наверно, слышал, что Дюбере зарится на наши земли. Он боится что-либо предпринимать, покуда в замке хозяин. Но стоит мне его покинуть, как он разгуляется не на шутку. Я молодой граф – меня в лицо мало кто видел, а те, кто видел, не проболтаются. Вот я и думаю оставить тебя, за себя выдав. Ты не волнуйся, леди и кастелян со всем разберутся сами. Тебе нужно только изображать меня перед гостями.

– Так меня в окрестностях каждая собака знает. И вас знает, ваше сиятельство. Мы ж с вами даже не похожи! – Гийом опешил от такого предложения, не сразу осознав его прелести и трудности.

– К черту деревенских! Просто ешь за моим столом, носи мой герб и встречай гостей.

– А если люди проговорятся?

– Людям их головы дороги. Я сам разберусь. Не твоя забота. Твое дело – лицедейство. Справишься?

Справится, конечно. Много ли ума надо – пить, есть, спать и по девкам шляться, а, может, еще и леди...

– Леди Иветт не тревожь. Я ей обещал, что твое общество придется терпеть только при гостях. Она тебя на дух не переносит.

«Ага, прям уж так и не переносит, что нежно по волосам гладит, когда я у ее ног присяду». Гийом своим задумчивым видом выдавал неуверенность в предприятии, но в то же время его блестящие глаза и легонько бряцающие колокольчики создавали ему образ авантюриста, не от большого ума на все готового.

– Понял, Ваше Сиятельство. Изволите начинать вас изображать?

– Нет. Но за неделю до отъезда я желаю посмотреть, как ты все разыграешь. Вдруг отец переоценил твои таланты и мне придется по возвращении смотреть на знамя Дюбере над моим замком и твою околпаченную голову на пике.

Весной молодой граф уехал в свой благословенный Папой поход, а Гийом остался хозяином земель на птичьих правах. Время тянулось, но в этом томлении не было ничего плохого, кроме одного-единственного события, которое вырвало сердце Гийома. Спустя два года граф вернулся победителем и вдовцом. Леди Иветт скончалась последней зимой, не дождавшись мужа, уверенная, что лихорадка послана ей за грех прелюбодеяния. Гийом не заметил, как успел влюбиться, и сидел днями и ночами у ее кровати, стараясь рассмешить умирающую госпожу. За последние месяцы дважды в замок прибывали гости, и Гийом выходил к ним, мрачный и потерянный, отчего ни у кого из прибывших не возникало сомнений, что это молодой граф тоскует по почившей леди. Вернувшийся граф вынес девятидневный траур и призвал к себе Гийома.

– У меня есть друг. Хороший друг и верный слуга Господа и короля. Он спас мне жизнь, вытащив на себе из-под осажденных стен и еще двадцать дней везя на своем коне по пустыне, пока сам шел пешком. И ему нужны твои услуги, Гийом. Дело в том, что он изъявляет желание отправиться в путешествие, рискованное и, возможно, последнее. Он неизлечимо болен и все же крепок телом и духом. У него нет детей, но младший брат скоро достигнет возраста, в котором сможет наследовать. И все же пока такого допустить нельзя. Мой друг опасается, что коли умрет в дороге или даже один только слух о его смерти приведет к тому, что на герцогском троне окажется ребенок, а ему бы того не хотелось, ибо его земли и титул – желанная добыча.

– Ваше Сиятельство, мне надо изобразить герцога?! – Гийом выпучил глаза. Он не верил тому, что эта площадная игра продолжается – более того, что она растет.

– Верно. Если он вернется, что вряд ли, жить ему останется недолго. Если нет, то ты через пару лет «умрешь» и уйдешь восвояси в другие земли с солидным мешком золота. А его брат сможет удержать власть.

– Мне это странно, Ваше Сиятельство.

– Мне тоже, Гийом, мне тоже.

Пусть сердце Гийома казалось ему разорванным в клочья, никто другой его не пожалел.

Однажды подруга, чьего имени он уже не вспомнит, сказала ему: «Нет у тебя никакого сердца, Плюме. Вместо него в груди гуляет сквозняк, а ты его вою и рад подпевать». Может, так оно и было, ведь с переменой места Гийом менялся сам. Его непостоянство и толкало его соглашаться на щедро предложенные безрассудства.

Замок герцога был южнее и, конечно, роскошнее. Все в нем вызывало желание жить, и жить хорошо. Гийом надеялся, что в этом райском провинциальном саду его скорбь по леди Иветт улетучится, но местная герцогиня заставляла его ненавидеть весь женский род. Праведные жены произошли от Евы, ведьмы – от Лилит, а леди Анжелика – от того, что Адам с горя поимел сухое полено. Она уравновешивала всю красоту своих земель невыносимым унынием. Леди была серой во всем: в лице, волосах, платьях и безликих взглядах. До ужаса сварливая, она ненавидела поэзию, мужчин и лично Гийома. Тот же старался не попадаться герцогине на глаза даже в кулуарах и благодарил Господа за то, что Анжелика не его настоящая супруга. «Самое породистое происхождение не компенсировало ее песью натуру», – ворчал Гийом после очередного пира. Хуже женщины сложно было сыскать во всем свете, и не было удивительно, что бедолага-герцог решил умирать где-нибудь подальше от жены.

– Ты – кукла в одежде моего почтенного мужа! – Когда она говорила, плевалась слюной, возможно, ядовитой. Гийом однажды демонстративно стер ее с щек. – Огородное пугало! Грязь! Не смей даже смотреть на меня при посторонних.

– Миледи, впредь обещаю смотреть только на блюдо с уткой и яблоками, дабы не портить своими взглядами аппетит ни вам, ни мне.

Леди Анжелика ничего не знала о шутках. Недостаток могла бы компенсировать учтивость, но и о ней герцогиня слышала только издалека. Однажды в замок приехал сын короля. И герцогиня решила, что было бы неплохо унизить Гийома в столь высоком обществе. Раз. Второй. На третий Гийом поймал удивленный взгляд принца и повернулся к потерявшей всякую совесть «благоверной».

– Мадам, мне ведомо, что Господь наделил женщин ежемесячными тяготами, в период которых их жизнь становится невыносимой, как и их характер. Но даже это бремя не является оправданием того, что вы сегодня себе позволяете. Если не хотите провести оставшиеся годы в монастыре Святого Клавдия, то вам следует держать себя в руках.

Ему казалось, что сейчас Анжелика устроит истерику и выдаст обман герцога. Или хотя бы треснет, как бочка. Но она полыхала внутри так нелепо, что Гийом не выдержал ее перекошенного лица и сказал:

– Дамы, помогите леди вернуться в покои, ей дурно.

Он знал, когда принц уедет, ему будет больно. Боль и страдания – это все, что смогла принести в этот мир Анжелика. Герцог вернулся на четвертый год и следующим днем умер, благословив своего шестнадцатилетнего брата. Леди Анжелика успела вытрясти из супруга душу, прежде чем та отправилась в Царство Небесное. Обещанное золото Гийом получил и из замка буквально бежал, надеясь, что остервеневшая леди не наймет для него головореза. Его опасения подтвердились: вплоть до столичных окрестностей за ним гнались двое всадников, и только проливной дождь и ночь помогли Гийому скрыться. Он снял комнату в дешевой таверне, уверенный, что преследователи знают о его состоянии и будут искать Гийома в дорогих столичных дворах. И все же утром его подкараулили, и на голове Гийома оказался мешок. Отбивался он что есть мочи. Тогда-то преследователи и решили представиться: все же легче договориться, чем везти его такого – непокорного и готового слинять в любую минуту. Мешок с головы сняли.

– Мы здесь по приказу леди и не прибудем к ней без тебя!

– Знаю я вашу леди! Черта с два я еще раз увижу эту суку! Здесь убивайте!

– Приказа убивать не было, только доставить.

– Пусть ваша Анжелика горит в аду, ясно?!

– Какая еще Анжелика? Я служу леди Эжени.

Гийом перестал брыкаться и недоуменно посмотрел на похитителя.

– Я такой не знаю. Вам точно я нужен, парни?

Те двое переглянулись, сами уже ни в чем не уверенные.

– Гийом Плюме? Поэт?

Гийом сомневался, выдавать ли себя, но любопытство взяло верх.

– Допустим. А что от него надо?

– Твои услуги.

– Ребята, простите, я больше не пою. Пару лет назад сорвал голос, а еще такая стылая зима была...

– На юге?

– Ну да. – Гийом понял, что его опять пытаются затянуть в сомнительную кампанию, и увертывался.

– Услуги другого рода.

– Да какого, Господи?!

– Ей нужен барон.

Гийом не знал, сопротивляться ему или просто смеяться из последних сил. Он был готов поклясться, что это сон, пьяная греза, баллада о дураке, но никак не реальность. Слишком драматургична, до одури образна она была.

– Убедили. Но леди хотя бы мила на личико?

Леди Эжени была милее всех женщин, что встречались Гийому. Он стоял перед ней в большом зале, уверенный, что сейчас будет история восхитительная, захватывающая и все объясняющая, почти как Ветхий Завет. Леди Эжени заговорила первой:

– Я отчаялась, прости, что отправила за тобой людей. Мне просто не к кому было обратиться с таким поручением. О тебе рассказал мой брат.

– Простите, миледи, кто ваш брат?

– Помнишь графа, которому служил несколько лет назад?

– Как не помнить, миледи.

– А помнишь девочку, которую о двенадцати лет выдали замуж по доверенности? Хоть и росла я под монастырской опекой несколько лет до жизни с супругом, а все же в отчем доме не бывала боле. Ты мог меня позабыть.

– И вас помню, миледи. Вы похорошели.

Она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла печальной.

– Мой муж не был дома несколько лет и вернулся ко мне год назад. Однако при мне остался ненадолго. Ты знаешь, что несколько месяцев длится междоусобная война за трон между королем и его дядей?

– Я слышал о том, миледи.

– Мой муж – человек чести, и потому он сражается за истинного короля Карла.

– Это похвально.

– Да, – сказала леди Эжени и тяжело вздохнула. – Только наши земли находятся под властью узурпатора. Пока он не добрался сюда с войсками, однако посылает гонцов одного за другим, призывая барона Раймонда в свою армию. Я отвечаю, будто ему нездоровится, будто он в Святой земле, и еще сочиняю множество небылиц.

– Если вам нужны небылицы, я в них мастер.

– Только одна, Гийом Плюме. Стань бароном этих земель. Тебе не нужно будет ехать на войну. Только присягнуть узурпатору и сказать, что наш замок находится на спорных землях и его надо удерживать. Он не захочет потерять этот оплот и оставит нас в покое на какое-то время, но ему нужна присяга.

– Миледи, догадываюсь, что обо мне говорили, но это иное. Одно дело изображать дворянина на пирах, совсем другое – врать королю, пусть и ложному, но имеющему армию и власть. Я слишком маленький человек.

– Я заплачу тебе так, что ты сможешь купить и себе дом. Мой брат обещал помочь. Проси, что мы в силах тебе дать, но выполни мою просьбу.

Авантюра, ради которой стоит жить. Дело не в награде, дело в истории. Гийом знал в них толк, и эту хотелось не только рассказать, но и прожить.

– Я согласен.

Он присягнул королю-узурпатору, войдя в тронный зал, прихрамывая и неся на лице усталость и шрамы – последствия оспы, – нарисованные с помощью свеклы и луковой кожуры рукой леди Эжени. «Простите, Ваше Высочество, ряды моего войска изрядно поистощились. Чума покосила крепких парней в деревне и моих рыцарей в замке. Я чудом пережил эту напасть. Боюсь, оставшихся людей хватит только для обороны». Он чувствовал, как король его ненавидит, но принимает: союзников у него было немного. На первый раз Гийом отделался. Второй раз к нему прибыл человек со знаменем барона Раймонда в руках и воплем с порога: «Как это понимать?» Оказалось, одна из последних битв была для узурпатора удачной и у воинов было время переворотить трупы и найти котт-д’арм с гербом барона. Гийом списал все на предательство дальнего родственника и мгновенно от него отрекся. Второй раз его пронесло. Гийом чувствовал, как ходит по жизни, словно бы по канату. Он надеялся если и упасть, то в объятия леди Эжени, но она оставалась верна своему настоящему мужу. Поля в окрестностях замка уже были усеяны не пшеницей, но трупами, и вот Гийом и Эжени наблюдали со стен, как мимо проходит армия короля-узурпатора. Через два дня прибыл гонец с указом собрать людей и явиться. Гийом понимал, что человеку, который разбил лагерь с многотысячным войском под твоим замком, не отказывают.

– Прости, мы такого не ждали, – робко сказала леди Эжени. – Ты вправе отказаться и покинуть земли.

Гийом откуда-то свыше, как всякий поэт, знал, что сегодня день, решающий многое. От таких дней и от таких женщин не бегают. И Гийом остался, передав узурпатору, что начал сборы. В ночи в замок прибыл потрепанный оруженосец Раймонда и сообщил, что его сюзерен мертв. А наутро Гийом сказал леди Эжени: «Боюсь, миледи, у вас остался один муж, и тот, вероятно, проживет не дольше первого». И леди повязала ему на рукав белую вуаль, отчего печальный Гийом только вздохнул и сказал: «Ах, миледи, я не граф, не герцог и не барон, я простой веселый парень. Что мне до ваших платков, если они будут нелепо смотреться с веревкой, на которой меня сегодня подвесит один из королей?» И леди его поцеловала. Гийом хотел уж было зло пошутить, будто жалеет, что леди овдовела так поздно, но решил промолчать, дабы напоследок не испортить о себе впечатление.

Он прибыл в лагерь узурпатора под вечер – с людьми, в доспехе и с оруженосцем Раймонда. Преимущество было на стороне кузена короля, и сам Гийом уже было отчаялся, что придется вступить в битву. Но, разузнав все планы на совете, отправил с письмом гонца королю Карлу, а сам велел принести ему много перьевых подушек, от чего слуги, признаться, опешили, но приказ выполнили. Утром Гийом поднял людей Раймонда раньше и увел в лес, из которого смотрел, как на спящий лагерь напали отряды истинного короля. И все шло по его плану: король Карл смог сравнять численность армий и отобрать преимущество у врага. Однако воины стали сдавать: сражение длилось уже несколько часов, а измотанные пехотинцы бились из последних сил. Тогда Гийом вышел на холм с людьми рыцаря Раймонда, в его доспехе, с его знаменем и с огромными белыми крыльями за спиной. Всякий в армии Карла, кто наблюдал это чудесное воскрешение, решил, что дух барона прибыл на помощь своему сюзерену, и Гийом отправил людей в бой. Изможденные битвой бойцы воспрянули духом и ринулись на врагов. Так, король Карл одолел своего кузена-узурпатора. А когда он призвал барона Раймонда, никто не явился, только Гийом, сверкая пятками, бежал в замок, на ходу переодеваясь в шутовской колпак.

Спустя неделю король предложил леди Эжени уйти в монастырь или выйти замуж за одного из его верных вассалов – могучего, но седого старика, впрочем набожного. И тот прибыл в теперь уже свой замок к молодой супруге. Новый барон был так добр, что разрешил оставить памятные вещи предыдущего хозяина и даже фамильного шута – подарок шурина, хотя, признаться, всякого лицедейства и кривляния не любил. Спустя год Его Благородие оставил леди Эжени в положении и отправился в Святую землю, где скоропостижно скончался, бог его знает, от чего. А Гийом Плюме служил в замке шутом с правами барона и написал об этом замечательную жизнь и замечательную историю, мораль которой гласит: если вы имеете замок и женаты на красавице, вам точно не стоит ходить в походы.

Сага об алхимике

Прекрасный город Палмица стоял на пересечении семи торговых путей: четырех сухопутных и трех морских. Богатым был портовый город, и богатства его могли бы позволить каждому жителю не знать бедности до конца своих дней. И все же принц Гросспалм Девятый распорядился казной расточительно. Среди прочих горожан, коим приходилось трудиться в поте лица и видеть одни только гроши, был молодой алхимик Хорхе. На его беду, научный труд при Гросспалме Девятом обесценился, и бедному Хорхе пришлось стать подмастерьем палача: отчищать кровь от орудий, пола, стен и площади, отправлять трупы на кладбище и вести учет живым и мертвым. Но ученое дело он не забросил, при всякой возможности занимался изысканиями. Была у Хорхе и иная страсть кроме алхимии – девушка по имени Вера, что жила вдоль Шелковой аллеи, в старом квартале. В нем селились только самые знатные и самые богатые семьи. И хотя доброта ее озаряла жизни многих обездоленных, особую нежность она берегла для возлюбленного Хорхе. Только вот никому не было дела до их юношеских страстей, ибо отец Веры не видел причины, чтобы отдать свое сокровище вечно нуждающемуся подмастерью палача. К прочим богатствам, причитающимся жениху Веры в качестве приданого, всякий зрячий мог добавить ее красоту, коей она была щедро одарена. И, возможно, не было в Палмице другого материала ценнее золотых волос Веры – мягких, как самый дорогой шелк, и ароматных, как самые изысканные цветы. Художники приходили ко двору ее дома для того, чтобы писать ее портреты, поэты, чтобы увидеть воочию и воспеть драгоценные кудри, а Хорхе – чтобы грустно вздохнуть. Однажды принц Гросспалм Девятый, хоть и был он в ту пору помолвлен, попросил за победу в турнире один локон Веры. К удивлению толпы и возмущению вельмож, Вера отказала принцу. Единственным недостатком Веры можно было посчитать ее совершеннейшую непосредственность. Возможно, именно она стала причиной их с Хорхе знакомства и последующих бед, что начались с трепетной любви, какая бывает только в том возрасте, в каком пребывали молодые влюбленные.

Миру и этому городу было безразлично, сколько в них вмещается любовников, влиятельных господ, озлобленных бедняков и преданных мечтателей. Мир и этот город готовы были простоять века. Но долго ли сами люди в них могли бы терпеть бесчинства и несправедливость? В один из дней в тюрьму привели странного человека – старого рыцаря, которого по его немощи и повелению принца Гросспалма судьба сделала пажом при вельможе, – и Хорхе узнал в старике некогда прославленного воина, о котором в Палмице слагали баллады. Он был задержан по подозрению в заговоре против принца и незамедлительно осужден. Казнь ждала его через три дня, а до нее палачу было велено морить старика голодом и отрубать в день по руке, чтобы на третий – он пришел безруким и беспомощным. Но Хорхе было жаль осужденного, потому он приносил ему ужин и залечивал раны. В благодарность рыцарь сказал: «Если отчаешься и тебе потребуется помощь, иди в таверну Богдока, подойди к хозяину и скажи ему, что старый рыцарь разглядел в твоих глазах блеск звезд, а в делах золотое сердце, так слово в слово и передай, и тебе помогут». На третий день старика казнили и Хорхе забрал его тело, чтобы по-человечески похоронить. Загодя он припрятал отнятые руки, чтобы потом пришить, и сейчас спустился в дальний подвал, оборудованный им под кабинет. Достал руки и пришил к культям, собрал внутренности, раскуроченные палачом на потеху толпе, и принялся собирать тело воедино, чтобы зашить. Инструмент уперся во что-то твердое, не похожее на кость. Хорхе отодвинул кожу и заглянул под ребра. В груди старика было заключено золотое сердце. Хорхе, не веря глазам, достал его, вытер от крови и осмотрел. В том, что это чистое золото, он не сомневался. Долго колебался Хорхе, не решаясь оставить сердце себе, но все же изъял его, зашил тело старика и отправил на кладбище. Сердце он спрятал, чтобы подробнее изучить, как только представится возможность. Но времени на эксперименты у Хорхе не было. В старом квартале вспыхнул бунт, и в тюрьму привели еще трех человек. Всех приговорили так же, как и старого рыцаря, – к мору голодом, отрубанию рук и казни. И всех Хорхе пожалел, пообещав, что достойно похоронит каждого, и каждому принес еды, оставшись сам голодным. Через три дня на казнь отправили кузнеца, его ученика и поэта. И когда Хорхе принес их тела в подвал и открыл сундук, то увидел вместо подгнившей плоти чистое золото! Две пары рук были золотыми – крепкие, мускулистые у кузнеца и жилистые руки его ученика. Кистей поэта эта участь не коснулась, поэтому Хорхе внимательно осмотрел его труп. И чудо ли, но спустя время обнаружил у него золотой язык. Хорхе понял, что нельзя их так отправлять на кладбище. Если кто-то увидит драгоценные органы и заподозрит что-то, то придут и к нему самому, спросят с подмастерья палача за то, что утаил такие-то подробности. И все же тайна, к разгадке которой он не мог приблизиться, как ни изучал золотые останки, не давала ему спокойно жить. Хорхе отправился в старый город в таверну Богдока. Нашел там хозяина и сказал:

– Здравствуй, тавернщик Богдок! Я Хорхе – подмастерье палача, и я проводил в последний путь старого рыцаря. Он сказал, что разглядел в моих глазах блеск звезд, а в делах золотое сердце.

Богдок, до того не проявивший к гостю интереса, отставил кружку в сторону и внимательно посмотрел на Хорхе. Хозяин дотошно разглядывал его прежде, чем сказать: «Следуй за мной, парень!» Так Хорхе попал в ячейку городского сопротивления – общества повстанцев, которое в большей части состояло из горожан, в чьем роду не меньше десяти поколений жителей Палмицы. Их патриотические настроения и неприязнь к политике Гросспалма Девятого не казались странными никому, кто хоть что-то знал о том, что творилось в городе при его правлении. Спустя время Хорхе посвятили в тайну, объяснившую ему многое: представители древних родов Палмицы были последними из златого народа, некогда жившего по всему миру, но истребленного жадными до власти и сокровищ людьми. Златые тем были чудесны, что каждому при рождении давался талант, подобный которому сложно было сыскать среди обычных людей. Отчужденные или остывшие части их тел превращалась в чистое золото. Хорхе проникся и полюбил этих людей, и тогда встал на сторону восстания. Для него подготовили три испытания – сложных настолько, что не по зубам обычным людям. Хорхе был безродным, в нем не было ни древней крови, ни врожденного таланта, ничего особенного, кроме рвения и образования.

Первым заданием был поиск реликвии – обломка копья, выкованного из златой плоти древних героев. И Хорхе долго рылся в книгах, преданиях, торговых списках, дневниках и нашел его в тронном зале принца. Хорхе принес новому кузнецу золотое сердце старого рыцаря и язык поэта. И кузнец выковал из них точно такой же обломок, который пронырливый Хорхе подменил на настоящий во время народных гуляний. Реликвию он незаметно вынес из зала. Из двух пар рук кузнец изготовил недостающие части копья и перековал реликвию в великолепное оружие.

Вторым заданием было изготовление золотого знамени. Долго думал Хорхе, из чего добыть золотые нити: из крови павших героев или из пота ремесленников. Долго он пыхтел, проводя эксперименты, но добыл драгоценные нити из слез вдов златого народа, вдовы и выткали боевой стяг. И надпись на нем – строка из пророчества – гласила: «Последний из нас да воссияет». Богдок надел его на копье и понес в битву. В этом же сражении он был ранен отравленными стрелами.

Третьим заданием для Хорхе стала добыча противоядия для Богдока. И алхимик выяснил, что можно получить его из яда змей, что живут в саду принца Гросспалма. Хорхе достал имеющееся у него из останков золото и подстроил так, будто сумел разгадать рецепт превращения земли и глины в драгоценные металлы. Заинтересованный и жадный до безграничных сокровищ принц пригласил его во дворец. Юноша шел по саду и замечал на себе завистливые взгляды придворных, перешептывающихся за его спиной, и видел змей на ветвях яблонь. План Хорхе провалился, когда алхимик пытался собрать яд. Одна из змей, сначала подпустив к себе алхимика, позже зашипела и превратилась в одного из советников Гросспалма. Хорхе был арестован, но на дознании не выдал товарищей и даже пытки его не разговорили, хотя палач, привязавшийся к своему подмастерью, пытал его без особого рвения. Он даже был готов помочь юноше бежать, только нечем было подкупить стражу – все золото, что хранилось у Хорхе, изъяли при обыске. Тогда в тюрьму пришла Вера, она раскрыла возлюбленному секрет, что сама является одной из златых людей. Вера достала кинжал и отрезала волосы так коротко, что теперь концы едва касались плеч. Девушка накинула на голову платок и протянула Хорхе локоны, которые через несколько мгновений превратились в чистое золото. Хорхе горячо поцеловал Веру и пообещал найти ее, как только минует опасность. На беду, их разговор подслушал палач. И хотя он не держал зла на мальчишку и на прекрасную Веру, не смог утаить от властей всех секретов, что ненароком раскрыли влюбленные. На следующий день за всяким златым началась охота. Город пылал, убивали всех, кто попадал под подозрение, раскуроченные трупы заполонили улицы: и солдаты, и мародеры, и разбойники искали золотые части тел. К вечеру город обезумел, и в бойне погибали и женщины, и старики, и дети.

Как Хорхе ни старался спрятать Веру, ее все равно схватили. Хорхе убеждал горожан, что у Веры ничего не осталось – она все отдала за его свободу. Но других златых людей в живых уже не было, а толпа жаждала увидеть чудо, принц – заполучить еще богатства. Их привели на площадь, и принц Гросспалм приказал палачу проверить слова алхимика: выпотрошить девушку у него на глазах, а после убить и самого Хорхе.

– За пособничество бунтовщикам, – грозно сказал принц. – Юнца можете не потрошить – он все равно безродный щенок, в нем не найдется золота ни на грош.

И палач, уже обезумевший от событий последних суток, принялся исполнять приказ. Хорхе не знал, почему до конца казни его сердце не разорвалось от криков возлюбленной, но он только говорил ей, что скоро все закончится и он обязательно найдет ее в загробной жизни. Хорхе успокаивал ее, просил прощения, признавался в любви, но Вера не умирала, а продолжала жить, терпя страшные муки. И в миг, когда Хорхе перестал замечать время, палач остановился и взглянул на принца. На глазах толпы творилось чудо: Вера превращалась в золотую статую. Закатное солнце освещало площадь, напоследок высвечивая рукотворный кошмар. А Вера озарилась блеском. Свет, отраженный от ее тела, усиливался, и, когда на Веру стало больно смотреть, Хорхе услышал ее голос: «Последний из нас да воссияет». Закрывать глаза было поздно. Каждый, кто был тогда на площади, ослеп. Сквозь пронзительную боль и крики кишащих на площади людей Хорхе почувствовал, как Вера сказала ему на ухо: «Не отпускай мою руку». Она вывела Хорхе из сумасшедшего города. Некогда процветающая Палмица превратилась в ад.

Хорхе и Вера прожили вместе долгую и счастливую жизнь, полную любви и заботы друг о друге. Они жили в затворничестве, занимаясь каждый тем, что ему удавалось лучше всего: Хорхе – изучая свойства материалов, а Вера – любя его. И когда почтенный алхимик прибыл со своей супругой в столицу по приглашению короля, дабы найти для него лекарство от бесплодия, он узнал последнюю тайну о Вере, которую та скрыла от возлюбленного.

– Мастер Хорхе, позвольте поблагодарить вас за то, что согласись помочь, и восхититься красотой вашей жены, – воодушевленно произнес король. – Вы, вероятно, действительно великий чародей, раз смогли влюбить в себя такую юную красавицу в вашем почтенном возрасте.

Хорхе не поверил королю, решил он льстит или шутит над ним. Но что-то заставило его задуматься, прежде чем ответить. Он вдруг понял, что голос Веры за все эти годы не изменился – такой же звонкий, как и шестьдесят семь лет назад. И ее стан был все так же изящен и тонок. Хорхе ответил:

– Я слышал о вас многое, Ваше Величество. И согласился помочь, потому что из всех монархов, о вас одном говорят как о честном, добром и порядочном человеке.

– Мне это приятно, мастер Хорхе.

– Что вы знаете о златом народе? Моя жена – последняя из этого древнего рода, Ваше Величество. У каждого из них был свой гений, данный от рождения, который оставался с ними до их смерти. Талант моей супруги – красота во всем.

– Зачем же слепцу такая женщина? – спросил король.

– Я был зрячим, когда мы встретились. Я еще помню, какое сокровище мне досталось.

– Удивительное дело, – произнес озадаченный король. – Каково же иметь ценность, которой вы не можете воспользоваться?

Хорхе усмехнулся:

– Ваше Величество, простите, конечно, но от женской красоты миру, и уж самим женщинам, обыкновенно больше вреда, чем пользы. А кроме шуток, я же сказал: Вера прекрасна во всем. Она прожила со мной ослепительно красивую жизнь.

– И все равно. – Король явно недоумевал. – Удивительное дело!

Хорхе улыбался, поглаживая старческую бороду. Он был согласен – удивительная и волнующая история – целая жизнь вместе: прекраснейшая на свете женщина и мужчина, однажды ослепший от ее красоты.

Первая дама лета

Сирша живет в деревне между лесом и полем. Она знает, что год круглый, как раздобревшая луна; что есть время для сбора урожая, есть время для посевов, время расточать и время множить. Она знает, что каждый год наступает весна, за нею приходит лето и после всех – своевременно или припозднившись – догоняет и осень, но почему-то Сирша помнит только, какова зима. Словно все прочее время проходит не то в чудном сне, не то в горячечном беспамятстве. Нынешняя зима на своем исходе, но все никак не уступит насиженного места. Сирша собирается на праздник у околесного древа, чтобы с кострами и дарами проводить холодá и радушно встретить тепло неокрепшего лета. «Почему лета? – думает Сирша. – Неужели зима, подобно оголодавшей волчице, поглотила и весенние дни?» Всякий раз, как Сирша размышляет об утраченных временах года, у нее звенит в голове: не так как звенели колокола в старой церкви, когда в них еще обитали настоятель и звонарь, а так как жужжит писклявое насекомое, только тоньше, звонче, настырнее, мыслей не расслышать.

Платье у Сирши такое же, как и у прочих деревенских девушек, – из тонкого светлого ситца, только расшиты они у каждой по-своему. Маркий подол тут же окрашивается смесью подтаявшего снега и дорожной грязи. Ничего со слякотью не поделать, а потому никто даже не пытается подбирать полы и перешагивать лужи. Подруги нагоняют ее у подножья холма. Вдалеке уже видно, что колесо, приколоченное к самому высокому дубу на окраине, украшено цветами. Конечно, цветы не настоящие, и Сирша убеждается, подойдя ближе: несколько дней и ночей девицы шили их из лент и лоскутов цветных тканей. Сирша узнаёт несколько своих поделок – самых нелепых, как ей кажется. Она повторяла за остальными, подглядывая, кто и как собирает складки тканей, потому что сама Сирша не помнила, как выглядят цветы. Она знала, цветы в мире есть, была уверена, что ей доводилось их видеть, срывать и вдыхать аромат, но вспомнить того она не могла, как ни пыталась.

На ярмарке только и болтали, что зима эта слишком уж долгая, что скотине не осталось корма, да и люди доедают последние крохи, а с такими холодами о пахоте думать не приходится. Сирша вслушивается, но не встревает. Знает, как странно прозвучат ее вопросы. Повезло, мэр соседнего города приехал к началу ярмарки и в приветственной речи поведал, что ждет всех гостей. Он был добрым человеком, Сирша видела его в деревне много раз, когда тот привозил еду и одеяла для местных, отдавал их старейшине, чтобы тот раздавал по нужде. Сегодня вместе с мэром приехали еще господа, их чистая и новая одежда сильно отличается: штаны, плащи и шляпы так черны, что непроглядная ночь, а манжеты и жабо так белы, что в сумерках светились бы, как нетронутый снег. У деревенских же вся одежка до того застиралась, что белый и черный почти слились в единый серый даже в праздничных нарядах, лишь изредка разбавленных пестрыми поясами, розетками да ленточками, подаренными тем же мэром. Только девушек обрядили в сколько-нибудь пристойный ситец. Их же и посадили вместе за один длинный стол, как раз перед околесным древом. И хотя стол их был скромен – хлеб да питье, – все же ничего вкуснее Сирша давно не вкушала. Лепешки были сдобны и горячи, а напиток игрист и горьковат, хотя пах так чудесно, как, должно быть, пахнет лето или, может, весна.

– Испейте меда, красавицы, и отправляйтесь на поиски первых цветов! – громогласно призывает мэр. – А та, что первой отыщет и принесет любой, хоть бы крохотный цветочек, получит в дар лучшее платье по последней моде!

Условие вдохновляет девушек, и многие залпом допивают остатки и спешат встать из-за стола.

– Далеко не забредай только, – слышится тихий голос старейшины, который гладит свою внучку Поршу по спине.

– А мы что, в лесу искать будем? – удивляется Сирша, которую всегда наставляли в лес одной носа не совать.

Порша недоверчиво смотрит на подругу.

– А где ж еще расти цветам? – восклицает мэр. – Но прав старейшина, будьте осторожны. Вглубь ходить не стоит. Мало ли... Звери. Какие звери у вас тут водятся? Кабаны? Кабаны водятся?

Так Сирша и идет с девушками в лес, и, хоть пытаются они вместе держаться, а все ж разбредаются по разные стороны, даже пугливая Порша куда-то пропадает. Оставшись наедине с лесной чащей, Сирша глядит – вокруг зелено. Под ногами и на стволах деревьев пышный мох, то тут, то там подрагивают листья. Однако цветов не видно. Если на опушке и дальше, пока шли они с Поршей по тропам, лес жил, ухал, свистел, шуршал и шелестел, то теперь он стих, будто задержал дыхание, если бы умел дышать. Такой лютый страх обуяет от окружающей, наступающей на нее тишины, что Сирша срывается с места и бросается прочь, сама уж не зная, куда несется. Вдали слышится скотный топот и людской свист, будто смешиваются песнь волков и вой охотничий, и эхо сего безумия кубарем катится по лесу. И вот, когда сердце стучит, что заячье, ноги дрожат, как после плясок, Сиршу ловят чьи-то руки. Она верещит, но незнакомец тут же отпускает ее, вопрошая:

– Не кричи, милая, только ответь, помнишь ли меня?

Сирша оглядывает его: юноша худой, но статный, с длинными жилистыми конечностями, тонкими пальцами, которые тот тянет к ней, но касаться не пытается, с бледной тонкой кожей, под которой виднеется синева вен на запястьях и веках, а еще с волосами такими дивными, будто на льду отразились закатные лучи. Вот повернется вбок, и кажется, голубые с белым его кудри, а посмотрит прямо, так словно бы розовые с рыжими всполохами. Уж такого приметного паренька Сирша бы запомнила, а потому мотает головой – незнаком ей, нет.

От ее ответа он кривится и мельком кажет зубы – не то человеческие, не то хищные. И спросила бы Сирша его, откуда он такой странный выискался, но гул и топот, что гнался за ней, вновь приближается. Незнакомец сначала оборачивается на шум, а потом обратно к Сирше и, шагнув, целует ее в губы. Едва опомнившись, она отталкивает его, но, не успев отчитать охальника, замирает. Перед ними стоит дюжина взмыленных коней, у некоторых копыт куда больше положенных четырех, из-под буйных грив глаза горят, а всадники высятся над ними один другого поразительнее. Во главе всех прискакал король в причудливом и богато украшенном венце. Переглянувшись с юношей, на губах которого еще не остыл поцелуй, он хмыкает, призывно взмахивает рукой и, даже не удостоив Сиршу взглядом, мчится дальше со своей свитой. И тогда незнакомый парень говорит:

– Не пей больше меда. И вот. – Он достает из-за пазухи веточку с зеленью и цветком, мало похожим на те, что жители деревни сшили для праздника. – Возвращайся до темноты, отдай цветок другой девушке, но сама его старейшине не неси.

Сирша мнется. Вдалеке слышится охотничий рожок.

– Бери, – настаивает он и вкладывает ей цветок в руку.

– Ты кто такой? – спрашивает Сирша, но тут же поражается – незнакомца и след простыл.

Сирша делает как велено: возвращается до темноты и отдает цветок Порше, хотя ей самой хочется получить модное платье. Однако у костра цветок предъявляет совсем другая девушка. Сирша ненароком любопытствует:

– Отчего ты не сама подарила мэру цветок?

– А ты отчего не подарила? – грубо отвечает та, но смягчается, завидев, как теряется подруга. – К дедушке с ним пошла, а он отругал и повелел отдать его другой.

На следующий день мэр так же передает к девичьему столу лепешки с медом. Сирша, не пригубив ни капли, выливает напиток под ноги. После трапезы девушкам раздают прутья.

– Дойдите, красавицы, до ручья, окуните каждая свой прут в воды и возвращайтесь. Той, у кого ветвь зацветет, положен приз – сережки с самоцветами! Ах, такую драгоценность в приданном иметь – дорогого стоит!

И идут девицы к лесному ручью. Сирша присаживается на берег, склоняется над быстрыми водами и видит в отражении за своим плечом вчерашнего незнакомца. Глядь назад – а никого и нет. Сирша отходит от девушек, омывающих прутья в реке, и крадется вглубь леса. И вот снова под ногами мох и листья, а не грязь и наледь. И вот снова стоит перед ней юноша с цветными волосами.

– Ты кто такой и чего за мной ходишь? – грозно спрашивает она, хотя у самой поджилки трясутся.

– Ты меня знаешь, но вспомнить не способна. Я тебя знаю и помню, – загадочно отвечает тот.

Но впечатления это не производит. Сирша не из робких и только отмахивается, не выдавая страха.

– Ты мне тут давай зубы не заговаривай. Раз мы знакомы, то назови мое имя.

– Имя тут не поможет, тебе другое дали с нашей последней встречи.

– Хах, ясно все с тобой!

– Сирша.

Она присматривается. Никак не вспомнить ни его черт, ни их встреч, кроме вчерашней.

– Но я знаю его, потому что подслушал ваши разговоры у ручья, – без смущения признается он.

– И как же меня звали?

– Нельзя говорить, иначе оглохнешь и ослепнешь от боли.

Сирша пятится.

– Я ухожу.

Но он ловит ее за запястье, и руки у него холодные, настолько, что у Сирши самой пальцы мгновенно замерзают.

– Я бы открылся тебе сейчас, но вокруг носится король Герла, а лес подслушивает. Ундины выбирают меж твоими подругами, и готов поспорить, у одной уже зацвела ветвь. Не делай того, что велят тебе в деревне на празднике. Завтра вам скажут распустить волосы и заночевать в лесу. Не иди сюда, запрись дома! А если заставят, то зайдя в лес, тут же сплети венок из того, что найдешь, хоть из грязных веток с пожухлыми листьями, – все равно. Сплети из того, что найдешь, надень на голову и ни за что не снимай.

– И почему я должна тебя слушать?

– Я объясню все завтра ночью, если явишься в лес. Не бойся меня, но бойся прочих из моего народа.

– Кабы могли вы навредить нам, уже бы сотворили свое зло, – неуверенно отражает Сирша. – Мы защищены, иначе бы в лес нас не отпустили одних.

Юноша звонко смеется, будто в небе грохочет гром, и в то же время проливается грибной дождик, весело барабаня по окнам и лужам, а Сирша видит, что зубы у него впрямь острые, как и кончики ушей, как и коготки, пусть и короткие.

– За колесом вам нет защиты. Но и оно не поможет, если договор будет нарушен: тогда уже не вы придете в лес, а лес явится к вам, и горе будет всякому, кто не сыщет себе оберега.

– Сирша! – раздается вдалеке голос Порши.

И она торопится явиться к подруге, но юноша крепко держит ее запястье.

– Отпусти. Не боюсь я тебя! Запугал, думаешь, своими сказками? Меня защищает...

Она осекается.

– Что? Что тебя защищает, милая? – скалится он. – Ты даже вспомнить не можешь, но я подскажу. Ты думаешь, церковь ваша старая и тот, кто в ней жил раньше. Но отчего его больше нет? Раз ты так бесстрашна, то изгони меня, прочти молитву.

Сирша открывает рот, но ни звука из того не вылетает. Едва она пытается вспомнить, как в голове вновь звенит, протяжно и тонко, совсем не так, как звонили колокола.

– Нет? – наступает юноша, не отпуская руки. – Может, тогда древние заговоры? Давай же, они просты, как детские песенки!

Звон крепнет, а память растворяется в нем, как чистая капля в мутных водах, – не различить, что было раньше и каким.

– Не можешь ты, милая, и ни одна из вас. – Он роняет поцелуй на ее ладонь. – Иди и помни мои советы. Лучше бы нам не встретиться следующей ночью, как бы я сам ни хотел тебя повидать.

– Сирша!

Порша почти находит их, но стоит ей выйти на поляну, юноши как и не было вовсе, только на запястье Сирши мерцают талые капли.

– Сирша! Погляди! – Порша показывает ей ветку, покрытую молодыми почками.

Вечером у костра она получает серьги с самоцветами, но старейшина нисколько не радуется внучкиной обновке. Поглядев на это, Сирша собирается спрятаться дома и никуда не выходить, прикинувшись больной. Не погонят же ее, хворую, ночью в лес, но сердце теперь болит и за подругу, и за девушку, которую они, возможно, подставили, отдав ей цветок. Потому следующим вечером Сирша встает из-за стола, ни разу не пригубив меда, распускает волосы, и, едва войдя в лес, сгребает прошлогодние листья и гниловатые веточки, наскоро плетет два венка.

– Фу! – возмущается Порша, когда ей протягивают уродливый венец. – Что это за гнездо?

– Послушай меня, надень его! Венки защитят нас! Или отец твой ничего тебе не сказал?

Порша изумляется:

– Откуда тебе известно? Он давеча мне говорил, что ничего не может раскрыть, но настрого велел прятаться на опушке. И бежать за околесное дерево, если...

– Если что?

Порша пожимает плечами.

– Не договорил. Убоялся.

– Не снимай венок.

– Он ей не поможет, – слышится голос из темноты.

Девушки жмутся друг к дружке. Вперед выходит знакомый Сирше юноша с цветными волосами.

– Ты же сам велел сплести венок, – напоминает Сирша.

– Тебе. Твою подругу отметили ундины, мне жаль, но с венцом или без ее найдут. И только больше разозлятся, что она не простоволоса.

– И что мне делать? – в ужасе шепчет Порша.

Юноша молчит. Сирша выступает вперед.

– Помоги ей! Я знаю, что можешь помочь. А я пойду с тобой, обещаю!

Он еще некоторое время не соглашается, а потом вздыхает и произносит:

– В прошлом году ты приходила ко мне безо всяких сделок. Ладно. – Он снимает с груди брошь с красными бусинами и протягивает Порше. – Раздави ягоды рябины и размажь по лицу, плечам и рукам. И вот еще, – он также дарит ей и платок, тонкий, как паутинка, – вытри губы насухо. Не надо было пить мед.

Оставив Поршу на опушке леса, Сирша идет под руку с загадочным юношей.

– Не знаю, как тебя зовут, но отныне буду звать тебя лесным принцем! – заявляет она.

– Премило, что ты угадала. Я и есть Лесной принц, сын короля Герлы. Меня зовут Иарла. Так странно снова тебе представляться.

– Так поведай мне, Иарла, все, что сможешь!

Они присаживаются близ озера. Гладь его мерцает отражением звезд, и все вокруг выглядит чарующим. Сирша замечает, как порхают зеленые светлячки, как странные существа выглядывают из нор и дупел, а по кругу, словно на страже их покоя, стоят осел, барашек и петух – прямо по-человечески стоят, в накидках, как у герцогских солдат, и с клинками, в ножнах на поясе. Сирша не верит своим глазам.

– Мы встретились с тобой впервые в прошлом году. Тебе исполнилось шестнадцать, и в этом возрасте девушек вашей деревни приводят на праздник, чтобы выбрать среди них королеву лета. В тот же год отец мой, как и всегда, вел Дикую охоту, но я отказался к нему присоединиться. Наша династия правит Неблагим двором, но матушка моя была из смертных женщин. Они недолго могут вынести жизнь среди фей, а подавно – среди неблагих. Я был во младенчестве, когда она отошла. Каждый наш король ищет себе королеву среди смертных дев, чтобы та принесла ему новых наследников. Каждый год король выбирает невесту, венчает ее цветочной короной, мы пируем на свадьбе. Но стоит королю заключить жену в объятия, как у нее замерзает сердце, и каждая смертная умирает, не дойдя до брачного ложа.

Много лет назад люди заключили с моим отцом такую сделку. Дикая охота гуляет в конце зимы, но не трогает ваших правителей, армию и замки, окруженные лесами. А взамен феям приводят девушек одной деревни: три испытания каждый год, чтобы выбрать трех претенденток. Мед помогает нам отыскать девушек в лесу, увидеть их. Одну выбирают жители – та, что принесет цветок. Обычно его не найти, но мэр сам подсовывает тот, что привозит в горшке. Вторую – двор. В этот раз выбирали ундины. И третью – лес. Под одной из девушек сегодня зацветет земля. Тогда моя сестра, маркиза утраченной юности, соберет цветы и сотворит из них венец для избранницы короля. Невеста последний раз явится в деревню – попрощаться. Вы называете ее королевой лета, потому что после церемонии, на которую прибывает и Благой двор, неблагие уходят и уводят с собой зиму.

– Так вот почему ты поцеловал меня! – Сирша начинает понимать правила, по которым с ними играли феи. – Ты хотел стереть мед с моих губ!

– И еще потому, что соскучился по твоим поцелуям, – мечтательно добавляет Иарла.

– Теперь расскажи, как мы познакомились. И почему целовались, раз уж на то пошло!

– В прошлую охоту я бродил по лесу в поисках моего пропавшего слуги. Отыскал его при тебе. Ты спасла олененка, который служит мне пажом. Ловко управилась с капканом, перевязала раненую ногу и не бросила. За заботу я пообещал спасти тебя от участи королевы в тот год. Мы виделись чаще и засиживались дольше, чем нужно было, но оба того хотели. В конце концов мы условились встретиться вновь в конце следующей зимы, когда Неблагой двор выйдет к людям ради охоты. Но я знал, что ты меня не вспомнишь. Да что там – ты саму себя не вспомнишь, милая.

– Почему я лишилась памяти?

– Феи отправляют зелье вашему старейшине. Оно стирает воспоминания девушек так, что вы верите только тому, что вам рассказали. Иначе вы бы сбегали из деревни, отказывались принимать участие в смотринах. Никто из смертных не хочет, чтобы его забрали феи.

– И как же нам быть? Мне снова сотрут память?

– О, я целый год думал об этом! – Глаза Иарлы загораются, и он даже встает во весь рост и принимается расхаживать, объясняя свой план. – Если смертный и фея поженятся, только не по правилам дворов, а по человеческим, как у вас принято в церквях, то жених или невеста из народа обретет душу. Прямо как у людей! И если они проживут достойную смертную жизнь, то и умрут только телом, но душа их отправится в рай.

– Или в ад. Многих людей ждет ад. Уверена, мэра и всех причастных так уж точно! – гневно бросает Сирша.

Как же она злится, представляя, что все черно-белые гости сейчас объедаются так, что одной семье еды с их стола на месяц бы хватило! Да что там еда. Дочерей своих они тоже на смотрины к феям не привели.

– Я готов рискнуть, если ты уйдешь со мной!

Сирша думает и хмурит густые брови.

– Но я не помню ни одной молитвы. Я даже не знаю имени, которым крещена. Как мы венчаться-то будем?

– Как только мы покинем деревню, я дам тебе зелье, которое вернет память, – обещает Иарла.

Звучит складно, но в душе Сирши гнездятся сомнения. Они украдкой поют, как соловьи темной ночью.

– А что будет с твоим двором? И с моей деревней?

– А что с ними будет?

– Твой отец продолжит похищать девушек.

– Неужели, моя милая, ты хочешь это остановить? – поражается Иарла.

– Конечно, хочу!

– Не так спросил. Неужели ты думаешь, что тебе под силу нарушить традицию Неблагого двора?

– Даже не представляю, с чего начать, принц.

Иарла морщится.

– Я – Лесной принц.

– Ну да, – соглашается она, но тут же цепляется за колкую веточку. – А есть ли разница?

– Зови меня Иарлой.

И Сирша сомневается в нем и вообще в том, стоит ли доверять народцу.

– Никак не могу вспомнить. Но могут ли феи лгать людям? – уточняет она.

Иарла вспыхивает от возмущения.

– Никак не могут. Мы благородны и, в отличие от ваших дворян, не способны нарушить правила чести!

– Лжец сказал бы то же самое, – вслух размышляет Сирша. – Ну что ж, тогда ответь мне, принц Иарла...

– Лесной принц! – раздраженно поправляет он.

– ...Отчего нельзя тебя звать просто принцем? – заканчивает она, не обращая внимания на его гневливость.

Иарла смотрит на нее с прищуром, неприлично долго смотрит, а потом грозит тонким пальцем и смеется по-своему, с грохотом небес и дождевых капель.

– Хитрюга, догадалась! Что ж, не могу солгать, но могу промолчать.

– Тогда молчи тут один! – говорит Сирша и, фыркнув, поднимается на ноги.

Но Иарла, смиряясь, усаживает ее на место.

– Так и быть, признаюсь. Лесной принц – мое прозвище, так ты можешь меня звать. Но принц – титул, и давно уж не мой. – Он умолкает, прежде, чем собраться с силами для откровения. – Потому что я и есть король Неблагого двора. Мой отец Герла сложил с себя корону, как только я вошел в возраст. Отныне он правит только Дикой охотой, а в остальное время спит в своих ледяных залах, но по-прежнему зовется королем Герлой и только так, потому как просто король один может быть и никак не больше.

Из-за грустного вида Иарлы поникает и его свита, слуги из народца прячутся, прижимают свои огромные уши и вжимают головы в плащи. Неужели хрупкий и бледный Иарла так страшен, когда разозлится?

– Выходит, это ты погубил столько девушек? – с упреком спрашивает Сирша.

– А куда мне было деваться? – восклицает он и хватает ее за руку, как и вчера у ручья. – Мне нужна королева, но как ее отыскать? И вот, я подумал, раз ты так добра, раз сердце у тебя такое горячее и не боишься ты моих касаний и поцелуев, может, и вынесешь ты наш брак?

– Выходит, не спасать ты меня пришел...

– Я дал тебе время, чтобы ты успела меня полюбить. Любовь согреет твою кровь. У смертных так ведь?

– Откуда мне знать, как оно бывает? – плачет она. – Я себя не помню! По твоей милости!

– Прости, милая, прости. – Казалось, будто Иарле и вправду стыдно. – Проси что хочешь за свое согласие. Похищать тебя против воли я не стану.

Но Сирша ревет, и жар ее раскрасневшегося лица пугает Иарлу, как лед боится горящего очага. Выплакав горе, она кивает.

– Что ж, король, Лесной принц и какими еще именами тебя могут звать, я с тобой пойду только с одним условием.

– На все соглашусь! – обещает он.

– После нашей свадьбы вы разорвете ваш договор с мэром и нашей деревней. Больше не будет ни один ваш король искать себе жену среди смертных. А если уже я принесу тебе наследника и останусь жива, то мы взрастим его до тех лет, в которых он сможет сесть на Неблагой трон, а потом уйдем жить к людям, где и повенчаемся в церкви. Чтобы была у тебя душа, Иарла. Иначе не пойду с тобой.

– Согласен. – Без раздумий он клянется, а потом достает из рукава бутылек с мутной лиловой жидкостью. – Вот, выпей и вспомнишь все, что тебе повелели забыть.

Выпивает она зелье, и открывается, что звали ее Мэриан, что родители ее умерли, когда восстали против традиции отдавать девушку из деревни, что спасла она олененка из капкана, встретила Иарлу и полюбила его.

Мэриан, оставив простую жизнь, уходит в легенды. Дети ее, внуки и правнуки расскажут, как все было на самом деле. Король сдержал слово: едва цветочный венец коснулся ее головы, как договор с людьми был разорван, а все девушки вспомнили, кем они были на самом деле. В первую брачную ночь Мэриан хоть и зябла от прикосновений своего короля, но сердце ее оставалось горячим и живым, и тогда же под ним она понесла новую жизнь. А когда, спустя зимы, маленький принц с розовыми волосами и двое его братьев выросли, Иарла и Мэриан покинули Неблагой двор, обвенчались в церкви и поселились в древнем замке, окруженном лесом. Оба начали стареть в мире смертных, но дряхлость настигла жену раньше, чем мужа. И вот седина покрыла Мэриан, как белый плат, но волосы Иарлы лишь утратили прочие цвета, кроме приметной синевы. Когда же Мэриан, прожив положенный срок, скончалась, Иарла одичал от одиночества, отпустил бороду и с горя подумал еще раз жениться. Но то была совсем уж другая история.

Каменное сердце

Северный край. Заматерелая земля под гнетом суровых морозов, зажатая меж гневливым морем и беспощадными небесами, что полощут ее дождями, секут молниями и силятся похоронить под снегом. Близ Фьюране живут люди, привыкшие ко многому. По ту сторону реки никто не водится уже много лет, только руины древней усадьбы принимают в гости захожий ветер и забредших к ним животных. Говорят, что в одном из уцелевших залов все еще греется у камина хозяин и при нем его прекрасная дочь. Но не удается никому их проведать: каменный мост через Фьюране охраняет тролль, жестокий и прожорливый. Сколько уж мужей с топорами ли, с мечами ли отправлялись навестить хозяина усадьбы, предложить ему свою помощь, донести вести из соседних деревень и городов, всех положил окаянный тролль, обглодал до костей, да и кости пустил в дело, так что никого не отыскали. Но не желал человек уступать чудищу, и вызвался новый храбрец. Да какой!

Послушник Агриппа только готовился принять монашеский постриг. Он сеял веру так же неустанно, как пахарь сеет пшено. Не имел он за душой ни гроша, за спиной – ни знатного родича. Да и спина его вширь не раздалась, слабый телом, но крепкий духом, так о нем говорили даже язычники. Сказал Агриппа: «Я построю церковь на том берегу Фьюране! Назову ее в честь святой Суннивы, та и заступится за нас, изгонит дьявола отсюда, чей бы облик он ни принял. Тогда смогут люди ходить через мост, как и прежде. Хозяин усадьбы сам придет на первую службу, ведь при церкви и деревни его оживут, усадьба из упадка придет в прежний вид!» Настоятель поначалу испугался, не тронулся ли послушник умом, потом перекрестился и, что уж поделать, благословил на богоугодное дело – как тут отговаривать? Он знал, что Агриппа прилежен, учен и толков, вдобавок хоть и тощ, но жилист, а значит, церковь за год-другой построит. Если, конечно, перехитрит тролля. Победить-то такую громилу ему не по силенкам!

Собрал Агриппа все необходимые инструменты, взял чертежи, скопированные из библиотеки, припасов на первое время и теплый плащ, чтобы кутаться в него по ночам, и пошел по тракту прямо к мосту. Подошел к мосту, перекрестился, обратился с мольбой к святой Сунниве, чтобы провела его до места будущей церкви, и пошел, не оглядываясь. Преодолел мост Агриппа, а тролль так и не явился, не зарычал зло из-под камней и даже не пошатнул опоры. Видимо, призрела за ним Суннива! К вечеру Агриппа разбил лагерь, отужинал, снова помолился и лег спать. Ночью никто его не потревожил послушника, и он после скромной трапезы отправился искать место под постройку. И тут послышался крик – женщины или ребенка – вдалеке, но такой истошный, что Агриппа даже засомневался, бросаться ли на помощь? При нем ведь ни оружия, ни доспеха, только сверток с инструментами. Тогда схватил Агриппа топорик и побежал туда, откуда раздавались вопли. У водопада, высокого, но не такого уж и буйного, он остановился. На вершине, цепляясь руками за мокрый камень, висела девушка и что было сил звала на помощь. Агриппа крикнул, чтобы она держалась крепче, и полез наверх. Снял свой пояс, привязал его к стволу дерева и потянулся за несчастной. Вытащил ее и спросил, как она там оказалась. В округе ни одной жилой деревни.

– Я живу здесь, – ответила девушка. – Часто гуляю вдоль реки. А тут присела посмотреть на лягушонка, а он прыг – и улизнул. Я от неожиданности и поскользнулась. Мой дом дальше...

– Ох, так ты, стало быть, дочь хозяина усадьбы? – догадался Агриппа. – Как же далеко ты зашла! И тролля не побоялась!

По лицу стало понятно, что само упоминание тролля ее напугало.

– Я знаю, когда он оставляет мост, когда спит, так что есть время, чтобы бродить по лесу свободно.

– Мне бы пригодилось твое знание... – Агриппа призадумался. – Как же зовут тебя?

– А тебя как? – бойко спросила она.

И подумал послушник, что девушка смутилась. Она давно уж стала взрослой женщиной, будто старше самого Агриппы, но ее светло-рыжие волосы были распущены, значит, мужа себе она еще не нашла. Вот и смущалась, встретив мужчину в безлюдной глуши.

– Агриппа, – представился он. – Ты меня не бойся, я не разбойник какой. Я пришел строить церковь на этом берегу.

– Церковь?

– Да! – Агриппа начал спускаться и подал ей руку. – Представь, как славно будет: назову ее в честь святой Суннивы, та и заступится за нас, она меня так от тролля спасла этой ночью. Потому, как построю церковь, твой отец сам придет на первую службу, ведь тогда и деревни его оживут, усадьба из упадка придет в прежний вид!

Девушка усмехнулась.

– Кто ж сказал тебе, Агриппа, что у нас упадок? Оставайся, раз решил, сам все увидишь. А за помощь я тебе подарю своих кобылиц. Они пригодятся в твоем деле. Пойдем, выберешь себе четырех.

И привела она его на луг, где паслось стадо лошадей, таких холеных, крепких и лощеных, будто за ними ухаживали десятки конюхов.

– Выбирай любых! – Она повела рукой.

Когда они с Агриппой вели под узды кобыл, он снова спросил:

– И кого же мне благодарить за такую щедрость?

– Зови меня Пернеллой, – ответила она. – Только не ищи со мной встреч, твое внимание может причинить неудобство.

– Отец у тебя строгий?

Она промолчала, только лукаво улыбнулась.

– Я сама тебя навещу позже, справлюсь, как идет строительство. А что до тролля, ты к мосту не ходи без меня ни за что. Это тебе повезло просто, что тролль тебя не тронул.

И она сдержала слово. Пришла через несколько дней посмотреть, как он трудится.

– Медленно у тебя дело идет. Как же ты работаешь?

И Агриппа принялся ей показывать свои инструменты да повозку, на которой возил лес.

– Ты так и за семь зим не построишь! В старой усадьбе есть замечательный топор, что никогда не затупится, и повозка, что вмещает в себя столько, сколько нагрузишь.

– Как было бы славно их заиметь! – воскликнул Агриппа. – Но не рассердится ли хозяин, что я их забрал?

– С ним договорюсь. Взамен можешь застрелить оленя и принести тушу к порогу усадьбы.

Так он все и сделал. Забрал инструменты, с ними и повозкой работа пошла быстрее. К зиме у церкви уже стояли стены. И тогда его вновь навестила Пернелла.

– Как думаешь, до весны управишься? – спросила она.

– В мороз и снегопад сложно строить. Думаю вернуться в деревню на Рождество, перезимовать, а потом уж вернуться...

– Никак нельзя! – оборвала она Агриппу. – Зимой тролль лютует: злой, голодный, набросится, как только дух твой вблизи почует!

– Что же мне делать? Я тут сам с голоду умру и замерзну без печи, – удрученно сказал он.

Пернелла подбоченилась, оглядела Агриппу, словно на рынке приценивалась.

– Приглашаю тебя перезимовать в усадьбе. Найдется тебе и еда, и кров.

– А что же твой отец? Не рассердится ли хозяин, что я в дом к нему заявился?

– С ним договорюсь.

Подумал Агриппа, что и выбора у него не было: или смерть от тролля принять, или тут околеть. Уж хозяин ему и рад будет, он же на его земле церковь строит. А где церковь, там и люди, торговля, процветание. Пока он себя успокаивал, Пернелла уже собралась уходить.

– Только оленя принеси! – крикнула она напоследок.

С трудом он отыскал оленя, но привез тушу на повозке, запряженной четверкой кобылиц. Усадьба, про которую ходили самые разные слухи, никак не походила на руины, напротив, выглядела крепкой, украшенной резьбой и оберегами, а из трубы валил дым, и было понятно, что дров в этом доме не жалели. На пороге Агриппу встретила Пернелла, до чего же пригожая. Одета она была в дорогое теплое платье, белое, расшитое серебром и хрусталем. Волосы собрала в две косы, а голову увенчала тканым очельем. Она любезно пригласила его в дом к накрытому столу. И, право же, олень тут был скромным подарком. Стол ломился от блюд с мясом и птицей, с зимними ягодами и горячей кашей. В усадьбе Агриппу встретили, как гостя, и видно было, что и впрямь хозяин на него не зол ни за что.

– А что ж твой отец с нами пировать не будет? – спросил Агриппа, у которого уже слюна чуть не текла от запаха жаркого, но он был готов соблюсти все приличия, дождаться главу дома и с ним помолиться.

– Нет, он не может, – ответила Пернелла и, не дожидаясь молитв, уже накладывала себе еды в тарелку. – Его лучше не искать и не тревожить. У тебя будет кровать в комнате с камином, и к столу тебя всегда ждут.

Так они и стали проводить дни вместе. Пернелла сменяла наряды, один другого краше, – непонятно было, откуда у нее нашлось столько украшений, мехов и платьев в сундуках. Угощения она подносила тоже всегда, как на праздник. Агриппа даже забыл, что пора поститься, так он разнежился от ее гостеприимства. Хозяин усадьбы к нему так и не вышел, но Агриппа о нем и думать забыл. Да что там, он и себя забыл, и мечты свои о церкви и святом сане, и всему причиной была Пернелла.

– Как же тут славно, что даже покидать тебя не хочется! – однажды признался Агриппа.

– Меня покидать или все же усадьбу? – уточнила она.

– И тебя, и усадьбу – твой дом, будто часть тебя, как и ты – важная часть дома. Не помню тебя такой во время наших первых встреч, но здесь ты в своей поре.

– Так оставайся.

Пернелла произнесла это, и вокруг них воздух сгустился, будто чад от котла с похлебкой, самой ароматной, что может быть на свете, окружил и одурманил.

– Как же так? Ведь я хотел служить Господу, а ты... Как я могу стать приживалкой в доме, где из хозяев – старик, что не выходит к людям, да незамужняя девица?

– Так возьми меня в жены, Агриппа. А Бог уж как-нибудь без тебя сдюжит. Откупишься от него своей церковью, а сам останешься здесь новым хозяином.

– А прежний куда денется?

– Он не в силе. Считай, что некому усадьбой управлять, кроме меня.

«Хорошее предложение», – решил Агриппа. Уж всяко лучше, чем надеяться, что однажды дослужится до уважаемого сана. И хоть может быть у него свой приход в новой церкви, а все же завладеть угодьями, табуном, усадьбой и красавицей-женой куда как заманчивее. Да и Пернелла оказалась завидной невестой: ко всему ее имуществу в приданном шли покорный нрав, щедрость, хозяйственность и дивный голос. Правда, она оказалась соней, спала до полудня, но это совсем пустяки, которые и простить можно. Агриппа хмурился, пока все просчитывал.

– Или не мила я тебе совсем? – внезапно спросила она.

– Что ты! Каким же дураком я буду, если откажусь! Да, прекрасная Пернелла, бери меня в мужья. Но прежде мне должно достроить церковь, в ней и повенчаемся.

Все так и сделали. По весне Агриппа вернулся к работе, а невеста во всем ему помогала. И вот когда по мосту прошли толпы людей, опасливо оглядываясь – все же они боялись тролля, – впервые в округе зазвенели колокола. Настоятель дивился чудесной церкви: великанская, из сруба без единого сучка, семь скошенных крыш, резные наличники на оконцах. Расстроился он, что Агриппа не примет постриг, но был ему благодарен за труды и благословил на брак. В тот же вечер он повенчал его с Пернеллой, а гости гуляли еще всю ночь по округе, даже позабыли, как страшились ступать на этот берег Фьюране. Агриппа же вошел в спальню к Пернелле и возлег с ней. Они трепетно поклялись друг другу, что отныне меняются сердцами, что ее – теперь его, и наоборот. Только не стала Пернелла засыпать подле супруга, а попросила ее отпустить в ее прежнюю девичью спать.

– Ты за мной не ходи, мне там одной спокойнее. Уж больно много сегодня было людей подле меня, я столько в жизни не встречала.

Согласился Агриппа, хоть и очень хотел проснуться с ней поутру. На следующую ночь Пернелла поступила так же. И на третью – тоже. Тем временем люди вовсю разошлись. Разбили торговые лавки близ церкви, поставили столы и даже начали обсуждать, как построят себе дома на этой земле. Агриппа привечал гостей, они и в усадьбу шли поглазеть, отчего Пернелла совсем закрылась.

– Мы так одичаем, – поругал ее Агриппа. – Не должно гостей отваживать. Пусть займут все ложа, уступи дочерям гостей свою девичью, а сама спи на брачном ложе.

– Нет, прошу. Последнюю ночь потерпи. Отпусти меня, пусть гостьи расположатся в девичьей, я пойду спать к скотине.

– Ты между мной и козами выберешь коз?! – удивился Агриппа.

– Поверь, последнюю ночь, – нежно сказала она и поцеловала его в щеку.

Но Агриппа не выдержал и поддался любопытству. Оделся и вышел вслед за молодой женой. Шел за ней по следам, она кралась через двор, шла не по тропе, а по лесу, и миновав площадь перед церковью, вышла к мосту. Агриппа в ужасе подумал, что она идет прямо в лапы к троллю. Он поспешил остановить ее, но Пернелла ловко пробралась под мост.

– Пернелла! – позвал он шепотом. – Любовь моя, выйди ко мне. Здесь так опасно, уйдем.

Но она не отзывалась, а в темноте ничего не удавалось разглядеть.

– Пернелла! Идем со мной, говорю! Тролль может вернуться.

– Тролль нас не тронет, – тихо отозвалась она.

Так переговаривались они, но как он ее ни искал, бродя по реке от опоры до опоры, от берега до берега, так и не нашел. Уж начало светать, небо посветлело. И тогда он увидел Пернеллу. Она сидела, сжавшись на валуне под мостом, и суетливо перебирала пряди волос.

– Вот ты где! Пернелла, уйдем немедленно!

Он попытался ее вытащить на берег, но та заупрямилась, и сил в ней оказалось больше, чем в руках Агриппы.

– Да что ж такое! – взъярился он. – Я сейчас позову сюда подмогу и велю дотащить тебя до дома.

– Нет! Нет! Не зови людей сюда, прошу, присядь. Я все тебе объясню, коль желаешь.

Он смирил гнев, присел на валун с ней рядом, и тогда Пернелла начала рассказ:

– Я живу здесь много лет, но жизнь моя была пуста. Сюда являлись многие мужчины в поисках побед и завоеваний, все они шли с оружием, а я так боюсь острой стали, так она мне вредна, что может прожечь плоть одним прикосновением днем, но совсем не опасна мне ночью, будь она хоть самой острой во всем свете. Но я, признаюсь, выходила к ним с добрыми намерениями. И знал бы ты, сколь многие из них пытались взять меня силой, но сколь бы могучи ни были, сил моих больше, чем в любом из смертных мужей. Были и те, кто поначалу вели себя любезно, но позже брались за меч, заподозрив во мне то, что их пугало. Ты был первым, кто явился на мою землю без оружия, но с помыслами создать, а не разрушить. И я захотела, чтобы ты меня полюбил. Ведь мог же такой человек полюбить меня? Я же была достаточно хорошей хозяйкой и хорошей невестой. Так поверь мне, возлюбленный Агриппа, я постараюсь быть лучшей из жен, но тогда, когда обрету душу. Народ мой ее лишен, потому и скитается меж лесного зверья. Помоги мне. Еще одна ночь – третья после брачной – и если ты от меня не откажешься, то Бог одарит меня душой.

И тогда Агриппа вскочил на ноги.

– Как можешь ты быть бездушной?! Если ты не ведьма и не продала ее дьяволу за колдовские умения...

– Не продала, не продала! – уверяла она, хватая его за руки. – Мне колдовские умения даны от рождения. Но и от тех откажусь ради жизни с тобой. Только дай мне переждать это утро под моим мостом.

– Под твоим мостом?.. – Агриппа попятился. – Ты – тролль?

– Я перестану быть им наутро, но позволь мне не встречать рассвет. Лишь мост убережет меня от первых лучей – они самые страшные для меня, страшнее острой стали!

Агриппа не слушал ее уговоры.

– Я женился на тролле... Горе мне, горе! Господь меня наказал за мою алчность!

– Последнее утро! – молила она.

И тут он вспомнил все, что знал о троллях, ведь готовился к встрече с ним, когда шел строить церковь. И хотя Пернелла не была похожа...

– Как истинно зовут тебя? – потребовал он ответа.

– Прошу, не надо.

– Как истинно тебя именовать? Ты не могла бы носить христианское имя, которое надела, как личину, чтобы скрыть богомерзкую суть. Так не солги своему мужу, назовись!

Она заплакала, закрыла лицо ладонями и длинными волосами. И тогда Агриппа смягчился.

– Скажи мне имя, чтобы мог я звать тебя прекрасной, но не лгать нам обоим, именуя Пернеллой. Я ничего на свете так не желаю, как узнать его. Скажи, и я тебе все прощу. Как обретешь душу, тебя окрестят Пернеллой и мы заживем с тобой счастливо в нашей усадьбе.

Она притихла, но имя не отдала. Агриппа шагнул к ней, протянув руку, и вновь попросил назваться. Бедняжка вытянула свою руку навстречу ему, страстно желая той жизни, что он пообещал, и произнесла:

– Фригг. Меня зовут Фригг.

Агриппа улыбнулся ее имени, будто теперь видел ее настоящую, а он и видел, как всякий, кому тролль представился истинным именем. Но он подхватил ее пальцы и притянул к себе. Фригг сползла с валуна, шагнула к нему в объятия. Солнце уже разбросало по реке первые лучи, и те ослепительно сверкали, как самые опасные клинки. Но крепкий мост защищал Фригг от всяких напастей. Агриппа припал губами к ее лбу и, пригладив волосы, отпустил. Он вышел на берег и обернулся к ней, оставшейся под своим укрытием.

– А теперь, моя верная Фригг, выйди ко мне, и пойдем вместе встречать гостей, – ласково сказал он.

Но Фригг замотала головой.

– Нет! Нет! Еще рано, дай хоть до полудня переждать, – испугалась она, хотя сделала один шаг в сторону берега.

– Но, Фригг, я зову тебя сейчас. Иди ко мне, Фригг.

Ноги сами ее несли, ведь не могла она противиться тому, кто звал ее по имени и имел над ней власть. К тому времени к Фьюране начали подходить люди, завидевшие странную пару, отважившуюся плескаться у тролльего моста. Фригг, противясь, шла, тянула к Агриппе руки и рыдала, а он звал ее, подгоняя. И вот Фригг уже вышла на солнце, и было видно, как мучителен для нее каждый шаг. Она двигалась все медленнее, все более грузно, будто увязала в болоте, но река была резвой, а дно каменистым, не илистым. Фригг сама обращалась в камень, но продолжала идти на зов Агриппы.

– Вот видишь, – скорбно протянул он. – Не нашлось для тебя у Бога души.

И, собрав последние силы, Фригг кинулась под мост. Только и успев упасть на валун, она окаменела. Ее волосы скрыли от незваных гостей лицо, искаженное от плача. Мелкие волны разбивались о ее бедра, вода омывала ноги. Так и осталась Фригг под своим родным мостом, проход по которому теперь открылся всем желающим.

На том берегу Фьюране заселили три деревни. Агриппа все же принял постриг и заслужил высокий сан, а за свой подвиг – победу над троллем – был канонизирован. И когда его святые мощи доставили в Палмицу, то заметили, что в груди у него нашлось каменное сердце. И мастер, который бальзамировал его органы, засвидетельствовал чудо.

– Каменное сердце! – изумился он. – Как он с таким жил?

Последний рыцарь

У Иоганна оставалась всего одна попытка. Возможности исчислимы и конечны, когда речь идет об алхимии и сделках с потусторонними силами. Но овчинка, он был уверен, стоила выделки. Если на сей раз Иоганн достигнет успеха, то ему откроются небывалые возможности, какие никогда не имел ни один известный маг, или ученый, или правитель, или даже пророк. Последние обыкновенно скованны огромным количеством условностей, чаще всего известных только им одним. Иоганн же станет свободным от любых законов, что человеческих, что божественных, что физических. Чуть позже мы развеем завесу таинственности, такую густую, как в кабинете незадачливого экспериментатора, в очередной раз задымившего все вокруг. Сейчас же Иоганну требовалось отыскать четыре неповторимых ингредиента, без которых нельзя было перейти к следующему этапу его сложной работы. Четыре особых сердца:

– истинно живое, что уже не бьется, но чья кровь ныне бежит в потомках;

– истинно золотое, что сияло многие годы;

– истинно каменное, что не откликнулось любви;

– сердце, что будто бы никогда не существовало, но истинно свидетельствует эхо, разносящее голос того человека, что носил это сердце, – оно было!

Так многие лета искал Иоганн уникальные сердца, и первым отыскал каменное. По легенде то принадлежало некому святому человеку, что совершил доброе дело для людей, но отверг деву из троллей, которую по незнанию взял в жены. Эта находка подсказала Иоганну, где искать следующее. Каменное сердце несколько веков хранилось у династии Гросспалмов в Палмице, пока там не случилось некое бедствие, разрушившее город городов. История гласит: восстание златого народа увенчалось успехом, хотя и далось великой жертвой. В живых осталась их последняя дочь, и ее золотое сердце вправду прожило в любви и счастье десятки лет. Так Иоганн отыскал и его, но оно не привело его к следующему, и Иоганн увяз в поисках. Сколько в мире было истинно живых сердец, бьющихся за людей, за идеалы, за саму жизнь? Долго рыскал Иоганн, тревожа старые фолианты, в которых истории о знаменитых героях перебивали друг друга. Чье же сердце подошло бы? В изобилии искать сложнее, чем в недостатке, – вот единственное, что выяснил Иоганн, и в тоске отправился к старой церкви близ Фьюране, где жил и творил свои дела обладатель каменного сердца. И хотя Иоганн после заключения известного ему контракта боле не был вхож в святыни, в округе он разузнал кое-что интересное. Старые сказки привели его к той, кто обладала нужным ему сердцем. Прожив свою долгую жизнь, отданную королю фей в обмен на спасение родной деревни, она ушла в мир грез, но продолжилась в потомках, что ныне жили который век среди чудесного народца, ведь сами были наполовину народцем. Намучился Иоганн с феями: все-то им хотелось с него стрясти хоть один договор, но тщетно они пытались. Сам Иоганн давно уж был подневольным. Не добившись желанного, феи согласились только с одним условием: что алхимик позволит им единожды воспользоваться тем веществом, что произойдет от их крови. Иоганн согласился. А что ему было поделать, когда не нашлось в его бренном мире нужных сердец? Заполучив по три капли крови от трех братьев, он сложил колбу в свой футляр для ингредиентов и отправился дальше. Не зная, где искать последнее сердце, Иоганн по советам фей прибыл в старый заброшенный замок, где некогда поселились легендарные король и королева неблагих. В ближайшем трактире поговаривали, что здесь жил жестокий человек, который убивал своих жен одну за другой, и только две из них избежали расправы – первая, которую он любил всю ее смертную жизнь, и последняя, что обхитрила супруга и спаслась, бежав из его владений. С тех пор замка чурались, и другими хозяевами он не обзавелся. Однако на своем веку эти стены повидали много примечательных историй. Одна из самых ранних гласила, что жил здесь некий шут и поэт, который правил будто настоящий барон. Иоганн не боялся проклятий и призраков – его страх, бродивший за ним по пятам, мог спугнуть любую мелкую нечисть. И потому он заночевал в древнем замке.

Как только луна прошла полпути по небу, из подземелий донесся вой. Он поднимался выше по лестницам, несся по коридорам, и Иоганн уж решил, что местные привидения и впрямь одичали, но стоило прислушаться, как стало понятно: то не вой – песня. Веселая, словно созданная, чтобы под нее плясали, упившись, но печальная, чтобы выплакать все, что тяжело носить пострадавшему человеку. Какая же простая, но неповторимая звучала песня. «Гениально, мастер! Браво!» – воскликнул растроганный Иоганн и безо всякого страха пошел навстречу певцу. И хотя песня, пританцовывая на пару со сквозняком, прыгала по комнатам замка, никого, кто бы пел ее, Иоганн не отыскал. «Не это ли эхо, которое приведет меня к последнему сердцу?» – подумал Иоганн, и тотчас же звонкий голос, дурачась, стал напевать другую – словно ответ на его вопрос, который вагант, живший столетия назад, никак не мог знать. Но что такого, в сущности, спросил Иоганн? Ничего такого, что хотя бы раз не приходило на ум всякому поэту! И он ухватился за эту нить и как на аркане пошел на ней, а эхо распевало до утра, и с первыми лучами упорхнуло к подвалам, где продолжило голосить. Иоганн понял: голос этого поэта вечен. Не так, как у прочих творцов, живущих до тех пор, пока кто-то другой допевает за них, но так, как мог бы только тот, кто сам жил как ветер и будто бы не имел сердца. Но послушайте его песни, и вы никогда в это не поверите – имел!

Тогда Иоганн без промедлений развернул лабораторию и приготовился попытать удачу в последний раз. Наутро он либо проснется величайшим из алхимиков, либо низойдет в свою темницу, лишенный мечты и рая. Иоганн знал, что не вещество он делает, а существо. Как же тряслись его руки: удастся ли ему превратить камень, золото, шесть капель крови и эхо в живой организм? Более того, в организм, подобный ему самому, хотя Иоганн считал себя бесподобным. Так, сотворяя его, Иоганн смешал четыре сердца:

– истинно живое, что уже не бьется, чтобы новый человек сам различал, что добро, а что дурно;

– истинно золотое, чтобы он щедро одаривал всякого нуждающегося в помощи;

– истинно каменное, чтобы он был стойким и вынес все потрясения;

– сердце, что будто бы никогда не существовало, чтобы он царил в хаосе как несокрушимая идея!

И вот когда осадок на дне колбы сгустился и сформировался в маленькое зернышко, Иоганн изъял его и посадил в горшок, а после пересадил саженец прямо во двор замка. С первой весной дерево зацвело и принесло единственный плод. Иоганн осторожно сорвал его и преподнес женщине, которую несколько месяцев назад отыскал в деревне, в том самом трактире. Прислуга средних лет, что выносила и родила трех здоровых детей, но всех их забрала оспа. И ныне, убитая горем, она влачила свою судьбу, как кандалы. Иоганн предложил ей перебраться в замок, приведенный в порядок, служить ему и заботиться о ребенке. Услышав о сироте, которому нужна мать, она тут же согласилась, не спросив даже об оплате. Только Иоганн умолчал, что дитя еще нет в замке, а ей предстоит его принести. Вместо этого на первый ужин он подал ей плод и проследил, чтобы она съела его весь, вместе с кожурой и косточками. И ко сроку перепуганная непорочным зачатием бедняжка разродилась. Мальчик был крепок и полностью здоров. Иоганн ликовал, видя, как продвигается вперед к своей цели. Мальчик рос таким, каким его задумал Иоганн, – что за чудесный ребенок! Никогда бы человек, созданный естественно, не получился настолько идеальным. Но его мать едва все не испортила.

– Как ты посмела дать ему имя, глупая женщина? – взревел он, когда узнал, что малыш стал откликаться на Клауса. – Разве я велел тебе? Разве ты спросила у меня дозволения?

– Как можно, господин, не назвать человека? Вам имени для него жалко или не по нраву такое, что я выбрала? Так дайте другое! Любое! В вашу честь – пусть будет Иоганном или Георгом!

– Никаким Георгом он не будет! Дура! Не смей именовать его никак, кроме как мальчиком!

– Умоляю, господин Иоганн! Как же мне крестить его без имени?

И тут гнев раскалился добела, а Иоганн зашипел:

– Он не будет исповедовать ни одну из религий! Не смей ничего ему прививать, иначе сошлю тебя обратно и больше ты мальчика не увидишь. Он не сын тебе, он никому не сын, никому не брат, никому отцом не станет! Либо ты будешь послушна моим приказам, либо ступай вон и больше не показывайся в замке, иначе я заберу его и увезу туда, где никто нас не отыщет.

Рыдая о горькой судьбе ребенка, что пришел из ее утробы, женщина согласилась, лишь бы не расставаться с мальчиком, как отныне его звали и она, и Иоганн. А других людей ему не показывали. Алхимик растил воспитанника, удобряя его ум историями о храбрых мужах, прекрасных дамах, грозных чудищах и хитрых феях. Конечно, по возрасту он начал обучать его грамоте и всевозможным наукам, а когда тот вступил в отрочество, за ним явились феи и испросили его на день. Иоганн пообещал, что отпустит мальчика с ними на несколько лет с несколькими условиями: ему никто не даст имени, его не одарят никаким из статусов, не привьют ему никаких убеждений. Но его научат сражаться, быть истинным рыцарем.

– Ведь известно всякому, что именно народец передал в дар людям рыцарство. Так будет это единственным умением, единственной верой и единственной судьбой этого мальчика. Берете его на шесть лет к себе? – спросил Иоганн.

– Возьмем на семь и исполним все, как ты желаешь, алхимик, – ответил королевич Неблагого двора, который явился взыскать долг.

– Я желал поделить время поровну: три года при вас, три года при летнем дворе. Возможно ли подобное?

Королевич призадумался.

– Возможно, алхимик. Но тогда четыре года у нас, и три года – при Благом дворе, и ни днем дольше. Мальчик вернется к тебе ровно через семь лет взрослым мужчиной и истинным рыцарем.

И вот феи, неспособные лгать, вернули мальчика Иоганну взрослым мужчиной и рыцарем, каких уже не ковали в ту эпоху. Восхищенный Иоганн долго расспрашивал его о быте народца, об их обычаях и премудростях, которым те его прилежно обучили. Оставшись довольным словами рыцаря, Иоганн сказал:

– Славно, мальчик. Послушай теперь, что я расскажу о тебе. Я – алхимик, и многие годы, да что там – века, изучаю свойства материалов, известных и еще не изведанных. И самым желанным для всякого из нас является Первое тело. Особая материя, которая может помочь воплотить любую идею, понимаешь меня?

Он смиренно кивнул.

– И дело в том, что Первое тело не дано отыскать никому, кроме того, кто сам не является чем-то... наподобие этой материи. Видишь ли, мальчик, ты сам лишь идея, запертая во плоти, но и плоть твоя особенная. Если измерить тебя по всем канонам наук, изучающих нашу природу, станет понятно, что не человек ты, не животное и не что-то когда-либо существовавшее в мире. Потому ты отыщешь Первое тело и принесешь его мне. – Иоганн указал на себя, приложив ладони к груди.

Но рыцарь молчал, упрямо смотрел на край стола и размышлял.

– О чем ты думаешь, мальчик?

– То, что вы сейчас сказали, это мое испытание или мое предназначение? – Лицо его было юным, вид – потерянным.

– В моих словах ничего твоего нет, мальчик, все мое. И это мой приказ.

И рыцарь отправился его исполнять. Как и должно рыцарю, он пришел на поля сражений. Он заходил в зараженные города, не боясь поветрий, ступал по землям, охваченным голодом, уверенный, что надо искать чужеродную материю в тех местах, где мир ранен. И хотя от горя земного веяло могильным холодом, отличным от привычного ему неблагого мороза, он находил в нем и тепло у скромных очагов, в пылающих кострах, где сгорали последние вещи, с которыми люди прощались, чтобы согреться вместе, прижимаясь друг к другу и напевая хором песни. Рыцарь познал добро и зло, любовь и ненависть, доблесть и месть, щедрость и жадность, – он повстречал столь многие идеи, но особая материя не являлась ему.

Однажды девушка с румянцем до того прелестным, словно ее в щеки расцеловала сама герцогиня Благого двора, приютила рыцаря, которого прогнали отовсюду за то, что он не принял ни одну из религий. И все-то допытывала, как же его зовут. Устав объяснять, что не носит имени, он, наконец, признался:

– Было время, женщина, которой позволили вести себя со мной будто с сыном, называла меня Клаусом.

– Так почему бы тебе им не быть? – не унималась она. – Вот меня зовут Рита, а ты будешь Клаус, – смеялась она. – Рита и Клаус.

– Я – не он.

– Тогда выбери другое имя. Или ты имен не знаешь? Я подскажу! Тебе бы подошло Годфрид... Или может...

– Любезная Рита, не ищи мне имен. Сама зови, как хочешь.

Она замолчала, видно, что опечалилась его отказом назваться.

– Зови меня, как хочешь, – повторил он. – Я все равно приду.

Хоть Рита была красива и такого румянца рыцарь больше никогда нигде не видал, он не принял ни имени от нее, ни любого другого подарка. Но в тот миг он понял, о чем пели благие, когда в канцонах возносили чувства между возлюбленными. Никак бы рыцарь не описал его, кроме как заполнившего душу желания все же быть Клаусом. Так его несколько раз в жизни называли две женщины, которые любили его. Да, ему бы очень хотелось быть Клаусом.

Но, отринув мирское, он вернулся к поискам и отправился туда, куда еще не заходил человек, ведь без разума нет и идеи, а значит, там может храниться Первое тело, напрочь лишенное смысла. Пройдя путь без дорог, рыцарь отыскал в пустыне Первое тело. Невозможно описать, каким оно было, ведь сам рыцарь оставил это в секрете. Известно только, что он не взял его и не принес Иоганну, потому как понял: идеи могут быть прекрасными и дурными, и он не сумеет проследить, каким послужит эта материя. С такими вестями явился к создателю бедный рыцарь: Первое тело существует, но никогда не попадет в руки человека. И тогда Иоганн потратил свои последние силы на проклятие.

– Неблагодарный! Будь проклят ты скитаниями по земле, пока не отыщешь вновь и не принесешь мне Первое тело! Я не дам тебе больше ни единого приказа, а раз ты больше ни с кем не связан и связан быть не сможешь, то и никто другой не даст. Броди неприкаянный, а как надоест, ты знаешь, где меня отыскать.

Извергнув злые слова, он схватился за шею, дыхание его сперло, а в комнате появился некто. Сложно было сказать, кто это был. Будто бы сам Иоганн отразился в случайно возникшей гладкой поверхности, будто мелькнула тень, будто недостойный человек явился, чтобы поравняться с Иоганном и вместе клясть несчастного рыцаря.

– Так скоро? Не смей, дай до утра время, дай мне рассвет повстречать! – запричитал Иоганн.

В ответ пришелец погрозил ему пальцем.

– Неужели я потратил на мальчишку последнее проклятие? – стенал Иоганн и хватался за бороду.

– А так всегда оно бывает, Иоганн, – ответил мрачный гость. – Не подумал бы, что ты так разленился, что перестал вести учет. Мы заберем тебя по праву, и право вступает в силу тотчас же.

Он потянулся лапой, не рукой – лапой, к Иоганну, и тот попятился, споткнулся, упал и прополз до ног рыцаря.

– Прошу тебя, мальчик, защити меня! Прости мне слова мои, я гневался, но я тебя прощаю, и ты прости! Только помоги мне, помоги, молю! – вопил он, цепляясь за его сапоги и латы на ногах.

И рыцарь не смог отказать, он достал меч и встал меж Иоганном и пришедшим за ним.

– С дороги, – вырвалось из пасти. – Ты мне без надобности. Что взять с тебя, который не имеет ни рода, ни веры, ни тела человеческого? Что ты такое? Расскажешь, Иоганн, как будет время меж твоими казнями?

Тот взвыл, так и не поднявшись с пола. Рыцарь посмотрел на зло перед ним и узнал в нем себя. Свойство всякой идеи – лишь для явления человеку облачаться в образ по случаю. Кто как его воспримет, так и запомнит его, так опишет соседу, а тот передаст о нем учение детям так, как сам вообразил. Незваный гость тоже имел до того много имен, что был безымянным, и облик его менялся то на обольстительный, то на мерзейший. Рыцарь стоял против ада, и ад говорил ему:

– «Мальчик», мы не заберем Иоганна, хоть он должен нам столько, что любой ростовщик содрал бы с него кожу живьем за вес его долга. Нас не перехитрить, хоть Иоганн пытался: если мы утащим его, то станет он в беде молить о помощи, и за ним тотчас же явишься ты. Хоть ты им обижен и сердишься до глубины души, а все же явишься. Натура не позволит тебе отказать. Зная твою природу, он все так задумал, что либо спор наш он выиграет, либо, проиграв, будет спасен. Но мы изобретательны. Пусть он с тобой влачит земное существование: вечный старец, лишенный вдохновения и сил, не способный ни на что, кроме того чтобы есть, спать и испражняться. И никакой казни в том не будет – обычная старость. Кто же спасет от нее?

Провозгласив, ад рассмеялся, Иоганн заплакал, а рыцарь остался стоять между смехом и плачем, пока не услышал новый приказ от своего создателя.

– Прости меня, мальчик, и ступай. Зовись как хочешь, любое имя будет тебе впору, чтобы всякий мог тебя позвать. Раз суждено мне скоро лишиться всего, кроме жизни, то хочу прославить свое последнее творение. Иди в мир и служи ему, как считаешь должным. Пусть не скажут, что Фауст отыскал Первое тело, но скажут, что создал Последнего рыцаря.

И взгляд Иоганна потух, как бывает у слабых разумом стариков. Ад рассеялся. А Последний рыцарь с тех пор ходит по свету, побеждая чудовищ, защищая слабых и воспевая древние легенды, хранит секрет о том, где отыскать Первое тело, и хранит в себе Первое тело. И вам не нужно знать его имя, чтобы позвать. Просто спросите помощи в нужде, и он придет.