Name: Парили рыбы в вышине
Author: Майкл Морпурго
ISBN: 978-5-907696-58-7

Майкл Морпурго
Парили рыбы в вышине

История Нанди – это красивый и вдохновляющий рассказ о личных переживаниях, о любви и доме, пронизанный тихим героизмом обычных людей. Классический роман Морпурго, который тронет и восхитит каждого читателя.

Австралийско-греческая девочка Нанди отправляется в дом своих предков на Итаке и через дружбу с крайне необычной летучей рыбкой открывает для себя невероятную историю своей тетушки Елены – о ее любви в самый тяжелый период жизни и героическом прошлом во время Второй мировой войны.

Но Елена пропала, и Нанди должна ее найти.

Michael Morpurgo

When Fishes Flew

История Елены и её войны

Мой светящийся глобус

Во всём виноват глобус – мой светящийся глобус. И ещё летучая рыбка.

Или нет, во всём виновата Елена – это дедушкина сестра. Получается, я ей прихожусь внучатой племянницей, а она мне – двоюродной бабушкой. Это ведь она подарила мне глобус. Елена начала всю эту историю, Елена её и закончила. Хотя так неправильно говорить: «Виновата». Никто ни в чём, конечно, не виноват. Я просто хочу сказать, что без глобуса и без Елены никакой истории не было бы. А история была.

И летучая рыбка тоже была, честное слово. Я её сама видела, своими глазами. И не раз. Я там присутствовала. Но о рыбке у нас ещё будет разговор. Даже не один.

Между прочим, имя мне тоже придумала Елена. По-настоящему меня зовут Аманда. Но когда в моём детстве Елена к нам приезжала, она всегда звала меня Нанди. Для всех вокруг я была Аманда или Мэнди, а мне больше нравилось Нанди. Поэтому в школе и дома я говорила, что я Нанди и никак иначе. А то не буду откликаться. Так я и стала Нанди.

Моя двоюродная бабушка Елена – я звала её тётей Элли – примерно раз в два года приезжала погостить к нам в Австралию. Мы жили в Сент-Килде, это пригород Мельбурна. Я всегда очень ждала тётю, потому что она привозила мне разные интересные штуки из своих краёв – с далёкого греческого острова под названием Итака. Раз тётя Элли едет в гости, значит, будут подарки. Папе – домашний греческий мед с её пасеки, маме – травы с её огорода: душица и особый греческий майоран. (Фрикадельки с тётиным майораном на барбекю – моя любимая еда. И в детстве, и сейчас.)

А мой лучший подарок от тёти – светящийся глобус. У него внутри горела лампочка, так что он служил и ночником. Тётя Элли много смеялась, негромко разговаривала со мною, слушала меня, а когда мы ходили гулять на реку Ярра, частенько брала мою руку и раскачивала. И мне это ужасно нравилось.

Все её подарки я берегла, как настоящие сокровища, – и футболку с греческим кораблём, плывущим по глубокому синему морю, и вторую футболку – с троянским конём, которого втягивают в городские ворота одураченные троянцы. И серебристого дельфина, и бронзовую фигурку древнегреческого воина в шлеме. Воин размахивал мечом, он сражался с каким-то жутким чудищем. Тётя сказала мне, что воина зовут Одиссей и что родом он с её острова, с Итаки. Тётины подарки – мои самые любимые вещи на свете.

Тётя Элли первая поведала мне историю Одиссея, который, по её мнению – и тут я с ней быстро согласилась, – был величайшим героем Древней Греции. Про греческих богов мне тоже рассказала она. Тётя Элли и её боги – это ведь они изменили мою судьбу.

Серебристый дельфин и драгоценная фигурка Одиссея стояли на комоде у меня в спальне, по обе стороны от светящегося глобуса. Я смотрела на них по утрам, когда просыпалась, и по вечерам – напоследок, перед тем как закрыть глаза. Я не помню точно, в какой из приездов тётя подарила мне глобус. Наверное, я была слишком маленькая или просто тётины визиты, все без исключения памятные, слились для меня в один.

Одно я помню точно: глобус всегда был со мною. Я выросла с ним, я каждый день смотрела на него, касалась его, крутила его, засыпала и видела сны при его свете. Мысленно я объездила все континенты и пересекла семь синих морей.

Каждое утро, перед тем как отправиться в школу, я дотрагивалась до шлема моего Одиссея – роста в нём было сантиметров пятнадцать, не больше, – и легонько крутила глобус. Мне очень нравилось, что мир вращается перед моими глазами. И я воображала, что греческим богам тоже это нравится. Глобус всегда стоял у меня в комнате – пока я делала домашку, слушала музыку, пока читала и предавалась мечтам. А от того, что он светился, мне и ночами было хорошо. Мой мир никогда не ограничивался Сент-Килдой, или Мельбурном, или даже Австралией. Это всё мой дом. А мой мир – это мой глобус. С самого раннего детства я только и мечтала поскорее вырасти и отправиться путешествовать, чтобы исследовать его.

В каждый свой приезд тётя Элли читала мне перед сном. Она произносила фразы как-то по-особому, очень душевно, а её глубокий звучный голос словно создан был для возвышенных и часто трагических историй её – вернее, наших с ней – героев. Тётя Элли читала с жаром, увлечённо, проживая каждое слово, и я тоже всё проживала. А её заметный греческий акцент лишь усиливал ощущения.

Семейную историю я тоже узнавала по большей части благодаря тётиным визитам – например, как и почему мы очутились в Австралии. Папа эмигрировал из Греции. Тётя Элли рассказывала, что это произошло из-за землетрясения. Оно разрушило наш дом на Итаке, поэтому семье пришлось покинуть Грецию – папа тогда был совсем малыш. Он сам говорил, что почти ничего об этом не помнит. Он приехал в Австралию со своим отцом, моим дедушкой. Ни о дедушке, ни о бабушке папа разговаривать не любил. Я знала о них лишь то, что дедушку звали Манос, а бабушку – Зита и что бабушка умерла очень-очень задолго до того, как мой папа переехал в Австралию.

Тётя Элли рассказывала мне чуть побольше – например, о своём младшем брате Маносе, они вместе росли и вообще всё делали вместе. Но Манос умер до моего рождения. Его и бабушку я знаю по фотографиям, которые мне показывала тётя Элли. Но она, как и папа, не слишком охотно пускалась в воспоминания. Дедушки с бабушкой словно и не было. Ведь, если видишь человека лишь на фотографии, он для тебя как бы не настоящий. Мне нравились имена Манос и Зита. И я всегда жалела, что так с ними и не встретилась.

Зато тётя Элли и папа при каждом удобном случае напоминали мне о моих греческих корнях. Папа – так тот особенно гордился тем, что он грек. Имя у него такое греческое, что дальше некуда, – Ясон. Первая история, которую мне поведала тётя Элли, – это был миф о Ясоне, аргонавтах и поисках золотого руна. Правда, для меня папа был никакой не Ясон из мифа, а просто папа – пускай греческий, но и австралийский тоже. По-английски он говорил как и все мои знакомые и очень похоже на маму – а она-то, кстати, переехала сюда из Ирландии, тоже в детстве. Настоящей гречанкой была только тётя Элли, она одна.

У мамы красивое ирландское имя. Её зовут Грайне, в честь ирландской героини. Между прочим, в смысле геройства Грайне ничуть не хуже Ясона: мама это говорила, когда мы с папой на пару принимались строить из себя греков. А папа вечно повторял, что он грек сердцем или грек душой. «Австралиец снаружи, грек внутри», – так он сам себя описывал. И мне кажется, я тоже какая-то такая, хотя маме об этом не говорю.

Я подросла и сама стала читать книжки, но по-прежнему любила слушать, как читает тётя Элли. Я обожала все её греческие истории, особенно про Одиссея, про Троянскую войну, про его десятилетнее плавание на Итаку после осады Трои. Когда мне было десять или одиннадцать, я уже наизусть помнила названия всех островов, где побывал Одиссей по пути домой, все его приключения и всех греческих богов, которые с азартом портили ему жизнь. Ох уж эти переменчивые боги! До всего-то им есть дело. Всё-то они так вывернут, что жизнь мёдом не покажется.

Из богов мне больше всех нравился Протей, сын Посейдона. Потому что он мог менять внешность – превращаться в кого или во что угодно. Меня это прямо-таки завораживало. А ещё меня завораживали всякие одноглазые и многоголовые чудища, с которыми приходилось сражаться доблестному Одиссею, пока он добирался домой. Тётя рассказывала мне о богах, и мало-помалу я узнала о них всё: об их коварных замыслах и о том, как вероломно они играли судьбами греков и троянцев. Выяснилось, что цари и царицы, их сыновья и дочери, мои великие герои и героини – всего-навсего марионетки в руках этих лукавых богов. В общем, любить богов было решительно не за что, вот разве что Протей составлял исключение.

И чем больше я слушала тётиных рассказов об этих древнегреческих делах, о богах и героях, тем приятнее мне делалось от мысли, что я гречанка. Каждый раз, когда приезжала тётя Элли, я запоминала какие-то новые греческие слова и получала новые книжки – в основном про Одиссея и Итаку. Тётя выучила меня греческому алфавиту, как читать и произносить все буквы. Она выучила меня моим первым греческим словам: калимера – «доброе утро», эфхаристо – «спасибо», Эллада – Греция, авдио сас – «до свидания», калинихта – «спокойной ночи». Эти слова я снова и снова повторяла вечером в кровати, глядя на светящийся глобус и фантазируя о том, как вырасту и поеду в Грецию.

Тётя Элли неустанно твердила – даже, пожалуй, чересчур неустанно, но я не возражала:

– Твоя семья, семья твоего отца, родом с Итаки. Одиссей родом с Итаки. Помни об этом, Нанди, всегда помни. Однажды ты должна приехать на Итаку. У нас есть летучие рыбы и дельфины. О, ну и мои пчёлы, конечно. Без них мне до вас было бы не добраться. Я продаю мёд всему острову, а деньги складываю пчёлке в кошёлку. Так и копится на билет до Австралии. Кроме вас, у меня никого нет, ты же знаешь. Потратиться мне не жалко, Нанди, всё с лихвой окупается. Я ведь вижусь с тобой.

– У нас в Австралии тоже есть пчёлы, – как-то раз сообщила я в ответ. – И летучие рыбы, и дельфины.

– Ну конечно, Нанди, – согласилась тётя. – Я живу на острове, и ты живёшь на острове. Разве что Австралия чуть побольше Итаки. Но у вас точно так же море вокруг, правда? А где есть море, там есть летучие рыбы и дельфины. А где острова – там, слава богу, пчёлы, ведь что бы мы делали без пчёл? Но такого мёда, как у меня, нет на целом свете. От моего мёда я моложе и крепче.

Я, естественно, была в курсе, что пчёлы опыляют цветы и что для растений это дико важно. Но я почему-то никогда не думала об Австралии как об острове, пока тётя мне не сказала. И с тех пор Австралия для меня словно бы уменьшилась. Вот так тётины слова заставляли меня размышлять – и о мире, и о самой себе.

Итака и Зорба

В Мельбурне живёт целая община выходцев из Греции. И мы очень гордимся тем, что мы греки. Правда, говорим мы как австралийцы, ну то есть по-английски. Как настоящая гречанка по-английски разговаривает только тётя Элли. Зато мы у себя дома, когда тёти не было, иногда старались ей подражать – вести себя как греки. К примеру, болели за греческую сборную на Олимпийских играх или на чемпионатах по футболу, даже если Греция играла с Австралией или Ирландией. Мама этого не одобряла. Хорошо, что футбол её не особо интересует.

Или вот греческий салат – его мы ели часто, даже очень. Всегда с сыром фета, с помидорами, огурцами и луком. А ещё кальмары и мусака. И фрикадельки с тем самым майораном, который тётя привозила нам со своего огорода. Фрикадельки – с картошкой фри, конечно же, – это был наш кулинарный хит. И греческая музыка. Мы обожали отплясывать вокруг барбекю сиртаки – так этот танец называла тётя Элли. Он был её любимым. Мы часто танцевали сиртаки, когда в нашем доме собирались родственники или друзья, на Рождество или на дни рождения, и всегда, когда приезжала тётя – в первый её вечер у нас в гостях.

Мы любили ставить музыку Микиса Теодоракиса. Тёте очень нравилось, когда мы все вместе танцевали под его музыку, особенно под сиртаки из старого кино «Грек Зорба». В каждый её приезд мы смотрели этот фильм хотя бы раз, и тётя всегда тихонько плакала. Я тогда чувствовала, что это не от грусти, а просто тётю глубоко, очень глубоко трогают и сама музыка, и пейзаж, и Греция. Это так много для неё значит.

Глаза тёти частенько блестели – и были то слёзы радости или грусти, я никогда толком не могла понять.

«Танец Зорбы» стал моей особенной музыкой: я слушала её, когда тёти не было рядом. Сидя у себя в комнате, я закрывала глаза и представляла, будто я на побережье в Греции, на том самом побережье из фильма «Грек Зорба», и мы танцуем вместе с тётей Элли, двигаемся бок о бок, положив руки друг другу на плечи, мы обе покачиваемся в одном ритме, и я щёлкаю пальцами точь-в-точь как она. Для меня «танец Зорбы» был тётиной мелодией, поэтому я его и любила.

Но дело в том, что настоящей гречанкой я себя ощущала, только когда тётя Элли была рядом. А когда её не было, я отчаянно по ней скучала. Без неё греческий дух покидал наш дом. Иногда мы связывались с тётей в скайпе или в зуме, например в Рождество или на дни рождения, но, по её словам, с интернетом на Итаке проблемы, да и это вовсе не то, что видеться вживую. Она никогда не звонила, а мы не звонили ей. Мы все знали: тётя ненавидит телефон. Однажды она объяснила мне, что живые лица лучше голосов и ей лишь грустнее оттого, что она нас слышит и никак не может увидеть.

Правда, она присылала нам письма и открытки – очень много открыток, все с изображениями Итаки. Итака в нашем доме была повсюду: открытки ровным слоем покрывали стены моей комнаты, красовались на доске для заметок на кухне и на каминной полке в гостиной. Я частенько снимала открытку со стены и перечитывала. Не так-то это было легко: тётя старела, руки у неё всё больше дрожали и почерк становился неразборчивым. Но, держа в руках открытку и силясь прочесть тётины каракули, я всегда слышала её чудесный голос. Иногда мне чудилось, что она где-то рядом, почти что в моей комнате.

Тётя Элли мне всю жизнь казалась старой, наверное, самой старой из всех, кого я знала. Но вы бы поглядели, как она выплясывала свои греческие танцы! Она танцевала так радостно. Лучше папы, мамы, лучше их друзей. Легконогая, она словно бы парила над землёй. И каждый день она плавала в море, прямо в своём чёрном платье. Тётя всегда одевалась в чёрное: длинное чёрное платье и чёрный платок, которой она иногда давала поносить и мне. В её платке я чувствовала себя настоящей гречанкой.

Тётя Элли носила чёрное, потому что была вдовой, так мне сказала мама. И ещё мама сказала, что тётин муж, мой двоюродный дедушка Алексис, умер совсем молодым, они даже года не прожили вместе после свадьбы. Я спрашивала, что с ним случилось, но папа с мамой то ли сами были не в курсе, то ли не хотели мне говорить – я так и не поняла. А тётю Элли мне спрашивать не хотелось: зачем её лишний раз расстраивать?

Я страстно мечтала танцевать так же, как тётя – так естественно, так легко, – и разговаривать по-английски на её манер, с греческим акцентом. Я уходила в глубину сада, где меня никто не видел и не слышал, и там пыталась танцевать и разговаривать. Но у меня никогда не получалось парить над землёй в танце, а когда я пыталась подражать её речи или проговаривать греческие слова, которым она меня научила, то выходило как-то глупо. Так что я вскоре сдалась.

А мёд с пасеки на Итаке – как я его обожала! Мы ели его подолгу, как могли растягивали удовольствие. Вкус этого мёда для меня был вкусом Итаки, тётиного мира, другого мира, куда мне так не терпелось попасть. Как здорово, думала я: мёд – это деньги пчёлке в кошёлку, тётя накопит, купит билет и прилетит к нам.

Почти все сокровища моего детства и сейчас со мной: светящийся глобус, серебристый дельфин и фигурка Одиссея. Они по-прежнему стоят рядышком в моей комнате. Хотя комод уже другой. Другой дом, другая страна, другой континент. Мне порою кажется, что и планета тоже другая.

Я пишу эти строки и смотрю на свои сокровища. Я лежу на кровати. Я всегда так пишу – лёжа на кровати. Мне удобнее, когда я приваливаюсь к подушкам. Лучше получается сосредоточиться, мечтается лучше, вспоминается лучше. А если я устаю – можно сразу спать. Вот и сейчас я уже устала.

Мне хочется рассказать вам про летучую рыбку. Но, наверное, не сейчас. Пока рано об этом. А то получится, что я прежде времени всё выболтала. Поэтому вам придётся подождать.

Письмо от тёти Элли

Я помню, как мама рассказала мне новости. Это было за завтраком, перед школой. Я как раз перешла в среднюю школу, значит, мне было лет двенадцать. Тётя Элли прислала нам письмо. Мама прочитала его вслух. Что было в письме, я даже не помню. Но к концу письма стало понятно, что тётя Элли, как бы ей ни хотелось, больше не сможет гостить у нас. Она стала слишком стара для дальних перелётов с Итаки в Австралию. И к тому же её беспокоит происходящее в мире и ей кажется, что летать куда бы то ни было ей больше не следует. Угроза глобального потепления, чудовищные лесные пожары у нас в Австралии, наводнения и засухи – вот что она видит по телевизору. И поэтому никуда она больше не полетит.

Мама закончила читать. Я чувствовала себя ужасно удручённой – и примерно такой же вид был у сидящего рядом папы. Я всегда как-то забывала, что Элли – это же его тётя. Но тогда я об этом вспомнила. Я понимала, что вот-вот разревусь, и ничего не могла поделать. Мама тоже видела, что я дико расстроена. Она пустилась в объяснения: мол, хорошее рано или поздно кончается и мы должны просто принять, что тётя Элли уже старенькая, и что она права насчёт дальних перелётов и глобального потепления, и что этот момент однажды должен был наступить, ведь из-за возраста путешествия давались ей труднее и труднее.

По мере того как ужасный смысл этих новостей доходил до меня, мне всё отчётливее представлялось, будто кто-то или что-то – судьба, боги – взял ножницы и перерезал ниточки моей жизни, отделив меня от тёти Элли, от Греции, от Итаки, от всех моих историй про Одиссея и Протея. От моего детства.

– А если она с нами поговорит в скайпе? Или в зуме? Она же сможет? – спросила я, заталкивая слёзы поглубже.

Мама с папой переглянулись.

– Вряд ли, Нанди, – ответила мама. – Интернет она не любит, ты сама знаешь. Говорит, после таких разговоров она сильнее по нам скучает. И звонить по телефону она тоже не любительница. Так ведь? Она считает, что это очень дорого. На самом деле нет, но разве ей докажешь? Она и слушать не станет. У неё своё мнение, и точка. Такая уж она.

– А мы? Давайте мы ей позвоним в скайпе? – не сдавалась я. Мама с папой молчали, только переглядывались. – Или давайте сами к ней поедем. Мы же можем!

После долгой паузы мама наконец выдавила:

– Нанди, для нас это неподъёмные деньги. Туда долететь – это целое состояние.

По их лицам я догадывалась: они что-то от меня скрывают. И договариваются между собой, кто расскажет.

Наконец папа решился.

– Понимаешь, какая штука, – неуверенно начал он. – Мы не хотели тебя расстраивать, Нанди... Но на прошлой неделе тётя Элли упала. И очень здорово упала. Сильно ударилась головой, и теперь она плохо видит, так она сказала. Читать ей трудно. У неё голова кружится. Она даже сама позвонила, мы сразу поняли: что-то стряслось. Мы договорились пока тебя не пугать, а сначала разузнать, что там и как. Но ты не волнуйся. Ей уже значительно лучше, голова немного кружится, но она держится молодцом. И зрение возвращается. Она уже сама ходит, немного пошатывается, но в целом вполне ничего. Я ей тогда сказал – мы с мамой вместе ей сказали: «Приезжай сюда и живи у нас». Кроме нас, у неё ведь никакой родни. Так она и слушать не захотела. Говорит: «Итака – мой дом, у меня тут кругом хорошие друзья, я тут всю жизнь прожила, и моё место здесь». К тому же она уже не раз писала в своих открытках и письмах, у неё есть какое-то важное дело. И ради этого дела ей надо быть в Греции.

– Дело? – переспросила я. – Какое ещё дело? Прямо такое уж важное?

– Она не говорит, – вмешалась мама. – Но стоит на своём, и её не убедишь. Твердит, что не желает быть никому обузой. Мол, нечего нам её жалеть или, хуже того, тратить всё «нажитое непосильным трудом», так она выразилась, на билеты до Греции и обратно, чтобы её проведать. Это её слова, Нанди. Говорит, будем писать друг другу письма. У Елены есть эта милая соседка, Мария, помнишь, она рассказывала. Живёт на той же улице. Мария за ней присмотрит, и она знает английский. Если у тёти снова будут дрожать руки, Мария наберёт за неё какое угодно письмо. Как бы то ни было, одно нам известно точно, и надо с этим смириться: тётя больше не сможет прилетать к нам. Это очень грустно, Нанди. Нам всем грустно. Но мы должны это просто принять.

Я отправилась в школу убитая горем. Слишком тяжёлые, слишком непосильные новости, чтобы их запросто взять и принять. Я больше никогда не увижу тётю Элли. Как я ни старалась, а всхлипывания сдержать не смогла. И слёзы никак не унимались. Тогда я решила: не пойду сегодня в школу. Не могу я смотреть в глаза своим друзьям. Лучше поброжу по городу. Так я и сделала. Я бродила и бродила – долгие часы, – и никогда в жизни я не была так несчастна.

Летучая рыбка

Бродила я в основном вдоль реки Ярры. И прогулка навела меня на мысль: Ярра, как и все реки, течёт к морю. Вот эта самая вода, подгоняемая ветрами и течениями, вливается в великие океаны мира, а через них – и в то море, что омывает берега Итаки. Получается, Ярра – это вроде как путь, путь к Итаке и тёте Элли, на другой конец света. Тётя Элли смотрит на то же самое море, на то же небо, она видит те же звёзды и луну. И пока я ходила по берегу реки и обдумывала все эти мысли, тётя Элли словно бы сделалась ближе. Я немного успокоилась, и слёзы отступили.

А потом я увидела рыбку – летучую рыбку. Я таких видела и раньше, но в море, а в реке – ни разу. Рыбка выпорхнула из реки прямо передо мной и полетела низко над водой навстречу морю и навстречу – в тот миг я это точно знала, точно-точно! – тёте Элли и Итаке.

И тут в кармане у меня загудел телефон, он гудел и гудел не переставая. Я не стала отвечать. Даже не стала смотреть, кто звонит. Я вообще его выключила.

Именно в тот долгий день, когда я бродила, я приняла решение. Вернее, это летучая рыбка приняла его за меня. Я расправлю крылья и полечу, в точности как она. Когда-нибудь и как-нибудь я доберусь до Итаки и увижу тётю Элли.

Через несколько лет я закончу школу, и тогда я попрощаюсь с мамой и папой, отправлюсь в путь и отыщу дорогу через море на Итаку, к тёте Элли. Я приеду к ней в гости, посмотрю на её остров, что на дальнем краю света, и наконец открою для себя то место, где жил Одиссей. И это будет приключение всей моей жизни. И да, я полечу. Глобальное потепление – это, конечно, очень важно, но гораздо важнее встретиться с тётей Элли. Вот такой у меня придумался план, и я сказала себе, что не отступлю от него ни на шаг.

А пока что я буду часто писать тёте Элли. Забросаю её открытками – с видами Австралии, больших городов и глухих городишек, с дикой природой, со всяким зверьём: с кенгуру, какаду, кукабаррами, вомбатами. Если у тёти проблемы со зрением, её соседка Мария, которая знает английский, всё ей прочитает и расскажет, что на картинке. Тётя Элли сможет развесить эти открытки повсюду у себя дома. У нас весь дом увешан её Итакой, а у неё пусть будет увешан нашей Австралией.

Я, разумеется, понятия не имела, но потом выяснилось, что, пока я прогуливалась, погружённая в мысли о тёте Элли и Итаке, наша школьная секретарша позвонила маме в больницу – в смысле, на работу – и начала выспрашивать, где я, и не случилось ли чего, и почему меня не было в школе. Она сказала маме, что одна учительница видела меня по пути в школу и что я будто бы плакала.

К моему возвращению – а домой я явилась после обеда, – родители уже почти сошли с ума от беспокойства. Папа был вне себя, а мама просто вцепилась в меня, словно я где-то пропадала не меньше месяца. Папа распсиховался. Размахивал руками, орал на меня и заставил пообещать, что такого больше не повторится. Я обещала. Потом папа заплакал, и мы все заплакали и начали обниматься, и это означало, что меня простили. Ведь мама с папой знали, почему я так расстроилась. Они у меня понимающие.

А вот наш классный руководитель мистер Перкин – мы его зовём Перчик – оказался не таким понимающим. На следующий день он вызвал меня к себе в кабинет, и мне влетело – но это-то как раз не удивительно. В конце концов, у него работа такая. На самом деле Перчик не злился, он скорее делал вид. Наверняка мама с папой рассказали ему, почему я прогуляла школу. Тогда я ни о чём не догадывалась, но тот день, когда я бродила по берегу Ярры, когда видела летучую рыбку, день, когда я отважилась не ходить в школу, – этот самый день полностью изменил мою жизнь.

Истории и герои

Вот ведь странно: пока ты учишься, школьные годы тащатся еле-еле, а стоит закончить школу, и тебе сразу кажется – ну надо же, как быстро они пролетели! Мне внезапно стукнуло семнадцать, и я в последний раз вышла за ворота школы: экзаменам конец, и учёбе тоже конец. А за школьные годы я успела ещё сильнее втянуться в древнегреческие истории.

Я даже сама взялась учить древнегреческий – язык моих героев и их богов, – я читала пьесы великих греческих драматургов, Эсхила и Софокла, я читала «Одиссею» Гомера, перечитывала её снова и снова, это ведь лучшая книга, которую я вообще читала. (И кстати, я обнаружила, что Гомер-то, оказывается, тоже с Итаки! Правда же, здорово? Тётя Элли мне, наверное, говорила, но я забыла.)

Меня очень увлекала история Греции – и древняя, и современная, меня интересовало всё: и то, что было тысячи лет назад, и то, что происходило сейчас. Я аж возгордилась, когда осознала, что моя родина, Австралия, – демократическая страна, и она не одна такая в нашем мире, то есть у нас народ решает, как живёт общество, как действуют законы и кто стоит у власти. А ведь это древние греки первыми придумали демократию и ввели её у себя в Афинах много веков назад.

Благодаря карте на моей стене я знала все те места, где останавливался Одиссей – точно или наверняка, – пока он десять лет плыл домой после разграбления Трои, после окончания войны. И я изучила все страны и острова, где он побывал. Потому что я постоянно перечитывала «Одиссею» – и на древнегреческом, и на английском. Я знала наизусть все приключения, выпавшие на долю Одиссея за долгие годы его путешествия на Итаку, к тоскующей жене Пенелопе. Я знала, что настырные и грозные женихи ни на минуту не оставляли Пенелопу в покое, и наконец она сдалась и пообещала выбрать одного из них, но лишь тогда, когда закончит ткать саван для своего свёкра. И что она хитро придумала каждую ночь распускать то, что соткала за день, поэтому саван никак не ткался и ей удавалось отбиваться от женихов. На самом деле чем больше узнавала я о Пенелопе, тем больше она тоже становилась моим героем – вернее, героиней.

К окончанию школы я сделала карту, которая занимала полстены в моей комнате, – карту с маршрутом Одиссея, с десятилетним плаванием домой, которое он проделал после того, как греки завоевали Трою. Та хитроумная и чудовищная победа – по-моему, это было величайшее надувательство в истории! – долго не давала мне покоя. Когда греки оставили на равнине между городскими стенами и морем гигантского деревянного коня: мол, это вам, троянцы, наш прощальный подарок. А внутри этого коня притаилась целая толпа греческих воинов, вооружённых до зубов, чтобы ночью потихоньку прокрасться в город и натворить там всяких ужасов. У меня до сих пор хранится в комоде футболка с троянским конём – она мне стала чуть тесновата, но это моё сокровище, поэтому пусть лежит.

Я часто воображала, как это было: вот греки уплывают на своих кораблях, как будто бы покидают свой лагерь, притворяясь, что всё, десятилетней осаде конец, они проиграли и уходят домой. Я представляла, как ликуют троянцы: они смотрят с городских стен и видят, что враг отступает, греки плывут домой, десять лет осады миновали, и войне конец. Они озадачены и обрадованы: им преподнесли такой удивительный подарок – огромную деревянную лошадь! И понятно, что, пока троянцы втаскивали великанского коня в городские ворота, они чего только не испытали: и радость, и облегчение, и торжество.

Это снова и снова прокручивалось у меня перед глазами – во снах, в кошмарах. Я видела, как греческие воины внутри гигантского коня втихомолку радуются, упиваются своей победой и как в ночной тишине они вылезают наружу, спускаются, а захмелевшие троянцы тем временем спят мертвецким сном, воины открывают городские ворота своим, и мстительное греческое войско обрушивается на город – начинаются зверская резня, пожар и настоящая жуть.

Я и ткать научилась, как Пенелопа, – то есть не по-настоящему ткать, конечно, а вязать. Я вязала шарф и, как Пенелопа, перед самым концом работы распускала его и начинала заново. Каждый раз у меня получалось лучше и лучше. Шарф был частично синий в честь Греции и частично жёлтый в честь Австралии. Год шёл за годом, я вязала и распускала, вязала и распускала и мало-помалу прониклась восхищением к Пенелопе не меньше, чем к Одиссею. Одиссея я любила, как любят героев, – он очень отважный, это да, но любить его или восторгаться им иногда нелегко. Потому что, по-моему, он чересчур самодовольный, не особенно честный и благонадёжный, а иногда так и попросту жестокий.

В общем, изъяны в нём имеются, а героям вообще-то никаких изъянов не положено.

И всё-таки Одиссей оставался моим самым великим героем. Я была ему верна и верна до сих пор. Но вот Пенелопой я именно восхищалась. Её терпением, её верностью, пока она ждала Одиссея дома, силой её разума, когда она сопротивлялась женихам, и к тому же она была очень смекалистая и умная.

Пока я училась в школе, я каждый день смотрела на светящийся глобус, на карту у себя в комнате, на тётины открытки с видами Итаки.

За все эти годы я постепенно пришла к мысли, что мне почти ничего не известно о тёте Элли. Она гречанка, живёт на острове под названием Итака, она старенькая, маленькая, смуглая и вся в морщинах, она моя двоюродная бабушка и она умеет так красиво, так изящно танцевать, и, когда она гостила в нашем доме, мы делались счастливее. Она приносила нам жизнь и смех. Вот и всё. Я часто расспрашивала о ней маму и папу. Но они, похоже, и сами знали немного. Она живёт одна на Итаке, она вдова, она так и не вышла замуж после смерти её молодого мужа Алексиса. У неё нет детей, и она единственная наша родственница в Греции. Только это родители и знали – или только это договорились мне рассказывать.

Для нас она была просто тётя Элли, а теперь она осталась далеко-далеко и не могла больше навещать нас. Мы скучали по ней, но при этом мы совсем её не знали. Так удивительно. В каком-то смысле она была моим лучшим и самым надёжным другом, пока я росла, но при этом оставалась совсем незнакомым человеком. Настоящей загадкой.

Вот-вот моя тётя перестанет быть загадкой. Потому что вот-вот я выясню о ней всё – причём таким способом, до какого я бы в жизни не додумалась.

Самое долгое путешествие

Помню, как-то раз, когда я была ещё маленькая, тётя Элли сказала мне, что жизнь кажется ей долгим путешествием и приключением тоже и что надо быть к нему готовой. Тогда я вряд ли поняла её слова, а сейчас-то понимаю. Я отправилась в путешествие на Итаку, и это показалось мне самым великим приключением, но я не была к нему готова. То есть, я-то думала, что была, а на самом деле нет. Если честно, никто меня не подготовил – да и не мог подготовить – ни к жизни вообще, ни к путешествию, ни к приключению. И уж тем более к летучей рыбке.

Зато план, как начать путешествие, я продумала и проработала до мелочей. Я сдаю экзамены, заканчиваю школу, и вот тут мне понадобятся деньги. Перелёт из Австралии в Грецию, из Мельбурна в Афины стоит дорого, даже самые дешёвые билеты, я проверила. (О глобальном потеплении я решила не думать. Понимаю, что это неправильно, но я так решила.) В Афинах я сажусь на автобус, потом на паром и добираюсь до Итаки. Тётю Элли я заранее предупреждать не стану: объявлюсь у неё на пороге, и будет ей сюрприз. Итака – небольшой остров. Там всего-то две-три тысячи человек. Кто-нибудь точно знает тётю. И адрес у меня есть, есть фамилия её соседки Марии, которая живёт на той же улице. Отыскать тётю Элли – не проблема.

В Греции я буду ездить везде на автобусе – это недорого, я уже выяснила. Но всё равно: надо на что-то жить, что-то есть и где-то спать. И это тоже стоит денег. Значит, сперва надо заработать.

Помощи у папы с мамой я просить не хотела, потому что они и так еле сводят концы с концами. Да и втягивать их в приключение я не хотела. Не хотела признаваться, куда лечу. А то скажешь им, что в гости к тёте Элли, и они мигом её оповестят, это как пить дать. Поэтому я сообщила родителям, что хочу поездить по Европе. Многие мои сверстники-австралийцы так путешествуют – в компании большущего рюкзака. Это что-то вроде обряда посвящения. Маму с папой это вполне устроило, а больше я ничего рассказывать и не собиралась. Наконец-то я буду сама по себе в большом мире и отправлюсь в путь вокруг светящегося глобуса.

Девять месяцев я вкалывала до упаду в кафе на набережной – ноги отваливались, и работать часто приходилось допоздна. Бывали удачные дни, бывали неудачные – иногда выпадали гигантские чаевые, но и посетители случались так себе. Работая в кафе, кого только не встретишь: и приятных людей, и зануд, хороших, плохих, уродов, красавцев. Зато коллектив оказался прикольный, и мой банковский счёт быстро пополнялся. Жила я дома, оплачивала часть семейных расходов, ходила на работу. На себя почти ничего не тратила. Прошло девять месяцев, и я накопила достаточно. Не то чтобы кучу денег, но достаточно. Можно было лететь.

Выходя из комнаты утром перед вылетом, я крутанула глобус. У меня было предчувствие, что впереди грандиозное путешествие, приключение всей моей жизни. Наверное, поэтому я и задумала вести дневник, ведь просто снимать на телефон – этого мало. Не буду обязательно писать каждый день, только когда будет настроение и случатся какие-то выдающиеся события. В итоге у меня получится запись моего путешествия на Итаку, всего, что со мной произойдёт. Это будет моя личная одиссея. Не гомеровская, а моя – в поисках дома Одиссея и Пенелопы, да и самого Гомера, и тёти Элли. Одиссея Нанди.

И вот перед вами самые яркие дни моей одиссеи. Здесь не всё и даже не бóльшая часть. Зато это моя невероятная история – такая, какой я её записала, слово за словом. Некоторые записи покажутся вам слишком краткими, другие – это когда мне очень многое надо было рассказать и я никак не могла остановиться, – наоборот, очень длинными. Но ведь на то он и дневник. Если вам захочется, вы сможете проследить мой путь по карте – по гугловской или любой другой – или по глобусу, хоть светящемуся, хоть обыкновенному.

И нет, не думайте, что я забыла о летучей рыбке. Она уже мелькнула перед вами, но у нас о ней ещё пойдёт разговор, и не простой, а серьёзный. Это я вам обещаю.

Моя Одиссея

1 мая 2011

Я в самолёте, лечу из Мельбурна в Афины. Не могу выкинуть из головы глобальное потепление. Никак не перестану о нём думать. Переживаю из-за него, конечно, но назад дороги нет. Мама плакала, когда мы прощались в аэропорту. Я из-за этого тоже заплакала. Слово себе дала, что не буду, – и не сдержалась. Но это всё мама виновата. Папа, обнимая меня, шепнул мне на ухо: «Будешь у тёти Элли, передавай ей привет. Смотри, не забудь».

Я прямо дар речи потеряла. Пару секунд помолчала, потом выдавила:

– Я люблю тебя, папа.

– И я тебя, – ответил он.

Оборачиваться и махать на прощание я не стала. Потому что ревела в три ручья. Не хотела, чтобы мама с папой видели.

Вот последняя открытка от тёти Элли, отправленная несколько недель назад. Пчёлы в полном порядке, сообщает тётя, мёда навалом, она надеется, что мне хорошо работается в кафе. Она пишет, что приблизительно так же работала в моём возрасте. В каждой каракуле, которую вывела дрожащая рука, я слышу тётин голос. Одна такая открытка у меня уже есть – это гавань Вати на Итаке, – и тётя на той открытке пометила крестиком свой дом с синими ставнями. Скоро и я там буду. Я уже в пути, а тётя ни о чём не подозревает. Вот это будет встреча!

Я до сих пор даже не представляла, какая Австралия огромная. Она тянется и тянется, час за часом. Над Австралией садится солнце – и над моим детством. Мне больше не грустно. Мне радостно. Надо бы поспать. Хотя попробуй тут засни. Самолёт потряхивает, да и малыш сзади громко агукает. Но хотя бы не плачет – и то хорошо.

Я уже близко, Греция. Я уже близко, Итака. Я уже близко, Гомер, Одиссей, Пенелопа. Я уже близко, Протей. (Хотя ты-то уже знаешь, правда? Ты как-никак сын Посейдона и бог.) Тётя Элли, ты тоже имей в виду: я уже близко. А теперь спать. И ты, малыш сзади: баю-бай, засыпай.

4 мая

Я в Афинах, сижу в кафе у автовокзала. Мне нужно сесть в автобус, который отвезёт меня в Киллини, это где-то на Пелопоннесе. Оттуда, как мне сказали, можно доплыть на пароме до Итаки. Хорошо бы так и было. А то мне ждать тут пять часов. Зато как раз можно заняться дневником. Жара здесь, как в Австралии, только птицы другие: ни саранчовых скворцов, ни какаду, ни ибисов – их мы, кстати, зовём помойными курами! Кенгуру с коалами тоже не видно. Оказалось, я худо-бедно понимаю новогреческий – вполне хватает набора слов, усвоенных от тёти Элли, плюс выручает то, что я учила древнегреческий в школьные времена. В новогреческом есть отзвук древнегреческого, и это помогает.

Пару дней назад, когда я приземлилась, я решила сперва пожить немного в Афинах, а уж потом плыть на Итаку. Я сняла себе комнату над баром неподалёку от Акрополя. Было шумновато, но музыка-то внизу играла греческая, поэтому мне нравилось. И знакомая мелодия из «Зорбы» тоже! Тут она звучит на каждом углу. Как слышу её, сразу представляю танцующую тётю Элли. Я много ходила пешком, ела кебаб с жареной картошкой, мусаку с жареной картошкой – и не один раз. Мусака напоминает о доме, правда, мама её готовит по-другому, вкуснее. Городская толчея мне нравится, но вот движение здесь – просто ад. И куча туристов вроде меня. Дымно, шумно – нет, это не из-за туристов, а из-за машин. Каждый раз переходишь дорогу и мысленно прощаешься с жизнью. Много часов провела в Акрополе. Всё не могла поверить, что вот она я, стою здесь, в том самом месте, о котором столько читала и где родилась древнегреческая демократия.

Ещё я ходила в Афинах на спектакль – в открытый древнегреческий театр. Смотрела «Антигону», это пьеса Софокла, трагедия. Я её читала в школе, но увидеть пьесу своими глазами, здесь, в Афинах, рядом с Акрополем, может, вообще в том самом театре, где её ставили впервые две тысячи лет назад, – вот это настоящий восторг. Поняла я не так уж мало – хватило, чтобы постановка мне понравилась. Я была страшно довольна собой.

Вокруг меня тут одни туристы, и я неожиданно для себя самой даже загордилась немного: я пусть частично, но гречанка, а не обычная гостья. Гордость за это место, за то, что жил здесь такой человек Софокл и написал он такую пьесу «Антигона», и за то, что он и многие другие великие писатели выступали против тирании. За то, что я живу в стране Австралии, где никто нам не запрещает говорить, что мы думаем, быть свободными, становиться теми, кем нам хочется. И для нынешних греков это тоже так, и для большинства людей, что сидели вокруг меня в этом громадном и древнем театре. Это был лучший вечер в моей жизни. Я наконец-то в Греции, и я не сомневаюсь: таких лучших вечеров у меня впереди ещё много.

Я бы долго-долго оставалась в Афинах, но мне не терпится попасть на Итаку и увидеть тётю Элли. Жду не дождусь, чтобы посмотреть на её лицо, когда я вынырну из синих волн. Мы в последний раз виделись пять лет назад. Тётя меня, возможно, и не узнает. Тогда я заговорю на австралийском английском – и она сразу поймёт, кто я. Осталось уже чуть-чуть.

Ой, вот, кажется, мой автобус. Я лучше пойду. Рюкзак неподъёмный – каждый раз так лениво взваливать его на плечи. Бедные черепахи – как я их понимаю!

5 мая

А вот и Итака! Пока – тёмный сгусток на горизонте. Мне его показал один дядька из команды парома.

– Вон, гляди, – говорит, – это Итака.

– А вы там живёте? – осведомилась я на самом безупречном своём новодревнегреческом. Я подумала: вдруг он знаком с тётей Элли?

– Нет-нет, – ответил он. – Но там жил Одиссей. И Гомер.

– И Пенелопа, – добавила я.

Он рассмеялся. Наверняка его порадовало, что я в курсе про Пенелопу.

Я пишу на палубе. Одиссей видел ровно то же самое, когда возвращался с Троянской войны, после десятилетних скитаний, и тётя Элли видела то же на финишной прямой своего последнего путешествия к нам в Австралию.

И здесь правда есть летучие рыбы! Да как много! Они взлетают из моря, их чешуя сверкает серебром на солнце, и они скользят низко над водой, такие невероятно стремительные, а потом снова уходят на глубину. Может, какие-то из этих рыб и проделали путь сюда из самой Австралии, из реки Ярры. А может, среди них та, которую я видела много лет назад, в день, когда пропустила школу.

Пара часов – и мы будем на месте. И я снова увижу тётю Элли.

Дельфины! Шесть как минимум – несутся по волнам бок о бок с паромом, то подпрыгивая, то ныряя. Вот это приветствие! Летучие рыбы и дельфины! Они все как сияющие боги, даже как сам Протей. Или это он и есть? Он же знает, все боги знают, что я здесь, я уже близко, уже почти дома. Вот так я это ощущаю. Я прожила почти всю свою жизнь, слыша истории об этом месте, и мне больше не надо воображать его. Я уже почти там на самом деле. Скоро я окончательно буду там, где жил Одиссей, где Пенелопа сплетала нити савана, а боги сплетали нити её судьбы – так же, как сейчас они сплетают нити моей.

Вечер того же дня

Мне трудно писать, потому что начнёшь – и придётся мучиться заново. Опять оно навалится. Но надо написать, раз оно случилось. То, что я узнала, назад не раззнаешь. И какой смысл тогда в дневнике, если не писать в нём всю правду? Так что давай, Нанди: глубокий вдох – и вперёд.

Вати – симпатичный городок, дома и рестораны сгрудились вокруг гавани. А в гавани полно яхт: они приходят, отходят или стоят у причала. По сравнению с Мельбурном Вати совсем небольшой, но мне говорили, что это крупнейший город на Итаке.

Мне точно известно, где живёт тётя Элли. У меня с собой её адрес, а в Мельбурне в моей комнате на стене висят как минимум три разные открытки, где есть её дом. Это домик с синими ставнями и синей дверью, он прямо рядом с набережной. В этом доме она родилась и выросла. И на каждой открытке, где виден тётин дом, он помечен крестиком. Ну и плюс та, последняя открытка – её я захватила с собой. Тётя мне всегда говорила: в случае чего мимо моего дома не пройдёшь. И это правда так. Я вышла из автобуса, окинула взглядом гавань и сразу его увидела. Вот он, дом тёти Элли, бело-синий в солнечном свете, точно там, где крестик на открытке.

Я взвалила рюкзак на плечи – в последний раз! – и двинулась через гавань, мимо супермаркета, мимо ресторанов и кафе, они в основном пока пустовали, столы и стулья ждали вечерних посетителей. Людей вокруг было немного. По пути я вовсю высматривала тётю Элли. Каждый раз, завидев пожилую женщину – а попадались и одетые в чёрное, как тётя, – я так и подскакивала: а вдруг она? Ну да, это глупо, конечно. Просто с каждым шагом меня тянуло к тёте сильнее и сильнее, я только и думала, как бы поскорее устроить ей сюрприз. Я шла к дому, и рюкзак больше не давил мне на плечи, а ноги не чувствовали усталости. Я подпрыгивала на ходу, и моё сердце пело от радости.

Я поднялась по ступенькам к двери, спустила с плеч рюкзак и постучала.

Но никто не ответил. Я постучала ещё раз и подождала. Ничего. Я приникла ухом к двери, потом заглянула в окно. В доме никого не было. Я побарабанила пальцем по стеклу и позвала тётю. Обошла дом и посмотрела в кухонное окно. В кухне оказалось прибрано, даже как-то чересчур. Немытых тарелок на столе нет, остатков еды на кухонной столешнице не видно, в раковине и в сушилке пусто. Я заметила фотографии на холодильнике: на снимках я опознала себя и папу с мамой, и там были несколько открыток с вомбатами, поссумами и кенгуру, которые я посылала тёте. То есть, я ничего не перепутала: дом тот самый. Только вот тёти там нет. И видимо, уже довольно долго.

Тут у меня за спиной раздался голос, и я подскочила от неожиданности. Я развернулась. Оказалось, это полицейский. Он говорил со мной по-английски.

– Её нет, – сказал он. – Она уехала.

Я поняла, что надо объяснить, кто я такая и что тут делаю. Я рассказала полицейскому, что я из Австралии, родственница Елены, её внучатая племянница. И спросила, когда вернётся Елена.

Полицейский пожал плечами:

– Никто не знает. Она не сказала. Никто не знает, зачем она уехала и где она. Но она вернётся. Она обещала Марии, что вернётся, прислала открытку. Елена всегда держит слово. И всегда возвращается. Но когда? Поживём – увидим...

Я попыталась скрыть разочарование. Но слёзы предательски выступили на глазах. Пришлось их вытирать.

– Австралия? Долгий же путь ты проделала. – Полицейский пристально изучал меня. – А ты случайно не Нанди, нет? Та, что из Австралии, да? У Елены много твоих фотографий. Внучатая племянница, да? Она часто о тебе говорила. Всегда говорила, что однажды ты приедешь. Поэтому я и понял, что ты Нанди. Тебе есть где ночевать, какой-нибудь номер?

Я помотала головой.

– Это ничего. У Марии, моей сестры, тут рядом дом, на этой же улице. Она для Елены добрая подруга, лучшая. Я всё улажу. Остановишься у неё. Идём, идём.

Вот так и вышло, что я поселилась тут, в маленькой комнатке, здесь у меня кровать, стол и стул у окна и вид на гавань. Я сижу за столом и пишу. Вечером поднялся ветер, и лодки качаются у причалов, их огни пляшут. Тут все очень добрые: и полицейский – его зовут Костас, – и его сестра Мария. Я только пришла, а она сразу обняла меня за плечи и повела в дом. Наверняка эта Мария и есть та, которая помогала тёте Элли.

Мария накормила меня ужином и сказала, что я могу оставаться у неё сколько захочу, что семья Елены – это и их семья и вообще всех на этом острове. Я не всё понимала, потому что по-гречески она говорила слишком быстро, а её английский мало напоминал английский. Но главное я поняла: благодаря тёте Элли я дорогая гостья и у Марии в доме, и на острове, и все мне страшно рады.

Мне бы и самой порадоваться, но не выходит. Хотя казалось бы: я же на Итаке! У меня есть где ночевать, вокруг такие милые люди. Но тёти Элли тут нет, и, судя по всему, никто не догадывается, куда она подевалась и когда вернётся.

Я вообще не представляю, что делать и что думать. Просто ждать и надеяться? Где же ты, тётя Элли? Куда ты уехала? И зачем? Когда ты вернёшься? Похоже, никто не знает. А если знают, то не говорят. Мария и Костас рассказали, что месяц или около того назад как-то утром её заметил рыбак: она садилась в маленькую лодку – у неё есть своя лодка, она держит её на ближайшем пляже. Пляж Декса, по-моему, так они сказали. И с тех пор тётю Элли никто не видел. И вроде бы единственная весточка от неё – та открытка, которую она прислала Марии.

Я собираюсь найти тётю Элли. Я должна. Но вот как? С чего начать? Мысли путаются. Так тоскливо, что больше не пишется. И не спится.

6 мая

Пляж Декса. Утро

Я здесь, потому что это единственное, что мне пришло в голову: начать поиски отсюда. Здесь тётю Элли видели в последний раз – месяц или около того назад. Ведь надо же откуда-то начинать. К тому же Мария сказала, что это лучшее на всём острове место для купания, что она сама здесь купается при каждом удобном случае, и тётя Элли тут купалась каждый день. Тётя Элли плавает как рыба. Я помню наши с ней поездки на пляж в Австралии: я смотрела и ахала – так она далеко и быстро плавала. Поплаваешь, сказала Мария, и сразу легче станет.

Она такая хорошая, постоянно повторяет, как она любит тётю Элли, как все на острове её любят, как все по ней скучают. Мария мне говорит: не переживай, она вернётся, она за последний год или два уже несколько раз вот так уезжала и всегда возвращалась жива-здорова. Мария не представляет, куда уехала тётя Элли, знает только, что по очень важному делу.

Мария работает здесь, в Вати, в медицинском центре. По лицу видно, какая она добрая. Она вокруг меня хлопочет по-матерински, и мне это нравится. Своих детей у неё, кажется, нет. Хотя я не спрашивала.

Я скучаю по маме с папой. Писала им эсэмэски, что у меня всё хорошо. Ну вроде так и есть – в каком-то смысле.

Мария не права насчёт «поплаваешь – легче станет». Я уже два раза купалась, весь пляж проплыла туда и обратно, и легче мне не стало. Море такое тёплое, чистое, спокойное, тут так красиво, так тихо. На пляже, кроме меня, никого. Под оливами можно укрыться от солнца, а высокие холмы вокруг защищают от ветра. Поодаль в бухте виднеется островок. Надо бы до него доплыть, и я доплыву, однажды обязательно доплыву. В любом туристическом буклете про это место напишут, что здесь сущий рай, и это так и есть. Но мне тут горько и грустно оттого, что тёти Элли нет рядом. В голове у меня одна мысль: месяц назад или около того тётя Элли прошла по этой гальке, возможно, вон на тот пирс, до самого конца, уселась в лодку и исчезла.

Я нашла удобное место, чтобы писать. Прислонилась к невысокой стене, подобрала коленки к груди. Сижу и смотрю на пирс, на море, на далёкую гору, на рощу корявых олив за моей спиной. Я пытаюсь представить в этом месте тётю Элли: как она плавает в своём чёрном платье и чёрном платке.

Только что я зажмуривалась и загадывала: пусть тётя вдруг появится, пусть я открою глаза, а она тут плавает в море. Но я открыла глаза – и в море никого не увидела.

Непонятно, что случилось, что на меня вдруг нашло. Я сидела и размышляла, чего бы ещё такого написать в дневнике, и внезапно оказалось, что я разговариваю с тётей Элли вслух, громко, рассказываю ей, что я тут, я так по ней соскучилась, я проделала такой долгий путь на Итаку из самой Австралии, чтобы повидаться с нею. Я умоляю её вернуться домой.

– Это же я! Нанди!

И вот я уже ору во весь голос:

– Это я, тётя Элли! Нанди! Я знаю, ты тут, тётя Элли!

Почему-то – неизвестно почему – я понимала, что тут кто-то есть. Я это чувствовала. Кто-то меня слушал. И потом со мной заговорили, как будто женским голосом. Я огляделась. На пляже никого, кроме меня, не было. Но я не сомневалась: кто-то меня услышал, и этот кто-то заговорил. Сперва я загорелась надеждой: тётя Элли! Этот голос вещал словно бы из морских волн, он звучал почти как песня, он звал меня по имени. Это точно тётя Элли! Кто ещё знает, как меня зовут? Одна Мария, но её здесь нет. И вообще никого нет. А голос твердил, что ждёт меня, приказывал мне пройти по пирсу до конца и заглянуть в воду, где вьются стайками чёрные рыбёшки. И в конце пирса меня будут ждать.

Я замешкалась. Теперь голос словно бы звучал у меня в голове, но в то же время доносился с моря и из-за спины тоже, он раздавался внутри меня и вокруг меня. Голос окружал меня. И это был уже не голос тёти Элли, не женский голос и вообще не человеческий. Я с трудом различала слова, потому что голос говорил шёпотом и издалека, точно волны и ветер пели мне приглушённым хором. Единственное, что я понимала отчётливо, – это то, что голос зовёт меня, влечёт к себе и что тот, кому он принадлежит, кто бы он ни был, меня слышит, видит, ему известно, кто я и как меня зовут.

Я вся холодею от страха. Я не хочу идти. Но чувствую, что надо.

Я сижу тут, пишу, пытаюсь с помощью слов прогнать страх, противостоять ему, победить его силой разума. Я призываю всё мужество Одиссея, бившегося с чудищами в годы странствия, всю твёрдость Пенелопы, отражавшей натиск настырных женихов.

Поющий шепчущий голос пугает меня, и это глупо, но я должна исполнить, что он велит. Я должна дойти до конца пирса и прыгнуть в воду. Нырнуть прямо в косяк чёрных рыбёшек, вынырнуть, и там меня будут ждать. И это единственный способ отыскать тётю Элли. Вот что говорил мне голос. Пусть Одиссей и Пенелопа не оставят меня, пусть держат меня за руки. Сейчас я встану и пойду. Уже встаю. Уже иду.

Вечер того же дня. Моя комната в Вати.

Пишу в постели

Кажется, свершения вершатся. По-другому и не скажешь.

Не помню, как пришла назад, помню, что меня всю трясло от холода, когда я добралась дома Марии. Она загнала меня под горячий душ и заставила стоять там, пока я не согрелась, потом растёрла меня насухо, уложила в постель и накрыла двумя одеялами.

Только что перечитала последнюю запись в дневнике. Так будет проще начать новую запись. Надо поскорее всё зафиксировать, пока голова ясная.

Мария принесла мне суп, горячий авголемоно – такой греческий суп на лимонном соке, мама тоже иногда его готовила дома, – и хлеб. Мария села на мою постель, мы обе молчали. Время от времени она щупала мой лоб или ласково касалась щеки тыльной стороной ладони. Я поела и откинулась на подушки, прикрыв глаза.

– Как ты, Нанди? – спросила Мария. – Не хочешь позвонить маме?

Я помотала головой.

Разговаривать с мамой или с папой мне не хотелось. Не могу же я им рассказать! Да и что я расскажу?

Я сама-то с трудом верю в то, что случилось, пытаюсь понять, не придумала ли я это сама. Может, мне стало плохо или что-то такое, и, пока я лежала без сознания, мне всё привиделось. Или я вообще больная и у меня крыша едет: вижу и слышу то, чего нет.

Можно бы рассказать Марии, но я ведь её толком не знаю. Тётя Элли – вот кому я бы рассказала, но её нет. Пожалуйста, пускай это самое свершение свершится по-настоящему. Пускай я не буду больная с поехавшей крышей. Ну пожалуйста.

Мария уже ушла вниз. Я пишу и слышу, как она говорит с Костасом. Они беседуют вполголоса и по-гречески, так что я почти ничего не могу разобрать.

Я собираюсь написать подробно, как вершилось сегодняшнее свершение, – всё, что помню. Потом перечитаю и решу, верить написанному или нет. Если верить, то можно будет рассказать Марии и послушать, что она скажет. Она ведь медсестра, сумеет определить, что у меня с головой, если я слышу и вижу то, него нет.

Главное, всё запомнить, Нанди. Всё запомнить. Записать. Опиши, как всё происходило, и тогда ты, может, сама в это поверишь.

Я помню, как шла по пирсу, до самого конца. Помню, как камешки, торчавшие из бетона, впивались мне в ступни, мне было больно. Дойдя до края, я уселась и принялась болтать ногами в воде, чтобы унять боль, я шевелила большими пальцами и вдруг увидела, как у моей пятки что-то всплывает из глубины.

Сначала мне показалось, что это обычная рыба, просто гораздо крупнее тех чёрных рыбёшек, что сновали возле пирса и легонько поклёвывали мне ноги. Но, приглядевшись, я поняла, что это была другая рыба, совсем другая. Она изо всех сил старалась удержаться на воде, наверное, умирала. Она была больше разных других рыб, которые мне тут попадались, серебристая, с раздвоенным хвостом, и она поблёскивала в море. Плавники у неё были необычные – длинные, как крылья, – они свисали с боков и мотались сзади. Рыбе хотелось взлететь, выбраться из воды, но у неё никак не получалось.

Летучая рыба! Это же летучая рыба! Точно-точно!

Я соскользнула в воду. Глубины было – как раз мне по горлышко. Я немножко нервничала, но внутри себя знала, что надо спасти эту рыбу, надо попытаться. Я сложила ладони пригоршней под рыбьим брюшком и аккуратно приподняла рыбу над водой. Оказалось, что её попробуй удержи. В крыльях ощущался напор. Рыба рвалась лететь, но ей не хватало сил. Пока не хватало.

Дома, в Мельбурне, к нам в гостиную как-то утром залетела маленькая пташка – малиновка. Я услышала: что-то бухнуло о стекло. Пошла посмотреть и вижу: лежит птичка – то ли оглушённая, то ли уже мёртвая. Я взяла её на руки: крошечное сердечко билось. Я стояла с птичкой в руках и надеялась: вдруг она придёт в себя и улетит. Так оно и вышло.

И то же самое я проделала с летучей рыбой. Я стояла в воде, держала её в руках и надеялась, надеялась, надеялась – изо всех сил.

И тут я вспомнила – очень ясно – ту летучую рыбку, которую видела в Мельбурне, в тот день, когда бродила вдоль берега Ярры. Та была серебристая и с раздвоенным хвостом. И эта тоже серебристая и с раздвоенным хвостом. Конечно, таких рыб тысячи, миллионы. Это я понимала. Но в тот миг я была уверена и сейчас я тоже уверена, что это та самая летучая рыбка. Что почему-то нам суждено было встретиться вновь на пляже Итаки.

Мне хотелось успокоить рыбку, как-то подбодрить её. Я ласково заговорила с ней, поглаживая её по головке большим пальцем. Рыбка обмякла в моих руках. Мне сперва показалось, что она умерла. Но рыбка открыла глаза и посмотрела на меня: пристально, выразительно. Я поймала её взгляд. И это не был взгляд рыбы. Её глаза смотрели глубоко внутрь меня, очень понимающе. Такое странное было лицо у этой рыбки – именно лицо. Словно на меня глядел похожий на рыбу усатый старик. Я переживала, как бы она не умерла, поглаживала её. И вот её глаза раскрылись шире, рот задвигался. Рыба заговорила. Заговорила, понимаете? Сначала она издала стон – как будто лягушка завела песню, тихую, печальную. Затем рыба она стала произносить слова – шёпотом, тем самым шёпотом, что прежде доносился до меня издалека. Правда, теперь он звучал совсем близко: прямо из моих сложенных ладоней.

Всё слово в слово я не запомнила. Но о чём шла речь – я помню, и довольно подробно.

– Ты Нанди, – начала рыбка. – А я Протей. Я сын морского бога Посейдона, и я могу становиться кем мне вздумается. Ты и сама видишь: если мне вздумается стать летучей рыбой, я летучая рыба. Если – дельфином, я дельфин. Если – крабом или китом, я краб или кит. Я уже являлся тебе однажды. Я был в той реке, что несёт свои воды из Австралии через Тасманово море в Тихий океан. Я знал, что ты будешь там. Я видел тебя, а ты – меня. Ты здесь, Нанди, потому что так захотел я и так захотела ты, ты мечтала встретиться с тётей Элли. Таковы уж мы, боги. Мы исполняем желания, если нам угодно. А мне было угодно.

Иные из нас, гневаясь, приводят землю в содрогание и побуждают моря выходить из берегов. Но не мы творим облик этого мира. Его творят люди. Люди вершат любые дела: порой великие и славные, порой ужасные и жестокие. Мы, боги, как и люди, не всегда в должной мере мудры. Сегодня мы добры и благосклонны, а завтра – ревнивы и мстительны. Но мы могущественны. В нашей власти подстраивать, подстегивать и подталкивать. С нашей помощью вершатся свершения – порой великие и славные, порой ужасные и жестокие. В нашей власти исполнять мечты и желания – а порой и не исполнять их. Как нам угодно. Мы вершители, мы исполнители, мы губители. Мы боги. Мы поступаем как нам нравится.

Но довольно обо мне... – Его шёпот зазвучал тише. – Довольно о богах. Мне было угодно, чтобы твоё желание попасть на Итаку исполнилось. Мне было угодно, чтобы ты отыскала свою тётю Элли, и мне это удалось, но не совсем. Я вёл тебя долгим путём: от реки Ярры, где, если ты не забыла, я вселил замысел тебе в голову, до самой Итаки. Но ты явилась слишком поздно. Она уехала. Я слышал, как ты плакала и звала, и решил, что расскажу тебе о твоей тёте Элли. Возможно, тогда ты сумеешь понять, почему её здесь нет и зачем она уехала. Твоя тётя прожила долгую жизнь, и история тебе предстоит долгая.

Мне пришлось наклониться поближе, чтобы лучше слышать хриплый шёпот.

– Для тебя она всего лишь маленькая греческая старушка, всего лишь твоя добрая тётушка. Она добра, это верно, но это далеко не всё. Я заметил, Нанди, как ты восхищаешься греческими героями, особенно Одиссеем и Пенелопой. Я хорошо их знал. Мы, боги, живём вечно, мы знаем всех и вся, кого и что желаем знать. Мы в мгновение ока обозреваем целый мир, мы слышим и помним каждое сказанное слово. Нам ведомо прошлое и подвластно будущее, мы помогаем устроить его, помогаем ему свершиться.

Я здесь, чтобы поведать тебе нечто, чего ты не знаешь, но что тебе надлежит узнать. Что твоя тётя – великая героиня, куда более доблестная, чем любой древнегреческий воин, искусно владеющий мечом и копьём, куда более отважная, чем великий Одиссей и даже чем твоя любимица Пенелопа. Тётя Элли – героиня новой Греции, героиня вчерашнего и завтрашнего дня, вот потому-то, как ты вскоре поймёшь, ты и не застала её здесь.

Шёпот, казалось, угасал – и довольно быстро.

– Пока что это всё, что я скажу тебе, Нанди. Приходи завтра. На то же место, в тот же час, когда солнце перевалит через вершину холма, пляж опустеет и мы сможем спокойно поговорить. А теперь отпусти меня. Мне нужно летать. Мне нужно плавать. Мне нравится быть летучей рыбой – вода и воздух, лучшие из миров, – однако мне нельзя так долго оставаться вне воды.

Я раскрыла руки, поддержала рыбку – то есть Протея, – и она порхнула, скользнула над морем, потом нырнула и исчезла. А я осталась стоять в воде, насмерть продрогшая.

7 мая

Поздно утром

Со вчерашнего вечера я была как не в себе, ни о чём не могла думать, только о поющем, шепчущем голосе, о летучей рыбке в моих ладонях. С самого утра я внушаю себе, что ничего такого быть не могло, что мне померещилось. Потом перечитываю дневник и снова верю, что свершение свершилось по-настоящему. В общем, я пока вся в раздумьях и поверить до конца не получается.

Я отправила эсэмэску маме с папой, что я в порядке, у меня всё хорошо. А то они ведь переживают. Я им написала то, что, по-моему, им было интересно, – но ни слова о встрече с Протеем в облике летучей рыбы!

Ночью мне не спалось, голова пухла от сомнений и переживаний. К тому же изводил москитный укус на лодыжке. Мария смазала укус кремом. Она так смотрит на меня, словно ей всё известно. Это у неё инстинкт или, как это... интуиция? Мне так хочется ей рассказать, но я не могу. Я сама с трудом верю в то, что произошло, а Мария-то с какой стати мне поверит? Решит, что у меня глюки, что я перегрелась на солнце или что-то такое.

Чтобы скоротать утро, я отправилась исследовать долину над пляжем Декса. Там везде оливы и пчелиные ульи, а ещё овцы, они пасутся на самой высоте, на холмах. Их не всегда видно, зато слышно, как они блеют и то и дело позвякивают их колокольчики. Мне так понравилось это место. Я назвала его Долиной Колокольчиков. По склону, где растёт оливковая роща, я поднялась на самый высокий холм и уселась на камень, чтобы всё записать. Может, на этом камне сидел сам Гомер. Может, он видел Одиссея: как тот выходит на берег, переодевается нищим, чтобы его не узнали, и идёт домой, к своему дворцу, поскорее к Пенелопе – после Троянской войны, после десяти лет странствия.

Я сижу на своем писательском камне и смотрю на пляж Декса, овцы блеют, колокольчики позвякивают, динь-динь. Я вижу пирс. В тот же час, на том же месте, сказала мне вчера летучая рыбка. И я приду. Мне больше не страшно. Только одно меня тревожит: а вдруг Протея там не будет? Я спущусь вечером на пляж, а Протея нет, и, значит, мне слышатся голоса и мерещится всякое. Вот что меня беспокоит.

Поэтому пусть он лучше будет там, пусть это случилось по-настоящему, а не померещилось. И мне так хочется узнать больше про тётю Элли. Трудно представить, что она какая-то там героиня. Для меня она милая старая тётушка, и да, я люблю её чуть ли не больше всех людей на свете. Но тётя Элли – героиня?

Овечки, похоже, не прочь пообщаться. Наверное, им нравится, что я сижу тут с ними, или это мой сэндвич с хумусом их интересует. А мне нравятся их колокольчики. Правда, от овечек несёт порядочно, но об этом я промолчу. Кстати, стоп, это, кажется, не овечки. Это козы, вот кто это. От коз несёт будь здоров. Да, точно, это козы.

Уже восьмой час. Когда пишешь, время летит незаметно. Сейчас я спущусь на пляж, быстренько окунусь и буду на краю пирса точно в тот час, что и вчера. Там купаются, народу больше, чем вчера, но скоро все уйдут.

О, а это что-то новое. Раньше не замечала. Громадный жёлтый дом, видавший лучшие дни, прямо над пляжем. Похоже, роскошное было место. Судя по виду, там никто не живёт. Дом заброшен. Всё заросло. Интересно. Кто там жил? Грустное зрелище. Мне на острове уже попадались заброшенные дома, но те были разрушены, одни стены уцелели. А этот стоит целый, да к тому же он гораздо больше других покинутых домов.

Лучше я пойду. Солнце уже одолело холм и начало садиться. Думаю, эта Долина Колокольчиков – самое прекрасное, самое спокойное место на свете. Тут везде растут оливы. В кронах шелестит лёгкий ветерок, и вроде бы слышно, как цикады стрекочут. Я здесь словно дома.

Вечер того же дня. Кафе у порта. Вати

Столько всего надо рассказать. Столько всего обдумать. Столько всего написать.

Я плавала в компании чёрных рыбёшек. Я то и дело останавливалась, стояла и озиралась, ища летучую рыбку над водой или под водой. Я ждала, что Протей вот-вот появится. На пляже оставалось семейство с кучей ребятишек, но они уже складывали вещи и собирались уходить. Я подплыла к пирсу и уселась на его краю, болтая ногами, – как и вчера. Чёрные рыбёшки так же вились у моих ног, покусывая, щекоча меня. С ними мне было спокойнее ждать.

Долго ждать не пришлось. Он вылетел из моря мне навстречу, пронёсся низко над водой, вспыхнул серебром в вечернем свете, потом снова нырнул неподалёку, разогнав рыбёшек, и наконец высунулся у края пирса рядом с моей ногой. Я скользнула в воду и встала напротив него.

– Подержать тебя? – спросила я.

– Пожалуй, – ответил он.

Я сложила ладони, осторожно приподняла его над водой, как и вчера; я держала его, и вода стекала у меня между пальцев. Его крылья обмякли, и сам он удобно разлёгся у меня на ладонях.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга и молчали. Может, надо поздороваться, думала я, но вроде глупо говорить «привет» летучей рыбке. Да и богу тоже. Поэтому я выдала первое, что пришло в голову:

– А тётя Элли так и не появилась.

– Тому есть причина, Нанди, – прошептал Протей. – Она занята. Но она придёт, когда сможет, когда будет готова. Скоро, вот увидишь.

Мы оба снова надолго замолчали.

– Хорошо, что ты здесь, – сказала я ему. – А то я так и не верю, что вчера ты был здесь, что мне это не приснилось, что мне не мерещится всякое и что я в своём уме. Мне же не приснилось, правда?

– Как знать, – прошептал он. – Границы меж сном и явью нам неведомы, как неведомо и то, существуют ли эти границы.

– А я-то думала, богам такие штуки как раз ведомы, – сказала я.

Он рассмеялся. Вот, значит, какой у него смех. Похож на сдавленное фырканье.

– Мы думаем, что знаем. Я говорил тебе: мы совсем как люди. Иные из нас, богов, считают, что им ведомо всё. Но всё никому не ведомо – ни людям, ни богам. Однако хватит философствовать. У меня нет времени. Вчера ты видела, без воды я быстро устаю. Я продолжу и расскажу тебе о твоей тёте Элли, которая, как ты вскоре убедишься, не уступает в величии героям Древней Греции.

Вот то, что он мне рассказал, – не дословно, но очень близко, насколько я помню.

– Вообрази себе другую тётю Элли, Нанди, – продолжил он, – попробуй представить её такой, какой её впервые увидел я, более восьмидесяти лет назад, маленькой девочкой, семи-восьми лет, её отец ловил рыбу, а матери у неё не было вовсе. Зато был брат, Манос, моложе её на два года. Они жили без матери. Та умерла, когда дети были совсем крошками. Твоя тётя подрастала, и она, точно маленькая мать, заботилась и об отце, и о брате, и о пчёлах, и о козах, она готовила еду, таскала воду. Но при этом она ходила в море с отцом, как и Манос, она сидела, скорчившись, на дне лодки, пряталась от ветра. Как всякий мужчина на этом острове, она выучилась управляться с лодкой, и в море ей было так же легко, как и на суше. Ходить в школу она не успевала. Всё, что она знала, она выучила сама. Море, и остров, и семья, и пчёлы с козами были её учителями и её классом.

Много лет назад, когда Елена – то есть твоя тётя Элли – была ещё очень юна, в Грецию вторглись итальянцы и захватили её. Эти острова на протяжении веков завоёвывали множество раз. Я видел, как приходили и уходили завоеватели. Пираты приплывали и уплывали, жгли, грабили. Венецианцы, турки, французы, англичане и вот итальянцы. Но худшими из них, самыми жестокими были немцы, нацисты. Они явились после итальянцев. Итальянцев никто не любил. Оно и понятно: кому нравятся захватчики, оккупанты? Но нацисты не просто вторглись, не просто завоевали Итаку и соседний остров – Кефалонию. Они разбойничали и убивали, они выжигали дотла целые деревни.

Это была самая страшная война, какую когда-либо видели люди. Вы зовёте её Второй мировой войной. Нацисты, которые оккупировали всю Грецию, все остальные острова, брали что хотели: пищу, машины, бензин. Люди повсюду голодали. Захватчики арестовывали и уводили всех, кто им не нравился, а кто пытался сопротивляться, – того они расстреливали. Всё это случилось, когда Елене было восемнадцать, а Маносу – шестнадцать, он был рыбаком, как и его отец.

Однажды ночью Манос потихоньку ушёл из дома, ничего не сказав ни отцу, ни сестре – он понимал, что те его не пустят. С двумя друзьями-рыбаками он поплыл на Кефалонию, чтобы там присоединиться к бойцам сопротивления, к партизанам. Наутро его постель оказалась пуста. Елена догадалась, куда он отправился: он так и рвался уйти и сражаться до тех пор, пока захватчики не уберутся восвояси. Елена твердила брату, что он слишком молод. Но Манос не слушал. Да, он был молод – молод и храбр. Они все были такие.

На следующую ночь под покровом тьмы Елена села в лодку и отправилась на Кефалонию, чтобы отыскать Маноса и вернуть его домой. Отцу она ничего не сказала. Она искала брата несколько дней; передвигаться по острову было нелегко и опасно. Ей удалось найти пару людей, знакомых с Маносом и её отцом, они помогли ей. Её предупредили, что тут везде немцы с автоматами и танками. Ей наказали держаться подальше от городов и деревень, потому что там стояли немецкие гарнизоны.

«Иди в холмы, – говорили ей. – Партизаны там. Там тебя никто не тронет, и Маноса ты найдёшь там». И её отвели туда.

Елена нашла своего брата – вместе с друзьями он прятался в пещере, далеко в холмах.

Она уговаривала Маноса вернуться домой, но тот и слышать ничего не хотел. Елена и сама видела: Манос больше не её маленький братишка, а молодой мужчина, исполненный решимости остаться и сражаться плечом к плечу со своими товарищами. И тогда она рассудила, что лучше всего сделать то же самое – ведь так она будет рядом с братом. И вскоре она уже заботилась обо всех друзьях Маноса. Она добывала для них еду на фермах внизу, в долине, таскала для них оружие и боеприпасы, передавала послания другим группам на острове. Елена понимала, что это опасно, что её запросто могут расстрелять, если поймают. Но ведь и Маносу, и всем его товарищам грозило то же самое.

Она собственными глазами видела сожжённые деревни, ей рассказывали о кровавых расправах и всяческих зверствах, она сама смотрела на казни, на свежевыкопанные могилы. Елена знала одно: врага нужно сбросить в море, и у неё нет иного выбора, кроме как биться бок о бок с Маносом и его друзьями. Лучшим другом Маноса был юноша по имени Алексис – с самого первого мига он казался Елене греческим богом. Иногда и мы, боги, – совсем как боги.

– Алексис? – Я тут же вспомнила это имя. – А я, кажется, слышала об Алексисе, – сообщила я Протею. – Они были муж и жена, да? Моя мама говорила... – Тут я осеклась. Я моментально поняла: я перебила Протея, и он обиделся. Вперил в меня полный упрёка немигающий взгляд.

Он полежал молча в моих руках. Смотрел почти что угрюмо. Потом произнёс:

– Кто рассказывает эту историю: твоя мама или я? Я проплыл и пролетел полмира следом за тобой, чтобы рассказать тебе историю Елены. Прикажешь мне продолжать или как? Боги не любят, когда их перебивают, запомни это.

– Прости, пожалуйста, – поспешно извинилась я.

– На сегодня хватит, – прошептал он, ворочаясь в моих ладонях. Ему уже хотелось взмахнуть крыльями, выскользнуть, полететь. – Завтра. Сейчас я устал. Иногда мне тяжело говорить, особенно о печальном. А там, где война, всегда есть печальное. Завтра, в тот же час, на том же месте я расскажу тебе об Алексисе, при условии, что ты не станешь перебивать. Мне нравится Алексис. Тебе он тоже понравится. А Елена его любила. Теперь подними меня. Мне пора.

Я сижу и пишу у себя в комнате. Надо бы, наверное, расспросить Марию. Ей-то известно побольше. После всего, что я услышала сегодня от Протея, мне не терпится узнать, что дальше, а Мария рассказала бы про Алексиса и тётю Элли, как они встретились и что с ними стало. Я знаю, что Алексис умер молодым, что тётя Элли почти всю свою долгую жизнь прожила одна. Мама мне говорила только это. Но Мария работает допоздна, а Костас на дежурстве.

Я сижу в постели, записываю, слушаю, как волны плещут о стену гавани, как ветерок постукивает снастями на мачтах яхт. И вопреки всему я надеюсь, что у этих двоих, у тёти Элли и Алексиса, было хоть несколько лет счастья. Я скоро услышу об этом.

Завтра. Завтра всегда другой день, другая история. Завтра в этот же час я буду сидеть здесь же и записывать то, что мой Протей, моя летучая рыбка, мне расскажет. И я буду знать всё об Алексисе, который «с самого первого мига», по словам Протея, «казался Елене греческим богом».

8 мая

Сижу на волноломе в Вати под уличным фонарём.

Море темнеет

Света в самый раз, чтобы писать. Думаю о Гомере. Над Итакой садится солнце. Вот не зря Гомер называл море «винноцветным», это не просто поэтическая вольность. Тут, на Итаке, есть такой момент, когда самая маковка солнца касается морской ряби, и ионические воды превращаются в тёмное красное вино, в винноцветное море.

Это был мой день. Чтобы с толком провести время до вечерней встречи на пирсе, я села в автобус и поехала посмотреть на дом Гомера – он стоит высоко на склоне холма, на другом конце острова. Среди разбросанных камней, оставшихся от дома, в тени оливковых деревьев я видела то самое море и сидела там же, где сидел он, пока сочинял «Одиссею» и «Илиаду». Я съела обед, который мне выдала в дорогу Мария: хлеб, помидоры, сыр фета и оливки – что-то такое наверняка ел и Гомер тысячи лет назад. Вокруг меня паслись козы, от них так же попахивало, а их колокольчики звенели в тёплом воздухе.

Но думала я не о возвращении Одиссея и не об ожидании Пенелопы. Их историю я уже знала. Все мои мысли были о другой паре влюблённых, чья история пока оставалась для меня тайной. Но это только до сегодняшнего вечера.

Мне повезло: меня подбросили до Дексы на мотоцикле. Приходилось держаться крепко, и зажмуривалась я не раз и не два: то крутой поворот, то овца бредёт прямиком под колёса. Мой водитель, поначалу неразговорчивый, сказал мне по-английски, что он вырос в Вати, и поинтересовался, зачем я приехала на Итаку. «К Одиссею в гости?» – спросил он. Я ответила, что в гости, но к Елене – я её внучатая племянница. Услышав это, он сразу же заговорил со мной не как с туристом, а как со старым другом.

А говорил он без умолку. Английский у него был так себе, но я более-менее разбирала его речь и поняла, что для него, как и для всех местных, тётя Элли – это просто наше всё. Он назвал её «королевой Итаки» и сказал, что если я родня Елене, то, значит, я родня всем и каждому на этом острове, включая его самого.

По пути на пляж Декса меня здорово растрясло и запылило, зато на душе было тепло от такого приятного общения, и у меня даже появилось чувство, что здесь я совсем уже дома, как в Мельбурне, а может, и больше.

На пляже никого не было, но на краю моего пирса неловко пристроился мальчик, он болтал ногами в воде. Он услышал мои шаги и обернулся. С виду мальчик смахивал на англичанина. И бейсболка у него была с «Манчестер Юнайтед».

– Чёрные рыбки, – хихикнул он. – Щекочутся.

– Они ещё и кусаются иногда, – сообщила я. Не очень честный ход с моей стороны, зато сработало.

Мальчик быстренько вскочил, и его как ветром сдуло. А я осталась одна – чего, собственно, и добивалась. Чёрные рыбёшки вдруг сбились в стайку и метнулись прочь – видимо, моя летучая рыбка уже рядом. Я аккуратно съехала в воду, подставила сложенные чашечкой ладони и подождала, пока Протей заплывёт в них, расправит плавники и как следует устроится.

– Я собирался поведать тебе об Алексисе, не так ли? – начал он. Напевный шёпот в этот раз звучал тише, будто рассказчику не очень-то хотелось делиться со мной тем, о чём он собирался разговаривать. – Алексис и Елена встретились на Кефалонии, в деревне высоко в горах. Они встретились, потому что им предначертано было встретиться. Ночь стояла лунная. Алексис скрывался в доме своей бабушки, он, как умел, за ней ухаживал. Бабушке его нездоровилось. Он был её единственным внуком, и она вырастила его, словно собственное дитя. Эти двое были неразлучными друзьями, как это частенько водится у бабушек с внуками.

Алексис понимал, что оставаться здесь надолго нельзя, но не решался бросить бабушку. До партизан, прятавшихся в горах, дошли слухи, что немцы собираются прочесать бабушкину деревню, и Манос вызвался предупредить Алексиса, привести его назад, в горы, в безопасное убежище. Елена настояла, чтобы идти вместе с ним.

Деревня стояла примолкшая и сонная. Манос знал тот дом. Он встал на улице и поухал по-совиному, два раза длинно и один коротко – это сигнал, который подавали друг другу партизаны. Алексис выглянул и увидел Маноса. И Елену тоже. А Елена увидела Алексиса. Остальное довершил лунный свет. И боги.

Это случается в пору мира и в пору войны. Это случается с людьми; это случается с богами. Они были прекрасны друг для друга, они были дороги друг другу, и в те дни, недели и месяцы, что пришли за этой ночью, любовь их крепла, хоть и жили они так, как жили, – в пещере, – и каждый день мог стать их последним днём. Они были влюблёнными – и жили одной жизнью с лучшими из друзей. Они были товарищами по борьбе – и плечом к плечу с такими же, как они, сражались за демократию и свободу, за свои острова и за страну, столь милую их сердцу. Они были частью союза братьев и сестёр. Они были вместе.

И в эти быстротечные месяцы они разговаривали больше, чем иные пары разговаривают за всю жизнь. В глубине души каждый из них догадывался, что долгая жизнь им не суждена, но они всё равно строили на неё планы, мечтали о ней, надеялись на неё, жили для неё. Они перевезут бабушку с Кефалонии – больше никакой родни у Алексиса там нет – на Итаку и поселятся все вместе в доме Елены, с Маносом, с отцом. И у них родятся дети, много детей. Алексис с Еленой будут растить оливы, держать овец, и коз, и кур. Они заведут себе лодку и отправятся рыбачить, а дети станут пасти скот, и собирать оливки вместе с ними, и играть на берегу, и купаться в море, и наконец-то придут благословенные мир и свобода, чтобы жить и наслаждаться всем этим.

Но за мир нужно было воевать. Без мира – они понимали это – все их надежды пойдут прахом. Поэтому сопротивление и борьба продолжались. Бойцов вечно не хватало, как не хватало оружия и боеприпасов, не хватало еды. Иногда вся борьба казалась бессмысленной. Они теряли друзей – хороших, дорогих друзей, храбрых друзей. Но они никогда не теряли надежды.

Однажды в холмах случилась перестрелка, и Маноса ранило. Бедлам, кавардак – в сражениях так обычно и бывает. Бойцы сопротивления напоролись на немецкий патруль в долине. Немцы опешили ничуть не меньше партизан. Пули так и свистели повсюду. Немцы, партизаны – все врассыпную, один лишь Манос не мог никуда бежать. Пуля пробила ему ногу.

Алексис тащил его на себе всю дорогу до пещеры. Идти в город к врачу они не рискнули. Там на каждом шагу были немцы. Елена понимала, что надёжнее всего доставить Маноса к их дяде, он работал врачом на Итаке. Дядя бы о нём позаботился, да и вообще на Итаке поспокойнее. Поменьше немцев. Она знала: медлить никак нельзя. Рана глубокая: если загрязнится, дело может кончиться гангреной. Поэтому Маноса нужно было отвезти на Итаку как можно скорее.

Алексис нёс его на плечах до самого берега. Но на берегу не нашлось ни единой лодки. Есть лишь один выход, решила Елена. Алексис останется на берегу и последит за Маносом, а она отправится вплавь на Итаку, к отцу. Они пригонят сюда отцовскую лодку и заберут Маноса с Алексисом на Итаку.

Алексис сказал, что он поплывёт на Итаку, он же плавает лучше. И тогда, на берегу, они впервые поспорили.

Елена и слушать его не желала. «Ты только что спустился с горы с Маносом на плечах, – настаивала она. – Ты совсем без сил. И к тому же это я лучше плаваю». С этими словами Елена вошла в воду. Вот так это и случилось, Нанди. Елена, твоя тётя Элли, запросто вошла в залитое лунным светом море и поплыла. И так она плыла до самой Итаки. А вокруг Итаки нет вод коварнее этого пролива.

Я был рядом, я видел всё своими глазами. Я плыл с ней бок о бок, иногда выпрыгивая из моря, летел впереди серебряной стрелой в лунном свете, указывал ей лучший и менее опасный путь. Мне ведомы прихоти тамошних течений. Я чувствовал эти сердитые, ветром исхлёстанные воды. Я мог бы провести Елену лучшим путём, однако Елена предпочла пересечь этот опасный пролив сама, она ни разу не остановилась, ни на мгновение. Да, моя воля подстёгивала её, но ей и собственной воли хватало с избытком. Ничто не помешало бы ей достичь берега – ни волны, ни течения, ни холод, ни то, что руки её устали, а ноги сводило судорогой. И она справилась.

Но и на берегу она не остановилась. Едва её ноги коснулись песка, она побежала. Она бежала по берегу, через холмы, к городу, через город – она спешила разыскать отца и его лодку. И в ту же ночь Елена с отцом отправились на Кефалонию, где их ждали Алексис и Манос, и забрали их оттуда. Окутанные тьмой последних ночных часов, когда луна уже скрылась, они достигли Итаки, безопасного убежища. А я проделал с ними весь путь до Итаки, радостно резвясь в кильватере их лодки.

Пока Протей говорил, я испытывала какие-то сложные чувства. Это же моя тётя Элли! Моя тётя Элли совершала вот такое! И мне не хотелось слушать дальше. Потому что ясно было: вот-вот мне станет очень грустно. Ведь счастье Алексиса и Елены будет недолгим, Алексис умрёт молодым. Не хочу ничего про это знать, внезапно подумала я.

– Разумеется, на Итаке фашисты тоже были, пусть и не так много, но приходилось соблюдать осторожность, – продолжил Протей. Его шёпот звучал тише. – Прямо возле этого пляжа есть большой жёлтый дом. Когда-то там жил доктор, дядя Елены. Его дом хорошо скрыт от посторонних глаз – огромное жёлтое здание в долине, кругом растут оливы и кипарисы. Этот дом ещё стоит. Ты, должно быть, обращала на него внимание. Там-то доктор и ухаживал за Маносом; там спрятались Елена, Алексис и Манос. Рану пришлось залечивать долго. Лодыжка была раздроблена. Потом Манос так и ходил прихрамывая. Но искусный врач спас ему ногу – и жизнь тоже.

Когда Манос уже подлечился, он впервые отважился на настоящую прогулку – отправился в часовню под высоким холмом, что по пути в Писаетос, на свадьбу Елены и Алексиса. Манос сказал, что он пойдёт, и точка, – и хромал всю дорогу. Он был свидетелем со стороны жениха. Собрался весь остров. Многие говорили, что это был единственный счастливый день за долгие месяцы и годы оккупации. Спускаясь с холма в Вати, Алексис сорвал на обочине несколько гладиолусов и вручил Елене. Этот миг она запомнила навсегда.

У них было лишь пять недель в доме доктора, вот и всё. И почти постоянно с ними был Манос. Три мушкетёра, вот как они себя именовали. Один за всех, и все за одного. И, надо сказать, поначалу никто из троих не заикался о том, чтобы возвращаться на Кефалонию и снова вливаться в ряды партизан. Однако время шло, и они завели такие разговоры, и чем больше они обсуждали это, тем яснее Елена понимала: Алексис скоро её покинет, ведь их товарищи-партизаны ведут борьбу в холмах Кефалонии и нужно всеми силами их поддерживать.

Но Елена также понимала, что самой ей придётся остаться и заботиться о Маносе, который не оправился от раны, да и отец начал сдавать. Он ослабел и исхудал – как и многие, после стольких лет голода. Голод и болезни царили на острове. Лучшую еду, рыбу, мясо, овощи, которых и так-то не хватало, фашисты забирали себе. Выбора у Елены не было. Она не могла бросить семью. Она, как умела, уговаривала Алексиса остаться, но сама знала, что дело безнадёжное.

И вот однажды ночью Елена в рыбацкой лодке отвезла Алексиса назад, на Кефалонию. Они прощались на берегу, они держали друг друга в объятиях, и ни один не хотел отпускать другого. Они говорили друг другу, что они опять будут вместе, и это случится совсем скоро, вот только наступит мир. И тогда они заживут по-новому, родят детей, будут исполнять все свои мечты. И они обещали друг другу сделать всё, чтобы так и случилось.

В тот миг их обоих переполняла печаль – но и надежда тоже. Война уже подходит к концу. Они понимали: скоро захватчики уберутся восвояси, и вся Греция будет свободной. Алексис стоял на берегу и смотрел, как лодка скользит во тьму. А Елена смотрела, как фигура Алексиса тает вдали, сливаясь с берегом.

Елена так его больше и не увидела. Спустя считаные недели Алексиса и его товарищей предали. Немцы обнаружили их пещеру, и партизаны пали в бою. Алексиса похоронили на Кефалонии. Каждую годовщину их свадьбы Елена ездит на Кефалонию и кладёт на могилу Алексиса его любимые цветы: пурпурные гладиолусы. За все эти годы она ни разу не пропустила этот день, ни разу.

Наверное, Протей разглядел в моих глазах слёзы. Он растопырил плавники и стал поглаживать мои пальцы, успокаивая так же, как я недавно успокаивала его.

– До завтра, Нанди, – коротко сказал он. – На этом же месте, едва солнце перевалит через вершину холма.

Я раскрыла ладони и отпустила его на волю.

– Я приду, – заверила я.

Я пишу это, а слёзы никуда не делись. И я думаю, что тётя Элли уже почти стала для меня Еленой, а не просто моей дорогой и любимой старенькой тётей Элли. Я думаю и, пока пишу, говорю это вслух:

– Пожалуйста, Елена, приезжай домой. Ну пожалуйста, тётя Элли.

И тут до меня дошло, что думать, и говорить, и хотеть – всего этого мало. Я как-то должна помочь вернуть тётю Элли домой, помочь этому свершиться. Есть же какой-то способ. Ну точно есть.

9 мая

Моя комната, утро

Вчера вечером я возвращалась в Вати, моя голова и моё сердце были полны историей Елены и Алексиса. По всей гавани сверкали огни, люди уже вышли на улицы прогуляться перед сном. А я надеялась на чудо: вдруг тётя Элли вернулась, она уже дома, и в её домике горит свет. Но вот я подошла поближе и разглядела через гавань её окна – по-прежнему тёмные.

Марию я увидела ещё с улицы – она стояла возле дома и разговаривала со своим братом Костасом. Он был не в полицейской форме. И Костас, и Мария оделись вроде как на выход, и мне тогда показалось, что они ждут меня. Они увидели меня и сразу облегчённо выдохнули, как будто я опаздывала, а они всё это время беспокоились, где это я пропадаю. Они мне и в дом-то не дали войти: молча взяли меня за руки, мы втроём зашагали по улице и пришли в ресторан, где было полно народу – завидев меня, все заулыбались и захлопали.

Я вообще не понимала, что происходит, но мне предстояло вскоре это узнать. Мария махнула рукой, чтобы народ угомонился. Она заговорила по-гречески, потом по-английски, потом снова по-гречески. Я кое-что разобрала, но не всё.

По-моему, она сказала примерно вот это:

– Это Нанди – кто-то из вас с ней уже знаком, – она внучатая племянница Елены, приехала к нам из Австралии. Елена нам показывала её фотографии – мы же узнаём её, да? Но сейчас по причинам, нам неизвестным, Елены здесь нет. Она скоро вернётся. Всякий раз, когда Елена вот так путешествует, она рано или поздно возвращается, да? Ей надо быть тут к годовщине её свадьбы – попасть на Кефалонию и положить цветы своему возлюбленному Алексису. Нам-то известно, она никогда не пропустит эту дату – мы хорошо знаем дорогую нашу Елену. Её нет совсем недолго, а мы уже соскучились. Но Нанди-то не видела Елену целых пять лет, и она проделала такой путь, из самой Австралии до Итаки, чтобы проведать её. – В этом месте все опять захлопали. – Так что Нанди нам тоже, считайте, родная. А когда родные приезжают на Итаку, это же праздник, да?

Этот вечер был настоящим сюрпризом. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько желанной гостьей – и настолько гречанкой. Они все тараторили, да и шум вокруг стоял порядочный, поэтому понимала я немного. Мы ели рыбный суп из огромной супницы, что стояла посреди стола, а стол прямо-таки ломился от рыбы – всякой-разной, хорошо хоть летучих рыб там не было! – зато был хрустящий хлеб, а потом сыр, и вино, и виноград, и арбузы, и даже пахлава, медово-сочная, почти такая же, как у нас в Мельбурне.

Были музыка и танцы. Я узнала целую кучу любимых мелодий и песен тёти Элли и «танец Зорбы» тоже.

– Микис Теодоракис! – вспомнила я.

Они все очень впечатлились, и ещё они впечатлились моими греческими танцами, которым я выучилась в основном, естественно, у Елены. Танцевать на Итаке с моими как бы «родными» – вот оно, счастье. Только тёти Элли не хватало. Будь она с нами – и счастье было бы полным.

Но потом я стала думать, что она словно здесь – душой. Эти люди так любят её и уважают. Но что они знают о её плавании через пролив – великом и геройском плавании? Об этом никто не говорил. Мы в Австралии мало знали о Елене, о том, кем она была, что совершила. А эти люди должны знать о ней гораздо больше, может, даже всё. Сколько бы они ни знали – много ли, мало ли, – этот праздник вроде как не для меня одной, а и для неё тоже – хоть и без неё.

Вчера вечером я лежала в кровати и размышляла, надо ли расспросить Марию о Елене и Алексисе, и об оккупации, и почему на острове так много развалин. И мне было очень интересно, кто теперь живёт в большом жёлтом доме, что в Долине Колокольчиков, где раньше жил доктор и лежал раненый Манос. И где та церковь, в которой венчались Елена и Алексис? В голове у меня крутилось столько вопросов, что мне никак не спалось. А может, это из-за шторма, который бушевал в гавани под моим окном.

Уже утро. Шторм утих. Мне очень много всего надо сделать, очень много всего выяснить.

Вечер того же дня.

Снова моя комната

Ответы на два вопроса я получила, не задавая их. Протей, похоже, и так знал, о чём я хочу спросить. Ну а почему нет: он же бог, в конце концов.

Семейство с кучей ребятишек, как и вчера, не стало задерживаться: может, потому, что в небе погромыхивало и ветер крепчал. Но мою летучую рыбку это вообще не тревожило. В этот раз Протей явился первым. Я сначала не поняла, что он тут. Уселась на край пирса, сижу и жду. А потом смотрю: он лежит себе на дне, расправив крылья – или плавники? Так и не пойму толком, крылья это у него или плавники. А чёрные рыбёшки клубятся вокруг него. Протей прямо через них поднялся со дна и завис: давай уже, бери меня на руки.

Едва я взяла его, как он заговорил своим медоточивым шёпотом:

– Славно повеселились? Ты хорошо танцуешь, Нанди, но до Елены тебе далеко. Ты знаешь, она дивно танцевала у себя на свадьбе. Алексис глаз с неё не сводил, сидел как зачарованный. И кстати: возможно, после вчерашнего нашего разговора тебе стало интересно и захотелось отыскать ту часовню, где Елена и Алексис обвенчались много лет назад. Так вот: от этого пляжа идёт дорога к порту Писаетос, часовня стоит на той дороге по правую руку, под высоким холмом. Ты легко дойдёшь. Там повсюду оливы – растут посреди древних развалин, и козы бродят по-хозяйски, словно земля эта принадлежит им одним; впрочем, они, конечно, так и думают. Я в день свадьбы обернулся козлом, пасся там, сам всё видел – я ведь Протей, помнишь? Могу становиться кем пожелаю. Так что с козами я знаком не понаслышке. Ох и воняют! Да и сам я вонял, пока был козлом.

А теперь о руинах, Нанди. Итака – остров руин. Часовня под холмом, дом Гомера, дворец Одиссея и Пенелопы. Одни руины кругом. Осталось от них не так много, однако и этого довольно, чтобы свидетельствовать: всё было. Дворцы и дома, целые города и селения. Я знаю. Я видел, как разные здания возносились, как они рушились. Я здесь уже много, много лет, Нанди. Это остров руин, но он живёт и на нём живут.

Однако я хочу поведать тебе не о столь древних развалинах, но о Елене и руинах её Итаки. Доктор, дядя Елены, умер спустя несколько лет после изгнания фашистов и окончания той ужасной войны, а большой жёлтый дом в долине достался Елене. Там они и поселились вдвоём с братом Маносом – то есть твоим дедушкой, – который так и не оправился после раны и нуждался в уходе. Елена разводила пчёл, пасла коз и овец на склоне холма, делала мёд и сыр, заботливо растила оливы и овощи. И выходила с Маносом в море ловить рыбу.

Со временем Манос подыскал себе невесту. Её звали Зита, девушка из деревни Ставрос. Манос и Зита стали жить в её семейном доме, и Манос сделался плотником – он всегда был парень мастеровитый, у него в руках всё спорилось. Вскоре у них родился сын... да, твой папа.

Елена же осталась одна в большом доме – она звала его «Дом Алексиса», и все вокруг понимали почему. Весь остров уже знал про эту троицу, какими героями были в годы оккупации Елена, и её брат, и Алексис – три мушкетёра, так их иногда именовали по старой памяти. На острове Елену очень любили и уважали. Все знали, отчего она иногда грустит, знали, как тоскует она по своему Алексису, даже после стольких лет. Она предпочитала быть сама по себе – и все понимали, почему так. Каждый день она купалась здесь в одиночку, и с годами этот пляж многие стали звать «берегом Елены». Она стала следить за пляжем – подбирала мусор, что выбрасывали волны: пластик, бумагу, бутылки, жестянки. Каждый день после купания она проходила по пляжу, оставляя его чистым – таким, каким ему и надлежит быть.

Мне пришлось склониться совсем низко, чтобы слышать его шёпот.

– Мне не хочется вспоминать и говорить то, что я должен рассказать. Довольно уже страдал этот остров. Довольно уже страдала Елена.

Ему явно не хотелось продолжать, но он снова заговорил:

– Это произошло летним днём пятьдесят третьего года. Час был обеденный, многие находились дома. К подземным толчкам здешний народ привычен – случается, эту землю потряхивает, и раньше так было, и сейчас. Но в тот ничем не примечательный летний день разразилось великое землетрясение, земля с ужасным грохотом содрогнулась, и, казалось, само небо затрепетало, и за несколько чудовищных минут остров превратился в руины. В Вати вряд ли уцелел хоть один дом. И на Кефалонии случилось то же самое. Сотни людей оказались погребены под обломками собственных жилищ. Повсюду были огонь и дым.

А я ведь и забыла про землетрясение! Папа рассказывал о нём, но говорил, что сам ничего не помнит, он был очень маленьким, когда всё случилось. А ведь они с отцом уехали как раз из-за этого землетрясения. Оно разрушило их дом, и дедушке пришлось перебираться в Австралию. Получается, благодаря этому землетрясению я австралийка.

Протей продолжал шёпотом:

– Елена была в оливковой роще, кормила своих коз, и тут дом Алексиса заходил ходуном. Стены пошли трещинами, трубы обвалились, окна разлетелись вдребезги, но дом был добротный, строили его на совесть, поэтому он не рухнул, как многие дома на острове. Черепица попадала, но крыша осталась на месте.

Не прошло и часа, как Елена уже вовсю трудилась в Вати: помогала вытаскивать людей из домов, отводила перепуганных детишек к родне, утешала тех, кто скорбел о близких. У неё и самой было о ком скорбеть. До Елены вскоре дошли вести из Ставроса: дом Маноса лежал в руинах. Маносу удалось спастись вместе с Ясоном, твоим папой, но его жена Зита, твоя бабушка, погибла.

Уцелевших родных Елена забрала из развалин в Ставросе к себе, в Долину Колокольчиков, и стала о них заботиться. Они были первыми, кого Елена поселила в доме Алексиса, но не последними. В одночасье стало известно, что дом Алексиса пережил землетрясение, что там есть кров и еда, что Елена печётся обо всех бесприютных.

Пока повторные толчки продолжались, многие предпочитали ночевать на открытом воздухе, в оливковых рощах – боялись, что стены обрушатся, если снова начнет трясти. В колодце была вода, всем хватало оливок, козьего сыра и мёда. Тех, кто нуждался в помощи, становилось больше и больше, и Елена привечала всех, кого могла. Особенно ей нравилось слышать детские голоса, смотреть на детские игры, ведь как был бы рад Алексис, если бы видел этих детишек.

Манос помогал ей как мог, насколько позволяла ему раненая нога. Но очень скоро, за считаные дни, он, как и многие, смирился с мыслью, что все эти разрушения, горе и слёзы, это вторжение, эта оккупация, да ещё землетрясение отняли у Итаки будущее. Нашлось немало таких, кто засобирался в Австралию – в край новых надежд и возможностей, к новой жизни. И Манос тоже решил поехать вместе с Ясоном.

Уж как только Елена его не отговаривала. Она внушала ему, что они вдвоём с малышом Ясоном преспокойно могут и дальше оставаться в доме Алексиса. Снова и снова она убеждала его, что нужно верить – верить в дух Итаки, в то, что остров возродится из праха, в то, что дух острова – это вовсе не дома, а люди. Но Манос и слушать не хотел. Никогда Итаку не отстроят заново, заявлял он. Здесь нет работы, нет будущего для Ясона. Надо уезжать.

Он и Елену пытался уговорить ехать в Австралию: мол, начнёшь новую жизнь, подальше от этого острова, а то здесь одни страдания да горе. Но Елена отвечала, что Алексис с ней, в этом доме, и никогда она его не бросит, никогда не покинет Итаку. Здесь её дом, их с Алексисом дом. Она сражалась за свой дом, и Манос сражался тоже. Алексис и много кто ещё погиб, защищая этот дом. Никакое землетрясение её отсюда не выгонит. К тому же у неё живёт столько людей, потерявших кров, она им нужна, и дом Алексиса им нужен, пока их дома не отстроят заново.

Как бы ни любили друг друга брат с сестрой, оба понимали: настало время расставаться. Их прощание у причала в Вати вышло коротким – слишком тяжело было обоим. Они понимали, что, скорее всего, они никогда больше не увидятся. Австралия – на другом краю земли. Манос сел в первую же лодку, отплывавшую с Итаки, и эмигрировал вместе с Ясоном – твоим папой. Они вдвоём и сотни людей со здешних островов отправились за новой жизнью в Австралию.

Мне надо было это знать. И я рискнула перебить его. Пускай сердится.

– А что случилось с моим дедушкой, с Маносом? Мне никто ничего не рассказывал.

Протей как будто совсем и не рассердился.

– До старости он не дожил. Умер в тот самый день, когда твой папа закончил школу. Бывают раны, которые до конца не вылечиваются. Вот и у Маноса были такие. Ясон остался один, но греческая диаспора заменила ему семью. У твоего папы всё сложилось, он много трудился, потом женился на твоей маме, а там и ты появилась на свет. Ты подарила счастье своим маме и папе. Всегда помни об этом. Они жили ради тебя. И сейчас живут.

Он умолк, словно потеряв нить рассказа.

– Так о чём я? Ах да, – вспомнил он, – что там было после прощания на причале, после отъезда Маноса и маленького Ясона. Не переживай. С этого места начинается хорошая история. А лучшее ещё впереди. В те недели, что последовали за землетрясением, твоя тётя Элли продолжала творить чудеса. Жителям острова поступала помощь – приходили корабли с едой, водой и медикаментами, с палатками и одеялами, но дом Алексиса – это был настоящий дом, один из очень немногих, подходивших для спокойной жизни. Этот дом стал приютом для бездомных и голодных со всего острова. Многие, в том числе дети, потерявшие родителей, месяцами жили под кровом у Елены или в палатках посреди её оливковой рощи. Елена никому не отказывала. Итака будет вечно благодарна Елене за доброту к своим жителям.

Елена оказалась права насчёт духа Итаки и её людей. Обломки и руины расчистили, дома отстроили заново, и остров опять ожил. Все подопечные Елены разошлись кто куда, а она так и осталась одна в большом доме – и прожила там долгие годы. Особенно Елена скучала по детишкам-сиротам. Они покинули её последними, последними нашли себе пристанище.

Елена жила одна, но никогда не чувствовала себя одинокой, ведь Алексис всегда жил рядом с ней, в её доме. Она никак не хотела переезжать. И всё же дом был очень велик, Елене стало трудно управляться с ним без помощников, а зимой она в том доме очень мёрзла. Она, по обыкновению, посоветовалась с Алексисом, и тот согласился. Пробил час покидать дом. Елена для него сделалась слишком стара. Но Алексис уверил её, что, куда бы она ни направилась, он всегда будет рядом. И вот она заперла дом и переехала в Вати, в тот маленький домик с синими ставнями у самой гавани, где она родилась, где выросла.

Твоя тётя Элли, Нанди, была борцом за свободу, ангелом милосердия, героиней сильной, как Одиссей, стойкой, как Пенелопа. И мне найдётся что порассказать, много чего, но не сегодня. Потом, потом, завтра. Мне пора. Мне пора. Я полетел. Отпусти меня, Нанди, отпусти.

Я выпустила его, как выпускала оглушённую малиновку тогда в Австралии. Приподняла на ладонях и подтолкнула ввысь, чтобы он поймал ветер и летел. И он упорхнул.

Я знаю, что завтра он вернётся, – и я вернусь. Должна вернуться. Мне о многом хочется его расспросить и попросить, особенно об одной вещи, об услуге. Я каждый раз об этом забываю, а только вспомню – его уже и след простыл.

10 мая

Писаетос. Возле порта

Сегодня утром я вышла из города и направилась по дороге вдоль побережья, мимо пляжа Декса к маленькой белой часовне, где, как я думала, обвенчались Елена и Алексис. Часовня спряталась глубоко в оливковой роще, вокруг лежали огромные древние камни – всё как описывал Протей. Я уверена, что это то самое место. Я его быстро нашла. Тут паслись козы, целые десятки коз: они осторожно спускались по склону высокого холма за часовней, скакали среди руин, наполовину вросших в землю от времени. А потом всё стадо потрусило через дорогу к оливковым деревьям на той стороне.

Козы шли и шли вниз по склону, вокруг стоял звон колокольчиков. Коз, наверное, было сотни две, не меньше. Меня они вроде и не замечали, а может, нарочно воротили нос. Протей же рассказывал, будто они ведут себя на острове по-хозяйски. Ну а как ещё? Если подумать, они тут со времён Одиссея и Пенелопы, даже раньше. Козы – они старые, как эти холмы, как сами боги. Это я тут понаехавшая.

Вот интересно: а когда венчались Елена и Алексис, козы тоже тут расхаживали? Тогда церковные колокола на свадьбе, пожалуй, были ни к чему, козьи колокольчики вон как трезвонят. Так и представляю: выходят молодые рука об руку из часовни на солнечный свет, а козы им: «Ме-е-е, ме-е-е, совет да любовь!»

Внутри часовня оказалась простой и крошечной, примерно на дюжину человек, не больше. Я поставила свечку за Елену с Алексисом и посидела там, безуспешно пытаясь вообразить, как оно было, какими счастливыми и полными надежд были жених с невестой, как выглядела Елена за столько лет до того, как она стала моей старенькой тётей Элли. И внезапно на меня навалились мысли про то, что свою счастливую жизнь они так и не прожили. Мне стало совсем грустно, и пришлось выйти.

Потом я спустилась по склону и направилась к порту Писаетос, по дороге выглядывая на обочинах те самые цветы, которых тогда, после венчания, нарвал Алексис и подарил Елене. Дикие гладиолусы... Нет, пурпурные! Пурпурные гладиолусы. И ничего в итоге не нашла, ужасно жалко.

Я в порту Писаетос, пишу тут в дневнике, сидя на причале, куда прибывают лодки с Кефалонии. Специально пришла сюда – посмотреть на тот самый пролив между Итакой и Кефалонией. Мария одолжила мне карту, и по карте это самое узкое место между островами. Поэтому, как мне кажется, всё случилось именно здесь, на пляже внизу, – отсюда Елена пустилась вплавь на Итаку, чтобы разыскать отца с его рыбацкой лодкой. И я в который раз ею восхитилась: до чего же она отважная и сильная, до чего решительная – взять и вот так переплыть море, чтобы вытащить с Кефалонии Алексиса и Маноса.

Даже отсюда, с причала, видно, какие мощные течения в середине пролива, как стремительны воды между островами, какие высокие там волны – и это сегодня, когда море спокойно. Сколько тут – три мили? Или, может, четыре? Могу себе представить, какое это было трудное и опасное плавание. И она на самом деле справилась, моя потрясающая тётя Элли. Смотрю на эти волны и понимаю, что никогда и никем в жизни так не гордилась.

Тот же день, после обеда. Дом Алексиса

На обратном пути меня подобрала маршрутка с туристами – там были и англичане, и американцы. Я маршрутку не останавливала. Водитель сам остановился и пригласил залезть. Я не помню, как его зовут, но он был на том празднике в ресторане, поэтому я для него всё равно что старый друг.

Такое впечатление, что туристы приехали на Итаку за полевыми цветами. Одна пожилая тётенька, с которой я сидела рядом, оказалась из Англии, из Йоркшира, и она мне сказала, что они гуляли по холмам возле дома Гомера. А вчера они побывали на Кефалонии, на тех самых холмах, где Елена, и Манос, и Алексис так отчаянно сражались за свободу, где погиб Алексис и многие другие партизаны. А я сижу и думаю: вот мы едем все такие свободные, и как же на самом деле это здорово. Пожилая англичанка спросила меня, что я делаю на Итаке, и я ей ответила, что я тут изучаю семейную историю.

А она мне в ответ: у тебя такое произношение, ты, наверное, из Новой Зеландии. Я ей говорю, что я из Австралии, из Мельбурна, но она вообще меня не слышит. Ей, по-моему, больше хотелось самой поговорить, чем послушать. И она давай рассказывать, как бывала в Новой Зеландии, исследовала там полевые цветы. До чего приятная, говорит, страна, и цветы роскошные. Я ей снова: я из Австралии, но ещё немного гречанка. И в Австралии, говорю я, тоже цветы очень даже ничего.

– Ну нет, произношение у тебя не австралийское, – возразила она. – И не греческое. – И дальше вещает: – А Греция тоже приятная страна. Но сыр мне не нравится. И слишком много тут едят головоногих. Кальмары. Что ни блюдо, то кальмары! А это местное вино рецина! На вкус как растворитель. Как можно пить такую гадость?

Я её спросила, не попадались ли ей на острове пурпурные гладиолусы. Она положила мне руку на плечо и говорит чуть ли не со слезами в голосе:

– Так ты тоже их любишь! Они тут повсюду в холмах. Если поднимаешься от пляжа Декса, там их много. Немного придётся карабкаться в гору, но оно того стоит. Мы там пересекали целое поле, всё пурпурное. Грандиозно. Вот цветы, больше всего любимые богами, не так ли? Это самые мои любимые цветы из всех на свете. И ты их тоже любишь. Мы родственные души. Подумать только! У меня родственная душа из Новой Зеландии!

Спорить я не стала. Потому что – какая разница?

Я попросила водителя высадить меня на пляже Декса. Солнце пока стояло высоко, и было жарко, даже чересчур! У меня оставалось время поглядеть на то поле с пурпурными гладиолусами, про которое говорила болтливая англичанка. Она правду сказала: подъём там был ого-го, но оно того стоило. Цветы словно светились в солнечных лучах. Никогда не видела такого насыщенного цвета, такой яркости. Я подумала: вот бы научиться однажды и нарисовать их. Еле-еле заставила себя оттуда уйти. Ведь надо ещё добраться до дома Алексиса, увидеть его своими глазами, а если получится, попасть внутрь и изучить его.

Раньше я видела дом издали, мельком, сквозь деревья, что росли выше по склону холма. Я пока не опаздываю. Надо пойти и посмотреть поближе.

И вот я тут: пишу в дневнике, сидя на старом расшатанном стуле, который отыскался в кухне. Оказалось, что внутрь попасть совсем просто. Дом спрятан глубоко в Долине Колокольчиков, со всех сторон – деревья и мелколесье. Даже из дома я слышу, как вокруг мекают козы и позвякивают их колокольчики. И такое впечатление, будто тут много лет никого не было. Я бы не пошла в дом, но одна дверь слетела с петель, да и поблизости никого не было. Я так много знаю о жизни этого дома, об Алексисе и Елене, я знаю, что множество людей когда-то нашли здесь пристанище, – и мне очень странно тут быть.

Несколько коротких недель – вот и всё, что выпало им, Алексису и Елене, в этом доме. Почему же боги так обошлись с ними? Протей должен знать. Спрошу его.

А все те люди, те дети, которых тётя Элли приютила и о которых заботилась после землетрясения? Где они теперь? Может, кто-то из них был на том празднике-сюрпризе в ресторане? Там были очень пожилые люди. Неудивительно, что все здесь так любят Елену. Сидя тут, я понимаю, почему Мария, и Костас, и много кто ещё так добры ко мне. Я греюсь в лучах их любви к Елене, к моей тёте Элли. И все думают, что она скоро вернётся. Надеюсь, они правы. Очень-очень надеюсь.

11 мая

Рассвет над Вати. Что было вчера

Я почти не спала, размышляла о вчерашнем. Часовня, порт в Писаетосе, дом Алексиса. И потом моя вечерняя встреча с Протеем.

Не могу придумать, как же мне всех называть в дневнике. Вечно зачёркиваю и меняю. Я решила, что пускай тётя Элли остаётся тётей Элли. Никак не привыкну к Елене. Это здесь её так зовут. Тут все любят её как Елену. А я люблю её как тётю Элли. И моя летучая рыбка пусть будет Протеем, потому что она (то есть он) разговаривает со мною как бог – бог, приведший меня сюда. Летучая рыбка – это всего лишь облик, а не он сам. Поэтому быть ему Протеем на веки вечные.

Я вчера опоздала на пирс. Заснула в доме Алексиса. Скорее всего, от прогулки разморило, ну и козьи колокольчики убаюкали. Когда я проснулась, солнце уже укатилось за холм и дневной жар спадал. И я рванула – бегом через дорогу, через оливковую рощу. Семейства с дальнего конца пляжа уже не было. И вообще никого. Я стояла на краю пирса, вечерний ветер хлестал по морю. Ветер, похоже, всегда поднимается к концу дня. И мне вдруг сделалось холодно.

Протея там тоже не было. Зато были чёрные рыбёшки. Кажется, они меня ждали, вернее, не меня, а мои пятки, чтобы пощипать. Я уселась, спустила ноги в воду и пошевелила пальцами. А потом – сама не знаю, что на меня нашло. В голове вдруг заиграла музыка – та самая, «танец Зорбы», наверное, с праздника засела. Мелодия такая привязчивая, и мне она нравится. Я вскинула руки над головой и начала пощёлкивать пальцами, как тётя Элли. И стала еле слышно напевать, покачиваться в такт, ноги сами подхватили ритм под водой, распугав любопытных чёрных рыбёшек.

Сначала я услышала шёпот, потом увидела его самого:

– Микис Теодоракис!

Это был Протей, он выпрыгивал из воды и взлетал высоко надо мной. Я, не задумавшись, протянула ладони, поймала его и, удержав, дала ему как следует устроиться.

– Я, как и Елена, любил этого человека и любил его музыку, – сообщил он, раскладывая мокрые крылья у меня на пальцах.

И Протей начал напевать вместе со мной. У него выходило хрипловато, но зато чисто. И вдвоём мы звучали здорово, настоящий дуэт. А закончив, вместе рассмеялись.

– Прости, что опоздал, Нанди, – начал он, – но день выдался занятой. Долго летел, долго плыл в открытом море, однако я нашёл что искал, повидал кого хотел повидать. Так что всё не зря. Но ведь и ты сложа руки не сидела, верно?

И он пересказал мне, что я делала и где была, напомнив, что он не только летучая рыбка, но и вездесущий бог.

– И вот ты здесь, напеваешь Микиса Теодоракиса. Елене это понравилось бы, да ещё как! Я должен рассказать тебе о Елене и Теодоракисе. Они ведь, между прочим, были знакомы. Встретились однажды, после того как оба вышли из тюрьмы. Он был и есть её великий герой. Тебе же многое ведомо о героях, не так ли, Нанди? Ну так вот, этот человек, Микис Теодоракис, и есть для Елены герой современности.

– Елена сидела в тюрьме? – перебила я и тут же пожалела.

– Дойдёт и до этого, если будешь слушать. Или будешь перебивать?

Я сконфуженно замотала головой: не буду, не буду, продолжай, пожалуйста!

– Ты, возможно, об этом не знаешь. А я знаю. Все боги знают. Люди быстро забывают свою большую историю и свои маленькие истории, а это, разумеется, ведёт к тому, что они забывают сами себя и из раза в раз повторяют те же ошибки. Мы, боги, постоянно это наблюдаем. Как и у всех стран, у Греции были славные времена: с её философами и архитектурой, с её поэзией и пьесами. Но случались у неё и бесславные времена: с вторжениями, оккупацией, землетрясением, недугами и тиранией. В хорошие дни, в счастливые дни, в дни свободы люди об этом забывают. А вот боги помнят.

Спустя несколько лет после землетрясения, в шестьдесят седьмом году, Грецию постигла новая напасть, новая тирания. Она проникла в каждый уголок Греции, на все острова, и на Итаку тоже. Правда, на этот раз тираны не вторгались в Грецию. Они родились и выросли здесь. Они называли себя «полковниками». То были не чужеземные тираны, а свои, греческие. Как и все им подобные, они жаждали держать под контролем и мысли людей, и их жизни. Они запретили всё и вся, что им не нравилось, всех, кто был с ними не согласен. Они запретили демократию и упразднили в Греции свободу речи.

Итака в ту пору восставала из руин. Дома и церкви, школы и больницы – всё это возводилось заново на обломках. Дело шло медленно, людям приходилось тяжко. Остров не покидали голод и нищета. Многие, как тебе известно, предпочли уехать с Итаки, ведь она стала тягостным местом, островом без будущего: еды нет, денег нет, надежды нет. Многие жители Итаки по примеру Маноса и Ясона уплыли в Австралию.

Елена же оставалась в доме Алексиса, она заботилась о детях, нуждавшихся в крыше над головой, ухаживала за оливковыми деревьями, за своими пчёлами и курами, и за овцами, и за козами.

Как и многие на острове, Елена едва терпела «полковников», злилась на них, изо всех сил старалась жить своей жизнью и не замечать их дурацких деспотических правил. У неё вроде как семья – она сама это говорила, – и о семье надо заботиться. Люди на острове примерно так и рассуждали, надеясь, что всё однажды само наладится. Но ничего не налаживалось. Всё делалось хуже и хуже. «Полковники» начали запрещать разные книги и пьесы, великих греческих авторов, в том числе Еврипида и Софокла. Они указывали людям, как одеваться, и отменили букву дзета. Нет, правда, я не шучу! А потом они решили запретить музыку Микиса Теодоракиса и самого его посадили в тюрьму. Они постоянно сажали в тюрьму тех, кто им не нравился. Большие мастера были в этом деле.

И Елена, когда услышала о Теодоракисе, решила, что это уже, пожалуй, слишком. Это уже ни в какие ворота и надо что-то с этим делать, рассудила она. Она пошла, встала возле полицейского участка в Вати и пропела все мелодии Теодоракиса, какие помнила. А помнила она их все до единой, не только «танец Зорбы».

Собралась толпа. Вскоре там была уже добрая половина города, люди пели и танцевали вместе с Еленой. Но не все пели и танцевали. У «полковников» нашлись приспешники даже здесь, на Итаке. Полицейские арестовали Елену, увели её и отправили в лодке на большую землю. Три месяца она провела в тюрьме – в той же самой, где тогда сидел Микис Теодоракис. Там-то они и встретились, и это был настоящий звёздный час для Елены.

Потом режим «полковников» пал, ведь такова судьба всех тиранов, в конце концов восторжествовали свобода и демократия. Елена вернулась на Итаку, и её тут встречали как героиню. Это был настоящий триумф! Все пели песни о свободе, танцевали, пили и перебили целую гору посуды – за греками такое водится, когда они веселятся. Они не раз теряли свою свободу и знают, что свобода – это лучший повод для веселья.

Протей уже еле-еле шептал.

– Мне пора, – сказал он. – Богам тоже ведома усталость. И я не вернусь, Нанди. Мой труд завершён. Ты узнала то, что должна была узнать. И ты поступишь с этим, как захочешь поступить. Но не думай, что история завершилась. Отныне это твоя история. С этого самого места тебе предстоит продолжить рассказ. Так что ты уж постарайся, Нанди. И береги её.

Дальше меня можно было и не просить. Я сама понимала: момент настал. Я раскрыла ладони, и он взлетел. Упорхнул прочь, точно птица, а потом нырнул, сделавшись рыбой, и пропал. Но он не птица, и не рыба, и даже не летучая рыбка. Он – Протей, сын Посейдона и бог. А ещё он мой друг.

Он исчез, и я тут же вспомнила, что у меня накопилась к нему куча очень важных вопросов. Почему боги допускают, чтобы в мире творились всякие ужасы? Зачем так много печали? Зачем понадобилось, чтобы Алексиса убили? Почему не дать им с Еленой прожить счастливую мирную жизнь? И оставался один вопрос – самое важное из всего того, что мне так хотелось выяснить, – но задавать его было уже поздно. Точнее, я так думала, что поздно.

Его шёпот донёсся до меня издалека, через волны, как тихое бормотание. Как пение моря:

– Нет никаких ответов, Нанди, одни лишь вопросы. Мы, боги, живём бок о бок с вами, среди вас. Мы не вмешиваемся. Обычно не вмешиваемся – разве что мы сами того хотим.

Я приставила ладони рупором ко рту и во всё горло прокричала свой вопрос, обращаясь к морю:

– Протей! Протей! Если слышишь, ответь мне! Ты один сумеешь мне помочь. Ты сможешь вернуть тётю Элли домой целой и невредимой? Ты знаешь, как я по ней соскучилась. Пожалуйста, помоги ей вернуться! Пожалуйста, вмешайся в этот раз. Ты ведь уже вмешивался, ты помогал ей переплыть пролив. Тогда тебе самому так хотелось. Захоти и сейчас, Протей, пожалуйста, помоги ей! Пожалуйста, ради меня! Ты ведь сможешь?

Я стояла и ждала, и ждала, но в ответ лишь волны мягко шуршали по прибрежной гальке.

12 мая

Уже другая комната. Дом тёти Элли. Ночь

Всё случилось рано утром. Мария постучалась ко мне и велела спешить. Что-то стряслось, подумала я. Я слышала: Мария говорит сквозь слёзы. Мы торопливо шагали куда-то, а снаружи только-только занималась заря. Вокруг нас дремал предрассветный город. Но на подходе к гавани я разглядела огни – приближалось какое-то судно, довольно большое, может, даже целый паром.

Мария крепко держала меня за руку, но не таща за собой, а как бы успокаивая. Я это чувствовала. Я пыталась спросить, что же происходит, но она качала головой, отворачивалась и всхлипывала в платочек. Лодка пришвартовалась, и тут как раз подоспели мы. На берег начали сходить люди.

И я её увидела. Тётя Элли! Тётя Элли спускалась по трапу осторожными шагами. И она спускалась не одна! Тётя Элли несла маленькую девочку, а вторую девочку вела за руку.

Мария стиснула моё плечо.

– Докса ту Тео, – шептала она сквозь слёзы. – Докса ту Тео!

Я уже знала, как это переводится. Слава Богу. И я тоже принялась благодарить Бога и всех богов, но особенно Протея, по-гречески и по-английски.

Тётя Элли увидела меня и сразу же узнала, словно ждала, что я буду тут. И такая радость звучала в её голосе:

– Нанди! Нанди!

А я лишь махала в ответ. Говорить я не могла.

И вот она уже стоит рядом со мной – всё такая же старенькая, но не постаревшая, только ростом стала меньше с тех пор, как мы виделись в последний раз. И она знакомит меня с обеими малышками:

– Майя, это твоя новая сестричка, Нанди. Хала, вот познакомься, это Нанди, твоя сестричка. Майя и Хала из Сирии. И, девочки, Нанди – ваша старшая сестричка, она из Австралии.

С этими словами тётя Элли поставила Халу на землю, взяла в ладони моё лицо и крепко расцеловала в обе щеки и в лоб.

– Я знала, что однажды ты прилетишь, – сказала она. – И я знала, что сегодня ты будешь здесь. Не спрашивай, откуда я это знала: просто знала, и всё тут.

– Я тоже знала, – ответила я, с трудом выдавливая слова. – Кажется, я теперь по-настоящему попала домой, – сказала я.

– И Хала, и Майя, они тоже попали домой, – подхватила тётя Элли. – Домой, на Итаку. Вы все дома здесь, на Итаке, у нас с Алексисом.

И пока мы шли к дому Марии в первых лучах утреннего солнца, тётя Элли держала меня за руку и раскачивала её, совсем как в Мельбурне, когда я была маленькая и мы гуляли вдоль берега Ярры.

Нам никто не попался навстречу – час стоял слишком ранний. Хотя нет. В безмятежных водах гавани резвилась летучая рыбка – вот она выпрыгнула из моря раз, другой, третий, и так она мелькала перед нами, пока мы все не увидели её и не начали вслух восторгаться: и тётя Элли, и Мария, и даже Майя с Халой.

Ну и я, конечно. Я‐то больше всех. Он – бог своего слова.

Это не конец, а только начало

10 лет спустя

Давно я хотела записать всю эту историю. Времени мне потребовалось немало. Вы, наверное, скажете, что очень уж моя история невероятная. Впрочем, что скажете, то и скажете – это дело ваше. А я вам говорю вот что: меня привела на Итаку летучая рыбка. И потом я убедилась – хотя и до этого ни капельки не сомневалась, – что все рассказы Протея про тётю Элли – чистая правда. Все её подвиги, все события её выдающейся биографии получили подтверждение – и от Марии, и от других жителей острова. Жизнь тёти Элли – никакой не миф.

Сейчас я перечитываю свой дневник, который вела давным-давно, когда мне было семнадцать, и отчётливо понимаю: приезд сюда, к тёте Элли, стал в моей жизни переломным событием. Хотя в глубине души я и так верила, что всё предопределено, что такой мне выпал жребий – в общем, называйте это как хотите, – и что судьбу мою, как бы там ни было, устроили боги. Или, вернее, один-единственный бог – он же летучая рыбка.

Я осталась на Итаке жить вместе с тётей Элли. Стала старшей сестрой двум девочкам-беженкам, Майе и Хале. Они сироты, и их подобрали в море. Они крепко цеплялись за резиновую лодку, так их и нашли – поодаль от побережья греческого острова Лесбос, туда прибывает множество беженцев с турецкой стороны, и все они отчаянно нуждаются в доме, в спасении от войны и голода. У них ничего не было: ни дома, ни семьи, ни родины. Одни имена. А теперь у них есть и дом, и семья. Наша семья – это их семья. А остров Итака – это их дом.

Как выяснилось, тётя Элли, несмотря на возраст, время от времени плавала на Лесбос, в лагерь беженцев, и там ухаживала за детьми. Её самое глубокое убеждение состоит в том, что на свете нет ничего важнее, чем жизнь детей, что каждый ребёнок имеет право на семью, где его любят, что если ребёнок вдруг оказался никому не нужен в этом мире, то это глубоко, прямо-таки в корне неправильно. И она нашла Майю с Халой, которые были в этом мире одни-одинёшеньки. Они и стали для неё теми самыми детьми, что могли бы родиться у них с Алексисом. Так она сказала мне, хотя это было необязательно. Я и так всё понимала.

Они прибыли из города Аазаз на севере Сирии, этот город весь разбомбили. Отец девочек остался погребён под руинами их дома. Уцелевшая родня бежала от деревни к деревне через сельскую местность вокруг города Идлиба, наконец они пересекли турецкую границу и сели в автобус, чтобы ехать к побережью. Маму девочки потеряли: по пути на Лесбос случилось большое волнение, и лодка перевернулась.

Сколько они плыли, уцепившись за лодку, никто не знает. Когда девочек обнаружили, обе были едва живы. А потом они больше года провели в лагере для беженцев. Никто не хотел их забирать. Но тётя Элли захотела. Она хотела привезти их домой, на Итаку, чтобы они жили вместе с ней. Власти ей твердили, мол, куда вам дети, в вашем-то возрасте. Но она настаивала, говорила, что забота не ведает возраста. И в конце концов им пришлось уступить.

Мы отремонтировали дом Алексиса – друзья со всего острова нам помогали – и переехали туда. Провозились мы долго – слишком много там оказалось работы. Но зато это наш дом – и тёти Элли, и девочек, и мой. Мы выращиваем оливы, держим несколько овец и коз, а ещё разводим кур – Майя и Хала их просто обожают.

На каждую годовщину свадьбы тёти Элли мы снаряжаем целую флотилию судёнышек и плывём на Кефалонию – с нами все родственники и друзья, и у каждого в руках букет пурпурных гладиолусов. И по пути я думаю, как тётя Элли в ту лунную ночь, много лет назад, в дни немецкой оккупации пересекала этот пролив вплавь. И я восхищаюсь её поступком – и ею самой.

По прибытии мы усаживаемся в такси и едем в церковь, рядом с которой похоронен Алексис. Мы кладём гладиолусы на могилу, и на ней вырастает настоящая пурпурная гора, а потом мы на несколько минут оставляем тётю Элли, чтобы они с Алексисом побыли наедине. Вечером в доме Алексиса мы устраиваем праздник: там играет музыка, а мы поём, мы танцуем, и множество голосов подпевают музыке Микиса Теодоракиса из «Грека Зорбы».

Тётя Элли и сейчас крепкая, это, как мне кажется, от счастья – она счастлива быть здесь, вместе с Алексисом, счастлива, что её любят дети и родные, что все вокруг её любят. У неё по-прежнему нелады с письмом, и, поскольку глаза у неё слабеют, она предпочитает не сама читать, а слушать, как ей читают. И я ей читаю. Так же, как она когда-то читала мне. В историях, рассказанных её голосом, каждое слово наполнялось смыслом и жизнью – видно, этот голос и зародил во мне желание стать писательницей. Тётя Элли любит что-нибудь вспоминать, она постоянно и очень живо мне что-то рассказывает. Кажется, она передаёт мне свою память, чтобы та стала и моей памятью тоже. И это так замечательно.

Она по-прежнему купается на пляже Декса – каждый день после обеда, и зимой, и летом. Хала, Майя и я, мы вместе собираем мусор на пляже, иногда и тётя Элли к нам присоединяется, но в последнее время ей стало трудновато наклоняться. И когда мы приходим вместе с ней и девочками на берег искупаться, я нет-нет да и поглядываю: не мелькнёт ли летучая рыбка. Но она не мелькает.

Буквально вчера мы праздновали девяносто восьмой день рождения тёти Элли, и она надела тот самый сине-жёлтый шарф, который я связала ей в Австралии и привезла сюда в рюкзаке, чтобы вручить в подарок. Мы поставили её любимую музыку Теодоракиса, а она смотрела, как мы танцуем, и двум греческо-сирийским девочкам это ужасно нравилось, да и мне тоже. А уж когда она сама встала и чуть качнулась под музыку в своём сине-жёлтом шарфе, кругом поднялся восторженный гвалт, да такой, что слышно было, надо думать, в самой Австралии.

После праздника я медленно ввела её за руку в дом. Она уже давно примолкла и выглядела уставшей. Но вдруг она остановилась и обернулась ко мне. Сейчас будет история, сообразила я.

– Нанди, – заговорила тётя Элли. – Есть кое-что, о чём я как будто тебе не рассказывала. Но это не идёт у меня из головы, надо бы рассказать. Это случилось в море, по пути домой, когда я везла с собой девочек, – много лет назад, помнишь? Как раз тем вечером, накануне нашей встречи в гавани. Тогда разыгрался неслыханный шторм. Небеса над нашим кораблём все почернели, ветер ревел. Хуже шторма я не видывала, волны вздымались выше домов. Нас швыряло как пробку. И я думала, что мы потонем. Все так думали. Я крепко держала девочек и молилась. Никогда в своей жизни не молилась я так истово. И потом всё вдруг закончилось – так же внезапно, как и началось. Словно бы боги позаботились о нас. И я так рада, что они были с нами, ведь иначе я бы тебя никогда больше не увидела. А ты мне очень дорога, Нанди. И уж, наверное, богам это известно. Я хотела, чтобы ты знала.

А я-то гадала все эти годы: правда ли Протей помог тёте Элли добраться до дома? Выходит, что правда помог, и теперь я в этом убедилась.

А что до меня, то, когда я не крашу стены, не чиню какие-нибудь краны, не вожусь с водопроводом, я воспитываю Майю и Халу, отвожу их в школу, играю с ними. Читаю им книжки, кормлю их, а ещё я ухаживаю за оливковыми деревьями, за курами, за пчёлами, за грядками и за козами. Летними вечерами, когда с моря тянет прохладой, я сажусь с тётей Элли, смотрю на нашу Долину Колокольчиков, слушаю позвякивание – это овцы и козы щиплют траву на склоне холма – и вспоминаю. Вспоминаю её историю и свою историю. Ведь это уже одна история.

Я поднимаюсь к себе в комнату, а там меня ждут светящийся глобус, и фигурка Одиссея, и серебристый дельфин. Я по-прежнему храню их как самые драгоценные сокровища. Но я обзавелась ещё одним героем, ничуть не хуже Одиссея. Или правильнее сказать – героиней? Хотя зови я её хоть героем, хоть героиней – ей бы не понравилось.

Я много рисую, и началось это с тех самых пурпурных гладиолусов. Ну и вдобавок, как вы уже поняли, я пишу книжки для детей – маленьких и больших. Иногда я их сама иллюстрирую. Так что с книжками, да картинками, да со всеми прочими делами мало-помалу наскребается достаточно, чтобы я могла выписывать сюда маму с папой – они каждое лето прилетают из Австралии и гостят два-три месяца. Останавливаются они у нас, в доме Алексиса, места тут много. Они уже узнали всю историю тёти Элли, но с ней самой они эту историю не обсуждают. Тётя Элли знает, что мы знаем, а мы знаем, что она знает. И мы также знаем, что ей лучше, если мы об этом помалкиваем. Вот мы и помалкиваем.

Прямо сейчас мама с папой гостят у нас. Почти каждый день мы все вместе ходим купаться на пляж Декса, и тётя Элли тоже – в своём чёрном платье и чёрном платке. Иногда она прохаживается по пляжу и подбирает выброшенный на берег пластик. В прохладные дни она усаживается на берегу в моём сине-жёлтом шарфе и наблюдает, как Майя и Хала ныряют с пирса с визгами и воплями, все такие жизнерадостные. Они обожают нырять и высматривать чёрных рыбёшек.

Сегодня я подождала, пока все уйдут, а сама осталась на берегу. Мне нравится бывать тут в тишине и уединении. Я прошла, как иногда делаю, вдоль пирса до конца и уселась там: бултыхала ногами в воде и вспоминала. И ждала: не появится ли он. Я всегда жду. Но он не появился. И до этого ни разу не появлялся. Зато там были чёрные рыбёшки, они пощипывали меня за пальцы. Но не кусались. Никогда я не была так счастлива.

Я живу в лучшем из миров.

Докса ту Тео.

Майкл МорпургоПарили рыбы в вышине