Дэниел Абрахам

Кинжал и монета. Книга 3. Закон тирана

Daniel Abraham

THE TYRANT’S LAW

Copyright © Daniel Abraham, 2013

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

All rights reserved

© Daniel Abraham, 2013

© И. В. Майгурова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Пролог

Миллон из клана Мюрро

Миллон поскользнулся во мраке и рухнул на одно колено. Прибрежные камни впились в кожу, сквозь штаны проступила кровь. Шедший впереди старый рыбак по имени Кирот остановился и поднял над головой фонарь, седые брови вопросительно дернулись – мол, идешь или будешь тут торчать? Севернее морской прибой грохотал обломками льдин, на юге ждала окутанная тьмой родная деревушка. Миллон с усилием поднялся. Подумаешь, кровь. Не впервой. Кирот кивнул и вновь пустился в долгий и трудный путь вдоль берега.

Звуки шагов на фоне мерно накатывающего прибоя напоминали замысловатый ритмический узор брачного танца. Миллон почти вживую слышал дрожащие трели скрипок и перестук ракушечных барабанов. Он припомнил разговоры о том, что из тринадцати человеческих рас хаавирки более всех восприимчивы к музыке, правда на его памяти так утверждали лишь сами хаавирки. Из глубин мелодии возник женский голос, взметнулся руладами и в чувственном порыве прильнул к струнным переливам. Наваждение, понял Миллон. Отец говорил – то голос моря. Миллон прежде слышал такое и с лодки в предрассветных сумерках, и на берегу после изматывающего дня в холодных северных водах: иногда музыка, иногда голоса – то в мирной беседе, то в споре. Кое-кто из дряхлых стариков или зеленых юнцов иной раз объявлял пение настоящим – дескать, это утопленцы взывают к хаавиркам как к родственной человеческой расе. Отец Миллона только отмахивался: чушь. Голоса – плод воображения, взыгрывающего от грохота льда и волн. Миллон тоже так считал.

Берег здесь был неприветлив. Скалы, каменистая отмель. Тяжелые зеленые крабы, снежно-серые чайки. Ночи порой радовали золотисто-зелеными сполохами полярного сияния, однако сейчас небо затянули низкие темные облака, в воздухе веяло близящимся снегопадом. Сквозь клочья облаков временами проглядывала луна, бросала луч на мужчин и вновь скрывалась. Впрочем, нет. Мужчина здесь был только один, второй лишь готовился им стать. Утро Миллон встретил еще мальчиком, уснет уже мужчиной, а сейчас он в опасном промежутке между двумя состояниями – ни то ни другое. Потому-то он и идет сейчас по этому берегу.

Он знал, что от фонаря Кирота лучше отвернуться, иначе будет слепить глаза. Надо смотреть в сторону – так виднее в темноте. Однако взгляд невольно устремлялся к огню, и у Миллона не хватало воли его отводить. В каждой из рыбацких деревушек, сотнями усеявших берег Халлскара, был свой клан, свой ритуал, свои тайны, символы и священнодействия. Между иными кланами царила кровавая вражда, причины которой забылись поколения назад. Мужчины из клана Водман, с красно-синими татуировками на лицах, упорно топили корабли зеленоликих членов клана Лю’с, а те жгли солильни Водманов, пока более старший клан из Руккьюпала не заставил всех примириться. В одних кланах мальчик считался мужчиной лишь после того, как проведет месяц в море на собственноручно изготовленной лодке. В других испытуемым полагалось поститься до тех пор, пока не сойдет весь подкожный жир, традиционный для хаавирков, и истончившаяся кожа не повиснет складками. Для Миллона и всех мальчиков клана Мюрро существовал специальный обряд посвящения. Вечер песен и уютной ласки, последняя ночевка на женской половине дома, следом с рассвета до заката – ритуальные поединки и побои, от которых у Миллона теперь болела спина и подрагивали ослабшие колени.

А затем – тайное посвящение, о сути которого не слышали мальчики и никогда не говорили мужчины. Даже сейчас Миллон знал лишь то, что ради этого нужно самой долгой ночью в году куда-то брести по берегу во время отлива.

Кирот, хмыкнув, шагнул левее. Миллон затуманенным умом не сообразил зачем, пока сам не наступил в полузамерзшую лужу между скальными выступами. Люди других рас – первокровные, тралгуты, йеммуты и даже куртадамы с их лоснящимся от жира мехом – в такую ночь, промочив ноги, рисковали бы погибнуть от холода. Однако драконы создали хаавирков для жизни на севере, поэтому Миллон лишь скривился – подумаешь, незадача. Сегодня сплошь незадачи, день такой.

Кирот шумно вздохнул, остановился и вытащил из шляпы костяную курительную трубку. Набив ее табаком, он зажал чубук между потемневшими от гнили зубами, склонился к огню фонаря и всосал дым, как младенец – материнское молоко. Во взгляде, который он бросил на Миллона, была торжественность: дорога кончилась, пришли. Старый рыбак протянул трубку Миллону. У того мелькнула мысль, не стоит ли напоказ закашляться от дыма? Мальчикам табак не полагался, однако почти все ухитрялись время от времени стащить щепотку-другую у отца или старшего брата. Миллон, припав к нагретой трубке, втянул в себя дым; угли засветились во тьме, как глаза дартина. По улыбке Кирота он понял, что все сделал верно.

– А теперь слушай, – бросил Кирот; при звуке живого голоса, доносящегося не изнутри головы, Миллон вздрогнул. – Из всех хаавирков только наш клан знает великую тайну, главную в целом свете. Слышишь? Есть такая штука, которую знаем мы одни.

– Ну, – отозвался Миллон.

– Помнишь Йосена, сына Кхола?

Миллон кивнул.

– Его не сетями утащило, – продолжал Кирот. – Он болтал о тайне с кем не надо. О той самой тайне, что ты сейчас узнаешь. Йосена прикончил его собственный отец. И твой тебя прикончит, коли станешь болтать о мужских секретах. Что здесь узнаешь – никому знать не дано, кроме мужчин нашего клана. Понял?

Миллон вновь кивнул.

– Вслух говори, – велел Кирот. – Чтоб уж без недомолвок.

От теплого дыма в голове успело проясниться, чуть стихла боль в теле. Миллон затянулся еще раз и выпустил дым через ноздри. В берег ударила мощная волна, выбросила на камни кинжальные обломки льда и отхлынула обратно во мглу.

– Если проболтаюсь о том, что сейчас узнаю, то мне не жить.

– И никто не дознается до причин, – добавил Кирот. – Ни родная мать, ни твои собственные жены – коли они у тебя будут. Несчастный случай, вот и все.

– Ясно, – выдохнул Миллон.

Кирот расправил широкие плечи, в хребте хрустнуло – будто переломилось несколько хворостин.

– Ты ведь знаешь, как пробуждаются от сна? – спросил он. – Спишь себе и видишь, как пьешь козье молоко с покойной тетушкой, или еще какую чушь. Потом очнешься – и вся картинка растаяла. А если заснул уставшим или, может, в дреме услышал издали собачий лай и не совсем проснулся – то бывает, что видишь сразу и сон, и явь. Сны-то потом исчезнут: они только видимость, мельтешение в мозгу. Когда утром встаешь и берешься за дело – не всякий раз и вспомнишь, что там ночью пригрезилось.

Миллон еще раз припал к трубке. Колени дрожали меньше, спину ломило больше. До него вдруг дошло, что Кирот почему-то смотрит раздраженно. Миллон мотнул головой.

– Спрашиваю снова, не отвлекайся. Знаешь ли ты, каково это – пробуждаться от глубокого сна?

– Знаю.

– Ну вот. В этом сне, который растает, помещается целый мир. Мы с тобой, море с небом. Все что ни есть. Это все снится драконам. И если проснется последний дракон – нам крышка. Все, что происходило за все времена, разом сгинет. Будто не было.

Кирот говорил небрежно, словно рассуждал с дружками о погоде или будущем улове. Миллон ждал разъяснения притчи. Вновь ударилась о берег волна, загрохотали камни и льдины. В тусклых лучах фонаря лицо Кирота показалось ему сконфуженным.

– Ну ладно, – буркнул старый рыбак, поворачиваясь спиной к морю. – Чего время тянуть. Пошли.

Миллон подумал было, что уже пора возвращаться в деревню, и его, уставшего до полубеспамятства, переполнила радость пополам с разочарованием. Однако Кирот повел его не к притихшим в темноте домам, а к скалам. Веками напролет здешние приливы подтачивали береговой камень, смывали в море грунт и обнажали остов мира. Скалы пестрели тоннелями и пещерами – сгустками тьмы на фоне тьмы. К одному из таких и направлялся Кирот, по-прежнему держа в руке качающийся фонарь. Миллон лишь порадовался тому, что старый рыбак не забрал у него трубку.

Пол пещеры, слегка покатый, лежал ниже полной воды. Ноги вязли в принесенных морем водорослях и древесных обломках, среди которых наверняка прятались крабы и ледовые змеи. В стылом воздухе пахло соленой водой и гнилью. Кирот вздернул фонарь повыше, бормотнул что-то под нос и побрел вперед, в самую темень. Миллон не отставал. Пещера, все углубляясь, за поворотом превратилась в тоннель; под ногами теперь вместо бурой и темно-серой гальки лежал гладкий, почти блестящий зеленый камень. Миллон однажды видел нож из драконьего нефрита, прочного и не теряющего остроту – по виду такого же. По камню тянулась черная полоса – граница, до которой доходит прилив. Миллону смутно казалось, что они не успели бы зайти так высоко, но при затуманенной голове часть пути по тоннелю могла и не запомниться. Скорее всего, табак в Киротовой трубке был не без примесей.

– Пришли, – шепнул Кирот. – Главное – не шуми.

Он протянул Миллону фонарь. В хмуром лице старого рыбака отразилось замешательство и чуть ли не страх, и Миллону, несмотря на всю усталость и боль, стало слегка не по себе. Он взял фонарь. Кирот мотнул головой, побуждая Миллона идти дальше, забрал у него трубку и опустился на корточки, словно собираясь просидеть в темноте целую вечность. Миллон зашагал вперед.

Оканчивался тоннель просторным залом. Миллон много раз бывал в соляных пещерах – природных углублениях, где мягкую породу размыло так, что обнажилась плоть мира. Однажды он даже нашел заброшенное логово контрабандистов с ржавыми остатками клинков и осколками глиняных сосудов. Здешнее подземелье не имело с теми пещерами ничего общего. Ярко-зеленые отвесные стены казались выправленными по линейке, от вырезанных на них черных линий шли мурашки по коже. Железные подфакельники, некогда торчавшие из стен, давным-давно съела ржавчина, остались лишь черные потеки. А перед Миллоном, в самой середине пространства, стоял дракон – громадное, размером больше среднего дома, изваяние. Закрытые глаза, каждый крупнее головы Миллона. Широкие когти, под любым можно укрыться так, что никто не найдет. Огромные крылья, сложенные по бокам.

Миллон не сразу заметил, что по лицу текут слезы. Ни величественная красота статуи, ни внушаемый ею леденящий ужас не поддавались описанию. Он тихо выругался; рядом с драконом слова прозвучали почти молитвой. С трепещущим сердцем он протянул руку и коснулся ладонью широких чешуек.

Камень. Холодный, мертвый камень.

Он слышал, что в больших городах есть диковины – и древние изображения драконов, сделанные еще с живой натуры, и отпечатки массивных когтей, и удивительные бестиарии, и загадочные башни. Слышал и об огромных таинственных кораблях, брезживших перед рыбаками в морозном тумане и никогда не подходивших к берегам. Мир полнился рассказами о чудесах, но самих чудес Миллон никогда не видел. До нынешнего дня.

Он сел на жесткий холодный пол – усталые ноги плохо держали. По щекам катились горячие слезы, которых Миллон не стыдился. В груди разливалось жаркое пламя при мысли о том, что теперь он посвящен в тайну. Более того – он наконец стал мужчиной. Он аредставил себе, как юный черноволосый Кирот, без единой морщины на лице, десятки лет назад сидел на этом же месте. И отец Миллона, и старшие братья. Всю жизнь они свято хранили секрет, и никакие узы дружбы, привязанности или верности не могли этого нарушить. Сегодня к ним присоединился и Миллон. Теперь он знает то же, что и они. Он уже не ребенок, а мужчина клана Мюрро. И явленную ему тайну, разумеется, будет хранить до могилы.

Огонек фонаря дрогнул, запахло масляным чадом. Оказаться в храме без света и пробираться к Кироту ощупью в непроглядной черноте – не дело. Миллон поднялся на ноги, но что-то мешало ему просто так уйти. Тянуло как-то подытожить увиденное, обозначить свою причастность.

– Я сохраню эту тайну, – разнесся под сводами пещеры его высокий голос. – Никому не скажу.

Ему почудилось, будто от каменной статуи в ответ исходит безмолвное одобрение, почти благодарность. Обман чувств, конечно. Как голос моря. Впрочем, Миллону было безразлично: этот миг в тиши пещеры, когда за спиной морской простор, а перед глазами дракон, все равно запомнится ему навсегда.

Внезапно откуда-то нахлынул звук, как грохот гигантской волны, и Миллон осел на землю. Массивное изваяние дрогнуло, по широкому боку прошла рябь, посыпалась пыль с чешуи. Статуя повела когтями, подняла голову – огромная пасть раскрылась в широком зевке. Внутри мелькнула черная влажная поверхность; горячее дыхание, от которого веяло запахом масла, разнеслось по воздуху, как винные пары. Массивная голова опустилась, легла на сложенные когти и вновь застыла в неподвижности. Миллон услышал тонкий смешок, больше похожий на нервное девчоночье хихиканье, и понял, что смеется он сам.

Крепкая мозолистая рука вцепилась ему в волосы и потащила назад, другая накрыла рот, заглушая рвущийся наружу визг. Кирот раздраженно сгреб еще горящий фонарь и вытолкал Миллона обратно в тоннель. На обратном пути постепенно стены скруглились и стали обычными каменными, вновь послышался рокот моря и треск льдин, гонимых волнами. Выйдя на каменистый берег, Кирот остановился и поднял фонарь.

– Сказано же тебе – если дракон проснется, мир сгинет! – прошипел старый рыбак. – Сказано – не шуметь! А ты?!

– Я нечаянно.

Кирот раздраженно сплюнул.

– Миллон, сын Гитана из клана Мюрро! – бросил он с нескрываемым презрением. – Я ныне свидетельствую, что ты стал мужчиной. Да не больно-то о себе воображай.

Клара Аннализа Каллиам, бывшая баронесса Остерлингских Урочищ

Клара проснулась под звуки знакомой перепалки за окном. В тесной комнате постоялого двора царил ночной мрак, еще не превращенный рассветными лучами в серые сумерки. Промасленный пергамент, закрывающий окно вместо стекла, пропускал внутрь не так уж много света и почти не спасал от холода. Клара подтянула к подбородку шерстяные одеяла и вжалась в тонкий тюфяк. Муж с женой обрушивали друг на друга привычные обвинения. Он – пропойца и старая развалина с мозгами неразумного малолетки. Она – стерва, высасывающая из мужа всю кровь и не дающая спокойно вздохнуть. Он шляется по девкам. Она каждый заработанный им грош сует своему братцу. Все тот же набор супружеских упреков – обыденный, скучный, безрадостный. А печальнее всего, думала Клара, что эти двое не могут разглядеть любовь, поверх которой громоздят свои обиды. Не станешь ведь оглашать улицу криками и рыданиями, если человек тебе безразличен. Какими бы глазами они на нее смотрели, случись ей подойти к этим людям и объяснить, как им повезло, что они вместе?

Наконец она встала; в яснеющем сумраке комнаты было видно, как от зимнего холода выдыхаемая влага превращается в облачка. Клара поспешно натянула на себя сорочку и прочее белье и надела платье с корсетом, застегивающимся на боку и позволяющим обходиться без служанки. При других обстоятельствах она носила бы траур, но, когда твоего мужа как государственного изменника убивает лорд-регент, правила слегка меняются. Приходилось довольствоваться повязанной вокруг запястья лентой, которую легко прикрыть рукавом. Клара знала, что лента на месте, и этого вполне хватало.

В прибавляющемся утреннем свете бывшая баронесса умылась и привела в порядок волосы. С улицы теперь доносился грохот телег, слышались крики возчиков, где-то раздавался собачий лай. Звуки зимнего Кемниполя. Доусон терпеть не мог наведываться в столицу среди зимы – «по зимним делам», как он это презрительно называл. Вельможа его ранга обычно проводил зимние месяцы в собственном поместье или присоединялся к королевской охоте. Теперь, правда, не было и поместья: лорд-регент Гедер Паллиако конфисковал земли в пользу короны и позже, вероятно, выдаст их кому-нибудь в качестве награды. Баронесса же располагала лишь скудными средствами, которые с трудом добывали для нее двое младших сыновей. Старший сын, Барриат, обретался неведомо где, а родная дочь Клары изо всех сил прикрывалась именем мужа и молилась, чтобы при дворе забыли, что ее девичья фамилия Каллиам.

В общей комнате Клару ждал у огня Винсен Коу. Он по-прежнему носил кожаные одежды егеря, хотя никакой охоты в городе не предвиделось, да и господина, которому он служил, не было в живых. Смешная любовь к баронессе, в которой он не раз признавался, читалась в его сияющем взгляде и в нерешительности при виде Клары. По светскому счету, разумеется, такие чувства были ниже достоинства баронессы, но они ей льстили, и Клара, вопреки себе, находила их милыми.

– Я приберег для вас миску овсянки на завтрак, – сообщил Винсен. – И чай скоро заварится.

– Благодарю, – ответила Клара, садясь у небольшой железной печки.

– Позволено ли мне сегодня сопровождать вас, миледи?

Этот вопрос Винсен задавал каждый день – как ребенок, испрашивающий разрешения у любимого учителя.

– Не откажусь, спасибо, – ответила Клара, как часто бывало. Часто, но не всегда. – У меня сегодня несколько дел.

– Слушаюсь, миледи.

Винсен не думал спрашивать, что у нее за дела, – он и без того знал.

Клара собиралась низложить власть и, если получится, уничтожить Гедера Паллиако.

Она пока не имела точного плана действий, однако вся ее жизнь прошла при дворе, где она множество раз наблюдала закулисные кампании, призванные кого-нибудь скомпрометировать или устранить. Никаких секретных навыков для этого не требовалось: завязывай знакомства, болтай о пустяках и внимательно слушай все, что тебе рассказывают. Дамы, которым не удавалось преуспеть в интригах, обычно были нетерпеливы – то они слишком навязывали другим свое мнение, то чересчур рьяно раздували скандал без должных оснований. Создавать поводы искусственно – дело ненадежное, лучше использовать те, которые сами подворачиваются. Главное их не упустить.

Как и в большинство предыдущих дней, сегодня Клара первым делом остановилась у хлебной лавки на западном краю Разлома. Лавкой владел один из немногих йеммутов, обосновавшихся в Кемниполе, – плотный, широкий в кости, с выступающими из нижней челюсти бивнями, украшенными резьбой с изображением племенных символов Кешета. И хотя по виду он напоминал диковину с экзотической выставки, речь его звучала чисто и естественно.

– А! Королева голубей! Входите, входите.

Клара улыбнулась, хотя про себя считала прозвище, придуманное для нее йеммутом, несколько бесцеремонным.

– Как поживаете нынче, Мелиан? Надеюсь, ваша жена выздоравливает.

– Ей уже лучше, миледи, – ответил лавочник, вытаскивая из-за прилавка холщовый мешок с черствыми булочками и небольшими буханками вчерашнего хлеба. – Я ей скажу, что вы спрашивали.

Деньги, получаемые Кларой от сыновей, позволяли существовать сносно, но без излишеств. Средств хватало бы и на большее, реши Клара тратить их иначе. Запах свежего хлеба в лавке каждый раз казался невероятно соблазнительным – густой, насыщенный, сладкий от патоки и пряный от запеченных орехов. Она положила на прилавок две монеты, лавочник смахнул их в широкую ладонь.

– Голуби сегодня вновь наедятся досыта, – ухмыльнулся он, обнажая рядом с узорчатыми бивнями редко поставленные зубы, пожелтевшие от времени и от кофе.

– Может, в этот раз они ответят благодарностью, – ответила с улыбкой Клара.

Винсен, уже подхвативший мешок, открыл перед ней дверь.

На улицах белел старый лед, перемежающийся с черной грязью. Из низких облаков сыпались смерзшиеся капли дождя размером с младенческий зубик – ни снег, ни град. В воздухе пахло влагой и холодом. Придворные проводили зиму вдали от столицы, однако улицы здесь полнились людьми почти как раньше. Минувший год принес немалые тяготы. После короткой победоносной войны с Астерилхолдом грянул ужасающий, обреченный на поражение мятеж в стенах столицы. Теперь Кемниполь восстанавливали – это было заметно даже на улицах. Огромные бревна везли телегами к северной части города, где при смуте жгли особняки аристократов. Гранитные и мраморные плиты доставляли к дворцам, стены и фасады которых стояли разбитыми или покоробленными от огня. И арестантов по-прежнему сгоняли собирать с улиц остатки баррикад, обломки карет и иногда трупы бедняков – и сбрасывать их с мостов в глубокую свалку на дне Разлома. Прежний город исчез. Суетливый, как разворошенный муравейник, Кемниполь изо всех сил пытался найти себе новое обличье. Кларе не очень хотелось думать какое.

Из всех столичных мостов, пересекающих Разлом, Арестантский мост был самым южным и самым старым. Конструкция его не несла никаких следов вычурности; массивные бревна старинных деревьев, пошедших на его строительство, покрывала темная смола, оберегающая древесину от насекомых, а значит, от разрушения. На ветру огромный мост скрипел, как корабль в океане. Городские арестанты размещались в подвешенных под ним клетках, удерживаемых над пропастью мощными железными цепями и толстыми ремнями из плетеной кожи. Сейчас, как и обычно по утрам, теснящиеся на мосту друзья и родные пытались спустить в клетки продукты и питье, без чего узникам не дожить до освобождения. Арестантам без семьи, которым жена или ребенок не приносили бы ежедневно воду и хлеб, даже недельное заключение грозило смертью. Власть не заботилась о преступниках. Клара слышала, что в общинах воров и убийц собирали взносы, как в обычных крупных союзах, для прокорма собратьев, попавших в руки судей-магистратов. На мосту она даже видела личностей, вполне годящихся быть членами таких общин. Впрочем, по большей части узников навещали члены семьи. Грязные, понурые женщины, спускающие в клетку корзину на бечевке. Мужчины без надежды в глазах, бросающие куски сыра в открытые ладони жен и любовниц. Ходили рассказы, что временами кто-нибудь из пришедших перегибался чересчур, и тогда узники в ужасе наблюдали, как их спаситель летел в пропасть, разверстую далеко внизу.

Бывали здесь и другие личности. Мальчишки, приходящие помочиться с моста или забросать арестантов дохлыми крысами и гнилыми фруктами. Городская стража их не останавливала, даже поощряла. О тех из них, кто оступался и падал в пропасть, тоже ходили рассказы, далеко не такие трагичные.

Клара прошла от одного края моста до другого, мало-помалу опустошая мешок. Вот Шалер, жена карманника, принимает из ее рук вчерашнюю булочку для полузамерзшего мужа. Вот тралгут Кассиан, с посиневшими от холода кончиками ушей, пришел навестить посаженного в клетку отца. Вот Беррин, чья сестра арестована за неуплату налогов. Вот Таракли, его сын убил соседскую собаку. Каждому Клара давала еды, с каждым останавливалась поговорить, спросить имя и послушать рассказ о невзгодах, тронуть за руку или за плечо. Она приходила сюда посланницей милосердия, которая наблюдает без осуждения и сочувствует без унижающей жалости.

И незаметно для этих людей Клара делала их своими союзниками.

Когда мешок опустел, Винсен сложил его и сунул за пояс. Они с Кларой направились к восточному концу моста и затем свернули на север, к Кингшпилю. Улицы мало-помалу становились более широкими, здания – более затейливыми. Вскоре вокруг Клары с Винсеном замелькали дома богатых, затем особняки высокородных. Улицы, вычищенные слугами, сверкали черным камнем – ни конского навоза, ни застарелого льда. Телеги рабочего люда уступали дорогу каретам и паланкинам. Здания имели по три или четыре этажа, вокруг особняков были сады и лужайки с голыми деревьями и бурыми живыми изгородями. Почти всю жизнь Клара жила на таких же улицах, ездила в карете по таким же мостовым и принимала это как должное. Всего лишь несколько месяцев назад она была баронессой Остерлингских Урочищ и женой верховного маршала – однако сейчас ей казалось, что она попала в чужую страну. Когда Клара остановилась купить в лавке три мясных пирога и бурдюк разбавленного вина, продавщица притворилась, что видит ее впервые.

Выйдя из лавки, Клара свернула на восток. По северной дороге было бы быстрее, но там стоял храм паучьей богини, веру в которую Гедер Паллиако притащил из Кешета, и Кларе совсем не хотелось лишний раз увидеть багряное шелковое знамя с восьмичастной эмблемой. Именно вмешательство жрецов в государственные дела и подтолкнуло Доусона к действиям, из-за которых пошла прахом вся жизнь Клары.

Первый крик – то ли ярость, то ли удовольствие при виде старого приятеля, то ли понукание лошадей. Второй – несомненно, крик боли. Клара с Винсеном переглянулись и без слов свернули в боковую улочку, в конце которой, на небольшой площади перед домом, собрался народ. Винсен шел впереди, раздвигая толпу плечом мягко, но решительно. Клара, стараясь не отставать, держалась за его руку, чтобы толпа их не разделила. Наконец они протиснулись вперед – впрочем, лучше бы им было не спешить.

Юная тимзинка, по одежде явно из прислуги, сжавшись, сидела на обочине. Темные хитиновые чешуйки, покрывающие тело, казались темнее из-за крови. Стоящий за ее спиной стражник в золоченом доспехе, какие носит личная охрана лорда-регента, поднял дубинку и нанес очередной удар. Рядом, в бурых одеждах, стоял жрец. Клара оглядела зрителей: несколько бледных, искаженных ужасом лиц посреди возбужденной толпы, жадной до зрелищ.

– Мы ничем не поможем, миледи, – шепнул ей на ухо Винсен Коу. – Если вмешаться, только навредим. Лучше уйти.

«Ответь им! – беззвучно воззвала Клара к тимзинке. – Скажи им то, о чем спрашивают!»

Однако стражник не задавал вопросов, жрец глядел бесстрастно. Клара, стиснув зубы до боли, развернулась и стала пробираться сквозь толпу обратно, на этот раз без помощи Винсена. Оказавшись вновь на главной улице, она обнаружила, что ноги дрожат при каждом шаге.

– Мне только кажется? Или вправду такое случается все чаще? – спросила она.

– Это ведь тимзины, миледи. Считается, что нынешние беды – их вина.

– Неправда! – заявила Клара с безжалостным смешком. – Доусону действовать по указке чужеземцев – все равно что подчиняться собственным псам.

– Мм.

– В чем дело?

– Да так. Просто вы говорите о чужеземцах, миледи. Та девушка на площади, скорее всего, родилась антейской подданной. Тимзинов в Кемниполе немного, и они держатся неприметно, но тем не менее они антейцы.

– Вы же понимаете, о чем я.

– Да, миледи.

Клара осознавала, что лучше умолкнуть – пусть бы негодование, не расплескавшись, ушло внутрь и превратилось в решимость. По улицам, ставшим ей чужими, она собиралась пройти с высоко поднятой головой, не произнеся ни звука. Слова вырвались против ее воли – тихо, хрипло, безрадостно.

– Что с нами происходит? Симеона нет. Доусона нет. Что сталось с моей страной?

Винсен негромко хмыкнул – то ли вздох, то ли стон. Если собственные слова стали для Клары неожиданностью, то уж на ответ она и вовсе не надеялась.

– В Остерлингских Урочищах у нас был пес. – В голосе Винсена, мягком и тихом, сквозила горечь. – Отличный охотник с хорошим нюхом. На королевской охоте вел всю свору. Да только однажды олень вздел его на рога – подцепил под брюхо и поднял в воздух. Рану-то мы зашили, оставили пса отлежаться. Он выжил, но после этого сгрыз себя заживо. Начал с лап – попросту рвал их зубами до крови. Чего только мы не делали! Покрывали его повязками, мазали лапы горьким бальзамом. Держали в наморднике, чтобы лапы успели зажить. Он не утерял охотничьего нюха, был по-прежнему дружелюбным, но постоянно себя грыз. Видимо, потрясение так подействовало. Такое случается.

– Вы думаете, со страной сейчас происходит то же? Империя так изранена, что сгрызает себя до смерти?

– Да, – ответил молодой егерь так, будто на миг сделался старше.

– А я тогда кто? Зубы или горький бальзам?

– Скорее намордник, – усмехнулся Винсен немного лукаво. – Только пока неизвестно, как его нацепить.

Они прошли мимо небольшого особняка лорда Скестинина. Ставни закрыты на зиму, с крыши свисают длинные, как мечи, сосульки. Джорей и Сабига – младший сын Клары и его жена – на нынешнюю зиму присоединились к королевской охоте, лорд Скестинин остался при флоте на севере. Сколько бы ни скучала Клара по сыну, она не страдала наивностью и понимала, что Джорею сейчас гораздо полезнее заработать собственную репутацию, не омраченную родительским именем: если Джорей утратит расположение Гедера Паллиако, никакое благородство крови его не спасет. Слишком уж переменился Кемниполь.

Позади домов и особняков высился каменный Кингшпиль, темный на фоне зимнего неба; вьющаяся вокруг него стая голубей казалась невесомой и почти сливалась с падающим снегом. Клара остановилась, пропуская очередную карету. Щеки ныли от холода.

Наконец она добралась до палаток строителей; пироги успели остыть, но Клару это не очень волновало. Здешние развалины некогда были конюшнями и рыночными постройками – все сгорело в первую ночь неудавшегося мятежа. Обугленные деревянные столбы успели убрать, землю выровняли, теперь рабочие мостили камнем землю и ставили новые опоры. Тут и там высились колонны белого кирпича, каждая толщиной с двух мужчин и высотой в три человеческих роста, с дощатыми помостами по бокам. Рядом сновали рабочие в шерстяных и кожаных одеждах, катили тачки с известью и брусьями. Грубые слова, неграмотная речь – такая же, как в помещениях для прислуги в бывшем доме Клары. Нужное лицо она увидела в толпе почти сразу.

– Бенет! Вот ты где. Я тебя повсюду ищу!

– Л-леди Каллиам! – воскликнул парень.

Когда-то он был младшим садовником и пропалывал сорняки на ее клумбах. Теперь его руки покрылись мозолями, а лицо побледнело от недоедания и покрылось кирпичной пылью.

– Твоя тетушка обмолвилась, что ты пошел сюда на заработки. Да только деньги наверняка заплатят только после того, как сделаешь работу. Я и решила принести тебе перекусить. Ты ведь не против?

Винсен выложил еду на стопку кирпичей, и глаза парня стали огромными, как у южнецов.

– Я... То есть... Спасибо, миледи. Вы так добры!

– Я просто стараюсь поддерживать тех, кто жил в моем доме, – улыбнулась Клара. – Вы ведь не виноваты, что все так обернулось. Несправедливо, если вам приходится из-за этого страдать. Ешь, не стесняйся, какие уж тут церемонии. И расскажи мне, что это за строительство.

Прогулка вышла короткой. Бенет больше думал о пироге и о том, как бы не попасться на глаза начальству, но Клара успела получить общее впечатление. Кирпичные стены, каменные полы. Узкие окна, широкие коридоры. Конюшни и рынок сгинули и уже не вернутся. То немногое, что от них сохранилось, стало очередным слоем руин, ложащихся в основание следующих построек и накапливающихся эпоху за эпохой, как кольца на древесном стволе. Теперь здесь будут новые казармы. Так их называют. Клара этому слову не очень-то верила.

В тот вечер, грея ноги у железной печки, Клара ужинала вторым из пирогов, Винсен поглощал последний. Абата Коу – родственница Винсена и хозяйка постоялого двора – с мрачным лицом хлопотала по кухне, вокруг витал запах вареной капусты. Молодой человек из первокровных, снявший заднюю комнату в нижнем этаже, пришел с жалобой на окно, пропускающее влагу. Юная циннийка, тонкая и бледная, как едва пробившийся из-под земли росток, вернулась в гостиницу после дневных забот, взяла миску похлебки и ушла к себе ужинать. Клара дымила любимой глиняной трубкой и размышляла. Винсен, по-собачьи преданный, обычно не прерывал ее молчания и заговаривал лишь тогда, когда она была к этому расположена.

– Тот пес в Остерлингских Урочищах, – произнесла она вдруг. – Который себя грыз. Что с ним стало?

Винсен сдвинул решетку на печке и бросил внутрь сосновую ветку. Сполохи осветили его лицо. Печальный, красивый, молодой – вне всяких приличий.

– Всех собак не спасти, миледи.

– Да. Я так и думала. Те постройки, где работает Бенет, – это не казармы.

– На мой взгляд, больше похоже на псарни, – согласился Винсен, однако Клара лишь покачала головой.

– Нет, не псарни, – ответила она и чуть погодя добавила: – Как думаете, зачем Гедер Паллиако строит... тюрьмы?

Лорд-Регент Гедер Паллиако

Олень стоял на поляне, окруженный охотничьей сворой. Расширенные от страха глаза, пена на губах. За исступленным лаем почти не слышались крики егерей. Позади собак высились всадники в присыпанных снегом охотничьих доспехах и толстых шерстяных плащах, льнущих к благороднейшим мужам Антеи, как мох к камню. Все взгляды были устремлены на Гедера – он их чувствовал кожей.

Егерь-ясурут – бронзовочешуйчатый, с острыми черными зубами – протянул ему копье. Гедер взял оружие, уставил острием вперед. Копье оказалось тяжелее, чем он ожидал. «Это как на турнире, – напомнил он себе. – Тренировочный бой с оленем вместо мишени. Все получится».

Он посмотрел на Астера – взгляд принца придал ему смелости. Гедер заставил себя улыбнуться, затем склонился к луке седла и дал шпоры. Конь устремился вперед плавно, как речной поток, и Гедеру казалось, что не он приближается к оленю, а олень растет у него на глазах. Удар сотряс руку, чуть не вывихнулось плечо. Гедера приподняло над седлом, и на один ужасающий миг ему почудилось, что он неминуемо свалится на запятнанный кровью снег посреди своры собак. Олень взревел. Наконечник копья не пронзил его насквозь, лишь скользнул по боку – теперь с крупа свисал широкий лоскут кожи с мясом, лилась кровь. Олень склонил рога в сторону Гедера, готовясь напасть, и егерь подал знак. Десяток стрел взвились в воздух, впились в широкую оленью шею, в бок, в мякоть ноги.

Олень шатнулся вперед, оступился и упал на колени. Пар от дыхания походил на густой дым. Гедер, глядя сверху вниз в черные глаза, видел в них разум. И ненависть. Из оленьего горла хлынула кровь, и зверь опустил голову на снег. Раздались ликующие крики охотников, Гедер в ответ с улыбкой поднял руку. Что ж, убийство вышло не сказать что элегантным, но он хотя бы не покрыл себя позором.

– Чья заслуга? – спросил Гедер у приблизившихся охотников, готовых к разделке туши. – Даскеллин? Вы скакали впереди других. Кто попал в зверя первым?

Канл Даскеллин, барон Ватермарк, отвесил поклон в седле и указал влево.

– Полагаю, честь принадлежит графу Искиану, милорд регент. Я скакал сразу за вами, но он меня опередил.

Гедер поерзал в седле. Граф Искиан, сидя верхом, склонил голову. Немолодой, в синем с золотом, родня полудесятку придворных семей. Но владения его – в Астерилхолде, да и на последней войне он сражался за врага. Сейчас его верность Антее не подлежала сомнению: когда он предстал перед Гедеровым трибуналом, дар богини засвидетельствовал его верность. Однако на королевской охоте незачем объявлять единоличным победителем того, кто во время прошлогодней охоты числился врагом.

– Стало быть, почести достаются вам обоим, – объявил Гедер. – Поздравляю. А теперь вернемся в поместье, пока мы все не превратились в ледяные изваяния.

В прежние времена, когда Гедер еще не возглавлял королевскую охоту, он редко в ней участвовал. Наследник виконта Ривенхальма, он стал лордом-регентом так внезапно, что у него попросту не было времени освоиться в кругу тех, кто имеет власть и влияние. Даже сейчас, будучи самым могущественным лицом в империи, он чувствовал себя почти чужаком. Многие из сегодняшних охотников гарцевали вместе еще в юные годы, в возрасте Астера и даже младше, и при всей нынешней способности Гедера принудить их к верности он не очень-то мог требовать от них дружбы. К тому же многие аристократы несколько месяцев назад подняли мятеж против Гедера и успели кануть в небытие. Сэр Алан Клинн, заклятый враг Гедера, кормит червей на дне Разлома. Лорд Банниен, который, по слухам, был богаче королей, теперь в тюрьме, члены семьи кто где, сам он лишен всех титулов, а средства из его личной сокровищницы пущены на восстановление Кемниполя. Доусон Каллиам, покровитель Гедера и отец его лучшего друга, в должности лорда-маршала командовал кампанией против Астерилхолда, затем стал главным мятежником. При ином исходе смуты лорд Каллиам сегодня загонял бы оленя, а Гедера уже казнили бы как предателя. Джорей Каллиам тоже сейчас на охоте, однако даже после отречения от отца ходит мрачным – видимо, из-за отцовских злодеяний. А тут еще побежденный Астерилхолд присоединили к империи, и теперь приходится водить дружбу с недавними врагами.

Смерть короля, назначение Гедера лордом-регентом, успешная война и ужасающая смута. Для имперской Антеи минувший год был тяжелым. И наступающая весна тоже не сулила облегчения.

Поместье Намена Флора лежало в долине на юго-востоке империи, поблизости от границы с Саракалом. Западнее находился крупный город Кавинполь с речными пристанями и складами. Летом богатые земли Флора орошались влагой двух рек, так что фруктов и зерна хватило бы на прокорм войска в течение годичной кампании. Крепость в центре поместья поднималась над равниной как скала; сооружение из гранита и базальта, привезенных посуху с южных гор, почти достигало высоты Кингшпиля в Кемниполе. Через середину крепости проходила драконья дорога – впрочем, сейчас вечный, неснашиваемый нефрит скрывался под снегом и льдом, так что до въезда в широкие ворота крепости можно было принять дорогу за обычную.

У Гедера от холода текло из носа, мочки ушей нестерпимо щипало. Он отдал лошадь конюху и поспешил в покои, отведенные ему лордом Флором, а точнее – прямиком в ванную комнату, где из каменной драконьей пасти горячая вода, пахнущая сандаловым деревом, била в глубокую ванну из кованой меди. Комната, к его удовольствию, была небольшой. По ненавидимой Гедером традиции при омовении лорда-регента обязаны были присутствовать слуги и личная стража – он немалыми усилиями добился права мыться без слуг, но пока еще не нашел в себе силы отказаться от присутствия стражников. После заговора Доусона Каллиама, покушавшегося на его жизнь, вид стражников успокаивал. Однако здесь, в личных покоях, ванную стерегли снаружи, и наготу Гедера не видели даже те, кому надлежало охранять его жизнь.

Лежа в горячей воде, от которой мало-помалу расслабились натруженные до боли спина и бедра, Гедер смотрел на подрагивающие огоньки свечей. Он не стал противиться порыву воображения, которое нарисовало ему сидящую напротив девушку-банкира циннийских кровей – обнаженную, как и он, с сияющей в полумраке белоснежной кожей. Тело откликнулось на этот образ с такой готовностью, что пришлось спешно переключать внимание на что-нибудь другое.

Со стороны королевская охота всегда казалась Гедеру не более чем способом поддерживать придворные интриги. Король Симеон разъезжал по стране, осчастливливал своим присутствием друзей и союзников, убивал зверя-другого и наслаждался многочисленными пирами – все как на нелюбимых Гедером празднествах, только затянутых на недели и заполненных боевыми состязаниями, полупьяными поэтическими турнирами и сумбурными тостами. Лишь став лордом-регентом и получив власть над империей, Гедер увидел, что королевская охота – еще и удобное средство общения.

Не все придворные бывали в Кемниполе. Не все детали пейзажа можно отметить на карте. Каким бы случайным ни казалось перемещение королевской охоты по землям и поместьям империи, маршрут этот мог бы сравниться постоянством даже с драконьими дорогами.

Гедер, выбравшись из ванны, вытерся и надел белье. Лишь после этого он позвал слуг для последующего облачения в подобающие одежды. Он с радостью провел бы остаток дня в тепле и никем не нарушаемой тишине, однако его ждал пир. После охоты в лесах, лежащих вокруг Флора, настала пора приступить к делу, ради которого Гедер сюда и приехал.

Астера и Басрахипа он застал в гостиной с алыми бархатными стенами, где от светильников шел густой запах китового жира. Голос жреца рокотал, как дальний гром; зрелище юного принца в шелках и золототканой шерсти, взирающего снизу вверх на массивного жреца в бурых одеждах, напоминало аллегорию отрочества у ног мудрости. Гедер остановился в дверях.

– Видя, что он уже не владеет миром, Морад при смерти впал в болезненную гордыню, свойственную его роду. Он прибег к ужасающему оружию. Три года весь мир пылал огнем. Леса выгорели до пепла. Города превратились в прах. Тринадцать рас человечества спасались где только могли, пряча животных в загонах, а рыбу в глиняных горшках, и ждали освобождения от напасти. Ждали времени, когда можно будет вновь населить мир.

– Три года? – переспросил Астер со священным ужасом.

– Да, юный принц. Три года везде лежала пустыня. Свобода человечества родилась среди пепла и голода. Одни лишь тимзины, любимцы драконов, жили прежней жизнью, принося детей других рас в жертву памяти драконьей империи. Остальные вышли из испытания преображенными, возродили леса, заново отстроили города. И без водительства богини все утеряли путь – как и предвидела богиня. В горном храме посреди священных для нее земель Синир она ждала нашей готовности к тому дню, когда к нам явится великий человек и мы поймем, что пришло время вернуться в мир.

– То был Гедер, да? – спросил Астер.

– Да, – подтвердил Басрахип с широкой благостной улыбкой.

– Кстати обо мне, – вставил Гедер, переступая порог.

Астер обернулся. С начала охоты в нем прибавилось сил и бодрости. Печаль временами накатывала на него по-прежнему, но приступы становились реже. Гедер, хоть и беспокоился о принце, в такие минуты напоминал себе, что Астер лишился отца меньше года назад и что даже самый стойкий ребенок будет оплакивать родителя гораздо дольше.

– Принц Гедер! – приветствовал его Басрахип, вставая.

– Лорд-регент, – напомнил ему Гедер. – Принц у нас Астер. Я лорд-регент.

– Конечно, – как всегда, согласился Басрахип, вечно игнорирующий поправку.

– Что-нибудь случилось? – спросил Астер.

– Нет, все хорошо, – ответил Гедер. – Просто мне нужно поговорить с Басрахипом. Пока пир не начался.

– Разумеется, принц Гедер, – поклонился жрец.

При виде Гедера, закатившего глаза, Астер хихикнул.

Гедер с Басрахипом зашагали по длинным внутренним переходам. Здесь, в самом сердце крепости, потолки поднимались до уровня четырех человеческих ростов; хитроумная система отверстий впускала внутрь закатные лучи, не выпуская наружу тепла от жаровен. По цвету лучей Гедер понял, что зимняя ночь вот-вот настанет. Впереди и позади шли слуги и охрана, отгораживая их с Басрахипом от посторонних и давая возможность поговорить с глазу на глаз.

– Такого ведь не может быть? – спросил Гедер.

Басрахип вопросительно поднял брови.

– Три года огня, – пояснил Гедер. – Столь долгий пожар покрыл бы весь мир слоем пепла. А ведь есть города, которые стоят на том же месте, где стояли еще до падения драконов.

– Если так надо, пусть так и будет, – изрек Басрахип. – Однако годы пожара – это правда.

– Да ведь в Нордкосте есть леса, где деревья более древние. Может, их и немного, но я читал трактат о том, как определить возраст дерева по количеству колец, и там написано, что самые высокие секвойи в лесах Нордкоста...

Басрахип покачал огромной по-бычьи головой:

– Ты слишком доверяешь пустым словам. Все нынешние леса насажены после пожара. Все нынешние животные выжили потому, что люди уберегли их от пламени. Если ты считаешь, что мир должен стоять на пепле, то поищи пепел – и найдешь. А если не найдешь, то выясни, что с ним стало. Пожар – это правда.

– Просто в исторических источниках, что я читал, – даже тех, что написаны через поколение-другое после падения драконов, – такую катастрофу никто не упоминает. Хотя должны были бы. То есть я имею в виду, что полное уничтожение всего мира – такая штука, про которую уж точно не забудешь, когда пишешь историю.

Басрахип небрежно махнул массивной ладонью:

– Слова на бумаге даже не лживы. Они пусты. Ты их говоришь собственным голосом, и в миг произнесения ты знаешь только то, что они написаны на данной странице. Они не несут никакого значения. С древних времен, еще до драконов, мои предшественники-жрецы были хранителями правды. Всей правды. Ты ведь знаешь, что никто не способен солгать богине.

– Вроде знаю, – подтвердил Гедер, слегка сбитый с толку. – Конечно знаю. То есть я хотел сказать, что ты ведь это демонстрировал раз за разом.

– И ты знаешь, что правду невозможно долго отрицать.

– И это я тоже видел, – согласился Гедер.

– Поколение за поколением жрецы богини передавали правду о мире голосами, которых нельзя ослушаться, ученикам, которые распознали бы малейшую фальшь. Что значат рядом с этим твои книги и свитки? То, что я говорю, веками передавали живые голоса. А все твои библиотеки созданы руками, не голосом. Ответь мне: можешь ли ты сказать, что все книги правдивы?

– Ну... нет. Конечно нет. Некоторые трактаты, что я читал, определенно...

– А можешь ли ты сказать, что точно знаешь, какие правдивы, а какие нет?

– Нет, но это ведь не значит, что они бесполезны. То есть большинство-то можно считать...

Басрахип остановился, взял Гедера за плечи и пристально посмотрел ему в глаза.

– Ответь мне, принц Гедер. Если бы я дал тебе кушанье и ты знал бы, что часть его отравлена, но не знал бы какая, – счел бы ты разумным его есть?

– Нет, конечно.

– Вот и с книгами так же, – заключил Басрахип. – Вслушайся в мой голос, друг мой. Богиня с тобой, она не даст тебе сбиться с пути.

Намен Флор походил на тростинку: от стоп до крупного лица, обрамленного короткими волосами пшеничного цвета, тянулось тело, длинное и тонкое. При появлении Гедера в озаренной свечами гостиной он встал. Голос не выдавал напряжения.

– Мне сказали, что вы хотите со мной переговорить, милорд регент.

– Да. Пожалуйста, садитесь. Формальности ни к чему. Вы ведь знакомы с мэтром Басрахипом?

Лорд Флор склонил голову точным движением – ни кивок, ни поклон. Дипломатия жестов. Гедер опустился на диван, обитый зеленым шелком, и оперся локтями о колени. Басрахип, устроившись у дальней стены, с отсутствующим видом улыбался и смотрел на пляшущий в жаровне огонь. Флор перевел взгляд с одного на другого, затем сел напротив Гедера и больше не обращал внимания на жреца. Гедер взглянул на Басрахипа, тот ответил кивком: готов.

– Верны ли вы мне, лорд Флор?

Человек-тростинка, по-видимому, ожидал вопроса и ответил не медля:

– Конечно, лорд Паллиако.

Басрахип кивнул. Правда. Однако Гедер предупреждающе поднял палец:

– Я имею в виду не абстрактную верность трону Антеи. Верны ли вы – мне?

Флор нахмурился:

– Простите, милорд, я не вижу разницы. Вы лорд-регент. Верность Антее – это верность вам.

Опять кивок. Что ж, не безоглядная личная преданность, но тоже неплохо.

– Мне придется положиться на ваше благоразумие, лорд Флор. Как у вас с весенними посевами?

– Пока не начинали. Насколько я понимаю, почву для первого салата латука будут готовить через месяц.

– Мне бы хотелось, чтобы вы вместо этого сеяли яровую пшеницу. А наименее плодородные земли, сколько можно высвободить, я прошу на нынешний год отдать в мое распоряжение.

Флор мигнул, затем пожал плечами:

– Разумеется, милорд. Могу ли я спросить о причинах?

Гедер откинулся на спинку дивана. По правде говоря, такими мгновениями он наслаждался. Знать нечто, чего не знает собеседник, – это тоже власть. Может, самая приятная ее разновидность.

– Антея сейчас переживает тревожные времена, – объяснил Гедер. – Соседи думают, что военные тяготы и мятежи нас обессилили. Что мы уязвимы. Пока мир считает нас слабыми, мы в опасности.

– Да, я слышал о таких опасениях, – откликнулся Флор. – Признаться, я озабочен тем, что в некоторой степени они могут оказаться оправданными. Силы, требующиеся на удержание Астерилхолда от бунта...

– Астерилхолд не забунтует, – вставил Басрахип. – В обоих крупных городах есть храмы богини. Астерилхолд будет верен принцу Гедеру.

– Вы ведь слышали, что Доусон Каллиам находился под влиянием тимзинов? – спросил Гедер. – Что перед заговором он встречался с десятком тимзинских представителей?

– До меня доходили слухи.

– Это уже не новость, – повел рукой Гедер. – Власть в двух странах – Саракале и Элассе – контролируют тимзины. Враги империи ожидают, что мы обратим свой взгляд на север и запад и что наша граница с Саракалом останется неохраняемой. Они ошибаются. Ваши земли мне нужны для того, чтобы устроить там временный лагерь для войска. А пшеница – это хлеб для солдат и корм для коней.

Флор побледнел от одной мысли о том, сколько денег и усилий потребуется на содержание гарнизона, однако, к его чести, никаких возражений не высказал.

– Долго ли пробудет здесь армия?

– Недолго. Недели две или три. Как решит верховный маршал. А затем войско двинется дальше.

– Чтобы охранять границу?

– Чтобы ее пересечь, – ответил Гедер.

Китрин Бель-Саркур, доверенное лицо Медеанского банка в Порте-Оливе

Китрин стояла на носу корабля. Впереди, освещенная ранними утренними лучами, простиралась морская гладь – белая, розовая, голубая, словно покрытая перламутром. Воздух полнился запахами соленой воды и смолы, скрипом дерева и канатов. Черный шерстяной плащ туго окутывает фигуру, капюшон прикрывает соломенного цвета волосы, подбородок вздернут, мягкий взгляд устремлен вперед. Капитану, матросам и даже ее собственным стражникам она наверняка казалась властной персоной, погруженной в раздумья. В действительности же девушка просто выпила вчера больше нужного, и теперь в голове будто застряла целая стая воробьев.

На горизонте лежала узкая полоса земли. С тех самых пор, как Китрин отбыла из Биранкура, полоса оставалась неизменной – небольшое темное утолщение на воде, слева по борту. После входа во Внутреннее море можно было бы ожидать, что берег потеряется из виду, судно направится прочь от пролива между Вольноградьем и Лионеей и через морское глубоководье устремится напрямик к Элассе и Суддапалу. Однако не все здесь решала скорость – даже относительно спокойные воды могли грозить зимним штормом, поэтому не стоило отрываться от берега, где бухты и гавани помогли бы переждать непогоду. В пути не обошлось без происшествий: то матрос, упав с мачты, серьезно повредил ногу и с тех пор лежал в лихорадке, то за судном два дня гнались пираты под черным парусом и лишь потом отстали, то Жук за время морской болезни отощал так, что темные хитиновые чешуйки на руках погнулись и стали ломкими. В один из дней, ничем не отличающийся от прочих, судно миновало Ньюпорт и руины Ванайев, где осталось занесенное пеплом детство Китрин. Чем ближе подходили к пятиградию Суддапала, тем сильнее сжималось все внутри от беспокойства, тем тяжелее становилось заснуть. Тревога росла день за днем, час за часом.

И вдруг все переменилось.

Возгласы моряков стали другими. Палуба заходила под ногами. Темная линия на горизонте медленно, почти неуловимо уплотнилась, обрела контуры – холмы, долины, позже четкие силуэты домов. А затем, словно протягивая к Китрин тысячи пальцев, возникли перед глазами причалы с целым лесом мачт. Перед ней лежал Суддапал – объединение пяти городов, столица Элассы. Место, где располагался самый дальний филиал Медеанского банка.

– Доставим вас на берег к полудню, магистра, – сообщил Китрин седобородый капитан из первокровных. – За вами последняя часть платежа.

– Вручу по прибытии в порт, капитан, – улыбнулась она.

– Можно и сейчас. Время позволяет.

– Политика банка, – веско заявила Китрин, словно термин служил объяснением и оправданием всему на свете.

Она вновь повернулась к приближающемуся городу и с сожалением подумала, что не стоило так уж увлекаться вином накануне.

Договор с Комме Медеаном обязывал Китрин провести год в ученичестве, и перед ее отбытием из Карса было решено, что лучше всего подойдет Суддапал. Тогда-то и началось долгое зимнее путешествие к югу. Письма Комме Медеана должны были попасть к магистре Исадау еще несколько недель назад, однако Китрин понятия не имела, как глава филиала посмотрит на ее визит. На пристани ее могут встретить чем угодно – может, даже отказом.

За спиной Китрин суетились моряки, корабль поворачивался носом к берегу. С оглушительным шумом ударил в паруса ветер. Лоцманская лодка – небольшая, всего лишь с тремя тимзинами-гребцами, налегающими на алые весла, – устремилась к судну. В Ванайях тимзины встречались не реже первокровных, и от вида темных тел с сияющими чешуйками Китрин слегка успокоилась.

– Магистра! – раздался за спиной голос Ярдема Хейна. – Сундук уложен.

Китрин, обернувшись, подняла голову к широкому, с собачьими чертами, лицу тралгута – Ярдем с виду оставался бесстрастным, лишь подвижные уши клонились вперед, в сторону берега.

– А последняя часть платежа? – спросила она.

Ярдем похлопал по свисающему с пояса кожаному кошелю – звон монет лишь угадывался за корабельным шумом.

– Я заплачу. Об остальном позаботятся Энен и Жук.

Китрин, кивнув, перевела взгляд на гребцов лоцманской лодки, со смехом указывающих в сторону корабля. Парусиновые штаны и грубые рубахи – не самая подходящая одежда для зимнего моря, однако никакого видимого неудобства это не создавало: моряки отпускали энергичные шуточки и дружески задирали зрителей. Китрин им позавидовала. Денег у нее больше, чем они увидят за десяток лет, распоряжается она суммами в сотню раз крупнее, но ее непринужденные движения и внешняя невозмутимость – всего лишь актерство, тренированный навык.

Покидать Порте-Оливу оказалось труднее, чем Китрин ожидала. Белые здания, и зимние туманы, и уличные собаки, и небольшая кофейня с арендованной у владельца задней комнатой – кабинетом Китрин, и широкая площадь между храмом и дворцом правителя, где жертвы местного правосудия отбывали наказание... Все теперь позади. Даже Пыкк Устерхолл – формально нотариус филиала Медеанского банка в Порте-Оливе, а на деле глава филиала, пусть и без официального звания, – вспоминалась с некоторой теплотой, а ведь Китрин ее люто ненавидела. Единственными знакомцами сейчас оставались стражники, которых Китрин взяла с собой. Уже немолодая Энен, выбранная за бескомпромиссность и твердый нрав. Жук – за то, что был единственным тимзином в банковской страже: иметь рядом человека, которого будут принимать за местного, может оказаться нелишним. И Ярдем Хейн – потому что он Ярдем и еще потому, что за время, проведенное Китрин в Кемниполе, капитан Вестер успел уйти из банка. Исчез бесследно, даже не попрощавшись. Не объяснил причину, не оставил для Китрин даже коротенькой записки. Она внушала себе тогда, что его поступок ее вовсе не уязвил, но получилось не очень убедительно.

Однако и без Маркуса Порте-Олива оставалась первым домом, который Китрин сама для себя создала. Там она основала филиал Медеанского банка – даже без всяких переговоров с главной дирекцией. Она жила в комнатах, ставших уютными и привычными, прислуга ближайшей харчевни изучила ее распорядок, королевские гвардейцы на улице отдавали ей честь. Порте-Олива знала Китрин как важное лицо, и сама она понимала свое место. В Суддапале же Китрин могли принять за что угодно. Даже за ничто.

В желудке дернулось, и она пожалела, что при ней нет бурдюка с вином. Или с чем-нибудь покрепче.

Пристани Суддапала тянулись далеко вглубь Внутреннего моря. На скользких черных досках причала виднелись следы пенных брызг. В разгар навигации здесь наверняка бывает так же людно, как в воротах Порте-Оливы, где толпа кишит попрошайками, и Китрин только порадовалась, что сейчас ее никто не оттеснит к самой кромке, где зеленое море бьет в сваи. Ей казалось, что от волн вздымаются доски под ногами, что весь мир ходит ходуном, – однако она знала, что это просто обман чувств, обычный при сходе на берег. Если бы причал и вправду так колыхало, он не продержался бы и дня.

У красного с золотом паланкина, рядом с которым замерли два коленопреклоненных йеммута с выпирающими бивнями, стояла тимзинка в одеждах ярко-зеленого цвета – Китрин в таких выглядела бы бледной и больной. Вокруг шеи дамы лежало, как ворот, золотое ожерелье. Китрин изобразила улыбку, припомнила указания мастера Кита о походке, которая прибавит ей возраста, и зашагала к даме. Тимзинка улыбнулась, прозрачные внутренние веки закрылись и открылись – так что глаза и моргнули, и не моргнули.

– Магистра бель-Саркур? – спросила дама.

– Магистра Исадау, полагаю?

– Ой, что вы! Исадау моя сестра. У нее там дел невпроворот. Я Микани рол-Энненамет, но зовите меня, пожалуйста, Кани.

За спиной Ярдем отдал четкий приказ, Энен откликнулась – уважительно, но без боязни. Китрин, промахнувшись раз, теперь пыталась на ходу перестроить свои представления о магистре Исадау и ее банке.

– Я не знала, что у магистры есть семья, – произнесла она, и Кани залилась искристым смехом.

– Нас чуть ли не целая тысяча – по крайней мере, так порой кажется. Однако при банке мы живем не все. Только я, Исадау и наш общий брат Йерин. И дети, конечно.

– У магистры Исадау есть дети? – удивилась Китрин, пытаясь представить себе магистра Иманиэля с женой и отпрысками. Проще было вообразить домашнего кота, жонглирующего кинжалами.

– Не родные, – ответила Кани. – У меня дочери, Йерин воспитывает троих сыновей – впрочем, детьми больше занимаются домочадцы. Все с нетерпением ждут встречи с вами. Правда, должна предупредить: старший сын Йерина, двенадцатилетний Салан, в прошлом году видел театральное представление о королеве-циннийке, которая спасает Герец от нашествия демонов.

– «Повесть о сжигающем до пепла».

– Да, что-то вроде того. Но не важно. Королеву играла очень красивая актриса, и Салан, видимо, поэтому решил в вас влюбиться. Если его воздыхания вас утомят – только скажите, мы его приструним. Вы ведь знаете, каковы мальчишки в эти годы: слепое обожание, безнадежная страсть и все такое.

«Понятия не имею, каковы они, – пронеслось в голове Китрин. – Каковы же?»

– Мы готовы, магистра, – доложил Ярдем, дернув ухом со звякнувшими серьгами, на которые Кани немедленно устремила взгляд.

– Вы священнослужитель? – спросила она.

– Уже нет, – ответил Ярдем.

– А! Прошу прощения. Я не хотела быть назойливой.

– Ничего.

В глазах Кани, по-прежнему тепло улыбающейся, что-то изменилось – будто она взглянула на Китрин по-новому.

– Вы интересная личность, магистра бель-Саркур. Будет приятно иметь вас в семье.

Обращение по фамилии заставило Китрин осознать неловкость.

– Раз вы просили звать вас Кани, пожалуйста, зовите меня Китрин.

Кани отвесила игривый поклон, взяла Китрин под руку и подвела к паланкину. Двое йеммутов, обменявшись знаками, приготовились поднять Китрин и ее новую спутницу на сиденья.

– Китрин, – произнесла Кани. – Красивое имя. Так звали вашу матушку?

Пятиградие Суддапала лежало полосой вдоль северного побережья Внутреннего моря. С восточной стороны поднимались черные скалы; среди волн торчали покрытые дерном островки в сотню локтей высотой, с миниатюрными домиками, – пасущиеся там овцы и не видели материковой травы. К западу лежал порт с тянущимися в море причалами, проглядывали врезанные в холм улицы и площади. Никаких каналов, знакомых по Ванайям. Многие улицы вымощены камнем, на остальных поверх земли наросла жесткая корка, не разбиваемая ни копытами, ни тележными колесами. Певцов и кукольников, в Порте-Оливе теснившихся на каждом углу, здесь не было. Повсюду играли тимзинские дети; некоторые то и дело пускались бежать рядом с паланкином, распевая куплеты с непонятными для Китрин словами и с такими сложными мелодиями, каких она не слышала даже в самых замысловатых храмовых песнопениях. Временами вблизи мелькали люди других рас – йеммуты, тралгуты, первокровные, – однако по большей части Суддапал был тимзинским городом, и Китрин обнаружила, что ее бледная кожа, светлые волосы и хрупкая фигура будут здесь выделяться так же, как выделяется ромашка среди роз.

Магистр Иманиэль всегда ей говорил, что публичное лицо банка должно быть скромным. В роскошных дворцах пусть обитают короли, принцы и священство. Небольшое опрятное здание без излишеств – знак властям, что банк не несет угрозы, и чем меньше это соответствует истине, тем тщательнее нужно маскироваться. В Порте-Оливе банковский филиал располагался в помещении бывшего игорного дома, а кабинет Китрин – в кофейне маэстро Азанпура. Когда стражников стало много и им потребовалась казарма, Китрин не стала переносить филиал в более просторное здание, а разместила людей подальше от банка. Чем больше власти она приобретала в городе, тем больше старалась выглядеть неприметно – особенно перед людьми, знающими ей цену.

В Суддапале же филиал Медеанского банка располагался в широко раскинувшейся усадьбе – не менее величественной и приятной для глаза, чем герцогское владение. Чертоги из полированного гранита со статуями богов, святых и ангелов в нишах на каждом углу. Обширное пастбище рядом с конюшнями, вмещающими больше десятка лошадей. На рабе-привратнике, вышедшем встретить паланкин, узорчатая серебряная цепь, даже не прикрепленная к двери. Колонны резного дерева, аромат соснового дыма. Если это незаметный и скромный банк, то Суддапал – самый богатый город в мире. А ведь это не так.

Более всего Китрин поразилась открытости пространства – окна здесь не закрывали ни стеклом, ни пергаментом, да и само здание, судя по виду, продувалось всеми ветрами. Такого обычая Китрин нигде не видела и сочла его не очень разумным.

Отведенная ей комната обогревалась стоящей в углу железной печкой, в которой уже развели огонь. Пол устилали свежие стебли тростника. Кровать – квадратная, с мягким тюфяком, пуховым одеялом и подушкой, набитой гречневой шелухой. Рядом на железной подставке – украшенный резьбой каменный умывальник, под ним эмалированная ночная посудина. Резной письменный стол из темного, почти черного мореного дуба. Из-за окна, выходящего во двор, долетали голоса мужчины и женщины. В галерее сразу за дверью, где устроили нишу для стражников, сейчас сидела Энен – при такой густой меховой шкуре коридор, наверное, не кажется ей очень холодным.

Едва Китрин успела переодеться и сполоснуть лицо, как в дверь тихо постучали.

– Пришла магистра Исадау, – донесся голос Энен.

Китрин расправила плечи, как могла придала себе более взрослый вид и отворила дверь.

Магистра Исадау, доверенное лицо Медеанского банка в Суддапале, оказалась изящной женщиной с пробивающейся на висках сединой и начавшими светлеть чешуйками на лице и шее. Одетая в простое полотняное платье, вышитое цветами и лозами, она держала в руках небольшую зеленую плошку с чем-то напоминающим вырванную ветром сосну в миниатюре.

– Магистра Китрин! – произнесла женщина, протягивая деревце. – Добро пожаловать в мой дом.

Плошка оказалась тяжелее, чем на вид, и при попытке аккуратно поставить ее на угол стола довольно шумно стукнулась о поверхность. Крохотные ветки затрепетали, будто тронутые невидимым ветром.

– Благодарю вас. Пожалуйста, входите, садитесь.

Исадау улыбнулась и присела на угол кровати, предоставляя Китрин занять кресло у стола. В глазах мелькнул ненавязчивый интерес.

– Рада наконец встретиться. Я о вас наслышана.

– Спасибо, – ответила Китрин, пытаясь сообразить, как о ней мог отозваться глава Медеанского банка и нельзя ли это выяснить. – Не знаю, много ли вам рассказывал Комме Медеан.

– Не только Комме. Мани вас тоже иногда упоминал.

Китрин не сразу поняла, что Исадау говорит о магистре Иманиэле. Раньше ей не приходило в голову, что главы двух филиалов Медеанского банка, расположенных так близко друг от друга, не могли не встречаться. Весть о том, что магистр Иманиэль кому-то рассказывал о воспитывавшейся при филиале девочке-сироте, тоже оказалась неожиданной, и Китрин, привыкшая считать свое прошлое принадлежащим ей одной, внутренне возмутилась.

– Вот как, – произнесла она. – Что ж, надеюсь, обо мне говорили только хорошее.

– По большей части да. Комме написал, что увидел в вас частицу Мани. Я тоже ее вижу. У вас даже речь похожа.

– Я при нем выросла.

– Нелегкий опыт. Комме еще сказал, что таких способностей к банковскому делу, как у вас, он не видел на протяжении целого поколения. Природный талант не вполне огранен, но ничего дурного. «Смелость без опрометчивости, опрометчивость без глупости» – так он вас описал. Когда он в хорошем настроении, у него случаются поэтичные формулировки. – Исадау наморщила лоб. – Я вынуждена спросить. Вы и вправду хвастались перед королем Нордкоста, что спали с лордом-регентом Антеи?

Китрин почувствовала, что краснеет.

– Я бы не называла это хвастовством. Меня все равно не слушали, – пояснила она. – С Гедером Паллиако я провела взаперти не одну неделю. Остальные наши посланцы добились у него лишь аудиенции-другой и обмена письмами. Мне хотелось втолковать им, что я знаю лорда-регента лучше.

– И физическая близость с ним – тому доказательство?

– Ну, я так выразилась для красного словца.

Магистра Исадау рассмеялась тепло и радостно, и узел в желудке Китрин слегка ослаб.

– Что ж, робкой вас не назовешь.

– Не знаю. Просто я разозлилась тогда, – призналась Китрин и через миг спросила: – А что еще Комме про меня говорил?

– Что сердце ваше еще не умерло, – произнесла Исадау все тем же тоном, – но опасность такая есть.

Теперь рассмеялась Китрин, пусть и слегка нервно. Во дворе кто-то крикнул – то ли женщина, то ли ребенок. Магистра Исадау повела рукой:

– Можно спросить?

– Конечно, – ответила Китрин.

Исадау кивнула на деревце в плошке:

– Почему я вам это принесла?

Китрин, прикусив губу, задумалась. На миг она вновь почувствовала себя девочкой, которая сидит за ужином вместе с магистром Иманиэлем, Кэм и Безелем и отвечает на вопросы, которые звучат один за другим. Решение пришло легко, как глоток воздуха.

– Подарки – средство вызвать признательность. Почти как ощущение долга, только неизмеряемого. А поскольку его не измерить, то невозможно и отплатить. Если бы вы подарили мне деньги, которых стоит эта вещь, я могла бы их вернуть и расквитаться. Подарком же вы создаете ощущение задолженности без всяких шансов вернуть долг, поэтому я легче соглашусь, например, на такие услуги или уступки, на которые никогда бы не согласилась при четко известной цене.

Китрин развела руки, будто подытоживая сказанное. Магистра Исадау кивнула, однако улыбка ее отдавала печалью.

– Мани отлично вас обучил. Прямо-таки слышу его голос. И все же... Есть разные способы делать наше дело. Быть теми, кто мы есть.

Китрин пожала плечами с легким разочарованием от того, что не заслужила похвалу.

– Что ж, – выдохнула она. – А вы сами как ответили бы?

– Я хотела расположить вас к себе. И опасалась, что не смогу.

От такого ответа, откровенно говорящего об уязвимости старшей собеседницы, у Китрин перехватило горло. Она не знала, что за чувство в ней поднялось – жалость, удивление, печаль, страх, – знала лишь, что не рада и что ответить ей нечем. Магистра Исадау кивнула, скорее сама себе, и встала.

– Ужинаем мы поздно, но кухни всегда в вашем распоряжении. За столом собирается вся семья, никаких формальностей. Пока можете отдохнуть или пройтись по усадьбе. Если захотите выйти в город, я дам провожатую. Утром покажу вам кабинет и банковские книги.

Китрин попыталась заговорить, кашлянула и попробовала снова:

– Спасибо, магистра.

– Пожалуйста. Если честно, я очень рада вашему приезду.

После ухода Исадау Китрин еще долго сидела за столом, глядя на деревце так, будто оно может таить опасность.

Капитан Маркус Вестер

Маркус сидел, прислонясь спиной к гладкой блестящей коре дерева, и глядел вниз на долину. Последние дни он провел в горном тропическом лесу, где видимый мир ограничивался всего лишь полутора-двумя десятками шагов, и почти разучился смотреть вдаль. Густо торчащие деревья, жесткий кустарник и теплое марево тумана казались повязкой на глазах. Под конец капитану даже представлялось, будто каждый дневной переход заканчивается все на той же прогалине у того же ручья, где приходится засыпать под щебет все тех же разноцветных птиц. Когда пришла пора ступить на вершину хребта, перед глазами словно раскрылся целый мир. Горы, крутые и кинжально острые, черными клинками вонзались в белое небо; за ближними рядами маячили дальние, постепенно серея и сливаясь с горизонтом. Высокое солнце, висящее по левую руку от Маркуса, казалось не более чем светлеющим пятном марева.

Сзади послышалась твердая поступь спутника – знакомая, как собственное дыхание.

– А где же... – Капитан поперхнулся и начал снова: – А где же зима? Я ведь помню, что должна быть зима.

– По-видимому, вам не помешает вспомнить, что мы забрались слишком далеко на юг, – ответил Китап рол-Кешмет. – И что времена года здесь не такие, как к северу от Внутреннего моря.

– То есть зимы не будет.

– Боюсь, здесь лишь два сезона – влажный и сухой.

– Жаль, что сейчас не сухой.

– Сейчас именно он.

– Вот как. – Маркус поднялся на ноги. – Все куда безрадостнее, чем я надеялся.

Мастер Кит расхохотался.

– Это не шутка, – заметил Маркус.

– Я знаю. Деревня должна оказаться прямо впереди.

Почти всю жизнь Маркус считал Лионею рядовым королевством – большим и раздробленным, но в основе похожим на прочие. Обширное Внутреннее море, отделяющее этот край от северных стран, позволяло считать военную угрозу от Лионеи менее насущной, чем битвы и интриги более близких государств. Отряды наемников, бывало, зимовали в лионейских портах или подряжались охранять торговые караваны, идущие по суше к городам южнецов за серебром и пряностями. Обнаружить здесь огромные непроходимые пространства, где образ жизни разительно отличался от всего виденного, Маркус никак не ожидал.

Препятствием для путников тут служила сама земля: острые скалистые вершины, окруженные болотами; кишащие змеями леса; обширные топи с мощеными дорогами, давно разбитыми в мелкое крошево. Возделываемые участки встречались редко и обязательно охранялись, болезни были обыденностью и почти не поддавались лечению. Двух первокровных путников, путешествующих без сопровождения, местные деревни, поселки и города встречали с недоверием. Когда Кит сказал, что мулы будут только замедлять путь и незачем на них тратиться, капитан настоял на своем. Последнего продали в подвернувшейся фактории пять дней назад, и Маркус пока не собирался об этом жалеть. Он вдруг обнаружил, что тоскует по равнинам и взгорьям Биранкура и Вольноградья, Пу’та и Элассы. Даже Нордкост и имперская Антея, при всех их изъянах, могли похвастать драконьими дорогами из нефрита более вечного, чем горы. Да и границы там по большей части были стабильными, а политические козни – понятными и привычными.

Среди деревьев вдруг показались южнецы. Из-за огромных черных глаз и бледной кожи они выглядели юными, на деле же Маркус знал: это взрослые мужчины, которых легко недооценить. Воины с натянутыми луками и обнаженными мечами. Кроме того, убивать умеют все тринадцать человеческих рас, даже утопленцы, поэтому Маркус пошире развел раскрытые ладони, показывая, что меч остается в ножнах.

– Мы не причиним вам зла, – произнес Кит. – Мы не несем угрозы вашему народу.

Маркус уже немало постранствовал с мастером Китом, своими глазами видел живущих в его крови пауков и многократно был свидетелем умений, которые дают пауки хозяину, и все равно не мог уловить в голосе старого актера ничего особенного. Все те же теплые тона, четкая дикция, юмор, грусть. Только вместо «я полагаю, мы не причиним вам зла» или «надеюсь, вы нас простите за вмешательство» – то есть вместо перехода от фактов к собственному взгляду на них – мастер Кит сейчас прибегал к прямому утверждению. Пауки в крови не позволяли слушателю усомниться в сказанном.

Южнецы моргнули. Оружие не опустили, но слегка ослабили хватку.

– Кто такие вы? – спросил один из лучников.

– Путешественники, – ответил Кит. – Искатели. Меня зовут Китап рол-Кешмет, а это Маркус Вестер. Мы пришли с далекого севера поговорить с вашей матерью, если она позволит.

– Оружие к матери нельзя. Нет.

– Можете взять наши мечи, – предложил Кит.

Южнецы, повернувшись друг к другу, заговорили на языке, которого Маркус никогда не слышал. Зачесался нос, но пришлось держать руки поднятыми – чтобы воины не подумали, будто он тянется за оружием. Спокойное улыбающееся лицо мастера Кита, обрамленное жесткими волосами и лохматой бородой, придавало актеру вид доброго дядюшки, после долгих странствий вернувшегося домой с полными карманами конфет и с запасом рассказов для детей.

– Если мы когда-нибудь набредем на тех, кто не понимает ваших слов, – проговорил капитан, – что тогда?

– Тогда, я думаю, будет труднее.

Южнецы прекратили гам, и главный лучник, повернувшись к путешественникам, моргнул:

– Бросьте мечи, вы. Матери вас ведем.

Капитан медленно расстегнул пряжку, снял с себя пояс и уронил меч с ножнами на поросшую мхом землю. Мастер Кит последовал его примеру, добавив еще и кинжал, вытащенный из рукава. Воин помоложе сгреб все в охапку. Главный лучник развернулся и мгновенно, словно по волшебству, пропал за деревьями. Маркус и Кит не сразу нашли его взглядом, и дальше пришлось не отставать.

Тропа угадывалась лишь по движению южнеца, без этого заметить ее было бы непросто. Деревья и кустарник не обрублены, а лишь слегка выровнены, никаких поврежденных топором веток или подвязанных побегов – ничего, что указывало бы на человеческое вмешательство. Тропа оставалась скрытой и неприметной для глаз. Временами она петляла взад-вперед, особенно под высокими деревьями, где могли прятаться лучники. В отсутствие каменных стен, которые здесь негде было бы ставить, сам лес служил чем-то вроде крепости.

Первые заметные признаки человеческого обиталища появились через добрых полдня. Замощенный камнями двор в окружении тростниковых хижин появился из-за деревьев неожиданно, как возникает из тумана путник. Камни с легким налетом зелени там, где с них соскребли мох, и швы кладки, не покрытые молодой порослью, четко указывали на то, что за порядком здесь тщательно следят: не дать участку, пусть и небольшому, зарасти лесом – забота немалая. В дальней части двора высилась статуя, когда-то, по-видимому, изображавшая человека – южнеца, ясурута или первокровного, – но за долгие века утерявшая всякую форму. Под ней стояла самая большая хижина, над которой поднимался белый дым из отверстия наверху.

Главный лучник повернулся к гостям и поднял руку:

– Ждите здесь. Спрошу мать, будет ли говорить.

– Очень благодарен, – ответил Кит, опускаясь на камень.

Капитан тоже присел. Сопровождавшие их воины остались стоять и не снимали оружия, однако Маркус не ощущал от них угрозы: они держались скорее по-хозяйски – словно охотники, притащившие домой диковинную птицу. Вскоре из хижин стали выглядывать поселяне. Дети замаячили в дверях, распахивая глаза чуть ли не во все лицо, следом появились заспанные, зевающие женщины и старики. Маркус вечно забывал, что южнецы предпочитают ночной образ жизни: такими их создали драконы. Южнецы выходили медленно – сначала по одному, затем группами, и вот уже на краю двора собралось три или четыре десятка мужчин, женщин и детей, которые гомонили, смеялись и показывали пальцами на чужаков. Маленькие хижины не смогли бы вместить такое количество людей, и капитан решил, что поселяне спят в каких-нибудь подземных сооружениях вроде тоннелей или старых подвалов.

Он почти приготовился сидеть до самой полуночи на гладких камнях, скрестив ноги, изнывая от боли и позволяя всем окрестным насекомым пить из него кровь, однако мать деревни решила сжалиться над чужеземцами. В час, когда солнце скатилось за верхушки деревьев и ставшее розово-золотистым небо тронули пепельные краски сумерек, вернулся главный лучник, рядом с которым шагал старик с золотой цепью на шее и с полосками яркой ткани вокруг локтей и колен – судя по всему, местный ведун. Старик медленно обошел чужаков, дыша шумно и тяжело. У Маркуса волосы на затылке встали дыбом; Кит безмятежно смотрел на ведуна. Тот, сделав полный круг и остановившись, хлопнул в ладоши и что-то выкрикнул. Вспыхнул огонь, резко повеяло зловещим холодом – и вот уже ведун, улыбаясь, подходит к чужеземцам. Он тронул плечо капитана, оба с улыбкой обменялись кивками – стало быть, вся эта магия и устрашение были лишь подготовкой к радушному приему. Улыбка Кита по-прежнему оставалась теплой, открытой и дружелюбной. Стена воинов, стоявших вокруг, распалась, поселяне приблизились к чужеземцам с такой радостью, с таким любопытством, будто Маркус был диковиной вроде двухголового щенка. Девочка лет шести преподнесла ему широкий зеленый лист, а когда капитан принял дар, хихикнула и убежала.

– Мать сейчас отдыхает, но скоро будет с вами говорить, – объявил ведун. – Очень скоро.

– Передайте ей нашу благодарность, – ответил Маркус.

Туман сделался серым, потом почернел. Сквозь густой воздух не проглядывала ни одна звезда, луна угадывалась лишь по смутному свечению на небе. Вокруг царила суматоха обычной деревенской жизни. Дети таскали огромные ведра воды, подвешенные на жерди; у одной из хижин несколько стариков, куря нечто слаще табака, свивали веревки из длинных полос древесной коры. Прибывший отряд воинов приволок убитого зверя, похожего на длинноголового вепря, и двое чужеземцев тут же перестали быть для поселян главным развлечением. Народ толпился вокруг добычи, которую после снятия шкуры готовили к зажариванию, натирая мясо коричневой кашицей с пряным запахом.

В этот миг ведун прикоснулся к плечу Маркуса.

– Пора. Ступайте за мной оба.

Мать деревни обитала в хижине с толстыми стенами, оказавшейся внутри не такой просторной, как ожидал капитан. Помещение, обильно украшенное и по-своему не менее величественное, чем тронные залы Нордкоста, целиком предназначалось для приемов. У стен, коленопреклоненные, застыли около десятка стражей с мечами и кинжалами в руках. Рядом с единственной жаровней, мерцающей тусклым желто-красным светом, сидела в деревянном кресле женщина, словно паря в бархатной черноте пространства. Бледная кожа, отражающая сполохи жаровни, светилась во тьме, на одеянии простого покроя поблескивали мягкие металлические нити и драгоценные камни. По возрасту женщина могла оказаться и ребенком, и ровесницей Маркуса – и красоты у нее было не отнять.

Мастер Кит опустился на колени, капитан последовал его примеру.

– Милостивая госпожа, – начал актер, – мы благодарим вас за согласие с нами говорить. Мы пришли издалека, и нам нужна ваша помощь.

Мать деревни улыбнулась. Моложе, подумал Маркус. Моложе, чем он.

– Путники редко заходят в такую даль просить моего благоволения. Чаще те, кто ищет моей помощи, оказываются не там, куда они направлялись.

Мастер Кит, в темноте порывшись за поясом, достал сложенный пергамент и развернул карту. Маркусу ее было не разглядеть, но этого и не требовалось – все ее извивы и пунктиры он видел уже тысячу раз при нормальном свете. Если мать деревни вздумает оставить карту себе или уничтожить, Маркус запросто нарисует все заново.

– На севере пробудилось великое зло, – продолжал Кит. – Гибельная сила, появившаяся еще до падения драконьей империи. Она распространяет повсюду хаос, который со временем доберется и сюда.

Мать деревни кивнула ведуну – тот взял пергамент из рук старого актера и поднес к ней. Взгляд женщины пометался по карте, углы губ скорбно дрогнули.

– А это? – спросила она.

– Ходят рассказы о древнем реликварии, где еще при драконах Ассиан Бей собрал могущественные артефакты. Среди них упоминают напитанный ядом клинок, созданный величайшим из драконов. Мы должны отыскать этот меч, отнести на север и с его помощью положить конец гибельной силе, угрожающей нам всем.

Трое из стражей шевельнулись. В тусклом свете не очень-то различишь намерения, однако Маркус чуял, что воины хотят не напасть, а скорее вызнать, страшатся ли их чужеземцы. При таком перевесе их с Китом прикончат в единый миг, убить или ранить Маркус успеет одного или максимум двоих. Что ж – если на угрозу ответить нечем, то и обращать внимание незачем.

– Три поколения назад, – не умолкал Кит, – ученый и искатель, дартин по имени Акад Силас, отправился из Гереца в экспедицию. С дороги он написал жене. Карта, что у вас в руках, считается составленной по последним дошедшим от него сведениям. Судя по карте, он со своими людьми побывал вблизи этих мест и обнаружил свидетельства того, что реликварий существует. Я пришел сюда с просьбой, милостивая госпожа. Если вам что-либо известно об экспедиции Силаса – пожалуйста, скажите мне. От этого зависит судьба всего мира.

– А вы? – спросила мать деревни.

Капитан не сразу понял, что это вопрос к нему.

– Я сопровождаю Кита. Охраняю его от неприятностей.

Женщина фыркнула с нескрываемым презрением. Сложив пергамент, отдала его ведуну. Тот склонился перед ней так, что чуть не коснулся лбом колен, затем повернулся и вложил карту в протянутую руку Кита.

– Сожалею, благородный путник, – произнесла женщина. – Вы напрасно потратили время. Мне ничего не известно о вашем искателе, я никогда не слышала ни о каком реликварии.

Тихий выдох – почти стон, – вырвавшийся у Кита, вполне мог сойти за горестное восклицание при крушении надежд. Маркус же крепко подозревал, что причина в другом.

– На карте показано место неподалеку отсюда, где Силас ожидал найти вход. Там ничего нет?

– Ничего. И на всей территории моего народа тоже. Вас ввели в заблуждение.

Мастер Кит провел рукой по бороде, чтобы скрыть улыбку.

– Мне очень жаль это слышать, – ответил он. – Однако благодарю вас за доброту и гостеприимство.

– Вы со своим слугой можете остаться и отдохнуть, – добавила женщина уже мягче.

Маркусу показалось, что она рада такой доверчивости гостя. Кто-либо другой, не обладающий способностями Кита, и впрямь мог бы ей поверить.

– Вы очень добры, – отозвался старый актер. – Не откажитесь принять карту от меня в дар. Пусть это не более чем ложь, запечатленная чернилами на пергаменте, однако в ней есть своя красота. Мне карта уже ни к чему, но она показывает часть земель, принадлежащих вам и вашему народу.

– Я принимаю ваш дар. Не знала, что северяне бывают так учтивы.

– Северяне – как камни в мягкой земле. Мы все разные. Некоторые, возможно, лучше других.

Мясо и плоды, ожидавшие Маркуса и Кита по выходе из хижины, у любого другого народа составили бы полуденную трапезу. Ели в темноте, едва рассеянной небольшим светильником, – южнецы повесили его рядом из чистой вежливости: сами поселяне хлопотали по своим делам при тусклом лунном свете. Мясо длинноголового вепря оказалось сладковатым и с привкусом дичины, зато свежим и запеченным с большим количеством лука. Поселянка принесла к нему две глиняные чаши с чистой холодной водой, которой Маркус обрадовался больше, чем самому изысканному вину.

В дальней части двора местные дети, сидя кружком, что-то шептали друг другу и время от времени заливались смехом. Мастер Кит наблюдал за ними с мрачным выражением лица.

– Что-нибудь не так? – спросил Маркус.

Старый актер кивнул на детей:

– Вы в такое играли?

– Все играли. Шепчешь на ухо слово, которое дальше повторяют, пока в конце не выйдет какая-нибудь несуразица. Довольно безвредное занятие.

– Мне не нравится, – признался мастер Кит. – Боюсь, так устроен весь мир. Длинная цепь людей, где каждый сообщает нечто искренне исповедуемое, а правда при этом утекает, как вода между пальцев. Даже если не лгать и не плутовать, мы ни на что лучшее не способны. Сгусток непонимания. И так делается вся история мира.

Маркус кивнул. Тон мастера Кита говорил больше, чем слова.

– Стало быть, мать деревни лжет?

– Именно. Не во всем. Слова о том, что карта Силаса не показывает место реликвария, правдивы. Слова о том, что на территории ее народа ничего нет... правдивы в меньшей степени.

– Значит, близко.

Мастер Кит, вгрызшись в луковицу, пожал плечами.

– Вероятно. По крайней мере, она так считает.

– Это хорошо.

– С другой стороны – мне кажется, мать не склонна нас туда подпускать. Если мы будем упорствовать, местные могут сделаться не такими уж дружелюбными.

У детей тем временем очередной круг перешептываний закончился бурным взрывом смеха. Дневные звуки, раздающиеся в ночи, добавляли капитану беспокойства. Пока ты гость, ночная деятельность – просто черта южнецов с их гостеприимством, способ жизни почти невидимой деревни. Если же пойти против их воли, звуки в ночи могут стать другими – уже не будет ни детей, ни смеха. Маркус вспомнил чьи-то слова о том, что драться ночью с южнецом – все равно что драться вслепую.

Сзади вдруг раздался мужской голос, слева откликнулся другой. Пелена на небе поредела настолько, что луна проступила сквозь нее, как размытый круг света, не отбрасывающий теней на землю.

Маркус стряхнул усевшуюся на руку летучую букашку.

– А что известно о судьбе Силаса и его экспедиции? – спросил он.

– Ну... – протянул Кит философски-задумчиво. – С изрядной долей уверенности можно утверждать, что они не вернулись.

Клара

Как только стало понятно, на что смотреть, свидетельства замелькали тут и там. Улицы Кемниполя, покрытые утоптанным снегом, не успели толком забыть летнюю смуту, а новые приготовления уже начались. За Имри, бывшей помощницей кухарки в доме Клары, теперь по-жениховски ухаживал сын возчика, которому почти всю нынешнюю зиму приходилось возить чугун в плавильни. Найдя предлог остановиться у плавилен, Клара увидела огромное количество копейных наконечников того вида, который Доусон всегда высмеивал: длинные, легко гнущиеся, предназначенные застревать в щите так, чтобы копье свисало и оттягивало руку солдата, мешая ему двигаться вперед и держать строй. Клара даже сейчас помнила презрительный смешок мужа и хмурую гримасу – по его словам, «оружие маляров» никак не годилось для благородных воинов. Смотрители городских зернохранилищ, куря в проулке за обсуждением нового приказа, качали головой: весенний урожай пшеницы пойдет отнюдь не на пополнение запасов. Кларе не составило большого труда угадать, для чего понадобится провиант. Храмовые проповедники, вместо речей о справедливости и миролюбии, сыпали призывами к верности и к терпеливому несению нынешних тягот ради будущего блага. Жрецы паучьей богини – подручные Гедера Паллиако в неизменных бурых одеяниях – всходили на кафедры даже обычных храмов и с природным выговором уроженцев Кешета произносили тирады, в которых мелькали хлесткие упоминания тараканов и прочих насекомых – отсылки к тимзинам без открытого называния расы. Магистраты стали реже приговаривать молодых мужчин к заточению и чаще – к отправке в войско. Тюрьмы, кирпич за кирпичом, росли день ото дня – все более заметные и более угрожающие.

Придворные сферы, где велись подлинные разговоры о власти, теперь были для Клары недосягаемы. Даже те из аристократов, кто не отвернулся от опальной баронессы, проводили зиму в своих поместьях или на королевской охоте. После праздника первой оттепели все наверняка переменится. Можно будет вызнать, куда Паллиако намерен отправить войска. Зато невозможно будет ничего предотвратить: поздно. Проходя по мостам и узким улочкам, Клара чувствовала себя так, будто у нее под ногами движется лавина: происходящее настолько превышало ее силы, что приближалось могуществом к стихии. Остановить события было не легче, чем предотвратить бурю.

Зато Джорей тогда вернется в Кемниполь. И Викариан. А когда-нибудь возвратится из ссылки и Барриат – или хотя бы напишет. Сыновья. От Элисии вряд ли дождешься помощи, но писать ей Клара не перестанет: в худшем случае дочь будет попросту жечь письма не читая – невелика беда. А пока что баронесса, сопровождаемая Винсеном Коу, кружила по улицам Кемниполя, отыскивая доступные факты и пытаясь свести их воедино.

Даже когда ради этого приходилось оказываться там, куда осмотрительнее было бы не заходить.

– Держитесь у меня за спиной, миледи, – предупредил Винсен.

– Миледи, фу-ты ну-ты! – щербато осклабился самый приземистый из троих головорезов. – Неужто и вправду вдова Каллиама-предателя?

– И каково оно – спать с изменником? – хохотнул самый крепкий.

Клара вздернула подбородок. Гнев, унижение, во рту медный привкус страха – все смешалось, но она старалась не подавать виду. Улочка узкая, мимо такого здоровяка не проскользнуть без риска напороться на охотничий нож. То ли удастся ей с Винсеном пройти дальше без звона стали и без откровенных угроз, то ли нет.

– Вам незачем с нами связываться, – произнесла она. – Дайте пройти.

Приземистый, словно не слыша, достал видавший виды нож и принялся чистить им под ногтями.

– Кем была – и кем стала, подумать только! – протянул он.

Винсен упорно держался между Кларой и головорезами. Баронесса знала, что окружить себя он не даст, но и первым удар наносить не станет. Вот так и начинаются трагедии. Да и не только они.

– Мы не хотим зла, – сказал Винсен.

– И никто не хочет, – издевательски откликнулся здоровяк, пародируя философский тон, и шагнул вперед.

Клинок Винсена, выхваченный из ножен, рассек воздух. Здоровяк, рявкнув, вытащил кривой кинжал, блеснувший в тусклом свете, – короткий клинок отлично подходил для потасовки в узком проулке. Винсен отступил на шаг, длинным клинком удерживая здоровяка на расстоянии и готовясь к удару.

– Мы пришли навестить Аммит Беспалую, – вмешалась Клара. – Не могли бы вы указать нам дорогу?

Третий из головорезов, до сих пор молчавший, подал голос. Говорил он медленно, но рассудительно, что внушало Кларе некоторую надежду.

– А для чего вам наша Аммит?

– Я на днях встретила на Арестантском мосту ее дочь и узнала от нее, что Аммит нездорова. Я принесла ей целебные травы. Вернее, принесу, если вы нас пропустите.

– Плевать мне на Аммит, – бросил приземистый и перехватил нож покрепче.

Здоровяк шагнул вперед, и Винсен скользнул к нему, загораживая путь.

– А что за нездоровье у Аммит? – спросил третий.

Баронесса молча подняла бровь. При себе у нее имелось лишь несколько щепоток табаку да горсть сушеных яблок в кармане, однако с дочерью Аммит она виделась часто и знала, что Аммит беззлобна и живет неподалеку. Оставалось только надеяться, что здесь ее знают и уважают. Молчание висело в воздухе. Приземистый глянул через плечо, затем опять воззрился на путников.

– Вы ошиблись улицей, – сказал третий. – Вернитесь к повороту и пройдите еще три перекрестка в сторону городской стены. Увидите красный дом с бочками под окнами. Там надо свернуть.

– Благодарю, – кивнула Клара и, повернувшись, быстро зашагала обратно по узкой улочке.

Горло перехватило, сердце трепыхалось в груди, как воробей.

Через миг с ней поравнялся Винсен.

– Не спешите, – шепнул он. – Убегать – только провоцировать погоню.

Баронесса принудила себя замедлить шаг и идти так, будто улица ей знакома. Будто нет никакой опасности.

– Всегда так было? – спросила она сквозь зубы.

– Что, миледи?

– Ножи, насилие. Невозможность пройти по городу без риска получить удар ножом. В Кемниполе всегда так было и я просто не знала? Или так стало только сейчас?

– Только сейчас, – ответил Винсен, ни на миг не задумавшись. – Опасные места бывали всегда. Харчевня с дурной славой. Улица, где собирается всякое отребье. Однако с прошлого лета стало куда хуже.

– Ну что ж. По крайней мере, причина не только в том, что я из-за слепоты ничего не замечала.

Холодное небо, окрашенное в закатное золото и пурпур на западе, с востока наливалось темной синевой. Дни постепенно удлинялись, каждое утро было светлее предыдущего. Первая оттепель в этом году обещала быть ранней – Клара силилась видеть в этом предвестие более легкого года, однако сама не очень-то верила.

Сейчас она шла к северной части города, Винсен шагал рядом. Он не пытался брать спутницу под руку, но держался на таком расстоянии, чтобы Кларе было удобно взять его под руку, если захочет. Отличный символ их отношений. Когда баронесса прошла мимо поворота, где начиналась дорога к постоялому двору, Винсен даже не сбился с шага.

Доусон Каллиам, в прошлом барон Остерлингских Урочищ и муж Клары на протяжении не одного десятка лет, не удостоился никакой могилы. После казни тело отнесли к Серебряному мосту и сбросили в Разлом, как уличный мусор. Кости его лежали где-то внизу, среди воды и отбросов. Попытки достать тело и похоронить карались смертью, и баронесса не сомневалась, что в ее случае пощады не будет. Поэтому каждые несколько дней она приходила на мост постоять над высоким открытым пространством, поглотившим останки ее мужа.

Внизу кружили стаей голуби, то паря в воздушных потоках, то садясь внизу на края Разлома или на нижние, более короткие мосты, соединяющие края бездны. Клара закрыла глаза и склонила голову, как делала ее мать перед прахом отца. Так женщина отдает дань памяти мужчине, которого любила и которого потеряла. Доусон был не первым, о ком горевала Клара. Ей довелось потерять и отца, и мать. Брат умер от лихорадки еще в детстве. Она знала, как будет тяжело сейчас – и как тяжело бывает всегда. От этого знания боль не исчезала, а если и утихала, то недостаточно.

Постояв над бездной, Клара достала из рукава платок, вытерла слезы и направилась обратно к краю Разлома, где ждал Винсен. Он знал, зачем она сюда приходит, и не поднимался с ней на мост. Обычно этот акт вежливости она принимала молча. Сегодня – то ли из-за растущего отчаяния, то ли из-за пережитого страха – она остановилась перед Винсеном и, склонив голову набок, устремила на него взгляд.

Винсен Коу лишь немного превосходил ее ростом, темные глаза смотрели на нее сейчас почти вровень. Волосы цвета осенних дубовых листьев. Чуть широковатый подбородок, слегка неровный после давнего перелома нос. Винсен – ее защитник, добровольно принявший на себя эту миссию. Охотник, застрявший на безлесных тропах большого города. Единственный поцелуй, им сорванный, оставил на ее губах привкус крови. Он поклялся ей в любви; она отмахнулась от признания, сочтя его смешным. А потом отослала Винсена прочь – когда все перестало казаться таким уж смешным.

И это глупое, толком не признанное обожание сегодня в который раз спасло ей жизнь.

– Почему вы здесь? – спросила она.

В их беседах эта фраза стала чем-то вроде ритуала, и улыбка Винсена показывала, что вопрос он понял. «Почему не пытаетесь ухаживать за ровесницей? Почему упорно тратите жизнь на служение мне? Как я могу доверять человеку, склонному к таким явным глупостям?»

– Миледи, – ответил он по обыкновению, – вы меня спасли в трудную минуту, и я буду следовать за вами вечно, если позволите.

Клара нетерпеливо мотнула головой, и Винсен улыбнулся. Мимо проехала черная телега, влекомая угольно-черной лошадью. Каркнула ворона, тут же откликнулась другая – или, может, отозвалось эхо. Клара взяла Винсена под руку, как тетушка – любимого племянника.

– Вы еще дитя.

– Я старше Джорея.

– Джорей мой сын.

– Он уже женат.

– Так, значит, это не вы молоды, это я стара! – засмеялась Клара. – Прелестно.

– Вы красивее, чем большинство женщин вдвое младше вас.

После слез, пролитых на мосту, флирт походил на глоток пряного вина – очистительного, резкого, оставляющего густое послевкусие виновности. Муж погиб меньше года назад. Дети разбросаны по миру, дом осквернен. Обмениваться сладкими колкостями с влюбленным молодым безумцем, идя по улице с ним под руку, – неприлично и стыдно, и часть Клариной души от этого приходила в ужас. А другая часть росла, выпрямлялась и разглаживалась.

Порой Кларе казалось, что в ней живут две разные женщины. Искалеченная горем вдова, каждую ночь проливающая слезы и каждое утро изображающая на лице натужную улыбку, – одна из них, и горе ее неподдельно. Однако в самом средоточии переживаемого Кларой бесславия и отчаяния жила другая. Не юная, просто почуявшая свободу, какой еще не видала, и жаждущая ее вкусить.

С самого детства Клара принадлежала к благородному сословию. Ее жизнь всегда строилась по канонам, созданным предыдущими поколениями, и вела – одним или другим путем – к такой же могиле, как те, где покоились высохшие кости предков. Теперь же мир лежал в хаосе, прежний порядок оказался разрушен, сама Клара превратилась в ничто. Какой скандал может повредить ей больше, чем все случившееся? Придворные аристократы, увидев ее сейчас, отвернутся и сделают вид, будто не заметили. Она больше не существует. Ее действия и мнения теперь ничего не значат и, следовательно, могут быть какими угодно. Она уже пала – стало быть, она свободна.

Клара знала, что это лишь иллюзия. Любой поступок имеет последствия, даже у отверженных. Однако иллюзия имела свою убедительность и позволяла надеяться, что жизнь, утраченная Кларой, была не единственной.

– Миледи... – заговорил Винсен, прерывая ход ее мыслей; Клара удивилась, как долго они молчали и как близко к Винсену она шла, держа его под руку. – Простите, можно вопрос?

– Оставляю за собой право солгать, – задорно отозвалась Клара, однако время для легкомысленных пикировок минуло, ответ вышел пустым.

– А вы почему здесь? Чем мы занимаемся?

– Идем на закате домой, где нас ждет не вполне райская похлебка вашей родственницы, насколько я понимаю.

– Я не о том, миледи. Мы каждый день разговариваем с людьми и выясняем что можем. Сопоставляем события в столице и во всей империи так, будто выслеживаем кого-то по сломанным веткам и следам на земле. А вы... Словом, что вы надеетесь с этим делать дальше?

Вопрос был серьезный – Клара боялась его себе задавать и понимала это. Пока что, если смотреть здраво, она ничего не совершила. Ходить по городу и знакомиться с людьми – вполне невинное занятие для вдовы, живущей на скромное содержание от сына. Составлять заговор против трона – дело, при всей дымке романтической опасности вокруг него, не вполне определенное.

Говоря по правде, она не то чтобы ненавидела Гедера Паллиако. От Джорея, своего младшего сына, она знала о сожжении Ванайев. Знала о порыве лорда-регента, ничем не увенчавшемся, перебить всю знать Астерилхолда. Она слышала – смотреть не было сил, – как Паллиако убивает ее мужа, объявленного изменником. Случись ей склониться на сторону тьмы и дать клятву мщения, любой бы счел это обоснованным. И все же баронесса видела, каким испуганным и потерянным выглядел Паллиако среди придворных девиц на свадьбе ее сына. Он поддерживал ее, когда вскрылось предательство Фелдина Мааса. Для нее Гедер Паллиако был чем-то вроде пожара, наводнения или сорняка, уничтожившего все посевы за год. Он – катастрофа, не более того. Когда стоишь перед пламенем, бояться языков огня можно, но ненавидеть их – бессмысленно.

Однако что можно предпринять?

– Кому-нибудь рассказать, видимо, – ответила со вздохом Клара. – Желательно лицу с положением, способному действовать. Есть же при дворе какой-нибудь круг несогласных, которые...

– Которые знакомы с вами и доверяют? Паллиако однажды уже присылал за вами стражу.

– Он ведь меня отпустил, – напомнила Клара, однако она прекрасно знала, о чем речь.

Из тех, кому случилось предстать перед Гедеровыми жрецами на судилище, не всем удалось избежать страшной участи. В следующий раз, возможно, не избежит ее и Клара.

Зимнее солнце скатилось за крыши и стены Кемниполя, небо посерело. В харчевнях и кофейнях зажглись светильники; на улицу выплеснулись песни и музыка, но даже они звучали натянуто и по-казарменному. Как ни утешительно было бы думать, будто Гедер Паллиако и есть яд, отравляющий кровь Антеи, все же Клара понимала, что отрава уже успела распространиться. Королевство подхватило лихорадку, и для выздоровления понадобится не один год.

Если надеяться на лучший исход, то действовать придется скрытно. К счастью, Клара воспитывалась при дворе, где скрытность, полунамеки и умолчания были чем-то вроде охотничьей забавы. И хотя баронесса никогда не присоединялась к тем, кто жаждал погубить репутацию какой-либо придворной дамы, все же она не раз видела, как это делается, и порой вмешивалась в чужие козни, чтобы расстроить интриги против себя или своих подруг и союзниц. Нынешнее дело не очень-то от этого отличалось.

Когда тебе надо под кого-нибудь подкопаться так, чтобы не привлечь к себе подозрений, бывает полезно начать со сторонних кругов, не соприкасающихся напрямую с жертвой, и позволить сплетням дойти куда нужно. Правда, в данном случае Клара не очень понимала, как это сделать. К тому же всякий, к кому она обратится, должен будет в свой черед хранить секрет – а это тоже непросто, поскольку люди, посвященные в тайну, зачастую не способны удержаться от соблазна ею похвастать.

Из горла вырвался тихий звук – то ли смешок, то ли кашель, – выражавший ее полное удовлетворение.

– Что, миледи? – спросил Винсен Коу.

– У меня для вас есть поручение на завтра. Найдите посыльного, отправляющегося в Нордкост, который не откажется взять лишнее письмо.

– У нас есть союзники в Нордкосте?

Клара улыбнулась и похлопала Винсена по локтю, однако не ответила. Нет никакой выгоды в том, чтобы он знал ее намерение. Осторожность начинается с близких.

Вернувшись на постоялый двор, Клара потратила монету на три листа грубой бумаги и немного чернил. Плата курьеру серьезно подорвет ее финансы, до следующей порции денег от Джорея придется жить на черством хлебе. Однако ничего не поделаешь.

Клара села рядом со свечой и принялась сочинять письмо в уме без черновика, чтобы лишний раз не тратиться на бумагу.

Даже при мелком, убористом почерке, который Клара постаралась сделать как можно более четким, бумага кончилась гораздо раньше, чем сведения, которые хотелось вместить в письмо. Один факт изящно перетекал в следующий, каждое новое наблюдение опиралось на предыдущие. Тон Клара сохраняла спокойным и непринужденным, не обозначая свое мнение – разве что самым ненавязчивым способом – и предоставляя адресату самому сделать выводы. Закончив писать, она сшила края и завязала нити простым узлом. На внешнем листе надписала адрес в одну строку:

Гедер

– Не дать врагу подготовиться, – заключил лорд Терниган. – В этом наше главное преимущество.

Разложенную на столе карту Саракала четверо присутствующих разглядывали так, будто пытались угадать вселенскую тайну по рисунку границ между странами. Верховным маршалом для грядущей кампании Гедер выбрал лорда Тернигана. Лорд Скестинин, как всегда, командовал флотом, который сейчас из дальних северных морей перемещался в более теплые южные воды. Лорду Даскеллину, послу в Нордкосте, надлежало присматривать за тем, чтобы северную границу империи, оставшуюся без отправленных на юг мечников и лучников, защищала стена дружбы и миролюбивых обещаний. Эти люди и составляли военный совет. И с ними, разумеется, Басрахип.

Королевская охота на исходе зимы прибыла наконец в Ватермарк. Крепость высилась на гранитной скале над морем, простирающимся к востоку. Садовые деревья за широким окном стояли без листьев, однако бурые ветки обещали вот-вот покрыться зеленью. До оттепели оставались считаные дни. Канл Даскеллин, барон Ватермарк, отвел под встречу целое крыло дома, отослав даже самых преданных слуг. Здесь проходил закрытый совет. Последняя тайная встреча.

– С продовольствием беда, – заявил Даскеллин, стоящий между окном и Гедером так, что из-за темной кожи и бьющего в спину света казался скорее тенью, чем человеком. – После Астерилхолда и летнего мятежа мы уже знали, что весна будет скудной. Сейчас везде разлад, ни в чем нет уверенности – и людям хочется почувствовать, что гроза миновала.

– Сражений там не будет, – произнес Гедер. – На территории Антеи сражений не будет.

– Я беспокоюсь не только об урожае, – пояснил Даскеллин. – Для армии в полевых условиях нужно продовольствие, нужны фермеры.

– На это-то и рассчитывают таракашки из Нуса, – вставил Терниган. – Все будет хорошо. Как только захватим их зернохранилища, поддержка от Кингшпиля станет необязательной.

– Зернохранилища там для того, чтобы кормить свои города, а не нашу армию, – заметил Скестинин, теребя бороду.

– Когда тебя завоевывают, бывает некомфортно, – бросил Терниган, и к вопросу больше не возвращались.

В Саракале с его разреженным населением господствовали два города: морской порт Нус на севере и речной порт Инентайи на юге. Между ними лежали кремневые холмы и словно нанизанные на бледно-зеленую драконью дорогу – как бусины на нитку – фермы, деревни и небольшие усадьбы семейных общин. Граничащий с Антеей, средоточием власти первокровных во всем мире, Саракал не годился на роль средоточия чего бы то ни было. Семейные общины были по большей части тимзинскими, иногда попадались ясуруты и первокровные; города управлялись высшим советом, выбираемым по жребию каждые семь лет. Влияние Борхии и Кешета проявлялось в непочтении к наследственной знати и в привычке к изобретению пышных титулов без всяких причин. Зажиточным выходцам из семейных общин случалось объявлять себя князьями или регосами, а то и вовсе принимать звания, не предполагающие никаких обязанностей и не связанные ни с какими владениями. Высший совет имел право отбирать у землевладельцев титул, но при этом мог оставлять имущество и налоговые повинности нетронутыми.

Из-за смешения рас семейные общины имели родственные связи с Элассой, Борхией и даже знатными домами Антеи. Если оставить Саракалу хотя бы месяц-другой на подготовку, то имперскую армию Антеи встретят на границе не только местные войска, но и присоединившиеся к ним копейщики из Элассы и борхийская конница, доставленные в Нус морем из Халлскара или в Инентайи посуху из Элассы и Кешета. Для успеха наступления антейцам во главе с лордом-маршалом предстояло действовать так же быстро и четко, как в Астерилхолде.

В том самом Астерилхолде, где армиями командовал Доусон Каллиам – барон, верховный маршал, признанный герой и затем изменник. Прошло столько месяцев, а Гедер по-прежнему живо помнил искаженное яростью лицо Каллиама и кровь Басрахипа на клинке барона. Казалось несправедливым, что даже сейчас, после разгрома мятежа и казни лорда-маршала, Гедер не мог выбросить из головы ни Каллиама, ни его необъяснимое предательство.

– Лорд-регент! – окликнул его Терниган. – У вас есть мнение?

Гедер обвел взглядом собравшихся, в отчаянии понимая, что совершенно утерял нить разговора. Требовался его ответ – Гедер не знал на что и теперь будет выглядеть болваном. Он прокашлялся, чувствуя, как от стыда перехватывает горло.

– Да, конечно. Погодите-ка, – выдавил он. – Мэтр Басрахип! Не поделитесь ли мнением?

Жрец, по-прежнему не отходя от окна, поднял голову и блаженно улыбнулся.

– Мятежа не будет, вас ничто не отвлечет, – произнес он хрипловатым голосом нараспев. – Принц Гедер возвел храмы в честь богини, и слышащие ее голос останутся верными.

– При всем уважении, мэтр, – возразил Канл Даскеллин, – в Кемниполе прошлым летом тоже стоял храм, однако мятежу он не помешал.

– Теперь все будет хорошо, – пообещал Басрахип.

Даскеллин передернул плечами и отвел взгляд.

– И все же, – вступил Терниган, – мне кажется, нам не хватит войска, чтобы подчинить всю территорию. По крайней мере, в нынешнем году. Нус, разумеется, к осени будет наш, а кто сбежит южнее, те пусть просят о пощаде и мирных переговорах. В итоге мы получим надежную широкую прослойку между Антеей и теми, кто задумает снова к нам сунуться.

– Вы подчините всю территорию, – заверил его Басрахип без малейшего протеста в голосе, скорее с мягким назиданием – как учитель, указывающий на погрешность ученика. – Богиня даровала вам Астерилхолд, точно так же она вернет вам и земли, отнятые тимзинами. Лживая тимзинская раса станет отверженной и бездомной.

– Это все прекрасно, – откликнулся Терниган. – Однако я действую в жестких рамках. У меня не бесконечное количество рыцарей. И луков. И клинков. Взять на себя непосильную задачу – хуже, чем потерпеть поражение. Если мы неоправданно растянем войска – все рухнет, и тогда нас отбросят дальше, чем к нашим собственным границам.

– Этого не случится, – произнес Басрахип.

Терниган, нахмурившись, вновь устремил глаза на карту с видом не то чтобы оскорбленным – хотя, возможно, несколько уязвленным, – а скорее с видом мыслителя, пытающегося перепроверить решение задачи и подозревающего, что какой-то важный пункт ускользнул от его внимания.

– Как бы то ни было, – вмешался Гедер, – первая часть кампании ясна, да?

– Блокаду сделаем, – пообещал лорд Скестинин. – Никакие корабли без нашего досмотра не войдут в порт Нуса и не выйдут из него, никто не причалит в бухтах к западу и востоку от города.

– Хорошо, – одобрил Гедер. – А сухопутные войска?

– Десять тысяч мечников и лучников стоят лагерем во Флоре, ждут моего приказа, – доложил Терниган. – Я заручился клятвой от полудесятка баронов и графов, которые соберут людей и явятся по моему зову. Пока не отдавал распоряжений, чтобы никого не насторожить, но войско ожидается к тому времени, когда первым ударным силам понадобится смена. На этот раз мы будем тем молотом, который разбивает наковальню, вот увидите.

– Я отправлюсь на запад, – вступил Даскеллин. – Заверю Нордкост и Биранкур, что мы просто хотим обезопасить свои границы, как вышло с Астерилхолдом на западе. Вряд ли их озаботит наше продвижение на восток, если оно не затронет их налогов и торговли.

– А жрецы? – спросил Гедер.

– Жрецы отправятся с твоей армией, – ответил Басрахип. – Там, куда они пойдут, тебе всегда будет сопутствовать победа.

– Вот уж не помешало бы, – заметил Терниган. – Неизменная и нескончаемая победа – что может быть лучше?

– Шлите мне донесения в Кемниполь, – распорядился Гедер. – По возможности ежедневно.

– Гонцы будут мчать коней, стирая копыта вчистую, милорд регент, – пообещал Терниган. – Даю слово.

Гедер кивнул:

– Ну что ж, давайте подписывать.

В отсутствие слуг обязанность освободить стол и принести пергамент с чернилами легла на Даскеллина. Басрахип покачал головой, изображая шуточное отчаяние. Записывать слова для того, чтобы сделать нечто более реальным, для жреца было так же бессмысленно, как остужать что-нибудь огнем, но Гедер пожал плечами, и Басрахип благожелательно отмахнулся, словно позволяя избалованному ребенку поступать как нравится.

Текст вышел емким, четким и строгим. Гедер в конце поставил свою подпись, остальные поочередно расписались как свидетели. Времени ушло всего ничего – миска похлебки съедается дольше. После стольких недель приготовлений все действо показалось и занимательным, и странно грустным, будто приятная часть дела закончилась и теперь предстоит лишь нудная обыденность.

– Ну вот, свершилось, – сказал Гедер, глядя, как Даскеллин посыпает чернила песком, чтобы скорее высохли. – Война.

Весть облетела весь Ватермарк, словно несомая ветром. Королевская охота уже заканчивалась до следующей зимы, и у аристократов, собиравшихся провести в своих поместьях последние недели перед открытием придворного сезона, появились новости для домашних, а заодно и дела – подчас неожиданные. Гедер слышал возбужденные беседы о чем угодно – о модных платьях и плащах, о придворных браках и ухаживаниях, о скандальных поэтах и рискованных пьесах: подоплекой всех разговоров вдруг стала война. Весть о ней встретили чуть ли не с облегчением. Недавняя победа над Астерилхолдом, которая должна была стать триумфом, на деле стала началом кошмара, и даже после того, как мятежников казнили и их земли конфисковали в пользу Рассеченного Престола, победители не могли отделаться от дурного чувства.

По правде говоря, недавние битвы с Астерилхолдом слишком уж смахивали на гражданскую войну. Знатные семейства Антеи и Астерилхолда веками заключали между собой браки, так что знамена враждующих сторон на полях под Калтфелем принадлежали родственникам, пусть зачастую и дальним. В Саракале первокровная родня в семейных общинах встречалась нечасто, так что страна больше ассоциировалась с тимзинами и ясурутами, а заодно с беспорядочной властью, из-за которой Саракал в общем восприятии казался землей кочевых племен, чудом задержавшихся на месте. В силу этого предстоящие битвы воспринимались как вполне безобидные. Сражаться со сторонним врагом, которого антейская мощь поставит на колени, значило вернуться к привычному и должному ходу вещей. Даже Гедеру это казалось облегчением.

В год, когда королевская охота успевала завершиться до первой оттепели, традиция требовала заключительного празднества – бала, пира, хвастовства заслугами. Канл Даскеллин устроил пир в огромном бальном зале с толстой стеклянной стеной, за которой виднелось аспидного цвета море с вкраплениями белой пены под рыже-золотым закатным солнцем. Гедер восседал за главным столом с принцем Астером по одну руку и Басрахипом по другую. Действо казалось сошедшим со страниц старинных поэм, и все эти люди, которые превозносили друг друга в тостах, обменивались колкими эпиграммами, соревновались в речах о верноподданстве и благочестии, хвастались количеством соблазненных в молодости женщин, – все они казались ему древними драконами, заново рожденными в человеческом теле. Из-за этого Гедеру хотелось, чтобы и его отец участвовал в королевской охоте – хотя бы для того, чтобы сидеть сейчас рядом с сыном и смотреть на празднество.

И все же на душе было тревожно.

Гости разместились, как всегда, согласно придворной иерархии: чем ближе к главному столу с Гедером и принцем Астером, тем почетнее. Канл Даскеллин как хозяин восседал вместе с женой за главным столом. Его дочь Санна сидела здесь же в таком платье, что Гедер изнывал одновременно от возбуждения и неловкости, и непрестанно ему улыбалась. За следующим столом расположились Терниган с семьей и лорд Скестинин с сыном Бинналом. Дочери не было. Гедер, пытавшийся не замечать ее отсутствия, все же не находил себе места. Промучившись от первого супа до фазана, дольше не выдержал: когда подали ветчину, он вышел из-за стола.

Нужные ему покои находились в северном крыле крепости – там, где могли бы разместить почитаемого купца или самого низшего из придворных. Когда личный страж Гедера возвестил о его приходе, никакие слуги не вышли проводить его в комнаты. В гостиной его встретила светловолосая Сабига со всегдашним румянцем на округлых щеках, из-за которого она выглядела младше своих лет. Вежливое выражение лица не очень вязалось с холодным взглядом. Сейчас, когда Гедер успел провести некоторое время с лордом Скестинином, он замечал в ней отцовские черты, однако по большей части она оставалась для него сама собой.

Гостиная, несмотря на отсутствие окон, оказалась прохладнее бального зала. Горящая на камине лампа давала тусклый маслянистый свет, в котором обивка дивана казалась не такой потертой. Гедер все понял. Способ размещения гостей, как и прочее при дворе, имел свой смысл. Считаные годы назад, случись ему вдруг присоединиться к королевской охоте, ему бы тоже выделили покои не лучше. И все же видавшая виды комната навевала беспокойство.

– Милорд регент, – приветствовала его Сабига с поклоном, которого требовал этикет.

– Сабига, я тебя искал на пиру. И Джорея. Вас обоих.

– Мой отец счел, что при нынешних обстоятельствах нам лучше там не появляться.

– Да? Что ж... Я пришел спросить, можно ли переговорить сейчас с Джореем. И... позволительно ли прислать вам еды? Там пир горой, столько вкусного, не сидеть же вам голодными из-за какой-то политики.

Он нес бессмыслицу и сам это знал, но остановиться было не проще, чем предотвратить наступление весны. Губы Сабиги изогнулись то ли обрадованно, то ли оскорбленно – он не понял. Впрочем, что ему за дело: он лорд-регент Антеи, и она обязана выполнить его волю. Даже скомандуй он ей сбросить платье и сплясать перед ним нагой – будет вынуждена это сделать, чтобы не навлечь на себя немилость первого лица империи. Как странно, что власть над людьми не позволяет знать их мысли. По крайней мере, без Басрахипа.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, милорд.

– Гедер. Наедине зови меня, пожалуйста, Гедером.

– Это было бы очень любезно, Гедер. Я позову Джорея.

– Спасибо.

Сабига исчезла во мраке коридора, до Гедера донесся ее голос, затем отклик Джорея – и вновь заговорила Сабига. Голоса звучали тепло, как и должно быть между мужем и женой. Гедер потерял мать еще в детстве и судить мог лишь по домашней челяди и рабам, однако те же теплые интонации он слышал и в отголосках семейных разговоров, которые заставал в помещениях для прислуги. Да еще читал в книгах рассуждения о роли мужчин и женщин и о связи между ними. Собственный опыт у него был небогат.

Из темноты появился Джорей – по-прежнему в кожаных охотничьих одеждах и в сером шерстяном плаще. Волосы растрепаны, под глазами тени. Гедер вскочил и вытер ладони о штаны.

– Джорей! – выдохнул он. – Прости. Я хотел тебя отыскать и поговорить. С глазу на глаз.

Джорей слабо улыбнулся.

– Ничего, милорд, – сказал он так, будто слова отдавались болью. – Действия моего отца были недопустимы. Его смерть... смерть от руки лорда-регента...

– Нет, я не о том, – поспешно перебил его Гедер: ему не хотелось, чтобы Джорей так долго терзался из-за поступка Доусона. – Все уже в прошлом. С этим покончено. Я о войне. Ты ведь слышал?

Джорей, не отводя глаз от Гедера, опустился на диван. Страшнейшим образом нарушил этикет, даже не заметив, – и Гедер необъяснимо этому порадовался. Астер и Басрахип общались с ним как с человеком, а не носителем титула. И магистра с примесью циннийской крови, Китрин, которая скрывалась с ним от опасности в самые черные дни его жизни. Даже с Джореем Каллиамом друзей можно было пересчитать по пальцам одной руки, да и то оставался бы запас.

– Вторжение в Саракал, – подтвердил Джорей.

– Именно. Вот только... вот только лордом-маршалом я назначил Тернигана, а остальных командиров для кампании он выбирал сам. И после того, что произошло с твоим отцом, да и с Барриатом...

В сущности, Барриат Каллиам попросту выбрал ссылку и отказался от верности Гедеру. Не он один. Бывали и те, кто лживо клялся никогда не предавать Гедера, однако их выводил на чистую воду Басрахип. Таких казнили.

– Не стоит за это передо мной извиняться, – ответил Джорей, бросая взгляд в сторону темного коридора. – Мне в жизни вполне хватило убийств. Я хочу лишь вернуться в дом лорда Скестинина и заняться семьей.

Гедер кивнул – скорее себе, чем Джорею. Младшего из Каллиамов он никогда не вызывал на свой трибунал, не пытался поставить перед беспощадным оком Басрахипа и паучьей богини, считая это слишком жестоким. К тому же Джорей отрекся от своего отца перед всем двором. После этого перепроверять его честность и верность – то же, что перепроверять, солона ли вода в море.

А кроме того, в душе Гедера крылось и иное, глубинное, не выражаемое словами нежелание подвергать Джорея такой проверке. Он даже не хотел вдумываться, откуда оно берется, и попросту говорил себе, что судилище не место для его друзей.

Сейчас они сидели поодаль друг от друга, но вместе, как двое бойцов на одном бревне у походного костра.

– Я знаю, как тебе было трудно, – сказал Гедер. – Но беспокоиться не о чем. Я буду на троне до совершеннолетия Астера и найду способ вернуть тебе благоволение двора. Тебе и Сабиге.

Джорей лишь горько усмехнулся. У Гедера беспокойно дернулось что-то внутри, он затеребил пальцами рукав.

– Что... О чем ты думаешь? – спросил он.

– О том, что делает человека злым или добрым. И о том, к кому причислять меня самого – к плохим или хорошим.

– Ты не из плохих. Злой человек совершает дурные поступки. Даже твой отец не был злым. Он просто... заблуждался. Это тимзины, которые внушали ему ненависть к трону, были дурными. А сам он был смелый и поступал так, как считал правильным. Я никогда не думал о нем плохо.

– Никогда?

– Ну... – замялся Гедер почти смущенно, – почти никогда. Я сорвался тогда. В конце. Он ведь хотел моей смерти.

По Джорею было не понять, что у него в мыслях: в лице отразились разом и интерес, и отвращение, и отчаяние.

– Я знаю, Гедер, что ты считаешь меня своим другом, – наконец ответил он.

Гедер улыбнулся – сгусток тепла зародился в груди и распространился по всему телу.

– Я этого и хотел, Джорей. Просто помни: что бы ни случилось в прошлом, я твой друг.

Маркус

– Котик, котик... – приговаривал Маркус, держа меч наготове. – Или что за тварь ты есть...

Зверь повел головой, опасливо следя за сверкающей сталью. Ростом он был по пояс Маркусу, зато тело с черно-пегим мехом, хорошо маскирующим его среди солнечных бликов в полусумраке джунглей, от морды до хвоста тянулось локтей на пятнадцать. Раскрыв на пол-ладони пасть – словно пробуя воздух на вкус, – зверь подступал все ближе, кинжальные когти при каждом шаге вонзались в землю.

– Кажется, он хочет втереться между нами, – предположил Кит.

– Значит, держитесь ко мне поближе, – ответил капитан. – Заботится-то он явно не о нашей пользе. Котик, котик... Не подходи...

Из распахнувшейся пасти вырвался визг – некая смесь завывания и треска разрываемой плоти. Мелькнул широкий ряд зубов – коротких, крючковатых: жертва, попавшая в такие челюсти, трепыханием только усугубит хватку. Зверь подступил еще на шаг и припал к земле, готовый к прыжку.

Дело происходило на поляне – по крайней мере, Маркус решил это так называть. Деревья здесь стояли чуть реже обычного, сквозь высокие ветви толщиной в руку виднелись клочки неба. Пространства едва хватало на то, чтобы не застревать на каждом шагу в деревьях или густом, жестком подлеске.

Падающие с деревьев капли, рассветное и закатное верещание кишащих под ногами ярко-желтых лягушек, дальние крики обезьян, стрекот множества невидимых насекомых из-под гниющей листвы на рыхлой земле – все сливалось в подобие акустического тумана, поглощающего любые звуки. По спине капитана лился пот, постоянная смесь невыносимой жары и влажности действовала как прижатое к лицу одеяло. Он знал, что мастер Кит где-то слева, но не осмеливался взглянуть.

– Зачем зверю надо, чтобы враги обошли с боков? Ему ведь придется отбиваться сразу от двоих, – заметил Кит.

– Точно так же вы втискиваетесь между овцами – чтобы без помех заняться той, которую убиваете. Давайте потом обсудим, а?

– Да. Извините.

Маркус вскинул меч, и взгляд зверя метнулся к клинку. Зрачки по-кошачьи вертикальные, ноздри – два узких отверстия, как у змеи. По грудной клетке заметно, как хищник вбирает в себя воздух. Принюхивается. Составляет представление о враге. Решает, как нападать.

Маркус с криком кинулся на зверя, разя его колющими ударами. Даже здесь, в редких зарослях, было не размахнуться, и единственным преимуществом оставалась длина клинка. Зверь хлестнул лапой по мечу, отводя удар с такой силой, что Маркус едва не выпустил рукоять. Отступив на шаг, капитан ждал, сработает ли его план. Зверь лизнул лапу, на языке осталась свежая кровь.

– Что, котик? Не ждал, что эта штука заточена и с боков? – осведомился Маркус. – Я еще много чего умею. Может, объявим ничью и пойдем каждый своей дорогой?

Хищник с воем взмахнул раненой лапой, и на открытой груди Маркуса появились брызги крови – звериной крови. Злобный взгляд метнулся за плечо капитана, где маячил Кит; Маркус сдвинулся в сторону, прикрывая собой старого актера. Зверь раздраженно зашипел, и на миг Маркусу показалось, что он повернет обратно и исчезнет во тьме лионейских джунглей так же зловеще, как появился. Ничто в позе не предвещало дальнейшего: только что он стоял, наполовину отвернувшись и кося на Маркуса обиженным глазом, – и вдруг ринулся на врага всем телом. Натиск мышц, когтей и зубов не оставлял места пощаде. Маркус не слышал собственного крика, рвущего глотку. Он рванулся вперед: отступать и защищаться было равносильно гибели. Рука едва выдержала удар, пришедшийся в цель; хищник обрушился на Маркуса, сбивая его с ног, и при всей тяжести раны его было не остановить. Звериный запах – густой, тошнотворный, близкий – пропитал пространство; мех, одновременно гладкий и грубый, прижался к телу капитана, не давая двинуться. Зверь бился, пытаясь зацепить страшными зубами голову врага и вдавливая его в покрытую жестким сором землю.

Где-то вдали кричал Кит – Маркусу было не до того. Он изо всех сил вжимался в навалившееся на него тело, не давая хищнику отпрянуть, – так зверь не сможет достать его ни лапой, ни пастью. Меч он не выпустил и теперь продолжал рывками погружать его в туловище, расширяя рану. Зверь извивался, силясь оттолкнуть врага, бился головой о его голову, зацепил зубом верхушку уха и рванул, коготь достал до кожи и вот-вот вонзится в плоть... Маркус прыжком отскочил, скользкий от крови меч выпал из рук.

Мгновение враги стояли лицом к лицу. Зверь сжался, защищая раненое брюхо. Маркус стоял пригнувшись, уперев ноги в землю, готовый отпрыгнуть в сторону. Из раны хищника хлестала кровь, зверь с рыком щелкал оскаленными зубами, однако не приближался. Глаза, устремленные на Маркуса, на миг застлала пелена, но тут же исчезла. Кровь стекала в ухо Маркуса и дальше струилась по шее. Из пасти зверя падали на землю длинные капли слюны. Вокруг уже жужжали мухи, привлеченные запахом крови и смерти.

Зверь судорожно, с кашлем, выдохнул, и вдруг из пасти и ноздрей хлынула кровь – ярко-алая на фоне черного меха. Лапы подогнулись, и он плавно улегся, будто на отдых. Черные глаза закрылись.

Маркус рывками втянул в себя воздух.

– Ну что ж, – прохрипел он, – надеюсь, они не ходят стаями.

Мастер Кит – бледный, с торчащими во все стороны волосами – стоял на дальнем конце прогалины, подняв над головой посох, как дубину. У Маркуса задрожали колени, он сел. Сражения были делом его жизни так долго, что он уже знал, чего ждать. Через полчаса все пройдет, но, если раньше насильно приводить себя в чувство, будет только хуже. Тронув ухо, он нащупал разрыв длиной с фалангу большого пальца. Повезло, что зверь зацепил только одним зубом, иначе оторвал бы всю ушную раковину. Мухи по-прежнему жужжали вокруг, мало-помалу снижаясь и припадая к крови.

– Вы как? – спросил Кит.

– Бывало лучше, – бросил Маркус. – Бывало, правда, и хуже. У вас та мазь еще не кончилась? Не помешала бы сейчас.

Мастер Кит метнулся к деревьям и вернулся с кожаным ранцем, оставшимся среди немногих вещей, которые не сгнили в джунглях. Маркус открыл каменную коробочку и зачерпнул двумя пальцами бело-желтую мазь. Рану от нее ожгло как огнем, зато теперь можно было не опасаться заражения.

Уже которую неделю путники пробивались сквозь джунгли звериными тропами, то доходящими до сотни шагов в ширину, то исчезающими бесследно. Старались избегать южнецов, охотящихся по ночам. Тратили на добывание еды и воды едва ли не больше времени, чем на поиски реликвария. Лицо Кита осунулось, кожа теперь плотно обтягивала кости. Маркус подозревал, что и сам сбросил десятую часть веса, однако живот все же проступал. Оборотная сторона того, что не погиб молодым.

– Кажется, я о таких слышал, – заметил Кит, глядя на зверя. – У нас их называли каскимарами, однако те были куда мельче.

Актер протянул посох к зверю с намерением ткнуть в тушу.

– Не трогайте, – сказал Маркус.

На мгновение позже нужного.

Черные глаза распахнулись, мелькнула в воздухе лапа. Посох вылетел из руки актера и с треском ударил в дерево. Мастер Кит с проклятием осел на землю, а зверь вновь закрыл глаза.

– Простите, не предупредил заранее, – выдохнул Маркус. – Задело вас?

– Боюсь, что да, – горестно ответил мастер Кит. – Видимо, мне потребуются игла и нить.

– Так глубоко? – поразился Маркус, поднимаясь. – Дайте посмотрю...

– Нет, – отрезал Кит. – Не подходите. Нельзя. Бросьте мне ранец и держитесь подальше.

– Подальше?

Мастер Кит кивнул, облизнул губы и поморщился. Маркус смутно заметил что-то мелкое и черное, метнувшееся через руку Кита, и по коже прошел озноб.

– Пауки, – объяснил мастер Кит. – Много, за всеми не уследить. Для вас опасно.

Маркус перебросил Киту ранец и отошел так, что зверь теперь оказался между ними. Тело уже не содрогалось. Мастер Кит, застонав от боли, принялся выкладывать перед собой немудрящие припасы из ранца.

– Кусаются больно? – спросил Маркус.

– Мм? Ах да. Место укуса вспухает. Чешется несколько дней.

Зверь судорожно вдохнул – и больше не выдыхал. Маркус решил подождать еще несколько минут и забрать меч.

– Вас-то им кусать незачем, – заметил он. – Нечестно. Вы для них свой.

– Вряд ли они знают, кто я. Что я за человек. Сомневаюсь, что у них есть собственный разум, пусть даже обычный паучий. Они действуют как знак власти богини и как средство передачи ее даров.

– Потому-то мы и собираемся ее убить? Уничтожить источник власти и даров?

– Да.

– Все равно зря они вас кусают. Гадко с их стороны.

– Досадно, да. Но вам они опасны не поэтому. Мазь забираю последнюю.

– Берите, конечно. Если недолечить, будет только хуже. А почему они мне опасны?

Мастер Кит резко вдохнул, зажав ладонью рану на ноге. Лицо побледнело, в красно-черном потоке между пальцами виднелись то ли сгустки крови, то ли что похуже. Длинноногая желтая лягушка, сияющая как речной камешек, запрыгнула на голову зверя и отскочила прочь. Тот не пошевелился.

– Пауки могут... Ох, как жжет-то!.. Пауки могут влезть к вам внутрь.

– Внутрь меня?

Кит вскинул глаза и выдавил улыбку.

– У меня они не от рождения, – пояснил он. – Если бы меня не забрали в горный храм, я бы посейчас пас козьи стада в Синир Кушку.

– Куда полезнее, чем сидеть здесь. А как пауки попадают внутрь человека?

Нашарив под ногами черный клубок шелковой нити с воткнутой в него тонкой костяной иглой, Кит принялся искать кончик нити, закусив иглу зубами и продолжая говорить. Слова выходили слегка невнятными, но это не мешало рассказу.

– Ко мне они попали во время ритуала посвящения. Сначала меня пять лет обучали, доводя мой ум до готовности. По крайней мере, так мне сказал верховный жрец, и я ему поверил. Кажется, я и посейчас верю. Не представляю себе, насколько неприятной будет процедура, если богиня войдет в неподготовленного. Мне хватило одного паука. Я надрезал кожу с внутренней стороны локтя, верховный жрец рассек себе большой палец и приложил его к моей ране. И все. Я чувствовал, как паук перешел в меня, как он пробирается по жилам. Назавтра их стало больше, они копошились уже во всем теле. Я понимал, что меняюсь, и принимал перемену, однако нас заранее предупредили, что неподготовленный разум от появления богини сломается. И даже при моей покорности был день, когда братья вынуждены были привязать меня к койке: я порывался вскрыть вены и выпустить пауков.

– Кажется, мне милее старые пустые молитвы и баснословно дорогие свечи, – заметил Маркус. – А это может случиться с кем угодно? То есть со мной тоже?

Мастер Кит, удовлетворенно хмыкнув, воздел в руке иглу, через ушко которой осторожно тянул нить. Тонкая, острая костяная игла танцевала между его пальцами, словно порхая в сумраке по повелению ведуна. Он со вздохом сжал ее и принялся сшивать разошедшиеся края кожи на ноге. Шить собственные раны – дело малоприятное, но выбирать не приходилось.

– Паукам не очень-то это нужно. Вроде они к такому не стремятся, – ответил мастер Кит. – Однако при неудачном стечении обстоятельств паук может попасть в кровь. Проще всего – через порез, но мне представляется, что годен любой способ попадания под кожу. Глаза, рот, менее приличные места. Я не экспериментировал, но так мне говорили в храме, и это похоже на правду.

– То есть с вами такого не бывало?

– Однажды в Борхии, случайно, – ответил мастер Кит. – Когда я только-только вышел в мир. Я был пьян, ввязался в драку. На кулаках, не на ножах, ничего серьезного. Но я рассек противнику губу, а позже он меня укусил. Окружающие решили, что им овладел демон, и сожгли его на костре.

– Великовата кара.

– Я их убедил, что так нужно.

Мастер Кит произнес эти слова легко, однако на сумрачном лице читался стыд. Он вновь пропустил иглу сквозь кожу и затянул черную нить, смыкая края раны. На кистях рук и на ноге виднелись мелкие красные точки – паучьи укусы.

Маркус сделал шаг вперед, стараясь не подступать к лежащему зверю совсем близко. Согнал рукой мух, облепивших углы глаз. Погибший хищник казался тяжелее живого. Маркус перевернул его на широкую спину. Из груди косо торчал меч, вымоченный в крови и облепленный насекомыми. Времени прошло всего ничего, а джунгли уже наложили свою руку на тушу, преобразовывая плоть и ввергая ее в беспощадный цикл поедания одних другими. Капитан взялся за рукоять, уперся ногами и потянул. Меч вышел с третьей попытки. Маркус, присев на корточки, принялся счищать кровь мхом и палыми листьями. В нормальных условиях вымыть бы его тканью и затем натереть маслом... Маркус оглядел тушу, пожал плечами и провел клинком по гладкому черному меху: в шкуре ведь есть какой-никакой животный жир. Поверженный враг, конечно, заслуживал более почтительного обращения, но что поделать – сегодня ему от руки Маркуса пришлось вытерпеть и не такое. Капитан вложил меч в кожаные ножны, уже тронутые гнилью.

Мастер Кит покончил со своим малоприятным делом и попытался встать. Со стороны было видно, что на ногах он держится плоховато и что рана причиняет ему боль. Маркус поймал себя на тревожной мысли: если рана загноится, вернуться на дружественные земли будет трудно. Мастер Кит способен легко убедить любого южнеца оказать им помощь – но только если он не в горячке и не в бреду. Если все ляжет на плечи Маркуса, им придется куда хуже.

И даже если этого не случится, здешняя природа рано или поздно возьмет над ними верх. О них сложат очередную поучительную байку для развлечения искателей и болванов. Любой, кто хоть сколько-нибудь дорожит собственной шкурой, прямо сейчас повернул бы на север в надежде добраться до моря раньше, чем иссякнут силы.

Да только дело состояло в другом.

– Можно стать лагерем прямо здесь, – предложил Маркус.

– И провести всю ночь, отбиваясь от муравьев и падальщиков?

– Тогда расположимся чуть дальше. Может, набредем на ручей.

– Кажется, это резонно, – ответил Кит. – Сейчас возьму посох.

Пока мастер Кит ковылял к кустам и доставал отлетевший посох, Маркус опустился на колени перед погибшим зверем – по-своему великолепным.

– Сегодня твоя очередь, котик, – прошептал он. – Моя будет позже.

Он потрепал зверя по плечу, будто соперника на тренировочной арене, и хотел было встать, но вдруг замер. Земля рядом с когтями хищника была разворочена до черного грунта и бледных корней. Маркус ухватил пальцами и вырвал ком дерна, пронизанный живыми отростками. Под дерном оказался идеально зеленый камень.

Только это был не камень.

– Кит!

– Что, Маркус?

– Тут драконий нефрит.

Мастер Кит, опираясь на посох, подошел. На перепачканном грязью и кровью лице ярко блестели глаза.

– Где?

Маркус встал и шагнул в сторону, указывая на развороченную почву. Пока мастер Кит, опустившись на колени, приглядывался к зеленому пятну, Маркус мерил шагами прогалину, сосредоточенно щуря глаза. Вокруг высились огромные деревья, оттесняющие друг друга в борьбе за солнечный свет. Однако вблизи прогалины деревья росли более тонкие, низкие и слабые. Видимо, не с такими глубокими корнями.

И теперь, когда капитан понял, на что смотреть, все стало ясно.

– Это дорога, – сказал он. – Драконья дорога, идущая через долину. С севера на юг. В этом месте она, похоже, чуть сворачивает к востоку.

– Надо же, – произнес Кит. – Приятный сюрприз.

– Мы не ожидали найти драконью дорогу?

– Нет.

– А если есть драконья дорога, то в давние времена, когда еще существовали драконы, создавшие нефрит, эта дорога куда-то вела.

– Вывод кажется вполне логичным.

Губы Маркуса тронула улыбка:

– Это и есть путь к вашему таинственному реликварию?

Мастер Кит поднялся на ноги.

– Полагаю, такое возможно.

И двое надолго застыли в облаке жужжащих над трупом мух, улыбаясь друг другу, как мальчишки.

Китрин

Кабинет магистры Исадау находился в середине здания и был на вид таким же непритязательным, как кабинет Китрин в кофейне. Правда, из-за окружающей среды он воспринимался совсем по-иному – так один и тот же драгоценный камень выглядит по-разному в оловянной оправе и в серебряной. Приходя к Китрин, любой понимал, что попадает в рабочее пространство, Исадау же проводила к себе посетителей через домашние помещения. При выходе от Китрин визитер видел вокруг себя городской рынок Порте-Оливы с королевскими гвардейцами, купцами, торговцами и карманниками, выкриками и смехом – царство коммерции. От Исадау выходили не просто через дом магистры, но и через дом ее брата, ее сестры, ее матери. По широким коридорам здесь бродили племянники и племянницы Исадау с друзьями или наставниками. Ее мать, Кихха, постоянно принимала гостей, так что даже днем обширный зал рядом со спальней матери полнился то поэтами, то священнослужителями, то тимзинскими женщинами со строгими лицами, которые вышивали на платьях цветы и солнце, усиленно игнорируя Китрин.

Йерин, брат Исадау, занимался лошадьми, так что конюшни принадлежали ему в той же мере, что и магистре. Кани, встречавшая Китрин на пристани, вела писцовую работу для банка, исполняла поручения Йерина и помогала матери, все это с равным прилежанием. Ярдему, Энен и Жуку предстояло служить вместе со стражниками Исадау, стоять с ними в караулах и сопровождать доставку платежей по городу, и при этом они считались гостями, которым отводилось место за семейным столом. В кухнях пахло фенхелем, тмином и корицей, и кормили здесь любого пришедшего. Главный повар, старый йеммут с черной кривой трещиной в левом бивне, каждый раз шумно возмущался тем, что его отвлекают от дела, но неизменно втягивал гостя в разговор, высвободиться из которого было не проще, чем из медовой ловушки.

Гостиниц и постоялых дворов в Суддапале не существовало. Путешественники стучались в двери и договаривались о пристанище с семьей, которая им откроет. Для Китрин здесь выходить утром из комнаты было то же самое, что в Порте-Оливе выходить на улицу: за порогом мог оказаться кто угодно, по какому угодно делу. И усадьба магистры Исадау – пусть и крупнее, и представительнее многих – была лишь одной из сотен других, составляющих пятиградие. В первые дни Китрин живо чувствовала, как мечется разум, пытаясь переложить культуру Элассы на понятия, знакомые по старому опыту. Усадьба – это как деревня на одну семью, конкурирующая с соседними такими же. Или как домашнее хозяйство семьи со всей родней, предоставленное к услугам обитателей и помогающее в любой их деятельности. Или как поместье у аристократов, только без налогов и податей от крестьян. Лишь спустя некоторое время, после долгого осмысления и многочисленных подступов, Китрин начала воспринимать усадьбу как она есть – и даже тогда такой образ жизни оставался для нее совершенно чуждым. И открытость была не единственной непривычной чертой.

– Подержать обувь? – спросил Ярдем.

Десятидневье здесь отмечали как праздник, не зависящий от традиционной недели, но попадающий на каждый из семи дней с численной точностью, которая казалась сродни музыке. На рассвете певчие из базилики, с бронзовыми колокольчиками в руках, начинали свой путь через город, сзывая народ на молитву. К ним босиком выходили и верующие, как мать Кихха и Йерин, и люди вроде Исадау и Китрин, которым была важна репутация среди верующих, – и вливались в процессию.

– Спасибо, – кивнула Китрин, вручая Ярдему кожаные башмаки. – Мостовая как лед. Надеюсь, летом будет проще.

Тралгут, держащий в руках собственные разлапистые сапоги из кожи, расплылся в мягкой собачьей улыбке.

– Наверное, да.

Рядом с ним стоял Жук, принадлежность которого к тимзинской расе делала его больше похожим на члена семьи Исадау, чем на стражника из банка Китрин. Энен осталась приглядывать за усадьбой. В городе существовал отдельный вид шуток о том, кто что обнаруживал в доме после церемонии. Оставлять дома часть семьи считалось приемлемым компромиссом между почитанием Бога и данью человеческой природе.

Певчие подошли ближе; над низким гулом голосов волнами разливался звон колокольчиков. Китрин, вздохнув, приняла позу, которой некогда научили ее мастер Кит с Кэри, и вместе с семьей Исадау ступила на мостовую. Процессия двигалась неспешно, чтобы даже старики не отставали, и Китрин, идя по широким улицам Суддапала, бездумно разглядывала толпу. Процессию по большей части составляли тимзины, среди них мелькали крупные тела йеммутов и высокие фигуры тралгутов с торчащими вверх ушами. Цинн и первокровных, кроме Китрин, не было – ее бледная кожа и светлые волосы выделялись среди этого потока, как звезда на фоне ночного неба, так что на Китрин то и дело бросали любопытные взгляды, и она раз за разом пыталась побороть внутреннюю неловкость.

Город с этой стороны спускался в сторону моря, сверкающего на юге, как ослепительно-белое пространство за сияющей солнечной дымкой. Небо над ним отливало бледным опалом.

У плеча Китрин возникла магистра Исадау; Китрин встретила ее формальным кивком. В глазах магистры на миг мелькнуло что-то вроде подсчетов, и она ответила тем же.

– Нынче утром вы хорошо выглядите, Китрин.

– Спасибо, – сказала Китрин, стараясь перекрыть голосом песнопения и звон.

– Я видела, что вы уже начали изучать банковские книги.

Китрин огляделась – вокруг толпа, беседы о внутренних делах банка мог услышать кто угодно, и все же слова магистры приглашали к разговору. Внутренности ее сжались, как крыса при виде пса, однако Китрин не вполне понимала, в чем здесь опасность.

– Да, – ответила она. – Мне бы посидеть над ними сегодня.

– Думаю, мы найдем для этого время. После церемонии я бы хотела вас кое с кем познакомить.

Китрин осторожно улыбнулась.

– Как сочтете полезным, – произнесла она тоном порадостнее.

– Ати Исадау! – раздался сзади голос.

Под раздраженными взглядами толпы, тяжело дыша и прижимая к боку черную чешуйчатую ладонь, к ним проталкивался тимзинский мальчишка лет тринадцати.

– Ати Исадау! – добравшись наконец до магистры, выдохнул он. – Там гонец! С пакетом для вас. Из главной дирекции.

Улыбка Исадау вышла вполне теплой – может, она и вправду шла от души.

– Благодарю, Салан, – серьезно произнесла магистра. – Спасибо, что сообщил.

Салан... Китрин не сразу вспомнила, где она слышала имя. Стало быть, это и есть тот самый племянник Исадау, сын брата, решивший влюбиться в чужеземку из Биранкура. Он взглянул на Китрин, затем попытался отвесить поклон прямо на ходу – довольно успешно.

– Да, – повторила за магистрой Китрин, – спасибо.

Мальчишка попытался что-то сказать, но сбился и вместо ответа резко кивнул, явно с желанием выглядеть помужественнее. Держась между Китрин и Исадау, он зашагал с ними к храму.

– Я обучаюсь солдатскому делу! – заявил он без всякого повода.

Ярдем, идущий по другую сторону от Китрин, кашлянул. Лишь тот, кто годами путешествовал с тралгутом бок о бок, уловил бы в этом звуке нотку веселья.

– Вот как? – произнесла Китрин.

– Хожу заниматься с прошлого года, – отчеканил Салан. – Школа хорошая. Под началом капитана, который наемником прошел половину войн в Кешете.

– Как его имя? – спросила Китрин.

– Кароль Данниан. Мастер Данниан, так мы его зовем.

Китрин взглянула на Ярдема. У того лицо оставалось строгим и бесстрастным, лишь наклоненные вперед уши свидетельствовали о том, что он старается не упустить ни звука. Сердце Китрин забилось сильнее. Реакция Ярдема на произнесенные слова говорила ей больше, чем сами слова.

– В самом деле? – сказала она.

– Я в этой школе всего полгода, а у меня уже третья ступень, – с гордостью доложил Салан. – А в конце лета мастер Кароль возьмет с собой десять лучших бойцов в Киарию, на гарнизонную службу. В нынешнем году я туда не попадаю. Может, в следующем.

– Гарнизонная служба – дело нелегкое, – заметила Китрин.

Салан гордо выпятил грудь, а в лице появилась такая серьезность, что смеяться было бы совсем уж жестоко.

– Киария – это старинная твердыня, – заявил Салан. – Ее никто не смог взять. Даже под гнетом Фалина она не пала, за все тридцать лет! В гарнизон берут только лучших бойцов. Мастер Кароль так говорит.

– Ему лучше знать, – согласилась Китрин. – А военная школа далеко от усадьбы?

– Нет, школа мастера Кароля внизу, у пристаней. Он туда приглашает разных людей, чтобы нас тренировали. В прошлом месяце был один хаавирк, Сеп Байлан, он меня научил тигровому захвату. Это когда враг теряет сознание за три вздоха. Если все правильно сделать.

Процессия дошла до последнего поворота, и перед глазами предстала базилика. До высоты двух таких ростов, как у Ярдема, возносились стены из гранита, а потом еще на три – из мореной древесины. Широкие двери из окованного железом дуба стояли распахнутыми, рядом с ними остановились певчие. Исадау неосознанным материнским движением коснулась Салана ладонью.

– Ступай найди для нас скамью, пожалуйста, – попросила она, и Салан поспешил вперед, радуясь заданию. – Страшно гордится, – с улыбкой добавила Исадау, обращаясь к Китрин.

– Это заметно, – ответила та. – Не так уж плохо заниматься делом, которое нравится.

– Наверное. И все же я надеялась, что он выберет что-нибудь не такое опасное для жизни. Одно время я думала, что он пойдет по стопам Йерина, займется лошадьми и ковкой подков, однако...

– Простите, магистра, – прервал ее Ярдем. – Из-за лошади тоже можно погибнуть. Я знал нескольких, кто получил копытом в лоб. А при гарнизонной службе в Киарии скорее умрешь от скуки, чем от клинка.

Магистра Исадау проследила глазами за Саланом, пробирающимся сквозь толпу в дверях, и в задумчивости потерла пальцы – раздался мягкий сухой звук, напоминающий шелест страниц древнего фолианта.

– Видимо, это верно, – произнесла она. – И все же он мог бы избрать другое занятие, не так явно напоминающее мне о том, что он уже не ребенок.

Над головами вздымался арочный свод базилики – недосягаемый, как горная вершина. Свет тысячи свечей отражался от темных деревянных скамей так, что казалось, будто дерево вбирает в себя лучи и вновь возвращает их в мир более яркими, преображенными неведомым волшебством. В воздухе стоял аромат амбры, роз и тропической мяты, веяло теплом тел и свечного пламени. В нефе, под массивным изображением дракона из розового дерева, стоял тимзинский священнослужитель. Раскинутые драконьи крылья, простираясь в стороны, переходили в стены, словно обнимая всю базилику. Крупная резная голова дракона смотрела то ли сочувственно, то ли презрительно. Или, может, Китрин видела в ней лишь то, на что сама надеялась или чего боялась. Однако, как ни посмотри, резная работа при этом поражала искусностью.

Китрин опустилась на внешний край скамьи, Ярдем уселся рядом и передал ей башмаки, в которые она сразу же сунула запачканные и онемевшие от холода стопы, радуясь, что теперь ноги хотя бы начнут согреваться. Свои сапоги тралгут поставил на землю. Процессия все не иссякала, в широком и наполненном эхом пространстве нарастал гул голосов. Китрин накрыла ладонью руку Ярдема.

– Что за Кароль Данниан? – произнесла она, ощутимо понизив голос, но избегая говорить шепотом, который всегда обращает на себя внимание. – Ты его знаешь?

– Знавал. Впрочем, давно. Годы назад.

– И все же вдруг ему что-то известно? Вдруг у него есть вести от Маркуса? То есть от капитана Вестера.

– Может, и так, – бросил тралгут, нахмурив лоб и откинув уши назад.

– Спросишь?

– Могу.

– Я на него не сержусь, – заверила его Китрин поспешно. Может, даже слишком поспешно. – Он был вправе уйти. Договор это позволял. Да только... Я хотела с ним поговорить. Попрощаться.

«Спросить о причинах», – добавила она мысленно, зная, что никогда не произнесет этого вслух.

Маркус Вестер, начальник стражи ее банка, некогда оказался единственным человеком, который ее поддержал и спас от гибели. Если он уехал, пока Китрин путешествовала в Карс и Кемниполь, если покинул банк, не оставив ей ни строчки с объяснением причины, – ее не должно это волновать. У нее перед ним не было никаких обязательств, да и капитан исполнил все договоренности до последнего слова. Однако Китрин раздражало его исчезновение. Более того – жгло болью.

У нее сейчас полно забот: сначала год ученичества у магистры Исадау, затем возвращение в Порте-Оливу к собственному филиалу банка и – страшно подумать – к Пыкк Устерхолл. Чем бы ни занимался сейчас Маркус, Китрин к этому непричастна. И все же ее тянуло узнать, что в его жизни оказалось для него важнее, чем она.

Ярдем кивнул, и Китрин как будто уловила в его лице следы того же беспокойства. Он знал Маркуса куда дольше, чем она, был его правой рукой и даже, судя по всему, служил ему опорой в самое тяжелое время. И она слегка устыдилась – ведь невольно напомнила ему сейчас, что после ухода Маркуса он тоже остался в одиночестве, как и она.

– Ты ведь понимаешь, – тихо сказал Ярдем, выбирая слова с такой осторожностью, будто пытался рисовать по яичной скорлупе, – что капитан не уехал бы... без причины.

– Возможно, – сказала Китрин. – И все-таки любопытно, что же его заставило. Попробуешь выяснить?

Ярдем дернул ухом, звякнули серьги.

– Поговорю с Даннианом, – пообещал он. – Может, что-нибудь узнаю.

Китрин, сжав напоследок его пальцы, убрала руку. Священнослужитель, стоящий в нефе, поднял ладони, и толпа затихла. Колокольчики смолкли, по храму трижды разнесся густой, вибрирующий звук гонга. Священнослужитель свел ладони и с возгласом раскрыл их вновь. Из кончиков пальцев рванулись, завихряясь в воздухе, золотистые и зеленоватые потоки пламени. Ярдем хмыкнул, затем в ответ на взгляд Китрин пожал плечами.

– Ведуны не должны идти в священнослужители, – пояснил он тихо, чтобы никто другой не услышал. – Слишком сильное искушение сыпать эффектами напоказ.

– Чересчур ярко, – согласилась Китрин под пронзительный голос священнослужителя, декламирующего отрывки из храмовых книг.

Она изобразила вежливую полуулыбку и задумалась о своем.

О прибытии гонца вспомнила только вечером, когда ее позвала к себе магистра Исадау.

Магистра Исадау сидела, скрестив усталые ноги и закинув их на стол. Пламя в светильнике чуть подрагивало от ночного ветерка. Она настолько углубилась в чтение письма, написанного банковским шифром, что долго не шевелилась и не поднимала глаз на Китрин. Наконец заметила присутствие гостьи и кивнула ей на низкий диван. Китрин села. Магистра Исадау в задумчивости постукивала свернутыми листами письма по кончикам пальцев. Выражение ее лица в сумраке было почти не разглядеть.

– В Карсе, – сказала она наконец, – Паэрин утверждал, что Антея не будет представлять серьезной угрозы в ближайшие несколько лет, а то и дольше. Вы не согласились.

– Да, – подтвердила Китрин.

Исадау протянула ей письмо. Китрин, миг помедлив, взяла его в руки. Почерк – несомненно Паэрина Кларка, шифр ей знаком не хуже обычных букв. Зато слова звучат совершенно иначе, словно произносятся другим голосом. «Мы знакомы, однако вы вряд ли меня помните. По причинам, которые станут ясны позже, я предпочту пока не открывать вам свое имя». Она перевернула страницу, глядя на почерк.

– Судя по всему, кто-то пришел к тем же выводам, что и вы, – проговорила магистра Исадау. – Безликий голос ниоткуда. Такое случается чаще, чем вы можете себе представить, и автор обычно либо маловменяем, либо жаждет денег. Однако в нынешнем случае... Комме и Паэрин адресовали письмо мне, но на деле оно для вас.

Китрин внимательно прочла письмо от начала до конца. Она даже не знала, что прежде какая-то часть ее была сжата в комок, – она поняла лишь, что комок этот только что исчез. Впервые за многие недели сумбур в мыслях улегся, разум стал холодным и ясным. Она словно перенеслась на время в Кемниполь и, насколько позволяла память, вновь прошла по тем улицам, что упоминались в письме. Одни подробности дополнялись другими: тюрьмы, продовольствие, оружейное производство, растущее насилие против неимущих и слабых, неприязнь к тимзинам с их заговором, в который ни на грош не верили ни автор письма, ни Китрин. Наконец она свернула письмо и замерла, устремив взгляд на танцующий язычок пламени в светильнике. Китрин ничего не видела вокруг себя. Она вновь очутилась в сумрачном и пыльном подземелье, где пряталась с Астером и Гедером, где разгадывала с ними загадки о древних драконах и давних войнах. Если тот Гедер Паллиако, которого она знала, совершает такие деяния, то для чего он это делает? На миг она увидела его таким, каким он предстал в последнюю их встречу: Гедер Паллиако, распространяя вокруг себя запах рвоты и чужой крови, неловко пытается пригласить ее на чай.

Китрин содрогнулась.

– У Комме в связи с этим есть ко мне вопрос?

– Ничего конкретного. Просто ваше впечатление от автора. Совпадает ли ваш опыт с тем, что он пишет?

– Да. Что касается автора... Факты в письме вполне для меня ожидаемые. Или очень близки к тому. Выводы правдоподобны. Я была в Кемниполе лишь однажды и при очень своеобразных обстоятельствах, но я бы сказала, что автор дает более правдоподобную картину, чем Паэрин.

– То есть вы бы доверяли этому источнику?

– Без знания о том, что это за человек, – нет. Но следующее письмо я бы читала внимательно и не стала бы его недооценивать. И я бы готовилась к очередной антейской войне, хоть и не знаю с кем.

– С Саракалом, – сказала Исадау, поднимаясь с кресла. – Из Асинпорта пришло донесение от друзей Комме: флот лорда Скестинина направляется на восток и дальше на юг. Комме предполагает, что Антея выйдет в поход весной, если еще не вышла.

Китрин лишь склонила голову, хотя в груди похолодело от ужаса.

– Что предпринимает банк?

Исадау, сжав хитиновые губы, кивнула:

– Мы заключили договоры на припасы. Продовольствие, разумеется. Выкупили все доступные страховые контракты на караваны, отправляющиеся на север. Вложили деньги в три корабля, способные найти дополнительный маршрут.

– А местные деньги и пряности? Будем перевозить?

Исадау покачала головой.

– Антея не сможет победить Саракал, – сказала она. – Семейные общины друг друга недолюбливают, и мелкие интриги для них не редкость, но ничто не объединяет их так, как общий враг. Антейская империя даже на пике своей мощи понимала, что наши границы ей проще соблюдать, чем нарушать, а сейчас – что бы ни думал лорд-регент – Антея ослаблена. Возможно, война окажется долгой и кровавой. Есть шанс, что сместятся границы. Не исключено, что Антее удастся завоевать Нус, хотя я в этом сомневаюсь. Голод и тяжелые потери, безусловно, будут с обеих сторон. Но Саракал устоит.

– Стало быть, вы не допускаете, что лорд-регент сюда дойдет?

– Даже великие правители скованы законами мира. Имперские амбиции, сколь угодно крупные и безрассудные, ограничены количеством солдат, лошадей и осадных машин. При этом огромная часть территории Саракала будет сопротивляться вторжению. Если антейские войска войдут в Суддапал, это будет значить, что сущность мира изменилась так, как не менялась со времен падения драконов. Поэтому – нет, антейцы сюда не придут. Ни на моем веку, ни на вашем.

Клара

Время по окончании королевской охоты всегда бывало и трудным, и приятным. После долгих сумрачных недель Доусон возвращался из закоулков империи, куда его заносило по воле его друга и короля. В Остерлингские Урочища барон приезжал усталым и угрюмым и несколько дней проводил в жалобах на то, что придворный сезон в Кемниполе начнется слишком уж скоро и что в поместье накопилось чересчур много дел. Все работы по обновлению и усовершенствованию поместья инспектировались им и объявлялись неудовлетворительными, все судебные вопросы, ждущие его слова, благополучно улаживались и правосудие совершалось, и мало-помалу с плеч Доусона словно спадал груз и улыбка становилась все более спокойной. Он утверждал, что это из-за домашнего уюта и присутствия Клары, однако в улыбке сквозило еще и предвкушение. Клара помнила, как они с Доусоном лежали в постели, счастливо утомленные, и он под звуки начинающейся капели рассказывал ей услышанные на королевской охоте сплетни. Муж ее был человеком неспокойным, верным как пес и гордым как кот, и путеводной звездой ему сияла идея охранять мир от перемен. В самые тяжелые из ночей Доусона преследовал страх, что его дети унаследуют державу менее достойную, чем полученная им, и что его жена может быть недовольна. Когда приходило время ехать из Остерлингских Урочищ в столичный особняк, он горел жаждой окунуться вновь в придворные битвы и интриги. Для этого-то он и был создан.

Поэтому каждую весну Доусон объезжал в последний раз поместье, раздавая приказы и монеты и не жалея наставлений, которые помогали вассалам пережить лето и позволяли оберегаемой им земле благополучно продержаться до осени. Каждую весну они с Кларой ехали по драконьей дороге в Кемниполь, и стук копыт упряжных лошадей звучал военной музыкой для льнущих друг к другу мужа и жены, расположившихся на подушках кареты. И каждую весну Клара вновь принималась руководить жизнью особняка – следила, чтобы его должным образом мыли, чистили и поддерживали в порядке, а Доусон, беспечный и радостный, как мальчишка, удирал в «Медвежье братство» курить, смаковать вино и вести дебаты с друзьями и недругами.

Каждую весну, кроме нынешней.

Сейчас кое-кто из аристократов уже прибыл в столицу. У южных ворот Кларе случилось увидеть богатую карету лорда Флора, въезжающую в город по черной брусчатке, – за каретой вились цветные ленты, впереди верховой криками разгонял всех с дороги. Из окна выглядывала леди Флор, которая нередко сиживала в Клариной гостиной с подробнейшими рассказами об интрижках мужа. Может, она даже не узнала давнюю приятельницу в идущей по улице женщине, закутанной в серый плащ. А может, и узнала. С тех пор прошло три дня. Зима подходила к концу, придворные возвращались в Кемниполь.

Раздался звук – стучали в тонкую деревянную дверь, едва способную защитить от сквозняка. Стучал не Винсен: Клара узнала требовательную дробь его родственницы Абаты.

– Миледи! Я знаю, что вы дома.

– Я нездорова, – откликнулась Клара.

– Вы уже второй день так говорите. Винсен волнуется – вдруг у вас женские трудности.

Клара рассмеялась наперекор себе.

– Как деликатно с его стороны.

Хозяйка постоялого двора переступила с ноги на ногу, заскрипели доски пола.

– Не хотела вам напоминать, – начала было Абата и умолкла.

Продолжение и не требовалось. Пришло время платить за комнату, а денег у Клары не было.

– Да, благодарю вас, – ответила она, по-прежнему не вставая с постели. – Я об этом позабочусь.

Шаги, в такт которым скрипели половицы, удалились в сторону кухни, Клара осталась одна. Сквозь окно, затянутое промасленным пергаментом, пробивался тусклый, грязный свет. В теле, словно налитом тяжестью, ныли все суставы, однако Клара с усилием приподнялась и, сев на постели, уткнула лоб в ладони. Кожа казалась липкой, волосы лежали на плечах бесформенной копной. Идти в особняк лорда Скестинина за деньгами, которые давал ей младший сын... Клара даже не знала, чем ее переполняло больше – надеждой или ужасом – при мысли о том, что Джорей и ее новообретенная дочь Сабига возвращаются в столицу.

Как ни крути, не идти было нельзя.

– Прекрати, – отчитала она себя. – Прекрати же!

Через час она вышла из гостиницы так, будто только что ступила на мостовую Кемниполя после возвращения из Остерлингских Урочищ. Волосы скрепляла лента; платье – одно из немногих, переживших смуту, – не вполне соответствовало последней моде, зато хорошо сидело и подол был чист. К счастью, Винсена услали к мяснику за припасами для постоялого двора, так что Клара отправилась в путь одна, и спорить с этим было некому. Скорее всего, она не смогла бы ему объяснить, почему не хочет смешивать одну свою жизнь с другой, хотя самого факта не отрицала.

Сын уже вернулся – это стало очевидно при первом же взгляде на особняк: здание оставалось скромным почти до неприметности, но над дверью развевались новые знамена, а с каменного фасада успели счистить мох и лишайники, которыми он зарос. Окна стояли открытыми, впуская в комнаты потоки воздуха; в одном из окон второго этажа колыхались от ветра желтые занавеси, по забывчивости слуг оставшиеся незакрепленными. У входа стоял незнакомый Кларе раб-привратник из йеммутов, прикованный к стене церемониальной серебряной цепью; бивни, выступающие из нижней челюсти, украшала черная узорчатая инкрустация. Клара, подойдя, улыбнулась ему.

– Миледи, – пророкотал йеммут; даже склонившись чуть ли не пополам, он был ей по плечо. – Чем могу помочь?

– Я пришла повидаться с Джореем Каллиамом, если он дома.

– Хорошо, миледи. Как позволите о вас доложить?

Отличный вопрос, допускающий несколько ответов.

– Его мать.

Сквозь окна гостиной лился солнечный свет, в жаровне ворчал и потрескивал огонь. Из-за тонкого запаха уксуса и мыла казалось, будто после стольких месяцев, проведенных в гостинице Абаты, возвращаешься домой, и Клара на миг расслабилась. Когда юная служанка из первокровных принесла чашку кофе и печенье, Клара благодарно кивнула и постаралась не проглотить все сразу.

На пороге комнаты возникла фигура – нет, не сын. Перед Кларой стояла Сабига Каллиам, урожденная Скестинин, в бледно-желтом платье, из-за которого тон лица казался теплее. Волосы струились по плечам мягкими прядями, которые не очень вязались с тонкими губами и серьезным взглядом. Клара встала; на миг ее охватила растерянность и даже испуг, однако тут же все прошло – Сабига шагнула к ней и обняла. От девушки пахло мятой и ромашкой, теплые объятия напомнили о летних днях. Беспокойство, о котором Клара даже не подозревала, разом схлынуло.

– Дорогая моя, – только и выговорила она, не найдя других слов.

Разомкнув наконец руки, обе женщины сели – теперь Кларе было не дотянуться до Сабиги, как ни хотелось взять ее ладонь в свою.

– Джорей скоро придет, – сказала Сабига. – Как вы провели зиму?

Слова прозвучали тяжело, почти покаянно. Клара неопределенно повела рукой.

– Всякое бывает. Когда лучше, когда хуже. Вряд ли стоило ожидать чего-то другого. Я взяла на себя смелость повидаться с внуком. Его назвали Пайндан – кажется, в честь кого-то из родных.

– Так звали моего покойного дядю, – объяснила Сабига. – Как он поживает? Мой... Как поживает мой сын?

– Мальчишка как мальчишка, – улыбнулась Клара. – Ест за троих, лезет куда не просят, радостно пачкает гостям колени уличной грязью.

Сабига, покраснев, кивнула. Для придворного-мужчины незаконный ребенок – лишь повод подосадовать, а то и прихвастнуть. Не одному лорду случалось взять бастарда в оруженосцы или определить его на доходное местечко. К женщинам двор относился совсем по-иному, и не только в этих случаях.

– А ты? – спросила Клара. – Я тебя не видела с самого вашего отъезда.

Сабига, вскинув брови, опустила взгляд.

– Джорей сказал, что нам важно участвовать в королевской охоте. Мой отец тоже так счел. На деле все оказалось... даже не знаю... долгим, изматывающим, унизительным и тяжелым. Джорей старается меня оградить и принимает на себя самое трудное, но его это угнетает, он стал мало спать. Да еще с пирами неизвестно, что неприятнее: когда не приглашают или когда приходится идти.

– Бедный мальчик!

В два коротких слова Клара сумела облечь целый огромный поток печали. Джорей ее младший сын, и мир с ним обходится суровее, чем с другими. Викариан благополучно выбрал духовное звание. Барриат до отъезда успел повоевать, но только на море, да и битвы ему достались не самые жестокие. Джорей же участвовал в уничтожении города и до сих пор этим мучится. Из-за чувства вины он и женился на Сабиге в надежде восстановить ее доброе имя, однако ее положение при дворе, которое он мечтал упрочить, теперь только сильнее пошатнулось. У Джорея, выдерживающего такой груз, хребет не иначе как из металла. По крайней мере, Клара на это надеялась.

– Бывали, правда, дни и полегче, – добавила Сабига.

– А ты сама? – спросила Клара, доставая из мешочка трубку и насыпая в нее щепотку дешевого табака. – На тебе ведь это не могло не сказаться.

На лице Сабиги мелькнула тусклая, странно суровая улыбка.

– Мне не так страшно. – Она вытащила из огня ветку и дала Кларе зажечь трубку от уголька. – Я привыкла, что на меня показывают пальцем и шепчутся. Даже почти радуюсь, что на этот раз судачат не о моем прошлом. Правда, большой любви к придворным это тоже не вызывает.

– Еще бы, – кивнула Клара и потянула в себя дым.

Повисла напряженная тишина. Сабига повела головой в сторону, затем в другую, подбирая слова. Клара ждала – она знала, что в такие мгновения слова находятся не сразу. Наконец Сабига разжала руки и заговорила:

– Я не знаю, как ему... помочь.

– Матушка! – воскликнул Джорей, врываясь в комнату.

Улыбка выглядела почти искренней.

Клара, вскочив, поспешила его обнять. Досада от того, что он не задержался еще на несколько минут, тут же исчезла от запаха его волос и от обхвативших Клару сильных рук. Мальчик уже давно вырос в мужчину, но это не мешало ей видеть в сыне все того же младенца, который некогда самостоятельно сел впервые в жизни, взирая на мир с торжеством на пухлом личике. В его объятиях она переставала быть и вдовой предателя, и той новой женщиной, которой еще не сделалась, – она чувствовала себя лишь матерью своего ребенка. Этого хватало.

Мгновение-другое – и Джорей разомкнул руки.

– Рад тебя снова видеть, – проговорил он.

– И я тебя, дорогой, – откликнулась Клара. – Сабига мне сейчас рассказывала, что охота оказалась таким же скучным мужским делом, как обычно, и я пыталась изображать, будто я по охоте истосковалась.

– Ты ведь никогда на королевскую охоту не ездила, – напомнил Джорей, садясь рядом с Сабигой.

– Я из вежливости сделала вид, – повела трубкой Клара, опускаясь на свое место, и Сабига, на лице которой мелькнуло удивление, вновь улыбнулась. – К сожалению, я вновь пришла попрошайничать.

– Не извиняйся, – ответил Джорей. – Мне неловко, что у тебя такая скудная жизнь, но...

– Мне вполне хватает, – перебила его Клара и добавила, стараясь сохранить все тот же беспечный тон: – Один из егерей твоего отца предложил помощь. Винсен Коу.

– Доверенный человек отца? – переспросил Джорей. – Который всегда его сопровождал, когда отец интриговал против Фелдина Мааса?

– Да, он самый, – подтвердила Клара.

Она посокрушалась про себя, что пришлось упомянуть егеря. Однако ей не хотелось создавать впечатление, будто она скрывает Коу от сына: Джорей ведь может узнать об этом откуда-нибудь еще – тем более сейчас, когда он вернулся в столицу. Она чувствовала, что вот-вот покраснеет.

– Его родственница держит постоялый двор и любезно выделила мне комнату, – добавила она. – Не самая роскошная часть города, но сейчас даже неизвестно, где лучше.

Она закашлялась якобы из-за попавшей в горло табачной крошки, пытаясь скрыть истинную причину бросившейся в лицо краски. К этой уловке она прибегала не впервые, хотя в последний десяток лет уж точно не приходилось такого делать. Джорей велел прислужнице подать воды, и Клара, пока осушала стакан, успела прийти в себя.

– Прости, – выдохнула она, извиняясь якобы за приступ кашля, а на деле за нечто более расплывчатое.

– Тебе сейчас лучше? – спросил Джорей.

Клара толком не поняла, что он подразумевал, и предпочла свести разговор к простейшему:

– Да, дорогой. Просто в горло что-то попало.

– Мне нужно было тебя повидать, – сообщил Джорей. – Я обдумываю способы вернуть нашей семье приличное положение.

– Вот уж нелегкое дело.

Джорей поднял ладонь, прося его выслушать:

– Ко мне приходил Гедер. Он... вроде как извинился. Кажется, он не прочь вернуть меня в придворную жизнь, несмотря ни на что.

– А ты не прочь вернуться? – спросила Клара резче, чем хотелось.

– Если он захочет.

Сабига взяла мужа за руку, будто успокаивая ребенка, однако он этого даже не заметил. Голос его звучал обыденно, только взгляд сделался более отчужденным.

– Гедер – лорд-регент, – продолжал он. – До совершеннолетия Астера, то есть еще несколько лет, он будет занимать место короля. Мы лишились поместья и городского особняка. Барриата нет. Я живу милостями жены и тестя, ты ютишься в гостинице на крохи от этих денег. Гедер не считает меня причастным к деяниям отца, несмотря на придворное мнение. Он может дать мне должность, которая вернет семье доброе имя.

– То есть ты его простишь, – уточнила Клара.

– Нет, – покачал головой Джорей. – Впрочем, какая разница? С прошлого года мир изменился. Мне нужно заботиться о тебе и Сабиге. Я хочу просыпаться по утрам в собственной постели. Хочу, чтобы Сабигу уважали. Чтобы тебя приглашали во все дома, куда сейчас не пускают. Если ради этого я должен преклонить колени перед ненавистным мне человеком – что ж, цена не так велика.

Джорей пожал плечами – Клара знала это движение: так он делал не только в младенчестве, но даже и в утробе. Клара, улыбнувшись, кивнула и перевела взгляд на Сабигу. В глазах девушки отражался тот же ужас – будто Клара смотрела в зеркало.

«Я тоже не знаю, как ему помочь», – мысленно произнесла она.

– Может, это к счастью, – сказал Винсен Коу.

– Странное какое-то счастье, – ответила Клара и отхлебнула пива.

Харчевня звалась «Желтая стена» и стояла на краю Разлома, неподалеку от Серебряного моста. Солнце только что село, и факелы во дворе, хоть и источающие тепло, нисколько не согревали. Зато пиво здесь подавали недорогое, а похлебка состояла не только из воды, так что харчевня казалась вполне пригодной.

– Джорей будет вхож туда, где можно услышать немало интересного, – заметил Винсен. – Даже одними визитами в «Медвежье братство» он соберет сведений столько, что вы их будете слать длинными письмами день через день. Что обсуждали, какие доводы выдвигала каждая из сторон. Может, он даже о приказах будет узнавать раньше, чем их отошлют в войска.

– Нет. Я не хочу его вмешивать. По крайней мере, напрямую. – Клара, склонившись к Винсену, говорила почти шепотом. – Если из-за его придворной должности меня пригласят попить чаю или посидеть за вязанием в кругу дам, я не откажусь. Однако не стану использовать Джорея без его ведома, а рассказывать ему я ничего не собираюсь.

– Благородно с вашей стороны.

– И я не стану сообщать врагу военные распоряжения. Я не предательница.

– Как скажете, миледи.

Во дворе харчевни, готовилась к спектаклю труппа бродячих актеров. Круглолицая девушка и средних лет мужчина зажгли сотню свечей в жестяных подсвечниках по всему краю сцены. Позади них виднелся темный Разлом, а дальше, на другой стороне расселины, – факелы и светильники, похожие на дальние звезды.

Клара, прихлебывая густое ароматное пиво, думала о том, считать ли себя предательницей. В конце концов, Гедер Паллиако – глава государства. Разница между крахом Паллиако и крахом империи неуловимо тонка. В прошлом Клара рисковала жизнью ради короля Симеона, причем без малейших сожалений. И сейчас она, восставая против государственной власти, гораздо острее чувствовала себя ревнителем о благе отечества, чем в прежние времена, когда пыталась поддерживать власть.

Однако Джорей прав. За прошедший год мир изменился. Рассеченный Престол, каким его знавала Клара, превратился в ничто. Остались прежними здания, город, даже люди, но суть империи – ее душа – стала совсем другой. Теперь сделалось возможным предать нынешнюю империю, не предав былую. Верная изменница – сочетание звучит и бессмысленно, и заманчиво. Интересно, можно ли хранить верность прошлому и не подчиняться его законам? Вопрос почему-то казался Кларе безмерно важным – то ли из-за пива, то ли по иной причине.

– Знаете ли вы... – начала она, однако Винсен помотал головой и указал на сцену.

– Спектакль, – пояснил он.

На сцену вышла темноволосая женщина с гордой мятежной улыбкой.

– Сюда! – разнесся в темноте ее голос. – Подойдите ближе, друзья! Кому недостает храбрости, пусть идет прочь, ибо наш рассказ – о великих деяниях и славных подвигах. Любовь, вражда, предательство и возмездие сойдут на эти подмостки, и предупреждаю: не все добро вознаграждается, не все зло получает по заслугам.

У Клары забилось сердце, комок подкатил к горлу. Слова звучали не то угрозой, не то еще хуже – обещанием.

– Подходите ближе, друзья! – продолжала темноволосая женщина. – Наша пьеса – как жизнь: в ней может случиться что угодно!

Гедер

Первое сражение новой войны состоялось под стенами крепости в десяти лигах от низких холмов, обозначающих границу. По краям ручья еще посверкивал лед, в тени под деревьями и с северной стороны от крепостных стен, куда не доставало солнце, по-прежнему лежал снег. Лорд Терниган, лично возглавляющий передовой отряд, дожидался полудня, когда из-за солнца враг лишится преимущества. Если бы защитники крепости вступили в бой, все окончилось бы за час, однако окованные железом дубовые ворота захлопнулись, и солдаты Тернигана, отступив, принялись готовиться к короткой и кровавой осаде.

– А почему войско просто не обошло крепость? – спросил Астер.

Гедер в задумчивости постучал по губам свернутым донесением. Говоря по правде, на поле боя он провел куда меньше времени, чем Терниган, и, хотя он в изобилии читал трактаты по теории, практике и истории военного дела, поступки опытных полководцев подчас оставались для него загадочными. Впрочем, ему неловко было оставлять Астера без ответа, и он постарался не ударить лицом в грязь.

– Если идти вперед, то враг останется позади, – рассудил Гедер, чувствуя некоторую правоту такого предположения. – Враг, которого ты не уничтожил, может собраться с силами и напасть на тебя.

Астер, поразмыслив, перестал хмуриться и кивнул.

– Продолжай, – сказал он. – Читай дальше.

Войско Антеи значительно превосходило численностью вражеский гарнизон: на каждого тимзина или ясурута приходилось полдесятка антейцев. Однако крепость имела прочные стены. Терниган первым делом отправил к востоку лучников и ястребятников – уничтожать любых вражеских всадников и птиц, посланных с предупреждением или с просьбой о помощи. Ближе к вечеру поодаль от крепости, на расстоянии чуть дальше лучного выстрела, соорудили осадные машины. Ночью Терниган выставил дозорных, которые поймали и уничтожили с десяток беглых врагов. Жрецы, пришедшие с антейской армией, при свете костров вещали о том, что Антея призвана нести мир всем странам и ныне начинается ее судьбоносный путь, что духи мертвых утром пойдут в наступление вместе с войском и атаку будет не остановить, что война, как нарастающий морской прилив, вознесет всех к славе. Эти речи настолько переполнили войско жаждой сражения, что Тернигану пришлось отговаривать бойцов от ночной атаки.

– «Поутру, когда весеннее солнце еще не растопило морозный иней на палатках...»

– Красиво пишет, – заметил Астер.

– Донесения Тернигана не лишены некоторой поэтичности, – признал Гедер.

Басрахип, сидевший поодаль, не удержался от смешка.

Поутру, когда весеннее солнце еще не растопило морозный иней на палатках, Терниган объявил штурм. Отчаяние и страх защитников крепости стали очевидны сразу же. Стрелы и камни сыпались с крепостных стен градом, спрятанный в башне ведун посылал на антейцев потоки ослепительного огня – его жертвами пали первые антейские воины, пытавшиеся подтащить таран к воротам, и лишь позже ведуна поразили арбалетной стрелой. Когда за таран взялась вторая группа антейцев, Терниган скомандовал атаку, и вслед за стенобитчиками ринулась вперед основная часть войска. Не видя за собой пути к отступлению, стенобитчики преисполнились храбрости, и даже сам Терниган, спешившись, взялся за таран на последнем десятке решающих ударов.

Когда с воротами было покончено, Терниган возглавил наступление. В крепости оказалось совсем немного тимзинов и ясурутов, но они сражались как бешеные. Одолеть их удалось лишь к концу дня, отдав за это некоторое количество антейских жизней – включая жизнь личного оруженосца Тернигана. Однако к закату над побежденной твердыней уже развевались антейские знамена. Первая победа Антеи в новой войне свершилась.

Гедер свернул последнюю страницу и бросил ее на стол. Личные покои лорда-регента, расположенные в самом сердце Кингшпиля, поражали красотой и великолепием – резной камень, богато вышитые ковры, широкие сводчатые потолки. Мягкий послеполуденный свет лился внутрь сквозь тончайшее в мире стекло, воздух полнился ароматами лаванды и лампового масла. Теперь эти покои служили Гедеру домом – местом, куда можно скрыться от тревог придворной жизни, где можно распустить шнуры бархатных одежд, поваляться в свое удовольствие и почесаться, когда чешется.

Астер сидел за большим столом, где Даскеллин соорудил рельефную карту Саракала, Элассы, Вольноградья и южных антейских земель – не такую подробную, как в зале для военных советов, где можно было следить за передвижениями армий и гибелью городов, но вполне пригодную для общего представления. Вот Нус, вот тонкие зеленые нити драконьих дорог; на юге горный хребет, не дающий Саракалу слиться с Элассой, и рядом с ним, как страж, дальний город Инентайи. Каждая крепость и застава обозначена крошечной жестяной фигуркой. Гедер, подавшись вперед, выдернул ближайшую фигурку из насыпанной земли и поставил ее обратно уже со знаменем паучьей богини, воткнутым в миниатюрную крышу.

– Как думаешь, это правда? – спросил Астер.

– Что именно?

– Неужели все так и было? Лорд Терниган, взявшийся за таран, иней на палатках и ведун с пламенем?

– Насчет этого не знаю. Вот количество погибших бойцов, скорее всего, соответствует истине хотя бы приблизительно. Это могут подтвердить другие люди. И срок, в который завоевана крепость. То, что можно измерить и подсчитать, Терниган вряд ли осмелился бы преувеличить. А остальное...

– Полагаешь, он лжет?

– Я читал немало военных донесений, относящихся к разным временам истории, – сказал Гедер. – Моему собственному опыту они не соответствуют.

Астер взглянул на Басрахипа, огромный жрец лишь повел бровями.

Гедер в жизни мало общался с детьми. Он рос единственным ребенком в титулованной семье, его случайными товарищами по играм были лишь деревенские мальчишки и девчонки. Однако даже в те годы Гедер понимал, что возрастные изменения незаметны самому человеку, проходящему через них. Сейчас он видел подтверждение этому в Астере. Прошло уже почти два года после того, как король Симеон попросил Гедера стать опекуном принца. Гедеру даже почти верилось, что Астер тогда был тем же ребенком, который сидит перед ним сейчас, однако он знал, что это иллюзия. Астер с тех пор сделался немного выше ростом, но главное, он больше стал самим собой. Черты лица, хоть и по-прежнему мягкие, уже не детские. Или как минимум не очень детские. В нем прибавилось силы, тело стало более упругим. Пройдут еще годы, прежде чем Астер повзрослеет и примет венец, однако Гедер уже сейчас замечал в нем черты будущего мужчины. Будущего короля. Это наполняло гордостью, но не без привкуса горечи. Если Гедер призван передать Астеру мир, избавленный от войн впервые после падения драконов, то никакого отдыха не предвидится – а ведь бывают дни, когда отчаянно хочется поспать подольше, засесть с едой в библиотеке, подремать на солнце. Он всегда знал, что должность лорда-регента потребует от него самопожертвования. Даже при всей власти и статусе, которые она давала, груз державы на плечах казался почти невыносимым, и нес его Гедер лишь ради Астера.

По крайней мере, так он себе говорил. И заодно признавался, что некоторых преимуществ власти ему потом будет не хватать.

– Лорд Паллиако! – Вошедший согнулся в поклоне почти вдвое. – Генеральная аудиенция готова.

С того дня, как после смуты Гедер вернулся во дворец и с новообретенной храбростью вытребовал себе наконец право купаться и одеваться без чужой помощи, слуги Кингшпиля относились к нему с невиданным прежде почтением.

Гедер вскочил и оправил на себе одежды. Басрахип, поднявшись с сиденья у окна, встал рядом с ним – для массивного человека он двигался на удивление мягко.

– Ну что ж, – сказал Гедер, поворачиваясь к двери, – пойдемте разбираться.

Слуга побледнел. Гедер оглянулся, ожидая увидеть за спиной то ли убийцу, то ли пчелу – какую-нибудь опасность, – и увидел лишь пустую комнату.

– Что такое? В чем дело?

Слуга проглотил комок в горле и кашлянул.

– Корона, – напомнил Астер, и Гедер, подняв руку ко лбу, обнаружил, что на голове ничего нет. – Вон там лежит.

– Спасибо. – Гедер надел металлический обод. – Как я выгляжу?

– По-королевски, – ответил Астер.

Гедер принял пышно-картинную позу и в ответ на смех Астера рассмеялся тоже.

Генеральная аудиенция принадлежала к числу самых тягостных обязанностей регента. Прошения об аудиенции копились долгие зимние месяцы, как вода за плотиной: писали магистраты, желающие донести судебное дело до наивысшей инстанции, государственные преступники в надежде на помилование и многочисленные прочие, чьи мелкие дела находились в ведении Рассеченного Престола. Гедер никогда прежде такую аудиенцию не проводил и даже не посещал, поэтому ждал ее как приключения.

Здание, отведенное под официальный прием, находилось в сотне шагов от основания Кингшпиля, и огромная башня, нависающая над местом события, придавала ему почти зловещую величавость. В качестве королевского сиденья здесь выступал тот самый Рассеченный Престол – металлический трон, некогда разрубленный Бакианом Окуром и восстановленный Аннаном Кузнецом. По крайней мере, такая ходила легенда, о ее правдивости можно было лишь догадываться.

Со своего места Гедер видел целое море лиц. Аристократы с золотом и каменьями на груди и руках. Купцы в мехах и тонкой шерсти. За их спинами, коленопреклоненные, теснились рабы, крестьяне и узники, правдами и неправдами сумевшие убедить государственных чиновников в том, что их дело стоит внимания лорда-регента. Позади Гедера стояла личная охрана, проход к нему охраняли дворцовые стражники. Гедер не мог сдержать улыбку, особенно поначалу. Империя приносила ему на суд самые мудреные головоломки – тяжбы о земельной собственности, споры о праве распоряжаться рабами, разбирательства о преступлениях и мере наказания. Ему предстояло распутывать многообразные юридические дела, и какое бы постановление он ни вынес, оно считалось верным только потому, что он так решил. Он не мог себе представить развлечения лучше.

Правда, без Басрахипа все было бы куда сложнее.

– Готов? – спросил Гедер.

– Да, принц Гедер, – с поклоном ответил жрец и занял место в первом ряду зрителей, чуть в стороне, где Гедер мог за ним наблюдать.

Гедер на миг забеспокоился, не отойдет ли Басрахип слишком далеко, все ли услышит, не загородит ли жреца кто-нибудь из придворных. А затем он вдруг испугался собственной открытости для чужих глаз – ему живо представилось, как спрятанные в зале лучники мечут в него стрелы. Прежде он никогда из-за такого не волновался. Вот вам очередное наследие Доусона Каллиама.

Оглядывая присутствующих с настороженностью, какой они не заслуживали, он поднял руку, и генеральная аудиенция началась.

Ходатайства преподносились ему по порядку старшинства: вначале аристократы в соответствии с титулом, потом нетитулованные лица благородного происхождения, послы и иностранная знать с антейским родством, потом без оного, потом негоцианты с удостоверенными полномочиями, потом без оных, и дальше простой люд до конца аудиенции, пока король или регент не утомится и не перенесет остальное на следующий год.

Из двоих незаконных сыновей мелкого лорда каждый утверждал, что именно ему обещана красильная мастерская из отцовских владений. Гедер выслушал обе версии, после каждой Басрахип кивал или отрицательно качал головой. Женщина из ясурутов предъявила контракт, обязывающий местного торговца отпускать ей товар по цене ниже рыночной; торговец клялся, что контракт поддельный. Движения Басрахипа показывали, что контракт подлинный, но Гедер для виду задал несколько уточняющих вопросов, просмотрел контракт и лишь затем объявил решение: за преступную ложь перед лордом-регентом купца посадить на месяц в новую тюрьму и отрезать ему мочку левого уха. С каждым новым делом Гедер все увереннее чувствовал себя в роли мудрого и справедливого правителя. К тому моменту, когда ушел последний купец, уже почти не требовалась помощь Басрахипа. Несколько часов все собравшиеся следили, как лорд-регент, отсекая ложь и подмену смыслов, дознается до правды безошибочным чутьем охотничьего пса. Он видел страх на лицах лжецов и уважение в глазах тех, для кого восторжествовала справедливость. Ничего приятнее он в жизни не испытывал.

Бывали и дела, строившиеся не на обмане: факты, доказанные и неопровержимые, не вызывали споров, лишь истолкование их представлялось сомнительным. Такие дела радовали Гедера куда меньше, и в них он либо действовал по наитию, либо откладывал приговор с намерением порыться в истории и общепринятой практике. Объявляя об этом, Гедер видел разочарованные лица, однако никто не возражал. Он лорд-регент Гедер Паллиако. Он раскрыл заговор Фелдина Мааса и козни Астерилхолда, выиграл войну за объединение держав и подавил мятеж в столице, сумев дважды за один год спасти страну. Он герой. Все, что он делает, безупречно по умолчанию.

Единственный нетривиальный случай попался почти в самом конце дня. Подошедший к трону дартин, опустившись на колено, поклонился так низко, что костяшки пальцев уперлись в пол. Сложен он был крепче, чем обычные дартины; кожа потемнела от солнца, горящие глаза полыхали, как факелы. Поношенные кожаные одежды украшала чернильная эмблема дракона на груди – словно герб для безродного.

– Дарр Синлама, – зачитал Гедер имя с поданного ему прошения.

– Милорд регент, – приветствовал его дартин, – благодарю, что согласились меня выслушать. Я опасался, что другие дела займут все ваше время.

В голосе, помимо нотки веселья, слышался целеустремленный настрой. Несмотря на всю вежливость и уместность слов, разговор получался будто между равными – не запыленный ходатай склоняется перед правителем Антейской империи, а двое мужчин беседуют об общем деле. Гедер позавидовал такой уверенности и заодно проникся неприязнью к дартину.

– Вы хотите от меня денег на путешествие... куда?

Синлама улыбнулся:

– Если бы я знал, то путешествовать было бы слишком поздно – другие уже нашли бы.

– Нашли бы что?

– То, что можно отыскать. Солнечный храм. Соляные свитки. Утраченные книги Эриндау.

– Это все подделки, – слишком торопливо вскинулся Гедер.

Синлама снова улыбнулся:

– Найденные – да. Подлинные еще не обнаружены. В том-то ведь и дело. Мой отец и мой дед провели жизнь в затерянных местах, куда не доходят драконьи дороги. Я забирался в пещеры, где люди не бывали многие столетия, и обнаруживал там полы из резного камня. Весь мир полон тайн. Сокровища, история которых восходит к драконьей империи. Самоцветы и прочие драгоценности. Книги, повествующие об ученых истинах и о магии. Давно забытые орудия войны, упоминаемые лишь в сказках для убаюкивания детей.

– И вы знаете, как найти все эти чудеса, – не пожалел скептицизма Гедер.

– Я знаю, как искать. Найти – дело случая, но если удастся, то не будет награды выше.

Гедер, уже готовый ответить «нет», взглянул на Басрахипа. Жрец преобразился: расширенные глаза, вздернутые брови. Он уже не притворялся, будто погружен в молитвы и размышления, – на лице проступила то ли тревога, то ли радость. Гедер, придержав язык, ждал знака от Басрахипа, однако тот не спешил качать головой ни утвердительно, ни отрицательно.

– Гм, – сказал Гедер. – Мне нужно подумать над ответом.

– Благодарю за такое решение, милорд регент, – улыбнулся Синлама.

Гедер склонился к капитану стражников.

– Отведите его куда-нибудь в надежное место, – велел он. – И не отпускайте.

Капитан кивнул не вполне уверенно:

– В тюрьму, милорд?

– Нет. В гостевой домик. Или в какой-нибудь сад. Просто не дайте ему уйти.

После этого Гедер принялся слушать пастуха, который просил компенсацию за стадо, истребленное пьяным священнослужителем, но вся радость уже исчезла. Он прекратил аудиенцию и вышел вместе с охраной – стражники шагали впереди и сзади. Остановился Гедер у пересохшего фонтана, где медный дракон, заросший патиной почти до неузнаваемости, устремлялся к небу, а тринадцать рас человечества влеклись за ним. Или, если посмотреть иначе, тянули его вниз. Басрахип, на чьем лице отражались мучительные размышления, явился чуть позже.

– Ты что-нибудь услышал? – спросил Гедер. – Путешественник этот... То есть я хочу спросить: ты думаешь, он говорит правду?

– Да, – ответил жрец. – Он не пытается вводить тебя в заблуждение, принц Гедер. Он ищет то, о чем говорит. Я бы с ним побеседовал, если можно.

Гедер сунул руки в рукава – согреть замерзшие пальцы.

– Так я и думал. Я велел страже отвести его в удобное место и не отпускать.

– Ты добр к нам, – ответил Басрахип, явно занятый другими мыслями. – Путешественник может оказаться полезен. Век за веком драконы завидовали богине и ненавидели ее. Если тайники пережили годы пожара, мы должны об этом знать. Возможно, приход путешественника – это знак от богини.

– Вот как? Считаешь, нужно принять его прошение?

Басрахип положил широкую ладонь на плечо Гедера:

– Я с ним поговорю и узнаю больше. Паутина богини широка, как мир, и более глубока, чем океаны. От ее внимания ничто не ускользает. Если он и вправду посланник богини, надо уважить его просьбу.

– Значит, уважим, – решил Гедер. – Если разговор пойдет так, как ты надеешься.

– Благодарю, принц Гедер.

– Я избран богиней для того, чтобы принести мир всему миру. Поэтому что она скажет – то мы и должны делать.

По большей части он сам в это верил. Немногие сомнения брали начало лишь от осторожности и рационального скептицизма. В конце концов, война пока что в самом начале – вдруг возникнет нужда в дополнительном продовольствии или новых наемниках? А если деньги уже будут потрачены, то придется взвинчивать подати или влезать в долги. Так что лучше быть уверенным. Он лорд-регент Антеи. Самый могущественный человек на свете. Этот Дарр Синлама – бродяга и попрошайка, и если Басрахип вдруг проникся к нему интересом, то лишь потому, что дартин может оказаться удобным орудием для Гедера. Вот и все. Досадовать и завидовать, сказал себе Гедер, совершенно не из-за чего.

Маркус

Никто не знает, сколько длилось владычество драконов. Известно лишь, что драконы правили миром и что величайшая империя, какую только способен вообразить человеческий ум, подчиняла себе все известные и неизвестные людям моря и земли. Стараниями и умениями драконы изменили саму природу мира. Из их великих творений сохранились лишь тринадцать рас человечества и драконьи дороги, остальное сгинуло в веках. Огромные города, парящие в небе среди облаков. Созданные нечеловеческим разумом стихи и распевы такой сложности и красоты, что жизни не хватит воздать им должное. Орудия, способные упорядочить даже звезды на небе и сделать бесполезными книги судеб.

А может, всего этого и не было. Даже за одно поколение из памяти ускользает что угодно. Дед Маркуса жил в Нордкосте и принадлежал к не самой родовитой знати, бабка Маркуса была его любовницей. Другой дед – моряк, заработавший состояние ловлей трески и уклонением от портовых пошлин. Маркус о них знал лишь полдесятка баек, которые слышал еще в детстве и наверняка помнил неправильно.

Время, прошедшее с падения драконьей империи, поглотило в тысячи тысяч раз больше и оставило после себя только легенды и сказания, дороги и руины.

Впрочем, сохранившееся до нынешних времен тоже поражало воображение.

Огромная цитадель – более крупная, чем дворцы Нордкоста и Биранкура, – высилась перед глазами, увязая в земле многоуровневыми террасами. Спиральные башни и великолепные каменные арки покрывал плющ, между глыбами драконьего нефрита торчали редкие деревца, осмелившиеся прорасти сквозь швы: кора возвышается над дорогой, корни паучьими лапами расходятся вширь, понапрасну ища более глубокую почву. В низинах скопилась черная, густая от слизи вода. Яркие попугаи, жалобно вскрикивая, порхают между деревьями и башнями; с легким щелканьем, будто ломая сухие веточки, перепрыгивают с листа на лист мелкие пунцовые лягушки. Впервые за много дней выйдя из лесного сумрака, Маркус не мог отвести глаз от огромного сапфирового неба.

– Ничего себе! – выдохнул мастер Кит.

– Никогда бы не подумал, что можно так легко спрятать такую громадину, – признался Маркус. – Как у вас с дальнейшими планами?

– Подозреваю, что реликварий окажется в глубине руин, запертый и под охраной.

– Чтобы не подпускать людей вроде нас.

– Да.

– Жаль, я ломик не захватил, – буркнул Маркус. – Надо где-нибудь укрыться на ночь. Территория чужая, и гостеприимные южнецы с их заверениями, будто здесь ничего нет, вряд ли обрадуются тому, что мы уличили их во лжи.

– Представляете, капитан? – произнес Кит. – Цитадель драконов. Эти стены здесь стояли еще до войны. Когда укладывали камни, человечество, может, и вовсе было еще диким.

– А может, нас захватили в рабство и заставили возводить стены. Осторожно, змея.

– Что? – переспросил мастер Кит и тут же кивнул: – А!

Он отступил в сторону, и черно-серебристая змейка скользнула по ступеням вниз, к черным озерцам.

К тому времени, когда нашлось наконец помещение по вкусу Маркуса, сапфировое небо сделалось фиолетовым, попугаи исчезли, а воздух заполнили рои комаров. Ранняя летучая мышь, неистово хлопая крыльями, носилась над руинами, поедая насекомых. Воздух полнился запахом гнили и застоялой воды. Капитан сидел, привалившись спиной к прохладным камням, и наблюдал, как Кит отмеряет для ужина порции орехов и достает полоски сушеного мяса – все, что осталось от зверя вроде лисы, пойманного Маркусом в ловушку три дня назад. Одежда капитана превратилась чуть ли не в лохмотья, в поясе недавно пришлось проделать еще одно отверстие, чтобы не соскальзывал с бедер.

Мастер Кит за время путешествия тоже похудел. Красивое лицо актера огрубело, борода сделалась тусклой и ломкой. Маркус, благодарно кивнув, взял еду, и Кит уселся в противоположном углу узкой комнаты – скорее всего, бывшей кладовой. Ее дверь простояла чуть приоткрытой много столетий до рождения Маркуса, на месте съеденных ржавчиной петель остались лишь черные потеки. Потолок низкий – врагам придется входить согнувшись, и с ними легче будет справиться; животное, оставившее следы по углам, давно сюда не наведывалось. Можно располагаться как дома.

– Начнем поиски с первым светом? – спросил Кит.

– Пойдет. И надо добыть какой-нибудь еды. И воды. Если умрем от голода, никакие драконьи клады нас не спасут.

– Полагаю, вы правы, – согласился Кит.

– Я посторожу первым.

Мастер Кит кивнул.

Сгущался сумрак, однако огонь разводить было нельзя – даже если нашлось бы что-нибудь сухое для костра. Любой южнецкий дозор заметит свет за семь лиг даже сквозь джунгли. Мастер Кит, зевнув, привалился к дальней стене. Капитан, готовясь к долгим часам без огня, положил на колени меч в гниющих ножнах. Снаружи что-то тихо щелкнуло раз, потом другой – и в уши полился стрекот насекомых. Стены и террасы, некогда созданные драконами, теперь служили прибежищем для жуков и мошкары, змей и лягушек. И для двух людей, которые по разуму и пониманию мира стояли ближе к мошкаре, чем к драконам. Маркус попытался представить себе, каково было бы создателям этого убежища узнать – тогда, века назад, – что плоды их трудов превратятся в руины. Отчаялись бы они, поняв, что все усилия напрасны? Или гордились бы тем, что в мире, хоть и меняющемся, останется их неуничтожимый след?

Нет ничего постоянного. Рано или поздно сгинет любая крепость. Любая империя. Любой человек. И эти стены тоже будут погребены под зарослями, пусть даже опавшим листьям и песку понадобится для этого вдесятеро больше времени, чем уже прошло. Мысль о том, что ничто не вечно, даже немного утешала.

– Как думаете, у них все благополучно? – тихо спросил Кит полусонным голосом. – У Кэри, Сандра и остальных?

– Вероятно, – ответил Маркус, и Кит усмехнулся.

– Мне все приходят на ум слова, которые я хотел бы им сказать. Позавчера я придумал для Чарлит Соон простое и ясное объяснение, почему роль короля в «Песни любви и соли» должен играть хаавирк или ясурут. И когда я вспомнил, что поговорить с ней невозможно, страшно опечалился.

Маркус хмыкнул.

– А еще Китрин. Подозреваю, вы о ней думаете.

– И Ярдем, – ответил Маркус.

– Что вы сделаете, когда все закончится? Вернетесь к ним?

В последний раз Маркус видел Китрин бель-Саркур, когда она уезжала в Карс с двумя его стражниками. Не с ним. В последний раз слышал о ней, когда ее след затерялся в хаосе государственного переворота в Кемниполе. Он слишком хорошо знал, что случается с богатыми безоружными женщинами во время политических смут.

Капитан постучал пальцем по клинку.

– Когда мы управимся с делом, я их найду, – пообещал он. – И если Китрин пострадала или погибла и я мог это предотвратить, я убью Ярдема.

Мастер Кит шевельнулся во мраке.

– Вы вправду сумеете? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Ну, не исключено. Ярдем, правда, хороший боец, и дистанция удара у него больше. Но один из нас точно станет покойником.

– А если Китрин уцелела?

– Скорее всего, кончится тем же.

Мгновение-другое раздавался лишь стрекот насекомых. Мастер Кит заговорил вновь, уже не так сонно:

– У вас вроде прекратились кошмары? Сны о жене и дочери? Прошлое, кажется, вас больше не тревожит.

– Вернутся, – бросил Маркус, подразумевая сны о сожжении. – Они всегда возвращаются. Сейчас для меня не меньший кошмар – просыпаться по утрам.

– Ярдем, по-видимому, не ошибался насчет вас и формы вашей души.

– Значит, он понимал, чем ему отзовется мое заточение в той голубятне, – ответил капитан. – Поспите, Кит. Нам с утра искать и искать, причем неизвестно что. Завтра будет трудный день.

Пять дней путники обшаривали руины, просыпаясь с первым светом и прекращая поиски лишь с наступлением тьмы. Маркуса не останавливали даже полуденные ливни – он все равно сдвигал стебли плюща и соскребал мощные слои мха и лишайников, жесткие как доспех. Дважды они с Китом натыкались на гнезда толстых красно-золотистых жуков – насекомые, возмущенные вмешательством, тучей поднимались в воздух, норовя забиться в нос и рот, словно в попытке довести до удушья. Однажды, в течение долгого изматывающего часа, рядом кто-то ходил – Маркусу удалось увидеть лишь огромную тень, стелющуюся по земле.

Руины, гигантские и запутанные, вовсе не походили на заросший зеленью дворец. Галереи вели вглубь земли, дверные проемы прятались за лесной порослью. Вздымающиеся башни с зияющими оконными проемами напоминали черепа с пустыми глазницами, выбеленные солнцем.

Когда обнаружились тела, стало ясно, что цель близка.

Первый найденный скелет принадлежал массивному зверю, челюсть которого длиной не уступала Маркусовой руке от плеча до кисти. Три ряда зубов, по-прежнему кинжально-острых, лежали на каменной кладке пола – россыпь белых костей на черном лишайнике. Маркус склонился над ними. В глубине суставов виднелись остатки хрящей, однако всю плоть время вычистило, заменив ее мхом. Маркус отбросил его пальцами.

– Как думаете, кто это был? – спросил Кит.

– Кто-то крупный. Видите зазубрины в кости – здесь и вон там? Это следы копья, которым его убили.

– Страж, должно быть. Караульный, поставленный охранять реликварий на веки вечные.

Маркус потер подбородок тыльной стороной кисти.

– Успел бы одряхлеть.

– Ассиан Бей, по слухам, был механиком при драконе Астериле, – сообщил мастер Кит. – В некоторых сказаниях упоминается, что драконы ставили часовых, способных спать многие годы и просыпаться, когда их потревожат.

– Ловушка с зубами, стало быть, – кивнул Маркус. – Что ж, с одной стороны, хорошо, что ее уничтожили до нас.

– А с другой?

Маркус не ответил.

Внизу под руинами царил почти ночной мрак, импровизированные факелы из древесных ветвей и мха немилосердно дымили. Осторожными шагами путники двигались через галерею более широкую, чем крупнейший бальный зал в Нордкосте. Стены здесь покрывала узорчатая резьба, на теряющемся в тенях потолке смутно угадывались когти и зубы – то ли резной камень, то ли свисающие выступы из наросшей плесени. Маркусу казалось, будто он в утробе огромного животного. Капитан ступал медленно, осматриваясь в поисках ловушек и иных опасностей, так что следующие кости обнаружились почти через час.

Десятеро мужчин, которых настигла быстрая смерть, лежали там, где упали. Если кто-то и выжил, ни закапывать своих, ни прикрывать тела камнями он не стал. Впереди виднелась огромная бронзовая дверь со сломанными печатями. Маркус и Кит осторожно двинулись вперед между мертвецами.

– Дартины, – сказал Маркус. – Вон тот – не то цинна, не то молодой первокровный, но в основном дартины.

– Подозреваю, мы нашли место гибели Акада Силаса. Мне, наверное, было бы спокойнее, если бы я знал, отчего он погиб.

– Я бы поставил на яд, – ответил Маркус, просовывая голову сквозь створки бронзовой двери и вглядываясь в чернильную тьму за ней. – Отравить воздух в комнате – и после открытия двери ничто тебе не поможет, будь ты хоть лучший фехтовальщик в мире.

– Я начинаю задаваться вопросом, не слишком ли Ассиан Бей упивался собственной изобретательностью, – мрачно заметил мастер Кит.

– Порок и есть порок. Не отвлекайтесь. Та компания дошла только сюда. Дальше расхлебывать нам с вами.

Несмотря на все найденное, несмотря на кости и тела, Маркус едва не пропустил третьего стража реликвария.

Галерея сузилась, потолок стал низким – теперь Маркус мог дотронуться до него. Статуи драконов, поставленные у стен, в неверном свете факелов казались живыми и грозными. Мастер Кит шагал рядом, напевая под нос нечто немелодичное. Впереди что-то мерцало во тьме. А затем задвигалось. Капитан остановился, через миг замер и Кит. Во мраке что-то мелькнуло, словно моргнули огромные глаза, и между стенами разнесся звук, похожий на выдох огромного животного. Еще один зверь, подумал Маркус. Да только не очень-то в это верилось. Повторять прежнюю ловушку – дело не для хитроумного механика последних дней драконьей империи. Любой, кто сюда дойдет, будет держаться начеку, будет ожидать следующего препятствия.

У Маркуса кровь застыла в жилах.

Это отвлекающий маневр. Обманка.

Он развернулся на месте и инстинктивно выхватил меч – сверху уже спускался огромный зубчатый клинок. Маркус, тыльной стороной руки толкнув Кита вперед и вниз, взмахнул мечом в отчаянной попытке отвести удар. Древняя сталь, наткнувшись на новую, раскололась. Тьма ощетинилась зловещими клинками, направленными в живот Маркусу, заржавленные острия касались боков. Ударом из него вышибло весь воздух, однако механизм не давал упасть. На мгновение Маркус замер в темноте, толком не понимая происходящего: его пронзило клинками и через миг, когда пройдет шок, хлынет боль? Он взглянул на живот.

Острие, призванное его убить, было отколото – разъеденный вековой ржавчиной металл не выдержал удара Маркусова меча. Обломок впился в кожу, но большого вреда не причинил. Не заметь Маркус ловушки, не успей в последний миг увернуться – ржавые зубцы пронзили бы поясницу, нанеся смертельную рану.

– Вы целы? – спросил Кит, едва дыша от ужаса.

Маркус прикинул возможные ответы и остановился на «да». Протиснувшись между клинками, он подошел к зверю-обманке с уверенностью, порожденной смесью облегчения и страха. Глаза – золотые полукружья, дыхание – воздуходувные мехи.

Позади обманки был узкий коридор, затянутый паутиной и провонявший гнилью. Двигались медленно, ожидая очередной ловушки. Коридор заканчивался двумя бронзовыми дверями со сложной системой замков, соединенных с десятками хрустальных флаконов, в которых виднелись остатки густых жидкостей, явно ядовитых. Поверни не то колесо, как бы говорил механизм, и прольется яд. После нескольких часов, проведенных в поисках разгадки, выяснилось, что флаконы ни с чем не соединены и двери заперты простейшим засовом.

А за дверями, как выставленные напоказ королевские драгоценности, лежали сокровища драконьей империи. Толстый том, на обложке которого красовались незнакомые Маркусу буквы из кованой бронзы. Потемневший от времени серебряный ларец с закупоренными флаконами из драконьего нефрита. Свисающий со стены, как ковер, медный свиток с выгравированными линиями, складывающимися в батальную картину – огромный корабль в небе сражается с массивным драконом. Погребальная урна, покрытая рыже-золотистой эмалью, с изображением плачущей ясурутской женщины. Ни золота, ни каменьев, ни драгоценных украшений – но даже и без них любая здешняя вещь стоила таких денег, что Маркусу до конца жизни уже не пришлось бы служить никаким королям никаких держав. Если, конечно, за такую вещь попросту не убьют.

Маркус, держа факел над головой, вошел в самое дальнее помещение реликвария. Факельный свет коснулся зеркала на задней стене, однако отражение показало совсем другую комнату в залитой солнечными лучами башне. В углу стоял широкий трон из черной древесины, обитой желтым шелком; при одном только приближении к нему Маркуса охватил озноб.

– Вот он, – подал голос Кит. – Нашли.

Мастер Кит стоял у простой деревянной подставки, на которой лежал один-единственный меч. Длина его оказалась больше, чем предпочитал Маркус, – скорее всего, клинок предназначался для тралгутов или йеммутов, а для цинн был бы попросту бесполезен. Зеленые ножны отсвечивали более богатыми красками, чем позволила бы обычная эмаль, и напоминали скорее об изумрудных отсверках на крыльях огромного жука.

– Один удар таким мечом несет неминуемую гибель, – сказал мастер Кит. – Нанеси его такому человеку, как я, и погибнут еще и все пауки в теле. У нас были такие мечи в горном храме – чтобы очищать нечистых.

– То есть убивать таких, как вы.

– Да.

– А вонзить его в брюхо богини – значит спасти мир, – произнес Маркус, протягивая руку за мечом.

Мастер Кит удержал его за запястье.

– Что? – спросил Маркус.

– Это губительная вещь. Это зло.

– Теперь уж поздно передумывать.

– Знаю. Я с вами согласен. Однако я вас сюда привел, и, прежде чем вы возьмете меч, я должен увериться, что вы понимаете, чем жертвуете. Я прошу у вас... Мне кажется, я прошу у вас слишком многого, Маркус. А ведь я считаю вас другом.

Маркус повернул голову. Лицо Кита было мрачно. За недели путешествия пыль и грязь въелись в кожу старого актера, в его жесткие волосы и бороду.

– Этот меч несет в себе яд, – сглотнув, выговорил мастер Кит. – Дело, ради которого мы его берем, представляется мне справедливым и нужным, но это вас не защитит. Меч не просто причиняет смерть тем, чью кожу поранит. В нем заключена опасность более глубинная. Если носить его на себе – просто носить, не более того, – то яд все равно будет на вас действовать. Со временем он заберет у вас силы, а в итоге неминуемо убьет.

– Это всего лишь меч, Кит, – сказал Маркус, беря с подставки ножны. – Они все такие.

Китрин

Торговые палаты в Суддапале располагались по краям широкой городской лужайки. Пространство внутри них разграничивали черные деревянные колонны с тонкими резными узорами из завитков и спиралей, отмечающие углы помещений, а вместо стенных ковров, к удивлению Китрин, здесь висели полотнища из насыщенно-зеленого войлока. В Порте-Оливе на городском рынке принято было выделять торговцам прилавки, между которыми перемещались покупатели, в Суддапале же царил сущий хаос. При обсуждении сделки любой прохожий мог встрять в разговор и предложить более высокую цену или заявить, что товар дрянь, – не важно, шла ли речь об одном яблоке или о партии товара стоимостью в половину городской казны. И таких особенностей, сбивавших Китрин с толку, здесь хватало.

В Вольноградье, где она выросла, первокровных и тимзинов было примерно поровну, и если ее спросить тогда, то Китрин ответила бы, что принадлежность к расе – к любой из тринадцати рас человечества – несущественна. В торговых палатах Суддапала она поняла, что это не так. В комнатах и коридорах, заполненных почти исключительно темночешуйчатыми людьми с глазами, прикрытыми двойным веком, Китрин слишком разительно от всех отличалась. Ее хрупкое тело и бледная кожа без чешуек казались ей выставленными напоказ, и она чувствовала себя неловко. С ней никто не обходился грубо, однако она то и дело замечала, что ее провожают взглядом и обсуждают. Простое действие – взойти на корабль в Порте-Оливе и сойти в Суддапале – превратило ее в диковину, и она не понимала, как играть эту роль.

Кроме того, здесь каждая сделка зависела от того, насколько тесны семейные связи между участниками и насколько богата история взаимоотношений. За первый же час Китрин услышала, как в качестве довода упоминали и браки родственников, умерших три поколения назад, и благодеяние дядюшки одного торговца в адрес племянницы другого, и предоставленный чьей-то семье кров при наводнении реки, которая за минувшую с тех пор сотню лет дважды меняла русло. Те же обстоятельность и детальность, с какими в Биранкуре и Гереце подходили к изучению семейной истории аристократы, здесь наблюдались у всех и каждого, и Китрин отчаялась сравняться в этом с местными.

Жаловаться не приходило ей в голову, однако магистра Исадау, по-видимому, угадала ее затруднение. Исадау представляла всем Китрин как доверенное лицо Медеанского банка в Порте-Оливе, перед началом переговоров сообщала ей необходимые сведения, а по окончании объясняла непонятные обстоятельства, всплывшие в беседе. С Китрин магистра никогда не говорила резко или снисходительно, ни словом, ни делом не напоминала о том, что Исадау здесь хозяйка, а Китрин – ученица. Впрочем, это и не требовалось: Китрин вполне хватало горечи от одного лишь понимания своих промахов.

– Нет-нет, – покачала головой магистра Исадау с намеренно печальной улыбкой. – Мы не можем принять прошлогодние условия.

Мужчина по другую сторону стола усмехнулся. Даже сидя он возвышался над Исадау на полголовы; хитиновые чешуйки на его шее и лице уже начали сереть от возраста и покрываться трещинами. Китрин попивала чай и вежливо улыбалась.

– Нехорошо выкручивать нам руки, когда мы на мели, Исадау, – произнес он.

– Вы не на мели. Вы на войне.

Мужчину звали Килик рол-Кестон. Из банковских книг Китрин знала, что он торговец: возит пряности и оливки из Элассы на север, в Борхию, а обратно доставляет выделанную кожу и лекарства. За десять лет ежегодной страховки караванов банк потратил средства на выплату лишь однажды. Для Китрин в Порте-Оливе или для магистра Иманиэля в Ванайях этих сведений вполне хватило бы. Однако у магистры Исадау были и другие соображения.

– Это не война, – возразил Килик. – Мир попросту показывает зарвавшейся Антее, какова бывает цена самоуверенности. Моим делам это пойдет лишь на пользу. На восточной дороге семейные общины не станут переругиваться из-за пошлин каждые пол-лиги.

– Вы возите продовольствие и лекарства мимо беженцев, – напомнила ему Исадау. – Это все равно что хранить семенное зерно в воробьином гнезде.

Проходивший мимо толстяк хлопнул Килика по плечу широкой ладонью.

– О чем тебе разговаривать с этой женщиной? – вопросил он. – Она тебя попросту ограбит.

– Храню ей верность непонятно почему, – печально заявил Килик.

– А вы, Самиш, желаете перехватить этот контракт? – спросила Исадау с лучезарной улыбкой и вновь обратилась к Килику: – Вы знаете, Самиш предлагает страховые контракты на отличных условиях.

– Да уж получше ваших, это точно, – заявил Самиш, усаживаясь рядом с Киликом.

У Китрин все сжалось внутри. В любом знакомом ей городе такое вмешательство в сделку было непозволительным. Здесь его принимали как должное.

– Что тебе предлагает эта карга? – продолжал Самиш.

– Половинную выплату за шесть процентов, – ответил Килик, и брови Самиша вскинулись, как крылья упархивающей птицы.

– Ты шутишь, – выпалил он.

Китрин его удивление показалось искренним.

– Половина от ожидаемой продажи, – уточнила Исадау, – а не от стоимости.

На лице Самиша проступила хитрая ухмылка, он погрозил пальцем Килику:

– Лукавишь со мной, братец. Но единственно ради того, что наши отцы вместе воевали, даю тебе пять с половиной.

Килик, взглянув на Исадау, мотнул головой в сторону Самиша, словно говоря: «Видите, какую выгоду мне предлагают?» Китрин чуть не взвилась от злости, но Исадау лишь рассмеялась.

– Мои условия не меняются, – произнесла она, поднимаясь из-за стола.

Китрин допила чай так поспешно, что с последним глотком набрала полный рот чаинок.

Дождавшись, когда Китрин встанет, Исадау взяла ее под локоть, словно они близкие подруги, и вывела из гомона торговых палат. У дверей, выходящих во двор, она сжала локоть Китрин и вопросительно склонила голову.

– Жаль, что переговоры были не в доме, – сказала Китрин. – Не люблю терять контракт только из-за того, что посторонние слышали разговор.

– Мы не потеряли контракт. Килику опыта не занимать. Он теперь до конца дня будет вынюхивать подробности и дознается, что Самиш склонен брать на себя непосильные обязательства. Караван застрахуют у нас, потому что Килик намерен контролировать риски и хочет, чтобы страховка его защитила. Он не станет подвергать дело опасности из-за негоцианта, который может оказаться неспособным заплатить. Полпроцента ему этого не покроют. – Исадау умолкла и через миг добавила уже более мягким голосом, из которого ушла веселость: – А вот из-за войны мне беспокойно.

Во дворе Энен и Ярдем Хейн, опершись о низкую каменную ограду, разговаривали с юной тимзинкой – ее фигура уже приобрела черты женственности, но чешуйки оставались по-юношески светлыми. При виде Китрин и Исадау Ярдем склонил уши в их сторону, Энен вздернула меховой подбородок. Девочка, оглянувшись, увидела Исадау и поспешила навстречу.

– Магистра! – воскликнула она.

– Милая, тебе придется выразиться поточнее, – остановила ее Исадау. – Маха, это магистра Китрин бель-Саркур из нового филиала в Порте-Оливе. Китрин, это дочь моей двоюродной сестры Мериды, Маха.

Китрин склонила голову, девочка ответила тем же и вновь повернулась к Исадау.

– Отец просил тебя прийти, когда сможешь, – произнесла она и, склонившись ближе к магистре, шепнула: – Ему сообщили про урожай лимонов.

Исадау кивнула и отпустила локоть Китрин:

– Сожалею, мы теперь увидимся только дома.

– Хорошо, – ответила Китрин.

Племянница взяла магистру Исадау за руку, и вдвоем они устремились через ворота к мощеной дороге без обочин. К Китрин подошли Ярдем и Энен.

– Все в порядке? – Низкий голос Ярдема звучал приглушенно.

– По-видимому, – ответила Китрин. – Пытаться вникать – бесполезно.

Энен почесала под шеей, отчего звякнули вплетенные в мех бусины.

– У меня тоже так бывало. Тимзины на этот счет хуже всех. С хаавирками, ясурутами, даже тралгутами – прости, Ярдем, – хотя бы понятно, в чем их странности. А тимзины кажутся обычными, и только потом вдруг обнаруживаешь, что это не так. И тогда поди догадайся, чего от них ждать.

Вокруг простирался город – из-за широких улиц с участками травы, разгороженными низким кустарником, и характерных домов он походил не столько на город, сколько на разросшуюся деревню. Телеги, запряженные лошадьми и мулами, мужчины с ручными тачками. В воздухе пахло морем, но заодно вскопанной землей и сыростью. От насыщенной небесной синевы резало глаза, солнце сверкало, как пылающая монета. Китрин на ходу скрестила руки, обхватив локти ладонями, и не сразу поняла, что всего лишь пытается воспроизвести прикосновение магистры Исадау, которого ей теперь не хватало. Она опустила руки.

– А где Жук? – спросила она. – Разве не он сегодня караульный?

– Я вместо него, – заявил Ярдем. – Отпустил его на день, у него племянник женится.

– Вот как? – удивилась Китрин. – Не знала, что у него родственники в Суддапале.

– Сколько-то есть, – подтвердил Ярдем.

– Он мне не говорил.

– Видимо, не счел уместным.

Энен кашлянула, готовясь что-то сказать. Китрин повернулась к ней. Лицо куртадамки скрывал лоснящийся мех, похожий на тюлений, но глаза выдавали замешательство.

– Я тут подумала, магистра, – начала Энен. – Может, не надо его так звать, пока мы здесь.

– Кого? Жука? – переспросила Китрин. – Разве это не имя?

– Его зовут Халвилл, – пояснил Ярдем. – Халвилл рол-Каусол. Просто в Порте-Оливе его звали Жуком. Так же, как южнеца могут назвать Дыроглазом или куртадама Звякалкой.

– А! – поняла Китрин. – Я не знала, что его это задевает.

Ярдем пожал плечами:

– Он и не жаловался. Он не из таких.

– Просто если другие услышат, что вы его так зовете, им может не понравиться, – добавила Энен.

– Понимаю, – кивнула Китрин, пытаясь припомнить, много ли раз называла молодого тимзина по имени и если да, то в чьем присутствии. – Спасибо.

Китрин почти всю жизнь провела в одиночестве. В юные годы она была везде чужой: с ней не водили компанию ни дети благородных семейств, ни уличная детвора. После отъезда из Ванайев она и вовсе принимала на себя чужие роли – то мальчика-возницы, то доверенного лица Медеанского банка, – и для соблюдения тайны приходилось ни с кем не сближаться. Даже сама банковская деятельность предполагала отстранение. Когда ты влиятельное лицо и в твоей власти сделать богатым бедняка, если он расчетлив, благоразумен и удачлив, или уничтожить знатного, если он слаб и расточителен, – то тебе никто не ровня. Китрин управляла банком – а значит, была одинока.

И все же то одиночество, которое она ощущала сейчас в банковской усадьбе Суддапала, не шло в сравнение ни с чем прежним. Здесь можно уйти к себе в комнату, закрыть дверь и почувствовать себя узницей, ожидающей приговора, а можно выйти во двор и получить полдесятка теплых улыбок с приглашением присоединиться к беседе или иному занятию: кто-то шьет лоскутное одеяло или кует подковы, кто-то присматривает за детьми или импровизирует стихи. И при этом Китрин здесь никогда не чувствовала себя как дома. Затворничество в четырех стенах – штука тяжелая. Одиночество среди людей, радостно старающихся выказать гостеприимство, еще хуже. Оставалось лишь два утешения – банковские книги да винный погреб, так что за несколько недель она познакомилась с тем и другим довольно неплохо.

Ужинали здесь поздно; широкий зал предназначался, кроме магистры Исадау, для ее брата и сестры с семьями и друзьями – порой собиралось до двух десятков человек. После трапезы расходились кто во двор, кто по своим комнатам. Звуки лютни, барабанов и сливающихся в гармонии голосов были такой же неотъемлемой частью вечернего времени, как сладкое вино и горячий шоколад. Китрин, правда, спешила отказаться от увеселений, прихватывала с собой бутылку-другую пряного красного вина, которое банк возил из Пу’та, брала в кабинете магистры Исадау очередной том банковских записей и шла к себе в комнату – так юные девы читают перед сном нежные стихи. Вино расслабляло сжатые в комок внутренности; хитросплетения чисел и контрактов занимали ум, и музыка уже не мешала. Ночной холод располагал к тому, чтобы спрятаться под одеяло и наконец заснуть.

В некоторые ночи, правда, сон не спешил приходить. Тогда Китрин поднималась с постели, накидывала одежды из темной шерсти и отправлялась бродить по переходам усадьбы, неизменно встречая по пути тех, кто еще не ложился, или тех, кто уже встал. Способность тимзинов обходиться без сна ее всегда удивляла. В одну из таких ночей у сторожевого костра Китрин обнаружила Ярдема, который разглядывал звезды под пение первых весенних сверчков.

Китрин подняла голову, глядя на очертания новых созвездий. Звезды никогда не были ее страстью.

– Добрый вечер, – приветствовал ее Ярдем. – Поздно гуляешь.

– Не спится. – Китрин старалась произносить слова так, чтобы язык не заплетался. – И тебе тоже.

– И мне, – подтвердил Ярдем, дернув звякнувшим ухом; его по-собачьи широкое лицо показалось Китрин невеселым. – Мы вроде неплохо здесь осваиваемся.

– Так и есть. Магистра Исадау очень умна. Из всего, что я видела в торговых палатах, впору было заподозрить, что банк еле сводит концы с концами, но дела идут хорошо.

– Я больше про домашнюю жизнь.

– Все очень добры, – согласилась Китрин. – Я никогда раньше не жила в настоящей семье. Одно то, как здесь друг к другу относятся... и к нам тоже. Все открытые, любящие, друг друга принимают как есть. Такое чувство, что мы всегда были частью этой семьи, только сами того не знали.

Из рощицы на краю усадьбы вспорхнула к звездам сова – тень во мраке. Глаза и уши Ярдема дернулись в ее сторону, по ним проследила за ее полетом и Китрин.

Между ними легло спокойное молчание, наполненное взаимным сочувствием. Китрин накрыла ладонью пальцы Ярдема.

– Мне здесь не нравится, – призналась она. – Из всех мест, где я бывала, здесь хуже всего.

– Понимаю.

– Неужели заметно? Я так стараюсь не показывать виду.

– Я с тобой знаком не первый год.

– Все такие милые, а я только и думаю о том, что я тут не своя. Магистра Исадау – как добрая колдунья из детской сказки. Ласковая, мудрая, отмечает во мне только хорошее. У меня волосы дыбом, не могу отделаться от мысли, что, если бы она меня ненавидела, я могла бы и не догадаться. Она ведь обращалась бы со мной точно так же.

По небу чиркнула падающая звезда и сразу погасла.

– У меня был знакомый, – сказал Ярдем. – Отличный боец, хороший напарник в дозоре. Из тех, кто приживается в любом отряде. Может, и сам бы стал командиром со временем. Да только он в детстве и юности был рабом. В походах и битвах человек как человек, но, когда после возвращения появлялось свободное время, заводились деньги и никто им не командовал, он не знал, чем заняться.

– И как он с этим жил?

– Капитан не гнал его из отряда – давал поручения даже тогда, когда остальные шли пропиваться в кабаках. Обращался с парнем так, будто тот по-прежнему раб. Парень продержался месяц-другой, но потом его судили и продали в рабство фермеру.

– Грустная история.

– Вправду грустная?

На руку Китрин опустился жучок, неловко перебирая лапами по тонким, бледным волоскам ниже локтя. Пришлось стряхнуть его.

– Мы все твердим, что наши души стремятся к счастью, но это не так, – сказала она. – Души стремятся к тому, что уже знакомо. Независимо от того, счастливое оно или нет.

Ярдем хмыкнул, будто получил под дых, высвободил пальцы из-под ладони Китрин и поскреб кожу там, где не чесалось.

– А ты? – спросила Китрин. – Тебе не пора спать?

– Пора.

– Но тебе не спится.

– Вроде того.

– О чем ты думаешь?

– Отчасти о войне. Среди наемников ходят слухи, что Антея напряжена до предела, как кожа на барабане. В прошлом году израсходовала все силы и вот-вот развалится. Впрочем, другие слухи тоже ходят.

– Договаривай, раз уж взялся, – сказала Китрин. – А то придется тебя уволить.

– Говорят, что антейскую армию сопровождают духи мертвых. Что птицы и собаки заранее убегают от войска, как от пожара. На словах выходит нехорошо, будто лорд-регент – что-то вроде ведуна.

– Гедер никакой не ведун, – возразила Китрин. – Просто... просто у него слишком мало разума и слишком много власти.

– Тебе его жаль.

– Нет. Он сжег мой город. Убил людей, которые меня воспитали. Я с ним делила кров не одну неделю. Мне с ним было хорошо. Не знаю, как называются такие отношения.

– Ты его любишь?

– Ты что, пьян?

– Тебе было с ним хорошо. Для некоторых людей...

– Он возбудился, я не отказала. Любовь-то здесь при чем?

– Ни при чем, – согласился Ярдем. – Да только есть люди, которые восприняли бы это иначе.

– Глупцы, – беззлобно отмахнулась Китрин и добавила: – Ты сказал «частью о войне». А еще о чем?

– Я не знаю, где капитан. Что он делает. О нем никаких вестей. Меня это... беспокоит.

– Мне бы тоже хотелось, чтобы он был здесь.

– Я так не говорил, – мрачно заметил Ярдем. – Я надеялся разузнать, куда он подался и чем занят. Мы с ним расстались не самым лучшим образом. Предателей он обычно не жалует, а меня с некоторой вероятностью может считать предателем.

– Тогда он тоже глупец, – заявила Китрин.

Ярдем не ответил.

Гедер

– Ну сам знаешь, каково это, – проворчал Лерер, отец Гедера, почесывая живот. – Ривенхальм зимой. Только сидеть и слушать, как трещит лед. Больше почти ничего и не происходит. Впрочем, вот что может тебя позабавить. Помнишь старого Хейюпа, смотрителя плотины? Кривоносый такой?

– Да, конечно, – кивнул Гедер, хотя в памяти маячил лишь смутный образ высокого темноволосого мужчины с деформированным носом.

Отец с сыном сидели в помещении, расположенном на середине высоты Кингшпиля, и при этом остальные башни Кемниполя маячили где-то ниже. Гедер надеялся впечатлить отца видом из окон, но так и не понял, удалось ли.

– Ну вот, перед самой оттепелью он срубал лед с плотины и занимался починкой. Да только недооценил толщину льда. Прямо под лед и провалился. Болел потом, простудился до полусмерти.

– Жаль его, – сказал Гедер и взглянул на просторную спиральную лестницу из палисандрового дерева, ведущую на верхний этаж.

Тот самый этаж, где сейчас сидел Басрахип со своим ненаглядным искателем Дарром Синламой. Гедер надеялся увидеть жреца, когда тот станет спускаться, однако по лестнице сновал с какими-то поручениями лишь слуга в церемониальных одеждах. Гедер откинулся в кресле.

– Да нет, – отмахнулся отец. – Незачем его жалеть. В итоге все обернулось хорошо. Ведун-то был в отъезде – лечил на востоке работника, на которого рухнуло дерево. И до возвращения ведуна за Хейюпом ухаживала Арриен, вдова мясника. И в оттепель они поженились, можешь себе представить?

Отец Гедера радостно хлопнул себя по колену, явно ожидая, что сын присоединится к его веселью. Гедер улыбнулся, хотя никакой радости не испытывал. Несмотря на то что он провел в Ривенхальме детство и юность, подробности казались теперь чужими воспоминаниями. Он помнил и плотину, и смотрителя, и длинную тропу позади господского дома, ведущую к пещере – его летнему убежищу. Помнил запах библиотеки и небольшую нишу, где отец всегда оставлял зажженную свечу в память о матери Гедера. Все эти мелочи, с виду важные и значимые, ныне представлялись бессвязными и утерявшими всякий смысл.

– Расскажи-ка лучше, – сменил тему отец, – что ты сейчас переводишь.

– Да я почти не перевожу, – проговорил Гедер. – Я ведь лорд-регент. Империей управляю. Война сейчас, трудно найти время.

Лицо Лерера слегка дрогнуло, и Гедер понял, что дал не тот ответ.

– Конечно, – кивнул отец. – Просто ты раньше считал это таким важным. Я и надеялся, что ты сумеешь... Ну, таков уж мир, да? Чем можем, тем и занимаемся.

Издали донесся низкий раскатистый смех. Басрахип. Гедера подмывало сорваться с места, взлететь по лестнице и узнать, о чем же там беседуют, однако он понимал, что выказывать беспокойство – ниже его достоинства. Он не хотел, чтобы Басрахип над ним смеялся. Он терпеть не мог, когда над ним смеются.

– Да... Я тебя слишком долго отвлекаю от дел, – проговорил Лерер. – Прости.

– Нет, что ты. Я всегда рад тебя видеть. Пока я лорд-регент, навещай Кингшпиль в любое время. Я могу выделить тебе покои здесь.

– Мне и в своих покоях хорошо, – ответил Лерер. – В них удобно.

Он поднялся на ноги, Гедер тоже встал. Отец сделался более хрупким, чем Гедер его помнил, кожа словно подернулась пеплом, волосы поредели. Это просто зима, сказал себе Гедер. Летнее солнце и заботы придворного сезона вернут цвет лица.

Отец и сын постояли с минуту, толком не зная, чего требует в таких случаях этикет. Наконец Лерер склонил голову, как положено виконту Ривенхальма перед лордом-регентом, но на губах играла ироничная улыбка отца, адресованная сыну. Тот последовал его примеру, а затем молча следил, как отец развернулся и вышел. Гедера не оставляло смутное чувство, что он сделал нечто неверное. Чем-то разочаровал отца. Не надо было так отвлекаться на мысли о Басрахипе.

Басрахип! Гедер взглянул на лестницу, облизнул губы и зашагал к ступеням, изо всех сил стараясь держаться непринужденно.

Басрахип и Дарр Синлама стояли под светлой каменной аркой. Жрец говорил слишком тихо, так что Гедер не слышал слов, широкие ладони Басрахипа сильными жестами рассекали воздух. Синлама понимающе кивал, огонь его глаз отбрасывал тени на скулы. Огромный первокровный и тонкий мускулистый дартин напоминали персонажей с гравюры – аллегорию чего-то большего, чем простые человеческие фигуры.

– Ну что ж, – сказал, подходя, Гедер, – все планы составлены, да?

– Лорд-регент, – склонил голову Дарр Синлама.

Скрытое веселье в его голосе, вероятно, Гедеру лишь почудилось.

– Да, принц Гедер, – ответил Басрахип, кладя ладонь на плечо дартина. – Мы с моим другом Дарром вполне довольны. Твоя щедрость и мудрость принесут тебе великую награду от богини.

Гедер почувствовал, как улыбка застывает на губах.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Рад это слышать.

Синлама еще раз слегка склонил голову, зато Басрахип нахмурился, и Гедер закусил губу. Не стоило ничего говорить. Басрахипу распознать ложь в его словах проще простого. Впрочем, не потому ли Гедера потянуло их произнести?

– Прости, друг Дарр, – обратился к дартину Басрахип. – Теперь мне нужно поговорить с принцем Гедером.

– Конечно, – ответил Дарр Синлама со счастливой улыбкой. – Пойду составлять список того, что нужно приготовить. В ближайшие дни будет чем заняться.

Он поклонился Гедеру в третий раз и поспешил прочь, явно поздравляя себя с удачным делом. От него веяло радостью, как жаром от огня. На широком лице жреца маской застыло выражение озабоченности. Гедер скрестил руки на груди.

– Что тебя беспокоит, принц Гедер? – спросил Басрахип, жестом предлагая пройти в комнату для приемов, где он только что беседовал с путешественником.

– Разное, – бросил Гедер. – Запасы зерна, которые мы захватываем в Саракале, не так велики, как мы надеялись. Терниган говорит, что осада Нуса может продлиться дольше, чем он ожидал. После генеральной аудиенции осталось полдесятка нерешенных дел, которые меня гложут. Все какое-то...

Гедер попытался жестом выразить разочарование и чувство потери, неподвластные словам. Все нахлынуло так неожиданно. Только что ты ощущал себя самым важным лицом в мире – и вдруг этому настал конец. Гедер толком не понимал, что случилось. Он лишь чувствовал, что до появления Дарра Синламы дела шли чудесно, а затем вдруг все обратилось в прах. Ему не удавалось ни объяснить эту перемену, ни отмахнуться от нее.

Подойдя к балкону, он взглянул на раскинувшийся внизу огромный город. Город, которым он владеет – по крайней мере, пока. Ему, Гедеру, принадлежит сейчас и Кемниполь, и Антея, и в некотором смысле все на свете. Город простирался перед глазами, как карта самого себя: Разлом, роскошные особняки аристократов, лабиринт узких улочек в южной части. Даже солнце на самом верху синей небесной арки казалось частью Гедеровых владений. В воздухе пахло дымом тысячи кузниц, пекарен и очагов. Далеко внизу, на земле, копошились мелкие фигурки, отсюда похожие на муравьиные. Утешения это не несло.

Сзади раздались шаги Басрахипа. Как мальчишка, трогающий языком больной зуб, Гедер вновь припомнил удовольствие и интерес на лице жреца, когда Дарр Синлама обратился с прошением.

– Я тут подумал, – сказал Гедер. – Нам надо перенести твой храм. Верхние этажи Кингшпиля ни для чего важного не используются, а там есть красивый круглый зал с ярусами, подходящий для проповедей. Там кажется, будто ты птица. А если опять случится что-нибудь вроде затеи Доусона Каллиама, ты там будешь в безопасности. Кингшпиль неуязвим.

Басрахип ответил долгим молчанием. Краем глаза Гедер едва уловил кивок. Преследующий Гедера отголосок разочарования и стыда мог быть эхом разговора с отцом. Или чего-нибудь другого.

– Встреча с путешественником, стало быть, прошла хорошо? – спросил он.

– Я попросил его передать нам сведения о местах, где кости мира могут лежать близко к коже, – ответил Басрахип. – Он согласился. Сам он возглавит одну группу, но будут и другие – их пошлют туда, куда он считает целесообразным. Если ты позволишь, принц Гедер.

– Конечно позволю. С чего бы я решил не позволить? Вот тебе мое позволение. Бери.

Позади южной городской стены земля переходила в низкую равнину – с башни Гедеру казалось, будто Кемниполь стоит на краю мира. Где-то внизу порхала стая голубей. Во вздохе Басрахипа отозвался груз прожитых лет.

– Что тебя беспокоит, принц Гедер?

– Ничего.

– Это неправда, мой друг, – мягко отозвался жрец. – Попробуй еще раз.

Гедер скрестил руки на груди. Глазами он непроизвольно отыскал внизу мелкую цветную точку – гостиницу «Желтая стена». Интересно, выступают ли там по-прежнему Кэри со Смитом и остальные актеры, которые дали убежище ему и Астеру? Нет ли у них вестей от Китрин?..

Он заговорил, прервался и начал снова.

– Этот дартин Синлама собирается путешествовать по миру и искать всякие чудеса, да? Идти по едва различимым следам истории, вылавливать слухи и подсказки, разгадывать разные тайны? Я когда-то этим занимался. Это я уехал из Антеи, отправился искать Синир Кушку и нашел твой горный храм. Это я вернул в мир тебя и богиню. А теперь...

– Ты опасаешься, что этому дартину достанется твоя слава? Твое место любимца богини?

Гедер покачал головой:

– Я могу убить Синламу за что угодно. Даже ни за что. Просто потому, что захочу. Однако при виде его я вспоминаю, что и сам прежде был таким же. И еще я прежде был сыном своего отца – кем больше не могу быть. И я был подопечным Доусона Каллиама, пока он не восстал против меня. И я был тем, кто привел тебя в большой мир и показал тебе все, что переменилось за время затворничества твоего народа. А сейчас я не имею к этим людям никакого отношения. Я не они.

– Ты хочешь ими быть? – спросил жрец. – Лорд принц, чего ты хочешь?

Вопрос повис в воздухе, словно перышко. Гедер попытался вообразить, как привязывает к седлу кожаную суму с книгами, берет горстку слуг и отправляется в позабытые закоулки мира. По правде говоря, путешествовать ему тогда не понравилось, да и перспектива ночевать в палатке и беспокоиться о том, скоро ли удастся добыть питьевой воды, выглядела более привлекательной в теории, нежели на практике. Гедер завидовал не тому, чем занимался Дарр Синлама, а тому, что дартин собой символизировал. На миг Гедеру привиделось прошлое лето, когда он прятался в подземелье под разрушенным зданием и проводил во тьме дни и ночи с Астером и Китрин бель-Саркур. Он вновь услышал ее смех и легкую горечь в голосе, оттенявшую все ее слова.

– Я хочу что-нибудь значить, – выговорил Гедер.

– А! – кивнул Басрахип, будто что-то понял.

Вероятно, было в мире что-нибудь и более достойное ненависти Гедера, чем древние прецеденты к законам о пастбищных правах. Например, больно жалящие насекомые. Или то, как исходят водой кишки, когда поешь несвежего мяса. Это – хуже, пусть и ненамного.

– Изволите ли видеть, милорд, – объяснял ученый муж, – ответ на ваш вопрос зиждется на том, близко ли родственны животные, выпасаемые упомянутыми лицами. Если, к примеру, овцы имеют предком одного и того же барана не более трех поколений назад, то по имперским стандартам они принадлежат к единому совокупному стаду. В этом случае...

– Применимы минеанские прецеденты, и этот Себинин не задолжал сопернику ни единой монеты.

– Именно, – подтвердил ученый муж. – Однако если баран другой...

– Себинин должен отдать десятую долю овец за каждый день, когда он без позволения выгонял свое стадо на пастбище.

– В точности так. Позвольте, милорд, выразить восхищение тем, как быстро вы постигаете тонкости таких материй.

Гедер кивнул и подался вперед, упираясь локтями в стол, как мальчишка перед учителем. Речь шла об одной из тяжб, отложенных после генеральной аудиенции, и теперь дело если и не решилось окончательно, то хотя бы сдвинулось с мертвой точки. Надо будет послать гонца к обоим просителям, пусть выясняют родословную овец. Гедер прежде и вообразить бы не смог, что роль правителя империи подчас сводится к таким мелочам, однако теперь он понимал, почему генеральная аудиенция проводится лишь раз в год и обычно заканчивается прежде, чем последний проситель дождется очереди предстать перед троном. Реши Гедер прервать аудиенцию на час-другой раньше – сейчас не пришлось бы здесь сидеть. И Дарр Синлама со спутниками не готовился бы к путешествию.

Вокруг него теснились стеллажи небольшой библиотеки – самой неинтересной из всех виденных им библиотек. Бесчисленные своды и кодексы, отражающие всю имперскую историю, восходящие к самому основанию Антеи и даже к более ранним временам, – и ни единого занимательного документа. То ли презрение Басрахипа к написанному слову все-таки начинало укореняться в Гедере, то ли юриспруденция и вправду самая скучная отрасль человеческого знания.

– Ну что ж, – вяло вздохнул Гедер и нехотя заглянул в список. – Давайте дальше. Чем в юридическом смысле отличается весенний урожай листового салата от осеннего?

Ученый муж вскинул брови, и сердце Гедера заныло.

– Какой восхитительный вопрос, милорд!

Вот уж нет, подумал Гедер. Никакой он не восхитительный.

– Милорд регент! – долетел до него знакомый голос.

Канл Даскеллин неловко топтался у порога, не зная, то ли войти, то ли исчезнуть.

Гедер вскочил.

– Лорд Даскеллин! Входите, пожалуйста! – воскликнул он и повернулся к ученому мужу. – Боюсь, остальное придется отложить на потом. Война и все такое. Я пошлю за вами, когда появится время.

Знаток кодексов, кланяясь на ходу, удалился. Гедер подвел Даскеллина к креслу и запоздало осознал, что всю дорогу теребил его рукав, как щенок теребит ухо старого пса. Вельможа, садясь, улыбнулся, однако взгляд казался отсутствующим, словно Даскеллин безмолвно спорил сам с собой и никак не мог прийти к приемлемому выводу. Седина на его висках резко контрастировала с темной кожей, отчего он казался старше своих лет.

– Я... говорил с мэтром Басрахипом, – выдавил наконец Даскеллин.

– Так, – кивнул Гедер. – Сказал ли он вам, что я решил перенести его храм в Кингшпиль? Наверху башни столько неиспользуемых этажей, а прежний храм стоит поврежденным с прошлого лета... как и все прочее. А так храм будет хотя бы защищен.

– Мэтр Басрахип об этом сказал, да, – подтвердил Даскеллин, рассеянно постукивая пальцами по корешку книги о налоговых прецедентах. – Впрочем, предметом беседы был не храм. А лорд-маршал.

– Терниган?

– Не Терниган. Не личность. А скорее роль верховного маршала в общем смысле. Как продолжение власти престола.

Гедер склонил голову. Даскеллин облизнул губы, не сводя взгляда с дальней стены.

– Король, а в вашем случае лицо в королевской роли, не предводительствует войском в бою, – начал вельможа. – Его дело – сплачивать подданных, объединять аристократов и являть свою волю через них. Через нас.

– Конечно, – подтвердил Гедер.

– Однако, – Даскеллин подался вперед, – мэтр обратил мое внимание на нынешние обстоятельства. На Нус, в частности. Полагаю, вы читали донесения Тернигана?

– Разумеется.

– Мэтр Басрахип предположил, что если вы присоединитесь к верховному маршалу на поле боя, то ваше физическое присутствие сплотит войска и посодействует более скорому окончанию осады. А чем раньше падет Нус, тем больше у нас шансов получить продовольствие и иные припасы, которые... Ну, нам ведь нужно как-то прожить следующую зиму?

Сердце Гедера вдруг забилось сильнее.

– Вы хотите сказать, что я должен отправиться на войну? В Нус?

Даскеллин мрачно покачал головой:

– Поначалу я так не думал. Однако мэтр все повторял свои доводы, и к четвертому или пятому разу мне показалось, что в них есть здравое зерно. Для нас важно, чтобы в Саракале все удалось. Терниган прекрасный стратег, однако... он не из тех, кто умеет вдохновлять окружающих. Он не герой.

– Герой? – эхом отозвался Гедер, чувствуя, как зреет улыбка – не на лице еще, а где-то внутри, как готовый раскрыться бутон.

«Спасибо, Басрахип, – подумал он. – Этого-то мне и не хватало».

Клара

Немилость двора и исчезновение аристократа из придворной жизни не диковина. Ни один придворный сезон не обходится без скандала. При дворе таком многолюдном и таком сложно устроенном, как двор Рассеченного Престола, чуть ли не каждый день кого-нибудь уличают в супружеской неверности. У кого-нибудь слабеет здоровье. Кто-нибудь наносит другому смертельную обиду. Если даже ничего такого не происходит, кого-нибудь да угораздит надеть уродливый плащ, а то и перестараться с нарумяниванием щек – или, наоборот, недостараться. Потеря доброго имени, как и что угодно иное, имела свой распорядок и предсказуемые шаги. Если же падение оказывалось не фатальным, то свой распорядок имело и возвращение ко двору.

Союзники объявляли о себе приглашениями. Самые верные порой звали несчастного изгоя, нуждающегося в спасении, к ужину или устраивали обед в его честь, но такая смелость граничила с безрассудством. Более осторожные предлагали недавней жертве посидеть вместе за шитьем или попить чаю в непринужденной обстановке, когда все сидят где хотят. Даже улыбку или кивок на улице могли заметить посторонние и разнести слух.

Клара знала, что от ее унижения так просто не избавишься. Ее муж – которого, как знал весь двор, она любила глубоко и искренне – поднял мятеж против лорда-регента и поплатился жизнью. Попытка цареубийства – слишком темное пятно, избавиться от него не так-то просто, однако Клару поддерживали Джорей и Викариан. И даже, пусть и нехотя, Элисия. Все они постарались отмежеваться от трагедии, и Гедер Паллиако даже оставил Джорея при дворе. От этого положение Клары стало совсем уж неопределенным. Прецедентов история не знала, и даже самый тонкий знаток этикета вряд ли сумел бы сказать, как с Кларой теперь следует обходиться.

При дворе считалось, что посылать слуг на постоялый двор, где жила Клара, было бы слишком вызывающе. И когда скрипучие шестеренки общественного мнения мало-помалу пришли в ход, записки для нее стали носить в дом лорда Скестинина. Не приглашения – те были бы почти равносильны открытому заявлению о дружбе, – но упоминания о небольших приемах. По большей части их слали Сабиге с намеком, что позволительно привести с собой гостью. Однако некоторые записки адресовались напрямую Кларе.

Сады леди Тиллиакин с художественной непринужденностью раскинулись вокруг фамильного особняка. Неопытному глазу заросли плюща и шиповника, вьющиеся по краям мощеных дорожек, показались бы дикорастущими, однако их неухоженность была тщательно выверенной. Ярко-зеленые стелющиеся побеги никогда не разрастались сверх меры. Все цветочные бутоны якобы совершенно случайно красовались в таких местах, где лепестки были видны в самом выгодном освещении. Зябликов и бабочек, порхающих среди растений, привлекало в сад нечто менее заметное, чем грубые приманки из зерен и подслащенной воды. Стиль называли халлскарским, хотя Клара подозревала, что настоящие сады Халлскара не так богаты растительностью и в них больше горьких трав, любимых хаавирками.

Служанка, юная циннийка с волосами цвета солнечных лучей и глазами цвета льда, проводила Клару к садовым столикам, не заводя в дом. Другие дамы уже сидели по местам, и за время меньшее, чем полдесятка вдохов, Клара успела оценить ситуацию.

Леди Энга Тиллиакин, сидевшая во главе стола, поднялась и расцеловала Клару в обе щеки, что вкупе с приглашением рисовало ее как союзницу Клары. Мериан Каотт, вторая дочь барона Даникка, лучилась весельем и удовольствием – с таким же мятежным настроем дочь Клары в ранней юности сиживала на рискованных садовых приемах. Леди Никайла Эссиан при виде Клары с озабоченным возгласом вскочила, изображая взглядом правдоподобнейшее сочувствие. Эта пришла злорадствовать.

– Не вставайте из-за меня, – улыбнулась Клара. – Я ненадолго. Такие развлечения не для моих лет.

– Вы же выпьете чаю? – спросила леди Тиллиакин. – Я недавно обнаружила восхитительную чайную смесь, ее привозят из Вольноградья. Забыла имя торговца.

– Не тимзин, надеюсь? – спросила Эссиан.

– Нет, конечно. Ясурутка.

– Нуфуз? – подсказала Клара, и Тиллиакин всплеснула руками.

– Да, она самая.

– Если это ее чай, я не откажусь, – кивнула Клара, присаживаясь к небольшому каменному столику.

Рядом прожужжала оса, золотистая с зеленью, похожая на драгоценный камень в солнечном свете.

– Давно ее не видела.

– Конечно, еще бы, – вставила Эссиан, касаясь запястья Клары.

Чаепитие обещало быть долгим и малоприятным.

Разумеется, без него было не обойтись. Более того, такого отношения Клара и ожидала. Из-за Доусона все вокруг нее стало ненадежным. Роль при дворе, которую Клара играла всю жизнь, сделалась слишком шаткой, и теперь те, кто не прочь водить с ней знакомство, будут наблюдать за ней и испытывать ее на прочность, пытаясь понять, как к ней теперь относиться. Выказывает ли она сожаление? Если да, то из-за смерти мужа или из-за его поступков? Говорит ли резкости или лучится добротой? Та Клара Каллиам, которую они некогда знали, теперь мертва, вместо нее вдруг появилась эта новая женщина с Клариным лицом и именем. Если ей когда-либо суждено вернуться в придворную жизнь, они прежде должны узнать, что она за человек.

Да и ей самой это не помешает.

Чай оказался приятным – с ароматом дымка, с насыщенным вкусом от добавленных розовых бутонов. Печенье чуть ли не полностью состояло из сливочного масла и меда, с самой малостью муки лишь для придания формы. Запах свежей земли от клумб, вскапываемых слугами леди Тиллиакин, пронизывал воздух, как благовоние. Под мягкими лучами весеннего солнца дамы мало-помалу ослабили застежки платьев у шеи. Клара слушала и говорила, изо всех сил изображая ту женщину, которой была всего лишь год назад. Разве что теперь она не курила: денег на табак не хватало, и она не могла себе позволить их выпрашивать.

– Ах, я ведь не рассказывала вам о новом назначении сына? – спросила Эссиан. – Подумать только! Первая его командная должность.

– Командная! – воскликнула Клара. – Он будет сражаться в Саракале?

Щеки Эссиан слегка порозовели – явно не от гордости, как поняла Клара. Интересно.

– Нет, это небольшой отряд. Отправляются в Лионею. Он сказал, пятьдесят человек.

Внутри Клары словно что-то шевельнулось, выставило уши и сощурило глаза. Почему он туда отправляется? Что за миссия? По приказу Паллиако или кого-нибудь другого? Кого? Клару тянуло немедленно устроить допрос – такой же, какому подверг ее Паллиако. Вместо этого она лишь сделала глоток чаю и кивнула.

– Это большая честь, – добавила Эссиан почти обиженно.

– Командовать – это так важно, – произнесла Каотт с едва заметной улыбкой. Откуда в молодых столько жестокости? – Жаль только, что его отправляют так далеко на юг, Саракал ведь на востоке. Вряд ли ваш сын доволен этим назначением.

– Не вижу причин для недовольства, – вмешалась Клара. – Если лорд-регент посылает его так далеко, это знак доверия. Не правда ли?

– Да, доверие, – тут же уцепилась за подсказку Эссиан. – Лорд-регент ему доверяет.

– Посылает в самую Лионею, – договорила Клара. – Судя по всему, это серьезное дело. Вряд ли лорд-регент в военное время стал бы разбрасываться людьми – наверняка речь идет о важном поручении.

Эссиан глотнула чаю и ничего не ответила. То ли должность совсем уж незначительная, то ли она ничего больше не знает. Кларе не терпелось вытянуть подробности, однако она понимала, что лучше ждать и, главное, не задавать вопросов. Казаться такой, какой ее считают. Клара чуть не застонала от бессилия.

– Что ж, – сменила она тему, – раз я сейчас не совсем в центре событий, расскажите мне об открытии сезона. Какие были платья? Надевала ли Ана Пиреллин свои знаменитые меха?

– Ту шкуру со звериной головой? – засмеялась юная Каотт. – Надевала. И не только ее. Вы не поверите!

Клара позволила разговору уйти в безопасное русло. День короток, и, если задержаться до сумерек, при дворе это воспримут совсем по-иному. Небольшими шагами сейчас продвинешься к цели скорее, чем гигантским прыжком.

Поговорили о решении Гедера Паллиако проинспектировать войско в Саракале, о возвышении Фаллона Броота, об эпохальных спорах насчет того, пора ли менять кресла в «Медвежьем братстве». Клара слушала и сама говорила меньше, чем в прежние времена. Она чувствовала в себе сразу две личности. Одна – страдающая, опозоренная и выброшенная из жизни, другая – жадно впитывающая обрывки сведений, которые могут пригодиться. Когда пришло время расстаться, Каотт и Эссиан ушли вместе, однако Клару леди Тиллиакин увлекла в небольшую нишу. Пускать ее в дом – даже в гостиную – по-прежнему избегали, однако желание побеседовать наедине Клару заинтересовало. Хозяйка дома на миг отлучилась, и Клара присела на деревянную скамью. Рука потянулась к трубке, и Клара не сразу вспомнила, что курить она перестала.

– Клара, – начала леди Тиллиакин, появившись со свертком желтовато-кремовой ткани в руках. – Я хотела спросить, не пригодится ли тебе такое платье. Оно в прекрасном состоянии, просто уже не подходит к моей фигуре.

Она развернула платье – шелк заструился между ладоней, как поток воды. Клара похолодела. Нет, платье – прелестная вещица, отличный крой, крепкие швы, замысловатые кружева. Вздрогнуть ее заставило не платье, а предложение леди Тиллиакин и сам факт – ибо теперь это уже свершившийся факт, – что баронесса Остерлингских Урочищ ныне принадлежит к разряду женщин, которым предлагают ношеные платья. Клара пожалела, что не попросила табака. Если уж она дожила до милостыни, то незачем останавливаться перед такой мелочью. Она выдавила улыбку.

– Какая прелесть, Энга, – произнесла она, пропуская шелк между пальцами. – Я точно знаю, для чего оно мне пригодится.

– Что вы, госпожа, я не могу! – отнекивалась Алия Кутунин, с которой Клара месяцем раньше познакомилась на Арестантском мосту, куда ходила раздавать хлеб.

Алия прожила почти на десять лет меньше Клары, но из-за тягостной жизни выглядела почти ей ровесницей, так что их можно было принять за сестер.

– У вас ведь дочь выходит замуж, – настаивала Клара. – Размер почти подходит. Даже если она не захочет наряжаться на церемонию...

– Нет, я не о том. Платье такое дорогое!

– Если вы не возьмете, утром оно будет у старьевщика.

– Нет!

– Клянусь, – отрезала Клара, и искренность ее тона не оставила Алии выбора.

Женщина аккуратно, с благоговением сложила платье и спрятала его в сумку.

Собеседницы стояли на площадке у Арестантского моста, самого южного из мостов через Разлом, и смотрели на запад, где собирались огромные облака – высокие, белые в верхней части и аспидно-серые снизу. Грозы поздней весны иногда заливали Кемниполь дождем, но часто их уносило в сторону, и тогда тучи стояли у горизонта, как робкий юноша на первом балу. Перегнувшись через перила Арестантского моста, какой-то мужчина из первокровных пытался докричаться до одной из узниц. Клара издалека разглядела, что женщина сидит с отсутствующим видом, просунув ноги и руки сквозь прутья висящей над пропастью клетки. Мужчина обрушил на нее тираду о том, что она плохая мать и не заботится о детях, и плюнул ей на голову.

– Трогательная любовь, да? – иронически произнесла Алия, проследив взгляд Клары. – Почти весь день у них так.

– А как ваш Михал? – спросила Клара.

– Вернется через три дня, если магистрат не будет валяться мертвецки пьяным, – ответила Алия.

Михала, ее сына, застали за кражей монет у торговца, он уже две недели висел над пропастью. Сидеть в клетке ему было не впервой, и магистрат отпускал шуточки насчет того, что в следующий раз его повесят уже без клетки. Алия делала вид, что принимает угрозы не очень-то всерьез, однако Клара видела засевший в глазах женщины страх.

Битвы предыдущего года оставили город израненным. Звон клинков на улицах, пожары в самых богатых кварталах – такое не проходит бесследно. Лишь в садах и особняках северной части города Клара могла поверить, что прошлое минуло и раны можно излечить. Если же пройти южнее и западнее и добраться до Арестантского моста, недуг невозможно не заметить. Не только из-за большего числа нищих, и не только из-за того, что лавки торговцев стоят пустыми и заброшенными.

Война Паллиако с Астерилхолдом оторвала крепких, здоровых мужчин от земледелия, поднятая против лорда-регента смута отвлекла аристократов от дел в поместьях. Теперь же войска сражались в Саракале, и для весеннего сева, срок которого уже подходил к концу, осталось гораздо меньше людей, чем требовалось. В пекарнях еще не иссяк хлеб, в мясных лавках – мясо, с телег на улицах торговали свеклой и морковью, однако все больше крепло чувство, что запасы тают. Все заметнее веяло отчаянием, и сильнее всего это ощущалось в самых мрачных местах города – на Арестантском мосту, в поселениях бродяг по краям Разлома, в новых тюрьмах Гедера Паллиако. В тех местах, которые еще недавно для Клары не существовали.

Слева от нее Винсен разговаривал с истощенным стариком и временами поглядывал на нее – словно убеждаясь, что Клара на месте, жива и здорова. Как охотничий пес, следящий за собратьями по стае.

– А что случилось с Олдугом? – спросила она, нащупывая в кармане курительную трубку.

– Выпустили раньше срока, – с горечью отозвалась Алия. – Нечестно ведь. Мой сын сидит полный срок из-за нескольких монет. А Олдуг пять лет, пока не поймали, гонял свой корабль из Халлскара и обратно. Денег нажил, небось, в сотню раз больше Михала.

– Странно, да? А что с ним стало после?

– Исчез. Скорее всего, решил не испытывать судьбу и подался опять в море.

– Или, может, его отправили на войну.

– Или так.

Клара вытащила трубку и лишь теперь вспомнила, что табака у нее нет. Вернуть трубку в карман не удалось – Алия забрала ее и принялась набивать собственным табаком. Клара пыталась было возражать, но остановилась: просить – недостойно, но отказываться еще хуже.

Молодой человек из общества получает небольшой отряд и отправляется в Лионею. Контрабандисту смягчают приговор. В Кларе эти факты породили легкое, почти неуловимое беспокойство, однако она терпеливо дожидалась, пока оно оформится во что-нибудь более ясное – может быть, в подозрение. Алия раскурила от своей спички, выпустив клуб синеватого дыма, и вернула трубку Кларе. Табак оказался старым и почти безвкусным, но после нескольких дней без курения он показался Кларе фимиамом. Она выпустила аккуратное кольцо дыма и, не оставляя своей задумчивости, стала следить теперь, как оно вращается и тает.

– Если узнаете, что с ним стало, расскажите мне, – попросила Клара. – И если кого-нибудь еще выпустят досрочно, тоже.

– Поспрашиваю, коли хотите, – ответила Алия, прислоняясь к массивному береговому устою моста, сложенному из крепкого камня. – Может, еще что-нибудь нужно узнать?

Конечно нужно. Клара уже собрала столько сведений из разных мест: о рыцарях на поле боя – от старого привратника, перешедшего на службу в «Медвежье братство»; об отправляемом в армию зерне – из ссоры рассерженного пекаря и мельника, всегда поставлявшего ему муку; о передвижении войска – от десятка солдатских друзей, их любовниц и родственников. Сведения свободно летали по городу, требовалось лишь внимательное ухо. Однако так же, как питье соленой морской воды лишь усиливает жажду, каждый ответ на вопрос усиливал любопытство. Какие припасы взял с собой в Лионею сын Никайлы Эссиан? Много ли отрядов направлено в странные места мира и кто их возглавляет? Чьи еще сыновья в них состоят, сколько с ними коней и продовольствия? До всего хочется дознаться, но на это потребуется много дней и даже недель – и, возможно, все окончится ничем.

Клара улыбнулась Алии и вновь затянулась дымом из трубки. Нужно ли ей что-нибудь узнать? Да, узнать нужно все.

– Нет, милая, – сказала она. – Это всего лишь любопытство стареющей дамы.

– Не такой уж старой вот для этого. – Алия метнула масленый взгляд в Винсена Коу.

Клару кольнуло стыдом, но она тут же рассмеялась. Винсен, по-прежнему стоя на другом краю площадки, вновь глянул через плечо на женщин, проверяя свою стаю.

– Красивый, – только и ответила Клара.

У моста пробыли почти час: Клара подходила посплетничать к разным людям, с которыми познакомилась за последние месяцы, Винсен следовал за ней тенью. Наконец, когда солнце начало клониться к западной городской стене, Винсен взял ее под руку и повел домой, на постоялый двор.

– Вот что я хочу сказать, – заговорил он, как только они вошли в сумрачный проулок. – В городе оставаться рискованно, я начинаю беспокоиться. Собираюсь поговорить с моим дядей – насчет того, чтобы нам уехать к нему на лето.

– Как мило, – ответила Клара. – Нет.

– Боюсь, здесь будет нехорошо. Не сейчас, позже.

– Тем более мне надо остаться.

– Надежнее было бы...

– Мои письма с фермы вашего дядюшки, разумеется, будут необычайно содержательны: вдруг там народится невиданное количество поросят. Никуда я не поеду – если уж писать письма, то отсюда.

– Тогда, может, лучше не писать, – произнес Винсен так мягко, что Клара чуть не рассмеялась.

– Буду писать, конечно. У меня ничего больше нет.

– У вас есть я.

На этот раз Клара не удержалась от смеха, и мгновенная тень боли на лице Винсена одновременно и ужаснула ее, и позабавила. Клара, потянувшись вверх, поцеловала его в угол губ. Внезапно ощутив вкус пота с его кожи, она задалась вопросом, не переступила ли она некую необсуждаемую границу. А если переступила, то чья была граница, ее или Винсена? Взгляд его светло-карих глаз устремился к ней, щеки залил румянец. Клара даже не поняла, что они остановились, и осознала это лишь при виде случайного прохожего.

– Мое дело здесь, – произнесла Клара. – И я надеюсь, что вы останетесь со мной.

– Чтобы отомстить за вашего мужа, – договорил Винсен, и Клара услышала в его словах целый узел сложных чувств.

Она покачала головой и прижала пальцы к губам егеря.

– Чтобы спасти свою страну, – сказала она и через миг добавила: – Предав ее.

Маркус

Путешествие из самой гущи лионейских тропических лесов к скалам и утесам северного побережья теперь, когда оно подходило к концу, казалось почти сном. В памяти Маркуса всплывали лишь обрывки – то чудовищная усталость, то докучная рана на ноге, которая вдруг вскрылась и из нее высыпалось множество червей, то метания между необходимостью добывать еду и необходимостью поскорее добраться до конца джунглей, – и при этом ничего связного. Куда-то бредешь, где-то прячешься, мучишься от чьих-то укусов, голодаешь, пытаешься отыскать не слишком грязную воду... То утро, когда он, в полусгнившей одежде и с проступающими сквозь кожу ребрами, вышел из-под деревьев на мощеную дорогу, сейчас ему виделось так, будто он был лишь сторонним зрителем и все происходило не с ним.

Только на корабле, пересекающем море обратно с юга на север, сознание вернулось, и он начал понимать происходящее. За месяцы, проведенные в тропической глуши, Маркус успел исстрадаться от голода, лихорадки и хищных насекомых, питающихся человеческой кровью с незапамятных времен. Он сказал себе, что меч с его магическим ядом, скорее всего, здесь ни при чем. При такой изможденности он и без меча чувствовал бы себя немощным и дезориентированным. И все же, пока суденышко покачивалось на летних волнах, Маркус хранил оружие вместе с прочим багажом. На корабле меч ему не нужен, а чем меньше держишь его при себе сейчас, тем дольше сможешь носить потом.

Беспокоило его лишь то, что всякий раз по возвращении к своей койке он обнаруживал дохлых мух и жуков, усеявших пол вокруг его вещей. Не то чтобы он сомневался в словах Кита о природе меча, но подтверждение было слишком уж зримым.

Мастер Кит тоже похудел донельзя. Однако все дни пути они с Маркусом отъедались на моряцкой пище – свежая рыба, лимоны, соленая свинина, корабельные галеты, – так что щеки старого актера перестали быть слишком впалыми, а к Маркусу начали возвращаться силы. К концу путешествия, когда гладь Внутреннего моря запестрела островами и рифами, Маркус окреп почти до нормального состояния и мог бы потягаться силой с моряками. По крайней мере, со своими ровесниками.

Корт – город островной и древний. По преданию, именно здесь состоялась последняя битва, где усилиями Дракки Грозоврана погиб Морад, последний дракон-император. Широкий мелководный залив, защищенный массивной цепью из драконьего нефрита, назывался Первоводьем из-за того, что именно здесь человечество некогда впервые объявило море своим владением. Высокие, узкие дома на крутом склоне, поднимающемся от берега, по легенде были первыми постройками человечества – или, по крайней мере, стояли на месте тех первых. Город не поражал величиной. Карс в Нордкосте свободно поглотил бы полдесятка таких. Соревноваться с имперской красотой Кемниполя и богатством Столлборна Корт тоже не намеревался. Узкие улочки, скудная из-за постоянных войн и беспорядков в Пу’те и Кешете торговля, несговорчивый народ. Однако при всей суровости и непритязательности здешних цветов корни их уходили в самую глубь земли. Маркуса это даже тронуло бы, не будь на свете трех других мест, способных похвастаться тем же.

К порту корабль приблизился под вечер, когда летнее солнце окрасило облака пурпуром и золотом. В городах, связанных цепью, горели заметные издалека огни – и как путеводный знак для кораблей, и как предупреждение. В воздухе, отдающем морской солью и дымком, веяли едва заметные, по-домашнему знакомые запахи земли и камня. Маркус вдруг обнаружил, что стоит на носу корабля, не в силах отвести взгляд от города, погружающегося в сумерки. В окнах мелькали огоньки свеч – словно на горный склон слетелось множество светлячков.

– Кажется, я много недель не видел вас таким довольным, – сказал мастер Кит.

– Я дома, – ответил Маркус.

– Не знал, что вы жили в Корте.

– Никогда здесь не был. Но после всего, что мы с вами пережили, это возвращение домой.

Гостиница ютилась на краю такой миниатюрной городской площади, что лишь наличие узкой цистерны отличало ее от простого расширения дороги. Вокруг двери висели семь светильников, охристая стена на взгляд поглощала столько же света, сколько отражала. Хозяином оказался дружелюбный йеммут с желтыми бивнями. Пока Кит договаривался об условиях, Маркус стоял на улице, чтобы не мешать. Над головой висела голубовато-белая, как снег, луна. Стояло лето – зима для Маркуса пролетела без холода и снега, и это обстоятельство теперь вызывало странные чувства. Он никогда прежде не подумал бы, что медленный и размеренный ритм как-то на него влияет в повседневной жизни, однако сейчас, глядя на лунный диск, вдруг обнаружил, что скучает по холоду.

Ширины комнаты едва хватило на соломенный тюфяк, пол вместо тростника устилали опилки, однако Маркуса это не смущало – он с улыбкой растянулся на ложе. Мастер Кит плеснул в чашку воды из глиняного кувшина и, привалившись спиной к стене, сделал глоток.

– Я не спрашиваю, чем мы расплатимся за постой, – бросил Маркус, прикрывая глаза локтем. – Буду просто наслаждаться.

Мастер Кит усмехнулся:

– Я пообещал хозяину выступить перед постояльцами. Песни, рассказы. Ничего замысловатого – у меня ведь ни реквизита, ни труппы. Однако все же надеюсь расплатиться за гостиницу и покрыть расходы на плавание к материку.

– В Маларску?

Мастер Кит неодобрительно хмыкнул.

– Это дальше к югу, чем нужно. Рыбацкие деревушки на границе с Кешетом, думается мне, будут удобнее.

– Граница с Кешетом, – повторил Маркус. – Не знал, что там бывают границы.

– Подозреваю, этот термин здесь более расплывчат, чем в Нордкосте, – ухмыльнулся Кит. – Если спуститесь в общий зал, мне пригодится союзник среди зрителей. Смеяться в нужных местах, тихо одергивать крикунов.

– У меня в кои-то веки настоящая постель. Может, и вовсе вставать никогда не захочется. – Через миг Маркус убрал руку с глаз и сквозь прищур посмотрел на Кита. – Никакого выбора, да?

– Никакого выбора, – согласился тот.

После тесноты города общий зал гостиницы приятно удивлял. На скамьях вокруг широких деревянных столов разместилось бы два десятка человек, у очага, в котором сейчас виднелись лишь остывшие головешки, еще семеро. Мастер Кит уселся к пустому очагу со спокойной улыбкой, словно бывал здесь тысячу раз. Маркус, заняв место ближе к двери, восхищенно наблюдал за артистом, начавшим говорить. В комнате сидели шестнадцать человек – мужчины и женщины, в основном первокровные и тралгуты; в углу маячили два тимзина. Посетители, сперва недовольные вмешательством, через несколько мгновений притихли, а затем, подпав под магию Кита, один за другим повернулись к нему, облокотились о стол и принялись слушать.

Первую историю о Харисе Дубинноруком, который усмирил племена хаавирков и стал первым королем Халлскара, Маркус уже знал, однако Кит рассказывал ее смешнее, чем прочие до него, так что Маркус слушал с удовольствием и не столько подсказывал публике, в каких местах смеяться, сколько смеялся вместе со всеми. Крикунов среди зрителей не оказалось, и хозяин гостиницы, подмигнув, поставил перед Маркусом тарелку куриных ножек и кружку пива.

Маркус, впрочем, задавался вопросом, в какой степени мастерство Кита зависит от примеси в крови. Когда актер воздевал руки, показывая, как Харис Дубиннорукий идет на гору в Заннистуне с кружкой крови Астина Лоока в здоровой руке и с топором, привязанным к запястью изувеченной кисти, Маркус наполовину верил, что так все и происходило. Он знал, что впечатление схлынет сразу после того, как актер умолкнет, однако во время рассказа постоянно забывал, что это всего лишь легенда. А стало быть, тут не обходилось без власти пауков, живущих в крови Кита. Даже после представления Маркус надолго ушел в раздумья и не заметил, что уличная дверь отворилась, впуская четверых воинов в легких доспехах, и что с одним из них он знаком.

– Вот это да! Маркус Вестер собственной персоной!

Лицо ясурута, густо покрытое морщинами, походило на карту, которая из-за обилия подробностей совершенно нечитаема; даже бронзового цвета чешуйки местами проваливались в складки кожи. К затылку льнул клок белых волос, как не растопленный солнцем иней, между зловеще острыми зубами мелькал черный язык. На крупных руках и шее виднелись боевые шрамы, полученные за всю жизнь.

Маркус расплылся в улыбке.

– Меррисан Кок! – воскликнул он, вставая и обнимая капитана наемников. – Да ты никак постарел?

– Награда за непобедимость, – не замедлил с ответом Кок. – Что ни контракт – все никак не погибну. Это мои ребята. Террин, Саут. Вон тот – Давиан, мой помощник. Ты его уже видел в Орсене.

– Помню, – кивнул Маркус, обеими руками пожимая Давиану руку. – Рад снова увидеться.

– Для меня это честь, – откликнулся молодой человек.

С другого конца комнаты подошел мастер Кит, его глаза светились любопытством. Маркус повел в его сторону открытой ладонью.

– Это Китап рол-Кешмет. Мы путешествуем вместе.

– Работа? – спросил Кок.

– Мелкое дело, крупные ставки, – ответил Маркус.

– А плата?

– Ничтожная.

– Так и знал. – Кок хлопнул Маркуса по плечу. – Ты ужинаешь? Можно за твой стол?

– Если не мне за вас платить.

Все вместе они заняли добрую половину стола. Удивление хозяина, увидевшего двух своих актеров в таком тесном общении с бойцами, быстро улеглось после того, как Кок и его люди щедро расплатились за каменного окуня в черном соусе и хороший эль. Чуть ли не целый час Кок пересказывал Маркусу новости, накопившиеся с последней их встречи; Маркус в ответ поведал о некоторых своих делах, на ходу переиначивая события, чтобы избежать подробностей. Когда все было съедено и тарелки убраны, Кок склонился вперед и сцепил чешуйчатые пальцы.

– А теперь послушай меня, Маркус, дружище, – начал он таким тоном, что стало понятно: начался деловой разговор.

У Маркуса холодок прошел по коже.

– Зря я надеялся, что ты сюда забрел случайно.

– У меня в этом городе немало осведомителей, которым я плачу, и один шепнул мне, что Маркус Вестер сошел с корабля.

– Ты собирал обо мне сведения?

– Да. Судя по всему, тебя ищут. Предлагают деньги за вести о том, где ты и чем занят.

Мастер Кит тут же подобрался, взгляд его сделался острее. Два тимзина за дальним столом разразились смехом, который там никто не поддержал.

– Почитатели или враги?

– Суди сам, – ответил Кок. – Ярдем Хейн.

– Неужели? Подумать только. – Маркус лениво хрустнул костяшками пальцев. – Чем же сейчас так занят старина Ярдем, что принялся меня разыскивать?

Кок, сощурив глаза, окинул собеседника оценивающим взглядом, будто тот был для него неразрешимой загадкой.

– Уж не знаю, зачем ты ему нужен. Мы-то решили, что он тебя выслеживает в надежде поквитаться и спасти свою шкуру. Впрочем, сейчас прошел слух, будто у него контракт с банком в Суддапале.

– В Порте-Оливе, – вырвалось у Маркуса. – Банк в Порте-Оливе.

– Не тот. У Кароля Данниана в Суддапале военная школа, Ярдем его там отыскал и предложил цену за любые сведения о тебе. Сказал, что заплатит любому, и Кароль пустил весть. Адрес – банк Комме Медеана в Суддапале.

Маркус отхлебнул пива, пытаясь не выказать опасений. Он-то считал, что Ярдем в Порте-Оливе с Китрин. Сладкая фантазия... После вести о том, что Китрин оказалась в Кемниполе во время мятежа, он о ней больше не слышал. Если ей удалось спастись, то она наверняка вернулась в свой филиал в Биранкуре. Если же Ярдем сейчас по-прежнему служит тому же банку, только в Элассе, то возникает множество вопросов. По спине прошла дрожь. Если Китрин погибла в Кемниполе только потому, что Маркус не сумел ее защитить...

Он поставил кружку с пивом и ухмыльнулся.

– Вот тебе раз – Данниан подался в учителя. Стареем, друг, стареем...

– Вряд ли он это насовсем. Кое-кто из наших нашел чем заняться, когда Антея взбесилась. Пока война не кончится и не станет ясно, куда катится мир, не так-то просто понять, какая работа спокойнее.

«Пока война не кончится». Стало быть, весь срок Маркусовой отлучки в Антее по-прежнему пылала гражданская война. Пока он прорубался сквозь джунгли, Китрин каждый день жила на опасной территории, каждую ночь ее могли бросить в темницу или убить.

– Кемниполь до сих пор жгут, надо же, – понебрежнее бросил он.

По взгляду Кока он понял, что промахнулся.

– Ничего себе! Где ты пропадал? Я-то думал, что тратить монеты на поиски Маркуса Вестера – это шутка. А тебя и вправду носило где-то за пределами мира. Нет, в Кемниполе-то все утихло. Паллиако вторгся в Саракал.

У Кита на миг что-то проступило в лице – никто, кроме Маркуса, не заметил бы. Не удивление. Возможно, отчаяние.

– И как у него идут дела?

– Лучше, чем он заслуживает, – ответил Кок. – А ты пытаешься сменить тему разговора.

– Неужели?

Старый ясурут вздохнул и подался вперед. Когда Маркус встретился с ним впервые, тот мог похвастаться глянцево сияющими чешуйками и черными волосами, заплетенными в смазанную маслом косу. Теперь он сильно сдал. Тот же человек, только потрепанный временем и битвами, неспособный освободиться от привычек и правил жизни военного наемника.

– Старина, я могу получить три сотни биранкурским серебром за то, что напишу про тебя письмо, – сказал Кок. – И это притом, что моему отряду сейчас любая монета пригодится. Но если мне не надо этого делать – то могу не делать.

Бойцы Кока опустили глаза, всем видом изображая, что их здесь нет. Мастер Кит взглянул на дверь, словно она в любой миг могла распахнуться под натиском извне.

– Ты спрашиваешь, не хочу ли я дать цену побольше за твое молчание? – спросил Маркус.

– Если сочтешь нужным. Мы с тобой давние знакомцы, лишнего сверх нужной цены не возьму, я не жаден.

Маркус притворно зевнул и потянулся. Тело было напряженным, как струна, ум – холодным и четким.

– Спасибо за предложение, но на твоем месте я бы забрал все деньги, которые Ярдем согласится отдать. Кстати, если будешь ему писать, передай от меня весточку. Скажи, что, как только освобожусь, приеду повидаться.

Кок усмехнулся спокойно и безжалостно:

– Такое по-разному можно понять.

– Не выдумывай чего нет, – ответил Маркус. – Подозреваю, наш общий друг нашел мне работу или что-нибудь в этом роде. Ничего зловещего.

– За три сотни серебром?

– Может, ему отчаянно нужна моя помощь. Я все-таки отлично знаю свое дело.

– Которое состоит в чем именно?

– В чем обычно. Заниматься тем, чем надо. – Маркус встал. – Рад был повидаться, Кок.

– Уже идешь спать? Вечер только начинается.

– Не для меня. Кит, вы остаетесь сами по себе. Имейте в виду, этот стервец хитер, и если он вздумает вас поить, значит хочет попользоваться.

– Моим юношеским шармом? – вопросил мастер Кит, идеально выдержав паузу и вызвав хохот Кока и его бойцов.

Кок, поднявшись, вновь обнял Маркуса:

– Будь здоров, дружище. Времена нынче странные.

– Всегда такие были, – ответил Маркус и ушел к себе.

Постель, еще недавно такая манящая, теперь казалась бугристой и неудобной. Сон, которого настойчиво требовало тело, не желал приходить. Маркус лежал в темноте, закинув руки за голову и бездумно слушая дальний шум голосов, как плеск реки. Имя Ярдема вскрыло давнюю рану, про которую Маркус забыл думать, и теперь он обнаружил, что чувствует себя незащищенным, уязвленным и никак не исцеленным. Тянуло выяснить, почему Ярдем в Суддапале и с чего вдруг обещает награду за сведения о Маркусе. Хотелось удостовериться в благополучии Китрин и узнать, что стало с ней в Кемниполе, выжила ли она, и если да, то какой ценой. Страх сдавливал грудь, в памяти проносились разграбленные города и невинные жертвы войн, вместо которых воображение подставляло Китрин.

Несомненно, сегодня вернутся давние кошмары об Алис и Мелиан. О женщинах, которых он не смог защитить. Если Китрин пострадала или погибла, кое-кто поплатится за это жизнью. Сначала Ярдем, а потом тот, кто это сделал. Маркус по опыту знал, что месть ничего не искупит и что он все равно будет мстить.

По-прежнему лежа без сна, он услышал, как открылась дверь и вошел Кит. На посиделках на него явно опрокинули кружку, и теперь от него пахло пивом.

Старый актер присел на край постели и принялся расстегивать пряжки на башмаках.

– В прошлом году Астерилхолд и Антея, – проговорил Маркус. – Теперь Саракал.

– Похоже на то, – ответил Кит.

Один башмак свалился на пол.

– Насчет вашей паучьей богини, которая пожирает мир. Все уже началось, да?

Второй башмак стукнул по половице, и Кит прислонился спиной к стене. Свет, едва просачивающийся в щель под дверью, на миг дрогнул.

– Думаю, началось все давно. Скорее всего, очень-очень давно. Однако вы правы – это и есть то, чего я опасался. И даже хуже. – Мастер Кит помолчал и добавил: – Я слышал, через пять дней в Суддапал отправляется корабль.

– Суддапал дальше от горного храма, чем Маларска.

– Да. Но если ваши неоконченные дела с Ярдемом Хейном...

– Потом, – ответил Маркус. – Нам надо убить богиню и спасти мир. Давайте не усложнять.

Гедер

– Вы крайне добры, милорд регент, – склонил голову Терниган. – Ваш визит – неожиданная честь для меня.

Гедер улыбнулся и поерзал на стуле, вытягивая ноги под походным столом. Шатер из толстой кожи, натянутой на железные рамы, по прочности мало уступал обычному зданию, только при этом был еще и переносным – если иметь достаточно слуг. У стены виднелась кровать лорда Тернигана с настоящим тюфяком и шерстяными одеялами. В середине комнаты стояла незажженная жаровня с приготовленным трутом и щепками на случай, если верховный маршал захочет согреться. В графине из граненого хрусталя искрилось вино. Гедер задумался, всегда ли здесь так, или его надеются впечатлить.

– Я счел важным повидать воинов на поле битвы, – произнес он. – Поднять боевой дух. Показать им, что империя их поддерживает.

– Да, – подтвердил Терниган. – Бойцы очень воодушевились, когда услышали о вашем приезде. Надеюсь, путешествие было приятным?

– Гораздо приятнее, чем в тот раз, когда мы вместе участвовали в войне, – ответил Гедер, и лорд Терниган рассмеялся.

В своей первой и единственной кампании Гедер состоял под началом Алана Клинна, а тот подчинялся лорду-маршалу Тернигану. Тогда Гедер ехал от Кемниполя до Ванайев на усталом коне, сопровождаемый единственным слугой. Теперь он путешествовал в колесном доме шириной почти во всю дорогу, спал когда вздумается и ел когда пожелает.

Он повел бровями и взглянул на графин. Терниган поднялся и налил ему вина. Снаружи замерла в ожидании антейская армия в палатках попроще. Воздух, пахнущий дымом костров, напоминал Гедеру о другой ночи, другом городе, другом огне.

Вино оказалось приличным, лишь чуть кисловатым. Увлекаться нельзя, желудок закапризничает, но один стакан не помешает.

– Какова обстановка? – спросил Гедер, и Терниган, вновь усевшись, развел руками, как торговец за прилавком.

– Мы знали, что дело сведется к осаде. Железным городом Нус называют не без причины. Однако мы отрезали все подходы по суше, а Скестинин сделал все, чтобы исключить подкрепление с моря. В Нус не поступает никакое продовольствие, а воду осажденные берут лишь из колодцев внутри города, и она по большей части солона.

– Тогда отчего они не спешат сдаться? Если у них нет годной воды, они не могут победить, уж это-то они должны знать.

– Годной воды нет, но они и не умирают от жажды. А у нас, – Терниган вздохнул, – не так уж велики запасы продовольствия. Фермеры, отступая, сожгли урожай и засыпали колодцы. И ушли в поля. Когда мы высылаем отряды фуражиров, на них нападают местные. Еду купить не у кого, а если и найдешь, то велик риск, что она отравлена. Потребуются время и силы, а здешние семейные общины рассчитывают, что времени и сил у нас не будет. Мы возьмем Нус, милорд. Не сомневайтесь, город не выстоит. А когда он падет, мы выдвинем такие условия заключения мира, какие только пожелаем.

– Мне не нужен Нус, – заявил Гедер. – Мне нужен Саракал. Нус, Инентайи и все гарнизоны и фермы между ними. Приехать сюда ради неполной победы – для меня бессмысленно.

Лицо Тернигана напряглось, он прижал пальцы к подбородку. Помолчав, заговорил осторожно.

– Существуют обстоятельства, милорд, над которыми мы не властны. Я тоже хотел бы покорить город сегодня же, однако у врага сильная позиция. Даже ради самых благородных целей порой приходится идти на компромисс.

– Как долго? – спросил Гедер.

– Как долго что именно?

– Как долго ждать падения Нуса?

– К зиме он будет нашим, – без колебаний заявил Терниган.

Гедер не ответил, повисла тишина. За минуту в лице Тернигана успели мелькнуть неловкость, стыд, гнев и нечто вроде обиженного замешательства. Гедер, сам того не заметив, улыбнулся.

– Утром вы покажете городские укрепления мне и мэтру Басрахипу, – распорядился он.

– Как пожелаете, милорд регент.

– Рад с вами повидаться вновь, – произнес Гедер, вставая. – Кажется, я правильно сделал, что приехал.

С трех сторон Нус окружали серые стены без единого зазора. Железные ворота, давшие название городу, имели высоту в десять человеческих ростов, камень укрепляли мощные железные полосы, так что город казался единым исполинским механизмом, который спроектирован колоссальным нечеловеческим умом. Что на деле могло быть и правдой. К морю здесь вела драконья дорога, помнившая времена еще до падения драконов. Не исключено, что и город здесь появился раньше, чем началась история человечества.

Впрочем, как указал Басрахип, не раньше, чем появилась богиня.

Ехали отрядом в двадцать человек. Гедер, из-за утренней прохлады надевший черный кожаный плащ, сбросил его, как только пригрело солнце. Терниган щеголял сверкающей стальной кольчугой, Басрахип и еще двое жрецов были облачены в неизменные бурые одеяния. Гедера сопровождал страж из личной охраны. Неизвестно, прятались ли в подлеске убийцы, – на отряд никто не нападал. На всем пути вокруг города Терниган объяснял, с какими трудностями столкнется наступление. Из-за длинных стенных выступов, нависающих над водой, любой, кто нападет с моря, подставится под арбалетные стрелы задолго до подхода к берегу. Вот здесь на стенах сделаны желоба, по которым будут сыпать камни и лить горящее масло. Вон там ландшафт не даст использовать осадные лестницы. В одном месте можно сделать подкоп и обрушить вражеские укрепления, и Терниган даже уже начал работу, но на это требуется время – недели, а то и месяцы. Дамбу осмотреть сейчас невозможно, но Терниган захватил с собой карты и схемы, над которыми можно провести все время, не занятое беседами о проблемах и затруднениях.

Час проходил за часом, и интонации Тернигана, поначалу оправдывающиеся, становились все более уверенными по мере того, как Гедер понимал масштаб трудностей. Гедер когда-то участвовал в захвате вольного города Ванайи и даже недолго им правил, и теперь он отдавал себе отчет, насколько тот опыт сбил его с толку. При мысли о захвате города ему рисовались Ванайи. Нус не Ванайи, а один из величайших городов человечества.

Ближе к полудню, когда отряд возвратился в главный лагерь, антейское войско уже не казалось Гедеру безбрежным, словно океан. Люди, кони, осадные орудия – все осталось таким же, как несколько часов назад, только сейчас оно не внушало уверенности.

– Теперь вы понимаете мое положение, – заключил Терниган, спешиваясь.

У Гедера болели бедра и спина, внутри зрело замешательство – тягостное, как первые предвестия болезни. Передавая поводья конюху, он кивнул Тернигану без единого слова.

Рядом с шатром Тернигана, похожим на дом, Гедеров шатер напоминал передвижной дворец. Все те же растянутые на рамах кожаные стены, только разгораживающие полдесятка разных комнат, – здесь размещались, в числе прочего, личное отхожее место и даже медная ванна, которую везли из самого Кемниполя на случай, если лорд-регент пожелает смыть с себя дорожную пыль. По полу были разбросаны розмарин и сирень, при каждом шаге выплескивающие в воздух порцию аромата. На столе ждала тарелка с яблоками и хлебными лепешками. Гедер, совершенно безутешный, впился зубами в яблочную мякоть. Терниган прав, будь он проклят. В Нусе придется либо устраивать голод, либо вести подкоп под стены. На это уйдет не один месяц. Больше, чем Гедер может себе позволить. Эта война – его собственная, и он уже умудрился ее проиграть. Уши заранее горели от придворных сплетен и шуточек, передаваемых шепотом за его спиной. Он представлял себе выражение храброй верности на лице бодрящегося Астера. Знал, что увидит жалость в глазах Китрин бель-Саркур, если ему посчастливится в них заглянуть еще хоть раз.

К приходу Басрахипа он успел вогнать себя в гнетущее отчаяние пополам с жалостью к себе. Жрец с вопросительным выражением на лице остановился по другую сторону стола.

– Что? – буркнул Гедер.

– Тебя, кажется, что-то тревожит, принц Гедер.

– Еще бы не тревожило. Ты ведь видел все не хуже меня. Стены...

– Я видел стены, – кивнул Басрахип.

– Мы ведь не сможем их разбить.

Басрахип сочно хмыкнул и сощурил глаза, словно в глубокой задумчивости. Повернувшись, он подступил к кожаной стене и ударил – раздался звук, как от огромного барабана.

– Что ты делаешь? – требовательно спросил Гедер.

– Пытаюсь понять, зачем тебе биться в стену.

К горлу Гедера подкатила ярость, готовая прорваться, как поток воды через дамбу.

– Ты надо мной смеешься?

– Стена – всего лишь вещь, принц Гедер. Ворота – тоже всего лишь вещь. Колодец, амбар, корабль – вещи. Незачем побеждать вещи. Побеждать надо людей. Мы видим красивые и сильные вещи и думаем, что за ними стоят красивые и сильные люди. Но они тимзины и марионетки тимзинов. Они рабы погибших хозяев. В этом городе нет ничего, что может нас остановить.

– Будь они хоть игрушками из веток и древесной смолы, нам до них все равно не добраться, – ответил Гедер, уже чувствуя, как мрак и ярость понемногу отступают. Теряют хватку.

Басрахип уселся у стола. Яблоко в его пальцах казалось совсем крошечным. Когда он его надкусил, белизна мякоти смутно представилась Гедеру почти непристойной.

– Верь в богиню, – изрек Басрахип. – Ты сдержал свое обещание перед ней. Она останется тебе верна. Если захочешь, чтобы эти стены перед тобой склонились, – они склонятся.

– Как?

Басрахип улыбнулся:

– Поговори с противником.

– Ты имеешь в виду переговоры?

– Именно. Давай послушаем голос врага.

Подготовка заняла почти три дня. На четвертый наконец открылась калитка в воротах, и из города вышла группа с флагами для переговоров. Предводитель был немолод, его чешуйки уже посерели и пошли трещинами, однако он держался с такой гордостью и надменностью, что казалось, будто он ими лучится. Мессах Сау, глава своей семейной общины и военный вождь Нуса, сел напротив Гедера и скрестил руки. Прозрачные внутренние веки медленно сомкнулись и затем вновь открылись, не нарушая пристальности взгляда.

– Вы хотели переговоров, – начал Сау.

– Откройте городские ворота, – велел Гедер.

– Вы мне не указ.

Гедер взглянул на спутников. Терниган и Басрахип сидели на походных стульях, как парные статуи: Терниган – непреклонно серьезный, Басрахип – спокойный и улыбающийся. Гедер кашлянул, и губы Басрахипа растянулись в улыбке еще больше.

– Ты не сможешь победить, – произнес жрец. – Все, что тебе дорого, уже сгинуло.

– Этот мне тоже не указ, – кивнул на жреца Сау.

– Послушайте его, – посоветовал Гедер.

– Вам остается только сдаться. Другого выхода у вас нет. Армии Антеи могущественны сверх всякой меры. Сдаться на их милость – ваша единственная надежда.

– Ради этого меня сюда и звали? – спросил старый тимзин и сплюнул на траву. – У нас продовольствия и воды хватит на целый год, будем сидеть и радоваться. А ваши молодцы оголодают через месяц. Мы знаем о ваших подкопах, они вам тоже не помогут.

– Послушай мой голос, – произнес Басрахип, и слова его зазвенели странной музыкой – даже Гедер слегка воодушевился. – Принца Гедера нельзя одолеть. Невозможно остановить. Победить его не в твоей власти. Если ему противиться, твои дети погибнут на твоих глазах. И их дети тоже. Это неотвратимо.

– Чушь, – сказал Сау, вставая.

Гедер поднял руку, и десяток воинов шагнули вперед с мечами наголо. Сау повернулся, губы его скривило от гнева:

– Я здесь на переговорах, я неприкосновенное лицо. Если ты меня убьешь, мальчишка, у тебя не останется шансов.

– Не смейте звать меня мальчишкой, – ответил Гедер. – Я пытаюсь спасти вам жизнь.

– Ты не сможешь победить, – повторил Басрахип.

Сау сел, уперев кулаки в бока.

– Мертвые воскреснут и встанут в строй. Любой, кого вы убьете, поднимется вновь, сильный и бесстрашный. Вы не сможете победить ту мощь, которая идет против вас. Все, что вы любили, уже сгинуло.

Переговоры тянулись долго, однако с каждым часом страх Гедера иссякал. Ничего не изменилось. Стены Нуса остались такими же высокими, защитные сооружения – такими же устрашающими, однако то, что прежде казалось недостижимым, стало казаться сначала вероятным, затем вполне сбыточным, а к закату единственно возможным. Старик Сау сидел все так же прямо, с гордо поднятой головой, однако из глаз его катились слезы, чешуйки на щеках сделались черными и блестящими, как камни фонтана.

– Я не соглашусь, – выговорил Сау, однако голос его дрогнул. – Лучше я умру.

– Придет кто-нибудь еще, – провозгласил Басрахип надтреснутым голосом, утомленным за многие часы разговора. – Если ты этого не сделаешь, на твоем месте окажется другой, и его семья получит помилование от принца Гедера, а твои внуки умрут в крови на улицах твоего города.

– Я не соглашусь. Не соглашусь. Лучше нам умереть, чем сдаться таким подлецам, как вы.

Старик разрыдался. Гедер чуть было не захлопал в ладоши от радости, однако вовремя сообразил, что это было бы невежливо.

– Ступайте, – распорядился Гедер. – Продолжим переговоры завтра.

Сау без единого слова встал и зашагал прочь. На краю лагеря он споткнулся. Стены Нуса в закатном свете пылали, как железо в кузнечной печи. Сау под взглядом Гедера дошел до города и исчез за воротами.

– Прах меня побери, – изумленно выдохнул Терниган. – Он ведь и вправду сдаст Нус. Мы все-таки заберем у него город.

– Скорее всего, потребуется время, – заметил Басрахип. – Может, недели две. Однако ты прав. Ворота города откроются перед антейцами. Город падет. Победа Антеи несомненна.

Терниган вновь потряс головой и прижал ладонь к виску.

– Не понимаю, милорд, чему я сегодня стал свидетелем. Однако...

– Вам и не нужно понимать, – произнес Гедер. – Просто верьте.

Обратно к лагерю шли медленно. На широком сумеречном небе появилась горстка звезд. Затем россыпь. Затем бесчисленные мириады.

– Нужно будет подготовить все к назначению протектора в городе, – сказал Терниган. – Это может оказаться непросто. Я рассчитывал на большее количество времени. У вас есть кто-нибудь на примете?

«Джорей Каллиам», – чуть было не выпалил Гедер.

Только теперь, поставленный перед вопросом, он понял, что поразмыслить над этим стоило еще до отъезда из столицы. Джорей все еще пытается восстановить свою репутацию при дворе, и иметь на счету заметную должность – вроде протектора завоеванного города – ему бы не помешало, однако для этого требовалось бы оставить Кемниполь. Гедер пожалел, что не сообразил спросить раньше. Ну что ж, будут и другие города. Другие поводы.

Ужинали свежезажаренной курицей и сладкой смесью из сахарной свеклы с рисом. Терниган велел командирам состязаться в импровизированных стихотворных восхвалениях в адрес Антеи, Рассеченного Престола, Гедера и принца Астера. Обстановка напоминала Гедеру об исторических книгах с их воспеванием великого имперского прошлого, на него со свежей силой веяло дыханием былого – словно под его рукой разом ожили все героические сказания о военных походах. Боевое товарищество, воинские радости, грубоватое мужское соперничество – все, о чем он раньше только грезил, предстало ему наяву. Весь вечер Басрахип и другие жрецы обходили стоянки, беседовали с солдатами, смеялись и подбадривали, и ближе к полуночи лагерь, целиком охваченный песенным настроем, в самом прямом смысле распевал славословия Гедеру.

Спать Гедер лег хмельным не столько от вина, сколько от выражений любви и верности своих воинов, и долго еще лежал в темноте удовлетворенный, с улыбкой на лице. Он вспоминал тот мрачный миг, когда впервые увидел неодолимые укрепления города. Теперь мысль об осаде стала приятной, и он разглядывал ее со всех сторон, как стеклянный шарик в солнечных лучах, наслаждаясь игрой отблесков. Еще недавно он так сокрушался, что его ждет позорное возвращение, а теперь думал лишь о том, как Астер будет видеть в нем достойного правителя, стойкого и вдохновляющего других даже перед лицом неудачи, и его переполняло чем-то вроде любви. Астер – такой чудесный ребенок! И какое счастье, что по прошествии времени, при коронации, именно Гедер вручит принцу империю с новыми, расширенными границами. Целый мир без войн. Прекрасное будущее.

А затем, когда все будет окончено и Гедер вновь станет просто бароном Эббингбау, можно будет вернуться к собственным делам. К книгам, к поместью. Подумать о супруге – или, поскольку Китрин бель-Саркур не благородного происхождения, просто о спутнице жизни. Если она согласится. Или уехать путешествовать. Астер может назначить его послом в Биранкур, и тогда будет повод навестить Китрин в Порте-Оливе. Гедер, закрыв глаза, вспомнил прикосновение ее кожи к его телу и ее дыхание. Он не заметил, как уснул, и очнулся лишь от извиняющегося голоса слуги, пришедшего его будить.

Мессах Сау не спал ночь. Глаза его туманились от усталости, плечи клонило книзу. Не озабочиваясь формальностями, он вошел в лагерь и отдался в руки часовых – будто его мало заботило, отведут ли его к Гедеру или сразу убьют. Терниган, торопливо выскочив из шатра, явился сразу после Гедера; спокойный улыбающийся Басрахип уже ждал на месте.

– Я согласен, – срывающимся голосом объявил Сау. – Поклянитесь, что вы не тронете мою семью, и я открою вам городские ворота.

Гедер повернулся к Тернигану и махнул рукой в сторону плачущего старика – уже побежденного, хотя осада еще не начиналась.

– Вот так это и делается, милорд верховный маршал, – заявил он. – А теперь добудьте мне Инентайи.

Китрин

Живя в большой семье, Китрин столкнулась со множеством новых мелочей. Соблюдение личного пространства здесь было скорее вопросом вежливости и этикета, и Китрин пришлось к этому приноравливаться. Эпизоды чужих жизней, мелькающие перед глазами тут и там, были такой же неотъемлемой частью здешних галерей, как свежий тростник на полу. Случись магистре Исадау и Махе, ее двоюродной племяннице, беседовать в этот раз о семье, о политике или даже о финансах и управлении банком, Китрин не стала бы подслушивать. Однако в широкой, освещенной утренним солнцем галерее из полированного гранита она, уловив голоса магистры и девочки, различила слова «любовь» и «переспать». Поход на кухню сразу показался не очень-то срочным. От любопытства обострился слух и смягчились шаги, Китрин приблизилась к банковским помещениям.

– И это тоже, – произнесла магистра. – Но не только.

– Но если действительно любишь, то ведь все оправдано? Даже если от этого будет ребенок?

Маха говорила убежденно, однако в голосе не было протеста. Она не спорила, а провозглашала свою точку зрения. Уточняла факты.

– Я любила многих, очень многих, – тихо, с горечью засмеялась магистра Исадау. – И каждый раз это слово обозначало нечто иное. Любовь прекрасна, но она ничего не извиняет, не превращает глупое решение в мудрое. Все способны любить. Дураки. Убийцы. Взять любое злодеяние – и всегда найдется тот, кто бросится его оправдывать любовью или тем, что назовет любовью. Любовью можно прикрываться ради чего угодно.

Повисла пауза, и вновь зазвучал голос девочки:

– Не понимаю. Что это значит?

Внутри Китрин поднялась теплая волна благодарности за такой вопрос. Она тоже не поняла слов магистры.

– Любовь – это слово для разных чувств, – ответила Исадау мягко, почти вкрадчиво: таким голосом приручают животное или пытаются выманить его из-под стола. – Ты любишь своего отца не так, как этого парня. Любишь братьев. Любишь девочку, с которой спишь в одной комнате. Миан? Вот, любишь Миан. Ведь так?

– Да, – ответила Маха, словно признавая неправоту перед судьей.

– Кто-то любит свою страну или своих богов. Свое видение мира. Но поскольку это слово обозначает так много всего, то люди порой называют любовью и то, что к любви не имеет никакого отношения. Если вдруг огласят указ, обязывающий войска маршировать в Саракал, то с большой вероятностью там будет объяснено, что это делается из-за любви к нашим северным соседям и братьям. А на деле – от страха. От страха, что иначе война придет сюда. Понятно?

– Да.

– Любовь благородна, – продолжала магистра. – Поэтому мы прикрываем ею разные неблагородные вещи в надежде, что никто не увидит их истинной сущности. Страх. Ярость. Стыд.

– Я не стыжусь, – вставила девочка.

– Ты хочешь этого парня. Нет-нет, не пытайся: можешь сколько угодно лгать твоей матери – только не мне. Он пробуждает твое тело способами, которым ты не можешь противостоять. Он влияет на твой разум приемами, которые тебя будоражат и уничтожают все лучшее в тебе. Ты им пьяна. И поэтому хочешь называть это любовью. Точно так же, как полководцы называют любовью страх перед Антеей.

– Но ведь...

– Я не диктую тебе, какое решение принимать. У тебя и без того хватает советчиков. Я просто напоминаю, что ты любишь огромное количество людей, ради которых незачем стаскивать с себя платье. Томление и жажда – это не любовь. И страх тоже.

Послышался шелест, открылась дверь кабинета, прозвучал мужской голос:

– К вам гонец, магистра.

– Принесите донесения сюда.

– Не могу. Гонец говорит, что отдаст только вам или магистре Китрин.

В тот же миг Китрин с ужасом поняла, что стоит посреди ярко освещенного коридора в позе ребенка, подслушивающего беседу родителей. Она повернулась, тихо отступила на несколько шагов в направлении, откуда пришла, затем с деловым видом зашагала вперед так, будто только что здесь появилась.

Маха вышла в коридор. Коричневые чешуйки, покрывающие ее лицо, шею и руки, показались Китрин более темными, чем прежде. Как знать – может, так тимзины краснеют?..

Китрин улыбнулась, девочка в ответ кивнула, но ничего не сказала. Китрин продолжала идти по коридору, не представляя себе, что делать. С одной стороны, хотелось вернуться и узнать, что же привез гонец. С другой – если ей ничего не говорили, а она пойдет выяснять, то магистра может заподозрить, что Китрин подслушивала. Вздохнув, она все же зашагала к кухне, словно не слышала никаких известий.

По правде говоря, Маха не так уж сильно отличалась от нее возрастом. Интересно, каково это – взрослеть, когда рядом есть старшая женщина, с которой можно поговорить? От матери у Китрин осталось лишь несколько мимолетных воспоминаний да записи на пожелтевших страницах банковской книги, но случись родительнице прожить дольше, можно было бы посоветоваться с ней насчет любви, мужчин и сердечных дел.

В кухне, пока ей накладывали в плошку ячменную кашу с медом и сливочным маслом, Китрин перебрасывалась шутками с поварами, однако ее мысли блуждали в других сферах. Она даже не замечала сладости, когда жевала первую ложку каши.

Кого она любила? Любила ли вообще? А ее кто-нибудь любил? Задавшись вопросами вот так напрямую, Китрин вдруг поняла, что в последнее время примерно над этим и раздумывает.

С того самого дня, как ей сообщили, что капитана Вестера теперь нет. Занятно.

Она попыталась спросить себя, любит ли она Вестера так, как любила бы деловое предложение. Бесстрастно, на расстоянии. Да, подумала она, такое возможно. Она не чувствовала к нему особого влечения, но именно об этом и говорила магистра Исадау. Влечение и любовь – не одно и то же.

Сидя за низким каменным столом, Китрин смотрела на юг – на третий город Суддапала и на открывающееся за ним море. Там, где берег переходил в россыпь мелких островов, сновали едва видимые лодки, черные на утренней синеве волн. Влечение не то же, что любовь. Любовь, решила она, – это когда человек уходит и оставляет в тебе пустоту. И если так, то, конечно же...

– Магистра!

Китрин вскинула глаза – в дверях стоял Ярдем, почему-то выглядящий старше, чем она привыкла. Может, просто игра света.

– Да?

– Прибыло донесение. Магистра Исадау хочет посоветоваться.

– Что-нибудь из Порте-Оливы?

– Из Карса, – ответил Ярдем. – Кажется, про войну.

Тонкие льняные страницы без водяных знаков. Почерк Паэрина Кларка, по-всегдашнему аккуратный и четкий.

– Снова вести от таинственного доброжелателя? – спросила Китрин.

– Или подделка, – ответила магистра Исадау с явно наигранной жизнерадостностью в голосе. – Комме хотел бы, чтобы вы прочли и, возможно, поделились мнением.

Сведения излагались кратко и ясно. Первая часть – примерная численность войск. Сколько мечников и лучников, сколько конных рыцарей. Запасы воды и продовольствия.

Китрин расстелила на столе карту Саракала и принялась делать на ней пометки; с каждым мигом ее желудок все туже сжимался в комок. Нус – Железный город – сдался, однако гарнизоны на пути к Инентайям пока устояли. Пока.

– Я считала, что Антея проигрывает, – выговорила Китрин.

– Она и проигрывала. Как и ожидалось, – произнесла магистра Исадау с непроницаемым лицом. – Антейцы идут в бой с превосходящим противником, почти не имея припасов. Однако теперь они побеждают. Доходят до города, способного выдержать многомесячную осаду, и он сдается через считаные недели. – Магистра развела руками.

– До Элассы они вряд ли доберутся, – заметила Китрин. – У них нет ни людей, ни продовольствия. А сюда уже пошел поток беженцев из Инентайев.

– У антейцев нет людей и продовольствия, чтобы захватить и Саракал, – сказала тимзинка. – Однако захватывают.

Китрин вновь взялась за донесение. Помимо отрядов, предназначенных для войны в Саракале, неизвестный автор перечислил полдюжины других: небольшие группы, но с хорошим запасом продовольствия. Здесь же указывались и имена предводителей. Эммун Сиу с пятнадцатью воинами, судя по донесению, продвигается к северным границам Борхии. Дарр Синлама с двенадцатью спутниками плывет морем в Халлскар. Два отряда общей численностью в полсотни человек, предводительствуемые Корлом Эссианом, направляются в Лионею. Самая малочисленная группа в семь человек, возглавляемая Балгером Шоалом, запросила дипломатический допуск в Герец.

– Что это? – спросила Китрин. – Разведывательные отряды для новых вторжений?

– Мы не знаем, – ответила магистра Исадау. – По-видимому, Комме надеется на вашу помощь.

Китрин, отодвинув в уме последние долгие месяцы, мысленно вернулась к подземелью в Кемниполе. Халлскар, Борхия, Лионея и Герец. За долгие часы, проведенные в темноте, упоминали ли Гедер и Астер что-нибудь общее для этих местностей? Кабинет магистры Исадау с пологими арками, залитый ярким утренним светом, гнал из ума любые воспоминания о темном и пыльном подземелье.

Прозрачные внутренние веки магистры Исадау со щелчком закрылись и вновь открылись. Под пристальным взглядом тимзинки Китрин нахмурилась, заставляя себя вспомнить хоть что-нибудь важное.

Ничего не вспоминалось.

– Спешки нет, – произнесла магистра Исадау, складывая листы и пряча их в личный сейф. – Ответ подождет день-другой. Если что-нибудь вспомните, я сделаю добавление к письму.

– Давние ли сведения в письме? – спросила Китрин.

– Как минимум несколько недель. Однако Инентайи пока не осаждены. Так что, по-видимому, сведения чего-то стоят.

Тимзинка пожала плечами и улыбнулась. Китрин показалось, что в темных глазах и в складках рта собеседницы мелькнуло нечто похожее на тревогу, однако трудно было сказать наверняка.

– Вы по-прежнему считаете, что война сюда не дойдет? – спросила она, и ее захлестнуло воспоминание о схожих словах, сказанных некогда человеку, который теперь мертв, в городе, превратившемся в пепел.

Магистра Исадау подняла руки в жесте смущения и отчаяния.

– Я уже ничего не понимаю. Сейчас ваше мнение важнее моего. У меня есть только цифры и донесения. Вы знаете людей.

– Человека, – поправила ее Китрин.

– Человека. Зная Гедера Паллиако, как вы считаете, дойдет сюда война?

Китрин, подавшись вперед, сжала руки. Воспоминания о лорде-регенте Антеи проносились в памяти, как дым пожара. Его смех. Его округленные от страха глаза. Ярость, с которой он убил изменника – собственного придворного. Вкус его губ и прикосновение его тела. По спине прошла холодная дрожь. Магистра Исадау издала легкий горловой звук и кивнула так, будто Китрин ответила на ее вопрос.

Может, и вправду ответила.

С наступлением ночи поднялся негустой туман – первый за несколько недель. Летом в Суддапале редко холодало до такой степени, теперь же улицы были усеяны туманными клочками так, будто на землю свалились хлопья облаков. Китрин сидела в открытом саду, в стекла стоящего за спиной светильника вяло билась мохнатыми телами мошкара. Освещенные желтоватым светом, перед Китрин лежали контракты и банковские книги. Резной деревянный свод вбирал в себя тени.

Прошлое суддапальского филиала Медеанского банка теперь представлялось не таким важным, как будущее.

Торговые дела Элассы строились на ввозе железа с севера, тканей из Вольноградья, пряностей и золота из Лионеи. Если Рассеченный Престол подчинит себе копи и кузницы Саракала, торговля все равно останется. По крайней мере, так считала Китрин.

А может, антейская армия всех сожжет, как сожгла Ванайи. Магистра Исадау наверняка продает аккредитивы нервничающим богачам, обращая золото и драгоценности Элассы в бумаги, которые можно переправить на запад – в безопасные порты подальше от антейских клинков. Наверняка найдутся способы вывезти богатства из Суддапала раньше, чем всему придет конец. Раньше, чем сюда нагрянет войско. Раньше, чем город сожгут.

Китрин встряхнулась, вновь занялась изучением документов и вдруг обнаружила, что потеряла нить рассуждений. Замершие над страницей пальцы по-прежнему указывали на запись о платеже, однако сказать, с какого счета он произведен, было так же невозможно, как повелеть солнцу станцевать на морском берегу. Пробормотав ругательство, она закрыла книги. Хочешь – сиди здесь рассеянно и бездумно, наслаждаясь прохладой в разгар знойного лета, хочешь – уходи в свои покои и лежи без сна. При сведенном от напряжения желудке все равно ничем заниматься невозможно.

Китрин задула светильники и уложила восковые таблички со своими записями в угол, прикрыв полоской алой ткани – чтобы слуги их не трогали. Чувственный полушепот тростниковой флейты и песчаного барабана не смолкал даже в ночной тьме. Тимзины в меньшей степени, чем любая известная Китрин раса, нуждались в сне. В усадьбе – да и во всем пятиградии Суддапала – немолодые тимзины только отдыхали, а не спали. Китрин влекло к музыке, к людям и теплу, однако она понимала, что это всего лишь иллюзия. Она не знала песен, ее мягкие бледные пальцы не способны щелкать в такт музыке с той же четкостью, что и тимзинские.

Она задалась вопросом, в карауле ли сейчас Ярдем. И другие стражники из Порте-Оливы. Где Кэри, Сандр и Шершень? Чем занят капитан Вестер и как ему могло прийти в голову, будто Ярдем Хейн способен его предать? Где проводит эту ночь Гедер Паллиако и вспоминает ли он о Китрин? Она надеялась, что нет.

В ее комнате слабо горел оставленный слугами светильник. Сквозь окно проникали лунные лучи, холодный голубоватый свет смешивался с золотистыми отблесками огня. Китрин переоделась в ночные одежды, сунула ноги под тонкое летнее одеяло и уселась в постели, оперевшись спиной о стену.

Сон не шел. Она этого и ожидала. Оставалось сидеть в темноте, варясь в собственных мыслях, или сделать лампу поярче и почитать трактаты и исторические повести, которые магистра Исадау вручила ей вместе с банковскими книгами. Не хотелось ни того ни другого. Примерно час Китрин провела в неподвижности, прислушиваясь к ворчанию огня в жаровне и дальнему шепоту барабанов.

Уже за полночь она встала и подкрутила фитиль лампы, прибавив света в комнате, – скорее для разнообразия, чем по необходимости. Пол холодил босые ноги. На прикроватном столике лежали бумаги, прижатые драконьим зубом, чтобы не разлетались от ветра. Взяв зуб в руки, Китрин водила пальцем по его неровному краю и бездумно скользила взглядом по написанным словам.

Опять война. Все начинается сызнова, как в Ванайях, – Китрин чувствовала это чуть ли не кожей, будто подступающую грозу. Антейские клинки не остановить. Сколько ни надейся, Саракалом дело не ограничится – войска двинутся в Элассу, или в Борхию, или свернут на запад, к Нордкосту и Биранкуру. Все как при пожаре: неизвестно, куда перекинется пламя, но если вспыхнуло, то будет яриться. Магистра Исадау тоже это знает, сколько бы ни изображала сомнение. Китрин понимала, откуда берется желание верить, будто опасность далека. Она и сама в Ванайях пыталась убеждать себя, что беды пройдут стороной, а ведь ей было почти нечего терять. У Исадау здесь семья – сестра, брат, племянники, прочие родственники. У Китрин были только магистр Иманиэль, Безель и Кэм. А может, и не важно, много ли ты имеешь. Потерять все – значит потерять все, сколько бы ни было.

Но при чем здесь Лионея, Герец и Халлскар? У них ведь нет границы с имперской Антеей. Может, Гедер и его советники загодя планируют более крупные завоевания? Китрин постучала по ладони драконьим зубом. В такие планы не очень-то верится. Наверняка здесь что-нибудь еще. Что-нибудь связанное с драконьими дорогами и теми местностями, где их нет.

Догадка пришла внезапно, словно что-то щелкнуло в мозгу. Китрин вскочила с бьющимся сердцем и улыбкой на губах; она даже не подумала набросить что-нибудь поверх ночной одежды. Сжимая драконий зуб в руке, полетела по коридорам, где царил мрак чернее ночи. Шаг ни разу не сбился – она знала путь.

Магистра Исадау сидела в кабинете, устроившись на диване и держа на коленях раскрытую книгу. При виде Китрин она не удивилась.

– Можно еще раз взглянуть на донесение? – спросила Китрин.

Тимзинка вложила закладку и захлопнула книгу. Открыть сейф было делом минуты. Китрин, схватив письмо, молча листала страницы, пока не нашла нужное место.

Малый отряд в Борхию, предводитель Эммун Сиу. Два отряда в Лионею, Корл Эссиан. И один в Халлскар, Дарр Синлама.

Дарр Синлама! Тот самый дартин-путешественник, искатель приключений, который некогда подарил ей драконий зуб.

Китрин постучала пальцем по странице.

– Что-нибудь прояснилось? – спросила магистра Исадау.

– Это не разведывательные отряды для военных дел, – ответила Китрин. – Они что-то ищут.

Клара

В доме кто-то кричал. Клара, не успев толком проснуться, вскочила с постели и в тревоге обернула вокруг себя тонкое летнее одеяло. Крик не смолкал, лишь едва прерывался на вздох. То ли женщина, то ли ребенок. Первая мысль – опять кто-то из горничных наткнулся на охотничьих псов Доусона. Впрочем, этого быть не могло: Доусон погиб, а собак отправили в Остерлингские Урочища или выпустили на улицу. Где-то рядом стукнула дверь – то ли открылась, то ли закрылась. По коридору простучали шаги. Клара, отбросив одеяло, схватила с прикроватного столика оловянный подсвечник и, сжав в кулаке, занесла как дубинку. Стряхнув с себя остатки сна, она приготовилась встретить опасность, откуда бы та ни исходила.

Из-за двери донесся мужской голос. Винсен Коу.

– Миледи!

– Винсен, что случилось?

– Оставайтесь на месте. Заприте дверь. Я за вами вернусь.

– Кто там кричит? Что происходит?

Егерь не ответил. Звук его шагов донесся из дальней части коридора, затем с ведущей вниз грубой лестницы и потерялся за визгом. Клара замерла в темноте, не зная, что делать. Сквозь окно пробивался слабый лунный свет, вместе с застоялым дневным теплом в комнате царила гробовая духота. Клара отставила подсвечник и шагнула к двери. Шершавая доска, служившая засовом, лежала в скобах, но Клара вдобавок положила на нее руки, словно так защита будет надежнее. Визг на мгновение стих, послышались мужские окрики. Каждый звук заставлял Клару вздрогнуть, каждый миг тишины – замереть в напряжении. Этажом ниже прогромыхали по полу шаги, и мужской голос выкрикнул что-то вроде победного клича без слов. Мужской голос, которого она не знала.

Клара сама удивилась нахлынувшей ярости. Самым здравым, оправданным и ожидаемым от нее действием было бы сидеть на месте, сжавшись в духоте и полумраке и надеясь на то, что беда пройдет мимо. В прежней жизни она, скорее всего, так и поступила бы. Теперь же, подняв обеими руками засов, она бросила его на пол и схватила подсвечник, обещая себе, что впредь – если доживет до утра – будет держать в спальне какое-нибудь оружие. Дубинку, например.

Вновь раздались женские крики, на этот раз членораздельные – проклятия и угрозы. Клара, вздернув подбородок, направилась к передней комнате гостиницы. Судя по звяканью металла о металл, поединок на мечах был в самом разгаре, однако она и не подумала останавливаться. Спускаясь по лестнице, вновь услышала женский визг – в кухне кричала Абата Коу, хозяйка постоялого двора и родственница Винсена. Клара бросилась туда.

При красноватом свете открытой печи виднелись фигуры двух парней из первокровных – тощих, с жидкими бороденками, едва прикрывающими голую шею. Они держали кричащую Абату, не давая ей подняться с колен. Широкоплечий куртадам постарше, чья шкура в печном свете отливала красным, кидал в полотняный мешок мясные окорока. Четвертый, тоже из первокровных, коленями прижимал к полу лежащего вниз лицом Винсена. Меч Винсена он держал в руке.

– Что все это значит?! – спросила Клара тоном, приберегаемым для устрашения прислуги.

Словно подчеркивая последнее слово, она обрушила подсвечник на голову коленопреклоненного бандита со всей силой, какую только позволяла теснота. Оловянный подсвечник больно вывернул ей пальцы, бандит, взвыв, прижал ладонь к уху – и разразился хаос.

Один из парней отпустил Абату и двинулся к Кларе, вытаскивая зловещего вида кривой кинжал. Винсен, получив свободу, кинулся вперед и схватил меч. Абата с криком извивалась в попытке высвободить зажатую вторым парнем руку.

Тот, что с кинжалом, скользнул вперед, держа клинок наизготовку, и Клара запустила подсвечником ему в голову. Удар пришелся в висок, но не произвел видимого эффекта, и праведное негодование Клары тотчас испарилось. Она попятилась назад, в коридор, вытянув руки перед собой. «Лучше пусть отрежет сначала пальцы, а уж потом прикончит», – пронеслась нелепая мысль. Парень сделал обманное движение вправо, затем влево, посреди сумрака блеснули в ухмылке зубы.

– Оссит! Сзади! – взревел куртадам, и парень с кинжалом обернулся: на него уже летела из кухни Абата Коу, лицо которой превратилось в маску ярости.

Клара схватила парня за запястье и потянула руку к себе, чтобы клинок не вонзился Абате в живот. Парень оказался на удивление сильным, и Кларе пришлось тянуть изо всех сил, пока Абата с визгом и проклятиями пыталась его хлестать.

Кто-то налетел на Клару сбоку и толкнул ее на стену, так что она, споткнувшись, отпустила запястье парня. Лезвие впилось ей в предплечье. Клару захлестнуло резкой болью, она зажала рану другой рукой; под пальцами сочилась липкая кровь. Вокруг теснились мужские тела, она приготовилась к следующему удару – но его не последовало.

Грабители пронеслись мимо нее – впереди куртадам с тяжелым мешком на спине, следом его первокровные дружки, ухмыляющиеся, с клинками в руках. Абата, стоя на четвереньках в дверном проеме кухни, хрипло выкрикивала угрозы и ругательства. Уличная дверь распахнулась и сразу захлопнулась за бандитами. Кто-то из них уже на улице разразился победным кличем. Один из первокровных. Из людей одной расы с Кларой. Такой же природы, как она.

– Еда! – горько взвыла Абата. – Еду забрали! Все, что было на неделю вперед. Чем мне всех кормить?

– Вы как? Что-нибудь болит? – спросила Клара, опускаясь перед ней на корточки и по-прежнему держа ладонь на ране.

Если зажимать порез рукой, то можно не увидеть, глубок ли он. Лучше уж сначала позаботиться об Абате.

– Болит? – переспросила Абата, будто это слово, когда-то слышанное, она ни разу в жизни не произносила. – Еду забрали!

– Винсен! – окликнула егеря Клара. – Вы целы?

Ответа не было. У Клары сжалось сердце, боль в руке мигом стихла. Клара вскочила и, как ей показалось, по воздуху перенеслась в разгромленную кухню. Скамья рядом со столом валялась на боку, на темных деревянных половицах виднелись бледные точки сушеной фасоли. Винсен сидел, прислонясь спиной к шкафу, с мечом в руке. Под взглядом Клары его грудь поднялась раз, потом другой. Глаза его с трудом сфокусировались, он нахмурился.

– Вас ранило, – проговорил он.

– Винсен! – выдохнула Клара, опускаясь на колени рядом с ним.

За спиной, у порога, стояла Абата.

– Вы как? Идти можете?

Винсен поднял левую руку, будто хотел почесать нос. На пальцах темнела загустевшая кровь. Клара ахнула, сама того не заметив.

– Вряд ли, миледи, – выдавил он и затем шепнул: – Проклятье...

Абата, вцепившись рукой в плечо Клары, потянула ее назад и поставила на ноги.

Винсен не должен умереть! Это немыслимо. Такой молодой, цветущий, и врагов у него нет. И он ведь ее любит, и она – да простит ей Бог – тоже его любит, и он попросту не может, не должен умереть из-за каких-то окороков!

Дыхание Клары сделалось прерывистым, мир перед глазами сжался. Абата что-то ей втолковывала, тряся за плечо. Клара попыталась привести себя в чувство, но сознание возвращалось медленно и с трудом.

– Три улицы на восток, потом две на север! – уже не в первый раз выпалила Абата.

– Три на восток, – повторила за ней Клара. – Две на север.

– Приземистый дом. Зеленый с красной крышей.

– Три на восток, две на север. Зеленый с красной крышей.

– Ведуна зовут Хобан.

Клара кивнула. Конечно же. Ведун. Нужен ведун. Сходить и позвать.

– Три на восток, две на север. Зеленый с красным. Оссит.

– Не Оссит. Хобан.

– Хобан, – повторила Клара. – Я скоро. Не дайте ему умереть без меня.

– Погодите! – остановила ее Абата, скидывая с себя домашнее платье и протягивая его Кларе. – Возьмите. Вы не одеты.

Клара оглядела себя. Ночная сорочка порвана и с одной стороны пропиталась кровью. Что за зрелище – баронесса Каллиам, полуголая и в крови, бегает по ночным улицам. И ведь она ни секунды не задумалась бы.

Уличный воздух холодил кожу, корявые камни впивались в босые подошвы. Лунный полудиск мелькал между крышами, следуя за бегущей Кларой. Третья улица к востоку, затем свернуть влево, в узкий проулок, воняющий нечистотами и загнившей кровью. Клара опасалась, что во тьме не различит цветов, однако зеленый оказался ярко-изумрудным, как молодая трава, а красный – почти багряным: не ошибешься даже при лунном свете. Клара взлетела на единственную ступеньку и забарабанила в дверь, и не прекращала до тех пор, пока на пороге не показался первокровный – огромный, с седеющей бородой до пояса и странными татуировками на руках. Речь его выдавала уроженца то ли Столлборна, то ли еще более дальних западных городов. Кларе пришлось дважды повторить, что помощь нужна не ей самой, и после он не медлил.

Абата успела уложить Винсена на кухонный стол, как приготовленное к погребению тело. Его кожа казалась восковой, тут и там виднелась кровь. Глаза закрыты, рот сжат, на лице выражение боли и решимости. Самый страшный удар пришелся в бок, чуть ниже ребер: кожа там болтается лоскутом, обнажив внутренности.

Ведун, склонившись, положил ладони на рану, закрыл глаза и принялся шептать молитвы и заклинания, которые, как казалось Кларе, отдавались эхом в пространствах более крупных, чем кухня постоялого двора.

Убедившись, что битва стихла, стали выглядывать из дверей и другие обитатели. Девушка-южничка, которая всегда трапезничала в одиночестве. Мастеровые из первокровных, только что приехавшие в Кемниполь с севера и снявшие одну комнату на двоих. Все осторожно держались в тени, привлеченные кровью, как мухи. Ледяной взгляд Абаты не давал им подойти ближе, а Клара на них даже не смотрела. Рана на руке вновь стала болеть, на нее она тоже не обращала внимания.

Вдруг из уст Винсена вырвался вой, свет полился изо рта, из носа, из всех порезов на коже. Спина выгнулась, стола теперь касались лишь макушка и пальцы ног. Клара закричала в смятении, однако все схлынуло так же внезапно, как возникло. Ведун тяжело опустился на скамью. Страшная рана в боку Винсена не исчезла, однако теперь вместо крови из нее сочилась полупрозрачная, молочного цвета жидкость. В кухне запахло луком.

– Выживет, – заявил ведун. – Некоторое время будет слаб, но эта рана его не убьет.

– Спасибо, – выдохнула Клара. Глаза затуманило влагой. – Примите мою благодарность.

– А теперь давайте займемся вашей раной.

Клара взглянула на руку. К запястью по-прежнему стекала алая кровь. Стоило Кларе пошевелиться, как мышцы под кожей напряглись и дернулись. Закружилась голова.

– Если можно, – проговорила она. – Вы очень добры.

При первых рассветных лучах Абата отсчитала ведуну монеты. Пришли другие жильцы, и Абата, выбрав троих посильнее, велела отнести Винсена в его комнату, а сама занялась приготовлением чего-нибудь съедобного из того, что уцелело в разгромленной кухне. Клара, тоже поднявшаяся в комнату Винсена, дождалась ухода посторонних и долго смотрела на спящего егеря. На то, как умиротворенно поднимается и опадает при каждом вздохе грудная клетка. На спокойное лицо. Рука Клары в том месте, где ведун словами и травами сомкнул края раны, немного чесалась, и Клара машинально поглаживала кожу.

Такой молодой, и все же старше, чем ее младший сын. Старше, чем была она сама, когда вышла замуж за Доусона и стала баронессой Остерлингских Урочищ. У него рубцы по всему телу – он ведь егерь, охотник. А теперь и новые шрамы. Клара вспомнила тот полупоцелуй, на который он однажды решился, и прикосновение его грубоватой щетины. И его мягкие губы. Она ненадолго дала волю слезам, хотя и не чувствовала никакого горя. Усталость и облегчение после налета грабителей – чем не оправдание для слезинки-другой...

Шаги Абаты Клара услышала задолго до ее появления. Хозяйка гостиницы, уже успевшая одеться, принесла ей резную деревянную миску с пшеничной кашей – сладкой, густой и умиротворяющей.

– Как он? – спросила Абата, кивнув на Винсена, простертого на кровати.

– Наверное, все благополучно. Не знаю.

Абата кивнула и опустила взгляд. Ее губы шевелились, будто она готовилась что-то высказать. Наконец с каменным лицом подняла глаза:

– Это ведь ваша вина.

Если бы из ее рта выскользнула змея, Клара удивилась бы меньше.

– Простите, что? – переспросила она. – Останься я в своей комнате, вас бы обоих...

– Говорила я ему: пора уезжать, – не умолкала Абата. – Говорила: еды будет мало, народ отчается и станет пакостничать. Говорила: уедем из города. Закроем постоялый двор – и пропади он пропадом. На ферме работы нам хватит. И Винсен бы уехал, кабы не вы с вашими письмами – не знаю, что вы там сочиняете.

Клара сжала губы. На нее нахлынуло все разом – она и винила себя за то, что подвергает Винсена опасности, и злилась, что он рассказал Абате о письмах, и обижалась, что на нее взваливают вину за грабеж. Слова не шли на язык.

Абата, выждав минуту, пожала плечами.

– Винсен взрослый человек, сам за себя решает, – сказала она наконец. – И я тоже. Он мне родня: пока ему нужна моя помощь, я его не брошу. Но когда он умрет, я в тот же день выставлю вас за дверь, миледи, потому что мне вконец опостылела эта ваша хваленая столица.

Под конец голос Абаты дрогнул. Еще бы – в собственном доме пережить нападение молодцов с ножами. Быть загнанной в угол и беспомощно смотреть, как растаскивают твои припасы. Видеть, как почти до смерти забивают твоего родственника.

Но все это зло – от тех семян, что посеяны Гедером Паллиако. Против этого-то зла и взялась действовать Клара доступными ей способами.

Забыть об этом было бы немилосердно, и она не забудет.

– Понимаю, – кивнула она.

– Уж не знаю, чем вы тут вообще заняты.

– Понимаю, – повторила Клара. – Благодарю вас.

Солнце в тот день горело жарко. Клара надела серое платье строгого силуэта – не самое красивое, зато придающее ей властный вид без лишней важности. И пусть никто не спешил разделить ее мнение о платье, оно поможет сыграть сегодня нужную роль.

Оставив Винсена спящим, Клара вышла на улицу. Вслед несся запах вареной чечевицы – единственного оставшегося блюда: все мясо забрали, и еда на постоялом дворе некоторое время будет однообразной. Невелика цена.

Клара шагала к югу с приятной улыбкой на губах, кивая при виде всякого знакомого лица. Она принуждала себя держаться так, будто она имеет полное право ходить где пожелает, – и пусть город думает, что и вправду ей принадлежит.

Она наметила четверых знакомцев, которых нужно навестить, хотя и не знала, сумеют ли они помочь. Выяснить это можно только на деле.

Третий дом нашла в закоулке у западной городской стены. На тусклой, грязной улочке носились взапуски с десяток детей, как любая ребятня в любом месте мира. Даже под сенью зла.

«Уж не знаю, чем вы тут вообще заняты», – всплыли в памяти слова Абаты.

Клара подступила к двери – тонкой доске на кожаных петлях, тронутых гнилью. Энергично постучав костяшками пальцев, расправила плечи. Внутри кто-то завозился, кряхтя. Загремел в скобах засов, дверь отворилась. Стоящий в сумраке мужчина при виде Клары изумленно заморгал, словно разглядев дракона или грифона. С баронессами он явно не привык иметь дело. Даже с бывшими.

– Добрый день. Я Клара. А вы, должно быть, Михал?

– Да, – подтвердил мужчина и чуть погодя отвесил поклон, будто только что вспомнил.

– Я знакома с вашей матушкой. С вами мы, кажется, не встречались.

– Она... э-э-э... о вас рассказывает. При случае. Миледи.

Клара улыбнулась. Молодые люди всегда так теряются – словно видят в ней существо из древних легенд. Все, кроме Винсена.

– Надеюсь, свадьба вашей сестры прошла благополучно?

– Очень даже, миледи, – ответил Михал, от души почесываясь и не вспоминая о приличиях. – Платьице вы ей подарили – глаз не оторвать.

– Рада, что наряд пригодился. Можно мне войти?

Михал переменился в лице и смущенно кинул взгляд за плечо.

– У меня трое сыновей, – успокоила его Клара. – Я видала всякое.

– Ну, как скажете. Правда видали?

Жилище оказалось крошечным, жалким, душным и малоприятным. Клара опустилась на табурет и скрестила ноги в щиколотках, словно на приеме в самой великолепной гостиной Кингшпиля.

– Я пришла спросить, Михал, не соблаговолите ли вы оказать мне услугу.

– А! Само собой. Наверное, – кивнул Михал.

Клара вынула трубку и, набив ее табаком, повела бровями в сторону свечи. Михал поднес огонь. Табак оказался приятным на вкус; с дымом в комнате пахло куда лучше, чем без него. Клара, держа трубку в руке, слегка постукивала черенком по зубам.

– Я ищу одного парня, – сказала она наконец. – Из первокровных. Похоже, он считает себя очень крутым. Водится с куртадамом средних лет. Среди своих зовется Оссит.

Маркус

После лионейских джунглей летние равнины Кешета предстали Маркусу как диковинный сон. Широкий горизонт под чистейшим небесным куполом казался слишком уж огромным, а равнинный воздух – слишком уж прохладным, раз он не напитан влагой и высушивает пот на теле. Вдали скользили в синеве несколько облаков, над ними висела бледная четвертинка луны. Стоянка для караванов – ближайший аналог города в этой части Кешета – раскинулась у выстроенных окружностью массивных обелисков, устремленные в небо; крупные изогнутые камни казались когтями огромного зверя, чья лапа способна вместить сотню повозок вместе с запряжками. В середине располагался источник – чистая вода лилась из трещины в скале в широкий и неглубокий бассейн. Половина путешественников в этом оазисе были тралгутами, остальные – йеммутами, поэтому двое пеших первокровных без лошадей и даже без палатки выделялись здесь, как кровавый потек на свадебном платье. Все пахло пылью и конским навозом; подозрительные взгляды караванных стражей сулили наказание, если вдруг Маркус и Кит обронят не то слово или засмеются не той шутке. Маркус странным образом чувствовал себя здесь как дома – и его не оставляло подозрение, что это не лучшая характеристика жизненного пути, который его сюда привел.

Он сидел у воды, положив рядом те немногие вещи, что носил с собой. Магический меч он обернул тканью и перетянул кожаными ремнями. Если меч придется обнажать, маскировка ни на что не повлияет, но если не выставлять на обозрение волшебные сокровища времен драконьей империи, то, может, меч обнажать и не придется. Свой простой меч Маркус по-прежнему носил на бедре, только теперь в новых ножнах: старые сгнили, как и прежняя одежда. Песочного цвета полотняные одеяния, купленные на лионейском берегу, не очень-то отличались от местных.

Его спутник бродил по чужим стоянкам – слушал, беседовал, очаровывал и применял дары паучьей богини, чтобы втираться в доверие к возницам, стражникам и кочевым охотникам. Маркус видел Кита лишь изредка, когда тот возвращался с деньгами или с плошкой жареной козлятины и вареного проса.

– Какие новости? – спросил Маркус, вонзая зубы в мясо.

– Думаю, могло быть хуже, – ответил мастер Кит шепотом, чтобы никто не услышал. – Попутчиков не нашел, но мне обещали мула за разумную цену.

– И это вы считаете хорошими вестями?

– Нас ведь никто не собирается убить и ограбить.

– Стало быть, день неплох, – подытожил Маркус. – Пойдемте знакомиться с новым мулом.

Мул оказался приличным – крепкая спина, безмятежный взгляд. Почти весь груз Маркуса и Кита состоял из походных постелей, еды и бурдюков с водой. Йеммут, согласившийся продать мула, топтался рядом все время, пока капитан осматривал животное, и косился с легким недовольством, будто заранее сожалел о сделке.

– Он прихрамывает иногда, – сообщил йеммут. – Дайте ему отдохнуть день-другой, чтоб окончательно не охромел.

– Думаю, это не составит трудности, – приятным голосом отозвался Кит.

Это значило, что йеммут лжет. Чем больше Маркус наблюдал способности паучьей богини в деле, тем более полезными они казались. В бою от них, правда, толку нет, зато перед боем и после – сколько угодно. А от происходящего перед боем и после, по опыту Маркуса, зависело, кто истечет кровью на поле битвы.

– Маркус! – окликнул мастер Кит.

– Сгодится, – решил Маркус, кладя руку на лопатку мула, который даже глазом не моргнул. – По крайней мере, до места доставит.

Йеммут вздохнул и взял у Кита кошель с серебром и медяками. Тут же пересчитав монеты, он кивнул сам себе и махнул рукой в сторону мула.

– Он теперь ваш, – заявил он. – Для меня слишком уж мал. А вы куда направляетесь?

– В Борхию, – ответил Маркус.

– Подальше от войны, значит, – заключил йеммут. – Мудрое решение. На войне хуже, чем у верблюда в заду.

– Очаровательный образ, – хмыкнул Маркус.

– У вас, стало быть, есть вести с запада? – спросил Кит и пояснил прежде, чем йеммут успел ответить: – У меня друзья в Саракале, я был бы рад любым сведениям.

Йеммут пожал массивными плечами.

– Болтают разное. Уж не знаю, что из этого правда. Говорят, Нус сдался и проклятая империя ободрала город до голых стен. Половину горожан заковали в кандалы за преступления.

Маркус вздернул бровь. Черная муха толщиной с его палец уселась на ухо мула, и тот резким движением согнал ее.

– Многовато выходит преступлений, если за них заковывают полгорода, – заметил Маркус.

– За прошлогодней попыткой переворота стояли тимзины, – объяснил йеммут. – Новый лорд-регент принял это на свой счет. Человек он странный. Говорят, будто вроде ведуна, только посильнее любого из тех ведунов, про кого я знаю. По слухам, беседует с духами погибших. Мертвые идут вместе с его войском. Потому-то ему и удержу нет. Никто не верил, что он завоюет столько земель. Никто не знает, когда он остановится.

«И никто не знает, остановится ли», – повисла в воздухе непроизнесенная фраза.

– Инентайи так просто не взять, – сказал Маркус. – Антейцев будут изводить и местные, и речные пираты из Борхии. Доставка припасов окажется под угрозой.

– А вы-то про военное дело все знаете?

– Кое-что знаю, – ответил Маркус.

– Что ж, может, вы и правы. До весны вряд ли затянется. Коли жучье продержится осень, то с первыми морозами империя уберется восвояси.

Йеммут кивнул, будто соглашался с собой. Пытался убедить себя в истинности материй, на истинность которых он всего лишь надеялся.

Кешет простирался перед глазами, обширный и засушливый. Вздымались и опадали низкие холмы, плотно заросшие серо-зелеными кустами с толстыми ветками. По утрам Маркус просыпался еще до рассвета под пение птиц. Готовили немудреный завтрак, грузили скудные пожитки на мула и отправлялись к следующему оазису или ручью. Дважды приходилось видеть густые клубы песка за караваном – передвижным городом очередного князя йеммутов или тралгутов, подчинивших себе часть пустыни, но нигде не осевших. Оба раза караван проходил мимо, не трогая Маркуса и Кита: два путника и мул, очевидно, не вызывали ни в ком интереса, и Маркуса это совершенно устраивало. Питались кроликами и ящерицами, воду давали ручьи и колодцы, корма для мула тоже хватало – в таких условиях Маркус мог бы прошагать из одного конца Кешета в другой без всяких встреч с незнакомцами. Разве что остановиться раз-другой на стоянке караванов, чтобы добыть еды, и не пожалеть об этом. Дни почти неприметно удлинялись, полуденное солнце грело жарче, и только ночи пока оставались мучительно холодными.

Мастер Кит не жаловался. Маркус решил, что за годы, пока труппа колесила по разным землям, старый актер привык к долгим путешествиям в пустынных частях мира. Лицо мастера Кита заострилось, тело потеряло в весе за месяцы тяжких усилий и лишений, однако он не выглядел изможденным. Наоборот, слово бы помолодел, окреп, сделался более энергичным. Даже после изнурительного дня пути на скудном количестве воды – если не нашли источник – Кит шел твердыми, упругими шагами. Маркус раздумывал, каково сейчас его спутнику. Они ведь возвращаются на десятки лет назад – в те места, где Кит рос совсем мальчишкой. Маркус воображал себе, как годы вместе с утратами и приключениями облетают с Кита и остаются лежать позади, на голой равнине. Страх не уходил – Маркус видел его на лице актера ночью при свете костра, слышал в словах и голосе, – однако со страхом соседствовала и радость.

Замыкается круг, думал Маркус. Для Кита нечто важное подходило к концу, и неминуемое завершение манило к себе старого актера через весь Кешет, как север манит к себе магнитную руду. Маркуса ничто не гнало, однако он не отставал. Идти шаг за шагом, высматривать змей, отказываться от лишнего глотка воды. Отравленный меч он нес на спине: после трех дней пути мул отказался его везти. Насколько Маркус мог судить, никакого особенного вреда меч не причинял – разве что сны теперь сделались яркими и путаными больше обычного и вся еда казалась невкусной.

Однажды на горизонте появилось утолщение. За пределами здешней земли лежали темные холмы, а за ними горы. На закате, когда солнце окрасило мир в цвет огня, Маркус сидел у тихо потрескивающего костра. Его тень тянулась к холмам – к горному храму с его богиней. Рядом вздохнул и закрыл черные глаза мул.

– Как думаете, куда они дошли? – спросил Маркус.

Мастер Кит лежал на походной постели, заложив руки за голову, и смотрел на звезды.

– Антейцы?

– И антейцы, и те, кого мы должны тут остановить. Как думаете, дошли они до Инентайев?

– Вероятно, – ответил Кит. – А может, и нет. Вдруг болезнь охватила войска? Или попалась местность без продовольствия и воды. Мне армии представляются огромными и неуправляемыми, а вам? Будто они только и ждут повода пойти вразброд.

– Я бы за это не поручился.

– Я тоже. Но можно ведь надеяться.

– Вы же знаете, им не с чего побеждать.

У Кита лишь чуть громче получился вздох да чуть больше скруглились плечи. Маркус, подавшись вперед, протянул ладони к невысоким языкам пламени. Когда спустится темнота, костер будет мешать ночному зрению, но пока что можно видеть лицо спутника.

– А что еще делает ваша богиня? – спросил Маркус. – Поднимает мертвых? Такое возможно?

– Вряд ли кто-нибудь умеет возвращать утраченное, – ответил Кит. – Но я бы сказал, что есть другие способы выигрывать сражения. Допроси пленных, раз они не могут солгать, – и узнаешь все их тайны. Или напугай врага россказнями о чудесах, против которых он бессилен. Или тверди ему, что он уже проиграл, пока он не поверит. Мне кажется, эти победы – дело рук жрецов.

– А Инентайи?

– Подозреваю, что город падет. Если антейцы захватывают рабов, то, скорее всего, захватят и в Инентайях. И построят новый храм. И начнут учить новообращенных таинствам богини. Все сразу. Будет безразлично, падет ли империя. Богиня вернется в мир, и люди вроде меня будут повсюду. Люди с такой кровью, как моя. Богине больше ничего и не нужно.

– Для чего? Что у нее за цель?

Мастер Кит, к удивлению Маркуса, улыбнулся:

– Жизнь без войн.

– Жизнь без войн?

– На условиях богини. Смерть тем, кто осмелится противостоять. Ограниченный мир как сообщества людей, считающих слово богини несомненным и неоспоримым. Однако мир, который она себе видит, и мир, в котором живу я, не совпадают, и поэтому для уничтожения войн человеческий мир должен погибнуть и переродиться в то, что диктует богиня. Эти миры несовместимы, и значит... богиня пожрет мир.

– А те бредни про тимзинский заговор против Антеи? – спросил Маркус.

– В горном храме было несколько ступеней посвящения. Не все слуги Праведного Слуги были равны. До ухода из храма я не успел охватить все знание. Однако тимзины... Говорили, что они не вполне люди. Что двенадцать рас человечества связаны между собой и что все они восстали против драконов, но тимзинов соединили с недовылупленными драконьими детенышами и придали им форму, схожую с человеческой. Они единственная раса, сохранившая верность драконам.

– Однако это неправда?

– Думаю, да, – ответил Кит. – Когда я ушел из храма, со мной остались истории. О тимзинах, которые приносят детей других рас в жертву драконам, своим предкам. И прочее. Потому-то я и отправился в Суддапал. Пожить среди тимзинов и посмотреть, насколько эти истории... «правдивы» слишком сильное слово. Посмотреть, насколько эти истории правдоподобны. Оказалось, что совсем нет.

Огромный солнечный диск, снизившись, коснулся горизонта, словно в попытке поджечь землю. Мастер Кит взглянул на Маркуса в нерешительности. Почти робко.

– Мне кажется, это не война, Маркус.

– А что же? Истребление негодного материала?

– Очищение. Уничтожение расы только потому... – Кит покачал головой, кашлянул и начал снова: – Потому что люди, которых я знал и ценил и которым на многие годы посвятил свою жизнь, следуют не той идее.

– Что ж, объяснить им ситуацию и надеяться на лучшее – явно не поможет.

– Я не могу дать добро на уничтожение. Какова бы ни была цена.

– Без уничтожения не обойтись. – Маркус сплюнул. – Вы ведь понимаете, что мы собираемся уничтожить Антею? Если вы правы и успех антейцев зиждется на вашей воплощенной богине, то после того, как мы ее убьем, все успехи антейцев пойдут прахом, а ведь сейчас самый разгар войны. Антейские воины – всего лишь люди. Одни подлецы, другие нет. У кого-то есть дети и жены. Не их вина, что ваши былые дружки пришли и превратили их страну в послушное орудие паучихи. Но антейцы из-за этого погибнут.

– Или, как я полагаю, пойдут ради этого убивать других, если мы их не уничтожим.

Воспаленный диск солнца пропал за горизонтом. На короткое время – не дольше двух вздохов – над охваченной сумраком равниной зажглись закатными отблесками дальние горы, затем все скрыла темнота. Мир погрузился в серую мглу и пепел.

– Впрочем, я не вижу выбора, – признался мастер Кит.

– Его и нет. А поскольку у меня дела в Суддапале, хотелось бы, чтобы к моему появлению город еще не рухнул. Я просто решил развеять вашу надежду на то, что мы при этом останемся чистенькими.

– Весьма ценю. Караулить сегодня будем?

– Как всегда. Я первым, если вы устали.

Мастер Кит улегся поудобнее, подложив локоть под голову. По равнине, колыхнув кусты, прошел поток ветра – как волна воздуха по огромному знамени. Высоко в небесной тьме появлялись из закатной синевы звезды. Подступал холод. До утренних заморозков дело не дойдет, но замерзнуть успеешь так, что немало порадуешься рассветному солнцу, встающему из-за гор.

– Вы сказали «какова бы ни была цена». Вы ведь тоже лишитесь пауков.

– Не сомневаюсь.

– А каково это будет, вы себе представляете?

Мастер Кит, слегка повернувшись, взглянул на звезды.

– Подозреваю, что мне выпала большая удача, – произнес он. – Вообразите себе жизнь, в которой вы постоянно все подслушиваете. И везде, где бы ни очутились, знаете больше, чем полагают окружающие. Я слышал миллионы лживых слов из миллионов лживых уст, и мне кажется, из этого узнал, что значит быть неотъемлемой частью человечества. Из этого я узнал, что значит любить.

– Ложь научила вас любви?

Мастер Кит поднял руку, давая знак Маркусу помолчать:

– Однажды в Сара-сюр-Мар я увидел на рынке девушку из первокровных, совсем юную, со спящим ребенком на руках. Не знаю, как они там оказались и почему ребенок спал посреди рынка. При этом девушка поглаживала ребенка по спине и повторяла раз за разом: «Я тебя люблю. Мама тебя любит».

– Только это была ложь, да? – спросил Маркус. – Она ребенка не любила.

– Думаю, что так.

– И отчего вы вдруг полюбили человечество? Я-то, кажется, этого урока не усвоил бы.

– Человек не выбирает, кого любить, – пояснил Кит. – Или, по крайней мере, я никогда так не мог. От матери ожидается любовь к ребенку, но если любовь не приходит, тогда что? Та девушка знала, что она лишена чего-то важного, чего-то прекрасного и глубокого, и поэтому делала что могла. Лгала. Говорила своему спящему младенцу, что его любят и о нем заботятся. Не потому, что она действительно любила, а потому, что хотела любить. И не будь во мне пауков, я бы никогда этого не увидел. Теперь кажется, что мне такое встречалось чуть ли не каждый день. Передо мной мелькал случайный миг из жизни незнакомца, и я видел то, что для меня не предназначено. Маркус, вы не представляете себе, сколько благородства в простых бедняках. Мир вечно несет нам разочарования, и ради того, чтобы эти разочарования вытерпеть, мы меняем историю своей жизни способами, которые могут быть и прекрасны, и трагичны, и забавны. В итоге человечество дает мне неизмеримо больше поводов восхищаться, чем презирать.

– И если мы победим, вы этого всего лишитесь.

– Если мы победим, я стану человеком, – признал мастер Кит. – Думаю, это не такая уж страшная цена.

На миг собеседники умолкли. Маркус бросил в костер новую ветку. В Кешете много топлива не насобираешь, нет столько деревьев и кустов, поэтому всю ночь, через каждые несколько минут, придется подкидывать в огонь мелкие хворостинки.

– А еще, – вдруг засмеялся Кит, – я наконец-то выясню, хороший ли я актер.

– Даже если никудышный, я стану говорить, что у вас отлично получается.

Улыбка Кита блеснула в сумраке.

– Спасибо. Я буду очень благодарен.

– Самое меньшее, что могу для вас сделать. Теперь спите. Идти нам еще долго, и мне хочется добраться вон до тех холмов к завтрашнему вечеру.

Гедер

– Я бы тоже с удовольствием съездил, – сказал Астер, бросая в садовый пруд камешек.

Тот глухо шлепнулся в воду, пошли круги.

Поразительно, как изменился принц. За считаные недели, пока Гедер ездил в Нус и обратно, Астер стал совсем другим – подрос и похудел, движения сделались более угловатыми. Никакого волшебства, обычное превращение мальчика в юношу и затем в мужчину, но Гедеру раньше не приходилось наблюдать такое в других. Может, тут все же имеется капелька волшебства – пусть даже самого обычного.

– Я не вправе брать принца на войну, – объяснил сидящий на скамье Гедер. – У тимзинов есть налетчики и убийцы. Могло случиться что угодно.

– Ты ведь поехал.

– Я всего лишь лорд-регент. Если получу стрелу в шею, тебе дадут другого опекуна. А ты принц. Тебя никем не заменишь.

Астер, разочарованный и обиженный, уселся на траве.

– Нашли бы какого-нибудь родственника. Всегда так делается. Я просто хотел посмотреть на войну. Пока вырасту, все войны кончатся.

В Саракале Гедер видел и падение Нуса, и разграбление города. Он даже встал до рассвета и прошел вдоль рядов войска вместе с Басрахипом, ободряя бойцов. А затем, едва из-за горизонта показались первые отсветы зари, армия выдвинулась на позиции. Гедер и сейчас, задумываясь о том дне, почти въяве ощущал прохладную росу, пропитавшую сапоги и отяжелившую плащ. Как он ни гнал от себя мысли о Ванайях, былая кампания неизменно приходила на ум, хотя он и знал, что в этот раз все будет по-другому. И вот наконец массивные железные ворота с тяжелым грохотом приотворились, появилась узкая щель.

Войску хватило даже такой мелочи. Бойцы взревели в десять тысяч глоток, как единое существо, и двинулись в наступление. Гедер даже слегка жалел, что не атакует вместе с ними: в тот миг ему страстно хотелось схватить меч, сесть на коня и ворваться в город.

К середине дня захват города был завершен, в ознаменование этого на стены гордо вывесили стяги Антеи и паучьей богини. Все остатки Гедеровой обиды в адрес Дарра Синламы и прочих экспедиций улетучились окончательно. Лорд-регент приехал в Нус, и город пал. На следующий день Гедер уехал, десятеро жрецов остались с Терниганом. Саракал к осени будет побежден, а империя и так слишком долго обходилась без лорда-регента.

Астер бросил в пруд еще камешек – волны от первого уже успели частью улечься, частью добежать до краев.

– Милорд регент!

Гедер взглянул через плечо. Слуга у входа в сад склонился почти вдвое.

– Да?

– Ваши советники вас ждут, милорд.

Гедер встал, однако Астер лишь нахмурился, не отрывая взгляда от воды.

– Тебе разве не хочется присутствовать? – спросил Гедер и, не дождавшись ответа, добавил: – Империя однажды станет твоей. Лучше бы тебе знать, как ею управляют.

– В другой раз, – ответил Астер и бросил в пруд очередной камешек.

Этот дважды подпрыгнул и лишь потом ушел на дно.

– Что-нибудь не так?

Принц не ответил, и Гедер, не придумав ничего другого, последовал за слугой. Шагая по тропинкам, посыпанным мраморной крошкой, он пытался соображать. Наверное, ехать в Саракал без Астера было эгоистично. Принц всегда такой разумный и сдержанный – легко забыть, что он всего лишь ребенок, причем еще и потерявший отца. И переживший покушение на свою жизнь. А тут Гедер, его опекун, вдруг уехал на войну. Да еще отпускает шуточки насчет собственной смерти и замены регентов. Он попытался представить себе тот же разговор с точки зрения принца, и его передернуло. Гедер пытался лишь показать Астеру, что если ты принц, то отличаешься от прочих, ты важная персона. А вместо этого навел на мысль, что и человек, на которого Астер сейчас полагается, может умереть. Немудрено, что ребенку это не понравилось.

– Глупо, – пробормотал Гедер себе под нос. – Глупо, глупо, глупо.

– Милорд? – переспросил слуга.

– Нет, ничего. Не останавливайтесь.

Официальный зал для приемов находился на середине высоты Кингшпиля, и использовали его только по важным церемониальным поводам. Рядовые дела империи решались внизу. Те, кого Гедер сегодня вызвал для помощи в управлении державой, сидели за низким каменным столом неподалеку от дуэльных площадок. Слева от Гедера возвышался Кингшпиль, справа зияла глубокая пропасть Разлома, перед глазами лежал Кемниполь.

По правую руку от Гедера находился Канл Даскеллин, рядом с ним Кир Эмминг, барон Зюдерландских Урочищ. Напротив них расположился сэр Эрнст Мекилли, тут же сидел Нойел Флор – граф Гринхавен и протектор Севенполя, двоюродный брат Намена Флора. Случись лорду Тернигану и лорду Скестинину быть сейчас в Кемниполе, пришлось бы рассаживаться за столом побольше. Гедеру вдруг пришло в голову, что год назад в таком же совете участвовали бы лорд Банниен и Доусон Каллиам, позже казненные за измену. А два года назад на месте Гедера сидел бы король Симеон. Из всех присутствующих лишь Канл Даскеллин и Нойел Флор твердой рукой помогали удерживать кормило власти более трех лет. Мысль о том, сколь многое изменилось за такой краткий срок, подействовала на Гедера отрезвляюще.

– Ну что же, – начал он, – благодарю вас за то, что не дали городу сгореть в мое отсутствие, пока я помогал лорду Тернигану. А теперь, когда дело сделано, что мы имеем?

Нойел Флор огладил бороду и многозначительно кашлянул. Мекилли кивнул, набрал в грудь воздуха, выждал миг-другой и заговорил:

– Продовольствия, взятого нами в Саракале, оказалось меньше ожидаемого, милорд регент. Точнее говоря, добытое зерно составило половину от намеченного количества, а скот – едва более трети.

– С одной стороны, – вступил Даскеллин, – Терниган продвигается вперед не так быстро, как мы рассчитывали, и местные успевают потребить больше еды. А с другой – население предпочитает уничтожить скот и сгноить зерно, но не отдать антейцам. Нам грозит голодный год. Однако я говорил с друзьями из Нордкоста, так что, думаю, есть возможность ввезти оттуда достаточное количество пшеницы, если мы согласимся на небольшую прибавку к цене.

– Мне это не нравится, – прорычал лорд Эмминг, который из-за интонаций вкупе с приплюснутым по-бульдожьи лицом казался карикатурой на самого себя. – Мы должны обеспечивать собственные нужды самостоятельно, а не закупать еду у Нордкоста, будто мы прислуга на рынке.

– Это всего лишь на один сезон, Кир, – вмешался Даскеллин. – Будьте разумны. У нас более чем достаточно прецедентов для...

– Один сезон? – огрызнулся Эмминг. – Терниган что, всех быстренько победит и вернет наших людей аккурат к осенним работам на фермах? Мой род уже три поколения владеет самыми плодородными землями в Антее, и уж мне-то поверьте: сколько труда вложишь в дело до первых морозов – настолько сытой будет весна.

– На деньги, которые мы получим из Нуса, можно закупать продовольствие как минимум года три, – стоял на своем Даскеллин. – А если брать его в Нордкосте, то там не будут нервничать из-за нас и не сунутся к интриганам Астерилхолда с разговорами о том, не пора ли сбросить антейское ярмо.

– Они и так не посмеют! – рявкнул Эмминг.

– Я тут подумал, – прервал всех Гедер. – Если продержаться год, то все решится само собой. У меня есть план, который обеспечит нам урожай с ферм и при этом сохранит действующую армию.

Нойел Флор снова кашлянул – на этот раз вышло похоже на смешок. Гедер ждал ехидной ремарки в духе «а превратить коровий навоз в золото этот план тоже сможет?». Однако все молча ждали. Гедер занервничал, но постарался этого не показать.

– Вы видели тюрьмы, которые я построил за зиму? Пришло время пустить их в дело. Я велю привезти в Антею всех детей Саракала, пусть живут здесь заложниками. Взрослых мы определим на фермы вместо антейцев, находящихся в армии. Если фермы будут давать продукцию в том же объеме, что и до войны, дети останутся целы. А если что-нибудь случится – в наших списках указано, какие рабы где находятся, и их дети будут заложниками сразу за всех. Если среди группы рабов найдется бунтарь, остальные тимзины сами с ним расправятся, чтобы защитить собственных детей.

– И если что-нибудь случится, то вы казните всех детей? – спросил Даскеллин.

– Всех тех, чьи родители работают на той ферме. Или состоят в той группе. Да, – ответил Гедер. – Я пока не вдавался в детали. Я вычитал этот способ в трактате о том, как Варел Каот обеспечил мир после Междуцарствия.

Четверо за столом молчали. Гедера вдруг кольнуло стыдом и смущением – непонятно почему.

– Когда дойдет до убийства детей, может оказаться не так уж легко... сохранить энтузиазм, – заметил Мекилли.

– Энтузиазм или верность? – спросил Гедер.

– В данном случае это одно и то же.

– В том-то и дело, что убивать не придется, – вмешался Эмминг. – Думаю, лорд-регент прав. Таракашек будет держать в повиновении сама угроза.

– Спасибо! – с чувством произнес Гедер, скрестив руки и откинувшись назад. – Не то чтобы я мечтал убивать детей. Я не монстр. Однако нам нужно, чтобы фермы вновь начали давать продукцию. Как бы то ни было, списки составлены и детей уже перемещают в Антею.

– Ну что ж, тогда и спорить не о чем, – подытожил Даскеллин. – Перейдем к следующему вопросу?

Совет тянулся почти до полудня, но Гедера не оставляло беспокойство. Обсуждаемые вопросы громоздились одни поверх других. Знатные семьи Астерилхолда – те, кто пережил чистку, последовавшую за смертью короля Леккана, – стремились укрепить связи с Антеей, так что желающих заключить браки между отпрысками аристократических родов обеих держав было хоть отбавляй. Кое-кто предлагал кандидатуры знатных девиц для браков с Астером и Гедером – из всех имен Гедер не знал ни одного.

Отделавшись от этого вопроса, перешли к следующему: хватит ли ресурсов, завоеванных в Саракале, на содержание Тернигановой армии, или нужно ввести налог, и если вводить, то принимать ли плату исключительно монетами или можно также лошадьми и продовольствием. Сэр Эрнст Мекилли все это время сидел с мрачным лицом и избегал смотреть Гедеру в глаза.

Закончили незадолго до полуденной трапезы. По-прежнему недовольный Гедер, которому совсем не хотелось видеть лебезящих придворных, удалился к себе: лучше уж перекусить хлебом, сыром, яблоками и шоколадом в личных покоях, куда никто не вторгнется со своими нуждами и мнениями. Когда в комнату вошел Басрахип, Гедер лишь кивнул. Возникла мысль отчитать стражника за то, что позволил побеспокоить лорда-регента, но тотчас ушла: правила, обязательные для всего дворца, уж точно не касались Басрахипа. Все это знали.

– Как идет обновление храма? – спросил Гедер.

– Уже скоро будет закончено, принц Гедер. Ты очень добр – даешь твоим скромным служителям такое прекрасное помещение в твоем собственном доме.

Гедер пожал плечами. Глядя, как Басрахип, против обыкновения озабоченный, опускается на стул, Гедер закинул в рот ломтик яблока и проговорил, жуя:

– Что-нибудь не так?

– Ты взял город.

– К зиме возьму еще один или больше. И у богини будет по храму в каждом из них. Если хочешь, не по одному.

– Богиня видит твою щедрость, принц Гедер. Я знаю, что это так.

– Собираешься спросить, нельзя ли привезти сюда еще жрецов? Ты же знаешь, что можно. Только скажи, скольких нужно здесь поселить, и я отдам распоряжения. Для меня это совсем мелочь.

– Не в этом дело, – покачал головой Басрахип. – Ты всегда был добр ко мне. Я видел правду твоего сердца. Ты воистину тот великий муж, о котором говорили древние пророчества. Твое величие превосходит мои ничтожные возможности.

– Не понимаю тебя.

– У тебя есть новые города на западе. Теперь еще и на востоке. Жрецы богини сопровождают твое войско и стоят у твоего трона. Мы проходим по улицам твоих городов и подчиняем волю людей воле богини. Воздать славу новым храмам невозможно без нужного числа верных и праведных, а у меня их осталось не так много.

– А! – выдохнул Гедер.

Такого он не ожидал. Однако сразу после речи Басрахипа до него дошло. Действительно, не бесконечным же количеством жрецов может похвастать храм в горах Синир к востоку от Кешета. Гедер привык считать, что в жрецах недостатка не будет – словно они появляются прямо из-под земли уже готовыми.

– Вот оно что, – проговорил он. – А можно провести обряд посвящения для новых жрецов? То есть, я хочу сказать, есть же какой-нибудь способ... наделать новых?

– Это будет необходимо, – ответил Басрахип. – Однако ритуалы богини не так просты.

– Ладно. Я могу отправить письма в семинарии. У нас есть свои храмы и священнослужители. А поскольку на твои проповеди ходит половина придворных, то уж наверняка кто-нибудь захочет поучиться у тебя. И обновление храма – отличный для этого повод.

Басрахип улыбнулся и чуть склонил перед Гедером голову:

– Прими мою благодарность.

– Басрахип, можно вопрос? Ты с Астером в последнее время разговаривал? Я просто заметил, что он какой-то... нерадостный. Может, знаешь причину?

– Не знаю. Но если ты хочешь...

– Нет... Нет, не надо. Я просто так.

– Ты его спрашивал?

Гедер отломил кусочек сыра и мрачно усмехнулся:

– Это было бы совсем уж напрямую. Слишком жестко. Не хочу, чтобы он чувствовал себя как на допросе.

– Тогда можно спросить мягко, – сказал жрец.

Гедер отыскал Астера почти к сумеркам. Принц в одиночестве прохаживался по дуэльной аллее – полоске земли, где решались вопросы чести. Он бездумно вертел в руке деревянный тренировочный меч, рассекая им воздух скорее ради самого движения, чем ради отработки удара по врагу. Тени подступающей ночи ложились на землю рядом с еще светлыми, почти полуденной яркости участками, заволакивая остальное синеватой мглой. Гедер дал знак стражнику отойти, снял с подставки тренировочный меч и ступил на место для поединка. Астер встал в защитную позицию, но даже теперь все выглядело шуткой. Гедер воздел клинок.

– Как прошел совет? – спросил Астер, двигаясь полукругом вправо от Гедера.

– Отвратительно, – ответил тот, делая обманный выпад и отступая. – Мекилли, по-видимому, не в восторге от всего, что я делаю. Начинаю в нем сомневаться.

– Вызовешь его на твой личный трибунал?

– Наверное, – ответил Гедер, отводя меч Астера, пытавшегося достать его в низком выпаде. – Может, он просто поел несвежей рыбы и теперь на все злится. И все же второй Доусон Каллиам нам не нужен.

– Разве? Мне иногда кажется, что не помешал бы.

Гедер взмахнул мечом, Астер блокировал удар, стук клинка о клинок откатился эхом от стен.

– Почему ты так думаешь? – спросил Гедер, продолжая теснить принца.

– Не знаю, – выговорил Астер, уходя от удара и опуская меч так, что острие деревянного клинка почти коснулось земли. – Просто... мне иногда снится, будто мы опять в том подземелье, друзья Китрин из актерской труппы тайком носят нам еду, а по углам – осторожные кошки, которые не подходят близко. Снится, будто я сплю и проснусь в том месте. Да только просыпаюсь я здесь. И каждый раз так жалко!

Меч Гедера склонился к земле. Над широкой бездной Разлома кружилась стая голубей, в серых перьях бликовало закатное солнце. Стояла пора коротких летних ночей; Гедер сегодня поднялся с первым светом, и теперь на него навалилась усталость. Во время мятежа Каллиама город был полон ужаса, насилия и неопределенности. На целые недели Кемниполь превратился в поле боя, и следы этого по-прежнему виднелись тут и там. Изувеченные пожаром особняки, до сих пор не отремонтированные и не снесенные. Баррикады, оттесненные к краю улицы или передвинутые в проулки, но не разобранные. И так не только в городе. Гедер чувствовал то же самое и в себе, хотя и пытался то поверить в обратное, то найти положительные стороны. Предательство Доусона изменило и его самого.

В дни и ночи, прожитые в темноте, когда приходилось экономить свечи и питаться тем, что тайком приносили актеры, мир казался далеким и время словно остановилось. За те недели Гедер провел в разговорах с Астером больше времени, чем за весь предыдущий год. Ни заседаний совета, ни настойчивых слуг, ни обязанностей, ни ожиданий, ни требований. Тогда все полнилось страхом, однако сейчас та жизнь казалась безопасной и умиротворенной. Миг золотого счастья, промелькнувший почти незамеченным.

– Жалко, правда? – спросил Гедер.

Астер вздохнул и обвел взглядом огромный Кингшпиль:

– Я скучаю по Китрин.

– Еще бы. – Гедер рассек мечом пустой воздух, как Астер несколько минут назад. – Я тоже.

Китрин

Беженцы из Инентайев, поначалу редкие, потянулись в Суддапал сразу после падения Нуса. Сперва явились привычные к странствиям – не имеющие занятий или связанные с разъездами по работе. Ехали кто к родне, способной их приютить, кто просто наудачу. Все рассчитывали здесь устроиться, кое-кто обращался в Медеанский банк за деньгами для открытия нового дела. Китрин не отходила от Исадау – обе магистры выслушивали новоприбывших и обсуждали, чей запрос уважить, а чей отклонить. Женщина, обратившаяся за ссудой ради вступления в гильдию красильщиков, много лет трудилась в Инентайях: она почти наверняка найдет работу и расплатится с банком. Три парня, желающие купить лодку, всю жизнь прожили в сухопутном городе, и уважить их просьбу – значит выбросить деньги на ветер. Китрин училась правилам торговых палат: когда можно вступить в чужое обсуждение, а когда это будет считаться невежливым; как набавлять цену на контракт конкурента ради снижения его прибыли и как создавать с ним временное партнерство ради ее повышения. Мало-помалу она постигала многосоставную структуру города, как музыкант разучивает песню, сочиненную на чужеземный лад.

Лето продолжалось, беженцы все прибывали, но их поток изменился. Теперь ехали целыми семьями, загрузив в повозки нажитое за всю жизнь имущество. Не проходило недели, чтобы магистра Исадау не пригласила в усадьбу очередное многочисленное семейство, которое не поместилось бы в доме поменьше. Рассказы новоприбывших повторялись: война в Саракале слишком опасна, а в семье есть или ребенок, или старая мать, или больной родственник, кому не пережить осаду. Мужчины боевого возраста оставались на месте, готовые защищать свой город и страну, но далеко не все. Семья магистры Исадау не жалела еды и сажала гостей за свой стол; все пятиградие Суддапала, будто следуя такому примеру, распахнуло объятия и прижало саракальских беженцев к своей широкой груди. Китрин, глядя на это, отлично понимала, что такая щедрость – недобрый признак.

Вся история человечества свидетельствовала: города привечают беженцев только в том случае, когда рассчитывают на выгоду. Суддапал принимал всех – или почти всех – жителей Инентайев. Стало быть, новоприбывшие, даже самые бедные, представляют собой некую ценность. Объяснилось это просто: присутствие беженцев создавало иллюзию, будто Суддапалу ничего не грозит, и горожан это ободряло и даже почти опьяняло – они ведь знали, что на деле все не так.

Эта иллюзия безопасности, какой бы мощной и яркой она ни была, со временем неминуемо рассеется. Появится один-другой пессимист, затем их станет больше, мало-помалу тревога охватит весь город. И тогда придет пора аккредитивов. Эти тщательно зашифрованные банковские документы можно приобрести за что угодно – за монеты, ткани, пряности, сталь – и, предъявив в любом филиале Медеанского банка, получить девять десятых от уплаченной суммы. Легкие, удобные в перевозке, совершенно бесполезные для любого лица, кроме названного в документе, эти бумаги будут идеальным средством для всякого, кто поймет, что Суддапал перестал быть надежным прибежищем и что ехать надо не сюда, а отсюда. Впрочем, спрос на аккредитивы еще не возник. Это случится позже.

После целого дня, проведенного в торговых палатах, Китрин отправлялась с магистрой Исадау на прогулки по городу. Шли на широкую городскую лужайку, где из палаток и повозок беженцев составился чуть ли не целый город, или спускались к внушительным причалам с кораблями, пришедшими от дальних берегов Внутреннего моря и готовыми двинуться в обратный путь. Исадау показывала Китрин городские диковины, известные не всем: и травяной рынок в третьем городе, где аж три улицы заставлены столами с живыми растениями и в воздухе веет запах земли, и старого ведуна-тралгута, превращающего воду и ягоды в сладкий напиток со льдом, и пещеру на самой окраине, где утопленцы под морскими волнами соорудили огромную загадочную скульптуру из останков кораблей. На прогулках говорили о заключенных днем сделках, об истории банка, о вещах более обыденных – семье, детстве, еде, кофе, о желаниях мужчин и женщин, о книгах. Китрин старалась преодолеть свою замкнутость, чувствуя, что Исадау не прочь дать ей нечто очень нужное – нечто такое, чего Китрин внутренне не хватало. Может, знание о том, как стать той женщиной, за которую Китрин себя выдает... Исадау всегда внимательно прислушивалась к ее словам и старалась давать ясные ответы.

И все же у Китрин оставалось чувство, что половину времени они друг друга не понимают. Исадау – тимзинка, проведшая всю жизнь не только среди людей своей расы, но и в своей семье. Китрин – сирота-полукровка, у которой среди цинн нет даже близких друзей, не то что матери или сестры. Однако Китрин стремилась к пониманию, и Исадау тоже. Поэтому в один из дней, когда магистра Исадау вместе с Китрин покинула торговые палаты раньше обычного и направилась прямиком в усадьбу, Китрин поняла: что-то случилось. И даже поняла, что именно.

– Аккредитивов сегодня продали больше обычного, – сказала она.

– Похоже на то, – подтвердила Исадау.

– Кажется, появился спрос на них.

– Пока рано такое утверждать.

Китрин нахмурилась. Исадау шла энергично, широкими шагами; спутница с трудом за ней успевала. Пересекая широкую травянистую площадь с черным каменным шпилем в середине, воздвигнутым в память очередного деятеля или события, Китрин едва удержалась от соблазна подергать Исадау за рукав, как ребенок в попытке привлечь к себе внимание.

– Для нынешнего времени года это нетипично, – напомнила она. – Я просматривала банковские книги. Активнее всего аккредитивы продаются осенью и ранней весной, причем не больше десяти-пятнадцати за сезон. А мы только за сегодня продали пять.

– Да, – кивнула Исадау, сворачивая за угол; при виде знакомых очертаний усадьбы ее шаг ускорился.

Впереди Йерин и Салан – брат и племянник Исадау – подковывали коня. Слов из-за дальности было не разобрать, однако позы говорили сами за себя: Йерин, чуть отвернувшись от коня, что-то говорил сыну, Салан с серьезным лицом, расправив плечи, стоял рядом. Извечная картина «отец и сын». Исадау замедлила шаг, и Китрин наконец поравнялась с ней. Старшая магистра даже не запыхалась. Ее глаза были устремлены на мужчин, на губах застыла спокойная и довольная улыбка. Китрин на миг даже растерялась, как вдруг заметила на лице Исадау слезу, которую та немедленно смахнула.

– Как по-вашему, Китрин, – спросила она, – пригодится ли банку Порте-Оливы лишний капитал от нас?

– Мне кажется, там ему порадуются, раз филиалу придется выплачивать средства по выдаваемым нами аккредитивам.

Исадау все с той же улыбкой повернулась к Китрин и кивнула:

– Значит, этим и займемся.

Когда антейцы шли завоевывать Ванайи, Китрин была в городе. Тогдашние ощущения и походили на нынешние, и отличались от них.

Она помнила, что мало кто, кроме нее, боялся подступающей битвы. Все считали войну временным неудобством, покорно готовились к антейскому владычеству и думали, что при замене ванайского герцога антейским королем налоги останутся налогами, а пиво – пивом, так что печалиться особо не о чем. Даже магистр Иманиэль больше пытался спасти от герцога богатства банка, чем спастись самому. И погиб. Как и все ванайцы, которых сожгли вместе с городом.

Суддапал, в отличие от Ванайев, осознавал опасность. Страх веял в торговых палатах и на улицах, в кофейнях и на пристанях. Горожане, затаив дыхание, ждали очередных беженцев из Инентайев с их вестями об осаде и готовы были кидаться на любые крохи сведений, как стервятник на свежий труп. Слухи разбегались по городу, словно рябь по озеру. В харчевнях споры о том, сдастся Саракал или нет, сменялись спорами насчет «когда», а споры о причинах, по которым Антея нипочем не вторгнется в Элассу, – спорами о том, вторгнется или нет. Самые богатые, не боящиеся затрат, и самые неимущие, которым все равно где бедствовать, оставляли город первыми – некоторые на кораблях, остальные пешком. Правитель города и члены совета разъехались по поместьям – они делали вид, будто продолжают совещаться, однако на их возвращение никто не надеялся. Склады и хранилища в усадьбе магистры Исадау заполнялись серебром и золотом, табаком и пряностями, шелком, каменьями и редкими книгами, а в кабинете магистры то и дело выдавались новые аккредитивы, написанные банковским шифром и сшитые по краям нитью с узлами такими же уникальными, как личная подпись.

Китрин смотрела на все с ужасом и странным облегчением. По крайней мере, не одну ее снедало беспокойство. По крайней мере, Суддапал не питал иллюзий.

Деятельность банка тоже мало-помалу изменилась. Вкладчики приходили забирать свои ценности – чаще наведываясь по вечерам в усадьбу, а не днем в торговые палаты. Эти средства тоже предпочитали брать аккредитивами, а не монетами, хотя и деньги шли в ход. Исадау со своей стороны взялась перекупать долги. Случись харчевне задолжать пивоварам трехмесячную плату за пиво, Исадау немедленно выплачивала половинную цену: если харчевня потом отдаст долг, то банк останется в крупном барыше, а если харчевня сгорит и владельцы с работниками погибнут от антейских клинков, деньги будут потеряны. Китрин, когда-то изнемогавшая от чрезмерной деловой осторожности своего нотариуса, Пыкк Устерхолл, теперь наблюдала, как магистра Исадау скупает все, что попадается под руку в обреченном городе, и от рискованности таких действий замирало дыхание и кружилась голова. Китрин видела за этим оптимизм, зиждущийся на серебряных монетах и бумажных контрактах. Знак того, что Суддапал может измениться, но никогда не погибнет, что сделки, заключаемые сейчас перед лицом опасности, не бессмысленны. Перед ней открывалось банковское дело как выражение патриотизма и, может быть, даже веры.

При этом Китрин замечала и новые записи в банковских книгах. Выплаты и расходы, помеченные личной подписью Исадау. Деньги, без надежды на возмещение выданные втихомолку людям, чьи имена нигде не указаны. Пособия для слабых и беззащитных, позволяющие им уехать из города раньше, чем разразится буря. Начало целой сети кораблей, ферм, заведений, складов, которая способна выжить даже после прихода антейской армии и дать огромному множеству людей, не имевших времени или возможности покинуть город, надежду на отъезд. Город, а с ним и банк, становился местом, где сплетались надежда, отчаяние и тщательно просчитанные риски.

Однажды поздней ночью, когда Китрин сидела в своей комнате над банковскими книгами, прослеживая создаваемые магистрой Исадау связи, в дверь поскреблись так тихо и осторожно, что она сперва подумала, будто почудилось. Шелест переворачиваемой страницы и тот громче. Однако звук повторился.

– Кто там? – спросила Китрин, почти ожидая, что за порогом никого не окажется.

Однако щеколда приподнялась, дверь открылась.

Четко вырисовываясь в дверном проеме, стоял Жук, сжимая в руке кожаную кепку. Чешуйки, бывшие светло-коричневыми при его поступлении в банк, с тех пор потемнели от возраста и летнего солнца. Теперь тимзин выглядел старше и стройнее.

– Магистра, – кивнул он. – Я хотел... То есть надеялся, что у вас найдется минутка.

Китрин прикрыла банковскую книгу, заложив страницу пальцем. Жук переступил порог и закрыл дверь за спиной, прозрачные внутренние веки быстро, как птичьи крылья, открылись и закрылись. Руки со сжатыми кулаками он держал по бокам. Китрин хотелось назвать его по имени, чтобы подбодрить, однако имя не вспоминалось – Харвер? Хамил?.. В голове застряла лишь кличка.

– Что случилось? – спросила Китрин, стараясь, чтобы голос звучал умиротворяюще, как у магистры Исадау.

– Магистра, может, вы пособите устроить встречу с Меридой Адданос? Для меня. Со мной.

Пока Китрин соображала, парень исходил беспокойством. Имя казалось знакомым, но она не помнила, где его прочитала. Нет! Не прочитала. Услышала. Вроде не из вкладчиков банка... Жук кашлянул.

– Двоюродная сестра магистры Исадау, – напомнил он. – Мерида. Маха – ее дочь.

– А! – выдохнула Китрин и через миг добавила: – Вот оно что.

– Я могу уйти со службы, если скажете.

Китрин убрала палец; страницы банковской книги соединились, как струи воды. Приложив руку ко лбу, Китрин пыталась собраться с мыслями. Жук не числился среди тех немногих, кто знал ее прошлое и сопутствующие тайны. Наверняка считал ее намного более старшей, чем на самом деле, и, скорее всего, более опытной. Это он зря.

– Насколько... э-э-э... насколько все серьезно?

– Понадобится священнослужитель, – ответил Жук. – И венчальная чаша.

– А! Вот как.

– Я виноват, магистра Китрин, страшно перед вами виноват. – Голос Жука дрожал. – Я знаю, что завести роман с членом семьи – значит предать ваше доверие. Я нарушил свой долг. И я могу только надеяться, что вы... что вы сможете...

– Помолчи. Дай подумать.

Нужно будет сначала поговорить с Исадау. Потом с Ярдемом. Интересно, как эти двое воспримут такую весть? Разумеется, это не первый в истории раз, когда юная девица и профессиональный боец вдруг обнаруживают, что у них завелся некто третий. Китрин на миг задумалась о тех случаях, когда ей повезло не забеременеть, и содрогнулась.

– Дай мне день-другой, я попробую навести мосты, – наконец высказалась она. – Сделаю что смогу.

– Спасибо, – кивнул Жук и повернулся, чтобы уйти.

– Стой, Жу... Стой. Погоди.

Парень замер. Китрин собралась с мыслями.

– Мы с Исадау, по-видимому, будем перемещать часть капитала отсюда в Порте-Оливу. На корабле будет надежная охрана, конечно, и мне понадобится кто-нибудь из моего филиала – для присмотра. Следить, чтобы ничего не пропало между этим берегом и тем.

– Магистра?..

– Тогда вы с Махой сможете уехать из Суддапала. – Китрин увидела, как на лице парня мелькнула надежда, тут же сменившаяся стыдом, и поняла, какие мысли его обуревают. – Мне все равно пришлось бы отрядить на корабль или тебя, или Энен. Ты просто облегчил мне выбор.

– Слушаюсь, магистра.

За тимзином тихо закрылась дверь, и Китрин опустила отяжелевшую голову на стол. Ее личный охранник сделал ребенка родственнице магистры Исадау. Очаровательное деяние. А под сенью беды, накрывающей сейчас их всех, еще и неудивительное. Китрин набросила плащ и вышла в коридор. Вокруг было малолюднее, чем она привыкла. Откуда-то слышалась музыка, но слишком уж издалека, да и мелодия, против обыкновения, не имела в себе ни яркости, ни танцевальной живости. Внутренности привычно сжались в комок – теперь либо напиваться, пока не уснешь, либо маяться без сна до самого утра. Ни то ни другое Китрин не соблазняло, однако ничего иного не оставалось.

Ярдем сидел в одиночестве у сторожевого костра, языки пламени освещали затылок и плясали отблесками на серьгах, вдетых в стоячие уши. Лицом к огню он никогда не садился. Китрин опустилась рядом, зажав ладони между коленями.

– Магистра.

– Ярдем.

На другой стороне дороги кто-то затянул на скрипке траурный мотив, следом полились жалобные звуки органа. Ярдем подал Китрин бурдюк, она хлебнула вина и вытерла рот рукавом. Бодрящая жидкость согрела горло, не притупив способности думать. Китрин вгляделась в ночной город, пытаясь представить себе, как видит Ярдем здания и улицы, фонари и закоулки Суддапала. Стен нет. Улицы широкие, трудно перегородить. На городской лужайке разместится хоть целая армия. За века Суддапал раскинулся вширь, обогатился за счет морской торговли, сделался благополучнее Кешета, вступил в партнерство с Вольноградьем и Пу’том. И при этом остался совершенно незащищенным. Даже если имперская армия доберется сюда полумертвой от усталости и жажды, Суддапал все равно падет.

И Китрин никак этого не остановит. Даже посулить надежду она не в силах. Интересно, когда придет срок, уедет ли магистра Исадау? Или погибнет вместе с городом, как капитан тонущего корабля? А сама Китрин надолго ли останется наблюдать за происходящим или вернется в Порте-Оливу? Вот и пришло время для таких вопросов...

– Маловато радости, магистра.

– Вокруг или во мне?

– Вокруг, но другое тоже верно. Я нынче утром перекинулся словом с Каролем Даннианом. Говорит, Киария готовится к обороне. Старая твердыня. Толстые стены, глубокие тоннели.

– Весь Суддапал сможет там укрыться?

– Нет.

– А половина?

– Нет.

– Один из троих?

– Двое из десяти.

– То есть Суддапал сдастся вместе с большинством населения.

– Да.

– Исадау налаживает пути, чтобы тайно вывозить людей после падения города. Она мне не говорила, но сама занята этим.

– Смело.

– Безнадежно.

– И это тоже, – согласился Ярдем. – Однако здесь ее народ. Ее семья. Добрая треть людей в Суддапале – ее родня, если взглянуть как надо. А ради семьи люди много на что идут.

– Мне такое знать неоткуда.

– Семья – это не только кровное родство, – проговорил Ярдем. – Капитан ради тебя тоже на многое пошел бы.

– Придется поверить тебе на слово.

Ярдем вздохнул и отхлебнул вина. Китрин закрыла глаза.

– Ярдем...

– Что?

– Как зовут Жука? Забыла.

– Халвилл.

– Халвилл переспал с племянницей магистры, и девчонка теперь беременна.

– Плохо дело, – бросил Ярдем и, не удержавшись, хохотнул.

Китрин обнаружила, что тоже улыбается.

Некоторое время в темноте разносился их смех.

Маркус

Горы оказались совсем не тем, чем выглядели издали. В воздухе по-прежнему пахло пылью, солнце давило так, будто за что-то мстило путникам, однако на подъемах и спусках теперь вместо шершавого каменистого грунта ноги ступали по кинжально острым выступам. Деревню обошли стороной, но овечьи и человеческие следы на немногих лугах, заросших бурьяном, не позволяли Маркусу ослабить бдительность. Путники вошли на территорию врагов, и теперь каждый поворот грозил нечаянной встречей. По словам мастера Кита выходило, что тропу он выбрал самую малохоженую, только говорил он осторожно: «полагаю, это самая малохоженая тропа» и «мне представляется, что здесь будет меньше людей», и это постоянно напоминало капитану о том, что сведения устарели на несколько десятилетий. За это время могли произойти какие угодно перемены, и кое-что наверняка не соответствовало представлениям старого актера. Осталось лишь выяснить что.

Впрочем, Кит ориентировался в здешних краях довольно уверенно – без него пробираться по длинным высохшим тропам пришлось бы месяцами, а сейчас путь исчислялся неделями. И все это время разговоры неминуемо возвращались к предстоящим делам.

– В главном храме есть статуя богини, – говорил Кит, шагая по теснине настолько узкой, что Маркус мог коснуться обоих склонов раскинутыми руками. – За ней и ниже будет храл кеске.

– Храл кеске?

– На старом языке это означает нечто вроде личных покоев.

– Мимо огромной золотой статуи – в спальню воплощенной богини. Ну что ж... А размеры какие? Чисто физически у богинь какая величина – с коня, с дом?

– Я никогда не заходил дальше наружного помещения. Богиню практически не видел. Только дыхание слышал.

– Ну, примерно?

Кит нахмурился:

– С дом.

– Чудесно.

– Из храмовых рассказов и из того, что я слышал в странствиях, я заключаю, что богиню нужно только ранить. Яд, содержащийся в клинке, ее прикончит.

Ущелье сжалось, тропа начала подниматься. Капитан пропустил Кита вперед и пошел следом, ведя мула за плетеную кожаную уздечку. Животное лишь всхрапнуло и воздержалось от дальнейших протестов.

– Прикончит за сколько времени? – уточнил Маркус. – Если она будет умирать долго и постепенно, то успеет меня убить. Если погибнет сразу, это куда лучше.

– Не знаю, – ответил мастер Кит.

Подъем заканчивался длинным каменным уступом с мелкими углублениями там, где дождевая вода разъела более мягкую породу. Далеко внизу тянулась высокая стена с крупными статуями наверху – тринадцать фигур с лицами, стершимися от дождей, ветра и времени, под сенью крыльев огромного дракона. Рядом с каждой из них реяло знамя своего цвета с эмблемой в центре – бледным кругом, разделенным на восемь частей. Символ паучьей богини. При взгляде сверху массивные железные ворота казались входом в темницу. Над воротами виднелись железные знаки вроде букв, совершенно незнакомые Маркусу. Каменное пространство по ту сторону стены пестрело отверстиями пещер и тонкими тропами.

– Это и есть горный храм?

– Обиталище и престол паучьей богини, над которой ложь не имеет власти.

Капитан, присев у края выступа, тренированным взглядом принялся высматривать детали. Замощенная площадка внизу стены. Нечто похожее на примитивный колодец, у которого стоит на коленях человек в буром одеянии.

– Как-то здесь... пусто. Сколько человек в храме?

– На моей памяти нас было почти пятьсот. – В голосе Кита послышались одновременно и мягкость, и горечь. – Самые лучшие, самые крепкие дети окрестных деревень, в силу судьбы и способностей избранные для служения.

– Спали по очереди?

– М-м-м? А, нет. Спали ночью, днем прислуживали в храме.

– То есть сейчас – время деятельности.

Мастер Кит кивнул. Капитан поправил меч на спине.

– Не так уж много народу на территории. Видимо, все ушли нести истину недостойным. Очень удачно. Покажите, куда нас выведет тот окольный ход, о котором вы говорили?

Мастер Кит обрисовал дальнейший путь, насколько его помнил. Маркус слушал и обдумывал. Больше всего хотелось ринуться на штурм, размахивая мечом, и горе тому, кто не успеет увернуться... На такое он, конечно, не пойдет: слишком уж долгий и трудный путь за спиной, слишком высоки ставки. Самое мудрое решение сейчас – дождаться ночи и незамеченными прокрасться поближе к нужному месту. А затем, если потребуется, мечом прорубить себе путь и постараться нанести удар в тело чудовищной паучихи раньше, чем их с Китом повяжут жрецы.

Наваливалась усталость, однако вместе с этим капитан чувствовал в себе силы, напоминающие о более молодых годах. Было время, когда он месяцами готовил смерть короля Спрингмера, одно за другим выстраивая события в нужном порядке, пока наконец человек, приказавший сжечь жену и дочь Маркуса, не упал мертвым к его ногам. В те годы Маркусом двигали ярость и жажда мести. Теперь он чувствовал лишь утомление.

Почти до самого вечера он просидел в тени скалы, пока не понял, в чем дело. Оба плана развивались до определенной точки, после которой все заканчивалось. Если он погибнет после достижения цели – значит погибнет. Если нет – придется заниматься еще чем-нибудь...

Ночь выдалась темной, луна висела низко. Мула капитан привязал к кривой сосне, закрепившейся корнями среди камней. Если их с Китом убьют, мула найдут жрецы и, может, дадут ему спокойно дожить век за перевозкой воды, пока человечество будет погружаться в войну и хаос.

Тропа вилась среди скал, уходя вверх, в короткий непроглядный тоннель и дальше внутрь храма. Мастер Кит, подняв над головой огарок тонкой свечи, пошел вперед. Потянулись высокие круглые коридоры, напоминающие ходы, прогрызенные червями в гнилой древесине. Среди теней мелькали двери и исчезали позади. Мастер Кит шел быстро и беззвучно, уверенно. За коридором открылось помещение повыше; от легкого ветра дрогнул огонек свечи, и мастер Кит прикрыл его рукой. Воздух был горячим, как дыхание.

– Вы знаете это место? – шепнул Маркус.

– Полагаю, что да. За следующей галереей будет главный зал, а потом...

– Кто здесь? – спросил грубый голос. – Атлах, это ты?

Маркус, протянув руку, прихлопнул ладонью огонек свечи Кита. Остался лишь слабый колеблющийся свет, отбрасывающий на огромную каменную стену смутные тени. Из-за угла вышел старик, держа над головой медную лампу; седые волосы в темноте казались лишь чуть светлее сумрака. Маркус отступил в сторону и потянул меч из ножен. Мастер Кит, поняв свою роль, опустил голову и шагнул вперед. Жрец подошел ближе.

– Атлах?

– Боюсь, что нет.

Старик поднял лампу.

– Кто... – начал он и вдруг умолк; Маркус видел, как расширились его глаза. – Китап?!.

– Ашри, если не ошибаюсь? – произнес мастер Кит. – В нашу последнюю встречу ты был моложе.

Маркус ждал. Жрец отступил на шаг. Видимое в сумраке лицо стало похожим на маску отвращения и ужаса. Грудная клетка расширилась: старик набирал воздух позвать на помощь, – и Маркус немедля вонзил клинок между позвонками там, где шея переходила в плечи.

Старик упал, лампа звякнула о камни пола, пролившееся масло вспыхнуло ярким огнем. Маркус, бросив меч, поспешил к лампе, пока не грянул пожар. Дымные языки пламени осветили зал – скамьи вдоль стен, кафедру в середине помещения. Ничего деревянного, способного загореться. Каждую из стен густо покрывали древние знаки, белые и красные.

– Прошу прощения, – бросил Маркус, убирая лампу подальше от огня.

– За что?

– За то, что убил вашего приятеля.

Мастер Кит кивнул, затем отрицательно покачал головой.

– Мы не так уж и дружили. Наверное, он убил бы нас с той же легкостью. Поглядите.

Маркус повернулся к трупу. Поначалу ему ничего не бросилось в глаза – старик посреди лужи крови, схожей очертаниями с лужей горящего масла. Затем, когда пламя на миг вспыхнуло ярче, он увидел, как из раны жреца лезут наружу пауки. Мелкие туловища корчила невыносимая боль, тонкие лапки туго поджимались, отчего гибнущие твари становились заметнее. Капитан, передав лампу Киту, взялся за ножны и вытащил клинок. Черный, как беззвездное небо, тот поблескивал зеленым и алым.

– Будем знать, что меч действует, – заключил Маркус. – Нам надо поспешить.

Храм уходил внутрь горы глубже, чем мог вообразить себе Маркус. Высокие резные арки принимали на себя слабый свет лампы и отбрасывали его на песчано-бурые поверхности. Капитан с мечом наготове следовал за Китом. Уверенный шаг старого актера прерывался лишь изредка, да и то ненадолго. Однажды до путников донеслись дальние голоса, слитые в песнопении, однако из-за эха было непонятно, откуда они звучат. Вскоре голоса стихли, и Кит жестом велел двигаться дальше.

Была здесь и странность, нечто неуловимо тревожное, чему Маркус не сразу нашел объяснение. Сперва он решил, что дело в смещенных линиях, как если бы камни располагались под слегка неправильным углом друг к другу. Однако потом оказалось, что он попросту никогда раньше не видел древних сооружений, в которых напрочь отсутствовал бы драконий нефрит.

Главный зал предстал перед путниками как сгусток тьмы, поглощающей любой свет. Лишь по эху шагов Маркус определил, что помещение огромное. Быстро, почти беззвучно переходя между двумя массивными колоннами кованого золота, Маркус запрокинул голову и различил громадное, сверкающее бликами тело паука, ногами которому служили колонны.

– Вперед, – прошипел Кит, и Маркус понял, что стоит на месте, завороженный величиной изваяния.

Следуя за силуэтом Кита, маячащим в темных проходах, он чувствовал, как растет внутри страх, от которого сжимается горло. Он гнал от себя мысли, желая лишь одного – чтобы обессиливающий ужас превратился в боевой азарт. В конце концов, ему предстоит то же самое, что бросаться с войском в атаку или оборонять крепостную стену, которую штурмуют враги с сотней осадных лестниц. В худшем случае все закончится смертью.

Мастер Кит остановился у широкой двери, черная древесина которой отсвечивала в бешено скачущих бликах лампы. Толстый засов, уложенный в железные скобы толщиной с ногу Маркуса, перегораживал путь.

– Пришли, – произнес Кит, ужас в голосе которого было ни с чем не перепутать.

Из-за двери донесся звук, похожий на шумный раскатистый выдох. Дыхание богини.

– Ну что ж, – улыбнулся Маркус. – Помогите снять засов.

Вдвоем им едва хватило сил поднять тяжелый брус. Маркус всерьез опасался, что шум немедленно заставит сбежаться жрецов или вспугнет монстра за дверью, однако никто не явился, дыхание богини не сбилось. Капитан собрался с мыслями. Меч длиннее, чем он предпочел бы, но хорошо сбалансирован. Доспеха нет никакого, даже плотной куртки. Надежда только на скорость и внезапность. И на яд клинка.

Маркус закрыл глаза. Для него не было тайной, что многие перед битвой обращаются к Богу. Он вспомнил семью. Мериан и Алис ждали его, врезанные в память, как глубокие раны. Вновь, как всегда, накатила и старая любовь, и старая боль. «Может, на этот раз все кончится, – подумал он. – Может, сейчас». Появилась и Китрин, всего на миг. Китрин, которая то ли жива, то ли мертва. Китрин, которая ему не дочь, но могла бы ею быть.

Он открыл глаза. Мастер Кит не сводил с него беспокойного взгляда.

– Приятно было общаться с вами, Кит. Я рад, что у меня такой спутник.

– Мне тоже приятно было с вами путешествовать. Думаю, вы вправду хороший человек.

– Вы много чего странного думаете. Открывайте дверь.

Кит потянул за скобу. Возникла узкая щель, пролился наружу багровый свет, дыхание теперь звучало громче. Маркус внутренне подобрался – и ринулся вперед на согнутых ногах, наклонив корпус пониже. Пространство между высоких каменных стен полнилось дымом от десятка жаровен, горящих неярким огнем. Монстр, не двигаясь, высился посреди помещения – огромный паук в два человеческих роста. Перед ним стоял низкий каменный стол. Из восьми гигантских глаз и длинных, как человеческая рука, жвал сочился свет.

Маркус перепрыгнул через алтарь и ударил мечом по ближайшей ноге. От отдачи занемели пальцы, на инерции своего рывка он проскочил вперед, под брюхо, и, держа теперь рукоять обеими ладонями, ударил мечом в тело чудовища. Клинок, зазвенев, отскочил от панциря. С отчаянным криком Маркус прыгнул назад, занося меч для следующего удара, готовый к тому, что изогнутые когти вопьются в тело, кинжальные зубы раздерут его плоть...

Паучья богиня не шевельнулась. Маркус, не сразу осознав странность происходящего, ударил еще дважды и лишь тогда остановился. Опасливо вытянув руку с мечом, он ткнул острием в сустав ближайшей ноги. Раздался лязг металла о камень. Маркус опустил клинок. Помещение заполнил поток воздуха, но брюхо не шевельнулось. Осторожно, держа меч наготове, Маркус подступил к массивной многоглазой голове. В каждом глазу отражался огонь жаровни.

– Кит! – позвал Маркус.

Ответ раздался не сразу:

– Маркус?

– Все явно пошло не по плану.

Кит переступил порог, расширенные глаза полнились едва сдерживаемым ужасом. Маркус указал на массивную ногу чудовища и ударил по ней мечом плашмя.

– Это статуя.

– Будьте осторожны, – выдохнул Кит, – она может ожить.

– А может и не ожить, – ответил Маркус, однако по телу все же прошла беспокойная волна, и он отступил от грозной пасти.

Кит приблизился. Его било дрожью так, что Маркус видел это даже на расстоянии.

– Богиня окостенела? Превратилась в камень?

– Вряд ли. Взгляните туда, где ноги переходят в пол. Там видны следы от зубила.

– А где же... где богиня? Наверное, есть другое укрытие в глубине. С тайным ходом. Богиня где-то близко. Дыхание...

– Это не дыхание, Кит. Это просто потоки воздуха. Пока мы шли, через все пещеры дул ветер. Без этого жрецы давным-давно задохнулись бы от огней и сэкономили нам массу усилий. Не в обиду вам будь сказано.

– Я не думал обижаться, – машинально отозвался Кит.

Он положил ладонь на паучью ногу там, где пришелся первый удар Маркуса. Под отколотым куском виднелся серо-белый камень. Старый актер облизнул губы; его глаза метались по монструозной туше, словно искали некий скрытый смысл.

– Может, ее забрали? – произнес он слабеющим голосом. – Переместили куда-нибудь...

– Кит, вам не приходило в голову, что богиня может оказаться ненастоящей?

– А ее дары? Власть, которую она дает? Вы же видели...

– Видел. И пауков в вашей крови тоже. Я не отрицаю. Но не видел ничего другого. И не знаю, откуда оно берется.

– Должна же быть какая-то главная сила. Воля, которая всем этим управляет. Должно ведь что-то...

– Почему? Почему должно?

Кит сел на пустой алтарь, не сводя взгляда с многоглазой морды. Слезы, закипающие в его глазах, лились по щекам и исчезали в густой седой бороде. Из горла вырвался болезненный смешок. Маркус вложил меч в ножны и сел рядом с актером. Статуя, слепая и неподвижная, смотрела на них сверху.

– Никакой богини нет?

– Могло оказаться, что есть, но нет. Вероятно, нет.

– Наверное, я идиот, – сказал Кит. – Я-то думал, что преодолел полученное от нее безумие. Думал, что подверг сомнению все на свете, однако...

– Ну, не исключено, что и было безумие, которое стоило преодолевать. Просто, может, оно не от богини. Когда вокруг одни жрецы, недолго тронуться умом.

Пламя в жаровнях дрогнуло от дуновения ветра. Маркусу подумалось, что наверху, за изгибами каменных стен, могут скрываться воздуховоды. Строители явно потрудились на славу – кто бы они ни были, сколько бы веков назад ни жили. Один лишь трюк с потоками воздуха мог обмануть кого угодно.

– Этого-то я и боялся, – заговорил Кит. – Все эти предания и легенды, все проповеди мне представляются похожими на слова, которые дети шепчут друг другу на ухо, поколение за поколением. Каждый верит в сказанное предшественником и передает следующему, а непонимание все накапливается, и в итоге что угодно может показаться правдой. Никакой безумной богини. Одни лишь человеческие мечты и страхи, которым дали волю.

– Давайте обсудим это где-нибудь в другом месте, Кит. Если ваши знакомцы нагрянут сюда и обнаружат нас, вряд ли они кинутся благодарить за такие объяснения.

– Почему? – спросил Кит, и Маркус услышал отчаяние в его голосе.

– Почему не поблагодарят или почему надо уходить?

– Мы пришли убить богиню и разрушить ее власть, но здесь нечего рушить и некому гибнуть. Богиню невозможно уничтожить, если она не существует. Есть лишь люди, заблудившиеся в дурном сне. Я не знаю, как это остановить. Каким мечом можно убить дурную идею, Маркус? Как можно победить ошибочное верование?

– Не знаю. – Маркус потер руки – мягкий шелест ладоней ощутимо контрастировал с низким рокотом фальшивого дыхания. – Но ведь кому-то это удалось.

– Вы о чем?

Маркус заговорил медленно – мысль формировалась прямо на ходу:

– Этот храм – убежище. Люди вроде вас жили на отшибе как минимум веками. А может, с начала времен. Что-то их вынудило к этому. Ваши предшественники, жившие несчетные поколения назад, чего-то испугались настолько сильно, что уползли в пустыню на краю света и зарылись с головой.

– Можете ли вы предположить, что именно загнало их сюда?

– Нет. И не знаю, как выяснить. А если выясним, то вряд ли это окажется нечто готовое нам подчиниться. Я всего лишь говорю, что однажды такое уже удалось, – стало быть, оно в принципе выполнимо. И нам нужно дознаться, каким образом.

Кит провел руками по жестким волосам. На щеках виднелись дорожки от высохших слез.

– Откуда начнем? – спросил он.

Капитан, поднявшись, тронул ладонью паучью богиню. Камень оказался теплым, жестким, мертвым. Снаружи лежит огромный мир, народы и расы рвут друг друга в клочья, всюду кровь, войны и бедствия. Поди тут разберись, с чего начинать поиски способа положить этому конец. И вдруг Маркус понял.

– Суддапал, – сказал он.

Клара

– Флор и Даскеллин – я понимаю. Но не представляю себе, чтобы он поладил с Мекилли. Эмминг, конечно же, будет к месту, – рассуждала Клара. – Вечно возражает и шумит, поэтому никто не замечает, что собственного мнения у него нет вовсе. Не передашь ли масло, милая?

Сабига протянула через стол горшочек со сливочным маслом – белым и свежим, без восковой корки и прогорклого запаха, не то что у Абаты Коу. Хлеб мягкий и светлый, яйца и соленья поданы на стол в манере, напомнившей Кларе об утренних трапезах в ее собственной оранжерее, в забытой прежней жизни. Во время редких и потому драгоценных завтраков с семьей первым желанием баронессы было немедленно проглотить все, что только можно, чтобы до самой ночи не захотелось съесть ни крошки. Вторым желанием было съесть ровно столько, сколько в лучшие времена, и не притронуться к остальному. Первое было бы неуважением к Джорею, второе – несправедливостью к самой себе, поэтому Клара обычно держалась середины.

– Что ж, с прошлого года очередь в зал для совещаний лорда-регента слегка поредела. Останься все как прежде, за столом сидели бы отец и лорд Банниен, – высказался Джорей и сменил тему: – Я получил вести от Викариана. Он прислал письмо и для тебя.

– Ах, чудесно. Как он там, бедный?

– Мэтр Басрахип набирает учеников, – произнес Джорей нарочито небрежным тоном, к которому прибегал, когда хотел скрыть собственное мнение. – Викариан думает вызваться добровольцем.

– Как удивительно, – заметила Клара.

– Он решил, что это позволит ему выказать свою преданность трону. И вернуться в столицу. Храм мэтра Басрахипа обновляют – вернее, переносят его внутрь Кингшпиля. Викариан мог бы с нами обедать, когда не занят в храме.

– А кроме того, – добавила Сабига, – речь идет о любимом культе Паллиако. Все связанное с лордом-регентом считается страшно модным.

– Даже этот его ужасный плащ, – вздернула брови баронесса. – Я такие вижу повсюду, и они никому не идут. Джорей, дорогой, я все хотела спросить: а что сталось с Алстоном?

– Стражником? Он здесь. Лорд Скестинин принял его к себе, когда наш дом...

– Я так и думала, – кивнула Клара, мысленно улыбаясь. – Надо заглянуть к нему и поздороваться. Дело недолгое, поддерживать связи не так уж сложно, а хорошие слуги ужасно редки. Сабига, милая, расскажи мне о том ужине у леди Терниган. Я ничего не знаю о новых платьях, поэтому опиши все в подробностях.

Уют и дружелюбие этого дома таили для Клары угрозу. Здесь так легко и спокойно. Часть общей доброжелательности, как она подозревала, происходила от чувства вины, которое испытывали Джорей и Сабига, некогда отказавшие Кларе в приюте. Другая часть – от многолетней привычки Клары быть баронессой Остерлингских Урочищ, леди Каллиам. Однако было и кое-что более глубинное. Ее сына связывала с женой искренняя взаимная любовь, и находиться рядом с этой безыскусной добротой было удовольствием, пусть и кратким. Кларе хотелось сплетничать, смеяться и рассказывать случаи из детства сына – к удовольствию Сабиги и смущению Джорея. Кларе хотелось оставаться женщиной, которой доступны такие радости.

Однако в разговоре уже мелькали сведения, которые, несмотря на все благие намерения баронессы, она упомянет в своем следующем письме в Карс. Вдруг Джорей скажет что-нибудь известное только ему? Если письмо перехватят, то на него падет подозрение. Клару это сколько-то сдерживало, но не останавливало.

После завтрака, когда Джорей незаметно вручил ей деньги на неделю и поцеловал в щеку, Клара зашла в помещение для слуг, отыскала укромный уголок и вдумчиво переговорила со стражником Алстоном.

Через четыре дня она проснулась затемно, вышла из гостиницы и встретилась со своими прежними слугами. Темные улицы промокли от дождя, птицы распевали предрассветные песни. Мелкие прохладные капли падали ей на щеки и невидимым ручейком стекали по шее в ложбинку на груди. Рядом шагал Алстон – темная тень на фоне мрака. С его плеч свисал непромокаемый кожаный плащ цвета свежевскопанной земли. Его спутники были одеты схоже. Что ж, подумала Клара, правильная одежда для правильного случая. Можно только порадоваться, что исконные принципы соблюдаются и здесь тоже.

Харчевня у Серебряного моста едва ли заслуживала такого названия. Заведение явно служило больше прикрытием: пиво исправно шло внутрь, моча наружу, однако тут спали днем мужчины, чьих имен никто не знал, и буднично переходили из рук в руки ворованные монеты и продукты. Фонарь у входа оказался наполнен маслом и зажжен лишь потому, что Клара сняла и затем повесила его собственноручно – чтобы видеть лица выходящих наружу. Не прошло и часа ожидания, как грубая дверь распахнулась и на улицу, обхватив друг друга за плечи, вывалились четверо мужчин. Из всего, что Кларе удалось выяснить об Оссите и его шайке, единственным полезным оказалось то обстоятельство, что они не отступались от своих привычек.

Трое первокровных и куртадам. Средний из первокровных – бесспорно, Оссит: тот грабитель с кинжалом, который наверняка рассек бы Клару с головы до ног, не сумей Абата Коу его отвлечь.

Алстон, видимо, все понял по реакции Клары – даже не спросил, этих ли людей они ждут. Он шагнул вперед, двое спутников двинулись за ним. Клара подошла следом. После стольких усилий и времени, потраченных на подготовку, она не пропустит зрелище.

По тому, как прекратили разговор и встали плотной стеной четверо бандитов, стало понятно, что Оссит с дружками почуяли опасность даже раньше, чем первый Кларин стражник выступил из тени. Трое ее бойцов возникли на улице за спиной Оссита. Клара с Алстоном и еще двумя спутниками подступили к врагам сзади, преградив путь к отступлению. Отблески от клинков в свете фонаря походили на тонкие молнии.

Первым остановился куртадам, ощерившись всеми зубами. В руке он сжимал нечто среднее между ножом и мечом. Оссит слева от него поигрывал тем же кривым клинком, которым размахивал перед Кларой на постоялом дворе. Остальные двое держали в руках деревянные дубинки, облитые свинцом.

– Что, нарваться захотели? – прорычал куртадам.

– Нет, делают что приказано, – ответила Клара, и громила вздрогнул от ее голоса.

– А ты-то кто?

– Сложите оружие и пойдемте к магистратам, – сказала Клара. – Я прослежу, чтобы с вами обошлись справедливо.

– Мы сильнее числом и опытом, – поддержал ее Алстон. – Не делайте того, о чем пожалеете.

– Что ж, – вновь подал голос куртадам, – стало быть, выбора нет.

Несмотря на спокойные слова, в голосе по-прежнему слышалась ярость.

– Сложите оружие, – повторила Клара.

Куртадам бросил взгляд на троих дружков и пожал плечами. Все четверо с криком бросились на дальних от Клары трех бойцов, размахивая клинками и дубинками. Алстон, ругнувшись под нос, вместе с двумя своими поспешил вслед. Клара, поколебавшись, шагнула за ними. Звуки поединков ей уже приходилось слышать. Сейчас все было по-иному, без звона благородных клинков: грубые мужские вскрики, похожие на рык, глухие удары, вопли боли. Клара не распознавала голосов. Уличные драки – дело подлое и беспощадное, чести здесь не место. Один из бойцов Алстона – ее бойцов – лежал в сточной канаве, сжимая пальцами длинную петлю кишок. Куртадам, привалившись спиной к стене, размахивал длинным клинком в разгорающемся утреннем свете. Один из бандитов проскочил мимо широкой фигуры Алстона и понесся к Кларе.

– Леди! – выкрикнул Алстон.

Поздно: бандит подскочил к баронессе слишком близко – ни ей убежать, ни другим вмешаться. Клару охватил страх, во рту возник привкус меди, однако она не сошла с места. Ее никогда не учили сражаться – для леди это немыслимо, – зато Доусон много рассказывал о тактике и стратегии дуэльного боя. Первое правило гласит: не делать то, чего ожидает противник. Парень с освинцованной дубинкой, бегущий на женщину средних лет, ожидает, что она уйдет с его дороги, пытаясь увернуться от удара. Клара сощурила глаза.

Парень занес дубинку, готовый разметать ее мозги по мостовой. Клара, шагнув вперед, носком башмака ударила его в пах с такой силой, какой не помнила с детства, когда приходилось иметь дело с кузенами-грубиянами. Парень взвизгнул – не только от боли, но и от удивления – и, согнувшись пополам, врезался в Клару, угодив плечом ей под ребра так, что у нее перехватило дыхание. Дубинка ударилась о мостовую, подпрыгнула и покатилась прочь. Клара сидела, прижимая руки к животу и силясь подавить рвотный позыв. Парень копошился в грязи, пытаясь встать, но Алстон уже наступил ему на спину.

– С вами все в порядке, миледи?

– Да, благодарю вас, – ответила Клара, поднимаясь на ноги.

Бандитов укротили. Кто-то из Клариных бойцов держал Оссита лицом в сточной канаве, жестко заломив ему руку назад. Второй парень с дубинкой лежал на дороге, прижимая к лицу черные от крови ладони. Лишь куртадам стоял, подняв руки, – даже этот жест вышел у него вызывающим.

– Молодцы, – одобрила Клара. – Этого отведем к магистратам.

– Ты, – прохрипел куртадам. – Помню тебя. Родовитая стерва из постоялого двора Коу. Неспроста мне твой голос показался знакомым.

– Да, это я, – ответила Клара. – А вы совершили ошибку, когда решили ограбить место, где я живу.

– А ты совершила ошибку, когда вышла на улицу. – Куртадам сплюнул под ноги. – Ну давай, тащи меня к магистрату. Посади в висячую клетку. Впервой мне, что ли, поболтаться недельку над Разломом? Да только подумай своей головой – что ты станешь делать, когда меня освободят, а? Так что лучше отпусти моих ребят, и на этом поладим. Ты сказала, чего хочешь. Я тебя понял. Постоялый двор – твой, мы туда больше не сунемся.

Алстон, встав на колени, склонился над упавшим стражником. Бледность лица и ярко-розовые петли между пальцами означали, что раненому нужен либо расторопный ведун, либо неспешный могильщик. Доусон велел бы привязать всех бандитов к наружной стене особняка и отхлестать плетьми так, чтобы сквозь мясо забелели кости. Но это в те времена, когда он был бароном и имел право карать виновных. Случись ему увидеть Клару в заляпанных уличной грязью юбках среди бандитов, поносящих ее под непрекращающимся дождем, он пришел бы в ярость. Клара вспомнила Винсена в луже крови. И Доусона, зарезанного на глазах у всего королевского двора. Ярость для нее сейчас – тоже непозволительная роскошь.

– Вряд ли я смогу вам доверять, – отчеканила Клара, сама дивясь холодку в голосе и звенящей в нем решимости.

– Миледи, Стин еле держится, его надо к ведуну, – предупредил Алстон.

– Понимаю.

– Что ж, – встрял куртадам. – На чем порешим? Отдавай нас магистратам и получай врага на всю жизнь – или ступай выхаживать своего юнца со вспоротым брюхом, а я пойду своей дорогой.

– Дадите ли вы мне слово чести, что не станете мстить? – спросила Клара.

– Даю слово, – промурлыкал куртадам.

Клара металась между двумя своими личностями, не зная, какая из них истинная. Ее тянуло отпустить куртадама, который неминуемо возникнет опять в ночи, смеясь и угрожая клинками. Она знала, что этим и кончится, однако привычка к договорам и компромиссам настолько въелась, что не поддаться было до крайности трудно. Многие годы придворный этикет требовал верить на слово: ведь если мужчина нарушит обещание, то навлечет на себя позор. Старые добрые правила для спокойной жизни. Нынешние времена призывали к жестокости. Что ж, придется быть жестокой.

– Ваше слово гроша ломаного не стоит. Алстон!

– Миледи?

– Убейте этих людей и сбросьте тела в Разлом.

Глаза куртадама распахнулись – Алстон уже всадил клинок ему в живот. Оссит отчаянно завопил, но тут же смолк. Клара смотрела на умирающих, и часть ее души умирала вместе с ними. Ей уже приходилось видеть, как забивают свиней на бойне. И видеть тела, болтающиеся на виселицах. То и другое помогало в осознании происходящего, но ничего не облегчало.

«Прости», – мысленно сказала Клара.

В утреннем потоке людей, переходящих через Серебряный мост, никто не обращал внимания ни на Клару, ни на подол ее платья, заляпанный грязью. И кровью. За спиной мулы и повозки двигались с одного края города на другой. Клара стояла на середине моста, полная воспоминаний о муже. «Мне так жаль», – произнесла она молча и тут же поняла, что слово выбрано неверно. Ни сожаления, ни раскаяния в ней нет. Есть ужас, но она здесь не из-за ужаса. Сюда она пришла из-за горечи и странного чувства, будто что-то заканчивается.

«Доусон, любовь моя, – отчетливо проговаривая в мыслях каждое слово, продолжала она, – как я хотела бы остаться прежней ради тебя! Мне нравилось быть такой, какой ты меня любил. Нравилось быть той женщиной. Мне ее не хватает. И не хватает тебя. Наверное, мне стоило больше следить за собой. Не совершать того, что меня изменит».

Позади мужской голос пробормотал проклятие, всхрапнула лошадь. Впереди кружила стая ворон, спускаясь все ниже в глубины земли. В глубины города. Тучи рассеялись, из-за утреннего солнца с улиц поднимался пар и клубился над краями Разлома, как густеющий туман. Клара взглянула влево, где у начала моста стоял Винсен Коу – бледный, но с прямой спиной и расправленными плечами. На Клару он не смотрел. После болезни не допытывался, куда она ходила и чем занималась. Она уже знала, что ничего ему не скажет. Новая женщина, которой она стала, вполне способна иметь тайны – а тайны дают могущество. Они делают ее свободной, пусть и одинокой. Цена невелика.

Кингшпиль, озаренный утренними лучами, казался сияющим. Огромное новое знамя – кроваво-багряное, с восьмичастной эмблемой – колыхалось в вышине, на уровне недавно обустроенного храма. На другом краю Разлома отряд стражников вел к тюрьме очередную колонну тимзинских детей – маленьких, с коричневыми чешуйками. Даже с середины моста Клара разглядела изможденные тела, заплетающиеся ноги, остановившийся взгляд. Пленники, для которых Гедер и готовил тюрьмы. Клара на миг прикрыла глаза.

Вокруг столько причин горевать. И как много еще будет утрат. Один из стражников отпустил ругательство, другой захохотал. Слуги Рассеченного Престола, куда ни взгляни.

Хотелось винить во всем одного Гедера Паллиако, чьи пороки, как заразная болезнь, расползаются по городу, по стране, по всему миру. Клара даже верила, что это правда. Однако солдат, которые отрывали тимзинских детей от семей, никто не принуждал силой. Придворных дам никто не обязывал носить черный кожаный плащ. Все они поступали так лишь потому, что им проще было не метаться в выборе между верноподданничеством и совестью. Паллиако – только повод, и сама Клара служила примером того, что выбор есть у каждого. Интересно, сколько еще на свете таких же «верных предателей», как она, мыслящих сходно с ней? И как их найти, не подвергая себя чрезмерному риску? Она вдруг поняла, что думает уже не о Доусоне.

Собравшись с духом, Клара изобразила приятную улыбку и зашагала прочь. На мост она приходила как на могилу мужа, и при мысли о том, что ее уже не будет сюда тянуть, чувствовала пустоту в сердце.

Винсен, дожидавшийся ее у начала моста, с улыбкой кивнул. Кроме бледности, не вполне сошедшей с лица, единственным следом от почти смертельного ранения оставался серебристо-переливчатый шрам на боку – плод вмешательства ведуна, который с помощью то ли ангелов или духов, то ли драконьих ухищрений заставил края страшной раны сомкнуться. Рубец Клара видела в те дни, когда выхаживала ослабшего Винсена. Теперь он прятался под рубашкой.

Клара взяла егеря под руку. Привычное движение казалось теперь иным – скорее всего, потому, что Винсен держался осторожнее. Однако Кларе нравилось считать, что и она тоже изменилась.

– Все в порядке, миледи? – спросил егерь.

По официальному тону Клара поняла, что ответ Винсену уже известен, и этот ответ – «нет».

– Я тут подумала, Винсен, – начала Клара.

– И о чем же?

– Написание писем – отличный способ собраться с мыслями. Однако мне кажется, что настало время для большего.

Китрин

При переправке банковских средств за пределы города главная сложность состояла в том, чтобы делать это незаметно. Если пройдет слух, что Медеанский банк уходит из Суддапала, проблем не оберешься. Должники прекратят выплаты по ссудам, ведь нет резона отдавать деньги тому, кто уедет и не сможет подать жалобу магистратам. Перевозимые монеты и ткани мигом привлекут внимание сухопутных и морских бандитов, из-за которых часть грузов, возможно, не попадет в Порте-Оливу. Налоговые чиновники и подручные городского правителя при виде ускользающего богатства тоже захотят урвать себе долю, причем поскорее, пока время не ушло. А может, городской совет и вовсе пожелает забрать золото, чтобы нанять войско, – если отыщутся наемники для заведомо проигрышной войны.

Поэтому Китрин и Исадау приходилось слать ценности тайно и малыми партиями. Ящик с тканями, от имени частного лица отправленный с караваном через Вольноградье, вместо полотна содержал в себе шелк. В шкатулке для писем, запечатанной свинцом и воском и отданной гонцу, лежали дорогие украшения. Глиняную статую – якобы подарок для Пыкк Устерхолл, нотариуса Медеанского банка в Порте-Оливе, сделали полой и начинили монетами. По сути, это была контрабанда, поскольку налог платили не за истинное содержимое, однако угрызений совести Китрин не испытывала. Если правители пятиградия не могут обеспечить безопасность ее банка, то свои обязательства по договору они уже нарушили. А кроме того, половина семей и заведений, имеющих связи за пределами Элассы, поступали точно так же.

Жук – то есть, конечно, Халвилл – и Маха обвенчались в семейной часовне на территории усадьбы посреди всеобщего веселья. Священнослужитель был тот же, что и в первом религиозном действе, в котором участвовала Китрин; он вновь прибег к своим способностям ведуна – на этот раз для того, чтобы сделать голос более звучным и раскатистым. Ярдем при этом закатил глаза, и Китрин улыбнулась в ответ. Однако, когда жених и невеста отхлебнули из серебряной венчальной чаши и поклялись вместе совершить жизненный путь, Китрин поймала себя на том, что почему-то плачет.

Новобрачным предстояло на следующий день отплыть в Кабраль с банковскими средствами на такую сумму, что если украсть и сбежать, то хватит на долгие годы беззаботной жизни в Дальней Сирамиде. Правда, молодые так не поступят. Халвилл погрузит ценности на повозку и доставит в Порте-Оливу, как обещал. Несмотря на то, что Халвилл с Махой теперь отдельная семья, у обоих остаются обязательства: у Халвилла перед банком, у Махи – перед родительской семьей и, стало быть, перед тем же банком.

После церемонии Исадау устроила пир, из-за которого усадьба будет полниться весельем до самого утра. Заурядный союз мелкого банковского охранника с забеременевшей девчонкой едва ли заслуживал такого размаха, но Суддапалу – и Исадау – отчаянно требовался повод для празднования.

Китрин надела голубое платье с палевой отделкой и перевязала волосы лентой – цвета хорошо сочетались с бледной кожей и светлыми волосами, унаследованными от матери. Никаких украшений, кроме простой серебряной цепочки, чтобы не выглядеть неуместно. Глядя в зеркало, Китрин понимала, что вид у нее слишком молодой. Магистра Китрин бель-Саркур почти на десяток лет старше Китрин с ее природным возрастом, и она отлично помнила советы мастера Кита и Кэри. Затемнять морщинки у глаз, углублять гримом складки между носом и щеками. Когда стоишь, опускать центр тяжести пониже, на бедра. Однако сегодня Китрин решила не прибавлять себе возраста. Ее уже успели здесь узнать, успели составить о ней мнение. Можно для своего удовольствия побыть юной, пусть и недолго.

Необычным на празднике было и присутствие стражников из Порте-Оливы – служащих банка не считали равными и не звали на семейные торжества, – однако семья Халвилла настояла на приглашении Ярдема и Энен. Когда Китрин вышла из своей комнаты, перед ней предстал Ярдем в длинном облачении тралгутского священнослужителя. На вороте и слева на груди краснели плашки размером с ноготь Китрин – от Ярдема она уже знала, что у действующих священнослужителей они располагаются справа. В теплом летнем воздухе пахло свежеиспеченным хлебом, разносились гитарные аккорды. Вряд ли в усадьбе Исадау нынешней ночью кто-нибудь рано ляжет спать.

– Ты сегодня красавец, Ярдем, – заметила Китрин. – Такой величавый. Тебе это отлично удается, стоит только захотеть.

– Спасибо, – кивнул тралгут. – Нам бы потолковать, пока праздник не начался.

Китрин указала взглядом на свою дверь: толковать нужно наедине? Ярдем кивнул. В комнате он сел на край кровати, уперев локти в колени. Китрин прислонилась к двери. Можно было бы устроиться в кресле, но не хотелось сминать складки платья.

– Не сочти за дерзость, но мне кажется, что из Суддапала пора уезжать.

– Новости из Инентайев? Антейцы взяли город?

– Пока осада держится, – покачал головой Ярдем. – Однако есть другие вести. Кароль Данниан подрядился охранять стены Киарии. К концу недели закроет школу и поедет на север. У меня никаких сомнений, что антейцы придут и в Суддапал, а отъезд Кароля означает, что война сюда докатится очень скоро...

– И нам лучше ее здесь не дожидаться, – закончила за него Китрин.

– Говорят, в Порте-Оливе летом хорошо, – с мрачной иронией проворчал Ярдем.

Во дворе звякнуло разбивающееся стекло, кто-то засмеялся. Китрин скрестила руки на груди.

– Ты ведь знаешь, мне нельзя уезжать. Комме Медеан поставил четкое условие: я должна пробыть здесь год. Не прошло и половины срока. Уехать сейчас – значит нарушить договор.

– Он не знал, что отправляет тебя в город, который попадет в осаду.

– Не знал. Но он отправил меня в банк. А банки только и делают, что выживают – то в войнах, то в наводнениях, то в эпидемиях. Дела приходится вести при любых обстоятельствах, не только при благоприятных. Если я сейчас уеду, Комме справедливо задастся вопросом, как я в таком случае поступила бы в Порте-Оливе. Оттуда я бы не сбежала, не сбегу и отсюда.

Ярдем отвернул уши назад, но ничего не сказал.

Во дворе усадьбы воздух искрился от светлячков, кое-где зажглись первые факелы. Гости не принадлежали к высшим кругам пятиградия: хотя празднество устраивал Медеанский банк, поводом служила всего-навсего свадьба рядового стражника. Поэтому во дворе теснились пивовары и плотники, красильщики и корабелы – ремесленники и торговцы всех мастей. Тут и там мелькали женщины – кто в развевающемся платье, кто в модном металлическом корсете, кто в рабочих штанах и блузе. Мужские торжественные облачения из шелковой парчи соседствовали с полотняными рубахами, подпоясанными веревкой. Не казалась неуместной ни пышность одеяний, ни их бедность. Небывалое дело.

Во двор вынесли деревянный стол и заполнили его тарелками с глазированной ветчиной, свежими креветками и запеченной бараниной. Полилось в чаши вино из бутылок и пиво из бочек. Слуги, вопреки обыкновению, после этого не поспешили исчезнуть с глаз и присоединились к празднеству – общаться с высшими из гостей они не стремились, но их самих никто не избегал. Вместе с ночной тьмой двор заполнила и музыка: сочные гитарные переливы соперничали между собой, трели флейт сплетались с барабанным ритмом, так что даже звезды, казалось, мерцали в такт. Китрин мало ела, больше пила. Вечный ком в желудке, который из-за привычности она почти не замечала, слегка размяк, щеки потеплели от прилива крови. Где-то послышался веселый женский возглас, через миг на краю двора показались десяток мужчин с коровой в поводу, на которой сидела верхом сестра магистры Исадау, Кани. Всадницу изрядно кренило, и на взгляд Китрин – не очень-то трезвый, надо признать, – корова демонстрировала чудеса терпения и выдержки. Незнакомый молодой тимзин пригласил Китрин на танец, и она вдруг обнаружила, что достаточно для этого захмелела.

Халвилл и Маха ни при чем. Исадау и уважение к банку – тоже. Главное сейчас – страх и та радость, что зарождается в его тени. Хотелось попросту заполнить весельем ночь, в которую Суддапал еще свободен, и знать при этом, что таких ночей осталось не так много. Это опьяняло не хуже вина.

Отойдя на минутку, чтобы взять воды и мяса и заодно проветрить голову, Китрин у главного входа увидела Ярдема с клонящимися вперед ушами; перед ним, скрестив на груди руки, стояла магистра Исадау. О чем идет разговор, понятно было и без слов. Китрин, собравшись с мыслями, уже готовилась объяснить магистре, почему решила остаться, и заодно отчитать Ярдема за вмешательство, как вдруг кто-то окликнул ее по имени.

Рядом стоял Салан, сын Йерина. В факельном свете мальчик казался старше. Прямая спина, почти военная выправка, даже обыденная одежда смахивает на военную форму.

– Магистра Китрин! – От Салана веяло вином, да и слова он выговаривал тщательнее обычного, силясь не выказать, что слегка нетрезв. – Мне хотелось бы с вами поговорить.

«Ничего хорошего», – пронеслось в голове Китрин, но она ответила лишь:

– Конечно, Салан. Чем могу помочь?

Мальчик нахмурился, у Китрин от предчувствия чуть сжалось сердце. Такой славный вечер, а подросток своей неловкостью чудовищно все осложнит. Успей она найти отговорку, удалось бы избавить от унижения и его, и себя, однако уже поздно, время ушло.

– Я знаю, для вас я ребенок. Моя... – Салан опустил глаза, выбирая слово; прозрачные внутренние веки закрылись и раскрылись вновь. – Моя привязанность к вам кажется несерьезной. Я это понимаю.

– Салан...

– Я вызвался ехать в Киарию с Каролем Даннианом и его отрядом. Мы отбываем в ближайшие дни. И я не хочу оставить у вас впечатление, будто я всего лишь малолетний глупец с безнадежной щенячьей любовью. Я не желаю такой памяти о себе. Если бы мог разлюбить вас, я бы это сделал. Чтобы не поставить в неловкое положение вас и себя... Я не хочу выглядеть смешным.

– Я никогда над тобой не смеялась, – вставила Китрин. – Признай хотя бы это.

– Я... Конечно. Простите. Я не собирался вас обвинять. Я только хотел...

Мальчик тряхнул головой и вытянул вперед кулак, костяшками вверх. Не сразу сообразив, что ей что-то вручают, Китрин поднесла руку, и Салан разжал пальцы. На ладонь Китрин легла тонкая серебряная цепочка с крошечным кулоном, изящной серебряной птицей с расправленными крыльями. Китрин, качнув головой, готова была вернуть украшение, однако мальчик заговорил вновь:

– Капитан Данниан запретил брать с собой личные вещи. Я прошу вас сберечь для меня этот кулон. До конца войны.

«До конца войны».

Антейская армия еще не пересекла границу Элассы. Еще не пали Инентайи – по крайней мере, об этом нет вестей. И все же близкую войну воспринимают как данность. И ее исход настолько неочевиден, что «до конца войны» может значить «навсегда». Черные глаза Салана встретились с глазами Китрин. Если она сейчас рассмеется, он ее возненавидит. Причем заслуженно.

– Конечно, – ответила она. – С удовольствием.

– Благодарю вас, магистра.

Салан чуть склонил голову, миг помедлил, затем развернулся и напряженной походкой зашагал прочь. Китрин застегнула на шее цепочку; серебряная птица легла чуть ниже ключиц. Вещь оказалась такой тонкой и легкой, что почти ничем не напоминала о себе. Почти.

Музыка и танцы продолжались, по-прежнему лились вино и пиво. Ночь стала слегка прохладнее. Китрин честно пыталась радоваться празднеству, уйти в него с головой и веселиться из-за того, что Халвилл и Маха так молоды и глупы и так бездумно принимают решения, определяющие всю их дальнейшую жизнь. Затем она припомнила, что не столь уж много лет назад и сама готова была отдаться актеру на берегу замерзшего пруда. Если бы Бог не послал в нужный миг Маркуса Вестера, сейчас она бы носила на руках ребенка Сандра. Так что не очень-то ей пристало осуждать других.

Веселье не прекращалось, Китрин пила и танцевала, однако радость успела слегка померкнуть. Спят тимзины мало, а значит, музыка будет звучать до тех пор, пока утренние лучи не одолеют свет факелов, но это будет уже без нее. Китрин отыскала Халвилла с Махой и вручила им подарки от своего имени, как полагалось по обычаю, а затем ушла к себе. Сквозь открытое окно сюда тоже доносились звуки гитар и чад факелов, но гораздо меньше. Китрин расстегнула корсет и переоделась в ночную одежду, однако не спешила ложиться. Еще не время. Хмель таял, а с ним и надежда уснуть. Китрин сидела, не сводя глаз со свечи. Когда в дверь постучали, она поняла, что этого-то и ожидала.

Исадау выглядела чудесно. Серебристое платье подчеркивало темные чешуйки, в улыбке светилась привычная для Китрин мягкость.

– Добрый вечер.

– Магистра, – начала Китрин, – я видела, как с вами говорил Ярдем. Наверное, вы пришли убедить меня в необходимости отъезда.

– Не то чтобы убедить, скорее поделиться планами, – признала Исадау, садясь туда же, где прежде сидел Ярдем. – Я не собираюсь просить вас об отъезде.

– Вы попросту прикажете?

В глазах Исадау мелькнул веселый огонек.

– Думаете, подействует? Насколько я вас знаю, вряд ли.

– Да уж, – против воли засмеялась Китрин, – подчиняться приказам у меня не очень-то выходит.

– Что ж... Вы приехали ко мне научиться тому, как создавать репутацию банку, однако мне, похоже, осталось заниматься этим недолго.

– Не понимаю.

– Я отстаивала интересы Комме как могла. Успела переправить в безопасные места весь пригодный к тому капитал. Дальше буду исполнять контракты и выплачивать займы, сколько возможно. Однако здесь не главная дирекция. Здесь мой банк, и сила денег не только в том, что они порождают больше денег.

– Я не скажу главной дирекции, – попыталась пошутить Китрин.

Явно неудачно.

– Деньги – физическое выражение власти. А теперь настает пора эту власть применить. Если монеты не тратить, это всего лишь куски металла. Зато если тратить, они превращаются в нечто иное. В пищу для голодных, в возможность уехать для отчаявшихся. Этим-то волшебством мы и занимаемся. Берем кусок металла и пускаем его на то, чтобы изменить мир по нашему желанию.

– Остановить войну?

– Избежать худших ее проявлений, да, – кивнула Исадау. – Я всю жизнь тружусь ради банка. Накапливаю для него репутацию, как накапливают капитал. И вот пришло время потратить накопленное. Никто не верит, что Антея удовольствуется одним Саракалом. Возможно, Киария выстоит, но Суддапал падет. И пусть я доведу мой филиал до банкротства, но я буду спасать людей – сколько смогу. Стану подкупать, подмазывать, задабривать. Пойду на риски, финансово ничем не оправданные. На моральные риски. Город этим не спасти, но можно сохранить хотя бы часть. Сомневаюсь, что филиал уцелеет.

– И вы тоже.

– Сомневаюсь, что я уцелею, – подтвердила Исадау. – Я уже не буду для вас хорошим учителем. Вам надо будет уехать.

Китрин, поднявшись с сиденья, выглянула в окно. Пылающие факелы почти не затмевали звездное небо.

– Вы вроде бы намеревались спасать мое сердце, – напомнила она. – Ту его часть, что еще не умерла. Комме ведь так сказал?

Исадау помедлила. Китрин обернулась к ней.

– Да.

– Вы решили употребить свою власть на нечто помимо прибыли, – подытожила Китрин. – Я понимаю, что существуют ценности, которым нет цены. Или... нет. Я это знаю, но не понимаю. Дело, за которое вы сейчас беретесь, – это ведь и есть то, ради чего Комме послал меня к вам учиться.

– И поэтому вы не собираетесь уезжать. Даже когда ваша жизнь в опасности.

– Не то чтобы я гонюсь за смертью, я бы предпочла еще пожить. Но я вас здесь не оставлю, – заявила Китрин. И добавила: – Вы ведь сами виноваты. Подарили мне деревце.

В смехе Исадау радость перемешалась с отчаянием. Поднявшись, она взяла Китрин за руки, женщины на миг обнялись. От Исадау пахло корицей и дымом. Китрин положила голову ей на плечо – она услышала, что магистра плачет.

– Я скажу Ярдему, что не сумела вас убедить, – заговорила наконец Исадау. – Когда он услышит причину, только обрадуется.

– Его служба от этого легче не станет.

– Думаю, он сумеет приноровиться. Вы ввязываетесь в дело опасное, необязательное и сумасбродное. Не знаю, благодарить вас или отчитывать.

– Ни то ни другое не изменит моего решения.

– Верю вам.

Стоило Исадау уйти, как Китрин почувствовала, что ее клонит ко сну. Будто она только и ждала случая произнести нужные слова, а теперь, когда они сказаны, день завершился. Китрин уютно свернулась под одеялом, подложив руку под голову, и расслабилась. В мыслях мелькали монеты – куски металла, имеющие власть перестроить мир по ее желанию. Монеты, становящиеся пищей для голодных или дорогими одеяниями для власть имущих, но редко тем и другим вместе. Китрин пришло в голову, что клинки – тоже металл и они тоже способны переделать мир. В полусонном мозгу шевельнулась мысль, что принадлежащие Китрин монеты могут и ранить, если только выяснить, как этого добиться.

Через неделю пришла весть о том, что антейцы взяли Инентайи.

Гедер

Если задаться целью понять осадное искусство Балтана Сорриса, то стоит учитывать опыт Дракки Грозоврана, ибо воитель Соррис тщательно изучал древние тексты. Обычно считается – на мой взгляд, ошибочно, – что первые короли Нордкоста имели в своем распоряжении катапульты и иные осадные орудия, способные забрасывать камни и пылающую смолу на огромную высоту и тем самым поражать любую часть осажденного города. Я же продемонстрировал, что методы Сорриса опирались на опыт более давних войн, когда поле битвы не ограничивалось земной поверхностью, но допускало вмешательство драконов, виверн и грифонов, способных нападать с небес. И хотя образ Сорриса как закоснелого любителя устаревших методов противоречит традиционным повествованиям о его военном гении, в следующей главе я намерен показать, что именно с этой стороны могут быть наилучшим образом объяснены военные решения Сорриса в поздние годы его полководческой деятельности, особенно при третьей осаде Порте-Силены и в печально известной войне четырех королей.

Гедер закрыл книгу и вздохнул.

Раз в несколько недель он выкраивал для себя лишний час посреди вечных забот о нуждах королевства и уединялся в библиотеке. А ведь когда-то бывало, что он не отрывался от книг целыми днями, вчитываясь в умозрительные трактаты по истории и ощущая себя путешественником, как Дарр Синлама, которому позволено ходить по забытым уголкам мира, отыскивать следы древних эпох и набредать на факты, меняющие понимание истории. Именно так Гедер некогда добрался до Синир Кушку, Праведного Слуги, до источника высшей в мире власти. Однако ценой стала утрата былой радости. Басрахип презирал напечатанные слова и считал их мертвыми, и Гедер все больше склонялся к такому же мнению. Во всех читанных им книгах лишь несколько раз упоминалась паучья богиня и ни разу – годы пожара. Никаких сведений о том, что драконы притесняли богиню и ее служителей, что тем пришлось бежать прочь из древней земли, ставшей впоследствии Биранкуром. Подлинная история мира сохранилась лишь в храме на краю Кешета и, насколько знал Гедер, больше нигде. В конце концов, разве есть доказательства, что Балтан Соррис изучал опыт Дракки Грозоврана? Или что Соррис вообще существовал? Битвы, столкновения и интриги прошлого могут оказаться не более чем вымыслом, которому печатное слово всего лишь придает некоторый вес.

Если так посмотреть, то вся личная библиотека Гедера – ничто. Не поле, обильно засеянное правдой, а пустыня, где правда – даже если она там есть – неотличима от лжи. К такому выводу он приходил раз за разом, потом забывал, возвращался и вновь разочаровывался. Может, пора уже найти другие способы отвлекаться от тягот правления? Выучиться музыке, например...

– Милорд регент!

– Да, знаю, – кивнул Гедер. – Сейчас приду.

Помещение, куда он направился, было некогда бальным залом. Ряды скамей, с трех сторон поднимающиеся от центра к стенам, предназначались для благородных кавалеров и дам, которые решили отдохнуть между танцами, не отказывая себе в удовольствии посмотреть на танцующих и самим покрасоваться перед толпой. Теперь здесь стояла личная стража Гедера с мечами и луками наготове. Рассохшийся и покоробленный паркет, помнивший многие поколения танцоров, Гедер велел заменить плитами из черного камня. Изящные лампы и канделябры уступили темным железным подсвечникам и зловонным смоляным факелам. Было оборудовано место для Гедера – нечто вроде судейского стола, только выше, шире и великолепнее. Басрахип устраивался напротив так, чтобы Гедер, подняв взгляд от допрашиваемого, видел знак жреца и узнавал, правду или ложь ему говорят. Поначалу испробовав этот способ на дворцовой страже, Гедер перешел к проверке остальных подданных. Астерилхолдских вельмож допрашивали на этом трибунале и поныне, одного за другим, и если вечное повторение вопросов «Вы мне верны? Замышляете ли что-нибудь против трона?» порой Гедеру надоедало, то удовольствие уличить лжеца никогда не теряло своей свежести.

Абден Шадра возглавлял одну из наиболее влиятельных семейных общин – его сыновья, дочери, племянники и прочая родня контролировали более трети страны, которая некогда была Саракалом. Теперь он стоял коленопреклоненный на черном полу, не в силах даже подняться. Седина резко выделялась на фоне черных чешуек, поврежденная губа распухла. Синяков не было – на тимзинах они не видны, зато приливающая к коже кровь раздвигает чешуйки и ставит их стоймя, из-за этого левая рука Абдена Шадры теперь походила на палку колбасы. С плеч свисали жалкие лохмотья, оставшиеся от былых одежд.

Гедер, опершись на локти, подался вперед и взглянул на арестанта.

– Известно ли вам, кто я? – спросил он.

Взгляд тимзина с трудом пополз вверх и наконец остановился на лорде-регенте. Даже тогда арестант помедлил, словно запутался в мыслях и на миг забыл вопрос. Он облизнул губы.

– Паллиако, – наконец сказал он.

– Так, прекрасно, – кивнул Гедер. – Расскажите о своей роли в замышляемом покушении на мою жизнь.

Абден Шадра сглотнул и пожевал губами, словно пытаясь избавиться от дурного вкуса во рту. Даже издалека лорд-регент услышал сухое пощелкивание языка по зубам. Глаза арестанта метнулись влево, затем вправо и снова влево. В Гедере зашевелилась надежда, он оживился.

– Вы начали войну, – проговорил наконец Абден Шадра. – Мы на вас не нападали.

– Нет. Раньше. Встречались ли вы с Доусоном Каллиамом?

– Никогда его не видел.

Гедер вскинул глаза – Басрахип кивнул. Тимзин говорил правду.

– Встречались ли вы с его агентами?

– Нет.

Правда.

– Замышляли ли вы убить меня или принца Астера?

– Нет.

– Знаете ли вы тех, кто замышлял?

– Множество ваших подданных.

Гедер даже не потрудился взглянуть на Басрахипа.

– Кто в Саракале? Кто из тимзинов?

– Я таких не знаю, – ответил арестант. – Спросите у Силана Юннита. Говорили, что он интересовался антейцами.

Правда.

Гедер, заинтересовавшись, вписал имя в свой перечень. Силан Юннит. Нужно проверить, нет ли его среди арестованных. Гедеру и прежде называли имена, однако по большей части выяснялось, что человека уже нет в живых. Раскрытие заговора, казавшееся таким близким, никак не давалось в руки: снова и снова оказывалось, что замешан не сам допрашиваемый, а некто знакомый ему лично или по слухам.

Гедера это раздражало. И изрядно пугало.

– Можете ли вы дать клятву не действовать против Антеи, Рассеченного Престола, меня или принца Астера?

– Могу. Если вам надо, поклянусь.

Басрахип миг поколебался, затем пожал плечами и кивнул: правда. Гедер сощурил глаза. Следующий шаг всегда бывал самым трудным, но Гедер считал, что с каждым разом дело идет легче.

– И эта клятва будет искренней?

– Да.

Басрахип качнул головой: нет. Тимзин не даст искреннюю клятву и знает об этом заранее – и Гедер теперь тоже это знает. Как все предсказуемо. И неутешительно.

– Отведите его обратно в тюрьму, – распорядился Гедер. – Давайте следующего.

Двое стражников, выступив вперед, подхватили Абдена Шадру под руки.

– Подождите! – выкрикнул тимзин. – Я дам любую клятву! Сделаю что угодно, только не отправляйте меня обратно!

Гедер подался вперед.

– Я не терплю, когда мне лгут, – холодно отчеканил он. – Уведите.

Крики арестанта, уволакиваемого прочь, отдавались эхом. Огромные двери открылись и вновь закрылись. Двое других стражников вытащили на свет женщину помоложе, с блестящими черными чешуйками, в холщовом одеянии, видимо выданном в тюрьме. Когда стражники ее отпустили, тимзинка рухнула на колени, обхватив себя руками. Гедер сверился со списком.

– Сохен? – спросил он. – Сохен Баис?

Женщина кивнула, из звуков раздались лишь всхлипы. Гедер взглянул на жреца – тот не кивнул и не покачал головой. Раз нет голоса, то и определять нечего. Жест – это всего лишь жест, какое бы намерение за ним ни стояло.

– Отвечайте, – велел Гедер. – Вы должны говорить вслух. Понятно?

Женщина перешла на стоны. Гедера переполнило виной, а в следующий миг – обидой за то, что его заставили быть виноватым. Он прижал палец к носу и прикинул, не закончить ли на сегодня, – оставаться здесь больше не хотелось. Однако если пренебрегать обязанностями, потом будет сложнее к ним возвращаться.

– Сохен, – обратился он к женщине как можно мягче. – Сохен, послушайте. Вслушайтесь в мой голос. Все будет хорошо. Все уже хорошо. Никто здесь не желает вам зла.

Женщина подняла голову. На щеках слезы, из носа течет, рот открыт. Гедер попробовал улыбнуться и ободряюще кивнуть. Тимзинка закрыла рот и кивнула в ответ. Гедер улыбнулся еще шире, и ему самому полегчало.

– Вот и хорошо. У вас отлично получается. Вам здесь не желают зла. Просто вы должны говорить правду. Вас зовут Сохен Баис?

– Да, – хрипло выдавила тимзинка.

Басрахип, стоящий позади нее, кивнул.

– Видите? – произнес Гедер. – Все очень легко. Итак, известно ли вам, кто я?

В тот вечер опять пришлось идти на пир – сейчас пиры бывали чуть ли не через день. Одна из дочерей Канла Даскеллина, Ализа, выходила замуж за молодого барона из Астерилхолда. С одной стороны – раз уж Гедер завоевал соседнюю державу, то лучше пусть астерилхолдские аристократы не упускают случая подлизаться к Антее. С другой – вот из-за таких политических браков, заключенных несколько поколений назад, и запутались родовые линии, что позволило Фелдину Маасу устроить заговор против короля Симеона. Странно: кажется, будто все случилось так давно...

Гедер сидел за главным столом вместе с Астером и семьей лорда Даскеллина, наблюдая за придворными. Деревья в садах стояли задрапированными в яркие ткани. Светильники цветного стекла горели, наполняя воздух запахом сладкого масла и дыма. Над головами занятых болтовней придворных колыхались от ветерка ветви деревьев – будто кивали друг другу судьи, гордые собственной мудростью. Гедер постучал ножом по тарелке: не то чтобы чего-нибудь недоставало, просто его снедало беспокойство, а постукивание давало приятный звук.

Санна Даскеллин сидела поблизости, напротив отца. В некий день, когда Гедер уже был бароном Эббингбау, но еще не лордом-регентом, он был почти уверен, что Санна если и не заигрывает с ним, то как минимум открыто подставляется под ухаживания. Теперь же на ее лице застыла маска вежливости и благопристойности – то ли из-за присутствия отца, то ли из-за перемены мнения о Гедере. Слегка склонившись вперед, она вопросительно подняла брови, и Гедер осознал, что не сводит с нее взгляда. Он помотал головой.

– Нет, ничего, – пробормотал он. – Просто отвлекся в суете. Когда правишь империей, не остается времени на лишние мысли.

– И все же вы чудесно с этим справляетесь, – улыбнулась Санна.

Видимо, ее мнение о Гедере все-таки не очень сильно переменилось.

Канл Даскеллин, которому слуги доливали вино в чашу, придвинулся ближе.

– Военная кампания скоро кончится, – заметил он. – Лето в разгаре, однако дело идет к осени. Не успеем оглянуться – листья пожелтеют.

– Да, наверное, вы правы, – ответил Гедер.

– И все же, – продолжал Даскеллин, – мы достигли большего, чем ожидалось. Покорить Астерилхолд за один год, Саракал за другой – вряд ли теперь кто-либо осмелится перечить Рассеченному Престолу. Вы достигли прекрасных успехов. Прекрасных!

Улыбка Гедера была искренней лишь отчасти. Он услышал невысказанное возражение: раз осень на подходе, армию придется вернуть в Антею и распустить. Воины возвратятся к своим хозяйствам. Война должна будет закончиться. Мекилли говорил об этом куда прямее, однако более мягкая манера Даскеллина тоже не вызывала у Гедера симпатии.

– Дело еще не окончено, – заявил он. – Чей бы ни был заговор, виновники пока не найдены, но им не скрыться.

Молодой человек в одежде фамильных цветов Даскеллина проскользнул рядом, и на тарелке Гедера появился розовый ломоть ветчины с двумя крупными надрезами в тех местах, где взяли куски для дегустатора. Бывали ведь времена, когда Гедеру позволялось есть что угодно и никто над ним не трясся. Может, когда-нибудь это вернется... Он отрезал кусочек и положил в рот. По крайней мере, оказалось вкусно.

– Допускали ли вы мысль, милорд, – Даскеллин выбирал слова с осторожностью кошки, пробирающейся по верхней кромке стены, – что тимзинского заговора может и не быть?

Гедер отложил нож:

– Разве вы забыли, как я здесь оказался? Кое-кто из антейцев сговорился с астерилхолдским королем Лекканом, желая убить Астера с отцом и захватить трон. Через год мой собственный покровитель пытался вонзить мне в бок кинжал. И даже ранил Басрахипа. Антейский двор настолько погряз в лжи, интригах и закулисных играх, что даже удивительно, как мы еще не перебили друг друга и не отдали трон первому же глупцу, явившемуся из-за границы.

– Разумеется, никто не оспаривает...

– Всем известно, что Доусон Каллиам был ставленником тимзинов, и я их скоро найду. Совсем скоро. Чуть ли не каждый третий из допрошенных тимзинов знает кого-то, кто может быть причастен к заговору. Мы напрасно думали, что поймать виновников будет легко. При падении Саракала бежали именно те, кто знал о приближении войны. Те, кто знал, что для войны есть причина.

Улыбка Даскеллина слегка дрогнула, но не исчезла. Он поднял палец – гладкий, без чешуек, но по-тимзински темный.

– На мой взгляд, в Саракал мы вошли для того, чтобы показать: империя сильна, несмотря ни на какие тяготы. Я считаю, что мы это ясно продемонстрировали.

– Чем? Тем, что дали врагам сбежать?

– Милорд, не желаете ли зелени? Она превосходна. – Санна с напряженной улыбкой склонилась к собеседникам. – С растительным маслом, чесноком и солью. Повара постарались.

– Сперва ее пришлось бы отослать моему дегустатору, – отмахнулся Гедер. – Дело в том...

Слуга поставил рядом с его тарелкой чашу прохладной воды.

– Дело в том, – продолжил Гедер речь к Даскеллину, – что если сейчас остановиться, отозвать Тернигана, почтить его триумфом и распустить армию, то виновные останутся на свободе. И все, кто знает о заговоре, это увидят. Да, я слышал доводы Мекилли, и да, потребуются некоторые жертвы. Однако подумайте, что будет, если мы проявим излишнюю робость. Нам заново придется пережить хаос и войну, только во много раз хуже.

– Еще сотня таких же лет, и мы покорим звезды, – произнес Даскеллин.

Для шутки, на взгляд Гедера, вышло не смешно, а для лести неубедительно.

– Нужно продвигаться дальше, – настаивал он. – Я знаю, зимние кампании недолюбливают, но в Элассе довольно тепло, и если Терниган к следующей весне сделает столько же, сколько уже сделал, то все закончится к первой оттепели.

– Я понимаю, – кивнул Даскеллин. – Меня заботит лишь то, что таракашки могут...

Астер кашлянул, давая понять, что намерен вступить в беседу. Принц сидел так тихо, что о нем впору было забыть. Гедер повернулся к нему всем корпусом, тем самым оказавшись спиной к Даскеллину.

– Если Эласса хочет избежать войны, это легко сделать, – мелодично проговорил принц. – Пусть помогут нам найти заговорщиков, вот и все. А если откажутся, то пусть не говорят потом, что они ни при чем.

Гедер сдержал готовые вырваться возражения. Говорить с Астером – не то же, что обсуждать дела с Эммингом и Даскеллином. И даже с Джореем Каллиамом. Со временем Астер станет королем: Рассеченный Престол принадлежит ему по наследству, а Гедер всего лишь хранит трон, пока принц не повзрослеет. И Астер наблюдает за Гедером, как наблюдал за королем Симеоном. Принц занимается с учителями и с мэтром Басрахипом, и его юный ум, пусть и не до конца сформировавшийся, живо все впитывает. Лицо его утратило детскую округлость, на щеках и скулах обозначились взрослые линии. То же происходит и с его суждениями. Дать ему высказаться о государственных делах – не значит дать ему военную власть. Приказы все равно подписывает лорд-регент. Но выслушать принца – самое малое, что Гедер может для него сделать.

– Так ты считаешь, что на тимзинов не нужно давить? – спросил он.

– Мне кажется, дать им возможность избежать войны – значит проявить милосердие и благородство.

– Я согласен с принцем, – не замедлил вмешаться Даскеллин. – Если существует способ изящно покончить с войной и вернуться к заботам по восстановлению королевства, то незачем его упускать.

Гедер сцепил руки.

– Я подготовлю послание для Тернигана, и пусть он получит его до того, как ввяжется в новые битвы. Если нам выдадут заговорщиков – всех заговорщиков, – то мы проявим милосердие. Согласны?

– Я согласен, – кивнул Астер. – Впрочем, если честно, то я не ожидаю, что тимзины согласятся. Это же тимзины. Они ведь не люди.

Маркус

И вновь тот же сон. После стольких месяцев тишины – словно появление старого врага. С самого начала сна, едва лишь обычные бессмысленные видения сонного ума начали складываться в знакомый пугающий сюжет, Маркус понимал, что все происходит не наяву. Может, от этого должно было сделаться легче.

Алис и Мериан вновь были с ним рядом. Лиц он уже не видел – они померкли в памяти годы назад, – однако присутствие чувствовал безошибочно. Жена. Дочь. Его переполнило любовью и радостью – он этого не желал, но деваться было некуда. Облегчение пришло как удар – Маркус уже знал, что будет дальше.

Треск пламени. Крики Мериан. Маркус пытался бежать на подгибающихся ногах – его удерживали то ветви, то чьи-то руки, то плотный воздух. Он задыхался, захлебывался, проталкивался вперед усилием воли, хотя и отдавал себе отчет во сне, что опоздал на много лет. Зеленые ножны болтались на спине, нетвердые из-за яда шаги сбивались. Крики Мериан походили на хрип полузадушенного котенка. И хотя Маркус не мог до нее дотянуться, он слышал ее дыхание.

Возвышаясь посреди пламени, он бережно прижимал дочь к груди. Она по-прежнему лежала у него на руках, и он думал – как всегда в этом месте сна, – что она спасена. Что он ее уберег. На этот раз – уберег, и поэтому она будет жить. Затем пришло понимание. Горе, затопившее его, было шире океанов. Он выкрикивал клятвы мстить, которые сам же исполнил почти десяток лет назад.

Сожженный ребенок на руках – Мериан, но одновременно и Китрин. Маркус так и не положил ее на землю, но в присущей снам логике он уже вынимал из ножен отравленный клинок и куда-то бежал, на этот раз со скоростью падения в бездну. И знал, что отомстит.

Проснулся он в тот миг, когда пытался махнуть занесенным для удара мечом.

Над головой мерцали звезды Кешета – огромный млечный сонм. Капитан пробормотал ругательство и перевернулся на бок. Тело болело, будто избитое, но хотя бы сновидение схлынуло. По долгому опыту Маркус знал, что сон может и вернуться: если сейчас закрыть глаза, все начнется вновь. Он видывал людей, которых лихорадка оставляла на месяцы и даже годы, а потом возвращалась, на долгие недели ввергая их в безумие и боль. Его сны – почти то же самое. Разве что сны – его ноша, и ее приходится нести.

Маркус сел на постели и зевнул. При безоблачном небе в воздухе пахло дождем – к полудню грянет гроза. Нужно будет остановиться и набрать дождевой воды. Не то чтобы она нужна: драконья дорога, по которой они с Китом путешествуют, через день пересечется с другой, и на перекрестке окажется несколько сооружений, худо-бедно постоянных. Лавка с товарами, колодец, спальные места под крышей. Вершина цивилизации.

– Вы не спите, – заметил мастер Кит, сидящий у тусклых углей ночного костра в накинутом на плечи одеяле.

Лицо при свете звезд казалось то ли бесстрастным, то ли печальным.

– Наверное, моя очередь сторожить.

– Если хотите, – пожал плечами старый актер.

– Нет смысла обоим не спать.

– Я выяснил, что мне нужно меньше времени на сон.

– Вы попросту выяснили, что спите меньше нужного, – предположил Маркус. – Это не одно и то же.

– Кажется, это правда. В таком случае спокойной ночи.

Мастер Кит, умудрившись почти не пошевелиться, переменил сидячую позу на лежачую. Маркус встал, расправил спину и попытался решить, не надо ли ему по нужде. Полупроснувшийся мул дернул широким ухом и вновь затих. У южного горизонта колыхался сгусток дыма – темный на фоне темного неба и настолько смутный, что Маркус различал его лишь углом глаза. То ли караван, то ли очередной кочующий город. Там, наверное, знают какие-нибудь новости. И еда более приличная, чем убитый позавчера кролик, предназначенный на завтрак. При других обстоятельствах они с мастером Китом обсудили бы перспективу и на чем-нибудь сошлись. Теперь же он не видел смысла тратить время, да и Кита такое мало заботило.

Кита, судя по всему, сейчас вообще мало что заботило.

– Вы не спите, – подал голос капитан.

– Не сплю.

– Есть причина?

– Если и есть, то мне она неизвестна. Стоит закрыть глаза, как они тут же открываются.

– Отличная мы пара.

Мастер Кит поднялся и вновь сел, будто и не ложился. Маркус почесал плечо. Там, где меч прилегал к телу, спину странно припекало и каждые несколько дней отходил очередной слой серой кожи. Несмотря на все, они продвигались споро. Да и чего ждать от людей, привыкших к путешествиям и идущих налегке – даже чересчур налегке. Если заболеть или наступить на змею, то будет о чем волноваться, а пока нет причин задерживаться. Из Кешета в Элассу они попадут задолго до конца лета. Маркусу и хотелось этого, и не хотелось.

– Я глупец, – произнес мастер Кит. – Такое чувство, что я всю жизнь потратил зря.

– Если у вас такое чувство, то вы, вероятно, и вправду глупец.

– Я-то считал себя мудрым. Хранил при себе тайны мира, как кошель с красивыми камешками. Знал о богине, а в этот секрет посвящали немногих. И знал о ее безумии. О ее слабости. О путанице между правдой и ложью. И я отличался этим от прочих. Единственный в мире человек, кто видит все в истинном свете. Удивительно, как я таскал на себе такой груз самонадеянности и не замечал его веса.

– Самонадеянность не так уж неподъемна, – заметил Маркус. – Не весит ровным счетом ничего.

Кит усмехнулся:

– Видимо, так и есть. И все же я стыжусь.

– Переборите это в себе.

– Спасибо за совет, – отозвался мастер Кит, – однако мне кажется, что вы не понимаете.

– Может, как раз понимаю. Из-за пауков вы считали себя крупным ведуном, одаренным от Бога, а на деле оказались почти таким же, как мы все. Я был величайшим полководцем своего времени, решал, кого посадить на трон, и перекраивал мир собственной волей и тысячей острых клинков. А вышло, что мы оба люди и оба совершали ошибки. Ваши ошибки заставили нас продираться через самую отвратительную местность из всех, куда меня заносила дурная судьба, и закончились моей попыткой убить волшебным мечом кусок камня. Мои ошибки закончились парой могил и изрядным количеством ночных кошмаров.

Мастер Кит мгновение помолчал. Справа от него что-то прошмыгнуло в траве – слишком мелкое, не стоившее внимания Маркуса.

– Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать, и приношу извинения. Я не собирался выставлять ваши потери легковесными.

– Значит, не понимаете. Дело не в моих потерях. Алис и Мериан не задумываются, виноват ли я перед ними. Им давно уже безразлично. Мне не безразлично, но я ничего не могу поделать. Я тащу эту ношу, потому что она моя. Вы прожили свою жизнь то служителем, то отступником от некой силы, которая оказалась несуществующей. Не вижу, чего тут стыдиться.

– Дело не только в этом, – проговорил мастер Кит. – В итоге я так и не знаю, был ли в моей жизни хоть какой-то смысл.

– Пока вы будете это выяснять, вам не помешает отдых. И ешьте побольше. И не пытайтесь прихватывать к своей ночной страже половину моей. У нас впереди дела, и вы должны быть к ним готовы.

– Дела у вас из-за меня, – напомнил мастер Кит. – Вы ведь не забыли? Вы избранный, потому что я вас избрал. И если я ошибся...

– Не важно, откуда взялись дела. И даже не важно, способны ли мы совершить задуманное. Это долг, который нужно исполнить. А преисполняться жалости к себе и хандрить можно лишь настолько, насколько это не мешает главному.

– А что, начинает мешать?

– Да, – подтвердил Маркус и через миг добавил: – Потому-то вы меня и избрали. Не только таскать эту дурацкую железку. Вы знали, что можете рухнуть и не захотеть подняться. Вот и взяли меня, чтобы я вас тормошил.

– Это и есть ваш долг?

– Помимо прочего.

– Наверное, это правда, – подытожил Кит. – Спасибо, Маркус.

– На здоровье, Кит. Счастлив, что могу пригодиться. А теперь, прах вас побери, ложитесь спать наконец.

Кешет в последние летние дни сиял суровой красотой. Белое утреннее небо подсвечивалось желтым и розовым. В полуденной синеве громоздились облака вдесятеро выше гор, солнечно-белоснежные наверху и мрачно-сизые снизу. Вечерами нехотя зависало над горизонтом разбухшее багровое солнце. Росла и таяла луна. К следующему полнолунию путники уже достигнут Элассы и войдут в Суддапал.

Встреч с другими путешественниками сознательно избегали. Порой Кит целыми днями что-то распевал; голос, натренированный за годы актерства, в зависимости от песни то опускался к гулким басам, то возносился мелодичными переливами. Маркус не протестовал и даже сам временами пускался подпевать. Независимо от этого в нем зрела сосредоточенность. Нацеленность. Ожидание схватки, как перед охотой, только сейчас внутренняя подготовка длилась неделями. Знакомое состояние, уже однажды в жизни испытанное. И закончившееся ночными кошмарами.

Западный край Кешета переходил в восточную оконечность Суддапала совсем незаметно. Ни приграничного гарнизона, ни сборщика пошлин у дороги. Скопища строений в оазисах и на перекрестках мало-помалу сменялись более крупными и солидными, пока наконец не превращались в поселения. На драконьей дороге появлялись путники – вначале по одному, затем целым потоком. Основная масса беженцев состояла из тимзинов, однако нередко встречались семьи ясурутов, тралгутов и первокровных, так что Маркус с мастером Китом не очень выделялись.

В пятиградие вошли с востока, оставив за спиной пастбища и возделываемые поля, каких Маркус прежде не видывал. Городские лужайки Суддапала так густо пестрели палатками, что напоминали отдельные поселения внутри города. У домов стояли очереди из жаждущих найти приют – одни предлагали хозяевам деньги, другие молили о милосердии. Везде поговаривали, что антейская армия на подходе и вот-вот нагрянет в Суддапал.

Переселение – неотъемлемый спутник войн. Нужда, страх, неопределенность, слом всего привычного. Капитан за всю жизнь успел на это насмотреться. Голодные дети будут спать на улице и сегодня, и завтра, и через месяцы или даже годы – и это если не случится худшего.

– Можно наведаться к Эле и Эпетчи, – предложил мастер Кит, и Маркус не сразу вспомнил владельцев кофейни, где они с Китом останавливались перед отплытием в Лионею. – Если найдется место, нас приютят.

– Там и поживите несколько дней, – согласился Маркус.

В ответ на быстрый взгляд Кита он лишь пожал плечами. Говорить не о чем. Оба ведь понимают, почему Маркус выбрал Суддапал.

Кофейня оказалась заполнена беженцами, однако для Кита нашли комнату. И рассказали, что Медеанский банк находится в западной части пятиградия, поодаль от берега. Маркус, поблагодарив за сведения, на несколько выданных Китом монет купил себе миску подгоревшей баранины и отправился в город.

С Китом он путешествовал не первый месяц и успел повидать незнакомые джунгли в дальней части Лионеи, прошагать через суровые горы и равнины Кешета, пересечь Внутреннее море туда и обратно. Внезапное одиночество, пусть даже на людных улицах и заполненных беженцами площадях, странным образом успокаивало. Неужели прежде его так волновало, не придется ли тащить Кита на себе и спасать от отчаяния? В пути Маркус не очень-то об этом задумывался, однако сейчас, наедине с собой, стало легче. Впрочем, причина могла быть иной: в одиночестве незачем скрывать, что готовишься к охоте.

Ярдем Хейн – один из лучших бойцов, известных капитану, и давний его спутник. Чуткость крупных подвижных ушей тралгута не раз спасала обоих от засад. Маркус знает Ярдема не хуже, чем тот Маркуса, и преимущество капитана сейчас лишь в том, что Ярдем не ждет его появления. И попытка у Маркуса будет только одна.

Усадьба Медеанского банка в Суддапале – группа невысоких зданий вокруг просторного двора – больше походила на отдельное селение, чем на городской банк. Вели к ней широкие улицы, позволяющие обозревать местность издалека, зато не дающие приблизиться незамеченным. Маркус нашел уголок в тенистом проулке и засел, спрятав лицо и уныло ссутулившись, – ни дать ни взять один из пришлых бедолаг, которыми кишит город. Капитан ждал. И наблюдал. Запоминал распорядок жизни в усадьбе и передвижения людей. Несмотря на большую территорию, охрана была поставлена отлично. Придется ждать, пока не выйдет наружу Ярдем или кто-нибудь еще.

Через три дня праздновали Десятидневье – горожане, сбросив обувь, шествовали по улицам к храмам. Маркус наблюдал за теми, кто выходил из усадьбы. Среди стражников-тимзинов выделялась куртадамка Энен, однако самой заметной была Китрин. При виде нее Маркус вздрогнул, как от удара. Китрин теперь сделалась выше. Нет, не выше – взрослее. Стянутые сзади волосы, платье из зеленого бархата – ладно скроенное, но неброское. Рядом с ней, рука об руку, шла сосредоточенная тимзинка постарше. Смотреть на Китрин издалека, стоя в глубине проулка, было странно. Как во сне. В последний раз Маркус видел магистру, когда при отъезде в Карс она говорила, что ему нельзя в Нордкост. Если бы он настоял на своем и взялся ее сопровождать, теперь все было бы по-иному... Он усилием воли опустил глаза, чтобы она не почувствовала взгляд и не посмотрела в его сторону. И все же Китрин здесь. Судя по виду, вполне благополучна. Стало быть, все идет как положено. Правда, его планов это не меняет.

Ярдем в шествии не участвовал. Значит, остался сторожить усадьбу. Маркус заставил себя выждать, хотя спину и ноги сводило от нетерпения. Когда наконец последний вышедший из усадьбы скрылся за дальним углом, Маркус отсчитал сотню вздохов, затем еще сотню – и встал. Меч тяжело давил на спину. Перейдя через широкую дорогу к воротам усадьбы, Маркус зашагал вдоль стены и в удобном месте перелез через ограду.

Ярдем сидел на низком крыльце, склонив уши вперед; на широких ладонях лежала открытая книга. Маркус потянул из ножен клинок, прижимая пальцем, чтобы не зазвенел. Держась так, чтобы оставаться за широкой спиной тралгута, он беззвучно приблизился к крыльцу. Теперь лишь быстрый выпад – и дело будет кончено. Хватит даже мелкого пореза, остальное довершит яд.

Маркус ступил на голую землю и повернул ногу. Уши Ярдема дернулись назад, однако он не поднял взгляда от книги.

– Сэр, – сказал он.

– Ты знаешь, почему я здесь.

– Да, сэр.

– Ты злоупотребил моим доверием.

Медленно, осторожно, чтобы движение невзначай не приняли за попытку напасть, Ярдем положил между страниц веточку и дал книге закрыться.

– Да.

– И долго ты собирался держать меня в той конуре?

Ярдем, разведя руки в стороны, медленно поднялся во весь рост, высокий даже для тралгута. Приблизить пальцы к рукояти старого меча, висящего на поясе, он даже не пытался. Звякнули серьги.

– До возвращения Китрин, сэр.

– А если бы она не вернулась?

– Тогда сбежал бы подальше, – признался Ярдем. – При всем уважении, сэр, вы собирались ограбить ее банк и отправить наемный отряд в самую гущу чужой гражданской войны.

– И что?

– Неудачно придумано, сэр.

Маркус перехватил рукоять меча покрепче, рот зло перекосился. Три долгих вздоха оба стояли недвижно. Ярость в груди Маркуса взметнулась до предела, затем схлынула.

Он сжал губы и опустил меч.

– Так и есть, – подытожил Маркус. – Ладно. Какие у нас дела?

– Пыкк Устерхолл управляет филиалом в Порте-Оливе. Китрин договорилась с Комме Медеаном провести год ученичества у магистры Исадау и еще год в Порте-Оливе. Правда, целый год мы здесь вряд ли продержимся: Антея может напасть в любой миг. Уже присылали гонцов сказать, что если мы выдадим зачинщиков прошлогоднего мятежа в Кемниполе, то антейцы уйдут. Но местные не знают никаких зачинщиков. Капитал мы по большей части вывезли, однако здешняя магистра намерена остаться и спасать людей, сколько удастся. Китрин, по-видимому, собралась делать то же. А, и еще Жук женился, только мы его теперь зовем Халвилл.

– Халвилл?

– Имя такое.

– Вот как.

– А у вас что, сэр?

– Выяснилось, что войну разжигает горстка безумных жрецов, имеющих власть над правдой и ложью. Мы собирались убить паучью богиню, которой они поклоняются, и тем лишить их могущества, да только оказалось, что они ее выдумали. Мастер Кит тоже когда-то был жрецом, потом стал отступником. Он сейчас в кофейне у порта, избавляется от остатков былой веры.

– Ясно.

– Ах да. – Маркус вскинул клинок. – Волшебный меч.

– Целый год прошел.

– Да, – кивнул Маркус и через миг добавил: – Рад возвращению.

– Хорошо, что вы здесь, сэр.

Китрин

– У меня на прикроватном столике две книги, – сказала Исадау.

После нескольких месяцев близкого знакомства Китрин видела, что магистра встревожена. Остальные – даже Ярдем – наверняка этого не понимали.

– Вероятно, – ответил Кит. – Вы, несомненно, полагаете, что она там есть.

– Там еще лампа.

– Нет, магистра, – покачал головой старый актер. – Лампы нет.

Исадау откинулась на спинку кресла. Улыбка могла бы сойти за радостную, но внутренние веки беспрестанно открывались и закрывались.

Все произошло самым странным образом. Сначала Десятидневье с его шествием, когда Китрин погрузилась в мысли о банке и войне, об организованной Исадау системе спасения беженцев от войны и о собственной растущей тревоге. Потом возвращаешься из храма – во дворе сидит Маркус Вестер, а с улицы входит мастер Кит. Давным-давно она слышала, что бывает лихорадка, от которой человек теряет разум. Наверное, ощущается схоже. Исадау слабо заинтересовало появление гостей, в ее глазах они имели к банку лишь отдаленное отношение, как гонцы или еще кто-нибудь маловажный. Для Китрин же эти двое – те самые люди, которым она доверяла и на которых полагалась, которые исчезли из ее жизни без единого слова, а теперь объявились без предупреждения. Хотелось кинуться к ним с объятиями, накричать, сделать что-нибудь, чтобы они больше никогда не уходили, – и поэтому она взяла такой вежливый и отстраненный тон, что самой было противно.

Сидели в прохладном красивом дворике, где бил фонтан и по трем стенам из четырех вился плющ: шелест листьев и журчание воды защищали от чужих ушей. Маркус с Ярдемом заняли скамью, мастер Кит примостился на бортике фонтана, Китрин устроилась на стуле рядом с Исадау. Слуга принес деревянный столик и выставил на него чаши прохладной воды и тарелки с дольками яблок. Для всех в усадьбе это выглядело как обычная встреча из сотен таких же, когда две магистры в частном порядке обсуждают непубличные дела банка.

Капитан Вестер за время отсутствия изменился, и не к лучшему. Таким худым Китрин его никогда не видела: щеки ввалились, на шее проступили мышцы и сухожилия. Мастера Кита путешествие тоже потрепало, но выглядел он так, будто попросту сбросил старую одежду. В глазах блеск, улыбка по-прежнему открытая и приятная, кожа загорела за многие недели на открытом воздухе. Ни серого налета, как на потускневшей коже Маркуса, ни желтизны в глазах.

А затем, когда Китрин несколько успокоилась, мастер Кит уколол большой палец кинжалом Ярдема. И полезли пауки.

– А если вы начнете меня убеждать? – спросила Исадау.

– Вам будет трудно мне не поверить, – ответил мастер Кит. – Если даже мои слова будут противоречить вашему опыту, то со временем вы изобретете подходящее объяснение.

– Даже в случае полной бессмыслицы?

Мастер Кит грустно улыбнулся.

– Я всю жизнь пытался выяснить, каков же мир на самом деле, – сказал он. – И даже при моих знаниях мне не удалось избежать веры в бессмыслицу – не одну, так другую. Думаю, я сумел бы убедить вас в чем угодно.

Ярдем хмыкнул – то ли рык, то ли усмешка. Мастер Кит бросил на него вопросительный взгляд.

– Вспоминаю наши философские споры, – объяснил Ярдем. – Коли вы захотели бы, выиграли бы их все.

– Надеюсь, что я выбирал слова тщательно и выказывал уважение к взглядам, которых не разделяю.

– Все равно, – вставила Исадау, – вы чудовище.

Китрин, сдвинув брови, собралась было возразить, но мастер Кит ее опередил.

– Я согласен, разумеется, что обладаю способностью причинить зло, какой не обладают отличные от меня люди. И боюсь, нынешняя война – плод, вызревший из этой завязи.

– А чего они хотят? – пророкотал Ярдем. – Те, остальные жрецы?

– Полагаю, они хотят собрать весь мир под власть богини, – ответил мастер Кит. – Отдать ей все сущее, сделать все частью ее плоти. До отступничества меня учили, что мы ждем знака и, когда он будет явлен, мы вернемся к человечеству, противопоставим себя силам драконов и наконец освободим мир от лжи и обмана.

– Путем распространения верований жрецов, – вставил Маркус.

– Пока не останется других верований, – заключил Кит. – А все, что не совпадает с учением богини, неподвластной лжи, будет отвергнуто или уничтожено.

Магистра Исадау опустила лицо в ладони.

– И этот знак – Гедер, – догадалась Китрин.

– В каком-то смысле да, – подтвердил мастер Кит. – Если бы не он, то знаком объявили бы, вероятно, что-нибудь другое раньше или позже. Подозреваю, что если нацелиться на выискивание знаков, то легко найдешь. И если верховный жрец сам поверит, что увидел проявление воли богини, то ему останется лишь заявить об этом, и такое утверждение станет правдивым. Или хотя бы бесспорным. Я не знаком с человеком, занявшим пост верховного жреца.

– Басрахип, – произнесла Китрин. – Его зовут Басрахип.

– Видимо, его посвятили в жрецы после моего ухода. Как бы то ни было, он всерьез верит в то, что проповедует. Значит, поверят и другие жрецы. А следом и те, кто их услышит. А после... все остальные.

– Кое-что проясняется, – буркнул Ярдем.

Маркус повернулся к тралгуту:

– Что именно?

– Причины, почему антейцы не сбежали обратно, поджав хвост. Им едва хватает сил сражаться, но они побеждают раз за разом. Значит, как-то применили жрецов на войне. Может, дают врагу ложные сведения или что-нибудь такое.

– А еще слухи о странных способностях Гедера, – добавила Китрин. – Якобы он беседует с мертвыми и павшие воины сражаются на его стороне. Я Гедера знаю совсем другим. Скорее это россказни, пущенные жрецами, а никакая не правда.

– Итак, – проговорила Исадау, не отнимая рук от лица, – единственные в мире люди, понимающие суть нынешней войны, сейчас сидят в этом саду. Правильно?

– Да, – подтвердил Маркус.

– Вы, – Исадау повернулась к мастеру Киту. – Скажите, как нам покончить с этой напастью?

– Не знаю, – ответил тот.

Исадау кивнула, прозрачные внутренние веки закрылись.

– Нужно сообщить Комме Медеану, – сказала она. – Иду писать письмо. Очень длинное письмо.

Остаток дня Китрин пыталась заниматься обычными делами, однако все казалось фальшивым, будто репетируешь пьесу. Садишься проверить контракты, а где-то марширует антейская армия под знаменем несуществующей богини. Нужно дочитать историю банка, но откуда ни возьмись появляются мастер Кит и Маркус, непохожие на себя прежних. Мастер Кит, правда, не похож в гораздо большей степени, чем капитан Вестер. Китрин пробовала уснуть, но мешало яркое солнце предосенних дней. Пробовала взяться за банковские дела – мысли отвлекались на другое. Хотелось возвратиться в Порте-Оливу или Карс, к знакомому укладу. Суддапал, где ее преследовало эхо Ванайев и Кемниполя, воспринимался сейчас как слишком сложный и неоднозначный. А может, это Китрин стала для него слишком неоднозначной.

Мастер Кит и капитан Вестер ужинали вместе со всеми – иначе и быть не могло. Старый актер развлекал присутствующих историями из своей кочевой жизни, и Китрин видела, как слушатели подпадают под спокойное и благожелательное обаяние его голоса. Эта же магия обратила в руины Саракал. И Ванайи. Впрочем, нет – Ванайи сгорели еще до того, как Гедер нашел горный храм. Так что хотя бы тот кошмар порожден не пауками, живущими в крови жрецов и мастера Кита.

Китрин надеялась после ужина застать Маркуса одного, посидеть рядом с ним, подышать одним воздухом. В ней роились тысячи вопросов к нему – правда, она не смогла бы сформулировать ни единого. Однако Маркус, сославшись на усталость, ушел в свою комнату раньше, чем к столу вынесли последнее блюдо из говядины. Китрин сидела со всеми, наблюдая, как после трапезы начинаются беседы и музыка. Исадау сидела здесь же, тоже с отсутствующим видом. Когда мастер Кит пошел к себе, Исадау осталась на месте. Поэтому Китрин последовала за ним.

Старый актер сидел в отведенной ему небольшой комнате, набросив на плечи шерстяное одеяло.

– А, магистра Китрин, – приветствовал он, давая ей место на скамье рядом с собой. – Я уже говорил, как рад твоим успехам? Со времен того последнего ванайского каравана ты проделала огромный путь.

– Не знаю, – садясь, сказала Китрин. – Я не чувствую особой разницы.

– Кажется, я понимаю.

– А вы... Вы и вправду – вы? То есть... Даже не знаю, что я пытаюсь спросить.

– По-видимому, я знаю, – кивнул мастер Кит. – Много лет я скрывал тайну, и теперь она известна другим. Должно быть, ты сейчас видишь меня в ином свете, но, по моим ощущениям, я тот же, что и раньше. Моя приязнь к тебе не изменилась. Я по-прежнему страшусь будущего. Чувствую нарастающую опасность. И она не выдумана. Когда твоя подруга Исадау назвала меня чудовищем...

– Она не всерьез!

– Всерьез, Китрин. Очень даже всерьез. И мне, кажется, ясна причина.

Заверещал сверчок, за ним другой. Стрекот раздавался не так громко, как в разгар лета. Сверчков стало меньше, песня лилась медленнее.

– Пока я ездила в Кемниполь, Маркус ушел из банка.

– Да. Тебе, наверное, было нелегко, когда он исчез так внезапно.

– Да нет, ничего, – ответила Китрин и тут же спохватилась: – Ой, вы ведь знаете, что это ложь, да?

– Да, – кивнул мастер Кит. – Но она украшает вас обоих.

– Когда он вернулся... Само его возвращение... Это как если бы магистр Иманиэль встал из могилы и сел с нами ужинать. Магистр Иманиэль или...

– Или твой отец?

– Я не знала моего отца.

– Ах да. Помню.

Повисла недолгая тишина.

– Можно вас спросить?

– Конечно.

– Про Басрахипа и прочих жрецов. Если бы они вздумали что-то искать, что бы это могло быть?

– Как это – искать?

– Рассылать поисковые отряды. Обследовать безлюдные места в мире.

– Вот оно что. – Мастер Кит глубоко вздохнул, обдумывая вопрос. – Полагаю, нам обоим ясно, что нынешнюю практику жрецов я могу представлять себе не очень четко. Однако я заподозрил бы, что они ищут нечто связанное с властью драконов. Нечто вроде тимзинов или меча, который добыли мы с Маркусом. А что, жрецы вправду что-то ищут?

– Видимо, да. Нам кто-то пишет из Кемниполя. Не знаем кто. И среди прочего автор упоминает экспедиции. Одной из них командует дартин, с которым я обсуждала сотрудничество в Порте-Оливе. Он подарил мне драконий зуб.

– Неужели? – переспросил мастер Кит.

– Вроде бы да. Может, подделка.

– Удивительно.

– Показать?

– Что? А, спасибо, не нужно. Я припомнил слова Маркуса о жрецах, когда-то вынужденных скрыться от мира. Давным-давно. Если мои былые собратья что-то ищут, то, скорее всего, с намерением завладеть или уничтожить. В любом случае... А что известно об отправителе писем из Кемниполя?

– Почти ничего. Если Исадау позволит, я покажу вам письма.

– Очень бы хотел на них взглянуть.

У Китрин вдруг подкатил комок к горлу от внезапно нахлынувшей тоски. Мастер Кит, сдвинув брови, взял ее за руку. Китрин все качала и качала головой, пока комок не пропал. Голос шел с трудом.

– Раз уж он в это встрял, – с усилием выговорила она, – то опять уйдет, да?

Лицо мастера Кита озарилось пониманием. Он опустил глаза.

– Полагаю, что капитан Вестер останется здесь защищать усадьбу, пока город не падет. Что будет дальше, не знаю. – Старый актер горестно усмехнулся. – Сказать по правде, Китрин, мне кажется, что я сейчас вообще ничего не знаю.

Поутру антейская армия вошла в город, не встретив сопротивления. Все считали, что основная борьба будет в Киарии, куда отправили солдат. А в Суддапале даже символическое противодействие кончилось бы десятками трупов и ничем другим. Поэтому бороться даже не пытались. Утреннее солнце освещало косыми лучами крыши домов и палатки на городских лужайках. По улицам катились антейские повозки, за ними шагали солдаты. Тимзинские беженцы, оставившие дома ради спасения от антейской армии, молча сидели по краям дорог. Китрин стояла у ограды усадьбы и смотрела. После месяцев, проведенных в Суддапале, такое количество первокровных казалось странным. Неуместным.

– Не гляди так пристально, – посоветовал Ярдем. – Кто-нибудь оскорбится.

– И что?

Вместо Ярдема ответил Маркус; голос его звучал устало.

– Город все равно будут грабить. Если повезет, то недолго и где-нибудь подальше отсюда.

– Как? – поразилась Китрин. – Солдаты попросту явятся нас обокрасть? Пройдут по городу, как бандиты, и заберут что хотят?

– Если повезет, – повторил Маркус.

– Мы будем сопротивляться, – заявила Китрин.

– Надо собрать в усадьбе все ценное, – посоветовал Маркус, – и сложить здесь во дворе. Запрем ворота, поставим у окон стражу и будем надеяться на лучшее. Ночь предстоит тяжелая.

Маркус оказался прав. Всю долгую ночь Китрин просидела с Исадау в кабинете, читая при свете небольшой медной лампы и не понимая ни слова. Стражи – включая Ярдема, Энен, Маркуса и даже мастера Кита – несли караул. Однажды, ближе к полуночи, с улицы донеслось чье-то бешеное улюлюканье, следом вопли и грохот от обрушения чего-то крупного, кажется деревянного. Ближе к рассвету раздался отчетливый звон мечей. У Китрин от страха и усталости свело желудок, захотелось напиться: если дело дойдет до худшего, то лучше уж быть бесчувственной.

Утром в воздухе пахло дымом. Над прибрежной частью города дым поднимался клубами, и мастер Кит смотрел в ту сторону с таким лицом, что Китрин стало страшно. Она слышала, что у старого актера друзья в том квартале. Может, это горят их дома. Или тела.

Исадау прошла по усадьбе, оценивая потери. Половина того, что не спрятали, растащена, другая половина уничтожена. Магистра подняла обломки лакированной шкатулки и затем дала им ссыпаться на землю. По ее щекам текли слезы, в остальном лицо казалось высеченным из камня. Здесь не просто ее банк. Здесь дом, где живет ее семья. Здесь ее город. Она заранее знала, чего ждать, но это не давало никакого облегчения.

Маркус и Ярдем о чем-то переговаривались с Йерином. При виде Китрин Маркус приветственно кивнул, и знакомый жест показался ей чем-то вроде опоры, за которую можно держаться.

– Обошлось, – сообщил Маркус. – Не без потерь, но хотя бы все выжили. Антейцы отходят. Худшее, видимо, позади.

Китрин не удержалась от жестокого смешка, и Маркус кивнул, словно соглашаясь. На улице кто-то вопил.

– Теперь, наверное, пришлют приказ явиться, – продолжал Маркус. – Банк – величина заметная, антейцы потребуют представителя для церемонии, на которой будут назначать нового протектора.

– Исадау? – спросила Китрин.

– Мой выбор пал бы на нее, – ответил Маркус.

– Я пойду с ней.

Маркус нахмурился, уши Ярдема склонились вперед, но возражать никто не стал.

– Когда закончится, сразу возвращайся, – только и сказал Маркус.

Китрин пошла к себе, переоделась в деловое платье и заколола волосы. Пусть город и завоеван, но Медеанский банк больше, чем город, он – целый мир. Незачем выглядеть униженной. Покончив с прической, Китрин подкрасила губы и щеки, после чего ее стошнило в ночную посудину, так что краску пришлось наносить снова. Ворот платья не подходил для украшений, и все же Китрин надела цепочку с серебряной подвеской в виде летящей птицы – подарок Салана. Даже если никто не узнает, что для Китрин это символ непокорности, ей достаточно того, что об этом знает она сама.

С приказом о явке, упомянутым Маркусом, в усадьбу прибыл ухмыляющийся первокровный в военной одежде антейского образца. Китрин приняла приглашение от имени Исадау – в конце концов, приказ адресован магистре банка, а Китрин этому званию формально соответствует. Приказ предписывал явиться в полдень на центральную площадь третьего города, где лорд-маршал Терниган примет официальную капитуляцию Суддапала и назовет нового протектора. Кроме того, каждое домохозяйство обязано выдать новым властям всех детей старше грудного возраста, но младше пяти лет, как заложников, гарантирующих послушание города. Никаких исключений. Любой ребенок, не переданный людям протектора, будет убит на месте.

За полчаса до церемонии Китрин вывела Исадау на улицу. Старшая магистра была облачена в грубые траурные одежды серого цвета, в пустых глазах сквозило смятение. С крыши храма, мимо которого лежал путь, уже свисало багровое знамя, в середине которого немигающим оком застыла восьмичастная эмблема богини – символ пустоты. А под знаменем виднелось тело ведуна и священнослужителя, над которым Китрин с Ярдемом посмеивались во время храмовой проповеди, со следами ужасной расправы.

– Богиня ведь даже не существует, – прерывающимся голосом прошептала Исадау.

– Ей это и не нужно, – ответила Китрин.

Клара

Когда единственной заботой Клары был дом, этой заботы ей хватало на целые дни и порой даже ночи. Пока все шло благополучно, Доусон и дети понятия не имели о том, в силу каких порядков и обычаев башмаки бывают всегда вычищены, а еда вовремя попадает на стол. Если Клара просила Доусона не пускать охотничьих собак в крыло для прислуги, он видел в этом лишь мелкое бытовое соображение. Клара не говорила мужу, что одна из горничных, искалеченная в детстве, при виде собак каждый раз дергается. Доусон, разумеется, посоветовал бы жене сменить прислугу, однако горничная непревзойденно полировала серебро, и поэтому дело приходилось улаживать независимо от того, известны Доусону подробности или нет.

Стратегия всегда была проста. Найти знающих и надежных слуг, обращаться с ними уважительно и не мешать им заниматься делом. Слушать, когда говорят. Помнить имена и какие-нибудь подробности жизни. Прощать первую ошибку, никогда не прощать вторую.

В постоянной закулисной вражде придворных дам Клара никому не уступала. Временами кое-кто мог похвастать более модной швеей или мастерицей по причесыванию, переманенной у соперницы с помощью уловок и подкупа, – Клара же всегда оставалась идеально респектабельной, и поэтому в тяжелые времена слуги хранили ей верность. Этим-то она и отличилась от тех, кто считал, что держать прислугу в подчинении лучше всего гневными припадками пополам с непомерными похвалами. Слишком уж часто Кларе приходилось видеть, как от потери хороших слуг становится кошмаром и домашний уклад, и даже сама жизнь.

А еще она подозревала, что ведение домашнего хозяйства не так уж отличается от управления империей.

В пору, когда долгие летние дни начали вновь укорачиваться, Клару стали приглашать на неофициальные приемы. Дамы, раньше делавшие вид, что с ней незнакомы, теперь улыбались или кивали, встречая баронессу на улицах в богатой части города. Заговаривать с ней осмеливались немногие, но все же осмеливались. Разговоры вокруг нее перешли от новостей о балах и пирах при открытии придворного сезона к сплетням о подготовке к закрытию. Клара сияла улыбкой, смеялась и сыпала вежливыми пожеланиями в манере, ясно говорившей, что окружение не очень-то ее интересует. Вернувшиеся к ней светские навыки – неотъемлемая часть всей предыдущей жизни – теперь казались маской посреди уличного карнавала.

За этой маской происходила сортировка сведений – всего, что долетало до слуха Клары. Из приближенных Гедера Паллиако лучшим политиком считался Даскеллин. Его дочь, пренебрегавшая светскими условностями ради Паллиако, когда тот еще не был лордом-регентом, теперь тщательно соблюдает приличия. Так что Даскеллин, вероятно, успел распознать в Паллиако истинную сущность. Эмминг – хвастун, впадающий в критиканство на мелких местах и рабски следующий мнению кого-нибудь поважнее, как только речь зайдет о вопросах более сложных. Мекилли – честный человек со сложившейся репутацией, склонный к осторожности и традиционным взглядам, чем очень напоминал Кларе Доусона: эти двое могли бы стать друзьями, да только Мекилли высказывался против дуэлей, отчего Доусон счел его трусом. Нойел Флор не то чтобы недалекий, просто он протектор Севенполя уже в третьем поколении, поэтому любое дело рассматривает с точки зрения полезности сначала для Севенполя, а уже потом для империи. Лорд Скестинин командует флотом, что делает его ценным для Гедера, но он заодно родня Кларе – Джорей ведь женат на Сабиге.

И еще, разумеется, Терниган.

Лорд-маршал – великолепный стратег с обширным командным опытом, какого не имеет никто из придворных. Вероятно, именно из-за стратегических навыков он и оказывался на стороне победителей почти во всех конфликтах на памяти нынешнего поколения. Однако талант сделал его привычным к почитанию. К тому, чтобы его уговаривали и искали благосклонности.

Тем самым он сделался уязвим.

Чтобы свергнуть Гедера, нужно отдалить лорда-регента от лучших умов страны и окружить очаровательными глупцами и галантными невеждами. Зная дурной нрав Гедера и его мнительность, Клара ожидала, что дело окажется нетрудным. По крайней мере, с таким удобным объектом, как Бассим Терниган.

Клару тянуло взяться за дело сразу же. Поспешить. Сотворить выдуманный кризис на ровном месте. Однако мудрее было бы затаиться, держать ухо востро и ждать, пока непостижимый в своей многосложности мир не откроет лазейку. И встретить этот шанс во всеоружии. Поэтому баронесса проводила в придворных кругах все доступное время, поддерживала нужные связи и пыталась не смешивать свою роль «верного предателя», собирающего сведения, с ролью матери своих сыновей.

Однако это не всегда удавалось.

– Если у нас будет постоянный порт на Внутреннем море, это все изменит, – проговорил Викариан, жуя запеченную свинину. – Ходят слухи, что Паллиако собирается послать туда лорда Скестинина.

– Отец ни о чем таком не упоминал, – возразила Сабига.

Клара отметила про себя, что невестка за это время похорошела. Глаза сделались яснее, улыбка мягче. Не красавица, но тем и интересна.

– Он сказал лишь, – продолжила Сабига, – что зимовать в Нусе приятнее, чем в Эстинпорте.

– Может, просто слухи, – предположил Джорей.

– Скорее всего, – согласился Викариан. – Кстати, я всегда считал, что распространять смутные догадки под видом фактов – исключительно придворная забава. Оказывается, в семинарии не лучше. Видимо, из-за скуки: нельзя же столько времени только молиться.

– Не смейся над благочестием, милый, – одернула его Клара без малейшего пыла. – И не разговаривай с набитым ртом.

– Хорошо, матушка, – ответил Викариан.

С набитым ртом.

Хоть Клара и надеялась, что средний сын когда-нибудь появится в Кемниполе, его нынешний приезд стал приятной неожиданностью. В особняке лорда Скестинина по этому поводу третий день подряд давали праздничные обеды для семьи и немногих близких друзей. Приходила даже Элисия с сыном Корлом, хоть и без мужа. Клара сама не ожидала, что встреча с дочерью и внуком так ее обрадует, однако, даже склоняясь над ребенком, баронесса не могла не отметить, что для Элисии с ее чувствительностью к придворному мнению обед с Джореем и Сабигой уже не считается постыдным. Интересно, сохранится ли такое отношение после отъезда Викариана? Если да, то получится, что предательство Доусона успели забыть меньше чем за год. Впрочем, не забыть. Всего лишь приписать другим. Покушение на жизнь Гедера и заговор против Симеона и Астера теперь считались плодом разветвленного и непостижимого тимзинского заговора, а истина успела померкнуть. Наблюдать за таким сдвигом мнений было жутковато, однако он облегчал положение Джорея, поэтому Клара, осознавая всю несправедливость ситуации, не могла считать ее такой уж дурной.

– Вряд ли можно обвинять Викариана в отсутствии благочестия, – вступилась за брата Элисия. – Именно новообретенное благочестие и позволило ему сюда приехать.

– Благочестие у меня не новообретенное, – возразил Викариан. – В отличие от понимания выгоды нового положения. Сейчас все, у кого есть хоть малейшая возможность, наперегонки бегут учиться у мэтра Басрахипа.

– Неужели этот культ теперь так важен? – спросила Клара. – Ведь совсем недавно его высмеивали под шумок.

– Сейчас это почти единственное крупное верование во всем королевстве, – ответил Викариан. – Возводятся храмы в Калтфеле, Асинпорте, Нусе. С недавнего времени еще в Инентайях и Суддапале. И все ожидают, что так будет и в Киарии, как только Терниган выжжет заразу и сделает город пригодным для цивилизованной жизни. Храмы посвящены паучьей богине, и приверженцев старой религии, не принявших новую веру, туда не назначат. Поговаривают и о переосвящении старого храма в Кавинполе. Это первый случай, когда мэтр Басрахип взял учеников не из Кешета. Туда все мечтали попасть.

– И тебе это удалось, – заметил Джорей.

Викариан расплылся в улыбке, и Клара на миг вновь увидела его шестилетним мальчишкой.

– Я постарался. Знакомства – штука ценная.

Клара на это рассчитывала, конечно. После смерти Доусона она сделала все возможное, чтобы обезопасить детей и дать им устроиться при дворе Паллиако. Впал в немилость только Барриат, да и тот сейчас в ссылке, а не в могиле. Но даже сидя в обеденном зале, где задувающий в открытые окна вечерний ветерок колеблет огоньки свечей, и наслаждаясь угощением, какого она не видала несколько месяцев, Клара не могла отделаться от сомнений, омрачающих ее радость. Ей пришло в голову, что она попросту помогает сыновьям взбираться по дереву, которое сама же планирует повалить. Впрочем, такая аналогия слишком примитивна. Если Паллиако будет повержен и на его место придет другой лорд-регент, то при дворе останутся те же люди – разве что слегка перетасованные, как это всегда случается при смене власти.

И все же Клара предпочла бы, чтобы Викариан использовал свои знакомства для более подходящей цели.

После обеда Элисия с Корлом и его кормилицей отбыла в сопровождении нескольких личных стражей. Клара даже не заметила, когда наличие охраны успело превратиться в норму для придворных.

Клара с сыновьями переместилась в узкую гостиную лорда Скестинина. Здешний табак напомнил ей о том, каким бывает настоящий табачный вкус: она опасалась, что навсегда привыкнет к дешевой трухе, которую продавали в проулках у Арестантского моста. Между делом перебрасывались шутками, играли в кости и карты. Недоставало лишь Доусона и Барриата, а в остальном вечер выдался на славу. Разве что слишком быстро перешел в ночь.

Когда Клара собралась уходить, Джорей незаметно для других увлек ее в сторону.

– Я не рассказывал тебе всего, чтобы лишний раз не пробуждать надежды, которые могли не оправдаться. Однако из последних писем я заключаю, что лорд Скестинин взялся поддержать меня при дворе. Если он замолвит слово и Гедер по-прежнему будет благосклонен, то меня, возможно, назначат управлять каким-нибудь поместьем лорда Скестинина, пока он занят флотом.

– Как славно, милый! – воскликнула Клара, чувствуя, как наворачиваются на глаза слезы. – Я так за тебя рада! И за Сабигу. Она... Хорошо, что ты на ней женился. Она лучше всех. Я имею в виду, она сильная. Сила в женщине очень важна, хотя об этом обычно не говорят.

Клару несло, слова летели без ее ведома: она даже не знала, о чем говорит и верит ли сама в сказанное.

Джорей что-то вложил ей в ладонь. Оказалось, небольшой полотняный кошель, в каких обычно выдавал ей деньги.

– Теперь доход слегка увеличится, – сказал он. – Мы с Сабигой решили, что твоя часть тоже должна вырасти.

– Нет, я не могу это принять, – выдохнула Клара, хотя пальцы сами собой сомкнулись на монетах и не хотели размыкаться. – Право же, не нужно.

– Нужно, матушка. Так и будет.

Слез было уже не остановить. Клара поцеловала Джорея в щеку и промокнула глаза рукавом.

– Ты так обо мне заботишься, – прошептала она. – Ты такой добрый.

– Я выставил тебя из дома.

– И правильно. – На миг в Кларе проснулась ее новая натура – та женщина, которая только формировалась. – Я навсегда останусь соучастницей того, что сделал твой отец. Этого не изменишь. Отдалиться от меня было верным решением, которого стоит придерживаться и сейчас. Ты все правильно сделал.

– И все же...

– Нет, милый. Никаких «и все же». То, чем занимался твой отец и чем занимаюсь я, не должно тебя касаться. Особенно сейчас. Не стыдись этого. Будь я тогда сильнее и мудрее, я бы ушла сама.

Джорей уставился на свои руки.

– Я ни на грош этому не верю, – буркнул он. – Но все равно спасибо за такие слова.

Винсен Коу ждал у входной двери, переговариваясь с рабом-привратником при свете факела, – ни дать ни взять слуга в ожидании хозяев. Клара, взглянув на него, замерла. Обращаться с Винсеном так, будто он по-прежнему лишь слуга, показалось ей чудовищным. Однако что она могла этому противопоставить? Пригласить младшего егеря, некогда служившего ее мужу, за один стол с Джореем и Викарианом так же невозможно, как вернуть Доусона к жизни. Клара попыталась вообразить Винсена в гостиной с Джореем. Или, что еще хуже, с Элисией. Непринужденная беседа с человеком, настолько низшим по статусу? У Элисии глаза вылезут из орбит, она все-таки нравом больше в Доусона, чем в Клару. Да и Винсена слишком жестоко было бы ставить в ситуацию, так очевидно подчеркивающую сословную разницу.

Сабига провожала Клару до порога, где собиралась вверить ее заботам Винсена – в конце концов, благородную даму положено сопровождать, да и сам Винсен в прежней жизни точно так же сопровождал ее тысячу раз, пока Доусон оставался дома. Завидев сейчас Клару, Винсен шагнул вперед с поклоном, словно он и впрямь лишь слуга. Кларе вдруг неистово захотелось обвить его руку вокруг своей талии. Сабига, разумеется, придет в смятение, но девочке и самой случалось переступать границы того, что позволено женщине, да и смятение – не то же, что ужас.

– Клара! – окликнула ее Сабига. – Все ли в порядке?

– Да... Да, милая. Просто задумалась на миг.

Сабига взяла ее за руки и улыбнулась, глядя в глаза. Клара тоже улыбнулась невестке – через пропасть куда более широкую, чем Разлом, и видимую лишь ей одной. Спустя мгновение-другое баронесса решительно зашагала по темным улицам Кемниполя. Винсен держался на шаг позади и чуть левее, как и надлежит вышколенному слуге, и, лишь перейдя мост, Клара пошла с ним вровень. Даже после страшных ран и долгого выздоровления рука Винсена оставалась крепкой. Клара попыталась вспомнить, когда руки Доусона были такими же – однако руки мужа, при всей их силе, такими же никогда не бывали. Винсен чуть ниже Доусона, и пропорции рук тоже отличаются. Эти два тела не спутать. Винсен – это со всей очевидностью Винсен, а Доусон давно исчез из памяти. Она оплакивала его целый год, сколько было сил – сколько их оставалось от оплакивания всего остального при редких радостях в промежутках.

Пролетел целый год, и каким бы дурным он ни был, Клара сделала что могла. Дети мало-помалу находили свой путь в той жизни, которую для себя выбрали или создали.

Столица готовилась к тяжелой зиме. Что продовольствие будет скудным, аристократы знали с той же уверенностью, с какой распознавали мелодии маршей по первым нотам. Играть же музыкальные партии и выпевать мелодии тех маршей предстояло остальному населению Кемниполя. Для Джорея, Сабиги и даже Викариана жизнь будет отличаться от прежней тем, как часто будут подавать мясо к обеду – каждый день или раз в неделю. Для Абаты и Винсена, для Алии и Михала разница будет в том, как часто удастся поесть – каждый день или через день. И даже при самой тяжелой зиме весна, пока не появятся первые плоды, окажется еще мучительнее. Ожидание проявлялось в мелочах: в тембре голоса у детей-попрошаек, в усталых и обреченных позах возниц, в растущем соперничестве за кусок вчерашнего хлеба. В мелочах, о которых Клара никогда бы не узнала, если бы не одно-другое событие в жизни.

А теперь она шагала по темному городу рука об руку с этим ни на кого не похожим, нежданно появившимся в ее судьбе образчиком мужской натуры. Дойдя до дальнего края Разлома, они миновали большую желтую харчевню, во дворе которой перед десятком людей декламировала монологи труппа актеров, которую Клара уже когда-то видела.

– Вы ведь знаете, что я для вас слишком стара, – сказала Клара.

– Вы уже это говорили, миледи, – привычно ответил Винсен.

– Найдите себе женщину вашего возраста.

– Ни одна из них с вами не сравнится.

У Клары вырвался смешок.

– Могу поспорить, что в детстве вы играли с огнем.

– Миледи?..

У входа в проулок Клара остановилась, и Винсен предсказуемо замер на месте. Она положила руку ему на плечо и раньше, чем он успел опомниться, прижала его спиной к стене так, что удар отозвался в ладонях. Чтобы дотянуться до его губ, пришлось лишь немного поднять голову. Она по-прежнему прижимала его к стене, не ослабляя давления, как сжимают в книге заложенный между страницами цветок. Губами она раскрыла губы Винсена и припала к ним. В первый миг его охватила оторопь – но лишь на миг. Когда Клара наконец отступила, Винсен покачнулся.

Клара бурно дышала, сердце бешено билось. По телу разливалось тепло – странное, исступленное, знакомое как старый плащ, давно забытое и вновь обретенное. Из горла вырвался низкий расслабленный смешок, принадлежащий Кларе, какой она была в восемнадцать лет.

– Миледи, – выговорил Винсен непослушными губами.

– Клара, Винсен, – ответила она. – Меня зовут Клара. А теперь пойдем к тебе.

Маркус

Первые дни в завоеванном городе многое говорят о всей войне и ее целях. В лучшем случае протектор обращается к опыту прежних властей и находит способы сделать так, чтобы новый порядок не слишком противоречил жизненному укладу и ожиданиям горожан. В худшем случае захватчики уничтожают всех жителей и сжигают город до основания. В Суддапале происходило нечто среднее. Немногие пожары быстро погасили. Во время разграбления города затонули три шхуны, однако Маркус, видя множество уцелевших кораблей, подозревал, что желавшим покинуть гавань капитанам что-то помешало и они предпочли затопить свои суда. С городом обращались по большей части бережно, однако это скорее походило на заботу владельца о своем имуществе и не предвещало ничего хорошего жителям.

Как не предвещало ничего хорошего и перемещение детей.

Тюрем в Суддапале было три – наследство разных городов, позднее объединившихся в пятиградие. Одна на равнине: железные клетки, окруженные массивной каменной стеной. Другая на вершине прибрежной скалы, где арестантов полоскало дождями и трепало ветрами. Третьей тюрьмой служил остров с единственной гаванью и такими свирепыми течениями, что с ними не справлялись даже самые опытные пловцы.

Теперь арестантов во всех трех тюрьмах заменили детьми. При виде клеток, рассчитанных на шестерых и вмещающих сейчас по двадцать детей, Маркус все понял с первого взгляда. Это не принятие города в империю. Не попытка сделать людей подданными нового правителя. Это в лучшем случае рабство. А скорее всего, истребление, которого так боялся мастер Кит. Худо, если он не ошибся.

Новый протектор Фаллон Броот, первокровный с невообразимо пышными усами, установил комендантский час для всех тимзинов в городе: с заката до рассвета им запрещено появляться на улицах. Маркус однажды видел на пристани рыбака, возмущавшегося, что рыба уйдет, прежде чем его выпустят в море. По приказу нового управляющего портом, поставленного антейцами, рыбака пороли на улице, исполосовав хитиновую спину до мяса. На экзекуцию с хохотом глазели десяток солдат.

На этом фоне положение Маркуса давало ему некоторую свободу. Как и все антейцы, он первокровный. Его не знают в лицо, и новые власти Суддапала не обращают на него внимания. Ему можно ходить по улицам в темноте, хотя горожанам это запрещено. Даже Энен и Ярдем, формально не связанные комендантским часом, из-за расы были бы слишком приметны. Маркус же на сторонний взгляд просто слегка потрепанный жизнью первокровный, военный в невоенной одежде. Никто. И передавать вести между звеньями тайной сети, созданной магистрой Исадау для спасения тимзинов, Маркусу удобнее, чем остальным. Меньше опасности.

По крайней мере, меньше опасности от антейцев.

– Меня прислала Исадау, – повторил Маркус, держа поднятыми руки с раскрытыми ладонями. В горло упирался клинок.

– Как бы не так, – буркнул хозяин клинка.

– Меня зовут Маркус Вестер. Я начальник охраны в филиале Порте-Оливы. – Это не очень-то соответствовало действительности, но не вдаваться же в подробности. – Я приехал сюда с магистрой бель-Саркур.

– Докажи.

– У вас на чердаке спрятаны семеро детей. Сегодня вы письмом попросили у банка ссуду на новый мельничный жернов.

Клинок прижался сильнее, закапала кровь. Здание, как минимум впятеро меньше банка, потянуло бы на фермерский домишко в Нордкосте. Маркус застыл посреди столовой, на деревянных тарелках виднелись остатки ужина. Помимо владельца клинка, прижатого к горлу Маркуса, у скамей стояли четверо с ножами. Маркус поморщился: так бездарно погибнуть...

– Может, где-то сбой, – прошипел хозяин. – Может, письмо перехватили. С чего мне верить, что ты из своих?

– Будь я из антейцев, полсотни солдат уже закидывали бы в окна факелы и дырявили стрелами каждого, кто выбежит. Зачем им пускаться на обман?

Повисла тишина, затем клинок убрали, Маркус приложил руку к горлу. Царапина не больше, чем от бритья, однако досадно, что его одолели. Реакция уже не та. Интересно, что этому причиной: отравленный меч, оставленный сейчас Ярдему и Киту, или возраст...

– Прости, – снова заговорил хозяин, вытирая с клинка кровь Маркуса. – Осторожность никогда не помешает.

– Учту, – бросил капитан. – Магистра просила передать: завтра незадолго до полудня отправляется судно в Пу’т. Капитана зовут Браст. На судне двойной трюм.

– Контрабандист поганый, – сплюнул один из стоящих у стола. – Ненавижу их.

– А мы, по-вашему, чем занимаемся? – рявкнул Маркус, как вдруг в уличную дверь забарабанили.

Тимзины притихли.

– Именем протектора, откройте! – послышался голос с антейским выговором.

Хозяин, еще минуту назад готовый убить Маркуса, толкнул его в кухонную кладовку.

– Сиди тут, – распорядился он. – Ни звука, иначе всех погубишь.

Маркус, кивнув, прикрыл за собой дверь. Сквозь оставленную щель донеслось, как входная дверь распахнулась и в дом ввалились антейские солдаты. Резкие голоса перекрывали друг друга – наверное, даже детям наверху слышно.

– Нам донесли, что сюда кто-то вошел в нарушение комендантского часа, – донесся новый голос, и Маркус похолодел.

Он выглянул в щель. На говорящем бурое одеяние и никаких доспехов. Жесткие волосы откинуты назад, узкое лицо могло бы принадлежать Киту, будь тот лет на двадцать моложе.

Жрец.

Хозяин собрался было заговорить, но Маркус выступил из кладовки.

– Наверное, это был я, – заявил он.

– А вы-то кто? – спросил жрец.

За ним маячили четверо антейских мечников. Неизвестно, сколько ждут на улице.

– Маркус Вестер. Служу в Медеанском банке.

Жрец сощурил глаза, прислушиваясь к движениям пауков в крови, – у Маркуса при мысли об этом прошел холодок по телу. Двое мечников переглянулись. Стало быть, знают имя. Что ж, приятно.

– Что вы делаете? – выдохнул хозяин.

– Говорю правду, – ответил Маркус и остановился раньше, чем успел произнести «нам нечего скрывать». Скрывать-то им было что.

– Зачем вы здесь? – спросил жрец.

– По делу. Магистра сегодня получила письмо о ссуде на покупку нового мельничного жернова. Попросила меня сходить и проверить. Сама не смогла из-за комендантского часа.

– Мельничный жернов? И все?

«Да» будет ложью. Маркус улыбнулся и пожал плечами, мозг лихорадочно работал.

– Я могу показать письмо, если надо. Вы в нем ничего другого не увидите.

– Однако при нашем появлении вы спрятались в кладовку. Почему?

– Я уже бывал в завоеванных городах. Порядки там бывают недобрые. Я испугался и не рассуждал.

Жрец склонил голову набок, затем кивнул.

– Что ж. По-видимому, здесь нет никаких нарушений.

– Лучше бы не связываться вам с букашками, – подал голос один из мечников. – Каким негодным дельцом надо быть, чтобы заключать с ними сделки?

– Банкиры бывают на удивление гибкими, когда речь идет о деньгах, – заверил его Маркус. – Но я передам им ваши слова.

С делом было покончено, однако еще оставалась угроза осложнений. Если антейцы пришли только из-за нарушения комендантского часа, то они уйдут. Если нет, может пролиться кровь. Впрочем, схватившись с Маркусом и пятью тимзинами, антейцы потеряют как минимум одного из своих. Мечники, видимо, рассудили так же.

– В следующий раз открывай дверь скорее, – распорядился главный, указывая мечом на тимзина, который к двери даже не подходил. – Иначе будет плохо. Понял?

– Понял, – кивнул тимзин, и антейцы вышли, хмуро переглядываясь.

Когда дверь за ними заперли, Маркус осел на скамью. От этого свидания со смертью подташнивало. В былые времена такие приключения его только подстегивали. Впрочем, тогда он был моложе.

– Вы как? – спросил хозяин.

– Ничего, – ответил Маркус. – Пройдет. Жрецы эти... Никогда им не лгите. И по возможности их не слушайте. У них в крови пауки, которые дают им власть над правдой и ложью.

Внутренние веки хозяина закрылись, он медленно кивнул:

– Ну, коли вы так считаете...

Маркус невесело усмехнулся:

– У меня есть друг. Если бы это сказал он, вы бы поверили.

«Нет, – подумал Маркус. – Тут ничто не поможет».

– Они люди верные, – сказала магистра Исадау. – Надежные. Они не расскажут.

– В наших условиях это не важно, – возразил Маркус. – Вы создали систему с расчетом на то, что придется иметь дело с солдатами и магистратами. Может, с ведунами. С пытками. Но жрецы – это совсем другое. Налаженная вами сеть никак не рассчитана на пауков.

Тимзинка повернулась к окну, ее лицо казалось каменной маской. Комната для совещаний выходила окнами на улицу, в сторону города. Ветер гнал по небу низкие облака. Дождь если и будет, то небольшой: влага успела пролиться в горах к северу от Киарии. Дожди в Суддапал приходили обычно с юга. Нынешний северный ветер нес с собой первый холод подступающей зимы.

Маркус взглянул на Китрин – спокойный отстраненный взгляд, как обычно в минуты размышлений. Это хорошо: из магистр Медеанского банка хотя бы одна должна мыслить разумно, а для Исадау горе будет в этом помехой.

– Что посоветовал бы ты? – спросила Китрин.

– В первую очередь рассказать всем, с чем мы имеем дело. Главное преимущество жрецов – что люди не знают об их способностях. Но лучше действовать втайне. Пока сам не видел, поверить в такое трудно, и если антейцы пустят жрецов ходить по улицам с рупорами и кричать, что они не умеют распознавать ложь, им все поверят. И мы окажемся в начальной точке, где и сейчас.

Китрин кивнула:

– И нельзя действовать всем вместе. Это опасно. Усилия должны быть индивидуальными, без малейшего координирования. Нужен способ действовать так, чтобы никто не знал, от кого и к кому идет помощь.

– Не вижу, как это осуществить на практике, – вздохнул Маркус.

– Неужели? – совершенно искренне удивилась Китрин. – Ничего сложного. Объявим награду за спасение детей. Кто вывезет ребенка из Элассы в Карс или Порте-Оливу, получит выплату из фонда, которым распоряжается... ну, не знаю. Некто загадочный в черном плаще. Только на деле это будет, разумеется, наш банк. Любой, кто захочет пополнить наградной фонд, пусть присылает золото на указанный адрес, и мы даже знать не будем, от кого эти деньги. И каждый, кто привезет ребенка, получит плату без всяких расспросов. Какими путями будут добираться, это их дело. Пусть находят способы самостоятельно, и этих людей никто не сможет выдать властям, потому что мы не будем знать, кто они.

– Антейцы будут подсылать убийц, – вставила Исадау. – И жрецов своих мерзких.

– А для этого у нас есть стража, будем заставлять всех прибывших надрезать большой палец, как для контракта, – предложила Китрин и повернулась к Маркусу. – Я могу за день-другой составить подробный план. Если Комме одобрит, начнем действовать еще до первых морозов.

– А людей как известить? – раздраженно бросила Исадау.

– Кусок мела, темная ночь и любые стены, до каких доберемся, – ответил Маркус. – Лучше не попадаться. Впрочем, на остальных этапах тоже.

– И не обязательно ограничиваться только детьми, – добавила Китрин задумчивым голосом, в котором сквозило удовольствие. – Можно ведь объявить награду за что угодно. Докажи, что ты убил антейского солдата, или стащил провиант, или помешал исполнить распоряжение властей. Монетами много чего можно оплатить. Тем-то они и опасны. Конечно, путаницы будет изрядно. Кое-кто попробует обмануть... Но если мастер Кит...

– Мысль неплоха, – прервал ее Маркус, – да только Кит у нас один, и мне он понадобится куда больше.

Китрин изменилась в лице. Маркус этого ждал. Он попытался не обращать внимания на ком, сгустившийся под ребрами из-за чувства вины. Водя пальцами по шершавой скатерти, ждал ответа.

– Понадобится? – переспросила Китрин, стараясь, чтобы в голосе звучала только вежливая заинтересованность. – Для чего?

– Цель осталась прежней, – пояснил Маркус. – Убить богиню. Я забираю Кита в Кемниполь. Попытаемся найти того таинственного отправителя, пишущего тебе письма, и разузнать побольше об экспедициях. Доискались ли они до чего-нибудь интересного.

Голос Исадау стал совсем сердитым:

– Вы забираете единственного человека, способного противостоять жрецам? И все ради погони за призраками?

– Меч я тоже забираю.

– Зачем? – спросила Китрин.

– Может, захочется убить кого-нибудь из жрецов.

– Нет, я имела в виду – зачем ехать в Кемниполь? Что за нужда?

Маркус вздохнул поглубже. Где-то на улице взревел мул.

– Тебе Ярдем не рассказывал о Градисе?

– Нет. Я слышала только, что тебя называют героем Водфорда и Градиса.

– Дело было на второй год войны между леди Тракиан и лордом Спрингмером. Я еще вовсю плясал под дудку Спрингмера, глупец. Градис – крепость посреди ущелья, драконья дорога проходит прямо через нее. Кто владеет крепостью, тот контролирует подвоз припасов: пока Градис принадлежал леди Тракиан, она могла держаться сколько угодно. Загвоздка была в том, что людей у нас с ней было поровну, а позиционное преимущество – у нее. И вот я вывожу войско на расстояние лучного выстрела от крепости. Не очень большое войско, зато со всеми знаменами, какие только были. При нем едет сам Спрингмер. И я тоже. И трое наших главных союзников – не только их отряды, но и сами предводители. Леди Тракиан увидела нас таких красивых, прямо как из героической поэмы, и решила, что сейчас одолеет. Выслала к нам свою армию. Ну, мы посражались немного, и я протрубил отступление. Отошли на пол-лиги, выстроились. И ее войско тоже. Опять подрались. И так она отгоняла нас все дальше и дальше, почти целый день. А когда совсем отогнала, спрятанный в ущелье отряд наших мечников и лучников выскочил и захватил крепость. Без знамен, без славных предводителей, почти без конницы. Просто нужное количество бойцов в нужном месте и в нужное время. И важная битва была выиграна.

– Понятно, – кивнула Китрин.

– А мне нет, – вставила Исадау.

Маркус почесал шею; из случайно задетого пореза вновь закапала кровь.

– Обычные методы не помогут. Пока у врага есть жрецы, мы будем, как леди Тракиан, выигрывать отдельные битвы и проигрывать войну. Однако у антейцев есть уязвимое место. Они чего-то боятся. Понятия не имею, что это может быть. Подозреваю, они сами не знают, хотя и упиваются своими россказнями до безумия. Но предмет их поисков наверняка и есть та малая сила, которая все переломит.

– Когда... – начала было Китрин и закашлялась. – Когда вы едете?

– Не вижу смысла откладывать.

Китрин сглотнула. Маркус, знающий ее слишком давно, ясно видел маску, закрывшую лицо. В груди заныло.

– Прости, – выговорил он.

– За что? – спросила его Китрин бель-Саркур, доверенное лицо Медеанского банка в Порте-Оливе.

Спросила тем же тоном, каким обсуждала контракты и банковские книги. Видеть, как резко она от него отдалилась, было больно, однако Маркус ничего не мог с этим поделать.

– Так, ничего, – ответил он. – Не обращай внимания. Просто... я вернусь. Когда смогу.

– Разумеется, – проронила Китрин.

Кристальная вежливость интонации ясно говорила: «Если не погибнешь, или тебя что-нибудь не задержит, если сам не передумаешь. Или если тебе не станет все равно, возвращаться или нет».

«Я никогда тебя не оставлю», – вертелось у него на языке. Однако именно это он и собирался сделать.

Остаток разговора тянулся мучительно, как тащится по дороге псина с перебитым хребтом. Когда все закончилось, Китрин удалилась в свою комнату – подбородок вздернут, брови идеально выгнуты, походка в точности та, которой ее учили мастер Кит и Кэри: с опорой на бедра, чтобы казаться старше. Маркус высунулся в окно и сплюнул.

Мастера Кита и Ярдема он нашел у стойла с двумя свежими лошадьми. Зеленый меч был завернут в шерстяную ткань и пристегнут позади седла вместе со скатанной походной постелью. Маркус слегка пожалел, что с ними нет кешетского мула.

– Как все прошло, сэр? – спросил Ярдем.

– Как ожидалось.

– Стало быть, плохо.

Мастер Кит хмыкнул – вышло нечто среднее между смешком и стоном. Маркус взобрался в седло.

– До Кемниполя путь неблизкий, – объявил он. – Ехать по большей части через земли, где шла война. Еще и осень подступает. А в конце пути нас ждет город с толпами паучьих жрецов. И кто-то в нем пишет письма, при этом имя и облик отправителя нам неизвестны. Отличное предстоит дельце.

– Но есть надежда, – подал голос Кит.

– Еще бы, – кивнул Маркус. – Больше, чем всегда. Ярдем!

– Да, сэр?

– День, когда я снова приму отряд?..

– Не сегодня, сэр.

– Точно. Пригляди без меня за Китрин.

– Обязательно.

– И спасибо за... В общем, просто спасибо.

– Пожалуйста, сэр.

– Ну что ж, – подытожил Маркус. – Кит! Пора отправляться на поиски злоключений.

Клара

Чувствовать себя юной – так странно, так тревожно, так чудесно! По телу не просто разливалась теплота, которую обычно упоминают иносказательно: тело и впрямь было разгорячено настолько, что даже в нынешнюю прохладную пору – когда день заметно убывает и сумрак все дальше оттесняет утреннюю и вечернюю зарю, а зеленая листва превращается в рыжую и багряную – Клара выходила на улицу в одном платье, не взяв с собой ни теплой накидки, ни шали. Холодный ветер, навевающий предчувствие снега, успокоительно льнул к коже, словно усмиряя неопасный, восхитительный жар.

Клара никогда всерьез не помышляла о том, чтобы завести любовника. Как и все, она заглядывалась на мужчин и отдавала им должное, временами кое-кто даже пробуждал в ней скрытые и в общем неопределенные мечты, однако перейти от молчаливой симпатии даже к намеку на действие для нее было немыслимо. Она замужняя дама. Мужа она любила и не желала ничего лучшего. Доусон был внимательным любовником, их наслаждение было взаимным. Клара не испытывала потребности в другом мужчине и не знала ни скуки, ни пресыщения, вызывающих такую потребность. А теперь она дала себе волю. Если при дворе узнают, ее репутация пострадает даже сильнее прежнего – впрочем, это по большей части из-за того, что Винсен слуга. Найди она себе титулованного и богатого вдовца в летах, осуждать ее стали бы только те, кому лишь дай кого-нибудь осудить. Винсен же молод, красив, беден и незнатен. Он для нее слишком хорош – и он неизмеримо ниже ее по статусу. Лежа во мраке его комнаты, прикрытая одной лишь простыней, она думала о том, что связь с ним – не только способ получения плотских радостей, это еще и бунт. Уложить к себе в постель Винсена Коу, молодого красавца-егеря, означало, что для нее ничего невозможного нет. Любая цель достижима.

С Винсеном она была смелее, чем с Доусоном, и больше стремилась к удовольствию для себя. Потому что и это теперь стало возможным.

Опасность состояла не в том, что связь обнаружат, – хотя это было бы досадно, – а скорее в том, что этот опыт может сбить Клару с пути. Если слишком увлечься, то ощущение свободы и вседозволенности может привести ее туда, где возможностей уже не останется. Например, в Гедерову темницу. Или вовсе в могилу.

Поэтому Клара не прекращала работу мысли, стараясь рассматривать события мира холодно, отстраненно, бесстрастно, и признавалась себе, что ей это неплохо удается. Придворный сезон близился к концу. Осада Киарии, как и осада Нуса, продолжалась дольше, чем надеялся Паллиако, хотя после Суддапала и Инентайев война вроде бы успела набрать обороты. Одни винили Тернигана, другие считали, что даже славной антейской армии, покровительствуемой новой богиней, не под силу одолеть голод и усталость солдат и легендарные оборонительные сооружения тимзинских твердынь.

Может быть, это и есть тот шанс, которого дожидалась Клара? Поскольку мысль и плоть в ней сейчас бунтовали, приходилось полагаться и на «может быть».

Оставалось претворить план в жизнь, а это требовало подготовки. В частности, предстояло добыть кое-что недостающее. Клара не поддерживала тесного общения с Эрнстом Мекилли, а если бы и попыталась ему написать, то, скорее всего, получила бы ответ от жены или дочери. Чтобы иметь образец почерка, требовались письма. Просить напрямую было бы опасно, поэтому она решила попросту их украсть.

После того как Куртин Иссандриан впал в немилость, его особняк изрядно обветшал. Позолота и серебряная вязь, украшавшие фасад, успели померкнуть и облупиться, факелы у ворот пришли в негодность. Хозяина годы тоже не пощадили, однако его манеры остались изящными, а на устах играла искренняя улыбка. Из врагов Доусона он нравился Кларе больше других.

– Письмо от вашего мужа?

– В самом конце войны с Астерилхолдом, когда Доусон был еще лордом-маршалом, – уточнила Клара. – Мы с вами тогда поговорили об Алане Клинне, и я по вашей просьбе упомянула об этом Доусону.

– За что я вам по-прежнему благодарен, – склонил голову Иссандриан. – Мне, правда, вечно не везет с союзниками.

Баронесса улыбнулась и, потуже обернув шаль вокруг плеч, сложила руки на коленях.

– Мы ведь не знали, чем все кончится, – произнесла она и мысленно добавила: «Да и сейчас не знаем». – Помнится, Доусон говорил, что написал вам по этому поводу. И я очень надеялась, что вы из тех, кто хранит старые письма.

Иссандриан засмеялся; морщины в углах рта теперь проступали резче, чем в былые годы. Поразительно, сколько они оба страдали – и как по-разному.

– Да, у меня есть такая привычка. Однако письмо от лорда Каллиама – событие заметное. Я бы помнил.

– Не сочтете ли вы меня слишком настойчивой, если попрошу вас проверить? Просто чтобы убедиться.

– Как пожелаете.

– Прекрасно. Благодарю вас.

Клара поднялась – будто Иссандриан пригласил ее в кабинет и она лишь принимает приглашение. Иссандриан, к его чести, не указал даме на ошибку.

Коридоры здесь были шире, чем в доме Доусона; лежащая по центру красная ковровая дорожка давно выцвела и запылилась. Сквозь большие окна тут и там открывались части соседней усадьбы, которая некогда принадлежала Фелдину Маасу, позже казненному за предательство. Там он обнажил меч против Клары и Винсена; Гедер Паллиако с мэтром Басрахипом тогда были на их стороне. Где-то в том саду полумертвый Винсен, истекая кровью у нее на руках, впервые ее поцеловал. Теперь особняк принадлежал Гедеру Паллиако, которого пожаловали титулом барона Эббингбау. Туда-то он переселится, когда Астер займет трон.

Кларе вдруг подумалось, что Гедеру вряд ли судьба пожить в том особняке – какое бы будущее миру ни предстояло.

– Я слышала, что Эрнст Мекилли пошел в гору, – сменила тему баронесса. – Вы, кажется, с ним дружили?

– Не то чтобы дружили, – ответил Иссандриан. – Один-другой философский спор по случаю да неудачные попытки заключить в Пу’те сахарную сделку, о которой оба потом сожалели. Впрочем, мы знаем друг друга довольно неплохо.

– Я просто все думаю о письмах. Доусон говорил, что Мекилли на письме страшно косноязычен. Никогда не поймешь, что он хотел сказать.

– Неужели? – удивился Иссандриан, открывая широкую дубовую дверь. – Мне его письма всегда казались довольно логичными.

Клара подавила улыбку. Значит, Мекилли писал Иссандриану.

– Может, так сказывался нрав Доусона, – заметила она. – Муж порой видел лишь то, что хотел видеть.

– Мы все такие, каждый в своем роде.

«Это уж точно», – мысленно ответила Клара.

Личный кабинет Иссандриана поражал красотой; в отличие от остальных помещений, его содержали в порядке. Окна выходили в небольшой сад, где виднелась слегка заросшая плющом гранитная статуя циннийской женщины, оглядывающейся через плечо. Одну из стен кабинета полностью занимали книги – кожаные корешки десятка разных оттенков. Клара села на диван желтого шелка и сделала вид, будто смотрит в окно; на деле же она наблюдала за отражением Иссандриана в стекле. Он снял с полки деревянную шкатулку и принялся вынимать из нее пачки сложенных листов, перевязанные лентами, – судя по всему, письма, рассортированные по отправителям. Пока Иссандриан перебирал бумаги, Клара спустила с плеч шаль и тайком сунула ее в пространство между диваном и стеной. Сердце учащенно билось. Все шло так удачно, что Клара едва удерживалась от смешков.

– У вас отличный садовник, – сказала она.

– Что? Ах да, наверное. Порой слишком уж благоволит к улиткам и слизням.

– Им, наверное, тоже нужны защитники.

Иссандриан вздохнул и сел за стол.

– К сожалению, письма нет. Если и было, то я его не получал. Одно время я отчаянно надеялся услышать доброе слово от вашего мужа.

– Ну что ж... Спасибо, что согласились поискать. Глупая затея, я просто надеялась найти что-нибудь, написанное его рукой. Когда у нас забрали дом, мы лишились всего.

– Знаете ли вы, что Паллиако еще не назначил барона в Остерлингские Урочища? Говорят, он выжидает время, чтобы вернуть поместье Джорею. Если так, то к вам еще может вернуться то, что вы считаете утраченным.

– Могу только надеяться, – обронила Клара.

– Последние годы выдались нелегкими, не правда ли?

– Да.

Клару кольнуло виной. Куртину Иссандриану не хватало везения, но жестокости в нем не было: если он и ошибался, то скорее от избытка сострадания. Использовать его в своих целях не то чтобы чудовищно, но все же зазорно. Дама благородного воспитания такого себе не позволила бы. Клара поднялась и оправила юбку, Иссандриан тоже встал.

– Спасибо еще раз, – произнесла баронесса.

Обратно к главному залу возвращались не спеша. Иссандриан шел задумавшись, сцепив руки за спиной. Без длинных волос, некогда развевавшихся за плечами, он выглядел старым и усталым. На пороге главного зала Клара остановилась.

– Ах, я забыла шаль!

– Я пошлю слугу.

– Ну что вы, – поворачивая обратно, ответила Клара. – Я пока не так немощна и могу сходить сама. Подождите здесь, я сейчас вернусь.

До ближайшего поворота она шла бодрой, упругой походкой. Дальше пустилась бегом. В кабинете вмиг достала шаль и бросилась за шкатулкой. Бормоча под нос, перебирала связки бумаг. Алан Клинн. Миркус Шоут. Две старые связки от Сезиля Верена. И наконец – четыре тонких письма на бумаге сливочного цвета, перевязанные белой лентой. Эрнст Мекилли. Клара завернула письма в шаль, вернула шкатулку на место и поспешила прочь из кабинета. Иссандриан встретил ее на полпути к залу, и Клара торжествующе продемонстрировала ему шаль.

– Соскользнула за диван! – объявила она. – Я уже не чаяла найти.

– Рад, что охота удалась и не пришлось звать собак.

– Я бы со стыда сгорела. Отряжать собак на помощь бедной леди Каллиам, которая не может найти свои вещи. Так похоже на правду!

– Вовсе нет.

У входной двери Клара повернулась к Иссандриану и положила ему на сгиб локтя ладонь, почти как старому приятелю. Он накрыл ее руку своей. Ни малейшей игривости, скорее попытка разделить печаль друг друга. Так они стояли несколько мгновений – старые враги, чья рознь давно уже затерялась в прошлом. Второй рукой Клара сжимала украденные письма, и ей хотелось извиниться – не за содеянное, а за то, что так устроен мир. За то, что два человека, способные на дружбу, так и не стали друзьями и уже никогда не станут. Миг пролетел в безмолвии, и Клара, выйдя на улицу, повернула на юг к постоялому двору, сопровождаемая Винсеном Коу.

– Да? – спросил он.

– О да! – ответила Клара.

У себя в комнате Клара развязала белую ленту и при свете ламп (Винсен принес еще две из свободных комнат) разложила на постели письма. Тщательно перечитывая каждое, она искала заметные слова и фразы, характерные обороты и прочие особенности, указывающие на авторство лорда Мекилли. Таких нашлось несколько. Мекилли любил фразу «в том прискорбном случае, если» и слово «кошмарнейший». Затем она изучила особенности почерка и форму букв. Идеально копировать, конечно, не придется: послания вроде задуманного Кларой пишутся наспех и под влиянием чувств. Даже если лорд Терниган и видел подлинные письма Мекилли, некоторое отличие от обычного почерка не покажется ему странным.

За спиной Клары возник Винсен с тарелкой яблок в сиропе и бутылкой вина, отчего в комнате запахло, как на кухне при выпечке сластей. Клара составила черновик письма и прочитала его, время от времени прерываясь, когда Винсен клал ей в рот дольку яблока или когда она отвечала тем же. Вино, сухое и резковатое, бросилось в голову, и вскоре ее разобрал смех; засмеялся и Винсен. Когда он начал ее целовать, она его отстранила: для этого еще будет время. Сейчас нужно спешить. Если Терниган получит письмо после падения Киарии, на пути домой, весь план провалится.

Клара, выпив воды, походила по комнате, чтобы хмель поскорее выдохся. Затем достала перо, чернила и припасенную бумагу. После этого для практики переписала письмо дважды, отмечая, в каких местах ее почерк отличается от почерка Мекилли. Убедившись наконец, что получается как надо, она достала купленную заранее плотную бумагу. Цвет отличался от обычного для Мекилли сливочного, но вполне годился для дела.

Клара с торжеством отложила перо и спешно промокнула чернила: второпях наложенная промокательная бумага замаскирует огрехи почерка. Письмо, лежащее рядом с настоящими, все же от них отличалось, и не только цветом бумаги. Оставалось лишь надеяться, что разницу спишут на срочность послания. Текст же, по мнению Клары, звучал как нужно: и льстил, и намекал на то, что дело может решиться и без Тернигана. Если лорд-маршал, в соответствии со своей репутацией, решит не участвовать в заговоре, он все же не откажется наотрез. Для целей Клары этого вполне хватит.

Она сложила письмо, зашила и запечатала. Копию перстня Мекилли взять было неоткуда, поэтому пришлось обойтись без воска. Денег из выданной Джореем суммы хватит на быстрого гонца. А потом останется только ждать – неизвестно, через сколько недель выяснится, попалась ли на этот крючок нужная рыба.

Возражение, выдвинутое Винсеном, раньше не приходило ей в голову.

– А в «Холодном молоте» ты обо всем договорилась?

– Не обо всем. Я сказала, что письмо на имя Петти нужно придержать для меня. В конюшне не знают, от кого оно придет и что в нем за сведения.

– Клара! – воскликнул Винсен, и ее имя на его устах по-прежнему отозвалось новизной. – Да ведь там известно, что ты получатель письма! Если Паллиако начнет выяснять и наведается туда, он узнает, что нить заговора тянется к тебе.

– Этого не случится.

– Почему ты так уверена?

– Этот человек был лакеем в моем доме. Я навещала его жену, когда она родила первенца. Ребенок был болен, и я дала денег на ведуна, который его спас. Этот человек ради меня горы свернет, – сказала Клара. – А уж солгать ради меня разок-другой для него и вовсе пустяк.

Китрин

Маркус вновь ее оставил – на этот раз хотя бы объяснив причину. Поэтому теперь в душе Китрин царило не такое уж сильное смятение, не такая уж глубокая пустота. Злость из-за отъезда капитана соседствовала с покорностью. В конце концов, уехал он от нее лишь потому, что видел в этом необходимость, и Китрин, когда смотрела на ситуацию бесстрастно, понимала его правоту. Она ведь уже больше года сама за себя отвечает. Жестокостью отъезд Маркуса казался лишь из-за крушения ее подспудных надежд на то, что прошлое еще может вернуться. Так что детское ощущение брошенности пришлось добавить к списку прочего бесполезного для жизни.

Длинному-длинному списку.

В следующее Десятидневье никаких уличных шествий не устраивали. Новые власти не поддержали традицию и огласили эдикт, запрещающий тимзинам собираться больше четырех публично и больше десятерых непублично. Храмы стояли пустыми даже там, где не убили священнослужителей. Поэтому Исадау велела вычистить уксусом и мылом усадебную капеллу; теперь на скромном деревянном алтаре горели свечи и курились благовония. Утром Китрин, оставив в комнате башмаки, молча присоединилась к процессии и пришла в капеллу вместе с остальными. Йерин, Исадау и Кани в лучших одеждах встали на колени у алтаря, Китрин села в центре вместе с гостями усадьбы, которые из-за захвата города так и остались здесь жить. Слуги расположились позади. Тимзинов набралось явно больше десятка, но никто не упоминал об этом вслух. Антейцы не присутствовали.

Все же Китрин задумалась: что, если паучьи жрецы придут с проверкой? Ей не давало покоя то, что распоряжения новой власти нарушаются без всякой необходимости. Их и без того приходится нарушать ради дела, и лишний риск кажется непозволительной роскошью.

Когда настала пора появиться священнослужителю, из прохода выступил Ярдем Хейн. Темное одеяние доходило до пят, серьги в ушах отличались от обычных. Тралгут прикрыл глаза, собираясь с мыслями, затем поднял голову.

– Я не вашей веры. – Голос разнесся в воздухе, как рокот дальней лавины. – Своей у меня тоже нет. Я был священнослужителем, но давно оставил сан. Магистра Исадау, ее сестра и брат попросили меня произнести речь, и я согласился при условии, что предварительно объявлю о своей нынешней непричастности к служению.

Китрин усмехнулась. По широкому тралгутскому лицу с его собачьим выражением она ясно видела, что Ярдем волнуется, но окружающие вряд ли это заметили. За его смущением она наблюдала даже с интересом.

– Мне приходилось видеть немало завоеванных городов. Иногда я бывал среди победителей. Иногда среди тех, кто пытался защитить город и не сумел. Во всех случаях я видел закономерности, о которых и хочу вам рассказать, хоть и не претендую на окончательную правоту.

Он помолчал.

– Зачастую мы ходим в святилища по радостным поводам – когда празднуем свадьбу или рождение ребенка, отмечаем добрые события в нашей жизни. Даже похороны – это способ воздать хвалу за достойно прожитые годы. Мы собираемся вместе и тогда, когда скорбим о бедах, страданиях и горестях мира, о своих пороках или несовершенстве мироздания. Мы разделяем друг с другом горе и радость, потому что, независимо от расы, формы тела и взглядов на жизнь, мы делаемся от этого более человечными. Более праведными.

Китрин разом забыла и о неловкости за Ярдема, и о своей усмешке. Его голос казался теплым и мягким, как старая фланель. За спиной Китрин кто-то плакал. Ярдем, нахмурившись, собирался с мыслями, поводя в воздухе широкими ладонями.

– Когда город завоевывают враги, поистине велико горе жителей, любящих его былую красоту и славу. Однако это горе удваивается тем, что теперь его нельзя выражать открыто. Суддапал сейчас полнится людьми, готовыми изувечить, а то и убить всякого, кто не выказывает должного почтения к захватчикам. Во всех виденных мной городах, испытавших то же, царили оцепенение и разобщенность – словно на похоронах, где никто не смеется и не плачет. И это опустошает нас больше, чем просто потеря города. Потому я подумал, что сегодня вместо религиозной службы можно вспомнить утраченные нами города. Нус, Инентайи и Суддапал. И Ванайи.

Китрин с удивлением обнаружила, что в глазах стоят слезы, и вздернула подбородок повыше. Слезы слезами, но хорошо бы обойтись без всхлипов. Ярдем добавил несколько слов о том, как приезжал сюда в молодости, как изменился с тех пор Суддапал и как изменился сам Ярдем, как эти перемены сроднили его с городом. Затем он попросил встать магистру Исадау, и та заговорила об извечном противоречии – каково быть магистрой, заботящейся о могуществе и прибыли, и обычной жительницей пятиградия. Она упомянула и любимые места Суддапала, после чего встал Йерин и рассказал, как впервые водил сына к пещере посреди главной городской лужайки и как сопровождал на рынок бабушку последний раз в ее жизни. Потом он заговорил о своем страхе за детей, которых забирает Антея, и вскоре Китрин уже было не до приличий – и всем остальным тоже. Один за другим люди вставали и говорили каждый о своем, а кое-кто попросту всхлипывал, и Китрин плакала вместе со всеми.

Она не заметила, как подошел Ярдем. Он накрыл ее руку ладонью – опомнилась она лишь тогда, когда он подвел ее к алтарю. Перед глазами мелькали лица, все ждали. «Я не смогу и слова сказать», – пронеслась мысль, но откуда-то с задворков сознания донесся тихий голос: «Нет, смогу».

– Мой город не Суддапал, – начала она. – Мой город – Ванайи. Антейская армия его взяла... отобрала у меня. И лишила меня близких людей, которые меня воспитали и относились ко мне с любовью. Рядом с банком стояла лавка, где соседский мальчишка и его отец продавали кофе, и антейцы их... тоже у меня отняли. Все, что только было, взяли и сожгли.

Печаль, о которой Китрин даже не подозревала, безмерная как океан, обрушилась на нее и заставила на миг поникнуть головой. Ярдем сделал было шаг, но Китрин остановила его, стиснула зубы и вскинула голову.

– Я тогда не плакала. И не горевала. И не давала волю ярости. Я попросту не позволяла себе ощутить эту потерю, иначе бы она меня сломила. А сейчас вы все свидетели: я сломлена. Сломлена, но жива. И не побеждена.

На плечо легла рука, Китрин взглянула – нет, не Ярдем. Магистра Исадау подступила ближе, обвила руками дрожащее тело и прижала к себе. Китрин открыто плакала – да и не просто плакала: она заходилась в отчаянном крике, как младенец, потерявший отца и мать. Впрочем, она ведь и вправду сирота, от этого никуда не деться... Уткнувшись в Исадау, она ревела на глазах у полусотни людей и не стыдилась.

– Умница моя, – шептала Исадау. – Все будет хорошо. Славная, чудесная девочка с сердцем, которое не умерло. И не умрет. Все будет хорошо.

Китрин крепко прижимала к себе тимзинку и не думала отпускать.

– Ничего не выйдет, – сказал Ярдем. – Не сочтите за грубость, магистра, но ваша тайная сеть была ненадежной даже в начале, когда угроза исходила лишь от солдат, чиновников и ведунов. Против паучьих жрецов вам и вовсе не выстоять.

– Я понимаю, – кивнула Исадау. – Двое из тех, кто согласился нам помогать, уже исчезли. Мне удалось передать остальным, что на расспросы жрецов отвечать нельзя. Если молчишь – это не ложь.

Ярдем хмыкнул, будто ему дали под дых. Магистра подняла на него вопросительный взгляд.

– Отмолчаться тоже может быть непросто, – объяснил Ярдем.

Двор успел превратиться из зеленого в тускло-бурый чуть ли не за одну ночь. В Суддапал нагрянула осень, и веющий холодок уже предвещал скорую зиму. Исадау сидела на деревянном табурете, прямая и напряженная. Ярдем в вольной позе стоял рядом, из проповедника превратившись обратно в бойца. Китрин, расхаживая туда-сюда на фоне двух неподвижных фигур, казалась себе нелепой, но ничего не могла поделать: движение не только упорядочивало мысли, но и расслабляло ком в желудке, из-за которого вот-вот потянет стошнить. Палые листья ломко шуршали под ногами и отлетали в стороны, когда она поддевала их носком башмака.

– Нам нужен запасной план, – сказала Исадау. – На случай, если меня задержит новый магистрат.

– Почему? – спросила Китрин.

– Потому что ее задержит новый магистрат, – ответил Ярдем.

– Не обязательно до этого доводить. Магистра может уехать в Карс.

– Я не брошу собственный город, – покачала головой Исадау. – Понимаю, что моя помощь будет недолгой, и все же пробуду здесь сколько смогу. Уж если кому уезжать, то вам. Я списалась с Комме. Он согласен, что лишиться двух магистр хуже, чем лишиться одной.

– Я вас не оставлю, – заявила Китрин. – Никуда не поеду, пока вы здесь.

– Тогда, боюсь, Комме Медеану предстоит весьма неприятный год, – вздохнула Исадау.

Вошедший в сад Йерин кивнул Исадау. Та, извинившись перед остальными, поспешила за братом.

Китрин пнула башмаком очередную горку листьев. Ум, как кошка в клетке, метался в поисках выхода, найти который она не столько надеялась, сколько стремилась.

– Исадау поступает именно так, как сказал Маркус, – бросила она. – Выигрывает битвы и проигрывает войны.

– Магистра знает, что обречена. Она сделала выбор. Тех, кто поставлял ей сведения, уже арестовывают. Удивлюсь, если к следующему Десятидневью за ней не придут.

– Прах побери эту женщину, – буркнула Китрин. – Упрямая, неразумная...

– Если перед арестом она спасет хотя бы одного ребенка, то сочтет цену оправданной. Кроме того, здесь больше некому этим заниматься. Магистра знает город, знает людей. В этом ее единственное преимущество, и в большинстве случаев оно было бы решающим.

– Она из-за этого погибнет.

– Да.

Китрин пробормотала ругательство и вдруг остановилась. Уши Ярдема прижались к черепу.

– Что?

– Я тоже знаю людей, – ответила Китрин.

– Вы с ума сошли! – выпалила Исадау, сидя за своим столом с листом бумаги в руках.

Ее лицо сделалось пепельно-серым.

– Мой план лучше, – заявила Китрин. – Я не создавала вашу сеть, поэтому легче вашего могу без всякой лжи обходить неудобные вопросы. И если Гедер пойдет мне навстречу, его люди дважды подумают, прежде чем сунутся в банк. У вас таких преимуществ нет, и взять их неоткуда. Это моя привилегия. А вот о вашей роли знают многие и могут вас выдать, и к тому же вы тимзинка, а Гедер вздумал ненавидеть тимзинов. У вас нет никаких аргументов.

– Китрин, вы не должны этого делать.

– Как долго просуществует ваша сеть? Несколько недель? Считаные дни? Я могу поддерживать ее месяцами. И делать это лучше вас. Забудьте обо мне. Забудьте о банке. Если сеть рухнет через неделю, чем вы поможете людям через месяц? А если уедете, причем немедленно, то помощь им продолжится. Ваше присутствие в Суддапале – приговор для них. Приговор для каждого, кого я могла бы спасти, если бы вы позволили.

Исадау сложила письмо и осторожно опустила на стол, будто боясь разбить хрупкую вещь. Или разбиться самой. Китрин ждала.

– Опрометчивость без глупости, – повторила Исадау давние слова.

– Вы соглашаетесь?

– Лучше бы нам обеим участвовать. Отошлите письмо, станьте для меня ширмой. Я останусь с вами и буду продолжать дело.

– Не получится, – качнула головой Китрин. – Во-первых, вы изначально виновны перед властью, а я нет. А во-вторых, такова моя цена. Вы отдаете мне банк и уезжаете. Я помогаю спасать людей от антейцев, сколько смогу, а если представится случай навредить империи – тем лучше. Однако в уплату за это вы становитесь моим первым клиентом. Вы сегодня же берете каких угодно спутников и отбываете в Биранкур, или Герец, или Нордкост – не сообщайте мне, куда именно. Я должна лишь знать, что вы уехали и что я не смогу вызвать вас обратно. Это важно: когда меня спросят, мне нельзя будет об этом солгать.

Исадау медленно качнулась вперед, обхватив живот руками, – то ли в порыве смеха, то ли в приступе боли. Сложившись чуть ли не пополам и закрыв веки, она замерла на миг с мучительной улыбкой на губах. Потом открыла глаза и устремила на Китрин всегдашний здравый взгляд.

– Я ведь успела смириться с тем, что погибну, – сказала она.

– Я это понимала, – выговорила Китрин, чувствуя, как подступают слезы. – Смотреть было невозможно.

– Принимаю ваше предложение. Не ради себя. Я уступила вам в тот миг, когда вы упомянули детей, которых можете спасти, а я не могу.

– Я била в самую суть, – кивнула Китрин. – Вы оправдывали свой план его бескорыстностью, а я показала, что он оставляет в стороне невинные жизни. И поскольку других доводов у вас не было, вся аргументация рухнула. Пожелай вы выиграть, пришлось бы заявить, что если вы останетесь, то банк потеряет меньше капитала. Или что в случае вашего отъезда банк потратит больше средств, чем в случае, если вы останетесь и вас схватят.

– И у вас нашлись бы контраргументы.

– Они и сейчас найдутся, если вздумаете попробовать.

– Иманиэль вас хорошо выучил.

– И вы тоже.

Магистра Исадау уехала сухопутьем на следующий день вместе с Йерином, Кани и чуть ли не половиной населения усадьбы. Уезжали по отдельности с разницей в несколько минут, чтобы сойти за разрозненных путников и заодно не нарушить эдикт о запрете собираться группами. Исадау отбывала последней, одетая в юбку для верховой езды и простой дорожный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Верхом на муле она походила скорее на трудягу-фермершу, чем на доверенное лицо самого могущественного банка в мире. Китрин пешком проводила ее до ворот. Четверо антейских солдат с хохотом, как дети, пинали камешки, гоняя их по улице. К открывающимся воротам обернулся лишь один, да и то со скукой на лице.

– Спасибо вам, Китрин, – произнесла Исадау. – Спасайте что можете, но, пожалуйста, постарайтесь не погибнуть. Я этого не вынесу.

– Я ввязалась в эту войну, чтобы победить. Если встретитесь с Пыкк или Комме, расскажите им о наградах за спасение детей и о фонде, который мы обсуждали. Увидимся, когда увидимся.

Исадау пришпорила мула, Энен закрыла за ней ворота.

Китрин повернулась и окинула усадьбу взглядом. Сразу после приезда та казалась ей странной и опасной. Теперь, когда риск для жизни возрос многократно, Китрин ничуть не боялась. Теперь это ее владения. Ее слово – слово банка, а банк – это золото и Комме Медеан.

– Четко сработано, – заметил Ярдем.

– Спасибо. Теперь главное – не пожалеть об этом.

– Это точно. Там было еще письмо к лорду-регенту.

– Я помню. Вели позвать гонца, пора отправить. Только мне нужно сначала написать еще одно.

– Хорошо.

В кабинете магистры Исадау, который теперь стал кабинетом Китрин, она уселась за стол и собралась с мыслями. Плаща не снимала: в окна задувал холодный ветер, огонь светильников почти не грел. Беженцы, которых приютила Исадау, по-прежнему что-то играли и пели, предвечерний воздух полнился музыкой. Из кухонь, по обыкновению, пахло хлебом и запеченным мясом. Полная иллюзия, что так всегда было и всегда будет.

Китрин взяла чистый лист бумаги, перо с бронзовым наконечником и чернильницу. Писала она сразу банковским шифром, как привычными буквами.

Комме, я сознаю некоторую неловкость ситуации, но вынуждена сообщить, что я, кажется, завладела еще одним Вашим банком.

Маркус

Кратчайший путь в Кемниполь лежал сначала на запад, к Орсену на границе Вольноградья, а затем на север, по драконьей дороге вдоль восточного края Сухих Пустошей. Дело осложняла антейская армия, стоявшая лагерем у ворот Киарии. Если держаться южнее, то не нарвешься на солдат, но легче не станет: из-за слишком затянувшейся осады антейцы усиленно тащат продовольствие с местных полей и ферм, а это значило, что Маркусу с Китом придется идти через местность, кишащую отчаянными людьми. Пауки в крови Кита и отравленный меч – хорошее подспорье, но от шальной стрелы они не спасут. А затем предстоял путь через горы, отделяющие Элассу от Вольноградья. Горы после странствий по Кешету были путникам не в новинку, но сейчас, в преддверии зимы, ранние снегопады с бурями могли свести на нет все преимущества такого маршрута. Как ни воображал себе Маркус мастера Кита под низкими серыми тучами, кричащего снегу «ты не пойдешь!», риск оставался.

И это лишь опасности, не входящие в разряд обычных. Бандиты, когтелапые хищники, змеи и лихорадки не шли в счет.

– Вы, кажется, вполне жизнерадостны, – заметил однажды Кит.

– Вроде бы да, – подтвердил Маркус.

– И кошмары вас не мучат.

– Кошмары еще вернутся, иначе не бывает. Но я рад, что повидался с Китрин и Ярдемом.

– М-м, – протянул Кит с лукавой улыбкой.

Орсен, самый западный и наиболее защищенный из городов Вольноградья, был выстроен на высокой плосковерхой горе, стоящей посреди равнины. Маркус, исходивший немалую часть мира, нигде больше не видел такого дива – ровной земли с одной-единственной огромной скалой на ней. Странности добавляло еще и то, что скала состояла из красного гранита, больше подходящего для Борхии или Халлскара. Кайма рыжего грунта вдоль от подножия показывала, где дожди и ветры за прошедшие столетия разрушали гору, превращая ее в более привычную почву. Маркусу представлялось, что давным-давно здесь произошло нечто значительное и диковинное, никому из живущих не известное. Впрочем, тут проходит драконья дорога, территорию легко оборонять – а именно это и нужно людям, желающим осесть в удобном месте.

Не желая тратить время на узкий извилистый путь до города и обратно, Маркус с мастером Китом остановились в харчевне у подножия горы. Заботу о лошадях взял на себя юный и необычайно тощий конюх. Женщина на десяток лет старше Маркуса, но еще по-своему молодая и очень энергичная поприветствовала гостей при входе в общий зал. Антейские солдаты, обсевшие ближайший к огню стол, взглянули на них тусклыми глазами. Капитан кивнул и уселся относительно недалеко, чтобы солдаты не подумали, будто их избегают, но и не близко – чтобы перешептывания с Китом не долетали до чужих ушей.

Хозяйка принесла две кружки хорошего сидра и тарелки жирной свинины с перечным соусом, возможно призванным замаскировать несвежесть мяса. Краем глаза Маркус следил за солдатами. Все пятеро, сдвинувшись теснее, тихо переговаривались; каждые несколько секунд то один, то другой поглядывал на Маркуса.

Нет, не на Маркуса. На Кита.

– Интересно, – процедил капитан.

– Что именно? – спросил Кит, прихлебывая сидр и не трогая мясо.

– Наши приятели за соседним столом, похоже, дезертиры.

– Неужели?

Мастер Кит хотел было сдвинуться на скамье и оглянуться, но Маркус удержал его на месте, положив ему руку на плечо.

– Наверное, по вашему облику заподозрили, что вы из жрецов, – сказал он. – С того момента, как мы вошли, они дергаются, точно мыши при виде кота. У них перевес больше чем вдвое, и нам бы лучше...

Антейцы разом вскочили и, не расступаясь, обнажили мечи. Отлетевшие скамьи повалились на пол. Маркус, выхватив меч, вклинился между солдатами и Китом. Хозяйка с криком выбежала прочь – кажется, без намерения вернуться с подмогой.

– Насилие здесь не нужно. – Голос Кита раскатился по всему помещению. – Можете опустить...

– Заткнись, дрянь! – гаркнул ближайший из антейцев. – Еще хоть слово, и мы тебя раскромсаем! И сожжем все, что из тебя полезет!

Пятеро, подумал Маркус. Многовато. Однако нападать не спешат, да и выглядят скорее испуганными. Он медленно отступил, постаравшись ногами отодвинуть свой стол так, чтобы открыть антейцам путь к выходу.

– Выслеживали, – прошипел темнокожий, державшийся сзади. – Лани, эти двое нас выслеживали.

– А если нет, то теперь они знают мое имя, – огрызнулся первый. – Умник.

– Лани? – переспросил Маркус. – Меня зовут Вестер. Нам незачем...

Все пятеро кинулись в атаку, стремительно и бестолково. Лани, высоко замахнувшись мечом, прыгнул вперед; Маркус привычно отвел клинок встречным ударом. Крикнув от боли, Лани отпрянул и приготовился встретить следующий выпад капитана, однако двое других уже подступили к вожаку, явно готовясь разить сообща. Отбить все натиски не было шансов.

Кружка с сидром, запущенная рукой Кита, молниеносно прочертила в воздухе низкую дугу и разбилась о переносицу того, что стоял справа от Лани. Маркус ударил в левого и с проклятием отступил.

– Мне это незачем, – заявил он. – Мы не охотимся за вами.

– Все равно не вернемся! – заорал Лани, и все пятеро, словно по команде, вылетели во двор.

Маркус с Китом остались одни.

Капитан осторожно пошел к выходу. Прятаться за стеной и устраивать засаду, когда у тебя и так пять клинков против одного, – дело неразумное, но всегда считать противника разумным – тоже не лучший способ избежать неприятностей. С мечом наготове Маркус продвигался шаг за шагом. Затихающий стук подков по дороге придал ситуации чуть больше определенности. Когда, выйдя во двор, Маркус увидел растерянную физиономию конюха и облако пыли на западе, все окончательно стало ясно. Капитан вложил меч в ножны. За спиной раздались знакомые шаги мастера Кита.

– Что ж, – вздохнул Маркус, – плохо дело.

– Разве? Мне кажется, вполне можно считать это добрым знаком. Бойцы начинают сбегать из антейской армии. Вы ведь слышали, что он сказал? Раскромсать меня и сжечь то, что из меня полезет. Как мне представляется, во вражеском стане кое-кто видит, что творится нечто странное, и не испытывает энтузиазма по этому поводу.

– Все так, но я о другом.

– О чем же?

– Подозреваю, что та пятерка забрала наших лошадей.

– Вот оно что, – наконец понял Кит. – Плохо дело.

– Как вы смотрите на то, чтобы с помощью ваших нечеловеческих способностей добыть замену?

– Полагаю, до города мы способны дойти пешком, а там заработаем на лошадей. Не исключено, что времени уйдет немало, но можно попытать удачи.

– Я больше насчет того, чтобы подойти к владельцу годной лошади и попросить разрешения покататься.

Мастер Кит неловко хмыкнул, Маркус вопросительно посмотрел на него.

– Я убежден, – произнес Кит, – что власть богини может привести к разложению. К утрате самого главного, что в нас есть.

– Ну да, – буркнул Маркус. – Кит, мы тут мир спасаем. Давайте уж не отвлекаться.

Старый актер вздохнул:

– Что ж, подумаю, что можно сделать.

Выбравшись на драконью дорогу, Маркус и мастер Кит погнали лошадей в полную силу, меняя их дважды в день, так что не уступали скоростью даже гонцам. Перед глазами, как огромный серо-коричневый плащ, лежали поля, фермы, нетронутые леса и равнины Антеи. Деревья сбрасывали летнюю зелень. В полях первокровные фермеры, верхом на мулах, с плетками в руках, приглядывали за тимзинами, собирающими осенний урожай – тыквы, кабачки, озимую пшеницу. На крышах встречавшихся на пути низких храмов неизменно красовалось знамя паучьей богини, колыхающееся на ветру. Однако даже эти предвестники не спасли Маркуса от удивления, когда путники наконец достигли Кемниполя.

В город въезжали с юга; весь остаток пути перед глазами высилась огромная столица, выстроенная на скале. С извилистой дороги, поднимающейся к воротам, видны были только мощные городские стены, за которыми люди то ли есть, то ли нет. И лишь после того как путники миновали тоннель в стене и въехали в город, стал ясен его истинный размах. Вокруг Маркуса теснились здания по два, три и четыре этажа. Улицы полнились людьми – в основном первокровными, среди которых нередко мелькали тралгуты, ясуруты и дартины. Однако не это было самым странным. Город пропитывала непостижимая для Маркуса смесь – величие, утомленность, ощущение неисчислимых лет. На своем веку он повидал немало городов и до Кемниполя, пожалуй, сказал бы, что город, обладающий собственным лицом, никакая не диковина, что любое поселение имеет свои обычаи и особенности, что кофе в Нордкосте пьют с медом, а в Маччии с кардамоном. Кемниполь в эти рамки не вписывался. Характер столицы не сводился к обстоятельствам жизни и привычкам горожан. Он прорастал из камня, наполнял собой воздух. Здесь становилось понятно, что Кемниполь – живое существо, а люди на улицах принадлежат ему так же, как кожа, сухожилия и мышцы принадлежат телу.

А удивительнее всего то, что это не составляло тайны. Маркус, лишь ступив внутрь городских стен, увидел это так же ясно, как видел солнце на небе.

Кит рядом с ним натянул поводья:

– Вы, стало быть, в Кемниполе впервые?

– В мою пору здесь не требовалось столько наемников, – сказал Маркус. – Я по большей части сидел в мелких гарнизонах. Подумать только, я глазею на город как мальчишка.

– Это вы еще Разлома не видели.

Впрочем, прежде бездны Разлома им предстояло увидеть нечто другое. За углом открылась широкая площадь, и взгляду предстал Кингшпиль, вознесшийся в небо выше, чем подобает творению человеческих рук. Под полуденным солнцем казалось, что он и сам испускает свет. А в вышине, почти на самом верху, колыхалось огромное знамя.

В детстве Маркусу случилось разломить паучье яйцо, из которого разлетелись по ветру тысячи миниатюрных созданий с хрупкими бледными телами не больше просяного зернышка. Он смотрел тогда, как под солнечными лучами рассыпается в воздухе плотный, точно дым, рой паучат. А позднее тем же летом отец показал ему в углу сада жуткую желто-черную тварь размером с кулак, сидящую на обширных и крепких тенетах, способных удержать воробья. Маркус до сих пор помнил холод, пронзивший его при мысли о том, что каждая из тех бледных крупинок, несомых ветром, осела где-то в мире и превратилась в такого же монстра. Теперь ему всякое виденное по пути малое знамя с восьмичастной эмблемой, выкрашенное местным людом в первый попавшийся оттенок красного, казалось таким же зернышком. А гигантское полотнище, реющее над Кемниполем, – чудовищем, в которое это малое вырастет.

По мрачному лицу Кита Маркус угадал, что старый актер не только понял его мысль, но и сам раздумывает о том же.

– Ладно, – бросил Маркус, когда путники подъехали через площадь к общественным конюшням с непонятной эмблемой льдисто-голубого молота над воротами. – Что дальше? Расспрашивать людей, не знают ли они отправителей писем в Карс, и дожидаться, когда чье-нибудь «нет» окажется ложью?

– Если так излагать, то выглядит не очень-то изящно, – со смешком отозвался Кит. – Я уже бывал в Кемниполе, провел здесь некоторое время. У меня есть несколько мыслей насчет того, с чего можно начать.

– Хорошо. Тогда вы будете выступать как знаток города, а я – приструнивать тех, кого понадобится приструнить.

– Кажется, это здравое разделение ролей.

Вместо того чтобы платить за стойла, Кит продал лошадей с приличной прибылью (Маркус подозревал, что сам вряд ли выручил бы сравнимую сумму), и путники двинулись по городу. Где-то Кита окликнул по имени гвоздильщик, с которым остановились поговорить на добрых полчаса. После этого зашли в мясную лавку, которой заправляла ясурутка с чешуйками скорее зелеными, чем бронзовыми, и с тремя отсутствующими пальцами на руке. Потом в таверне какой-то старик называл Кита именем Лулу. Все были счастливы видеть Кита, однако рассказы о жизни в городе навевали нехорошее. Лорд-регент, говорилось в них, умнейший человек более возвышенных способностей, чем ведуны. Продуктов не хватает – отчасти потому, что фермы не работают в полную силу с самого вторжения в Астерилхолд, а еще по той причине, что огромное количество продовольствия отправляют на пропитание армии в Элассу. Культ паучьей богини – счастье для столицы: с тех пор как он появился, все идет хорошо. На улицах после заката небезопасно. Слишком многие голодают. В Кемниполе стало беспокойно и опасно из-за тимзинов и их пособников. Знакомые Кита дважды упоминали тайную клику тимзинов, которые бродят ночью по улицам и похищают первокровных женщин. По одной версии, женщин угоняют в секретный храм под городом и приносят в жертву драконам. По другой, похищенных потом находили в тайной комнате в особняке предателя Алана Клинна. Из этого следовало, будто Клинн был такой же пешкой в руках тимзинов, как и Доусон Каллиам.

К Разлому подошли уже почти в темноте. Теперь Маркус стоял посреди моста над глубоким ущельем, пересекающим город, как река, и глядел вниз. От глубины захватывало дух.

– Никогда такого не видел. Как думаете, сколько трупов туда сбрасывают за год? – спросил Маркус и, не услышав ответа, взглянул на спутника.

Кит стоял побледневший; Маркус проследил за его взглядом, устремленным на противоположный край ущелья. В дальнем конце одного из дворов виднелось четырехэтажное здание, выкрашенное в цвет яичного желтка. Конюшня с повозками и лошадьми, стоящая чуть в стороне, ясно давала понять, что здание вмещает постоялый двор и таверну. Мастер Кит, пошатываясь как пьяный, зашагал в ту сторону, и Маркус с недоумением пошел следом. Впрочем, недоумение пропало, как только он понял, что именно так потрясло Кита.

Фургон остался вполне узнаваем с тех пор, как Маркус, Кит и остальные перегоняли его с караваном из Ванайев полдесятка лет назад. Две доски на сцене недавно заменили, новое дерево выделялось на фоне тусклого старого. Мастер Кит тронул доски дрожащей рукой. По щеке скатилась слеза.

– Эй, старый развратник! – долетел сзади хрипловатый возглас. – Ты чей это фургон вздумал щупать?

Узкоплечая женщина с темными волосами, заплетенными в косу, шествовала через двор в сопровождении двух мужчин. Дойдя до фургона, она упала в объятия мастера Кита. Мужчины обвили пару руками, все четверо тесно сплелись, объединенные радостью и общей привязанностью. Тот из мужчин, что покрупнее, обернулся к Маркусу.

– Приятно вас видеть, капитан! – воскликнул Шершень.

– Всегда рад.

Шершень протянул руку, приглашая присоединиться, но Маркус с улыбкой покачал головой.

– Кэри! – задыхаясь от всхлипов, выдавил мастер Кит. – Что вы здесь... Когда вернулись сюда?

– Логическая ошибка, – встрял другой мужчина, Смитт. – Слышал, Шершень, какие он неправильные выводы делает?

– Видел, – откликнулся с усмешкой Шершень.

Кэри лишь взглянула на мастера Кита с дерзкой улыбкой, в которой сияло удовольствие, – ни дать ни взять ребенок, чей отец возвратился домой после долгих странствий.

– Не уезжали? – словно боясь поверить, спросил Кит. – В одном дворе столько времени? Как так?

– Китрин дала заработать на стороне, – объяснила Кэри. – Денег было столько, что выжили и без спектаклей.

– Правда, в последние полгода играли больше для собак и голубей, – добавил Смитт. – Сидеть на одном месте несколько сезонов – верный способ вытравить всю новизну из постановки. Правда, мы все равно остаемся. Сандр уходил однажды недели на две, но за него уцепилась девица, и он передумал.

– Зачем вам это?

– Чтобы вы нас нашли по возвращении, – ответила Кэри, на ресницах которой повисли слезинки. – Вы же все равно вернулись бы. Не могли же нас бросить насовсем.

– Да откуда бы мне знать, что вы... – начал было Кит и умолк, не находя слов.

– Видите? Вот до чего доводят вечные роли мудрых старцев. Вы их перетаскиваете со сцены в жизнь, и мните себя Серой Серапаль с полным мешком драконьих секретов, и рассуждаете о чудесах каждый раз, когда совершаете ошибку. Я всегда знала, что вы нас отыщете. Просто немного облегчила вам поиски. И между прочим, – с нажимом сказала Кэри, опережая его возражения, – я оказалась права.

Мастер Кит засмеялся и протянул руки.

– Разве с этим поспоришь? Спасибо! Это самый прекрасный подарок, какой мир преподнес мне за всю жизнь. Спасибо!

Кэри серьезно кивнула.

– С возвращением, – произнесла она.

Гедер

Первые антейцы, предназначенные для посвящения в тайны паучьей богини, стояли в главном зале нового храма. Над ними высился жемчужно-белый потолок, с которого свисали тонкие цепи с хрустальными бусинами, как паутина с каплями росы. На трех стенах сияли золотистым светом лампы, сделанные из морских раковин; за открытой южной стеной виднелся внизу Кемниполь. Повозки на улицах – величиной с ноготь, люди – размером с муравья. Даже подниматься сюда пришлось добрый час, так что теперь у Гедера побаливали ноги.

Двенадцать посвящаемых с опущенной головой стояли в два ряда, облаченные в простые церемониальные одежды белого цвета. Выдался тот редкий случай, когда всеобщее внимание приковано к Басрахипу, а Гедер попросту сидит рядом. Огромный жрец возвышался за кафедрой на фоне открытого неба; за его спиной висело небольшое знамя с восьмичастной эмблемой; оно казалось ярче от просвечивающих его лучей.

– Прежняя жизнь закончена, – нараспев вещал Басрахип. – Теперь с вас спадет покрывало лжи. На некоторое время вы станете беспомощны и уязвимы, но мы, ваши братья, будем рядом. Вы услышите правду в наших голосах, и мы покажем мир таким, каков он есть на самом деле.

– Мы принимаем дар, – в один голос произнесли двенадцать и поклонились, коснувшись лбом пола.

Басрахип поднял руки и принялся выпевать по слогам древние слова. У Гедера запершило в горле, и он, боясь закашляться, лихорадочно сглатывал слюну, чтобы не нарушить песнопение. Строго говоря, ему не полагалось здесь находиться, поскольку он-то не кандидат в жрецы, но Басрахип разрешил посидеть на вступительной части. После начнется загадочное действо, не предназначенное для посторонних. Из книг Гедер знал, что так бывает во всех культах, и не обижался на запрет, только жалел, что Басрахип очень уж скуп на подробности посвящения. Руководило им, впрочем, не более чем простое любопытство.

Интерес Гедера к теории и практике жреческого учения был искренним, но не безграничным. История мира в том виде, в каком ее знала паучья богиня, представлялась ему захватывающей, однако стоило только перейти к более приземленным вопросам – из кого получаются лучшие жрецы, через какие испытания проходят посвящаемые, сколько длится процесс, – как он обнаружил, что все слишком похоже на рядовую церемонию, которыми жизнь и без того изобилует. Когда он спросил Басрахипа, почему женщины не становятся жрицами богини, и тот отдаленно намекнул на нечто связанное с регулярными кровотечениями, Гедер и вовсе прекратил расспросы.

Распевы стихли. Появились четверо младших жрецов с глиняной чашей; из нее дали отпить первому посвящаемому, которого затем увели вглубь храма. То же повторилось с прочими одиннадцатью. К тому времени, когда настал черед последнего узнать положенные тайны, Гедер успел заскучать, поэтому он даже обрадовался, когда Басрахип подошел с известием, что вступительная часть закончена.

– Еще раз благодарю, принц Гедер. Как распространяется по землям власть богини, так ширится и твоя слава.

– Это хорошо, – кивнул Гедер, уже шагая с Басрахипом к лестнице, ведущей вниз, на более обжитые уровни Кингшпиля. – А то моя слава что-то застряла на севере Элассы.

– Вражеская крепость, – нахмурился жрец.

Видеть Басрахипа обеспокоенным было непривычно. Гедер уже не впервые задумывался о том, что возвышение паучьей богини случилось в самое неподходящее время. Разумеется, не случись заговора против Астера и короля Симеона, он не подумал бы тратить целое лето на поиск сведений о Праведном Слуге, приведший его в горный храм. Однако с тех пор Антея почему-то встревала в одну битву за другой. Басрахип привычно объяснял, что это ложь мира изнемогает от явленной народу правды, но Гедер предпочел бы, чтобы все случилось в более мягкие времена.

– Конечно, крепость мы скоро покорим, – проговорил Гедер, начиная спускаться по лестнице.

Личный страж – не такой любимец богини, как Гедер, – ждал его внизу.

Басрахип покачал массивной головой. Наверху кто-то принялся кричать, но Басрахип не обратил внимания. Гедер решил, что церемония идет своим чередом.

– Война против неправды мира – необходимость. Долгое ли время она будет вестись, с большими ли затратами – не важно. Богиня победит, а с ней победим и мы.

– Да ведь крепость в Элассе попросту не идет на переговоры, – поморщился Гедер. – Терниган говорит, уже восемь раз предлагали, но враги сидят и не высовываются. А стены в Киарии слишком высокие, рупоры не достают.

Басрахип молчал. До Гедера не сразу дошло, что жрец остановился, так что пришлось возвращаться на несколько ступеней наверх.

– У тебя ко мне какой-то вопрос, принц Гедер?

– Ну, – замялся Гедер. – Я не хотел бы... То есть я просто собирался спросить – есть ли у богини другие дары, которые помогли бы в такой ситуации?

– Есть один, – веско заявил Басрахип. – Терпение.

Гедер кивнул. Крики из храма сделались громче, теперь звучали несколько голосов. Басрахип взглянул наверх, затем повернулся к Гедеру и присел на ступеньку.

– Нас будут испытывать раз за разом. Мир сопротивляется правде богини, потому что мир лжив. Однако богиню невозможно победить, и все враги будут повержены. Мир вступает под власть богини, а мы ее помощники и глашатаи. Ты и я.

Гедер дернулся от очередного вопля – долгого и пронзительного. Басрахип усмехнулся, положил руку ему на плечо и указал подбородком наверх.

– И они тоже, – добавил он. – Все мы ее создания. А те, кто ей не принадлежит, либо будут принадлежать, либо будут стерты с лица земли.

– Однако потребуется терпение.

– Да.

– Но ведь... Просто после падения Нуса и Инентайев я думал... – Гедер отмахнулся от мысли. – Впрочем, я уже слишком отвлек тебя от дел. Занимайся своими посвященными, а если понадобится моя помощь, обращайся.

– Хорошо, принц Гедер. – Басрахип встал и зашагал обратно наверх.

Храмовая лестница внизу кончалась литой бронзовой дверью в форме огромного льва, которую за Гедером закрыли двое жрецов. Звон тяжелого металла походил на финальный аккорд, голоса смолкли. Гедер вздохнул и принялся спускаться к своим покоям. Он уже начал сожалеть, что поместил храм на самом верху шпиля. Символизм, безопасность – это все прекрасно, но слишком уж высоко приходится подниматься.

Недавно он начал сожалеть и о другом – о приказе вручать донесения экспедиций ему лично. Была надежда, что донесения окажутся интересными. Развлекательными. Когда-то давно он читал длинные, каждый на целую книгу, трактаты о путешествиях, вот и понадеялся, что полевые письма будут не хуже – и вдобавок дадут ему иллюзию личного присутствия, словно он и есть путешественник и искатель приключений. На деле же они мало отличались от рядовых отчетов о незначительных делах империи.

Но теперь и отменить приказ нельзя, иначе лорда-регента сочтут мелочным и ненадежным. Так что внесенная пожилым слугой серебряная шкатулка для личных писем полнилась бумагами, которые совсем не хотелось читать.

– Будут ли еще приказания, милорд регент? – спросил слуга, в образцово раболепном поклоне складываясь почти вдвое.

– Нет, – буркнул Гедер и через миг передумал: – Да. Принесите какой-нибудь еды. И кофе.

– Слушаюсь, милорд.

Гедер со вздохом взял первое письмо. Эммун Сиу, путешествующий по окраине Борхии, в неприметной деревушке у подножия неизвестной горы лишился одного из членов экспедиции: тот влюбился в местную девицу, взял ее в жены и отказался продолжать путь. Отряд Сиу нашел в трех местах развалины зданий, однако там пока не обнаружилось ничего интересного, кроме хорошо сохранившейся стены с изображением стайки утопленцев, окруживших некое сложное механическое сооружение. Корл Эссиан, отправленный в Лионею, демонстрировал отменную тщательность при покупке провианта для своих двух отрядов – подробности едва уместились на двадцати листах, исписанных с обеих сторон. Дарр Синлама, с которого все и началось, опрашивал хаавирков на предмет устройства различных кланов, представлявших собой нечто среднее между широко понимаемой семьей и клубом по интересам. Синлама детально описывал различные ритуалы и их смысл: один клан складывает из камешков узоры, повторяющие рисунок созвездий, другой устраивает сложное представление, в котором персонажи – угри и человек в медвежьей шкуре, а сюжет на тему давней войны между хаавирками и ясурутами, вероятно, послужил основой для россказней о ясуруте Грошике, к нынешнему времени разошедшихся по всему миру. Эти донесения всегда оказывались интереснее прочих, хотя их автором был исследователь, которого Гедер больше всего недолюбливал. Впрочем, это не помешало ему дочитать письмо до конца ради собственного удовольствия.

Приходили и другие письма. От большинства сразу избавлялись помощники, но приглашения благородных семейств передавали лорду-регенту напрямую из-за пиетета перед высшей знатью. Близился конец придворного сезона, а с ним и череда вечеринок, балов, пиршеств и чайных церемоний. Одних только приглашений на свадьбы с просьбой произнести речь набралось полдесятка, хотя Гедер после давнего венчания Джорея Каллиама и Сабиги Скестинин ни на одной женитьбе не побывал.

На дне шкатулки лежало еще одно письмо. Бумага хорошая, но не те листы почти картонной плотности, к которым он привык. И почерк незнакомый. Гедер сорвал нить, скрепляющую края, и развернул письмо. Ему вдруг стало нечем дышать, будто из комнаты пропал весь воздух.

Короткое письмо Гедер перечел десяток раз. В мыслях умещалось лишь то, что Китрин прикасалась к этому листу. На нем лежала ее рука. Ее пальцы сложили бумагу по этому сгибу. Гедер поднял письмо к лицу и вдохнул, пытаясь уловить хоть частицу ее запаха. Китрин бель-Саркур. «Передай Астеру, что я по нему скучаю. И по тебе».

Вошел слуга с блюдом изысканно приправленных яиц в одной руке и чашкой кофе в другой.

– Вызовите гонца, – распорядился Гедер. – Самого скорого, какой есть.

– Велите также голубей и ведунов?

– Всех! – воскликнул Гедер. – Кого только можно! Приказ Фаллону Брооту, доставить сегодня же!

Он отменил все планы, перенес все совещания. Весть донесли до Суддапала всеми доступными Гедеру способами. В дела Медеанского банка в Суддапале не вмешиваться никаким образом. Предоставить его сотрудникам полную свободу в городе и право вести любые дела по их усмотрению. Сотрудников банка не допрашивать и не помещать под стражу. Любые вопросы в связи с деятельностью сотрудников банка адресовать магистре Китрин бель-Саркур в означенном банке, решение названной магистры считать окончательным. Личный приказ лорда-регента.

Когда с этим было закончено, Гедер сунул письмо Китрин в карман, велел подать личную карету и помчался к скромному особняку лорда Скестинина так, будто за ним гнались все силы первозданного хаоса.

Джорей встретил его не без удивления: Гедер виделся с ним не так часто, как намеревался в начале придворного сезона: дела наваливались друг на друга, занимая весь день. Сабига поприветствовала лорда-регента в гостиной и оставила мужчин наедине.

Гедер дрожащими руками подал Джорею письмо, тот спокойно прочел. Потом перечел. Потом, нахмурив брови, вернул.

– Как думаешь, что мне делать? – спросил Гедер.

– Видимо, зависит от ситуации в Суддапале. Если имеются основания считать банк...

– Я не о банке, – перебил Гедер. – Я о том, как ей ответить. Как... поддерживать отношения. С ней.

Джорей поставил локти на колени. Всего год-другой назад он выглядел куда моложе. Теперь он взрослый мужчина, а Гедер по-прежнему чувствует себя мальчишкой. По крайней мере, в таких делах.

– Кажется, я не вполне понял вопрос, милорд.

– «Милорд»? – повторил Гедер. – Мы здесь одни, можно без формальностей. Китрин необыкновенная. Умная, красивая, по-своему властная. Когда я уйду с поста лорда-регента и останусь лишь бароном Эббингбау... Все равно не знаю, захочет ли она стать баронессой. И конечно, не обойдется без скандала, ведь она не из благородного сословия, Астеру придется возводить в баронское достоинство лицо циннийской крови...

– Ты спрашиваешь, как за ней... ухаживать?

– Да, – кивнул Гедер. – Не знаю. Ты мой единственный друг, сумевший покорить женщину. Как ты добился, что Сабига тебя полюбила?

Джорей длинно выдохнул и откинулся на спинку кресла, глядя перед собой расширенными глазами и покачивая головой так, словно только что пробудился от сна.

– Гедер, ты не перестаешь меня удивлять. Я... Наверное, вряд ли тебе поможет то, что произошло между мной и Сабигой. Обстоятельства были совсем другими.

– Я не прошу сочинять письма вместо меня, – выдавил Гедер со смешком, призванным смягчить обстановку. – Просто я никогда этого не делал. И боюсь... боюсь, что она посмеется. Глупо, да? Сижу вот, самый могущественный человек в нынешнем мире, и отчаянно боюсь, что она сочтет меня смешным.

– Ты не смешной. Ты какой угодно другой, разный. Но уж точно не смешной.

– Спасибо, – кивнул Гедер. – Что... Что скажешь? Как писать к ней? Что говорить?

В коридоре приблизились шаги кого-то из слуг и сразу же простучали обратно. Сабига заботилась о том, чтобы собеседникам не мешали. У Гедера слегка потеплело в груди от благодарности.

– Что я делал? Я с ней разговаривал. И слушал, что она скажет. Не знаю, Гедер. Это не военная кампания, я не составлял планы битв. Я увидел Сабигу на какой-то вечеринке – не помню где. Статная, умная. С душой и характером ярче, чем у любого из присутствовавших. Хотелось узнать ее получше, побеседовать, и я спросил, не окажет ли она мне такую честь.

– И дальше все получилось само, – подсказал Гедер.

– В общем нет. Одно время она считала, что я просто намерен залезть к ней под юбку и потом исчезнуть. Пришлось как-то это преодолевать. Я и сам, бывало, вел себя не лучшим образом. Однако со временем появилось понимание. И доверие.

Джорей бессильно развел руками.

– А потом? – спросил Гедер.

– Потом?

Гедер опустил глаза. Кожа горела, будто обожженная солнцем. Больше всего на свете хотелось уйти. Сбежать. И сделать вид, что этого разговора не было. Да только он отчаянно нуждался в ответе, а больше спросить было некого. Он заговорил – голос вышел тихий и насквозь пропитанный стыдом.

– Как сказать женщине, что ты ее... хочешь?

– А! – выдохнул Джорей. – Ну и ну.

– Не надо было мне спрашивать?

– Да нет. Просто... Я не знаю. Каждый раз, когда Сабига приходит ко мне в спальню, меня заливает какой-то смесью благодарности и изумления. А ведь мы женаты. Как ей сказать?.. Да как угодно. Нежно. С юмором или серьезно. Повыть на луну. Не знаю.

По сердцу Гедера волной прошло облегчение, будто на костер пролилась вода.

– Я думал, только я один такой.

– Нет, – покачал головой Джорей. – Подозреваю, что способы это выразить мужчины ищут с начала времен на протяжении всех поколений. И если поколения до сих пор существуют, стало быть, иногда это удается.

– Спасибо, Джорей, – вздохнул Гедер. – Кажется, мне пора возвращаться в Кингшпиль. Надо написать письмо.

– Да, – согласился Джорей и напоследок, когда Гедер уже подходил к двери, добавил: – Удачи, милорд.

Карета мчалась сквозь ночную тьму под грохот колес и стук подков по брусчатке. Гедер, прислонившись к тонкой деревянной стенке, глядел в окно.

– Китрин, – неслышно шепнул он. – Многие поколения мужчин искали способ сказать то, для чего я пытаюсь найти слова, и если поколения существуют по сей день, значит иногда это удается.

Он сумеет найти слова. А если оступится и что-нибудь перепутает, не страшно. Она поймет. Она – Китрин.

Гедер закрыл глаза и дал волю воспоминаниям о ней.

Китрин

– Магистра! – вновь напомнил о себе гонец.

Китрин подняла взгляд. Парень маячил посреди кабинета, как призрак из сна. Потные после скачки волосы, запах лошадей и дорожной пыли. Она попробовала перевести дыхание, но в легких словно застряло стекло.

– Да, – выговорила она. – Я здесь.

– Мне велено дождаться вашего ответа.

– Ответа сейчас не будет. Для него нужно... некоторое время.

– Хорошо, магистра.

Парень не уходил. Китрин чуть было не закричала, чтобы убирался, как вдруг поняла: он ждет платы. Порывшись в кошеле непослушными пальцами, она вытащила кусок металла и протянула, даже не посмотрев, что за монета ей попалась. Гонец с поклоном вышел.

Усевшись на скрипнувший диван, Китрин опустила голову на руки. Она чувствовала себя так, будто повисла в остановленном миге между полученным ею ударом и еще не возникшей болью. Все казалось невесомым и нереальным. Желудок медленно и неотвратимо сворачивался в комок, тревога проникала так глубоко, что Китрин уже знала: бессонница обеспечена на недели. Может, на месяцы.

Гедер Паллиако возомнил себе, что он ее любит. Прямо такой любовью, как в старинных сказаниях. Познакомиться не успели, а уже родные души. Она вернулась к письму. «Видеть тебя при свете так, как тогда в темноте». Куда уж яснее, что он подразумевал.

– Проклятье, – сказала она, ни к кому не обращаясь.

С другой стороны – «я велел, чтобы тебе и сотрудникам банка больше не чинили препятствий».

Китрин спрятала письмо и поднялась. Мир по-прежнему кажется хрупким, однако уже позволяет ходить и дышать. А если она на это способна, значит способна на что угодно. Она вышла из кабинета и направилась в крыло для стражников. Энен и Ярдем тренировались во дворе под звон затупленных мечей, так увлекшись поединком, что пришлось окликнуть их дважды.

Ярдем в кожаном тренировочном доспехе подошел первым; дернулись уши, звякнули серьги. Энен стащила с себя панцирь. Блестящая выдровая шкура, с которой куртадамка перед тренировкой сняла бусины, потемнела от пота.

– Какое-нибудь дело, магистра? – спросил Ярдем.

– И не одно, – выговорила Китрин. – Но остальные подождут. Что у нас с вывозом детей?

Энен нахмурилась. Вслух об этом говорить избегали. По крайней мере, до сих пор.

– Мало-помалу, – ответил Ярдем. – На прошлой неделе вывезли полдесятка с матерями.

С садовой стены каркнул ворон, будто решил поучаствовать в беседе.

– Скоро будут новые распоряжения, – заявила Китрин. – Вы двое ими займетесь.

– Распоряжения насчет чего, магистра? – спросила Энен.

– На этой неделе надо вывезти еще сотню детей.

Энен с Ярдемом переглянулись.

– Трудновато такое провернуть и не угодить в беду, – произнес Ярдем.

– У нас льготы, – буркнула Китрин. – Законы на нас теперь не распространяются.

Снег пошел в середине дня, твердые крупинки со стуком сыпались на мощенные камнем улицы и вихрились вокруг щиколоток. Китрин уже сообщила тайной сети Исадау, что сеть скомпрометирована: нельзя упоминать о ней и даже признавать, что она существовала. Весть о том, чем занимаются паучьи жрецы, расходилась по городу шепотом из уст в уста и зашифрованными посланиями. До сих пор распространение нужных сведений было для Китрин единственным способом защиты.

Но даже во время распада сети доходили некоторые вести. То восемь семей, объединившись и решив не отдавать детей антейцам, нашли убежище в сарае за красильной мастерской. То женщина с двенадцатилетним сыном укрылись в подвале под домом мелкого торговца, и тому стало обременительно их там держать. То кожевенник, живущий на краю города, упомянул о ком-то нуждающемся в помощи, но не сообщил подробностей. Суддапал изобиловал людьми, попавшими в отчаянное положение.

Начать решили с одной-единственной повозки, на которую поставили полдесятка больших закрытых ящиков. Ярдем правил лошадьми, Китрин сидела рядом, Энен с мечом наготове расположилась в кузове. Лошади цокали копытами по заснеженным улицам, выдыхая клубы холодного пушистого пара. Китрин куталась в серый шерстяной плащ.

У дома торговца Ярдем остановил лошадей, сгрузил один из ящиков на колесный поддон и зашагал к черному входу со скучающим видом, будто пришел по обыденному делу.

В отворившуюся дверь выглянул издерганный тимзин.

– Я магистра Китрин. Мы насчет доставки.

– О, какое облегчение! – заулыбался торговец, впуская их в дом.

Беглая тимзинка с сыном поместились в ящик, хотя свободного места осталось немного. Для детей, спрятанных восемью семьями, уж точно понадобится что-нибудь покрупнее нынешней повозки.

– Бог да благословит вас, магистра, – произнесла напоследок мать. – Спасибо, что помогаете.

– Пожалуйста, – ответила Китрин, мысленно добавив: «Благодарите Исадау, я это делаю ради нее».

С помощью одного из здешних слуг Ярдем водрузил ящик обратно на повозку. Теперь предстояло наведаться к кожевеннику.

Шестеро тимзинов в возрасте от восьми до семидесяти лет ютились в вонючем сарае. Китрин проследила, чтобы всех благополучно разместили в повозке. Остальным придется несколько часов подождать.

На пути к центру города замелькали факелы – антейские солдаты перегородили дорогу. У Китрин сбилось дыхание, она вскинула голову. Ей вдруг показалось, что зря она так легко приняла на веру Гедеровы слова.

– Стоять! – выкрикнул командир дозора.

Ярдем остановил повозку. Китрин показалось, что откуда-то из ящиков донесся плач. «Молчите, – взмолилась она мысленно. – Иначе нас всех убьют».

Командир подъехал – широкоплечий, из первокровных, с топором и кинжалом на боку. К кудрям и бороде прилип снег. Сердце Китрин учащенно билось, ее тянуло дернуться, всплеснуть руками, прикусить язык. Она холодно улыбнулась. Дозорный, окинув взглядом ящики, пригладил жидкую бороденку. Не дожидаясь слов, Китрин заговорила первой:

– Известно ли вам, кто я?

Командир моргнул – он явно считал себя здесь главным. Сощурив глаза, он потянулся за топором. Ярдем шевельнулся на сиденье – Китрин это не столько увидела, сколько почувствовала.

– Что везете?! – рявкнул командир.

– Не увиливайте, – резко бросила Китрин. – Я задала вопрос и жду ответа. Известно ли вам, кто я?

Повисла нервная пауза. Китрин приподняла брови.

– Зачем мне это знать? – буркнул наконец дозорный уже не так уверенно.

Стало быть, Китрин удалось переменить роли и заставить его защищаться. Может, это к лучшему. А может, сейчас начнется худшее.

– Затем, что я Китрин бель-Саркур, доверенное лицо Медеанского банка в Порте-Оливе и Суддапале, и у вас есть особый приказ лорда-регента не чинить помех ни мне, ни моим сотрудникам. А вы пытаетесь мне препятствовать. Почему?

– Нам сообщили о бунтовщиках в городе, – объявил командир. – По слухам, скрываются в здешних домах. Нам велено проверять всех входящих и выходящих.

– Меня проверять вы не имеете права.

– Прошу прощения, магистра, – возразил командир, – но у меня приказ. Мы просто заглянем в ящики и под повозку...

– Где Броот?

– Что?

– Где Броот? Протектор, назначенный Терниганом. Где он?

– Дома?.. – От растущей неуверенности ответ вышел похожим на вопрос.

– Ярдем, едем к особняку протектора, – распорядилась Китрин. – Вы, дозорный. Как ваше имя?

– Амис.

– Следуйте за нами.

– Я... я не могу, – проговорил тот, уже не пытаясь тянуться за оружием. – Я должен стоять здесь и проверять повозки.

– Стало быть, у вас есть выбор. Либо поехать с нами к протектору и убедиться, что вы, Амис, поступаете вразрез с гласным распоряжением лорда-регента, либо не отнимать у меня время и не мешать моим делам. А когда освободите дорогу, можете задаться вопросом, что с вами стало бы, вздумай вы потащить меня к протектору.

Дозорный понимал, что ему заговаривают зубы, – это было видно по лицу даже в неверном свете факелов. Однако он сомневался. Китрин вздохнула так, как вздохнула бы та женщина, за которую она себя выдавала. Внутренности сжались в комок до боли.

– Будьте здесь, – решил наконец командир. – Я пошлю гонца.

– Вы совершаете ошибку, – проронила Китрин и откинулась назад, готовясь ждать.

Командир отъехал к своим, и через миг один из факелов стремительно двинулся в сторону города.

Несмотря на снег и ветер, холод оказался не таким уж резким, как ожидала Китрин. Осень не спешила уходить. Вокруг царила тишина, в воздухе веял парок от дыхания Китрин и Ярдема. Лошади в упряжке заскучали от бездействия. Сзади вышагивала туда-сюда Энен, отчего повозка слегка покачивалась. По всей длине дороги и в видимой части города здания казались призрачными из-за падающего снега. Все звуки стали приглушенными и далекими, и лишь на миг Китрин уловила рокот струн.

– Когда мы сюда приехали, город мне показался хуже, чем на самом деле, – проговорила она.

– В нем есть своя прелесть, – согласился Ярдем.

– Как думаешь, выберемся мы из этой передряги?

Ярдем пожал плечами:

– Как знать.

– Я бы поставила полсотни серебром, что выберемся.

Ярдем устремил на нее взгляд. На влажном от снега лице проступило осторожное недоверие, будто тралгут пытался понять, шутит ли она. Китрин засмеялась, и Ярдем ответил улыбкой.

Казалось, что пролетело уже полночи, хотя на деле прошло лишь полчаса. Вдруг в темноте засверкали факелы. Целый десяток. Китрин подалась вперед, чувствуя, как онемели от холода пальцы и до боли замерзли мочки ушей.

Новые факелы смешались с прежними, послышались резкие выкрики. Через миг полдесятка всадников устремились к повозке. Единственный среди них, с неправдоподобно пышными усами, скакал без факела – Фаллон Броот, протектор Суддапала, в праздничной рубашке без куртки.

– Магистра Китрин! – воскликнул он. – Какая неприятность, что все так вышло! Я велел известить о приказе абсолютно всех, но какой-то недоумок пропустил мимо ушей. Клянусь всем святым, такое больше не повторится!

Он согнулся в седле, будто отвешивая поклон королеве. Китрин даже стало интересно, что же Гедер написал в том приказе, если барон Антейской империи сгибается пополам перед банкиршей-полукровкой циннийских кровей. Она даже слегка посочувствовала явно запуганному Брооту.

– Никто не застрахован от ошибок, – ответила она. – Одна ошибка простительна.

– Благодарю, магистра. Спасибо за понимание.

– Вторая непростительна. Первую вы уже совершили.

– Больше не повторится! Даю слово. Я велю выпороть Амиса до живого мяса. В назидание другим.

Китрин взглянула на мерцающие факелы. Любой из стражников не задумываясь забрал бы из ее повозки всех детей. В лучшем случае их прогнали бы по городским улицам, в худшем – убили бы прямо здесь, на влажной от снега мостовой их родного города. Она вспомнила Исадау и на миг вновь ощутила запах ее духов.

– Не возражаю, – ответила она с улыбкой. – Ярдем, мы уже потеряли изрядно времени.

– Слушаюсь, магистра, – отчеканил тралгут и прищелкнул языком.

Повозка качнулась вперед, и факелы раздвинулись, пропуская лошадей. Китрин на ходу зацепила взглядом Амиса, лицо которого походило на маску ужаса. Она улыбнулась.

У пристани стояло на якоре небольшое судно. Капитан – йеммут, которому мышцы грузного тела заменяли теплую одежду, – выступил навстречу повозке.

– Поздновато вы, – сощурив глаза, сказал он. – Еще час, и наступил бы полный отлив.

– Сперва пришлось завершить дела, – объяснила Китрин.

– Это какие такие дела?

– Создание прецедента. Как бы то ни было, груз мы доставили. Вы по-прежнему готовы выполнить контракт?

– А вы по-прежнему готовы заплатить? – Из-за бивней усмешка больше походила на ухмылку.

– Да.

Ярдем, Энен и полдесятка моряков перетащили ящики на покачивающуюся палубу. Китрин не спускала глаз с груза. Каждый перенесенный на борт ящик означал, что одна или две жизни не сгинут в Суддапале. Ребенок не будет брошен в антейскую тюрьму, члены семьи не окажутся разлучены. Антея лишится еще одного рычага для воздействия на завоеванные земли.

Ярдем с Энен пошли обратно к повозке. На судне под возгласы моряков уже убирали сходни, поднимали якорь и отдавали швартовы. Судно медленно скользнуло в серую пелену снега. При такой погоде опасно и в море, и на суше. Китрин дождалась, пока судно окончательно скроется с глаз. Под тающим снегом ее одежды промокли так, будто она ныряла, однако уйти с пристани, не проводив судно, она не могла.

Ярдем накинул ей на плечи неизвестно откуда взявшееся одеяло – пахнущее мокрым зверем, но теплое.

– Кажется, получилось, – подытожил тралгут.

– Да, – подтвердила Китрин. – В следующий раз получится еще лучше. Вас с Энен тоже видели, так что и к вам не станут цепляться. Не то чтобы нам гарантирован успех, но вероятность многократно повышается.

– Похоже на то. Стало быть, на этой неделе – сотню?

– Именно. Долго это не продлится – мы потом будем жалеть о каждом неиспользованном шансе.

– Это точно.

Ярдем тронул ладонью ее плечо в знак одобрения и зашагал к повозке. Китрин, чуть помедлив, двинулась за ним. К горлу подкатывал комок страха: как только она вернется в кабинет, придется писать Гедеру.

Маркус

В Кемниполь пришла зима. Снега выпадало немного, зато буйствовали холодные ветры, налетающие с северных равнин. Птицы, кроме воробьев и ворон, мало-помалу исчезли. Горожане в куртках, плащах, шарфах и рукавицах стали неотличимы друг от друга, они казались принадлежащими к одной расе – расе озябших.

Уже которую неделю Маркус с Китом бродили по улицам, стараясь разговорить побольше людей. Дочку торговки коврами, сидящую на пороге лавки. Стражника у Арестантского моста. Лакеев, пропивающих жалованье в таверне. Кого угодно. Каждого встречного. Начинали с чего придется – со шрама на руке, с погоды, с коней для упряжки – и окольными путями направляли беседу так, чтобы подвернулся предлог спросить: «Знаете ли вы кого-нибудь, кто отправляет письма в Карс?»

Чаще всего люди говорили «нет» и при этом не лгали. Каждую неделю находилось с полдесятка ответивших «да». Тогда Маркус с Китом подводили разговор к банку в Карсе, и тут след начисто терялся. Трижды ответ «нет, я таких не знаю» оказывался лживым, и каждый раз Маркус с нетерпением ожидал, что вот сейчас-то и обнаружится таинственный корреспондент Китрин.

В первом случае потребовалось пять дней на выяснение, и в итоге оказалось, что человек без ведома жены писал в Карс брату, которого она почему-то невзлюбила, и скрывал переписку во избежание домашних ссор. Во втором случае гонец слал письма зазнобе и назначал любовные свидания в Нордкосте. Третий случай внушал серьезные надежды: малозаметный аристократ переписывался с кем-то из придворных короля Тракиана. Маркусу с мастером Китом даже пришлось выследить на улице камердинера и забросать его вопросами, как дети забрасывают камешками. В итоге обнаружилось, что аристократ попросту желал купить роскошную карету без ведома своего придворного соперника и предлагал за нее повышенную цену.

По вечерам они возвращались в конюшню у «Желтой стены» и укладывались спать вместе с актерами. Маркус держал отравленный клинок среди костюмов и реквизита; опасность мастер Кит объяснил актерам настолько красноречиво, что меча сторонился даже Сандр. Теперь, когда отпала необходимость носить меч постоянно, сны Маркуса сделались не такими тревожными и яркими, да и плечи болели меньше. Правда, из-за постоянных неудач с поисками дни казались странно рутинными и одинаково мрачными.

Охота вслепую, подкрепляемая лишь надеждой, продолжалась, однако отправитель писем действовал так скрытно, что о нем никто не знал. Когда наступила зима, возникла необходимость переменить методы.

– Лорд Даскеллин предложил Кэри поучаствовать в празднестве, – сообщил Кит, склонившись над кружкой кофе. – Будут влиятельные придворные. И их слуги.

– Тогда нам стоит поучаствовать, – откликнулся Маркус.

Во дворе полдесятка детей играли в замысловатую игру – требовалось допинать камешек до края Разлома и скинуть вниз. Маркус подивился детской живости и свободе.

Конюшня полнилась лошадьми, и конюхи с кузнецами оттеснили актеров в сторону, так что те сгрудились в тесную кучку, как овцы посреди грозы.

– Как думаете, что за пьесу она выберет? – спросил стоявший позади Шершень.

– Что-нибудь посерьезнее, – предположила Чарлит Соон. – Все фарсы уже заиграны до дыр.

Маркус знал ее меньше всех; из-за светлых волос и круглого личика актриса казалась более открытой и наивной, чем на самом деле.

– Насколько мне видится, фарсы как раз хороши во время войны, – возразил мастер Кит. – В мрачные времена людям хочется посмеяться.

– Тогда надо выяснить, какие пьесы хороши в голод, – задумчиво протянул Смитт. – Может, «Портняжка и солнце»?

– С чего вдруг? – вмешался Микель. – Там нет ничего про голод.

– Потому-то я и предлагаю, – объяснил Смитт.

– Спросим у Кэри, когда они с Сандром вернутся с рынка, – остановил спор мастер Кит. – Однако, капитан, это осложняет наши текущие дела.

– Знаю, – бросил Маркус.

Придворный сезон длился с весны до начала зимы. Через считаные дни знать начнет покидать столицу, придворные вместе с домочадцами разъедутся по поместьям – не только антейским, как прежде: земли в Астерилхолде, Саракале и Элассе розданы самым важным аристократам и баловням судьбы. Тот, за кем охотятся Маркус с Китом, может уехать куда угодно. А там начнется королевская охота, когда толпа имперских вельмож во главе с лордом-регентом и принцем Астером будет носиться по разным землям и убивать оленей. До весны двор уже не воссоединится. А в мире к тому времени может много чего произойти.

Чарлит Соон, досадливо что-то пробормотав, согнала с локтя жука. Кто-то из мальчишек во дворе удачно пнул камешек, тот миновал прочих игроков и улетел в пустоту над Разломом; победитель вскинул руки в ликующем жесте. Мастер Кит отпил еще глоток кофе.

– Если мы этого деятеля не найдем сейчас, когда все в Кемниполе сидят друг у друга на голове, – сказал Маркус, – то зимой искать будет бесполезно.

– Я бы сказал, что точно труднее, – согласился мастер Кит. – В связи с этим возникает вопрос.

– И не один.

Актеры вокруг умолкли. Маркус знал, что за спиной переглядываются, но из вежливости не оборачивался. Напряженность явственно витала в воздухе. Из-за угла вдруг появились Кэри и Сандр, каждый с мешком на плече. Продукты, уже ощутимо подорожавшие, добывать становилось все труднее – впрочем, насколько видел Маркус, высшие классы по-прежнему не голодали.

Мастер Кит поднялся с сиденья, Маркус тоже. Настало время для непростого разговора.

Кэри заметила, что ее ждут; походка не то чтобы сбилась – скорее утеряла часть всегдашней уверенности. Актриса сняла с плеча мешок и передала его Сандру – тот, что-то рассказывавший с бурными жестами, растерянно замер. Кэри остановилась. Сандр, увидев Маркуса с Китом, взвалил на себя второй мешок и поспешил дальше.

– Чашу сидра? – предложил Маркус.

– Не возражаю.

Внутри «Желтой стены» Кэри взмахом руки указала хозяину на заднюю комнату. Тот вздернул подбородок. Обмен жестами говорил сам за себя. Кэри провела Маркуса и мастера Кита в небольшое помещение с винными и пивными бочками вдоль стен. Свисающая с потолка лампа отражалась в закопченном жестяном потолочном диске, отбрасывающем свет на деревянный стол. Первой села Кэри, рядом опустился на сиденье мастер Кит. Маркусу досталось место спиной к двери. Через миг заглянул хозяин.

– Сидра всем, – распорядилась актриса. – Капитан платит.

– Хорошо, что хоть кто-то платит, – бросил хозяин, и через минуту перед каждым уже стояла глиняная чаша с дымящимся сидром.

Воздух наполнился запахом яблок. Маркус, отхлебнув глоток, подивился сладко-пряному вкусу.

– Хороший сидр, – одобрительно кивнул он.

– Из садов Астерилхолда, – сообщила Кэри. – Раньше был хуже. Ладно. Стало быть, уезжаете из Кемниполя?

– Похоже на то, – подтвердил Маркус. – Мы надеялись найти обладателя сведений об экспедициях, снаряженных лордом-регентом. Узнать, что именно ищут и где. Да только ничего не вышло. И времени больше нет.

– Что ж, – произнесла Кэри.

На лице мастера Кита отразилась боль. Только-только найти семью и сразу расстаться с ней – дело нелегкое. Маркус знал это по недавнему опыту, потому-то и решился сейчас поступить по-своему.

– Я еду на север, – заявил он. – Начальника отряда, отправленного в Халлскар, зовут Дарр Синлама. Китрин знакома с ним по прежним временам и считает, что он знает дело. Что бы Синлама ни искал, скорее всего, он на верном пути.

– Разумно, – кивнула Кэри.

– Я отправляюсь с капитаном, – сказал мастер Кит.

Но одновременно прозвучало:

– Я оставляю Кита здесь.

Глаза Кита удивленно распахнулись, и Маркус подался вперед, спеша высказаться прежде, чем Кит придет в себя.

– Кэри, при желании можешь поездить с труппой по разным поместьям. Поколесить вслед за королевской охотой. Кит знает, как найти нужного нам человека. А я отправлюсь в Халлскар и попытаюсь на побережье отыскать Синламу с его отрядом. Так у нас будет два шанса вместо одного.

– И заодно двойной риск, – подал голос Кит. – Зимой путешествовать по Халлскару в одиночку – занятие не самое безопасное.

– Если я свалюсь с лихорадкой или переломом, это осложнит дело, – согласился Маркус. – Зато один буду привлекать меньше внимания. То на то и выйдет, я считаю.

– Нет, – возразил Кит. – Не считаете.

– Как же раздражают эти ваши штучки.

Кэри стукнула ладонью по столу, и мужчины от неожиданности вздрогнули. Из прически актрисы выбился локон, и она заправила его тем же движением, каким плотник засовывает за ухо мелок.

– Знаете, чего я не слышу? – осведомилась Кэри.

– Не знаю, – покачал головой Маркус.

– Не слышу вопроса: «А ты, Кэри, как считаешь?»

Маркус взглянул на мастера Кита.

– А ты, Кэри, как считаешь? – повторил он за актрисой.

Та коротко кивнула:

– Я считаю, что это ваше искомое, называть которое вы так старательно избегаете...

– Да мы не знаем, что это такое, и вообще... – начал было Маркус, но, увидев воздетую бровь Кэри, прервался: – Извини.

– Чем бы оно ни было, я считаю, что бури и метели в зимнем Халлскаре будут бушевать независимо от того, сколько народу с вами путешествует. Капитан это знает и пытается уберечь нас от опасности. И еще, – Кэри повернулась к мастеру Киту, – в отличие от вас, капитан знает, что труппа всегда следует за мастером Китом.

Старый актер попытался было возразить, но умолк.

– Все эти высокие монологи, – продолжала Кэри, – и вся эта мужская самоотверженность отлично годятся для сцены, а сцена перемещается в Халлскар. Я объявлю новость труппе, пошлю Шершня купить лошадей и велю остальным собирать вещи. Нам все равно пора сматываться из этого проклятого города.

Кэри встала, в один глоток опустошила чашу с сидром и уверенным шагом вышла через общий зал во двор. Мастер Кит не спеша допил сидр и взглянул на Маркуса.

– Вы ведь сами поставили ее управлять делом, – напомнил капитан.

– Это действительно так.

– Похоже, она отлично справляется.

Путь предстоял долгий, и конца придворного сезона решили не дожидаться. На последние деньги купили лошадей в упряжку и запасных под седло – чтобы уставшие путники могли передохнуть верхом. Даже после долгого пребывания в Кемниполе актеры благодаря многим годам странствий действовали четко и слаженно. Погода стояла отличная, так что до Севенполя добрались всего за неделю с небольшим – ровно к тому дню, когда давали бы представление у лорда Даскеллина, случись труппе остаться в столице. Еще через неделю попали в Эстинпорт – здесь зимовала половина флота, не оставшаяся в Саракале, и узкие крутые улочки города полнились моряками, которые с наслаждением транжирили жалованье за прошлую навигацию и наградные деньги за блокаду Нуса.

У причалов теснились военные корабли, по большей части пустые; на пристанях пахло горячей смолой и свежей стружкой. На большинстве судов рядом с имперским флагом красовалось знамя лорда Скестинина, а под ними обоими – багряный стяг с восьмичастным оком богини.

Кэри ввела фургон во двор гостиницы, расположенной в сотне шагов от моря. В холодном влажном воздухе разносились крики чаек, заглушая человеческие голоса. Мастер Кит переговорил с хозяином и выторговал приличные условия на трехдневный ангажемент. Приспосабливать пьесы к особенностям здешней жизни и вводить местных персонажей не было времени, поэтому для спектакля взяли общеизвестный сюжет, для которого не придется учить реплики. Пока актеры опускали борта фургона, обустраивая сцену, и готовили реквизит и костюмы, мастер Кит пошел разузнать насчет лодок, которые можно нанять для переправки через залив в Руккьюпал.

Актеры свое дело знали, и Маркус, чтобы не мешаться под ногами, почти целый день бродил по улицам Эстинфорда. В харчевне, куда заглянул ради кружки пива с чесночной колбасой, он сел подальше от толпы.

В передней части зала певец с барабаном выводил тонким голосом знакомую Маркусу долгую песню о морском капитане, который ушел на войну и подпал под древнее волшебство, скрывшее его от мира, а когда вернулся, не застал никого из былых знакомцев и не узнал краев, в которых прежде жил. Печальный рассказ поддерживался мерным ритмом барабана, похожим на стук сердца. Слушая вполуха, Маркус разглядывал людей в харчевне. Все с виду такие молодые, свежие и неискушенные: и моряки военного флота, и торговцы, и женщины с детьми. Все походили на ряженых, играющих роли, – даже больше походили, чем актеры.

Он сам когда-то был таким же молодым и самоуверенным и точно так же считал, что уж ему-то ничего не стоит переделать мир по своему желанию. И это даже было правдой до известной степени. Теперь он толком не понимал, то ли это происходило с кем-то другим, то ли закончилось всего неделю назад... Допив пиво, капитан вышел на холодную улицу, все еще слыша стук барабана за спиной.

Во дворе гостиницы он увидел мастера Кита, облаченного в желтое шелковое одеяние и стоящего с раскинутыми руками в задней части фургона. Вокруг суетились Микель и Смитт, подшивали балахон длинными стежками на скорую руку.

– Судя по всему, за последний год я похудел, – произнес мастер Кит, когда Маркус взобрался на фургон и уселся рядом.

– Награда за энергичный образ жизни, – констатировал Маркус. – С лодкой что-нибудь выяснилось?

– Да. Отбываем через два дня. Денег на проезд хватит, но по дороге нужно будет порепетировать несколько пьес для хаавирков. Чувство юмора в Халлскаре, боюсь, тяготеет к игре слов, так что реплики придется учить получше.

– Подумаешь, – проговорил Микель, не разжимая губ, в которых держал булавки. – Только этим и занимаемся.

– Точно, – с готовностью согласился Смитт. – Мастер Кит, не шевелитесь. Складки не так ложатся.

– Прошу прощения. Я постараюсь.

Послеполуденное время пролетело незаметно – низкое северное солнце торопилось скатиться к западному горизонту. Хозяин вынес во двор факелы и жаровни, и, когда закат окрасил облака в розовое с золотом, Маркус присоединился к публике – под видом простого зрителя смеяться и аплодировать в нужных местах, показывая пример остальным, а то и приструнивать нарушителей спокойствия, без которых редко обходился спектакль. Чарлит Соон тоже вышла в толпу: пьеса для нее новая, учить роль не было времени, поэтому кормилицу будет играть Шершень, упирая на комический фальцет. Маркус кивнул актрисе, та улыбнулась.

– Я, кажется, не успела вас поблагодарить за то, что привели обратно мастера Кита, – сказала она.

– Не знал, что так выйдет. Но все равно пожалуйста. Рад видеть, что он опять среди своих, в семье.

– А ваша семья?

Маркус чуть было не сказал, что все погибли, – ведь Алис и Мериан и вправду больше нет, разве что в ночных кошмарах.

– В Суддапале. Пока в Суддапале. Если там станет слишком опасно, встретимся в Порте-Оливе.

– С Китрин?

– И с Ярдемом, – добавил Маркус. – И с отрядом. У меня никого другого нет. Мы повидались по дороге на север, но мне нельзя было остаться. У них свое дело, у меня свое. Но когда дела кончатся...

– Да уж, когда кончатся, – кивнула Чарлит Соон.

Сандр с раскрашенной красно-белой физиономией высунулся из-за фургона, воздев руки с колышущимися зелеными лентами на рукавах.

– Пора, – шепнула Чарлит Соон и поспешила к дальнему концу площадки.

На сцену выступил мастер Кит в желтом шелковом одеянии, которое при свете факелов казалось сшитым из золотой парчи. Сделав шаг вперед – фургон под ногами чуть колыхнулся, – он остановился у края сцены. У Маркуса перехватило дыхание: на миг он увидел не актера, не короля Ламаса Златого, а Кита. Своего друга Кита, чье лицо сияло удовлетворением, счастьем и блаженной радостью возвращения к любимым людям и любимому делу. Это продолжалось лишь миг, а затем Кит принялся раззадоривать публику, декламировать возвышенные слова и, несмотря на мрак и холод, вовлекать всех в действо обещаниями чудес и веселья.

Клара

На пышные празднества, обычные для конца придворного сезона, Клару не приглашали, зато приглашали Джорея и Сабигу. Викариан после жреческого посвящения, состоявшегося в Кингшпиле, не появлялся – никто не знал, когда он вернется из храма. Поэтому в пору последних балов, когда дворы и улицы рядом с аристократическими особняками полнились каретами и узорчатыми паланкинами, стремящимися пробиться поближе к крыльцу, Клара оставалась в стороне от придворных увеселений. Год назад, сразу после гибели Доусона, она проживала день за днем словно в тягостном полусне. Теперь она прогуливалась у Разлома, глядя на южные равнины, ходила на Арестантский мост, наведывалась в харчевни и на зеленные рынки. Увеличенная сумма денег, получаемая от Джорея, позволяла баронессе даже в нынешнюю пору, когда многие потуже затягивали пояса, сохранять образ жизни, близкий к давно привычному. Жизнь вокруг менялась. Вчерашний хлеб стал нарасхват, Клара больше не раздавала его как милостыню. Зато подешевел табак, что дало возможность курить нечто более сносное.

Мелочи свидетельствовали о более крупных сдвигах. Годы войны изменили Кемниполь, и перемены все продолжались. Исчезали одни обыденные радости, появлялись другие, и Клара обнаружила, что если отдавать должное новому, то расставаться со старым не так уж плохо. По крайней мере, так она теперь жила.

После роскошных празднеств настал черед более скромных приемов. Зимние чаепития в гостиной, пока слуги убирали на хранение летние вещи. Вязальный кружок, где неблагополучные придворные дамы вроде Клары учились новому плетению шалей у ясурута, потерявшего половину зубов и ослепшего на один глаз, но дивно искусного в изготовлении кружев. При расставаниях обещали друг другу, что новый год обязательно принесет перемены. Как будто предыдущие годы были сплошь одинаковыми.

Клара по-прежнему собирала все доступные слухи и вести, хотя процесс воспринимался уже как обыденность. Пишешь, отсылаешь, не получаешь ответа. Клара, правда, и не давала Медеанскому банку никаких способов с ней связаться, хотя порой об этом подумывала. Можно ведь дать адрес постоялого двора, прикрывшись вымышленным именем. Или адрес конюшни «Холодный молот», как с Терниганом. И все же Клара этого не делала – отчасти из опасений быть уличенной, но отчасти из-за того, что нынешнее положение ее устраивало. Отправка писем в никуда без возможности получения ответа почему-то добавляла ей спокойствия. Так бывает с молитвой.

На плане же очернить Тернигана Клара почти поставила крест. Прошло уже несколько недель, и, хотя крепость Киария так и не покорилась антейцам, лорд-маршал не отвечал.

И вдруг вскоре после того, как из Кемниполя уехали последние давние друзья Клары, от Тернигана пришло письмо.

Утро выдалось темным – в последнее время рассветало все позже, так что казалось, будто вскоре темнота и вовсе поглотит мир. Клара, не будя Винсена, выбралась из постели, оделась и вышла на серые улицы. Стены домов стояли подернутые изморозью, лошади в боязни оскользнуться ступали по брусчатке медленно и осторожно. Купив в пекарне кусок яблочного пирога и чашку кофе, Клара устроилась поближе к двери и принялась смотреть на улицу. Сегодня ей предстояло в очередной раз навестить сына Сабиги, которого считалось зазорным упоминать в обществе, и воспитывающую его семью. Любое другое дело Клара с радостью отложила бы и вернулась в уют постоялого двора, однако обычные правила жизни на детей не распространялись. Допив кофе и проглотив последние крошки пирога, она купила для мальчика сахарную булочку и направилась к нужному дому.

После визита, ближе к полудню, Клара намеревалась вернуться: никаких дел в городе у нее не оставалось, и идея провести остаток дня, сидя с трубкой у камина и читая стихи про себя или Винсену вслух, представлялась ей крайне заманчивой. Однако она давно не заходила спросить о письмах, а сейчас ее путь пролегал по соседним с конюшней улицам. Поэтому Клара свернула к южным воротам.

Когда до конюшни оставалось полквартала, бывший лакей Клары выглянул из ворот и замахал рукой. Сердце забилось чаще, она ускорила шаг. У ворот лакей тронул ее локоть и пригнулся ближе, согревая ей ухо выдыхаемым теплом.

– Есть, – только и шепнул он. – Лирин Петти получил письмо.

Темная конюшня, в которую Клара вошла с холодной улицы, показалась жаркой: хотя солнце сюда не проникало, конские тела и куча навоза грели не хуже жаровен. Бросив взгляд по сторонам и удостоверившись, что никто не следит, лакей провел баронессу к задней стене и вручил ей запечатанный лист, вытащенный из-под тюка сена. Клара взяла письмо осторожно, словно оно было сделано из тонкого стекла.

Простая нить, неброские узлы. Если отправитель стремился к неприметности, он вполне достиг своего. Почерк же оказался давно знакомым, многократно виденным: лорд Терниган, верховный маршал Антеи, писал свои письма собственноручно. Клара едва удержалась, чтобы не вскрыть послание здесь же.

– Спасибо.

– Всегда рад, миледи.

– Больше об этом ни слова, – предупредила баронесса.

– Никогда, – пообещал лакей.

По дороге к постоялому двору мир казался Кларе ярче и теплее, внутри росла радость от предчувствия победы.

– Терниган не поставил подпись, – усмехнулась Клара. – Как будто по словам о состоянии армии никто не догадается об авторстве.

Винсен, предоставив ей единственный в комнате стул, сидел на краю постели с растрепанными после сна волосами.

– Все равно ведь выходит, что он согласился, – сказал егерь, скребя щеку с двухдневной щетиной.

– Терниган не дурак. Если его возьмут, он скажет, что хотел вывести заговорщиков на чистую воду и помочь Гедеру уничтожить бунт в зародыше.

Винсен наморщил лоб:

– А вдруг он так и делает? Может, уже известил лорда-регента. И отослал ему наше письмо. Если Терниган верен Паллиако...

– Тогда никому никакого вреда, – прервала Винсена Клара. – Гедер получит разоблачение заговора с обеих сторон, и, даже если это собьет его с толку, он все равно не узнает, кто мы такие. И хотя бы чуточку усомнится в Мекилли и Тернигане, потому что речь идет о мятеже, а игроки толком не известны. Однако, дорогой мой, знал бы ты Тернигана. Он верен любой стороне, куда дует ветер. И я возлагаю на это большие надежды.

– И все же... Странно ведь, что он так долго не отвечал.

– Видимо, надеялся, что дело будет продвигаться без его вмешательства. Ничего нет прекраснее, чем прийти на помощь, когда всю черную работу уже выполнили другие. Тогда тебе достается вся честь почитай что задаром.

– А что, отличный ход, – хохотнул Винсен.

Клара опустила письмо на постель и положила ладонь на ногу Винсена чуть выше колена. Тот склонился вперед и поцеловал ее.

С опытом к ним приходило понимание. Поначалу Клара думала, что все мужчины похожи на Доусона, поэтому, когда выяснилось, что мелочи вроде длины рук или формы подбородка влияют на акт физической любви, это стало для нее откровением. Чуть ли не каждый раз в объятиях Винсена она обнаруживала, что какая-нибудь черта, которую она считала всеобщей, на деле оказывалась особенностью, существовавшей только для нее и Доусона. То, как ноги Доусона обвивались иногда вокруг ее ног, с Винсеном было невозможно. Легкое содрогание, пронизывавшее тело Доусона на пике наслаждения, у Винсена отсутствовало.

Клара уже успела решить, что оплакивание прежней жизни для нее закончилось, и это было близко к истине. Изучение Винсена – а скорее, себя во взаимодействии с Винсеном – не приносило ей печали. Наоборот. Однако она чувствовала также (хотя и не говорила этого вслух), что на любовных контрастах начинает лучше понимать Доусона. И это новое узнавание мужа, новая близость с ним воспринимались как дар – неожиданный и оттого еще более драгоценный.

Позже, встав с постели, Клара отыскала письмо Тернигана: угол загнулся, но в остальном бумага осталась неповрежденной. Винсен тоже поднялся с кровати, потягиваясь, как довольный кот.

– Надо переправить послание лорду-регенту так, чтобы нас не выследили, – задумчиво произнесла Клара.

– М-м. И что, у тебя есть план?

– Пожалуй, есть. Знаешь ли ты какого-нибудь особенно мерзкого гонца?

– Могу поискать, – со смешком отозвался Винсен. – Только оденусь.

– Не спеши, – бросила Клара и отмахнулась от расплывшейся по его лицу ухмылки. – Я к тому, что мне еще есть чем заняться. Оденься, если хочешь.

Сделав огонек лампы поярче, она достала бумагу, перо и чернила. Перо взяла в левую руку: так буквы выйдут менее неровными и почерк не будет похож на ее собственный, хотя и останется разборчивым.

Клара терпеливо дождалась, когда чернила высохнут. Уже складывая письма, спохватилась, что свое написала на той же бумаге, что и фальшивое письмо Мекилли, однако после некоторого размышления решила так и оставить. Она ведь указала, что посылает копию.

Все три послания она обернула чистым листом, сшила края и левой рукой надписала: «Лично лорду-регенту Гедеру Паллиако». Винсен к этому времени успел одеться и пройтись гребенкой по волосам. Вручая ему пакет и три серебряные монеты из кошеля, Клара спросила:

– Ну что, устроим свержение тирана?

– Устроим что пожелаешь, – ответил Винсен с интонацией, из-за которой фраза казалась шуткой только наполовину. – С тобой я готов на что угодно.

– Нынешней зимой ты тоже отправишься на королевскую охоту? – спросила баронесса, сопровождая сына из покоев в зимний сад.

В коридорах и переходах сновали слуги – из-за этого Клара вновь осознала, насколько мал особняк лорда Скестинина. Для флотоводца, проводящего целое лето в море, места вполне достаточно, однако если он уйдет в отставку, то придется добавить комнат. Или найти еще дом для дочери и зятя.

– Нет, в этом году не поеду, – ответил Джорей. – Мы с Сабигой все обсудили. Для моих придворных дел будет лучше, если я проведу зиму с женой и ее отцом.

– Вот оно что, – кивнула Клара. – А на каком она сроке и когда ты думал мне сказать?

Джорей покраснел и благородно решил не стесняться.

– Почти два месяца, и я как раз собирался, – проговорил он. – Если бы ты дотерпела до встречи в саду, мы бы вместе с Сабигой тебе сообщили.

– Разумно. Ладно, сделаю вид, что ничего не знаю.

– Матушка, я тебя люблю, но ты ведь не умеешь хранить секреты!

– Может, и так, – согласилась Клара, уже подходя к порогу, – но я буду стараться.

При виде зимнего сада она затосковала по собственной оранжерее, где стеклянные стены и крыша были сделаны с тем расчетом, чтобы впускать свет и удерживать внутри любые крохи солнечного тепла. В студеную пору помещение не годилось для жилья, но неделю-другую в начале зимы и столько же ранней весной можно было воображать себе, будто сидишь на улице. Впервые в жизни Клара задумалась, какое это излишество – иметь отдельный зал для такого малого промежутка времени. И все же ей этого не хватало.

Сабига сидела у перегородки под ивой – стена чуть мешала дереву, однако вид это не портило. При всем неблагополучии ее репутации Сабига Скестинин оказалась отличной женой для Джорея. При появлении Клары она встала, и контуры фигуры не оставили никаких сомнений, ведь второй ребенок становится заметен раньше. Клара взглянула на живот невестки, затем посмотрела ей в глаза – и на лицах обеих женщин появились и улыбки, и слезы. Клара обняла Сабигу и не спешила отстраниться. Джорей нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

– Молодец, девочка, – выговорила наконец Клара. – Умница.

– Спасибо, – откликнулась та.

Клара подвела невестку обратно к скамье, не отпуская ее руку. Джорей, гордый и довольный, уселся на гранитную тумбу. Давний мрак по-прежнему царил в его глазах, рассеявшись лишь самую малость. Кларе упорно вспоминался Доусон, вышагивавший по дому после известия о том, что она тяжела Барриатом, и от этого воспоминания не становилось горько.

– Джорей говорит, что на зиму вы отправляетесь на север, – начала Клара. – Кажется, я знаю причину.

– Отец все равно бы настоял, – поведала Сабига. – Приехал бы и забрал нас с охоты.

– Неужели? Какой чудесный отец.

– Поэтому мы вернемся лишь следующей весной, избежав изрядной доли сплетен в наш адрес, – добавил Джорей.

– Уж сплетен-то на всех хватит, – заверила его Клара. – Их всегда избыток.

– Знаю, – кивнул Джорей, – но ты даже находишь в них удовольствие. Впрочем, мы вот что хотим спросить. Не желаешь ли поехать с нами? Конечно, Эстинпорт с начала зимы до открытия придворного сезона и даже позже – не более чем одна глыба льда и соли, но леди Скестинин наверняка сумеет всех устроить в доме. И тогда ты могла бы...

Да. Могла бы. Могла бы приблизиться к властным кругам. Подслушать что-нибудь полезное о флоте и о планируемых морских кампаниях. Изложить услышанное в анонимных письмах, отправляемых в Карс. И ради этого бросить все – буквально все.

– Ты очень заботлив, милый, – ответила Клара. – Но сейчас не время.

Гедер

Загадочные письма настигли Гедера на полпути к поместью лорда Аннерина: четыре листа, три разных почерка. В ближайший вечер после их получения лорд-регент Гедер Паллиако оставил принца Астера распоряжаться королевской охотой, призвал ближайших советников – Флора, Эмминга, Даскеллина, Мекилли и мэтра Басрахипа, велел запрячь самые быстрые кареты и во весь опор устремился на юг. Самое скандальное происшествие сезона, никаких сомнений. Писем он никому не показывал и ничего не объяснял – по разным причинам. Ему было безразлично, что о нем скажут.

Впрочем, нет. Ночами он не смыкал глаз не из-за жесткой постели. Не из-за отсутствия тихой музыки, ублажавшей его в Кингшпиле. Гедера гнал вперед стыд за то, что он посмел довериться этим родовитым и властным лордам. Стыд и ярость. Что ж, скоро он узнает правду. Уже скоро.

Выезжали затемно, останавливались на ночлег уже после заката. На всех постоялых дворах и почтовых станциях меняли измученных лошадей на свежих и трогались с места в тот же миг, как кончали запрягать. Лорд Эмминг пытался было возражать, но Гедер напомнил ему, что сопровождающие их мечники и лучники – личная стража лорда-регента и если лорд Эмминг предпочитает воздержаться от путешествия, то навалить груду камней над его телом не составит труда. Больше роптать никто не осмелился.

Через вольный город Орсен промчались, как чумное поветрие, перевал на границе Элассы одолели, невзирая на снег и лед. Местные твердили об опасности, но Гедер не допускал задержек. Потеряли троих людей и двух вьючных мулов, но через пять дней мучительно медленного продвижения достигли южных отрогов. Драконья дорога расчистилась, начался последний этап путешествия.

Киария, горная твердыня, была врезана в самый камень скал. Медные ворота у первой стены вознеслись на двести локтей; их работа подчинялась механизму, скрытому в стене еще во времена драконов. Теперь ворота стояли сломанными, являя собой образец антейских достижений за месяцы осады. Причем образец единственный – вторая стена стояла нетронутой, а за ней еще третья, четвертая и пятая. У подножия гор, по обе стороны от главных ворот, расположилась армия Антеи. Армия Гедера. Землю вокруг устилало месиво из льда, снега, земли и навоза. Кожаные палатки трепал налетающий с гор ветер; там, где год назад высились деревья, способные его задержать, теперь торчали голые пни. Все, что можно было сжечь, сожгли. Все пригодное в пищу съели. Армия, судя по донесениям, потребляла три тонны продовольствия в день, и это доставлялось посуху из Суддапала и Инентайев. На протяжении месяцев ежедневные три тонны продовольствия превращались к утру в три тонны нечистот. Армия, эта гордость и слава Антеи, торчала в собственном нужнике, пока тимзины, уютно расположившись в пещерах, смеялись над ее стараниями.

А главный антейский полководец, которого Гедеру уже пришлось однажды одернуть, сидел, лениво почесываясь, в своем шатре и составлял заговор.

Последнюю ночь перед тем, как въехать в лагерь лорда-маршала, Гедер почти не спал.

Когда караульные попытались остановить процессию, Гедер приказал им склониться носом к коленям и застыть в каменной неподвижности, пока он не проедет. Шатер лорда Тернигана стоял изрядно потрепанный; темные полосы по бокам отмечали места, где кожа трескалась от солнца, дождей и ветров. Сам верховный маршал торжественно высился у входа, облаченный в парадные доспехи; вокруг теснилась его личная охрана. Прошедшие месяцы потрепали Тернигана не меньше, чем палатку: в бороде с лета прибавилось седины, щеки запали. Он неотрывно смотрел, как кареты одна за другой занимают все открытое пространство перед шатром, словно дело происходит не в полевом лагере, а перед аристократическим особняком в день пышного празднества.

Слуги распахнули дверь Гедеровой кареты и помогли ему спуститься по ступеням в грязь.

– Милорд регент, – вымолвил Терниган и влажно кашлянул. – Я вновь польщен тем, что вы изволили...

– Молчать! – рявкнул Гедер. – Ступайте в шатер.

Терниган моргнул, его щеки залила бледность. Окинув глазами прибывших, он остановил наконец взгляд на лорде Мекилли и, как показалось Гедеру, слегка успокоился. Увидел союзника. «Если бы вы знали имена людей, выразивших свою поддержку, вы были бы ошеломлены». Гедеру вдруг представилось, будто он сейчас окажется в палатке, где кругом одни враги и где его же собственные стражники бросятся на него с кинжалами. Накативший страх перекрыл накопившуюся злость.

– Подождите, – велел он Тернигану, уже готовому шагнуть в палатку. – Стойте. Мэтр Басрахип!

Жрец медленно приблизился, лавируя между неподвижными каретами. Его лицо выражало благожелательное спокойствие, за спиной маячили два помощника из новопосвященных жрецов. Добравшись до Гедера, Басрахип склонился к нему.

– Проверь, верны ли мне стражники. Можешь?

– Конечно, принц Гедер.

Жрец обернулся к помощникам и дал знак приблизиться. Оставив их охранять подступы, он принялся обходить стражников. С каждой минутой Гедеру становилось все более не по себе. Даскеллин, Флор, Эмминг и Мекилли стояли отдельной тесной группой, бросая вокруг холодные взгляды, в которых сквозила тревога. Наконец Басрахип, покончив со стражниками, приблизился к Гедеру.

– Все тебе верны, – сказал он.

– Отлично. Спасибо, – тихо ответил Гедер и затем произнес в полный голос: – Капитан, обезоружьте этих людей.

Терниган вздрогнул, губы безмолвно зашевелились. Из остальных Даскеллин и Флор выглядели озадаченными, но без всякой тревоги. Эмминг метался между негодованием и страхом. А вот Мекилли... Гедер не мог толком уловить, что выражало его лицо. То ли неодобрение, то ли холодный расчет. Великие мужи империи безропотно позволили стражникам забрать у себя мечи и кинжалы, затем все проследовали в палатку – Терниган первым, следом остальные вельможи, за ними четверо Гедеровых стражников, сам Гедер и наконец Басрахип.

Заранее воображая разговор, Гедер не учитывал размеры Терниганова шатра и количество присутствующих. Лагерная палатка годилась для одного маршала с небольшим числом советников. Вместе с лордом-регентом, его подручными, жрецами и стражниками действо начинало выглядеть слегка комичнее, чем ожидалось. Гедер чувствовал себя еще более смешным, чем минуту назад перед шатром. Ярость, гнавшая его сюда из самой Антеи, в эти последние мгновения начала слабеть, и Гедера это раздражало.

– Лорд Терниган! Лорд Мекилли! Станьте здесь, передо мной.

Мекилли выступил вперед, через миг-другой его примеру последовал Терниган. Гедер кивнул и вытащил из бумажника письма. Мекилли взглянул на них с любопытством, Терниган побелел.

– Ко мне в руки попали эти послания, – объявил Гедер. – Предполагается, что это переписка между вами. Мекилли, возьмите этот лист.

Мекилли взял в руки бумагу и принялся медленно читать. Вскоре брови его поползли вверх, побледневшее лицо стало походить на восковое. Позади него, у задней стены шатра, Басрахип протиснулся сквозь плотный строй присутствующих и встал так, чтобы Гедер его видел.

– Лорд Мекилли! – раздельно выговорил Гедер, усилием воли пытаясь вернуть себе и ощущение злости, и чувство правоты, изрядно померкшие. – Вы узнаете это письмо?

– Нет, милорд регент. Я никогда его прежде не видел.

Шатер замер, а затем, к изумлению Гедера, Басрахип кивнул. Мекилли говорил правду.

– Вы не писали это письмо?

– Нет.

У Гедера перехватило горло. Тащить придворных через всю страну неделями – и все впустую. Из-за чьей-то глупой выходки. Теперь все вернутся в Антею и начнут трезвонить, как забавно кто-то разыграл Гедера Паллиако.

– Писали ли вы что-нибудь подобное этому документу?

– Нет.

– Вы состоите в заговоре против меня?

– Не состою.

С каждым ответом голос Мекилли делался все спокойнее, тверже и увереннее. Басрахип, стоя у задней стены шатра, свидетельствовал о правдивости всех ответов. Богиня простерла свою руку к Мекилли и оправдала его.

Из-за тесноты и спертого воздуха Гедера прошиб пот, закружилась голова, вот-вот стошнит. Его провели. Выставили на потеху. Все замеченные у этих двоих признаки вины были всего лишь плодом его, Гедера, воспаленного воображения. Где-то смеется истинный автор писем.

Чувствуя подкатывающий ужас, Гедер вытянул руку с посланием, приписываемым Тернигану.

– Лорд Терниган, вы писали это письмо?

– Нет, милорд регент, – ответил Терниган спокойно, даже с легкой жалостью.

Басрахип покачал головой. Нет. Неправда. Гедер набрал побольше воздуху и медленно выдохнул. Ярость вернулась – и казалась почти облегчением. Спасением.

– Повторите, – велел он. – Скажите мне, что не писали этого письма.

Взгляд Тернигана дрогнул, он скосил глаза на Мекилли.

– Я оговорился, милорд регент. Я написал это письмо, но по другим причинам. Я хотел выяснить, вправду ли существует такой заговор.

Басрахип поморщился, и Гедер понял затруднение.

– Отвечайте на каждый вопрос отдельно, милорд маршал. Вы писали это письмо?

– Да, писал.

– Писали ли вы его в надежде стать регентом?

– Нет, – ответил Терниган. – И в мыслях не было.

В углах губ Басрахипа мелькнула едва заметная улыбка. Он покачал головой. Нет, неправда. Прежняя злость, полнокровная и яркая, вернулась к Гедеру. Он улыбнулся.

– Лорд Терниган! Считаете ли вы меня глупцом?

– Нет.

– Считаете ли вы, что мне можно лгать?

– Я никогда не стал бы вам лгать, – заявил Терниган и попытался отступить на шаг, однако Даскеллин и один из стражников уже стояли у него за спиной.

Терниган повернулся, высматривая в тесноте проход к выходу или к стене, через которую можно пробиться наружу. Сбежать.

– Вы назвали меня шутом, милорд?

– Нет! – выкрикнул Терниган, но сомнений уже не оставалось.

Гедер плюнул ему под ноги. Могущественный лорд Терниган, героический антейский полководец, стоял перед ним сжавшись, как мальчишка перед разъяренным отцом. Терниган, считавший Гедера смехотворным мелким болваном, у которого можно забрать трон.

То, что зачинщиком ложно объявлен Мекилли, не шло в счет. Гедер услышал признание в живом голосе самого Тернигана. Этого хватало с лихвой.

– Лорд Терниган! – провозгласил Гедер. – Я лишаю вас должности верховного маршала Антеи.

– Д-да, милорд. Ваша воля.

– Да, – подтвердил Гедер. – Моя воля. Лорд Даскеллин! Состоите ли вы в заговоре против меня?

– Нет, милорд.

Правда.

– Лорд Флор, а вы?

– Нет.

Правда.

– Лорд Эмминг! Вы состоите в заговоре против меня?

– Не состою.

Правда.

Гедер хрустнул пальцами.

– Милорды! Официально объявляю лорда Тернигана изменником, составлявшим заговор против Рассеченного Престола и лично против меня как лорда-регента.

– Нет! – закричал Терниган. – Вас ввели в заблуждение, лорд Паллиако! Этот заговор – против меня!

– Стража, выведите предателя.

Терниган пытался сопротивляться, но без оружия и соратников все оказалось тщетно. Стражи бесцеремонно вытащили его из шатра и швырнули лицом в грязь. Гедер, из-за жаркого негодования и уверенности в собственной правоте словно выросший вдвое, вышел следом. Его кулаки сжимались и разжимались. Один за другим вышли и остальные – теперь все, кто присутствовал при сцене в шатре, стояли вокруг изобличенного лорда-маршала. Стражники подняли виновника и поставили на колени.

– Я требую суда, – проговорил Терниган с забитым грязью ртом. – Я требую судебного поединка. Бог видит мою невиновность.

– Нет, – заявил Гедер. – Не видит. Капитан, велите страже обнажить мечи.

Капитан отдал приказ, в воздухе разнесся звон десятка мечей, вынимаемых из ножен. На клинках заиграли солнечные блики.

– Это ошибка! – выкрикнул Терниган.

– Нет, не ошибка, – бросил Гедер и, помолчав миг-другой, добавил: – И кто теперь шут?

Терниган погиб быстро, его кровь впиталась в грязь рядом с его шатром. Гедер наблюдал за смертью врага с растущим удовлетворением. На этот раз его не стошнит. Он не уронит своего достоинства. Все присутствующие, все люди Тернигана стояли раскрыв рот, потрясенные происшедшим. С тихим шелестом, словно наполняя корабельные паруса, дул ветер.

Первым заговорил Канл Даскеллин:

– Понадобится новый лорд-маршал. И поскорее. Иначе армия падет духом из-за такого... из-за предательства Тернигана.

– Его ввели в заблуждение, – провозгласил Басрахип. – Обратили против тебя, принц Гедер.

– Тимзины, – кивнул тот. – Их безрассудство.

– Именно, принц Гедер, – скорбно проронил жрец.

– Если пожелаете, – продолжал свое Даскеллин, – я могу составить список тех, из кого получатся хорошие имперские полководцы, и тогда мы...

– Нет, – поворачиваясь к нему, отрезал Гедер. – С меня хватит. Я не собираюсь впредь давать власть полководцам, советникам и прочим великим мужам. Неужто не видите, к чему это приводит? Они обращаются против меня. Всё! Больше никаких полководцев.

Его грудь вздымалась, как кузнечные мехи, щеки горели даже под зимним ветром. Собеседник кивнул, будто сказанное Гедером было понятной истиной. Даскеллин помолчал миг-другой, затем протянул вперед ладонь, словно что-то предлагая.

– Чего вы хотите? – спросил он тихо и мягко, будто они с Гедером сидели в креслах «Медвежьего братства», а не стояли над телом верховного маршала, простертого в грязи на недозавоеванном поле битвы. – Если армию поведут не полководцы и советники, то кто вам нужен?

«Друг, – пронеслось в голове Гедера. – Мне нужен друг».

– Вы точно решили не ехать с нами? – спросил Даскеллин. – Если к королевской охоте присоединиться в Масонхальме, то еще останется время поучаствовать.

– Нет, поезжайте без меня, – мотнул головой Гедер. – Я успею догнать вас до завершения охоты. Просто не сейчас.

Ночью ворота Киарии выглядели еще более зловещими. Немногие костры, тлеющие в палаточных лагерях, казались мелкими искрами на фоне высящейся над ними горы и раскинувшихся наверху небес. От полукружья луны струился в долину молочный свет. Когда-то здесь обитали драконы. Сражались в битвах. Выстроили огромную крепость, и теперь сюда сбежались остатки одной из рас, созданных драконами. Если тимзины и вправду не люди, то логично, что они предпочитают прежние твердыни и давние способы ведения битв. Их впечатляет сам масштаб былых деяний. Войны между богиней и драконами уходили корнями в прошлое более давнее, чем вся писаная история, и теперь Гедеру выпало эти войны закончить. Вокруг него ложные друзья и притворство, заговоры и насилие, и ему предстоит каким-то образом привести человечество к мирной жизни? Разве такое возможно?

И все же надо попытаться. Если нет – что станут о нем говорить?

– Здесь враждебный край, – напомнил Даскеллин.

– У меня стража.

– Стражу могут одолеть. Если вам нужно на юг, то возьмите полноценный отряд.

– Солдаты нужны на осаде.

– Здесь их достаточно, – не отступался Даскеллин. – До прибытия нового лорда-маршала все равно ничего не произойдет.

Гедер откинулся на спинку стула. Падающая звезда прочертила дугу по небу, вспыхнула на миг и погасла. Вошедший слуга тихо убрал остатки ужина.

– Ну, так и быть, – согласился Гедер. – Если вас это порадует.

– Благодарю. – Даскеллин помолчал. – Как думаете, кто отправил вам те письма?

– Не знаю. Кто бы ни был, он действовал добровольно. Приятно иметь союзника, даже если я пока не знаю, кто он.

– Что ж, можно посмотреть и так.

Гедер хотел было спросить, что Даскеллин имеет в виду, но после бурного дня навалилась усталость, и он уже знал, что ночь будет бессонной. Или как минимум тяжелой.

– Мне нужно поспать, – проговорил он, поднимаясь со стула.

От холода немели пальцы, из носа текло. А ведь армия здесь мается не первый месяц. Гедер знал, что радоваться такому недостойно, но все же его грела мысль, что войско останется, а он уедет. Впрочем, от мороза хотя бы затвердела грязь.

Он сделал несколько шагов и обернулся:

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста, – откликнулся Даскеллин. – Не будет ли неучтивым спросить, за что именно вы меня благодарите?

Гедер пожал плечами:

– Видимо, за то, что не предали.

В теплом и уютном шатре, который так недавно принадлежал Тернигану, Гедер велел подать перо с бумагой и послать за гонцом. Слуги принесли подушки и одеяла, появилась и масляная лампа с длинным языком огня, наполнившая помещение дымным запахом. Долгое время Гедер смотрел на пустой лист, не зная, с чего начать.

Китрин!

Ты не отвечаешь, я все понимаю. Ты занята, и я тоже. Но я устал, любовь моя. Устал до крайности, и мне нужно поговорить с кем-нибудь близким и любящим. Кому я могу доверять. Я пишу тебе из осадного лагеря в Киарии, но завтра утром отправляюсь к югу, в Суддапал. К тебе, моя дорогая.

Китрин

Комме Медеан и Пыкк Устерхолл ни словом не обмолвились ни об Исадау, ни о потоке беженцев, которым Китрин помогала выбраться из Суддапала. Единственным зримым признаком того, что деятельность банка хоть как-то изменилась, стало имя, на которое теперь шли письма. Без всяких официальных объявлений Комме и Пыкк стали обращаться к Китрин как к доверенному лицу Медеанского банка в Суддапале – а значит, она на деле вступила в должность. Так ведун превращает воду в вино, а камень в апельсин. Роль Китрин преобразилась простым волеизъявлением собратьев по банковскому делу.

Впрочем, шифрованные письма полнились красноречивыми деталями. В отчетах Пыкк Устерхолл упоминались значительные средства на «утешительные дары», что формально означало выплаты по страховым обязательствам на случай смерти, но на практике служило прикрытием для взяток. Комме также рекомендовал всем филиалам отозвать ссуды, оформленные для Вольноградья, Борхии и Нордкоста, и впредь оформлять ссуды для этих территорий исключительно в ситуациях повышенной выгоды. Китрин на знала, подпадают ли жизни людей, вынужденных бежать от войны, под пункт о повышенной выгоде, но склонна была думать, что да.

Ее собственные отчеты, посылаемые в Карс, с финансовой точки зрения рисовали картину полного краха, устроенного откровенным тупицей. Филиал терял деньги стремительнее, чем свинья на бойне теряет кровь. Корабли фрахтовались под неуказанный груз. Караванщики нанимались на полдесятка путешествий до Кешета в неподходящее время года. Ссуды на условиях возврата средств другим филиалам выдавались без всяких указаний на личность заемщика и без возможности выяснить его местонахождение, и все под шаткими предлогами.

Это означало, что банковский механизм попросту завертелся в обратную сторону. То, что было средством для накопления капитала, стало системой использования того же капитала. Китрин воображала себя некой феей-полубожеством, которая в нужных ей местах переделывает мир обдуманным размещением в нем золота и серебра, контрактов и аккредитивов. Ее влияние на мир измеряется не слитками драгоценных металлов, а количеством спасенных жизней и количеством детей, живущих вне тюрем. И она готова продолжать свое дело, пока не иссякнет банковская казна, и даже дольше, работая в минус до конца – до того мига, когда от окончательного краха ее не спасет даже репутация Медеанского банка.

Время от времени она засиживалась допоздна, пытаясь высчитать результативность своих действий. Сколько сотен беженцев благодаря ей спаслись и сколько она на это потратила. Не раз ей приходило в голову, что Антейская империя установила низкую цену на тимзинские жизни и она, Китрин, единственная оказалась способна покупать. Так бывало в лучшие ночи. В худшие она думала совсем о другом.

Логика мира перевернулась с ног на голову. Дешевые жизни – благо. Пустить на ветер деньги без всякой выгоды – удача. Даже подворачивающиеся ей удобные случаи и те оказываются с подвохом.

– Думаю, не стоит, – сказала Китрин, глядя на список имен. – Посмотри сам. Тамар Сол – это ведь та старушка, что живет рядом с торговыми палатами?

– Кажется, да, – ответил Ярдем.

– Уж она-то для банка что может делать? Носки штопать? А этот – Витан Адада? Одноногий попрошайка из ближайшей харчевни!

Ярдем, кивнув, сел на диван, склонил уши вперед и сцепил руки на коленях.

– Многие из них живут на грани, – объяснил он. – Разве не наше дело – помочь им? Распространить нашу защиту на большее число людей?

– Льготы у нас эфемерные, – возразила Китрин. – Когда отдадим бумагу протектору, это будет список тех, кого ему нельзя трогать. Однако при случае эта же бумага превратится в список тех, кого можно притеснять. Банк дает защиту лишь на время, пока Гедер к нам благоволит. Указать протектору на Тамар Сол – все равно что указать волку на младенца. В список моих сотрудников я включу только тех, кто готов рискнуть жизнью и погибнуть, а не беззащитных людей, которые из-за внесения в список окажутся в опасности.

– Не самая лучшая выгода для сотрудников, – хмыкнул Ярдем. – Давай список, перепроверю еще раз.

– Извини. – Китрин протянула ему список.

– Не за что, – ответил тралгут.

Днем раньше пришел очередной документ из Карса. Судя по всему, идея Китрин создать анонимный наградной фонд, из которого будут выплачивать деньги за спасение детей, начала воплощаться в жизнь. Комме Медеан приложил к прочим бумагам список сумм, предлагаемых за разнообразные преступления против суверенной антейской власти, включая вызволение рабов и убийство военных, от рядовых бойцов до командующих. Была даже указана цена за смерть Гедера. Все это подавалось как слухи и сопровождалось просьбой ко всем филиалам присылать в ответ аналогичные перечни, коль скоро таковые попадут в их поле зрения. Даже если письма перехватят или Китрин попадет на допрос к паучьим жрецам, она сможет честно сказать, что ничего не знает о вознаграждениях, предлагаемых Медеанским банком или каким-либо другим. В отчетах Комме указал, что за выплатой наград следует обращаться в Герец к некоему таинственному Каллону Кейну, так что Китрин, не прибегая к лжи, могла бы сказать, что ей больше ничего не известно об этой фигуре. Так она начала оттачивать собственное незнание – и этим тоже иллюстрировалась логика мира, перевернутая с ног на голову.

Ярдем вышел на центральный двор усадьбы, Китрин следовала за ним. Усадьба по-прежнему изобиловала беженцами и гостями – теми, кого поселила здесь Исадау, или теми, кто пришел на их место. Мужчины, женщины, дети. Конюшня, правда, стояла пустой. Трава, на которой раньше паслись кони, успела порыжеть и высохнуть. Музыка теперь раздавалась реже, чем в прежние времена, когда здесь жила Исадау с семьей. Из-за этого усадьба казалась пустой, хотя на самом деле полнилась людьми.

Бледное небо отливало перламутром, ветер нес запахи грозы. Когда Ярдем свернул поговорить с Энен и прочими домашними стражами, Китрин через ворота вышла на улицу. Суддапал не ее город. Сколько здесь ни живи, дороги будут казаться слишком широкими, а ландшафт – слишком открытым. Ей не хватало застекленных окон и возможности вести переговоры без сторонних глаз. И все же она согласилась бы хоть чистым серебром вымостить дороги, если бы это помогло защитить людей.

По улице к усадьбе приближались стражники протектора – четверо в темных одеждах, по одному в углах воображаемого квадрата. Не то чтобы напрямую кому-то угрожающие, но постоянно готовые к расправе вмиг. В середине квадрата вышагивал жрец в буром одеянии. У Китрин нехорошо заныло внутри, но она терпеливо ждала. Может, идут не к ней?

Нет, все-таки к ней.

– Магистра бель-Саркур, – с легким поклоном приветствовал ее жрец. – Надеюсь, у вас приятный день?

– Сносный, насколько я могу судить, – произнесла Китрин, держа на лице улыбку. – Или у вас найдется для меня другой?

Жрец неловко улыбнулся. Китрин уже говорила с ним раза три или четыре – впрочем, не удивилась бы и более частым встречам: как-никак, она сейчас одна из самых важных фигур в городе. Может, Фаллон Броот не пытается использовать жрецов чаще из-за собственной неприязни к ним... Она успела заметить, что жрец недолюбливает праздную болтовню, поэтому не упускала возможности прибегнуть к ней.

– Ночью случился пожар, – сказал жрец.

– Я этого не знала, – честно ответила Китрин.

– Поблизости от тюрьмы. Пока люди протектора тушили огонь, кто-то перебросил через заднюю стену веревочную лестницу, почти семьдесят узников сумели сбежать.

– Неужели?

– Некоторые из них – дети сотрудников вашего банка.

– А некоторые – нет, – ответила Китрин. – В любом случае банк в этом не замешан, поэтому я вряд ли способна вам помочь.

Жрец, склонив голову набок, дернулся вверх-вниз на пальцах ног, как воробей.

– Вы не хотите узнать, дети кого из ваших сотрудников были среди беглецов?

– Не хочу. У вас есть еще вопросы или я могу вернуться к моим делам?

Жрец вынул письмо:

– Вам послание, доставлено армейским гонцом. От лорда-регента.

– Вот как. Видимо, я приняла невинную беседу за допрос.

Китрин взяла письмо так, будто дело совершенно обыденное и вовсе нет вероятности, что Гедер передумал и решил бросить ее в тюрьму. Она продолжала улыбаться и смотреть в глаза жрецу. Тот первым отвел взгляд – Китрин понимала, что доводить до этого не стоило, но ей было все равно. Невозможно быть политиком во всем, а жрец ее все-таки напугал. Китрин пошла обратно в усадьбу: посетить торговые палаты хотя бы ради видимости того, что она занимается обычными банковскими делами, она еще успеет, а сейчас важнее Гедер.

Перешагнув порог своего кабинета, она затворила двери и положила письмо на стол. Снаружи адрес был написан рукой Гедера. Дважды она протягивала руку – и отводила. Наконец, прикрыв письмо книгой, чтобы его не сдуло ветром, она сходила на кухню за бутылкой вина. Стакан не захватила. От первых же глотков комок в желудке стал рассасываться, и, когда вина в бутылке осталось чуть меньше половины, она решила, что теперь можно взяться за чтение.

...Мне нужно поговорить с кем-нибудь близким и любящим... Отправляюсь к югу, в Суддапал. К тебе, моя дорогая.

Воспоминания о покое, который приносили мне твои прикосновения, твое тело, оставались единственным моим...

Письмо казалось чужим, словно повествовало о людях, которых Китрин никогда не знала. В нем и любовь, и желание, и неприкрытая ранимость... Попадись ей такое письмо случайно, как чужое, она сочла бы его милым и трогательным. Представила бы себе женщину, которой оно адресовано, и писавшего его мужчину, и позавидовала бы обоим. Однако сейчас Китрин и есть та женщина, а мужчина – не кто иной, как Гедер Паллиако. Хуже того: она понимала, из чего вырос тот эфемерный женский образ. Она помнила свою нежность к Гедеру – потерянному и испуганному, пытающемуся спасти от беды опекаемого им ребенка. Помнила, как эти двое разгадывали головоломки, построенные на сказаниях о Дракки Грозовране и спящих драконах. Помнила, как поцеловала Гедера – и, главное, как ей хотелось его поцеловать.

А теперь Гедер Паллиако явится сюда, искренне веря, что сам он – тот же, каким был прошлым летом, и что она – та женщина, которую он себе вообразил.

– Тьфу ты, – пробормотала она под нос. – Проклятье...

Кто-то поскребся в дверь; Китрин, вздрогнув, очнулась от раздумий. Бутылка оказалась пустой, хотя Китрин не помнила, как ее допила. В кухне можно добыть еще, если понадобится. Звук за дверью повторился.

– Войдите, – идеально четко произнесла она.

С одной бутылки не опьянеешь. А сегодня, пожалуй, и трех не хватит.

Дверь открылась. Рядом с Энен стоял незнакомый тимзин в грубой одежде портового рабочего.

– Вас спрашивают, – сказала Энен так тихо и мягко, что Китрин поняла: у тимзина случилось что-то страшное.

Китрин заставила себя выпрямиться в кресле. Если уж она может быть одновременно собой и Гедеровой любовницей, то место для магистры Китрин бель-Саркур тоже найдется.

– Входите.

Тимзин переступил порог. Прозрачные внутренние веки непрестанно открывались и закрывались, кулаки были судорожно прижаты к бокам.

– Простите, что беспокою, – выговорил он. – Мне о вас говорил Китап, и я подумал... подумал...

– Китап? – переспросила Китрин, и тимзин спал с лица. – А, мастер Кит?

– Да. Можно и так. Он когда-то у нас жил, когда еще ничем не занимался. Меня зовут Эпетчи. Может, он про меня говорил? Или про Элу?

– Может быть. Кажется, я что-то припоминаю.

Она, конечно, ничего такого не помнила, но от кого-то слышала, что у мастера Кита есть друзья, владеющие кофейней у пристани.

– Он говорил, что вы можете помочь. Что вы хороший человек. Вы друг.

Китрин улыбнулась, как на любых деловых переговорах, и кивком указала на диван.

– Расскажите, что у вас случилось, Эпетчи.

Его племянница оказалась среди детей, вызволенных из тюрьмы, но была ранена при побеге. Эпетчи прячет девочку в своей кладовой, однако началась лихорадка, которая только усиливается. Он не рискнул позвать ведуна: боится, что семью выдадут антейцам.

Пока Эпетчи объяснял, его голос от тонких напряженных тонов перешел к низким, в которых страх мешался с отчаянием.

Китрин внимательно слушала. Винные пары быстро улетучивались, и ум пустился искать выходы. Эпетчи, конечно, прав, стража протектора наверняка следит за ведунами. Жрецы будут допрашивать не только их, но и вообще всех, кто по роду деятельности оказывает помощь больным и нуждающимся. Когда Эпетчи закончил рассказ, Китрин в задумчивости прижала пальцы к губам.

– Пойдемте со мной, – решила она.

В комнате для стражников сидели Ярдем и Энен.

– Ярдем, знаешь ли ты каких-нибудь ведунов, которые готовы рискнуть жизнью, если я внесу их в список?

– Есть на примете один, могу спросить.

– Спроси. А потом приведи его в кофейню к этому человеку. Это друг мастера Кита.

– Сочувствую, – серьезно сказал Ярдем, а затем просиял улыбкой.

Эпетчи засмеялся.

– Стало быть, вы тоже его знаете?

Китрин отступила. Теперь этим займется Ярдем. По коридорам она дошла до кухни, где взяла еще две бутылки, и отправилась к себе в комнату. День выдался хлопотный, и, если вернуться в кабинет, ее потянет перечитывать письмо. А этого не хочется.

Деревце, подаренное Исадау в первый день, по-прежнему стояло на подоконнике; короткие, плотные иглы к осени не пожелтели. Китрин, усевшись на постель, смотрела, как деревце трепещет от ветра. Вот и еще один плодотворный вечер. Может, еще одна спасенная жизнь. Интересно, кто организовал побег из тюрьмы?.. Приятно знать, что в городе есть и другие, кто занят тем же делом. Впрочем, это неудивительно – ведь здесь их дом, их дети. Если этим людям когда-либо попадет в руки плеть, солдатам Гедера будет заплачено страшными мучениями и смертями, в этом никаких сомнений.

Китрин задумалась, до каких пор стоит продолжать. Она уже спасла жизней больше, чем смогла бы спасти Исадау. Она добилась для банка льгот, которых нет ни у кого в мире, и из этих льгот упорно извлекала всю пользу, какую могла. Однако что-то мешало решить, что этого достаточно. Все доводы возвращались к одному и тому же. Завтрашний день позволит вывезти из города еще нескольких человек, и разве можно убедить себя, что эти не спасенные люди хуже спасенных? А после такого дня будет и другой, и третий, и так до той минуты, пока Гедер не явится на порог в уверенности, что возлюбленная радостно упадет в его объятия.

А дальше? Хороши или дурны люди, которых можно будет спасти после этого? Если она согласится принадлежать Гедеру, если станет той женщиной, которой адресованы его письма, сколько еще беженцев она сумеет вывезти из Суддапала?

Это просто обмен, как и все прочее. Можно сохранить филиал банка в неприкосновенности. Можно добывать сведения об антейской армии и паучьей секте. И цена – сделаться любовницей Гедера Паллиако. Китрин попыталась вообразить, каково это – стоять перед ним обнаженной, уже узнав, что он приказал сжечь Ванайи, уже увидев, как он убивает человека, уже пожив в городе, захваченном по воле Гедера и его жрецов... Да, неприятно, но тело – это всего лишь тело. Гедер желает к нему доступа – Китрин способна этот доступ дать. А взамен она получит то, что невозможно получить ни за какую другую цену. Формула не нова. Китрин решала такое же уравнение с Сандром и с Кахуаром Эмом. В первый раз сделка того не стоила. Во второй раз Китрин сочла было, что дело выигрышное, и ошиблась. Ни в том ни в другом случае ее сердце не пострадало.

Деревце задрожало на ветру, Китрин откупорила бутылку и откинулась на холодную, жесткую стену. Вкус винограда и легкая хмельная горечь казались давними друзьями, пришедшими посочувствовать. Исадау готова была умереть за свой город, и Китрин заплатила за ее отъезд обещанием. Обещанием спасать Суддапал, насколько будет возможно. И в некотором смысле получается, что если вновь сойтись с Гедером Паллиако, если сидеть за его столом, смеяться его шуткам и давать ему в пользование свое тело, то это будет ради любви. Ее любви к Исадау.

Китрин отхлебнула из бутылки. По долгому опыту она знала: чтобы сегодня уснуть, понадобится еще одна. А может, не одна.

– Вот и ладно, – произнесла она вслух.

Маркус

Северный берег Халлскара в разгар зимы – сущий ледяной ад. Маркус слышал рассказы воинов и путешественников о том, что вьюги и штормы здесь внезапны и злобны, что природа груба и безжалостна. Он прожил в Нордкосте почти все детство и юность, к мелким неприятностям зимы ему было не привыкать.

Все оказалось куда хуже.

– Мы тут подохнем! – взвыл Сандр.

– Тогда подыхай на ходу, – выкрикнул Маркус, продолжая пробиваться сквозь бурю.

Впереди качался от ветра фургон. Его левая стенка все больше зарастала льдом, который Шершень уже прекратил сбивать. На опущенных конских шеях заледенели гривы. Маркус больше беспокоился о конях, чем о Сандре. Если актер свалится без сил, его можно будет уложить в фургон, к костюмам и реквизиту. А если лягут лошади, то придется останавливаться. И тогда велика вероятность, что продолжить путь уже не удастся.

Утро в тот день выдалось ясным и настолько холодным, что попавшая на землю вода замерзала вмиг. Небо не предвещало ничего страшного, пока страшное не нагрянуло само. За жалкий час безветрие сменилось бурей, а та – ревущим ураганом. Дарр Синлама с антейской экспедицией, по слухам, находился чуть впереди на этой же дороге, но сейчас Маркусу было не до него – как и не до паучьей богини, и не до прочего. В мозгу билась лишь мысль о том, что замерзнуть на обледенелой дороге в Халлскаре – не лучший способ уйти из жизни, хотя и не худший.

– Ваша очередь, – долетел голос.

Маркус не понял чей.

При попытке сморгнуть стало больно глазам. Кэри вновь тронула его за плечо, подталкивая к фургону.

– Ваш черед, капитан. Забирайтесь.

– Понял, – буркнул Маркус.

Орудуя негнущимися руками и ногами, он через задок фургона влез внутрь. Ветер сюда почти не проникал, зато холод никуда не делся. Поверх костюмов лежал иней. Осторожно ступая, капитан пробрался в переднюю часть фургона. Кит сидел на месте возницы, почти круглый от окутывающих его плащей, курток и одеял. Снег и лед на нем не таяли, словно он был изваян из камня.

– Надо найти укрытие, – прокричал Маркус, стараясь перекрыть рев ветра.

– Да! – откликнулся заснеженный шар голосом Кита.

– Вы уверены, что мы не сбились с дороги?

– Нет.

Маркус чуть помолчал, пытаясь решить, что с этим делать.

– Ладно, – выкрикнул он. – Пока отдохну.

– Правильно.

Маркус повернул обратно. Фургон встряхнуло порывом ветра, громыхнуло при ударе о землю колесо. Миниатюрная масляная лампа, свисающая со сложенной сцены, не погасла, и капитан заключил ее в ладони – чтобы от крошечного огонька начали отогреваться пальцы.

В фургоне все отдыхали по очереди, кроме Кита, правившего упряжкой, и Смитта, ведшего в поводу верховых лошадей. Шла вторая неделя после отъезда из Руккьюпала, и мечта Маркуса о том, как труппа будет переезжать из города в город со спектаклями для хаавирков и вызнавать маршрут Дарра Синламы, давно превратились в ничто.

Раздался крик. Маркус решил, что кричит Чарлит Соон, но могла оказаться и Кэри. Сразу представилось, что кто-то упал в снег и не может подняться. Переборов усталость, он протер глаза и выбрался из фургона, чтобы поставить на ноги пострадавшего.

Оказалось, что никто не падал.

Чарлит Соон стояла на краю дороги, протянув руку в серо-белую мглу, накрывшую мир. Маркус побрел к ней, оскальзываясь на льду. Подойдя, расслышал:

– Свет! Там свет!

К изумлению капитана, он действительно увидел свет – слабый, зыбкий, но горящий где-то поблизости, так что огонь виднелся даже сквозь вьюгу. А Чарлит стояла у ответвления дороги, ведущего примерно в ту сторону. Еще немного, и прошли бы мимо.

– Стой здесь! – крикнул Маркус. – Сейчас приведу остальных.

Остановить труппу, развернуть всех обратно, опять найти Чарлит и двинуться в новом направлении – капитану казалось, что на это ушло несколько часов. Теперь ветер дул в спину, помогая идти вперед. Мало-помалу сквозь серую мглу проступила темная масса – крупное сооружение из черных бревен, уложенных одно на другое. Покрывали сруб цельные древесные стволы, а поверх накопилась толща, не уступающая по высоте деревянной конструкции и закрывающая собой облака. На ветру трепетало пламя огромного смоляного факела, как маяк в тумане, а рядом виднелась толстая деревянная дверь.

Маркус протиснулся вперед и заколотил занемевшим кулаком в дверь, надеясь, что кто-нибудь откликнется, и готовясь выламывать, если не откроют. Дверь отворилась, на пороге стояла хаавирка. Обширное тело покрывали одежды из тонкой шерсти и меха, на лице виднелись спиральные разводы красных и синих татуировок. Гостей она встретила так, как мать встречает малолетнего сына, притащившего домой целую корзину щенков.

– Кто вы такие, прах вас побери?!

– Маркус, – выдавил капитан. – Вон там Кит. И другие. Показываем спектакли. Войти можно?

Хаавирка вздохнула, тряхнула головой и прокричала через плечо:

– Кирот! Тут еще дурней принесло. – Вновь повернувшись к Маркусу, она сказала: – Я Ама из клана Мюрро. Это наша гостиница. Эй вы, там! Оставьте коней, мы сами ими займемся. Вы только хуже сделаете.

Маркус кивнул и на негнущихся ногах поплелся в тепло.

Гостиница состояла из одной-единственной большой комнаты с каменным очагом в дальнем конце. Тяжелый прокопченный воздух, вдоль стен – столы со скамьями из расколотых бревен. Два или три десятка хаавирков, сидевших за столами, повернулись в сторону Маркуса, их лица выражали оживление и любопытство. Капитан помахал в ответ, не переставая двигаться к свету и манящему теплу. У очага сгрудились фигуры потоньше – полдесятка первокровных и дартин в кожаных одеждах, чьи глаза горели так ярко, будто в черепе играло пламя.

«Ого», – успел подумать Маркус и рухнул на меха и одеяла. Замерзшее тело тряслось, но уже отзывалось болью на слабое тепло очага. Следом пришел Сандр, за ним подтянулись Кит, Кэри и Шершень. Потом Чарлит Соон, Смитт и Микель. Вся труппа сгрудилась, как звериная стая в глубоком зимнем логове. До Маркуса донесся чей-то плач – кажется, все-таки не его собственный.

Рядом замаячила огромная фигура хаавирка. Сложные линии татуировок сливались с чертами лица непостижимым для Маркуса образом. Зубы походили на серые камни, тело казалось настоящей глыбой из-за складок жира, облепивших костяк со всех сторон. Рука сжимала курительную трубку.

– Как, говоришь, тебя зовут?

У капитана не оставалось сил солгать.

– Маркус Вестер.

– А эти? Все твои?

– Мои, – подтвердил Маркус.

– Ну что ж, Маркус Вестер и твой выводок. Я Кирот из клана Мюрро, а это гостиница клана Мюрро. Мы принимаем вас под свой кров, потому что иначе вы сгинете в непогоду, как кучка безмозглых придурков.

– Спасибо.

– Не за что, – сварливо бросил хаавирк и отошел в полумрак, тряся головой в изумлении: и как только этим хилым и скудоумным южным расам удается выживать?

– Знаете, есть капитан с таким же именем, – раздался рядом голос с приятной хрипотцой.

Маркус приподнялся. Дартин успел подойти и усесться рядом, не столько скрестив, сколько сложив ноги. Маркус, вздумай он принять такую позу, вывихнул бы колени, но дартины среди прочих рас славились гибкостью.

– Слышал, – ответил Маркус.

– Вас с ним не путают?

Кожаный жилет дартина украшала черная эмблема дракона на груди, выцветшая и облупившаяся.

– Почти постоянно.

Маркус мало-помалу приходил в себя, хотя до нормального состояния было еще далеко. От холода он чувствовал себя как пьяный, пальцы на ногах еще не отогрелись. Надо будет снять сапоги и проверить, не отморожены ли ноги. Пальцы рук не почернели, так что, может, обойдется.

– А вы, приятель, кто и откуда? – спросил он.

– Дарр Синлама, – представился тот, рассеяв последние сомнения. – Гражданин мира, но в последнее время имею отношение ко двору лорда-регента в Кемниполе.

– Должно быть, вы его порядком разозлили, коли он вас сюда выслал.

Дарр засмеялся:

– Нет, я сам напросился. Ищу разное-скрытое в затерянных уголках мира.

– Похоже, вы угодили куда надо.

Маркус оглянулся на первокровных, сидевших отдельно за ближайшим столом. В том, что они первокровные, сомневаться не приходилось, но при всем разнообразии оттенков кожи, от самого бледного до темного, Маркус не увидел ни характерных жестких волос, ни бурых жреческих одеяний.

– Эти с вами? – кивнул он на первокровных.

– Временные спутники, предоставленные в сопровождение. Не самые худшие. Впервые у меня такая многочисленная компания.

Кэри застонала и свернулась калачиком, пытаясь отгородиться от голосов. Сандр с расслабленным, как у ребенка, лицом слегка посапывал – то ли спал, то ли нет. К Маркусу постепенно возвращалась способность наблюдать. На стенах он разглядел хаавиркские щиты и копья, перемежающиеся изображениями драконов, и скелет чудовищной рыбы с головой вдвое шире человеческих плеч и тремя рядами мерзко загнутых зубов. Хаавирки, не обращая внимания на все выставленное, переговаривались между собой, смеялись и хмурились. Звук ветра сюда не проникал, огонь в очаге горел ровно, и все же Маркус чувствовал напор бури на стены так, как чувствовал бы чужую руку на плече.

Кит зашевелился, на показавшемся из-под одеял спокойном лице проступило легкое удивление, будто он счел, что уже умер и оказался там, где душам положено ждать суда.

– Кит, – окликнул его Маркус. – Это наш новый друг. Его зовут Дарр Синлама.

Миг-другой глаза Кита смотрели непонимающе, затем взгляд сделался осмысленным.

– Очень рад познакомиться с вами, Дарр.

– И что вас привело к теплому очагу в счастливом доме наших северных братьев?

– Мы театральная труппа, – ответил Кит. – Ищем новых зрителей.

– Что ж, – кивнул Дарр Синлама, – здесь-то вы их и найдете. Такое количество первокровных хаавиркские кланы наверняка видят в первый раз.

– Возможно, и в последний, – подхватил Кит. – Не скажу, что оправдалась наша надежда встретить на пути достаточно зрителей.

– Надо было приезжать летом, – посоветовал Дарр Синлама. – Насекомые размером с кулак пытаются высосать из человека всю кровь, зато с неба не сыплется ничего убийственного.

– Так вы здесь с лета? – осведомился Маркус как можно естественнее.

– Да, – подтвердил Дарр Синлама. – И скорее всего, следующим летом приеду опять. А сейчас, как только непогода развеется, отправимся в Борхию – в Тауэндак или Лоди. Там и перезимуем.

В дальнем конце гостиницы открылась входная дверь, вошла та же хаавирка, что встречала гостей на пороге. С виду ее плащ показался Маркусу не теплее, чем одеяние для прохладного весеннего дня. Стряхнув с волос снег и лед, она подошла к Кироту, и, пока двое переговаривались, поток холодного воздуха добрался до гостей, и Маркуса вновь проняла дрожь.

– Вероятно, мы последуем вашему примеру, – продолжил разговор мастер Кит. – Подумывали отправиться вслед королевской охоте, но задержались в тех краях дольше нужного, вот и решили приехать сюда.

– Зря решили, зря, – слабым голосом проныл Сандр.

Значит, еще не уснул.

– А вы свои дела на севере уже закончили? – спросил Кит.

Маркус уловил легкий нажим в голосе и насторожился.

– Дела никогда не заканчиваются, – торжественно провозгласил Дарр Синлама. – Мир для этого слишком велик и слишком древен. Я пытался проверить сказание о том, что на севере захоронен великан с пламенеющим мечом, способным уничтожать целые армии.

– Правда? – спросил Маркус.

– Такое сказание существует, – подтвердил Дарр Синлама. – Возможно, существуют и великан, и его меч, но мы пока ничего не нашли. Зато обнаружили другие ориентиры. В сказании мельком упоминается озеро, куда приходят умирать звезды, а в трех днях пути отсюда я обнаружил бухту, где рыбы светятся в темноте. Если рыб будет целая стая, то вот вам и образ из сказания.

В дальнем конце гостиницы Кирот энергично кивнул и двинулся в сторону труппы. Маркус наблюдал за ним исподволь. Хорошо бы Киту вытянуть сведения из дартина без помех, но, похоже, не получится.

– Так вот чем вы занимаетесь? – спросил Кит. – Находите древние легенды и соотносите их с местностью?

– Частично да, – подтвердил дартин. – Я либо следую за слухами или старинными преданиями, либо просто нахожу места, куда никто не заглядывает, и исследую. Никогда не знаешь, что найдешь.

– Это уж точно, – поддакнул Маркус, видя приближающегося Кирота. – А в этот раз ничего не отыскали, да?

– Раз-другой мерещилось, что цель близка, но увы. В следующий раз надо ехать куда-нибудь подальше от побережья. В Такинпал, наверное.

За спиной дартина возник Кирот.

– Ваших лошадей и фургон поставили в закрытую конюшню, – сказал он Маркусу. – По традиции хозяевам полагается подарок за гостеприимство. Можно коня.

– Это будет справедливо, – согласился Маркус.

– Вы и правда считаете, что здесь есть что искать? – спросил Кит у дартина.

– Ничего тут нет, – вмешался Кирот. – Ни великанов, ни тем более огненных мечей.

Брови Кита поползли вверх, он повернулся к Кироту и невинным тоном спросил:

– Неужели?

– Нету ничего, – повторил Кирот. – От вашего брата в Халлскаре остаются только груды костей.

– Везде есть тайны, которые можно обнаружить, – обиженно заявил Дарр Синлама.

– Здесь ничего такого нету, – стоял на своем Кирот. – Но коли охота сдохнуть в поисках, никто не станет возражать. Мы ваши вещички приберем, когда сугробы растают.

И старый хаавирк заковылял обратно, попыхивая трубкой.

– Кироту желчи не занимать, – признал Дарр Синлама. – Но если его не злить, он безобидный. Здесь во всех кланах народ такой. Угрюмый. Лучше уезжайте вместе со мной. Как стихнет буря, двинемся в Борхию. Лоди – крупный город, вы там сможете толпы собирать.

– Думаю, мы все же побудем здесь, – ответил Кит. – Мы ведь только что приехали. Поезжайте без нас.

Дартин пожал плечами:

– Как скажете. Если согрелись, спросите у Кирота похлебки и пива. Вы за это конем расплачиваетесь.

– Да уж, за такую цену можно, – согласился Маркус.

Вечер прошел в разговорах с антейцами и в попытках привести актеров в чувство. Когда все отогрелись, Сандр и мастер Кит устроили поэтическое состязание, собравшее сколько-то публики. Маркус сидел у очага, потягивая пиво и глядя на остальных. Хаавирки смеялись в неожиданных для Маркуса местах, и он не уставал восхищаться тем, как Сандр с Китом на это откликались и перестраивали текст на ходу. Дарр Синлама, в собственных глазах куда более значительный, чем в глазах Маркуса, в остальном представлялся вполне разумной личностью. В конце концов пламя в очаге стихло, хаавирки принялись укладываться на полу. Дарр Синлама с антейцами последовали их примеру, актеры вскоре тоже сбились вместе под одеялами и ради тепла, и ради чувства локтя посреди диковинных людей и обычаев. Когда голоса смолкли, Маркусу стали слышны звуки бури, по-прежнему налетающей на стены гостиницы. От тлеющих углей и низких языков пламени на потолке и стенах плясали красноватые отсветы.

Дождавшись, когда все уснут, капитан дошел до нужника – ямы, вырытой в мерзлой земле, а на обратном пути, вместо того чтобы сразу зарыться под одеяло, нашел мастера Кита. Как он и ожидал, тот лежал с открытыми глазами, поблескивающими в темноте.

– Ну что, – шепнул Маркус, – наш друг, похоже, не нашел того, что искал.

– Не нашел, – подтвердил Кит. – Мне кажется, он даже близок к тому, чтобы вовсе отказаться от поисков. По крайней мере, в этой части мира.

– Думаете, он прав?

– Нет, – выдохнул Кит едва слышно. – Мне кажется, его не подпускают куда надо. Когда Кирот говорил, что здесь ничего нет, он лгал.

– Эту песню мы уже пели, – кивнул Маркус. – Попробуем очередной куплет?

– Если недельку пообщаемся с Киротом, то, надеюсь, мне удастся что-нибудь вызнать.

– Иногда хорошо, что силы хаоса и безумия на нашей стороне. Все же я не очень понимаю, зачем нам еще один волшебный меч.

Кэри что-то пробормотала, переменила позу и протянула ногу к угасающему пламени.

– Это не меч, – сказал Кит. – И не великан.

– А что же тогда?

– Не знаю, – сказал Кит, блестя веселыми глазами. – Но думаю, что сумею выяснить.

Китрин

Китрин лежала в постели, неподвижно глядя в потолок. Бледная поверхность отвечала таким же пустым взглядом. Трещины в штукатурке складывались в узоры и лица. Подушка казалась то слишком горячей, то слишком холодной. Очередная бессонная ночь. Зачем тогда нужны ночи?

Наконец Китрин встала и умылась – вернее, машинально изобразила нечто похожее на умывание. В коридор вышла относительно похожей на себя обычную. По правде говоря, вряд ли кто-нибудь заметил бы, насколько ей не по себе. Профессия, построенная на обмане, имеет свои преимущества: можно самой решать, сколько чувств выказывать на публику, а сколько держать в себе. Уж в этом-то она напрактиковалась. Никто ничего не заподозрит. По крайней мере, так она себе говорила.

– С вами все в порядке, магистра? – спросила Энен в тот же миг, как Китрин вошла в столовую.

От запаха яиц, рыбы и перца подкатила тошнота, но Китрин не показала виду.

– Да, – ответила она, садясь напротив куртадамки. – Просто плохо спала.

– В ожидании приезда лорда-регента?

Собственная улыбка показалась Китрин нарисованной и облупившейся по краям.

– Вроде того, – приветливо отозвалась она.

По слухам, Паллиако оставалось еще полтора дня пути. Его сопровождали триста мечников и лучников, снятых с осады Киарии единственно ради задачи сопроводить лорда-регента до ее порога. Она даже толком не знала, считать ли себя польщенной. После получения письма из Киарии каждый день был для нее хуже прежнего, но Китрин пыталась убедить себя, что когда лорд-регент приедет и она войдет в роль, к которой готовилась, то станет легче.

– Где Ярдем? – спросила она не столько из любопытства, сколько из желания потянуть время перед едой.

– Занят последними приготовлениями. Обходит всех и предупреждает, чтобы с нашей стороны не ждали никаких действий, как минимум в ближайшее время. Когда на пороге толпа новых солдат и сам Паллиако с жрецами, лучше прекратить сторонние дела.

– Верно, – кивнула Китрин.

По-хорошему, ей стоило додуматься до этого самой. Прошлый опыт научил ее определять, когда она слишком много пьет, и сейчас она пьет слишком много. Это знание хоть и позволяло четче оценивать происходящее, но мало влияло на ход вещей. Она все равно так и будет слишком много пить.

Когда мысль о еде уже не заставляла желудок бунтовать, Китрин съела нарезанное яблоко со сливками и выпила чашку кофе. А потом приказала желудку успокоиться. И даже поймала себя на дурацкой гордости. Она, доверенное лицо Медеанского банка в двух городах и магистра, спасшая сотни, если не тысячи тимзинов от антейских завоевателей, способна проглотить еду так, чтобы не стошнило. Такое вот достижение.

Гостей в усадьбе почти не осталось. Дворы пустовали. В комнатах, где беженцы спали, ели, беседовали и проводили остальное время, остались только соломенные тюфяки и брошенная старая одежда. Перемена случилась вчера. Перед тем Китрин страшила сама мысль о том, что придется обходить усадьбу, где успели найти приют столько людей, и просить всех уехать. Она знала не хуже тимзинов, что идти им некуда, поэтому ожидала получить в ответ горестные восклицания и обиды. Ожидания не оправдались: стоило лишь упомянуть, что лорд-регент Антеи с охраной намерен явиться в усадьбу, как беженцы, едва дав ей закончить фразу, уже собирали пожитки, подхватывали растерянных детей и устремлялись прочь. Кто-то погибнет на зимних улицах. Кто-то попытается уйти в Кешет или Орсен с припасами, которых хватит всего на день или два. Китрин страшно хотелось отправиться вместе с ними.

Единственное утешение она нашла в банковских книгах: просмотр недавних записей слегка отвлек от мыслей о следующих днях. Сведения о доходах и расходах всегда действовали на нее успокаивающе, но теперь она находила в них еще и оправдание. Тяжело опершись о стол, Китрин пробегала пальцами по всему, чем занималась в Суддапале. Вот платежи капитанам судов, тайно отчаливших с полным трюмом людей вместо товара. Вот покрытие издержек на еду и напитки для тех, кто согласился обходить харчевни и прочие людные места, перебираясь от одной компании к другой и рассказывая о наградах, которые дают в Гереце за спасение тимзинов. Вот ссуды – больше похожие на подарки, – которые должны выплачиваться в других филиалах. Перечень всех грехов Китрин против коммерции и выгоды. Предмет ее гордости.

Ей хотелось, чтобы сейчас рядом сидел Комме Медеан. Или Паэрин Кларк. Кто-нибудь, с кем можно поговорить о ее руководстве филиалом. Сама-то она считала, что все сделала верно, но вдруг был способ получше? И вдруг можно было оставить задел на будущее? Гедер ведь не останется в Суддапале навечно: побудет несколько дней и отправится в Антею, к своему двору. Максимум – проведет здесь зиму. А когда он уедет, Китрин вернется к делам филиала. Разве что Гедер захочет иметь ее при себе. Будет ли он настаивать? Китрин вообразила, как придется жить в Кемниполе, спать и есть в Кингшпиле, не иметь доступа ни к банку, ни даже к банковским книгам... Она ведь перестанет быть собой.

Усадьба Медеанского банка была в городе не единственным местом, где готовились к приезду властелина. Стражники протектора гоняли рабов-тимзинов по улицам, заставляя убирать пожухлые от холода растения и мостить дороги, никогда не знавшие брусчатки. Подожженные при разграблении храмы и дома наконец взялись где сносить, где восстанавливать. В те несколько раз, когда Китрин выходила в город, ей казалось из-за перемен, что она попала в незнакомое место: как будто Суддапал за одну ночь исчез и его заменили антейской версией того, каким он должен быть. Такие потуги антейцев вызывали бы смех, если бы не означали, что прежний город перестал существовать. Что вещь, однажды измененная, может только меняться дальше, а не возвращаться к былому состоянию.

Ближе к вечеру Китрин, в одной шелковой сорочке, примеряла платья, выбирая пригодное для встречи с Гедером Паллиако. Ей нравилось зеленое бархатное с длинными рукавами, но желтое, скроенное по антейской моде, лучше обрисовывало фигуру, хотя и не радовало цветом. Приложив его к груди, она раздумывала, не прикроет ли его недостатки какой-нибудь подходящий шарф, как вдруг в дверь поскреблись.

– Войдите! – крикнула Китрин, почти не думая, что она, строго говоря, не одета и даже не знает, кто стоит за дверью.

Ей было все равно.

На пороге возник Ярдем в кожаных одеждах, похожих на тренировочные доспехи, только с зеленой отделкой по плечам и вороту. Интересно, что подумал бы Гедер, если бы она встречала его в доспехах. Мысль показалась забавной.

– Ты как? – спросил вместо приветствия Ярдем.

– Не в себе от унижения и ужаса, – легко, словно в шутку, бросила Китрин. – А ты?

– Нормально. Хочу поговорить с тобой насчет лорда-регента.

– Говори. Только сначала давай посмотрим, какое платье лучше надеть к его приезду.

Ярдем дернул ухом и сел на кровать.

– Зеленое, оно теплее. Отряд лорда-регента прибудет к утру.

– Да.

– Ты планируешь сделаться рабыней-наложницей Паллиако.

– Предпочитаю слово «консорт», – возразила Китрин, откладывая желтое платье и беря в руки зеленое.

Цвет все-таки лучше. Значит, пусть будет зеленое.

– Я бы попросил тебя пересмотреть решение.

– Какое? Насчет Гедера?

– Да.

Тралгут вскинул на нее темные глаза; взгляд был непроницаем. Китрин кашлянула, чтобы убрать подкативший к горлу ком.

– Незачем, – ответила она. – Так будет лучше.

Ярдем кивнул, однако сдвинутые брови означали несогласие.

– Объясни еще раз почему.

Китрин принялась расстегивать жемчужные пуговицы на спине зеленого платья, ногти пощелкивали о твердые шарики. Третья жемчужина оказалась чуть крупнее остальных, пришлось проталкивать ее в петлю силой.

– У меня есть нечто, чего возжелал Гедер Паллиако, – начала она. – В обмен на это я могу помочь большему числу людей. Если я сыграю эту роль, награда в виде одних только собранных сведений превысит любую обычную цену.

– Если, – повторил Ярдем.

– Считаешь, что я не смогу притворяться? – ухмыльнулась Китрин, вдевая руки в рукава.

– Не сможешь. Год назад смогла бы, сейчас нет.

– Ты в меня не веришь. Застегни пуговицы, пожалуйста.

Ярдем, испустив что-то вроде вздоха, встал и принялся застегивать корсет и пуговицы у нее на спине. Китрин раздумывала, считается ли зеленый цвет приличествующим случаю и вообще есть ли этикетные требования для таких ситуаций, как вступление в роль Гедеровой любовницы. Может, платье и вовсе лишнее. Может, хватит тела, румян и улыбки. При этой мысли она нахмурилась и оправила рукава.

– Могу сказать, что ты ошибаешься, – продолжала она. – А если учесть, сколько добра нам удастся сделать, то шансы явно того стоят.

– Шансами это можно называть, лишь не зная исхода. – Ярдем застегнул последнюю пуговицу наверху, костяшки пальцев скользнули по ложбинке на затылке. – Я бы попросил тебя помолиться со мной.

– Что? – переспросила Китрин, поворачиваясь к нему.

Ярдем протянул к ней руки ладонями вверх. Китрин, миг помедлив, накрыла его руки своими. Ярдем смежил веки и склонил голову; она последовала его примеру. Стоило прикрыть глаза, как на нее обрушился весь хаос мыслей, бушующих в голове. Китрин пыталась успокоиться – чтобы помолиться, или подумать о чем-нибудь хорошем, или хоть как-то приблизиться к тому, что от нее требовалось. Но ее хватало лишь на то, чтобы не открыть глаза, не отстраниться, не отвлечься на что-нибудь другое. Ее кольнуло мимолетной, но резкой обидой на Ярдема, затеявшего такое испытание: ноша и без того слишком тяжела, а если о ней усиленно думать, то почти невыносима.

Ярдем спокойно выдохнул, и Китрин открыла глаза.

– Лучше принять другое решение, магистра.

Китрин захлестнуло горечью, она обняла тралгута, прижала к себе и отпустила:

– Спасибо, что пытаешься помочь. Я невероятно тебе благодарна за сочувствие. Но я не могу отступиться. Затея мне не нравится, мне это не нужно, но вокруг война. Ты ведь сам сказал, что женские уловки – природное оружие женщины.

Ярдем склонил уши вперед:

– Я такого не говорил.

– Говорил. Просто забыл. В караване, когда мы шли из Ванайев в Порте-Оливу. Я тогда спрашивала, существует ли подходящее для женщины оружие. И ты сказал, что это женские уловки.

– Нет. Мы говорили о боях, и я сказал, что у среднего мужчины сильнее рука и больше дистанция удара, а оружие рассчитано на силу и дистанцию. Женщине пришлось бы тренироваться дольше и упорнее, чтобы сравняться с мужчиной. В рукопашной схватке никакие природные женские средства я применять не советую.

На миг повисла тишина. В груди у Китрин что-то смягчалось, словно разматывалась катушка причального каната, ослабляя натяжение.

– Но... – Китрин замялась, не зная, чем продолжить.

Ярдем в задумчивости потер подбородок:

– Может, праща. Или короткий меч. Ничего природного женского.

– Но ты ведь сказал...

– Я не говорил.

– Тогда кто говорил?

– Кажется, Сандр.

– Ничего себе! – выдохнула Китрин и через миг добавила: – Сандр все-таки паршивец.

– Я всегда так считал.

Китрин опустила глаза. В груди отпускало все больше – что-то в ней высвобождалось, открывалось, легчало. Сжав губы, Китрин посмотрела в лицо Ярдема – невозмутимое, как всегда.

– Ярдем, – сказала она, – я ведь не смогу вынести эту авантюру с Гедером.

– Не сможешь. В гавани ждет судно. Я сообщил всем, что мы уезжаем, новость никого не застанет врасплох. Энен упаковала все книги и банковские документы из кабинета. Можно еще взять что захочешь, но надо спешить. Через два часа отлив.

Китрин оглядела комнату. Сердце билось часто, твердо и уверенно. Она взяла с подоконника деревце в плошке.

– Я готова. Пойдем.

Судно оказалось небольшим, с малой осадкой и широкими парусами. От пристани оно скользнуло так, словно бежало быстрее несущего его ветра. Китрин стояла на палубе все в том же зеленом платье, набросив на плечи толстый, подбитый шерстью кожаный плащ, который дала ей Энен. Море трепетало мелкими волнами, в высоком небе кружили чайки. Легкое судно подскакивало и опускалось с каждой волной; кто-то из охранников усадьбы, прихваченных Ярдемом, уже перегнулся через борт, его шумно рвало. Желудок Китрин, наоборот, оставался спокойным и крепким, как никогда. Даже хотелось есть.

Суддапал исчезал позади. Темные громады зданий растворялись в сизой дымке, выступающие в море многочисленные причалы казались отсюда тонкими прутиками, мачтовые корабли выглядели не крупнее большого пальца. Опустив взгляд к волнам, Китрин с удивлением увидела множество устремленных на нее темных глаз: уцепившаяся за корму стайка утопленцев тянулась за судном, как шлейф. Китрин улыбнулась и помахала им рукой. Один помахал в ответ, и вскоре вся компания отцепилась от корпуса и исчезла в морской глубине. К тому мигу, когда закатное солнце скрылось в морских волнах, Суддапал исчез из виду.

И даже если Китрин когда-нибудь туда вернется, город станет для нее чужим.

Она не столько услышала, сколько почувствовала, как сзади подошел Ярдем. Китрин оглянулась – тралгут стоял, безмятежно глядя на белый пенный след в темнеющей воде.

– Что ж, – произнесла она, – кажется, лорду-регенту грозит разочарование. Наверняка обидится.

– Судя по прошлым делам – да.

– Может, надо было оставить ему письмо.

– И что сказать?

– Не знаю. Что мне жаль. Что я не хотела причинять ему боль.

– Вряд ли есть разница.

– Для меня есть. Он чудовищен, конечно. И одновременно он совсем другой. Я не встречала людей, способных довести себя до такого одиночества.

Ярдем хмыкнул, затем прокашлялся:

– Знавал я отшельников, магистра. Им не очень-то свойственно сжигать города.

– Тоже верно, – согласилась Китрин. – И все-таки жаль, что нельзя общаться только с тем лучшим, что в нем есть.

– Это со всеми так.

Судно мягко покачивалось на волнах, мерно поднимаясь и опускаясь. До Порте-Оливы – до дома – плыть несколько недель. Каково будет вновь услышать хрипловатый, злобный голос Пыкк Устерхолл, посидеть в кофейне одноглазого маэстро Азанпура с его идеальным кофе, увидеть знакомые лица вокруг? Хотелось верить, что очутишься вновь на прежнем месте, что никто не изменился... Наверняка это пустые надежды.

Китрин знала, что и сама изменилась, хотя толком еще не поняла, какой стала. Налицо контраст, ведь Ярдем прав: год назад ей бы ничего не стоило выполнить задуманное, а сейчас это просто немыслимо. Она способна на меньшее, чем раньше, но чувствует себя освобожденной. Интересно, ждет ли в Порте-Оливе магистра Исадау? Кому, как не ей, знать ответы на такие вопросы...

– Если бы я осталась, – заговорила она, – если бы сделалась любовницей Гедера... Как по-твоему, он смог бы измениться?

Ярдем некоторое время постоял молча – руки скрещены на груди, уши направлены вперед.

– Нет, – ответил он наконец.

Клара

– Порядочный мясник такие ошметки выбрасывает не глядя, – заявила Алия, ставя перед Кларой миску похлебки. – Зато соли хватило.

– Ну что вы, наверняка вкусно, – запротестовала баронесса, взяв ложку.

– Я-то знаю, что нет, – рассмеялась хозяйка. – Но за компанию вкуснее.

Алия жила в квартирке на пятом этаже узкого, тесного дома. Стол едва позволял расположиться двоим. Тусклый зимний свет проникал сквозь выцветшие занавеси и создавал видимость тепла и уюта, хотя в доме было не намного теплее, чем на улице.

Когда придворные разъехались из Кемниполя, а зима превратила черные мощеные улицы в серые, Клара решила, что знакомцы с Арестантского моста тоже нуждаются во внимании. Остин Соукар, неуклюжий крепыш, который врывался в чужие дома и засыпал там, из-за чего и попадал раз за разом в руки магистратов. Ишия Ман, на трезвую голову милейший человек, но во хмелю буйный. Алия Кутунин и ее сын Михал. Все – преступники, некоторые со склонностью к насилию. Клара знакомилась и разговаривала со многими, с кем не рискнула бы остаться в комнате наедине, однако в большинстве своем они были не хуже и не лучше аристократов, ведущих дебаты в «Медвежьем братстве» и устраивающих поединки на дуэльных аллеях.

– Вы слышали про Сасина? – спросила Алия.

– Нет, – ответила Клара, поднося ко рту ложку водянистой похлебки. – Даже боюсь спрашивать, что случилось на этот раз.

– Пытался забрать кружку для подаяний у одноногого тралгута, что сидит у северных ворот. Знаете? Так этот одноногий вскочил на свою ногу и тростью избил бедолагу Сасина до синяков. Теперь оба сидят в загоне вместе с детьми таракашек.

– Там хотя бы теплее, чем в клетке, – заметила баронесса.

– Уж не знаю. Мне лучше на ветру, чем с тимзинами. Незачем держать их вместе с нормальными людьми. Зверям место в зверинце, а эти-то – попросту драконы, только мелкие и умом не вышли. Коли надо их сажать, пусть сажают куда надо. Хлеба еще дать?

– Да, пожалуйста, – кивнула Клара. – А у меня... Погодите, где моя сумка? Ах, вот. Дополнение к трапезе.

При виде горшочка у Алии загорелись глаза.

– Подумать только! Неужели сливочное масло?

– Совсем немного. Но поделиться хватит. Берите.

Алия, улыбаясь во весь рот, принялась намазывать мягкое масло на темную хлебную корку.

– Знаете, – заметила Клара, – в деяниях Доусона тимзины никак не участвовали.

– Да? Ну, тут-то вам виднее. А против трона уж точно сговаривались. Не с вашим мужем, так с кем-нибудь еще. Да по правде говоря, вы-то могли и не знать. В конце концов, тимзины даже в лорда Тернигана запустили свои крючья, а ведь кто мог подумать?

– Видимо, так, – кивнула Клара, забирая опустевший горшочек.

После еды Алия вышла с баронессой на улицу и проводила ее на восток, к Разлому. Винсен стоял у кузницы, вместе с десятком других прохожих греясь от кузнечной печи и глядя на работу кузнеца. Алия распрощалась с Кларой, отвесив полушутливый поклон и получив в ответ поцелуй в щеку.

Клара тронула Винсена за руку, тот обернулся и просиял.

– Удалось добыть что-нибудь интересное? – спросил он.

– Сегодня нет. Удивительно, как мало отсутствие дворца влияет на дворцовые интриги.

Новость о смерти лорда Тернигана сначала разошлась от ведуна, обменявшегося снами с собратом из лагеря под Киарией. Поначалу, разумеется, никто не поверил: для получения вестей сны ведунов – способ быстрый, но не очень-то надежный. Затем прибыли почтовые голуби с записками, подтвердившими известие. Лорд Терниган состоял в заговоре против лорда-регента и принца Астера, и только блестящий ум Гедера Паллиако вместе с его непревзойденной способностью истреблять заразу и очищать королевский двор от скверны спасли державу от очередной междоусобной войны.

Через считаные часы после прибытия голубиной почты королевская стража нагрянула в особняк Тернигана. После закрытия придворного сезона это едва ли имело смысл, тем более что Терниган задолго до того отбыл в войска, однако все обнаруженное – столы, кровати, серебро – погрузили на повозки и отправили в Кингшпиль. Еще до рассвета в брошенную усадьбу проникли уличные грабители и подожгли дом. К утру лорд Терниган окончательно превратился из героя державы в презренного изменника и марионетку тимзинов.

Такое развитие событий впечатлило Клару сверх всякой меры. Ей уже случалось наблюдать, как складывается легенда о Паллиако. Сначала раскрытие заговора Фелдина Мааса и короля Леккана, затем мятеж Доусона, теперь предательство второго лорда-маршала. Факты каждый раз были разными, но это не играло роли. Основной сюжет оставался прежним: королевству угрожает коварный заговор, и Гедер Паллиако, любимец богини, выводит злодеев на чистую воду. Клара ожидала, что после падения лорда Тернигана и лорда Мекилли по городу распространится больший страх; в некоторых пунктах она ошиблась.

Во-первых, Мекилли нигде не упоминался: на его честь, как и на его владения, никто не посягал. Во-вторых, что интереснее, весть о поимке предателя встретили почти с облегчением, будто прошлогодний сюжет по мере повторения делался более знакомым и привычным: все знали, что в итоге трон станет прочнее и надежнее, а угроза исчезнет без следа. Клара заметила, как появилось даже нечто вроде предвкушения, – люди чуть ли не открыто ждут следующего посягателя, следующей измены, следующей искупительной казни. С одной стороны, всеобщая готовность к появлению таких сюжетов помогла бы Кларе отдалить от тирана всех лучших советников. С другой – выходило, что она сама способствует укреплению легенд о Гедере Паллиако.

– Клара! – окликнул ее Винсен.

– Прости, дорогой. Задумалась.

– Проводить тебя домой?

Клара улыбнулась и взяла его под локоть. Теперь по улицам они ходили под руку – мелкая неосмотрительность не несла особой угрозы. Даже самые запоздалые придворные разъехались на зиму по поместьям, а немногие наезжающие в столицу по зимним делам предпочтут остаться неузнанными с той же готовностью, что и баронесса. Новые же знакомцы и вовсе не обратят внимания на наличие у немолодой дамы юного любовника.

У Разлома слышалось карканье ворон, в глубину расселины то и дело устремлялись воробьи. Клара вдруг вспомнила, как при виде Гедера в черном кожаном плаще и жреца в буром одеянии Доусон сравнил их с воронами и воробьями.

Идя по улицам, Клара начала обдумывать следующее письмо в Карс. Историю с лордом Терниганом можно было бы, конечно, изложить в обильных подробностях, однако она не хотела осложнений. Пожалуй, достаточно будет повторить уличные слухи и добавить факт-другой от себя. Еще можно рассказать о том, как в Кемниполе обстоят дела с продуктами, и о жалком положении узников в тюрьмах лорда-регента.

Винсен замедлил шаг – она почувствовала это раньше, чем поняла причину. Высвободив руку, он отступил чуть в сторону; Клара проследила за его взглядом. Перед постоялым двором высилась роскошная карета с лакеями и возницей, на дверце красовался герб лорда Скестинина. Кларе стало нечем дышать. Что-то случилось с Джореем. Или с Сабигой и нерожденным ребенком. Она ускорила шаг чуть ли не до бега.

Сидящий в общей комнате Джорей походил на изумруд посреди грязи: белоснежная куртка с серебряными пуговицами, черный кожаный плащ. При появлении баронессы он с улыбкой поднялся.

– Джорей! – слегка запыхавшись, воскликнула Клара. – Что случилось? Где Сабига?

– Сабига уже у своего отца, – подступая к Кларе и беря ее за руки, ответил сын. – Я приехал забрать тебя домой.

В Кларе проснулся страх. Винсен вошел следом за ней, держась на расстоянии, как слуга. За его спиной маячила Абата с поджатыми губами, всем видом выражая недоверие. Клара почувствовала, как от лица отхлынула кровь.

– Домой? Не понимаю. Я дома. Я здесь живу.

– Уже нет. Матери верховного маршала не пристало ютиться на постоялом дворе.

Клара медленно села, голова кружилась. Джорей опустился на скамью рядом, не выпуская ее руки.

– Не понимаю.

– Ты слышала, что случилось с лордом Терниганом? – начал объяснять Джорей. – В Севенполе нас нагнал почтовый голубь. После всего случившегося Гедер решил, что на должности лорда-маршала ему нужен человек, которому он доверяет. И вдобавок Гедер, по-видимому, ждал случая помочь мне восстановить имя при дворе.

– Тебе? После всего, что сделал Доусон?

Улыбка Джорея слегка померкла.

– Я отрекся от отца на глазах у всего двора. А Гедер... считает меня своим другом. Очевидно, этого хватило. Он доверил мне армию. Мне предстоит командовать осадой Киарии. Более того, я беру с собой Викариана. Мэтр Басрахип разрешил ему поехать со мной и поучиться у жрецов в военных условиях.

– Боже! – выдохнула Клара, прижимая пальцы к губам. – Так... Так не должно быть.

– Подарок судьбы, матушка. На это мы и надеялись.

Кларе показалось, будто сердце перестало биться. Будто в груди открылось крошечное отверстие, сквозь которое все вытекает прочь, как вода из бассейна. «Я не хочу никуда ехать. Мне здесь хорошо. Я не могу быть той женщиной, которой была прежде. Не уезжай. Не делай этого...»

Мысленным окриком Клара велела себе собраться.

Она улыбнулась, подняла подбородок. Джорей плотнее обхватил ладонью ее руку.

– В прошлый раз, когда ты ехал на войну вместе с Гедером Паллиако, все закончилось плохо, – произнесла баронесса. – Ты точно решил, что тебе хочется такой власти?

Джорей поцеловал руку матери. Улыбка сошла с его лица, новая куртка и плащ казались больше театральным костюмом, чем одеянием лорда-маршала Антеи.

– Мои желания не важны, матушка. Я этого добивался, и я должен это принять, – сказал он. – Поймешь ли ты меня?

Винсен Коу стоял в дверях, опустив глаза, с безучастным лицом. Ночи в его объятиях, пробуждение рядом с ним – ничего этого больше не будет. В доме лорда Скестинина рука об руку не походишь. Винсен вновь будет обращаться к ней «миледи», а не звать Кларой. Какая изысканная несправедливость...

«Я этого добивался, и я должен это принять». Как ни крути, она воспитала сына по своему подобию.

– Я понимаю, – ответила Клара. – Пойду соберу вещи.

Особняк лорда Скестинина успели закрыть на зиму, поэтому привести дом в порядок оказалось непросто. Выходя из кареты, Клара слышала голоса, выплескивающиеся на улицу. Выяснилось, что в столовой еще не сняли чехлы с мебели, а в коридорах сыро из-за недавнего мытья полов. Три горничные убирали новую комнату баронессы – комнату вдовы, с красивым видом на застывшие в зимнем безвременье сады и с узкой кроватью. Клара села на постель так, будто это ставшая привычной скрипучая развалина, и от неожиданности утонула в мягчайшей перине. Словно та намеревалась поглотить новую хозяйку.

– Будут ли приказания, миледи?

На пороге стоял Винсен с каменно-серым лицом. Волосы откинуты назад, поза прямая и жесткая. Ему отведут комнату в крыле для слуг – с койкой, ящиком для вещей и, может, с печуркой. «Это был не мой выбор, – мысленно произнесла она. – Прости».

– Не сейчас, Винсен, – ответила она вслух. – Спасибо.

– Всегда рад служить, миледи, – ответил он.

Заслышав его интонацию, одна из горничных удивленно вскинула глаза. Стало быть, даже и такая малость непозволительна. Клара проводила его взглядом, выждала два вздоха, встала, отряхнула юбку от несуществующей пыли и вышла в коридор с таким видом, будто ей принадлежит весь особняк вместе с содержимым. Винсен шел медленно, сцепив руки за спиной.

– Коу! – окликнула она его. – На два слова.

Он обернулся резко, как ужаленный, и молча застыл на месте. Клара со значением подняла брови.

– С-слушаю, – выговорил он.

– Прекрасно. Сюда, пожалуйста.

Баронесса пошла к садам, но вместо того, чтобы отворить железную со стеклянными вставками калитку, ведущую во двор, свернула налево, к беседке садовника. Как она и подозревала, беседка оказалась пуста.

– Закрой дверь, – сказала Клара.

– Миледи...

– Прекрати, Винсен. Прекрати сейчас же!

Он на миг замер, в глазах светилось бешенство.

– Клара, – выговорил он наконец.

– Вот так лучше. Закрой дверь.

– Тебя это погубит, – вырвалось у него. – Мое присутствие тебя погубит. Когда ты лишилась титула, все изменилось. Ты стала как мы. А теперь ты опять при дворе, и если нас... – Он остановился и договорил приглушенным голосом: – Если нас увидят наедине, твоя репутация рухнет.

– Моя репутация уже однажды рухнула. Меня это не убило.

– Это повредит твоим сыновьям. Твоим дочерям. Твоему придворному положению. Я не могу тобой рисковать.

– Думаешь, я буду первой придворной дамой, которая завела себе роман?

Винсен изменился в лице, словно разом отдалился. Клара уже поняла, что будет дальше.

– Не сомневаюсь, что многие влиятельные дамы заводили романы со слугами, – сказал он.

Вот оно. Пропасть, которую она не смела пересечь. Теперь он вновь слуга, а она благородная дама.

– Ты говорил, что последуешь за мной куда угодно, – напомнила она. – Видимо, не учел возможность следовать обратно. К прежней жизни.

– Пойду отыщу мою комнату, миледи. С вашего позволения.

Клара подступила ближе, протянула руку и захлопнула дверь за его спиной. Его губы, твердые и неподатливые, в первый миг остались неподвижны. Но только в первый миг.

– Я не изменилась, – сказала Клара. – Я та же, что была сегодня утром. Поменялись только обстоятельства.

– Я знаю, Клара. И я не изменился. Просто... просто для меня день тяжелый.

– Для меня тоже. Но день этот не последний.

Он вновь ее поцеловал, с искренним жаром на этот раз. Она обхватила его за плечи и привлекла к себе, на долгий миг они прильнули друг к другу и с трудом разорвали объятия.

– Найди свою комнату, – велела Клара, – потом обследуй весь дом от подвалов до крыши. Изучи его так же хорошо, как охотничьи тропы. Разузнай про всех: имена, занятия и особенно распорядок дня. Я займусь тем же. Не знаю, как будем встречаться, но что-нибудь придумаем.

– А твои письма в Карс?

– И с ними разберемся. Впрочем, вбивать клин между лордом-регентом и его новым верховным маршалом я не стану. А жаль, в прошлый раз отлично получилось.

Клара насторожилась от дальнего возгласа. Мужской голос звал: «Матушка!»

– Викариан приехал, – бросила она, открывая дверь и выталкивая Винсена первым. – Ступай. Немедленно. Я тебя найду вечером.

Клара прислушивалась, пока шаги Винсена не стихли, а затем повернулась к стеклянным окошкам калитки, в которых смутно отражалось ее лицо. Женщина, глядящая на нее, казалась почти незнакомкой. Баронесса пригладила волосы.

– Ну что ж, – сказала она, и женщина в стекле взглянула на нее с мягкой лукавой улыбкой.

Клара двинулась обратным путем, привычно вернувшись к повадкам баронессы и светской дамы, и в доме пошла на голос сына. Джорея и Викариана застала в переднем зале – сыновья стояли и улыбались друг другу. На Викариане красовались бурые жреческие одежды, лицо с прошлого раза осунулось, но странным образом сделалось оживленнее.

– Матушка! – воскликнул он.

– Нет-нет, не подходи, – остановила его баронесса. – Дай на тебя посмотреть.

Викариан рассмеялся и принял картинную позу. Стало быть, жреческое посвящение не очень-то его изменило. Клара подступила и обняла его – без ненужного жара и без ощущения, что он изменился, лишь с радостью оттого, что ее сын опять с ней. Оба сына.

– Ты, значит, постиг учение паучьей богини, – заметила Клара. – Может, она тебя сделала наконец благочестивым?

– Знаешь... – Викариан взял ее за руки жестом, неуместно напомнившим о Винсене. – Мне кажется, это действительно так.

Он повел Клару к гостиной. Слуги, оказавшиеся в коридоре, разбегались, как мыши.

– Благочестивый жрец, – усмехнулся Джорей. – Вот уж действительно чудо.

– Нет, – возразил Викариан уже серьезно. – Вовсе нет. Нынешний опыт для меня несравним с предыдущим изучением чего бы то ни было. Богиня не просто набор сказаний, который мы составили и решили считать руководством к нашей дальнейшей жизни. Богиня вправду существует.

– Я бы сказала, что считать бога существующим – обязанность священнослужителя, – заметила Клара на пороге гостиной.

Чехлы с мебели уже убрали, в камине горел огонь.

Викариан покачал головой:

– Обычно так и думают. Однако в семинарии было все иначе. Диспуты, книги, молитвы – все ненастоящее. Все пустое и поддельное, потому что достаточно произносить слова о вере. В случае богини все не так. Порой... порой это тяжело. Но она открыла мне целый мир.

Клара с улыбкой кивнула.

«И этого я тоже потеряла», – подумала она.

Гедер

Пока Гедер не двинулся через Элассу в сопровождении трехсот мечников и лучников, он не задумывался о том, насколько измучено войско. По утрам осунувшиеся солдаты с землистыми лицами просыпались, сворачивали лагерь, грузили на повозки имущество и снова пускались в путь через поля и холмы, где нет драконьих дорог. Даже верховые качались в седлах уныло и обессиленно. Бойцы казались Гедеру теми самыми духами мертвых, которым полагалось сопровождать его армию. Из-за стужи и коротких дней лагерь разбивали чуть ли не сразу после полудня, долгие ночи приходилось коротать в шатре. Гедер разрывался между нетерпеливым желанием встретиться с Китрин в Суддапале и смятенной жалостью к солдатам, доведенным до такого плачевного состояния преступными действиями Тернигана.

– Как думаешь, он это спланировал заранее? – спросил Гедер Басрахипа однажды вечером, после того как поужинали курицей с рисом.

Крестьянская еда, но у солдат рацион и того хуже.

– Не знаю, принц Гедер, – ответил жрец. – Его уже не спросишь.

Кожаные стены шатра выгибались и гудели от ветра. Снаружи вместо деревьев торчали пни: все леса месяцы назад были вырублены на костры для армии. С ферм все растащено, скот забит, поля лежат голые, даже порыжелая с осени трава ни на что не годится. Гедеру эта картина напоминала оставшиеся после пира пустые тарелки. Мир, который съеден. Непонятно даже, как его возрождать весной. В сожженных амбарах нет семян для посева, непаханые поля не дадут урожая. Если и оставались коровы и овцы, они все либо пали, либо угнаны в Киарию. Война покрыла тело земли множеством ран, которые излечатся лишь спустя многие годы, и даже тогда сохранятся шрамы. Гедеру страстно захотелось оказаться где-нибудь подальше.

Басрахип задумчиво посасывал куриные кости. На тарелке кучей громоздились розовые обглодки.

– Я тут подумал, – начал Гедер. – Может, лучше поехать вперед малым отрядом, налегке? Суддапал уже близко. Возьмем десяток сильных бойцов, поскачем скорее – дня через два увидим город.

– Если хочешь.

– Как считаешь, это безопасно?

Басрахип перевел на Гедера спокойный взгляд и улыбнулся.

– Если мы сейчас не выстоим, это ничего не изменит. Даже если нам суждено поражение, придут другие и подхватят знамя богини. Ты – ее избранный, я – ее басрахип. Но даже мы перед ней... – Жрец огляделся и уцепил пальцами тонкую податливую кость. – Даже мы перед ней – вот такие.

– Да уж, – буркнул Гедер. – Если ты хотел меня этим утешить, то не очень-то получилось.

Басрахип рассмеялся, будто в словах Гедера крылась шутка.

Ночь Гедер провел сидя, не сомкнув глаз, под вой ветра и стоны измученных солдат. Прежде читанные им описания зимних кампаний – тягостных, откровенно мучительных – к такому его не готовили. Сидя за походным столом при свете маленькой лампы, он смотрел на выдыхаемый им пар и нехотя думал о том, что причиной беды может быть не только предательство Тернигана. Почти все мужчины пригодного для армии возраста почти год провоевали в Астерилхолде, а затем пришли в Саракал и теперь в Элассу. Выносливость человеческого тела не бесконечна, даже под вдохновляющей властью богини. И Терниган – то ли по невежеству, то ли по злому умыслу – нанес армии чудовищный ущерб. Гедеру хотелось распустить всех по домам – но ведь тогда предводители тимзинского заговора, скрывающиеся за стенами крепости, так и останутся безнаказанными.

Впрочем, можно найти способ отправить на отдых хотя бы часть. Например, не штурмовать снова ворота крепости, а оставить в Киарии немногочисленные силы, не дающие тимзинам сбежать. Жрецов стало больше, и если тимзины согласятся на переговоры...

Услышав крик, Гедер решил, что какой-то стражник напился и буйствует. Затем раздался второй крик, следом третий. Ночь заполнилась голосами. Гедер с бьющимся сердцем вскочил из-за стола; сквозь стены палатки слышался звон клинков. Схватив меч, он выбежал наружу – и гнала его вовсе не жажда битвы.

В лагере царил хаос. Слева на пологом склоне валялись опрокинутые палатки, мелькали черные тимзинские силуэты, от которых отчаянно отбивались его солдаты. Справа полдесятка врагов сгрудились у импровизированного загона – им удалось открыть калитку, и осыпаемые ударами антейские кони уже неслись во тьму.

Личная охрана лорда-регента с клинками наготове окружила шатер.

– Вы чего ждете? – закричал воинам Гедер. – На нас напали! Ступайте на подмогу!

В лагере раздался визг, но Гедер не разобрал, кто визжит и где. Подковы антейских коней, выпущенных из загона, стучали все громче. Личная стража не двигалась с места.

– Не слышите, что ли? – завопил Гедер. – Не стойте! На нас напали!

Из тьмы показались всадники: трое верховых, размахивая угольно-черными клинками, врезались в неровную цепь стражников. Гедер, подняв меч, поспешил отстраниться.

– Вон тот! – выкрикнул один из всадников. – Жирный! Это Паллиако!

– Ко мне! – завопил Гедер. – Убивают! Стража, ко мне!

Конных было вчетверо меньше, чем стражников, но удары они наносили сверху и на скаку, и антейцы не могли им противостоять. Гедер понемногу отступал от лагеря, но укрыться было негде – ни деревьев, ни канав. Легкие саднило от холода и страха. Завидев антейских мечников и лучников, ринувшихся к нему на подмогу, он хотел было двинуться навстречу, но расстояние было слишком велико, а стук подков все приближался. Гедер, повернувшись, отчаянно завопил – крупный вороной жеребец мчался прямиком к нему, всадник поднялся на стременах и вознес над головой клинок, затмивший для Гедера звезды.

Вдруг боковым ударом Гедера отбросило с дороги; бурое одеяние в лунном свете показалось пятном мрака, мало отличимым от ночной тьмы. Перед всадником высился жрец, уже не успевающий уклониться от удара.

– Басрахип! – орал Гедер и лишь позже заметил, что вместо верховного жреца перед тимзином стоял кто-то из новопосвященных.

Клинок обрушился на жреца сбоку, снеся челюсть и отбросив тело в сторону. На коня и всадника хлынула кровь. Мечник спрыгнул с седла и кинулся к Гедеру. В лунном свете мелькнули бронзовые чешуйки.

Ясурут.

Гедера взяла оторопь пополам с негодованием – с чего ясуруту на него нападать? Антея воюет с тимзинами!

Он сжал в руке меч.

Вдруг ясурут, замерев на месте, схватился за глаз. Позади него заржал и забил копытами конь. Мечники и лучники, приблизившись наконец, отгородили Гедера от ясурута, однако тот, бросив клинок, теперь стоял на месте, вцепившись пальцами в глаза, будто хотел их вырвать. Гедеру даже померещилась кровь на пальцах. Вороной конь заржал вновь, взвился на дыбы и бешено унесся во тьму.

– Отойдите, – велел всем Басрахип. – Не приближайтесь. Его коснулась богиня.

– Ничего себе! – буркнул один из стражников. – Она и такое может?

Ясурут, рухнув на колени, с хриплым воем бился, вонзая пальцы в плечи и шею. Гедер огляделся. Второго тимзина стащил с седла стражник и теперь жестоко месил, третий успел сбежать. Басрахип стоял рядом с Гедером, у его плеча маячил оставшийся жрец из новопосвященных. Ясурут снова закричал, и Басрахип шагнул к нему, воздев руки.

– Ты, грешник, чувствуешь руку богини, – провозгласил он. – Дни твоей лжи кончены. Теперь говори: кто тебя послал?

– Выньте из меня эту мерзость! – взвыл ясурут. – Выньте! Выньте!

– Вся твоя надежда только на меня, – продолжал Басрахип. – Вслушайся в мой голос. Я твоя единственная надежда. Кто тебя послал?

Ясурут свалился наземь, и Гедеру на миг почудилось, будто тот умер. Затем донесся слабый голос:

– Каллон. Каллон Кейн.

Басрахип, обернувшись, встретился взглядом с Гедером. Тот пожал плечами – имя ему ничего не говорило.

– Кто такой Каллон Кейн?

– Умоляю, убейте меня! Убейте!

– Я твоя единственная надежда на обретение покоя. Кто такой Каллон Кейн?

– Какой-то богач в Гереце. Назначил цену за голову лорда-регента. Мы с Сифом и Лахором сговорились с тимзинами, они обещали помочь. Думали застать врасплох... Да во мне кишит эта гадость! Уже под кожей! Убейте меня! Во имя всего святого, убейте!

– Нет, – заявил Басрахип. – Этого не будет. Теперь на тебе рука богини.

Ясурут закричал; тело выгнулось дугой, земли касались лишь ноги и голова. Басрахип вновь повернулся к Гедеру.

– Не подходи к нему, принц Гедер. Тебе и стражникам нужно вернуться по местам. Опасности уже нет.

Гедер облегченно вздохнул, но не стал прятать меч в ножны.

– А что с ним случилось?

– На нем рука богини. Он теперь наш брат. Мы о нем позаботимся, как о любом посвященном в истины богини.

У Гедера от неожиданности раскрылся рот.

– Ты серьезно? Басрахип, он только что пытался меня убить!

– Его коснулась богиня. Он больше не станет бунтовать.

Ясурут продолжал кричать, едва прерываясь на вздохи. Басрахип положил руку на плечо Гедера.

– Из него выжигаются ложь и грех. Понадобится время, но он сделается святым или погибнет.

– Ты точно знаешь?

– Совершенно точно.

– Ну тогда ладно, – согласился Гедер. – Правда, спать спокойнее мне это не поможет.

Суддапал не имел видимых границ. Ни стен, ни укреплений, ни даже ясного ориентира, от которого полагалось бы отсчитывать начало города. Чуть чаще прежнего стали появляться на пути лачуги и одноэтажные особняки. Главную дорогу, по которой путешествовал Гедер с отрядом, теперь чаще пересекали другие пути. Так, лига за лигой, Суддапал постепенно вырастал из ничего. Место, куда встречать лорда-регента прибыл Фаллон Броот с приближенными, ничем не отличалось от других, но само присутствие протектора делало эту точку чем-то вроде городского рубежа. Гедер дал знак отряду остановиться и вылез из кареты.

Фаллон Броот очень сильно постарел: несколько месяцев, проведенных в армии, дались ему недешево. Лицо покрылось морщинами, кожа приобрела нездоровый оттенок. Гедеру даже стало жаль – Броот, по природе вполне порядочный и доброжелательный, не очень-то годился для того, чтобы тащить на себе бремя власти.

– Милорд регент, – приветствовал тот Гедера, слезая с седла и сгибаясь в глубочайшем поклоне. – Ваш город приветствует вас. Добро пожаловать.

Гедер улыбнулся:

– Обойдемся без поклонов, Броот. Мы ведь давно знакомы, можно не соблюдать церемонии.

Броот изобразил болезненную улыбку:

– Вы добры, милорд.

– И пиров не нужно, – продолжал Гедер, пешком направляясь вглубь города в сопровождении Броота и личной охраны. – Я приехал не для того, чтобы принять город под свою власть. Скорее по личному делу. Вы понимаете.

– Разумеется, милорд регент.

– В городе все благополучно, надеюсь?

– Есть кое-какие затруднения. Пока ничего чрезвычайного. Мы... э-э-э... Словом, мы обнаружили свидетельства, что в городе действовала организация, занимавшаяся переправкой тимзинов.

– Что вы такое говорите? Что за переправка?

– Их прятали на кораблях. Увозили в караванах. Переправляли из города в безопасные места.

Ничего хорошего это не сулило. Гедер почти не сомневался, что главные заговорщики, действующие против него, поспешат скрыться первыми. У них ведь больше власти. Больше связей. Они даже подчинили себе лорда Тернигана и Доусона Каллиама. Опаснейший народ.

На развилке улиц Гедер замешкался, ожидая, что Броот укажет путь. Однако протектор города остановился, сцепил руки за спиной и, повернувшись к Гедеру, смерил его оценивающим взглядом, как узник – палача. Торжественность позы категорически не вязалась с пышнейшими усами, отчего Гедеру фигура Броота показалась слегка комичной.

– Раскрыли ли вы заговор? – спросил Гедер.

– В некотором роде. У нас есть основания полагать, что заговор больше не существует.

– Не понимаю.

– Присланный вами жрец сумел выяснить у нескольких человек, что их привлекла в организацию Исадау рол-Энненамет, доверенное лицо Медеанского банка в Суддапале. Тимзинка.

– Хм... – протянул Гедер. – А что говорит Китрин?

– Китрин бель-Саркур? Она не склонна ничего говорить, милорд. Нынче ночью она покинула город вместе со всеми сотрудниками банка.

Гедер улыбнулся и потряс головой. Он видел, как Броот отвечал, но, должно быть, отвлекся и не расслышал слов.

– Ну что же... Где находится банк? Нам лучше прямо туда и направиться.

– Магистры там нет, милорд. Она вместе со стражниками и последними сотрудниками филиала этой ночью выбралась из Суддапала морским путем. В банке ни единой души.

В груди Гедера что-то сгущалось. Какой-то холод. Лишь бы не заболеть.

– Нет, – выдавил он. – Не может быть. Она знала, что я приеду. Я ей писал.

– Вполне возможно. Но я вам говорю: этой женщины нет в Суддапале. И она, и предыдущая магистра вывозили тимзинов из города прямо у нас под носом. А поскольку вы даровали ей полную свободу действий, – в голосе Броота зазвенела ярость, – я не мог это остановить.

До Гедера наконец дошло. Холод в груди взорвался, на миг отключился слух. Придя в себя, он обнаружил, что стоит посреди улицы, кулак страшно саднит, а Фаллон Броот валяется на земле – по усам хлещет кровь, на лице ужас.

– Проводите меня к ее дому, – велел Гедер. – Немедленно.

Усадьба Медеанского банка стояла пустой. Хлопал дверями ветер, по двору кружились подхваченные сквозняком охапки соломы из конюшни. Гедер шагал по безлюдным галереям и коридорам, по щекам катились слезы. Он велел Брооту с охраной дожидаться на улице. Не хотел, чтобы его видели.

Китрин уплыла. Ради нее он проделал такой путь, а она уплыла. Он рассказал ей о своих чувствах, а она его бросила. Он ее любил, и, когда устремился к ней, чтобы насладиться любовью и сделать чувство вечным, она предала его и сбежала. Даже не снизошла сказать ему все в лицо.

Гедер отыскал небольшую спальню, где лежали на кровати тюфяк и подушка. Он лег и свернулся калачиком, как раненое животное. Ни печали, ни злости. Ничего. Внутри лишь пустота – такой он никогда не знал. Китрин его опустошила. На первом всхлипе это ощущение было отдаленным, но с каждым вздохом оно приближалось и давило все сильнее. Когда наконец нахлынуло горе, Гедер понял, что испытывал подобное лишь раз в жизни – в детстве, после смерти матери. Тело содрогалось и сжималось. Грудь болела, как от удара, по щекам струились слезы. Он знал, что его наверняка слышно на улице, и хотел перестать, но не мог. Раз началось, то уже не остановишь. Он ярился, и рыдал, и пинками разваливал кровать на части, и рвал зубами подушку, и наконец свалился на пол, разбитый и униженный.

Уже поздним вечером Гедер с усилием оторвал от пола свое опустошенное тело, высморкался в лоскут от растерзанного тюфяка и как мог привел в порядок лицо. В глаза словно насыпали песку, к груди было больно притронуться. Руки и ноги отяжелели так, будто он очнулся от безмерно глубокого сна.

Броот с охраной ждал на улице, там, где Гедер их оставил. К ним присоединился Басрахип. Гедер подошел и пожал плечами.

– Вы правы, – сказал он. – Магистра покинула город.

Нос Броота распух и посинел. Ответ прозвучал гнусаво.

– Сожалею, милорд.

– Не ваша вина, – ответил Гедер. – Это моя ошибка. Я... недопонял.

Басрахип обнял Гедера за плечи, и тот уткнулся лицом ему в грудь.

– Я велю подать вашу карету, – произнес Броот, и уже через несколько минут лорда-регента везли по грубым широким дорогам мимо площадей и рынков, пустых из-за зимнего холода.

Гедеру казалось, что он уже никогда не согреется, и ему было безразлично. Суддапал тянулся перед глазами, Гедер ничего не видел. Когда карета остановилась, он с удивлением обнаружил перед собой особняк протектора. Лакей помог ему сойти. Басрахип проводил вверх по ступеням.

– Письмо, – выговорил Гедер. – Отправить письмо Джорею.

– Хорошо, принц Гедер.

– Надо отозвать армию из-под Киарии. Оставить минимум, чтобы тимзины не разбегались, и забрать остальных.

– Правильно, – согласился Басрахип.

– Мне нужны солдаты. Все, сколько есть. И жрецы тоже нужны. Нужны все.

– Они в твоем распоряжении, – заверил его Басрахип. – Тебя благословила богиня, и по ее воле ты получишь все, что захочешь.

– Прекрасно, – кивнул Гедер.

Басрахип остановился на пороге.

– Скажи мне, принц Гедер, чего ты хочешь?

Гедер заговорил не сразу. Голос вышел грубым и резким, как зазубренный клинок.

– Я хочу найти Китрин.

Маркус

После бури небо было широким, спокойным и ясным, как улыбка разбойника с большой дороги, и вызывало у Маркуса столько же доверия. Шагая по каменистому берегу, он ни на миг не забывал о капризной мощи окружающего мира. Облака в небе могут оказаться безвредными, а могут послужить предвестием очередной бури, которая не прочь похоронить Маркуса и труппу под снегом. Может, удастся найти обратный путь в гостиницу клана Мюрро, а может, нет. Или хозяин-хаавирк решит не оказывать им больше гостеприимства. Или вовсе земля разверзнется под ногами и всех поглотит.

В общем, до спокойствия капитану было довольно далеко.

Каменистый берег тянулся и впереди, и позади. Ледяные волны с треском разбивались о сушу. Осколки льда, напоминающие копейные наконечники, под солнцем казались белоснежно-серебристыми. Воздух был напитан запахами соли и холода. Во время остановок Маркуса пробирало дрожью даже под полудесятком слоев одежды. Третий день поисков на одном и том же отрезке берега, вот-вот начнется прилив. Если сейчас ничего не найти, придется ждать еще сутки, рискуя или попасть в непогоду, или нарваться на разъяренного хаавирка, или увязнуть в любой из сотен опасностей, которых Маркус не предусмотрел. Отравленный меч висел на спине – от всех осложнений он не спасет, но с некоторыми может помочь.

– Эй! – выкрикнул Сандр. – Поглядите!

Капитан обернулся, готовый к любой угрозе. Сандр стоял почти у высшей точки прилива, где береговые камни переходили в матерую породу, и держал в руке нечто похожее на посох, изогнутый в середине и у конца.

– Что это? – спросила Кэри.

– Кажется, нога краба, – все так же криком отозвался Сандр. – Здоровенный, да? Поймать одного такого – еды хватит надолго.

– Или тебе, или ему, – мудро заметила Кэри.

Сандр пожал плечами и швырнул ногу обратно. Маркус продолжал идти вперед. Он медленно ступал по шуршащим камням, водя по земле слегка расфокусированным взглядом в ожидании, что этот взгляд зацепит какая-нибудь нужная мелочь. Воображаемый приз за самую интересную находку оставался пока у Сандра.

– Кит, вы точно знаете, что здесь что-то есть?

– Не точно, – откликнулся старый актер. – Это Кирот считает, что здесь что-то есть, но он может и ошибаться.

Капитан переступил через впадину между двумя валунами, стараясь не поскользнуться на затянувшем их тонком льду.

– Хорошо бы знать хоть отдаленно, что же мы ищем, – бросил он.

– Не великан, не меч, – начал перечислять Кит. – Не оружие, не лекарство, не доспех.

– А скала? Может, здесь какая-нибудь волшебная скала?

– Возможно. Но вероятнее всего – нет.

Буря затянулась – три дня и три ночи труппа просидела в пропахшей дымом гостинице, обмениваясь байками с местными и распевая песни. Кэри и Смитт выдали танцевальный номер, который привлек взгляды антейцев и заставил Маркуса подозревать, нет ли чего такого между этими двоими, о чем он прежде не догадывался. Хаавирков танец не впечатлил: если у тебя нет подкожного жира и густых татуировок, вожделеть тебя тут не будут.

Когда наконец непогода ушла, Дарр Синлама с отрядом собрали вещи, еще раз предложили труппе к ним присоединиться и поспешили на юг, в Борхию, пока их не приморозило к месту. Капитан вынужден был признать, что план антейцев имеет свою привлекательность. Дарр Синлама слишком уж гордился собой, но был хорошим рассказчиком и не перебирал с пивом. Маркусу этого хватало для некоторого уважения, пусть даже дартин старался для Паллиако.

– На ваш взгляд, как оно там? – спросил Маркус.

– Где?

– В мире. Где есть люди.

– Не знаю, – пожал плечами Кит. – Догадываюсь, что не очень.

– Вот и я так думаю.

Капитан шагнул вперед и наклонился, привлеченный желтым блеском в мелкой лужице. Миниатюрная морская звезда жалась к камню. На великую магию, способную потрясти мир, это явно не тянуло.

– Как вам кажется, у Китрин и Ярдема все благополучно? – спросил Маркус.

– Не знаю.

– Бывает такая штука, называется «предположение».

Мастер Кит улыбнулся:

– Ну что ж. Поскольку я знаю, что они оба умны и знают свое дело, я бы предположил, что они будут благополучны, что бы ни случилось.

– Но в точности вы этого не знаете.

– Нет.

Путь продолжался. Скользнуть глазами по земле, двинуться вперед. Опять скользнуть глазами по земле и двинуться вперед. Почти через полчаса Маркус заговорил вновь:

– Я все думаю о войне. О том, как она похожа на все виденные мной войны и тем не менее отличается от них.

– Не очень понимаю, о чем вы. – Кит опустился на корточки.

– Что-нибудь нашли?

Старый актер потянулся к очередной соленой лужице и вытащил тонкую полую кость.

– Черенок трубки, – объявил он. – Может, волнами принесло.

– А может, обронил кто-нибудь из прогуливавшихся по этой же тропе. Я бы счел это добрым знаком.

– Вы говорили о войне.

– Да. Я повидал много войн, затеянных по разным причинам. Гордость. Страх. Власть. Желание присвоить землю или не допустить, чтобы ее присвоил кто-нибудь другой. Даже просто одержать победу ради победы. И если смотреть на то, чем занимается Антея, то все эти причины явно присутствуют. Однако есть особенность – причем я ее наблюдал независимо от того, кто сражается и ради чего: как только ты начал войну, тебя тянет поскорее ее закончить. Хочется или победить, или запросить мира, или сбежать от безумцев, которые тычут в тебя клинками. Даже те, кто любит победы ради побед, не любят войн. А здесь я этого не вижу.

– А, вот оно что. Понимаю. Вы считаете, что Антея ведет войну.

Камень под ногой Маркуса дрогнул, капитан подался назад.

– Тому есть некоторые свидетельства, знаете ли.

– Представьте себе, что Антея ведет войну так же, как кони несут воинов в атаку. Мне кажется, на этих конях скачут люди вроде меня. Возможно, Антея придет к славе и раскинется по всему миру, управляемая богиней. А может, потерпит неудачу и будет брошена, а богиня найдет себе других лошадей. Когда вы смотрите на Антею, вы видите врага. А я вижу первую жертву.

– Странная жертва, если от нее-то и получают всю власть.

– Я боюсь не столько верховного жреца, сколько его главного врага внутри храма, – задумчиво проговорил Кит.

– Это как?

– В том селении на задворках Кешета мы были едины. Каждый день слышали голос главного жреца. А теперь от одного храма до другого недели пути. Строятся новые храмы. Скорее всего, появляются новые жрецы. Если еще нет, то уж точно скоро начнут появляться. А новые жрецы принесут с собой и собственный опыт. Собственные предубеждения.

– Я-то думал, ваша богиня пожирает мозг.

Кит рассмеялся:

– Не забывайте, с кем разговариваете, Маркус. Я не единственный отступник за всю историю. И не вижу причин считать себя последним. Однако следующий, возможно, будет понимать доктрину чуть по-иному. Вместо того чтобы засомневаться в ней, он может искренне уверовать в нечто такое, во что не верят другие жрецы в других храмах, и никто из них не станет тем единственным голосом, который соберет всех вместе и обеспечит одну доктрину на всех. Пауки – давайте не будем называть это богиней – уничтожают способность хороших людей задаваться вопросами. Они пожирают всякое сомнение. И когда есть много храмов вдали друг от друга и взгляды начинают расходиться, то, по моему разумению, может вспыхнуть война между разными группами фанатиков, которая утопит мир в крови. И я не вижу, как Антее или любой другой стране удастся этого избежать.

– Да уж, оптимизма это не внушает.

– Мне представляется, что мы живем в темные времена. Более опасные, я бы сказал, чем все времена после падения драконов. Однако мир непредсказуем, и я черпаю в этом огромное утешение.

– Хорошо, что хоть кто-то утешается, – сказал Маркус.

Остальные актеры – Микель, Кэри, Шершень, Смитт, Сандр и Чарлит Соон – распределились по пляжу от ледяной кромки до обрыва. Все двигались медленно и осторожно. И не нашли пока ровно ничего. Волны мало-помалу подступали, так что шагать приходилось по постоянно сужающейся полоске берега. Если неведомый предмет поисков находится ближе к нижней границе отлива, то сейчас они пройдут мимо и не заметят. Если же он затерян среди валунов или в прибрежных пещерах, то шансов больше, однако поди угадай, какой способ поиска лучше.

– Интересно, что Дарр Синлама не знает, что ищет, – заметил Маркус. – А ваши старые знакомцы знают?

– Не возьмусь предположить. Но я бы заподозрил, что у них есть некая идея, пусть даже искаженная давностью и непониманием.

– Вы, стало быть, не считаете, что они попросту все выдумали?

На лице Кита отразилась боль.

– Простите, – поспешил вставить Маркус. – Не хотел наступать дважды на чувствительное место.

– Полагаю, вы правы насчет того, что жрецы по какой-то причине были вынуждены отправиться в горный храм и что страх для них стал чем-то вроде тюрьмы. А потом случилось нечто, позволившее им вернуться. Нечто, из-за чего возвращение в мир показалось лучше отшельничества.

– Но что это было?

– Не рискну угадывать.

Смитт выступил из небольшой пещеры у самой кромки воды и, приставив руки ко рту, закричал, перекрывая шум прибоя:

– Тут что-то есть!

Маркус свернул и двинулся к пещере, Кит следовал по пятам. Если находка окажется очередным ложным следом, то все равно дело близится к закату и надо бы решить, заканчивать сегодняшние поиски или стоит еще задержаться. Прочие актеры тоже двинулись на зов, и вскоре все сгрудились полукругом у обрывистых прибрежных скал.

– Смитт, что здесь? – спросил Маркус. – Кроме очередной дыры в земле.

– Я прошел внутрь, там камень меняется. Становится гладким. Будто кто-то обрабатывал.

Маркус заглянул в темноту и вздохнул.

– Ну что ж, ничего лучшего все равно нет.

Пока Микель с Шершнем ходили к фургону за источником света, минул почти час. Капитан, взяв факел, пошел первым. Сначала он удивился тому, что камень на стенах меняется довольно далеко от входа – то ли у Смитта ночное зрение, как у южнецов, то ли он смелее, чем думал Маркус. А второй раз он удивился уже после смены камня. Шероховатый тоннель выровнялся, появились четкие стены. Слегка изогнутый потолок. Некогда ровный и гладкий пол, за многие годы занесенный грязью и мусором.

– Кит! – позвал капитан, скребя ногтем стену. – Вам это не напоминает драконий нефрит?

– Несколько напоминает, да.

– Хотите глянуть, что там в конце?

– Не отказался бы.

Ступали вперед медленно. Осторожно. Маркус держал факел вверху и чуть сзади, чтобы пламя не слепило глаза. Почти через сотню шагов тоннель начал расширяться, и Маркус с Китом вступили в просторное помещение. Перед ними лежало огромное темное тело – свернувшийся дракон, засунувший морду под крыло, как птица зимой. Маркус упал на одно колено – от благоговения и сдавившего душу страха.

Дракон было восхитителен. Чешуйки, даже покрытые пылью и заросшие лишайником, казалось, излучали черную мглу. Факельный свет терялся в ней, как в огромном куполе ночного неба.

– Кит! – прошептал Маркус.

– Да?

– Это ведь не статуя?

– Думаю, нет.

На стенах огромной пещеры виднелись рисунки и надписи – знаки совершенно невразумительные, хотя и странно знакомые. Маркус понимал их с той же безотчетностью, с какой ребенок отшатывается от обрыва: эти знаки впечатались в инстинкты, существовавшие на протяжении всей истории человечества; капитан чувствовал, как откликается что-то у него внутри. Рыже-черные потеки на стенах указывали на места, где прежде находились подфакельники, – металл истаял, не оставив ничего, кроме этих пятен.

– Ступайте за мной, – шепнул капитан и медленно двинулся вдоль стены.

В дальней части помещения обнаружился небольшой альков с емкостью для воды, в которой плесень и влага копились как минимум столетиями. Обойдя всю пещеру, Маркус уселся и долгое время приглядывался к гигантским ребрам, пока не уверился, что движения грудной клетки ему не мерещатся. Дракон дышал.

По телу Маркуса прошла дрожь.

– Ничего себе, – тихо выдохнул он.

– Да.

– Если у вас есть соображения, я бы выслушал.

– В горном храме, – начал Кит, – нас учили, что драконы – мерзкие твари. Что богиня существовала раньше всего и всех, даже раньше времени и мира, и что драконы в своей гордыне пытались отвоевать у нее мир. Падение драконов преподносилось как последняя великая война между ними и богиней.

– Мы уже знаем, что это не так. Независимо от истинных событий.

– Да. И все же в учении жрецов есть крупица правды. По крайней мере, драконы существовали.

– Доказательство налицо.

– И падение тоже было. И жрецы паучьей богини ненавидели драконов. Может, даже боялись их.

– То есть этот дивный красавчик – природный враг пауков.

– Вероятно.

– А может, он еще опаснее, чем пауки, и нам лучше убраться отсюда тем же путем, что пришли, и никогда не возвращаться.

– И это вполне возможно, – подтвердил Кит. – Однако в любом случае нам лучше уйти до прилива. Насколько я понимаю, вода закроет нам выход.

– Вы правы, – согласился Маркус. – Стало быть, либо мы пытаемся разбудить это чудо, либо уходим и не возвращаемся.

– Да.

– И вы вправду можете себе представить, как мы разворачиваемся и уходим?

Мастер Кит ответил не сразу, и голос полнился сожалением и страхом:

– Честно? Не могу.

– Я тоже, – кивнул Маркус, вставая.

Дракон шевельнулся во сне – от его слабейшего покачивания по стенам прошла дрожь.

– Стойте здесь, Кит. Сейчас что-то будет.

Маркус медленно подошел к дракону. Вблизи стало возможно определить размеры: в высоту три человеческих роста, а в длину, если развернется, порядка десяти. Расправить крылья внутри пещеры дракон вряд ли сможет. Заодно капитан понял, что совершенно не представляет себе, как эта громадина вообще оказалась в пещере и как будет отсюда выбираться.

Свет факела, отражаясь от пыльной чешуи, отбрасывал яркие блики. Маркус подошел к огромной голове, спрятанной под крыло. В книгах говорилось, что драконы некогда правили миром и что человечество состояло у них в рабстве. И сейчас Маркус собирался разбудить одного из этих тиранов.

– Надеюсь, я об этом не пожалею, – пробормотал он и затем кашлянул, прочищая горло. – Э-э-э... Позвольте обратиться!

Дракон не шевельнулся. Капитан, подступив ближе, положил ладонь на массивную голову – череп размером с коня поражал странной красотой, к которой влечет инстинктивно. Гибкая чешуя подавалась под пальцами.

– Можно вас побеспокоить? Не время спать.

Капитан оглянулся на Кита, тот развел руками. Что поделать, Кит тоже никогда не будил драконов. Маркус вздохнул, набрал в грудь побольше воздуха и гаркнул:

– Эй! Хватит дрыхнуть! Просыпайся уже! – Он вновь обернулся к Киту: – Простые способы не действуют. Может, есть особый ритуал или... не знаю... волшебный барабан какой-нибудь?

Глаза Кита расширились, он непроизвольно отступил назад. У Маркуса кровь застыла в жилах. Медленно, осторожно он вновь повернулся к дракону. Тот не сдвинулся с места, но теперь один огромный глаз был открыт, и Маркус увидел свое отражение в янтарных недрах гигантского зрачка. Желание возникло лишь одно: немедленно убежать. От громадного глаза не веяло ни угрозой, ни злобой. Лишь опасностью – бездонной, кромешной, как религия.

«В худшем случае он меня прикончит», – сказал себе Маркус.

Эта мысль утешила больше, чем он ожидал.

– Пора вставать! – вновь отчеканил он.

Драконий глаз, миг назад глядевший с досадой, теперь выражал замешательство. Маркус понял это без усилий, будто всю жизнь общался с драконами и успел познать мельчайшие оттенки их чувств. Такой тонкости понимания взяться было неоткуда, и Маркусу стало отчаянно не по себе.

– Время пробуждаться!

Послышался тихий звук, похожий на рокот дальнего грома. Огромное драконье тело начало двигаться, и Маркус отскочил назад, рефлекторно хватаясь за меч.

Дракон вытащил голову из-под гигантского крыла и перенес почти физический вес внимания на Маркуса и Кита. А затем полился голос, чистый и ясный. Мощный, как горы. Словно звучал один-единственный многосоставный аккорд огромного королевского оркестра, только помимо устрашающей красоты он нес в себе еще и смысл.

– Дракки? – спросил дракон.

Интерлюдия

Инис, собрат дракона-императора

У него на глазах погиб Аастапал. Горели огромные шпили-насесты, стонала от боли библиотека камней. Воины Морада десятитысячным войском удерживали небо на юге. Хитроумное судно Астерила, управляемое рабами, скользило высоко в небесах, дерзая противостоять мощи драконов. Одно из устройств на глазах у Иниса рухнуло с высоты, сверкая лопастями в алом свете уходящего солнца. Оно успело зацепить крыло дракона из воинской касты, и тот упал вместе с кораблем – они соединились, как любовники в жажде насилия. Где-то среди нападающих Инис чуял Морада.

– Нам пора, – сказала Эрекс, трогая мордой его крыло в попытке утешить.

Инис когда-то встретил свою возлюбленную на трапезных ярусах – там, внизу, где сейчас убивали друг друга рабы с оскверненной кровью.

– Инис, я тоже чувствую его запах, – предупредила Эрекс. – Твой брат приближается. Нельзя, чтобы он тебя застал.

Инис поднял гребень в знак того, что услышал произнесенное, однако не смог ничего вымолвить. Империя рушилась. Морад и Астерил уже разбили пятую сферу. Старой Сиррики больше нет, ее тело рухнуло в море. Она была самой мудрой из драконов и пала жертвой вражды. На что теперь надеяться, кроме быстрой смерти?

– Инис! – предостерегающе повторила Эрекс.

– Я знаю, – ответил Инис.

Сердце полнилось горем. Он развернулся и полетел к северному небу, оставляя позади горящий город.

Начиналось все как простое состязание, ничего более. Три собрата по кладке соперничали за благосклонность императора. Каждый представил при огненном дворе свое творение. Астерил потратил десятки лет на медных птиц. Морад выстроил глубоководный город и тоннели к нему в океане, по которым мог пролететь даже самый ширококрылый. Инис создал поэму, связывающую пять уровней мысли с пятью падшими стихиями. Этим и должно было все закончиться. Инис тогда считал, что устроил не более чем невинную каверзу. Не вполне, быть может, беззлобную, но даже не нарушающую этикет. Однако стоило волнам сомкнуться над великим творением Морада, стоило Инису увидеть горе и ярость во взгляде собрата по кладке – как он понял, что зашел слишком далеко. А после переступил дозволенную черту и Морад. И погиб невиновный Астерил, чья чешуя навсегда померкла от яда, который он влил в очистительные мечи для неоскверненных. По брату Инис горевал – впрочем, сейчас он горевал по всему на свете.

Военные силы Морада на треть превосходили мощь Иниса, и расчетливая Морадова жажда мести отняла у Иниса рабов, на которых он полагался, и довела их до самоистребления. Гибель мира ничего не значила, лишь бы губителем оказался сам Великий Морад.

Инис поднялся в широкое небо, устремляясь вместе с Эрекс к тайному укрытию, где ему предстояла встреча с Дракки Грозовраном – последним полководцем из рабов. Вместе они решились на битву и проиграли. Однако этой войне положила начало низкая хитрость Иниса – быть может, его низкая хитрость положит ей и конец.

Затененный город лежал сокрытым на пустом берегу, где насесты и солярные ярусы были вкопаны так низко, что делались видимы лишь тем, кто летел прямо над ними. Из всех твердынь, сохраненных младшими собратьями по кладке, эту единственную еще не обнаружили шпионы Морада. Надеяться, что ее не тронут, было слишком опрометчиво – рано или поздно настал бы ее час. Инис слетел вниз сквозь холодный воздух, выдыхая огонь условленными порциями, чтобы предупредить о своем появлении. Глубоко спрятанные в теле города шипастые копья все равно покажут его путь. Эрекс, не отставая, мчалась следом с привычной легкостью верной подруги.

Перед ними открылся вход. Инис, сложив широкие крылья, падал долго, пока его не поглотила мгла. От усилия, нужного для остановки после такого спуска, перенапряглись мускулы крыльев и груди. Боль была почти приятной. Инис спустился к нижнему насесту главного зала, Эрекс приземлилась рядом. На полу стояли наготове легионы неоскверненных рабов в классическом треугольном строю: двадцать восемь рабов в отряде, двадцать восемь отрядов в треугольнике. Сотворенные Астерилом странные продолговатые чешуйки – нечто среднее между обычной чешуей и звериной шкурой – делали этих существ похожими на животных. У каждого на спине висел очистительный меч.

К насесту шагнула женская фигура в белых одеждах. Светлые волосы струились по спине рабыни, изрезанное шрамами лицо во время поклона было обращено к Инису.

– Все готово, мой господин. Коукис прислал известие, что утопленцы на месте. Остров заминирован, ждут лишь твоего сигнала.

– А мои солдаты?

– В полной готовности.

Инис, склонив голову, неловко повел крыльями. Эрекс вновь тронула его мордой:

– Вели рабам приготовиться, Дракки. Сердце мое полно горечи, я хочу положить всему конец. Пора остановить это безумие – не одним путем, так другим.

Дракки Грозовран повернулась, чтобы ее видели все сигнальщики среди неоскверненных, и точным жестом воздела руки. Движение скопировали сигнальщики в каждом отряде. Его синхронно повторил весь строй неоскверненных. Затем, возносясь из глубин сокрытого города, стали появляться драконы. Первыми показались Уст и Манад с поднятыми в знак уважениями гребнями; взяв по двое неоскверненных в каждый из передних когтей, они движением крыльев приподнялись над полом и, подцепив еще по двое задними когтями, взмыли в далекое небо – первые из отчаянной и разоренной армии Иниса. Затем Мус и Сарин. Потом Коста и Сарамос. Сорок восемь раз союзники Иниса приходили и приветствовали его. Он видел решимость в их глазах. Наконец вышла последняя из драконов – трехлетняя, с еще не потемневшими кончиками крыльев, с чешуей голубовато-белой, цвета ледников. Она подняла гребень, и спустившаяся к ней Эрекс встала рядом с ребенком и подняла гребень в ответ. Печаль в груди Иниса стала почти невыносимой.

– Когда все кончится, вернись ко мне, – попросил Инис, глядя в глаза возлюбленной, – и я сделаю тебя императрицей всего мира.

– Если быть императрицей – цена того, чтобы быть с тобой рядом, я согласна ее заплатить, – ответила Эрекс.

Оба подышали огнем друг на друга – Инис молился, чтобы не в последний раз. А затем Эрекс с младшей сестрой взяли последних неоскверненных рабов и поднялись в небо. Инис остался в главном зале один. Один, не считая Дракки.

– Пора отправляться, господин, – мягко сказала она.

– Неужели нет иного выхода? – спросил Инис, уже зная ответ.

Дракки промолчала. Рабыня знала свое место.

Морада нужно убедить, что Инис уничтожен, иначе Морад не вернется на остров. Не должно остаться отзвука Иниса в Аастапале и в этой тайной твердыне. Не должно остаться ни его запаха в воздухе, разносимом ветрами, ни вкуса в водных потоках. Инис вытянул коготь, подхватил рабыню и поднялся в воздух. Когда он достиг открытого неба, солдаты показались ему мелкими крапинками далеко внизу.

Спальные покои стояли у морского берега. Зеленая крышка служила Инису ориентиром при спуске с неба. Он мягко приземлился рядом с воздушным змеем Дракки и отпустил рабыню.

– Не подведи меня, – произнес Инис.

– Возьми мою жизнь в любой миг, она твоя, – ответила Дракки. – Когда все закончится, я приду тебя разбудить.

Инис поднял крышку спальных покоев. Рабы устроили там мягкое ложе, рядом горели миниатюрные факелы в железных подфакельниках, прикрепленных к стенам. Инис спустился в укрытие, Дракки Грозовран привязала себя к воздушному змею.

– Дракки, – позвал Инис.

– Что, господин?

– Ты рабыня, замышляющая убить драконов.

– Да, господин.

– Многие из людей желали бы, чтобы я умертвил тебя за одну эту вину, независимо от судьбы Морада.

– Если ты решишь, что мне нужно умереть, я умру. Но умоляю, дай дожить до того момента, как тебя провозгласят императором.

Инис улыбнулся. Ему хотелось дохнуть огнем на рабыню, однако он знал, что даже такая малая ласка ее уничтожит. Он сложил крылья, закрыл крышку и запечатал нефрит намертво. Осталась лишь узкая тропа, по которой не протиснется даже свежевылупившийся драконыш. По этой тропе и придет Дракки, когда война закончится и Морад будет повержен.

Инис устроился поудобнее, закрыл глаза. Призвать великое молчание получилось не сразу. Мечущийся разум устремлялся к острову и приготовленной засаде. К легионам неоскверненных, держащих строй против безумия оскверненных. К финальной битве многих поколений войны, которую Инис может выиграть лишь ценой хитрости и бесчестия, лишь ценой отсылания возлюбленной и друзей на бой вместо себя. Лишь ценой использования уловок и механизмов своего более смышленого брата.

Наконец на него сошло молчание. Время перестало существовать. Инис стал попросту плотью. Внутри организма все стихло, затаилось в ожидании того мига, когда голос рабыни вернет его к жизни.

Великое молчание не предполагало снов, однако сны приходили – бесформенные, призрачные. Ему смутно казалось, что он парит в безветренном просторе, без усилий двигаясь в открытом небе, в великой пустоте, где нет ни земли, ни моря, один лишь безбрежный воздух. Однажды он ощутил чье-то присутствие, чужое и нежеланное, почти исторгшее его из сонных глубин. Оно ввергло его в тревожное смятение, как бывает с драконышем, который пытается заснуть, не успев утомиться или, наоборот, переутомившись.

Время проходило без Иниса. Даже чувство ожидания ушло. Инис отдался небытию.

Можно вас побеспокоить? Не время спать.

Осознание – лишь смутная его тень – пришло и растаяло. Легко не заметить, еще легче забыть. Великое молчание вновь заняло свое место.

Эй! Хватит дрыхнуть! Просыпайся уже!.. Простые способы не действуют. Может, есть особый ритуал или... не знаю... волшебный барабан какой-нибудь?

Вновь осознание, уже явственнее. На этот раз вместе со страхом. Будто над головой огромный океан, вода давит сверху. Слишком велика толща молчания. Слишком близко реет смерть. Инис попытался прийти в себя, дотянуться куда-нибудь из бездонной пучины тела. Заставил веки открыться – появилось ощущение света. Он все еще пребывал умом на огромной глубине и не понимал, откуда свет и для чего. Инис его даже толком не видел – просто знал, что свет где-то есть.

Как пьяный, он пытался собрать воедино осколки разума и чувствовал, как от него все ускользает. Великое молчание вновь потянулось к нему, угрожая увлечь обратно.

Пора вставать!

Инис ухватился за голос. Слова имели странную примесь, как в языках всех рабов, и все же они существовали и даже ощущались в сновидческой плоти его когтей, пока он протаскивал себя сквозь них в царство обычного сна. Вновь прояснилось осознание, и он даже понял некую неправильность происходящего. То ли он болен, то ли пьян, то ли отравлен. Нельзя спать. Нельзя позволять себе спать.

Время пробуждаться!

Инис рванулся из сновидения в мир. Свет стал настоящим. Факел в руках раба. И второй раб позади – неправильный, размытый, смутный. Солома, на которой Инис спал, исчезла, чешуйки заросли грязью. Первый раб тоже не тот. Правда, у него на спине очистительный меч. А второй, что позади, пахнет оскверненным. Инис потянулся к нему разумом и ощутил, как извивается в жилах второго оружие Морада, но не пытается нападать.

– Дракки? – выдавил наконец Инис.

Собственный голос показался ему слабым и ломким.

Ближайший раб помотал головой:

– Я Маркус Вестер. Это мастер Кит.

Тот же голос. Тот самый, что позвал его обратно.

– Морад, – проговорил Инис. – Морад жив?

– Нет, – ответил раб. – Предлагаю остановиться на «нет».

Инис почувствовал, как заполняет душу облегчение. Он попробовал встать, однако тело одолевала слабость. И страшная тяжесть. В воздухе пахло гнилью, льдом и морем. Инис встряхнулся, пытаясь хоть как-то упорядочить разум, и приподнялся на задних лапах. Все мышцы застыли, они откликались с трудом. Ощущение неправильности происходящего только росло.

– Где Эрекс? – спросил он. – А Дракки? Что стало с Дракки Грозовраном?

– Знаешь, – произнес раб, – тут у меня новости не сказать что хорошие.

Действующие лица

Значимые персонажи в «Законе тирана»

В СУДДАПАЛЕ

Медеанский банк в Суддапале

магистра Исадау, доверенное лицо Медеанского банка в Суддапале

Кани, ее сестра

Йерин, ее брат

Салан, его сын

Мерида Адданос, двоюродная сестра магистры,

и Маха, дочь Мериды

различные родственники и слуги в доме

Китрин бель-Саркур, ученица магистры Исадау

Ярдем Хейн, личный страж Китрин,

и Энен Жук (Халвилл)

Килик рол-Кестон, торговец

Самиш, конкурент банка

Кароль Данниан, капитан отряда наемников

Эпетчи, повар

В ИМПЕРСКОЙ АНТЕЕ

Королевская семья

Астер, принц и наследник имперского трона

Дом Паллиако

Гедер Паллиако, регент Антеи и барон Эббингбау

Лерер Паллиако, виконт Ривенхальм, его отец

Дом Каллиамов

Клара Каллиам, в прошлом баронесса Остерлингских Урочищ

Барриат, Викариан и Джорей, ее сыновья,

а также Сабига, жена Джорея,

и Пайндан, ее незаконный сын

Также многочисленные бывшие слуги и рабы, в том числе:

Андраш рол-Эсталан, раб-привратник Каллиамов

Бенет, садовник

Алстон, стражник

Стин, стражник

Винсен Коу, в прошлом егерь на службе Каллиамов

Абата Коу, его родственница

Дом Скестининов

лорд Скестинин, командующий имперским флотом

леди Скестинин, его жена

Дом Аннеринов

Элисия Аннерин (урожденная Каллиам), дочь Клары и Доусона

Горман Аннерин, сын и наследник лорда Аннерина и муж Элисии

Корл, их сын

Дом Даскеллинов

Канл Даскеллин, барон Ватермарк и посол в Нордкосте

Санна, его старшая дочь

Также многочисленные лорды и придворные, в том числе:

сэр Намен Флор

сэр Нойел Флор

Кир Эмминг, барон Зюдерландских Урочищ

сэр Эрнст Мекилли

лорд Терниган, верховный маршал регента Паллиако

Содай Карвеналлен, его секретарь

сэр Куртин Иссандриан

сэр Госпей Аллинтот

Фаллон Броот, барон Зюдерлингских Взгорий

а также дома: Верен, Эссиан, Искиан, Банниен, Эстинфорд, Фаскеллан, Тиллиакин, Мастеллин, Каот, Пиреллин и прочие

Басрахип, жрец паучьей богини и советник Гедера Паллиако,

и несколько десятков жрецов

Также многочисленные бандиты, рабочие, мастеровые и воры, в том числе:

Алия Кутунин

Михал, ее сын, преступник

Сария, ее дочь, недавняя новобрачная

Оссит, бандит с тремя дружками

В САРАКАЛЕ

Месах Сау, представитель семейных общин в Нусе

Абден Шадра, глава семейной общины

Силан Юннит, член семейной общины

Сохен Баис, член семейной общины

В БИРАНКУРЕ

Медеанский банк в Порте-Оливе

Пыкк Устерхолл, нотариус

маэстро Азанпур, владелец кофейни

В НОРДКОСТЕ

Медеанский банк в Карсе

Комме Медеан, глава Медеанского банка

Паэрин Кларк, аудитор банка и зять Комме

В ХАЛЛСКАРЕ

Миллон из клана Мюрро, молодой человек

Кирот из клана Мюрро, старый рыбак и хранитель тайн

Ама из клана Мюрро, владелец постоялого двора

В МИРЕ

капитан Маркус Вестер, наемник

Китап рол-Кешмет, бывший актер и отступник паучьей богини

Актеры

Кэри

Шершень

Смитт

Чарлит Соон

Микель

Сандр

Дарр Синлама, охотник за древними сокровищами и искатель заброшенных мест

Корл Эссиан и Эммун Сиу, его сподвижники

Меррисан Кок, капитан наемников, и его спутники

Каллон Кейн, удобная выдумка

МЕРТВЫЕ

король Симеон, император Антеи, умер от болезни тела

Леккан, король Астерилхолда, казнен в ходе войны

Фелдин Маас, бывший барон Эббингбау, казнен за измену

Фелия Маас, его жена, погибла от руки мужа

Доусон Каллиам, бывший барон Остерлингских Урочищ, казнен за измену

Алан Клинн, казнен за измену

Миркус Шоут, казнен за измену

Эстин Керсиллиан, граф Масонхальм, убит во время мятежа

магистр Иманиэль, доверенное лицо Медеанского банка в Ванайях, опекун Китрин; также Кэм, экономка, и Безель, помощник, – погибли при сожжении Ванайев

Алис, жена Маркуса Вестера, и Мериан, их дочь, – сожжены в результате интриг

лорд Спрингмер, Король-однодневка, убит из мести

Акад Силас, искатель, пропал вместе с экспедицией

Ассиан Бей, собиратель тайн и конструктор ловушек, о смерти которого нет сведений

Морад, последний дракон-император, – по слухам, смерть наступила от ран

Инис, собрат Морада по кладке, – смерть в письменных источниках не упоминается

Астерил, собрат Морада по кладке, создатель тимзинов, – смерть наступила от яда

Дракки Грозовран, человек, великий полководец последней войны драконов, – смерть наступила от старости

Введение в таксономию рас

(Из рукописи, приписываемой Маласину Кальве, таксономисту клерона Нуасти Кау Пятого)

Классификация тринадцати рас человечества по крови, старшинству, комбинациям скрещивания и целям существования – с неизбежностью труд всей жизни. Читателя не должно смущать то, что тонкие аспекты великого и сложного творения порой кажутся запутанными и туманными. Настоящий трактат призван открыть перед непосвященными прекрасный и облагораживающий путь к знанию – таксономию.

Я начну с краткого руководства, к которому может обращаться читатель.

Первокровные

Первокровные – дикая, почти звериная форма, из которой возникло человечество. Не будь драконов, которые вывели двенадцать рас из этой первобытной глины, человечество состояло бы исключительно из первокровных. Даже сейчас это самая многочисленная раса, не имеющая ни малейших препятствий к деторождению и распространяющаяся по всему миру, как сорняк по цветнику с розами. Я никого не желаю обидеть сравнением, но для правды не существует этикета.

Восточная триада

Старейшие из выведенных рас, восточная триада: ясуруты, йеммуты и тралгуты.

Ясурутов часто считают первой из высших рас. Размером и формой они примерно соответствуют первокровным, но имеют металлические чешуйки малых драконов. Скорее всего, они созданы как грубая воинская каста, надсмотрщики над первокровными рабами.

Йеммуты, несомненно, являются более поздним, исправленным вариантом. Огромный размер и массивные бивни предназначались для запугивания низших рас, однако, как и в случаях с другими выведенными расами, выигрыш в размере и силе имел свои недостатки. Из всех рас у йеммутов наименьшая продолжительность жизни.

Тралгуты почти наверняка являются самой поздней расой восточной триады. Они выше первокровных, у них выраженные зубы и хороший слух существ, по природе плотоядных. Здравый смысл подсказывает, что их вывели скорее для охоты, чем для военного дела. После падения драконов, вероятно, лишь трудности с размножением не позволили им насильственно подчинить себе другие расы.

Западная триада

В отличие от восточной триады, олицетворяющей собой эпоху войны и созданной как оружие для битв, западные расы знаменуют собой эпоху, когда драконы приступили к сотворению орудий более тонких. В циннах, дартинах и тимзинах заметны специфические признаки того, что они созданы ради определенных целей, для каждой расы своих.

Цинны по сравнению с другими расами тонки и бледны, как побеги, выросшие под ведром. Однако у них выраженный талант к умственной деятельности, хоть они и не способны к истинно глубоким прозрениям. Как и ясуруты, ставшие первой попыткой создания воинской касты, цинны могут рассматриваться как грубая проба для последующих рас.

Дартины, созданные в ту же эпоху, не наделены циннийским разумом, который лишь немногим лучше зачаточного. Эту расу с очевидностью создавали как рабочую силу для труда в копях. Светящиеся глаза отличаются строением от глаз любой другой расы и любых природных животных. Способность дартинов ориентироваться в совершенно лишенных света пещерах уникальна, и этих обладателей гибких тел нетрудно вообразить ловко пробирающимися сквозь тесные подземные пещеры. Именно отсюда, без сомнения, возникли стойкие слухи о тайной крепости дартинов глубоко под землей, хотя подобная постройка никогда не была обнаружена и не могла бы существовать в отсутствие устойчивой сельскохозяйственной деятельности.

Тимзины – по сути, единственная раса, хронологическое место которой в череде рас не вызывает сомнений. Это самая молодая раса, созданная во время последней войны драконов. Темные чешуйки, подобные чешуйкам насекомых, защищают туловище не так надежно, как чешуя ясурутов, но способны полностью закрывать тело и даже отверстия, включая уши и глаза. Роль тимзинов как орудия остается невыясненной, хотя некоторые полагают, что их создавали для пчеловодства.

Верховные расы

Верховные расы, или главенствующая триада, являют собой высший образец созидательных способностей драконов, каковые способности впоследствии неизбежно подверглись упадку. К этим расам относятся куртадамы, раушадамы и хаунадамы.

Куртадамы, включая автора этих строк, воплощают собой слияние всех лучших черт, явленных в предыдущих расах. Разум, зачаточный в циннах, и боевые инстинкты восточной триады – все объединено в куртадамах. Кроме того, куртадамам, единственным из всех рас, даровано полное волосяное покрытие для тепла, а искусство вплетания в мех бусин и прочих украшений со всей ясностью свидетельствует о сильнейшей склонности к церемониальным практикам и к следованию канонам красоты.

Хаунадамы во множестве населяют Дальнюю Сирамиду и прилегающие территории, в них улучшенным образом развиты воинские задатки, ранее явленные в йеммутах. Хаунадамы не так крупны, но неутомимы; они имеют под кожей толстый минеральный слой, способствующий защите тела от ударов, и ясный, острый разум, давший им полную власть над западным континентом. Отвращение к морским путешествиям ограничивает их роль в морской торговле и, вероятно, является причиной того, что им не удалось завоевать другие страны, окруженные морями.

Раушадамы, подобно хаунадамам, преимущественно встречаются в Дальней Сирамиде; их образ жизни заставляет стойко подозревать, что обе расы были созданы для тесного сосуществования. Раушадамы с их легким скелетом являются единственной расой, которой драконы даровали способность летать.

Расы упадка

После того как искусство драконов достигло предельных высот, оно неминуемо начало скатываться в чрезмерную вычурность. Эти усилия драконов привели к появлению замысловатых и неестественных рас – хаавирков, южнецов и утопленцев.

Хаавирки все века после падения драконов провели вблизи морозных портов севера. Их бурный агрессивный нрав – не признак предназначенности к военным действиям, а лишнее свидетельство того, что животное, оставшееся без хозяина, неминуемо вернется к своей звериной природе. Размером они сравнимы с йеммутами из-за толстого слоя подкожного жира, защищающего их от северных холодов. Их татуировки на лице сравнивают с куртадамскими ритуальными бусинами лишь те, кто не разбирается ни в том ни в другом.

Южнецы, опознаваемые по крупным черным глазам, способным видеть в темноте, являются образчиком извращения. Они заселяют местность к югу от Лионеи, где создали культуру, объединяющую в равных долях черты устройства термитных гнезд и кочевых сообществ. Несмотря на развитую способность к размножению, эти широкоглазые полулюди предпочитают закреплять такую деятельность за главной самкой, в то время как ее подданные выступают в роли трутней. Вопрос о том, создавались ли южнецы для заселения южных пустынь или мигрировали туда после падения драконов из-за неспособности конкурировать с более развитыми расами, остается предметом научных дискуссий.

Утопленцы – последнее свидетельство упадка драконов. Они весьма походят на первокровных размером и формой, однако живут исключительно под водой во всех географических пространствах. Взаимодействие с ними затруднено или вовсе невозможно, а тенденция собираться в мелких озерцах, остающихся после прилива, заставляет считать их не более чем водорослями в человеческой форме. Предположения, что они созданы драконами ради некой важной подводной деятельности, являются чистой выдумкой.

Имея эти сведения в качестве отправной точки, мы можем приступить к рассмотрению пяти философских методов, с помощью которых просвещенный ум будет способен классифицировать, систематизировать и оценивать расы человечества...

Благодарности

Хочу выразить признательность Шоне Маккарти и Дэнни Бэрору за поддержку этого проекта и за то, что познакомили меня с замечательной командой издательства «Orbit». Отдельно я благодарен Тому Боуману за редакторскую мудрость, Алексу Ленцицки и Эллен Райт – за помощь с навигацией в непредсказуемых волнах рекламы, а также Тиму Холману – за то, что предоставил мне порт на время штормов.

А также, как всегда, я хотел бы поблагодарить мою семью за поддержку в скудные времена и за помощь в трудных случаях.

Ошибки и промахи, конечно же, остаются на моей совести.