Крис Маккини

Полночь в Морском городе

© Copyright © 2021 by Chris McKinney MIDNIGHT, WATER CITY: The Water City Trilogy #1

© Галина Соловьева, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Дизайн обложки: Юлия Межова

1

Сорок лет назад, в 2102 году, к Земле на скорости девятнадцать миль в секунду устремился астероид Сэссё-сэки. Никто его не заметил, кроме Акиры Кимуры – спасительницы, героини всего треклятого человечества. Она обнаружила астероид с помощью величайшего телескопа в истории, построенного на самой высокой горе Земли, вычислила траекторию и изобрела средство защиты – Аскалон, космический луч, спасший весь мир. Луч нес столько энергии, что навсегда оставил след – вечный рубец на небе. Люди назвали его Шрамом Аскалона.

В то десятилетие каждую четвертую девочку называли Аскалон; так назвали и мою дочь, которой скоро исполнится полтора года. Я злился, но жена настояла. По крайней мере, вскоре популярность этого имени снизилась вдвое. Теперь мало кто помнит название «Сэссё-сэки» – камень-убийца, зато Аскалон знает каждый. Может, так вышло потому, что Акира назвала астероид по-японски. А нынче быть японцем значит все меньше и меньше. Как и быть белым. И черным. И латиносом.

Мой путь лежит на 177 атмосфер ниже уровня моря, в Вулкано-виста – величайший глубоскреб мира. Когда-то на такой глубине раздавливало самые совершенные субмарины, но мы одолели глубину, как одолели глобальное потепление, Сэссё-сэки и старость в шестьдесят. Мне теперь восемьдесят – наконец дожил до выплаты соцстраховки, но еще лет пять или десять проскриплю. У меня уже четвертая жена и несколько детей, но Аскалон похожа на меня больше других – такая же непоседа, не знает сна и любит ходить задом наперед. Пожалуй, радоваться нашему сходству дурно и эгоистично. В сущности, по возрасту я гожусь ей в прадеды.

Чем старше становлюсь, тем больше думаю о числах. Чертовски много думаю – смешно, если вспомнить, что считать в уме получается все хуже. Ну, за меня всегда может посчитать ИЭ.

Кабина лифта открывается: выходит паренек лет шестнадцати, покрытый синими тату. У него небрежная мальчишеская походочка, розовые волосы унисекс закрывают правую половину лица. Он очень старается выглядеть как персонаж мультфильма. Может, мы все по молодости к этому стремимся – и не без успеха. На всех одинаковые удобные термоизолирующие пенокомбинезоны из синтетической пряжи с покрытием из проводящих металлов. Вроде старых гидрокостюмов, только на этих чешуйчатая металлическая пленка, позволяющая менять цвет и узор. Кое-кто, в том числе моя жена, покрывают их тонкими накидками. У нынешних детишек в моде закатанные рукава и голые животы, а нам, людям постарше, нравится, когда костюм подтягивает брюшко. ИЭ подстроит ваш терм под дождь, солнце и океанские прогулки. На этом парнишке, разумеется, тоже терм. Проходя мимо, он почесывает механический голубой хвост необыкновенно длинными розовыми пальцами, погружаясь в персональную зловещую долину, где синтетические подражания живой природе вызывают мурашки по коже. Может, теперь у подростков в моде поддельные хвосты, заодно с этими их «хемо» и «сими». Кто их знает, да и кому охота разбираться? Со мной в лифт заходит усталая супружеская пара: женщина сражается с юбкой-зонтом, не желающей превращаться в жесткий конус. Юбка явственно поскуливает. Когда дверь закрывается, я смотрю на свое отражение в зеркальной поверхности. Если бы я так сражался со старостью, походил бы на куклу чревовещателя.

Эта пара на вид из тех, что арендует двенадцативольтовый интеллект, который им не по карману. Десять лет лезут из кожи вон, и все впустую. Они выходят на пятой атмосфере, и я в одиночестве продолжаю спуск по трубе из закаленного стекла. Выглядываю наружу на прикормочной обзорной площадке Вулкано-виста. Только что выпустили облачко планктона. К нему, разинув рты, кидается стайка рыб – в постоянном движении, в неутолимом голоде. За ними являются марлины и акулы, продолжая зрелище пищевой цепи. В глубине под нами темно. Блестки морского снега. Светятся медузы и те глубоководные создания, что склонны не плавать, а перетекать. Я почти желаю, чтобы стекло треснуло, разлетелось – пусть старик в отражении захлебнется, а череп лопнет под напором воды. Мне и без того кажется, что я тону, пока все кругом усердно бросают якоря.

Здание, в которое я спускаюсь, – поплавок, притягивающий к себе жизнь, которая с глубиной становится все более странной. На девяносто девятой атмосфере мимо проплывает каракатица-вампир, медленно, сияя голубыми глазами. Тут все движется неспеша – там, где нет тепла и солнечного света, приходится экономить энергию. Этот вид старше динозавров. Каракатица выворачивается наизнанку: видимо, кто-то ее преследует. А, нет, ее напугали гигантские мусорные брикеты, подвешенные на парашюте тяжеловесной механической медузы. Мы уже приближаемся к уровням, населенным Большими Деньгами. Чем глубже спускаешься, тем богаче жилье.

На 177 атмосферах – на дне океана – лифт замедляет ход и останавливается. Снаружи черные жерла вулканических источников, они и дают геотермическую энергию. Здесь черви-зомби перемалывают в мелкий песок китовый скелет. Я замечаю фюзеляж пассажирского самолета – сохранившуюся на десятилетия память о Великой Солнечной буре, сбившей с небес все самолеты. О, и пушечное ядро старинного пиратского корабля – уж не то ли, что я уронил сверху столько лет назад?

Лифт дает гудок, и я снова разворачиваюсь к отражению. За дверью женщина, которая должна мне помочь. Самый давний и, может быть, самый дорогой друг. В былые годы, до того как стать для всех божеством, она не раз называла меня своим лучшим другом. Тогда я слышал это от многих. И радовался, пока не заметил, что у окружавших меня людей нет друзей. И неспроста – кто бы еще вытерпел таких мудаков? Что до Акиры Кимуры – дело, пожалуй, было в том, что поладить с умнейшим человеком на Земле не так просто.

Акира вызвала меня из тени, чтобы сделать телохранителем, как в былые дни. Говорила о беспричинном ощущении опасности. Видения. Аура. В который раз я слышу, что она никому не верит, кроме меня? Впрочем, Акира всегда страдала легкой паранойей. Обещала хорошо заплатить – достаточно, чтобы выманить меня из норы. Странные они, эти Большие Деньги. Задаривают друг друга вещицами и выпивкой ценой в годовой доход обычного человека. А если кто не из их числа, тот должен отрабатывать. «Я дам тебе вот это, только сделай для меня кое-что». Потому что они помнят: подарок нижестоящему – это действительно дар, а не сделка. А ни бедные, ни богатые не желают ничего отдавать бесплатно.

Я поворачиваюсь к встроенному в лифт распознавателю лиц. Пропуск на меня готов – она не обманула. Дверь уже вот-вот раздвинется, когда меня вызывает по ИЭ жена. Сообщение зависает перед самым лицом – значит, особой важности. Умеет же Сабрина выдернуть в самое неудобное время! Впрочем, не стоит обманываться – не так уж трудно ей меня просчитать. Когда не осталось любви, всякое время неподходящее. Я подхватываю зависший в воздухе ИЭ и запихиваю его в кармашек на плече, а сам выхожу в пентхаус.

Обставлена комната скудно. Эта женщина живет на работе, при своем телескопе, так что домашние кресла ей ни к чему. Я прибыл раньше времени. Примерно на полчаса, так что можно осмотреться. Не похоже, что Акира дома. Странное дело – болезненной пунктуальностью она превосходит даже меня. Я заглядываю в океаноскоп, просматриваю атмосферы насквозь. Сплошь современная подводная архитектура, освещенная биолюминесценцией. Жилые дома, аквакурорты, особняки – все соединяется светящимися вакуумными трубками. Словно квартал небоскребов двадцать первого века перевернули вверх тормашками и уронили в океан. Похожие на гигантских крабов дроны-мусорщики подхватывают брикеты отбросов и, перебирая механическими лапами, спешат к поверхности. Все питается гидроэнергией, кинетической энергией, геотермической энергией. Сточные воды фильтруются и прессуются в биотопливо. Рекламные голограммы гоняют по кругу свою позолоченную добычу, уверяя всех и каждого, что можно жить вечно и притом выглядеть на миллион долларов. Подводный город в постоянном движении: собирает данные о наших привычках, чтобы создать более эффективный мир. Подводная панорама, смазанная американским жиром.

И тут я вижу зелень. Крошечное облачко выбивается из-под двери спальни и пахнет парфюмерной амброй.

Вхожу в спальню и хорошенько осматриваюсь. Все как обычно. Мебели здесь не много: только шкафчик, японский чайный столик с двумя пуфиками и гибернационная АМФ^[1]-капсула в форме пули – за такую высший класс готов убивать. Я чую кровь. Слышу, словно фальшивый аккорд. Но ничего не видно. Хоть я и дальтоник, но знаю, как выглядит кровь. Здесь ее нет.

Зато парфюмерный запах перебивает все остальное. И меня пробирает. Другие его не чуют. Такое не передашь на холсте или на сцене. Я сотни раз пытался нарисовать – ничего не получается. Убийство пахнет чистой серой амброй, только я знаю это. Смерть красная, убийство зеленое.

Наконец начинаю различать. Чуть заметные красноватые круги расходятся от гибернационной капсулы, а герметичная линия стыка очерчена зеленым. Эта штука так устроена, что наружу ничего не просачивается. Значит, убийство заперто внутри.

Я подхожу, пытаюсь открыть. Не поддается. Старомодный висячий замок крепко стянул рукояти автоматического открытия. Я достаю нож, подаю нагрев на лезвие и срезаю толстую дужку. Замок, звякнув, падает, и я открываю люк. Из капсулы поднимается туман. Я смахиваю морозное облачко. Внутри камеры светится плотный, окутанный дымкой слой. Там, под азотом, замороженное тело, но проглядываются только согнутые, отталкивающие крышку ладони, а лица не рассмотреть. Я вновь достаю нож и кромсаю твердый азот. Он крепче льда. Я увеличиваю нагрев лезвия и кромсаю, кромсаю. Глыба раскалывается. ИЭ предупреждает о резком скачке кровяного давления и участившемся пульсе. Я затыкаю его и разворачиваю лезвие туда, где должна быть голова.

Я в отчаянии. Должен увидеть, она или нет. Я со всех сил втыкаю нож в глыбу. Еще раз, еще. Чем ближе к лицу, тем сильнее запах. Зеленый смрад выворачивает наизнанку, но я должен знать. Вдруг там Акира. Я режу, проворачиваю лезвие. Осколок вылетает из камеры и скользит по полу. Я заглядываю внутрь. Глаз. Открыт. Она никогда не спит, она все видит. Зрачок мутный. Свиваются еле видные струйки зелени. Акира Кимура, одна из величайших умов человечества, превратилась в бездыханный лед.

Я выпрямляюсь. Закрываю глаза. От запаха раскалывается голова. Замок – значит, ее там заперли. А зелень... это не самоубийство – убийство. Я задумываюсь, но в таком потоке мыслей трудно выловить подробности. «По порядку, – говорю я себе. – Ты детектив. Отбрось личное. Действуй по инструкции». Но, глядя на сломанный замок и тающие на полу осколки азота, я понимаю, что уже пересек черту.

Я вызываю шефа и докладываю. Он сперва думает, что я его обманываю. Он никогда меня не любил, и нелюбовь эта взаимная.

– Самая лучшая ученая в мире мертва? Ну-ну, – говорит он.

– Вы что думаете, я шутки шучу? – отвечаю я.

– Да уж, пожалуйста, не шути.

Трудно убедить человека в смерти полубогини – особенно если он всю жизнь прожил, будто играя в симулятор. Боги не умирают, сколько симов ни вводи в квантовый комп. Дрожащим голосом рассказываю про замок, про камеру и руки, согнутые в усилии столкнуть крышку. Про мутные глаза. Поняв, что я не шучу, он начинает задавать правильные вопросы.

– Неисправность капсулы?

– Я же говорю, замок. Кроме того, кто-то вместо АМФ закачал туда азот. И вообще, эта капсула управляется изнутри.

– Пособничество в самоубийстве?

– Не складывается, – возражаю я. – Кто спит по ночам в АМФ-капсуле, явно рассчитывает жить вечно.

Про зелень я ему не говорю. Никогда не говорил. И молчу о том, что, потребуйся Акире Кимуре помощник в самоубийстве, она бы скорее выбрала меня.

Вздохнув, он задает самый очевидный вопрос.

– Зачем кому-то понадобилось ее убивать?

Я не знаю ответа. Шеф требует, чтобы я не двигался с места, пока он не прибудет лично. Мы должны взять под охрану место преступления и подтвердить, что это она. Нужно избежать потока дерьма в СМИ. Такова инструкция. Потом он спрашивает, какого черта меня туда занесло. Я говорю правду: она – мой старый друг. Опасаясь за свою безопасность, она предложила мне работу.

– Ее ИЭ? – спрашивает он.

Она никогда не пользовалась ИЭ. Даже когда выбивалась из сил, спасая мир.

– Ее можно спасти? – спрашивает шеф.

Маловероятно. В отличие от других Больших Денег, Акира не запаслась искусственно выращенными органами. Она была старомодна до мозга костей. Шеф велит мне не двигаться с места. Но я больше не могу здесь оставаться. Это уже не головная боль, а настоящая мигрень, и запах меня душит. Мне нужно выйти. Но нельзя. Что-то я упустил.

Я подхожу к камере и жму кнопку нагрева – будь я в своем уме, начал бы с этого. Я приказываю себе не спешить. Думай. Жди. Соблюдай инструкцию.

Азот тает, вентиляция камеры вытягивает жидкость. Первыми появляются кисти рук, потом предплечья. Упиравшиеся в крышку руки отделяются от плеч и падают вдоль тела. Я отступаю на шаг. Теперь ступни. Бедра. Отделены от икр по линии коленей. Я вижу ее глаза – даже мертвые, они, как всегда, смотрят вверх. Всматриваются – они вечно всматривались, как я теперь в нее. А вот голова соскальзывает с плеч, переворачивается вниз лицом и покачивается в лужице жидкого азота.

Кто-то запер камеру и под давлением накачал АМФ. Может, Акира успела в испуге вскинуть руки. Только было поздно. Такое количество закачанного ей в нутро АМФ мгновенно погрузило ее в сон. И тогда кто-то порезал ее на куски. Так аккуратно, что тело не распалось, а Акира не проснулась.

Потом кто-то запустил внутрь азот, чтобы превратить ее в лед. Зачем он навесил замок? Я знаю зачем. Это же Акира Кимура. Тот, кто это делал, наверное, решил: она придумает способ собрать себя заново и выбраться наружу. Такие мысли непременно придут в голову, когда убиваешь живое божество.

Я закрываю глаза, набираю воздуха в грудь и продолжаю изучать. Разрезы сделаны с хирургической точностью. Туловище рассечено по диагонали от грудины до тазовой кости. Я отворачиваюсь. Пинком отбрасываю к стене срезанный замок, закрываю лицо руками и бессильно опускаюсь на пол.

Не знаю зачем, но я рассказываю шефу, что, по крайней мере, она хорошо провела жизнь. Добилась успеха и долго прожила. Неуместные сантименты – вместо того чтобы выбираться из этой комнаты. Шеф твердит, чтобы я оставался на месте. Но зеленые струйки уже слились в тонкий ручеек, вырывающийся за дверь спальни. Я вижу, как они плывут к лифту. Я не могу видеть Акиру такой. И не могу допустить, чтобы след простыл.

В лифте я, наконец, могу свободно дышать. Стараюсь успокоиться. Шеф уговаривает расслабиться. «Остынь, старина, ты доведешь себя до инфаркта». А я, не знаю зачем, снова повторяю: «По крайней мере, она добилась успеха. По крайней мере, прожила хорошую жизнь». Шеф говорит: «Довольно об этом». Помолчав, заговаривает о той траве, что всегда зеленее. Откуда мне знать. Для меня зеленым бывает только убийство.

2

В раннем детстве у меня диагностировали два синдрома: дальтонизма и синестезии. Дальтонизм объяснить довольно просто. Я, как и большинство дальтоников, не вижу красного и зеленого так, как их видят другие. Сейчас, когда в амфибе с плавными крыльями я скольжу над островом к телескопу Акиры, лава внизу выглядит желто-бурой. Джунгли, похожие на просвеченные солнцем столбы дыма, видны в разных оттенках бежевого. Я взлетаю повыше. Буро-желтое сливается с бежевым, растворяется.

А вот синестезия может проявляться очень по-разному. Попросту говоря, при этом состоянии человек ощущает в двух различных диапазонах. Большинство синестетиков не только слышит музыку, но и видит ее будто цветные завитки. Другие ощущают некоторые звуки, вроде плача младенцев, как ожоги на коже, а кто-то, коснувшись шершавой поверхности вроде старого бетона, из которого раньше строили дома, ощущает вкус рыбных вафель. Некоторые при звуке капели чувствуют запах серы. Есть люди, которые видят числа и слова по-особенному. Например, малое число вроде двух кажется ближе к глазам, чем двести. А для кого-то слово «большой» на странице выглядит крупнее других.

Все это теория, которую многие ученые считают обычными галлюцинациями. О своих я не рассказываю, потому что это похоже на сумасшествие – как будто хищные иллюзии вырвались за рамки реальности. Но как правило синестезия логично укладывается в пять основных человеческих чувств: зрение, слух, вкус, обоняние, осязание. Это общеизвестная синестезия – та, которая утешает нас сознанием, что все мы воспринимаем мир в общем и целом одинаково.

И моя синестезия, возможно, проросла из обычной. Что ни говори, речь о зрении и обонянии. Только запускают ее вещи, которых мне чувствовать не полагалось бы. Если музыка по-настоящему трогает, откуда-то из глубины всплывают красные ноты. Убийство – заранее и потом – доходит до меня струйками зелени. Смерть гуще музыки и всегда является красным облачком. Насилие радует цветами, недоступными в обычных обстоятельствах. И только неизбежное убийство – как в минувшую войну – заставляет эти цвета сливаться, смешиваться.

Никто и слушать не станет про такую чушь. Не верят, и я их не виню. Не раз говорилось, что человеческий мозг – машина предсказаний, так что, быть может, моя предсказывает больше необходимого, выплескивая волны подсознательного. Синдром Шарля Бонне – у меня повреждено зрение, и я сознаю нереальность увиденного. Бред, уловка сознания. Мозг, сколько его ни изучают, во многом остается загадкой. Даже Акира не разобралась. Однако немые от рождения люди часто слышат голоса в голове. И при этом в их мозгу наблюдается возбуждение слуховой зоны. Шанс, что есть еще люди со всеми четырьмя моими синдромами, – один на миллиард, а ведь они должны проявиться одновременно, чтобы все сработало. Да, то, что я вижу, – не настоящее, но это не значит, что оно неправда. У меня невиданный в истории полиции процент раскрытых убийств. Дальтонизм много лет как лечится, но мне в голову не приходило лечить свой. И бывало, случалось предотвращать преступления, которых никто не мог бы предвидеть. Так что я, хоть и не стал легендой, как Акира, зато сберег ее, позволив исполнить роль героини.

Шеф то и дело меня вызывает, так что я начинаю злиться. Ему со мной не тягаться. У него и уровень допуска куда ниже моего. Он еще никого не спас. Почему он не даст мне делать свое дело? Блокировать его вызовы я не могу – мой ИЭ запрограммирован на подчинение начальству, – и я, чтобы отвлечься, выглядываю из амфиба вниз.

Вот голубой я вижу так же ярко, как все люди. Амфиб взлетает все выше, и морская синева вокруг острова пробуждает воспоминания. Мой отец, гидронавт, работал на аквастройке в те времена, когда инженеры и архитекторы попытались возвести первый глубоскреб, начав с морского дна. Человечество, опомнившись после чуть не сгубившей нас пару столетий назад Великой Солнечной Бури, как раз поймало волну, и ученых переполняли безумные идеи. Они решили строить глубоскребы, защищенные слоем воды от вспышек на солнце. Мы производили рельсотроны – гигантские, способные выбрасывать огненную плазму в космос. Мы изобрели таблетки, меняющие цвет кожи. Мы выращивали органы как овощи. АМФ-терапия замедляла старение или превращала двенадцатичасовой рабочий день в двадцатидвухчасовой. Час в капсуле, и человек чувствовал себя как после полноценного восьмичасового сна. А затем появился ИЭ, оставив сотовые телефоны и прочую умную технику далеко позади.

Папа однажды принес с работы большущий как футбольный мяч кусок амбры – показать мне и матери. Так и плюхнул его на кухонный стол. А когда объяснил, что это непереваренные остатки пищи, остающиеся в китовьем брюхе, пока кит не издохнет и не сгниет на морском дне, мама велела выбросить эту гадость. Он засмеялся и сказал, что это самое дорогое сырье для духов и оно стоит целое состояние. Меня прежде всего поразил запах. Не запах – мигрень. Потом цвет. Жидкий, как дымок от погасшего фитиля, но он усиливался, уплотнялся, будто призванный на спиритическом сеансе дух. Тогда я впервые увидел зеленый цвет. И меня это потрясло. Зелень собралась в облачко над головой отца.

– Этот кит не сам сгнил, – сказал я. – Его кто-то убил?

Он нахмурился:

– Откуда ты знаешь?

Я пожал плечами. Он кивнул.

– Мы пустили в воду разряд, его и зацепило. Ужасно жаль, но я только потом заметил. Удачно, а?

С тех пор я нечасто видел отца довольным. Тогда разросшееся до двенадцати миллиардов человечество, требуя новизны и масштабов, погружалось все глубже в океан – строили подводные небоскребы, защищенные от выбросов солнечной энергии. Погружения его погубили. Последний год он прожил калекой, мочился в катетер и походил на привидение. Я ответил на это ненавистью. Возненавидел его работу и фирму, на которую он работал. И что-то во мне ненавидело его самого.

Тогда я стал влипать в неприятности. Решил пробиваться в жизни кулаками. Ребенком я думал, что моя цветовая слепота позволит мне снова увидеть отца – так как не верил, что он погиб по собственной воле. Он побил рекорд глубинных погружений. В воде был непобедим. И после его смерти я все ждал появления зеленого призрака, подтвердившего бы, что вина не его – но призрак не появился.

Снова вызывает шеф. Помедлив, я отвечаю, – только по голосовой связи.

– Ты куда направляешься? – спрашивает он.

– К ее телескопу.

– К вскрытию возвращайся.

– К вскрытию? Вы ее видели? Ее и без нас вскрыли.

– Видел, – говорит шеф. – Не надо было там ничего трогать. Следовало немедленно доложить. Это дело буду вести я. Прошу сообщать обо всех передвижениях заранее. Никаких отступлений от инструкции. Губернатора уже уведомили. И президента. Президента! Вопрос государственной безопасности. Тебе для каждого шага потребуется разрешение. И никаких разговоров с прессой. Если публика увидит, что случилось с этой женщиной, воцарится хаос.

У меня гудит голова.

– Хорошо, шеф.

– Президент уже выслал сюда своих людей. Президент!

– Понял вас, шеф.

– Прекрати называть меня шефом. Я – твой капитан.

– Есть!

Я отключаюсь. Он не наложил прямого запрета на посещение Телескопа Акиры, к которому я уже приближаюсь. Установленный над облаками на высочайшей вершине Земли, это не просто телескоп – целый комплекс аппаратуры, едва умещающийся на узком пике. Я поднимаю глаза к Аскалонскому Шраму и снова смотрю на остров под собой – он виден, потому что день сегодня ясный. Эти строения покажутся обычными только моим ровесникам. Современные глубоскребы, заоблачники, тематические парки, вся эта архитектура – памятник нашему новому увлечению миром природы, в которую мы втиснули чуть ли не тринадцать миллиардов душ. Нам приходится строить дома в морских глубинах или с макушками, вылезающими за тропосферу. Стеклянные великаны, похожие на чудовищные тюльпаны, облака, проростки бамбука. Ни одного прямого угла. Все сияет яркими красками словно рыба-попугай: голубой, желтый... Стоило дойти до грани вымирания, чтобы создать потом мир, похожий на гигантский пучок салата. Но здание, над которым я сейчас, – оно не пытается подражать природе. У него своя природа, оно создано, чтобы как никогда глубоко заглянуть в неведомое. Заглянуть в собранные гроздьями глицинии завитки галактик.

Я вижу легкий зеленый дымок, поднимающийся из его всевидящего ока. И почему-то снова вспоминаю отца, и еще – что единственные потухшие огоньки, которых нам никогда больше не увидеть, – это мертвецы.

3

С ума сойти – ведь прошло пятьдесят лет, как я познакомился с Акирой Кимурой на сайте знакомств. Только вырвался из брака номер два, а она так заработалась, что запамятовала о «каждой твари по паре» для того Ноева ковчега, который предстоит человечеству. Зарегистрировавшись в том приложении, она по-своему разобралась с кризисом среднего возраста.

Мы встретились в старомодном корейско-ирландском пабе соджу под названием «Мару Болликс». Я выбрал этот обжитый копами бар, потому что еще только репетировал для свиданий дух циничного нуарного детектива – «уязвимого крутого парня» из черно-белых фильмов. Но, увидев в зеркале за стойкой вошедшую Акиру, понял все и без синестезии. Мы сразу прониклись неприязнью друг к другу – и к самим себе.

Все же она села, заказала выпивку, и мы пошли по накатанной. У нее были две докторских степени – астрономия и астрофизика, она получала третью, в инженерной механике, и в то же время работала над усовершенствованием маскирующих покрытий, которые обозвала второсортным фокусом. Я рассказал ей, что работаю над убийством женщины, заморившей голодом своих близнецов и требовавшей сочувствия, уверяя, что их убила смертельная болезнь. Она, помолчав, заметила, что подозреваемых, должно быть, в избытке. Я согласился: да, расколоть это дело вряд ли проще, чем заслужить степень в механике.

После этого мы чуточку расслабились. Она была совсем не похожа на мою последнюю бывшую, проводившую по четыре часа в сутки перед зеркалом, нанося косметику и скрабы, выщипывая брови, занимаясь в зале, снимая косметику, увлажняя кожу. Однажды я засек время – по моему расчету вышло, что она тратила на эти дела примерно семнадцать процентов своей жизни – и двадцать пять бодрствования. Впрочем, мне было трудно ее судить. Я не меньше времени проводил, расследуя убийства людей, вероятно получивших по заслугам.

А вот Акира сто процентов времени тратила на вычисление всего и вся – кроме самой себя. Для начала я рассказал ей, что в колледже прослушал полный курс истории искусств. Она, по-моему, удивилась, что такой предмет до сих пор существует. Я сказал, что теперь уже нет, но, как ни удивительно, продержался он дольше философии, фотографии, журналистики и теологии. Я сказал, что следующей, скорее всего, на свалку отправится педагогика. Нет, сказала она, пока людям приходится воспитывать младенцев, педагогику никто не тронет. Сказала, что профессия няньки на втором месте по древности. Я хмыкнул и согласился, и она добавила, что при всех успехах нейрофизиологии психология тоже никуда не денется. Я покивал. Психология останется, пока людям хочется поболтать о своих проблемах. То есть на веки вечные.

Она сказала, что плохо понимает в искусстве, но я напоминаю ей одинокого человека в приличном костюме с «Ночных ястребов» Эдуарда Хоппера. А я ответил, что из всех картин больше всего люблю «Большую волну в Канагаве». Она поправила, мол, это не картина, а гравюра на дереве. И спросила, нравится ли мне «Музыка» Матисса. Я сказал, что не особенно. Так оно и пошло, от шедевра к шедевру. И сошлись мы только в одном: что иные из лучших произведений искусства – это крик о помощи.

– А ты знаешь?.. – заговорила она.

Я успел заметить, что она, как и многие эрудиты, начинала утверждения с этого вопроса.

– Ты знаешь, что самки гигантских осьминогов шесть месяцев голодают, сторожа свою кладку, и умирают от голода?

– Заслуживает восхищения, – сказал я.

– Это только мужчин восхищает, – заметила она.

Я рассмеялся. Потом мы каким-то образом перешли к пианино. Может, говорили о Ренуаре, а он любил писать молодых женщин за пианино, или потому что в нашем баре имелся старый, запыленный, расстроенный инструмент. Я решился подсесть к нему, малость показать себя – и произвел впечатление на Акиру. Я сказал ей, что мать хотела сделать из меня пианиста. И что меня всегда тянуло к музыке. Почему – не стал объяснять, не сказал, что, когда звучит хорошая музыка, я слышу и вижу красное. Музыкальные ноты вспыхивают у меня перед глазами багровыми буквами и цифрами. Песни – те, что мне нравились, – можно было читать как рассказы. Мои мечты о фортепианных концертах рухнули, когда родители стали заказывать у генетиков детей с шестью пальцами. В те времена закон позволял вносить в плод генные изменения, запрещая только противоестественную атлетичность и ай-кью злых гениев. Шестилетний малыш с шестью пальцами сыграл так, что перехватывало дыхание. Я понял, что мне так никогда не сыграть. И с тех пор к инструменту не тянуло. Но не стал делиться этим с Акирой: просто доиграл песню и сказал, что когда начнут давать степень доктора бесполезных наук, я буду первым претендентом на почетный диплом.

Она улыбалась, а на пианино смотрела сквозь слезы. Сказала, что мама тоже заставляла ее учиться музыке. У нее ничего не получалось, так что она усовершенствовала пианино, чтобы оно играло само, а она сидела перед ним и делала вид, будто делает успехи. Эта шутка продержалась примерно полгода, пока мама не записала ее на конкурс. Она выступила и оказалась в дураках. Хуже того, в дураках оказалась ее мама. Я посочувствовал и рассказал о первой жене и ребенке – как завербовался в армию, чтобы их обеспечить. Потом случилась Пятнадцатая Буря в Пустыне. За три года снайперской стрельбы из рельсотрона и работы в военной полиции я заработал два запасных органа на будущее. Среди прочих федеральных бонусов для военных. Жена от меня тем временем ушла. Пока я служил, подцепила фельдшера генной терапии и вместе с ребенком уехала к нему в Португалию. Я и сам мастер оставаться в дураках, сказал я.

К концу вечера я и еще не признанный миром гений, а также негодная пианистка Акира Кимура нашли несколько общих точек. Первая – что после развода мне меньше всего нужны романтические отношения, точка. Вторая – что все это дело с сайтом знакомств для нее лишь уступка слабости, тоске по нормальной жизни. А на самом деле она ненормальная, да и не хочет быть нормальной, а просто ей, как в случае с матерью и пианино, стыдно быть собой. Кончилось тем, что я еще дважды женился, а она больше не ходила на свидания. Слава славой, репутация репутацией, а мало кто понимал, насколько она сильная женщина. Прикончила личностный кризис единственным свиданием. Потому-то я совсем не удивился – учитывая три года перемен, – что она так же к чертям прикончила убийцу Земли Сэссё-сэки.

Пока я вылезаю из амфиба и взбираюсь по лестнице к ее телескопу, адреналин, подстегивавший меня в последний час, уходит из крови. Здесь холодно, и больное колено начинает похрустывать, зубы ноют, а сердце жжет. Пальцы – когда-то крепкие и сильные – кажутся скрюченными, бескостными. Я снова чувствую себя стариком. Звякает ИЭ. Это жена. Я не отвечаю.

Я целую вечность здесь не бывал. А когда-то, пока охранял Акиру, считай, жил здесь. Иной сказал бы, что мою работу на Акиру лишь с большой натяжкой можно назвать охраной. Но именно этим я и занимался. Берег ее всеми средствами. Беречь ее стало инстинктом. Жаль, что меня не было с ней в пентхаусе. При мне, как я ни состарился, никто бы не порезал ее на куски. Когда-то, во времена Аскалона, на нее кто только не нападал. Я их всех заткнул. Теперь суставы побаливают и походка, пожалуй, уже не та, но у меня еще припасена бомба-другая, осталось только прийти в форму.

Только в форму я не приходил много лет. Десятилетий. Я подхожу к двери телескопа, подставляю лицо под сканер. Сканер, хоть и прошло столько лет, опознает меня и срабатывает; почему-то это удивляет. Не то, что на меня сохранился пропуск, а что машина меня узнала. Ведь с возрастом я сам все меньше узнаю себя.

4

Внутренности мощнейшего в мире телескопа похожи на собор древней религии двадцатого века. Я чуть было не оставил ИЭ плавать снаружи – привык к ее строгому запрету. Но вспоминаю, что она умерла, и вхожу. Поднимаюсь на цилиндрический пьедестал сканера и усмехаюсь, вспомнив, как ненавидела эту штуковину Акира. Она, встав на узкую площадку, с прищуром разглядывала вращающиеся вокруг тела голубые неоновые кольца. Теперь никаких голубых колец не загорается. Аппарат внутреннего и наружного сканирования тела, вероятно, в нерабочем состоянии – как и я. Сойдя с пьедестала, я выхожу на середину величественного помещения. Стул перед окуляром – складной, из стали, на таком удобно не посидишь. Вдоль стен каталожные шкафчики, они битком набиты настоящей бумагой – тех времен, когда можно было безнаказанно валить деревья. Теперь за рубку столетнего или более старого дерева наглого лесоруба наказывают как за убийство – будто он пристрелил бабульку на улице. Улица – теперь фигуральное выражение. Резиновые шины остались только в памяти моих сверстников. Наши собственные шины давно протерлись насквозь о покрытия из стали, фибергласа и вискозы, кое-как связывающие нас между собой.

Оглядывая комнату, я нахожу глазами ее стол под табличкой: «С ИЭ вход запрещен». Он прежний и стоит на том же месте. Деревянный письменный стол, ящички с ручками. Плоский экран – смешно подумать, что называлось плоским сто лет назад – висит сверху. К нему подключен пульт дистанционного управления – ручной, не то что сейчас. На столе кнопочный телефон. Ее детская фотография, где она снята на игровой площадке – единственное свидетельство, что она когда-то была ребенком, – пропала. Рядом со столом взвод медботов. Справа школьная доска, на ней меловые призраки небрежно стертых вычислений, в которых я даже не пытаюсь разобраться. На полочке под доской засохшая тряпка для мела. Акира вечно боялась, что кто-нибудь выкрадет ее работы. Попытается осуществить то, что только она способна сделать как надо. Что ее работы используют как оружие. Может быть, потому-то она так скоро мне доверилась. Поняла, что я ни черта не разберу в ее меловых каракулях.

Но удивительнее всего не этот старомодный кабинет, не доска. А огороженный бархатным канатиком концертный рояль. Прежде я его здесь не видел. Оставив его на потом, я подхожу к столу и берусь за ручку ящика. И медлю. Впервые за многие годы мне неловко вторгаться в чужую жизнь. Как будто я касаюсь имущества святой. Я открываю ящик. Там пусто. Я оглядываюсь. Никакой зелени. Не то чтобы я ожидал ее увидеть. Все не так просто. Придется поработать головой, найти дорогу через то, что Акира назвала бы темной материей – подразумевая скорее космос, чем след, – такая и в небесах заполняет просветы между вихрями галактик.

Меня и в старые времена, с тех пор как Аскалон сделал свое дело, сюда не приглашали. Наверное, у каждого есть святыни, которыми без крайней нужды не станешь делиться. Это ее личная комната. Для нее личное было связано с работой. Здесь никаких следов той Акиры Кимуры, что предъявляли публике: ни голограмм ее бесчисленных наград, ни снимков ее бесед со всеми главами государств за последние сорок лет. Потому так странно выглядит рояль, который никак не мог быть связан с ее работой. Мне становится смешно при мысли, что самый крупный предмет в этой комнате напоминает о ее величайшем, если не единственном в жизни провале. Знать бы, зачем она велела взгромоздить сюда эту махину.

Я приказываю ИЭ из наплечного кармашка все записывать – и чувствую себя насильником, ведь никаким ИЭ сюда ходу не было. Шар зависает в воздухе, сканирует и напоминает мне, что я забыл принять таблетки от боли и для памяти. Только таблеток для памяти и не хватало! Я впервые за долгий срок что-то чувствую. И чувство это не из приятных. Обычно к этому часу я скисаю, а сегодня весь как натянутая струна. Грустно думать, что меня взбодрила смерть старого друга. На вершине горы с улетучившимся из памяти туземным названием ее смерть накачивает меня жизнью.

Я все не могу оторвать глаз от рояля. Подхожу к латунному столбику, отцепляю бархатный канатик. И подскакиваю от звука ожившего пылесоса. Он зависает над резиновым покрытием пола – машинка, у которой в механических мозгах одно-единственное дело. Глядя на него, я вспоминаю ответ Акиры всем отрицателям и пророкам, что предсказывали беду от ее Аскалона. Кое-кого напугал предмет, способный так точно рассчитывать собственную траекторию. Ему даже Акира не требовалась, чтобы спустить курок. Аскалон все должен был сделать сам. Людей это пугало. А Акира сказала, что нет никаких причин опасаться искусственного интеллекта. Мы с ним знакомы не первый век – с машинами, что делают какую-нибудь работу за человека и порой намного-намного лучше него. Но ни один ИИ и близко не сравнится с человеческим разумом. Не бойтесь Аскалона, говорила она. Скажите спасибо, что эта машина сумеет точнейшим образом исполнить за нас свою единственную задачу.

Я подсаживаюсь к роялю, а пылесос замирает. Каково было Акире играть перед множеством людей, позоря свою маму? Мне всегда трудно было представить Акиру ребенком. В голове всплывал один образ – и не тот, что я видел на пропавшей с ее стола фотографии. Мне представлялась девочка в лабораторном халате, подобно Афине, родившаяся из головы своего отца. Посмеявшись над собой и вздохнув, я трогаю клавиши. Засмотревшись на клавиатуру, пытаюсь вспомнить, какую песню играл Акире в том баре пятьдесят лет назад.

И тут я их вижу. Струйки дымком пробиваются между клавишами – тончайшие, почти невидимые. Я нажимаю одну клавишу, взметаю дымки будто пылинки. Я наигрываю ту песню, что играл при нашей первой встрече. Старый джаз, полный грустных импровизаций. Я закрываю глаза. Чувствую слезы и знаю, что они бесцветные, совсем прозрачные.

А потом я замечаю, что рояль играет сам собой.

Я встаю, отступаю на шаг. Он продолжает мою песню, но понемногу она переходит в другую. Этой я раньше не слышал. Музыка окрашивается красным. Ко мне устремляется поток слов и чисел. Какой он быстрый. Клавиши колеблются со скоростью, не доступной человеку. Я изо всех сил вслушиваюсь, пытаясь запомнить этот шквал красных букв и цифр. Невозможно. Вот когда я жалею, что не принял таблеток для памяти. Мой ИЭ этих букв не запишет, потому что никто, даже мой механический заменитель мозга, их не видит. Инструкция! Я заставляю себя успокоиться и вспомнить, что это музыка. Буквы и цифры моему ИЭ недоступны, но музыку он запишет. Я успокаиваюсь. Повторяется припев. Часть нот проникает в меня. Музыка безумно сложная. Акире такую сложную не сочинить. Кто-то ей написал – только зачем? Или это ее дзисей – предсмертное стихотворение? Такое же сложное, недоступное чужому пониманию, как и ее работа.

Телескоп издает стон. Я приказываю ИЭ сосредоточится на музыке, а сам подхожу к окуляру. По пути чуть не спотыкаюсь о бархатный канатик. И браню себя. Наружный объектив излучает зеленый свет. Я первым делом должен был заглянуть в этот треклятый телескоп. А я поддался эмоциям. Забыл об инструкциях, как час назад, в пентхаусе, когда пытался расколоть твердый азот карманным ножичком. Кроме того, в телескоп и раньше не дозволялось заглядывать никому, кроме Акиры. Не помню, чтобы я хоть раз в него смотрел.

При моем приближении телескоп перестает стонать. Правым глазом я заглядываю в окуляр.

Он направлен на Землю – на лавовые глыбы в неполных пятидесяти милях отсюда. На огромном базальтовом поле выделяется одинокое мраморное надгробие с надписью катаканой. Перед надгробием лежат свежие цветы. С первого взгляда они кажутся буровато-желтыми, но когда песня подходит к припеву, цветы наливаются красным.

Я не успеваю задуматься, что это значит. Рояль смолкает. Снаружи голоса. Телескоп со стоном поворачивается в прежнюю позицию.

Входит шеф с двумя капралами. Шеф из тех, кто превращает растительность на лице в доказательство мужественности. Его огромная борода как всегда безупречно подстрижена. Такая борода достойна учителя старой воскресной школы – она выпячивается, зрительно удлиняя подбородок, и скрывает туго застегнутый синий воротничок.

– Тебе было сказано не входить, – говорит он.

Мне так и хочется сграбастать его за эту нелепую бороду и оторвать ее.

– Рано или поздно я бы все равно здесь оказался.

– А теперь выходи вместе с нами.

За мной плывет полицейский дрон. Ясно без слов: я подозреваемый. Я опускаю руки, подставляю их под наручники. Магнитные кольца охватывают и стягивают запястья.

– Если вы думаете, что это сделал я, вы сбрендили, шеф.

Он пожимает плечами.

– Приказ сверху. Безотлагательно задержать всех причастных. Чистая формальность. Ты причастен. Честно говоря, не будь ты из моих людей и не знай я, каким ты можешь быть опасным, я бы не стал возиться с наручниками.

Я не возражаю. Причастен. Не щади никого. Я когда-то действовал так же – во времена Аскалона. Когда работал на нее. Один из капралов забирает у меня нож.

– Отдайте на анализ, – велит шеф.

Дрон не сводит с меня камеры.

– Ножом ее невозможно было так порезать, – говорю я. – И я много лет как не опасен.

Шеф, отмахнувшись от дрона, хватает меня за наручники. И шепчет в лицо:

– Мы оба знаем, что ради нее тебе случалось убивать.

– Потому-то я последний, кто мог ее убить. Вы когда-нибудь убивали, шеф?

– Я свяжусь с твоей женой, предупрежу, что ты задержишься, – говорит он и отходит, сделав капралам знак заниматься арестованным. – Ради бога, там повсюду твоя ДНК!

– Я должен был убедиться, что это она.

– Ты нарушил инструкцию. Загрязнил место преступления, сам понимаешь.

– Я не оставляю друзей в таком виде.

Шеф меня не слышит, он уже думает о другом.

– Господи, ты ее АМФ-капсулу видел? ИЭ-совместимая, ударопрочная, с азотным защитным наполнением! Мне за всю жизнь на такую не заработать.

АМФ! Кто о ней не мечтает? Митохондрии, цикл Кребса, гибернация. Все мы работаем на электрической энергии. Многим приходится заплатить крупную сумму, чтобы попасть в клинику хотя бы на разовую терапию. Эта сверхнадежная капсула молодости, наверное, стоила Акире дороже всего ее суперохраняемого пентхауса. А у нее таких две, одна в пентхаусе, другая в спальне лаборатории. Шеф, размечтавшийся сейчас о такой же, меня злит.

– Глупость у вас ударопрочная, – бормочу я.

– А ведь я выше тебя по званию.

– Да, шеф, вы выше. Да.

– Ей больше сорока не дашь, – говорит шеф. – Ни на день.

Что за мудак – держит в руках голову божества и думает, как она молодо выглядит! Посредственность из посредственностей, ему пазла на десять фрагментов не собрать. У меня горит кожа под наручниками – это кулаки рвутся в бой, как шестьдесят лет назад. Но магнитные браслеты, почувствовав сопротивление, затягиваются туже, так что я перевожу дыхание и заставляю себя успокоиться.

– Вперед, хоть все ножи на свете отдайте на анализ, – ворчу я. – Ее резали лазером.

– Все равно, надо проверить. Инструкция.

Меня выводят наружу. На такой высоте в тумане трудно дышать, а туман такой густой, что позволяет смотреть прямо на солнце. Меня ведут к амфибу шефа. Я думаю об Акире. Об оставшихся дома жене и ребенке. Обо всех своих женах и детях, обо всех ошибках и страхах. Я представляю рояль в Телескопе Акиры. И подозреваю, что она, глядя на эту чертову штуковину, каждый раз вспоминала собственные ошибки и страхи.

Оглянувшись, я не вижу зеленых струек, и красных букв с цифрами тоже. Песня повторяется в голове, и я силюсь вытянуть из нее хоть что-то. Память сходится к одной мысли. К слову.

Аскалон.

Прекрасно, опять Аскалон. Миру только этого и не хватало. Что, мало было одного? Может, стоило позволить Сэссё-сэки превратить нас всех в газовую дымку вроде той, что сейчас заслоняет мне солнце.

Я вдыхаю серные пары и вспоминаю Акиру. Пытаюсь представить, какой она была в ту минуту, когда спасла мир, – и не могу. А ведь я там был, верно? Почему же не могу вспомнить? Она всплывает в памяти обычной, хладнокровной. Как-то она сказала, что все животные внушают ей отвращение непроизвольностью реакций и тяги к пище. Она, наверное, никогда ничего непроизвольного себе не позволяла.

Или, когда ты заставляешь себя снова и снова пытаться, пока не выйдет как надо, победа приносит только одно чувство – облегчение?

5

Допросные теперь не те, что были век назад и раньше. Вот эта – теплая, гостеприимная, с мягкими креслами, мягким светом, с музыкой – будто подозреваемый пришел на массаж, а не на беспощадный допрос. До нас наконец дошло, что испуганный человек скорее станет лгать. Я усаживаюсь в уютное кресло, вытягиваю ноги. Бетонный потолок окрашен в желтый, как у рыбы-бабочки, цвет – и все зря, краска ни черта не скрывает его непробиваемости. Как раз в этой комнате я познакомился с женой, Сабриной. Она была молодым талантливым копом. Произвела на меня впечатление, как на всех производила. Я размяк. Она была из тех, с кем хочется поговорить начистоту, потрясающе умела выразить сочувствие. Такая одаренная. Только я запамятовал, что талант с возрастом часто идет на убыль. А от сочувствия, когда оно тебе без надобности, легко отказаться.

Что она увидела во мне, я понимаю. Блестящего наставника. Бывшего личного телохранителя Акиры Кимуры. Старшего коллегу, без устали рассказывающего ей обо всем, чего она еще не знала. А теперь перед ней дряхлеющий старик, по уши в долгах, редко появляющийся дома, потому что, видите ли, у него все время отнимает работа – а платят за нее маловато. Оплата, как и талант, с возрастом идет на убыль. А мы, пока доживем до таких лет, успеваем растратить чуть ли не все, что накопили. Так что теперь я чувствую себя дома как те преступники, которых она когда-то допрашивала ради заработка. Правда, паранойей она не страдает. Никаких: «Где ты был?» Большей частью: «Какого черта я с тобой связалась?» Это она не меня, себя спрашивает. Да я все равно не сумел бы толком ответить.

Входит шеф – до мозга костей корпоративный служака. Успевший познать самое себя ровно настолько, чтобы осознать свою бездарность. Вооружившись этим знанием, он выбрал разумный путь: усердно гоняться за чинами и карабкаться по карьерной лестнице. Он моложе меня лет на тридцать с лишним, а жалованье у него вдвое больше. Из тех бездумных исполнителей, кого корпорация продвигает на высокие посты. Из тех, кто поставил себе цель взобраться на самый верх груды посредственностей. Он садится и выкладывает на стол нож. Мне хочется сграбастать его за мерзкую бороду и врезать кулаком в рожу. Но я просто говорю:

– Адвоката вызвал. Вздремну, пока она приедет.

Шеф принимается вещать, что все мы в одной команде, что-то о братстве и как он стремится меня прикрыть, бла-бла-бла. Врет и знает, что врет, но камеры ведут запись, и он выдает то, чего от него ждут. Надо мной висит ИЭ, тоже ведет запись. Право на приватность и все такое. Нет ничего труднее, чем добиться ордера на конфискацию чужого ИЭ. Всем известно: это потому, что законы пишутся Большими Деньгами, а они бы не были Деньгами, не будь у них мозгов. Им, как всем людям, попавшим в лапы закона, меньше всего хочется сдать копам устройство, хранящее всю их историю – личную и вообще. Закон только в одном случае разрешает доступ к ИЭ без ордера: если нужно увидеть последний час жизни потерпевшего, когда подозревается нечистая игра. Я с запозданием отдаю должное Акире. Лишний раз показала себя гением, когда отказалась от ИЭ.

Шеф все зудит. Фоновый джаз с саксофоном и звонкими хрустальными нотками звучит больше как бьющееся стекло. И приводит меня в ярость. Я вспоминаю Акиру, застывшую куском льда в капсуле. Бессильные удары ножа по глыбе застывшего азота. Слышу треск льда и чувствую, что мне хочется бить еще и еще. Так что я решаю сломать сценарий, предписанный мне шефом.

Я сажусь прямо и смотрю на него в упор. Он вскидывается. Этого от меня не ждали.

– Такова инструкция, – говорит он. – Я знаю, что ты ее не убивал, но давай действовать как положено.

Слово «инструкция» меня бесит – может, потому что он повторяет его в сотый раз, а может, потому что он прав. Я в этом деле растоптал инструкцию в мелкие дребезги. Или потому, что, когда разговор заходит об Акире, я перехожу в режим бдительности, готовый начать охоту. Пусть я уже десятки лет не телохранитель, все равно ее смерть – мой провал.

Я встаю. Шеф хмурится. Этого мне тоже не положено – мне бы полагалось сидеть смирно, пока адвокат меня не вытащит. А так я его пугаю. Он, как большинство слабоумных, любит постоянство и ненавидит импровизацию. А мне хочется все крушить.

– В лифте, как я понял, камеры нет, – говорю я.

Шеф хочет что-то сказать, но прикусывает язык. И, помолчав, отвечает.

– Сам знаешь, Деньги любят приватность.

– Список допущенных в ее пентхаус?

– Ты.

– И?..

– Есть еще один подозреваемый. Под именем Аскалон Ли.

Мне смешно.

– Аскалон Ли сейчас, верно, больше, чем покойных Джонов Смитов.

– Да, имя вряд ли настоящее, – признает шеф, – но мы этим занимаемся.

Аскалон... У меня в голове снова звучит песня.

Шеф делает попытку вернуться к сценарию.

– Помогая нам, ты поможешь и самому себе. Докажем, что ты чист, и будем вместе разбираться, кто это сделал.

Со звонком моего ИЭ музыка замолкает. Мы поднимаем глаза. Опять Сабрина вызывает. Я не отвечаю, хотя, строго говоря, имею право. Там будет как на этом допросе – сотни раз избитый сценарий. Я приказываю ИЭ игнорировать вызов.

– Поднадоела такая жизнь, – обращаюсь я к шефу. – С каждым, кто сядет в это драное кресло, разговор одинаковый. Мы вроде андроидов, запрограммированных на одну и ту же роль. Причем не главную.

– Остынь уже, детектив, – говорит шеф. – Зря так волнуешься. Ты не под арестом. Просто мне нужны ответы на некоторые вопросы. Согласно инструкции.

– Да-да, помнится, вы это уже говорили, – огрызаюсь я. – Каким тупым надо быть, чтобы твердить как попугай то же самое.

– Мм, гм...

Я сам себе удивляюсь – он, как-никак, мой начальник, но меня уже понесло. Нафиг карьеру, иерархию, капиталы, долги, ответственность. Достало раз за разом катить в гору тот же камень. Я слишком стар, мне это не по силам. Да еще несколько часов не мочился – для моего возраста это своего рода рекорд.

– Я увольняюсь, – говорю я.

– Ничего подобного, – взрывается он. – Это так разом не делается.

– Ну, помогите ускорить это дело, шеф.

– Капитан!

– Как только выйду отсюда, мой ИЭ отошлет кадровикам заявление об отставке. – Я забираю со стола ножик и делаю шаг к двери. – Выпустите меня.

Он воздевает руки.

– Сам понимаешь, как подозрительно это выглядит.

Думает, поймал. Неужто и впрямь верит, что его слова вернут меня в это мягкое кожаное кресло? По мне сейчас – лучше электрический стул. Я указываю острием ножа на дверь в допросную.

– Выход!

Дверь раздвигается. Я уже иду к ней, когда он спрашивает:

– Почему ты так упорно зовешь меня шефом вместо капитана? Такого звания не существует.

Я оборачиваюсь к нему.

– Не знаете?

– Нет, – он качает головой. – Это было до меня.

Я нацеливаю острие ножа на него.

– В том-то и дело. Чтобы расколоть это дело, пришлось бы заглянуть в прошлое. А вы, и все прочие тоже, это делать не желаете. Звание шефа отменили потому, что, когда на нас летел Сэссё-сэки и строился Аскалон, шеф президентской администрации чуть не погубил все, день и ночь внушая президенту, что Аскалон не сработает и работы следует прекратить. А Сэссё-сэки не существует вовсе.

– И что из этого?

– К счастью, президент его не послушал. Шеф просто свихнулся. А когда Аскалон всех спас, слово «шеф» потеряло прежнее значение и стало означать безмозглого придурка. И потому все организации отменили это звание. Знаете, как Акира Кимура вычислила, что астероид движется к нам?

– Как?

– Чтобы выяснить, куда он направляется, ей пришлось узнать, где он был прежде.

Шеф ненадолго задумывается. Сверкает на меня глазами, и я секунду борюсь с желанием обрезать под корень его дурацкую бороденку. Но я просто выхожу за дверь, с единственным вопросом в голове: кому понадобилось убивать Акиру Кимуру, сорок лет назад спасшую весь мир?

6

На южной и восточной стороне острова селят большей частью дотационных сотрудников заповедника: тех, кто без устали приживляет и оберегает местные виды и борется с инвазивными. Все они – этакие новые хиппи, жить им приходится в первобытных хижинах или домиках на деревьях, лишь бы не портить природную эстетику острова. Для них установлены правила, напоминающие распорядок жизни домработниц былых времен. Еще они занимаются тематическим парком, куда стекаются миллионы туристов, совершающих паломничество к Телескопу Акиры, прозванному фанатиками Оком Спасителя. Сооружением его распоряжалась сама Акира. Может, она выбрала эту гору, потому что с нее яснее видны звезды, а может, забралась так высоко, чтобы и телескоп, и ее саму меньше донимали посетители. Правды я не знал и не знаю.

Мы, кто попроще, не живем на острове, и нижние этажи новых глубоскребов, как и верхние старых небоскребов, тоже не для нас. Мы населяем плавучие пузыри – гроздья круглых домиков, покачивающихся на волнах океана и уходящих на два этажа под воду. Сверху они похожи на брошенные в воду цветы. Магниты удерживают наши домики подальше от берега, чтобы не портили вид. Нам, бюджетникам, сборщикам пластика, торговцам, садовникам при коралловых садах, малым предпринимателям и сотрудникам курортов и тематического парка, впритык хватает заработанного за сорок часов в неделю. Кое-как удается накопить на ежемесячный визит в АМФ-клинику. Если постараться, раз в год наскребем на недельный семейный тур в Эпкот или Город Кошек. А соцстраховка кое-кому позволяет с восьмидесяти лет скучать на пенсии. Это у нас называется Старческая Бюджетная Скука, или просто СБС. Не то чтобы хорошо живем, но и то лучше, чем на материке. Триста миллионов, скопившихся в четырех штатах вокруг Большого Отстойника – самое большое человеческое поселение на суше за всю историю человечества. Реки пенициллина прожилками под кожей текут от Миссури к Нэшвиллской плотине. Мы отчаялись все это вычистить. И решили, что проще перебраться сюда и расти вглубь.

Я планирую к дому под атласным небом цвета пушечного металла. Только что бросил работу, и голова до сих пор идет кругом. Спохватываюсь, что забыл принять таблетки от бессонницы и от тревожности. Мне выдают такие, какие положены только при космических полетах. И каждый день перед возвращением домой я принимаю двойную дозу. Вторая – от беспокойства, не перебираю ли я успокоительных.

Хорошо бы сейчас куда-нибудь податься. Не в короткий недельный отпуск с семьей, а, пожалуй, в долгий одиночный тур куда-нибудь подальше от океана. Например, волонтером на озеленение Йосемитской Национальной Пустыни. Я вздыхаю. За всю жизнь, не считая войны, никуда не вызвался добровольцем. К тому же мне сейчас и в дождевых лесах травинки не вырастить. И все равно теперь уже поздно. Я швартую свой амфиб и схожу на причал.

Планки под ногами загораются, подсвечивая дорогу к моему блоку. Солнце заходит, а столетний старик, отставной консультант по криптовалюте при каком-то крупном чиновнике, рыбачит с челнока.

– Клюет, Фрэнк? – бросаю я, проходя мимо.

– Пока нет, – отвечает он. Сидит, свесив ноги за борт, пенокостюм с обрезанными штанинами охлаждает ему кожу, а лицо залито потом.

И не клюнет. Бедняга. Я прохожу дальше и слышу, как орет у соседей ИЭ-передача – кажется, классический фильм. Насколько можно понять отсюда, сюжет рассчитан на стариков: главный герой – стареющий одинокий боец, заскучавший в отставке и обративший свои умения на помощь людям. Среди его умений обычно немало таких, от которых руки по локоть в крови. Эти фильмы для тех, кто не только жить, но и мечтать не умеет. Я прохожу мимо соседей и нехотя сворачиваю к себе.

Двумя жилыми блоками дальше кучкуются подростки, одинаково раскрашенные таблетками для кожи, – возможно, красные, хотя мне видны только их силуэты. К тому же они полуголые и все в масках, будто на Хеллоуин. Так нынешние ребятишки выражают свою коллективную индивидуальность. Смазанные гелем волосы вылеплены плавниками, цветочными лепестками и змейками. Меня ребята не замечают – они никого не замечают, кроме самих себя, – делятся никому не нужными секретами, как всегда и всюду делали подростки. Ворчат, как нелеп этот мир, которого они еще толком не видели. Если кто-то и пустит насмарку труды Акиры, так вот это поколение. Они по молодости не помнят Аскалона и не ценят, что живы. Прохожу мимо – я для них вроде призрака – и останавливаюсь перед своей дверью. Планки под ногами снова освещаются. Жаль, что я не принял космических пилюль от тревоги и бессонницы. С шефа станется вызвать Сабрину, рассказать о моей отставке.

Дверь, просканировав меня, втягивается в косяк, и я вхожу, спускаюсь на три ступеньки в гостиную. И как всегда морщусь при виде мебели, которая мне не по карману, втиснутой в квартиру, которая мне не по карману. Я по угодливости и слабости характера всю жизнь тянулся к целям, недостижимым, как золото лепреконов. После Сэссё-сэки люди купились на идею, что деньги прах и, вообще, никогда ведь не угадаешь, так что трать, что имеешь. У меня этого оправдания нет. Я всегда тратил больше, чем было, – чаще всего еще до того, как заработал. Не знаю, что меня на это толкало.

На второй ступеньке на меня с криком «Папа!» налетает маленькая Аскалон. Я улыбаюсь в ответ, подхватываю ее на руки, а она, наскоро выразив любовь, уже рвется к другим делам, так что я спускаю ее на пол. Она мчится на поиски опасностей – на одни наступит, на другие усядется.

Входит Сабрина. Сабрина. В колледже она играла в импульс-теннис на национальном уровне и через год вышла бы в профессионалы, если бы не травма. Когда она мне впервые рассказала, я подумал: как же это вышло? Славное и богатое будущее разлетелось вдребезги вместе с ее коленной чашечкой. Она обращалась за восстановлением к лучшим врачам, поставила клонированные связки, реабилитировалась, но, хотя снова стала хорошим игроком, этот маленький сбой, потеря пяти сотых скорости, вышиб ее из мирового класса просто в хорошие игроки. С тех пор вся ее жизнь стала сплошным разочарованием. Пришлось найти себе обычную работу. Она стала копом. Сейчас в оплачиваемом отпуске, поскольку вышла за старика и нянчится с младенцем в плавучем пузыре, вместо того чтобы выигрывать импульс-теннисный кубок мира. Тащит на шее младенца и, наверное, каждый день спрашивает себя, почему время так медленно тянется. Я и сейчас, когда она вытягивает из лифта пеленальный столик, вижу в ней разочарование. На меня она посматривает сердито – это потому, что я не отвечал на вызовы и не кинулся ей помогать, чтобы загладить вину. Вздохнув, она переводит взгляд на столик – видно, вспомнила, что я староват двигать мебель. Мне самому скоро понадобятся памперсы. Но про мою отставку шеф ей, похоже, не наябедничал.

Я поворачиваюсь к Аскалон. Она сидит на управляемом мяче – последнее новшество, которое должно подготовить ползунков, чтобы они переходили к управлению ИЭ, едва встанут на ноги. Крутится программа мультфильмов, орут какие-то детские стишки. Идет трехмерный фильм про пучеглазую свинку, пилотирующую немыслимо хитроумный амфиб в мультипликационном ретромире, полном плавников и шипов, – он сейчас заполняет собой всю гостиную. Забыв о прокручивающемся вокруг нас сюжете, Аскалон хватает простенькую детскую дистанционку и лупит по кнопкам. Мяч, выскочив из-под нее, взвивается к потолку, отлетает к стене, скачет зигзагом по всей комнате. Аскалон, шлепнувшись на попку, заливается слезами. Я выключаю свинку и иду ее поднимать. Нет, она хочет к маме. Я не против. Скорее, рад.

Но Сабрина, не обращая на нас внимания, тянет пеленальный столик в гостиную. Ножки царапают непозволительно дорогую плитку под мрамор. Я гадаю, сколько раз в истории человечества разыгрывались точно такие сцены. С тем же успехом я мог бы вернуться в пещеру к обиженной жизнью самке и непослушному младенцу – я, выгоревший троглодит, не умеющий обеспечить семью приличным окороком. Я подхожу к столику. Сабрина, похоже, готова нехотя принять помощь. Я вспоминаю слова Акиры – она как-то сказала мне, что знаки после запятой значат больше, чем перед. Что почти все смотрят только на то, большое число или маленькое, и воображают, что большое важнее. А это очень глупо. Без знаков после запятой число Пи становится простой тройкой, сказала она. Вспомнив Акиру, я ставлю дочку на пол. Кто-то изрезал Акиру. Надеюсь, она спала крепко и не почувствовала, как лазер пережигал ей кости и жилы. При мысли, что она могла не спать, у меня с силой сжимаются кулаки. Вместо того чтобы помочь Сабрине, я кулаком пробиваю дыру в пеленальном столике и ухожу. И пальцы мои больше не кажутся мне бескостными. Может, я еще не вышел из строя, может, насилие просто дремало во мне и проснулось голодным.

Выскочив в сокрушительный зной, я направляюсь к своему амфибу. Миную мнущихся в сером облаке скуки подростков. Миную соседа с орущим ИЭ, но передачи уже не слышу. Даже Фрэнк-рыбак бросил свое дело. Стоит на причале, смотрит в небо, и на глазах слезы. Из блоков выходят и другие – большей частью моложавые и средних лет пары в безразмерных брюках-шортах и кондиционируемых безрукавках. Они стоят у дверей и смотрят вверх. Я тоже поднимаю глаза, но вижу только темные тучи и Аскалонский Шрам. За спиной кто-то всхлипывает. И тогда до меня доходит. Я оборачиваюсь – вся толпа из плавучих пузырей заливается слезами. Услышали новость. Все узнали о смерти Акиры Кимуры.

Я не сразу понимаю, почему все смотрят вверх. Потом соображаю: они смотрят на Шрам. Для меня Акира была другом. Для них, кто по молодости не очень-то и помнит Сэссё-сэки, Акира Кимура – божество. Боги всегда жили на небесах, невидимые для нас, но эта, в отличие от других, соблаговолила оставить в небе свой след, подарив людям вечное чувство присутствия божества. Позволила заглянуть туда, куда никому из нас не дотянуться. И каждый день напоминает, что нам повезло выжить.

Я иду к амфибу и, взлетая, краем глаза замечаю, как разрослась толпа. Все задрали головы к Шраму Аскалона. Квантовые часы встали. Плачут все, кроме подростков, которые, стянув маски, в полном недоумении глазеют на скорбящих.

7

Я на полной скорости пролетаю над океаном. Глядя на полосы ряби, поражаюсь, каким упорядоченным порой выглядит хаос на расстоянии. Спускаюсь у западного берега острова и погружаюсь в просвеченные солнцем прибрежные воды. Застроенный кабанами^[2] пляж уходит вправо, к берегу примыкает огромный аквапарк в форме гигантской устрицы с жемчужиной купола посередине. Площадки для гольфа. Пара облезлых – для скучающих бюджетных пенсионеров, остальные исключительно для Больших Денег. На этой стороне острова живет мало денежных – только старики, предпочитающие чувствовать землю под ногами, владельцы первоклассных участков, вырезанных в лавовом утесе и выходящих на насыпные пляжи с белым песком. Я скольжу над поместьем Идриса Эшаны, изобретателя ИЭ. Он умер недавно, в 121. Его шале превратили в музей, скоро паломники, направляясь к Оку Спасителя, и сюда будут заворачивать. Рядом поле для шаттлов, здесь посадка рейсов на континент и к дальним морским городам. Такое, наверно, можно было увидеть в любой точке истории цивилизации – смешение прошлого с настоящим.

Помнится, когда мы с Сабриной только начинали встречаться, она благоговела перед моими знакомыми. Акирой, само собой, но во времена, когда этот островок был пупом мира, я знался и с высшими чинами, вроде директора НАСА Паркера, и с магнатами от техники вроде Идриса Эшаны – он помогал в разработке конструкции Аскалона. Многие Денежные тогда норовили поучаствовать, а если их не брали, так хоть рядом потереться. Когда Аскалон сделал свое дело, многие из Денежных отсюда убрались. Остров расположен удобно, между материковыми Штатами и Азией – двумя мировыми гигантами в части финансов, переработки отходов и техники. Кое с кем я по-прежнему приятельствую. Кое-кого, пожалуй, и спас в те времена, когда фанатики мечтали подорвать всю миссию. Психи, веровавшие в предначертанность апокалипсиса. От старика Идриса Сабрина слышала байку, как я, схватив рельсотрон, наугад палил по толпе протестующих. Подчиненная мне охрана решила, что я свихнулся, и чуть меня не пристрелила. На самом деле я сделал один выстрел. И не наугад. Я видел зеленое. А у парнишки, которого я застрелил, в рюкзачке обнаружилась грязная бомба. Но в его рассказе я выглядел настоящим героем боевика – Сабрина была сражена. Идрис, когда она отошла, мне подмигнул. Недурно, когда богатейший человек мира становится твоим Купидоном.

В амфибе недолго съехать в ностальгию. В таких мало кто летает, так что большого движения нет. Права на пилотирование амфибов выдаются только ответственным лицам, военным и ученым, притом не малого ранга. У меня амфиб собственный, но заложен ради покупки блока в плавучем пузыре, и как знать, долго ли он останется моим. Он, как и я, уходит в прошлое. На острове уже нет проезжих дорог: вакуум-трубы, планеры и гелитакси любого доставят куда надо. Большие Деньги пока держатся амфибов, а бывших полицейских и военных вроде меня нанимают в шоферы, заманивая прибавкой к пенсии и прочим. Но и Денежным теперь ни к чему армейские модели. Мы просто не залетаем так высоко.

Может, мой плач о славном прошлом – это из-за смерти лучшего друга. Или из-за ссоры, которую устроил дома. А скорее всего потому, что пришлось попросить кое о чем приятелей из Больших (и старых) Денег. Терпеть не могу просить. Это один из моих недостатков, и за восемьдесят лет я с ним так и не справился. Сейчас я пролетаю над молодой порослью местных деревьев – лес здесь когда-то свели, а потом насадили заново. До полной, величественной зрелости деревьям расти триста лет, а эти двадцатифутовые саженцы едва ли старше меня.

В данный момент я направляюсь к Джерри Колдуэлл – отставному юристу с Высокой Мили и заодно наследнице величайшей в мире корпорации по производству кукурузного сиропа. Эту компанию, как и табачников когда-то, в США подкосили протесты против отравления американских детей ГМО-продуктами. Тогда компания, как и табачники до нее, просто перенесла производство и продажи за рубеж и процветала, как прежде, отравляя заграничных детей из менее свободных стран, которые тем не менее позволяли своим гражданам травиться, чем им нравится. Джерри попала сюда с родителями, которые перебрались на остров вместе со всеми Деньгами, задумавшими вложиться в проект Аскалон. Правда, они попали в число отверженных, которым только и оставалось, что наблюдать за происходящим из новехоньких лофтов. Акира очень невежливо обошлась с отцом Джерри – как вспомню, до сих пор смешно. Что она сказала самому богатому человеку на свете? «Мы что, должны предложить углеродо-хондритному метеориту углеродо-хондритную взятку, чтобы он вежливо свернул в сторону?» Старик долго не мог забыть обиды. Однако остался поглазеть вместе со всеми.

Мы с Джерри старые знакомые. Познакомился я с ней через Акиру. Они вместе учились на Восточном побережье, в университете Принстон-Колумбия. Акира, защитив диплом по японскому, ушла в астрофизику. Джерри тогда только поступила, изучала сразу физику и экономику. Жизнь Акиры описана в тысяче книг, но посвящены они большей частью безумным временам Сэссё-сэки, да иногда – попыткам восстановить детство маленького гения. История с пианино описывалась сотни раз – как история с Ньютоном и яблоком. Но ни один биограф не покопался в ее студенчестве, когда она по-настоящему занялась наукой. Это никому не интересно. Люди хотят знать, как дело делалось, а не как кто-то учился. К тому же Акира всегда сторонилась публичности. И Джерри тоже. Так что любые отчеты о ее жизни в те времена – гадание на кофейной гуще. Джерри с Акирой в колледже были лучшими подругами, Джерри взяла ее под свое крыло, между тем едва ли в какой книге встретишь упоминание об этом.

Когда приблизился конец света, Акира взяла старую институтскую подружку в свою юридическую команду. Это еще больнее ранило старика. Впрочем, через пару лет они разбежались, споткнувшись, как говорила Джерри, на маниакальном эгоизме Акиры. Она добавляла, что не случись Акире самой жить на этой планете, она бы и не подумала спасать Землю. По-моему, остроумно. В этом была доля правды, но Джерри эта история задела. А Акира, по-моему, и глазом не моргнула – что подтверждало слова Джерри. Непросто, когда твои лучшие подруги ненавидят друг друга, но они никогда не возражали против моего общения с каждой из них, если не считать молчаливого осуждения.

Именно Джерри я и позвонил, чтобы выбраться из допросной. А теперь летел к ней домой, поговорить об этом деле, об Акире или о недобрых старых временах. Мне понадобилась подушка безопасности, а Джерри обеспечивала ее на протяжении сорока лет и двух браков. Живет она на соседнем острове, плотно застроенном туческребами отвергнутых в старые времена Больших Денег – строились они через много лет после Великой Солнечной бури, когда про нее и думать забыли. Все там светится и тянется к небу, букеты высоток пробивают облака, и каждая увенчана телескопом, в который жильцы могут заглядывать с удобствами прямо из заоблачного дома. Оттуда виден Телескоп Акиры, а еще открывается лучший вид на события вроде затмений. Когда в небе впервые загорелся Аскалонский Шрам, кое-то принял его за Сэссё-сэки и сиганул с крыши. Мир уже был спасен, а на берег еще выбрасывало отломанные силой удара человеческие ступни. Для обывателя это сюжет с последней страницы, а вот копам, пока весь мир ликовал, пришлось привязывать эти ступни к именам. Дело непростое, потому что к тому времени у младенцев перестали снимать отпечатки стопы.

Включается мой ИЭ, напоминает измерить давление и принять противотромбозные таблетки. На ум приходят мои поддельные, распечатанные на трехмерном принтере зубы, бедра, волосы. Подтяжки шеи и щек. Второе сердце и печень – бонусы за военную службу. И держится все на титановых вставках в позвоночнике и левой ноге. Обезболивающие, улучшающие память, космические противотревожные и снотворные я посылаю к черту, но давление меряю и от тромбоза предохраняюсь. Старость – это когда то, что ты называешь «своим» телом, чистит вторая, если не третья по счету печень, а ты нагружаешь ее горстями таблеток. Я закидываю лекарства в рот и спускаюсь к подсвеченным океанским свечением туческребам. Мне нужен самый большой, цвета китового хвоста – изящная башня пробивает два слоя облаков, движущихся навстречу друг другу.

8

Джерри Колдуэлл – чуткое и творческое существо, застрявшее в династии Больших Денег, приобретенных неустанным напором, здравомыслием, скупердяйством и отсутствием воображения. Не то чтобы они не уважали воображение. Они даже признают его составной частью успеха, но только для наемных работников. У рычагов управления фантазиям места нет. Так что, хоть Джерри и проделала все, что положено: закончила лучшую школу, получила какую надо степень, заняла подходящий пост в компании – на передачу скипетра ей надеяться не приходилось. Она любила писать маслом и интересовалась квантовой физикой. Отец любил ее всей душой и даже восхищался, но рассчитал, что мечтательнице, которая не признает сей мир единственной реальностью, нельзя доверить корпорацию на несчетные миллиарды долларов. Когда Акира взяла Джерри на работу, а отцу не позволила поучаствовать в спасении мира, старику пришлось тяжело. Как прилетит в челюсть двойной хук с левой, поймешь, что и от воображения бывает польза.

Я захожу к Джерри. Драпировки, обивки, диванчики, верстаки. На этой неделе она предпочитает черный и розовое золото. Стены увешаны картинами, полотнами. Большая их часть бесценна, а некоторые могут быть написаны ею, но не различишь, какие где, потому что ее картины запрятаны среди безвестных шедевров. Я всегда подозревал, что ее авторству принадлежит та, в нише, где маленькие девочки играют под огромным деревом. Всем вроде бы весело, кроме той, что стоит спиной, в желтовато-бежевом свитере. Свитер, конечно, на самом деле красный – просто мне этого не видно. Сейчас, проходя мимо этой картины, я гадаю, почему она всегда казалась мне личной. Может, потому, что я немного разбираюсь в искусстве и иначе должен был узнать художника. Или потому, что на холсте нет подписи. Мне хотелось знать, какое лицо у девочки в красном, о чем она думает, пока подружки веселятся. Я как-то спросил об этом у Джерри, а она ответила, что если я не отличаю случайной мазни от шедевра, может, эта мазня и есть шедевр, ожидающий признания. Не того ли ждет и девочка в красном свитере?

Посередине комнаты я вижу работу, над которой Джерри трудится не первый год – размышление на тему, что делает человека или вещь предметом культа. В наше время неподвижное искусство никому не интересно, так что она ваяет цифровую скульптуру, преображающую трехмерных кумиров из одного в другой: из Мерилин Монро в Супер Марио и дальше в Бенджамина Франклина, запускающего змея к Троянскому коню. Это произведение вопрошает, почему столь немногих запомнили и так многих забыли. Под конец скульптура преображается из Жемчужины Лао-цзы в первый Аскалон, устремляющий наконечник могучего светового копья к астероиду Сэссё-сэки – странному аттрактору этого оружия.

Вошедшая в комнату Джерри и сама выглядит предметом культа. Пенокостюмов она не признает, как любую практичную и неприметную одежду. Джерри всегда одевается так, будто собралась в цифро-оперную ложу на глубине 150 атмосфер. Сейчас она, как и вся обстановка, в черном с розовым золотом. Ее красота из тех, что внушают не вожделение, а благоговение. В руках у нее два бокала, один вручает мне. Останавливается рядом, и мы вместе созерцаем ее скульптуру. Сейчас это одетый в свои цепи Гудини, за ним появляется гробница царя Тута.

– А ты знаешь, что царь Тут умер девятилетним? – спрашивает Джерри – Он ничего важного совершить не успел. Кумиром его сделала внешность.

Я киваю. Король Артур извлекает из камня Экскалибур. Этого я еще не видел. Она потому так долго и возится, что дело это бесконечное – одних кумиров добавляет, других убирает. Два года назад еще была музыка. Теперь ее нет. Появляются Инь и Ян – эти, одни из немногих, держатся с самого начала.

– Я сказала Сабрине, что ты здесь, – говорит Джерри. – Муж из тебя никудышный.

– Знаю, – признаю я. – Акиры у тебя нет?

– Не думаю, что ее запомнят, – говорит Джерри. – Вот Аскалон – да.

Мы чокаемся бокалами, не глядя друг на друга.

– Эйнштейна запомнили, – говорю я. Мы делаем по глотку.

– А Планка – нет. Эйнштейна запомнили по безумной белой шевелюре. Напомни, кстати, как зовут твою дочку?

И верно...

– Ты всегда ее ненавидела.

– Не всегда, – говорит она.

– Ну, большей частью.

– Она была такой стервой.

Я оборачиваюсь.

– А что? – ощетинивается она. – Именно о мертвых и надо говорить плохое. Им уже все равно.

Я делаю глоток.

– Я не так глуп, чтобы спорить с адвокатом.

Она оглядывает меня, от пальцев ног до волос.

– Ужасно выглядишь. Ты бросил ходить в клинику?

Я вспоминаю Акиру с ее АМФ-капсулой. И вижу, как части ее тела сползают на пол. Не скоро я смогу снова зайти в клинику и лечь в такую капсулу.

– С какого-то момента становится слишком хлопотно хорошо выглядеть, хорошо себя чувствовать и вообще жить.

Джерри смеется.

– А еще что?

– Пожалуй, что ничего.

– Ты рассуждаешь, как депрессивный подросток в экзистенциальном кризисе, – язвит она.

– Бьешь ниже пояса, – говорю я. – Совсем недавно такого видел. Молоденького. Синего и с хвостом.

Она собирается что-то сказать, но прикусывает язык. Забирает у меня бокал и направляется к бару.

– Спасибо, что меня пустила, – говорю я.

– Оставайся, сколько захочешь. При одном условии – завтра позвони Сабрине.

– Договорились.

– Вот она мне всегда нравилась, – говорит Джерри, наполняя бокалы. – Я знаю, каково всю молодость о чем-то мечтать, убиваться ради этого, а потом потерять. Это мучительно. Я понимаю, что значит быть ненужной. Знаешь, в чем твоя беда?

Джерри часто начинает разговор с этого вопроса. Я уже привык не обижаться. Она честно старается быть хорошей.

– Которая? – спрашиваю я.

Джерри, улыбнувшись, протягивает мне полный бокал.

– У тебя в жизни не было ни одного зрелищного провала. Вот ты и вляпываешься раз за разом.

Я беру бокал. Были у меня зрелищные провалы. Бывшие жены и дети тоже идут в счет. А сегодня я провалился с Акирой. Но об этом я молчу, и мы чокаемся.

– За что и выпьем, – говорю я.

Мы пьем до дна.

– Виски и война, – говорит Джерри, – всегда в моде.

– Войн не бывало со времен Сэссё-сэки.

– Война идет всегда. Просто иногда невидимая.

Забрав у меня бокал, Джерри кивает на дверь гостевой спальни. От дверей я пробегаю взглядом по комнате: стены, мебель – все распечатано из переработанного пластика, из выловленных в океане отходов. Заплати подороже – полимер научат менять цвет. Джерри умеет им пользоваться, каждую неделю сменяет палитру. Иногда все вышвыривает и начинает заново. Выброшенное ею превратится в новое для кого-то другого. Мы попали в новый замкнутый круг. Или ходим по старому?

У дверей мы останавливаемся. Мы целую вечность не спали в одной комнате. Случилось разок-другой между моими женитьбами. Если есть в старости что хорошее, так это что желание идет на убыль и одиночество больше не пугает. Мы никогда об этом не говорим.

– Ты не видела, как она ушла, – говорю я.

– Об этом не сообщали, – кивает Джерри. – Должно быть, что-то жуткое.

Она не расспрашивает, да и я не хочу об этом говорить, так что я просто благодарю Джерри и уверяю, что ради нее я все устрою. Она отвечает: забудь об этом. Говорит, что не может меня понять— как это я так отошел от правил, бросил работу, оставил жену с ребенком на целую ночь и заявился сюда, чтобы копаться в деле, к которому меня все равно не допустят. Его и шефу в своих лапах не удержать. Отберут федералы. Международные инстанции – если уже не отобрали. Смерть Акиры Кимуры касается всего мира. И коллективными усилиями, собрав кучу мозгов, они расколют дело. Уж всяко быстрее, чем одинокий старик, не способный смотреть на вещи беспристрастно.

– Зачем тебе это? Не понимаю. Если осточертела работа и семейная жизнь, тогда ладно. Получи выплаты за досрочную отставку, поселись где-нибудь за границей, ешь, пей и таскайся по шлюхам, как принято у ненавистных тебе «тех, кто попроще». Если думаешь, что смысла нет, что жизнь прошла зря, так и поступай. Ведь, если ты так думаешь и продолжишь то, что начал, ты утащишь за собой еще двоих, а такого я не уважаю. Это для слабаков.

Для Джерри это целая речь. Я не все тонкости запомнил, но своего она добилась – прошло два часа, а я все еще не сплю.

Я кручу в голове слова Джерри, а мой ИЭ поигрывает запись рояля с Телескопа Акиры. Капли пота на мне, как пули – может, потому что я весь день не принимал положенных таблеток. Эта песня... словно внеземная музыка. Слишком быстрая. В ней есть мелодия, но мне ее не ухватить.

Джерри права. Надо собирать манатки. На острове, верно, уже кишат суперлегавые со всего мира. Я даю себе слово: еще одно и кончаю. Пока полиция всего мира будет проверять всех Аскалон Ли, обнюхивать все, чего хоть раз коснулась Акира, я завтра раскопаю одну-единственную могилу под обсидиановым надгробием с выбитой на нем катаканой – могилу на восточном краю острова. И если это ничего не даст, начну обтесывать могильный камень для своего четвертого брака и заберусь куда подальше – туда, где меня не будет терзать ни зеленое, ни красное.

Ворочаясь на кровати, пропитывая тончайшие шелковые простыни Джерри своим потом, я под повторяющуюся в голове песню Акиры думаю, как это трудно – то, что я задумал на завтра. Только я вру себе. Трудно было бы повернуться спиной к смерти Акиры. Залатать дыру женой и шефом, вернуться к нормальной жизни. А то, чем я сейчас занимаюсь, вплоть до этого подпитанного адреналином ночного планирования, – легко, выходит само собой. А значит, скорее всего, это неправильно. Вся жизнь, все, чем я занимался, давалось мне легко. И Акире, хоть это и звучит как бред, если вспомнить ее великие свершения, тоже. Не потому ли Джерри так ее ненавидит? Но ведь невозможно прожить жизнь, особенно выбирая простые пути, и никого не задеть.

Я в сотый раз повторяю, что надо принять таблетки. Я затыкаю музыку и нащупываю пузырек. Представляю, как маленькая Аскалон с улыбкой пятится задом наперед к своем горшочку. Это очаровательно. У нее это одна из главных радостей – по памяти найти дорогу к тому, что стоит за спиной и может сбить с ног. Я скучаю по дочке.

И тут я спохватываюсь.

Задом наперед!

Я отставляю пузырек с таблетками. Задом наперед. Как я там сказал шефу? Чтобы определить, куда летит Сэссё-сэки, Акире надо было узнать, где он был раньше. Я снова вызываю песню и приказываю ИЭ прокрутить ее от конца к началу – только замедленно.

Теперь я слышу. Эти ноты мне понятны. Красные нити трепещут над головой, переплавляясь в буквы. Стихи красного цвета.

Я сражен. Все теперь так ясно – никогда еще я не видел красного настолько ярким. Надо мной пляшет кружево слов и нот. Было бы пианино, я мог бы сыграть. Ноты уже впечатались в кости. Мне хочется влиться в них. Но я сопротивляюсь шевельнувшемуся чувству и пытаюсь сосредоточиться на смысле слов. Он очень прост.

У Акиры была дочь. Я о ней не знаю. Никто в мире не знает.

Нет, ерунда. Чистый бред параноика. Но зеленое и красное никогда еще меня не обманывали. Может быть, я зрительно воспринимаю гормональный запах вины? Или предсмертная борьба включает в теле химию, которую я чую как зеленое? Я не должен был видеть этих цветов, но как бы там ни было, они не лгут.

И я начинаю рассуждать. Она должна была родить в колледже, в те годы, про которые никто ничего не знает, – наверное, вместо аборта она отдала девочку на удочерение. И, наверное, став самым могущественным человеком на свете, раскопала документы об этом ребенке. Наверняка та девочка не знает, что она дочь Акиры Кимуры. А может, и знает. Может, чувство вины заставило Акиру ей рассказать. Это дитя – она уже не дитя – могла убить Акиру из мести. За то, что ее лишили наследственных прав на славу, богатство и имя спасительницы. Какой уровень ярости нужен, чтобы разрезать человека на куски, да еще вот так, методично, с лазерной точностью, презрев законы биологии и здравого смысла? Будь я этим ребенком, захотелось бы мне тоже порезать Акиру на куски? Ее считали бессердечной, и кто знает, на что способна в гневе дочь, несущая половину ее генов. Впустила бы Акира ее в свой дом на океанском дне? Может быть, Аскалон Ли – ее настоящее имя.

А может быть, девочка ни в чем не виновата и нуждается в помощи. Единственный след, который оставила после себя Акира. А может, я запутался и ее вовсе не существует. Столько вариантов. Я вспоминаю, что Джерри верит в бесчисленное множество реальностей, и спрашиваю себя, не обнаружим ли мы однажды, что сказочники – на самом деле мистики, способные заглянуть в окружающие нас альтернативные миры. Но перебирая варианты этой сказки, сказки об Аскалон, я не могу придумать счастливой концовки. Потому что в этой песне я вижу красное и слышу смерть. Ребенок убит.

Удивляясь самому себе, я плачу, зарываясь лицом в гладкие простыни, чтобы Джерри не услышала из соседней комнаты. Я оплакиваю своего непоправимо изломанного отца. Плачу о покинувших меня первой жене и ребенке. Плачу о мертвых, похороненных в морской глубине. Я заливаюсь слезами на много атмосфер, ухожу на глубину от ужасной песни. Я плачу по Акире, по ее дочери – первой Аскалон. Я изливаю горе в пятна на простыне – они высохнут и исчезнут. А теперь нужно собраться: снова и снова прослушать эту песню, уже без слезного тумана, который мешает ухватить ключ, который наверняка есть. Я воздам должное последней воле Акиры. Я найду ее дочь, если такая есть, и расскажу ей, что ее мать сожалела. Затаив дыхание, я влезаю в пенокомбинезон и сменяю синий цвет на черный. Пристегиваю кобуры, кармашки, сую ноги в таби со стальными носками. Опутываю лодыжки ремешками. И подхожу к спальне Джерри, чтобы наскоро попрощаться. Я бы рад рассказать ей про песню, но это, как и все прочее, слишком похоже на сумасшествие. Меня заставили бы пересмотреть, а может и переоценить все дела, над которыми мне довелось работать. И ни на мгновенье мне не поверят.

И тут я вижу зеленые облачка – как пар дыхания, толчками пробивающегося из-под двери. Я замираю, сердце стучит как барабан. Жива ли Джерри? Я вытаскиваю нож. Я распахиваю дверь, врываюсь в спальню. Джерри садится на кровати.

– Какого черта?

Она смотрит на нож у меня в руке.

Я оглядываюсь на дверь. Зеленые пряди сворачиваются, тянутся мимо меня к Джерри, а та смотрит на меня как на сумасшедшего.

– Убери, – говорит она.

– Ты знакома с ней много лет, – говорю я. – Вы вместе учились. Что тебе известно?

– Какого черта? Ты из ума выжил? Убери нож!

Я делаю шаг к ее кровати. Моя рука сама собой охватывает ее горло. Рука – или ее шея – светится зеленью. Не пойму, шея или рука. Я не сжимаю пальцев.

– Говори правду!

– Ты после смерти Акиры сам не свой, – говорит Джерри. – Остановись!

– Ты что-то знаешь, – говорю я. – Скажи.

– Я всегда была тебе другом, – говорит она. – Не обманывала. Лжецов ищи в другом месте. – Она отрывает мои пальцы от горла и встает. И дает мне пощечину. Сильную.

– Однажды она сказала, что лучше бы ты меня убил.

Я качаю головой.

– Об этом она никогда бы не попросила. А я никогда бы не согласился.

– Однако вот он ты: в одной руке нож, другая держит меня за глотку. Тебе не впервой было бы убивать для нее, верно? – спрашивает Джерри.

– Я выполнял свою работу. Защищал ее.

– Только защищал? – шепчет она.

– Да. Каждый раз. А теперь рассказывай про ее дочь.

Она ошеломленно молчит. Потом, развернувшись, берет с тумбочки черную шаль, набрасывает на плечи.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – произносит она. – А теперь убирайся.

Я бросаю взгляд на ее ИЭ – он не сводит с меня глаз.

– Я пока не отправляла записи, но отправлю, – говорит Джерри.

Я направляюсь к двери.

– Болван, – говорит она. – Она все эти годы тебя использовала, как всех и каждого. Она не то, что ты думаешь.

Я поворачиваю обратно.

– Она меня спасла. Я мечтал покончить с этим дерьмовым миром, а она меня вытащила и спасла.

Джерри гнусно усмехается.

– Тебе ни за что не понять, да? Никого она не спасала. Просто она научила тебя снова чувствовать себя живым.

Мне хочется вернуться к ней, вбить кулак в солнечное сплетение, но зелень пропала, и я понимаю, что намерение иссякло. Я вылетаю за дверь. Осталась только красная песня, и она уводит меня по коридору к входной двери.

...Дочь, та, которая мною предана.

Отыщи ее и скажи от меня: извини.

С каждым шагом я все яснее понимаю, какое это безумие. Сама мысль, что я, один я, единственный, кто слышит, чует, видит. Псих. Астролог, охотник за привидениями. Чего никто не поймет, чему никто не поверит – это как мне хочется ошибиться. Всегда хотелось ошибиться. Я не мечтал всеми чувствами быть привязанным к смертям и убийствам. Зрение нужно людям ровно настолько, чтобы не спотыкаться. Кто видит больше, несчастлив. Я не верю ни в эктоплазму, ни в Санта-Клауса, ни в перевоплощение, ни в Ци. Но что я вижу, то вижу. И верю, бесспорно доказано одно: только неизвестному нет конца. А значит, никто, и я в том числе, не знает всего, и мои способности, даже самые необъяснимые, возможны.

Мне стыдно, что я оставил Джерри напуганной и сердитой. Она права. Она всегда была мне другом. Может, права и в другом – что Акира меня не спасала, а просто заставила почувствовать себя живым.

Я делаю последний шаг к двери и готовлюсь демонстративно распахнуть ее настежь. Не знаю зачем. Но, еще не коснувшись дверной ручки, я слышу за спиной песню. Я оборачиваюсь. Звук слабый. И исходит он от скульптуры Джерри, которая сейчас изображает луч Аскалон, пронзающий сердце Сэссё-сэки. В уши мне врывается аккорд красных нот, и песня смолкает. Скульптура вздрагивает и меняется. Теперь это девочка в красном свитере – та, с картины. Она стоит ко мне спиной.

– Она меня убила, – бормочет она, – но я еще здесь.

Скульптура становится прежней, теперь она изображает Гудини.

Мне хочется вернуться к Джерри и вытрясти из нее правду. Но как знать, она уже могла вызвать полицию. Или поджидает меня с карманной пушкой, которую держит в ящике прикроватной тумбочки.

Я залезаю в амфиб и улетаю. Пробую вызвать Джерри. Уверяю себя, будто хочу извиниться. Но возможно, мне все еще хочется ее поджарить. Не отвечает. Не стану ее винить, если она меня заблокировала. Солнце еще не встало. Утром попробую еще раз.

Я направляю амфиб вниз, спускаюсь на нижние уровни. Отсюда они мне снова видны. Огромная толпа на берегу. Сотни, если не тысячи людей выстроились вдоль воды. Терпеливая, торжественная толпа. Такую даже толпой не назовешь. Они по очереди заходят в море, словно на крещение. Но это не омовение. Они спускают на воду маленькие голофонарики в память об Акире Кимуре. По волнам скользят сотни светящихся точек. Ни одна не дает столько света, чтобы осветить скрытое под ней, но достаточна для утешения ребенка, испугавшегося темноты.

Я набираю высоту. Даже не верится, как перевернула меня эта красная песня. Не верится, что Акира Кимура могла родить и скрыть дитя от мира. Не верится, что я обнажил нож против лучшей подруги. И что на краткий миг я был готов пустить его в ход.

Я приказываю ИЭ повторить запись, где скульптура Джерри переплавляется из Аскалона в девочку в красном свитере. В записи ни музыки, ни изображения, ни девочки в красном свитере. Только безумный старик застыл спиной к двери, зажимая себе уши.

«Она меня убила, но я еще здесь».

Я знаю, что слышал. От этого голоса у меня скрутило живот – он был похож на выдохшееся пиво. Но мой ИЭ ничего не записал.

Ты просто иди дальше, говорю я себе. Забудь и иди себе дальше, пока не застучали зубы, не задрожали руки и грудь, пока не задохнулся.

«Она меня убила». Это голос жертвы в ушах человека, который, сколько бы ни старался забыть, помнит, что значит убивать.

9

Когда наконец встает солнце, я, измотанный недосыпом, стою у восьмой расселины вулкана, тысячи лет непрерывно извергающего лаву. 150 лет назад здесь стоял городок. До него, наверное, было селение. В нем жили настоящие туземцы тех времен, когда культура еще не вымерла, а население не совсем ассимилировалось. Я поддаю ногой черный камешек. Кое-кто из местных воскресил старых местных богов и верит, что их огненная богиня создает новую жизнь и новую землю – потому что знает о скором конце и хочет заранее подготовить возрождение мира. Другие верят, что она продолжает плеваться и после астероида, гневаясь, что мы его сбили. Рассказы о старых богах теперь древность – старше электрических опер и цифроблюзов. Старше даже хип-хопа, который я немного застал. Музыке, как и богам, туго пришлось во времена, которые Джерри называет «пантеоном кумиров». Не все пережило астероид, хоть он и не попал в цель.

Кстати о пантеонах, мой ИЭ прокручивает передачу об Акире: кто-то вещает, что ее место в зале славы Величайших Ученых Всех Времен. Лучше этот бессмысленный поток слов, чем звук гидробура, вгрызающегося в застывшую лаву перед одинокой могилой с катаканой. Когда я, по дороге к Джерри, сообщил Акиму Бузари, с чем мне понадобится помощь, он был в тематическом парке на Пятничном вечере печеных креветок. Новые хиппи, черные от татуировок, волокли кабана к ручью и оставили мокнуть, пока сладкие бататы и мясо пеклись в земляной яме. Когда все было готово, ловцы креветок вернулись к кабану – а за ними туристы, настроившие ИЭ на запись. Ловцы вытянули разбухшего кабана из ручья, его раздутое брюхо колебалось, по натянувшейся шкуре пошла рябь. Они швырнули кабана на угли. Готовая лопнуть шкура бешено задергалась. Брюхо вздулось сильнее прежнего – это вскипало то, что было скрыто внутри. Крошечные клешни продырявили шкуру, из дырочек со свистом вышел газ. Туша наконец лопнула, и из кабаньего брюха выплеснулись сотни обезумевших от жара креветок, лезущих друг на друга, спасаясь от огня. Еще несколько минут, и от всего дармового угощения осталась лишь груда мертвых рачков с подогнутыми хвостами в булькающей луже кабаньего сала. Я не раз бывал с Акимом на вечере печеных креветок. Аким, как и почти все, кто называл меня лучшим или единственным другом, из Больших Денег. Он тратит их на экзотические блюда вроде куриного яйца – этот источник протеинов давным-давно заменен простыми в производстве аквакультурами и водорослями, потому что куриный мор свел на нет мировое поголовье птицы. Аким выключает бур.

– И как тебе удалось подбить меня на такое дело!

– Ты о чем? – спрашиваю я.

– Я никогда еще не вскрывал могил. Мурашки по коже.

– Думаю, это не могила. Просто памятный знак.

– И глубоко копать? – уточняет он.

– Пока не выбьешь джекпот.

Пожав плечами, Аким снова заводит машину.

– Я могу идеально приготовить яйцо, – орет он сквозь шум вонзающегося в могилу бура.

– Да ну? И как это?

– Шутишь? То просишь вскрыть могилу, или там не могилу, то тебе подавай рецепт идеального яйца? Где ты его возьмешь?

Бур – когда-то это была махина с хижину величиной, а теперь его можно сложить как походную палатку – вонзается в лаву. Аким не совсем шутит. Смешно сказать, почти все Денежные – параноики. Устают от людей. Вечно гадают, кому что от них нужно. От каждого ждут вопроса, начинающегося с «нельзя ли» и заканчивающегося на «мне». Трудно их упрекать. Их паранойя выросла из личного опыта. Мы с Денежными соблюдаем негласный договор. Я почти никогда ни о чем не прошу, а если прошу, так о том, что они умеют. Они, в свою очередь, ведут себя так, будто я не из «тех, кто попроще».

Аким нажил свои Большие Деньги разведкой и разработкой геотермических источников на дне океана – они помогли перенести добычу ресурсов с материка в подводные города. Теперь пища и опресненная вода с чистых глубин здесь. Работа – сбор пластика, строительство, переработка – тоже здесь. Аким, как многие люди, сделавшие себя сами, усердно рыбачил и наконец выловил свою рыбину-монстра на этом великом нересте, а теперь безумно скучает. Нетрудно было добиться от него помощи. Больше ему все равно делать нечего.

– Намекну, – говорит Аким. – Для приготовления требуется вода.

Бур вгрызается в отметку шесть футов. Гроба нет.

– Кастрюлька с кольцом для яиц на малом огне, – говорю я, надев защитные очки и вглядываясь в дыру. – Чайная ложка воды и накрыть крышкой.

– Чертов сыщик-всезнайка, – обижается Аким.

Я пожимаю плечами.

– Куры вымерли уже на моей памяти. Я был ребенком, но папа любил яйца.

Бур проваливается в пустоту. Аким велит ИЭ подать назад. Мы заглядываем в отверстие.

– Интересно, – говорит Аким. Раздавив биовспышку, он бросает ее в дыру. Она стукает о дно.

– Глубоко? – спрашиваю я.

– Не меньше ста футов.

– Спелеология?

Аким озирается. Он большой, грузный, но размяк от возраста и денег. Многие люди такого телосложения стареют печально: конечности слабеют и иссыхают, отрастает брюхо. Но его тело, похоже, презирает технологическое безделье.

– Что-то мне это не нравится, – говорит он. – Островитяне не любят, когда кто-то копается в здешних местах. Как бы не подумали, что мы тревожим их идолов. Подберутся незаметно, все черные от татуировок. Откуда нам знать, может, они уже подползают из-за валунов.

– Туземцы! – фыркаю я.

– Ладно, хиппи, – исправляется Аким.

– Тебе не любопытно?

– Ты при оружии? – спрашивает Аким.

– Чем ты не оружие? Наверняка 260 выжмешь.

Он смеется.

– Кроме шуток.

– В амфибе у меня рельсовое ружье.

– Их вроде бы запретили?

Опять пожимаю плечами.

– Я им обзавелся, когда все шло кувырком. При Сэссё-сэки. Честно говоря, не знаю даже, в рабочем ли оно состоянии. Я и забыл о нем.

Аким улыбается.

– Да и пошло оно. Достану веревку, спустимся на лебедке. – Он подходит к управлению буравом, разворачивает лебедку. – Я тебе не рассказывал про своего давнего знакомца, тайского каскадера Панита?

– Угу. – Я все вглядываюсь в отверстие, высматриваю цветные струйки. – Он просил у тебя денег на эпопею с собой в главной роли.

– Просил! Я и дал.

Я поднимаю голову.

– Правда?

Аким спускает вниз веревку и передает мне перчатки с усилением захвата.

– Ну да. Продукт вышел худшим за всю историю развлекательного бизнеса. Панит, бедняга, перед камерой слова не мог сказать, вот и стал вместо реплик расшвыривать всех вокруг себя.

– Не смотрел, – смеюсь я.

– Никто его не смотрел.

– И где теперь этот Панит?

Аким с улыбкой качает головой.

– Убей, не знаю. Это самое смешное. Я дал ему денег на эпопею, и знаешь что?

– Что?

Аким хватается за веревку.

– Он мне этого так и не простил.

Я киваю. Аким мне подмигивает.

– Я тут для тебя стараюсь, а не выйдет ли так же?

– Что я навсегда затаю обиду?

Аким кивает.

– Мы вот лезем в яму. В таких случаях на дне редко обнаруживается что-то приятное.

– Я большой спец по части неприятностей. За меня можешь не волноваться.

– Ну и ладно, – говорит Аким. – Начнем.

Лебедка спускает Акима в дыру. Я сползаю за ним следом. Забавно. Аким не спросил, чье это имя на надгробии. Не удивился, что под ним не нашлось ни гроба, ни останков. И ни разу не вспомнил Акиру. Я ему завидую.

Сам-то я понял, едва увидел. Как только встал перед ним, наступив на увядшие цветы.

«Дочь, та, которая мною предана». «Она меня убила».

На надгробии имя Аскалон Ли.

10

Добравшись до дна, Аким зажигает еще пару биовспышек и разбрасывает их в обе стороны. Сразу становится видно, что мы не в яме, а в огромной пещере между стенами старых зданий. Рядом с нами начинается мощеная дорожка. Я стягиваю перчатки. Каждое здание здесь – реликвия старины. Одни в стиле тропических хижин-приманок для туристов двадцать первого века. Другие еще старше – архитектура древних японских селений. Мультикультурный город-призрак.

– Мощные у тебя вспышки, – говорю я.

Аким тоже стягивает перчатки.

– Я с такими работал на океанском дне, в полуночной зоне. Солнце так глубоко не добивает. Ясное дело, мощные. – Аким осматривается. – Но вот ничего подобного я еще не раскапывал.

Он прав. Это до странности похоже на раскопки. Только этот город не накрыло лавовым потоком полтора столетия назад. Все здесь выглядит не старым, все хорошо сохранилось. Это просто ностальгическая архитектура, вроде гидросамолетов для отдыхающих: с искусственно состаренной краской, но с ракетными двигателями.

– Что скажешь? – спрашиваю я. – Это ведь не просто селение, сохраненное накрывшей его когда-то лавой?

Аким качает головой, трет ладонью стену пещеры.

– Ни в коем случае. Все это вырыли совсем недавно. – Он окидывает взглядом здания. – И постройки свежие. Им всего несколько лет. Адски дорого обошлось, и сохранить такое в тайне почти невозможно. Кто?

– Кому же еще?

Аким кивает.

– Акира Кимура.

Акира по рождению японка. Бакалавра естественных наук получила в Токийском университете в одиннадцать лет. Через пару лет, став доктором астрофизики, перебралась сюда за степенью в астрономии и для участия в постройке мощнейшего в мире телескопа. Она мне как-то сказала, что, как и большинство переехавших на этот остров, поначалу терпеть его не могла. Островная лихорадка, так она выразилась. Тем более ее, четырнадцатилетнюю девчонку, отправили одну в совсем чужие места. Но скоро она поняла, что это не важно. Все равно она нечасто покидала дом.

Мы с Акимом двигаемся по мощеной дорожке. Слева от нас витрина со всякой мелочью вроде магнитиков-ананасов и ожерелий из искусственных цветов. Справа дзенский храм с садиком, где на песке выведены идеальные окружности. Там же стоит большой валун, и мне приходит в голову, что это Сэссё-сэки. Камень-убийца из японских мифов. Убивал всякого, кто к нему подойдет. В честь него Акира и назвала астероид. Четырнадцатилетняя девчонка, попавшая в чужие, новые места, вполне могла цепляться за фольклор крепче, чем иные из нас за семейную историю. Может, эти сказки утешали ее, как старые друзья. Она мало рассказывала о первых годах в Америке. А я познакомился с ней сильно позже. Мало кто любит говорить о трудных временах.

– Папа мне рассказывал, – говорит Аким. – Когда Акира приступила к строительству, чокнутые расисты подозревали, что она – спящий агент Японии, призванный отомстить за Вторую мировую. Думали, она создаст робота-Годзиллу, чтобы он растоптал всю Америку.

– Да, помнится, ходила шуточка, что Око Спасителя должно быть раскосым.

Аким качает головой.

– Ничего себе. Ну, мы с тех пор далеко ушли.

Я размышляю над его словами, пока мы обходим киоск по продаже подводных туров. Я только однажды видел такой, но узнаю сразу. Изображает крошечного пловца, спускающегося в разлом. Вспоминается гид-инструктор. Продубленный, худощавый, мускулистый глубоководный ныряльщик. Телосложение истинного разведчика неведомых глубин – как у моего отца, настоящего гидронавта. В витринах аппаратура аквалангистов старой школы: маски без жабр, ласты без мини-пропеллеров. Помню, как гид надел такие, и мы вместе пошли на глубину. Чую его неизбежную судьбу и вижу грациозное, экономное движение уходящих в темноту ластов. Я отбрасываю воспоминание. Я, как и Акира, предпочитаю не думать о трудных временах.

Я задумываюсь о значении тех времен – времен поражения Камня-убийцы – для меня и остальных. Мы и правда далеко ушли. Впервые в истории у нас нашелся общий враг. Все вместе его ненавидели, вместе сражались и молились о его поражении. Когда Аскалон спас мир, уровень насильственных преступлений обвалился чуть ли не до нуля. Я не первый десяток лет живу без оружия. И, признаться, много лет сходил с ума от скуки. Дел почти не было. Но со сменой поколений уровень понемногу пошел вверх. И я стал думать, что без ненависти мир не существует. Беспокоился, чем он заполнит ту прореху, что Аскалон оставил на месте ненависти. Пока что ничего не вышло на передний план. Старики вроде меня скажут, что мир до сих пор лучше, чем был до Аскалона, – в противовес поколениям стариков, с древней истории осуждавших новый мир. «Нынешняя молодежь! Аморальная, ленивая. Все летит к черту!» Еще кто-то из древних римлян сказал: «Будет потомство еще порочней». Сдается мне, все эти старики ошибались, потому что, будь они правы, мы бы погубили себя задолго до явления Сэссё-сэки, который чуть не сделал это за нас. Впрочем, еще есть время все испортить. Порча, как незаконченная скульптура Джерри, может быть, творится прямо сейчас в наших подводных глубоскребах и отапливаемых башнях-скважинах земной коры. А может, она просачивается в те кучки людей, что затерялись на материке в ожидании, пока Великий Отстойник перестанет сливать яд в зерновой пояс, и в калифорнийской Неваде вырастут новые небоскребы, а озера заполнятся плавучими пузырями.

Мы с Акимом обходим копию какого-то научного учреждения в стиле Восточного побережья. Вероятно, того, где Акира зарабатывала докторскую степень по астрофизике. Старомодный громкоговоритель, установленный на месте, потрескивает и разражается туземной музыкой на щипковых струнных. Это та самая музыка, звучавшая при посадке на шаттл в тот день, когда я вылетал на материк.

Аким поглядывает на купол над нашими головами.

– Забавно, – замечает он. – Как крышка на блюде.

– Что?

– Ну, знаешь, когда еду подают на серебряных тарелках.

– Ты и впрямь из Больших Денег.

– Да брось! – Аким дает мне шутливого тумака.

Я не упускаю из виду тот магазин для ныряльщиков. Пячусь задом, как моя малышка, и даже не замечаю того, пока Аким не окликает.

– Эй, – говорит он, – не отвлекайся. Здесь нырять негде.

Кивнув, я оборачиваюсь. Дорожка кончилась. Уперлась в скромный одноэтажный домик-пагоду с черепичной изогнутой крышей, раздвижными ширмами стен и бумажными дверями.

– Акира рассказывала, что такие старые дома вырезали с точно пригнанными пазами и собирали как пазлы, – говорю я. – В те времена они строились без гвоздей.

Аким кивает. Он смотрит под ноги. На линию в песке.

– Прямо не знаю, – говорит он. – Ты не заметил где-нибудь на крыше лазеров? Это ведь Акира Кимура!

Я качаю головой.

– Она хотела, чтобы я сюда добрался.

Линия тянется по желтовато-бурому песку – красная линия.

Теперь я вижу.

Мне вспоминаются наши разговоры. Разговоры о живописи. О музыке. О невидимом свете, о котором мы давно знаем, хотя не можем увидеть глазами. Один из первых наших разговоров. Матисс. «Музыка». На картине красные люди на зеленой траве. Я сказал, что не слишком люблю эту работу. Многие считают ее шедевром, а мне не нравится.

И тут до меня доходит. Я не говорил ей, что не различаю цветов, но она знала. Может быть, с первой нашей встречи. Но вот как она вычислила, когда мне видится красное и зеленое? Не понимаю, но теперь уверен, что она это выловила. Красная линия на песке. Она знала. И, хуже того, нашла способ это использовать. Эта женщина всю жизнь стремилась заглянуть вдаль. На световые годы. В прошлое. А если куда-то не могла, то создавала инструменты себе в помощь. Конечно, она разглядела и меня – простодушного парня с аберрацией восприятия прямо у нее перед носом. Но как она этого добилась? Неужели все, что я вижу и слышу, – всего лишь колебания определенной частоты? Или при восприятии определенных запахов, видов, звуков мой мозг испускает определенные химические соединения?

Я с ужасом думаю: «А если она меня подставила?» Тот аквалангист-инструктор. Татуировка. Камень. Но я же видел зелень на его руках!.. Я убираю эту мысль подальше, откладываю на потом. Прежде надо раскопать другое.

– Ты в порядке? – спрашивает Аким.

Я киваю. Перешагиваю красную линию. Аким шагает за мной.

За нашими спинами падают отключившиеся ИЭ.

Мы оборачиваемся. Толку от них теперь, как от стеклянных шариков. ИЭ Акима издает два гудка и вплавляется в песок. От него остались только черно-белые разводы.

– Пойду-ка я, пожалуй, обратно, – говорит Аким.

Я киваю.

– Сделай одолжение. Дай мне час-другой.

Аким соглашается и направляется обратно, на тот конец города-призрака. Я подхожу к раздвижной бумажной двери, открываю ее, вхожу и щелкаю выключателем.

В отличие от пентхауса на Вулкано-виста, здесь вся обстановка говорит, что дом жилой – прямо как моя плавучая квартирка. Подушки на диванчике продавлены, на них шерсть какого-то домашнего животного. На инкрустированном перламутром столике пачка старых книг. И детские игрушки, с какими играло мое поколение. Черепашка на колесиках. Поезд. Ракета. Цветные резиновые кубики с буквами, цифрами, зверюшками, с точками как на игральных костях. В рамочке на стене – детские каракули. Продолговатый мяч – таким играли в жестокой, давно забытой игре.

Я прохожу по коридору в комнатку, устеленную соломенными циновками. Она пуста – здесь только детское электрическое пианино. Такое мне, совсем маленькому, купили родители, тщетно надеявшиеся, что у ребенка откроется музыкальный дар. Всего пятнадцать белых клавиш. Я знаю, что делать. Похрустывая коленями и позвонками, сажусь на пол и тру глаза. Трогаю несколько клавиш. Странно, инструмент настроен. Тогда я начинаю наигрывать Песню Аскалон. Задом наперед, как она и была задумана. Я успел выучить ее наизусть.

Я проигрываю песню целиком. Несколько нот пропустил. Уж очень маленькая клавиатура. Я перевожу дыхание и, сосредоточившись, повторяю.

Ничего.

Я беру себя в руки. Делаю вдох, словно собираюсь спустить курок при выстреле на две мили. И снова играю. И вижу красные слова – снова и снова.

...та, которая мною предана.

Пол посреди комнаты со скрежетом раскрывается. Я стараюсь не смотреть туда. Просто играю. Между клавишами пробиваются и красные, и зеленые струйки. Не позволяю себе отвлекаться. Зеленые, красные завитки. Я стараюсь на них не смотреть. Уперся глазами в крошечные белые клавиши и сосредоточился. Я знаю, что песню нужно доиграть до конца, а еще впереди несколько трудных нот и переходов. Но боковым зрением я невольно вижу цветной пар. Он плывет к открывшейся посреди комнаты яме.

...Отыщи ее и скажи от меня: извини..

Конец песни. Я делаю вдох. Мне почти страшно подняться и заглянуть в дыру посреди пола. Я рассматриваю цвета. Дымок рассеивается. Я встаю и, положив ладонь на рукоять ножа, шагаю к квадратному отверстию.

В нем два гроба. Оба открыты. Один – на взрослого человека, пустой. В другом, не больше обувной коробки, лежит мячик и тонкие палочки.

Я сползаю в яму. Приседаю перед гробиком. Это не мяч и не палочки. Кости младенца. Малы даже для новорожденного, перекручены, деформированы. Одна косточка или хрящ подходит для хвоста.

Аскалон Ли.

Я снова слышу голос.

«Она меня убила».

И тут меня переполняет ярость. Я выбираюсь из ямы и шагаю к выходу. Хватит с меня: игра это или ловушка – все равно. Я уже не хочу знать никаких ответов. По дороге я давлю ногой игрушечную черепашку. Игрушечная ракета, отлетев от пинка, пробивает бумажную стену. Я разворачиваюсь и достаю нож. Смотрю, как накаляется лезвие, и наконец допускаю страшную мысль: что я давно на крючке. Это так просто: Акира умела заставить меня видеть зеленое и красное. Может, она и раньше мной играла. Я убивал тех, кого подсказывали мне цвета, и, если она умела ими манипулировать, я был для нее просто орудием убийства.

Как она сказала, в том давнем году? Она разрабатывала тогда маскирующие покрытия. Для нее это была детская игра. Но это значит, что она могла подложить что угодно – даже смерть и убийство – туда, где их не было.

Я вспоминаю то погружение. Инструктор. «Она не то, что ты думаешь», – сказал он. Джерри права. Акира Кимура меня использовала и продолжает использовать даже после смерти. Если то, что я вижу, преломленные призмой лучи, а призма у нее в руках – как знать, что она может с ней сделать. Я никогда не сомневался в этой своей способности, она столько раз подтверждалась, и мне в голову не приходило, что она может подвести. И Акира об этом знала.

Чтоб тебя, Акира Кимура!

Я швыряю нож в детский рисунок на стене. В яблочко. От стены за рисунком поднимается дымок.

Выходя, я уже чувствую жар за спиной. Такие дома легко загораются. Они искусно построены – легкие бумажные стены, стыки без гвоздей, кровля, на которой не задерживается вода. Но они построены из ветоши.

Аким здесь, смотрит на горящий дом, ждет меня.

– Я нашел еще один вход, – говорит он. – Ты зачем поджег дом?

Я не отвечаю.

– К чему все это? – спрашивает он.

– Мне плевать.

– Зачем?

– Самолюбие, – говорю я.

– То есть?

– Она вообразила себя божеством.

Я останавливаюсь. Оглядываю все, что есть под куполом, и взмахиваю руками.

– Вот это все... знаешь, что это такое?

– Что? – спрашивает Аким.

– Это мавзолей Акиры. Ее гробница. – Я машу рукой на горящий за спиной дом. – Вся эта чертовщина – ее пирамида.

– Чего она от тебя хочет?

Я пулей вылетаю на мощеную дорожку. Мой ИЭ, восстав из мертвых, зависает надо мной. Аким не отстает.

– Хочет, чтобы я ее туда уложил, – говорю я, – а потом уничтожил улики.

– Какие улики?

– Так где твой выход?

Аким указывает на запад, и мы сворачиваем к наметившейся в темном углу пасти. Я подсвечиваю ее ИЭ. Пещера.

– Надо было искать настоящий вход, а не рыть землю, – говорит Аким.

Я его почти не слышу.

– А ты знаешь, что самка гигантского осьминога шесть месяцев морит себя голодом, охраняя яйца? – спрашиваю я.

– Вот это материнский инстинкт, – отвечает Аким.

Мы входим в пещеру.

– Не все матери им наделены.

– Я их не виню, – говорит Аким. – Мерзко звучит.

Я готов согласиться, но не дает какое-то первобытное чувство. И мне вспоминается, как мальчишкой я пытался развести костер.

– Эй, – окликает Аким, – пока мы не вышли, хочу тебе кое-что сказать.

– Что?

– Там наверху кое-кто из островитян требует, чтобы мы убрались.

Я выдавливаю улыбку.

– Требуют, конечно.

– Как тебя понимать?

– Она добилась для хиппи разрешения поселиться на суше – тогда все думали, что бескорыстно. И я только сейчас понял, что она с этого имела.

– Что же?

– Они там прикрывают вот это все. Может, даже защищают.

Аким кивает.

– Бесплатного сыра не бывает.

Сказано истинным представителем Больших Денег. Да они и правы. Не бывает, ни для кого. Черный камень под ногами отправляется вверх, а мне вспоминается услышанное давно, целую вечность назад. Насчет того, что, поднимая взгляд со дна ямы, ты думаешь, будто видишь бога, а на самом деле видишь отражение смеющегося внизу дьявола. Сейчас это кажется верным как никогда. Мне нет нужды больше ни видеть, ни слышать, ни зеленого, ни красного. Все это уже ничего не значит. То, что можно подделать, – не истинно. Лучше мне ослепнуть, чем снова увидеть эти цвета.

Мы с Акимом выходим из пещеры и видим добрых три дюжины островитян, сплошь в татуировках, черных, как базальт у нас под ногами. Дует шквалистый ветер, земля перед нами изрыгает лаву. Из трещин выбиваются голубые огоньки метана. Мимо катятся клубки перекати-поля, волочат нити светлого вулканического стекла. Один островитянин – высокий, голубоглазый и русоволосый, выдвигается вперед.

– Мы вас ждем, – говорит он. И озабоченно хмурится на выбивающийся из пещеры дым.

Аким уже вернул бур на мой амфиб. Он беспокойно поглядывает на островитян, будто принимает их за тех воинов, что когда-то убили капитана, сварили и съели большие пальцы его ног. А это просто свихнувшиеся на экологии пацифисты, жаждущие простой жизни. Им всего-то и надо – жить на подножном корму и дышать чистым воздухом. Я поворачиваюсь к Акиму:

– Пошли!

Он кивает. Мы движемся к моему амфибу. Рослый голубоглазый островитянин тащится за нами.

– А как же Аскалон? – вопрошает он.

Я не отвечаю. Вижу, что у амфиба нас поджидает еще полдюжины островитян. Аким, не обращая на них внимания, лезет внутрь. Я оборачиваюсь к тому, что пришел за нами от пещеры.

– Ты откуда?

Он оглядывается на своих, потом возвращается ко мне, склоняет голову.

– Из Карсона, это к юго-западу от Большого Отстойника. Но здесь бывал мой прапрадед.

– Господи Иисусе, – вздыхаю я, забираясь в амфиб. – Ну, поберегись.

– Но у нас есть вопросы! – говорит он.

– А у меня нет ответов.

Я закрываю кабину и взлетаю, поднимаясь над призраками, что еще раздирают трещины разбитой и покоренной земли. Звякает мой ИЭ. Сабрина. Умеет же она выдавить из моего ИЭ такой звук, что не ответить невозможно. Ах ты!.. Я открываю кабину и высылаю ИЭ на двадцать футов вперед. Потом вытаскиваю рельсотрон и целюсь.

– Эй, может, не надо палить из этой штуковины? – сомневается Аким.

– Видел когда-нибудь, как она стреляет? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит Аким. – А правда, давай. Интересно будет поглядеть.

Секунду я размышляю. О том, как мальчишкой впервые увидел зеленое и красное – прожив много лет без этих красок. И понимаю, что, став взрослым, начав работать, видел их все чаще и чаще. Не потому ли они набрали силу, что мой мозг их искал? Ежесекундно, ежедневно я его подкармливал. Кормил самоуважение, чувство правоты. Раскармливал, как тех несчастных креветок в Пятничный вечер. Не хочу его больше кормить. Если бы можно было заморить голодом эту машину предсказаний, этот психодинамический синтез! Но я шарю глазами по сторонам. Напоследок всматриваюсь в воздух вокруг, сознавая, что «еще один, последний разок» – всегда ложь. Но этот, клянусь, будет последний. Еще кусочек кабана, прежде чем свариться заживо.

– Кто тебе выдал на него лицензию? – спрашивает Аким.

Я напрягаю зрение. Где же они?

– А ты как думаешь? – говорю я.

– Акира.

Вот они. Прозрачные зеленые струйки справа от моего ИЭ. Различимы только на фоне серой дымки. Они поднимаются от невидимого, крошечного шарика в скорлупе из тысячи зеркал.

– Во что целишься? – спрашивает Аким.

– В дешевый, бездарный фокус.

Я нажимаю на спусковой крючок. Плазменный заряд раскручивается в витках электромагнита и на сверхзвуке вылетает из ствола. Шарик дрона разбит вдребезги. Примерно то же самое ожидало Землю в те давние времена.

– Черт, как ты его высмотрел? – удивляется Аким – Совсем невидимый.

Я со вздохом откладываю ружье.

– Он был замаскирован. Замаскированный – не значит невидимый. Это значит – искаженный. Отраженный свет обманывает человеческий глаз.

– Шпионский дрон? – предполагает Аким.

– Нет. Полагаю, он был нагружен куском амбры.

– Амбры? Зачем?

Я окидываю взглядом небо. Крупный фрегат парит в пустоте, направляясь к воздушным потокам, на которых сможет месяцами держаться в воздухе. Он скрывается в облаках.

– Ни за чем, – говорю я.

Мой ИЭ подплывает к кабине. Нам надо залететь к Акиму, высадить его вместе с буром. Я еще раз пытаюсь вызвонить Джерри, извиниться. Не отвечает. Должно быть, злится – и я ее не виню. На обратном пути я принимаюсь вспоминать прошлое, хотя и не хочется. Вспоминаю, что Акира вечно твердила о двойственности вещей. У всего, мол, есть пара – и тут она уверяла, что мы всегда это знали. Всегда были свет и тьма. Лево и право. Верх и низ. Добро и зло. Рай и ад. Жизнь и смерть. И новое мы открывали и создавали тоже парами – как числа, как код. Большие Деньги и Те, Кто Попроще. На самом деле, говорила она темными ночами, глядя в небо, звездные системы тоже чаще всего двойные. Пока летим к Акиму, я думаю об этих словах и прихожу к выводу, что из всего, что она мне говорила, только это и было правдой. Потому что теперь я вижу прошлое не таким, как все эти годы.

11

Тогда, в 2102, никто не зажигал в честь Акиры голофонариков, не пускал их в море. В открывательнице Камня-убийцы видели злую вестницу. И когда объявили, что она возглавит группу строительства Аскалона, в нее тоже не поверили. Не потому что она была неопытна, была японкой или женщиной – а потому что кто же, услышав о строительстве межгалактического робота-спасителя, не сочтет строителей безумцами. А она к тому же давала ужасные интервью. Раз ее спросили, почему она пытается спасти мир, и она ответила: простой расчет. Сказала, что, по ее оценке, три сотых процента человеческой популяции стоят спасения. Три сотых процента вносят что-то стоящее в жизнь планеты или нашего вида. Будь нас всего тысяча или хоть миллион, она бы не стала трудиться. Но нас восемь миллиардов, и она подсчитала, что стоит попытаться спасти 2,4 миллиона продуктивных существ. Я, помнится, смотрел то интервью из бара и чуть не поперхнулся выпивкой. Истерия тогда была в самом разгаре, а я, лишившись навсегда третьей жены и второго ребенка, болел за Камень-убийцу. Мне было смешно, потому что взятые с потолка три сотых для меня как раз звучали почти правдоподобно.

Свою третью жену Кэти я бы записал в эти три сотых. Когда обнаружилось, что океан исцеляется намного быстрее суши, Кэти с сотрудниками взялись за работу – она командовала плавучим фильтратором пластика, одним из многих чистильщиков субтропического пояса северной части Тихого океана – они вылавливали и перерабатывали пластик настолько эффективно, что это приносило прибыль. Из того пластика в наши дни делают плавучие пузыри и многоэтажки. С обнаружением Сэссё-сэки многие чистильщики побросали работу, но Кэти – нет. Накануне конца света многие дела выглядят бессмысленными, и особенно бесполезной кажется переработка отходов. Зачем думать о будущем, когда время на исходе? Кэти не просто считали тупой или сумасшедшей, кое-кого она злила. Такие считали финансирование очистных работ расточительством, хотя власти тратили на пластик не больше одного процента бюджета. Тогда возникла организация МПР – Мафия Против Расточительства – объявившая войну всем государственным программам, не связанным со спасением от Камня-убийцы. Ее члены носили на запястьях татуировку МПР. Вспомнили такие слова, как «омерта» и «гумба». Я хочу сказать, это были обыкновенные безмозглые американцы. В большинстве безобидные. Но через три месяца после новостей о Сэссё-сэки в адрес Кэти стали приходить угрозы. А она и не думала пугаться.

Мной Кэти крутила запросто. Она шла по жизни, не принимая отказов. С такими людьми, хоть бы ты любил их до гроба, проще, когда они подолгу пропадают где-то в океане. Я не стал возражать, когда она, прочитав угрозы смерти, снова отправилась собирать пластик. И даже позволил ей взять с собой нашего двенадцатилетнего сына Джона, пусть мне и хотелось топнуть ногой. Я всегда опасался океана, отнявшего у меня отца, но я был слаб. Меня утомляла сама мысль о споре с ней, и я подумал: что толку. Да и не так уж они опасны, эти ребята.

Фанатик МПР подорвал себя вместе с ними в восьмистах милях от острова. Судно не просто затонуло – от него ничего не осталось. Мне бы надеть на нее наручники, запереть в камеру, лишь бы она не ушла. По крайней мере, не брала с собой Джона. Но я отпустил, и они стали морским снегом. Крупинки органики опускаются до дна целыми месяцами. Я упал на дно разом.

Вы, может, думаете, что с моим характером или отсутствием такового я должен был сразу подумать о мести, но я почему-то не думал, и от этого еще сильнее винил себя. Мне бы рваться стереть МПР с лица земли. У меня хватало и умения, и средств выследить и ликвидировать хотя бы их главарей, может, даже с семьями. Чтобы причинить такую же боль, какую они причинили мне. Но моя боль гирей висела на ноге, тянула на дно, как бы я ни силился выплыть. И я погружался, атмосфера за атмосферой, пока все сущее не окрасилось тенью. Я вспоминал отца, каким он был, после того как его вытянули с глубины. Неизлечимый калека с непреходящей болью. Мне не хотелось возвращаться в такую же жалкую жизнь. Они победили, сказал я себе. Когда сломлена воля, остается только сдаться. И я решил покончить с жизнью согласно этой затертой метафоре. Сидел на морском кране в тридцати футах над будущим насыпным пляжем Вулкано-виста и убежищем в коралловом рифе, затянув на запястьях те самые наручники, какие должен был бы надеть на Кэти, и держал на коленях пушечное ядро.

Я всех ненавидел. Мне виделось, что в этом дерьмовом мире всем плевать на жизнь тех, кто на них не похож. Мир, где каждым движет страх остаться ни с чем. Что мужчины утратят свою мужественность. Что женщины потеряют красоту. У святых оскудеет вера. Те, кто попроще, останутся без денег. И у всех, даже у Больших Денег, кончится время. Вместо первой помощи у них эксклюзивы, членство, дешевая еда и дешевые распродажи, блеск извращений. Подводные города прячутся от непредсказуемых вспышек на солнце. Работяги и халявщики, жулики и мошенники обманывают и других, и самих себя. Звоночек, еще один звоночек – «вероятно, это спам». Люди, оправдывающие свое мудачество тем, что таков весь мир. Люди, завидующие фальшивому блеску. Жалостливо качающие головами при виде обычного человека. Мир, упростившийся до навозной кучи. Дерьмовый мир, и мне в нем самое место. Я вспоминал первую жену, стюардессу космического шаттла – какие ресницы, какие изгибы! На таких не женятся, и уж конечно с такими не заводят детей. Но я был молод, горяч и мечтал о большой страсти. Пока не родилась девочка с гладеньким тельцем и ресницами как у матери. Тогда я сбежал в армию. А к тому времени, как первая жена ушла, уже отлично выучился списывать людей со счетов. Меня оправили воевать и убивать, это и стало моей профессией. Уйти от второй жены оказалось даже проще, чем потерять первую, и я уверял всех, что развод – едва ли не лучшее, что случалось со мной в жизни. Меня спрашивали, который развод, а я отвечал – все. Что я теперь понял: таким, как я, вообще не следует жениться. И уж точно нельзя заводить детей.

Но с Кэти и Джоном все стало иначе. Мне показалось, что именно они предназначены мне судьбой. А все, что было до, напоминало учебку: много пота, плохое снаряжение, полная неопытность. Следовало ожидать неудач. А вот теперь пришел успех. Пока они не умерли и мне не захотелось вслед за ними. Я молился, чтобы после моей смерти на всех молотом обрушился Сэссё-сэки. На первую жену, на первого ребенка и на вторую жену тоже. Пусть все горит, раз у меня отняли тех, кто значил больше всего на свете.

Тогда ко мне поднялась Акира. Одна, в белом лабораторном халате – она носила его как мундир с тех пор, как люди проверили расчеты и поверили в ее правоту. К Земле летит астероид, который через три с половиной года ее уничтожит. Тот, что прикончил динозавров, был величиной с Манхэттен. Этот вдвое больше.

Солнце садилось, в небе застывшей пеной висели облака. Акира взобралась на верхушку крана по трапу и села со мной рядом. Морские птицы ныряли, выхватывая рыбин из стаи большеглазой ставриды. Вулкано-виста уже приманивала морскую живность, не ведающую, что ее время на исходе.

– Ты как меня нашла? – спросил я.

Акира указала глазами вверх.

– Спутники.

– Мне нравится твой халат, – сказал я. – Видно, что ты умеешь превращать сено в навоз.

– Где ты раздобыл ядро? – спросила Акира.

Я взглянул на ядро на коленях. Сорокадвухфунтовое.

– Папа, когда строил фундаменты таких вот зданий, всегда приносил мне находки со дна.

– А сюда как забрался? – спросила она.

– Если не готов попотеть ради самоубийства, значит, не очень-то и хочется.

Она взглянула в глубокую встревоженную воду. Дунул ветер, зазвенели подвесы с контейнерами.

– Утес, – заговорила Акира. – Океан. Край света. Красиво, правда? А ты знаешь, что двести лет назад ему дали это имя потому, что он лежал так далеко от протоптанных дорог? Мне старая подруга рассказывала.

– Чего ты хочешь?

– Хочу превратить конец в начало.

– Не стоит все это спасать, – сказал я. – По мне, не стоит.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Акира.

– Я сейчас вроде как занят.

Она кивнула.

– Я видела в новостях про твою жену и сына. Жаль, что так поздно узнала. Ты же знаешь, ИЭ у меня нет, и времени тоже нет.

– Ну, ты меня извини, – сказал я и сдвинулся ближе к краю.

Акира вцепилась мне в локоть.

– Возьми меня с собой.

– Нет. Пусти.

И я заглянул ей в лицо и увидел. Давят со всех сторон. Беспощадно давят, как глубина на строящегося под нами левиафана. Акира поставила всю карьеру на заявление, что миру приходит конец. И на еще более спорное утверждение, что она сумеет его спасти. Вот и толкуйте о трудных обетах. Она едва замочила ступни в деле спасения, а ее уже прижало. Она непрестанно боролась с сокрушительной глубиной.

– У тебя на руках наручники, – сказала она. – И пушечное ядро. Ты не помешаешь мне за тебя уцепиться.

– Я устал, Акира. Офигенно устал.

– Знаю. Я тоже.

– Я больше не могу.

У нее на глазах выступили слезы.

– Слушай. Я круглые сутки выбивалась из сил, чтобы обнаружить этот астероид, – сказала она. – А теперь работаю над способом всех спасти. Не ем и не сплю. Работаю, делаю невозможное возможным. Для всех. И представляешь, меня хотят убить. После всего, что я отдала, – никто не знает сколько. Хочешь нырнуть – давай. Мне все это тоже не надо.

Она все так же цеплялась за мой локоть.

– Брось валять дурака, отпусти.

– Нет.

– Господи, какого черта тебе от меня надо?

– Помощь, – сказала она. – Мне угрожают. Мне до ужаса страшно. Не могу работать. Не могу сосредоточиться, все думаю о них. Невозможно одновременно смотреть в телескоп, проводить расчеты и озираться через плечо. Чтобы спасти всех, я должна чувствовать себя в безопасности. И тут мне нужен ты.

– Найди другого, – сказал я. – Собери целую команду. Влияния у тебя теперь хватит.

– Им я не смогу доверять, – сказала она. – Я только тебе верю. Мы оба знаем, что по этой части лучше тебя нет. Ты из тех трех сотых процента. Сам знаешь, и я знаю. Оглянись. – Она кивнула на горизонт, где солнце медленно погружалось в океан. – Мы еще не дошли до бесконечной плотности. Пока еще нет.

– Давай без терминологии. Не все сводится к науке, бинарности и невидимым лучам.

Она смотрела на заходящее солнце.

– Видишь зеленый луч?

– Угу.

Я солгал. Мне хотелось одного – опрокинуться в воду и утопить в ней все.

Она улыбнулась.

– Это атмосфера расщепляет белый солнечный свет, как...

– Да-да, призма, или еще какая фигня. Пусти меня.

– Нет! – Она дернула меня за локоть. – Смотри. Ты только посмотри.

Я вздохнул и стал смотреть. И, конечно, не увидел.

– Это мираж, – сказала она. И повернулась ко мне. – Наука – это все вокруг нас. Знаешь, как я обнаружила тот астероид?

– Да, в здоровенный телескопище.

– Нет, в первый раз не в него. Телескоп только подтвердил.

– Ну, и как?

– Я взглянула в небо и увидела гало.

– Что?

– Мне тогда было пять лет. – Он помолчала, глядя на меня. – Это было в день Великой Солнечной бури. Тридцать следующих лет я доказывала, что мне не почудилось.

– Сумасшедшая, – сказал я.

Она стала смотреть вниз, на воду.

– Отец часто работал допоздна. Азиатский рынок криптовалюты. Я вечерами сидела на крыльце, ждала его домой. Иногда дожидалась. Иногда нет. Иногда сидела часами – ждала и смотрела на звезды.

В ту ночь небо было очень ясное. Я к тому времени запомнила все свои созвездия. И каждую ночь их пересчитывала, осматривала небо, проверяла, все ли на месте. В тот вечер, как и раньше, я не заметила ни одной пропажи. Зато я увидела вспышку, и все огоньки погасли, а потом появилось что-то новое. Пятнышко в том месте, что я назвала хвостом дракона. Поначалу совсем слабое, как сияние вокруг огонька свечи. Физически невозможно, невероятно – чтобы я сумела его рассмотреть. – Она обернулась ко мне. – Но я иногда вижу невидимое. Я поняла, что это свечение – летящая издалека смерть.

Я молча смотрел вдаль, на линию горизонта. Солнце скрылось, начался сумрачный час между днем и ночью. Она и не знала, что я расслышал в ее словах.

– Я никому не говорила, – продолжала она. – На самом деле, стоит кому рассказать, меня наверняка заклеймят чокнутой и отстранят от проекта. Но я знаю, что он есть. Знаю, что он приближается.

Я кивнул. Она взглянула на меня.

– Тебе никогда ничего не... видится?

– Нет. Скорее я вижу меньше среднего человека.

Акира усмехнулась и стала смотреть в океан.

– Твои первые две жены и первый ребенок и до сих пор где-то живут, так?

Я кивнул.

– Первая жена увезла дочь, когда ей был год, – сказал я. – С тех пор я их не видел, так что не знаю. А вторую жену... ну, ее я предпочел бы не вспоминать.

Акира кивнула.

– Ты никогда не думаешь о первом ребенке?

– Думаю, конечно. Но когда пришел из армии и не застал их, мне стало в чем-то легче.

Акира вздохнула.

– Эта вина мне тоже знакома. Она меня подстегивает.

Я повернулся к ней.

– Я вернулся чудовищем.

Она вцепилась мне в плечи.

– Слушай!

– Что?

– У нас одинаковая работа – раскрывать то, чего не знаем. И поражение – не вариант.

– Вариант поражения нельзя исключать, – сказал я. – Или что наше открытие не обязательно окажется истинным.

– Ну вот, слышу того, с кем хотела поговорить, – сказала она. – Если ты окажешь мне эту услугу, я обещаю тебе месть за жену и ребенка.

– У меня нет желания мстить.

– Тогда защиту для них, – сказала Акира. – Ты будешь защищать своего лучшего друга. Такое желание у тебя есть?

Обдумывая эти слова, я взглянул на Акиру – она ловила языком капельки дождя. Я впервые застал ее за таким ребячеством – такой пустяковый жест, но красноречивый: он показал, что она любит жизнь.

Она бросила дурачиться и повернулась ко мне.

– Смотри.

Я посмотрел, куда она указала. Ядро исчезло.

– В ту ночь, когда я впервые увидела свечение и открыла Сэссё-сэки, отец так и не вернулся домой.

– Что случилось?

Она молчала. Потом заговорила.

– Он летел на самолете. На маленьком чартере из Сеула. Он не вернулся.

Она знала мою боль. И как я вижу мир. Не знаю, винила ли она вселенную за гибель отца. Но тогда, глядя на нее, я не видел между нами разницы.

Она встала, протянула руку.

– Пошли, – сказала она. – Помоги мне спасти последние крупицы человечества.

Сейчас, вспоминая, я не могу догадаться, каким образом Акира Кимура ухитрилась незаметно скинуть с моих коленей сорокадвухфунтовое ядро. Я, дурак, никогда и не задумывался, как у нее это вышло. Она меня поймала, и я забыл, что всегда верил в историю. Работа над уголовным делом в немалой степени состоит в наблюдении существующих закономерностей. Прирожденный лгун лжет всегда. Тот, кто с детства был склонен к насилию, не избавится от этого одним махом. Наш образ действий стабилен, его почти невозможно переменить. Кто советует забыть прошлое и смотреть только вперед – дурак, обманувший самого себя, ослепленный волшебным порошком вины и раскаяния.

Акира хорошо это знала. Она изучила мой образ действий и мои личные трагедии. Знала, что после случившегося я обессилел от гнева. И когда она поделилась своей болью, открыла невероятную тайну, я ей поверил. Застала меня в миг величайшей слабости, поделилась и добилась не просто дружеских чувств. Мы стали парой, как астероид и оружие – один убийца, другой спаситель. Тогда, сняв с себя наручники и спустившись за ней по трапу морского крана, я стал новым существом. Что-то загасило все горевшие вокруг меня огоньки. Я и не ведал, что это мой горизонт событий. Я почти всей душой верил, что вот сейчас сойду на стальную платформу, а завтра вернусь и сделаю новую попытку.

Но я не вернулся. Вместо этого я дал себя провести через весь арсенал проверок и психологических осмотров. После этого моя работа, как мне тогда объяснили, была просто прикрывать Акире спину. Быть рядом, оберегать. Мне такая роль показалась слишком пассивной. У меня не было сил ждать сложа руки, когда случится следующая трагедия. Так что пока она корпела над расчетами по созданию Аскалона, я корпел над угрозами. Акира к тому времени добилась полной государственной и финансовой поддержки. Большие чины настаивали, чтобы она обзавелась ИЭ – лучшим из возможных, таким, чтобы помогал ей в расчетах и с документацией по спасению мира. Но она ответила, что он только будет отвлекать и задержит работу. Ей навязывали ведущих ученых для помощи в создании Аскалона – они держались не дольше месяца. Она выгоняла их, заявив, что не станет тратить время на объяснения для некомпетентных старых дураков. Ее вроде бы всегда окружали люди, но в конечном счете работала Акира одна. Как и я.

Я предельно внимательно изучал каждую угрозу. Хоть и понимал, что их шлют трусы, вываливающие в пустой эфир собственное идиотство, но рисковать не хотел. Я сказал себе, что больше никогда в жизни не буду недооценивать опасность. Авторов каждого угрожающего письма устанавливали, брали под арест, задерживали. Поначалу работа была несложной, хоть и объемной. За два с небольшим месяца я прихватил больше пятисот человек – засевших в подвалы одиночек, фрилансеров, скучающих пенсионеров. Для некоторых добился экстрадиции. Мир усвоил намек, и большая часть психов притихла.

Но угрозы бывали не только публичными. Письма от руки. Граффити. Типы, просачивающиеся мимо охраны, чтобы забросать телескоп гнилыми водорослями – за неимением яиц. Таких я не просто задерживал, но и добивался тюремного заключения. Их наглость виделась мне по-настоящему опасной. Некоторые так и состарились в камере. Большинство все забыло – спасение промыло им мозги.

Потом на пару месяцев все улеглось, и я принялся за список допущенных непосредственно к Акире. В сооружении Аскалона участвовала группа ученых, и у каждого имелась большая команда подчиненных. Джерри тогда была ее юристом. Пилот ее амфиба вырос на острове и знал его как никто. Директор Паркер, Идрис Эшана, шеф администрации Чань. И глава ее научного отдела Карлин Брум. Она пугающе выделялась. Слишком гладкая кожа, слишком большие глаза и невыразительное лицо – словно она выросла в самой глубине Зловещей Долины. Это она потребовала полного сканирования всех допущенных к телескопу, включая саму Акиру. Собственно говоря, именно Брум выбирала устанавливавших его подрядчиков. Сами по себе эти люди были яркими звездами – кроме, может быть, шефа Чаня. Но смесь их самолюбия, страхов, зависти и амбиций составляли такое ядовитое варево, что я подумывал, не погубят ли они нас раньше, чем подоспеет Сэссё-сэки.

Первая необычная угроза поступила в виде подсунутой в рукописный журнал записки. Даже не записки, а листка от игры в виселицу. Одно слово, пять букв. Акира. Мы прокрутили все данные сканирований. Мы прочесали все следы – на телескопе, в жилом помещении, в доме, где она не бывала, в ее амфибе, на самой записке – искали ДНК. Записку проверили все правоохранительные органы на земле. Впустую. Президент умолял Акиру усилить охрану, но она отказалась. Только отвлекать будут. И сама охрана может представлять угрозу. Президент пригрозил приставить к ней Секретную Службу. Она ответила, что если только попробует, она все бросит. Так что они пришли к компромиссу. Мне были предоставлены неограниченные полномочия по ее защите. В письменном виде. Приказом президента. Он прибыл на Телескоп, чтобы подписать его в нашем присутствии. Когда отбыл, я задал Акире вопрос:

– Сколько у тебя шансов на победу?

На публике она ни разу на этот вопрос не ответила.

– Неважно, – сказала она. – Как ты не видишь? Мир уже меняется.

Она была права. До открытия Сэссё-сэки все заливала апатия; чтобы вспомнить, каково испытывать эмоции, людям приходилось уходить в виртуальную реальность. А с появлением Сэссё-сэки вспомнили. К людям вернулись чувства. Только не ко мне – так тогда казалось. Я бесстрастно искал и устранял. И не сознавал, что люди и за мной наблюдают. Даже самые могущественные боялись попасть в мое поле зрения. Все меньше народу рвалось взглянуть на телескоп – для меня это означало снижение уровня угрозы. В иные ночи только мы с Акирой оставались на той проклятой горе, что уже прозвали Оком Спасителя. Она попивала имбирный чаек, размышляя над устройством оружия, способного выдать – и нацелить – энергию звездного взрыва. Космический луч, который неизбежно рассечет небо потоком ускоряющихся и сталкивающихся частиц. А я, как и все в этом мире, складывал обрывки беглых, мимолетных познаний из физики, ничего не понимал и сдался, упершись в несокрушимую стену «непосильной задачи». Близился конец света, и нас меньше всего тянуло напоследок вернуться за школьную парту.

Так что, пока Акира пересыпала в руках частицы, исхитряясь добавить этим крошечным мерзавчикам веса, не замедлив скорости, я упрямо высматривал зеленое и красное. Я изучал остров и его население— около 300 000. Слишком много. Я взялся за выселение жителей. Взбаламутил море дерьма – гражданские права и все такое, но мы, учитывая приближающийся апокалипсис, перешли на военное положение, так что даже тех, в ком я не видел ни искорки убийства, отправляли собирать вещички, не дав и слова сказать. Я пытался их умаслить, уговаривал переселяемых, что им незачем оставаться рядом с вершиной, где женщина жонглирует тяжелыми частицами и энергиями сверхновых. Годы спустя, когда дело было сделано, Акира выразила сожаление и принялась возвращать обратно тех, кто еще хотел вернуться. Но только таких, кто соглашался беречь остров как Эдемский сад. А тогда я высылал их сотнями, и Акира будто не замечала, так что я сократил население острова вдвое ко времени следующей угрозы.

Дело было плохо. Она обнаружилась внутри Ока Спасителя. К нему мало кто имел неограниченный доступ – с оговорками допускались даже Идрис Эшана, Джерри, шеф администрации Чань и избранные из его ученых. К моему удивлению, я доступ получил, и в первый день Акира мне все там показала. Мы были вдвоем, и она перешла на недоступный мне научный жаргон – группы букв и цифр. У меня хорошая память, но меня, как и многих других, тренировали запоминать либо сочетания букв, либо числа, а не все вперемешку. Она оглянулась и, заметив мое смятение, вырвала из журнала страницу и нарисовала на ней группу кружков, соединенную с другой, а потом стала складывать листок. Она толковала о развилках, отражениях, измерениях, расширениях и бесконечности – я в жизни не чувствовал себя таким тупицей. Она вручила мне сложенный листок, и я спрятал его в карман. Она сказала, что я, может быть, разберусь потом. Мы подошли к окуляру, и Акира спросила, не хочу ли я заглянуть. Я сказал, что не хочу. Она удивилась.

– Ты первый, – сказала она.

– Что первый?

– Первый, кто отказался взглянуть на астероид, грозящий уничтожить человечество.

Я пожал плечами.

– Я насмотрелся, как человечество уничтожает само себя.

Она, кивнув, вернулась к работе. Я подошел к своему столу и стал просматривать статистику по населению острова. Просканировал почти вышедшие из употребления фамилии, обращая внимание на зарегистрированных владельцев оружия и на их закрытые психологические профили. Работа была скучная, но в каком-то смысле успокаивающая. Отгоняла стоявшие перед глазами лица Кэти и Джона. Иногда они виделись мне в хорошие минуты: например, как Джон на первом соревновании по плаванию взял три золотые медали, а мы с Кэти сидели у бассейна, раздувшись от гордости. А иногда я воображал, как тают их лица в сгорающем суденышке. Все равно, что бы ни представлял, итог был один – раскаленная добела ярость. Жарче тех сверхновых, за которыми тянулась Акира. Но тогда, в тот день, я бездумно просматривал дела. И тут почуял. Впервые за долгий срок.

Я оглядел просторное помещение. Ничего. Снова перевел взгляд на окуляр. И там увидел – слабые следы зелени. И тут же увидел приближающееся к окуляру лицо Акиры. Я чуть ли не прыгнул на нее. Она заметила и оглянулась – с недоумением, но без испуга. Я ухватил ее за плечо и оттянул подальше.

– Подожди, – сказал я.

– Что такое?

– С окуляром что-то не так.

– Это у тебя паранойя.

Она склонилась заглянуть в глазок. На этот раз я ухватил ее еще крепче и оттянул на середину комнаты.

– Ты в своем уме? – спросила она.

– Ты говорила, что зовешь меня на эту работу потому, что только мне доверяешь. Так доверяй!

Она кивнула.

Вызвав экспертов, мы выяснили, что ВиИкс^[3] на том окуляре хватило бы отравить кита.

Сам президент прислал на остров команду. Через несколько часов после обнаружения яда всех подвергли допросу. В том числе и меня. И саму Акиру. Задержали кое-кого из научного персонала и военных – потому что только у них был доступ к самому мощному на планете химическому оружию и знания, как его изготовить, но их в конце концов оправдали. Никто не представлял, как можно было нанести ВиИкс на окуляр. Я про этот ВиИкс почти ничего не знал, так что больше всех блуждал в потемках. Мне нужна была информация о подобных угрозах. Президент, после того как Акира отослала его людей, подписал новый приказ, дававший мне еще больше полномочий и доступ к закрытым сведениям. Я стал учиться. Не физике, а хакерству и применению нервно-паралитических ядов. Я окунулся в данные по невидимым убийцам. И при этом ни на миг не забывал вынюхивать и высматривать каждый намек на зелень. В компьютерных и химических науках я очень скоро уперся в тупик, потому что математику учил ровно столько, сколько требовалось для колледжа, да и ту почти позабыл. Я стал донимать Акиру вопросами – она говорила, что рада меня просветить. Нам обоим было смешно, потому что объяснить мне эту чертовщину удавалось только через аналогии.

– Представь, что я залью в ружейный ствол цемент, – говорила она. – Что будет?

– Взорвется.

– Вот так и ВиИкс. Заставляет организм забить себе все стволы.

Я извинялся перед ней, что я такой тупица. А она говорила, что рада снова видеть меня живым.

Я и чувствовал себя живым. Полным энергии. Я хотел знать, кто задумал убить моего друга. Не в том был состоянии, чтобы позволить кому-то снова отнять у меня близкого человека. Я перелопатил все, что мог. Видел картинки русских кукол в противогазах. Груды мертвых голубей в Сирии. И химические формулы, похожие на военные карты. В каком-то смысле они такими и были. Так прошла неделя-другая, а потом я снова увидел. Струйки. Слабые. Еще тоньше прежних. Исходили они от Акиры. Первым моим движением было сгрести ее и запихнуть под обеззараживающий душ. Я уже дернулся к ней, но успел задуматься. Зелень отмечала не только жертв. Она выводила и на убийц.

Неужели Акира задумала кого-то убить? Может, она возится с этими симуляциями новых звезд и коллайдеров, планируя убийство всего мира ударом Сэссё-сэки или не дожидаясь его? Я замедлил шаг. Все, чего касалась Акира, я подвергал самой тщательной проверке. Флакону шампуня легче было попасть на Марс, чем к ней в руки. Я остановился.

Весь день я за ней наблюдал. Внимательнее обычного отслеживал каждое движение. Ничего необычного. Отработала обычный двадцатичасовой день, ушла в личное помещение и закрыла дверь. Пару часов проведет в АМФ-капсуле и вернется к работе. Я перешел в наблюдательную и оттуда следил за ее дверью. Примерно через два часа, когда я уже стал клевать носом, она вышла и направилась к причаленному амфибу. Я встал и прошел за ней, держась на расстоянии. Она стояла у амфиба и о чем-то спорила с Дейвом. В конце концов он всплеснул руками и занял пилотское место.

Я колебался. Проследить за ними незаметно не получалось. Подумал, что можно подождать и, когда вернутся, установить на амфиб трекер, но этот амфиб каждый день прочесывала служба безопасности. Войти в ее личное помещение я не мог. Никого туда не допускали. По правилам даже Акира не могла никого провести. Эти новые правила установили для ее защиты, но сейчас они мешали.

Я беспомощно мотнул головой и сел. Силы кончились. Это не женщина, а механизм, и моя работа в сущности сводилась к наблюдению за ее работой. Если вспомнить, чем она занималась, я был просто жалок. Она ежеминутно творила шедевры технологии. Даже когда спала в своей АМФ-капсуле, может, видела во сне следующие штрихи, которые она наложит на Аскалон. В моих силах было только проследить, чтобы ей никто не мешал.

Я достал из кармана сложенный во много раз листок и стал его рассматривать. Все эти кружочки, черточки, складки – всего лишь попытка упростить все настолько, чтобы и мне, индюку, стало понятно. Насколько сложна ее работа на самом деле, я и вообразить не мог – если сама создательница не сумела объяснить даже основы. Мое дело простое, но я и его завалил. Мне чудилось, будто я, волоча за собой сорокадвухфунтовое ядро, гонюсь за чемпионкой мира по бегу.

Вот тут оно и случилось. Глядя на тот листок, я вдруг увидел что-то знакомое. Двойные аккорды. Ленты Мебиуса на две ноты. Музыку.

Кружки на листе заливало красное. Сперва просто красные облачка – они всплывали, сталкивались и таяли. А потом они принесли с собой звук, и столкновения стали нотами. Теперь я их слышал. Красные ноты срывались со страницы, разделенной плоскостями и складками. Я их складывал в уме – эти облачка, выдыхаемые поющей гусеницей. Отрывистые трезвучия указывали на старинное место на давно забытом острове. Я встал и направился к своему амфибу так поспешно, что не успел сообразить: она не пыталась объяснить мне физику. Она подбросила мне ключ к чему-то другому. Могла ли она знать, как я воспринимаю мир? Никак не могла. Никто не знал. Мне самому в это не верилось. Могла ли она мной манипулировать? Раньше такого не случалось. Я раскрывал все дела, ложившиеся на рабочий стол.

Почему я уже тогда не задумался над такой возможностью? Потому что она однажды рассказала, что не удалась как музыкант – рассказала историю из детства, и я просто принял ее как факт. Чтобы Акира сочиняла музыку? Смешно! И мне всегда приятно было думать, что она лишена музыкального дара. Мне хотелось найти у нее слабость, чтобы она хоть в чем-то мне уступала. Из чистого самолюбия. Я знал, как она умна – умнее всех на свете, – но, в сущности, никогда не верил, что может быть кто-то умнее меня.

Так, не задаваясь вопросами, я добрался туда, куда указывала нарисованная песня – вовсе не заподозрив в ней нового воплощения Моцарта. Не задумавшись, почему бы и нет. Она во всем была Моцартом. Вот тебе и кумир, Джерри!

Разгадка тех кругов принесла мне великое облегчение – наконец-то я сумею ей помочь, – и потому я вскочил в амфиб и, не задумываясь, помчался туда. Наверное, я думал, что никому кроме меня их не разгадать.

И мне ни на миг не пришло в голову, что картинку с виселицей нарисовала сама Акира. Что она нанесла на окуляр ВиИкс. Чтобы мне дали власть сделать то, что я собирался.

12

Дом Акима – огромный плавучий завиток в десяти километрах от берега. В центре экокупол, где растет всякая еда, а от него ответвляются ловушки для пресной воды, причалы и, наконец, ряд высоток в виде гигантских ракушек. Примерно такими рекламировались первые плавучие пузыри в те времена, когда наконец прошла мода на небоскребы. Покупатели не сразу сообразили, что все плавучее рано или поздно тонет. И что морская вода, смешиваясь с воздухом, довольно быстро все разрушает. И что жить под солнцем посреди океана чертовски жарко.

Так что покупатели тех первых пузырей быстренько их перепродали и перебрались в глубоскребы. Цены на пузыри рухнули, теперь они по карману даже таким, как я. Но плавучий пузырь Акима избавлен от проблем оригинала. На его защиту средств не жалеют. Аким со своими геотермальными работами так подолгу торчит под водой, что ему неохота жить на дне, как положено Большим Деньгам. Но океан он тоже любит и хочет всегда чувствовать его прямо под ногами.

Мне все еще дьявольски паршиво, и я, ища облегчения в разговоре, спрашиваю:

– Ты зачем понастроил столько высоток?

– Для детей и внуков.

– И много у тебя внуков?

– Семеро внуков от четверых детей. А теперь еще и трое правнуков.

Вот вам еще один признак Больших Денег: понастроят столько комнат, что как ни продолжай род, все не займешь.

– Давай причалим под водой, – говорит Аким.

У меня дрожат руки. Может, из-за пропущенных лекарств. Отказ от препаратов – все равно что новое рождение. Тяжелее всего на второй день.

– Я уже давно на нем не нырял, – предупреждаю я. – Не знаю, как он будет держаться.

– Там всего на один этаж погрузиться, – успокаивает Аким.

Я сдерживаю дрожь в руках и прокладываю курс под поверхность. Амфиб входит в воду с хищным всплеском. Я увожу его вглубь и вижу впереди ленту причала. Увеличиваю скорость и опускаю колеса.

– А зачем под водой? – спрашиваю я.

– Я человек простой, – отвечает Аким. – Мне просто нравится иногда послушать плеск.

Мы поднимаемся по сворачивающемуся за нами причалу.

– Прячешь меня от лишних глаз?

– Я завел в куполе маранских кур, – не слыша меня, сообщает Аким. – Полакомимся яйцами.

Аким Бухари в числе моих недавних друзей – в восемьдесят лет это иногда означает, что вы знакомы не первое десятилетие. Я познакомился с ним на сборе криптопожертвований на изучение рака; эта болезнь – одна из немногих бед, с которыми мы пока не совладали. Несущийся к Земле гигантский астероид? Не проблема. Бесконтрольно размножающиеся клетки, расползающиеся, пока в теле не кончится жизнь? Чтобы избавиться от них, нам приходится убивать себя по частям, а они все равно растут. Под конец сдаются даже Денежные, сколько бы ни выращивали органов для трансплантации. Я на том благотворительном вечере представлял силы охраны порядка, вырядился в парадную форму и дулся, что меня, сославшись на близкое знакомство с раком, выставили добровольцем, а Аким, у которого рак унес маму, стоял за стойкой и улыбался до ушей, разливая спиртное. В его лапищах коктейльные бокалы выглядели малыми рюмочками. Он отбывал вторую добровольную смену, и его нелепая, цветастая рубашка промокла от пота. Я сразу понял, что он лучший человек, чем я.

Я вспомнил об этом, потому что он встал за изогнутую подковой стойку бара, чтобы разливать нам выпивку. Посетители его «заведения» – жена, двое детей и трое внуков, все они живут здесь вместе. И почти без передышки подкалывают друг друга. Детки Акима рассказывают своим детям об ужасной папиной стряпне, которую им приходилось есть в детстве. Те смеются, вспоминая блюдо под названием «Водорослевый сюрприз». Кто-то из внучек рассказывает, как однажды оставила дочку в гостиной, чтобы сбегать пописать. Вернулась – дочка сидит в лужице собачьей блевоты и тычет в нее пальчиком, приговаривая: «О-го!» Все хохочут. Жена Акима, одетая в пенковый, самоподгоняющийся флуоресцентный саронг, рассказывает о поездке с кем-то из отсутствующих сейчас детей. Под воспоминания о Риме, Афинах и Стамбуле на ее саронге распускаются цветы. Жене Акима за шестьдесят. Деточке, о которой она говорит, за сорок. Они путешествовали вместе. Вдвоем. У многих и многих детей не хватает силы воли выдержать с родителями даже День благодарения. А эти подолгу отдыхают вместе и с виду довольны. Из сотен знакомых семей подобных и трех не насчитать. А мне восемьдесят. Мне приходит в голову, что только таким, как Аким и его жена, стоит жить долго.

Аким ставит передо мной «Устрицу прерии». Желток плавает в лужице томатного сока – мне он видится бежевой кляксой. Сообразив, что забыл, когда последний раз ел, я заглатываю коктейль залпом. Когда жена, дети, внуки и правнуки Акима расходятся спать по комнатам, мы с Акимом остаемся у стойки. После затянувшейся паузы, когда мы делаем вид, будто не знаем, что сказать, а на самом деле просто боимся, Аким наконец начинает:

– Я всего пару раз с ней встречался. Не знаю даже, можно ли назвать это знакомством.

– Она предпочитала одиночество.

– Давно она сошла с ума?

– В смысле?

Аким допивает бокал.

– Только сумасшедшая могла устроить то, что ты мне сегодня показал.

– Я привык считать ее самой здравомыслящей из своих знакомых.

– А теперь как думаешь?

– Врачи галлонами вливают в рану соляной раствор. Раз за разом. Примерно так я себя чувствую, когда об этом думаю.

Кивнув, Аким смешивает и ставит передо мной еще одну «Устрицу прерии». Я пью большими глотками, а он выходит из бара, стягивает с себя пенофутболку и кидает в глотку жаждущего прачечного автомата. Машинка укатывает по коридору. Аким идет к лифту. Заметив, что я провожаю его взглядом, бросает через плечо: «Ступай повидать своих» – и скрывается за открытой дверью.

Я выглядываю в окно. Солнце жарит вовсю. Остров отсюда тяжело разглядеть, но я нахожу в дымке пик, где стоит Телескоп Акиры. На этих островах всегда процветали инвазивные виды и сооружения. Как везде, надо полагать, но здесь все происходит особенно быстро: остров, избалованный столетиями уютного одиночества, сам подставляет шею. Изоляция ведет к беззащитности. Может быть, то же самое случилось когда-то с Акирой Кимурой. А теперь происходит со мной. Аким прав. Пора мне повидать семью – на ясную голову, когда в ней не свищет ветер беззаботности, вызванный космическими антидепрессантами.

Я включаю новости на ИЭ. На острове сейчас собрались правоохранители всей планеты. Вспоминаю, что когда Акира строила Аскалон, население насчитывало всего 300 000. Сейчас, считая с высотками и пузырями, около восьми миллионов. Если прибавить стекающиеся полицейские силы, остров набит битком, как стадион на Пятничном вечере печеных креветок. Но среди всего этого мельтешения и толкотни где-то затерялся ребенок – невинный, давно пропавший, таинственный хвостатый ребенок нашей спасительницы. Я подхожу к ИЭ. Мне вдруг становится страшно и хочется скорее увидеть свою малышку.

13

В детстве у меня была такая игрушка. Кукла по имени Утешительный Мишка – можно было кнопками набрать, что хочешь от него услышать. Когда я, загрустив, нажимал кнопку сердца, он рассказывал мне сказочки про надежду и уверял, что все к лучшему. Когда я, испугавшись чего-то, нажимал кнопку правой руки, она надувалась, а Мишка обещал меня защитить. На каждое настроение по кнопке. Папа тогда уже умер, а мама все время работала. Я не обижаюсь и не жалуюсь. Она в одиночку зарабатывала на жизнь нам обоим – работала подводным стекольщиком. И очень приятно было оставаться не одному, а с Утешительным Мишкой. Как-то раз я по секрету рассказал ему, что когда вырасту, стану хакером времени, вернусь в прошлое и спасу папу. Мишка заверил, что это отличная мысль, пусть даже такой профессии не существовало и, скорее всего, никогда не появится. Во всяком случае, так однажды сказала мне Акира.

Направляясь к дому, я вспоминаю уроки Утешительного Мишки. Он исполнял все, что я от него хотел, и это приносило радость. А когда я вырос, стал угождать всем подряд. Что-то сделать для вас? Готов! О, ты меня любишь и хочешь замуж? Всегда пожалуйста, беру. Детки, говоришь? Хочешь детей? Пожалуйста. Поднатаскать тебя и показать, как тут все устроено? Конечно. Избавить от всех возможных угроз, пока ты занята спасением мира? Нажми эту кнопку у меня на правой руке. Я тебя защищу. Видимо, я взял Утешительного Мишку за ролевую модель.

Я причаливаю к пузырю. Мой милый дом. Мигают огоньки на причале. Флаги приспущены. Настил поскрипывает, но хоть не кренится под ногами. Час поздний, и, не считая редких проблесков ИЭ за закрытыми шторами, все тихо. У меня зудят бедра. Кожа с годами все больше сохнет. Я скребу чешуйки и думаю, что старость похожа на превращение в ящера. Порой мне, как старушке-детективу из уютного романчика, хочется сладенького.

Я подхожу к своему блоку. Здесь тоже тихо. Понятия не имею, что сказать Сабрине. Она, случалось, шутила или не совсем шутила, что Акира Кимура – величайшая любовь моей жизни. И что я не избавлюсь от этой любви, пока по всему дому о ней напоминают книги, статуэтки, биокартины. Я возражал, что в книгах и документах главного не найдешь или все вовсе переврано, а статуэтки все меньше похожи на Акиру – в самых новых она бы себя и не узнала. Сабрина, подмигнув, объясняла, что подлинные воспоминания стираются и теперь люди воображают Акиру такой, какой хотят видеть, – и я в том числе. Она была права.

Мне хочется сказать ей об этом. Хотя бы об этом.

Я приглушаю свет на случай, если Сабрина с Аскалон спят. Спускаюсь на лифте на второй из двух этажей и направляюсь в комнату Аскалон. Приказываю ИЭ совсем чуть-чуть приоткрыть дверь, чтобы не разбудить. Заглядываю в щелку. Никого. Может, уехали ночевать к подруге. Родственников у жены нет. Родителей Сабрина лишилась в три года – они попали в число прыгунов с крыши, чьи ступни я вылавливал из океана во времена Аскалона. Господи, как она их за это возненавидела! Если правда верили, что настал конец света, если были так убеждены, должны были взять ее с собой! Тогда я рассказал ей про свою первую жену и ребенка и каким виноватым себя чувствовал. Не потому, что они уехали, пока я служил, а потому, что я тогда о них не думал, и уж совсем не вспоминал после того, что случилось с Кэти и Джоном. Я сказал Сабрине, что привычку втягивать детей в свои убеждения сильно переоценивают.

Я как вор крадусь по дому, а думаю о том, что Джону сейчас было бы за сорок и он, пожалуй, вырос бы лучше меня. Я мечтаю об альтернативной реальности, где он остался жив. Где у меня, старика, есть сын. Мы могли бы с ним путешествовать, как Аким со своими детьми. Я завидую воображаемому себе.

Захожу в спаленку Аскалон. Кроватка пуста. И пеленального столика нет. Может, Сабрина решила, что он больше не нужен. Дочка освоила горшок, а я и не знал? Опустив глаза, я вижу в руках рельсотрон – сам не знаю зачем. Мне бы поесть и выспаться. Мой усталый мозг сбился со счета, сколько я не спал. Я протираю глаза и уверяю себя, что Сабрина просто увезла Аскалон на одну ночь, может к Джуди. У Джуди сын почти ровесник Аскалон, и они каждые пару недель устраивают им общие ночевки. Да, наверное так. Но надо убедиться. Я вызываю Сабрину. Нет ответа. Я набираю Джуди. Нет ответа. Только тогда я вспоминаю, что час поздний. Все спят, и мне бы пора.

Я перевожу взгляд на стену справа от себя. Рамка. Кажется, Сабрина повесила ее неделю или две назад. Стыдно, но не помню. В рамке каракули Аскалон. Что нарисовано, не понять. Определенно, не прорыв. Просто свидетельство, что полуторагодовалый ребенок способен размазать по бумаге оранжевую, лиловую и голубую акварель.

Полуторагодовалый. Мне вспоминается самодельная гробница Акиры. Коробка с косточками новорожденной. Новорожденной. Она даже не успела намалевать картинку, в которую я метнул нож перед тем, как предать все огню.

«Она меня убила».

Я разворачиваюсь на месте. Никого. Проверяю свой ИЭ. Опять голос не записался. Должно быть, я теряю рассудок. Хочется заползти в АМФ-капсулу и перенастроить ее на месяц, а то и два сна. Вспоминаю свою первую спячку. Техник объяснил, что в каждой клетке нашего тела содержатся митохондрии – когда-то, геологические эпохи назад, они были самостоятельными организмами. Они вырабатывают электричество, дают нам энергию. Они встроены в РНК и передаются только от матери. Сабрина передала свои Аскалон, Акира – своей дочери.

Картинка. Дочь. Я что-то упустил. Мой сонный мозг тащится по кругу.

За спиной опять шум. Обернувшись, я поднимаю ружье. Какое тяжелое. Сзади на меня уставился полицейский дрон. Его жидкокристаллический зрачок расширяется, наливается светом. Я жмурюсь, дрон приказывает мне положить оружие и поднять руки. В противном случае он атакует меня девяноста пятью децибелами парализующих звуковых колебаний. Я опускаюсь на корточки, кладу ружье и поднимаю руки. Вплывает еще один дрон, надевает на меня наручники. За дроном входят шеф и капрал. Шеф рукой в перчатке поднимает мое ружье.

– Это уже смешно, шеф, – говорю я.

Он осматривает оружие.

– У тебя ужасный вид. Пожалуй, пора тебя спасать.

– Вы не имеете права брать его в руки. У вас нет лицензии.

Шеф кивает и передает ружье капралу.

– Я вызываю адвоката, – говорю я. Но медлю. Очень может быть, что Джерри еще не остыла от законной обиды и не ответит на вызов. К тому же я так устал. Так и чувствую, как разряжаются мои митохондрии, вот-вот погаснут.

– Джерри Колдуэлл? – уточняет шеф.

– Да, Шеф, Джерри Колдуэлл.

– Ты хоть понимаешь, какой ты жалкий старик?

– Что?

Шеф выводит через ИЭ трехмерную картинку – прямо над спинкой кроватки. Запись с ИЭ Джерри. Я вхожу в спальню Джерри и приближаюсь к ней. В руке у меня нож. И вид злобный – такой злобный. Я сам себя не узнаю. Я хватаю Джерри за глотку. Разумеется, на видео не записались зеленые струйки от моих пальцев и ее шеи. Просто видно, как рука убийцы выжимает жизнь из тела старой подруги. Джерри влепляет мне пару пощечин, и видео обрывается.

– Она убита? – спрашиваю я.

– Ты и убил, старик, – говорит шеф.

Почему-то вспоминается давний рассказ Акиры. Мол, существует два вида солнечного света, и почти все живое на земле поглощает один вид, чтобы залечить повреждения, причиненные вторым. Человек в какой-то момент утратил эту способность. Может, потому, что большую часть жизни проводил в темноте. Дерьмо. Я должен был предвидеть убийство Джерри. Я же видел зеленое. Там все было зеленым, кроме меня. Я запутался в сетях Акиры и даже не задержался, чтобы защитить старую подругу.

– Ничего не хочешь сказать? – спрашивает шеф.

Я пытаюсь собраться с мыслями.

– Продолжения у вас нет, – говорю я, – не то вы бы знали, что я ее не убивал.

– И того хватает, – вставляет капрал.

Черт побери адвокатские рефлексы. Как только Джерри сообразила, что разговор предстоит непубличный, отключила запись ИЭ. Она не сомневалась, что я не причиню ей вреда. Вот какая она была надежная. Вот каким она была другом. А я дал ее убить. Меня охватывает тревога за Сабрину с Аскалон.

– Где моя жена и дочь? – спрашиваю я.

Шеф, не отвечая, дергает себя за бороду и шепчет на ухо капралу какой-то приказ. Я думаю про Кэти с Джоном. Я вне себя.

– Отвечайте – где!

– Ты не заслуживаешь ответа, – шипит на меня шеф.

– Да что с вами такое, черт побери? – не понимаю я.

– Помнишь, как тебе поручили охрану Акиры Кимуры? Сколько народу ты тогда арестовал?

– Не понимаю, о чем речь.

– Среди арестованных была моя мать, сраный мудак. А твоей защитницы нет в живых. – Он хватает меня за плечо и шипит в самое ухо: – На тебя открыт сезон охоты, старик.

Мне следовало сообразить, что Акира все эти годы прикрывала мне спину. Наверное, немало народу запомнили, чем я тогда занимался, и выстраивались в очередь в ожидании, когда она умрет и подставит меня под выстрел. Но сейчас они меня не волнуют.

– Где, черт возьми, мои жена и ребенок? – ору я. Запястья покрываются синяками и царапинами, потому что я рву наручники. Только причиняю себе лишнюю боль.

– Рассказывай, что там было.

Я оставляю наручники в покое.

– Хорошо, расскажу, – говорю я шефу.

– Что?

– Подойдите поближе.

Он чуть не упирается в меня носом. Я чую мускусный запах шампуня, которым он моет свою дурацкую бороденку. Я тщательно прицеливаюсь, потому что от усталости у меня все двоится. Я бью его лбом по лицу.

Девяносто пять децибел рвут мне уши, так что я почти не слышу вопля шефа. Я уже стою на коленях, и сквозь боль пробивается надежда. Надежда, что Сабрина и Аскалон целы. Что я больше никогда не увижу ни зеленого, ни красного. От боли зрение у меня проясняется, и последнее, что я вижу, когда меня выволакивают за дверь, – это рисунок Аскалон в рамочке. Жаль, меня не было, когда она рисовала. Я ею горжусь – только родители умеют гордиться такими пустяками.

Может, и Акира была такой же? Зачем она хранила рисунки, которых – если кости не лгут – не может быть?

Капрал затаскивает меня в лифт, и мы поднимаемся в гостиную. Перед входной дверью останавливаемся – она отказывается раздвигаться. Шеф, как ребенок, раз за разом топает левой ногой по ведущим к двери трем ступенькам. Впустую. Наконец он поворачивается ко мне.

– Кончай гадить, открой.

Я его почти не слышу. Уголком глаза я вижу уходящий вниз лифт.

– Должна нормально открываться, – говорю я. Шеф утирает кровь из-под носа и снова топает перед дверью.

– Открыть!

Снова поднимается лифт. Должно быть, на автомате, как доски помоста. Дверь отъезжает. Из лифта в комнату выкатывается управляемый мячик Аскалон. Он останавливается у наших ног. Мне приходит в голову, что Аскалон спит у Сабрины. Я не догадался проверить. Я разглядываю мяч. Потратил на него целое состояние, и игрушка на целую неделю целиком захватила дочку. И зачем я всю жизнь зарился на дорогие вещи? Влезал в долги ради никому не нужного барахла. Ради этой дурацкой, гнутой, гиперэргономичной мебели. И кому, скажите на милость, нужен диван, умеющий раскладываться в палатку? Вечно я гнался за последними новинками. В этом я всегда был истинным американцем.

Шеф подбирает мяч. И смотрит на меня. Звон в ушах. Я отвечаю на его взгляд. Наручники с рук и полицейский дрон падают на пол.

– Какого?.. – начинает шеф.

Мяч у него в руках надувается. Ярко-розовый шар с шипением превращается в прозрачную плоть. Мы с шефом и капралом прикипели к нему глазами, а он все растет, растет. На красном шаре проступают слова. Неужели их вижу один я?

«Я еще здесь».

Это не Акира устроила. Я слышу из лифта смех. Он похож на смех Акиры, и это удивительно, ведь Акира никогда не смеялась. Я поворачиваюсь к лифту, но в нем никого не видно. Я снова смотрю на мяч. Под растягивающимися буквами что-то пульсирует. И пахнет зеленью.

– Сабрина! – вскрикиваю я. – Аскалон!

Шипение переходит в рев. Взрыв не поддается описанию. От жара сползает кожа со щек. От толчка во мне закоротило все цепи. Я не понимаю, жив или нет. Я сползаю по материковому шельфу в полуночную зону. Чувствую, как пятки зарываются в холодный донный песок. И гадаю, не то ли чувствовали когда-то Кэти с Джоном. Спрашиваю себя: может, они и сейчас ждут меня вместе? Я зарываюсь пятками в холодный соленый морской ил и ищу, за что ухватиться – хоть что-нибудь, чтобы остановить сползание в бездну, в пропасть. Я чувствую в себе жизнь. Столько жизни, что понимаю – не умер, хоть и без сознания. Наверное, по-настоящему живым чувствуешь себя только тогда, когда сражаешься за то, чтобы таким остаться.

14

Я прихожу в себя скованным, на каталке, и первым делом осознаю: наручники! Стало быть, есть и руки. Я осматриваю себя – на месте ли остальное, и с трудом верю, что все цело. Я заглядываю в окно амфиба. Опомнившись, сразу понимаю, куда летим. Я там триста раз бывал. Неприятное место километрах в тридцати от побережья. Похоже на гигантскую крышку, держащуюся на плаву на гидронапорной системе примерно моего возраста. Официально она именуется Северотихоокеанским коррекционным комплексом, но по медленному вращению и непрерывному бурлению воды получила имя Блевотного острова. Кроме пяти или десяти процентов невосприимчивых к морской болезни, остальные в той или иной мере ею страдают. Заключенные заключают пари, кто из новичков сблюет первым. Кормят там неплохо, так что даже на кормежку не сослаться.

Я поворачиваюсь к стерегущему меня копу. Незнакомый – должно быть из федералов.

– Моя жена с дочерью целы?

Он будто не слышит. У меня лицо мокрое.

– Вы, поганцы, разве не обязаны первым делом доставить меня к врачу?

Нет ответа. Я, высунув язык, провожу им вокруг рта – проверить, что за жидкость. Железистый привкус. Кровь.

Охранник хмурится.

– Не делайте так.

– У меня кровь? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Вы слизнули останки капитана Кашоги и капрала Барнса.

Я отплевываюсь.

– А я живой. Почему?

Охранник косится на меня.

– Наверняка и начальство об этом гадает.

– Где мои жена и ребенок? – снова спрашиваю я. Он опять не слышит. Я проваливаюсь в беспамятство.

Когда мы приземляемся на верхний уровень, меня, растормошив, стаскивают с каталки и, не снимая наручников, препровождают в допросную. Охранник с амфиба, поднявшись на ноги, оказался человеком-горой, вскормленной на суперпротеиновых добавках. Он не из федералов. Из коррекционной системы. Он от меня не отходит. Я оглядываю почти пустую комнату – здесь неуютно, особенно когда у меня по всему лицу размазаны чужие кровь и плоть. Со мной, стариком, работают в стиле старой школы. Толкают на стул, наручники прикрепляют к столу.

Входит начальник полиции, садится напротив. На нем помятый парадный мундир, наверное, весь день в нем проходил. Заметив, что я разглядываю его китель, он движением руки разглаживает морщинки. Я с ним много лет не общался, но у него все те же стеклянные глаза политического животного, загнанного в клетку законов и инструкций.

– Или я оставляю тебя прозябать здесь до конца дней, – говорит начальник. В руках у него мой отключенный ИЭ. – Или ты даешь согласие на просмотр своего ИЭ. Удивлен, что ты его отключил. Твое право и все такое. Если ты невиновен, запись это подтвердит.

– Не хотите сказать, где мои жена и ребенок? – спрашиваю я.

– Прежде дай согласие, – говорит начальник. – На просмотр данных с ИЭ, только за последние два дня.

– А как насчет медпомощи?

Я сам себе удивляюсь. Чувствую себя нормально. Я бы сказал, превосходно.

– Тут замешана Акира Кимура, – отвечает начальник. – Даже если сейчас откажешься, мы добьемся разрешения.

Я его прекрасно понимаю.

– Ладно, дайте мне поговорить с федералами, – говорю я. Начальник со вздохом встает.

– Мы сегодня лишились двух хороших работников. Эксперты сказали, взрыв был направлен конусом.

– Это не я, – говорю я. – Шефа я всегда недолюбливал, а парнишку чертовски жаль, но это не моя работа. И Джерри я не убивал. Она была мне другом. Из лучших друзей. Ну, так где мои жена и ребенок?

Начальник выходит из комнаты.

Входит Сабрина. Рукава у нее закатаны, предплечья еще помнят годы с ракеткой, дающей подачи со скоростью 200 миль в час. И бицепсы у нее в порядке – сколько она носила на руках Аскалон. Глаза блестят зарницами. Она выглядит сильной, и я так рад ее видеть, что готов заплакать. Хочу встать, обнять ее, но наручники не пускают.

– Как Аскалон? – спрашиваю я.

– Все с ней хорошо. С чего ты взял, что с ней могло что-то случиться?

Мое недавнее облегчение смерзается в обычную неприязнь.

– С того, что узнал о Джерри. Возвращаюсь домой – дома пусто. Я волновался.

– То есть ты имеешь отношение к смерти Джерри?

Не сразу, но я все же соображаю, что Сабрина на работе. Начальник вывал ее из резерва и натравил на меня. А хуже всего, что она согласилась.

– Как же ты меня ненавидишь, – говорю я. – Первым делом, вернувшись на службу, норовишь засадить меня за решетку.

– Мы себе дела не выбираем, – говорит она. – Сам знаешь.

Я киваю, всматриваясь в нее. Выглядит на все сто. Слаксы, серый жилет в обтяжку. Как и мундир начальника, все из умной ткани с подгонкой по фигуре. Костюм «госпожи» от корпорации, нарочито угрожающий. Я стараюсь скрыть, что чуточку завелся. И гадаю, это со мной что-то не так или всем мужчинам женщина кажется привлекательнее, когда не привязана к ребенку. Я понимаю, что это неправильно. Каждый, когда ему надо оправдать человеческую мерзость, хватается за эволюцию. «Мы так устроены. Потому и не вымерли до сих пор, что мы такие». Люди говорят, мы все ближе к совершенству. Мне это всегда казалось враньем.

Сабрина садится напротив меня.

– Где Аскалон? – спрашиваю я.

– Не твое дело, но с няней.

Я смотрю на ее руки. Она даже маникюр сделала. Может, я занимаюсь руками, чтобы не гадать, правду ли она сейчас сказала.

– Акиру хоронят завтра, – говорит Сабрина. И смотрит на часы. – Строго говоря, уже сегодня. Сюда дадут прямой эфир.

– Быстро они. Всего два дня, как она умерла.

Сабрина пожимает плечами и сворачивает на другое.

– Как я понимаю, морской болезнью ты не страдаешь.

Она моя жена, сама знает, что не страдаю. Отец любил океан. Всегда ворчал, что мы столько времени тратим на всякое в световых годах от нас, а того, что вокруг, не замечаем. Того, чем живем. Я в детстве полжизни провел с ним в воде. Погружался на глубины, какие другим ребятам и не снились. Если и была у меня морская болезнь, к семи годам ее смыло.

– Причина смерти? Джерри, – поясняю я.

– Начальник полиции считает, что бешенство одного старика.

Я снова смотрю в окно. Ночь перешла в утро. Мутные от осадка волны плещут в стекло. Это должно внушать подозреваемым чувство, что они плывут по воде. А когда начинается прилив, им кажется, будто они тонут. Из всех помещений правоохранительных служб это ближе всего к глубоскребу. До дна не достает, но здесь, как и в них, настоящие знаменитости живут ниже всех – там, где холоднее, откуда труднее бежать. И меня туда сунут, если вынесут приговор. Я так устал, что сам сомневаюсь в своей невиновности. И стараюсь собраться с силами.

– Как я понял, дело поручили тебе, – говорю я. – Тебя вернули, потому что лучшие мозги заняты Акирой? Лучше бы спихнули федералам. Здесь многовато невысказанных обид.

– Потому что ты убил капитана. И взорвал купол.

– Мы оба знаем, что бомба – не моя работа.

– А чья же?

Акиры, конечно. Она даже из могилы меня прикрывает – не ради меня, а чтобы дать мне возможность выполнить одно последнее задание. Но она – не господь бог. К тому же мертва. Невероятно, но мне каждый раз приходится себе об этом напоминать.

– Все больше походит на то, что смерть Акиры – самоубийство, – будто прочитав мои мысли, говорит Сабрина.

Они увязли. Уперлись в тупик. Возможно, потому и торопятся с похоронами. Чтобы избавиться от давления. С другой стороны, Кеннеди похоронили через три дня после выстрелов в Техасе, но это не отвлекло публику от убийцы.

Я вспоминаю день, когда собирался нырнуть в воду с сорокадвухфунтовым ядром. Акира держала меня за руку и говорила, что тоже устала. Потом я вспоминаю, что Сабрина всегда была сильна в интеллектуальной игре. Потому-то она так сексуальна и потому с ней трудно жить. Моя жена, бросив импульсную ракетку, не отказалась от игр. Весь этот разговор словно на корте – подача, удар, очко. Подача, удар, очко, и победа, как всегда, за ней.

– Но и ты прав, – говорит Сабрина. – Пока с Акирой все неясно, смерть Джерри, при всем влиянии семьи Колдуэллов, – на заднем плане.

Мне становится грустно. Джерри Колдуэлл была важна не только связями. Самое главное в ней – что при всех своих привилегиях и цинизме она умудрилась остаться честным, хорошим человеком. Человеком, у которого всегда было чему поучиться. Например, она мне рассказывала, что за всю историю человечества никогда не выходили из моды три вещи. Граффити, запрещающие знаки и памятники самим себе. Из этого она выводила человеческую природу: мы оскверняем святыни в знак протеста, мы боимся, как бы кто не отнял наше добро, и мы поклоняемся самим себе. При таких мрачных взглядах она принимала меня, когда бы я на нее ни свалился, и оставалась верным другом. Даже в последний раз она пыталась мне помочь. Но мне ее слова не понравились, я взбесился и сбежал. Я заслужил доживать на дне медленно вращающегося купола среди худших из худших. Самое мне здесь место.

– На заднем плане, – повторяет Сабрина. – И капитан с капралом тоже.

– В открытом гробу? – спрашиваю я.

– Акира? Никто не знает. Одни слухи. Кто-то ждет, что ее запустят в космос, чтобы она вечно вращалась вокруг Земли. – Сабрина щурится. – Самая ирония в том, – добавляет она, – что Земля уже много лет вращается вокруг нее.

– Я про Джерри, – говорю я. Она вздыхает.

– Не знаю.

Папа, мама, Кэти, Джон, даже Акира. Хуже нет понимать, что почти все, кого любил, умерли. Знать бы, не то ли чувствовала Акира – если она, как и я, принимала ответственность за какие-то из этих смертей. Особенно за своего ребенка.

Я возвращаюсь мыслями к ее гробнице. Правый ряд – ее прошлое. Разумно предположить, что в левом ряду чье-то еще. Дорожка кончается магазинчиком для аквалангистов. В ней симпатичный мужчина ведет свой маленький бизнес и живет как почти все мы – под лучом радара – не потому, что так выбрал, а потому что ничем не примечателен. Может, любознательная одинокая девушка выбралась в новые места, утомившись день и ночь сидеть в лаборатории и решив посмотреть мир. Может, она взяла тур с погружением в тайное, живописное место в милях от берега и попала в старинную легенду. Он показал ей невиданные чудеса и стал единственным другом. Они все больше сближались. А потом вышла ошибка, принесшая обманчивое счастье – самая старая сказка на свете. Я за последние пару дней начал понимать, как мало знал настоящую Акиру Кимуру. Но в одном я никогда не усомнился бы – она могла отдать любви не больше сотых долей процента.

Даже любви к дочери, убитой из-за врожденного дефекта.

Я тогда следовал за музыкой как безмозглый автомат, один из тех жутких пластмассовых механизмов, с какими одинокие мужчины учились когда-то танцевать фокстрот. Все годы, работая с ней, я просто следовал начерченной Акирой карте. Кружочки. Музыка. Красный цвет. В тот день, когда вслед за Дейвом и Акирой прилетел с горы к затерянной невесть где флотилии, я посадил амфиб на воду за километр от них. Настроил ИЭ на аудиоприем и следил издали через прицел рельсотрона. Я снова почувствовал себя снайпером.

Инструктор стоял рядом с Акирой. Дейв еще не вышел из амфиба, причаленного у плавучей платформы. Развалина, непонятно было, как она держится на воде: ржавый корпус зарос ракушками, а старые литиевые батареи заряжались, должно быть, от давно снятого с производства генератора. Акира спорила с инструктором. Акира хлопнула чем-то о столик – эти был узорчатый шелковый кошелек. Дав приближение, я разглядел пуговку и молнию – почти антикварная древность. Инструктор открыл его и высыпал содержимое на стол. Мне в глаза ударил блеск драгоценных камней. Тайная взятка? Шантаж?

Инструктор смахнул камни со столика и заорал. Мой ИЭ наконец настроился на происходящее. Я направил его под корпус платформы – полимерный, расписанный под доски настил глушил голоса.

Акира, стоя на коленях, собирала рассыпанные самоцветы. Я неожиданно рассердился – мою подругу, пытавшуюся спасти весь мир, поставили на четвереньки, как животное над кормушкой. Инструктор со смехом нагнулся и поднял один камень. Большой, с кулачок младенца. Возможно, красный, я не разглядел подробности. Он выбросил камень за борт, и тот с плеском ушел под воду. Акира уже в слезах собрала все, что нашла, и, вывалившись за дверь, взобралась на крыло амфиба. Мой ИЭ выловил только: «Взятку засунь себе в жопу, Аки. Сама знаешь, какая ты лживая, безжалостная, самовлюбленная сучка. Пока что мир воображает тебя этакой святой, но он еще узнает. Ты убила ее своими руками».

Акира развернулась к нему.

– Ты меня не остановил.

– Не сомневайся, – кивнул он. – Мне тоже прямая дорога в ад.

Она плакала. Я видел это впервые. Она поспешно вытерла слезы с лица и вернулась к амфибу. Он взлетел над водой и умчался. Я гадал, что имел в виду этот парень. Я к тому времени знал Акиру не первый год. Да, она была замкнутой и равнодушной, но никак не убийцей. Я, разоблачивший столько убийц, точно знал: они в подавляющем большинстве эмоциональны, норовят заранее оправдать свой аморальный поступок. Мало того, они всегда запуганы, видят в каждом встреченном препятствии угрозу жизни, а на самом деле ими владеют гордыня, ярость или обида. Я видел эти страшные слабости почти во всех убийцах, но Акира Кимура была их лишена. Мне тогда не пришло в голову, что я и сам убийца.

Прежде чем заниматься тем парнем, я хотел поговорить с Акирой. Понять, о чем, черт побери, шла речь. Но перед тем, как вызвать ее, я еще разок заглянул в прицел. Я разглядел морщинки в уголках глаз аквалангиста, седые волоски в его бороде. Он был лет на десять старше Акиры. Может, здесь он устроил первое свидание, рассказывал ей о древних духах, уходящих отсюда в нижний мир. Те самые сказки, по которым она скучала вдали от дома. Может, ей поначалу не хотелось нырять, а он уговаривал, что это совсем не опасно. Может, он даже налил ей выпить для храбрости. Или взял за руку, уговаривая, что рядом с ним ничего не случится. И вот они подошли к краю, набрали воздуха и вслед за духами погрузились в синеву, и далее в темноту.

Инструктор поднял с настила не замеченный Акирой камень – тоже большой и сиявший яростной зеленью.

Отблеск света упал на его запястье с татуировкой.

МПР

Мафия Против Расточительства – организация, с гордостью принявшая на себя ответственность за смерть моей жены и сына.

Спустив курок, я разнес его ИЭ. Он испуганно обернулся, стал искать глазами, откуда стреляли. Прищурился, высмотрев меня. Не успел я выжать из ствола следующий патрон, как он, ухватив ласты, опрокинулся в воду. Стервец! Я завел амфиб, взлетел и пришвартовался к его плавучей развалине. Переключил ИЭ на оптику и нацелил ствол в воду. Его не было видно. Стянув со стены старый акваланг, я натянул маску и ласты и нырнул следом. Он без снаряжения, все будет просто.

Вышло не просто.

Я не спешил, шел на глубину брассом. Удивился, как глубоко – не меньше ста футов. Я развернулся вертолетиком. Никого. Куда его черт унес? Я снова развернулся. И тогда увидел – цепочку пузырьков, всплывающих из пещерки. Я толчком ног продвинулся внутрь. Там было темно, тянуло включить свет на ИЭ, но я не хотел выдавать себя. Пробираясь между камнями, высматривая движение, я представлял, как он держит Акиру за горло, сжимает пальцы. Мне представлялись слезы у нее на глазах, вздувшиеся жилы на лбу, наливающееся кровью лицо и лопающиеся сосудики, окрашивающие красным белки глаз. И в этих двух кровавых лужицах я видел на одной стороне Кэти, на другой Джона. Я с трудом заставил себя не отвлекаться. Еще раз налево. Еще раз направо. Подо мной что-то извивалось.

Я уже понимал, что попал в подводный лабиринт и рискую не найти выхода. Но мне было все равно. Я как дурак гонялся за собственным хвостом. Ход пошел вверх. Теперь я увидел высунувшуюся из ниши над собой руку и так рванул свой регулятор, что он оторвался от баллона.

Я развернулся пятками к камню и толкнулся. Выстрел. Я вогнал в каменный потолок такой заряд, что начался обвал. Пришлось отступить. Я подтянулся в уходивший налево тоннель и оттолкнулся что было сил. Тоннель сужался. Я выпутался из сбруи, сбросил баллон. Я протискивался, обдирая плечи и бедра. Но ружья не выпустил. Не скажу, что от него было много проку. Я много лет не нырял без акваланга и уже задыхался. К тому же заблудился. Впрочем, как бы ни умел этот парень задерживать дыхание, оно должно кончиться. И тогда ему придется всплыть. Я нацелился в камень над собой и палил, пока не пробил отверстие, в которое мог протиснуться. Я прополз сквозь дыру, наконец вырвался на свободу и взглянул вверх. Трепещущие плавники ласт. Я прицелился. Успел удивиться, почему не вижу слившихся в одну струю зеленого и красного. Но их не было, и потому меня еще сильнее тянуло стрелять.

Первый выброс плазмы порвал его пополам. Второй расщепил тело вдоль. Мне не хватало воздуха, тянуло рвануться вверх. Но отец хорошо меня учил. Я до отказа выдохнул воздух из легких и начал подъем, стараясь не обгонять пузырей. Я запрокидывал голову и старался выдохнуть каждую частицу воздуха. Навстречу мне погружался драгоценный камень. Я поймал его и поплыл дальше. Выбрался – едва-едва.

Распластавшись на крыле амфиба, я глотал воздух. Когда дыхание выровнялось, взглянул на камень в ладони. Он уже стал бесцветным. Убедившись, что меня не скрючило, я поднялся и вошел в амфиб. Сейчас я как никогда был благодарен отцу за науку. Пока всплывал, в голову мне пришла странная мысль. Я ведь даже не расслышал имени того инструктора.

Назавтра я выложил камень на стол Акире. Она посмотрела и убрала его в ящик. Больше мы об этом не заговаривали, и о следующих тоже. О следующих пяти, чтобы не сбиться. Но тех я хоть знал по именам. Теперь я знаю, что его фамилия, вероятно, была Ли.

И вот я здесь, на Блевотном острове. Меня допрашивает жена. Здесь мне и место. Я перебираю в уме прошлых жен, свои личные поражения. С первой мы оба были слишком молоды. Явно не готовы обзаводиться детьми. Я даже не знаю, как выглядит дочь. Может, у нее есть другие дети, а может и внуки. Вторая жена – очень быстро стало ясно, что это ошибка. Третья – трагедия, о которой я стараюсь не вспоминать. И вот – эта. Чем кончится мой четвертый брак? И какая разница? С годами все неудачи сливаются в одну.

Слова Сабрины заставляют меня встрепенуться:

– Акира тебе кое-что оставила.

– Что?

– По завещанию, – говорит Сабрина. – Могу показать, но оставить тебе здесь не позволят.

– Сколько лет этому завещанию?

– Не имеет значения, – отвечает Сабрина.

– Когда оно написано?

– Неделю назад, – со вздохом говорит Сабрина. Я смотрю на нее.

– Примерно тогда она со мной и связалась. О завещании уже объявили?

Сабрина качает головой.

– Пока нет. Но, как ты понимаешь, все равно всплывет. – Сабрина достает из сумочки бархатный мешочек и подвигает ко мне через стол.

Я беру его в руки, но открыть не решаюсь.

– Не волнуйся, – говорит Сабрина, – мы просканировали, он безопасен.

Я засовываю в мешочек руку и извлекаю содержимое. Огромный драгоценный камень. Тот самый, что я вернул ей много лет назад.

– Целое состояние, – говорит Сабрина.

Я рассматриваю камень. Действительно, красив, хоть я и не вижу настоящего цвета. Из тех фамильных драгоценностей, что оставляют детям. Я вспоминаю новорожденную в гробнице – уже ясно, что она убита Акирой. Хотел бы я знать, как? Собственное дитя? Я понимаю, зачем она привела меня к той конторе по дайвингу. Но почему только сейчас призналась?

Песня крутится у меня в голове. Я убираю камень в мешочек и возвращаю Сабрине. Наша игра закончена. Гейм, сет – матч. Победа за ней.

– Он твой, – говорю я. – Твой и Аскалон. Извини, Сабрина, мне действительно жаль. Ты можешь меня тут сгноить, но доступа к своему ИЭ я не дам.

Сабрина встает. Всего несколько дней, а я успел забыть, какая она высокая. Атлетка. Таких женщин берут за модель для игр-боевок. Забавно – почти все мои знакомые в повторных браках держались одного типа. А моя жена так же непохожа на прошлых, как те друг на друга. Стюардесса космического антиграва. Дотошная в своем тщеславии женщина, сделавшая свою красоту и профессией, и сутью жизни, обреченная на проигрыш, вопреки самым дорогим омолаживающим средствам. Должно быть, она сейчас очень несчастна, ведь ее влияние в голоиндустрии поблекло вместе с красотой. Пылкая сорвиголова, на чьи суждения я полагался целиком и полностью, даже когда речь шла о нашем сыне. Знать бы, я и для Джона был плохим отцом? Далеким, нетерпеливым...

А теперь Сабрина, идеально рассчитывающая каждый ход. Во времена импульс-тенниса она принимала самые трудные подачи. И безошибочно посылала высокооктановые мячи, бесила противников, выводила из равновесия...

– Все, что ты натворил раньше, наверняка простят, – говорит Сабрина. – Ты был уполномочен приказом президента, имел полную свободу действий. И я знаю, что не ты убил Джерри. И шефа с капралом.

– Спасибо, – говорю я.

Мгновение Сабрина колеблется. Потом, прикрыв глаза, прячет мешочек в свою сумочку.

– Позволишь обратить его в деньги? Присмотр за ребенком недешево обходится, и еще взрыв разбил дверь и крышу.

Я киваю.

– Он твой, делай с ним что хочешь.

– Кстати, за тебя назначили залог, – говорит она.

– Могу себе представить.

– Вот и представь, а потом умножь на два.

– Позаботься, чтобы Аким не вздумал меня вытаскивать, – говорю я. – И вообще никто из друзей. Я не в том положении, чтобы о чем-то просить, но сочти это последним желанием.

Она, кивнув, выходит из допросной. Хорошо. Ей здесь больше нечего делать. Грязная работа для грязной игры. Может, этот камень и не выведет Сабрину с Аскалон в Большие Деньги, но чертовски близко к тому. А мне век бы его не видеть. Он напоминает о том, что я сделал. Я теперь понимаю, что шеф был прав, может быть, единственный раз за свою безвременно оборвавшуюся жизнь, – я стараюсь не думать, скольких лет жизни благополучного бюрократа он лишился. Он верно сказал: только Акира все эти годы меня прикрывала, делала неприкасаемым. Никакой приказ президента не поможет, получи они доступ к моему ИЭ: меня притянут и за инструктора, и за остальных. Завещание Акиры оспорят. Хуже того, под ударом окажутся Сабрина с Аскалон. Кто бы ни устранил шефа, он не хотел, чтобы в этом деле копались, и не думал, что я выдам убитую женщину. Он, вероятно, рассчитывал запереть меня на этой рвотной посудине до конца моих дней.

Я представляю скорбящих всего мира – как они спешат к берегу, чтобы запустить поминальные фонарики. Хлюпают волны, подсвеченные их коллективной скорбью. Я среди них, тоже с фонариком. Оглянувшись, вижу за спиной детишек, строящих песчаный замок. Вижу свою Аскалон, играющую с другой малышкой, только ту не могу разглядеть.

Двое детей.

Я бы вскочил на ноги, только наручники не пускают. Я уже не чувствую обеих рук. Входит здоровенный охранник, отстегивает меня от стола, ставит на ноги и сковывает руки за спиной.

– Переводим в камеру, – говорит он.

Но я, пока он ведет меня по изогнутому дугой коридору, думаю о другом.

...дочь,

та, что мной предана.

«Та» – значит, была и другая.

Я вспоминаю голос, звучавший, когда я уходил от Джерри. И потом, в бумажном домике в пещере. И еще, перед самым взрывом мяча.

«Она меня убила. Но я еще здесь».

Я замираю на месте. Охранник меня подталкивает.

– Вот только этого не надо, а? – говорит он.

Младенец, чьи останки я нашел в гробнице Акиры, – это не ему я должен был сказать, как ей жаль. Я должен отыскать ту, чьи каракули видел на стене японского домика. Ту, что играла со старыми игрушками. Ей сейчас должно быть около шестидесяти – той дочери, которую Акира сумела скрыть от всего мира. И разумеется, это ее смех, а не Акиры я слышал из спальни.

Два гроба. Один – с косточками младенца, другой на взрослого человека, пустой. Акира приготовила его не для себя. Она хотела, чтобы я разыскал вторую дочь, Аскалон Ли, и похоронил ее рядом с сестрой. Только зачем?

– Шевелись! – Охранник толкает меня в спину.

Я плетусь дальше. Сняв наручники, он пропускает меня в камеру.

– Ты правда ее знал? – спрашивает он.

Я только теперь по-настоящему его вижу. Молодой, лет тридцати, на вид семейный – наверное, и жена, и ребенок. Впереди у него много лет. Только вот... каких лет? Мы теперь живем дольше. Стареем немножко проще. Но на что мы тратим приобретенное время? Я, женившись в четвертый раз, повторял игру, сыгранную в тридцать и сорок. Джерри без конца трудилась над своим шедевром. Акира, пристрастившаяся к гибернации, чтобы работать круглые сутки, после лезла в капсулу, чтобы сохранить себя, какой была, когда спасала мир – не зная, что ей делать со спасенным. И никто из нас не был умнее. Совсем как мой старый сосед Фрэнк, впустую рыбачащий с причала плавучего дома.

– Да, знал, – говорю я.

– Какая она была?

Мне вспоминается Джерри.

– Она была стервой.

Он потрясен. Замирает в дверях камеры, не находя ответа, потом уходит по изогнутому коридору. Может, он до конца смены, а то и до конца службы так и будет уходить по спирали все глубже в океан.

Она говорила о второй дочери.

Акира Кимура родила двоих. Близнецы. Сейчас они видятся мне черно-белыми.

15

Само собой, поскольку Земля вращается, было невозможно постоянно отслеживать Сэссё-сэки в один телескоп. По всему миру выросли другие супертелескопы: в Аризоне, Китае, Южной Африке, Чили, Испании. Не говоря о космических, работавших на ионах зондах с криогенно-охлаждаемыми датчиками. Беда в том, что телескопы видят свет. А Сэссё-сэки, по спектру – камень камнем, пробрался между галактиками, не зацепив ни пара, ни звездной пыли, ни света. Он прибыл настолько издалека, что поначалу его не было видно и в инфракрасном. Акира разглядела его только потому, что ее телескоп умел различать искривление пространства и времени. Что-то там его искривляло. А изучив этот гигантский след, она поняла: это «что-то» движется на нас. Тяжелое. И быстрое. Значит, с курса его не сбить. И через считаные годы оно ударит по нам с умноженной на миллионы энергией всего накопленного нами ядерного оружия. Тот, что убил динозавров, уничтожил семьдесят пять процентов жизни на Земле. Удар этого грозил покосить земную ось. Убить всех. А мы его даже разглядеть не могли.

Вот потому Сэссё-сэки стал величайшим в нашей истории ужасом. В первые месяцы после обнаружения он вызывал обмороки, истерики и сердечные приступы. Множились вопросы и теории. Из чего состоит это чудовище? Обломок другой планеты, бродячая планета или небесное тело, на протяжении эонов стягивавшее на себя космический мусор? Почему он так быстро движется? Ведь когда-то у него была своя орбита? Что могло сорвать его с этой орбиты таким толчком, что он преодолел гравитацию своей системы и рванулся прочь? Кое-кто усомнился в существовании гравитации.

Мыслители разбивались на лагеря. Свихнувшиеся на космическом разуме. Рехнувшиеся на мультивселенной. Религиозные фанатики. Сторонники теории заговора инопланетной цивилизации. Отрицатели гравитации. Их были десятки. И всем хватало пятнадцати минут голопередачи, чтобы на всю жизнь присоединиться к одному из лагерей. Посмотрят четверть часа пьеску о чем-то, о чем знать не знали, слепленную кем-то, кто сам знает немногим больше, и уже готовы насмерть стоять за свою теорию.

Пятнадцати минут лапши на уши хватало потому, что в глубине души люди сами хотели уверовать. Хотя я тогда этого не понимал и адски осуждал этих психов. Я всегда таким был. Я, засев в собственной полуночной зоне, дожидался признания, что вижу яснее всех – хоть и не различаю цветов. Потому что не различаю цветов. А когда отец принес домой кусок амбры, я, увидев зеленое, получил тому подтверждение. Если долго что-то высматривать – найдешь, и не важно, существует оно или нет. А когда найдешь, тебе станет не так страшно.

Но Акира, сооружая Аскалон, ни о чем таком не думала. Ее не волновали психи и душевное здоровье человечества. Из несогласных ее бесили только те, кто пользовался сравнимым научным авторитетом и говорил одно из двух: что Сэссё-сэки пролетит мимо. Или, хуже того, что Сэссё-сэки не существует. Оба варианта для нее не подлежали обсуждению. Некогда, говорила она. И отвечала всем одним вопросом: «Предположим, те правы, и он пролетит мимо. Или эти правы – его не существует. Прекрасно. Так что, будем сидеть сложа руки?»

После такого большинство затыкались. Прикусывали языки и не мешали ей работать. Даже поддерживали скрепя сердце. Стоило потратить время, деньги и силы – на всякий случай. По крайней мере мы узнаем больше о космосе, – говорили они.

Почти все. Но не все.

Несколько человек влезали в каждую программу, соглашавшуюся показать их и осудить ее. Подбирались к уху власть имущих и нашептывали или орали, что Акира Кимура ошиблась.

И для таких у нее был я. Акира оставила мне подарок на рабочем столе в помещении телескопа. Маленькое, ручное устройство, похожее на электрошокер. С запиской, поясняющей, что оно вышибет любой ИЭ в спящий режим. А ниже был список имен. Несогласные. Я отключил собственный ИЭ, убедился, что рядом никого, и пошел с этим списком к Акире.

– Зачем? – спросил я.

Она смотрела в телескоп.

– Они угрожают лишить проект финансирования.

– Угрожают?

– Они опасны, – сказала она.

– А может, безвредны?

Акира шагнула ко мне, взяла за плечо.

– Ты просто устраняешь угрозы, – сказала она. – Так же, как без вопросов поступал в армии. Ты защищаешь проект. Спасая тем всех нас.

Я кивнул. Она уже снова припала глазом к окуляру.

– А ты знаешь, что два наблюдателя могут, наблюдая один фотон в один и тот же момент, по-разному оценить его поведение?

Я сжал в кулаке скомканный листок.

– Не знал.

– Самое интересное, что оба могут быть правы.

Я немного подумал, разгладил листок и добавил к списку еще одно имя. Взглянув еще раз, я сжег список, достал из коробки устройство и вышел.

Много позже Идрис Эшана сказал мне, что это он смастерил ей ту штуковину. Подмигнув, объяснил, что он в курсе происходящего. И гордился этим, хоть и не мог об этом объявить. Пожалуй, все, кто был близок к Акире, гордились, что вращаются по ее орбите. Микроспутники, вносящие вклад в ее благородное дело.

Первый ученый, кому я заткнул рот, был в некотором роде знаменитостью. Он десятилетиями выступал в защиту научного образования, был доволен собой, умен, отрастил внушительные усы – и мелькал во всех программах: видео, подкастах, в ночных круглых столах. Он любил галстуки с космическим узором планет, пульсаров, спиралей галактик. Он никогда не атаковал Акиру прямо. Выступая по видео, он рассказывал, что вблизи Земли обнаружено более двадцати тысяч астероидов. Что наш арсенал телескопов в гамма-, инфракрасных, рентгеновских, радио- и ультрафиолетовых лучах способен выявить практически все, что к нам направляется, и мы много лет назад уже распознали 99,8957 процента крупных тел – тех, что равны или превосходят убийцу динозавров; их, естественно, легче всего выявить. Он держался как рассудительный дедушка. Я оставил его в Изумрудном городе, в освещенном щупальцем номере. Галстук – помнится, с пульсарами – был привязан к дверной ручке, на другом конце полоски прочной ткани повисли его двести фунтов веса. Его ИЭ выпавшей из рук игрушкой валялся рядом. Я возвращался на черном армейском шаттле-невидимке, разглядывая приставший к сиденью волосок неизвестного существа. Записи об этой вылазке не осталось.

Следующие двое ученых были китайской супружеской парой. Иной подумал бы, что до них труднее всего добраться, но китайский офис 610 практически привел меня к ним за ручку. Президент Китая, коренастый мужчина, чуть ли не гордившийся преждевременной лысиной как свидетельством неустанных трудов, в колледже прослушал курс астрономии и был преданным сторонником Акиры. Он страшно радовался, когда хоть что-то понимал в ее объяснениях об Аскалоне. Той паре я подстроил семейное убийство-самоубийство. Легко поверить, что перед таким делом отключили ИЭ. Офис 610 потом сам вызвался подкинуть меня до дому. Возвращаясь на остров, я смотрел новости. Студия Синьхуа и пиар-агентство добрались до их смерти только через пятнадцать минут.

Закончив с каждым из тех троих, я ждал подтверждения, что их дела могли стоить кому-то жизни. Я дожидался зелени. И зеленые струйки появлялись, завивались, поднимаясь к потолку, и я втягивал их носом. Не останови я их, они стали бы причиной нашей гибели. Глядя на неподвижные лица, я вбивал в сердце ненависть. Не сводил глаз, пока запах не начинал душить. И уверялся, что поступил правильно.

И все же в те дни я ходил на грани паранойи. Казалось, все меня видят, все меня судят. Хуже всего бывало на публике. Зрители отворачивались от дуэли виртуальных драконов, когда я проходил мимо. Возвращавшиеся домой с работы обращали ко мне утомленные взгляды под плавучими фонарями. Даже редкие собаки, потомки немногих выживших после собачьей чумы две тысячи тридцать какого-то, скулили, почуяв меня. Кто они такие, эти люди и собаки, чтобы меня судить? Они еще меньше меня понимали в астрономии. Портье, продавцы, клерки, за всю жизнь не знавшие тяжкого труда, околачивающиеся в мире, где ничто не стоит внимания. Говоря астрономическими терминами, они были троянами – незначительными, мелкими планетками и спутниками, движущимися по предписанным орбитам.

А еще были радикалы. Долбаные радикалы. Поговори-ка с таким. Гарантирую, через пять секунд вас прервут потоком слов, мол, они правы, а вы ошибаетесь. На любое ваше мнение через полсекунды ответят встречным залпом. Разговор двух радикалов походит на собачью драку над воображаемой костью. Плевал я на их мнения. К тому же такие типы убили Кэти с Джоном. Во мне еще теплилась надежда, что Сэссё-сэки попадет в цель и сметет их с планеты.

Мне казалось, что все они, нормальные и радикалы, судят меня. Но от каждого упрямого умника, которому я заткнул рот, пахло амброй и несло зеленью. Мне ни разу не пришло в голову, чем несет от меня. Что я сам стал радикалом.

К тому времени, как я нанес визит следующей цели, мне полегчало. Эта была охотница за астероидами из Испании – она верила в Сэссё-сэки, но в отличие от Акиры полагала, что его можно сбить с курса. Она отстаивала теорию Замочной Скважины – мол, когда он подлетит поближе, можно будет слегка подправить его движение, чтобы его пронесло мимо Земли. Тогда он выйдет на земную орбиту и через несколько лет вернется, но мы успеем довести до ума проект Аскалон или найдем лучший план спасения. Я вырубил ей ИЭ и столкнул с крыши туческреба. Перегнулся за край и смотрел, как она падает. Зеленые ленточки трепетали в воздухе перерезанными стропами парашюта.

Я так сосредоточился на цели, что почти забыл, что моя первая жена с дочерью живут по соседству, в Португалии. Сделав небольшой крюк, я бы их легко разыскал и мог посмотреть, как поживает моя старшая, теперь уже подросток. Знать бы, изменяла ли моя бывшая и второму мужу с каким-нибудь богатым космическим туристом? Может, она тоже была в третьем или четвертом браке. Мысли наполнились оскорблениями и осуждением, так что я поспешил вскочить в армейский шаттл, удалив маршрут из системы. Остыв, я сказал себе, что было бы грубо и эгоистично навязываться этим двоим. Им, под конец света, только и не хватало лишних сложностей. К тому же меня меньше всех на свете стоило бы подпускать к невинному ребенку. Сейчас, вспоминая об этом, я думаю, что постыдился.

Я не стал их искать. Легко выбросил из головы, потому что новая цель требовала подготовки. Эту я сам добавил в список Акиры. Я один знал о задуманном, действовал без поддержки, без транспорта-невидимки, без офиса 610, без информации. Тех, прежних, убрать было легко. Их списала Акира, а мир, в ужасе глазевший в небо, не замечал, что происходит под носом. А вот следующая была непростой. И я дал себе слово, что она станет последней.

Она была хуже всех. На весь мир высказывала сомнения, предъявляла математические расчеты снова и снова, пока взгляд слушателей не становился пустым. Но кое-кто, разобравшись в ее математике, присоединился к ее мнению. Это надо было прекратить, пока не стало опасным для Акиры. Я должен был заткнуть доктора Карлин Брум из научного отдела шефа администрации Чаня. Бога ради, она же была допущена в кабинет министров и к уху президента. Удивительно, что не попала в первую строку списка.

Но добраться до нее было непросто, потому что с ней всегда был Чань – высокий, крупный мужчина, вечно морщившийся, когда вставал или садился, якобы из-за больного колена. Она водила его под ручку от кресла к креслу. Считалось, что между ними что-то есть, но если и было, они себя не выдавали. От меня требовалось добраться до нее, не тронув волоска на голове Чаня. Он – шеф администрации президента, так что если попадусь, мне конец. И если меня как-то с этим свяжут, все решат, что за моей спиной стоит Акира.

Брум не прекращала атаки. Она стала говорить понятнее, может быть, по указанию Чаня. Как политик, он знал, что ключ к умам – в простоте. Пару недель после моей вылазки в Испанию она каждое интервью открывала словами: «Акира Кимура смертельно ошиблась». Говорила, что Акира чистый теоретик, что у нее нет никаких доказательств приближения, да и самого существования Сэссё-сэки. Если интервьюеры, пряча усмешку, спрашивали, как одна женщина могла одурачить весь мир, в том числе тысячи специалистов в своей области, Брум отвечала математикой, предваряя ответ вот чем: «Греки даже в эпоху Аристотеля продолжали веровать в Зевса. Католики времен Галилея верили, что Земля – центр вселенной, в плоскую Землю люди верили даже пятьсот лет спустя после плавания Магеллана». Одурачить мир, утверждала Брум, всегда возможно, потому что люди воображают себя умнее, чем есть. Эта уверенность иронично проистекает из страха показаться глупцами.

А от вопросов о проекте «Аскалон» она просто отмахивалась. Создать энергию сверхновой и собрать такую мощность в один луч... Не просто безумно – невозможно. Она раздирала слух громом сомнений. Был момент, когда президент готов был ради Акиры уволить шефа администрации. Но Акира практически запретила так поступать. Сказала, что скепсис – здоровая, жизненно важная составляющая науки, а если уволить Чаня, кое-кто может счесть это за подтверждение слов доктора Брум. Увольнение или требование отставки легитимизирует сумасшедшую, выставляющую напоказ свое безумие.

Но я терпеть ее не мог... В науке не разбирался, но Брум приводила меня в бешенство. Была в ней какая-то пластмассовость. Она походила на прирожденную модель, тщательно исказившую симметричную красоту одеждой не по росту поверх черного пенобелья, дурной косметикой и прической, наводившей на мысль, что она пытается повыдергивать себе волосы каждое утро. Похоже, она уродовала себя, чтобы внушать больше доверия. Всегда была манипулятором. Была опасна.

А теперь я думаю, что мог ошибаться. Может, она так одевалась, потому что об этом не думала. Может, она и правда рвала на себе волосы от досады, что ее не слышат. Может, она, если и ошибалась, была искренней. Что, если это я себя изуродовал, а не Брум? Безвозвратно искалечил, чтобы доказать свою ценность для Акиры.

Но тогда я об этом не думал. Лишь знал, что, если дело дойдет до затыкания рта доктору Брум, никто не вывезет меня из Вашингтона на черной машине-невидимке. Она зацепила под ручку третьего по могуществу в мире мужчину. Мне оставалось только ждать, когда она сама явится на остров. А прежде надо было изучить секретную службу шефа и ее распорядок. Так что, когда стало известно, что через три с половиной недели они собираются посетить Акиру, я начал готовиться. Воспользовался полученными привилегиями, чтобы узнать все об этих двоих – это было стандартной процедурой для всех посетителей острова. Углубившись в досье Брум, я отметил очень любопытное обстоятельство. Она окончила школу с отличием, но выступить с прощальной речью поручили не ей. Она великолепно проходила стандартные тесты, но не смогла сдать простейшего выпускного экзамена. Еле-еле выбила себе диплом элитного института. А почему?

Карлин Брум не умела плавать.

Так что, когда мы с Акирой встретили шефа администрации Чаня и доктора Брум с шаттла и усадили в свой амфиб, предоставив их секретной службе лететь следом, я проложил обычный курс через океан. И тут случилась авария. Провернувшийся храповик сбил стопор. Машина вышла из-под контроля. Я делал все возможное – напоказ для трех зависших в кабине ИЭ. Но никакой пилот не справится с плоским штопором. «Физика» – как говаривала, улыбаясь, Акира. За спиной вопили Чань и доктор Брум. Даже ИЭ метались по кабине, будто в панике.

– Катапультирование! Катапультирование! – проорал я.

– Нет! – взвизгнула Брум, уставившись на черную воду за окном.

– Не бойся, милая, – сказал Чань, – я тебя удержу.

Я оглянулся на Акиру. Она сидела спокойно, чуть заметно улыбалась.

– Ничего не трогай, – сказал я. – Парашют развернется сам. И не забудь включить маячок.

– Нет! – снова провизжала Брум.

Я запустил катапультирование. Небывалый шквал снес крышу кабины. Нас четверых пробками выбросило из амфиба. Разбросало в разные стороны, чтобы мы не сбили друг друга. Одновременно раскрылись четыре парашюта.

Я приводнился и включил маячок. В небо ударили еще три луча – все живы. Группа секретной службы из следовавшего за нами амфиба первым делом бросилась за Акирой. Им так и полагалось. Я заранее выяснил, что таков протокол: в экстремальной ситуации любой ценой спасать Акиру Кимуру.

Я направился к доктору Брум в надежде, что доделывать дело не придется. Одолев добрые четверть мили взбаламученной воды и погнутых, искореженных остатков амфиба, я с удивлением увидел, что Чань со своими больными коленями и прочим добрался до нее раньше. Он всхлипывал. Большая волна разделила нас. Начинался дождь. Я снова пробился к Чаню и Брум. Он все еще ее поддерживал. Выглядело это странно, будто он обнимает сдувшийся надувной жилет. Я зажег еще одну вспышку.

– Скоро подойдет помощь, – сказал я.

– Прочь от нас! – заорал он.

Я посмотрел вверх: нет ли на подходе вызванного вспышками амфиба секретной службы. Поначалу луч казался мне бесцветным. Потом окрасился ослепительной зеленью и красным. Я зажмурился, отвел глаза. И увидел еще один зеленый огонь, продвигающийся к берегу. Он оставлял след вроде бесконечной зеленой змеи – голова лежит на берегу, хвост тянется к невидимому горизонту. Никогда еще я не видел такую яркую зелень.

Я держался на поверхности, ждал и глядел на отражение зеленого света в черной воде. Течение уже сдвигало светящийся хвост. Он стал сжиматься и продвигаться к нам. Вблизи стало видно, что хвост расщепился. Одна половина плыла к орущему Чаню и неподвижной Брум. Другую сносило ко мне. Я взглянул на Чаня – клянусь, на миг он тоже увидел и понял, что я устроил. За миг до того, как ослепительные прожекторы амфиба секретной службы разбили этот хвост, он, поддерживая отключившуюся от кислородного голодания Брум, увидел как зеленое и красное, свившись воедино, идут ко мне.

После возвращения, на допросах, я проигрывал секретной службе записанную моим ИЭ аварию. Мой амфиб восстановлению не подлежал. Удар развалил его на куски, а обломки разбросал по морю на глубине триста атмосфер.

Через два часа я, освобожденный от подозрений, получил новый амфиб самой лучшей модели. Я безукоризненно выполнил план. Чань обосрался. Лишился власти, работы и надежды получить новую. Он прорывался на все каналы, что соглашались его принять – серьезных среди них не было, – с воплями, что Брум убили. Убили, чтобы скрыть ложь о Сэссё-сэки. Он так опозорился, что конгресс особым биллем отменил звание шефа администрации, заменив его на директора Белого дома. Самое забавное, что во всех воплях на публику ни разу не прозвучало мое имя. Карлин Брум убита Акирой Кимурой, – утверждал он. А общественность дружно хохотала: да-да, Акира Кимура всеми своими девяноста фунтами поломала военный транспорт и рискнула жизнью, чтобы избавиться от оппонента, которого и так никто не слушал. А мне было тем более забавно, что смеявшиеся над этим сценарием люди без лишних вопросов верили, что те же девяносто фунтов разорвут на куски направлявшийся к нам астероид размером с небольшую страну.

Теперь я понимаю, что в те годы, годы Сэссё-сэки и Аскалона, за всем этим безумием наблюдала девочка лет двенадцати. Может, уже студентка, а может и нет. Может, она работала в глубоководной шахте, помогала вбить в земную кору подводные города. Или служила курьером на черном рынке, сбывая примитивное вооружение размножившимся психам, надеявшимся пересидеть конец света в бункере. Нет, она этим не ограничивалась. Она, верно, единственная на целом свете, кто не смотрел вверх. Она, если знала, кто она такая, должна была следить за матерью. И, если она унаследовала от Акиры хоть малую часть ее ума, понимала, что задумали мы с ее матерью.

Я впервые засыпаю в тюремной камере Блевотного острова. Я еще не осужден, и потому в конце тюрьмы для мелких рыбешек. На этаже полно дожидающихся суда контрабандистов, цветочных браконьеров, загрязнителей и хакеров ИЭ. Утро ненастное, причальные концы натягиваются, силясь удержать конструкцию на месте. Воображаю, каково заключенным на дне. У меня и здесь в ушах оглушительный скрип причалов. Его вскоре заглушают звуки рвоты, и я наконец начинаю дремать.

Но мне снится сон, и, как обычно, он не приносит желанного облегчения. Я в туческребе Джерри, чую и слышу палитру ее обстановки, яркую зелень и красное. Впервые я вспоминаю краски в сновидении. Я оглядываюсь по сторонам. Скульптура зависла на одном образе – луч Аскалон, установленный на спутнике в глубоком космосе, готовится прожечь межзвездную тьму.

Повернувшись, я вижу, где стою. Перед картиной в нише— той, где дети играют под гигантским баньяном. Во всей комнате лишь здесь нет зеленого и красного. Двое ребят умудрились взобраться на дерево: мальчик, обхватив ветку, смотрит на детей под собой, а девочка непринужденно уселась рядом и тоже смотрит вниз.

Другая девочка – светловолосая, в белом свитере, завистливо глядит вверх, а две внизу, не замечая их, улыбаются художнице. На последней девочке свитер – я знаю, что он красный, пусть и не вижу.

Уловив запах духов, я оглядываюсь. Рядом стоит Акира. Я поворачиваюсь – там другая такая же Акира показывает на картину. Прямо на девочку в красном свитере. На заднем плане звучит музыка. Песня Аскалон.

«Та, которая мною предана».

Я присматриваюсь к последней девчушке, изображенной слева от дерева спиной к зрителю. Она левой рукой ухватилась за тончайшие корешки баньяна. Но смотрит куда-то еще. Коричневато-серые кляксы... может, там река. Трава под ногами детей не дает рассмотреть. Я знаю одно: будь мне видно ее лицо, я не нашел бы на нем интереса к рисующей ее художнице. Она приподняла правую ногу, словно собралась шагнуть за дерево или в реку.

И тут я вижу их. Зеленые и красные облачка исходят из глаз Акиры и плывут к картине. Сначала зелень окрашивает траву. Потом проявляет темные пятна. Это не река, а пруд. Темный, затянутый зеленью пруд, полный неизвестности.

Теперь картина наполняется красным. На ней всего один красный предмет – свитерок девочки. Он, точка за точкой, заполняется краской. Настоящая красная ария. А девочка на глазах взрослеет. Растет, чуть раздается в бедрах. Каштановые волосы темнеют, становятся почти черными. Она уже не ребенок, как другие на картине. Это молодая женщина, не желающая глядеть на художницу. По-прежнему отстраненная от одноклассников. На моих глазах она делает шаг. Другой. Срывает с себя джинсы и свитерок и ныряет в пруд. Всплеск, и на поверхности пруда расходятся зеленые и красные разводы. Девочка не поднимается отдышаться. Она ушла навсегда.

Я уже знаю, кто она. Ответ скрипит в моих старых костях. Все двойственно, говорила Акира. Даже спасительный Аскалон был наполовину спутником, наполовину потоком нейтрино, навсегда оставивших шрам в небесах. Я озираюсь. Обе Акиры пропали. Я снова обращаюсь к холсту. Та дочь, что осталась в живых...

Они были двойняшками, вращались, как планеты двойной системы. Родив их, Акира убила одну, а другую спрятала. Ей было за двадцать, когда луч, названный в честь нее – а не наоборот – спас мир. Сейчас ей должно быть чуть за шестьдесят. А тогда, много лет назад, она попала на картину Джерри – в красном свитере, спиной к зрителю. Могла она оказаться под опекой Джерри Колдуэлл? Если так, понятен их разрыв с Акирой. Аскалон могла и не знать, кто ее родители. Но что-то мне подсказывает, что теперь знает.

На этом месте я просыпаюсь. Пальцы на ногах сведены судорогой от артрита. Волнение на море улеглось, и слышно, только как открываются двери камер – время кормежки. Как я мог столько лет упускать это из виду? В ее молодости, между защитой разнообразных диссертаций, имелся пробел. Все – и я тоже – были уверены, что она целыми днями, годами, училась по двадцать часов в день. До смешного нелепая мысль. Чтобы человек функционировал как машина, ни с кем не общаясь, никем не интересуясь? Так не бывает.

Как она могла убить родную дочь?

Мне даже сейчас неприятно копаться в темных пятнах ее прошлого. Всем нам хотелось греться в ее сиянии.

Я встаю и мою руки. Вода здесь холодная, как и стены. Я плещу в лицо, чтобы проснуться. И думаю, сколько врагов нажил даже на службе – вроде покойного шефа. Догадываюсь, что кое-кто из них ждет меня в местном кафетерии с заточками из ложек и гарротами из зубной нити. Но хоть Сабрина с Аскалон в безопасности.

Я снова плещу водой в лицо и замечаю, что ладони позеленели. Я пробую отскрести зелень, но только втираю ее глубже. Присматриваюсь к струе из фонтанчика. Она прозрачная. Зелень стекает с запястий. На каждой ладони проступает изображение: на левой висельник – взрослый, а на правой повешенный ребенок. Под каждым по семь точек. Я снова тру ладони, а когда развожу их, вижу буквы на месте точек и картинки, ставшие настоящими трупами.

Сабрина. Аскалон.

Надо выбираться с Блевотного острова. Я ору, призывая охрану. Вместо людей появляется тюремный дрон. Я подставляю руки. Глаз дрона поворачивается к ним. Это механизм, но я прямо-таки слышу, как он утомленно вздыхает, прежде чем улететь прочь. Я смотрю на ладони.

Чистые.

16

В кафетерии заключенные в старых, побитых пеноробах набрасываются на еду – море сейчас спокойно, так что они рассчитывают хотя бы до полудня удержать в себе съеденное. Я тоже проголодался, но беспокойство не дает поесть. Полжизни на космических релаксантах и снотворных миновали, и я задаюсь вопросом, не от того ли у меня галлюцинации. То, что я видел, не могло быть настоящим. Конечно, изнутри Блевотный остров не так уж надежен, но пробраться в водопровод, чтобы подлить в воду какие-то магические чернила? Такой трюк могла бы провернуть только Акира, а ее нет в живых. Может, мне это привиделось оттого, что я окружен убийцами. Вроде малорослого человечка примерно моего возраста, сидящего рядом, – он красился под брюнета, но седые корни волос успели отрасти. Не «соль с перцем» – настоящий цвет под потрескавшейся просмолкой. Глаза у него в цвет волос – туманные линзы прикрывают темные зрачки. Он с головой ушел в трескучую передачу новостей.

Я вслед за ним смотрю на видео, яркостью затмевающее граффити на стене. Мы в тюрьме, так что изображение плоское. Передают запись похорон Акиры. Шествие. Носильщиков шестеро, все важные старцы, они управляют плывущим по бульвару Санта-Моника закрытым гробом. Ряд за рядом проходят люди в официальных костюмах, у некоторых на шляпах синтетические перья, на других кимоно в ее честь, и все низко склоняют головы. Все они – блеск этого богатого, богатого мира. Заключенные бездумно таращатся на экран. Кафетерий напоминает приемную скорой помощи после длинных выходных – набит балбесами, напраздновавшимися не по разуму и во вред здоровью.

Ведущий объясняет, что Акиру будут передавать с материка на материк наподобие олимпийского факела. Из Калифорнии в Нью-Йорк. Из Парижа в Новую Александрию. Пышно украшенный гроб обойдет Индию и Юго-Восточную Азию и наконец морем отправится в ее родную Японию, где она проведет тридцать дней до отправки на наш остров. Она, что ни говори, была всеобщим достоянием, спасительницей целого мира. И каждый житель Земли имеет право воздать ей благодарность прежде, чем она отправится к месту последнего упокоения. Это кругосветное турне продлится не один месяц и закончится на острове, в Оке Спасителя, где ее положат к подножию уже строящегося гигантского памятника.

И вот кто-то в помпезной процессии уже льет слезы, громко всхлипывает. Завывают плакальщики. Мне вспоминаются сказанные когда-то Акирой слова: каждый на глазах у людей ведет себя по-своему. Находились астрономы-любители, не решавшиеся даже взглянуть на Сэссё-сэки, боясь, что наблюдение изменит его к худшему. Что он нарастит энергию. Или массу. Или скорость. Кое-кто винил и Акиру, которая первая его увидела. Словно это она направила его к Земле.

Лично я вижу просто похороны, где люди позируют перед камерами. Кто-то громко скандирует: «Покажите тело! Покажите тело!»

Военный эскорт оттесняет рвущихся к гробу крикунов.

Вклинивается комментатор. Поступают сообщения о группах, отказывающихся верить в ее смерть, хотя всем ясно, что она замерзла в своей криокамере. Люди задаются вопросами: отравлена она, убита властями или покончила с собой. Появились культы, утверждающие, что это не истинная смерть. Другие говорят, что она перебралась в иной мир, чтобы и его спасти. И будет повторять это вновь и вновь до бесконечности. Третьи уверены, то она просто впала в спячку и однажды восстанет. Появилась версия, что она улетела в космическом корабле собственной конструкции и летит теперь по проложенному Аскалоном следу. Она пойдет за ним до самого конца, а в конце она обнаружит необитаемую планету, где создаст новую колонию. И наши миры свяжет шрам, протянувшийся на миллионы световых лет сквозь пространство и время. Шрам станет мостом между мирами до времени, когда мы будем готовы объединиться.

– Покажите тело! Покажите тело!

Все это сочиняют люди, не способные объяснить, почему мячик катится, и показать семь новых звезд на карте Млечного Пути. Пока в новостях объявляют о сооружении водяной статуи Акиры Кимуры – величайшего в мире фонтана, который будет бить из высочайшей в мире горы, я готов поднять бунт, чтобы вырваться отсюда. Через пятнадцать минут видео заканчивается. Теперь уже взбудораженные передачей заключенные скандируют: «Покажите тело!» Мне вспоминается, что в былые времена пятнадцать минут считались средней продолжительностью жизни пластикового пакета.

Сидящий рядом старик подается ко мне.

– Космический корабль... – говорит он. – Очень похоже на правду.

И он тоже вопит: «Покажите тело!»

Чтоб мне сдохнуть! Я уже начинаю понимать, что хуже всего в тюремной жизни. Здесь у всех одно на уме: как бы вырваться из этого дерьма. Всем нам, и Джерри с ее творчеством, и Акиму с семьей, и мне, когда я работал над делом, закидываясь таблетками для астронавтов, важнее всего было состояние потока. Все мы – авиафобы, во время взлета шаттла уткнувшиеся в судоку, тычущие стилусами в экраны с риском проломить синтестекло. И вот сейчас каждый уголовник в этом кафетерии рвется из трясины жалкого бытия, выкрикивая свое «Покажите тело!».

В тюремной жизни нет течения, кроме того, какое создашь ты сам. Есть насилие. Есть нервный пот, вспышки страха, раздувшиеся легкие, зрачки и мускулы. И я постигаю неприятную истину восьмидесяти прожитых мной на земле лет: лучше всего мне позволяло влиться в поток насилие.

Я вспоминаю Сабрину с Аскалон, вспоминаю, что мне никогда больше их не обнять, тюрьма уже глубоко вонзила зубы мне в лодыжки. Старик закрывает рот и поворачивается ко мне. Глаза его наливаются яркой зеленью.

– Она меня убила, – произносит он, – но я еще здесь.

Я втыкаю большой палец ему в глаз. Сидящий по другую строну от меня хватает меня за плечи. Я бью его локтем в лицо. Поворачиваюсь к первому, но его нет. Ни следа зеленого и красного, ничего. А я уже в свалке. На меня налетает тип с тату «На хрен закон». На меня наваливаются сверху еще двое. Я сражаюсь за жизнь. Дерусь со всеми подряд, с каждым, кого вижу. Я давно знаю: если бьешь, бей не в цель, а насквозь, как пробил Аскалон-спаситель. Так я и делаю. Норовлю пробить каждое вставшее передо мной лицо, будто в какой-нибудь тошнотной видеоигре. Я им покажу, подонкам! Я бью и реву – за Сабрину, за Аскалон. Я силюсь вбить себя обратно в здравый рассудок.

Когда до меня наконец добирается охрана, первого я сбиваю с ног. Второй умнее. Он вытаскивает шокер, и мое тело пробивает высоковольтный разряд. Корчась на полу, я вспоминаю дни, когда Акира спасла мир. Когда подтвердилось, что Аскалон расколол Сэссё-сэки надвое, и теперь два астероида разлетаются в стороны по оси Икс, а не Игрек. Я вспоминаю, как мне в тот же вечер позвонил президент, отозвав врученные на время военного положения полномочия. Вот так. Как будто это числилось у него в списке первоочередных после спасения мира дел. Тогда меня это огорчало. Неужто вся награда для часового Акиры – возвращение в ряды заурядных копов? Никакого вам выходного пособия, никакого «благодарю за службу». А потом я остыл, вернулся домой, и оказалось, что не могу уснуть. На следующее утро, пока весь мир еще ликовал, я вернулся в свой участок и никого не застал. Тогда я подключился к системе, посмотреть незакрытые дела. Их было мало, не считая коллекции ступней, которые предстояло соотнести с именами и лицами самоубийц. Этим я и занялся. Работа стала моим потоком. Побегом из пространства-времени. Неделями я почти не замечал творящихся вокруг празднеств.

Сбивший меня охранник надевает наручники и вздергивает меня на ноги.

– Слушай, кретин, – цедит он. – Мы как раз после завтрака собирались тебя выводить.

Я хочу поблагодарить, но язык не ворочается. Пожалуй, сейчас моя лопочущая малышка была бы красноречивей. Но охранник улавливает вопросительный знак в конце невнятного мычания.

– Залог внесли, – объясняет он.

Чертов Аким! Какой прекрасный человек! Охранники вдвоем тащат меня за собой, ноги волочатся по полу. Я уже понимаю, что не остановлюсь. Я думаю о косточках в гробике в склепе Акиры. Думаю о Джерри – она была хорошим человеком. За что ее? Я снова вспоминаю картину. Дочка Акиры в красном свитере. Я нутром чую, чего хотела от меня Акира: чтобы я уложил эту девочку в гроб рядом с изуродованной сестрой. Я вспоминаю Кэти и Джона. Никогда больше такого не допущу. Я сберегу Сабрину и Аскалон. В теле у меня копится энергия, новые митохондрии накапливают мощный заряд.

Я вспоминаю последнее, что слышал от Акиры. Что темной материи больше, чем светлой. Кое-кто верит, что темная материя состоит из душ всех умерших от начала вселенной. Считается, что умерший теряет двадцать один грамм – этот миф двухсотпятидесятилетней давности пытался связать науку с мистикой. Акира над ним смеялась. А я нет. Я представлял себе фунт темной материи, добавленный мной в общий котел. Теперь я подумываю добавить еще. И первый шаг к этой цели будет самым трудным за всю жизнь.

Но другого способа нет.

17

Мальчишкой мама водила меня на волшебное представление. Фокусник – парень не старше меня с семью пальцами на каждой руке, творил чудеса с колодой старомодных карт. Карты у него летали по воздуху. Пять случайных карт у меня в руке превращались в флеш-рояль. Мне не столько запомнились отдельные трюки, сколько то, как искусно он морочил голову. Я не мог и по сей день не могу вообразить, как такие штуки вытворял двенадцатилетний мальчишка. Его чудеса были не той дешевой магией, что вошла тогда в моду. Он был не из тех колдунов, что сдабривают дым и зеркала деньгами и техникой, останавливая реки, превращая посохи в змей и вызывая стаи саранчи. Такое называлось «Представления библейской магии». У того парнишки фокусы были не театральные. Простые. Он обходился колодой в пятьдесят две карты и проворными – не уследить – руками. Когда я уходил, он меня окликнул. Сказал, чтобы я посмотрел в заднем кармане. Я вытащил из кармана туза пик. Он, подмигнув, сказал, чтоб я оставил себе. Срезал колоду и показал мне еще одного туза пик. Сказал, у него есть запасной.

Сейчас мне подмигивает волшебник вроде него. Или я теряю рассудок.

Пока я в ожидании оформления разглядываю свои отекшие руки, охранник возвращает мне ИЭ. Загрузив его, я вижу первое автоматическое сообщение. Условия освобождения под залог. Меня уведомляют, что амфиб вместе с рельсотроном конфискованы. Что мне предъявлены еще несколько обвинений, в том числе взлом с проникновением и поджог корпоративной собственности – гробницы Акиры. Это мне, конечно, устроил вождь островитян из Карсон-сити. Еще меня уведомляют, что, хотя моя отставка пока официально не оформлена, я лишен всех привилегий правоохранителя. И наконец, я ни в коем случае не могу выехать за границу. Я нажимаю «Согласен», и охранник снимает с меня магнитные наручники. Я могу идти.

Выхожу под проливной дождь. ИЭ сообщает о приближающейся тропической буре, из тех, что перерастают в ураганы. Пройдя вдоль стабилизатора, я направляюсь к причалам, высматривая Акима сквозь пелену дождя. Даже знать не хочу, какой залог назначил за меня компьютер. Боюсь, даже моя старость, основательно повышающая цену страховки при перелетах, не смягчила финансового удара. Мне с Акимом за это в жизни не расплатиться.

Доки из-за непогоды еле шевелятся. Тут никогда не бывает много гелитакси и посетителей, а в такое ненастье тем более. Я поднимаю голову к оси вращения – двухсотфутовой светящейся конструкции и единственной неподвижной детали вращающейся тюрьмы. Я бы, пожалуй, даже обрадовался, если бы с башни по мне открыли огонь. Я совсем разбит, смертельно болят руки, и, хуже того, я по уши в долгах. Но я держусь – у меня важное дело, мне есть кого защищать, пусть и больными руками.

У общественного причала я вижу единственное транспортное средство и сразу узнаю его даже сквозь бурю. Это вертун Сабрины. Я замираю, а она выходит наружу. На ней блестящий черный дождевик, темные волосы липнут к лицу. Подходит большая волна, и Блевотный остров кренится, толкая меня к ней. Я подхожу к жене.

Мы теперь лицом к лицу, и ее молодость напоминает о моем возрасте. Избитая грустная история: старик погнался за женщиной много моложе. И, хуже того, у этого старика израсходованы все выращенные органы, ему вскоре понадобится круглосуточный присмотр, чтобы он по рассеянности не поджег дом или не свалился, поломав титановое бедро.

– Ты, конечно, ждал Акима? – во все горло выкрикивает она. Не пойму, из-за ветра она так орет или считает меня глухим. Я молча киваю.

– Разочарован? – спрашивает она.

– Нет, – говорю я, – мне так легче. Это он все оплатил? – спрашиваю я.

– Я, – говорит она. Вот теперь я впадаю в бешенство. Знаю, где она взяла деньги.

– Я тебе сказал, что тот камень для вас с Аскалон!

Она отвечает мне в тон.

– Я и послушалась. Выкупила мужа из тюрьмы.

Воет ветер. Заходит солнце. У меня трясутся руки. Я таращусь на светящуюся ось. Сабрина трогает меня за локоть.

– Залезай.

Я утираю лицо рукавом, и мы заходим в вертун. Сабрина всегда была хорошим пилотом, она легко поднимает машину над волнами. Мы молча сидим рядом. Ближе к побережью под нами проходит подводный город. Огни, кольца, трубы глубоскребов под высокой волной походят на нескончаемые ряды ярких пластмассовых игрушек. Я поглядываю на Сабрину. На фоне ярких красок под нами она выглядит морским коньком, прицепившимся к грязной палочке для ушей.

– Если тебе от этого легче, Аким все-таки помог, – говорит она.

– Чем?

– Он переплатил мне за камень десять процентов сверх рыночной стоимости.

Я киваю.

– Настоящий друг.

Сабрина поворачивается ко мне.

– Ты правда думал, что он возьмет все на себя?

– Если бы я его попросил, – отвечаю я.

– А ты просил?

Я качаю головой.

– Ну и вот, – говорит она.

Я смотрю ей в лицо и вижу. Все компромиссы, которые она числит за собой. Все варианты, отвергнутые ради меня. Все свои жертвы; все это я вижу в одном взгляде. Мне хорошо знаком этот взгляд – может быть, и я сейчас смотрю на нее точно так же. Я это четыре раза проходил.

Это взгляд женатых.

Я отворачиваюсь, смотрю вперед.

– Спасибо, – говорю я.

Она тоже смотрит вперед.

– Всегда пожалуйста.

На горизонте раскачивается освещенный морской пузырь.

– Как Аскалон? – спрашиваю я.

– Управы на нее нет. Вся в тебя.

Сабрина сажает нас на причал – мастерски, по такой темноте и непогоде. Ни единого всплеска, а мы уже дома. Мы выходим из вертуна и под дождем бежим к своему блоку. На причале в такую погоду никого, и бежать легко – крепления здесь куда лучше, чем на Блевотном острове. По сравнению с ним прочные и хорошо держат. Я вижу наш дом. Уже установлен новенький, распечатанный на принтере купол, снабженный мгновенной страховкой. Место преступления вычистили за один день. Слишком быстро мы теперь наводим порядок – может быть, оттого так легко и забываем. Шефа с капралом, наверное, заменили так же легко, как купол.

От дверей я вижу, что часть нашей непомерно дорогой обстановки пропала – видимо, пострадала при взрыве. По мне, так лучше. Нянька – нераскрашенная девочка-подросток, успевшая загореть под натуральным солнцем, приплясывает перед развеселившейся Аскалон. Аскалон тоже пробует поскакать, но ей пока не оторвать от пола обе ноги разом. Ее это не смущает. Чистая радость. Хоп! – приговаривает она. – Хоп-хоп-хоп! Нянька послушно скачет, сдвигаясь в сторону лифта, тоже восстановленного. Я думаю, что мне бы давно надо было вот так поскакать с Аскалон, и еще нашлось бы чем ее порадовать. Я и с другими своими детьми никогда ничего такого не делал. Дерьмовый я отец. Доказательство тому – что Аскалон даже не замечает моего возвращения. Она с восторженными воплями гонится за нянькой. Обе скрываются внизу.

– Где ты взяла эту няньку? – спрашиваю я у Сабрины.

– Это девочка Эсперито, через три блока от нас, – отвечает она. – Они уже три года наши соседи.

Я киваю.

– Извини, не замечал.

– Да, ты всегда умел не замечать детей, – говорит она.

Я прикусываю язык. Не хочу ссориться. К тому же она, наверное, права. Дети – вроде безобидных инопланетян, зачем мне их понимать? Не умеют постоять за себя, плачут, если им чего не хватает. А подрастая, становятся разговорчивы и лучатся энергией. Подростки раскрашиваются, чудесят с прическами и одеждой, и изредка ненадолго взлетают к небесам из пропасти бесконечной скуки. Строят из себя крутых или умников, хотя нет в них ни того ни другого. Сплошная фальшь. Но пока они маленькие, как Аскалон, даже не раздражают. Я должен был радоваться ее успехам. Должен был вот так же с ней заниматься. Но она такая неугомонная. Я как-то просидел с ней три часа, так мне потом полдня пришлось отсыпаться.

Я думаю: может, от того, что рано остался без отца, мне не понять, каким должен быть отец.

Мои мальчишество и юность были набиты тоннами драк, негодных браков, уходов на войну, возвращений в пустоту и попыток затащить в постель что попало ради нелепой мести всем женщинам. Да-да, мне ведь самому пришлось разбираться, что значит быть мужчиной. Но прошло столько десятков лет, что это оправдание уже не работает. Надо было постараться. Приложить усилия. А с Сабриной... она только что пожертвовала ради меня финансовой безопасностью, своей и дочери. На этом стоит закрыть счет и браться за что-то новое. Акира Кимура убила одну дочь и бросила другую. Мне от этого тошно, а хуже всего другое – я с собственной дочкой трех часов наедине не выдерживаю. Как родитель я немногим лучше Акиры.

Я припоминаю взрыв и голос из лифта, и мне становится неспокойно, что не вижу Аскалон, так что мы с Сабриной спускаемся вниз. Проходим по коридору в ее спальню. Нянька делает вид, что ищет ее.

– Хм, не в шкафу ли? – приговаривает она. – Или, может, в этом ящике?

Нет, Аскалон прячется за занавеской и изо всех сил старается не шуметь. Из-под края видны ее маленькие ступни, но она не догадывается, что стоит у всех на виду. Она поджимает пальчики. Все это чертовски мило, до слез.

Сабрина, войдя за мной следом, сдерживает смешок. Сейчас у нас обоих в сердце эта малышка, так похожая на нас обоих. Сабрина берет меня за руку. Я морщусь.

– Ты здоров? – спрашивает она, вглядываясь в мое лицо.

– Да, только гадаю, кто мог подложить ту бомбу. Кто бывал в доме?

– Я сама все проверила. Просмотрела много часов записей с камер жилого комплекса. Не знаю кто, но следов он не оставил.

Я киваю.

– Завтра мне к врачу.

– Возьми вертун.

Я поворачиваюсь к Сабрине.

– На меня кто-то охотится.

– На нас, – поправляет она.

Я киваю.

– И тут мне приходит в голову, что ты вернулась на работу и пыталась засадить меня на Блевотный остров.

– Я отказалась после допроса, – говорит она.

– Конфликт интересов?

– Нет, – говорит она. И кивает на занавеску. Нянька ее отдергивает.

– Вот ты где!

Аскалон с визгом бросается за дверь, проскакивает между нами. Нянька гонится за ней.

– Я о себе думала, – говорит Сабрина. – Не хочу целыми днями ее не видеть.

И тогда я понимаю, что Сабрина была права. Я любил Акиру Кимуру. Не просто поклонялся ей вместе с остальным миром – ради нее я убивал без колебаний. А разве она этого не заслужила? Она спасла мир, черт бы его побрал. И я с благодарностью принял ее доверие, позволившее мне в этом участвовать. Благодарность ослепила – меня, воображавшего себя всевидящим.

Вот только решать за себя спасительница мира мне не доверяла. Это ранит мою гордость, но я ее не корю. Откажись я от нее, она бы не закончила Аскалон, а на кону стояла гибель мира. Но теперь пришла пора исправлять то, что натворил. Я отыщу вторую дочь Акиры и убийцу Джерри. Возможно, Акира снова играет мною, как марионеткой, но все же я не теряю веры в себя. Потому что я наконец понял, что во многом Акира Кимура не стоила и половины моей жены.

– Вот разгребу эту кашу и устрою так, чтобы ты могла сидеть с ней хоть целыми днями, пока не надоест, – обещаю я.

Сабрина улыбается.

– Ты это уже устраивал. А я отказалась, чтобы тебя вернуть.

– Помню.

Сабрина поворачивается ко мне, берет за руки.

– Давай, делай то, что умеешь. Надо с этим кончать.

– Мне за вас беспокойно, – говорю я.

Аскалон с нянькой пробегают мимо по коридору. Мы с Сабриной поворачиваемся посмотреть.

– Сидя здесь, ты с этим не разберешься, – говорит Сабрина. – Ничего с нами не случится.

Я киваю. Я хочу ей верить.

– Что, она оказалась не такой, как ты думал? – спрашивает Сабрина.

– Акира? – Она кивает. – Откуда ты знаешь?

– Все мы люди, – говорит она. – Даже те, кто сумел уверить целый мир в своей божественности.

Сабрина подхватывает Аскалон и кружится с ней на руках. Сабрина в скользком черном дождевике и Аскалон в розовом кружевном платьице с пятнышками пролитой еды под воротничком. Аскалон хохочет так заразительно, что Сабрина смеется вместе с ней. Я смотрю на них как на произведение искусства. Кумиры, навеки вросшие в мою историю.

Нянька уходит домой, а мы всю ночь сторожим Аскалон, по обыкновению не желающую засыпать. Для полуторагодовалой волос у нее маловато, и, одень ее по-другому, сошла бы за мальчика, но эти безумно длинные ресницы явно девичьи. Она бросается в уголок с игрушками и возвращается с головоломкой, которую когда-то сберегла для меня мать. Игрушка простенькая – надо расставить по порядку буквы алфавита на штырьках. Все буквы разного цвета. Неловкие ручки Аскалон долго не справляются с «Кью». Я не вижу, но знаю, что буква зеленая. Сабрина помогает Аскалон вставить буквы в гнездо, и тут Аскалон подбирает свою пустышку и трет глаз резинкой. Устала.

Я вынимаю из дырочки букву «Кью», подношу к глазам, всматриваюсь.

– Я не различаю цветов, – говорю я.

Сабрина смотрит на меня удивленно.

– Погоди, я ее уложу, – говорит она. – Сейчас вернусь.

Она поднимает Аскалон и уносит в кроватку вместе с двумя пустышками, плюшевыми ленивцем и кроликом. Я беспокойно жду. Я никогда еще ни с кем об этом не говорил.

Вернувшись, Сабрина садится рядом со мной. Мы переводим оба ИЭ в спящий режим, и я рассказываю ей все. Про амбру, про зеленое и красное, про Акиру Кимуру и Аскалон Ли. Рассказываю даже про голоса и про старика из тюремного кафетерия, и про то, что, возможно, схожу с ума.

У Сабрины слезы на глазах. Она говорит о том, как мне, должно быть, одиноко было все это видеть и слышать и никому не рассказывать. Когда никто тебя не понимает... Я говорю, что один человек понимал, но я не хочу так жить дальше.

Сабрина уводит меня в спальню. И ночь наша заканчивается как раньше – как уже давно не бывало. Сабрина сквозь дремоту спрашивает, почему мы не проводим так каждый свой вечер.

Но жизнь никогда не позволяет нам закончить так, как хочется.

18

На следующее утро я сижу в приемной врача. Доктор перегружен и запаздывает с приемом – иначе у них и не бывает. Убиваю время, отвлекаясь на бесполезные сведения. Передо мной круглое табло, излучающее мягкий желтый свет, внушая пациентам, будто они под солнцем. Ребенком я застал самый кончик хвоста «журнальной эпохи», когда их раскладывали на столиках в приемной. С начала до конца настоящие глянцевые страницы, скрепленные клеем. Когда их вытеснили новые средства, прежние наравне с прочим мусором отправились в океан. Нынешние приемные выглядят вот так – заставлены дюжиной маленьких полукуполов, под которыми стол напоминает часовой циферблат. Каждый полукупол передает головидео, которые посетители могут загнать в свои ИЭ. Только подборка не та, что люди выбирают в обычной жизни. Информационные головидео покрывают множество тем, от науки до дизайна интерьеров и гурманской кухни. Мне приходит в голову, что я в мои-то годы столько насиделся в приемных, что, верно, собрал в них больше бесполезных знаний, чем получил от учителей. Пожалуй, так и есть. Я выбираю видео про драгоценные камни. Какой-то геолог рассказывает, что алмазы считались самыми ценными в мире, пока мы не обнаружили прямо у себя под ногами квадриллионы тонн этих камней. Похоже, люди приписывают великую ценность любым редкостям – чтобы вскоре обнаружить, что никакая это не редкость.

Мой ИЭ принимает вызов. Я встаю. Мне не по себе. Что-то толкает отменить визит и забыть обо всем. Хотя процедура совсем не страшная. Нулевой риск, хотя врачи никогда так не говорят, опасаясь юридических осложнений. Через пятнадцать минут я выйду отсюда новым человеком. Мне не хочется заходить, но я, если уж за что взялся, иду до конца – таков мой кодекс, или как еще назвать. Даже если об этом обете знаю один я.

Я вхожу. Внутри все заполняет гудение чакра-чаш, и мне вспоминается сновидение, где я стоял между двумя Акирами перед нарисованной девочкой в красном свитере. Какими яркими были в нем зеленое и красное, и почему это только во сне я разобрал, что за тем огромным баньяном начиналось болото. Из-за своего недостатка я много интересовался устройством человеческого глаза. В нем есть радужка, зрачок, роговица, сетчатка. И шесть мускулов, расслабляющихся и сокращающихся подобно любой мышце. И миллионы клеток-колбочек, плавающих в этих шариках, сквозь которые мы смотрим на мир, и эти колбочки показывают нам все в цвете. Люди в этом деле не первые. К примеру, у бабочек колбочек впятеро больше, чем у нас, и они пятнадцати типов против наших трех. Значит, им видно то, чего не видим мы. Я когда-то уверил себя, что похож на бабочку, потому и вижу больше других. Теперь мне думается, что все это время я видел меньше. Я скорее похож на шмеля, не замечающего никаких следов, кроме нектара, светящегося для одной извилины, как взлетающий шаттл.

Не так давно я узнал, что на эволюцию человеческого глаза требовались миллионы лет, а нам как виду гораздо меньше. Что касается зрения, мы неслись на всех парах. Кое-кто видит в том доказательство нашего происхождения от инопланетян. Другие пожимают плечами: со временем разберемся в причинах. Лично я считаю, что развитие ускорила наша способность к воображению, но, возможно, я не силен в логике и выдумал это в надежде, что не только я вижу мир таким образом.

Захожу в процедурную и здороваюсь с врачом. У него довольный вид, а говорит он языком жестов: руки так и порхают, пока он объясняет процедуру. Говорит, что никогда не применял ее к человеку таких лет. Он взбудоражен, привстает на цыпочки и визгливо смеется. Я сажусь в кресло и позволяю ему меня пристегнуть – пока не передумал.

Тут он становится серьезным и приносит извинения. Он не хотел меня обидеть, упомянув возраст. Я действительно стар. А если мне случается об этом забывать, организм напоминает. Руки меня убивают. В ушах скопилась жидкость, от этого гул чакра-чаш кажется булькающим. Или я нездоров, или это от нервов. Не знаю. Знаю, что в голове у меня Сабрина с Аскалон – надеюсь, у них все хорошо.

Доктор, присмотревшись к моему встревоженному лицу, как будто колеблется. Спрашивает: «Вы твердо решили? Зачем это, в ваши-то годы?»

Я обдумываю вопрос. Я представляю себе отца в день, когда он принес домой кусок амбры. Я тогда впервые увидел и почуял зеленое. Вспоминаю маму с ее фортепьянными уроками. Начинал я с обычных «Звездочка, сияй-сияй», «Слезы Юпитера», «К Элизе». А увидел, только когда дошел до «Где-то над радугой». Я к тому времени повидал сотни радуг – и настоящих, и по видео, но верхней полоской всегда оставалась грязно-желтая, а середина была совсем немножко ярче – там желтовато-коричневый переходил в синеву. Играя ту песню, я впервые мысленно увидел красное. Встрепенулся, распахнул глаза и увидел красные ноты. Они всплывали над клавишами, изящно огибали приподнятую крышку, ныряли к струнам и молоточкам.

Я бросил играть и откинул крышку. В красном свете я впервые разглядел молоточки. Столько времени играл, не понимая, как работает пианино. Я задумался, что еще откроет мне красный цвет. Но больше я его не видел до смерти отца. А после того век не хотел бы видеть. Конечно, спустя несколько лет, попав на войну, я видел его каждый день. Когда служил рельсовым снайпером, дефект зрения был мне на пользу. Каждую цель окружало зеленое облако, я их видел даже сквозь стены. Так просто. На войне все мы – убийцы.

Я вспоминаю десятки закрытых мной дел. Зеленый вел меня от улики к улике. Террористы, наемные убийцы, те, кто охотились на невинных, важных персон, любовников и нежеланных детей. Я раскрыл все дела. Кроме одного.

Акира.

Теперь моя жизнь видится мне параболой, рассеченной Акирой будто лазером. Она – ось симметрии. Вот моя жизнь до, а вот после. Отдельные. Я наконец вижу это и увидел бы, даже пятясь задом, как моя малышка. Кто-то сказал бы, что вторая половина моей жизни более впечатляющая, чем первая. Та, где я связался с Акирой – важнейшей персоной на всей земле. С Идрисом Эшана. В которой сам президент даровал мне абсолютную власть. Устраняя врагов Акиры, я стал игроком на главном за всю историю человечества игровом поле. Иной сказал бы: получил роль в спасении мира. Даже если бы весть об опасности распространялась беззвучно, если бы люди, неподвижные как деревья, предупреждали друг друга через корни и ничего больше не могли сделать, все бы сработало. Хотя я понимал, почему никто не должен знать. Акира со своими тремя сотыми процента. Она считала нужным принимать в расчет и те доли, что справа от запятой. Теперь я бы с ней поспорил. Я понял, что человек на три сотые процента – не человек. Когда мы мыслим такими долями, мы, может, делаемся умней, но и хуже тоже. Так нам легче принимать потери и истребление, потому что чудится, будто мы просто вычеркиваем цифры.

Я поднимаю глаза на доктора.

– Потому что у меня есть дела. И я должен их сделать. Сейчас мне нужно быть нормальным человеком.

– Да вы и так нормальный, – говорит врач. – Просто не все цвета видите.

– Я должен видеть, как все, чтобы их понимать.

Доктор кивает. Не думаю, что он уловил.

Я и сам не знаю, насколько мне это нужно. То, что я всегда считал даром, стало слабостью. Игрушкой без обертки в чужих руках. Доктор приступает к процедуре. Я, вслушиваясь в воркование чакра-чаш, прикрываю глаза.

Через пятнадцать минут я открываю глаза. Врач стоит надо мной с довольным видом. Сев прямо, я ищу на нем что-нибудь зеленое или красное. Может, зеленые глаза или красный галстук. Но его удобная пенковая униформа отсвечивает желтым и голубым, как чешуя рыбы-ласточки. Заходя, я не обратил внимания. Мне приходит в голову, что я, привыкнув высматривать зеленое и красное, перестал замечать другие цвета у себя перед носом.

– Успешно, – говорит врач.

– Откуда вы знаете? Я пока ничего не вижу.

Доктор вытаскивает из кармана выращенную в лаборатории гуаву, бросает мне. Я отбиваю ее ладонью. Доктор смеется.

– Ну, какого она цвета?

Я опускаю глаза. Гуава откатилась к стене.

– Зеленая, – говорю я.

Врач кивает. Нагибается поднять плод. Открывает складной ножик и разрезает пополам.

– А внутри?

Фрукт у него в руке истекает соком.

– Красная, – говорю я.

Доктор пожимает плечами.

– Я же сказал, успешно. – Он высасывает сок из гуавы.

– Хотите? – предлагает он. – Последняя мутация.

Я смотрю на него во все глаза. Этот парень набрал полный рот музыки, но я не вижу нот. Не вижу поднимающихся струек. Жду, а их нет. Я вижу лишь обходительного доктора, сосущего фрукт, в котором, на мой вкус, слишком много косточек.

19

На прощание доктор советует мне не спешить. Дать исправленным глазам приспособиться. Я бы и рад последовать совету, но времени просто нет. Меня обвиняют в убийстве лучшего друга и отпустили под залог. Свобода не будет вечной. Поэтому я возвращаюсь к вертуну Сабрины и беру курс на туческреб Джерри. Я должен знать, кто ее убил. Какой черт угрожает моей семье и лезет в голову. А когда узнаю, как бы снова не быть обвиненным в убийстве.

Акира овладела мною до такой степени, что меня преследует страшная мысль, будто Джерри убил я. И что те угрозы – плод моего воображения. Если это действительно я, то заслужил котел в аду.

Я звоню жене. Она отзывается. Спрашивает:

– Как прошло?

– Норм.

– Сколько лет, а я и не знала.

– Никто не знал, – говорю я.

– Она знала.

Я выглядываю вниз. Зрелище чуть не слепит глаза. Остров – зеленый, такой зеленый. Столько разных оттенков. А вон лава. Ярко-красная. Проморгавшись, я снова смотрю. Будто огромная морская черепаха, перетянутая красными гарротами.

– Меня здорово встряхнуло.

– Могу себе представить.

– Я сейчас к Джерри.

– Осторожней там. Если застанут шарящим на месте преступления, в котором тебя же обвиняют...

– Мигом вернусь на Блевотный остров, – соглашаюсь я. – Буду осторожен. К тому же ты сама сказала – их сейчас больше занимает смерть Акиры.

– И с вертушкой осторожней. Шторм уходит на запад, но погода еще может испортиться. Вертун в зоне турбулентности не так силен, как амфибы.

– Учту. Как Аскалон?

– Прекрасно. Я с утра на секунду отвернулась, так она изрисовала все стены. Мы растим анархистку и вандалку.

Я поднимаю вертун повыше, начинает трясти. Давненько я на таких не летал. Он из новых, меньше и проворней, зато ему не хватает старомодной тяжеловесности амфиба – в скольжении он лучше, чем в прорыве. Я запрещаю себе налегать на джойстик. Через зону, где тепло встречается с холодом, силой не прорвешься. Я снижаюсь.

– Яблочко от яблони, – говорю я. – Мне ведь еще и поджог имущества шьют.

– Найди ее убийцу, – говорит Сабрина.

– Найду. И еще.

– Что? – спрашивает она.

– Я тебя люблю.

– Иногда мне больше ничего и не нужно, – говорит она. Мы на секунду оставляем ноту висеть в воздухе. Потом она меняет тон. – Загляни под сиденье. Не рельсотрон, но хоть какая-то защита.

Я лезу под сиденье. Там заряженный револьвер, чистая механика. 1911, сорок пятый калибр. Стальной – тяжесть гасит отдачу. Пятнадцать патронов в магазине. Прицел обозначен красной точкой – теперь я ее вижу. Мы, не считая рельсотронов, не слишком продвинулись по части личного вооружения. Оружие нужно только для войны. А копы еще до моего рождения переключились на нелетальное, так что револьверы стали редкостью и применяются лишь спецурой и высокими чинами полиции. Для детектива разрешение на такое оружие вроде медали. Вот почему эта фигня так блестит. Для самообороны на ближней дистанции лучше не придумаешь.

– У тебя еще такой есть? – спрашиваю я.

– Есть, – говорит она. – Извини, там Аскалон что-то подозрительно притихла. Держи меня в курсе.

Сабрина не хуже, а может и лучше меня способна позаботиться о себе, но мне все же неспокойно. Револьвер не тянет против того, чего я навидался в этом расследовании. Замороженная и разрезанная на куски Акира. Безжалостно задушенная Джерри. Летучие шары-невидимки. Огромная подземная гробница с трупиком новорожденной. И мой шеф с капралом, превращенные в пар игрушечным мячиком. Я так и не разобрался, как старика сделали средством доставки ее последнего сообщения; скорее всего, дело в моем воображении. Нервы у меня разыгрались. И все же я счастлив, потому что больше не одинок. Сабрина. Не скажу, что мы все уладили. Но хотя бы стараемся, вместо того чтобы, ломая пальцы, тыкать друг друга в больные места. Мы находим друг в друге столько достойного уважения, что за это стоит драться. Может, мы доросли до понимания, что не так важно, кто прав, а то, с чем можно жить. Она все поставила на кон, чтобы вытащить меня из тюрьмы, – хотя я весь последний год был полным дерьмом. Жене моей туго пришлось. И она заслужила, чтобы я никогда об этом не забывал.

Смотрю вниз. Лечу над океаном. Синий пролив между двумя островами в глубину больше, чем в ширину. Мостов над ним нет. Из него я когда-то вылавливал ступни, чтобы вернуть их законным владельцам. Мертвые порой говорят громче живых. Может быть, оттого многие в двадцать втором веке продолжают верить в привидений. Призраки мертвых преследуют нас и ведут за собой. И может быть, они этого заслуживают. Для многих их уроки важнее любого учебника. Я уверен, Джерри что-то мне оставила в пентхаусе – оставила последнюю весточку. Чтобы ее найти, я готов рискнуть. Вдалеке тучу прорывает верхушка башни. Я подлетаю к ее дому.

Гостевая парковка опоясывает середину здания лепестками лилий. Хорошо, что дождь перестал. Сквозь просоленный тяжелый воздух я вижу радугу. Останавливаюсь полюбоваться. Впервые за восемьдесят лет я вижу ее целиком. Мифы о радуге есть почти в каждой культуре. У скандинавов это мост между Землей и Асгардом. У греков – послание богов людям. У индусов лук божества войны. У христиан Господне обетование: не устраивать больше потопов. А для нас это просто оптическая иллюзия, вызванная расщеплением света в каплях воды. Для меня это тест на дальтонизм. Я прохожу тест и гадаю, чем она станет в ближайшие две тысячи лет. Я заставляю себя в последний раз пересчитать все цвета спектра. А потом нажимаю несколько кнопок, чтобы голову накрыл капюшон, рот закрыла маска, а на плечи лег тонкий плащ, и направляюсь к Джерри.

Поднимаясь на лифте, я сознаю, как рискую, появившись здесь. Квартира Джерри все еще может быть под охраной. Вдруг меня там поджидает начальство, или федералы, или, хуже того, убийца, нанятый отцом Джерри, – я слышал, что тот в свои сто тридцать лет еще коптит небо. И до сих пор заправляет своей сиропной империей. Его признанный наследник, старший братец Джерри, на девяносто лет завис в вице-президентах. За всю историю никто еще не дожидался передачи скипетра так долго. Почему-то мне становится смешно – и смех мне на пользу, потому что если отец Джерри вышел на охоту, то дело не шуточное. Корпорации – это города-государства, они вне юрисдикции федерального правительства. В своей корпорации папаша Джерри – император. Я сам до сих пор ненавижу убийц сына, так что если Колдуэлл решил, что я убил его любимое чадо, мне придется плохо. На всякий случай я достаю оставленный Сабриной револьвер.

Наверху лифт останавливается. Переведя дыхание, я набираю знакомый не первое десятилетие код. Код, доверенный мне Джерри. Смешно – сегодня я в первый раз нагрянул к ней без спроса. Сколько мы дружили, а я всегда вежливо предупреждал заранее. Хотел бы я сейчас так сделать. Не стану корить ее отца, если он требует моей головы. Я, когда найду того, кто это сделал, тоже потребую.

Лифт открывается, и я вхожу. На вид все точно так, как я оставил. Инструкция! Расследуя убийство Больших Денег, не вороши их дерьма даже в поисках убийцы. И поскорей закрывай дело, пока Деньги не обложили тебя дорогущими юристами с адвокатами, которые будут дышать в затылок, пока не завалишь расследование.

Знаю, есть еще причина, почему ничто здесь не тронуто. С точки зрения шефа, дело было уже раскрыто. Джерри Колдуэлл убил я. К черту! Положив револьвер на барную стойку, я наливаю выпить. Все равно все здесь в моих отпечатках. Сделав первый глоток, я осматриваюсь. Все такое же, черное с розовым золотом – старинный интерьер. Любопытно: после операции хочется наслаждаться красками – даже теми, что я и раньше видел. Теми, что всегда были перед носом. Когда я перестал замечать мир вокруг себя? Если хочу раскрыть это дело, придется переучиваться. Я осматриваю пол. Мерцающий океан розоватого золота – будто по воде ступаешь.

После второго глотка я перевожу взгляд на скульптуру Джерри. Аскалон. Я запомнил, как Акира отсылала Аскалон в пространство. Упакованный, он выглядел совсем непримечательно. Просто огромный грузовой контейнер со смешными ушками антенн. Увидев луч в сборе, люди сильно пугались. Им представлялось, будто Акира вздумала переслать мебель на Камень-убийцу. Даже я посмеялся, а про себя подумал: «Господи, все пропало!»

Но она мне объяснила. Космический луч невозможно послать с земной поверхности – атмосфера его сильно ослабит. Аскалону предстояло шесть месяцев полета мимо Марса, к Сатурну, где эта металлическая глыба развернется в оружие, которое прицельно хлестнет по Сэссё-сэки энергией звездного взрыва. Камню-убийце, говорила она, нет спасения. Ее слушали, но на здоровенную коробку поглядывали скептически – на вид ей было через лужу не перелететь, не то что к Сатурну. «А если не долетит?» – спрашивали одни. «А если промажет? – сомневались другие. – Если выстрелит слишком близко к нам и погубит всю Солнечную систему? Не испытать ли сначала?» Честно говоря, мне самому не раз приходили такие мысли. В Акире мало кто сомневался до времени, когда она показала то, что циники уже прозвали «жестянкой с паштетом» и «Мистическим летающим завтраком туриста».

Акира потеряла терпение и отказалась появляться на публике. Тогда люди заподозрили, что она признала неудачу и прячется от стыда. Другие решили, что упакованный луч потому так похож на ящик, что Акира задумала спасать саму себя и заготовила отдельную квартиру в дальнем космосе. Президент всеми силами внушал уверенность, но ему уже никто не верил. Этот неприметный человечек числился лишь последним в длинном ряду актеров и инфлюэнсеров, добившихся достаточной для избрания известности и всегда готовых сказать то, что от них хотят услышать. В президенты стоило бы выдвигать таких, как Акира или Джерри, но тот шнырь был выдвиженцем корпораций. Так что президент чуть не нарвался на импичмент.

Тогда я понял, что вовремя позатыкал несколько ртов. Если бы несогласные остались на местах к тому времени, как публике предъявили этот ящик, весь проект Аскалон разнесли бы руками миллиардов, не способных отличить удар большого метеорита от малого. Не ведающих о шарообразности Земли и готовых считать ее центром вселенной. В жизни не видевших телескопа. Да их и не приходилось особо винить. Черт побери, я сам засомневался, увидев эту коробку.

Но теперь ту Акиру забыли напрочь. Запомнили ее такой, какой она осталась в шедевре Джерри. Святая, сияющим копьем сразившая огненного дракона. Рассекающая небеса. Даже те, кто по возрасту могли бы помнить, отрицают, что сомневались. Уверяют, что поддерживали тех благоразумных, кто, увлекаясь астрофизикой, подтверждал, что Аскалон сработает. Иные рассказывают, как переубеждали соседей-маловеров. А я помню бунты. Солдат, разгонявших толпы на улицах городов. Возрождение всевозможных церквей. Массовые самоубийства. Я помню, как наблюдал все это вместе с Акирой. С Джерри они к тому времени рассорились. У телескопа остались только я и Акира, и еще батальон солдат вокруг. У нее ни на минуту не сдали нервы.

Я подхожу к скульптуре Джерри, наклоняюсь и отключаю ее. Потом отступаю на шаг и оглядываюсь. Только теперь замечаю, как отвлекала взгляд эта скульптура. Да и как иначе, ведь она изображала тех самых кумиров, что приковывают все взгляды.

Теперь, когда голограмма погасла, я ищу другие произведения искусства. Одни мне запомнились, другие нет. Вот это, почти наверняка, оригинал Моне. Розовые и лиловые водяные лилии под мостом. Но я смотрю на траву на заднем плане и вижу ее как в первый раз. Другая картина – оплывающие часы Дали – всегда казалась мне слишком навязчивой символикой. Но теперь вижу, что часы красные, и картина смотрится интереснее. Напоминаю себе, что хватит уже высматривать только зеленое и красное. Это непросто. Я заставляю себя заметить и розовые, и лиловые лилии, и черных муравьев на оранжевых часах, и чудовище, как будто задремавшее посреди полотна. Заметить-то я замечаю, но все это мне не интересно. Мне хочется увидеть то, что я всегда замечал первым. Увиденное во сне. Девочку в красном свитере.

Каждый, каждый раз я, глядя на эту картину, высматривал на ней зелень, сам не зная почему. Но глядя на нее теперь, без лишней одержимости, я просто восхищаюсь богатством красок. Гигантские, бурые, кривые ветви создают впечатление, будто передо мной не одно дерево, а сплавленные воедино сто стволов. Дети в вылинявших, грязных одежках. Я, отвлекаясь на их храбрые лица, только теперь заметил, что взобравшиеся на деревья ребятишки по дороге перепачкались. Я смотрю на детей, улыбающихся на фоне перекрученного ствола, и вижу их светящуюся кожу – как будто художница польстила их тщеславию не только наигранными улыбками. Я вижу, что девочка в белом, та, что в сторонке, не знает, к какой компании пристать. Ей ужасно хочется быть вместе, но никак не решится с кем.

А вот девочка в красном свитере. Я по-прежнему не вижу лица, но свитер так бьет в глаза, что удивительно, как это краска кровью не просочилась сквозь холст. Почему она? Почему все она и она? Может, потому, что ее лица не видно.

Еще мгновенье, и я проделываю немыслимое в отношении, вероятно, бесценного шедевра. Такие, подобно богам, не для прикосновений, а для поклонения. Но мне нужно увидеть вблизи. Понять, каков этот свитер на ощупь, чем он пахнет. Я локтем выбиваю стекло в раме и выжидаю. Хорошо, сигнализации нет. Я бережно снимаю картину со стены и переворачиваю, ожидая увидеть на задней стороне красное пятно. А вижу такое, что картина падает из рук.

Точно такой же вид. Только написанный с противоположной стороны.

Четверо детей: двое на дереве и двое улыбающихся внизу, отсюда не видны. Их заслоняет огромный баньян. Другая девочка, нерешительная, стоит ко мне спиной. По пятну на брезентовых шортиках видно, что она успела посидеть на земле. Значит, устала стоять так целый день и присела, но художница попросила ее встать. И вот ей приходится весь день смотреть на одноклассников, не зная, к кому присоединиться. С той минуты, как художница взяла кисть, у нее нет выбора. Она навеки осталась одна.

Теперь мне виден прудик – зеленый, прописанный так подробно, что сквозь воду видны головастики. И еще на илистом дне что-то вроде яркой конфеты. Но все это не стоит внимания. Ясно, что художница хотела показать лицо девочки в красном свитере. На него я и смотрю. Пристально всматриваюсь. Первое, что заметит каждый, даже дальтоник, – глубокий шрам ото лба к правому глазу – словно провели скальпелем по линейке. Шрам ведет к пустой глазнице, маленькая правая ручка розовыми пальчиками придерживает веки. Под веками пустая бездонная дыра, и я ужасаюсь. Кто с ней такое сотворил? Понятно, что она не хотела поворачиваться к художнице лицом. Но почему же повернулась для картины на обороте? Я приказываю себе не застревать на отсутствующем глазе и делаю шаг назад, чтобы рассмотреть остальное. Я снова вешаю картину, уже другой стороной, и отступаю еще немного. Очень знакомое лицо. Составленное из частей, которые я видел тысячи раз. У нее глаза и губы Акиры. Уши так же плотно прилегают к голове. Волосы не черные, как у матери, а темные, как у того ныряльщика, и кожа чуточку темнее, и нос скорее плоский, чем остренький, – это тоже от отца.

И тут я вижу еще кое-что, не замеченное на лицевой стороне.

В левой руке девочка держит зеленую птицу. Головка свисает так, что ясно – шея сломана. Птичка мертва.

Я отвожу глаза и перевожу дыхание. Сомнений не осталось, это дочь Акиры Кимуры. Неважно, это ее звали Аскалон или ту, что в гробнице. Она – выжившая из пары двойняшек. И наверняка еще жива. Я снова обращаюсь к картине, поискать зеленое и красное, но спохватываюсь. Нет, эти цвета никогда больше меня не обманут. Обойдусь без них. Снова смотрю на девочку, до странного знакомую. Не из-за материнских черт и не потому, что я узнаю в ее лице отца, хоть и видел его всего раз. Я видел ее саму. Но ведь это ребенок, а мне по работе редко приходится иметь дело с детьми. И своих детей в этом возрасте я не застал – может, Аскалон станет первой.

Я приказываю ИЭ ярче подсветить картину, но и тогда ничто не шевелится в памяти. Я приказываю спроецировать на стену увеличенное лицо девочки. Очень трудно не зацикливаться на пустой глазнице, но я стараюсь. По-прежнему ничего. Определенно, я с ней незнаком. Скорее, ее лицо где-то мелькнуло. Может, в толпе. Прошла по причалу, держа отца за руку? На акимовском Вечере печеных креветок? Девочка вместе с родными смотрит, как креветки лезут друг на друга, спасаясь от кипящего сока. Разве я мог забыть такое приметное, такое грустное лицо? Я, не сводя глаз с картины, медленно ухожу в воспоминания. Прокручиваю голопрограмму пережитого, листаю ее из настоящего в прошлое. И внимательно смотрю.

То, что я искал, оказывается не так уж далеко.

Я приказываю ИЭ подкрасить лицо девочки синим.

Когда я в последний раз по-настоящему смотрел на подростков? Сколько лет видел в них лишь бессмысленную форму жизни, лишенную прошлого и почтения к нему? Как те краснокожие, околачивающиеся на плавучем пузыре, перемежая скуку насмешливым равнодушием. Десятилетиями они меня абсолютно не интересовали. Бога ради, я уже старик. И никогда особенно не любил детей.

А может, не только в этом дело. Может, я считал их не стоящими взгляда потому, что они не пережили конца света. Я их презирал, потому что их не было, когда мы научились ценить жизнь. Потому и записал их в группу не стоящих внимания. А может, сам не подозревая того, при взгляде на них я вспоминал погибшего сына.

Я смотрю на раскрашенное в синий цвет лицо девочки. Приказываю ИЭ сделать краску темнее. А волосы розовыми. Сняв картину со стены, большим пальцем прикрываю шрам и пустую глазницу.

Это он. Тот парень, что встретился мне в лифте в день, когда я нашел тело Акиры. У него розовые волосы прикрывали правую половину лица. Он вышел из лифта, когда я входил, чтобы спуститься на 177 атмосфер. У него и хвост был, как у младенца из гробницы. Об этом я не подумал.

Я видел его в доступных мне красках. Почему не увидел зеленого? Потому что не искал. Слишком занят был отражением старика, не оправдавшего надежд семьи. Слишком занят собой.

Я припоминаю тот день – дурное настроение, усталость – не потому, что день выдался неудачным, а потому, что неудачной была вся жизнь. Я готов был взяться за работу, не потому, что хотелось, а потому что она была нужна. Я ждал шпилек от жены, которую раздражала моя близость с женщиной, с которой я собирался встретиться, и, может быть, оттого еще сильнее злился на Сабрину. Меня тянуло спуститься на 177 атмосфер, чтобы лопнуть там от раздувавшего меня внутреннего давления.

Я не обратил внимания на подростка – как она и ожидала. Превосходная маска для женщины, только что убившей свою мать. И еще я инстинктивно отвлекся на ту женщину – усталую квартирантку с неисправной юбкой. Неужели и это было подстроено?

Свет гаснет, сохранив только замершую на стене проекцию. Я собираюсь обернуться, но ладони прилипли к холсту. Хочется вырвать их из хватки прочного клея, но только влипаю другими частями тела. Я напрягаюсь до дрожи в мышцах. Чувствую, как готова порваться кожа. Вот она какая, фобия. Когда не можешь шевельнуться.

Пока я рвусь на волю, мой ИЭ засыпает, и вот я уже стою, навалившись на картину, пристав к ней грудью и правой стороной лица. Я дергаюсь, но впустую. Ни один мускул не желает шевелиться, кроме сердца, а уж оно колотится так, что не дает вздохнуть. Боль из спины расползается вверх по шее. Дрожь захватывает челюсти и зубы, даже искусственные. Если бы мог шевельнуться, я бы их все повырывал.

И тогда прямо за мной раздается женский голос.

– Семья у тебя очень милая.

Я чуть вздрагиваю. Она здесь.

Теплое дыхание касается мочки уха.

– Привет.

Хочу повернуть голову и не могу. Она гладит меня по волосам.

– Ты ее любил? – спрашивает она.

Я не отвечаю.

Пауза.

– Мне было шесть, когда она меня нарисовала, – говорит голос. – Первый год в интернате, помнится, я скучала по отцу, не понимала, почему он меня отослал. Чем я провинилась. Это, конечно, задолго до того, как ты его убил.

От последней фразы меня пробирает дрожь. Но появление той, кого я искал, дает мне второе дыхание – я еще не сдался. И я не трачу вернувшихся сил, чтобы отлепить себя от картины. Я заставляю себя успокоиться и слушать.

– Не волнуйся, – говорит она. – Я понимаю, почему ты это сделал. Иногда такое необходимо.

– Ты здесь выглядишь одинокой, – говорю я.

– Такой и была. Джерри Колдуэлл навещала время от времени. Мне говорили, она моя «благодетельница». Я тогда почти не разговаривала. Потом попала в больницу – когда вырвала себе глаз. Терапевт пыталась меня разговорить. Что плохого в молчании?

Я слышу шаги, уходящие за стойку. Пытаюсь представить ее ступни. Маленькие, как у Акиры? Я вспоминаю, что на картине девочка босиком. Ноги у нее отцовские: большие ступни пловца. Между пальцами ног зажаты травинки.

Шаги замирают.

– На этой картине день, когда я впервые увидела Акиру.

– Она показалась тебе из-за того, что ты с собой сделала, – говорю я. Боль во рту отступает. Боль, бившая из копчика прямо в шею, расходится спазмами. Разговор успокаивает тело.

– Да, – отвечает голос. – Ей противно было на меня смотреть. А что еще хуже, она пыталась мне внушить, что не противно, и в доказательство попросила подарок на память. Попозировать с пятью ребятами перед гигантским баньяном.

– А ты отказалась, – говорю я.

– Я не хотела на нее смотреть. Она всех угостила конфетами. Остальные ребята съели, а я свою выбросила в пруд. Она прямо умоляла. Представляешь: чтобы великая Акира Кимура – и умоляла? Но я не уступала. Тогда она на меня наорала, обозвала неблагодарной. Но я все равно не соглашалась, и тогда она попросила Джерри переставить мольберт на другую сторону. Тут я почему-то не возражала. Мне просто к ней поворачиваться не хотелось.

– Ты сердилась, – говорю я. Глаза у меня привыкают к темноте.

– И сержусь.

– Ты уже тогда знала, что она твоя мать, хотя она и не признавалась.

– Конечно. Сразу поняла, как ее увидела. С тобой так бывало? Чтобы с первого взгляда понять, кто этот человек. Тусклые от бессонницы глаза, широкие плечи пловчихи, руки и ступни маленькие, совсем не похожи на мои, только лунки ногтей такие же. Я ее спросила, мать ли она мне. Она сказала – нет, она тетя Акира. Она прекрасно лгала уже в те времена. А меня она стыдилась.

– Почему именно сейчас? – спрашиваю я. Тело расслабляется, принимая слияние с фоном.

– А ты не понял? – говорит она. – Мать всю жизнь рвалась в богини. Боги не стареют, не дряхлеют, не впадают в уютный маразм. Дряхлым поклоняться не станут. Джерри говорила, люди запомнят Аскалон и забудут Акиру. А я позаботилась, чтобы они запомнили Акиру.

– Не знаю, не знаю, – говорю я. – Она сохранила ясность ума. Была не старше меня. У нее оставалось еще много времени.

В ответ смешок, и перед лицом у меня мелькает синий хвост.

– На что? Мир ведь уже спасен?

Я вспоминаю сделанный ИЭ снимок того синего подростка. Мысленно убираю татуировки, волосы, пытаюсь представить, какой она стоит надо мной сейчас, но что-то не складывается.

– Не факт, – говорю я.

– Ты не понимаешь, – говорит она. – Чем ей предстояло стать. Настоящая богиня должна закончить мученичеством. Я – та сила, что покончила с царствием своей матери.

Вот оно что. Ей так хотелось что-то значить для Акиры, что она всю жизнь потратила на этот замысел.

– Ты сумасшедшая, – говорю я. Она останавливается так близко, что я чувствую затылком ее тепло. – Тот старик на Блевотном острове. Он?..

– Видел, как разваливалось ее тело? – шепотом перебивает она. – Правда, красиво? Для лучшего культа в истории. Джерри Колдуэлл видела, но не поняла. А кому бы понять, как не ей. Она художница. Но она не оценила, стала мне угрожать.

Включается голоскульптура Джерри. В первый момент она светится слишком ярко. Я щурюсь, выжидая, пока привыкнут глаза. Все образы Джерри сменились замороженными кусками Акиры. Руки отдельно от плеч. Икры – от коленей. Голова – от шеи. Торс пополам. Образы прокручиваются перед глазами до отупения. Я снова пытаюсь увидеть, с кем говорю. Мне удается привстать на колени, но дальше никак.

И вдруг – вот она, присела передо мной на корточки в белом кимоно онрё^[4]. Светится желтым одинокий глаз без век. Лицо лоскутное, словно витраж, одни кусочки синие от краски, другие светлые, как кожа матери. Кривой рот ящерицы, словно кто-то захватил в горсть кожу у нее на затылке и стянул назад. Волосы уже не розовые – лоснящаяся природная чернота. Все брошено на полпути, и я не знаю, пыталась она превратить себя в нормальную женщину или наоборот.

В остальном она выглядит совсем молодой. Спортивная фигура. Может, годы сна в АМФ-капсуле, а не гимнастический зал. Она блестяще добилась цели – стать неприметной. Она заметная, но смотреть на нее так неприятно, что незнакомец сразу отведет глаза – как от страшных карнавальных масок в старину.

– Понял? – снова говорит она. – Наше дело – сохранить наследие Акиры.

– И Джерри? – спрашиваю я. И вглядываюсь в зрачок желтого глаза – ясно, он замена тому, что она потеряла много лет назад.

В ее вздохе впервые слышно сожаление.

– С Джерри нехорошо получилось.

– Как это вышло?

Она поднимается и обходит меня кругом. Я изворачиваюсь, чтобы удержать ее в поле зрения, но не справляюсь.

– Это я налаживала Джерри охранную систему. В этой комнате полно бесценных шедевров, она не хотела их потерять.

– Ты картину клеем намазала? – спрашиваю я.

– Биоинженерия – присоски, как на щупальцах осьминога, только, конечно, гораздо мельче и сильнее. – Она замыкает круг и снова присаживается передо мной. Очень похожа на мать, только изуродованную.

Острый кончик хвоста раздвоен, как язык ящерицы. Он выгибается к моему лицу. Она неподвижно рассматривает меня желтым глазом, а кончики между тем протягиваются к моим ноздрям. Я отстраняюсь, но она уже запустила штырьки мне в нос.

Меня раздуло. Заморозило. Обездвижило. Картина вдруг отпускает меня, а пол подхватывает, как кровать. Или алтарь для жертвы. Аскалон Ли стоит у моего ложа.

– Акира Кимура была не первой из великих ученых Японии, – говорит она.

Я бьюсь, пытаясь восстановить контроль над дыханием.

– Например, Ханаока Сэйсю первым применил при операции общий наркоз. Он создал вещество под названием тсусэнсан. Сейчас оно у тебя в крови.

Имя отзывается в памяти. Акира его однажды упоминала. Сэйсю испытал тсусэнсан на жене. Она ослепла.

– Я могла бы тебя исправить, – говорит она. – Сделать таким, как был.

Впервые за годы старости я не хочу чувствовать себя молодым. Не хочу вернуть прежнее проворство, видеть и действовать как в былые годы. Я пытаюсь заговорить – не получается. Мне хочется просто выжить, но, боюсь, и это не выйдет.

Она медленно склоняет голову к моему лицу. Мне страшно: вдруг один из этих глаз без век скатится на меня и лопнет. Она прижимается лбом ко лбу. Что-то протекает сквозь швы ее кожи.

– Ты меня жалеешь? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я. И не лгу.

Она еще дальше загоняет кончики хвоста в отверстия ноздрей. Я рычу, из глаз текут слезы.

Я, может, и жив только благодаря ее наркозу. И почти ничего не чувствую, кроме боязливой дрожи – вдруг он перестанет действовать.

– Я подвергала вскрытию чуть ли не все на свете живые организмы, – рассказывает она. – Рассекала на части и складывала снова, совершенствовала. Вот, например, твое зрение. Да, я давно за тобой наблюдала. Мне все известно.

В глазах, даже сквозь наркоз, слепящая боль.

– Любопытно, правда? Болит у тебя скорее в глазах, чем в носу. Мозг – потрясающе сложная штука.

Я жду, что зрение затянет зеленый туман. Его нет.

– Я не вижу, – говорю я ей. – Не вижу зеленого.

– Верно. – Она отлепляет от меня лоб. – Ты не видишь. Ты его чуешь.

Из ее глаза бьет луч, упирается в потолок. Рисует на нем нос. Мой нос. Свет меркнет. Изображение раскалывается, нос выворачивается наизнанку. Теперь потолок испещрен пятнышками зеленого и пурпурного цветов. Изображение из плоского становится объемным, пятнышки складываются в подобие галактики. Я закрываю глаза и вспоминаю тот давний кусок амбры. Я сначала почуял его, а уже потом увидел. Этот запах ясно помнится по сей день. Я чувствую его и здесь, в этой комнате. Я открываю глаза, поневоле упираюсь взглядом во внутриатомные цвета.

Она продолжает:

– Глаза и уши воспринимают волны. Нос чувствителен к частицам. – Голограмма надо мной увеличивается. Теперь я вижу две искривленные нити – зеленую и пурпурную, с утолщениями на концах.

– Все существующие частицы – химические, – объясняет она. – Те, что от солнца, и те, что в крови и в гормонах, – все это химия. Непонятно? – Изображение возвращается к панораме нейронов. – Отношения убийцы и жертвы отражаются на уровне частиц. Ты воспринимаешь их спутанность. В этом твое отличие. А то, что ты их видишь, а не чуешь, – это твоя синэстезия. Из-за дальтонизма она проявляется еще ярче. Позволь спросить, когда ты впервые это ощутил?

Вглядываясь в светящуюся россыпь, я начинаю различать в ней порядок.

– Раз это химия, – шепчу я, уходя от вопроса, – меня можно одурачить.

– Да, – соглашается она. – А теперь мне нужен ИЭ моей матери.

Я удивлен. Какого черта?

– У Акиры не было ИЭ. Никогда.

Щупальца лезут глубже, я готов заорать.

– Не ври. Не думаешь же ты, что она тоже четыре десятка лет просидела сложа руки?

Снова загорается объемное изображение моего носа. Не под микроскопом, а упрощенное, и на нем виден не только он. Теперь перед глазами плавает МРТ головы и на меня таращится мой собственный глаз без век. – Вот, видишь?

Щупальце, шарящее у меня в носу, освещается, и вместе с ним высвечивается щупальце на голограмме.

– Я могу пробить тебе префронтальную кору. Учитывая твою профессию, ты должен знать, что из этого выйдет. Спрашиваю еще раз. У нее был ИЭ. Она бы никому, кроме тебя, его не отдала. Где он?

Я скриплю зубами.

– Я не вру. Не было у нее ИЭ. Она бы мне сказала.

В наступившем молчании мы оба замираем. Время растягивается. Я, в отличие от своих жертв, увижу летящую в меня пулю. Что я сказал шефу, когда нашел тело Акиры? Она, по крайней мере, добилась успеха. Прожила хорошую жизнь. О себе я такого не скажу.

Время внезапно приходит в движение. Я ахаю – она выдергивает хвост у меня из носа, и голограмма МРТ гаснет. Теперь я могу отвернуться и делаю это, молясь, чтобы очнуться после обморока. Только отвернулся я не в ту сторону. Обморок накрывает меня снова и снова перед рассекаемой на части Акирой – единственной богиней, чье мученичество поставлено на повтор.

20

Очнувшись, я упираюсь взглядом в блеск 1911 на барной стойке. Скатившись с кровати, хватаю револьвер и с трудом удерживаюсь на ногах. Проверяю, включен ли мой ИЭ. Да. В моем выдохе облегчение смешивается с подозрением. Дальше я ощупываю себе нос – на ощупь все нормально. Не болит. Неужели все это мне привиделось? В архиве ИЭ наша встреча не сохранилась. Я пытаюсь собраться с мыслями. Разглядываю полки с напитками. Все они запечатаны, подсвечены сзади, как аквариумы, и наполнены светящимися в темноте крошечными медузами. Схватив со стойки штопор, я вскрываю бутылку в надежде успокоить нервы.

«Но я еще здесь».

Кружится голова. Я поднимаю глаза на канделябры – живые деревья, обрезанные так, чтобы держать на себе большие шары с генно-модифицированными светляками. Нашарив за стойкой чистое полотенце, я смачиваю его и прижимаю к лицу. Не помню, видел ли все эти аквариумы и канделябры, когда был у Джерри в последний раз. Не уверен. По своему обыкновению, не обратил внимания. А заметив их сейчас, задумываюсь, как странно действуют красивые вещи. Сначала ты ими любуешься. Потом хочешь себе такие же. А кончается тем, что ты решаешь, что их заслуживаешь, хотя и не заработал на них. Та женщина, что недавно пихала хвост мне в ноздри. Она всю жизнь следила за матерью. И за мной, видимо, тоже. Ей кажется, будто я ей что-то должен, а дать не могу, потому что этого не существует. Акира Кимура не обзавелась ИЭ – она их терпеть не могла. Какого же беса надо ее дочери?

Я припоминаю ее слова, пытаюсь воспроизвести весь разговор, не проигрывая его мысленно. Правда ли, что я видел зеленое и красное из-за запахов? Я всю жизнь силился это объяснить, но ни с кем не мог посоветоваться или поделиться недодуманными теориями, потому что боялся. Возможно, она права – определенно, она лучше меня разбирается в этих делах. Что там однажды сказал Энрико Ферми, когда жарил лук? Хорошо бы нам разобраться в восприятии запахов, сказал он. Я беззвучно хихикаю. Это сказано гением, построившим первый атомный реактор.

Опустив глаза на стойку, я замечаю кое-что еще. Настоящая книга, бумажная, и все такое. Я дрожащими руками раскрываю кожаный переплет и вижу заглавие.

Оно тщательно выписано от руки, как в переписанной средневековым монахом Библии. Некоторые буквы выделены и позолочены. Я должен бы видеть эту книгу в зеленых и красных тонах. Или чуять, если права Аскалон Ли. Но я ничего такого не вижу и не чую. Вижу только заглавие на первой странице.

«Книга Аскалон»

У нее почерк матери. Забрав книгу, я выхожу к вертуну. С дрожью вызываю Сабрину. Нет ответа. Звоню еще раз. Ощупываю нос, гадая, не подсунула ли она в меня чего. Следящее устройство или взрывчатку... Я заползаю в вертун и взлетаю. Ветер бросает машину на здание. «Спокойно, старик, – приговариваю я. – Спокойно. Ты еще живой». Сделав вдох, я третий раз звоню Сабрине. Опять без ответа. Заложив вираж, я даю полный газ в сторону океана. Впервые, сколько себя помню, скорость меня пугает. Но я тороплюсь вернуться. Снова перевожу дыхание и не сбавляю скорости. Задаю ИЭ собрать мне все, что известно о нашем восприятии запахов. На поверхности обонятельных нейронов, щупальцами свисающих из мозга, имеется около четырехсот различных рецепторов. Они – единственная часть центральной нервной системы, постоянно открытая внешнему миру. Копаю дальше – меня выбрасывает в эволюционную теорию. Есть версия, что мозг развивался не для восприятия реального мира, а с целью его прикрыть. Вроде интерфейса – он упрощает непомерно сложную действительность, позволяя нам с ней взаимодействовать. Вода внизу подсвечена городскими огнями. Я, как дурак, радуюсь, что не утратил способности видеть зеленое и красное. Может, это от общего облегчения, что остался жив. Я кошусь взглядом на ИЭ. Какого черта – мы создаем такие вот устройства и города вроде раскинувшегося под водой, а в работе собственных носов не разобрались, хотя они буквально торчат у нас перед глазами. Я пролетаю над седловиной между большими горами, почти над Оком Спасителя. Уже темнеет и начинается снегопад.

Приземлившись, я вываливаюсь из вертуна и бегу к блоку. По дороге срываю с себя 1911, плащ, даже ИЭ – все, что она могла осквернить научным колдовством, летит в океан. Осталась только книга. Я думал и ее выбросить, но почему-то не могу себя заставить. Нет, слишком много труда она вложила. Не было в ней тяги к самоуничтожению. Надеюсь, и во мне тоже, даже после того, как мной так долго манипулировали и обвинили в двух убийствах.

Добравшись до дверей, я вваливаюсь внутрь, чуть не клюнув с разбегу носом. Тело успевает среагировать на внезапное нарушение равновесия. Ему совсем неохота снова прилипнуть к полу. Я осматриваюсь. Все так, как я оставил. В гостиной слабо светится голопередача.

Мне в висок упирается ствол.

Это Сабрина, ничуть не утратившая навыков копа. Палец не ляжет на спуск, пока она не готова стрелять.

– Я тебя вызывал, – говорю я.

Она опускает оружие.

– Укладывала Аскалон, – отвечает она. – Она заставила полчаса крутить ей видео.

Я оглядываюсь на голопередачу посреди комнаты. Этой программы я раньше не видел. Увеличиваю яркость и звук. Рассказывают, что некоторые ученые полагают, что все мы начинали с маленьких розовых микроорганизмов, таких многочисленных, что окрашивали океан и были заметны из космоса. Я любуюсь розовой с голубым планетой и думаю, как это мы так напортачили. Наше розовое сияние померкло, и нас разбросало так, что приходится вглядываться в мрачные, уродливые отражения в чужих глазах. Все мы – осколки большого зеркала, и обратно его уже не склеишь. А может, затем и нужен был Сэссё-сэки? Нажать кнопку перезагрузки? Чтобы мы возвратились к тому изумительному, сложно закрученному образу, что я вижу в передаче?

– Вот это она смотрела? – спрашиваю я.

– Да, ей краски нравятся.

Сабрина гладит меня по щеке.

– Где был?

– Ты не поверишь.

– А ты проверь.

Я достаю из кармана «Книгу Аскалон», отдаю ей. Она смотрит на первую страницу.

– Господи!

– Вот именно.

– Ты уже читал?

– Не успел, – говорю я. – Я волновался.

– Давай вместе почитаем.

Мы подтягиваем пару стульев к дверям Аскалон. Сабрина вооружена и бдит. Сев рядом, мы открываем книгу. Волосы Сабрины щекочут мне щеку. Потом она чуть отворачивает голову, оставив на щеке милый призрак прикосновения. Наконец-то я снова чувствую себя живым. Все тело налито энергией, гудит нотой «до» восьмой октавы. Я пытаюсь взять себя в руки.

ИЭ Сабрины освещает книгу, зависнув над нами. Сабрина читает первую страницу вслух. Начинаю остывать. Вторую страницу мы вместе читаем про себя. Кажется, я уже в порядке. Я переворачиваю страницы, она указывает пальцем на отдельные фразы, ахает. Нас здесь только двое, мы жмемся друг к другу на пороге детской спальни в узком конусе света.

21

История Аскалон начинается около шестидесяти лет назад с молодой беременной ученой и мужчины, готовящегося принимать роды в воде. Давно забытая техника дошла до него через семейные предания. Ни больниц, ни свидетельства, ни свидетелей. Жизнь, выброшенная прямо в пруд, омытая водопадом – потоком волос забытой богини. Мужчина понятия не имел, почему молодая женщина решилась на такие роды. Но обрадовался ее согласию. Они ушли в горы – он тащил на себе одеяльца, пеленки, полотенца и все прочее, она несла на руке корзинку со сладкими яблоками сорта «Зависть» и местным имбирем. Едва они добрались до намеченного места, у нее начались схватки.

Аскалон родилась первой. Красивая, здоровая малышка. Женщина передала первую дочь мужчине, и он принялся заворачивать ее в одеяльце. Ему еще не доводилось пеленать младенцев, так что детский плач потрепал ему нервы. Справившись наконец, он заметил, что женщина затихла. Собственно говоря, молчала все время, пока он пеленал и перепеленывал. Она держала второго младенца – не красивого и не здорового, а исковерканного, хвостатого и безглазого. Женщина, не сводя глаз с мужчины, погрузила молчащего младенца в воду. И свернула ему шею, чтобы смерть пришла быстрее. Он пытался возражать. Но женщина напомнила, что его народ поступает с уродливыми младенцами так же.

Она вышла из воды, ополоснувшись под водопадом. Мужчина, не выпуская из рук Аскалон, вошел в пруд, чтобы подобрать ее мертвую сестру. Он плакал и называл женщину безумной. Она подошла к нему забрать Аскалон. Он сказал, что не подпустит к ней ребенка. Он ей не доверяет. Она убийца. А если она пойдет наперекор, он всем расскажет о смерти младенца, которого держал на руках вместе с живым. Она согласилась оставить ему обоих. Эта женщина согласилась принести жертву – так говорил Аскалон ее отец. Любящий, преданный мужчина. Но по большому счету – слабый. Он хотел, чтобы дочь возненавидела мать. Когда он впервые взял Аскалон в океан, она испугалась. Непреодолимое течение, невообразимая глубина. «Совсем как твоя мать», – сказал он. Когда девочка в два года научилась читать, отец взбесился. Каждый вечер, выпроводив туристов, он напивался, и одним сентябрьским вечером, полным мертвых ветров, рассказал трехлетней дочке историю ее утопленной сестры. Она кивала – каким-то образом знала и раньше. Она всегда чувствовала себя не полной – не только из-за отсутствия матери. Отец плакал, рассказывая ей о безглазой, исковерканной хвостатой сестричке. У девочки в копчике бегали мурашки.

Теперь, узнав наверняка, она затосковала по сестре и думала, что, может, сумела бы ее исправить. Могла бы научиться. Все вокруг дивились ее тяге к учению. Читать она начала раньше, чем говорить. Ее воображение не уступало памятливости. Ей нетрудно было вообразить свою мать. Стоило только поглядеть в зеркало и сообразить, что досталось от нее. Ее тянуло избавиться от этого сходства, но она была не так глупа. Понимала: прежде, чем резать себя на части, надо этому научиться. А учиться было тяжело. Она всегда была одинока. В маленьком туристическом городке под горой не было друзей ее возраста. Что касается взрослых – и тех, кто приезжал из других мест, представлявшихся ей тропическим раем, и тех, кто жил здесь поколениями, а теперь обслуживал туристов, – все они шептались за спиной: странноватая девочка! Только в этом они сходились между собой.

Некому было ее учить, поэтому она училась сама. Начинала с животных – достойный отпрыск великой ученой начинает с лабораторных крыс. Она выпросила у отца двух из одного выводка. Мягкосердечный мужчина поддался на уговоры ребенка. Обнаружив в спальне разделанные тушки – одноглазая была поделена на части – он ужаснулся. Она, вспоминая те времена, считает, что ему следовало гордиться: четырехлетняя девочка с такой точностью удалила глаз!

Он зарекся покупать ей новых питомцев. Она не спорила. Наедине с собой порадовалась трудной задаче – ловить диких. Птиц, рыб, иногда грызунов. Только жалела, что с ней не будет ловить зверей сестричка. Даже если бы ей поручили заботиться о близняшке, если бы пришлось водить беспомощную слепую девочку за руку – она могла бы ее учить. И вместе с ней наслаждаться учением. Они бы вместе придумали, как ее исправить.

Отец, застав дочку за вскрытием внутренностей одной из последних на острове собак, затрясся. «Зачем?» – спрашивал он. «А зачем ты оставил ее умирать?» – ответила она, окровавленными руками зашивая собаке живот. Мужчина сказал, что ничего не мог сделать. «Ты не мужчина», – сказала дочь. Она не хотела его обижать. Просто считала, что так и есть. Она изо всех сил спешила зашить собаку, пока не остановилось сердце, но разбирать легче, чем собирать.

После происшествия с собакой отец связался с ее матерью, жившей тогда на Восточном побережье. Сообщил, что не справляется с Аскалон. Что его бизнес разоряется, отстав от новых технологий, которые ему не по карману. Он уже не мог содержать плавучий дом, и контору тоже, потому что необходимое снаряжение снято с производства. Она ответила, что ее подруга заберет девочку и отдаст в интернат. И напомнила мужчине его обещание. Она заберет девочку, если он сохранит их тайны. Не было никаких близнецов. И девочка не от нее. Она готова была выслать ему немного денег. Мужчина согласился, хотя дочь не понимала, почему ее увозят. Она ведь училась ради него, пыталась показать, что умеет чинить живое. Что может вырезать то, что он в ней ненавидел. Попав в интернат, она спешила учиться, чтобы вернуться к нему. Чтобы он снова ее полюбил. А он под конец любил только выпивку и пропивал присланные матерью деньги.

Забравшая ее женщина назвалась тетей, звали ее Джерри Колдуэлл. После того как отец подписал заготовленные документы, они с девочкой оставили его в луже слез. Девочка в шаттле с острова на континент так плакала, что стала задыхаться. Джерри была добра и терпелива, и все же девочка ослепла от слез. На месте Джерри дала ей одежду, простыни, одеяла и новое имя. Теперь она была не Аскалон Ли. Ее звали Тамамо Номэ. Девочка спросила, что это значит. Джерри ответила, что ее назвали по девятихвостой лисице – умнейшей женщине из японских легенд. Тамамо это понравилось, но настоящего имени она не забыла.

С хирургией в интернате оказалось не так трудно, как она боялась. Инструменты, как и обучение, были на высшем мировом уровне. Первым стал розовый пальчик. Лазерная пилка в лаборатории предназначалась для декоративной резки по полимерному стеклу. Раз, и нет пальца. Одна из девочек завопила, другая упала в обморок. Девочка никак не могла понять, почему хвост ее сестры так ужаснул мать. Ампутация – это больно, но совсем просто.

Потом довелось взрезать себе лоб до правого глаза. В общей спальне, с помощью скальпеля и зеркала. Твердая рука и утонченная боль, поощрявшая продолжать идеальную вивисекцию. Когда ее привезли, она погляделась в зеркало и возненавидела стекавшие по щекам слезы. Отца она запомнила вечно в слезах. Она ненавидела глаз, порождавший эти слезы, – глаз, который наверняка достался ей от матери. Она до последнего не понимала, что собирается вырвать глаз. Слепота – такая, как выпала бы ее сестре, если бы та выжила. Это было ужасно. Но представлялось поправимым. Правда, хотя люди уже не первое поколение умели клонировать и пересаживать почти все органы, пересадка глаза считалась почти невозможной – слишком много в нем мышц, сосудов, нервов, а главное – глаз не просто связан с мозгом, он его часть. Трансплантировать глаз было так же невероятно, как пересадить чужую часть мозга. Но она, пожалуй, сумела бы придумать синтетическую замену. А может, это станет первым шагом к воссозданию самого мозга. Войдя, ее соседка по комнате стала орать без умолку. Она не знала, что эту операцию девочка задумала накануне ночью, после того как соседка с подружками издевались над ней не одну неделю. Соседка спала под занесенным над ее лбом скальпелем Тамамо, но та, поразмыслив, отказалась от этой затеи. Так что она еще должна была благодарить судьбу. Вызвали скорую. Соседка от пережитой травмы попала в психиатрическую больницу и больше не вернулась в школу, а девочка вернулась. Почему ее приняли? Акира Кимура нанесла им визит.

– Проклятый создатель, – сказала девочка.

– Шелли? – отозвалась ее мать. Оглядев девочку, она обратилась к Джерри Колдуэлл. – Возможно, нарушение цельности восприятия тела.

Семилетний ребенок взглянул на мать.

– Не все сводится к нейробиологии.

– Объясни, – усмехнулась мать.

– Ядерная матрица моего тела не стала видеть хуже. Она теперь видит больше. Я должна заместить недостающую часть.

Мать помрачнела.

– Чушь.

«Я такая же умная, как она», – подумала девочка. И решила кое-что проверить.

– Мне не только глаза недостает. Ты знаешь, чего еще недостает.

– Закрой рот, – прошипела мать.

Ошеломленная ее реакцией Джерри хотела что-то сказать, но женщина ее перебила.

– Я бы хотела иметь твой портрет, – сказала она дочери.

– Пусть нарисуют такой, как я буду.

– Нет, нарисуют такой, какая есть.

На следующий день после знакомства с божественной Акирой Кимурой и позирования для картины она попросила у Джерри документы об академических успехах матери. Джерри поначалу отказала, но девочка пригрозила отрезать себе что-нибудь еще. Джерри сдалась – на условии, что она больше ничего не будет резать. Девочка просмотрела оценки и всю себя отдала тому, чтобы их превзойти. За четыре года она закончила начальную и среднюю школу. Джерри, пригласившая ее на обед в честь окончания школы, выглядела не столько гордой, сколько испуганной. Но сказала, что на одном из островов Карибского моря на ее имя заложен трастовый фонд. Заговорила о колледже и упрашивала носить поддельные палец и глаз. Девочка ответила: «Это лицо у меня не материнское и не отцовское, оно мое и не будет фальшивым, как у них. Я поступлю с ним, как захочу».

И она с головой погрузилась в кибертехнику. Ее вела за собой ненависть. Та ненависть, что понятна только брошенным детям. Она заставляла ее превзойти мать и показать отцу чудеса, отброшенные им как ненужный хлам. Она понимала, что была тогда маленькой глупышкой, но детская наивность стала фундаментом ее успехов. Гормональный бунт подросткового возраста усилил ненависть к родителям. Достигнув вершины в какой-то области, девочка переходила к другой. После биологии пришла очередь квантовых компьютеров, потом нейрофизиологии. Весь мир состоял из мультизадачников, знавших обо всем понемножку, а она верила, что важно заниматься лишь одним делом за раз. И в каждое вливала ненависть.

Между тем ее настоящая мать вглядывалась в пространство-время в поисках небесного предела бесконечности. Девочке это занятие представлялось глупостью, ведь она, просто взглянув в зеркало, видела бесконечное множество куда более увлекательных вещей, которые можно содрать с себя и положить под микроскоп. Она стала киберхирургом. Превратила ИЭ в настоящий искусственный глаз и обнаружила, что девять хвостов – ничто в сравнении с одним, кибернетическим и привязанным к мозгу. Но ее шедевром была установленная нейросвязь с ИЭ. Она выстроила и запрограммировала ее для прорыва сквозь файрволы и доступа к корневым системам других устройств. Она добилась этого первой за всю мировую историю, но держала знания при себе – что было нетрудно, ведь она жила без друзей. Эти прорывы предназначались для воссоединения близнецов.

На двадцать первом году она была готова продемонстрировать матери свое превосходство. Они не виделись с того дня под баньяном. Мать ошиблась. Она не страдала ни синдромом нарушения цельности восприятия тела, ни другими расстройствами. Она просто улучшала и совершенствовала. Если придется, она заставит мать понять. Понять, что Аскалон Ли сумела бы починить сестру. К удивлению дочери, Акира вернулась на остров. Хотя здесь действительно располагался лучший на земле телескоп – на высокой горе посреди океана, где световое загрязнение только от жителей островка, которые по ночам, устав веселить туристов, крепко спали. Отец, в бессильной ярости от возвращения матери, должно быть, упился вусмерть. Девочка задумала показать себя матери. Это был бы не первый перелет к родному острову. Она предложила Джерри Колдуэлл установить на ее небоскребе охранную систему собственного изобретения – и добавила к ней еще кое-что, на всякий случай. Но пока девочка летела через Тихий океан в надежде предстать перед матерью, мать сделала первый шаг.

Открыла Сэссё-сэки. Мир вздрогнул. Девочка услышала это известие на борту шаттла и, как в детстве, задохнулась от слез. Весь рейс она провела в туалете, стыдясь показаться на люди. Ей никогда не превзойти мать. Она больше не любит отца – горького пьяницу, ныряющего с туристами на глубину, все равно не способную смыть его темные тайны. Оставалась только Джерри, которую, по чести сказать, она тоже не любила. Девочка много лет назад исследовала химию своего мозга и обнаружила отсутствие одних соединений и избыток других. Она могла бы еще тогда излечить себя, если бы считала, что от этого стоит лечиться.

Следующие несколько лет она барахталась в оплакивающем свою грядущую гибель мире. Она проводила время в переулках и в подвалах, в апокалиптических вакханалиях, купалась в тех удовольствиях, в которых отказывала себе всю жизнь – пока не поняла, как они эфемерны. Она разбогатела на средствах, устраняющих неусыпную тревогу из мозга богачей, она баловалась с даркнетом. Запустила через него несколько вирусов. Надвигающийся Сэссё-сэки привел в беспорядок новейшие средства кибербезопасности.

Потом пришла весть об Аскалоне – оружии, способном спасти мир. Аскалон! Ее имя, пусть никто о том и не знал. Может, мать ее все-таки любит?

Но пока она не спешила связываться с Акирой. Хотела разобраться с изобретением матери, чтобы на равных беседовать с ней о тайнах вселенной. Ее наставником стал чудак и оригинал, умнейший человек, но счастливец, наделенный в отличие от большинства гениев полным химическим равновесием мозга. Он любил нелепые галстуки и однажды был найден повесившимся на одном из них. Вот уж от кого нельзя было ожидать самоубийства! Девочка, наперекор глумителям вернувшая себе имя Аскалон, перед кончиной того человека получила от него важнейшие сведения. Он полагал, что Сэссё-сэки не существует. Сначала она не поверила. А потом произвела расчеты, расчеты перевела в алгоритмы, алгоритмы в модели, а модели в теории. Измученная двадцатидвухчасовым рабочим днем, она забиралась в АМФ-капсулу, купленную на деньги своего фонда и собственноручно модифицированную. Ей хотелось спать – но творить и во сне. Так что капсула не только заливала ее индуцирующими гибернацию молекулами, приводящими тело на край смертной пропасти, но и вливала экстракт некоего тропического дерева, навевающего фантастические грезы. Она экспериментировала с этим веществом в темных переулках и в подвалах и открыла, что оно – единственное, чего ей не хватало. Она даже во сне не переставала размышлять над Сэссё-сэки и проектом Аскалон.

Первым делом она создала модель Сэссё-сэки. Затем модель Аскалона. После она взялась за теоретическую модель мозга Акиры. Для этого пришлось изучить ее личность. Изучить и документировать все, касающееся Акиры Кимуры. Пока мир на последнем глотке воздуха глазел в небо, Аскалон смотрела вглубь. Микроскопы ей были ближе телескопов. И знания, изначально сорванные с уст отца, легко привели к книгам об Акире.

К тому времени началась чистка. Она следила и наблюдала посредством невидимых устройств. Она была свидетелем, как ее отца – теперь пьянчугу, корчившего из себя террориста, – заманили на глубину и превратили в морской снег. Череда ученых, из которых первым стал ее бывший наставник – и может быть, первый друг, хотя она так и не решила, – обрушивались с башен познания к смерти или позору. Она видела, как ангел смерти расплескал по океану помощника президента и его ученую. Это был единственный раз, когда Аскалон испугалась. Она считала глупостью рисковать Акирой – впрочем, тот человек знал, что делал. Девочка лично наблюдала происшедшее с берега, и картина стремительно падающего в море амфиба навечно впечаталась в память, как краска в медный лист. Она принялась составлять теоретическую карту мозга Акиры, взяв за основу собственную кортико-лимбическую систему. Что ни говори, ей, как многим дочерям, немало досталось от матери. Закончив модель, она свела все три вместе. И еще больше стала почитать Акиру. Воистину, та шла в боги.

Тогда-то она и решилась впервые с детских лет сблизиться с матерью. Быстро надвигалось завершение Аскалона – великого космического луча. От этого представлялось, что и девочка Аскалон так же быстро воссоединится с матерью.

Однако подобраться к Акире Кимуре было не просто – не только из-за охраны и непроницаемой стены безопасности, но и потому, что мать не общалась через ИЭ. Ни сообщения послать, ни взломать. Зато девочка знала, куда мать заглядывает каждый день – в божественное Око. Его она и взломала. И когда Акира Кимура села к телескопу, девочка удаленно перенаправила его взгляд на место своего рождения. Место первого жертвоприношения и греха своей матери. И мать поняла, от кого это послание. Она, как-никак, была гением. Мать связалась с Джерри Колдуэлл, и они назначили встречу.

О, какое блаженное волнение бурлило в голове девочки! Она предстанет перед матерью – уже не жалким, искалечившим себя ребенком, а ученицей, достойной самой себя и сестры. Встреча была назначена в материнском пентхаусе, на 177 атмосферах ниже уровня моря. Акира, Джерри и Аскалон. Никаких телохранителей. Никаких ИЭ. Это было больно, ведь девочке хотелось показать матери свое устройство. ИЭ с полным мозговым интерфейсом. Способный встраиваться в другие системы. Она совсем, совсем близко подошла к сооружению устройства, которое в силах разделить разум и тело. Позволявшего сохранить сознание вне человеческой оболочки. Дочь по глупости воображала, что ее матери такое не по силам. Она знала, что конец света не состоится. Может быть, в новом мире, восстающем из праха старого, они с матерью могли стать партнерами.

Она убрала ИЭ и подстриглась так, чтобы волосы закрывали глазницу и шрам. Впервые в жизни она прибегла к красивой стрижке вместо протеза. Она примчалась к глубоскребу, смеясь как пьяная, и велела ИЭ ждать ее рядом. Может, когда она расскажет матери, чего добилась, Акира захочет посмотреть на ее шедевр. Час был поздний, и вестибюль пустовал. Она встала под устройство распознавания лиц. И улыбнулась, когда оно опознало в ней не Тамамо Номэ, а Аскалон Ли. Мать наконец признает дочь и представит ее всему миру. В ней будут видеть уже не чудовище, а потомка богини. У Юпитера – Минерва, у Брамы – Ганапати, у Акиры— Аскалон. И мир преклонится перед дочерью, как преклонялся перед матерью.

Акира с Джерри ждали в пентхаусе. Выйдя из лифта, Аскалон первым делом нашла глазами Джерри Колдуэлл. До чего же хороша! Какой лоск! У нее от рождения было все. Везде и всюду друзья. В ту минуту она ненавидела Джерри за доставшиеся ей привилегии и заботу. Потом она повернулась к матери, задрожала и разразилась слезами. Она сама не заметила, как оказалась у ее ног, обнимала за щиколотки и всхлипывала, снова и снова повторяя: «Мама! Спасибо! Спасибо, что меня спасешь. Меня и весь мир!»

О, как же она пресмыкалась. Джерри пыталась ее поднять, она не давалась. Джерри не видела того, что видела она. Не грезила о том, о чем она грезила. Конец священным войнам, холодным войнам, мировым войнам, торговым войнам. Чистая вода, чистый воздух, чистая Земля, чистое коллективное сознание – у детей снова будет место для игр, недоступное параноидальному родительскому надзору. Люди переживут людской век, превзойдут скудный отпущенный им срок. Будущее накроет собой и сокрушит столпы стирающихся из памяти мест и времен. Всё из единой мысли. Не привязка микроогранизмов к носителю, а куда более могущественное средство: неделимая мысль, наполняющая единый разум человечества, переходящая из поколения в поколение. Шрам в небе – вечное напоминание об этой мысли: «Нам выпало счастье быть живыми!»

Даже если все это – обман.

Акира подняла дочь на ноги и отвела волосы с ее лица. Пристыженная Аскалон опустила глаза. Мать бережно взяла ее за подбородок, заглянула в глазницу, даже веко приподняла, чтобы посмотреть в совершенную темноту. И первое, что дочь услышала от матери после двадцати лет разлуки:

– Молодые женщины издавна и не без причины калечили себя. Женщины уродовали себя, чтобы избежать насилия. Им приходилось защищаться даже от отцов и братьев. Возможно, к нашему времени это уже вписалось в ДНК.

Плачущая девушка кивнула, но не потому, что согласилась. Ей хотелось объяснить матери, что это был анатомический опыт. Лишая себя глаза, она чувствовала, что ее утопленная половина возвращается к жизни. Так она была ближе к совершенству, а с помощью матери могла бы его достичь.

Словно прочитав ее мысли, мать достала из кармана маленький шарик. Глаз! Неужели она успела усовершенствовать изобретение дочери! Нет, слишком занята была проектом Аскалон. А дочь держала свое изобретение в тайне. Мать вставила ей искусственный глаз в пустую глазницу. Дочь попробовала через него смотреть, но ничего не увидела – это было простое стекло.

– А теперь дай я на тебя посмотрю, – сказал мать. Девочке было страшно прямо взглянуть на мать, но она послушалась.

– Ты больше похожа на меня, чем на отца, – равнодушно заметила Акира.

И дочь снова расплакалась, сильнее прежнего. Наконец она признала их родство! Неужели дойдет и до любви?

– Я... знаю, – с запинкой выговорила она. – Я знаю, чем ты занята. Что ты делаешь для нас, для всех.

– О чем ты говоришь?

– Этот трюк. Божественный трюк.

Мать вздернула бровь, оглянулась на Джерри, сказала:

– Ты не могла бы на несколько минут нас оставить?

Джерри, помедлив, кивнула. Ушла в другую комнату и дверь закрыла. Мать снова обратилась к дочери.

– Трюк?

– Мама, я знаю, – сказала девушка. – Это не астероид. И не оружие. Просто механизмы, испускающие постоянный свет. Напоминание обо всех твоих дарах.

Мать со вздохом покачала головой. Девушка терла себе глаз. Мать перехватила ее руку, и дочери стало спокойнее.

– Я провела все расчеты, – сказала она. – Прогнала все возможные модели.

– Значит, ты ошиблась в расчетах.

– Я знаю, что сделал для тебя Идрис Эшана. Я много лет этим занималась, мама. Следила за тобой. И вычислила. Ты не гордишься?

По ее виду было совсем непохоже, что она гордится.

– Я вижу то же, что и ты, – сказала дочь.

– И что же это?

– Лучший мир.

Она совсем успокоилась. Ее потянуло в сон. Может, ее организм потратил слишком много адреналина на попытку видеть этим глазом.

– И ты записала расчеты и модели? Все возможные доказательства? – спросила мать.

– У меня все записано, – сказала дочь. – Даже падение в океан президентского помощника с его ведьмой. Даже гибель отца. Тебе будут поклоняться до скончания времен.

Мать кивнула.

– Идем со мной, – сказала она. Она провела полусонную дочь в свою спальню – пустую, если не считать открытой АМФ-капсулы. Девушка снова терла глаз – теперь уже от усталости. Она взглянула сквозь стеклянную стену, за которой ползали настоящие морские пауки. И поняла.

– Глаз! – задохнулась она.

– Да, глаз, – сказала мать.

Девочка силилась разогнать сон.

– Но я же хотела тебе помочь.

Она представила, как АМФ из этого глаза растекаются по всему телу, и совсем обессилела.

– Твой отец преподал мне один урок, – сказала ей мать. – Ровно один. Он вырос на этом острове и учился гарпунить рыбу в этих водах. Он учил меня, как загарпунить рыбу. Как затаиться перед смертельным ударом.

Дочь ахнула – или хотела ахнуть. Она не знала, удалось ли. Мать нежно уложила ее в открытую капсулу.

– Не бойся, – сказала она. – Я не стану убивать единственного выжившего ребенка. Но ты уснешь.

– Надолго? – едва справляясь с языком, спросила девушка.

Мать вытащила фальшивый глаз и осмотрела его.

– Где ты оставила свой ИЭ?

Значит, она не знала. Если бы знала, потребовала бы от дочери взять его с собой. Он ей нужен, чтобы скрыть след.

– Надолго? – снова спросила дочь. Она активировала аварийный протокол. ИЭ принял беззвучную нейропередачу и метнулся прочь. Теперь Акира задумчиво взглянула на поддельный глаз. Потом повернулась к дочери и заглянула в пустую глазницу. Что-то смекнула.

– Где? – спросила она.

– Извини, мама, но тебе его не найти.

Мать нажатием кнопки осветила лицо дочери. Луч вонзился в пустую глазницу. В хмуром взгляде загорелось понимание. Она сказала, опередив дочь:

– Любовь, которую вы едва ли можете представить.

– Ярость, в которую вы бы не поверили, – отозвалась дочь.

– Шелли была слишком высокопарна.

Мать снова вставила глаз обратно. Закрыла капсулу и нажала кнопку. Капсула встала вертикально, так что дочь видела ползающих по стеклу морских пауков и глубокий, темный, бесконечный океан за ними. Какая глупость – вообразить, что ее можно застать врасплох. Эта женщина готова ко всему. Нет ничего, чего бы не предвидела Акира Кимура. Акира требует, чтобы она спала, и потому она будет спать.

Бывает, понимание приходит вовремя, а случается – с опозданием. Она опоздала. Вошедшая в комнату Джерри Колдуэлл пыталась ее спасти – яростно спорила, размахивала руками. Акира сначала терпела, но под конец напомнила о своем телохранителе. Если Джерри не отстанет, мать спустит его на всех, кто здесь есть. В том числе на саму Акиру.

Значит, конец света состоится.

Джерри Колдуэлл сказала все, что могла, и проиграла. Она встала перед капсулой, сквозь слезы в последний раз взглянула на девушку и вышла. Больше Джерри Колдуэлл и Акира Кимура не встречались.

Мать сквозь стекло посмотрела на теряющую сознание дочь. И принялась напевать мотивчик, нагоняющий сон. Сейчас ей не давала уснуть только тревога. И тут мать от мычания перешла к словам на тот же мотив.

Девушка, уже не чувствуя рук и ног, сосредоточилась на хвосте. Хвост был и частью тела, и нет. В нем не текла кровь. Он не был включен в метаболизм и не должен был уснуть вместе с ней. Но через спинной мозг он был подключен к премоторной коре, а премоторная кора отказала. Она попробовала протиснуть хвост к кнопке аварийного выхода внутри капсулы, но его медлительное движение отставало от смерти, приближавшейся со скоростью 30 микрометров в минуту. Она не знала, что делать. Она не хотела засыпать, но борьба была безнадежной. У нее осталась последняя осознанная мысль: «Хвост. Выход».

– Миру, пока я здесь, нельзя узнать, что я сделала, – сказала мать. – Мы с тобой не уместимся в одном времени.

И девушка, всю жизнь воображавшая себя бесстрашной, только теперь поняла, что ошибалась. У нее был один, величайший страх – одиночество. Вот почему она захлебывалась плачем, когда ее увезли от отца. Вот почему она тосковала по сестре и матери. Она всегда считала, что ее одиночество не вечно. Впереди была целая жизнь, чтобы от него избавиться. А теперь она в вечной ловушке. Побеждена. Хвост. Выход. Хвост. Выход.

Она ушла в сон, твердя эту бессильную мантру.

Из времени сна она запомнила только проблески света в полной темноте полуночной зоны. В гибернации бывают редкие мгновения торпора – не столь глубокого сна, когда хвост ее слегка подергивался. В те же мгновения она успевала ухватить перемены в подводном городе. Даже на глубине различала смену времен года. Иногда ей чудилась стоящая перед ней мать в хирургической маске, над которой виднелись только глаза. Со скальпелем в руке. Но эти мгновенья были так коротки. Клочки и обрывки незаконченных мыслей, успевавших прорваться из подсознания. Кометная пыль. Биржевой крах, рост акций. Все сущее стремится к абсолютному нулю. Празднуют день рождения – подружки раскручивают девочку с повязкой на глазах. Коку – мера риса, на которую человек может прожить год. Синяя вода, синие люди. Те пауки на стекле – сколько поколений сменилось? Генно-модифицированное растение, изымающее из воздуха азот. Хвост. Выход. Гробница. Стальное небо и лавовый дождь. Кинетическая энергия переходит в электрическую. Ядерное разоружение. Конец игры. Остается только выбрать способ проигрыша. Человек ведет себя предсказуемо. Воля несокрушима, потому что она не только от человека. Бог, замороженный, расчлененный. Хвост. Выход. Зомби-галактика. Теория расширяющейся Земли. Этернализм – это не о блок-вселенной. Мудрость приходит только с болью, как и безумие. Сэссё-сэки бьет по Земле – и снова, и снова, и снова.

В этих снах наяву девушка провела тридцать лет.

Потом она внушила себе, что это ничего не значит. Она приняла материнскую теорию времени, нелинейную. Мы преобразились, стали венцом человеческой цивилизации. Знаем все обо всем, только забыли, как оно работает.

А тридцать лет спустя хвост наконец достиг цели. Она освободилась. Она разучилась ходить и видеть. Она родилась из капсулы беспомощной и изломанной, как ее сестра когда-то. Она знала одно: здесь оставаться нельзя. Мать узнает и загонит ее обратно. Или задушит и утопит, как сестру. Ее возвращения никто не ждал. Никто не обрадуется вести о ее спасении.

Зато кое-кто о нем пожалеет.

Она с трудом выковыряла отравленный глаз, единственный подарок матери. Трюк вроде того, какой она устроила с миром. Девушка опустила глаз на пол. Шарик не покатился – фундамент пентхауса стоял идеально ровно. Тогда девушка хвостом вбила глаз в фундамент. Он разлетелся вдребезги.

Она проползла вдоль стены, нащупала дорогу к лифту. Ей нужен был свой глаз. А он был неподалеку. У Джерри Колдуэлл, скрыт в сердце ее голоскульптуры. Девушка ослабела, только хвост сохранил силу. Она с трудом держалась на ногах. Хвост – она всегда видела в нем сестру, он ее и спас. Она ввалилась в гелитакси и направилась к Джерри. Собственноручно установленная охрана легко ее пропустила. Она забрала глаз и вышла незамеченной, вновь зрячей.

В первый год она, как больные синдромом Котара, всерьез считала себя мертвой. Стала сооружать под лавовым потоком собственную гробницу. Островитяне – недавние переселенцы, проводившие свободные от ИЭ дни за расчисткой и сбором компоста, а ночи на природных галлюциногенах, в конце концов обнаружили ее раскоп посреди пустынного обсидианового поля. Ее механический глаз и мощный хвост внушили им благоговение, так что они стали помогать. Едва начав работы, она поняла себя. Она строила гробницу не себе – матери. Она двигалась не к смерти, она ее не заслужила.

Закончив с гробницей, она направилась к водопаду, под которым родили ее и сестру. Маленькая могилка нашлась именно там, как спьяну рассказал ей отец. Он захоронил тельце у начала древней тропы, поодаль от воды, чтобы останки не смыло. Девушка раскопала и собрала косточки в крошечный гробик, а другой сделала для себя, чтобы спать бок о бок с сестрой. Она, после десятилетий в капсуле, в самом деле чувствовала себя покойницей, но со временем стала отходить. Лежа рядом с близняшкой, она чувствовала себя не такой одинокой.

Создавая ребенка, меньше чувствуешь одиночество. Это дело матери.

Она связалась с Джерри Колдуэлл и восстановила управление своим фондом. А потом взялась за работу. Укрепляла тело. И вернулась к научным занятиям. Над ней на скалах обитали черные птицы. Она их вскрывала. Изучала нейрофизиологию. Она выкрасила кожу синим, а волосы розовым, чтобы никто не узнал, когда она решится выйти в мир – хоть это и выглядело маловероятным по прошествии тридцати лет. Она изучила манеры подростков и научилась вести себя как они. Временная маска. Потом она принялась наблюдать за матерью. Поначалу боязливо, издали, хотя Акира как будто не искала ее. И даже не сменила паролей охраны пентхауса. Она каждую ночь по-прежнему наблюдала за звездами, будто все вокруг себя считала слишком предсказуемым и скучным, не стоящим ее взгляда. Взбешенная, Аскалон переключила внимание на телохранителя. Какую грустную и глупую жизнь он вел! Пусть ее заперли на тридцать лет в АМФ-капсуле, зато она не строила собственную тюрьму. Он для себя выстроил несколько. Смена караула – жен и детей. Скучная и малоприбыльная профессия. Нарастающие долги. Ха! Она видела, как он без устали шарит глазами. Может, высматривал ушедшее десятилетие, когда он что-то значил. Или зеленое и красное – она заглянула в медкарту и знала, что он их не видит. Понемногу, за месяцы наблюдения, она стала понимать, что его цветная слепота не так проста. Она заполучила образцы ДНК – это было несложно. Люди разбрасывают свою ДНК повсюду, где бывают. Она получила ДНК из состриженных волосков в носу – они остались в раковине. Она изучила гены и сделала чудное открытие. Мутация! Мутации – дело обычное, но вот эта была невероятно редкостной. Необыкновенное умножение обонятельных рецепторов. И синестезия. Он видел то, что чуял. А чуял ведь убийства? Было ли это дополнительное чувство случайностью? Не обязательно. На его юность пришелся короткий период легализации генной инженерии, а такая правка могла быть ведена только до рождения. Жаль, что она не могла применить такую к себе.

Но он мог стать ей союзником. Его легко завербовать. Ему зудело снова стать важной персоной. Учитывая особенности восприятия, его легко будет вывести на след. Он, как и она, был рабом не только своего дара, но и своего вкуса. Вкуса к горячей крови. Он давно ее не пробовал и изголодался.

Выберу подходящее время и приглашу его.

Говорят, что материя учит пространство искривляться, а пространство учит материю двигаться. Я – пространство. Черное, всеобъемлющее, одинокое. И мое дело – вылепить из матери богиню.

22

Сабрина настаивает, чтобы Аскалон непременно держали за руку во время прогулки по причалу. На следующее утро мы с Аскалон выходим погулять, и я, к ее неудовольствию, держу ее за руку. Как же она не похожа на Джона и первую мою дочь, Бренну, которую я, впрочем, плохо помню. Бренна сводила с ума, непрерывно закатывая шумные истерики – может, потому я так легко сорвался на войну. Джон был ребенком робким и цеплялся за родителей, ему хватало один раз сказать «осторожно» или «нельзя». Но эти робость и послушание его не спасли. Я посматриваю на Аскалон, которая рвется из рук, чтобы перегнуться через край. Выпусти на минутку – тут же бултыхнется в воду. Я вздыхаю. Насмешки из книги той психопатки еще саднят. Саднит мысль, что родители, возможно, порылись в моем генетическом коде, переправили его, а мне и не сказали. Сабрина осталась дома, крутить в голове идею, что Сэссё-сэки, причина глобальной катастрофы – и самоубийства ее родителей, – возможно, не существовал в природе. Она была маленькой, но панику запомнила. И безумие родителей, и заброшенность после их смерти. Я не верю Аскалон Ли. Он существовал. Он был настоящим. Когда я сказал об этом Сабрине, та спросила, видел ли я его хоть раз. Я признался, что не видел. Она в ответ так помрачнела, что я усомнился в своей правоте.

Покосившись на доставленный утром ИЭ, я подхватываю Аскалон, обнимаю и целую в щеку. Это ей тоже не по нраву. Она твердит: «Ползи, ползи» – то есть хочет идти сама. Джон обожал, когда его носили на руках. Такие разные дети – или это я стал забывать Джона? Что до Бренны, меня не было рядом, когда она встала на ноги.

Я задумываюсь, какими помнила своих дочерей Акира. Не понимаю, как она могла поступить с ними обеими так, как поступила. Я ставлю Аскалон на ноги, и она рвется вперед. Со спины она похожа на бегущего орангутанчика. Раскачивается на бегу, длинные ручки свисают почти до земли. Я, изловив ее, хватаю за руку. На этот раз она не возражает. Не знаю, в чем разница.

На причалах утренняя суета. Над водой показывается поезд вакуум-трубы. Несколько ранних пташек в побитой рабочей одежде заходят в вагон, и вода снова засасывает поезд на старые пути, похожие на водопроводные трубы. Пара пилотов гелитакси потягивают горячий кофе из термосов в плотной пенковой термообмотке – ждут первых пассажиров. Мне всегда казалось забавным, что мы пьем из того же, что носим на себе. Хотя это и понятно. Пена не дает кофе остыть, но и нагреться не дает, если кто любит холодный. Пара не моложе сотни лет сидит на лавочке, любуясь Шрамом Аскалона в небе. Достаточно стары, чтобы помнить. Группа спешащих в школу краснокожих подростков проходит мимо нас, перешептываясь и хихикая. Пара держится в стороне, окружив себя вирт-реальностью. Такие теперь игры. Прогулку до школы можно превратить в великое приключение. Разве реальный мир недостаточно удивителен? Мне хочется выдернуть их из розетки. Я щурюсь, немного отгораживаясь от непривычного красного цвета. И обращаю внимание на их запястья. На всех одинаковые браслетики из бусинок. Бусинки прозрачные как вода, и на каждом браслете золотые знаки катаканы. Ребята задерживаются посмотреть на Аскалон.

– Какая милашка, – говорит одна из девочек, присаживаясь перед ней на корточки. Дружелюбная девчонка.

Аскалон теребит ее браслет. Девочка смеется. Потом снимает браслет и отдает Аскалон.

– Пусть оставит себе, – говорит девочка.

– Нет-нет, – возражаю я, – она обойдется.

Девочка пожимает плечами.

– У меня еще есть. Они бесплатные.

– Да ну? – удивляюсь я. – Где их берут?

– Да где угодно, – сводит брови девочка. – Это в память об Акире Кимуре.

Подростки собираются на причале вакуум-трубы в ожидании поезда, который уже упустили. Я снова оглядываюсь на стариков на лавочке. И на них такие браслеты. Я присаживаюсь перед Аскалон, чтобы рассмотреть поближе. Удивительно – буквы составляют не фамилию Акиры, а надпись, что я видел на надгробии: Аскалон. Вот так оно и начинается. Боги не творят нас по своему подобию – это мы мастерим их по своему. Я вспоминаю «Книгу Аскалон». Мне понятна боль написавшей ее – хоть она и убила самых близких людей и угрожает моим родным. Я немало навидался преступников, между ними есть кое-что общее. Побитые плоды загнивают первыми. Здесь нет исключений. Я – не исключение. Акира тоже. В малолетстве лишилась отца. Спряталась от боли в учении и вскоре после того была заброшена в новую страну. Наделала ошибок – серьезных ошибок – и испугалась, что потеряет все, чего добилась. Никто не ошибается страшнее рушащихся империй. Пропащие уголовники стремятся что-то значить для мира. И я такой же.

К нам с Аскалон подходят две приветливые на вид женщины в строгих костюмах. Останавливаются перед нами. Я нащупываю за поясом рукоять револьвера.

– Какая милая крошка, – говорит та, что с кудряшками.

Я свободной рукой поднимаю Аскалон. Она занята, пытается порвать браслетик на руке.

– Спасибо, – говорю я.

– Мы из ФБР, – говорит та, что с прямыми черными волосами. Они пересылают мне на ИЭ удостоверения. Обеих зовут Аскалон. Следом они перебрасывают мне повестку. Я убираю руку от оружия.

– Здесь ни слова о Джерри Колдуэлл, – говорю я.

Дочка всерьез занялась браслетом, натягивает резинку, вот-вот порвет.

– Большое жюри рассматривает дело Акиры Кимуры, – говорит кучерявая Аскалон. – Убийство Колдуэлл в местной юрисдикции.

Я читаю повестку на новом ИЭ. Три дня. Они не теряют времени даром. Мне хватает ума не задавать вопросов и не завязывать разговор. Мне нужен адвокат. А лучшей, кого я знал, нет в живых – убита одноглазой психопаткой, задумавшей написать новую священную книгу для всего человечества. Знаю, что бы она мне сказала. Джерри всегда советовала «ограничивать расходы». Адвокат мне не по карману. Сопротивление не по карману Я чувствую, что обнимаю дочь чуть крепче, чем она любит, но она не противится. Может, почуяла мое беспокойство. Господи, думаю я. Последние несколько дней. На память приходит любимая отцом избитая поговорка: «Беда не приходит одна».

– Спасибо, – говорю я, принимая безразличный вид. – Я буду.

Две агентши на прощанье машут Аскалон и отходят. На них тоже браслеты. Я смотрю на малышку.

– Знаю, о чем ты думаешь, – говорю я. – Надо им все рассказать.

Она, занятая браслетом, не замечает меня – это она очень хорошо умеет. Я оглядываю потихоньку затихающие причалы. Вышли на разминку ранние пташки, те, что просыпаются в шесть утра. Ребята у стации вакуум-трубы отправились в подводную школу.

Мы поворачиваем назад – я вызываю Акима и прошу об услуге. Он согласен. И, хоть я и старше на двадцать лет, отеческим тоном сообщает, что никто не должен переживать такое один.

Я серьезно влип. Большое жюри назначает спецпрокурора. Вероятно, лучшего из лучших. Такие прокуроры, случалось, сносили президентов. Мне не страшно, потому что я знаю, что не виноват, и им не хватит улик, чтобы меня упечь. Зато мне могут предъявить самоуправство на месте преступления или начнут копаться в прошлом. Смешно. Еще вчера я готов был остаток жизни провести в тюрьме за преступление, которого не совершал. А теперь вот-вот наложу в штаны от страха, что мне станут задавать вопросы. Может, это потому, что на Блевотном острове я верил, что семья в порядке. Того камня Сабрине с Аскалон хватило бы на всю жизнь. А если до меня доберутся сейчас, они окажутся в опасности. Я видел эту опасность в лицо и разглядел за ним опасный ум.

Аскалон растягивает и отпускает браслет. Он, как из рогатки, летит в воду.

– Вот именно, детка, – говорю я. – Вот именно.

Она хохочет. Я притворяюсь, что смеюсь вместе с ней, потом спускаю ее на причал и за руку веду домой. Я смотрю в небо.

«Он существовал, – говорю я себе. – Вот и доказательство». Но понемногу закрадываются сомнения. Я снова вижу, как хмурится Сабрина. Я больше не вспоминаю, что видел в те времена. Я думаю о том, чего не видел.

Дома Сабрина программирует стены на светлые оттенки зелени и красного. Ослепительно яркие, но она ничего плохого не хотела – может, решила, что мне полезно привыкать к цветам, так что я не говорю ей, что это выглядит как разлетевшееся по стенам Рождество. У меня потрясающая жена. Знать бы, часто ли так бывает у супругов – что драма в переломные моменты превращается в образцовый брак. Сабрину мнение Аскалон о нашей жизни задело больнее моего.

– С каких это пор преданность семье – повод для насмешек? – спросила она.

– С тех пор, как мать сломала шею ее сестре, – ответил я. Мне не нравится, что Сабрину занимает сказанное о нас, а не все остальное. Остальное явно опаснее.

Я укладываю Аскалон вздремнуть и рассказываю Сабрине об агентах ФБР и повестке. Но Аскалон не хочет спать. Плачет и зовет маму. Сабрина закусывает губу, обдумывая стратегию – как делала во времена импульс-тенниса.

– Федералы, – говорит она. – Первым делом они тебя разорят. А потом бросят в тюрьму.

Такие, как мы – из тех, кто попроще, – чувствуют себя особенно нищими, когда приходится иметь дело с законом.

– Верно, – отвечаю я, – но только если ты виновен.

– Все это давние дела. При военном положении. Согласно президентскому приказу.

– Не все.

Сабрина со вздохом качает головой. Аскалон все плачет.

– Надо было мне сразу признавать себя виновным в убийстве Джерри, – говорю я. И удивляюсь, зачем я это сказал? Хотел испытать жену? Глупее не придумаешь. Я выхожу в комнату Аскалон. И, не удержавшись, добавляю: – Тебе бы раньше вернули залог.

Сабрина идет за мной.

– Нет.

Я поднимаю Аскалон на руки. Она замолкает. Касаюсь губами ее лысой макушки. Она пахнет как новенькая.

– Мне и так крышка, – говорю я. – С федералами мог бы разбираться на Блевотном острове.

– А с Аскалон Ли?

– Я созвонился с Акимом. Мы с ним договорились, что лучше вам пока пожить у него. Отдельный дом и охрана по высшему классу.

– А ты куда собрался?

– Надо кое с кем переговорить.

– С кем? – спрашивает Сабрина и спускает Аскалон на пол. Та на четвереньках ползет в гостиную – будто, предчувствуя ссору, не желает принимать в ней участие.

– С шефом администрации Чанем, – говорю я.

– Как, он еще живой?

– Я слышал, дожил до ста пятнадцати.

– Где? – спрашивает Сабрина.

– Не знаю, но найти нетрудно.

– Тебе же запрещен выезд за границу штата. А у нас и других дел полно. Что за срочность?

Я беру руку Сабрины, сжимаю.

– Я должен знать, существовал ли Сэссё-сэки, – почти шепчу я. Это правда, хоть я и понимаю, что это эгоизм. – Я должен знать, было ли все напрасно.

– А Аскалон Ли? – спрашивает Сабрина.

Я щупаю нос, вспоминая, что проделала с ним Аскалон Ли. Боль унялась, и я опасаюсь забыть. Забыть, чем обладал и что незаметно выпустил из рук. Но страх смерти уже гаснет. И я понимаю, что это глупость. Мне приходят в голову и другие глупые мысли – например, что всем суждено умереть смертью отцов. Мой слишком далеко и часто уходил на глубину. Похоже, я веду себя так же.

– Она – не Аскалон. Она – камень-убийца и летит в меня. Но я готов.

Сабрина целует меня в щеку, выпускает мою руку и уходит в гостиную. Я обдумываю перспективу доживать жизнь в тюрьме, без жены и без ребенка, и меня начинает трясти. А в последние годы, да еще пару дней назад, мне было бы все равно. Как это все так быстро переменилось? Задумываюсь, хорошо ли я знаю себя. Мальчик-дальтоник, видевший смерть отца. Пианист, студент, изучавший историю искусств, армейский снайпер. Коп с синестезией, уверенный, что видит, чует и слышит убийство. Муж четверых и отец троих – одного потерял. Мужчина, чья самооценка держится на горсточке хитроумно подстроенных убийств. Что он за человек, если гордится убийством невинных? Ответ приходит сразу. Плохой человек. Даже если он убивал ради спасения мира – а оказалось, может, и не за тем. Я молюсь, чтобы все это не было подстроено рвавшейся в боги Акирой.

Я выхожу в гостиную. Аскалон тычет пальцами в стену, приговаривая: «Ши!» «Ши» у нее почему-то значит «покажи». Это она просит включить свою программу. Сабрина включает. Муха спасается от лягушки. Лягушка спасается от кошки. Кошка спасается от собаки. Все они наворачивают круги по комнате. Подлинная классика.

– Мне бы хотелось с тобой, – говорит Сабрина.

– А мне бы как хотелось! Но у меня предчувствие.

– Какое?

– Она знает, где я сейчас. Отправится за мной, и, может, я сумею с этим покончить, – говорю я. – Подальше от вас с Аскалон. А вам вызову гелитакси до Акима. Там вам будет спокойнее.

Сабрина обнимает меня, говорит, что любит. И я говорю. Аскалон я целую в лобик и смотрю на нее. Она меня не замечает, пальчики на ногах поджаты, как всегда, когда она смотрит видео. Я надеваю тонкий плащ с капюшоном, книгу Аскалон Ли кладу в один из множества карманов. 1911 достаю из кухонного ящика с вакуумной защелкой, смотрю на него. Ручку украшает жетон детектива из зеркально-гладкой нержавеющей стали. Для меня это реликвия. Но реликвия еще в рабочем состоянии, и, может быть, я тоже. Выходя за дверь, оставляю ее на кухонном столике. В семье на одно оружие меньше, и мне хочется оставить ее Сабрине. Проходя по причалу к вертуну, я гадаю, надолго ли эта любовь. Гадаю, сколько может выдержать человек, не сломавшись. Если я умру, им по крайней мере вернут залог, а Аскалон Ли утратит интерес к моей семье.

Я забираюсь в вертун Сабрины, жму на педали, взлетаю. Беру курс на порт, где ждет частный шаттл Акима. И замечаю, что поджал пальцы ног. То есть это тоже моя привычка? Поджимаю, прежде чем спустить курок, пилотируя, работая над делом. Я думаю, что сейчас так же поджимает пальцы Аскалон в плавучем пузыре подо мной. Дети, случается, напоминают нам, кто мы есть. Грустно, что нам приходится напоминать.

23

Шеф администрации Чань проживает в Оклахоме, в городке Маскоги на полсотни миль к югу от Талсы, южной оконечности Большого Отстойника. Коротая перелет, я запрашиваю у ИЭ Шелли. Он для начала выдает невразумительную старомодную поэзию какого-то типа. Затем извещает, что у поэта-романтика была жена – автор «Франкенштейна». Название, конечно, знакомое, но я не читал. Прослушав примерно десять процентов, я прихожу к выводу, что только буйный псих дочитает это до конца, а тем более будет цитировать наизусть. Характерно для этой парочки, мамаши и дочки.

Я пролетаю над огромными башнями из мусорных брикетов, занимающих 200 000 квадратных миль грязной лужи, раскинувшейся вокруг озера Мичиган. Когда грунтовые воды стали убивать людей, большая часть населения Среднего Запада эмигрировала, и власти решили занять освободившееся место государственной помойкой. Потом стали ради прибыли принимать заграничный мусор. На эти деньги оплатили войны Бури в Пустыне – войны не между государствами, а между властями и корпорациями. Пришлось повоевать, чтобы снять мир с иглы ископаемого топлива – так же, как пришлось воевать за отмену монархий, рабства и геноцида. Я захватил самый кончик Бури в Пустыне, а эмиграция из Отстойника закончилась до меня. По слухам, среди гор мусора в тоннелях еще обитают бедняки – Нули, о которых никто ничего не знает.

Маскоги в давние времена был речным портом. Такие вымерли вместе с серебряными рудниками и ранчо для туристов. В водах еще полно пенициллина – от тех времен, когда мы отчаялись спасти сушу и, еще до моего рождения, обратились к океану. Маскоги – один из немногих городков срединной Америки, сохранившихся от двадцать первого века, он все еще питается по проводам и кабелям. Как многие другие, он так и не оправился после Отстойной миграции и Великой Солнечной бури, что в нашем с Акирой детстве обрушила самолеты с небес. Он, как и окрестные поселения, в одном хромом шаге от города-призрака. Пока частный шаттл Акима, работающий на человеческих отходах, пролетает над этой пыльной лощиной, я вспоминаю слова, когда-то сказанные Акирой. Та же мысль приходила в гибернации Аскалон Ли. Что все мы живем в зомби-галактике, погибшей миллиард лет назад. Вращаемся вокруг оживленной звезды, собранной из космического мусора от предыдущей. Мы, как и Маскоги подо мной, что-то значим только для нынешних обитателей планеты.

Приземлившись на заброшенной посадочной полосе, я запрашиваю у ИЭ транспорт до городка. Он вызывает для меня такси, и я усаживаюсь ждать. Удивляюсь при виде громыхающего наземного автомобиля. Шофер – женщина с натуральной сигаретой в зубах, спрашивает, куда ехать. Я спрашиваю, знает ли она, где живет шеф администрации Чань. Она удивляется: какой еще шеф администрации Чань – насколько ей известно, в этих местах китайцев не осталось. Тогда я прошу отвезти меня в город. Она, кивнув, высаживает меня у хозяйственного магазина. Я никогда еще не бывал в хозяйственных магазинах и захожу посмотреть.

Я всегда считал, что «Сделай сам» вымерли вместе с речными портами, но Маскоги, похоже, только на нем и держится. Магазин набит пластиковыми трубками, фурнитурой, настоящими металлическими болтами и винтиками. Никого живого, кроме хозяина – очень высокого старика, ростом футов в семь, с катарактой и сутулой спиной. Он спрашивает, чем может быть полезен. Я уточняю про шефа администрации Чаня. Он, кивнув, сообщает, что старик живет в здании на старой Парковой площади. Говорит, ошибиться невозможно, это самое высокое здание в городке.

– Спасибо, – говорю я.

– А зачем он вам понадобился? – спрашивает хозяин.

– Хочу кое о чем спросить, – говорю я. – Слышал о нем кое-что, может и правду.

– Он живет на шестом этаже, – говорит хозяин. – В пентхаусе. Я там бываю раз в месяц, проверяю, все ли работает, иногда кое-что меняю.

– Как он? – спрашиваю я.

– Соревнуется с городком, кто кого переживет. Я бы поставил на него.

– Не в обиду будет сказано, вы-то зачем остались, если знаете, что город умирает?

Высокий старик ухмыляется.

– Для меня смысл жизни – поддерживать в нем жизнь. А для вас?

Я молча киваю.

– Пешком до этой площади дойду?

– Примерно миля по Тарстон. Сверните на углу Блэкстоун.

Я его благодарю. И понимаю, что безоружен – пусть незачем вооружаться для разговора со стапятнадцатилетним старцем. Но в моих жилах кровь пещерного человека, и я решаю прихватить что-нибудь – на всякий случай. Она ведь где-то рядом. Но по той же причине мне нравится, куда меня занесло – в места, где еще сохранились улицы и углы. И отсутствуют охранные устройства на присосках и раскрашенные татуировками подростки. Синюю женщину я замечу за милю, тем более при свете дня. Я покупаю подержанный нож с нагревающимся лезвием – он, пожалуй, старше меня возрастом. Кладу его в карман на другом боку от книги Аскалон и выхожу.

Странно себя чувствую, проходя по настоящей улице, застроенной бетонными домами. Обходя припаркованные машины с резиновыми шинами. Старомодные дроны моют окна и метут улицы. Проезжает зеленый фургон службы истребления. Я хватаюсь за рукоять ножа, готовый отплясывать танго, если фургон задержится и извергнет из себя неприятности... Истребители здесь как-то неуместны – окружающая среда и так залита ядами. Хотелось бы знать, куда он направляется.

За следующим кварталом улицы пустеют. Я воображаю себе живущих здесь людей и думаю, что они совсем такие же, как мы, остальные. Им это то волшебное, то жуткое монотонное существование представляется благом. Этакий ползающий по идеально ровному полу лязгающий измельчитель, гоняющийся за тем, чего нет. Я хочу верить в одну последнюю неожиданность: что когда у меня лопнут пружины и ремень безопасности, берегущий от неизбежной поломки, придет пугающая, скорбная, последняя боль. Он нее нет лекарства. От нее негде укрыться. Спросите Акиру, или Джерри, или Кэти, или Джона. Моих родителей. Тех, кого я убил. Я вспоминаю профессора Брум и гадаю, что изменилось бы, останься она в живых.

Выхожу на Парковую площадь, раскинувшуюся за большим деревом под неисправным колесом обозрения. Здесь стоит старый многоквартирный дом – причем под стариной я понимаю двадцать первый век – как высокая коробка, сложенная из шлакоблоков. Распахнув стеклянную дверь, я вхожу в вестибюль. Пол выстелен керамической плиткой. Сквозь трещины проросла трава. Сворачиваю направо, к лифту, и жму кнопку. Красную. Я уже заметил, как много в этом мире красных кнопок. Кнопка загорается, и двери лифта открываются на удивление быстро. Войдя, я вижу всего одну кнопку – на черной пластмассе цифра шесть. От остальных из стены торчат металлические проводки. Я жму на шестой. Лифт лязгает так, будто подвешен на старинных металлических цепях. Будь я машиной, тоже, наверное, так бы лязгал.

Лифт, остановившись, выпускает меня в пентхаус. На полу загнувшиеся по углам квадратики линолеума. Налево кухонька с потрескавшимися мраморными столиками. Белая бетонная стена подпирает потолок со странной, шелушащейся штукатуркой. Миновав кухню, я прохожу в гостиную. Диван в ней, думаю, когда-то был белым, а теперь бурый. И висит портрет. В глазах мельтешит, но я узнаю лицо. Брум. Висит на стене напротив дивана.

Прямо передо мной старик в инвалидном кресле за балконной дверью с ярко-зеленым остеклением. Я, откинув облепленные кошачьей шерстью занавески, выхожу к нему. Озираюсь – кота нигде не видно. Под портретом Брум медицинская кровать с функцией мониторинга. Трудновато, наверное, уснуть подключенным к этой штуке – только и ждешь гудка, возвещающего, что тебе конец. Я обхожу еще одну коробку на колесиках – предсказатель смерти, оценивающий шансы продержаться еще один день. Показатели у шефа – семьдесят пять процентов.

Я задерживаюсь у раздвижной стеклянной двери. Сквозь трещины балкона пробилось растение. В искусственной траве валяются осколки горшка. По искусственному стеклу вьются стебли. Кампсис, – определяет мой ИЭ. Я не вижу, откуда растут лианы с красными цветами – возможно, из пола или из вымерших нижних этажей. Садится солнце, и старик смотрит на огромное дерево, к которому слетаются на ночлег сотни зеленых птиц. Мне их толком не разглядеть. Они сливаются с такими же зелеными листьями. На ветру шум листвы похож на дождь. Это зрелище наполняет меня первобытной энергией. Я отодвигаю дверь и выхожу на балкон.

Шеф администрации Чань улыбается, завидев меня. У него мешки под глазами – как ракушки морских ушек. Едва ли он меня помнит. А я сам помню ли себя такого, каким тогда был? Он мне запомнился толстяком. В юности он застал куриный мор и питание кукурузным сиропом – еще до того, как унция свинины и говядины стала на вес золота. Сейчас, глядя на него, я думаю, что он, пожалуй, не был толстым. Просто такой крупный тип. А сейчас кажется маленьким, съежился в инвалидном кресле, поставленном на настоящие резиновые колесики. Скрюченным артритным пальцем он тычет в дерево.

– Я здесь сижу каждое утро. И каждый вечер. И не пойму, хоть убей, отчего эти брызги белого на листве? Краска? Занесенные с Отстойника яды?

Глядя на его добрую бессмысленную улыбку, я не соберусь с духом сказать, что эти белые брызги – птичий помет. И не знаю, как это я так быстро вычислил, что они такое. Может потому, что всегда замечал в жизни прежде всего дерьмо. Но теперь замечаю и другое. Например, что высокомерие заразительно. Шеф заразился от Брум, а я от Акиры.

– Я тебя помню, – говорит шеф администрации Чань. – Она говорила, что ты до меня доберешься.

Я откидываю капюшон.

– Я не собираюсь вас убивать. Я хочу знать.

– Что знать? – ухмыляется шеф.

Я опускаюсь рядом с ним на колени. Ноги у него укрыты толстым вязаным спальником – пушистые черные и красные лоскуты стекают к низу кресла.

– Брум была права? Не было никакого астероида?

– Она была мне женой.

Дует ветер. Шелестят листья, скрипит колесо обозрения.

– Извините, – говорю я.

Шеф глядит на меня.

– Мы не объявляли, потому что нас бы неправильно поняли.

– Предвзятость в политике, – киваю я.

– Я и был пристрастен, – говорит шеф. – Она была мне женой.

Я встаю на ноги – колени ощущают мой вес. Я оглядываю балкон.

– Она была права?

– Знаешь, для моих лет у меня очень неплохое зрение.

Я смотрю на дерево.

– А меня глаза подводят.

– Я ей верил, – говорит шеф.

Верил. Это тупик. Я снова опускаюсь на колени – напрасно, потому что колени и спина меня убивают, и кто знает, сумею ли я снова подняться. Я всматриваюсь в этого старика и думаю: может, по большому счету все сводится к вере и неверию, а математика – просто новейший инструмент рационализации, обманчивый, как любой язык. Инструмент, дающий победу в споре. Иначе ученые никогда бы не расходились во мнениях, никогда бы не спорили. Никогда бы не пересматривали своих позиций, не перекидывались бы на другую сторону. Помнится, Акира рассказывала про книгу, вышедшую после открытия Эйнштейна. Называлась она вроде бы: «100 ученых объясняют, почему Эйнштейн неправ». Может быть, даже математика сдается перед этим человеческим свойством – никто не хочет оказаться неправым. И я в том числе.

– Мы с самого начала знали, что она лжет, – говорит шеф. – Ну, жена знала. Но мы совсем неправильно подошли к делу. Нам почему-то казалось, что часики тикают. И зря. Мы могли бы потерпеть. Могли бы доказать, что все это, с Сэссё-сэки и проектом Аскалон, – афера, после уничтожения воображаемого астероида. Но Карлин была в такой ярости – она будто наперегонки с этим лучом спешила уничтожить Камень-убийцу. Она осаждала президента.

Я снова смотрю на огромное дерево. Птицы кружат над ним, чирикают, высматривая себе место. С толстых ветвей стекают полоски коры. Птицы похожи на ту, мертвую, что в руках у Аскалон на картине, только больше. Мне представляется, как шеф каждый вечер сидит здесь, глядя на закат и вспоминая, что потерял – что я у него отнял. Мне знакома боль, остающаяся после такой потери, и стыдно подумать, что я причинил ее другому ради спасения лжи.

– Доказательства? – спрашиваю я.

Шеф поднимает руку, хватает меня за грудки и притягивает к себе – для своего возраста он удивительно силен. Рука у него дрожит.

– Полное сканирование тела, – шепчет он. – Не забыл?

Я помню. Пьедестал, кольца голубого света.

– И что?

– Карлин. Она отчаялась победить Акиру расчетами. Она понимала, что проиграла сражение. Тогда она связалась с инженерами, которых подрядили собирать эту чертову машину. Те дали ей доступ, и она завладела данными сканирования Акиры. В частности – ее мозга. И передала их друзьям из Вашингтона.

– Совершено незаконно, – говорю я. – Эти данные были в моей юрисдикции, не в ее.

Чань фыркает.

– Что бы ты в них понимал? Потому их и оставили в твоей юрисдикции.

Я стискиваю зубы.

– И что с этими сканами?

– Те части префронтальной коры, где возникает ложь, светились новогодней гирляндой. Каждый день.

Я качаю головой.

– Это ни о чем не говорит. Мы даже на допросах этот метод не применяем.

– Не применяете из-за гражданских свобод, а то бы применяли.

Я сглатываю слюну.

– И что?

– Я сказал Карлин, чтобы молчала о тех сканах. Ты верно сказал, она действовала за пределами своей юрисдикции. А она не удержалась. Пошла с ними к президенту. Он посмотрел и говорит: «И что это такое? Расплывчатый снимок снежного человека? НЛО?» Карлин ответила, что это скан мозга Акиры Кимуры. А он взбеленился. Сказал, что сыт по горло. Сказал, что в течение недели ожидает ее отставки. Тогда мы и полетели в Морской город. Хотели предъявить эти сканы Акире и дать ей последний шанс признать ошибку, прежде чем мы взбудоражим Конгресс.

– Неудачный ход, – вздыхаю я.

Шеф кивает.

– Представляешь, какими бессильными мы себя чувствовали, когда только мы знали правду.

Я вспоминаю Акиру.

– Или как гордились собой.

Шеф угрюмо кивает.

– Не бывал женат на одержимой с миссией?

– Бывал. – Я вспоминаю Кэти.

– Ты бы сумел ее остановить?

Нет. Не сумел. Так же как Чань не сумел остановить Брум. Как Сабрина не сумела остановить меня. Хорошие люди поддерживают партнера, даже когда телега под нами разваливается на глазах.

– У вас остались эти данные? Неопровержимыми доказательствами их не назовешь, они довольно хлипкие, но остались или нет?

– Думаешь, я бы не опубликовал их еще тогда? Данные у нас отобрали. Засекретили. А после гибели Карлин Белый дом конфисковал ее ИЭ и похоронил под наслоениями грифов секретности. У меня оставались только мое слово и смутные научные пояснения, в которых я мало что понимал. Знал, что никто мне не поверит, но молчать не мог, даже если походил на сумасшедшего.

– И Белый дом все это покрывал? Не веря Акире?

– Как ты не понимаешь? В те времена политика требовала ей верить. Президент все поставил на нее. Ей почти все верили. Он при всем желании не мог отозвать проект Аскалон. Акира Кимура захватила власть над всей планетой.

– Почему вы рассказываете мне это сейчас? – спрашиваю я.

– Потому что ты спросил. Догадываюсь, что мне конец, и хочу, чтобы кто-то знал правду. И злорадствую, что знать ее будешь ты. Тебе от себя еще не тошно?

Он убедителен. Я не хочу ему верить, но против воли верю. Убийства растут из лжи. Я опускаю глаза на искусственную траву – в ней валяются мелкие обломки горшка, развалившегося, когда растение его переросло. И гадаю, сколько пришлось ждать, пока корни раскололи горшок. Глядя, как глубоко они ушли в потрескавшийся бетон, я гадаю, можно ли теперь удалить растение, не разрушив весь балкон. Нет, они, как и ложь Акиры, слишком разрослись, их уже невозможно ампутировать. Зря я сюда летел. В конечном счете заполучил только чувство вины, которое, если не остеречься, засосет как зыбучий песок.

– Не знаю, смогу ли что-то сделать, – говорю я. – Доказательств у вас нет, а у меня еще меньше того. И я должен думать о жене и ребенке.

Шеф фыркает.

– Самая обыкновенная трусость.

– Возможно. Но в конечном счете ее рассудит история. Без моей помощи.

– Я чуть ли не сорок лет ждал, – говорит шеф. – Подвела нас история.

– Ваша жена погубила себя желанием оказаться правой, – говорю я. – И вас. И меня. Может быть, нас всех.

– Правда разрушительна, – соглашается шеф.

Я ищу глазами птиц. Они уже расселись, забились в глубину кроны, не разглядишь. Они из Австралии, эти зеленые птички, и мне смешно видеть яркую тропическую живность посреди Оклахомы – может, они наклевались корма в Большом Отстойнике. Да и огромное дерево, баньян, выглядит азиатским или тропическим, и это здесь, в Маскоги, с населением, сколько я могу судить, из двух человек. У нас на островах такие вещи искореняют. Только аборигенные виды. Но здесь, в забытой американской глуши, природа ломится своей дорогой. Так устроен мир. Я достаю из кармана «Книгу Аскалон», роняю на колени шефу.

– Вам с вашей ненавистью к Акире это будет интересно, – говорю я.

Шеф поднимает книгу и щурится.

– Что это?

– У нее были дочери-близнецы. Одну она убила. Вторая... ну, с ней вышло иначе.

Шеф смотрит на меня.

– Ужасное существо.

– Как все мы, – пожимаю плечами я.

– У тебя есть шанс исправиться, – говорит он. – И исправить.

– Книга рукописная, – говорю я. – Вероятно, единственный экземпляр. Берегите ее. Я постараюсь, чтобы федералы за ней прилетели. Но вам, наверное, прежде захочется прочитать.

Я открываю раздвижную дверь и вхожу в дом. Иду к выходу. Шеф катит за мной.

– Ты ничего не намерен предпринять? – спрашивает он.

– Вы, шеф администрации, ничего не могли. Прошло сорок лет, я с недавних пор в отставке. Какого черта вы от меня ждете?

Шеф отвечает мне долгим взглядом, нагруженным сорока годами бессилия.

Я думаю о том, что мы сделали с миром. С нашей техникой, экологией, низким уровнем преступности и отсутствием войн. Каждый, у кого хватит крипто, найдет себе место в океане. У кого не хватит, затеряется в виртуальном мире по своему вкусу. Древний Рим, феодальная Япония, американский Дикий Запад – даже на декорации постапокалипсиса снова есть спрос – с закрытия предыдущего прошло достаточно времени. Мы живем не в утопии, но этот мир лучше того, какой был бы, не разрисуй Акира небо. Тот Шрам нас обуздал, он вечно напоминает, какое счастье – быть живыми. Этот мир лучше того, в котором довелось недолго пожить Джону. Кэти он бы понравился. Первая моя жена и дочь, вероятно, живут в нем – в ЕС. Без терроризма, глобального потепления и атомного оружия. Ни Пакистанской водяной мафии, ни мафии добытчиков губок в Южной Африке. Суданскую пандемию локализовали и уничтожили. Прекратили массовое выращивание скота с высоким выбросом метана, вроде коров и свиней. А куриный мор поневоле заставил нас перейти на более здоровую диету. Мы больше не пожираем стоящих на грани вымирания живых существ. Теперь диета растительная, пищу дает океан. Мы очистили его от пластика – Кэти могла бы торжествовать. Гигантские брикеты мусора стоят в длинной очереди на переработку. Мы целый век растапливали льды, до небес наращивали производство болеутоляющих, шопинг, гейминг, интернет-скроллинг и поклонение знаменитостям – так что сама земля хлюпала и колебалась под нашими ногами. А теперь всему этому конец. Аскалон достался лучший мир, чем мне.

Конечно, он несовершенен. Нам, тем, кто попроще, все еще приходится тянуть от получки до получки. Неимущие отделены от Больших Денег стеной из пуленепробиваемого стекла. Стена эта скоро станет прочней коры нейтронного карлика. Родители до сих пор спорят, кто больше вкладывается в оплату счетов, домашнее хозяйство и детей. Бедные страны – до сих пор изгои в глобальной экономике. На каждом континенте есть зоны отчаянной нищеты. У нас это Большой Отстойник. Сколько их, никто не знает, Нули не попадают в отчеты. Журналистика еще до моего рождения превратилась в пиар-службу. Новости о заговорах и бунтах, личных и глобальных, о появлении новых инфекций, по меньшей мере по одной на каждый вид, никогда не сопровождаются вопросами: как и почему. Единственный вопрос – «что дальше?», его и обсуждают.

И мы, конечно, остановили глобальное потепление. В сущности, Шрам Аскалона поразил нас будто стрела Купидона. Всю планету околдовал любовью. Но войны кончились, а вот резня случается. Грунтовые воды и пенициллиновые реки признали непоправимым ущербом, оценив, во что обошлось бы восстановление. От счетов за базовую терапию для частных лиц до сих пор дух захватывает. Как от счетов на присмотр за детьми. И еще проценты по закладным. И прочие счета, о которых мы забываем, пока смерть, этот универсальный коллектор, не явится за нашими обанкротившимися душами. Возросшую продолжительность жизни мы тратим на работу. И на более долгосрочные кредиты. Мы прячемся, мы бахвалимся, мы прикрываемся стенами из непробиваемого стекла. И к тому же лишились сигарет и жареной курятины.

Я размышляю, много ли значит вся эта неразбериха. Правда ли, что думать о семье – значит быть трусом. Мне и в самом деле страшно. Последние дни меня встряхнули. Обернувшись, я смотрю шефу в глаза – чтобы окончательный отказ выглядел не так грубо.

– Она умерла, – говорю я. – Чего вам еще надо?

Он озадаченно таращится на меня.

– Она не умерла.

Я недоуменно морщу лоб.

– Что вы говорите?

– Она была здесь позавчера.

Я разворачиваюсь к выходу. Не желаю иметь ничего общего с этим безумием.

– Она была там, внизу, возилась с колесом обозрения. Я решил, шпионит за мной или собирается убить. Я не первое десятилетие ее жду. Я хотел спуститься туда. Как я ни одряхлел, а ярость сильнее. Но пока я спускался, она скрылась. Я думал, ты потому сегодня и объявился. Она решила аннулировать мой проездной.

– Быть того не может, дружище. Я сам видел ее разрезанной на куски.

– Смотри. – Его ИЭ проецирует голограмму. Модель у него старая, глючная, но издалека женщина, взбирающаяся на колесо и созывающая к себе зеленых птиц, действительно похожа на молодую Акиру.

Аскалон.

Как только у меня в голове звучит это имя, я замечаю облачко зеленого дыма над головой шефа. И замираю на месте. Ясное дело, моя неумелая попытка избавиться от этой способности провалилась. Я думал, офтальмолог, дав мне возможность видеть зеленое и красное глазами, сломает ее механизм. Запаха я не ощущаю, но зеленый круг, расходящийся над редкими волосами, вижу отчетливо.

– Нет! – говорю я.

– Ты куда смотришь, – спрашивает шеф. – Ты меня слышишь?

Я пытаюсь отбросить видение. Наши ИЭ разом падают на пол, искрят, шипят. Я делаю шаг к коляске, чтобы затащить шефа в дом. И слышу музыку. Я останавливаюсь. Со скрежетом проворачивается колесо обозрения. Гремящий из него марш «Выход гладиаторов» будит сотни притихших с закатом зеленых птиц. Вся колония срывается в полет, застилает небо в тридцати футах от нас. Они кружат, дружно хлопая крыльями, скользят в воздухе, словно связанные одной нитью. Красивые птицы. Оранжевые клювы, желтоватые головки, зеленые тела, голубые копья хвостов. У всех общий предок.

И тут нить лопается. Они взмывают высоко, зелень перьев тускнеет. Долетев до крыши, они как будто зависают. Замирают с растопыренными крыльями, наподобие ярких оригами. А потом колония сминается, слипается в единый ком и несется прямо на нас.

Они с жутким визгом раздирают шефа на куски. Он визжит еще страшнее. Он пытается отмахнуться книгой, но она падает из рук. Я выхватываю нож и бешено размахиваю клинком, но их слишком много. Когда крик смолкает, я понимаю, что буду следующим. Я подхватываю с искусственной травы «Книгу Аскалон», ныряю в дом и захлопываю раздвижную дверь. К этому времени от шефа мало что осталось. Птицы обращаются против меня, налетают на стекло. Их туча, они перекрывают вид из окна. Все громче и громче гремит цирковой марш. Закаленное стекло дает трещину. Я нагреваю лезвие, хотя от такой тучи не отобьешься и огнеметом.

Как там сказала мне Аскалон? Что бы я ни сделал, она увидит.

От пернатого взрыва стеклянная дверь покрывается паутиной трещин. И тут цирковой марш смолкает. Птицы отлетают, возвращаются на дерево. Со скрипом останавливается колесо обозрения. Я отступаю на пару шагов и чувствую, что она здесь. Я оборачиваюсь.

Вот она, во плоти. Прекрасная и ужасная, как ее птицы. На долю секунды в ней больше от Акиры, чем в самой Акире. Потом проступают различия. С прошлого раза их стало меньше. Выше ростом, более мускулистая. Шрам. Хвост. Поблескивающий желтый глаз. Я, попятившись к стеклянной двери, бью в стекло рукоятью ножа. Проскакиваю за разлетевшуюся дверь, пячусь задом, поджимая пальцы на ногах, пока не чувствую спиной балконные перила.

– Отдай мне книгу, – говорит она.

Но я еще раньше того касаюсь книги накаленным клинком. Первую страницу охватывает пламя, труд ее жизни вот-вот сгорит. Аскалон бросается ко мне. Я подпускаю ее на вытянутую руку, а потом, не выпуская книги из рук, опрокидываюсь за перила. Аскалон хватает меня за лодыжки. Но я тяжелее нее. Ее утягивает следом – похоже, она в последний момент успевает зацепиться хвостом.

И вот мы с ней болтаемся на перилах вверх тормашками. Я держу нож и горящую книгу, она обеими руками вцепилась мне в лодыжки.

– Ты что думала, ты одна такая? – говорю я.

Она понемногу подтягивает нас вверх. Я раскачиваюсь в воздухе.

– Брось, – говорит она, – я же хочу тебе помочь.

Качнувшись, я втыкаю раскаленное лезвие ей в плечо. Она даже не морщится. Я готов поклясться, что улыбается. Но ее хвост слишком крепко обхватил перила. Я слышу, как они потрескивают. Бросив горящую книгу, я подтягиваюсь вверх по ее туловищу. Сейчас мне бы очень не помешали усиливающие захват перчатки Акима. Перила ломаются, но зазубренный кончик хвоста впивается в бетон. Я, встав на ноги, заглядываю через край. Аскалон вытаскивает из плеча нож. Я хватаю ее за хвост и тяну что есть сил.

– Понимаю, почему мать тебя любила, – говорит она.

Я спрашиваю себя, почему пытаюсь ее спасти, и сразу нахожу ответ. Потому что это трудно. Я вытягиваю ее на балкон. Мы оба валимся в оставшуюся от шефа лужу. Его кровь липнет к спине. Аскалон высвобождает из бетона кончик хвоста. Я выхватываю у нее нагретый нож, опускаюсь на колени, и все получается так просто, будто она сама позволила. Она все еще улыбается. Я останавливаю кончик лезвия в дюйме от ее глаза. Фальшивого, а не уцелевшего осколка ее матери. Ее улыбка не бледнеет. Она обхватывает мою руку и тянет лезвие на себя. Теперь сопротивляться приходится мне.

Попытавшись заговорить, я обнаруживаю, что в груди не осталось дыхания.

– Я хочу тебе помочь, – с трудом выдавливаю я.

– Хочешь знать, что я нашла, когда тебя прощупывала? – спрашивает она.

– Ты говорила, – отвечаю я.

Она улыбается, она вздыхает.

– А что тогда оставила, не задумывался?

Задумывался. Я снова представляю себя в пентхаусе Джерри, хвост Аскалон залез так глубоко, что кажется, проникает мне в мозг. Не ищет, а подсаживает в него что-то. Я задумался об этом, едва очнулся. Но не хватило духу там копаться.

– Так и знала, что ты, прочитав мои записи, бросишься к Чаню, – говорит она.

– Зачем ты его убила? Ему и тогда никто не поверил, а уж теперь тем более.

– Я храню наследие матери. Храню тщательней, чем она хранила. Заражение может начаться и от крошечной, незначительной с виду ранки. Теперь понял, на что я способна?

Я смотрю в ее безмятежное лицо и понимаю, что умнее всего будет ее убить. Но глядя на прямую борозду, пропаханную ото лба к щеке, я представляю себе девочку в красном свитере, поворачивающуюся спиной к матери, чтобы скрыть нанесенное самой себе увечье. И то же дитя, много лет спустя усыпленное Акирой. Ее разбудил не принц, а собственная воля. Она всегда одинока. Но она лжива и опасна – может быть, потому мать и уложила ее спать.

– Говори, где ты спрятал ИЭ моей матери! – приказывает она.

Меня бесит ее упорство.

– Даже будь у нее ИЭ, откуда мне знать, черт возьми?

– Найдешь. Никому другому она бы его не оставила.

– Даже искать не стану.

– Станешь. Тебя тянет к убитым.

Раз в жизни мне суждено превзойти Акиру. Не умом – это невозможно. Просто я окажусь лучше нее. А где-то в глубине души я действительно верю, что она получила по заслугам.

– Что ты задумала, меня не касается, – говорю я. – Только меня не втягивай.

– Ты не понял, – холодно говорит она. – Ты уже втянут. Ты вплетен в ткань. И я буду тянуть тебя за ниточки, когда понадобится. – Она ухмыляется мне в лицо. – Ты опять это видел, да?

Я киваю.

– Отчего тебе вздумалось расстаться с таким даром?

Я размышляю над вопросом.

– Ради душевного покоя.

– Дурацкая попытка ослепить самого себя. Теперь ты только наполовину зрячий.

Что-то острое впивается мне в спину. Кончик ее хвоста торчит из плеча. Я сжимаю рукоять ножа и тычу в желтый глаз Аскалон.

– Теперь и ты наполовину, – выдавливаю я.

Она наконец издает вопль и хвостом отбрасывает меня в сторону. Я сжимаю кулак и бью ей в висок. Мы оба удержались на ногах. Я стою, сжимая одной рукой накаленное лезвие, а другой – ее искусственный глаз – он вздрагивает, будто бьющееся на разрыв второе сердце. Меня, как и ее, не остановить. Ей бы пришлось меня прикончить.

– Твое время еще не пришло, – говорит она, держась так, будто я не лишил ее глаза. – Но мы оба скоро умрем.

Удивляюсь, как это я за долгий разговор у Джерри не заметил сходства ее голоса с Акирой. Может потому, что Акира никогда не безумствовала, как она. Или потому, что я ей поклонялся. Но заметив сходство, я проникаюсь ненавистью к Аскалон Ли.

– Ты меня не втянешь. Не отвяжешься – я тебя убью.

Она, подмигнув, выбирается на балкон.

– Глаз оставь себе. Хотя лучше бы тебе не видеть, что видела я.

Кончик ее хвоста выпускает механическую руку, и она перепрыгивает на огромное дерево, хватается этой рукой за ветвь. Шелестит листва, с криком взлетают птицы. Мне не разглядеть ее в густой массе зелени, да и разгляди – что бы я стал делать?

Теперь меня тревожат птицы. Попятившись, я спотыкаюсь о порог и поспешно поднимаюсь с пола. Заваливаюсь в комнату, рву на себе рубашку, сминаю в ком и зажимаю им рану. Я истекаю кровью. Быстро. Перешагиваю «предсказатель смерти» Чаня. Он показывает ноль процентов. Хотелось бы знать, для него или для меня. Мне страшно не нравится то, что она с ним сделала. Что я с ним сделал.

Я захожу в ванную шефа поискать полотенце, марлю или аптечку. Что-то такое он, в его возрасте, должен был держать у себя. Слева от раковины висит пара белых полотенец для рук. Сорвав их, я включаю воду. Первым делом подставляю под струю лезвие. Из раковины вырывается пар, обжигает мне лицо. Зеркало запотело. Я протираю его вторым полотенцем и смотрю.

В зеркале отражается преступник, весь в крови. Может, Аскалон права. Безнадежная была попытка – избавиться от дальтонизма, но что было делать, зная, что через него мной можно управлять? Жаль только, что я по-прежнему вижу, как видел. Нож еще не остыл, но теперь чистый. Я прижимаю его к ране, ору. Едва не теряю сознание. Повернувшись спиной к зеркалу, я снова прижимаю раскаленный клинок, на этот раз прижигаю с другой стороны. Роняю нож и падаю сам.

Почему-то перед глазами возникает моя дочка, Аскалон, играющая с цветными кубиками. Она бережно складывает восемь кубиков в башенку. А потом, по обыкновению, ее сшибает. Она всегда так делает. Пора мне возвращаться домой.

Я прихожу в себя. Обморок длился всего несколько мгновений. Пока поднимаюсь на ноги, соображаю. Где-то у меня ее ИЭ. Догадываюсь, что в нем все: расчеты, сон, великий заговор. Убийство. Ребенок, уничтоженный матерью. Я сдам это все федералам. ИЭ для большого жюри станет свидетелем лучше меня. Там должны быть и улики по убийству Джерри. Или Акиры. Или доказательства совершенных мною убийств. Довольно мне спасать свою шкуру.

Но чтобы у Акиры был ИЭ... быть того не может. Я бы знал. Я бы его заметил. Бедный шеф. Зачем Аскалон его убрала? Наверное, на ее месте я тоже стал бы параноиком. Он был последним из оставшихся в живых несогласных, но доказательств у него не было, только дикие обвинения. И зачем убивать его, старика, да еще устраивать столь продуманный спектакль? И тут я понимаю. Дело не в Чане. Спектакль предназначался мне. Вот что меня ждет, если не стану послушным.

Я направляюсь к лифту, совершенно не представляя, как мне добраться до шаттла Акима. Такси не вызовешь, я же весь в крови. И проклятых птиц я еще опасаюсь. Я нажимаю нижнюю кнопку. Она не загорается. Тогда я сворачиваю к лестнице и замечаю, что меня еще трясет. Остановившись, я глубоко дышу. Шевели мозгами, старик. В таком виде идти пешком нельзя. Может, шеф держал на крыше какой-нибудь транспорт? Я тащусь к лестнице и кое-как заставляю себя подняться.

Вываливаюсь на крышу. И вижу только гравий засыпки да розовый облачный закат. В голове не осталось мыслей. Кроме одной. «Хватит заморачиваться», – говорю я себе. Передаю Сабрине свое местоположение и прошу помощи. Краем глаза я все высматриваю птиц. Ни одной. Сабрина сообщает, что они с Акимом уже в пути. Я прошу ее не брать с собой Аскалон. Она отвечает, что ребята Акима от нее без ума и присмотрят.

Сабрине до Оклахомы добираться пару часов, так что я приваливаюсь к вентиляционному колодцу и ищу глазами, на что бы отвлечься от боли. И вижу за городом, за много миль от этого дерева и неисправного колеса обозрения, бесконечные поля ракетных шахт – как покосившиеся колонны вокруг Большого Отстойника. За год после Сэссё-сэки закончилось ядерное разоружение. Пусть все это было огромной ложью, но результат налицо. Чтоб ей провалиться, этой Акире! Я все забываю, что она для нас сделала. Что мы сделали. Я задумываюсь, сколько времени требуется человеку, чтобы сгубить добротный мир. И построить новый. Мы с дочкой одинаково громоздим друг на друга кубики, сбиваем их и принимаемся строить заново. Я вспоминаю дочь Акиры, картину, безупречно ровный шрам от лба к щеке, пересекающий глазницу, где когда-то прятался человеческий глаз. Потом я гляжу наверх, нахожу в потемневшем небе Шрам Аскалона. И смеюсь про себя. Все это – фальшивка, не так ли? Иллюзия, но разве это важно? Главное, мы в нее поверили. Я смотрю на Шрам, а вокруг меня все затягивается зеленью, потом красным и, наконец, черным.

24

Я сплю и знаю, что сплю. Мне снится простой сон. Я просыпаюсь. ИЭ показывает 1:54 ночи, так что я засыпаю снова. Проспав, по ощущениям, несколько часов, я вновь просыпаюсь. По-прежнему 1:54. Я встаю, но суставы не скрипят по-утреннему. Сразу приходит в голову, что я умер. Делаю шаг. Получается, значит, пространство никуда не делось. А вот насчет времени не уверен. По-прежнему 1:54. Я ложусь, говорю себе – да пошло оно все! – и снова засыпаю.

На этот раз я прихожу в себя на борту частного межконтинентального шаттла Акима, в спальной каюте на корме. Первым делом спрашиваю, который час. Почти сразу вспоминаю, что мой ИЭ остался у Чаня, сгорел вместе с его. Тогда я обшариваю карманы и с облегчением убеждаюсь, что глаз Аскалон на месте. В постели рядом со мной останки шефа, скрытые пластиком. Я сосредотачиваюсь, высматривая исходящую от них зелень, чтобы показала, куда двигаться. Ничего. Я выглядываю в окно. Мы в режиме погружения спускаемся из стратосферы. Приподнявшись, я обвожу каюту взглядом – она украшена витринами с древнеримскими артефактами. Это наше с Акимом общее хобби – интерес к Римской империи, только мой сводится к загруженным в ИЭ историческим голопрограммам, а его, денежная, версия – к скупке бесценных шестигранных игральных костей. И бронзовых наконечников. И разнообразных монет. В самой большой витрине что-то похожее на хирургические инструменты; я поеживаюсь, глядя на них.

Открывается дверь каюты, входит Аким, за ним армейский медбот. Только при виде этого дрона до сознания доходит боль.

– Где Сабрина? – спрашиваю я.

– В кресле второго пилота, – говорит он. – Она сейчас от тебя не в восторге.

– Так я и знал.

– К тому же, – Аким кивает на труп шефа, – ей пришлось грузить на борт то, что от него осталось. Я, когда она принялась собирать кости, решил, что она сбрендила, но она говорит, эти улики помогут снять тебя с крючка. Ты никогда не задумывался, стоишь ли ты того?

– Каждый день, – киваю я.

– Она рассказала мне про это дело с большим жюри. Что за дела, черт возьми? – спрашивает Аким.

– Лучше тебе не знать, – отвечаю я. – Слушай, друг, держись от этих дел подальше. Я сейчас хуже змеиного яда.

Аким со вздохом кивает.

– Медбот тебя залатал. Рану залил лечебным гелем. И накачал болеутоляющими, так что ты пока осторожнее.

– Спасибо. – Я киваю на ящик с хирургическими инструментами. – Хотел тебе сказать. Вот уж на что бы сейчас глаза мои не смотрели.

– Это с раскопок под Везувием. – Он открывает витрину и один за другим вынимает инструменты. Я только теперь замечаю у него на руке браслет в честь Акиры.

– Щипцы, – перечисляет он. – Скальпель. Катетер. Вагинальное зеркальце. Не так уж мы далеко ушли с тех времен.

Я заставляю себя подняться. Все тело скрипит, особенно бедро и плечо. Подойдя к витрине, я оглядываю инструменты древнего хирурга, и меня бьет дрожь. Вспоминаю лекцию шестидесятилетней давности на курсе по Древнему Риму. Вспоминаю пятого императора, Нерона, и легенду, что он при пожаре Рима играл на скрипке – совершенно неправдоподобную, потому что скрипку тогда еще не изобрели. Все это было 2200 лет назад, и я задумываюсь, что сойдет за легенды и факты через 2200 лет после нас. Останется ли Акира богиней? Затмят ли ее «достижения» преступления, совершенные ради величия? Ее преображение отозвалось на дочери, продолжающей цепь убийств.

Я снова оглядываюсь на останки шефа. Ни малейшей зелени. Чувствую себя обделенным. Хочу отбросить это чувство, но мне отчаянно нужна путеводная нить. Запах амбры. Так пахло от шефа, но почему только в тот момент? Из-за силы ее стремлений?

– Ты, наверное, еще не слышал, – говорит Аким.

Я оборачиваюсь к нему.

– Чего не слышал?

– Островитяне превращают гробницу Акиры в туристический городок. Добиваются, чтобы ее останки после кругосветного турне там и захоронили.

Гробница – работа Аскалон, а не Акиры. Интересно, знают ли островитяне, для кого стараются. Я присматриваюсь к браслету Акима. Бусины из чистой платины. Большим Деньгам и поминки дороже обходятся.

– Где она сейчас?

– Погребальное шествие отложено на неопределенный срок.

– Почему?

– Слишком много народу желает видеть тело.

Я качаю головой.

– Поверь, это они зря.

Мне хочется рассказать ему о предсмертных словах шефа Чаня. Но он меня опережает.

– Меня все это уже утомило, – говорит он. – Все только о том и говорят. Акира меня достала.

– Спасибо, Аким, я у тебя в долгу.

– Так отплати услугой за услугу.

– Что надо сделать?

– Когда сядем, извинись перед женой. И...

– Что «и»?

– И кончай со своими безумными выходками.

Аким выходит за дверь. я обдумываю его слова. «Безумные» – это слабо сказано. За последние пять суток я нарушил инструкции по поведению на месте преступления, утаил важную информацию, лишился работы, чуть не бросил жену и ребенка, грозил нагреваемым ножом одной из лучших друзей, сжег мавзолей, чуть не отправился по своей воле в тюрьму, рискнул на меняющую жизнь глазную операцию и слетал в оклахомскую Маскоги, чтобы посмотреть, как попугаи раздирают человека на части. Что за чертовщину я творю со своей жизнью? Мне восемьдесят, а чувствую я себя на все двести. Но я еще не устал. Вопреки всему я ощущаю себя более живым, чем в тот день, когда Акира нашла меня на Вулкано-виста и попросила о помощи. Аскалон так же властна надо мной, как ее мать. Надеюсь, это не потому, что она опоила меня или подложила в мозг что-то взрывоопасное.

Я достаю из кармана ее глаз, рассматриваю. Красивая вещица. Меньше ИЭ – блестящий птичий глаз, желтый с черным зрачком. У всех в глаза встроены крошечные мини-сингулярности. Ее глаз не фасетчатый, как обычные ИЭ. Он гладкий. Идеальный. Кроме свисающих биоволокон, соединявших его с мозгом Аскалон. Невероятная техника. Может, она и в самом деле не уступает матери умом. Будь у Акиры такой глаз, я бы заметил.

Что до Аскалон, я не хочу с ней воевать. Не хочу ее убивать. И определенно не желаю знать, чего она хочет добиться. Потому что боюсь обнаружить, что хочу того же. Я вновь осматриваю глаз и воображаю его треснувшим, как одно из куриных яиц Акима, – желток облепил шаманский посох, открывающий прошлое. Только не мне.

И тут волокна начинают ссыхаться, словно смерть запустили в ускоренной прокрутке. Корешки отваливаются от глаза. Затем из него волнами изливается зелень. Может, меня слишком сильно накачали химией. Не хочу смотреть и все-таки смотрю. Зелень вытягивается, удлиняется, окружает глаз, обвивает его цветными вихрями. Я жмурюсь и снова открываю веки. Струйки зелени не исчезают. Я пытаюсь их сдуть, но они не расходятся. Струйки не рассеиваются от дыхания, а раскручиваются еще быстрее, волчком. Желтый глаз в упор смотрит на меня. Мне бы спрятать его в карман и списать все на наркотический бред, но я снова дую.

Глаз начинает вращаться. Он взлетает с моей ладони. Я отступаю на пару шагов.

Красные и зеленые струйки, вращаясь, расходятся, задевают стены каюты. Я уже прижимаюсь спиной к окну, глядя, как спирали миниатюрной галактики заполняют комнату. И тут до меня доходит запах. Запах амбры силен как никогда. И звучит музыка – поначалу тихая, но быстро становится оглушительной. Песня Аскалон бьет в барабанные перепонки.

Я затыкаю уши, и музыка гремит еще сильней. Я снова закрываю глаза. Чувствую, что из глаз текут слезы. Я их открываю. Столько зеленого и красного я в жизни не видел. Густые краски меня душат. Я гадаю, наяву ли это? Как вышло, что Акира не обнаружила этого устройства еще тогда? Мне вспоминается игрушечный мяч, убивший шефа с капралом. И тут до меня доходит. Акира в таком устройстве не нуждалась. У нее в кармане был Идрис Эшана, изобретатель ИЭ. Ей довольно было проследить несколько связей в мозгу дочери и связать их со своим продвинутым ИЭ. В сонных видениях Аскалон Ли видела мать со скальпелем. Она усыпила дочь, не просто защищая себя. Она ввела дочь в спячку, чтобы ее изучить. У Акиры был ИЭ.

Схватив глаз, я выбегаю из каюты. Аким переобувается, сидя на стуле. Я пролетаю мимо. Он встает.

– Что такое?

Глаз в моем кулаке пытается раскрутиться. Я оборачиваюсь.

– У тебя есть те перчатки?

– Они всегда при мне.

Он вытаскивает их из заднего кармана. Я хватаю одну и зубами натягиваю на руку. И, натянув, зажимаю глаз в усиленной хватке.

– Выбрасывай посадочную капсулу, – говорю я.

– Рехнулся? На такой скорости?

Справившись со второй перчаткой, я направляюсь к лифту мехотсека. Аким спешит за мной.

– Ума лишился?

В зал выходит из кабины Сабрина. И говорит, опешив:

– Ты что затеял?

Я и хотел бы ответить, но времени нет. Я вхожу в лифт, закрываю дверь. Она окликает меня. Я опускаю глаза на кулак. Между пальцами перчатки пробиваются зеленое и красное. Если мне когда-то и хотелось их не видеть, так это сейчас. Лифт останавливается в механическом отсеке. Я выхожу и бросаюсь по узкому проходу к посадочной капсуле. Надеюсь, что шаттл выдержит и что я успею вовремя.

Я нахожу рычаг сброса и налегаю на него. Громкий гудок. Красная вспышка. В отсек врывается воздушный поток, меня чуть не выдергивает наружу. Я цепляюсь за рычаг. Посадочную капсулу вырывает из фюзеляжа. Шаттл падает камнем. Я думаю, не ошибся ли, но перед глазами снова мой зажатый кулак. Да, раньше мне случалось ошибаться, но сейчас, в этот раз – нет. Зеленое и красное вытекают нескончаемыми струями. Я выпускаю глаз. Его выносит из шаттла, и тут же гремит взрыв.

Ударная волна бьет по машине, она рокочет и гудит громче прежнего. И опускает нос, устремляясь вниз. Отказал двигатель. Я держусь и надеюсь, что Сабрина с Акимом сумеют выровнять машину. Сила воздушного потока вот-вот сдерет с меня кожу. Шаттл понемногу выравнивается, замедляет ход, но пронзительная сирена не умолкает. На месте посадочной капсулы теперь дыра в полу. В нее видно, что мы выбрались из шквального ветра. Теперь под нами только океан. С такой высоты волны и гребни кажутся замерзшими. Умом понимаю, что самое время молиться, но я не паникую. Я спокоен и могу рассуждать. Может, это от лекарств. Или нет. Мелькает внизу краешек острова. Может быть, пляж. Мне представляются играющие на нем дети, они строят песчаные замки. Потом все затягивает облачность. Шаттл трясется. Трясется в агонии. Мне ничего не остается, как держаться, а мысли несутся одна за другой. Я говорю себе, что сознание – просто средство, позволяющее мозгу использовать воспоминания для предсказания будущего. Мы предсказываем самих себя. Стоит перестать, нас накрывает ужас небытия. Я приказываю себе не пугаться, а встретить его с распростертыми объятиями. Я так устал предвидеть. Я рассчитывал, что избавившись от дальтонизма, разбавлю уникальный психоделический коктейль в моем мозгу. Ошибся. Поставил себе ошибочный диагноз. Может, я уже наполовину безумен. Я говорю себе, что все мы просто песчаные замки, которые смоет подступающий прилив.

И тут шаттл дергается, силясь уйти от ожидающего внизу. Мы наконец касаемся поверхности океана. Удар. Я больше не размышляю, я просто держусь. Шаттл всплывает и снова падает. Гудок обрывается. Фюзеляж раскалывается надвое, я в той части, которую относит прочь и переворачивает. Отсек замирает, не успев заполниться водой. Я выпускаю рычаг и с плеском рвусь наружу, но все вокруг тонет слишком быстро, и обломок погружается проломленным концом вперед. Я всеми силами рвусь вниз. Успеваю протиснуться в трещину и разворачиваюсь вверх. Воздух на исходе.

Вынырнув, я жадно дышу, потом, опомнившись, плыву между обломками, высматривая Сабрину с Акимом. Не понимаю, как я уцелел. Что ж, мы, когда все против нас, никогда не понимаем, как уцелели. И благодарим невидимые силы – богов или идеальную версию самих себя. А потом теряем страх и рискуем все отчаянней, пока не проигрываем ставку. Я надеюсь, что жена выжила.

Я замечаю слева плывущую Сабрину. Меня захлестывает облегчение. Отгоняя боль между лопатками, я плыву к ней. Мы встречаемся.

– Что это было? – спрашивает она.

– Глаз Аскалон. Самоликвидация. Аким?

– Не знаю. Когда стали падать, он ушел в кабину к управлению.

– Черт. Мог там застрять.

Я ныряю, но в воде плохо видно. Глубина большая. Выскакиваю на поверхность. Кабины не видно. Я ныряю так глубоко, что едва не лопаются барабанные перепонки. И с удивлением чувствую, что меня кто-то тянет. Это Сабрина. Я стряхиваю ее руку и погружаюсь дальше, но с глубиной видно все хуже. Тяжело дыша, возвращаюсь на поверхность.

– Не надо! – кричит Сабрина.

– Что?

Она показывает. Там, куда указывает ее палец, я вижу надувной плотик. На нем подплывают Аким с медботом. Вблизи я вижу, что медбот гребет, а Аким развалился, заложив руки за голову. Он с ухмылкой покуривает сигару. Я мотаю головой. Вот поганец!

Он вытягивает нас с Сабриной на плотик. Медбот принимается за меня.

– Кой черт вытащил тебя из кабины? – удивляюсь я.

Аким пожимает плечами.

– Я всю жизнь в океане. Он никогда меня не убьет. Я заговоренный.

Сабрина качает головой. Я обвожу взглядом горизонт, пытаюсь сообразить, куда нас занесло. Понятия не имею. Аким предупреждал, чтобы я не оставлял у себя этот глаз. Но ведь она, если бы хотела, уже не раз могла бы меня убить. Значит, я зачем-то нужен ей живым.

Глядя на восток, я представляю поднимающийся из океана глаз. Он выворачивается красно-зеленой плотью наружу. Первыми вываливаются мозги. Молнии разряжающихся нейронов. Потом из мозга выделяется спинной мозг, тянется к поверхности воды. Бьет молния, розовая вспышка, раскат. Возникающие органы пульсируют, и из каждого бьет молния. Из спинного мозга щупальцами тянутся к органам нервы. Теперь кости, мышцы. Кожа в мраморных красных и зеленых прожилках. Мифическое морское чудовище шаг за шагом возникает из разобранного спасителя. Это не Акира сделала из меня игрушку. Это Аскалон подсунула пианино в Око Спасителя и навела меня на тот мавзолей. Это она привела меня к Джерри и ее картине, потом примазала к убийству Джерри. Может быть, она подкинула мне драгоценный камень, позволивший выплатить залог. Она знала, что я навещу шефа Чаня. Предвидела каждый мой шаг, разыгрывала меня как пешку. Но почему меня?

Я, не сводя глаз с бредового видения, замечаю забавную штуку. Оно больше напоминает не Аскалон, а Акиру. Оно поет знакомую песню. Строки видятся мне красными. Я закрываю глаза, не хочу больше видеть, но это не помогает, песня все равно слышна. Некоторые буквы в строках делаются ярче.

Выделенные буквы становятся все жирнее, остальные гаснут. Скоро передо мной строка:

Аскалон – спаситель. Аскалон – Я. Дочь. Дио.

Не знаю, что она в меня подложила, но оно заставляет увидеть. Я бы вырвал это из себя, да не знаю как. Меня встряхивает Сабрина. Я оборачиваюсь к ней, потом обратно. Ни чудовища, ни букв. Только летящий нам на помощь вертун береговой охраны.

– Ты куда смотришь? – спрашивает Сабрина.

– Даже знать не хочу, – вставляет Аким. Его прерывает кашель. – Давненько я не курил.

Он снова кашляет, заходится кашлем. Изо рта летят красные брызги. Он выбрасывает сигару за борт. Сабрина не сводит глаз с вертуна, словно подгоняет его усилием воли. Медбот перебирается от меня к Акиму.

– Дио, – шепчу я.

Аким отмахивается от бота.

– Что ты сказал? – спрашивает он.

– Дио, – говорю я, – что это такое?

– А говорил, что изучал историю Рима. – Аким смеется и снова кашляет.

– Не разговаривай, – советует Сабрина. – У тебя внутреннее кровотечение. Вертун уже рядом.

– Тогда да поможет мне дио, – говорит Аким. Я смотрю на него. – Дио, – говорит он, – означает «бог». От латинского «деус».

Акима бьет неудержимый кашель, а у меня снова разыгрывается фантазия. Девочка рождается безупречной. Все ее уродства во чреве передались сестре. Потом мучительное одиночество, жажда вместить в себя сестру. Она отвергнута отцом. Отвергнута матерью. Оба не желают видеть перед собой напоминание о том, что оставили у водопада. Тогда она переделывает себя в нечто большее. Ее и такой отвергают. И долгий сон, от которого не спасет никакой принц. Ей больше нельзя быть Аскалон. Никто ее не примет.

Я вспоминаю померещившееся в океане чудовище. И молюсь, чтобы оно не было настоящим. Но я видел его так же ярко и ясно, как впервые увиденное красное и зеленое. И знаю, что оно здесь.

25

Второе порученное мне дело не было «Убийством в Восточном экспрессе». Мужчина шестидесяти пяти лет сообщил по 911 о пропаже своей впавшей в маразм матери. Дежурные выехали на вызов, и мужчина поначалу отказывался пустить их в квартиру. А когда впустил, то поставил условие, чтобы они ни к чему не прикасались – сами увидят почему. Беспорядок там царил такой, что пройти невозможно. Консервированных продуктов хватило бы на ядерную зиму. Столько нераспакованного после доставки дерьма, что все слиплось. Кто-то из бригады наступил на раковину морского ежа, раздавил. Тот мужчина впал в ярость и набросился на полицейского. Его в наручниках доставили в участок. Там, при допросе, я узнал, что он много лет не выходил из квартиры. Ему было не по себе с любыми людьми, кроме матери. А когда она пропала, он не решился выйти за дверь, чтобы ее поискать. В Японии таких, как он, называют хикикомори. Тот человек практически выпал из общества.

Через десять минут стало очевидно, что мать убил он сам. Каждый раз, как разговор заходил о ней, он стискивал зубы. Сказал, что целыми днями уговаривал ее привести квартиру в порядок, но она вечно что-то теряла и в поисках переворачивала дом вверх дном. Он сказал, что чувствовал себя как в аду. Не мог уйти, но и оставаться не мог. Я его спросил, почему в квартире такой бардак и теперь, когда матери нет. Он наклонился через стол и зашептал. Он каждый день наводил порядок, а проснувшись утром, снова видел кавардак.

– Это все ее призрак, – сказал он. – Она меня наказывает.

Я спросил, за что наказывает. Он сказал – за то, что был плохим сыном. На месте преступления меня встретил зеленый цвет. Он паром поднимался над рисоваркой. И сочился сквозь швы холодильника. Пол затянуло зеленью, как дымом от сухого льда на промышленном складе. Потребовалось некоторое время, но кусок за куском я собрал его мать. Кисти рук в рисоварке. Ступни в холодильнике. Голова завернута и втиснута под половицы. Собрав все куски, я вернулся к сыну и спросил, зачем он ее порезал. Он сказал, что мать после смерти каждую ночь вставала шарить по квартире в поисках своих вещей, так что однажды днем он ее откопал и отрезал руки, решив, что без рук она не сумеет двигать вещи. Но способ не сработал, поэтому он ее снова откопал и отрезал ступни, думая, что без них она не сможет ходить по комнатам. И это тоже не помогло. Под конец он резал ее просто от ярости. Злился, что она дала ему жизнь, которая совсем ему не нравилась. У меня не хватило духу объяснить ему, что это он сам вставал среди ночи и устраивал беспорядок. Я оставил это мозгоправам из строго охраняемой психиатрической клиники, где ему предстояло провести остаток жизни. Может, он и до сих пор жив? Поверил ли он им?

Все это я обдумываю, лежа в личной клинике Акима, где нанотехника заращивает мне сломанные ребра и разорванное плечо и безуспешно ищет подложенный Аскалон предмет. Аким в соседней палате, ему предстоит большая пересадка органов: свежевыращенный желудок и тонкий кишечник – а Сабрина где-то играет с маленькой Аскалон. На ней, к моей радости, ни царапины. На самом деле оно и понятно. Если кто и умеет падать, так это бывшая спортсменка высокого класса. Со смерти Акиры прошло шесть дней, а кажется – шесть лет. Федералы – они до сих пор самое полновластное сообщество на земле, прилетали сегодня меня допрашивать. Они уже полностью изучили все, что осталось от шефа Чаня, и обследовали место преступления в Маскоги. Они знают, что я его не убивал. А вот я не уверен. Так что на вопрос о виновнике его смерти я так им и сказал. Они не надолго смирятся с таким ответом.

В следующий раз они прихватят с собой спецпрокурора. Вероятно, толкового и опытного. Настоящего патриота, распоряжающегося всем временем и ресурсами мира. Мой ИЭ уничтожен, но его данные сохранились. Может, я подпишу согласие на доступ. Открою им десятилетия своих ошибок, и пусть меня судит история. Но я, впервые за долгий срок, не думаю о прошлом. Как Акира, я смотрю в будущее. Обе знали, что у меня нет такой привычки, и потому против них я слепец.

В восемьдесят лет я наконец разглядел, где заканчивается моя синестезия. Я не увидел смерти, подбирающейся к Кэти и Джону. И к Акире. Мое зрение, как и всякое другое, не всесильно. Но если чего-то нельзя увидеть, это не значит, что его не существует. Акира это знала и понимала, что из этого следует: что людей можно убедить в существовании невидимого. Она сделала множество изобретений. Но ее выдумки – вроде неумения играть на пианино, и ее роли тетушки Аскалон, и нужды в телохранителе, а не в убийце – они двигали нами, как фигурами на доске. Дошло до того, что мне трудно поверить в летевший к нам Камень-убийцу. Может, Чань был прав. В ее распоряжении были годы, чтобы придумать Сэссё-сэки и устроить в космосе мишень для своего выстрела. Возможно, истинным проектом «Аскалон» была ее дочь. Но Аскалон убила ее и чего-то упорно добивается. Думаю, я понял, как она намерена этого достичь.

Так что, увидев на экране камеры наблюдения бегущую ко мне Сабрину с Аскалон на руках, я заранее знаю, что она скажет. Она минует вооруженную охрану Акима у дверей его палаты, вежливо помахав им на ходу, и входит ко мне.

– Ты уже слышал? Во всех новостях!

Я киваю.

– Люди говорят, что Акира еще жива.

– Видел?

Я пытаюсь встать. Ребра и плечо еще ноют. Я потягиваюсь, пока боль не становится нестерпимой.

– Да, на воде прочел.

– Что ты несешь?

Я одеваюсь, морщась от боли.

– Потому федералы со спецпрокурором и решили со мной побеседовать.

– Я думала, разговор будет об убийстве Акиры?

– Более или менее. Тело Акиры пропало. До меня только сейчас дошло. Потому и отменили похоронную процессию. Его выкрали на третий день. Или испепелили устройством с часовым механизмом.

Аскалон рвется с рук Сабрины. «Ползи-ползи!» Сабрина спускает ее на пол. Мне представляется, как ползают микроскопические механизмы у меня в плече и ребрах. Ищут, что починить, ищут посторонние предметы, которые надо уничтожить. На миг мне мерещится, что я ощущаю их движение, но тут же напоминаю себе, что этого не может быть.

– Кто ее сжег? – спрашивает Сабрина.

– Мне нужно как-то вернуть свой рельсотрон, – говорю я, влезая в штаны. Аскалон ковыляет к кровати и пробует на нее залезть. Я поднимаю ее на руки, морщусь и сажаю на кровать.

– Слушай, – говорю я. Знаю, что это плохое начало. За ним всегда следует что-то такое, чего не хотят слышать.

– Я был дурак. Я не понимал.

– Чего не понимал?

– Аскалон. Она тридцать с лишним лет провела в навязанном сне, обдумывая это дело, а последние три года наяву, осуществляя. Зачем она порезала мать на куски? Не только ради мести. Ради тканей. Из всех органов. И чтобы подложить устройство, которое потом сожжет мать. Она что-то искала. И не смогла найти.

Аскалон скачет на кровати. Сабрина с укоризненным видом подходит и мягко пытается ее усадить. Малышка плачет.

– Что искала? – спрашивает Сабрина.

– ИЭ своей матери.

Сабрина хмурится.

– Ты говорил, у Акиры его не было.

– Такого, как наши, и быть не могло, – отвечаю я. – Это же Акира. У нее наверняка было что-то особенное. Такое, чтобы никто не понял, что это. – Я пальцем постукиваю по виску. – Она бы его вот где держала. Ей не впервой было что-то скрывать от меня.

– Значит, в той книге не выдумки, – говорит Сабрина. – Но зачем это ее дочери? Чего она добивается?

– Бьюсь об заклад, у нее та же группа крови, что у матери. И те же митохондрии. А теперь она добыла нужные ткани, а фонд позволяет вырастить все нужные ей генетически совместимые органы. Я не сразу ухватил, но она уже проделала над собой кое-какие операции. Изменила голос. Чтобы в точности походить на мать.

Сабрина пытается успокоить Аскалон.

– И что ты намерен предпринять?

– Я знал Акиру как никто другой. А если кто еще хорошо ее знал, они все умерли. Эшана. Президент. Джерри. Шеф администрации Чань. Тот инструктор. Я один такой остался.

– Чего она от тебя хочет? – спрашивает Сабрина.

– Чтобы я нашел ИЭ Акиры.

Я, щурясь, высматриваю зелень над головами Сабрины и Аскалон. Ни следа. Надо с этим кончать, пока не появилась.

– Черт с ним, возьму 1911.

Сабрина вытаскивает его из-за пояса на спине и отдает мне. Я проверяю заряд.

– Но зачем?

Хихикающая Аскалон снова скачет на кровати.

– Чтобы стать Акирой Кимурой.

Сабрина со вздохом прикрывает глаза. Аскалон, оступившись, вниз головой валится с кровати. Я успеваю ее подхватить. Она хохочет, хохочет, хохочет. Я целую ее в щеку. Дую в тонкие волосики. Вдыхаю свежий младенческий запах. Я люблю эту малышку.

– Ты знаешь, где она? – спрашивает Сабрина.

Я киваю.

– Определенно. На глубине сто семьдесят семь атмосфер.

– Вулкано-виста, – говорит Сабрина.

– В своем новом доме.

Я опускаю Аскалон на пол, она бежит к матери, и та подхватывает ее на руки. Надо попытаться. Ради жены и ребенка. Я обнимаю обеих. Сабрина вздыхает в моих объятиях. Аскалон отталкивает мое лицо. Давняя стена дает трещину.

– Я вас люблю, – с трудом выговариваю я. Не потому, что это неправда, а потому что мне всегда трудно давались эти слова.

– Я тебя тоже люблю, – говорит Сабрина.

Я качаю головой.

– Когда явятся федералы с прокурором, скажешь им, где меня найти. И Акиму, когда очнется, скажи спасибо за все.

– Он просил кое-что тебе передать.

– Что?

Она вынимает что-то из кармана, бросает мне. Драгоценный камень.

– Он сказал, чтобы ты засунул его себе в жопу.

Я улыбаюсь и кладу камень на столик.

– Я...

Сабрина кивает.

– Верну ему залог, когда тебя оправдают.

Я смотрю на нее.

– Прости за все.

– Ясное дело, – говорит она. – Возвращайся целым и невредимым.

Я смеюсь, представив себя возвращающимся по кускам. Аскалон тычет пальчиком мне за спину.

– Зе, – чуть слышно говорит она.

У нее это значит – зеленое. Я оборачиваюсь, куда она показывает.

– Зе, – повторяет Аскалон.

Мы с Сабриной озадаченно переглядываемся. Аскалон все тычет пальцем.

– Кла, – говорит она.

Красное. Мы оба оглядываем комнату. Нет здесь ничего ни красного, ни зеленого. Аскалон снова указывает мне за спину.

– Зе. Кла, – говорит она.

Я озираюсь, ожидая увидеть зависшее над собой привидение. Но ничего не вижу. А потом начинаю различать. Слабенькие струйки. Я прослеживаю их глазами.

Они тянутся от камня.

Я трогаю себя за нос. Ничего она не пыталась в меня подложить. Она что-то искала. Подняв камень, я подставляю его под рентгеновский луч. Проступает голубая проекция. Вон он, в самой середине – крошечный чип. В крошке нитрида галлия можно сохранить историю целой жизни. Все, что видела и делала Акира от возникновения своего первого и единственного ИЭ.

А может, там пусто и память чистая.

Я оглядываюсь на Аскалон. Она улыбается, словно понимает, что я наконец разглядел то же, что и она, и это нас сближает. У нее такая же синестезия. Вот вам и игра воображения. Это настоящее, в генах – и наследуется.

– Извини, малыш, – говорю я. Аскалон глядит на камень и хлопает в ладоши.

Сабрина хватает меня за плечо. Я смотрю на нее. Едва ли она уловила, что видим мы с Аскалон.

– Что там?

Я киваю на голопроекцию.

– В камне скрыт чип с данными.

Сабрина щурится.

– Зачем?

– Это ее ИЭ.

Я беру камень в руки, подставляю к лучу, и свет отражается в сотнях зеленых граней. Немыслимая ценность! Не камень – то, что внутри. Разум богини.

– Вот зачем Аскалон Ли тебя прощупывала, – говорит Сабрина. – Его и искала.

Я киваю.

– Акира оставила его мне. Почему? – Я спрашиваю не столько Сабрину, сколько самого себя. Акира могла бы его уничтожить или вовсе не создавать.

Сабрина вглядывается в крошечный чип.

– Хотела, чтобы ты с ним что-то сделал.

Я поворачиваюсь к жене.

– Что? И почему она выбрала меня?

Она пожимает плечами:

– Кого же еще?

Я снова всматриваюсь в крошечное пятнышко. Такое мелкое, что можно принять за трещинку или щербинку. Я бы его и не заметил, если бы не слабенькое зеленое и красное свечение – запах или частицы, скрытые окружающим их плотным кристаллом. Сабрина права. Черт, у нее никого не осталось. Только я. Я отгоняю застарелое чувство любви и восхищения. Смотрю на Сабрину в надежде, что ее лицо поможет в этой борьбе.

– Вот зачем Аскалон изрезала свою мать, – говорит Сабрина. – Искала.

– И потому же оставила меня в живых.

– Понимала, что Акира передала бы его тебе, даже не предупредив.

Я прячу камень в карман.

– И понимала, что Акира оставит понятные одному мне подсказки. Мне потребовалось время, чтобы его обнаружить.

– Ты же не собираешься его отдавать? – спрашивает Сабрина.

– Не знаю, что буду делать, но им обеим нет места в нашей жизни, – вздыхаю я. Эта безумная парочка гениев слишком велики для жизни. А вдруг они урвут шанс начать все заново? Люди как правило используют ИЭ для общения. Делятся фривольными шуточками. Снимают себя за едой. В постели. Когда ведут себя как животные, только в усовершенствованной среде, которая будто бы позволяет нам считать себя высшим видом. Они питаются от ИЭ развлечениями. Сплетничают. Играют. Гуляют в виртуальностях. Купаются в них. Топятся в них. Ухватывают пятнадцать минут науки и воображают себя экспертами. Некоторые завещают уничтожить данные со своего ИЭ после смерти. Другие нанимают редактора, чтобы подчистил историю, сделав ее связной и возвышенной, и после того публикуют или оставляют детям. А эта пара использовала его для хранения созданных ими знаний. Одна держала ИЭ в себе, вероятно где-то поблизости от мозга. Другая – в глазу. Они напрямую связали техническое устройство с сознанием. В голове у меня бурлят мысли: какие возможности! Запрограммировать подсознание на выполнение обыденных действий, как мозг приказывает легким дышать, а сердцу биться. Конечно, многие станут использовать его, просто чтобы усилием воли включать какие-нибудь видео, но некоторым мозгам такая технология даст ужасающие возможности. Не следует ли ее уничтожить?

– Будь осторожен, – просит Сабрина.

– Неохота мне ее убивать, – говорю я.

– Меня больше волнует, как бы она тебя не убила.

Я глажу Аскалон по головке. Какие тонкие, какие мягкие волосики.

– Если я не вернусь...

– Я ее убью, – договаривает Сабрина.

Я ей верю. Я подхожу к ближайшей полке, шарю в аптечке и нахожу то, что искал. Прячу в карман, целую Сабрину и выхожу. Пора мне разложить все по полочкам. Хватит думать о семье ради семьи. Пришла пора хорошенько, с пеной у рта поразмыслить о том, что мне ненавистно. О тех, кто издевается над проблемами нашего «первого» мира. О дерьмовых рассуждениях привилегированного класса, например такой: «Воображаемые проблемы бывают хуже реальных». Не бывают – разве что для тех, у кого нет реальных проблем.

Залезая в вертун, я обдумываю дурацкий процесс перед большим жюри, в который меня втягивают федералы. Стоит мне поскользнуться, подставят и упекут за решетку. Большая часть преступлений противозаконны везде и всюду – как воровство, нападение, убийство, – но вот ложь различается по форме и степени. Клевета, мошенничество, обман в рекламе, лжесвидетельство. Супругам и детям лги, сколько вздумается. Главное, не лги властям.

Я взлетаю под завывания ветра. Надвигавшийся тропический шторм рассосался до области пониженного давления. Я смотрю вниз, на нелепую роскошь акимовского имения посреди океана. И заставляю себя его возненавидеть. На хрен Большие Деньги. А тех, кто попроще? И их туда же. Все мы одинаковы. Всем хочется что-то значить. Мы стремимся к знаниям, чтобы придать себе важности. Как только учение перестает влиять на жизнь, мы перестаем учиться. Мы собираемся стаями, наслаждаясь своим превосходством над рыбами и зверями, а отличаемся от них только осознанием своей смертности.

К тому времени, как я, пробившись сквозь сырой взбаламученный воздух, приземляюсь на стоянку в полумиле от входа в Вулкано-виста, во мне мало что остается, кроме печали. Скоро уходить. Я не хочу уйти так, как шеф Чань, озлобленным стариком. Или параноиком-отшельником вроде Акиры. Умереть от руки собственной дочери. Не хочу, чтобы меня застали врасплох, как Джерри Колдуэлл или тех невинных, кого я сам уложил в землю. Сейчас темно, и я прохожу по садовой дорожке к глубоскребу под истекающими влагой деревьями. В тусклом свечении полипов, усиливающемся с моим приближением, мошкара пьет слезы спящих птиц.

Впереди света больше. Сотни, если не тысячи светлячков собрались перед огромной аркой Вулкано-виста. Шум. Суета. Люди. Не включил ли кто пожарную тревогу? Едва ли в такой поздний час. Никому не нравится, когда его среди ночи выдергивают из постели, а Большим Деньгам, населяющим нижние уровни глубоскреба, хватает влияния, чтобы такого не случалось. Вступив на открытую площадку, я вижу что-то похожее на бдение со свечами. Толпа тянется к арке, как растения к солнцу. Я протискиваюсь между людьми. У всех на руках бусинки памятных браслетов. Я слышу шепотки.

– Ее видели, – говорит какой-то старик.

– Она там, внизу. Живая, – отзывается молодая женщина.

Я пробиваюсь в первые ряды. Копы установили перед входом барьеры. На месте работает несколько новостных групп. Я высматриваю под аркой болтающего с охраной начальника полиции.

Налетает сильный шквал, и вся толпа ахает.

Тысячи крошечных свечных огоньков взлетают и куполами медуз уплывают в темное небо. Толпа в изумлении смотрит на них. И начальник с охранниками смотрит вверх, тычет пальцем.

– Видите, она жива! – восклицает кто-то.

Я почему-то жду, что начальник встретится со мной взглядом, но нет. Он смотрит, как разлетаются по небу плывущие огоньки, и на глазах у него слезы. Невероятно! Он всхлипывает. Все, кто мне попадается, держат перед собой горящую лампочку – как подношение – и ждут, что и эти вслед за другими вылетят из рук. Я слышу новые крики.

– Она восстает, – кричат люди. – Возвращается к нам!

Я обхожу заграждение и продвигаюсь ко входу. Оборачиваюсь посмотреть и вижу, что начальник с охраной по-прежнему зачарованы зрелищем. Оглядываясь, я не замечаю выходящей из вестибюля девчушки, и мы сталкиваемся. Ее горящая лампочка выскальзывает из рук и падает на пол. Мигает и гаснет. Девочка плачет. Я проскальзываю в дверь, и гомон толпы затихает.

Ступаю по выстеленному солнечными панелями полу, прохожу под хрустальными, наполненными водой люстрами, в которых по ночам светятся голубым люминесцирующие водоросли. Дойдя до лифта, я запускаю сканирование. Двери раздвигаются. Я захожу и начинаю спускаться.

На сей раз я не смотрю на себя в зеркале. Я всю треклятую жизнь только тем и занимался. Чтобы вернуться целым и невредимым, я должен научиться видеть одновременно прошлое, настоящее и будущее.

В сумеречной зоне мимо проплывает рыба-химера. Выпуклые ярко-зеленые глаза глубоко сидят в прозрачном черепе, светящемся в ночи как кабина амфиба. Мне вспоминается, что химера способна заглянуть себе в голову. И мне надо бы так же.

О чем хотела напомнить мне Сабрина? Что наш инстинкт самосохранения, так легко позволяющий забыть о травмах, в то же время мешает реагировать на вызовы и ловить второй шанс. Она, как обычно, права. Я вспоминаю ее слова, проходя по шатким мосткам между травмой и последним шансом. Только бы мне не забыть дорогу обратно.

26

Время спуска я трачу на проверку готовности. 1911 – в магазине пятнадцать патронов. Это не мой рельсотрон, 1911 стекла не пробьет, так что нет нужды в идеальном прицеле. То старое нагреваемое лезвие из Маскоги я тоже захватил, просто на всякий случай. Пытаюсь предугадать, что может ждать внизу. Аскалон – возможно, сменила цвет и даже с оружием. Нет, она думает, что обойдется хвостом и умом. И чертовски может быть, что так и есть. Что-то подсказывает, что я еще не видел ее во всей красе.

На сороковой атмосфере я вспоминаю, как был здесь в прошлый раз. Вспоминая разваливающуюся на куски Акиру, гадаю, какие части забрала и присвоила Аскалон. Не просто ткани разных органов – она могла встроить в себя целые куски. Кисти рук? Ступни? Руки, определенно, – они обеспечат ей отпечатки пальцев. Я, когда там был, не додумался проверить. Соблюдай инструкцию. Она бы мне в тот день была не лишней. Я еще раз проверяю 1911. Надеюсь, этот старый хлам не заклинит. Достаю из кармана шарики носовых фильтров, прихваченных из аптечки Акима перед уходом. Обычно их используют от кровотечения при разбитом носе. Но я найду им другое применение. Защитное. Я должен все видеть ясно. Нельзя позволить Аскалон обратить мое зрение против меня. Надеюсь, поможет, хотя наверняка ни черта не знаю. Вероятно, пригодилась бы маска, закрывающая все лицо, но я не хотел себя выдавать. И еще, стоит вспомнить, как она пихала чертов хвост мне в ноздри, и от этих шариков делается спокойнее на душе. Гелевые фильтры прячутся в ноздрях и набухают. Приоткрываю губы, чтобы дышать ртом.

Вот, наконец, и пентхаус. 177 атмосфер. Выхожу.

Свет – полоски оранжевых чешуек на потолке – приглушен. От этого освещение кажется рассветным. Я осматриваю пол. Надеюсь, здесь она не налепила присосок, как у Джерри. Первый шаг делаю с опаской, не сводя глаз с пола. Все нормально. Прохожу почти пустой пентхаус, миную искусственный телескоп. Подсвечивается океанское дно, и в комнате светлеет. Я выглядываю за окно. Пушечное ядро и фюзеляж на том же месте, а вот костяк кита, которым в прошлый раз лакомились черви-зомби, исчез.

Я перехожу в следующую комнату. Здесь сумрачно и зябко. Аскалон, нога на ногу, сидит перед низеньким чайным столиком. Из чайника поднимается пар. Я смотрю на нее. Смотрю как следует. Теперь она совершенная копия своей матери. С лица исчез шрам, а белый лабораторный халат делает сходство неоспоримым. Однако на голом предплечье остались голубые заплаты. Последние следы татуировочных таблеток.

– Садись, прошу.

У нее и голос Акиры – холодно-снисходительный. Будто голос самого нелюбимого учителя из детства.

Я сажусь напротив, скрыв под столиком нацеленный на нее револьвер. И присматриваюсь к ее рукам. Тонкие шрамы на запястьях. Она подмигивает, насыпая в чайник на крошечной горелке зеленый порошок. Помешивает воду бамбуковой кисточкой. В холодном воздухе расходится пар.

– Ее сердце теперь бьется у меня в груди.

Я киваю.

– Разольешь чай или мне самому налить?

Она убирает кисточку.

– Я разолью.

Она наливает мне чашку, и я разглядываю затянутую паром жидкость. Рискую сделать глоток. И она тоже. Я смотрю ей в лицо. Новый желтый ИЭ. Теперь он – единственное, что отличает ее от матери. Второй глаз – явно Акиры. Черный кружок зрачка всегда означал для меня познание.

– Просто не верится, что она на три года дала тебе волю, – говорю я.

Аскалон согласно пожимает плечами.

– Я предполагала, что, узнав о моем побеге, она начнет за мной охоту. – Она улыбается. – Первый год каждый день ждала тебя, ее правую руку. Но я все равно считала себя покойницей, так что не особо волновалась.

– Она мне так и не рассказала.

– Знаю.

– Почему?

Аскалон делает еще глоток.

– Чувство вины. Стыд. Этого она боялась больше всего. Больше смерти. Детская история с пианино – правда.

– А песня? – спрашиваю я.

– Она ее напевала, укладывая меня... в эту штуку. – Она указывает глазами на АМФ-капсулу. – Я ее просто усовершенствовала. Для меня это дело привычное.

– А островитяне так и позволили тебе спокойно рыть эту дыру?

– Они мне ее и выкопали, – отвечает она. – Всё сделали по моим указаниям. Поверили, что исполняют волю моей матери. А она, опять же, не вмешивалась.

– Она даже меня не вызывала.

– Нет. Я вызвала. Теперь понял, а?

– Что понял? – спрашиваю я.

– Она все это допустила, – говорит Аскалон и дует на чай. Над чашкой плывет облачко пара. – А значит, она этого желала.

Я допиваю чай. Аскалон наливает мне еще. Шрамы у нее на запястьях бледнеют на глазах. Она уверенно держит чайник, хотя руки матери пришиты совсем недавно.

– Ты готов мне помогать?

– Ты угрожала моей семье, пару раз чуть не убила меня самого и после этого ждешь помощи? – спрашиваю я.

– Давай без этих счетов. Ты убил моего отца. Ты вырезал мне глаз и сжег книгу, на которую у меня ушло много месяцев. За плечо извини – не сдержалась. Что касается взрыва, я тебя предупреждала. Если бы ты допустил, чтобы глаз разнес тебя в клочья, значит, зря я считала тебя воином. Которого не пугает убийство.

Помолчав, она говорит:

– Сознание своего превосходства, знаешь ли, бывает полезно.

– Это как же?

– Когда ставишь себя выше других, приходится доказывать это на деле, – говорит она.

– А не проще ли быть собой? – спрашиваю я, заранее зная ответ.

– Люди ей поклонялись. Мне никто не поклонялся. – Она молчит. – А так, может быть, станут.

Я со вздохом встаю. Подхожу к капсуле и легонько постукиваю по ней костяшками – так не остается ни вмятины.

– Тебе ни за что не поверят, – говорю я.

Аскалон хладнокровно попивает чай.

– Мне нет, а тебе поверят. Когда ты передашь мне ее ИЭ и я перенесу данные в свой, – она касается уголка своего глаза, – нас станет не различить.

– Возможно, – признаю я.

Из ее глаза на стол выстреливает голограмма. Она изображает толпу наверху.

– Как ты не видишь? Они так хотят поверить... – Начинается дождь, ветер вырывает огоньки из ослабевших рук.

Аскалон подливает себе чаю.

– Все данные о твоих прошлых правонарушениях я вычищу. И хорошо тебе заплачу. Заплачу так, что с избытком хватит на много поколений. Сорок лет назад ты отверг мое предложение сделать тебя самим собой. Я его повторяю.

Я обдумываю.

– Сорока лет не прошло.

Аскалон передергивает плечами.

– Мать была богата, гораздо богаче, чем думали. Она унаследовала почти все имущество Идриса Эшаны. Ты превзойдешь богатством своего дружка Акима Бухари. И Джерри Колдуэлл. Которой, между прочим, наследовала я.

На это я не нахожу слов. Глажу ладонью капсулу. Прочная металлическая глыба. Пробить ее пулей еще труднее, чем стекло стен.

– Может, мы даже выиграли от ее смерти.

– Мы? – переспрашивает она. – Кто это – мы? Человечество? – Она смеется и шевелит хвостом, заставляя меня машинально взять ее на прицел. Она не замечает оружия. – Знаешь, под давлением ты склонен воспринимать незнакомых людей как родных. Право, это замечательно. Большинство в экстремальной ситуации ведет себя наоборот.

Она разглядывает чай в чашке, просчитывая следующие ходы за нас обоих. Разговор из тех, которые способны изменить все. Одним словом можно спасти или погубить.

– Напрасно они тогда не заплатили тебе как следует, – говорит Аскалон. – Они тобой пренебрегли – учитывая все, что ты сделал. Но я это исправлю. И обещаю, что никогда не попрошу никого убить.

Войти в круг Больших Денег. Жена, дочь, потомки – я всех обеспечу. Быть как Колдуэлл, как Эшана, как Аким – не того ли я всегда желал в глубине души? Может, потому всегда дружил с богачами. Потому всегда так растрачивал деньги. Всегда пытался быть как они. Может быть, это всегда виделось мне законной наградой за «все, что я сделал» – я надеялся на эту награду. Черт, я ведь убивал даром. Мне не досталось ни крохи славы и богатства. Я ждал, чтобы мне давали, не дожидаясь просьб, – как готова сейчас дать Аскалон. Но я почти всю жизнь не различал цвета крови и цвета денег. И не знал им цены. Я вожу пальцем по панели управления АМФ-капсулы. «Загляни себе в голову, – мысленно говорю я. – Посмотри, что у тебя в голове!»

Она указывает глазами.

– Какой диагноз ты бы себе поставил?

– Психодинамическое слияние. Бредовый синдром Шарля Бонне. Астрономический гамбит.

– Который из? – уточняет она.

– Все вышеперечисленные.

Она улыбается.

– Все мимо, – и замечает 1911.– Хорош снайпер! Кстати, ты даже не поблагодарил, что я избавила тебя от этого надутого полицейского капитана.

– Ты ждешь благодарности? Все, что ты вытворяешь, пытаются повесить на меня.

– Тут уж я не виновата.

Я молчу, только пристально смотрю ей в глаза. Аскалон бьет ладонью по столу.

– У меня ее пальцы. Ее зубы. Все ткани. Я из лучших в мире хирургов. Я из величайших в мире ученых. Она задолжала мне жизнь, вот я ее и забрала.

Я киваю.

– Ее жизнь.

Аскалон хмурится.

– Другие не стоили труда.

Я киваю, завороженно следя за струйками пара над чайником. И снова переключаюсь на нее. «Загляни к себе в голову, старик!»

– Еще одно, последнее, что я готова для тебя сделать, – говорит она. – Потакая твоему смешному правдоискательству. Я дам денег на исследование Аскалонского Шрама, зонды обследуют предполагаемую точку столкновения. Я покажу тебе, что там есть. – Она пожимает плечами. – Узнаешь, правда ли она совершила то, на что претендовала, и есть ли оправдание твоим преступлениям. Результаты мы, конечно, оставим при себе.

Я сажусь обратно, нацелив на нее ствол револьвера. В самой глубине души я поверил Чаню, но что-то во мне хочет знать, что же такое Акира запустила в пространство. Что такое – этот Шрам Аскалона? Зачем Акира оставила мне свой ИЭ, что я должен был с ним сделать? Достаю камень из кармана и выкладываю на столик. Ничего зеленее я в жизни не видел.

– Может быть, обойдемся без зондов.

Она встает из-за стола, нагоняя на меня трепет. Не могу сейчас представить ее беспомощным младенцем, которого отец на руках вынес из леса. Женщина, стоящая передо мной, неспособна на слабость – ни сейчас, ни в прошлом, ни в будущем.

Хотел бы я знать, чего ждала Акира, когда носила ребенка. Хотелось ли ей, чтобы младенец ворковал, смеялся, был милым и любящим, как другие дети. Может, и нет. А я так похож на нее. Я не воркую и не смеюсь. Я не милый. Всего лишь сносный. А стоит подумать обо всем, что я любил, сердце рвется от боли.

Она склоняется надо мной.

– Ты не представляешь, сколько боли она мне причинила, – говорит она.

Я киваю.

– Знаю.

– Красивый, – говорит Аскалон. Она протягивает к камню руку Акиры, но я успеваю забрать его со стола. В ее глазах холодная ярость, но она медлит.

– Погоди, – говорю я. – А если там пусто?

– Там последний фрагмент, – говорит она.

– Если в нем ее мысли, ты станешь ею.

– Знаешь, я понимаю, за что мать тебя любила, – говорит Аскалон. – У тебя идеальная химия мозга – обеспечивает и любопытство, и достаточное для оценки беспристрастие. Насилие и послушание. Химический анализ психопрофиля надежен как оракул.

– Почему она оставила его мне? – спрашиваю я.

– Тебя это еще волнует? Ты вот-вот станешь богачом.

– А усовершенствования? – говорю я.

– Их я проведу сама. И, если тебе действительно хочется вывести ту химию и исправить себе нюх, сделаю и это. Жаль, но я приспособлюсь.

– И мне нужна правда, – говорю я. – Обо всем.

– Мы узнаем ее вместе. Будем тесно сотрудничать, как в те годы.

Честно говоря, мне хочется всего, что она наобещала. Каждое ее обещание – небывалый соблазн. Странное дело, в памяти вдруг вспыхивает детство. Моя прабабушка. Она говорит на чужом языке, велит мне есть помедленней. А я не слушаюсь. Я пихаю еду в рот. Не ем, а лопаю.

Я сжимаю камень в кулаке и прячу в карман. Ее глаза, распахнутые так, что видно белки, смотрят мне в лицо. Она, не глядя, до отказа выкручивает газ в стоящей между нами горелке. Вспыхивает синий огонек под чайником. Чайник посвистывает, из носика рвется пар.

– Я – Акира Кимура, – говорит она. И улыбается, не сводя с меня глаз. А вот следующего ее хода я не предугадал.

Она сдувает пар чайника мне в лицо. Я моргаю. И начинаю задыхаться. Что-то кончиком кнута мелькает в воздухе и хлещет меня по руке. Сдирает кожу на костяшках. Револьвер, вертясь, скользит по полу.

Аскалон встает. Она идет ко мне. Я свернулся, зажимая себе лицо. Она лезет мне в карман и вытаскивает камень.

– Приношу извинения, – говорит она, разглядывая камень. – Это хитрый яд. Он активируется только при температуре на три градуса ниже точки кипения. Проникает через нос и гортань, как старинные анестетики, только он гораздо сильнее. Разумеется, он не смертелен. Я и на матери его использовала.

Я кашляю – саднит горло. Потом втягиваю в себя воздух.

– Тебе не нужно это, чтобы стать ею, – удается выплюнуть мне. – Ты очень похожа, а мир жаждет ее возвращения.

– Возможно.

Надо отвлечь ее, пока не восстановится дыхание.

– Тебе нужен душевный покой. Уверенность, что она никогда не вернется. Изучив содержимое, ты его уничтожишь.

– Мать была права. Нам нет места в одном времени.

– Ты не Акире готовила гробницу. Себе. Прежней Аскалон Ли.

– Да.

– А когда я его отдам, ты меня убьешь.

Не дожидаясь ответа, я ползу к револьверу.

В пол передо мной врезается моргенштерн с раскаленными лучами-шипами. Стекло трескается. Я скольжу взглядом вдоль рукояти. Это кончик ее хвоста. Я откатываюсь в сторону и снова тянусь к револьверу. Хватаю за долю секунды до удара моргенштерна по тому месту, где он лежал. Я, кашляя, перекатываюсь на спину и навожу 1911 на Аскалон.

Она успевает выбить оружие хвостом. В руке кипит боль. Я снова дотягиваюсь до револьвера, перехватываю его другой рукой, но удар хвостом по голове не дает прицелиться. Я откатываюсь, а кончик ее хвоста выбивает искры из стеклянной стены с пауками. «Это револьвер. Бьет на расстоянии», – говорю я себе и бросаюсь к двери.

– Тебя уже должно было парализовать, – говорит она. – Что за фигня?

Дверь закрывается перед моим носом. Аскалон лупит хвостом по соседней панели. От грохота больно ушам. Я оборачиваюсь, палю наугад, не попадаю. Не помню, как она добирается до меня. Мы валимся вместе, она прижимает меня к полу.

– Бесполезно, – говорит она.

Я не знаю, много ли ударов еще выдержит стеклянный пол. Мне уже слышится стон стекла под напором глубины. Если сюда прорвется вода, никому из нас не жить. Не знаю, может, и весь глубоскреб рухнет.

– Ах так! – говорю я. И что есть силы фыркаю носом. Из ноздрей выскакивают два маленьких шарика. Мне кажется, они свое дело сделали. Только не знаю как.

– Умник, – говорит она. Я уцелевшей рукой тяну клинок из ножен.

Из нее хлещет красным и зеленым, цвета просачиваются в каждую трещинку стеклянной стены. Она ударяет по столику, разбивает его вдребезги.

– Ей, чтобы одурачить мир, понадобилось три с половиной года, – говорит она. – Я управлюсь скорее. Много ли известно твоей жене?

– Пошла ты, – рычу я, страшась, как бы мой рык не вызвал убийственного потопа. Стены над нами стонут все громче, но она не обращает на них внимания.

Я втыкаю нож ей между ребер. Она с воплем скатывается с меня. Швыряю нож в наружную панель управления капсулы. Капсула мгновенно открывается, клинок лязгает по полу. Она кричит так, словно выплескивает боль всей жизни.

Я бросаюсь к капсуле, ныряю в нее, не выпустив револьвера. Успеваю увидеть, как она, хлеща хвостом, несется на меня. Нажимаю внутреннюю кнопку «пуск» и переворачиваюсь на спину. Медленно закрывается крышка. Прицелившись, я делаю один выстрел. Пуля, застав в развороте, бьет ее в плечо. Охренеть, какая она быстрая. Она роняет камень, кристалл скользит по полу.

Она бросается за ним.

Мать у меня была инженером, занималась стеклами. Она мне рассказывала о структуре стекла и пределе его прочности. Я стреляю. Еще и еще. Опустошаю обойму. Не в Аскалон – тринадцать пуль в одну точку стеклянной стены – пока закрывается капсула. Я оборачиваюсь к панели управления и закачиваю в капсулу АМФ.

Стеклянная стена пентхауса разлетается. Аскалон с камнем в руке прыгает на капсулу. Она не замечает молотом бьющей из стены струи. Капсула глушит ее вопли.

АМФ-капсулу засасывает и выбрасывает на морское дно. Нечеловеческая сила Аскалон позволяет ей удержаться. Мы на дне. Она снова и снова бьет кончиком хвоста. Расходятся трещины. Я жду, чтобы у нее лопнули ребра. Порвались пазухи и перепонки. Возможно, уже порвались, но хвост действует. И на чудом уцелевшем лице Аскалон, прижатом к потрескавшемуся окну, чистая ненависть. Такой она осталась на картине. Она снова вопит, но здесь, на дне, никто ее не услышит. Да и всю жизнь ее никто не слушал.

Аскалон бьется лбом в стекло, а хвост принимается за капсулу. Мне слышно, как рвутся переплетенные шланги и срывается металлическое покрытие – как слабое эхо глубины. Поток АМФ глушит мой страх. Сознание мерцает, засыпает под колыбельную.

– Извини, – шепчу я. Последнее, что я вижу, – она бьет по стеклу драгоценным камнем. На ее лице ужас. И я понимаю: не перед смертью, перед одиночеством. Я читаю слова по ее губам. Ненавижу себя за последнее в ее жизни разочарование.

Песня и приглушенные удары гаснут в эхо-камере – сейчас только она отгораживает меня от смертного холода и давления. Я лежу в полуночной зоне, в гробу для раскаяния и страшных заблуждений. Я слышу, как что-то трескается. Она добилась своего? Глубокая вода заливает меня. Может, всем нам суждено упокоиться на океанском дне.

27

Исполнился год со смерти Акиры, и никто сегодня не работает – по всему земному шару выходной день. Весь остров собрался вокруг Ока Спасителя в ожидании, когда президент повернет кран водяной статуи, увековечившей жизнь и смерть величайшей из когда-либо ступавших по земле ученых, Акиры Кимуры. Огромная толпа в предвкушении затаила дыхание, лишь шепчет слова вроде: героиня, гений, мученица – слова, напоминающие нам, за кого мы слишком часто склонны себя принимать. Я тоже здесь, с Сабриной и Аскалон – все еще отхожу после прошедшей совсем близко смерти на океанском дне. Геотермальная компания Акима искала меня неделю. И еще неделю они решали, как безопасно поднять капсулу вдоль стены Вулкано-виста, чудом устоявшего даже после того, как из-под него вышибло нижний этаж. А будили меня, ради безопасности, целый месяц. И наконец еще несколько месяцев сверх того, чтобы постепенно сдуть разлетевшиеся по моему телу пузырьки азота. У меня до сих пор боли в суставах. Один доктор сказал: это просто возраст. Другие говорят, что после «несчастного случая» начался некроз костей. Я устал быть предметом споров, так что просто принимаю лекарства и живу, пока живется. Сабрина говорит, что я ей нужен, чтобы присматривать за подрастающей Аскалон. Хочется думать, что она не прочь иметь меня рядом еще и потому, что я – недурная компания.

Президент заканчивает речь, а я думаю обо всем, чего в ней не прозвучало. Оправившись, я беседовал с ФБР, потом выступал свидетелем перед надзорным комитетом Сената. Половина поверила моему свидетельству, другая нет, так что ни к какому результату они не пришли. Так или иначе, надежных доказательств я представить не сумел. Книга Аскалон и ее ИЭ сгорели заодно с моим ИЭ. А ее тела вместе с тем камнем так и не обнаружили. Тело Акиры в самом деле самопроизвольно возгорелось до начала погребального турне. Пожалуй, Аскалон знала, что делает. Для полного обожествления Акире не хватало одного-единственного – ереси. Кто-то должен был усомниться в ее трудах, замарать ее совершенство. Обожествление становится прочным лишь после сокрушения несогласных. Мало кто вообще поверил в Аскалон Ли – да и сам я, повторяя ее имя, чувствовал, что оно отдает фальшью. Самое расхожее на Земле имя. А когда подсчитали, во что обойдется отправка зондов для изучения Шрама Аскалона – почти как проект Аскалон сорок лет назад, – оппозиции твердо заткнули рты; даже скептики не решились бы поставить такие деньжищи на слово одного отставного копа. Я вспоминаю сказанные когда-то слова Акиры: «Наука держится не на гениях – на бюджете». Не будет никаких зондов – не при моей жизни.

Я смотрю на свою малышку, спрятавшую лицо на плече у матери. Она не выносит толпы. Хотел бы я знать, откроет ли правду ее поколение.

Акира вечно повторяла, что все двойственно. А вот чего она так и не признала – это единства. Единицы и нули составляют единицу информации. Свет и тьма, две стороны одной монеты. Вот к чему стремилась и чего не добилась Аскалон. Акира в конечном счете превратилась в сингулярность, где не было места настоящей Аскалон, так отчаянно искавшей любви, что ради нее убивала – хоть и не совсем так, как я. Мир запомнит только тот Аскалон, что прорезал небо шрамом.

Президент поворачивает рычажок крана. Толпа ликует. Президент не слишком отличается от всех, кто был до нее. Отец часто повторял, что президентские выборы – просто способ каждые четыре года доказывать, что Америка не поумнела. И Америка каждые четыре года проходит тест на глупость.

Фонтан начинает с булькающей струйки высотой до второго этажа. Президент смотрит смущенно, и с заметным облегчением переводит дыхание, когда струя выстреливает на сотни футов вверх и начинает складываться в фигуру. Я все думаю, чем буду зарабатывать на жизнь. Единственное, во что поверил сенатский комитет, и федералы с местными властями тоже, – что я не убивал Джерри Колдуэлл, так что на возвращенный залог, который Аким отказался принять обратно, мы с Сабриной и Аскалон проживем неплохо. Аким предлагал мне работу на геотермической станции, но я и так у него по уши в долгу и не хочу влезать еще глубже. Полиция готова была принять меня снова, но я беспокоился из-за дурной привычки высматривать зеленое и красное – похоже, я слишком долго пробыл на этой работе. Так что сейчас я начинаю день с приема лекарств и еще до рассвета выхожу полюбоваться, как парят над плавучими пузырями морские птицы.

Статуя уже оформилась и не обманула обещаний. Величественное зрелище – высотой в тысячи футов. Такая растопчет и не заметит и статую Свободы, и Христа Спасителя, и Будду Весеннего храма. Воды в этом рукотворном гейзере хватило бы утолить жажду всех миллиардов зрителей. Понятное дело, статуя на нее не похожа. Она похожа на плод любви Аматерасу и Колосса Родосского, и указывает пальцем на Шрам Аскалона. В жизни не видел, чтобы Акира указывала пальцем – разве что в том единственном сне, когда, одна в двух лицах, указывала на картину с девочкой в красном свитере. Но вода, выкачанная из чрева высочайшей в мире горы, все бьет в небо. Забытые божества вдыхают жизнь в эту, неточно запомнившуюся. Толпа разражается слезами.

– Пойдем, – говорит Сабрина. – Ускользнем отсюда.

Я киваю и минуту вглядываюсь в нее. Последний год мы с Сабриной неплохо ладим. Вычислили наконец разницу между «сделать человека счастливым» и «постараться сделать счастливым».

Мы еще успеваем увидеть загоревшиеся в небе у основания статуи огромные буквы.

Наука состоит в превращении воображаемого в действительное

Акира Кимура

Разве не так? Как религия когда-то. И после нас.

Протолкнувшись сквозь толпу, мы направляемся к амфибу. Над головами в парадном строю проходят космические аппараты.

Я почти всю жизнь прожил, веруя, что в истории кроется истина. Что всего-то и нужно – снова и снова уходить в прошлое, пока ее не откроешь. Акира с Аскалон решили, что им по силам увидеть больше – и прошлое, и будущее. Но в памяти остается только мгновение настоящего. И лучше нам потратить это настоящее на движение вперед, потому что, даже если застыть на месте, чтобы его рассмотреть, мгновение пролетит и оставит нас позади.

Я до сих пор иногда гадаю, зачем Акира оставила мне свой ИЭ. Конечно, я, как все мы, день ото дня двигаюсь вперед. Просыпаюсь, влезаю в чистый пенковый костюм. Проверяю ИЭ. Заказываю дрон с продуктами. Вхожу в вакуум-трубу или взлетаю на вертуне. Массаж. Игры. Просмотр новостей. Положенное время в АМФ-капсуле. Многие ли сознают, сколько за всем этим науки? Почти никто. Никогда еще мир не был столь готов, чтобы поверить в волшебство фокусника.

Но я стараюсь оставить эти вопросы за спиной. У меня теперь новая мантра. Соблюдай инструкцию. Шагай вперед и наслаждайся жизнью, не суди и не заглядывай в зеркала. А главное, будь благодарен себе за каждое мимолетное мгновение, вырванное у захлебывающегося красками апокалипсиса.