Алиса Аве, Настасья Реньжина, Екатерина Андреева, Анастасия Перкова, Анна Лунёва, Наталия Колмакова, Марина Сычева, Мария Аксенова

Летняя почта

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Аве А., Реньжина Н., Андреева Е., Перкова А., Лунёва А., Колмакова Н., Сычева М., Аксенова М., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Алиса Аве. Цвел июнь, плыл июнь

Цвел июнь, плыл по деревне теплом, светом, ароматом буйно разросшейся таволги. Приносил свои дары. А тетке досталась разговорчивая гостья. Сама во все совала нос, выспрашивала, под кожу лезла. Возила пальцами по своему ярко-синему телефону, пододвигала его ближе к тетке и принималась задавать вопросы и делать пометки в блокноте с огромными кольцами. Ася, затаившаяся под деревьями, к беседе не прислушивалась, ловила недовольство на лице тетки. Как перепеченное яблоко, сморщилось оно, потемнело. Утекало время.

Все никак не могла привыкнуть Ася к маленьким коробочкам телефонов, как когда-то с трудом привыкала к стационарным, а до того – к разговорам об одном на несколько деревень ржаво-красном аппарате. И что редко случалось, разделяла теткино негодование. Но гостья напряжения, заполнявшего полную солнечного света веранду, не замечала, погружалась и в себя, и в теткины пояснения, и в миску с черешней.

– Если я вас стесняю, Агриппина Павловна, давайте я у кого-то еще интервью возьму? – в перерывах между записями и прибавляющимися в горсти свободной руки косточками все же выдала девушка. Подула на челку, глянула на тетку исподлобья. – Не хочу вас утомлять. Вы и так мне столько всего рассказали, я завтра из ноута не вылезу.

– Я. Совсем. Не. Утомилась, – отчеканила в ответ тетка и дальше защебетала, чтобы сбить с толку: – К тому же никто больше тебе подобного не откроет. Да еще и с подробностями. Софка разве что, но она так, дилетантка. Я, Мариночка, тут самая, – тетка закинула в рот черешню, прожевала, сплюнула косточку в салфетку, – опытная. Но за беспокойство спасибо. День сегодня ответственный, но все вокруг тебя, и выходит, что не в тягость вовсе. Ну, на чем мы там остановились? Включай опять свою штучку, записывай.

Мариночка косточки на салфетку ссыпала, цокнула длинным красным ногтем по экрану.

– Жаль, что косы у тебя нет, – вздохнула тетка. – Коса – девичья сила. Цвет у тебя русый, подходящий, вот бы хоть до лопаток отрастила. Раньше говорили, что правую косу для Бога плетем, левую – для дьявола. Ухватятся они за косы, и, кто перетянет, к тому женщина и попадет. Но раз нет косы, то и решать тебе самой, видимо. Мы же венком дело поправим. Из таволги сплетем, по реке у нас много ее растет, в цвету она сейчас. А после сожжем, в дело пустим. От бессонницы, от порчи, от градовых туч и в дорогу пепел его пригоден.

– То есть венки с сегодняшней ночи использовались как амулеты?

– Ага, – тетка зевнула. – Как амулеты. Кто ж не хочет девичью красу и молодость под рукой иметь? Точно незамужняя? – Она ухватила за хвостик еще одну черешню и скользнула по Марине взглядом.

– Не-а. И пока не собираюсь.

Тетка сжала ягоду зубами, на тонкие губы брызнул темный сок.

– Не только с сегодняшней ночи, кстати. Разные ж бывают венки, для разных дел и пригождаются. Что еще тебе интересно? Достаточно мы про волосы да про цветочки наболтали?

Марина частила с вопросами. Все ей было интересно. И про сарафаны, льняные и парчовые, и про растительные мотивы в орнаментах, и про пояса, и про бусы. Тетка шумно зевала. Ася точно знала, что зевками прикрывается она от вопросов, на которые не хочет отвечать. И Марина все чаще отводила взгляд от своих листов и телефона, оглядывала кусты крыжовника, плотно росшие у теткиного забора. Еще не запунцовели на них ягоды. Прозрачную кожицу не тронул румянец, грелись они под солнцем среди колючек, на страже теткиного сада. Зато темно-красная, почти черная черешня наблюдала за верандой из-под веток. Тетка набрала для гостьи полную миску. А другую, с желтой, нежной, притащила от щедрости своей теткина верная подруга – Софья Аркадьевна. Только в ее саду росла желтая черешня. Марина прикладывалась то к одной миске, то к другой, а сама косилась на крыжовник.

«Неужели», – с надеждой подумала Ася, когда взгляд Марины задержался на ней и рука замерла между угощениями.

– Венок же не просто так плетется. Через него мы вплетаем себя в круг жизни. – Тетка проследила, куда уставилась Марина, нахмурилась и продолжила, подтолкнув черешню поближе к девушке: – Новую судьбу себе можно заплести, если знать, как вернее стебли перекрутить и что при этом сказать. Кто-то семью крепкую хочет, кто-то здоровье. Кто-то богатств ищет, а кто-то удачи. Можно и так заплести, чтобы разумения добавилось. Тебе ж разумение пригодится?

– Еще бы! Жаль, нельзя заплести так, чтобы практика сама собой сдалась, – расхохоталась Марина. – Честно, – резко оборвался смех, – я до сих пор не могу поверить, что поучаствую во всем!

Все искали новую судьбу. И будто не имело значения, какую именно, главное, что новую. Ася давно не вникала, зачем именно приходили к тетке гости, ведь к той никогда и никто не являлся, если был счастлив. Разглядывай не разглядывай Марину, пытайся разобраться или вообще не смотри в ее сторону, все равно отгадаешь, что недовольна судьбой. Одинока, обманута, оставлена. Глупа или, наоборот, чересчур умна, жадна или раздала последнее. Или просто дорожка привела, не там свернула. А после неважно совсем, мимолетно было то или действительно дурная судьба выпала. После все оказывалось неважно.

– Точно можно поучаствовать?

«Нет!» – рванулось сердце Аси.

– А зачем еще ты приехала? Софка уверила меня, что ты сама загорелась, что готова.

– Всегда готова! – быстро подтвердила Марина. – У меня выйдет лучший отчет по практике! И, – она хихикнула, – с минимальными расходами на дорогу и прочее. Кто ж знал, что вы у меня прямо под боком?

– И вправду. А ты под нашим.

В их с теткой полуденном треске на веранде места для Аси не нашлось. И Марина не видела ее, и тетка не вспоминала.

Каждый июнь возвращалась Ася в деревню. Приходила в дом тетки – больше ведь некуда. И с любопытством наблюдала за новыми гостьями. Долгим выдавался ее единственный день, самым долгим в году. Высоко стояло солнце и не спешило клониться к закату. Щурилась Ася и, как кошка, подставляла свету и теплу то грудь, то спину, забывая, куда и зачем пришла. У нее ни разу не получалось, и постепенно она смирилась. Почти не замечала изменений, которых становилось больше и больше, новых названий, одежды, новых девушек. Не удавалось привыкнуть к их повадкам, запомнить лица, голоса. В ней умещались отдельные их черты: у одной огромные глаза, черные аж до синевы, у другой вздернутый нос, у третьей смех как гоготанье гуся, у четвертой губы улыбаются, а глаза серьезные. Волосы до колен, родинки на щеке, брови вразлет. Одна все по дому делать умеет, другая валяется на толстом пыльном ковре с книжкой, третья в саду объедается, четвертая тихонечко деньги считает. Кто в исподке и сарафане, кто в широкой юбке и фартуке, кто в джинсах, кто в легком пестром платье, кто в шортах, на которые тетка косилась, поджимая губы, а Ася глазела открыв рот. Сливались девицы в теткином доме в одну безликую. Зато деревенские лица, подобно речным камням, привычны Асе, знакомы до боли. Вечером старики и старухи, пригретые теткой, рассыпались на покатом берегу, кудрявом и перистом от цветущей таволги, провожали гостью. А Асю, которую ни в доме, ни в саду, ни по дороге к реке не замечал никто, укрывали сизые сумерки. Мерцали светлячки то возле босых ног, то над водой, то на другом берегу. Сидела Ася у воды до тех пор, пока не проплывал мимо венок. Уходила в реку после.

Свой венок с влажных распущенных волос не снимала она ни днем, ни ночью.

– Я бы вообще не уезжала от вас! – Марина отодвинулась от стола, вытянула руки, посмотрела на потемневшие от сока черешни пальцы, сцепила их в замок, изогнулась вправо-влево. – Тут бы все и написала.

– Можешь вовсе не уезжать. Мы тебя пристроим, без проблем. И руки отмоем, – улыбнулась тетка. – Кипенно-белые будут, в цвет платья.

Ася осторожно пошла за ними. Ступила на крыльцо, пробежала по веранде, просочилась в закрывающуюся дверь. На мокресь, что развела на деревянном полу, не оглянулась. Ей бы коснуться плеча Марины, на котором ярко горела красная лямка сарафана, но та лишь почешет след от холодных пальцев Аси. Решит, что комар укусил.

Куда легче и приятнее было бы для Аси встать у стола, или под деревом, или посреди большой комнаты на первом этаже, где печка с голубыми изразцами больше не занимала своего места, но появилось много других предметов – с каждым годом их прибавлялось. Ася бы замерла там. И чувствовала, как день наполняет кожу, волосы, душу. Согревает и уговаривает, облегчая будущую короткую ночь. Но Ася кралась по скрипучей лестнице за Мариной. Она прекрасно знала, каким белым будет платье, какими белыми – руки.

На втором этаже из четырех комнат Марину ждала одна, самая маленькая. Дверь каркнула на петлях, выпустила пыль и затхлость.

«Как ни проветривай, как ни прогревай, всегда здесь мрак и тлен», – злорадно и впустую подумала Ася. Порога она не переступила.

Ничего в комнате не отвлекало от платья, переброшенного через спинку стула. Давно выцвело его мягкое сиденье, и стены тоже утратили изначальную белизну. Серое и тусклое окружало белоснежное платье, по вороту украшенное речным жемчугом, по подолу – выбитыми узорами. На длинных рукавах сидели круглые перламутровые пуговички.

Ася опустила голову. Ее одежка вылиняла, позеленела там, где плотно обхватывала тело, расползлась по шву на одном боку, истлела по подолу.

«Не надевала бы, дура!» – запоздало предостерегала она и себя, и Марину, что погладила жемчуг на воротнике.

– Совсем как новое. Как оно сохранилось?

– А никак, – хмыкнула тетка. – Копия это. По моим рассказам мастерица сшила. Нравится?

– Не то слово. А я влезу? – Марина уже прижимала платье к груди и смотрела на тетку умоляюще.

– Втиснись уж. Как наденешь, крикни, я с пуговицами по спине помогу.

Тетка закрыла за собой дверь, приложила ладонь к стене, побарабанила пальцами несколько раз. Ася содрогнулась от тихого стука: «Зря я не осталась под солнцем. Ничем не помочь. Ничего не изменить. Тетка быстро застегнет пуговицы. Что со мной мигом управилась, что с этой не промедлит».

– Всегда б так просто, – пробурчала тетка под нос. – Устала я излягаться. Только и делаю, что кормлю-пою, увещеваю.

Они с Асей на краткий миг глянули друг на друга. «А ты и впрямь усохла, – невольно подалась вперед Ася. – С лица спала, ржа всю поела».

– Не те девки пошли, – пробубнила тетка. Она вовсе не видела Аси, таращилась в пустоту.

«Не те», – согласилась с ней Ася.

Она и не сопротивлялась, и не расспрашивала, когда был ее день. Да и не ела толком. Тетка нахваливала Асину скромность и в поведении, и в приглушенной, мягкой красоте, и в ожиданиях от жизни. И просила звать ее тетей Груней. Волосы у Аси тогда пушились, как бы она ни укрощала их, и заплетенными напоминали пшеничный колос. А тетка обматывала свои редеющие волосы платком и щурила подслеповатые глаза, когда оценивала Асю в подаренном платье. Простой сарафан достался ей. Ни кружева, ни жемчугов. Но Ася благодарила новую судьбу и ждала от нее еще немного милости.

– Как влитое! – всплеснула руками и тогда, и сейчас тетка. Ася так и не смогла называть ее Груней. А Марина упорно обращалась по имени-отчеству. – Повернись-ка!

– Золушке только туфель не хватает, – сказала Марина и послушно крутанулась, чтобы тетка вдоволь нацокалась языком.

– Так ходи, напитывайся от земли. Нам единение нужно, связь, понимаешь? От земли, как деревце, наберешься сил. И дальше к огню и к воде пойдем. Огонь человека очищает, вода грехи смывает.

– Я все запишу, хорошо? И видео сниму. – Марина с телефоном не рассталась, вытащила из-за пояса. – Давайте селфи сделаем, Агриппина Павловна.

Она подскочила к тетке, подняла телефон повыше, широко улыбнулась. Лицо тетки исказилось, и вновь бросились в глаза Аси желтизна ее кожи, глубокие заломы от крыльев носа к недовольно поджатым губам, густая сеть мелких и крупных морщин. Состарилась тетка больше, чем в Асин июнь. Сильнее, чем в остальные, прошлые Асины попытки.

– Не надо! – тетка шлепнула Марину по руке с телефоном.

– Я ничего никуда выставлять не буду без вашего согласия, – заспешила оправдаться Марина и попыталась снова засунуть телефон за пояс.

– Дома его оставь. Только мешаться будешь с ним. И иди лучше погуляй, попривыкни к платью, времени у нас до вечера предостаточно.

Гостью должны были увидеть все. Тетка соблюдала выверенную очередность событий.

Ася тоже пошла по деревне. В доме ее ничего не держало. Близость тетки тянула из нее силы. Чем больше топталась Ася возле теткиного дома, тем сильнее волновалась и раздумывала о будущем июне. Они всегда наступали – очередные долгий день, короткая ночь. Солнышко отмеряло круг, и Ася возвращалась.

Деревенские высыпали к заборам, улыбались и громко здоровались с Мариной. Некоторые подбегали к девушке пожать руку, дотронуться до кружева, поправить прядь волос. Марина останавливалась у домов, рассматривала ставни, резные коньки крыш, горшки на заборах. И тут же пластиковые окна, спутниковые тарелки, электрогенераторы у сараев. Также чудно сочетались стеклянные бусы на груди старух и цветы на шапках стариков с вполне привычной для гостьи одеждой. У крайнего дома, ближе прочих к реке, встречала Марину Софья Аркадьевна. Спортивный костюм обтягивал ее выдающийся живот, а почти лысую голову покрывал бархатный повойник, шитый золотой нитью. Софья Аркадьевна поманила Марину, кряхтя всучила охапку таволги.

– После обеда с Грунечкой справите, – заявила Софья Аркадьевна. – Погляди, я пышные, целехонькие набрала.

Асин венок давно пророс в ее утратившие цвет волосы. Раз она хотела сдернуть его, отбросить прочь, но побоялась, что стоит сорвать с себя остатки – потеряет она и единственный день, когда может вернуться.

Марина так и сяк вертела вопреки желанию тетки прихваченный телефон и меняла выражения лица, то зарываясь носом в букет, то вытягивая длинную шею. Ася ловила медовый аромат и почти не ощущала горького запаха своего венка.

– Ну что, красавица, хорошую я тебе службу сослужила? – Софья Аркадьевна дергала плечами, когда говорила.

– Да! Спасибо, спасибо, спасибо вам! Столько материала!

– Говорила я тебе! У нас и материала, и ягод, и солнца – всего вдоволь. Ты за один день насобираешь всякого и забудешь о проблемах. Это, – она ткнула пальцем с серебряным кольцом, в котором зеленел полосатый малахит, в букет – поможет. Я знаю, что говорю!

– Поняла, – кивнула Марина, – Софья Аркадьевна, я у Агриппины Павловны спрашивала о той легенде, помните? Мы с вами по телефону обсуждали, про невестины проводы. Но она отчего-то не хочет рассказывать до сумерек. Может, вы? Я бы записала на телефон. Прям видео сняла бы, вот тут, – Марина подхватила ошарашенную бабку под локоть, оттащила к кустам. – Так красиво тут! – поставила ее боком, отпрыгнула назад, выставила к встревоженному, вмиг вспотевшему лицу Софьи Аркадьевны телефон. – Вот сюда смотрите и рассказывайте, пожалуйста!

– Да я... да я... я не по этой части, – расквохталась та, и повойник ее сполз к затылку. – Груня у нас языком чесать горазда, а мы по слову ее... От меня вот цветочки требуются, и все вроде бы.

– Я ей вас не выдам, – подмигнула Марина. – Мне так хочется узнать, что меня ждет! Я запишу вас, запишу Агриппину Павловну, а потом своих впечатлений добавлю.

«Тебя ждет ночь», – шепнула Ася. Ласковый ветерок подхватил ее предупреждение и унес под защиту цветов. Лишь слегка зацепил он щеку Марины, и она, чуть наклонив голову к плечу, подставила другую солнцу.

– Ой, не тычь в меня этой штуковиной, – причитала Софья Аркадьевна. – Не люблю я видею вашу. Невестины проводы тебе расскажи. – Руки ее не находили покоя, старуха била себя по крутым бокам. – Память у меня дырявая. Помню только, что и деревне нашей всегда от них благодать, а невеста быстро место свое находит.

– Какое место? – оживилась Марина. – А! За мужем?

– Ну так тоже можно сказать, – Софья Аркадьевна прижала руки к животу. – Ты ж вон какая хорошенькая. Парни штабелями пойдут. Выберешь кого.

– Правда?

– Зуб даю!

– А если не надо пока ни парня, ни зуба?

– Ну если не надо, так можешь вон хоть у нас, хоть в реке остаться, – медленно произнесла Софья Аркадьевна и опустила плечи, выдохнула. Словно полегчало ей от получившейся шутки. – Мало ли какое место тебе приглянется.

– Я лучше домой поеду, а вам потом скину работу свою. Почитаете. Договорились?

– А то ж.

Они улыбались все трое. Весело Марина, криво изогнув уголок рта Софья Аркадьевна, с сожалением Ася.

«А мне обещали статного, светловолосого, кареглазого. Честного и доброго. И я верила, и я хотела. А эта... – короткие русые волосы Марины горели на солнце легкой рыжиной, Ася невольно любовалась теткиной гостьей, – пусть и не такая простодушная, а тоже во что-то верит. Вон, в работу свою».

След в след ходила Ася за Мариной по деревне. Никто не соглашался выдать тайны предстоящей ночи, и Марина просто наводила свой телефон то на цветы, то на заборы, то на мельтешащих во дворах кур. Бесцельно бродила туда-сюда мимо домов, но за заросли таволги, к реке, как обещала тетке, одна не спускалась. Ася хвостом мельтешила за ней, почти не глядя по сторонам. Все изменилось вокруг, и ничего не изменилось. Ася давно привыкла к тому, что деревня всякий раз другая, но прежняя. Бежало время повсюду стремительно, но спотыкалось о дом тетки. И окутывало, сонное и отяжелевшее, соседние дома. Открывалось к июню, чувствуя, что усыпанная пятнами и бляшками теткина рука скоро снова ухватит и подчинит, торопилось взять свое.

Последнее «ой» превращалось у тетки в стон. Она держалась за поясницу, догоняя Марину. Перехватила ее через три дома и повела к себе.

– Платье запачкаешь, боюсь все же. Вечером все успеется. А пока пойдем, я пирог испекла, салат нарубала, помидоры-огурцы, лучок зеленый. И затем венок плести станем.

Тетка напевала песню, которую Ася не знала, когда впервые пришла в ее дом, но много позже заучила до последнего неверного «ой».

«Ой» – было последним словом тетки для Аси. Долгое эхо угодившего вслед за Асей в воду «тобой». От того, наверное, и пришлась тетке по душе песня, появившаяся после слишком долгого для нетерпеливых деревенских пятилетнего вынужденного отказа от новых гостий. Тогда деревня пришла в запустение, и июньское высокое солнце освещало для Аси щербатые заборы, дыры в крышах, опаршививших коров, запущенные огороды. Дряхлели дома и люди, умоляли время вновь запнуться о жадные руки тетки. А когда закончилось то, что неслось по большой земле и лишь отголоском коснулось деревни, привела Софья Аркадьевна подруге худую как былинка сироту. И вновь ожила деревня.

Ася тоже назвалась сиротой. И осталась ей, не сумев смириться, слиться до конца с теми, кто гостевал у тетки до нее. Но Марина не походила на одинокую, пуганную жизнью душу. Чего же она сама шла за теткой, увлеченно слушая очередную ложь?

– Вспомнила я всяких поверий для тебя. Записываешь? Чем обильнее роса после короткой ночи, тем плодородней будет земля. Дождь в день, когда день правит дольше обычного и укрощает ночь, к неурожаю, но если после дождика луч солнца сквозь тучи глянет – к большой удаче. От запаха трав голова кругом – не медли, собирай их, целебная сила земли им передалась. Услышишь песню соловья в ночи после солнцестояния – встретишь суженого, месяца не пройдет.

– Мне бы все-таки про проводы невесты послушать, – Марина до сих пор настаивала на своем, и Ася радовалась ее упрямству.

– Ты торопишься куда-то? – зыркнула на нее тетка. – Жуй свой кусок, всему свой черед.

Тетка усадила Марину прямиком на траву, ничуть уже не заботясь, что испачкается платье. На траву расстелила вафельное полотенце, поставила тарелку с пирогом.

– Клубничный. Ешь, моя клубника. Она у меня ранняя, майская, отошла уже, но я заморозила. А тесто песочное. Нравится, ну?

– Угум-м-м, – Марина набила рот пирогом и исправно жевала.

Ася считала крошки, упавшие на траву. Много-много крошек, много-много пригожих гостий. И без конца повторяющийся один день июня, в котором они теряли себя.

«И ты потеряешься, – думала Ася. – Как за второй кусок примешься, уже и не захочешь вопросы задавать. Чуть позже даст тебе тетка меда, а под вечер – травяного чая. И поведет к реке. Как бы ни тянуло солнце со своим сном, все равно наступает ночь».

– Раньше назывались они проводами березки. И березка, и женщина защищает тайный мир, в котором и знания, и богатства, и смерть скрыты, – снизошла тетка до просьб Марины. Подгадала как раз к третьему куску пирога. Затянулись глаза гостьи искусно накинутой пеленой, тетка туго знала, что и за чем делать. – Трижды просили у березки тайну открыть, а после несли ее к реке и топили. Чтобы грань стереть и свое получить. А мы гостью в белое платье обряжаем, как березку. И вместе с ней реке отдаем былое. Чтобы в новое вступить.

– И что, прям топите? – Марина жевала медленно, а спрашивала еще медленнее.

– Чего? – делано переспросила тетка.

– Березку вашу по-настоящему топите? Девушку?

– А это как река решит. Вот ты плавать умеешь?

– Умею.

– Ну тогда и бояться нечего.

И они обе рассмеялись. Вот только Марина подавилась, и тетка хлопала ее по спине, охая от беспокойства.

– Ты по броду до большого светлого камня дойдешь, – продолжила она, когда Марина вытерла выступившие слезы и выпрямилась, – сядешь там и споешь, как научу.

– Записать надо, – слабо откликнулась Марина.

– Запомнишь. Все запоминают.

Марина больше не доставала свой телефон. Слушала ушами, как положено. Забыла и про пирог, и про уточняющие расспросы.

Тетка не пела сейчас, просто растягивала слова.

– Если правильно реку уважить, то вода в ней словно вспять пойдет. И всем, кто по берегам ее живет, принесет благоденствие. Сегодня видишь, какой день ясный. Представь, вся жизнь такая? Потому нужно стол обильный накрыть, песни правильные спеть, березку выбрать пригожую. И проводить ее всеми дворами.

Марина быстро запомнила песню, как тетка и обещала. Повторила три раза, и тетка велела ей сбегать за цветами на веранду. С венком сразу не заладилось. Марина плела неловко, падали из рук ветки, облетали легкие лепестки. Тетка подталкивала ее под локоть, фыркала, направляла без прежней сдержанности.

– Совсем разучились простые дела делать. А за простым делом столько всего скрывается. Без них легко в мире потеряться, в себя чрезмерно поверить, от людей, от земли отвернуться.

Асю наставлять не приходилось. Венок сам выплетался, быстрее, чем двигались пальцы. У Аси было полно своих песен и надежд, которые она вкладывала в него. Но все стало водой.

– Я стараюсь, честно, – чуть не плакала Марина, – я в последний раз венок плела лет в семь. И тот из одуванчиков. Ну, блин, чего так криво выходит!

Тетка долго смотрела на ее мучения и не выдержала. Шумно выдохнула, вырвала потрепанные ветки из рук гостьи и споро свернула их в плотное, густое кольцо.

– На камне наклонишься пониже, венок с головы снимешь, в воду опустишь. Усвоишь хоть это, а? Опустишь, значит, и умоешься через него. Так раньше девки умывались, молодость чтоб сохранить. И приглядись потом, что померещится в круге венка. В нем судьба твоя скрывается. Смотри, чтобы не развалился венок до вечера. Софка хороших веток нарвала. И ты давай не подведи.

На белых скатертях, принесенных из всех домов для длинного стола на берегу реки, теснились разномастные блюда. Расстарались деревенские, наготовили, наприносили на тарелочках и подносах, в мисках и судочках, в горшках и латках отварного картофеля, гречневой и пшенной каши, холодника и окрошки, квашеной капусты, луковых и кабачковых оладий, молочных и творожных запеканок, пирогов, сбитней и компотов. Нахваливала Софья Аркадьевна свое прошлогоднее приобретение – мультиварку и аэрогриль, – и как она без них раньше обходилась? Запеченных овощей притащили, куриных ножек, копченого мяса, свежего хлеба, блестящей, красной, одна в одну черешни и мелкой желтой, Софьи Аркадьевны. Кто-то и поздней клубники нарвал, у кого еще вызревала. Все свое, из хозяйств, из садов, из огородов. Без меры они ели и пили, сплошным жужжанием восклицали и расхваливали угощения. Громко жевали, шмыгали носами, подкладывали, подливали. Подергивалось пламя свечей по столу, скрипели приставленные друг к другу скамьи, звенели ложки, вилки, стаканы. Во главе стола восседала на табуретке тетка, евшая много, но молча. На другом конце также молчала, но ничего не ела Марина.

Ася сидела ниже, у кромки воды, спиной к праздничному гулу. По реке уже скользили отражения первых звезд. Подмигивали они Асе, выспрашивали, не передумала ли она пустое дело свое. Сумерки густели, надвигалась ночь. Выкатился повыше ущербный месяц. Плыли по его пути на воде голоса, и звезды, и лепестки таволги.

Одна песня перемежалась с другой. Веселые и горестные, поднимались они над столом.

Пели и ели деревенские, выжидая теткиного часа.

Долго не затихали перекаты песен, но все же смолкли. Обернулась Ася, сжалось, замерло ее сердце. Тетка поднялась из-за стола, подала знак Марине. Так и не разобралась Ася, как удавалось тетке разных гостий своих к ночи сводить в повторяющийся образ: тоненького белого цветка, тянущегося к реке. Пошла Марина мимо Аси, к камню, про который тетка ей объясняла.

Камень тот возвышался на равном расстоянии от обоих берегов. И с закрытыми глазами виделся он Асе, навсегда под веками запечатлелся. Кто и как вымерял середину реки, откуда принес, отчего определил камню сверкать серой макушкой именно здесь? Не родился ли он вместе с теткой, не укрепился ее силой и страхами? Не об него ли спотыкалось время, заканчивался июнь для Аси и для Марины?

Марина запела выученный мотив. Совсем иначе звучала правильная песня, и подхватили ее деревенские стройным хором. Завывали за столами бабки и дедки под предводительством Софьи Аркадьевны.

Тетка разрезала реку, не оскальзываясь. Без всплеска двигалась она за Мариной. Отражением убывающей луны плыла под водой за ними Ася. Солнце за день вдоволь напитало ее теплом, и речная прохлада теперь не пугала. Безмолвно звала Ася тех, кто мог бы помочь: «Не бойтесь, не бойтесь. Еще разочек выпал нам». И они услышали, согласились, подхватили песню Марины и понесли по воде плеском, утраченными шепотками прежних гостий.

Подол платья быстро напился речной воды, облепил ноги, сковал движения. Оступалась Марина, взмахивала руками в поисках опоры, но течение лишь подталкивало ее вперед. Подобрала она повыше мокрую ткань, встала на камень. Потопталась на нем, с тоской глядя на берег. Искала взглядом она тетку, чтобы подбодрила, подсказала, что все верно Марина делала.

Но тетка уже набрала воздуха в грудь и погрузилась в воду. Так она смывала все, что на нее собралось за июнь – ненавистный ей месяц лета: старость, немощь, злость, зависть, прошлое, налегающее с большей силой каждое солнцестояние. Сливалась тетка с течением, чтобы выйти обратно чистой, гладкой, молодой.

Некому было поддержать Марину. Волосы Аси превратились в струи воды, река звала ее опуститься на дно, где сестры, где тьма, где покой. Но следила она, как и тетка, из-под дрожащей поверхности, неотрывно смотрела. Сняла Марина свой головной убор, опустилась на корточки, осторожно положила венок на воду и, придерживая рукой, наклонилась к цветам. И вгляделась, чтобы разобрать, что откроет ей вода, какую судьбу предскажет.

Круг таволгиной пены приподняла седая теткина голова, сверкнули белесые, почти мертвенные глаза, клацнули от нетерпения зубы. Вцепилась тетка в шею Марины, дохнула заклятием, о котором гостья не ведала, которое не записала ни от руки, ни в телефон свой:

Безропотно ушла в свой черед под воду Ася под зачин заветных строк, утянула ее тетка под воду. И разгладилось, побелело, порозовело старушечье лицо.

«Ой», – длился отзвук над поверхностью воды. И вышла из реки тетка, полногрудая, юная, стройная, с золотыми волосами, разметавшимися по спине, коснулась всех деревенских, выстроившихся в ряд за благословением. Получили они от ее вновь обретенной молодости. Запустился год заново. Потекла вода в реке вспять, унося с собой Асю и хоровод теткиных гостий, отданных июньской ночи прежде.

Но Марина закричала. Вопль ее сбил хор на берегу, заглушил дурман заговора. Свился с ним вскрик тетки, захлебнулся в поднявшихся брызгах. Тянула Ася тетку за волосы, рвала венок. Бледные руки помогали ей, десятки рук, переплетенных, текучих и неуловимых. Тщетно билась тетка в их хватке. Поглощала река ошметки цветов.

– Ты сплела этот венок! Сама сплела! Себе сплела на погибель! – кричала Ася и наслаждалась ужасом в прозревших теткиных глазах.

Венок поддался, разорвались стебли, истошно завизжала тетка.

Марина задом сползла с камня. Кашляла, растирала шею и грудь. Плюхнулась в воду, поплыла. Со стонами и плачем дергались на берегу деревенские, старухи метались вдоль воды, а старики подальше, у зарослей таволги. Не пускала их река унести ноги.

Упала Марина навзничь, раскинула руки по земле. Снова зашлась кашлем. Поодаль от нее выбиралась на берег тетка. Вместе с каплями воды слетали с нее белыми лепестками одежда, волосы, кожа, рассыпались в прах кости.

Подул любопытный ветерок, и не стало тетки. Забрал он и тех, кто по теткиному слову жил. Задержалась чуть дольше прочих Софья Аркадьевна.

– Какую службу я сослу... – оборвалось ее покаяние.

Плыл июнь над опустевшим берегом. Цвел таволгой, провожая поутру бредущую мимо пустых дворов к дому тетки голую, продрогшую Марину. Ничего не забыла она из своих вещей, ничего не вспомнила из того, что записала. Шатаясь, добрела до остановки, дождалась автобуса, уехала восвояси. Дальние ли, ближние ли, Ася об этом уже не ведала. Как и о том, что назвала Марина папку с отчетом по практике «Невестины проводы» и вроде бы не пожалела, что приехала в заброшенную деревню пофоткать покосившиеся заборы, полуразрушенные дома, одичавшие садовые деревья, густую, высокую, до пояса, траву и призраков, таящихся там повсюду. Ничего Ася больше не знала, да и Марину не помнила. Не потому, что запамятовала, а потому, что не хотела хранить в себе. Впервые плыл и цвел июнь для нее по-настоящему. И летало по деревне вольное время.

Настасья Реньжина. Птицы заберут меня

Сестра Катерины умерла во вторник. Смерть не внезапная – долго болела. Катерина к ней не ходила: в самом начале болезни пробовала сунуться – сестра прогнала. Больше и не пыталась.

Сразу после похорон нагрянула служба опеки в лице Натальи Александровны с племянницей Катерины Аленкой.

– Екатерина Петровна, – сказала Наталья Александровна, – возьми пока девочку к себе. Что ей по детдомам скитаться? А мы как приемных родителей девочке подыщем, так сразу и заберем. Ты же не будешь опеку оформлять?

Последнее не вопросом прозвучало: и так понятно – не будет.

Катерина глянула на Аленку. Шестилетняя девочка жалась за спиной Натальи Александровны. Платье грязное, лицо чумазое, сама смотрит в пустоту. Катерине вдруг племянницу, с которой она никогда не общалась, не нянчилась, жалко стало. С сестрой они далеки были, хоть и жили на одной улице: но в гости друг к другу не ходили, встречаясь – не здоровались, взгляды отводили. Как родители много лет назад разошлись, дочек меж собой поделили, так и любовь сестринская вдребезги. Одна к отцу ревновала, другая – к матери. И даже когда родителей не стало, сестры не сошлись.

– Да куда мне... – начала было Катерина.

– Вот и я думаю – куда, – понимающе кивнула Наталья Александровна, неловко потрепав Аленку по голове. – Ты вон только в университет поступила. Какой курс? Первый кончила? Не волнуйся, к сентябрю родителей Алене вашей найдем. Может, папаша еёный, этот, из столицы, вдруг объявится. А может, кто из дальней родни заберет. Есть у вас кто?

Катерина пожала плечами.

– Да заберут к концу лета, не боись. Девочка она так-то хорошая, тихая. Умыть бы только – пряталась в подполе, пока мамку-то хоронили, так и красоту свою покажет. Да, Аленушка? Мне ее просто оформлять в детдом не хочется. Это столько волокиты: документы заполнять, машину в район вызывать, ждать, звонить... Оно мне надо? Вот и я так думаю, что нет.

В деревнях свои порядки, все меж собой решают в обход правил. Как удобнее, а не как полагается.

Наталья Александровна оставила Аленку на пороге:

– Ну, дальше без меня разберетесь.

Катерина окинула взглядом домик, в котором когда-то жила с мамой, а теперь приезжала только на лето. Для дачного он еще сгодится, для постоянной жизни – нет. Печка прохудилась: едва затопишь, весь дым в комнату. Старые половицы скрипели от легких шагов, стонали от ветра стены, гудел шифер. Удивительно, как быстро может состариться дом без хозяина – загрустил, осунулся. Но он для Катерины все еще был уютным, теплым. Если захотеть, можно почуять запах пирожков или жареного лука – она обожала этот аромат. С утра до вечера Катерина держала окна распахнутыми – пусть деревенский ветер гуляет, где ему вздумается. Теперь же она пыталась оценить: а сгодится ли дом для того, чтобы в нем жил ребенок, хоть и временно.

Не сгодится. Не приспособлен.

Катерина, повернувшись к Аленке, пыталась подобрать слова, растерявшись, отыскала одно:

– Проходи.

А племянница на стену уставилась и ни шагу.

– Чаю хочешь? Или голодная? Могу яичницу пожарить.

Аленка молчала.

Катерина растерялась. Не знала, как с детьми обращаться. Понимала: у ребенка горе, мать потерять не шутка. Но ей как с этим горем совладать? Катерина попыталась понять, а что она сама чувствует: как-никак, сестры не стало. Почти ничего. Кро-ошечная тоска в самой глубине еле-еле шевелилась, говоря, что совсем наплевать не получится. У Аленки другое горе – большое и страшное. Катерина закрыла глаза, вспомнив, как страдала, когда ее мамы не стало. Сердце заныло. Девочку захотелось обнять, прижать покрепче – не решилась, не знает, как племянница к такому отнесется.

– Пойдем? – сказала она ласково, с улыбкой.

Аленка словно не слышала.

– Ну, захочешь, приходи.

Аленка в дверях простояла до вечера. Катерина шуршала по дому: мела полы, трясла половики, вытирала пыль. День уборки – суббота, сегодня понедельник, но нужно было себя чем-то занять, не стоять же напротив девочки, не повторять раз за разом – пойдем да пойдем.

За окном – лето, зовет к себе яркой листвой, смехом ребятишек, пением птиц, перекрикиваниями соседей. Катерина захлопнула в сердцах окно: до листьев ли, до солнца ли, до веселья ли, когда чужая ей девчонка торчит в дверях, будто к порогу приросла, таращится в никуда бычьим взглядом – и что с ней делать, непонятно.

Она застелила Аленке постель, выбрала самое цветастое белье, чтобы яркие сны снились. Девочка спать не пошла, пропустив все просьбы Катерины мимо ушей. «Волоком ее, что ли, тащить?»

– Кровать там! – сказала Катерина девочке, указывая на спальню.

Легла, лишь изворочалась, прислушиваясь, не шевелится ли Аленка, не отрывается ли от дверного косяка, не идет ли в спальню. Тихо в доме, лишь ветка сирени осторожно скребется по стеклу. Не уснуть Катерине. До того ли, когда ребенок в дверях застыл? Неловко, некомфортно и стыдно. Нет, не знала Катерина, как с племянницей совладать. Решила, отведет ее завтра в опеку, скажет: «Заберите, пожалуйста, я не справлюсь».

Ворочалась-ворочалась, слушала-слушала тишину дома – уснула, наконец, – сколько можно маяться.

Посреди ночи подскочила на кровати, как от кошмара. Протерев глаза, различила в полумраке силуэт. Щелкнула ночником – над ней Аленка склонилась, глаза, карие, огромные, расширились от страха.

– Птицы прилетят, заберут меня, – прошептала девочка.

Катерина судорожно схватила племянницу, чтоб убедиться: перед ней живой человек, а не морок. Теплая рука дернулась, вырвалась.

– Не трогай меня, а не то тебя птицы заклюют.

– Давай спать, Аленка, – прошептала Катерина, надеясь, что и впрямь послушается ее девочка, ляжет на кровать, уснет.

– Птицы меня заберут, – повторила Аленка. – Слышишь? Кричат. Зовут меня.

Катерина, от страха натягивая до подбородка одеяло, прислушалась. В доме – тихо. На улице – тихо. Даже филин не ухнет.

– Иди спать, – снова попросила Катерина племянницу.

Но той уже не было в комнате – бесшумно упорхнула.

Катерина проснулась – никогда так рано не вставала, вышла из спальни: Аленка так и застыла в дверном проеме. Спала, не спала – кто ее знает.

– Завтракать будешь?

Аленка взгляд отвела.

– Да гори оно все! – махнула Катерина.

Наспех умылась, оделась, позавтракала, схватила Аленку за руку и потащила на улицу: в опеку, вернуть. На что ей такая обуза? Аленка уперлась, не давая открыть дверь.

– Там птицы. Меня украдут, тебя заклюют. Тебя заклюют, меня украдут.

– Ты дура, что ли? Сумасшедшая? Что за бред? – вспыхнула Катерина.

Сейчас бы не с незнакомой девчонкой возиться, а на речку, да в новом купальнике, поставить таймер и лежать, со спины на живот переворачиваться, солнечные лучи кожей впитывать. На речке хорошо! Там смеются, водой плескаются. Там можно мальчишку соседского подкинуть, чтоб нырнул, а потом спрашивал: «Красиво? Красиво я?» Нашла Надька, когда умирать! Нет чтобы сначала дочку вырастить, на ноги поставить!

Катерина осеклась, вспомнив, что и ее мама рано оставила – сразу после школы, едва дочери восемнадцать исполнилось.

Но Аленку за дверь потащила, за калитку поволокла. Девчонка упиралась, визжала, но толку-то? Она легкая что пушинка – с такой ничего не стоит справиться.

С засохших берез, черным скелетом упершихся в голубое летнее небо, поднялось воронье, закружило, расклокоталось, расхаркалось. Небо почернело на треть, потонуло в воронье. Катерина замерла, Аленку отпустила, голову запрокинула и давай приговаривать:

– Не моя свадьба! Не моя свадьба! Не моя свадьба! Не моя свадьба! Не моя свадьба!

Привычка с детства сохранилась: кричат вороны – гони их прочь со своей несостоявшейся свадьбы. Девчонками, бывало, встанут бок о бок, в небо, разорванное на клочки черными крыльями, поднимут светлые лица и хором заговорят: «Не моя свадьба! Не моя свадьба! Не моя свадьба!»

Смысл не понимают, но на всякий случай шепчут о том, что свадьба не их. Скажут несколько раз – горе от себя отведут. А не скажут – накаркают проклятые вороны бед, женихов прогонят.

Наверное, так это работает.

– Не моя свадьба!

Удар в живот: больно толкнула Катерину Аленка, чуть не сбила с ног. Крикнула ей в лицо:

– Не нужна ты птицам! Ты им клювы не заговаривай. Им я нужна, а не ты.

Катерина опомнилась, снова схватила племянницу за руку и потащила в опеку: сдать, сдать, не нужна ей такая обуза.

Дверь крошечного кабинета, выделенного в деревянном деревенском Доме культуры для Натальи Александровны, распахнулась, влетела раскрасневшаяся Катерина, подтолкнула к столу Аленку:

– Вот! Заберите! Не получается у меня!

Наталья Александровна сдвинула очки на переносице, посмотрела на Катерину, глянула на Алену и сказала:

– Ну что же ты, милая моя? И суток не прошло, а ты уже заявляешь – не получается. Это ты мало пробовала.

Катерина головой тряхнула, затараторила, вытряхивая из себя слова прямо на стол Наталье Александровне:

– Она всю ночь не спала. Не завтракала! Не ужинала. И вообще странная какая-то, бред про птиц несет!

Наталья Александровна ручку в сторону отложила, из-за стола встала, юбку-карандаш поправила:

– У девочки стресс. Вспомни себя, когда мать умерла. Легко ли было? А тут шестилетний ребенок.

– Так не спит...

– Ну что ж, – Наталья Александровна приобняла Катерину за плечи и легонько подтолкнула к выходу. – И подумаешь. Ну день не поспит, ну два, ну не поест столько же, а потом сдастся, организм свое потребует. Не переживай, все наладится. – И захлопывая перед Катерининым и Аленкиным носами дверь: – И потом, где я тебе вот так сразу опекунов найду. Ребенок же не вещь, нельзя туда-сюда перекидывать. Согласилась, так потерпи немного.

Злая Катерина с безучастной Аленкой поволоклись обратно. Возле берез девочка остановилась. Воронье давно присмирело, облепило сухие березы, покрыло ветки черными листьями-перьями, перекаркиваясь тихонечко. Одна ворона завозмущалась вдруг, остальные гаркнули – тут же успокоилась.

Аленка пальцем на березы указала:

– А такая свадьба твоя?

Не поняла ее Катерина и не попыталась даже. За руку дернула:

– Что за вопросы? Пойдем.

Аленка уперлась, не идет:

– Твоя свадьба?

– Не моя! Воронья! – чуть ли не на всю улицу крикнула Катерина. – Довольна? Идем!

– Не-е, – вырвалась девочка из цепких Катерининых рук. – Это моя свадьба была. Я за черного ворона замуж выходила. Вон они кричали – праздновали. Меня зазывали, но ты пойти не дала, тащила за собой. А теперь твоя свадьба – спокойная. Ты птицам не нужна, они за мной придут, а тебя оставят, если мешать не станешь. А станешь – заклюют.

Катерина Аленку за плечи взяла, встряхнула, чтобы та пришла в себя:

– Господи! И откуда у тебя все это в голове?! Тебе сколько лет? Шесть? Ты где такого нахваталась? В шесть нужно о куклах говорить, о великах, о том, как на речку пойти купаться. А ты? Кто тебя такому научил?

Аленка с себя руки Катерины скинула – не хотела, чтобы та ее трогала.

– Это мне птичка напела.

– Какая птичка?

– Птичка-невеличка с ветки скок-поскок. Ушко подставь и слушай. Птичка-невеличка новости в клюве принесла, желтый рот открой, в него птичка новости выплевывать будет.

Аленка говорила, а у самой глаза стали стеклянными, голос – низким, не как у шестилетней девочки. У Катерины мурашки по коже побежали. Она взяла девочку за руку, повела домой.

Аленка знай свое твердит:

– Открой рот, птичка новости туда плевать будет. Открой рот.

В доме опять в дверях застыла. Дальше – ни шагу. Но глазами по комнате шарила – любопытствовала. С порога не так много и видно: кусочек кухни, русскую печку, на лето заваленную вещами, вешалки с рабочими халатами и кофтами – раньше в огород надевали, теперь же Катерина им не занимается – траву выращивает.

Катерина позвала Аленку обедать. Девочка опять не откликнулась. «И пусть стоит! – ворчала про себя Катерина. – И пусть молчит! Правильно Наталья Александровна сказала: захочет – придет!»

Два дня выстояла в дверях Аленка. Два дня ничего не ела. Две ночи прислушивалась Катерина к ночным шорохам, порываясь встать и проверить, не улеглась ли Аленка хотя бы на полу. В доме стояла гробовая тишина, темнота такая плотная, что не разглядеть в ней маленькую девочку.

На третье утро Катерина зашла на кухню, увидела Аленку за столом.

– Есть будем? – спросила девочка.

Хотелось Катерине допытаться, отчего племянница переменилась, но сдержалась: вдруг спугнет, девочка откажется завтракать – уже не первый день голодная сидит... стоит.

Катерина торопилась: поставила на плиту сковородку, налила масла, разбила яйца – от спешки скорлупа в еду попала. Катерина зашипела, осколки из яичной жижи вилкой попыталась вытащить, а те не поддаются, обратно затягиваются. Кое-как справилась. Катерина поделила яичницу пополам, нарезала вчерашний хлеб, налила чай, поставила завтрак перед Аленкой.

– Приятного.

Ели молча. Катерина на племянницу поглядывала украдкой, боясь спугнуть. Аленка вилкой шустро работала – видно, что сильно проголодалась. «Только за ушами трещит» – так всегда мама говорила, когда Катерина ела спешно и с аппетитом.

Мама пыталась помириться с Надей, когда только-только родилась Аленка. Накупила для внучки подарков. Катерина каждую вещичку как сейчас помнит: розовое платье с зайчиками, пять пар цветастых ползунков, юлу, неваляшку с огромными голубыми глазами, ворох фланелевых пеленок. Дальше забора несостоявшуюся бабушку не пустили, заплевали с ног до головы злыми словами еще от калитки. Она подарки тут и оставила, положила на траву – не Надя, так другие заберут.

Катерина теткой быть и не пыталась. У нее и сестры-то не было: слух один. Их развели, когда Катерине было столько, сколько сейчас Аленке. Всю жизнь от Надьки лишь косые взгляды получала вместо теплых родственных объятий.

И какая из Катерины тетка в тринадцать лет?

– Еще можно? – попросила Аленка добавки.

Катерина вынырнула из мыслей, подскочила к холодильнику.

– Творог будешь?

– Буду, – кивнула Аленка.

Катерина перемешала творог со сметаной – как кстати вчера у баб Мани купила, свеженькое, – посыпала сахаром, чтобы вкуснее было, поставила перед племянницей:

– Вот.

Села напротив, посмотрела на девочку уже смелее, внимательнее. На кого и похожа? Если закрыть нос и подбородок, так Надька Надькой. Катерина сестру маленькой не помнит, а ее детских фотографий не осталось. Наверное, у отца все. Но все же похожа Аленка на маму свою: такие же круглые глаза и высокий лоб. Только волосы светлые. В их роду светлых ни у кого не было. Видать, от столичного папы достались, вместе с тяжелым подбородком. А ушки бабушкины – аккуратные, маленькие. Была бы бабушка жива, даже такой мелочи бы обрадовалась. Но ни бабушки, ни дедушки, ни мамы, ни папы нет у Аленки. Остались друг у друга племянница и тетка, друг другу ненужные, друг другу лишние, друг другу навязанные. Одна молодая, легкая, ни к чему не прикипающая. Вторая крошечная, но уже с горем на плечах. И так жалко стало Катерине Аленку, так жалко. И себя чуточку тоже.

– Давай доедай, и мыться пойдем, – сказала она как можно ласковее.

Девочка ложку отложила:

– Мне нельзя.

– Почему? – удивилась Катерина.

– Птичка не разрешила. Только поесть и поспать мне сказала.

Катеринину жалость как водой смыло.

– Опять твои дурацкие птицы!

– Они не дурацкие! – нахмурилась Аленка. – Спать пойду. С тобой мне тоже разговаривать не разрешали.

Катерина брякнула сковородой о раковину, воду включила, кран зашумел. Остервенело драила посуду, чугунную сковородку аж до блеска натерла. Когда закончила, обернулась – девочки на кухне не было. В коридор выглянула: Аленка спала на деревянной лавке, ноги поджала – лавка короткая, – грязные руки под щеку сунула.

Катерина подошла ближе, перед девочкой на колени встала, немытые волосы с лица убрала, зашептала:

– Ой, баиньки-баиньки, прибегали заиньки. Спит ли ваша девочка, девочка-припевочка.

Заплакала – опять маму вспомнила, это она ей перед сном колыбельные пела. Убаюкивал ли кто Аленку? Знала ли колыбельные Надька? Катерина положила руку девочке на лоб. Аленка скинула ее и забормотала:

– Не надо... Птицы... Заклюют...

«Опять эти проклятые птицы!»

А потом полил дождь. Встал перед дверью стеной – на улицу носа не высунешь. Всей своей мощью прижал траву к земле, побил листья на деревьях, громко колошматил по крыше. Все живое спряталось – теперь дождь по улицам гуляет, теперь он тут хозяин.

Катерина знала, что деревенские бабульки ему радуются, сидят по окнам, улыбаются, нахваливают: «Ох, наконец-то ливануло!» Дождя три недели не было – ботва и на моркови поникла, и картофельная упала. Деревенские дети ждали у дверей, когда чуть стихнет, чтобы сесть на велосипеды и с веселыми криками исследовать глубину луж.

В доме похолодало. Катерина забралась на кровать под плед. К ней неожиданно Аленка прибрела. Маленькими пальчиками теребила подол грязного платья.

– Помоешь меня? – попросила девочка.

– А птицы разрешат? – вырвалось у Катерины, а сама плед откинула тут же, ноги с кровати спустила. Себя ругала: «Тьфу, дура! Не могла смолчать! Попросил ребенок помыть – радуйся и мой!»

– Дождь, – смутилась Аленка. – Они спрятались. Не видят меня. Не узнают.

Катерина нагрела воды, налила в таз, намыла Аленку прямо посреди кухни – баню некогда истопить, вдруг не успеет до конца дождя, а там опять «птицы помешают». Окна на всякий случай зашторила. «Дожили! – злилась Катерина, натирая Аленку мочалкой. – Птиц боюсь». Девочка покорно подняла руки, чтобы ей намылили подмышки. «В шесть лет я уже сама мылась, а тут точно кукла», – думала Катерина, поливая Аленку из ковшика.

Вытащила из таза, поставила на пол, укутала полотенцем и легонько приобняла – приятное чувство. Аленка чистенькая, румяная, розовая. Волосы еще светлее стали. Глаза заблестели. Красивая. «Нет, не в Надьку она, – решила Катерина. – Не в Надьку – лучше».

Грязное платье выкинула. Выдала Аленке свою пижаму. Она ей велика, пришлось рукава и брючины закатать – все лучше старого наряда.

– Пойдем под одеяло лежать, – неожиданно попросила девочка.

Забрались под плед. Аленка к Катерине прижалась крепко-крепко. Хорошо. От Аленкиной головы приятно пахло мылом. Катерина вдохнула макушку племянницы и почувствовала, как по телу тепло разливается. Любовь? Аленка принялась наглаживать живот Катерины: три раза по часовой стрелке, два – против, три по часовой, два – против. Приговаривала при этом:

– Когда птицы меня заберут, ты плакать будешь, звать меня будешь. Я поднимусь высоко и тебя не услышу. Птицы кричать станут, голос твой заглушат. Ты тогда живот береги. Когда он наполнится, и печаль твоя уйдет, перестанешь по мне скучать. Прилетит к тебе аист, постучит клювом, принесет радость. С ней и забудешь про меня.

Катерина слушала Аленкины слова как сказочку. Слушала и засыпала. Засыпая, думала: «Вот бы дождь бесконечно лил, до конца жизни, чтоб смолкли птицы навсегда, чтоб не было их, чтоб можно было когда хочешь обниматься».

К вечеру дождь перестал. Объятия разомкнулись.

Утром вышла Катерина во двор и принялась пшено разбрасывать. Летели золотые шары во все стороны: направо летят – в лопухи попадают, налево – об забор бьются, прямо – падают на землю.

– Ты что делаешь? – Аленка выскочила из дома, повисла у Катерины на руке. – Не надо!

– Птиц твоих задабриваю, – ответила Катерина. – Может, насытятся и тебе тоже разрешат есть. Может, погалдят и разрешат тебе со мной разговаривать.

– Не надо! – заверещала Аленка. – Не надо! Их еще больше налетит. Увидят меня и раньше времени у тебя отнимут. Не надо! Лучше молчать буду, но с тобой рядом. И могу не есть долго-долго. Но с тобой хочу остаться. Не надо!

Девочка встала на колени, принялась водить по земле ладошками, пытаясь вырвать у той зерна. Земля не отдает – ей самой нужны. Вскочила тогда Аленка, принялась топтать землю, вгоняя зерна поглубже.

– На! Ешь! Только птицам не давай!

Побежала к лопухам, сгребла пшено с них ладошкой, а оно попадало, в траву покатилось – не найти. Зарыдала Аленка. Катерина стояла посреди двора с пустой миской, не зная, что и делать.

Вдруг прибежали соседские курицы, вдоль забора выстроились, по лопухам стали шарить, землю рыть.

– Ш-ш-ш! – махнула руками Катерина. Миска с глухим стуком упала на дорожку. – Ш-ш-ш!

Курицы не испугались – возмущенно расквохтались, но со двора не ушли.

– Оставь их, – устало сказала Аленка. – Пусть...

– Так птицы... расскажут же... уведут тебя...

Аленка улыбнулась кончиками губ:

– Курицы глупые. Не поймут ничего. Только помогут нам от пшена твоего избавиться, другие птицы тогда не прилетят.

Вечером, едва стемнело, Аленка приказала Катерине надеть резиновые сапоги, куртку с капюшоном и попросила взять кусок говядины.

– Для чего это? – спросила Катерина.

– В лес пойдем. Будем у ворона разрешения просить вместе нам остаться.

Катерина подумала, что это глупости. Зачем им тащиться в лес на ночь глядя. А вдруг волки? А вдруг медведи, кабаны, рыси? А вдруг кто угодно? «И укусит за бочок, и потащит во лесок».

– Ты зверей не бойся, – сказала Аленка, словно прочитав Катеринины мысли. – Ты птиц бойся.

И вот они стояли на опушке леса. Тот замер в их ожидании. Правый карман Катерининых штанов оттягивала говяжья вырезка – не будет завтра гуляша. Пакет, в который положили мясо, чуть подтекал, говяжья кровь намочила штаны – Катерине казалось, что это она от страха описалась.

Она думала, что ночной лес окружит звуками, запугает тресками, шарахнет их веткой сосны, согнет осины прямо в лицо, отхлещет ветвями, обожжет крапивой ноги, залезет в сапоги мхом и жучками. Будет шуршать под корнями, шелестеть над головами, ухать, выть, свистеть, кряхтеть.

Но лес молчал. Притих. Наблюдал за непрошеными гостями.

Аленка Катерину за руку взяла и увлекла в самую глушь – все дальше и дальше. Пропала тропинка под ногами, сапоги начали вязнуть во мхах. Деревья закрыли ветвями яркие звезды. Темнота. Тишина.

Наконец они уперлись в огромный дуб. Ствол его был чернее лесной ночи, корни уходили глубоко-глубоко, прорастая сквозь миры, крона шелестела у самой луны. На дубе сидел черный ворон, чернее самого дуба – не увидишь, если сам не захочет. Ворон почуял гостей, каркнул на весь лес. Лес зашумел. С дуба полетела листва, осыпая головы Катерины и Аленки. Поднялся ветер. Катерина испугалась. Аленка не дернулась даже. Громкое «кар-р-р» подхватило лесное эхо, разнесло по кустам. Вдруг звук резко оборвался – застрял где-то.

– Можно, – прошептала Аленка.

– Что? – не поняла Катерина.

– Подарок наш нести можно.

– Хорошо.

– Так неси.

– Я?

– Тебе меня выпрашивать.

Катерина замешкалась – страшно.

– Там дупло есть, нужно в него мясо бросить, – подсказала Аленка.

Катерина осторожно шагнула к дубу, споткнувшись о его корни, уперлась руками в ствол, принялась ощупывать кору. Сама думает: «Какими же глупостями занимаюсь!» Дуб под нежными пальцами девушки задрожал. Кора шершавая цеплялась, пытаясь задержать прикосновение. Тут Катерина нащупала дупло. Внутри все обрушилось от страха перед пустотой. Кинула она внутрь мясо и бегом обратно. Хотела и из леса сразу выбраться, но Аленка не пустила – схватила за куртку, притянула к себе.

– Стоим. Слушать надо.

Катерина замерла. Лес опять в тишину обратился. Даже дуб присмирел. Простояли десять минут. Двадцать. Полчаса. Час. Вечность. Катерина мерзнуть начала: хоть и лето, но ночью в лесу неожиданно холодно.

– Все, – сказала Аленка. – Можно идти.

– А чего ждали-то? – не поняла Катерина.

– Разрешения.

– Дождались разве?

– Дождались. Сама же слышала, какая тишина была. Значит, ворон остался доволен нашим подарком. Значит, позволил нам вместе жить.

– А что было бы, если бы не позволил? – поинтересовалась Катерина.

– Каркнул бы еще раз, – ответила Аленка. – И еще. И еще. Много раз бы каркнул. Так много, что оглохли бы мы.

«Знала бы заранее, не пошла бы никуда», – подумала Катерина.

Лес вдруг расшумелся.

– Это он так пугает нас, – крикнула Аленка. – Пора нам!

Подтолкнула Катерину – бежим. Лес вокруг них разбушевался, потянулся ветками, вылез корнями, мешает пройти. За спиной послышался волчий вой. Справа – топот кабаньих копыт. Слева медведица ломилась сквозь кусты, чтобы разорвать в клочья ночных гостей.

Выбежали на опушку. Луна и звезды тут же обласкали их холодным светом. Вдалеке виднелась родная деревенька: все окна погашены – спит. Катерина с Аленкой переглянулись – лица бледные в лунном свете – и принялись хохотать до слез, не в силах остановиться.

Все изменилось после той ночи. Можно было говорить сколько угодно, есть сколько хочется, лежать в кровати и обниматься, не стоять в дверях. И никто – ни синица, ни дятел, ни воробей, ни соловей, ни дрозд, ни чибис, ни скворец, ни галки, ни сороки – не мог им помешать.

Обрела Катерина Аленку полностью, но скорее не как племянницу, а как сестру. Младшую, смешливую, невозможно ласковую. С которой можно по лужам прыгать, журналы модные листать, а потом домашние показы устраивать, платья куклам шить, над мальчишками соседскими смеяться. Прикипела Катерина к Аленке, приклеилась. И как раньше без нее жила?

Семнадцатого августа, спустя два месяца и три дня после смерти Нади, зашла в дом Катерины делегация: Наталья Александровна, незнакомый мужчина и незнакомая женщина.

– Хозяйка! Мы за девочкой! – ошарашила Наталья Александровна Катерину.

– Как за девочкой? – растерялась та.

– Как и обещали, нашли опекунов, – довольно сообщила Наталья Александровна. – Вот, знакомьтесь: Нина Григорьевна и Петр Тимофеевич Сорокины – новые Аленины родители.

Довольно взрослые, даже почти старые, мужчина и женщина смотрели на Катерину, дом и Аленку оценивающе.

– Девочка, подойди поближе, – сухо треснул голос Нины Григорьевны.

Аленка жамкнула Катеринину ладонь и медленно пошла к женщине.

– Нельзя ли побыстрее? – недовольно скрипела та.

Схватила девочку за плечо, грубо повернула, прокрутила, пощупала голову, заглянула в рот и уши, по животу постучала. Словно арбуз на рынке выбирала.

– На фото, конечно, посимпатичнее выглядела, – резюмировала Нина Григорьевна. И уже обращаясь к Катерине: – А вас заплетать косички не учили? Что у вас девочка такая растрепанная ходит?

Катерина растерялась, промолчала. Аленка ей прошептала одними губами:

– Клюют.

Тут Нина Григорьевна больно схватила девочку за волосы, стянула их на затылке и завязала в болючий хвост.

– Так-то лучше. Платье никуда не годится. Стирать, что ли, не умеете? А ногти! Боже мой! Разве у девочки могут быть такие ногти?

– Клюют, – прошептала Аленка чуть громче.

– И тощая! Вы ее кормили вообще? – не унималась Нина Григорьевна.

– Клюют, – во весь голос сказала девочка.

– Ну, бывай! – панибратски махнула Катерине рукой Наталья Александровна и увлекла Аленку, Нину Григорьевну и Петра Тимофеевича на улицу.

– Улетели, – пробормотала Катерина и обессиленно опустилась на пол.

Вдруг опомнилась, вскочила:

– Но ворон же разрешил!

Выбежала из дома. Аленка с новыми родителями уже в самом конце улицы плелась, голову опустила. Нина Григорьевна что-то выговаривала то ли девочке, то ли Наталье Александровне.

– Заклюют, – прошептала Катерина. – Не дам!

Не да-а-ам! Бежала она по улице, догоняя Аленку. Не дам! Догнала, прижала к себе.

– Сумасшедшая, что ли? – брезгливо отпрянула от нее Нина Григорьевна.

– Катя! Как это понимать? – вздернула бровь Наталья Александровна.

– Не дам! Ворон разрешил!

Аленка улыбалась.

– Я ее себе оставлю! – запыхавшись, выдавила из себя Катерина. – Никому не отдам.

– У тебя же учеба, – сказала Наталья Александровна. – И потом, вам разрешат общаться...

– Не хотела бы, – поджав губы, встряла Нина Григорьевна.

– Видите! – вскинула руку Катерина. – А это моя племянница! И по праву я первая, кто может взять над ней опеку, а не какие-то залетные птицы.

Она покосилась на покрасневшую от негодования Нину Григорьевну и ее растерявшегося, безучастного мужа. Кажется, ему было все равно – берут они девочку или не берут, эту или не эту. Всем жена верховодила.

– Сумасшедшая семейка, – выплюнула Нина Григорьевна. – Нам такие гены не нужны. Вы обещали мне тихую, покладистую девочку, а тут черти что! Пойдем, Петя!

Они важно удалились, не останавливаясь и не оглядываясь. Да и на что смотреть? Как чужие им люди обнимаются?

– Кать, а как же учеба? – повторила Наталья Александровна.

– Пока академ возьму, потом что-нибудь придумаю. Вы документы подготовьте, чтобы Аленка со мной была, чтобы никто ее не унес на своих крыльях.

– Вот странные, – сказала Наталья Александровна. – Не знаю, получится ли у тебя – ни работы, ни мужа...

– Я же сказала – что-нибудь придумаю, – перебила ее Катерина, уводя Аленку в сторону дома.

– Кать, тебе тогда аиста долго придется ждать, – шепнула ей девочка. – Раз ты меня оставила.

– Но когда-нибудь прилетит?

– Когда-нибудь прилетит, – пообещала Аленка.

– Вот и славно!

Екатерина Андреева. Дом как дом

Солнце жарко припекало макушку, высокая трава колола ноги, рядом жужжал толстый мохнатый шмель. Откуда-то изредка доносился сонный голос, лениво тявкала собака, взвизгивала испуганная кошка, но в остальном было тихо. Деревня дремала, утомленная жарким полуденным солнцем. По вискам катились капельки пота, затылок нещадно жгло, а она все стояла и смотрела.

– Боже, ну что за глупость, – выдохнула Аня, прикрывая глаза рукой и разглядывая старый, покосившийся набок дом. – Ты же не вор, ну в самом-то деле!

Казалось, дом как дом, обычный, деревенский, с бревенчатыми стенами, резными окошками и заросшим садиком за калиткой. Вот только он был пуст. Пуст и мрачен. Аня невольно пригляделась к мутным пыльным окошкам. За ними виднелась белая ажурная тюль, проступали из темноты силуэты старой мебели, но больше ничего. Она невольно представила, как в окошке мелькает лицо. Старое, морщинистое, родное, но зыбкое, как из сна, и неприятный холодок пробежал по ее позвоночнику. Каркнула ворона и с громким шелестом сорвалась ветки. Аня едва не вскрикнула и схватилась за сердце.

– Напугала, дурная! – снова посмотрела на дом и разозлилась. – Ну в самом деле, смешно! Сколько можно тут торчать!

Она не видела, но чуяла, как в соседних избах, попивая из блюдечек сладкий чай, наблюдают за ней из окон любопытные старушки. Прошло столько лет с тех пор, как она последний раз стояла на пороге этого дома, а они все равно ее помнили. Помнили каждого из их семьи.

Когда-то она бежала сюда со всех ног. Когда-то этот дом был для нее самым надежным убежищем. А теперь... теперь она боялась даже посмотреть на него. Столько беззаботных летних воспоминаний, и одно перекрывает их все. Пахнущее ладаном и пирогами. С тех пор она сюда не возвращалась.

Разозлившись на саму себя, Аня уверенно отворила калитку и шагнула во двор. Чемодан больно ударил по ногам, колеса тут же застряли в высокой траве, и она еще долго боролась, пытаясь протащить его к ветхому крылечку. Посмешище, да и только! И зачем она вообще повелась на эту дурость?! Чтобы разобраться в своем настоящем, нужно разобраться в своем прошлом! Чтобы она еще раз взялась читать эти психологические статьи! Теперь она и впрямь оказалась в прошлом. Автобусов тут не дождешься, такси здесь отродясь не было, а ехать с каким-то деревенщиной полдня до вокзала она точно не собиралась. Знала она все эти истории про маньяков. На ум невольно пришли и мысли о заброшенных деревеньках с жертвоприношениями, сектами и тайными ритуалами... Она покачала головой. Что за глупости! Деревня как деревня, да и дом как дом. Не чужой даже.

Но, как бы она себя ни уговаривала, перед выцветшей дверью все же остановилась в нерешительности. В горле встал тугой ком.

– Каким ты старым стал, дружок, – прошептала она, разглядывая дом. – Без нас совсем развалился.

Она не ожидала, что увидит его таким. Бесцветным, дряхлым, таким... тоскливым. Девушка откашлялась, а потом нерешительно подняла руку и постучала. Зайти просто так она не смогла.

Стук потонул в тишине, и Аня невольно прислушалась, боясь разобрать за дверью шаркающие шаги или шлепанье босых детских ножек. Но было тихо, только деревья, будто посмеиваясь над ее страхами, шуршали зелеными листьями.

Она потянула за медную ручку и вошла. Благословенная прохлада и ароматы пыли, дерева и старости вырвались ей навстречу. Словно водяной поток, они хлынули вперед, сбивая ее с ног. Так знакомо и так... забыто. Когда-то давно, очень и очень давно такие же запахи встречали ее ясным летним днем. Но с тех пор утекло уже слишком много лет. Она вошла.

Маленькие сени были почти пусты, не считая горки старых газет, сваленных в углу, и крошечного диванчика у стены под окном. Одна ножка его покосилась, а грубая ткань, натянутая сверху, порвалась. В другом углу она заметила засохший мышиный помет и поморщилась. Васька бы лихо разобрался со всеми этими вредителями. Она тяжело вздохнула.

– Ну здравствуй, – шепнула девушка. – Надеюсь, ты не против, если я здесь немного прогуляюсь.

Не сказать, чтобы она верила в призраков или домовых, но все же молча зайти внутрь казалось неправильным. Она почувствовала себя чужачкой. Все здесь было иным. Будто она вошла не в бабушкин дом, а к едва знакомой соседке.

Девушка с трудом затащила чемодан и, приютив его у стены, прошла дальше. Половицы заскрипели под ее ногами, где-то в стенах беспокойно зашебуршали мыши, за окном покачнулась ветка. Небольшой темный коридор был завален всяким хламом: медными ржавыми тазами, рваным тряпьем, вспухшими от сырости книгами и куда более современными коробками с посудой. Чье это, интересно? Она таких тарелок не припоминала.

Тут же стояла старая кровать с металлическими пружинами и даже деревянное веретено. Она заметила несколько плешивых игрушечных зайцев, лопнувший новогодний шарик и безобразно грязную куклу без одной руки. Аня вздрогнула. Она подошла ближе и склонилась над бедняжкой. Белое платье все в грязи, а лицо размалевано синими тенями. Как же ее звали? Дюшка? Странное имя, но в детстве ей нравилось. Она даже и не знала, что бабушка сохранила куклу.

Аня отвернулась и прошла дальше. Кухня с медным умывальником, почерневшей от времени столешницей и старой газовой плитой. Конечно же, нерабочей. Крохотная столовая с картиной трех богатырей над обеденным столом, клеенчатой скатертью и маленьким окошком с видом на заросший сад. Еще несколько комнат – такие же пустые и холодные, как и все здесь. Давно небеленая печь, кровати с выставленными наружу скелетами пружин, пустые тяжелые шкафы, старый пузатый телевизор, комод с красивыми резными ручками. Везде полутьма, затхлость, слои пыли, поднимающиеся в воздух от каждого шага. Она открыла окна, запуская в дом запахи солнца и ветра, и беспомощно огляделась. Ни света, ни газа, ни воды. Ей, конечно, хотелось перезагрузиться, отдохнуть от городской суеты, но не до такой же степени! Она достала телефон.

– Ну хоть связь здесь есть.

Интернет работал бесперебойно, и она едва подавила желание заглянуть в рабочую почту. Перед глазами, словно титры в фильме, тут же побежали списки рабочих задач. Господи, они словно были вшиты в ее сознание! Бесконечный список давно осточертевших дел, которые никак не можешь бросить. Ведь если не они, то что? Что останется в ее жизни? Маленькая комнатка с годовым запасом мороженого в холодильнике? Список сериалов, которые она никогда не посмотрит? Или стопка книг, до которых никак не доходят руки? Быть может, только фотография с последнего семейного отпуска на море, который был сколько – лет пять назад? – а она все продолжает вспоминать его как что-то невероятное. И каждый Новый год они с родителями заводят все один и тот же разговор: надо бы повторить, съездить еще куда-нибудь, да все никак не соберутся. Работа, может, и не волк, но в пасти держит крепко. Не будь у нее командировок, так вообще бы света белого не видела. А так хоть какое-то разнообразие. Правда, в деревню эту ее никто не посылал, сама поехала в свой заслуженный выходной, раз уж оказалась поблизости. Сами собой всплыли воспоминания о бабушке, ее доме, местных ребятах из детства – и вдруг потянуло...

С улицы донеслись протяжное мычание и заливистый лай собак, но потом снова все стихло и задремало, пока солнце не покатилось к горизонту.

Аня и не заметила, как наступил вечер. За это время успела натаскать воды из колодца во дворе, вычистила одну из комнат, где решила остаться ночевать, поболтала с соседками, напоившими ее чаем с малиновым вареньем. Тело изнывало от усталости и жары, но это было даже приятно. Давненько она не бывала в деревне, с самого детства, даже воспоминания уже запылились, прямо как этот дом.

Когда по небу уже растекался медово-алый закат, она сидела на чисто вымытом полу, разбирая старые игрушки. Все двери и окна были распахнуты настежь, и в комнаты заплывали запахи теплой земли, тины от близкой речки и чьей-то затопленной бани. Ветерок был теплым, ласковым, таким приятным после жгучей жары.

– Я-то думала, всё тогда выкинули, а вы еще здесь, – бормотала она вслух, разглядывая поломанные игрушки. Дом скрипнул, словно отвечая. – О, деревянная кроватка, – она улыбнулась, разглядывая ее со всех сторон. – Дедушка сам смастерил. О, тут еще и шкафчик есть, надо же. Я про него совсем забыла. Эй, дом, ты для меня тут все припрятал?

Дом не ответил.

– Соседки говорят, ты совсем не жилец, сносить, да и все дела, – у нее на этих словах дрогнул голос, – но я не согласна. Тебя подлатать да помыть – и всё. Ты у нас еще поживешь.

Она и сама не знала, с чего вдруг сказала это. Еще пару недель назад она бы даже не подумала, что вернется сюда. Но все же на днях годовщина... В груди неприятно потянуло, и Аня поежилась. Родители из года в год порывались продать дом, да не выходило. А она никогда и не задумывалась о его судьбе. Времени не хватало. Школа, экзамены, поступление, работа. В этом бесконечном потоке нет места старым воспоминаниям.

Она потянулась к дальним коробкам.

– О, а это что такое? – Аня вытянула из-под груды вещей красно-белую неваляшку. Та весело бренькнула у нее в руках и уставилась своими зоркими ясными глазами. – А тебя я помню!

Аня поставила ее на пол и подтолкнула. Игрушка закачалась, тихо и тоненько позвякивая, словно колокольчик. Красная шапочка с белой окаемкой, белые круглые ручонки, черные бровки, красный ротик и глаза большие и внимательные. Аня следила за мерным движением неваляшки и все подталкивала и подталкивала ее. Пластиковые глаза, не отрываясь, глядели на нее. Аня моргнула. Ей почудилось, что неваляшка моргнула тоже. Аня зевнула. И неваляшка зевнула в ответ. Аня нахмурилась. А неваляшка улыбнулась. Вперед, назад, вперед, назад. Дзынь, дзонь, дзынь, дзонь. Аня заморгала, потерла глаза. Сон наваливался на нее тяжелым плотным одеялом. Она опустилась на пол, подложив под голову руку, и все смотрела, как неваляшка качается сама по себе. Из открытой двери дул прохладный ветерок, тихо скрипели половицы, и темнота ночи разливалась по комнатам. Аня закрыла глаза, а неваляшка остановилась. Все стихло. Двери и окна осторожно притворились, мышки замерли в стенах, и дом вздохнул. Вот теперь настало его время.

Она потянулась. Сладко, лениво щурясь на солнечный лучик, пробравшийся через окно. Натянула тяжелое одеяло прямо до подбородка, пытаясь спрятаться от яркого света и досмотреть сон. Что же в нем такое было? Какая-то девушка, чемодан, старый жуткий дом, спи-и-ски... Она широко зевнула. Ну и приснится же такое!

По улице разнеслось заливистое пение петуха, заквохтали курицы, и звякнул колокольчик. Наверное, у Катьки, беленькой молодой козы, которую недавно купила бабушка. Жизнь во дворе завозилась, загудела, замычала, так что сон как рукой сняло. Она откинула одеяло и села, свесив ноги с кровати. Почесала макушку, поболтала босыми ногами, осмотрелась. Сон оставил за собой странноватое липкое ощущение, как смолой в лесу испачкаешься, попробуй потом отдери! Что-то такое с ней было во сне... жуткое. Куда-то она ходила, ездила. Все грохотало кругом, мелькало, крутилось, вертелось, шипело, трещало, балаболило. Ужас что! Девочка помотала головой, сгоняя жуткий сон прочь, и спрыгнула на пол. Бах! Половицы под узким плетеным ковриком жалобно застонали.

– Анютка! – послышалось из соседней комнаты. – Опять грохочешь пятками?

– Так высоко же, ба! – крикнула она, с удивлением поглядывая на кровать. Перина тут была толстая, белая жесткая простыня тянулась до пола, будто свесив крыло, а смятая подушка щерилась маленькими перышками. Ну не кровать, а лебедь: глядишь, взлетит!

Она отчего-то не помнила, как легла вчера спать, а потому уставилась на кровать в задумчивости. Потом пожала худыми плечиками и побежала к умывальнику. Солнце уже вовсю светит, а она все валяется! Так и лето проспать можно.

В кухне жарило, как в печке. Шкварчала сковорода, румянились в маслице пышные оладушки. Под столом протяжно и жалобно мяукал серый кот Васька, словно беднягу в жизни не кормили.

– Ишь, заладил, сорванец! – причитала бабушка с кухни. – Ничё ему не давай, пусть мышей ловит!

Аня быстро вынула руки из-под стола, а кот внизу довольно заворчал, подъедая кусок, щедро обмазанный жирной сметаной.

– Ты ешь, ешь, совсем за зиму отощала! – Бабушка вынырнула из кухни с новой порцией оладушек, от которых еще валил горячий пар. – Сметаны побольше, сметаны, вот еще варенье земляничное, любимое твое. Смотри, совсем еще много оставила, доедать надо. – Она придвинула к девочке две пиалки. Одна из них насмешливо щерилась на девочку сколом, напоминая о прежних проказах. Аня осторожно повернула ее другой стороной.

– Как шэбэ нэ жалко-то, ба? – промямлила она с набитым ртом.

– Чаво жалко? Варенья-то? – седые брови бабушки подлетели вверх. Она стянула цветастую косынку с головы и отерла смуглое морщинистое лицо.

– Не жарко, говорю, – проглотив кусок, повторила Анютка. – В три шали закуталась, а на улице лето. Да и на кухне у тебя прямо Венера.

– Откуда ж ей тамо взяться? – усмехнулась бабушка. – Венерка-то давно с мужем в Казань уехала, жили тут долго, семья большая...

– Не, ба, ты не про то, – отмахнулась девочка. – Есть еще планета такая, Венера, нам в школе рассказывали. Там очень жарко, вот прямо как на кухне у тебя. Это вторая планета от Солнца, а вот наша Земля – третья.

– А-а, – задумчиво протянула бабушка. – А по мне – хоть десятая, ты, главное, оладушки-то ешь, а то потом ничего в школе не запомнишь.

Бабушка поднялась и пошаркала в сторону кухни.

– Земля, названьице-то какое, еще бы навозной кучей обозвали!

Анютка расхохоталась, едва не подавившись, и еще долго рассказывала бабушке о космосе и Солнечной системе. Дома-то рассказывать некому, там этим никого не удивишь, а вот бабушка – другое дело. Даже если немножко приврешь, она все равно не заметит.

Расправившись с завтраком (мало поела совсем, ох, недоеда!) и убрав со стола, Аня бросилась на улицу. Рванула дверь, втянула запахи цветов, сена, земли и помчалась вперед. В никуда, просто вперед, навстречу ветру и солнцу, по скошенной траве, по рыхлой земле, между грядок, как зайчонок, под сень деревьев, между криволапых елей, перепрыгивая вздутые корни, вперед, вперед, вперед, пока ноги не устанут и дыхание не собьется. Ловить день, ловить каждую минуточку каникул, чтобы не упустить ни одно приключение.

Она выпорхнула из-под тени леса прямо к крутому каменистому берегу. Не глядя, не задумываясь, пронеслась к пологому склону, сбежала вниз и замерла у блестящей на солнце воды. Река пела, подмигивала и стремилась к каким-то далеким неизведанным землям.

– Капитан Храброе Сердце к погружению готов! – крикнула Аня и с веселым визгом побежала в воду. Сверкающие брызги полетели в лицо, но она поднимала ноги все выше, вспенивая воду. – Ой, нет, команда, нас ждет опасный водоворот! – Она закрутилась на месте, заплескалась и... свалилась в реку. Локти больно царапнули мшистые камни. Она села, по пояс погрузившись в воду, и горестно произнесла: – Корабль потерпел крушение, и вся команда попала в пасть жуткому чудовищу.

Река забурлила в ответ, словно то самое чудовище, и Аня поспешила выбраться на берег. Тут, конечно, одни мальки плавают, но кто его знает... Вода быстро стекала с ее волос, одежда неприятно облепила тело, но Аня была довольна. Она села на теплые камни и огляделась. Давно, давно она так не бегала и... Подождите-ка, разве давно? Только вчера с соседскими мальчишками купались. Или это было не вчера? Неприятный озноб пробрался под кожу, и девочка поежилась. Теперь ей показалось, что и лес, и река стали каким-то другими. Большими, даже огромными. Деревья высятся как великаны, река широкая, даже Витька Степанов с мальчишками на плоте не переплыл бы. А сейчас-то речушка измельчала, и по пояс не зайдешь...

Она тряхнула головой – и мокрые пряди больно хлестнули по щекам. Как это измельчала? Вот же она, широкая, разливистая, живая. И что это с ней сегодня такое? Все тот странный сон, не иначе. Она уже собиралась уходить, дел-то невпроворот – и цыплят проверить, и морковку прополоть, и с Машкой землянику в лесу поискать, – как в отражении вдруг что-то мелькнуло. Она удивленно приподняла брови, подошла ближе к воде и посмотрела на тот берег. Все как обычно: высокие сосны, поросший бурьяном холм, мрачная вуаль теней между шершавыми стволами. Вот только отражение... Отражение в воде было совсем другим.

В мутноватой, стального цвета воде расплывались пятнами дома. С безмолвным лаем скакала – по ровному, а не крутому берегу! – большая собака, а рядом шел мальчишка. Аня так и замерла, ошалело хлопая большими глазами. Мальчишка был весь какой-то оборванный, лохматый, ну прямо Гекльберри Финн, он не глядя шагал вперед, уткнувшись глазами во что-то квадратное и плоское. Ане даже показалось, что это телефон, но таких она сроду не видела. Вот у мамы с папой были крутые – тяжелые, как кирпичики, с забавной змейкой, в которую можно играть часами.

Аня снова подняла глаза на берег. Никого. Ни мальчишки, ни собаки, ни домов.

– Так там деревни-то и не было никогда! – удивленно пробормотала девочка и снова глянула в воду. Странное видение исчезло. В бегущей воде опять отражались только сосны да густая трава.

Аня тряхнула головой и отступила. Привидится же такое! Не зря бабушка говорила, что на солнце может голову припечь. Аня развернулась и тут же взвизгнула. Прямо за ней стояла бабушка.

– Чего визжишь? – бабушка скривилась и слегонца хлестнула девочку полотенцем.

– Ты чего, как призрак прямо, ба! – крикнула Аня. Сердце у нее колотилось как сумасшедшее. – Напугала совсем!

– Напужали ее, а меня не напужали? Стоишь, визжишь как поросенок. На вот. – Она сунула девочке тазик с бельем. – Пособи-ка, в речке прополощем.

Они сошли на деревянный мосток и разложили белье на досках. Тут и там под водой мелькали зеленовато-серые спинки мальков, покачивались на волнах шелковистые водоросли. Несколько стрекоз с переливчатыми крылышками проскользнули над водой. Но Аня все глядела на тот берег.

– Кого высматриваешь-то? – спросила бабушка, шумно полоща в воде Анино платье.

– Да так, показалось, там мальчишка был.

– Мальчишка? Наши мальчишки туда не бегают. Сама знаешь, водища какая, глубоко не заходи. Да и не живет никто там. Лешаки это, брось глазенки пучить. Помогай давай.

Лешаки. От этого слова девочке стало не по себе. Бабуля, конечно, еще и маму в детстве лешаками пугала, да ни одного в самом деле не видела никогда. Но Аня придвинулась к бабушке поближе.

– Ба, а расскажи еще про лешаков, – попросила она.

– Нече о них болтать. Не болтай – и не придут.

– А если придут?

– Не придут.

– А говорила, что придут.

– Ежели бабушку слушать не будешь, то и тяпнут. Нос откусят, уши оторвут, косточки в ямке закопают.

– Ну ба-а-а, – недоверчиво протянула Аня, но еще раз на всякий случай оглянулась.

– А ты не болтай всякого. Руками давай работай, а не языком.

– А про русалок знаешь? – не отставала девочка, вглядываясь в пенистую воду.

– А кто про них не знает! – равнодушно отозвалась та.

– И чего?

– Чего? – бабушка нахмурила кустистые брови.

– Ну чего знаешь-то?

– Ишь ты, приставоха какая! Будешь языком молоть, вот тебя русалка и сцапает с мостка-то!

– Не, ты по правде говори.

– По правде и говорю тебе. По ночам в воду не ходи: они вылазят на бережок посушить хвосты да песни поют. Ты вот ночью-то послушай.

– А зачем им хвосты сушить?

– А мне почем знать? Ихние это дела.

– А где они днем прячутся?

– На дне.

– Так тут до дна-то, вот! – Она наклонилась ниже, пытаясь достать до камней, и чуть было не бултыхнулась в воду.

– Ишь ты, егоза-то какая! – запричитала бабушка. – Вся в мать, та такая же бестовоха была. Ну давай работай, а то до завтра не управимся!

Аня молча закивала, но наклонилась ниже, пытаясь заглянуть под мостки. Может, русалки прячутся там, в тени? О мальчишке с другого берега она уже позабыла.

Днем они с Машкой, долговязой рыжей девчонкой, все же выбрались поискать земляники. Машка притащила за собой и других соседских девчонок, так что теперь на поляне стоял визг и хохот. Аня недовольно засопела, отходя все дальше и дальше. С этими глупыми девчонками не поиграешь, им бы все хихикать, как дурочкам. Она глянула на них своим самым строгим взглядом, но это почему-то не помогло. А на полянке было так хорошо! Сладко пахла земляника, жужжали насекомые, мягко колыхалась трава. Наверняка под этими резными листочками прячутся крохотные феи или маленькие человечки, как Полботинка и Моховая Борода. Они-то уж точно не стали бы вопить на весь лес! Она наклонилась пониже, разглядывая тени под листочками. Ну не может же там быть просто обычная земля. Там наверняка есть что-то таинственное и интересное...

– Не-е-ет! – вдруг послышался незнакомый голос, и Аня приподнялась. Все локти у нее были перепачканы в земле, а пальцы заляпаны земляничным соком.

Она выглянула из-за кустиков, пригляделась к лесу и прислушалась. Там, в сиреневых тенях, было пусто, только запрятанный ручеек разносил по округе звонкий лепет. Аня поставила миску с ягодами на землю и настороженно пошла на звук. Сердце ее заколотилось. Эти места она знала как свои пять пальцев, и никаких лешаков тут сроду не встречала, но теперь все бабушкины сказки вдруг разом вспомнились. Она призадумалась, но все же не отступила. Разве Элли из ее любимой сказки повернула бы назад?

– Вон он, гляди! – повторился голос, когда Аня вошла под сень деревьев.

Она повертела головой, никого не обнаружила и бросила взгляд на зажатый меж двух берегов ручеек. Вода быстро и весело бежала по мшистым камням, а из нее... на Аню смотрели две пары испуганных мальчишечьих глаз. У Ани даже рот приоткрылся от изумления, но она подошла чуть ближе.

– Вон он, лови! – шепнул один из них – вихрастый, тот самый, которого она видела на берегу реки. – Мамка меня убьет, если он не будет работать!

Его длинные пальцы потянулись вперед, словно он пытался выловить что-то в воде. Аня осторожно приблизилась и опустилась на корточки. Мальчишки, а точнее их отражения, продолжали крутить головами, словно и не замечали ее.

– Лови его, давай! – приговаривал второй.

На лицах обоих застыл неподдельный ужас. Вода вдруг слегка забурлила, замутилась, и, когда ее гладь успокоилась, вихрастый уже держал в пальцах истекающий каплями телефон. На этот раз Аня откуда-то знала, что это именно телефон. Ей даже померещилось, что у нее есть такой же с большим горящим экраном, по которому можно стучать пальцами и читать бесконечные, бесконечные сообщения... Аня тряхнула головой, сгоняя непонятное воспоминание. Да у нее и друзей-то столько нет, чтобы ей писали. Да и как это можно тыкать пальцами в экран?

Она опустила руку и легонько тронула холодную воду. Мальчишки вдруг замерли, замерла и она. «Какие странные лешаки», – подумала девочка, чуть прочистила горло и выдавила:

– Привет!

Лица мальчишек вытянулись, они ткнулись носами к самой воде и вдруг...

– Русалки!!! – завопил один из них.

Аня подскочила, испуганно шаря глазами по воде, а мальчишки все продолжали кричать:

– Русалки! Русалки! Спасайся! – И что-то глухо булькнуло на дне ручья, будто тяжелый камень рухнул в воду. Тысячи серебряных брызг поднялись в воздух, и Аня завопила в ответ:

– Русалки! Бегите!

И помчалась прочь со всех ног. Ей даже почудилось, что она успела заметить перламутровый хвост, ударивший по воде, и даже оскаленную хищную морду, и девочка припустила еще быстрее. Девчачий визг громыхнул на всю округу. Миски и корзинки полетели в разные стороны, а цветастые платья птичками замельтешили меж травы.

И только потом, уже дома, когда пот высох на лице, а корка горячего свежеиспеченного хлеба была нещадно изгрызена, она вдруг подумала: «Да разве же водятся русалки в мелком ручейке?» Но кто же тогда это все-таки был и почему ей стало казаться, будто она что-то забыла?

Несколько дней только и разговоров было что о русалках, а потом и они сами собой позабылись. Да и как было их упомнить? Нужно было есть блины, толстые, промасленные, солнечные. Бегать купаться и нырять с головой под громкое «Баба села на горох...». Кататься на велосипеде и преодолеть, наконец, этот ненавистный пригорок. Преодолеть и скатиться. Точнее, скатиться не вышло. Вышло кубарем через руль, а потом размазывать слезы по щекам и обрабатывать раны. Зато сколько конфет и свежесобранной жимолости ей принесли девчонки! Жимолость была кислая, так что зубы сводило, но стоило засыпать сахаром, как и жизнь становилась слаще.

А еще нужно было раскопать все камни на дорожке – вдруг они драгоценные? Забраться на дерево, потому что Витька и Женька решили, что девочкам это слабо. Правда, Настька потом верещала как резаная и снимать ее пришлось всей деревней, но не все ли равно? А потом все по новой. Речка, лес, велосипед (конечно, я аккуратно, ба!), поиски сокровищ и вечерние посиделки с бабушкой на крыльце. Когда руки греет теплое молоко, а бабушка рассказывает истории из своего детства. Или сказки, которые придумывает сама.

– А расскажи про лешаков, – попросила как-то Аня.

Больше странные мальчишки нигде не появлялись, но вот сейчас в вечерних сумерках, когда каждый дом весело мигал горящими оконцами, а кот урчал у ее ног, они снова ей вспомнились.

– Вот заладила! – всплеснула руками бабушка. – Нече о них болтать. Особливо ночью. Не то придут и утащат тебя в лес.

Аня вздрогнула и попыталась отшутиться:

– Да я-то им на что? Вон Настя, она красавица!

– А ты не красавица чоль? Вона волосищи каки длинные, глазищи что у совы.

– Звучит как-то не очень, – Аня поморщилась.

– Очень-очень, так шо не болтай зря. Лешаков в дом не зазывай! А теперь спать, время-то!

– Ну, ба, еще рано совсем.

– Ничё не рано, марш давай.

Аня послушно поплелась в дом.

Уснуть быстро ей не удалось. Она все крутилась на постели: то нога зачешется, то голова, то подушка неудобно лежит, то жарко станет. В конце концов она совсем скинула одеяло и даже открыла окно, но все равно не могла уснуть. По крайней мере, ей так казалось. Как она провалилась в сон, девочка не заметила. Но снилось ей что-то жуткое: старый обветшалый дом, что стонет и скрипит, будто вот-вот провалится под землю, а на пыльном полу лежит девушка. Руки и ноги ей обвивает паутина, а лицо закрывают лозы, что пробились меж старых досок...

Она проснулась, обливаясь потом и тяжело дыша. Что за кошмар ей привиделся?! Она перевернулась на другой бок и задумчиво уставилась на цветастый ковер, висящий на стене. Провела пальчиком по его узорам, представляя, как они оживают, сплетаются друг с другом и превращаются в волшебных животных. С каждым новым витком ей становилось все спокойнее, а узоры, наоборот, сплетались все быстрее. Вот они уже вытянули свои шеи, вот размяли полосатые лапки, вот...

Едва уловимый шорох заставил ее оторваться от ковра. Она повернулась к окну и едва не свалилась с кровати. У окна в темноте горело два огромных желтых глаза. Крик застрял у Ани где-то на середине пути, и с губ сорвался только тонкий писк. Существо сливалось с ночной мглой, но Аня разглядела огромное мохнатое тело, острые уши и длинный пушистый хвост.

«Лешак! – в ужасе подумала Аня. – За мной пришел!»

Желтые глаза пугающе сверкнули, и в комнате раздалось протяжное: «Мя-у-у!»

– Да это же кот! – пробормотала Аня вслух, расслабленно выдыхая. – Ну и напугал же ты меня!

Кот отделился от темноты и бесшумно спрыгнул на пол. Сладко потянулся, выпуская коготки, и подошел к кровати. Горящие глаза выжидающе уставились на девочку. Аня пригляделась получше. Странное чувство появилось у нее в груди. Она не помнила, чтобы у кого-то из соседей жил такой громадный, упитанный котище, но все же ей казалось, что она его уже где-то встречала. Словно наяву, Аня увидела, как кот следит за ней внимательными глазами, развалившись на широком подоконнике, а она проходит мимо. Мимо желтого домика, ближе к заросшему садику и старому покосившемуся дому...

«Мя-у-у-у!» – вновь требовательно заявил кот, и Аня замахала руками:

– Тише ты, бабушку разбудишь!

Кот недовольно взмахнул хвостом и вальяжно побрел к выходу из комнаты. Остановился и снова пронзил своими жуткими глазищами.

– Чего ты? Голодный, что ли?

Кот согласно мяукнул, и Аня, недовольно ворча, спустила ноги на пол:

– Вот прожора! Посмотри на себя! Бабсветина Нютка раза в три тебя меньше, а ведь ее кормят по пять раз на дню!

Кот лишь махнул хвостом и скользнул в дверной проем. Аня на цыпочках последовала за ним. Только бы ба не проснулась. Но в соседней комнате разносился звучный, гремящий храп. Бабушка лежала у самой печки, раскинув руки по толстым перинам и приоткрыв рот. Кот даже не обратил на нее внимания. Когда его хвост легонько скользнул по свешенной морщинистой руке, у Ани так и замерло сердце. Она застыла, не сделав и полшага, и закачалась на одной ноге. Если бабушка проснется, то погонит чужого кота прочь, и ему уж точно не видать жирных сливок – тут бы и своего прокормить. Но бабушка даже не шелохнулась.

Аня выдохнула и прокралась за котом, попутно вспоминая, какие половицы самые скрипучие. Она прошла в кухню и уже собиралась заглянуть в холодильник, как заметила, что кот деловито последовал дальше. Подпрыгнул на невысокий порожек и, изгибаясь, словно в нем не было ни одной косточки, скользнул в приоткрытую дверь. Аня беспокойно переступила с ноги на ногу. В полутемном коридорчике между домом и сенями часто спал Васька, как бы они не устроили там кошачью драку! Она тихонечко отворила дверь шире и шагнула в коридор.

Темнота оказалась плотнее и гуще, чем она представляла. Аня замерла на пороге, пытаясь разглядеть не только кота, но и хотя бы один предмет мебели. Тщетно. Все будто стерлось, испарилось, словно никогда и не существовало, и только длинное зеркало, висевшее на шкафу, ярко горело в ночной темноте. Ане отчего-то стало страшно.

– Эй, кот, ты куда делся? – шепнула она. – Васька? Ты тоже тут?

Из темноты раздалось негромкое «мяу», не Васькино, чужое, глубокое и протяжное, и в зеркальной глади мелькнул рыжий пушистый хвост. Ане захотелось вернуться в спальню. Что-то было не так, совсем не так, будто происходило во сне.

Темнота вдруг отступила, обесцветилась, расходясь по комнате дымом, и перед Аней предстала ее спальня. Она отшатнулась, непонимающе глядя по сторонам. Как это она снова здесь оказалась?

Спальня была все той же, но при этом совсем другой. Кровать была застелена потертым старым пледом, полосатый коврик куда-то пропал, а на полу лежал широкий жесткий ковер. На одной из стен красовались разноцветные плакаты с незнакомыми парнями и девушками. И как только бабушка позволила здесь такое развесить?

Стол под окном тоже изменился. Вместо «Волшебника Изумрудного города» или старого томика со сказками Пушкина на нем теперь лежали другие книги, названий которых она раньше и не слышала: «Город костей», «Перси Джексон», «Таймлесс» и «Часодеи». Тут же валялись палетка теней и блестяще-розовый блеск для губ. А на спинке стула повис на одном плечике белый топ и зацепилась широким ремнем цветастая короткая юбка. У Ани округлились глаза. Кто испортил ее любимую комнату?!

Из угла снова послышалось требовательное «мяу», и девочка развернулась. Там, у дальней стены, стоял высокий деревянный шкаф, на котором ярко блестело в серой полутьме длинное зеркало. Она сделала робкий шаг вперед, затем еще один и остановилась, не решаясь заглянуть. На чистой блестящей поверхности ничего не отражалось, но Ане показалось, будто какие-то тени мелькают в глубине. Она сглотнула. Ей припомнилась сказка, в которой девочка попадает в Королевство кривых зеркал. Вот она сейчас шагнет – и встретят ее там какая-нибудь Яна и кот по кличке Акьсав. Но когда Аня все же решилась и сделала шаг вперед, встретил ее вовсе не зеркальный двойник.

Аня застыла. В зеркале отражалась не десятилетняя девочка с двумя тугими косичками, которые неровно заплела ей бабушка, а взрослая женщина. Отчего-то она напоминала маму, хотя внешне была совсем не похожа. Аня склонила голову набок. Женщина тоже. Аня моргнула. Женщина тоже моргнула. А потом вдруг улыбнулась, хотя Аня продолжала хмуриться. Легкий холодок пробежал по ее спине, словно ветром подуло. Аня обернулась, но не рассмотрела в густой темноте, открыта ли дверь.

– Не бойся, – вдруг сказала женщина, и ее голос прозвучал глухо, будто издалека. – Я тебя не обижу.

– Кто ты такая? – спросила Аня, стараясь показаться храброй. На деле же ей хотелось бежать от странного зеркала как можно скорее. «Это же просто сон, – твердила она про себя. – Конечно, обычный сон. Надо ущипнуть себя посильнее».

– И правда, это только сон. Но ты спишь уже слишком долго, – вдруг произнесла женщина, и Аня вздрогнула.

«Она что, умеет мысли читать?» – в ужасе подумала девочка.

– Я знаю тебя слишком хорошо, – с улыбкой добавила незнакомка, – и догадываюсь, о чем ты думаешь. Нет никого, кто понимал бы тебя лучше.

Аня в этом сомневалась, но решила не спорить. Поди угадай, что может случиться в этом странном сне.

Женщина огляделась и провела рукой по раме со своей стороны зеркала.

– Как странно, – задумчиво произнесла она. – Я сразу и здесь и там... И ничего не изменилось, – она прищурилась и чуть наклонилась вперед, разглядывая комнату. – Все, как я оставила в последний день, – она усмехнулась. – Даже старую палетку не выбросила.

Аня снова закрутила головой, пытаясь отыскать выход из странной комнаты. Пока зазеркальная дама бормочет всякую чушь, может, у нее получится сбежать? И куда подевался этот предатель-кот? Именно он завел ее в ловушку!

Глаза женщины снова поймали ее взгляд.

– Расскажи мне, – попросила она вдруг. – Расскажи, что ты сейчас представляешь?

Просьба показалась Ане странной, но она неожиданно выпалила:

– Думаю, ты просто ведьма. А этот рыжий кот – твой фамильяр. И он нарочно привел меня сюда. Наверняка это ты лешаков засылала. Но ты слишком не радуйся, у меня и свой кот есть, и он посильнее твоего, и вообще, бабушка всегда говорила, что взгляд у меня – она указала пальчиком на свои глаза – колдовской!

Женщина слегка усмехнулась. Но Ане в этой усмешке почудилась грусть.

– А я уже и забыла, каково это – быть тобой.

Глаза девочки округлились.

– Мной?! – воскликнула она удивленно и даже рассмеялась. – Ты, похоже, перепутала что-то. Мне только восемь исполнилось, а тебе уже... уже... сколько вообще тебе? Ты как моя мама.

Женщина хмыкнула:

– Немного моложе, но пусть будет так. – Она снова улыбнулась. – Сегодня я немного побуду твоей мамой.

Аня скривилась. Вот еще, будет кто-то ей маму подменять! Она уже взрослая и самостоятельная, даже в школу давно ходит одна! Пусть школа и стоит через дорогу...

– Тебе пора домой, – вдруг произнесла женщина, и Аня невольно отступила подальше.

– Никуда я не пойду. Я уже дома.

– Нет, – твердо возразила ведьма из зеркала. – Твой дом теперь в другом месте.

Аня испуганно заморгала. Эта женщина ей не нравилась, совсем не нравилась. Казалось, что еще немного – и она выберется из зеркала, чтобы утащить Аню за собой.

– Здесь хорошо, я знаю, – продолжала женщина. – Но сон жизнь не заменит.

Аня лихорадочно закрутила головой. Дверь в комнату куда-то пропала, вокруг белела одна сплошная стена. «Бабуля, где ты? Забери меня отсюда!» – в панике подумала она.

– Я раньше этого не понимала, – задумчиво продолжила зазеркальная ведьма, – а теперь вижу. Дело не в том, что я бегу от прошлого, а в том, что застряла в нем. Ты застряла в нем, моя маленькая девочка, – закончила она ласково, и Аня вдруг ощутила, как слезы бегут по щекам. Она удивленно и вместе с тем зло вытерла их кулаком. Что за ужасные заклинания?

– Чего ты от меня хочешь? – крикнула Аня, прижимаясь спиной к стене.

Зеркало оставалось на месте, но ей казалось, что женщина надвигается на нее, тянется все ближе и ближе.

– Хочу вернуть тебя.

– Куда?

– К себе. Оказывается, я тебя давно потеряла.

У Ани голова шла кругом. Ну где же бабушка, где?

– Она здесь, – произнесла женщина, вновь будто читая ее мысли, – всегда здесь, с тобой. Она никуда не уходила.

– Но я ее не вижу! – воскликнула Аня, безуспешно стирая с лица потоки слез.

– Это ничего, – мягко произнесла женщина. – Необязательно видеть, чтобы быть рядом. Наконец-то я могу сказать это тебе... сказать себе.

– Оставь меня! Уходи! – закричала девочка. – Ты не заберешь меня отсюда! Я буду жить здесь!

– Но тогда ты никогда не вырастешь.

– Ну и пусть! – упрямо крикнула она, топнув ногой. – Мне и так все нравится!

– Знаю. Но мы с тобой застряли в ловушке. Если не проснемся, то никогда не узнаем, чем закончился Гарри Поттер. Не получим от Деда Мороза на Новый год свою первую Барби. Никогда не увидим моря. И не узнаем, как целуется Димка из девятого «А». Ничего этого не будет. Ничего не изменится.

Аня застыла. Она вовсе не хотела целоваться ни с каким Димкой. Но Гарри Поттер и Барби! Ей никогда раньше не дарили Барби. Она заподозрила подвох.

– Заманиваешь меня всякими подарками? – Она сощурилась, но невольно оторвалась от стены и шагнула ближе.

– Всего лишь рассказываю, что может произойти. Нам с тобой здесь хорошо, но даже хорошее может вредить, если оно не меняется. Знаешь, я совсем перестала верить в лешаков и русалок, даже забыла, как меня пугали истории про них. Перестала верить в фей и в волшебство. Мне казалось, я давно потеряла эту способность. Но этот сон... этот дом показали мне, что ничего не исчезло. Ничего никогда не исчезает. Оно все еще здесь, со мной... как и она. Даже если многое забывается. Не бойся, шагай вперед, шагай ко мне, я по тебе скучала. – Она протянула руку. Ее ладонь скользнула сквозь зеркало и вдруг уменьшилась, стала такой же маленькой, как и Анина.

Аня неуверенно приблизилась и подняла глаза на женщину.

– Мне страшно, – шепнула она. – Вдруг я возьму тебя за руку и тоже изменюсь. Как твоя ладонь.

– Меняться всегда страшно. Но кто сказал, что это плохо?

Аня подошла совсем вплотную, а затем оглянулась. Комната казалась такой маленькой, такой... одинокой.

– Если я уйду, дом останется совсем один. Бабушки нет, и меня тоже не будет.

– Не останется, – ответила женщина. – Больше нет. Он, как и мы, застрял в прошлом, и ему пора двигаться вперед.

Стены дрогнули, будто дом всхлипнул, и Аня схватилась за протянутую руку.

– До свидания, – шепнула она, оборачиваясь. – Спасибо, что был со мной.

Очертания начали размываться, словно их стирало водой, и рука потянула ее вперед. Аня скользнула сквозь зеркало. Вокруг было темно, что-то стонало и скрипело, и на мгновение она испугалась. Что, если она ошиблась? Что, если эта женщина просто злая ведьма? Но потом... потом ее обняли. Крепко и тепло. Прижали к себе так, словно хотели спрятать от всего мира.

– Я снова нашла тебя, – шепнула женщина ей на ухо, и Аня прижалась щекой к ее груди. – Я люблю тебя, моя маленькая фантазерка.

Теплый ветер ударил им в лицо, и Ане вдруг показалось, что их потянуло прочь. Она вновь увидела свою комнату, ковер на стене, стопку книг на кровати. Увидела открытое окошко, увидела темные бревенчатые стены, милый садик за калиткой и просторный двор. Они летели все дальше и дальше от дома, но, прежде чем он пропал из виду, Аня вдруг заметила в окне фигуру. Цветастая шаль на плечах, яркий платочек на голове и морщинистое лицо с лучистыми глазами. Бабушка улыбалась и махала рукой. И Ане показалось, что бабушка была счастлива.

– Признаю, я не слишком верила в твою идею, но, кажется, все удалось, – произнесла мама, стоя рядом с дочерью.

Солнце палило в глаза, и она щурилась, разглядывая их старый дом. Старый, но не ветхий. Аня улыбнулась и вдохнула полной грудью. Да, все удалось. Быть может, не совсем идеально. Быть может, спустя две сотни всяческих проблем, но у нее получилось.

Свежевыкрашенная крыша горела алым в жарких летних лучах. Окна были распахнуты настежь, крылечко гордо блестело лаком, а садик пестрел яркими пятнами. Быть может, среди этих шелковистых лепестков даже пряталась парочка фей. Аня бы не удивилась.

Дверь дома открылась, и на пороге показался мальчишка. Вихрастый, с отросшей черной челкой в темной бесформенной футболке. Аня усмехнулась. Теперь-то она знала, что его звали Кириллом, а не Гекльберри Финном, и что живет он не в лесу, а в гостях у бабы Светы. В одной руке он держал телефон. Старый, кнопочный, тяжелый, подаренный бабе Свете много лет назад. Но в другой... в другой зажимал книгу. Аня прищурилась – что это там у него? Она едва не расхохоталась в голос – «Приключения Гекльберри Финна».

Следом за мальчишкой выскользнул рыжий кот, хлестнув его по ногам пушистым хвостом. Мальчишка едва не споткнулся и быстро сбежал по ступенькам.

– Осторожнее, Рыжий! – крикнул он, но кот лишь смерил его высокомерным взглядом. Аня хихикнула, и мальчик посмотрел на нее: – Он здесь теперь бывает чаще, чем дома. Прямо вашим библиотекарем стал!

– Почему бы и нет. – Аня легко пожала плечами. – Кот знает все тайны этого дома.

Она посмотрела на Рыжего, но тот сразу отвернулся, будто пытался сохранить их общую тайну.

– Неплохой выбор, – произнесла Аня, кивнув на книгу в руках мальчишки.

– Не зна-а-ю, – неуверенно протянул тот. – Вдруг скукотища. И телефон не работает.

– Утонул в ручье?

– А вы откуда знаете? – мальчишка удивленно застыл на месте.

– А я книжек много читаю, – усмехнулась Аня, и тот закатил глаза. – И ты попробуй. Библиотека работает каждый день, кроме понедельника, с десяти до шести.

– Знаю, – ответил мальчик. – Этот дом... прямо заколдованный какой-то, почему-то хочется заходить в него снова и снова.

– Так и есть, – кивнула Аня и понизила голос до шепота: – Он и правда особенный. Там хранятся не только книги, но и воспоминания. И поверь, они по-настоящему волшебные. Только не советую засыпать там, мало ли что может случиться.

Мальчишка вежливо улыбнулся, но ничего не ответил, и Аня снова подняла взгляд на дом. Да, быть может, она больше не проснется тут в прохладной постели, не поест горячих блинчиков и не посидит на крылечке с бабушкой и хитрым полосатым Васькой. Но это место продолжит жить. И пусть пружинистые кровати больше не царапают тут половицы, а тяжелые шкафы сменились книжными стеллажами, но жизнь продолжается, пусть и немного иначе. Все изменилось, но тепло никуда не ушло. И теперь Аня точно знала: ничто не исчезает. Оно лишь ждет, когда про него вспомнят.

Анастасия Перкова. Полынь да крапива

Поговаривают в народе, что на месте, где людское жилье стояло, непременно крапива вырастет, да густо, буйно.

Давным-давно жили люди в ладу с крапивой. Отдавала она им себя на мягкие рубахи да нарядные сарафаны. Но предал человек, как водится. Ткут теперь бабы лен, а крапиву недобрым словом поминают. А та в ответ жалит руки до волдырей, но забыть людей не может, вот и льнет к жилью, тянет листья: «Взгляни на меня, человек!» Как уйдут люди с места, так обнимет крапива все, что осталось после них. Но то обычные люди. После иных совсем другая трава растет...

Стоял в былые времена в Холмогорье дом. Ничем не приметный, от других неотличный. Да только всем на селе известно было, что хозяйка его с нечистой силой знается. Место это и поныне там, да так полынью заросло, что будешь мимо проходить – покроются губы горечью. Полынь – от порчи наивернейшее средство, про то тебе всякий скажет.

Не сыскать в Холмогорье девицы краше, чем вдовья дочка Рада. Глаза – весенняя зелень в первый солнечный день, волосы – спелая пшеница в конце урожайного лета, губы – алый зимний закат. Сама станом как березка, а силы в руках!.. И воды натаскать, и дров нарубить, и ворота починить.

В большой Радиной семье достатка не было. Кроме нее подрастало у матери еще четверо младших: двое мальчишек да две девчоночки. Каждый день до рассвета уходила мать к озеру – рыбачить на оставшейся от мужа лодчонке. А Рада в огороде хлопотала, за домашней птицей присматривала, дом убирала, обед готовила. Меньшие помогали, конечно, как могли. Да много ли проку от озорников? Игры одни на уме.

Как умер отец, сразу и сказала мать Раде: «Замуж не отдам тебя. Куда я с малыми одна?» Смирилась девица, ни слова поперек не молвила. А сватались к ней часто, не глядя на то, что приданого нет. Опускала Рада глаза и качала головой: нет, мол, не люб ты мне. А про их с матерью уговор никто и не ведал.

Ночами, распустив косу, сидела Рада у окна, подперев щеку ладошкой, и думала об одном: как отказать, если посватается Яромир-кузнец? Да нет, не посватается – с чего бы ему?

Когда проходила Рада мимо кузни, всегда улыбался ей Яромир. Бывал он тогда словно яркое солнышко, в чьих лучах отогревалось девичье сердце. Ни одного слова не сказали они друг другу, лишь смотрели издали. Да на что она ему, в самом-то деле?

Ранним летним утром, когда заводила Рада тесто на пироги, прибежали подружки в слезах и затараторили наперебой:

– Ой, Радка, что делается-то!

– Уходят они, как есть уходят!

– Уже собрались на краю села. Бежим, не успеем!

Дошла до Холмогорья весть, что отступает княжеское войско в долгих боях за родную землю. И порешили послать князю на подмогу молодых да здоровых. Несколько дней не спала вся деревня в суете и сборах.

– Не пойду я, милые, тесто пропадет. – Не хотелось Раде глядеть, как станут плакать матери и невесты.

– Яромир... – вымолвила одна из подружек.

Рассыпалась мука по столу. Упали девичьи руки, будто вся жизнь и былая сила их покинули. Да кто же единственного на селе кузнеца в княжеское войско отдает?

– Догоню, девчата. Бегите, – только и сказала Рада.

Яромира она заметила сразу. Стоял он поодаль, лезвие меча разглядывал – добротно ли наточено. Провожать его некому: пришлый был кузнец, родом издалека. Словно почуял Радин взгляд Яромир, поднял голову, тронула губы привычная светлая улыбка.

– Я... можно я... – Не могла Рада отдышаться от быстрого бега и волнения. – Можно тебя обнять на прощание?

Не ответив, шагнул кузнец вперед, раскрыл объятия. Нырнула в них Рада и не думала, поглядит ли кто с укором. Прижал он ее крепко, но бережно, чтобы не оцарапать о жесткую, остро пахнущую железом кольчугу. Сила и нежность переплелись в этом нежданном прощании.

– Я буду тебя ждать.

Вложила Рада в руку Яромира тряпицу и убежала прочь. Медленно развернул кузнец подарок. Нашел внутри длинный локон пшеничных волос, заплетенный в косицу. Улыбнулся Яромир и спрятал памятку в дорожный мешок.

Да только поздно было. Хрипло каркнул черный ворон, взлетел с ветвей осины. Сверкнули завистью и злобой угольки глаз, поймали и проглотили солнечный луч блестящие перья – и засмеялась в своем доме деревенская ведьма. Ведь всякий знает, чьими глазами вороны на мир глядят.

Проснулся Яромир среди ночи, словно кто его водой ледяной окатил. Враг ли близко? А то зверь лесной? Нет, тихо кругом, только уставшие товарищи храпят да ночная птица поет.

А впереди что? Мелькнуло белым и пропало. Вот снова показалось из-за деревьев и исчезло. Потянулся Яромир за копьем, но не успел даже древка коснуться, как разглядел: девица это.

«Мавка, не иначе. Откуда ночью человеку в лесу взяться?» – подумал кузнец, снова лег в траву и принялся разглядывать звезды на небе. Нельзя за мавкой идти, дорога эта без возврата, но как же тянет, как же влечет любопытство!

– Яромир, – позвал знакомый голос.

– Рада? – не поверил кузнец ушам своим.

Тихо стало в лесу, пропала девица.

– Рада!

Поднялся кузнец и бросился, себя не помня, в чащу, туда, где видел ночной морок. Задевал он широкими плечами стволы деревьев – так кружилась голова. Но никого больше не увидел и ничьего голоса не услышал. Утирал пот со лба, дышал шумно, вернулся – а на его дорожном мешке сидит ворон, роется в нем мощным клювом, загребает когтистыми лапами.

– А ну кыш! – зашипел Яромир и резко взмахнул рукой. – Ничего съестного там нет. Я бы сам не отказался от еды. Кыш, кому говорю, нечистое отродье!

Пронзительно каркнул ворон, будто засмеялся с издевкой над кузнецом, взмыл в воздух и был таков. Только заметил Яромир, что в клюве крепко держал он Радину тряпицу.

Без малого два года прошло, когда распустил князь по домам поредевшую дружину. С победой возвращались воины, да тяжела была их ноша: слишком многие остались во сырой земле. Шел домой и Яромир вместе с дюжиной холмогорцев.

В последней деревне перед Холмогорьем пустила их на ночлег женщина. Легли кто в сенях, кто во дворе. Яромир в пустой конюшне устроился.

– Лошадку вот пришлось продать, – улыбнулась хозяйка, зайдя перед сном проверить гостя. – Муж вернется, что скажу ему? Даже гостей накормить нечем.

– Не тревожься о нас, – махнул рукой Яромир. – Завтра мы будем уже дома, там и поедим. В Холмогорье идем.

– В Холмогорье? – Морщинка появилась меж бровей хозяйки. – Сказывают, дурное там творится.

– Это какое такое дурное?

– Погоди, сейчас приду.

Хозяйка вернулась быстро.

– Держи вот, спрячь на себе.

Сунула она в руки Яромиру сухой, горько пахнущий пучок травы.

– Это что, полынь? – удивился он.

– Полынь, полынь. Ведьма у вас на селе живет, разве не знаешь?

– Так в каждом селе своя ведьма, нет? – засмеялся кузнец. – Какая баба на других непохожа, та и ведьма.

– Эх ты! Бери, говорю. И всегда на себе носи. Защитой будет.

Перестал смеяться Яромир и спрятал полынь за пазуху: невежливо обижать добрую хозяйку отказом.

– А ты, часом, сама не ведьма? – подмигнул кузнец.

– Да ну тебя, – прыснула хозяйка в рукав. – Это вот еще возьми.

Медлила она, словно уверена не была, что хочет сделать такой подарок. На мозолистой ладошке натруженной руки лежала монета. Последний вечерний свет пробивался через щели в кровле, заставляя металл сиять и поблескивать.

– Чего это ты? – опешил Яромир. – Золото ведь.

– Пустяки, безделушка это, – отмахнулась женщина, но волнение скрыть не сумела.

– Как есть золото. С кузнецом споришь, хозяйка.

Вложила она монетку Яромиру в руку. Пальцы ее дрожали и были холодны, как вода в проруби.

– Бабка моя оставила. Монетка непростая, помогать умеет, коли сомневаешься в чем. Бери, говорю. Чую, тебе нужнее.

– Спасибо, – только и смог вымолвить Яромир. – Гляжу, не в одном Холмогорье дивные дела творятся.

– Дурные, – поправила его хозяйка. – Дурные там дела.

До Холмогорья добрались уже к полудню. Высыпали на улицу бабы да ребятишки, ревели в голос. Обнимали возвратившихся, горевали о павших. Яромир в кузницу не пошел, бросился сразу к Радиному дому. «Что скажу ей? Ждала меня или нет?»

Сидела на крыльце вдова и стирала тряпки в старом корыте. Поклонился ей до земли Яромир:

– Дома ли Рада? Здорова? Повидать ее хочу.

Остановились руки вдовы.

– Ушла Рада. В услужении у ведьмы теперь.

– Как в услужении?

– А вот так. Сама не своя стала однажды. Пойду, говорит, ведьме служить. Та, правда, и нас не обидела – корову дала.

Забыл Яромир про голод и усталость, кинулся по улице и бежал до самого ведьминого дома. Заперты были ворота, но стучал он и стучал, пока до крови кожу не ссадил. Вдруг заскрипел засов в петлях, и вышла к нему Рада.

– Рада-радость моя, – горячо прошептал Яромир и шагнул навстречу.

Подняла на него девица глаза – острые льдинки в них блеснули. Не такие были у его Рады: весенняя зелень в майский день, а не талая полынья. Не узнавали Яромира холодные голубые очи.

– Кто ты и что нужно? Передам хозяйке.

– Ошибся... ошибся двором. – Яромир попятился. – Прости, красавица.

Бросился он прочь со всех ног, почувствовал кожей, как скребется и колет грудь полынь за пазухой.

Не ладилась работа. «Стены, что ль, подлатать?» – подумал Яромир. Изрядно покосилась кузница за эти годы. Спасибо хоть, не растащили инструмент. Шла мимо девица – лицо ее показалось Яромиру знакомым. Никак одна из Радиных подруг!

– Эй! – окликнул он запросто, ведь имени не помнил.

Остановилась девица, взглянула на кузнеца.

– Чего тебе? – спросила неласково.

– Рада где?

– У ведьмы в доме, знамо дело.

– Не она это, – уверенно сказал Яромир.

– Она. Испорчена или проклята – не знаю. Но она.

Замолчала девица, прижала руки к груди, глядела в землю. Подошел к ней Яромир, тронул за плечо.

– Нездешний я и не пойму, почему вы ведьму терпите.

– А не делает она ничего дурного деревне. Прогнать – вот тогда худо придется. А так всякий к ней хоть раз да ходил.

– Зачем же?

– Кто за снадобьем лечебным, а кто и... приворожить любимого или порчу навести, – смутилась девица.

– Что же? Не отказывает никому?

– По-разному. Пусти меня, кузнец, пойду. А ты... потерял ты Раду.

«По-разному, значит. Пора бы еще раз в ведьмин дом наведаться. Помощи испросить».

Снова открыла ворота Рада.

– Опять ты? Так чего хочешь?

– Дело к твоей хозяйке.

– Неужто помощь требуется? И какая же? – сощурилась Рада.

– Известно какая. Сердечные дела.

Девушка разом смягчилась, даже улыбнулась.

– И только? Ну входи тогда.

Провела его Рада через двор, да на высокое крыльцо, да просторными сенями в светлую кухню с беленой печкой.

– Здесь сиди. – И скрылась в дверях горницы.

Через сколько-то времени вышла ведьма к кузнецу. Высокая, прямая, возрастом в матери ему подходящая. Вид нездешний, не деревенский. У Яромира волоски дыбом на теле встали да защекотала за пазухой полынь.

– Ишь ты, пришел, а сам боится, – хмыкнула ведьма. – Еще и с защитой явился.

– Боязно, твоя правда, – кивнул кузнец, – да дело у меня к тебе.

– Рада сказала, сердечное. Присушить, что ли, кого хочешь?

– Это уж как получится. Помощницу твою отдай мне.

Открыто глядел Яромир в ведьмины глаза, хоть и боялся. Расползлась по ее лицу довольная улыбка.

– По нраву мне, кузнец, прямота твоя. Отдам за тебя Раду.

– Только такой, какая меня в дорогу провожала, – с вызовом ответил Яромир.

Захохотала ведьма, и откликнулся ей с шестка в углу черный ворон – его кузнец сперва и не приметил.

– Позови ее, – уверенно попросил Яромир, а у самого душа трепетала, едва не вылетала из тела. – Позови, хочу увидеть Раду подле тебя.

– Я отдам девицу, – повторила ведьма. – А ты мне взамен сокровище, что получил недавно.

– Нет ее здесь, да? Не она мне дверь открыла? Чары это колдовские?

Сжал Яромир ткань рубахи вместе с пучком полыни. А монету, что ведьма пожелала, оставил он в кузнице.

– Врешь ты и обманешь снова, – сквозь зубы процедил кузнец. – Нет Рады в твоем доме.

– Пустой спор. – Пожала плечами ведьма, взяла кочергу и принялась ворочать ею в топке. – Уходи, коли так.

– Испытай меня! – выпалил Яромир и сам похолодел.

Замерла кочерга в ведьминых руках.

– Что?

– Испытай меня, – повторил кузнец.

Слышал он про то еще в детстве, мать рассказывала: отказать человеку в испытании ни одна ведьма не может. Не пройдет тот его – головы не сносить. А пройдет – должна ведьма сделать все, что ни попросит.

– Уверен? – переспросила она и не обернулась даже.

– Уверен.

– Пусть так. Жив останешься – получишь Раду, какой ты знал ее. А нет – душу навеки отдашь вместе с заклятым золотом.

Медленно подошла ведьма к столу, взяла с него обычный кухонный нож и ладонь свою резанула.

– Клянусь, – сказала.

Потекла кровь тонкой струйкой, собираясь в лужицу. Передала ведьма нож кузнецу, и приметил тот на ее запястье браслет из похищенных Радиных волос.

– И я клянусь, – ответил он, взрезая себе руку.

Смешалась их кровь на столешнице и с шипением взлетела к потолку облачком дыма. В этот миг изменилось ведьмино лицо и встала Рада перед Яромиром.

«В ночь красной луны», – только и сказала ему ведьма на прощание Радиным нежным голоском. А когда эта ночь и что делать ему? С чего начать?

Ворочался кузнец на полатях, не спалось никак. Зажег лучину да отыскал в дорожном мешке монету, что добрая женщина ему дала.

Вот простофиля! Почему не узнал, как ответ у вещицы добыть? Спросил наугад:

– Жива ли Рада моя?

Потеплела монетка в ладони. Встрепенулся кузнец, последний сон покинул его.

– Здесь она, в Холмогорье?

Холоднее льда стала монета. От неожиданности затряс рукой Яромир и выронил ее. Так вот оно что! Подобрал монету с пола, снова спросил:

– Где же мне искать ее и как ведьмино испытание живым пройти?

Осталась вещица прежней. Не знала она, стало быть, ответов, кроме «да» и «нет».

– Что ж, и на том спасибо. Пригодишься ты мне еще, – улыбнулся Яромир и на этот раз с легким сердцем улегся спать.

А через три ночи налилась луна свежей кровью и повисла так близко к земле, что вот-вот, казалось, опрокинется на деревню. Запирали хозяева дворы на засовы, бормотали обережные заклинания, молчала скотина в стайках. Даже суетливые куры притихли и вездесущий ветер в траву залег. Никто не видел, как покинул в ту ночь Холмогорье Яромир-кузнец.

Стоял Яромир на окраине леса за Холмогорьем и не узнавал места. Вытянулись деревья в высоту, раздались в ширину, простирали узловатые пальцы к кузнецу. Сюда привел его ведьмин ворон, что сидел теперь на нижней ветке ближайшего дерева и смотрел с прищуром. Мог бы поклясться Яромир, что зло ухмыляется птица.

Отвернувшись от ворона, достал кузнец монету.

– Здесь ли Рада? В лесу? – прошептал он.

Едва начала теплеть монетка, как откуда ни возьмись налетел ветер. Застонав протяжно, качнулись деревья, согнулись до земли, хлестнули черными плетьми веток. Одна ожгла лицо Яромира, рассекая кожу, другая ударила по руке, выбила чудесный талисман. Сверкнула монетка на прощание, утонула в густых папоротниках. Тут же стих ветер. Сколько ни ползал кузнец на коленях по земле, не нашел ничего.

Наугад бросился Яромир в чащу. Сперва папоротники стегали по ногам на бегу, хватали за лодыжки, потом сплошь осклизлый мох пошел. Потянуло болотным духом, хотя болот отродясь в этих краях не было. То тут, то там светились синим и зеленым диковинные грибы на тонких ножках, да плыла следом, перекатывалась по верхушкам деревьев красная луна величиной с полнеба.

Выскочил из-под ноги неверный камешек, упал кузнец, и завертелось все в голове.

– Путь к Раде через лес найди – вот твое испытание, – зазвучал голос ведьмы, и разлилась в глазах кузнеца чернота...

– Ведьма, – повторил Яромир за матерью и очнулся.

Сел на мху, потирая лицо. Что же делать? Куда идти? А Рада? Каково ей одной в лесу?

– Рада! Сердечко ты мое золотое, ненаглядная моя краса, где ты?

Никто не ответил, ничего не случилось. Встал Яромир, ощупал себя: целы ли кости. Кости-то целы, да пучок полыни где-то выронил. Не осталось теперь ничего от подарка доброй женщины.

– Матушка! – позвал Яромир громко. – Ты руками лечила и все травы ведала. Приди ко мне, помоги!

Разнеслось эхо по незнакомому враждебному лесу. И тут приметил кузнец крапивные заросли, и так тепло на душе стало: простая деревенская трава среди мхов да ядовитых грибов. Пригляделся – будто тропкой вьется крапива. Пошел по ней. Качнулись колючие стебли, приветливо шевельнулись листочки, засветилась земля в корнях.

Так и шел Яромир, глядел только под ноги, а по сторонам от него мелькали тени, слышались шепотки и вздохи, скрипело что-то, будто мертвец расправлял застывшие конечности. Болотный дух сменился гнилым зловонием.

Оборвалась крапивная тропка, погас путеводный свет. Стоит перед Яромиром тонкая белая березка посреди старых кривых деревьев, тянет ветви к нему. Дотронулся Яромир – кора у нее теплая и подрагивает, будто живая.

– Вот моя Рада, – сказал кузнец, и все звуки вокруг стихли.

– Второе испытание. Освободи ее, – велел ведьмин голос.

– Обманула, проклятая! – крикнул Яромир в пустоту. – Уговор был на одно! Ну смотри же, вернусь, расплатишься сполна!

Не ответила ведьма. Увидел Яромир под ногами непонятно откуда взявшийся топор. Поднял его, словно за руку кто тянул, и замахнулся уже дерево рубить, но остановился. Забилось сердце часто-часто, предчувствуя беду.

– Освободи, сруби березу, – то уже Радин милый голос попросил, и потянулась, размахнулась крепкая кузнецова рука.

– Нет! Ударю – и твоя кровь брызнет!

Со всей силы вонзил Яромир топор в пень, что рядом торчал, и обнял тонкий ствол, словно хотел свою жизнь перелить в неподвижное деревце. Вспыхнула вдруг береза жарким пламенем. Закричал Яромир, но не отпустил. Трещала и плавилась кожа, занялась одежда, наполнил лес тяжелый запах горелой плоти. Не в силах больше стоять на ногах, сполз кузнец на землю, но объятий не разжал.

– Не спасу, так хоть умру подле тебя... – прошептал он из последних сил.

Стал рыжий огонь красным, затем ослепил белизной, стек по стволу березы и просочился в землю. Оглядел себя Яромир – что за диво? Ни ожога на нем, и одежда цела, только память о недавней боли руки-ноги выворачивает и заставляет трепыхаться сердце. А в объятьях у него – Рада без чувств.

– Последнее испытание – домой вернуться до первого луча. Обоим, – прозвучал ведьмин голос.

Вздрогнула Рада и открыла зеленые очи.

– Яромир, – улыбнулась она. – Ты пришел за мной! Как долго я спала и какие страшные сны видела!

Осторожно дотронулся Яромир до ее щеки – не морок ли очередной? Нет, живая, настоящая!

– Прости меня, не уберег я твой подарок, – покачал головой кузнец. – Живет теперь ведьма на селе с твоим лицом.

Легко вскочила Рада на ноги, будто и не стояла только что березкой. Глаза ее сияли первыми вечерними звездочками.

– Так пойдем и расскажем, что она натворила. Пусть народ решает.

Залюбовался Яромир, уже не впервой подумал, почему же не посватался к Раде давным-давно? Чего ждал, чего боялся? Что откажет ему, как прочим женихам? А теперь вот пропадать обоим ни за что в колдовском лесу.

– Найдем ли дорогу? – спросил он, поднимаясь следом. – Лес будто и не наш вовсе.

– А это какими глазами поглядишь.

Взяла Рада Яромира за обе руки, привстала на цыпочки и коснулась губ его первым робким поцелуем. Упала тень от ресниц на стыдливо порозовевшие щеки. Ответил на поцелуй Яромир, но глаз не закрывал – все налюбоваться не мог на свою Раду. Одной рукой осторожно привлек ее к себе, а пальцами другой провел вдоль тугой пшеничной косы.

Вдруг взвихрился вокруг них чистый свет с прожилками золотых нитей, закрутился коконом, а после прорвался и затопил лес сиянием, разгоняя мрак.

– Что же это? – ахнул Яромир, не поверив глазам. – Что за колдовство?

– Истинная любовь – самые сильные чары. Смотри.

Встал перед ними обычный лес – серый, предрассветный. Наполнился шелестом листвы и пением ранних птах. Истошно каркнул вдали ворон, и оборвался его хриплый крик. Приметил Яромир под ногами все ту же тропку из крапивы, да теперь он и без нее знал, куда идти.

Крепко взялись за руки Рада и Яромир, побежали в сторону деревни наперегонки с первым лучом. Расступались перед ними деревья, не стегали по лицу ветки, стелились близко к земле спутанные травы, не бросались под ноги пеньки и поваленные стволы. Но могут ли светлые чары остановить время? Неумолимо приближался рассвет.

– Не успеем, Рада, вон уже зарево над деревней! – в отчаянии крикнул Яромир, когда завидел первые дома и разгорающееся над ними небо.

– Нет, не рассвет это! Еще немного, Яромир! – Рада попыталась смахнуть светлые прядки, что налипли на покрытый испариной лоб.

Бежали и бежали они – откуда только силы брались? Едва ступили ноги на разбитую телегами окраину Холмогорья, как из двора во двор перекатилась по деревне петушиная песня да прошелся меж домами солнечный ветер, обдал теплом, вселил в сердца надежду. А потом и первый луч показался, взлетел в небо из-за горизонта и рассеялся среди облаков.

Стояли в деревне шум и крик, хоть час и был ранний. Поднимаются деревенские до зорьки, но за ворота выходят позже – сперва по хозяйству управляются. А сейчас суетились и бегали все, носили коромыслами ведра, на бегу расплескивали воду. Еще не добрались до места Рада и Яромир, но знали уже: то, что приняли сперва за рассвет, на самом деле пожар, и полыхает ведьмино логово.

Сбавили они шаг, добрались до нужной улицы и застыли позади собравшейся толпы. Так и есть – горел проклятый дом. Рвалось пламя из дверей и окон, плясало по двору и билось в ворота, словно пыталось выйти наружу, взвивалось в небо из печной трубы и стекало по скатам крыши. Гудел огонь, хрустел избяными бревнами.

Сдались деревенские, поставили ведра на землю, отступили и молча глядели, как пламя делает свое дело. Необычное оно было – перебраться через забор и вгрызться в соседние дома не стремилось, словно кто воздвиг невидимые преграды вокруг ведьминого двора.

– Что ж ведьма? – тронул Яромир знакомого мужика за плечо.

Вздрогнул тот, обернулся.

– Да кто ж ее знает. Никто не видал, чтоб выбегала. Может, потом найдем. Да и тьфу на нее – не больно-то нужна. Рада, тебя спасти хотели, а ты вот она – живехонькая.

Последние слова произнес он громко, и вскрикнула, бросилась к ним сквозь толпу Радина матушка, упала к ногам, обняла дочкины колени. А после опомнилась, оглядела Раду и Яромира, засмеялась счастливо и руки их соединила.

Дом ведьмин выгорел вместе со двором дотла, одни горы пепла остались.

Случилось та история взаправду или люди сочинили – никто теперь не скажет. Что было, то прошло да полынью поросло.

Анна Лунева, Наталия Колмакова. Полночный чай

Настя убиралась так, что пыль стояла столбом.

Распахнула окна и двери, подмела половицы, прошлась везде мокрой тряпкой. Выбила половики, отмыла кухонный стол от многолетних пятен заварки и варенья. Отскребла духовку и плиту, начистила ручки старого буфета, выдвинула ящик со столовыми приборами, придирчиво оглядела скопище разномастных ложек и вилок, вздохнула и вывалила все в раковину. Долго-долго начищала их содой, насухо вытерла старым кухонным полотенцем. Следом настала очередь чайников – заварочного, тонкого китайского фарфора, и эмалированного советского, для плиты, – а за ними тарелок и чашек. Намыв до блеска, Настя расставила их в буфете за сияющими чистотой стеклами. Протерла зеркало в сенях. Вымела паутину из углов.

Тесто уже настаивалось под полотенцем на буфете, подальше от поднятой пыли, а рядом томились в смеси коньяка и лимонного сока нарезанные и посыпанные корицей яблоки. Осталось только выложить все в форму и сунуть в печку.

Нет, рано. Остынет до заката.

Настя выскочила в сени, толкнула плечом тяжелую дверь. Рассохшиеся ступеньки заскрипели под пятками на разные голоса.

Солнце еще стояло довольно высоко, но что-то в воздухе уже неуловимо изменилось – день клонился к вечеру, тени удлинились, в жарком воздухе сквозили стылые нотки. Настя, сощурившись, оглядела дом. Крыльцо хоть и покосилось, но чисто выметено и выскоблено. Оконные стекла в обрамлении облезлых наличников играют в косых вечерних лучах, как бриллианты. Чего-то не хватает...

Шторы!

Шторы на веревке за домом уже совсем высохли. Даже пересохли. На окнах не отвисятся, нужно гладить. Ну что ж, сама виновата.

Настя торопливо сняла их, сбросила прищепки в тазик возле разросшегося куста крапивы (прополоть не успела) и через веранду метнулась в дом.

Не без труда разложив старую, еще бабушкину гладильную доску, она пошла за утюгом – наоборот, вполне новеньким, тяжелым, с функцией парового удара. После штор пришел черед купленной на «Озоне» скатерти. Расстелив на доске расшитое красными уточками и лошадками льняное полотнище, Настя старательно разглаживала каждую ниточку, пока вышивка не начала выглядеть нарисованной. Потом расстелила скатерть на просохшем столе, полюбовалась, спохватилась, сдернула и снова бросила на доску. Передвинула стол к окну, ладонью стерла с карниза остатки пыли и один за другим прицепила железные зажимы-крокодильчики к ярким цветастым занавескам.

Когда стол занял свое законное место посреди кухни, а скатерть вольготно раскинулась поверх, Настя быстро убрала доску и утюг, заново подмела пол и включила духовку.

Теперь пора.

Секатор ждал на лавке в сенях. Настя натянула водолазку с высоким горлом и спортивные штаны, заправила штаны в носки, потом влезла в высокие резиновые сапоги. Короткие крашенные в бирюзовый волосы убрала под косынку. Надела ветровку, застегнулась, сунула секатор в карман и взялась за ручку двери. Ойкнула, сбросила сапоги, бегом вернулась в кухню, выложила тесто и яблоки в форму и поставила ее в разогретую духовку.

Только бы дом не сгорел, пока она ходит. Неловко получится.

Рука сама поднялась перекрестить духовку – так делала бабушка, когда ставила в духовку пирог, а сама шла в огород. Но она-то не бабушка. Она не боится. Ничего не боится.

На улице в сорока одежках было жарко, навстречу то и дело попадались семьи дачников: мамы в пляжных сарафанах с большими сумками через плечо, визгливые недовольные малыши, которые были бы не прочь еще пару часиков провести на речке, компании подростков с орущими из телефонов песнями на смеси корейского с английским. На секунду Насте показалось, что она делает какую-то глупость. Здесь слишком людно, слишком шумно, слишком... нормально. Она даже остановилась, будто споткнувшись об эту мысль, но тут же пошла вперед решительнее прежнего. В этот раз она все сделает правильно.

Путь ее лежал за ограду, в березовый околок, где дачники по утрам толкались задницами в поисках немногочисленных сыроежек и лисичек. Тропинки были вытоптаны до гладкости, и у Насти снова появилось ощущение сюрреализма. Она закусила губу, остановилась на тропинке, приглядываясь, а потом достала из кармана аэрозоль от клещей. Облившись вонючей жидкостью с головы до ног, натянула веселенькие, в фиолетовый цветочек, рабочие перчатки и свернула с тропинки в молодой березняк.

Щелкая секатором и сдавленно ругаясь, она швыряла себе под ноги все новые и новые веточки. Когда куча достигла колен, Настя остановилась и манжетой перчатки утерла вспотевшее лицо. Хватит или нет? От ворот до крыльца метров десять... Если аккуратненько, то хватит. А если неаккуратненько, то хоть всю рощу состриги – назад не дотащишь. И не довезешь – тачка вся проржавела. Нагнувшись, она сгребла кипу веток, с натугой подняла и прижала к груди. Ну, теперь надо дойти и не расквасить нос, ничего же не видно из-за этой дурацкой листвы.

По дороге назад Настя изо всех сил надеялась не встретить знакомых, и, конечно, уже на финишной прямой, когда до калитки оставалось буквально двадцать шагов, из соседнего дома вылез председатель СНТ. Настя попыталась сделать вид, что и впрямь ничего не видит из-за торчащих в разные стороны березовых веток, но увы.

– Ох ты! Здрасте, Настя! – Широкое усатое лицо председателя расплылось в довольной ухмылке. – Ты куда это столько веток тащишь? У тебя ж даже бани нет!

– Добрый вечер, дядь Саша, – Настя со вздохом остановилась, понимая, что светской беседы не избежать.

– Ты вениками торговать, что ли, решила? – продолжал допытываться председатель. – А если на лесника нарвешься? Тут часто патрули ходят, место-то оживленное. Штраф громадный!

Настя молчала. Больше всего ей хотелось пнуть приставучего мужика и убежать к себе в калитку, но вряд ли бабушка была бы довольна таким поведением. Да и мама будет не в восторге. Мама вообще не обрадовалась бы, узнав, что Настя сегодня будет здесь ночевать. А уж если бы узнала, по какому поводу...

– Ну ладно тебе, не боись, – усмехнулся председатель, по-своему истолковав Настино молчание. – Я-то тебя не сдам! Помню, мы с твоей мамой...

Господи. Господи!

– Как мамка-то поживает? Как дядя Леша? Что-то я давно вас тут не видел. А в соседнюю деревню, кстати, газ провели, слыхала? Народу наехало, строятся! Скоро и наши участки подорожают. Продавать-то не надумали?

– Не надумали пока, – неопределенно сказала Настя, перехватывая ветки поудобнее.

– А чего? Все равно почти не ездите. Мама твоя говорила, после той истории...

– Ой, дядь Саш, у меня ж пирог в духовке!

– Опять пожар решила устроить? – Лицо дяди Саши помрачнело. – Тебе позапрошлого года мало? Чудом на дома не перекинулось! Чудом!

– Вот да, – закивала Настя, почуяв свободу. – Надо бежать, а то мало ли!

– Вот именно, мало ли! И веток в следующий раз немного режь, а не такую кучу!

Настя с трудом протиснулась в узкую калитку, бросила ветки на землю у крыльца и длинно выдохнула, уперевшись руками в колени. Ужасно болели спина и запястья. Ну ладно, надо и правда посмотреть, как там пирог поживает.

Убедившись, что пирог в порядке, Настя еще раз поправила занавески, стряхнула невидимые пылинки с подоконников, долила воды в рукомойник на кухне. Потом пошла в летний душ. Вода в баке на крыше за день достаточно нагрелась, и она с удовольствием вылила на себя почти половину, смывая пыль, пот и въедливый запах аэрозоля «Дэта». Шампунь на даче был только один – дегтярный: мама считала, что его запах максимально приближает семью к природе. И блох отгоняет, смеялся дядя Леша, пока они с Юлей в четыре руки вычесывали колтуны из персидского кота Сардельки, а бабушка высаживала маленькие солнышки кефирных оладий на блестящую от масла горбатую чугунную сковородку.

Когда Настя, замотанная в большое дырявое полотенце, вышла из душа, солнце уже закатилось за горизонт. Ахнув, она кинулась в дом, натянула чистое платье и снова выскочила во двор. Ветки-то! Сейчас? А если уже поздно? Да нет, наверное... Вон, по улице еще люди ходят, и к Трифоновым в дом напротив кто-то приехал – пахнет дымом и шашлыком, визгливые женские крики и мужской ор сплетаются с хриплыми звуками радио из открытой машины... Самая короткая ночь, да. Для кого-то еще один веселый летний выходной, а для нее – единственный в году шанс встретиться с Юлькой, для которой лежат в сумке ее любимые лимонные вафли, коробка шоколадных конфет «Мерси» и, самое важное, малахитовые бусы в красивом подарочном мешочке. С той самой Юлькой, из-за которой ее вот уже два года не отпускают одну на дачу, и даже сейчас пришлось соврать: Максиму сказала, что будет у родителей, а родителям – что поедет с Максимом к его родне в Кемерово. Максим не любит Настину маму, и это чувство взаимно – никто не додумается звонить и проверять, где ночует блудная Настя, бедовая девка, которая так и притягивает к себе неприятности, по версии дяди Леши. Ладно. Главное, чтоб Юлька пришла. А там...

– Настюша! – соседка справа, тетя Валя, выглянула из-за своего забора. – Ужас какой, что ты с волосами сотворила?

– Здравствуйте, тетя Валя, – Настя принужденно улыбнулась пожилой тетке в линялом спортивном костюме.

– А Ира где? Где мама?

– Да ей не до дачи, работы много. Я вот приехала посмотреть, как и что, прибраться вот...

– Ну-ну... Смотрю, пионы мои у вас не прижились, им, конечно, внимание нужно. При баб Ане-то тут все цвело, а сейчас одна крапива... Так ты что, здесь одна ночевать будешь? Нехорошо как-то.

– Почему? – Настя улыбнулась еще шире.

Тетя Валя прищурилась. Плохо, нужно как-то держать себя в руках, а то со старой карги станется позвонить маме.

– Все в порядке, теть Валь!

– Да как так, Настюш, ну как ты одна-то...

– Ну, я уже большая девочка, теть Валь. Двадцать два года, – бодро сказала Настя. – Универ окончила, работаю. И от мамы съехала давно.

– Съехала? – ахнула соседка. – Небось, с парнем живешь?

– Живу, – вот и хорошо, пускай лучше про парня.

– И что, когда знакомить привезешь? На свадьбу-то пригласишь?

– Как надумаем – обязательно.

– «Как надумаем»! – передразнила тетя Валя. – Чего думать-то? Тебя вон мама во сколько родила? В двадцать?

– В двадцать пять, – Настя покосилась на сереющую линию горизонта и сваленные у крыльца ветки.

– Работа-то нравится? В школу устроилась?

– Почему в школу? Нет. В дизайн-бюро, сайты делаем.

– Так ты разве на программиста училась, Настюш?

– Ну, я не программирую, я общаюсь с заказчиками, веду процессы... Отчетность всякую... Тексты пишу.

– Ну понятно, – снова кивнула соседка. – Айти, значит. Ну да, там деньги-то хорошие, вот у баб Шуры внук тоже айтишник, сто пятьдесят тыщ получает, крышу ей переложил, горячую воду в доме завел, отопление... Ну жалко, Настюш, ты же вроде так горела этой археологией...

– Филологией, – автоматически поправила Настя.

– И кружок у вас этот песенный был, как пели-то хорошо, помнишь? С Юлькой твоей... Ох! – соседка осеклась и зажала рот ладонью.

Повисла неловкая тишина.

– Пойду я, у меня там... – нарушила молчание Настя.

– Так ты... поэтому одна приехала? – одновременно с ней заговорила тетя Валя. – Сегодня же как раз. Да?

Настя промолчала.

– Ты... туда только не ходи, – севшим голосом сказала соседка. – Не надо. Пьяных много, выходные, мало ли что. Дома будь. А завтра с утречка соберемся и сходим с тобой, пирожков возьмем, водочки. Что ж я, не понимаю, что ли?

Настя молчала, уткнувшись взглядом в свои ярко-зеленые резиновые тапочки.

– От твоих я такого безразличия не ожидала, конечно. Я не понимаю, как так можно, будто и не было девчонки! Нельзя так. Что бы там ни было, а раз в год-то можно всем вместе приехать? Взяли бы и маму ее с собой, на стол собрали... Ой, это что, подгорело что-то?..

Из открытой форточки за спиной у Насти тонкой синенькой струйкой тек дымок. Запахло жженым сахаром.

– Блин! Пирог!

– Беги спасай, – охнула тетя Валя.

Пирог не сгорел, просто чересчур поднялся, и тесто налипло на тэн духовки. Пока Настя, обжигаясь, соскребала с него деревянной лопаточкой обугленный бисквит, счищала подгорелки с пирога и переставляла его пониже, чтоб подрумянился, пока заваривала чай и выставляла на стол чашки и блюдца, – начало темнеть.

Соседский праздник набирал обороты. Свистнуло, и в небе с громким хлопком разорвался красно-зеленый сноп искр, встреченный восторженным ревом отдыхающих и оголтелым лаем собак. Второй, третий...

Ладно. Даже если ничего не выйдет, она хотя бы попытается.

Ветки сплелись и сцепились друг с другом в огромное неряшливое гнездо. Настя взмокла и исцарапалась, пока разбирала его, спасибо, хоть платье не разодрала. Разбрасывая подсохшие ветки по дорожке, разравнивая их так, чтоб не просвечивали решетчатые железные панели, сто лет назад привезенные дедом в багажнике старой «Нивы» с развалившегося завода, она чувствовала себя деревенской дурочкой. Хоть бы клещей на себя не натрясти. И хоть бы тетя Валя опять не вылезла: наваленные на дорожку ветки объяснить будет потруднее, чем цветные волосы.

Закончив, Настя вернулась к дому. Роса... Нет, ночь теплая, роса разве что к утру выпадет, но будет уже поздно. Чем заменить росу?

В трубах здесь вода из реки, это точно, они с Юлькой сами столько раз сидели на водозаборе у моста, болтая ногами над водой и распевая.

Настя налила в выцветшую пластмассовую лейку воды из садового крана. Насадка засорилась, и вода больше сочилась, чем лилась, но это и к лучшему: насколько Настя поняла, ветки надо было скорее обрызгать, чем облить. Когда вся дорожка от крыльца до калитки была на совесть окроплена, она сняла насадку и вылила остатки воды под пионы, высаженные на месте бывшей беседки. И правда не прижились, несмотря на все мамины старания. Ни одного бутона, и темно-зеленые листья тут и там обведены желтой сухой каймой.

Она еще раз сходила в дом, бездумно покрутилась по кухне, умыла лицо, расчесала волосы. Погасила свет на кухне и в сенях. Пирог на столе пах умопомрачительно, и в полутьме запах как будто усилился. Где-то звенел просочившийся сквозь затянутую драной сеткой форточку комар.

Настя вышла на крыльцо. Дошла до калитки, открыла ее настежь, поправила сбитые ветки. Вернулась, села на ступеньки, аккуратно расправив под собой подол.

Капли воды на березовых листьях посверкивали в холодном свете уличного фонаря. Пахло баней и немного порохом от соседского салюта. Время близилось к полуночи, но июньская темнота, даже если не разбавлять ее фонарями, окошками веранд в мелкий квадратик и дешевыми китайскими гирляндами, все равно похожа на слабый раствор синих чернил. В прозрачном сумраке за калиткой маячил трифоновский забор с перегнувшейся до земли малиной. Они с Юлькой ее вечно щипали, проходя мимо: чужая-то вкуснее. Сейчас еще наверняка зеленая.

В небо по веткам деревьев карабкался тонкий бледненький полумесяц. Четыре года назад луна была полная и такая яркая, что дома и деревья отбрасывали тени, как днем, и лес казался таким светлым, праздничным, безопасным...

Настя поерзала на крыльце, поправила юбку. Живот подвело от голода: она ничего не ела с самого утра, да и тогда сжевала стоя один тост с чаем – от волнения ничего в рот не лезло.

У соседей затянули пьяными голосами про поле и коня.

Никто не придет. Эти до самого утра не угомонятся.

До прошлой недели она думала, что поедет не одна. Никита, Егор со Светой, Лера, Ира, Алена – вся их тогдашняя компания – отказались под разными предлогами. Даже Юлькина мама вежливо сказала, что лучше посидит дома. Настя заикнулась, что для Юли это важно, но Ольга Сергеевна просто сбросила звонок и больше не брала трубку.

Может, она и права. Может, все они правы и ее настойчивые попытки не вычеркивать Юльку из жизни – это на самом деле попытки выглядеть для всех самой правильной и хорошей подругой? Вот сейчас она действительно кого-то ждет или просто ищет внимания, как мама в сердцах сказала в прошлом году, когда Настя упросила отвезти ее на дачу, несмотря на дождь и будний день? В лес с ней, конечно, никто тогда не пошел, сидели в комнате у телевизора, а к ночи поднялся ураган и сорвал антенну, так что дядя Леша с Настей неделю не разговаривал: он планировал вечером смотреть футбол. Но она не жалела, что поехала, потому что под утро ей приснился сон...

За раздумьями она не сразу заметила, как тихо стало на улице. Как-то резко свернулось веселье у Трифоновых, тетя Валя пару раз окликнула слабым надтреснутым голосом своего кота, потом захлопнула окно – наверное, пришел. Где-то далеко-далеко простучали колеса ночного поезда, а потом на поселок как будто опустилось ватное одеяло. В глухой тишине были слышны жалобные скрипы, которыми старое крыльцо реагировало на малейшее Настино движение. И... легкие шаги за забором.

Настя замерла, уставившись в ночь, но душный воздух был неподвижен. А шаги приближались.

В проеме калитки, между двух разросшихся сиреней, появилось светлое пятно. Гораздо ниже, чем Настя ожидала, – где-то по колено стоящему человеку. Острые треугольные уши, белая морда, три темных пятна – глаза и нос.

Кошка? Собака?..

Существо шло по устланной ветками дорожке легко и грациозно, как по воздуху, ставя лапки след в след. Настя вдруг поняла, что это не кошка и не собака, это дикое животное. Чуть пригнув голову, оно смотрело на нее и шло прямо к ней не останавливаясь.

– Т-ты кто?

Настя ожидала, что человеческий голос спугнет его. Но ничего подобного не произошло. Белесое, будто сотканное из тумана, существо подходило все ближе.

Волк? Нет, маловат. Лиса? Разве бывают белые лисы? Вроде только песцы... А еще лисы бывают бешеные, и Настя где-то читала, что такие как раз не боятся людей. Сердце забилось быстрее. Вскочить, убежать в дом? Уже не успеет. Схватить какую-то палку, доску? Она сама сегодня все такое сгребла и унесла в сарайку, чтоб не захламляло сад.

Настя вытянула навстречу существу руку. Рука заметно дрожала.

– Ты зачем сюда идешь?

Не выдержав пристального взгляда темных глаз, она зажмурилась. Вот уже скрипнула ступенька. Сейчас прыгнет...

– Мы ж договорились, – сказал рядом знакомый голос. – Я чую запах шарлотки!

Настя вздрогнула и открыла глаза.

Рядом с ней на крылечке стояла Юля.

Глядя снизу вверх, Настя никак не могла понять, что на ней надето. Что-то длинное, светлое, с бахромой, с переливом... или это в глазах мерцало от невесть откуда возникших слез? Юлино лицо как будто немного светилось в синем сумраке. Она улыбалась такой знакомой улыбкой, а потом – так же знакомо – вдруг скуксилась:

– Насть... Чё не так-то? Ты чё молчишь?

Сердце у Насти в груди вдруг перевернулось, подпрыгнуло и понеслось вскачь. Она подхватилась с крыльца и сгребла Юльку в объятия, и та оказалась теплая, живая, знакомая до последней волосинки, как будто не прошло никаких четырех лет. Вот разве что...

– Да ты растолстела! – она засмеялась и ущипнула подружку за бок. – Утю-тю, какая милая булочка!

– Я на тебя посмотрю, когда двоих родишь, – фыркнула Юлька, а потом тоже расхохоталась. – Блин, ну ты не изменилась! Коза такая, с порога обгадила!

– Почему это «обгадила»? Тебе идет! – выдавила Настя сквозь смех. – Подожди, Юль... Как двоих? Уже?

– А что? Нормально. Старшему два, младшей скоро полгода. Ой, какая у тебя стрижка, слушай! И цвет такой чудесный... Так, ты чаем-то будешь меня поить? Или на крыльце простоим до утра?

– Блин, прости! Пошли! – Настя схватила ее за руку и потянула в дом.

Кухню заполнял запах жасминового чая и бисквита, пропитанного смесью корицы и коньяка. Настя щелкнула выключателем, плетеный абажур пустил по дощатым стенам кружевные тени.

– Ничего себе, как тут стало красиво, – протянула Юлька, оглядываясь. – Буфет что, перекрасили? Он же зеленый был?

– Не, ободрали и маслом покрыли. Это мама теперь заморочилась по реставрации старой мебели, хобби у нее. – Настя поправила скатерть, выровняла приборы. – Садись давай! Вот на эту табуретку, на деревянную! Я твой любимый чай привезла с жасмином. У тебя же там поди нет жасминового чая! Ой, и вафли лимонные! Забыла! Сейчас! – Она метнулась в сени, к недораспакованной с утра клетчатой сумке. – Вот! И конфеты еще! Твои любимые, да же?

– Насть, ты сядь хоть, а? Мельтешишь, как комар под лампочкой. – Юля потянула ее за рукав. – Давай уже чаю попьем? Я тебя, между прочим, четыре года не видела!

– Ой, прости! – Настя присела на табуретку, но тут же подскочила. – Шарлотка! Бери! То есть режь!

– Тут есть одна небольшая проблема, – хихикнула Юля.

– А... А! Блин, точно! – Настя схватила ножик и быстро покромсала пирог на ломтики. – Ой, да, форма же тоже... Сейчас на тарелку выложу!

– Стой, уронишь! Ну вот, блин, на парадной скатерти пятно, – Юля огорченно потерла ткань рукавом. – Вау! Оттирается! Вообще начисто оттирается, это как?

– Да она чем-то пропитана специально, – отмахнулась Настя, выравнивая на блюде кусочки шарлотки. – Такими сейчас весь «Озон» завален, удобно. Слушай, а ты вроде говорила, что не одна?..

– Муж с детьми остался, – Юля взяла тонкую белую чашку, покачала в пальцах. – Температурят. Так бы соседскую дочку попросили посидеть, но она сама еще не сильно взрослая, так что... Жалко, хотела вас познакомить, он...

– Вы там тоже болеете? – Настя наконец справилась с пирогом, забрала у гостьи чашку, налила чаю себе и ей.

– Ну ясен пень, болеем! Чё мы, не люди? Повезло, что я не заболела. Вон, старший весь как печка горит. Даже думала остаться, но муж говорит: «Иди давай, ты же весь год ждала!» А я еще в прошлом году хотела прийти – как раз стало можно, – но у вас тут так шумно было. Я даже наворотила дел, тарелку эту тупую спихнула с крыши, но от этого еще шумнее стало! – Юля захихикала. – А когда вы все угомонились, я пришла, а калитка закрыта! Типичная Настя, спит как медведь в норе. Хорошо хоть, как-то смогла тебе весточку подать!

– Ага, – Настя выдохнула и поставила чашку на блюдце. Она никак не могла поверить, что все это происходит на самом деле, что Юлька тут, рядом, живая и здоровая, шумно прихлебывает чай и откусывает пирог, с набитым ртом делясь событиями из жизни, прямо как раньше.

– А мама? – спросила Юлька, проглотив еще кусок. – Не смогла?

Настя уперлась взглядом в стол.

– Это скорее я не смогла. Убедить ее, что, ну... Что есть смысл. Она как будто...

– Ведет себя так, будто я умерла, да?

– Юль, просто, ну... Я же всех звала. Ирку, Лерку, Некита. Всех. Ну, то есть мы договорились каждый год сюда приезжать. Но в первый год Егор тут покалечиться ухитрился. Во второй они вообще напились и беседку спалили, и мама у меня тогда ключи от дачи отобрала. Она и щас не знает, что я тут. Я типа у родителей Макса в Кемерово для нее...

– Так-так, с этого места поподробнее! Чё за Макс?

– Да погоди, – отмахнулась Настя. – Короче, понимаешь, они... Мы же не знали, что надо три года ждать. Они еще такие – девять дней, сорок дней! Я говорю, вы тупые? Вы ее мертвую видели? И они на меня все смотрят как на больную. Им как будто легче думать, что...

– Ну, – Юля потянулась и отхлебнула чаю, – так и есть, им легче. Это же понятно. Поплакали и дальше живем. Давай лучше про своего Макса рассказывай! У вас серьезно?

Максима, работу, общих друзей – кто куда устроился, в кого влюбился, с кем расстался и как женился – они обсуждали больше трех часов. Насте давно не удавалось так самозабвенно посплетничать, а Юлька хваталась за любую весточку из прежней жизни. Разматывала ее, любовалась и так и эдак.

– А мымра соседская, как ее звали? Валентина? По-прежнему Сарделия веником гоняет?

– Сарделька помер, почти сразу после бабушки.

– Ой, жалко как...

– Угу. Ну, он старый был... Тетя Валя тебя сегодня вспоминала, кстати, предлагала с утра в лес с водкой сходить.

– Ой, так это она, что ли? Смотрю – на сосне моя фотка прибита и под ней стакан, я аж хрюкнула...

– Ой, не вспоминай. Я Егора отговаривала, но он ни в какую, – традиция, и всё. В итоге спрыгнул с этой сосны и ногу сломал! Пришлось его из леса на себе тащить.

– Да? Серьезно, прям сломал? Блин! Ну ла-адно, ох, я дома с кем-то поговорю, ох как поговорю!

Шарлотка была съедена, чай дважды заваривали заново, в ход пошли батон с маслом и сахаром и вишневое варенье из маминых запасов. Юлька разрумянилась, хохотала, совсем как на первом курсе, то и дело упоминала дом и мужа, но Настя в эту тему старалась не углубляться. Карман платья оттягивал вышитый холщовый мешочек с бусами – темно-зеленые крупные малахитовые шарики и плетеный шнурок. Вручную плетенный, с душой.

– Насть, а принесешь мне в следующий раз фотку мамину? – Юлька закончила фразу на зевке.

– Конечно. А вообще я ж тебе щас могу показать, на телефоне, она в телеге аватарку сменила недавно, – Настя с готовностью полезла в карман.

– Не-не, не включай, – поморщилась Юлька. – Шумные они, да и не ловит тут.

– Днем нормально ловило.

– То днем... Ты напечатай и принеси, ладно? Чтоб я с собой могла забрать. Хоть детям бабушку покажу, раз бабушка к нам не едет. И еще знаешь что принеси? Ну, если сможешь.

– М?

– Скатерть такую же.

– Скатерть?

– Ну да, – Юлька засмеялась. – Чё смотришь? Можно попроще какую-нибудь, типа на каждый день. И нагрудничек еще клеенчатый, ладно? Можно даже два! У меня же старший уже бегает, это пипец, Насть. Все ему теперь надо самому, везде залазит, все роняет, рассыпает, проливает, мы устали скатерти менять и стол отскабливать. А еще же младшая есть, и она тоже скоро сама есть начнет...

– Ладно, – осторожно сказала Настя.

– О-о-ой, хорошо так посидеть хоть раз в год, – Юлька отодвинулась от стола и сладко потянулась.

Настя увидела, как на ее светлом платье появляется темное мокрое пятнышко, как оно разрастается до размера пятирублевой монетки и с другой стороны появляется еще одно.

– У тебя там... – начала она, но подруга заговорила с ней одновременно:

– Да бли-ин! Досиделась! – Она встала, расправляя подол. – Пора мне, Настюх. Дочка проснулась, есть хочет. Да и светло уже, надо до восхода успеть свалить. Спасибо тебе за чай, за пирог, за все! Давай обнимемся!

– Да погоди, дай провожу, – Настя тоже встала. Левая рука нервно теребила бусины сквозь шершавую ткань.

В темных сенях она приотстала, распустила завязки у горловины мешочка. Юлька уже спускалась по ступенькам, которые под ее ногами не издавали ни звука.

– Ой, у вас теперь клумба тут?

– Ага. Дядь Леша не хочет новую беседку, говорит, лучше веранду пристроит. Так что мама тут пионы посадила, но что-то они сохнут, не хотят, наверное, на пепелище расти, – Настя нервно хихикнула.

– Щас мы их уговорим! – Юлька легко спрыгнула с крыльца.

Белой тенью склоняясь над каждым кустиком, она осторожно гладила листья и что-то то ли шептала, то ли напевала. Настя следила за ней, кусая губы. Так все удачно сложилось, просто идеально, даже мечтать было нельзя. Теперь главное – не выдать волнения.

– Ну вот. Теперь должны пойти. Земля хорошая, золы много! Маме с дядь Лешей привет передавай...

– Юль, подожди, – Настя вытащила из кармана мешочек. В нем тихо брякнуло. – Я еще забыла тебе отдать, я тут занялась, ну, в свободное время украшения собираю из натуральных камней. Не знаю, понравится или нет, ты малахит же всегда любила...

Юлька подошла ближе, с любопытством следя за руками подруги. В наклоне ее головы Насте почудилось что-то не вполне человеческое, как будто свет понемногу бледнеющего неба смывал с Юльки все, что она в ней знала и любила, оставляя совершенно чужое существо.

Настя моргнула и снова затараторила:

– Увидела эти бусины и сразу про тебя подумала. Купила, домой прибежала и села делать. Думаю, вот увидимся наконец, и подарю. Смотри, прямо к глазам... – Она расправила бусы на руках и поднесла к Юлькиному лицу. – Давай примерю тебе?

Юля мягко перехватила ее руки.

– Очень красивые, Насть, спасибо. Волосы-то до покраски вплела? Вроде синеньким не блестит.

Выражение ее лица вдруг показалось Насте очень взрослым, почти как у мамы.

– Юль... – пробормотала она, моргая, – я просто...

– Понимаю, – вздохнула Юлька. – Давай сюда свои бусы...

Она потянула их к себе, и Настя безвольно разжала пальцы. Юлька ловко перекусила шнурок и ссыпала малахитовые шарики в ладонь.

– Как ягодки, да? – Она улыбнулась. – Дома соберу, буду носить! А шнурок возьми, пригодится. Себе на нем что-нибудь собери или, кстати, Максу своему. Хорошая штука будет, мощная.

– Да при чем тут Макс! – чуть не плача, выкрикнула Настя. – Я же тебе помочь хотела!..

– Чем помочь-то, Насть? От дома меня оторвать? От мужа, от детей?

– Да ты их даже по имени ни разу не назвала! Сама же говорила, что замучилась!

– Ой, ну говорила! Конечно замучилась, с мелкими детьми нелегко, но я их люблю! И рада, что они у меня есть! А насчет имен ты сама должна помнить, что нельзя их тут называть...

– Юлька, Юль, – Настя скривилась, пытаясь не разреветься. – Ну вот зачем мы все затеяли тогда? Венок этот, песни, костер этот дурацкий! И это же я тебе предложила первой прыгать, а теперь мне приходится твоей маме в глаза смотреть, ну, точнее, не приходится уже, потому что она больше со мной не хочет разговаривать... Мы же, получается, тебя в жертву принесли... Мы так охренели, когда ты прыгнула и пламя пыхнуло, как на бензине, а потом...

Юля снова вздохнула и вдруг крепко обняла ее.

– Настюх, ну ты чё? Какая жертва? Да у меня с этого костра счастье началось! Ну да, по тебе скучаю, по ребятам, по маме, бывает. Но вообще-то ты сама помнишь, что я не от хорошей жизни у тебя на даче все лето торчала.

– Юль...

– Если бы я хотела оттуда вырваться, ну неужели б сама тебя не попросила такую штуку сплести? Мне хорошо там, Насть. Хо-ро-шо. Там моя жизнь, понимаешь?

Она помолчала, слегка ссутулилась и продолжила:

– Я тогда не думала об этом, а теперь понимаю, что мама бы меня никогда от себя не отпустила. Она же всех от меня гоняла, только с тобой и разрешала дружить, и то потому, что над тобой бабушка таким же вертолетом нависала. Она же была уверена, что с твоей дачи я никуда не денусь. Вот почему теперь с тобой не разговаривает. Я ее очень люблю и скучаю, но...

– Мне тебя ужасно не хватает, Юль! – Слезы все-таки потекли. – На работе, ну, хорошие ребята, но вообще не такие! Такой дурной козы уже не будет, понимаешь ты?

– А зачем тебе другая-то? Я же есть! – Юлька тоже всхлипывала. – Ну ты чё? Вот же я, пришла! И еще приду! Подучусь и смогу чаще приходить, дети подрастут опять же, приведу, познакомлю, будут тебя тетей Настей звать!

– Ну спасибо! – сквозь слезы возмутилась Настя. – Какая я тебе тетя, я еще молода!

– Тогда дурной козой будут звать, уговорила!

Они стояли обнявшись, пока босые ноги не заледенило утренней росой.

– Пойду я, – Юлька шмыгнула носом. – Приветы всем. Только смотри, в дурку не загреми с моими приветами, а то кто мне скатерть в следующем году принесет? Надеюсь, получится с мужем прийти, а то поди ты думаешь, что там черт с рогами или говорящий медведь.

– А что, не говорящий? – захихикала Настя. – Просто медведь?

– Вообще не медведь, – Юлька закатила глаза. – Лис, если тебе правда интересно.

– Лис? Белый?

– Не. Рыжий, с черным носиком!

– Господи, еще и с носиком!

– Ну так без носика дышать неудобно! – рассмеялась Юлька. – Человек он, Насть. Сама же теперь знаешь, все сказки – правда.

Настя дошла с ней до калитки, а потом остановилась и только смотрела, как Юля уходит к лесу по длинной темной дороге и становится непонятно, что это за пятнышко вдалеке – женщина в светлом платье или белый пушистый зверь. Когда пятнышко слилось с белеющими в рассветном сумраке стволами берез, Настя сморгнула, вытерла лицо и пошла к дому, чувствуя пятками каждую ветку, каждый блестящий от росы листик.

На серых от старости досках крыльца, где они ревели обнявшись, она увидела что-то круглое, как раскатившиеся градины, и наклонилась присмотреться.

Жемчужины. Крупные речные жемчужины, штук десять, не меньше...

Все сказки – правда.

Утренний ветер горьковато-сладко пах расцветающими пионами.

Марина Сычева. Эхо детских голосов

– Ты бы, Галина, сказала своей, чтобы ночью по двору не шаталась...

Голос незнакомый. Я остановилась у порога, заглянула в миску с розово-красной, одуряюще запашистой клубникой. Подслушивать, конечно, нехорошо, но Галина – это бабуля моя, а «своя», видимо, я. Так что зайти неловко, а уйти уже не получится – любопытно.

– Сама понимаешь, бродят всякие. Днем-то ладно. Но кто знает, что ночью случиться может...

– Не каркай, ничего не случится, – ответила бабуля. Звякнули пустые банки. Раздался плеск. – За молоко спасибо. Аня свежего попьет хоть, домашнего. Да и Мушке плесну в плошку.

На плечи приятно давил жар полуденного солнца. Гудела пчела, тыкаясь в стену избушки. К аромату клубники нет-нет да и примешивался запах высаженных под окном бархатцев. Я выловила из миски самую привлекательную ягодку и отправила в рот, а потом еще парочку.

Только когда соседка ушла, я шагнула под крышку – так бабушка называла пристройку к дому, объединяющую баню, дровницу, кладовку и импровизированную зону отдыха: два старых диванчика и низенький стол. Разгоряченную кожу обдало сыроватой прохладой, какая бывает только в деревенских домах.

Бабуля копошилась у стола перед целой батареей разномастных банок. На полу стоял таз с очередной порцией бесконечных в июле огурцов. Каждое лето бабуля материла все нарастающие огурцы – надоели, мол, куда прут, столько не съешь до гроба, – но упрямо продолжала закатывать их в банки: не пропадать же урожаю! Да и детям-внукам-правнукам похрустеть будет чем, к картошечке-то – красота!

– Почему мне нельзя ходить ночью на двор? – спросила я, показывая бабуле полную миску своего улова.

– А, не бери в голову! – бабуля отмахнулась, качнув хлопково-белой пушистой макушкой. – Васильевна хоть и младше меня, а мозги-то уже подтекают, вот и мелет... А клубнику с молочком утрешним наведи да ешь. Витаминься. На варенье еще насобираем. Пока бы с огурцами расправиться. Вишь, наросли?

– Помочь?

– В дом пойдешь, чайник включи. Да доверху налей. А так – сама управлюсь.

«Сама управлюсь» – можно сказать, ее жизненный принцип. Энергии в моей бабуле столько, что батарейки заряжать можно. Не присядет. Приедешь, а помогать почти и не в чем: в огороде порядок полнейший, в избушке тоже. Разве что по мелочи. Полить и прополоть, воды в баню натаскать, в магазин сбегать – и все дела. От меня бабуля толковой помощи по хозяйству не ждала: что с городской внучки возьмешь? До сих пор припоминала мои детские провалы – повыдернутые вместе с сорняками молодые ростки свеклы и то, как я умудрилась потеряться, отгоняя корову в стадо.

– Васильевна хоть и ерунду несет, да я тоже не пойму: и охота тебе ночью во двор бегать, попу морозить, – продолжила тему бабуля. – В сенках ведро стоит, пользуйся.

Ну уж нет! Ведром я брезговала. И вообще, ночи теплые. Выскочишь не с крыльца, а через заднюю дверь, в огород – так и ближе до домика-туалета, и избушка заслоняет фонарь дальше по улице. Задерешь голову, вглядишься в небо, давая глазам привыкнуть к его бездонной пучине, и прольется от края до края дорожка Млечного Пути. Здесь он, конечно, не так ярок, как в горах Алтая, но все равно – чудо, которого лишен город. А чудо стоит легкого холодка по спине от неприятного внимания из темноты, заставляющего вздрогнуть и поспешить, уговаривая себя, что бояться нечего. Как бы далеко в цивилизацию ни шагнул человек, первобытный страх темноты просыпается, стоит столкнуться с ней лицом к лицу.

Было совестно болтаться без дела, пока бабушка колдует над заготовками, и слишком жарко, чтобы торчать в огороде, поэтому я принялась за уборку. Три комнаты, кухонька и сенки – вроде немного, а заняло полдня. Когда я выбралась на крыльцо с долгожданной вкусняшкой, клубникой в молоке, солнце уже клонилось к закату.

С верхней ступеньки открывался вид на мой маленький Хоббитон: домики-избушки, за ними тонет в золотистом свете охрово-зеленая гора, перерезанная сбоку пыльной змеей проселочной дороги. Гора, конечно, слишком громкое название. На самом деле – один из холмов Салаирского кряжа. Глянешь вправо, увидишь еще несколько звеньев этой цепи, а у самого горизонта – красно-медного цвета отвалы старого рудника.

За эти холмы, у подножия пушащиеся душистым разнотравьем и жестким, опаленным солнцем ежиком щетинящиеся на макушке, я и прозвала деревню личным Хоббитоном. Маленький мирок детского лета, полного открытий, приключений и походов то к озеру, то по ягоду, то на окраину леса к огромному муравейнику. Звонкие голоса ватаги детей в низине лога, ободранные коленки, шалаши, казаки-разбойники.

В этот раз впереди не было целого лета, только несколько дней навестить бабулю. И все же, завидев в окно межгородского автобуса знакомые места, я угодила в ловушку сознания: все повторится, впереди беззаботные приключения. Забыла, что каникулы только у меня. У двоюродных сестер – мужья и дети-младенцы, да и молодежь из деревни вся разъехалась. Некому со мной бродить по полям, увы.

Досадная взрослость всех вокруг, включая меня, не поменяла планов. Искупаться в Гавриловке, сходить на серебряный ключ, насобирать мяты и душицы... Просто из опасных путешествий они превращались в одинокую медитацию.

Что-то пушистое легонько коснулось моего бедра, скользнуло щекоткой по коже.

– Что, Мушка, вечерний обход?

Мушка благодушно облизнулась, подставила голову под ладонь и юркнула во двор. Бабулина кошка имела обычай утром и вечером обходить двор и огород, проверяя границы территории. Потом она исчезала по кошачьим делам, но вечером возвращалась, чтобы улечься на кресло в зале или свернуться клубком у бабушки в ногах.

– О, Анька! Чего грустишь? Айда со мной утром рыбачить?

Вот черт, прозевала. Антоха, один из немногих оставшихся в деревне парней, заглядывал во двор из-за забора. Рыжий-рыжий, с носом картошкой и обаятельной улыбкой дурака, Антоха второй день зазывал на озеро. Обещал костерок, закат обалдеть какой и настоящую уху, всем видом намекая не только на это. «Не только это» в мои планы не входило, как и подъем до зори и навязчивые кавалеры.

– Не, Антох. Я отдыхать приехала, а отдыхать – значит спать до десяти минимум. Рыбачить я не умею и вообще... – Смутная надежда, что Антоха поймет намек и отстанет, улетучилась, когда он забросил руки на забор, дернул кадыком и явно собрался пустить в ход все свое обаяние. Нужно было срочно его переключить. – Ты как живешь вообще? Заходи, чаю попьем, расскажешь...

Антоха заулыбался, перебрался ближе к калитке, но не зашел, словно не веря приглашению. Я поднялась, подхватила пустую миску с розоватым разводом клубничного молока.

– Как сестра?

В нашей банде их вообще двое было – Антоха да Наташка, оба рыжие, усыпанные веснушками и веселые. Но Наташка, видимо, уехала в город: давно о ней ничего слышно не было.

Антоха как-то сдулся, улыбка завяла:

– Да нормально сестра, навещает иногда...

– Заходи, чего мнешься, как чужой, – бросила я через плечо и пошла в сени. – Поболтаем. И бабуля рада будет новостям.

Обернулась: чего он там мешкает? Носки, что ли, дырявые стесняется светить? Сам же набивался поболтать...

Снаружи раздалось истошное «мяу» и странное шипение, будто воздух из шарика выпустили. Я бросила миску на стол и пошла обратно, на крыльцо.

– Антоха? Эй!

За калиткой никого. Только по ограде вышагивала, подняв трехцветный хвост трубой, Мушка.

– И куда он подевался? – Я выглянула за ограду, но улица в обе стороны пустовала. Сгребя Мушку в охапку, пожала плечами. – Странно...

Идти за травами под вечер было не самой лучшей затеей: да, не жарко, но мошка просто бешеная, вьется над головой, лезет в глаза. И кажется, моя ярко-зеленая куртка для надоедливых насекомых что красная тряпка для быка. Потому я выбралась из лога на первом же повороте в деревню, отмахиваясь от черного облака мошек букетом.

Дурманно-сладко пахла душица и тонко, свежо – мята. Дополняли композицию несколько веточек зверобоя – для бабули.

– Ба, какие люди! – окликнули со стороны ближайшего домика по правую руку. – Сколько лет прошло, а я тебя по походке узнала.

На крыльце – незнакомка в растянутых спортивных штанах и обтягивающей майке. Длинноногая, длиннорукая, на тонких губах ухмылка, глаза спрятаны за темными очками. Волосы – блонд с уже отросшими темными корнями – собраны в небрежный пучок.

– Светка?

Я узнала не столько ее, сколько дом: сине-белые наличники, потрепанные временем, веранду – место вечерних посиделок, баню в глубине двора. В темном предбаннике мы каждое лето вызывали гнома-матерщинника и пиковую даму.

– Светка, Светка...

Отставив щербатую кружку с явно растворимым кофе, она поднялась – и сразу стала узнаваемой. Крепкие ноги, угловато-широкие плечи и размашистые, резкие движения. И я все еще вынуждена смотреть на нее снизу вверх.

– Давно тебя не было. Какими судьбами в наши края? – спросила она, потягиваясь и разминая плечи.

– Бабулю проведать.

– А-а-а-а, ну ясненько. А я, видишь, – Светка приподняла очки, демонстрируя мне уже желтоватый синяк под глазом, – от своего сюда сбежала. Вряд ли он сообразит искать меня в этой дыре. На развод буду подавать.

Она вернула очки на место, и мы молча уставились на рыжеющее над горой небо.

– Здесь словно ничего не меняется, – шепнула Светка. – Деревенский Неверленд, блин.

– Не скажи. Я вот думала, пробегусь по логу, найду тропинку через заросли мимо болотца к тайной полянке. Как раньше – наперегонки с сестрами. Здесь, может, ничего и не изменилось, только мы выросли. Это я на каникулах, считай, свободна шататься по кустам, а у них – работа, дети, мужья. Похоже, придется ждать, пока племянники подрастут. Буду шариться по полям с ними.

– Так это еще лет десять ждать... Нужна ты им будешь, старушка за тридцать, – расхохоталась Светка. – Но знаешь, я-то тоже залетная тут. Айда завтра болтаться! Тряхнем стариной, впадем в детство...

– Шикарно! Вперед, в Неверленд! – крикнула я в тишину лога.

– Ладненько, бывай, а то темнеет уже. – Светка как-то нервно дернула плечом и отступила к дому. – И это, заходи за мной завтра. Только не раньше двенадцати!

– Договорились!

Я зашагала вдоль улицы параллельно пылающему на западе закату, собирая на себя внимание всех местных псов. Традиция у них такая – облаивать каждого проходящего.

Совпадение или провидение, но назавтра я шла к Светке с туго свернутой трубкой желтоватой бумаги. Кажется, это был кусок старых обоев. И как только уцелел? Всю макулатуру бабуля безжалостно отправляла на растопку.

На улице было пустынно. Даже дворовые собаки прятались по углам разомлевшие, ни одна не подняла лая при моем приближении. Так что встретились мне лишь два теленка, ютившиеся в скудной тени от стайки, и сухонькая старуха, закутанная в кофтейку, с платком на голове. Старуха сидела на лавочке перед домом – наверное, грелась.

– Здравствуйте! – погромче крикнула я по деревенскому обычаю приветствовать даже тех, с кем незнаком, и махнула рукой, в которой сжимала трубку.

Старуха подняла глаза, прищурилась. Задумчиво пожевала сморщенными губами:

– Галинина, что ли, внучка? И тебе не хворать. – Голос показался смутно знакомым. – Гулять пошла?

Я кивнула не останавливаясь, но старуха все равно продолжила:

– Ну гуляй-гуляй. За ворота только не суйся. За порог кто заступит – назад не всегда выглянет.

«Да это ж Васильевна, – осенило меня. – Ну точно, голос ее. Права бабуля: крыша у нее подтекает».

– Не буду, – бросила я через плечо, обещая непонятно что. Лучше согласиться, чем расстраивать пожилого человека.

– Серьезный у тебя настрой, – выдала Светка вместо приветствия, окинув меня взглядом.

Я и правда собиралась будто в поход: сменила шлепки на кроссовки и юбку на джинсовые шорты, в рюкзак уложила бутылку воды, пару огурцов и пачку печенья. Туда же отправила складной ножик – черт знает зачем. Светка все так же щеголяла в майке и растянутых штанах, на голове – вчерашний пучок. Неужто сбежала от мужа в чем была? Впрочем, небрежность в одежде ее не портила – красивая, зараза.

– Ты просто не представляешь, что я нашла! – Я помахала бумажной трубкой.

– Ладненько, заходи. – Она явно не поняла, что у меня в руках.

Ступеньки крыльца тоскливо застонали под ногами. Что-то я не заметила, чтобы они под Светкой так же скрипели. Хотя она-то худенькая, не то что я.

Веранда пустовала. Не было ни дивана, покрытого ярким лоскутным покрывалом, ни цветов в горшках, ни тюля на окошке. Только стол сиротливо кренился на бок – одна ножка была подломана. Раньше под нее подкладывали щепку, сейчас, видно, некому. Дом-то пустой стоял.

– Еще не обжилась, – пояснила Светка, заметив, как я оглядываюсь. – Ну, что там у тебя?

Смахнув ладонью сор со стола, я развернула бумагу.

– Да ладно! – выдохнула она, склонившись над столом. – Ты где ее нашла?

– Сама в шоке... Искала вчера в бабушкином серванте, что почитать, а выудила это. Завалилась за книги, видать.

Карта. Застывшая во времени детская ойкумена. Я вела пальцем по бумаге, словно бежала по траве, раскинув руки в стороны. Ближний лог, крестиком отмечен шалаш, за ручьем – дальний лог и гора. За горой – озеро Попейка и огромный муравейник, но туда мы давно уже не ходим. Попейка заросла илом. Куда интереснее повернуть от дальнего лога направо. Там – Драконий гребень, поля душицы, выход к озеру Гавриловка. Отсюда можно и на ключ сгонять, и на дальние холмы, что за озером.

– А это что? – Светкин палец упирается в красную отметку почти на самом краю карты.

– Это же далеко. Не помню, чтобы мы туда ходили...

– Хм... От Гавриловки к холмам, потом вглубь... Да это же у отвалов, где карьер! Только я такой дороги не знаю, мы по трассе туда ездили.

– Ну вот и приключение на сегодня! Будем искать дорогу туда, не знаю куда.

Светка с сомнением глянула на карту, потом тряхнула головой и улыбнулась:

– Тогда вперед!

– Наконец-то! – обрадовалась я, когда мы оказались в тени взбитого облака, низко висящего над горой. Светка только пожала плечами: ее жаркий воздух почему-то щадил. Скинув со спины рюкзак, я повернулась, подставив ветру взмокшую спину.

Мы стояли у Драконьего гребня – длинной полосы вспученной, взрытой когда-то давно земли. Перед нами высилась черная башня ЛЭП. Я нервно пожала плечами, уловив тихий гул и треск высоковольтных проводов.

– Меня всегда пугало это место. Все казалось, земля дрогнет, выпустит из недр того, кто прополз под ней.

– Ты ужастиков пересмотрела в детстве. «Дрожь земли» или что-то вроде, – Светка села на кочку у края порядком заросшей проселочной дороги. – Людей надо бояться, а не неведомо чего.

Вспомнился синяк под Светкиным глазом. Пожалуй, не стоило развивать тему.

Выудив бутылку с водой, я сделала пару больших глотков.

– Фу, согрелась... Будешь? – протянула Светке.

– Не.

– Скоро поворот на святой источник, – прикинула я расстояние. – Сходим? Запас воды пополним.

Светка кивнула и поднялась.

– Антоху-то видела? Надо было и его взять с собой...

– Да ну его, канючил бы всю дорогу, – Светка брезгливо сплюнула в траву.

Дорога забирала вверх, еще немного – и покажутся дачи, а за ними – озеро. На подъеме дыхание перехватило, говорить стало трудно.

– Два дня вокруг меня крутился, на рыбалку звал.

– Ты бы, Ань, не ходила с ним. Он бешеный, когда приложится к бутылке. Антоха это дело любит.

По дороге скользнула тень. Я прикрыла глаза ладонью и глянула в небо. Коршун.

На верхушке холма дорога разветвлялась.

– Ну что, на источник?

– Только быстро.

Мы свернули направо. Словно приветствуя долгожданных гостей, с той стороны разлился высокий перезвон, загулял меж холмов. Бабуля рассказывала: вместо старой часовенки там поставили храм, облагородили купели. Я отнеслась к новости скептически. Казалось, излишняя причесанность уничтожит дух места.

– Ань!

Я обернулась. Светка так и стояла на развилке.

– Там народу, наверное, тьма. Пойдем лучше вперед, ладненько? А воды наберем в колодце. Помнишь, на подъезде к озеру, в деревне? Вода-то там та же.

Выглядела Светка виноватой и какой-то болезненной. Плечи ссутулены, руки в карманах.

– Да и идти еще далеко, – в голос пробились жалобные нотки.

Я посмотрела на свои запыленные кроссовки. Пожалуй, Светка права. Нам же потом еще в обратную сторону топать.

С горы шлось бодрее. По обочинам попадалась земляника, и мы пару раз зависали у какого-нибудь кустика: схватишь одну ягодку, а рядом, прикрывшись листом, розовеет вторая. Крутой спуск к дачам на берегу озера мы преодолели наперегонки. Длинноногая Светка меня легко опередила, но радости это не убавило.

Немного поплутав по проулкам между пустующих дач – большая часть заброшена, хотя встречались и ухоженные, симпатичные домики, – мы нашли покосившийся колодец, умылись и, перед тем как наполнить бутылку, устроили перестрелку. Здесь перевес был на моей стороне: в бутылку помещалось куда больше воды, чем в местную жестяную кружку, которой орудовала Светка. Ледяная вода обжигала спину и плечи, мы перекликивались и заливались смехом, за что были облаяны местной дворнягой.

К озеру решено было не сворачивать. Перебрались на другую сторону через мост, взбежали на очередную горку. Холмы здесь были другие: тут и там из земли выступала порода, белая, с ржавыми пятнами лишайника.

Устроившись на одном из камней, мы развернули карту. Светка оглядела местность, постучала пальцами по бумаге.

– Похоже, нам в сторону карьера. Видишь, дорога вьется мимо лесочка? – Я глянула туда. Красно-медные склоны карьера отсюда казались куда ближе, чем с бабушкиного крыльца. – Думаю, выведет как раз к месту.

– Знать бы еще, что мы ищем... Ты не вспомнила?

Светка отрицательно мотнула головой.

– Ну, последний рывок, – вздохнула я.

Ноги слегка гудели от усталости, но мне нравилось это ощущение работы тела.

Местность внезапно изменилась: холмы остались позади, вдоль дороги поднялась трава, а впереди замаячил лесок. Красные бока отвалов больше не были видны. Жар спадал, солнце уже не давило на плечи, но еще кипятило спину.

В траве щебетали мелкие птички, и в целом было хорошо. Тревожила только мысль-заноза: а туда ли мы идем?

Дорога сделала петлю, повела немного вверх, к кустам. Я вертела головой, пытаясь понять, куда нас занесло. «Вот поднимемся на пригорок, и если отвалы не появятся, то поворачиваем назад», – решила я.

– Змея! – вдруг взвизгнула Светка.

Я бросила взгляд под ноги – под занесенным для шага кроссовком струилась серо-черная лента – и отскочила, едва не налетев на Светку.

Змея была мелкая, и ей, кажется, не было до нас дела: юркнула в траву – и нет ее.

– Твою ж налево! Никогда тут змей не встречала. – Я внимательно огляделась, словно ждала, что сейчас наползут со всех сторон. – Знать бы еще, где это – здесь. Может, назад?

Не слушая меня, Светка рванула на холм и скрылась в кустарнике.

– Э-эй! Ты куда-а?!

Тишина.

– Све-е-т-ка-а-а!

– Сюда! – отозвалась она.

Я устремилась на голос и чуть не влетела в каменную глыбу, прятавшуюся за кучерявыми кустами. Здесь тропинка сужалась, вспучивалась мелкими камнями и ныряла за глыбу. Осторожно ступая, я поднималась, придерживаясь за влажный и словно масляный камень. Впереди показалась Светкина голова с белым пучком на макушке. Над ней нависала, вырастая из леса, груда камней. Огромный столб.

– Это красные ворота! – шепнула Светка.

– Ворота куда?

– Сейчас посмотрим.

Каменных столбов оказалось два. Тесно прижавшиеся друг к другу, они разделялись расщелиной, не слишком узкой – человек спокойно пройдет. Точнее, пролезет по заваленной обломками скалы тропинке.

Светка была уже внутри, бойко перескакивала по камням. Я полезла следом: скакать не рискнула, ноги коротки. На самом большом булыжнике я остановилась и посмотрела вверх. Меж огромными камнями виднелось небо. Стояла глухая тишина, даже птиц не слышно.

– Ого-о, – восторженно протянула Светка с той стороны. Звучало многообещающе, так что пришлось карабкаться дальше.

– Ого! – невольно повторила я, когда преодолела последнее препятствие и оторвала взгляд от камней.

Под нами был крутой, поросший кустарником склон, заканчивающийся осыпью. А ниже, в красно-оранжевой чаше отвалов, покоилось лазурно-зеленое око карьера.

На самом деле цвет склонов не был равномерным, оттенки менялись от ярко-красного до ржавого и песочно-желтого, а осыпь на дальнем краю серела, как старая известка. В целом напоминало не то марсианский пейзаж, не то цветные скалы из старых мультиков.

Насыщенный цвет воды, непрозрачной и плотной, только добавлял месту нереальности – радужка без зрачка, слепая и всевидящая.

– Думаешь, это он? Крестик на карте?

С дальнего склона взметнулась черная точка, понеслась над застывшей гладью вод, словно предупреждая о чем-то: «Рок, рок». Ворон.

Светка проводила его взглядом.

– Страшно красиво, – отозвалась она. – Но больше страшно. Словно еще немного – и меня не станет. А может, меня уже и нет.

Я удивилась, но вдруг поняла, что она имеет в виду. Слишком тихо. Слишком огромно. И слишком безжизненно. Голубое око не моргает, не отражает медных склонов, ждет. Ты перед ним – песчинка, не стоящая внимания.

– Пойдем отсюда? – Я дернула Светку за руку, но она была словно под гипнозом. Подалась всем телом вперед. «Рок, рок», – кликнул в вышине невидимый теперь ворон. Светка вся подобралась – как гончая, готовая сорваться вперед по сигналу. Но никакого спуска к карьеру не было, только кубарем по обрыву. – Свет?

Я сжала ее запястье, потянула. Светка моргнула, вздрогнула, с усилием отвела взгляд.

– Давай, нужно уходить.

Несколько раз оглянувшись, будто ее окликнули, она нырнула в проход между скалами и теперь перебиралась по камням куда медленнее, неохотно, то и дело встряхивала головой. Я двигалась за ней по пятам, проталкиваясь сквозь густой, застывший воздух. Тишина съедала все звуки, даже шорох подошв по камням звучал глухо.

Вдруг над головой загудело, звук ширился, забивался в уши так, что становилось больно. В лицо ударил шквальный ветер. Светка впереди съежилась, припала к камням. Я схватилась за голову и пригнулась: показалось, что стены дрогнули и нас вот-вот завалит.

– Не пускает, – сквозь шум в ушах услышала я голос Светки, и меня взяло зло. Нужно выбираться как можно скорее!

Не поднимая головы, я перекинула отяжелевшее тело через самый большой валун и поползла вперед. Подтолкнула Светку: давай, двигайся. До выхода оставалось всего ничего.

Ветер улегся за миг до того, как мы выбрались из узкого прохода. В ушах еще гудело, но это был скорее призрак того рева, который бился внутри ворот. Постепенно стали возвращаться привычные звуки: птичий щебет и шорох листвы. И никакого намека на пробирающий до костей ветер.

– Ни и ну, – выдохнула я, когда мы оказались на знакомой дороге через поле, и отряхнула оцарапанные о камни колени. – Свет, ты как?

– Пойдет, – сипло отозвалась она и взглянула в небо. – Надо спешить, дело-то уже к вечеру.

Солнце, теперь направленное нам в лица, и правда клонилось к горизонту. Тени удлинялись, и свет становился медовым. Скоро он загустеет до патоки, затем солнце скроется за горой, отдавая мир во власть сумерек.

Обратный путь был короче: вот уже с каменистых холмов открылись знакомый поворот дороги и озеро Гавриловка, совершенно обыденное, без крупинки волшебства.

– Вот черт, карту потеряла! – спохватилась я. – А еще мы даже не сфотали вид на карьер...

– Знаешь, мне кажется, никакие фотки не передадут того, что мы увидели. Пусть место хранится лишь в памяти.

К колодцу мы сворачивать не стали, устало поплелись мимо дач, чтобы выйти к логу. Несколько раз я запнулась на ровном месте, словно моя тень, удлиняясь, цеплялась за камни. Светка тоже периодически останавливалась, хотя усталой совсем не выглядела.

У Драконьего гребня мы сделали передышку. Краешек солнца еще подмигивал из-за горы; растягивая тени, по небу разливалось алое пламя. Впереди можно было разглядеть знакомые домики и при желании вычислить крышу бабулиной избушки. Идти оставалось всего ничего.

– За нами туман ползет, – Светка кивнула назад.

Я обернулась. От Гавриловки по распадку между холмами тянулось белесое щупальце.

– Как-то рано.

– И впереди, у ручья, – заметила она, как только мы двинулись дальше.

Действительно, там, где ручей разливался не то в заводь, не то в болотце, висело дымное марево. От земли едва заметно потянуло сырым холодом.

– Да нам тут каждый куст знаком, не заплутаем. К тому же в логу детвора. Слышишь, перекликаются?

Видно детей не было, наверное, бегали по кустам, как мы когда-то, но звонкие голоса слабо доносились из лога. Светка нахмурилась:

– Ты видела, как все заросло? Сюда давно уже детей не загонишь. То ли неинтересно им, то ли родители не пускают, не знаю.

– Да брось! Приехали к бабушке на лето. Стайке детей хватит недели, чтобы снова вдохнуть жизнь в эти дебри: протопчут дорожки, настроят укрытий. Домой будут возвращаться затемно, когда взрослые устанут выкликивать с огородов и начнут материть на чем свет стоит...

Вслушиваясь в окрики, я шагала бодрее. Ноги стали легкими, словно с каждым шагом сбрасывалось по году жизни. Казалось, меня там ждали. Без меня игры не начнут.

– Слышишь? Зовут: «Ань-ка-а!» – удивилась я, явно расслышав собственное имя. – Может, у них там и Светка найдется?

И рассмеялась. Где-то впереди откликнулась смехом детвора.

Свернув с поляны в лог, я запетляла между кустами.

– Ань! Пойдем по дороге, а?

– Так ближе. Выйдем через проулок, – беззаботно откликнулась я, не замечая туманного марева, съедающего все больше пространства.

– Эй! Сюда! – раздалось справа.

Я обогнула пригорок и выкрикнула в сумерки:

– Ау!

Впереди, в лоскутах тумана, замаячили детские фигурки. Одна, две, три, четыре...

– Анька, давай к нам! – махнул мне худой мальчишка с рыжей копной на голове. Рядом с ним стояла его сестра, тонкая и такая же рыжая, только волосы длинные, собранные в высокий хвост.

– Антоха, Наташка! – Я уже не разбирала дороги. Кроссовок ухнул в холодное и мокрое – совсем забыла про ручей. Отступила, примерилась прыгать, как вдруг меня с силой дернуло назад.

– Да стой ты, дурная! – заорала Светка, цепляясь за лямку рюкзака.

– Пусти! – Я рванулась, выпутываясь из лямок, как вдруг меня развернуло, щеку обожгло пощечиной. – Сдурела?!

Я была готова кинуться в драку, но Светка страшно выпучила глаза и кивнула туда, где перекликались друзья.

– Наташка, Антоха... Может, и Светка найдется... Глаза разуй и посмотри на них!

Я кинула взгляд за ручей, прищурилась. Ребята на той стороне повернулись к нам стайкой встревоженных птиц, замерли. Было в синхронности их движения что-то неправильное, жуткое. Или это туман скрадывал движения, стирал индивидуальные черты? Все как один склонили головы набок, улыбнулись пластмассово одинаково и вдруг потянулись к нам, надвинулись. Замелькали лица, хищно ухмыляющиеся и одинаково слепые – только туманное ничто на месте глаз.

Я взвизгнула и выронила рюкзак. Светка шарахнулась в сторону, увлекая меня за собой, и мы помчались, петляя в тумане. Со всех сторон улюлюкало, сумрак тянулся десятками туманных рук. Я скакала не думая, ориентируясь только на прыгающую впереди гульку Светкиных волос и полыхающее прощание зори над горизонтом.

– Черт! – Ногу дернуло, и я ткнулась носом в траву. Нашарила руками какой-то куст, ухватилась покрепче и потянулась. Ногу дергало, не отпускало. Я обернулась и чуть не выпустила из пальцев упругие стебли. Последние отблески зари окрашивали землю ржавью. Моя тень зыбилась, стремилась назад, туда, где вдоль ручья клубился туман и сновали тени, тянула руки к тем, кто еще недавно казался друзьями детства.

– Поднимайся, – скомандовала возникшая откуда-то Светка. Вцепилась в мои запястья, потом перехватилась, обняла.

Я пыталась встать, не отрывая взгляда от своей корчащейся в усилиях тени. Рядом выросла еще одна – Светкина. И вдруг отделилась, скользнула вперед, в сгущающийся туман. Светка дернула меня сильнее, ногу внезапно отпустило, и я рухнула прямо на Светку.

– Вот и ладненько, – непонятно к чему сказала она. – Давно пора было.

Когда мы свернули на нашу улицу, обойдя туманящийся лог по дороге, было уже совсем темно. И хорошо – никаких теней, внезапно ставших самостоятельными. Слишком долгий, полный странных событий день выпил меня до дна. Я плелась, не думая ни о порванной одежде, ни о потерянном где-то рюкзаке. Сил хватало только молчать и тащиться вперед, к дому.

– Мне сюда, – Светка остановилась на перекрестке за шаг до мутного прямоугольника света, отбрасываемого на дорогу окном ближайшего дома. И я была ей за это благодарна: страшно было даже представить, что тени у Светки нет. Не вернулась.

– До завтра, – слабо улыбнулась я.

– Пока.

Тянуло печным дымком, наверное, где-то топили баню. Мне нужно было миновать еще два поворота до бабулиной избушки, когда от ворот темного нежилого дома раздался голос:

– Со мной на рыбалку, значит, не поехала, а сама...

– Антоха, – выдохнула я, узнав голос. Он вышел вперед, как всегда ссутулившийся, руки в карманах.

– Неужто другой на свидание позвал?

– Конечно! Специально по случаю извалялась в грязи, чтобы краше быть.

Сарказма Антоха то ли не уловил, то ли сделал вид. Шагнул ближе, в темноте сверкнули глаза. Откуда-то пахнуло плесневелым духом подполья.

– Я ждал, а ты с мертвячкой шаталась, – прошипел он и сплюнул в сторону. – Светка твоя – мертвячка, слышишь?

К горлу подкатило кислое. По рукам побежали мурашки.

– Антох, отвали. Без тебя тошно.

Толкнув плечом нависающего надо мной парня, я заковыляла вперед. В голове поселилась звенящая пустота: мозг отказывался осмыслять сюрные Антохины заявления, оставалось только брести к дому на чисто зверином инстинкте – забиться в нору и зализать раны.

Моргнул и погас свет в очередном окне. Улица погрузилась во мрак. Какого черта фонари не включают, когда так надо!

За спиной зашуршали шаги. Антоха следовал за мной молча, и почему-то мне совсем не хотелось оказаться с ним один на один на пустой и темной улице.

– Отвали, говорю!

В ответ только шорох шагов.

Руки вспотели, я машинально вытерла их о шорты, чувствуя, как скатываются по коже пыль и земля. Сколько же еще нужно пройти...

Впереди задрожал крохотный огонек. Он приближался, плыл по улице, слегка покачиваясь. Зацепившись за него взглядом, я проталкивала себя сквозь мрак.

– Нашлась, потеряшка. – В ореоле теплого света возникла пушистая голова. Бабуля! В руках она держала тонкую церковную свечу.

– У тебя что, в хозяйстве фонарика нет? – Мой вопрос звучал глупо, но больше слов не нашлось. Я только выдохнула, поняв, что шаги за спиной стихли.

– Со свечкой сподручнее. А ты чего мнешься, неприкаянный? – Бабуля перевела взгляд дальше, туда, где топтался Антоха. – Иди отсюдова подобру-поздорову.

Оборачиваться я не стала. Только задышала глубже, почувствовав, как сырой запах гнилых овощей сменился ночной свежестью.

– Я баньку истопила, пойдем. Пока не отмоешься, на порог не пущу.

– А как же черти? Которые после полуночи в бане парятся?

– Ты, дорогая, сейчас любых чертей распугаешь, – усмехнулась бабуля и добавила: – Да нет еще полуночи.

Я проспала почти весь следующий день: тело ломило от боли, веки казались неподъемными. Сквозь дрему в сознание иногда пробивались звон посуды да бабушкины причитания. А еще – тихое мурчание: Мушка расщедрилась на ласку, устроилась на моей груди поверх одеяла.

Она же меня и разбудила: ткнулась холодным носом мне в щеку, мявкнула, требуя внимания.

– Признала-таки, – одобрительно кивнула бабуля, обнаружив нас с Мушкой обнявшимися.

Ночью Мушка встретила нас на крыльце, бросилась было в ноги хозяйки, но вдруг отпрянула, зашипела на меня, выгибая спину. Видок, наверное, у меня был еще тот, раз даже кошка пришла в ужас.

– Поднимайся давай, бока уже все отлежала, – ворчала бабуля для виду. – Чай будем пить, с блинами. Да собираться нужно: зелени нарвать, огурчиков. Ты хоть помнишь, что завтра автобус?

Мои деревенские каникулы и правда подходили к концу, пора было возвращаться в город.

– Бабуль, а Светка не заходила? – поинтересовалась я, уплетая самые вкусные на свете блины с душистым гречишным медом.

– Это которая Светка? Босолапова, что ли? Не заходила.

Бабуля вытерла руки полотенцем, села за стол.

– Подожди, ты чего меня путаешь, – нахмурилась она. – Светка Босолапова два года как померла. Страшное дело: говорят, мужик ее прибил. Сожитель. Не то ножом пырнул от ревности, не то придушил.

Я отставила кружку, обвела пальцем розочку на клеенке. Вспомнился подбитый Светкин глаз.

– Так что ж это, я целый день с мертвой гуляла?

– Может, и так. На свете всякие чудеса бывают. – Бабуля взяла блинчик, свернула его в аккуратный треугольник, проделала то же самое со вторым и кивнула мне на них. – Помянем добрым словом.

– Помянем.

Издалека казалось, что в окнах горит свет. Я выдохнула было: мало ли что говорят, – но свет оказался лишь отражением солнечных лучей. Бело-голубая краска сползала с наличников старой кожей, бесстыдно голые окна слепо пялились в проулок: ни тюля, ни цветов в горшках. Светкин дом явно не был жилым.

Я подошла к покосившейся калитке, заглянула во двор, заросший до непроходимости. Крыльцо усыпано сором, на двери – ржавый замок. Словно и не поднималась я на веранду пару дней назад.

– Как же так, Светка? Как же так...

Нарушать мертвую неприкосновенность двора не хотелось. Я развернула чистое кухонное полотенце, повязала его на круглый столбик калитки, сверху положила пару блинчиков. Постояла в нерешительности. Нужно было что-то сказать – но что? Прощаться всегда тяжело, прощаться с ушедшими – вдвойне тяжелее.

Чуть в стороне, на ограде, кулем висел грязный мешок. Я присмотрелась: да это же мой рюкзак! Должно быть, последний привет от Светки.

– Спасибо, и светлая тебе память, подруга.

Битву за уменьшение числа огурцов, молодых кабачков и зелени я, как всегда, проиграла. Хорошо хоть, черед банок с малосольными огурцами и вареньем наступит позже.

С трудом протиснувшись в автобус до вокзала, я заняла пятачок пространства в хвосте, чтобы не мешаться в проходе. Народ в воскресный день всегда устремлялся в город: кто на рынок, кто, как я, на межгород. Стайка подростков, шумно гомонящая рядом, видимо, ехала до Гавриловки – купаться. За ними стояла девушка, рыжие волосы собраны в хвост, и одета, несмотря на жару, в черный брючный костюм.

Я всмотрелась, ища знакомые черты. Вроде похожа: крупный нос, круглое лицо...

На выезде из деревни девушка протиснулась к выходу, мы оказались рядом.

– Наташа, ты?

Рыжая повернулась. В зеленых глазах, кажется, мелькнула тень узнавания.

– Я Аня, помнишь? – заторопилась я, чувствуя, как автобус притормаживает. – Антоху на днях видела, все на рыбалку зазывал. Ты, значит, брата навещала?

Она прищурилась, вместо улыбки – опущенные углы губ.

– Издеваетесь? – зло бросила она, почти с ненавистью. – Антон год как умер: утонул.

Дверь тяжело, со скрежетом распахнулась. Наташа выскочила на улицу, утерла глаза и почти бегом устремилась по улице. Рыжий хвост заметался в такт движениям.

Автобус с утробным гулом заползал на очередной подъем. С макушки холма ненадолго открылся вид на игрушечные избушки деревни, затем мы спустились к Гавриловке, проехали мимо поворота к карьеру.

– До свидания, Неверленд! – шепнула я всему, что оставалось за спиной, и отвернулась от окна.

Мария Аксенова. Сердце дома

Солнечные лучи лениво скатывались по шумливой гладкой листве пышных сиреней, заигрывали с ветерком, спрыгивали на кривой заборчик между палисадником и уютным двориком, ползли к широкому крыльцу. Суетливые птахи, давно свившие кривое гнездо под козырьком веранды, просыпались, выглядывали, щебетали всё громче. Готовились встречать новый день. Кружевная старенькая штора пошевелилась, и из маленького окошечка кухни показалась рыжая кошачья морда. Кот сощурился, оглядел дворик и спрыгнул на собачью будку, стоявшую под окном. Кудрявый песик выглянул, чихнул и, повернувшись к коту задом, снова улегся. Кот сановитой походкой направился к крыльцу.

Солнце уже обогрело широкие деревянные, давно не крашенные ступени. Приоткрытая дверь веранды поскрипывала и качалась, задеваемая сквозняком. Длинная штора с необработанным краем, скрывающая вход, гладила просевший, изъеденный насекомыми порог. Дом просыпался, звучал, жил. Он дышал сам и вдыхал жизнь в незатейливую дворовую округу. В нем, в древесном нутре, снова билось, трепетало пылкое сердце. И хотя беленые стены и не надеялись, не ждали, что после смерти хозяев здесь заискрится и заиграет жизнь, но это случилось...

Дуся стояла за воротами и не решалась ступить во двор. Она оглядывала скромную, уютную территорию с замиранием сердца. Ей казалось, что вот-вот на крыльцо выйдет бабушка, ее лицо озарится самой солнечной и теплой улыбкой, она заспешит по двору, чтобы скорее отворить калитку, впустить и обнять любимую внучку, которую не видела долгие месяцы. Но никто не спешил. Тишина, овивавшая двор радостью и спокойствием, одновременно рождала и горькую печаль.

Бабушки не стало еще весной. Родители сообщили Дусе об утрате в последний момент, чтобы не волновать ее перед экзаменами. Она отлично защитила диплом ветеринара и собиралась остаться в городе, устроиться в зооклинику. Печальная весть обернулась глубочайшим чувством вины: как давно она не навещала бабушку. Их наполненные житейскими чудесами и любовью каникулы остались где-то позади, далеко в детстве, понемногу превращаясь в тусклые и размытые воспоминания. Дусю потянуло к старенькому дому, к крошечному и тихому селу, к жизни без суеты и ярких декораций о достижимом сказочном успехе. Ей будто почудилось, что сам дом затосковал и позвал ее к себе.

Дуся наконец выдохнула и открыла почтовый ящик, прикрепленный к калитке. Медный ключ с затертой пластиковой головкой выпал прямо ей в ладонь, а следом и замызганный тетрадный листок, сложенный треугольником. Дуся не глядя сунула записку в карман и поспешила в дом. Колесики чемодана ритмично затарахтели по неровной кирпичной дорожке. Дверь на веранду была не закрыта. Дуся дернула чемодан, он неловко перевалился боком через выступающий порог и с кряканьем «присел».

– Вот черт! – выругалась Дуся, пнув в угол отломившееся колесико.

Тащить тяжелый чемодан по тонким вязаным коврикам оказалось непросто: острый надломленный край назойливо собирал цветастые убранства в кучу и Дусе приходилось отпихивать и расправлять их ногой.

На веранде царил прохладный полумрак. В доме же было тепло, а беленые стены даже при выключенном свете отражали яркие солнечные лучи. Дуся оставила чемодан в маленькой комнате и сразу же направилась на кухню. Во главе стола, как и прежде, на ажурной салфетке стоял большой самовар с вязаной курочкой-грелкой на верхушке. Дуся улыбнулась, зачерпнула воду из кухонной бочки, наполнила самовар и включила. В верхнем шкафчике за скрипучей дверцей, как всегда, томились баночки с янтарным медом, облепиховым, грушевым и смородиновым вареньем. Дуся достала облепиху.

«Странно пить чай на бабушкиной кухне в одиночку», – подумала она и вспомнила о записке.

Развернув листок, Дуся узнала бабушкины узкие завитки:

Дуся тяжело вздохнула, пытаясь подавить горькую волну в груди, но слезы предательски покатились по ее веснушчатым щекам горячими росинками. Дуся бережно свернула листок и спрятала на верхней полке под красивым праздничным блюдцем. Допив чай, она еще раз оглядела незатейливый душевный уют маленькой кухни и отправилась разбирать чемодан.

Когда вещи были разложены по полкам, Дуся решила наметить список дел: сходить в магазин за продуктами, прибраться и вымыть пол, приготовить ужин и поговорить с соседом. Раздумья ее прервал телефонный звонок. Дуся вздрогнула и поспешила на кухню за сотовым – наверное, оставила его на столе, когда пила чай.

– Да, пап! Привет! Я добралась. Все в порядке...

Папа что-то долго расспрашивал про дорогу, а Дуся вдруг вспомнила про бабушкину записку и Прошку – она только сейчас осознала, что не поняла, про кого написала баба Евдокия. Козы и пес названы по именам, но кто же этот загадочный Прошка, которого бабушка наказала кормить молоком и сахаром. Она подставила табуретку и потянулась за листком, чтобы еще раз перечитать, а потом спросить о Прошке у папы.

– Еще не ужинала, нет... Я только разобрала вещи. Пап, пап, подожди... А кто такой Прошка? – Дуся развернула листок, чтобы убедиться, что не ошиблась. – Бабушка оставила записку... Черт!

Табуретка пошатнулась, и Дуся, чуть не свалившись, ухватилась за край полки. Телефон выскользнул и занырнул в бочку с водой, которая стояла тут же в углу. Задетое расписное блюдце, боком красовавшееся на узкой полке, полетело вниз и, ударившись о край стола, раскололось.

– Нет-нет-нет-нет-нет, – запищала Дуся, спрыгивая с табуретки и наклоняясь к бочке. – Как я могла не закрыть крышку?!

Экран погас, телефон больше не включался. Расстроенная Дуся завернула его в полотенце и положила на окно в надежде, что он просохнет и снова заработает. Она бросила гневный взгляд на бочку с водой, с нервным размашистым хлопком отправила алюминиевую крышку на место и уселась на табуретку.

«...Прошку корми молоком и сахаром, иначе он шумит по ночам, безобразничает», – перечитала Дуся.

– Странно... Мама мне тоже не рассказывала, что еще за Прошка... – задумчиво произнесла она и позвала, надеясь, что кот или щенок – кем ни был этот Прошка – откликнется. – Проша, Проша, Проша! Ко мне, ко мне... Проша...

Никто не откликнулся, но где-то в спальне будто заскрипели половицы. Дуся замерла и прислушалась. Тишина еще секунду удерживала напряжение, как вдруг в стену что-то застучало.

Ноги понесли Дусю вон из дома, опережая ее мысли. Она как ошалелая вылетела на крыльцо, судорожно запирая дверь веранды.

– Добрый вечер, – вежливо пробасил широкоплечий парень.

Дом был разделен на две половины, и между двумя крылечками, бабушкиным и соседским, стоял как перегородка низенький заборчик. Крыльцо было местом, где они здоровались и изредка наблюдали за двориком друг друга. С крыльца Дуси хорошо было видно половину огорода, баню, курятник и навес, под который Юра складывал дрова. А с Юриного крыльца открывался вид на передний дворик и край палисадника, крохотный уличный душ, козлятник и сарайчик, в котором Дусин дедушка хранил лопаты, тяпки, грабли и ведра. Дальше же их дворы огибали правую и левую стороны дома и прятались каждый за своим палисадником и чередой сарайчиков.

– Добрый вечер, – испуганно и смущенно протараторила Дуся, выплевывая завиток волос, прилипший к губам.

Чувствуя неловкость, она посмотрела на незнакомца. Он был одет в запачканный джинсовый комбинезон и белую майку. Посреди крохотного пятачка у крыльца он рубил дрова, а теперь, обращенный к Дусе, замер, насмешливо разглядывая ее и придерживая топор на плече. Его черные неряшливые волосы разметались в стороны, смешно прилипая к ушам. Он тут же пригладил их ладонью, ненароком обнажая родимое пятно на правом виске.

– Юра? Это ты? – неуверенно произнесла Дуся и подошла ближе к заборчику.

Он хмыкнул:

– Узнала, значит. Давно ты в наших краях не появлялась, Евдокия.

– Давно. – Она вздохнула и стыдливо опустила взгляд.

– Думаешь, справишься? – С раздражающей усмешкой он кивнул в сторону Дуси, будто бросал ей вызов.

– С чем справлюсь? – Дуся негодующе пожала плечами, задрав свой курносый веснушчатый нос. Ей совсем не нравились ни его настроение, ни странная игривая предвзятость.

– С сельской жизнью-то справишься?

Дуся закатила глаза:

– Тоже мне, испытание нашел!

– Ну как знаешь. Но если помочь нужно будет, зови.

Юра снял пропотевшую майку и швырнул ее на лавку у крыльца. Ненароком девушка заметила обручальное кольцо, висевшее у Юры на груди на серебряной цепочке. Юра закинул цепочку с кольцом за спину, чтобы не мельтешила, когда он наклоняется, и снова принялся рубить дрова.

– Вообще-то, кое в чем мне нужна помощь, – выпалила Дуся и тут же замялась, сомневаясь, правильно ли посвящать посторонних в такие глупости. Быть может, ей это только показалось.

Юра остановился и выжидательно посмотрел на нее.

– Кто такой Прошка? Ты знаешь?

Он покачал головой.

– Мне показалось, что в доме кто-то был, – осторожно продолжила Дуся. – Кто-то ходил в спальне, пока я была в кухне. Я слышала скрип половиц.

– Наверное, мой кот, – догадался Юра. Ни намека на мистику. – Он часто забирался к бабе Евдокии через форточку на кухне. Она привечала его, угощала молоком, вот и приучила к дому... Ты гони его в шею, если надоедать станет. Он наглый, никого не боится...

– Нет, нет. Это точно не кот. Он выбежал, когда я зашла на двор. Я видела, как он уходил.

– Тогда кто же? – широко улыбнулся Юра, понимая, к чему она клонит.

– Бабушка написала, что в доме живет какой-то Прошка, но я никого не нашла. И еще кто-то сильно постучал в стену... Поэтому я испугалась и выбежала из дома.

– Хм, интересно. И что ты думаешь? Это призрак?

– Я не верю в призраков... – растерянно протянула Дуся, и дрожь в голосе заставляла усомниться в ее словах.

– Или домовой?

– Домовой? – Дуся впилась в него взглядом.

– Да, домовой. И наверное, барабашка. Ну раз он в стену стучал.

– Ты издеваешься? – воскликнула Дуся после небольшой паузы. – Да ну тебя, болван какой-то!

Юра захохотал. Дуся скривила лицо. Что-то в его образе невыносимо раздражало и одновременно казалось до смущения привлекательным. По-своему радуясь собственной шутке, фыркая и поглядывая на Дусю, Юра схватил топор и продолжил дело. Дуся, краснея, кинула на него гневный взгляд и сбежала в дом.

Бесшумно ступая, она снова обошла комнаты, боязливо заглядывая в шкафы и за шторы. В доме, кроме нее, никого не было. Она успокоилась, уверив себя, что причина странных звуков и скрипов – в старости дома и, возможно, в трещинах, которые незаметны глазу, но разрастаются внутри разрушающейся древесины.

В магазин Дуся отправлялась, стремительно минуя двор и не поднимая взгляда, будто сбегала с поля боя. Она все еще стыдилась усмешек Юры, злилась на его шутки и ругала себя за доверчивость и откровенность.

Но, вернувшись в дом, она снова почувствовала спокойствие и расслабилась. Вечер был завершен приятными хлопотами: Дуся навела порядок в кухонных шкафчиках; по-своему разложила купленные крупы, чай и масло и оставшиеся бабушкины скромные запасы; приготовила ужин и, открыв настежь окошко, наслаждалась птичьим щебетом, любовалась закатным небом и уплетала вареники с капустой.

Перед сном Дуся прошлась по залу, разглядывая бабушкину коллекцию фарфоровых статуэток в серванте, хрустальные салатники и бокалы, длинные ряды старых книг с пожелтевшими страницами и яркие открытки, которые Дуся отправляла бабушке, когда училась в школе.

На одной из полок стояло черно-белое фото в деревянной рамке: на нем бабушка и дедушка были еще молоды. Они сидели на лавке у крыльца. Дедушка приобнял бабушку за талию, а она положила голову ему на грудь. Они были такими счастливыми.

Дедушка умер несколькими годами ранее, и бабушка больше не была такой улыбчивой, как раньше. Нет, она не тонула в горе, держалась, но улыбка ее теперь выглядела то ли усталой, то ли тоскливой. Во взгляде застыло бесконечное переживание, оно же чувствовалось и в голосе.

Дуся вспомнила, что внизу в выдвижном ящике находился большой семейный фотоальбом. Она открыла ящик – и запахи старенькой бумажной коллекции, впитавшей влагу и пыль, впорхнули в комнату ожившими воспоминаниями. Внутри бережно хранились дедушкины журналы «За рулем». Машины у них никогда не было, но дедушка говорил, что однажды они разживутся, купят тот самый «переднеприводный седан» и каждые выходные станут приезжать к Дусе в гости. Под стопкой журналов, будто злосчастная горошина из сказки, лежали бабушкины кулинарные рецепты, которые она вырезала из газет и скрепляла большой деревянной прищепкой в неряшливую колоду. Сбоку ютились старые очки без дужки и с треснувшей линзой. Фотоальбом, завернутый в моток белой кальки, располагался сверху стариковских богатств.

Дуся обняла тяжелую семейную книгу и улеглась с ней на кровати. Она долго рассматривала фотокарточки бабушки и дедушки, запечатлевшие и сохранившие их историю. Среди черно-белых осколков былой жизни попадались и редкие кадры с Дусей. На некоторых они с Юрой и дедом ловили рыбу на реке, вместе собирали грибы в посадках за железной дорогой, сидели у костра. Дуся улыбнулась Юркиной недовольной физиономии, рассматривая фото с картофельных грядок. Тогда они оба устали и бесконечно просились домой, но дедушка с бабушкой были непреклонны: пока картошка не выкопана, никто никуда не едет. На другом фото радостные Юрка и Дуся носились по двору, обливаясь из бутылок водой. Был день Ивана Купалы, и дедушка придумал проткнуть крышки бутылок гвоздем, чтобы струйки были тонкие и напористые. Тогда Дуся и Юра веселились до одури, пока Дуся не поскользнулась на размокшей деревянной доске и не грохнулась на землю, выбив передний зуб. Юрка, конечно, продолжал хохотать, а вот ей уже было не до смеха...

«Как радостно было приезжать сюда на каникулы, – подумала она и вспомнила про кольцо у Юры на шее. – Странно, что его жена не объявилась. Надо решиться и расспросить его о ней... Наверное, она уехала на лето к родным в город? Или еще куда... Да и вообще, мы столько лет с ним не виделись, а я даже не догадалась поинтересоваться о его жизни, будто мы расстались вчера и все друг о друге помним и знаем. Я и не думала, что Юрка когда-то женится и перестанет быть соседским мальчишкой».

Предаваясь воспоминаниям, Дуся не заметила, как заснула. Ее сон был крепким, сюжет завивался в странный рассказ из спутанных обрывков памяти – больше из детства, о них с Юрой, и совсем немного о том, как бабушка и дедушка бесконечно встречают Дусю на крыльце своего обветшалого дома.

Сон разорвало резкое и громкое пение – старое радио вдруг включилось само собой, испугав Дусю до полусмерти. Она вскочила, не помня себя рванулась к радиоприемнику и, судорожно нажимая все кнопки поочередно, пыталась отыскать на затертой и уже нечитаемой панели ту, что должна была выключить звук. Радио смолкло. Наступившая тишина сковала Дусю тяжелым и пугающим ощущением, будто в комнате Дуся не одна. Она еще секунду постояла не двигаясь, а потом как безумная полетела к двери...

– Доброе утро, – оглядывая ее и ухмыляясь, произнес Юра.

– Доброе... – тяжело дыша, промямлила Дуся.

– Что, снова домовой?

Дуся бросила на него гневный взгляд. Ей было совсем не смешно и оттого еще больше хотелось отвесить Юрке приличный подзатыльник.

– Радио само включилось посреди ночи, – испуганно и растерянно объяснила она.

– Посреди ночи? – Юрка удивленно осматривал ее с ног до головы. – А испугалась ты только под утро, что ли?

Дикий сердечный ритм в Дусиной груди начал стихать, дрожь в ногах успокоилась. Она наконец выдохнула страх и пришла в себя. На горизонте скользили первые солнечные проблески – начинало светать, день пробивался сквозь растворяющийся мрак ночи.

– Сколько времени? – Дуся наскоро поправила растрепавшиеся волосы и схватилась за край футболки, наконец осознав всю неловкость и забеспокоившись о своем неряшливом виде.

– Четыре утра. – Юра, не глядя на ее попытки разгладить края домашней одежды и уложить смятое каре, достал из-под навеса мешок с цветной этикеткой, на которой красовались коричневые шарики корма в ярко-зеленой миске. – В селе положено рано просыпаться. Животных кормить, загоны чистить, яйца собирать, за водой идти, а у кого коровы – отводить их к пастуху. Он ждать не любит – уведет стадо, потом ищи, где сегодня выпас.

– Хорошо, что у меня нет коровы. – Дуся широко зевнула, прикрывая рот обеими ладонями.

– Два года назад была. Пока баба Евдокия не захворала. Теперь только козы.

– Ладно. Значит, пойду кормить коз, – удрученно кивнула Дуся, намечая в голове желанный план: она быстренько рассыплет корм по козьим кормушкам и отправится досыпать.

– Покормишь коз, за водой пойдем. Покажу тебе, как с водокачкой управляться. Ты ж не знаешь. – Победная улыбка не сползала с Юриного лица.

Он подкинул тяжелый куль с кормом, чтобы получше ухватиться, и направился за дом, к сараюшкам. А Дуся поплелась в дом – бабушка с дедушкой обычно хранили корм на веранде.

Кормить коз оказалось непростой задачей. Одна из них, выпрашивая еду, так и норовила лизнуть Дусю то за руку, то за край футболки. Козочка была беленькая и милая на вид, Дусе так хотелось ее погладить. Но вторая – дикая и совершенно неприрученная – прыгала, толкалась, била рогами в деревянный заборчик, если Дуся подходила ближе. Дуся нервничала и не решалась войти, а когда приоткрывала калитку, вредная коза тут же наскакивала на нее, пытаясь сбежать.

Юрка, как и прежде, стоял на крыльце, по ту сторону ограждения, и хохотал, наблюдая за неуклюжими попытками Дуси. С крыльца ему открывался замечательный вид на козлятник и небольшой дворик перед ним, и за всем действом он следил, точно за театральной сценкой. В последний момент Дуся рассвирепела от непослушания коз, собственного бессилия и Юркиных подначиваний и кинула горсть корма прямо на землю за заборчик. Белочка мирно принялась собирать коричневые шарики языком. Дуся просыпала еще немного еды вдоль заборчика и плюнула на правила. Вредная – как Дуся уже догадалась – Верка заметалась, потом бросилась к Белочке и, толкая ее в бок, порывисто поскакала к кучкам еды и стремительно поглощала угощение. Дуся чувствовала себя униженной глупой ситуацией с козами: она не справилась с простецким заданием, даже зайти в козлятник не смогла, да еще и сосед наблюдал за ее корявыми попытками покормить животных.

– Кроме зернового концентрата им еще свежая трава полагается. И воды налей! – ехидно выкрикнул Юрка.

– Перебьются, – раздраженно буркнула Дуся и потащила мешок с кормом обратно в дом.

На водокачке унизительная беспомощность и криворукость Дуси продолжала проявляться во всей красе. Юра, объясняя ей, как пользоваться местными благами, попросил подкатить бидон ближе к короткой, торчащей из деревянного сооружения трубе и, нажимая на рычаг, качать воду, пока она не заполнит бидон до внутренней метки у горла. Дуся набрала побольше воздуха в грудь и приготовилась потрудиться.

– Подожди, я все-таки покажу. – Юра потянул ее за локоть, чтобы Дуся уступила ему место. – Смотри сюда. – Он указал на трубу, и Дуся машинально наклонилась, доверившись просьбе.

Когда Юра нажал на рычаг, вода меткой ледяной струей хлынула Дусе в лицо. Та от неожиданности зажмурилась, отступила и, потеряв равновесие, плюхнулась. Юрка снова хохотал.

– Ой, шланг забыл присоединить, – с театральным беспокойством замотал он головой и снял с крюка сбоку резиновый шланг.

– Ты вообще, что ли?! – Завопила Дуся, краснея от злости и обиды. – У тебя ум есть?!

«Мышцы накачал, а мозгов как не было, так и нет! Придурок ушастый», – добавила Дуся, только уже про себя.

– Ну-ну-ну, что ты, – с наигранным дружелюбием продолжал Юра, помогая ей подняться, – Я ж не думал, что ты прямо к крану наклонишься...

Дуся не могла дождаться, когда они закатят бидон с водой в дом и она распрощается с Юркой, спрятавшись от него «на своей половине». Обдумывая утренние происшествия, она все больше убеждалась в том, что улыбчивый и юморной сосед выводит ее из себя. В придачу собственная неумелость и недогадливость оборачивались для Дуси позором и поводом для новых насмешек.

Но прятаться вечно она не могла. Каждое утро и по вечерам полагалось кормить коз и чистить козлятник – и история повторялась. Вредная Верка бесилась, упиралась рогами в калитку, в забор, кидалась на Дусю, сбивая ее с ног. Дуся злилась и краснела, психовала и кричала на коз, топала ногами как маленькая и сетовала, что в следующий раз возьмет прут и отхлестает негодницу по кудрявым бокам. Юрка выглядывал со своей половинки двора и отмерял новые ехидные шутки. После козлятника они шли за водой, где у Дуси то не хватало сил нажимать на рычаг, то неподходящая обувь подводила ее, и Дуся поскальзывалась на влажной глинистой земле, которая от постоянно пролитой воды напоминала мерзкий земляной каток, – только и держись, лавируй на текучем полотне. Юрка снова смеялся и подшучивал, Дуся злилась и краснела. После похода на водокачку она завтракала, отправлялась в магазин или во двор полоть грядки, подрезать сухие ветки на пышных смородиновых и малиновых кустах и убирать территорию. Хорошо, когда Юрка был занят своими делами или уезжал на смену, тогда она уверенней расхаживала по двору, не боясь собственных ошибок и злоключений, сыпавшихся на нее от неумелости и непривычности к сельской жизни. Но иной раз, когда сосед был свободен, он, опершись на перегородку у крыльца, умильно наблюдал за ее неудачами, выкрикивая советы или слова сожаления, в которых звучала колкая ирония и неприкрытая издевка.

Дуся и сама прекрасно понимала, что не справляется, и уже ловила себя на мысли, что зря решилась приехать в бабушкин дом, – не ее эта жизнь. От ранних подъемов Дусю весь день клонило в сон. К скромному быту было сложно привыкнуть: ни телевизора, ни микроволновки, только дурацкое радио, которое, точно проклятое, включалось посреди ночи... Точнее, ранним утром, когда следовало кормить коз. Козы эти тоже надоели ей хуже горькой редьки! Дуся еле сдерживала слезы, пытаясь покормить их и почистить козлятник. Она и не думала, что так возненавидит животных. Дусина одежда тоже мешала счастливой сельской жизни. Балетки были скользкими для водокачки, а во дворе в них набивался песок. От маек и сарафанов на солнцепеке у Дуси сгорели плечи и шея, и кожа начала облазить и чесаться. В тугих приталенных джинсах было неудобно полоть грядки и возиться во дворе с мелкими делами. Но другой одежды у Дуси не было. Родители обещали приехать только в конце августа, тогда они свозили бы ее в город и она купила бы все необходимое – теперь она знала, что ей нужно. Но это будет только в конце лета, а пока придется перебиваться тем, что есть, ведь телефон она утопила в бочке с водой и не могла даже позвонить им. Злосчастная бочка – она первая будто бы хотела избавиться от Дуси. Да, дом не желал принимать девушку и заметно сопротивлялся ее визиту. Каждую ночь Дуся просыпалась от скрипа половиц, ритмичного стука в стену или топота. Порой утром она замечала, что плед сдернут с кресла и находится в углу комнаты, а однажды она нашла его в спальне за шкафом. Ее обувь тоже часто оказывалась разбросанной по разным комнатам. А убираясь, Дуся нашла под кроватью и под диваном по два блюдца. Они были пустые, но ей сразу же вспомнилась строчка из бабушкиной записки:

«...Прошку корми молоком и сахаром, иначе он шумит по ночам, безобразничает».

Не веря в собственные предположения, Дуся наполнила миски молоком и сахаром. И к ее ужасу, на следующее утро они оказались пусты.

Неужели в доме и правда обитал домовой – или барабашка, как сказал Юра? Или это сам дом будто ожил и по-своему хозяйничал, незримо транслируя Дусе важные наставления и уроки? Как бы ни было, Дуся понимала, что дом ощутимо был против ее присутствия. И только один Кузя – старый лохматый пес – вилял хвостом, провожая ее взглядом, когда Дуся носилась по двору; сипел, пытаясь радостно залаять, когда она выносила ему миску с едой; послушно присаживался у ее ног, когда она отдыхала на лавке после прополки и поливки грядок.

– Неплохо-неплохо, – послышалось за спиной у Дуси, когда она, согнувшись в три погибели, полола морковь.

Увлеченная своими беспокойствами, она не заметила, как Юрка вошел на «ее половину». Она резко выпрямилась и обернулась, прикрывая оголенную поясницу запачканными ладонями, будто он увидел слишком много.

– Тебе чего? Чего шастаешь в моем дворе?

– Вот, чайный гриб тебе принес.

Он поднял трехлитровую банку, наполненную янтарным напитком и покрытую марлей. Над поверхностью пойла слоистым островком колыхался чайный гриб.

– Выглядит гадко, – скривилась Дуся, бросив неодобрительный взгляд на жилистый слоистый «блинчик» в банке, и тут же вскрикнула.

Она бухнулась на морковную грядку и схватилась за стопу. На мягкой земле, где она только что стояла, отпечатался ее след, на котором съежилась погибающая пчела.

– Ух... Больно, наверное. – Юра покачал головой, изображая наигранную тревогу.

– Плохая была идея полоть босиком, – с трудом сдерживая слезы, выдавила Дуся.

Она понимала, что Юре ее ничуть не жаль и это его внимание лишь очередной повод позлорадствовать. Но выражение его лица мгновенно сменилось, и Дуся почувствовала участие и заботу, только вот не знала, верить ли им или опасаться, настороженно ожидая новой обидной усмешки.

– Дай посмотрю. Надо вынуть жало, – голос его звучал уверенно.

Юра невозмутимо присел рядом и потянулся к ее стопе. Дуся отдернула ногу.

– Не надо. Я сама справлюсь, – расстроенно буркнула она и уставилась на больную пятку.

– Ну как знаешь. – Юра махнул и пошагал на «свою» часть двора.

– Ну как знаешь, – дергаясь и кривляясь, почти беззвучно повторила ему в спину Дуся.

Удалив жало и промыв опухшую ступню, несчастная Дуся еще больше расстроилась, взглянув на часы и осознав, что пора снова доить коз. Она взяла бидон и направилась к сараюшкам. Злая Верка будто готовилась к ее приходу, выжидая у порога в козлятник. Дуся настороженно вошла. Верка не двигалась и даже дала себя подоить. Белочка, как и всегда, вела себя спокойно и пыталась лизнуть Дусю в лицо. Когда Дуся управилась и вышла из загона, Верка, нервно топая, медленно направилась за ней. Стоило Дусе приоткрыть калитку, коза тут же разбежалась и ударила рогами в трухлявое дерево. Дуся попыталась сдержать натиск, но Верка оказалась сильней и проворней. Она снова и снова разбегалась и била рогами, а Дуся никак не могла справиться с деревянной задвижкой одной рукой. В последний момент коза все-таки вырвалась на свободу, пихнув Дусю в бок, – та запнулась о кирпичный порожек и полетела на землю, выронив тяжелый бидон с молоком.

– Такой фееричной битвы я еще не видел! – азартно выкрикнул Юра, наблюдая, как молоко растекается по песчаным дорожкам и впитывается в землю.

Дуся развернулась и осталась сидеть на земле, осматривая свои содранные в кровь колени. Она не смогла больше сдерживаться и расплакалась, растирая слезы по щекам выпачканными ладонями. Юра мигом перепрыгнул через перегородку и поспешил загнать козу в загон, попутно грубо, но по-свойски ворча на нее. Затем он поднял бидон, повесил его на заборчик и помог Дусе подняться и сесть на лавку.

– Ты, наверное, считаешь меня недотепой? – выдавила она сквозь всхлипывания.

– Да нет... С чего ты взяла? – Юра пожал плечами, будто не понимая, о чем она.

– Ну конечно, я же вижу, как ты надо мной смеешься! Да, у меня ничего не получается, все из рук валится! – Дуся сама удивлялась, как слова опережают ее мысли; в другой раз она бы не заговорила с ним так, не откровенничала и уж тем более не показала бы своих слез. – Я думала, что должна приехать в дом бабушки и дедушки, что это такой знак для меня: теперь этот дом точно дар мне от них. Я думала, что смогу успокоиться и мысленно попрощаться с бабушкой, попросить у нее прощения за то, что не приезжала все эти годы. Но я ошиблась. Ни бабушка, ни дом не могут меня простить. Это место ненавидит меня! Наверное, оно впитало обиды бабы Евдокии и мне не следует тут оставаться... Я не прижилась... Мне лучше вернуться в город... И ты тоже был прав: сельская жизнь не для меня. Я не справилась...

Она подняла опухшее от слез лицо и приготовилась к новой Юркиной шутке. Но он смотрел на нее с заботой и сочувствием.

– А может, ты расстраиваешься раньше времени. – Он смел ладошкой пыль с лавки и присел рядом. – Ты просто еще не привыкла, не полюбила это место и сам дом.

Она непонимающе смотрела на Юру.

– Я люблю этот дом, – будто уверяя саму себя, произнесла Дуся. – Я приезжала сюда на каникулы, когда была маленькой. И здесь жили мои бабушка и дедушка. Я люблю этот дом.

Она нерешительно закивала.

– Знаешь, – продолжал Юра, – у каждого дома есть сердце. Эту истину нелегко понять, когда провела в городе большую часть жизни, совсем в другой атмосфере и обстановке. Тут все по-другому. Дом оживает, когда ты его любишь. И все вокруг него оживает и помогает тебе. Дело спорится, сад цветет, животные чувствуют тебя и слушаются. А если что-то делаешь не так, поступаешь не так, как завещано этим местом, оно обязательно скажет об этом, намекнет, найдет способ поругать за неверные шаги. Ты пока не научилась любить свой дом. Но ты сможешь, Евдокия, ты вспомнишь, как это...

– Хочешь сказать, что в детстве я любила этот дом, а теперь разлюбила? – Краснея, теперь уже от гнева, Дуся посмотрела на него. Она снова жалела, что доверилась и разоткровенничалась с Юркой.

– Я ничего такого не говорил. – Он выставил перед собой ладони, будто приготовившись обороняться. – Не злись на меня. Я все-таки твой сосед и добра тебе желаю.

– Ага, как же! Заметно!

– Зря ты так, Евдокия. Я вот хотел тебя вечером на реку пригласить...

– На реку? – Дуся тут же вспомнила недавние фото, где они у костра с Юркой и дедушкой жарили рыжики, нанизанные на смоченную в реке ветку орешника.

– Да, на реку. Посидим у костра, повспоминаем детство, отдохнем, в конце концов...

Дуся протяжно выдохнула, снова взглянула Юрке в лицо и кивнула.

– Ладно. Хорошо. Я приду.

В этот вечер Дуся зачем-то слишком долго красовалась у трельяжа, крутилась, разглядывала себя. Долго выбирала, что надеть: ей хотелось пойти в сарафане, но она переживала, что замерзнет или что ее замучают комары. В джинсах и майке она себе не нравилась: ей казалось, что майка слишком облегает ее бока, а джинсы визуально увеличивают бедра, скрывая ее стройность и женственность. Но она все-таки сделала свой выбор в пользу джинсов, прихватив еще кофту и спрей от насекомых.

Юра сидел недалеко от берега, соорудив небольшой костерок и оградив его с четырех сторон кирпичами. На недлинных шампурах он жарил мясо с луком и помидорами. Едкие запахи костра перемешивались с невероятными ароматами жареной свинины и овощей – Дуся поняла, как она голодна. Юра встал, намереваясь сходить к реке и набрать воды в бутылку, чтобы ополаскивать руки. Отвлекшись от костра, он наконец заметил Дусю.

– Привет, – взволнованно произнес Юра.

Дуся улыбнулась и скованно помахала ему, присаживаясь на полено.

Юра замялся, потом все-таки вспомнил, зачем вставал, набрал воды и продолжил готовить. Дуся мысленно ругала себя и чувствовала неловкость из-за того, что не догадалась ничего взять. Юра раскладывал на тарелки хрусткие перья батуна, разламывал черный хлеб и снимал с шампуров запеченные овощи и сочное мясо. Когда угли почти остыли, Юра поворошил их палкой, раздвигая и раскапывая картофелины, спрятанные в песке под прогоревшим костром.

Это был удивительный вечер, напоминавший историю из детства. Дуся стеснялась и сидела неподвижно, скромно надкусывая картошку и долго пережевывая мясо. Юрка ел с хрустом и азартом, быстро поглощая приготовленное и запивая чаем из термоса. Весь вечер они болтали и смеялись.

– А помнишь, как дедушка смастерил нам домик на старом дубе? – вспоминала Дуся.

– Точно! А пацаны с Зейского переулка его потом «захватили» и не пускали нас!..

– Угу. Вот гады! Я тогда так плакала и злилась...

– Но мы же их потом камнями закидали...

– Ой, да кого мы там закидали... Они все равно из домика не вылазили...

– А помнишь, я с тарзанки в реку прыгал и руку сломал? А когда ты пришла меня навестить, то принесла апельсины... Ты помнишь? Помнишь?

– Точно, – хохотала Дуся. – Я же не знала, что у тебя на них аллергия!

– Да я и сам не знал, – следом хохотал Юра. – Вот у меня тогда лицо разбарабанило, мать родная не узнала! Да что там не узнала, у нее чуть инфаркт не случился: за день – два происшествия.

– А помнишь, когда мы в Дом культуры на дискотеку пошли и ты меня на медленный танец пригласил?

– Угу... А потом вся улица нас дразнила «Жених и невеста, тили-тили-тесто»...

– А когда мы тайно к Тереховым во двор пробрались, чтобы в колодец монетки кинуть и желание загадать, помнишь? У них же одних колодец во дворе был... Я тогда так волновалась, и не подвела же меня интуиция... Чуть по шее не огребли с тобой! Долго дядя Петя за нами бежал и грозился милицию вызвать.

Дуся залилась хохотом, ее щеки болели от бесконечного смеха, а воспоминания все множились и множились.

– Но во второй-то раз все получилось, – довольно продолжал Юра. – И дядя Петя нас не поймал, не заметил.

– Да-а, – протянула Дуся уже спокойнее и сникла. – К ним тогда внуки приехали, Настя и Артем...

Юра сжал губы, понимая, что Дуся не смолчит и скажет вслух даже о неприятных моментах, и поэтому продолжил сам:

– И я сказал тебе, что Настя мне понравилась. Вспоминаю и думаю: вот дураком-то был, и чего я в ней выискал? Хорошо, что ты мне тогда по башке звезданула от обиды – всю дурь выбила. Правда, потом ты со мной так и не разговаривала...

– Я плохо это помню, – с грустью произнесла Дуся, опустив голову.

– Еще бы! – с задором пробасил Юра. – Если б я тебе так по затылку отвесил, ты бы навсегда запомнила!

Они снова рассмеялись, и Юра придвинулся к ней ближе. Он снял с себя ветровку и накинул Дусе на плечи.

– Замерзла?

– Немного, – соврала она, кутаясь в его безразмерную куртку.

Юра обнял ее за плечи. Дуся напряглась от волнения: ей нравились его внимание и забота, но в то же время ей хотелось протестовать, показать, что она все еще обижена на него – правда, уже не понимает за что.

– Наверное, надо идти по домам, раз ты замерзла. – Юра потер ее плечи, пытаясь согреть сильнее, и встал, чтобы залить еле тлеющие угли водой и прибрать место их отдыха.

Дусе не хотелось уходить.

– Давно ты женат? – неожиданно спросила она, когда Юра наклонился и цепочка с кольцом снова закачалась в воздухе.

– Я не женат, – хмуро ответил он.

– А как же кольцо? – не унималась Дуся, ощутив облегчение от его слов.

– Я был женат всего три месяца. Мы ошиблись, поторопились. Я хотел перед армией скрепить наши чувства, она не знаю, чего хотела... Когда я вернулся... Ну, в общем, она не дождалась меня...

Лицо Юры помрачнело, и морщинки, так украшавшие взгляд во время улыбки, искривились и вмиг состарили его образ.

– Сочувствую, – еле слышно произнесла Дуся, не зная, какие слова утешения подходят, когда рассказывают об измене.

Она встала и погладила Юру по руке.

– Не стоит, – отозвался он, растянув на лице вымученную улыбку – будто он неожиданно проглотил конфету с яблочной кислотой. – Это была ошибка, а ошибки положено исправлять.

Домой они шли молча, но под конец Дуся вспомнила о мистических проделках бабушкиного дома и призналась Юре, что уже не раз наполняла миски под кроватью угощением и наутро они оказывались пусты. Юра хмыкнул и пообещал зайти ближе к ночи, посмотреть, что там у нее за чертовщина происходит.

Он постучал после полуночи, Дуся уже не ждала и решила, что Юра забыл или снова пошутил. Она накинула на пижаму кофту и вышла на крыльцо.

– Я могу остаться у тебя на ночь, посидеть в зале и покараулить загадочного ночного гостя, – предложил он. – А ты, если хочешь, отправляйся в спальню и ложись. Я уйду, как только обнаружу причину твоего беспокойства.

Дуся почувствовала неловкость, но радушно распахнула перед ним дверь, широким жестом приглашая войти.

Дуся отправилась в спальню, но уснуть ей больше не удавалось. Она настороженно прислушивалась к нависшей тишине и к собственному участившемуся дыханию. Она ворочалась в кровати, не переставая думать о Юре. Он был здесь, в ее доме, за стеной – совсем рядом. Она хотела выйти и заговорить с ним, но не знала о чем. И тогда решила соврать.

– Мне страшно, – прошептала Дуся, тихонько входя в зал.

Дремавший на кресле Юра вздрогнул, потер сонные глаза и переносицу и зевнул.

– Никудышный из меня сторож. Я уснул, – улыбаясь, сознался он.

И в этот момент в спальне скрипнули половицы и послышался быстрый топот. Дуся подскочила к Юре и вцепилась в его плечо.

– Тсс, – он приложил указательный палец к губам, жестом намекая ей замереть.

Топот и скрип затихли, а через минуту в коридоре послышалось шуршание. Юра, стараясь не шуметь, проследовал к выходу из зала и выглянул. Он сделал еще шаг – и половицы предательски застонали под его ногами. Шорох в коридоре смолк, а через мгновение нарушитель тишины опрометью помчался обратно в спальню, назойливо топоча. Юра метнулся следом. Куда скрылся невидимый гость, Юра не заметил, но скрежет и царапанье когтистых лап выдали его укрытие.

– Дуся, иди сюда!

Когда Дуся вошла в спальню, Юра сидел на коленях за шкафом.

– Посмотри, здесь приличная щель в основании шкафа. Он прячется внутри, – объяснял Юра, не смотря на Дусю, а пытаясь разглядеть что-то в темноте у основания старого шифоньера.

– Кто «он»? – пискляво выдавила из себя теперь уже по-настоящему напуганная Дуся.

– Этого я не знаю, – поднимаясь с колен, устало ответил Юра. – Предлагаю потыкать кочергой, чтобы выкурить его из укрытия. Ну или, на худой конец, разобрать шкаф до основания, тогда мы увидим, кто под ним прячется.

– А методов попроще и погуманней ты не можешь придумать? – Ощущая спокойствие и уверенность Юры, Дуся чувствовала, как ее страх схлынул и она больше не боится ни странных звуков, ни существа, поселившегося в ее доме.

– Можно подолбить по основанию внутри шкафа, – последовала новая идея от Юры. – Давай ты заберешься внутрь и станешь стучать, а я снаружи у этого лаза подкараулю домовенка.

– Ладно, – выдохнула Дуся. – Давай попробуем.

Дуся что было сил стучала кулаками внутри шкафа, пока Юрка как-то странно не ойкнул снаружи и не окликнул ее. Когда она выглянула, он заткнул лаз подушкой и указал под кровать.

– Загляни. – Сдерживая эмоции, Юра кивнул в сторону кровати.

Дуся медленно наклонилась. У мисок топтался и фыркал еж.

– Бедня-я-яга, – умильно протянула Дуся и поспешила на кухню за угощениями для Проши, с которым наконец познакомилась.

– Утром зайду заберу его – отнесу в лес. – Юра прошагал к выходу.

– А как же радио? – растерянно и расстроенно промямлила Дуся, будто пыталась удержать Юрку словами и пустыми сожалениями.

Юра вздохнул и вернулся в комнату. Он взял радио, повертел в руках и что-то щелкнул у отсека с батарейками.

– Говоришь, оно в одно и то же время начинало петь?

– Да, как раз посреди ночи, когда половицы скрипели. – Дуся снова дрожала и волновалась.

– Здесь таймер был установлен.

– Таймер, но я ничего не видела. Там всего-то три кнопки...

– Вот тут, смотри, у крышки с батарейками колесико – крутишь его до нужной цифры, потом давишь до щелчка, и будильник установлен. Видимо, баба Евдокия как раз на утро и настроила, чтобы вставать спозаранку, в сарае управляться, по дому и по двору дела до обеда успевать заканчивать.

Дуся слушала Юру и сгорала со стыда. Она испугалась глупостей, поверила в страхи и даже не пыталась найти им объяснение. Юра бесстрашно разобрался со всем, невозмутимо окидывая взглядом территорию надуманных ужасов.

– Настроить на другое время? – Юра будто уловил ее грусть и растерянность.

– Нет, не нужно. – Дуся взяла радиоприемник из его широких ладоней, нечаянно касаясь их и ощущая тепло его кожи. Она опустила взгляд, будто понимая, что Юра заметил заигравший на ее щеках румянец.

– Тогда я пошел. – Он уверенно развернулся к двери. – Завтра рано вставать...

Он глубоко вдохнул, пытаясь подобрать еще какие-то слова. – И тут в стену что-то застучало. Звук был ритмичный, резкий. Дуся вздрогнула. Юра заглянул ей за спину, всматриваясь в пространство комнат.

– Это ведь не еж? – Она схватила его ладонь, надеясь, что теперь он не сможет так быстро разгадать тайну странного звука и останется до утра.

– Думаю, что нет. – Юра покачал головой и прошел в зал.

Он долго вслушивался в тишину, постукивал по стене кулаком, задирал висящий ковер и прикладывал ухо к беленой перегородке между комнатами, между их с Дусей половинками дома.

– Часто оно стучит?

– Нет. Иногда. Обычно утром или днем. Ночью я не слышала.

– А стучит всегда в определенном месте?

Дуся пожала плечами:

– Я не обратила внимания, но иногда мне казалось, что я слышу стук над зеркалом, вот тут...

Она прошла в угол зала; потянувшись, встала на носочки и приложила ладонь как можно выше.

– Думаю, он все же тут живет. – Юра сжал губы и многозначительно закивал.

– Кто? – Дуся округлила глаза.

– Барабашка. Это точно он, – без сомнения и страха ответил Юра. – Ну, раз мы разобрались, я пошел.

Он повернулся и направился к двери. Дуся побежала следом, на пороге ухватив его за край свитера.

– Ты что, просто уйдешь? Оставишь меня с этим? С барабашкой?

– Ну да, – вполне серьезно он закивал головой. – Мы же выяснили причину каждого звука. С барабашкой я ничего не поделаю. Пусть живет.

– Ты сейчас серьезно? – На бледном Дусином лице Юра читал сразу и панику, и беспомощность, и глубокое разочарование.

Он спокойно смотрел на нее, пожимая плечами, будто не понимал, чего она хочет. А через мгновение разразился привычным ему хохотом:

– Видела б ты свое лицо, Евдокия!

Он попытался передразнить ее: выпучил глаза, замахал ладонями у лица, как призрачными крыльями, и издал будоражащее кровь «у-у-у».

– Да ладно, успокойся! Просто что-то на чердаке завелось. Я за лестницей. Сейчас все улажу.

Юра быстро разобрался и с чердачным стуком. Оказалось, под крышу проникла ласточка. У нее было сломано крыло. Возможно, она упала во время грозы или повредила крыло уже на чердаке, когда залетела погреться. Чтобы не погибнуть с голода, птица питалась мелкими насекомыми, которых отлавливала на полу и на стенах, ритмично простукивая клювом слоистую древесину. Старые стены дома переиначивали звук, добавляя ему пугающих гулких нот, – это и был жуткий барабашка.

– Ласточка, залетевшая в дом, – к счастливым новостям, – спускаясь, проговорил Юра в полумрак веранды.

– Что ты с ней будешь делать? – спросила Дуся, когда он убрал лестницу и, замотав ласточку в подол свитера, вышел на крыльцо.

– Отнесу в курятник, пусть пока там поживет, окрепнет. Дальше посмотрим.

– Я зайду завтра утром, осмотрю ее крыло...

– Ладно. Я буду ждать.

Юра тепло улыбнулся и ушел, но сердечность его слов осталась с Дусей. Сердце ее сбилось с ритма, бесконечно прокручивая последнюю фразу, сказанную с какой-то особенной интонацией: «Я буду ждать»...

Утром Дуся проснулась бодрая и в хорошем настроении. Она уже долгое время не чувствовала такой прилив радости. Не уловив перемены, Дуся ловко управилась с завтраком и привезла воду. Она даже не обратила внимания, что в это утро ей все удавалось. Но заметила, что улыбка придает ей сил.

Она легко управлялась с дворовыми делами и не видела, как в дальнем углу соседского двора, за заборчиком, Юра с восхищением наблюдал за ней, и его взору рисовалась новая, прекрасная, наполненная спокойствием, уверенностью и счастьем картинка...

...В дальней части дворика, где стояли покосившиеся набок сараюшки, скрипнула худенькая калиточка. Высокая худощавая хозяюшка вышла с тяжелым бидоном парного молока. Длиннорогая коза выглянула из огороженного закутка сарая, подскочила, рванулась к ней, стукнулась о заборчик лбом и, высунув бородатую морду между досок, попыталась дотянуться языком до цветастого сарафана.

– Тише, Верка, не шуми. Накормлена ты, – не глядя на козу, произнесла Евдокия, подставляя жаркому солнцу лицо, щедро усыпанное веснушками.

Еще мгновение она стояла, подняв к небу голову, и выдыхала утреннюю сонливость. Руки потяжелели, и она мягкой поступью поплыла к дому. Поставила бидон на высокую лавку, а сама присела на крыльцо. Пчела с мерным жужжанием закружилась, опустилась на марлю, укрывающую молоко, потоптала крошечными лапками паутинчатую ткань, путаясь в ней и запинаясь, и полетела прочь.

– Хорошо-то как, Кузенька... Тихо, спокойно, – заговорила хозяюшка выскочившему к ней кудрявому песику.

Кузя торопливо, но с трудом забирался на ступеньки, запинаясь короткими лапками. Аккуратно укладывая морду на колени хозяйке, он чихнул.

Евдокия коснулась тонкой ладонью начисто выметенного крылечка и улыбнулась.

– Сердце дома – это мы, его домочадцы.

Она вздохнула. Пес приподнял на мгновение ухо, а потом опустил и зажмурился.

Шелест листвы во дворе стих. Смолк и сам дом. Солнечные зайчики скользили по нагретому крыльцу, перепрыгивали на Дусино платье, лаская ее неприкрытые плечи. Птицы галдели, предвещая дождь. Дом бережно замирал, оберегал и продлевал тихое счастье.

Дом будто знал, чувствовал, видел все и откликался на хозяйскую ласку и заботу. Остужал на душе груз былых воспоминаний своим живым незримым участием, поддерживал светлый и радостный настрой, подбадривал, одаривал силами для новых трудовых свершений.

– Ой, засиделась я с тобой!

Евдокия стыдливо смахнула слезинку, потрепала пса по лоснящейся шерсти, сгоняя его с колен, взяла бидон, поднялась и неожиданно заметила Юру, который стоял позади, на своей стороне двора. Дусе вдруг бросилось в глаза, что на сияющей серебряной цепочке, висевшей на груди у Юры, больше не было обручального кольца.

Дуся оставила бидон на крыльце и подошла к перегородке между их крылечками.

– Привет, – ласково улыбаясь, произнесла Дуся и положила ладони на нагретый солнцем заборчик.

– Привет, – растерянно улыбаясь, прошептал Юра и накрыл ее хрупкие руки своими широкими ладонями.

Дуся заглянула в его глаза и, осмелев, продолжила:

– Знаешь, я совсем не в восторге от этой перегородки между нами.

– Я тоже, – кивнул Юра, озаряясь счастливой улыбкой, и обнял Дусю...

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарья Облинова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке Катя Чижма

Оформление блока Анна Зарубина (ridiey)

Корректоры Елена Гурьева, Анна Погорелова, Татьяна Князева, Екатерина Шинкаренко

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru