Зоя Ласкина, Лада Змеева

Цинь поет небесам о печали

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Змеева Л., Ласкина З., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Пролог

Есть старинная легенда о сотворении – точнее, пробуждении мира. Были неподвижной земля и безмолвным небо, пока чудесным образом не явились верховные божества Дракон и Феникс, вдохнувшие в землю и небо жизнь. Древние философские трактаты называют встречу – точнее, брачный союз – этих божеств первопричиной зарождения энергии ци, которая, согласно упомянутым трактатам, разделилась на инь и ян. Эти противоположности как две противоборствующие силы и запустили разделение прежде беспредельного бытия. Отсюда и пошли понятия света и тьмы, неба и земли, прошлого и будущего. В дуальности большинства явлений не приходится сомневаться, как и в существовании ци, доказанной веками научных экспериментов и серьезной работы. В конце концов, само существование ци, как и ее совершенствование, успешно демонстрируют заклинатели, и ныне являющиеся частью общества, пусть и утратив политическое влияние.

Однако Дракон, Феникс и их дети, ставшие покровителями первых заклинательских кланов, – не что иное, как красивая легенда о зарождении общества и государственности. Во времена, от которых не осталось сколько-нибудь внятных и внушающих уважение письменных источников, закономерно было обожествлять силы природы, небесные светила, созвездия и даже животных. Анимализм современная наука склонна рассматривать как вариант первобытной религии – а значит, вполне логичными выглядят имена сыновей и дочери верховных божеств: Лазурный Дракон, Красная Птица, Белый Тигр, Черная Черепаха, Летучая Рыба, Жемчужный Дельфин, Желтый Журавль, Голубой Феникс.

Да, древность и жизнестойкость этой легенды о богах и пробуждении мира вызывает уважение, однако согласитесь, что верить ей в наше время – признак незрелости ума. Были и другие легенды о других богах, которые теперь помнят единицы, но мы не можем с уверенностью утверждать, что все эти боги существовали в действительности. Ветер уносит облака, роса испаряется под лучами солнца – так и мировоззрение людей меняется с течением времени.

Глава 1. Среди всех инструментов цинь – самый изысканный

«Если реставратор хочет достичь успеха в своем деле, ему следует развивать умение концентрироваться на задаче, эрудицию и ответственность, а также любить историю, постоянно учиться и совершенствоваться. А еще быть усидчивым и терпеливым – не каждый предмет готов покориться сразу даже зоркому глазу и умелым рукам, с некоторыми придется договариваться, если не приручать, как дикого зверя». Так говорил один из преподавателей Си Цзисина, почтенный профессор и признанный специалист, и Цзисин был с ним согласен, по крайней мере сегодня.

С гуцинем, который достался ему в этот раз, договориться не удавалось долго. Инструмент попал к молодому реставратору из частной коллекции и требовал особого внимания и ухода: отсутствовал хучжэнь^[3] – очевидно, отвалился со временем; оба «пруда», и «фениксов», и «драконов»^[4], были забиты свалявшейся пылью и трухой, старинные шелковые струны – порваны или изношены. Повреждения казались серьезными, но на деле были весьма незначительными для гуциня, изготовленного примерно в 500 году после С. г.^[5] Скорее всего, он просто лежал в хранилище, защищенный от вандализма и погодных условий, но не от времени, – и время оставило след.

А прежде... прежде его явно любили, на нем явно играли. Ведь как можно не любить настолько прекрасный инструмент и не давать ему звучать?

Уцелевшие струны Цзисин снял еще пару дней назад, тогда же протер поверхность специальным средством, чтобы убрать грязь и пыль, тщательно вычистил щеткой оба «пруда» и оставил подсыхать. Сегодня можно было уже приступить к удалению старого слоя лака. Если бы Цзисин выполнял заказ для музея, он не снимал бы прежнее покрытие, а пытался восстановить его, удаляя лишь очевидные сколы и заполняя глубокие трещины воском, на который потом лег бы новый слой лака. Однако нынешний владелец циня дал четкие указания: восстановить изделие до той степени, чтобы его вновь можно было использовать. Значит, он должен не только вернуть гуциню голос, но и помочь сбросить сотни прожитых лет.

Вооружившись наждачкой, Цзисин принялся за ошкуривание корпуса.

– Знаю, господин цинь, непросто будет запеть после стольких веков, но будьте уверены – этот скромный мастер сделает все от него зависящее, – сказал он и хмыкнул невольно. Будь здесь старшая сестра, непременно буркнула бы что-то вроде: «Опять со своими деревяшками беседуешь! Ты что, древний отшельник? Вышел бы на улицу, встретился с друзьями, воздухом подышал! Только и знаешь, что работать да в юйван^[6] сидеть!» Впрочем, Линлань никогда не злилась на брата всерьез: ее жизнь тоже была неразрывно связана с древностями. Она изучала историю Жэньго, писала статьи для научных порталов, ездила в музеи и на раскопки, но прежде всего ее интересовали люди, с которыми можно было поговорить. Предметы истории и искусства оставались для нее вторичными.

Цзисин же любил работать именно с ними. Люди могли обмануть, замолчать важные сведения, просто отказаться общаться, но вещи – никогда, если найти к ним подход. Особенно музыкальные инструменты, созданные для музыки и пения. Петь проще, чем говорить, пением можно рассказать обо всем, что нужно. Это не было фантазией Цзисина, что бы ни думала по этому поводу Линлань, – многие исследователи считали, что петь древние люди научились гораздо раньше, чем освоили устную речь, и считали явно недаром.

Закончив с первым ошкуриванием, Цзисин взял другую наждачку, менее грубую, для удаления остатков лака. Руки работали, а мысли уносились далеко, в школьные времена, когда их с классом возили на экскурсию во Дворец Дракона, восстановленную древнюю резиденцию заклинательского клана Хань Ин – увы, ныне несуществующего. Этот некогда влиятельный клан занимал значительные земли в центре Жэньго, пользовался милостью и расположением династии Чэнь, четвертый император которой, Чэнь Шэньсинь, был в большой дружбе с Хань Дацзюэ, тогдашним главой клана. Время правления династии Чэнь, как и правление династии Цинь, урожденных заклинателей, клан благополучно пережил, оставаясь в тени. Выжил он и в период раздробленности и междоусобных конфликтов; потом брошенную власть подобрал Хань Дасинь и стал новым императором. Говорили, он полностью унаследовал величие и красоту своих предков; говорили, его благословил сам Лазурный Дракон, божественный покровитель клана; много чего говорили. Кто теперь разберет, сколько правды в тех словах? Точно известно только, что через двести пятьдесят лет увяла и династия Хань, начало которой дал этот стойкий сердцем^[7] заклинатель. Однако заложенный им город Синьду^[8] оставался столицей и по сей день, пульсируя жизнью на перекрестке водных, наземных и воздушных путей, заменив собой древний Ин, столицу клановых земель и династии Цинь. А вот Дворец Дракона не пережил столетий и был восстановлен лишь в нынешнем веке силами оставшихся заклинателей. Да и то не полностью: Цзисин видел в центральном павильоне макет прежней резиденции, видел и планы-чертежи на дорогой бумаге с шелковой нитью, выложенные под стеклом витрин. Когда-то вдоль реки вилась цепь зданий, сверху и впрямь походивших на вытянувшегося на берегу дракона. Теперь от туловища остались лишь голова, шея и правая лапа; также были восстановлены главные ворота цвета киновари, внутренние резные ворота, изображавшие сцены из истории клана, и главный двор. Бывшее жилище главы отдали под музей, где собрали уцелевшие личные вещи, предметы быта и рукописи.

«Помимо Хань Дасиня, первого императора династии Хань, история сохранила имя его славного предка Хань Дацзюэ, – рассказывал экскурсовод. – Он был известен не только как редкой красоты мужчина, но и как мудрый и рачительный глава, сумевший восстановить клан после так называемой битвы с чудовищной огненной птицей. Маловероятно, что речь идет о настоящем чудовище. Скорее всего, так метафорически древние хронисты называли некоего внешнего врага, угрожавшего землям Жэньго, против которого объединились все семь заклинательских кланов. Для старинных хроник характерны подобные преувеличения и художественные образы. Наверняка имелись в виду кочевники сюнну^[9], склонные сжигать все на своем пути. Их вторжение могло совпасть по времени с природными катаклизмами наподобие землетрясения. По данным геологов, местность на границе земель Сяньян и Юн, нынешних провинций Сяньчу и Юнмин, часто от них страдала: первым масштабным землетрясением стало легендарное Сошествие гор, а менее чем через сто лет случилась и „битва с чудовищем“. Как бы то ни было, Хань Дацзюэ смог вывести клан из упадка, оставив по себе не только добрую память в народе, но и сборник сочиненных им мелодий. Составлен сборник был еще при жизни главы, но окончательное оформление получил уже в период династии Хань вместе с названием „Ханьские мелодии“, под которым известен и по сей день. Невероятно, но сохранился и гуцинь Хань Дацзюэ, Синь Шэн-чу^[10], – его вы можете увидеть в главном зале...»

Во время речи экскурсовода Цзисин обратил внимание на хранителя музея, старого заклинателя в цветах клана У Минъюэ – нефритово-зеленом и коричневом. Именно этот клан, процветающий и поныне, многое сделал для сохранения памяти о прошлом, немало средств и сил вложил в реставрацию Дворца Дракона – и, очевидно, знал какую-то другую правду, не ту, что рассказывали на экскурсии, судя по тому, как укоризненно качал головой старик на словах о вымышленном чудовище. Однако потом Цзисин позабыл и о сомнениях, и о старике-хранителе, едва увидел тот самый гуцинь.

Он стоял на возвышении в застекленной витрине и почти светился в лучах солнца, проникавших сквозь искусную систему окон в потолке. Мягко поблескивало светлое лакированное дерево, и трещины, разбежавшиеся по лаку за минувшие столетия, напоминали то ли разломы во льду замерзшего озера, то ли силуэты облаков на рассветном небе. Под корпусом был бережно расстелен белоснежный чехол, и собранные из серебристых нитей кисти походили на драгоценности, затерявшиеся на дне реки. Рекой, длинной и светлой, был сам гуцинь – несомненно, той самой Дацзиньхэ, на берегах которой стоял Дворец Дракона и у которой наверняка сочинял свои мелодии легендарный глава. Рекой, текущей в этот самый миг сквозь сердце замершего в восхищении Цзисина. «Неужели когда-то мир и правда был полон чудес? Неужели и правда бессмертные заклинатели парили в облаках и повелевали стихиями? – подумал Цзисин, еще мальчишка, и следующей мыслью было: – Как жаль, что мир уже не тот...»

В конце экскурсии им поставили запись мелодии из сборника Хань Дацзюэ под названием «Одна радость». И когда музыка рассыпалась серебром, вобрала в себя и шум реки за окнами резиденции, и шелест ветра в прибрежных ивах, зазвучала голосом памяти и надежды, Цзисин уже знал, чему хочет посвятить жизнь. Тому, чтобы эта прекрасная мелодия не умолкала.

Родители к его желанию стать реставратором отнеслись довольно спокойно. Мать, конечно, вздохнула: «Почитание прошлого и предков, безусловно, важно, но я надеялась, что ты выберешь что-то более современное». Отец же сказал: «Есть два вида совершенных людей: те, кто умер, и те, кто еще не родился. Удел всех остальных – искать свой путь, ошибаться и надеяться на правильный выбор. Чего мы могли ожидать, называя сына подобным образом?^[11] Честь семьи ты сохранишь, репутацию в таком деле заработаешь. Иди!»

С честью семьи все было в порядке и без участия Цзисина. Увлекшись прошлым, он проследил историю Си едва ли не до Сошествия гор; пришлось, конечно, покопаться в архивах и побеседовать с родственниками разной степени дальности. Поиски в юйван тоже дали результаты – хотя отделить реальность от вымысла в найденном оказалось решительно невозможно.

И тем не менее он смог выяснить следующее.

Род Си восходил к трем (по некоторым источникам, четырем) братьям. Достоверно было известно о двоих: Си Сяньцзань, владелец лавки тканей, прославился как успешный предприниматель и отважный путешественник, торговавший со странами на далеком Западе и лично возивший товары по Великому пути чудес; Си Иши, чиновник первого ранга, считался родоначальником археологии, много сделавшим для восстановления отношений простых людей и заклинателей и сохранившим для потомков значительную часть наследия прежних времен – его находки до сих пор выставлялись в музеях в законсервированном Сяньяне, древней столице клана Цинь, и в Синьду, а разработанные им законы по-прежнему служили основой современного права.

Касательно третьего и четвертого братьев информации почти не нашлось. В «Записках о деяниях Ин-ди, четвертого императора, и его прославленных приближенных, составленных чжунсань гунчжу^[12] Лю Сюли», одном из немногих сохранившихся полных и доступных источников о той эпохе, вскользь упоминался Си Ючжэнь, монах-даос, «чья судьба была подобна яшмовой росе на золотых листьях»^[13]. Судя по сожалениям автора «Записок», долго Си Ючжэнь не прожил, однако напрямую о его смерти не говорилось.

Конкретных сведений о четвертом брате Цзисин также не нашел, но в тех же «Записках» семья Си называлась «несчастливой, сполна рассчитавшейся со смертью за зловещее число», а значило это, скорее всего, одно: созвучие фамилии со значением «четыре» и слова «смерть». Соответственно, братьев могло быть четверо. Слабый след обнаружился в поэтическом сборнике той эпохи авторства некоего Сунь Хэпина: целое стихотворение посвящалось судьбе четырех братьев, в двух из которых явственно узнавались Си Сяньцзань и Си Иши, третий описывался как «сменивший тишину и уединение монастыря Владык на грот бессмертия», а четвертый – как «гордый сын равнин и гор, чей духовный меч навеки остался в Небесных садах». Единственное, что понял Цзисин: четвертый брат, очевидно, был заклинателем, но его существование ставилось под сомнение еще более, чем третьего брата Си Ючжэня, монаха из «монастыря Владык». По крупицам собирая сведения, Цзисин пришел к выводу, что в стихотворении упоминался монастырь Тяньбаожэнь, посвященный Небесным покровителям, некогда располагавшийся в землях клана Хань Ин. Народные сказки эпохи династии Цинь рассказывали еще о некоем Белом монахе, прекрасном и праведном, спящем зачарованным сном в потаенном гроте в горной долине, где растут персики, дарующие бессмертие. Исследователи фольклора полагали историю о Белом монахе вариацией легенды о Персиковой долине, чудесном месте вдали от войн и несчастий, но Цзисин был почти уверен, что этот монах – личность вполне реальная, и считал Си Ючжэня наиболее вероятным кандидатом на эту роль.

Словом, предки – известные или предполагаемые – прославились где только могли. Про Си Иши до сих пор писали книги и снимали кино, приписывая неподкупному чиновнику и блестящему археологу все новые приключения; в честь Си Сяньцзаня назвали улицу в Чаньяне, городе, где когда-то начинался Великий путь чудес, и поставили памятник в родном Хофэе; а у Белого монаха как-то в период междоусобицы даже объявились последователи, звавшие себя детьми Бессмертия и поклонявшиеся ему как богу. Прочие родственники за минувшие века отметились разве что на государственной службе, большей частью тихо и незаметно трудясь на благо родины. И вот теперь подошла очередь Цзисина.

Вынырнув из мыслей, он легко улыбнулся инструменту в своих руках:

– Как видите, господин цинь, история моей семьи весьма занятна. Один предок открыл Великий путь чудес, другой оказался прославленным в веках чиновником, третий – и вовсе Белым монахом. Четвертый, похоже, был заклинателем... А я инструменты реставрирую. Дело ничуть не хуже, верите ли.

Отложив наждачную бумагу и смахнув деревянную пыль с корпуса, он взял широкую мягкую кисть и стал наносить смывку поперечными движениями: после ошкуривания требовалось окончательно удалить старый лак. Дело пошло быстро, и вскоре Цзисин уже подхватил миску с водой, другую кисть и мягкую салфетку, бережно промыл корпус гуциня от остатков покрытия и поставил инструмент на просушку. На лишенной лака мокрой поверхности четче проступили древесные узоры – как письмена на тайном послании, которое намочили и подержали над огнем. Интригующе и красиво, словно жаждущий быть раскрытым секрет.

– Вы понравились бы Ху-гэ^[14], господин цинь, и он бы понравился вам...

Сказал – и запнулся, точно врезавшись на середине движения в прозрачную стену из самого крепкого стекла. Сколько раз за прошедшие месяцы он ловил себя на мысли, на слове, на ощущении: это надо показать Ху-гэ, об этом рассказать, это обсудить... А потом вспоминал вдруг, что того больше нет. Быть может, все дело в том, что Цзисин не видел его мертвым? Кто пустил бы его на похороны... Он лишь слышал пронзительную песню гуциня, видел искаженное агонией, укрытое тенью лицо – на той записи, что принес ему Чжао Чэньбо ненастной ночью полгода назад, на той проклятой записи.

Цзисин всегда звал его Ху-гэ: тот был старше на пять лет, но и в ином случае он не смог бы обращаться к нему по-другому. Да, по факту Вэй Тяньху не был бессмертным заклинателем – слишком далеко ушел от своего клана и от пути меча, – но все же проглядывало в его глазах и всем облике что-то такое, что заставляло вспоминать легенды о парящих в облаках заклинателях и божествах.

Они познакомились несколько лет назад на выставке традиционных инструментов, устроенной кланом У Минъюэ. Цзисин тогда только окончил обучение и ездил по стране, набираясь опыта и присматриваясь к потенциальным заказчикам. Та выставка проходила в Башне Ветров, древней клановой резиденции, где когда-то заклинатели со всей Жэньго собирались на Советы, а на верхнем этаже стояли приборы для наблюдения за небесными светилами. Цзисин задержался у стенда с эрху и его многочисленными разновидностями и так ушел в себя, что вздрогнул, услышав:

– Многие музыкальные теоретики называют эрху варварской скрипкой.

– Строго говоря, эрху не скрипка, а варварство – понятие субъективное, – машинально отозвался Цзисин и лишь потом повернулся к говорившему.

За окнами просторного зала на первом этаже башни горел над полосой прибоя алый закат, а этот человек вошел и будто принес с собой совсем иную зарю, из тех, что рождаются над золотой степью северо-запада, – а с этой зарей и крики соколов вместо взвизгов чаек, и острые звезды сухого степного неба, горящие в темных глазах так несхоже с ласковым светом звезд южного побережья.

– Вы заклинатель! – вырвалось у Цзисина, и он тут же торопливо добавил: – Прошу прощения, это вышло грубо.

– Ничуть, – белозубо улыбнулся незнакомец, – я даже рад, что вы с первого взгляда угадали. Вэй Тяньху. – И протянул руку возмутительно-бесцеремонно, на манер западных государств.

Вэй Тяньху получил свою фамилию поистине неведомыми путями: клана Вэй Далян, потомков Желтого Журавля, одного из семи изначальных кланов, не существовало уже более пятисот лет. После правления легендарных братьев-близнецов Вэй Юншэна и Вэй Юнмэя – один из которых то ли погиб после вторжения «огненной птицы», то ли был непоправимо искалечен, а второй, по слухам, ушел в отшельники, не оставив потомства, – клан какое-то время еще участвовал в общественной и политической жизни династий Чэнь и Цинь, но потом на землях Далян случилась страшная многолетняя засуха, и уцелевшие заклинатели переселились в соседние земли Ляо. На закате династии Цинь один из младших сыновей тогдашнего императора, дальнего родственника близнецов Вэй, благодаря проявившимся клановым чертам смог возглавить то, что осталось от Вэй Далян, и продлить жизнь клана еще на сто лет. Затем Вэй Далян окончательно развалился и рассеялся по другим землям: часть осталась в Чжао Ляо, часть перешла в новосозданный клан Цинь Фэйсюй – оттуда и был родом Вэй Тяньху, пусть и жил большую часть времени в Ляо.

По натуре бунтарь, в старых богов он не верил и пути меча следовать не собирался, но обладал музыкальным талантом и собрал собственную группу из товарищей по клану. Исполняли они разное: народные песни в современной обработке, каверы на зарубежные композиции, положили на музыку многие поэтические шедевры разных эпох; само собой, писали и свое. Казалось, для Вэй Тяньху не существовало никаких границ и рамок, ни жанровых, ни стилевых. Он одевался то в армейские штаны и высокие ботинки, то в бархатные пиджаки и атласные рубашки, то в кожаные куртки и брюки с широкими ремнями; волосы то отпускал, то укладывал причудливыми вихрами, не стеснялся носить ни серьги, ни ожерелья и цепочки, ни браслеты и кольца. Цзисин, с детства предпочитавший красоте удобство в том, что касалось одежды, а с началом работы и вовсе окончательно перелезший в безразмерные толстовки и спортивные штаны, каждый раз ощущал себя рядом с ним пугалом.

Сдружились они накрепко и сразу: Тяньху учил Цзисина играть на гуцине и много рассказывал о мире заклинателей, Цзисин же знакомил нового друга с виртуальным миром юйван – раньше тот сидел только в шэньло, «божественной сети» для внутреннего заклинательского пользования, и поначалу плохо ориентировался в пространстве обычных людей. Впрочем, проблемы у него были не только с юйван: порой Цзисину казалось, что при всех прочих своих дарованиях Тяньху не смог бы самостоятельно и шнурки завязать.

Во времена консерватории от казусов – разогретой в микроволновке ложки с продолжением в виде пожара или отключенного за неуплату электричества – его спасал старый друг, загадочно именуемый А-Линем. И построивший, видимо, неплохую карьеру, раз его фамилия никогда не мелькала в их разговорах даже после бутылки рисового вина – а ведь Цзисин не раз пытался разговорить Тяньху. Теперь же почетная обязанность заботы об этом великовозрастном ребенке перешла к Цзисину: и он не мог понять, каким чудом или благословением богов Тяньху дожил до своих лет, ни разу не влипнув в серьезные неприятности.

Боги, впрочем, были склонны отворачиваться от своих детей в самый неожиданный момент. Смерть Тяньху оказалась такой же пронзительной, внезапной и странной, какими были музыка и жизнь.

– Простите, господин цинь, – выдавил Цзисин, вставая. Руки задрожали – в который раз; он побоялся, что столкнет инструмент с подставки неосторожным движением. Опасно было работать в таком состоянии: не испортит покрытие, так навредит себе – как в один из тех разов, когда просто забыл надеть перчатки и плеснул смывку на голую кожу. Ему нужно было успокоиться. Выдохнуть.

Прежде с этим помогала чужая музыка. Теперь – своя.

Цзисин на нетвердых ногах добрался до углового столика: там, в золотистом чехле, отдыхал его собственный гуцинь, подарок Тяньху. Сдернул ткань, сел, взял первую ноту, задребезжавшую от нервных пальцев. С силой втянул в себя воздух, через силу же выпустил. Взял вторую. Звук проплыл по комнате – густой и сочный, – медленно истаял в холодном сумраке за окном и теплом свете ламп внутри. Восприятие обострилось, сузилось до крохотной точки: только мелодия, только колебания воздуха, только струны под пальцами правой руки. Левая лежала безвольно. А в голову все лезли, лезли воспоминания.

Первое – точно вспышка.

– Ты же помнишь, Син-ди^[15], что искусство игры на гуцине всегда стояло первым в списке необходимых благородному мужу умений^[16], – темные глаза Тяньху смеются. – Не самый очевидный выбор в наше время, но я рад твоему интересу. Как назовешь свой инструмент?

– Что ж, мне далеко до героев древности и прославленных мужей, и от меня едва ли ждут великих свершений, – улыбается Цзисин, поглаживая лакированный корпус, выточенный из древесины паотун^[17]. – Пусть будет Мию.

– «Близкий друг»? Хорошее имя. Верного друга трудно найти, да еще и такого, чтобы понимал музыку твоего сердца.

– Ну тебя же я как-то нашел, Ху-гэ.

Левая рука коснулась струн, приглушая вибрацию. Он отвлекся бы на что-то иное, не на музыку – только вот на что? Последние годы в жизни Цзисина были только работа, работа, работа – и единственный друг. Цзисин всегда думал, что ему не нужно общение, не нужны привязанности; вот, видно, судьба и преподнесла урок. В голове вертелось неоформленное: раскатистый смех – память об этом смехе, фантомное похлопывание по плечу, улыбка, гордая и широкая, острая и белозубая.

Был человек – и человека нет.

Снова вспышка.

– Как... как это случилось? – Цзисину кажется, что он кричит во весь голос, но на самом деле – шепчет, едва размыкая губы.

Чжао Чэньбо сидит боком на перилах балкона, прямо под хлещущими струями дождя, до судорог в мокрых пальцах сжимая меч, и слезы на его лице тут же смывает ливнем.

– Я не знаю! – почти рыдает он, и голос срывается на взвизг. – Я не успел! Когда я догнал их, все было кончено! Под завалом спасать уже было некого!

– Но кто?! Кто мог... почему ты был не с ними?! Ты должен был их охранять! Ты должен был!..

Онемение перекрывает и ярость, и боль. В ушах шумит.

– Они возвращались с концерта обычным путем. Никто не сунулся бы в бывший Далян по своей воле! Я не!.. Там же бури... Там... Наверное, они пытались оторваться, была погоня, их схватили, я не... Я собирался догнать их позже! Они не были одни, ты знаешь?! – снова взвизг, клокочущие в горле хрипы. Так ветки царапают по стеклу, так скрипит старый дощатый пол, так... О чем он думает, боги, о чем... – Я сразу не понял, что они свернули с дороги! Я даже подумать не!.. Я не мог, я!..

Чжао Чэньбо лезет в поясную сумку, руки трясутся, меч опасно гудит, почти выскальзывает на пол. Наконец выдергивает гарнитуру – из тех, понавороченней, с моноклем для съемки. Монокль погнут, стекло треснуло; сбоку мигает зеленым пластинка – юйцзянь. Точно, юйцзянь, сдались заклинателям обычные флешки...

– Забери и спрячь. Никто не должен увидеть запись, ты слышишь? Никто! Я... я посмотрел, и я не должен был, и тебе отдавать не должен, и... – Чжао Чэньбо ругается, вытирает лицо рукавом – бесполезно. – Я хотел бы забыть то, что увидел, но уже не смогу. Отдавать ее тебе – очень плохая идея, знаю, я должен был просто уничтожить ее, но...

Цзисин сам не замечает, как рывком подается вперед, прямо под дождь, как выхватывает гарнитуру у отшатнувшегося заклинателя, – приходит в себя, только почувствовав, как впивается в мякоть ладони мокрый, холодный пластик.

Чжао Чэньбо смотрит на него еще одно долгое мгновение: льется по лицам вода, липнут к коже волосы и одежда. Затем улыбается дергано, словно и сам уже мертвец:

– Но вы бы меня не простили. Оба. Прощай. – И прыгает в грозовую тьму, лишь слышится свист лезвия меча, рассекающего воздух.

Конечно, Цзисин посмотрел эту запись – столько раз, что сбился со счета. У его ноутбука не было разъема под юйцзянь, но приятель Чжао Чэньбо помог в свое время найти переходник.

Вероятно, смотреть не стоило. Вероятно, Цзисин обеспечил себя кошмарами на всю оставшуюся жизнь. Вероятно, он бы не зациклился так, не знай, что случилось с Тяньху на самом деле. Вероятно...

Звуки сбегали со струн горной лавиной. Каждый – как камень, грозящий проломить голову, как камни, сыпавшиеся с потолка той пещеры.

Только сейчас Цзисин до конца осознал, что играет. Что играет снова.

Видео запускается с чуть слышным щелчком. Он видит пещеру: мрачные низкие своды, в дальнем углу сбились в кучу музыканты, в центре стоит Вэй Тяньху, и гуцинь парит перед ним, как в старинных легендах, и пальцы летают по струнам, извлекая странные, страшные звуки, полные отчаяния, скорби, тоски – и гнева. Вокруг него вихрится почти видимая энергия, не давая подойти, не давая остановить смертельную песню, – лишь на периферии изображения мечутся темные фигуры. Одна мелькает перед самым экраном: на мгновение можно различить лицо. Снимает, очевидно, один из похитителей. Он даже не вздрагивает, картинка остается удивительно четкой, словно это лишь глупый фильм, словно все это нереально, словно этого не происходит... Не произошло. Запись длится недолго: всего пару фэнь^[18]. Под конец стены и пол пещеры начинают ощутимо трястись, кто-то что-то выкрикивает, фигуру Тяньху перечеркивают падающие камни, что-то вспыхивает в вышине, камера дергается, и мелодия обрывается вместе с видео на незаконченной, яростно звенящей ноте. Что-то шумит и скрежещет в темноте.

Чэньбо велел никому ничего не говорить, и Цзисин не говорил – пусть и хотел сначала в каком-то порыве безумия разыскать загадочного А-Линя. Не говорил даже с Чэньбо: на все вопросы тот отмалчивался, и в конце концов Цзисин перестал их задавать. Заклинатель знал что-то такое, из-за чего видео не должно было всплыть.

Это не помогало Цзисину добраться до правды, но не могло и остановить.

Без доступа к заклинательским источникам информации, без права узнавать о ходе расследования ему оставалось немногое: только видео – и мелодия.

Последняя мелодия Тяньху.

Цзисин в достаточной мере освоил мастерство игры на гуцине, чтобы попытаться разобрать запись самостоятельно, и столкнулся со строем, граничащим с сумасшествием: казалось, неизвестный автор, если не сам Тяньху, собрал воедино все основные техники игры и перемешал их в ему одному понятном порядке. «Рассеянные звуки» сменялись «плывущими», потом «статичными»^[19], потом шли задом наперед, повторялись, обрывались... Цзисин потратил почти два месяца, чтобы разобрать мелодию на слух и сыграть ее, и то не всегда мог поручиться за какой-то отдельный кусок. Оказалось, что если играть ее медленно, то мелодия очень красива, хоть и очень печальна. Она звала, рассказывала, жаловалась и снова звала – из-за грани, с другого края мира... Из Небесных садов, быть может, или из самого Диюя^[20]. Цзисин сыграл ее столько раз, что выучил наизусть, а потом забросил, не в силах вновь и вновь переживать этот мрак, и камни, и крики, и ярость, и смерть.

Мелодия выматывала все больше, но словно держала его на крючке, не давала забыть. Он просыпался среди ночи с мыслью, что должен сыграть. Он не мог работать – особенно в первый месяц, когда только плакал, играл и снова плакал, падая от усталости.

Недавно Цзисину показалось, что его наконец отпустило – но, видимо, зря.

Он играл теперь словно впервые: слезы капали на струны и звуки рвали тишину вместе с сердцем. Мелодия дошла до места, где обрывалась на записи, – и Цзисин замер, прижав струны пальцами. Они слабо звенели, успокаиваясь, и Мию теплел под руками, почти толкаясь в ладони, словно не обычный гуцинь, а напитанный ци, и...

А потом в дверь постучали.

Вздрогнув, как застигнутый за чем-то предосудительным или смущающим, Цзисин торопливо стер со щек слезы, накрыл гуцинь чехлом и лишь потом кое-что сообразил. Стучать в дверь было просто некому: во-первых, гостей он сегодня не ждал, во-вторых, об их приходе узнал бы загодя – пусть не через гарнитуру, которую обычно снимал на время работы, но через домовое управление: на экран у входной двери выводилась вся необходимая информация. Мимо умной системы никто не прошел бы так просто. Цзисин не зря поселился именно в этом районе: да, арендная плата выше, но и беспокойства от внешнего мира меньше, не то что в родительском доме, где не просто в дверь постучать могли – на балконе беседу завязывали.

Стук повторился – настойчивый, но деликатный, и Цзисин решил все же рискнуть и выяснить, кому он понадобился. Может, сестре? Он не помнил, чтобы давал Линлань ключи от вестибюля, но он в целом не отличался хорошей памятью в последнее время. Цзисин открыл дверь и удивленно замер: такого он точно не ожидал.

На пороге стоял молодой человек, и один только его внешний вид сбивал с толку: старинные белоснежные одежды перехватывал в талии небесно-голубой пояс с подвесками из красного камня – кажется, нефрита, насколько Цзисин мог понять, минералогией он никогда не увлекался.

Да, он был знаком с некоторыми из заклинателей, но те вряд ли стали бы одеваться так вне резиденций: чаошэны и ханьфу давно уступили место более практичным джинсам, курткам и пальто, и увидеть традиционную одежду можно было разве что на праздниках. Впрочем, заклинатели по-прежнему предпочитали клановые цвета, и белого среди них не было. Он смотрелся на удивление обычно, но вместе с тем как-то возвышенно, навевая мысли скорее о чистоте, чем о трауре.

Возвышенным казался и сам незнакомец.

Очень стройный, очень изящный и весь какой-то эфемерный, как образ на картине в стиле се-и: белые одежды, бледное лицо, черные волосы, угольные росчерки бровей. В период учебы Цзисин изучал старинную живопись и хорошо помнил работы в этом стиле: недосказанные, слегка размытые, зачастую монохромные – лишь тушь и вода на белизне бумаги. Редко-редко встречались цветные мазки других красок – как пояс и подвески незнакомца.

Решив хотя бы попытаться быть вежливым, – мало ли кого к нему принесло? – Цзисин слегка поклонился:

– Доброго вечера, господин. Чем могу помочь?

Замерший в странной неподвижности гость моргнул и словно отмер. Улыбнулся едва-едва и что-то сказал. Вроде на языке Жэньго, но каком-то странном: то ли про имя, то ли про судьбу^[21].

– Прошу прощения, господин, я вас не понимаю. Вам нужна помощь? Вы потеряли гарнитуру? Проходите, пожалуйста, – Цзисин отступил в сторону, приглашая гостя в квартиру. Опасности тот вроде не представлял и в целом внушал иррациональную симпатию. Это казалось странным, особенно для равнодушного к людям Цзисина, но он решил пока не противиться внезапному чувству. В конце концов, может, ему действительно нужна помощь? Выглядел гость несколько дезориентированно.

Оказавшись внутри, тот осмотрелся с явным любопытством и сразу же направился в мастерскую. Цзисин поспешил за ним, на ходу цепляя к уху гарнитуру:

– Если вам негде переночевать, я могу поискать недорогой отель поблизости... Или вы по работе? Я могу принять заказ, но приступлю не раньше следующей недели...

Не обращая внимания на его слова, поздний гость скользнул по комнате, задерживаясь у старинных вещей – и смотрясь рядом с ними настолько естественно, будто и правда вышел из древних времен. Едва касаясь, он пробежался кончиками пальцев по чайному набору из Янсяня^[22]. Этот набор из пурпурной глины с узором из огненных пионов Цзисину в свое время подарил Вэй Тяньху на Праздник весны. Они часто пили чай из этих небольших уютных пиал – Ху-гэ особенно любил Байхао Иньчжэнь^[23]. «Мои предки были в родстве с императорами, Син-ди, так что мне вполне позволено наслаждаться этим изысканным вкусом, – шутил он. – Твой род тоже не из последних, потому не стесняйся, твоя природная ясность ума только окрепнет от этого чая». Воспоминание о друге вновь кольнуло сердце, но боль вдруг исчезла, словно смытая прохладной водой.

Цзисин резко обернулся – пожалуй, резче, чем стоило, – и незнакомец, словно почувствовав, что перешел черту, убрал руку с его плеча. Глаза его – светло-карие – на мгновение показались Цзисину сияюще-голубыми. Он вновь мимолетно, успокаивающе улыбнулся и плавным, текучим движением переместился к стеллажу с книгами. Бережно взял несколько, лежавших на самом верху, пролистал – и замер ненадолго, пристально вглядываясь в страницы. Цзисин напряженно следил за ним, вмиг задумавшись о том, почему вообще пустил к себе на ночь глядя незнакомого человека, почему тот без малейшего смущения касается и хозяина дома, и чужих вещей, и, главное, почему он сам все это позволяет. Волной накатила усталость; Цзисин несколько раз моргнул – показалось, что силуэт незнакомца подернулся рябью. Не стоило пренебрегать сном... И пускать никого не стоило.

Может, его зачаровали? Если пришелец был заклинателем, то определенно мог это сделать. Он пошарил глазами по комнате, ища, чем смог бы защититься хотя бы от физической атаки.

Гость наконец закрыл книги, убрал их на место, повернулся к нему и заговорил – медленно, но вполне правильно и понятно, не чета предыдущей попытке:

– Прошу простить меня за неучтивость, гостю не подобает оставлять хозяина в неведении столь долго. Доброго вечера, господин. Могу я узнать ваше имя?

– Си Цзисин. А ваше?

– «Си» как «четверка»?

– Да, верно.

– Воистину Небо следует желанию человека, – пробормотал гость и уже громче продолжил: – Рад знакомству, господин Си. Скажите, сколько прошло времени?

– С какого момента? – Внутри росло напряжение. Гость казался все более странным, и Цзисин не знал, почему вообще пытается оставаться вежливым, а не звонит в полицию. – Если вы о том, когда пришли ко мне, то от силы несколько фэнь.

– Нет, я о другом. Погодите... давайте так: как давно случилось Сошествие гор?

– Более полутора тысяч лет назад, – Цзисин ощутил, что начинает сходить с ума. О том, как давно было Сошествие гор, знали даже дети. Да и как вообще можно было о нем не знать? Никогда в жизни не видеть календарь?

Однако незнакомец не выглядел ни безумным, ни глупым.

– Десять лет я не мог найти дорогу назад, а теперь позабыл, откуда пришел^[24], – туманно отозвался гость и улыбнулся как-то болезненно. – Вижу, что мир изменился, как изменилось и время, но не думал, что... Впрочем, неважно. Непростительная оплошность с моей стороны спросить ваше имя, а самому не представиться. – Сложив руки в традиционном приветствии, он грациозно поклонился. – Меня звали... зовут Си Ючжэнь.

– «Си» как «четверка»? – глупо уточнил Цзисин.

– Верно.

– А вы... какой именно Си Ючжэнь?

«Боги, что я несу?» В голове мелькнула бредовая мысль: о Белом монахе, о легендарных предках, о временах Сошествия гор, но... Смешно, просто смешно. Мало ли на свете людей со схожими именами? И трудно ли найти информацию о том Си Ючжэне, если очень захотеть?

Но зачем ему это нужно? Чего он хочет?

Цзисин уже хотел улыбнуться, но нервный смех застрял в его горле, когда гость уронил – позабавленно и почти изумленно:

– Тот Си Ючжэнь, полагаю, который сын своих родителей и брат своих братьев Шоуцзю, Сяньцзаня и Иши.

– Вы, верно, шутите?

– Почему ты думаешь так, Си-сунь?^[25] Как видно, путь мой лежал за краем голубых небес, среди неостановимого полета белых облаков^[26], и сон мой был странен и долог, но теперь я здесь. Скажи, Си-сунь, зачем ты позвал меня?

– Позвал вас?.. – Голова вдруг закружилась.

Си Ючжэнь кивнул, указывая на гуцинь:

– Да, позвал. Ты сыграл мне. Зачем?

Глава 2. Среди ста цветов дикая слива – самая благородная

Примерно пару фэнь у Цзисина в голове крутились только две мысли: «Небо опрокинулось, земля перевернулась» и «Я наконец сошел с ума, у меня галлюцинации». Сидя у стола с реставрационными принадлежностями, он ощущал, как пульсирует в висках кровь – верный признак приближающейся мигрени, которая мучила его с момента гибели Тяньху. Своими сегодняшними мыслями и очередной попыткой исполнить мелодию Цзисин, видимо, только ускорил ее появление.

Гость – неужели правда тот самый Си Ючжэнь? – все это время терпеливо ждал, когда хозяин придет в себя достаточно для поддержания беседы. Он был так странно неподвижен – не слышалось даже дыхания, – что казалось, в комнате его и вовсе нет.

Глубоко вздохнув и с силой проведя ладонями по лицу, Цзисин все же заговорил:

– Давай-ка проясним. – Он тоже перешел на «ты», не видя смысла и дальше притворяться тактичным, кем бы гость ни являлся. – Хочешь сказать, ты Белый монах? И тебя, проспавшего тысячу с лишним лет, призвала игра на гуцине? Не ритуал, не заклинание, не служение в храме, а весьма посредственное музицирование самого обычного человека, даже не заклинателя?

Ючжэнь – Цзисин про себя решил пока обозначать его так – заметно удивился:

– Почему ты так меня называешь? Что это за странное прозвище?

«Это единственное, что тебя смутило?»

– Ну, прозвище придумал не я... Да и не сказать, что об этом много известно, – нехотя признал Цзисин. – Но если уж ты утверждаешь, что действительно Си Ючжэнь, один из легендарных братьев Си, то знай, что я кое-что читал о том времени и сделал выводы.

– Значит, тебе известно больше, чем мне, – спокойно отозвался Ючжэнь. – Я ничем не выделялся среди прочих обитателей монастыря Тяньбаожэнь и не прожил достаточно, чтобы успеть совершить какие-то заслуживающие внимания и памяти поступки. Считается, что радость кроется в обладании славой и высоким положением, но истинная радость – в их отсутствии^[27]. Если меня помнили мои братья, это уже награда.

Цзисин начал раздражаться.

– Тогда вынужден разочаровать – тебя хорошо помнят до сих пор. Даже назвали Белым монахом, пусть и не все понимают, что он и полумифический Си Ючжэнь – один и тот же человек, в чем я практически уверен. Значит, ты совершил нечто такое, что заставило людей дать тебе это прозвище. Или будешь отрицать? Едва ли ты мог сделать что-то за время своего сна.

– И вновь я скажу, что не знаю, о чем ты говоришь, Си-сунь, – голос собеседника даже не дрогнул. – Поскольку ты – очевидно – из рода Си, я могу заключить, что потомство у братьев моих было крепким и многочисленным. Это невероятно радует меня. Но я и помыслить не мог, что память обо мне осталась не только в их сердцах. Все, что я совершал в своей земной жизни, я совершал, пытаясь следовать своему пути, как поступил бы любой достойный человек, и путь мой вел меня по земле и небесам. Но, как видно, на небесах я пробыл слишком долго. Мое присутствие причиняет тебе неудобства, Си-сунь, и я сожалею об этом, но не отрицай, что именно ты позвал меня в свой дом.

– Мы снова возвращаемся к мелодии? Почему ты так уверен, что тебя призвал именно я? Напомню: не заклинатель, не монах – простой человек!

– Знаешь ли ты, что это за мелодия?

– Без понятия, – резко ответил Цзисин. Да, он с трудом мог совладать с расшатанными нервами, но еще не настолько потерял голову, чтобы делиться с посторонним историей о Ху-гэ. Об их дружбе не знали толком даже родители и сестра, о его смерти он и подавно не говорил.

– Как же она попала к тебе?

– Случайно. Может, просветишь, раз знаешь больше моего?

– Сожалею, Си-сунь, но полным знанием я не владею. Могу лишь сказать, что ты сыграл мелодию призыва, и я не мог не откликнуться на нее. Теперь я понимаю, что, вероятнее всего, она сработала из-за нашего родства – общей крови неважно, музыкант ли ты, заклинатель или монах. Но откуда она взялась, кто сочинил ее и для чего – это мне неизвестно.

– Звучит как бред. Я ведь играл ее не первый раз! – вскинулся Цзисин и осекся. Не удержался, все же начал болтать... Однако Ючжэнь не изменился в лице, лишь взгляд светло-карих глаз сделался сочувствующим.

– Значит, сегодня ты вложил в нее нечто такое, что смогло преодолеть время и пространство, как благоухание цветов, которое не может скрыть даже самый густой туман^[28].

«Цветов, как же, – подумал Цзисин. – Разве что траурно-белых, которые приносят на похороны и сажают на могилах». Ему стало совсем тошно, и, растревоженный воспоминаниями и поздним визитом, он наконец взвился:

– Да что вообще происходит?! Кто ты вообще такой, зачем явился на ночь глядя, зачем задаешь такие вопросы и трогаешь мои вещи? Си Ючжэнь, Белый монах? Это просто смешно! Не знаю, почему вообще иду у тебя на поводу и обсуждаю все это, когда следовало бы просто позвонить в полицию!

Его несло, стремительно и неотвратимо. Прежде Цзисин не позволял себе так срываться и в другое время попытался бы загнать гнев обратно, но неизменное спокойствие Ючжэня распаляло все больше и больше.

– Мне нечего сказать тебе, Си-сунь, помимо уже сказанного. Но ты нуждаешься в истине, и у меня нет права лишать тебя ее. Ответь мне, чему бы ты поверил? Что мне сказать или сделать?

Звучало разумно, и Цзисин на мгновение притих. Действительно, как Ючжэнь собирается доказать, что он не сумасшедший и тот, за кого себя выдает? Как бы сам Цзисин поступил на его месте? «Если доказать у него не получится, что весьма вероятно, – подумал он со злым удовлетворением, – то я наконец смогу вызвать полицию и покончить со всем этим!»

– Что ж, – сказал он вслух, медленно выдыхая и прохрустывая сцепленными в замок пальцами в надежде отвлечься, – если ты и правда Си Ючжэнь, расскажи мне про своих братьев.

«Интересно, как ты будешь выкручиваться, – добавил он про себя, – за тот период информации слишком мало».

– Что угодно? – терпеливо уточнил гость.

– Да.

– Охотно. Саньгэ^[29] всегда любил учиться и обладал прекрасной памятью. Казалось, в его голове скрыты бесчисленные тайники, в которых он хранит любые сведения; неудивительно, что он в двадцать семь лет уже сдал экзамен на государственную службу и получил степень цзиньши^[30]. Как истинный ученый, он никогда не боялся обилия знаний^[31]. Жаль только, улыбался нечасто. – И улыбнулся сам, светло и печально.

К злости Цзисина примешалось странное почти смущение – с одной стороны, ничего дельного он, как и ожидал, не услышал, с другой – услышанное казалось очень личным.

– Хорошо, допустим, – отрезал он, – а что-то еще можешь сообщить? Про работу, про должность?

Ючжэнь застенчиво пригладил волосы.

– Служил в ведомстве по надзору за заклинателями, при переводе во дворец ему был присвоен девятый чиновничий ранг... Пожалуй, это все. Сожалею, что так немного. Тебе, конечно, хотелось бы знать больше о своих предках, понимаю.

– Ладно, – Цзисин потер рот, удержавшись от очередного колкого комментария – на этот раз о том, что он хотел узнать на самом деле. – Про других братьев что скажешь?

– Эргэ^[32] был истинно благородным мужем, чьи помыслы невозможно не заметить. Он вырастил нас с саньгэ, и при всем моем уважении к своим настоящим родителям именно его я почитаю как отца. Не только помыслами, но и талантом он был отмечен: жаль, что и разглядеть тот талант, как яшму в скале и жемчужину в морской пучине, могли немногие^[33]. Однако, судя по тебе, он все же завел семью и благополучно продолжил род Си. Увы, дагэ^[34] не сумел сделать того же, но оставался до конца верен себе и сделанному однажды выбору.

– Саньгэ, эргэ, дагэ... Вас все же было четверо?

– Конечно, я ведь сказал тебе в самом начале, – удивился Ючжэнь. – Ты имеешь в виду, о дагэ сведений не сохранилось?

– Можно и так сказать. Я даже имени его не слышал до этого дня. Настолько загадочной личностью был?

– Можно и так сказать, – Ючжэнь вернул ему ответ с мягкой необидной усмешкой. – Мы долгие годы ничего не знали о его жизни, и прискорбно, что узнали больше лишь после его смерти. Как старший сын, он должен был по традиции унаследовать семейное дело, но желал не продавать ткани, а парить в облаках и повелевать стихиями, как заклинатели. У него получилось, хотя, вероятно, он потерял не меньше, чем приобрел. Не мне его судить. Как я уже сказал, он был готов отвечать за свой выбор и принимать его последствия.

– И в каком клане он жил?

– В Цинь Сяньян, который долгие годы считался исчезнувшим. История Сошествия гор и появления чудовищной птицы тебе наверняка известна.

– Мне наверняка известно лишь то, что клан Цинь Сяньян не существует уже много лет. Из семи кланов фактически осталось только три, Чжао Ляо, Янь Цзи и У Минъюэ. Есть и четвертый, объединивший остатки прочих, – Цинь Фэйсюй. – Против воли Цзисин ощутил слабый укол азарта: что пришелец ответит теперь? – Если ты и правда жил в то время, может, объяснишь, что за стихийное бедствие прозвали Сошествием гор и какие кочевники вторглись на земли Жэньго?

– Кочевники? – переспросил Ючжэнь. В голосе его читалось искреннее недоумение.

– Ну или кто там развязал войну, в которой погибло много заклинателей? Не хочешь ли ты сказать, что и вправду явилась чудовищная птица? – Видя, что Ючжэнь по-прежнему недоумевает, Цзисин застонал: – О нет. Именно это ты и хочешь сказать.

Зажегшаяся было надежда, что он действительно может оказаться тем самым Ючжэнем, угасла вновь. Чудовищные птицы? Серьезно? Впрочем, тысячелетний сон тоже плохо укладывался в привычную картину мира. С другой стороны, были же заклинатели прошлого бессмертными? Может быть, они тоже впадали в длительные медитации, продлевая тем самым жизнь? В этом Цзисин разбирался мало.

Собеседник тихонько вздохнул – наверное, впервые за время их разговора.

– Уже не знаю, поверишь ли ты мне, Си-сунь, и тем более не знаю, много ли известно в твоем времени о делах минувших дней, но расскажу что смогу. Сошествие гор, пожалуй, можно назвать стихийным бедствием, вот только причиной стали заклинатели. До того шла долгая кровопролитная война между кланами, причины которой и мне неизвестны. Чтобы обрести преимущество в войне и дополнительную силу, клан Чу Юн совершил ужасный, непростительный поступок: призвал своего божественного покровителя, Красную Птицу, и пленил его. Воистину тот, кто жертвует совестью ради амбиций, сжигает картину, чтобы получить пепел. Клан Цинь Сяньян пытался освободить божество и даже преуспел, но Красная Птица уже не разбирал правых и виноватых, и его ярость обрушилась на все кланы. Последствия этой ярости и назвали Сошествием гор: как мне рассказывали, горы и правда сходили с места, а реки покидали русла. Более всего пострадали Цинь Сяньян и Чу Юн, но обвинили тогда в случившемся первых, а не вторых. Они скрывались много лет, но объявились вновь, когда частица плененного божества, все это время таившаяся под завалами и набиравшая мощь, вырвалась на свободу в виде чудовищной птицы. Я видел ее своими глазами и предпочел бы не видеть подобного более никогда. Именно в тот день я малодушно подумал о том, что Небо не подчиняется человеку и что судьба – невероятно хрупкая вещь. Тяжело следовать пути во тьме, среди боли и страданий. – Его лицо мимолетно исказилось. – Столько людей погибло тогда, столько заклинателей...

Ючжэнь и звучал, и выглядел искренне, но что-то внутри не давало покоя. О чем еще Цзисин мог спросить? О заклинателях, раз уж их упомянули? Клановые архивы оставались засекречены и по сей день, да и охранялись не хуже большинства министерств. Если этот «предок» сможет что-нибудь рассказать... наверное, Цзисин постарается поверить. По крайней мере, попробует.

Однако как он собирается проверять его слова, если и сам никогда не был в архивах?

Цзисин наткнулся взглядом на гуцинь и все же спросил – не узнает правду, так хоть потешится:

– А что ты можешь рассказать о Хань Дацзюэ? Он ведь жил в одно время с тобой?

Замерший в печальной неподвижности Ючжэнь вздрогнул и слегка улыбнулся:

– О наследнике клана Хань Ин? Благородный муж редкой красоты и различных талантов. Даже если бы он захотел прикинуться обычным человеком, стать и удивительные серебристые волосы ему бы не позволили.

– Серебристые? Не окрашенные, так понимаю, и не седые.

Ючжэнь прикрыл рот рукавом, пряча веселый смешок.

– Конечно же нет. Члены правящей ветви семьи в кланах зачастую отмечены какой-то особой чертой внешности, доставшейся им от божественного покровителя. В клане Хань это цвет волос. Мы виделись всего пару раз, а познакомились, когда я принес важные вести о его семье – не знаю, сохранились ли они до этих дней. Если Хань Дацзюэ впоследствии стал главой клана – а я в этом не сомневаюсь, – то главой добрым и рачительным, он пользовался всеобщим уважением еще будучи наследником. Собственно, именно он помог мне в... некотором предприятии.

«Слишком складно для правды... С другой стороны, если он монах, то говорить умеет. Но может ведь и обманывать. Очень удобно – ничего толком не знает, ни с кем толком не знаком, обрисовывает лишь крохотные детали, которые не проверить...» Однако попробовать проверить еще кое-что Цзисин все-таки мог.

– А с близнецами Вэй ты встречался?

Он знал немногое, лишь то, что рассказывал Тяньху, но откровенную ложь различить, пожалуй, смог бы. Ючжэнь отвернулся; Цзисин почувствовал и ликование, и что-то странное – почти обиду. Неужели все-таки врал? Следовало ожидать.

Но тот вдруг заговорил тихо:

– Встречался и в лучшие времена, и в худшие, и первая наша встреча стоит у меня перед глазами так, будто случилась только что. Если бы я не знал, что правящие клановые семьи несут в себе древнюю божественную силу своих покровителей, то убедился бы в этом сразу же, едва увидел братьев Вэй. Покровитель клана Вэй Далян – Желтый Журавль, но их я сравнил бы с хищными степными соколами, прекрасными и свободными. Они были удивительно похожи: старший – Вэй Юншэн, и младший – Вэй Юнмэй. Пожалуй, отличить их можно было лишь по украшениям – Вэй Юнмэй очень их любил, а Вэй Юншэн носил только гуань^[35]. Братья встречали удары судьбы без страха. Без страха вступили и в битву с огненной птицей... Вэй Юнмэй был тяжело ранен. В жестоком сражении нет места красоте^[36], там остается лишь смерть. Я не знаю, выжил ли он, не знаю, удалось ли мне... – Ючжэнь обхватил себя руками, будто мерз, вновь умолк и после почти бесконечной паузы продолжил нараспев – так читают наизусть древние трактаты или сочиняют стихотворения: – С севера на юг протянулись земли Далян, от сухой пустыни, где рождаются песчаные бури, через золотые степи, расцветающие по весне всеми красками жизни, до горного хребта Куэнь-Лунь^[37] на границе с Сяньян, где в объятиях можжевельника берет начало Дацзиньхэ^[38]. Там, на склоне, с древних времен встречает рассвет главный храм Желтого Журавля, во дворе которого растет вечноцветущее персиковое дерево. Сам Журавль когда-то отдыхал на его ветвях, и, отмеченное божественным прикосновением, не увядает оно и не теряет цвет, какие бы бури ни проносились над горами...

Цзисин едва не подскочил. Персиковое дерево! Священное место! Ху-гэ рассказывал кое-что о древних землях Вэй Далян, говорил и о том, что у каждого клана были святилища и храмы, посвященные божественным покровителям, и один из храмов, самый главный, строили рядом с местом, которого коснулось некогда божество. Заклинатели считали, что именно из этой точки раскидывается сетью благословение, оберегающее их земли, и именно в ней стоит возносить молитвы покровителю в случае нужды.

– Не очень-то это дерево помогло клану Вэй, – сказал он, когда тишина начала давить на нервы совсем уж невыносимо. – Будь оно и правду благословлено, их территории не пострадали бы ни от землетрясений, ни от многолетних засух. Сейчас там и жить невозможно: постоянные песчаные бури.

– Какие печальные вещи ты говоришь, Си-сунь. Воистину Небо полно неожиданностей, и его намерения порой трудно постичь. Однако ведя счет пройденному, можно познать грядущее. – Ючжэнь наконец повернулся, его лицо вновь стало безмятежным, как у просветленного или... небожителя?

Кем становились заклинатели, достигнув бессмертия? А монахи?

Цзисин мотнул головой.

– Хорошо, поговорить мы поговорили. Намерения Неба интересуют меня не особо. Если ты и вправду тот, за кого себя выдаешь, продемонстрируй, на что способен.

– Си-сунь, ты же понимаешь, что я монах, а не заклинатель, – с легкой укоризной отозвался Ючжэнь. – Как я тебе что-то продемонстрирую, если у меня при себе нет ни фучэнь^[39], ни талисманов, ни благовоний?

Невысказанное «и если ты так упорно не хочешь мне верить?» повисло в воздухе.

– Ты уже явно не просто монах, если полторы тысячи лет провел неизвестно где и, судя по всему, не изменился. Где ты был? Что случилось? Ты упоминал, что спал, но этот сон явно не был обычным.

– Ты ведь знаешь, что заклинателей называют бессмертными не просто так? Если они посвящали свою жизнь исключительно совершенствованию, оставляли все мирское и уходили говорить с богами, то срок их жизни удлинялся неимоверно. Вот и у меня вышло примерно так.

– Да, они уходили, но, подозреваю, переставали при этом быть людьми. Я, может, и не биолог, но какое тело продержится даже пару сотен лет? Значит, ты тоже не совсем человек. Значит, что-то да можешь.

Ючжэнь заметно погрустнел:

– Пожалуй, так и есть. Меня учили, что каждый монах должен стремиться к тому, чтобы с помощью духовного и физического совершенствования преодолеть все страсти и желания, достигнуть просветления и приобщиться к дао. И вот я освободился от того, кто я есть, но стал ли я тем, кем могу быть?^[40] И кем я стал в действительности?

– Покажи мне! – потребовал Цзисин. – Покажи, чем отличаешься от человека!

– Ты и правда этого хочешь? – тихо спросил Ючжэнь, и печаль словно наполнила каждую черту его лица. Собственная нечеловеческая природа будто причиняла ему ощутимую боль, но у Цзисина не было сил на жалость. Он словно чувствовал: то, что произойдет сейчас, может изменить все.

– Хочу. Хочу проверить.

«И поверить».

– Наверное, я не тот предок, которого тебе хотелось бы видеть, и не тот, кто мог бы тебе помочь, – непонятно ответил Ючжэнь, осмотрелся и внезапно направился к гуциню, который до того реставрировал Цзисин. Постоял немного, глядя на него, потом простер руку над корпусом и негромко проговорил:

– Именем Шуйлуна^[41], пусть все станет как было.

Гуцинь окутало слабое сияние, контуры инструмента размылись, он весь подернулся рябью и... Цзисин заморгал, думая, что ему чудится, но нет: на столе стоял совершенно целый гуцинь. Были на месте хучжэнь и струны, которые он лично снял перед работой; корпус сиял свежим лаком, и на изгибах будто проскакивали цветные искры.

Даже если бы Ючжэнь захотел, он не смог бы найти доказательства лучше. Не пришло никакого осознания, не разверзлись небеса, но Цзисин достаточно изучал историю и общался с заклинателями, чтобы знать: не существует известного способа починить инструмент чарами. Будь это возможным, не потребовалась бы никакая реставрация.

А значит, Ючжэнь не лгал.

Цзисин на негнущихся ногах добрался до стола, осторожно тронул гуцинь. Гладкий лак, теплое дерево под пальцами, тонкое звучание струн убедили его в том, что это не иллюзия.

– Как... как ты сделал это? – с трудом выдавил он. Горло перехватило железной рукой. Неужели действительно?.. Неужели это – Белый монах? Его предок?..

Ючжэнь улыбнулся без капли радости:

– Ты верно сказал, что я не совсем человек. Кто я теперь, я и сам не знаю. – Он легко, едва-едва касаясь, тронул струны, и они издали чистый, глубокий звук. – Я просто вернул его к той форме, в которой он был изначально. Вернул его в начало пути. Теперь он снова может петь.

В начало пути? Снова может петь?..

Ху-гэ...

У Цзисина потемнело в глазах. Ноги подкосились, и он упал на колени, схватил Ючжэня за полы одеяния, призрачные, выскальзывающие из рук, будто припал к статуе божества. Молились же ему люди, был же культ... А если, если?..

– Ючжэнь... Господин бессмертный?.. А можно ли... Можно ли так вернуть человека? Ты можешь сделать так с человеком? Я был неправ, я... Я должен был сразу поверить тебе, я не должен был тебя проверять, и если ты... и если ты можешь, я готов... Тебе нужна жертва? Или плата? Я что угодно сделаю, я что угодно достану! Я клянусь! – голос сломался, в глазах стало мокро и горячо. Все исчезло – сомнения, злость, тревога, осталось только звенящее, ослепляющее, слишком огромное для него чувство, неспособное вместиться во вмиг ослабевшее тело.

А если это Ючжэнь его испытывал? А если он сам упустил свой шанс – посмеялся, не поверил? Если?..

– Прости, Си-сунь, – сказал Ючжэнь мягко и осторожно, невесомо касаясь его волос, и Цзисин понял, что услышит, прежде чем тот вновь открыл рот. – С человеком так не получится. Если он погиб, то душа его давно отлетела в Небесные сады. Гуцинь не был мертв, его суть осталась неизменной даже в поврежденной оболочке, а человека после смерти уже нет на земле.

Его не испытывали – Ючжэнь не был таким.

Ему просто не могли помочь.

Когда надежду дарят и отнимают, пусть и спустя всего пару ударов сердца, – это хуже новостей о смерти. Смерть окончательна. Смерть не оставляет вариантов. Но стоит на мгновение поддаться надежде и забыть... Чувствуя, как в горле встает кипящий, перекрывающий дыхание ком, Цзисин неловко дернулся, отшатнулся, пытаясь встать и уйти – куда угодно, в коридор, на кухню, на улицу, на другой конец города, лишь бы не дать постороннему стать свидетелем своей боли, которую, видимо, не удалось ни прожить, ни изжить. Он мог сыграть мелодию сотню, тысячу, десять тысяч раз, он мог играть ее бесконечно, бесконечно мог лежать лицом к стене, сжавшись на полу своей темной квартиры, бесконечно натягивать на лицо улыбку, бесконечно отбривать знакомых уверенным «все в порядке», бесконечно... Боль тоже была бесконечна. Боль – и плывущая перед глазами мокрая мутная чернота. Он зажмурился, сдерживая жгущие веки слезы, оттолкнул протянувшуюся к нему руку, но Ючжэнь не пустил, удержал его, сам присел возле.

– Не надо, не закрывайся. Не запирай свою боль, – тихо сказал он, бережно придерживая Цзисина за плечи.

Эта бережность – незнакомая, незаслуженная после его грубости и допроса – доломала что-то внутри. Цзисин вдохнул – и разрыдался. Он плакал, почти не осознавая этого, уткнувшись в колени Ючжэня, в мягкую, белоснежную, траурную ткань, а Ючжэнь все так же придерживал его за плечи, не прижимая к себе, но словно защищая от всего мира.

– Поплачь, тебе станет легче, – звучал его спокойный голос, четкий и слышимый даже сквозь шум в ушах. – Ты просто человек, все мы просто люди. Я понимаю тебя, я тоже многое потерял. Твоя рана закроется, ты забудешь о боли – не сегодня, но так будет. Поверь мне, я видел, я знаю... Пусть твою боль унесет Небесная река, на берегу которой ты однажды обретешь все потерянное.

Цзисин уже оплакивал Тяньху – оплакивал не раз, скованный одиночеством своего дома, пряча скорбь от семьи, заказчиков, редких собеседников и коллег, но боль не утихала. Не утихла и теперь: пролитые на чужие колени слезы не принесли смирения, но облегчение – зыбкое, ненадежное – расползлось в груди, как расползлись по светлым одеждам влажные пятна.

Пятна высохнут, и вернется боль, но здесь, на короткие, призрачные мгновения он смог вздохнуть свободнее.

Наконец поток слез стал иссякать. С трудом пошевелившись, Цзисин сел прямо на полу. Ючжэнь деликатно отстранился и подобрал под себя ноги, руки сложил на коленях.

– Хорошо, предположим, я тебе верю, – выговорил Цзисин, когда более-менее убедился в том, что совладает с голосом. Благодарить он не стал, вновь извиняться – тоже. Да и по виду Ючжэня непохоже было, что он ждет того или другого. – Ты доказал мне, что ты Си Ючжэнь. Что дальше?

– Давай попробуем разобраться, зачем все-таки ты меня позвал, – отозвался Ючжэнь с почти не раздражающей теперь безмятежностью. – Понятно, что ты сделал это неосознанно, но чем я могу помочь, раз все равно уже здесь?

– Для начала не зови меня Си-сунь, – бросил Цзисин, вытирая глаза. – Чувствую себя странно. Ты предок, и я должен тебя уважать, но...

– Как насчет сяньди?^[42] А меня можешь звать Чжэнь-гэ, – просиял Ючжэнь. – Будет новый опыт для меня – побыть чьим-то старшим братом.

Цзисин усмехнулся. Опыт обещал быть интересным.

Глава 3. Вода нежнее и слабее всех вещей^[43]

– Ты не перестаешь меня удивлять! – выдохнула Янь Инцзы, опираясь руками о колени и пытаясь отдышаться. – Никогда бы не подумала, что между шуйдоу^[44] и этим вашим... как там его... столько общего!

– Шацюдоу^[45], – отозвался Чжао Чэньшэ – и даже не запыхался, негодяй! – Морские волны и волны песчаные не слишком-то отличаются: и те и другие подчиняются ветру, который гонит их куда ему вздумается. Смотри. – Он сдвинулся с места и пошел плавным, скользящим шагом, с поворотами и прокручиваниями, с «толкающими» движениями рук, уже хорошо знакомыми Инцзы по клановым тренировкам, а потом вдруг резко ушел вниз и застелился над самым полом, то прокрадываясь вперед и вбок, то резко выбрасывая до того обманчиво спокойные руки. Красиво и опасно, как охота хищной птицы или атака черной кобры – ядовитой змеи из пустынь, которые занимал клан Чжао Ляо.

Змеями их и называли до сих пор в частных беседах; пустынными змеями, а еще затаившимися драконами. Говорили, что из клана Чжао Ляо веками выходили как великие герои, так и великие предатели. Родители Инцзы не стеснялись обсуждать такое при дочери, но та, вопреки их чаяниям, не только не стала держаться от непонятных детей пустынь подальше, но и проявила к ним интерес: отчасти из желания составить собственное мнение, отчасти из чувства противоречия. Желание сделать наперекор хоть что-то раз за разом вызывало жгучий, скручивающий внутренности стыд, но сопротивляться ему становилось труднее с каждым годом. Инцзы знала: отец не желал ей вреда, он хотел только блага и ей, и клану, и она хотела того же, но... Но.

Она познакомилась с Чжао Чэньшэ на одном из собраний клановой молодежи, проходивших раз в три месяца, куда наследницу Янь Цзи пусть со скрипом и через раз, но отпускали. Точнее, он познакомился с ней сам: она не решилась бы подойти к незнакомому мужчине, по крайней мере не под ненавязчивым присмотром старших адептов. Однако незнакомец заметил ее взгляд, приблизился, оказавшись моложе, чем ей подумалось изначально по выправке и серьезному выражению лица, поклонился коротко – вежливо, но на грани приличий – и завел разговор. Цитируя: «Захотел сравнить пустынный ветер с морским».

«Почему бы и нет? Даже если родители узнают, это кажется не слишком предосудительным», – подумала Инцзы, и учтивый обмен репликами быстро перерос в оживленный спор, а затем и в спонтанный спарринг в местном зале. Она проиграла – ожидаемо и неожиданно одновременно, после бесконечных скучных побед в родном клане, где те, кого допускали до тренировок с ней, давно перестали подходить по уровню силы. Она проиграла – и вместе с ожидаемым чувством вины перед отцом и наставниками это вдруг принесло другое, странное, захлестывающее с головой, неожиданное чувство. Инцзы была впечатлена, Инцзы была заинтригована, Инцзы была рада – сама не зная чему. Этой поднявшейся вдруг бури хватило, чтобы найти в себе решимость прямо обратиться к отцу и попросить разрешения встречаться с Чэньшэ для тренировок. Кто еще, как не племянник главы другого великого клана, мог помочь ей в совершенствовании боевых навыков? Янь Цяньван, отец и глава Янь Цзи, отказал, даже не став дослушивать.

Инцзы смирилась – на несколько дней, до новых спаррингов со знакомыми адептами. Поначалу она сражалась как обычно, сдерживала силу, контролировала удары, привычно растягивала поединок, пусть и знала, что способна победить быстро, много быстрее. Потом вдруг подумала: не стоит ли начать с наставника? Продемонстрировать, что она действительно может больше, чем ему кажется, что ей нужно что-то новое? Адепты встали против нее втроем; Инцзы не сдерживалась, и бой уложился в три фэнь на всех вместо привычных пяти на одного.

Наставник сказал, что самодовольство и дерзость – не добродетели, а пороки и ей нужно не кичиться силой, а отрабатывать движения. Отец, которому докладывали обо всех ее результатах, даже не обратил внимания.

Но Инцзы, по причинам, оставшимся загадкой даже для нее самой, попыталась снова. После четвертой сорванной тренировки Янь Цяньван вышел в зал лично: понаблюдал, как молодые адепты отчаянно пытаются что-то ей противопоставить, и вдруг встал против нее сам.

– Нападай, – приказал он, и Инцзы внезапно поняла, что ноги ее не держат.

Все тело сковал страх. Отец смотрел безразлично и холодно, и под этим взглядом она не могла шелохнуться. Поняв, что дочь так и не сдвинется с места, он недовольно дернул уголком губ:

– Хотела сильного противника, а теперь нос воротишь?

– Не смею драться с главой, – прошептала она, уставившись в пол и согнувшись в поклоне.

Отец хмыкнул.

– Возомнила, что достигла таких вершин, что глава Янь Цзи и боя с тобой недостоин? Считаешь, что мальчишка из пустынь лучше?

– Конечно же нет, фуцинь!..^[46] Глава... Я не смею... – Инцзы поспешно опустилась на колени. Она знала, что не сможет провести даже один удар: подвернется лодыжка, дрогнет рука, сведет пальцы. Напасть на отца? Нет, она не...

– Но смеешь ослушиваться приказов. Разве этому тебя учили? Разве ты не должна быть покорной?

Инцзы была покорной.

Адепты молчали. Не двигался даже наставник. По спине тек холодный пот.

– Я разочарован, Инцзы, – наконец произнес отец. Ей не нужно было поднимать голову, чтобы знать, какое у него сейчас выражение лица. – И полагаю, что досточтимые предки тоже были бы разочарованы, обрати они на тебя взор в этот миг. Но что же, если ты хочешь опозорить наш клан – прошу. Не думаю, что этот Чжао Чэньшэ продержится долго.

Инцзы отлично знала, кого именно он подразумевал под «досточтимыми предками».

Переговоры с Чжао Ляо заняли еще некоторое время. Пусть клан и не высказал возражений, пребывание Инцзы и Чэньшэ наедине могло скомпрометировать обоих: ее, как незамужнюю девушку, и его, как не только племянника главы, но и жениха его дочери. В конечном счете местом для тренировок была выбрана столичная резиденция Янь Цзи как относительно нейтральное место, позволяющее, однако, не бросать тень на честь Инцзы – что определенно случилось бы, окажись они вне ведомой ее клану территории.

Янь Цяньван напоследок хмыкнул: «В современном мире молодежь слишком вольно относится к устоям и приличиям», но Инцзы, все еще не веря в то, что смогла добиться своего, проглотила обиду. Лишь бы не передумал.

Переговоры тянулись так долго и муторно, что она утвердилась в мысли: Чэньшэ откажется. Тренировки не разочаруют его просто потому, что до них дело и не дойдет – да, он сам предложил и знакомство, и беседу, и спарринги, но едва ли станет дожидаться, пока новая знакомая разберется со своими проблемами. Однако он дождался – спокойный и невозмутимый, – и их встречи в Синьду раз в две недели постепенно превратились из постыдной прихоти в важную часть жизни.

Тренировки в столице, как и их темп, до сих пор устраивали их обоих, но против воли Инцзы начинала задумываться о том, что хотела бы сама приезжать в Чжао Ляо, а не вынуждать Чэньшэ метаться между городами. Пожалуй, он был единственным человеком, которого она могла считать другом, и ей хотелось отплатить хоть чем-то за его внимание и доброту.

Однако родители... Вряд ли они позволили бы. Оставалось лишь выжимать силы до предела, повторяя чужие движения, и робко мечтать о том, каково было бы увидеть и Ляо, и Вечный Сад, тысячелетия цветущий среди пустыни, и бескрайнее небо над такими же бескрайними песками...

– Здорово у тебя получается сочетать два стиля, – сказала Инцзы вслух, отчасти от искреннего восхищения, отчасти из желания заполнить паузу. Ее размышления, как это часто бывало, слишком уж затянулись. – Наставник не обучал меня ничему подобному.

Чэньшэ негромко хмыкнул. Завершил движение, выпрямился, опуская руки вдоль тела, и лишь после ответил – спокойно, словно даже дыхания не сбил:

– Не иначе твой наставник позабыл о том, что «доу» в названии стиля означает не только «сражаться», но и «соединяться, сливаться», как сходятся вместе две реки, стремящиеся к бескрайнему морю. Стихия вашего клана – вода, вам и в бою об этом стоит помнить.

Инцзы знала, что он не пытается кого-то оскорбить, но прозвучало не слишком-то вежливо. Ей следовало бы вступиться за честь наставника и клановую мудрость, повиниться в своей нерадивости: она явно была недостаточно прилежной ученицей, вот и упустила что-то, не зря ведь ее укоряли в самодовольстве... Но Инцзы не стала. Сегодня собственная незначительность ощущалась почему-то особенно остро; что ни говори, что ни делай, она так и останется невзрачным цветком на могучем стволе рода Янь^[47].

Споры же всегда оканчивались ничем. Стоило ли тогда рисковать, упуская шанс научиться чему-то новому?

– Научишь меня, Чжао-гэ?

– Записала меня в шифу?^[48] Прости, госпожа Инцзы, но назвать тебя «дицзы»^[49] мой язык не повернется, – в темных глазах Чэньшэ мелькнуло легкое веселье. – Научу, но сначала покажу еще кое-что.

Он встал в стойку, медленно повел плечами, словно разминаясь, и сорвался в каскад быстрых резких движений. Исчезли плавность и неспешность, но изящество странным образом осталось при нем: Чэньшэ переходил из стойки в стойку, едва переступая ногами, и совершал такие выпады, что Инцзы невольно прикинула, смогла бы их отразить, стоя против него; решила, что нет. Он был как молния над степью: бесшумный, быстрый и смертоносный.

– Потрясающе! – воскликнула она, не удержавшись, когда заклинатель остановился. Его мускулы подрагивали от затухающего движения, и Инцзы, кажется, даже различала слабое свечение ауры, проявившейся от концентрации ци. – Никогда такого не видела. Что это?

– Не сказать, что кто-то специально скрывал эту технику, – отозвался Чэньшэ, проходя к лавке у стены. Сел, вытянул ноги и промокнул полотенцем волосы – темно-каштановые, а не светлые, как у большинства представителей правящей семьи его клана. Длинные волосы давно не были обязательными для заклинателей, особенно мужчин, но он все равно носил их, на время тренировок забирая в тугой узел и обнажая короткий ежик на висках и затылке. Инцзы думала, что такая стрижка очень ему идет, но иногда против воли представляла, какой роскошной волной лежали бы его волосы, не сбривай он половину. Впрочем, пожалуй, даже оставшаяся часть, собранная в хвост, не сильно уступила бы в толщине ее собственной косе.

Инцзы словно наяву увидела, как матово блестящие пряди растекаются по его спине, и отчего-то смутилась.

– Так ты расскажешь? – поторопила она, пристраиваясь на лавку рядом и подавая бутылку изотоника. Чэньшэ кивком поблагодарил и тут же выпил почти треть.

– Техника не секретная, просто не входит в официальный перечень Чжао Ляо. Некоторые адепты бодаются по этому поводу со старейшинами, но без особого результата.

– А почему не входит? – удивилась Инцзы.

Чэньшэ усмехнулся – как и всегда, когда она не могла сдержать вопросов, вероятно казавшихся ему слишком очевидными и простыми. Прежде Инцзы расстраивалась, но теперь привыкла: в конце концов, она ничего не могла поделать с разницей в опыте, обусловленной не столько тем, что Чэньшэ был на шесть лет старше, сколько совершенно разным ритмом и образом жизни. Пока Инцзы сидела в резиденции под замком, он мог изучать мир столько, сколько ему заблагорассудится, – статус родственника главы клана оставлял открытыми куда больше дверей, чем статус наследника или наследницы.

Чэньшэ, впрочем, не насмешничал над ней ни словом, ни делом; даже в улыбке его – однобокой, кривоватой, с тающей тенью вызова в уголке – никогда не чувствовалось ни злости, ни пренебрежения.

– Потому что придумал ее один бродячий заклинатель. Своей школы он не основал, вот техника и передавалась от мастера к ученику по случаю и гуляла по всей Жэньго не одну сотню лет. Звали его то ли Лу Гаосин, то ли Лу Шоусин – никто точно не знает. Название техники, однако, сохранилось – «Кулак Без Пределов». Как ты заметила, она отличается большим разнообразием ударов и неожиданными выпадами, но прежде всего в ней важна работа с энергией. Ты знаешь, что в бою создаешь энергетический импульс и посылаешь его через свое тело в противника; после этого энергия рассеивается. Здесь же из-за скорости и быстрой смены движений один импульс можно использовать в разных движениях. Тренируешь не только скорость и умение держать равновесие, но и концентрацию – импульс ведь надо удержать. Выносливость тоже важна.

– Практично, – Инцзы кивнула. – Но в чем здесь искусство?

Усмешка Чэньшэ стала капельку ироничной.

– Это и не ради искусства создавалось, а для защиты. Если верить хроникам, ученики мастера Лу учились прежде всего оставаться в живых, а потом уже показывать мастерство. В уличных драках «Кулак Без Пределов» и правда полезнее многих традиционных техник.

– Говоришь будто из своего опыта, – попыталась пошутить Инцзы, но неудачно: он чуть дернул бровью.

– Будто? Всякое бывало, госпожа Инцзы. К тому же я всегда открыт новому: при моей работе разнообразие стилей и умение строить любые, даже самые безыскусные комбинации – достоинство, а не порок.

– Удивительно, что с такими взглядами вашу помолвку с наследницей вообще одобрили... – начала Инцзы, не меняя тона, и тут же прикусила язык. «И зачем? – пронеслось у нее в голове. – Ты не знаешь, что он думает об этой свадьбе, ты не знаешь, не обидится ли он. Зачем тогда лезешь? Думаешь, сможешь рассмешить?»

– Прости, Чжао-гэ. Я не хотела грубить.

Впрочем, Чэньшэ все-таки не обиделся, и усмешка на его лице превратилась в улыбку.

– Ничего страшного. – Он поймал ее взгляд, и это почему-то успокоило. – Сестре и самой устои набили оскомину, несмотря на то что в нашем поколении она кажется главной традиционалисткой. Шахэ просто не может демонстрировать свое отношение столь же явно, как, например, я. Дядя еще не потерял надежды подыскать ей более подходящую партию, но, если не найдет, – что же, наши жизни перо этого брака не перечеркнет^[50]. И, госпожа, – добавил он вдруг, меняя тему, – следующую тренировку придется отменить. Я должен уехать по работе.

Инцзы удержала готовый сорваться с губ вздох – права расстраиваться у нее не было.

– Кого охраняешь на этот раз?

Чэньшэ работал телохранителем в агентстве, созданном кем-то из его клана, и частенько исчезал на несколько дней или неделю, сопровождая нанимателей. Со своими навыками он мог позволить себе выбирать заказчиков самостоятельно, даже если с запросом обращались напрямую к нему, и явно этим пользовался, пусть и не злоупотреблял. Инцзы не переставала поражаться тому, что глава клана разрешал ему так рисковать своей жизнью: да, Чэньшэ не был наследником, но оставался членом правящей семьи, которому самому было впору ходить с охраной... Впрочем, порядки в Чжао Ляо существенно отличались от порядков в Янь Цзи. Пожалуй, из всех оставшихся великих кланов они придавали своему статусу меньше всего значения.

Свободное время Чэньшэ тоже посвящал не поддержанию положения в обществе: он вел детскую секцию боевых искусств в культурном заклинательском центре в Ляо, и Инцзы находила этот контраст довольно забавным.

И наверное, немного завидовала. Она не знала, зачем Чэньшэ работа в охранной компании, но чувствовала, что к преподаванию у него есть и страсть, и талант. А что могло быть лучше возможности заниматься любимым делом?

– Айдола одного, – Чэньшэ дотянулся до сумки, выудил гарнитуру и вывел объемное изображение молодого человека с нежным, но волевым лицом и глазами красного феникса^[51]. – У него гастрольный тур в честь выхода нового мини-альбома, поеду вместе с группой.

– Кто это? Знакомое лицо... – Инцзы напрягла память, но ничего конкретного так вспомнить и не удалось.

Уже второй раз за встречу бровь Чэньшэ поползла вверх.

– Ты не знаешь? Не думал, что и его успели записать в отступники и попиратели устоев. Впрочем... Это Ши Линь, Ши Линь из Цинь Фэйсюй. Был заклинателем, пошел в айдолы, пару лет назад свел с ума весь шэньло и всю Жэньго следом. У него классическое образование, насколько знаю: занимался живописью, каллиграфией, окончил консерваторию Синьду, а потом вдруг потянулся на сцену, да еще и на главную. Амбициозный человек. Но главное – упорный.

Он задумчиво помолчал, а после добавил:

– Думаю, один его хит ты точно должна была слышать – его и по центральному каналу крутили. «Печаль дикой сливы». Погоди... – Он вновь затих, вспоминая, и скорее продекламировал, чем пропел:

– Красиво, – вздохнула Инцзы.

– Я пришлю тебе ссылку на его страницу, – пообещал Чэньшэ, вставая и разминаясь.

В его сумке вдруг что-то затрещало и тоненько зазвенело. Гарнитура? Но та была на нем... Под удивленным взглядом Инцзы Чэньшэ вновь полез внутрь и вытащил что-то длинное, извивающееся и покрытое металлической чешуей. Заметив ее ставшие совсем круглыми глаза, Чэньшэ заговорщически приложил палец к губам и позволил этому чему-то – механической змее, быть может? – свернуться у себя на ладони. Змея (а это все же оказалась она) замерла и распахнула пасть. Вспыхнули два золотистых диода в искусственных глазах.

– Чжао-сюн! – воскликнул незнакомый голос, шедший у нее откуда-то изнутри. – Как жизнь?

– Была прекрасна, пока ты не объявился. Хоть бы предупредил, я ведь мог и не ответить. – Чэньшэ, кажется, ничто не смущало, и удивление Инцзы быстро сменилось любопытством. Змея оказалась очень красивой, пусть и выполненной немного небрежно; плотно прилаженные серебристые чешуйки поблескивали в свете ламп.

Из пасти донеслось едва слышное шипение. Голос продолжил, не слишком потеряв в энтузиазме:

– О, так ты занят? Я думал, ты сегодня не на работе, а значит, можно и потестировать!..

– Не на работе, – согласился Чэньшэ, – на дружеской встрече. И как видишь, все работает.

– Какой ты скучный, Чжао-сюн! – фыркнул голос. – С кем ты там? Какие еще друзья кроме меня?

Чэньшэ закатил глаза:

– Предпочел бы избавить их от твоего общества. Однако можешь проявить вежливость и поздороваться с молодой госпожой Янь.

Голос на миг замолчал, а потом отозвался с еще большей энергичностью:

– О-о-о, молодая госпожа Янь, премного рад знакомству! Имя этого ничтожного – Ми Хуаньюй! Отвесил бы вам поклон, но вы, к сожалению, не увидите, недоработка...

Чувствуя, как полыхают отчего-то щеки, Инцзы кивнула:

– Добрый день, господин Ми. Тоже очень рада.

– Я так вижу... слышу... Чжао-сюн, словом, показал вам наш свеженький проект? И как вам...

– Ми-сюн, – глаза Чэньшэ улыбались, но тон оставался строгим, – а тебе самому не нужно ли работать?

– Я работаю прямо сейчас!

– И ты уже сделал все, что просила госпожа Гэн?

Ми Хуаньюй замолчал, потом проворчал что-то неразборчивое и отключился – пасть змеи захлопнулась, диоды потухли. Чэньшэ тихо рассмеялся и объяснил:

– Ми Хуаньюй – мой друг, работает в нашем отделе технологии бессмертных под крылом моей матушки. Змея – их совместный побочный проект, выданный мне для, хм, полевых испытаний. Не могу рассказать подробности, к сожалению, – толком и сам не знаю, от науки далек, – но ее можно использовать в качестве своеобразного передатчика. Пока только звука, но, может быть, они разовьют идею.

Инцзы кивнула.

– Технология бессмертных? Значит, она работает на ци?

– Да. Если я правильно понимаю, змея реагирует на поддерживаемый уровень ци носителя и использует его, чтобы передать сигнал на «заряженный» другой знакомой ей ци приемник... Который сейчас у Хуаньюя, конечно, вот он и жаждет помолоть языком.

Инцзы тихонько хихикнула и покачала головой:

– Невероятно... Никогда бы не подумала, что ци можно будет использовать так. А могу я?..

Чэньшэ протянул ей руку. Змея приподняла треугольную голову и уставилась на Инцзы в упор, словно рассматривая в ответ. Заклинательница осторожно коснулась гладкой чешуи и провела по ней пальцами; подушечки тепло кольнуло чужой, но уже хорошо знакомой энергией.

Она отдернула руку.

– А... А этот Ши Линь, – вспомнила Инцзы, спеша сменить тему, – от кого ты будешь его охранять? У него много врагов?

Уже задав вопрос, она поняла, как глупо это прозвучало: конечно, у айдола такого уровня могло быть много недоброжелателей. Да и в свете последних событий...

– Смотря кого ты в них записываешь, – Чэньшэ пожал плечами и спрятал изгибающуюся змею обратно в сумку. – Прежде всего от фанатов, порой обожание куда опаснее ненависти. Да и на сцене придется следить, чтобы голову себе не разбил: Ши Линь любит использовать цингун^[53] во время выступлений, буду ловить в случае чего. Старейшины, конечно, с ума сойдут, – вдруг хмыкнул он, – один совершенствующийся выступает с древним искусством на потеху публике, другой его защищает. Не представление, а плевок в души предков.

Инцзы в нерешительности замерла, опасаясь сказать что-то не то, и заклинатель закончил сам, сдержанно, но устало вздохнув:

– Ничего такого в этом нет. Нести красоту людям – благородное занятие, и мне жаль, что многие этого не понимают.

– Я... согласна с тобой, – все же решилась Инцзы. – И спасибо за твою позицию. Что бы старейшины ни говорили, мне кажется, что мы не должны скрываться от обычных людей и пытаться отделиться от их мира.

– Не за что, – неопределенно ответил Чэньшэ. – Может, когда-то наши миры и существовали отдельно, но в наш век делить их бессмысленно, как и запирать молодежь в резиденциях или уповать на великое прошлое, где заклинатели могли все. Мир един, все мы в нем связаны – и те, кто умеет контролировать ци, и те, кто нет. Хотелось бы верить, что все же это однажды поймут и примут, но...

Но пока что те, кто понимал, плохо заканчивали.

Чэньшэ не требовалось называть имени – Инцзы уже знала, о ком он подумал, по тому, как на миг закаменела линия его плеч и поджались тонкие губы.

Она не осмелилась коснуться его руки, но, помедлив, спросила так мягко, как только могла:

– Как там Чжао-сюн?

– Лучше, пусть и восстанавливается очень медленно. – Чэньшэ непроницаемым взглядом уставился на зажатую меж пальцев гарнитуру. – Он так и не перестал винить себя во всем. Глупость – в чем он может быть виноват? Будь Чэньбо вместе с группой, мне пришлось бы хоронить и младшего брата. Он остался жив – это главное. Пусть мы и не знаем, когда он окончательно придет в себя: целители опасаются называть точные сроки, боятся рецидивов, особенно пока его продолжают привлекать к расследованию.

– Неужели до сих пор ничего не выяснили? – Инцзы невольно повысила голос и тут же взволнованно притихла. Она с трудом могла представить, через что проходили сейчас Чэньшэ и его семья – да, дело было громким и запутанным, но она надеялась, что их уже оставили в покое.

Несколько месяцев назад «Путь журавля», музыкальную группу под руководством Вэй Тяньху, заклинателя из Цинь Фэйсюй, засыпало в пещере на бывших землях Далян вместе с какими-то неизвестными. Никто не выжил, причины трагедии оставались невыясненными, то, что привело Вэй Тяньху и его товарищей в опасные земли, тоже. Инцзы мельком слышала об оружии, которое достали из-под завала вместе с телами, так что, возможно, музыкантов завели туда силой... Но кто это сделал и зачем? Чжао Чэньбо, младший брат Чэньшэ – между ними была разница в пять лет, – пошел по его стопам и работал охранником у «Пути журавля» во время концертов и туров, сопровождал музыкантов до дома, а в этот раз задержался и не поехал с группой, оставив их на помощников. Потому и выжил.

– Нет. Расследование ведут Чжао Ляо и Цинь Фэйсюй, но нас с братом в подробности не посвящали. – Глаза Чэньшэ словно подернулись дымкой. – Пусть души погибших обретут покой, пусть дикими журавлями летят за вольными облаками... – тихо проговорил он. Потом сел прямо и встряхнулся. – Хватит обо мне, госпожа. Расскажи лучше, как твои дела.

Инцзы удержала готовый сорваться с губ вопрос: «Если все еще ничего не выяснили, почему тебе позволяют продолжать работать тем, кем ты работаешь?» – и грустно пошутила:

– Второй Янь Хайлань, как видишь, пока не стала. Родители продолжают досадовать, что из железа не выходит сталь.

– Зачем становиться второй Янь Хайлань, если можно быть первой Янь Инцзы? – Чэньшэ вздернул бровь. – Безусловно, она была великой правительницей и выдающейся фигурой своей эпохи, но прошло уже достаточно времени с тех пор, чтобы перестать цепляться за прошлое. Разве не было в Янь Цзи за эти полторы тысячи лет глав не менее достойных? Хорошо иметь пример для подражания, но разумно ли делать планку изначально недосягаемой? Не хочу лезть не в свое дело, но это кажется мне не вполне здоровым, если позволишь.

Инцзы замотала головой:

– Не надо. Отец... он хочет как лучше. Он считает, что в нашем мире, так быстро меняющемся и теряющем... – она сбилась, пытаясь найти свои слова, не смогла и почти разозлилась, – теряющем устои, лицом клана может быть только такая же, как она.

Чэньшэ молчал. Она нервно передернула плечами, предпринимая очередную провальную попытку пошутить:

– И идеальным мужем для меня, видимо, тоже стал бы цзяожэнь^[54], как и у нее. Увы, его мы найти вряд ли сможем.

– Тебе тоже пытаются навязать брак? – спросил Чэньшэ неопределенным тоном. Инцзы охарактеризовала бы его как что-то среднее между сочувствием и раздражением. – А что мать?

– Целиком и полностью на стороне отца, конечно. До сих пор так гордится тем, что он когда-то обратил на нее внимание, что считает заклинателей готовыми небожителями. Хорошо хоть бабушка ее не поддерживает, но она простой человек, кто ее послушает? Она бы вообще в резиденции не появлялась, но ей жаль оставлять меня. Ну да ничего, – оживилась Инцзы почти не вымученно, – ты уедешь на гастроли, а я тоже скучать не буду. У Минъюэ и Цинь Фэйсюй организуют очередную поездку на раскопки гробницы Цинь Яньчжэна. И я снова буду там, можешь себе представить?

– Уломала родителей? – Чэньшэ улыбнулся, но она чувствовала за этой улыбкой отголосок тревоги. Инцзы не хотелось, чтобы он волновался, и она закивала так быстро, как только могла:

– Вроде того. Не сказать, что они были сильно против и в прошлые разы: все-таки это очень помогает репутации клана, так что здесь нет моей заслуги. К тому же на эти раскопки с делегацией едет и младший сын главы У, которого они рассматривают как моего будущего жениха, – она невольно дернула ртом, пытаясь скрыть неуместное раздражение. – Рассчитывают, вероятно, что у нас будет возможность «узнать друг друга получше».

«Спасибо, что хоть о свадьбе не договариваются за моей спиной, как в старые времена».

– С младшим господином У или без него – это хорошая новость. Съезди, развейся, – очевидное, но не высказанное «проведи время без присмотра отца», – потом расскажешь, что там да как. Мне на раскопках бывать не приходилось. Впрочем, наш клан туда не очень-то и зовут... Главное – будь осторожнее.

Инцзы хотела сказать «это ты будь осторожнее», но сдержалась: грань между дозволенной друзьям заботой и навязчивостью была слишком тонка. Она не думала, что что-то действительно могло ей грозить: и сама гробница, и делегации кланов хорошо охранялись. Разве что в ином смысле... Ведь если на раскопки ехала делегация из Цинь Фэйсюй, туда ехал и Чуньгуан.

В современном мире от былой славы и влияния заклинательских кланов остались лишь осколки – совершенствующиеся больше не правили ни провинциями, ни городами, сохраняя за собой лишь некоторые исторические территории, выкупленные у государства как частные владения. Цинь Фэйсюй, по мнению многих и прежде всего их самих, воплощали собой суть заклинательства в этой изменившейся реальности. Вобравший в себя остатки кланов Цинь Сяньян, Чу Юн, Вэй Далян и Хань Ин, рассеянных в потоке времени, новый клан взял себе подходящее название^[55] и девиз «Смотреть в будущее». Собственной резиденции у него не было, лишь несколько музейных комплексов с прилегающими территориями и отдельные представительства в крупных городах; почти все его члены жили бок о бок с простыми людьми – в обычных многоэтажках и кондоминиумах, не боясь ненароком раскрыть секретные практики. Не все из Цинь Фэйсюй даже владели мечами – неслыханное дело для уцелевших великих кланов, где церемония привязки духовного оружия к владельцу до сих пор проходила торжественно, пусть по новым правилам на ней и присутствовал представитель Министерства общественной безопасности Жэньго из подразделения «Фэйсянь»^[56]. Еще более неслыханным, впрочем, было то, что должность главы переходила не по наследству, а в результате закрытых внутриклановых выборов. Последние семь лет ее занимал господин Чу Хогуан, приходившийся, вероятно, дальним потомком клану Чу Юн; отцу Инцзы он не нравился – как, впрочем, и их предыдущий глава.

Тем не менее, несмотря на свою кажущуюся современность и раздробленность, Цинь Фэйсюй всегда был готов найти и предоставить ресурсы и помощь для общеклановых дел – таких, например, как раскопки гробницы Цинь Яньчжэна, последнего императора династии Цинь.

Этой династии в истории заклинателей отводилось особое место: и как первой основанной совершенствующимися, и как той, что объединила всю Жэньго в мощное процветающее государство, не боявшееся открыто противостоять соседям. Это в конечном счете ее и погубило: нашлись и недоброжелатели среди своих, недовольные заклинателями у власти и реформами правителей, и алчные соседи, терпеливо выжидающие на границах; стоило случиться заминке в определении передачи власти при императоре Цинь Яньчжэне, как враги подняли головы. У императора тогда трагически скончалась вся семья – от болезни или отравы, за давностью лет уже сложно было сказать, и он, занятый погребальными церемониями, не удержал власть. В 850 году от С. г. власть захватили мятежники, сам же Цинь Яньчжэн с немногими верными сторонниками укрылся в своей только что достроенной гробнице и запечатал вход изнутри. Вскрыть или разрушить ее так и не смогли ни тогда, ни в последующие века междоусобиц и грабежей, ни после прихода к власти династии Хань.

Не так давно случайно всплыли чертежи внешнего круга, и заклинатели постепенно стали разбираться то ли в наследии, то ли в проклятии, оставленном Цинь Яньчжэном. Большую помощь оказывали и допущенные избранные археологи из обычных людей. На раскопки выезжали не только старейшины кланов, хранители мудрости, но и молодежь, которую к этой самой мудрости следовало приобщать.

Инцзы, как вышеупомянутая молодежь, к мудрости приобщалась тоже – однако, в отличие от многих, с готовностью и охотой. Она прекрасно видела, как изменились заклинатели за века, прошедшие с Сошествия гор, из разговоров со старейшинами и документов в клановых архивах знала о том, что нынешние их способности не идут ни в какое сравнение с мощью предков. Хань Дасинь своей игрой на гуцине призвал самого Лазурного Дракона, жившие еще раньше близнецы Вэй Юншэн и Вэй Юнмэй могли седлать молнии и мчаться наперегонки с ветром, а Янь Хайлань, заслуженно ставшая легендой не только в родном клане, но и среди всех заклинателей, почти в одиночку остановила чудовищную огненную птицу, пусть и ценой своей жизни.

Был, правда, один нюанс: в те времена и боги вернулись к своим детям после долгого молчания. Теперь же они не отвечали вновь – уже не одно поколение.

Инцзы, впрочем, все равно заглядывала иногда в Водный храм Жемчужного Дельфина, бережно сохраненный и перенесенный из океанских вод глубже в устье Дацзиньхэ, подальше от безжалостных штормов, которые заклинатели Янь Цзи уже не могли укрощать так же легко, как в прошлом. Слушала журчание священного фонтана, вдыхала аромат цветов, которые служители выращивали круглый год в высоких коралловых вазах, и мысленно разговаривала с предками – чаще всего как раз с Янь Хайлань. Глупо было считать, что между ними есть особая связь – сквозь смерть и разделяющие их сотни лет, – но у кого еще ей было просить совета? У кого еще пытаться узнать, как стать той, кто был бы достоин возглавить клан? Хотела Инцзы этого или нет, она родилась наследницей. Тысячи предков, живших и умиравших до того, как она появилась на свет, всегда стояли у нее за спиной. И она не могла – не должна была – их разочаровывать.

Янь Хайлань, конечно, не отвечала. Но эти односторонние беседы – в пустом храме, наполненном сладким благоуханием лепестков и соленым запахом моря, с твердыми, закаменевшими досками пола, врезающимися в колени, – давали ей гораздо больше, чем любой разговор с родителями. Отец был прав, призывая ее брать пример с великих, призывая брать пример с Янь Хайлань, но порой Инцзы казалось, что за образом великой главы, когда-то возвысившей и укрепившей Янь Цзи, он не видит ее саму, не видит различий между ними. Как Инцзы могла быть – ей? Она могла днями сидеть в библиотеке, практиковаться в медитациях до тех пор, пока не начинало сводить ноги и руки, отрабатывать удары до темноты в глазах, но это не приближало к цели. Быть может, если бы у нее вышло узнать, какой глава Янь была на самом деле? Если бы в гробнице ей попались еще одна древняя хроника, еще один трактат, чей-то дневник? Если бы ей предоставился шанс заглянуть туда, в ее сердце, узнать, каким она была человеком... Не только ведь успешной главой – но и матерью, раз на смену себе вырастила Янь Шуньфэна, прославившегося в веках не меньше. Не только матерью, но и просто женщиной, талантливой и сильной, сумевшей пережить и катаклизмы, и смерть почти всей семьи, умеющей врачевать души.

Инцзы не знала наверняка, но Инцзы хотела знать. Писания говорили: «Забыть своих предков – значит стать ручьем без истока, деревом без корня»; она редко ощущала себя частью клана, но всегда стремилась к нему. Поэтому, пожалуй, как только У Минъюэ и Цинь Фэйсюй объявили о начале археологических работ, рискнула прийти к родителям, против обыкновения не дожидаясь приглашения, и договорилась о месте в составе делегации из Янь Цзи. Отец, также против обыкновения, не стал возражать: дело действительно могло принести клану пользу.

Тогда Инцзы еще не предполагала, что скоро у нее появится еще одна причина приезжать туда – и что этой причиной станет Ханьцинь Чуньгуан.

Они познакомились на самых первых раскопках, на которых побывала Инцзы. Она стояла, растерянная от обилия солнца, шума, людей, яркой зелени, обнимавшей погребальный комплекс, а Чуньгуан подошел сам, помог сориентироваться, много шутил, смеялся – не скованный приличиями или традициями, свободный, отлично разбирающийся в технике и общей организации.

– Как считаешь, цземэй^[57], что мы найдем? – первое, что он тогда спросил. – Сказочные негаснущие лампы, огонь в которых поддерживает ци? Несметные сокровища, которых хватит, чтобы открыть несколько больниц или образовательных центров? Или просто кучу пыли и мертвых тел? Ни одно свидетельство историографов нельзя считать достоверным, так как они расходятся во мнениях, да и сколько-нибудь полные свидетельства датируются только династией Хань. До того все были слишком заняты междоусобными разборками и переделом власти, где уж тут беспокоиться о потомках.

Инцзы была удивлена – не просто удивлена, поражена – и его обращением (что соклановцы, что сверстники называли ее исключительно «молодой госпожой»), простым, как к старой знакомой, и тем, как свободно он говорил, не боясь показывать чувства.

Эта свобода ее и привлекла. Свобода – и странная фамилия из двух частей, отличительная черта Цинь Фэйсюй, еще один знак отступления от многовековых традиций. Многие в их клане брали двойные фамилии как дань уважения клану, из которого вышли их предки. Попадались фамилии Чуцинь и Циньчу, Циньвэй и Вэйцинь. Чуньгуану же досталась фамилия, скроенная из двух императорских династий.

В их первую встречу он носил удлиненную стрижку с косой челкой, в одном ухе колечко с тремя цепочками – на конце каждой висела звездочка, круглые очки в тонкой оправе – они оказались частью навороченной гарнитуры, белую водолазку и черный пиджак, а сверху – темно-серую куртку с капюшоном. В таком виде нечего было делать на раскопках – археология требовала и некоторого аскетизма, и напряженного физического труда, – но Чуньгуана это, казалось, не волновало. Приятели по клану и собранная со всей Жэньго молодежь подшучивали над ним: «В неравной битве комфорт пал жертвой красоты». Говорили, что слишком похож на айдола – одного из тех, кого крутили по центральным каналам. Прочили ему не менее бешеную популярность, попробуй он стать артистом. Чуньгуан лишь улыбался и отшучивался: мол, таланта к пению нет, а здесь он и вовсе только в качестве наблюдателя, так что может себе позволить украсить пейзаж.

Насчет пения Инцзы не знала – слышать не доводилось, – но вот другие таланты у него определенно были. Талант организатора: несмотря на заявление о простом украшении пейзажа, Чуньгуан был плотно включен в работу. Талант находить с людьми общий язык: всегда считавшая себя необщительной, Инцзы обнаружила, что без особых проблем проболтала с ним не меньше двух кэ^[58]. Талант отмечать детали: иначе как он угадывал ответы на вопросы еще до того, как она задавала их вслух?

Делегация из Янь Цзи прибыла на раскопки позже всех, и рабочие уже успели снять первый слой земли, открывая часть древней стены и каменной опоры ворот. Инцзы не устояла: в перерыве спустилась в яму и бережно, почти благоговейно рассматривала следы творения чьих-то рук. Поднятая бульдозерами пыль еще не улеглась, да и погода стояла сухая; она пожалела мимоходом, что не оделась попроще – хотя для наследницы одного из крупнейших кланов ее темно-бирюзовый брючный костюм выглядел даже скромно... Интересно, кажется ли она другим таким же «украшением пейзажа», как Чуньгуан? Если и так, то едва ли ей кто-то скажет. Инцзы попыталась отряхнуться и не размазать пыль; на плечи вдруг опустился невесомый шуршащий плащ.

Чуньгуан улыбнулся ей с края ямы:

– Подумал, что тебе пригодится. Одна из последних столичных разработок, полиэфирный шелк – легкий, прочный, в нем не расплавишься под солнцем, не замерзнешь на холоде, да и не вспотеешь – воздух пропускает свободно. От пыли защищает просто отлично! Мы привезли на всю команду с запасом, потом сможешь взять еще, если нужно. Хотя вряд ли – говорят, ткань почти не рвется!

В первые дни он много помогал и объяснял, от него Инцзы узнала разницу между штыковой лопатой и кельмой: одна использовалась для расчистки скрытых в земле стен сооружений; другая, в форме ромба, – для поднятия тонких слоев грунта и их перемещения с сохранением целостности.

Конечно, многое она знала и без него – археология как наука всегда вызывала у Инцзы живой интерес, – но ненавязчивая забота оказалась на удивление приятной.

– Понимаешь, цземэй, – пространно рассуждал Чуньгуан, сидя рядом и болтая ногами, – нам уже сложно представить способности предков, нечего и думать сравниться с ними, да и ни к чему. Они – это они, а мы – это мы. На нашем месте они, вероятно, не тратили бы время на раскопки, а просто приказали бы земле отступить, как умели, например, в клане Вэй, или воспользовались техникой сюньшуйшу^[59] и сквозь грунт сразу узнали, где залегают подземные воды, где образовались пустоты и в какую сторону копать. Но мастера сюньшуйшу теперь не найти, так что нам остаются человеческие способы: лазерные сканеры, дроны и магниторазведка. А аэрофотосъемка намного эффективнее любого полета на мече. Гору нельзя повернуть, но реку можно; все в мире неизбежно меняется, глупо этого не признавать.

На обеденные перерывы команда часто ходила вместе, и Инцзы, переборов неуверенность в себе, присоединялась тоже. Чуньгуан и здесь оказался душой компании и как-то угостил всех присутствующих мягкими рисовыми лепешками из Дуньина^[60] и лотосовым печеньем. Инцзы достались лепешка со сладкой бобовой пастой и печенье в виде красного лотоса. Она знала, что красный лотос – олицетворение чистоты мыслей, любовного волнения и страсти. Насколько хорошо Чуньгуан разбирается в символике, можно ли считать это своеобразным знаком с его стороны? Да, они хорошо общались и много говорили, но он был неизменно вежлив и дружелюбен – и только. Или не только?

Инцзы было стыдно об этом думать, но перестать думать она не могла.

Они обменялись страничками в шэньло. На своей Чуньгуан выкладывал записи путешествий по разным уголкам Жэньго: он редко сидел на месте, предпочитая новые впечатления, и даже упомянул как-то, что его ролики несколько раз попали в подборку крупных культурных порталов и ему предложили контракт на цикл материалов о связи современных технологий и заклинательских традиций. Инцзы отчаянно завидовала свободе его передвижений и продолжала следить за страницей, изредка оставляя робкие комментарии. Чуньгуан отвечал всегда, будто ждал ее сообщений. Впрочем, он вообще всегда отвечал своим подписчикам – за исключением грубостей и откровенных провокаций. Но ведь он говорил и лично с ней; что-то это да значило. Она узнавала его все лучше и лучше: что ему нравится (гунбао^[61] и гулять под луной), а что не нравится (рано вставать – закономерно); что старший брат его матери на должности где-то в верхушке клана и в семье они говорят о нем лишь зловещим шепотом; что недавно он ездил на гору Хуаншань и скоро поедет снова. Какие-то места из тех, о которых говорил Чуньгуан, уже были ей известны, но возможность посмотреть на них его глазами и услышать его мнение казалась бесценной.

«Вот бы увидеть все это вместе с ним», – думала Инцзы, сворачивая перед сном экран гарнитуры и представляя бессчетные горы, леса и реки, которые им бы довелось пересечь. Носи Чуньгуан меч, она с радостью подарила бы ему кисточку, парную своей^[62]; однако меча не было.

Что ж, ее оружие вполне подошло бы для них обоих.

После окончания первого этапа раскопок Инцзы углубилась в геологию и почвоведение – расспросить землю о ее тайнах напрямую она не могла, но, оказывается, существовали научные способы заставить говорить даже камни. После второго этапа решила освежить навыки живописи: со времени обучения она забросила это искусство, которому ее как наследницу обучали вместе с пятью другими^[63]. Однако впечатления требовали выхода, и среди зарисовок кургана, древних стен и окружающей природы появились и портреты Чуньгуана. Не только его, конечно; как-то раз по памяти она попробовала нарисовать и Чэньшэ, но так и не смогла добиться от бумаги и туши чего хотела.

Теперь, глядя в окно автобуса на проносящиеся мимо бескрайние поля, Инцзы вспоминала не только зеленые склоны и ощущение причастности к прошлому, но и человека, который вовсе не видел в ней наследницу, внимательно слушал и говорил легко и непринужденно. Зелени сейчас, в конце месяца абрикоса^[64], было еще немного, но тепло уже побеждало зиму. Оно заполняло каждую клеточку, и Инцзы не могла отрицать двойственности его природы.

Глава 4. Вода может разрушить самый твердый предмет^[65]

До города Ин заклинатели добирались разными путями: кто-то по воздуху, кто-то на общественном транспорте, но делегация Янь Цзи в лице Инцзы и ее троих (брать больше она отказалась наотрез) сопровождающих, само собой, приехала на специальном микроавтобусе с изображением Жемчужного Дельфина на серебристых дверцах. Во втором автобусе разместились несколько старших адептов и двое старейшин, которые должны были заниматься непосредственно раскопками. Представители У Минъюэ прибыли на бледно-зеленом «Цзилиси»^[66] с раздвижными дверями, явно недешевом, но Инцзы все равно казалось, что их собственный транспорт выглядит слишком кричаще.

Выбравшись из салона, она с любопытством огляделась – Ин будто бы вовсе не изменился. Наверное, только близость к раскопкам и совершенствующиеся, приезжавшие сюда ради них, оживляли теперь этот город, словно застывший во времени. Так же как и века назад, выглядывали среди крон деревьев золотисто-желтые крыши императорского дворца, так же выгибались над сонными каналами каменные мосты с бамбуковыми навесами, вдоль улиц вместо вывесок и светящихся реклам трепетали на ветру флаги с зазывающими надписями^[67]; центральная площадь была вымощена каменными плитами с высеченными на них главными законами династии Цинь. Современным Ин делали только удобства в домах, электрическое освещение улиц, замаскированное под старинные фонари, и гарнитуры у прохожих. В исторической части ездить можно было только на сивэях, магнитных самокатах, а эстакады маглева и автомобильные маршруты и вовсе вынесли за городскую черту. Несмотря на то что в древности долгое время сохранялась традиция менять столицу каждые десять лет, Ин все же остался императорским городом – каким его когда-то увидел легендарный правитель Чэнь Шэньсинь, объединивший простых людей и заклинателей; каким он был и при Цинь Яньчжэне. Неудивительно, что последний выбрал построить свою гробницу в его окрестностях.

Из Ина прибывавших заклинателей забирал автобус – обычный, не электробус и не магнитный. Во время недавних исследований вокруг сооружений было обнаружено сильное энергетическое поле, и использование любых электромагнитных источников запретили во избежание повреждения содержимого гробницы и несчастных случаев среди ученых. Также в провинции Фухань за последние десятилетия участились проседания почвы и даже небольшие землетрясения – исследователи винили в этом неспокойное течение Дацзиньхэ, в период таяния снегов повадившейся отклоняться от прежнего русла на несколько иней^[68] в обе стороны. Как бы то ни было, лишние всплески излучения были ни к чему.

Делегации Янь Цзи и У Минъюэ делили один автобус, и Инцзы то и дело косилась в переднюю часть, где устроился младший сын главы У Минъюэ У Синьшэн – тот самый, о браке с которым постоянно говорили ее родители. Прежде Инцзы видела его только на фотографиях, никогда вживую, и пришла к выводу, что юноша довольно мил, хоть и слишком хрупок, – впрочем, как и все потомки главной ветви клана. Их даже называли рыбьими костями и морскими призраками – как раз за эту бесплотность (кажущуюся, правда: в истории У Минъюэ хватало великих воинов). Впечатление усугублялось возрастом: он был младше Инцзы на четыре года, и пусть в семнадцать уже не считался ребенком, но выглядел именно им – и из-за неокрепших еще достаточно мышц, мягких черт лица, подростковой угловатости, и из-за непосредственности поведения. Инцзы слышала обрывки разговора на повышенных тонах, когда У Синьшэн с сопровождающими забирался в автобус, – неясно, что они не поделили, но выражался младший господин У достаточно экспрессивно, а едва заняв свое место, нацепил гарнитуру с затемненными очками, отвернулся к окну и уже никому не отвечал. Довольно невоспитанно для одного из наследников великого клана, но весьма типично для подростка – наверное. Оценить себя со стороны в те годы Инцзы не могла, у нее не было ни сестер, ни братьев, а сверстники и дети слуг в резиденции всегда держали перед ней лицо.

– Слышали новость? Даже в юйван написали, а главный форум шэньло просто бурлит! – поделился какой-то молодой заклинатель из У Минъюэ, на вид чуть старше Синьшэна. – На вторых раскопках определили точное местоположение главного входа в гробницу, на нем такая мощная печать стоит, что непонятно, как снимать! Лун-шисюн^[69] сказал, что от нее фонит темной энергией, как от древнего захоронения в Вэй Далян – ну, того, которое несколько лет тому назад пытались раскапывать!

– Много твой Лун-шисюн понимает, – фыркнул сосед. – Не темной энергией, а энергией мертвых, гробница же! Ты совсем наставников не слушал? Сам сказал, что в Вэй Далян раскапывали захоронения – чем там еще фонить может? Там и люди вряд ли своей смертью погибли, сколько уже лет земля с ума сходит! Песок носит сотнями даней^[70], ни защитные экраны, ни навесы не помогают, и лучше-то не становится!

– А я слышал, – понизил голос первый, – что едва там начали копать, как из холма вылетела сигнальная ракета, в небе вспыхнул символ журавля, а потом как набросилась стая хищных птиц! Оборудование повалили, археологов чуть не заклевали... Это, наверное, духи предков Вэй Далян разозлились, что нарушен их покой!.. Вдруг и здесь такое же...

– Ага, из ворот гробницы выйдет сам Цинь Яньчжэн, размахивая мечом, и снесет твою глупую башку! Перестань, этому кургану почти тысяча лет, ни одна нечисть, в которую может превратиться человек, столько не протянет без пищи! Сюнди^[71], а ты что думаешь? – обратился он к У Синьшэну.

Тот стянул свои очки-гарнитуру и, нарочито раздраженно сдув упавшую на лицо зеленую крашеную прядь, ответил:

– Подумаешь, кто-то деревья посадил, а мы в тени должны ковыряться!^[72] Опять эта возня в пыли... Взяли бы «световые струны»^[73] – и сразу было бы все видно! Дагэ служит в «Фэйсянь», он уже в звании майора, мне рассказывал.

– Сюнди, ты что, это же секретная военная разработка! – испуганно зашептал первый. – Не кричи об этом так громко!

– Пф, была б секретная, о ней бы никто и не знал. Раз дагэ не давал подписку о неразглашении, значит, можно рассказывать. Не знаю, что они тянут. Я уже говорил дагэ об этом, но так и не понял, что мешает... Ладно, вы лучше гляньте – у Нового солнца свежий пост! В этот раз что-то о животных-компаньонах, только механизированных и работающих на ци... Как, интересно, он предлагает это проворачивать? Тоже нейрочипы вставлять, как в компьютеры или оружие?..

– Сюнди! – снова возмущенно зашикал первый. – Потише!

У Синьшэн раздраженно вздохнул.

Второй сосед добавил:

– И почему ты так упорно думаешь, что Новое солнце – он, а не она? Ты с ним что, лично знаком? Или следить пытался?

Повисло молчание. Наконец У Синьшэн проворчал вполголоса:

– Ну, может быть, чуть-чуть... Но дагэ я не привлекал, я не настолько тупой! Просто интересно же!

Инцзы фыркнула и перестала слушать. «Механизированные животные-компаньоны, работающие на ци» звучали знакомо, однако она знала о работе загадочного друга Чэньшэ и его матери слишком мало, чтобы делать какие-то выводы.

Из-за поворота дороги показался пропускной пункт, на котором дежурила смешанная охрана из обычных людей и заклинателей. У шлагбаума как раз остановился неприметный коричневый микроавтобус с какой-то эмблемой на боку, и пассажиры по очереди предъявляли пропуска и документы.

– Эмблема Историко-культурного университета Синьду, – пояснил Инцзы один из ее сопровождающих. – Человеческие ученые приехали.

«Человеческие? А мы тогда кто? Небожители?» – мрачно подумала Инцзы, но лишь рассеянно кивнула. Автобус наконец остановился, и они вышли тоже. Одна из сотрудниц университета, миловидная молодая женщина в длинном светлом плаще с ярко-голубым шарфом, тут же с любопытством оглядела прибывших и, заметив Инцзы, помахала ей, дружелюбно улыбаясь. Смутившись, Инцзы отвернулась и только потом, садясь обратно в автобус, робко скосила глаза. Девушка уже оживленно болтала с кем-то из У Минъюэ, и наследнице Янь Цзи отчего-то стало грустно. Однако ненадолго: не более чем через кэ делегация прибыла к въезду на огороженную территорию, где размещались все участники раскопок, и у входа среди встречающих обнаружился Чуньгуан. На миг Инцзы даже его не узнала: за зиму он успел сменить драматичную длинную челку на задорный маллет.

– С приездом, цземэй! – просиял он, едва Инцзы ступила на утоптанную дорожку. – Солнце светило ярко с самого утра как знак того, что ты появишься!

– Эй, лао^[74] Гуан, а где твой айдольский прикид? – со смехом окликнули из делегации У Минъюэ. – Мы-то рассчитывали на кусочек красоты!

– Красота никуда не делась, а вот айдол уехал в тур! – отшутился Чуньгуан, и вправду одетый довольно скромно: в удлиненный пиджак прямого кроя и широкие брюки, все немаркого зеленого цвета. – Располагайтесь, обед через пару сяоши, после можно будет полноценно приступить. До темноты еще много времени!

Он уже улыбался другим приехавшим, в том числе сотрудникам Университета Синьду и той молодой женщине с голубым шарфом, а Инцзы провожала его взглядом, и в голове все крутилось старинное стихотворение:

Она готова была поспорить с любым, кто назвал бы этот день неудачным, ведь как может быть, чтобы под таким ясным солнцем не рождались светлые чувства?^[76]

Для всех делегатов на огороженном участке построили легкие сборные домики, в которых, несмотря на довольно сильный холодный ветер, было тепло. Перекусив и переодевшись, Инцзы собрала сумку с необходимыми инструментами и вышла на улицу – найти старшего по полевым работам и узнать у него, где нужно помочь.

Старший – высокий и плотный, почти грузный заклинатель, кажется, из Цинь Фэйсюй, – обнаружился неподалеку. Он инструктировал У Синьшэна и делегацию У Минъюэ. Инцзы направилась было к ним, но ее перехватил Чуньгуан:

– Не волнуйся, цземэй, я расскажу тебе все в лучшем виде! Я тут уже не первый день, все знаю, давай не будем отвлекать начальника! – Бережно, но крепко взяв ее под руку, он провел Инцзы мимо беседующих, с весельем бросив: – Благородным заклинателям из У Минъюэ желаю всяческих благ и усердного труда! Младший господин У, совершенствуйтесь быстрее, чтобы не отстать от невесты, – а то она может решить, что вас ждать слишком долго, и найдет себе кого-нибудь другого! Обязуюсь присмотреть за ней со всем старанием!

Ошеломленная и смущенная откровенностью Чуньгуана, Инцзы оглянулась на У Синьшэна: тот покраснел и прикусил губу. Ей стало жаль его и немного себя – что будет, если отец узнает? – но она не смогла заставить себя отстраниться. Поднять глаза не решилась тоже – вдруг станет ясно, что среди белых лотосов добродетели в ее душе прорастает тот самый алый цветок?^[77] Впрочем... Чуньгуан сам – сам! – выразил желание провести с ней время, уделить ей свое внимание, которого определенно желали и другие. Он выбрал ее. Он выбрал ее?

Чуньгуан привел Инцзы на западный край раскопок. Кто-то из Цинь Фэйсюй уже трудился там, разрыхляя землю и складывая отобранный грунт в большие корзины и ведра. Из холма проступала часть ограждающей курганы стены высотой примерно в три бу^[78]. Точнее сказать было сложно – нижний ее край скрывала выкопанная канава.

– Из клана Янь Цзи поступил запрос по поводу системы водоотведения в гробнице, – пояснил Чуньгуан. – Если обнаружится что-то заслуживающее внимания, они пришлют дополнительных специалистов для изучения. Уверен, ты найдешь здесь что-нибудь, цземэй.

Он оказался прав. Не прошло и сяоши^[79], как Инцзы, бережно очищая от лишков грунта стену из утрамбованной земли, нащупала плотно уложенные камни в самом низу. Она быстро разгребла верхний слой грунта: пестрый галечник очевидно уходил в обе стороны, создавая своеобразный фундамент.

– Потрясающе! – вырвалось у нее.

– А? Что такое? – Чуньгуан свесился с края канавы, откладывая гарнитуру: последние несколько фэнь он занимался отбором фото- и видеоматериалов о раскопках для очередного отчета в Цинь Фэйсюй. – Ты что-то нашла?

– Смотри, думаю, это фундамент, – Инцзы продолжала расчищать камни. – Я читала о таком: если городские стены или стены домов делали из утрамбованной земли, которую могли размыть дожди, то нужна была защита. Сверху ставили карнизы с крутыми скатами, чтобы дождевая вода быстрее стекала, а внизу выкладывали плотные слои из галечника, чтобы вода не подмывала стену.

– Тонкости древней архитектуры, – покрутил головой Чуньгуан. – Впрочем, я не удивлен, что тебе и это известно. Восхищаюсь глубиной твоих познаний, цземэй.

Расхрабрившись, несмотря на легкую шутливость его тона, Инцзы добавила:

– В наших землях находили много подобных построек. В Цзи, древней столице клана, к тому же был совершенно уникальный водопровод, который снабжал водой весь город и состоял из двух систем. Внутренняя служила для нужд горожан, а во внешнюю входили две окрестные реки и крупный канал, и обе эти системы соединялись цепочкой водостоков. Представляешь, этот водопровод позволял озеленить даже императорский дворец – воды в прудах набиралось столько, что там могли расти лотосы!

– Ничего себе, цземэй. Ты хоть и бережешь слова как золото^[80], но от тебя можно услышать нечто поистине удивительное, – Чуньгуан усмехнулся почти нежно, и она на миг ослепла от озарившей его лицо улыбки. – Впрочем, чего тут странного, клан Янь Цзи всю свою историю имеет дело с водой. Ты продолжай, я сообщу старшему! Теперь точно следует ожидать, что в гробнице полно чудес, вдруг и зеркало добра и зла найдется? – прокричал он уже издали.

Проводив его взглядом, Инцзы вернулась к работе, против воли улыбаясь и сама. «Неужели ты всерьез решил найти зеркало добра и зла? – подумала она. – То самое легендарное зеркало, подаренное Цинь Яньчжэну Белым Тигром, покровителем клана Цинь Сяньян? Говорят, человек видел в нем добро и зло своего сердца... Но разве сердце не самое обманчивое зеркало из всех возможных?^[81] Отражение в нем легко перепутать с настоящими чувствами». Однако сколько бы она ни пыталась притушить вспыхнувшую внутри жажду, густо замешанную с надеждой, птицы в душе пели все громче, возвещая стремительное наступление весны вперед любого календаря, и иволга летела над высокими травами, высматривая себе пару^[82].

Чуньгуан вскоре вернулся и позвал Инцзы на обед. У входа в столовый домик старший адепт У Минъюэ в клановой куртке с вышитой золотистой нитью летучей рыбой на спине отчитывал У Синьшэна. У рядовых адептов вышивка была коричневая, у членов правящей семьи изображение выкладывалось янтарной крошкой. Все это машинально всплыло в памяти Инцзы, когда она невольно замедлила шаг, прислушиваясь.

– Как вам не стыдно, второй молодой господин У? – Адепт, мужчина лет сорока, говорил негромко, но с отчетливой горечью. – Вам же объясняли технологию работы с вещественными источниками! Даже металл с годами становится хрупким, с изделия сначала надо бережно удалить комья почвы, потом очистить жесткой кистью и при необходимости применить либо промывание, либо точечную расчистку... А вы решили не утруждаться и ограничиться одним мастерком? Неудивительно, что изделие оказалось необратимо повреждено. Вы были первым, кто нашел вещественный источник на этом этапе, – такая прекрасная возможность принести славу и почет клану, но вы уничтожили ее. Исключительная безответственность!

У Синьшэн молчал, кусал губы и смотрел в пол – разительный контраст с тем резковатым и самоуверенным молодым человеком, которого Инцзы видела в автобусе. Устав его отчитывать, старший адепт тяжело вздохнул и ушел в домик. Осмелевшей от поднявшихся внутри чувств и согретой вниманием небезразличного ей человека Инцзы вдруг остро захотелось утешить У Синьшэна – кем бы он ей ни приходился.

– Не переживайте так, второй молодой господин У, – сказала она мягко. – Все совершают ошибки, главное – извлечь из них урок на будущее. Уверена, найдутся технологии, которые помогут восстановить вашу находку.

– Спасибо, молодая госпожа Янь, – тихо ответил он. И больше ничего не добавил – видимо, и нечего было.

«Интересно, если он все же станет моим мужем, мы и будем разговаривать вот так?» – невольно спросила себя Инцзы и тут же вспомнила Чэньшэ и его «крест на наших жизнях этот брак не поставит». Возможно, ему повезло больше: они с Чжао Шахэ выросли вместе, знали друг друга, наверняка разделяли стремления и интересы. Могли разделить и любовь? Инцзы же... Она бы хотела найти хоть что-то общее между ней и У Синьшэном, но... Быть может, ей и не придется выходить за него замуж? Если – она наконец-то осмелилась произнести это, пусть и мысленно – если она действительно нравится Чуньгуану.

Если тот погожий день из древнего стихотворения – правда.

Увиделись снова они только на ужине и после, когда заклинательская молодежь из трех кланов собралась у костра. Позвали и кое-кого из сотрудников университета. Костер разожгли на специально выделенном месте; по периметру территории, где жили участники раскопок, ходила охрана; и все же костер в весенней ночи, недалеко от овеянного древностью кургана, смотрелся естественно. Инцзы умиротворенно подумала, что император Цинь Яньчжэн не обиделся бы.

– Песню, песню! – потребовали из темноты, и кто-то из У Минъюэ вытащил из футляра складную гитару.

– Традиции ничем не выбьешь, да? – засмеялись соседи. – А что, синтез звука уже не годится?

– Много вы понимаете! – отмахнулся музыкант, разворачивая и настраивая инструмент. – С живым звуком ничто не сравнится! Я бы и деревянную привез, да места в багаже не хватило. Приезжайте в Минъюэ, у нас часто живые концерты проходят, сами поймете. – Он тронул струны, задумчиво склонив голову, вдруг усмехнулся и негромко запел:

Чуньгуан сидел по другую сторону костра со своим кланом, и все, что оставалось Инцзы, – украдкой бросать на него взгляды, которые он ловил и отправлял обратно с мягким блеском в темных глазах. Встречи взглядов становились все продолжительнее, и она уже не понимала, отчего ей жарко – от пламени костра или от смущения и тайного ожидания. После третьей или четвертой песни, когда гитара пошла по рукам и более традиционные композиции сменились какими-то современными, Инцзы все же не выдержала и поднялась.

– Пойду прогуляюсь, – сообщила она сопровождающим. – Не ходите за мной.

Старший нахмурился и уже хотел возразить, но вмешался незаметно подошедший Чуньгуан:

– Все в порядке, я присмотрю за молодой госпожой Янь. Безопасность присутствующих – и моя ответственность тоже, а вы отдохните. – Он мимолетно коснулся ее руки, пропуская вперед, и Инцзы показалось, что по меридианам промчался вихрь обжигающе горячей ци.

Ночью выход за пределы территории был запрещен, но в наименее освещенном участке Чуньгуан легко перемахнул через ограждение и подал руку Инцзы. Раздумывала она недолго, и вскоре двое уже медленно брели между курганов. Темнота не была сплошной: долетало слабое свечение фонарей по периметру, успела подняться почти полная и очень яркая луна. Месяц персика^[84] был на подходе, Инцзы вспомнились цветущие сады у Рассветной Пристани, древней резиденции клана Янь Цзи. Обнимая хрупкую красоту старинных зданий, сады так и манили по весне светлыми облаками крон и нежным запахом, словно наполненным лучами солнца. Расти персик и здесь, у них с Чуньгуаном вышло бы настоящее свидание, как в легендах, «среди цветов и под луной». Но разве сейчас у них не настоящее?

– Нас могут оштрафовать, – сказала она вслух.

– За что? – вздрогнув, переспросил явно задумавшийся о чем-то Чуньгуан.

– За то, что нарушили границы. Историческое наследие может пострадать. – Она остановилась у подножия кургана, уходящего в лунное небо темной тенью.

– Зато если мы нарушим вот эти границы, никто точно не пострадает, – тихо сказал он, замерев позади нее, и, взяв за плечи, мягко развернул к себе. Чуньгуан пару мгновений смотрел на Инцзы, а потом потянулся к ее лицу, и она, пусть и не имела опыта в подобных делах, сразу поняла, что тот хочет сделать. И хотя одна ее часть согласно устремилась ему навстречу, другая заставила поднять руку и остановить уже склонившегося заклинателя.

– В чем дело? – недоуменно спросил он и попытался продолжить движение, но Инцзы уперлась ему в грудь уже обеими руками и спросила как могла спокойно:

– Что это значит для тебя?

– Разве это обязательно должно что-то значить?

– Но... ты же зачем-то делаешь это?

– Я делаю то, чего мне хочется прямо сейчас. Только не говори, что сама не думала о том же. Или я неправильно понял?

– Такое... Такие... такие действия нельзя совершать просто так. Что ты собираешься делать дальше? – В голос Инцзы неосознанно просочились строгие нотки, соответствующие ее положению и статусу. Она расправила плечи, внезапно ощутив пробежавший по спине холодок. Ночь больше не казалась весенней.

– А я что-то должен делать дальше? – он отпустил ее и выпрямился.

– Я имею в виду, какие у тебя планы.

– Какие еще планы? Желание поцеловать девушку, отвечающую на мои знаки внимания, нужно планировать? Да что с тобой? – он начинал раздражаться.

– Послушай, Чуньгуан... – она впервые назвала его по имени, но радости это не принесло: осело горечью на языке. – Если ты имеешь в виду то же, что и я, мы не можем просто так... Мои родители... Ты должен сказать им...

– Я ничего им не должен, – отрезал Чуньгуан. – Мы с тобой очевидно говорим о разных вещах, и мои планы здесь вообще ни при чем.

– А как же... – Инцзы замолчала, ощутив предательскую резь в глазах. Здесь и сейчас рушилось что-то хрупкое, еще не построенное. Накатывало странное, сосущее чувство пустоты – земля словно ускользала из-под ног, а вместе с ней все надежды и неловкие, робкие мечтания.

– Послушай, цземэй, – видно, заметив, как изменилось ее лицо, он немного смягчился, – ты мне нравишься, даже очень, но вот все эти заморочки насчет приличий и планов оставь, пожалуйста, себе. Наследницей ты быть не перестанешь, и неважно, во всем ты согласна со своей семьей или нет. Твой клан – не то, с чем я хочу мериться своей свободой. Я думал, ты понимаешь, что мы не сможем построить что-то серьезное и что эта история будет яркой, но мимолетной. Я рад погулять с тобой под луной, рад тебя видеть, рад с тобой говорить, но приносить брачные клятвы перед твоими предками и подписываться на все, что это за собой повлечет?

– Я поняла тебя. – Инцзы силой воли заставила голос звучать все так же ровно, как фэнь назад. В конце концов, она потомок Янь Хайлань, слабость ей не к лицу. – Прости, что ввела в заблуждение. Забудь об этом разговоре. – И развернувшись, направилась к ограде почти бегом. Там перелезла без посторонней помощи, чудом не порвав куртку, и даже не посмотрела, идет ли следом Чуньгуан.

Возможно, он окликал ее, возможно – нет.

Возвращаться к посиделкам у костра не хотелось, но еще больше не хотелось идти к себе в домик, в темноту и тишину, где утешать точно будет некому, кроме собственной тени^[85]. Мимоходом кивнув сопровождающим, Инцзы уселась подальше от огня, неуверенная, что слезы не выдадут ее. Поймала тревожный взгляд У Синьшэна; тот одними губами спросил: «Все нормально?» Она кивнула ему, не чувствуя ничего – испытывать благодарность не было сил.

Неизвестно, сколько она так просидела, бессмысленно уставившись на пламя, как вдруг перед ее лицом оказался высокий пластиковый стакан с чем-то светло-зеленым.

– Держи, попробуй. Не знаю, почему ты грустишь, но одна из причин грусти – нехватка витаминов в организме. Вдруг поможет? – Рядом присела молодая женщина в мягком светлом свитере – та самая, с голубым шарфом, которая приехала с делегацией Университета Синьду. Инцзы хорошо ее тогда рассмотрела и узнала сразу. Она машинально взяла стакан и отпила, забыв поблагодарить, – непростительная оплошность для наследницы. Но сейчас, признаться, ей было плевать – иллюзия контроля над собственными эмоциями рассеялась еще там, в темноте за ограждением вокруг древних курганов.

– Я Си Линлань, – улыбнулась незнакомка. – А ты Янь Инцзы, я знаю. Красивое имя. И ты очень красивая. Не печалься, ну?

Напиток оказался кисло-сладким, освежающим, с отчетливыми лимонными нотами – и так напомнил вкус изотоника, который они с Чэньшэ пили после недавней тренировки... Все это – и памятный вкус, и та дружеская беседа с Чэньшэ, и нынешняя доброта новой знакомой – все смешалось, слилось в теплый поток, удержать который хлипкая преграда ресниц уже не смогла.

– Не переживай, плакать не стыдно, – тихо сказала Си Линлань, ободряюще погладив Инцзы по руке, а потом вдруг осторожно приобняла за плечи. – С приходом воды образуется новое русло^[86]. А еще вода смывает все горести.

– Меня учили, что ничто в мире не победит воду, хоть она нежнее и слабее всех вещей, – пробормотала Инцзы.

– Тогда тем более не сопротивляйся. Нельзя носить в себе боль, она съест тебя изнутри.

Инцзы едва заметно кивнула, поддаваясь чужому теплу. Никто не заметит в темноте, а если и заметит – решит, что показалось. Пожалуй, из этой поездки все же запомнится что-то хорошее – неравнодушие тех, кого она не знала еще вчера.

Глава 5. Если хочешь узнать о предстоящей дороге, то спроси о ней у возвращающихся

После ночного приключения и последовавшего за ним нервного срыва Цзисин сутки провел в постели. Почти все время спал, покачиваясь на волнах беспечальных, наполненных сиянием и благоуханием снов, а в редкие фэнь пробуждения видел над собой светлое лицо Ючжэня, чьи руки бережно подносили то пиалу с водой или травяным отваром (где только нашел?), то чашку с нежным рассыпчатым рисом. Цзисин делал пару глотков, съедал пару ложек – и уплывал обратно в сонную реальность. Порой сквозь дрему он различал ненавязчивый шепот, но не успевал разобрать слов, слишком быстро тот становился частью туманных видений.

Пришел в себя он на утро второго дня. Тяжелая штора с танцующими журавлями в традиционном стиле была поднята, и солнечные лучи, не сдерживаемые ни тканью, ни антибликующим стеклом, свободно проникали через распахнутое окно. Месяц абрикоса подходил к концу, и на улице уже ощутимо потеплело, чего Цзисин, охваченный внутренним холодом, долго не замечал.

На миг ему стало почти стыдно, но чувство быстро прошло – чего еще он мог стыдиться после такой демонстрации слабости? Ючжэнь, вероятно, был слишком добр, чтоб его осудить, но Цзисин никогда не считал свою скрытую эмоциональность достоинством.

Предок обнаружился за столом на кухне. Изящно подвернув рукава, он читал книгу и время от времени делал пометки на листе бумаги. При свете дня Ючжэнь не то чтобы стал выглядеть менее безмятежным или эфемерным, но очертания его лица и тела словно обрели четкость; наконец-то бросилась в глаза его очевидная молодость. «Он хоть совершеннолетний?» – не к месту подумал Цзисин. Потом вспомнил, что совершеннолетие у мужчин в древности наступало в двадцать – тогда можно было надевать гуань, – потом еще раз посмотрел на Ючжэня, потом вспомнил и о том, что тот монах и гуань носить не обязан... Окончательно запутался и махнул рукой.

– Доброе утро, сяньди, – радостно поприветствовал его Ючжэнь и отложил книгу. Цзисин ухватил взглядом название: «История Жэньго с древнейших времен до наших дней. Том 9». – На редкость увлекательное чтение, я узнал много нового. Надеюсь, ты не в обиде, что я взял книгу из твоей библиотеки, а также письменные принадлежности – я почел за лучшее не оставлять тебя одного.

– Что ты, нет, конечно. Спасибо, – отмахнулся Цзисин и присел напротив. Ему все еще было неловко, но он уже вновь начинал ощущать себя хозяином в собственном доме. – Тебе повезло, что я не большой любитель цифровых книг. А что ты пишешь... Чжэнь-гэ?

– Смотрю, как изменился язык за прошедшее время, и выписываю новые для себя иероглифы. К слову, прекрасная вещь, – Ючжэнь протянул на ладони линер. – Как это устроено?

– Это капиллярная ручка. Есть много разных видов. Профессиональные заправляются тушью; там внутри баллончик... Емкость, словом, и трубка с иглой, через иглу тушь и подается. Когда я учился, часто такие использовал – удобно и писать, и рисовать, и чертить. Но конкретно та, что у тебя, – линер. Чернила, водостойкость, никакой мороки с заправкой.

– Потрясающе, – Ючжэнь погладил ручку кончиками пальцев. – Так удобно, не нужно растирать тушь и следить за количеством воды... Однако насколько разумно обучать каллиграфии с такими ручками, если они настолько просты?

– Каллиграфии, конечно, учат, но не везде и не всех, – признался Цзисин. – Этим занимаются сейчас в основном заклинатели. Они держат культурные центры по сохранению традиций, и желающие ходят к ним на курсы, но в целом кругом теперь цифровое пространство, каллиграфия там не нужна.

Он задумался, стоит ли пояснить последнюю фразу и рассказать предку о юйван, однако тот, кажется, и так все понял. Сколько же и чего Ючжэнь успел прочитать?

– Но ведь она несет красоту в мир и сама отражает этот мир в четкости и плавности линий. Красота дарует умиротворение и создает гармонию духа и тела. Меня несказанно радует то, что в твоем доме и твоей жизни нашлось место не только достижениям и технологиям, – Ючжэнь старательно выговорил явно незнакомое слово, – но и чему-то вечному. То, чем ты занимаешься, – прекрасно. В мое время не существовало такого ремесла – вероятно, потому, что мир менялся медленнее, предметы и здания надолго оставались такими, как их задумали.

– Не все считают так, как ты. Родители хоть и не препятствуют моему выбору, но его не понимают, – внезапно для себя поделился Цзисин. Пожалуй, он все же слишком долго не разговаривал ни с кем по душам. – С одной стороны, сейчас, с развитием технологий, многое из традиционного перестает быть актуальным, с другой – именно эти технологии зачастую и позволяют сохранять традиционное. Моделирование, лабораторный анализ, объемная печать – все это пригождается и в моем деле. Тут, конечно, и заклинатели помогают. Я читал о реставрации Дворца Дракона; для музея искали образцы ханьфу клана Хань Ин. И кое-что даже нашли, однако помогло это мало: ни один современный краситель не давал такого насыщенного лазурного. Технологию окрашивания уже практически сочли утерянной и решили использовать максимально близкий к нужному цвет, но вмешались Янь Цзи – у них, оказывается, сохранились какие-то сведения. Выяснилось, что нужного оттенка добивались сочетанием трав хуайлань^[87] и баньлань^[88], уже почти не встречающихся в природе, однако тут помогли Чжао Ляо – они вырастили травы, и ханьфу спокойно окрасили. Я видел их на выставке. Выглядят достаточно... достоверно. Возможно, тебе тоже было бы интересно взглянуть.

Ючжэнь смущенно улыбнулся.

– Был бы рад. Признаться честно, я понял не все из того, что ты сказал, но уловил, полагаю, главное: совершенствующиеся хранят традиции и память о прошлом. Хотел бы я знать больше... Впрочем, не будем печалиться: наставники в монастыре говорили, что я быстро учусь. Надеюсь оказать тебе посильную помощь.

Цзисин неопределенно угукнул и отложил эту помощь на время после завтрака. Силой запихнув в себя пережаренную яичницу – вновь отвлекся на какие-то бессвязные мысли и не уследил за плитой, – он отправился звонить заказчику. Это было неловко: Цзисин не хотел брать денег за работу, которую не совершал, но отказ от оплаты тоже показался бы странным. В конце концов он просто сделал фонтанирующему радостью заклинателю скидку, сославшись на повреждения, оказавшиеся не такими значительными, как выглядели при предварительной оценке, и договорился о встрече. Тот обещал приехать сегодня же, но время ожидания нужно было чем-то занять.

– Давай начнем с мелодии, – предложил Ючжэнь, когда Цзисин снял гарнитуру. – Пока это все, что у нас есть, как я понимаю. Она связана с твоим другом, улетевшим на журавле на запад?^[89]

Цзисин промолчал, и тот продолжил как ни в чем не бывало:

– В монастыре Тяньбаожэнь хранилось собрание духовных мелодий, но все они служили добру и исцелению и точно никого не призывали. Эта же мелодия, очевидно, создана заклинателями, в ней чувствуется мощная энергия, затрагивающая самую суть. Все кланы владели музыкальными техниками, у всех были свои инструменты и приемы. То, что эта мелодия сыграна на гуцине, с одной стороны, указывает более на клан Хань Ин, который заклинал на гуцинях, с другой, может быть просто переложением композиции, написанной для другого инструмента.

– Но Хань Ин уже не существует, спрашивать некого. Вряд ли эта мелодия написана вчера, скорее всего, ей уже много лет – быть может, несколько сотен, – дернул плечом Цзисин. – Ты говоришь, призыв был мощным, но в наше время заклинатели уже не те, что в прошлом, это известно всем. Если она незнакома и тебе, то надо спросить кого-то старше или осведомленнее тебя... Прости, если вышло невежливо.

– Все в порядке, сяньди. Ты прав: если мы выясним происхождение мелодии, то сможем понять и как ты призвал меня. У голубого неба есть глаза, и светлое зеркало подвешено высоко^[90], кого же и спрашивать, если не богов?

– Что, вот так просто? – Цзисин поднял бровь. – Ты им звонить собрался или сообщение отправлять?

– Не совсем понимаю, о чем ты, но да, это несложно. Теперь. – По его лицу вновь пробежала тень.

Неужели его настолько заботила новая сущность? Цзисин качнул головой. Пока многие из кожи вон лезли, чтобы достичь вершин совершенствования и обрести бессмертие, Ючжэнь, получивший его не иначе как чудом, видел в нем лишь источник горести.

Чем ему так нравилось быть человеком? Что вообще могло в этом нравиться?

– И что, вино для подношения или благовония не нужны? Могу заказать доставку, – уточнил он.

– Нет, сяньди, благодарю. Я справлюсь и так.

Ючжэнь поднялся, обошел стол и грациозно уселся прямо на пол. Скрестил ноги, уложил на колени раскрытые ладони и замер с закрытыми глазами. Цзисину показалось, что вокруг дрожит воздух, как бывает в сильную жару; замигала подсветка над кухонной стойкой, завибрировала в кармане гарнитура, включилась и выключилась плита, что-то тревожно загудело в холодильнике... Однако затихло все так же внезапно, как началось.

Чтобы не сидеть зря, Цзисин пошел в мастерскую к ноутбуку посмотреть новые предложения. Он сосредоточенно отбирал самые эффектные кадры из портфолио для участия в тендере, который выставил оркестр традиционных инструментов Синьду: в приоритете были, конечно, реставраторские объединения и действующие музейные отделы соответствующей специализации, но у частных мастеров шанс тоже имелся, – когда от двери раздалось:

– Кое в чем Небеса и правда помогли.

– Ты что-то узнал? – Цзисин резко развернулся к Ючжэню.

– Не очень много, но у нас не было и такой малости. К сожалению, не удалось поговорить со всеми, отозвались лишь Черная Черепаха, Жемчужный Дельфин и Летучая Рыба. Эта мелодия уже звучала раньше где-то после Сошествия гор, а потом спустя еще несколько столетий. Призывала она кого-то или нет, неясно, но Летучая Рыба припомнил, что ее играл кто-то из клана Хань Ин.

– Значит, почти полторы тысячи лет... – Цзисин покачал головой. – Летучая Рыба? Надо же. И ты действительно так запросто обратился к божеству?

Вера в материальный мир не желала сдаваться без боя, но биться Цзисин устал.

– Если правильно спрашивать, тебя услышат, – тонко улыбнулся Ючжэнь. – Но, увы, это все.

– Как это все?

– Прости, я не всесилен. Да, в иное время боги могли бы точнее ответить на вопрос, но память у них устроена иначе, чем у людей. Для них вчера или тысячу лет назад – особой разницы нет. И сил у них все меньше, потому и восприятие размывается.

– Что ж, из божественной юйван мы выжали все, что могли, пора вновь вступать слабым людям, – хмыкнул Цзисин. – Как вроде бы говорил твой великий брат Си Иши, «какие бы дела ни замышлялись Небом, успех их зависит только от людей».

Ючжэнь посмотрел странно и грустно, ощутимо вздрогнув при имени брата, но никак не прокомментировал. Лишь уточнил:

– И как же люди добывают сведения теперь? Вряд ли ходят по улицам и расспрашивают прохожих.

– Веришь, это принесло бы больше пользы, если бы некоторые люди, которые заклинатели, хоть иногда бывали разговорчивее, – развеселился Цзисин. – Я знаю, что в клановых архивах полно информации, которая собиралась веками и записывалась очевидцами, только доступа к ней у простых смертных нет.

– Неужели кланы вновь отдалились от народа? – огорчился Ючжэнь.

– Да не то чтобы. Думаю, просто не считают эту информацию важной для нас. Или, может, слишком держатся за традиции, оберегают свои секреты? Не доверяют? Я бы тоже не доверял, пожалуй. Люди... бывают глупы. Ху-гэ, – имя получилось произнести почти спокойно, – тоже рассказывал многое, но далеко не все.

– Ваша душевная привязанность и искренняя дружба важнее всего, – мягко проговорил Ючжэнь. – Не все знания открываются в свой срок, а некоторым, возможно, и вовсе стоит оставаться недоступными. Что до мелодии – как я понял, подобные сведения получить непросто. Но, вероятно, есть те, перед кем двери откроются с большей легкостью? Служители богов, ученые, чиновники?

– Ученые? Точно! – Цзисин хлопнул по столу. Его обуяло почти болезненное возбуждение. – Я знаю, кого мы попросим помочь. Только придется сначала отдать гуцинь, заказчик скоро приедет.

– Диди^[91], наконец-то ты вспомнил об этой ничтожной! Неужели соскучился? – такими словами встретила их Си Линлань, ассистентка кафедры культурно-заклинательских технологий Историко-культурного университета Синьду, внештатная корреспондентка «Зеркала Жэньго», самого старого столичного портала, сменившего некогда популярную бумажную газету, также активная участница исторического клуба при Музее Синьду и по совместительству старшая сестра Цзисина.

– Цзецзе^[92], только не надо говорить, что ты обделена вниманием! – скривился Цзисин, аккуратно вешая на крючок куртку и придерживая дверь Ючжэню. – С тобой соскучиться не успеешь, ты же все время спрашиваешь, как у меня дела.

– Да-да, я помню, что лишь благодаря мне ты еще выползаешь на улицу и вспоминаешь о существовании окружающего мира, и не могу доверить эту миссию никому другому, – иронично прощебетала Линлань, в длинном платье цвета неба с силуэтами гор по подолу как никогда оправдывая значение своего имени – «ландыш», издавна считавшийся символом весны и женственности. Вот только смотрела она цепко, внимательно, и за шутливыми упреками Цзисин отчетливо видел ее беспокойство о нем. Выходит, не так уж хорошо он шифровался после смерти Ху-гэ, если даже сестра, с которой он за это время почти не встречался, сразу поняла, что с ним что-то не так. Хотя после своеобразной терапии в исполнении Ючжэня он был куда более готов взаимодействовать с миром.

Ах да.

– Цзецзе, позволь представить тебе моего спутника. Это... – И запнулся, сообразив, что называть настоящую фамилию гостя не стоит. Пусть и хватает одинаково звучащих и разнящихся в написании сочетаний, но будет слишком уж заметно. А новой фамилии они не придумали...

– Мэн Ючжэнь, – пришел тот на помощь, улыбнувшись одновременно застенчиво и очаровательно, и поклонился, сложив руки в старинном приветствии. – Рад знакомству.

– Да, действительно, – согласился Цзисин. – Господин Мэн, это моя старшая сестра Си Линлань.

– Благодарю Небеса за знакомство с прекрасной госпожой, способной затмить собой любой цветок, встречающий весну^[93].

Линлань замерла, оценивающе разглядывая гостя, очевидно впечатленная изысканностью комплимента, и Цзисин поспешно вмешался – пока та не начала задавать вопросы:

– Цзецзе, я уже говорил тебе, что господин Мэн – очень важный заказчик. Он попросил об услуге, и я не могу ему отказать.

– Что ж, проходите в гостиную, господин Мэн. Добро пожаловать, – улыбнулась Линлань и, дождавшись, когда Ючжэнь скроется за дверью, осведомилась свистящим шепотом: – Диди, признавайся, где ты его откопал? Да один костюм этого красавчика стоит больше моей годовой зарплаты в университете! Это же настоящий «Юаньфэнь»!^[94]

– Ты же знаешь, что я не разбираюсь в одежде, – пробормотал Цзисин. – Да и сама видишь, услуги реставратора требуются состоятельным людям...

Внутри, однако, он ощутимо напрягся. С утра он просто дал Ючжэню модный глянцевый журнал, забытый кем-то из заказчиков, – несмотря на повсеместную цифровизацию, печатные издания все еще существовали, пусть их функция и сводилась теперь больше к подчеркиванию статуса и привилегированности, – и бросил: «Выбери что-нибудь для себя!» Они уже выяснили, что физическая одежда, как и еда или сон, Ючжэню не нужны (или, по крайней мере, необязательны): он мог изменить облик усилием воли и удерживать сколь угодно долго. Здраво рассудив, что его собственный гардероб мало подойдет в качестве образца одежды для мало-мальски представительного клиента, Цзисин вспомнил о журнале – странно, что не о юйван, – и остался доволен результатом. Предок определенно обладал хорошим вкусом, даром что монах: он выбрал удлиненный светлый пиджак с едва заметной голубой вышивкой по швам, летящие брюки в тон и белоснежную сорочку с жемчужными пуговицами. Волосы собрал в тяжелый узел на затылке – своими руками, хотя, скорее всего, мог изменить прическу силой мысли. Цзисин даже зачем-то поделился с ним заколкой, простой, но на удивление гармонично вписавшейся в образ; после смерти Ху-гэ он не стригся, и в какой-то момент ему пришлось прикупить пару штук – убирать мешающиеся пряди.

Трепетная забота Ючжэня о том, чтобы выглядеть более человеком, все еще не находила у него понимания, но уже вызывала чувство, близкое к сопереживанию, – ненавязчивая искренность его эмоций подкупала. Слишком смиренный, чтобы роптать на судьбу или Небеса, предок тем не менее тяготился своим положением – и это было отчасти знакомо.

Новый же облик шел ему необычайно: на пути к остановке такси и после, пока они шли к дому Линлань, Цзисин замечал восхищенные взгляды девушек. Интересно, они все разбирались в моде так же, как и сестра? Как бы их наспех придуманная легенда не разъехалась по швам еще в прихожей...

– Интересно, какая же ему потребовалась услуга, которую не смог оказать ты? – заметила Линлань со смешком и потащила брата за собой.

В гостиной, едва все уселись, Линлань споро заварила чай в традиционном фарфоровом наборе, разлила по изящным пиалам и уже серьезно спросила:

– Итак, чем я могу быть полезна, господин Мэн?

Не успел Ючжэнь, до того осматривавшийся с детским любопытством, ответить, как Цзисин вмешался вновь:

– Нас интересует музыкальное наследие династии Хань и конкретно клана Хань Ин. Господину Мэн достался гуцинь, предположительно созданный в тот период, он хотел бы больше узнать об эпохе и, возможно, научиться играть аутентичные мелодии.

– А сборника «Ханьские мелодии» авторства Хань Дацзюэ вам уже недостаточно? – подняла брови сестра. – По-моему, вполне исчерпывающий срез музыкальных техник и клана, и эпохи. Да, сам автор жил значительно раньше установления династии, но составлен сборник был именно при императорах Хань и несет в себе частичные добавления этого периода. Также есть сборник «Пять цветов гармонии», он, правда, больше для профессиональных исполнителей...

– Мы там уже смотрели, – возразил Цзисин, – но это не совсем то. Требуется нечто... мм... более связанное с клановыми техниками и менее популярное.

– Тогда можешь пойти и покопаться в невосстановленной части Дворца Дракона, – фыркнула Линлань. – Знаешь ведь, что тогда в музей снесли все найденное и мало-мальски ценное. Какой же клан выставит в открытом доступе тайные мелодии? Тем более клан, которого давно не существует. Я бы и сама рада получить больше информации, скажем, о судьбе близнецов Вэй или о первом браке императрицы Цинь Мисюин, но о допуске такого уровня можно только мечтать. Лишь у двух профессоров моей кафедры он есть, но они, само собой, без разрешения заклинателей ничем таким не поделятся.

Цзисин, внимательно слушая сестру, не забывал приглядывать и за Ючжэнем, поэтому сразу заметил, как на словах о первом браке императрицы тот застыл, будто замороженный, и героически отвлек внимание на себя:

– Не скромничай, дорогая цзецзе, я знаю, что у тебя найдутся какие-то связи и способы. На раскопки гробницы Цинь Яньчжэна берут далеко не всех, однако тебе удалось попасть в исследовательскую группу. Уверен, ты что-то сможешь и здесь.

– Смотри-ка, живешь, будто век проспал, а на самом деле обо всем в курсе! – восхитилась сестра. – Ладно, ты прав. На раскопках я познакомилась кое с кем интересным, в частности с представителями клана У Минъюэ, и смогла хорошо себя зарекомендовать, так что они выдали мне годовую лицензию на пользование филиалом их архива в Синьду. Мы договорились о большом репортаже на тему сочетания традиционной архитектуры и современных материалов в контексте мостостроительства Золотого треугольника^[95], и если материал им понравится, то лицензию продлят. Думаю, в этом архиве и про музыку что-то найдется. Как быстро вам нужна информация?

– Сегодня! – выпалил Цзисин раньше, чем подумал. Болезненное возбуждение, вцепившееся в него с утра, так и не отпускало; он хотел, он должен был узнать правду – словно без нее Ху-гэ не смог бы уйти на перерождение.

Ючжэнь, как видно, все же следил за ситуацией и мягко вступил, глядя в отчетливо округлившиеся глаза Линлань:

– Простите нетерпение своего брата, молодая госпожа Си, возможно, я невольно повлиял на него своим желанием узнать больше об интересующей меня эпохе. Однако если это возможно, я бы просил вас поспособствовать и избавить нас от риска считать любое дуновение ветра предвестником дождя^[96].

Сестра какое-то время изучающе его разглядывала, потом хмыкнула:

– Что ж, господин Мэн, вам очень повезло. Завтра я улетаю в двухнедельную командировку в Цзянчжоу, сегодня во второй половине дня у меня важная встреча, но прямо сейчас время есть. Провожу вас в архив, может быть, и успеете что-то найти. Будешь должен, диди.

– Знакомство с вами – воля Небес, не оставляющих человека в отчаянии^[97], – учтиво отозвался Ючжэнь.

Филиал архива клана У Минъюэ оказался вполне современным зданием из металла и стекла – такого необычного зеленоватого оттенка и так искусно ограненного, что походил на хрустальную вазу, наполненную морской водой. Однако при всей кажущейся хрупкости было ясно, что стекло вряд ли получится пробить и прямым попаданием снаряда, к тому же, несмотря на мнимую прозрачность, было совершенно не видно, что происходит внутри.

У стойки регистрации их встретили два адепта в цветах клана и миловидная девушка-администратор.

– Госпожа Си, у вас есть лицензия, вас мы можем пропустить, но ваших спутников в списках нет, – вежливо, но твердо сказала она. – Пусть оформят все как полагается и приходят.

Линлань ослепительно ей улыбнулась:

– Они со мной, я поручусь за них. У вас ведь есть тарифы на день или несколько сяоши? Просто выпишите им временные пропуска. Уверена, что они оценят разнообразие ваших ресурсов и обязательно подадут заявление на постоянный доступ.

Благодаря очарованию Линлань и спустя несколько фэнь уговоров пропуска Ючжэню и Цзисину все же выдали; также им пришлось подписать инструкцию по пользованию архивом и ознакомление с правом привлечения к ответственности за нарушение правил. В дополнение к документам шли перчатки и маски.

– Учитывая, что вас интересуют древние времена, многие источники могут быть не до конца оцифрованы или вовсе доступны только в материальном виде, – объясняла Линлань по дороге к читальному залу, куда их вел один из адептов. – Несмотря на всю заклинательскую защиту, документы ветшают, поэтому им могут угрожать любое неосторожное прикосновение и даже дыхание.

Сам зал был просторным и светлым – предпочтение отдавалось естественному освещению, проникавшему через большой купол. Хранитель архива, немолодой заклинатель, попросил обращаться к нему по любым вопросам и предупредил, что гарнитурой для разговоров и съемки пользоваться нельзя: если понадобится копия документа, он предоставит ее сам, первые пять экземпляров бесплатные. Взявшая на себя роль посредника Линлань кратко обрисовала интересующую их информацию и извинилась за то, что не может сказать конкретнее.

– Ничего страшного, – улыбнулся архивариус. – Наш клан не так давно начал открывать для доступа отдельные документы, вам просто неоткуда знать точные датировки и названия. Я сейчас принесу все более-менее подходящее и потом сам уберу на место. Для поиска вы можете также воспользоваться терминалом, но в нем предусмотрены разъемы только для обычных флешек. У нас есть и каталог юйцзяней, краткое описание хранящейся на них информации представлено в специальной описи, но самостоятельно их брать запрещено. Скажите мне, если понадобится проверить и их.

– Спасибо, шифу, – поклонилась Линлань.

Около сяоши все трое прилежно изучали источники. Цзисин украдкой косился на Ючжэня: тот лишь делал вид, что переворачивает страницы, на деле же порой просто клал руку на книгу или папку, прикрывал глаза и будто впитывал содержание. «Интересно, как спустя столько лет функционирует его тело? Оно материальное, но и иллюзорное одновременно; он может взаимодействовать с физическими объектами, но, по сути своей, состоит... из энергии? Может, из ци? Есть ли у него теперь что-то вроде мозга или вся информация просто впитывается в воображаемую кожу и... хранится тоже в мозге, но в воображаемом?» Мысль вызвала смешок, но и легкий стыд.

Цзисин дотянулся до очередной папки из плотного блестящего картона и осторожно развязал скреплявшие ее тесемки. Внутри лежала стопка разрозненных листков, на верхнем значилось: «Копии дневников и личных писем. Недатированные. Предполагаемый временной период: расцвет династии Цинь. Предполагаемая клановая принадлежность: Хань Ин. Оригиналы выдаются по запросу в архиве Башни Ветров».

Не будь здесь слов «Хань Ин», Цзисин отложил бы эти бумаги или вовсе не обратил внимания, но Летучая Рыба (он ведь верил Ючжэню?) упомянул, что мелодию играл кто-то из этого клана. Значит, любая крошка информации могла быть зацепкой.

Цзисин перебрал стопку листов. С каждого на него проливались волны эмоций давно умерших людей, их радости и печали. Кто-то писал далекому другу, кто-то наставлял детей, кто-то торопливо набрасывал стихотворные строки... И вот ему в руки лег очередной лист. Копия была цветной, качественной, и были хорошо видны как дорогая бумага, когда-то белая, так и полустершаяся печать в виде цветка магнолии в нижнем правом углу. Обрывок – не письма, скорее дневника без начала и конца; старинный стиль; изящный, каллиграфический почерк, складывающийся в стихотворение:

И ниже:

В прозрачной папке рядом с этой копией был вложен комментарий за подписью главного архивариуса клана У Минъюэ: «Данная рукопись, без сомнений, является частью личного дневника заклинателя клана Хань Ин. Наличие печати позволяет сделать вывод о принадлежности автора к правящей семье, также в пользу этого говорят стиль письма и начертание иероглифов. Время написания – предположительно между 20 годом от С. г. и 100 годом от С. г. Для более точной датировки недостаточно деталей. По одной из версий, автором письма может быть Хань Дацзюэ, тридцатый глава клана Хань Ин, однако для полноценного вывода не хватает фактов».

В читальном зале было тихо, лишь под слабыми струями воздуха из системы кондиционирования чуть слышно позвякивали бамбуковые ветряные колокольчики над столом архивариуса, а Цзисин смотрел на копию документа, сжимал ее подрагивающими пальцами в перчатках, и в голове со щелчками крутились, сталкиваясь, детали головоломки.

Клан Хань Ин...

Хань Дацзюэ, легендарный правитель...

Его мелодии, которые, как говорят, меняли течение рек и возносили дух к Небесным садам...

Его потомок Хань Дасинь, которому явился сам Лазурный Дракон... Явился – или был призван? Призван мелодией?

«Тот, кто обрел приют среди тысячи трав» – о ком речь? Долиной тысячи трав вроде бы называли какое-то место в землях клана Цинь Сяньян – горного клана...

В горной долине, как рассказывают народные предания, спал в гроте Белый монах...

Белый монах – это Си Ючжэнь. Которого призвала мелодия. Которую уже однажды играл кто-то из клана Хань Ин.

Детали головоломки раскручивались все быстрее, стремясь встать на место.

Цзисин лихорадочно осмотрел уже изученные им источники: вроде бы там не было ничего важного. Линлань в ответ на его вопрос тоже покачала головой, как и Ючжэнь. Поиск в базе данных терминала для посетителей тоже ничего не дал. Что ж, если нет сведений в открытом доступе, надо искать в закрытом. А ближайшая закрытая база – в компьютере хранителя, и сведения эти засекречены.

– Цзецзе, можешь отвлечь его на пару фэнь? – прошептал Цзисин, перегнувшись через стол. – Прошу тебя, я быстро, он ничего и не заметит! Мне нужно знать!

Сестра недоуменно нахмурилась, перевела взгляд на Ючжэня – тот неопределенно пожал плечами, – потом вернула внимание брату, миг помолчала и ответила так же тихо:

– Ты же понимаешь, что теперь должен мне не только услугу, но и объяснение?

Цзисин торопливо закивал.

– Смотри не попадись, – вздохнула Линлань и направилась к хранителю. – Господин, не уделите мне немного времени? Я бы хотела внимательнее осмотреть принцип организации разделов, у меня есть опыт работы в других архивах, но система У Минъюэ определенно может содержать новые важные подробности...

Беседуя, они скрылись среди стеллажей, и Цзисин опрометью бросился к его столу. И едва сдержал разочарованный стон: даром что компьютер был похож на обычный, человеческий – в последние годы наука совершила маленький, но скачок, и заклинатели научились ставить на свою технику энергетические пароли. Войти в систему, да даже просто дотронуться до компьютера мог только его хозяин или тот, на кого пароль был настроен!..

На плечо опустилась изящная, но сильная рука и бережно отстранила Цзисина.

– Позволь мне, сяньди, – мягко сказал Ючжэнь. Он положил ладонь на край монитора, миновав даже не пискнувшую защиту, и замер. Экран мигнул раз, другой, по нему промелькнули какие-то строки, не складывавшиеся в связный текст, потом монитор затопило голубоватое сияние. Выплеснувшись за края экрана, оно пробежало по руке Ючжэня и угасло где-то на уровне груди; остатки сияния отразились и в глазах. Ючжэнь медленно убрал руку и слегка пошатнулся, его фигура словно смазалась на миг, и Цзисин с ужасом заметил, что сквозь него смутно просвечивают книжные полки.

Ючжэнь нахмурился и с явным усилием вернул себе материальность.

– Прости, сяньди, новый опыт для меня, – неловко улыбнулся он и хотел добавить что-то еще, но тут взвыла сигнализация. Из-за стеллажей выскочил архивариус, за ним спешила Линлань, и ее взгляд не сулил Цзисину ничего хорошего.

Все произошло столь стремительно, что он не успел даже отойти от стола и так и замер столбом. Еще более не по себе ему стало, когда архивариус, бросившись к компьютеру, недоуменно уставился на сероватое свечение вместо заставки и меню.

– Что произошло? – возмущенно воскликнул он. – Что вы сделали?

– Ничего, господин, – запнувшись, забормотал Цзисин. – Мы ничего не трогали. Все случилось очень быстро...

– Сигнализация срабатывает только в том случае, если кто-то пытается взломать пароль и проникнуть в систему, – архивариус постучал по корпусу, что-то нажал, и экран вернулся к нормальному виду. – Да, пароль не вводился, следов взлома нет, но сигнализация не могла включиться сама по себе. – Он строго посмотрел на гостей. – Вы принесли с собой какой-то артефакт? Сработал какой-то талисман?

– Нет, что вы, мы знаем правила, – вмешалась Линлань и ожгла брата еще одним гневным взглядом.

– Прошу прощения, но мне придется уведомить службу безопасности.

Примерно пару кэ всех троих тщательно расспрашивали и даже обыскивали – и вручную, и с помощью какого-то прибора, способного, по-видимому, регистрировать сгустки энергии, чтобы точно не пропустить артефакты. Цзисина бросило в холодный пот, когда он его увидел, – но обошлось. Видимо, прибор реагировал на повышенный уровень энергии относительно исследуемого человека, а потому на Ючжэне даже не запищал. Безопасник только глянул на него странно, исследовал еще раз, но ничего не сказал. Принял за сильного заклинателя? Решил, что прибор сбоит?

Немного придя в себя, Цзисин вполне убедительно рассказал о цели их визита, а в ответ на вопрос, что они делали у служебного компьютера, объяснил, что они с его заказчиком просто дожидались возвращения господина архивариуса, не желая отвлекать того от беседы, чтобы расспросить об одном из найденных документов. Ючжэнь был странно задумчив и молчалив. Когда их ненадолго оставили в покое, Цзисин шепотом уточнил, все ли в порядке.

– В порядке, сяньди, – откликнулся тот. – Но есть небольшие затруднения. Я просвечиваю...

Он показал рукав, который до того держал под столом. И правда, если не обращать на этот рукав внимания, Ючжэнь казался вполне материальным, но, если проблема не решится и их не отпустят в ближайшее время, заклинатели могут заметить и счесть его неупокоенным духом или еще кем похуже.

– Я справлюсь, сяньди, не волнуйся, – ободряюще сказал Ючжэнь, но залегшая на чистом лбу морщинка выдавала его истинное состояние.

Наконец им сообщили, что четких претензий нет, но и отпускать их просто так не положено – ситуация требует более глубокого рассмотрения.

– Вот не хотела я этого говорить, но вы меня вынуждаете, – заявила Линлань в ответ. – Впрочем, насколько я знаю, кланы не конфликтуют. Не вините моих спутников, они говорят все это по моей просьбе. На самом деле информацию нас попросила поискать госпожа Янь Инцзы.

Начальник службы безопасности поднял брови:

– Звучит неубедительно. Будь это так, госпожа могла бы прийти к нам лично. Нет необходимости в посредниках.

– Не нам с вами оспаривать решение молодой госпожи Янь, – фыркнула Линлань. – Ничего незаконного она не попросила. Однако вам стоит знать, – она заговорщически понизила голос, – что молодая госпожа Янь сейчас в столице и, насколько мне известно, у нее официальная встреча с будущим женихом, вторым молодым господином У Синьшэном. Вполне логично поручить не слишком важные дела кому-то другому, а самой заняться укреплением связей между кланами.

Заклинатели У Минъюэ явно смутились и запереглядывались, а Цзисин мысленно зааплодировал. По имени-то сестра ландыш, а язык у нее сияет как цветок лотоса^[102] – даже клан Янь Цзи не постеснялась приплести. Однако что делать, если они пойдут проверять ее слова? Ведь эта госпожа Янь Инцзы явно не имеет о ней ни малейшего представления...

Тут у Линлань запищала гарнитура.

– А вот и госпожа Янь Инцзы, – сестра улыбнулась с оттенком превосходства и приняла вызов. – Янь-мэй^[103], здравствуй!.. Прости, что задержалась, тут возникло недоразумение... Я сказала благородным господам из клана У, что выполняла твое поручение, но они мне, кажется, не верят... Конечно, все расскажу в подробностях, будь уверена! – И прежде чем ошеломленные охранники дернулись отобрать у нее гарнитуру, Линлань сама протянула ее им. – Госпожа хочет с вами поговорить. Судя по всему, она не очень довольна тем, что вы нас в чем-то подозреваете.

Цзисин чудом удержал лицо. Что?

Глава 6. Дружная семья и землю превратит в золото

– Никогда не понимал, почему в землях Ляо так почитают львов, если они тут отродясь не водились. – Ми Хуаньюй, талантливый кибернетик, а также лучший друг Чжао Чэньшэ, отхлебнул из кружки вчерашний чай и скривился. – Вот демоны, остыл.

Чэньшэ не сдержал усмешки:

– Жидкость имеет свойство остывать, Ми-сюн. Советую тебе не пренебрегать микроволновкой, если у вас здесь водится такое старье, раз уж у тебя нет времени даже заварить свежий чай. Есть, правда, время болтать со мной... Что же до львов: если бы ты не спал на уроках истории, то знал бы, что первые из них попали в Жэньго в период династии Чэнь, когда активно развивался Великий путь чудес. Однако заклинатели Чжао Ляо определенно познакомились со львами задолго до – иначе откуда бы они взялись у входа в главный храм Черной Черепахи? Здесь достоверных сведений уже не сохранилось, но кто знает, в каком виде являлись к первым заклинателям божественные предки.

– В виде черепах? Логично, нет? И эй! На уроках истории я спал исключительно потому, что тогда мог заниматься механикой только ночью! Это потом уже родители пристроили меня в специализированный класс, от тебя подальше... Ну и уж больно господин Чи нудно рассказывал, простите меня, предки, – Хуаньюй почесал нос.

– Оправдывайся. Логично, но нет. – Чэньшэ осторожно прислонился к заставленной мониторами столешнице – он бы и рад был куда-нибудь сесть, но все насчитывающиеся в помещении стулья – семь штук – оказались чем-то завалены. – Несколько относительно свежих раскопок обнаружили следы какой-то архаичной религии, в которой как минимум один из богов или детей божеств представал в образе льва. Непонятно пока, в какой момент его образ сменился образом черепахи, но нам еще есть что и куда копать – буквально.

– «Сменился образом черепахи»! Какое святотатство! А еще член правящей семьи! – Хуаньюй расхохотался. – Ладно, львиный вопрос для меня слегка прояснился. С возвращением, кстати. Надолго к нам в этот раз, Чжао-сюн?

– На пару дней. Заехал проведать маму и тебя заодно, потом заскочу домой и уеду. Две недели с Ши Линем в туре. После, думаю, заеду опять и задержусь.

– За брата волнуешься, ясное дело, – понимающе кивнул Хуаньюй. – А что это у тебя за дела с Ши Линем? Думаешь сменить профессию, захотел наконец признания и славы? Так мог бы мне сразу сказать, я бы вас познакомил – он, может, тебя на подтанцовку бы взял...

Чэньшэ несильно ткнул друга ногой:

– Разболтался тут. Странно, что матушка еще не укоротила твой длинный язык. – Хуаньюй подавился чаем, Чэньшэ воздел глаза к потолку. – Его команда сама ко мне обратилась. Через агентство, да, но запросили именно меня.

– Губа не дура. Ну, значит, айдольское сиятельство само тебя заметило! – Друг хитро улыбнулся, едва отдышавшись. – Расскажешь, как вернешься. Может, заведешь себе подружку, отобьешь у Ши Линя симпатичную фанатку. Или ты нацелен на молодую госпожу...

– Хуаньюй! – прикрикнул Чэньшэ.

Тот поднял руки:

– Хорошо, хорошо, я закрыл свой поганый рот. Скажи лучше, ты Милашку привез?

Милашкой звали киберзмею – одну из последних разработок госпожи Гэн Байжи, его матери, главы отдела технологии бессмертных в Ляо. Насколько Чэньшэ знал, змея была побочным проектом, не связанным с основными задачами отдела на данный момент; мать собрала ее в свободное время и отдала на доработку своему незаменимому ассистенту, секретарю и пиар-менеджеру в одном лице – Хуаньюю, конечно. Тот разошелся на славу, в частности прикрутив искусственной рептилии способность реагировать на тепло, – как это было реализовано технически, Чэньшэ не знал, но порой ловил себя на том, что обращается с Милашкой как с настоящим питомцем, разве что мышей ей не приносит.

Он вытащил змею из рюкзака. До того расслабленное прохладное тельце слабо завибрировало, пустило волну по всем сегментам, и Милашка обвилась вокруг запястья в два оборота. Чэньшэ с сожалением провел пальцами по гладкой треугольной голове, раскрутил ее и передал другу.

Хуаньюй радостно подпрыгнул на стуле:

– Ну-ка... В целости и сохранности! Я знал, что с тобой честь и достоинство нашей чешуйчатой госпожи будут в безопасности!

Чэньшэ вздохнул:

– Вот лучше бы и назвал ее Чешуйчатой Госпожой. Ни за что не поверю, что это матушка прописала в операционке имя «Милашка».

– А что, «Милашка» как-то задевает твою мужественность, благородный воин? – Хуаньюй насмешливо поднял бровь.

– Скорее уж упомянутые честь и достоинство Милашки. Она достойна быть большим, чем просто «милой вещицей».

– Сейчас расплачусь, – друг отвернулся к одному из мониторов и принялся споро набирать какой-то текст. Чэньшэ, заглянув в экран, узнал его секретную пиар-страничку в шэньло, которую тот вел под псевдонимом Синьжи, «Новое солнце». Здесь Хуаньюй публиковал кусочки изобретений матери и немного собственных – из тех, что было безопасно показывать публике. Чудесным образом балансируя между глубоко научным и откровенно развлекательным контентом, он умудрялся действительно производить впечатление – разработки загадочного Синьжи нет-нет да и всплывали в разговорах людей вокруг, даже если Чэньшэ не искал специально.

Его матушка, изначально настроенная скептически, тоже оставалась более чем довольна: в перспективе такая популярность могла обеспечить отрасли приток молодежи, да и спонсоры были не лишними; насколько Чэньшэ знал, нескольких этот эксперимент отделу уже привел.

Хуаньюй прикрепил к посту фото Милашкиного хвоста и довольно потянулся.

– Чем будешь будоражить народ сегодня? – полюбопытствовал Чэньшэ.

– Возможностью создания сети типа сотовой, только работающей на ци и потому без вышек – она же везде. Если бы по ней можно было передавать информацию... Ну вот как с помощью Милашки, – он почесал змею под нижней челюстью. – Она наш прототип. Сейчас, конечно, это только мечта, потому что нет ни времени, ни финансирования...

– Мечта – это взять отпуск, пока у меня такой ассистент.

Даже если бы Чэньшэ не узнал голос матери, он бы понял, что пришла именно она, по тому, как резко и разом покраснел Хуаньюй – от ключиц до корней волос. Чэньшэ кашлянул в кулак, маскируя смешок, и обернулся.

– Муцинь^[104].

– Здравствуй, эрцзы^[105], – госпожа Гэн кивнула и кивком же указала в сторону выхода. – Пойдем. Хуаньюй – я жду отчет.

Хуаньюй покраснел повторно и закопался в бумаги.

Уже подходя к ее кабинету – идти-то было несколько чжанов^[106], – Чэньшэ счел своим долгом заступиться за друга:

– Не издевайся над ним, муцинь. Он не так уж и плох.

Она смерила его нечитаемым взглядом:

– Я и не издеваюсь.

Чэньшэ едва не рассмеялся снова.

В кабинете царили приятный полумрак и чуть менее приятный хаос. Трудно было понять это по матушке, вечно собранной и одетой с иголочки, но уборку она ненавидела всей душой: если до развода госпожа Гэн еще предпринимала попытки поддерживать порядок, то после со спокойной душой окунулась в его организованную противоположность.

Тем не менее удивительно традиционный маленький столик из красного дерева уже ждал их у футуристичного вида дивана в углу – явно специально разобранного по случаю. У края дивана высились стопки документов, на столике же исходил паром чайник – тоже очень традиционный.

Уселись.

– Как работа?

– Как Чэньбо?

Спросили они одновременно. Матушка нахмурилась: во всем черном, исключая темно-фиолетовый халат научного сотрудника, с короткими черными волосами и черными же глазами она почти сливалась с пространством вокруг; казалось, что с ним говорил не живой человек, а дух этого места – если бы научные центры имели духов.

– Я как раз еду домой, чтобы его проведать, – ответил Чэньшэ первым. – Когда я связывался с отцом последний раз, он говорил, что ему уже лучше, но хочу убедиться лично.

Госпожа Гэн коротко склонила голову:

– Хорошо. Расскажи мне, если что-то будет не так.

– Ты могла бы навестить его сама. В Вечном Саде тебе всегда рады, – осторожно заметил Чэньшэ.

Она отвернулась.

– Знаю. Заезжала недавно. Но тебе он расскажет больше.

Чэньшэ потянулся и взял ее за руку:

– Бо-ди любит тебя, муцинь, и доверяет.

Госпожа Гэн улыбнулась и вздернула тонкую бровь:

– Пытаешься меня утешить? Я знаю, что любит. Но ты его брат, и ты ему ближе всех. Не все, что мы рассказываем братьям, мы рассказали бы родителям, верно? – Она разлила по пиалам чай и уже совсем другим тоном добавила: – Ты спрашивал о работе, не так ли? У нас, как и всегда, сложности с финансированием. Каким бы перспективным направлением технология бессмертных ни была, пока у нас нет бесперебойного источника энергии, спонсировать нас невыгодно. Справедливо, но неприятно.

– Все еще не понимаю, как у вас в целом получается использовать ци в электронике.

Матушка смешливо сверкнула глазами:

– Я могу объяснить, но не думаю, что ты поймешь. Мы заряжаем ей нейрочипы, но это долго, сложно и не всегда оправдывает затраты.

– Все еще звучит как чудо, – он развел руками.

Она фыркнула:

– Это не чудо, это наука.

– И что в науке на повестке дня? Как понимаю, не Милашка?

Госпожа Гэн закатила глаза:

– Да, не она. Все еще разбираемся с предупреждением стихийных бедствий. Определять завихрения ци и нарушение ее тока в земных меридианах мы уже научились, но четко понимать, что к чему ведет, – пока нет. Здесь замкнутый круг: финансирование не хотят увеличивать из-за недостаточной точности приборов, а настроить их лучше и разобраться с проблемой сложно из-за недостаточности финансирования. Если бы мы смогли расположить «предвестников» в большем количестве точек, процесс пошел бы быстрее. Но чего нет, того нет. Моя бы воля, я бы утыкала ими все бывшие земли Вэй – может, это пролило бы какой-то свет на природу местных катаклизмов, – но наши юристы все еще не выбили разрешение.

– Натрави на чиновников Хуаньюя, – серьезно посоветовал Чэньшэ. – Если он их не заболтает, то просто выкрадет нужные бумаги и все подписи проставит сам.

Мать несильно шлепнула его по руке.

Они проговорили еще около кэ, пока допивали чай; потом Чэньшэ попрощался, не без подсказок выбрался из запутанных коридоров центра, запрыгнул на сивэй и покатил в сторону дома. Он давно уже переехал в съемную квартиру – около машину и бросил, – но своим настоящим домом продолжал считать Вечный Сад. Его пейзажи, казалось, давно должны были приесться, однако сердце каждый раз замирало от красоты.

Земли Ляо считались, пожалуй, наименее населенным регионом Жэньго: так было давно, когда первые заклинатели только начали их осваивать, так, по сути, оставалось и теперь, когда по ним пролегла граница провинций Ляовэй и Инвэй. Во всяком случае, на северо-западе региона, где, укрытая дюнами и сухими холмами, таилась древняя резиденция клана – Вечный Сад. На северо-востоке многолетние исследования местности и почвы наконец дали плоды, и уже более ста лет назад песчаные бури были побеждены – в бывшей пустыне выросли леса и зазмеились оросительные каналы, а зыбучие пески больше не угрожали ни людям, ни транспорту. Полоса озеленения протянулась и вдоль земель Далян, затронув южную часть территорий Чжао Ляо и став одним из достижений правительства Жэньго в сфере активной борьбы с опустыниванием. Однако в районе Вечного Сада все осталось почти неизменным: все те же желто-коричневые холмы, лишь по весне слегка тронутые зеленью; все тот же горький полынный дух, висевший в воздухе круглый год; редкие животные, забредавшие в пустыню с гор, и особенный, ни с чем не сравнимый простор.

Простор – вот главное, за что Чэньшэ любил свою родину. А еще свобода. Пустыня для него была похожа на море, которым никто не владеет и в котором никто не может остановить путника. Заклинатели, с древности привыкшие проноситься над сухой землей на мечах, не особенно нуждались в запасах еды и воды, но и им приходилось спускаться и отмерять ногами многочисленные ли^[107]. Отец в детстве часто брал сыновей на несколько дней в пустыню, и Чэньшэ хорошо помнил и яркие закаты – словно в небо опрокинули ведра с краской, – и иней на рассветных камнях, и короткие, но яростные грозы. И тишину. Ему казалось тогда, что дорога по пустыне и есть тот великий путь, следовать которому учат как заклинателей, так и простых людей. Путь, на котором каждый, даже самый незначительный шаг имеет смысл и приближает к цели.

Вечный Сад был построен когда-то как символ жизни, которая способна существовать и цвести даже в сложных условиях. Согласно клановым легендам, сам Черная Черепаха, божественный покровитель Чжао Ляо, подсказал заклинателям способ создать энергетический купол вокруг резиденции, чтобы внутри всегда было в достатке и еды, и воды. Оттого, мол, купол по форме и структуре и напоминал черепаший панцирь. Резиденция стояла прямо над сильным источником природной ци, а поддерживали купол мощные талисманы и печати, обновлять которые требовалось раз в сто лет, только вот делать это с каждым разом становилось все труднее. Как ни отмахивались старейшины, это доказывало, что в древности заклинатели были сильнее; нынешняя сила лишь отголосок той мощи, да и источник ци постепенно слабел. Близился срок очередного обновления, и весь клан ломал голову, как сохранить нужную мощность купола при неуклонно снижающихся возможностях заклинателей. Матушка искала выход в технологиях, которые позволили бы поддерживать купол без печатей и талисманов или заменили бы иссякающий источник; отец и дядя же пытались найти решение среди традиционных методов.

Чэньшэ задумывался иногда о том, как его родители в свое время вообще сошлись: мягкий, доброжелательный отец (обладавший, однако, завидным терпением и упорством) и волевая, харизматичная мать, способная забывать обо всем ради достижения цели, чьи поступки вечно выбивались из кланового уклада. Быть может, эта непохожесть и свела их; десять лет назад, правда, развела она же. Чэньшэ нравилось считать клан Чжао Ляо довольно прогрессивным – по сравнению с тем же Янь Цзи, – но институту брака до сих пор отчего-то уделялось повышенное внимание. Как же, младший брат главы – и вдруг развод! Но отец не спрашивал ничьего разрешения, как и его жена; Гэн Байжи с головой окунулась в перспективную тогда технологию бессмертных, подарок простым ученым Жэньго от заклинателей, а Чжао Цзиньша через пару лет женился снова – на обычной женщине, докторе исторических наук, с которой познакомился на конференции в Ляо. Чэньшэ и Чэньбо, конечно, не называли Ли Янчунь матерью (впрочем, они и мать порой за глаза называли «госпожой Гэн»), но она принесла в дом тепло и уют, о которых родная мать – не в укор ей – и не задумывалась.

Если бы эти тепло и уют помогли Чэньбо поскорее оправиться... Чэньшэ нахмурился и увеличил скорость. Отчего-то стало тревожно.

Главный дом резиденции уже много лет был законсервирован как музей и открывался только на время праздников или важных собраний вроде Совета кланов; большинство членов правящей семьи жили неподалеку в большом сыхэюане^[108] на несколько дворов. Когда-то это жилище считалось архитектурным достижением и свидетельствовало о достатке и благополучии, теперь же многие соклановцы предпочитали более современные квартиры и коттеджи, и под куполом вырос небольшой поселок. Этот же сыхэюань оставался традиционным разве что внешне: семьи уже не были такими большими, как в древности, потому один из пяти дворов стоял закрытым, в другом был разбит большой сад, а третий сделали гостевым; оставшиеся два принадлежали главе клана и его брату. Боковые пристройки переделали под спортзал, бассейн и библиотеку, и на их крышах располагались солнечные панели – к чему упускать альтернативный источник энергии в регионе, где так много ясных, солнечных дней?

Самый северный двор, который не использовался, привлекал Чэньшэ с детства. Мальчиком он забирался на разделявшие дворы ворота и долго рассматривал словно замершие в безвременье каменные скульптуры львов, высокую глухую стену и слегка облупившиеся, но все еще яркоокрашенные столбы крытого перехода. Когда подрос Чэньбо, они прибегали туда вдвоем и порой с замиранием сердца спускались в тихий двор и играли в прятки между львами. Это место вызывало не гнетущее чувство утраты, а скорее светлую печаль. А еще покой, который рождает тишина.

Вот за покоем Чэньшэ, пожалуй, и любил возвращаться домой. Ему нравилось жить в Ляо – ощущать биение пульса большого современного города и добираться до работы быстрее, чем за несколько сяоши, – но именно здесь, среди пустынных холмов, он ощущал себя по-настоящему цельным. В последнее время, правда, к поездкам сюда примешивалась горечь – из-за брата.

По пути Чэньшэ завернул на местный рынок. Все необходимое, конечно, регулярно доставлялось в резиденцию извне, но овощи, фрукты и лекарственные растения выращивались здесь же в теплицах. На рынке можно было купить и свежее мясо с местных ферм; продавали свои изделия ремесленники: с развитием торговли и экономики товары ручной работы перестали быть вещами первой необходимости и превратились в предметы искусства и коллекционирования.

– Сяо Чжао^[109], с приездом! – тепло встретила его знакомая зеленщица. – Смотрю, ты с дороги, еще не отдыхал, домой не заезжал!

– Доброго дня, Сян-аи!^[110] – невольно улыбнулся Чэньшэ. – Да, вот думаю напроситься к госпоже Янчунь на теплый салат с говядиной. Чтобы точно не отказала, принесу все с собой.

– Шутник ты, сяо Чжао! – прыснула женщина. – Сейчас все соберу тебе, и помидоры, и перец, и латук... А говядину сегодня с утра только свежую привезли, у лао Чжи спроси! Воистину благословение Небес, что купол нас защищает, и растет все, и цветет, и животинки все здоровы! Мне тут А-Цзинь писала, все жаловалась: лето засушливое выдалось, осень дождливая, посевы, которые не пожухли, те сгнили, и урожая собрали едва ли в половину от прошлого. Если бы не теплицы да поставки, то голодали бы зимой! Не то что мы, у заклинателей под крылом! Передавай поклоны семье, сяо Чжао, и отцу, и главе, само собой!..

С рынка Чэньшэ ушел только после того, как выслушал все новости от словоохотливой тетушки, обзавелся всем необходимым для салата, включая специи (Янчунь хозяйственная, но лишние имбирь и чеснок еще никому не мешали), а еще захватил белую дыню: не устоял перед нежным ванильным ароматом и сразу подумал о том, чем порадовать брата.

Главный вход в сыхэюань, как обычно, был гостеприимно открыт на день: и глава клана, и его брат любили свободное движение воздуха. Погладив старую деревянную черепаху, притаившуюся под верхней перекладиной и свесившую вниз любопытную голову на длинной змеиной шее, Чэньшэ вспомнил, как они с братом в детстве мерились ростом – кто легче допрыгнет до черепахи, – и брат все время обижался, что Чэньшэ неизменно побеждал. Это сейчас они уже почти сравнялись и оба с легкостью доставали до божественного покровителя, даже не вставая на носки.

Чэньшэ задержался на входе не только из-за черепахи, а и чтобы приветственно кивнуть двум искусно вырезанным цветным изображениям «духов ворот», хранившим дом от нечисти и зла^[111]. На левой створке спокойно и горделиво опирался на меч легендарный Чжао Шаюй по прозвищу Шелковый Змей, возглавивший клан после Сошествия гор и приведший его к миру и процветанию благодаря не только своей воинской доблести, но и стратегическим навыкам. Не все старейшины, правда, считали Чжао Шаюя достойным главой: дескать, пришел он к власти путем смещения отца, что недостойно благородного мужа; при этом, однако, забывали, что вышеупомянутый отец благородством отнюдь не страдал, так что сын явно оказал клану услугу. К тому же, несмотря на спорное прозвище, Чжао Шаюй в дальнейшем направлял все свои действия исключительно на благо клана. На правой же створке лукаво улыбался Чжао Инчжу^[112], прозванный Бессмертным Лисом, младший брат восемьдесят седьмого главы клана. Тонкий, изящный, в шафрановых легких одеждах, оттеняющих его пепельные волосы, он и правда походил на степную лисицу, водившуюся в древности на южных рубежах Ляо. В отличие от Чжао Шаюя, прославился он больше как лазутчик и непревзойденный мастер маскировки. В период междоусобицы после падения династии Цинь благодаря мастерству Чжао Инчжу и его учеников клан не только выжил, но и успешно сохранил большую часть своих земель, отбивая атаки как внешних врагов, так и разбойных шаек. В истории клана хватало и других славных заклинателей, но именно Чжао Инчжу и Чжао Шаюй остались в памяти как хранители и защитники, и теперь, как противоположности инь и ян, единые в слиянии и рождающие ци, охраняли ворота. Чэньшэ встречал их изображения и на шелке, и на бумаге, и вырезанными в дереве или камне, и нарисованными прямо на створках, но более всего он любил эту пару у входа в родной дом. «Чжао-шуан», «парочка Чжао», как их дружелюбно-фамильярно звал отец, здесь выглядели какими-то особенно живыми, хотя створки эти повесили не так давно по историческим меркам – всего-то лет сто пятьдесят тому.

– Здравствуйте, шэнь-шушу, – негромко поприветствовал их Чэньшэ. Он предпочитал называть их так, «дядюшки-хранители», пусть старейшины и ругались на него за неуважение к предкам. – Все ли благополучно в доме? Спасибо, что приглядываете за Бо-ди, отцом и Янчунь.

Он и сам не помнил, когда у него появилась эта привычка: уезжая из дома, прощаться с предками и желать им долголетия, возвращаясь – здороваться и благодарить за то, что хранят покой домашних. Это ведь был даже не родовой храм Чжао, не главный храм Черной Черепахи; глупо было надеяться, что его пожелание кто-то услышит... Но Чэньшэ, пусть и не считал себя верующим, все равно соблюдал собственную маленькую традицию. Так ему было спокойнее.

Чжао Цзиньша с семьей жил во втором дворе, куда попадали через первый, принадлежащий главе, или боковую калитку. В другое время Чэньшэ предпочел бы второй путь – он не горел желанием ни выслушивать безвредный, но уже набивший оскомину бубнеж домовых служащих, осуждающих жениха молодой госпожи за внешний вид и образ жизни, ни сталкиваться сейчас с самой молодой госпожой. Их отношения с Шахэ всегда были теплыми – в конце концов, они выросли вместе, – но повисшая после вынужденной помолвки неловкость пока не рассеялась до конца. Оба они надеялись, что до свадьбы дело не дойдет, но дядя слишком цеплялся за мнение во многом консервативных старейшин.

Так или иначе, сейчас это не имело значения: Чэньшэ стремительно миновал первый двор и, едва вступив во второй, столкнулся с Янчунь – она встречала его на галерее, опоясывающей дом кольцом.

– Я уже знаю твои шаги, А-Шэ, здравствуй, – тепло улыбнулась она. – Ты словно хочешь оставить память о себе каждым движением.

– Здравствуй, Янчунь, – Чэньшэ поцеловал ее в щеку: пришлось наклониться к невысокой и хрупкой женщине. – Я вроде и не скрывал, что приеду.

– Но точного времени не называл, так что я в ожидании с самого утра. Твой отец пока занят, к обеду должен вернуться. Ты голоден?

– Мечтаю о теплом салате с говядиной, – Чэньшэ вручил ей пакет с продуктами. – Все основное принес, если что и пропустил, то разве что только из специй.

– Сегодня в дом пришли и радость, и еда, – пошутила Янчунь. – Заходи скорее! Чуть позже все будет.

Внутри Чэньшэ сразу обратил внимание на обновку: двухслойные занавеси – верхний слой из плотного атласа, нижний – из летящего шелка.

– Заметил, да? – Янчунь выглянула из кухни. – Подарок главы, теперь у нас во всех комнатах висят. После твоего визита в прошлом месяце он прислал для А-Бо. Я не очень поняла, чем они особенные: кажется, краситель создан на основе водорослей Золотого озера, которое находится где-то на нагорье Цинцзан^[113], а ткань переплетена с бумажными волокнами, такими же, из каких делают бумагу для талисманов. Там еще было что-то о комбинации стихий и стабилизации потоков, но я не очень поняла. Ми Хуаньюй, этот милый мальчик из отдела госпожи Гэн, предлагал что-то более современное, но глава уперся. Сказал, что А-Бо из правящей семьи, кому и помогут традиционные методы, как не ему.

– Как он? – спросил наконец Чэньшэ, отчего-то сильно напрягшись в ожидании ответа.

– Его опять выдернули на допрос вчера, – посерьезнела Янчунь. – Ша-Ша^[114] ездил с ним, но сам понимаешь... Никто его ни в чем не обвиняет – открыто, по крайней мере, – он значится в деле как важный свидетель, но ведь они уже зафиксировали все его показания, что там еще можно выяснять по сотому разу? До этого ему стало ощутимо лучше, но поездка растревожила его. Целитель уже был, оставил рекомендации и средства лечения, несколько дней надо будет ходить в лазарет на процедуры.

– Да сколько можно? – процедил Чэньшэ, рефлекторно сжав кулаки. Очень хотелось сказать что-то едкое, обидное, выплеснуть свою злость в адрес службы безопасности, которая продолжала расшатывать и без того надломленное здоровье брата... но не хотелось делать этого в родном доме. Янчунь, оставив еду, вышла из кухни и взяла его за руку.

– Ша-Ша сегодня как раз отправился туда. Он и вчера им высказал... положим, не очень приятные вещи, а сегодня прямо потребует оставить сына в покое. Хорошо, что ты приехал, А-Бо будет очень тебе рад.

– Послезавтра я снова уезжаю по работе, – глухо сказал Чэньшэ. – Если бы я знал...

– Вот ты только себя не вини, – строго сдвинула брови Янчунь. – У тебя тоже есть своя жизнь, в которой должно быть место для тебя самого. А-Бо в кругу семьи, мы справимся. Он справится. Верь в своего брата. Лучше не теряй времени сейчас и проведи его побольше с ним. Я позову, когда еда будет готова. И постарайся уговорить его поесть с тобой.

Забросив вещи к себе и переодевшись (не хотелось тащить к брату дорожную пыль), Чэньшэ помыл и нарезал дыню, захватил холодного травяного чая и поспешил в дальний конец дома. Чэньбо когда-то выбрал себе самую западную комнату, из которой открывался хороший вид на далекие горы. В детстве, когда он потребовал большое окно, отец долго не решался: по традиции во внешних стенах сыхэюаней делали только маленькие окошки или вовсе никаких (защита от песчаных бурь, злых духов и злых людей), но мать поддержала, аргументировав тем, что никто не отменял ударопрочное стекло, сигнализацию и охранные печати, врезанные в сами оконные рамы, а песчаные бури под купол не проникают. Так у Чэньбо появилось окно в полстены; на широком подоконнике он устроил себе гнездо и часто сидел там вместе с книгой, гарнитурой или просто сам по себе, глядя на горы. «Мое место силы», – смеялся он. Чэньшэ знал, что найдет его там.

Осторожно постучав и не получив ответа, он толкнул дверь бедром – руки были заняты дыней и чаем – и вошел. Несмотря на солнечный день, в комнате было сумрачно, лишь горели насыщенным золотом, принимая на себя лучи, те самые плотно задернутые занавеси. С порога Чэньшэ окунулся в приятный, обволакивающий запах, в котором под нежным медовым слоем ощущались резкие ноты жареного чернослива и еще что-то острое, вроде бы хвойное. Чэньшэ целительством никогда не интересовался и знатоком трав и ароматов себя не считал, но в сухом пустынном воздухе каждый отдельный запах начинал звучать сильно и по-новому, не хочешь – а запомнишь. В комнате Чэньбо пахло лекарственными свечами, призванными восполнять ци и успокаивать дух.

Брат действительно обнаружился на подоконнике: полулежал с закрытыми глазами, опершись на подушки; ноги прикрывал пушистый плед с языками пламени. Плед подарила ему Шахэ: после трагедии Чэньбо часто мерз. На звук открывающейся двери он даже не пошевелился – неясно было, спит или нет. Чэньшэ аккуратно сгрузил свою ношу на ближайший столик, рядом с лекарствами. Беглый взгляд показал, что ежедневную норму Чэньбо еще не принимал, пилюли так и лежали в пиале рядом со стаканом воды. «Формула пяти элементов»^[115], классический рецепт... Более интенсивную терапию с современными медикаментами брат уже прошел, теперь осталась только поддерживающая. Задача несколько усложнилась: помимо того, чтобы накормить брата, надо было еще проследить, чтобы он выпил лекарства.

– Диди, проснись, – тихо позвал Чэньшэ, присаживаясь возле.

Чэньбо медленно открыл глаза – не такие темные, как у него самого, а родниково-прозрачные, серые. Волосы у него тоже были светлее – пыльно-золотистые, почти как у сестрицы. Когда-то в попытке подражать Чэньшэ Чэньбо пытался их отрастить, но надолго его настойчивости не хватило – последние несколько лет он щеголял с коротким андеркатом.

С начала расследования прическу он запустил. Отросшие на висках пряди уже закрывали уши и топорщились во все стороны неопрятными иголками. Хорошо, впрочем, что хотя бы голову мыть Чэньбо не забывал: Янчунь строго следила за этим.

– Гэ, – хрипло проговорил он, с трудом сглотнул и потянулся за водой. Чэньшэ придержал стакан: пальцы брата ощутимо подрагивали. – Когда ты вернулся?

– Только что, и сразу к тебе. Давай-ка ты прямо сейчас лекарство примешь, чтобы мне не бегать за водой несколько раз подряд. Возраст не тот, устал, знаешь ли. И тебе на пользу пойдет, а то на степную лисицу в период линьки похож. – Чэньшэ ласково взъерошил брату волосы, и сердце болезненно сжалось: тот не уклонился, не зашипел что-то вроде «я уже не ребенок», как обычно.

– Хорошо, – согласился Чэньбо без всякого выражения и покорно выпил пилюли. Чэньшэ поставил пиалу обратно на столик, керамическое дно звонко стукнуло о полированную поверхность, и брат вздрогнул от резкого звука.

– Прости, я слегка неуклюж, – искренне извинился Чэньшэ. – Вот оно, влияние родного дома, сразу расслабляюсь. Возьми, – он передал брату кусочек дыни и мягко поддержал его ладонь. – Давай так: ты поешь, а я расскажу тебе что-нибудь. По истории за порцию, идет?

Чэньбо не ответил, невидящим взглядом уставившись в стену напротив, рука с дыней не пошевелилась, но Чэньшэ сделал вид, что не обратил внимания.

– Я с утра к Ми Хуаньюю заходил, помнишь его, да? Закинул ему Милашку на апгрейд. Боги, до сих пор не понимаю, что должно быть у человека в голове, чтобы так назвать змею. Еще и заявляет мне: «Чжао-сюн, с ней ты прямо как герой древности, у них, говорят, были в спутниках волшебные звери...» Сомневаюсь, что какой-то герой древности назвал бы своего зверя так. Ты представь, Чжао Шаюй – и снежный барс Цветочек. Или... Плюшик? Всякое могло быть, конечно, история таких подробностей не сохранила... Но вот как бы ты назвал питомца?

– Питомца? – переспросил Чэньбо, чуть повернув к нему голову.

– Да. Помнишь, у мамы была кошка Принцесса, она ее потом с собой забрала. Важная такая, рыжая. А ты бы кого завел?

– Никого. Я бы его не уберег. – Глаза Чэньбо заметались. – Ты же знаешь, я бесполезен, я...

– Эй-эй, стой! Ну-ка перестань! – Чэньшэ схватил его за предплечья, ловя беспокойный взгляд. – Диди, ты чудесный, самостоятельный, надежный, ответственный. Я редко встречал кого-то еще настолько достойного своего сердца^[116]. Все было бы с твоим питомцем в порядке, не волнуйся, он бы не позволил о себе забыть. Помнишь, как Принцесса вопила, требуя еды?..

Он говорил что-то еще, лишь бы не молчать, лишь бы стереть затравленное выражение из родных глаз, и дрожь под его ладонями постепенно утихала. Чэньбо, тяжело дыша, откинулся на подушку, потом осторожно высвободил одну руку и потянулся к кусочку дыни. Чэньшэ старательно не смотрел в ту сторону, опасаясь спугнуть проблеск интереса, и продолжал рассказывать про последнюю тренировку с Инцзы, когда брат тихо проговорил:

– Птицу.

– Что?

– Я бы завел птицу, – повторил он. – Певчую. Лазоревую птицу или алого вьюрка. Они такие яркие... В пустыне иногда не хватает красок. Я бы не держал ее в клетке, пусть бы летала везде где хочет... Но я бы постарался ее приручить, чтобы она всегда возвращалась... – И нерешительно откусил от дыни.

Глядя на его осунувшееся лицо, Чэньшэ пообещал себе подарить брату хоть алого вьюрка, хоть дымчатого коршуна, лишь бы вернуть румянец щекам и блеск глазам. И не мог отделаться от мысли, что Чэньбо сейчас и сам похож на птицу, которая, избежав небесных силков, попалась-таки в сети на земле^[117]. Вспыхнувшую было ненависть к тем, кто нес ответственность за гибель Вэй Тяньху и его группы, заклинатель старательно подавил – не хватало еще возмущать течение энергий в комнате – и сказал вслух:

– Будет у тебя птица, все будет, только сначала надо поправиться. Кстати, мне тут написал Фань Янь, капитан твоей команды по цуцзюй^[118]. В конце прошлого года вы успешно выступили на региональных соревнованиях, недавно прошли национальные, где ребята заняли третье место. Капитан просил тебя не переживать, что ты на них не попал, вашему клубу как участнику призовой тройки дали добро на формирование дополнительной смешанной команды, куда он зовет и тебя... Диди? Диди, ты со мной?

Уже доевший дольку дыни Чэньбо вздрогнул и перевел на брата вновь слегка расфокусировавшийся взгляд:

– Я слегка отвлекся, гэ. Повтори, пожалуйста.

– Капитан твоей команды по цуцзюй просит тебя не переживать из-за того, что ты не ездил на национальные соревнования вместе со всеми, и передает, что будет сформирована новая смешанная команда из заклинателей и выпускников школ боевых искусств от провинции Ляовэй. Место в команде за тобой, тренировки начнутся осенью. Все ждут твоего возвращения, диди.

– У меня нет права расстраиваться, – качнул головой Чэньбо. – В конце концов, я виноват в том, что случилось с Вэй Тяньху... и остальными. – Его лицо мимолетно исказилось. – Ты знаешь, что мама предлагала пожить у нее? Я отказался. Не хочу приносить несчастья и ей. От этого дома мне все равно никуда не деться...

И тут Чэньшэ не выдержал – все-таки сгреб в охапку этого невыносимого, но такого родного человека и крепко прижал к себе. Сердце зашлось от ужаса, что он потеряет брата; что он мог его потерять, если бы тот не задержался, если бы поехал вместе с группой... Перед глазами Чэньшэ до сих пор стояла та ночь, когда Чэньбо вернулся домой: почти свалился с меча во двор и стоял на коленях, не в силах встать, будто ему перерезали сухожилия, и лицо его было жутко-пустым, отрешенным – не благородно безмятежным, как у небожителя, не отстраненным, как у просветленного, а иномирным, неживым, как будто его душа уже ушла за пределы неба, оставив на земле лишь пустую оболочку. Рыдал и бился в истерике он уже после, но тогда это неживое лицо здорово напугало домашних, особенно Чэньшэ: он представил, что брат мог не вернуться и эта пустота осталась бы с ним до конца жизни. Отголоски ее до сих пор не исчезли, и сейчас болезнь, говорившая за Чэньбо, снова всколыхнула их. Он никогда не признался бы брату в той буре чувств, что одолевала его, но все же сквозь плотно сжатые губы прорвалось:

– Мы всегда вместе, помнишь?

– Если ты меня задушишь, будем уже по отдельности, – глухо сказал Чэньбо ему в рубашку, и его пальцы слабо сжались на мягкой ткани. Чэньшэ тут же отпустил его. Брат дернул ртом в явной попытке улыбнуться и нерешительно протянул руку за новым кусочком дыни.

– Кстати, а что там с Огненным дядюшкой? – спросил Чэньшэ как бы между прочим, пытаясь скрыть неловкость от внезапного и резкого проявления чувств. – Уже зацвел, как думаешь?

– Рано еще, – уверенно ответил Чэньбо. – Он только в месяце граната^[119] зацветет. Ху-гэ спрашивал, можно ли приехать, думал написать песню про дядюшку... – Его голос снова прервался, но он стоически донес ломтик до рта.

«Это пройдет, это просто надо пережить», – в который раз повторил себе Чэньшэ. Важная часть жизни так просто не уйдет, важные в прошлом люди так просто не забудутся. Да и не стоит их забывать, иначе есть ли смысл оставлять после себя память? Пока кого-то помнят, он жив. Огонь не найти без дыма^[120], так пусть этот дым скроет все то, что причиняет боль, и принесет аромат хороших воспоминаний. А их было много – надо просто напомнить брату. И он медленно – чтобы Чэньбо точно услышал – проговорил:

– Это же единственное дерево хояньшу^[121] в Вечном Саде, правильно? Я что-то подзабыл, как оно к нам попало. Не напомнишь?

«Забыл ты, как же, историю клана знаешь лучше меня!» – явственно читалось на лице Чэньбо (и справедливо), однако он все же ответил:

– Ну, когда-то они росли на юге, где-то в Чу Юн, кажется. Потом их сажали в Хань Ин вдоль горной границы с Цинь Сяньян, в Вэй Далян тоже встречались... или там огненные пионы? Короче, какой-то наш мастер растений украл саженец прямо из императорского сада в Ин, во время войны еще. – Он издал слабый смешок. – Так странно: кругом война, все друг друга убивают, мародеры тащат все ценное, а этот чудак дерево унес. Потом отростки пытались везде сажать: и в главной оранжерее, и в саду дома главы, но прижился только один, который здесь.

– Помнишь, как мы оборвали несколько соцветий и пытались развести из них костер? – хмыкнул Чэньшэ. – Ты тогда уверял, что ни спички, ни зажигалки не понадобятся, что эти цветы могут гореть сами по себе. Но они так и не загорелись.

– А потом глава надрал нам уши за то, что портим клановое наследие, – отозвался Чэньбо виновато. – Прости, из-за меня досталось нам обоим.

– Ничего страшного, зато потом ты быстро научился созданию огненных талисманов и окончательно отказался от спичек и зажигалок. Так что Огненный дядюшка определенно помог. Диди, не хочешь сходить навестить его? – предложил Чэньшэ, которому духовное чувство – а может, просто интуиция или любовь к брату – подсказало, что вот теперь А-Бо согласится. Пусть он и не покидал комнату последний месяц, кроме как на процедуры в лазарет и на допросы.

Чэньбо опустил взгляд, нервно перебрал руками складки пледа, потянулся заправить за уши волосы, потом стал теребить воротник, и Чэньшэ уже решил, что ошибся и тот все-таки снова закроется, откажется, как брат чуть слышно вздохнул:

– Хочу. Поможешь мне? Мы же всегда вместе, да?

– Всегда, диди.

Когда родители развелись, Чэньбо было всего двенадцать. Янчунь появилась не сразу, и какое-то время братья были предоставлены почти что сами себе, отец не мог уделять им много внимания. Однако Чэньшэ и до этого часто заботился о брате при занятых родителях, умел и причесать, и одеть, и еду готовить научился (последнее особенно пригодилось, когда он стал жить отдельно, пусть доставка и выручала). Взрослея, Чэньбо, само собой, все яростнее отстаивал личные границы, и то, что он сейчас попросил помочь, яснее всего показывало, насколько он на самом деле сломлен.

Более-менее пригладив брату всклокоченные волосы, Чэньшэ помог ему переодеться в чистое и, прихватив травяной чай и плед, повел в дальний двор.

Хояньшу и правда еще не зацвело, бутоны лишь наметились алыми мазками в перистой кружевной листве. Однако даже эти слабые отблески будущих цветов уверенно говорили о том, каким оно будет сияющим и роскошным в свое время. Крона вольно раскинулась над специально выделенной клумбой – ревнивое дерево не терпело соседства. Чэньбо дышал медленно, но уверенно, его глаза не отрывались от раскидистых ветвей, и сам он был похож на хояньшу, в котором дремлет пламя весенних цветов. Да, сейчас Чэньшэ, возможно, не успеет растормошить брата как следует – ему надо ехать, – но начало уже точно положено, и диди снова будет гореть, как горит хояньшу каждый год. Для горения нужен воздух, а воздух – родная стихия их клана. Диди снова научится дышать, нужно только время.

Усадив Чэньбо под деревом на сложенный плед, Чэньшэ присел возле и внезапно заметил на внутренней галерее Янчунь. Поймав его взгляд, она прижала палец к губам и, кивнув на Чэньбо, нежно и ободряюще улыбнулась.

Говорят: «Мы тщательно считаем наши несчастья и без долгих раздумий принимаем наши благословения». Здесь, под перистой кроной хояньшу, Чэньшэ надеялся – нет, верил всем сердцем, – что к счастливым воспоминаниям добавятся новые и брат однажды улыбнется, как раньше.

А мучительная тайна случившегося будет наконец-то разгадана.

Глава 7. Непревзойденный талант своей эпохи^[122]

Чэньшэ никогда не считал себя ни авантюристом, ни особо жадным до адреналина человеком – пусть, вероятно, именно им и выглядел в глазах старейшин клана. В охранное агентство «Цзинвэй» он попал почти случайно: когда, окончив клановую школу шацюдоу, понял вдруг, что не знает, куда теперь применить эти знания – да и самого себя. В древности заклинатели могли обучаться всю жизнь, совершенствуя искусство владения телом и управления ци, годами оставаться в уединении среди гор или пустынь, постигая тайны самосовершенствования, путешествовать по всей Жэньго, истребляя нечисть и защищая мирных людей, или блюсти честь клана, стоя на страже его территорий. Все это, такое естественное, обыденное даже для тех далеких веков, мало вписывалось в современность. Почти не было нечисти – уж точно не такой, на охоту за которой пришлось снаряжать бы целый отряд; не грозили границам воинственные соседи, а простым людям – мародеры. Даже самосовершенствование – тот путь, что и отличал заклинателей от всех прочих, – словно отодвинулось на второй план. Из всей знакомой Чэньшэ молодежи регулярно медитировала где-то в пустыне одна только Шахэ.

Та жизнь, для которой их готовили, закончилась столетия назад.

Тогда Чэньшэ, двадцатитрехлетний, впервые по-настоящему задумался о том, что хочет делать – и, главное, что может. Самым простым и самым одобряемым вариантом было бы просто остаться в Вечном Саде, жить, как жил раньше, тренироваться, есть, пить и спать, погружаться в политику – отец, пользуясь своим статусом не главы, а лишь его брата, оградил их с Чэньбо от клановых дел настолько, насколько смог, но старейшины не переставали пытаться привлечь их обратно. Это могло оказаться кстати: рано или поздно Шахэ должна была унаследовать клан, а Чэньшэ – стать для нее опорой.

Хотел ли Чэньшэ этого? Пожалуй, нет, пусть никогда и не отвернулся бы от сестры.

Вторым вариантом было пойти в «Фэйсянь». От желающих вступить в спецподразделение заклинателей, в отличие от обычных кандидатов, не требовалось специального образования – достаточно было окончить обучение в клане, получить рекомендацию от наставника и пройти ускоренный курс подготовки. И Чэньшэ мог бы – выгляди для него силовые структуры хоть сколько-нибудь привлекательными.

Однако где еще он бы мог применить свои навыки, практически бесполезные в обычной жизни обычных людей? Да, он получил классическое образование – даже окончил общую начальную школу, – но большинство его знаний были достаточно специфичны. Удариться в науку, как мать или Хуаньюй? Ученым он себя не видел, да и без университетского диплома лезть туда было бессмысленно. Поступить в университет? В конце концов, двадцать три не самый плохой возраст...

Он не знал, до чего дошел бы, не вмешайся случай – вернее, Ба Цзяньдин, этот случай представляющий. Господин Ба, один из самых уважаемых членов клана, служил в «Фэйсянь» столько, сколько Чэньшэ себя помнил, а потому его выход на пенсию оказался одновременно и закономерным, и удивительным. Слишком деятельный, чтобы уйти на покой окончательно, господин Ба быстро расшевелил старые связи, обзавелся несколькими новыми, вложил накопленное за годы работы и открыл «Цзинвэй» – частное охранное агентство. Чэньшэ еще только задумался о том, не расспросить ли старого мастера подробнее, как тот уже спешил к нему сам, откуда-то прознав о мучающей племянника главы дилемме.

Так, неожиданно и для себя, и для семьи, Чэньшэ оказался телохранителем.

Вначале, конечно, задания были маленькими, простыми и только в тандеме с более опытными бойцами – первый раз проверить свое умение драться не в тренировочном зале ему удалось только через полгода. Господин Ба, набравший еще нескольких молодых адептов из числа не определившихся с карьерой, гонял их нещадно; Чэньшэ думал, что даже курс подготовки в «Фэйсянь» не мог оказаться сильно жестче его тренировок. Тем не менее новые виды шагов и ударов, достаточно подлых для того, чтобы старейшины начали возмущаться, легко встраивались в вырабатываемый годами стиль.

Чэньшэ нравились ясность, возможность приносить пользу и довольно лояльный внутренний устав: он мог носить волосы той длины, которой хотел, ночевать не в казармах, как было бы в спецподразделении, а дома и выстраивать график удобно, пусть и не наглея. Если в чем-то ему и делали скидку как члену правящей семьи, то ощущалось это мало – на работе он превращался в такого же рядового заклинателя, как и все остальные, и просто делал свое дело так хорошо, как мог.

Со временем задания становились сложнее, гонорары – больше, появлялись клиенты, прямо просящие в охрану его. Однажды Чэньшэ, посмотрев на свой личный банковский счет, никак не связанный с состоянием семьи, обнаружил там подозрительно крупную сумму денег. «Почему нет?» – подумал он и снял себе в Ляо квартирку.

Дядя покрутил пальцем у виска, но не стал возражать – ему не слишком нравилось, чем занимается его племянник, однако нужным вмешиваться он пока не считал, – отец с Янчунь только посмеялись, мать прямо одобрила, а Чэньбо загорелся желанием доучиться и тоже пойти в «Цзинвэй». Чэньшэ не был уверен, что полностью одобряет его выбор – в жизни брата был еще как минимум спорт, – но не стал мешать ему набивать свои шишки.

А сейчас думал, что, возможно, зря.

Его работа, мягко говоря, не поощряла эмоциональную привязанность к клиентам, но за проведенные на ней четыре года порядком обострила желание все контролировать. Вкупе с почти родительской любовью к Чэньбо и естественным, а не прописанным в контракте долгом защищать оно превращалось во взрывоопасную смесь. Чэньшэ знал, что, даже если будет вынужден уйти из агентства – мужу наследницы такой риск уже точно бы не простили, да и не позволил бы все тот же долг, – эти паранойя и гипертрофированная ответственность никогда не покинут его полностью.

Пока же исчезать у паранойи не было и причины.

Когда Чэньшэ пришло предложение от команды Ши Линя, он напрягся. Да, ему не раз доводилось работать с артистами – в общем-то, к ним он и нанимался чаще всего, не желая служить статусной игрушкой у политиков и бизнесменов из незаклинательской среды, – но чаще всего это были средней известности группы вроде злополучного «Пути журавля» или такой же средней известности актеры. Прогремевший же на всю страну айдол определенно был заказчиком совершенно другого уровня.

У Чэньшэ были вопросы, и он не постеснялся их задать.

Ответили ему развернуто и многословно: что господина Чжао рекомендовали многие прежние клиенты, что показатели в частной охранной сфере по комбинированию традиционных и современных боевых техник у него одни из самых высоких, что его происхождение и образование вызывают у них особое доверие, ведь Чжао Ляо выпускают великолепных адептов... Пожалуй, его любимым пунктом во всем этом списке был комментарий о том, что за счет своей дополнительной занятости «уважаемый господин Чжао» сможет на должном уровне не только обеспечить безопасность не менее уважаемого господина Ши, но и обучить текущих охранников («Ведь охранники – те же дети, в самом-то деле»). Очень хотелось ответить, что взрослых учить куда тяжелее, но он сдержался.

К тому же перед глазами у него был пример прекрасно схватывающей все Инцзы. Но где Инцзы, тренировавшаяся с раннего детства кровь и плоть Жемчужного Дельфина, а где абсолютно незнакомые охранники с неясной квалификацией? Чэньшэ слышал краем уха, что на одном из недавних мероприятий на Ши Линя якобы напали с применением то ли талисманов, то ли вообще артефакта и не слишком привычная к подобному охрана не сразу среагировала должным образом. Сам артист в итоге не пострадал, но часть команды получила травмы и ожоги.

Мог ли его менеджер действительно решить, что им нужно обратиться в частное агентство? Мог ли действительно выбрать Чэньшэ только из-за рекомендаций? Конечно же мог.

Чэньшэ решил согласиться. Гонорар обещали достойный даже с вычетом доли агентства, а деньги никогда не бывали лишними. Мало ли что могло понадобиться Чэньбо? Конечно, едва ли их клановая сокровищница разорилась бы из-за его проблем, какими бы они ни были, но все же Чжао Ляо стали не так богаты, как в прежние времена.

К сферам, в которых крутились айдолы, Чэньшэ до того причастен не был. И обнаружил, что о многом не то что не знал – даже не задумывался.

Накануне отбытия из Синьду всю команду собрали на организационную встречу. Народу оказалось не менее дюжины. У Ши Линя была собственная команда, работавшая только с ним и отвечавшая, как Чэньшэ понял, за все аспекты его деятельности – от отдыха и развития до рекламы, концертов и сторонних проектов.

Новичком в ней, конечно же, был только сам Чэньшэ. Он с неудовольствием подумал, что, если прежняя охрана не справлялась, им следовало полностью сменить ее, а не изобретать сомнительные схемы с привлечением человека из частного агентства. Неужели они всерьез полагали, что за две недели тура он способен будет найти все дыры в их системе безопасности и натаскать сотрудников? Мало того что, по-хорошему, это было отдельной работой, которую стоило начинать заранее, так еще и неясно было, как он должен проворачивать это чисто технически, с постоянными переездами, концертами и круглосуточной занятостью всех участников процесса.

Странным казалось к тому же, что Ши Линь – или его личный менеджер, молодая женщина, проводящая встречу, – решили привлечь кого-то со стороны, не из Цинь Фэйсюй, к которому принадлежали оба и который их обычную охрану и предоставлял. Разве клан не должен быть озабочен сохранностью своей звезды в первую очередь?

Менеджер, Чуцинь Байюй, быстро познакомила его с присутствующими, включая главу выделенной Цинь Фэйсюй охраны, не слишком довольного появлением Чэньшэ заклинателя средних лет. Как показало беглое прощупывание, все остальные в команде, кроме менеджера и личного врача, были обычными людьми. Чуцинь Байюй обновила заключенный до этого с Чэньшэ электронный контракт и выдала соглашение о конфиденциальности.

– Господин Чжао, уверена, что вы, как профессионал, понимаете важность личной информации господина Ши, – сказала она приветливо, но твердо, – однако уровень секретности и ответственности у нас гораздо выше, чем, вероятно, привычный вам. Любая утечка или непредвиденная ситуация могут нанести непоправимый вред репутации господина Ши, а потому все мы должны работать слаженно, чтобы сохранить ее безупречность. Все нюансы вы сможете обсудить с господином Ши лично, он скоро подъедет, однако, конечно, если у вас есть вопросы, я постараюсь на них ответить.

– Мой основной вопрос, госпожа Чуцинь, может показаться довольно резким, но не задать я его не могу, – вежливо отозвался Чэньшэ, принимая соглашение. – Если ваша охрана не справляется, почему вы не наняли новую или не попросили заняться этим клан, а пригласили меня? При всем уважении и при всех моих навыках полностью обеспечить сохранность коллектива в одиночку я не смогу – слишком много факторов.

Чуцинь Байюй замялась на миг.

– Не уверена, что это имеет прямое отношение к вашей работе.

– Я должен понимать, насколько могу положиться на уже собранную команду. Есть ли что-то, что я должен знать? Вы сами сказали ранее, что нам необходимо действовать слаженно.

– Ваша основная задача – защищать господина Ши. С остальным наши люди справятся.

Чэньшэ не очень поверил ей, но кивнул. Ему не слишком нравилась эта ситуация, но приходилось работать и в худших условиях, особенно на заре карьеры. Вероятно, с айдолами, да еще и выходцами из кланов, просто быть не могло.

Он уселся на диванчик в углу, с которого отлично просматривалась комната, и начал внимательно изучать соглашение, краем уха прислушиваясь к чужим обсуждениям. Говорили как и о более-менее знакомых вещах вроде фан-митингов и промоакций (в данном случае – в поддержку охраны окружающей среды и отдельно редких животных), так и о каких-то битах и рекламных посевах. Несмотря на слегка напряженную обстановку, Чэньшэ не мог не заметить, с каким уважением и даже любовью отзывались о Ши Лине члены его команды. Звучало это довольно искренне, но все равно вызывало скепсис: Чэньшэ не верил в невинных людей, особенно в шоу-бизнесе; влюблять в себя было работой айдолов, и, видимо, этот конкретный справлялся с ней более чем успешно.

– Привет всем! – послышалось от двери, и в конференц-зал летящей походкой вошел высокий и стройный мужчина, за которым следовали двое охранников из числа новых коллег Чэньшэ. Ему ответил хор приветствий, все повскакивали с мест, кто-то даже поклонился. Ши Линь быстро, но адресно поздоровался со всеми и развернулся к Чэньшэ.

– Премного рад знакомству, молодой господин Чжао. Сожалею, что не пригласил вас на работу лично, но, уверен, моя команда сделала все как надо, – дружелюбно произнес он, протягивая изящную руку на западный манер. Чэньшэ не слишком любил физические контакты вне семьи, но на рукопожатие ответил.

– Не стоит, господин Ши. Благодарю за приглашение.

– Ваш послужной список впечатляет – кажется, вы объехали большую часть Жэньго. Надеюсь, впрочем, что и наш маленький тур покажется вам интересным. Вы ведь уже ознакомились с программой?

– Да, госпожа Чуцинь меня проинформировала.

– Тогда вы знаете, что мы посетим места, имевшие особое значение для ныне входящих в Цинь Фэйсюй кланов. Я раньше бывал проездом только в Чаньяне, теперь же увижу и Юн, и Аньи. Разве не замечательно? В Аньи одна из лучших пионовых оранжерей в стране и единственная, где выращивают знаменитые огненные пионы. Чуцинь-цзе, время же позволит нам заглянуть? – он повернулся к менеджеру.

– Посещение оранжереи можно будет вписать до встречи с представителями Министерства природных ресурсов и охраны окружающей среды, господин Ши, – с готовностью откликнулась та. – Постараюсь договориться о визите вне общего потока посетителей. Думаю, нам не откажут, пусть это и потребует усиленной охраны...

– За которую будет отвечать господин Чжао, так что все пройдет как надо. – Ши Линь улыбнулся, сощурившись, и Чэньшэ с трудом подавил желание нахмуриться. С этим Ши Линем что-то было не так – или ему казалось? С одной стороны, он, вероятно, не пытался очаровать его намеренно – по крайней мере, не больше, чем прочих работников; язык его тела оставался непринужденным, интонации – живыми и искренними. С другой стороны, в его почти неестественно красивых глазах цвета темного янтаря светился незаурядный ум, говоривший о том, что этот человек прекрасно себя контролирует и продумывает действия наперед. Чэньшэ не мог пока понять, из чего складывается особая атмосфера вокруг этого айдола – из нарочито легкого характера и обаяния или из необычного движения энергий в нем и вокруг него.

Поразмыслив немного, Чэньшэ заключил, что, пусть откровенным притворщиком Ши Линь и не выглядел, следовало оставаться настороже. Он не думал, конечно, что что-то угрожает ему самому, но все эти странные нападения и подразумеваемая невозможность сменить охрану выглядели сомнительно.

Инцзы на последней встрече спросила, много ли у Ши Линя врагов. Чэньшэ все еще не знал, но подумал, что перейти кому-то дорогу тот мог вполне.

Впрочем, в этом и состояла его работа: сделать так, чтобы никакие враги, реальные или мнимые, не помешали туру.

Новый мини-альбом Ши Линя состоял из четырех песен, каждая была посвящена одному из кланов, влившихся в Цинь Фэйсюй за все время: Цинь Сяньян, Чу Юн, Вэй Далян и Хань Ин. Презентации каждой из них и альбома в целом были запланированы в исторически значимых для этих кланов местах, по два концерта в неделю. Первый из них проходил в Аньи, древнем городе провинции Инвэй. Ношение огнестрельного оружия в черте города было запрещено из-за опасности повреждения зданий и памятников, так что Чэньшэ засунул в берцы по дополнительному ножу и прочно закрепил за спиной цзянь. Последний он редко брал с собой на работу и не слишком-то и скучал по нему, но в этот раз обстоятельства были иными. Да и меч, смешно сказать, словно обрадовался вниманию: еще дома, собирая вещи в дорогу, Чэньшэ ощутил теплый энергетический толчок, едва коснувшись рукояти. Как любой из членов правящей семьи любого клана, он проходил привязку к духовному оружию в пятнадцать лет, но считал это все лишь данью традиции. Тем не менее новая встреча с цзянем оказалась сродни встрече с соскучившимся по хозяину домашним питомцем – или Милашкой, так и оставшейся у Хуаньюя.

Оранжерею в график успешно вставили – пусть и в пять утра. Ночью Чэньшэ не спал, отдав предпочтение медитации: после переезда, проверки гостиницы, беседы с охраной и изучения плана концертного зала времени оставалось мало. Однако ранняя прогулка ощущалась удивительно умиротворяющей: золотистый свет проникал сквозь стеклянный потолок и погружал растения в невесомую дымку, напоминая о Вечном Саде. Оправдали себя и легендарные пионы сорта «Огненное сердце», когда-то прославившие Вэй Далян: глядя на них, трудно было не задуматься о том, может ли пламя быть нежным.

Ши Линь в маске и надвинутой на лоб шапке долго стоял у клумбы, едва-едва касаясь лепестков кончиками пальцев, а потом вдруг спросил:

– Господин Чжао, я слышал, Вечный Сад славится собранием редких растений. Это правда?

– Да, господин Ши.

– Однако «Огненного сердца» среди них нет?

Чэньшэ перебрал в памяти все уникальные растения, о которых запрещено было говорить вне клана, пионов среди них не нашел и подтвердил:

– Нет, насколько я помню.

– Уверен, это незначительное упущение. – Ши Линь обернулся и посмотрел ему прямо в глаза. Его собственный взгляд был темен и нечитаем. – Среди ваших лекарственных трав наверняка найдутся те, что помогут вашему брату быстрее восстановиться.

– Моему... что?

Айдол качнул головой:

– Бросьте, господин Чжао. Вы же знаете, как быстро расходятся слухи, особенно среди заклинателей. Все мы знакомы через одно-два рукопожатия. К тому же мой клан напрямую участвует в расследовании – как сторона, крайне обеспокоенная случившимся с ее людьми на ее территории. Официально, конечно, бывшие земли Вэй Далян контролируются государством, но Цинь Фэйсюй не может за ними не приглядывать. Древние земли, как и древние тайны, бывают опасны.

Чэньшэ закаменел. Значит, не показалось: Ши Линь не был настолько безопасен и дружелюбен, насколько хотел выглядеть, и выбрал его телохранителем не просто так. Угроза, предостережение? Неудачный подбор слов?

Он тут же прогнал эту мысль: Чэньшэ знал, что был параноиком, но также знал и иное: его собеседник умен, осведомлен о беде его брата и мог специально найти способ остаться с ним наедине.

– Господин Ши, что вы хотите сказать? – спросил он прохладно.

Ши Линь сдвинул маску под подбородок. В нежном утреннем свете и без обычного сценического макияжа он казался сюрреалистично юным в свои почти тридцать.

– Вам ведь известно, что такое поэтическая форма цы, господин Чжао?

– Базовое традиционное образование я получил.

– Строки разной длины в цы смотрятся необычно и изысканно оттого, что изначально эти стихи писались на мелодию и создавались для пения. Сам их ритм перекликается с биением человеческого сердца. Когда я заключал контракт, одним из моих условий было использование древних стихотворных форм в своем репертуаре, причем ни один текст не должен был быть выпущен в свет без моего финального одобрения. Знаете почему? Потому что не все из прошлого стоит бездумно переносить в настоящее.

– Отлично согласуется с девизом вашего клана, господин Ши.

Чэньшэ не нравились загадки, не нравился этот человек и еще больше не нравилось сочетание первого и второго у клумбы в пять утра. Он отдавал себе отчет в том, что произошедшее с Чэньбо сделало его несдержанным и тревожным; вероятно, ему не стоило брать эту работу – но, возможно, стоило попросить у Янчунь контакт целителя.

Или навестить Шахэ – вне зависимости от того, передала бы она ему совет духов или рецепт успокаивающей настойки из трав.

– «Смотреть в будущее», да. В прошлом заклинатели часто забывали об осторожности, но у них было больше сил, чтобы обуздывать бури и возноситься в облака. Теперь бури сильнее, облака выше, а мы – слабее. Вы, заботясь о брате, никогда не задумывались, что случившееся с «Путем журавля» отчасти может быть итогом заигрывания Вэй Тяньху с тем, что стоило бы оставить в прошлом? Ведь бури, какой бы сильной она ни была, можно избежать, если не лететь ей навстречу.

Угроза, предупреждение или страх за собственную жизнь? Ши Линь и сам использовал древние источники, он говорил об этом фэнь ранее. Но кто мог ему угрожать? Собственный клан? Это же глупо и попросту невыгодно. Но, возможно, объясняет проблемы с охраной...

Тем не менее данных было слишком мало. Мог ли Чэньшэ спросить прямо?

– Есть ли буря, к которой летите вы?

Ши Линь взглянул почти удивленно и повел плечами:

– Я? Предпочитаю думать, что нет. Такие бедствия лучше огибать по широкому кругу и надеяться, что не сменится ветер.

– Вы полагаете, что ветер может направить бурю в Ляо?

– Надеюсь, что нет. Однако журавли часто летают стаями.

Он скользнул глазами по морю огненных цветов у своих ног, странно меланхоличный, и вдруг ослепил Чэньшэ отточенной профессиональной улыбкой:

– Боюсь, господин Чжао, что нам пора возвращаться. График есть график. Спасибо, что согласились на это небольшое отступление от него, я давно мечтал посмотреть на эти пионы.

И вновь нацепив маску, легко направился к выходу.

Первый концерт тура Чэньшэ почти не запомнил, поглощенный вопросами безопасности. Весь саундчек он провел за инструктажем охраны, раз уж ему доверили такую ответственность: концертная площадка была открытой, следовательно, возможная опасность возрастала в разы. Сам он встал в тени у дальнего края сцены для лучшего обзора и внимательно отслеживал любые перемещения людей в фан-зоне, особенно фотографов и видеооператоров. Мельком зацепил взглядом золотистый наряд Ши Линя на финальной песне и улетающую в закат вереницу журавлей на главном экране. И еще слова: Ши Линь прямо сказал, ничуть не приглушая голос, что посвящает эту песню не только древнему клану Вэй Далян, но и его потомку Вэй Тяньху, которого журавли унесли на небо раньше срока. После оранжереи это звучало двусмысленно, но айдол вновь казался на удивление искренним. В текст песни Чэньшэ не вслушивался, отметил только ее необычное звучание: смесь традиционных и современных ритмов, напоминавшую бурный ручей, то и дело натыкающийся на камни, но упорно стремящийся вперед. В завершение концерта Ши Линь и его танцоры запустили бумажные фонарики, и их поддержало больше половины зала (фонарики специально продавали в числе прочего мерча). Как бы ни был Чэньшэ занят своими обязанностями и попытками понять, что творится в голове у работодателя, не оценить красоту момента он не мог.

Уже в отеле, удостоверившись, что Ши Линь ушел отдыхать к себе в номер, а охранники честно патрулируют коридор, Чэньшэ попросил видеозапись полета фонариков у менеджера и отправил Янчунь в шэньло. Прежде он сразу скинул бы подобное Чэньбо, но теперь опасался потревожить его и такой мелочью.

Янчунь ответила сразу:

В конце она поставила свой любимый смайлик: анимированного смеющегося дракончика, и Чэньшэ почти наяву увидел, как мачеха улыбается. Улыбнулся и сам, вспоминая, как они с Чэньбо посвящали ее в тонкости использования заклинательских соцсетей: разобралась Янчунь не сразу, но очень радовалась каждому маленькому успеху.

Брату Чэньшэ написал, но уже с утра – не хотелось отнимать у него такой нужный сон. Весь день они с группой провели в дороге и перемещались в основном по защищенным трассам, а все, что он мог сделать заранее, уже было сделано, потому особого вреда в обмене несколькими сообщениями Чэньшэ не увидел. Чэньбо ответил почти сразу, даже записал короткое видео, где показал сначала полную тарелку овощного супа, а затем пустую и подписал:

Что ж, раз мелкий начал огрызаться, то не за горами и выздоровление. Под конец их растянутой по времени, пусть и не очень содержательной, переписки брат даже попросил автограф Ши Линя. Чэньшэ обещал подумать: у него все еще оставались вопросы, и касались они не только профессиональной этики.

Концерт в Чаньяне, на бывшей территории клана Цинь Сяньян, запомнился уже лучше – как минимум потому, что охранники, перестав так активно коситься, отлично справлялись со своими обязанностями, и Чэньшэ мог посмотреть выступление прицельнее. Он, само собой, присутствовал на генеральных репетициях, но Ши Линь в футболке и спортивных штанах и Ши Линь в сценическом костюме ощущались двумя разными людьми. Больше ничего подозрительного тот не делал, и Чэньшэ решил временно оставить в стороне мысли об этой угрозе-предостережении: по крайней мере, о той ее части, что касалась брата – Ши Линя он должен был защищать в любом случае и от чего угодно, пока действовал их контракт.

Новое шоу было оформлено в приглушенных тонах, а во время центрального номера задний экран и вовсе превратился в припыленно-белый фон, на котором скользили и изгибались танцоры, выстраиваясь в иероглифы названия клана:

Песня, очевидно от женского лица, звучала в исполнении Ши Линя очень естественно. Чэньшэ отдал должное его таланту: казалось, он был способен говорить и за мужчину, и за женщину, и за призрака, и за обитателя Небесных садов, а то и кого-то из богов – и все у него вышло бы правильно и гармонично. Чужое невыносимое одиночество почти захлестнуло Чэньшэ. Он отвернулся, вновь сосредоточившись на работе и прогоняя видение пустого огромного храма и снующих мимо теней, когда-то бывших людьми, норовивших коснуться плеч и рук невесомыми пальцами. Ши Линь же все пел, бесконечно пел эту странную, похожую на гимн песню, и многие в зале без стыда утирали слезы.

Закончив, айдол еще пару мгновений постоял с закрытыми глазами, потом слегка встряхнулся, словно просыпаясь, и с улыбкой проговорил в микрофон:

– Если Небеса что-то создали, применение ему обязательно найдется. Смело идите вперед, но помните, что оставляете позади. – И улыбался все то время, что зал взрывался аплодисментами.

Третий концерт в Юн, древней столице земель клана Чу, отличался от прошлых не только тем, что прошел в единственном в их маршруте полностью новом городе – восстанавливать когда-то разрушенную столицу переставшего существовать еще при династии Чэнь клана никто не стал, впоследствии поверх просто построили новую, – но и неприятным происшествием.

По яркости новое шоу тоже определенно затмевало предыдущие: Ши Линь и его танцоры сияли переливами алого и пурпурного шелка, колонны в зале обвивал зеленый плющ, а за спиной выступающих то и дело взмывали к небу огненные голографические птицы – поднимались из-за края экрана, проносились над сценой и снова ныряли в цифровые глубины. На фоне этого искусственного пламени легко было не заметить пламя настоящее, вначале несмело лизнувшее кулису, а потом взметнувшееся прямо к Ши Линю, в этот момент пролетавшему над сценой в цингуне и готовящемуся оттолкнуться прямо от объятой пламенем конструкции.

Однако Чэньшэ заметил.

Выскочив чуть ли не под ноги танцорам, он подпрыгнул и в прыжке достал до Ши Линя, вложив в толчок духовную энергию. Айдола резко развернуло в воздухе, он взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но импульс движения уже был потерян, и Ши Линь, выронив микрофон, сам рухнул вниз. Чэньшэ подхватил его у самого пола; с трудом устоял, но работодателя почти сразу поставил и поддержал.

Подтанцовка уже бежала прочь со сцены, им навстречу спешили охранники из команды Чэньшэ, в зале началась паника, а Ши Линь глубоко вздохнул, пригладил волосы и усмехнулся:

– Что ж, господин Чжао, впечатляет. Благодарю вас, было бы неловко менять программу или вовсе закрывать тур из-за травмы.

– Вы совсем не испугались? – поднял бровь Чэньшэ, быстро осматриваясь и оценивая обстановку. Судя по взвывшим невдалеке сиренам, кто-то уже вызвал пожарных.

– В моей работе страх – непозволительная роскошь. К тому же я знал, что вы рядом.

– Вы не военный или полицейский, господин Ши, для обычных людей бояться – нормально, – неожиданно даже для самого себя отрезал Чэньшэ. – Как я смогу владеть точной информацией о вашем состоянии, если вы ничего не показываете?

– Отнюдь, бесстрашием того же Вэй Тяньху, к примеру, я похвалиться не могу, – блеснул глазами Ши Линь. – Но если уж я выбрал занятие, где от меня зависят другие, то должен подавать пример. Как и вы, кстати. Прошу, отправьте своих подчиненных навести порядок в зале и проводить зрителей к выходу. Здесь вас одного вполне достаточно. – И подобрав микрофон, спокойно заговорил: – Друзья, приношу извинения за случившееся. Пожалуйста, без паники, охрана поможет вам добраться до выхода. Я и моя команда в порядке, из вас тоже, надеюсь, никто не пострадал. В качестве компенсации всем будет предоставлен бесплатный доступ к трансляции заключительного концерта тура. Берегите себя!

Причиной возгорания оказался примитивный, но сильный талисман, подсунутый под звуковое оборудование. Выделяя тепло в течение определенного времени, он нагрел пластиковый корпус, что и вызвало короткое замыкание и последующий пожар. Налицо был злой умысел, пусть о цели его у службы охраны концертного зала и прибывшей на место полиции и разошлись мнения. Полиция считала, что планом было всего лишь сорвать концерт с целью денежного обогащения: разочарованные зрители наверняка попросили бы вернуть деньги и выплатить компенсацию за опасность, которой подверглись их жизни и здоровье, – соразмерную, конечно, популярности провинившегося айдола, чью репутацию в случае отказа можно было бы пригрозить подмочить в соцсетях. Злоумышленники, выкупившие ряд мест, могли бы урвать здесь свое. Охрана же считала случившееся диверсией лично в сторону Ши Линя и его команды: у айдола его уровня набралось бы немало завистников.

Напряженный и устроивший подчиненным разбор полетов Чэньшэ был ближе ко второй точке зрения, но про себя думал, что кто-то мог желать Ши Линю зла не как айдолу, а как заклинателю или исследователю, более того – из клана Цинь Фэйсюй, стоявшего многим поборникам традиций поперек горла. Оставался, конечно, еще более неприятный вариант: что в деле замешаны сами Цинь Фэйсюй, но Чэньшэ все еще не видел причин, по которым они могли хотеть навредить ему. Все как минимум упиралось в тот же денежный вопрос: он не сомневался, что выводить из игры собственноручно взращенную звезду, в хорошие дни собирающую стадионы, им просто невыгодно.

Ему все еще не хватало информации: Ши Линь больше ничем не делился, а лезть к нему не имело смысла – контракт был коротким, и помочь по его завершении Чэньшэ ничем бы не смог. Пожалуй, единственным вопросом, на который он действительно бы хотел знать ответ, оставалось то, связано ли это с Чэньбо.

И связано ли с Вэй Тяньху? Угрожали ли Ши Линю те же люди, что похитили его? Но если да, почему он так спокоен...

Чэньшэ вспомнил его слова: «страх – это роскошь». Может ли быть, что айдол просто храбрится?

Несмотря на инцидент, пресс-конференция, запланированная в финальной точке тура – городе Хофэе в бывших землях Хань Ин, – состоялась, как и встреча с фанатами после нее. Для обоих мероприятий сняли на весь день Музей Великого пути чудес: Хофэй в древности был важным торговым городом хотя бы потому, что в нем родился известный путешественник и предприниматель Си Сяньцзань, памятник которому стоял как раз на площади перед музеем. Разглядывая приятного представительного мужчину, Чэньшэ задумался о том, что недостаточно хорошо знает историю Жэньго за рамками истории совершенствующихся: об этом человеке он даже не слышал.

– Многие заклинатели, к сожалению, забывают, что разнообразными культурными достижениями и бытовыми новинками страна обязана прежде всего вот таким отважным и любознательным людям, – заметил Ши Линь, вышедший подышать воздухом. Он снова надел маску, из-под которой задорно блестели глаза, но само по себе это уже не вызывало подозрений: за неполные две недели Чэньшэ привык к нанимателю и задним числом отметил, что, возможно, все же слишком погорячился с оценкой. Это вызвало смутную досаду, но и смирение – иной реакции после произошедшего с братом ждать от себя было глупо. – Интересный был этот Си Сяньцзань, и семья у него такая же. Младший брат – блестящий чиновник, активный участник реформ четвертого императора династии Чэнь, также фактически положил начало археологии. Тут в музее пара его находок выставлена. Я встречал упоминания, что братьев было четверо, но сведения о двух других уже скорее из разряда легенд.

– Обязательно почитаю на досуге, – вполне благодушно отшутился Чэньшэ. Вряд ли в ближайшем будущем у него будет возможность.

– Почитайте, господин Чжао, – неожиданно серьезно отозвался Ши Линь. – О таком нам и следует помнить: о тех, кто камень за камнем строил наш мир. Тогда, быть может, желание разрушать его поутихнет.

Чэньшэ посмотрел на него, на миг замершего, уставившегося в одну точку. Ему все еще не нравились загадки, но могли ли с ним говорить прямо? Сейчас Ши Линь был в безопасности: в защищенном здании, с планами перемещений на разные случаи, с охраной под боком. Или не был?

Работа Чэньшэ не заключалась в расследованиях, контракт Чэньшэ заканчивался через несколько дней; профессиональная беспристрастность, которой он не должен был поступаться, требовала не прыгать выше головы сейчас, здравый смысл – не лезть позже. Если айдолу угрожали, лучшее, что он мог для него сделать, – порекомендовать проверенных людей для круглосуточной охраны и, может быть, частного детектива.

Но если это было связано с Вэй Тяньху? С Чэньбо? Каким бы загадочным айдол ни был, вряд ли бы он стал упоминать их столько раз, только чтобы украсить цветами парчу своих изысканных слов.

Им нужно было поговорить еще раз. Если он знал, что произошло с «Путем журавля» или почему «Фэйсянь» никак не могут отстать от его брата, Чэньшэ должен был знать тоже.

На пресс-конференции – ожидаемо – большинство вопросов крутилось вокруг пожара на сцене. Ши Линь подробностей не давал и от комментариев отказался, порадовался только, что никто не пострадал, и поблагодарил зрителей за понимание. А вот другой вопрос Чэньшэ и сам хотел задать еще с самого начала: почему тур в честь выхода нового мини-альбома такой короткий, всего две недели? Звезда уровня Ши Линя легко могла позволить себе и несколько месяцев.

Ши Линь тонко улыбнулся и заметил:

– Самоцветы, несомненно, прекрасны и призваны ласкать взор, однако множество их опасно пресыщением^[124]. Я за сохранение гармонии.

Очевидный уход от ответа.

Когда команда закончила с поздним ужином, Чэньшэ попросил дозволения подняться с Ши Линем в его номер, чтобы обсудить несколько организационных моментов, не отвлекая его от отдыха. Прикрыв за собой дверь, он поставил на комнату несколько хитрых и относительно слабых заглушающих печатей, способных продержаться пару кэ и не привлечь лишнего внимания среди прочих защитных плетений.

Айдол молча ждал, опустившись на край кровати.

– Господин Ши, в оранжерее вы сказали мне несколько фраз, о которых я до сих пор не могу перестать думать. Возможно, вы согласитесь кое-что пояснить?

Ши Линь улыбнулся: если обычные его улыбки были яркими, как полуденное солнце, то эта напоминала закат.

– Зависит от того, что вы хотите спросить. Но для начала сядьте. Не нужно надо мной нависать.

Чэньшэ послушно опустился в кресло напротив.

– Аргументирую. Сейчас я ваш телохранитель, и, пусть скоро я и перестану им быть, мне нужно понимать, откуда может прийти опасность. Инцидент на последнем концерте не случайность, вы знаете это и сами, но ваша основная охрана, судя по всему, продолжает допускать подобное раз за разом. Я не стану рекомендовать себя для круглосуточной охраны, но могу выслать вашему менеджеру контакты нескольких моих коллег, достойных доверия.

– О том, почему мы не меняем основную охрану, спрашивать не будете? – он с любопытством склонил голову набок.

– Полагаю, если бы вы могли это сделать, то уже сделали бы. Этот вопрос ведь контролируется кланом?

– Верно, но о моем клане мы говорить не будем.

Чэньшэ вгляделся в его лицо, пытаясь прочитать в нем тревогу, страх, раздражение – что угодно, – но Ши Линь сидел расслабленно и спокойно.

– Я хотел бы вам помочь. – Он намеренно не сказал «должен».

Ши Линь улыбнулся:

– Вы поможете, если присмотрите за братом и теми, кто его окружает.

– Это связано с Вэй Тяньху, – не спросил, а подтвердил для себя Чэньшэ.

– В дальних краях журавль научился петь дивные песни, но кто знает, кому он спел сам, а кто хотел получить его голос силой? – Айдол сощурил глаза. – К сожалению, господин Чжао, я сказал все что мог.

Чэньшэ кивнул:

– Благодарю.

Ши Линь отвернулся к окну. Желтый свет ночников делал черты его лица смазанно-восковыми. Утекающие мгновения растягивались на бесконечность.

– Я не жду, что вы поможете мне, господин Чжао, – наконец произнес он. – Но не могу не надеяться, что вы выясните больше – ради брата и, может быть, Вэй Тяньху, раз тот был ему дорог не только как наниматель, но и как друг.

Чэньшэ не стал спрашивать, откуда он знает. Теперь он видел, что тень опасности, лежащая за спиной айдола, принадлежала не ему самому.

– Если вы действительно дали мне шанс помочь брату, то я постараюсь помочь и вам. – Он поднялся и направился к двери. Отчего-то неловко было оставлять Ши Линя вот так; пожалуй, это задание он все-таки провалил. – Отдыхайте, господин Ши. До конца тура с вами ничего не случится, я позабочусь об этом.

Айдол с мягким смешком качнул головой.

На следующий день, завершая финальное шоу, он выглядел каким-то особенно лиричным. Лазурный ханьфу слабо поблескивал в свете прожекторов, расползающийся по сцене туман от дым-машин казался клубящимися в воздухе облаками розовых магнолиевых лепестков. Голос Ши Линя звенел высоко и чисто:

Он пел, и Чэньшэ почти видел потоки светлой ци, выходящие из него, струящиеся сквозь, растекающиеся по залу. Он пел – и прояснялись лица, разглаживались лбы, загорались глаза. Вспомнился вопрос, заданный одной девушкой на встрече с фанатами: «Господин Ши, почему вы не пишете о любви? Все песни о любви, что есть у вас, – это положенные на современную музыку стихи древних поэтов. Но что насчет современных текстов?» Ши Линь поблагодарил за интересное замечание, подарил девушке набор мерча, а потом объяснил: «Я считаю, что лучше древних поэтов о любви никто не сказал и не скажет. Эти слова резонируют с моим мироощущением, моим пониманием лучше всего. Я пишу песни и сам, но о любви в них не будет».

Чэньшэ вспомнил Инцзы. Вот кто полностью согласился бы с этим, да еще и прибавил со вздохом, что все лучшее было создано давным-давно... Но эти слова – о прошлом – никогда не были ее полностью. Она не верила ни в превосходство заклинателей, ни в их особый статус, ни в слабость обычных людей. Просто все, чему ее учили, все, чему учили их всех, не вырвавшихся вовремя из своих резиденций, призывало закрыть глаза, сделать вид, что мир нисколько не изменился.

Чэньшэ, не наследник, чувствовал это меньше, Инцзы – больше. Но как бы она ни боялась выйти за грань и шагнуть в настоящее, он знал, что она этого хочет. Когда-то он подошел к ней, прочитав в чужом взгляде смесь страха и любопытства. Когда-то любопытство вело его самого. Теперь же...

Он стоял, глядя на колышущееся на сцене море, лазоревое, розовое, снова лазоревое, и думал о синих глазах, смотревших робко, но прямо, о выученных наизусть колебаниях чужой ци, то спокойной и теплой, то обжигающей брызгами соли, и о мягкости кожи под мимолетным касанием пальцев.

И почему-то очень хотел ее увидеть.

Интерлюдия. Не принимай во внимание славу и позор в этом мире

Все началось с иероглифа «ши».

Да, пожалуй, именно с него. Точнее – с «шигэ». Ши Линь, тогда еще маленький мальчик, только пошел в школу и учился писать свои имя и фамилию; его завораживали четкие линии и гармония внутри каждой группы символов, которые – чудеса! – не только сочетались друг с другом, но еще и имели собственное, отдельное значение. «Ши» означало «поэзия» – и особенным образом связывало малыша А-Линя с волшебным миром, открывающимся каждый раз, когда мама читала ему строки поэтов древности.

Потом Ши Линь выучил иероглиф «гэ», «песня», и с удивлением понял, что поэзию можно называть и иначе – «шигэ», – что связывало стихи и музыку куда теснее, чем представлялось ему раньше. Наивное, детское открытие! Но как поразило оно его тогда... У него ведь тоже было с ними кое-что общее – благодаря фамилии, и звенящее «Ши Линь, Ши Линь» само напоминало песню, то ли птиц, то ли колокольчиков.

Мама звала его «мой маленький самоцвет»; и интересно было копаться в истории иероглифов, казавшейся одноклассникам такой скучной, выясняя, как из «нефрита» и «леса» получилось его имя, а из «речи» и «святилища» – заветная «поэзия»^[126]. Слова, наполненные новым, скрывавшимся среди черт смыслом, и сами звучали таинственной мелодией, а потому Ши Линь твердо знал, что написать в тетради в ответ на вопрос учителя «Что такое стихи?».

«Это язык для разговоров с богами».

От слов, что боги – выдумка древних, он со свойственной детству легкостью отмахнулся.

Родители, сторонники разумного сочетания традиций и современности, уделяли внимание как изящным искусствам, так и вполне обычным школьным предметам, и в начальную школу Ши Линь пошел тоже обычную – у их клана, Цинь Фэйсюй, своей отдельной, в общем-то, и не было. В их доме всегда хранились свитки и книги с историей заклинательских кланов, как исчезнувших, так и существующих, но кататься на сивэе со школьными друзьями Ши Линь выучился гораздо раньше, чем занялся цингуном и рисованием печатей.

Возможно, он и рос бы обычным мальчишкой, таким же как все, но стихи никогда не отпускали его надолго. Приходя с занятий домой, он сразу, едва поев и сделав уроки, садился за чтение – и не мог оторваться от тонких страниц до глубокого вечера, когда родители силком отправляли его в постель. Поэзия казалась вечным наследием прошлого, таким, над которым не властно время, – и это бессмертие, приобщение к чему-то настолько необъятному и великому, завораживало.

Первым стихотворением, которое Ши Линь выучил наизусть, было «Написано при прощании среди трав древней равнины» Бо Лэтяня^[127]:

В школе был вечер поэзии, и он прочитал его на публику – краснея и волнуясь поначалу, но стоило открыть рот и заговорить, как страх куда-то делся, осталось лишь чувство глубокого покоя и единения с древним поэтом. Будто сам Ши Линь стоял на той равнине рядом с ним, глядя вслед уходящему другу, о котором вскоре напомнит лишь аромат весенней травы. Будто он мог ощутить и даже увидеть ту энергию ци, с которой только учился взаимодействовать.

Будто все это было с ним и про него – пусть он и жил сейчас, в современном мире, пусть ему и было всего восемь лет.

Потом были свитки с древними картинами, и мальчик обнаружил, что их тоже можно читать. Например, слива и бамбук означали крепкую дружбу – и их можно будет подарить в будущем тому, кто станет понимать его лучше всех. Для пожелания долголетия же, например, стоило выбрать изображение аиста и сосны.

Читать картины помогали и надписи на них: даже если смысл порой оставался неясным, покрутив их в голове пару дней, Ши Линь всегда находил ответ. Когда он успешно сдал государственный экзамен по окончании начальной школы и сумел получить место в столичной средней, в классе изящных искусств, родители помимо гарнитуры последней модели подарили ему полотно, на котором возле танцующих журавлей каллиграфической вязью значилось: «Драгоценный камень не полируется без трения, и человек не совершенствуется без испытаний».

– Пусть твои грани сияют ярко, мой маленький самоцвет, – сказала мама. А отец добавил:

– Пусть твой путь будет подобен полету журавля, расправившего крылья.

Связь изображения и надписи напоминала связь поэзии и музыки: не неделимое целое, но единение самодостаточных частей, которые вместе рождали нечто новое и еще более прекрасное. Эта простая истина открылась Ши Линю окончательно, когда он познакомился с поэтическим жанром цы. Жанром, которому музыка диктует ритм и количество иероглифов в строке – разное, в отличие от традиционной поэзии ши; который не живет без музыки, просто не может существовать, потому что любая мелодия достойна того, чтобы для нее написали текст.

Но не любая мелодия, к сожалению, смогла пережить века, и многие оказались утеряны, оставив после себя лишь загадочные названия да стихотворные строчки. Правда, это Ши Линь понял и осознал уже потом. А пока он, юный и совершенно очарованный, рассматривал подписи на картинах, пытался повторить изящные взмахи кисти древних каллиграфов и все больше понимал, что именно в движении кисти, в том, как повинуется ей тушь, оставляя то воздушные, то глубокие черные мазки, раскрывается истинный смысл и слов, и имен.

Первым стихотворением в жанре цы, которое он выучил и даже попытался спеть, было:

В средней школе он неожиданно для себя оказался в центре внимания: и если соученики по классу изящных искусств больше поддерживали его и восхищались, нежели завидовали, то остальные...

– Эй ты, пережиток прошлого! – услышал Ши Линь как-то в перерыве, когда в обнимку с набором для каллиграфии искал спокойное место. «Раскаты грома»^[130] пока плохо получались, и он решил дополнительно потренироваться в написании.

Он обернулся. В стороне ухмылялся мальчишка – тоже из Цинь Фэйсюй, но из класса кибернетики. В основном там учились спокойные, вдумчивые ребята, страстно любившие всяческие устройства, но попадались и такие – всем своим видом, от разноцветных волос до навороченных гарнитур, кричащие, что традиционному давно место на свалке.

– Это ты мне? – на всякий случай уточнил Ши Линь, и сердце тревожно забилось в груди. Он мог за себя постоять, но жалко было набор – родительский подарок. Да и выговора от учителя не хотелось...

– А кому еще? Думаешь, с твоими картинками и бумажками ты чего-то добьешься? Неудачник! Хотя постой... – издевательски протянул мальчишка. – Сдается мне, ты не этим собрался продвинуться, а смазливой мордашкой... Ай! Юй-гэ, за что?

– Помолчи, Бо Чэнь! – сзади появился другой парень – судя по нашивке, из того же класса, с длинными, заплетенными во множество косичек волосами. Он-то и отвесил подзатыльник задире. – Вместо того чтобы распускать язык, лучше бы учился как следует! Опять потом пристанешь, чтобы дал списать, но я помогать тебе не буду, так и знай!

Бо Чэнь, бросая злобно-обиженные взгляды, убрался, а парень подошел к Ши Линю и дружески протянул руку:

– Не обращай внимания на этого придурка. Ты же Ши Линь, да? Я Ми Хуаньюй.

Ши Линь охотно ответил на рукопожатие и уточнил:

– А мы разве знакомы?

– Так вроде все уже наслышаны, что у нас тут приемный сын Луань-няо^[131] учится, – хмыкнул Ми Хуаньюй. – Сильно тебя достают?

– Брось, ерунда. Я понимаю, что источник Лицюань^[132] только в сказках бывает, от глупых мыслей приходится избавляться своими силами, – улыбнулся Ши Линь.

Парень гоготнул, оценив шпильку.

– А в ярмарке талантов в будущем сезоне участвуешь?

– Вообще да, хотя не очень понимаю, зачем учитель меня направил.

– Тогда увидимся там! Я тоже выступаю со своей разработкой. Знаешь, мечтаю работать в смежной области, чтобы развивать технологии, работающие на ци. Пока, конечно, это больше для заклинателей, которые уже умеют ее накапливать, но представь, если можно будет использовать не только внутреннюю ци, но и ту, что циркулирует вокруг нас! Это же неисчерпаемый источник энергии! – Он вздохнул. – Вот бы кто-нибудь действительно стоящий заметил меня на такой ярмарке и взял потом под крыло. Как мать одного моего друга... Слышал о госпоже Гэн?

Они проговорили весь перерыв, и Ши Линь осознал, что ему очень интересно узнавать больше о сочетании традиционных практик и современных технологий. Он даже осторожно продолжил про себя девиз своего клана: «Смотреть в будущее, но не забывать о прошлом».

На ярмарке же произошло кое-что, открывшее для него новые горизонты. Он всегда любил петь, хоть и не ставил это выше увлечения каллиграфией или поэзией – потому его и удивило, что Ми Хуаньюй назвал его «приемным сыном Луань-няо». Однако во время концерта случилась накладка: ученики из танцевального клуба забыли принести нужный реквизит, и, пока они бегали за ним, сцена простаивала, а недовольные задержкой зрители шумели все сильнее. Распорядитель выловил Ши Линя за кулисами и попросил выручить.

– Но я же еще не распелся, это будет некрасиво, – попытался протестовать Ши Линь.

– Займи их хоть на время, – отмахнулся распорядитель. – Если не готов со своим номером, спой что угодно.

На «что угодно» Ши Линь не отважился и решил рискнуть. Выйдя на сцену, он взял микрофон и, стараясь не смотреть в шумный зал, запел:

Он разобрал эту мелодию специально для концерта: с помощью учителя выписал из древнего свитка слова, потом они долго изучали нотную запись – уже вполне современную, прошлого века. И сейчас Ши Линь старался передать голосом всю тоску героя песни, всю боль от расставания и с каждым словом будто отпускал в полет часть себя, как воздушного змея – на свободу, обрезая нить...

Когда закончил, даже испугался: такая в зале стояла тишина. Ши Линь несмело опустил взгляд. Ученики и учителя замерли, не отрывая от него глаз; из первого ряда ему улыбнулся Ми Хуаньюй и первым зааплодировал. И потом аплодисменты чуть не обрушили сцену – или Ши Линю это показалось, так дрожали у него ноги.

– Сяо Ши, это невероятно! Невероятно! – восхищался позже учитель. – Безусловно, ты был готов, но... Как ты это сделал? Ты знаешь, что во время твоего выступления количество светлой ци в зале выросло в два раза? Феникс и дочь ее Луань-няо мне свидетели, затих даже ветер и замерли облака на небе! Тебе надо развиваться и дальше, твой голос идеален для стиля «бегущая вода»! Не видать мне перерождения, если ты не поступишь в консерваторию Синьду! Столь душистую траву, столь прекрасное дерево^[134] скрывать от публики – преступление!

Ши Линь, оглушенный внезапными открытиями, но необычайно воодушевленный, смог лишь сказать:

– Я обещаю сделать так, чтобы каждое слово и каждая нота слились в гармонии и дали музыке новое дыхание. Я хочу вдохновлять людей.

Это же он повторил спустя несколько лет на вступительном экзамене в консерваторию. И был зачислен на факультет музыкального образования со специализацией «вокальное искусство».

Тогда он впервые встретил Вэй Тяньху.

Помимо специфических дисциплин, были и такие, которые читались всему потоку вновь поступивших, среди них – «Введение в музыкальную культуру». Огромный зал, кафедра с большим экраном, ряды и ряды столов...

– Сегодня мы с вами поговорим о понятии «юэ»^[135], – начал пожилой представительный профессор в удлиненном пиджаке традиционного кроя. – В древние времена оно означало не только музыку, но и другие искусства: все то, где требуется стройная система, приводящая к гармонии. В окружающем нас мире также царит гармония, что позволяет нам...

– Прошу прощения, профессор! – раздался чей-то звучный голос из середины зала. – Вот вы говорите о гармонии. Древние учили, что гармония исходит от Неба и вечное обновление природы также следствие небесного порядка. Так можно ли говорить, что музыка как воплощение гармонии способна привести к бессмертию, если рассматривать бессмертие как непрекращающееся обновление тела и духа?

– Молодой человек, вам бы поучиться не перебивать старших, – сухо заметил профессор. – История не знает прецедентов достижения бессмертия с помощью музыки, хотя музыкальное искусство, бесспорно, было и остается важной частью деятельности и культуры заклинательских кланов Жэньго.

– Тогда откуда же в даосизме идея, что музыка способствует слиянию человека с природой? – не унимался голос, и Ши Линь все же решил обернуться – разглядеть говорившего. Это оказался юноша с копной пышных, чуть вьющихся волос, одетый броско и необычно в красную атласную рубашку с левым запахом^[136]. Вокруг шеи серебрились несколько цепочек, а блеск колец на пальцах Ши Линь видел даже отсюда. – Существует также древняя мелодия для циня под названием «Вознестись и стать небожителем»^[137]: что это, как не отражение реальных представлений?

– Вы что-то путаете, молодой человек, не вводите присутствующих в заблуждение, – профессор начинал злиться. – Такой мелодии нет, в источниках упоминается лишь «Вознесение древнего божества»^[138]. Или вы будете спорить с мастером Ю Боя?

– Что вы, профессор, зачем же спорить? – ослепительно улыбнулся юноша. – Это указано во вполне авторитетном источнике, «Полное собрание тайных знаний о цине» эпохи династии Хань. Авторство, к сожалению, спорное, его приписывают Хань Гаоя, последнему принцу династии Хань. Но есть мнение, что сборник после его смерти составила его супруга Ци Юэлань, и он перешел по наследству к ее племяннику Ци Яндао, первому императору Ци. Предвидя ваши возможные возражения, скажу, что я лично видел этот сборник и даже держал в руках.

Профессор явно хотел что-то возразить, но очевидно смешался и, покраснев от досады, буркнул:

– Хотелось бы знать, как такому юнцу дозволяют прикасаться к подобным ценностям!

Пусть сказано это было тихо, юноша все же услышал – и расплылся в улыбке, наглой, но такой заразительной, что возмутиться почему-то не получилось.

– Ах, как невежливо, я же не представился! Прошу меня извинить. Вэй Тяньху, клан Цинь Фэйсюй. Потомок правящей семьи в каком-то там поколении, уже и не сосчитать. Что ж, вопрос о бессмертии пока остается открытым, но я ручаюсь вам, что еще к нему вернусь.

Дерзкий первокурсник и его поразительно обширные познания еще долго не выходили у Ши Линя из головы. Сколько же еще неисследованного, неизученного, раз всплывают такие источники, о которых и профессор не слышал? И Вэй... Неужели у них в клане и такие есть? Ши Линь, безусловно, не знал всех членов по именам и привык к тому, что общество у них довольно пестрое, можно встретить и смешанных потомков с двойными фамилиями вроде Ханьцинь, Чуцинь или Циньвэй... Но у Тяньху фамилия была чистой, а значит, каким-то чудом его семья пронесла сквозь века родство с потомками Желтого Журавля. Поразительно!

Познакомились они по-настоящему где-то через месяц, когда обширные теоретические лекции закончились и начались семинары. На одном из них факультет музыкального образования, где учился Ши Линь, объединили с факультетом исполнительского искусства, среди студентов которого обнаружился и Вэй Тяньху. Формировать пары им предоставили самостоятельно, и Ши Линь не успел даже осмотреться и решить, как бы поделикатнее отвадить добивающихся его внимания одногруппниц, как к нему подсел Вэй Тяньху – на этот раз в черном двубортном пиджаке с вышитыми серебристой нитью танцующими журавлями по вороту – и так же ослепительно улыбнулся:

– Привет, не против моей компании?

– Нет вроде... – Ши Линь даже растерялся. – Но почему я?

– Красивый, умный, еще не зазнался, – беззастенчиво сообщил Тяньху, разлегшись на столе и уместив подбородок на сложенные руки. – Если уж мне предстоит два месяца заниматься проектом по истории музыки, предпочту делать это с тем, кто не вгоняет меня в смертную тоску. Ты ведь Ши Линь?

– А откуда ты узнал?

– Стащил у профессора списки, конечно! Шучу. Сложно не узнать имя того, за кем бегает половина потока. Признавайся, ты наелся травы с горы Шэдошань? Люди явно вешаются на тебя не из-за богатого внутреннего мира – им обычно нет до такого дела.

– Какой еще травы? – Ши Линь почти обиделся, не столько за себя, сколько за людей: он думал о них много лучше.

– Ну как же, легенда гласит, что если поесть этой травы, то станешь красивее всех на земле и небесах! – блеснул Тяньху глазами из-под челки. – Так наелся или нет?

– Далась тебе эта трава! – фыркнул Ши Линь. – Я так-то больше мясо и рыбу люблю. Для голоса полезно и вообще...

– Тогда еще яснее, почему ты такой популярный! – рассмеялся Тяньху беззлобно. – Споешь как-нибудь?

– Спою, если расскажешь больше о своих старинных источниках, – неожиданно для себя согласился Ши Линь.

– Идет!

Так и началась их дружба.

Вэй Тяньху был человеком невероятных контрастов: поразительно эрудированный в одной области, он мог совершенно не разбираться в другой. Сын орнитолога и галеристки, он с детства проводил каждые три месяца то с отцом в горах или на озерах, наблюдая за птицами и изучая их повадки, то с матерью в крупных городах, помогая ей организовывать аукционы и выставки традиционного искусства и вести документацию. Ни начальную, ни среднюю школу он не посещал, учили его дома, но знаний хватило для поступления в столичную консерваторию: Тяньху умел играть на гуцине, флейте дицзы, пипе и шэне^[139], разбирался в музыкальной системе люй-люй^[140] и нотации пятью основными тонами^[141], его духовный уровень выглядел весьма впечатляюще; при этом он не понимал разницы между роялем и пианино, а в шэньло умел только писать личные сообщения.

В его крошечной квартирке, которую Тяньху снимал недалеко от консерватории, целую стену занимал стеллаж с книгами и свитками. Впервые собравшись вместе для работы над проектом, хозяин и гость принялись азартно потрошить полки, и с нижней на колени Ши Линю выпала тонкая книга под названием «Песни волн у приснившейся реки». Судя по переплету «гармошкой» и тканевой обложке, ей было не меньше двухсот лет, если не больше. Это поразило его: такая древность – и здесь? Впрочем, стоило ли удивляться после ответов Тяньху на парах... Ши Линь открыл из любопытства – и замер. Множество стихотворений в жанре цы, имена знакомые и нет, но под каждым, каждым – название соответствующей мелодии и... что это? Нотная запись? Но почему такая странная? Наклонные и угловые черты, скобки, иероглифы...

– Что там у тебя? – перегнулся к нему Тяньху через стопку книг.

– Это же стихотворения цы, и здесь много новых... Я думал, что изучил все основные, но этих никогда не видел. И названий мелодий таких не знаю. И если это ноты, то как они записаны?

– А, вот ты о чем! Нашел чему удивляться, можно подумать, все уже открыто и изучено! Всегда найдется что-то новое даже там, где ты вроде бы все знаешь. Это мне друг матери подарил, поздняя копия с какого-то там оригинала династии Ци, кажется. Смотри, тут имя составителя, – он указал на полустершуюся надпись на обложке. – Правители Ци уже не имели родственных связей с заклинателями и обратили все свое внимание на культуру простых людей. У них при дворе были специальные чиновники, которые периодически отправлялись в путешествие по стране, собирали песни и легенды, привозили их в столицу и записывали, а потом представляли императору. Автор этой книги тоже из таких. Эх... хорошие были времена! Хотел бы я тоже ездить вот так и собирать песни! – Он мечтательно зажмурился, мигом став похожим на нестерпимо хитрую хули-цзин^[142].

– Так что там с нотами? – нетерпеливо толкнул его Ши Линь.

– А, да. Это запись гунчэпу^[143], сейчас не используется, очень мало кто может ее читать. Видимо, этот и ему подобные сборники просто не заметили. Существует свод классических мелодий и соответствующих им текстов – и все. Ведь каждую такую запись надо прочесть, расшифровать...

– Но ты можешь? – спросил Ши Линь, затаив дыхание.

– Могу прочесть, могу сыграть, – ухмыльнулся Тяньху. – Насчет перевода в пятилинейную тактовую нотацию^[144] – извини, я в ней не силен. Какую ты хочешь?

– Вот эту, – Ши Линь бережно коснулся страницы, на которой, пусть и слегка побледневшие, выделялись слова:

– Дай-ка... – Отобрав книгу, Тяньху пробежался взглядом по странице, бормоча себе под нос: – Ага, редкий пример мелодии для гуциня в этой записи... судя по всему, провинция Ханьсянь, у них всегда полный набор знаков... – И просияв, со словами «Сейчас все будет!» побежал за гуцинем.

Он исполнил мелодию всего раз, а Ши Линь уже осознал, как именно будут звучать слова, куда сделать акцент, где протянуть, а где, наоборот, сделать звук слитным.

– Давай еще раз! – почти приказал он, горя желанием выплеснуть снизошедшее озарение, и, едва Тяньху заиграл, начал петь.

И в школе, и уже в консерватории ему не раз говорили, что его голос способен превзойти утреннюю зарю, как у самых выдающихся певцов древности, например у Цзинь Шао, который мог голосом останавливать бег облаков в небе, или у Чэн Цзюньлань, которую прилетали послушать певчие птицы со всех окрестностей. Обычно, правда, добавляли что-то вроде «необходимо учиться, чтобы раскрыть талант» или «конечно же, после должного обучения», но хвалили всегда, и Ши Линь к этому привык. Однако Тяньху удивил его и тут.

Когда песня закончилась, он прижал струны рукой, смиряя затихающий звон, и задумчиво проговорил:

– Знаешь, А-Линь, ты съел не только траву с горы Шэдошань, но еще и траву юймэйжэнь, которая понимает музыку. Пока ты пел, я думал о том, как бы мог исполнить эту песню сам, и не нашел, к чему придраться.

Его глаза странно мерцали – скорее безумные, чем просто шальные. Зрачки почти сливались с темной радужкой. На Ши Линя смотрела бездна, глухая степная ночь с пылающими в ее глуби кострами – одна искра, и вспыхнет сухая трава. Он испугался – на пару мгновений. Потом пришло осознание: не его одного, Ши Линя, влечет музыка, не для него одного все эти стихи, и ноты, и слова, и звуки – величайшая драгоценность.

Он, Тяньху, был таким же.

– Я знаю, какую тему нам взять для проекта, – сказал Ши Линь вслух. – «Особенности перевода нотной записи гунчэпу в пятилинейную тактовую нотацию». Ты как следует выучишь современный способ записи музыки, а я смогу прочесть книги, подобные этой. Ты же сыграешь еще, если мы найдем что-то интересное?

– Если ты споешь, – согласно кивнул Тяньху.

Сотрудничество оказалось весьма плодотворным. Ши Линь научился читать старинные способы записи музыки и обнаружил, что если соединить присущее родному языку смысловое интонирование со свойственным западным государствам интонированием эмоциональным, то можно добиться большей выразительности и большего разнообразия в звучании. А знакомство с новыми примерами цы укрепило его во мнении, что это вершина единства музыки и слова в национальном искусстве и что несколько музыкальных интерпретаций одного и того же текста – не невиданное кощунство, а лишь способ раскрыть все его грани. Практики совершенствования он тоже не забросил, пусть выделять на них время стало еще сложнее, – и в какой-то момент с удивлением осознал, как быстро растет его духовный уровень благодаря их музыкальным экспериментам.

Вэй Тяньху же окончательно освоил пятилинейную тактовую нотацию и загорелся желанием расшифровывать каждую попадавшую ему в руки старинную мелодию, желая вернуть ей заслуженное внимание публики.

А когда Ши Линь пожаловался, что не все мелодии древности сохранились и он не может понять, как петь написанные под них стихи в жанре цы, тот начал сочинять и свое – сначала в помощь другу, потом и просто так.

– Почему ты так увлечен древностью, А-Ху? – спросил его как-то Ши Линь. – Понимаю, от меня такой вопрос звучит странно, но все же. В школьные годы многие дразнили меня, считая слишком устремленным в прошлое, однако тут ты меня обошел. В чем же причина? Ты ведь не будешь отрицать, что тот же нотный стан куда удобнее и проще столбиков в гунчэпу? Да и в самом деле – кого сейчас можно надеяться заинтересовать древностью?

Тяньху взглянул на него почти обиженно:

– Людям свойственно пренебрегать прошлым, когда дело доходит до достижений настоящего и будущего. Кому-то старинное звучание кажется слишком простым и безыскусным – но ведь это не так! Ладно не заклинатели – но нам-то с тобой должна быть очевидна взаимосвязь духовного развития и музыки! Разве ты не чувствуешь изменений в себе? А ведь мы играем с тобой все подряд, не обращая внимания на инструменты! Думаешь, у каждого клана появились свои без причины, без учета их разного влияния на ци? Если да, то ты непроходимо глуп!

Ши Линь примирительно поднял руки, но все же возразил:

– Да, я чувствую. Однако нет убедительных доказательств, что музыка определяет совершенствование. Конечно, философы считают, что человек с рождения способен воспринимать музыку и даже испытывает в ней потребность и что она может влиять на нас, приближая к небесной гармонии. Но как бы нам того ни хотелось – мы живем в настоящем. Времена изменились, люди тоже, не говоря уже о заклинателях. Ты же не считаешь, что нужно пренебречь развитием, допустим, медицины и лечить людей способами столетней древности, даже будь то сборник мелодий для циня?

– Может, эти доказательства просто не сохранились. Или кто-то усиленно скрывает их до сих пор, – Тяньху упрямо мотнул головой, его глаза возбужденно горели. – Я вот встречал упоминания о мелодии, способной призвать стаю журавлей, которые начинали печально кричать и танцевать. Или о мелодии, способной подарить тому, кто ее услышит, бессмертие – если уж мы говорим о самосовершенствовании. Ты представляешь, какие сокровища скрываются на страницах древних рукописей? Боги, как же я жалею, что у Цинь Фэйсюй нет своего хранилища! Лишь разрозненные семьи, остатки некогда великих кланов...

Это тоже жило в нем: тоска по прошлому, не просто по наследию, а по месту, которое он мог бы назвать своим. Ши Линь, не носивший фамилию ни одного из кланов, понимал это смутно, но девиз Вэй Далян «Один путь, один ветер»^[146] отзывался в душе странной грустью. И грустно было от осознания, что земли, над которой когда-то носились эти вольные ветра, больше нет.

Однажды Тяньху показал ему снимки того наследия, что удалось сохранить в семье за минувшие годы: меч-цзянь с треснувшим клинком («Заменить не получается, там хитрое крепление у рукояти, так что решили оставить как есть»), изысканный золотой браслет с янтарем и жемчугом – скорее женский по стилю, но широкий и массивный, как на мужскую руку; мелочовку вроде курильницы, тушечницы и пары амулетов – и свиток. Чей-то дневник или личное письмо, сложно было сказать.

– Отец убежден, что это написал кто-то из глав-близнецов, Вэй Юншэн или Вэй Юнмэй, – Тяньху болезненно поморщился. – Это даже не оригинал – переписывался много раз, ведь любая бумага ветшает, а музейных условий хранения у нас нет. Хотя отцу многократно предлагали сдать его – туда, в музей. Или продать в частную коллекцию. Он не соглашался, конечно. Иногда я думаю, что зря – запись могла бы сохраниться лучше... Большая ее часть и так утеряна, где из-за невнимательности или спешки переписчиков, где из-за сырости. Знаешь, сколько пережила даже эта копия? – Он любовно провел пальцами над голограммой. – Два пожара. Потоп. А в итоге больше всего она пострадала из-за обычного дождя – перед перевозкой защитную печать забыли обновить, а цилиндр со свитком не был плотно заткнут... Шакалы пустынные.

Ши Линь вчитался. «Мне никогда не нужно было зеркало, пусть в Гнезде Перелетных Птиц их и водилось в достатке... А мне [невнятное пятно] ни к чему... Зеркало живое, смеющееся, дышащее... Такие же черные глаза... Это мой брат... Я просто уверен, что в древности заклинатели из Вэй Далян могли принимать облик журавлей, говорить с ними, как же иначе? Даже ходил на могилу к Вэй Гуансяню, принес ему свежих цветов и просил научить птичьему языку. Меня там отыскал брат... В наших жилах одна кровь. Кровь древнего заклинательского рода, благословленная Журавлем, не боящаяся полета и битвы... Даже если наше общее зеркало разобьется...» Тут текст обрывался – оставшиеся иероглифы Ши Линь прочитать не смог, как ни старался.

Тяньху рядом тихо сказал:

– Если это действительно слова одного из близнецов Вэй, то в этом свитке больше печали, чем радости. Мы мало что знаем о них – они правили немногим позже Сошествия гор, – но известно точно, что случившееся с первым из братьев несчастье свело с ума второго.

Это был, наверное, единственный раз за все годы их дружбы, когда Тяньху выглядел даже не серьезно – тоскливо, точно чувствовал сквозь века чужую скорбь. Такие чувства будто не задерживались в нем надолго, заставляя считать обманчиво приземленным, неглубоким, но Ши Линь никогда не позволял себе обмануться: человек, так живший музыкой, просто не мог быть поверхностным и пустым. Тяньху фонтанировал идеями и энергией, иногда даже слишком бурно, но удержать его было так же невозможно, как пытаться совладать с силой ветра и неистовством ливня^[147].

Если раньше Ши Линь опасался его, то теперь начал бояться – за него.

На четвертом курсе они, все так же в паре, выбрали для ежегодного проекта практическое задание: подобрать и записать музыкальное сопровождение и вокальную партию для одного из классических произведений. Слова нашлись быстро:

Это билось с их общим лирическим настроением – явным Ши Линя и скрытым за бравадой Тяньху. С музыкой же возникла заминка: мелодию «Плач в ночи», указанную в примечаниях к стихотворению, ни отыскать, ни хотя бы правильно идентифицировать не удалось. Попадался лишь близкий по названию «Плач летней ночью», но строй в нем был очевидно другой. Ши Линь огорчился, конечно, – стихотворение пришлось ему по вкусу, – но уже почти согласился выбрать другой текст, с известной мелодией, когда Тяньху вдруг воспротивился:

– Мы что, зря три года изучали особенности старинной музыки? Если нужной мелодии нет, я напишу новую!

И действительно написал: три новых на основе того самого «Плача летней ночью» и близких к нему по мелодическому строю «Облаков над туманной рекой». Ми Хуаньюй, с которым Ши Линь поддерживал связь со школы, помог смонтировать запись и выложить ее в шэньло и юйван.

Никто не ожидал, что разразится скандал – хотя, вероятно, стоило бы.

– Это безобразие! – возмущался декан факультета Тяньху. – Это грубое вмешательство в культурное и музыкальное наследие! Как можно смешивать традиции исполнения провинций Фухань и Ханьсянь?!

– Совершенно верно, полное безобразие! – вторил ему декан факультета Ши Линя. – «Плач летней ночью» написан для семиструнного гуциня, а «Облака над туманной рекой» – для более древнего пятиструнного!

Тяньху горячо возражал:

– Музыкальная запись гунчэпу подразумевает различные интерпретации, в ней же нет тактовых черт, а значит, мы сами можем выбирать длительность и ритм! Это же настоящий простор для творчества, мы можем дать старинным мелодиям новое звучание!

– Много ты понимаешь! – кипятился научный руководитель проекта. – Наглец! Кто дал тебе право вмешиваться в классическую схему? В Жэньго лишь несколько музыкантов имеют право по-своему трактовать ритмический рисунок нотной записи и создавать собственные интерпретации древних мелодий! Все это уважаемые мастера, доказавшие свою состоятельность! А ты куда лезешь, даже не доучившись?!

Ши Линь в споре практически не участвовал: только и успевал вставлять «Но, господин декан...», «Уважаемый руководитель, позвольте заметить...»

Столкновение набирало обороты и грозило превратиться в полномасштабный бой: честно говоря, Ши Линь не был уверен, что на каком-то его витке доведенный до предела Тяньху не врежет одному из достопочтенных мужей гуцинем, после чего, вероятно, отчислят их обоих, если сразу не отправят в полицию, – но прекратилось оно внезапно и резко, когда оба получили предложение от продюсерской компании. Не напрямую, а через клановый центр по связям с общественностью, но сердце Ши Линя все равно затрепетало: значит, они все же не ошиблись? Значит, наследию прошлого есть место в настоящем? Большого финансирования, конечно, не обещали, культурный отдел Цинь Фэйсюй тоже не мог выделить достаточно средств, потому начинать предстояло с малого – записи альбома, небольшого концертного тура, – но это уже было большим, чем то, на что он рассчитывал.

Возможно, потом предложат и долгосрочное сотрудничество?

Тем не менее, здраво все взвесив, Ши Линь ответил, что сперва должен завершить обучение. Он знал, что их вряд ли дождутся – Тяньху, не проявивший особого рвения, сказал, что тоже не против попробовать после выпуска, – ведь в музыкальной индустрии важны решения в моменте, попытки попасть в волну, но считал слишком опасным уходить из консерватории сейчас. Проект может и не выгореть – и куда ему тогда идти? С оконченным образованием, да еще и в столице, его шансы на успех повышались. Ши Линь не хотел оставаться на уровне зачетных концертов, благотворительных выступлений или даже раскрученных в шэньло и юйван записей: он знал, что способен на большее. В конце концов, не его ли называли «благословенным Луань-няо» и «златострунным голосом»?

Скандал прошел, но осадок, казалось, остался.

Тяньху вел себя почти безупречно, но стал куда более замкнутым, и порой Ши Линю было трудно понять, что у того на уме. Однажды после выходных Тяньху не вернулся на учебу, на сообщения и звонки не отвечал, так что Ши Линь отпросился с занятий и поспешил к нему домой – даже взял такси, предчувствуя что-то плохое. Дверь была приоткрыта, везде валялись раскрытые книги и помятые свитки, а сам хозяин обнаружился без сознания под окном, с запекшейся под носом и на подбородке кровью. Кровью запачкана была и лежавшая возле дицзы.

На мгновение Ши Линь испугался, что тот мертв, однако пульс на его запястье был ровным и мерным. Он выдохнул и принялся вливать в его меридианы свою ци. Когда спустя несколько фэнь друг наконец пришел в чувство, Ши Линь ожидал услышать что угодно – от сообщения о взломе жилья и краже ценных книг до похмелья после насыщенных выходных, но услышал лишь восторженное:

– А-Линь, это невероятно! У меня получилось! Смотри, – Тяньху оттолкнул его руки и, лихорадочно зашарив вокруг себя, выудил потрепанный свиток и впихнул его Ши Линю. – Тут сказано, что эту мелодию нельзя слушать, если не усмирил дух и не укрепился в добродетели. Что второй по счету глава Цинь Сяньян повелевал всеми духами гор, камней и рек в землях клана, исполняя ее: он приходил в горы, садился с дицзы и играл, и духи слетались и сходились к нему и не смели противиться его приказам. Я сыграл ее – правильно, я в этом уверен! – но ничего не произошло. Даже силы не потратил. Тогда я стал пробовать разные комбинации и обнаружил, что, если поменять местами третью и первую ступень...^[149]

Ши Линю захотелось ему врезать, но он сдержался.

– А-Ху, разве ты не сам говорил, что соблюдение этих пяти ступеней помогает сохранять баланс энергии и поддерживать равновесие? – сказал он вместо этого мягко. – Зачем же ты взялся вносить неоправданные изменения и вредить своему здоровью? – Он снова прощупал его пульс: движение энергии по меридианам оставалось неровным.

Тяньху вырвался, сверкая глазами.

– Ты что, не понимаешь?! Это же ключ к тому, как музыка может влиять на самосовершенствование! Я уверен, что мелодии при правильном вложении духовной силы могут многое! И речь не только о личном совершенствовании, только представь: можно было бы лечить болезни, останавливать вооруженные конфликты, усмирять разлившиеся реки или землетрясения! А вдруг удалось бы восстановить земли Вэй Далян и вернуть туда жизнь? Почему же никто не хочет говорить об этом? Чем искать Юйшэн или еще какой-нибудь артефакт, который до наших дней и не дожил, почему бы не обратиться к тому, что все еще есть?

Ши Линь тяжело вздохнул.

– Прости, А-Ху, но я не думаю, что подобные знания, если они и правда были, остались сокрытыми просто так. Если принять за правду, что то же Сошествие гор было результатом гнева и ярости плененного бога, то заклинателям древности можно приписать впечатляющие способности, вот только... стоит ли? Насколько это безопасно? Не думаю, что ты первый, кто пытался использовать древние мелодии таким образом, но их воздействие непредсказуемо. У нас недостаточно информации.

Однако упрямо сжатые губы друга ясно дали понять, что уговаривать бесполезно. Впрочем, Тяньху если и не прекратил свои музыкальные эксперименты, то явно стал относиться к ним благоразумнее и в обмороки больше не падал – или Ши Линь его больше не находил.

На последнем, пятом курсе, когда межфакультетские проекты закончились и каждый занимался своей дипломной работой самостоятельно, Ши Линь, изучавший эмоциональное воздействие текста песни на слушателей в зависимости от вложения духовной энергии, вновь столкнулся со склонностью Тяньху к авантюрам. Темой диплома тот выбрал «Восстановление ритмического рисунка мелодии „Вознесение к облакам“ на основе аналогичных мелодий династии Чэнь» и даже не скрывал радостного возбуждения:

– Понимаешь, А-Линь, по легенде, Бо Кан не сам придумал эту мелодию. К нему явился дух и научил ее играть, так как хотел, чтобы она продолжала существовать и после его смерти, но поставил условие: не играть эту мелодию больше ни перед кем. Бо Кан сдержал слово, но перед своей смертью потребовал гуцинь и все же исполнил ее. Однако вложенная духовная сила была такой мощной, что дом обрушился, а его семья и слуги были так напуганы, что не смогли толком рассказать, что и как он сделал. Безусловно, я все обсудил с научным руководителем, он обещал меня повесить, если облажаюсь, так что все под контролем, но... мне все же хочется кое-что попробовать.

Ши Линю тоже хотелось – поверить, что все пройдет хорошо, но он не сомневался в том, что Тяньху снова что-нибудь выкинет. Потому не смог промолчать:

– В комиссии наверняка будут опытные заклинатели. Ты что же, рассчитываешь скрыть от них свои действия?

– Наоборот! – друг озорно улыбнулся. – Пусть увидят, что ци можно и нужно использовать в музыке. Не переживай ты так, я справлюсь!

Однако не переживать Ши Линь не мог. Блестяще защитившись и получив сразу несколько предложений от потенциальных работодателей, он едва обратил на них внимание, волнуясь за друга и ломая голову, как бы удержать того от глупостей. Решения не нашел, но, бездумно бродя по улицам Синьду, наткнулся на крошечный ювелирный магазинчик – из тех, что до сих пор толком не имели не то что онлайн-версии, но даже и карточек товаров на дистанционных торговых площадках. На единственной тускло освещенной витрине взгляд зацепился за старинную мужскую шпильку из черепашьего панциря, с изящной подвеской в виде лука со стрелами. Стоила она пусть и недешево по меркам Ши Линя, но он не торгуясь купил ее и вручил накануне Тяньху.

– Даришь мне оружие, чтобы я смог отбиться от разъяренных экзаменаторов? – пошутил тот, но под яростным взглядом Ши Линя сбавил тон и вполне искренне поблагодарил за подарок и пожелание удачи.

Что удачи им сегодня не видать, Ши Линь понял уже после того, как тихонько проскользнул в зал, где проходила защита факультета исполнительского искусства: стоило лишь увидеть решительное лицо друга и его упрямо сжатые губы. Научный руководитель кратко представил работу и студента, Тяньху рассказал что-то по существу (Ши Линь не вслушивался: грохот сердца заглушал любые слова), потом сел за гуцинь...

Ши Линь сразу почувствовал ее – энергию, которая потекла от инструмента и человека за ним: сначала робким, неуверенным ручейком, потом уже ровным потоком. Первыми тревожно вскинулись заклинатели из числа экзаменаторов, потом напряглись и простые люди на кафедре и в зале... Научный руководитель окликнул Тяньху; не дождавшись ответа, встал, двинулся в его сторону... Не прекращая игры, Тяньху сделал замысловатый жест, и тот, неловко покачнувшись, сел – точнее, упал – обратно на место.

Вроде бы насыщенная энергией музыка, пусть и незапланированная, не причиняла никому вреда – поначалу; но Ши Линь, беспокойно осматривая зал, замечал, что кто-то из присутствующих преподавателей и студентов то трет висок, болезненно морщась, то хватается за грудь, словно задыхаясь. Самому ему музыка дискомфорта не доставляла – вероятно, потому, что он пропускал нараставший излишек энергии через себя, но обычные люди, не заклинатели, так не умели, а значит, музыка могла им навредить. Если уже не навредила.

Махнув рукой на то, что теперь его точно заметят и объявят выговор за присутствие на закрытом экзамене, Ши Линь стал пробираться к кафедре. Невидимый ветер обтекал его, слегка замедляя, но не препятствуя. Он думал аккуратно намекнуть Тяньху, чтобы тот прекратил; быть может, успей он, все обошлось бы очередным скандалом и только... Но тут друг болезненно охнул, отдернув руку от струн. Брызнула кровь.

А дальше начался хаос.

По залу носилась высвобожденная энергия, потоки сталкивались друг с другом, отражались, пробивая насквозь мебель и людей – не причиняя физического вреда, но нарушая течение энергии. Ши Линь почти видел эти золотисто-красные вспышки, но обычные люди – нет. Они испуганно метались, врезаясь друг в друга; кто-то с криком упал, зажимая голову ладонями, зазвенело оконное стекло, брызгая осколками во все стороны... Тяньху вцепился в подпрыгивающий гуцинь, но тот вырывался, точно сошедший с ума зверь, и выплевывал все новые и новые порции энергии.

– А-Ху, хватит! Останови это! Ты же можешь! – Ши Линь наконец добежал до кафедры и схватил друга за сведенные судорогой плечи. – Давай я помогу! – И запел, почти заговорил первое, что пришло в голову:

Вольный слог цы здесь не годился. Чтобы загнать хаос обратно, требовалось что-то стройное, незыблемое, классическое – как те стихи в жанре ши, когда-то очаровавшие мальчишку, едва научившегося писать.

И это помогло. Четкие, правильные строки ложились на поток энергии, бережно обхватывали его, успокаивали, усмиряли; и вот уже плечи Тяньху расслабились, он глубоко вздохнул, вытер окровавленную руку об одежду и уверенно тронул струны. По залу словно пронесся обширный вдох, и все замерло.

Долгожданную, полную какой-то мрачной торжественности тишину тут же нарушили голоса: возмущенные, испуганные, гневные. Прибежавшая от внешних дверей охрана оттащила Ши Линя от Тяньху едва ли не за шиворот и вместе с прочими зрителями вывела вон. В коридоре подождать тоже не позволили, так что Ши Линь не смог даже подслушать, что творилось потом в зале. Облегчение оттого, что главную беду удалось предотвратить, мешалось в нем с ужасом от совершения непоправимого и страхом за Тяньху, который в этот раз действительно перестарался.

Увиделись они только на следующий день, уже вечером. Проигнорировав десяток встревоженных сообщений, Тяньху прислал короткое «Приезжай». Ши Линь примчался как смог и застал его за сбором вещей.

– Меня отчислили, – бросил тот вместо приветствия. – Одним днем, даже слушать не стали. Шань-лаоши пытался вступиться за меня, но и его не послушали.

Шань Моянь, тоже член Цинь Фэйсюй, был научным руководителем Тяньху. Ши Линь хорошо его знал: у них на факультете он преподавал музыкальную психологию и отличался строгостью и справедливым отношением, пусть порой и казался несколько холодным и замкнутым.

– И... Что теперь? Как ты теперь? – нерешительно спросил Ши Линь, неловко замирая в дверях.

Тяньху невесело усмехнулся:

– Как всегда. Поеду в Ляо, родители сейчас оба там – редкий случай. Уже сообщил им, они даже не ругались. Спросили только, не нужны ли мне деньги на дорогу. А, и еще: мне пару сяоши назад написали из кланового центра по связям с общественностью. Та продюсерская компания отозвала свое предложение касательно меня. Быстро работают, наверняка кто-то из консерваторских им уже нажаловался по знакомству. Ничего, жил без них и дальше обойдусь! Все равно все это айдольство мне не по душе. Будут мной еще продюсеры командовать! Накомандовались уже уважаемые учителя.

У Ши Линя засосало под ложечкой: он не мог не сочувствовать другу, более того – где-то в глубине души был в ужасе от всех тех перспектив, того будущего, что он разом потерял. С другой стороны, всколыхнулось внутри и сожаление – о собственных перспективах. Клановый центр высылал предложение им двоим, и если предложение Тяньху отозвали, то вряд ли и он мог на что-то надеяться. Ши Линь не злился, пусть, наверное, и стоило бы; в конце концов, он и не рассчитывал всерьез на эту работу. Просто, выбирай он между местом в аспирантуре без вступительных экзаменов и должностью в эстрадном театре провинции, он предпочел бы первое.

– Напиши, как устроишься. Мы ведь еще обязательно встретимся? – сказал он вслух, отгоняя тоскливые мысли, но Тяньху тут же что-то почуял и нахмурился:

– Эй, не смей грустить! Твоя дорога шире и светлее моей, тебя ждет прекрасное, как узорная парча, будущее^[151], и я еще рассчитываю побывать на твоих концертах, когда ты будешь собирать тысячи! Иди к своей цели, а я пойду к своей. Что за горе, если этот поворот привел в тупик?

Ши Линь отчего-то смешался.

Но еще более смешанные чувства он испытал через пару дней, когда ему, во-первых, вынесли от факультета благодарность «за быстрые и четкие действия в условиях крайней необходимости и способность адекватно реагировать на угрозу публике», а во-вторых, позвонили из той самой компании и сообщили, что все еще заинтересованы в сотрудничестве. Даже больше: Ши Линю предложили участие в коммерческом проекте «Фусин»^[152], объединявшем исполнителей самого разного толка – от инструменталистов до танцоров и певцов.

– На нас произвели впечатление ваши внешние данные и музыкальный талант, а также готовность соединять в творчестве традиционное и современное, – сказал ему представитель. – Мы видим в этом большой потенциал. В вашем клане Цинь Фэйсюй также заинтересованы в развитии и продвижении проекта, потому готовы оплатить ваше двухгодичное обучение хореографии, актерскому мастерству и вокалу для успешного участия в проекте.

Цинь Фэйсюй готовы его спонсировать? Ши Линь сначала не поверил, но визит в представительство клана в Синьду развеял его сомнения.

– Ваши редкие внешние данные в сочетании с музыкальными и вокальными успехами не могут не обратить на себя внимание, – улыбался ему заместитель главы отдела культуры. – Однако еще более ценны законопослушность и готовность помогать людям. Благотворительный фонд Синьду высоко отзывался о сотрудничестве с вами. Мы рассчитываем, что наши вложения окупятся и вы не только внесете значительный вклад в популяризацию традиционных искусств, но и прославите наш клан.

Словом, ему предлагали финансирование с условием лояльности клану, и поддержка его неудачно зарекомендовавших себя членов в список одобряемых действий явно не входила. Никто, конечно, не мог запретить ему сохранить общение с Тяньху, но...

«Но он сам подтолкнул меня к развитию в этой области, – сказал себе Ши Линь упрямо. – Не Тяньху ли хотел, чтобы я собирал стадионы?»

И на два года окунулся в насыщенную учебу в центре подготовки участников «Фусин».

Дальнейшая карьера Ши Линя напоминала раскалывание бамбука^[153]. После окончания обучения его жизнь буквально была расписана по дням, если не по часам: записи треков, концертные выступления – поначалу с другими участниками проекта, потом все чаще сольные; съемки рекламы, встречи со спонсорами и прочие мероприятия, призванные работать на поддержание образа красивого талантливого юноши, то ли сбежавшего из императорского дворца, то ли вышедшего из персикового сада.

Ши Линь окунулся в этот круговорот с удовольствием: ему нравилось петь, нравилось вызывать у слушателей сильные эмоции, нравились яркие наряды, которые готовили ему для концертов, нравилась даже необходимость соблюдать секретность и осторожность при появлении на публике вне мероприятий. Все это ощущалось одним бесконечно длинным пестрым приключением, в котором некогда было отвлекаться, печалиться и скучать. По мере роста популярности у него появился личный менеджер – молодая энергичная Чуцинь Байюй, также из их клана, а потом и личный врач-заклинатель, личная охрана...

Пока Ши Линь был занят обучением, Тяньху словно ушел в тень: не писал, не звонил, вообще никак не напоминал о своем существовании. Черкнул короткое «Устроился. Все в порядке» – и исчез. Ши Линь о нем, конечно, не забывал, но допытываться не находил сил – их чаще всего хватало только сходить в душ и упасть в кровать после очередного изматывающего дня. В редкие же выходные он неизменно ездил к родителям или на природу, подальше ото всех, балансируя между сыновним долгом и желанием сохранить свой разум в целости. Снова объявился друг только после официального открытия «Фусин» и вводного концерта: оценил, кажется, все посты с упоминанием Ши Линя – гарнитура пиликала так часто и громко, что тот вынужден был выключить звук, – написал лично, поздравил с дебютом и поделился новостями. За эти два года Тяньху успел закрепиться в Ляо, собрать свою музыкальную группу «Путь журавля» и начать понемногу выступать в культурных центрах и клубах. До известности «Фусин» «Пути» было, конечно, далеко, но Тяньху к такому и не стремился: при всем его эпатаже тратить силы специально для привлечения и поддержания внимания он не любил. Друг без умолку говорил о том, как интересно было подбирать репертуар, как он адаптировал несколько любимых старинных мелодий, как написал новые и надеется, что они будут не хуже... и ни словом не упоминал об очередных экспериментах с музыкой и энергией. Ши Линь не захотел спрашивать сам, пусть и не смог объяснить себе почему, и поискал в новостях упоминание подобных инцидентов в Ляо и окрестностях: странные всплески энергии, странные обращения в больницы... Ничего не нашел и заставил себя успокоиться.

Едва ли он верил в то, что Тяньху угомонился – по крайней мере, насовсем. Но, может, ему, самостоятельно поднимающему новую группу, без помощи менеджеров и продюсеров, действительно было не до того?

Ши Линь подписался на страницу «Пути журавля»; Тяньху – ожидаемо – пошел дальше и помимо подписок на все и везде вступил в его фан-клуб – небольшой поначалу, но стремительно разрастающийся пропорционально популярности «Фусин». Специально Ши Линь происходящим там не интересовался, но Тяньху периодически скидывал ему самые интересные, на свой взгляд, записи и сыпал остроумными комментариями в духе «А-Линь, а ты правда выступал на одной сцене с военным хором? Неужели ты теперь новое секретное оружие массового поражения?» или «Как думаешь, если я куплю одну из тех побрякушек, что ты рекламировал, мне перепадет немного твоей удачи и славы? Или меня ограбят твои фанаты, чтобы быть поближе к кумиру?». Или даже «Как думаешь, если я приду на сходку в футболке с надписью „Лучший друг Ши Линя“, меня порвут на лоскутки через одну фэнь или через две?»

На свой день рождения в середине месяца османтуса^[154] он получил огромный букет амаранта трехцветного и даже не сомневался, от кого. Цветы прислали на адрес родителей Ши Линя, который Тяньху прекрасно знал – как и то, конечно, что из всех цветов он предпочитает именно его. К яркому вороху, который едва можно было обхватить руками, прилагалась короткая записка:

Ши Линь поймал себя на том, что рассмеялся в голос: он будто вновь перенесся во времена консерватории, когда они ютились вечерами в крошечной комнатке Тяньху, споря наперебой о мелодиях и стихах.

Вживую увидеться не получалось еще пару лет, оба были заняты, и Тяньху не меньше Ши Линя; они пытались запланировать хотя бы совместный обед, но все постоянно срывалось. Ши Линь уже начал думать, что против их встречи встают сами боги, когда она наконец состоялась – но вовсе не так, как он планировал или хотя бы мог предположить.

– Господин Ши, вас искали, – такими словами встретил их младший помощник, дежуривший в апартаментах последний месяц, пока Ши Линь с командой были на гастролях в соседней провинции.

– Кто?

– Какой-то Шань Моянь, несколько раз писал на официальную почту, потом звонил по рабочему номеру.

Профессор Шань? Что ему вдруг могло понадобиться?

– А почему мне не сообщили? – нахмурился Ши Линь.

– Я больше скажу, почему мне не сообщили? – вмешалась Чуцинь Байюй. В силу то ли характера, то ли профдеформации она не выносила, когда что-то выходило из-под контроля.

– Мне показалось, ничего важного... Он так и не сказал, в чем дело, все повторял, что это очень важно и что ему срочно нужен господин Ши... Я подумал, какой-то надоедливый журналист или упорный поклонник. Или какой-то дурацкий розыгрыш... – До паренька, видимо, стало что-то доходить, и он испуганно вытянулся.

– Если бы вы хотя бы попробовали поискать информацию, то узнали бы, что Шань Моянь – уважаемый профессор консерватории, мой бывший преподаватель и человек, точно не склонный к дурацким розыгрышам, – процедил Ши Линь, изо всех сил пытаясь не сорваться. Руки внезапно затряслись. Остальная команда, привыкшая к вежливому и улыбчивому начальнику, смотрела на него с тревогой.

– Господин Ши, не волнуйтесь, сейчас разберемся, – Чуцинь Байюй отважно бросилась спасать положение. – Проходите, отдохните, я все выясню. И заодно воспитаю некоторых сотрудников.

Лучше, однако, не стало. Только хуже.

Через несколько кэ менеджер сообщила, что, к ее прискорбию, неделю назад профессор Шань скончался – был найден мертвым в собственной квартире; официальной версией пресс-центра Цинь Фэйсюй была остановка сердца, неудивительная в его почтенные годы.

А ночью позвонил Тяньху.

– А-Линь, я знаю, что ты вернулся в Синьду. Фан-клуб отслеживает твои перемещения. – Его голос по аудиосвязи звучал тускло и устало, он даже не пошутил про фанатов, как делал всегда. – Нам надо срочно встретиться. Я в отеле «Небесные врата», скину адрес.

Еще не успевшая лечь Чуцинь Байюй долго не соглашалась отпускать нанимателя неизвестно куда («Только подумайте, что будет, если вас узнают, это же скандал!») и неизвестно к кому («Вы уверены, что это ваш друг? Голос можно синтезировать!»), но все-таки сдалась, навязав в сопровождение двух охранников и водителя. Его собственную машину, выделенную кланом, взять не дала; настояла на ее личной, номера которой вряд ли были известны поклонникам и СМИ. Надевая маску и поднимая воротник куртки, Ши Линь впервые поймал себя на мысли, что его раздражает эта игра в шпионов, на которую он подписался, заключив контракт.

В захудалом отеле на окраине города все давно уже спали; сонный администратор за стойкой даже не предложил проводить его до нужного номера – только махнул рукой вдаль по коридору. Едва Ши Линь постучал, как дверь приоткрылась, и Тяньху буквально втащил его внутрь.

– Ждите здесь! – только и успел он шикнуть охране.

– Я поставил заглушающие печати на комнату, – бросил Тяньху, отступая вглубь, – но буду признателен, если ты на всякий случай добавишь свои.

– Не вопрос. Что все-таки случилось? Я рад наконец тебя видеть, но...

– Ты знал, что профессора Шань убили? – спросил Тяньху в лоб.

– Убили... Что? Ты уверен? Но почему?

– Из-за этого, – друг шагнул в сторону, открывая доступ к столу. Закончив с печатями, Ши Линь приблизился и осторожно взял безыскусный бамбуковый футляр для свитков – совсем простой, каких тысячи, если бы не вырезанный цветок магнолии на крышке. Взглядом спросив разрешения, он открыл футляр.

Дорогая бумага с едва заметным цветочным тиснением развернулась в руках, огладив пальцы прохладой вплетенных в нее шелковых нитей. Однако свиток... был пуст?

– Его убили из-за куска бумаги, на котором ничего не написано? – недоверчиво уточнил Ши Линь.

– В том-то и дело, что написано! – Тяньху запустил пальцы в волосы, еще сильнее разлохматив непокорную копну: такое ощущение, что он не расчесывался несколько дней. – На нем стоит какая-то печать! Профессор Шань не успел рассказать, как ее снять. Его заставляли отдать свиток, он не соглашался, пытался связаться с тобой, переправить его тебе, потому что отобрать его нельзя, только передать или подарить, иначе он потеряет всю силу...

– Мне? При чем тут я? – Ши Линь ничего не понимал. Голова болела от тревоги и недосыпа. Тяньху несколько раз глубоко вздохнул, выпрямился и заговорил ровно и четко:

– Профессор Шань – очень дальний потомок клана Хань Ин, и ему от предков досталось сокровище: некая мелодия необычайной силы. Он всю жизнь хранил эту тайну, но не так давно она стала известна верхушке Цинь Фэйсюй, и они начали просить ее для исследования – по их словам. Сначала уговаривали, потом стали угрожать, и профессор понял, что хранить ее небезопасно. Ему показалось лучшим вариантом спрятать ее на виду, вот он и позвонил тебе, но тебя не было в городе, и он вспомнил про меня. Он знал, что за ним следят, поэтому передал свиток тайно, потом мы должны были связаться, чтобы профессор рассказал о мелодии больше, но неожиданно он скончался. Какое совпадение – ах нет, какая досадная случайность, ведь так официально заявили? – В голос Тяньху вернулась прежняя язвительность.

– И ты позвал меня, чтобы отдать мелодию?

– Я уже не могу так рисковать, – покачал головой Тяньху. – Рисковать тобой. Да, ты на виду, но все еще уязвим. Я ведь знаю, что поддержка твоей карьеры напрямую зависит от лояльности Цинь Фэйсюй. Нет, погоди, дай договорить, – он поднял ладонь. – Ты мечтал об этом, ты шел к этой мечте и упорно трудился. На меня не подумают, да они и не помнят о моем существовании, иначе бы мы с тобой тут не разговаривали. Я позвал тебя, чтобы ты помог снять печать. Если уж я храню теперь эту тайну, я, по крайней мере, должен знать, в чем ее суть. Печать какая-то хитроумная, как я ни бился, так и не справился с ней. Набор слов, полная бессмыслица.

Ошеломленный и сбитый с толку, Ши Линь тем не менее постарался сосредоточиться. На свитке и правда стояла ограничительная печать, довольно старая и мощная, но любая печать – это набор иероглифов, в котором есть своя логика...

– Есть где писать и чем? – он не глядя протянул ладонь, и Тяньху тут же вложил в нее листок бумаги и простую ручку.

Закрыв глаза и сосредоточившись, Ши Линь прощупал печать духовной силой, внимательно рассмотрел зависшее перед внутренним взором сияющее голубым переплетение линий и, открыв глаза, быстро и аккуратно перенес увиденное на бумагу.

– Это не просто печать, состоящая из символов, это целая инструкция, – задумчиво проговорил он. Тяньху пристроился рядом, нависая над столом. – Смотри: «Во-первых, чтение не существует без сердца. В-четвертых, в золоте кроется совершенство. В-пятых, возвращение начинается и завершается в центре точки и внутри самого себя. В-шестых, Небесная река полна вечного серебра, но серебро волос на земле однажды исчезнет». Похоже на загадки-цзыми^[157], на которых детей учат логике и правописанию.

– Точно! – хлопнул себя по лбу Тяньху. – Как же я сразу не догадался? Я-то думал, что это какие-то заклинательские формулы... Значит, первый иероглиф у нас «чтение», потому что в его состав входит «сердце»!^[158]

– Вероятно, да, – Ши Линь быстро записал ответ. – Тогда второй... «Золото» у нас вот, а «совершенство» получится, если...

– Если мы уберем эти две точки!^[159]

– Записываю. Так, дальше... «Возвращение начинается и завершается в центре точки...» «Точка» у нас – это «дянь», в ее центре «рот». Значит, ключевой элемент тут «возвращение»^[160].

– А с последним все очень странно, – вздохнул Тяньху. – «Небесная река» – понятно, «вечное серебро» – явно метафора, но что за «серебро волос»? Намек на то, что все станут бессмертными и перестанут стареть? Может, это и есть результат воздействия мелодии? Хотя сходства я ни в одном из иероглифов в этой строчке не вижу.

Ши Линь задумался, постукивая ручкой по бумаге.

– Мне кажется, в четвертом пункте речь уже не об иероглифах, а, как ты верно заметил, о метафоре. Что означает «серебро волос» – только ли старость?

– Ну, бывает, заклинателей древности так рисуют, во всяких мультиках для детей, – фыркнул Тяньху. – И что с того?

– Заклинателей древности? Погоди... Свиток принадлежал профессору Шань, ты сказал, он дальний потомок клана Хань Ин... А у правящей семьи клана...

– ...были серебристые волосы! – торжествующе закончил Тяньху. – А-Линь, ты гений! Уверен, что нужный нам иероглиф – это «Хань»!

И они вместе уставились на четыре собранных символа.

– Поскольку это все же печать, – нарушил молчание Ши Линь, – думаю, их надо расположить вписанными в нее. Обычно печати строят в форме квадрата. И поскольку свиток древний и печать тоже, думаю, символы будут идти справа налево и сверху вниз. – Он нарисовал на бумаге квадрат и последовательно перенес в него найденные символы. – Давай, пробуй.

Тяньху быстро проделал все необходимое, однако печать лишь раз вспыхнула лазурным, на свитке мелькнули и исчезли строки, и все стало как было.

– Демоны Диюя, она что, двухступенчатая?! – выругался Тяньху. – Что ж они инструкции для второй части-то не оставили!

– Спокойно, сейчас подумаем. Загадки мы разгадали, должно быть что-то еще... О! Может, дело не только в самих символах, но еще и в цифрах? Не случайно ведь здесь нарушена логическая последовательность, после единицы должна идти двойка, а не четверка. Печать запирает мелодию, давай думать, зачем нам цифры...

– Гунчэпу, – произнесли они хором, и Тяньху, смеясь, толкнул друга в плечо:

– Рад, что твое айдольство не повредило мозгам! Как был занудой-умником, так и остался! Значит, нам нужны ноты си, ля, ля октавой выше и соль...^[161] Гуцинь у меня с собой. – Он вытащил из угла инструмент в простом дорожном чехле, быстро установил его на столе, настроил и, немного помедлив, уверенно сыграл одну ноту за другой, вкладывая в них духовную силу. Каждая нота поднималась от струн золотистым облачком и впитывалась в разложенный свиток. Когда мелодия смолкла, на нем наконец проступили ровные столбики иероглифов.

Повисло молчание.

– И что ты теперь будешь делать? – спросил Ши Линь после паузы. Сейчас, решив задачу, он вдруг остро пожалел, что помог. Зачем Тяньху вообще в это полез? Его интерес к древним мелодиям, интерес верхушки их клана... Ши Линь не обманывался: если допустить, что профессора действительно убили, и убили из-за этого свитка, то друг оказывался под угрозой. Вряд ли службе безопасности составит большого труда вычислить, с кем связывался за последнее время покойный Шань Моянь...

И главное: почему тот не захотел сотрудничать с Цинь Фэйсюй? Что такого было в этой мелодии? Что он скрывал?

Ши Линь не ждал, что Тяньху ответит – слишком ярко горели его глаза, когда он всматривался в древнюю нотную запись, слишком очевидно не здесь он был, – но тот все же уронил, помедлив:

– Попробую разобраться, что особенного в этой мелодии. Не просто же так в Цинь Фэйсюй все с ума посходили, пытаясь ее заполучить? Спасибо за помощь, А-Линь, но дальше я сам. Тебе не стоит светиться в этой истории.

– Обещаешь сказать, если понадобится помощь? – Ши Линь тяжело вздохнул. Он знал, что не сможет переубедить его, как бы ни пытался. Он никогда не мог.

– Обещаю, – улыбнулся Тяньху – так же светло и задорно, как в консерватории.

Однако Ши Линю показалось, что он солгал.

Полгода все было тихо. Они даже встретились еще раз – пообедали-таки в небольшом ресторанчике вдали от оживленных улиц; Тяньху заказал себе, кажется, порций пять «бороды дракона» и измазался в сахаре весь, от носа до подбородка. Он смеялся, пытаясь оттереть липкие щеки, а Ши Линь нарочито тяжело вздыхал, закрывая лицо рукой, чтобы никто не видел его непозволительно широкую улыбку над съехавшей маской.

А потом все полетело вниз – в самое пекло Диюя.

Ши Линь хорошо помнил тот день: обычный, как и все подобные, когда не нужно было ехать на концерт. С утра интервью для крупного культурного портала, потом фотосессия для него же; лишь во второй половине дня удалось вернуться в апартаменты в охраняемом жилом комплексе, служившие ему и домом, и студией звукозаписи, – на встречу с композитором. Задуманные песни, посвященные наследию кланов, когда-то влившихся в Цинь Фэйсюй, потихоньку обретали зримое воплощение; Ши Линь уже набросал тексты, заминка вышла лишь с Вэй Далян – никак не получалось поймать нужное настроение. В ожидании композитора он бездумно листал новостную ленту и вдруг зацепился взглядом за заголовок: «Смерть известного музыканта и его группы – спланированный террористический акт или трагическая случайность?» Другой кричал: «„Путь журавля“ всем составом отправился за журавлями на небеса – страшный удар для клана Цинь Фэйсюй!» И еще, и еще...

Те вечер и ночь Ши Линь не запомнил вообще.

На следующий день охрана апартаментов была усилена, как и его личная. Еще через два дня Ши Линя вызвали в представительство на беседу со службой безопасности.

– Господин Ши, не буду скрывать, что ситуация серьезная, – без предисловий начал начальник службы, представившийся как Цао Вэньюй. – У нас есть подозрения, что Вэй Тяньху был замешан в деятельности, подрывающей не просто устои нашего клана, а общегосударственную безопасность. В связи с этим не могу не спросить вас как одного из тех, с кем он поддерживал контакт: известно ли вам что-то о его правонарушениях?

– Я не понимаю, на основании чего у вас возникли подобные подозрения, – холодно ответил Ши Линь. Первая вспышка боли уже прошла; теперь чувства будто сковало льдом. – Мне известно лишь об инциденте на выпускном экзамене в консерватории пять лет назад.

– Подумайте хорошенько, господин Ши.

Тяньху – и подрыв безопасности государства? Тяньху, вспыльчивый и несдержанный, острый на язык и скорый на суждения, но честный и искренний до глубины души? Тяньху, чьи правонарушения сводились к послеконцертным попойкам, превышению скорости и паре пьяных драк в клубах?

Тяньху, в руки которого попало то, что не следовало.

– Мне больше нечего вам сказать, – повторил Ши Линь ровно.

Безопасник склонился над столом.

– Господин Ши, я ни в коей мере не хочу оскорбить вас, но вынужден напомнить, что основное финансирование вашей карьеры до сих пор обеспечивает клан. Прибыль, безусловно, велика, однако изначальные расходы до сих пор не покрыты полностью, и меня просили напомнить вам, что вы обязались сохранять лояльность клану и законопослушность...

Это было слишком.

– Разрешите мне также напомнить вам, – резко бросил Ши Линь, вставая и со скрежетом задвигая стул, – что лояльность и безупречность – основа имиджа любого артиста моего уровня, и я до сих пор не давал ни единого повода себя упрекнуть. Всего хорошего.

Ожидавшая в коридоре менеджер укоризненно покачала головой – конечно же, она была в курсе беседы, – но промолчала, в любом случае поддерживая своего начальника. И Ши Линь был ей за это безмерно благодарен.

Добыть подробностей удалось немного: они, само собой, не разглашались, а официальная версия и вовсе выглядела приглаженной и безликой, но одно Ши Линь понял точно: гибель Тяньху связана с мелодией, вероятно, той самой, которую они тогда взломали. Своды пещер не обваливаются просто так, даже в нестабильных областях, а что до террористического акта – что за глупость? Хотели бы напугать, выбрали бы более заметную личность.

«Вроде тебя», – подсказывал внутренний голос, но Ши Линь задавливал его и шел дальше. В конце концов, от него зависели люди, и он не собирался разрушать возложенные на него надежды, как и всю свою жизнь.

Единственное, в чем он пошел против команды и резко отстоял свою позицию, – это в посещении похорон Тяньху, когда после месяца расследования тело наконец отдали родным. Открыто прийти он не мог, поэтому пришлось надевать маску, брать неприметную машину и пробираться почти как вор. Это было неудобно, опасно, нервно – но он должен был попрощаться.

Рыдающие родители Тяньху отпечатались у него на сетчатке глаз, а белые траурные хризантемы жгли руки даже сквозь перчатки.

Гуцинь сожгли, журавля сварили...^[162] ради чего? За что? Как они посмели?

Однако это был еще не конец.

Несколько писем с угрозами, подброшенными на студию и даже в вестибюль жилого комплекса. Общий смысл сводился к «мы знаем твои секреты, айдол, лучше признайся сам, а не то с тобой будет то же, что с другом».

Хейтерская атака в шэньло и юйван на официальную группу и несколько фанатских сообществ. Всю грязь, которую писали там, Ши Линь не видел – менеджер запретила, но вывод о том, что в деле замешаны заклинатели (обычный человек в шэньло просто бы не зашел), был очевиден.

Несколько полемичных статей на крупных порталах, где обсуждались возможность и правомочность адаптации культурного наследия предков. Имя Ши Линя упоминалось там в весьма сомнительном контексте, но его это лишь позабавило.

И наконец, диверсия на одном из выступлений, когда на него самого и его команду напали у входа в концертный зал, закидав дымовыми шашками и взорвав фейерверк едва ли не под ногами. Убрать дым и потушить сыпящие искрами заряды удалось далеко не сразу: на корпуса были налеплены талисманы, запускающие цикл снова и снова, пока нагретый пластик не взорвется. Охрана и члены команды получили ожоги и ушибы, кто-то довольно сильные; сам же Ши Линь отделался кашлем и слезящимися глазами.

На сцену все равно вышел.

Чуцинь Байюй сказала потом, что этот концерт получился одним из самых прибыльных: мерч был раскуплен подчистую.

Ши Линь же, вернувшись в слишком большую квартиру и посмотрев на засохший амарант, пылящийся в вазе почти три года, понял, что больше не может ни молчать, ни закрывать глаза. Пора было что-то делать.

Глава 8. Следить за шестью дорогами, слушать новости с восьми сторон света^[163]

– Лаолао^[164], что делать, если родители тебя ненавидят? – Инцзы с силой хлопнула дверью и совсем не изящно плюхнулась на мягкую шкуру рыси, лежащую на полу у кровати.

– Ненависть – слишком сильное чувство и очень серьезное обвинение, Ин-эр^[165], – вздохнула Фань Юэгуан, которой принадлежали и эта шкура, и эта комната. Именно к бабушке Инцзы приходила жаловаться, когда не справлялась с грузом ожиданий семьи – как в детстве, так и сейчас. – Не знаю, какими надо быть людьми, чтобы ненавидеть своего ребенка, но твои родители точно не из таких. Где вы опять не поняли друг друга?

– А знаешь, ты права, – сказала Инцзы с нарочитой задумчивостью. – Они не ненавидят меня, они просто мной разочарованы, и это уже ничто не исправит. Что бы я ни делала, как бы ни старалась – я недотягиваю. Ну, ты в курсе – не орхидея, а лишь ее отражение в мутной воде^[166], - она хмыкнула. – И клянусь Жемчужным Дельфином и памятью предков, я пыталась и пытаюсь... Но этого мало. Сегодня они влезли в мой аккаунт шэньло и мою переписку – видимо, доверия я не заслуживаю тоже. Что дальше? Поставят в мою гарнитуру жучок, включат прослушку разговоров, чтобы я и помыслить не могла о том, чтобы нарушить хоть одно драгоценное правило? Даже у дочерей императора было больше свободы, чем у меня.

– Уж поверь, Ин-эр, у дочерей императора свободы было никак не больше, а меньше, значительно меньше, – бабушка поглядела тепло и немного грустно, погладив ее по волосам. – Их переписки досматривались точно так же, как и твои, но они уж точно не могли ходить где им вздумается, пусть и с сопровождением, и выбирать, чем им заниматься.

– А разве я могу выбирать? – горько улыбнулась Инцзы.

Бабушка вздохнула.

– Один мой досточтимый предок служил во дворце второго императора династии Ци – той, что пришла после заклинателей. Мне довелось читать составленное им описание быта и нравов придворных, в том числе жизненного уклада младшей принцессы, Ци Яньмэй. Времена были уже не такие древние, но, увы, на судьбу ее это повлияло мало: вздохнуть с облегчением бедняжка смогла, лишь выйдя замуж в клан Чжао Ляо, когда император вздумал укрепить связи с севером. Во все времена кланы отличались куда большей свободой... Мне больно видеть, что происходит с Янь Цзи сейчас.

Инцзы тряхнула головой, поражаясь поднявшейся внутри волне злости:

– Ну уж нет, насильно замуж меня им не выдать. Как бы отец ни хотел союза с У Минъюэ, если я не решусь сама – он не посмеет. Иначе... – она запнулась, но упрямо договорила: – Иначе я выйду из клана.

Страх прошиб ее от макушки до пят. Действительно ли она готова? Если она перестанет быть наследницей, если откажется от клана, от родителей – что у нее останется?

Фань Юэгуан снова вздохнула. В этом вздохе не было ни осуждения, ни упрека: вероятно, иной человек на ее месте упрекнул бы Инцзы в горячности и неуважении к тем, кто дал ей жизнь, кров и пищу, но ей всегда удавалось читать внучку между строк. Там, где отец увидел бы дерзость, она видела отчаяние.

– Ох, Ин-эр, если бы я знала, как помочь тебе, как тебя утешить... – Она осторожно потянула Инцзы с пола, усадила рядом, прижала к груди. – Говорят, в былые дни кланы были не просто объединениями, а семьей, где иные узы оказывались порой крепче кровных. Каждый мог найти там защиту и помощь. Теперь же... я не перестаю жалеть о том, что когда-то не усмотрела за Минцинь, что не отговорила от брака с твоим отцом. Не стоило так потакать ей в ее стремлении к вашему чудесному миру... Хотя отговори я ее тогда, у меня не было бы тебя.

– Мама настолько любила отца? Вернее... Он настолько любил ее? – Инцзы запнулась и тут же затараторила, не желая обидеть бабушку даже случайно: – То есть, конечно, вы с дедушкой были уважаемыми людьми, из хороших семей, но все же не заклинателями. Почему же он тогда рискнул? Отец ведь первый считает, что нашим мирам не нужно смешиваться, вечно наседает на Цинь Фэйсюй за пренебрежение к традициям и открытую жизнь среди обычных людей...

Фань Юэгуан несильно ущипнула ее за щеку.

– Не части, дуреха. Я и сама помню, что заклинателей в нашем роду никогда не бывало. А отец твой... Чего не знаю, того не знаю, Ин-эр. Искра между ними проскочила, это ясное дело; вот только стал бы глава клана жениться на простой девушке без веских причин? Минцинь в юности, как и я, чайными церемониями занималась – на одной такой и познакомились. Уж не знаю, что главу Янь именно к нам привело, все же не первыми мастерицами в столице были... Но и матушка твоя, и отец оба больно далеко в прошлое смотрели. Она мечтала прикоснуться к нему хоть на мяо^[167], он – повернуть время вспять... Вот, наверное, так и вышло. Заклинательская молодежь, что тогда, что сейчас, все больше в будущее стремилась; потому, может, и не сошелся Янь Цяньван ни с кем из своих.

– Но ты ведь сама говоришь, что в прошлом кланы были как семьи, что поддерживали друг друга, что... Почему у нас тогда получается то, что получается?

– Потому что бесполезно повторять раз за разом одно и то же, как бесполезно ловить в воде луну, – проворчала бабушка. – Вот этот ваш Цинь Фэйсюй: что бы твой отец ни говорил, а приличный клан, почти образцовый. И в ногу со временем идет, и традиции не забывает, и адептов у него вполовину больше, наверное...

Инцзы тихо рассмеялась, и бабушка улыбнулась тоже.

– Успокоилась немного? Расскажи тогда все-таки, что у вас случилось. Что за переписка?

Инцзы замялась:

– На раскопках я... познакомилась кое с кем. Думаю, мы неправильно друг друга поняли и решили, что идем в одну сторону, когда на деле даже смотрели в разные. Я отказала ему. Он написал, хотел объясниться... Я не ответила, но и сообщение не стерла. А утром родители пришли с обвинениями: что я не берегу честь клана, готова загубить свою репутацию...

«Что спуталась с безродным ничтожеством из Цинь Фэйсюй».

На глазах выступили слезы – злости и обиды. Стоило ли тогда отталкивать Чуньгуана, если итог все равно оказался тем же?

– Ох, сокровище мое... – Бабушка покачала головой, вновь прижимая внучку к себе. – Предки прокляли бы меня за такие слова, но я все равно скажу: твои родители неправы. Не слушай их, слушай себя. Если ты отказала этому молодому человеку, значит, твой внутренний нравственный закон работает как следует. И он сам, если не стал настаивать, также поступил верно. Не бойся быть молодой, Ин-эр, наследница ты или нет; не бойся делать то, что считаешь правильным. Цветы расцветают каждый год, но молодость не возвращается^[168]. Хочешь совет? Поезжай в столицу, развейся немного. Охрану, конечно, придется взять с собой, но ты умная девочка, захочешь – найдешь способ справиться и с ней. И вот еще, держи. – Она отстранилась, встала и взяла со стола простую гарнитуру. – Мне второй номер пока ни к чему, и завела-то, только чтобы попробовать выйти в этот ваш шэньло... Но юйван сюда подключен тоже. Захочешь – свяжешься с этим своим знакомцем, не захочешь – так просто вздохнешь спокойно. Рано или поздно, конечно, отец все равно прознает, но хоть пару деньков спокойствия ты получишь.

– Лаолао... – Слезы все же покатились по щекам, и Инцзы прижала гарнитуру к груди.

– Давай, иди, – Фань Юэгуан легонько подтолкнула внучку и утерла ей глаза огрубевшими от старости пальцами. – Твоих родителей я возьму на себя. Конечно, официально я не член клана, но, думается мне, Янь Цяньвану полезно будет послушать мнение со стороны. А то он начал, похоже, забывать, что и сам прежде всего человек, а потом уже заклинатель и глава.

Идея бабушки оказалась кстати.

По пути в Синьду Инцзы значительно успокоилась и смогла взглянуть на обстоятельства куда более трезво. Она наконец-то дочитала отчеты Цинь Фэйсюй и У Минъюэ о прошедших раскопках и написала собственный – что было критически важно, если она хотела ездить в гробницу и впредь. Раньше ей никак не удавалось взять себя в руки: сначала все внутри скручивало от неловкой и безумно глупой ситуации с Чуньгуаном, потом – от обиды на не ставших и слушать ее родителей. После давили сами стены: ей казалось, что, проведи она в Цзи еще хоть фэнь, ее поглотит и перемолет.

Но в дороге стало легче.

Новости по раскопкам тоже порадовали. Исследователи из У Минъюэ сообщали о важных вещественных находках, которые им удалось обнаружить: среди них были наконечники копий и пара клинков с клеймом известного мастера эпохи Цинь Яньчжэна. Теперь появлялся шанс точнее определить, чьи именно воины держали курганы в осаде, а значит, приоткрывалась и тайна консервации самой гробницы. Прояснился и вопрос финансирования: воодушевленная верхушка клана готова была спонсировать работы и дальше.

Инцзы вспомнила об У Синьшэне, испортившем какую-то находку, и порадовалась, что это, кажется, никак не отразилось на энтузиазме его отца.

Цинь Фэйсюй тоже фонтанировали энергией и планами: их прогнозы снятия запирающей вход печати были весьма оптимистичны. Вероятно, к их отчету приложил руку и Чуньгуан, но вестей от него больше не было. И к лучшему – Инцзы ничего не смогла бы сказать, как не сказала и в ответ на последнее его письмо. В нем он благодарил ее за участие и профессионализм, извинялся за возникшее «романтическое недопонимание» и выражал надежду, что их общение – дружеское или хотя бы просто рабочее – не прервется. Инцзы не знала, что чувствовала по поводу этого «недопонимания». Злость? Разве что на саму себя. Боль? Болеть могло гораздо сильнее. Грусть? Пожалуй, но и она уже проходила.

Она хотела заглянуть в свое сердце, но боялась того, что может там найти. Что, если оно – как Инцзы и опасалась – обернулось обманчивым зеркалом? Что, если ей самой было впору извиняться? Ведь и она не пошла против себя, предпочтя последовать не чувствам, а правилам.

Обратиться за советом к Чэньшэ показалось не лучшей идеей: не только из какого-то внутреннего противоречия, но и из-за того, что он лишь недавно вернулся из тура и наверняка хотел спокойно отдохнуть и провести время с семьей. Однако с недавних пор у Инцзы появился еще один друг – вернее, подруга. Си Линлань оказалась потрясающей: веселой, остроумной и легкой на подъем, без конца сыплющей шутками и забавными историями из опыта работы в университете (в одной точно фигурировали потерянная презентация, приезд важного спонсора и зеленая шляпа), а потому Инцзы была только рада, когда та предложила оставаться на связи и после раскопок. Аккаунта в шэньло у нее, понятное дело, не было, но и это оказалось кстати: за полузаброшенной страничкой Инцзы в юйван родители не следили.

Узнав, что Инцзы приезжает в Синьду, Линлань тут же предложила встретиться; та, конечно же, согласилась.

По прибытии отправив положенные приветствия во все столичные резиденции (глупый обычай – кому интересны наследница Янь и ее дела, не затрагивающие другие кланы?), Инцзы уточнила у Линлань место – у «Лудуаня белой луны» на главной площади – и ускользнула от охраны. Не то чтобы она сбегала часто – это и был-то второй или третий раз, но проверенный способ имелся; вероятно, все так и думали, что она, утомленная долгой дорогой, осталась спать в своих покоях. Если отец узнает – будет скандал, но... Одним скандалом больше, одним меньше. В конце концов, не стоило ли оправдать недоверие?

И Инцзы с почти чистой совестью отправилась в город. Прихваченный с собой цзянь, надежно спрятанный в висящую на поясе шэньку^[169], придавал уверенности; конечно, она не собиралась ни с кем драться, но оставаться одной совсем без оружия было неприятно.

Скульптуру лудуаня, символ Синьду, она рассматривала долго: Линлань опаздывала, а животное с телом коня, львиными лапами, головой дракона и рогом во лбу вызывало научный интерес. Непонятно было, чем властям не угодили Водный Дракон, Огненный Феникс или их дочь Луань-няо, считавшаяся покровительницей простых людей, но с момента образования Республики символом нового государства считался лудуань, которому приписывали способность обнаруживать истину, говорить на всех языках мира и полную беспристрастность. Отец Инцзы, конечно, лудуаня на дух не переносил и считал, что первые главы Республики замахнулись на власть богов различать правду и ложь. «Не то чтобы боги сильно вмешивались в жизнь страны последние сотни лет – вот и пришлось брать судьбу в свои руки», – считала Инцзы, но помалкивала: обсуждать с семьей божественность власти было чревато.

А вот с Линлань, наверное, нет.

Когда та не появилась и через кэ, Инцзы решилась позвонить – и, заслушавшись ее преувеличенно радостным голосом, сама не поняла, как подписалась на авантюру. Ее авторитета потенциальной невесты У Синьшэна вполне хватило, чтобы вытащить Линлань и двух ее незадачливых спутников из рук чрезмерно бдительной службы безопасности У Минъюэ. Их даже отпустили без особых вопросов, лишь попросив на будущее уведомлять о подобных поручениях заранее, чему Инцзы была очень рада: сбегая из-под охраны, она не планировала так рисковать.

Едва они вышли из архива, как Линлань, потыкавшись в гарнитуру, объявила:

– Сейчас мы все пойдем есть, а потом будем отвечать на вопросы! Тут неподалеку есть отличная закусочная – общий зал, столики, все как в старину! Терпеть не могу еду навынос, так питаться – удел нелюдимых затворников вроде моего брата. Если вы не попробовали малатан^[170] в Синьду, то зря приехали в этот город, уж поверьте!

По пути Инцзы украдкой разглядывала двух молодых людей, с которыми Линлань ходила в архив. Один, отстраненный, кажущийся худощавым, несмотря на мешковатые джинсы и толстовку, среднего роста, с тонким профилем и собранными в небрежный пучок волосами, очень походил на Линлань – пусть черты его лица и были гораздо острее. Наверное, тот самый брат – она пару раз упоминала его в переписке. Второй же... Красивый, изящный, но при этом отнюдь не женственный, одетый дорого, но со вкусом: ничего кричащего, одни только светлые, сдержанные тона. Не удержавшись, Инцзы прощупала его духовным чувством и едва не споткнулась. От незнакомца исходила слабая, но очень знакомая энергия, как будто вокруг была не оживленная улица, а храм Дельфина в Рассветной Пристани. Не обычный человек точно. Заклинатель? Непохоже. Еще одна загадка – как и то, что им понадобилось в архиве.

В закусочной оказалось уютно и малолюдно. Инцзы никогда не бывала в подобных местах и с любопытством слушала указания Линлань, потащившей спутников прямо к прилавку с многочисленными лоточками. В лоточках обнаружились нанизанные на тонкие палочки морковь, корень лотоса, картофель, древесные грибы, тофу, ломтики мяса, потроха, рыбные шарики, креветки... Отдельно были выложены разные виды капусты, вареные яйца, зелень и лапша. Вручив каждому по глубокой тарелке и выяснив, что ни у кого нет большого опыта в поедании малатана, Линлань взялась распоряжаться:

– Из лапши очень советую рисовую, она здесь просто чудо, но можно взять и пшеничную, она сытнее. Диди, не забудь картофель и говяжий рубец, тебе надо лучше питаться, что-то ты похудел. Господин Мэн, возьмите креветки и золотистую фасоль, к ним еще пряная зелень отлично подойдет. Янь-мэй, ты с побережья, морепродуктами тебя точно не удивить, попробуй утку и перепелиные яйца, еще копченый тофу, он так и тает во рту... – И уже продавцу: – Чашу куриного бульона, острый соус, зеленый лук и кинзу на тот столик у окна, пожалуйста.

Окно находилось в торце, и стекло загибалось полукругом, оставляя прекрасный обзор на улицу. Сиденьем служил широкий подоконник, заваленный круглыми цветными подушками. С интересом разглядывая улицу, Инцзы поймала себя на мысли, что ей-то отсюда все видно, но и ее у окна видно будет не хуже. Поймала – и тут же отпустила: в конце концов, кому какое дело? Не те времена, чтобы девушка, пусть даже наследница сколь угодно знаменитого клана, не могла самостоятельно пообедать в закусочной. Да и кто в многолюдном Синьду знает ее в лицо, кроме ее охранников, так и сидящих в резиденции, заклинательской верхушки и, может, кого-то из правительства? Вряд ли кто-то из них завернет по-простому поесть малатана.

Прежде активная и разговорчивая Линлань молча дождалась, пока принесут суп, пока остальные нальют себе кипящего бульона в миски и положат выбранные ингредиенты, и лишь потом серьезно сказала:

– Прошу простить мне вынужденную невежливость, обычно я не такая бесцеремонная.

– Такая-такая, – чуть слышно пробормотал сосед Инцзы справа, тот самый предполагаемый брат.

– На твоем месте, диди, – и правда брат, – я бы не ворчала, а думала, как объяснить свое поведение, и благодарила бы госпожу Янь за помощь, – взъерошилась Линлань и тут же виновато улыбнулась. – Опять я за свое. Янь-мэй, разреши представить тебе моего младшего брата Си Цзисина. Диди, это молодая госпожа Янь Инцзы из клана Янь Цзи.

– Можно просто по имени, – улыбнулась Инцзы и не удержалась от вопроса второму спутнику: – А вы, господин?..

– Мэн Ючжэнь, – молодой человек изящно склонил голову, складывая руки перед собой, и духовное чувство снова встрепенулось. – Мы с господином Си познакомились на почве интереса к музыкальному искусству. Прошу прощения, если этот интерес вызвал неуместные волнения. Я и в мыслях не желал беспокоить совершенствующихся.

На него хотелось смотреть, его хотелось слушать; весь его облик вызывал какое-то странное, безотчетное доверие – словно глядя на Мэн Ючжэня, находясь рядом с ним, ты знал, что ничто не может тебе угрожать. Инцзы решила бы, что он пытается зачаровать ее голосом или иными средствами, но служба безопасности У Минъюэ не нашла при нем никаких амулетов или талисманов. Да и ее собственная беглая проверка – в конце концов, она была не самой слабой заклинательницей среди молодежи – показала, что никаких странных всплесков в его ауре, пусть и необычной, нет.

Инцзы решила отбросить подозрительность. В конце концов, этот человек был вместе с Линлань, а ей она доверяла.

– Господин Мэн, я приехала в столицу по своим делам и, так или иначе, собиралась встретиться с Си-цзе, – приветливо откликнулась она. – Пусть обстоятельства нашей встречи оказались в итоге несколько... неожиданными, я рада. Предвижу, однако, вопросы от клана У Минъюэ: хорошо, если они будут адресованы мне, а не моему отцу как главе Янь Цзи. Не хотела бы чувствовать себя неловко, не зная, что отвечать.

– Тебе не кажется, диди, что и я, и тем более Янь-мэй, выручившая нас всех, заслужили объяснения? – поддержала Линлань, избрав мишенью брата. – Если этот инцидент дойдет до моего научного руководителя, я, во всяком случае, хочу знать, что ему врать.

Си Цзисин весь как-то подобрался, закрылся (Инцзы почти услышала глухой стук задвигаемой двери, как в старинных домах) и безэмоционально бросил:

– Прошу простить меня за доставленное беспокойство. Я не мог предвидеть, что защита на компьютере архивариуса окажется настолько чувствительной, что отреагирует даже на приближение человека.

– То есть ты продолжаешь утверждать, что не в курсе, почему он едва не вышел из строя? – сощурилась Линлань. – Я знаю, как работает заклинательская защита на технике. Она не реагирует на простое приближение, ты мог бы рядом хоть станцевать! Систему проверили изнутри и не нашли никаких вирусов, значит, сделано что-то все же было снаружи. Так что именно? – Она ловко выловила из бульона рыбный шарик и воинственно запихнула его за щеку, прожевывая с таким видом, словно фарш был лично перед ней виноват.

Си Цзисин упрямо молчал, глядя в стол и сжимая палочки. Мэн Ючжэнь осторожно вмешался:

– Госпожа Си, ваш брат ни при чем. Боюсь, виной всему моя неопытность в обращении с такими приборами...

– Погодите, господин Мэн! – Линлань продолжала буравить взглядом брата. – Никто не прикасался к компьютеру, это было установлено, но всплеск энергии случился – по неизвестной причине. Странная просьба – ты ведь хотел что-то связанное с клановыми техниками? – и странная спешка... Диди, неужели ты настолько мне не доверяешь? – вдруг спросила она совсем тихо, и ее брови горестно изломились.

Си Цзисин напрягся еще больше и вскинул на сестру настороженный взгляд. Потом метнулся глазами к Мэн Ючжэню – слишком быстро, чтобы Инцзы могла что-то понять, – и отрезал:

– Давай без манипуляций.

Линлань оскалилась:

– То есть ты не допускаешь, что я действительно могу за тебя волноваться?

Он хмыкнул, потом снова посмотрел на своего то ли друга, то ли делового партнера и все же признался:

– Хорошо, я сказал не всю правду. Точнее... Мне давно не дает покоя одна мелодия. На самом деле не господин Мэн обратился ко мне за помощью, а я к нему. Тем не менее я не хотел, чтобы все вышло так, как вышло. Цзецзе, госпожа Инцзы, приношу извинения.

– Что за мелодия? – Линлань отложила палочки. Инцзы, напротив, откусила кусочек утки, приготовившись слушать и наблюдать, – влезать в чужую семейную ссору ей не хотелось, но и просто уйти, вытащив их из архива, она не могла.

– Мало ли неизвестных мелодий, – Си Цзисин пожал плечами. – Откуда такой интерес, цзецзе? Все закончилось благополучно стараниями госпожи Инцзы, а для кланов мы сумеем что-нибудь придумать. Может, уважаемая госпожа хотела тайком разучить к грядущей свадьбе необычную песню и поразить семью жениха?

Инцзы против воли зябко поежилась, когда он кинул на нее холодный, нечитаемый взгляд. Брат Линлань ей не нравился – слишком много тайн и слишком острые шипы.

– Диди, – рассерженно процедила Линлань, – ты задолжал мне объяснения. Правдивые, если не помнишь. Не пытайся увильнуть! Что с тобой такое? Что там за жуткий древний секрет, который ты никак не хочешь открыть?

– Госпожа Янь, простите господина Си за резкость. Госпожа Си, не будьте так настойчивы, – мягко вставил Мэн Ючжэнь. – Ваш брат, очевидно, пока не готов говорить, но позже...

– Не вмешивайтесь, господин Мэн, при всем уважении, – отрезала Линлань. – Не знаю, чем вам задурил голову мой брат, что вы так с ним носитесь, но, если мы не выясним все сейчас, потом уже точно ничего не добьемся. И погодите-ка... – она вдруг задумчиво нахмурилась. – А зачем вы вообще пришли ко мне? Если диди нужна была информация по клановым музыкальным техникам, не проще ли было спросить кого-то из заклинателей? Цзисин, у тебя ведь был какой-то знакомый музыкант, я точно помню.

Пластиковые палочки хрустнули в его руке – слишком громко в переставшей быть уютной тишине закусочной. Если до этого Си Цзисин был просто напряжен, то теперь ощущение угрозы и злость расходились от него волнами. Первым, что почувствовала Инцзы, был страх, вторым – жалость. Она знала, что, даже выйдя из себя, этот человек не сможет ей навредить: в конце концов, он не был заклинателем, и она успела бы обездвижить его быстрее, чем он вскочит на ноги. И его взгляд... Он перестал быть холодным, обратившись в затравленный, – словно Си Цзисина, как зверя, загнали в угол.

Против воли Инцзы задумалась, что же спровоцировало такую реакцию. Упоминание знакомого, к которому он почему-то не обратился? Жизнь в клане научила ее читать между строк, предугадывая чужое раздражение и его причины; Инцзы не знала брата Линлань достаточно – она вообще его не знала, – но почему-то ей показалось, что разгадка кроется где-то рядом. Знакомый музыкант из заклинателей... Вероятно, не просто знакомый, а друг, по крайней мере бывший, – иначе слова сестры не вызвали бы у Си Цзисина такой яркой реакции. Может, действительно бывший? Ссора с близким могла потянуть за собой и не такое.

Однако отчего-то ей чудилось, что дело не просто в болезненной ссоре. То, как он зажимался, как дико смотрел, как отказывался говорить, упорно переводя тему и не чураясь грубости.

Что-то здесь было не так.

Линлань то ли не заметила состояния брата, то ли решила пренебречь им так же, как сам он пренебрегал вежливостью.

– Да, точно, – протянула она, – был у тебя приятель. Откуда-то с севера? Помню, ты ездил в Ляо на концерт, у него какая-то группа была. Они работали еще на стыке стилей... Да, да. Ты ведь и песню какую-то присылал. Почему ты не спросил у него? Вы поссорились? Тогда почему не рассказал? Ты вообще давно ничего о нем не говорил...

Она наморщила лоб, словно пытаясь что-то вспомнить, и Инцзы вдруг поняла, что Линлань действительно не видит, насколько бьют по брату ее слова. По рассказам казалось, что их отношения довольно близки; но, может, Инцзы ошибалась?

Си Цзисин молчал, закаменев. Мэн Ючжэнь успокаивающе держал его за плечо – наверное, все же друг, а не просто коллега. Инцзы прокрутила в голове услышанное: музыкант, север, Ляо, группа, давнее исчезновение... Пришедшая вдруг мысль показалась безумной, но не спросить она не смогла:

– Господин Си. С вашим другом что-то случилось?

Си Цзисин отшатнулся и побледнел. Инцзы выждала немного, прежде чем осторожно добавить:

– Он умер?

– Откуда вы знаете? – Она больше угадала, чем услышала этот вопрос.

Линлань уставилась на них глазами, круглыми от шока.

– Как умер?! Диди! – Она порывисто потянулась к нему и схватила за плечи, почти оттолкнув Мэн Ючжэня. – Ты ничего не говорил мне! Но почему? Неужели бы я не поддержала тебя?! И ты переживал все это один?.. Ох, Небеса... – Линлань крепко обняла его, прижала к себе. Си Цзисин уставился невидящим взглядом куда-то поверх ее головы.

Инцзы напряженно соображала. Конечно, она мало следила за современной сценой, но что-то подсказывало ей, что музыкантов, умерших за последний год, было не так уж и много. Она знала только об одной такой трагедии – с «Путем журавля», пусть это совпадение и казалось невероятным. Однако... «Путь журавля» часто работал со старыми, даже древними мелодиями. А еще его участников, вероятно, убили. Могли ли поиски брата Линлань, из-за которых он рискнул навлечь на себя проблемы с законом, быть связаны с этим? Если его другом был кто-то из группы...

Она вспомнила Чэньшэ, тревожно расхаживающего из угла в угол, его глаза, полные злости, боли и страха, сокрытых на самом дне, его скупые рассказы о брате: каким тот стал после гибели тех, кого должен был защищать; как он замирал иногда, думая, что она, увлеченная отработкой движений, не видит. Если Си Цзисин знал о трагедии что-то, чего не знали они, Инцзы должна была выяснить.

Ей не хотелось причинять ему боль, и она не была уверена, что в расспросах есть смысл, но все же сказала:

– Ваш друг имел отношение к «Пути журавля»?

Си Цзисина передернуло, и Инцзы убедилась в своей правоте – в том, что с группой он был действительно связан.

– Точно, «Путь журавля»! – Линлань отстранилась, напряженно заглядывая брату в глаза. – Ведь тогда много писали об этом, кажется, виновато стихийное бедствие... Прости, диди, если бы я только знала...

– Господин Си... Си-сюн. Мелодия, которую ты ищешь, как-то связана с гибелью группы?

В иное время Инцзы ударила бы себя и за переход на неформальный тон без разрешения собеседника, и за жестокость, но, почувствовав даже призрак следа, уже не могла так просто остановиться. Трагедия «Пути журавля», как и трагедия семьи Чжао, ее не касалась, однако Чэньшэ был ей дорог. Если она сможет дать ему хоть какую-то зацепку, если сможет сделать хоть что-то, чтобы от его брата наконец-то отстали «Фэйсянь», – она сделает это.

– Нет, – глухо отозвался Цзисин, отводя взгляд.

Мэн Ючжэнь посмотрел на него с грустным укором, и Инцзы надавила вновь:

– Я сочувствую твоей потере, Си-сюн, – сказала она коротко, но искренне, – однако мне кажется, что связь все-таки есть. Мы можем только предполагать, что случилось в тот день, но «Путь журавля» был известен тем, что раскапывал такие мелодии, которые должны были быть давно похоронены и забыты. В древних источниках может встретиться... разное. Опасное – в том числе. Ты сказал, что мелодия не отпускает тебя. Уверен, что дело не в том, что она запретна и смущает разум и дух? Она могла повлиять и на твоего друга, и на его товарищей – а может, и на людей вокруг...

– Нет! – рявкнул Цзисин и скривил губы. – Нет. Не знаю. Дело не только в мелодии, дело вообще не в мелодии... – Он сбросил руки сестры с плеч и откинулся на подушки, скрестив руки на груди. – Я просто хочу знать правду. Я просто... Моего друга звали Вэй Тяньху, и он достоин того, чтобы называть его по имени. Хватит. Если тебя, госпожа Инцзы, так беспокоит гибель «Пути», но ты сама ничего не знаешь, то можешь попробовать представить, каково сейчас мне. Я ничего не слышал с того дня, как Чжао-сюн... – Он осекся, но Инцзы уже подалась вперед.

– Чжао Чэньшэ или Чжао Чэньбо? Ты говоришь о ком-то из них? Ты с кем-то из них знаком?

– С Чжао Чэньбо, – Цзисин настороженно кивнул. – А ты... Впрочем, логично. Он ведь тоже из правящей семьи, наверняка вы как-то общаетесь. Чжао-сюн работал охранником у «Пути», он же и сообщил мне о случившемся.

– Я не знакома с ним лично, – Инцзы покачала головой, – но его старший брат, Чжао Чэньшэ, мой хороший друг. Младшего господина Чжао подкосила эта трагедия, по сути, он единственный свидетель и не может оправиться до сих пор. Поэтому, если ты знаешь что-то, что может помочь расследованию и прольет свет на причины смерти господина Вэя и его товарищей, – расскажи. Раз вы знакомы, тебе тоже должна быть небезразлична судьба Чжао Чэньбо и его семьи. Если ты хочешь взамен какую-то услугу, уверена, я найду, что тебе предложить.

– Погоди, – Цзисин прижал пальцы к вискам и согнулся над столом. Его лицо скривилось, глаза зажмурились, словно он переживал приступ мучительной головной боли. Притихшая Линлань, взволнованная и серьезная, осторожно погладила его по волосам.

И тут заговорил Мэн Ючжэнь. Инцзы даже вздрогнула от неожиданности – такой волной спокойствия ее вдруг окатило.

– Есть много путей на вершину горы, но вид всегда один и тот же. Я не ошибусь, если предположу, что всех присутствующих ведет одно стремление – узнать правду. Не так важно, чем это стремление обусловлено, если все ваши цели благи и чисты. Однако сейчас ваши попытки подобны поиску цветущего дерева в тумане, когда слышен лишь аромат, а сами цветы скрыты от взора. Но стоит подняться на гору и встать над туманом, как взгляду откроется благоухающий сад. Сяньди, – обратился он к Цзисину, – чего ты боишься? Госпожа Инцзы искренне хочет помочь, и ее возможности очевидно шире твоих. Госпожа, упомянутый вами Чжао Чэньбо имеет отношение к правящей семье клана Чжао Ляо, ведь так?

– Да, он племянник главы, – Инцзы озадаченно кивнула. Сяньди?

– Благодарю. Итак, у племянника главы определенно есть связи, да и сама госпожа Инцзы – наследница другого известного клана. Я не вижу здесь иного умысла, кроме как сходного с твоим, так позволь помочь тебе выяснить правду.

– Си-сюн, я постараюсь помочь вам обоим – и тебе, и Чэньбо. – «И Чэньшэ». – У меня есть некоторые предположения, но обсудить их, думаю, лучше уже в клане Чжао Ляо. Нам явно нужна личная встреча, не стоит говорить о таком по гарнитуре.

– Диди, я поеду с тобой, – добавила Линлань. – Я, наверное, отвратительная сестра, раз не заметила ничего раньше, но теперь тебя не брошу.

Цзисин выпрямился, обвел их нечитаемым взглядом и неохотно кивнул.

Глава 9. Время выйти через дальние ворота^[171]

Первым делом Инцзы написала Чэньшэ: без сопровождения члена правящей семьи и надлежащего уведомления в резиденцию чужого клана их бы никто не пустил. Она немного переживала, что друг окажется занят или пропустит уведомление из юйван, в который, понятное дело, не особенно-то заходил, но он ответил почти сразу. Обтекаемо, но достаточно ясно сообщив, что обнаружила некую зацепку в деле «Пути журавля», о которой пока не стоит никому сообщать, и приплетя новый способ связи к повышенной конспирации, Инцзы договорилась встретиться с ним у пропускного пункта на границе Вечного Сада. Чэньшэ предложил приехать и забрать их из столицы, но она отказалась. Сколько у них было времени, пока ее не хватится охрана, а потом и родители? Штат служащих резиденции Синьду знал, что молодая госпожа Янь любит сидеть затворницей и может пропустить как обед, так и ужин, но самое позднее завтра с утра ее пропажу уже обнаружат – а значит, к этому времени они должны быть далеко.

Время на дорогу Инцзы прикинула сразу: до Сада они доберутся по меньшей мере через десять сяоши; возможно, понадобится остановка на ночь. Дело было за малым – найти машину. Потому что и маглев, и самолет отпадали сразу: документы на них продавали только по удостоверениям личности, и родителям будет проще простого вычислить, куда испарилась их дочь. Инцзы была уверена, что не избежит проблем – побег, да еще после такого скандала, – но хотела надеяться, что сможет отвести их хотя бы от семьи Чжао и своих внезапных спутников.

Стоило бы, конечно, все же обратиться к отцу. Попросить официальное разрешение, выехать официальной делегацией, не ввязываться ни во что сомнительное... Но позволили бы ей?

Инцзы представила лицо отца: холодное, с резким изломом губ. «Не лезь в то, что тебя не касается, – сказал бы он. – Проблемы семьи Чжао – не твое дело. И эти твои новые друзья, эти люди... Мне не нравится, что ты с ними возишься. Почему позволяешь им пользоваться тобой?»

«Нет, – подумала она, стиснув зубы, – если кто-то кем-то и пользуется, то это я. Едва ли Цзисин хотел ввязываться в эту авантюру...»

Нужно было спешить, пока он не передумал.

Поиск машины тоже осложнялся необходимостью скрывать личность. Инцзы могла бы попытаться арендовать транспорт, но в правах значилось ее настоящее имя... Однако этот день был днем безумных идей. Вновь не дав себе времени на раздумья, она позвонила У Синьшэну.

В конце концов, У Минъюэ и так уже знали больше, чем ей бы хотелось.

– Второй молодой господин У, доброго дня, – учтиво поздоровалась она.

– О... И вам, молодая госпожа Янь?.. – удивленно отозвался тот после паузы. – У вас, эм, необычный номер.

В воздухе повисло неозвученное «Что вам нужно?», хотя, наверное, сын именитого клана смог бы сформулировать вопрос вежливее.

Инцзы вздохнула про себя. Конечно, номер был необычным – она же звонила не со своей гарнитуры, а с бабушкиной, человеческой. Повезло, что У Синьшэн вообще ответил.

– У меня есть просьба. Знаю, это может показаться неуместным, учитывая, как мало мы знакомы, но сейчас мне больше не к кому обратиться, – честно сказала она, решив перейти сразу к делу. – Не могли бы вы одолжить мне машину на двое суток? Обычную, на «Цзилиси» не претендую ни в коем случае. Ваше согласие может помочь мне вернуть покой в две семьи.

У Синьшэн вновь издал удивленное «о» и замолчал ненадолго. Потом ответил осторожно, но с каким-то робким юношеским озорством:

– Ну, от «Цзилиси» вам не отвертеться, других свободных машин в Синьду сейчас нет. Придется вам потерпеть роскошь. Если она не угрожает вашему делу? Вы расскажете подробнее?..

Инцзы мотнула головой, забыв, что собеседник ее не видит:

– Простите, пока не могу. Постараюсь, когда оно будет закончено.

– А это как-то касается нашего клана?.. – запоздало уточнил У Синьшэн.

– Нет. Я... Если что-то пойдет не так, я возьму на себя ответственность перед вашими родителями.

Он снова помолчал.

– Я не то чтобы опасаюсь их гнева или еще чего-то такого, просто, ну, знаете, все эти межклановые конфликты... Ну да ладно. А я могу попросить кое-что взамен?

– Конечно! – тут же отозвалась Инцзы. – Все, что в моих силах, я очень вам обязана.

– Моя просьба тоже может быть не очень уместной, но, наверное, вы меня поймете. Вы ведь и сами, думаю, не очень-то... – У Синьшэн запнулся, фыркнул и уже увереннее закончил: – Поговорите с вашими родителями о предложении брака? Я наслышан о твердом характере главы Янь Цзи, так что попытка уже засчитается, даже провальная. Надеюсь, это не оскорбительно? Вы чудесная девушка, но...

Инцзы тихо рассмеялась, представив, какие там могут быть «но».

– Поговорю, обещаю. Я постараюсь убедить отца. И не бойтесь, вы нисколько меня не обидели.

У Синьшэн шумно выдохнул:

– Спасибо! Диктуйте адрес, я пришлю машину!

Наставники Инцзы поседели бы, узнай, для чего она использует так старательно взращенные дипломатические навыки и авторитет наследницы Янь Цзи. Ей пришлось договариваться не только с У Синьшэном: научный руководитель Линлань требовал объяснить причины, по которым его сотрудница просит перенести командировку на несколько дней, и ей пришлось вмешаться. Инцзы наплела что-то вдохновенное о спорных результатах недавних раскопок, для систематизации которых ей непременно требовалась именно госпожа Си, и заверила его, что сама обеспечит ее трансфер до места. Силой статуса, жадности или хорошо подвешенного языка поддакивающей Линлань, но отсрочку они выбили.

Линлань убежала домой за вещами – из Вечного Сада она собиралась сразу рвануть в Цзянчжоу, благо было недалеко, – остальные же остались ждать машину в ближайшем к закусочной сквере. Цзисин сидел на скамейке, прижав пальцы к вискам и мучаясь головной болью. Он не сказал ни слова после того, как вынужденно согласился на поездку, и Инцзы чувствовала себя почти виноватой. Она не была жестокой, чужое горе вызывало у нее сострадание. Но как она могла помочь? «Например, можно было не вмешивать человека в чужие проблемы», – язвительно отозвался внутренний голос, и она не нашлась что ответить.

С другой стороны, проблема была не совсем чужой – все они увязли в одном и том же.

Мэн Ючжэнь, понаблюдав за Цзисином какое-то время, уселся рядом и положил свои руки поверх его. Больше он ничего не сделал, но спустя несколько фэнь болезненно заломленные брови брата Линлань расслабились, и он глубоко вздохнул. Кем же они приходились друг другу? Мэн Ючжэнь называл Цзисина «сяньди», но вряд ли они были родственниками; да и выглядел этот таинственный «коллега» помладше...

Инцзы сделала пометку подумать об этом в будущем.

Линлань с вещами и «Цзилиси» появились почти одновременно. Сначала подруга с восторженными возгласами оббежала машину кругом и потрогала все ручки и блестящие детали, и только потом четверо смогли погрузиться внутрь. Предыдущему водителю – серьезному заклинателю из У Минъюэ – Инцзы обещала сообщить сразу же, как вернется в Синьду, чтобы он смог забрать машину. Она думала, что всю дорогу будет за рулем сама, и уже прикидывала, как выкроить в пути время на отдых, когда Линлань вдруг воспротивилась:

– Янь-мэй, даже не думай, будем с тобой меняться! Ты и так очень нам помогаешь!

Инцзы тут же затопил стыд: она даже не подумала спросить, умеет ли водить кто-то еще из их разношерстной компании, предпочтя решить вопрос самостоятельно. А ведь можно было бы избежать участия У Синьшэна, арендовав машину на Линлань... Впрочем, жалеть было поздно.

К тому же она выяснила, что он тоже не рад их грядущему браку – возможно, это стоило зачесть за плюс.

Все время до городской черты Инцзы молчала, раз за разом прокручивая в голове объяснения и оправдания, которые могла бы дать отцу, и сосредоточенно глядя на дорогу. Лишь через сяоши после выезда из столицы она осознала, что почти наступил вечер. В салоне было тихо; Линлань и Мэн Ючжэнь смотрели в окно, Цзисин полулежал, откинув голову на спинку сиденья и закрыв глаза, – спал или нет, непонятно. Тишину нарушил Мэн Ючжэнь:

– Госпожа Си, прежде я никогда не бывал в Синьду и даже не представлял, насколько это богатый и процветающий город. К моему стыду, в истории и политике я не силен, а потому не знаю даже, когда это чудесное место стало столицей... Не расскажете ли вы мне, насколько сильно нынешние границы совпадают с прежними? Я видел как-то старинную карту, еще времен династии Чэнь, и мне кажется любопытным сравнить Жэньго сейчас и Жэньго тогда.

Линлань, слишком уставшая, чтобы что-то подозревать, развернулась к нему с готовностью:

– Все на самом деле несложно, господин Мэн. Это, с одной стороны, довольно объемная тема, с другой же – после национализации земель все стало проще. Вместо семи территорий, некогда занимаемых кланами, уже более двухсот лет в Жэньго девять провинций, а Синьду и еще четыре города стали городами центрального подчинения...

Их разговор успокаивал, и Инцзы почти не слушала, лавируя среди машин. Шоссе уводило все дальше от столицы, впереди и слева на горизонте на медленно темнеющем небе вырисовывались пики далеких гор, и сердце полнилось ощущением свободы – забытым, а может, и неизвестным до этого.

– Впереди Тунтяньхэ и мост Рассвета и Заката, – сказала она вслух, бросив взгляд на навигатор у руля. – Переедем его, и можно будет остановиться на ночь, за рекой есть городок.

– Какое поэтичное название, – заметил Мэн Ючжэнь. – Откуда оно?

– О, это я тоже знаю, сейчас расскажу, – оживилась Линлань. – Очень красивая история. Много лет назад мост в этом месте был самым обычным, деревянным, и сильно страдал из-за регулярных наводнений. А денег на ремонт у местных властей не было, все забирал жадный генерал, постоянно ввязывавшийся в стычки с соседями. И вот однажды случилось особенно сильное наводнение, мост смыло, и городку грозила гибель. Тогда вдруг появилась загадочная незнакомка – одежды ее были темными, как горные пики, а узоры на них белыми, как снег на их вершинах. Она усмирила реку, а потом провела над водой своим серебристым мечом, и бурное течение унялось, обратившись ровной дорогой. Потом она прогнала жадного генерала и не взяла никакой платы за помощь, лишь попросила, чтобы новый мост назвали мостом Рассвета и Заката. Зачарованная ею дорога продержалась ровно до того момента, как мост был построен, а дальше река потекла как обычно.

– Кем же была эта загадочная незнакомка? – медленно спросил Мэн Ючжэнь, и что-то странное проскользнуло в его голосе.

– Никто так и не узнал, загадочная ведь! – хмыкнула Линлань. – Но эту легенду часто связывают с другой – о Деве Заката и Хозяине Рассвета, которые могли встретиться только в самый короткий и самый длинный дни в году, когда сама природа идет против заведенного богами порядка. Не знаю, правда, имеет ли это смысл – поиск связи между историями, имею в виду. Здесь-то никакой загадочный незнакомец в пару к незнакомке не фигурировал... А старый мост из дерева и камня простоял очень долго, кстати! Только лет двадцать тому перестроили. Громкий был проект, я читала, в итоге выиграло молодое архитектурное бюро из Сяньяна. Янь-мэй, притормозишь рядом? Там есть смотровая площадка, мы приедем как раз к закату, такое зрелище стоит увидеть!

Она оказалась права. Мост вырастал впереди постепенно: сначала из-за спуска шоссе показались плавные изгибы опор, потом опоры стали больше, уверенно поднимаясь с берега, и, наконец, взметнулось все белоснежное тело моста, лениво выгнувшееся над рекой. У самой переправы был предусмотрен съезд с шоссе; Инцзы осторожно перестроилась во внешний ряд и припарковалась у ограждения.

Все вышли из машины – даже Цзисин. Солнце медленно садилось за холмы, и лучи окрашивали светлую арматуру моста во все оттенки золотого и красного. Свет таял, одновременно разгораясь, и словно в ответ по всем опорам моста пробежали искры – раз, другой, третий, а потом вспыхнуло множество огней, и электрическое сияние подхватило угасающий свет солнца, не давая окрестностям погрузиться во мрак.

Линлань тихонько вздохнула рядом:

– Уже видела это, а все равно каждый раз как в первый. На рассвете будет так же, это свечение не угасает и днем, только уже не за счет лампочек, а за счет покрытия. Оно за ночь накапливает энергию, а днем постепенно отдает, подзаряжаясь от солнца.

Инцзы молча любовалась прекрасным зрелищем. «И ведь все это сделано человеческими руками, без применения заклинательства, – подумала она, – а кто-то, как отец и его сторонники, так и продолжает считать простых людей ниже нас. Но если они способны творить такое своими силами, зачем им вообще совершенствующиеся? Мы скрываемся, печемся о своих древних тайнах, но до них давно никому нет дела, разве что нам самим».

Впрочем, были еще и такие люди, как Си Цзисин. Инцзы не знала его достаточно, но умела наблюдать; он выглядел одним из тех, кто отмечен дыханием прошлого и неспособен удержать настоящее. Ему подошло бы родиться в клане.

Инцзы была такой же. Шаг вперед всегда казался страшнее шага назад.

– В такие моменты чувствуется, что жизнь проходит не зря, – негромко сказал Мэн Ючжэнь. – Если мгновения наполнены беззаботностью и красотой, дышать становится легче. Благодарю, госпожа Си, что напомнили нам об этом.

Цзисин тихо хмыкнул.

Они постояли над рекой еще немного и вернулись к машине. Линлань все порывалась сменить Инцзы, но та отказалась:

– До городка рукой подать. Заночуем, а завтра с утра поведешь.

Их «Цзилиси» преодолел уже почти половину моста, когда покрытие под колесами вдруг ощутимо вздрогнуло.

– Что это? – нервно спросил Цзисин, выныривая из меланхолии.

– Наверное, грузовик проехал. Попал колесом в какой-то стык, вот и зацепило, – беспечно отозвалась Линлань, – такое бывает.

Мэн Ючжэнь, напротив, озабоченно нахмурился. Инцзы заметила это в зеркало заднего вида и уже хотела поинтересоваться, о чем он думает, как мост снова резко тряхнуло, а потом задергало серией мелких неприятных толчков. Инцзы едва не прикусила язык. Впереди засигналили другие машины.

Еще толчок – и сиденье будто просело. Она вцепилась в руль, удерживая его в одном положении, и осознала, что с сиденьем все в порядке. Это машина накренилась вместе с мостом.

– Не останавливайся! – выдохнул Мэн Ючжэнь сквозь зубы. Он сжал челюсти, дернул ремень безопасности, и внезапно от него плеснуло такой мощной волной ци, что Инцзы почти задохнулась.

– Ну же! – повторил он с каким-то отчаянием.

Дальнейшее слилось в мешанину лиц, звуков и ощущений. Пальцы сводило судорогой, сквозь шум в ушах едва прорывались крики, треск и сигнальные гудки, но Инцзы не отрывала взгляда от дороги, едва успевая лавировать в сбившемся потоке транспорта и крутить руль, компенсируя продолжающиеся и усиливающиеся толчки, от которых «Цзилиси» заносило то вправо, то влево. Какие-то машины тоже ехали вперед, какие-то столкнулись друг с другом или с ограждением, что-то дымилось, люди отчаянно дергали дверцы, пытаясь выбраться, кто-то бежал к берегу, бросаясь под колеса. Линлань и Цзисин открыли окна каждый со своей стороны и кричали им поторапливаться: зловещие потрескивания покрытия и низкое гудение металлических опор над головой словно ввинчивались прямо в мозг.

У съезда образовался затор. Проще было бросить машину и добежать самим, но Инцзы не могла расцепить пальцы – они словно приросли к рулю. Она вильнула, огибая два сцепившихся радиаторными решетками внедорожника, и резко свернула вправо, до упора вдавливая в пол газ. «Цзилиси» вылетел на обочину, сминая воздушное ограждение, но антиударное покрытие выдержало – машина проехала еще несколько чжанов и остановилась, урча затихающим мотором. Крики и треск остались где-то сзади. Линлань тяжело дышала, вцепившись в дверцу; глаза у нее были мокрые и дикие. Цзисин трясущимися руками отстегнулся и вывалился на улицу. Кажется, его вырвало.

Мэн Ючжэнь сидел очень прямой и очень бледный, крепко зажмурившись. Инцзы показалось, что ей отказывает рассудок, но нет – сквозь него ясно можно было различить нежно-зеленую обивку сиденья и подголовник. Волны ци он, этот совершенно точно не человек, больше не испускал, но сама энергия никуда не делась – висела вокруг плотным облаком. Мэн Ючжэнь сам ощущался как облако, ужатая, концентрированная ци.

Нервно выдохнув, Линлань щелкнула по гарнитуре, запуская юйван. На всплывшем перед ней экране развернулось экстренное сообщение, ровный голос диктора продолжил с середины фразы:

– ...согласно последним данным, землетрясение оценивается в пять-шесть баллов, просьба сохранять спокойствие, чрезвычайные службы уже в пути, район моста Рассвета и Заката объявлен опасной зоной! Повторяем: правительство провинции Ханьсянь в курсе чрезвычайной ситуации и примет все необходимые меры...

– Пять-шесть баллов, значит, – пробормотала Линлань, бледно усмехнувшись. – А мы были в эпицентре... и выбрались. – Она торопливо вылезла из машины и на нетвердых ногах подбежала к покореженному заграждению. Крикнула уже оттуда: – Глядите, мост все еще стоит! Опоры погнулись, много трещин, но он стоит! Люди уже почти перебрались на берег!

Услышав это, Мэн Ючжэнь наконец-то расслабился, обессиленно уронив руки на колени.

– Мост стоит, значит, – глухо проговорила Инцзы. – А при шести баллах мог бы уже лежать в реке. Этот район... Разве Ханьсянь когда-то был сейсмически активным? Мост сравнительно новый, но предполагалось ли, что он должен выдерживать такие толчки?.. Господин Мэн. Или стоит называть вас как-то иначе? Вы ведь спасли нас всех, верно?

Мэн Ючжэнь открыл глаза, в которых мелькнули и погасли ярко-синие всполохи, и с трудом улыбнулся:

– Можете называть меня как вам угодно, госпожа Инцзы. Можно просто Ючжэнь. Но я попросил бы вас повременить с расспросами до встречи с вашим другом. И если... и если вдруг случившееся и моя нечеловеческая природа дали вам повод думать обо мне с подозрением, примите это в знак доброй воли – что даст прочитать мои намерения лучше? – Он не отстегивал ремень, просто подался вперед, проходя сквозь него как туман, и положил на щеку Инцзы прохладную, вполне материальную ладонь. Чужая ци влилась в меридианы, теплая и спокойная, омыла волной; сразу стало легче, шум в ушах отступил, истаяла болезненная слабость... Инцзы осторожно перехватила Ючжэня за запястье, отводя руку от своего лица.

– Кем бы вы ни были, вы и так потратили много сил. Я верю вам, так что поберегите себя, – твердо сказала она. – Ваш сяньди? Си-сюн? Думаю, ему помощь нужна больше, чем мне. Давайте посмотрим, в порядке ли...

– В порядке, – прохрипел Цзисин с земли, – но спасибо, что вспомнили обо мне.

Инцзы дернула уголком рта, пытаясь улыбнуться, и вылезла наружу. Она почти не дрожала, когда помогала Цзисину оттереть толстовку салфетками.

* * *

Услышав в утренних новостях о сильном землетрясении накануне в провинции Ханьсянь, Чэньшэ поначалу никак не связал это с предстоящей встречей с Инцзы. Спокойно выслушал с десяток голосовых от Хуаньюя, где друга бросало от бешенства («Если бы эти тупицы дали нам финансирование, мы воткнули бы „предвестников“ и в Ханьсянь!») к тревоге («Госпожа Гэн ест себя поедом, а еще орет на кого-то по гарнитуре последние три сяоши, мне кажется, она и фэнь не спала! Ты можешь на нее повлиять, она вообще меня не слушает!»), отбил в ответ что-то подбадривающе-утешающе-согласное, честно написал матери и пошел готовить завтрак. Где-то между первой и второй партией цзяоцзы^[172] – Чэньшэ как раз перекладывал готовые на тарелку – до него дошло, что самый простой путь из Синьду в Ляо вел как раз через Ханьсянь.

Поймать тарелку он не успел.

В шэньло Инцзы не появлялась два дня, в юйван была вчера вечером. С трудом вспомнив, что из-за каких-то своих опасений она просила ей не звонить, Чэньшэ принялся писать.

Через кэ молчания он был уже полностью собран и готов срываться куда угодно, когда она позвонила сама – гарнитура высветила незнакомый номер, но что-то внутри подсказало, что нужно ответить.

– Привет, Чжао-гэ, – сказала Инцзы таким неловким и виноватым тоном, словно хотела сообщить, что опаздывает на тренировку. – Прости, нам придется перенести встречу где-то на сутки, у нас тут... Ну, сам слышал. Землетрясение, мост.

Чэньшэ опустился на стул, потому что ноги его не держали.

– Во имя всех богов, госпожа, мне плевать. Ты в порядке? Тебе нужна помощь? Скажи, куда мне приехать, и я приеду.

Она замялась:

– Тебе необязательно... Я в порядке. Все в порядке. Никто не ранен. Не переживай, ладно?

Он стиснул переносицу.

– Я могу забрать – тебя, вас, неважно. Просто скажи откуда. Если нужен врач, могу найти и привезти с собой.

– Все хорошо, правда! – затараторила Инцзы. – Врач не нужен! Никаких травм!

Незнакомый голос на фоне проворчал: «У меня травма. Моральная». Кто-то шикнул.

Инцзы кашлянула:

– Слушай, все действительно хорошо, и забирать никого не нужно, и привозить, и... Но ты мог бы устроить нам встречу с молодой госпожой Чжао? Со мной здесь один человек с, эм, очень необычными способностями, и, может быть, твоя сестра смогла бы помочь нам понять их природу? Это связано с тем делом, из-за которого мы встречаемся, и мы все равно собирались в Вечный Сад, поэтому если и ей, и тебе несложно...

– Несложно, госпожа, – Чэньшэ медленно выдохнул, почувствовав, как наконец расслабляется сжатое в пружину тело. – Подъезжай сразу к моей работе, доберемся до Сада вместе, если ты все еще не хочешь, чтобы я забрал тебя из любого места, где бы ты ни была.

Инцзы выдохнула тоже:

– Спасибо, Чжао-гэ, просто сами мы доберемся быстрее. Тут такие пробки могут быть к тому же... Ты работай спокойно, ладно? Я завтра еще напишу или позвоню, я пока с этим номером, долго объяснять...

– Буду ждать. И если что-то пойдет не так – что угодно – скажи. Мне никогда не в тягость помочь.

Инцзы пробормотала что-то смущенное и отключилась. Чэньшэ откинул голову на спинку стула и долго сидел, успокаивая дыхание. В себя он пришел, только когда гарнитура пиликнула двумя входящими подряд. Мать написала что-то короткое и почти непечатное про спонсоров и Хуаньюя; администратор культурного центра спросила, не опаздывает ли он к десятичасовой группе.

Чэньшэ поднялся, взял собранную со вчера сумку и поехал на работу.

День прошел странно и тягостно. На обед у него были медитация и отвратительно сладкий зеленый чай из автомата с каким-то батончиком, на ужин – медитация и уборка на кухне. Он еще раз связался с Инцзы – просто чтобы проверить, что ничего не изменилось, – и развлек себя параллельным выслушиванием жалоб Хуаньюя и госпожи Гэн друг на друга.

Завтра ему нужно было отзаниматься с еще несколькими группами – на самом деле он не должен был вести их и сегодня, но коллега заболел и слезно просил заместить, – перехватить Инцзы и ехать домой. Наконец-то. Лежа в темноте своей спальни и бессмысленно пялясь в потолок, он думал о предостережениях Ши Линя, песнях журавлей, крутящихся рядом «Фэйсянь», возможной причастности Цинь Фэйсюй. Стоило ли ему сначала обсудить с братом это, а потом уже разбираться с тем, что нашла Инцзы? Но что он должен был спросить у Чэньбо? «Не пел ли твой друг тебе странных песен?» «Не знаешь ли ты, из-за чего его могли убить?» Если он действительно знал, но не говорил полиции, значит, опасался, что до него могут добраться через нее?

Или он покрывал уже мертвого Вэй Тяньху?

И Инцзы. Что такого она нашла, что сорвалась сюда из столицы? Чэньшэ не обманывался: вряд ли ее отец был в курсе поездки, иначе она не стала бы так шифроваться. Значит, дело было настолько серьезным, что она решила рискнуть и пойти против? Чэньшэ радовался тому, что Инцзы пробует расставленные чужими руками границы на прочность, но беспокоился, насколько внезапно и резко это происходит.

Одна тревожная мысль тянула за собой другую, та вновь напоминала о первой, и этот порочный круг никак не желал рваться. Через несколько сяоши, когда шумный даже ночью Ляо ненадолго затих, Чэньшэ встал и отправился на пробежку. Пара кругов по привычному маршруту успокоила на удивление быстро и хорошо; он даже вынудил себя завернуть в знакомый круглосуточный ресторанчик и наконец-то поесть. Ему нужны были силы, если он хотел хоть кому-то помочь и хоть в чем-нибудь разобраться.

На обратной дороге, проходя мимо закрытой чайной, Чэньшэ придумал, чем займется с детьми на одной из завтрашних – уже сегодняшних – тренировок. В конце концов, их центр был культурным.

– Сегодня мы будем пить чай, – объявил он ученикам, когда те переоделись и собрались в зале, беспокойно крутя головами. – Но не так, как вы обычно пьете его дома с семьей или на праздник. Я знаю, здесь есть те, кто ходит на занятия по традиционной культуре. Скажите-ка мне, какие есть необходимые условия для чаепития?

Ван Чэн, тихий мальчик с длинной челкой, робко поднял руку:

– Я помню только три, шифу. Свежий чай, чистая утварь и ясный день.

– Все верно, Чэн-эр, – улыбнулся ему Чэньшэ. – Еще чистая вода, без которой не получится хорошего чая, и высокий гость, ведь важная деталь чаепития – приятная беседа или просто молчание, которое хочется с кем-то разделить. Но это условия для полноценного чаепития в традиционном стиле. Мы же с вами собрались здесь для занятий боевыми искусствами – так зачем же нам чай? Чтобы ответить на этот вопрос, вспомните, чем отличаются боевые искусства от обычного спорта.

– Нужны собранность, скромность и осознанность! – выкрикнул Хун Ли, нетерпеливо подпрыгивая.

– Все верно. А что такое осознанность?

– Это когда ты понимаешь и точно знаешь, где находишься и что делаешь, – тихо подсказал тот же Ван Чэн.

– Молодец, Чэн-эр. Это еще называется сосредоточенность. Помните нашу обязательную часть на самых первых занятиях? Мы учились медитировать. Поначалу это может быть довольно скучно, но когда вы начинаете понимать свое тело, разговаривать с ним, прислушиваться к нему, то медитация помогает достичь той самой осознанности. Мы делали это недолго, около пятнадцати фэнь, теперь попробуем увеличить время. И чай нам в этом поможет. Как думаете почему?

Ученики напряженно размышляли. Потом руку подняла Лу Мэйжэнь:

– Не любой чай годится, шифу. Нужен такой, который не даст заснуть.

– Все верно. Поэтому сегодня я приготовил для вас Чжэн Шань Сяо Чжун^[173]. Начнем с малого, потом оно позволит нам увидеть и большое; на гору нужно подниматься постепенно. Чай поможет нам взбодриться и не уснуть, а еще очистить сознание. Возьмите каждый себе по чашке и садитесь медитировать. Выберите себе какую-то одну мысль, связанную с боевыми искусствами, и сосредоточьтесь на ней. Это может быть удар, который получается у вас лучше всего или не получается вовсе, ощущение энергии, текущей по телу во время движения, причина, по которой вы пришли заниматься. Если справитесь, расскажу вам очень красивую историю о чае, а со следующего раза уже не я буду заваривать его для вас, а вы сами по очереди.

Ученики разобрали пиалы и расселись на матах. Чэньшэ засек время – для начала половину сяоши, налил себе и умиротворенно закрыл глаза. Перед внутренним взором развернулась дорога через пустыню к Вечному Саду, вымощенная тщательно подогнанными друг к другу гранитными плитами, окаймленная восьмиугольниками из желтого и зеленого сланца... Но сейчас он еще и представил, как идет по этой дороге энергичным упругим шагом, а из-под ног разлетаются искры, прорастающие огненными венчиками пустынной мальвы, едва падая на обочину. Наверное, примерно так ощущали себя заклинатели Чжао Ляо в пору расцвета клана, благословленные Черной Черепахой и сумевшие вырастить в пустыне благоухающий сад.

Обретенная гармония не помешала, однако, сработать внутреннему ощущению времени, и, открыв глаза, Чэньшэ отправился проверять учеников. Войти в нужное состояние получилось не у всех, но он нашел за что похвалить каждого, и, собрав всех у чайного столика, объявил:

– Я обещал вам красивую историю: вот она. Когда-то давно, много-много лет назад, в провинции Фухань сбор чая был настоящим событием и даже таинством. Люди совершали молитвы божествам, а потом проводили обряд «зова чая», кричали: «Чай созрел!» Говорят, что после этого в источниках по всей провинции начинала прибывать чистейшая, прозрачнейшая вода – та самая, без которой невозможно настоящее чаепитие. Считалось, что в это время небожители слышат каждое слово, если доверить его одному из этих родников, поэтому люди ходили туда молиться...

После занятия, оставив учеников собираться, Чэньшэ вышел в фойе культурного центра проветриться и вдруг услышал:

– Не уделите нам немного времени, молодой господин Чжао?

За спиной обнаружились двое мужчин с незапоминающимися лицами и цепкими взглядами; беглое прощупывание духовным чувством показало, что заклинатель, пусть и слабый, среди них только один – в черном деловом костюме, второй же – совершенно точно обычный человек. Обратился к Чэньшэ как раз заклинатель.

– По-моему, мы незнакомы, – Чэньшэ повел бровью, – вам мое имя известно, а мне ваше – нет.

Мужчина едва заметно усмехнулся:

– Родственнику главы Чжао, не занятому делами клана в полном объеме, вряд ли доводилось иметь с нами дело. Я Хуай Дун из службы безопасности Чжао Ляо, это мой помощник Ма Вэй. Позвольте напомнить вам, что подобная служба существует в каждом клане и подчиняется напрямую подразделению «Фэйсянь» как части Министерства общественной безопасности.

– Не сомневаюсь в том, что ваша работа важна, но какое отношение это имеет ко мне? Насколько помню, я ничего не нарушал.

– Что вы, господин Чжао, ни в коем случае. Напротив, я пришел к вам как к своего рода коллеге в поисках поддержки. Речь идет о деле, которое вышло за пределы клана Цинь Фэйсюй и касается напрямую всех заклинателей. Конечно, я говорю о деле «Пути журавля».

Многолетняя выдержка позволила Чэньшэ не дернуть и мускулом. Так совпало, что безопасники пришли к нему практически сразу после тура с Ши Линем, или?..

– Сожалею, но ничем не могу помочь, – сказал он спокойно. – Это дело не имеет ко мне отношения.

– О, напротив, господин Чжао, – возразил Хуай Дун с неприятным энтузиазмом, – имеет, и самое прямое. Ведь вы брат Чжао Чэньбо.

– Шифу, – кто-то подергал его за рукав. Лу Мэйжэнь, уже сменившая форму для занятий на повседневную одежду, стеснительно переминалась с ноги на ногу. – Мы с А-Чэном помыли чайный набор, куда его убрать?

– Оставьте на столе, я сам уберу, – машинально отозвался Чэньшэ и погладил девочку по голове. – Спасибо, Жэнь-эр.

– А мы еще будем пить чай?

– Обязательно будем, мне только надо придумать для вас историю.

– Мы тоже придумаем для вас истории, шифу, – просияла Лу Мэйжэнь. – Когда мы сегодня медитировали, я думала о всяком, хочу в следующий раз продолжить. Вдруг увижу, что будет дальше? А-Чэн и А-Ли тоже хотят.

– Буду ждать с нетерпением, Жэнь-эр. Давай беги, за тобой скоро придут родители.

– До свидания, шифу!

– Вы так любите детей, – ровно проговорил молчавший до того Ма Вэй. – Неожиданно при вашей... скажем так, карьере.

– Я вырастил брата, – Чэньшэ сузил глаза, – которого вы никак не оставите в покое. Что вам нужно?

Если это дело рук Ши Линя... Впрочем, нет. Ши Линь боялся сам, пусть и пытался это скрыть. Что там он сказал, приглядывать за братом и его окружением? Чэньшэ почти хмыкнул, представив, что ему придется вставать против всей громады «Фэйсянь» и таких вот подчиненных им подразделений.

Впрочем, он сделал бы это.

– Уверяю вас, господин Чжао, мы бы не обратились к вам, окажи ваш отец, господин Чжао Цзиньша, надлежащее содействие. После не столь давней беседы с вашим братом ваш уважаемый отец лично пришел в службу безопасности и в довольно жесткой форме потребовал прекратить встречи с младшим сыном. Бесспорно, он обеспокоен его состоянием здоровья, но вы же понимаете...

– Нет, господин Хуай, не понимаю. Прошу прощения, если я недостаточно осведомлен о специфике вашей работы, но, учитывая, что следствие идет уже не один месяц, думаю, вы должны были успеть задать моему брату все нужные вопросы.

– Господин Чжао, – вздохнул Хуай Дун, – позвольте говорить откровенно. Я не раз и не два беседовал с вашим братом, и у меня сложилось четкое впечатление, что он реагирует странно и что-то скрывает. Ввиду запрета вашего отца нам не удалось поговорить с Чжао Чэньбо снова, потому мы и пришли к вам. Возможно, вы знаете больше.

«Кто знает, кому журавль спел сам, а кто хотел получить его голос силой?»

Как бы враждебно ни был настроен Чэньшэ, он знал – пожалуй, даже без намеков Ши Линя, – что безопасник прав. Все молчание, весь стресс Чэньбо таили в себе что-то, чем брат не хотел или не был готов делиться. Если это видел он, то, вероятно, могли видеть и окружающие, особенно если их профессией было допрашивать и наблюдать. Чэньшэ не нравилась эта недоговоренность, но еще больше ему не нравилось, как Чэньбо день за днем угасал; если он должен был подождать – еще неделю, месяц или даже год, – он подождал бы.

Но если эта тайна подвергала жизнь брата опасности... Имел ли он право давить?

Тем не менее безопасники не имели этого права точно.

Он холодно улыбнулся:

– Следите за словами, господа. Вы намекаете на то, что мой брат препятствует следствию? Или, более того, что он как-то причастен к случившейся трагедии? Чэньбо рассказал все что мог. Если вдруг вспомнит что-то еще – расскажет позднее. Настоятельно попросил бы не вмешиваться в процесс его выздоровления.

– Господин Чжао, в силу вашей работы вы прекрасно знаете о важности информации и о том, какой вред могут нанести замалчиваемые или, напротив, разглашаемые сведения, – Хуай Дун все еще был вежлив, но глаза щурил недобро. – Неужели ваше недавнее сотрудничество с Ши Линем не пошло вам на пользу? Мне казалось, его благоразумие можно ставить в пример.

Значит, Ши Линь все же причастен... Со следствием он явно не сотрудничал; могли ли «Фэйсянь», откуда бы они ни узнали, предположить, что он поделился с ним чем-то? Чэньшэ по-новому взглянул на обтекаемость его намеков: очевидно, что айдол не мог доверять ему настолько, чтобы говорить прямо, если полагал, что у безопасников быстро появятся к нему вопросы. Сейчас был подходящий момент, чтобы сдать его им – если бы Чэньшэ собирался это делать, – но у него не было ничего, кроме обрывков странных разговоров.

– Я не ослышался? – Он сменил позу – почти незаметно, и ци заструилась по меридианам ровно и сильно, так, что нельзя было не почувствовать, обладая хотя бы зачатком способностей. – Значит, вот как ведет беседу служба безопасности – неподобающими намеками и угрозами? Предлагаю вам удалиться, пока я не поставил главу клана в известность о возможном превышении вами полномочий.

– Вау, шифу такой крутой! – раздался позади шепот. Чэньшэ резко обернулся: те ученики, которых еще не забрали с занятий, маячили в дверях тренировочного зала. При виде сердитого лица своего шифу большинство детей тут же спрятались за дверной косяк, но пара самых отважных продолжала подглядывать. Конечно же, среди них была Лу Мэйжэнь.

– Какой пример вы подаете своим ученикам, господин Чжао? – вмешался Ма Вэй. – Уверен, что...

– Мне больше нечего вам сказать. Со всеми вопросами рекомендую обращаться к главе клана или к моему отцу. И, – он проследил за внимательным взглядом Хуай Дуна, – очень, очень не рекомендую трогать моих учеников. Всего хорошего.

Он мог бы рассказать им о «песне журавля». Он мог бы рассказать им о том, что Вэй Тяньху, вероятно, полез туда, куда не следовало. Возможно, это помогло бы отвлечь внимание от Чэньбо, возможно – нет, но Чэньшэ слишком хорошо помнил чужое восковое лицо и внимательные глаза, отказывающиеся смотреть обреченно. И еще – мешочек с лепестками «Огненного сердца» для брата, наверняка стоящий баснословную сумму и подаренный на прощание. Не просто цветы – лекарство от душевных недугов из древних забытых дней.

Чэньшэ не собирался никого подставлять.

Он отвернулся, намереваясь уйти, и тут же сбился с шага: у выхода стояла Инцзы.

– Прости, Чжао-гэ, я звонила, но ты не отвечал. Вот и решила зайти сама. Не помешала? – Словно она могла помешать. Взглядом Чэньшэ тут же выцепил залегшие под ее глазами тени, растрепавшуюся тяжелую косу, неловкую позу – все такую же, как всегда, но неуловимо другую. Не подбежать к ней сразу же стоило ему куда больших трудов, чем удержаться от открытого спора с безопасниками. Она была в порядке, не ранена и, признаться, выглядела куда лучше, чем должна была бы после пережитого, но в груди все равно болезненно потянуло.

И все же само ее присутствие – живой, говорящей, дышащей – наполняло спокойствием.

– Это ты прости, госпожа. Я задержался не по своей воле. – Чэньшэ даже смог улыбнуться и красноречиво скосил взгляд на Хуай Дуна. – Дай мне немного времени, я сейчас подойду. Лучше подожди снаружи.

На парковке он сразу обратил внимание на роскошный, хоть и потрепанный «Цзилиси».

– Твой транспорт, госпожа? Цвета вроде как не клановые, – не смог он не поддразнить. Инцзы порозовела, и это было в радость – не столько само смущение, сколько его обыденность и нормальность.

– Это У Синьшэна, одолжил в обмен на то, что я постараюсь отговорить родителей сватать нас, – пробормотала она неловко и тут же тоскливо добавила: – Жалею, что втянула и его, но напрочь забыла, что машину могла бы арендовать и не я. Такая глупость!

Чэньшэ мягко улыбнулся:

– Не кори себя, разговор с родителями даже к лучшему. Вам ведь, полагаю, придется обсудить не только это?

Инцзы поджала губы:

– Давай... попозже. Не хочу сейчас думать об отце.

– Конечно.

Он мимолетно коснулся ее локтя – теплая кожа под тонкой тканью пиджака и рубашки, – не зная, кому сейчас больше нужно это прикосновение: ему или ей.

– Пустишь за руль? Так быстрее, чем объяснять навигатору дорогу.

– Да, никаких проблем, Си-цзе не будет против, у нее уже была возможность повести... Она в восторге от машины, знаешь? – закивала Инцзы и продолжила, все так же тараторя: – Си-цзе – это сестра Си Цзисина, я тебе уже писала о нем, он знает кое-что о Чжао-сюне и...

– Не здесь, госпожа, – он осторожно, но уверенно подтолкнул ее вперед. – Нам не нужны чужие уши.

– Ох. – Инцзы снова покраснела и зашагала вперед.

Усаживаясь в «Цзилиси», Чэньшэ окинул парковку взглядом и с большим неудовольствием отметил, что Хуай Дун все еще здесь, непозволительно близко, пусть и делает вид, что только роется в багажнике своей машины. Впрочем, сделать с ним сейчас Чэньшэ ничего не мог.

Мог он одно: наконец-то доставить их всех в Вечный Сад.

Глава 10. Родник без истока все так же чист^[174]

Несмотря на некоторую взвинченность – гуи бы побрали этих безопасников, – Чэньшэ не мог не усмехаться про себя, привычно выруливая на шоссе, которое через некоторое время после выезда из Ляо должно было перейти в дорогу к Вечному Саду. Он редко возвращался в резиденцию на машине, а в такой пестрой компании – и вовсе впервые.

Упомянутый Инцзы «человек с необычными способностями» на вид оказался вполне обычным молодым мужчиной, пусть и бледным почти до прозрачности. Впрочем, попытавшись ненавязчиво прощупать его духовным чувством, Чэньшэ сразу понял, что она имела в виду: его аура была очень, очень странной и абсолютно точно не человеческой. Энергия словно сплеталась вокруг плотным пульсирующим коконом. Инцзы шепотом поделилась, что, когда они только встретились, она ощущалась другой – но изменилась после происшествия на мосту. Она настаивала, что Мэн Ючжэнь спас их, а не вызвал бедствие, и предварительно Чэньшэ ей поверил, пусть и продолжал порой поглядывать на него в зеркало заднего вида.

Господину Мэн он скорее симпатизировал: исходящая от него сила не ощущалась темной, да и, смешно сказать, вел он себя удивительно вежливо и дружелюбно – после бесконечной возни с «Фэйсянь» это против воли подкупало. Си Линлань тоже показалась ему довольно приятной, а вот Си Цзисин вызвал легкую настороженность. Впрочем, Инцзы, казалось, ему доверяла.

Она сидела сбоку, на месте рядом с водительским, и это дарило какое-то совершенно особенное спокойствие – словно сами по себе расправлялись плечи, прояснялся взгляд. Возможно, так действовала ее ци, всегда ощущавшаяся Чэньшэ как морская вода; возможно, что-то еще – он не знал.

А возможно, Чэньшэ просто стоило взять отпуск, когда – если – это все закончится.

Инцзы негромко поделилась парой новостей о раскопках и, так же не углубляясь в тему, упомянула землетрясение и мост, который им пришлось проскочить, добавив, что не хотела бы пока говорить подробнее и переживать это снова. Чэньшэ не стал давить, но так же тихо напомнил, что она всегда может рассчитывать на его поддержку. Инцзы, как обычно смутившись, тут же перевела тему:

– Я так давно хотела побывать в Вечном Саде, Чжао-гэ... И очень рада, что наконец получилось. Жаль только, что повод вышел не мирный.

– Не расстраивайся, госпожа. Чем бы ни был вызван твой нынешний визит, Вечный Сад примет тебя как дорогую гостью. И сейчас, и в будущем – не надо выбирать повод.

– Мне считать это официальным приглашением члена правящей семьи? – уточнила она с легким лукавством.

– Лучше считай приглашением от друга, – улыбнулся Чэньшэ, скашивая на нее взгляд, – или хотя бы от хорошего партнера по боевым искусствам.

– Мне нравятся оба варианта, – Инцзы улыбнулась в ответ. – А если бы ты не отказался принять меня в ученицы, мог бы пригласить и как наставник.

– Предпочел бы быть с тобой на равных, – он покачал головой. – Да и если бы твои наставники в клане не сошли с ума от таких предложений, церемониал принятия по правилам Янь Цзи непростительно бы затянулся.

Слова, пусть и шутливые, сорвались с губ так легко и непринужденно, что Чэньшэ на миг напрягся: не обидел ли? Но Инцзы лишь тихо рассмеялась, прижав ладонь ко рту:

– Да уж, боюсь представить их лица...

Она явно чувствовала себя свободнее, говоря о клане, и это радовало – что бы ни послужило причиной. Чэньшэ знал, как сложно мыслить себя чем-то отдельным, не частью этой древней, еле движущейся машины, и очень хотел, чтобы у Инцзы получалось – хотя бы изредка. Внешняя свобода всегда начиналась с внутренней.

– Чжао-гэ... – Инцзы помялась, но все же продолжила: – Я понимаю, что мой визит незапланированный, и про клановые секреты тоже помню, но... Можно ли будет взглянуть на ваш легендарный цветник? Я видела его только на видео, своими глазами – совсем другое дело.

– Думаю, можно, надо только спросить у главы. – Чэньшэ прибавил скорости. – Если там сейчас не проходят никакие испытания, то почему нет?

– Спасибо, Чжао-гэ!

«Как легко тебя порадовать, госпожа».

Припарковаться пришлось не у самого семейного сыхэюаня, а чуть раньше, где нашлось место для крупной машины. Легко обогнав своих спутников, Чэньшэ первым вошел в ворота, привычно кивнув стражам на створках и погладив по голове деревянную черепаху. Его тут же перехватил старый слуга:

– Молодая госпожа Чжао ожидает вас, молодой господин.

– Уже? – Чэньшэ не сдержал удивления. – К чему такая спешка?

– Молодая госпожа послала встретить вас здесь, молодой господин, чтобы вы сразу привели к ней гостей. Духи сказали ей, что дело неотложное. – Старик как-то умудрился добавить в голос и искреннего почтения к хозяйке, и явного осуждения по отношению к племяннику главы, которого приходится ждать на пороге, – нет бы тихо-мирно проживать в резиденции, как положено примерному заклинателю. Чэньшэ почти услышал проносящиеся в его голове упреки и едва не фыркнул. Впрочем, быстро вспомнил о вежливости и повернулся к спутникам.

– Прошу прощения, я не предполагал, что мы перейдем к делу прямо с порога, но, видимо, духи действительно тревожат сестру. Господин Мэн... – Он замялся. Мэн Ючжэнь, кажется, не был против пообщаться с шаманкой, но все же казалось немного неправильным тащить его к ней сразу после приезда, не дав даже передохнуть.

Мэн Ючжэнь приветливо улыбнулся и замахал руками, словно каким-то образом смог прочитать его мысли:

– Все в порядке, господин Чжао, я с удовольствием побеседую с молодой госпожой. Однако у нас были и другие важные дела...

Тут заговорил Си Цзисин: кажется, в первый раз с тех пор, как их представили.

– Господин Чжао, прошу простить, но вначале я хотел бы увидеться с вашим братом. Не слишком вежливо командовать вами в вашем собственном доме, но то, что я хочу – вынужден – с ним обсудить, касается прежде всего его самого. Это не только моя тайна.

– Вы с Чэньбо знакомы? – Чэньшэ напрягся. – И это, полагаю, тоже связано с Вэй Тяньху.

– Все мы здесь из-за него, прямо или косвенно, – криво ухмыльнулся Си Цзисин.

Чэньшэ кинул взгляд на Инцзы: она неловко мялась на месте, словно уже была посвящена в эту тайну, которую ему самому раскрывать не хотели. Может ли эта тайна быть той же самой, на какую намекал Ши Линь? Журавлиные песни, древние секреты? Боги, как сильно все переплелось и запуталось... Каким образом Чэньбо был связан с этим человеком? Что такого он мог знать? Мог ли он пустить гостя к брату без страха, что тот навредит хуже безопасников?

Инцзы ручалась за этого Си Цзисина, но ведь и сама знала его недостаточно долго и хорошо. Хотя ведь почему-то рискнула привезти в Ляо?

Чувствуя, как начинает болеть голова, Чэньшэ попросил:

– Может быть, не будем обсуждать такое в дверях и пройдем для начала внутрь?

– Прошу прощения, но я не пойду. – Си Цзисин даже отступил на шаг. Он был страшно бледен, его глаза дико горели. – Я должен поговорить с вашим братом, господин Чжао, или больше вообще ничего не скажу.

– Диди!.. – зашипела на него сестра, дернув за рукав, но тут вмешалась Инцзы:

– Чжао-гэ, позволь ему. Он тоже был другом Вэй Тяньху, им есть что обсудить. Мы с Си-сюном почти не знакомы, это правда, но я верю, что он хороший человек. Ты ведь знаешь, как ранят страдания близких и как трудно держать себя в руках, когда ничем не можешь помочь... Дай ему шанс.

Она смотрела прямо и честно, уверенная в своих словах, уверенная в других людях больше, чем в самой себе, – как всегда. Чэньшэ вздохнул про себя. И почему он так доверял ее чутью, ее суждениям, даже зная, как легко другим притвориться лучше, чем они есть?

– Хорошо, господин Си, – сказал он, сдаваясь. – Я провожу вас к Чэньбо, благодарите молодую госпожу Янь. Вот только...

Чэньшэ хотел сказать, что не может же наследница Янь Цзи ждать у ворот, пока он ходит туда-сюда, но Инцзы снова пришла на выручку:

– Не беспокойся, Чжао-гэ. Мы с Си-цзе и господином Мэн поприветствуем молодую госпожу первыми – уверена, она полностью разделяет твое беспокойство о брате и не будет возражать. Лаожэньцзя^[175] ведь проводит нас?

Старый слуга, продолжавший кидать на Чэньшэ осуждающие взгляды, тут же стушевался и почтительно поклонился.

Чэньшэ фыркнул:

– Хорошо, я догоню вас. Идемте, господин Си.

* * *

Цзисину казалось, что он еще никогда не совершал чего-то настолько же безумного: рвануться в такую даль в компании полубожественного предка и наследницы древнего заклинательского клана, без плана, без уверенности, не думая об осторожности. Да, с ними была Линлань; но много бы она смогла, выйди все из-под контроля? Все и вышло, пусть и не так, как он мог предположить. Землетрясение, в эпицентре которого оказалась их машина, оставило внутри отпечаток страха, но мало что могло перебить тупую готовность Цзисина идти вперед. Возможно, он прятался в этом бездумном стремлении, кутал себя в него, как раньше кутался в скорбь, не допуская вглубь этого кокона другие мысли и чувства, но ему было все равно: у него была цель. Он не мог до конца доверять Янь Инцзы, пусть та и казалась хорошей девочкой; она храбрилась, но ее робость и неуверенность не могли не бросаться в глаза.

Тем не менее с ее помощью он мог снова поговорить с Чэньбо – и, возможно, узнать что-то новое. Не стоило к тому же сбрасывать со счетов и то, что именно она помогла им выбраться из переделки с У Минъюэ; Цзисин был не самым приятным человеком, но знал слово «благодарность».

Эта благодарность привела его в старинный сыхэюань в самом сердце пустыни, под взгляд жестких темных глаз Чжао Чэньшэ – того, ради кого в дело влезла наследница Янь. Цзисин отвечал взглядом на взгляд – без дрожи – и почему-то никак не мог перестать думать о том, правда ли правящие семьи заклинательских кланов произошли от богов и хранят в себе часть их силы. В Янь Инцзы было что-то текуче-водное, пусть и скрытое толстым слоем неловкости; Ху-гэ... Ху-гэ был степным пожаром и ветром. Чэньбо? Стелящаяся над землей пыль – не заметишь, пока не забьется в ноздри, а потом удивишься, что не замечал никогда: он всегда был здесь. Его брат же казался грозовой тучей; быть может – песчаной бурей, внезапной, смертоносной и такой же безразличной к тем, кто встает у нее на пути.

Цзисин тихо хмыкнул: на его счастье, эта буря шла в другую сторону и поворачивать собиралась вряд ли – разве что он чем-то навредит Чэньбо.

Чжао Чэньшэ провел гостя во второй двор поистине огромного сыхэюаня – удивительно безлюдный по сравнению с первым, принадлежавшим, как понял Цзисин, непосредственно главе клана. В доме тоже было пустынно (ха) и тихо; проходя светлыми комнатами, Цзисин не отказывал себе в удовольствии рассматривать обстановку, пусть это и было невежливо. Когда еще он окажется в древнейшей резиденции заклинателей? Впрочем, совсем уж седой древностью жилище не дышало. Мебель оказалась удобной и вполне современной, разве что сделанной сплошь из природных материалов – за один из столиков с поверхностью из цельного куска нефрита Музей Синьду выложил бы состояние; расшитые явно вручную занавеси и покрывала делили на зоны бесконечные комнаты; свитки с пейзажами и каллиграфией украшали деревянные стены. Но на этих же стенах тянулись во всю ширь смотровые панели телевизоров, тонули в нишах светодиодные лампы; тут и там змеились гирлянды – вдоль подоконников, под картинами, по книжным полкам и столам. Цзисин замедлил шаг, но нет, ему не показалось: при их приближении лампочки начинали тускло светиться, при отдалении – гасли. Датчики движения? Или очередной синтез технологий и ци?

Но больше всего поражал воздух. Даже не он, точнее – ток энергий, само ощущение себя в пространстве. Цзисину казалось, что он идет сквозь почти неосязаемый водопад или сотни, тысячи невидимых кисейных занавесей, тянущихся от потолка до пола. Прозрачные нити – не нити, струны – словно сами по себе наигрывали не слышимую ухом, но ощущаемую телом мелодию; от нее расправлялись плечи, выравнивалось дыхание и прояснялись мысли. Грамотный фэншуй или влияние многочисленных заклинательских обрядов и практик, проводимых в этом месте и с этим местом?

Впрочем, причина была не так важна, как эффект.

Чжао Чэньшэ постучал в дверь очередной комнаты и негромко позвал:

– Диди, это я. Прости, что без предупреждения, но к тебе кое-кто пришел.

– Иду, гэ! – донеслось приглушенное, и дверь почти сразу открылась. – Что ж, хоть один плюс в том, что я сижу тут: ты приходишь в два раза чаще! О, – и Чэньбо замер, натолкнувшись взглядом на Цзисина.

Они давно не виделись – с той ночи, когда умер Тяньху, – и Цзисин вдруг осознал, что не был готов к столь изменившемуся облику Чэньбо. Тот сильно похудел: черная футболка с серебристой мультяшной черепахой – очевидно, любимая, судя по застиранности, – болталась на нем, как на вешалке, отросшие волосы были собраны в неряшливый куцый хвост. Прядки на висках, все еще слишком короткие, обрамляли больное, осунувшееся лицо.

– Си-сюн? – тихо спросил Чэньбо и дернулся, будто пытаясь сделать шаг назад и не решаясь. В его глазах, до того искрившихся радостью, росли удивление и какое-то болезненное смирение.

– Здравствуй, Чжао-сюн, – так же тихо отозвался Цзисин и поспешно добавил: – Я не хотел врываться вот так, но нам нужно поговорить.

– Все в порядке, диди? – Чэньшэ смотрел только на брата, готовый карать и миловать. – Если ты не хочешь...

– Иди, гэ, не переживай. Я давно знаю Си-сюна, он не стал бы беспокоить по пустякам. Я справлюсь. – Брату досталась теплая, пусть немного ломкая улыбка, а Цзисину – приглашающий жест.

Бросив на обоих внимательный взгляд, Чэньшэ все же ушел, а Цзисин воспользовался приглашением и переступил порог.

– Честно говоря, не думал, что мы вновь увидимся, – признался Чэньбо, закрывая дверь и проходя к огромному окну, где и устроился на подоконнике, заваленном подушками. – Сюнди из «Пути журавля» больше нет, а тебя вообще интересовал только Вэй Тяньху.

– Я тоже не думал, – отозвался Цзисин, осматриваясь. Не считая золотистых занавесей из, кажется, натурального шелка и прочего текстиля, комната казалась очень современной: эргономичная кровать с «умным» матрасом (в свое время Цзисин раскошелился на похожую), плоский широкий монитор на половину стены, на пуфиках у которого валялись объемные наушники и очки виртуальной реальности, стойка для спортивной одежды в углу, на отдельной полке – мяч для цуцзюя. Рядом с другими полками, заставленными книгами и какими-то футлярами, висели постеры. Один – с «Путем журавля», вглядываться Цзисин не стал; два других – с одним и тем же смутно знакомым мужчиной. На первом, выглядящем чуть более потертым, он казался моложе и пел, широко раскинув изящные руки, на втором, поменьше, с автографом в углу, сидел полубоком, смотря куда-то влево и вдаль, – в традиционных одеждах, с собранными в узел отросшими волосами.

– Играешь? – Цзисин кивнул на мяч. Не спрашивать же, каких айдолов Чэньбо слушает?

– Да. Сейчас, правда... скорее пытаюсь, – тот криво усмехнулся и пригладил рукой вихор на макушке. – Приглашение в смешанную команду на национальные соревнования глядит на меня укоризненно. – И резко сменил тему: – Значит, ты теперь в одной лодке^[176] с гэ?

– Скорее, мы рисуем одновременно двумя кистями^[177], только с целью вот не определились, – отшутился Цзисин в тон, взглядом спросил разрешения и наконец сел рядом на подоконник. – Я пока и сам не понял.

– Не понял, но приехал?

Цзисин передернул плечами:

– Так уж вышло. Я мог бы сказать, что меня заставили, но правда в том, что я увяз в этой истории по уши и без участия твоего брата. Ты пришел ко мне тогда, ты принес юйцзянь. Обратной дороги не было.

Чэньбо уставился в пол:

– Я... Возможно, я не должен был отдавать его тебе. Но я не... Я не мог принести это домой, к семье. И ты... Ты был его лучшим другом и, признаться, первым, о ком я подумал. Я... Пожалуй, я надеялся, что запись никогда больше не всплывет. Ты не был связан с заклинателями – да, тебя знали Тяньху, и сюнди, и я... Но их больше нет, а я бы ничего никому не сказал.

– На записи было... что-то, что не должно было попасть в руки полиции? Или «Фэйсянь»? – Цзисин подобрался. Чэньбо знал о мелодии? Чэньбо намеренно ее прятал?

Тот покачал головой.

– Да. Нет. Не знаю. Я тоже смотрел ее, но тот день... ночь... Все как в тумане. Мне показалось, что я видел на ней кое-кого знакомого, но теперь не уверен.

Значит, не мелодия. Цзисин глубоко вздохнул. Чэньбо видел кого-то?.. Он внезапно сам увидел Чэньбо словно впервые: его болезненность и бледность бросались в глаза с первой фэнь, но только сейчас он отметил, как мелко вздрагивает его спина, как замирают зрачки, какой синевой отдают круги под глазами.

Он нерешительно прикоснулся к его плечу.

– Я не задумывался о том, что тебе тоже пришлось несладко... после всего этого, – сказал он неожиданно честно. – Я писал тебе, но спрашивал только о записи и Ху-гэ. Как ты?

– Так себе. Я и не знал, что существует столько видов успокоительных, – Чэньбо криво усмехнулся. – Что все-таки случилось, Си-сюн? Я могу чем-то помочь? Надеюсь, никто больше не умер?

– Надеюсь, никто и не умрет, – Цзисина передернуло. – А насчет помочь... Думаю, мы можем помочь друг другу и твоему брату заодно. Та запись... Ты смотрел ее, верно. И был там лично. Что ты думаешь? И ты сказал, что видел кого-то?

Чэньбо мотнул головой и помолчал какое-то время. Потом глухо сказал:

– Любого другого я бы попросил не считать меня сумасшедшим. Даже брата. Но ты, Си-сюн, ты видел почти то же, что и я. Знаешь... Когда я добрался до места, погода была ужасная. Лил дождь, небо от грохота будто раскалывалось, и те камни, завалившие вход в пещеру, – такие мокрые, скользкие, ледяные... Я растаскивал их руками. Пробовал еще бить духовной силой... Потом нашел первый труп – одного из тех, кто все это устроил. У него была гарнитура со встроенным юйцзянем, и я еще подумал – зачем? Почему индикатор мигает? Что он снимал? И знаешь... Я сам бы себе не поверил, но там была аура... Тебе, наверное, трудно понять, ты с таким не сталкивался. Ты не заклинатель. Но эта аура, эта сила... Такая огромная, незнакомая, яростная, будто небо все же раскололось и рухнуло мне на плечи. Она рассеивалась, и быстро, наверное: когда «Фэйсянь» туда добрались, уже ничего и не осталось, но... Я не знаю, с чем сравнить. Живи мы в старые времена, я сказал бы, что это похоже на ауру бога. Но откуда? Разве мог кто-то из богов, если они все еще где-то есть, просто взять и спуститься?

Цзисин сглотнул.

– Мог, если его позвали, Чжао-сюн. – И едва Чэньбо вскинул неверящий взгляд, продолжил: – Ху-гэ часто брал что-то из древних мелодий, адаптировал под современность, писал свое по мотивам. А древние мелодии... У них своя... специфика. Думаю, ты знаешь лучше моего. У Цинь Фэйсюй нет своей резиденции, но они где-то держат наследие исчезнувших кланов. У них точно есть электронный архив; может быть, и физическая библиотека.

– Нет резиденции в том смысле, что у других кланов. Но есть центры, представительства, – Чэньбо заторможенно кивнул, явно не понимая, какое это имеет отношение к делу. – К чему ты клонишь?

– Чжао-сюн, Ху-гэ никогда не интересовался мелодиями эпохи Хань? Или, может быть, его клан?

– Клан?.. Я мало знаю о клановых делах Цинь Фэйсюй, да и Тяньху старался держаться от них подальше. Он и в Ляо-то в свое время переехал, чтобы реже взаимодействовать с соклановцами. Вечно бегал от них, как от морового поветрия... Его менеджер рассказывал, что Тяньху даже на встречи музыкантов было не затащить, хотя они-то бы точно «Пути журавля» пригодились – там обычно о коллабах договаривались, могли попросить финансирование. Но знаешь, – Чэньбо сморщил лоб, вспоминая, – он был на одной такой встрече, месяцев семь или восемь назад, и после нее будто бы изменился. Потом его вроде бы звали снова, даже кто-то из верхушки Цинь Фэйсюй заявлялся... – Он вдруг побледнел и закончил скованно: – И мелодии эпохи Хань, да. Тяньху интересовался. Особенно последнее время.

Цзисин всмотрелся в его лицо – напряженное, скованное. Что-то было не так с Цинь Фэйсюй или тот просто перенервничал, утомился от слишком долгого разговора?

Он вспомнил опасный взгляд Чэньшэ и решил не давить.

– Думаю, его интерес не был праздным. Я сказал, что бога могли позвать – призвать, – и это не было шуткой. Более того, вероятно, я знаю, как это сделали.

Чэньбо подскочил:

– Ты серьезно?! Но... Нет, нет, это не может быть серьезно! Призвать? Бога? Как?! Это невозможно! Кто еще из нас спятил...

– Просто поверь, Чжао-сюн, – Цзисин устало вздохнул. – Я потратил уйму времени, разбирая мелодию с той записи, и можешь быть уверен: она работает как призыв. Один мой родственник привел весьма убедительные доказательства.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросил Чэньбо вполголоса, внезапно успокоившись. Его руки дрожали. – Если это и правда бог, не демон, то они... Я не знаю, откуда Тяньху взял эту мелодию. Я не знаю, причастен ли его клан. Но тот, кого я видел... Я мог ошибиться. Я был не в себе. Я и сейчас... – Он горько хмыкнул. – Но если я прав, то там был человек из Цинь Фэйсюй. Это может быть совпадением, но я уже ничему не верю.

Цзисин крепко сжал зубы.

– Хочешь сказать?..

– Я ничего не хочу сказать, – Чэньбо покачал головой. – По крайней мере, пока снова не увижу запись. Делать такие заявления... не стану. Не хочу. Я не должен был отдавать тебе запись и не должен был ничего говорить. Что бы ни было, никто больше не должен пострадать.

– Но Ху-гэ уже пострадал, – жестко сказал Цзисин. – Люди, его похитившие, кем бы они ни были, могли сделать это из-за мелодии? Они хотели ее записать. Выходит, знали, что она делает?

– Почему ты спрашиваешь это у меня? – Чэньбо поднял взгляд, неожиданно цепкий и твердый, как у старшего брата. – И самое главное, откуда ты знаешь, что она делает? Ты сам смог кого-то призвать?

Скрывать правду не было смысла – не после того, как он притащил сюда Ючжэня.

– Смог. Даже незаконченный отрывок обладал достаточной силой, чтобы пробудить и привести ко мне не бога, но... пожалуй, духа. Этот дух – мой предок, живший во времена вашего Чжао Шаюя. История запомнила его как Белого монаха. – Всплывшее в памяти недоуменное лицо предка, ни о каких белых монахах не слышавшего, внезапно развеселило и добавило какой-то легкости. Цзисин продолжил уже спокойнее: – Ты говоришь, что ощутил ауру бога, и я могу с тобой согласиться: эффект от присутствия подобного существа... поразительный. И «существом» я называю его только из-за параллели с богом. Си Ючжэнь – человек если не по сути, то сердцем.

– Но как? Я имею в виду, Си-сюн, как ты узнал, что это твой предок, а не блуждающий дух или чей-то розыгрыш? Как ты можешь быть уверен?

– Как я уже сказал, он привел убедительные доказательства. Если не веришь мне, то можешь спросить у молодой госпожи Янь: она стала свидетельницей проявления некоторых его способностей. И полагаю, мы должны рассказать об этом твоему брату. Даже если в деле не замешан клан Ху-гэ...

Чэньбо вдруг застыл, сосредоточенно уставившись в одну точку, и, рванувшись к двери, с силой ее распахнул.

Обнаружившийся за ней Чэньшэ мрачно улыбнулся:

– Как видите, кое-что брат уже узнал сам.

Глава 11. Сердце человека подобно зеркалу

В древности заклинатели знали и умели гораздо больше, чем в нынешние времена, – в этом факте Чэньшэ никогда не сомневался, как бы скептически ни относился к постоянным сожалениям о прошлом, свойственным старейшинам клана. Неоспоримость этого факта подтверждали многочисленные свидетельства и хроники, хранившиеся как в Вечном Саде, так и в Башне Ветров или Рассветной Пристани, и не доверять им было попросту глупо. Однако даже на фоне выдающихся способностей древних умения рода Чжао выглядели чем-то особенным – и если Чэньшэ вдруг об этом забывал, то мог вспомнить сразу же, едва взглянув на двоюродную сестру.

Хроники умалчивали, откуда в клане Чжао Ляо появился дар общения с духами. Какими неведомыми путями среди заклинателей, унаследовавших силу воинственной Черной Черепахи, научившей противостоять губительным пустынным ветрам и находить воду даже под толщей песка, расцвело такое тонкое искусство? По одной из версий, заклинатели пришли в эти земли не с центральных равнин, как прочие кланы, а из земель Чахэ^[178] за Западной Великой пустыней^[179] или вовсе из-за гор Аэртай^[180] за другой Великой пустыней – Северной. В тех краях, говорили легенды, и им же вторили древние источники, тоже почти неотличимые от легенд, жили заклинатели-шаманы, повелевавшие духами и ветрами, способные летать без крыльев, восходить на небо с вершин самых высоких гор, собирать вести со всех концов света, отправляя в полет волшебные стрелы. В главной семье Чжао Ляо бережно хранились и передавались из поколения в поколение способы развития подобного таланта, вхождения в транс для связи с духами и особо тайные техники работы с Теневым зеркалом – могущественным артефактом, с помощью которого было возможно выявить истинную сущность природных явлений, живых существ и созданий нечеловеческой природы. Чэньшэ и его брата обучали только основам, и даже в них он был не слишком силен – мог разве что считать ауру, вычислить присутствие духов и прочих нематериальных и частично материальных существ, если они не слишком старательно маскировались, да с ходу определить действие каких-либо заклинаний в радиусе, пожалуй, половины ли.

Чэньбо передалось чуть больше таланта – очевидно, это было одной из причин, почему на него так повлияло долгое нахождение у завала, похоронившего Вэй Тяньху и весь «Путь журавля»: колебания энергетического слоя, потревоженного многочисленными и одновременными смертями, оказались слишком сильны. Шахэ же, дочери главы клана, дар достался полностью – удивительное явление в мире, где заклинатели так ослабели.

Проводив Си Цзисина к брату, обратно Чэньшэ вернулся почти бегом: пусть ему и нравился Мэн Ючжэнь, оставлять его наедине с сестрой и Инцзы дольше необходимого не хотелось. Пока что все, что он знал и мог почувствовать, говорило о том, что он – кем бы ни был – безопасен, но впечатление могло оказаться обманчивым.

«Прекрати, – оборвал он себя, – паранойя не доведет тебя до добра». Если бы Мэн Ючжэнь хотел причинить кому-то вред, то бездарно упустил бы уже кучу возможностей: взять хоть то же землетрясение. Если, конечно, он не сам его спровоцировал... Но это казалось излишним усложнением. С ходу Чэньшэ не мог вспомнить сущностей, способных на такое, да и без их вмешательств природные катастрофы за последние годы участились в Жэньго в два, а то и в три раза.

К тому же зачем ему это? Втереться в доверие?

Чэньшэ покачал головой: здесь господину Мэн не нужно было стараться. Вряд ли обычные люди вроде Си Цзисина могли это осознать, но сама его аура, исходящие от него потоки энергии вызывали безотчетное доверие; будто одним своим присутствием Мэн Ючжэнь без слов говорил: «Вот он я, открытая книга, ни яда в вине, ни кинжала в улыбке». Само по себе это должно было вызывать еще больше подозрений, но Чэньшэ никак не мог почувствовать за окружающей его ци что-то злое.

«Паранойя, – напомнил себе Чэньшэ, – паранойя тебе не поможет».

Слуга проводил его в левое крыло, большая часть которого была отдана во владение наследнице клана: там находились ее личные комнаты, помещение для медитаций и приемная. Именно в приемной и расположились гости во главе с хозяйкой.

Чэньшэ хорошо знал эту большую светлую комнату и часто здесь бывал: вначале как друг и брат, после – как потенциальный супруг. Как и все помещения в этом крыле, приемная несла на себе отпечаток личности хозяйки: низкие мягкие диваны, изящные этажерки, на стенах – вырезные рисунки в технике цзяньчжи^[181], в углу на специальном столе – большой лакированный ящик из черного дерева, где хранились фигуры для театра теней. Шахэ всегда любила все связанное с тенями и силуэтами: возможно, из-за своего дара, а возможно, еще и потому, что в зыбком мире духов очень важно было найти хоть что-то оформленное, имеющее очертания и границы. Поэтому все стены украшали вырезанные ею картины, поэтому она охотно демонстрировала гостям старинное искусство театра теней. Чэньшэ хорошо помнил, как в детстве они разыгрывали с этими плоскими черными фигурами целые представления, и сам Чэньшэ всегда хотел играть за Чжао Шаюя или Чжао Инчжу – видимо, еще тогда обнаружив в себе потребность защищать.

Сейчас Шахэ сидела у огромного, в полстены окна за столиком для рисования песком и пересыпала горсти из руки в руку, время от времени касаясь столешницы. Медленно клонившееся за дальние горы солнце било ей в спину, размывая очертания прямой тонкой фигуры и высветляя до белизны уложенные в простой пучок волосы. Гости устроились на диване у стены – точнее, гостьи, потому что загадочный Мэн Ючжэнь стоял у того же окна, неподалеку от Шахэ, и разглядывал поцелованный золотыми лучами пейзаж – привычный, но любимый. Чэньшэ не раз слышал, что пустынные ландшафты слишком скучны и блеклы, но господин Мэн, очевидно, этого мнения не разделял.

Что ж, это прибавляло ему еще немного очков.

– Здравствуй, танмэй^[182], - Чэньшэ стремительно пересек приемную и, перегнувшись через стол с песком, легко поцеловал сестру в щеку. – Прости, что не пришел сразу, но тебя не нужно учить принимать гостей.

– Зато наших слуг, похоже, нужно, – едва заметно улыбнулась Шахэ. – Порой они чересчур усердствуют, считая, что хозяйка не способна подождать ни одного лишнего мгновения, а уставших с дороги гостей в порядке вещей тащить сразу к ней. Здравствуй, тансюн^[183]. Давно не виделись.

– Похоже, это проблема всех слуг в резиденциях, – негромко заметила с дивана Инцзы. – Наши считают, что мне по-прежнему десять лет и сама я не могу ступить и шага, а родители их только поощряют.

– Похоже, это проблема всех родителей в резиденциях, – тонкая улыбка Шахэ стала отчетливее, и они с Инцзы понимающе переглянулись.

«Спелись», – с невольной нежностью подумал Чэньшэ. Этих абсолютно непохожих на первый взгляд девушек объединяли ожидания, возлагаемые на них семьями и кланами; пусть с виду его двоюродная сестра и казалась куда более стойкой, он знал, что и ей не чужды страх и неуверенность в себе. Впрочем, за нее он почти не переживал – теперь. С годами Шахэ научилась отстаивать свое, где дипломатией и хитростью, а где – с помощью духов. Чэньшэ не знал, действительно ли она может попросить их проучить кого-то, но проверять никто не хотел, даже старейшины, такого дара не имевшие точно.

Инцзы же... Чэньшэ постоянно возвращался мыслями к ее самовольной отлучке. Он – все они – знал о характере Янь Цяньвана и не мог не задумываться о последствиях, которые повлечет за собой столь очевидный побег. Едва ли она сможет оправдаться тем, что помогала другому клану: глава Янь не выглядел как человек, способный смягчиться из-за одних только чужих благородных побуждений.

Чэньшэ кинул на Инцзы взгляд – она с живым любопытством осматривалась, словно совсем не переживая за возможную выволочку. Сможет ли он помочь или вмешательство сделает только хуже?

Их глаза на миг пересеклись, и его мысли вдруг свернули в совсем другую сторону. Он подумал о сапфирах – таких же синих и чистых, как эти глаза, красиво бы их оттенивших. Подумал о жемчуге, крупном и матово блестящем, который с гордостью могла бы носить наследница Янь Цзи. О цзяожэнях, которые, по слухам, были у клана Янь в роду и плакали этим жемчугом. О том, как хотел бы, чтобы у нее никогда не было поводов для слез. О том, что дядя и тетя все уговаривали его подарить в знак любви Шахэ хотя бы крохотную подвеску – а он не мог себя заставить, потому что не было между ними этой любви, ничего, что выходило бы за рамки чувств между братом и сестрой, но теперь, только взглянув на Инцзы, вдруг захотел достать и жемчуг, и сапфиры...

Почему? Ответ казался очевидным, но чей-то голос отвлек Чэньшэ прежде, чем он успел облечься в слова.

– ...господин Чжао? Молодой господин Чжао?

– Да?

Мэн Ючжэнь мягко улыбнулся:

– Простите, не хотел отвлекать от раздумий. Я спрашивал, как себя чувствует ваш брат.

– Благодарю, он в порядке, – вежливо отозвался Чэньшэ, все еще несколько дезориентированный, и тот изящно склонил голову в ответ.

– Я рад. Надеюсь, их с сяньди встреча пойдет второму молодому господину Чжао на пользу, – Ючжэнь повернулся к Шахэ. – Госпожа Чжао, не пора ли нам перейти к делу, ради которого мы собрались? День был долгим и утомительным, я не хотел бы и далее быть причиной излишнего беспокойства господина Чжао и госпожи Янь.

– Господин Мэн, не думайте, что мы вам не доверяем, – тут же откликнулась Инцзы, – но вы ведь и сами не знаете, кто вы. Почему бы нам считать это не проверкой, а, допустим, дружеским интересом?

– Госпожа Янь, не бойтесь, меня не обидело бы недоверие. Легко ли доверять, когда земля и небо меняются местами? – Мэн Ючжэнь улыбнулся вновь, на этот раз ободряюще.

Шахэ, несшая бы в своей чашке одинаково ровно и воду, и масло, и вино^[184], легким движением руки разровняла песок на столе.

– Простите мое любопытство, господин Мэн, но я и правда заинтригована, – выдвинув потайной ящик, она достала круглое бронзовое зеркало, отполированное до такого блеска, что даже пойманный самым его краем закатный луч бросил на пол россыпь бликов. Не просто зеркало – то самое, Теневое. Установив его на специальную подставку, она сделала приглашающий жест:

– Прошу, садитесь.

– Сказано в древних книгах: «Когда устремления предельно искренни, перед ними раскрываются металл и камень – не говоря уже о людях»^[185]. – Ючжэнь шагнул к столу каким-то единым смазанным движением – и вскоре уже устраивался сбоку, расправляя вполне современную одежду так, будто приводил в порядок изысканный ханьфу из летящих тканей. – Вы заботитесь о своей семье, госпожа Чжао, и не боитесь неизведанного. Может быть, вместе мы узнаем истину и увидим путь.

– Путь считается основой мироздания, но есть и множество малых путей, которые возможно постичь. – Шахэ смотрела цепко, внимательно. – В древности считалось, что постигший путь постиг и законы существования мира, потому получает над ним особую власть. Вы уже постигли путь, господин Мэн?

– Вы преувеличиваете мои возможности, госпожа Чжао, – Мэн Ючжэнь опустил взгляд. – Мне говорили, что постигший путь получает вечную жизнь, обретает способность летать и повелевать духами... – Он запнулся, прикусил губу и договорил тихо: – Хотя вряд ли что-то можно преувеличить, коль это уже случилось. Если я и постиг путь каким-то ускользающим от меня образом, то и сам этого не заметил. А вы, госпожа Чжао? Мне кажется, ваш способ обретения просветления ничуть не менее заслуживает уважения, чем способы, избранные сколь угодно праведными отшельниками.

– Вы знаете об этом? – Шахэ не смогла скрыть удивления.

– Я вижу это, – без улыбки, но приветливо отозвался Мэн Ючжэнь и слегка приподнял руку – не дотронулся, лишь очертил кончиками пальцев контур плеча собеседницы. – Чтобы достигнуть просветления, необязательно отрешаться от мира. Помочь способны и простая медитация для укрепления духа, и особенно – умение ценить отдельные мгновения жизни. Прикасаясь к песку, вы каждый раз создаете новую картину, которая живет лишь мгновение, но в течение этого мгновения ее существование ничуть не менее значимо, чем жизнь человека^[186]. Вам не нужно зеркало, чтобы заглянуть в суть вещей. Однако с ним будет нагляднее. – И вот теперь он наконец улыбнулся.

Не отводя от него серьезного взгляда, Шахэ сдвинула брови; потом ее лицо расслабилось, она кивнула каким-то своим мыслям и, положив одну руку на край зеркала, второй крепко обхватила запястье Мэн Ючжэня. Чэньшэ знал, что сейчас она читает про себя активирующее зеркало заклинание, которое на таком уровне мастерства вслух не произносят, но едва не подпрыгнул, услышав негромкое:

– Единство – природная сущность металла. Светлое огниво, отлитое в полдень, и Теневое огниво, отлитое в полночь, суть разные стороны единого. Светлое огниво собирает солнечные лучи и рождает огонь, Теневое огниво собирает лунные лучи и рождает воду, а вода отражает облик всех вещей...^[187]

Господин Мэн говорил неспешно, задумчиво, словно пробуя слова на вкус, и Чэньшэ уже собирался остановить его, как Шахэ вмешалась сама. Выйдя из транса, она изумленно и возмущенно уставилась на Мэн Ючжэня – редкие эмоции на ее обычно спокойном лице:

– Откуда тебе известны эти слова? Это внутриклановая тайна! Их нельзя произносить вслух при посторонних!

– Прошу прощения, госпожа Чжао, – Мэн Ючжэнь выглядел почти комично виноватым. – Я вовсе не хотел раскрывать внутриклановые тайны. Господин Чжао, госпожа Янь, госпожа Си, прошу прощения и у вас, я не хотел, чтобы у кого-то возникли проблемы.

Инцзы замахала руками:

– Ничего страшного, применить эти тайны я все равно не смогу, к тому же очень хорошо понимаю необходимость их сохранить. Думаю, госпожа Чжао не станет злиться.

– А мне вообще ничего не понятно, но очень интересно, – хихикнула Си Линлань. – А уж за то, что вы меня сразу не выгнали, а оставили посмотреть, готова поклясться вечность хранить эти тайны в одиночестве!

Шахэ кинула на нее позабавленный взгляд, но волноваться меньше не стала – настолько, что так и продолжила обращаться к Мэн Ючжэню на «ты»:

– Ты так и не ответил на вопрос.

– Зеркало само мне сказало, – примирительно отозвался Мэн Ючжэнь. – Вновь прошу прощения, я немного... растерялся и не догадался промолчать. Мне кажется, ему слегка не хватало общения с кем-то, кроме заклинателей... Не знаю, как объяснить точнее. Давно ли оно у вас в клане, госпожа Чжао?

– Несколько сотен лет точно, – Шахэ задумалась. – Это был подарок восьмидесятому главе.

– И подарил его клану Чжао кто-то неравнодушный. – Когда Мэн Ючжэнь самыми кончиками пальцев свободной руки прикоснулся к резьбе на обратной стороне, Чэньшэ даже вздрогнул: ему почудился нежный тонкий звон, как от стеклянных колокольчиков из Дуньина. – Здесь написано: «Пока способны видеть солнечный свет, будем помнить друг о друге»^[188].

Восьмидесятый глава клана – это Чжао Дэнчжу^[189]. Помнится, он начал править на закате династии Цинь, еще до Цинь Яньчжэна, и крепко дружил с младшим принцем Цинь Куанхуа^[190], нравом и лицом очень похожим на своих предков, легендарных братьев Вэй Юншэна и Вэй Юнмэя. Именно Цинь Куанхуа как дальний потомок правящей семьи клана Вэй Далян принял под свою руку разрозненные остатки некогда могущественного клана, после страшной засухи ютившегося в землях Чжао Ляо, и смог собрать и сохранить богатое наследие потомков Желтого Журавля.

Неужели в руках сестры и вправду оказалось свидетельство истинной дружбы этих двоих? Чэньшэ поймал взгляд Шахэ, и они кивнули друг другу, давая понять, что оба подумали об одном и том же.

– Господин Мэн, – Шахэ все же вспомнила о вежливости, – давайте продолжим.

Теперь ничто не нарушало торжественной и какой-то живой тишины. Шахэ и Мэн Ючжэнь сидели неподвижно, закрыв глаза, но духовное чувство Чэньшэ прямо-таки кричало о том, что происходит нечто важное. Словно сонм духов – небесных ли, земных – пришел на зов сестры и вился сейчас вокруг них, невидимый и почти неосязаемый. Чэньшэ удивленно моргнул: очертания фигуры Мэн Ючжэня размылись, смазались и вновь стали четкими, а в глубине его тела стало разгораться золотистое свечение – словно солнце всходило из водных глубин. Свечение все усиливалось... и вдруг сконцентрировалось в одной точке, а из центра груди Мэн Ючжэня вырвался узкий луч и уперся прямо в зеркало. Блестящая поверхность отразила свет, направляя его на ближайшую стену, и на гладкой оштукатуренной поверхности проступили силуэты высоких гор, обнимающих уединенную долину, укромный вход в небольшой грот и цветущее дерево на переднем плане, вокруг которого, оберегая и защищая, свернулся кольцами дракон – совсем такой, как изображали на старинных свитках. Сбоку тихо ахнула Инцзы, что-то прошептала Си Линлань, а потом комната наполнилась холодным чистым звуком, как будто одновременно ударили в несколько древних каменных колоколов. Звук длился и длился – и вдруг оборвался. Шахэ вздрогнула и открыла глаза. Уперлась взглядом в отражение на стене и медленно заговорила – ровным, почти лишенным эмоций голосом:

– Когда-то волшебная мелодия проникла в сердце одинокой горной птицы, и та поселилась на ветвях дерева бессмертия у тайного грота. Как одно дерево дало начало целому персиковому саду, так и одна песня сделала серебристую иволгу^[191] бессмертной. Флейта ди запомнила мелодию, которую ты ей подарил. Скоро две зари встретятся.

Она замолчала, к взгляду постепенно возвращалась осмысленность; сестра повела плечами, расслабляясь после вызванного трансом напряжения. Свечение, исходящее от Мэн Ючжэня, тоже медленно гасло. Вскоре погасло и зеркало.

Мэн Ючжэнь глубоко вздохнул и открыл глаза. Чэньшэ внезапно осознал, что до этого тот вовсе и не дышал.

– Как может быть правдой то, что ты показала мне? – его голос дрогнул, падая до шепота, словно он заново привыкал к тому, как говорить.

– Я просто увидела это и передала, – пожала плечами Шахэ. – Серебристая Иволга приходила и раньше, я не знала, что вы знакомы.

Мэн Ючжэнь очень осторожно встал и вдруг низко поклонился Шахэ:

– Благодарю тебя, госпожа Чжао. Мне казалось, что свет прошлого исчез во тьме времен безвозвратно. Но ты напомнила мне, что не бывает дня, чтобы в жизни природы не было согласия; не бывает дня, чтобы сердце человека не наполнялось радостью^[192]. Теперь я знаю, куда идти. Господин Чжао, госпожа Янь, – менее низкий, но не менее почтительный поклон достался Чэньшэ и Инцзы, – простите, но мне придется вас покинуть. Я обязательно отвечу на все ваши вопросы после. Госпожа Си, – обратился он уже к Си Линлань, – передайте Цзисину, что я вернусь к нему.

И Мэн Ючжэнь исчез, не сделав ни шага, ни движения, просто был – и вдруг растворился. Шахэ бережно сняла зеркало с подставки и убрала обратно в ящик.

– Танмэй, что это было? – не выдержал Чэньшэ.

Сестра покачала головой – впервые на его памяти так легко признавая, что чего-то не знает.

– Как бы ни хотелось мне сказать что-то конкретное, здесь я, увы, бессильна. Ясно одно: Мэн Ючжэнь ни в коей мере не опасен для мира, его сила... точнее, то, чем он является, несет лишь благо. Предполагаю, что раньше он был человеком. Я никогда прежде не встречала чего-то подобного; по всем законам его не должно и существовать, но вместе с тем мир без него видится неполным... Мэн Ючжэнь связан с другим вашим спутником, Си Цзисином, и связь эта очень крепка. Он связан и с тобой, Си-цзе, – Шахэ повернулась к вздрогнувшей Си Линлань, – но бояться нечего. Однако впереди нас определенно ждут удивительные открытия.

– Спасибо, что напомнила о Си Цзисине. Самое время его проверить, – Чэньшэ поднялся, все еще осмысливая увиденное и услышанное.

– Иди. А мы здесь пока посекретничаем... – лукаво сощурилась Шахэ. – Верно, цземэй?

Глава 12. Грядущие события отбрасывают тени

– Ты что, подслушивал? – Чэньбо сузил глаза, глядя на брата в очевидном замешательстве. – А как же благородство и принципы? Ты мне не доверяешь?

Чэньшэ устало вздохнул, прошел в комнату и, плюхнувшись в мягкое кресло-мешок, пригладил волосы на макушке – тем же жестом, что и его младший брат несколько фэнь назад.

– Если бы я тебе не доверял, диди, то не прикрывал бы от службы безопасности, заявившейся сегодня ко мне на работу, а сам позвал бы их сюда в обход отца и дяди. Я ждал, когда ты сам захочешь и сможешь поделиться. Жаль, что в итоге ты все рассказал не мне, но – хорошо, что рассказал в целом. – Он смотрел печально и строго, но ни в его взгляде, ни в голосе не было обвинения. Цзисин невольно подметил, как все же братья похожи внешне: черты лица, манера держаться – все выдавало родство. Чэньбо разве что казался более светлой, смягченной версией старшего брата; в первую очередь, пожалуй, из-за своей видимой ломкости и уязвимости, а во вторую – из-за более приглушенного, запыленного цвета глаз и волос. Вероятно, это подчеркивало, что крови Черной Черепахи в нем больше: в конце концов, Чжао были детьми пустыни.

Чэньбо вздохнул не менее устало:

– Как много ты услышал?

– Достаточно. И слава Черепахе, что услышал. Ты не собирался мне рассказывать, не так ли?

– Я не знал, как о таком рассказать. И не хотел причинить никому из семьи даже тени вреда. Я думал, что схожу с ума, гэ! Или что во мне проснулись способности Шахэ, что, может быть, еще хуже...

– Тогда я тем более не чувствую вины за то, что подслушал, – отрезал Чэньшэ. – Думаешь, было бы лучше, не знай я об этом? Безопаснее? Ты уже в это влез, в тебя уже вцепились. Если бы «Фэйсянь», неважно как, узнали правду, они не поверили бы, что семья ни при чем. Ты врал им, а мы укрывали тебя. Пришли бы за всеми.

Чэньбо побелел.

Чэньшэ громко выдохнул, потер переносицу и продолжил куда спокойнее, почти ласково:

– Я не пытаюсь запугать тебя, диди. Но если у тебя есть проблема – любая, – ты можешь прийти с ней ко мне. А если эта проблема потенциально касается всей семьи, то не просто можешь – должен. Я не прошу тебя говорить отцу или дяде, просто скажи мне. Какой удар я не приму на себя или не разделю с тобой? – Он легко поднялся, подошел и сжал плечо брата. – Всегда вместе, помнишь?

Чэньбо схватил брата за запястье так крепко, что побелели костяшки. Из его глаз покатились крупные слезы, и Цзисин едва сдержал желание отвернуться: эта сцена была не для посторонних.

Чэньшэ наконец перевел взгляд на него:

– Загадочная мелодия, отголоски божественной силы и, в качестве зрачков дракона^[193], человек из Цинь Фэйсюй. Сказал бы, что это похоже на заказное убийство, но данных слишком мало. Си-сюн, ты можешь объяснить, что случилось в той пещере?

Цзисин непроизвольно вздернул бровь:

– Я? Меня там даже не было.

– Но ты достаточно изучил вопрос, судя по тому, что я услышал.

Он скрипнул зубами.

– На самом деле я тоже многого не понимаю. Если брат и недоговаривал тебе, то точно не врал. Из видеозаписи мы узнали только, что Ху-гэ... Вэй Тяньху сыграл странную, явно разрушительную мелодию; потом запись прервалась, потому что свод обрушился. Я попытался разобрать эту мелодию на гуцине, не представляя, как она сработает и сработает ли. Я не заклинатель, в конце концов, и даже не музыкант. Но она сработала и призвала Ючжэня. Его ты уже знаешь. Что касается Цинь Фэйсюй – не могу ничего сказать. Тяньху не посвящал меня в клановые дела.

– И я все еще не уверен в том, что видел, – хрипло вставил Чэньбо. – К тому же... Даже если Ху-гэ не поделил что-то с кланом – зачем им понадобилось его убивать? Он же... он же часть семьи!

Чэньшэ покачал головой, выглядел он задумчиво.

– Будем решать проблемы по мере их поступления. Возможно, я смогу найти выход на Цинь Фэйсюй, а пока разберемся с музыкой. Мелодия представляет собой призыв, так? И кого ей можно призвать? Кого угодно?

– Понятия не имею. Ючжэнь – мой предок и, возможно, откликнулся на зов по этой причине. Еще мы выяснили, что к игравшему ее однажды Хань Дасиню спустился Лазурный Дракон, божественный покровитель клана – тоже в каком-то смысле родственник правящей семьи. Если верить этой закономерности, то, вероятно, для успешного призыва нужно быть связанным родством с тем, кого призываешь.

Брат Чэньбо соображал быстро – Цзисин даже удивился, как ему самому в голову не пришла такая простая и логичная мысль.

– Кто тогда явился к Вэй Тяньху, если на записи он играл эту мелодию? В клане Вэй было много великих героев, но не припомню ни одного, сравнимого с божествами. Это мог быть Желтый Журавль?

– Гэ, ты спятил? – подскочил Чэньбо. – Будь это сам Журавль, разве он причинил бы вред своему потомку? Да и всем остальным!..

– Мы не знаем, во что превратились боги за прошедшие столетия, – жестко возразил Чэньшэ. – Неизвестно, сохранили ли они разум и память. Нам предписано верить, но как можно верить в то, чему нет подтверждения? Я не теолог, диди, и не историк, но археологи находили следы других культов, древнее нашего. И где сейчас те, кому молились древние? Почему бы и нашим богам не последовать за ними? Вдруг их и не осталось уже, вдруг столетия обратили их в демонов и они не разбирают теперь, где друг, а где враг? – Он внезапно обессиленно сжал виски. – Я беспокоюсь, диди. Ты был там, один, и ты чувствовал это – чье-то присутствие, нечеловеческое. А если бы кто-то навредил тебе? Если бы пострадали твои меридианы и ни врачи, ни целители не смогли бы помочь, потому что ты молчал?

Цзисин вспомнил о том, что говорил Ючжэнь: на его зов откликнулись лишь Черная Черепаха, Жемчужный Дельфин и Летучая Рыба, – но промолчал. Желания лезть в чужие разборки он не имел.

Чэньбо вспыхнул:

– Гэ, перестань! Со мной все в порядке! А вот с сюнди и Ху-гэ – уже нет! Думаешь, так легко успокоиться, так просто смириться? Я знаю, что ты переживаешь! И ты, и папа, и мама, и Янчунь! Я знаю! В курсе! Мне больно осознавать, что я стал тому причиной, но не надо носиться со мной как с ребенком! И, боги, неужели так трудно понять, что я просто не хотел – не хочу! – чтобы ты пострадал?! Да, я сглупил, но!..

– И что, ты предлагаешь мне просто сидеть сложа руки и ничего не делать? – Чэньшэ тоже повысил голос. – Может, у Вэй Тяньху и не было кого-то, кто мог за него вступиться, раз от него отвернулся даже собственный клан, но у тебя есть я! Есть твоя семья!

«А у Ху-гэ был я, но я ничего не смог», – усмехнулся Цзисин, чувствуя, как дрожит на губах кривая улыбка. И все, что он делал теперь... Что бы он ни делал – Ху-гэ не вернуть.

На миг отвлекшись, Цзисин потерял нить разговора. Следующим, что он услышал, было:

– Эта история не закончена, диди, и не закончится так просто. О тебе беспокоился даже Ши Линь... – здесь голос Чэньшэ вдруг дрогнул.

Цзисин сморщил лоб. Имя казалось знакомым.

– Ши Линь? – переспросил Чэньбо и кинул взгляд на стену с постерами. – Зачем ему беспокоиться обо мне? Он был другом Ху-гэ, не моим.

– Они с Вэй Тяньху дружили? Об этом не знал уже я. Хотя стоило бы догадаться. Почему ты не рассказал? – Чэньшэ тоже посмотрел на стену, и Цзисин, ведомый каким-то смутным предчувствием, все же влез:

– Погодите. Ши Линь... Вот этот? Айдол?

– А ты знаешь какого-то другого? – огрызнулся Чэньбо и тут же переключился на брата: – А почему должен был? Я должен был сам догадаться, что это важно? Почему это вообще имеет значение? Ху-гэ об этом не распространялся, Ши Линь тем более, я сам-то узнал только потому, что слишком плотно и долго работал с «Путем»!

– Он тоже из Цинь Фэйсюй и может что-то знать, диди.

– Я не уверен, что Цинь Фэйсюй причастны!

Цзисин неверяще покачал головой. Ши Линь, айдол, звезда всей Жэньго... Неужели это и был тот «А-Линь», имя которого Ху-гэ скрывал так упорно? Все сходилось: они были примерно одного возраста, из одного клана, действительно могли учиться в консерватории вместе... Но почему Ху-гэ не рассказал ему? Почему Чэньбо знал, а Цзисин – нет?

Ответ был логичным, но от того не менее горьким: все они – Тяньху, Ши Линь, Чэньбо – были частью одного и того же мира, в котором ему самому не было места. Как бы широко Тяньху ни распахивал дверь, Цзисин так и стоял на пороге, не в силах перешагнуть черту.

Правильно, что он ничего ему не рассказал. Конечно, дальше Цзисина информация бы не ушла, но его это не касалось... Этот мир, их мир – миром кого он был? Заклинателей? Музыкантов? А может быть, просто людей, умеющих дружить бесхитростно и верно, не боясь, не закрываясь, не отгораживаясь стеной.

От мыслей отвлек стук в дверь.

– Не заперто! – раздраженно отозвался Чэньбо.

– Прошу прощения, если помешала, – улыбнулась Инцзы, робко замирая у входа. – Я искала Чжао-гэ, и мне сказали, что он пошел к тебе. Здравствуй, Чжао-сюн. Как ты?

– Великолепно. Был бы, не души меня «Чжао-гэ» заботой.

Чэньшэ саркастически хмыкнул.

– Я неправ? – моментально вскинулся Чэньбо.

– Зачем вы спорите? – спросила Инцзы почти укоризненно. – Даже в коридоре слышно. Чжао-сюн, ты ведь знаешь, как твой брат беспокоился о тебе все это время. Даже если с виду не скажешь...

– Спасибо, госпожа, но у меня нет проблем с пониманием эмоций гэ.

– Он просто пытается тебе помочь, – упрямо продолжила она. – Не ограничить или контролировать. Он ведь любит тебя.

Взгляды Чэньшэ и Инцзы пересеклись, и то, как быстро она отвела глаза, подтвердило некоторые подозрения Цзисина об истинных причинах ее участия в этом балагане.

– Как будто я его не люблю! – хмыкнул Чэньбо. – Послушай, госпожа Инцзы, при всем уважении – это не твое дело. С какой стати ты лезешь защищать гэ? Мы спорим, а не бьемся, и за себя он может сказать сам.

– Мне грустно видеть ваши семейные склоки, пусть я действительно не имею к ним отношения, – она поджала губы. – К тому же, Чжао-сюн, мне кажется, ты не знаешь, что такое контроль на самом деле. Когда за каждым твоим шагом следят, когда каждое твое слово, каждый жест – под прицелом. И не потому, что кто-то искренне за тебя переживает.

– Ну да, ведь за мной совсем не следит половина местного подразделения «Фэйсянь», – съязвил тот и, прищурившись, протянул: – Гэ, а давно ты решил укрепить межклановое сотрудничество с Янь Цзи? Мне казалось, что у молодой госпожи уже есть жених.

Инцзы вспыхнула. Чэньшэ отмер и гневно уставился на брата:

– Чэньбо, следи за языком!

– А то что? Выпорешь меня? В детстве не бил, сейчас начнешь? – Чэньбо осекся, напоровшись на его тяжелый темный взгляд. – Знаете что? Мне нужно проветриться. Будете уходить – закройте дверь. Госпожа Инцзы, мои извинения, но вы сами полезли.

И вышел, едва не задев ее плечом.

Цзисин против воли присвистнул. Инцзы расстроенно вздохнула:

– Прости, Чжао-гэ, не хотела усугублять... Мне и правда не стоило лезть.

– Пустяки, госпожа, – Чэньшэ качнул головой и вдруг улыбнулся – явно нечастой улыбкой, почти чужеродной на закаменевшем лице. – Это я должен извиняться: за то, что не вмешался сразу, и за брата. Он всегда был таким и снова таким становится – значит, действительно выздоравливает. Я рад этому. Но не тому, конечно, что пострадать от его характера пришлось тебе.

Инцзы замахала руками:

– Что ты, не стоит! Все в порядке. Я сама вмешалась, сама спровоцировала. Просто...

– Я понимаю, – ответил он ласково, но в его тоне Цзисину почудилась грусть – не за себя, за нее. – Ты говорила, что искала меня?

– Да, – заклинательница кивнула. – У меня тоже есть хорошая новость: Чжао-цзе подтвердила, что Мэн Ючжэнь совершенно не опасен для нас. Прости, Си-сюн, с этого мне и следовало начать. Обычно я более сдержанна.

– Все нормально, не переживай, – отмахнулся Цзисин, вдруг почувствовав, как давит на плечи усталость. – И зовите его уже по настоящей фамилии, нет смысла что-то скрывать. Он тоже из рода Си.

– Ты полностью уверен в том, что он твой предок? – уточнил Чэньшэ. – Я доверяю Шахэ, но нечисть умеет вводить в заблуждение.

– И много подобной нечисти ты видел за свою жизнь?

Он задумался:

– Пожалуй, нет.

– Значит, нечего и бояться. Я практически не связан с заклинательским миром, не могу использовать ци и не переходил дорогу никому, кто мог бы натравить на меня настолько сильного монстра. К тому же, желай Ючжэнь причинить мне вред, успел бы уже раз пятнадцать, – Цзисин неверяще покачал головой: даже будь тот нечистью, и котенка бы не обидел. – А еще, если вам интересно, Ючжэнь жил где-то во времена ваших Янь Хайлань и Чжао Шаюя; вероятно, был знаком лично. Можете попытаться проверить, во всяком случае.

– Правда? – У Инцзы загорелись глаза. – Если так, то твой предок просто невероятная находка... Ох, прости, прозвучало грубо. Я была бы рада расспросить господина Си, если он согласится. Вот только сейчас, – она метнула на Цзисина быстрый и виноватый взгляд, – он не с нами, куда-то ушел. Чжао-цзе рассказала ему, что его ждет какая-то заря, и о серебристой иволге... К сожалению, я не запомнила дословно и мало что поняла. Ты знаешь, о чем могла идти речь, Си-сюн?

Цзисин растерянно мотнул головой. Ючжэнь ушел? Разве он не собирался помочь им? Может быть, эти «зори» и «иволги» как-то связаны с делом?

– Шаманы редко изъясняются прямо, – кивнул Чэньшэ. – Вернее... Они говорят ровно то, что знают и чувствуют, но знают и чувствуют они иное и иначе, чем мы. Я и сам не всегда понимаю Шахэ, пусть мы и знакомы с рождения.

– Господин Си просил передать, что вернется, – торопливо добавила Инцзы, и неожиданно для себя Цзисин просто... поверил. Ючжэнь сдержал бы данное им слово.

– Что вы выяснили в итоге? – спросил он уже спокойно. – Я, конечно, не заклинатель, но о блуждающих духах наслышан – так они себя не ведут.

Инцзы серьезно кивнула:

– Ты прав. Твой уважаемый предок – не блуждающий дух, а кто – мы пока не знаем, даже Чжао-цзе не уверена, а лишь предполагает. Судя по всему, мы столкнулись с тем, чему нет аналога или прецедента ни в одной из хроник. По крайней мере, известных нам. Я не хвастаюсь, но изучила все доступное в клане, а Чжао-цзе не только воспитывали на наследии предков, но и обучали общению с... нечеловеческими созданиями.

– Я кое-что читал о совершенствовании, но, насколько понимаю, Ючжэнь не был заклинателем, только монахом. Разве монахам доступен тот же путь вознесения? – По спине побежал холодок – предчувствие встречи с чем-то вечным, и заставляющее замереть, и разгоняющее кровь. Похожее Цзисин испытывал, когда удавалось поработать с действительно древним инструментом, под потемневшим слоем лака которого могли скрываться и дивная роспись, и искусно вырезанная надпись, и шрам, оставленный чьим-то ударом, обрывок чужой истории.

– Недоступен, если у них нет хотя бы малого дара и они не провели значительное время за надлежащими практиками, – ответил Чэньшэ. – Полагаю, при жизни Ючжэнь не смог бы дойти даже до середины этого пути, больше двадцати я бы ему не дал. Тут другое.

– Меня всегда удивляло, что всех заклинателей без разбора называют бессмертными, – добавила Инцзы. – Бессмертие – то, чего мы можем в теории достичь при должном таланте и усердии, а не врожденное качество. Записи об обретших истинное бессмертие скудны; лишь немногие, удалившись от мира в попытках постичь его суть и преобразовать тело и дух, после возвращались к людям. Да, нас всегда называли жэньсянь, «бессмертными людьми», но дисянь^[194], «земные бессмертные», среди нас встречались нечасто. Вроде кто-то из клана Хань Ин достигал этой ступени еще при династии Чэнь... Или кто-то из Вэй Далян... Там, кажется, была женщина в правящей семье, не жена главы, но сестра.

– «Вроде»? «Кажется»? Удивлен, – поразился Цзисин. – Я думал, что в кланах хранятся какие-то секретные записи о реальном достижении бессмертия, может быть, даже списки тех, кто его достиг... А выходит, вы и сами ничего толком не знаете?

– Многое было утрачено, – сказала Инцзы с таким выражением, словно в этом была ее личная вина. – Да и наши способности... Единственное, что я могу предположить, – господин Си нечто вроде частично материализовавшегося шэнь^[195]. Ты, наверное, не обратил внимания, но, когда мы выбрались с моста, он на какое-то время стал полупрозрачным.

Цзисин кивнул:

– Видел, но в архиве У Минъюэ. Ючжэнь тогда что-то сделал с компьютером, и потом у него еще с половину сяоши просвечивал рукав.

– Жаль, этого не расскажешь хранителям архива, – она хихикнула. – Они наверняка так и ломают голову, бедняги... А если серьезно, то, думаю, разгадка кроется где-то в понятии «шэнь». Заклинатели-шэньсянь, обретшие бессмертие духа, встречаются только в легендах; мы очень приблизительно представляем, каким должен быть такой человек. Но ключевое слово – «человек», на этом этапе у него все еще есть физическое тело, как бы ни был могуществен дух. А у господина Си физического тела, судя по всему, нет.

– Когда-то было, насколько я понимаю. Я читал о том, как Белый монах уснул зачарованным сном в горной долине и у его грота расцвели персики бессмертия. Ючжэнь вроде эту версию не отрицал. Выходит, тело он утратил, а вот как это случилось...

– Значит, душа его после смерти не пошла путем всех прочих душ, а вознеслась к богам прямо так? Он ведь сохранил и память, и личность? – Дождавшись кивка, Чэньшэ продолжил: – Возможно ли, что мы имеем дело с чем-то принципиально новым? Не стану говорить «потенциальным божеством», но...

– Вот только божества мне в роду и не хватало! – мрачно пошутил Цзисин, а потом вдруг напряженно вскинулся. – Ты серьезно? Думаешь, он может?..

Чэньшэ неопределенно пожал плечами:

– Я все еще не теолог и даже не священнослужитель. Оставим этот вопрос до завтра; может быть, к этому времени господин Си уже вернется, а комнат для ночлега хватит на всех. И, госпожа: я обещал показать тебе наш цветник. С утра там спокойнее, садовники и ученые приходят только к полудню.

– Ох, Чжао-гэ, спасибо! – просияла Инцзы.

Цзисин на мгновение прикрыл глаза. Он был лишним здесь и малодушно хотел вернуться в свою квартиру, укрыться пледом, уткнуться в книгу и просто сидеть, пока не затечет спина и не заболят глаза. Однако не мог.

* * *

Говорят, увидев свою мечту исполненной, испытаешь разочарование. О чем мечтать дальше, если цель достигнута? Инцзы никогда подобного не боялась: ее мечт, маленьких и больших, хватило бы на семь жизней вперед, пусть обычно она и не предавалась мыслям о них слишком долго. Есть ли смысл желать того, что вряд ли когда-то произойдет, и есть ли смысл прокручивать в голове то, чего сможешь достичь в реальности, приложив достаточно усилий?

Прогулка по цветнику Вечного Сада всегда воспринималась ею где-то между этими двумя категориями. Однако сейчас Инцзы была здесь, смотрела на мягкую жемчужную дымку, окутывающую деревья вместе с лучами утреннего солнца, и ощущала лишь чистую, незамутненную страхом радость. Тревоги остались там, за горячим песком, за порогом древнего сыхэюаня, в отведенной ей на ночь комнате, где она силилась заставить себя написать хотя бы бабушке: что жива, что в порядке, что все хорошо, что не нужно ее искать, что...

Так приятно оказалось быть потерянной. Просто маленькой песчинкой, бездумно несомой ветром.

– Это из-за энергетического купола, – пояснил Чэньшэ, глядя куда-то вверх, на неясный рассеянный свет. – Оптический эффект. Купол не только оберегает растения от засухи, но и снижает интенсивность ультрафиолета, поэтому теплицы здесь не нужны. Даже самые привередливые цветы и травы чувствуют себя превосходно.

Подумал и, добродушно хмыкнув, добавил:

– Впрочем, поэты в механизм не особо вникали. Их больше занимала «жемчужная заря» над пустыней. Читала стихи поздней Чэнь? Тогда около резиденций как раз начали активно селиться незаклинатели, и тщательно оберегаемые до того чудеса частично лишились таинственности.

– Но не перестали от этого быть чудесами, – улыбнулась Инцзы. – Разве не чудо, что посреди пустыни твои предки смогли вырастить целый сад?

– Не столько чудо, сколько кропотливый труд. Я читал, что раньше сад был значительно больше – предки следовали принципу невмешательства в природу, потому цветник начинался с местных растений и тех, что встречаются южнее, на границах с Вэй Далян и Цинь Сяньян. Это потом уже хранители сада привозили редкие и красивые растения отовсюду, многое здесь – подарки от императорских садовников, из других кланов, даже из-за границы.

Беседуя, они медленно шли по дорожкам, петлявшим между россыпями камней разного размера и формы. Все оттенки их были теплыми – от коричневого и буро-рыжего до бледно-желтого и молочного. Некоторые камни походили на грубо обработанные кристаллы, бликующие под солнечным светом. На каждом из них проступали линии: прямые, изогнутые, они шли параллельно, пересекались, сходились и расходились, напоминая то грубые карты древних городов, то схематично высеченные русла рек, а порой – и переплетения вен.

– Я читала про эти камни, – заметила Инцзы. – Это ведь их привозили с хребта Куэнь-Лунь?

– Верно. Причем не все добыты нашим кланом, многие отдали нам Цинь Сяньян. Они хоть и жили в горах, всегда больше интересовались добычей полезных ископаемых, а не минералогией. Здесь же предки радостно приписали эти следы божественному присутствию и забрали с собой как свидетельство, что жизнь возможна и в пустыне. Линии на них, кажется, ученые так и не смогли объяснить.

– А вдруг и правда сами боги сошли с небес и оставили эти следы? – хитро спросила Инцзы.

Однако Чэньшэ ее энтузиазма не разделил:

– Что-то все свидетельства божественного присутствия в последнее время несут одни неприятности. Давай не будем об этом, госпожа. Ты пришла смотреть цветник, а не выслушивать мое ворчание.

Инцзы уже почти открыла рот, чтобы сказать, что находит его ворчание – такое беззлобное и шутливое – забавным, если не милым, но вовремя себя остановила. Прозвучало бы слишком по-детски, правда? А ей не хотелось, чтобы он видел в ней ребенка.

«И кого бы ты хотела, чтобы он в тебе видел? – язвительно заметил внутренний голос. – У него, между прочим, невеста есть».

«По крайней мере, взрослого человека, способного контролировать свои порывы», – отозвалась она не менее едко.

Впереди показался изящный зеленый павильон. Выточенные из драгоценного нефрита колонны гордо вздымали купол с прихотливо загнутыми краями, а над входом на до блеска отполированной табличке золотом горела надпись: «Пока мы видим сны о былом, рассветы и закаты сменяют друг друга». Между колоннами стояли большие, до пояса, вазы.

– Это Павильон Созерцания, – пояснил Чэньшэ, твердо вознамерившийся выполнять обязанности экскурсовода. – Назван так потому, не поверишь, что здесь удобно сидеть и рассматривать сад – его видно с любой точки внутри. А еще павильон отмечает границу между более древней и более новой частями цветника. Как только мы его пройдем, сможешь увидеть самые первые посадки.

– Тогда давай скорее! – рассмеялась Инцзы. – А что в этих вазах? Погоди, это же фарфор цинцы?^[196] Сколько его здесь... Это ведь безумно дорогие вещи!

– Наследие Чжао Инчжу, Бессмертного Лиса. Он прославился не только как непревзойденный разведчик и стратег, но и как талантливый целитель. Говорят, Бессмертный Лис дружил с одним именитым мастером и тот по его просьбе изготовил несколько таких ваз: Лис обнаружил, что цинцы благоприятно влияет не только на свойства чая, но и на свойства растений вообще, и начал выращивать в нем лекарственные травы. Они и сейчас там растут – настоящие линцао^[197], отрада клановых целителей. К тому же, смотри, – Чэньшэ подвел ее к одной из ваз, – мастерство их создателя было столь велико, что каждая ваза отражает один из общепринятых оттенков цин. Вот эта, например, «синь в разломах изумрудного», вон там – «весенние воды», за ней – «зеленые облака», а слева – «нежный лотос, таящий росу»...^[198]

– Невероятно, – Инцзы покачала головой, благоговейно проводя кончиками пальцев по гладкому и прохладному ободу, – столько линцао я не видела даже в Рассветной Пристани... О, а это ведь цзинься?^[199] Та, что помогает при болезнях глаз?

– Да, она. Из Рассветной Пристани за ней тоже приезжают, так что, если поговоришь с вашими целителями, узнаешь больше. Я, к сожалению, разбираюсь плохо, – мягко улыбнулся Чэньшэ, и она на миг замерла, отчего-то засмотревшись. – А теперь взгляни сюда, – он бережно взял Инцзы за плечи и развернул. – Здесь начинается старинный цветник. Видишь разницу?

Разница и правда была. До этого кругом располагались многоуровневые клумбы с прихотливо подведенной системой полива и подкормки, прослеживалось активное использование технологий, вроде платформы с объемными изображениями и историей растений. За павильоном же все это как будто исчезало, и цветник походил на традиционный сад с его притаившимися в тени кустов каменными табличками, выгнувшимися над тихими прудами воздушными мостиками и клумбами, огороженными лишь керамическими пластинками.

– На самом деле автоматическая поливка есть и здесь, просто не на виду. – Чэньшэ легко спрыгнул со ступеней павильона в траву и подал спутнице руку. – Мы не такие уж консерваторы. Глупо отказываться от удобства там, где это действительно облегчит труд садовников.

– Ты столько знаешь об этом цветнике, Чжао-гэ, это чудесно. Я, пожалуй, не рассказала бы столько о наших персиковых садах... Ты ко всем семейным драгоценностям^[200] так внимателен?

– Пусть я и не наследник, но воспитывали нас троих – меня, Чэньбо и Шахэ – одинаково, и историю клана мы учили все вместе. Да что там историю... Даже с духами говорить тренировались. Здесь, конечно, сестре равных нет, но и я кое-что могу.

– Она потрясающая, – ответила Инцзы невпопад, вспоминая знакомство с Чжао Шахэ, ее проглядывающую за строгой внешностью веселость и глаза, светлые почти до прозрачности, – страшно было смотреть. – Как будто бы неземная, но в то же время устойчивая, устойчивее нас всех. Я... Я думаю, вы очень красивая пара. Отношения у вас должны быть легкими как вода.

Сердце вдруг сжалось от неловких, вымученных слов – пусть она и в самом деле сказала что думала.

– С тобой, госпожа, отношения не тяжелее, – невозмутимо отозвался Чэньшэ. – Мне кажется, это свойство всех благородных людей^[201]. И я бы удивился, будь это иначе, ведь вода – стихия твоего клана, кому, как не тебе, дружить с ней? – Видя, что она молчит, он мягко подтолкнул ее в нужном направлении: – Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

Дальше они пошли молча, но тишина не давила. Инцзы даже была благодарна Чэньшэ за нее: она не понимала, что на нее нашло. Она давно знала об их помолвке с Чжао Шахэ, чуть ли не с самого знакомства, но почему-то никогда не задумывалась всерьез. Наверное, потому, что прежде не встречала Шахэ вживую? Легко было просто не обращать внимания, пропускать мимо себя.

Но теперь не замечать не получалось.

Однако... Ничего ведь не изменилось в действительности. Чэньшэ все так же был рядом – шел по дорожке на расстоянии меньше ладони, вдыхал умиротворенно воздух, полнившийся ароматом цветов, сладким и горьким, щурил глаза. Все такой же близкий, все такой же открытый, источающий все то же тепло. Может, Инцзы и не стоило думать? Может, она тоже могла просто быть – рядом.

Вдыхать запах. Щуриться от разгорающегося все ярче солнца. Смотреть на цветы и травы. Забыть об остальном мире хотя бы на сяоши.

И она вдыхала, щурилась, смотрела. По пути попадались действительно интересные растения, читать таблички с описанием которых было едва ли не увлекательнее, чем разглядывать их самих. Здесь была и шелковица, выращенная из черенка той, что некогда расцвела у дворца императора Чэнь Шэньсиня как благоприятное предзнаменование; и коричник ароматный, из которого, по преданию, в далеких землях вила гнездо чудесная огненная птица; и имбирь – казалось бы, не диковинка, но прежде Инцзы никогда не видела, как он растет... А потом тропинка повернула, и в глаза плеснуло всеми оттенками синего.

– Это анагаллис, – негромко сказал Чэньшэ, указывая на растение с нежными, тянущимися вверх стеблями и мелкими аккуратными листьями. На тонких длинных черенках покачивались изящные пятилепестковые венчики такого насыщенного синего цвета, что казались ненастоящими. – Я давно хотел тебе его показать, он очень похож на... ваш фамильный цвет глаз.

Заминка перед последними словами была совсем крошечной, но она была, и Инцзы стало одновременно тепло и немного грустно.

– Он чудесен, спасибо, – тихо ответила она. – Как будто к тебе пришло в гости море... или ветер прилетел с побережья.

«Спасибо, что нашел в своем доме кусочек моего», – подумала она, но не произнесла. Осмотрелась. В этом уголке сада, судя по всему, росли только декоративные растения, единственное предназначение которых – радовать глаз. Не менее почетное, впрочем, чем у тех же линцао: пока они лечили тело, красота врачевала душу. На дальнем конце клумбы мелькнул скромный всплеск голубого, и Инцзы с любопытством шагнула туда.

Под отдельным, замаскированным под каменный фонарь оросителем притаилось несколько крупных, похожих на маки или тюльпаны цветков яркого небесного оттенка. Анагаллис манил глубокой синевой, как вечерняя заводь или сумеречные, растерявшие дневное сияние волны; эти же цветы словно упали с весеннего ясного неба, которое и подарило их полукруглым лепесткам свою волшебную лазурь. Между ними ярко сияли золотисто-желтые тычинки, похожие на маленькие солнца.

– «Голубой мак», – прочитала Инцзы на табличке и не удержалась: погладила нежные, но плотные лепестки. – Никогда таких не видела, даже не знала, что они бывают.

– Скорее всего, и не увидишь, – ответил из-за спины Чэньшэ. – Когда-то они росли в предгорьях на юге, на границе с Вэй Далян, но, когда там началась засуха, многие растения погибли. Этим макам нужны влажная почва и прохлада, поэтому их сразу перенесли сюда. Сохранить их цветение – целая наука, ведь стоит голубому маку зацвести впервые, как он погибает. В нашей пустыне очень трудно сберечь кусочек моря.

– Как красиво и как грустно, – прошептала Инцзы и, поддавшись порыву, добавила: – Ты только представь, Чжао-гэ: тех, кто впервые посадил здесь эти маки, давно уже нет в живых, а цветы, обреченные на скорую гибель, все равно распускаются каждый год. Можно сказать, что ваш сад – это сад бессмертия, ведь он жив до сих пор, а значит, живы и его создатели, когда-то решившие продлить чей-то крохотный век.

– Я не думал об этом, просто приходил сюда, чтобы побыть в тишине, – признался Чэньшэ. – Но ты права, госпожа. Теперь мне не так грустно будет смотреть, как по осени опадут лепестки. Присядем? – Он указал на скамью неподалеку. – Я вспомнил, что до сих пор не расспросил тебя подробнее о раскопках. Все ли прошло благополучно?

И Инцзы рассказала ему – удивительно легко. Слова будто лились сами: и о Чуньгуане, и о странной печали – больше о мечте, перешедшей в разряд несбыточных, чем о реальном человеке, и о родителях, нарушивших тайну ее переписки так просто, будто доверие ничего не стоило, и о бездумном побеге, и о том страхе, что она испытала на мосту и смогла осознать лишь много позже. Она говорила, Чэньшэ слушал, и все больное, что давило на нее все это время, уносило прочь пустынным ветром, горячим, но ласковым, развеивало над сухими красно-бурыми холмами вместе с беспокойными духами былого.

– Не жалей о прошлом, – только и сказал Чэньшэ. – Знаешь пословицу: «Лучшее время для посадки дерева было двадцать лет назад»? Многие забывают, что у нее есть продолжение: «Второе лучшее время – сегодня». Никогда не поздно начать все заново. Ты обязательно встретишь кого-то, с кем твое сердце будет в безопасности.

– Спасибо, что ты есть, – смущенно отозвалась Инцзы. – И вообще, и... у меня. Я хочу, чтобы у тебя, чтобы у Чэньбо все было хорошо.

– Обязательно будет, – серьезно кивнул Чэньшэ. – И у тебя, и у нас.

Интерлюдия. Бесконечно как небо, незыблемо как земля^[202]

Все это время ему снился сон. Зыбкий и неясный, как все сны, но в то же время осязаемый и плотный, как жизнь наяву.

Как жизнь, которая у него была когда-то. Как жизнь, которой у него никогда не будет.

Или никогда и не было?

А может, он и вовсе не спал? Закрывай глаза, не закрывай – мир не терял своей четкости, лица касалось благоухание цветов, волос – нежное дыхание ветра, ноги по щиколотку тонули в густой свежей траве; но на краю зрения перетекали, переливались синие водные кольца, и горизонт то раздвигался в бесконечность, то сужался до узкой тропинки.

Она вилась прихотливыми изгибами, и вокруг разливался свет, как ясным днем, но не было видно ни солнца, ни луны, будто свет этот исходил отовсюду, будто светился сам путник, затерявшийся в пространстве сна.

Будто светом исходила его душа, единение хунь и по^[203]. Будто хунь уже готова была вырваться из тела и раствориться в ци, пронизывающей мир.

Интересно, в мире снов тоже есть ци?

Ему снилась река, широкая и ленивая. В зарослях бамбука на берегу нежился дракон с небесно-синей чешуей, то сжимая, то распуская кольца сильного тела, а возле него притворялась камнем чернопанцирная черепаха, вся будто исчерченная письменами на древнем, забытом языке.

Он не узнавал ни знаки, ни язык. Подобрав обломанный стебель бамбука, пробовал повторить надпись с панциря, но потом отвлекся, и на песке вышли бездумные черты и линии. Не написать ли свое имя? Это же так просто: квадратик, похожий на домик, к нему примыкает «вечность»... Однако палочка выскользнула из ослабевших от внезапной головной боли пальцев. Какой же был последний знак?

Нет, не вспомнить. Что ж, во сне бывает. Ничего, вот он проснется – и все вспомнит. Палочку надо забрать с собой, пригодится.

Ему снилась золотая степь, будто прыгнувшая в глаза за очередным поворотом тропинки. В густой траве, мерно колышущейся под ветром, величественно вышагивал большой журавль, а в небе кружила огненная птица. Неужели сама Огненный Феникс? Он прищурился, но разглядеть не смог: силуэт птицы дрожал, как марево над открытым очагом, – не уловить, не разобрать.

Он поднял золотистое журавлиное перо, лежащее на тропе, – и степь сменилась морским берегом, словно страницу перелистнули. Под ногами оказалась выглаженная водой и ветрами скала, а впереди шумело море. В прозрачно-зеленоватых волнах играл дельфин, и шкура его испускала нежное сияние, а вокруг носилась, выпрыгивая следом из воды, удивительная рыба с трепещущими веерами-плавниками. Вот дельфин как-то особенно сильно взмахнул мощным хвостом – и на берег с волной выплыла крупная жемчужина.

Он выложил в ряд перед собой все собранные предметы: бамбуковую палочку, журавлиное перо и жемчужину; они походили на незаконченную надпись, словно обрывки еще одного сна. Кажется, бамбук рос в саду родительского дома... но там точно не водились журавли, а на море он и не был ни разу. Или был?..

Говорят, сны посылаются богами как отдых простым людям, как испытание совершенствующимся и как смутные видения будущего тем, в ком спит пророческий дар. Какая мудрая мысль, надо обязательно записать после пробуждения. Но сначала лучше еще немного отдохнуть...

Он свернулся на теплых камнях, подложив руку под голову; шум моря исчез, вокруг уютно встали стены детской комнаты, плечи укрыло легкое одеяло, и чья-то ласковая рука взъерошила волосы.

Он вспомнит... Он обязательно вспомнит, где этот дом и кто укладывал его спать... Вот только надо отдохнуть.

Этот сон длился и длился, не желая отпускать из своих цепких объятий, повторялся, закручивался сам в себя, скрывая пройденное время, пока однажды не был прерван дрожащей мелодией гуциня. Она все пыталась оборваться, изломанная, отчаянная, но каждый умирающий звук опирался на следующий, они подхватывали, поддерживали друг друга, и мелодия разворачивалась дальше, как дорога, по которой надо было пойти. Обязательно надо, ведь его так звали...

И спящий проснулся.

Проснулся Си Ючжэнь.

Он был нужен кому-то, так сильно нужен. Кому-то близкому, связанному с ним узами родства, узами крови. Этот кто-то нашел способ достучаться до него, выдернуть в материальный мир то, что осталось от его души.

Кто-то из его братьев? Заботливый самоотверженный Сяньцзань, взявший на себя ответственность за семейное дело и заменивший младшим братьям отца? Строгий, сдержанный Иши, усердно учившийся, чтобы сдать экзамены и стать опорой семье? Или неистовый, упрямый Шоуцзю, бросивший родных и отказавшийся от предначертанной судьбы ради возможности стать заклинателем?

Собрать себя из лучей света, воплотиться в материальном мире поначалу было сложно. Пришлось вспомнить, каким должно быть тело, для чего нужны руки и ноги, как выглядит он сам. К моменту, когда его ступни коснулись твердой земли, Ючжэнь уже понял, что его земное тело утрачено безвозвратно: то, что он смог собрать и воплотить, лишь память души, не более. И что память эта – эфемерна. Лицо, что сшил он себе из обрывков снов, рассыпавшихся рябью отражений, даже ощущалось маской, тенью, призраком былого. Ему не нужно было зеркало, чтобы видеть: оно неуловимо иное, не то. Дело в изгибе носа? В разлете бровей? Оттенке кожи? Он не знал. Знал ли он теперь хоть что-нибудь о себе? Кто он? Си Ючжэнь в облике незнакомца, растворившийся во времени и потоках энергии. Где теперь грань между ними и им?

Ответов не было. Ясным казалось лишь одно: дни, отмеренные ему когда-то в человеческой жизни, ушли навсегда.

В этом новом мире многое осталось прежним, но многое и изменилось. Ючжэнь ощущал слабое течение ци вокруг – куда слабее, чем он помнил по своему прошлому; на место маленьким городкам и затерянным в горах и холмах поселениям пришли города из стекла и стали, и параллельно с потоками ци окружающее пронизывали странные нити, слабо пульсирующие в странном ритме. Ючжэнь из любопытства прикоснулся к одной и отшатнулся, пораженный обилием сведений, которые неслись по нити с ужасающей скоростью. Его словно прошило ударом молнии. Люди научились строить башни, позволяющие подняться к звездам, и передавать сведения мгновенно, без помощи гонцов и почтовых птиц – не значит ли это, что все они стали совершенствующимися?

Оказалось, вовсе не значит. Будь они все заклинателями, течение энергий ощущалось бы иначе, а так... Ючжэнь сосредоточился и уловил потоки ци, слабо текущие вокруг: нефритово-зеленые и цвета морской волны с юго-востока и северо-востока – значит, кланы Янь Цзи и У Минъюэ уцелели; серебристо-желтые с северо-запада – значит, цел и клан Чжао Ляо... а дальше – пустота, непонятная и оттого еще более пугающая. Ючжэнь отчетливо помнил, как после битвы с чудовищной огненной птицей, погубившей и искалечившей многих заклинателей, он воззвал к самому Водному Дракону Шуйлуну, пробудившему мир, прося у него милости для совершенствующихся; помнил, как стал проводником ци от возносивших молитвы кланов и как сам Шуйлун спустился к нему... Его просьба была удовлетворена, и ради этого стоило пожертвовать последним, что связывало его с земным миром. Ни следа не осталось более от его души по, лишь хунь, соприкоснувшаяся с божественным, еще не развеялась, еще помнила, переродившись во что-то совсем иное. И это иное не ощущало присутствия оставшихся четырех кланов.

Значит, яростное золотое наследие Вэй Далян, лазурные волны музыки Хань Ин, неудержимое пламя Чу Юн и прохладная белизна Цинь Сяньян – все исчезло, растворилось в прошлом?

Сколько же прошло времени?

Сколько же он спал?

Призрачный след от умолкнувшей мелодии еще дрожал среди потоков ци, не спеша развеиваться, указывая путь, и Ючжэнь пошел по нему. Сделал будто всего шаг – и уже оказался на странной узкой лестнице с крутыми ступенями, перед дверью из странного же блестящего материала. На стук вышел молодой человек, и след от мелодии скользнул прямо ему в сердце и там истаял. Взамен Ючжэнь ощутил иную нить, нить кровных уз, прочнее иных оков привязавшую его к этому юноше. Да, юноше – пусть годами он явно был старше того Ючжэня, который когда-то шагнул в горный грот для встречи с богами, но от нынешнего Ючжэня его отделяли столетия.

После неловкого знакомства и попыток доказать, что гость не тот, за кого себя выдает, Си Цзисин сломался, измученный долгой болью от потери друга и напрасной надеждой на его возвращение; и Ючжэнь, уложив его в кровать и ухаживая за ним, как предписывали правила монастыря Тяньбаожэнь и его собственное сердце, изо всех сил старался думать лишь о сострадании и добродетели. «Человеку естественно творить добро, ибо невозможно терпеть страдания других, – повторял он про себя. – Через укрепление энергии ци и характера человек способен стать воистину храбрым и достичь гармонии со своим разумным сердцем-синь^[204], а через него – со Вселенной...»^[205] Но когда Цзисин уснул и Ючжэнь остался наедине с собой, то почти ощутил себя на грани: вернувшаяся полностью память о том, кем он был, что было им, грозила захлестнуть мощным потоком.

Как иронично, что его потомок из рода Си носит имя «память». Как иронично и безжалостно.

Жили-были когда-то четверо братьев. Старший стал заклинателем, второй торговцем, третий чиновником, самый младший – монахом. Хорошее начало для сказки, Ючжэнь бы и сам не отказался ее послушать... не будь он одним из героев. Всякая сказка хороша, всякая легенда услаждает слух и разум, покуда не оказываешься внутри – ее неотъемлемой частью, ее кровью и плотью. Всякая легенда хороша, но каждая имеет конец, ту границу, которую не преодолеть ни одному герою, как бы он ни был хорош, границу, за которой одна история сменяется другой. Но Ючжэнь преодолел, а другие – нет. И те нити, что связывали его воедино с братьями, вшивали в тело истории, – лопнули, хлестнув кнутами по коже. Он остался – оторванной рукою без тела, незрячим глазом, замолкшим навек языком. Нет друзей, нет братьев, нет той, что могла бы стать больше и того и другого, есть лишь пустота и одиночество, черное, как беззвездная ночь. Они не встретятся более никогда.

Возместит ли хоть как-то его нынешняя боль ту, что испытали Сяньцзань и Иши, когда следом за Шоуцзю и он не вернулся домой?

Вспоминали ли они его добрым словом?

О Дракон и Феникс, пусть хотя бы их жизнь прошла и окончилась без иных тревог и печалей!..

Как горько, что единственным добрым напоминанием о себе, которое оставил им сяоди^[206], стал сад в поместье Си, приведенный в порядок его руками. Стоило закрыть глаза – и перед внутренним взором вставали побеленные стены, на которые кружевом ложились тени от листьев, нежные гроздья глицинии, мандариново-яркие карпы в пруду и мраморные таблички с бессмертными стихами. Поместья наверняка уже нет, как нет и сада, – так зачем же он сам все еще существует в этом мире?

крутились в голове старинные строки, и Ючжэню стоило огромного труда не показать Цзисину своих истинных чувств. Ему хватит и собственной печали, будет ли ему дело до слез далекого предка? Но отмахнуться от помощи нуждающемуся Ючжэнь никогда не мог. Потому и пошел с ним, и лишь образ сада в том, что осталось от его души, помогал держать вместе беспокойную энергию. Он и сам был этим садом – уничтоженным временем, стертым почти до основания, без родного голоса и лица. И все же отличные понятия этой изменившейся реальности занимали место среди карпов в обмелевшем пруду, сведения о неслучившемся с ним прошлом ложились свежими строками на истершиеся мраморные таблички, а новые знакомые пополняли ряды призрачных гостей в садовых тенях, наполняя цветники подобием жизни.

Ючжэнь мало понимал, что происходит с его сознанием. Пугали и новые способности – но он мог кому-то помочь, и эта нехитрая радость восходила зарей над поднимающими головы цветами.

Сестра Цзисина Линлань, наследница клана Жемчужного Дельфина Янь Инцзы, наследница клана Черной Черепахи Чжао Шахэ и ее двоюродный брат Чжао Чэньшэ – росчерки туши, пронизанная солнцем морская вода, вздохи ветра над пустыней и новые записи на табличках в его саду, отпечатки их энергии, следы которой он видел на всем их пути, коснувшись ее лишь раз. Дотронувшись до вместилища знаний в архиве У Минъюэ, он с трудом удержал себя в видимом облике – таким обильным и внезапным было запечатление этих знаний где-то в самой его сути. А потом было землетрясение у реки, и огромный мост качался над водной бездной, и Ючжэнь видел разорванное течение ци в этом месте, видел черные вихри – сотни неслучившихся смертей, и не мог не потянуться, не ухватить расползающиеся потоки ци, не скрепить их собственными силами, всем собой, всей своей верой, что еще оставалась в нем... и мост выстоял. Чужие радость и облегчение, искренняя благодарность Небесам, пусть и безадресная в большинстве случаев, коснулись и его, затерялись яркими силуэтами карпов в пруду его внутреннего сада, напитали то немногое, что еще оставалось у Ючжэня от самого себя. Наверное, только это и удержало его в прежнем облике и даже в рассудке. Он обратил самое себя – в помощь. Такой была его суть в те годы, что потерялись в бушующем времени, такой она стала и теперь. Он вновь – не жил, не дышал, но – полнился самоотверженностью, как полнится водой река под неостановимым небесным плачем, давал ей себя поглотить.

Он не знал, что впереди его ждет испытание еще сложнее. Он думал, что истинные испытания для него теперь позади.

Сначала его подхватила и понесла волна ци, едва Чжао Шахэ пробудила свое Теневое зеркало: он откуда-то знал все, что она скажет и сделает, знал и имя этого удивительного артефакта. Ее энергетический двойник-юаньин, яркий и сильный, повел Ючжэня сквозь сияющие лабиринты зазеркалья. Проходы отражались друг в друге, множились, опрокидывались сами в себя, а они с Шахэ ступали по натянутым над миром сияющим струнам, и Ючжэнь одновременно чувствовал и запах дождя, и аромат цветущего персика, слышал журчание реки и шелест гуляющего в травах ветра, видел с невообразимой высоты смутно знакомую горную долину и укромный грот, окутанный серебристым сиянием, – будто у него под ногами вновь было лезвие меча, а в руках – живое тепло той, что везла его много раз на этом мече... Перед глазами встало нежное лицо, которое он знал теперь лучше собственного, с упрямо сжатыми губами; оно дрогнуло, едва уловимо меняя черты, но оставаясь прежним. Он узнал бы его из тысячи: в обрамлении белой траурной вуали или обласканное вольно вьющимися по ветру прядями; оно было последним, что он видел тогда, много жизней назад, прямо перед тем, как божественный свет забрал у него тело и память, прямо после того, как Водный Дракон ответил на его молитву, обещая заклинателям милосердие и защиту...

Он смутно осознавал, что было дальше. Из последних сил попрощался с Шахэ и другими гостями, благодаря за участие, и вышагнул из материального мира в переплетение ци, хранящей память обо всем ушедшем, – прямо туда, куда звали его призрачное звучание флейты дицзы и отблески серебра на черном шелке. Она подвязывала волосы черной с серебром лентой, а еще умела играть на флейте так, что сказка о Деве Заката и Хозяине Рассвета, которую он однажды рассказал ей в пути, обретала плоть и кровь, и казалось, что один из двух дней в году, когда возможна их встреча, уже наступил.

Он не верил – он впервые боялся верить, пусть вера была единственным, что теперь у него осталось.

Он воплотился в глубоких сумерках на берегу Тунтяньхэ, много дальше от моста, который удержал не так давно. Здесь река не бежала вперед, неся на себе корабли и товары, – тихо струилась, сонно касаясь низкого берега, и серебристые ивы склонились над водой, будто рассказывали ей свои сны.

Она стояла у самой воды, тонкая, обманчиво хрупкая в странном белом плаще с белым же заплечным мешком: он поискал в памяти слово – «рюкзак». Покоился в небрежно сжатой ладони меч в простых ножнах, а в скромно убранных волосах среди серебра и тьмы виднелись нежные алые цветы дикой сливы мэйхуа – живые и не думающие увядать, несмотря на несоответствие времени года.

Она обернулась сразу же, словно ждала его прихода, и за несколько шагов преодолела расстояние между ними. И если бы он не узнал ее ранее, то узнал бы теперь – эту вольную, непредсказуемую энергию, эту стремительную походку, – и свои-чужие губы, отвыкшие звать по именам давно ушедших и потерянных, сами шевельнулись, сами разомкнулись еще до того, как он взглянул в такие забытые, но знакомые до последней звезды глаза:

– Цю Сюхуа...

Она изменилась. Лицо осталось прежним, пусть черты его стали мягче, сгладились, точно речная галька, но лишь часть серебра в волосах принадлежала вышитой ленте, другая же говорила о прожитых годах. Время отметило ее волосы и еще ее глаза, из которых на Ючжэня смотрели все минувшие с мига их разлуки века. «Сколько же прошло лет?» – спросил он себя, вспоминая все добытые сведения, и вдруг ужаснулся, вздрогнул. А она улыбалась широко и радостно, и глаза блестели от близких слез.

– Ты все-таки вернулся, А-Чжэнь. – Ее такой памятный, низкий для женщины голос обласкал его имя, обретя в конце волнующую и теперь хрипотцу. – Только сейчас ты уже не кажешься небожителем, ты стал взаправду.

– Я и сам не знаю, кем стал, А-Хуа, – имя выскользнуло легко и просто. – Я спал и пробудился... но, вместо того чтобы обрести, потерял еще больше. – Он протянул руку к цветам в ее прическе и сразу ощутил так много: гладкость лепестков, слабый прохладный аромат, тепло ее тела. Первая мысль была: он способен еще что-то чувствовать. Вторая мысль: Цю Сюхуа жива. Но как это возможно?

– Как это возможно? – повторил вслух Ючжэнь. – Прошло больше полутора тысяч лет.

Сюхуа накрыла его пальцы своими.

– Вот так, циньайдэ^[208]. Возможно, если поставить себе цель и обладать завидным упрямством. А я всегда была упрямой, ты же помнишь. И всегда верила в себя и свои силы. Теперь ты можешь убедиться сам, что достижение бессмертия, к которому всегда стремились заклинатели, вполне реально. Журавля я не встретила, белого оленя тоже, зато в конце концов встретила тебя – и это намного лучше. Мир, правда, сильно изменился, и мне просто не поверят, если я появлюсь как есть и расскажу о своем пути. В богов уже почти никто и не верит, что уж и говорить о нас, сянь.

Если бы ему был нужен воздух, он бы тяжело вздохнул. Сад внутри дрожал, как при землетрясении, и за грохотом земли и скрежетом ломающихся деревьев он почти не слышал ее слов.

– В тебе горит огонь, А-Хуа, я вижу его так же ясно, как твое лицо. Ты здесь... это чудо. Это ли не доказательство божественной силы?

– Я просто последовала зову сердца, как твой старший брат, как ты сам. – Она весело хмыкнула. – Ваша семья оставила глубокий след в истории Жэньго, как ни посмотри. – Ее взгляд затуманился, она нежно, едва касаясь, погладила его по волосам, и сила, пульсировавшая на кончиках ее пальцев, потекла не под кожей, но в самую его глубь. – Понимаю, это слабо утешит тебя, но Сяньцзань и Иши не переставали тебя любить и ждать. Я обещала им дождаться за нас всех.

– И теперь ты уйдешь? – прозвучало глупо, по-детски испуганно, но Ючжэнь и был им – испуганным ребенком, выброшенным на отмель истории, потерявшимся в водовороте времен. Если он вновь останется один, едва обретя ее, часть самого себя, едва поверив, почувствовав, ожив? Если так и выглядит она, вселенская пустота, растворение в дао? Ни лица, ни имени, ни сада, ни поющей от присутствия родной ци души.

То ли это, к чему он стремился? То ли, чего хотел? Чего хочет теперь, когда и храм его разобран по камню?

– Куда же я уйду, едва дождавшись самого интересного? Не обесценивай мои старания, А-Чжэнь. – Ее добрая насмешка согрела, прогнала ненадолго страх и печаль. – После того как у тебя все получилось...

– Получилось ли? – Его вновь захлестнула горечь. – Посмотри, где мы сейчас, какой мир вокруг. Пусть кланы и существуют, разве можно сравнить нынешних заклинателей с предками?

– Погоди-ка, куда делся тот Си Ючжэнь, которого я знала? Которого полюбила? Маленький отважный даос с огромным сердцем, который перевернул весь мир и не заметил этого? Покровители кланов вернулись к своим детям, А-Чжэнь, и подарили им еще много безопасных счастливых лет под правлением двух справедливых династий. А что до перемен – не ты ли учил меня, что мир непрестанно меняется, но не следует удивляться этому?

Она говорила о мире, говорила о любви – так легко и искренне, что на миг Ючжэнь растерялся. Что-то шевельнулось в груди – давно позабытое волнение юности, растекающееся от груди смущение. И боги... боги вернулись?

– Значит, все было не зря? – спросил он почти шепотом.

– Конечно же нет! Не скрою, сначала я ужасно злилась. На себя, на богов, на судьбу – но только не на тебя. Ты всегда поступал так, как велели тебе сердце и совесть; именно за это я тебя и полюбила. Ты спал в том гроте много лет, но я всегда чувствовала тебя, ведь между нами, – она коснулась своей груди, потом его, – протянулась незримая красная нить. Однажды я перестала чувствовать тебя на земле и, пусть не смогла проверить лично – тогда путь в долину был утрачен, – поняла, что ты ушел на небо. С тех пор нить вела куда-то вверх, все время вверх, и пусть я не могла последовать за тобой, я ждала встречи. Даже прошла по всем сохранившимся храмам, спрашивала богов о тебе. – Она усмехнулась. – Они мне не ответили, правда. Кто бы сомневался? А несколько дней назад нить снова натянулась и теперь вела уже не в небеса, а в земной мир. Так я узнала, что ты вернулся.

– Я все это время спал. Все эти годы... Я и не знал, сколько уже минуло. Я ничего не знал, я... – Растерянность проскользнула в голос, ее не удалось сдержать. Неужели с утратой смертного тела он утратил и сдержанность, взращенную столь тщательно? – Выходит, я бросил всех. Братьев. Тебя...

– Главное, что ты вернулся. – Она вдруг обняла его, обхватила крепко, словно опасаясь, что он вновь исчезнет, и Ючжэнь понял: и она боится, и она не знает, что делать, пусть и ждала этой встречи, никогда не переставала ждать. – Я столько хотела рассказать тебе! Я бывала во всех уголках Жэньго, пробовала самую разную еду, видела цветущий шиповник и парящие мосты в землях Минъюэ... В одном полуразрушенном монастыре я нашла несколько старинных трактатов, среди них перечень лекарственных трав Тун-цзюня^[209] и «Яшмовая книга о внутреннем виде человека»^[210]. Я знаю, что за столетия медицина ушла вперед, но тебе точно будет интересно взглянуть на эти книги. Я даже была знакома с великим врачом Бянь Чаном, он жил на закате династии Чэнь и обладал удивительным даром понимать все о недугах человека, лишь взглянув на него. Я узнала в нем твою тень. Я так хотела поделиться всем с тобой, так боялась забыть все невероятное и прекрасное, что встречалось мне по пути...

Она уже шептала, содрогаясь от наконец пролившихся слез, и Ючжэнь, сжимая ее в объятиях, ощущал себя остро живым – не средоточием ци и стихий, а лишь человеком, простым человеком, любящим и любимым, наконец вышедшим из лабиринта к тем, кто так долго его ждал.

Уходила, исчезала двойственность восприятия, становился яснее рассудок – расцветал прекраснейшим из цветков сада, где теперь они могли гулять вдвоем. Ючжэнь не знал, что говорить – больше не было нужды ни в мыслях, ни в словах. И все же выдохнул:

– Серебристая Иволга – очень красивое имя. Тебе подходит.

И рассмеялся, услышав, как Сюхуа сама счастливо засмеялась сквозь слезы.

Потом они сели у воды, не разнимая рук, и Сюхуа, порывшись в рюкзаке, достала парные браслеты из отполированного до блеска серебра^[211]. Ючжэня пронзило моментальным узнаванием, стоило только взглянуть на них.

– Это же... такие же были у госпожи Цинь Мисюин!

– Все верно. Это копия артефакта «Связь душ», технику создания которого клан Цинь Сяньян оберегал много веков и который госпожа Мисюин когда-то подарила твоему брату Шоуцзю. Именно этот она и помогла мне изготовить и зачаровать. Белый Тигр тоже помогал. Я собиралась подарить тебе один, когда ты очнешься, чтобы мы больше не потеряли друг друга. Но он отличается от того, который ты видел у госпожи, я связала его со своей жизнью. Если случится так, что... что ты уйдешь навсегда, я не хочу более оставаться в этом мире. Я видела достаточно, чтобы этого хватило и на десять жизней. Артефакт поможет последовать за тобой.

– А-Хуа... Зачем? Пусть твоя жизнь и длилась много дольше лет, отмеренных при рождении, – разве она не важна и теперь?

– Не важнее твоей. Возьми, я не приму отказа, – она защелкнула один браслет на своем правом запястье и протянула другой на раскрытой ладони. – Я так и не смогла достойно отблагодарить тебя за все те дары, что ты преподнес мне, за то, как заставил открыть глаза и увидеть мир вокруг и других прекрасных людей. В том, что моя жизнь продлилась так долго и принесла столь многое не мне одной, лишь половина моей воли. Так пусть же даром тебе стану я сама.

Ючжэнь неуверенно взял браслет, мимолетно озадачившись, как же сможет носить его, если не имеет материального тела; но едва тот охватил его запястье, как обрушилась волна ощущений. Ючжэнь чувствовал, как металл растворяется в нем, оставаясь видимым, как высеченная надпись отпечатывается прямо у него внутри, а вплетенные в браслет заклинания крепче вплавляют его в эту реальность и так же крепко сплавляют в целое с Сюхуа.

«Всякая связь в этом мире имеет свой определенный счет дней. Раз суждено ей быть, то гони ее – не прогонишь. Если ей положено прекратиться, то хоть держись обеими руками – не удержишь»^[212], - гласила надпись на браслетах.

Ючжэнь улыбнулся – и вдруг почувствовал, что эти губы теперь – его. Он обернулся к реке: отражение лица в мягко плещущихся волнах стало неуловимо другим, оставшись прежним. В чем было дело? В изгибе носа, разлете бровей? Оттенке кожи? Он не знал. Но знал, что видел себя. Таким, каким был. Таким, каким мог бы стать.

Ему не нужно было смотреть на Сюхуа, чтобы знать, что она читает все его мысли так же ясно, как стихи на каменных табличках среди кустарников и цветов.

– Когда-то я думал, что ни одна история не заканчивается, всего лишь перетекает в другую, подобно смешивающимся водам двух разных рек. Я почти утратил эту веру, очнувшись здесь эти бесконечные дни назад.

– Что же ты думаешь сейчас? – тихо спросила Сюхуа.

– Сейчас... Пожалуй, я убедился, что все же был прав – в прошлой жизни. – Он улыбнулся: легко, свободно и радостно. – Наша встреча была предопределена еще тогда, А-Хуа. Каково ощутить на себе предопределение?^[213]

– Теперь не страшно, – откликнулась Сюхуа. – Нам по силам создать собственную историю, у которой не будет конца. Давай же сделаем это.

Глава 13. Поднимается ветер, клубятся облака^[214]

– Я подожду тебя здесь, – сказал Чэньшэ, аккуратно паркуясь у входа в жилой комплекс. «Чантань»^[215] припыленного песочно-бежевого оттенка тихо проурчала мотором и замерла. Близкий родственник главы клана явно мог ни в чем себе не отказывать, но отдал предпочтение практичности, а не показной роскоши. Вроде бы логично, учитывая характер его работы, но Цзисин все равно недоверчиво хмыкнул, увидев машину в первый раз: Чэньшэ, с его выправкой и надменно-каменным лицом высокородного злодея из традиционных боевиков, легче было представить в сияющем красным золотом «Чияне»^[216] или автомобиле того же уровня и навороченности.

Пожалуй, Цзисин уважал бы его меньше, води тот «Чиянь». Сейчас же, как бы неприятно ни было это признавать, уважение – связанное, конечно, не с машинами, а с тем, каким собранным и рассудительным он был даже перед лицом вываленной на него истории, и тем, как он вел себя с братом, готовый защищать его ценой всего, – практически источило первую настороженность.

К тому же Цзисин устал.

В дороге он спросил его: не может ли Ши Линь быть причастен к смерти Тяньху? Если Чэньбо действительно видел кого-то из Цинь Фэйсюй, если Ху-гэ разругался с кланом... Чэньшэ задумался лишь на мгновение, прежде чем твердо ответить: «Нет». Еще через мгновение он продолжил, все так же неотрывно глядя вперед, на стелящееся под колеса шоссе: «Думаю, что нет. Но он может быть еще одной жертвой».

Больше они не говорили, и эти слова все крутились и крутились в голове. Ши Линь мог быть не причастен к смерти Ху-гэ, но точно был причастен к его жизни. Знал ли он о мелодии? Знал ли о похищении? Кем он был и каким?

– Так-то я еще переодеться хотел и кое-какие вещи захватить, а потом уже о юйцзяне думать, – Цзисин постарался не язвить, но вышло ожидаемо плохо. Его социальная батарейка не отличалась емкостью и в лучшие дни, что уж и говорить о худших?

Чэньшэ, впрочем, будто и не заметил. Возможно, в глубине души Цзисин был за это благодарен.

– Не беспокойся. Я подожду столько, сколько нужно. В конце концов, это я попросил тебя поделиться записью и благодарен за то, что ты согласился. Когда вернешься, заедем перекусить и возьмем еды в дорогу.

Глядя в его спокойные серьезные глаза, Цзисин не смог найти в себе иного недовольства и лишь со вздохом кивнул.

У подъезда он обернулся. Чэньшэ уже вышел из машины и крутил головой и руками, разминаясь после долгих сяоши за рулем. «Чантань» с массивными колесами и высокой посадкой на брусчатке среди подстриженных кустов и изящных скамеек смотрелся чужеродно: в Синьду обычно ездили на магнитных машинах и сивэях; но подобный транспорт легко было представить на долгих перегонах между городами или на дорогах через пустыню или горы. Цзисину отчего-то вдруг захотелось побыстрее разобраться с одеждой и юйцзянем, скорее вернуться в этот, другой, не его мир, задевший его самым краем. Он стиснул зубы, силой заставляя себя отвернуться. Там, в Вечном Саде, он мечтал об одном: вернуться домой, забиться в угол, укрыться от всего и от всех.

И вот он вернулся. Что было не так теперь?

Дом встретил тишиной и спертым воздухом. В него знакомо и уютно вплетался запах старинных бумажных книг, янтарного лака для инструментов, согретой солнцем пыли и лаванды... Лаванды?

Цзисин принюхался. Он узнал этот запах: лавандовые благовония неоднократно помогали ему заснуть в первое время после смерти Ху-гэ; но здесь к свежему сладковатому запаху примешивался какой-то еще, приторный, химический...

И почему Мию стоит так странно? Он ведь укрыл его чехлом перед уходом, как делал всегда, а теперь ткань сдвинута и поблескивает лакированный корпус...

Голова закружилась, в глазах стремительно потемнело. Цзисин еще успел сделать пару шагов назад, натолкнулся на входную дверь, но открыть не смог, только обессиленно съехал по ней на пол. А потом все померкло окончательно.

Сознание возвращалось урывками. Он видел пятна тьмы и света, слышал звуки – шум крови в ушах, плеск воды, чьи-то голоса: «...не знали, что...», «...слишком много...», «...должен очнуться...». Наконец его окружила тишина, затем кто-то вдавил ему пальцы в грудь с двух сторон, и тело словно прошило потоком энергии и боли.

Чей-то голос рядом сказал:

– Господин Си, будет лучше, если вы сами придете в себя и нам не придется применять более сильные средства. Ваш организм не подготовлен к таким интенсивным потокам ци.

Тело все еще слушалось плохо, но Цзисин сделал усилие и открыл глаза – медленно, как окованные бронзой створки древних ворот. Уперся взглядом в потолочные балки, машинально отметив талантливую имитацию под традиционный стиль (даже фальшбалки выглядели почти настоящими), потом ощутил под собой мягкий диван и постарался привстать. С трудом сел, мимоходом отметив, что остался один.

А был ли с ним кто-то вообще? Воспоминания словно подернулись дымкой, тяжелая голова не хотела работать в полную силу.

Оглядевшись, он окончательно уяснил, что помещение старинным не является, лишь обставлено в таком духе: несколько вееров и картин на стенах, открытый стеллаж с дорогой посудой, большое зеркало, резная ширма, комод светлого дерева с инкрустацией нефритом и перламутром, низкий стол с чайным сервизом. В углу мягко мерцал подсветкой большой аквариум.

На камеру непохоже, на логово преступников тоже. Но не станут же порядочные люди кого-то похищать? «Порядочные люди», ха... Заклинатели. Что бы им от него ни понадобилось, нужно быть настороже. Вряд ли к этому причастны Янь Цзи или Чжао Ляо; с ними Цзисин и так был готов сотрудничать, к тому же добровольно: они с Чэньшэ ехали к нему за юйцзянем и записью, у них был уговор. У Минъюэ? Вряд ли. Хотя они могли о чем-то пронюхать из-за этой истории с одалживанием «Цзилиси»... Но у них нет мотива – по крайней мере, по имеющимся у них данным.

Значит, все же Цинь Фэйсюй? Братья Чжао были против поспешных выводов, но... Все в этой истории вело сюда, в этот клан.

«Что ж, – усмехнулся Цзисин, возвращая себе внутреннюю опору вместе с внешней: руки, которыми он держался за края диванчика, почти перестали дрожать, – посмотрим, кто кого». Определенно, смерть Тяньху лишила его некоторых... тормозов. Ючжэнь говорил, что со временем боль утихнет; что ж, это было правдой. Слезы переплавились в тупую холодную ярость, и он был бы рад ее выплеснуть.

Медленно поднявшись, Цзисин подошел к окну, с каждым шагом ступая все увереннее, приподнял бамбуковую штору. Внизу и чуть впереди в русло реки вдавалась каменистая коса, в которую упирались высокие стены из крупных плит, и казалось, что это могучий корабль взрезает носом волны, разделяя реку на два рукава и стремясь вперед – и при этом оставаясь на месте уже почти две тысячи лет.

Так вот куда его увезли. Не слишком далеко от Синьду, ближе к Ину, в место слияния Миньхэ^[217] и Тунтяньхэ, где когда-то, еще до кровопролитной межклановой войны и людской ненависти, клан Хань Ин с помощью местных жителей построил ирригационную систему. Если Цзисин правильно помнил, по легенде, в постройке помогал и Лазурный Дракон, покровитель клана; с появлением системы река перестала ежегодно разливаться и начала равномерно питать окружающие поля. Сельское хозяйство давно перешло на более современные средства орошения, а ирригационная система стала обширным музейным комплексом в ведении клана Цинь Фэйсюй.

Получается, его теория о похитителях верна.

Цзисин ощутил мрачное удовлетворение – не страх. Что они сделают? Убьют его? Простой способ замести следы, но стоило ли ради этого похищать его и привозить не в условный лес или горное ущелье, где избавиться от трупа не составит труда, а в свое представительство или по крайней мере частный дом одного из высокопоставленных членов клана? Они явно хотят поговорить с ним – в той или иной форме, с применением тех или иных средств, с тем или иным исходом. И даже если этот исход будет смертельным... Жить Цзисин, пожалуй, хотел – удивительная новость. Однако даже если его убьют – об этом узнают. И Цинь Фэйсюй не могут этого не понимать. Раньше он был обычным реставратором, хорошо известным лишь в узких кругах, но теперь ситуация изменилась: он числился среди людей, полезных заклинателям из самых верхушек кланов. Они не могли этого не знать, как не могли и не заметить машину Чэньшэ, если за ним следили.

А значит, будут те, кто доведет дело до конца. Не ради Тяньху – Цзисин не обманывался, – но доведут. Это придавало ему странную решимость и бесстрашие – опасное, но разжигающее кровь. Он был слаб, он был лишь человеком, но укусить до крови может и кошка, если загнать ее в угол.

Он слаб и тем не менее он здесь, в центре событий, пусть и не по своей воле. Значит, дело сдвигается с мертвой точки. Значит, есть шанс узнать больше о смерти Ху-гэ.

Значит, он не должен его упустить.

– Вижу, вы пришли в себя, господин Си, – прозвучал сзади ровный голос – тот же, что он слышал, пробуждаясь. Пусть и застигнутый врасплох, Цзисин не вздрогнул. Обернувшись, он встретил непроницаемый взгляд темных глаз худощавого мужчины средних лет, не примечательного ничем, кроме явно военной выправки. – Позвольте принести извинения за несколько излишнее рвение моих подчиненных, доставивших вас сюда. Боюсь, однако, иначе мы не смогли бы встретиться для беседы.

– Вот как теперь ведут беседы в уважаемом клане? Видно, многовековое смешение традиций и техник лишь оскудило Цинь Фэйсюй. Или же вы пожелали взять от прежних кланов лишь худшее? – Цзисин вздернул подбородок.

Незнакомец почти улыбнулся.

– Вижу, сообразительности вам не занимать, раз вы так быстро нас рассекретили. Мы не стали бы попирать законы предков, завещавших почитать гостей, если бы у нас был выбор. Боюсь, вы отказались бы говорить, предоставь мы вам право от этого разговора отказаться. – Он повел рукой, указывая на стол с сервизом, где под маленькой жаровней уже закипала вода в стеклянном чайнике. – Разрешите несколько исправить это неприятное первое впечатление. Выпьем чаю. За ним наша беседа пойдет куда легче.

И первым направился к столу, показательно открывая спину.

Пристально следя за каждым движением хозяина, Цзисин сел напротив. Тот заваривал чай по всем правилам и, казалось, никуда не спешил: с тщанием прогрел чайник, чахай^[218] и две чашки, слил воду в специальный поднос, туда же отправил и первую заварку. Вторую, уже настоявшуюся, разделил на двоих.

– Это Цимэнь Хун Ча^[219], господин Си, попробуйте.

Цзисин отпил немного. По языку прокатилась почти медовая сладость с терпким фруктовым оттенком: было действительно вкусно, вот только значения это имело мало.

– Вы не собираетесь представиться сами? Не слишком-то вежливо обращаться ко мне по имени, когда вы не назвали собственного.

– Охотно, господин Си. Я Цао Вэньюй, начальник службы безопасности Цинь Фэйсюй. Обмануть вас я не пытаюсь, имя настоящее. Но ничего вам не даст: если вы вдруг захотите подать жалобу на похищение или причинение вреда здоровью, доказательств у вас не будет, а вот мы найдем, что вам предъявить. Немного честности не помешает, не правда ли? Она залог взаимопонимания.

– Положим.

Надо было показать готовность сотрудничать: это увеличивало и шанс узнать что-то новое, и шанс не поплатиться за это свободой или жизнью. Сумеет ли Цзисин выбраться? Зависит от того, в какую сторону повернет ситуация. Лебезить перед Цао Вэньюем, кем бы он ни был, Цзисин не собирался: безопасник не выглядел падким на лесть, но наверняка отлично чувствовал ложь. Значит, стоит держаться как можно более естественно.

Интересно, сколько уже прошло времени? Заметил ли Чэньшэ его отсутствие? И если заметил, то предпринял ли что-нибудь? Связаться ни с ним, ни с остальной их пестрой компанией Цзисин не мог – не было гарнитуры. Рискнуть и попытаться ее выменять или выкрасть? Глупо и слишком очевидно, никто ему не позволит.

Увидев, что Цзисин вновь сосредоточил внимание на нем, Цао Вэньюй продолжил:

– Вам, должно быть, интересно, что могло привлечь наше внимание. В конце концов, вы ведь не заклинатель и прежде не имели к нам особого отношения. Однако недавно до нас дошли сведения, что вы каким-то образом связаны с Чжао Чэньбо. Полагаю, вам известно, что он проходит главным свидетелем по делу о гибели музыкальной группы «Путь журавля»? Вас также видели в компании его старшего брата и наследницы другого крупного клана. Не самая ожидаемая компания, вы же понимаете. Не хотите ли прокомментировать?

– С чего бы? Разве контакты между обычными людьми и заклинателями запрещены? Не припомню такого закона.

– Безусловно, господин Си, никакого запрета нет. Но сложно объяснить, почему простого реставратора приглашают в гости в клановую резиденцию, тем более в первый же день знакомства, – нам точно известно, что до этого ни с семьей Чжао, ни с семьей Янь вы не контактировали. Однако наше маленькое расследование выявило еще кое-что. – Цзисин подобрался: вот оно. – Вы тесно общались с музыкантом Вэй Тяньху, солистом и основателем «Пути журавля», по совместительству – ценным членом нашего клана, о преждевременной смерти которого мы премного скорбим – так же как, полагаю, и вы. Наше вторжение в вашу квартиру может выглядеть спорно, но будьте уверены, что вызвано оно было лишь попыткой разобраться, что и к чему.

Он замолчал, оценивая реакцию. Цзисин сидел без движения, крепко сжав пальцами пиалу и стараясь выглядеть дружелюбнее, чем он себя чувствовал. Вежливая полуулыбка на губах все пыталась превратиться в оскал.

Скорбят о гибели Тяньху? Как же.

Ничего не дождавшись – или, напротив, увидев то, что хотел, – безопасник продолжил:

– Я мог бы извиниться перед вами от лица всей нашей службы, окажись наши подозрения беспочвенны. Но пока мы склонны их подтвердить: вы явно не так просты, как кажетесь. Что вы можете сказать об улике, обнаруженной в вашей квартире? Если не припоминаете, речь об этом юйцзяне, – он выложил флешку на стол, и нефрит глухо стукнул о дерево. – Это серьезно, господин Си. У вас не должно было быть этой вещи, и уж тем более вы не должны были утаивать ее от следствия, явно намеренно. Как юйцзянь попал к вам? В ваших же интересах сказать мне правду. И чем скорее, тем лучше.

– Нашел у двери однажды. Кто принес – не знаю. – Играть роль «скромного реставратора» было бесполезно, но и подставлять под удар Чэньбо – неоправданно. Чэньшэ отличный брат, но сможет ли он защитить его, если у следователей появятся доказательства?

Цао Вэньюй сузил глаза.

«И что же ты сделаешь?»

– Допустим. Полагаю, вы знаете, что на нем хранится?

– Полагаете верно. Но, вероятно, вы уже успели просмотреть видео сами и знаете, что на нем записаны последние мгновения жизни моего друга и его команды. Хотели убедиться, что я тоже его смотрел? Отпираться не стану.

«Моего друга, его команды и вашего человека – как минимум одного», – хотел сказать Цзисин, но не смог.

– Почему вы уверены, что они были последними?

– Разве все они не погибли под завалами, когда обрушились своды пещеры? Об этом упоминали чуть ли не в каждом сюжете.

– Ваша правда. Мы действовали недостаточно оперативно и допустили утечку информации, – согласился безопасник ровным тоном. Это отчего-то заставило глаз дернуться.

– Не хотел бы в чем-то вас обвинять, господин Цао, но звучит так, словно эта утечка волнует вас куда больше смерти человека, о котором вы так «скорбите», что вторгаетесь в частную собственность и похищаете людей без суда и следствия, – к концу фразы голос сел, горло сжало железной рукой, и Цзисин вынужден был глотнуть еще чаю, хотя хотелось, конечно, просто швырнуть пиалу Цао Вэньюю в лицо.

Безопасника это, кажется, слегка позабавило:

– Вы прежде не сталкивались с тем, как работает служба безопасности, господин Си? Я поясню. Мы отвечаем за защиту интересов клана и его членов от различных угроз, как физических, так и информационных. Наша основная задача – обеспечение стабильности и безопасности клана, а также его положительной репутации. Если мы видим возможную угрозу, то обязаны ее устранить, даже если – особенно если – она исходит изнутри.

Преувеличением было бы сказать, что у Цзисина появилось нехорошее предчувствие. Это было не так; ощущение это зрело в нем давно и непреклонно, просто казалось одновременно и до глупости невозможным, и до глупости же очевидным.

– И Вэй Тяньху?..

– Несомненно талантливый человек и заклинатель, но также случайная жертва на общем большом пути. Мы действительно скорбим по нему, как скорбим и по остальным погибшим членам клана, но порой такое происходит, когда кто-то не желает сотрудничать, несмотря на важность дела.

Они убили Ху-гэ. Они. Убили. Ху-гэ.

Цзисину хотелось рассмеяться. Зарыдать. Сломать что-нибудь. Это было так просто – лежало на самой поверхности. Кто еще, если не они? Но зачем, зачем? За что? Что сделал Ху-гэ такого? Это из-за мелодии? Этой проклятой мелодии, гори она пламенем Диюя?!

Если Цзисин и играл до этого, то перестал. Со стуком поставил пиалу, впечатывая ее в стол, зажмурился. Перед глазами взрывались и пульсировали звезды. Куда же ты залез? Неужели ты, прожив в этом гадюшнике столько лет, не понимал, чем это может обернуться? Или ты и не думал переходить им дорогу и все вышло случайно – сделал глупость, не подумал отступиться, слишком упрямый, чтобы долго и счастливо жить, – а потом все покатилось в бездну?

«На кого ты бросил меня, Вэй Тяньху? А Чэньбо? А Ши Линя? Неужели не захотел поберечься и ради тех, кому был дорог?»

Цзисин почувствовал, что почти плачет, внезапно опустошенный, мигом лишившийся того якоря, который не давал течению унести его в открытое море. Ему пригодился бы сейчас совет от Ючжэня. Или выдержка Чжао Чэньшэ. Или терпение Янь Инцзы. Да даже умение Линлань заговаривать зубы, когда хочется лишь свернуться и выть или крушить все вокруг! Хоть что-то из того, чем сам он не обладал.

И все же он выдохнул:

– Господин Цао. Я не Тяньху. Не член вашего клана. Объясните проще, зачем я здесь.

– Нам лишь нужно, чтобы вы ответили на несколько вопросов. Вам не стоит переживать: вы не пленник, а гость.

«Если согласитесь сотрудничать» повисло невысказанным.

– Хорошо, – Цзисин открыл глаза и мотнул головой. – Чего вы хотите? Узнать о мелодии, не так ли?

– То, что вам известно, – Цао Вэньюй кивнул. – Вы явно знакомы с традиционными инструментами и умеете на них играть – мы видели ваш личный гуцинь. Что вы можете сказать о мелодии как музыкант?

– Не назвал бы себя музыкантом.

– Вы напрасно тянете время.

А что еще ему оставалось? Ючжэнь уже спас его однажды, когда ситуация казалась безвыходной – почему бы и сейчас вдруг не появиться кому-то, кто окажется на его стороне?

Словно в ответ на мысли дверь резко распахнулась, чуть не ударившись о стену.

– Юй-гэ, я тут нашел кое-что, ты должен посмотреть, – протараторил молодой человек в серебристом плаще, влетая в комнату. Подняв глаза от развернутого экрана гарнитуры и не обнаружив хозяина за столом, он развернулся и замер как вкопанный. – О. Не думал, что в это время у тебя может быть гость.

– Чуньгуан, я занят, – прохладно отозвался Цао Вэньюй, не сводя с Цзисина испытующего взгляда, – зайди позже.

– Надо же, как официально. И чем это ты таким занят? – Посетитель сдвинул модные круглые очки на нос и окинул Цзисина взглядом с ног до головы. – Есть у меня ощущение, что твой гость пришел сюда не по своему желанию. Да и на входе ребята что-то такое говорили.

– Очень правильное у вас ощущение. – Возможно, преждевременно, но Цзисин словно бы воспрял духом. Вряд ли ему попадется второй Ючжэнь, это было бы просто смешно, но...

Чуньгуан торжествующе поднял палец, а потом вдруг сузил глаза:

– Тогда у меня вопрос, Юй-гэ, крайне серьезный: какого демона? С каких пор клан Цинь Фэйсюй приводит людей силой, а не приглашает как положено? Только не говори, что полномочий не хватает хотя бы формальности соблюсти! Если ты так печешься об имидже и великой цели, то просто позор притаскивать людей вот так!

– Чуньгуан, следи за словами. – Впервые за все краткое время их знакомства на лице Цао Вэньюя прорезалось очень человеческое раздражение. Цзисин хмыкнул сквозь дрожь. – У тебя нет права так общаться со мной, особенно когда я при исполнении. Если тебя так волнует клановая репутация, которую, видимо, в твоих глазах я лишь попираю, останься и послушай сам. Дело касается «Пути журавля».

– Меня дополнительно приглашать не надо, цзюцзю^[220]. Непременно останусь! – Изящно подвернув полы плаща и усаживаясь на пол, он протянул руку Цзисину – так же непринужденно, как делал это Ху-гэ: – Я Ханьцинь Чуньгуан, приятно познакомиться, пусть и при таких обстоятельствах. А вы?

– Си Цзисин.

– Никогда не слышал. Чем занимаетесь?

– Хватит, – оборвал его безопасник. – Господин Си, вы так и не ответили на мой вопрос. Что вы можете сказать о той мелодии? Музыкант вы или нет, вы явно просматривали запись с ней не единожды, юйцзянь не даст соврать. Быть может, вы даже пробовали играть ее?

Цзисин повел плечами.

– Я отвечу на ваш вопрос, если вы ответите на мой.

Не убьет же он его за дерзость на глазах племянника? Хотя в качестве акта устрашения?.. Отношения у них явно не очень ладятся.

Цао Вэньюй дернул уголком рта, но кивнул.

– Сначала вы.

– Что же. Любая мелодия содержит определенный настрой, вызывает определенные эмоции. Эта – полна печали. В ней только тоска и скорбь. Я не знаю наверняка, кто ее создал, не знаю, когда и для чего. Однако рискну предположить, что случившееся в пещере – следствие игры Вэй Тяньху. Он исполнил ее по-особенному, и что-то произошло. Пошло не так, если изволите.

– А вы могли бы ее исполнить? Так, как полагается. – Безопасник не повел и бровью, но Цзисин почти физически почувствовал, как он напрягся.

– Юй-гэ, ты что? – вмешался Чуньгуан. – Хочешь, чтобы на нас тоже что-то упало – или того хуже?

На миг Цзисину этого и захотелось – сыграть, и пусть все рушится.

– Не думаю, что смогу исполнить ее как надо, – все же сказал он. – Я не профессиональный музыкант, лишь любитель.

– Но вы сможете хотя бы попытаться? – настоял Цао Вэньюй. Чуньгуан раздраженно выдохнул, но промолчал.

– Думаю, да. Теперь вы ответите на мой вопрос?

– Извольте.

– Почему умер Вэй Тяньху?

– Это простой вопрос: потому что обрушилась пещера. Вы ведь сами видели запись.

Цзисин поднял на него тяжелый взгляд:

– То, что я простой человек, не значит, что со мной можно играть, господин Цао. Пещера бы не обрушилась просто так – первое возражение. Второе, и более важное: вы сами сказали, что он не желал сотрудничать и что опасности – особенно внутренние, это ваши слова – нужно устранять. В чем он не желал сотрудничать? Для чего понадобились такие меры?

– Мне, кстати, тоже интересно, – добавил Чуньгуан с пола. – В прошлый раз ты не слишком-то меня убедил, Юй-гэ.

Цао Вэньюй неслышно вздохнул.

– Полагаю, не будет большого вреда, если я расскажу. Быть может, это даже убедит вас, господин Си, перестать таиться. У вас есть шанс помочь достойному, важному делу. Реальный шанс. Вы сами видите – невозможно не видеть, – что развитие общества и страны стремительно бежит вперед; улучшилось благосостояние граждан, повысился уровень жизни. При этом сохранился устойчивый интерес к традициям, истории, культуре – вы и ваша работа сами часть этого интереса. И это прекрасно; но вечно оглядываясь в прошлое, мы ставим под удар будущее и настоящее. Ситуация такова, что некоторые вещи, которые должно было бы отвергнуть, до сих пор остаются с нами – и не только тормозят развитие общества, но и напрямую угрожают благополучию как заклинателей, так и всех остальных. Природный источник ци под резиденцией Чжао Ляо слабеет; земля в заливе у земель Янь Цзи теряет благодатные свойства; теплое течение скоро перестанет согревать берега У Минъюэ. Не говоря уже об исчезнувших кланах, потомки которых дали начало Цинь Фэйсюй: все они были обречены, едва приходило в упадок или уничтожалось их священное место. Но это касается не только кланов; как я и сказал, эти бедствия затрагивают и обычных людей, все население Жэньго. Знаете ли вы, во сколько раз возросло количество стихийных бедствий и климатических изменений только за последнюю сотню лет? Вы сами, господин Си, стали свидетелем подобного по пути в земли Ляо; едва ли вы забыли землетрясение у Тунтяньхэ. Пять баллов. Пять баллов в зоне, где прежде как факт отсутствовали движение земной коры или вулканическая активность. Однако – вот они. Вероятно, вы никогда не задумывались, что в действительности происходит, и я не склонен порицать вас за это: в любом случае ни вы, ни большинство людей не смогли бы докопаться до причины, получи даже профильное образование в области сейсмологии или геологии. Даже постоянно оглядываясь на прошлое, вы упускаете главное – ци.

– Ци? Энергия? При чем здесь это? – Цзисин передернул плечами, отгоняя отголосок панического ужаса, захлестнувшего его в машине посреди шатающегося моста.

– Вы думаете, что ци касается лишь заклинателей, но упускаете из виду, что мы не какие-то «волшебники», – безопасник дернул ртом, – и все, что мы делаем, – лишь используем ту энергию, которая питает мир. Но нас все меньше. Наши способности угасают. Мы не можем преобразовывать ци как раньше, а прочие люди и не догадываются, что ее можно использовать как источник. Ци иссякает, но не рассеивается, как можно было бы подумать. Ци больше не питает мир. Куда же она уходит?

– Вы не найдете ответа сам, господин Си, так что я подскажу, – вступил в разговор Чуньгуан. – Она уходит к богам.

Еще несколько недель назад Цзисин лишь скептически поднял бы бровь, однако встреча с Ючжэнем несколько изменила его восприятие мира, а потому он только кивнул, призывая заклинателя продолжать.

– Мы, в отличие от большинства жителей Жэньго, не подвергаем существование богов сомнению. Они существовали и существуют, это данность. Легенды о том, что именно боги в древние времена поделились силой с кланами и что в последующие века именно эта сила помогала заклинателям познавать и изменять мир, не сказки и не ложь. Гибель целых кланов говорит не о простом вырождении, а о том, что божественная сила иссякла в них – и вернулась к богам, ее давшим, не вовне. Иначе мы ощутили бы. Вывод довольно прост: дальнейшее развитие тормозят именно они и на них же лежит косвенная вина за катаклизмы. Всему виной нехватка ци: как компьютеры работают на электричестве, так и все на земле зависит от баланса энергии. Что произошло с землями Вэй Далян, когда клан распался и засохло священное персиковое дерево? Они стали пустыней, с каждым годом расползающейся все дальше. И это грозит всем территориям. Второй вывод напрашивается сам собой: мы должны вернуть ци себе. Будущее за синтезом энергии и технологий, это направление выглядит перспективным уже сейчас. Но тут-то мы с цзюцзю во мнениях и расходимся, – Чуньгуан кинул на Цао Вэньюя неодобрительный взгляд. – Он считает, что действовать нужно быстро и решительно, я же – за эволюционный подход. Скорость в таких вопросах еще никогда и никому не помогала.

– Мы можем упустить благоприятное время, – решительно возразил тот. – Чем дольше мы тянем, тем хуже становится.

– Не сочтите меня последним глупцом, господа заклинатели, – выдавил Цзисин, – но что конкретно вы собираетесь сделать?

– Помните историю с Сошествием гор? – милостиво уточнил Цао Вэньюй. – А как рассказывают о ней в учебниках и на экскурсиях по знаковым местам? Нашествие кочевников? Сильнейшее землетрясение в описанной истории? Но это было пришествие бога. Бога, призванного заклинателями, не подумавшими о последствиях. У нас же есть возможность учесть их опыт и способ не повторить ошибок. Мы избавим ослабленных богов от энергии и выпустим ее вовне. Баланс будет восстановлен. Бедствия прекратятся. Наука совершит скачок.

– Я же предлагаю подождать, пока боги погибнут от естественных причин – оттока верующих и молящихся. Полагаю, энергия в таком случае рассеется сама собой, – пожал плечами Чуньгуан, и Цзисина потрясло, как спокойно и даже буднично звучал его голос.

– Большинство богов уже погибли, по нашим предположениям, но энергии больше не стало. Мы говорили об этом, и не раз – твоя теория не выдерживает критики, – Цао Вэньюй скривился.

Цзисин сидел как пораженный громом. Он вспомнил слова Ючжэня о не ответившем Лазурном Драконе, о том, сколь малую часть божественных детей он почувствовал, попытавшись связаться с Небом, – и в голове зазвенело. Боги умирали? И эти... эти люди хотели добить тех, что еще оставались? Звучало безумно, и это было безумием, но безумием теперь была и вся его жизнь. Он знал слишком мало, чтобы разобраться так быстро и самостоятельно; скрытая страсть, звучавшая в словах Цао Вэньюя, вызывала и отторжение, и интерес, но не могла отвлечь от главного.

Цзисин почти усмехнулся, все еще пытаясь осмыслить услышанное: ему говорили фактически о приближающемся конце света, о святотатстве невиданных масштабов, но прежде всего его продолжал волновать лишь один человек, одна жизнь и смерть. Вероятно, с ума сходил не только мир, но и он сам.

А может, он был как насаженная на крючок рыба – хочешь не хочешь, не сможешь выпустить.

– В чем же все-таки провинился Вэй Тяньху? Вы рассказали многое, но на этот вопрос так и не ответили.

Не то чтобы Цзисин не догадывался теперь. Но это напоминало корочку на старой ране, которую не можешь прекратить ковырять.

Чуньгуан отвел взгляд, Цао Вэньюй снова окаменел. Его голос был гулок и сер:

– Ему достались бесценные сведения, господин Си. Сведения, способные изменить мир. Но помочь нам в этом он не захотел.

– Что же это за сведения?

– Как вы думаете, что делал Вэй Тяньху на записи?

– Учитывая, как это выглядело, он, видимо, воспользовался какой-то особенной силой. Почти божественной? – Цзисин пожал плечами. Шум в голове наконец-то исторг из себя одну ясную мысль; пора было и рыбке раскинуть свою сеть.

Безопасник кивнул:

– Мы почти уверены, что в его руки попала мелодия, способная вызвать такую силу, а то и самого бога. Это не тот метод, которым пользовались заклинатели древности, но он мог бы значительно облегчить нам работу. К сожалению, ваш друг не разделял наше мнение. Однако он был умным человеком, и я уверен, что, будь у нас больше времени, мы смогли бы найти подход и условия сотрудничества, устроившие бы обе стороны. Мы опасались, что мелодия погибла вместе с ним, но вы открыли ее для нас вновь, и за это выражаю вам благодарность от всего клана Цинь Фэйсюй.

– И эта благодарность не будет заключаться в легкой и безболезненной смерти? Если сравнивать с гибелью Тяньху, – Цзисин склонил голову набок.

– Мы не собираемся убивать вас. Нам нужно лишь, чтобы вы сыграли мелодию, показали, как это делается. В Цинь Фэйсюй мало мастеров игры на гуцине и еще меньше тех, кому мы можем доверять. Я не обманываюсь, думая, что мы можем доверять вам, но всякому человеку дорога его жизнь. – Цао Вэньюй уперся локтями в стол и скрестил пальцы под подбородком. – Давайте поступим так. Вы – играете нам фрагмент мелодии под запись и рассказываете о нюансах техники исполнения, мы – обязуемся отпустить вас и не выдвигать обвинения в утаивании улик.

Цзисин сделал вид, что колеблется, а потом добавил, почти нарочито резко и неприязненно:

– И больше не лезете к Чжао Чэньбо и его семье.

Безопасник почти улыбнулся:

– Господин Чжао нам больше и не понадобится, но для вашего спокойствия мы согласимся и с этим.

Цзисин кивнул.

– Тогда я согласен тоже.

– Помедленнее, господа, – Чуньгуан поднял руку. – Юй-гэ, призовете вы бога – а что потом? Гробница?

– То, что потом, к тебе отношения не имеет. Да и к нашему гостю тоже, – отрезал Цао Вэньюй, и Цзисин зацепился за слово «гробница». О чем они? Он слышал о каких-то раскопках, но не знал подробностей. Что они хотят найти? – Господин Си, когда вы готовы приступить?

– Чем скорее, тем лучше. Я не имею ни малейшего желания оставаться с вами еще хотя бы на фэнь. – И здесь он душой не покривил. – У вас найдется инструмент? Вряд ли вы были столь любезны, что прихватили с собой мой гуцинь.

– Наша любезность имеет границы. Мы предоставим вам инструмент. Раз уж ты здесь, Чуньгуан, сделай одолжение: малое хранилище, второй стеллаж.

Когда странно молчаливый Чуньгуан принес требуемое – скромный гуцинь с минимальной лакировкой, из, кажется, сосны, – Цзисин окончательно успокоился. Он был собран и готов. Устроив инструмент на коленях, он проверил натяжение струн, подкрутил пару колков, на пробу тронул нити – не шелковые, а стальные, непривычные. И все же все три типа звуков^[221] раздавались в унисон, да и само звучание казалось мягким и плавным, разве что слишком звонким – три добродетели из девяти^[222], куда уж ему больше. Не Мию – но играть это на Мию Цзисин и не желал.

– Я лишь скромный любитель, – напомнил он еще раз, – и к тому же прежде использовал только традиционные струны. Прошу простить за несовершенство игры, почтенные господа.

– У вас есть время, чтобы приноровиться. Если возникнет необходимость и будет ясно, что ваше исполнение ненадлежаще, вы сможете повторить фрагмент. Мы не торопимся в течение этого дня. Помните, что в ваших интересах сыграть правильно и четко и дать нам надлежащие инструкции. – Цао Вэньюй кивнул до ужаса высокомерно, и Цзисин едва удержался от того, чтобы хмыкнуть.

О чем он думал в тот вечер, когда призыв наконец сработал? Воспоминания словно покрылись пылью. Казалось, что все это было безумно давно и все эти поездки, расспросы, поиски растянулись на бесконечность. Но тогда, в те далекие сумерки, такие же тусклые, такие же неотличимые от других, он звал не только и не столько Ху-гэ – знал, что тот уже не услышит. Он обращался к тому, что было древнее и выше любой человеческой судьбы. К Небесам, должно быть.

И он позвал снова, с силой трогая струны.

Боль вновь расцвела в нем: неизбывная, черная, каплющая с лепестков ядом. Яд разъедал не его душу, а саму ткань бытия, смешивал верх и низ, отравлял звуки. Цзисин думал о Тяньху – снова, – но не о том, каким он был при жизни, не о том, кого он потерял; он думал о его последнем дне. Сяоши. Фэнь. О том, как он неистово дергал за струны, как выл и плакал под его пальцами гуцинь, точно разумное, бьющееся в агонии существо, как дрожал свод пещеры и сыпалась на головы каменная крошка.

Призрачные пальцы того, кого уже не было в этом мире, лежали поверх его. В ушах нарастал шум – от грохота камней, от испуганных криков.

Цзисина не страшило то, что это – конец. Куда страшнее было продолжать жить, зная, что он не сможет отомстить, что ему придется смириться и просто наблюдать за тем, как убийцы его лучшего друга продолжают ворочать мир. Что он мог против них? Что могли они все? Это – лучшее, что он может сделать для Тяньху. Уйти вслед за ним, забрав того, кто отдал приказ.

Так он не останется беспомощным – хотя бы в последний миг.

И вдруг что-то кольнуло его.

Какая-то мысль. Мысль, пробившаяся сквозь черную ненависть и смерть.

Ючжэнь. У него есть Ючжэнь. Не человек, не заклинатель, но тот, кто говорит с богами, тот, кто черпает их силы. Не он ли тот, кто сможет выстоять против мощи обезумевшего клана?

Не он ли?..

Но Ючжэнь не захочет мстить. Ючжэнь захочет разделить его ношу, даст напутствие: живи дальше. Но ради чего? Ради чего? Чтобы эти люди продолжали играть миром и дальше? Чтобы вновь и вновь обрывали чужие жизни, ломали чужие судьбы, возомнив, что им позволено все?

В голове вдруг стрельнуло: эти люди, те, кого он мог похоронить сейчас вместе с собой, не единственные. Что толку, если он уберет одного только Цао Вэньюя? На его место встанут другие. Кто-то завершит его дело.

Значит, нужно сделать так, чтобы не завершил.

Призрачные руки, направлявшие пальцы Цзисина, исчезли. Он на миг замер, гася ярость так, словно тушил свечу, и тронул струны иначе – с тем же отчаянием, но зовя уже не стихию, а того, кого знал в лицо.

Тьма перед глазами рассеялась. Он увидел Цао Вэньюя и Чуньгуана, напряженных и настороженных, дрожащий огонь в маленьком очаге, а потом – видимую рябь на дальней стене. Камень потерял свою твердость и плотность, потек расплавленным маслом, а потом в комнату шагнул Ючжэнь – в том же наряде, который выбрал для себя из журнала, но с неуловимо изменившимся лицом. Это был он и не он одновременно, но все же Цзисин чувствовал, что перед ним именно тот, кого он ждал.

Чуньгуан обернулся первым, словно почувствовав чужое присутствие, и подскочил с глухим возгласом. Цао Вэньюй резко развернулся; в его руке тут же оказалось оружие.

– Всем доброго дня, – улыбнулся Ючжэнь с неизменной приветливостью, и Цзисина чуть не согнул пополам истерический хохот. – Что за спешка, сяньди? Разве я не обещал, что вернусь в срок?

– Безумно рад тебя видеть, Чжэнь-гэ, – выдохнул Цзисин, отнимая пальцы от струн. Он вдруг почувствовал, что дрожит – весь, с ног до головы.

Ючжэнь в два шага оказался возле него, поднял на ноги, быстро провел руками вдоль тела, словно считывая ток энергии, и, слегка сдвинув тонкие брови, обернулся к заклинателям – до комичного недовольно.

– Господа, прошу объяснить, что здесь происходит. Почему мой сяньди с вами, а не среди друзей в безопасном месте?

– Кто вы такой и что делаете в резиденции Цинь Фэйсюй? – Цао Вэньюй, побледневший, но решительный, поднял меч – скорее предупреждающе, чем угрожающе, однако и это возымело эффект – правда, явно не такой, на какой он рассчитывал.

– А вот это уже лишнее, господин. – Негромкий хрипловатый голос принадлежал молодой незнакомой женщине в длинном белом плаще. Она сидела на окне вполоборота, небрежно поигрывая собственным мечом. Стремительное движение – настолько, что Цзисин успел заметить лишь серебристую вспышку, – и безопасник выронил оружие, схватившись за руку.

Чуньгуан шагнул вперед, загораживая дядю.

– Неужели в клане Цинь Фэйсюй теперь принято удерживать кого-то силой? – добавила женщина, словно не замечая его, и Ючжэнь нахмурился окончательно.

– Мы уходим, сяньди. Расскажешь все потом.

– Туда! – показала на дверь незнакомка и первой направилась к выходу. Она, видно, что-то сделала с Цао Вэньюем: он лишь безвольно смотрел ей вслед, не предпринимая попыток ни напасть, ни позвать на помощь.

– Кто вы? – потребовал Чуньгуан, и она обернулась. Он стоял безоружный, прямой как палка, переводя настороженный взгляд с одного члена их внезапно обретенной компании на другого, и Цзисин вдруг вспомнил кое-что: гробница. Чуньгуан что-то рассказывал про гробницу, которая может – или не может – помочь Цинь Фэйсюй.

А еще он был племянником Цао Вэньюя и явно мог пересказать их план куда лучше.

– Мы берем его с собой, – сообщил Цзисин. – И гарнитуру у второго заберите. Он записывал, как я играл.

Чуньгуан непонимающе моргнул, Ючжэнь дернул бровью, женщина пожала плечами.

– Циньайдэ?

– Если сяньди так хочет. Думаю, – Ючжэнь улыбнулся, и в этой улыбке, изменившейся и лукавой, было что-то незнакомое, – мы можем позволить себе маленькое ответное похищение. Если никто не пострадает, конечно же. Ты поможешь мне, А-Хуа?

– Всегда, – хищно улыбнулась его спутница.

Глава 14. Увидев море, трудно представить себе иную воду^[223]

Любые поступки имеют последствия – особенно если совершаются не преднамеренно, а под воздействием спонтанных желаний и эмоций. Весь обратный путь в столицу Инцзы бросало то в жар, то в холод – от радости претворившейся в жизнь мечты увидеть Вечный Сад и тянущего в груди чувства чего-то неясного, возникшего между ней и Чэньшэ, до запоздалого ужаса после землетрясения. До земель Ляо дошел лишь отголосок бедствия: там практически не было перебоев связи и электричества, автомобили бодро катили по дорогам, и легко было отступить, забыть о том, через что им пришлось пройти только что. Однако чем ближе она была к Синьду, тем больше перемен замечала.

Сбоил навигатор. Пропадала сеть – впрочем, конкретно этому Инцзы была даже рада. После прогулки по цветнику она отписалась бабушке, что все хорошо и скоро она вернется в столицу, но читать ее ответные сообщения не хватало сил: мучил стыд. Шоссе, ведущие к столице напрямик, оказались забиты тревожно гудящими машинами. Вдоль трасс стояли люди: растерянные, нагруженные вещами. Кто-то держал на руках детей. Инцзы не выдержала, съехала на обочину рядом с перепуганной молодой женщиной, по виду лишь на несколько лет старше нее самой, крепко прижимающей к себе девочку лет пяти. Из ее сбивчивой речи она поняла, что старый дом, где жили они с мужем, не выдержал толчков; обвалились стена и часть фундамента. Мужа в этот момент не было с ними: он поехал в другой город проведать престарелых родителей. Теперь она пыталась добраться к ним с тем, что могла унести, и уже преодолела половину пути – где на попутках, а где и пешком.

Инцзы не смогла ее бросить: что сделает ей лишний сяоши, а и без того потрепанной «Цзилиси» – лишние пассажиры?

Уже когда она передала почти плачущую от облегчения мать с наконец заголосившей дочерью в руки семьи и вырулила к мосту Весенних Гроз, мгновенно встряв в пробку, молчавшая все это время гарнитура внезапно ожила от входящего вызова.

Звонил У Синьшэн, и начал он без предисловий:

– Янь-цзе, все пропало! Я пытался связаться с тобой, но перебои связи были даже в Синьду, так что... «Цзилиси» засветилась на центральном канале! Родители видели, да еще и дагэ приехал – пришлось признаться, что отдал ее тебе! Отца чуть удар не хватил, как он машину заметил, хотя я рядом сидел! Ты же сможешь им объяснить? Я попытался наплести что-то, но даже не понял, что лучше врать! И сама ты как? Ты же в порядке? Диюй с ней, с машиной, мы и новую купим, но...

– Все в порядке, У-ди, – обращение сорвалось с губ естественно и мягко. Она не хотела на него злиться, даже если бы и могла, – он звучал не как молодой господин именитого клана, а как испуганный мальчишка. Им он, в сущности, и был. – Я что-нибудь придумаю. Буду у вас до конца дня.

Перспектива получить нагоняй от родителей – да и от У Минъюэ – стала реальной, как никогда, но сейчас это не пугало. Настоящий страх остался там, на шатающемся мосту.

В столичной резиденции У Минъюэ Инцзы бывала всего несколько раз по официальным поводам, но ей всегда нравился этот огромный жилой комплекс с искусственным озером, большим садом, фонтанами и даже собственным аквапарком. Привыкшие к воде, У Минъюэ не отказались от своих привычек и здесь; Инцзы с удовольствием бы проводила время в аналогичной обстановке, не будь Янь Цзи такими приверженцами традиций – их столичная резиденция, хоть и великолепно отстроенная, оставалась обычным сыхэюанем. Да, вполне современно обставленным, со всеми удобствами, что предлагает жизнь в больших городах, но... Здорово было бы спрыгивать на мече с площадок на крыше, качаться на качелях между этажами или отрабатывать приемы в спортзале с голограммами и платформами виртуальной реальности!..

«Вот и выходила бы за У Синьшэна, смогла бы делать все это регулярно! Зачем так упрямишься?» – съехидничал внутренний голос, но Инцзы была начеку и привычно отбрила: «Конечно регулярно. Первую неделю после свадьбы разве что, и то, пожелай глава клана оставить себе время для прощания с сыном! Второго же не так жалко, отдадут сразу в Янь Цзи. Наследник у них есть, чего терять?» Голос недовольно притих.

На парковке ее уже ждали.

– Молодая госпожа Янь, – поклонился ей адепт в клановой куртке с коричневой вышивкой, – второй молодой господин У будет рад встретить вас в Бирюзовой приемной.

Ее действительно провели в одну из приемных, полную света и воздуха, где одну стену полностью занимало окно с антибликующим стеклом, а другую – аквариум с яркими, почти игрушечными рыбками. У Синьшэн (теперь уже, наверное, просто Синьшэн) подскочил навстречу с углового изумрудного дивана, мягкого даже на вид.

– Янь-цзе! У тебя же есть объяснение, да? Потому что теперь ты должна его не только мне, но и моим родителям с дагэ! – Он взволнованно заломил руки, потом запустил пальцы в крашеную челку, то растрепывая ее, то приглаживая. Потом кинул на нее неуверенный, но сочувственный взгляд. – Ты прости, я просто... Ты же, наверное, ехала весь день? Если хочешь, я могу попробовать отложить до завтра, я...

Инцзы перехватила его руку, чувствуя себя на удивление спокойной:

– У-ди, тише.

В дороге у нее было время все обдумать. Она уже почти сообразила, что и кому сказать – необходимость недоговаривать даже Синьшэну мучила, но несильно, – и вновь открыла рот, но продолжить не успела: в комнате вдруг появилось новое лицо.

– Молодая госпожа Янь, добро пожаловать. – У Синьмин, старший брат Синьшэна, наследник У Минъюэ и по совместительству майор подразделения «Фэйсянь», вошел легкой, пружинистой походкой. Их соединенные руки от его взгляда не ускользнули: он тут же весело ухмыльнулся, и Инцзы вдруг стало неловко и почти стыдно, словно ее поймали на чем-то возмутительном и неприличном, о чем никто не должен был узнать. В голове мелькнуло: «Чэньшэ. А если бы это увидел Чэньшэ?» – но она тут же подавила эту мысль. Не было времени разбираться с внезапно всколыхнувшимися чувствами, как не было ничего дурного и в ее попытке успокоить перенервничавшего подростка. «И Чэньшэ бы понял, даже если бы... Даже если бы», – скомканно, но мстительно сообщила она внутреннему голосу. Тот капитулирующе промолчал.

У Синьмин коротко, но вежливо поклонился, прежде чем опуститься в гостевое кресло, и она склонилась в ответ.

Он был очень похож на брата, только выглядел основательнее, крепче; внушительности придавала и уставная стрижка ежиком, сильно непривычная глазу.

– Полагаю, вы знаете, о чем мы хотели бы поговорить. Ни я, ни отец совершенно не против внепланового сотрудничества наших кланов, но хотелось бы получить больше информации от вас как более старшей и опытной. Шэн-ди так ничего толком и не объяснил – ни ваше появление в архиве, ни ситуацию с машиной.

Намек был совершенно ясен, и Инцзы приветливо улыбнулась, усаживаясь на диван рядом с бестолково замершим Синьшэном:

– Благодарю, молодой господин У. Никакой тайны нет. На недавних раскопках я познакомилась с Си Линлань, ассистенткой кафедры культурно-заклинательских технологий Историко-культурного университета Синьду. Знакомство оказалось на редкость приятным и продолжилось и после раскопок. Собственно, недавно я приехала в столицу как раз по приглашению Си Линлань: по заказу портала «Зеркало Жэньго» она пишет большой цикл статей «Эволюция культуры и религии», и ей понадобилась помощь в поиске материала. В архиве У Минъюэ она изучала старинные мелодии. Прошу прощения за возможное беспокойство, доставленное сотрудникам архива. Далее у нее планировалась командировка в Цзянчжоу, и она предложила мне составить ей компанию в дороге.

– Стремление к знаниям похвально в любом случае, и госпожу Си я знаю как одну из тех, кто давно сотрудничает с культурным центром У Минъюэ, – согласно кивнул У Синьмин. – Однако почему вы не взяли транспорт в резиденции Янь Цзи или просто напрокат? Было бы проще и доступнее.

Инцзы уже хотела сказать почти правду о том, что не хотела ставить родителей в известность о потенциально бесполезной для клана поездке – собеседник бы наверняка понял, но тут вмешался-таки Синьшэн:

– Дагэ, это была моя идея. На раскопках молодая госпожа Янь очень помогала, и мне захотелось ее отблагодарить. – Он бросил в ее сторону короткий взгляд и улыбнулся краешком рта. – Другого свободного транспорта не нашлось, вот я и...

– Молодой господин У, машина практически в порядке, – подхватила Инцзы, немного удивленная и благодарная за нежданную поддержку. – Слава богам, нам удалось проехать по мосту вовремя. Если ремонт все же потребуется, я все оплачу.

У Синьмин вновь весело хмыкнул:

– Знаете, это смотрелось очень... эффектно. В новостях среди прочего показали, как наш «Цзилиси» вылетел на обочину, прямо через ограждение, и затормозил как в кино. Молодая госпожа Янь, вы, оказывается, лихая гонщица. Я и не предполагал. Но сама ситуация, конечно, ужасная. Все, кто оказался на мосту в то время, выжили чудом.

У чуда было имя и конкретное лицо, но знать об этом пока полагалось лишь Инцзы да еще нескольким людям, в число которых наследник У Минъюэ точно не входил.

– Что же, – подытожил У Синьмин, поднимаясь, – разговор занял меньше времени, чем я опасался. Благодарю вас, молодая госпожа Янь, что прояснили ситуацию. Не дергайся, мелкий, с родителями я сам поговорю. Лучше предложи гостье отдохнуть, выполни свой долг по налаживанию межклановых связей.

Пообещав покрасневшему до корней волос Синьшэну более подробный рассказ чуть позже, Инцзы с удовольствием воспользовалась гостеприимством клана Летучей Рыбы: приняла душ, переоделась в предложенную горничными одежду и перекусила. Попутно написала Линлань: кратко обрисовала положение и попросила прикрыть, если что. Подруга ответила россыпью веселых эмодзи и заверила в любой помощи, какая понадобится.

Вот уж кто сохранял бодрый настрой несмотря ни на что. Инцзы даже немного завидовала.

Потом пришлось выполнять обещанное: во-первых, рассказать Синьшэну о поездке (тут Инцзы сделала упор на то, что в деле «Пути журавля» всплыла мелодия, которая могла быть причиной трагедии, и они с Линлань вызвались помочь семье Чжао поискать возможные прецеденты), во-вторых – связаться с родителями (которые уже закидали сообщениями и саму Инцзы, и управляющего столичной резиденцией; бабушка, судя по ее сообщениям, пыталась остудить их пыл, но преуспела мало) и постараться убедить их не настаивать на браке. Синьшэн вызвался присутствовать и по возможности помогать; Инцзы, конечно, согласилась – хоть и была почти уверена, что ему, явно не обладающему жесткостью и целеустремленностью старшего брата, не удастся хоть как-то повлиять на главу клана Янь Цзи.

Тем не менее вступился же он за нее перед родными?

Но все вышло примерно так, как она и предполагала.

– Собирайся и возвращайся в Цзи, – были первые слова отца.

Он сидел прямой, точно проглотивший цзянь, как всегда нахмуренный и недосягаемый. Когда Инцзы была маленькой, то каждый вечер молилась перед сном Жемчужному Дельфину о том, чтобы тот расслабился хоть на фэнь. Дельфин, конечно, остался глух – или отца не брали даже внушения свыше.

Выведенная гарнитурой голограмма была потрясающе четкой: Инцзы разглядела даже напряженную венку на его виске и почувствовала, будто погружается с головой в ледяную соленую воду или снова падает на колени – как тогда, в тренировочном зале.

– Я виновата, фуцинь, – выдавила она, силой разжимая зубы. – Однако все уже разрешилось, и благополучно. В чем теперь срочность?

– Наследница клана должна находиться в официальной резиденции и, пока сама не стала главой, выполнять приказы.

– Но разве столичная резиденция не официальная? – нервно улыбнулась Инцзы. – Все мои последние действия были направлены на укрепление связей между кланами и...

– Глупо было бы доверить тебе такую задачу, – отрезал отец. – Ты должна заботиться о чести клана и его будущем процветании, но не справляешься даже с этим. Мы еще поговорим о твоем побеге.

– Глава Янь, поверьте, ваша дочь заботится и о чести, и о процветании Янь Цзи, – храбро влез Синьшэн. – Она очень много помогала мне на раскопках и после...

– Фуцинь, все мы заинтересованы в налаживании отношений между Янь Цзи и У Минъюэ, но для этого необязателен брак. Мы со вторым молодым господином У... – поддержала его Инцзы, но отец не дал ей договорить:

– Решение уже принято, и твое мнение по этому поводу не имеет значения. Не стоит мнить, что ты разбираешься в политике лучше меня. Второй молодой господин У, у вас пока нет полномочий ни обсуждать подобные решения, ни участвовать в их принятии. Я удивлен уже самому факту вашего присутствия при этом диалоге. Инцзы, завтра ты должна вернуться в Цзи, я скажу управляющему подготовить транспорт. – И прервал звонок. Мать даже не подошла поздороваться с дочерью, продолжая на фоне заниматься своими делами в глубине комнаты.

– Прости, У-ди, – устало вздохнула Инцзы, расцепляя судорожно переплетенные пальцы. – Я честно пыталась, как видишь. Но другого исхода глупо было и ожидать. Я должна была сказать тебе сразу.

– Не расстраивайся, Янь-цзе, – отважно улыбнулся Синьшэн. Улыбка у него оказалась славной – сияюще-юной и чистой. – Мои родители не такие... суровые? Я попробую еще раз через них. Может, устрою сцену. Они увидят, как я боюсь главы Янь, и постесняются отдавать меня вам.

Инцзы не смогла сдержать смешок.

«В таком случае, учитывая, что Цинь Фэйсюй вообще не рассматривается, подходящей мне партией остается только Чэньбо. Вряд ли Чэньшэ протянет мне руку помощи, пусть даже из нашей дружбы», – подумала она и ощутила, как пережитый стресс наконец наваливается на нее по-настоящему. Слишком многое сейчас менялось, и менялось слишком резко. Ей хотелось дать своему сердцу шанс, но не слишком ли рано? Быть может, она просто пытается найти кого-то, кем может заменить Чуньгуана? Быть может, ей просто не хватает поддержки? Ведь ей действительно не хватает.

А Чэньшэ всегда рядом. И смотрит порой так...

Но что-то внутри подсказывало, что дело не только в этом. Она тянулась к нему – с той первой встречи заклинательской молодежи, и это тянущее чувство пускало в ней корни робко, но неотвратимо, как голубой мак, что рос в укромном уголке его сада. Такими и были эти чувства – укромными. Их хотелось до поры до времени скрыть, дать возможность судьбе решить, выжить им или погибнуть.

Видно, духи донесли Чэньшэ об этих непозволительно долгих мыслях – или же всему виной была его интуиция, – но через неполный сяоши он позвонил сам. Сообщить, что Цзисин пропал.

– Мы приехали к нему домой, он попросил подождать внизу, поднялся и не вернулся. Я решил бы, что он сбежал – не представляю, что у него на уме, – но зачем? Какая ему от этого выгода? Да и дверь в квартиру была не заперта. И запах... Когда я поднялся, он почти уже выветрился, но напоминал усыпляющую смесь. Так не убегают, только если не планируют разыграть сцену заранее, но когда бы он успел? – Чэньшэ звучал глухо и расстроенно, хоть и явно старался сдерживаться. Он помолчал немного, потом добавил измученно: – Почему я не попросил его сыграть мелодию прямо в Вечном Саде? Что у нас, гуциня не нашлось бы? Зачем повез его обратно? В Ляо с ним бы ничего не случилось.

– Потому что ты знал, что тогда в безопасности не был бы ты сам и твои близкие. К тому же нам нужно было проверить, кого в действительности видел там Чжао-сюн, – мягко выдохнула Инцзы. Его усталость и печаль заставляли что-то внутри неприятно сжиматься. – Привезти запись и изучить ее было общим решением, которое Си-сюн поддержал первым. Здесь нет твоей вины, ты не можешь знать все и отвечать за всех.

– А хотел бы. – В его голосе проскользнула слабая улыбка, и она улыбнулась сама.

Помолчали. Затем Инцзы нерешительно предложила:

– Попроси Чжао-цзе поискать Си-сюна через духов? Пусть попробует еще связаться с Си Ючжэнем: он ведь сказал, что вернется, и своего родственника не бросит. Подключать полицию Синьду не слишком удачная идея, верно? Что мы ей скажем? Правда звучит странно, если не безумно, к тому же мы не знаем, кто и на каких уровнях вовлечен в эту историю еще.

– Да уж. Если служба безопасности Чжао Ляо уже не внушает доверия, что говорить о более широких кругах. Полагаю, здесь могут быть замешаны те двое, которые приходили ко мне на работу. Ты их видела, госпожа. Они могли слышать наш разговор.

– Неужели они осмелились бы похитить человека только из-за его возможной связи с делом «Пути журавля»?! – ужаснулась Инцзы. Если так, то в безопасности не был никто.

– Думаю, это не конец, – никак не обнадежил Чэньшэ. – Буду держать тебя в курсе, госпожа, и спасибо за доброту. Не говори пока сестре Цзисина. Если речь о похищении, то помочь она нам не сможет, только будет нервничать почем зря.

До поздней ночи Инцзы расхаживала из угла в угол, ожидая хоть каких-то новостей и будучи не в состоянии дать телу желанный отдых. Казалось, она достигла той точки истощения, когда заснуть не можешь чисто физически, даже если очень хочешь. За несколько сяоши до рассвета она сама написала Чэньшэ. Он ответил коротко и честно: информации нет. И прочитав между строк ее усталость, предложил помедитировать. А следом, словно зная, как давит ей на уши тишина, прислал запись: ненавязчивую, исцеляющую душу мелодию янциня^[224].

Инцзы уселась на пол, включила, поставила на повтор. Чистый звук тек словно сквозь нее, бежал звонким ручьем; она дышала, контролируя каждый выдох и вдох, и музыка наполняла ее вместе с энергией. Инцзы любила янцинь, пусть почти и не умела играть на их клановом инструменте.

Вспоминал ли Чэньшэ о ней, слушая эти звуки?

Она не то уснула, не то провалилась в транс. Из бессознательного состояния вывел изменившийся вдруг звук: струны замолчали, и вместо них в уши ударила мелодия входящего вызова. Инцзы поднялась, быстро проверила, плотно ли закрыта дверь, и приняла приглашение на видеоконференцию.

Это был Цзисин – бледный, с горящими глазами, разительно изменившийся за те короткие часы, которые они провели порознь. В соседнем окне замер сосредоточенный Чэньшэ. Под его глазами наметились синяки.

– Чжао-сюн, Янь-мэй. Мне – нам – нужна ваша помощь.

– Где ты?

– Ты в безопасности?

Спросили они одновременно, один – жестко и требовательно, другая – с тревогой и беспокойством. Цзисин хмыкнул:

– Недалеко от земель Цинь Фэйсюй. Мы ночуем в каком-то лесу, потому что не уверены, что они не будут прочесывать все местные отели. Сейчас я в безопасности, да, но, боюсь, это ненадолго. Для всех нас.

– Цинь Фэйсюй? – отрывисто уточнил Чэньшэ.

– Они самые. Думаю, они опасны и для себя, и для окружающих. Помимо Ючжэня довериться в этом деле я могу только вам. Мы считаем, что ответы на наши вопросы могут найтись в гробнице Цинь Яньчжэна. Госпожа Янь, ты же была там? Теперь у нас есть способ ее открыть. – На заднем фоне раздался смутно знакомый голос, но предположение Инцзы выглядело слишком фантастическим, чтобы в него верить. К тому же – открыть гробницу?

На застывшем лице Чэньшэ она явственно прочитала тяжелые раздумья и спросила сама:

– Си-сюн, ты уверен, что снятие печати не навредит содержимому? У кланов уже много лет нет подходящей силы.

– У кланов нет, а у нас есть, – отозвался Цзисин почти злорадно. – С нами теперь Серебристая Иволга, если знаете такую. Она поможет. Остальное увидите при встрече. Вы со мной?

Их «да» вновь прозвучало хором, и теперь уже все подавились смехом. Напряжение чуть отпустило.

Лишь запоздало Инцзы поняла: гробница гробницей, но отец за такое самоуправство если и не утопит ее прямо в заливе у Пристани, то точно запрет в резиденции до самой свадьбы, и неважно, кто будет женихом. У нее не найдется ясных оправданий ни для прошлого побега, ни для этого. Она может одно – потянуть время, пусть и сильно рискуя.

И Инцзы, едва дождавшись утра, позвонила Синьшэну с просьбой зайти.

Тот явился почти сразу, отчаянно зевая, и ее взбудораженный вид явно его испугал.

– Янь-цзе, все хорошо?

– Хочешь больше узнать о древних богах и помочь мне залезть в императорскую гробницу? Если да, то будет здорово, помоги ты снова с машиной и предлогом не возвращаться в Цзи.

Синьшэн поднял бровь:

– Как понимаю, официального разрешения у тебя нет?

– Как бы... не совсем.

– Я в деле!

Забираясь в несчастную «Цзилиси», Инцзы молилась лишь об одном: пусть никто не пострадает, пусть ей хватит сил защитить его при необходимости. Обратного пути не было.

* * *

Когда они собрались на ведущей к гробнице дороге после заката, Чэньшэ без удовольствия обнаружил, что их маленькая компания не такая уж и маленькая. Кроме него самого, Инцзы, Цзисина и ожидаемого Ючжэня, обнаружилась та самая Серебристая Иволга – Шахэ упоминала ее во время ритуала, и он даже не был особенно удивлен, увидев, что выглядит она как молодая женщина. В ее истинном возрасте Чэньшэ не сомневался: выдавали взгляд, тяжелый и старый, нитки седины в волосах и аура, настолько мощная, что попытка считать ее едва не отбросила его назад. Инцзы привезла с собой У Синьшэна, младшего господина клана Летучей Рыбы и предполагаемого жениха; вернее сказать, он ее привез – «Цзилиси» была знакомой уже почти до боли. Судя по насупленному виду, этого самого господина попытались оставить ждать в машине, если не отправить домой. Это было резонно – но уже бесполезно.

Не то чтобы Чэньшэ не понимал причины, по которым Инцзы пришлось взять его с собой, но особой радости это не добавляло. Случись с ним что, кто будет отвечать? Тем не менее дело было сделано.

Гораздо более неприятным сюрпризом оказался заклинатель из Цинь Фэйсюй, участвующий в предприятии на добровольно-принудительной основе. Он не пытался напасть и выглядел вполне открытым к сотрудничеству, однако было сразу несколько «но»: во-первых, они не могли полностью ему доверять – Цзисин сам сказал, что Цинь Фэйсюй опасны, и готовность одного из них помочь, особенно после фактического похищения, казалась весьма сомнительной (к тому же Чэньшэ не забыл все те «инциденты» на концертах Ши Линя и теперь вполне уверился, что за ними тоже стоял этот клан). Во-вторых, их мнимый помощник приходился племянником господину Цао, начальнику службы безопасности клана. Чэньшэ не знал Цао Вэньюя лично, но был наслышан о нем от своего начальника – и то, что он узнал, ему не нравилось.

В-третьих, заклинатель представился Ханьцинь Чуньгуаном, а память Чэньшэ была еще не настолько плоха, чтобы он так быстро забыл имя человека, разбившего Инцзы сердце. Да, если оценивать ситуацию беспристрастно, винить его было не в чем: он поступил порядочно, сразу сказав ей «нет» и не дав ложной надежды. До боли честный с собой, Чэньшэ знал, что не может испытывать к нему серьезную неприязнь, основываясь на одном только этом факте: не было преступления в честности, как и в разных взглядах на жизнь. Но все же что-то сжималось внутри, когда он видел неестественно прямую спину Инцзы и неловкость в движениях.

И все же она вела себя довольно сдержанно и приветливо, как и Чуньгуан. Возможно, не будь Чэньшэ в курсе этой истории, он бы и не заметил подвоха.

Он поймал ее взгляд, вопросительно кивнул в сторону отвлекшегося заклинателя. Инцзы едва заметно улыбнулась и покачала головой.

Значит, все было в порядке, и они могли приступать.

Сезон раскопок недавно закончился, и основную охрану с периметра сняли, но пропускной пункт, само собой, работал, и патрули, обходившие территорию, постоянно сменялись. Всегда могли найтись искатели приключений или обычные грабители, пожелавшие отщипнуть кусочек воображаемых сокровищ.

Или кто-то вроде них самих.

– Итак. Как же мы планируем попасть на территорию курганов? – спросил Цзисин. Чэньшэ ощущал в нем странную перемену: словно тот вовсе перестал нервничать.

– Предоставь это мне, – Иволга как-то по-хитрому сложила пальцы, провела ими вдоль тела и... исчезла. Из пустоты послышался смешок, потом задорное: «Засекайте время, через пару фэнь путь будет открыт!» – и лишь слабое колебание энергетического следа подсказало Чэньшэ, что невидимая заклинательница побежала к проходной.

– Невероятно! Это настоящая печать невидимости! – выдохнула рядом Инцзы. – Я никогда не видела такой, разве что описания в книгах! Даже отец этого не умеет, а ведь он один из самых талантливых заклинателей нашего времени... Господин Ючжэнь, кто же госпожа Иволга такая?

– Просто Ючжэнь, пожалуйста, – мягко поправил тот. – Она из моего прошлого. Человек, с которым нас разделили годы, но вновь связала судьба. Настоящее имя она просила не раскрывать, потому прошу уважать ее решение: пусть она останется пока Серебристой Иволгой. Она теперь одна из дисянь, «земных бессмертных», как прозвали их заклинатели, и достигла той ступени подлинного бессмертия, когда цепочка перерождений над ней более не властна.

– Ты не шутишь? – У Инцзы загорелись глаза, и Чэньшэ невольно залюбовался тем, как разгладилось и оживилось ее прежде обеспокоенное лицо.

– Я не умею шутить, – виновато улыбнулся Ючжэнь. – Спроси ее сама, уверен, Иволга не откажет в беседе.

Через пару мяо свет в проходной вдруг погас, металлические ворота тихо щелкнули и приоткрылись. Все по очереди проскользнули в щель; замыкающий цепочку Чэньшэ задержался и из профессионального интереса заглянул в окошко. Трое охранников в расслабленных позах устроились кто на полу, кто у стола.

– Они просто спят, если тебя вдруг встревожила их судьба, – Иволга возникла из темноты справа, и Чэньшэ едва удержался от рефлекторного удара. Заклинательница усмехнулась. – Вы идите дальше, а я обойду периметр и разберусь с патрулями.

– Теперь, кажется, я окончательно поверил, – подал голос Чуньгуан, когда они пробирались по темной дороге между холмов. Он был безоружен и все еще не источал даже тени угрозы, но Чэньшэ, кинув быстрый взгляд по сторонам, неизбежно возвращался к его спине в приметном поблескивающем плаще, который очень ему не нравился. – Одно дело боги. Их существование – факт, его трудно поставить под сомнение. Ну, знаете, как то, что мы вдыхаем кислород и выдыхаем углекислый газ? Но все эти чудеса... Когда вырастаешь из детских сказок и легенд, начинаешь думать, что все это осталось в старом времени, даже если сам заклинатель.

– Прошлое неизменно нагоняет нас, – бесстрастно отозвался Цзисин, идущий следом. – А с ним его чудеса и ужасы. Тебе повезло, что пока ты знаком только с первыми. Не так ли, Чжэнь-гэ?

– Я надеюсь, сяньди, что все мы избежим знакомства с ними. Затем мы здесь и собрались, разве не так? – мягко отозвался Ючжэнь.

Цзисин хмыкнул. Чуньгуан качнул головой:

– Я ведь согласился сотрудничать – пытаться запугать меня нет нужды.

Где-то за спиной запыхтел У Синьшэн: до него явно долетали лишь обрывки фраз, и едва ли он что-то понимал. Впрочем, и если бы он слышал все, то вряд ли бы это помогло – даже они с Инцзы почти не были посвящены в курс дела.

За поворотом дороги открылся вид на погребальный комплекс: наверняка при свете дня он выглядел впечатляюще, но сейчас главный холм возвышался бесформенным темным силуэтом, лишь слабо мерцали оранжевым лампы возле площадки с металлическими поручнями.

– Я в целом вижу, где наложены печати, – Иволга снова появилась неожиданно, – но будет лучше, если кто-то знающий подскажет точнее.

– У меня есть чертежи внешнего круга, – Чуньгуан тронул дужку очков, одновременно доставая гарнитуру и разворачивая экран, – дайте мне пару фэнь.

Ничто не помешало бы ему связаться с Цинь Фэйсюй – прямо сейчас, пока они доверчиво ждут. Охранники ему не помогут, если Иволга действительно разобралась со всеми, но кто знает, как далеко сейчас подразделение службы безопасности?

Инцзы тихонько тронула Чэньшэ за рукав.

– У тебя даже зубы сжаты, – шепнула она. – Не беспокойся так сильно. С нами Ючжэнь и госпожа Иволга, да и ты сравнишься с ними не силой, так опытом. Чуньгуан... – она запнулась. – Чуньгуан – неплохой человек. Я не знаю причин, по которым он помогает нам, но уверена, что он искренен. Он не стал бы кривить душой.

– Он из Цинь Фэйсюй, госпожа, а Цинь Фэйсюй теперь доверять не стоит, – он вздохнул, с трудом расслабляя челюсть. – Я знаю, что ты говоришь от сердца, и постараюсь поверить, что оно не ошиблось в этом человеке.

Инцзы замерла вдруг, но Чэньшэ не успел ничего спросить: Чуньгуан с тихим «о!» развернул план.

– Я помню, где главный вход, – тут же шагнула вперед Инцзы, – он там, чуть левее. Нет ли более удобной дороги? – Она извлекла из ножен меч; тот слабо светился голубым, отчего ее лицо показалось вдруг совсем призрачным. Чэньшэ достал и свой: бледно-золотистое сияние смешалось с голубым, и на душе сразу стало спокойнее.

– Предлагаю посмотреть на план в целом и решить, – миролюбиво заметил Ючжэнь. – У нас всего одна попытка.

Все склонились над экраном.

– Смотрите. Здесь внешняя стена, тут внутренняя, между ними проход, достаточно широкий, чтобы проехала повозка, – пояснил Чуньгуан. – Обратите внимание: внешняя стена у прохода слегка заходит на внутреннюю, поэтому проход идет не по прямой. Печати не только стоят на нем, но еще и захватывают стены по бокам.

– А почему здесь изображение лошади с всадником? – с ворчливым любопытством уточнил Синьшэн: ему, с его миниатюрным ростом, пришлось пролезть Чэньшэ под руку, чтобы что-то видеть. – В проходе хоронили лошадей? Или воинов правителя?

– Так на старинных чертежах и картах обозначали высоту прохода, – отозвалась Инцзы. – Значит, всадник проедет, не склоняя головы. Возможно, над этим проходом когда-то был навес. А возможно, так нам просто дают понять примерную высоту стен. Идемте туда, – она указала направление.

На взгляд Чэньшэ, выбранный участок особо не отличался от других: такой же перекопанный длинный холм, огороженный сеткой, чтобы не осыпался.

– Защитный круг сможете поставить? – деловито спросила Иволга, разминая пальцы. – Не нужно, чтобы вас задело шальным камнем или откатом от разрушенной печати.

– Я смогу, – кивнул Чэньшэ. – Пару кэ точно продержится.

– Я помогу! – Инцзы встала рядом.

– И я! – подскочил Синьшэн. – Меня учили, я справлюсь!

– Содружество кланов как оно есть, – качнула головой Иволга, но не осуждающе, а скорее одобрительно. – А я пока оценю масштаб работы.

Отведя в сторону и поставив плечом к плечу Цзисина, Чуньгуана и Ючжэня, Чэньшэ стал руководить:

– Для эффективности лучше чередовать печати, пусть энергия распределяется равномерно. Сначала ставлю я, потом госпожа Янь, потом господин У и снова я. Расстояние от земли до края каждой отдельной печати должно быть одинаковым, по размеру печати также не должны отличаться. Следите за тем, чтобы в каждую печать вливалось одинаковое количество ци.

После некоторых стараний – со стороны Инцзы – и страданий – со стороны Синьшэна – защитный круг вышел действительно надежным: в нем чередовались бледно-золотистые, голубые и нефритово-зеленые участки, и находившиеся внутри со всех сторон были в безопасности.

– Мы готовы! – крикнул Чэньшэ.

Иволга не ответила, но сделала молниеносный выпад – и темные холмы взорвались красками. Сначала Чэньшэ решил, что это одна огромная печать, просто разноцветная; но потом сообразил, что это множество отдельных печатей, наложенных друг на друга: серебристых, зеленоватых, небесно-голубых... Среди них оказались еще одна красная и одна сияюще-желтая.

– Рискну предположить, что накладывали их представители разных кланов, – Чуньгуан приспустил очки, всматриваясь. – Вот это да, даже из Вэй Далян и Чу Юн кто-то затесался...

– Какая интересная у Цинь Яньчжэна была свита, – пробормотал позади Цзисин.

Иволга тем временем распутывала печати: со стороны это выглядело так, будто она наматывала на кулак разноцветную пряжу, тянула, тянула... и клубок исчезал со вспышкой, а она переходила к следующему. По мере продвижения заклинательницы к центру за ней оставался неширокий проход, странно пустой и темный на фоне окружающего многоцветья. Одни печати истаивали быстро – будто сгорали; другие взрывались маленькими фейерверками; две самые большие даже вызвали ударную волну, которую стоявшие в круге почти не ощутили – лишь защита слабо мигнула. Наконец осталась последняя, самая большая и сложная; Чэньшэ на таком расстоянии мог различить несколько символов – «смерть», «цикл» и что-то еще. Иволга какое-то время стояла переводя дух, потом потянула за светящиеся линии, потащила их наружу из общего рисунка... и те вырвались у нее из рук, возвращаясь на прежнее место.

Еще одна попытка с тем же успехом. Еще одна... Ничего не изменилось.

– Придется ломать грубой силой! – крикнула Иволга, не оборачиваясь. – Проверьте защиту и закройте уши – может быть громко!

Чэньшэ шагнул вперед, к границе круга, готовый прикрыть остальных, если что-то вдруг пойдет не так.

В ее согнутых руках появился и начал стремительно расти шар ослепительного серебристого света; когда он сравнялся размерами с мячом для цуцзюй, Иволга подбросила его, словно и правда собиралась играть, и с силой метнула в центр упрямой печати.

Грохнуло и сверкнуло так, словно гроза разразилась прямо здесь или кто-то не счел нужным соблюсти технику безопасности по запуску фейерверка. Проморгавшись, Чэньшэ заметил летевший прямо в лицо ком земли и не отшатнулся только потому, что помнил про барьер. Обернулся. Цзисин и Синьшэн согнулись, зажмурившись и зажав уши; Инцзы пошатнулась, переступила ногами и почти завалилась на Чэньшэ – он успел поймать ее за плечо. Чуньгуан устоял, но сильно побледнел. Одному Ючжэню все было нипочем, но и он, вытянувшись в струнку, тревожно всматривался вперед и вдруг проскользнул-просочился сквозь барьер и поспешил к кургану.

Убедившись, что грохотать и сверкать ничего больше не собирается, а все комья земли и камни благополучно попадали, Чэньшэ с условно пришедшими в себя Инцзы и Синьшэном сняли защиту и осторожно пошли к открывшемуся входу в гробницу. Свечение сорванных печатей угасло, и теперь лишь слабое сияние трех заклинательских мечей разгоняло темноту. Чэньшэ достал светодиодные фонари, один оставил себе, один отдал Инцзы, еще один вручил на двоих Синьшэну и Цзисину. У Чуньгуана оказался собственный – что-то маленькое и хитрое, встроенное в гарнитуру.

У входа обнаружились Ючжэнь и Иволга: он поддерживал спутницу, приобняв за талию, а она с трудом стояла, и даже в полутьме была заметна ее сильная бледность.

– Госпожа, вы в порядке? – встревоженно спросила Инцзы.

– Ничего страшного. Просто потратила много сил, печать оказалась куда мощнее, чем я считала. Так что если внутри что-то притаилось, то придется вам справляться самим.

– Я, к сожалению, тоже не помощник, – неловко улыбнулся Ючжэнь. – Мост я тогда удержал и пришел к сяньди, когда он позвал меня, но теперь от меня пользы почти никакой. Милость Небес, что вы меня вообще видите.

– А что, внутри может что-то быть? – голос Синьшэна слегка дрожал. – Духи мертвых? Призраки?

– Ни одна нечисть, если она там и появилась, не выжила бы за шестьсот лет, – успокаивающе проговорила Инцзы, положив руку ему на плечо. – Призраки – возможно, конечно, но здесь много заклинателей, вряд ли они опасны для нас.

– Учитывая, что император со своими приближенными запечатали вход изнутри, вряд ли их смерть была легкой, – счел нужным добавить Чэньшэ. Он бы и хотел никого не волновать, но стоило смотреть правде в глаза. – Так что ставлю на призраков. Однако не стоит пугаться; вероятно, нас встретит всего лишь повышенный уровень темной энергии. Не забудьте поставить защиту.

– И помните о спертом воздухе, – добавил Чуньгуан. – Даже если в стенах были проделаны вентиляционные отверстия – что вряд ли, гробницы строили обычно герметичными, – за несколько сотен лет уровень кислорода приблизился к нулю. Дышите медленно и ритмично.

Под осыпавшейся землей и разрушенными печатями скрывались ворота – высокие, примерно в два человеческих роста, прямоугольные каменные плиты, вделанные в каменные же опоры. Створки покрывала искусная резьба с цветами, птицами и фигурками людей, а на верхней части было крупно написано: «Идущий своим путем по велению Неба».

– Значит, это правда! – Чуньгуан не переставая кликал по гарнитуре, делая, кажется, сотню кадров в мяо. Его будто и вовсе перестало волновать техническое нахождение в заложниках, и Чэньшэ усмехнулся про себя: возможно, Инцзы все же была права в своих выводах – если только, конечно, все это не служило одним большим, отвлекающим внимание маневром. – Согласно источникам, ворота были изготовлены задолго до кончины императора и надпись он выбирал сам. Однако официальный девиз правления^[225] звучал как «Слушающий Небо». Выходит, он был куда более своенравной личностью, чем нам представляется.

– Ну, вряд ли надпись поменялась уже после закрытия гробницы. – Синьшэн очевидно храбрился, но зрачки расширенных глаз подрагивали, а рука сжимала рукоять меча чуть сильнее необходимого. Луч его фонаря мелко плясал по стене.

– Попробуем войти. – Чэньшэ толкнул створки, они ожидаемо не поддались. Налегли все вместе, даже Синьшэн отважно пристроился с краю, – и снова ничего.

– Пустите-ка, – Иволга достала меч – простой, в черных с серебром ножнах, с серебристо-черной кисточкой на рукояти, – обнажила блестящее гладкое лезвие и резким движением вогнала его между створками. Что-то звякнуло, потом глухо стукнуло, и ворота дрогнули.

Налегли снова – и створки медленно провернулись, открывая таящуюся внутри темноту. Пахнуло сухим теплом, пылью и застоявшейся смесью благовоний. Чэньшэ двинулся первым, освещая себе путь фонарем и держа наготове меч.

– Даже жаль, что цзецзе этого не видит. Представляю, как она запищала бы от восторга, – пробормотал позади Цзисин. – Надеюсь, она не сильно расстроится, если ее брата обвинят в вандализме и преступлении против государственной истории.

– Если попробуют обвинить, то к ответственности придется привлекать нас всех, – не согласилась Инцзы. – А тут как-никак представители правящих семей трех кланов. Скандал будет слишком велик, едва ли власти пойдут на такое.

«А жемчужина Янь Цзи, пожалуй, успела убраться не одним слоем перламутра», – мягко улыбнулся Чэньшэ.

Чуньгуан, впрочем, тут же стер с его лица улыбку, заметив:

– И не последний представитель четвертого. Думаю, дядюшке не нужен еще и такой скандал. Подозреваю, его влияние в клане и так может пошатнуться. Едва ли кто-то поверит, что его племянника похитили полумифические существа, а не что он сам примкнул к «неправильной» стороне.

– Ваш клан первым похитил непричастного к их разборкам человека, так что считайте это закономерной ответной реакцией, – язвительно хмыкнула Иволга.

– Я не в обиде. – Что-то зашуршало – Чэньшэ представил, как заклинатель успокаивающе поднял руки. – Если вы не причините мне вреда, то и я не доставлю вам неприятностей. Я не до конца понимаю, что хотели найти здесь Цинь Фэйсюй, и тем более не знаю, чего пытаетесь добиться вы, но понаблюдать за этим будет определенно интересно.

– И что, господин Цао даже приблизительно не говорил тебе, что рассчитывает тут обнаружить? Он явно не хотел, чтобы ко мне просочилась даже тень информации, но вы же родственники, – пытливо осведомился Цзисин. Его голос разнесся по коридору мрачным эхом.

– Родственники отдельно, дела отдельно. Но полагаю, он надеется на кое-какой артефакт.

– Какой? – голос Иволги стал напряженней.

Чэньшэ оборвал их резким: «Тихо!» Темнота впереди истаивала, вытесняемая слабым красновато-золотистым свечением, которое разгоралось все ярче. Чэньшэ погасил фонарь и обнаружил, что вполне отчетливо различает и лица спутников, и окружение – выложенный кирпичом проход и потолок чуть выше человеческого роста. Складывалось ощущение, что почти сразу за довольно высокими воротами потолок резко понизился – для экономии пространства или еще для чего. Коридор повернул, и оказалось, что свечение исходит от бронзовых ламп, закрепленных на левой стене через равные промежутки. Каждая лампа представляла собой сферу со срезанным верхом, подвешенную на крюке к забитой в стену опоре. Свет выходил через верх и рассеивался.

– Как это возможно? – недоверчиво спросил Цзисин. – Они что, загорелись сами? Они не могли гореть, когда мы заходили, мы бы увидели свет!

Ючжэнь подошел к ближайшей лампе и приложил ладонь к покрытому патиной боку.

– Эти лампы спали долгие годы, но теперь проснулись, – тихо сказал он. – Я вижу два слоя: во внутреннем – странное горючее вещество, во внешнем – вода. Ее осталось очень мало, но фитиль горит вновь. Еще я вижу ци, которая разбудила его.

– Это потому, что мы пришли? – прошептала Инцзы. Ее глаза горели восторгом.

– Не знаю, – пожал плечами Ючжэнь. – Я лишь говорю о том, что вижу, я не умею спрашивать металл, огонь и камень. Но ваши ученые должны уметь.

– Давайте поспешим, – подтолкнула его Иволга. – Мы не знаем, кто услышал, как мы взломали вход, и не знаем, как скоро кто-то явится нам мешать. Уверена, позже у вас будет время изучить подробнее и светильники, и все остальное.

Следуя за лампами, Чэньшэ продолжал невольно прислушиваться к разговорам позади.

– Мне в детстве читали сказки про волшебные лампы, – поделился Синьшэн. – По-настоящему могущественные заклинатели могли посадить туда духов огня и заставить себе служить.

– А эти духи потом выполняли желания? – вежливо поинтересовался Цзисин. – Я встречал сказку, где землепашец откопал такую лампу и освободил духа, а тот вместо благодарности захотел его убить.

– На месте духа, просидев в лампе столько времени, я бы тоже, скажем так... разозлился, – дипломатично заметил Ючжэнь, но в голосе послышалась улыбка.

Коридор поворачивал все время влево, пол постепенно понижался, и Чэньшэ счел нужным спросить:

– Кто-нибудь в курсе, такое устройство типично для гробниц? Я думал, мы пойдем чуть вверх или просто вперед, но по ощущениям мы только спускаемся.

– Типично, – ответила Инцзы, поравнявшись с ним; ее пальцы проскользнули рядом с его рукой, сжимающей меч, – намеренно или случайно, из-за узости прохода? – Гробницы строились как своеобразные пирамиды или воронки, уходящие вглубь кургана. Снаружи курган выглядит большим, однако, по последним данным, верхний слой насыпали позже, изначально он был не очень высоким. О, – она указала вперед, – кажется, мы пришли.

За очередным поворотом проход закончился, и открылось просторное круглое помещение, почти зал, не менее ли в диаметре. Лампы нашлись и здесь: опоясывали кольцом зал и даже поднимались на потолок, превращаясь в сборную кованую люстру. Сам потолок расходился кирпичными сводами на семь равных частей, которые на стыке со стенами становились изящными арками с разноцветными дверями. Краски за годы потускнели, но различались красный, желтый, голубой, белый, нефритовый... Между арками оштукатуренные стены покрывали плотными столбцами иероглифы и искусные фрески с изображениями животных, растений, людей, пейзажей и городов.

Все это Чэньшэ заметил мельком, пусть и выхватывая взглядом детали – привычка телохранителя, – основное же внимание обратил на центральную часть зала. На круглом возвышении с восемью ступенями стоял массивный каменный саркофаг на мощных тигриных лапах, с оскаленной тигриной же мордой на передней части – без сомнения, императорский. У возвышения веером были выставлены еще восемь саркофагов, меньшего размера и без украшений; справа – низкий деревянный стол, на котором громоздились, судя по всему, погребальные дары – отсюда Чэньшэ рассмотрел статуэтки, посуду, лакированные шкатулки; слева – такой же стол с чем-то, что на первый взгляд было похоже на игрушки...

– Невероятно! – выдохнул Синьшэн. Он добежал до стола первым и уже восторженно крутился возле, нагибаясь к самой поверхности. О детство, не ведающее страхов. Впрочем, ничего подозрительного Чэньшэ пока не чувствовал – иначе поймал бы его. – Как это сделано?

– Потрясающий пример искусства миниатюры, – Чуньгуан тоже подошел, не прекращая снимать. – Как говорится, «Небесная река горяча, северный ветер холоден»^[226].

Вскоре у стола собрались и остальные. Все пространство занимала талантливо выполненная объемная карта Жэньго шестисотлетней давности: на деревянной лакированной основе были закреплены крошечные здания на месте крупных городов, модели деревьев из разноцветных камней, каменные же горные хребты, залитые синей глазурью ниточки рек и углубления озер... Резиденции кланов были выделены каждая своим цветом, и рядом с каждой помещалась крошечная фигурка божественного покровителя.

– Я вижу много новых городов, – сказал за спиной Ючжэнь. – Хм, а вот Синьду почему-то нет.

– Все верно, – ответила Иволга. – Его основали при династии Хань, тогда же он впервые стал столицей государства. Его сразу строили с претензией на новый статус, отсюда четкая планировка.

И тут Чэньшэ ощутил это – дикий, противоестественный холод, будто ледяное облако коснулось плеч. Тело сработало быстрее сознания, он вскинул меч, посылая в лезвие духовную силу и одновременно разворачиваясь лицом к угрозе. Ничего – на первый взгляд. Но смотреть здесь нужно было не глазами.

– В гробнице призрак! – отрывисто бросил он.

Инцзы тоже перехватила и подняла меч, за ней последовала Иволга, хотя ее руки едва заметно дрожали. Еще один порыв холодного воздуха ощутили все; Цзисин зябко передернул плечами, Чуньгуан остался стоять ровно, но побледнел, обшаривая взглядом помещение. Однако первым призрака заметил Синьшэн и со сдавленным вскриком отшатнулся, нелепо взмахивая клинком. Чэньшэ тут же задвинул мальчишку себе за спину.

Над столом с погребальными дарами воздух задрожал и сгустился в скрюченную фигуру в рваных и грязных, когда-то роскошных одеяниях. Длинные спутанные волосы падали на перекошенное в злобе лицо, выпученные глаза горели красным. Призрак нечленораздельно взвыл и внезапно переместился, оказавшись за спиной Чуньгуана, и тот не удержал болезненного стона, когда его плечо оказалось в захвате когтистой руки.

– Гуан-гэ! – расхрабрившийся Синьшэн вывернулся и выскочил вперед, плашмя ударив призрака мечом по спине. Тот даже не вздрогнул – лишь отмахнулся свободной рукой, и мальчишку отбросило к ближайшему саркофагу. Инцзы рванула к нему, Цзисин швырнул в призрака какой-то статуэткой, Чэньшэ вытащил из поясной сумки талисман – если не усмиряет сталь, попробуем бумагу, – Иволга бросилась вперед с засиявшим клинком... Но Ючжэнь вдруг опередил их и оказался прямо перед призраком.

– Я вижу твою боль и знаю о твоей обиде, – тихо произнес он, протягивая руки.

Призрак замер, будто под талисманом обездвиживания, а Ючжэнь осторожно высвободил Чуньгуана из его захвата, и того сразу подхватила Иволга. Ючжэнь же заключил ладони призрака в свои и, не отпуская его горящий красным взгляд своим, светлым и глубоким, продолжил говорить:

– Твои обидчики давно мертвы, сяньди. Прошло много времени, и твой повелитель уже успел переродиться. Ты тоже заслужил новую благополучную жизнь, ты исполнил свой долг, так позволь себе отдохнуть. Мы проследим, чтобы твое тело упокоилось как следует. Иди.

Силуэт призрака замерцал, преображаясь, и сквозь страшный посмертный облик на миг проступил его прежний: высокий статный мужчина благородной внешности, с гладко убранными в гуань волосами и в богатых пурпурных одеждах. Он слегка склонил голову перед Ючжэнем и медленно растаял, как дым от потухшей свечи.

– Его звали Лю Гаошань, он был чжифаном^[227] при дворе императора Цинь Яньчжэна, – задумчиво и очень грустно проговорил Ючжэнь. – После захвата власти мятежниками остался верен императору и сопровождал его до самой гробницы. Когда вход был запечатан, вместе с другими чиновниками он провел над императором все необходимые погребальные обряды. Потом чиновники помогали уже друг другу, эти восемь саркофагов – их... Лю Гаошань по жребию остался последним, и над ним провести обряд было уже некому. Прежде проявляя похвальные мужество и стойкость, под конец он сломался и не смог заставить себя ни выпить приготовленный яд, ни свести счеты с жизнью иным способом – и умер от жажды, голода и отчаяния. Сейчас его дух свободен и уже на пути к Небесным садам, тело же в одной из комнат. Позже его надо будет похоронить вместе с его императором и остальными придворными.

– Мы проследим за этим. Да, Чжао-гэ? – Инцзы обернулась к нему, ища поддержки.

– Обязательно, госпожа.

Инцзы подняла Синьшэна с пола, отряхивая от пыли, и что-то спросила. Тот покраснел и возмущенно отвернулся. Чэньшэ предполагал, что в голове его сейчас крутится «Я уже не ребенок, я могу о себе позаботиться!» или подобная ерунда. В сущности, не было разницы, сколько ему лет: пока он был под их защитой как более слабый, они обязаны были его защищать.

Потом она подошла к Чуньгуану – он уже сидел в одиночестве на ступенях недалеко от императорского саркофага и морщился, растирая плечо. Других повреждений, впрочем, заметно не было.

– Ты в порядке? – неловко спросила Инцзы, останавливаясь на расстоянии куда большем, чем могло бы быть между друзьями.

– В порядке, госпожа Янь. Благодарю.

Иволга взяла Ючжэня за руку.

– Не могу не вспомнить наше приключение с тем цзянши^[228] в руинах, – ее улыбка была такой лукавой и нежной, что Чэньшэ почти смутился, будто подглядывал за чем-то очень личным. – Тогда ты совсем не был склонен к беседам с ним... но проявил не меньшую сострадательность. И немного безрассудства.

– Все меняются, циньайдэ, тем более когда проходит времени больше, чем отмерено любой из жизней. Моему опыту не сравниться с твоим, но лигуя^[229] в список уже могу добавить. – Он накрыл ее руку своей, и Чэньшэ все-таки отвернулся... чтобы наткнуться на решительно настроенного Цзисина.

– Нам угрожает еще что-нибудь или мы можем наконец нормально заняться поисками? – деловито спросил тот.

Оказалось, что за семью арками с разноцветными дверями скрывалось семь помещений, отделанных в цветах и символике семи заклинательских кланов. Подобное внимание к деталям впечатляло, особенно если вспомнить, что в период правления Цинь Яньчжэна клана Чу Юн как такового уже давно не существовало. Вся деревянная мебель и прочие предметы интерьера были украшены резьбой или росписью и покрыты несколькими слоями лака, что сохранило их от гниения; шкатулки и сундуки скрывали сокровища, за которые, наверное, можно было купить пару поместий и с десяток машин; в складных футлярах лежали книги, за которые хранители клановых библиотек могли и убить. В посвященной родному клану комнате Чэньшэ мельком прочитал одно из названий – «Книга о величайшей праведности и постижении стихий» – и запнулся: на память он никогда не жаловался, а точно такое же название носил труд одного из великих мудрецов древности, эпохи еще до Сошествия гор.

– Идите все сюда! – взволнованно позвал Чуньгуан.

Все собрались в главном зале; Чуньгуан бережно вынес из комнаты Чу Юн длинную лакированную шкатулку и водрузил прямо на императорский саркофаг, как на стол.

– Вы себе представить не можете, что это! – Он просто сиял. – Я столько слышал об этом артефакте и вот наконец вижу его своими глазами!

Внутри на темном бархате лежало что-то, внешне напоминающее свернутую жгутом веревку или даже плеть глубокого красного цвета. Однако ворсинок, типичных для любой веревки, видно не было, характерных для кожи блеска или потертости тоже. Чэньшэ моргнул: ему показалось, что поверхность слабо искрит. Осторожно склонился, желая рассмотреть поближе...

– Я бы не советовала, – строго сказала Иволга. – Хобянь^[230] – штука своенравная и опасная. Жаль, что его все же не уничтожили, но, с другой стороны, это то немногое, что осталось от клана Чу Юн.

– В старинных хрониках сказано, что именно с помощью Хобяня удалось не только призвать, но и удержать божество, – Чуньгуан смотрел на артефакт как на подарок к Празднику весны. – Великолепное исполнение, потрясающее изящество линий. В такие моменты, как этот, я даже жалею, что многое из наследия древних времен безвозвратно утрачено.

– Такое наследие точно ни к чему, – Иволга сдвинула брови, решительно захлопывая шкатулку. – Разве только как память об исключительной самонадеянности и глупости, которая привела сначала к Сошествию гор, а потом и к появлению чудовищной птицы. Последнюю я видела своими глазами и никому не пожелаю того же. – Тень пробежала по ее лицу, и Ючжэнь согласно кивнул, успокаивающе сжимая ее плечо. – Но... – она вдруг подалась вперед, – это ведь и есть тот артефакт, который искали Цинь Фэйсюй, не так ли? Я подозревала, но не хотела верить! Вы что, совсем рехнулись? Снова хотите взять в плен бога?!

– Не приравнивай меня ко всему клану! – Чуньгуан отшатнулся и сделал несколько осторожных шагов назад. – Я за мирное развитие технологий, за их постепенное объединение с ци! Я уже говорил господину Си, – он указал на вздернувшего подбородок Цзисина, – что против подобного... предприятия. Боги исчезнут сами по себе, когда люди перестанут в них нуждаться! Так произошло с теми, кто был до семерых сыновей Дракона и Феникса, – вы слышали об археологических изысканиях чиновника первого ранга Си Иши? Как-то слишком много Си в одном диалоге... В ходе своих раскопок он обнаруживал статуи змей с человеческими головами – куда более древние, чем любые изображения наших богов! Это и современные исследования подтвердили. А древние львы Чжао Ляо? – теперь его взгляд переместился на Чэньшэ. – Если те боги оказались забыты, забытыми окажутся и эти! Да, дядя думает, что можно ускорить процесс, но, как по мне, лезть во вселенские циклы – себе дороже. Вдруг это вызовет лишь большие катаклизмы? Мы ведь не можем толком исследовать это, только строим догадки. Я не совсем дурак, господа.

– Но оправдываться горазд, – хмыкнула Иволга, впрочем, чуть успокоившись. Лишь между бровями ее залегла глубокая тревожная складка – еще когда Чуньгуан первый раз упомянул смерть богов. – Тогда каков наш план? Забрать Хобянь, чтобы Цинь Фэйсюй не смогли до него добраться?

– Не будем торопиться, – Ючжэнь глубоко задумался. – Мне не нравится эта идея – призвать богов, пленить их, – но господин Ханьцинь определенно прав в том, что касается их... исчезновения. Божественные дети действительно покидают нас.

Чэньшэ вздрогнул.

– О? – Чуньгуан поднял бровь. – Я был неправ, и исследования все же ведутся? Вы не только талантливый заклинатель, но и ученый?

Ючжэнь неловко улыбнулся:

– Я ни то ни другое. В человеческой жизни я был монахом, но по не до конца ясным мне причинам могу говорить с небесными покровителями и теперь.

Чуньгуан поднял вторую бровь.

Иволга лязгнула зубами.

– Он не сумасшедший, мальчишка. Не стоит смотреть свысока на тех, кто старше тебя на добрых полторы тысячи лет.

– То есть, – он обвел их взглядом, – вы не шутите? Про то, что видели огненную птицу, про дисянь и другое. И ваши невероятные способности я должен объяснять этим – тем, что вы действительно пришли из эпохи Сошествия гор?

– Чуньгуан, – Инцзы тронула его за плечо, и что-то вдруг укололо Чэньшэ – его самого она никогда не называла по имени, – поверь им. У нас есть доказательства. Неужели ты как-то иначе можешь объяснить то, что госпожа Иволга смогла вскрыть печать, над которой бились величайшие заклинатели современности, а Ючжэнь упокоил призрака лишь силой слова?

Заклинатель мотнул головой:

– Ты права, госпожа Инцзы, и это многое бы объяснило – но поверить в это всерьез? Сейчас, в нашем веке?

– Какие же доказательства тебя устроят? – Иволга шагнула вперед.

– Заткнитесь все, – внезапно подал голос Цзисин, и спор разом стих. Он прочистил горло. – Вы оказались здесь из-за меня, а я – из-за Вэй Тяньху. Мне плевать, кто во что верит, а кто во что нет. Мы должны остановить Цинь Фэйсюй. Если Ху-гэ пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы их план не осуществился, – я готов приложить соразмерные усилия.

Ючжэнь открыл было рот, но Цзисин заставил его замолчать взмахом руки.

– Сказать честно? Мне плевать и на богов. Что они есть, что их нет, все одно. Мировые катастрофы – это ужасно. Если попутно мы сможем их остановить, будет здорово. Но моя главная цель не в этом. И ты, Ючжэнь, обещал мне помогать – даже не вздумай нести бред про мир во всем мире сейчас!

Повисла тревожная тишина – из тех, что звенят в ушах. Чэньшэ судорожно соображал, что ему делать. Они были в древней гробнице, вдали от людей; единственными, кто мог прийти им на помощь, были проклятые Цинь Фэйсюй. Он не думал, что Цзисин окажется таким фанатичным. Сам по себе он вряд ли страшен – разве что не найдет где-то гуцинь, – но, если Ючжэнь примет его сторону, а вместе с ним и Иволга, что он сможет?

А что сделал бы он сам, оказавшись перед подобным выбором: месть за смерть брата или целый мир, миллионы невинных жизней, которые можно было спасти? Пусть не наверняка, но хотя бы попытаться. Месть за Чэньбо – против лучшего будущего для отца, матери, Янчунь. Для Инцзы.

– А чего бы хотел Ху-гэ? – ее голос разнесся по залу звоном, заглушившим шум крови в ушах. – Он погиб, противостоя Цинь Фэйсюй, потому что считал это правильным, так? Но почему? Неужели он хотел, чтобы мир продолжал раскалываться? Скажи мне, Цзисин: он ведь любил эту жизнь?

– Любил, – выдавил тот. – Тот, кто не любил, не смог бы играть и петь так, как он.

– И ты готов обречь на гибель все, что он любил, ради мести?

Цзисин промолчал. А Инцзы продолжала, неожиданно твердая, натянутая как тетива:

– Этот мир – то, что от него осталось, каким бы он ни был. Стал бы Ху-гэ воспевать разрушения? Смерть? Твоя главная цель – не помешать Цинь Фэйсюй, а сохранить то, что осталось от того, кто был тебе дорог.

– Но он умер за это. Чтобы им помешать.

– А ты был там, с ним, когда он умирал? Ты знал, почему он поступил так, как поступил? Да, я не знала его, но он был человеком, не богом. Мог ли он сам ошибиться? – Она подняла руку, прося дать ей договорить. – Я не прошу тебя нести Хобянь Цинь Фэйсюй и играть им на гуцине. Я прошу тебя дать этому миру шанс и сделать это прежде мести. – Она обернулась к Чуньгуану. – Найдется ли в гробнице еще что-то, что может нам помочь?

– Я не знаю, – тот нервно залистал документы на гарнитуре, – большинство информации о том, что могло здесь быть, утеряно. Не искать же нам Юйшэн?^[231] Он, конечно, был способен и успокаивать бури, и возвращать реки в русла, и прекращать землетрясения, но это же сказка! Впрочем, – он запнулся, глядя на Ючжэня и Иволгу, – у нас тоже есть кое-кто из сказок.

Иволга кивнула:

– Мне не доводилось применять Юйшэн, но я знаю о нем. Он действительно был способен на это, ведь все заклинательские кланы вложили в него частичку своей силы, а император благословил. Я хорошо помню, как он создавался.

Чуньгуан качнул головой:

– Это... Ладно.

Иволга хмыкнула.

Чэньшэ, почувствовав, как дрожь в пальцах наконец-то спадает, рискнул уточнить:

– Так что такое этот Юйшэн? В чем его принцип действия?

Замершая к нему спиной Инцзы дернулась и обернулась, точно ведомая звуком его голоса, и он вдруг закаменел сам, увидев ее лицо. Оно было почти расстроенным сейчас, привычно растерянным, будто вопрошающим: правильно ли я поступила? Но читалось в нем и другое – отголосок той Инцзы, что без тени сомнений бросилась в бой, когда другие не могли подобрать ни слова. Это жило в ней: в упрямом, напряженном изгибе губ, в глубине мерцающих глаз.

И Чэньшэ понял вдруг со всей ясностью: он ее любит.

Ту, кто она сейчас. Ту, кем она была. Ту, кем она может стать.

Осознание не ударило его под дых, не заставило расплакаться или расхохотаться, оно просто пришло – и обняло сердце мягким шелком, так удивительно уместно и неуместно в момент, когда решались их судьбы.

Он улыбнулся – не пытаясь скрыть нежности. Инцзы робко улыбнулась в ответ.

Иволга нарочито громко кашлянула в кулак.

– Юйшэн – артефакт внушительной мощи, который создали совместно все кланы после сражения с чудовищной птицей, в первые годы правления четвертого императора Чэнь Шэньсиня. Погибло много заклинателей, несколько областей Жэньго сильно пострадали от сражения с чудовищем, к тому же еще не были залечены все раны, оставленные Сошествием гор. Чтобы облегчить задачу императору и себе, кланы решили создать своеобразный... аккумулятор? Да, пожалуй, так. Аккумулятор энергии, который накапливает ци из окружающего мира, и этот излишек потом можно высвободить и вернуть в те места, где нарушен баланс. Если заклинатель достаточно могущественен и умел, он может и сам влить в этот артефакт часть своей духовной силы, как сделали тогда главы кланов.

– Какое прекрасное и благое изобретение! – восхитился Ючжэнь. – И как чудесно, что все распри между кланами были забыты! Жаль, что я сам этого не увидел...

– Твой вклад бесценен, циньайдэ, – возразила Иволга. – Не принижай сделанный однажды выбор.

– И где теперь этот Юйшэн? – робко вмешался Синьшэн. Мальчишка вжался в стену и стоял так неподвижно, что Чэньшэ успел почти забыть о его существовании.

Цзисин мелко кивнул, присоединяясь. Чэньшэ заметил, как обменялись взглядами Инцзы и Ючжэнь; последний благодарно склонил голову.

Иволга вздохнула:

– Последний раз я слышала о нем на закате династии Цинь, когда Цинь Куанхуа, двоюродный прадед Цинь Яньчжэна, воспользовался им, чтобы восстановить пострадавшие от засухи земли клана Вэй Далян. Остатки клана смогли вернуться туда, лет сто они жили вполне благополучно, но потом снова начались катаклизмы: видимо, эффект от применения Юйшэна сошел на нет. После этого о Юйшэне никто больше не слышал. Точнее, легенды-то рассказывали, но явных свидетельств его применения не сохранилось.

– Такое может быть, если Юйшэн все эти годы хранился в недоступном месте, – Инцзы наморщила лоб. – А какое место может быть более недоступным, чем эта гробница?

– Сказала бы я какое, да, боюсь, придется долго перечислять, – хмыкнула Иволга. – Мало ли за эти годы появилось таких мест, особенно в землях исчезнувших кланов... Однако я не нашла его здесь, хотя внимательно осмотрела все предметы. Может, его тут действительно нет, и тогда мы зря тратили время и силы.

– Мы сможем применить его, если найдем? Возможно, он способен устранить песчаные бури в Далян или остановить землетрясения. Давайте поищем еще раз, мы могли проверить не все. Госпожа Иволга, вы можете его описать? – пытливо спросил Чэньшэ.

– Бесполезно, – она качнула головой. – Я ведь знаю, как он выглядит, и увидела бы его сразу.

– Быть может, если глаза не справляются, поможет иное? – Ючжэнь прошел в центр помещения. – На что все-таки похож Юйшэн, циньайдэ?

– Хорошо. Это музыкальный инструмент, – Иволга встала рядом. – Таково было общее решение: выбрать такой предмет, который используют все кланы, который является привычным для всех. Меч не подошел бы, ведь речь шла о мире и процветании.

– Значит, инструмент услышит музыку и ответит, – Ючжэнь вдруг заговорил медленно, будто в трансе, а его затуманенный взгляд заскользил по окружающим стенам и обстановке, ни на чем не задерживаясь надолго. – Здесь много инструментов, но они слишком давно не играли, они забыли, как это делается. Нужен тот, что согрет ци, что не перестает звучать... Циньайдэ, твоя дицзы ведь еще поет.

– Точно! – Хлопнув себя по лбу, Иволга вытащила из внутреннего кармана плаща черный бархатный футляр, а из него – черную же флейту. Глубоко вздохнула, поднесла ее к губам, примерилась...

Первые звуки были глухими, какими-то сонными, но постепенно сквозь них пробилось нечто более яркое, пронзительное, и, наконец, мягкие летящие ноты поплыли в сухом спертом воздухе, который каждую ноту, каждый звук словно делал больше и весомее.

И – это услышали все – флейте ответили. Тихий, но гулкий звон раздался откуда-то справа, и Иволга, не прекращая играть, направилась туда. Звон шел от стены между дверьми в цветах Цинь Сяньян и Чжао Ляо; подошедший Ючжэнь провел рукой по стене, задержался пальцами на иероглифе «нефрит», нажал – и открылось углубление высотой примерно в бу. Чэньшэ поспешил на помощь, за ним – Цзисин и Чуньгуан. Вместе они осторожно вытащили и водрузили на ближайший саркофаг массивную нефритовую пластину неправильной многоугольной формы. Темно-зеленую, слегка потертую поверхность покрывали золотые столбики древней письменности, а по периметру вился орнамент, состоящий из миниатюрных, но очень точных изображений семи божественных клановых покровителей. У края, примерно посередине, был закреплен стержень с металлическим подвесом.

– Литофон?^[232] – выдохнул Цзисин. – Я видел их только в музеях.

– Очень красивая и логичная идея, если подумать, – откликнулась Инцзы. – Все знают, что в каждом клане есть или был основной музыкальный инструмент, который помогает и в совершенствовании, и на божественных охотах. Однако о том, что у всех есть и вспомогательный, почему-то регулярно забывают. Меня, например, учили играть на деревянном барабане, а тебя, Чжао-гэ? Тебя, У-сюн?

– Показали основные приемы, но сказали, что это не пригодится, – ответил Синьшэн, а Чэньшэ покачал головой:

– Сестру учили, диди проявлял интерес, а я сам не захотел. Я и с гонгом не сказать чтобы дружу, меч или огнестрел привычнее.

– Чтобы использовать Юйшэн, необязательно уметь играть на литофоне, – возразила Иволга. – Это преимущество, но не условие. Давайте для начала попробуем выровнять баланс энергий в гробнице. Да, призрак тут был всего один, но не сказать, что и остальные умерли в спокойствии. – Она слегка раскачала подвес и ударила по нефриту.

Плотный, но очень чистый звук проплыл по залу и ударился в стены, медленно угаснув. Чэньшэ сосредоточился, прощупывая энергию вокруг, но никаких изменений не ощутил.

– Ничего, – сказал он вслух.

– Может, надо как-то иначе ударить? – предположил Чуньгуан.

Ючжэнь положил руку на инструмент, слегка склонился, словно прислушиваясь, и покачал головой:

– Не поможет. Юйшэн пуст.

Иволга тщательно ощупала литофон и согласилась:

– Я ничего не ощущаю внутри. Он накапливает ци из окружающего мира, а если пролежал тут все эти годы, то ци взяться было просто неоткуда. Во-первых, печати на гробнице не впускали энергию извне, во-вторых, внутри тоже было пусто. Я не знаю всех подробностей и не могу сказать точно, сколько потребуется времени, чтобы наполнить артефакт, и как именно это лучше сделать, но мы можем попробовать, если вытащим его наружу и найдем безопасное место. Боюсь, однако, что на это уйдет не один день.

– Значит, шансов опередить Цинь Фэйсюй у нас нет? – голос Цзисина был жесток.

– Боюсь, господин Си, шансов у вас не было изначально, – раздался от входа ровный, чуть насмешливый голос.

Глава 15. Одна рука закрывает небо^[233]

Происходящее на мгновение напомнило ему детектив или шпионский триллер, которые так любил Ми Хуаньюй, – и сейчас, и в годы учебы он регулярно вытаскивал Чэньшэ смотреть что-то подобное. Временами это было забавно, временами – глупо; сейчас глупым Чэньшэ ощущал только себя.

Конечно же, он дал отпор: вырубил двоих, приложил ци третьего, не смертельно, но ощутимо ранил четвертого и пятого, оглушил шестого, ударив головой об удачно подвернувшийся стол, – но потом его все равно скрутили и обездвижили талисманом. Чэньшэ умел драться в замкнутых пространствах, владел шацюдоу, мог биться даже без энергии – однако его застали врасплох. Да, он сохранял бдительность у входа и в коридоре, следил за Чуньгуаном, осмотрел главный зал, первым заметил призрака – вот только непозволительно отвлекся, когда они нашли первый артефакт и позже, когда заговорила Инцзы.

И теперь все они оказались в опасности – включая ее. Это было непростительно и ставило его профпригодность под большой вопрос.

Лежа лицом в пол, он мельком видел, как пытались сопротивляться остальные – отчаянно, но довольно безуспешно. Особенно его удивил и, пожалуй, почти испугал Цзисин: после его пламенной речи можно было бы ожидать, но та исступленная ярость, с которой он размахивал статуэткой – кажется, той же, что швырялся в призрака, – вызывала бессознательное желание отпрянуть. Один из Цинь Фэйсюй не отпрянул и поплатился целостностью головы; Чэньшэ злорадно подумал, что заклинателям следовало бы перестать недооценивать шлемы.

Покончили с ними быстро: даже без учета тех, кого уложил Чэньшэ, нападавших оставалось не меньше двенадцати. Перевес был бы не таким критичным, знай они местность, умей сражаться и, главное, имей силы – Ючжэнь и Иволга ничего толком не смогли, Синьшэн успел разве что бестолково помахать мечом меньше фэнь, а Чуньгуану и вовсе досталось больше всех: с ним церемониться даже не пытались, хотя, к его чести, он не издал ни звука.

Инцзы он не видел, но подозревал, что сокращением рядов нападавших еще на нескольких человек – по крайней мере один не слишком удачливый заклинатель влетел спиной в стену, освещенный голубой вспышкой, – они обязаны именно ей. Конечно, не стоило и надеяться, что она попробует улизнуть. Даже будь у нее шанс, бросила бы Инцзы да хотя бы Синьшэна?

Снаружи оказалось еще больше членов Цинь Фэйсюй с фонарями и огнестрелом в довесок к мечам и несколько бронированных машин, среди которых Чэньшэ с неприятным удивлением опознал и пятнистые «Синши»^[234] подразделения «Фэйсянь». Пленников по очереди подтащили к большому внедорожнику и принялись заталкивать внутрь. Обернувшись через силу, Чэньшэ наконец заметил Инцзы – едва переставляющую ноги, как все они, но тем не менее целую и невредимую.

С другой стороны внедорожника послышались голоса.

– Господин Цао, как вы объясните наличие посторонних и то, что гробница оказалась вскрыта? – требовательно спросил первый. Значит, Цао Вэньюй здесь... Следовало ожидать. – Вы представляете, каких трудов мне стоило убедить Голубую крепость в необходимости выделения людей и спецтехники для этой операции? И теперь все под угрозой срыва из-за вашей – подчеркну, вашей – некомпетентности?

– Полковник Цзинь, не волнуйтесь так, – ровно отвечал собеседник. – Небольшие трудности, которые никоим образом на наши планы не повлияют. Сами посмотрите, – вероятно, он указал на ворота, из которых как раз выносили Хобянь, судя по длинной шкатулке, и Юйшэн, бережно завернутый в несколько слоев ткани, но безошибочно узнаваемый по нестандартным очертаниям. – Артефакты обнаружены именно там, где мы и предполагали, технология призыва изучена и отработана.

– Если что-то пойдет не так, вы сами будете объясняться перед начальством! – предупредил полковник, и голоса стихли. Дальше Чэньшэ уже ничего не слышал и почти ничего не видел: во внедорожнике было темно, лишь слабо светилась панель управления возле водителя. Пахло землей, оружейной смазкой и пыльной тканью. Чэньшэ чувствовал, как дрожит рядом Синьшэн, но никак не мог его успокоить – губы едва шевелились, да и риск нарваться самому был слишком велик. Сейчас, связанный, он не мог принести пользы, но, если они разберутся с амулетами, целые конечности ему пригодятся.

Неясно было, куда их везут и что с ними собираются делать; вряд ли представителям правящих семей сразу трех кланов причинят реальный вред, но исключать эту возможность не стоило. Попытаться сбежать? Довольно бессмысленно сейчас, да и трудноорганизуемо, особенно с учетом количества людей, их состояния и подготовки. Значит, оставалось только добраться до места назначения и ориентироваться по ситуации.

Ехали по ощущениям не меньше пары кэ; потом машина остановилась, пленников выволокли наружу, тщательно проверили обездвиживающие талисманы и усадили, кое-как привалив к крупному обломку скалы, – видимо, области были свойственны оползни или землетрясения? Чэньшэ по мере возможностей осмотрелся: они находились в небольшой долине между двумя довольно крутыми склонами, изрезанными сетью пещер – от маленьких, куда едва можно было войти согнувшись, до огромных, в три или четыре человеческих роста. Впереди справа шумела река, невидимая за скалистым берегом и густым кустарником. Ночь еще не отступила, поэтому вокруг установили несколько переносных прожекторов, но света не хватало, и склоны нависали темными угрюмыми громадами. Он напрягся, пытаясь вспомнить, где в окрестностях могло быть такое место, и кинул взгляд на Инцзы – она сидела прямо рядом с ним, неловко завалившись набок, и внутри мгновенно вскипела злость: что бы они ни сделали, Цинь Фэйсюй и военные обязаны были обращаться с наследницей Янь Цзи должным образом.

Она слабо улыбнулась, словно спрашивая глазами: что дальше? Если бы у Чэньшэ был ответ. Он быстро обвел взглядом остальных: Синьшэн, сидящий прямо за Инцзы, умудрился искусать губы до крови; Цзисин казался на удивление спокойным, но глаза его нехорошо блестели; Иволга осматривалась, как и он сам, Ючжэнь замер недвижно – то ли медитируя, то ли молясь. Чуньгуану вновь не повезло больше всех – его кинули буквально им в ноги, и он недвижно лежал щекой на голени Синьшэна, наверняка почти упираясь лицом тому в ботинок.

За что с ним так соклановцы? Неужели решили, что он предатель? Впрочем, он действительно показал им план гробницы и помог найти артефакты.

– Не скрою, мне интересно, каким образом вы смогли снять печать и какого демона вообще забыли в гробнице, но сейчас это не самое важное. Важно, чтобы нашим планам снова не помешали, – прозвучало вдруг сверху.

Чэньшэ неприятно поразило, что он не услышал шагов. Он поднял голову: этого человека в светло-серой форме отдела безопасности он не знал, но догадаться о его личности не составляло труда.

– На вашем месте я не был бы так уверен в успехе, господин Цао, – подтвердил его догадки Цзисин, язвительный и отстраненный.

– На вашем месте, господин Си, я больше думал бы о своей дальнейшей судьбе, а не о материях, моему пониманию недоступных, – отрезал Цао Вэньюй. – Как помните, беседу мы с вами не закончили. Но время еще будет, не сомневайтесь. Ваши впечатляющие спутники, – он кинул взгляд на Иволгу, та свирепо уставилась на него в ответ, – на этот раз вам не помогут. Что касается вас, господин Чжао, очень жаль, что вы не склонны принимать предложения о сотрудничестве тогда, когда это уместно. Господа Янь и У – не думайте, что ваше положение позволяет вам вмешиваться в дела другого клана и государства. Я проинформирую ваших глав, и, будьте уверены, они займут нашу сторону в этом вопросе. Нарушители порядка здесь не мы, а вы. Что касается вас, господин Ханьцинь, – бросил он официально, – я крайне разочарован. В этот раз ваше отступничество сыграло на руку общему делу, но в иной ситуации могло привести к непоправимым последствиям.

– А что я должен был сделать, цзюцзю? – прохрипел Чуньгуан. – Броситься грудью на мечи, лишь бы не пострадало твое дело – с которым я не согласен, заметь?

– Да, – отрезал безопасник, и заклинатель смолк. – Это не мое дело, а дело клана. Ты – его часть.

– Шэн-ди? Что ты тут делаешь?! – раздался пораженный возглас откуда-то сбоку, и к ним быстрым шагом приблизился У Синьмин с винтовкой и мечом в заплечных ножнах. Чэньшэ давно не видел его; наверное, с прошлой встречи заклинательской молодежи. Заметив Цао Вэньюя, тот резко затормозил. – Господин Цао? Прошу простить за вопрос, но вы знаете, почему мой брат оказался здесь? Как и молодая госпожа Янь.

Инцзы с Синьшэном удивительно синхронно покраснели.

– Ваш брат, майор У, как и молодая госпожа Янь, вместе с прочими господами, которых вы сейчас видите перед собой, злоумышленно проникли в гробницу императора Цинь Яньчжэна, не только подвергнув опасности ценнейшие артефакты, но и попытавшись спутать наши с вами планы, – холодно отозвался безопасник.

У Синьмин выпрямился – хотя и так стоял будто меч проглотив – и обвел пленников жестким взглядом. Затем кинул взгляд на безопасника:

– С вашего позволения?

Тот ответил кивком.

– Синьшэн, когда мы закончим, я заберу тебя домой и лично прослежу за тем, чтобы отец узнал о твоем поведении. Госпожа Инцзы – я ждал от вас большего. Я также поговорю с отцом о том, что не считаю брата подходящей партией для вас. Вероятно, он был втянут в это... правонарушение по своей воле, но вас это не извиняет. Господин Цао, благодарю, что дали мне время высказаться. Разрешите отбыть на пост?

– Разрешаю, майор У.

У Синьмин ушел, и Цао Вэньюй последовал за ним. Заклинатели и военные, мимо которых они проходили, вытягивались в струнку.

Синьшэн едва слышно прошептал:

– Отец меня убьет.

– Мой меня первой, – Инцзы слабо, но утешающе ткнула его локтем в бок. – Зато смотри-ка – никакой свадьбы. Мы справились с задачей.

И оба нервно захихикали на грани истерики.

– Рад за вас, – мрачно отозвался Чуньгуан, – но совсем не рад участию во всем этом правительства. Министерство общественной безопасности? Все зашло настолько далеко?

– По приказу твоего дяди убивали людей. Все зашло слишком далеко еще давно, – едко бросил Цзисин.

Чэньшэ покачал головой про себя – даже в их век политические убийства были не такой уж и редкостью, просто чаще всего не предавались подобной огласке. Делу Вэй Тяньху повезло – или нет.

Отсмеявшийся Синьшэн наконец задал вопрос, мучающий его последние несколько фэнь:

– А где мы вообще?

Инцзы подняла голову, присматриваясь внимательнее, и вдруг пораженно ахнула:

– Это же Гроты Тысячи богов! Я столько слышала о них, но все никак не могла побывать сама!.. А вот и удачный случай. – Она откашлялась и продолжила: – По легенде, их лики высек в скалах мастер-камнерез, который хотел жениться на дочери главы Хань Ин. Неприступный отец поставил условие, что отдаст дочь только за того, кто сможет вырезать изображения тысячи богов. Мастер почти закончил работу – оставалось высечь только одного бога, – но умер от усталости. Дочь главы так долго и горько оплакивала его, что ее слезы стали чистым горным источником. Он до сих пор бьет где-то здесь.

– И откуда же мастер взял столько божеств? – хмыкнул Цзисин. – Их ведь всего десять: Дракон и Феникс, их семь сыновей и дочь.

– Кто-то считает, что просто придумал, кто-то – что вместо части божеств взял изображения реальных людей... Можно было бы проверить, сохранилось около двухсот пещер, но, вероятно, это не самая перспективная область для изучения.

– Глупые дети, – фыркнула Иволга. – Вы совсем не слушали там, в гробнице? Может статься, что земля Жэньго знала и других богов. Кому ведомо, как много было открыто тому скульптору? Подумали бы вы лучше о том, что происходит прямо сейчас и куда вляпались Цинь Фэйсюй вместе с вашим правительством. Они явно умнее, чем нам кажется, – место выбрали точно не просто так. Эти гроты считаются самым центром Жэньго, где сходятся не только древние дороги, но и меридианы земли, по которым течет природная ци.

– Ты права, – Чэньшэ кивнул, – но информацию об этом найти не слишком сложно, если имеешь доступ к клановым хранилищам. В архиве Чжао Ляо точно есть книги об этом из-за проблемы источника под Вечным Садом. Он истощается. Истощаются ли и другие меридианы?

Иволга поджала губы:

– Уже долгие годы.

Между тем заклинатели с подручными из «Фэйсянь» развили бурную деятельность. Проведенными на земле линиями и ограничительными талисманами они разметили семилучевую звезду, выбрав центром вертикально стоящий камень с плохо различимой с такого расстояния надписью. На верхушку камня установили прожектор, у подножия на расстеленной ткани положили Юйшэн, а на специальном держателе, похожем на подставку для меча, закрепили Хобянь. На концах каждого луча устраивался заклинатель с гуцинем на коленях, еще один встал в центре у камня – вероятно, он и должен был руководить ритуалом изнутри? Чэньшэ наверняка встречал его прежде – он был знаком с большинством хоть чем-то выдающихся заклинателей их времени, – но с такого расстояния и со спины, конечно, узнать не мог. Талисманы по периметру слабо засветились, формируя защитный барьер.

Прищурившись, Чэньшэ рассмотрел, что у ног заклинателей расставлены какие-то шкатулки: квадратные, тяжелые даже на вид.

– Хотелось бы знать, что там, – пусть это вряд ли бы им помогло.

– Спорим, такого ты не ожидал, – тут же отозвалась Иволга. – Там частички священных клановых мест. Я отсюда чувствую, как фонит чистой ци. А вы, наследники своих кланов, разве не чувствуете?

Инцзы нерешительно кивнула на ближайшую шкатулку.

– Я что-то ощутила, но не смогла сразу определить. Что-то близкое.

– Все верно, там вода залива Лэнвань, благословленная Жемчужным Дельфином, – смягчилась Иволга. – А ты? – обратилась она к Синьшэну.

– Вон та? – попробовал указать тот.

– Надо же, мальчик не безнадежен. Да, там вода из слияния реки Фэйсянь и моря Дунхай.

– Я и сам скажу, – хмуро продолжил Чэньшэ. Сердце отчего-то сжалось: неужели кто-то из этих... людей выкрал сгусток энергии из источника под Вечным Садом, чтобы использовать в своем ритуале? Или хуже того – человек из клана добровольно пожертвовал частью силы. Был ли это кто-то связанный непосредственно с «Фэйсянь»? Хуаньюй? Матушка? – Дальняя шкатулка.

– Молодец, – одобрительно отозвалась Иволга, и Чэньшэ только бровью повел на ее снисходительность: она прожила столько, что имела право называть его хоть ребенком. – Знаете, что в остальных шкатулках?

– Листья или кора персикового дерева из Вэй Далян и огненного дерева Чу Юн, также осколки скалы у Врат Дракона из Хань Ин и утеса Прыжок Тигра из Цинь Сяньян, – голос Чуньгуана прозвучал совсем похоронно. – В экспедициях к двум последним местам я участвовал лично. Радовался еще, дурак, что нашли священные места кланов, что сможем сохранить частичку их силы, подаренной божествами, и показать людям... Что люди сохранят память о прошлом, но пойдут дальше. Я и не подумал, что все будет так. Не связал с идеями дяди. Глупо... Что ему последние следы Хань Ин или Цинь Сяньян, если великому плану и сами боги мешают. Наверное, мне стоит извиниться. Возможно, я мог что-то сделать.

– Ты не виноват в том, что твой клан захотел невозможного. Одна твоя принадлежность к Цинь Фэйсюй не определяет тебя как человека, – ободрила его Инцзы, а потом добавила, помолчав: – Кто знает, что считали бы мы, знай об этой истории с самого начала, знай все ее предпосылки. Возможно, мы оказались бы на другой стороне. Ведь, в сущности, борьба Цинь Фэйсюй не столько борьба против богов, сколько борьба за людей. Разве не так?

– Может, и так, госпожа, – Чэньшэ поймал ее взгляд – синий, бесконечно синий. – Быть может, неправы здесь мы. Важно ли это теперь? Помочь им или помешать не в наших силах. Теперь можно только ждать.

Цзисин тихо рыкнул:

– Я немного не так представлял себе попытку «дать миру шанс», при всем уважении. Я оказался здесь из-за Ху-гэ, и мое мнение все еще не изменилось.

Чэньшэ качнул головой:

– А я здесь из-за брата, которого чуть не потерял. Ты знаешь Чэньбо и знаешь, что он тоже мог погибнуть – или попасть в руки Цинь Фэйсюй.

– И что бы ты сделал, погибни он? – Цзисин вперил в него горящий сдерживаемой злостью взгляд. – Ты бы позволил им завершить их дело, каким бы благим оно ни было? Простил бы им брата?

Инцзы гневно уставилась на него, а Чэньшэ на миг замер, уйдя вглубь себя. Он уже думал об этом – там, в гробнице. Он убил бы за Чэньбо и знал это так же твердо и ясно, как то, что солнце встает на востоке. Но если бы на одной чаше весов оказалась даже не возможность спасти его, а месть, а на другой – весь этот мир, все, кого он любит, и миллионы невинных, непричастных людей, то что бы он сделал? Предательством кого бы себя запятнал?

Чэньбо встал перед ним – маленьким мальчиком с горящими глазами, мальчиком, засыпающим у него на коленях, мальчиком, сидящим рядом на кухонном столе, пока он жарит ему на завтрак блинчики с яйцом, мальчиком, кричащим «Гэ! Гэ!» с вершины дерева, мальчиком, улыбающимся и тычущим пальцем в дырку из-под выпавшего молочного зуба.

Стоила ли смерть этого мальчика смерти целого мира?

Чэньшэ представил его мертвым. Задержался на этом видении, как бы ни хотелось сбежать. Чэньбо умер. Он не смог его спасти. Что дальше?

А дальше – другие люди, за которых он ответственен. Люди, которых он может спасти. Он дрался бы за жизнь брата даже ценой собственной – потому что это было бы его выбором. Но положить на алтарь личного горя жизни других – он бы сумел?

Нет, не сумел бы. Могли пройти сотни веков, но человеческая жизнь так и осталась бы величайшей ценностью. Защита имела смысл. Месть – нет.

– Не простил бы, – сказал наконец Чэньшэ, ощущая внутри тот же сосущий страх и ту же боль, как и в ту ночь, когда Чэньбо пришел домой и принес на плечах смерть. – Но судьба мира не стоит моей личной скорби, какой бы сильной та ни была.

Цзисин отвернулся. Инцзы нашла его руку и сжала – ее пальцы были холодными, такими холодными, будто она тоже могла умереть. Чэньшэ с удивлением понял, что почти плачет – и она наверняка видит, все они видят.

Видимо, вся эта история ударила по нему гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд. Видимо, и он был не железным. Было ли вообще правдой то, что он о себе знал?

Это не имело значения. Сейчас – не имело. Может, больше и не будет иметь, если ритуал Цинь Фэйсюй пройдет не так, как они планируют, и всех их пожрет обезумевший бог. Он спросил об этом у Иволги. Она дернула плечами:

– Я родилась лет на пятьдесят позже того призыва. Знаю, что он повлек за собой, и знаю, как отразились его последствия на всей Жэньго, но даже в мое время мало кто мог рассказать о пришествии Красной Птицы правду. Знаю одно: если у них не получится, мы вряд ли переживем их ошибку.

– Значит, нужно, чтобы получилось, – бесцветно шепнула Инцзы.

– Значит, нужно. Мы с циньайдэ постараемся прикрыть кого сможем, но эта демонова печать выпила все мои силы, а он, – Иволга кинула взгляд на так и сидящего без движения Ючжэня, – кажется, вновь ушел побеседовать с богами или самим собой. Надеюсь, в этот раз тысячелетие ждать не заставит. А ты, – она ткнула Чэньшэ локтем, – не изводи себя. Ты наша основная боевая единица сейчас, помни об этом. Рано или поздно мы освободимся – и кто знает, что будет потом?

Чэньшэ кивнул, безотчетно сжимая пальцы Инцзы – так сильно, как мог.

Члены Цинь Фэйсюй встали по периметру «звезды»; к ним присоединилась половина «Фэйсянь» – вторая осталась с оружием наготове у машин, а кто-то наверняка, незаметно для них, занял позиции в гротах выше. Цао Вэньюй, спокойный и уверенный, подал знак.

Участники ритуала начали играть.

Не в такой обстановке Чэньшэ планировал услышать эту мелодию, совсем не в такой. Однако план провалился еще в тот момент, когда похитили Цзисина; к тому же вряд ли обстановка изменила бы тот эффект прижимающей к земле нечеловеческой тоски, которой та обладала. Заклинатели играли слаженно, плывущие печальные звуки будто оседали в траве и камнях, словно тяжелая энергия инь, и сердце неприятно тянуло, сдавливало невидимой рукой. Это чувствовали все – даже чистый лоб Ючжэня казался нахмуренным.

А потом начало происходить... что-то. Несколько вспышек в темном небе, одна за другой, потом глухой удар, будто надвигалась сухая гроза, и в круге у трех из семи лучей заискрил воздух. Чэньшэ быстро просчитал: те самые, где стояли частички священных мест Янь Цзи, Чжао Ляо и У Минъюэ. Искры становились все ярче, плотнее, закручивались спиралью, и после особенно пронзительного аккорда на их месте проявились три полупрозрачные фигуры: черепаха с массивным черным панцирем, на поверхности которого мерцали золотистым непонятные знаки, жемчужно светящийся дельфин и большеглазая рыба с трепещущими радужными плавниками.

И тут Чэньшэ придавило. Он согнулся, хватая ртом воздух, ощущая на плечах не то что гору – целый горный хребет; рядом застонала Инцзы, всхлипнул Синьшэн, выругался Чуньгуан... Чэньшэ вспомнил слова брата, когда тот описывал свои ощущения у завала: «Такая незнакомая, но яростная сила, как будто кусок неба упал мне на плечи». Вот, значит, как ощущается присутствие божества? А потом тяжесть вдруг исчезла. С трудом расправив сведенные судорогой плечи, Чэньшэ огляделся – сделать это оказалось почему-то легче, чем несколько фэнь назад.

Заклинатели в круге продолжали играть, не испытывая очевидных неудобств; стоявший у камня уже расправил Хобянь и на пробу взмахнул им. Красная мерцающая плеть разделилась на три хвоста, оплетая призванных божеств, – те задергались, пытаясь вырваться, но плеть удержала, лишь налилась тревожным, яростным светом, и по ней потекло бледное сияние. Оно исходило от каждого из божеств, проходило по всей длине Хобяня и безостановочным потоком лилось в подставленный Юйшэн. За пределами круга творилось разное: кто-то из заклинателей Цинь Фэйсюй и членов «Фэйсянь» стоял как стоял, а кто-то корчился на земле, хватая ртом воздух.

– Похоже, не так-то они доверяют друг другу, а? – язвительно заметила Иволга. – Смотрите, защитные талисманы выдали не всем.

Кто-то в толпе, видно тоже это заметив, принялся возмущаться, разрушая охватившее всех оцепенение.

– Прошу прощения, что не сразу разобрался, как оттянуть излишки энергии, – виновато сказал Ючжэнь. – Надеюсь, вам всем теперь лучше.

– О, ты вернулся! – Иволга дружески хлопнула его по плечу. Похоже, талисман обездвиживания утратил над ней силу – или почти утратил.

– Это ты сделал, Чжэнь-гэ? – выдавил Цзисин и закашлялся. – Спасибо, я хотя бы дышать могу. Приятно иметь под рукой аккумулятор.

– Вы лучше посмотрите туда! – взволнованно выкрикнул Чуньгуан.

В круге стало заметно оживленнее. Над оставшимися четырьмя лучами тоже заискрила энергия, но слабо, будто нерешительно, и образ никаких других божеств так и не проявился. Хобянь лениво протянул красные щупальца и туда, забирая энергию, встраивая в себя, передавая Юйшэну, который с каждым таким вливанием светился все ярче и ярче. Зрелище казалось неестественным, но завораживающим.

– Вы уверены, что процедура безопасна? – громко и взволнованно спросил седовласый мужчина с генеральскими нашивками – один из немногих, судя по форме, незаклинателей среди присутствующих. – Вы говорили об уничтожении богов, но знаете ли вы, что будет в итоге?

– Генерал Чжун, вы зря переживаете, – ровно ответил ему Цао Вэньюй. – Мы с вами хотим одного и того же – неиссякаемого источника энергии, который сможет залечить нанесенные земле раны и сделать Жэньго снова единой и сильной. Смена божественных циклов – необходимый и естественный процесс, мы только немного подтолкнем его. Это уже случалось и приносило одну только пользу.

– Я не уверен, что они до конца осознают, во что ввязались, – тихо сказал Чуньгуан. – И еще привлекли правительство... Случись что, как мы оправдаемся?

– Оправдываться и не придется, – вдруг подал голос Синьшэн. – Ты слышал госпожу Иволгу? Мы просто... мы просто все умрем.

Повисло тягостное молчание. Шли фэнь, искрящаяся энергия окончательно втянулась в Юйшэн, оставшиеся три божества еще дергались в красных путах, но все слабее и тоже постепенно таяли – сквозь них уже довольно четко виднелись окружающие кусты и машины вдалеке. Как вдруг Хобянь в руках заклинателя дернулся, собрался почти в кольцо, затем вытянулся в струну и воткнулся в Юйшэн, встав вертикально, как странное дерево с красным стволом и несколькими толстыми шевелящимися ветвями. Заклинатель закричал и отшатнулся, тряся руками так, будто обжегся.

– Что случилось? – прокричал Цао Вэньюй, подбегая к кругу.

– Господин Цао, артефакт не слушается! Поток энергии резко возрос, удержать его невозможно!

Ючжэнь и Иволга застыли, неотрывно глядя на происходящее. И если на лице Ючжэня постепенно проступал настоящий ужас, то Иволга пришла в ярость и с проклятиями задергалась, пытаясь окончательно стряхнуть талисманы.

И тут Чэньшэ услышал слабый голос – знакомый, но звучащий слишком сюрреалистично в творящемся вокруг безумии: «Тансюн! Тансюн!» Сконцентрировавшись, он закрыл глаза и пошарил вокруг духовным чувством...

«Танмэй, это ты?»

«Тансюн, ты не вышел на связь в условленное время. Я обещала прикрыть тебя перед родителями и дядей в обмен на твое обещание быть в порядке. Это не очень-то похоже на порядок. И глаза открой, я прямо перед тобой».

Он открыл. Энергетический двойник Шахэ висел перед ним бледно-золотистым призраком, на лице отчетливо читалось осуждение.

«Даже не буду выспрашивать подробности, – губы двойника не двигались, голос звучал прямо в голове Чэньшэ, – потом сам будешь выкручиваться. Но у вас тут весело. Как понимаю, первыми погребальные статуи вместе с покойником^[235] взялись делать умники из Цинь Фэйсюй? Пока меня не выкинуло обратно, давай-ка помогу».

Она прищурилась и нырнула прямо в грудь Чэньшэ, пройдя его тело насквозь. И тут же он ощутил прежнюю легкость движений: талисманы обездвиживания отвалились пустыми клочками бумаги. Шахэ по очереди освободила и остальных, явно не понимающих, что происходит, – они-то ее не видели, потом вернулась к брату.

«Ты не представляешь, что творится на энергетическом плане бытия, – обеспокоенно заметила она. – Очень надеюсь, что вы знаете, на что идете. Береги себя, тансюн!» И исчезла.

– Быстрее, надо удержать энергию, пока тут все не взлетело на воздух! Чего бы они ни хотели, все явно идет не так! – крикнул наконец пришедший в себя Ючжэнь, подскакивая и хватая Иволгу за руку. – Чэньшэ, Чуньгуан, уберите оттуда людей и дайте нам место!

Хобянь уже не просто светился – пылал, как лавовый столб над вулканом; вокруг Юйшэна же воздух вибрировал жаром, а золотистые письмена раскалились добела. Защитный барьер испарился, словно пустынный мираж, мелодия призыва захлебнулась почти человеческим стоном и оборвалась вместе с хлопками порванных струн.

– Цзисин, забери Синьшэна и не путайся под ногами! Или Синьшэн – Цзисина, мне плевать! Чтоб вас здесь не было! – рявкнул Чэньшэ, совершенно забыв об отобранном оружии и безрезультатно скользя пальцами по пустому подвесу для меча. Синьшэн понятливо кивнул и оттащил замершего Цзисина под прикрытие скалы. Чэньшэ, Инцзы и Чуньгуан не сговариваясь бросились к кругу, схватили ближайших полуобморочных заклинателей за что пришлось и потащили вон. Оставили у знакомого камня, ринулись за оставшимися. Мимо пронеслись Иволга и Ючжэнь: первая обхватила пульсирующий ствол Хобяня, а второй упал ничком на Юйшэн. Сквозь их тела прорвались прямые и острые, как клинки, лучи света; один такой ударил в скалу, и от нее со слабым дымком отвалился кусочек. Иволга мучительно застонала, но рук не разжала; Ючжэнь же и вовсе не шевелился.

Возле головы Чэньшэ просвистела пуля – тот успел заметить длинный серебристый хвост. Разработки отдела технологии бессмертных? Он обернулся – разъяренный Цао Вэньюй шел прямо на них; за ним, отставая на полшага, следовала троица подчиненных. Пистолет блестел в его левой руке, правой он сжимал меч.

– Не смейте лезть в ритуал! Спасибо, что выполнили грязную работу по вскрытию гробницы, но это!..

– Ваш ритуал сейчас убьет нас всех! Смысл в нем, если он только навредит людям?! – гневно выкрикнула Инцзы, вставая рядом, хлесткая и сосредоточенная, готовая биться, пусть даже и без оружия.

– Вы не понимаете, во что лезете! Если кто и погубит Жэньго, то только подобные вам! – Цао Вэньюй выстрелил вновь, целой очередью заряженных пуль.

Тренированное тело сработало быстрее разума: Чэньшэ пригнулся, одновременно пригибая к земле и Инцзы. Мгновение растянулось на вечность: их пересекшиеся взгляды, ее трепещущие ресницы, выбившаяся из косы прядь, капли пота на высоком лбу, синева, синева, синева. Улыбка – без тени страха.

В следующую мяо Чэньшэ уже выбивал меч из руки Цао Вэньюя и вырубал безопасника ударом его же пистолета в челюсть. Кто-то из его подручных тоже попытался стрелять, но Инцзы, удивительно четко запомнив показанную когда-то технику «Кулака Без Пределов», повалила его на спину, тут же врезаясь коленом в живот другому и впечатывая кулак в нос третьего. Чэньшэ оставалось лишь завершить начатое, добавив несколько профилактических ударов.

Вместе они оттащили безопасников к скале и, получив крохотную передышку, наконец смогли оглядеться.

Взъерошенный Чуньгуан неподалеку втолковывал что-то соклановцам, сумев организовать пусть небольшую, но группу, и указывал на сходящие с ума артефакты. Рядом стоял У Синьмин и внимательно слушал. Едва кто-то из Цинь Фэйсюй повысил голос на Чуньгуана и сделал выпад в его сторону, как У Синьмин и еще один боец «Фэйсянь» скрутили возмутителя спокойствия и отвели в сторону. На них самих никто не смотрел, и это было почти что грустно – зачинщик всего ритуала потерялся в суматохе.

Но «Фэйсянь» в основном сработали четко: всех потерявших сознание успели перенести подальше, развернули машины боковой стороной и теперь развешивали талисманы, образуя барьер. Генерал Чжун и его подчиненные уже укрылись за ним.

– Госпожа, пусть Синьшэн и Цзисин тоже спрячутся там, – попросил Чэньшэ, – проследи за ними. И сама не высовывайся.

– А как же ты, Чжао-гэ?

– Посмотрю, может, смогу чем-то помочь.

Отпускать Инцзы от себя не хотелось, но важнее ее безопасности сейчас был только надвигающийся локальный конец света.

– У нас в активе, конечно, лучшие талисманы и печати из возможных, – сказал У Синьмин, когда Чэньшэ подошел, – да и мастера печатей талантливые, но гарантий, что они такое выдержат, нет. Мелкий где?

– Здесь, гэгэ! – виновато отозвался Синьшэн, выглядывая из щели между двумя «Синши».

– Выживем – лично уши надеру! – бодро пообещал У Синьмин, но Чэньшэ, к которому тот стоял лицом, видел, как он поджал побелевшие губы. Да уж, выживут ли они все?

Чэньшэ надеялся, что повезет хотя бы тем, кто за барьером. Но кто может знать наверняка? Разве что боги. Боги...

Однако для долгих мыслей все еще было не время, не время, не время.

– Повторяю, оба артефакта впитали слишком много энергии, – устало выдохнул Чуньгуан. – Хобянь, судя по всему, сработал как проводник, собирая божественную энергию и удерживая призванные сущности. Все так, как говорилось в старых записях Чу Юн о призыве бога. Замысел у моих достопочтенных соклановцев, потрясающий в своей простоте, был, видимо, такой: призвать всех, кого можно, и запихать в Юйшэн, так? А все, на чем вы основывались, была не опробованная до конца мелодия и сведения из древних источников, тоже не опробованные на практике. Призвал бы богов в свидетели вашей тупости, так уже призывать некого, испортили все что могли! Я надеялся, что если уж вы пошли на такое, то у вас есть адекватная стратегия!

Члены Цинь Фэйсюй молчали, замерев с каменными лицами.

– А как мы иначе должны были опробовать на практике призыв богов? – вспылил кто-то. – У господина Цао был план, его поддержал глава, и не тебе винить нас в том, что он провалился! Мы хотя бы попытались!

– И сделали хуже? – огрызнулся Чуньгуан.

– Смотрите, они еще держатся, – вдруг тихо сказал Цзисин, выглядывая рядом с Синьшэном. Его лицо, впервые за долгое время, казалось на удивление спокойным.

И действительно: Иволге будто удалось как-то усмирить кроваво-красное сияние Хобяня – оно опало, исчезли и энергетические образы богов; зато Юйшэн пылал теперь настолько ярко, будто на землю с небес упала звезда, и в этом пламени слабо угадывались две фигуры, сомкнувшие объятья над ним. А потом Юйшэн зазвенел: точнее, не сам Юйшэн, а тот металлический подвес, сообразил Чэньшэ. Сначала он дрожал, и от этой дрожи гулко вибрировал не только артефакт, но, казалось, и сама земля под ним; звон нарастал, все присутствующие зажали уши, но звук проникал в самое нутро. Завибрировали кости, и даже золотое ядро запульсировало в такт; затем дрожь стала затихать, звук зашелестел отступающей волной и наконец смолк совсем.

Кто-то из заклинателей сунулся было за барьер, когда все вокруг вдруг озарилось вспышкой – такой мощной, что многие с проклятиями закрыли руками глаза. Чэньшэ успел зажмуриться, но свечение пробилось даже сквозь сомкнутые веки – пылающее, будто тысячи солнц. Открыл глаза он уже в полной темноте, на миг испугавшись, что ослеп. Но нет – через несколько мяо он начал привыкать, и пусть на периферии зрения и плавали цветные круги, предрассветные сумерки казались вполне обычными.

– Чжэнь-гэ? – настороженно позвал Цзисин. – Госпожа Иволга? Вы целы?

Никто ему не ответил. Было все так же темно и тихо.

– Чжэнь-гэ? – его голос дрогнул.

Из серого мрака впереди донеслось тихое покашливание.

– Я здесь, сяньди. Мы оба. Все хорошо. Вы в безопасности, можете выходить.

Невдалеке зажегся маленький огонек: его держала на ладони Иволга, потрепанная, но будто бы невредимая. Ючжэнь сидел у ее ног, опираясь обеими руками на землю. Чэньшэ бросился к ним, но Цзисин каким-то чудом успел первым – и стиснул Ючжэня так сильно, что, будь у того кости, они обязательно бы сломались. Остальные тоже подошли, робко ступая по неуловимо изменившейся земле: Синьшэн, Чуньгуан, Инцзы. Она сжала пальцы Чэньшэ – крепко, не скрываясь.

– Что теперь? – спросила негромко. – Куда делась энергия? Где теперь боги?

– Боюсь, богов в том виде, в котором мы привыкли их воспринимать, больше нет, – ответила Иволга. Выглядела она иначе – и постаревшей, и помолодевшей разом, точно прошлое и будущее одновременно омывали ее лицо.

– А кто есть? – шепнул Синьшэн.

– Есть мы. Есть вы. Есть Жэньго. Я сам пока не понял. Знаю одно – исчезать снова не собираюсь, – Ючжэнь смущенно улыбнулся, рассматривая свои кисти так, словно видел их впервые. Потом поднял взгляд. – Вроде бы.

Все нервно рассмеялись, пусть и не поняли шутки.

Чэньшэ огляделся. Кончики пальцев Инцзы холодили тыльную сторону его ладони, и, возможно, это было единственным, что держало его на ногах, но посмотреть на нее он не мог. Они чуть не погибли здесь, они оба. Но выжили. А может, это посмертие и мир на бесконечность завис в тревожных сумерках? И если он увидит ее, то она просто исчезнет, рассыплется в прах?

Стоявшего вертикально камня в центре семиконечной звезды больше не было – как, впрочем, и ее самой. Земля вокруг стала гладкой, будто специально выровненной, – ни травинки, ни камешка. Потускневшие артефакты сиротливо лежали на ней, позабытые всеми. А небо... Небо вдруг озарилось сиянием, родившимся из смешения пяти основных цветов^[236] и одновременно казавшимся большим, чем любой из них. Чэньшэ никогда не думал, что черный может пылать, но он пылал. И сияние поднималось из-за горизонта, завешивая небо переливающимися полотнищами и ниспадая каскадами диковинных водопадов.

– Это... – Чуньгуан запнулся. – Этот свет... Северное сияние? Я видел нечто подобное в провинции Яньбэй, но...

– Но мы же не на севере! – перебил Синьшэн.

Поднявшись до самого зенита, оно замерло мерцающей стеной и вдруг раздернулось в стороны, как занавес в театре. Из открывшегося прохода вереницей потекли...

Люди? Нет. Точнее, не только. Однако если некоторые из них и были когда-то людьми, то сохранить смогли разве что облик. Обычному человеку, даже заклинателю, в этой процессии не было места.

Взгляд успевал выхватывать лишь отдельные образы: величественную птицу с алыми перьями и пылающими крыльями – Красную Птицу? Снежного барса с янтарно-желтыми глазами, прожигающими мрак, – Белого Тигра? Уже знакомую ему Черепаху, несомненно Черную, – столько лет оберегавшую его клан. Благородного господина в фиолетовых шелках. Среброволосую красавицу. Героев такой глубокой древности, что туда не дотягивались даже взгляды Ючжэня и Иволги.

Чэньшэ враз осознал, что тысячелетие – это ничтожно мало.

Люди, звери и боги все шли и шли, ступая над головами своих ничтожно маленьких замерших зрителей, и терялись где-то там, за другим краем неба, пролагая дорогу из ниоткуда в никуда.

Ючжэнь тихо вскрикнул, когда из-за занавеса вдруг показалась женщина в персиковом наряде с вышитыми журавлями, с живой розой в затейливо убранных волосах и с клинком на бедре. За ней шел мужчина – в лазурном ханьфу с цветами магнолии, в серебристых доспехах, с серебристыми же волосами, распущенными словно в знак вечного траура. Он улыбнулся Ючжэню. Гуцинь светлого дерева, плывущий перед ним прямо по воздуху, издал ясный звон – будто смутно знакомый...

– Это он... – прошелестел Цзисин. – Тот заклинатель из Хань Ин. Он написал мелодию...

Ючжэнь воздел руки. Слезы текли из его глаз, чистые, как струи родника.

За неизвестным музыкантом, положившим начало приведшему их под это небо пути, шагнули трое – синхронно, будто заученно. Двое казались близнецами: копны вьющихся пышных волос, широкие улыбки, охряные укороченные ханьфу («Кажется, такие называют „одеждой всадника“», – мелькнуло в голове у Чэньшэ), красные штаны, заправленные в мягкие сапоги с тиснением. Единственное отличие – крыло журавля, выраставшее из плеча вместо правой руки у заклинателя, идущего слева. Не переставая улыбаться, они помахали Ючжэню и дружелюбно кивнули Иволге – она тоже плакала не скрываясь.

Третий был другим. Молодой мужчина не в охряном, пусть и с подвеской-журавлем на поясе, а в цветах Янь Цзи – бирюзе и коралле. Он вдруг сошел со своей тропы, спрыгнул легко – и встал напротив Инцзы. Чэньшэ наконец посмотрел на нее – замершую, расширившую глаза. Незнакомец улыбнулся – мягко и ободряюще, – а затем склонился, оставляя на ее лбу поцелуй. Светло-голубое свечение разошлось от его губ водной рябью и угасло, оставшись огоньком на дне ее зрачков, и он взлетел, едва оттолкнувшись от земли, – туда, к близнецам, уже тянувшим навстречу свои крылья-руки. Они подхватили его, сделали несколько длинных быстрых шагов и истаяли за краем неба, в лучах поднимавшегося из-за горизонта солнца.

Путь через тысячи тысяч лет наконец завершился.

– Я должна была идти среди них, – проговорила Иволга. Слезы так и текли по ее лицу, но она улыбалась – ярче, чем когда бы то ни было. – Но я выбрала людей.

– И это был лучший твой выбор из возможных, – Ючжэнь нежно привлек ее к себе; Иволга прижалась к его плечу. – Я вечно буду благодарен тебе, циньайдэ.

Небесные врата закрывались, сияние гасло, уступая дорогу рассвету, и на жемчужно-золотом небе проступили две огромные фигуры, синяя и алая: дракон, чье могучее, свитое кольцами тело переливалось всеми оттенками морских глубин, и феникс в блистающем огненном оперении. Дракон заговорил, и голос его зазвучал одновременно и из закрытой пасти, и отовсюду, прибоем отдаваясь у людей в головах:

– Пришло время прощаться со старыми богами и героями. Пришло время приветствовать новых героев и богов. Здравствуй снова, маленький монах. Некогда ты призвал меня, собрав всю веру, которая была тогда в мире; благодаря тебе мои дети не знали забвения еще сотни лет. Однако все уходит, и эти мои дети ушли вслед за предыдущими, но ты – ты снова здесь, Си Ючжэнь, друг своих друзей и брат своих братьев. Заботься же теперь о людях вместо нас.

– Помогай своему спутнику, Серебристая Иволга, Цю Сюхуа, – заговорила и феникс. – Твое странствие по земле окончено, но твое путешествие по небесам лишь начинается.

Фигуры дракона и феникса на миг подернулись рябью, и на их месте появились могучего телосложения мужчина в синем с серебром наряде и величественная женщина в алом и золотом. Они взмахнули рукавами, соединяя ладони, и от этого жеста вниз пролился поток света. За спиной поднялся шум; Чэньшэ обернулся – это зашевелились, поднимаясь, бессознательные и раненые. Он бы не удивился, обнаружив, что они совершенно здоровы.

Небо окончательно опустело. Взошло солнце – старое солнце нового мира.

– Кто-нибудь это заснял? – спросил в тишине Синьшэн.

– Обижаешь, приятель. Само собой! – хихикнул Чуньгуан.

– А ты теперь вроде как бог, Чжэнь-гэ? – нерешительно уточнил Цзисин.

– Я все еще Си Ючжэнь, – улыбнулся тот. – А там посмотрим.

Эпилог

– До сих пор не могу смириться с тем, что все пропустила! – не переставала возмущаться Линлань, теперь, правда, скорее в шутку. Вначале она действительно была вне себя: расколотила чашку, долго кричала, а потом плакала, повиснув у Цзисина на шее и отказываясь отпускать его от себя дальше, чем на несколько бу. Главной причиной, что сам Цзисин находил несколько забавным, было его похищение, а не угроза распыления по скалам тонким слоем из-за взорвавшегося артефакта или обезумевшего бога. Картина мира Линлань не переставала его удивлять.

Сестра даже предложила ему переехать: обратно к родителям или в комплекс с круглосуточной охраной и дополнительными мерами защиты, и им с Ючжэнем стоило больших трудов убедить ее в том, что никакая опасность ему больше не угрожает. Вероятно, не последнюю роль в их победе сыграла новая сущность Ючжэня – в конце концов, кто в здравом уме пойдет против двоюродного прапрапрапра... праправнука бога? Или кем там он ему приходился.

– Перестань, цзецзе, нельзя успеть везде, – Цзисин примирительно похлопал Линлань по руке. – У нас все еще есть видеозапись – которую ты очень тайно посмотрела пять раз – и куча свидетелей. Которых ты тоже опрашивала по пять раз. К счастью, некоторые из них боги и, возможно, выдержат еще с десяток раундов.

Линлань отвесила ему подзатыльник. Он милостиво не попытался увернуться.

– Все это, конечно, просто в голове не укладывается! – вздохнула она ворчливо. – Боги? Во плоти? Да еще и родственники? Не знаю, о чем жалею больше: что не видела вашу трансформацию или что пропустила Шествие духов!

Ючжэнь с виноватым видом повел плечами. Иволга – тоже, получается, родственница, учитывая характер их отношений, – только фыркнула.

– Но, насколько я помню, и твоя командировка в Цзянчжоу прошла удачно, Лань-цзе, – заметила Инцзы, явно пытаясь ее отвлечь: со стенаний Линлань они не могли сдвинуться уже добрую половину сяоши. – Когда бы еще ты смогла изучить эти фрески... династии Хань?

– Периода ранней Ци, – милостиво поправила сестра, явно понимая, что это уловка: если кто и знал об этих или каких угодно еще фресках больше нее, то только Инцзы. – Фрески нашли на южной дозорной башне. Жена одного из императоров была родом из Цзянчжоу, и при ней эту башню переделали в охотничью. Мебель поставили соответствующую, картины-занавеси, все такое... И стены заново оштукатурили и расписали. И вот на одной из относительно свеженьких фресок недавно обнаружили изображение лудуаня – возможно, самое раннее из известных. У нас на кафедре два профессора чуть не подрались, выясняя, о чем это говорит: то ли о том, что лудуань все же переосмысление какого-то древнего божества, то ли о богатой фантазии той самой императрицы, с легкой руки которой лудуань просочился потом в столицу и попал на эмблему.

– Я вам и так скажу, о чем это говорит, – вмешалась в разговор Иволга. – Тогдашний император, пусть и не состоял в родстве с заклинателями, всем таким очень даже увлекался, и по его просьбе для императорского зверинца вывели «небывалого зверя». Да, так и попросил, именно такими словами. Какое-то время зверь продержался, но потом все же развоплотился. Создания из чистой энергии без надлежащей подпитки долго не живут, а с подпиткой при дворе тогда – почти всегда – было не очень.

– Ну вот, такой повод для научного спора пропал... – Линлань мигом скисла.

– Не переживай, найдут новый! Мало ли на наших землях неизученного, – Иволга с чувством стукнула ее по плечу (Цзисин мигом почувствовал себя отомщенным). – А если все же потребуются подробности о лудуане, смело направляй ко мне. Если, конечно, ученые мужи и жены сочтут мои слова достойными доверия – а то они и божественность нашу проверять собираются. Как, интересно? Хорошо было в старые времена, когда люди просто верили и не задавали вопросов.

– Вопросы были всегда, – мягко возразил Ючжэнь. – Человеку свойственно искать истину.

Она закатила глаза:

– С твоим подходом в нас перестанут верить через два поколения.

– Может, да, а может, и нет, – он пожал плечами. – Я не жду от человечества поклонения и слепого доверия. Чем я его заслужил? И если путь старых богов подошел к концу, значит, люди перестали нуждаться в них. Что нового я смогу им дать? Чем смогу им помочь?

– Справедливо карающим мечом ты точно быть не захочешь, – Иволга вздохнула с улыбкой, не отводя от него глаз. – Так и быть, возьму на себя эту ношу.

– Так уж вышло, что братья растили меня в любви, и потому я верю, что она – ключ ко всему, – Ючжэнь улыбнулся в ответ – совершенно обезоруживающе. – Посмотрим, что из этого выйдет.

– Они сладкие, как тарелка танъюань^[237], - доверительно шепнул Чуньгуан Цзисину на ухо.

Тот так же доверительно ответил:

– Как кастрюля. Которую ты сожрал целиком. В одиночку.

– Пытаясь сберечь других от диабета.

Иволга громко прочистила горло.

– Кстати, о фресках! – Инцзы вновь поспешила спасти положение. – Я только потом сообразила, что уже видела Шествие духов. В храме Небесной Благодати в горах Куэнь-Лунь, в самой восточной их точке. Храм посвящен Небесным владыкам, его возраст насчитывает почти две тысячи лет. Родители возили меня туда в детстве несколько раз, и я очень хорошо запомнила одну роспись на боковой стене в главном зале – там и лев, и змей с человеческой головой, изумрудный бык, желтая рогатая лиса, сова с красно-белым оперением... Про них мы еще ничего не знаем, но вдруг что-то найдем? Экскурсоводы тогда все объяснили символизмом, персонификацией пороков и добродетелей... И мысли ведь не возникало, что до восьми детей Дракона и Феникса были когда-то и другие боги! – Помолчала немного и добавила: – Думаю, людям было слишком страшно допустить это. Ведь если смертны и бессмертные?..

– И на железном дереве распустятся цветы^[238], - хмыкнул Цзисин.

– Не думаю, что они смертны в том значении, какое вкладываешь в это слово ты, – задумчиво сказал Ючжэнь. – Их путь окончен, но их следы остались повсюду – следы, ведущие за грань. Быть может, однажды...

– Нет, – оборвала его Иволга. – Ближайшую тысячу лет, циньайде, ты и смотреть в ту сторону не будешь. Ты мне задолжал.

Он примиряюще поднял руки.

Цзисин откинулся назад, прижавшись спиной к каменной кладке, и бессмысленно уставился в небо. Пожалуй, он был в порядке – почти. Впервые за долгое время он чувствовал себя расслабленно и даже уютно: потому что уютно было сидеть вот так, с людьми, которых он мог считать друзьями. Или, скорее, соратниками? Но «соратники» – старое слово для старых времен, слово для битвы, слово для испытаний. Биться он больше не хотел, да и, пожалуй, не мог. Меч не был его оружием; не был им и гуцинь. Щетка, наждачка, кисть – вот орудия реставратора.

Возвращать к жизни прошлое – вот его путь. Воскрешать – отзвуком в настоящем.

Странно было видеть всех такими непринужденными и... обычными. Не казался таким недосягаемо холодным и собранным Чэньшэ; пожалуй, он даже не выглядел больше снобом. Как-то разом выдохнула и «разжалась» Инцзы, став наконец выглядеть на свои двадцать с хвостом, ни больше ни меньше; впрочем, в ней ощущалась теперь какая-то жесткость, стержень, которого не было раньше. «Видимо, крики на меня в гробнице подействовали исцеляюще», – хмыкнул Цзисин про себя. К их компании лихих взломщиков помимо Линлань присоединился и Чэньбо – он возмущался ничуть не меньше, но авторитетное прикрикивание брата сработало на нем куда лучше.

С той памятной ночи прошло уже несколько недель, выдавшихся весьма насыщенными. Домашние аресты для провинившихся наследников кланов – символический для Чэньшэ и совсем несимволические для Инцзы и Синьшэна (впрочем, тоже быстро снятые после визитов новых богов и обстоятельной долгой беседы с главами и безопасниками). Аресты уровнем выше для членов Цинь Фэйсюй, особенно тесно связанных с готовящимся ритуалом: заседания должны были начаться в будущем месяце, но Цзисин уже знал, что вменяют им преимущественно вооруженные нападения и похищения, а также доведение до самоубийства, намеренную дезинформацию государственных служащих и подрыв национальных устоев. Позже, насколько он слышал, к делу приписали и очернение образа заклинателей. Специально за ходом следствия Цзисин не следил, поняв вдруг, что смертельно устал и очень близок к тому, чтобы действительно кого-нибудь убить.

Параллельно следствию полным ходом шла и работа историков с археологами над явленным миру наследием, до того скрытым в гробнице Цинь Яньчжэна. На место автобусами прибывали сборные команды заклинателей и простых ученых; часть ценностей уже вывезли, предварительно засняв и задокументировав все что можно. Вот за этим Цзисин наблюдал охотно, наслаждаясь тем, как все его окружение захлестывает волной искренней страсти к древностям. Приятно было разделить с кем-то это чувство.

Дошедший до середины месяц цветка сливы^[239] вовсю радовал взгляд цветущими яблонями, грушами, пионами и магнолиями, а нос – сплетением нежных, сильных и сладких ароматов. Их пестрая компания устроилась недалеко от главного входа в гробницу прямо на траве, рядом с одним из курганов; пусть это и была охраняемая зона, никто не осмелился бы их прогнать – не тогда, когда рядом были Иволга и Ючжэнь.

Так можно было и привыкнуть к вседозволенности.

Иволга нарушила тишину:

– У вас наверняка осталась еще куча вопросов. Не думаю, что у нас скоро получится собраться полным составом, так что лучше задавайте сейчас, – поторопила она. – Уверена, что документы из гробницы вас только запутали.

– Тебя ведь зовут не Серебристая Иволга, верно? – подал голос Чэньшэ. – Так кто же ты? Из какого клана?

– Надеешься найти что-то обо мне? – она хмыкнула.

– Циньайдэ, давно пора представиться как положено, – по-доброму пожурил ее Ючжэнь.

– Да не то чтобы я особо скрывалась, – Иволга пожала плечами, – просто не хотелось ненужных ассоциаций, особенно в свете истории с Цинь Фэйсюй. Меня зовут Цю Сюхуа, Цю Сюхуа из клана Цинь Сяньян. Своих настоящих родителей я не знаю, меня приняли в клан совсем маленькой и воспитывали там, сколько помню.

– А как вы познакомились с Чжэнь-гэ? – полюбопытствовала Линлань. Чуньгуан со вздохом закатил глаза.

– Она просто пришла ночью к нам в дом, загадочная и опасная, – лукаво улыбнулся Ючжэнь. – Мой дагэ погиб при невыясненных обстоятельствах, и я гостил у эргэ, отпросившись из монастыря, надеясь, что вместе мы легче справимся с горем. Но тут появилась она, А-Хуа, – и заявила с порога, что знает убийцу. Я ушел с ней в ту ночь – пусть нам только предстояло найти общий язык.

– Нам пришлось пройти долгий путь – и к пониманию тоже, – Цю Сюхуа кивнула. – Я привела его в клан, к своей госпоже Цинь Мисюин – да, той самой Цинь Мисюин, что стала потом императрицей и истоком династии Цинь. Но тогда она была лишь дочерью главы клана, даже не наследницей, – и невестой дагэ Ючжэня, Си Шоуцзю. Она потеряла жениха, я же – шисюна, бывшего рядом со мной много лет. Я могла вообразить себе все что угодно, кроме того, что его смерть – лишь результат того, что он оказался не в том месте не в то время, – она горько мотнула головой. – Вы, наверное, слышали, что после Сошествия гор власть императора была абсолютной; кланы подчинялись ему, потому что их главы при вступлении в должность приносили клятву повиновения, нарушение которой влекло за собой и гибель самого главы, и гибель всего его клана. Глава Цинь Сяньян хотел это изменить: снять заклинание, освободить кланы. Шисюн не смог остаться в стороне.

– А-Хуа показала мне, как жил оклеветанный клан Цинь Сяньян все эти годы, и была рядом со мной, когда явилась чудовищная огненная птица и все кланы встали против нее и за людей плечом к плечу, – добавил Ючжэнь. – Я обязательно расскажу вам, Син-ди и Лань-мэй, и вашим родителям, если они пожелают, всю правду о нашей семье, о моих братьях; готов рассказать и кланам о тех днях, но А-Хуа, конечно же, знает больше. Она видела, как жили мои братья после моего... ухода и как менялись заклинатели и императорская власть.

Цю Сюхуа согласилась и добавила:

– Но кое о чем я хочу рассказать прямо сейчас. Что бы А-Чжэнь ни говорил, я ничуть не удивлена, что именно он стал новым божеством: у него были все задатки. Вы ведь знаете, что после Сошествия гор кланы пребывали в унынии и упадке, ведь боги не отвечали на молитвы и не делились более своей силой?

– Я читала об этом, – тут же отозвалась Инцзы. – А еще о том, что после битвы с чудовищем боги вернулись и вернули кланам свое покровительство – в награду за доблесть.

– Да, примерно так, – Цю Сюхуа вздохнула. – С одной стороны, хорошо, что тайну А-Чжэня сохранили, с другой – это значит, что замалчивается истинный подвиг, который он совершил. Чудовищная птица появилась как отголосок гнева некогда плененного кланом Чу Юн бога, и пострадали прежде всего невиновные. А-Чжэнь не мог вынести этого и замахнулся на невозможное – достучаться до самого Водного Дракона, владыки Небес, рассказать ему о страданиях заклинателей и попросить вернуть свою милость. И милость вернулась. И не надо так укоризненно на меня смотреть! Правда о твоем деянии должна быть известна всем, чтобы не принимали как должное те благословенные годы, наступившие при императоре Чэнь Шэньсине и императрице Цинь Мисюин. Процветанием кланы обязаны не только умелому руководству своих глав, но и тебе!

Ючжэнь поднял ладони в жесте смирения и промолчал, однако выглядел немного сердитым.

– Кстати, об императрице, – встрепенулась Линлань, что-то листая в гарнитуре. – Найденные в гробнице хроники в целом подтвердили официальную информацию: она, будучи женой императора, сохраняла за собой всю полноту власти главы клана Цинь Сяньян, что стабильно вызывало недовольство в кругах власти, так же стабильно пресекаемое императором. И еще у них были две дочери и сын...

– Все так, – кивнула Цю Сюхуа, – дочери Цзиньянь и Сиван, «Воспоминание» и «Надежда», а сын – Шуайцзян, «Прекрасный правитель».

– Так почему я регулярно встречаю упоминания о том, что Цинь Мисюин раньше уже была замужем и брак с императором для нее второй? Они с Си Шоуцзю успели пожениться?

– Нет. Но злым языкам выгодно было очернять неугодную им императрицу, да еще и из клана, который почти сто лет считался виновным в Сошествии гор, а простым людям и добрым сердцам нравилось думать, что госпожа Мисюин верна своей первой любви и вторично замуж вышла лишь из чувства долга перед кланом и вернувшим ему былое влияние императором. Причина же слухов одна – она действительно продолжала любить Си Шоуцзю до конца жизни. Знаете, какой скандал наделало рождение первого ее ребенка, Цзиньянь? О ком еще она могла быть воспоминанием, как не о прошлом возлюбленном? Придворные устроили бы бунт, не усмири их император. Чэнь Шэньсинь... – Цю Сюхуа на мгновение прикрыла глаза. – Чэнь Шэньсинь был сложным человеком. Простые люди любили его, союзники уважали, но те, кто знал, как он взошел на трон, не могли не бояться. Однако госпожа Мисюин всегда пользовалась его абсолютной защитой; не думаю, что за все время их брака он предал ее хотя бы мыслью. И брак их нельзя было назвать несчастливым: императрица и император взаимно почитали и уважали друг друга, пусть и ясно было, что его чувства куда глубже ее ответных. Но думаю, она все же его любила – так, как могла.

Линлань не ответила, переваривая услышанное.

Чуньгуан, прокашлявшись, заметил:

– Вроде бы не первый раз возвращаемся к тому, что вы застали живыми и реальными тех, кого я привык считать лишь историей, а все равно странно. Вы расстались будто вчера, но для вас вчерашний день – прошлый век, а для нас – только прошлые сутки.

– Память – удивительная вещь, – откликнулся Ючжэнь. – Говорят, что время раскрывает характер человека^[240], но я теперь четко вижу, что оно проверяет на прочность и ее.

– А мне странно, что тот молодой господин, что спустился ко мне во время Шествия духов, был сам Янь Шуньфэн, сын госпожи Янь Хайлань, – заметила Инцзы почти растерянно. Цзисин посмотрел на нее: она сидела, нервно ковыряя землю носком ботинка. – Это ведь и правда он, госпожа Сюхуа, я не ошиблась? С ним ведь были близнецы-главы Вэй, я проверила потом по архиву...

– Все верно, это он, – Цю Сюхуа дотянулась и покровительственно накрыла ее руку своей. – Что же тут странного? Все великие главы и правители когда-то были молоды – и он, и Янь Хайлань. И если твой легендарный предок решил благословить тебя, то не сомневайся – ты того достойна.

– И если я помолюсь ему, он ответит?

– Он будет с тобой и без молитвы. Все они рядом с нами. Древние не видят сегодняшней луны, но сегодняшняя луна освещала древних – они жили в тех же землях, дышали тем же воздухом, смотрели в то же небо. Не думаю, что и теперь они ушли бесследно, главное – помнить. Кстати, Син-ди, – тут Цю Сюхуа повернулась к Цзисину, – у меня кое-что есть для тебя и Лань-мэй.

Покопавшись в рюкзаке, она извлекла на свет ленту для волос: судя по плотному переливчатому материалу, старинную, черную с серебряной вышивкой – горные пики и облачные завитки.

– Эту ленту подарил мне когда-то Си Шоуцзю, старший брат А-Чжэня и мой шисюн, – Цю Сюхуа вложила ее в руки Цзисину. Он непроизвольно вздрогнул, когда прохладный шелк коснулся ладоней. – Она была со мной все эти годы как память о том, чего уже не вернуть. Но теперь А-Чжэнь вновь со мной, – она улыбнулась Ючжэню, тот улыбнулся в ответ, – и пора отпустить прошлое. Тебе, Син-ди, и твоей сестре эта память нужнее: он достоин того, чтобы жить в ваших сердцах и стать частью семейной хроники. Мы расскажем вам все, что знаем, а вы – запишете.

– Буду ждать с нетерпением! Положись на меня, Хуа-цзе! – счастливо заверила Линлань, а Цзисин, растеряв все слова, просто сжал в пальцах это то ли наследство, то ли дар из другого мира. Быть может, это и была его судьба – хранить память? И сам он был лишь отголоском чьей-то далекой истории, звеном между прошлым и будущим?

Примерно через сяоши все стали расходиться. Братья Чжао, Инцзы, Синьшэн и Чуньгуан собирались проследить за работами в гробнице и около нее; Линлань, само собой, увязалась следом – ее университетские коллеги тоже обретались где-то тут; Ючжэнь и Цю Сюхуа отправились по своим новым божественным делам, какими бы они ни были, и Цзисин остался на пригорке один. Это не было в тягость – особенно теперь, когда буря в душе улеглась и он снова мог стать самим собой.

Впрочем, был ли он собой до всего, что случилось? Знал ли он себя, знал ли, куда и зачем идет? Знал ли он Ху-гэ – или Инцзы была права там, в гробнице? Цзисин всегда предпочитал инструменты людям. Треснувшая древесина гуциня не солжет тебе о своей ране, мелодия его струн не обернется ударом гонга от неправильного касания. Гуцинь можно починить – непросто, но можно. Человека же не оживить. Человек соврет, недоговорит, не поймет сам себя – и ты не поймешь тоже, как ни бейся, как ни старайся. Но может, она стоит того – попытка понять?

Или понимать целиком необязательно – достаточно просто любить? Просто помнить? Помнить, как помнит Ючжэнь.

Впрочем, понимал Цзисин теперь тоже больше. Отчасти благодаря Ючжэню: вместе с новой сущностью великий предок получил доступ к сведениям, казалось, из всех пластов бытия и, пусть и не смог пока пропустить сквозь себя все, узнал больше о мелодии, которая и привела их всех к этой точке. Печально-резкая песня циня не задумывалась ни как оружие, ни как призыв богов: написавший ее Хань Дацзюэ, ставший главой клана после битвы с огненной птицей, не хотел ни тревожить высшие силы, ни устраивать новых бедствий – лишь передать свою скорбь. Свидетель чужих трагедий, уцелевший в горниле битв, мучимый виной наблюдатель, потерявший меньше, чем любой из тех, кто его окружал, сосуд, наполненный чужим горем, которое не могло не выплеснуться, которое достигло Небес благодаря таланту и силе чувств.

Разве могла такая мелодия не тронуть Ху-гэ, пусть он и не знал этой истории?

Цзисин же теперь знал: и о том, сколько новых бед и радостей принесла эта музыка в конечном счете, и о гибели старого профессора, хранившего свиток с ней столько лет. О профессоре, впрочем, рассказал уже не Ючжэнь – Ши Линь.

Мысли об истинной личности «А-Линя» иногда всплывали в его голове, но никогда не задерживались надолго: Цзисин не думал, что они когда-нибудь встретятся. Что у них было общего? Один на двоих мертвый друг, который не счел нужным их познакомить? Любовь к музыке? Просто смешно. Но спустя неделю после возвращения из гробницы и несколько допросов в Министерстве общественной безопасности Цзисину вдруг написал Чэньшэ и поинтересовался, не против ли тот встретиться и поговорить кое с кем, кто будет рад подробностям о мелодии и божественных явлениях в обмен на множество дополнительных сведений о Тяньху. Надежность таинственного «кое-кого» он подчеркнул отдельно, и при всей своей подозрительности Цзисин не нашел причин отказаться.

И впал в ступор, увидев на пороге своей квартиры айдола, известного на всю страну, – пусть именно его визит казался совершенно логичным.

Ши Линь приехал с менеджером и охраной; квартира, и так небольшая, мгновенно стала тесной. Сопровождение тем не менее осталось деликатно ждать на кухне, и в мастерскую, служившую также гостиной и кабинетом, они прошли вдвоем. «А-Линь» задержался взглядом на его так и не стриженных волосах, каким-то дерганым жестом тронул свои, такие же длинные, улыбнулся почти не наигранно и поставил на стол коробку со сложенными пирамидкой конфетами. «Борода дракона»?

– Ненавижу сладкое, – ляпнул Цзисин, не подумав.

– А Тяньху его обожал.

И оба вдруг расхохотались – нервно, но без неловкости.

Они проговорили несколько сяоши кряду: о Тяньху, о музыке и стихах, о мелодии и богах, об истории и искусстве. Удивительно легко оказалось приоткрыть свое сердце кому-то, кто знал и любил того же, кого и он сам, пусть этого кого-то, их связующего звена, больше не было рядом. К концу беседы Цзисин подумал, что, возможно, судьба привела к нему нового друга взамен утраченного – заменить Ху-гэ было нельзя, но он и не пытался этого сделать.

Перед уходом Ши Линя – тот и так задержался и сдвинул какую-то репетицию – появился Ючжэнь. Приветливо поздоровался, завязал короткую, но учтивую беседу, а после ухода гостей вдруг сказал:

– А ты знал, сяньди, что господин Ши тоже из потомков Вэй Далян? – И видя откровенное изумление, пояснил: – Вижу, вряд ли. Да он и сам не знал и не знает. Сколько же чудесных открытий нам предстоит! Обязательно сходим на концерт.

Ши Линь с тех пор писал регулярно – настолько регулярно, насколько мог айдол с одним выходным за месяц в расписании. Рассказывал, что виновных привлекли к ответственности; он, кажется, сам приложил к этому руку по мере сил. Что у него есть идея создать фонд поддержки молодых музыкантов имени «Пути журавля» в память о Тяньху и группе. Что культурный центр Чжао Ляо предложил ему совместный проект: серию документальных передач о городах Великого пути чудес, где он должен стать лицом и рассказчиком. Что летом, если Цзисин захочет, они могут съездить в Ляо – к родителям Тяньху. «Они будут рады познакомиться с человеком, так много сделавшим для их сына».

Цзисин не был уверен, что сделал достаточно, но согласился.

Цинь Фэйсюй активно пытались реабилитироваться; в каком-то виде замешанные в этом деле Чжао Ляо вызвались помогать. Пожалуй, это было хорошо. Злость Цзисина не прошла, но утихла; он понимал, что клан должен оправиться – слишком многое было на них завязано, – пусть и не собирался кого-то прощать. Прощение оставалось Ючжэню и таким, как он. Цзисин был обычным человеком: резким, обидчивым, яростным. Не героем и не святым.

Возможно, в этом и была его сила. Там, где героев ломает, обычные люди отряхиваются и идут дальше, шаг за шагом, изо дня в день.

Герои всегда одни. Он же не был один.

Жизнь повернула странно: ему писал теперь не только Ши Линь, но и Чэньшэ, лишь положивший тем своим сообщением начало, и Чэньбо, потихоньку возвращающийся в норму, и Чуньгуан, с которым они внезапно спелись на почве едкости характеров, и Инцзы, заботливая сверх всякой меры, и даже Синьшэн, всерьез заказавший ему реставрацию старинной флейты, найденной им в гробнице, – с разрешения главы раскопок, конечно, и с подписанием кучи бумаг. Линлань тоже заглядывала чаще, будто сломав наконец ту стену отчуждения, которая воздвиглась меж ними в подростковые годы. Заходили и Ючжэнь с Цю Сюхуа – через стену, а не через дверь, как все приличные гости.

Жизнь поворачивала и петляла, как извилистая река, но Цзисин не боялся, что течение выбросит его на мель: у него была работа. У него были друзья. У него была память.

Он хотел идти дальше – рука об руку со всем, что делало его собой.

* * *

Такого скандала в их семье не было, даже когда родители обнаружили ее переписку с Чуньгуаном. Инцзы думала, что отец убьет ее – и не фигурально. Пожалуй, от того, чтобы отвесить ей оплеуху, его остановили только люди вокруг – и, может, Чэньшэ, поддерживающий ее под локоть и все так же готовый к бою. Отец попытался выдрать ее руку из его, но тот не пустил, задвинул себе за спину. Несколько мгновений Инцзы позволила себе просто стоять, надежно закрытая этой спиной; она малодушно подумала, что если скажет слово – одно только слово, – Чэньшэ ни за что не даст ее увести, даже если придется драться.

Но она должна была пройти через это.

Инцзы шагнула вперед, подавляя желание вцепиться в него и никогда, никогда больше не разжимать пальцы, но Чэньшэ прикоснулся к ней сам – поймал за ладонь.

– Ты уверена? – спросил он, не обращая внимания ни на Янь Цяньвана, ни на испуганных, шумящих людей вокруг. – Если не хочешь, я могу забрать тебя в Ляо. Мы разберемся.

Инцзы не хотела, но это ничего не меняло. Она покачала головой, и он отпустил. Только сказал тихо и четко, глядя Янь Цяньвану в глаза:

– Не думайте, что я не посмею вмешаться только потому, что вы глава клана, – от лица Чжао Ляо или от своего собственного.

– Наглый щенок! – прошипел отец и потащил дочь в машину, ничего не спрашивая и ничего не слушая. Всю дорогу до дома он молчал: побледневший, страшный, вцепившийся в лежащий на его коленях меч. Слепящее голубое сияние прорывалось из ножен у рукояти, и в голове Инцзы все крутилась мысль: если отец захочет, он разрубит машину пополам.

В резиденции его прорвало, как только закрылась дверь. Он орал так, что звенели стекла; Инцзы ощущала, как бьет во все стороны ци, выплескивающаяся из его горла вместе с криком. Он кричал, что она позорит клан. Что она нарушает закон. Что она не имеет права подвергать опасности свою жизнь, пока у клана нет второго наследника. Что она не смеет общаться с такими людьми. Прибежавшая на шум мать испуганно замерла у стены; Инцзы же просто стояла, и слушала, и смотрела. Первой реакцией было сжаться; сделать так, как она делала всегда, – перетерпеть, поплакать, сбежать, ненавидя себя за бессилие. Второй – закричать в ответ. Но как? Как она смела?..

«Но как смеет он?» – пришла первая мысль. «Как ты можешь бояться отца после того, что сегодня пережила? Больше того, что сегодня пережила?» – последовала вторая.

И Инцзы открыла рот.

Первым, что она сказала, было «нет». Вторым: «Ты неправ». Потом слова полились сами – бушующим потоком, сметающим все на своем пути. Янь Цяньван был сильным заклинателем, но и в ней что-то изменилось после того, как губы Янь Шуньфэна коснулись ее лба. Стекла дрожали от слов отца и трескались от ее.

Инцзы не запомнила многого; пришла в себя она только следующим вечером, подскочив на кровати и едва не сбив со столика рядом поднос с остывшей едой. Но одна фраза, главная фраза, до сих пор отдавалась в ее голове ясно и четко:

– Ты хотел, чтобы я была Янь Хайлань? Она ни у кого не спрашивала, что ей делать! Что же тебе тогда не нравится?!

Стало мучительно стыдно: за то, как она повела себя с отцом, за то, как необдуманно поступила. Ведь действительно: почему она решила, что может лезть в гробницу? Что может вредить клану? Она не хотела плохого, но...

Но с другой стороны, почему она не могла хоть раз сделать то, чего хотела сама? Она еще не была главой и не отвечала ни за чью жизнь, кроме собственной. К тому же... Если старых богов больше нет, так ли важно, кто сменит отца – Инцзы или кто-то другой? Она не выбирала быть наследницей. Должна ли она нести эту ношу?

Есть ли у нее другой путь?

Не найдя в себе сил общаться сейчас с родителями, Инцзы выскользнула на веранду прямо через окно спальни и сбежала в сад. Там она и спряталась среди расцветающих персиковых деревьев, как часто делала в детстве, когда уже не могла выносить брань отца или учителей, надеющихся, что она, как дочь великого рода, освоит программу быстрее и легче других. Она сидела, обняв колени в простых шерстяных брюках – тех же, в каких вернулась домой, тех же, в каких уехала отсюда, возжелав приключений, – и бессмысленно смотрела вдаль, туда, где тихо шумело скрытое стволами море. Что ей делать теперь? Извиниться? Вновь стать – пытаться быть – почтительной дочерью?

Она давно уже не думала о Янь Хайлань всерьез, и это ее удивило. Тогда, в гробнице, когда Цзисин вдруг слетел с катушек, она просто пошла и сделала – остановила, сказала то, что сказала. Инцзы не думала: «А как бы поступила Она, Янь Хайлань?» Не думала: «Она бы справилась лучше?»

Так стоило ли продолжать за нее цепляться?

И все же она чувствовала, что не готова расстаться с ее образом до конца. Пока нет.

С земли Инцзы подняло странное ощущение – словно что-то звало ее назад в дом. Она нерешительно поднялась и поспешила в главный зал, ступая все быстрее и быстрее. Они с родителями вошли в комнату одновременно, пусть и с разных сторон. А потом вдруг появился Ючжэнь: словно соткался из сумерек и морского бриза, незнакомый, величественный и строгий, в старинных одеждах всех оттенков цин, от изумрудного до лазурного, с волосами, убранными в гуань. Он поклонился – едва кивнул головой – и просто сказал:

– Глава Янь, прошу вас уделить мне время.

От него веяло силой, мягкой, но подчиняющей, и отец не посмел возразить – просто не смог бы. Они ушли, а Инцзы с матерью остались. Молчала та недолго:

– Кто этот юноша? И правда бог?

Значит, последние новости им все же донесли. Голос матери звучал почти робко, но Инцзы ответила с решимостью, которой не чувствовала:

– Да. Новый и настоящий.

– И вы знакомы?

Она задумалась на мгновение.

– Мы, пожалуй, друзья. Он спас мне жизнь дважды.

Мать ненадолго притихла, а потом вдруг начала расспрашивать о случившемся в гробнице и у Гротов Тысячи богов: осторожно, боязливо даже, но с искренним интересом. И Инцзы ответила: также осторожно, долго подбирая слова, но ответила. Странно было, и приятно, и больно почти – разговаривать с матерью так, по душам, впервые за долгое, долгое время одних лишь приветствий, прощаний и дежурных вопросов о делах. Могли ли они починить то, что было сломано так давно? Что и не было построено?

Инцзы загадала: если у них получится помочь Жэньго, действительно помочь, то она справится и с родителями. Глупо ставить рядом столь неравноценные вещи, но...

Отец, задумчивый и торжественно-спокойный, вышел из кабинета. Ючжэнь ступал за ним с полуулыбкой на лице. Он обратил глаза на Инцзы – ничуть не изменившиеся, все такие же добрые и человеческие:

– Рад был повидаться, молодая госпожа Янь. Осмелюсь предложить показать вашему достопочтенному отцу видеозапись, сделанную господином Чуньгуаном. Возможно, увиденное своими глазами убедит его быстрее. Я также взял на себя смелость напомнить ему о том, что весна – время орхидей, а осень принадлежит хризантемам^[241]. Не забывайте о том, что вас благословил ваш предок, уважаемый Янь Шуньфэн, и ваша сила сияет теперь так ярко, как никогда ранее. Она глубокого синего цвета, пусть и рождена из голубого^[242]. Мы вскоре увидимся вновь, и уважаемый глава не станет препятствовать.

Уважаемый глава не был с этим согласен и все же продержал Инцзы дома неделю. Он съездил на спешно созванный Совет кланов в У Минъюэ и привез оттуда весть об отозванном согласии на брак между ней и Синьшэном; Инцзы отметила с младшим господином это радостное событие распитием чая по шэньло. Родители, похоже, больше не настаивали на том, чтобы контролировать ее аккаунт, но она все же создала себе новый, с бабушкиной гарнитуры, – из соображений безопасности.

Бабушка же неизменно писала ей каждый день, наставляя не забывать завтракать, обедать и ужинать. Присоединялся к ней и Чэньшэ. Инцзы могла бы сказать «заботливый, как старший брат», но он не был ей братом, как, пожалуй, и просто другом. Что-то окончательно изменилось между ними, и она не знала, плохо это или хорошо.

Независимо от этого, сначала Инцзы нужно было уладить одно дело.

Когда отец наконец-то выпустил ее из дома, она тут же отправилась в гробницу. Работа шла полным ходом; проще было найти здесь еще какой-нибудь заклинательский артефакт, чем хотя бы один квадратный чжан, на котором никто не копал, не сортировал или не чистил очередные вызволенные из плена усыпальницы предметы. Инцзы пришлось постараться, чтобы найти Чуньгуана, но она чувствовала, что он здесь. И не ошиблась.

Им все же пришлось отыскать уголок без людей, чтобы поговорить, и эти поиски отняли больше времени, чем сама беседа.

– Как ты? – спросил он просто. Они так и не смогли обсудить то неслучившееся между ними: сначала были родители, влезшие в переписку, потом – гробница и ритуал. Не лучшее время, чтобы выяснять отношения.

– Я в порядке, – ответила Инцзы искренне и улыбнулась, не чувствуя ни вины, ни печали. Действительно ли она любила Чуньгуана – не сейчас, тогда? Или ей просто хотелось любить, хотелось чувствовать себя живой и значимой? – Прости, что не ответила тогда. Поссорилась с родителями, а потом... сам знаешь.

– Я рад, – он тоже улыбнулся. – Значит, никаких обид? Сама знаешь, что я не хотел причинить тебе боль. Просто...

– Я знаю. – Она крепко сжала его руку. – Спасибо за то, что поступил так, как поступил.

Чуньгуан рассмеялся.

– Однако. Ну, если недопониманий и вопросов больше нет... Будем коллегами? Может, друзьями?

Инцзы кивнула:

– Попробуем быть.

И они вместе вернулись к гробнице.

После Инцзы приезжала сюда постоянно; честнее было бы даже сказать, что почти отсюда не уезжала. Отец, притихший то ли из-за Ючжэня, то ли из-за Совета, то ли из-за ее внезапного отпора, не возражал – только в очередной раз напомнил, что она не должна пятнать честь клана чем бы то ни было.

Инцзы не стала спорить – все эти склоки начали казаться вдруг совершенно бессмысленными.

Вокруг нее было как никогда много людей – тех, кого она по праву могла называть друзьями, но внутреннее оцепенение все не проходило. Ей нужно было что-то делать, двигаться дальше, решать свою судьбу – сейчас, когда отец наконец чуть ослабил цепи, но что-то мешало, не давало шагнуть вперед. Она знала, что это – Янь Хайлань. Сколько лет она прожила, поставив ее на пьедестал, – далекую, величественную, непонятную? Сколько лет думала, что должна быть такой же? Инцзы знала о ней все и ничего. Что такое сухие слова историков и такие же сухие слова отца, всегда, безусловно, знавшего все лучше всех?

Возможно, Инцзы повезло, а возможно, ее направила сила Янь Шуньфэна, теперь текущая по ее меридианам, но в один из дней в комнате, посвященной Янь Цзи, она нашла его – простой бамбуковый футляр со странной печатью, не поддававшейся никаким усилиям и известным ей заклинаниям. Инцзы промаялась над ней с четверть сяоши, отчего-то уверенная, что должна увидеть содержимое первой, но печать не поддавалась. Однако стоило ей в сердцах, утирая рукавом заслезившиеся вдруг глаза, пожелать, чтобы футляр открылся, как печать вдруг рассеялась.

А внутри... внутри лежала скромная личная печать из обсидиана с иероглифами

А потом она добралась до отрывков из дневника.

Инцзы не знала, сколько просидела так, сжимая в руках тонкую бумагу, чужие древние слезы, чужие древние боль и любовь. Янь Хайлань была третьей дочерью главы клана Янь; ее старшие братья погибли в Сошествии гор, отец – от искажения ци. Она стала главой в семнадцать. Она выбрала себе в мужья незнакомца, принесенного морем, не то духа, не то человека. Она пожертвовала собой в битве с огненной птицей, чтобы спасти заклинателей и простых людей, оставив править уже сына. Инцзы знала все это, но никогда прежде не чувствовала за этими строчками жизни, чужой, похожей и непохожей на ее.

Янь Хайлань никогда не была лишь строчками на бумаге и богиней на постаменте. Она всегда была просто женщиной, просто человеком – и она, Инцзы, тоже могла им быть. Человеком из плоти и крови. Обычным человеком.

Если эта слабость была позволена даже Янь Хайлань, то позволена и ей.

И что-то наконец-то разжалось внутри.

Через пару недель вновь явился в гости Ючжэнь – на этот раз лично к Инцзы и в компании Серебристой Иволги, которую, как теперь Инцзы знала, на самом деле звали Цю Сюхуа. Новые божества обживались в современности все больше; и если Цю Сюхуа так и казалась пока зависшей меж двух эпох, то Ючжэнь, с собранными в простой хвост волосами, в просторной белой рубашке и джинсах, ничем не отличался от обычного человека.

Разве что мерцали временами глаза нечеловечески синим светом.

– Начнем немного издалека, чтобы у тебя была полная картина происходящего, – сказала Цю Сюхуа, устраиваясь на подоконнике. – Мы как могли разобрались в последних событиях и выяснили, что Цинь Фэйсюй – та его часть, что действовала под предводительством господина Цао, – несколько ввела правительство в заблуждение. Не то чтобы их помыслы были чисты как родники, – тут она хмыкнула, – но все же они не предполагали, что способ, предложенный им кланом, будет настолько опасен – и с точки зрения народных волнений тоже. Цели у них тоже были несколько разными. Основное, чего хотело правительство, – альтернативный мощный источник энергии. Как я понимаю, господин Цао им его обещал, но, судя по тому, что он говорил Цзисину, и тому, что в ритуале хотели задействовать Юйшэн... Думаю, целью Цао Вэньюя было уничтожить богов и рассеять ци, дать ей снова напитать мир. Достигнуть баланса между старыми заклинательскими практиками и современными технологиями, вероятно – помочь этим технологиям сплавиться с ци, сделав экспериментальные направления науки сегодняшним днем. Цель благая – учитывая состояние Жэньго, – но методы сомнительные. Баланс восстановился бы и так, через несколько поколений, когда вера в этих детей Дракона и Феникса иссякла бы.

Ючжэнь кивнул:

– Природа всегда стремится к балансу, сама по себе, независимо от людей. Мир претерпел бы бедствия, но не погиб. Впрочем... – его лицо на миг озарила печальная улыбка, – природа также циклична, все в ней. Вероятно, полтора тысячелетия назад я совершил ошибку, дав кланам возможность продолжать цепляться за уходящих богов. Кто знает, каких бедствий мы могли бы избежать, сменись они тогда, а не сейчас, естественным путем...

Цю Сюхуа кинула на него острый взгляд:

– Хватит винить себя. Чего-то Жэньго избежала бы, но явно не всего – исход старых богов, пусть и постепенный, так или иначе сопровождался бы бедствиями и изменениями. Даже если бы рождение новых богов шло в параллель – как, вероятно, всегда было до, – катастрофы бы случались.

– Ты права, циньайдэ, но эти бедствия и изменения не происходили бы столь стремительно, – он покачал головой и оглянулся к замершей Инцзы. – Энергия, питавшая священные для каждого из оставшихся кланов места, скоро рассеется. Источник природной ци под Вечным Садом иссякнет, и защитный купол растает, нечему будет больше сдерживать пустынные ветра и горячую пыль. Попутное течение уйдет от берегов У Минъюэ, их порты не смогут больше принимать торговые корабли. А если остынет вода в заливе Лэнвань у твоего дома, госпожа Инцзы, то вас ждет холод, губительный для растений и животных. Мы побывали во всех этих местах, оставив свое благословение, но его не хватит надолго – по сути своей мы боги, но до мощи семерых детей Дракона и Феникса в эпоху их расцвета нам еще далеко. Если бы мы были рождены человеческой верой...

– И что же нам теперь делать? – беспомощно спросила Инцзы. Неужели все было зря? Неужели Цзисин оказался прав – и они должны были остановить Цинь Фэйсюй любой ценой? Но они думали, что тогда люди продолжат гибнуть от катаклизмов... Неужели теперь все станет еще хуже?

– Эй-эй-эй! – Цю Сюхуа соскочила с подоконника и схватила ее за плечи. – Не нужно падать в обморок. На самом деле старые боги оставили нам подарок. Часть высвободившейся ци впитали мы, это верно, но большую ее часть, все то, что прежде стремилось обратно к первоисточнику, к Божественным Супругам, впитал Юйшэн.

Ючжэнь ободряюще сжал руку Инцзы и виновато улыбнулся:

– Прости, что напугал тебя, госпожа. Я отчего-то не подумал, что стоит начать с иного. Мы знаем, как помочь этому миру, и ты можешь сделать свой вклад.

– Но как?

– Пришло время кланам вновь собраться вместе. Последний раз, быть может, пока благословение прошлых богов, лежащее на правящих семьях, еще не развеялось до конца, – Цю Сюхуа усмехнулась. – Когда-то Юйшэн создали ваши главы, и в ваших руках он запоет как надо.

Инцзы мотнула головой, ничуть не успокоенная:

– Но где мы найдем все кланы, если четырех из семи как таковых уже не существует?

– Кровь не уходит так просто, госпожа Инцзы. Она рассеяна по земле, но проявляется даже спустя сотни лет. Мы уже нашли.

Так Инцзы вновь оказалась в долине у Гротов Тысячи богов – на этот раз при свете дня и по своей воле. Страх и какое-то радостное предвкушение мешались в сердце, все разрастаясь и разрастаясь; ей казалось, что еще чуть-чуть – и она взорвется, не выдержав этого странного чувства. Их было немного здесь: лишь те, кто непосредственно участвовал в ритуале, и те, кого они выбрали сопровождающими, свидетелями зарождения чего-то нового.

И конечно, Цзисин и Линлань – не участники, не заклинатели, но те, без кого всего этого не было бы.

Инцзы взяла с собой бабушку. Родителям она не сказала ничего: наверное, стоило бы, но она не хотела видеть их здесь, делиться с ними этим таинством, неизменно вмешивать политику и выслушивать проповеди. И – да. Она не хотела отдавать отцу свое место в ритуале, которое он бы точно потребовал. Не отец наблюдал, как рождаются новые боги, не отец смотрел в рассветное небо, провожая вереницу древних за горизонт.

Это была она, Инцзы. И она должна была закончить то, что началось той ночью из-за Цинь Фэйсюй.

Бабушка оглядывалась по сторонам с любопытством. Инцзы представила ей уже прибывших: семейство Си, братьев У (Синьшэн ужасно нервничал, но У Синьмин, на день оставивший службу, поддерживал его в решении представлять клан), Шахэ и Чэньбо, Чуньгуана (ко всеобщему удивлению, оказавшегося дальним потомком Хань Ин), младшую божественную чету – вероятно, после всего, что Ючжэнь и Цю Сюхуа пережили вместе, и того, кем они стали, глупо было считать их просто друзьями, как и просто парой, не связанной обязательствами перед людьми и Небом. Бабушка понравилась всем, и все понравились бабушке; оставалось познакомить ее всего с одним важным человеком, но человек этот задерживался.

Впрочем, Чэньшэ уже был в пути; он отписался, что не только будет представлять Чжао Ляо по просьбе Ючжэня, но и привезет с собой представителей Вэй Далян, Чу Юн и Цинь Сяньян. На закономерное «но кто они?» он ответил красноречивым «сама увидишь:)», так что Инцзы оставалось лишь ломать себе голову – и ждать встречи.

Наконец раздался шум мотора, и по грунтовой дороге к берегу подъехали две машины: пыльно-песочная «Чантань» и черная с серебром «Цзилиси». Из последней появились двое широкоплечих мужчин – по виду охрана, и встали около; из «Чантани» же выпрыгнул Чэньшэ и, открыв заднюю дверь, помог выйти двоим – молодым мужчине и женщине.

Линлань неподалеку ахнула и что-то активно зашептала брату, Чэньбо изумленно вскинул брови, а бабушка тронула Инцзы за плечо и лукаво прошептала ей на ухо:

– А твой друг очень видный молодой человек, Ин-эр. И очень тебе подходит.

– Лаолао! – возмутилась Инцзы, чувствуя, как заливается краской. – Откуда ты знаешь, кто из них мой друг?

– Ну как же, ты его очень точно описала. Такая интересная стрижка, и лицом хорош, – бабушка хихикнула. – К тому же, милая, он ведь с самим Ши Линем приехал. Как я могла перепутать? Ты не говорила, что знакома и с ним.

– Я и не знакома... – пробормотала Инцзы, только теперь сообразив, что второй пассажир «Чантани» действительно Ши Линь. Айдол ослепительно улыбнулся присутствующим, уважительно поклонился и пошел знакомиться – совсем по-простому, будто и не был звездой всей Жэньго. Девушка, приехавшая с ним, представилась его менеджером, Чуцинь Байюй. Неужели она была наследницей сразу двух кланов? Значит, Ши Линь – потомок Вэй Далян?..

Инцзы задумалась об этом, но лишь на мгновение – потом ее взгляд вновь упал на Чэньшэ, и она осознала внезапно, как же сильно скучала по нему, по возможности увидеть его не голограммой в шэньло, а вот так, живым, из плоти и крови. Она приметила все: чуть отросшие на висках волосы, легкий румянец на скулах – видно, ехал с открытым окном и ветер бил в лицо, складку между бровями – не такую глубокую, как обычно, расстегнутый воротник-стойку на неизменно черной рубашке, кобуру на поясе, меч в спинных ножнах... Затем он поймал ее взгляд и улыбнулся одними глазами.

И растерянность, смущение, страх вдруг прошли. Чэньшэ приносил с собой уверенность и покой – что бы ни происходило, где бы они ни были, что бы ни делали. Инцзы боялась с Чуньгуаном, но никогда не боялась с Чэньшэ.

И пожалуй, ради Чуньгуана никогда не зашла бы так далеко.

– Что же, все в сборе, – заговорил Ючжэнь, до того сидевший вместе с Цю Сюхуа на берегу реки. Он подошел к большому плоскому камню и поставил на него уже знакомый всем Юйшэн. – Я рад приветствовать здесь всех вас и благодарен, что вы откликнулись на нашу просьбу. Мы не случайно собрались именно здесь. Это место – центр всей Жэньго, здесь сходятся все пути, по которым циркулирует питающая эти земли энергия. Мы на берегу Реки, Проходящей Через Небо. Так ее назвали когда-то первые люди, ступившие на ее берега, восхищенные тем, как отражалось в ней небо днем, как в ее глубинах купались ночные звезды Небесной реки. Так ее называли тогда, когда по ней скользили лодки с яркими парусами, похожие на диковинных птиц, так называют ее и теперь простые люди и бессмертные сянь, ибо одинаково милостива она и одинаково строга и к тем и к другим. – Он говорил размеренно, словно пророчил или зачитывал невидимый свиток, и его бездонные глаза затягивали синевой небес. – Так будут называть ее и впредь, когда о парящих в небесах сянь будут рассказывать легенды, одну чуднее другой, одну другой страшнее, но промолчит река, скроет в своих глубинах образы минувших дней, отражения тех, кто смотрелся в нее когда-то, спрячет в шепоте волн древние песни, слова любви и возгласы ненависти. Реке, Проходящей Через Небо, можно доверить любую тайну. Сегодня мы доверим ей музыку созидания и гармонии. – Он моргнул, и его взгляд прояснился. – Перед вами не просто артефакт, а музыкальный инструмент, созданный когда-то всеми кланами, и сегодня наша общая задача – отдать дань уважения прежнему миру, хранившим Жэньго много лет богам и былой дружбе заклинателей. Чтобы пробудить Юйшэн, чтобы он впитал в себя силу и подарил ее земле, чтобы закрылись ее раны, на нем нужно сыграть. Нужны умелые руки, которые сотворят нужную мелодию и направят всех остальных. Кто будет первым?

Собравшиеся молчали, нерешительно переглядываясь, и тут вперед шагнул Ши Линь.

– Позвольте мне, – попросил он серьезно. – Я умею играть на старинных инструментах, постараюсь справиться и здесь.

– Клан Вэй Далян никогда не остается в стороне, – улыбнулся Ючжэнь. – Прошу.

Значит, она поняла правильно. Родство айдола с Вэй Далян не удивило – кто, как не наследник рода Вэй, мог добиться таких вершин?

Ши Линь встал с того угла, где был закреплен подвес, провел кончиками пальцев по гладкой нефритовой поверхности, потом слегка раскачал его и ударил. Постоял немного с закрытыми глазами, прислушиваясь, и ударил снова, чуть иначе. Перебрал пальцами по воздуху, словно трогал невидимые струны, и позвал:

– Клан Янь Цзи!

Инцзы неуверенно подошла, чувствуя на себе ободряющие взгляды присутствующих.

– Встаньте вот здесь, слева от меня, – попросил ее Ши Линь, – и, когда я ударю, посчитайте до пяти и стукните по нефриту дважды. Хорошо?

Он вновь тронул подвес, тот с гулким звоном ударил об основание, Инцзы посчитала до пяти и дважды стукнула. Звонкие удары гармонично вплелись в тягучее, затухающее звучание, золотые иероглифы на поверхности литофона вспыхнули ярче, а в кончиках пальцев у Инцзы приятно закололо, как бывает, когда после горячей воды окунуть руки в холодную.

– Работает, господин Ши, я чувствую, – ободряюще сказал Ючжэнь. – Продолжайте.

– Клан Чжао Ляо! – велел Ши Линь и, едва Чэньшэ подошел, поставил его справа от себя.

– Когда госпожа Инцзы стукнет дважды, дождитесь моего следующего удара и стукните один раз. И так все время: сначала я, потом она, потом снова я и вы.

Чэньшэ торжественно кивнул. С ним эта странная мелодия обрела большую четкость, удары по корпусу словно заземляли плывущий звон, рождавшийся от соприкосновения металла и камня, и звуки не только растворялись в воздухе, но и уходили в почву. Инцзы казалось, что под ее ступнями медленно перекатываются плотные тягучие волны, отдающие теплом при каждом движении.

– Кланы Цинь Сяньян и Чу Юн!

И молодая женщина, приехавшая с Ши Линем, встала следом за Чэньшэ.

– Клан У Минъюэ!

– Клан Хань Ин!

За Синьшэном подошел Чуньгуан, замыкая круг. Каждый получал от Ши Линя указания: следить за подвесом и ударять по камню на счет три, пять, десять – дважды или трижды... Сам Ши Линь вел одному ему понятный счет, то с силой раскачивал подвес, то, напротив, едва касался его, лаская пальцами металл; а странная мелодия все длилась, подчиненная общему ритму, и сотня голосов отзывалась на один призыв^[244]. Инцзы ощущала, как с каждым новым витком мелодии все сильнее вибрирует что-то внутри, проходясь мелкой дрожью по позвоночнику и уходя в землю; ладонь, касающаяся камня, словно трогала раскаленный металл, но боли не было, лишь сильное, ровное тепло. Золотистые знаки на поверхности Юйшэна пульсировали, как стучащее сердце, все быстрее и быстрее, в центре закручивался невидимый глазу, но хорошо ощущаемый на духовном уровне водоворот, вобравший в себя и толчки от земли, и теплый воздух, и шум близкой реки, и внутреннюю энергию каждого участника: золотую, лазурную, белую...

А потом все внезапно кончилось. Ши Линь ударил в очередной раз, и подвес, проскользив по нефритовой глади, словно прилип к стержню, на котором висел, и встал ровно.

– Все, достаточно! – вмешалась Цю Сюхуа, и все, моргая как после недолгого сна, замерли в движении. – У вас все получилось.

Силы резко закончились; Инцзы покачнулась и ухватилась за край остывающего камня.

– Я чувствую, как оживает энергетический слой, – добавил Ючжэнь, – как энергия стремится туда, где нужнее всего. Теперь у этой земли есть время – и это самое главное. Люди помогут ей, а мы – им.

– Да уж. Теперь у нас есть парочка столетий на то, чтобы собрать себе хоть с десяток верующих, – фыркнула Цю Сюхуа.

Ючжэнь мягко погрозил ей пальцем:

– Мы разберемся с этим. Пока люди верят в лю...

Чуньгуан застонал. Ючжэнь всплеснул руками:

– Впрочем, пока неважно. Осталось еще кое-что.

Он без спешки прошел по кругу, соединяя руки стоявших рядом и ненадолго накрывая их своими. Когда слева Инцзы взяла за руку Чуцинь Байюй, а справа – Ши Линь, сил резко прибавилось, в тело словно хлынул искрящийся поток духовной энергии.

– Не забывайте о том, как стояли здесь сегодня, – напоследок сказал Ючжэнь. – И помните тепло руки соседей. Вместе вы сможете достичь гораздо большего, чем по отдельности.

Слегка дезориентированные, но посвежевшие участники ритуала направились на свои места; Инцзы тоже сделала шаг к бабушке, но тут ее поддержали под руку.

– Как ты себя чувствуешь, госпожа? – спросил Чэньшэ с легким беспокойством.

– Жить буду, – отозвалась она. – После наших тренировок и похуже бывало.

Он рассмеялся, сжимая ее локоть, и она рассмеялась в ответ. Бабушка, наблюдающая за ними с берега, хитро улыбнулась. Инцзы беспомощно пожала плечами, признавая: да, это так, ты права, что бы ни думала.

– Господа, разрешите мне угостить вас всех! – в голосе Ши Линя звенели серебристые колокольчики – веселой, радостной трелью удачного дня, первого из многих. – Мы не так далеко от Ина, а там есть прекрасный ресторан с неболтливым персоналом и широким меню!

* * *

Никогда еще жизнь Чэньшэ не менялась так круто, как за последний год, точнее даже за последние несколько месяцев. Сначала перемены заставили сжать зубы и двигаться вперед с упорством черепахи: гибель «Пути журавля», травма Чэньбо, заговор Цинь Фэйсюй, ритуал призыва богов... Однако теперь, когда захлестнувшая их берег волна опасностей и несчастий наконец-то спала, он мог довольно уверенно сказать, что что-то меняется и к лучшему.

Чэньбо, придя в относительную норму, оставил работу в охранном агентстве. Чэньшэ предпочел бы, конечно, чтобы к этому решению привел не такой травматичный опыт, но все же был рад: ему всегда казалось, что эта работа брату не по душе; тот и пошел-то на нее, следуя его примеру. Теперь же Чэньбо собирался вернуться к спорту: цуцзюй всегда оставался для него просто хобби, несмотря на очевидные успехи, однако появился шанс наконец это изменить. Осенью он собирался приступить к полноценным тренировкам с командой – смешанной, как и предлагали ему в клубе, – сейчас же активно занимался восстановлением формы. Когда Чэньшэ гостил в Вечном Саде, то иногда составлял ему компанию на пробежках и с удовлетворением отмечал, как возвращается его былая выносливость.

Матушка, госпожа Гэн, оставила свой саркастически-мрачный настрой касательно восстановления купола и поиска стабильного источника ци: во-первых, министерство наконец-то увеличило ей финансирование, во-вторых, она познакомилась с неутомимым Ючжэнем и его верной спутницей. Чэньшэ не знал, что они обсуждали на встрече, но видел скачок энтузиазма у всех, кто занимался технологией бессмертных. Мать снова окунулась в работу и стала писать еще реже, но он был доволен – в конце концов, это было делом ее жизни.

Недовольным – внезапно или нет – оказался Хуаньюй. Он тоже горел новыми проектами и едва ли не прыгал до потолка от открывшихся вдруг возможностей, но, приехав как-то к Чэньшэ с бутылкой сладкого рисового вина и напившись из-за какой-то сяоши, с несчастным видом признался, что «госпожа Гэн теперь совсем не обращает внимания на этого жалкого ассистента». Дальше последовал такой же несчастный бубнеж о том, что он и чай ей заваривать по всем правилам начал, и еду прямо в кабинет приносить, и за отчетами до поздней ночи сидеть, лишь бы ее разгрузить, и всю коммуникацию с другими отделами на себя взял... Когда трагические стенания перешли в не менее трагическое посапывание, Чэньшэ позволил себе тихонько рассмеяться и уложил друга спать на диван, шепотом пожелав удачи. Он, как никто другой, знал, сколько нужно сил, чтобы оставаться рядом с его матерью.

Тем же вечером, плотно прикрыв дверь гостиной и выйдя на балкон, он позвонил Шахэ. Она словно знала зачем еще до того, как он успел открыть рот; а может, и правда знала – способности сестры всегда были за гранью его понимания.

– Давно нужно было это сделать, тансюн, – ответила она, когда Чэньшэ сказал, что хочет расторгнуть помолвку. – По-хорошему, ее и заключать-то не следовало.

– Зато мы подарили родителям несколько счастливых спокойных месяцев, – пошутил он. – Ты не в обиде?

– Ничуть, – Шахэ хмыкнула. – Свадьба, пусть даже и с таким мужчиной, как ты, едва ли входит в сферу моих интересов – по крайней мере, в ближайшее время. К тому же, – ее голос стал лукавым, – ты так и остался бы для меня старшим братцем. Ты доставал мне из пальцев занозы и отмывал коленки от грязи – какое уж тут замужество?

Чэньшэ тихо рассмеялся.

– Да уж. В детстве ты никогда не плакала, но постоянно сбегала в пустыню, только дай повод. Знаешь, как дядюшка нервничал каждый раз?

– Ну, у него всегда был очень взрослый, серьезный и ответственный племянник, чтобы вернуть домой заблудшую дочь.

– Я старше тебя всего на два года, танмэй. Просто напоминаю.

– Я тоже очень взрослая и серьезная. Ладно-ладно, – в ее голосе послышалась улыбка, – все мы знаем, что из пустыни меня выводили духи. Но ты тоже был молодцом.

Они поболтали еще немного, и Шахэ отключилась – ушла то ли спать, то ли медитировать. Чэньшэ остался стоять, глядя в черное небо, казавшееся почти беззвездным из-за огней большого города. Он думал об Инцзы; о том, что поступил правильно, не став признаваться ей во внезапно осознанных чувствах тогда, на ритуале Цинь Фэйсюй, и теперь, когда она пыталась заново найти свое место в семье и мире. Он мог подождать: в конце концов, вне зависимости от того, взаимной была его любовь или нет, сейчас для него казалось главным просто быть рядом, поддержкой в моменты, когда Инцзы в нем нуждалась.

Тем не менее стоило понимать, что и как он собирается делать. Первый шаг уже был предпринят – Чэньшэ покончил с помолвкой, пусть и фиктивной: бесчестно было бы предлагать Инцзы отношения, невзирая на то, согласится она или нет, пока он был обещан другой. Второй шаг... Пожалуй, Чэньшэ был достаточно старомоден, чтобы считать, что для начала ухаживаний необходим подарок.

Он долго раздумывал над тем, что мог бы ей подарить. Украшения? Банально, даже если достать где-то действительно ценные и достаточно древние. Непосредственно древность? Он наверняка мог бы найти что-то подходящее – мало ли раскопок было в окрестностях того же Ляо?

А потом Чэньшэ вспомнил, как искренне Инцзы восторгалась кибернетической змеей – тогда, будто полжизни назад. Вспомнил – и написал с утра матери.

В конце концов, не должен ли дар, символ надежды на будущее, разделенное на двоих, и быть чем-то новым?

Госпожа Гэн, конечно, не ответила – даже не прочитала, – и через пару дней он решил съездить в офис лично. Помочь ему с улучшенной версией Милашки матушка согласилась на удивление быстро, а узнав причину, и вовсе впала в какое-то странное романтически-меланхоличное настроение, поразительным образом прибавившее ей скорости и сил. Чэньшэ, в качестве жеста доброй воли и благодарности разбирающий те ее бумаги, до которых не успевал добраться Хуаньюй (и те, на которых не стояло грифа «СЕКРЕТНО»), не мог не замечать царящую в лабораториях странную атмосферу; впрочем, как-то комментировать ее или вмешиваться не собирался. Даже удержался от того, чтобы написать о своих ощущениях Чэньбо: не хватало еще, чтобы брат примчался сюда и получил новый нервный срыв.

В один из дней Чэньшэ написал господин Ба с вопросом, когда он планирует выйти на работу. Убирая очередные документы в очередную идентичную другим папку, Чэньшэ понял вдруг, что выходить и не планирует. Решение долго зрело внутри: пожалуй, с того момента, когда Цинь Фэйсюй напали на них в гробнице. Чэньшэ не сомневался в своей профпригодности, но не хотел больше, чтобы жизнь была похожа на вечный бой. Постоянный риск, постоянные разъезды, необходимость всегда быть настороже... Когда-то ему это нравилось, но это время прошло.

В агентство он написал, что увольняется. В детский культурный центр в Ляо – что наконец готов выйти на полную ставку. Охрана предпринимателей и знаменитостей не приносила ему моральной отдачи даже в начале карьеры; дети же... Чэньшэ нравились их сияющие глаза, неуемное любопытство, желание пробовать новое. Нравилось то чувство гордости, которое он испытывал, глядя на их успехи, – и то, как заслуженно гордились собой они.

К тому же рядом с кем, как не с ними, будет проще приспособиться к переменам?

Однако и бытность телохранителем принесла ему кое-что хорошее – одно впечатляющее знакомство. Избавившись от первоначальной паранойи, Чэньшэ обнаружил, что склонен считать общение с Ши Линем приятным; именно ему айдол написал с просьбой о подробностях случившегося в гробнице, не доверяя клану и тревожась о собственной безопасности, и именно его попросил сопровождать себя и Чуцинь Байюй на ритуал, проведенный Ючжэнем. Чэньшэ не стал отказывать – приятно было закончить путь в агентстве вот так.

А после ритуала – и внезапного, но довольно приятного обеда в Ине – он предложил Инцзы подвезти их с бабушкой до резиденции Янь Цзи в Синьду.

Пожалуй, это был первый раз с призыва богов, когда они смогли остаться практически наедине. И просто увидеться-то получилось лишь единожды – тогда, когда они собрались все вместе у гробницы. Безусловно, они поддерживали связь: постоянно списывались или созванивались в шэньло, делились новостями и впечатлениями; Чэньшэ – от поездки с братом в краеведческий музей в Хофэе, носивший имя Си Иши, старшего брата Ючжэня (тот самый, что рекомендовал ему Ши Линь во время тура), Инцзы – от продвигающихся раскопок и обнаруженных в гробнице дневников Янь Хайлань. Он помнил, как она рассказала ему об этом: непривычно спокойная, даже расслабленная, что-то решившая для себя. Тогда же Инцзы впервые сказала, что хочет получить профильное образование, чтобы не остаться на всю жизнь археологом-недоучкой.

Чэньшэ, естественно, ее поддержал и обещал помочь чем сможет – от связей до жилья, если глава Янь решит проявить свойственное ему упрямство.

С главой Янь он и столкнулся, когда, открыв по приезде дверь госпоже Фань (бабушка Инцзы, как он и ожидал по ее рассказам, оказалась чудесной женщиной, пусть и подтрунивала над ним всю дорогу), обернулся к воротам.

Янь Цяньван уже стоял там: прямой и строгий, даже в современном костюме, пусть и выполненном в традиционном стиле, напоминавший призрака прошлого, нежели живущего в их столетии человека. Инцзы вздрогнула. Чэньшэ тут же вспомнил, как отец приехал за ней после того, первого ритуала и как он не смог убедить ее, что идти с ним необязательно.

Чэньшэ шагнул вперед.

– Этот скромный сын семьи Чжао приветствует достопочтенного главу клана Янь.

Янь Цяньван дернул бровью, явно намеренный игнорировать их последнюю встречу.

– Не стоит, молодой господин Чжао. Приветствую вас у порога своего дома, пусть вы и явились без приглашения. Считаете себя подходящей компанией для моей дочери? Я часто вижу вас рядом, пусть и разрешал ей только тренировки.

Чэньшэ коротко склонил голову:

– Нет. Госпожа Инцзы, если позволите, слишком хороша для кого бы то ни было – и для меня, и для младшего господина У. Однако она сама вправе выбирать себе компанию.

Прежде чем отец Инцзы успел ответить хоть слово, ее бабушка за спиной у Чэньшэ протянула:

– Уважаемый нюйсюй^[245], если вас не устраивает племянник главы великого клана, то кого же вы считаете подходящим Ин-эр для общения? Небожителей? Мы теперь, конечно, и с ними знакомы, но не стоит ли бедной девочке проводить время и с кем-то помоложе?

Янь Цяньван снова открыл рот, но его снова прервали.

– Чжао-гэ, лаолао, – щеки Инцзы пылали, как два красных мака, но держалась она поразительно прямо, – спасибо, но я справлюсь сама. Фуцинь, – она кинула на него острый взгляд, – может, ты и глава клана и я обязана тебе подчиняться, но я не хочу. И в чем-то не буду. Может, я и должна – как почтительная дочь и наследница, – но, если в будущем я сменю тебя, я должна уметь и кое-что другое: сама принимать решения. И если ты вспомнишь госпожу Янь Хайлань – говорю о ней с тобой в последний раз, – то поймешь меня. Если, конечно, ты не использовал ее образ исключительно чтобы меня стращать.

Она поклонилась Чэньшэ и госпоже Фань – до пояса, со всем уважением, – и ушла в дом. Глава Янь остался стоять – невыразительно-каменный.

– А я говорила, что ваши методы воспитания еще вам аукнутся. Не стоит помогать росткам всходить, вытягивая их из земли, – заметила госпожа Фань. – Молодой господин Чжао, раз уж вы доставили меня в резиденцию, то не подвезете ли и до дома?

– С большим удовольствием, госпожа Фань.

По дороге он украдкой спросил у Инцзы, все ли в порядке. Ответ пришел почти сразу: ее фотография с поднятым вверх большим пальцем. Инцзы выглядела немного испуганной, но довольной. Чэньшэ коротко написал: «Я рад», с трудом удержавшись от того, чтобы добавить такое же короткое «обнимаю».

Еще через несколько дней матушка написала, что киберзмея готова – вернее, киберзмеи. В этот раз Чэньшэ не дал Хуаньюю вмешаться, когда их имена вписывали в систему; послужившая прототипом Милашка наконец была отомщена.

Затем он договорился о встрече с Инцзы. Поездка в музейный комплекс «Миньхэ»: древняя ирригационная система, рыбный ресторанчик, прогулка по реке на крохотном катере. Возможно, им не хватало именно такой простоты: никаких богов, никаких ритуалов, никакого заклинательства, просто они – обычные люди, наедине с собой и друг другом.

Механические змеи, браслетами обвившиеся вокруг запястий, жгли кожу. Чэньшэ вновь стоял у ворот столичной резиденции Янь Цзи, отсчитывая мяо за мяо, неспособный сосредоточиться на чем-то конкретном. Он думал о том, не слишком ли торопит события: в конце концов, не так давно Инцзы нравился другой. О том, не ошибается ли, принимая все эти крохотные знаки – улыбки, румянец, безоговорочное доверие – за шанс на взаимность. О том, что может потерять ее дружбу, если будет неосторожен. О том, какое высокое и синее сегодня небо – но все равно не такое ясное и яркое, как ее глаза.

Потом ворота с шелестом приоткрылись, и Инцзы вышла.

– Привет, Чжао-гэ, – сказала она, привычная и непривычная одновременно, одетая неизменно практично и сдержанно. Но крохотные детальки – сияющие шафраново-желтым гвоздики в ушах, коса, заплетенная сложнее и тщательнее, чем обычно, – заставили его замереть. Быть может, Чэньшэ был глупцом, но сейчас – сейчас он был счастлив. – Прости. Давно меня ждешь?

Он покачал головой:

– Только подъехал. Позволишь кое-что тебе подарить?

Инцзы удивленно вздернула брови:

– О?..

– Нет, ты не забыла ни о каком празднике, – Чэньшэ усмехнулся. – Считай это... предложением. Можешь принять его, можешь отказаться, можешь ответить не сразу, но для начала – протяни руку.

Она подставила ладонь, чуть помедлив, и он вложил в нее змеиный браслет. Его собственная змея, почувствовав укол ци, ожила и заскользила вверх по предплечью.

– Разбудишь ее? Она такая же, как Милашка, только чуть более функциональная. Госпожа Гэн немного ее усовершенствовала – теперь она сможет передавать не только звук, но и изображение. Сам еще не видел, но, зная Хуаньюя, голограмму змея может проецировать хоть глазами. У меня такая же. Они связаны во что-то вроде сети, только вдвоем, поэтому можно назвать это чем-то вроде тайного канала. – Чэньшэ сделал паузу. – Твою зовут Синь^[246].

– Как «сердце»? – уточнила Инцзы, осторожно прикасаясь пальцами к металлической чешуе.

Чэньшэ кивнул.

– А твоя?..

– Ми. Как «крыша».

Инцзы улыбнулась: сначала робко, едва заметно, а потом ярко, как рассвет.

– А где же Чжао? А Чжи?

– Пожалуй, такого Чжао я предпочел бы избежать – или, во всяком случае, уберечь от него тебя. Что до Чжи – можем устроить прямо сейчас, «Миньхэ» ждет. И если это не то, чего ты хочешь, – тоже. Мы можем быть и просто друзьями; в конце концов, в современном начертании «движение вперед» и «сердце» на «друга» и заменили.

Инцзы покачала головой:

– Предпочитаю современному традиционное. Ты же знаешь, как я увлечена древностью.

Она привстала на носочки и осторожно поцеловала его куда-то в скулу. Чэньшэ улыбнулся, поддерживая ее за талию – бережно, как драгоценность, которой Инцзы, без сомнения, и была.

– Тогда идем?

– Да.

Они переплели пальцы. Механические змеи поблескивали чешуей, солнце подбиралось к зениту; их ждал чудесный день – и, пожалуй, чудесная жизнь.

Птицы в парке «Миньхэ» несли небесам радостные трели, и две пары невидимых рук оберегали рожденный заново мир.

Благодарности

Зоя Ласкина:

Эта книга родилась внезапно – из пары постов в Сети, пары комментариев в нашем с Ладой чате, – и изначально должна была быть немного другой. Но я очень рада тому, какой она в итоге вышла. И хочу сказать спасибо тем, без кого этого бы не случилось:

• Цинь Шихуанди, первому китайскому императору. Именно с поста о раскопках его гробницы и появилась идея книги, которую вы держите в руках. Меня так заинтересовал тот факт, что значительная часть гробницы до сих пор не раскопана и что внутри может обнаружиться все что угодно, что одна деталь потащила за собой другую. И вот мы здесь. И гробница в сюжете тоже здесь.

• Priest и ее удивительной способности миксовать всякие мифологию-заклинательство и современность. Было очень здорово исследовать вопрос, какими могли бы стать «летающие китайцы» в условно современном мире.

• Сяо Чжаню, который не только вдохновил на одного из самых без преувеличения ярких персонажей «Циня», но и поддерживал все время работы над книгой: своим волшебным голосом и своей потрясающей улыбкой. Спасибо, Чжань-гэ, в мелодии «Циня» есть и твоя партия.

• Ван Ибо, целеустремленности и упрямству которого можно только позавидовать – и вдохновиться на собственные свершения, чтобы по возможности не отставать. Спасибо, что вновь и вновь открываешь для меня красоту окружающего мира и глубины человеческой души.

• Гиду Александре, которая сделала нашу поездку в 2023 году на Алтай незабываемой. Именно тогда я по-настоящему прониклась природой и услышала ее голос. А участие в концерте традиционных инструментов вдохновило на одну из самых важных и ярких сцен «Циня».

• Моему замечательному супругу Даниилу, который понимает меня и поддерживает во всем: от коллекции мерча до поездок и прочих авантюр. Спасибо, что помогаешь мне узнавать все новые и новые подробности о самой себе.

• И конечно же, моему соавтору Ладе, которая вновь поддержала меня и прошла вместе со мной этот путь по земле и небесам. Мелодия «Циня» вновь свела нас, и лучше просто быть не могло.

Лада Змеева:

Первая и главная благодарность – моей дорогой Зое, ввязавшейся в это приключение вместе со мной. Снова. Хотя, пожалуй, наше приключение и не заканчивалось: работа над «Мечом» перетекла в работу над «Цинем» очень плавно, несмотря на мой перерыв на выгорание. Спасибо, что подхватывала даже самые безумные идеи; спасибо, что порой тянула книгу за нас двоих; спасибо, что подбадривала, поддерживала и захваливала (ну, местами я действительно заслужила). Спасибо, что не дала бросить все.

И вот он результат – наш прекрасный «Цинь»! Давай же споем радостно.

Вторая благодарность – нашим героям. Спасибо, что появились и помогли рассказать эту историю. Си Цзисину отдельное спасибо за характер, который он не побоялся показать, Янь Инцзы – за то, что просто не побоялась, Чжао Чэньшэ – за то, какой он хороший.

Си Шоуцзю из «Меча» за то, что я все еще что-то чувствую по поводу его судьбы и позиции.

Далее. Спасибо:

• Дане, который подкидывал идеи в сюжетные обсуждения и помогал решать проблемы с логикой, а также структурировать хаос в наших головах.

• Лиле, благодаря которой ветка Инцзы стала лучше, чем могла бы быть, а я получила целый файл со смешными комментариями к тексту (это важно! планирую распечатать лучшее и повесить в рамочку).

• Марго, верному адепту клана Дикой сливы, вызвавшейся почитать текст за пару недель до сдачи и дать нам мнение со стороны (и бонус к мотивации).

• Моей бабушке, благодаря которой в сюжете появилась госпожа Фань; папе и Ире – за то, что слушали мои пространные рассуждения о книжке, когда нам все-таки удавалось встретиться.

• Моим друзьям, с энтузиазмом придумывавшим альтернативные названия для «Меча» все три года и со смирением относившимся к отсутствию у меня времени и сил («Топор в чехле из домашней груши» навсегда со мной).

• Одной яркой звезде на китайском небосклоне, поддерживавшей мой боевой настрой и силу гиперфиксации добрую часть тех четырех месяцев, когда я как проклятая переписывала и редактировала. Why not? (Oh)

• И конечно, всем, кто ждал продолжения!

Примечания

Особенности мира

Со времени событий, описанных в книге «Меч в ножнах из дикой сливы», прошло 1500 лет. Летосчисление ведется от Сошествия гор – катаклизма, вызванного яростью взятого в плен заклинательским кланом Чу Юн божества и отстоящего от событий «Меча...» примерно на семьдесят лет. Таким образом, события до этого катаклизма обозначаются «до С. г.», а все последующие – «после С. г.».

На момент окончания «Меча...» к власти пришел четвертый император династии Чэнь – Чэнь Шэньсинь, и эта династия благополучно правила 500 лет, пока не сменилась династией Цинь, родственной как клану заклинателей Цинь Сяньян, так и предыдущей династии. Через 350 лет прервалась и эта династия: ее последний представитель, император Цинь Яньчжэн, потерял всю семью и сам пал жертвой мятежа, укрывшись в своей только что достроенной гробнице с немногими сторонниками. Около ста лет длились междоусобицы, возникали и распадались мелкие государства; наконец, к власти пришел Хань Дасинь, тогдашний глава заклинательского клана Хань Ин, – как считается, получивший благословение самого Лазурного Дракона, божественного покровителя клана. Он основал династию Хань и восстановил целостность государства Жэньго. Императоры Хань были у власти еще 250 лет, потом их сменила династия Ци, уже не имевшая исторических и иных родственных связей с кланами заклинателей. Ей было отведено 150 лет; после императорскую власть упразднили, и вот уже 250 лет Жэньго является парламентско-президентской республикой.

Краткая хронология

1-500 гг. от С. г. – правление династии Чэнь. Вначале единой столицы нет, императоры и двор ездят по крупнейшим городам земель, оставаясь в каждом на десять лет; ближе к концу династии постоянной столицей становится город Ин, столица земель заклинательского клана Хань Ин.

500-850 гг. от С. г. – правление династии Цинь. Столицей недолго был Сяньян в землях клана Цинь Сяньян, потом снова стал Ин. К концу этого периода младший принц Цинь Куанхуа, в котором пробудилась кровь предков по линии клана Вэй Далян, восстановил пострадавшие от засухи земли клана и возродил сам клан.

850 г. от С. г. – смерть императора Цинь Яньчжэна, двоюродного правнука Цинь Куанхуа; начало мятежа и междоусобиц.

850-950 гг. от С. г. – период раздробленности и пограничных войн. Земли Вэй Далян окончательно пришли в запустение.

950 г. от С. г. – приход к власти Хань Дасиня, основание династии Хань. Им также был заложен город Синьду, который является столицей и по сей день.

950-1170 гг. от С. г. – правление династии Хань.

1170 г. от С. г. – смерть Хань Гаоя, наследного принца династии Хань и ее последнего представителя. Он состоял в браке с Ци Юэлань, но детей у них не было, и престол унаследовал ее племянник Ци Яндао, ставший первым императором Ци.

1170–1320 гг. от С. г. – правление династии Ци. Угасание кланов Цинь Сяньян и Хань Ин.

1320 г. от С. г. – настоящее время – парламентско-президентская республика.

Административный и государственный строй

Во главе государства стоит всенародно избираемый президент, которого называют просто юаньшоу («глава») или Жэньго юаньшоу («глава Жэньго»). Президенту подчиняется назначаемое им правительство, в которое входят различные министерства, в их числе: Министерство общественной безопасности (ему, например, подчиняется специальное заклинательское подразделение «Фэйсянь»), Министерство науки и технологий, Министерство природных ресурсов и охраны окружающей среды, Министерство культуры. Существует также парламент – законодательный орган, в который входят избранные представители провинций и населения (в частности, есть представители и от заклинателей).

Жэньго делится на девять провинций, большинство из которых частично совпадают с древним делением клановых земель: Ханьсянь, Фухань, Ляовэй, Инвэй, Яньбэй, Наньюэ, Сяньчу, Юнмин и Циньин. Есть четыре города центрального подчинения: Синьду (столица), Минъюэ (крупнейший порт юга), Цзи (крупнейший порт севера и культурный центр), Цзянчжоу (исторический, торговый и культурный центр). Они имеют равный провинции статус и подчиняются непосредственно правительству.

Меры

Меры времени

Сяоши (кит. 小时, xiǎoshí) – китайский час, состоит из 4 кэ (кит. 刻, kè) – отрезков по 15 минут.

Фэнь (кит. 分, fēn) – минута.

Мяо (кит. 秒, miǎo) – секунда.

Меры длины

Цунь (кит. 寸, cùn) – примерно 3 см.

Чи (кит. 尺, chǐ) – примерно 33 см.

Бу (кит. 步, bù) – примерно 1 м (ширина шага).

Чжан (кит. 丈, zhàng) – примерно 3 м.

Инь (кит. 引, yǐn) – примерно 33 м.

Ли (кит. 里, lǐ) – 500 м.

Лунно-солнечный календарь

21 января – 20 февраля – угловой месяц

20 февраля – 21 марта – месяц абрикоса

21 марта – 20 апреля – месяц персика

20 апреля – 21 мая – месяц цветка сливы

21 мая – 21 июня – месяц граната

21 июня – 23 июля – месяц лотоса

23 июля – 23 августа – месяц орхидеи

23 августа – 23 сентября – месяц османтуса

23 сентября – 23 октября – месяц хризантемы

23 октября – 22 ноября – месяц росы

22 ноября – 22 декабря – месяц тростника

22 декабря – 21 января – месяц льда

Кланы

Существующие:

У Минъюэ

Типичные инструменты: деревянный барабан, колокольчики.

Небесный покровитель: Летучая Рыба (Фэй Юйфу).

Официальная резиденция: Фэн Талоу (Башня Ветров).

Официальные цвета: нефритовый, коричневый.

Особенности внешности: визуально хрупкое телосложение, тонкокостные, что не отменяет физической силы и выносливости.

Цинь Фэйсюй

Искусственно образованный клан, куда вошли представители всех исчезнувших кланов: Цинь Сяньян, Вэй Далян, Чу Юн и Хань Ин. Компонент «Цинь» в названии указывает, что инициаторами образования клана были остатки Цинь Сяньян. Второй компонент (кит. 废墟, fèixū) означает «развалины, руины; остатки, обломки» (например, прошлого). Единой официальной резиденции нет, исторических земель тоже, только представительства в крупных городах. Отличительная черта – распространенные среди членов двойные фамилии, содержащие обязательный компонент «Цинь» как дань уважения объединившему всех изначально клану (Чуцинь, Циньчу, Циньвэй, Вэйцинь, Ханьцинь, Циньхань).

Чжао Ляо

Типичные инструменты: глиняный барабан, металлический гонг.

Небесный покровитель: Черная Черепаха Севера (Сюань У).

Официальная резиденция: Юнъюань (Вечный Сад).

Официальные цвета: черный и шафрановый.

Особенности внешности: тускло-песочные волосы (грязный, пыльный оттенок), светло-серые глаза.

Янь Цзи

Типичные инструменты: деревянный барабан, цимбалы (янцинь).

Небесный покровитель: Жемчужный Дельфин (Чжу Хайтунь).

Официальная резиденция: Цинчэнь Матоу (Рассветная Пристань).

Официальные цвета: бирюзовый (цвет морской волны), коралловый.

Особенности внешности: синие глаза.

Исчезнувшие:

Вэй Далян (Вэй – клановое имя, Далян – название земель и столицы)

Типичные инструменты: глиняный барабан, эрху.

Небесный покровитель: Желтый Журавль (Хуансэ Хэ).

Официальная резиденция: Хуняо Во (Гнездо Перелетных Птиц).

Официальные цвета: охряный, персиковый.

Особенности внешности: иссиня-черные непослушные волосы, глаза «странные», звездные, шальные, практически черные.

Хань Ин

Типичные инструменты: бамбуковый барабан, гуцинь.

Небесный покровитель: Лазурный Дракон Востока (Цан Лун).

Официальная резиденция: Лунфу (Дворец Дракона).

Официальные цвета: лазурный, цвет магнолии.

Особенности внешности: серебристые волосы.

Цинь Сяньян

Типичные инструменты: каменный барабан, бамбуковая флейта ди.

Небесный покровитель: Белый Тигр Запада (Бай Ху).

Официальная резиденция: Сюанья Чжучу (Скальный Приют).

Официальные цвета: снежно-белый, темно-серый.

Особенности внешности: глаза желтые, волосы темно-серые.

Чу Юн

Типичные инструменты: бамбуковый барабан, бамбуковый шэн (губной орган).

Небесный покровитель: Красная Птица Юга (Чжу Цюэ).

Официальная резиденция: Чжу Баолэй (Бамбуковая Крепость).

Официальные цвета: темно-красный, ярко-зеленый.

Особенности внешности: зеленые глаза.

Персонажи

Семья Си

1. Си Цзисин (кит.

Значение имени: «память».

Дальний потомок братьев Си (вероятнее всего, Си Сяньцзаня). Реставратор старинных музыкальных инструментов. Язвительный и закрытый, но если привязывается к кому-то, то привязывается навсегда.

Примечание от авторов: мы знаем, что, согласно таблице Палладия, si должно записываться по-русски как «сы». При работе над «Мечом в ножнах из дикой сливы» это обнаружилось слишком поздно, менять в этой книге тоже не видим смысла – вариант «Си» давно сроднился с этой семьей. Просим понять и простить.

2. Си Линлань (кит.

Значение имени: «ландыш».

Старшая сестра Си Цзисина. Ассистентка кафедры культурно-заклинательских технологий Историко-культурного университета Синьду, внештатная корреспондентка портала «Зеркала Жэньго». Легка на подъем и любит общаться с людьми, пусть и немного поверхностна.

3. Си Ючжэнь (кит.

Значение имени: «истинно прекрасный».

Загадочный человек, однажды появившийся на пороге квартиры Си Цзисина и представившийся его дальним предком. Называет себя монахом, жившим во времена Сошествия гор, и даже может это доказать. Часто использует фамилию «Мэн».

Заклинатели и причастные

1. Янь Инцзы (кит.

Значение имени: «тень, отражение, след (например, в памяти)».

Единственная наследница клана Янь Цзи. Мастер боевых искусств, увлечена археологией и живописью. Немного забитая девушка, отчаянно пытающаяся разобраться в своей жизни и себе.

2. Янь Цяньван (кит.

Значение имени: «устремленный (идущий) в прошлое».

Глава клана Янь Цзи, отец Инцзы. Холодный и консервативный человек.

3. Лу Минцинь (кит.

Значение имени: «певчая птица».

Мать Янь Инцзы, жена Янь Цяньвана. Не заклинательница, родом из семьи потомственных мастеров чайных церемоний.

4. Фань Юэгуан (кит.

Значение имени: «лунный свет».

Мать Лу Минцинь, бабушка Янь Инцзы. Чайный мастер. Обожает внучку и во всем ее поддерживает.

5. Чжао Чэньшэ (кит.

Значение имени: «пустынная/пыльная змея».

Племянник главы клана Чжао Ляо. Мастер боевых искусств, работает в охранном агентстве «Цзинвэй», также преподает детям боевые искусства в культурно-заклинательском центре. На первый взгляд может показаться немногословным и мрачноватым, но на деле добрый, заботливый и преданный близким человек.

6. Чжао Чэньбо (кит.

Значение имени: «пыльная буря».

Младший брат Чжао Чэньшэ. Тоже работает в охранном агентстве «Цзинвэй», профессионально играет в цуцзюй. Чувствительный и временами слишком порывистый и скрытный молодой человек.

7. Чжао Цзиньша (кит.

Значение имени: «золотой песок».

Отец Чэньшэ и Чэньбо, брат главы клана Чжао Ляо. Мягкий, доброжелательный, терпеливый, но упорный человек, готовый постоять за свою семью.

8. Гэн Байжи (кит.

Значение имени: «яркое солнце», «ослепительный солнечный свет».

Мать Чэньшэ и Чэньбо, бывшая жена Чжао Цзиньша. Волевая харизматичная женщина с твердым характером, увлеченная наукой и исследованиями.

9. Ли Янчунь (кит.

Значение имени: «теплая весна» (или «милость правителя»).

Вторая жена Чжао Цзиньша, приемная мать Чэньшэ и Чэньбо. Не заклинательница, доктор исторических наук. Приятная женщина, с удовольствием посвящающая себя заботе о доме.

10. Чжао Цзиньу (кит.

Значение имени: «золотой ворон» (поэтическое название солнца).

Глава клана Чжао Ляо, дядя Чэньшэ и Чэньбо, отец Шахэ.

11. Чжао Шахэ (кит.

Значение имени: «река в пустыне».

Наследница клана Чжао Ляо, дочь Чжао Цзиньу, двоюродная сестра Чэньшэ и Чэньбо. Официальная невеста Чэньшэ. Талантливая заклинательница и шаманка, чаще предпочитающая компанию духов компании людей.

12. Ми Хуаньюй (кит.

Значение имени: «колдовством вызывающий дождь».

Лучший друг Чжао Чэньшэ, талантливый кибернетик; ассистент и пиар-менеджер госпожи Гэн Байжи в одном флаконе, освещает их разработки в сети под ником Синьжи (кит.

13. Хуай Дун (кит.

Значение имени: «знаток».

Сотрудник службы безопасности клана Чжао Ляо.

14. У Синьшэн (кит.

Значение имени: «новая мелодия» (или «новая музыка», «новый голос»).

Младший сын главы У Минъюэ. Потенциальный жених Янь Инцзы. Порывистый подросток, увлеченный технологиями.

15. У Синьмин (кит.

Значение имени: «новый свет».

Старший брат У Синьшэна, наследник клана У Минъюэ. Служит в заклинательском подразделении «Фэйсянь» в звании майора.

16. Вэй Тяньху (кит.

Значение имени: «небесный зов».

Заклинатель из Цинь Фэйсюй, профессиональный музыкант, лидер группы «Путь журавля». Учился в консерватории Синьду на факультете исполнительского искусства, но перед выпуском был отчислен за инцидент на экзамене. Человек умный, но увлекающийся и начисто лишенный инстинкта самосохранения.

17. Ханьцинь Чуньгуан (кит.

Значение имени: «весенний пейзаж».

Заклинатель из Цинь Фэйсюй. Поклонник моды, технологий и прогулок под луной.

18. Ши Линь (кит.

Значение имени: «драгоценная яшма» (или «синий (зеленый) самоцвет»). Фамилия также говорящая: «поэзия».

Заклинатель из Цинь Фэйсюй, известный на всю Жэньго айдол. Доброжелательный, но целеустремленный и амбициозный человек, скрывающий какую-то тайну.

19. Чуцинь Байюй (кит.

Значение имени: «белый нефрит».

Заклинательница из Цинь Фэйсюй, менеджер Ши Линя.

20. Цао Вэньюй (кит.

Значение имени: «твердый нефрит».

Начальник службы безопасности клана Цинь Фэйсюй.

21. Серебристая Иволга (кит.

Загадочная заклинательница, играющая на флейте дицзы и подозрительно много знающая об истории Жэньго (и конкретно Си Ючжэня).

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственные редакторы Анна Штерн, Александра Кашканова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке KATIKO

Иллюстрации на форзаце и нахзаце, оформление блока Oskolock

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Корректор Наталья Воробьева

В оформлении колонцифры использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru