Глава 1

Вера

«Молю, забери меня! Забери! Сил моих больше нет!»

Я вздохнула, вертя в пальцах ручку. Писать все равно не получалось, а слова преподавательницы терялись из-за навязчивого голоса в голове. К концу зимы вызовов, как я их про себя называла, заметно прибавилось. Фон из сильных и требовательных и совсем слабых голосов сопровождал меня даже во сне. Люди звали смерть так рьяно и искренне, словно она была их доброй подругой.

– Господин А. начал терапию год назад. Он попал ко мне после двух неудачных попыток самоубийства и госпитализации. Мы надеялись, что третьей не случится. – Маленькая женщина с необычным именем Мальвина в сотый раз поправила на коленях сумочку-клатч. Брючный костюм на точеной фигурке и стрижка с модным пробором набок молодили, но скрыть истинный возраст не могли. – Однако утром первого января его нашли в ванной его квартиры с перерезанными венами.

По рядам пронесся тихий вздох, но лица большинства не изменились. Я заметила, что это было чем-то вроде опознавательного знака будущих психологов: в какой-то момент они – мы – на все начинали реагировать подчеркнуто спокойно.

«Пожалуйста, забери меня, я больше не могу!»

Сжав ручку, я изо всех сил попыталась сосредоточиться на голосе преподавательницы. Хотя именно преподавательницей, пожалуй, она не была: по субботам на психфак приходили действующие психотерапевты и рассказывали о реальных случаях из практики. Первокурсников туда не пускали, но студенческий на входе никто не проверял. Так что я уже несколько месяцев ходила на встречи с говорящим названием «Психология травмы», слушала истории страха, отчаяния, выгорания, обиды, растерянности, злости – и думала, что кроме заморозки сердца существует масса вариантов с этим справиться.

И люди ведь справляются. Почти всегда.

– К сожалению, в данном случае я не смогла спросить напрямую у пациента разрешения на рассказ вам, – бесцветным голосом закончила Мальвина. – Однако я считаю, вы должны видеть всю картину. Иногда бывает и так. У господина А. всю жизнь была склонность к суицидальным мыслям – это подтверждают дневники, которые мне любезно предоставила его мать.

В аудитории было душно – чтобы не выпускать тепло, окна лишний раз не открывали. Воздух был до того сухой, что першило в горле. Обычно я садилась поближе к большому панорамному окну – там было прохладнее, но сегодня в аудиторию набилось столько народу, что не всем хватило стульев.

«Умоляю!»

Я в изнеможении прикрыла глаза. На самом деле они не хотят умирать, почти никогда. Пугаются, увидев неизвестно откуда взявшуюся женщину в красном, вырывают руки, когда она пытается взять их за запястье и нащупать пульс.

– Есть ли у вас вопросы? – спросила Мальвина.

Курчавый парень рядом вскинул руку. Справа оживилась девушка в твидовом пиджаке – возможно, аспирантка. Впрочем, на психфаке нельзя доверять внешности: мне вот скоро двадцать четыре, а я только на первом курсе.

Мальвина устало оглядела аудиторию и подтянула к себе съехавшую сумочку.

– Вижу, что вопросов много, ребята. Давайте устроим небольшой перерыв, а потом продолжим.

И проветрим.

Я щелкнула по экрану айфона – сообщения, которого ждала уже неделю, не было. Зато пришло от Аскольда – он спрашивал, в силе ли наша встреча сегодня в два, – и уведомление об отклоненной рекламе.

Вот ведь. Я уже даже музыку к рекламному ролику отключила – и все равно не пропускают! Хорошо, что пауза – как раз успею зайти в рекламный кабинет и посмотреть, в чем проблема.

Чтобы не толкаться на выходе, я ждала, пока студенты выйдут из аудитории. Мальвина сидела неподвижно. Я слышала, как неровно стучит ее сердце – гулко и резко, как у человека сразу после испуга. Похоже, не так хорошо она проработала этот кейс, как сказала нам в начале практикума.

– А вы? Уже заканчиваете учебу? – вдруг спросила она.

– Нет. – Я встала, прихватив рюкзак с ноутбуком. Ручку и раскрытую тетрадь оставила – на случай, если кто-то захочет занять мое место. – Только поступила.

Запоздало пришла мысль, что первокурсникам сюда нельзя, но Мальвина, кажется, не обратила внимания.

– Значит, еще не определились со специализацией, – она тепло улыбнулась. – Не знаете, кем будете?

Повесив рюкзак на плечо, я приоткрыла окно и замерла, глядя на заснеженные верхушки елей.

– Ну, кем-нибудь точно буду.

* * *

Чтобы поработать в тишине, я обычно уходила в курилку. Там же незаметно для себя сама закурила – кто-то предложил, я попробовала. Никотин помогал сосредоточиться и одновременно расслаблял. Сидя в стеклянном закутке и листая статистику в рекламном кабинете, я привычно держала между пальцев тонкую сигарету.

Кафе – запущена.

Онлайн-курсы – запущена.

Услуги бровиста – запущена.

А вот и видео для ювелирного, которое не пропустили. Ну-ка... Воспользовавшись тем, что голоса в голове временно затихли, я сосредоточилась на настройках.

После поступления в институт я стала брать меньше заказов, но совсем от работы не отказалась. Мне нравилась реклама. Нравилось изучать аудиторию, находить нужные для нее слова, видеть, как растут охваты, и знать, что я незримо их контролирую. К тому же полностью жить на содержании мужчины, с которым спишь в разных спальнях, все еще казалось мне несколько... неправильным.

Я так увлеклась, что не сразу заметила странную женщину напротив – дородную и сутулую, похожую на нахохлившуюся ворону. Сигареты в руках у нее не было, сердце бухало тяжело и медленно. Непроницаемо черные глаза смотрели прямо и недружелюбно. Что-то в ней заставило меня вспомнить Аскольда: пристальный взгляд, корона из черных кос, бледное лицо без косметики и черная одежда, полностью скрывающая фигуру. Ведьма? Экстрасенс?

Быстро оглянувшись на куривших у панорамного окна, я негромко спросила:

– Вы хотите мне что-то сказать?

Женщина усмехнулась полными губами и произнесла грубоватым низким голосом:

– Хочу посмотреть на девочку Аскольда.

Я вернулась к настройкам. Это мы уже проходили. Возлюбленная Аскольда, девочка Аскольда. Кто там еще? Как-то мелькнула «привороженная проститутка», и я перестала читать. Каких только заголовков не выдумывали интернет-издания, чтобы поднять охваты.

– От тебя за километр несет его охранными ставами, – веско продолжила женщина. – Но он забыл, что защищать нужно в первую очередь себя, а не сосуд древней силы.

Пальцы замерли над клавиатурой. Я подняла голову. Взгляд черных глаз явно говорил: «Я знаю, что ты такое».

– Вы курите? – Не дождавшись ответа, я бесшумно закрыла ноутбук и подхватила лежащее рядом пальто. – Предлагаю продолжить на улице.

Сосуд древней силы. Ну-ну.

День был морозный и ясный. В воздухе висела белесая дымка. Календарная весна уже неделю как наступила, но погода и не думала меняться. Альбина пока не родила, а мне жутко не хотелось забирать еще одного человека, чтобы зима держалась весь месяц.

Крыльцо психфака пустовало – похоже, единственным практикумом в этот день был наш. Похожая на ворону женщина куталась в мохнатую шубу и неторопливо набивала табаком блестящую маленькую трубку.

Я чиркнула зажигалкой, зажав сигарету в губах.

– Слушаю вас.

– Что ты такое, я примерно вижу. Понимаю, почему Аскольд тебя выбрал. – Женщина вынула из складок шубы коробок спичек и завозилась с трубкой.

Я разглядывала ее длинные ногти и подушечки пальцев – потрескавшиеся и почерневшие, как от работы в земле. У меня тоже такие были в период жизни на кладбище.

– Выбрал? – спокойно уточнила я.

– Почитай на досуге форумы.

Я прислушалась к ритму ее сердца: она не боялась.

– Почитаю.

– Его давно зовут на передачи. На встречи. А он засел дома, как сыч. Или семейный человек. – Я ожидала насмешки, но женщина, видно, говорила серьезно. – А ты, если и вправду жена, так и смотри за ним. Сейчас особенно. Неровен час...

Я выпустила в сторону струйку дыма.

– Что конкретно ему угрожает?

Женщина неодобрительно усмехнулась.

– Все тебе расскажи. Скажи спасибо, что вообще пришла. У меня перед ним старый должок.

– Ясно. Что-то еще?

Она задержала взгляд на кольце, украшающем мой безымянный палец. Оно было простым – ободок из белого золота и крупный прозрачный камень. Чисто формально камень был тем, чем и казался – бриллиантом.

Женщина хмыкнула.

– Чья была идея?

Я промолчала. Она пожала массивными плечами и беззлобно сказала:

– Дурак.

Я затушила сигарету о парапет.

– Или говорите по существу, или я пойду.

Пришло в голову припугнуть ее, коснуться холодом там, где ни одно живое существо не способно. Но смысл? Вряд ли она действительно что-то знает. Иначе бы уже сказала.

– Передай ему, чтобы смотрел в оба, – донеслось мне в спину.

Я кивнула, на ходу вытаскивая из кармана телефон. Набрала почти не глядя:

«Ты в порядке?»

Звучит, будто я его мама.

«У тебя ничего не болит?»

Теперь персональный врач. В итоге я написала:

«Конечно. Встретимся в два».

И нажала «Отправить».

* * *

За полтора года жизни с Аскольдом я так и не привыкла есть дома. Мы редко оказывались на кухне в одно время, а когда это все-таки случалось, заказывали суши или пиццу. По выходным обедали в городе.

В этот раз я приехала в ресторан на пятнадцатом этаже высотки в самом центре – из окон виднелся шпиль главного здания Университета. Аскольд ждал меня за неприметным столиком в углу. Перед ним лежал планшет и стояли две маленькие круглые чашки. Чай наверняка был зеленый – другой он не пил.

Я приземлилась на диванчик рядом и мельком глянула в планшет: сайт с частными услугами был открыт в разделе «танцы».

– Ищешь себе новое хобби? – Я привычно взяла его за запястье, нащупывая пульс. Обычно я делала это утром, но сегодня Аскольд уехал рано. Он терпеливо ждал, хотя мои прикосновения были не из приятных. – Почему только мужчины?

Аскольд молча кликнул на маленький квадратик на экране, и я запоздало поняла, кто на нем изображен. Светлые волосы по плечи, ясные голубые глаза и полные губы в робкой полуулыбке. «Уроки танго для начинающих».

– Танго... – задумчиво протянула я. – Он же что-то другое танцевал.

Аскольд задумчиво скользнул взглядом по моему свитеру, такому длинному, что закрывал кромку кожаной юбки, и легко пожал плечом.

– Полагаю, это послание для директора танцевальной студии. Он арендует зал напротив.

Я вчиталась в адрес. И правда – Большая Декабрьская, второй этаж... Да, это рядом с Юлиной школой. Ну, если Тёме так хочется потягаться с ней...

Я отпустила худое запястье со старыми шрамами.

– Все в порядке.

– Это не может не радовать, – тихо заметил Аскольд.

«Я так давно тебя жду!» – раздалось в голове.

Да чтоб тебя.

«Пожалуйста, умоляю!»

Нам принесли меню. Я пыталась сосредоточиться на строчках, но все без толку. Настойчивый голос страшно отвлекал.

– Альбина еще не писала? – Аскольд водил длинным пальцем по гладкой поверхности меню и подслеповато щурился. Недавно ему выписали очки, но он постоянно забывал их в офисе.

– Нет.

Я на всякий случай снова прислушалась к его сердцебиению – ровное. Да и выглядел Аскольд не хуже обычного: цвет лица вполне здоровый, кругов под глазами нет. Черный пиджак поверх алой рубашки, пара расстегнутых пуговиц, серебряный крестик в вырезе.

«Сил моих больше нет!..»

Я потерла виски, прекрасно зная, что это не поможет.

– Определились с заказом? – Возникшая перед нами официантка лучезарно улыбнулась.

«Я больше не могу!»

– Скажи, что ты хочешь, я закажу на дом, – негромко предложил Аскольд.

Я подняла голову – он вглядывался в мое лицо с выражением, близким к сочувствующему. Голос словно накрывал пуховым одеялом, отрезая от внешнего мира. Я украдкой заметила, что официантка тоскливо вздохнула, смотря куда-то в сторону.

– Закажи что-нибудь мясное. Спасибо. – Я быстро сжала его пальцы на прощанье и встала. – Отвезешь мою сумку домой? И пальто.

– Не волнуйся.

Официантка открыла рот – видимо, задать вопрос, – но я уже обогнула ее, направляясь в уборную.

– К вечеру буду! – бросила я, выискивая глазами значок дамской комнаты.

– До встречи, – донесся до меня бархатный голос. – Будьте добры, девушка...

* * *

За две зимы я забрала шесть жизней. Я помнила их всех: мальчика, которого придавило грузовиком в автокатастрофе; солдата, которому пуля угодила в горло; двоих стариков из хосписа, которые беззвучно шевелили бескровными губами; молодую мать – совсем девочку, не старше семнадцати, – с синеющим тельцем на руках. Пуповина обвила шею ребенка еще в утробе. Я пыталась убедить девушку, что жизнь на этом не кончена, что она обязательно родит другого... Но она так отчаянно цеплялась за мои руки, так просила отправить ее вслед за ребенком, чтобы тому было нехолодно и нестрашно... Я почувствовала, что жизнь ее все равно скоро оборвется – и исполнила просьбу. Хватило одного прикосновения к раскрасневшейся коже на груди, чтобы беспокойное сердце замерло навсегда.

Шесть человек умерло, чтобы на мир опустилась зима, укрыла истерзанную землю, сохранив ее до прихода благословенной весны. Я помнила их всех. И сейчас пришла за седьмым.

Последние два дня он звал меня так требовательно, словно я была негодным подчиненным, а он – важным начальником. Я шла по узкому коридору под звуки надрывного кашля. Платье тянулось следом, как хвост неповоротливой рыбы, тяжелой тканью замедляя шаги.

В маленькой темной комнатке пахло пылью и лекарствами. Окна были наглухо закрыты, шторы задернуты. В воздухе вился горьковатый запах болезни и немытого тела. На кровати скорчился старик – весь седой, с отросшей бородой и усами. Глаза его слезились, плечи и тощая грудь под одеялом сотрясалась от надрывного кашля.

– Ты кто? – От удивления он на мгновение перестал кашлять. Слабое сердце застучало испуганно и нервно.

– Та, кого ты звал.

Приблизившись, я взяла его за запястье, сухое и белое, с разводами тонких голубых вен.

– Чур меня, чур! Уйди, окаянная!

Пульс забился, как у вспугнутой пташки, кашель снова разодрал легкие. Я взглянула на его грудь – под ребрами темнели крылья безвозвратно испорченных легких.

– Ты звал меня, – тихо произнесла я.

Старичок попытался отползти, но мои пальцы на его запястье не отпускали.

– Я Бога звал! Господа нашего Иисуса Христа. Чтобы отпустил мне мои прегрешения!

– Что за прегрешения?

– Ничего я дьявольскому отродью не скажу! Уйди, уйди отсюда!

Старичок забился в угол между стеной и кроватью и снова зашелся в кашле.

На тумбочке у кровати стоял пустой стакан. Я взяла его и пошла на кухню – такую же маленькую и неубранную, как комнатка. Налив воды из-под крана, вернулась и протянула ему.

– Так кто ж ты? – недоверчиво спросил старичок, принимая стакан. – Как картинка, ей-богу.

– Пей.

В итоге, периодически прерываясь на кашель, он рассказал мне все: как дважды отправлял жену на аборт против ее воли, как увольнял подчиненных инженерного бюро, хотя им было некуда идти. С каждым новым словом хрипов в груди становилось больше. Глаз старик уже не открывал.

– Я был... кхе... кх... плохой человек, – заключил он, когда я снова взяла его за руку. – Прощения хотел... – Воздух в легких закончился, а вдохнуть уже не было сил. – По... по...

– Нет плохих людей.

Холод потек в его тело, начал медленно прокладывать себе путь к сердцу, смешиваясь с кровью и оглаживая внутренности.

– Как же! Кх... Все наши решения делают нас хорошими или плохими! Так все... – Скрюченные пальцы впились в мою ладонь. Сердце заколотилось тревожно и глухо.

Я склонилась к его лицу с несвежим дыханием и позволила заглянуть в свои глаза.

– Как тебя зовут?

– Николай... – с хрипом выдохнул старик.

– А меня Вера. Спи, Николай. Ты хороший человек. Спи.

* * *

Смерть черным выжигающим вихрем прокатилась сквозь меня, обхватила немощное тело старика и поглотила, выплеснув новую душу в Ледяное Озеро. Реальность снова схлопнулась, вывернулась наизнанку, и глаза мне залил белый свет. Повсюду, вокруг и над головой, висело неподвижное молочно-ясное марево. У ног алмазной крошкой переливался крепкий лед, а под ним с закрытыми глазами и умиротворенной улыбкой застыл седовласый Николай.

Я прошлась по Озеру. Жертвы Хельги по-прежнему смотрели в небо с ужасом и тоской. У тех, кого успела забрать я, лица застилал покой. Я прикрыла глаза ладонью. Хочу домой. Обратно в мир людей. Хочу снова сделаться Верой. Даже если первые секунды в реальности выжмут мне остатки души до сухих спазмов.

Антон.

Я почувствовала, как он поднял голову, уставился перед собой. Он видел меня сквозь пространство так же, как я его. Мой якорь. Связь с внешним миром.

Слуга.

– Я жду тебя, Вера.

Он протянул руку раскрытой ладонью вверх. Она была широкая и шершавая, с загрубевшими бугорками у основания пальцев. Я точно знала, какая она наощупь, – именно эта ладонь вытаскивала меня в мир живых.

Я тоже протянула руку, и сильные пальцы сомкнулись вокруг моих. Свет мигнул, и белоснежный мир схлопнулся за моей спиной. Я выставила вперед руки, по опыту зная, что реальность собьет с ног. Но Антон успел поймать меня – точнее, смягчить удар. Благодаря ему колени не стукнулись о плитку, а тихо на нее опустились.

Убедившись, что я не собираюсь падать вперед, Антон тут же отступил. Пока я уговаривала себя подняться, борясь с приступом тошноты, он стоял рядом, по-армейски сцепив руки за спиной.

– Все в порядке. Я тут.

Тошнота постепенно улеглась, осталась только ноющая боль в центре груди. Остаткам моей души не нравилось пропускать сквозь себя смерть – каждый раз я чувствовала, что внутри что-то сгорает, как от электрического тока, и остается только съежившийся комочек с обгоревшими ошметками.

Я глубоко вздохнула. Сама виновата. Не было бы души – нечему было бы сгорать.

Со второй попытки я поднялась на ноги, с трудом выпрямилась и огляделась. Я стояла на знакомой кухне с бежевыми шкафчиками и табуретками вокруг стола – за столько лет Фрося не заменила их на стулья. На улице уже стемнело, и под потолком горело несколько плафонов, расплескивая по поверхностям нежно-оранжевые отблески.

На столе лежала маленькая розовая гитара.

– Ты... Кхм. Играешь на гитаре? – спросила я, украдкой оглядывая себя.

Одежда была та же, что с утра: плотные колготки, кожаная юбка и свитер. Даже сапоги не пострадали. Как-то я вывалилась от Озера вообще без ничего, и Антону пришлось срочно искать одеяло, а Аскольду – везти найденные в шкафу на скорую руку вещи.

– Это укулеле. Фрося купила Милане на день рождения, а разбираться мне. Как обычно, – уголок губ дрогнул, и Антон едва заметно усмехнулся. Черты его на мгновение смягчились, как всегда бывало, когда он говорил о дочери. – Будешь чай?

Я прислушалась. В квартире бывшей Весенней Девы было подозрительно тихо.

– А где все?

– Ванька с Миланой в кино. Фрося на маникюре.

Я доковыляла до табуретки и опустилась на самый краешек.

– Сколько времени?

– Восьмой час.

– Ага...

– Чай?

– Да, спасибо.

Пока я успокаивала себя неглубокими вдохами, Антон бесшумно перемещался по кухне. Судя по черному пиджаку поверх водолазки, он собирался на работу. Ну да, все сходится: суббота, вечер. Клуб открывается в девять. Хорошо, что я успела раньше...

Антон залил пакетики кипятком и поставил передо мной розовую чашку.

– Ты потом на работу? – спросила я, наблюдая, как за окном вечер растворяет очертания дымчатых облаков. По ощущениям в мире ничего не изменилось. Весна не наступила.

– Да. – Антон снова взялся за укулеле, провел пальцами по струнам. Пара нежных аккордов боязно тренькнула и растворилась в тягучей тишине пустой квартиры. – Кто был сегодня?

Я коснулась чашки – горячо. Подула на поверхность темной жидкости – пар ушел почти мгновенно.

– Пожилой человек. Умирал один у себя в квартире. Что-то с легкими.

– Ясно.

Антон молчал, пока я маленькими глотками пила крепко заваренный чай. Он никогда при мне не ел и не пил. Сначала я чувствовала себя неловко, но потом поняла, что иначе он не мог. Антон много лет служил Хельге – строгой женщине в красном платье, которая раз в полгода замораживала ему сердце.

Теперь этой женщиной была я.

– Как дела у Вани? – осторожно спросила я.

Струна дрогнула под неосторожными пальцами.

– Учится.

– А у Миланы?

– Она не учится, – сухо ответил Антон, наблюдая за мной через стол.

Я поставила чашку на тщательно вычищенную поверхность.

– Вызовешь мне такси?

– Угу. – Антон достал телефон из кармана, но вдруг отложил. – Кстати, Вера. Пока ты тут...

Я сглотнула. Наверняка он узнал, что я периодически забираю Милану с танцев вместо Вани. Интересно, она сама рассказала или Ваня прокололся?

– Слушай, это не повторится! – выпалила я.

– Нет, ты вообще не должна помнить о таких вещах, это моя забота...

– Ты же не можешь сам все успевать! Фрося работает полный день, а мне совсем... – Я встретилась с ним взглядом, и слова замерли на губах. В глубине карих глаз тлели угольки недоверия. – Ты не это имел в виду, – тихо закончила я.

Антон отложил укулеле.

– А ты что имела?

– Ничего. – Я снова взялась за чашку, но чая в ней уже не было. – Ты что-то хотел сказать?

Антон молчал какое-то время, разглядывая сушилку с чистыми тарелками у мойки. Потом приглушенно спросил:

– Можешь заморозить мне сердце? По-моему, уже пора.

* * *

Кожа всегда была горячая, когда я прикладывала ладонь к обнаженной груди – словно тело Антона отталкивало меня, сопротивляясь самой моей сути. Но я все равно это делала: прикрывала глаза, слушала размеренный ритм и осторожно стирала чувства, обходя участок, где теплилась любовь к дочери. Долго такая заморозка не держалась, а каждый сеанс превращался в квест «Найди любовь к Милане». Один раз я случайно стерла все, и из заботливого папы Антон превратился в подобие робота. Следующие три месяца Милана только и делала, что истерила, а Фрося потребовала, чтобы он окончательно переехал к ним, – не может любить, так пусть хоть будет на подхвате.

Антон сидел спиной ко мне, без водолазки и пиджака. Плечи его за последние месяцы еще больше раздались, под кожей обозначились косые мышцы – видимо, когда не работал и не сидел с Миланой, он круглосуточно качался. Я приложила одну руку к его груди – пальцы коснулись темных курчавых волос, – другой накрыла каменную спину. Сердце под ладонью бешено загрохотало, словно вознамерилось сбежать из-под моих пальцев.

– Все? – спросил Антон через минуту.

– Подожди.

Ритм был рваный, дребезжащий, как звук мчащегося вдалеке поезда. Я прикрыла глаза – измученное бесконечными заморозками сердце словно к чему-то готовилось и искало выход.

Я убрала руки.

– У тебя ничего не болит?

– Нет.

– Не бывает резкой усталости? Боли?

Антон обернулся и приподнял скошенный подбородок со следами отросшей щетины. Тусклый свет люстры тенями расчертил его лицо, сделав суровую складку меж бровей заметнее.

– Со мной все в порядке, – отчетливо произнес он.

– В грудной клетке не колет?

Антон развернулся уже всем корпусом. Сцепил руки между широко расставленных коленей – на бицепсах обозначились вены.

– Вера, прости, я не заметил: в какой момент ты из психолога переквалифицировалась во врача? – сдержанно спросил он.

– Ни в какой, – буркнула я. – Я слышу, что твое сердце не хочет биться.

Антон тихо хмыкнул.

– Куда оно денется.

Я отошла к столу, демонстративно отвернувшись.

– Можешь одеваться.

– В смысле?

– В смысле сначала пройди обследование у кардиолога.

– Издеваешься?

Хотя я стояла спиной, воображение быстро нарисовало, как побелели костяшки на сжатых кулаках.

– У нас договор, – мрачно напомнил Антон.

– Я от него не отказываюсь. Всего лишь прошу тебя сходить к врачу. С твоим сердцем что-то не так.

– Почему ты не можешь просто сделать то, о чем мы договорились?

– А почему ты не можешь потерпеть пару дней? – возразила я.

– Что это изменит? – Голос был сухой и бесстрастный, будто из него выкачали все эмоции.

– Я уже слышала такой стук сердца. Оно так бьется незадолго до...

– И что?

По шороху ткани я поняла, что он натянул водолазку.

Когда я обернулась, Антон стоял уже полностью одетый, даже пиджак вернул. Прищуренные глаза темнели вызовом. Если бы мог, наверняка кинул бы мне в лицо: «Не твоего ума дело».

Но он не смел.

– У тебя... – я хотела сказать «у тебя есть дочь», но осеклась. Какая разница, кто у него есть – хоть мини детский сад. – Я не собираюсь тебя убивать, – закончила я.

Антон молчал. Он по-прежнему стоял на почтительном расстоянии, руки опущены, кисти обманчиво расслаблены, пальцы неподвижны.

– Не хочешь марать руки? – негромко спросил он.

На кухне стало так тихо, что я услышала, как повернулся ключ в замке входной двери. Сердце человека, который готовился войти в квартиру, билось спокойно и беззаботно. Рядом с ним билось еще одно, маленькое и бойкое.

Я быстро сократила расстояние между нами и шепотом сказала:

– Принеси мне справку от кардиолога, и я все сделаю.

– Антон, ты дома? – крикнула Фрося из коридора.

– А если он скажет, что сердце не в порядке? – спросил Антон. Он смотрел на меня сверху вниз безнадежными темными глазами, и я почему-то вспомнила Господина А. с сегодняшнего практикума. Сколько этот психолог с ним работала? Полгода? Год? Надо было слушать внимательнее...

– Если не в порядке, – я тщательно подбирала слова, – если очередная заморозка убьет тебя... Нужно будет научиться жить без нее.

– Антон, ты где?

– А если я не захочу? – Антон не двигался, лицо застыло, как глиняная маска.

– Есть психотерапия. Лечение.

– Фигня.

– Не фигня. Это помогает.

В кухню вплыл цветочный запах с примесью химии. Через несколько мгновений на пороге появилась Фрося, а за ней ворвалась Милана.

– Папочка!

– Черепашка моя.

Антон подхватил дочь на руки. Только я, кажется, заметила секунду промедления, прежде чем он поднял Милану в воздух.

– Привет, Вера, – кисло поздоровалась Фрося.

– Привет. Я уже ухожу. – В дверях я обернулась к Антону: – Хотя бы просто подумай.

Вера, год и два месяца назад

Зима наступила резко, в начале ноября. Подготовиться я не успела, что делать, не знала. Спросить было не у кого. Антону я звонить зареклась, Аскольд помочь не мог, к Смотрящим я соваться не решалась. Погода так чутко реагировала на мое настроение, что это могло бы пугать до чертиков, будь я еще способна на страх. Ощущение было такое, словно меня лишили половины мышц. Или половины туловища. Какая-то часть чувствовала, какая-то – нет. Какая-то двигалась, какая-то оставалась в покое. Я точно знала, что не могу плакать и бояться, но еще в состоянии кому-то сопереживать. Хотя плаксивые фильмы меня не трогали – я нарочно пересмотрела с десяток по запросу «сентиментальный фильм слезы разбитое сердце».

К Аскольду я перебралась через пару дней после оживления Тёмы. Пыталась привыкнуть, что в квартире есть другой человек. Я сталкивалась с ним по утрам у огромной кофемашины на кухне и по вечерам в гостиной. Странно было жить с кем-то, про кого я знала: однажды мне придется его убить. Иногда я не видела его по несколько дней – Аскольд уезжал в офис рано утром и возвращался, когда я без сна лежала в своей широченной кровати.

Он сразу сказал: я могу пользоваться всем, что вижу, денег у него столько, что хватит до конца жизни, и если я не хочу работать, то это не проблема. А если хочу – работу нетрудно организовать. Я попросила его не вмешиваться. Повторила это дважды, внимательно глядя в глаза, и скрылась за дверью своей комнаты.

Скоро начались первые вызовы. Я слышала глухие шепчущие голоса, короткие, отчаянные вскрики, но не понимала, что с этим делать, и поначалу пыталась их просто игнорировать. Тогда и позвонила Фрося.

– Вера, ты можешь приехать? – спросила она без предисловий.

– Сейчас?

– Да.

– Что-то с Миланой?

– Просто приезжай, ладно? Или, если умеешь... Вроде Хельга умела перемещаться.

Я задумалась.

– Я не знаю как.

– Кто-то должен позвать тебя.

– По имени?

– Нет.

Она замолчала. И я молчала, размышляя, что слышала в последние дни чаще всего.

– Возможно... – начала я, чувствуя, что, если произнесу это, назад дороги уже не будет: мне придется признать, во что я превратилась. – Кому-то нужно подумать о смерти. Очень сильно... пожелать смерти.

В трубке послышался шорох – видимо, Фрося куда-то шла.

– Ты можешь подумать о том, что тебе плохо? О смерти? – тихо спросила она. – Позови ее, иначе она не появится.

Я вдруг отчетливо поняла, к кому она обращается.

Мы так и не поговорили. Да и разговаривать было не о чем. Я же сама его попросила. Сама предложила это сделать со мной.

Прежде чем в голове прозвучал знакомый голос, шепчущий «Забери меня», предплечья обхватили тугие пластины. Лоб стянул стальной обруч, кожу огладил теплый бархат, и реальность схлопнулась.

Я стояла в комнате с низкими потолками и искусственным желтым светом. Стол в углу, ряд шкафчиков с рассохшимися от влажности дверцами, повсюду раскиданы игрушки. У мойки сидел Антон – прямо на полу, замотав правую кисть в окровавленное полотенце, – и наблюдал за мной из-под опущенных ресниц.

– Пришла, – хрипло сказал он и вымученно улыбнулся.

В дверях стояла Фрося в домашнем розовом платье. Плечи у нее напряглись, настороженный взгляд перебегал с меня на Антона. Из-за ее колена выглядывала Милана – златокудрая и голубоглазая, как кукла.

– Милаша, иди в комнату. – Фрося подтолкнула дочь вглубь коридора, но сама не двинулась с места.

Я глубоко вдохнула – на кухне пахло молоком и подгоревшим хлебом. Пахло застарелой болью, горечью и близкой смертью.

– Что случилось?

Милана вцепилась в колено матери, молча наблюдая за мной.

– Он опять бил стену, – пожаловалась Фрося, словно Антона здесь не было. – Вчера подрался с какими-то гопниками. Я не могу оставить с ним ребенка!

– Ты хочешь, чтобы я забрала его в Озеро?

Голубые глаза расширились.

– Нет! Просто сделай, чтобы ему не было так больно. А то невозможно!

Я взглянула на быстро пропитывающееся кровью полотенце. Не так давно Антон тоже колотил стену. Но тогда меня еще волновало, больно ли ему.

Я опустилась перед ним на корточки.

– Ты звал меня.

– Милаша, пойдем. – Фрося взяла Милану за руку. – Не мешай папе.

Они ушли.

Антон смотрел на меня темными отрешенными глазами. На щеке у него лиловел синяк, лицо вытянулось и осунулось, будто он не спал двое суток.

– Веры больше нет, – наконец с трудом выговорил он, и я заметила, что нижняя губа у него разбита. – Ты не она.

Что-то шевельнулось в груди. В обличье Зимней Девы я чувствовала совсем мало, мир виделся иначе: люди походили на скелеты, обтянутые плотью, а под ней билась их главная драгоценность – жизнь. Но эти слова затронули что-то так глубоко во мне, что я склонила голову, прислушиваясь к ощущениям.

– Нет, я тут. – Я накрыла окровавленное полотенце ладонью. – Что ты хочешь?

Антон замотал головой и откинулся назад, стукнувшись затылком о плитку.

– Помнишь, как я в первый раз заморозила тебе сердце? – спросила я.

После паузы он кивнул.

– Я могу сделать это снова.

На этот раз пауза длилась дольше. Наконец он прохрипел осипшим голосом:

– Ты не она.

Я осторожно склонилась к нему. Одной рукой обхватила за плечо, другую пристроила поверх свитера на груди.

– Я все равно могу заморозить твою боль, – шепнула я. – Не бойся. Сейчас все закончится.

Холод потек от моих пальцев ему под кожу, обернул истерзанное сердце, пропуская сквозь него незримые щупальца. Когда тело в моих объятиях расслабилось, я его отпустила.

Антон слабо пошевелился. Здоровая рука дернулась к моему плечу, но тут же упала.

– Спасибо, – голос прозвучал уже более уверенно. Антон прокашлялся и сел прямее. – Ты позволишь снова служить тебе, Зимняя Дева?..

Глава 2

«Черный маг Аскольд Мирин с кем живет»

«Черный маг Аскольд Мирин записаться на прием»

«Аскольд Мирин черная магия»

Кофемашина запищала, сообщая о готовности, но я не шелохнулась. Запросы в поисковике ничего не давали – версии страниц были минимум трехмесячной давности, значит, их я уже видела. Где этот загадочный форум, о котором говорила «ворона»? Или она все придумала?

Я потерла глаза – строчки начинали двоиться. Сегодня вызовы будили меня трижды за ночь. Первый раз в три, второй в пять. Последний был около девяти утра – сквозь сон я смутно различила девушку в развевающемся платье на мосту. Я оставила ее саму выбирать, жить или умереть.

«Аскольд Мирин и его девушка»

«Аскольд Мирин... – Палец застыл над клавиатурой. На всякий случай я оглянулась, проверяя, что по-прежнему одна на кухне. – ... Женится».

Бинго.

Вторая же ссылка вывела меня на группу «ВКонтакте» – у нее было то же название, что и у телепередачи, в которой когда-то участвовал Аскольд. Описание обещало горячие новости о закулисье и эксклюзивные подробности из жизни участников. В рубрике «Наши герои» нашлось интервью с «самым опасным и соблазнительным мужчиной за все десять сезонов». Я кликнула на текст, но почему-то вместо того, чтобы начать читать, пошла наливать себе кофе.

Стоит ли принимать всерьез предупреждение этой женщины? Вряд ли там что-то важное. Хотя... Я взяла чашку с черными снежинками на белом фоне. В последнее время здоровье Аскольда было стабильно – насколько вообще может быть стабильно здоровье человека, пережившего восемь операций и остановку сердца. Он даже подумывал взять приятеля в пару к Веле – так звали маленького рыжего хомячка, жившего в огромной клетке у нас в гостиной. Люди ведь не берут животных, если собираются скоро умереть?

Плеснув в кофе молока, я села читать интервью. А точнее – листать вопросы.

«Как вы оцениваете нынешних участников?»

Неинтересно.

«Сколько времени нужно, чтобы полностью подчинить человека своей воле?»

Скучно.

«Реально ли работают кладбищенские привороты?»

А вот это любопытно.

«Если только вы готовы платить за них», – лаконично сообщил Аскольд.

Мы так ни разу и не обсуждали его попытку приворожить меня. Она все равно провалилась. А Матвей... то есть Аскольд – он просто не умеет по-другому.

«Знаете ли вы дату своей смерти?»

«Да».

«Есть ли у вас избранница?»

Я встала. Эта новомодная машинка делает слишком крепкий кофе. Надо сменить капсулы. Или вернуться к фильтрам. Разбавив кофе до нежно-бежевого оттенка, я вернулась к ноутбуку.

«Есть ли у вас избранница?»

«Рядом со мной уже некоторое время находится женщина, которую я очень ценю».

«Расскажете подробнее?»

«Что именно вас интересует?»

«Имя, как я понимаю, вы нам не скажете».

«Правильно понимаете».

«А чем она занимается?»

«Живет».

Я тихо фыркнула.

«Скажите нам хотя бы профессию. Это кто-то из ваших коллег?»

«Ни в коем случае».

«Ну хотя бы намекните!»

«Она учится».

«О, так вы встречаетесь со студенткой! Как мило. Чем она собирается заниматься в будущем?»

«Думаю, тем, что и так отлично умеет».

«Чем же?»

– Убивать людей, – одними губами подсказала я.

«Помогать тем, кто находится в глубоком отчаянии».

Ну, так это тоже можно назвать.

Из коридора послышались шуршащие шаги. Аскольд всегда передвигался с легким шорохом, в мягких тапочках с кожаной подошвой. Они ужасно скользили по паркету, но он продолжал их носить.

– Доброго утра.

Я закрыла вкладку и обернулась. Несмотря на хвост, пряди падали ему на лицо, обрамляя впалые щеки. Широкие рукава свитера закрывали руки до костяшек пальцев, но я заметила свежую повязку, когда Аскольд достал из шкафчика чашку.

Кофемашина приветственно зашумела.

– Привет.

Я подождала, пока он опустится рядом, сделает первый глоток, и чуть сжала пальцами прохладное запястье. Аскольд переложил чашку в забинтованную руку и спокойно продолжил пить кофе. Сердце его стучало ровно и умиротворенно.

– Все в порядке. – Я отпустила его.

На самом деле мне не обязательно было проверять пульс – хватило бы прислушаться к сердцебиению. Но так я не только слышала, но и чувствовала. К тому же этот странный ритуал успокаивал. Немного нервно жить с человеком, который готовится умереть.

– Спасибо.

Аскольд включил оставленный с вечера на столе планшет и погрузился в новости. Я вернулась к ноутбуку, нырнув в рекламный кабинет. Но надолго меня не хватило.

– Ты действительно знаешь дату своей смерти? – Я глянула на него поверх крышки ноутбука.

– Хм?

– Ты сказал в интервью, что знаешь дату своей смерти.

Аскольд поднял глаза. Усмешка – даже не усмешка, а скорее намек на нее – тронула уголок потрескавшихся губ.

– Разве не этого все ждут от черного мага?

– То есть ты на самом деле не знаешь?

Он вернулся к планшету.

– Точно – нет.

– А не точно?

Аскольд вздохнул.

– Напомню, что во избежание неожиданностей предлагал тебе подписать договор.

Отлично он называет женитьбу.

Я взяла крекер из стеклянной вазочки, которая больше служила украшением, чем подносом. По-моему, эти крекеры я выкладывала с месяц назад.

– При чем здесь это?

Аскольд продолжал листать новости.

– При том, что точная дата мне действительно неизвестна. А любое завещание можно оспорить, особенно если родственники очень постараются. Насколько я знаю свою матушку...

Рискуя сохранностью зубов, я все-таки начала жевать крекер:

– Но ешли бы жнал, ты бы шказал мне?

Серебристо-белую кухню, просторную и светлую, как из каталога «Икеи», залило молчание. Аскольд так внимательно просматривал новости, что я невольно заглянула ему через плечо. «Скоро биткоин рухнет до критической отметки»...

– Серьезно. – Отчаявшись прожевать, я просто проглотила крекер с глотком кофе. – Если ты узнаешь...

– То непременно с тобой поделюсь, – пробормотал Аскольд, не поднимая головы.

На столе завибрировал мой телефон. «Альбина». Я схватила трубку.

– Да?

– Вера, – выдохнула Альбина. – Началось!

– Давно?

– Ночью.

– Буду через двадцать минут.

Я закинула чашку в посудомойку и на ходу проверила одежду: джинсы, байковая худи, черные носки – вроде можно ехать. Уже в коридоре до меня донесся размеренный голос:

– Ты будешь гладить костюм на завтра? Я могу взять с собой в химчистку, когда поеду.

Я на секунду перестала зашнуровывать ботинки. Черт. Завтра же свадьба. А у меня костюм лежит где-то в недрах шкафа. Ключевое слово – лежит...

– Захвати, пожалуйста! – крикнула я. – Он в шкафу. Спасибо!

Уже взявшись за ручку двери, я на всякий случай снова прислушалась к его сердцу. Умирать прямо сегодня Аскольд точно не собирался.

* * *

В такси я без конца набирала Петровича. Мы договорились давно: как только начнется, я тут же позвоню ему, и он приедет. За окном проплывали серые пятиэтажки, скверы с голыми ветвями и полосы бело-голубого неба. Гул голосов почти затих, и лишь сейчас я поняла почему: ребенок Весенней Девы готовился появиться на свет. Осталось только сделать так, чтобы его мать не умерла от боли – и очередная зима завершится.

Я снова нажала на «Вызов». Судя по тому, что пятиэтажки постепенно сменялись разрезающими небо высотками, мы покинули центр и подъезжали к Кантемировской. Ну давай, Петрович. Ты же обещал.

– Алло? – раздался в трубке надтреснутый голос. – А ну держи ближе к уху, я не слышу.

– Дмитрий Петрович! – громко сказала я.

– Еще ближе, говорю!

– Дмитрий Петрович, Альбина рожает.

– А? Вера, ты, что ли? Тихо, тихо, парень, не дергайся, сейчас анестезия возьмется...

Из недр желудка поднялось дурное предчувствие.

– Вы на операции? – безнадежно уточнила я.

– Да. Не могу говорить, Вера. Потом.

Я прикрыла глаза. Нужно отвезти Альбину в больницу, а там что-нибудь придумаем. Объясним свечение. Если она все чувствует, то и рожать должна с врачами.

– Ты это, Вера. Ребенка, главное, лови. Проверь, чтоб дышал. И чтоб послед вышел! Позвоню, как освобожусь. Ну, боец. Вроде онемело...

Звонок оборвался как раз тогда, когда мы подъехали к дому Альбины. Опустив стекло, я вдохнула потеплевший воздух. В нем пахло пробивающейся сквозь землю травой и талыми водами.

Вместо того чтобы выбраться из такси, я открыла список контактов. Снова нажала «Вызов».

– Да, Вера? – отозвалась Фрося после трех гудков. – Что такое?

Она так и не научилась здороваться. Или просто не удостаивала меня этой чести.

– Привет. У Альбины начались роды, а наш знакомый врач сейчас занят. Ты могла бы приехать? Или лучше все-таки в больницу?..

– В больницу не надо, – быстро ответила Фрося.

В трубке слышался детский визг.

– Но она же...

– Она сама справится.

– Она рожает, как обычная женщина! – выдохнула я. Часть меня по-прежнему возмущалась этим фактом, и я старалась за нее держаться. Альбине нужна живая часть моей души. И хорошая заморозка. – Я боюсь что-то сделать не так.

– Подожди, – в ухо мне зашуршало. Послышался приглушенный голос: – Ты можешь остаться с Миланой?

Я отстраненно подумала, что Антон сейчас рядом с ней. Судя по тому, что ответа не последовало, он просто кивнул.

– Ладно, – сжалилась Фрося. – Пришли адрес, я приеду.

Она отключилась.

– Эй, дэвушка, – таксист нашел мои глаза в зеркале заднего вида. – Помощь нужна?

Или все-таки отвезти Альбину в больницу? Вдруг что-то с малышом? Хотя Фросины дети рождались легко... Да и девочка Альбины, Танюша, в тот раз появилась на свет примерно за час.

Телефон пиликнул сообщением. «ТЫ ГДЕ?»

– Не надо, спасибо.

Я отправила таксисту оплату и выскочила из машины под крепчающий ветер. На ресницы упали первые ледяные капли. Альбина явно была в нетерпении.

Или ей было очень больно.

* * *

Дверцы лифта разъехались, и первым, что я увидела, была массивная фигура мужчины в черной футболке и джинсах. Смотрящий прислонился спиной к стеганой двери с желтыми кнопками, скрестил руки со вздутыми бицепсами на груди и мрачно наблюдал, как я иду от лифта. Ничего хоть отдаленно приветливого его лицо не выражало. Губы сжались в суровую линию, всполохи тумана в глазах предупреждающе сверкали.

– Тебя здесь не ждут, Зимняя Дева.

Никто сегодня со мной не здоровается, ты смотри.

– Еще как ждут!

– Тебе туда нельзя, – безапелляционно повторил Смотрящий.

– Как, интересно, ты меня остановишь? – спросила я. А сама подумала: наверное, я злюсь. Кто угодно бы разозлился.

Смотрящий посмотрел на меня в упор, и туман замерцал, свиваясь в два крошечных вихря.

– Я сказал, тебе туда нельзя.

Я прислушалась: у Смотрящего не билось сердце, ему не было холодно и страшно. Убить его нельзя, испугать нечем.

В заднем кармане джинсов затрезвонил мобильник. Я вытащила его, уже зная, что увижу. «Альбина».

– Слушай, это же твой ребенок, – заговорила я нарочито спокойно. Если у него нет сердца, может, откликнется здравый смысл? Я на ходу рассказывала все, что прочла о родах за последний месяц, все сложные случаи, какие только могла вспомнить, чтобы хоть как-то до него достучаться.

– Дети Весны всегда рождаются здоровыми, – отрезал он.

Я попробовала иначе:

– А Альбина? Она там одна, ей помощь нужна. Если что-то пойдет не так и ей не помогут, она же больше родить не сможет. Этого ты хочешь?

Смотрящий не двигался.

– Ты туда не пойдешь, – тихо повторил он.

– Обещаю не замораживать ей боль.

– Нет.

– Честное слово.

– Я сказал: нет.

– За что ты так с ней? – Я всеми силами тянула свою злость на поверхность.

Смотрящий молчал, наблюдая за мной своими странными глазами. Телефон продолжал надрываться, но вместо того, чтобы ответить, я прислонилась к стене. Можно было попытаться закинуть Смотрящего в Озеро. Скорее всего, не выйдет, но он хотя бы поймет, что нельзя так с Альбиной.

С нами.

Я нащупала в кармане куртки пачку сигарет. Страшно хотелось закурить. Хотя в подъезде... Хрен с ним. Я достала «Вог» и зажигалку.

– Что, не хватает запала? – усмехнулся Смотрящий. – Быстро ты сдулась.

Я выпустила дым в его сторону.

– Ты же все равно меня не пропустишь. А убить тебя не получится.

– Не получится, – подтвердил Смотрящий.

– И меня ты не убьешь. А мир отлично справится без весны, если что-то пойдет не так. Справлялся же как-то без зимы и лета.

Я безучастно разглядывала бриллиант на безымянном пальце. Альбина там корчится от боли, а я сижу и курю. И даже не пытаюсь... что? Пробить лбом стену?

До чего же странно жить с половиной души и не понимать толком, что чувствуешь.

– Сейчас приедет Фрося. Ее ты пропустишь? – устало спросила я.

– Пропущу, – после паузы согласился Смотрящий.

Я затянулась снова.

– А когда я передам силу, ко мне вернется недостающая часть души?

– Тогда и увидишь.

Да они с Лестером просто названые братья.

По мере того как дым заполнял легкие, напряжение потихоньку отпускало. Я достала телефон – отправить Альбине сообщение, что Фрося в пути, – но тут дверь в дальнем конце узкого коридора отворилась, и в ней показался знакомый длинный силуэт.

Лестер!

Я и не знала, что он теперь тут живет. Лестер, одетый в просторный костюм наподобие пижамы, согнувшись в три погибели, держал за руки маленькую румяную девочку. У нее были короткие русые волосы, круглые щеки и близко посаженные синие глаза. Комбинезон тоже был синий и на удивление чистый. На ногах – белые носочки.

Серьезно? Белые?

– Вот так, моя звездочка, – ворковал Лестер, делая крошечные шаги вслед за девочкой, пока она решительно топала к Смотрящему. – Вот моя умница, ножками уже ходит сама. Чудо, а не ребенок.

От его сахарного голоса хотелось помыться.

Я быстро затушила сигарету о кафель.

– Ты что здесь забыл? – Смотрящий проигнорировал почти дотопавшую до него синеглазку.

– Делаю свою работу, – со слащавой улыбочкой ответил Лестер. Он по-прежнему держал девочку за ручки, и со стороны казалось, будто он кланяется Смотрящему. Тускло-седые волосы свисали по обе стороны узкого лица. – Вот, смотри, Александр, забочусь о первом ребенке Весенней Девы. Жду второго, чтобы позаботиться и о нем. Все как мне велели.

Смотрящий разомкнул губы:

– Тебе не это велели.

– Как же! – с придыханием возмутился Лестер. – Звездочка моя, не трогай дядю, ты ему не нравишься. Разобраться с Девами, проследить, чтобы каждая занималась своим сезоном. Альбина, дурочка такая, любит своих детишек. Она расстроится, если с ними что-то случится. О, привет, Вера. – Лестер поднял белесые брови, сделав вид, что только что меня заметил. – Как поживаешь?

Очень хотелось снова закурить, но я сдержалась.

Дочка Альбины все-таки высвободила ручки из паучьих пальцев Лестера и схватила Смотрящего за колено.

– Дя! – сообщила она уверенно и звонко. – Дя-дя!

– Убери, – процедил Смотрящий.

– А ты пустишь Веру к Весенней Деве? – ласково прошелестел Лестер. – Она такая сердобольная, как раз ребеночком займется.

Я хотела прокомментировать «сердобольную», но не стала.

Лестер увлеченно продолжал:

– Я же не за Весну беспокоюсь. Только за своего подопечного. Как он там... – Он театрально поцокал языком.

– Тебя, может, тоже пропустить? – с мрачной издевкой спросил Смотрящий.

Лестер заботливо отцепил пальчики девочки от его штанины.

– Боюсь, Александр, тут я плохой помощник. По мне, если женщина долго кричит, проще ее прикончить. Да, Танюша? – замурлыкал он. – Чтобы человек не мучился, надо ему помочь...

Тут в квартире что-то грохнуло, будто уронили шкаф. Или разбили несколько ваз сразу. Танюша заревела, и Лестер проворно подхватил ее на руки.

– А еще, Александр, люди от боли иногда творят непредсказуемые вещи, – многозначительно сказал он. – Например, с разбегу прыгают в окно.

Изменившись в лице, Смотрящий распахнул треклятую дверь и ринулся в квартиру. Я поспешила за ним.

– Запомни, Танюша, – донеслось вслед бормотание Лестера, – никаких капризных маленьких детишек. От них одни беды. О, вот и Ефросинья. Пойдем, моя звездочка, они там сами разберутся.

* * *

Небольшая комната с кроватью и огромным шкафом с раздвижными дверцами тонула в сером свете. На улице гремело так, что содрогался потолок. Оконная рама походила на рамку без картины: в ней не было стекла. Видимо, лопнуло, когда Альбина пыталась справиться с болью. Дождь сердито хлестал по карнизу, заливал подоконник и паркет. Хотя формально весна еще не наступила, это уже была не моя злость. Она принадлежала женщине, что, вцепившись двумя руками в железное изголовье кровати, тихо рычала сквозь стиснутые зубы, не отрывая глаз от Смотрящего.

– Ненавижу, – цедила Альбина, и ветер протяжными завываниями вторил ее голосу. – Сука. Ненавижу тебя!

Новая схватка вгрызлась в тело, безжалостной волной прокатилась по позвоночнику – я увидела, как содрогнулась под белой ночной рубашкой хрупкая фигура с огромным животом.

Смотрящий стоял у раскрытого окна в той же позе, что недавно в подъезде, – ноги на ширине плеч, руки сложены на груди, – и молча смотрел на мучающуюся Альбину. Фрося разминала ей плечи. Видимо, она приехала прямо с детской площадки – на лице ни капли косметики, волосы скручены в гульку, спортивный костюм из мягкого плюша плотно облегает располневшую фигуру. Фрося то и дело ежилась от порывов ветра, но куртку принести не просила.

Я сидела в узком закутке между стеной и шкафом, борясь с отчаянным желанием закурить, но при роженице не решалась – и в итоге сверлила Смотрящего взглядом, прикидывая, как с ним расправиться. Вытолкнуть в окно? Вряд ли разобьется. Превратить в ледышку и разбить? Вроде я видела такое где-то в мультике...

– Интервал между схватками полторы минуты, – констатировала Фрося, сверившись с розовыми часами на руке. – Дай посмотрю, как там.

Она беспардонно задрала на Альбине ночнушку, обнажив напряженные худые ноги. Присела на корточки, развела руками бедра.

Альбина снова утробно зарычала, и я прикрыла веки. В этом звуке было столько глухой, безнадежной ярости, что отзывалось даже тем ошметкам души, что у меня остались.

– Пока не тужься, – велела Фрося, опуская ночнушку. – Дыши ртом. Можешь лечь, если хочешь.

Альбина не шелохнулась, только плечи и грудь ее заметно вздымались на каждый вдох, пальцы побелели на реечном изголовье. Фрося оглянулась на меня, потирая плечи.

– Есть сигареты, Вера?

Я пошарила в кармане, протянула ей пачку вместе с зажигалкой.

Пока Фрося курила, отвернувшись от нас и игнорируя Смотрящего, я все-таки выбралась из своего угла и подошла к Альбине. Сердце ее билось рвано и часто, прозрачно-русые волосы липли ко лбу и щекам, глаза метали серые молнии.

– Аля, прости, – шепотом сказала я.

Она качнула головой, наградив Смотрящего очередным испепеляющим взглядом.

– Ты не виновата, – устало отозвалась она.

Новая схватка вышибла воздух из ее легких. Страдание исказило тонкие черты, выщипанные брови почти сошлись на переносице. С губ сорвался мучительный стон.

Я коснулась ее руки.

– Дыши.

– Руки убери, – холодно приказал Смотрящий.

– Я ничего не делаю! – огрызнулась я.

– Вот и не делай.

Я обернулась. Он так удобно стоит у окна. Может?..

В черных глазах предупреждающе взвился туман.

– Попробуй, – без улыбки сказал Смотрящий.

– Хотя бы не пялься!

– Нет, Вера, пусть смотрит, – пробормотала Альбина и с тихим выдохом опустилась на корточки, широко расставив ноги. – Пусть смотрит и знает, что это первый и последний раз, когда я рожаю его ребенка.

Новая судорога скрутила измученное тело. Фрося выбросила сигарету в дождь и скомандовала:

– Ну все. Можно тужиться. Только плавно, на выдохе, а то порвешься.

Фрося обошла ее и примостилась внизу, заглядывая туда, куда я предпочла бы никогда не смотреть. Александр так и не сдвинулся с места. Фрося давала команды: тужься, подожди, дыши, теперь дыши глубже, расслабься, соберись...

У окна налило уже целую лужу. Я отрешенно разглядывала кладку на кирпичных стенах и черно-белые фотографии под самым потолком. На них Альбина позировала в причудливых позах – завершив карьеру танцовщицы, она стала преподавателем йоги. На одной фотографии она держала упитанную розовощекую Танюшу – та тянула ручки к фотографу, а ножками упиралась в колени матери.

Пару раз я сидела с Танюшей, пока Альбина уходила по делам. Закрывалась в соседней комнатке с расстеленными пеленками и свежим ароматом сирени и на время сбегала от всего: от голосов, без конца зовущих смерть, от мира, в котором женщины не выбирали свою судьбу, а волшебство им впаривали насильно – и заставляли просто жить. Так, как постановил кто-то другой. Мироздание. Смотрящие. Бог.

Альбина взвыла особенно жалобно, и Фрося громко сообщила:

– Пошла головка! Вера, принеси пеленку и таз с водой. И еще один пустой.

Я кинула последний взгляд на Альбину, которая уже стояла коленями на полу. Рубашка задралась к огромному животу, блестящая бордово-алая плоть натянулась, готовясь вытолкнуть голову ребенка.

Займись делом.

Тазик. Пеленки. Теплая вода. Я на автомате собирала то, что велела Фрося. Удивительно, что в прошлый раз мы с Альбиной справились одни. Впрочем, в прошлый раз она не мучилась. Сколько нужно пеленок? Обтереть ребенка, завернуть. И шапочку обязательно. Ножницы еще... Перекись водорода. Нужно будет перерезать пуповину.

Когда я вернулась в комнату, Смотрящий склонился над замершей на кровати Альбиной и что-то ей говорил.

– Ты не можешь отказаться, – донеслось до меня.

Я остановилась с тазиком в руках. Она что, уже родила? Альбина не открывала глаз. Ребенка нигде не было видно.

Да что произошло-то?

– Фрося?.. – нерешительно спросила я, попутно размышляя, не заморозить ли Смотрящего, пока он так стоит.

Фрося курила в окно. Дождь потихоньку заканчивался, но воздух был до того влажный, что казалось, из него вот-вот польется вода.

Лицо Альбины побелело, волосы тускло-золотистым облаком разметались по подушке – она перестала их красить после того, как ушла из клуба. Одеяло кто-то снял, и в своей белой рубашке она напоминала покойницу на смертном одре.

– А ты думал, если она рожать будет не как Весенняя Дева, а как обычная женщина, она и превратится в обычную женщину?

– Ребенок же задохнется! – выпалила я.

Это не говоря уже о том, что и Альбина тогда вряд ли выживет.

Пора звонить Петровичу. Где мой телефон... Я с третьей попытки нашла его в кармане.

– Да, Вера. Родили детенка? – с ходу спросил Петрович.

– Еще нет. – Я отошла к двери, чтобы создать хотя бы иллюзию личного пространства. – Дмитрий Петрович, роды остановились. Потуг больше нет. Ребенок не вышел.

– Звони в скорую.

– Мы сами ничего?..

– Вера, если родовая деятельность замерла, ребенка надо доставать. Срочно. Скорую. Все, давай. Расскажешь потом, как прошло.

Он положил трубку.

Ощущение было такое, будто на меня готовится рухнуть потолок. Слабо верилось, что сегодня утром я преспокойно пила кофе рядом с Аскольдом и обсуждала его интервью очередному интернет-изданию. Хотя обычно катастрофы так и случаются: неожиданно, на пустом месте.

Когда я обернулась, в комнате стоял Лестер. Танюши у него в руках не было, зато была чашка с подозрительно пахнущим отваром. Вряд ли это чай.

– Ну вы и наворотили, воробушки, – недовольно забормотал Лестер. – Как мне работать, если вы все время мешаете?

Фрося выкинула очередную сигарету в окно.

– Это кто? – спросила она.

Лестер манерно перекинул волосы за спину и прошел к кровати, шаркая странными вытянутыми тапочками с загнутыми вверх мысами.

– Ваш новый менеджер, – тоном «как можно такое не знать?» ответил он и осторожно примостился на краешке матраса. Чашку с отваром поставил рядом на тумбочку. – Здравствуй, моя куколка, – заворковал он. – Моя бедная девочка. Никто с тобой не считается, да? Как я тебя понимаю... Еще и Саша этот. Уйди с глаз, – он изящно дернул рукой в сторону, словно отгонял назойливую муху. – Уйди, говорят тебе! Иначе не будет у тебя ни Девы, ни ребенка.

Смотрящий, помедлив, встал рядом с Фросей.

– Совсем уйди, – потребовал Лестер. – Все самое страшное, что могло случиться, случилось. Ты уже ни на что не повлияешь. Разве что твой хозяин... Но мы же не хотим его лишний раз беспокоить?

Смотрящий открыл рот, чтобы что-то ответить, но ничего не сказал. Они с Лестером посмотрели друг другу в глаза долгим и пристальным взглядом, и Смотрящий вдруг... растаял в воздухе. Если бы я была способна еще хотя бы удивиться, обязательно бы удивилась. Но я просто зафиксировала в голове: «Он может исчезнуть».

– Послушай, деточка, – запричитал Лестер. – Не стоит оно того. А с кем Танюша останется? Танюша будет плакать, мамку звать. А из меня какая мамка?.. Я вон Веру так вырастил, что она дважды чуть не померла.

Ну спасибо.

Альбина не реагировала.

– Аля, ты меня слышишь? – позвала я.

Она не открыла глаз.

– Мы найдем способ прекратить это. Все это, вообще все с Девами. – Лестер с притворным возмущением вскинул брови, но я продолжала: – Тебе не нужно для этого умирать. Я обещаю, Александр больше не подойдет к тебе. Мы найдем способ...

– Ай! – хмыкнула Фрося позади меня. Приблизилась к кровати и встряхнула неподвижную Альбину за плечи. – А ну смотри на меня! – жестко велела она. – Что ты за Весна такая, если не можешь ребенка родить? Это ты решаешь, кому жить и когда. Запомни: Вера может забрать жизнь, но только ты – даешь. Ты и есть Мать-природа. Поняла? Ты поняла меня, Альбина?

Тело Альбины безвольно повисло в ее руках. Голова откинулась назад, обнажив невозможно длинную шею с ниточками голубых вен.

Но Фрося не сдавалась.

– И что дальше? Думаешь, откажешься сейчас, и все прекратится? – Она оглядела комнату и, убедившись, что Смотрящего нет, тихо добавила: – А каково твоему ребенку, ты подумала?

Веки Альбины дрогнули.

– Твой ребенок страдает, – добавила Фрося, и сочувствия в ее голосе было столько же, сколько в голосе Лестера, когда он рассказывал мне в детстве об оторванных конечностях. – Ему больно.

Через пятнадцать минут на свет появился крошечный посиневший мальчик. Пару мгновений он не дышал и не двигался. Потом слабая рука матери коснулась пальчиков со сморщенными подушечками, и мальчик захныкал. Вымазанное в крови тельце охватило золотое свечение, и я почувствовала, как встрепенулся мир. В воздухе заструилась прохладная энергия, далекий ветер принес запах свежескошенной травы.

Зима закончилась, голоса умолкли. Весна принесла с собой жизнь.

* * *

Фрося осталась с Альбиной. Меня она попросила забрать Милану с танцев. На всякий случай я изобразила удивление – после поездки с Антоном и Миланой два года назад Фрося постоянно напоминала, что ребенку рядом со мной небезопасно. Я хотела уточнить, уж не передумала ли она, но Фрося так трогательно склонилась над Альбиной и спящим младенцем, что я тихонько выскользнула из квартиры, боясь спугнуть этот внезапный порыв.

Сил идти к метро не было. Вбив в приложение адрес танцевальной студии «Летняя Дева», я вызвала такси. И уже на месте выяснила, что ехать не стоило: на входе я чуть не столкнулась с Антоном.

– Вера? Ты что здесь делаешь? – Антон занял собой почти все пространство узкого прохода и хмуро смотрел на меня сверху вниз. Только кобуры на поясе не хватало. И выразительно лежащей на ней руки.

«Приехала украсть твое дитя – что же еще?»

Но я промолчала. Антон выглядел неважно: под глазами круги, глубокий залом на переносице, на щеках следы двухдневной щетины.

– Фрося попросила забрать Милану, – объяснила я. – Она занята. Помогает Альбине.

– Я сам заберу, – сухо сказал он.

Я подняла руки ладонями от себя, показывая, что сдаюсь.

– Без проблем.

Антон помедлил. Потом все-таки спросил:

– Отвезти тебя домой?

– Не надо.

– Точно?

Я потрясла перед ним телефоном.

– Такси вызову.

– Как знаешь. Я пойду. – Антон кивнул в сторону комнаты, где родители обычно ждали детей. – Привет, Леха.

Только тут я заметила, что за стойкой ресепшена, облокотившись на нее, застыл Лёша. Он совсем не изменился за эти полтора года – удивительным образом напоминал одновременно уверенного в себе порноактера и угловатого подростка, задевающего локтями все подряд. Карие глаза смотрели так же задорно, неизменная белая рубашка была расстегнута на пару пуговиц – но все же не так глубоко, чтобы открыть многочисленные шрамы на груди.

– Привет, Вера. – Лёша широко улыбался, но в голосе его сквозила осторожность. – Ты какими судьбами тут?

– Уже ухожу.

У меня гудели ноги и начинала кружиться голова – видимо, реакция на наступившую весну. Пока Альбина набирала силу, я теряла. В прошлом году было так же.

– Даже не перекинешься парой фраз со старым знакомым? – невинно уточнил Лёша.

Я кинула на него мрачный взгляд. По крайней мере, я надеялась, что он мрачный.

После того случая в кинотеатре, когда я его чуть не угробила, мы не встречались. Как общаются с бывшими любовниками? А с любовниками, которые соблазнили тебя ради другой женщины?

– Что тебя интересует?

Из закрытого зала раздавался знакомый грудной голос: «Тянемся, тянемся к самым пальчикам! Марина, еще чуть-чуть!»

Лёша почти лег грудью на стойку и мечтательно зажал в зубах ручку, которой до этого что-то писал.

– Например, будешь ли ты завтра на свадьбе.

– Мы же уже ответили. – Я сосредоточенно вбивала в приложение адрес дома. – Письменно. По имейлу.

– Слушай, Вера. – Лёша перегнулся через стойку и заговорил громким шепотом: – А то, что этот твой чародей собирается делать, не опасно?

– Ну, если он не будет тебя резать... – пробормотала я, в третий раз пытаясь ввести адрес: то ли здесь плохо ловил Интернет, то ли у меня что-то случилось с симкой, но приложение раз за разом выдавало ошибку. – У вас есть вай-фай?

Лёша молча протянул мне карточку с паролем.

– Он написал, что я должен подержать свечу после церемонии. И отдать ему свой носовой платок.

– Ну так отдай. Только не плачь. – К слабости добавилась тошнота, и на секунду я почти смирилась с тем, что придется просить Антона довезти меня. Ну давай же... Я встряхнула телефон. – Зачем вы вообще нас позвали?

Лёша усмехнулся.

– Мама Юли фанатеет от твоего чародея. Она то ли статью прочла, то ли еще что, что он живет со студенточкой с белыми волосами. А я возьми и ляпни, что мы знакомы. В общем, очень ждем. Только передай ему, чтобы он это... поаккуратнее.

Интернет заработал, и приложение показало прибытие машины через три минуты. Слава богу.

– Угу. – Из-за двери снова послышался голос Юли, и я поспешила к выходу. Хватит и того, что мы увидимся с ней завтра. – До встречи.

Лёша отсалютовал мне ручкой.

– Не опаздывайте!

«К девяти-то утра в понедельник, – с облегчением вынырнув из душной студии в свежий ночной воздух, подумала я. – Ни в коем случае».

* * *

Стоило мне сесть в такси, как усталость нахлынула с новой силой. Тело еле двигалось, кончики пальцев немели, желудок противно ныл. Я вспомнила, что с утра ничего не ела. Надо уже завести привычку ставить будильник с напоминалками, а то у меня все шансы стать первой Зимней Девой с гастритом.

Я оформила доставку бургеров – хотелось чего-то сочного, бьющего по всем вкусовым рецепторам сразу. Через полчаса у двери меня ждал огромный бумажный пакет. Я подхватила его и вставила ключ в замочную скважину – дверь оказалась не заперта.

– Аскольд? – позвала я, входя.

Ответом мне была тишина.

Из высоких окон кухни и гостиной в коридор проникали бледные отсветы уличных фонарей. Несколько мгновений я стояла, прислушиваясь. В глубине квартиры раздавался частый и дробный стук, похожий на тот, что исходил от быстрых лапок Вели, когда тот бегал по колесику.

Аскольд точно был дома. И явно нервничал.

– Ты где? – оставив пакет в коридоре, я зашагала к двери в его спальню, пытаясь на слух определить, откуда доносится сердцебиение.

Может, стоило сказать ему про эту женщину, похожую на ворону? Кто их знает, этих магов... Я вот тоже раньше не верила, что Аскольд может убить кого-то на расстоянии.

Спальня была пуста. Я двинулась дальше, борясь с отголосками дурного предчувствия. На кухне Аскольда не было, в гостиной тоже. Оставался только кабинет. Я замерла перед массивной дверью.

– Ты тут?

Ничего. Но за стеной отчетливо слышалось сердцебиение.

Оставь его в покое, Вера. Ты же ему не сиделка.

Я накрыла ладонью изогнутую латунную ручку. Он там – не умер, иначе бы сердце не билось. А дверь люди закрывают не просто так.

В памяти всплыли слова ведьмы:

«Ты, если и вправду жена, так и смотри за ним. Не ровен час...»

Я легонько нажала на ручку.

Аскольд сидел за столом, спиной к огромному окну, из которого в комнату выплескивалась чернота безлунной ночи, и что-то тихо шептал себе под нос. Пламя свечи отбрасывало причудливые тени на его лицо, подсвечивая острые скулы и делая похожим на скелет с темными провалами глаз.

– Я занят, – бросил Аскольд, не поднимая головы.

На столе перед ним были разложены колдовские атрибуты: икона, свечи, блюдце с горкой земли. В длинных пальцах, опутанных красной нитью, белело яйцо.

Яйцо?

– Вера, – низко прогудел Аскольд и все-таки поднял на меня взгляд. Черные глаза предупреждающе блеснули, сердце застучало громче.

– Прости.

Я хотела закрыть дверь, но Аскольд вдруг окликнул:

– Альбина родила?

– Да. Доброй ночи. – Я выскользнула в коридор.

Он жив и занят. Отличное сочетание, чтобы оставить его наедине со своими магическими штучками и наконец поесть.

Вера, год назад

– Мне нечем дышать!

Аскольд стоял в дверях моей комнаты, держась за горло. Пальцы отчаянно теребили ворот безразмерной толстовки. Я подняла голову от ноутбука.

– Что случилось?

Он тяжело привалился к стене.

– Я полагаю, это... Это... – хриплый голос вконец изменил ему.

В голове мелькнуло единственное слово: «Пора». Ноутбук молниеносно перекочевал с моих колен на стол. Я вскочила.

– Иди сюда.

Мысль о том, что лучше бы ему умереть в своей комнате среди привычных вещей, потонула в набатном колоколе, возвещавшем: «Пора! Пора!»

Я помогла Аскольду добраться до своей кровати. Он рухнул на нее, оставив ноги в тапочках на полу. Как назло, в тот день он был не в рубашке, которую можно было бы просто расстегнуть. Впрочем, к тому времени я поняла, что при желании могу добраться до сердца человека хоть через бронежилет.

Тонкие губы судорожно хватали воздух, из горла вырывались сдавленные хрипы. Сердце его колотилось так, что я была уверена: конец наступит вот-вот.

– Сейчас.

Я забралась с ногами на кровать и для верности прижала обе ладони поверх черной ткани. Холод потек сквозь кожу, но тут Аскольд вдруг отдернулся, с удивительным проворством вывернулся и отполз от меня. Его страх затопил комнату, заструился между пальцев, густой и вязкий, как смола. Ужас, с которым он смотрел на меня, отрезвил не хуже пощечины.

«Что же ты делаешь? – рявкнул внутренний голос. – Зачем сразу убивать?!»

Я зажмурилась. Вдох. Медленный выдох. Его сердце все еще бьется. Он говорит, пусть и с хрипами. Он не умирает. Тут что-то другое.

Я открыла глаза. Лицо и шея Аскольда покрылись ярко-красными пятнами, он вспотел. В воздухе повис резкий запах пота и чего-то очень знакомого. Апельсин? Лимон?

– Ты что-то съел?

Говорить он, видимо, не мог, так что просто кивнул.

– Цитрусовое?

Снова кивок.

Думай, Вера. Резкое покраснение, жар, затрудненное дыхание. В свободное время я читала медицинскую энциклопедию онлайн, пытаясь запомнить все причины, по которым может наступить внезапная смерть.

– У тебя есть на что-то аллергия?

Аскольд отполз от меня еще немного и отчаянно замотал головой.

Я соскользнула с кровати, невидящим взглядом ощупывая комнату в поисках телефона. Это может быть что угодно... Нужно вызвать настоящего врача.

Телефон нашелся на столе.

– Я сейчас позвоню в скорую. Постарайся дышать чуть спокойнее. – Я нашла в контактах номер платной скорой, который в свое время дал мне Антон. – Чуть ровнее, Матвей. Тише. Ты не умираешь.

По крайней мере пока.

– Пункт приема скорой помощи. Чем я могу вам помочь? – бойко выпалила трубка.

– Здравствуйте. Приступ удушья у человека. Похоже на аллергию.

– Опишите симптомы.

– Жар, красные пятна на коже... – Я оглянулась. – По-моему, у него опухает горло.

– У вас есть антигистаминное?

– Таблетки от аллергии?

– Да.

– У тебя есть что-то от аллергии? – повторила я вопрос, прикрыв динамик рукой, а сама судорожно вспоминала содержимое своей аптечки. У меня таких таблеток точно не было.

Аскольд покачал головой.

– У нас его нет.

– Назовите ваш адрес, – строго велела трубка.

Скорая ехала десять минут. На лбу у Аскольда выступили крупные капли пота, ему явно было жарко, но я не рискнула открыть окно – еще простудится. Подумала, что неплохо было бы помочь ему снять толстовку, но побоялась прикосновениями вызвать новый приступ паники.

Когда в дверь позвонили, у меня самой уже пульс скакал, как бешеный пони. Врач – молодой мужчина в белом халате – без лишних вопросов прошел в спальню к Аскольду, а я пошла на кухню. Постояла в темноте. Наверное, сохрани я душу целиком, меня бы трясло. Или я бы расплакалась. А так просто напрягала слух, пытаясь уловить обрывки фраз – «повернитесь», «очень быстро», «госпитализация» – и разглядывала дольки апельсина на столе.

Неужели он не знал про аллергию? Или она проявилась только что? Так вообще бывает?

Аскольд особо не распространялся, но я поняла, что у людей вроде него могут внезапно отняться ноги, случиться кровоизлияние в мозг или что угодно еще в качестве «подарка» от коллег.

– Можете зайти! – открыв дверь, громко возвестил врач.

Я налила в стакан кипяченой воды и вернулась.

Аскольд сидел на кровати, прижав ко рту прозрачную кислородную маску, и что-то строчил на листке бумаги. Резко пахло спиртом. На подоконнике стоял пластиковый лоток с использованным шприцем.

– Вы жена? – спросил врач, не отрывая неодобрительного взгляда от склоненной над бумагой головы.

– Нет. – Я сделала несколько шагов к Аскольду и остановилась. – Хочешь пить?

Продолжая что-то старательно выводить, он кивнул. Я поставила стакан прямо на кровать.

– Я настаиваю на госпитализации, – сложив руки на груди, врач поджал губы.

– Это аллергия?

– Именно так. И у Матвея Матвеевича были все шансы не дождаться приезда скорой, поэтому, как я уже сказал, я настаиваю... – Я не сразу сообразила, о ком он говорит. Аскольд поставил внизу размашистую подпись и отложил листок. Врач покачал головой. – Играете с огнем. В больнице за вами круглые сутки...

Я заметила, что Аскольд нервно дернул плечом, и сказала:

– Если будут ухудшения, мы тут же позвоним. Я провожу вас. Какие-то лекарства нужны?

Мужчина шумно выдохнул.

– Нужно иметь дома антигистаминное. Всегда. Особенно вам. – Он выразительно зыркнул в сторону Аскольда и взялся за чемоданчик. – Всего доброго.

– Спасибо, – я постаралась улыбнуться. – Оплата по стандартному тарифу?

Когда врач направился к двери, Аскольд оторвал маску от лица, с облегчением набрал в легкие воздуха и медленно выдохнул.

* * *

До своей комнаты Аскольд добрался без моей помощи. На часах было уже начало первого. Мы пожелали друг другу доброй ночи, я взяла с него обещание, что он позовет меня, если станет хуже, и вернулась к себе. Но уже через десять минут заметила, что пытаюсь уловить его сердцебиение через две комнаты. Я переместилась в гостиную – там было лучше слышно. Потом перебралась на кухню. И через час постучалась в спальню.

– Ты не спишь?

– Нет. Заходи.

Аскольд лежал поверх застеленной кровати. Он сменил толстовку на просторную футболку без рисунка. Рядом с рукой лежала кислородная маска, под спиной белела огромная подушка, и на ее фоне Аскольд казался таким же белым и измученным. Почему-то вспомнилась картина, которую я недавно видела в Третьяковке, – последний прижизненный портрет Некрасова.

Аскольд напряженно следил за мной, пока я огибала его широченную кровать и примыкающий к ней столик с плантацией кактусов. Они были высажены в определенном порядке в зависимости от того, сколько света требовалось каждому, чтобы зацвести. Если бы мне предложили описать Аскольда одной фразой, я сказала бы, что это человек, у которого зацветут даже кактусы, – причем в определенном порядке и каждый в свое время.

Сердце Аскольда билось устало и будто нехотя. Я села на самый край кровати и спросила:

– Ты ведь хотел, чтобы я забрала тебя?

Язык не повернулся сказать «убила».

– Да. – Голос у него был надтреснутый, тусклый, словно он сорвал его после долгого крика. – Почему ты остановилась?

– Насколько я поняла, ты был против.

Аскольд сложил руки на животе и занудно произнес:

– Люди склонны бояться смерти.

А то я не заметила.

– Хочешь, останусь до утра?

Пока он думал, я забралась с ногами на кровать. Потом вытянулась рядом, следя, чтобы между нами оставалось добрых полметра. Подушки под головой не оказалось, но мне и так было неплохо.

– Меня в детстве ужалила гадюка, – зачем-то сказала я, разглядывая золотистые лилии на потолке. – Лет в четырнадцать. Страшно было до ужаса. Я думала, что умру.

Аскольд молчал. Я покосилась на него: глаза открыты. Смотрит в одну точку в самом дальнем углу комнаты. Может, температура поднимается?

– Тебе не жарко?

Он бессильно сполз по подушке вниз.

– Нет. Что было потом?

– Сыворотку вкололи. Неприятно, но жить можно.

– Угу, – со вздохом отозвался он.

Снова молчание. Я уже начала засыпать, когда Аскольд спросил:

– Чем бы ты хотела заняться дальше?

Я распахнула глаза.

– А? Завтра?

– Вообще. В жизни. Я видел, что ты продолжаешь работать.

– Это помогает отвлечься, – осторожно произнесла я. – От всего.

– Не хочешь пойти учиться?

– Куда мне... В последний раз, когда я пробовала сдать ЕГЭ, все закончилось панической атакой.

– Теперь она у тебя вряд ли случится, – резонно заметил Аскольд. – Ты же больше не можешь бояться.

«Если только ты не начинаешь умирать».

Я рассматривала изгибы лилий на потолке. Интересно, это роспись или обои?

– А ты учился?

– Да. Экономика и управление на предприятии. Но я не... – Дыхание его сбилось. Я поискала глазами кислородную маску, но она не понадобилась – после нескольких неглубоких вдохов Аскольд продолжил: – Никогда не работал по специальности.

Мы снова замолчали.

– А кем ты хочешь быть? – раздалось спустя время.

– Когда-то хотела писателем, – со вздохом ответила я. – Но это не важно. Я шесть лет назад школу окончила. Уже все забыла.

– По-моему, из тебя получился бы неплохой врач.

Я повернула голову – Аскольд продолжал смотреть в угол. Свет причудливыми мазками расцвечивал его профиль. Кажется, он не шутил. А я не стала говорить, что последний год только и делала, что читала статьи из серии «Что делать, если человек внезапно начинает умирать у вас на глазах».

– Ага. Например, кардиолог. Послушать сердце, а потом остановить. Чтоб не мучился. – Сарказм из меня так и сочился.

– Тогда психолог.

Я снова покосилась на Аскольда.

– Не знаю. Если только чтобы лучше разобраться в себе. Ну все. – Я решительно закрыла глаза. – Давай спать. Я все равно не сдам экзамены.

– Сдашь, – неожиданно твердо возразил Аскольд.

В ночной тишине это слово прозвучало как обещание.

Глава 3

Зал ожидания в загсе походил на древний храм. Купол заканчивался стеклянным навесом, оттуда нещадно палили прямые солнечные лучи. Вместо фресок по окружности каменных стен тянулись зеркала разного размера и формы: большие и маленькие, квадратные и круглые, как крышка от стаканчика с кофе.

Кофе очень не хватало.

День выдался хуже некуда. Будильник не сработал, я еле-еле успела влезть в новый шифоновый костюм и накраситься. Туфли на каблуках, которые я надевала до этого всего раз, жали в мизинцах, глубокий вырез при каждом движении сползал туда, куда ему сползать совсем не следовало. Зато Аскольд в своем серебристом костюме бизнесмена выглядел так, будто проспал не меньше девяти часов и был готов свернуть горы.

Он мягко положил мою руку себе на сгиб локтя.

– Ты прекрасно выглядишь.

«Конечно. Ты же сам выбирал этот костюм».

Аскольд поймал мой взгляд, и на секунду я провалилась в черное марево.

– Не надо. – Я моргнула, и сквозь черно-матовую заслонку пробились звуки внешнего мира. – Прибереги гипноз для Лёши, если он откажется держать твою свечку.

– Как пожелаешь.

Я перевесила сумочку на цепочке повыше и от нечего делать принялась изучать гостей. Антон выглядел так, будто приехал прямиком с работы: черная водолазка, джинсы, пиджак. Ваня с ним рядом казался сущим подростком – шею опоясывала резинка с черной бабочкой, на спине белого худи красовалась надпись: «Парадная одежда». Он переговаривался с незнакомым мне рыжим парнем, одетым более традиционно – белая рубашка, черные брюки и широкий кожаный ремень. Очередной сладкий мальчик Юли? Тогда что он делает на ее свадьбе?

У дальней колонны особняком стояли похожий на профессора седовласый мужчина и женщина в темно-лиловом платье с высоким пучком. В профиле мужчины угадывался Лёшин длинный нос, в карих глазах то и дело вспыхивали задорные смешинки.

В углу, где было больше всего зеркал-осколков, стояли две подтянутые блондинки с идеально уложенными прическами. Дресс-код свадьбы, состоящий всего из одного пункта – никаких платьев и юбок, – они соблюли неукоснительно: обе были в строгих брючных костюмах и туфлях на тонких каблуках. Судя по тому, как беззастенчиво дама постарше разглядывала Аскольда, это и была мама Юли, мечтающая с ним познакомиться.

Я незаметно склонилась к его плечу.

– Спорим, они подойдут еще до церемонии?

Аскольд тихо усмехнулся в бороду.

– Пожалуй, сегодня я не буду с тобой спорить.

В зал ожидания наконец влетел запыхавшийся Лёша в классическом черном костюме.

– Дамы и господа, любимые и обожаемые родители! – Он отвесил легкий поклон брючным дамам и парочке профессоров. – У нас небольшое ЧП. Свидетельница не приедет. Но я сейчас же решу этот вопрос!

Лёша решительно устремился в нашу сторону.

– Вера! – Он замер передо мной с горящими глазами, и я невольно сжала плотную ткань пиджака. – Фрося не может быть свидетельницей. У нее подруга вчера родила, она осталась ей помогать. Выручай. Нужны мужчина и женщина. Тоха – мужик хоть куда, ты обворожительна. Делать ничего не надо, только постоять. Вам даже расписываться не придется! Даже спать во благо крепкого брака молодых!

Спать?

– Ты больной? – спокойно спросила я.

– Не смотри на меня так, это не я, это примета такая!

– Никогда о такой не слышала.

– Я же говорю, это необязательно! – Лёша отмахнулся, будто разрешал нам не совокупляться. – Просто будь, пожалуйста, свидетельницей. Юля меня убьет, если что-нибудь сорвется.

Я поймала в одном из многочисленных зеркал мрачный взгляд Антона. Кроме него на нас смотрело уже ползала.

– Ну пожалуйста! – взмолился Лёша.

На спину мне легла теплая ладонь.

– Ладно, ладно! – быстро ответила я. – Но только постоять. И мы поедем домой.

– Ты настоящий друг! – театрально воскликнул Лёша, и Аскольд снова тихо усмехнулся.

По каменным ступеням гулко застучали острые каблучки.

* * *

Ужасно хотелось курить.

Я стояла позади Юли, разглядывая ее невозможно тонкие стальные шпильки. Широкие брюки закрывали часть длины, так что сложно было представить, какие они на самом деле. Десять сантиметров? Двенадцать? У меня от пяти ноги уже отваливались.

Благодаря шпилькам миниатюрная Юля была почти одного роста с Лёшей. Я думала, что смысл заявленного дресс-кода был в том, чтобы одна только невеста блистала в платье. Но нет. Юля пришла в стильном брючном костюме, состоящем всего из двух частей: длинного приталенного пиджака и брюк. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: лифчика на ней не было.

– Дорогие жених и невеста! – торжественно начала женщина в изумрудном платье.

Она стояла за массивным столом с раскрытой папкой в руках. Густо накрашенные губы яркостью соперничали с красным флагом за ее спиной. Вопрос, почему на стене висит флаг СССР, мучил меня даже больше, чем почему на тонконогой стойке вместо двух маленьких колец лежало одно большое. На что его надевать? На руку? На ногу, как кандалы?

– Любовь – это сокровище, которое ищет каждый, – с выражением продолжала женщина. – Теперь, когда вы нашли его, готовы ли вы хранить и беречь...

Я вздохнула, стараясь сделать это как можно незаметнее. Часы над флагом показывали девять пятнадцать. Прямо сейчас должна была начаться пара по физиологии центральной нервной системы. А я вместо того, чтобы слушать ее, слушала про любовь и сокровища.

– ...уважать и дополнять друг друга всю жизнь? Является ли ваше решение взвешенным и осознанным? Искренни ли ваши намерения и чувства? – Интересно, что будет, если кто-нибудь однажды скажет «нет»? – Алексей Михайлович?

Лёша кивнул:

– Да.

– Юлия Сергеевна?

– Да, – подтвердила Юля.

– Ваши ответы дают мне право зарегистрировать ваш брак, – торжественно закончила регистратор. – Прошу подойти и скрепить подписями ваш союз.

Снова зацокали шпильки – Юля первая двинулась к столу. Лёша подождал, пока она распишется, и тоже поставил свою подпись.

Я перенесла вес с правой ноги на левую, но легче не стало. Надо было походить по дому в этих туфлях, прежде чем обувать на свадьбу. Впрочем, кто же знал, что мне придется столько быть на ногах... Я украдкой глянула на Антона – стоит, не шелохнется. Конечно, у его-то ботинок подошва плоская.

– В знак крепкой любви прошу вас обменяться символом верности друг другу, – разрешила регистратор.

Хоть каблуки добавляли мне роста, я привстала, стараясь увидеть, что будет происходить с кольцом на подставке. Вот Лёша без слов поднес его Юле, вот опустился перед ней на одно колено. Пока часть меня ужасалась этому, другая размышляла, не потому ли он пришел в черном – в белых брюках по полу особо не поелозишь.

Лёша начал расстегивать верхние пуговицы рубашки, и за спиной послышался шепоток. Кто-то звучно присвистнул. Они что, правда собрались это сделать? Снова? На нем же живого места нет... Я беспомощно обернулась к Антону – тот покачал головой, дескать, не вмешивайся. Ладно. Горло и верхняя часть груди у Лёши были полностью открыты, в протянутых ладонях лежало то самое кольцо. Только теперь я поняла, что оно слишком широкое для запястья.

Под тихий выдох зала Юля взяла из рук будущего мужа кольцо и, разъединив металлические края, надела ему на шею. Потом застегнула – до меня донесся глухой щелчок.

– Можете поцеловать невесту, – закончила регистратор, и Лёша, не поднимаясь с колен, с чувством прижал Юлину руку к губам.

Похоже, регистратора они предупредили. А вот гостей – нет. На мгновение в зале воцарилась тишина, а потом ее прорвало: возмущенный шепоток быстро превратился в гвалт.

– Вы это сейчас серьезно?

– Алексей, как это понимать?!

– Вот это нормик свадьба вышла...

Я поспешила к выходу и только в дверях оглянулась на Лёшу. Раскрасневшееся лицо, застегнутый на шее серебряный обруч, безумные, сияющие от счастья глаза. И ручка строгой, невероятно элегантной в своем белоснежном костюме Юли, зажатая в его крепкой ладони.

* * *

К загсу одна за другой подплывали нарядно украшенные машины. Из них выныривали такие же нарядные мужчины и женщины, и машины отправлялись дальше – видимо, искать парковку. Женщины были в шифоновых платьях, мужчины – в белых галстуках на фоне синих рубашек. Видимо, не только Юля придумала для свадьбы дурацкий дресс-код.

Я курила, ожидая, пока Аскольд закончит со своими свечками. Правда, Юлина мама все-таки поймала его после церемонии, но я надеялась, что надолго это не затянется. Что обычно хотят узнать женщины вроде нее? Когда снова замуж? Ждать ли ей внуков?

Как будто ошейник на шее у Лёши не давал однозначного ответа.

Я снова затянулась, кутаясь в пальто. Погода стояла зимняя, воздух обдавал щеки стужей. Мне редко бывало по-настоящему холодно, но даже я уже начала жалеть, что выложила вчера из карманов перчатки.

Я достала из крошечной сумки на цепочке телефон и набрала сообщение Альбине: «Как ты?»

В ответ капнуло фото спящего младенца – ручки под щеками, губки чуть приоткрыты, ярко-синие глаза смотрят прямо в камеру. Чего-о? Я растянула пальцами изображение. Нет, не показалось: вместо зрачков у ребенка были ярко-синие всполохи тумана.

Кто-то тихо охнул над ухом. От неожиданности я чуть не впечатала фильтр сигареты в нос парня, беспардонно заглядывающего мне через плечо. Белая рубашка под накинутым на плечи пуховиком, юное, почти детское лицо и неравномерно пробивающаяся щетина на круглых щечках. Приятель Вани.

– Извини, ты просто так увлеченно рассматривала... – Парень развел руками для большей наглядности.

– Отойди на три шага.

Пепел с сигареты упал на его начищенные ботинки.

– Меня Миша зовут. А ты Вера? Я слышал, как Лёша про тебя говорил.

– Еще на два.

Я спрятала телефон обратно в сумочку.

– Ты со стороны невесты или жениха?

Я заглянула в стеклянные двери загса. Интересно, если я просто вернусь внутрь, этот Миша пойдет следом?

– По-моему, меня там заждались.

– Кто?

Я хотела сказать «Аскольд», но подумала, что Миша понятия не имеет, кто он. И ляпнула первое, что пришло в голову:

– Антон. Мы же свидетели. Нам надо... – Чем обычно занимаются свидетели? – Подписать бумаги. До свидания.

Купольный зал был заполнен незнакомыми людьми, а роста мне не хватало, чтобы привстать и увидеть хоть кого-то из своих. Но это и не понадобилось: кто-то схватил меня за руку.

– Вера! – Ваня запыхался. Темные пряди вперемешку с седыми упали ему на лоб. – Тебя там Аскольд... Короче, пойдем.

– Что случилось?

Я позволила утянуть себя вглубь загса. Из зала ожидания мы попали в узкий коридор с красной дорожкой. Потом еще в один.

– Кровь идет, – коротко ответил Ваня.

Я еле поспевала за ним. Никогда бы не подумала, что могу так быстро передвигаться на каблуках.

– Он поранился?

– Сама увидишь.

Мы остановились перед одной из безликих дверей с надписью: «Для сотрудников». Ваня толкнул ее. Комнатка была маленькая, узкая и вмещала только диван и столик. На диване, вцепившись в сидушку, замер Аскольд. Скомканный пиджак валялся рядом, белая рубашка пестрела темно-алыми пятнами. Глаза были испуганно распахнуты, как тогда, когда он поймал аллергическую реакцию.

Я устремилась к нему, на автомате отметив, что Ваня прикрыл дверь и встал перед ней.

– Ты порезался? Где рана?

– Я не понимаю, – прохрипел Аскольд. – Просто идет кровь.

Я внимательнее его оглядела. Основание высокого лба расчерчивала тонкая линия, как от лезвия, по щекам катились кровавые капли. Кровь пропитала рукава ниже локтя. Пуговицы на манжетах были расстегнуты. Я задрала их – на обоих запястьях темнели раны.

– Господи... Ваня, вызови скорую. – Я опустилась на корточки перед Аскольдом. – Ничего страшного. Сейчас мы остановим кровь. Это не проблема. – Я накрыла ладонями оба его запястья, выталкивая из себя холод. – На тебя кто-то напал?

Аскольд покачал головой и попытался не скривиться, когда сквозь раны прошла ледяная волна.

– Тогда что случилось?

Закончив с руками, я начала быстро расстегивать пуговицы на его рубашке. Под сердцем алела еще одна ровная линия, которая без конца наполнялась кровью. Я запоздало поняла, что колено, которым я все это время опирались на пол, полностью мокрое – я стояла в луже крови.

Глаза Аскольда начали закрываться.

– Нет, не спи!

Пришлось резко втолкнуть в него холод, чтобы привести в чувство. Я приложила руку к порезу на груди, но вдруг поняла, что кровь из ран, которые я только что заморозила, не остановилась. Она продолжала течь. Да черт бы все это побрал!

Аскольд поймал мою руку.

– Это стигматы, – выдохнул он.

Мне захотелось его встряхнуть. А заодно и себя.

– Какие стигматы, ты же не Иисус! Дай я еще раз попробую.

Я снова взялась за его запястья, но тут прямо на моих глазах над порезом на бледной безволосой груди возник еще один, более глубокий. Края раны разошлись, словно кто-то воткнул в тело невидимый клинок. Кровь заструилась с новой силой.

Блин. Блин, блин, блин!

– Вера, – прошептал Аскольд.

Долгую секунду мы смотрели друг на друга. Нет, он же сказал, что еще есть время. А я сегодня не мерила его пульс. Я вообще не обращала внимания на его сердцебиение! Стоило мне об этом подумать, как я отчетливо услышала знакомый нервный стук. Так билось сердце у той девушки, что родила мертвого ребенка. И у старичков, которые, кряхтя, просили забрать их.

– Ты же говорил, что знаешь дату... В интервью ты сказал, что знаешь. Аскольд! Это не может быть сегодня.

Тонкие веки снова начали закрываться.

– Ваня, ты вызвал скорую?!

– Едут.

Слишком быстро. Слишком много крови. Слишком...

– Матвей. – Я поднялась с колен. Наклонилась к его уху, опираясь на хлипкую спинку дивана. – Что мне делать? Сейчас?

И щекой почувствовала, как он кивнул.

Моя ладонь несмело легла поверх пореза на впалой груди – сердце под моими пальцами затрепетало. Черные глаза снова распахнулись.

Господи, что я делаю... Ведь этого уже будет не отмотать. Но если он сейчас умрет у меня на руках, душа его отправится в ад.

По крайней мере, он в это верил.

– Не бойся, – прошептала я, надеясь, что у самой в глазах не видно испуга. – Там очень красиво. И я всегда буду рядом.

Аскольд силился что-то сказать, но с губ сорвался только хрип. Я обхватила его за плечи, сильнее прижимая ладонь к разгоряченной груди. Вместо промокшего тонкого шифона тело охватил плотный бархат.

– Спи, Матвей, – прошептала я, и последний судорожный выдох сотряс его тело. Рука ищуще дернулась, и я крепко обхватила скользкие от крови пальцы. – Спи. Ничего не бойся. Я буду рядом.

* * *

Снег повсюду. Мохнатыми звездами падает с неба, гладким облаком окутывает верхушки деревьев, оседает под ногами шелковым ковром. Белое слепит глаза, обволакивает руки, застилает взгляд – но я все равно вижу того, кто подо льдом. Опускаюсь на колени, провожу ладонью по блестящей поверхности, стирая снежинки. Закрытые глаза, худое лицо с острыми скулами, бескровные губы, которые даже в посмертии будто чуть усмехаются. Черные волосы невесомо парят в воде.

– Вера! – голос разносится под прозрачным куполом неба.

Я подставляю лицо снежинкам. Развожу в стороны руки, ловлю их растопыренными пальцами. Как давно здесь не шел снег...

– Вера, ты меня слышишь?

Вот бы не возвращаться. Остаться здесь, с теми, кто спит вечным сном. Живые – странные и непредсказуемые. А мертвые всегда меня ждут. Я нужна им.

– Вера, – настойчиво зовет голос.

На самом деле он тоже хочет сюда. Хочет в Озеро. Хочет стать одним из них.

– Я слышу тебя, – наконец говорю я, глядя в пушистую бело-молочную пургу.

– Возвращайся.

Чтобы увидеть протянутую руку, приходится сосредоточиться. Несколько раз моргнуть, вдохнуть и выдохнуть. Расслабиться, ощутить себя между двух миров. Между двух частей своей личности. Та, что осталась в реальности, еще способна что-то чувствовать.

– Вера...

Протянутая ко мне раскрытая ладонь неподвижна. На ней ломаные линии и три маленьких шрама – порезался давным-давно, еще в детстве.

– Я тебя жду, – голос звучит мягко, как будто он тоже знает, что я не хочу туда.

В конце концов я хватаюсь за его руку, и реальность привычно схлопывается за спиной.

* * *

Обои на стенах были то ли бежевые, то ли белые. Отвратительно блестящие, будто их облили маслом. В центре комнаты стояла широкая кровать без одеяла. На ней, уперев локти в колени, сидел Антон. Он был в той же водолазке и пиджаке, что и во время церемонии. Я медленно оглядела себя: на мне жесткими комьями застыл шифоновый костюм. Из синего он стал буро-коричневым – я вся была в крови.

Аскольд был мертв.

Кажется, меня затрясло. Или вырвало – хотя я вроде бы сегодня ничего не ела. Ощущение было такое, будто внутренности вывернуло, вынесло на ледяной воздух. Слез не было. Только картинка перед глазами: белое лицо подо льдом, черная бородка, закрытые глаза.

– Ты в безопасности.

Я с трудом разлепила веки. Антон склонился надо мной и несколько долгих мгновений пристально разглядывал – видимо, пытался понять, полностью ли я вернулась. А я пыталась понять, что мне делать дальше.

Надо организовать похороны. Выехать из квартиры. Понять, что произошло.

Кто-то кромсал тело Аскольда прямо у меня на глазах. А я ничего не могла сделать – только убить его.

Антон молча встал, вытащил из мини-холодильника пластиковую бутылку и протянул мне.

– Выпей.

Сделав глоток, я прижала бутылку ко лбу.

– Где мы?

– В отеле. В ванной есть банный халат. Если хочешь, переоденься.

Я кинула взгляд за окно – сумерки стягивались к центру бледно-голубого месяца. От хлипких стекол веяло по-зимнему морозным воздухом. Значит, я провела у Озера весь день.

– Запомни, – сказал Антон, – мы уехали сразу после росписи. Все время были здесь. Вдвоем.

Я спустила бутылку к шее.

– Ты понимаешь? Мы уехали. Аскольда ты не видела. Он умер в результате самоубийства. Вскрыл себе вены. Нож с его отпечатками уже нашли. Ваня видел, как мы уходили. Сотрудник отеля должен увидеть, как мы выходим. Вдвоем.

Я легла на спину, прямо на пол. Уродливая люстра с плафонами-цветочками висела над лицом. Вот будет забавно, если она упадет.

– У него раны по всему телу, – глухо возразила я. – Какие вены? Какой нож? Никто в это не поверит.

– Насколько я знаю, это уже записано в протоколе, – без выражения заметил Антон.

Я ощупала грудь кончиками пальцев. Боль потихоньку отпускала. Все-таки в существовании с половиной души есть свои плюсы. Лучше было бы только совсем без нее.

Я прикрыла глаза, чтобы не смотреть на люстру.

– Если ты меня жалеешь, лучше не надо. Я сама его убила. Мы так договорились. На следующий день после того, как мы с тобой... Как ты...

Я замолчала. А когда снова открыла глаза, Антон молча протянул мне руку.

– Вставай. – На этот раз сочувствия в его голосе не было. – Тебе надо в душ.

* * *

– Ваня видел, что это я его убила.

– Ваня никому не скажет.

Мы ехали по ночному городу, за окном проплывали утопленные в темноте огни придорожных магазинчиков. Джип резко тормозил на поворотах, и я с тоской думала о том, что нужно что-то делать с «Майбахом». Хотя что с ним делать? Он же не мой. Наверное, правильнее всего позвонить маме Аскольда.

У меня на коленях поминутно вздрагивал телефон. Звонили журналисты и похоронные агенты. Агентов было особенно много. Они обещали Аскольду шикарные похороны. Грандиозные. Исключительные.

Один сказал «черномагические», и я положила трубку.

– Ритуальщики мониторят больницы и морги. Они всегда раньше всех узнают. – Антон сосредоточенно смотрел на дорогу, держа руль двумя руками. – У вас в доме есть охрана?

Кажется, он даже не понял, что сказал «у вас».

– Да.

– Это хорошо.

Вместо шифонового костюма на мне были спортивные штаны и просторное худи. Видимо, Антон купил их по дороге в отель. Велел мне надеть после душа. А еще запретил запирать дверь в ванную. Боялся, что наложу на себя руки? Смешно.

Под крышей раскачивался розовый слоник. Взад-вперед. Влево-вправо.

– Как тебе вообще пришло в голову обставить все это... так? – спросила я, когда мы проехали очередной светофор.

– А как надо было? – резко отозвался Антон, не поворачивая головы. В бликах проплывающих огней его лицо казалось угрюмой маской. – Богатый мужчина истек кровью. Ножевые ранения. Последний, кто был с ним рядом, его девушка, которая еще и пропала потом. Семьдесят пять процентов всех преступлений совершается родственниками или супругами.

Я не ответила. Хотела откинуться на подголовник – в «Майбахе» они были в виде мягких подушечек и пахли мятой, – но поймала затылком воздух. В джипе никаких подушечек не было.

– А так получается, что я уехала со свидетелем прямо из загса. Зачем? Не дотерпела до ночи?

– Именно, – бесцветно подтвердил Антон. – Аскольд понял, что ты ему изменила, и устроил себе пафосную кончину.

Кто-то тихонько засмеялся – сухим и дробным смехом, как какая-нибудь старушка. Смех становился все громче, пока я с удивлением не обнаружила, что он принадлежал мне.

Антон покосился в мою сторону.

– Вера?

Я покачала головой. Задрала голову, пытаясь замолчать, но вместо этого расхохоталась в голос. Когда телефон снова завибрировал, я на полном серьезе принялась опускать стекло с четким намерением выбросить его в окно.

– Успокойся.

Антон свернул на заправку. Вышел из машины, открыл дверцу с моей стороны, впуская в салон свежий воздух. Ночная прохлада лизнула щеки, нырнула за шиворот. Я была только рада. Внутри все заледенело, а так я хоть немного, самую каплю почувствовала себя живой.

Антон опустился передо мной на корточки.

– Успокойся, – повторил он. – Тебе сейчас тяжело. И будет тяжело еще какое-то время.

Я покачала головой.

– Я сама его отправила в Озеро. – Голос был мертвым. – Я же сказала.

– Ты полтора года ждала, чтобы убить его? – со странным выражением лица уточнил Антон.

Я кивнула, разглядывая свои ногти с бледно-розовым лаком. Красить их раз в неделю вошло в привычку – глядя на неизменно ухоженные руки Аскольда, я невольно начала обращать внимание на свои.

– Значит, это и было его условие? – спросил Антон. – Он разделил твою душу, а ты ждала, пока он умрет? Чтобы... забрать в Озеро?

– Да.

– Ясно.

Антон выпрямился. Обошел машину и вернулся за руль. Джип плавно тронулся с места.

Всю дорогу до дома Антон молчал. И уже на подъезде к Кутузовскому сказал:

– По поводу моего сердца. – Вот нашел время... – Я согласен попробовать с терапией. Еще полгода без заморозки. Ты подскажешь кого-нибудь?

– А что будет через полгода?

Антон мягко затормозил, объезжая дом в поисках парковки.

– Я спросил, есть ли у тебя на примете терапевт.

Я подумала о женщине, которая рассказывала про самоубийцу. Когда это было? Позавчера? Как будто неделю назад. Или месяц.

– Думаю, есть.

Антон припарковался как можно дальше от подъезда. Заглушил мотор, но из машины выходить не спешил. И свет не включал. Мы сидели в темноте.

– Я схожу к кардиологу, – ровно заговорил он. – Займусь психотерапией. А дальше...

– А дальше ты скажешь, что я должна тебя убить, – глухо произнесла я. Голос снова показался чужим.

– А дальше мы посмотрим, – примирительно закончил Антон. – Хорошо?

Из подъезда вышла парочка с овчаркой. Они держались за руки и о чем-то живо болтали. Я смотрела им вслед, пока темнота не проглотила силуэты.

– Хорошо, Вера?

– Да.

– Костюм постирай, но не выбрасывай. Могут спросить. И не пугайся, если кто-то заедет побеседовать. Работа у них такая. Спокойной ночи.

Антон дождался, пока я подойду к подъезду, достану ключи, и только потом уехал.

* * *

В полутемном коридоре на лестничной площадке прямо на полу сидела Маргарита. В расстегнутом пуховике, по-турецки скрестив ноги и положив на колени увесистый книжный томик. Она светила на страницы фонариком из телефона, жевала булку и, кажется, совсем не удивилась, увидев меня с пакетом и в накинутом на плечи пальто.

– Маргарита? Почему вы здесь сидите?

Маргарита посветила на меня фонариком.

– Вас жду, – просто ответила она, дожевывая булку. – Шеф же умер.

Ну да. А то я что-то начала забывать.

Я обошла ее, попыталась почти вслепую попасть ключом в замок. Квартира встретила гулким молчанием. Где-то в глубине ее перебирал лапками в своем колесике Веля. Надо забрать его из гостиной – я там почти не бываю.

И куда деть? К себе? На кухню? Видимо, в квартиру, куда я съеду.

– Почему вы не позвонили? – устало спросила я, когда Маргарита вошла следом.

– Я звонила. Вы не брали трубку.

Я скинула пальто. Тело разламывала усталость. Болела кожа, глаза, голова и желудок. Хотелось лечь в кровать и забыться, хотя я точно знала, что не засну.

– А что вы хотели?

– Мне нужно передать вам бумаги и заняться похоронами, – по-деловому отозвалась Маргарита.

Я глянула на нее – напудренное лицо, нарисованные черные брови, равнодушные глаза.

– Какие бумаги?

– На квартиру. – Маргарита вытащила из рюкзака толстую папку. – Вот дарственная. Налог уже уплачен.

Я тяжело опустилась на тумбу, которая одновременно служила нам лавкой и хранилищем для обуви.

– Налог на что?

– На дарение. Вам осталось только вступить в право собственности. Эта квартира ваша, Вера Александровна. Уже больше года.

* * *

Хомячок по имени Вельзевул дрых, закопавшись головой в стружку. Шел третий час ночи. Мы с Маргаритой сидели на кухне, пили крепкий чай и наблюдали, как мерно вздымается и опадает его рыжая грудка. Точнее, я наблюдала. Маргарита хрустела крекерами.

– Вы запоминаете дату и время записи клиентов без всяких пометок, – напирала я. – Я не верю, что вы не помните, когда именно он решил оформить эту дарственную.

Маргарита немного подумала.

– На следующий день после того, как я купила хомячка.

– Вот этого?

Маргарита качнула квадратным каре.

– А когда вы его купили?

Маргарита перевела на меня пустой взгляд.

– В тот день, когда вы приехали в офис и выставили клиентку. После этого шеф спросил, что может расположить человека, когда он переезжает в новое место.

– И вы сказали «хомячок»?

– Нет, я сказала «кошка». Но на кошек, как выяснилось, у него была аллергия. Собак он не любит. Мы сошлись на морских свинках, – подытожила Маргарита. – Но в зоомагазине свинок не оказалось. Я купила хомяка.

Я поставила чашку, так и не отпив. То есть в тот день, когда я приехала к Аскольду выяснять, почему он не вернул мне часть души, он решил отдать мне квартиру и купить мохнатый антидепрессант?

– Я не понимаю. – Я запустила пальцы в до сих пор влажные после душа волосы, зацепив их бриллиантом. Хомячок еще ладно. Но квартира? Может, это подразумевалось как романтический подарок? Тогда почему Аскольд мне ничего не сказал? – Он когда-нибудь говорил с вами о своей смерти? Давал распоряжения?

Маргарита помешала чай маленькой ложечкой.

– Давно, когда я только вышла на работу. Все стандартно. Кремировать, чтобы никто не сделал с его могилой то, что он делал с другими. Скрыть место захоронения.

– А почему он не отдал эту дарственную сам? – я указала на прозрачную папку, которая так и лежала на столе.

– Не знаю. – Маргарита прожевала крекеры и кинула задумчивый взгляд на холодильник. – Только знаю, что нужно отдать ее вам, если с ним что-то случится.

Веля проснулся от наших голосов. Понюхал воздух, вытянул розовые лапки и зашуршал подстилкой.

– Что теперь будет с его офисом? С клиентами?

Маргарита пожала плечами.

– Найдут альтернативных исполнителей. Офис займет кто-то другой. Нужно только вещи собрать. Мне уже звонила одна женщина. Хочет купить.

Наблюдая за ней, я вдруг вспомнила, что вчера утром мы также сидели с Аскольдом, пили кофе и разговаривали. А теперь его душа в Озере. Тело наверняка уже в морге.

Маргарита достала из кармана широких брюк телефон.

– Я думаю кремирование поставить на послезавтра, – предложила она тоном, каким обычно выбирают дату планового посещения зубного. – В Первом городском морге как раз есть окошко с трех до четырех. Отпевания не будет, только прощание. Антонине Максимовне я уже звонила. Кладбище предлагаю Борисовское: недалеко от города, колумбарий в стороне, есть хорошее место в центре... Цветов по минимуму, но, если хотите, добавим. Вот такие я пока выбрала. – Она развернула телефон ко мне, показывая фото с корзинкой белых лилий.

Видимо, я молчала слишком долго, потому что Маргарита добавила:

– Я раньше в ритуальном бюро работала. Все организую в лучшем виде, вы не переживайте. – Она снова полезла в карман, на этот раз за бумажными платочками. – Вот.

Я молча взяла у нее платочки. Хотела бы я действительно заплакать. Может, тогда глыба в груди стала бы чуть легче?

– Давайте я завтра позвоню? Цветы вы одобрили. Антонина Максимовна просила перезвонить. Передам, что вы завтра с ней свяжетесь. Да?

Я кивнула. С мамой Аскольда мы виделись один раз, и повторять этот опыт не хотелось. Но, видимо, сейчас мне не отвертеться.

Маргарита встала.

– Мне забрать Вельзевула?

– Оставьте.

– Тогда до завтра. – Подхватив свой рюкзак, Маргарита тихонько вышла из кухни. В коридоре щелкнул замок входной двери.

Какое-то время я сидела в тишине. Платочки так и остались зажатыми в руке.

Аскольд оставил мне квартиру и хомячка. И никакой информации. Он бы не поехал на свадьбу, зная, что умрет сегодня. Остался бы дома и привязал меня к себе, причем не веревками, а корабельным канатом.

Веля снова потянулся всеми лапками и поплелся крутить колесико.

Я поднялась и, вцепившись в локти, заходила по кухне.

Кто-то напал на него – иначе как объяснить то, что я видела? Эти раны, появляющиеся словно из воздуха. Стигматы. Неужели кто-то в это верит?.. Даже если допустить, что это правда, – они же вроде появляются у святых, а не у людей вроде Аскольда.

Я остановилась у окна. В черно-синем небе слабо мерцал белый серп узкого месяца. Тучи окружали его зловещим хороводом, словно стремились загнать в ловушку.

Это неправильно. Он не собирался умирать.

Пораженная внезапной догадкой, я устремилась в святая святых этой квартиры: рабочий кабинет черного мага. Быстро включила свет. Аскольд был педантичным, как учительница начальных классов, и, в отличие от Маргариты, все записывал. Я как-то видела содержимое его огромного шкафа в офисе – там на каждом ящичке была наклейка с надписью. Не хватало только надписи «Шкаф» на самой выдвижной дверце.

Посмотрим... Стол из темного дерева. Массивные ящики по обеим сторонам. Я выдвигала их один за другим. Надеюсь, мне в руки не выпрыгнет жаба. Свечи. Нож. Бинты. Баночки. Еще баночки. Пакетики – видимо, с землей. Аскольд бы не потерпел такого беспардонного вмешательства.

Глыба внутри толкнулась в сердце, но я не позволила себе об этом думать.

Что тут... Ага. Толстая тетрадь-ежедневник в черном кожаном переплете. Может, в ней что-то найдется? Устроив тетрадь на коленях, я начала ее перелистывать. Похоже на расписание ритуалов. Даты, пометки бисерным почерком, нагромождения незнакомых имен. Кое-где встречались описания, похожие на рецепты. Если только рецепты могут состоять из крови заколотой на рассвете курицы и слез безутешной матери, оплакивающей сына... На последней странице было написано: «Апрель 2018». Неужели дата смерти?

Вместе с оглушительной мыслью виски пронзила резкая боль. Сейчас две тысячи шестнадцатый. Если он думал, что умрет в апреле восемнадцатого, почему озаботился передачей квартиры так рано?

Со второй попытки я поднялась из глубокого шефского кресла и вернулась на кухню, где оставила дарственную. Маргарита сказала, ее нужно отдать мне, если с Аскольдом что-то случится. Я вытряхнула из папки несколько распечатанных листов с двумя подписями на последней странице. Одна была размашистая, с острыми росчерками, вторая – неуверенная, почти совсем без нажима, очень знакомая. Кто-то расписался за меня.

Вот махинатор.

Я просмотрела страницы. Горячев Матвей Матвеевич, род. 24.10.1983... Царева Вера Александровна, 28.05.1992... Ты смотри, даже данные моего паспорта внесены. Не помню, чтобы я хранила его где-то, кроме тумбочки своего письменного стола. Даритель безвозмездно передает в собственность Одаряемому... Квартира по адресу... Указанная квартира размером общей площадью 105 м² (сто пять квадратных метров) и стоимостью... Я несколько раз перечитала сумму. Это же вагон денег. Нет. Целая комната. Одаряемый принимает в дар от Дарителя указанную квартиру. Да уж. Принимает. И собственноручно подписывается.

Я отложила бумаги. Одна страничка соскользнула на пол, перевернувшись в воздухе. Я разглядела в верхнем углу неяркую надпись. Почерк был такой же, как в ежедневнике Аскольда – узкие буквы с острыми закорючками.

«Я отдал тебе свое».

Наверное, целую минуту я сидела, разглядывая строчку, выведенную простым карандашом.

– Лестер! – наконец позвала я сухими губами. – Ты мне очень нужен!

Пару мгновений ничего не происходило. Потом в голове словно зажегся огонек. И этот огонек заговорил:

– Чего тебе неймется, Вера? Четвертый час ночи. Дети спят давно.

Я зажмурилась сильнее.

– Помнишь, ты водил меня в детстве в морг?

– И тебя вырвало, – ехидно отозвался Лестер.

– Мне снова нужно в морг.

– Ну, так топай. Четыре утра – самое время...

– Нет, ты не понял. Мне нужно забрать оттуда тело.

Глава 4

Тёма

«Сенсационные подробности гибели знаменитого мага!

Пятого марта покончил с собой победитель десятого сезона шоу «Черная Белая магия», колдун Аскольд Мирин. Виновницей трагедии стала его бывшая возлюбленная, некто Вера Царева. Прямо на чужой свадьбе госпожа Царева заявила: она от него уходит. Но, видимо, Мирин решил уйти раньше, как и подобает черному магу – пафосно и кроваво. Причем кроваво в прямом смысле: очевидцы говорят, крови было столько, что ею можно было бы наполнить небольшой бассейн.

Но и это еще не все! В тот же день из морга загадочным образом пропало тело мага. Недаром говорят: черная братия своих не бросает. Вот уже сутки правоохранительные органы ищут...»

– Артём? – позвал тоненький голосок.

Я быстро выключил планшет. На пороге студии топталась темноволосая девушка в открытом красном платье. На ее угловатой фигурке платье смотрелось пародией на сексуальность. Вместо туфель на ногах красовались закрытые ботинки – в каких танцуют чечетку.

Я натянул вежливо-отстраненную улыбку из прошлой жизни и отложил планшет на широкий подоконник.

– Здравствуйте.

– Я не вовремя? – забеспокоилась девушка. – Пришла немного раньше. Хотела познакомиться...

– Давайте познакомимся. – Я привычно подтянул рукава рубашки к локтям. Этот жест тоже остался от прошлой жизни и принадлежал не мне. – Меня зовут Артём. А вас?

Девушка приблизилась. Передвигалась она маленькими шажками, как будто боялась ставить ноги слишком широко. Свет зажженных ламп отражался в неестественно темных глазах, делая ее похожей на вампиршу из фильма про Ван Хельсинга.

– А меня Кассиопея. Кася.

– Кася, – эхом повторил я.

Интересно, Вера сама убила этого мага или ей помогли? Хотя зачем Зимней Деве помощь в том, с чем она и так прекрасно справляется.

– Вы танцевали раньше, Кася? – Я протянул девушке руку.

Взгляд ее скользнул по уродливому шраму на моем предплечье, и зрачки на секунду расширились. Я проглотил усмешку. Шрам меня не волновал, а вот реакция людей забавляла. Как только рана немного затянулась, я снял повязку. И с тех пор всегда закатывал рукава.

– Вы танцевали раньше? – повторил я, дождавшись, пока Кася переведет взгляд с руки на мое лицо.

Она неуверенно кивнула.

– Д-да... Бачату.

– Надо же! А где вы занимались?

– В «Синем Лотосе».

Мелькнуло разочарование от того, что она не назвала «Летнюю Деву», но я отмел его. Не все сразу.

– Мы же с вами однажды там и танцевали. Не помните? – с надеждой спросила она.

Я картинно хлопнул себя по лбу.

– Вот ведь! Ужасная память на лица. Однажды родную мать не узнаю. Давайте начинать?

Кивнув, Кася наконец вложила свою крошечную ладонь в мою. Я накрыл рукой шифоновые складки платья на ее спине и качнулся вперед, перенося вес с пятки на носок. Кася качнулась следом. Я двинулся к зеркалу – она с готовностью отступила. Несколько плавных шагов, осторожных, слишком коротких для меня, но подходящих для невысокой Каси. Девушка заскользила по паркету, мгновенно приноровившись. Какая способная.

– Отлично! – сказал я после пары минут скольжения взад и вперед. – Теперь с музыкой.

Я нашел в телефоне простенькую мелодию – монотонную и не слишком быструю – и включил. Зал наполнился нежными звуками фортепьяно и тяжелыми, густыми – виолончели.

– Начнем с квадрата?..

Кася тихонько кивнула.

Я вел мягко и четко, обнимая ее за плечи, а сам все прокручивал в голове новость про Веру. Утром я даже погуглил ее, наткнувшись на фото в новостном канале. Вера превратилась в мрачную девушку с абсолютно белыми волосами. На снимке она была одета во все черное и смотрела в камеру с таким видом, будто обещала фотографу его прикончить. Под фото значилось, что последние полтора года Вера прожила с тем самым магом, что забрал меня к себе из избушки. А потом ушла от него. Или убила.

– Артём, Артём! – взмолилась Кася.

Я остановился.

– Что?

– Вы можете считать? Я постоянно сбиваюсь...

Отлепившись от меня, она переминалась с ноги на ногу, виновато разглядывая носки туфель.

– Вы все делаете прекрасно, Кася, – тихо возразил я. – Танго – это не счет. Это связь. Краеугольный камень, база. Нам нужно ее нащупать. Может, кстати, перейдем на ты?

– Давай... – промямлила девушка, и я снова привлек ее к себе.

Мы сделали полный круг по залу. Закончилась одна мелодия, началась другая. Кася оказалась умелой, но боязливой партнершей. Прикосновение ее пальчиков к моим лопаткам напоминало щекотание крыльев бабочки. Почему-то вспомнилось, как Юля собственническим жестом клала ладонь мне на плечо. Иногда вцеплялась в рукав рубашки, перехватывая инициативу во время танца. Я с удовольствием позволял ей вести, зная, что никто этого не видит. Это была наша маленькая игра.

А потом она закончилась.

– Артем...

– Да, Кася?

Тело в моих объятиях заметно напряглось.

– По-моему, у нас с вами хорошая связь, – пробормотала она в кромку моей жилетки.

– По-моему, тоже, – мягко ответил я. – Теперь потренируем перекрестный шаг. Готова?..

– Да. Нет...

Я в шутку отклонил ее назад и быстро вернул обратно. Кася по-детски ойкнула, вцепилась в мою рубашку и наконец сосредоточилась на шагах.

Мы плавно двинулись на второй круг.

Танго я увлекся прошлым летом. Увидел как-то в парке на площадке под открытым небом. Точнее, услышал – горькую мелодию, будто сотканную из боли и отчаяния. Она была про потерю и разочарование, про страсть, сжигающую все живое. Помню, я застыл посреди парка, вслушиваясь в звуки скрипки и габона и пытаясь понять, почему так стянуло в груди.

Потом я нашел много похожих мелодий. Они отличались от тех, под которые танцевали бачату: в них было больше сдержанности, чувствовались безысходность и отчаяние, а за счетом в восемь тактов всегда скрывалась одна и та же история.

Я соблазню тебя, а потом брошу.

Соблазню и брошу. Как собаку.

– Артем! – запищала Кася.

– А?

Я уставился на свою руку, сжимающую ее шею. Твою мать!

Я тряхнул головой, пытаясь вернуть себе ощущение реальности. После смерти окружающее иногда казалось чем-то вроде фона в компьютерной игре – я сам толком не понимал, что делаю.

– Кася, прости! Извини меня!

Но было поздно. Закашлявшись, Кася попятилась к выходу. Темные волосы упали ей на лицо, над ключицами выступили капли пота.

– Это недоразумение!

Но она уже юркнула за дверь.

Я выключил музыку. Черт бы побрал эти заскоки. Хотя ничего же не случилось. Я не задушил ее, верно? Ну и все. Что она сделает – плохой отзыв напишет?

Никто меня больше не накажет за плохие отзывы.

Я подошел к окну, из которого был виден кусочек желто-красного здания напротив. Темнота сглатывала все очертания, но я знал, что где-то там прячется бело-розовая вывеска с надписью: «Летняя Дева».

– Скучаешь? – участливо спросил кто-то рядом.

На соседнем подоконнике сидел Лестер. Бледно-голубой сюртук накинут поверх тонкой рубашки с рюшами, белые волосы поблескивают в приглушенном свете ламп. Поигрывая в воздухе шариковой ручкой с розовым перышком, Лестер прижимал к себе толстую тетрадь в кожаном переплете.

– Чего тебе?

– Как невежливо! – он укоризненно зацокал языком. – Где твое уважение к старшим?

Я пошел выключать встроенную в шкаф стереосистему. Гнать Лестера было все равно что отмахиваться от назойливой осы – чем больше машешь, тем больше шансов быть ужаленным. Проще дождаться, пока сама улетит.

– Так и запишем... – пробормотал Лестер, открывая тетрадь. – «Душит девушек во время танца. Ни капельки не раскаивается».

Я аккуратно прикрыл дверцы ветхого шкафчика.

– «Не разговаривает с доброжелательно настроенными людьми...» А я, между прочим, с хорошими новостями!

Я ждал. Этот волшебный выродок любил покривляться, но в конце концов всегда говорил, зачем пришел.

Лестер изящно помахал перед собой тетрадкой.

– Похоже, кое-кто дотумкал наконец, как делаются дела в мире... – Он подул на ладонь, и тетрадка растаяла. – Кстати, как дела у нашей маленькой Осенней Девы?

– Без понятия.

– А когда ты в последний раз интересовался?

Я сделал вид, что задумался.

– Неделю назад.

– Ай! – скривился Лестер.

– Две недели.

– Ай-яй-яй! Я бы удлинил тебе нос, мой несносный мальчик, но по пятому пункту договора с Создателем мне нельзя необратимо калечить людей!

Повесив рюкзак на плечо, я молча пошел к выключателю. Его договор не интересовал меня ни в каком виде.

– Ты бы съездил к ней, – назидательно протянул Лестер. – Спросил, не нужна ли помощь...

– Зачем?

– Не зачем, а для чего!

Я остановился в дверях и сам услышал, как устало прозвучал мой голос:

– Для чего?

– Чтобы один доброжелательный человек поделился с тобой информацией, – в его раскрытой ладони снова мелькнула тетрадь, но тут же исчезла. – Думается мне, птенчик, я нашел способ устроить тебе встречу с матушкой.

Тёма, полгода назад

Осень оказалась до того странной, что не заметить было невозможно. Солнечные дни сменялись холодными и стылыми, перепады температуры вызывали адскую головную боль. В Интернете писали о повальных приступах мигрени, больницы переполнились метеозависимыми и стариками. Я сидел как пристукнутый, то и дело поглядывая в окно – там ветер срывал с ветвей еще не пожелтевшие листья, а в следующий момент наступал абсолютный штиль. Кто бы теперь ни заправлял осенью, этой дамочке стоило поучиться держать себя в руках. Или купить успокоительное.

Голова с самого утра была тяжелая. Не помогли ни ибупрофен, ни крепкий чай с сахаром. В итоге, не придумав ничего лучше, я сел смотреть новую лекцию про типы данных в javascript.

После воскрешения я понятия не имел, что делать со своей жизнью. Пойти учиться? Продать оставшуюся от мамы квартиру и на вырученные деньги пуститься во все тяжкие? Отомстить Антону и Вере? Пока лежал в избушке, они мне надоели до зубного скрежета. Удивительные идиоты.

В итоге первую пару месяцев я провел, запойно пересматривая старые фильмы. Все равно без документов ничего нельзя было сделать: ни куда-то поехать, ни снять жилье. Я торчал дома у старого Лехиного приятеля, смотрел фильмы на доисторическом ноуте, перебивался мелкими подработками, за которые платили наличкой – то актером массовки, то моделью в каких-то полуподвальных помещениях, – и ждал.

Получив паспорт, первым делом рванул в Питер разобраться с маминой квартирой. Находиться в ней дольше тридцати минут оказалось невозможно: из каждого пыльного угла на меня смотрели воспоминания. Я поселился в хостеле, запустил процесс продажи и целыми днями бесцельно слонялся по городу, заглядывая в хмурые лица и пытаясь понять, что мне делать дальше.

Как-то шел по Литейному и вдруг остановился: подо мной переливалась Нева, над головой нависало тускло-свинцовое небо, как всегда бывало, когда мама грустила или сердилась. «Может, ну это все?..» – пронеслось в голове. Вспомнились байки про трупы на дне реки – якобы их там столько, что хватило бы на небольшой городок. Но тут же пришла другая мысль: «Для этого мама умерла? Чтобы ты сиганул с моста?»

В тот момент я понял, что моя жизнь мне больше не принадлежит.

– Технически этот тип может хранить большие целые числа, но за пределами безопасного диапазона целых чисел будет наблюдаться ошибка точности, – монотонно вещал преподаватель с экрана.

Я допил остатки чая. Шли только вводные лекции, а мне уже приходилось пересматривать их, чтобы вникнуть. Может, программирование и было самой надежной профессией в двадцать первом веке, но точно не самой простой.

– Числовые значения относятся к типу «число». Конечно, это не числа в привычном понимании этого слова, это специальное значение, которое представляет собой «ничего», «пусто» или «значение неизвестно».

– Мадонна, какая же скука... – протянул за плечом шелковистый голос.

Надо мной с отвратно едкой улыбочкой нависал тип с белыми волосами.

Да какого? Он же умер.

– Это и есть твоя новая жизнь, птенчик? – с ласковой издевкой поинтересовался Лестер. – Сидеть перед компьютером и слушать про буковки на экране? Ты бы хоть в Лас-Вегас сгонял...

Стул, на котором я сидел, был на колесиках – можно отъехать. Но я заставил себя не двигаться.

– Что тебе надо?

– Что мне надо... – мягко повторил Лестер. Щелкнул длинными пальцами, и видео остановилось. Он оперся бедром о стол и начал неторопливо расправлять пышные манжеты на рукавах. – Я твой, с позволения сказать, коллега. Меня тоже вытащили из небытия. Видишь ли, одна наша общая знакомая, сердобольная такая девочка... любит все усложнять. И возвращать мертвых с того света. Так сказать, по доброте душевной.

Вера его оживила? Я все-таки отъехал к кровати.

– Я при чем?

Лестер перестал расправлять манжеты и притворно-горестно вздохнул:

– А ты совсем мне не рад, да?

Я молча ждал. Лестер полностью забрался на стол, поболтал ногами в старомодных панталонах, сложил руки на коленях и снова вздохнул. Потом взял со стола фотографию.

– Ути, какой малыш, – заворковал он, близоруко щурясь и поворачивая фотку к свету.

Я мог представить ее даже с закрытыми глазами: молодая рыжеволосая женщина в пальто крепко обнимает круглощекого мальчика в комбинезоне. Это было единственное, что я забрал из квартиры в Питере, – фотография, сделанная еще до того, как мама стала Девой. В Москве я поставил ее на самое видное место, чтобы напоминать себе, что она забрала у меня.

– Ближе к делу, – негромко сказал я, не позволяя себе тронуть фотку – наверняка Лестер именно этого и ждал.

Тут за окном яростно громыхнуло. Лестер с негодованием взмахнул фотографией:

– Вот оно, дело! Твоя мамаша так торопилась передать силу, что выбрала девчонку. Шестнадцать лет! Даже в мое время это были безмозглые юнцы, а вы так в принципе, я смотрю, не взрослеете... – Он окинул меня оценивающим взглядом. – Хотя ты, пожалуй, исключение. Но смерть вообще старит, мой мальчик.

Я встал и, чтобы что-то сделать, пошел долить кипятка в чай. Благо, в студии чайник и плита стояли прямо напротив письменного стола.

– А мне какое дело? – наконец спросил я, так и не дождавшись объяснений.

– До чего?

– До этой новой Осени.

Я плеснул в чашку остывшей воды. Повернулся к комнате – и вдруг оказался с Лестером лицом к лицу.

– Видишь меня? – ядовито процедил он. – Смотри внимательно.

Никуда, кроме него, смотреть и не получалось. Белоснежная кожа, неестественно яркие голубые глаза, идеально вылепленные тонкие черты – вылитый Лестат из «Интервью с вампиром». Или фарфоровая кукла в человеческий рост.

Вдруг оболочка пошла трещинами. Я не понял, как это случилось, но за одно мгновение Лестер словно усох, радужки покрылись грязно-белой пленкой, кожа истончилась до того, что, казалось, вот-вот порвется. Вместо пышной шевелюры остались редкие седые космы, щеки ввалились.

Я невольно отступил.

– Пока мне есть дело до Осени, я здесь, – глухо прошелестел Лестер. – До Лета, до Весны, до Веры, будь она неладна! Таковы условия сделки.

Я хотел спросить, что за сделка, но в последний момент передумал.

– Я при чем?

– Ты-то ни при чем, конечно, пуговка. – Яда в его медовом голосе хватило бы на пару колб из тех, что стояли у мамы в избушке. – Тебя мамочка выкупила насовсем.

– Я ее об этом не просил!

За окном снова громыхнуло, небо разрезала косая белая линия. Образ куклы вернулся, Лестер взмахнул манжетами и деловито направился обратно к столу.

– А это не важно, просил ты или нет. Твоя жизнь принадлежит тебе. Так что помогать новой Деве просто так ты явно не станешь...

Помогать Осенней Деве? Он совсем сбрендил?

– Разве что...

Лестер обернулся. В длинных пальцах была зажата злосчастная фотография, губы растягивала ехидная ухмылка. Я поставил чашку на плиту, уже чувствуя, что ничем хорошим это не кончится.

– «Разве что» – что?

– Как смотришь на такой обмен, птенчик: ты учишь девочку быть Осенью, а я за это устраиваю тебе встречу с матушкой?

– Я понятия не имею, что должна делать Осень. Плюс это невозможно: мама умерла.

Из его горла вырвался хриплый сухой смешок.

– А ты не умер? Я хорошо помню, как хрустнули позвонки в твоей тонкой шейке. Я так вообще истаял... Но видишь, птенчик...

Я отчетливо ощутил, как ледяной воздух скользнул под одежду.

– ...мы тут. Оба.

– Я тебе не верю.

– А я врал тебе когда-нибудь? – невинно спросил Лестер.

Я вернулся за стол.

– Что мне делать с этой девочкой?

– Подружись с ней, – мягко подсказал Лестер. – Сделай так, чтобы следующая осень была нормальная, а не как до этого.

– Я не знаю как.

– Душечка, – он снова оказался на расстоянии выдоха. Длинный палец коснулся меня под подбородком. – Ты же сын Осенней Девы. Что-нибудь придумаешь.

С этими словами Лестер стал медленно исчезать. Сначала побледнели руки, потом истончились ноги в шелковых панталонах, растворились в воздухе пышные белые пряди. Последними померкли льдистые глаза.

Секундой спустя в руки мне упал листок с аккуратно записанным номером.

* * *

Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.

Я стоял перед железной дверью подъезда, размышляя, можно ли было помочь Нине на расстоянии. Она написала, что застряла в квартире мертвой старушки и не может выбраться. На вопрос, надо ли мне приехать, ответила вешающимся смайликом.

Но Лестер велел подружиться с ней. А друзья выручают друг друга в беде, верно?

Я отошел к краю подъезда и, глядя в непроглядную черноту с проблесками белой коры – перед домом раскинулась небольшая березовая рощица, – набрал Нину.

Она ответила после третьего гудка.

– Алло? – Голос звучал почти испуганно.

– Какой у тебя код от домофона?

– Эм...

– Ты же еще там?

– Да.

Сзади пиликнул домофон, и мимо прошлепал дородный мужик в пуховике. Я успел придержать дверь.

– А ты тут, что ли? – недоверчиво спросила Нина.

– Да. – Я зашагал по темной лестнице внутри подъезда. – Какой этаж?

– Я же не просила тебя приезжать.

Ага, ты просто влезла в чужую квартиру, застряла там и собиралась вызвать эмчеэсников, которые тут же позвонили бы в полицию.

Я остановился после двух пролетов.

– Мне уехать?

Нина молчала так долго, что я уже решил, она отключилась.

– Нет, – наконец обреченно выдохнула она в трубку. – Третий этаж.

* * *

Дверь в квартиру была в тон подъездной: хлипкая и очень древняя. В крайнем случае, можно будет выломать. Я постучал по дереву костяшками.

– Нина?

За стеной раздался надрывный лай.

– Джек, тише! Тише ты!

Отлично. Там еще и пес.

На всякий случай я подергал ручку – та застыла, как приваренная. Не то что не поворачивалась – вообще не двигалась.

– Откуда там собака? – спросил я.

Снова послышался вымученный лай.

– Джек, ш-ш-ш! Живет он тут. Жил, точнее. С Марией Сергеевной. Я же потому и полезла... Она умерла ночью. А он тут один.

– Надо было скорую вызвать, – сказал я на автомате и снова подергал дверь. – Как ты вообще туда попала?

– Через балкон, – глухо донеслось из-за двери. – У нас соседние.

– Окно было открыто, что ли? В такой мороз?

– Я разбила.

Я вспомнил, что Лестер говорил про безмозглых шестнадцатилетних девочек. Едкая фраза крутилась на языке, но я придержал ее. Прислонился спиной к хлипкому дереву и задумался. Что делают в таких случаях? У нее там труп, проникновение со взломом. Собака.

За дверью снова послышался шорох и тихие уговоры.

– Бабка-то хоть сама умерла? – спросил я.

– Чего?.. Да ты совсем, что ли?!

Захотелось закурить, но я вспомнил, что бросил.

– А ты не можешь почувствовать, от чего умер человек?

Нина помолчала.

– Нет. Я только иногда чувствую, что кто-то скоро умрет. Вокруг будто черное облако собирается и пахнет землей. Знаешь, как сразу после дождя.

Я всматривался в черную дыру лестничного пролета – он уходил вниз и влево. Хотел бы я не знать, о каком запахе говорила Нина, но я знал. Сырая земля, мох и опавшие листья. У нас дома так стало пахнуть незадолго до того, как мама переехала в избушку.

На экране телефона высветилось сообщение: «Здравствуйте! Я бы хотела взять пакет из пяти занятий, по понедельникам и средам. Это возможно? Вар я».

Я выключил экран и расстегнул куртку. В подъезде было душно, как в бутылке.

– Ты так и не поговорила с Верой?

– Да далась вам эта Вера, – с досадой ответила Нина. – Я бы лучше, если честно, поговорила с твоей мамой.

Я ткнулся затылком в дверь. Я бы тоже с ней поговорил.

Пришел еще один запрос на уроки. Видно, Кася все-таки не оставила отзыв.

За дверью тихонько заскулили.

– Джеки, ну потерпи еще чуть-чуть!

– А дверь ты не можешь заставить сгнить или что-то в таком духе? – спросил я.

– Сгнить?

– Ну, если Вера может заморозить, Юля – сжечь к чертовой бабушке... Ты наверняка можешь превратить деревяшку в труху.

– Как?

Ну а как вы все это делаете?

– Не знаю. – Я пожал плечами, хотя Нина меня не видела. – Подумай о чем-нибудь. Представь что-то мрачное. Могилу, например.

В квартире зарычали.

– Джек, фу! Фу! Отойди!

Перед глазами вдруг ожила картинка.

Мне лет шесть. Я иду на кухню с вырванным из альбома листом – показать маме лошадку, которую нарисовал. Но мама почему-то сидит на полу, обхватив себя руками. Длинные волосы закрывают лицо, но мне все равно видно слезы на побледневших щеках. Рядом с ней – расколотый горшок с землей и какая-то почерневшая веточка.

Рисунок выскальзывает из моих пальцев.

– Мам, ты чего?

Я хочу подбежать к ней, но мама вдруг выставляет перед собой руки.

– Тёмка, отойди. Отойди от меня!

Я шумно выдохнул.

– Приложи ладонь к двери и подумай, что хочешь на волю.

Запах земли усилился, по тускло-коричневой поверхности начало расползаться темное пятно. На всякий случай я отошел к противоположной стене. Лай превратился в непрекращающийся гул.

– Фу! – отчаянно крикнула Нина.

Тут в воздухе что-то щелкнуло, и дверь неожиданно открылась. В щелку протиснулся черный нос.

– Джек!

Я позволил псу проскользнуть мимо, не отрывая взгляда от заплаканной девочки-подростка. Ее тело будто терялось в огромной кофте, тонкие ноги в лосинах походили на спички. До сих пор не верилось, что это новая Осень.

– Ты как? – Я заглянул в каре-зеленые глаза под растрепанной челкой. Переступил порог и осторожно убрал волосы с ее лица. – Переволновалась?

Нина быстро замотала головой и попыталась расправить плечи.

– Иди сюда, – я мягко привлек ее к себе. – Все хорошо. Я тут.

Нина уперлась лбом мне в плечо. А я поднял голову и мысленно спросил:

«Достаточно похоже на дружбу, Лестер?»

* * *

Пришлось долго объяснять сотруднику скорой, приехавшей засвидетельствовать смерть Марии Сергеевны, как Нина оказалась внутри квартиры. Я наплел с три короба: дескать, услышали лай, разволновались, выбили дверь. Нина молчала, ее мелко трясло. Я старался не отпускать ее от себя.

Джеком оказалась тощая серая дворняжка с умными глазами, достающая мне до колена. Она продолжала рычать на Нину даже тогда, когда врач в темно-синей форме убедил нас, что дальше справится сам.

– Давай я выведу его, – предложил я, глядя на Джека. – Он сейчас лопнет.

– Я сама. – Нина коснулась потрепанного кожаного ошейника, и Джек чуть не оставил ее без пальцев.

Я аккуратно отодвинул ее руку.

– Он тебя цапнет в итоге.

По лестнице, пошатываясь, поднялся мужчина в синем рабочем костюме, бросил нам пьяное «привет» и скрылся за соседней дверью.

– Возьми хотя бы поводок! – Нина оторвалась от меня, потирая плечи. – Он у Марьи Сергеевны в коридоре обычно...

– Ага. Ты пока иди к себе, погрейся. – Я постарался добавить в голос заботливые нотки. Потом цокнул языком, и Джек навострил уши. – Давай, бродяга, за мной. Скоро вернемся.

На улице Джек дважды обежал вокруг двора, сделал все дела и, как я и предполагал, сам вернулся – хватило одного негромкого оклика. Я погрузил пальцы в густую жесткую шерсть и от души потрепал его по холке.

– Хороший мальчик.

Джек задрал кожаный нос и заскулил, будто жалуясь на нелегкую судьбу.

– Оставили тебя одного, да? Оставили... У меня тоже был пес в детстве. Тоже Джек. Представляешь, какое совпадение? Ну ничего... Привыкнешь. Надо только немножко подождать. – Я разогнулся и позвал в темноту: – Лестер! Ты слышишь?

Звук завис в темноте. Потом воздух задрожал, колыхнулся, и из ниоткуда пришел бархатный ответ:

– Да, моя пуговка, – голос звучал так, словно он только что читал кому-то сказку.

– Я ведь помог Нине, как настоящий друг?

– Ну, допустим...

Джек подозрительно принюхался. Я снова положил руку ему на холку.

– Скажи теперь, что ты узнал про маму?

– А... Да нашел кое-какие записи, – беззаботно отозвался Лестер. – Судя по всему, чтобы оживить кого-то, нужно убить одного из детей Весны.

Глава 5

Вера

Из гостиной лился рассеянный белый свет. Тело ломило. Желудок резало от боли. Ужасно хотелось пить. Ощущение было такое, будто всю ночь меня колотили маленькими острыми кулачками и только под утро оставили в покое. Я протерла глаза, приподнялась на локтях и огляделась. Что я делаю у кабинета Аскольда, да еще на полу?

Пара блаженных мгновений неведения – и реальность вместе с воспоминаниями обрушилась, придавив к ламинатным плиткам. События предыдущего дня одно за другим встали в памяти, безжалостным лезвием иссекая то, что осталось от моей души.

Свадьба. Смерть Аскольда. Визит Маргариты. Моя находка на обратной стороне дарственной. И отчаянная просьба, которую Лестер в виде исключения решил сначала услышать, а потом выполнить.

Последнее, что я помнила, – как мы с ним вернулись из морга, а тело Аскольда, накрытое простыней, приземлилось аккурат по центру кабинета. Лестер не стал заморачиваться: вызволять тело из холодильника, перетаскивать на каталку, незаметно вывозить из здания, обезвредив камеры. Он просто взмахнул рукой, и картинка вокруг схлопнулась.

– И что ты собираешься делать? – Лестер вальяжно приземлился на необъятный письменный стол Аскольда и начал бездумно открывать и закрывать ящики, изредка трогая предметы внутри. – Видишь, мне так интересно, что я даже помог тебе. Ну? Удиви меня.

Я неуклюже поднялась, чувствуя, как каждая клеточка тела ноет при движении, и побрела в ванную.

В морге с Аскольда смыли кровь. Раны на запястьях и под сердцем выглядели едва заметными порезами. Казалось, если вложить руку в его неподвижные пальцы, он легонько сожмет их в ответ.

Я пустила воду, избегая смотреть на себя в зеркало. Включила электрическую щетку, принялась сосредоточенно водить по зубам. В голове снова зазвучал голос Лестера:

– Мы будем его расчленять? – Он распотрошил найденную в недрах ящика колоду карт и принялся обмахиваться ими, как веером.

– Нет.

– Тогда что – оживлять? Ты снова пожертвуешь половиной души? А нет, прости! – Лестер взмахнул изящной длинной кистью. – У тебя же осталась всего половина.

– Лучше подожди за дверью.

– Да вот еще! Мне любопытно, насколько ты сбрендила.

Паста во рту кончилась, а я продолжала елозить щеткой по зубам. Почему я не проверила вчера утром пульс Аскольда? Хотя что бы это изменило? Кто вообще умирает от стигматов?.. Впрочем, раньше я думала, что и от порчи не бывает вреда. Что он имел в виду под фразой «Я отдал тебе свое»? На первый взгляд как будто очевидно: это была его квартира, он переписал ее на меня. Тогда зачем надпись?..

Я тряхнула головой. Если не отвлекусь, то просто лопну от вопросов. Нужно поехать в институт – пары же никто не отменял. И реклама сама себя не настроит. На прошлой неделе я готовила к запуску макет для магазинчика дамских часов, но так и не закончила.

Я прополоскала рот и подняла глаза. Из зеркала на меня смотрела измученная девушка в темно-коричневом худи. Лицо у нее было осунувшееся, глаза – усталые, потускневшие.

Какой сегодня день недели? Вроде бы вчерашнее утро началось с подготовки к свадьбе. А свадьбу назначили на понедельник. Я еще возмущалась: кто проводит свадьбы по понедельникам? Аскольд только хмыкнул в бороду и пробормотал: «Тот, кто думает, что мир крутится вокруг него».

Пальцы вцепились в раковину. Дышать. Вдох, медленный выдох.

Надо привести себя в порядок. Я плеснула в лицо ледяной воды. Провела деревянной щеткой по волосам. Потом скинула одежду, прошла в комнату и выбрала из шкафа черное деловое платье с белой оторочкой на рукавах – может, хоть оно меня организует? Тщательно накрасилась, закрутила волосы в пучок. Осталось выпить кофе, и стану похожа на человека.

На дисплее кофемашины я ткнула в «капучино» и на автомате подумала, что Аскольд всегда выбирал «эспрессо».

Хватит, Вера.

Я замерла с чашкой в руках. Если свадьбу назначили на понедельник, то сегодня должен быть вторник. По вторникам нам обычно ко второй паре. История, потом социология. Можно пропустить разок... Хотя я и так прогуляла вчера весь день. Сколько времени, интересно? Сделав глоток, я глянула на настенные часы – и чуть не поперхнулась.

Часы показывали ровно три.

Чашка со стуком плюхнулась рядом с клеткой. Веля выглянул из домика, понюхал воздух и спрятался обратно. Три часа! Сколько же энергии ушло на то, что я сотворила?

– А тебе наша Альбиночка ничего за такое не сделает? Твое-то время закончилось...

Лестер вытянул шею – видимо, чтобы лучше видеть. Но смотреть было не на что. Главное происходило у меня внутри. Я опустилась на корточки рядом с обнаженным телом Аскольда и прижала ладони к полу. Закрыла глаза, вспоминая лед Озера. Твердый, как алмаз, и прозрачный, как стекло. Только на Озере лед скрывал души мертвых, а здесь будет хранить тело, пока не придет время.

Температура в комнате резко упала.

– Ну, и зачем ты это сделала? – скептически спросил Лестер.

Сил на ответ не осталось. Я смогла только подняться и шатаясь дойти до двери.

– Ты же не сможешь его оживить! – настойчиво донеслось мне в спину.

– Я найду... – губы еле двигались. – Найду... способ.

– Какой? – Лестер возник у меня прямо перед носом. – Первенца уже пообещала, теперь что? Себя? Родителей? Нельзя торговаться с Богом вечно!

Я хотела оттолкнуть его, но рука прошла сквозь воздух. Из последних сил я дернула дверь и вывалилась в коридор.

– Потом... – прошептала я, сворачиваясь на полу. – Я найду...

Вспомнив все окончательно, я решительно прошла в кабинет – и замерла на пороге. По центру темно-серого ковра возвышался ледяной гроб.

* * *

Строго говоря, это был не совсем гроб. Скорее, голубовато-прозрачная цельная глыба размером с небольшой платяной шкаф. Сквозь лед виднелись тонкие запястья, впалая грудь с ровной линией под сердцем и умиротворенные черты знакомого лица.

Я несколько раз глубоко вдохнула ледяной воздух. Коснулась гладкой поверхности и провела по ней кончиками пальцев.

Лестер заверил меня, что за десять часов в холодильнике тело не начало разлагаться. И действительно, Аскольд выглядел мирным и безмятежным, словно просто спит и вот-вот откроет глаза.

Ладонь легла поверх застывшего лица. Вчера мне казалось, что оживить его будет проще простого: нужно всего-то разморозить Ледяное Озеро, достать душу и вернуть в тело. Но как это сделать? И кто может это знать?

Кроме Смотрящих, никто не приходил на ум. Александр наверняка скажет, что я заигралась в Бога, а Кирилл потребует что-то взамен. Может, снова попытать счастья у Лестера? В конце концов, один раз он уже помог.

По квартире прокатилась навязчивая мелодия – звонили в дверь. Журналисты? Они вроде не знают адреса. Маргарита? Она бы предупредила заранее.

Я плотно прикрыла за собой дверь кабинета, на цыпочках подошла ко входной и заглянула в глазок. С другой стороны стекло закрывало что-то белое с темными строчками.

– Оперуполномоченный Станислав Беленький, – донеслось из общего коридора.

Мне стало жарко, потом резко холодно. Я заставила себя глубоко вздохнуть. Ему, наверное, нужно проверить разные версии. Аскольд – заметная фигура. Победитель телешоу. С ним до сих пор на улице иногда фотографируются.

Фотографировались.

– Вера Александровна? – позвал приятный низкий голос. – Вы дома?

Я молча отступила. Притвориться, что меня нет? Антон велел не переживать, если кто-то заглянет побеседовать... Но это было до того, как труп Аскольда исчез из морга.

Я в последний раз глубоко вздохнула и щелкнула замком. На пороге стоял лысый мужчина головы на две выше меня, в джинсах и свободной кожаной куртке. Он был поджарый, но странно нескладный, с длинными руками и бегающими, глубоко посаженными глазами.

– Здравствуйте! – Оперуполномоченный Станислав Беленький глянул мне за спину. – Не возражаете, если я войду?

Как будто у меня есть варианты.

– Заходите.

Я посторонилась. Кровь бешено стучала в висках. Сквозь этот шум я даже толком не слышала чужое сердцебиение.

– В гостиной будет удобно? – предложила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Вполне.

Не спросив про обувь, оперуполномоченный прошел вглубь коридора. Туфли шаркали по паркету, руки болтались по бокам, делая его похожим на сутулого орангутанга.

Я поспешила вперед, чтобы он случайно не свернул в кабинет.

– Сюда, пожалуйста.

В гостиной мужчина приземлился на край кожаного дивана, широко расставил ноги и достал блокнот.

– Вчера около девяти часов тридцати минут скончался Матвей Матвеевич Горячев, также известный как Аскольд Мирин, – сообщил он, внимательно глядя мне в глаза.

Я кивнула, ожидая, что он спросит, где я была вчера в девять тридцать утра, и даже начала вспоминать неправдоподобную версию Антона, но оперуполномоченный неожиданно спросил:

– В каких отношениях вы состояли с Матвеем?

– Я... гм...

Что ему сказать? Что я по-дружески полтора года прожила с мужчиной в соседних комнатах? Тогда следующий вопрос будет, зачем ему и мне это понадобилось, и придется выдумывать на ходу. Тогда что – мама выгнала из дома? Сгорел домик на кладбище?

– В романтических, – пробормотала я, разглаживая на коленях кромку черного платья.

За время, что провела рядом с Аскольдом, я привыкла выбирать черные вещи. Сейчас это было даже на руку – выглядело, будто я ношу траур.

– Как давно вы были знакомы?

– Полтора года.

– А как давно живете вместе?

– Полтора года, – убито повторила я. – Мы быстро съехались.

Вопроса «почему» я ждала, как удара, на ходу пытаясь составить версию о неотразимом чернокнижнике в элегантном пальто. Но оперуполномоченный спросил совсем другое:

– Можете рассказать о нем? Было что-то необычное в его поведении? Может, он был чем-то расстроен в последние дни?

Я всмотрелась в лицо мужчины. Что-то в нем было от Ромашки, бывшего сослуживца Антона. Тот тоже обладал незапоминающейся внешностью, хотя сам все подмечал.

– Не уверена... Возможно, немного уставшим. У нас было много дел в последние дни. Готовились к свадьбе друзей. К тому же у него всегда было много работы.

– Много работы, – чуть приподняв седую бровь, задумчиво повторил оперуполномоченный и что-то записал в блокноте. – А вы как относились к его работе?

– Нормально.

Оперуполномоченный окинул взглядом гостиную – задержался на плазменном телевизоре, который ни я, ни Аскольд почти никогда не включали, перетек на люстру с вычурными золочеными плафонами и остановился на моей правой руке. Я опустила глаза – он смотрел на бриллиант на безымянном пальце.

– Это ваша квартира, – снова не то спросил, не то сообщил оперуполномоченный.

– Да.

– Свадебный подарок?

Я покрутила кольцо, стараясь выиграть время. Сказать ему, что я понятия не имела о дарственной? Или лучше соврать? А если соврать, то что?

– Мы это не обсуждали, – наконец сказала я.

Карие глаза опера чуть сузились.

– Мужчина дарит вам квартиру, а вы это не обсуждаете?

Я прислушалась к его сердцебиению. Сердце билось ровно, но оперуполномоченный зябко повел плечом, и я подумала, что ему тут некомфортно.

Надеюсь, что ему некомфортно.

– Он же черный маг, – как можно более загадочно проговорила я. – Знал все наперед. Мало ли...

– Измену он тоже мог предвидеть? – сухо перебил опер.

Пальцы, наглаживающие кромку платья, на секунду сжались – я заставила себя их расслабить. Ну конечно. Сейчас у него все сложится в логичную картину. Если мы с Антоном якобы укатили вместе со свадьбы, а Аскольд якобы убил себя из-за этого... То во всем виновата я.

Кто же просил тебя вмешиваться, Антон?

– Возможно, – осторожно ответила я и впервые подумала, что могла бы решить это быстро. Если ситуация совсем испортится. И другого выхода не будет...

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Сердце мужчины напротив билось бодро и четко, как у спортсмена. Он не боялся, ничем не болел и уж точно не собирался сегодня умирать – если только ему не помогут. Под пальцами по-прежнему была ткань платья, но кроме нее я чувствовала легкую ритмическую отдачу. Пульс.

Опер прокашлялся.

– Вы не знаете, куда мог пропасть его труп?

Я заморгала.

– Его... Простите?

– Его труп пропал сегодня ночью из морга. Вы не знаете, кому он мог понадобиться? – повторил оперуполномоченный, и его взгляд только что не впился мне в кожу.

– Вы меня спрашиваете? – я знала, что заплакать не получится, но надеялась, что хотя бы глаза заблестят.

– Вас, – спокойно подтвердил он.

Цепкий взгляд напротив нравился мне все меньше. Как же его отвлечь?

– Я понятия не имею. Хотя... Вроде бы труп черного мага – это источник силы, которую можно перенять. Я такое слышала.

Брови опера нетерпеливо дрогнули.

– Вы знаете кого-то, кто мог бы быть в таком заинтересован?

В памяти всплыл образ женщины, которая пришла на психфак. Черные волосы, цыганская юбка. Как она сказала? «Он забыл, что защищать нужно в первую очередь себя»?

Оперуполномоченный подался вперед:

– Вы что-то вспомнили, – заинтересованно заметил он.

– Одна женщина предупреждала меня, – призналась я. – Сказала, что Аскольду... то есть Матвею грозит опасность.

– Она представилась? Как она выглядела?

Я рассказала, что вспомнила. Опер заметно оживился: принялся строчить в своем блокнотике, спросил, знала ли я других коллег Аскольда, – я отправила его к Маргарите, спросил про родителей – я пообещала прислать номер мамы Аскольда. Поднялась, надеясь, что опер наконец уберется, но он внезапно спросил:

– Вы не против, если я осмотрю кабинет Матвея Матвеевича?

* * *

«Лестер, ты меня слышишь?»

Я следовала за сутулой спиной Станислава Беленького, прислушиваясь к его ровному сердцебиению. Кто-нибудь вообще поверит, что он умер от остановки сердца? Да еще в квартире человека, который сам недавно скончался.

«Лестер, ну пожалуйста!»

То, что опера можно было просто не пустить в кабинет, мне пришло в голову спустя минуту после того, как я беспомощно кивнула. Если бы у него был какой-то документ с официальным разрешением, он бы так вежливо не осведомлялся, верно? И наверняка не звал бы меня Верой Александровной... Но об этом я подумала слишком поздно.

«Лестер, я сейчас убью невинного человека. Ну ты же слышишь меня!»

Оперуполномоченный повернул в сторону спальни Аскольда – кабинет был в соседней с ней комнате. Я нарочно отстала, пытаясь придумать хоть что-нибудь, но в голове, как назло, стучала одна-единственная мысль: глупо. Глупо было впускать его. Глупо полагать, что я смогу обмануть кого-то с опытом и навыками похлеще, чем у Антона. Глупо тащить труп домой.

И убивать человека, потому что я не придумала достаточно правдоподобную ложь, тоже глупо.

Время растянулось на мириады крошечных решений: шагнуть ближе, вдохнуть запах старой помятой кожи, протянуть ладонь к широкой спине...

Оперуполномоченный взялся за ручку.

Сердце билось у меня прямо под пальцами. Отчетливо потянуло знакомым холодом, какой стоит вблизи Озера.

– Подождите! – воскликнула я, но он уже толкнул дверь.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук... На секунду мне показалось, что бархатная ткань легла на плечи и стальные наручи обхватили запястья. Но тут в голове мелькнула картинка: больничная палата с задернутыми шторами, старческая рука со вздутыми венами, кислородная маска на лице...

Этот человек умрет не сейчас.

Я отдернула руку.

– Хм... – задумчиво пробормотал оперуполномоченный, оглядывая помещение.

Я втянула в себя воздух, с запозданием отметив, что он не ледяной, а обычный, комнатной температуры. Оперуполномоченный двинулся к столу, и я наконец увидела: там, где меньше часа назад возвышался гроб, не осталось даже мокрого пятнышка. Кабинет был пуст.

Кажется, я покачнулась – опер обернулся и шагнул ко мне.

– С вами все в порядке?

Серый ковер разросся, заполнив собой пространство. Пришлось дышать на счет, тщательно вдыхая через нос. Не хватало еще свалиться в обморок, потому что Лестер в очередной раз решил подшутить надо мной. Конечно, отзываться на крики о помощи ему неинтересно. Гораздо забавнее в последний момент перевернуть все с ног на голову и посмотреть на мою реакцию.

– Вера Александровна?

– Со мной все в порядке, – жестко ответила я, развернувшись на пятках. – Я подожду на кухне, если вы не против. Мне тяжело здесь находиться.

* * *

Когда Станислав Беленький покинул квартиру, я мысленно крыла Лестера всеми ругательствами, какие знала. Только дверь за опером закрылась, я рявкнула:

– Лестер, твою мать!

Вчера он появился почти мгновенно. А сейчас зачем отзываться, верно? Лучше хихикать где-нибудь, наблюдая за моими метаниями. Я встала посреди коридора, пытаясь вспомнить какой-нибудь более эффективный способ его вызвать, но в голову ничего не шло.

– Лестер, куда ты его дел?!

Ничего.

– Лестер!

В глубине квартиры завозился Веля.

– Клянусь, я найду тебя и выдеру...

– Ну и чего ты орешь? – Лестер материализовался передо мной, прижимая к груди запеленутый сверток. Он был в свободной рубашке с туго закатанными рукавами, волосы убрал в хвост. – Тебя слышно даже в аду. «Лестер, Лестер!» Что «Лестер»? Что опять у тебя случилось?

Ребенок в его руках заворочался и тихонько, жалобно захныкал.

– Ты что, в няньки подался?

Лестер к чему-то прислушался и, смахнув с лица пару выбившихся прядей, положил младенца себе на плечо. Одной рукой поддерживал почти безволосую головку, другой похлопывал ребенка по спинке.

– Ага. Так чего ты вопишь?

Фраза о том, что прятать труп Аскольда было плохой шуткой, замерла на губах. Лестер выглядел озабоченным – последний раз я видела его таким, когда меня ужалила гадюка.

– Ты не переносил Аскольда? – убито спросила я.

– Что, кто-то упер твоего мертвого друга? – Лестер заходил по коридору, покачивая ребенка. Из-за острого плеча на меня смотрели горящие синим глаза.

– Хм. Да. А что с Альбиной?

– «Что с Альбиной...» – едко передразнил Лестер. – Вы такого наворотили, что сам дьявол ногу сломит. Ну-ну, моя драгоценность, не плачь. Сейчас мы вернемся домой, и ты покушаешь...

Мои и без того холодные ладони похолодели еще больше.

– Так ты не знаешь, куда делся Аскольд?

Младенец не отрывал от меня застывшего взгляда.

– А ты подумай своей головушкой. Кому под силу переместить гроб из одного места в другое, не прикасаясь к нему?

– Кому-то типа тебя?..

Младенец недовольно засопел.

– Сейчас, Святушка, сейчас, – заворковал Лестер и начал сильнее покачивать ребенка.

Спустя мгновения они растворились в воздухе.

– Стой! Как вернуть душу из Озера? Лестер!

Но его уже не было. Я с досадой пнула плинтус. «Кому под силу переместить гроб из одного места в другое».

– Смотрящим? – без особой надежды спросила я в пустоту.

Ответа не последовало.

* * *

Таксист врубил песню про яхту и парус, а я пыталась сосредоточиться на прыгающих перед глазами сообщениях. Маргарита написала, что похороны отменяются. Кто-то – видимо, журналист, так и не сумевший мне дозвониться, – наприсылал ссылок на статьи и попросил их коротко прокомментировать.

Я открыла первые. «Девушка бросила мага прямо на свадьбе»; «Аскольд Мирин покончил с собой из-за несчастной любви»; «Трагедия по вине изменщицы». Внизу последней странички красовалось неизвестно откуда взявшееся фото, где мы с Аскольдом выходим из кафешки. Я склонила голову, уставившись в телефон, Аскольд положил руку мне на спину и с нечитаемым выражением смотрел в камеру.

«Наша редакция выяснила, что черный маг Аскольд Мирин, кумир тысяч молодых девушек по всей стране, остановил свой выбор на студентке, которая ни во что его не ставила».

Внутри заворочались отголоски злости – зыбкой и призрачной, как мираж в пустыне.

Завибрировал айфон. На экране высветилось «Антонина Сергеевна». Что ей сказать? «Я не виновата в смерти вашего сына?» «Я верну его?»

Я даже не знаю, кто украл его тело у меня из-под носа.

– Здравствуйте.

– Соизволила-таки! – пьяно выдохнула трубка. – Ты куда моего Матвейку... моего бедного...

– Примите мои соболезнования, – сдержанно сказала я.

– Соболезнования?! Тварь! Я все читала. Ты его специально, да? Специально... – Послышался грохот, как будто где-то упал стул. Или кто-то сам упал со стула. – Чтобы не делить наследство, да? Он все для тебя делал, кров тебе дал! А ты!

– Пожалуйста, не верьте всему, что пишут, – устало попросила я, и рука сама потянулась в сторону. Аскольд иногда еле ощутимо пожимал мои пальцы, внешне не меняясь в лице и никак это не комментируя. На время помогало.

– Признавайся, дрянь, это ты... – Снова послышался грохот, и звонок оборвался.

Я откинулась на спинку сиденья.

«Яхта, парус, в этом мире только мы одни», – жизнерадостно доносилось спереди.

Я открыла чат с Антоном. Вверху экрана продолжали загораться сообщения с просьбой прокомментировать смерть мага. Видимо, кто-то нашел мой рабочий аккаунт «ВКонтакте».

Большой палец замер над крошечной клавиатурой.

«Как тебе вообще пришло в голову, что я поехала бы с тобой в отель?»

Нет.

«На хрена ты влез?»

Слишком агрессивно.

«Я же тебя не просила».

Как маленькая девочка.

Ладно. Кому сейчас это поможет?.. Я потерла переносицу и открыла чат университетской группы.

«Привет. Кто-нибудь знает, как связаться с Мальвиной Никитичной, которая вела у нас практикум про суицидников? Она вроде принимает в медицинском центре?..»

Я выключила экран. Отвернулась к окну, за которым медленно проплывали одинокие высотки и заправки. Похоже, водитель решил добираться по МКАДу. Я прекрасно помнила путь от дома до маминой квартиры. Правда, в этот раз я ехала не к маме.

– Кафе «У Оскара»! – провозгласил таксист, притормаживая у знакомой неоновой вывески. И почему-то добавил, глядя на меня в зеркало заднего вида: – Девушка...

Я вскинула голову.

– Что?

– Поешьте там как следует, а?

* * *

Красные и синие вазочки на столиках сменились изящными подсвечниками. Передо мной стояла пустая чашка – третий за день кофе уже не лез, пришлось ограничиться чаем. За неимением пепельницы пепел с сигареты я стряхивала в нее. Думала заказать еду, но желудок немилосердно крутило. Я курила, наблюдая, как очертания домов за панорамными окнами постепенно проглатывает разрастающаяся темнота.

Телефон передо мной то и дело вздрагивал от уведомлений. Я быстро проверяла, что они не по работе, и выключала экран.

– Извините, пожалуйста, – произнес надо мной вежливый голос. – У нас нельзя курить.

У столика топтался парень в бежевом фартуке. Из-под кепки виновато смотрели голубые глаза, брови надломленно изогнулись.

– Простите, – я сделала вид, что собираюсь затушить сигарету. – Кирилл скоро подойдет?

– Кирилл Адамович вот-вот будет, – так же вежливо заверил официант и выразительно глянул на сигарету.

Я со вздохом вдавила ее в дно чашки. К горлу подкатывала тошнота.

Поговорю с Кириллом и поеду домой. Нужно отдохнуть. Но сперва – понять, куда делось тело Аскольда. И как достать его душу из Озера.

– О, Смертушка.

Напротив приземлился мужчина в серебристо-стальном костюме. Я не сразу его узнала: Кирилл выглядел лет на десять старше качка, которого я помнила с нашей последней встречи. Под застегнутым пиджаком и рубашкой виднелся упитанный живот, на тыльной стороне ладоней появились ямочки, округлый подбородок украшала почти полностью седая щетина. Неизменными остались только темные очки и полуулыбка на полных губах.

– Выглядишь не очень, – сочувственно заметил Кирилл и снял очки.

В темных радужках вился светло-серый туман. Я оглянулась на посетителей: никто даже не смотрел в нашу сторону.

Кирилл водрузил очки обратно на переносицу и заглянул в мою чашку.

– Ты вроде раньше не курила. Что, работа нервная?

Он сделал знак рукой, и ясноглазый парень быстро заменил мою чашку на стакан с водой.

Я сглотнула.

– Тебе нехорошо? – участливо уточнил Смотрящий.

– Нормально. Можно задать один вопрос?

– Всего один? Я думал, у тебя их много. – Подтянув идеально отглаженные брюки, он закинул ногу на ногу и любезно улыбнулся: – Слушаю.

– Ты знаешь, что произошло вчера?

– Имеешь в виду, знаю ли я, как ты обхитрила моего братца?

– Обхитрила?

– Ну да, – Смотрящий расплылся в ухмылке и стал похож на довольного кота. – Точнее, думаешь, что обхитрила. На деле, лапонька, – он посмотрел на меня в упор с нечитаемым выражением, – ты просто отсрочила неизбежное. Ну вернешь ты своего паренька. А дальше?..

– Он не собирался умирать.

– А никто обычно не собирается, – добродушно усмехнулся Кирилл, но голос и лицо его остались серьезными. – Только все мы под Богом ходим. И ты, и я. И дружочек твой. Но ты пробуй, пробуй... Мне даже интересно теперь, чем это кончится. Опять же, за братцем наблюдать забавно. Он чуть не лопнул от злости, хе-хе... Столько ждал, чтобы упечь душу твоего дружочка, а тот – фьють! – и в Озеро. Мне так понравилось, что я даже помог тебе, – мечтательно протянул он. – Безвозмездно.

Внутри прокатилась скручивающая волна, от низа живота к ключицам, – и закончилась очередным рвотным позывом. Я сглотнула. Что это такое? Только заболеть не хватало.

– Значит, это ты... забрал Аскольда? – сдавленно спросила я.

– Можешь не благодарить. Хотя вмешиваться нам нельзя... – с сожалением протянул Смотрящий. – Так что учти, Смертушка, в первый и последний раз.

К рези в желудке добавилась головная боль. Белые полоски на пиджаке Кирилла начали расплываться. Что я сегодня ела? Кажется, ничего. Здесь выпила только чай. Интересно, чаем можно отравиться?

– Слушай. – Кирилл привстал со своего места. Очки соскользнули вниз, и меня прожег взгляд туманных глаз. – Тебе, может, скорую вызвать?

– Какую скорую? Я же...

– Так ты умереть не можешь. А заболеть – очень даже.

Я с трудом поднялась.

– Не надо. Просто скажи мне, где теперь Аскольд.

– У Озера, – спокойно ответил Кирилл.

– А как достать его?..

Кирилл поднял вверх палец, заставляя меня замолчать.

– Сама сказала, Смертушка: только один вопрос. – Он вытащил из кармана тонкий мобильник и выжидающе посмотрел на меня.

– Что? – с трудом выдавила я.

– Жду, когда будет пора.

– Что «пора»?

Новый спазм сотряс желудок, и я бессильно осела в бархатное кресло.

– Вот теперь, пожалуй, пора. – Кирилл поднес трубку к уху. – Скорая? У нас тут приступ.

Вера, год и три месяца назад

В конце первой зимы мне казалось, что гул завывающих голосов повсюду – даже шкаф и тумбочка умоляют их убить. Ближе к середине января я поняла, что для зимы достаточно трех жертв – по одной на каждый месяц, – но в декабре еще пыталась откликаться на все вызовы. Я пропустила сквозь себя столько стекленеющих взглядов, леденеющих рук и сдавленных сухих хрипов, что и сама уже не прочь была отправиться на дно Озера. Всякий раз, когда очередной несчастный испускал последний вздох, осколки чужой души царапали мне грудь. Смерть ощущалась как неповоротливая, страшная глыба, как черный водоворот. И прежде других он засасывал меня.

После очередного вызова я сидела на застекленном балконе, бессильно уронив руки на колени, и думала, как глупо все вышло с расщеплением души. Совсем без нее сейчас было бы в разы проще.

– Вера? – Аскольд осторожно приоткрыл дверь балкона. – Можно?

Я перевела на него взгляд.

– Это же твоя квартира. Конечно, можно.

Аскольд тяжело переступил порожек. Видно, у него ныли суставы – на улице он стал чаще брать с собой трость, дома держался за стены. Ночами периодически не спал – я слышала, как он ходил по своей комнате. Сердце его билось то отрывисто и нервно, то нарочито медленно, словно он сам себя успокаивал.

– Она и твоя тоже. Ты тут живешь.

Аскольд доковылял до дивана-кушетки, на которой я сидела, и опустился так далеко, что между нами мог поместиться еще один человек. Дома он носил мягкие свитеры с широкими рукавами, в которых его худые руки казались совсем тонкими. Волосы забирал в куцый хвостик.

– Я хочу съездить на Родину. Пока еще могу, – сказал Аскольд без предисловий.

Я прислушалась к его сердцебиению. Сердце человека перед смертью начинало колотиться рвано и боязливо, словно и само знало, что ему осталось недолго. Сердце Аскольда билось вполне бодро.

– С тобой все в порядке.

– Сейчас – да.

Гул голосов в голове не прекращался. Я потерла виски.

– Мне надо поехать с тобой?

– А ты занята?

Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Ничем не занята. Ни капельки. Всего-то подрабатываю Хароном на минималках.

– Куда ехать?

– Не очень далеко, – Аскольд поднялся, оттолкнувшись ладонями от сидушки. И уже в дверях уклончиво добавил: – В Германию.

* * *

Я никогда не выезжала за границу, не делала визы и понятия не имела, сколько на это нужно времени. Оказалось, если ты сопровождаешь Аскольда Мирина, всего три рабочих дня. В понедельник он спросил меня о поездке, а в пятницу мы сели в самолет «Москва – Берлин». Я не знала, можно ли мне уезжать, пока не кончится зима, но Смотрящие не появились в аэропорту, а других препятствий, кажется, не было. Да и Аскольд ничего не сказал. Прожив с ним почти четыре месяца, я уяснила, что этот человек и пальцем не пошевельнет, если не будет уверен в успехе мероприятия.

Мы приземлились в Берлине неприветливым дымчато-серым утром. Моих знаний английского едва хватило, чтобы понять пилота, объявившего, что в городе восемь градусов тепла. Немецкого я не знала вовсе. На паспортном контроле Аскольд взял меня за руку – мягко дотронулся до пальцев и сразу отпустил – и что-то сказал пограничнику. Тот тут же нажал на зеленую кнопку, и стеклянные двери за стойкой регистрации раздвинулись.

– Тут тепло, – сказала я, вдохнув на выходе из аэропорта неожиданно влажный воздух.

Аскольд тихо усмехнулся в бороду.

– На самом деле нет. Высокая влажность в сочетании с ветром дает ощущение холода. Сама скоро увидишь.

Спустя два часа мы приехали в туманный город с низким небом и разноцветными двух- и трехэтажными домиками. Если воздух в Берлине показался мне влажным, то здесь он был попросту мокрым. На лицо падали крошечные капли, которые нельзя было назвать дождевыми, но и игнорировать не получалось. Стоило нам выйти из старинного здания вокзала, в рукава пуховика ворвался промозглый ветер. Я поежилась.

– Балтийское море, – коротко прокомментировал Аскольд и сам плотнее запахнул воротник своего драпового пальто. – Наш отель недалеко. Можно дойти пешком.

Я не стала говорить, что прогулка с тростью в одной руке и чемоданом в другой, да еще под этим дурацким дождеветром, – сомнительное удовольствие. Перехватила ручку собственного чемоданчика и пошла рядом, пока Аскольд уверенно шагал вдоль мощеных улочек.

Голоса не затихли полностью, но доносились теперь словно сквозь плотно задернутые бархатные шторы. Это немного примиряло с отвратительной погодой, которая к тому же действительно ощущалась намного холоднее, чем... Стоп. Я замерла посередине узкой улочки. Погода!

– Вера? – Аскольд обернулся и вопросительно поднял бровь.

Я задрала голову – шапка съехала почти на самую макушку. Противные капли закапали прямо в глаза. В Москве зима обычно полностью повторяла мое настроение: когда было тяжело, шел ледяной дождь, в спокойные дни ветер стихал и шелковистый снег укрывал тротуары и крыши домов.

Я облизнула мокрые губы. Хочу, чтобы дождь прекратился. Хотя бы пусть ветер немного стихнет! Словно в насмешку очередной яростный порыв чуть не сбил меня с ног.

Ладно. Видимо, тут какая-то своя Зима. Я решительно взялась за ручку чемодана.

– Теперь я понимаю, почему у тебя такие крепкие нервы, – пробормотала я, стараясь не отставать от Аскольда.

Он что-то ответил, но ветер унес почти всю фразу. До меня долетело только:

– ...недолго прожил.

* * *

Я надеялась на отдых в отеле, но Аскольд решил прогуляться туда, где ветер завывал громче всего. Мы вышли к мощеной набережной. Серьезно? Мы прилетели зимой посмотреть на Балтийское море? Серые волны сливались с таким же тяжелым серым небом и разбивались о борта пришвартованных судов.

Я уже смирилась с тем, что здешняя погода напоминала эпицентр шторма, и лучшее, что можно сделать, – не свалиться в воду от порывов ветра. Аскольд неподвижно стоял рядом и, чуть прищурившись, вглядывался в даль.

Я хотела спросить, о чем он думает, но вместо этого громко чихнула.

– Холодно? – без особого сочувствия поинтересовался Аскольд.

Я принялась рыться в сумочке в поисках бумажных платочков.

– Как мне может быть холодно... – Я снова чихнула. – Я же Зима.

– Тут нужны шерстяные вещи или привычка, – со знанием дела заметил Аскольд.

– Какая привычка! Я же и есть... – по щекам заструились слезы. – Мне не бывает... Апчхи! Да что ж такое!

Через пятнадцать минут мы стояли в ближайшем магазине одежды. Я не глядя схватила с полки темно-синий кашемировый свитер и такой же темный шарф и уже хотела отправиться на кассу, но тут за спиной деликатно кашлянули.

– Что? – Я обернулась.

В своем черном пальто и лакированных туфлях, которые умудрились сохранить лоск даже среди слякоти, Аскольд смотрелся неотъемлемой частью этого магазина – такой же безупречный и невозмутимый.

– Ты ничего не примерила.

Зажав шарф под мышкой, я встряхнула свитер.

– Он большой, видишь? Влезу.

Цепкий взгляд оценивающе скользнул по вязаному орнаменту, потом – по моей фигуре.

– Вот именно. Он большой.

Я вздохнула.

– Тебе охота ждать, пока я перемеряю полмагазина?

Лицо Аскольда стало отстраненным. Он внезапно заинтересовался выложенными на витрине перчатками и равнодушно пробормотал:

– Как знаешь.

* * *

Весь следующий день мы бродили по узким улочкам. Аскольд обещал показать мне знаменитый рыбный ресторан, а по дороге устроил небольшую экскурсию. Если бы не погода, я бы даже слушала с интересом – он оказался талантливым рассказчиком и знал такие мелочи, которые наверняка были известны не всем местным гидам. Но камни под ногами быстро стали скользкими от дождя, небо казалось сплошной свинцовой тучей, кирпичные домики вокруг тонули в белесом мареве, и я не хотела ничего, кроме как вернуться в отель.

– Слушай, может, поедим в номере? – предложила я, когда ресницы начали леденеть от дождя и ветра. После трех часов на улице не спасал даже кашемировый свитер. Я продрогла так, что выражение «холод, пробирающий до костей» перестало казаться метафорой.

– Мы уже почти на месте, – сдержанно ответил Аскольд.

Я вздохнула. Желание вернуться в теплый номер боролось с голодом.

Мы остановились напротив двухэтажного домика с остроконечной крышей, и тут я заметила, что мы мимо него уже, кажется, проходили.

– Ты что, заблудился?

– Ни в коем случае.

– Но мы проходили этот дом!

– Ты перепутала.

Что-то было в его голосе, что заставило меня поднять глаза. Аскольд смотрел мимо меня в окно первого этажа, на котором не было даже занавесок.

– Может, хочешь зайти?

– Сюда? – Аскольд повернул ко мне лицо, и впервые за время, что мы знакомы, я увидела в нем... растерянность?

– Ну да.

– Это жилой дом. Туда нельзя зайти просто так. Пойдем, ресторан буквально за углом.

«За углом» оказалось через квартал, но в итоге мы все-таки дошли до маленького одноэтажного здания с фигурой огромной рыбы на фасаде.

Я так замерзла, что вместе с коронным блюдом – белым сибасом – заказала себе крепкий ирландский кофе. Разумеется, через Аскольда, который без труда перевел официанту все, что я хотела.

– Ты тут родился? – спросила я после глотка горячего напитка, в котором виски по вкусу было даже больше, чем сливок.

Аскольд задумчиво кивнул.

– Значит, ты немец?

– По отцу.

Я подождала, не скажет ли он что-нибудь еще, но Аскольд снова погрузился в себя – обнял чашку пальцами и уставился в окно.

Я съела свою порцию, выпила кофе, а он все молчал.

– Долго ты тут жил?

– До шести лет. Потом мама решила вернуться в Россию. Забрала меня и запретила папе приезжать.

Я отстраненно подумала: «Кажется, со всеми мамами в мире что-то не так».

– Сочувствую.

– Она сейчас здесь, – вдруг мрачно выдал Аскольд, не отрывая взгляда от точки за окном.

Хорошо, что кофе закончился – поперхнуться мне было нечем.

– Так мы приехали к ней?

– Нет. Завтра отправимся домой.

Я сделала знак официанту и постучала пальцем по чашке – мол, повторите. И виски побольше. Но это в язык жестов не влезло – пришлось объяснять через Аскольда.

После второй порции по телу заструилось тепло.

– Аскольд, – твердо сказала я. Он наконец оторвался от окна и вопросительно глянул на меня. – Тебе надо с ней увидеться.

– Не думаю.

– А я тебе говорю! – Виски ударил в голову, и уверенности заметно прибавилось. – Иногда я спрашиваю людей перед... ну, перед тем, как забрать их, о чем они жалеют. И они всегда повторяют одно и то же: не сказали кому-то, что любят. Либо детям, либо родителям.

– Я не люблю ее.

Я сцепила перед собой странно потеплевшие пальцы. Когда у меня в последний раз были теплые руки? Лет в семнадцать, наверное.

– Слушай. Моя мама – причина чуть ли не всего плохого, что со мной случилось, начиная с подросткового возраста. Но она не умела по-другому. И твоя наверняка тоже. Они всегда хотят как лучше, понимаешь? А учебника «Как быть хорошей матерью» не существует. Надо сходить к ней, если это возможно.

Аскольд изучающе меня разглядывал. Сейчас он скажет, что я пьяна и нам пора в отель. А завтра мы улетим в Москву.

– Я могу пойти с тобой, – предложила я, почти уверенная, что он откажется. – Если хочешь.

Из Берлина мы возвращались втроем: я, Аскольд и Антонина Сергеевна, которая ради полета на целый день отказалась от спиртного.

Глава 6

Антон

Я приехал по адресу, который скинула Вера. В ее сообщении не было ни приветствия, ни объяснений, только ссылка на сайт клиники и приписка, что мне нужна Хорошева Мальвина Никитична. Я ответил «спасибо», но сообщение так и осталось непрочитанным.

Я несколько раз открывал ее профиль в Ватсапе. С фотки на меня смотрела строгая девушка в черной шелковой блузке и с абсолютно белыми волосами. Она их не красила. И линзы не носила, хотя при определенном свете ее глаза казались неестественно блеклыми. На фото Вера сложила руки на груди и чуть отвернула голову. На безымянном пальце поблескивал крупный бриллиант – ни дать ни взять светская леди.

Перед глазами все еще стояло ее лицо в неярком свете лампы в номере отеля – белое, как у покойницы, с полубезумными глазами. Черт его знает, что ее связывало с Мириным, но переживать это она еще будет долго.

А мне надо как-то протянуть полгода.

Я вышел из машины и уставился на бледно-розовую вывеску «Ваше здоровье». Записаться получилось быстро, свободное окошко нашлось уже на следующий день. Клиентов у них, что ли, мало?

Я зашагал к подъезду.

Внутри все было таким же бледно-розовым, выложенным плиткой и белым кафелем. Под потолком горели маленькие уютные лампы.

Девушка за стойкой, увидев меня, нежно проворковала:

– Бахилы, будьте добры.

– А?

– Вот там, справа от вас. – Она указала на встроенное в стену ведерко.

Я нацепил бахилы. Подошел к стойке, на ходу отмечая кучу рамочек на стенах. Аккредитация, наши специалисты, центр существует с две тысячи двенадцатого года года...

Девушка замерла в ожидании, улыбаясь своими блестящими губами.

– Никифоров, – сказал я. – У меня назначено.

Она пощелкала мышкой.

– Антон Вадимович, – она выдала мне стопку бумаг в бледно-розовой папке. – Заполните, пожалуйста. Присаживайтесь вон туда.

Наманикюренный пальчик указал на столики с искусственными цветами в крошечных вазочках. Вазочки напомнили мне чашки из наборов посуды Миланы, в которые мы играли по выходным.

Я сел в одно из кресел и принялся заполнять бланки. Разрешение на осмотр, разрешение на медикаментозное лечение, контакты на экстренные случаи... «Хотите ли вы кому-то предоставить доступ к данным о лечении?»

– Девушка?

Рецепционистка мгновенно обернулась.

– Что значит «предоставить доступ к данным о лечении»?

– Никому, кроме вас, мы не расскажем, как идет лечение, и не отдадим рецепт на медикаменты, если вы вдруг будете не в состоянии за ним приехать, – мягко, как ребенку, объяснила она. – Разве что вы сами укажете этого человека в анкете.

Ручка замерла над строкой. Никто, кроме меня и Веры, не знал, что я тут.

– А если я никого не впишу?

– Значит, никто ничего не узнает, – ласково объяснила девушка, перекинув на грудь рыжую косу.

Я поставил жирный прочерк. Ответил на остальные вопросы и отдал ей.

– Следуйте за мной, Антон Вадимович. – Девушка довела меня до дальней двери в коридоре и тихонько в нее стукнула. – Заходите.

На секунду показалось, что сейчас она сунет мне в руки чупа-чупс и попросит не бояться. Но она молча пропустила меня вперед.

Кабинет тоже был выложен бело-розовой плиткой. За столом сидела женщина с аккуратной стрижкой, маленькая и сухая, как балерина на пенсии. На вид ей было около пятидесяти. Глаза подведены черным, на шее тонкая золотая цепь.

– Проходите, Антон, – сказала женщина. – Садитесь.

Стол ее был усеян бумагами. Глянув внимательнее, я понял, что они разложены по маленьким аккуратным стопкам. В длинных узловатых пальцах женщина держала ручку, но не крутила ее, а молча меня разглядывала.

Я сел напротив.

– Меня зовут Мальвина.

Имя принесло воспоминания о большеглазой девочке с синими волосами, и я невольно усмехнулся.

– Простите.

В кабинете была всего одна рамка. «Хорошева Мальвина Никитична, врач психиатр-психотерапевт». Позади меня стояло два таких же крошечных кресла, как в коридоре, напротив во всю стену разместилось окно во внутренний двор. Цветов на подоконнике не было.

– Все в порядке, – невозмутимо сказала Мальвина, и я почему-то подумал: она всегда говорит то, что думает. – Вы раньше обращались к психотерапевту?

– Нет.

– А к психиатру?

– Нет.

Мальвина сделала пометку в тетради.

– Вы хотели бы рассказать, что вас привело сюда?

Я вздохнул.

– Видимо, придется?

– Если хотите. Но можем начать издалека. Как вы себя сейчас ощущаете?

Я потер ладонями щеки. Надо было побриться с утра.

– Как человек на допросе.

Она подняла на меня внимательные глаза.

– Давайте обозначим: то, что вы говорите в этом кабинете, останется здесь. Я тут для того, чтобы помочь вам. Если, конечно, вы сами считаете, что вам нужна помощь.

Голос ее звучал ровно. Она не то что сочувствовала – просто говорила как есть.

Я сцепил руки на животе. Что там обычно говорят в таких случаях? «Дайте мне таблетки»? А какие – успокоительное, снотворное? Я перепробовал все, что было в свободном доступе.

– Вас что-то беспокоит? – спросила Мальвина.

Я откинулся на спинку стула. Беспокоит... Вера наверняка кроет меня последними словами. Утром пробежался по новостным заголовкам – ее чихвостили на все лады. То изменщица, то подстилка. А как было иначе? Она приехала с Мириным, была с ним, когда он умер. Кровища еще... Я сам толком не понял, как это вышло и кто нанес раны – ножа-то не было. Зато быстро смекнул, что подумает опер, когда приедет на место происшествия.

– Кто посоветовал вам ко мне обратиться? – Мальвина, видимо, решила зайти с другой стороны.

– Знакомая. – Я помолчал. – Подруга.

Небо за окном было такое же, как в морозные дни, когда у Веры не ладилось с настроением – хмурое и холодное.

Лицо Мальвины по-прежнему ничего не выражало. Зачем Вера вообще все это затеяла? Она правда верит, что через полгода что-то изменится? А я?

Хоть себе-то не ври, Тоха.

– Короче, у этой подруги умер парень, – заговорил я. – Она думает, что я могу тоже, если не займусь своим ментальным здоровьем.

– Она думает, что вы умрете? – уточнила Мальвина.

– Типа того.

– Почему вы умрете?

Я вздохнул.

Потому что мне до сих пор снится, как взлетает на воздух батальон. Потому что я потерял Катю и нашего ребенка. Потому что повел себя как тварь и просрал женщину, которую любил. А теперь она отказывается замораживать мне сердце.

Потому что я больше не могу.

– Давайте уже к делу, а? Я плохо сплю, и иногда мне трудно встать с кровати. Это депрессия? Или что, тревога? Авитаминоз?

Мальвина задумчиво постучала ручкой по столу и достала из ящика кипу листов.

– Предлагаю начать со стандартного опросника.

* * *

Вера

Уже в машине скорой мне пришло в голову, что можно было бы позвонить Петровичу, а не ехать в больницу. Врач в приемном покое осмотрел меня, понажимал на живот в разных местах, убедился, что болит не везде, и направил на УЗИ. Из его отрывочных комментариев я поняла, что он сомневался между двумя диагнозами, названий которых я не запомнила. Никто не давал мне обезболивающее, хотя внутренности резало так, будто над ними орудовал мясник.

Узкий коридор больницы напоминал кадр из фильма ужасов: к стенам жались пустые каталки, под потолком мигали тусклые лампочки. Рядом со мной, постанывая, корчился от боли подросток. Чтобы отвлечься, я читала подряд все сообщения, что приходили на телефон. Работа, работа, статьи про меня и Аскольда, сообщения от Маргариты, от мамы, которая, судя по всему, все-таки увидела новости. Отвечать сил не было. Только когда кто-то написал в чате институтской группы, где и как принимает Мальвина, я скопировала сообщение и переслала его Антону.

Желтая лампочка над дверью с надписью «УЗИ» мигнула, и я тяжело поднялась, держась за стену. Мне было так плохо, что я сама уже не прочь была призвать Зимнюю Деву.

...Аппендицит не подтвердился, другие диагнозы тоже. Спустя полтора часа мучений мне все-таки вкололи но-шпу и отправили домой, наказав как можно скорее записаться к гастроэнтерологу.

– Гастро... кому? – но-шпа действовала быстро, и я даже смогла разогнуться, чтобы заглянуть в заспанные глаза дежурного врача.

– Гастроэнтеролог. Гастрит у вас, девушка, скорее всего. Панкреатит исключили, холецистит исключили, аппендицита нет. Органы в порядке. Вас никто не бил, вы не падали, травм не было. – Он вручил мне сероватую бумажку с надписью: «Справка». – Мы с таким не кладем. Идите завтра к гастроэнтерологу, подтверждайте диагноз, назначайте лечение.

– Но мне по-прежнему плохо! – Меня вывернуло желчью прямо ему под ноги.

Врач невозмутимо отступил и вздохнул:

– Сочувствую. Выздоравливайте.

Домой я вернулась около четырех утра. Эффекта от но-шпы хватило, чтобы насыпать Веле корма и налить воды. Обновив ему подстилку, я замерла посреди кухни, пытаясь понять, что делать дальше. Смотрящий сказал, что перенес Аскольда к Озеру... Самым логичным было бы это проверить, но попасть туда без убийства, да еще весной, мне было не под силу. До сих пор я всегда оказывалась там, сопровождая очередную душу на дно.

Я без сил опустилась за стол. Веля ткнулся своим любопытным розовым носиком между прутьев клетки, и я протянула ему пальцы. Аскольд всегда говорил, что добром это не кончится. А я отвечала, что Веля маленький и безвредный.

«Это не значит, что у него нет зубов».

Я вздохнула. Сосредоточься. Аскольд. Озеро. Даже если я попаду туда и проверю, что Аскольд там, – что дальше? Как достать его душу из Озера и вернуть обратно в тело? Не говоря уж о том, что я понятия не имею, кто его убил.

Кирилл не помог мне. Может, он и не знает, как вынуть душу из Озера. Спросить Александра? Так он мне все и рассказал... Кроме Лестера, вариантов в голову не приходило. Разве что та цыганка... Она сказала, что видит во мне сосуд древней силы. Может, она и про Дев что-то знает? Только как найти ее...

Я прислушалась к тишине, нарушаемой возней Вели. Кухня без Аскольда опустела: никто не оставил на столе включенный планшет, не прислонил граненый стакан с водой к чашке недопитого чая, чтобы наутро все равно поставить их в посудомойку. Да и чая никакого не было.

Неужели он действительно вернется? А если да – станет ли все по-прежнему?

«Ты просто отсрочила неизбежное».

Перед глазами возникло испуганное лицо Аскольда в последние мгновения, черные глаза за секунду до того, как сердце остановилось.

Я обещала ему, что буду рядом.

Выключив свет на кухне, я пошла к себе.

Наутро боль вернулась. Она появилась еще до того, как я полностью проснулась: занялась под ребрами, горячими лижущими искрами растянулась вдоль живота. Я беззвучно застонала в подушку. Какой смысл быть Зимней Девой, если у тебя вот так запросто может начаться гастрит?

Проигнорировав миллион сообщений, наприходивших за ночь, я загуглила в телефоне медицинский центр с гастроэнтерологом. Пришлось выбирать самый близкий к дому – с каждой минутой внутри болело и выкручивало все сильнее.

По телефону заботливый женский голос заверил, что меня ждут, и попросил ничего не есть перед визитом. Я влезла в первое, что нашла в шкафу, проверила кредитку и кошелек во внутреннем кармане куртки и поехала, проклиная все на свете: свою привычку обходиться кофе и сигаретами, бесплатную медицину и Смотрящего, который наверняка знал заранее, что обращаться в больницу бесполезно.

Врач – крепкий дядька в смешной шапочке – молча выслушал мою историю, понажимал на живот и подтвердил, что больше всего это похоже на гастрит.

– Но надо проверить, – добавил он. – Пойдемте в процедурную. Вы не ели сегодня?

Я хотела сообщить, что, видимо, никогда уже ничего съем с такой болью, но только кивнула.

– Вот и славно.

В процедурной врач подвел меня к аппарату, похожему на доисторический компьютер, соединенный с экраном множеством тонких проводочков, и велел ложиться на кушетку.

– На бок, – поправил он, когда я легла на спину.

Я послушно повернулась. В этот момент в кабинет вошла медсестра и встала у меня за спиной. Дядька взял в руки тонкую и длинную черную трубочку, тоже подключенную к аппарату. Мне стало не по себе. Кроме собственного громкого сердцебиения, я ничего не слышала.

– Вам раньше ФГДС делали? – спросил врач.

– Что?.. – Собственный слабый голос до жути напоминал хриплые стоны умирающих.

Медсестра надо мной добродушно усмехнулась и накрыла плечо теплой ладонью.

– Фиброгастроэндоскопия, – сказала она. – Нужно проверить слизистую, так что введем гастроскоп. Вся процедура займет пять минут. Ты, главное, расслабься.

Меня окатил страх, которому позавидовала бы Вера с целой душой. Введут эту трубочку? Куда? Как она попадет в желудок?

Медсестра приподняла мою голову и подложила под щеку салфетку.

– Будет немного неприятно, но это быстро закончится. Сегодня не пила, не ела?

– Нет.

– Хорошо. Открой рот, я побрызгаю. – Она брызнула чем-то безвкусным, и основание языка онемело. Потом поднесла к моему лицу белую пластиковую штуку, чем-то напоминающую детскую соску: – Зажми зубками.

Я судорожно пыталась придумать хоть один аргумент, чтобы не уйти из этого кабинета прямо сейчас, пока еще есть возможность. Почему нельзя просто дать таблетки, если они думают, что это гастрит?

Ей богу, если мне кто-то скажет, что Зимняя Дева – жестокая, я предложу ему пройти эту процедуру.

– Дышите носом, – велел врач. – Я сейчас введу трубку в горло.

Приблизившись, он запустил черную трубку прямо в раствор моей «соски». Первые секунды было терпимо, потом страшно затошнило. Появилось ощущение, будто под ребрами ползет холодная змея. Медсестра тихонько уговаривала меня дышать, но дышать не получалось. Острое желание вытолкнуть из себя посторонний предмет усиливалось по мере того, как трубка продвигалась вглубь. Я дернулась, но теперь уже обе руки медсестры удерживали меня на месте.

– Терпи, – строго велел врач, и тут что-то произошло. Белые стены сменились темными обоями и полумраком – я провалилась в воспоминание.

Шершавая ладонь рыщет по телу, мнет и сжимает, нарочно причиняя боль. Обе мои руки задраны вверх, я полностью открыта и беззащитна. Хочется закрыть глаза, но я не могу. Почему-то мне нужно видеть его лицо, хотя я и так знаю, что он будет делать. Я же сама на это согласилась.

Когда колено рывком раздвигает мне ноги, и он сразу, без подготовки, погружается в меня до предела, низ живота простреливает резкая боль. Кажется, с моих губ срывается то ли вздох, то ли стон. Темные глаза надо мной жесткие и чужие, в них нет сочувствия.

– Терпи, – коротко бросает Антон и вбивается снова.

И снова.

И снова.

– Скорую! Вызывайте скорую! – крикнул кто-то, и я вынырнула из видения.

Трубка, которую больше никто не держал, выскользнула из горла. Я с облегчением вдохнула и приподнялась на локте.

Перед кушеткой, раскинув руки, лежал грузный врач в задравшемся белом халате. Глаза его были закрыты, сердце – я это сразу поняла – почти не билось. Над ним склонилась медсестра и ритмично надавливала на широкую грудную клетку.

Да черт бы все это побрал! Я кое-как соскребла себя с кушетки и прислушалась. В кабинет набежало столько людей, что уловить в какофонии их бешеных сердцебиений принадлежавшее врачу было почти невозможно.

Как же бестолково... Сейчас даже не зима. Мне нельзя забирать жизни не в свое время. Не говоря уже о том, что этот человек ни в чем не виноват.

Ноги держали еле-еле, но я все равно попробовала протиснуться к лежащему мужчине.

– Отойдите! – рявкнула медсестра.

– Это вы отойдите. – Я глянула ей в глаза, позволяя увидеть то, чем была – замерзшим Озером, застывшим белым воздухом, логическим концом всего сущего, – и опустилась перед мужчиной на колени. Если кто-то что-то сказал в этот момент, я его не слышала. Ухо выискивало ускользающее сердцебиение.

Так не должно быть. Он мне в Озере не нужен.

– Ты мне там не нужен, – зашептала я, смыкая пальцы на полном запястье. – Тебя там не ждут. Возвращайся.

Горло саднило, во рту был горький привкус. Я с трудом сглотнула. Прикрыла глаза, пытаясь представить себе толстый слой льда. Его точно нет среди застывших лиц. Не должно быть. Его время еще не пришло.

Возвращайся.

В пальцах отдался слабый пульс.

– Девушка! – Кто-то жестко отодвинул меня в сторону.

Но я уже и сама отстранилась. Последние силы ушли на то, чтобы доковылять до белой двери, выйти на улицу, прихватив с вешалки в коридоре свою куртку.

Я вдохнула потеплевший воздух. В нем больше не ощущалась стужа, хотя холодно было по-прежнему. В ветре, обдувавшем щеки, чувствовалось преддверие тепла и сладковатый запах, смутно знакомый, пусть я не могла толком понять, на что он похож. Страшно хотелось курить. И пить.

Я вздохнула. Отлично сходила к врачу: диагноз не поставили, рецепт не получила. Зато чуть не убила человека. Снова.

Проигнорировав надрывающийся в кармане телефон и нащупывая свернутую сотку, я зашагала к ближайшему киоску с надписью: «Вода и мороженое». Выпив залпом целую бутылку, я почувствовала себя капельку лучше. Желудок до сих пор крутило, но, когда снова затрезвонил телефон, я смогла ответить.

– Привет, мам. – Говорить было больно.

– Вера, скажи мне, пожалуйста, одну вещь, – с убийственным спокойствием выдала мама. – Что ты такого натворила, что ко мне только что приходил оперуполномоченный? Ты обо мне совсем не думаешь?

– Он к тебе приходил? – Я осела на железную оградку вокруг мини-клумбы сразу за киоском. В бедра врезались железные рейки, но встать я уже не могла. – Что он сказал?

– Спрашивал, как долго ты была со своим... с этим... шарлатаном. Вера, это правда, что он умер? Ты теперь вернешься домой?

– Правда. Я тебе перезвоню.

Я вдохнула холодного воздуха. Так. Опер приходил ко мне. Потом к моей маме. Что это за план такой у Антона по отмазыванию, если я у них, похоже, подозреваемая номер один?

Разговаривать с ним не хотелось – я знала, что начну наезжать и злиться. Но деваться было некуда.

– Да, Вера? – ответил Антон через пару гудков, когда я набрала его.

– Ко мне вчера приходил опер, – я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Сегодня он пришел к моей маме.

– Что спрашивал?

– Да все... – пытаясь справиться с очередным приступом боли, я уперлась лбом в колени. Вид, наверное, у меня был еще тот: скрючилась в три погибели на хилой оградке посреди еще не сошедшего снега и луж. Вдалеке заорала сирена.

– Давай не по телефону. Ты где?

В аду.

– Где-то между Кутузовской и Студенческой, – через силу выдохнула я.

– А конкретнее?

Я что-то промычала в колени.

– Тебе плохо?

– Нормально.

Показываться Антону в таком состоянии не улыбалось, но и оставлять это так было нельзя. Если опер начал копать под меня... Можно ли вообще еще что-то исправить? Или уже слишком поздно?

Глупее, чем Зимняя Дева с гастритом, может быть только Зимняя Дева в тюрьме.

– Мне ехать минут двадцать, – спокойно обозначил Антон. Я услышала, как на заднем фоне звякнули ключи. Тон был непреклонным. – Сейчас пробок нет. Ты где конкретно?

«Сейчас?» А сколько времени? Я понимала только, что на улице день. А пару часов назад было утро.

– Вера?

За спиной остановилась скорая. Может, обратиться к ним? Хотя что толку? В больницу же с гастритом не кладут.

– У медицинского центра.

В трубке хлопнула дверь.

– Что у тебя случилось?

– Ничего. – Я закашлялась, раздирая себе горло еще больше.

– Оно и слышно.

– Знаешь, что!..

– Скинь мне свое местоположение в Ватсапе.

Я хотела сказать, что у меня действительно ничего не случилось. И спасать меня не нужно. А встретиться мы можем и потом. Но правда состояла в том, что я даже не могла встать с этой чертовой оградки, а опер наверняка что-то пронюхал.

И еще у меня разряжался телефон.

– Вера, – настойчиво позвал Антон.

– Я...

– Двадцать три года уже Вера, я помню, – сказал он устало, и мне на секунду показалось, что кто-то обнял меня со спины. – Скинешь свое местоположение, пожалуйста?

Я молча наблюдала, как двое рослых мужчин в медицинской форме поверх черных курток идут к подъезду, откуда я только что вышла.

– Да.

* * *

К тому моменту, как Антон приехал, я успела перебраться на скамейку во внутреннем дворике пятиэтажки, где находился медцентр. На его повторный вопрос «что случилось?» ответила, что с утра ужасно разболелся живот, и пришлось идти к врачу.

– А потом? – Антон стоял надо мной, сложив руки на груди, и задумчиво оглядывал, словно оценивая, насколько мне плохо.

– А потом у него остановилось сердце, – глухо ответила я. – Но почти сразу снова запустилось. Это недоразумение.

– Недоразумение, – повторил Антон и замолчал. Я тоже молчала. – Живот еще болит?

Я кивнула.

– Отвезти тебя к Петровичу?

– Угу.

– Встать можешь?

Я снова кивнула и осталась на месте.

В поле зрения возникла раскрытая широкая ладонь с узором поблекших шрамов. Сколько раз эта рука вытаскивала меня в реальность, крепко и одновременно бережно обхватывая пальцы. С того раза Антон никогда не брал меня за запястье.

Я на секунду зажмурилась, отчетливо произнеся про себя «этого не повторится», – и, вложив руку в раскрытую ладонь, позволила себя поднять.

Джип был припаркован там, где еще десять минут назад стояла скорая. На заднем сиденье примостилось детское кресло с кучей игрушек. Под потолком у зеркала заднего вида болтался розовый слоник с вытянутым хоботком.

Антон дождался, пока я заберусь, и мягко тронулся с места.

– Что спрашивал опер? – не отрывая глаз от дороги, спросил он.

Я похлопала себя по карманам куртки в поисках сигарет. Одну успела выкурить на лавке, но хотелось еще.

– В машине не курить, – жестко велел Антон.

– Я окно открою.

– Двадцать минут потерпеть не можешь?

Сигарета шлепнулась мне на колени. Чертыхнувшись, я подняла ее и сдула несуществующие пылинки. Захватила фильтр губами.

Антон поправил навигатор.

– Двадцать минут потер...

– Антон.

Дорогу нам преградил очередной светофор – тормознув, Антон повернул голову.

– Что?

Выглядел он неважно: под глазами темнели круги, на щеках серебрилась щетина, как будто он не то что забыл, а даже не думал больше бриться.

Я вынула сигарету изо рта и тихо и отчетливо сказала:

– Я покурю.

А ты больше никогда не скажешь, чтобы я терпела.

Антон мрачно разглядывал мое лицо. Губы. Шею. В памяти ожило еще одно воспоминание, но я затолкала его подальше.

Не сейчас. Не здесь.

Так ничего и не сказав, он отвернулся к дороге и плавно тронул джип с места, когда загорелся зеленый. Я опустила стекло и, прикрыв ладонью мечущийся огонек, зажгла фильтр.

– Опер спрашивал, в каких отношениях мы были с Аскольдом, – выпустив дым в окно, сказала я. – Спрашивал, что он подумал бы о моей измене. Зачем переписал на меня квартиру. И кому могло понадобиться украсть его труп.

Антон нахмурился.

– И кому же?

– Мне, – просто ответила я. – Это я его украла.

Опель перед нами отчаянно засигналил, когда джип чуть не поцеловал его в бампер.

* * *

– Вот я знал, что ты рано или поздно ко мне пожалуешь! Прямо ни капельки не сомневался. – Петрович мял мой живот узловатыми пальцами в эластичных перчатках.

Я лежала на застеленной кушетке, которая до сих пор иногда снилась мне в кошмарах – в них Антон истекал кровью прямо у меня на руках, и я кричала, чтобы он не вздумал умирать.

От надавливаний на живот выпитая вода настойчиво просилась наружу, но прерывать третьего врача за сутки я боялась. Должен же уже хоть кто-то назначить мне лечение.

– Это ж надо так себя довести, – кряхтел Петрович. – Одна кожа да кости. Как из Бухенвальда, ей-богу! Тоха бы такого точно не допустил. А я говорил, говорил ему... Девку одну оставил, и пожалста. – Он надавил там, где боль была особенно сильной, и я молча дернулась. – Я понять не могу, как тебя не приняли с таким приступом?

– Сказали, с гастритом не кладут, – безнадежно прокомментировала я.

– Не кладут, это правда, – вздохнул Петрович. Стянул с рук перчатки и сошел с приступки перед кушеткой. Я опустила свитер к кромке джинсов. – Но к врачу-то направили?

– Угу. – Я села, по старой привычке натягивая края рукавов на кончики пальцев. – К гастроэнтерологу.

Петрович неодобрительно поцокал языком и зачем-то потрогал мне лоб. Я с тоской подумала, что, если меня снова заставят глотать этот длинный, похожий на ужа шланг, я точно сделаю что-нибудь плохое.

– Он хотел провести гастроскопию.

– И?

Я неуклюже сползла с кушетки. Далась им эта гастроскопия...

– И не закончил.

– Это почему это? – подозрительно спросил Петрович. Он был моего роста, седобровый и седовласый, и напоминал сурового доктора Айболита. Он упер кулаки в мощные бока. – Что, у тебя внутри все так ужасно, что даже сердце врача не выдержало?

Я посмотрела ему в глаза.

– Типа того. Остановилось.

На секунду в смотровой повисла тишина. Петрович смотрел на меня с нечитаемым выражением лица. Ну вот. Сейчас он все поймет и выгонит меня. И опять я останусь без...

– Пойдем-ка. – Он провел меня в ванную, достал из аптечки в стене большую пачку таблеток и протянул. – Больше трех в день нельзя. И только после еды. Поняла?

– Да. Спасибо.

– Теперь на кухню.

На просторной и светлой, по-домашнему уютной кухне сидел Антон, уткнувшись в экран тонкого ноутбука. Я мельком отметила интерфейс «ВКонтакте» и мультяшную ромашку на аватарке.

– Садись, – велел Петрович.

Я пододвинула к себе единственный свободный стул и осторожно на него опустилась.

Петрович загремел кастрюлями. Антон поднял голову, посмотрел на него, на меня и снова нырнул в экран. После того как я сказала, что собираюсь найти способ оживить Аскольда, он не произнес ни слова. Только спросил, как звали оперуполномоченного.

– Значит, слушай сюда. – Петрович налил воду в кастрюлю, поставил на медленный огонь и развернулся к нам. – А лучше записывай. Нельзя всю кисломолочку, хлеб, пиццу, почти все мясо, кроме вареной грудки, все цитрусовые, шоколад, орехи, крепкий чай, кофе, соки и лимонад. Никаких чипсов, суши, бургеров – чем еще ты питалась последнее время?

В наступившей тишине было слышно, как быстро печатает Антон и булькает в кастрюле закипающая вода.

– Я напишу, какие таблетки купить и как часто принимать. Есть четыре раза в день по часам. Будильник себе ставь и ешь. Понятно?

Мне захотелось заснуть и проснуться на берегу Ледяного Озера. Или на дне.

– Я же в институт хожу... – протянула я и сама услышала, как жалобно это прозвучало.

– И ходи себе на здоровье. Но ешь по расписанию. Я тебе сейчас покажу, что можно. Смотри. – Поднявшись на носочки, Петрович достал с верхней полки деревянного шкафчика банку с крупой. – Три стакана овсянки на пять стаканов воды. Варишь пятнадцать минут, помешиваешь. Соли по минимуму, сахара тоже. Запомнила?

Я украдкой покосилась на Антона. Тот сидел с отсутствующим видом.

Петрович поставил передо мной тарелку с чем-то сероватым без запаха и, как я подозревала, без вкуса. Положил рядом ложку. Желудок скрутило от голода, но приступать к трапезе я не спешила.

Петрович навис надо мной.

– Ты в тамагочу в детстве играла?

– Во что?

– Электронная игрушка, – не отрываясь от экрана, тихо подсказал Антон. – Питомец.

– Вот представь, что твое тело – это тамагоча, – продолжил Петрович. – Если ты о нем не позаботишься, никто, кроме тебя, не позаботится. И ты умрешь.

Я хотела сказать, что не могу умереть, пока во мне сила Девы, но, конечно, промолчала. И взялась за ложку.

– Дима, – негромко позвал Антон, закрывая крышку ноутбука, – можно тебя?

Они вышли. А я осталась наедине с кашей, гастритом, мыслями о том, как встроить в свою хаотичную жизнь кроме учебы, работы и оживления Аскольда еду по расписанию. А еще – можно ли существовать без кофе.

И соли.

Глава 7

Тёма

– Джек, смотри, что у меня есть.

Я высыпал в миску пол-упаковки сухого корма и отошел, показывая, что не претендую на еду. Это был уже третий заход – корм из первых двух упаковок Джек проигнорировал. Последние два дня он только и делал, что лежал в углу на разложенном для него одеяле. Не ел, почти не пил. Вчера я выставил объявление о том, что псу требуется новый хозяин, но сегодня, снова увидев нетронутую миску, подумал: такими темпами объявление не понадобится. Новому хозяину будет некого отдавать.

– Джек, а Джек! Ну-ка подойди!

Дворняжка повел ушами, вяло стукнул хвостом, но остался лежать. Он позволял себя выгуливать, отзывался на имя, давался гладить, но не ел. Ветеринар, к которому я отвез его, сказал, что собака относительно здорова, без блох и вшей, а не ест, видимо, потому, что тоскует о прошлом хозяине.

– Джек, она не вернется от того, что ты не будешь есть.

Ноль внимания.

Я попробовал снова:

– Кому будет лучше от того, что ты лежишь и страдаешь? Хозяйка твоя точно не оценит. Ее больше нет, понимаешь?

Седые усы дрогнули, но это и все.

– Ну и помирай, если так охота.

Я вернулся за компьютер и включил видео «Бухучет в коммерческой организации». Курс программирования закончился для меня на третьей лекции. Через неделю я записался на курс по специальности, которую мама называла «самой надежной в мире».

– Учет незавершенного производства и готовой продукции обычно осуществляется путем составления подробных списков, – вещал лектор.

Я зевнул и обернулся к Джеку. Сколько собака может прожить без еды? Он и так худой, можно ребра пересчитать, когда лежит. Зачем вообще было забирать его... Нина хотела оставить себе, но Джек скалился и рычал на нее. А Лестер несколько раз повторил, что Нине нужен настоящий друг – только тогда он поможет мне с мамой. Хотя после того, что он заявил про детей Весенней Девы, я сомневался, что из этого что-то выйдет. Убить ребенка – не проблема, но выкрасть его и не попасться?.. Особенно если нынешняя Весна не отдает своих детишек, как это делала Фрося.

Я выключил лекцию.

– А главное, где гарантия, что это поможет? – сказал я вслух, повернувшись к Джеку. Тот не отреагировал. – И где гарантия, что он не врет?

Блестящие черные глаза безучастно наблюдали за мной. Джек напомнил мне своего тезку – моего собственного пса, которого заморозила Хельга. Он даже не успел толком ничего почувствовать...

– Вот ты туша мохнатая.

Открыв поисковик, я вбил «собака не ест что делать». Продравшись сквозь рекламу мночисленных ветклиник, нашел пару статей.

«Если ваша собака не ест и вы уверены, что она не болеет, возможно, ее подкормили домочадцы...»

Без меня Джека точно никто не кормил. Я и отлучался-то всего на пару тренировок.

«Раньше питался иначе...»

А хрен его знает, как он питался у своей старушки.

«Возможно, причина голодания – стресс из-за смены обстановки. Иногда помогает дать питомцу вещь из его предыдущего дома – игрушку или полотенце. Тогда он почувствует себя в безопасности».

Я крутанулся на стуле. Часы на ноуте показывали два. Вечером опять тренировка. Успею? Даже если да, вряд ли у Нины есть ключи. Разве что она снова прожжет дверь... Я оглянулся на безжизненного Джека.

Надо просто отдать его. В ветеринарке только за осмотр взяли пять тысяч.

– Вот ты!.. – тихо ругнулся я сквозь зубы и поднялся. Заостренные уши дрогнули. – Лучше бы я тебя там оставил!

* * *

Артём, 14:50

Салют спасателям:) Ты дома?

Нина, 14:51

А что?

Артём, 14:53

Хотел проведать. Нельзя?

Нина, 14:53

Можно...

Я отложил телефон и привычно потер место давно зажившей раны. До «Лихоборов» оставалась пара станций, поезд то и дело останавливался в тоннеле. Сиденье напротив пустовало, в черном окне отчетливо было видно мое лицо – некогда красивое, а сейчас осунувшееся и пустое. Светлые волосы, которые так нравились Юле, беспорядочно лежали на плечах – мне было лень их расчесать. Неудивительно, что Нина не торопилась сближаться. Иногда я сам себе был противен.

«Даже твоя мама не хотела с тобой жить», – произнес едкий голос в глубине подсознания, похожий на голос Эдгара. Раньше он любил повторять: никто, ни одна живая душа меня не любит. В глубине души я до сих пор считал, что он прав.

Прикрыв глаза, я провалился в воспоминание.

– Пожалуйста, забери меня! Обещаю, я больше не буду с тобой спорить! И к тканям не прикоснусь! Ничего не буду трогать!

Я стою у дома Спартака, прижимая к уху трубку. Мама не отвечает, поэтому я записываю ей сообщение на автоответчик.

Мне восемь. Спартак еще не сделал ничего плохого: ни разу не наказал меня, даже не наругал. Правда, дома армейская дисциплина: из-за стола встанешь, только когда доешь, спать ровно в девять, из школы, будь добр, приноси одни пятерки – четверки для дураков. А ты ведь не дурак, Тёмка?

Я выбежал из-за стола прямо посреди ужина и бросился на улицу. Только бы мама ответила...

Снова включается автоответчик. Я вижу, как из-за угла дома показывается мощная фигура. В руках у него нет ремня, только ключи, но я почему-то уверен, что на мне не останется живого места.

Мама наконец берет трубку.

– Что, сынок? – устало спрашивает она.

У меня вдруг пропадают слова. Я молча смотрю, как приближается Спартак. Еще шаг. Еще...

– У тебя все в порядке? Прости, тут связь плохо ловит. Я сейчас выйду на улицу...

– Можно, я к тебе приеду? – выпаливаю я на одном дыхании. – Я буду хорошим! Честно, я не...

– Тёмка, мы же это уже обсуждали. Тебе нельзя сюда.

– Но почему? Что такого случится, если я приду в избушку?

Мама вздыхает.

– Детям не место в лесу.

– Но ты же там живешь! Я буду жить с тобой!

– А ну марш домой! – Спартак нависает надо мной, и я чувствую, как подбородок предательски дрожит.

– Ты меня больше не любишь? – успеваю шепотом спросить я, прежде чем из рук вырывают трубку. – Мам!

– Не говори ерунды, – мрачно велит Спартак и, выключив звонок, подталкивает меня в спину. – Конечно, любит. Потому сюда и отправила.

– Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны, – раздалось под потолком. – Повторяю: поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.

Я часто заморгал, пытаясь прийти в себя. Вышел вместе с пассажирами на перрон. Пока ждал следующий поезд, открыл новости, заскользил взглядом по строчкам – глаз зацепился за знакомую фамилию.

«В истории об исчезновении тела Аскольда Мирина новые подробности! В прессу просочилась информация: оперуполномоченный, который вел это дело, погиб от остановки сердца. Что это – совпадение или происки черной братии?..»

Это происки козы, которая слишком много может и слишком мало думает.

Давай, Вера. Убивай тех, кто тебе не нравится. Посмотрим, как быстро тебя поймают. А я пока для разнообразия попробую не дать кому-то умереть.

Я снова открыл чат с Ниной.

Артём, 14:40:

Джек два дня ничего не ест. Хочу попробовать раздобыть что-то из его старой квартиры. Поможешь?

Нина, 14:45:

Конечно.

Артём, 14:46:

Ты просто сокровище:)

Далеко в тоннеле загрохотал поезд.

* * *

Дверь была новая и явно очень крепкая. Мы с Ниной торчали перед ней уже добрых пять минут. Я пытался сообразить, как за пару дней кому-то удалось превратить старушечью нору в чертов бастион. Нина пыталась понять, сможет ли прожечь кусок дерева толщиной в пол-ладони.

– Лучше не надо, – предупредил я. И тут же добавил, смягчив тон: – Потом с соседом будут проблемы. Мы придумаем что-нибудь другое.

– Ты же сам сказал, что Джеку нужна игрушка из старой квартиры. – Нина уперла в пояс кулак, и под необъятной кофтой обозначилась талия.

– Я не знал, что там уже кто-то живет.

Я хотел приобнять ее за плечи, но Нина проворно увернулась. Ладно. Я отошел к лестничному пролету и сел на нижнюю ступеньку. Мы пробовали позвонить, но никто не отозвался. Оставалось либо ждать, либо пытаться вскрыть дверь. Снова.

– Вчера въехал, – недовольно пробормотала Нина. – Тоже мне племянник... Пока Марья Сергевна болела, хоть бы раз к ней пришел.

– Ты же не знаешь, почему он не приходил, – тихо возразил я. – Может, она была занудная и все время его ругала. Или бросила маленьким и не позволяла приезжать.

Нина обернулась. В каре-зеленых глазах отпечатался вопрос. Я уточнил:

– Я имел в виду гипотетически. Забей.

Она развернулась к двери.

– Но я же все равно могу...

– Не надо.

– Да какой смысл быть этой Осенней Девой, если даже собаке помочь не можешь! – Нина пнула дверь кроссовкой. – Мало того что на меня теперь все животные крысятся, так я еще и...

– Что?

Она покачала головой и вдруг прижала руку к двери. Прежде чем я успел отреагировать, там расплылось черное пятно.

– Да Нина, блин!

Нина хмуро переводила взгляд со своей руки на поврежденную поверхность и обратно. Пятно уродливой кляксой темнело на светло-коричневом фоне. До дыры так и не дошло.

В этот момент внизу хлопнула входная дверь. Послышались тяжелые шаги – кто-то с одышкой и мелкими паузами поднимался по лестнице. Вот будет весело, если это хозяин квартиры...

– Вы что тут забыли?! – прогремел грозный голос. На площадке стоял грузный мужик в длинном пальто и надвинутой на глаза старомодной шляпе. Судя по виду, он собирался двинуть Нину зажатым в руке кожаным портфелем, как только до нее доберется. – Ты что натворила, пакость малолетняя?!

Нина отступила к стене.

– Я ничего не делала.

– Как это не делала? А это что такое?! – мужик ткнул пальцем в пятно.

– Ничего она не делала. – Я нацепил доверительную улыбку и неторопливо поднялся. – Я все время тут сидел. Могу подтвердить.

Узкие глазки-щелочки впились в мое лицо.

– Значит, ты мне новую дверь и оплатишь.

Нина протиснулась между нами, и меня накрыл запах мокрой земли.

– У вас тут недавно жила собака, – затараторила она. – Может, остались какие-то его вещи? Лежанка? Игрушки?

– Слушай, девочка...

– Меня Нина зовут.

– А меня Тёма. – Продолжая улыбаться, я протянул толстяку руку.

Тот и не подумал ее принять.

– Я понял, Тёма, ты платишь за дверь.

– Да вы не понимаете! – вскинулась Нина, и запах земли усилился.

Я потянул ее за локоть:

– Пойдем.

– Это куда это?! – угрожающе прогудел толстяк.

– Да вы же...

Краем глаза я увидел, как коричневый рукав на массивной руке начал темнеть и скукоживаться, точно кто-то опалил его изнутри, и потащил Нину вниз по лестнице. Вслед понеслись обещания вызвать полицию. Нина пыталась отцепить мои пальцы, но я отпустил ее, только когда за нами захлопнулась дверь подъезда.

– Тебе надо научиться контролировать это!

– Мне? Мне контролировать?! – Она только что не дымилась. Даже кончики ушей покраснели. – Я не просила об этой силе! Никто не предупреждал меня, во что это выльется! Твоя мама просто поцеловала меня в лоб и сказала: «Береги себя!» вместо гребаной инструкции, как это все устроено! И вообще – можно было бы спросить, хочу ли я быть этой вашей Осенью!

– А ты хочешь? – я постарался добавить участливости в голос.

– Нет! – выпалила она и, насупившись, сложила руки на плоской груди.

На щеки мне упали холодные капли. Я задрал голову. Какого?.. Не было же туч! Взгляд вернулся к мрачной девочке напротив.

Когда-то давно среди лета полил ледяной дождь. Юля взбесилась, стала кричать, что это ее время и никто не смеет вмешиваться. Послала нас с Лехой найти того, кто это сделал. Точнее, ту – юную Зимнюю Деву, которая еще не умела контролировать силу. Мы приехали, но рядом с Верой оказался Антон. Я помню его взгляд, когда мы впервые столкнулись в электричке. Он смотрел на Веру, как мама-медведица – на единственного детеныша. Пришлось очень постараться, чтобы пролезть к ней у него под носом...

Дождь зарядил в полную силу.

– Да ежкин кот! – выругалась Нина. – Достало!

Меня тоже много чего достало, но я промолчал. Отошел под навес и осторожно потянул ее за собой.

– Что тебя достало?

Нина позволила увлечь себя. И когда я накрыл ладонями капюшон худи на ее спине, не отстранилась.

– Все, – горько выдохнула она.

– Все?.. – Я попробовал погладить ее по растрепанным волосам. Волосы были жесткие и, на мой вкус, слишком короткие.

– Как, блин, это контролировать? – Нина всхлипнула.

– А зачем тебе все контролировать?

– Я же...

Я осторожно провел большим пальцем по ее щеке. Тело в слоях безразмерного худи перестало дрожать, и сама Нина, кажется, постепенно успокаивалась. Надо было все-таки спросить, сколько ей лет...

Меня окутал запах мокрой земли, и в голову одно за другим полезли воспоминания: вот мама отталкивает меня, вот на моих глазах превращает здоровое дерево в труху... Я зажмурился. Желание закурить стало таким сильным, что я почти ощутил во рту горьковатый привкус.

Надеюсь, ты оценишь мои старания, Лестер.

– Тёма, слушай. – Нина вдруг отстранилась. – Может, в том домике что-то найдется для Джека? Он же вроде волшебный.

Я открыл глаза.

– В домике, – повторил я, разглядывая ее. – Может, и найдется. Хочешь проверить?

Она кивнула. И сама переплела свои пальцы с моими.

* * *

Нина шагала рядом со мной, притихшая и задумчивая. В лесу еще лежал снег: на верхушках деревьев, на сухих тонких ветках, казавшихся абсолютно черными на фоне быстро темнеющего неба. Несмотря на это, в воздухе отчетливо ощущалось тепло. Хотелось, как в детстве, стянуть шапку и ослабить шарф. Нина вообще шла без шапки и в расстегнутом пуховике. Она шагала уверенно, как будто прекрасно знала дорогу. Впрочем, может, она и знала. Или это избушка Осенней Девы звала ее?

Домик оказался таким же, каким я его помнил. Только вывеска «Ателье» исчезла. Бревенчатый, низкий, ветхий – один в один как из сказки про Ивана-царевича.

Приблизившись, мы услышали странный скрип, будто где-то на ветру мотало плохо смазанную дверь. На крыльце, медленно передвигая еле сгибающиеся лапы с белыми «носочками», показалась черная кошка. Глаза у нее были яркие, инфернально-желтые, а нос почему-то черный. Она издала странный звук – не то скрип, не то урчание – и остановилась. Я мог поклясться, что это странное создание не дышит.

Нина присела на корточки и протянула кошке руку. Прильнув к деревянному полу, та поползла вперед. Потом низко склонила ушастую голову и дала себя погладить.

– Ты тоже ее видишь? – спросила Нина, аккуратно перебирая пальцами черный мех.

– Да.

– Ну слава богу.

Я усмехнулся.

– Хочешь зайти внутрь? – предложил я.

Нина нехотя оторвалась от кошки. Подняла лицо к верхушкам деревьев и втянула в себя воздух.

– Такое ощущение, что я дома, – задумчиво проговорила она и ухватилась за мою протянутую руку. – Пойдем.

Внутри избушка не изменилась. В сенях повсюду висели обвязанные веревками веники трав – мне впервые пришло в голову, что их могла делать не мама, а ее предшественница. Я поднял голову и осмотрел ветхие балки. Кто построил этот домишко? Почему я его вижу? Разве ему не положено показываться только незамужним девушкам?

Нина бесстрашно вошла в основную комнату. Я знал, что там увижу, но все равно задержал дыхание, прежде чем последовать за ней. Эту картину я наблюдал два года подряд: застеленная красным шерстяным покрывалом кровать, над которой парила привязанная заклинанием моя душа; стол, за которым мама проводила дни и ночи, пролистывая старые книги, смешивая в склянках снадобья в попытках найти способ воскресить меня. Стол, за которым она решила, что единственный способ оживить кого-то – это обменять свою жизнь на его.

– Твоя мама жила тут постоянно? – Нина стояла в мутном свете маленького окошка и теребила в руках связку сухих трав.

– Да.

– А почему? Чтобы никто не мог ее найти?

– Вроде бы все Осенние Девы живут в этом домике, – ответил я, пристально ее разглядывая. – Ты чувствуешь с ним связь?

– Я чувствую, что сам воздух меня как будто обнимает. – Нина обхватила себя за плечи. – Это странно.

Из сеней, кряхтя и поскрипывая, притопала кошка. Откуда, интересно, она взялась? Ее точно не было тут раньше. Я присел на корточки и заглянул в желтые глаза. Грудка и бока у нее не шевелились, зрачки застыли. Не похоже на живое существо...

Тут меня осенило: когда-то Вера носилась с кошкой, которую заморозила. Я тогда отправил ее к маме. А мама не могла никого оживить. Разве что сделать вид.

– Тебя сотворила мама? – тихо спросил я.

Вертикальные зрачки не двигались. Я помахал перед кошкой рукой. Никакого эффекта.

– Слушай, может, в этих склянках есть что-то для Джека? – Нина привстала на цыпочки, водя рукой по самодельной деревянной полке.

Я не отводил взгляд от мертвой кошки.

– Похоже, все, что здесь есть, не предназначено для живых.

Нина обернулась.

– А для кого?

Я выпрямился, невольно вспоминая: на том самом месте, где я стоял, не так давно топтался другой мужчина, ниже и шире в плечах. Он носил спортивные костюмы и огромный крест на шее. И сколько бы мама ни прогоняла его, всегда возвращался...

– Не трогай его, Спартак! Как мальчику жить потом с такой дырой?! Она же не затянется!

– Он мертвый, ты не видишь, что ли? Он не оживет. Надо отпеть его! Закопать, как положено. Столько лежит здесь, это же богопротивное...

– Я сказала, оставь!

Шрам на предплечье дернуло. Рука сама потянулась туда, где когда-то красовался черный дракон, а еще раньше – круглые следы от ожогов. Теперь на их месте был уродливый бело-розовый кратер с рваными краями – после воскрешения рана заживала долго и дико болела. Нельзя было ее трогать, нельзя мочить. Только рассматривать, как едва прикрытое красное мясо потихоньку затягивается обрывками кожи.

Нина подошла ко мне с пучком трав в сжатом кулаке и скептически оглядела.

– Ты сейчас в обморок грохнешься.

Я заставил себя мягко улыбнуться.

– Спасибо за заботу. Со мной все в порядке. Пойдем?

Вот оно. Если Нина сможет просто так уйти...

– А как же Джек?

– Что-нибудь придумаем. Ты можешь отсюда выйти?

– Ну, если я не приросла к месту...

Света в избушке осталось совсем мало, но его хватило, чтобы заметить задорные огоньки в ее глазах.

Я первым вышел на улицу. В лесу уже совсем стемнело. Луны на небе не было, вокруг стояла сплошная темень.

Нина появилась через секунду.

– А как же кошка? Она останется здесь?

– Она не живая.

– В смысле?

– В смысле мертвая. – Я спустился по ступеням. Под ботинком скрипнула скользкая корка снега. – Темно уже. Тебя проводить? Родители волноваться не будут?

Нина поравнялась со мной. Было так темно, что я угадывал ее местоположение только по шуршанию одежды и осторожным шагам.

– Не-а, я одна живу. Ну как, одна. С сестрой, но она у парня тусит. Родители за городом.

– Ясно.

По дороге к станции я подсвечивал путь фонариком из телефона. Руку грела маленькая ладонь. Я пытался вспомнить, какие руки были у мамы. Помнил, что красивые, с длинными овальными ногтями и вечно исколотыми пальцами. А вот теплые или холодные...

– Я ведь смогу отдать силу? – спросила Нина, когда мы вышли к фонарям и дорожке.

– Сможешь.

– А что для этого нужно сделать?

– Пока не знаю, – задумчиво ответил я. – Но постараюсь узнать.

А еще я постараюсь узнать, могла ли мама не жить в этом злосчастном домике.

Проводив Нину до подъезда и пообещав написать о состоянии Джека, как только приеду домой, я тихо позвал:

– Лестер?

«Да, моя пуговка?» – тут же отозвался голос в голове.

– Ты можешь ответить на один вопрос?

Послышалось насмешливое хихиканье.

«Откуда я знаю, мой мальчик? Сначала задай, потом посмотрим. Только лучше вживую. Мне как раз нужна твоя помощь...»

Я вгляделся в россыпь белеющих у подъезда березок. Если у мамы был выбор, значит, она отдала меня по доброй воле. А если нет...

Натянув шапку на уши, я зашагал к метро.

* * *

Вечернюю тренировку пришлось отменить. Я собирался сперва заехать к Джеку, но Лестер настаивал: дело срочное. Поразмыслив, что корм и вода у Джека есть, а гуляли мы в два, я поехал по адресу, который прямо в голове продиктовал мне Лестер.

Домофон не работал, на пятом этаже было тихо. Не успел я позвонить в дверь квартиры номер тридцать два, как та беззвучно отворилась, и в проеме показался измученный Лестер. Белые волосы его были взлохмачены, шелковый платок перекрутился на шее, один рукав рубашки был закатан к локтю, другой опущен. Он прижимал к себе запеленутый сверток. Приглядевшись, я рассмотрел в отверстии крошечное лицо и щелки сомкнутых век. Лестер приставил палец к губам и кивком пригласил меня внутрь.

В темном коридоре было мало места. Под лавкой в углу в ряд стояло три пары детских ботинок. Быстро он...

– Ты их всех вместе убить хочешь? – спросил я. – А я тебе зачем? Засвидетельствовать смерть? Для этого, знаешь, зеркальце можно использовать.

Лестер закатил глаза.

– Знаю. Подержи-ка, – дождавшись, пока я сниму куртку, он всучил мне спящего ребенка. – Только осторожно. Поверь, ты не хочешь знать, чей это сын.

Я на мгновение растерялся: как его держать? Младенец напоминал завернутую в одеяло гусеницу и по ощущениям почти ничего не весил. Я осторожно переложил его на сгиб руки.

– Слушай, Лестер, если тебе просто нужна сиделка...

– Венечка, иди в комнату, сладкий, – промурлыкал Лестер, глядя куда-то в угол. И тут я заметил выглядывающего из-за двери худого мальчика. Короткая челка еле прикрывала покатый лоб, светлые глаза смотрели недоверчиво. Я не разбирался в детях, но этому было, кажется, не больше восьми.

– Я не Венечка, – пробубнил мальчик. – Я Вениамин.

– Конечно, птичка моя! – Освободившись от младенца, Лестер выпрямился, вдохнул тощей грудью и провел пальцами по волосам. – Вениамин. Потопали. И ты подтягивайся, пуговка.

Я остался стоять в темном коридоре. Невесомый младенец кряхтел во сне. Тоже мне, нашел няньку... Фрося своих отдавала, но у этого же должна быть мама!

Я со вздохом прошел в комнату. Единственным источником света здесь был широкий экран телевизора. Он освещал два детских лица: одно принадлежало худенькой девочке с золотистыми косичками, другое – мальчику, похожему на того, что назвался Вениамином. Дети сидели на широком диване, застеленным узорчатым пледом. У каждого в руках было по внушительному куску пирога. На экране крутили какую-то ерунду про фей.

Я опустил глаза на сморщенную мордочку младенца – тот спал. Удивительно.

Вениамин обошел диван и неожиданно жестко рявкнул:

– А ну подвиньтесь!

Девочка вскинула золотые бровки.

– Веник, ты задолбал!

– А ты молчи! – Вениамин отобрал у нее пирог и запихал в рот.

– Венька!!! – Девочка с силой пихнула его в бок.

От неожиданности мальчик осел на пол и уже занес кулак для ответного тыка, но тут перед экраном вырос Лестер.

– Сладкий мой, подавишься. – Вениамин тут же закашлялся, и Лестер ласково постучал его по спине. – А я что говорил? От такого и помереть можно. Ну-ка, поднимайся. Сам – ты же не маленький. Садись в уголок. Эдичка, котик мой, подвинешься?

Второй мальчик послушно подвинулся, и красный, упрямо дожевывающий свой пирог Веня втиснулся рядом. Девочка возмущенно хмыкнула.

– Ну вот, все в сборе, – проворковал Лестер. – Можно переходить к эксперименту.

– Какому экскрименту, дядя Лестер? – громким шепотом спросил Эдичка, и Лестер ему подмигнул.

– Увидишь, Эдичка. Все смотрим на экран. Внимание...

Я огляделся. Комната была просторная. Пространство в углу занимал стол с раскиданными по нему листами и красками, рядом стояло старинное кресло с изогнутыми ножками. На полу лежал пушистый ковер.

Отличное место казни, ничего не скажешь.

Я аккуратно опустился в кресло, стараясь не потревожить младенца. Лестер щелкнул длинными пальцами, и на экране появилась картинка: по безоблачному небу летела маленькая, похожая на воробья птица. Потом грянул выстрел, и птица рухнула на землю, лапки беспомощно задрались к небу, на синей грудке расплылось кровавое пятно.

– Какая бедолажечка! – противно запричитал Лестер. – Как ей досталось!

Кто-то всхлипнул – кажется, мальчик, которого назвали Эдичкой. Сейчас, рассмотрев детей, я понял, что он из них самый маленький. Ноги в белых носочках даже не доставали до пола.

– Тебе жалко птичку? – участливо поинтересовался Лестер.

Эдичка кивнул.

– А тебе, Тонечка? – Он перевел взгляд на девочку.

Та пожала плечами. Вениамин настороженно молчал. Лестер взмахнул рукой, и с экрана труп перекочевал в его подставленные ладони. Дети ахнули.

Лестер преспокойно прошел в центр комнаты, по-турецки уселся на ковер, продолжая держать птицу на вытянутых руках, и принялся ждать. Первым к нему приблизился маленький Эдичка. Склонил набок светловолосую голову, но трогать не стал.

– Бедная, бедная птиченька... – Лестер только что не светился от умиления. – Ей, наверное, очень больно!

Я не удержался от усмешки. Лестер обернулся.

– Тебе тоже жалко птичку? – невозмутимо спросил он.

– Очень.

За Эдичкой, крадучись, приблизилась Тонечка. По виду она была ровесницей Вениамина – того же роста, худая и юркая, с веснушками и любопытными голубыми глазами. Красный сарафан делал ее похожей на маленькую Красную Шапочку.

– А тебе птичку жалко? – с надеждой спросил Лестер.

Тонечка задумчиво покачала головой. Потом перевела на меня взгляд, но ничего не сказала.

Вениамин наконец дожевал свой пирог и вальяжно подошел к Лестеру.

– Мне жалко птичку! – бодро сообщил он. – Можно потрогать?

Лестер расцвел.

– Конечно! – Дождавшись, пока Веня ткнет в тушку измазанным крошками пальцем, он участливо спросил: – Хочешь ее спасти?

Мальчик посмотрел на него, как на идиота.

– Она же мертвая.

– А если бы ты мог ее оживить, сладкий? Представь, что мог бы!

Я хмыкнул. Сначала представить себе, потом оживить... Где-то я это уже слышал.

– Не. – Вениамин вернулся обратно на диван. – Не хочу.

Эдичка потопал за ним. Не уходила только Тонечка. Она склонилась к пернатой грудке и задумчиво ее разглядывала. Я невольно подался вперед. Что Лестер задумал? Обменять жизнь ребенка на жизнь птицы? Это глупо.

Тонечка подняла на Лестера пытливые глаза.

– А как ее оживить?

Младенец у меня на руках заворочался. Что обычно делают, чтобы их успокоить? Я начал его осторожно покачивать, а сам вслушивался в мелодичный голос:

– Нужно просто очень захотеть, лапонька. И отдать пару капелек своей крови.

Младенец недовольно закряхтел и зачмокал губами.

Тонечка задумчиво рассматривала мертвую птицу.

– Хочешь попробовать? – вкрадчиво спросил Лестер.

Девочка кивнула. В ту же секунду в ловких пальцах мелькнула длинная игла.

– Дай-ка сюда пальчик! – На диване вдруг заревел Эдичка, но Тонечка даже не пикнула. – Вот так, умничка! Прикладывай скорее к грудке. Посмотрим...

Ребенок у меня на руках окончательно проснулся, открыл глаза и молча уставился в потолок. Радужка у него была ярко-синяя, внутри полыхал туман.

Что за?..

– Лестер, – негромко позвал я.

Но все были заняты птицей.

– Я же говорил! – важно резюмировал Вениамин. – Мертвая.

Эдичка ревел в полный голос. Тонечка с досадой тыкала в бездыханное тельце окровавленным пальцем.

– Ты же не знаешь, ожила она или нет, – возразил Лестер, выуживая из воздуха лейкопластырь. – Может, ей нужно немножко поспать.

– Лестер! – снова позвал я, вглядываясь в крошечное лицо инопланетянина у себя на руках. Младенец продолжал молча наблюдать за мной. Разве маленькие дети молчат, когда просыпаются?

– Лестер, блин!

Я положил ребенка на стол посреди рисунков и подошел к птице.

Обернув окровавленный пальчик Тонечки розовым лейкопластырем, Лестер рассеянно гладил ее по голове.

– Что за неведому зверюшку ты мне дал? – Я старался, чтобы голос звучал спокойно. – Где его мать?

Тонечка ускользнула к дивану и проворно ущипнула Вениамина. Тот дернул ее за косичку. Завязалась потасовка.

Эдичка продолжал реветь.

– Мать? – эхом отозвался Лестер. Воздух вокруг нас загустел, потек почти осязаемым вязким киселем. Рев стал значительно тише. – Тут, рядом. В соседней квартире.

– Так, может, отдать его ей?

– Нет, детка, – с сожалением отозвался Лестер, не отрывая глаз от одной ему видимой точки на стене. – Она не сможет о нем позаботиться.

– Почему?

– Она умирает, – просто ответил Лестер. – А дети Весны все равно долго не живут. – Взгляд льдистых глаз наконец стал осмысленным. Он обернулся ко мне. – В следующий раз мы попробуем иначе. Ты, кстати, что-то хотел спросить?..

Глава 8

Вера

Есть по расписанию оказалось задачкой со звездочкой. По утрам еще как-то получалось: я отрывала себя от подушки за полтора часа до первой пары, глотала таблетки, варила невкусную кашу, запивала ее горьким цикорием – псевдозаменой кофе – и ехала в институт. Там время исчезало, просачивалось сквозь страницы учебников и конспектов, и я неизменно обнаруживала себя после пар в курилке, настраивающей очередную рекламу очередному клиенту, с резью в желудке и подкатывающей к горлу тошнотой.

В теории я могла бы больше не работать: продать квартиру, которая теперь принадлежала мне, купить вместо нее маленькую однушку, а на оставшиеся деньги жить следующие лет пять. На практике я чувствовала, что не имею права распоряжаться ничем, что принадлежало Аскольду. Так что я запивала порцию таблеток безвкусным чаем, заедала такими же безвкусными рисовыми хлебцами и продолжала настраивать рекламу. Домой приезжала в сумерках и сразу шла на кухню: меняла Веле воду, досыпала корм в миску, ставила на плиту кастрюлю с рисом или гречкой, включала средний огонь. И принималась ходить взад и вперед, по пунктам разматывая клубок из событий, которые успела выучить наизусть.

Первое: сначала умер Аскольд. Точнее, кто-то убил его – иначе откуда порезы, которые было даже не заморозить?

Второе: он переписал на меня квартиру.

«Я отдал тебе свое».

Что, черт бы его побрал, это значит? Зачем писать это карандашиком на документе? Чтобы мне стало стыдно?

«Чтобы ты разобралась», – неизменно отвечал в пустой кухне его призрачный голос, и я сдавалась. Шла в кабинет, выдвигала ящики, перелистывала ежедневник с кучей непонятных записей мелким почерком – он писал на каждой строчке и в каждой клеточке. Что свое? Что он отдал мне? Квартиру? Удачу? Хомяка, в которого впихнул душу своей прабабки-ведьмы? Ладно, не прабабки. Аскольд как-то обмолвился, что перенял свое мастерство от деда.

Примерно через полчаса бесполезных поисков я вспоминала про рис – как раз к тому моменту, когда он превращался в склизкий несъедобный комок. В итоге я грызла пресные сухари из белого хлеба, запивала их теплой водой и ложилась спать. А наутро все повторялось.

Я сама понимала, что долго так не протяну. Но сил что-то менять не было. А еще, кажется, я снова злилась. На мироустройство, в котором бытие Девой не избавляло от земных проблем вроде гастрита. На Аскольда, который что-то нахимичил и не сказал мне. На себя – за то, что собралась вытащить его с того света, но остановилась на полпути.

Что бы он сказал на мою попытку не дать ему умереть окончательно?

«Благодарю»? Или «Это уже чересчур, Вера»?

«Ты выполнила свою часть сделки. Дай мне уйти».

Я вздохнула. Сидеть за необъятным столом было неудобно – в глубоком кресле Аскольда я чувствовала себя ребенком, который забрался на вышку и болтает ножками. Я и была здесь ребенком – среди этих колод, мешочков, нескольких тонких кинжалов с начертанными на рукоятке рунами, огарками церковных свечей и завернутыми в тряпицу иконами.

В заднем кармане джинсов затрезвонил будильник: пора было возвращаться на кухню. Я осторожно слезла с кресла, невольно уловив знакомый аромат – смесь специй, табака и чего-то сладко-цветочного. Задержалась на секунду, погладила потертый кожаный подлокотник.

Подожди немного. Я разберусь.

Рис на вкус был такой же отвратительный, как и на вид. С тем же успехом можно было жевать пенопласт. До безумия хотелось заказать сочный бургер с бифштексом и солеными огурчиками, но воспоминания о боли в желудке были еще слишком свежи. Я медленно жевала, бегая глазами по строчкам главы «Этические аспекты психологической практики». В абсолютной тишине кухни было слышно, как Веля устало перебирает лапками в колесике.

Неужели Аскольд и правда не оставил Маргарите других распоряжений, кроме как отдать мне документы на квартиру? Она же знала, что его надо кремировать. Может, и что-то про его врагов ей известно? Кто-то же исполосовал его...

Я вытащила телефон: пропущенный от клиента, пропущенные от незнакомых номеров, сообщение об успешно запущенной рекламе. Нашла в списке контактов Маргариту.

– Офис госпожи Пальмиры, меня зовут Маргарита, чем могу быть вам полезна? – приветливо сказал знакомый голос.

Я оторвала трубку от уха, проверяя, не ошиблась ли номером. Нет, все верно: «Маргарита, секретарь».

– Ой, извините, пожалуйста, Вера Александровна! – воскликнула Маргарита. – Перепутала телефоны.

Я отложила вилку и, прикрыв глаза, позволила себе подумать о горячем крепком кофе.

– Ничего. А что за госпожа Пальмира?

Маргарита молчала, видимо, подбирая слова.

– Вы работаете в том же офисе? – попробовала я снова.

– Да.

– Эта госпожа Пальмира там теперь вместо Аскольда?

Перед глазами встала картинка: в аккуратном, ухоженном кабинете хозяйничает загадочная Пальмира – тучная, грозная и непременно вся в черном.

– Ясновидящая, – аккуратно поправила Маргарита, хотя я ничего не говорила о магических способностях этой дамы. – Госпожа Пальмира – ясновидящая.

Я села прямее.

– А как давно она там?

– Почти неделю.

Неделю. А Аскольд умер – когда? Две недели назад? Я попыталась вспомнить, какой сегодня день, но не смогла. Среда? Нет, среда вроде была вчера.

Мне определенно надо с ней познакомиться.

– А записаться к этой ясновидящей на прием можно?

– Одну минуту, Вера Александровна. Вы не против, если я перезвоню вам со стационарного? – Голос Маргариты был по-рабочему сахарным.

– Конечно.

Я положила трубку и уставилась на экран. Кабинет Аскольда занят. Интересно, что он скажет, если вернется?

Когда. Когда вернется.

«Аскольд Рабочий» вызывает...

– Вера Александровна? – прощебетала трубка. Я прекрасно знала, что в жизни Маргарита так не разговаривала. И она знала, что я знаю. Но продолжала изображать безграничную радость: – Завтра в одиннадцать было бы удобно?

«Как раз вместо пары по анатомии ЦНС», – отстраненно подумала я.

– Вполне.

– Чудесно! Госпожа Пальмира будет вас ждать. Адрес помните?

– Да, Маргарита, – негромко ответила я, прислушиваясь к себе. Там, где обычно тлели крохи эмоций, сейчас зияла дыра.

– Тогда ждем вас завтра в одиннадцать часов, – тепло повторила трубка. – Всего доброго!

– И вам.

Встать я смогла только через добрых пятнадцать минут. Рис отправился в мусорку.

* * *

Внешне в приемной Аскольда ничего не изменилось: под потолком горела та же красная подсветка, у стены стояли удобные кожаные кресла и столики, в углу уютно булькала кофемашина.

Она даже не удосужилась что-то поменять.

По дороге я искала информацию о госпоже Пальмире, но, кроме пары упоминаний на черных форумах, которые мне как-то показал Аскольд, ничего не было. Да и те не добавили определенности: деревенская магия, порчи, привороты, работает с духами, берет недорого.

Если эта Пальмира берет недорого, то откуда у нее деньги, чтобы арендовать кабинет в центре Москвы?

– Вера Александровна! – Увидев меня, Маргарита расцвела. Она тоже не изменилась: та же красная помада, совершенно не подходящая грубоватым чертам, брючный костюм и рыбьи глаза, которые не улыбались, когда улыбался ярко накрашенный рот. – Добро пожаловать в офис госпожи Пальмиры. Хотите кофе? Чай?

Кофе тут наверняка еще тот, что заказывал Аскольд.

– Нет, спасибо. – Я достала кредитку. – Оплата картой?

Улыбка Маргариты стала шире.

– Для вас бесплатно. Госпожа Пальмира вас ожидает.

Я спрятала кредитку и направилась к двери. Кем бы ни была эта госпожа Пальмира, разговор нам предстоял долгий.

Я неслышно прикрыла за собой дверь. На первый взгляд тут всё осталось по-прежнему, только на широком столе царил бардак: вперемешку лежали заляпанные воском тряпицы, маленькие квадратные зеркала и камешки-руны. На серебряном подносе высилась красная крученая свеча.

А за столом сидела... ведьма из института, которая пыталась предупредить меня об опасности для Аскольда.

– Заходи, девонька, – благосклонно велела Пальмира. Голову ее украшала корона из толстых кос, в ушах покачивались крупные золотые кольца. – Я уж заждалась. Думала, подарка моего не оценила. Не понравился, что ли?

Я прислонилась спиной к двери.

– Какого подарка?

– А мужчина, который приходил к тебе. – Пальмира чиркнула спичкой, и перед ней вспыхнуло пламя свечи. – Ничего хорошего тебе от него бы не было.

– Мужчина? – Я чувствовала себя попугаем, который бездумно повторяет услышанное. Ночью что-то дважды меня будило, и весь цикорий мира не смог бы добавить мне бодрости и ясности ума.

– Ты не стой, проходи, – благодушно пригласила Пальмира, внимательно глядя на меня сквозь пляшущее пламя. – Тот мужчина, что был у тебя недавно. Сердечко у него, окаянного, остановилось.

Вопрос, который я собиралась задать минуту назад, растворился в воздухе.

– Так это вы его убили?!

Блестящие, густо накрашенные губы сложились в хищную усмешку.

– Ты хотела сказать «спасибо»? Всегда пожалуйста, милая.

– Как это... Как это возможно? Я же сама видела...

Я пыталась сказать, что видела, как умрет Станислав Беленький: в старости, опутанный проводами и трубками, в больничной палате. Разве можно изменить судьбу?

Пальмира откинулась на спинку шефского кресла Аскольда и принялась задумчиво перебирать карты, поглядывая на меня поверх пламени свечи.

– Что видела, то мхом поросло и сгинуло. – Неестественно длинные черные ногти постукивали по ветхому картону. – Моя воля поперек его встала. Я судьбу его переломила.

– Так бывает?

– Все бывает, милая.

– Зачем вы это сделали? – Я наконец отлепилась от двери и шагнула к ней. В голове раздался едкий внутренний голос, напоминающий голос Лестера: «А чем ты лучше? Разве не ты собиралась убить этого человека пару дней назад?»

Пальмира пожала крупными плечами.

– Говорю же, подарок. С такими, как ты, лучше дружить.

– Так это вы со мной подружиться пытались в институте?

Я судорожно соображала. Если она может убить человека на расстоянии, что ей помешало бы убить Аскольда? Но зачем предупреждать меня? Разве что отвести от себя подозрение...

Я подошла к столу и положила ладони на столешницу, позволяя воображаемому ледяному жгуту сжать мерно бьющееся сердце напротив.

– Вы знаете, кто убил Аскольда?

Я сосредоточилась на ее сердцебиении. Оно было удивительно спокойным, а сердце – здоровым, какое бывает только у детей или пышущих жизнью подростков.

– Кто убил Аскольда? – повторила я, глядя в черные глаза под длинными накладными ресницами.

– Ты, – не мигая ответила ведьма. – Ты его убила. Усыпила и забрала. Ты ведь и есть Смерть.

Пришлось вцепиться пальцами в стол, чтобы не отшатнуться.

– Но ты не хотела убивать его, – прищурившись, продолжила ведьма. Взгляд непроницаемых глаз только что дырку не просверлил у меня во лбу. – Кто-то другой был до тебя... Расскажи-ка мне, как он умер. – Пальмира снова взялась тасовать карты.

– А вы не в курсе? – я не сдержала насмешку.

– Ты мне скажи, что видела, – велела она. – И не нависай, девочка. Я про свою смерть все знаю. Рано мне.

– Аскольду тоже было рано.

Густые брови выгнулись. Пламя свечи взметнулось, лизнуло невидимую стену между мной и ведьмой. Из колоды словно сама собой вывалилась потертая карта. Пальмира молча подняла ее.

– Суд, – веско произнесла она. – Знаешь, что это значит?

– Нет.

– Расплата. Вмешательство высших сил. Страшный суд, Божий суд... Видишь. – Она положила передо мной потрепанную карту. Я на автомате отметила, что карта точно не принадлежала Аскольду – его колода была не такой ветхой. Края карты побелели от времени и прикосновений, изображение сохранилось только в центре: обнаженные люди тянули руки к златовласому ангелу, взирающему на них с небес. – Но это одновременно шанс освободиться от старого, переродиться... – Пальмира подняла на меня задумчивый взгляд. – Где он сейчас?

– Вы мне скажите.

Холод разлился под кожей. Я чувствовала, что еще немного, и запястья охватят стальные латы, а темно-зеленую кофту, которую я наугад выхватила из шкафа утром, вот-вот заменит теплый бархат. В кабинете стало так холодно, что я почти видела облачко пара, срывающееся с губ.

– Он там, куда мне нет доступа, – прикрыв глаза, произнесла Пальмира и зябко повела плечами. – Девонька, не трать силы напрасно. Коли убивать не собираешься, так и не пугай зря.

– Вы знали, что Аскольд умрет, – отчеканила я. – А когда это случилось, въехали в его кабинет.

Мелькнула мысль: может, спросить, знает ли она что-то о Девах и об Озере? Но рисковать я не могла. А если она и есть убийца? Станет тогда помогать мне?

– И? Чего добру пропадать? Тут сколько полезной информации. – Пальмира похлопала по ящику стола. – Про тебя, кстати, есть. Удивительно, что он все-таки уговорил тебя переехать... Видно, твоя боль перевесила, – не отрывая от меня взгляда-сканера, заключила ведьма.

Я открыла рот, чтобы сказать, что ее это не касается. Потом – что Дева не способна испытывать боль.

А потом у меня зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама». После визита участкового я старалась не игнорировать ее звонки.

– Алло? – как можно более нейтрально ответила я, всем своим видом сообщая Пальмире, что мы не закончили.

– Вера, приезжай, пожалуйста, – без предисловий выпалила мама, и я различила слезы в ее голосе.

– Что случилось?

– Просто приезжай, хорошо, дочка?

– Сегодня? – спокойно спросила я, хотя внутри орала сирена погромче той, что была в машине скорой помощи.

– Сейчас.

– Ты можешь сказать, что случилось?

– Барсик... – мама не договорила.

Я выключила звонок и недобро уставилась на Пальмиру. Могла она навредить Науму? Или я схожу с ума?

– Что вы сделали с моим котом?

– Сдался мне твой кот, – добродушно пожала плечами Пальмира, качнув внушительным бюстом. – Приходи, когда остынешь, девонька, подскажу, что смогу. А ты, может, и сама подсобишь мне однажды...

– Могу убить вас бесплатно, – холодно отчеканила я.

И аккуратно прикрыла за собой дверь.

* * *

Что за манера плакать в трубку и не говорить толком, что случилось? А если бы у меня была целая душа? Я бы, наверное, уже поседела... Хотя волосы и так белые, Милана даже как-то спросила, почему я похожа на старушку. Интересно, когда я превращусь в настоящую старушку, волосы тоже будут смотреться как седые? Если я вообще доживу до старости.

От грохота вагона закладывало уши. Я считала станции до Марьино, отвлекая себя дурацкими размышлениями. Страх наполнял легкие, гонял кровь по телу, ускорял сердце. Мама сказала «Барсик» – то есть Наум. Что с ним могло случиться? Подвернул лапу? Прикинулся больным? У меня он частенько играл в «я бедный больной котик, мне так плохо... О, колбаска».

Сколько ему уже лет? Когда я въезжала в квартиру, организованную Лестером, хозяин просил «похоронить старого котика, когда придет время». Когда это было? Три года назад? Четыре?

Я все поняла, едва зайдя в квартиру. Воздух был влажный и спертый – видимо, давно не проветривали. В коридоре пахло старостью и горькими лекарствами. Здесь ждали Зимнюю Деву. И ждали давно.

Мама вцепилась в локти так, словно боялась рассыпаться.

– Где он? – спросила я, хотя стоило только немного прислушаться, чтобы различить: в глубине квартиры тихонько отстукивало маленькое уставшее сердечко.

– У тебя, – беспомощно отозвалась мама.

Скинув куртку, я быстро прошла в комнату, которую она до сих пор называла моей. На полу у кровати, раскидав лапы по расстеленной одноразовой пеленке, лежал Наум. Рыжая шерсть на брюхе свалялась, некогда пушистый хвост стал куцым, как веточка. Глаза были прикрыты, передняя лапа перемотана синим бинтом.

Я опустилась рядом с ним, боясь прикоснуться.

– Ну, ты чего, скряга? – тихонько позвала я.

Наум не отреагировал.

– Наум. – Я все-таки дотронулась до мягкой розовой подушечки.

В дверях показалась мама.

– Он уже два дня от еды отказывается. Тяжело смотреть, не могу. Ветеринар сказал, это все. Только усыплять...

– Что с ним?

– Старость, – просто ответила мама. – Почечная недостаточность, сердце. Нет, ты представляешь, Вера? Усыплять! Это же убить живое существо! Как я могу? Я же не монстр какой-то!

Лапка, которую я гладила, оставалась неподвижной.

– Ему больно?

– Сейчас нет. Видишь, какой он... Врач вколол сильное снотворное с обезболивающим, сказал, до завтра хватит, а потом придется самим. Я боюсь, Вера... Я же не умею делать уколы. Да и жалко мне Барсика. Но в ветклинику не навозишься – переноска тяжелая, я одна...

Я снова посмотрела на безучастного кота. До завтра действие лекарства закончится. И боль вернется.

Внутри медленно зрело решение, за которое прежняя Вера меня бы возненавидела.

– Сделаешь мне чай? – тихо спросила я, не отводя глаз от синего бинтика на лапке.

Мама встрепенулась.

– Конечно! Может, поужинаешь заодно? Я быстро приготовлю.

Ужин? Я поискала глазами часы. Там, где они висели раньше, теперь красовалась моя детская фотография: милая русоволосая девочка в фиолетовом платье принцессы.

– И вообще, можешь остаться на ночь, – убежденно продолжила мама. – Родительский дом, как-никак.

– Спасибо. Поеду домой.

Мама не уходила.

– Ты теперь одна живешь? – она даже не пыталась скрыть неодобрение.

– Да.

– И тебе не страшно?

Желудок прострелило знакомой болью. Да что ж такое... Я проглотила тихий вздох.

– Мне некого бояться.

Я подняла на маму глаза. Почему-то в этот момент хотелось, чтобы она увидела. Не приняла, так хотя бы увидела меня настоящую.

В комнате стало заметно холоднее. Мама отступила в коридор.

– Побудь с Барсиком, дочка. Я сделаю ужин.

* * *

Квартира, которую я звала домом, обступила меня укоризненным молчанием, словно знала, что я сделала. Даже Веля не перебирал лапками на кухне, и первым делом я бросилась к нему. Но хомячок просто спал, зарывшись блестящим черным носом в деревянную стружку. Его крошечное сердце билось, исправно качая кровь по телу.

А сердце Наума остановилось навсегда.

Он только один раз открыл глаза, но, кажется, не узнал меня. Я без конца повторяла, что он замечательный, самый лучший в мире кот, гладила вяло поднимающуюся грудку и неподвижные лапы, обещала много горячей пиццы, с которой можно безнаказанно красть колбасу. И покой.

В какой-то момент грудка перестала вздыматься, и вместо безучастного сердцебиения в комнате воцарилась тишина. Я думала, меня вышвырнет к Озеру, но ничего не произошло. Видно, души животных оно не принимало.

Я залила кипятком пакетик черного чая. Где-то под грудной клеткой разливалась горючая смесь из боли и вины, приправленная слабостью. Я проглотила таблетки и отхлебнула кипяток.

Как же паршиво.

Перед глазами одно за другим всплывали воспоминания: вот Наум прохаживается по линолеуму, распушив огненно-рыжий хвост; вот запрыгивает на столешницу, оказываясь почти перед носом у незрячего Лестера, а потом демонстративно поворачивается к нему задом, как бы говоря: «Меня совершенно не интересует, что у тебя в тарелке, человек». Следующая картинка – как он кидается под ноги окровавленной Хельге и больше всего я боюсь, что та его убьет...

Слезы жглись где-то в горле, но никак не выходили наружу. Тяжестью оседали под ребрами, стягивая душу невидимой пленкой. Я несколько раз глубоко вдохнула животом, потом подышала на счет, но это не помогло. Провела рукой по лицу, прогоняя воспоминания, но они словно отпечатались с внутренней стороны век – и кто-то безжалостной рукой крутил фильм дальше.

Вот Наум важно приближается ко мне, вынырнув из недр маминой квартиры – я подхватываю его на руки, не веря, что он живой и невредимый. Кот недовольно кряхтит, до последнего делая вид, что не узнает меня, а потом быстро лижет нос шершавым языком. Вот переворачивается на спину, милостиво подставляя мохнатое брюхо. Я перебираю пальцами спутанную шерсть, не забывая о важном правиле: погладить можно только один раз. На второй прилетит лапой.

Последнее воспоминание застало меня в спальне Аскольда. Я нащупала на стене выключатель – зажегся приглушенный верхний свет. Тишина тут была такая густая, что я слышала, как бьется собственное сердце.

Теплый сухой воздух до сих пор хранил запах ладана и пряного парфюма. Я ступала босыми ногами по паркету, представляя, что совсем рядом раздаются другие шаги – осторожные и вечно шаркающие из-за кожаной подошвы тапочек. Открыла шкаф: пиджаки в одной стороне, рубашки в другой. Все темное: черное, бордовое или серое. Единственный светлый костюм Аскольд надел в день свадьбы Юли и Лёши – и вот чем это закончилось.

Я провела рукой по плотной ткани. Что он сказал бы сейчас?.. Наверняка решил бы, что что-то случилось. Спросил бы, нужна ли мне помощь.

Заплакать не получалось. Я ни разу не плакала с того дня, как Спартак выстрелил в меня и душа расщепилась. Я опустилась прямо на дно шкафа. Вещи Аскольда как будто обнимали меня: рукава рубашек гладили по спине, полы пиджаков – по голове. Я вдруг отчетливо осознала, что сижу одна в пустой квартире и сделала то, что сделала бы та девочка из детской в фиолетовом платье, с грустными глазами с фотографии.

– Лестер, – тихо позвала я, ни на секунду не веря, что он откликнется.

«Что?» – прозвучал в голове недовольный голос, как будто его разбудили. Хотя я никогда не видела, чтобы Лестер спал.

– Ты... – я запнулась.

Попросить его побыть со мной? Лестер вроде присматривает сейчас за детьми Альбины. Пусть даже такой – странный, едкий, с двойным дном, – он им нужен. В детстве мне становилось легче от мысли, что он просто есть.

Я уперлась лбом в колени. Если бы можно было просто заплакать...

«Что, Вера?» – устало повторил Лестер.

– Почему ты больше не зовешь меня «моя радость»?

«Потому что ты выросла».

Я почувствовала, как надо мной всколыхнулся воздух, но Лестер не появился.

«А почему, позволь поинтересоваться, ты сидишь в шкафу?»

– Потому что мне плохо.

Дуновение воздуха переместилось вперед, и передо мной соткался изящный аристократический силуэт. Лестер стоял весь из себя идеальный – высокий и тонкий, в голубом камзоле и с роскошной белой шевелюрой. В тусклом свете поблескивали серебряные пуговицы.

– Я доживу до того дня, когда ты наконец-то будешь звать на помощь кого-то еще, кроме меня? – в его голосе не было даже привычной издевки.

– Кого? – мрачно спросила я.

Лестер закатил глаза.

– Сама догадаешься или тебе подсказать?

– Аскольд сейчас, знаешь ли, несколько занят.

Лестер издал звук, отдаленно напоминающий стон.

– Merda^[1]...

– Что?

– Подумай своей головушкой. Хотя бы сделай вид, что ты взрослая.

– Что, по-твоему, значит «взрослая»? – Я хотела возмутиться, но получилось какое-то бессильное мяуканье. – По-моему, это значит самой решать свои проблемы!

Лестер нетерпеливо взмахнул полами камзола.

– Или говорить словами через рот, чего ты хочешь. Научиться просить о помощи, когда она тебе нужна.

– Я же тебя поэтому и...

Но он уже исчез.

Я со вздохом вернулась на кухню. «Сделай вид, что ты взрослая». Только это я и делаю: изображаю взрослую, самостоятельную и независимую. А на деле...

«Говорить словами через рот».

Что б он понимал!

На столе лежал сдохший айфон. Я выудила из горы упаковок с таблетками и пачек с хлебцами зарядку и подключила телефон. Белый айфон был тем самым, что Аскольд купил мне, когда Спартак украл предыдущий. Я с год хранила его в тумбочке и распаковала совсем недавно.

Дождавшись, пока телефон загрузится, я открыла Ватсап. Щелкнула по профилю в самом низу чатов. На фото была опушка леса, снятая откуда-то с вышки.

«Антон был в сети сегодня в 13:20»

Вера, 21:00

Привет.

Напротив его имени появился значок online.

Антон, 21:00

Привет.

Антон, 21:01

Как твое здоровье?

Я перевернула телефон экраном вниз. Это плохая идея. Да и чем он может помочь? Не вернет же Наума. Лучше лечь спать. Утро вечера мудренее.

Вера, 21:03

Живая.

Антон, 21:04

Таблетки помогают?

Вера, 21:04:

Помогают, когда я не забываю их пить. А тебе?

Антон, 21:05

Пока не очень.

Я не знала, что еще написать. Он наверняка укладывает Милану спать. Зачем ему еще кто-то со своими проблемами... Захотелось выбросить телефон в мусорку.

Антон, 21:08

У тебя все нормально?

Палец замер над буквой «д». Я прикусила нижнюю губу.

Конечно, у меня все нормально. Я живая. Желудок почти не беспокоит – особенно после обезболивающих, которые дал Петрович. Таблетки медленно, но помогают. Никто не пытается упечь меня в тюрьму. Из института пока не выгоняют.

А животные умирают от старости. Как и люди.

«Научиться просить о помощи, когда она тебе нужна».

Обычно я набирала сообщения за секунды, но это печатала с минуту – одним пальцем, с трудом попадая по буквам.

Вера, 21:11

У меня сегодня умер кот.

Антон, 21:11

Мне очень жаль, Вера.

Мне тоже очень жаль. Я прижала ладонь к груди, туда, где теплились остатки измученной души, и в двадцать пятый раз за сегодня глубоко-глубоко вздохнула.

Не помогло.

Антон молчал минуты две, а я проклинала Лестера и свою привычку до сих пор слушать его советы. Не надо было писать. Теперь кажется, что я жалуюсь.

Какая же ты задница, Лестер. Задница и негодяй.

Вера, 21:14

Ты можешь приехать?

Вера, 1 год назад

– Это невозможно.

Я отложила желтый сборник подготовки к ЕГЭ по математике. Русский язык, история, обществознание, литература – с ними я бы еще кое-как справилась. Но для психфака требовались математика и биология, и это была катастрофа.

– Что невозможно? – Аскольд поднял глаза от планшета.

Видно, никто сегодня не записался на прием, потому что он был дома. И, как обычно по утрам, пил кофе под ленивое чтение новостей.

Я только покачала головой.

– Ничего. Забей.

Но Аскольд уже заинтересовался. В глазах мелькнуло знакомое выражение. В последний раз я его видела, когда он задался вопросом, сможет ли заставить зацвести все кактусы разом.

– Ты готовишься к экзаменам? – уточнил Аскольд. – Еще же три месяца.

– Вот именно: всего три месяца! – парировала я. – А училась я в школе шесть лет назад. Это невозможно.

Аскольд осторожно придвинул к себе сборник и, раскрыв наугад, погрузился в изучение.

– Я и в школе-то плавала в математике. А теперь вообще ничего не понимаю. На биологии я под партой книги читала... Так что не стоит даже ввязываться. Тем более один раз я уже попыталась. И чем это закончилось?

– У тебя случилась паническая атака, – спокойно ответил Аскольд. И, отодвинув сборник задач, добавил: – Это не очень сложно.

– Тебе, может, и не сложно, – буркнула я. – А я не осилю.

Тема была исчерпана. Настроение стало цвета крепкого кофе в чашке, вернулись мысли о том, что я так никем и не стану. А бытие Зимней Девой пока за профессию не считается.

Подув на кофе, я залпом выпила полчашки.

– Репетитор по математике, – прочел Аскольд, глядя в планшет. – Онлайн и выезд, метро Академическая. Готовит детей и взрослых. Любой уровень.

Я мрачно на него уставилась. Расслабленный и до ужаса спокойный, Аскольд продолжал просматривать анкеты репетиторов.

– А биология?

– Биология – это даже интересно, – неожиданно улыбнулся он. – Я бы и сам почитал. Или послушал. Наверняка есть какие-то фильмы.

Ну да. Фильмы меня к ЕГЭ и подготовят.

– Это не поможет, – убито констатировала я.

Аскольд молчал, поглаживая бородку. Потом начал вбивать в планшете «егэ результаты купить».

– Ты серьезно?!

– А почему нет? – невозмутимо спросил он.

– Даже если ты меня с ног до головы разукрасишь рунами и снабдишь купленными ответами, ничего не получится. Знания либо есть, либо нет. А если нет, то в институте делать будет нечего. Психология мне не светит.

Признавать это было горько. Идея поступить на психфак, которую он подкинул пару месяцев назад, позволила мне пережить зиму. Голосов в этот раз было столько, что я всерьез подумывала насовсем переселиться к Ледяному Озеру – там они хотя бы замолкали. Как только зима закончилась и голоса поутихли, я узнала, какие экзамены нужны для поступления на психологию, купила сборники для подготовки... и скоро поняла, что все зря.

Я закрыла «Типовые тестовые задания 2014», подводя черту под своей глупой мечтой.

– Ты не обязана никуда поступать, – осторожно произнес Аскольд.

– Угу.

– И работать тебе...

– Только не начинай, пожалуйста.

Аскольд снова задумчиво потер свою бородку.

– Справедливости ради... Если я, как ты выразилась, разукрашу тебя рунами с головы до ног, то вероятность сдать хотя бы на проходной балл возрастет примерно в пять раз. Но можно сделать и еще кое-что. Ты же гуманитарий?

На следующий день я не верила своим глазам: на сайте факультета висело объявление, что в этом году перечень вступительных экзаменов изменился. Вместо математики и биологии принимают историю и обществознание.

От шока я даже забыла постучаться, прежде чем зайти в кабинет черного мага.

– Как ты это сделал? – спросила я без всяких предисловий.

Аскольд поднял голову от тетради, в которой что-то писал.

– Что сделал?

Я кивнула на открытый ноутбук, который прихватила с собой.

– Они изменили перечень экзаменов!

– Чудесно, – пробормотал Аскольд, возвращаясь к тетради. – Теперь, полагаю, шансы на поступление возросли?

– Да... Да! – Я почувствовала, что нужно сказать еще что-то, и добавила: – Большое спасибо.

По его тонким губам пробежала улыбка.

– Пожалуйста.

Я уже обернулась, чтобы уйти, но Аскольд окликнул меня:

– Вера?

– Да?

– Хочу, чтобы ты знала: пока ты на моей стороне, нет ничего, чего бы ты не получила. – На мгновение наши глаза встретились, и я снова утонула в черной бездне. – Я бы хотел, чтобы вот это... – он достал из ящика черную бархатную коробочку, – служило тебе материальным напоминанием.

В таких же обычно дарят кольца... Нет. Мы так не договаривались!

– Аскольд...

– Открой, – преспокойно сказал он.

Я подошла к столу и, продолжая одной рукой на весу удерживать ноутбук, другой открыла коробочку. Так и есть. Кольцо. Золотое, с крупным бриллиантом.

– Это то, что я думаю? – медленно спросила я, размышляя, как помягче сказать ему, что я ни за что, никогда...

– Это бриллиант из праха человека, который в тебя стрелял, – сообщил Аскольд абсолютно бесстрастно. – В знак нашей дружбы.

Он снова улыбнулся, не размыкая губ. И в этой улыбке угрозы было столько же, сколько предвкушения.

Глава 9

Антон

Сообщение от Веры пришло, когда я дочитывал Милане сказку про Снежную Королеву. Каю, в отличие от меня, никто не отказывал в заморозке, и я ему даже завидовал. Хотя это раньше. В последнее время я как будто бултыхался в болоте, но почему-то не тонул. Все заслоняла усталость. От таблеток не было толку – наоборот, становилось только хуже: хотелось пить, бросало в жар. Я постоянно просыпался от кошмаров. За неделю они стали такими реалистичными, что во сне мне жгло кожу от раскаленного чеченского солнца, а когда раздавался взрыв, в носу свербило от запаха гари и паленых тел. Я подскакивал, долго слонялся по квартире, пытаясь прийти в себя, переключал каналы в телевизоре. Заглядывал к Милане, пугался, что ее нет, – и только потом вспоминал, что она в садике. Шел на балкон, открывал окно, глотал по-зимнему ледяной воздух.

Как-то Фрося застала меня за этим.

– Антон, тебе надо к врачу, – холодно припечатала она, стоя в дверях балкона.

Я хотел было сказать, что уже ходил, но, встретившись с ней взглядом, передумал. Фрося была чужая и абсолютно равнодушная. В тот момент я вдруг понял, что просто мешаю ей. И что она не станет отговаривать, если я соберусь сигануть вниз.

«Ты можешь приехать?» – спросила Вера в чате.

В груди затеплилось и тут же угасло.

– Пап, а Танюша теперь с нами будет жить всегда? – Милана наблюдала из кроватки, как я переписываюсь с Верой.

Дочь Альбины жила у нас уже две недели. Фрося притащила ее домой и сказала, что Альбине сейчас нужна помощь, а девочка пока поживет у нас.

– Нет, Милаша. Ее мама поправится, и Танюша опять будет жить с ней.

«Скоро буду», – набрал я, спрятал телефон в карман и поцеловал Милану в прохладный лоб. План сложился мгновенно: предупредить Александра, что задержусь, взять машину и доехать до Веры. Она почти никогда не писала первой, звонила только по делу. А теперь, видимо, сломалась.

– Закрывай глазки, а Миша будет тебя охранять. – Я придвинул к Милане большого медведя и сложил его лапы вокруг нее.

– Пап...

– Мм?

– А мама не будет любить ее больше, чем меня?

– Конечно нет. Мама тебя любит. И я. И Миша. – Я погладил ее по щечке большой косматой лапой.

– Пап, а у Миши есть подруга?

– Да вот же она, в кроватке. Ее зовут Милаша, – я переключился на тон, который быстрее всего усыплял Милану. – И он сейчас сам расскажет ей сказку. Расскажет?.. – Я покивал мохнатой медвежьей головой, нарочно щекоча ей шею мягким носом. – А ты слушай внимательно.

Минуты через три Милана сопела, приоткрыв рот. Я быстро проверил телефон: Вера молчала.

Пока прогревался джип, я пытался нащупать внутри хоть что-то. Она сама написала. Сама попросила приехать. Год назад это бы порадовало. Сейчас было глухо – выжжено, как после пожара. Даже бурьян не прорастет.

Пальцы легли на руль. Я не водил с тех пор, как начал пить препараты. Реакция почти в порядке, за рулем не засну. Ничего не случится. Машин сейчас немного.

Я завел мотор.

Справлюсь.

* * *

Вера неподвижно сидела на качелях у подъезда. В пальцах у нее тлела сигарета.

Сущность Девы как будто полностью лишила ее возраста: со стороны она по-прежнему казалась юной девушкой, но стоило приблизиться, заглянуть в глаза, как становилось не по себе. На моей памяти, как она, смотрел дядя Яша – хирург в санчасти. У него не было возраста и семьи. Не было биографии и надежды в глазах. Он просто ждал, когда все закончится. А потом на его место поставили Петровича.

Я сел рядом на качели – сидушка была длинная, места хватало на двоих.

– Привет.

Вера затоптала погасшую сигарету.

– Привет. – Она повернула ко мне голову. – Выглядишь неважно.

Я невесело усмехнулся.

– Ты тоже. – Понял, как прозвучало, и поправился: – Извини. Помощь с котом нужна?

Вера снова покачала головой.

– Мы отвезли его в ветеринарку. Там... позаботятся.

Она замолчала. Цепь качелей угрожающе натянулась, когда я оттолкнулся ногой. Слова не приходили. Так и сидел, покачиваясь, пока она не сказала:

– Я всех убиваю. Всех, кто находится рядом.

Я понял, о ком она, но Мирина сейчас обсуждать не собирался.

– Что случилось с Наумом?

Вера ответила совсем тихо. Я запоздало вспомнил, что повернулся к ней не тем ухом.

– Подожди.

Пришлось подойти с другой стороны. Сидеть там было негде, и я прислонился к стойке качелей.

– Повтори.

– Старость, – выдохнула Вера, глядя перед собой. – Мама сказала, его только усыплять: почки отказывают, больное сердце. И ему завтра снова будет больно. Просто... Это же Наум. Он всегда такой важный. Независимый. Я не могла...

– Тихо. – Рука сама легла ей на плечо. Я хотел убрать, но Вера вдруг отчаянно вцепилась в мою ладонь. Ее била дрожь.

– Это неправильно, понимаешь? – глухо пробормотала она. – Так нельзя.

– Зато ему больше не больно.

– Нельзя убивать всех, только чтобы им было не больно!

На это я не знал, что ответить. Иногда я представлял, как она склоняется ко мне, кладет руку на грудь и шепчет: «Сейчас все закончится».

– Ему так будет лучше, – мягко сказал я. – Он бы не держал на тебя зла.

Вера перевела на меня затуманенные глаза.

– Думаешь?

– Уверен.

Мимо прошла компания парней в черных куртках – я перехватил насмешливый взгляд одного из них. Шпана...

– Пойдем в машину. Закоченеешь.

Вряд ли тонкий пуховик сильно грел, но Вера явно не мерзла. Да и в воздухе не чувствовалось особого холода. Не было даже намека на ветер. Весна казалась замершей и неживой – совсем как зима в тот период, когда Вера пыталась отказаться от силы. Может, и Альбина попыталась? Поэтому ее дочь живет у нас?

– Я же Зима... – со вздохом протянула Вера.

– Ты-то да. А я нет. Пошли.

Она вяло поплелась за мной на парковку. Молча забралась в салон – я порадовался, что приехал на машине, и включил печку. На самом деле температура внутри была нормальная, но тепло успокаивало.

– Про Хельгу тоже многие думали, что она страшная и убивает кого ни попадя. Я пять лет ей служил, и хоть бы раз она кого-то чикнула просто так. На редкость адекватная была. И добрая.

– Добрая? – Вера откинулась на подголовник, сжала кулаки. – Добрая? Она же... Если бы она не заявилась ко мне, ничего бы не было!

Вот уж точно – ничего бы не было... Иногда мне казалось, что Хельга просто посмеялась надо мной, отправив спасать девочку с именем моей покойной мамы.

– И ты не смогла бы облегчить страдания Наума. У всякой монеты две стороны.

Вера тихо хмыкнула, но ничего не сказала. Я прислушался к ее дыханию: понемногу выравнивалось. Дрожь унялась.

– Хорошая была, в общем, тетка, – подытожил я. – Ты на нее чем-то похожа.

– Ну спасибо, – буркнула она.

Мы замолчали.

Я иногда спрашивал себя, почему Хельга выбрала ее. Лестер что-то объяснял про волшебное сияние, но, чем дольше я смотрел на Веру, тем больше убеждался: дело было в другом. Видно, Зима и правда ждала себе подобную.

Я снова повернулся к ней – глаза прикрыты, ладони расслабленно лежат на коленях. Заснула, что ли? Я прибавил пару градусов обогрева. Пусть отдохнет.

До двенадцати оставалось минут сорок. Александр отпустил меня до часу. Отпроситься на всю ночь? У меня маленькая дочь, в конце концов. Могут же возникнуть экстренные обстоятельства...

Видимо, я тоже задремал, потому что, когда мимо с воем проехала скорая, как будто очнулся. Потер переносицу, щеки и понял, что опять забыл побриться.

Вера рядом заворочалась.

– Который час? – пробормотала она.

– Почти полночь.

Она провела ладонями по лицу.

– Тебе же пора на работу?

– Я могу отпроситься.

Она замотала головой.

– Не надо. Спасибо, что приехал. Я пойду. – Она уже взялась за ручку дверцы и вдруг уставилась на меня. – А почему ты на машине?

– А на чем мне быть – на вертолете?

– Тебе же нельзя... – Вера глотнула нагретого воздуха. – Извини. Я не подслушивала, просто вы громко говорили с Петровичем. Он сказал, что тебе нельзя за руль.

– Как видишь, я за ним сижу, – сухо ответил я, игнорируя остальное. Подслушивала так подслушивала. – А таблетки эти – фигня.

– Сколько ты их уже принимаешь?

– Неделю. Может, чуть больше.

Вера задумалась, поймав пальцами прядь белых волос, и принялась водить ими по ладони.

– Нам на лекции по ЦНС рассказывали, что антидепрессанты начинают действовать минимум после двух недель приема.

– По чему лекции?..

– ЦНС. Центральная нервная система. Короче, они еще не подействовали. Рецепторы не перестроились.

– Зато все побочки вылезли, – пробормотал я. – Как по инструкции...

– Ну, подожди немного, – успокаивающе попросила Вера. – Хотя бы пять дней. А сейчас лучше вызвать такси.

– Смеешься?

– Нет, серьезно. Оставь машину здесь. Ваня может потом забрать. Или Фрося. Она водит?

– Я не оставлю тут машину.

– А то что – украдут? – в ее голосе прорезалась добродушная насмешка. – Машина Ас... – она осеклась. – Короче, тут безопасно.

– Угу, – я повернул ключ в замке зажигания. – Давай, вылезай, если насиделась.

Вера выпрямилась. Глаза стали как ледяные осколки.

– Это плохая идея.

– Вера...

– Я двадцать три года Вера! Ты не поедешь под таблетками на работу! – От нее потек осязаемый холод.

Нашла, чем напугать

В глубине души шевельнулась глухая злость, но тут же пропала – из ночной темноты плеснуло знакомым болотом. Сил спорить не было.

Я вытащил ключ.

– Довольна?

Вера кивнула. Дождалась, пока я выйду, и только потом выбралась сама. И топталась рядом все время, пока я тыкал в приложение, которым никогда почти не пользовался.

– Вот, – я показал ей экран, на котором черным по белому значилось: «Машина прибудет через две минуты». – Шапку надеть? Зубы почистить?

– Чего?

– Ничего. – Пару секунд я разглядывал ее. – Можем созвониться завтра, если хочешь. У меня, правда, вместо одного ребенка теперь внезапно два, но время найду. Лады?

– Два ребенка? – непонимающе переспросила Вера.

К подъезду подкатила желтая машина. Я открыл дверцу.

– Альбина же болеет. Ее дочку Фрося притащила к нам. Я думал, ты знаешь. – Снова захотелось коснуться ее, но я не стал. – Давай, на связи.

* * *

Когда такси остановилось напротив горящей вывески «Темная Персефона», я понял, что садиться за руль действительно было плохой идеей. За небольшой всплеск энергии быстро пришла расплата: я сидел в салоне и едва мог пошевелиться.

– Хороший клуб, брат? – спросил чернобровый водитель.

– Нормальный.

– А дэушки там только танцуют или и так тоже?

Я вздохнул. В «Персефоне» работало пятеро охранников – слишком много для средней заполняемости в пятьдесят человек. Но Александр четко дал понять: наша работа – не стенки подпирать, а внимательно следить, чтобы товарищи типа этого смотрели глазами и танцовщиц не лапали.

Особенно после истории с Альбиной.

– Только танцуют.

– Э-э-э... – разочарованно протянул водитель. – Значит, плохой клуб.

– Хуже некуда.

В клубе было непривычно тихо. Из главного зала лилась приглушенная музыка – наверное, повторяли «Танец Персефоны». После него всегда начинался аншлаг, и девочек разбирали по чилаутам, как спелые яблоки.

Я заглянул в «кладовку» – комнатку, где мы оставляли вещи. Никого. Видно, все в основном зале. Повесил куртку на крючок, пересчитал чашки на журнальном столике – около полуночи все закидывались кофе, чтобы потом без пауз до шести патрулировать зал и коридоры. Сегодня чашек было три. Значит, со мной и Смотрящим все на месте.

Я постоял в углу, уговаривая себя идти дальше. Надо показаться на глаза Александру. Работать надо, ешкин кот! Раз приехал, нечего жаться по углам. Но ноги были как свинцовые. Хотелось упасть на кожаный диван и хотя бы на пару часов перестать существовать. Надо будет сказать Мальвине, что ее таблетки ни хрена не работают...

Кинув последний взгляд на диван, я поплелся по длинному коридору в основной зал. Вместо разноцветных пятен прожекторов стены охватывал полумрак, единственной желтый луч замер на сцене. Я оглядел притихших зрителей, нашел глазами Александра в углу, коротко кивнул ему и только тогда посмотрел на сцену. Под потолком, повиснув на крюках, воткнутых прямо в кожу спины, неторопливо раскачивалась девушка. Руки ее были разведены в стороны, голова с копной длинных черных волос откинута назад, глаза закрыты. На тощем бледно-розовом теле не было даже трусов.

Твою мать. Это что за новомодная эротика?

Из динамиков лилась психоделическая музыка – все больше шепотки и поглаживания воздуха. Я снова окинул взглядом зал: никто и не думал ни к кому приставать. Пара мужчин в офисных костюмах молча встали и прошли к выходу, обдав меня облаком парфюма. До здорового уха донесся певучий голос Маши – по-местному Мелисандры:

– Господа, вы куда? Представление пришлось вам не по душе?

– Да ты издеваешься, красота? – возмущенно отозвался мужчина. – Сама видела эту рыбину на крючке?

– Это специально приглашенная модель...

– Модель – та, что по подиуму ходит! А не этот мясокомбинат!

Музыка под потолком задребезжала, ускорилась – цепи, на которых повисла девушка, пришли в движение, раскручивая ее. Я отстраненно подумал, что нужно подойти ближе, – подстраховать, если упадет, – но не сделал и шага. Вместо этого прислонился к стене и прикрыл глаза. Пережить ночь. Простоять до шести. Дома поспать, если удастся. А завтра к Мальвине. Или к Петровичу. За ядом.

– Привет, Антоша! – Рядом возникла намарафеченная Маша. Она была расстроена, даже кончики волос уныло съежились в глубоком декольте. – Я думала, ты сегодня не придешь.

– Угу.

– Тут все равно мало народу. А станет еще меньше, – обиженно пробормотала она, кинув испепеляющий взгляд на Смотрящего, – потому что некоторые лезут, куда не следует.

– Угу.

В отличие от Маши я знал, что Александр давно заведовал клубом, и сфер, куда ему лезть не следует, попросту нет. Он утверждал список сотрудников, распределял бюджет, формировал план по кварталам. Словом, делал все то же, что и предыдущий хозяин, внезапно скончавшийся от инфаркта полтора года назад.

– Это он ее привел. А девочек отпустил. Сказал, у них сегодня оплачиваемый отгул. – Маша мстительно поджала губы и кивнула в сторону парящей девушки. – Кого-то напоминает, да?

Я пригляделся. По тонким ногам модели ползли татуировки в виде длинных веточек, запястья опутывали тонкие лианы. Волосы были волнистые, длинные, иссиня-черные.

– Когда он уже успокоится... – пробормотала Маша и вдруг, придвинувшись ко мне почти вплотную, жарко зашептала в здоровое ухо: – Я слышала, когда Альбина ему отказала, он ее чуть не убил. Запер у себя дома и...

– Маш, – я убрал изо рта ее тонкие рыжие волосы, – это их дело.

– Но она же не просто так пропала! – затарахтела Маша, привстав на цыпочки. – Я слышала...

– Не верь всему, что слышишь.

Она подняла на меня ярко-фиолетовые глаза.

– Но я сама слышала – здесь, в гримерке. Он говорил ей, что, если она не понимает по-хорошему, он объяснит ей понятно. А потом она забеременела. Понимаешь?..

Я молчал, наблюдая, как девушку – теперь я ясно видел, что она похожа на Альбину, – раскачивало из стороны в сторону. Как маятник. Влево. Вправо. Влево... Фрося толком не объяснила, что произошло с новой Весной. Я только понял, что та родила, но после родов пошли осложнения. Хотя какие осложнения у Весны?.. Они же навроде богинь плодородия.

– Я думаю, она сбежала, – кивнув самой себе, заявила Маша. – И правильно сделала!

Перед нами решительно поднялся из-за стола мужик в красном свитере.

– Милорд, куда же вы? – Одернув платье, Маша сдула волосы со лба и, широко улыбнувшись, направилась к мужику. – Неужели шоу пришлось вам не по нраву?

* * *

Домой я приехал к семи. Открыл дверь, и по ушам тут же резанул детский визг. Из коридора на меня выкатился клубок пинающихся, визжащих, борющихся друг с другом детей. Одной, судя по золотому облаку волос, была моя дочь, другой – Танюша в розовой пижаме. Милана, тяжело отдуваясь, зажала в кулаке русый клок, второй рукой пытаясь дотянуться до головы мелкой. Та отпихивала ее и громко и обиженно ревела.

«Надо разнять их».

Мысль пришла и угасла. Я опустился на тумбу с обувью. Танюша пищала на ультразвуке, пиная Милану в бок. Сейчас проснется Фрося. Проснется и...

– Это что еще такое?!

Фрося стояла в дверях гостиной в майке и пижамных шортах. Она наградила меня взглядом, в котором ясно читалось «толку от тебя, как от гусеницы», и устремилась к мечущемуся клубку.

– Я же говорила: не трогай Таню! – Фрося схватила Милану за ухо и сильно оттянула. – Говорила? Иди в свою комнату. В угол!

– Ну мам! – захныкала Милана и жалобно посмотрела на меня. – Пап! Мне больно! Пап!

– Папа тебе не поможет, если вести себя не умеешь. А ты что разревелась? – Свободной рукой Фрося встряхнула зареванную Танюшу. – На месте твои косички.

Девочка продолжала заливаться слезами.

– Пап! – не унималась Милана, приподнявшись на цыпочках. Выкрученное ухо покраснело. Тонкий голосок доставал до самых печенок.

Я с трудом встал. Пора прекращать этот балаган.

– А ну цыц! Все. Фрося, руки.

Она открыла рот, уже готовая возмутиться, но я посмотрел ей в глаза, и ее пальцы разжались.

– Милана, мама сказала в угол.

– Ну пап...

– На пятнадцать минут. Время пошло. Я приду проверю.

Когда поникшая спина скрылась в детской, я подошел к маленькой круглолицей девочке. Опустился перед ней на корточки.

– Ты хочешь к маме?

Девочка отчаянно закивала.

– Скоро.

Синеглазая Танюша вдруг ткнулась мне в щеку мокрым носом. Ручки обхватили за шею. Я легонько похлопал ее по спине.

– Ну да, папа у нас хороший, а мама плохая! – бросила Фрося. – Вот и занимайся ими, если такой хороший!

Она откинула растрепанные со сна волосы и рванула на кухню.

* * *

Грязно-белая штукатурка на потолке была вся в трещинах. Во рту собралась горечь. Сколько я проспал? По ощущениям, не больше часа. Сначала говорил с Миланой. Потом успокаивал мелкую. Потом Фрося в очередной раз демонстративно хлопнула дверью, и я понял, что это все.

Все.

Рука свесилась с дивана, пошарила рядом. Дурень... Забыл поставить стакан. Ладно. Все равно надо вставать.

Я прислушался: в квартире в кои-то веки было тихо. Видимо, все ушли. Хоть что-то.

Одна трещина ползла от основания люстры до самого угла. Ощущение было такое, будто на мне лежит бетонная плита. Неужели таблетки от такого помогают? Где-то на диване завибрировал телефон. Я еле уговорил себя пошевелить рукой, чтобы взять его.

Вера, 11:25:

Как ты?

Антон, 11:25:

Привет. Норм. А ты?

Вера, 11:27:

Кажется, мне опять нужно к врачу.

Антон, 11:27:

Так и не ешь нормально?

Вера, 11:28:

Так есть ненормально. Человек не может выжить на одном рисе и бульонах.

Я прикрыл ладонью глаза, хотя солнца не было – шторы в гостиной всегда задернуты.

В голове зазвучал обиженный голос Миланы: «Пап, а когда она уедет домой? Пусть ее мама заберет. У нее же есть своя мама?»

«Конечно, есть. Ее мама скоро поправится, и Танюша вернется к ней. А пока не обижай ее, я тебя прошу».

«Она берет мои игрушки!»

«Я понимаю. Но ее игрушки остались дома. Представь, что у тебя бы не было игрушек. Совсем»

«Ну пап...»

«Все, Милана. Говори словами, если хочешь, чтобы тебя услышали. Волосы не драть, руки не распускать».

«Ну пап!»

«Все, я сказал».

Я открыл глаза и настрочил:

Подержи диету месяц. Потом выровняется.

Вера, 11:28:

Откуда ты знаешь?

Антон, 11:28:

У брата был гастрит. Он вечно на диете сидел.

Вера, 11:29:

Дело даже не в диете. Я просто не могу есть столько раз в день. Это нужно из дома не выходить.

Я отложил телефон. Не может она... Если даже у Зимней Девы проблемы со здоровьем и она чего-то не может, что взять с нас, простых смертных?

Увидеть бы сейчас Тоху десять лет назад, сказать ему: «Все равно ничего хорошего не будет, приятель. Ты куда-то карабкаешься, во что-то веришь – а толку? Ну, переберешься в Москву, встретишь там Катю – а она умрет через пару лет. Увезешь Ваню из пензенской дыры – для чего? Чтобы он воевал с тобой за каждый законченный класc, а в итоге чуть не помер от рук женщины, которую ты полюбишь?»

И ведь просто все это прекратить. На шкафу, в коробке лежит «макаров» с патронами. Даже целиться не надо – это в фильмах стреляют в висок, а для верности нужно в рот. Надо только встать...

Но минуты шли, потолок мерно покачивался над головой, а сил подняться не было. Мама всегда говорила: если муторно, страшно, надо зажмуриться, перетерпеть, и рано или поздно полегчает.

Потолок совсем накренился. Я закрыл глаза, задышал через нос. В какой-то момент мне почудилось, что кто-то осторожно опустился рядом на диван.

Забери меня. Забери, пожалуйста, я так давно хочу к тебе.

Снова тихонько завибрировал мобильник. Я взял его, пробежал по строчкам на экране.

Фрося, 11:33:

Мне звонили из садика. Милка опять подралась с девочкой из группы «Б».

Вера, 11:33:

У тебя точно все в порядке?

Потолок остановился. Дурнота улеглась. Я тупо смотрел в телефон, сам не замечая, что горечь с языка нырнула в горло, оттуда – в легкие и растворилась в груди.

Кто тебя, Тоха, отпустит с этой грешной земли. Вон, Милане надо объяснить, что девочкам нельзя дубасить друг друга. Веру научить есть по расписанию.

Я открыл Ватсап. «Создать новый чат». «Добавить пользователей». Ткнул на аватарку беловолосой красавицы, к которой мне путь навсегда заказан. «Выберите название чата». Название... Так. Название. Пусть будет «Еда».

Антон, 11:35:

Напиши сюда расписание для приемов пищи, которое тебе дал Петрович. Сколько раз в день и время. Будешь присылать плюсики, что поела.

Вера, 11:35:

Ты меня с Миланой не перепутал???

Антон, 11:35:

У нее нет телефона.

Я осторожно сел. Надо выкинуть эти таблетки в мусорное ведро.

Вера печатает...

Я прекрасно знал, что она печатает. Хорошо ее изучил. Но уговаривать долго сил не было. И писать. Я включил запись голосового.

– Вера... я знаю, что ты против... Что тебе не хочется. Ты уже двадцать... сколько-то лет Вера. Взрослая – никто не спорит. Но давай попробуем, чисто чтобы выработать привычку. Пару дней. Хуже не будет. Я же тебя вчера тоже... – я хотел сказать «послушался», но не стал. – Я тоже иногда делаю то, что ты мне советуешь. Друзья так и поступают. Прислушиваются друг к другу.

Отправить.

Вера молчала. Зато пришло еще одно сообщение от Фроси:

У Тани температура. Еду в садик, заберу их.

Я смахнул его.

Вера, 11:37:

Ты тоже будешь держать меня в курсе своего лечения, как друг?

Там нечего уже лечить...

Антон, 11:37:

Буду.

Вера, 11:38:

7.30 – завтрак; 12.00 – обед; 16.00 – полдник; 19.00 – ужин.

Вера, 11:38:

Мне каждый раз отчитываться?

Антон, 11:38:

Да.

Вера, 11:39:

А если я забуду?

Антон, 11:39:

То придет серенький волчок и оставит тебя без половины туловища.

Вера, 11:39:

О_О

Антон, 11:40:

Я буду напоминать.

Вера, 11:40:

А если ты забудешь?

Антон, 11:40:

Не забуду.

Вера, 11:41:

Когда ты в следующий раз идешь к врачу?

Как она изящно обошла слово «психиатр».

Антон, 11:41:

Попробую завтра.

Вера, 11:42:

А к кардиологу?

Антон, 11:43:

Скоро.

Вера, 11:43:

Жду.

Я поискал подходящий смайлик – экран на секунду заполнили моргающие, улыбающиеся и плачущие мордочки. Плюнул и напечатал:

Антон, 11:45

Окей.

И все-таки поднялся – пить хотелось нещадно.

* * *

На следующий день я сидел в знакомом стерильно-розовом кабинете. Мальвина смотрела на меня через стол без выражения, хотя я видел, что она недовольна.

– Как давно вы перестали принимать таблетки?

– Вчера.

– Почему вы это сделали?

В голосе не было даже намека на осуждение, но все равно было ощущение, что меня оставили после уроков и отчитывают.

Я положил ногу на ногу, сцепил руки на колене и заговорил так же нейтрально, как она:

– Потому что плюс ко всем побочкам мне показалось, что ко мне пришла покойная мама. И я всерьез думал о том, чтобы выстрелить себе в рот.

Мальвина сделала пометку в блокноте.

– Какие еще побочные эффекты вы наблюдали?

– Сухость во рту, жажду. Кошмары стали как фильмы, тревожность зашкаливает. Я дочку полчаса искал по квартире, хотя ее мама с утра отвела в детский сад.

– Мама отвела ее в детский сад... – повторила Мальвина. – Вы могли бы рассказать об отношениях с... – Пауза была очень короткой, но я уловил ее. – Мамой вашей дочери?

За окном стояла такая же неподвижная картинка, как в прошлый раз: холодное черное небо с диском полного месяца, вышки домов вдалеке и изрисованный граффити забор.

– Это относится к делу?

Мальвина дотронулась пальцами до браслета из черных матовых бусин.

– Антон, желание «выстрелить себе в рот» не рождается на ровном месте. Препараты, которые я вам выписала, должны были его купировать, но вместо этого почему-то усилили. Хорошо, что вы пришли сразу... В любом случае, даже когда медикаменты сработают, нам нужно будет разобраться, что привело вас в ту точку, где вы сейчас. Мне важно знать, что вас тревожит. Что сделало вашу жизнь такой. Разумеется, вы можете рассказывать мне только то, что считаете нужным...

– Какой? – я чуть подался вперед. С утра я тщательно побрился, и щеки непривычно холодило от воздуха. – Сделало мою жизнь какой?

– Невыносимой, – ровно ответила Мальвина, устремив на меня прямой взгляд. – Ваша жизнь по какой-то причине стала невыносимой. Наша задача – понять, что явилось этому причиной. И как с этим справиться.

– А таблетки?

– Я выпишу вам другие. Но без психотерапии лечение будет неполным.

Я молчал. Вчера Милана опять дубасила Таню. Я пообещал, что, если она не перестанет, ночью к ней придет женщина в красном платье с ледяными ладонями и заберет туда, где всегда холодно и лежит снег. Милана испугалась. А я подумал, что уже готов на все, лишь бы эта женщина пришла ко мне.

– Мать моей дочери зовут Ефросинья, – заговорил я. – Фрося. Мы живем вместе, потому что так проще. Когда двое на подхвате, легче управиться с ребенком.

– Значит, какое-то время вы были вместе?

– Никогда мы не были вместе. Она забеременела, родили ребенка. Все.

Мальвина больше ничего не записывала. Она отложила ручку и просто смотрела на меня, положив ладони на стол.

– Сколько лет вашей дочери?

– Скоро четыре.

– Как бы вы ее описали?

Я пожал плечами.

– Она моя дочь. Что еще сказать?

– Какая она?

Я задрал голову. Что ж такое: как ни приду – все время допросы.

– У меня сын, – вдруг призналась Мальвина, и лицо ее переменилось: в уголках глаз прибавилось морщин, выражение стало мягче. – Он уже взрослый, двадцать пять лет. Мне тоже сложно его описывать. Хотя, казалось бы, это часть моей профессии.

Это она меня так разговорить хочет? Ну-ну.

– Это ваш первый ребенок? – спросила Мальвина.

Я хотел сказать «да», но осекся.

– Первый не выжил.

Мальвина не пошевелилась – ладони так и лежали на столе. Только в темных глазах плеснуло сочувствие.

– Это очень больно.

Я промолчал.

– Мы можем продолжить, Антон? – негромко спросила Мальвина.

– Да.

– Вы всегда можете взять паузу, если не хотите или не можете о чем-то говорить.

– Продолжаем, – собственный голос показался чужим.

– Хорошо. Я могу спросить, где сейчас мать вашего первого ребенка?

– Она умерла.

Зрачки Мальвины чуть расширились, но больше она ничем не выдала удивления. Я избавил ее от необходимости задавать очередной вопрос:

– Ее сбил грузовик. Что еще вам рассказать? Родился, учился. Служил, воевал. Вернулся. Переехал в Москву. Забрал брата – мама тогда уже умерла. Встретил девушку. Дело шло к свадьбе.

Я выдохнул. Простой рассказ измотал, как будто я двигал мебель, а не изливал душу.

Мальвина внимательно за мной наблюдала.

– Как вы себя сейчас ощущаете?

Я сказал, как есть:

– Устал.

– Есть что-то, что вы бы хотели сделать?

Глубокий вдох. Полежать. В комнате с задернутыми шторами. Чтобы никто не вбегал с воплями. И чтобы пришла Вера. Выключила боль. И весь белый свет.

Может, она мне мстит?.. Я же тоже сделал ей больно. Я точно это знал – хотя она молчала. Просто ждала, когда я закончу. Кретин. Если бы я сдержался, может, она бы...

Плечо прострелило привычной острой болью. Я невольно дотронулся до него.

Мальвина оживилась.

– У вас болит плечо?

– Да... Давно. Не суть. Сейчас пройдет. Что вы спросили? Что я хотел бы сделать? Иногда я очень хочу отмотать назад. Не совершать некоторых поступков. Минуту...

Боль усилилась. Я не помнил, чтобы мне было так худо. Обычно плечо скорее ныло. Но так, чтобы приходилось пережидать приступ, дыша через нос, раньше не было.

– Вы сейчас о чем-то подумали? – Мальвина не отрывала от меня пристального взгляда.

– Да обо всем сразу. Бывает.

Она изучала меня через стол. Ну что, пытать, что ли, будет?.. Уже все вытащила, что можно.

– Если накрывает болевой синдром, его можно продышать, – с сочувствием произнесла Мальвина. – Нужно глубоко вдохнуть животом, – она провела ручкой невидимую линию снизу вверх, будто дирижерской палочкой, – и медленно выдохнуть на четыре счета. Сосредоточьтесь на чем-то, что видите. Можно на ощущениях. Например, на том, какой твердый и плоский пол под вашими ногами. На текстуре вашей одежды – как она прикасается к коже. Иногда люди носят на руке резинку, чтобы, если что, легко дергать ее и таким образом возвращать себя к реальности. Не тонуть в боли. Понимаете?

Я пытался сосредоточиться хоть на чем-то, но голова была пустая.

– Понимаю. Давайте на сегодня закончим, пожалуйста. Я правда устал.

Глава 10

Тёма

Вернувшись домой после сумасшедшего вечера в компании Лестера, пятерых детей и мертвой птицы, я обнаружил, что вместо одеяла Джек растянулся на полотенце, больше напоминающем половую тряпку.

– Это что такое? – Я попытался его вытащить, но Джек предупреждающе зарычал. – Откуда оно взялось?

Разумеется, мне никто не ответил. Но я и сам догадывался, в чем дело. На мой вопрос о том, может ли Осенняя Дева жить где-то еще, кроме избушки, Лестер расплывчато повторил, что мне достаточно подружиться с Ниной, и я сам все узнаю. На прощанье он пообещал отблагодарить меня за помощь. Хотя я даже не говорил, что у меня собака...

Джек оскалил клыки и лапами подтянул полотенце под себя.

– Ну и спи на своей тряпке!

Развернувшись на пятках, я пошел в душ. Вечер так измотал, что я заснул, едва коснувшись подушки. А ночью проснулся от тихого хруста – кто-то ритмично двигал челюстями, раскалывая зубами твердые шарики.

С того вечера дело пошло. С каждым днем Джек все больше напоминал обыкновенного пса: вилял хвостом, когда я только продирал глаза, тыкался в ладони, когда приходил домой, без конца притаскивал мне игрушки – точнее, все, что выглядело подходящим для игр. Утром мы бродили по окрестным дворам, после обеда я ехал на тренировки. Потом – домой, гулял с Джеком. Днем к нам иногда присоединялась Нина. Спустя примерно две недели настойчивых попыток потрепать Джека за ухом и пары нагоняев от меня он все-таки сдался: больше не рычал, когда она тянула к нему руки, терпел поглаживания и даже бегал за палочкой, которую она ему кидала.

Я стал замечать, как меняется ее облик. В нем проявлялось что-то медленное, тягучее, как черная вода в лесной реке. Но вот Нина оборачивалась, задорно свистнув, кидала Джеку палочку, и вместо мрачной Осени я видел озорную девчонку с прядями разной длины и колечком в носу.

Изменит ли ее сила Девы? Изменила ли она мою маму? Был только один способ это проверить: дождаться окончательного превращения, а до того – сблизиться с Ниной. Как там Лестер говорил? Подружиться.

– Ты когда-нибудь хотела научиться танцевать? – спросил я, когда Нина в очередной раз с грустными глазами прощалась с Джеком.

Она хмыкнула.

– Не-а.

– Чего так?

Нина перестала тыкаться носом в морду Джека и перевела на меня взгляд.

– Да я вообще не по танцам. А что?

– Просто думаю, куда тебя пригласить при случае. – Я тоже опустился рядом с Джеком, придерживая его за ошейник, и улыбнулся ей своей самой располагающей улыбкой. – Пойдешь со мной на свидание?

Нина молчала. Я дождался, когда она в последний раз потреплет Джека за ухом, и осторожно коснулся ее руки. На этот раз прикосновение длилось дольше обычного – внимательно наблюдая за реакцией, я начал чертить пальцем на ее раскрытой ладони. С каждой новой фигурой румянец на щеках Нины проступал ярче.

Ей нравилось. Я видел это по приоткрытым губам, по вздрагивающим ресницам – чтобы не смотреть мне в глаза, она опустила взгляд.

– Пойдешь?..

Ну давай. Скажи это.

Нина резко поднялась на ноги. Рваным движением вынула из карманов перчатки с обрезанными пальцами и натянула на руки.

– Пойду. Если придумаешь что-то классное.

– Договорились. – Я потянул Джека в сторону автобусной остановки. – Напишу тебе после тренировки.

* * *

Чернота за окном была такая густая, что стекло можно было использовать как зеркало. Я смотрел на свое отражение и думал: на что только не пойдешь ради новых клиентов. Широкие брюки, тонкая белая рубашка под полосатой жилеткой, начищенные до блеска ботинки – вылитый тангеро с постеров. Я даже провел по волосам жидким воском – заметил, что именно такой образ давал больше всего положительных отзывов после уроков. И, как следствие, – новых заявок.

Если раньше я снимал зал только по вторникам и четвергам, то теперь аренда шла все будни. Наконец-то стали приходить те, кто учился в школе напротив. Там им не нравилось: подача слишком общая, никакого внимания к деталям. То ли дело тут: индивидуальный подход, обходительный партнер... Про партнера мне обычно говорили в лицо. Я улыбался уголками губ, позволял щекам чуть порозоветь и тщательно следил за руками – вдруг повторится эпизод с Касей?

– Артём! – Рядом со мной встала неэлегантная женщина в черном офисном платье. – Продолжим?

– Конечно, Екатерина. Будьте добры вашу руку.

Я выбрал в телефоне тягучую мелодию и неспешно повел женщину в танце. Она следовала, как робот, бездумно передвигая ноги и опускаясь на всю стопу, хотя я много раз говорил ей этого не делать.

– Как вы считаете, я не безнадежна? – Екатерина послушно сделала захлест, когда я развернул ее за талию.

– Разумеется, нет. У вас определенно есть способности.

Ладонь на моем плече вспотела – я чувствовал это даже сквозь жилетку. Надо поднимать цену... Но сперва дождаться, пока в студии напротив не останется клиентов.

Когда мелодия завершилась, я мягко улыбнулся своей партнерше.

– До следующего раза, Екатерина. У вас оплачено еще два занятия. Буду ждать вас в четверг!

Когда довольная Екатерина ушла, я выдохнул. Джек, наверное, уже заждался. И Нине надо написать... Точнее, придумать повод пригласить ее домой. Поцелуя будет достаточно для настоящей дружбы или Лестеру предоставить простыню с красными пятнами?

Я возился со стереосистемой, когда за спиной послышались шаги. В черном зеркале отражалась невысокая женщина с короткой стрижкой.

Наконец-то.

Юля стояла в центре зала, спокойная и расслабленная, в расстегнутом красном пальто, под которым виднелось обтягивающее черное платье. Она не изменилась за прошедшие годы: такая же стройная, строгая, статная. Летняя Дева. Живая страсть.

Она неспешно пошла ко мне – эхо каблуков отдалось в пустом зале, – и начала медленно стягивать с пальцев перчатки: сначала с левой руки, потом с правой. Подойдя почти вплотную, подняла на меня свои ясные, голубые, как небо, глаза. Тонкие стрелки делали их чуть раскосыми, золотистые тени придавали яркости. Аккуратно подведенные губы раскрылись, и Юля произнесла одно-единственное слово:

– Тёма.

В этом слове одновременно скрывались воспоминания, надежда и вопрос. Юля словно спрашивала, рассматривая меня, перебегая взглядом от лица к вырезу расстегнутой рубашки, сохранилась ли ее власть.

Мне захотелось ударить по этому лощеному, тонко прорисованному лицу.

– Ты подаришь мне танец? – тихий грудной голос скользнул под рукава, прочертил ровную линию на груди и остановился аккурат напротив сердца.

Я вдруг отчетливо понял, что сегодня задушу ее. Четыре года назад я собирался убить не ту Деву. Вот же она – та, с кого все началось.

И кем закончится.

– Конечно, – негромко ответил я. – Позволь твое пальто.

Так же неспешно, как до того перчатки, Юля сняла пальто – я поймал его отточенным движением, положил на широкий подоконник и нашел в телефоне давно сохраненную мелодию. Она начиналась мимолетными поглаживаниями струн, продолжалась протяжно-тоскливым плачем виолончели, раскрывалась, наслаивалась, выворачивалась наизнанку и вдруг на самой высокой ноте резко обрывалась. Услышав ее впервые, я понял: однажды я буду танцевать под нее с Юлей.

Я протянул ей руку.

Тёма, 17 лет

Впервые я увидел ее на соревнованиях юниоров. Юля была невозмутимая, внимательная и совершенно равнодушная – и чем-то напоминала мне маму. С партнершей мы тогда заняли второе место. Партнерша была довольна, а я переживал настоящую трагедию, так как знал: на танцполе не было никого сильнее нашей пары. Я прекрасно видел, как двигаются те, кто занял первое место. Кого она поставила на первое место.

Вечером после вручения наград я подкараулил ее у корпуса, где жили взрослые. Преградил дорогу и нагло спросил, почему первое место отдали не нам.

Юля усмехнулась. Она была в джинсах и короткой футболке, маленькая и хрупкая, но от нее исходила такая сила, что в какой-то момент мне стало трудно стоять на месте и не пятиться.

– Ты не готов ради него на все, – просто сказала Юля, сложив на груди руки с длинными ногтями. Ногти были ярко-красные, глаза – голубые, а кожа – белая, как мамины фарфоровые чашки из детства. Почему-то от этого сочетания у меня закружилась голова.

– Я готов.

Юля улыбнулась мне почти ласково.

– Нет, не готов.

Она хотела пройти, но я уперся рукой в стену – как раз на уровне ее лица. Юля звонко рассмеялась и поднырнула мне под руку.

– До встречи, красавчик! – кинула она на прощанье и пружинящей походкой направилась в сторону столовой.

В Москве я нашел ее студию. Та носила странное название «Летняя Дева», а преподавали там не менее странный танец – бачату. Я посмотрел в Интернете пару видео. После классической латинской программы он показался мне расхлябанным и несерьезным. На пробном уроке я в этом убедился: кто угодно мог повторить несложные шаги, а то, как девочки выгибались, растекаясь по партнеру, наводило на мысли, что это не танец, а замысловатый способ соблазнения.

Юля – тогда все называли ее Юлия Сергеевна – вела урок без партнера и, чтобы показывать фигуры, выбирала то одного, то другого парня. Меня она не выбрала ни разу. А потом ввела правило: кто покажет себя на уроке лучше всех, тому она подарит последний танец. И снова я был в пролете.

Раз за разом Юля включала для финальной музыки что-то зажигательное, ослепительно улыбалась очередному нерадивому танцору и с готовностью падала ему в объятия. Меня она не замечала.

Я тренировался при всяком удобном случае: дома с видеоинструкциями, на танцевальных вечеринках, в ванной перед зеркалом. Спартак говорил, что я сбрендил – лучше бы в институт готовился. Я игнорировал его с тем же упорством, с каким Юля на уроках игнорировала меня.

Два с половиной месяца я ходил в группу начинающих, хотя давно перерос этот уровень. В итоге Юля как-то спросила: «Почему ты не перейдешь к продолжающим?»

– Там нет вас, – честно ответил я.

А на следующий день наконец танцевал с ней. Сначала осторожно взял ее за кончики пальцев, но Юля покачала головой.

– Ты слишком сдержан. Это же не танго. Мягче. Ближе. – Она положила мою руку себе на талию. – Расслабься. Ты, когда любовью занимаешься, так же напряжен?

Это слышала вся группа. Я подумал, что должен смутиться, но был неприлично, опьяняюще счастлив. В моих руках была хрупкая, гибкая и одновременно необыкновенно сильная женщина. Она мягко, но вместе с тем настойчиво притянула меня к себе, положив теплую ладонь на шею.

– Тёма, – ласково сказала она, и я понял: эти два с половиной месяца стоили того.

В тот день я ночевал у нее. С ней. В ее постели, застеленной настоящими шелковыми простынями. Водил руками по подтянутому телу – мне казалось, оно светилось в темноте, – и все никак не мог поверить: Юля, это Юля, известный тренер, заслуженный мастер спорта, председатель жюри многочисленных конкурсов, – со мной. Оставляет поцелуи на моей разгоряченной коже, вцепляется ногтями в плечи, сжимает бедра и мышцы внутри, вырывая из моей груди тихий стон.

Когда все закончилось, Юля лежала на животе и гладила меня по щеке, водя указательным пальцем по губам. Глаза ее искрились восторгом.

– Какой ты красивый. – Она улыбнулась и нежно-сладостно повторила: – Тёма...

Я поймал ее палец губами и провел языком по подушечке. Юля рассмеялась – вдалеке как будто зазвенели крошечные колокольчики.

– Будешь моим?

Я кивнул.

– Я все для тебя сделаю.

В танце Юля двигалась уверенно, хотя, я знал, танго она не владеет. Но она владела другим искусством: самозабвенно следовать партнеру. Доверяться ему, растворяясь в движениях и ритме музыки. Именно этому она учила бесконечных клиенток, подсовывая им меня как ростовую куклу.

«Следование партнеру – это активная форма взаимодействия, а не пассивное ожидание», – объясняла она, и женщины лапали меня еще активнее, заглядывали в глаза, терлись коленями о колени. Я ненавидел это, но продолжал приходить на уроки. Отказаться было немыслимо – даже когда Эдгар стал частью моей души и дал возможность не подчиняться Юле, я продолжал делать то, что она велит.

Юля не отводила от меня взгляда, скользя по паркету и чутко улавливая малейшие импульсы. Платье на ней было с длинными рукавами, но очень тонкое, и я не мог избавиться от ощущения, что касаюсь обнаженной кожи.

– Я рада, что ты вернулся. – Ее маленькая ручка скользнула к вороту рубашки, и я проворно развернул ее спиной к себе. Чуть более жестко, чем собирался.

– А ты скучала? – шепнул я ей на ухо, почти прижавшись щекой к идеально уложенным волосам и заставляя шагать вперед.

Право... лево... раз-два-три... право... лево...

– Конечно. – Юля послушно делала маленькие шаги ровно такой длины, как мои. – Ты же мой любимый ученик.

– Не считаешь, что ученик превзошел учителя? – тихо проговорил я, с трудом удерживаясь, чтобы не сомкнуть пальцы у нее на шее.

– Ты никогда меня не превзойдешь, милый, – нежно ответила она и, не нарушая ритм, крутанулась у меня в руках. Мы снова оказались лицом к лицу.

– От тебя ко мне уже ушли трое учеников.

Взгляд ее похолодел.

– Меня это не интересует.

И без того неспешная музыка замедлилась до едва различимого проигрыша. Обычно он давал партнерше возможность показать себя – сделать пару завлекающих движений рукой, соблазнительно поправить юбку. Но я использовал его, чтобы плавно оттеснить ее в угол, который не просматривался с улицы.

– А что тебя интересует? – Мелодия полилась дальше, но я и не думал продолжать танец. – Может, как убивать тех, кто служил тебе, не пачкая руки:

Юля не двигалась.

– Я тебя не убивала.

– Да, конечно, прости. – Злость против воли сочилась в голос. – Ты просто смотрела, как это делает тупорылый слуга Зимы.

Вырез ее платья заканчивался у самого горла и был почти целомудренным – но достаточно открытым, чтобы увидеть, как напряглась жилка под белой кожей, начисто лишенной морщин.

– Ты же украл мою силу, – спокойно возразила Юля, позволяя вжать ее в стену. – Неужели думал, что я это так оставлю?

Ладонь легла ей на горло. Я вдохнул запах нагретой солнцем кожи и летней травы. Как же хорошо вот так медленно, по миллиметру, сжимать ее горло, чувствуя под пальцами бьющийся пульс, и давить, давить, по капле лишая воздуха...

– Скажи... Я для тебя хоть что-нибудь значил? – Я почти прижался губами к ее лбу. – Или был одним из влюбленных мальчиков?

Юля насмешливо фыркнула. Я сжал пальцы уже всерьез. В этот момент по телу прокатился жар: как будто подожгли внутренности, а по венам пустили чистый кипяток. Я с трудом сдержал стон – пришлось прикусить губу изнутри. Пальцы разжались, колени подогнулись сами собой. Кипяток превратился в лаву, и та запульсировала в крови. Я рухнул на пол. Не было сил вдохнуть.

Юля опустилась рядом со мной и принялась методично расстегивать на мне рубашку.

– Ты помнишь это ощущение? – голос ее звучал доверительно и интимно, а меня прошиб пот – тело лучше головы помнило, какая боль последует за этим жестом. – Помнишь, каково это, когда я касаюсь тебя... – На грудь легла горячая ладонь. – Вот так?

Драная сука!

Где-то зазвонил телефон – Юля как ни в чем не бывало поднялась, прошла к подоконнику, где осталось ее красное пальто, и достала из кармана тонкий мобильник.

– Да, Лёшик, – промурлыкала она в трубку, внимательно глядя на меня. Я попытался встать, но понял, что не могу пошевелиться. – Не волнуйся, милый, со мной все в порядке. Нет, тебе не показалось, но мне ничего не угрожает. Я прямо сейчас с этим разберусь.

Она вернулась, не прерывая звонка. Рука легла поверх моей слабо ноющей груди.

– Как ты? – продолжала Юля в трубку. – Ой, не переживай за него, Тёмка же привычный. И не так уж это и страшно...

Я зарычал, когда знакомая боль прожгла кожу.

– Ужин? Ты мой драгоценный мальчик, – ворковала Юля, вжимая раскаленную ладонь в тело.

Запахло паленой кожей, меня затошнило от боли. Казалось, огонь охватил всю грудную клетку. Хотелось только одного: прекратить это.

– Мразь! Ты драная... – говорить дальше сил не было. Я взвыл. Как можно было забыть, насколько это больно?! – Ладно! Хорошо! Я понял. Понял! Тебя нельзя трогать!

– Подожди секунду, милый. – Юля отняла ладонь от моей груди. Голос ее не изменился, когда она прижалась щекой к моей щеке и прошептала: – Запомни этот момент, Тёмка. Ты – никто и ничто. Ты по-прежнему в моей власти. Так было. Есть. И останется.

Юля легко поднялась и, цокая каблуками, зашагала к выходу.

Я с трудом смог сесть. Ощущение было такое, будто с меня опять содрали кусок кожи. Горело везде. Нужно что-то холодное. Вода, лед, что-то из морозилки... А дома нет никакой мази. Я опустил глаза – ярко-алый след расчерчивал старые зарубцевавшиеся раны. Проклятье.

Я с трудом поднялся, держась за стену, – движение пробрало болью.

– Ты всегда была такой сукой? – пробормотал я сквозь зубы. – Или только после того, как стала Девой?

Юля обернулась. Убрала за ухо короткую платиновую прядь.

– Тебе мало, солнце?

Я глубоко вздохнул.

– Теперь Лёша – твой любимчик?

Она накинула пальто на плечи.

– Это последний вопрос, Тёма. Больше ты сегодня не заслужил.

Я кивнул, стараясь не морщиться.

– Лёша подарил мне свое сердце и сделал меня Девой. Я думаю, он умрет, когда я отдам силу следующей женщине. Все мы чем-то платим... – Она на секунду нахмурилась. Потом деловито постучала костяшками пальцев по косяку двери. – Чтобы больше этого не было, ясно? Можешь преподавать в моей студии, если хочешь.

Сказав это, она вышла из зала.

* * *

Было так больно, что я даже не доехал до дома – зашел в первый попавшийся продуктовый, купил пачку замороженных овощей и, примостившись на скамейке в каком-то дворе, расстегнул куртку и прижал к груди. Рубашка тут же намокла, но мне было все равно – холод принес хоть немного облегчения.

Я достал телефон. Надо отменить тренировки на завтра. И на послезавтра. И другие дни. Все равно я не смогу танцевать с таким ожогом. И потом, Юля выразилась вполне понятно: никакой конкуренции.

Я прикрыл глаза и почему-то вспомнил, как Вера при ней решила избавить меня от ожога. Я тогда думал, что Юля ее вот-вот остановит, что все это лишь бы дать ложную надежду и тут же забрать. Но Вера тогда действительно помогла. Юля ей позволила.

Я с трудом оторвал пакет с овощами от груди – тот уже начал таять. Пальцы отвратительно пахли горошком.

А ведь это была не ее сила, насколько я понял. Она принадлежала...

– Лестер, – шепотом позвал я. Интересно, в какой момент я привык разговаривать с воздухом? – Слышишь меня?

«Что у вас за манера... – недовольно пробормотал он почти сразу. – Я что, похож на центр вызовов?»

– Колл-центр?

«Он, он, пуговка. Ты чего такой понурый?»

– Размышляю о твоих прекрасных способностях, – стараясь не кривиться, я сел прямее.

«Они практически безграничны, – деловито сообщил Лестер. – А что?»

– Ты можешь... представить или наколдовать... Как Вера когда-то делала... Что у меня нет раны?

«Бедолажечка! Я аж отсюда чувствую, как тебе плохо, – запричитал Лестер. – Кто тебя так? Уж не та ли горячая дамочка с манией величия?»

Кто бы говорил.

– Юля, – коротко выдохнул я.

«Малыш себя плохо вел?»

– Так ты можешь помочь или нет?!

«Прямо сейчас не могу».

Ну конечно... И через час, видимо, не сможет. И через два.

– Ты хочешь что-то взамен?

«Да ну я же не зверь какой! Помогу бесплатно с превеликим удовольствием! У тебя ручки-то, ножки на месте?»

– Да. Только ожог.

«Ерунда. Приезжай – все исправим».

Я покрутил в руках уже успевший нагреться горошек.

– Опять некому нянчить младенца?

Лестер расхохотался так, что где-то вдалеке зазвенели стекла, хотя ближайший дом стоял от меня метрах в десяти.

«Приезжай, и сам все увидишь», – загадочно ответил он и исчез из моего сознания.

Держась за спинку скамейки и чувствуя себя трехсотлетней развалиной, я поднялся.

* * *

На этот раз Лестер встретил меня без младенца, но в голубом камзоле, будто прямиком с театральных подмостков. Вид у него был подозрительно торжественный.

– Заходи, пуговка. Какой-то ты грустный. – Лестер скользнул взглядом по тому месту на груди, откуда расходились волны тупой боли.

– Зато ты, я смотрю, бодр и весел, – мрачно ответил я.

Он довольно хихикнул. Я разулся, не нагибаясь, и с трудом снял куртку. При попытке повесить ее на вешалку кожу на груди прострелило.

– Потому что нас ожидает представление. – Лестер небрежным взмахом руки повесил мою куртку на крючок. – Где болит, бедолажечка?

Я указал туда, где полыхал ожог.

– Ты смотри, ничего не меняется у этой дамочки... – пробормотал Лестер усмехаясь. – Ты хочешь, чтобы я представил, что она тебя не мучила?

– Что там нет раны. – Я двинул плечом и поморщился. – Пожалуйста. Если тебе не сложно.

Снова загадочно улыбнувшись, Лестер поднес ладонь к губам и дунул в мою сторону. Боль отступила.

– Лучше, пуговка?

– Вроде... – Я ощупал себя. – Спасибо.

Лестер смотрел куда-то мимо меня, и я повернул голову. Полумрак коридора обнимал фигурку худенькой девочки в голубом платье принцессы.

Опять он за свое.

– Ты все никак не успокоишься, я смотрю.

Лестер пожал плечами. Его улыбочка начинала действовать мне на нервы, но уйти я не мог. Услуга за услугу.

– Что делать? – спросил я, невольно оглядываясь в поисках младенца.

– Просто иди со мной, – ласково позвал Лестер. – Анечка, красавица моя, пойдем. Ножками топ-топ.

– Дядя Лестер, а мороженое... – громко прошептала девочка.

– Да вот же оно, у тебя в ручке. Ешь скорее, а то растает. – Лестер щелкнул пальцами, и в ладонях Анечки материализовался рожок того же небесного цвета, что и платье.

Я побрел следом в уже знакомую комнату с огромным расписным ковром и старомодным диваном. На нем в ряд сидели несколько детей. Я пригляделся. Дети вроде были новые. Интересно, куда он дел предыдущих?

Девочка в голубом платьице отличалась от той, что пыталась кровью из пальца оживить мертвую птицу: та была блондинка, а эта – темноволосая и кудрявая. Мальчики были взрослее предыдущих, один напоминал подростка – долговязый и худой, с настороженным прищуром. Второй, пониже и более щуплый, со смешным вихрящимся чубчиком, что-то тихо спросил у старшего. Тот кивнул.

В темном углу под балдахином стояла высокая старинная кроватка. Я не стал в нее заглядывать, сразу прошел в освещенный центр комнаты – и чуть не споткнулся: под ногами у меня лежала женщина с серым лицом и закрытыми глазами. Она была в вязаном свитере со сложенными на груди руками и походила на...

– У тебя труп посреди комнаты? – спросил я, почему-то не особо удивившись.

– Ш-ш-ш, – Лестер пригрозил мне пальцем, оглядываясь на детей. – Это часть сна.

– Сна?

– Certamente^[2]... Все, что вы видите, просто сон. – Лестер взмахнул рукавом своего серебристо-голубого камзола, и вместо стен квартиры возникла зеленая водная гладь. Над ней возвышались красные, бурые и желтые домики на сваях, а над пустынной мостовой вставало утреннее солнце.

Напоминало обои для рабочего стола, которые кто-то решил натянуть на реальность.

Старший мальчик осторожно потрогал воду пальцем. Я хотел последовать его примеру, но вспомнил, как пару лет назад пытался накрыть танцевальный зал выкачанной из Лестера энергией. Мне хотелось, чтобы Вера поверила, что находится в комнате без окон и дверей... Но зал от этого не перестал быть залом.

Я спокойно прошел к месту, где, по моим воспоминаниям, в прошлый раз было кресло, и на ощупь в него опустился.

Девочка в голубом платье, забыв о мороженом, хлопала ладонями по ненастоящей воде – а на самом деле по дивану. Мальчики настороженно оглядывались.

– Вы привели нас сюда убивать? – спросил тот, что с чубчиком.

– Конечно нет! – картинно возразил Лестер.

– Да ты идиот, что ли? – взорвался тот, что постарше. – Вот он уже нашу воспиталку уделал.

Женщина посередине комнаты никуда не делась – была такая же неподвижная и страшная.

Лестер издал возмущенный звук, чем-то напоминающий орлиный клекот.

– Как тебе такое пришло в голову, Илюша!

Я с тоской подумал, что мог бы сейчас гулять с Джеком. Или организовывать свидание для Нины. А еще надо отменить все тренировки...

– Но так как это сон, мои маленькие друзья, – начал Лестер, переводя льдистый взгляд с одного ребенка на другого, – давайте на секундочку представим, что ваша дорогая Валентина Ивановна действительно мертва. – Девочка испуганно ойкнула, и Лестер успокаивающе погладил ее по щеке. – Но она оживет. Обязательно. Стоит только одному из вас этого пожелать...

– Пожелать? – с сомнением переспросил мальчик с чубом, наклонившись к Лестеру.

– Тут же все волшебное! – тот растянул губы в улыбке змея-искусителя, а я начал прикидывать, какую часть ребенка этот волшебный ублюдок пожертвует ради воскрешения трупа. – Тебе достаточно просто пожелать, Петенька. И все исполнится. Нужна будет только...

Ну вот.

– Капелька крови.

Петенька вжался в диван. Илья хмыкнул, сложив на груди длинные худые руки.

– Дядя Лестер, – тихонько позвала Анечка.

Лестер с готовностью развернулся к ней.

– Да, мое сокровище?

– Это же все не по-настоящему? – прошептала Анечка, заглядывая ему за спину.

– Верно.

– И больно не будет?

– Нет, золотце. Но нам придется попросить о помощи вот этого милого юношу, – Лестер небрежно махнул в мою сторону.

– Анька, не лезь! – цыкнул мальчик, которого Лестер назвал Илюшей.

Аня горделиво оправила пышную шифоновую юбку.

– А ты не командуй.

– Да он же убил ее! Я сам...

Принцесса поднялась и топнула ножкой.

– Что нужно делать, дядя Лестер?

– Анька! – Илюша схватил девочку за плечо, но она вывернулась.

– Лапуленьки мои, не ссорьтесь! – Лестер щелкнул пальцами. – Давайте-ка мы сейчас успокоимся и поспим. Успокоимся и поспим, – нараспев повторил он, и я почувствовал, как у самого начали закрываться глаза. – Тёма, а ты не дрыхни! Анечка, иди сюда, моя куколка.

Лестер отошел к центру комнаты и присел рядом с мертвой женщиной. Мальчики на диване посапывали.

– Сюда, моя девочка, – он протянул ей руки.

Лестер дождался, пока Анечка вложит свою маленькую ладошку в его длинные пальцы, и, не меняя тихого убаюкивающего голоса, сказал:

– А вот теперь, Тёма, нужна помощь.

– Какая?

– Будешь держать.

Глава 11

Вера

Веля дрых, закопавшись в опилки. Я глотнула воды – больше ничего не лезло – и задумчиво уставилась на его деревянное колесико в клетке.

Как я могла быть такой невнимательной? С тех пор как Альбина отправила фото новорожденного сына, я не получила от нее ни весточки. Не звонила, не писала, даже ни разу не спросила, как она себя чувствует. То, что почти сразу после ее сообщения мне пришлось отправить Аскольда в Озеро, а потом одно за другим пережить тридцать три несчастья, оправдывало не особо.

...Это было после того, как я вернула Лестера. Он решил, что Весенняя Дева будет отличной подружкой Зимней, и чуть ли не за руку привел Альбину к нам домой. Альбина оказалась спокойной и приветливой. У нее отросли свои светло-русые волосы, лицо без косметики казалось совсем юным. В мягкой кофте с медвежонком новая Весна выглядела домашней, как теплое какао. Она предложила звать ее Алей, протянула тщательно упакованное в тонкую коричневую бумагу печенье и робко мне улыбнулась.

Я в очередной раз набрала ее номер – ничего. Сообщения в мессенджерах висели без ответа. Зато пришло от Антона: три вопросительных знака.

Блин, помнит. Утром я написала, что поела, потом отчитаться забыла. С тоской покосившись в сторону кофеварки, я пошла заваривать травяной чай, чтобы заесть его безвкусными хлебцами.

Вера, 12:03:

Я ем. Фото прислать?

Антон, 12:04:

Не надо.

Чайник вскипел, и я залила пахнущий корицей пакетик.

Вера, 12:06:

Ты как?

Антон, 12:08:

Сижу в очереди к кардиологу.

Я отправила ему одобрительный смайлик. Антон тоже ответил смайликом.

Я подула на чай, остужая его до комнатной температуры, и принялась жевать хлебцы.

Альбина была единственной из всех Дев, кто отнесся к новой сущности оптимистично. Она сразу заявила, что всегда хотела большую семью, что дети – это прекрасно, а рожать без боли – настоящий подарок Вселенной. Помню, как слушала ее и думала, что кто-то из нас явно сошел с ума. К ней подошла случайная женщина и выдохнула в губы. На работе. Сделала за нее выбор, который навсегда изменит жизнь. А она – рада? Неизвестно еще, сколько детей ей придется родить.

Я кинула взгляд за окно. Над Москвой висело заледеневшее небо. Казалось, сам воздух замер в немом напряжении – деревья стояли неподвижные, с черными ветками, и не думали обзаводиться хоть намеком на почки. Как можно было не заметить, что погода перестала меняться?

Я открыла чат с Антоном.

«Ты не знаешь, где Альбина?»

Сообщение осталось непрочитанным. Наверное, он как раз у врача.

Я допила чай, проглотила таблетки и открыла ноутбук. Перед глазами замелькали бесконечные макеты, статистика, показатели. Проснулся Веля и пошел крутить колесико – от монотонного звука меня потянуло в сон. Кажется, я положила голову на сгиб локтя.

А в следующий момент оказалась на берегу Озера. От снега слепило глаза. Почему-то я прекрасно ощущала холод, хотя обычно платье Девы защищало от него. Я опустила взгляд на руки: никаких пластин на запястьях, на ногах – домашние тапочки.

Странно.

Я задрала голову – с неба шел мелкий и сухой снег. Здесь почти не бывает снега... Обычно лес вокруг Озера спит, и воздух плотный, застывший.

Что-то не давало мне покоя. Какая-то мысль.

Аскольд!

Имя возникло в сознании на пару секунд раньше, чем я его увидела, – в глыбе прозрачного льда у самой кромки Озера. Он был такой же, каким я запомнила, – умиротворенный, с белой кожей и острыми скулами. Добравшись до него, я накрыла лед ладонями и снова с удивлением отметила, что он холодный.

«Я слишком живая для этого места», – пронеслось в голове.

Я подышала на лед, но ничего не произошло. Нет, так просто его не растопишь... Надо быть Девой. Хотя я же не та Дева, я не тепло!

Я беспомощно огляделась по сторонам. Потом на Озеро. Надо достать оттуда душу Аскольда. Но как? Может, проделать дыру, как тот мальчик, что однажды пытался утянуть меня под лед?

Я оторвалась от ледяной глыбы и на коленях подползла к краю Озера. Снег уже припорошил прозрачную толщу, но кое-что сквозь нее было видно. Я почти вжалась носом в лед. Что-то плавало у самой поверхности. Вроде бы похоже на ветку. Листьев на ней не было, но, кажется, пробивались почки.

Я проснулась от того, что чуть не свалилась со стула.

Первой мыслью было: «Аскольд! Надо забрать его!» Следом пришла вторая – «Альбина».

И только протерев несколько раз глаза и нащупав под собой поверхность стула, я подумала: «Что в Озере делает ветка с почками? Разве это не символ Весны?»

* * *

Я упрямо вжимала кнопку звонка у Альбининой квартиры. За дверью было тихо. Постояв с минуту в коридоре, я вспомнила, что, когда ломилась сюда накануне родов, из квартиры напротив неожиданно появился Лестер. Развернувшись на пятках, я решительно направилась к стеганой двери. Но и там не открыли: не помогли ни звонки, ни беспардонный стук. Я звала Лестера вслух и про себя – ничего. Потом прислушалась – показалось, где-то заплакал ребенок, но быстро перестал. Попробовала сосредоточиться на сердцебиении, но не уловила ничего конкретного.

Да черт бы все это побрал.

– Лестер! – Я снова стукнула кулаком по хлипкой двери.

Если во сне мне действительно привиделось Озеро, то куда делось платье? Всегда, когда я там оказывалась, тело облегал теплый бархат, запястья и плечи обхватывали стальные латы. В этот раз я была в домашних тапочках. Хороша Зимняя Дева... Почему мне было холодно? И где все-таки Альбина?

– Лестер!

Никто не открыл.

Я зашагала вниз по лестнице. Думай, Вера. Альбина родила. Странного, но, кажется, вполне здорового ребенка. Потом Фрося не приехала на свадьбу – Лёша еще что-то говорил про непредвиденные обстоятельства и подругу, за которой нужен уход...

На ходу достав телефон, я набрала Фросю. Та сбросила звонок.

Часы показывали час дня. Сегодня воскресенье. Где она может быть, интересно? Я оттарабанила: «Перезвони пожалуйста, как сможешь» – и вышла из подъезда.

В воздухе разливалось знакомое бесчувствие – я помнила его по двум зимам, в которые пыталась отказаться от силы. Над головой нависало мертвое небо без облаков. Я втянула в себя застывший воздух и прикрыла глаза. Прошлой весной, когда родилась Танюша, резко потеплело, потянуло запахом талого снега и подснежников. Сейчас мои ноздри улавливали нотки, напомнившие о годах работы на кладбище.

Тлен.

Я распахнула глаза. Нет, Альбина. Тебе нельзя. У тебя двое детей. Ты же их так хотела! Да и Девы ведь не умирают, не передав силу!

Я набрала Антона.

– Да, Вера? – Голос звучал настороженно.

– Альбина жива? – выпалила я без предисловий.

– Жива вроде.

– Где она?

– Не знаю. Я особо не интересовался.

– Ладно... Позвоню еще раз Фросе.

– Давай.

Он не клал трубку. Я поняла, что стою посреди крошечного дворика и просто слушаю его дыхание.

– Ты... закончил с кардиологом?

– Да.

– И что он сказал?

– Что все нормально.

Снова повисла пауза. Я догадывалась, что он скажет следующим: если с сердцем все в порядке, можно замораживать его и дальше. А с лечением у психиатра завязать. Или к кому он в итоге пошел?

– Антон, это не значит, что... – я замолчала, подбирая слова. – Я точно знаю, что слышала. Твое сердце могло остановиться.

– Я понял.

Я глубоко вздохнула.

– Ты продолжишь терапию?

Он помедлил.

– Продолжу. У меня же эта... депрессия.

– Какая?

– Не помню. Спрошу в следующий раз. Давай. Пиши, если что.

Он отключился.

Постояв посреди дворика еще с минуту, я набрала номер, который до сих пор у меня в телефоне значился как «Аскольд Работа».

– Приемная госпожи Пальмиры, Маргарита слушает! – радушно прожурчала трубка.

– Это Вера, – быстро сказала я. – Пальмира сегодня у себя?

* * *

Несмотря на воскресенье, Пальмира была на месте. Хотя, окинув взглядом посетителей – все стулья и кресла в приемной были заняты, – я решила, что на месте она была как раз благодаря воскресенью. Видимо, в выходной у всех резко появилось время навести на ближнего порчу, заказать приворот или просто заглянуть в будущее.

Маргарита лучезарно улыбнулась и пообещала, что Пальмира примет меня в течение часа, максимум двух. Деваться было некуда: Фрося так и не перезвонила, Лестер продолжал меня игнорировать, сообщения Альбине остались непрочитанными. Я плюхнулась в единственное свободное кресло, которое, как назло, ближе всех стояло к кофемашине, и зашла с телефона в папку «Мы все сдадим». Ссылку на нее мне скинули недавно. Оказалось, одна студентка с предыдущего потока тщательно собирала ответы на все экзаменационные билеты, и после выпуска ее труды ушли в народ. В папке были даже копии учебников и аудиозаписи некоторых лекций. Я включила поиск по ключевым словам и принялась читать все, что нашлось по слову «депрессия».

Через два часа, когда приемная почти опустела, я могла рассказать об отличиях клинической депрессии от рекуррентной, о способах лечения и последствиях. А еще пыталась понять, как Антон умудрялся работать, заботиться о детях и помогать мне, если у него действительно депрессия. Не могли же таблетки так быстро подействовать?

Маргарита наконец пригласила меня.

– Батюшки! – притворно удивилась Пальмира, когда я вошла. – Кого я вижу!

Белый свет встроенных в потолок светильников падал на ее круглое лицо без морщин так, что казалось, за столом сидит молодая девушка. Правда, глаза у этой девушки были как два черных провала, а косы вокруг головы напоминали змей.

На долю секунды я засомневалась, что прийти сюда было такой уж хорошей идеей.

– Только не делайте вид, что удивились.

Пальмира усмехнулась и вынула из складок своего черного безразмерного одеяния трубку. Набила ее табаком из шкатулки на столе – я невольно отметила, что не помню у Аскольда такую, – и жестом пригласила меня сесть.

– Что ж ты, больше не думаешь, что это я твоего муженька загубила?

Я разглядывала ее неестественно гладкую кожу. Может, она знает, как достать душу из Озера? Но, чтобы спросить, мне придется выложить правду о том, кто я такая.

– Это мы пока оставим. Я пришла по другому вопросу.

Пальмира откинулась на спинку шефского кресла.

– Вижу. Чем помочь тебе?

Я вдохнула резкий запах табака и заставила себя опустить плечи. Разгладила на животе флисовое худи и села напротив ведьмы.

– Вы можете по фотографии сказать, где человек находится и что с ним?

Пальмира усмехнулась.

– Обижаешь. Кто там у тебя пропал?..

– Девушка. Подруга.

– Фотография есть?

Я открыла группу «ВКонтакте», где Альбина рекламировала свои курсы йоги, открыла фотографию, на которой она позировала в позе лотоса, и положила телефон перед ведьмой. Для этого пришлось найти свободное место среди карт, огарков свечей, квадратных листочков с непонятными записями и веточками сухих трав.

Интересно, что скажет Аскольд, если увидит этот бардак?.. Я мысленно дала себе подзатыльник. Когда. Когда увидит.

Пальмира выдохнула в потолок густой дым. Потом неодобрительно зацокала языком, разглядывая фотографию Альбины.

– Что? – спросила я.

Ведьма качнула крупными серьгами и вдруг неожиданно легко поднялась. Зашуршали пышные юбки – она энергично направилась к двери и резко ее распахнула.

– Ритонька, прием на сегодня закончен!

«Ритонька» отозвалась почти мгновенно:

– Тут больше никого и нет, госпожа Пальмира.

– Славно. Принеси-ка мне воды, милая.

– Кипяченой?

– Проточной.

Пальмира вернулась за стол. В одно мгновение из загадочной черной ведьмы она превратилась в деловую женщину, которая собиралась... варить суп? Почти забыв про свой вопрос, я ошарашенно наблюдала, как Пальмира достает из шкафа электрическую плиту, кастрюлю, металлический ковшик и, зажав их под мышкой, как ни в чем не бывало возвращается за стол.

Маргарита принесла прозрачный кувшин и без единого вопроса удалилась. Когда дверь за ней закрылась, я все-таки не выдержала:

– Что происходит?

– Отливать твою деву буду, – просто ответила Пальмира. – Совсем ей худо. Как звать ее?

– Альбина. Погодите, что значит «отливать»?

Часть про «худо» я предпочла проигнорировать.

Пальмира налила воды в кастрюлю, поставила на огонь и так же деловито меня оглядела. Потом достала что-то из ящика стола – я не сразу опознала в предмете садовые ножницы – и двинулась ко мне.

– Что вы?..

Она проворно сунула ножницы мне под стул, обдав запахом табака.

– Для защиты, чтоб не перешло на тебя лишнее. И так вся больная.

Пальмира вернулась за широкий стол Аскольда, достала кусок воска, кинула в кастрюлю и принялась растапливать в кипятке. Губы беззвучно зашевелились, густые черные брови почти сошлись на переносице. Запахло топленым воском, и почти сразу раздалось шипение – ведьма вылила воск в емкость с прозрачной водой, потом достала получившуюся фигурку, держа ее кончиками длинных ногтей, неодобрительно глянула сквозь многочисленные дырки и задумчиво выдала:

– Порча.

Я невольно вспомнила, как Аскольд говорил это слово клиентам: безучастно и сдержанно, просто констатируя факт.

– А где сейчас эта девушка?

Пальмира прикрыла глаза – накладные ресницы легли на гладкие щеки.

– В комнате. Там есть кровать... Стол, узкий такой, маленький, у стены. Шкаф – большой, как из прошлого века. Окно недавно меняли...

Грудную клетку сдавило напряжение. Когда я последний раз была у Альбины, она своей силой выбила стекло в оконной раме. Но если Альбина у себя дома, почему мне никто не открыл?

– Что за порча? – спросила я, даже не пытаясь скрыть нетерпение.

Пальмира поднесла к лицу фигурку, похожую на покореженное яйцо с прорехами.

– На бесплодие, – задумчиво сказала она. – Но она же недавно родила...

– Да.

– Ребенок жив?

– Да, – тупо повторила я и запоздало подумала: разве не я должна задавать вопросы?

Пальмира тяжело опустилась в кресло. Под глазами у нее залегли тени, кожу прорезали морщины. Ритуал словно состарил ее.

– Вот угораздило... – пробормотала ведьма, и мне почудилось сочувствие в ее голосе.

– Но Альбина же жива? Ей можно помочь?

Пальмира угрюмо вглядывалась в пламя свечи

– Посередке она. Только странно это... – Ведьма подняла на меня свои черные глаза. – Она ведь как ты?

– Что вы имеете в виду?

Пальмира затушила пламя пальцами. В кабинете стало так тихо, что я слышала, как в опустевшей приемной печатает Маргарита.

– Ты не дури меня, раз уж пришла, девонька. Сказала «А», так и «Б» говори.

Не отрывая взгляда от потухшей свечи, я медленно кивнула.

– Вы ей поможете?

– Помогу, отчего ж не помочь. В следующую субботу у вас дома.

– У нас?.. Почему?

– Врата. У вас должны быть врата между миром живых и мертвых.

«Может, потому, что я и есть этот мир», – подумала я про себя. А вслух сказала:

– Почему в субботу?

– Полнолуние, – ответила Пальмира и сцепила перед собой сомкнутые пальцы. Весь ее вид говорил о том, что она чего-то недоговаривает.

– И все?

– Остальное мне нужно проверить. – Она сжала губы и стала похожа на черную наседку, охраняющую свое гнездо. – А сейчас уходи. Я больше ничего не скажу.

* * *

Я смотрела в раскрытый учебник по истории современной России. На понедельник поставили контрольную по всему двадцатому веку, и мне каким-то образом надо было освежить в памяти половину того, что я зубрила перед ЕГЭ. Веля проснулся и побрел крутить колесико. Я перелистнула страницу, втайне надеясь, что глава закончится, но меня встретил новый массив текста.

Очень хотелось кофе. А еще хоть какой-нибудь ясности. Хоть в чем-то.

Фрося перезвонила час назад. Сказала, что Альбина не приходит в себя уже две недели. В больницу везти ее смысла нет – все равно не умрет.

– Если не умрет, то можно не волноваться? – уточнила я, даже не пытаясь скрыть сарказм.

– Ну, можешь поволноваться, – холодно отозвалась та. – Если есть время.

Я подперла щеку кулаком.

Если Пальмира права, то Альбина застряла между жизнью и смертью от того, что кто-то навел на нее порчу. Но как можно сделать Весну бесплодной? И что теперь будет: кому-то придется стать новой Девой или все-таки удастся спасти нынешнюю? И почему этим не занимается Лестер? Куда он вообще делся?

Я закрыла учебник.

Веля сонно крутил свое колесико. Может, все-таки купить ему подружку, как собирался Аскольд? Тогда у нас наверняка появится целый выводок рыжих комочков... Лучше уж друга.

Я придвинула ноутбук и набрала «купить хомячка Москва». Поисковик запестрил фотографиями черных, белых, рыжих и полосатых зверушек. Если Веля рыжий, может, ему понравится такой же? Или лучше кардинально другого – например, белого?

Идиотка. У меня жизнь похожа на комок пластилина, который кто-то смял грубыми пальцами, а я думаю, какого цвета хомячка купить.

Я захлопнула крышку ноута.

Кофе хотелось до дрожи в пальцах. Резко поднявшись, я поставила чашку под носик кофемашины и нажала на «капучино». Не умру же я от одной порции? Кофемашина зашумела, и от привычного звука стало немного легче.

На столе тренькнул телефон. Сделав большой глоток, я глянула на экран: в чате «Еда» Антон спрашивал, где плюсы. Я сфотографировала полную чашку и отправила ему.

Антон, 19:07:

Кофе?

Вера, 19:07:

Капучино.

Антон, 19:08:

Ну молодец.

Я начала писать «от молодца слышу», но стерла. Наверное, не стоит язвить с человеком в депрессии. Может, он решит, что весь мир против него? В ответах студентки было только про стационарное лечение больных, когда у тех уже нет сил встать с кровати, и ничего – про то, как общаться с людьми в депрессии в обычной жизни.

Но все-таки лучше лишний раз не дерзить. Я перевернула телефон экраном вниз и попыталась вернуться к учебнику.

Не прошло и получаса, как желудок прошила знакомая резь – пришлось пить обезболивающее. Я так и не смогла сосредоточиться и, остановившись посреди кухни, отчетливо произнесла про себя:

«Лестер, просто скажи, что Альбина придет в себя».

В глубине квартиры что-то хлопнуло.

– Лестер?

Опять он меня пугает? Мне ведь уже не четырнадцать.

– Лестер!

Я высунулась в коридор и прислушалась: хлопало, похоже, у меня в комнате. Я пошла на звук, мысленно радуясь, что больше не в состоянии бояться. Пальцы покалывал холод, готовый выплеснуться на обидчика, кем бы тот ни был. Я пыталась уловить хоть чье-то сердцебиение, кроме своего, но ничего не было. Моя комната оказалась пуста – только форточка тихонько хлопала от сквозняка.

Откуда тут ветер?

Я включила свет. Кровать застелена, на диване кучей свалена одежда, зато на письменном столе идеальный порядок: в основном я работала на кухне. Я по-прежнему слышала только свое сердце. Может, это один из Смотрящих пожаловал? Или все-таки Лестер?

– Здесь есть кто-нибудь? – негромко спросила я.

Ничего.

– Лестер, я когда-нибудь прибью тебя за твои шуточки... Если это ты... – Я подошла к окну и уже хотела закрыть форточку, но тут до уха донеслось слабое: «Забери меня. Умоляю».

Рука замерла в воздухе. Нет. Такого не может быть. Сейчас же конец марта!

«Я отжил свое...»

Я захлопнула форточку.

– Лестер! Ты же должен следить за Девами. Я слышу, как кто-то зовет смерть. Весной!

«Удивительно, правда?» – прозвучал в голове усталый голос, и я его увидела: Лестер по-турецки сидел на полу в полутемной комнате, освещенной только несколькими свечами. Перед ним лежала накрытая покрывалом женщина, в руках он держал несколько вытянутых колб, заполненных красным.

– Что ты делаешь?

Лестер поднял голову. Глаза его смотрели прямо перед собой, и я почему-то вспомнила: в той реальности, где он родился и вырос, Лестер ослеп.

– Ты меня слышишь? – повторила я.

– Слышу, моя радость, – прошелестел он. – Чего тебе?

– Кто-то только что звал смерть. Но сейчас не зима. Понимаешь? – Кажется, я протянула к нему руку. Мозг уже не различал, где иллюзия, а где реальность.

– Еще как понимаю...

– Это потому, что Альбина в коме?

Лестер кивнул – белые волосы свесились на грудь, и я на автомате отметила, что они стали тонкими и редкими, как тогда, когда он вернулся в реальность.

Что с ним происходит?

– Но она ведь не может умереть? – с надеждой уточнила я.

– Люди вообще часто думают, что бессмертны... Да, моя дорогая? – Он встряхнул одну из колб и влил в губы женщины красную жидкость, бережно приподняв ей голову.

Я хотела поинтересоваться, не сошел ли он с ума, но спросила совсем другое:

– Ты убил эту женщину?

– Ни в коем случае. – Лестер подождал, к чему-то прислушиваясь. Потом с сожалением отложил пустую колбу. – Она умерла сама. Засмотрелась на что-то на дороге, не увидела несущуюся на нее машину... Так бывает.

Я не стала спрашивать, на что, а точнее, на кого она засмотрелась.

– Если Альбина не придет в себя, зима вернется?

– Конечно, она придет в себя. – Покручивая в пальцах вторую колбу, Лестер обнадеживающе улыбнулся трупу, и мне стало не по себе. – Только найду способ перелить жизнь из маленького тела в большое...

– О чем ты?

Он поднял свои незрячие глаза.

– Дети. Дети Весенней Девы могут воскресить мертвого. Какое совпадение! – он мелодично захихикал. – Ты же вроде тоже кого-то хотела оживить. Вот и славно... На всех хватит. Надо только разобраться, как оно работает.

Глава 12

Антон

В кабинете стояла темень – горела только лампочка на столе. Видимо, я был последним пациентом на сегодня. В приемной никого, да и Мальвина выглядела изрядно уставшей.

– Я не предлагаю вам транс, а тем более гипноз, – повторила она, и я почувствовал себя ребенком, которого тащат к зубному. – Но ваша травма так глубоко, что разговорами до нее не добраться.

«А вам лишь бы добраться».

Я провел рукой по лицу. Удивительным образом сегодня удалось выспаться – проспал шесть часов подряд. Давно такого не было.

– Вы предлагаете сесть в удобное кресло и закрыть глаза.

– Это не означает гипноз, – мягко возразила она. – Я предложила вам расслабиться.

– Мне и тут нормально, – я кивком указал на жесткий стул под собой.

Мальвина быстро коснулась жемчужных бус на шее.

– Хорошо. А описать картинки вы можете?

– Какие?

– Которые вам понравятся.

– Ну давайте.

Мальвина достала из ящика стола несколько акварельных рисунков и положила передо мной.

– Можете говорить все, что приходит вам в голову.

Я усмехнулся.

– Я свою дочку также прошу описывать картинки. Или сам ей описываю. Чтобы слова запоминала.

Мальвина затихла. Понятно: пока не выполню задание, она не произнесет ни слова.

Я достал из вороха бумаг первый попавшийся лист – изображение не то собаки, не то волка. Тот стоял рядом с кудрявой девочкой, тыкаясь носом ей в ладошку.

– Что, прямо описывать?

– Можете начать со слов-ассоциаций, – предложила Мальвина.

– Девочка, собака, запрет, – скороговоркой выдал я и отложил рисунок. – Никаких собак, пока ей не исполнится восемнадцать.

– Ей?

– Ну, дочке моей. Она уже начала клянчить. То щеночка, то кошечку. Что там дальше? – Я вытащил картинку с верхушками гор на фоне синего неба. – Снег, туризм, покой.

Мальвина кивнула. Глаза ее стали живыми и любопытными. Усталости как не бывало.

– Дальше? – уточнил я.

– Да, пожалуйста.

Я вытащил новую картинку: трехэтажная панелька где-то на пустыре, горящее желтым окно на первом этаже и пара ободранных березок по обе стороны от подъезда. Что-то шевельнулось в памяти. В Пензе мы тоже жили на первом, и дом стоял черт знает где. Если не знать, что с обратной стороны автобусная остановка, кажется, будто и вовсе в чистом поле.

– Там семья живет, наверное, – неуверенно сказал я. – Папа, мама. Дети.

– Какие дети?

Я молчал, вглядываясь в желтое окошко. Слева на кухне у нас стоял вечно гудящий холодильник, справа – обеденный стол. Отец всегда подолгу сидел за ним, когда возвращался с работы нетрезвым. Просто сидел и смотрел в одну точку, пока мама не выпроваживала его спать.

– Антон, у вас есть слова-ассоциации для этой картинки? – Мальвина положила руки ладонями на стол и в своем черном платье с бусами стала похожа на гувернантку.

Я отложил рисунок, но желтое окно и березки продолжали маячить перед глазами.

– Дом. Защита. – В голове родилось еще одно слово, но я его не произнес.

– А еще? – Мальвина не отрывала от меня внимательных глаз.

– Забота, – соврал я.

– Забота, – осторожно повторила Мальвина. – Может, что-то еще?

Сканер у нее там, что ли?

Я вздохнул. Сегодня девочки весь день были в садике, Фрося – на работе. Александр прислал сообщение, что клуб всю ночь закрыт и ехать никуда не надо. Считай, выходной. Я даже вроде бы отдохнул – плита на груди давила не так сильно.

– Можете не говорить, если не хотите, – мягко предложила Мальвина.

Еще один вздох. Я с удивлением понял, что хочу с ней поделиться.

– Ладно. Мне пришло в голову слово «предательство».

Мальвина смотрела изучающе.

– Дом, защита, предательство? – повторила она.

– Да. Дом, защита, предательство. Дальше?

Перед глазами так и стояла слабо освещенная кухонька, отец, то закрывающий лицо руками, то колотящий кулаком по столу. Мама пыталась его успокоить, но он от этого только больше раздражался.

– Давайте дальше.

Я наугад взял рисунок. Заснеженный лес, в глубине за деревьями – женщина в пышной шубе. Кажется, за пазухой у нее прятался какой-то зверек – не то белка, не то лиса.

– Мама... – начал я и замолчал. Откинул голову и сильно потер глаза. Надо прекращать это. Таблетки ладно, а вот разговоры и прочее... – Давайте закончим.

Мальвина опустила взгляд на рисунки домика и женщины посреди зимы.

– Хорошо, Антон. Вы можете мне написать, если вам потребуется помощь или захочется что-то обсудить.

Я встал и направился к двери.

– Большое спасибо. Вы уже помогли.

Свитер прилип к спине. Домик с картинки по-прежнему стоял перед глазами. В ушах звучал голос отца:

«Я сказал, без моего ведома они никуда не поступят! Работать надо, Вера!»

«Кем работать, Вадик? – устало возразила мама. – Слесарем? Охранником в магазине?»

«Цыц! Как я сказал, так и будет. Поняла? Ты поняла меня?!»

«Это же и твои дети тоже!»

Я почти наощупь добрался до стойки регистрации. Этот эпизод всегда возникал в памяти неожиданно, но неизменно проигрывался до самого конца, как заевшая пластинка. Сейчас мама еще пару раз попытается образумить папу, он пообещает разобраться с ней, если она не заткнется...

Я вцепился в стойку ресепшена.

– Закончили, Антон Вадимович? – ласково спросила девушка в розовом костюме медсестры.

– Да.

– У вас все в порядке?

– Так точно.

Я попытался сосредоточиться на ее голосе. Звук удара, который всегда приходил за надрывным «Вадик, отпусти!», вывернул грудную клетку и растворился в тишине коридора. Все закончилось.

– Могу предложить вам воды?

Я опустил взгляд на побелевшие костяшки.

– Нет, спасибо.

– Уверены?

– Уверен.

Столько лет прошло. Мамы давно нет. А эта затрещина до сих пор отзывается в легких тупой болью.

Я все видел и не защитил ее. Не помог. Здоровый двенадцатилетний лоб...

Из кабинета появилась Мальвина и неслышно подошла к стойке.

– У вас есть кто-то, с кем вы можете поговорить? – голос звучал спокойно, но я видел, как нервно ее пальцы теребят жемчуг. – Вам сейчас лучше не оставаться в одиночестве.

– Есть. Всего доброго.

– Антон, это действительно важно. – Она пыталась заглянуть мне в глаза, но я, развернувшись, пошел к розовой двери с колокольчиками.

– Я понял. Спасибо.

На улице я вдохнул противный замерший воздух. Боль улеглась и спряталась за ребрами до следующего раза. Кто-то, с кем я могу поговорить... Я застегнул куртку и зашагал в сторону метро.

Было бы, о чем разговаривать.

Вера

В пятницу вечером я драила квартиру с остервенением, которому позавидовала бы Золушка, возжелавшая попасть на бал. Пока был жив Аскольд, к нам раз в неделю приходила уборщица, которую он дипломатично называл помощницей по хозяйству. Через пару дней после его смерти уборщица пришла снова, открыв дверь своим ключом, – я от неожиданности чуть ее не убила и попросила больше не приходить. Никогда.

За почти месяц с того дня все горизонтальные поверхности покрылись внушительным слоем пыли, плита на кухне превратилась в замызганное нечто, а зеркало в ванной выглядело так, словно кто-то только и делал, что плевался в него зубной пастой. Вряд ли Пальмира, которая обещала прийти завтра, стала бы заглядывать в ванную и оценивать уровень чистоты, но в голове у меня творился такой хаос, что я даже рада была занять руки и наконец хоть что-то привести в порядок. Например, ванную – раз уж с жизнью разобраться не получалось.

Мысли роились в голове, как назойливые пчелы. В детстве я случайно разворошила улей и, испугавшись, превратила пару насекомых в полосатые камешки. В отличие от пчел, мысли превратить в камешки не получалось: они жужжали прямо под черепом, не давая передохнуть.

Кто-то убил Аскольда.

Альбина при смерти, но умереть не может.

Я снова начала слышать голоса людей, зовущих смерть.

Дети Весенней Девы способны оживить мертвеца.

Лестер, кажется, начал сходить с ума. Он несколько раз предложил мне убить на выбор любого из детей Фроси и посмотреть, что будет.

А у Антона, похоже, и правда депрессия.

Я протерла зеркало сухой тряпкой – так оставалось меньше разводов – и подняла на себя взгляд. В глазах плескалось отчаяние и такая страшная усталость, что я сама себе напоминала старуху.

В глубине комнаты затрезвонил телефон, и желудок скрутило дурным предчувствием. Кто это может быть? Фрося? Пальмира? Вдруг опять по поводу Аскольда? Давненько никто меня не спрашивал, куда делось его тело.

Я кинула тряпку в раковину и пошла в комнату. На экране мобильника высветилось «Антон».

– Привет? – Я подошла к окну и зачем-то глянула вниз. Джип был на месте. Каждое утро и вечер я проверяла, там ли он, – это уже превратилось в ритуал.

– Привет, – его голос звучал отстраненно. – Ты дома?

– Да. А ты? – Я снова посмотрела вниз: черная крыша джипа тускло блестела в свете единственного фонаря.

– Внизу.

По позвоночнику пробежал холодок.

– Что-то случилось?

Я пошла на кухню – там окна выходили во двор. Так и есть. Черная кожаная куртка, темный затылок. Антон сидел на деревянных качелях, опустив сцепленные руки между широко расставленных коленей.

– Нет, – он помолчал. – Спустишься?

– Сейчас.

За последнюю неделю я побывала на двух семинарах по депрессии – правда, оба были для старшекурсников-клиников, но я все равно пошла. И даже сохранила в заметках правила поведения с людьми в депрессии: не осуждать, не обесценивать, не давить. Поддерживать всеми возможными способами.

Я натянула пуховик поверх домашнего костюма, кое-как зашнуровала ботинки и, потоптавшись в коридоре перед зеркалом, зачем-то стянула с пальца массивное кольцо с бриллиантом.

Антон крутил в руках телефон – и поднял голову, только когда я подошла совсем близко. В свете единственного фонаря выделялись белесые шрамы на шее, заломы в уголках рта обозначились резче. Темные глаза смотрели как будто мимо меня.

– Как ты? – я старалась говорить как можно мягче.

Антон пожал плечами.

– Нормально.

– Ты... Точно все нормально?

Он кивнул.

– Просто тяжелый день. Ничего, что я тут? Не отвлекаю?

– Нет. Решила убраться. Вечер пятницы – чем еще заняться? – Я помолчала. С каких пор он после тяжелого дня приезжает ко мне под окна? – Таблетки помогают?

Антон снова опустил голову.

– Пока непонятно. Пью новые.

Я осторожно прислонилась к стойке качелей. На семинаре говорили, что люди в депрессии апатичны, у них ни на что нет сил. Но если он здесь, значит, все не так плохо?

– А толку с них? – вдруг сказал Антон, дернув красную нитку на правой руке. – Не могут таблетки излечить жизнь. Вот и все.

Я пригляделась: то, что я приняла за нитку, оказалась резинкой наподобие тех, которыми перетягивают купюры.

– Что это?

– Гениальный метод лечения депрессии, – усмехнулся Антон. – Инновация.

– А?.. – Я даже наклонилась, чтобы лучше рассмотреть резинку.

Антон оттянул ее и резко отпустил – раздался хлопок.

– Помогает возвращаться в реальность, когда проваливаешься в воспоминания.

– Через боль? – с сомнением уточнила я, рассматривая красную линию у него на коже.

– Не обязательно. Можно через ощущения, запахи. Этот просто быстрее всего.

Я заметила на его второй руке красноватые полосы и неожиданно поймала себя на желании до них дотронуться.

– Слушай... – Я замолчала. Что ему сказать? Что он может говорить со мной обо всем, если захочет? Что депрессия лечится – я сама недавно читала в учебнике? Смешно.

В груди поднималось и опадало едва пробивающееся чувство, но я никак не могла его ухватить.

Из подъезда показалась парочка с лохматой овчаркой размером с небольшого пони. Она коротко рыкнула в нашу сторону и, задрав хвост, потрусила за хозяевами.

– У тебя с собой, случайно, нет ключей от машины? – спросила я.

Антон проверил карман куртки.

– Случайно есть.

– Давай пересядем?

Антон пожал плечами и встал. Я невольно отметила, что он поднялся легче обычного.

Джип приветственно мигнул фарами, когда мы подошли. Я забралась внутрь, пытаясь придумать ненавязчивый способ поинтересоваться, как идет лечение, но в итоге просто спросила:

– Тебя что-то волнует?

Антон снова невесело усмехнулся.

– Ты говоришь, как тетка-психотерапевт.

– Я и буду теткой-психотерапевтом, если меня не выгонят.

– Ничего хорошего от них не бывает. – Антон включил печку и отвернулся. – Лезут, куда не просят.

Видимо, он приехал после сеанса. Надо отвлечь его... Я вспомнила запись воркшопа, который недавно нашла в папке чудо-отличницы с нашего факультета.

– Хочешь попробовать кое-что? Я недавно видела, как работает телесно-ориентированный терапевт.

– Только еще одного терапевта мне не хватало, – буркнул он в сторону.

– Они не похожи на обычных. У них своя методика.

Антон с недоверием покосился на меня.

– Какая?

– Проще показать.

Часть меня считала то, что я собираюсь сделать, очень плохой идеей, а часть вопила: нужно сделать хоть что-нибудь, потому что смотреть на растерянного, как ребенок, Антона было не под силу. И эта часть победила.

– Тебе нужно снять куртку, – сказала я.

Примерно полминуты он разглядывал меня, видимо пытаясь понять, шутка ли это. Потом молча стянул куртку за рукава. Пиджака под ней не было, только обычный свитер без рисунка.

– Дальше что снимать? – серьезно спросил Антон, но мне послышалась усмешка в его голосе.

– Дальше закрой глаза.

Снова недоверчивый взгляд.

– Я спасу тебя от хулиганов, если что.

Он помедлил еще пару секунд и наконец закрыл глаза. Я положила одну руку на его поднимающуюся грудь, вторую – на спину. Его сердце тут же бешено застучало мне в ладонь.

– С твоим сердцем все будет в порядке, – тихо сказала я. – Не волнуйся. Сделай медленный вдох.

– Это типа медитации?

– Просто вдохни поглубже.

Он вдохнул.

– Теперь выдох. – После второго вдоха сердце застучало ровнее. – Еще раз.

– Мне просто дышать? – уточнил Антон примерно через минуту.

На семинаре психотерапевт объяснял: эта поза сообщает единственно важное: «Я здесь, с тобой». Один человек находится рядом с другим и поддерживает его. Этот прием так и называется: «поддержка».

– Да. Дыши.

– Ну ладно.

Пока Антон дышал, я наблюдала за его лицом. Выражение оставалось сосредоточенным, жесткая складка между бровей казалась высеченной из гранита. Я вдруг поняла, что за этой маской он скрывал гримасу боли. Постоянной, въевшейся, старой. Она была там все время, что мы знакомы. А я начала замечать ее только сейчас.

– Как Милана? – спросила я, когда молчание затянулось.

– Воюет с Таней.

– А она что?

– Плачет и просится к маме.

А та при смерти... Но я решила не грузить этим Антона прямо сейчас. У него своих забот выше крыши.

– Ты что-нибудь слышал про... – Я осеклась, проглотив слова «детей Весенней Девы». Милана же тоже ребенок Весны. Выходит, Лестер и ее может попытаться убить? Надо поговорить с ним...

– Про что?

Я погладила ткань свитера кончиками пальцев.

– Не важно. Как ты себя чувствуешь?

– Глаза открыть можно?

Я попыталась вспомнить инструкцию – вроде бы про закрытые глаза там ничего не было.

– Открывай.

Антон заморгал. Жесткие складки у рта смягчились. Я попробовала снова:

– Как ощущения?

– А какие должны быть?

– Тебе виднее.

– Ну...

Мне показалось, он сейчас улыбнется – уголок губ дернулся вверх. Но он ответил нарочито серьезно:

– Ощущение, что что-то давит на грудь.

Это меня отрезвило. Я вдруг ясно увидела, как все это глупо. Я же никакой не психотерапевт. А даже если бы была – мне нельзя его лечить. Не говоря уже о том, что это упражнение нужно, чтобы ощутить тепло и поддержку. А какое тепло от Зимы...

– Прости.

Я хотела убрать руку, но Антон перехватил меня за запястье:

– Я пошутил, Вера.

В этом жесте не было грубости, он прикоснулся осторожно, обхватив руку двумя пальцами. Но этого хватило, чтобы втолкнуть меня в воспоминание.

– Переворачивайся.

Даже голос его звучит иначе: теперь это голос командира, которому можно только подчиниться. Но он не ждет, пока я сделаю то, что он хочет, и рывком переворачивает меня сам.

Я ничего не вижу, кроме белой наволочки перед глазами, и его прикосновения становятся неожиданностью – я вздрагиваю от удара ладонью по бедрам.

Я не сопротивляюсь. Мне не страшно. Лишенная возможности чувствовать, я ощущаю только физическую боль. Хотя когда он снова резко входит, – весь, сразу, рывком растягивая меня изнутри, – больно уже меньше. Видимо, начинаю привыкать.

Он оттягивает мои волосы – скорее всего, наматывает на кулак. Второй рукой до будущих синяков сжимает предплечье.

Внутри горячо и очень сухо. Я молчу. Мое тело существует будто бы отдельно. Я словно вижу со стороны, как крепкая, бугрящаяся мышцами фигура нависает надо мной, вбивается между разведенных ног. Чувствую, как он выходит почти полностью, но только затем, чтобы потом рывком войти снова.

И опять.

За спиной слышится прерывистое дыхание. Он почти рычит и вдруг выдыхает над ухом:

– Нет!

И одним плавным движением выскальзывает.

Кажется, я выскочила из машины. Трясущимися руками вытащила пачку «Вога», но никак не могла зажечь сигарету. Антон вышел следом и, окинув меня мрачным взглядом, молча забрал зажигалку. В колодце притихшего двора оглушительно чиркнуло колесико.

– Похоже, мне тоже пора записаться к терапевту, – пробормотала я, глубоко затягиваясь и выдыхая дым в сторону.

– И что ты ему скажешь? – Он вглядывался в мое лицо, а я никак не могла избавиться от чувства, что нужно отойти от него.

Это было один раз. Давно. Антон никогда больше не дотрагивался до меня без крайней необходимости. Держал дистанцию. Ни словом, ни жестом не показывал, что помнит. Я понятия не имела, как он к этому относится. Жалеет? Или, может, ему понравилось?

– Не знаю. – Я затянулась еще дважды, но это не помогло. – Что иногда на меня обрушиваются воспоминания, и я ничего не могу с этим сделать.

Его лицо стало совсем мрачным.

– Какие воспоминания?

Я молча подняла глаза. В воображении застыла картинка: его лицо прямо над моим, требовательный, жгучий взгляд...

– Если тебе тяжело, Вера, – тихо произнес Антон. – Если ты хочешь... Мы можем не видеться. Если тебе так будет легче.

Еще одна глубокая затяжка. Не видеться. Это самое простое. И бесполезное. В прошлый раз воспоминание накрыло меня в кабинете врача. Антон был ни при чем. Значит, дело не в нем. За исключением того, что это он со мной сделал. И я сама ему позволила. Господи, как же сложно.

– Понятно. – Голос его был безжизненным. Я хотела сказать, что не нужно рубить сплеча, но Антон уже развернулся на пятках. – Давай, на связи. Пиши, если что-то нужно.

Не дождавшись ответа, он зашагал в ночь.

Я смотрела ему вслед и понятия не имела, что сделать. Остановить? Сказать, что он все не так понял? Сигарета тлела в пальцах, обжигая кончики. Хороша поддержка при депрессии... А если я его больше не увижу? Хотя, конечно, увижу – как минимум, следующей зимой. Если только он не откажется служить мне. И ничего с собой не сделает...

Пока я размышляла, силуэт Антона растворился в темноте.

* * *

Утром следующего дня джипа под окнами не было. Стоя на кухне с чашкой горячего кофе в коченеющих пальцах, я рассматривала пустое место на парковке. Интересно, он сам его отогнал или прислал Ваню? И когда – ночью?

Рассвет только занимался, сквозь сонное марево проступали башни «Москва-Сити». Черный американо у меня в руках пах горечью и совсем не грел. В груди все заиндевело.

Ночью я постоянно просыпалась – то от слабо пробивающихся стонов тех, кто звал смерть, то чтобы проверить сообщения в телефоне. Чат с Антоном молчал, зато поминутно капали сообщения от одногруппников, которые до глубокой ночи обсуждали несправедливо оцененную контрольную по истории.

Сердце грызла тревога, хотя я толком не могла понять почему. В ушах продолжал звучать неестественно глухой, тусклый голос Антона. Какие стадии у депрессии? Вроде легкая, умеренная и тяжелая... Какая сейчас у него? Он так и не сказал.

Я взяла со стола телефон. Антон не заходил в сеть с момента, как мы вчера расстались. Проще всего было позвонить ему, но я понятия не имела, что сказать. «Привет, ты жив?» Представляю, что он мне ответит.

Я сделала большой глоток, попутно вспоминая, где лежат таблетки от изжоги. В клетке закряхтел Веля, недовольно зашуршал сухими опилками. Я посмотрела на часы. Семь тридцать. Я бы тоже была недовольна, разбуди меня кто в такую рань...

Мало ли, почему он не был онлайн. Он же наверняка потом поехал на работу. А по дороге домой, выходит, заехал снова, чтобы забрать машину, сделав крюк через всю Москву? Разве ему уже можно за руль?

Я открыла «ВКонтакте» и нашла старый чат с Ваней – последний раз мы переписывались чуть ли не год назад. На аватарке у него стояла странная фотография, снятая против солнечного света. Для верности он выставил руку ладонью от себя – видимо, чтобы точно было ничего не разглядеть.

Вера Царева, 7:38:

Привет. Спишь?

Иван Никифоров, 7:40:

Привет. Утром в субботу-то? Нет конечно.

Вера Царева, 7:41:

Ты не забирал сегодня ночью машину у меня из-под окон?

Иван Никифоров, 7:41:

Я могу пошутить про то, что нормальные люди спят по ночам. Но вдруг ты разозлишься и снова сделаешь из меня белого ходока.

Я хмыкнула. Ваня не общался со мной после смерти Аскольда. Да и до того почти пропал с радаров. Я знала только, что он поступил в институт на отделение международного менеджмента и жил в квартире, которую ему оставил Антон, когда сам перебрался в Москву. Со стороны казалось, что он вел вполне счастливую жизнь.

Впрочем, и моя жизнь для кого-то наверняка выглядела счастливой.

Вера Царева, 7:42:

Это значит «нет?»

Иван Никифоров, 7:42:

Нет. Вы опять не разговариваете?

Вера Царева, 7:42:

Говорили вчера вечером.

Иван Никифоров, 7:42:

Поссорились?

Я забарабанила пальцами по столешнице. Может, зря беспокоюсь. Антон же сам сказал, что нам лучше не общаться. И машину наверняка сам забрал. Логично. С глаз долой – из сердца...

Вера Царева, 7:44:

Когда ты говорил с ним в последний раз?

Иван Никифоров, 7:45:

Я вам типа почтового голубя, что ли?

Вера Царева, 7:45:

Ты знаешь, что он ходит к психиатру? Ему поставили депрессию.

Надпись «Ваня печатает» вверху экрана пропала.

Иван Никифоров, 7:46:

Ладно, сейчас позвоню.

Он вышел из сети. Чтобы занять руки, я поменяла Веле воду в поилке. Проверила почту: три новых заявки, остальное – спам. «Здравствуйте, мне вас посоветовали...», «Пишу по объявлению...». Где это я оставляла объявление, интересно?

Ваня по-прежнему был не в сети. Я открыла его страницу и начала листать фото. Чашка кофе и распушенный рыжий хвост, торт с надписью «Поздравляю, ты стареешь», фото электрических автомобилей. Не знала, что он заботится об окружающей среде. Вместе статуса – «Здесь могла бы быть ваша реклама». Единственная фотография с лицом опубликована год назад: на ней Ваню снимал человек, которого он держал за руку и вел за собой. Я приблизила фото пальцами. Ваня смотрел на того, кто снимал, серьезно и как будто немного грустно. На фотографии стояла отметка: Нина Абрамова. Нина...

Воспоминание всплыло и тут же растаяло – от Вани пришло сообщение:

Иван Никифоров, 7:49:

Он не отвечает. Через час еще наберу.

Иван Никифоров, 7:49:

Отпишусь.

Я лайкнула последнее сообщение и отложила телефон. На самом деле Антон прав. Возможно, нам и правда лучше не видеться. Может, тогда я перестану вспоминать то, что произошло полтора года назад. А ему не понадобится терапия.

Палец замер над экраном, как раз когда я собиралась открыть список контактов, чтобы набрать Фросю. Но Фрося наверняка передаст Антону, что я звонила. А мне всего-то надо убедиться, что с ним все в порядке...

Я пролистнула Фросю и остановилась на «Пальмира личный».

– Алло? – голос ведьмы звучал глухо, как будто ее разбудили. Я с запозданием покосилась на часы. Начало девятого.

– Здравствуйте! Вы могли бы...

Пальмира издала громкий не то вздох, не то стон и чем-то зашуршала.

– ...по фотографии сказать, что с человеком все в порядке?

– Скинь в чат, – выдохнула она и, кажется, перевернулась на другой бок. – Буду сегодня в восемь. Чистую воду подготовь...

Она отключилась. Я скинула в чат фотографию двухлетней давности, которую мне когда-то пересылал Ваня: там Антон, сидя на качелях, покачивал совсем крошечную Милану.

Ответ пришел через минуту: «Жив и здоров».

Я провела рукой по щеке давно забытым жестом, которым раньше проверяла, что не плачу.

Жив и здоров. Пожалуй, достаточно.

Глава 13

Вместо восьми Пальмира заявилась в половине десятого. К тому времени Ваня успел написать, что с Антоном все путем, мои одногруппники – составить коллективное письмо с требованием заменить преподавателя истории, а Веля – устроить забастовку, сожрав опилки вместо корма.

Едва переступив порог, Пальмира втянула воздух и брезгливо поморщилась.

– Да у вас тут гниль! – воскликнула она и решительно направилась по коридору, оставив после себя шлейф ладана и резкого мужского парфюма.

– И вам здравствуйте...

Я проводила взглядом дородную фигуру в черной шубе. Может, им всем положено быть эксцентричными? Иначе в шоу не позовут. «Черная Белая магия» как раз объявила набор в пятнадцатый сезон – мне уже звонили с предложением принять участие, сделав вид, будто через меня вещает сам дух покойного Аскольда.

– Подождите! – крикнула я, когда Пальмира скрылась за дверью кабинета. – Что вы там ищете?

Я поспешила за ней и застала как раз посреди комнаты: продолжая кривиться, ведьма обнюхивала пространство.

– Тут гниль, – повторила она, оглядывая массивный стол Аскольда и святая святых – его шкаф, в котором хранились магические инструменты.

– Где?

Вместо ответа Пальмира дернула на себя дверцу – та не открылась.

– Там заперто, – сказала я, всем своим видом сообщая, что лучше туда не лезть.

Но Пальмира проворно вытащила из своей сложной прически шпильку и вставила в замочную скважину.

– Надо достать!

– Что достать? Объясните наконец!

Замок неожиданно поддался. Пальмира распахнула дверцы, и я увидела бесконечные ящички. На некоторых были приклеены прямоугольные бумажки с аккуратным мелким почерком.

Это стало последней каплей.

– Нет никакого полнолуния и врат в другой мир, да? – Я медленно пошла на ведьму, оттесняя от шкафчика. – Вы просто хотели добраться до его вещей!

Мало того что она заняла офис Аскольда, так еще и кабинет сейчас разворотит. Для того она, видимо, и устроила это представление. Аскольд с самого начала не давал ей покоя.

– Девонька, – раскрасневшаяся Пальмира обернулась ко мне, – там гниль, которая расползается далеко за пределы...

– Отойдите, – отчеканила я. – Вы пришли помочь Альбине. Гниль или что-то еще – это вас не касается.

Температура в кабинете резко опустилась. Ведьма зябко повела плечом.

– Зато она касается Альбины, – убежденно сказала Пальмира.

– Я вам не верю.

– А себе ты веришь? – насмешливо спросила она, прожигая меня взглядом. Холод стоял такой, что даже я его ощущала. Но Пальмира вдруг перестала ежиться и расправила плечи. – Сколько ты уже в себе обиду носишь? А боль? Живой человек столько не выдержит, сколько ты вместить пытаешься!

Ведьма смотрела мне прямо в лоб. Аскольд тоже так делал, когда пытался понять, о чем я думаю.

– Не надо быть телепатом, чтобы понять: тот, кто недавно потерял друга, скорбит о нем, – спокойно сказала я.

Пальмира покачала головой.

– Ты не о нем скорбишь, девонька, а о себе.

К горлу подкатила волна горечи. Пришлось несколько раз сглотнуть. Мне нужна вода. Холодная. И убраться из-под этого всевидящего взгляда.

– Просто уходите, – тихо произнесла я и сама первая повернулась к двери.

– Черно-зеленая шкатулка из камня, – невозмутимо заявила Пальмира. – В ней заперто то, что убивает вашу Весну.

Я развернулась.

– Я понятия не имею, где что лежало у Аскольда. Тем более шкатулка.

Пальмира пожала плечами:

– Она тут. Можно?

Вероятно, что-то в моем виде заставило ее осторожничать. Помедлив несколько секунд, я кивнула.

Наблюдая, как ведьма ищет нужный ящичек, водя вдоль табличек раскрытой ладонью, я пыталась собрать все воедино. Если она и правда пришла, чтобы понять, как снять порчу с Альбины, то почему ищет в кабинете Аскольда?

Ответ напрашивался один: потому что ей явно здесь что-то надо. Или потому что...

– Ага! – воскликнула Пальмира и выдвинула самый нижний ящик. В нем темнела крышка с золотым узором. – Вот она, родимая!

Я осталась у стены – но не потому, что мне было неинтересно, а потому, что пазл в голове вдруг сложился.

Пальмира подняла малахитовую крышечку и выразительно поморщилась.

– Как я и думала.

Я почувствовала характерную вонь еще до того, как она показала мне проткнутое длинными иглами яйцо – точнее, то, что от него осталось.

Тут же вспомнилось: поздний вечер, я долго не решаюсь зайти в кабинет Аскольда, а когда все-таки захожу, вижу его за работой. В руке у него яйцо, на лице – крайнее недовольство.

Он очень не хотел, чтобы я это видела.

– Вот кто порчу сотворил-то. – Пальмира закрыла шкатулку. – Значит, я не ошиблась.

– Зачем... – Голос хрипел. Пришлось прокашляться. – Зачем ему это?

– Да кто ж теперь знает. – Пальмира взвесила шкатулку в руке. – Но ты не волнуйся. Попробуем добыть твою девочку с того света.

* * *

К Альбине мы поехали на такси. Что ехать надо прямо сейчас, определила Пальмира. Она же, обойдя квартиру, заявила, что жить тут сможет только тот, к кому хозяин был благосклонен. На языке вертелось, что хозяйка вообще-то я, но я промолчала. Говорить не хотелось. Почему-то единственным желанием было вернуться к себе, лечь в кровать и накрыться одеялом с головой – только я не понимала почему. Потому что Аскольд все это время что-то от меня скрывал? Или потому что слова Пальмиры достигли такой глубины, о которой я даже не догадывалась. У меня же всего половина души. А лучше бы не было никакой.

– Ты чего такая смурная? – спросила Пальмира, разглядывая меня.

В просторном «мерседесе» места хватило бы на троих, но я все равно жалась к дверце с таким количеством кнопок, что там был встроен по меньшей мере плейстейшн.

– Обычная, – ответила я, накрывая пальцами замшевую сумку на коленях.

– Все думаешь о том парне, которого мне утром прислала?

Я не ответила. Пальмира вздохнула.

– Вижу, что он причинил тебе боль.

– Мне не может быть больно.

Я заставила себя расцепить руки.

Мне не может быть больно. Я же Зима. Да и ничего на самом деле не случилось. Точнее, случилось, но давно. Кому до этого есть дело? Сейчас важнее другое: зачем Аскольду понадобилось делать порчу на Альбину. Может, кто-то заплатил ему? Или шантажировал?

– Зачем Аскольд это сделал? – спросила я вслух.

Пальмира достала из глубокого кармана шубы трубку и начала набивать ее прямо на коленях. Я покосилась на таксиста.

– Окно открою, – отмахнулась Пальмира. – Он и не заметит. – По салону потек пряный запах шоколада и древесины. Водитель даже головы не повернул. – Не знаю. Ежу понятно, что вас трогать себе дороже... Может, он решил, что справится.

– Что вам о нас известно? – на всякий случай я понизила голос.

Пальмира снова глубоко и со вкусом затянулась, выставив мизинец.

– Ну... Аскольд явно думал, что вы потомки древних богинь.

Я покосилась в сторону рыжей макушки водителя, но Пальмира только дернула подбородком.

– А вы что думаете?

– Что связываться с вами лишний раз не надо. А чьи вы потомки... – Она задумчиво пожевала губами кончик трубки. За окном показались три многоэтажки, похожие на грибы на тонких ножках – мы подъезжали к дому Альбины. – ... Это меня не касается. Разве что Осенняя девочка интересует. Она же пришла совсем недавно?

– Откуда вы знаете?

Пальмира наконец опустила стекло, и в машину хлынул свежий воздух – насколько он вообще мог быть свежим посреди дороги.

– Осень так-то всегда нашей была. До той, что ушла недавно, правила другая. Она много лет возглавляла мой ковен.

Мысли заметались в голове. Дарине было чуть за сорок, когда она умерла. Сколько она была Девой? Лет двадцать? А до того, значит, Осенняя Дева была ведьмой? Или ее принимали за ведьму?

– Сколько вам лет? – спросила я.

На меня устремились абсолютно черные глаза в обрамлении длинных ресниц. Глаза блестели, как бывает у молодых цыганок, но в глубине их таились знание и горький опыт.

– А сколько дашь, девонька, столько и будет, – добродушно ответила Пальмира.

И улыбнулась.

* * *

Я молча наблюдала, как Пальмира вскрывает замок. На этот раз ей понадобилась отмычка – шпильки сломались в процессе. Лестер не показывался, других соседей я не знала. Выйдут – тогда и будем разбираться. Мне было уже все равно. Желудок напоминал о себе тянущей болью, голова периодически кружилась. Сквозь тишину коридора пробивались настойчивые голоса тех, кто звал смерть.

Если Альбина не очнется в ближайшее время, я просто закончусь.

– Есть! – Пальмира вытащила отмычку из замочной скважины и выпрямилась. Замок тихонько крякнул и поддался, когда она толкнула дверь.

Я зашла первой. Ничего не изменилось с того дня, как я была здесь в последний раз. Пахло свежестью и детской присыпкой, но детей явно давно не было. Трехколесный самокат Танечки пропал, с маленькой низкой полки исчезли ее осенние ботиночки и розовые кроссовки.

«Я больше не хочу. Я больше не хочу-у-у!» – прозвучал в голове тонкий призрачный голос, похожий на детский.

Пальмира уверенно двинулась по коридору в комнату Альбины.

– Сейчас подойду! – кинула я вслед, а сама, зажмурившись, застыла на месте. Меня обступила знакомая мертвая тишина, какая бывает в домах тех, кто готовится отойти в иной мир.

«Пожалуйста...»

Не отвечать, только не отвечать им. Если отвечу, если хоть кто-нибудь умрет от прикосновения Девы... То вместо весны воцарится зима.

Голова закружилась так, что меня затошнило. В коридоре сесть было не на что, и я поспешила на кухню. Стараясь дышать коротко и неглубоко, опустилась на ближайший стул.

Все поверхности здесь покрылись пылью, в воздухе висело запустение. Я огляделась: чистые, давно высохшие блюдца стояли у мойки, рядом с ними в ряд – чашки и две детские бутылочки. Странно, что Фрося оставила их, хотя забрала Танюшину одежду и обувь.

«Мамочка...»

Нет. Я тебя не слышу. Не слышу.

Взгляд упал на серебристую крышку ноута: в двухкомнатной квартире, где одна комната полностью была отдана под детскую, подобие кабинета Альбина себе устроила на кухне. Я узнала модель – она стоила шестьдесят тысяч и была полной копией той, что стояла в кабинете у Аскольда. В углу крышки темнели тонкие линии. Я пригляделась. Одна вертикальная с ответвлениями, другая похожа на латинскую R. Руны.

Подарок от Аскольда? Но если так, зачем порча? Или это извинение?..

Секунду поколебавшись, я открыла ноутбук. Он тут же ожил, не запросив пароль. Я уставилась на хаос раскиданных по экрану документов. «Расписание», «расписание следующий год», «фотосъемка Танюша годик», «фотосъемка Танюша полгодика», «презентация курса», «отдых 2015», «А».

«Кто-нибудь, пожалуйста...»

Палец замер над тачпадом. Я снова зажмурилась. Не сейчас, милый. Потерпи, поживи еще немного. А там, если не полегчает, я приду за тобой.

Я шумно выдохнула и, открыв глаза, наугад щелкнула по документу «А». Взгляд заскользил по строчкам.

«Я хочу, чтобы ты сделала следующее. Когда я приду, не надо меня встречать. Жди на кровати, лежа на спине. Одежду можешь оставить, но никаких штанов или джинсов. Подойдет длинная юбка свободного покроя. Волосы должны быть распущены...»

Вера, полгода назад

За первым учебным днем последовала первая студенческая вечеринка. Сначала я категорически не хотела на нее идти. Потом неожиданно заявился Лестер и как бы невзначай обронил, что я похожа на тридцатилетнюю матрону. Я понятия не имела, с каких пор женщины в тридцать стали матронами и что в этом плохого, но на вечеринку в итоге поехала. Правда, после пары коктейлей вернулась. А дома вместо того, чтобы пойти спать, продолжила пить – одна, на кухне. У Аскольда могло не водиться хлеба, но две вещи были всегда: молоко для утреннего кофе и красное вино для ритуалов.

После второго бокала я решила, что Лестер прав. Одногруппники скучные. Точнее, они, скорее всего, нормальные – это я скучная. И старая. За вечер я несколько раз наблюдала, как беззаботные девушки сливались в поцелуях с такими же беззаботными парнями. А стоило одному из них спросить, хочу ли я потанцевать, как я мигом вызвала такси.

Я подняла бокал и посмотрела сквозь темно-красную жидкость на свет. Без-на-деж-но. Мне двадцать три. В последний раз ко мне прикасался мужчина, когда Антон сделал то, что сделал. Не нужно ждать тридцати, чтобы превратиться в... как там было? Монахиню? Матрону?

– Привет.

Шаркая кожаными тапочками, на кухню вошел Аскольд. Он был в футболке и полосатых пижамных штанах. Волосы спутанные, глаза уставшие. Похоже, до этого он спал.

Аскольд открыл холодильник и достал молоко.

– Я тебя разбудила? – не оборачиваясь, спросила я.

– Нет.

– Это хорошо...

Он налил в стакан молока и уже собрался уйти.

– Аскольд?

– Да?

– У тебя есть девушка?

Спина в белой футболке застыла. Он медленно, как в фильме ужасов, обернулся. И после небольшой паузы бесцветно ответил:

– А что?

– Значит, нет?

Взгляд его метнулся к бокалу у меня в руке. Ничего не выражающее лицо стало еще более безучастным.

– Мне это не нужно.

– Что, и секса у тебя не бывает?

Аскольд помедлил несколько мгновений, но в итоге выдал что-то нечленораздельное, что при наличии фантазии можно было принять за «нет».

– И тебе не хочется?

На этот раз пауза перед ответом была дольше.

– Иногда.

– И что ты тогда делаешь?

Тишина легла мне на плечи тяжелым давящим покрывалом. Но я не отступала. Подумаешь, давит. Маг хренов. А я вообще Зима!

Я упрямо вскинула на него взгляд.

– То же, что и все, – ответил Аскольд и совсем слился с пространством. Если бы мог, он, наверное, растаял бы в воздухе.

– А что все?.. – Я осеклась. Немигающий взгляд словно бы говорил: «Не ходи туда. Не переступай черту». Но выпитое вино подсказывало, что сейчас как раз самое время ее переступить. – Ты мастурбируешь?

Аскольд издал такой тяжелый вздох, что я сперва подумала – ему больно. Потом снова развернулся, явно намереваясь уйти.

– Доброй ночи, Вера.

– И когда я дома, тоже?

Еще один вздох. Аскольд замер.

Я взяла за ножку наполовину полный бокал. Потом подумала и прихватила всю бутылку. Поравнявшись с ним на выходе из кухни, на секунду остановилась.

– А ведь мы как-то целовались, – заметила я, обращаясь к пространству перед собой.

Выпитая на вечеринке текила вступила в схватку с вином. Ну нет, не хватало еще... Я несколько раз сглотнула.

– Тебе не понравилось, – сухо ответил Аскольд.

– С чего ты взял?

Он медленно повернулся ко мне. Стакан с молоком – пьет он его на ночь, что ли? – держал уже двумя руками, будто не доверяя себе. Черные глаза внимательно меня разглядывали.

– Это приглашение? – негромко спросил он.

Время истончилось. Тишина обтачивала секунды в крошечные бриллиантики – они скатывались к моим ногам сверкающей россыпью, блестели, переливались... Я вдруг поняла, что мы стоим друг напротив друга почти вплотную, и мой лоб как раз напротив его губ. Но целовать меня в лоб он, конечно, не собирался.

– Может быть, – очень тихо ответила я.

– Может быть?

Его дыхание шевельнуло волоски на лбу. Аскольд молчал, а я слышала только бешеные удары своего сердца. Наконец на подбородок легли горячие пальцы – он легонько приподнял мое лицо. Заглянул в глаза. Его были темно-темно-карие, а не черные. Сейчас я это отчетливо видела.

– Только не гипнотизируй меня, – быстро сказала я.

– А что делать?

Что обычно говорят в таких случаях? «Поцелуй меня»? Я разглядывала его губы, тонкие и сухие, и думала, что вообще-то не хочу, чтобы он меня целовал.

– Я... не знаю.

– Думаю, я могу тебе кое-что предложить, – произнес Аскольд чуть охрипшим низким голосом. – Если ты позволишь.

Наверное, я отреагировала на голос. Или дело в алкоголе? Я кивнула, и он, осторожно поддерживая под спину, повел меня к себе. В спальне было прохладно – по коже тут же поползли мурашки.

Аскольд подвел меня к своей огромной кровати, и сердце на пару со здравым смыслом попыталось выскочить.

Что же ты делаешь, Вера...

– Ложись, – негромко велел Аскольд.

Во рту пересохло. Это не то. Неправильно.

Но что-то во мне хотело довести дело до конца. Чтобы доказать самой себе: я живая. Я не сломалась после того случая. И еще могу... что-то вызывать у мужчины. И испытывать сама.

– Как? – голоса почти не было, приходилось шептать.

– На спину.

Я зажмурилась – и вдруг подумала, что могу этого не делать. Меня никто не заставляет. Никто не держит за руки, не тянет за волосы. Я могу уйти прямо сейчас.

Но вместо этого медленно опустилась на мягкое покрывало. Ноги все еще были на полу. Интересно, он сейчас ляжет рядом? Как пошло... Но ничего не происходило. Я услышала шаги, потом раздался странный звук, будто тащили стул. Я приподняла веки – Аскольд действительно поставил напротив меня стул. Молча сел, перекинул ногу на ногу, обнял колено руками.

– Ты будешь делать то, что я скажу, – спокойно сообщил он. – А я буду смотреть.

Сердце заколотилось так, что стало больно в груди. Адреналин выжег алкоголь, я начала стремительно трезветь. Или это мне только показалось? Потому что, когда прозвучала следующая фраза, я не сорвалась с места. Не ушла.

– Подними ноги и поставь их на край кровати.

В кои-то веки на мне были не джинсы, а домашнее махровое платье. Если поднять ноги, когда он вот так сидит... Господи боже.

Аскольд не двигался, почти сливаясь с темнотой.

– Вера? – выжидательно спросил он.

Я сделала, как он сказал. Сердце готовилось пробить грудную клетку.

– Теперь положи руку между ног.

Моя рука дернулась – и сжалась в кулак. Я сомкнула колени, пытаясь отдышаться.

Я не могу.

Не хочу.

Мне хотелось заплакать, но я не могла.

Спустя бесконечные мгновения я встала. И, ни слова не говоря, вышла из его комнаты.

Глава 14

Тёма

Я собирал раскиданные по полу игрушки Джека в рюкзак. Намерение завтра же сесть на поезд, а лучше в самолет и уехать куда глаза глядят крепло с каждой вещью, что попадала мне в руки. В ушах все еще стоял оглушительный детский визг – девочка, которую Лестер выбрал для своего эксперимента с трупом, вопила как резаная. Впрочем, ее и резали. Лестер орудовал тонким стилетом, заверив, что это менее травматичный из всех вариантов. Он велел мне держать девочку за плечи, а сам быстрым и точным движением распорол ей руку от локтя до кисти. Кровь хлынула в воображаемую воду, но не смешалась с ней.

Миска. Поводок. Зарядка от телефона. Свитер?.. Да, свитер тоже пригодится. И пара джинсов.

Джек нетерпеливо завилял хвостом, пульнув мне под ноги мячик.

Не сейчас, бродяга. Все после. Хотя после чего? Куда сейчас ехать? Собакам вообще можно в поезд?

Я потрепал Джека по холке и застегнул рюкзак.

Девочка вырывалась так отчаянно, что я в итоге ее выпустил. Еще бы! Любой ребенок будет орать, если ему вспороть руку.

Я сказал Лестеру, что больше не участвую в его экспериментах.

– А как же матушка твоя? – осведомился тот, заливая труп еще не остывшей кровью. – Больше не хочешь ее вернуть?

– У тебя не получится. Видишь же сам, что не получается.

– Потому что нужно жизнь обменивать на жизнь, а не на кровь, – мрачно отозвался Лестер. – Завтра я все сделаю правильно.

– Да пошел ты.

Я оставил его в компании спящих детей и орущей Анечки. Лестер не пытался меня остановить. А я четко решил свалить. Только куда – в Питер?

Я включил компьютер. Точно, ноут тоже надо будет впихнуть в рюкзак... Но сейчас все равно ехать некуда – ночь на дворе. Даже Джек устроился спать на диване. Надо пока найти билеты. И подумать.

Я загуглил карту мира. Проще всего уехать туда, где нет этих чокнутых теток с их правилами. И Лестера c его бредовыми идеями. Америка? Наверняка там что-то свое. Африка? Нет, нужна страна, где не меняется погода. Антарктика подошла бы идеально.

«Завтра я все сделаю правильно».

А если у него получится? Я вспомнил расширившиеся от ужаса голубые глаза маленькой «принцессы», искривившиеся губы и пронзительный писк: «Дядя Лестер! Дядя Лестер, ты же обещал...»

Как же иногда не хватает Эдгара. Вот кто ни за что не выпустил бы эту девочку раньше времени. И не сидел бы сейчас, раздумывая, как сбежать на другой конец света.

Я открыл «ВКонтакте», вбил в поисковик «Вера Царева». Щелкнул по фотке на аватарке, растянул на весь экран так, чтобы видеть глаза – жутко, неестественно светлые. Где-то в глубине этих глаз прятался Эдгар. Иногда я открывал фото Веры и подолгу рассматривал, пытаясь отыскать в ней хотя бы намек на парня, с которым провел несколько лет. Эдгар, может, и был мудаком, но научил меня одной вещи: принимать решения и не сомневаться. Не бояться совершить ошибку.

«Бей», – командовал он, и я бил. Метал ножи, пущенные словно чужой рукой, курил сигары, которые раньше на дух не переносил, протыкал податливые тела, не испытывая угрызений совести. И всегда знал, что делать. А без него превратился в размазню.

Я пролистывал фотографии. За время рядом со своим магом Вера привела себя в порядок, стала одеваться в деловые рубашки и платья, пару раз даже побывала в профессиональной студии. На некоторых фотках она позировала в белой офисной рубашке, сложив руки на груди и уставившись камеру. Взгляд был холодный и жесткий, ничего хорошего не сулил.

Сука. Мало ей моего убийства, так еще и Эдгара прикарманила!

Кто-то шарахнул кулаком по столу. Я. Это был я.

В темной комнате сидел только я. В моем теле был только я. И огромная, отвратительная дыра размером с Атлантический океан.

Кто же тебя просил, мама... Обменяться бы с тобой жизнями обратно и убраться из этого мира. Все равно у меня ничего не получается. Я только и делаю, что боюсь. Боюсь не оправдать твоих ожиданий. Сделать что-то не так. Потратить драгоценную новую жизнь на что-то незначительное.

Напротив имени Веры зажегся зеленый огонек. Написать ей? Я растянул очередное изображение так, что видно было только неестественно светлые жуткие глаза.

Куда ты его дела...

«Лестер?» – мысленно позвал я.

Он откликнулся примерно через минуту.

«Да?»

Надо же. Даже без прозвища.

«Ты знаешь, где сейчас Эдгар?»

«Эдгар? – Мне показалось, Лестер искренне удивился. – Это безобразное чудище? Зачем он тебе?»

«Можешь просто сказать, куда Вера его дела?»

Сейчас он попросит что-то взамен. Он всегда что-то просит.

Но Лестер молчал.

«Вы такие забавные, мои сладкие, – промурлыкал он. – Ищете снаружи то, что внутри вас».

«У меня внутри нет Эдгара».

«Зло всегда внутри, Тёмка. Но его всегда ищут снаружи...»

Больше Лестер ничего не сказал.

Я закрыл фото Веры и выключил компьютер.

Зло всегда внутри... Поэтично. И бесполезно.

Я лег рядом с Джеком, не раздеваясь. Обнял его за шею, уткнулся носом в рваное ухо. Ночью мне снились зеленоватые глаза и знакомая усмешка – Эдгар сидел чуть поодаль, наблюдая за мной.

Наутро я уже знал, что делать.

* * *

– У тебя есть план?

Я сидел напротив Лестера в залитой солнцем гостиной и разглядывал стену, увешанную карнавальными масками. На этот раз морока не было: за окном действительно светило солнце, и маски, похоже, были настоящие. Я потрогал одну – она была шероховатая, с выпуклым рисунком. Выражения на нарисованных лицах выглядели такими живыми, что, казалось, вот-вот заговорят.

Лестер устроился в старинном кресле с золочеными подлокотниками и сосредоточенно оглаживал пальцами заготовку под маску, пристроив ее на коленях. У окна прямо на полу в ряд лежали спящие дети. Теперь, когда они были так близко друг к другу, стало заметно, что все рождены от одной матери. Несмотря на разный цвет волос, фигуры и черты лица, что-то в них было общее. Умиротворение? Или искорки золотистого света, который пробегал по лицам?

Или я просто начал сходить с ума.

– План... – пробубнил Лестер, не поднимая головы. – Certamente.

Он выглядел обычным мужчиной чуть за сорок. Волшебный лоск сошел, волосы заметно поредели, щеки ввалились, руки были болезненно худыми, пальцы – до ужаса тонкими. Что это с ним, интересно?

– Поделишься?

Он начал уже знакомым мне стилетом делать в маске прорези для глаз.

– Тут думать много не надо. Детей шестеро. Нам нужно трое. Один – чтобы проверить, что схема сработает. Один для твоей матушки. Одного я заберу себе... Выбирай, пуговка. Кого тебе не жалко?

Я перевел взгляд на спящих детей. К своему удивлению, я почти всех их помнил. Самый старший, Илья, чинно сложил руки на груди. Рядом лежал мальчик, который во всем его слушался, – даже во сне он склонил голову на плечо брату. Петя вроде бы?.. Чуть поодаль спала девочка в пышной юбке явно не по размеру. Это ее я держал тогда. На руке на месте разреза не было даже шрама – не удивлюсь, если кроме него Лестер стер еще и воспоминания. Дальше девочка, которая дала свою кровь, чтобы оживить птичку. Как ее звали? Память как решето... Зато мальчика рядом я вспомнил – это был вредный Венечка, который без конца пинал сестру. Последним, свернувшись калачиком, спал маленький щуплый мальчик. Его имя не всплывало, как я ни напрягал память.

– У Илюши сейчас любимый предмет математика, – заговорил Лестер, внимательно наблюдая за мной. – Он хочет стать компьютерщиком, а до того хотел ветеринаром. Венечка боится спать в темноте. Но еще больше он боится, что кто-то назовет его трусом, и нарочно закрывается в темной комнате, а потом считает до ста. Петенька всем говорит, что он на год старше, чем есть, потому что хочет быть похожим на Илюшу. Анечка мечтает стать принцессой и везде ходит исключительно в платьях, хотя они ей малы. Тонечка разбирает все на составляющие: однажды разрезала дохлую лягушку, чтобы посмотреть, что у нее внутри. Эдичка может втридорога продать пустой стержень от ручки, а все потому, что боится: без этого умения он никому не сдался. – Лестер сдул ошметки с маски. – Так кого тебе не жалко, Тема? С кого начнем?

Он меня хочет растрогать? Я накрыл ладонью невидимые шрамы на груди, где, по ощущениям, прятался Эдгар. Лестер был прав: стоило позвать, как он вернулся.

– Мне все равно.

– Все равно? – Лестер отложил серую маску прямо на ковер и быстро поднялся. – Тогда пусть будет этот.

Он подошел к старшему ребенку, коротко замахнулся и ударил его в грудь зажатым в руке стилетом – на белой футболке тут же расплылось красное пятно.

Я подался вперед, но заставил себя вернуться на место. Я же для этого и пришел. Я знал, что он сделает.

От мальчика, который так и не проснулся, в воздух взвилось золотое сияние. Лестер обхватил его пальцами и несколько раз обмотал вокруг запястья, как нить.

В голове вдруг вспыхнуло воспоминание.

Эдгар обходит уставшую женщину по кругу и довольно улыбается – я чувствую, как мои губы растягиваются в улыбке. Хельга сидит на стуле, связанная, с низко опущенной головой. С ее лица на пол падают крупные багровые капли, белая ночная рубашка вся в крови и порвана.

– Хорошо, – говорит Эдгар моим голосом. – Мне нравится.

Услышав, что я хочу убить одну из Дев, он предложил взяться за старуху – по его мнению, самую уязвимую. Мы воспользовались тем, что Хельга знала меня в лицо и впустила, даже не спросив, зачем я пришел. Эдгар велел оглушить ее и, усадив на стул, начать связывать. Я смотрел на собственные руки, которые затягивали узлы, и думал: самая сильная из Дев позволит себя связать, а потом убить? Вот так просто?

– А убивать вообще просто, – говорит Эдгар, отвечая на незаданный вопрос у нас в голове. – Главное, чтобы рука не дрогнула. – И втыкает нож в живот Хельги, несколько раз проворачивая его по часовой стрелке.

Лестер сжал золотую нить и осторожно вернул ее в тело ребенка. Тот рвано вздохнул и задышал. Открыл глаза, набрал в легкие воздуха, – видимо, чтобы вскрикнуть, – но Лестер провел над ним раскрытой ладонью, и мальчик снова погрузился в сон.

Я огляделся, только сейчас поняв, что в комнате, кроме нас и детей, никого больше не было. Никакого трупа. Лестер разыграл меня? Или что это только что было?

– Какого?.. – начал я, но тут из коридора послышался стук: кто-то яростно барабанил в дверь.

– Лестер, открой!!! Я убью тебя, долбаная кукла! Только попробуй их тронуть!

Голос определенно был женский.

– Тёма, ты не будешь так любезен? – безэмоционально произнес Лестер.

Я молчал, пытаясь прийти в себя.

– Тёма?..

Так ничего и не сказав, я выскользнул в коридор. Открыл дверь. Женщина на пороге показалась мне смутно знакомой, но времени разбираться не было – она пронеслась мимо как ураган. Я успел заметить только светлые волосы почти по пояс и черную куртку поверх платья.

– Лестер, твою мать, я тебе обещаю, если ты что-то с ними... – голос затих.

Я медленно пошел обратно.

– Илья! Илюша!

В комнате картина была та еще: светловолосая женщина, стоя на коленях, трясла за плечи мальчика, в которого Лестер воткнул стилет. Кровавое пятно выразительно расплывалось на его белой футболке и делало картину еще более трагичной.

– Что ты с ним сделал? – рявкнула женщина. – Что ты сделал, Лестер?! Илья, ответь мне!

Я почувствовал, как от затылка к вискам протянулись тонкие ниточки боли. Какая же она громкая.

Осторожно уложив спящего Илью обратно на пол, женщина поднялась.

– Почему они спят? – требовательно спросила она.

– Чтобы не кричали, – негромко отозвался Лестер.

Раздался оглушительный звон – женщина влепила ему пощечину.

– Не смей трогать моих детей!

Точно. Это бывшая Весенняя Дева. Можно было догадаться.

Лестер даже не вздрогнул. Она попыталась ударить снова, но он проворно ухватил ее за руку и заломил за спину.

– Так теперь это твои дети? – ехидно прошелестел он. – Ты маленько опоздала со своей материнской любовью, не находишь, Фрося?

– Это не твое дело! – Фрося пыталась вырваться, но Лестер держал крепко. – Выпусти меня!

– Посмотри, – свободной рукой он схватил ее за волосы и повернул голову в сторону спящих детей. – Никто их теперь не защитит. Никому нет до них дела, потому что ты их бросила.

– У меня не было выхода! – зло выдохнула Фрося, не прекращая вырываться. – Отпусти, мне больно!

– Бедолажечка! – с издевкой протянул Лестер. – А им, думаешь, не больно? Удочерили только одну девочку, Киру. Остальные так и остались отказниками.

– Я просто хотела, чтобы они выжили! – выплюнула Фрося. – Да отпусти ты! Я сделала это, чтобы их спрятать! Чтобы такие твари, как ты, их не нашли!

– Что-то новая Весна никому не отдает своих отпрысков, – яд из его голоса так и сочился.

– Я ей говорила! Я говорила, что их будут искать! Так всегда бывает! Детей прошлой Весны убили! Ее слуга сказал, что единственный способ защитить моих – оборвать с ними контакт!

– Это очень плохой способ защитить кого-то, – пробормотал я под нос, но никто не обратил внимания.

Лестер наконец отпустил Фросю. Пока та потирала запястье, я украдкой ее разглядывал. Говорят, Весенние Девы красивы и очень притягательны. Но женщина передо мной могла похвастаться только остатками красоты: кожа в сети тонких морщин, распущенные волосы напоминают пух, у корней проглядывают тусклые непрокрашенные пряди.

– Я их забираю, – решительно сообщила Фрося.

Лестер с сожалением зацокал языком.

– Видишь ли, лапушка, вот этот молодой человек так и не выбрал, кого мы убьем ради воскрешения его матушки.

Фрося резко обернулась с явным намерением ему врезать, но Лестер поднял руки ладонями от себя, будто говоря «я тут ни при чем».

– Разве что он вдруг передумал. Спроси сама.

– Ты издеваешься?!

– Нисколько.

Фрося кинула на меня мрачный взгляд.

– Ты кто такой?

Ей незачем было знать, но я все равно сказал:

– Я сын Осенней Девы.

– У нее не может быть детей, – отрезала Фрося. Но тут в ее глазах мелькнуло узнавание. – Постой. Ты хочешь воскресить Дарину?

Лестер тонко захихикал. Я решил проигнорировать тот факт, что он предлагал мне фактически убить ребенка на глазах у матери. Пусть и очень плохой.

– Почему у Осенней Девы не может быть детей? – спросил я.

Фрося встала так, чтобы преградить мне дорогу к спящим отпрыскам, если я вдруг надумаю к ним ринуться.

– Я ничего им не сделаю, – на всякий случай сказал я.

Она помолчала.

– Потому что ее дети умирают в утробе, – наконец ответила она. – Без этого она не станет Осенью.

– Без чего?

– Выкидыш. – Она зыркнула на Лестера, потом снова на меня и достала телефон. – Я звоню Антону. Если кто-нибудь в ближайшие полчаса попытается... Зарубите себе на носу: я всегда знаю, где мои дети. И чувствую, когда им угрожает опасность.

Я перевел взгляд на Лестера.

– Ты это имел в виду, когда велел «подружиться» с Ниной? Я должен сделать так, чтобы она забеременела? А потом потеряла ребенка?

Лестер застыл с блаженной улыбочкой. А я сделал то, что надо было сделать давно: ушел.

* * *

Вера

Я курила в окно, до отвращения напоминая себе Фросю месяц назад: она также стояла спиной к комнате, пока Альбина мучилась в схватках. Правда, тогда Альбина была живее всех живых, а сейчас – одной ногой в могиле.

– Эту порчу можно снять, – резюмировала Пальмира. – Но сначала ее надо закончить.

Я обернулась. Альбина лежала на кровати, как на алтаре, напоминая жертву какого-то зверского обряда. Черты миловидного лица заострились, скулы были как у мумии. Тонкое одеяло покрывало фигуру с впавшим животом. Русые волосы, совсем как мои раньше, лежали на подушке.

Насколько мы были похожи для него?

Мысль возникла и исчезла – я прогнала ее. Какая разница, о ком Аскольд думал, когда Альбина делала для него то, что делала? Сейчас важно, как ей помочь.

– Вы знаете, что делать?

Пальмира, замершая у изголовья кровати с двумя зажженными свечами, походила на зловещую монахиню. То ли от этого вида, то ли от того, что завтракала я добрых пять часов назад, в животе съежился тугой комок боли. Надо съесть хоть что-нибудь, а то кроме Весенней Девы мир скоро лишится еще и Зимней.

Пальмира кивнула.

– Знаю. Но взамен кое-что попрошу.

Я затушила сигарету о глиняный горшок с кактусом. Аскольд тоже выращивал кактусы... Да господи боже мой, Вера, прекрати!

– Что вы хотите?

– Устрой мне встречу с Осенью, когда придет время. – Пальмира не тушила свечи, и в наступающих сумерках призрачные отсветы падали на ее не по годам молодое лицо.

Боль сконцентрировалась в желудке. А таблетки дома... Значит, нужно либо идти в кафе, где можно поесть, либо в аптеку. А лучше все вместе.

– Как только увижу ее, дам ваш номер. – Я закрыла окно и зашагала в коридор. – Я скоро вернусь. Вам что-то нужно?

– Не номер. Приведи ее ко мне, – настойчиво повторила Пальмира.

– Приведу, – пообещала я и невольно подумала: не так давно тоже кое-что пообещала в обмен на возвращение Лестера.

В подъезде меня снова накрыло чьим-то иступленным желанием покинуть этот мир. Кажется, желание принадлежало кому-то совсем юному и физически здоровому. Я прислушалась: никакой боли, неизлечимой болезни или аварии. Просто глубокое отчаяние, из которого не видно выхода. И четкое намерение умереть.

«Знаешь, что...» – начала я, но оборвала себя. Никаких контактов. Сейчас не зима. Не зима, ясно? Я вас не слышу.

Оказавшись во дворе, я покрутила головой. Ни аптеки, ни вывески продуктового. И до ближайшего кафе наверняка долго топать: спальный район, вокруг одни жилые дома. Я достала телефон и открыла карты. Но не успела даже определить собственное местоположение, как кто-то окликнул:

– Вера?

Я подняла голову. Передо мной стояла смутно знакомая девушка: короткие рыжеватые волосы, челка на весь лоб, расстегнутая косуха, руки в перчатках с обрезанными пальцами, колечко в носу.

– Привет, Нина.

От Антона я знала, что она стала Осенней Девой, но и все. Нина не искала со мной встречи, а я сама почему-то не решалась ей писать.

– Я отвечу на все твои вопросы, – сказала я, стараясь говорить как можно более доброжелательно. – Но сначала нам надо найти место, где я смогу что-нибудь съесть. – Я снова открыла карты. – Или, может, ты знаешь такое...

– Вера, – Нина вцепилась в мой локоть, и тут я заметила, что глаза у нее красные, а ресницы склеились, – у меня к тебе просьба.

Приложение наконец-то определило мои координаты и показало кафешку в семистах метрах.

– Конечно. Но сначала я должна...

Пальцы на локте сжались крепче, и я почувствовала запах земли и мокрой листвы.

– Я хочу умереть, – очень четко произнесла Нина. – Ты можешь мне с этим помочь?

Глава 15

Более отвратительного розового цвета я в своей жизни не видела. В кафе, которое я наспех выбрала на карте, шторы были одного оттенка со стенами, каждую украшало по красному бантику. Рекламный щит на входе обещал домашнюю кухню и уют, но пока меня не покидало ощущение, что я сижу в помещении, залитом кровью. Даже Эдгар вряд ли счел бы это уютным.

Официант принес меню. Я глянула на безучастную ко всему Нину и заказала ей черный чай и брауни. Себе взяла куриный суп. От запаха еды боль в желудке только усилилась. Вернулось головокружение, голоса умирающих доносились уже без перерывов. Я сжала пальцами виски и попыталась сосредоточиться на девочке напротив – ей по виду было однозначно хуже, чем мне.

Нина сидела, опустив голову и острые плечи. Пестрый шарфик грустно свисал с худой шеи.

– Расскажи по порядку, – попросила я, пытаясь отключиться от настойчивого голоса в голове.

«Это зашло слишком далеко. Я не собираюсь всю жизнь провести в этом кресле. Лучше умереть».

Да погоди ты.

– А что рассказывать, – пробубнила Нина в стакан с водой, который успел поставить перед ней официант. – Я теперь из ваших.

– Это я знаю. Как Дарина тебя нашла?

А главное почему. Но этого я вслух не сказала. Неужели Нина просто подвернулась ей под руку? Столько девушек в Москве, из них хоть парочка наверняка мечтает о жизни в лесу. Я постоянно слышу от одногруппниц, как они хотят уехать в лес и никого больше не видеть и не слышать.

Нина подняла глаза – они были зеленоватые и мутные. Мне казалось, раньше глаза у нее были карие.

– Это все уже не важно, Вера.

– Еще как важно. Лестер не говорил с тобой? Он же...

Она убито покачала головой и с неожиданной силой сжала стакан. От воды потянуло затхлостью.

– Ты сделаешь то, о чем я тебя прошу? – спросила Нина.

«Я больше ни на что не годен...»

Официант поставил передо мной большую тарелку с супом, перед Ниной – чай и пирожное.

– Умереть ты всегда успеешь. – Я прикоснулась к тарелке, незаметно остужая суп до комнатной температуры. – Объясни зачем.

Ухоженная рука официанта, раскладывающего приборы, дрогнула. Я поймала его взгляд и постаралась улыбнуться.

– Спасибо. Принесите, пожалуйста, счет.

Парень был совсем юный – на щеках едва пробивалась щетина, глаза за стеклами очков близорукие и пугливые. Пока я смотрела на него, в голове мелькнуло: «Однажды ты позовешь меня».

Возникла картинка: густой туман, шпили гор вдалеке и окровавленные пальцы, отчаянно цепляющиеся за выступ. Короткий испуганный вскрик... Я зажмурилась, возвращая себя в здесь и сейчас. Тоже, что ли, резинку на руку нацепить, чтобы не вываливаться из реальности.

Официант замер с салфетницей в руках.

– Принесете счет? – попросила я снова.

– Конечно. – Он провел ладонью по волнистым волосам. – Сейчас.

Нина проводила его взглядом.

– Он скоро умрет?

– Все умирают. – Я принюхалась к супу, пытаясь по запаху определить, пострадала ли хоть одна курица при его приготовлении. – Вопрос только, как и когда. И что успели за годы жизни.

Ладно. На вид и запах вроде съедобно, а желудок у меня выкручивало уже так, что хотелось самой призвать смерть. Я взялась за ложку.

– Как ты с этим живешь? – спросила Нина.

– Не знаю. – Я попробовала суп. Он оказался неожиданно вкусным. – Со временем привыкаешь. Это прозвучит ужасно, но и ты, скорее всего, привыкнешь.

«Я теперь жалкий калека...»

Я незаметно вжала ногти в ладонь, возвращая себя в кроваво-розовый зал.

– Привыкну? – мертвым голосом перебила Нина. – Чтобы стать Осенью, я должна забеременеть. А потом потерять ребенка.

Я закашлялась. Пришлось долго стучать себя по спине и запивать водой из кувшина, прежде чем я смогла снова взглянуть на девочку напротив. Почему-то сразу бросились в глаза ее подростковая угловатость, тонкие запястья, скрытые многочисленными фенечками, и густые невыщипанные брови.

– Кто тебе это сказал? – отдышавшись, спросила я.

– Тёма, – коротко отозвалась Нина, и брауни перед ней покрылся плесенью. – Позвонил час назад, сказал, что хочет дать мне выбор, которого ни у кого из вас не было. И все рассказал.

– Какой выбор?

– Жить по чужим правилам или пойти своей дорогой. Я выбрала. Тёма сказал, что Деву нельзя убить. Но ведь я еще не она, – Нина говорила отстраненно, лицо ее было застывшей маской, даже зрачки не двигались. – Значит, должно получиться. Я знаю, что ты умеешь останавливать сердце. Это ведь быстро?

Официант принес счет, и я не глядя положила поверх чека тысячную купюру.

Где-то в глубине клокотала ярость. И что-то, больше всего напоминающее горечь.

– Быстро, – глухо подтвердила я. – Но этого не будет.

Нина вскинула упрямые глаза.

– Я все равно это сделаю.

Я отодвинула стул. Мир вокруг качнулся – понадобилось несколько мгновений, чтобы убедить себя: он не схлопнется у меня над головой прямо сейчас. А боль не такая уж и сильная, чтобы обращать на нее внимание.

– Нет, не сделаешь. Поехали.

* * *

Даже забавно, что в прошлый раз я боялась сюда зайти. В наступившей темноте клуб «Темная Персефона» призывно сверкал неоновыми буквами, но внутрь не приглашал. На часах было только восемь, и железная дверь оставалась заперта.

Я остановилась недалеко от входа. Когда-то мы с Аскольдом сидели в машине почти там же, где я сейчас стояла, и, как школьники, препирались, пытаясь решить, какую легенду придумаем для входа в «Персефону». Много воды утекло с тех пор. Аскольд, видимо, сошелся с Альбиной. А потом навел на нее порчу. Правильно ли теперь возвращать его?..

Вот дождусь момента, когда никто не будет звать меня, а организм – пытаться убить, и как следует поразмыслю над этим вопросом.

– Зачем мы сюда приехали? – выбравшись вслед за мной из такси, Нина подошла ближе.

– Чтобы поговорить с одним важным человеком.

– О чем?

О том, что у всего в мире есть предел.

На самом деле я собиралась договориться. Хотя бы попробовать. Получилось же у меня почти год назад вернуть Лестера. Может, и в этот раз что-то выйдет.

– О жизни. – Я сжала безвольную ладонь Нины. – Пойдем.

Справа от железной двери с круглым отверстием вместо ручки располагался звонок. Я жала на него до тех пор, пока дверь не открылась и в проем не высунулась седовласая голова.

– Открываемся через час, – хмуро бросил мужчина и хотел уже закрыть дверь, но я придержала ее ногой.

– Александр на месте?

– Я же сказал, девушка, открываемся через...

Я встретилась с ним взглядом. Сущность Девы трепетала под кожей, выискивая жертву, чтобы против всех законов Вселенной вернуть себе власть посреди весны. Она хотела, чтобы воцарилась зима. А я хотела попасть внутрь.

Мужчина незаметно сглотнул.

– Александр на месте? – негромко повторила я.

– Да.

– Вот и замечательно.

Я сама открыла тяжелую дверь, пропустила Нину вперед и на секунду вместе с ней оказалась в темном плену портьер.

– Не бойся, – шепнула я, чуть подталкивая ее перед собой, и невольно вспомнила, как Аскольд также подталкивал меня, чтобы не застряла в этом закутке.

– Что вам нужно? – спросил мужчина, вынырнув за нами в фиолетовое фойе.

– Поговорить.

Я зашагала по коридору, не выпуская руки Нины – та послушно плелась следом.

– Вера, ты же сама сказала, что они не вмешиваются, – пробубнила она так тихо, что я еле разобрала. – Только что. В машине.

– Заодно и проверим.

Коридор казался бесконечным. Я достала телефон и стала светить себе фонариком, хотя кое-где попадались красноватые светильники. Служебное помещение... Еще одно. А вот и «Начальник охраны».

Я повернулась к Нине, скользнув лучом фонарика по ее лицу.

– Жди меня здесь, ладно? Тут могут ходить танцовщицы и охранники. Они неопасны.

Нина тихо хмыкнула.

– По-моему, единственный опасный здесь человек – это ты.

– Тем лучше.

Я толкнула дверь. Комнатка оказалась меньше, чем я ожидала. В ней всего-то и помещалось, что письменный стол, торшер и вешалка для одежды. Даже окна не было. Александр сидел за столом и так спокойно наблюдал за мной, словно заранее знал, что я приду. Скупые блики единственной лампочки освещали его внушительную фигуру в черной рубашке и гладкое лицо без растительности. Очков в этот раз не было – две тонкие струйки тумана вились в глазах вместо зрачков и обжигали почти физически.

– Зимняя Дева, – поприветствовал Смотрящий.

– Она самая.

– Что тебе угодно?

Мне хватило нескольких шагов, чтобы приблизиться к столу.

– Это правда, что Осенней Деве нужно пережить выкидыш, чтобы войти в силу?

– Да.

Очень захотелось ему врезать, но я сдержалась.

– Нине семнадцать лет, – угрюмо сказала я.

– И?

– Она не может родить ребенка сейчас.

– Пусть подождет, – равнодушно ответил Смотрящий.

– А потом он родится мертвым!

– Да, – спокойно повторил он.

– А если бы умер твой сын?

– Значит, такова воля Отца.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы осмыслить сказанное. Аскольд как-то предположил, что Смотрящие – архангелы. Я тогда над ним посмеялась. Но передо мной было существо с туманными всполохами в глазах, без сердцебиения и эмпатии. В какой-то момент я всерьез подумала, что за его плечами сейчас распахнутся огромные крылья.

Александр недобро усмехнулся.

– А на что ты рассчитывала? Что наедешь на меня и все сразу изменится? Или что я испугаюсь Зимнюю Деву?

– Кто ты? – тихо спросила я.

– Я сын своего отца, – сдержанно повторил он, прожигая меня туманом. – И брат своего брата. Мы поставлены наблюдателями на земле.

– Но наблюдаете почему-то только за нами, – вырвалось у меня. Я глубоко вздохнула. Нет, так ничего не добиться. Надо менять тактику. – Однажды мы с тобой уже заключили сделку...

– Ты больше ничего не можешь предложить мне, – оборвал Александр.

Я наклонилась над столом, надеясь, что получится зловеще нависнуть над ним.

– Твой брат как-то сказал мне, что вы не должны вмешиваться в дела людей. Ты сделал Альбине ребенка, а потом заставил рожать, как обычную женщину. – Я хотела сказать, что так ведут себя мужчины с комплексами, но не стала. – Не очень-то похоже на невмешательство.

– Тебя это не касается, – отрезал Александр. Но что-то дрогнуло в его лице.

Я воодушевилась.

– Что будет, если кто-то узнает об этом?

Туманные всполохи предостерегающе взметнулись.

– Кто?

Что он там говорил про отца? Если Бог действительно существует, Он уже в курсе всех дел, верно?

– Твой Отец, например, – тихо сказала я. – Разве Он не...

Договорить не удалось. Слова примерзли к губам, словно кто-то закрыл мне рот невидимой ладонью.

– Убирайся, – холодно бросил Смотрящий, и дверь за моей спиной распахнулась. – И научись наконец принимать реальность. Не переть на нее, как танк, а принимать. Ты все равно ее не изменишь. Поняла?

– Подожди!

Но воздух буквально выдавливал меня из гримерки.

– Вон, – холодно велел Смотрящий.

– Давай догово...

Но реальность вокруг схлопнулась, и я оказалась перед железной дверью.

Холодный ночной воздух лизнул щеки. Я заозиралась по сторонам. Вывеска с неоновыми буквами, очередь на входе. Он... перенес меня к выходу? Спасибо, хоть не на Северный полюс.

– Вера?

Я резко обернулась. Передо мной стоял Антон. Водолазка, расстегнутый пиджак, в кои-то веки гладко выбрит. Судя по тому, что куртки не было, он приехал на машине. Я поискала глазами джип – так и есть: припаркован на элитном месте прямо напротив входа.

– Ты что тут делаешь? – спросил Антон, смотря куда-то поверх моей головы.

– Где Нина? – Я продолжала озираться, но вдруг увидела ее – она так же растерянно оглядывалась, стоя у самого конца длинной очереди из мужчин. – Нина!

Я хотела рвануть к ней, но вместо этого только пошатнулась. Антон поддержал меня под локоть.

– Осторожно, – тихо сказал он.

Нина подошла к нам. Глаза у нее были испуганные.

– Что это было? – ошарашенно спросила она.

Я покачала головой.

– Считай, что нас выгнали.

Антон переводил хмурый взгляд с нее на меня.

– Что вы тут делаете?

– Ничего. Приехали поговорить с Александром.

– Это как-то связано с тем, что Фрося притащила домой шестерых детей?

– Фрося что?.. – Живот дернуло так сильно, что я чуть не согнулась пополам.

Не те ли это дети, о которых говорил Лестер? Мысль потерялась в приступе боли.

– Ты опять не ешь? – Антон не двигался, даже брови не поднял, но я кожей почувствовала его мрачное неодобрение.

– Ем. – Я выпрямилась. Заглянула в лицо Нины. Она была похожа на всклокоченного, искупавшегося в луже воробушка. – Пойдем. Антону пора на работу.

Я отвела Нину подальше от неоновых огней, которые зажглись по всему фасаду клуба, делая его похожим на уродливую елку.

– Вера, это бесполезно, – устало повторила Нина, когда мы отошли в самый дальний конец парковки.

– Это не так.

Я осторожно приобняла ее за плечи. Мы были одного роста, почти одинаковой комплекции, и мне вдруг пришло в голову, что это могла бы быть моя младшая сестра. Или подруга.

– Послушай меня. То, как ты сейчас это ощущаешь... Тебе кажется, что впереди одна темнота и просвета не будет. Я тоже прошла через это и знаю, каково, когда ты всей собой чувствуешь, что это неправильно. Ты не согласна. Ты хочешь все прекратить. Оно действительно ощущается как конец... Но это состояние пройдет. Просто поверь мне.

– Ты не понимаешь! – бросила Нина.

– Еще как понимаю. Я когда-то хотела сделать ровно то же, что и ты.

– И что тебя остановило?

Ночь вокруг разрезала белая вспышка. Спустя пару секунд грянул гром. Я задрала голову, ожидая дождя, но его не последовало.

– То, что это не выход, – тихо ответила я.

– А быть такой, как ты, – выход? – Нина вытерла нос рукавом. – Тебя же все боятся! Даже Антон!

В груди кольнуло, но я отгородилась от этого. Ей просто больно.

– У тебя так не будет.

– Ага, у меня будет иначе. – Очередная вспышка осветила парковку и вход в клуб. Я увидела, что почти все посетители зашли внутрь. У двери остался дежурить седовласый охранник. – Я поселюсь в избушке с дохлой кошкой и буду ждать, пока меня обрюхатит какой-нибудь заезжий добрый молодец. – Нина смахнула злые слезы. Деревья над нами зашумели, поднялся ветер. – А если этого не случится, я так и не стану Девой и не смогу отдать силу. Так же работают эти ваши гребаные правила?

Я молчала. Тема объяснил ей все правильно. Объяснил и, видимо, свалил.

– Если ты решишь, я исполню то, о чем ты просишь. – Я больше не пыталась к ней прикоснуться. Нина обхватила себя за плечи знакомым мне жестом – я тоже так раньше делала, когда пыталась не расплакаться. – Я обещаю. Но подожди немного.

– Чего мне ждать?

– Дай мне пару дней.

Я сама не знала, что произойдет за два дня. На плечи давило странное ощущение, что скоро все закончится. Кто-то придумает способ убить Деву. Мир прекратит существование. Или просто мое замороженное сердце больше не выдержит. Я уже даже боли не чувствовала – она отошла на второй план. Как и постоянно зовущие голоса.

– У тебя есть кто-то, кому ты доверяешь? – тихо спросила я. – Кто-то, кто может побыть с тобой?

– Друзья, – нехотя ответила Нина. – Но я не представляю, как объяснить им все это.

– А Ваня? Я помню, вы общались.

Она отвернулась.

– Вообще-то Антон велел ему со мной не общаться.

– И он не общается? – Я пыталась заглянуть ей в глаза, но лицо Нины было в тени.

– Общается, – буркнула она.

Я достала телефон. Экран заполнили новые сообщения – я смахнула их, не читая. Открыла «ВКонтакте». Ваня был в сети.

Вера Царева, 21:45:

Можешь побыть с Ниной сегодня?

Иван Никифоров, 21:46:

А что с ней?

Вера Царева, 21:47:

Долгая история. Просто нужна поддержка.

Иван Никифоров, 21:48:

Почему я?

Потому что я не верю Пальмире настолько, чтобы оставить ее на ночь с девочкой, решившей покончить с собой.

Вера Царева, 21:49:

Она тебе доверяет. Но ты можешь отказаться.

Если он откажется, придется везти Нину к себе домой и следить, чтобы она ничего не учудила. Я вздохнула. Почему, интересно, Лестер этим не занимается?

Иван Никифоров, 21:51:

Куда ехать?

* * *

Я дала Ване адрес Альбины. Нина, похоже, удовлетворилась моим обещанием убить ее через пару дней, и безропотно села в такси, не спросив, куда мы едем.

Пока за окном проносились огоньки спальных районов, я бездумно пролистывала сообщения в учебных чатах. Кто-то жаловался, что его без согласования перевели в другую группу английского. Кто-то сетовал, что пару по истории России поставили первой и теперь придется вставать в шесть, потому что историчка – зверь и требует стопроцентной посещаемости. Кто-то писал, что клиники – клинические психологи – офанарели и подняли проходный балл на свою кафедру. Я читала о проблемах, которые должны были стать и моими, и думала, что обман не удался. Мне не место в мире, где самая большая неприятность – строгость исторички и несправедливость распределения по группам английского. Один раз с помощью Аскольда мне удалось обмануть себя, систему и чудом вписаться в этот мир. Но больше не выйдет.

На часах было почти одиннадцать, когда мы приехали к дурацкому дому на Кантемировской. Я просидела в машине целую минуту, прежде чем смогла выйти. Сил не было, даже курить не хотелось. Желание лечь в кровать и не вставать неделю стало почти навязчивым.

– Мы выходим? – Нина сидела рядом, сложив ладони на коленях.

Такси обступил ночной полумрак, и, кроме ближайших машин, на парковке ничего не было видно.

– Да. – Я оплатила поездку и, проглотив усталость, толкнула дверцу. – Выходим.

Дверь открыла Пальмира. Она стояла посреди темного коридора с тонкой церковной свечкой в руке и неотрывно смотрела на Нину.

– Какая ты, – протянула она задумчиво. Было непонятно, чего в ее голосе больше – одобрения или разочарования. – Совсем девочка.

– Вот именно. – Я зашла первой и принялась разматывать шарф. – Как Альбина?

Пальмира обернулась.

– Жива.

Я повесила шарф рядом с пуховиком, который давно никто не надевал, и задумалась. Во что мы превратились?.. В этой квартире находилось три Девы из четырех, но одна была при смерти, вторая хотела умереть, а я... Ощущение было такое, будто я стою босыми ногами на осколках собственной жизни.

Пальмира перевела на меня взгляд:

– Кофе хочешь?

– Нет. Нина, наверное, хочет. – Я зачем-то добавила: – Скоро приедет ее знакомый.

Пальмира усмехнулась.

– Ему тоже кофе?

– Как хотите.

Я прошла в комнату, где лежала Альбина. Свет не горел – только единственная свеча в изголовье кровати освещала мертвенно-бледное лицо с впалыми щеками. Вдруг, смотря на нее, я четко осознала: Альбина не оживет. В тот день, когда заперла в себе ребенка, она уже все решила.

Я опустилась на стул, накрытый сложенным вчетверо покрывалом. На кухне слышался свист чайника и приглушенные голоса – Пальмира спрашивала, в чем проблема Нине принять силу, а потом отдать ее той, кто оценит по достоинству. Принять, а потом отдать... Альбина же тоже могла так поступить. Разве что Смотрящий не разрешил ей.

Догадка прострелила легкие и отдалась в сердце отголоском боли.

Подарок от Аскольда. Письмо, в котором он описывает свою эротическую фантазию. С какой стати Альбине выполнять то, что он хочет? Если бы они встречались, я бы заметила. Значит, акция была разовая. Может, она за что-то ему заплатила? За что-то, что мог сделать только практикующий маг.

Я хотела вскочить, но получилось только медленно подняться.

– Пальмира! – позвала я.

Она не откликнулась.

Да господи боже мой, я что, так тихо говорю?

Я хотела сделать еще шаг, но ноги перестали слушаться. Мне осталась только пара вдохов – а потом наступила темнота.

Глава 16

Пальцы нащупали что-то мягкое. Мягкое и мохнатое. Я попыталась понять, что это, – и проснулась.

Потолок был белый и мало чем отличался от потолка в моей комнате. В руке у меня лежала лапка какого-то существа. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что сердца у существа нет. Это была... игрушка? Я поднесла ее к глазам: игрушечная кошка с голубыми глазами-пуговицами.

Серьезно? Я проснулась с игрушкой?

Еще пара секунд ушла на то, чтобы понять: я лежу в кровати, укрытая одеялом по пояс. В той же одежде, в которой провела вчерашний день. Комната была крошечная и тоже вся белая. На дальней от меня стене висели разноцветные маски – как-то в детстве Лестер показывал мне такие, когда водил по вымышленному городу на воде. Сам он сейчас сидел в глубоком синем кресле в углу и, сложив под подбородком длинные пальцы, смотрел на меня. Он выглядел похожим на реального человека: куцый хвост и залысины, пижамный костюм на тощем теле, выцветшие подслеповатые глаза.

– Выспалась? – спросил Лестер без выражения. Странно было слышать его голос без издевательств и насмешливых ноток.

Я села в кровати, пытаясь вспомнить, как тут оказалась. Где-то между темнотой и пробуждением втиснулись воспоминания: вот я открываю глаза и вижу обеспокоенные лица Нины и Пальмиры. Кто-то говорит, что надо вызвать скорую – я отчаянно мотаю головой. Предлагают позвонить Антону, но я снова против. Пытаюсь сказать это, но получается какое-то мычание.

«Ей нужно домой», – говорит Нина, и я снова качаю головой. Дома я буду одна. А я не хочу быть одна. Мне очень плохо. И уже давно.

Я делаю то, что делала в детстве, когда не знала, что предпринять. Когда мне было страшно и горько.

– Лестер, – шепчу я и плачу, хотя никто этого не видит. Мои щеки сухие, голос звучит так тихо, что слышу, наверное, только я сама. – Пожалуйста...

– Кофе? – Лестер сказал это так обыденно, словно я каждый день просыпалась в его новом жилище. И, судя по всему, в его кровати.

– Нет. – Комната на секунду накренилась, пустота в желудке скрутилась в тугой узел. – Хотя да. Давай.

Я откинула одеяло и попыталась подняться. В горле пересохло, голова слегка кружилась, но в целом я чувствовала себя лучше. Впрочем, по сравнению со вчерашним днем все что угодно сошло бы за «лучше».

– Где тут ванная?

– По коридору налево, – невозмутимо ответил Лестер. И добавил, когда я кое-как доковыляла до двери: – А кухня направо. Не перепутай.

Тюль на окнах был такой белоснежный, будто его выстирали накануне. Стены отливали небесно-голубым. У окна стоял аккуратный круглый столик со скатертью и накрахмаленными салфеточками. Лестер сидел за ним, закинув ногу на ногу, и кормил младенца из бутылочки, пристроив его на коленях. Младенец молча наблюдал за ним своими необычными глазами с синими всполохами.

Как его назвали?.. Я же точно помнила.

– Кушай, Святушка, кушай, – приговаривал Лестер. – Набирайся сил.

Точно. Святослав. Святик. Я села за стол с той стороны, где исходил паром черный кофе в керамической чашке и стояли в ряд баночки с детским питанием.

– Угощайся, если хочешь, – сказал Лестер, не поднимая головы.

Я покрутила баночки. Яблоко, груша, слива. «Детям от трех месяцев и старше». Чудесно.

– А молока у тебя нет?

Лестер скривился.

– Настоящему кофе молоко не нужно.

– У меня живот заболит.

Он молча подтолкнул ко мне пачку таблеток, которая обычно лежала дома на прикроватном столике.

Ну ладно.

Святик тихонько причмокивал, поглощая смесь. Если бы не понимание, что в соседней квартире находится его мать, которая до сих пор при смерти, атмосфера могла бы сойти за уютную.

– Альбина очнется?

Я вдруг поняла, что до сих пор не слышала ни одного отчаянного голоса в голове. Никто не просил забрать его из этого мира, не умолял о помощи.

– Будем надеяться. – Лестер сладко улыбнулся младенцу и поднял его, одной рукой придерживая головку в голубом чепчике. Странно было видеть на месте сказочного принца вполне реального мужчину, у которого одна бровь чуть выше другой, а на тонкой шее проглядывал кадык. И на которого, судя по звукам, собирался срыгнуть ребенок.

Я сделала большой глоток кофе, забыв остудить его.

– Это Аскольд сделал порчу? Потому что она его попросила?

– Вероятно.

Вероятно?

– Я думала, тебя вернули, чтобы ты следил за Девами.

– Нет, Вера. Меня вернули, потому что ты очень сильно этого захотела. – Он наконец поднял на меня глаза. – И решила, что в состоянии одурачить самого Создателя

Лестер начал слегка покачивать Святика, похлопывая по спине. Я заметила синяк у него на щеке.

– Ты жалеешь?

Он молчал так долго, что я уже было подумала: он просто не собирался отвечать.

– В какой-то степени мне даже лестно... Но мне не нравится, куда все это идет.

Лестер, который не язвит? Удивительнее только Лестер, которого кто-то ударил.

– Кто тебя так?

– Безмозглая женщина, которая решила поиграть в хорошую мать. – Он поднялся и заходил по кухне. Когда Святик все-таки срыгнул, на плече у Лестера само собой оказалось махровое полотенце.

Значит, Фрося была здесь. Интересно.

Я медленно жевала пюре и пыталась восстановить в памяти вчерашние события. Мы с Ниной были в клубе. Потом поехали к Альбине. Ваня должен был забрать ее...

– Где Нина?

– У себя дома, – отозвался Лестер.

– А Ваня?

– С ней.

Я вспомнила, как ночью кто-то поднял меня на руки и попросил придержать дверь. Голос был похож на Ванин. Кажется, я пыталась сказать, чтобы он ничего не говорил Антону...

– Ты знаешь, как ей помочь?

Лестер вернулся за стол и, уложив Святика на сгиб руки, закинул ногу на ногу.

– Смотря, что ты имеешь в виду под помощью.

«Избавить от силы», – хотела сказать я, но вместо этого произнесла:

– Сделать ее жизнь выносимой.

Младенец уставился на меня немигающим взглядом.

– Ты уже делаешь. – Лестер похлопал его по спинке. – Сколько я за вами наблюдаю... Вы сами делаете свою жизнь невыносимой. Толкаете друг друга в спину, а потом говорите, что мир жестокий. Но это не мир жестокий. Это вы жестоки друг к другу.

– Твоих нравоучений очень недоставало, – проворчала я, пытаясь вспомнить, где остались сигареты. В кармане куртки? В сумке? И то, и то, кажется, в квартире Альбины.

Желудок предсказуемо потянуло – я взяла со стола пачку таблеток. Будем надеяться, Лестер действительно перенес их с моей тумбочки, а не наколдовал пустышки.

– Нина хочет, чтобы я ее убила, – мрачно сообщила я.

– Убить ее ты не сможешь, – отмахнулся Лестер.

– Так что ей делать?

Он пожал плечами.

– Жить.

– Издеваешься? – Я одним глотком допила кофе и встала. – Просто ждать, когда все произойдет, и собирать потом себя по кусочкам? Как...

Как я собирала, поняв, что моя жизнь мне больше не принадлежит.

– Как кто? – без улыбки переспросил Лестер.

В кои-то веки он, видимо, решил изобразить сочувствие, и это здорово раздражало. Хотя часть меня даже радовалась этой злости – без нее вряд ли нашлись бы силы шевелиться.

– Не важно. Я пойду. Спасибо, что приютил.

Вернулось ощущение надвигающейся катастрофы, но я затолкала его подальше. Нужно составить план. И найти телефон – наверняка клиенты на ушах. Вернуться домой и проверить Велю – у него уже должна была закончиться вода в поилке. Нужно связаться с Пальмирой. Я же привела к ней Осень – вот пусть теперь снимает порчу с Альбины.

– Почему ты возишься с Ниной? – проницательно спросил Лестер, когда я повернулась, чтобы уйти. – Какое тебе до нее дело?

– Лестер, если тебе есть что сказать – говори, – устало выдохнула я. – Моя сумка у Альбины?

– Скажи, почему возишься с новой Осенью, и иди.

– Да просто никто не должен так поступать с другими!

Я развернулась. Рядом с Лестером материализовалась старинная кованая колыбелька, и он осторожно переложил туда Святика.

– С другими или с тобой? – Льдистые глаза смотрели прямо в мои. И в них плескалось... сожаление? – Я бы хотел, чтобы для тебя все сложилось иначе, Вера. Мне жаль, что я не смог помочь, когда Хельга пришла за тобой.

Выпитый кофе подкатил к горлу, в кончиках пальцев закололо. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы боль, распустившаяся в груди ядовитым цветком, ослабла.

– Проехали, – бросила я.

– Ты всегда была моим самым любимым... чадом.

Я была почти уверена, что он хотел сказать «созданием», но в последний момент передумал.

– Потому что остальные умерли. Я помню. – Я снова повернулась, чтобы уйти. Но остановилась. – А знаешь, может, если бы ты просто рассказал им правду с самого начала, кто-нибудь бы и выжил.

– Могу рассказать тебе сейчас.

Я замерла в дверях. Сколько раз в детстве я спрашивала его, откуда он взялся? Сколько раз пыталась узнать, есть ли еще такие, как мы. И всегда он уходил от темы.

– Почему сейчас?

– Потому что ты собираешься повторить ошибку, которую совершил я, – по-прежнему серьезно ответил Лестер. – Если правда действительно поможет...

Он тихонько щелкнул пальцами, и кухня сменилась залитой солнцем узкой улочкой. С одной стороны ее обрамляли фасады разноцветных домиков, с другой – изумрудные воды с покачивающимися на них вытянутыми лодками.

– Я родился двадцать восьмого мая одна тысяча семьсот семьдесят пятого года в Светлейшей Венецианской Республике, – начал Лестер, хотя его на улочке я не видела. – Моя матушка, Александра Петровна, была русской фрейлиной, которая как-то побывала вместе с императрицей на нашей благословенной земле да там и осталась. Разумеется, не обошлось без черноокого красавца... – Лестер снова щелкнул пальцами, и я увидела статного молодого мужчину в рубашке и кожаном фартуке, с измазанными краской руками. – Красавца звали Джузеппе Алессио Коронари. Он изготавливал маски в мастерской недалеко от площади Риальто. Мастерская принадлежала еще его отцу, моему деду, и сам он собирался передать ремесло своим детям. Детей было трое: старшая дочь, названная в честь матушки Александрой Марией, средний сын, твой покорный слуга, и младший, Джузеппе Маттео.

Из низкой двери с выведенными римскими цифрами XXI над фасадом выбежала девушка в корсаже и пышной юбке, похожая одновременно на Лестера и на меня. Она заправила за ухо русую прядь и пошла по улочке, стуча каблучками.

– Моя сестра была необычайно талантливой, – продолжил Лестер. – Помогала отцу в мастерской, сама выучилась музицированию и пению, бойко говорила на русском и мечтала стать врачом, хотя в те времена для женщины это было невозможно. В семье ее звали Саничка. Внешностью она пошла в отца: глаза у нее были темные, а волосы русые, как у матери, словно она сама не могла до конца решить, кто она – русская или венецианка. Ты на нее очень похожа, – тихо добавил он.

Я слушала, боясь лишний раз вздохнуть. Лестер рассказывает мне свою биографию. Точно скоро наступит конец света.

Мимо степенно проходили вельможи и дамы в пышных платьях, переговариваясь на незнакомом мне языке. Они меня не видели.

– Младшего, Джузеппе, ни я, ни Саничка особо не жаловали, – проговорил Лестер, и я увидела подростка в заляпанной краской белой рубашке. – Матушка умерла, рожая его, и Саничке пришлось взять на себя роль матери. Со временем она оттаяла, но я так и не смог простить брату потерю. К тому же Джузеппе так и не освоил русский – он без конца лопотал по-венетски, был подвижным, шустрым, таким же черноглазым, как отец. И казался мне совсем чужим. На русском я говорил только с сестрой и в этом находил отдушину. Для себя я решил, что, как только вырасту, непременно уеду в заснеженную Российскую империю. Она манила, как детей манят сказки о неведомом. Бывало, меня охватывала необъяснимая тоска, и только Саничка могла вытащить меня из этого состояния.

От слепящего солнца было больно глазам. Я подошла к воде и втянула в себя запах, смешанный с запахом тины. Снова нависло ощущение приближающейся катастрофы. Такие спокойные, солнечные дни всегда предшествуют катастрофам.

– Мне было двадцать три, когда Республика пала, – отстраненно сказал Лестер, и прямо на меня вылетел вооруженный до зубов мужчина на белом коне. – Двенадцатого мая тысяча семьсот девяносто седьмого года дож подписал указ о капитуляции, и в город ворвалась армия Бонапарта. Они знали, что у них есть несколько дней, прежде чем власть решит, что делать дальше, и принялись грабить. На улицах воцарился хаос. В нашу мастерскую вломились солдаты. Не считая отца, который спал в жилых комнатах, в тот момент я был там один.

Картинка сменилась: я оказалась внутри комнатки, где одна стена была увешана масками. Откуда-то я знала, что они еще долго будут сохнуть, прежде чем их можно будет расписывать. Кроме стола и самодельного деревянного стенда, в комнатке ничего не было. За стендом стоял облаченный в синий шелковый халат светловолосый юноша с нежными чертами лица. Кто-то громко свистнул, и тесное пространство мастерской заполнили мужчины в сине-красных мундирах.

– Солдаты забавлялись, напяливая на себя разные маски, изображая то девиц, то чумных докторов, то мужланов. Я молчал, надеясь, что отец не услышит шума, а если и услышит – не вмешается. Его бы убили, – Лестер говорил спокойным, будничным тоном. Я ничего не видела, кроме спин в мундирах. И в глубине души была за это благодарна. – Меня избили, но почему-то оставили в живых. Когда солдаты, гогоча, высыпали из мастерской, я с трудом поднялся. Подобрал осколки масок, собрал те, что чудом остались нетронутыми, спрятал в сундук и пошел искать сестру. В тот день я не знал, где она. Саничка ушла рано утром и так и не появлялась. Я сетовал, что не мог мысленно с ней связаться. Хотя это были глупые мысли. Кто связывается мысленно? Только Бог. Но Бог, похоже, окончательно отвернулся от нас и от нашего города.

Снова сменилась картинка, и вот я уже стояла на огромной площади перед сияющим золотом собором с колоннами. Но я видела лишь верхушки остроконечных башенок – обзор закрывали спины людей.

– Я отправился к главному собору. Саничка часто оставалась там после службы и молилась. Сколько раз я сам стоял на коленях перед образами и неистово молился – за сестру и отца, даже за несмышленого Джузеппе. За то, чтобы однажды побывать в Санкт-Петербурге и увидеть знаменитую Кунсткамеру... В тот день на площади было много народу, но я упрямо протискивался сквозь толпу. Наконец я увидел ее – Саничка как раз выходила из боковых ворот.

Я смотрела, как девушка шла, низко опустив голову и накинув на голову капюшон. Она не заметила, что прямо на нее несется огромный скакун с французским солдатом. Кто-то крикнул «берегись!», толпа на мгновение скрыла ее, а когда расступилась, на мостовой лежало неестественно изломанное тело.

– Саничка умерла быстро, – ровно сказал Лестер. – А я вместо того, чтобы отправить ее в больницу или заняться похоронами, ввалился в собор, круша все на своем пути, и заорал: «Что ты за Бог такой, если допускаешь это?! Нет твоей власти в этом мире. Все выдумки! Тебя нет!!!» Я выкрикивал одно богохульство за другим. В другой день меня бы остановили, но сейчас не было никого. Венецианцы больше не владели своим городом. А французам было наплевать – их больше интересовали фасады с орнаментом из чистого золота.

Я снова сидела на кухне. Лестер остался прежним – реальным мужчиной, застывшим на ветхом стуле с тонкими ножками. И закончил мертвым голосом:

– На мое несчастье, в тот день Бог меня услышал. Когда я наконец вернулся домой, силы меня оставили. Я успел добраться до кровати и упал без сил. А когда проснулся...

– ...понял, что ничего не видишь, – неожиданно для себя продолжила я. – Ты ослеп. Не мог встать, не мог пошевелить рукой или ногой. Тогда ты понял, что Бог тебя наказывает, хотя наказание состояло не в физической боли. Ты исчез из мира и превратился в свою собственную фантазию. Ты стал молодым и прекрасным, как ангел на фресках собора. Но отныне ты существовал только в своем воображении. Совершенно один. – Я потерла лоб, пытаясь понять, откуда это взялось в моей голове. Это какая-то книга? Фильм? – Почему я знаю эту историю?

Лестер поднял свои неидеальные брови.

– Я рассказывал ее, пока ты была в коме. Когда Эдгар столкнул тебя с лестницы.

– Зачем? – Я ничего не помнила о том периоде, кроме ощущения полного одиночества. И тихого вкрадчивого голоса, который каждый день говорил со мной. – Зачем ты мне ее рассказывал?

– Чтобы ты не повторила моих ошибок. – Лестер провел над столом ладонью, и на нем появилась аккуратная фарфоровая чашечка с чаем. – Нельзя менять уклад вещей. Цена будет слишком высока.

Я хотела сказать, что не собираюсь ничего такого делать. Но Лестер вдруг исчез вместе с чашечкой и колыбелью, и я осталась одна в чужой квартире.

* * *

В коридоре было тихо, как в могиле. Я закрыла за собой дверь и почувствовала, как тишина обняла плечи, обхватила за горло и неумолимо сжала. Почему-то впервые с тех пор, как переехала к Аскольду, я четко ощутила: это не мой дом.

А своего у меня никогда не было.

Я разулась и сразу пошла на кухню. На часах уже было двенадцать дня. В такси я разобралась почти со всеми клиентами – кто-то психанул и отказался от моих услуг, но в основном отнеслись с пониманием. Я открыла клетку с Велей, который успел проснуться, и протянула ему ладонь. Пусть отказываются. Все равно все это, похоже, скоро закончится.

Я подошла к окну, осторожно держа Велю у груди. Пальмира сказала, что попробует переложить порчу с Альбины на мертвую женщину с таким же именем. А Лестер рассказал правду, за которую я бы раньше отдала полмира, и думает, что я... что? Пойду против Бога?

Кто-то позвонил в дверь, и в этот момент ко мне вернулись все зовущие голоса, которые было затихли.

«Больше ничего не имеет смысла».

«Господь всемогущий, дай мне уйти спокойно...»

«Как же больно! Кто-нибудь, лучше убейте меня!»

Я вернула Велю в клетку и пошла открывать.

На пороге стоял серьезный мужчина в синей рубашке и пиджаке. Я почему-то сразу поняла, кто он.

– Оперуполномоченный Петр Алексеев. – В лицо мне ткнулась раскрытая корочка. – Позволите задать пару вопросов, Вера Александровна?

«Я достаточно потоптал землю...»

«Сделайте что-нибудь, мне очень больно!»

– Заходите.

Я посторонилась, пропуская его. Как же они надоели со своими попытками докопаться до правды. Все равно же тело не найдут... Разве что Аскольд вдруг вернется с того света.

– Есть новости? – Я не стала приглашать опера ни на кухню, ни в гостиную. Прислонилась к стене в коридоре, сложила руки на груди и уставилась на мужчину.

– Есть новая версия. – Поняв, что ему не предложат сесть, опер тоже прислонился к стене и, полностью повторив мою позу, зачем-то улыбнулся.

«Мамочка...»

Я прикрыла глаза. А ну тихо. Тихо вы.

– Вам плохо? – с притворной заботой спросил он.

– Мне отлично. – Я открыла глаза. – Какая версия?

– Мой коллега, царствие ему небесное, – опер даже не подумал перекреститься, – почему-то решил, что молодая красивая девушка может убить сожителя, который и так во всем идет ей навстречу, даже квартиру на нее переписал. Какой мотив? Не вижу мотива. А вот у любовника этой девушки мотив вполне может быть.

– У кого-о?

Что-то, видимо, отразилось у меня на лице, потому что опер вдруг оживился:

– Вы разве не встречаетесь с Антоном Никифоровым?

– Нет, – отрезала я.

– И раньше не состояли с ним в романтических отношениях?

– Нет!

– А в интимных?

Очередное «нет» замерло на губах. Опер с интересом склонил голову.

– Значит, да.

– Это ничего не меняет, – твердо заявила я.

– Это дает мотив.

– Никакого мотива нет.

– Да? Допустим. Но мне тут рассказали, как Антон Вадимович два года назад рванул в другой город, когда решил, что вам угрожает опасность. Сорвался и увез вас вместе с дочкой.

Кто ему, интересно, это рассказал? Надо будет побеседовать с Фросей...

– И что?

– А то, что мужчина просто так не сорвется с места и не повезет девушку неизвестно куда, если ветер подул не в ту сторону.

У меня не вышло сдержать вздох. Очень хотелось выгнать его. Просто выгнать и закрыть тему. Но это ничего не даст. Кроме того, что он убедится в своей тупой теории.

– Как вы правильно заметили, это было два года назад, – сухо произнесла я. – С тех пор многое изменилось. Антон стал жить с Фросей, от которой у него, между прочим, ребенок. А я жила с Аскольдом. – Что-то тут не сходилось, но я никак не могла ухватить что. В тот день я вернулась из Озера прямо в отель. Точно! Мне же нужно делать вид, что мы переспали. – Мы... У нас была связь только один раз. Если вы намекаете, что Антон убил Аскольда, то это невозможно. Мы были в отеле, когда это произошло.

– Так вы бросили все и поехали в отель посредине чужой свадьбы с человеком, с которым порвали два года назад? – невинно уточнил опер.

– Ну. Вспыхнули... старые чувства.

Он улыбнулся.

– Ответьте мне на один вопрос, Вера Александровна: почему Антон Вадимович не мог сначала убить жертву, а потом поехать с вами в отель? Для прикрытия.

Я хотела заявить, что опер свихнулся, но еще пара глубоких вдохов и его абсолютно невозмутимый вид заставили сказать совсем другое.

– Зачем это Антону? – спокойно спросила я. – Аскольд не стал бы возражать, если бы мы сошлись.

– Да? – Опер в притворном удивлении задрал брови. – Ну не знаю. Я как-то смотрел «Черную Белую магию» – как раз когда он там участвовал. До сих пор говорят, что Аскольд Мирин стал финалистом, потому что просто убрал конкурентов. Если бы я боролся за женщину, то предпочел бы с ним не связываться.

Я наконец отлепилась от стены.

– Вы несете чушь.

– А сейчас вы с Антоном видитесь?

Я молчала, прикидывая, есть ли у нас во дворе камера. Может, я о ней не знаю?

– Видимся. Иногда. Еще вопросы?

– Это все.

– Ну и замечательно.

Я демонстративно посторонилась, давая ему возможность пройти к выходу.

– Вера Александровна, – позвал опер уже у порога.

– Что?

– Если что-то вспомните, лучше позвоните сами.

Да где они только берут таких сотрудников!

– Непременно. До свидания.

Я закрыла дверь, заперла на оба замка. И пошла звонить Антону.

* * *

Почти все время до вечера я спала. Это был единственный способ заглушить голоса и не думать. Мне казалось, если я попытаюсь осмыслить все, что узнала за последние сутки, то просто сойду с ума.

Антон отказался обсуждать по телефону визит нового опера и пообещал заехать перед работой. Я позавтракала безвкусной кашей, настроила кампании клиентов, которые от меня еще не отказались, спросила у Вани, как дела у Нины, выпила несколько таблеток снотворного и легла спать. Будильник прозвенел в шесть вечера, но ощущение было такое, будто сейчас утро. Очень плохое утро.

Антон приехал в семь. Из окна я видела, как к подъезду подкатил черный джип и мигнул фарами. В руке завибрировал телефон: «Я на месте».

Пока обувалась, я снова почувствовала, что что-то вот-вот закончится. Что я больше сюда не вернусь. Может, так проявляется тревожное расстройство? Или ипохондрия? Где-то я читала, что студенты психфака начинают находить у себя все диагнозы, о которых слышат на лекциях.

На улице больше не ощущался тлен, но и жизни не было. Листья на деревьях так и не появились. А ведь уже, кажется, апрель? Не удивлюсь, если у людей на фоне такого пейзажа начнутся депрессивные расстройства.

В джипе пахло свежестью и еловыми ветками. Рядом со слоником под потолком покачивался зеленый квадратик – освежитель воздуха.

– Привет, Вера. – Антон смотрел в стремительно сгущающиеся сумерки. В черном пиджаке и водолазке он почти сливался с полумраком салона. – Рассказывай.

– Приходил новый оперуполномоченный. Проверял новую версию.

– Какую?

Я откинулась на широкую спинку.

– Ты убил Аскольда, чтобы убрать конкурента. Мы же безумно влюблены. Просто жить друг без друга не можем. – Я сама не ожидала, что в голосе прорежется столько сарказма. – Так влюблены, что даже до окончания свадьбы не дотерпели. Сорвались и поехали совокупляться, как кролики.

Антон повернул голову. Выражение его лица было нечитаемым.

– Продолжай.

– Да что тут продолжать, если ты уже все решил тогда. Нам теперь только расхлебывать. – Я отвернулась. – Пока кого-нибудь не посадят.

– Еще претензии? – холодно уточнил он.

– Никаких.

Все прекрасно. Альбина как была без сознания, так и осталась. Нине надо принять, что она забеременеет – хотя она, может, вообще этого в жизни делать не собиралась. Мне надо принять, что Лестер выбрал меня, потому что я напомнила ему покойную сестру. И что-то сделать с гастритом, потому что жить с постоянной болью сил больше нет. А, и с оперуполномоченным, которому, видимо, просто нужно найти виноватого.

Стоило вернуть Аскольда, только чтобы он разрулил минимум пару проблем. У него это хорошо получалось.

– Пристегнись. – Антон завел мотор, выезжая с парковки.

– Куда мы?

– Подышать.

– В смысле? – Джип выехал на дорогу. – Куда ты едешь?!

– В ближайший парк.

– Зачем?

– Я же сказал: подышать, – отрезал он. – У вас тут камеры везде. Сейчас лучше без них.

Мы ехали совсем недолго и остановились у ближайшего сквера. Вдалеке виднелись подсвеченные Триумфальные ворота. Ну, я хотя бы знаю, где мы – от дома двадцать минут пешком.

Антон заглушил мотор.

– Прогуляемся?

Я молча выбралась из машины. Вечер был прохладный и неприветливый. Половина фонарей, похоже, не работала, и, не считая подсвеченных ворот, в сквере царила абсолютная темнота. Я зашагала к ним. Антон шел следом – я слышала его размеренные шаги.

– Как опера зовут? – спросил он.

– А что тебе это даст?

– Полезно знать, с кем имеешь дело.

– Петр Алексеев, – буркнула я. Хотелось добавить: «Ты бы лучше подумал, кто наплел оперу про нашу безумную любовь», но я промолчала. Давно пора побеседовать с Фросей наедине.

Кстати об этом.

– Ты что-то говорил о детях?

Антон поравнялся со мной и пошел рядом.

– Фрося привезла целую ораву и сказала, что они должны остаться с ней.

Я представила себе ораву детей в двухкомнатной квартире. Там же еще Танюша и Милана... Кошмар.

– И ты согласился? – недоверчиво поинтересовалась я.

– Забрать детей из детдома не так просто, – уклончиво ответил Антон. – Нужно доказать родство, оформить документы... Если Фрося захочет, пусть занимается. Но, полагаю, она передумает, когда поймет масштаб проблемы.

Мы уперлись в кусты, где совсем не было света. Над нами висело безнадежно черное небо, вокруг – неподвижный влажный воздух, у ног стелился туман. Зачем мы вообще сюда пошли?.. Можно было в машине поговорить.

– А кто это тут гуляет так поздно один? – вдруг протянул прокуренный голос за спиной.

Я обернулась. Неспешно шаркая ногами, к нам шел мужчина. В темноте было толком не разглядеть – выделялся только длинный силуэт и что-то в руке.

– Вы бы не ходили по ночам по темным проулкам, голубки, – донесся голос с другой стороны, тоже низкий и прокуренный. – А то мало ли...

– Мы разберемся, – сухо отозвался Антон. На плечо мне легла его тяжелая ладонь.

– Уверены?

Антон мягко, но настойчиво задвинул меня себе за спину.

– Да.

Да что они привязались? Я крутила головой, пытаясь понять, кто это. В густой темноте проглядывали только внушительные силуэты. Юля подослала новых сладких мальчиков? Или Смотрящий так сильно разозлился? Или...

– Так, ребятки, кошельки вытаскиваем, телефоны сдаем, – скомандовал первый голос.

Серьезно? Просто хулиганы? Я чуть не рассмеялась.

– Может, я их... – Я сама толком не придумала, что могла бы с ними делать, но Антон уже выступил вперед.

– Ты давай иди, куда шел, приятель, – негромко сказал он.

– Ты не понял? Кошелек...

Что-то мелькнуло в темноте, раздался отчетливый хруст и вскрик. На меня плеснуло чужой болью.

– Эй, мужик, ты че!.. – Второй горе-хулиган кинулся спасать товарища, и на доли секунды я увидела, как в темноте что-то блеснуло. Потом снова раздался хруст, но в этот раз до меня донеслось еще и тихое шипение Антона.

– Да тут у вас веселуха намечается, я смотрю, – кинул кто-то издалека, и я поняла, что их трое.

Рядом снова просвистел удар, Антон оттолкнул меня – я отлетела куда-то в сторону скамеек, еле устояв на ногах. Кто-то выругался и застонал. Рядом рухнул мужчина в плаще, и я смогла его рассмотреть: он был черноволосый и бледный, с больными впалыми глазами.

– Эй, только не колено, не колено! – крикнул кто-то, и я вспомнила, как Антон при мне методично ломал Лёше пальцы.

Надо это прекращать.

Я опустилась рядом с мужчиной, взяла его за плечи и заставила смотреть на себя.

– Я убью тебя, если вы не уберетесь отсюда прямо сейчас. – Я прижала руку поверх куртки в районе его груди и позволила силе Девы, давно рвавшейся на волю, пролиться в чужое тело. – Ясно?

Я подумала об Озере, о прозрачной толще льда и мягких шапках снега на верхушках деревьев. Там спокойно и тихо. И туда очень легко попасть.

Мужчина энергично закивал.

– Димон! – хрипло крикнул он. – Сворачиваемся.

– Че?

– Сворачивайтесь, кому говорят! А ты отцепись от меня. Отцепись!

Он отполз, разрывая контакт. Сила билась о грудную клетку, ледяным языком лизала ладони. Я вдруг явственно ощутила смерть – она тянулась ниточками из окрестных домов, змеиными кольцами обнимала больных, склонялась над спящими и тихонько, ласково звала...

– Вера, – окликнул кто-то.

Я не хочу...

– Вера!

Досада вернула меня в реальность. Это снова была я – в тонком пуховике, на коленях, упершаяся ладонями в асфальт. Антон заглядывал мне в глаза. На скуле у него алел кровоподтек.

– Почти двадцать четыре года уже Вера, – пробормотала я и поднялась на ноги.

Оказалось, все хулиганы куда-то делись. Остались только мы вдвоем и безжизненный апрельский вечер. Небо прояснилось, из-за облаков выглянули звезды, стало чуть светлее – я увидела, что, кроме скулы, нижняя губа у Антона была в крови, а правая часть лица стремительно опухала.

– У тебя кровь.

Антон провел рукой по щеке, потом по губам.

– Проворонил. Нужно что-то холодное.

Я молча подняла руку и, привстав на цыпочки, приложила к его щеке.

– Больно?

– Нет.

Весь его вид говорил об обратном: губы плотно сжаты, кожа у глаз натянулась. Но Антон упрямо сообщал мне, что ему не больно. И я вдруг отчетливо поняла: мне это надоело.

– Антон, – тихо сказала я, – ты можешь мне не врать? Хотя бы сейчас.

Он нахмурился. Нас затопила тишина, в которой слышался только стук сердец: моего – быстрый и отчаянный – и Антона – основательный и тяжелый. Где-то вдалеке гулко шумели машины.

– Хорошо, – наконец ответил он. – Мне больно. А тебе?

Я сглотнула.

– Меня никто не бил. – Я помолчала, пытаясь произнести следующую фразу. – Но, думаю, мне тоже больно.

Прошла целая вечность, прежде чем он накрыл мою руку своей.

Глава 17

– Это коридор. Там кухня. Дальше – кабинет и спальня Аскольда. Гостиная. И моя комната.

Антон молча следовал за мной по полутемной квартире. И только в ванной – я мысленно поблагодарила себя за то, что нашла силы недавно прибраться, – спросил:

– Тут два санузла?

Я перестала выкладывать из шкафчика со стеклянной дверцей набор, которому позавидовал бы процедурный кабинет больницы.

– Да. И две спальни. Садись.

Антон присел на краешек ванны, вытянув перед собой ноги. Я быстро глянула на его разбитые руки, на ходу составляя план: смыть кровь, обработать ранки, нанести заживляющую мазь, при необходимости забинтовать. Охранник с забинтованными руками – то еще зрелище. Может, ему дадут отгул?

Я перехватила задумчивый взгляд, гуляющий по поверхностям тумбочек, зеркального шкафчика и моего банного халата. Вытащила из-под ванны тазик, в котором иногда устраивала бассейн для Вели, набрала туда теплой воды и поставила на стул.

Интересно, как быстро товарищ оперуполномоченный узнает, что Антон у меня? И на что это повлияет? Он же и так, похоже, все для себя решил...

– Опускай руки.

Подтянув рукава водолазки, Антон безропотно подчинился. Я свернула бинт и обильно смочила его свежим антисептиком.

Мы доиграемся. Кому-то точно предъявят обвинение в убийстве. У Антона, может, и остались связи, но рано или поздно нам перестанет везти. Если и оживлять Аскольда, то сейчас самое время. Вот все удивятся... А что, черные маги и не на такое способны. Надо только понять, как вернуть из Озера его душу.

Достав сложенное вчетверо полотенце, я села рядом с Антоном на край ванны, положила полотенце себе на колени и похлопала по нему ладонью.

– Давай.

Антон молча достал из воды правую руку – она пострадала больше – и положил на полотенце. Жилка на запястье запульсировала, когда я перехватила его двумя пальцами. Бинт лег на израненные костяшки, и Антон резко втянул в себя воздух.

– Я думала, люди в депрессии не очень хотят драться, – пробормотала я, осторожно промокая ранки перекисью. Бинт лег на ребро ладони, куда попали ножом, и Антон дернулся. – Прости. Заморозить?

– Заморозить, – хмыкнул Антон. – Только не руку.

Я встала, аккуратно передвинув полотенце ему на колени.

– Как твоя терапия?

– Не знаю. Таблетки вроде работают.

Я плеснула перекисью в чистый бинт и бросила быстрый взгляд в зеркало.

– Опер ведь не успокоится, пока кого-нибудь не посадит?

Антон продолжал украдкой рассматривать ванную.

– Успокоится.

– Он был уверен, что это ты.

– Не вариант. Орудия нет. Тела нет. Никаких улик.

Антон выпрямился, размял шею – и тут же поморщился. Я вспомнила хруст в самом начале драки.

– У тебя ничего не сломано? Может, к врачу? Или к Петровичу?

– Не беспокой Петровича по пустякам. Нормально все.

– Без драки было никак?

Антон помрачнел.

– А что надо было сделать? Дать тебе их убить? Или бежать, сверкая пятками?

– Ну не знаю. Не лезть в темный переулок.

Я продолжала смотреть на него в зеркале – и вдруг вместо решительного, грозного мужчины, способного в одиночку справиться с толпой хулиганов, увидела мальчишку, готового драться до последнего. И которому на самом деле очень страшно.

Бинт с перекисью временно отправился в раковину. Я взяла свежий и оторвала длинный кусок. Склонилась над Антоном, почти соприкоснувшись с ним лбом.

– Давай-ка... – Сложенная вчетверо марля осторожно прижалась к порезу. Я положила сверху пальцы, на долю секунды представив снег вокруг Ледяного Озера. Холод пролился сквозь кожу – ровно столько, сколько нужно, чтобы остановить кровь. – Вот так.

Я снова села рядом с ним на краешек ванны и занялась левой рукой. Та выглядела менее пострадавшей, но Антон все равно дернулся, когда я прошлась антисептиком по костяшкам.

– Мне всегда было интересно: где мальчишки учатся драться? – спросила я, чтобы его отвлечь.

– Да нигде. На практике.

– А ты когда впервые подрался?

– Хм...

Я быстро обрабатывала остальные порезы, пока он задумался.

– В школе. Классе во втором.

– Из-за чего?

– Брату надо было помочь.

– Ване?

– Нет, старшему. Он умер уже. Колька. Он хоть был старше, а тот еще тюфяк. Четвероклашки обижали. Надо было впрячься...

Я удобнее перехватила его за запястье.

– За что его обижали?

– Да он вечно выделывался... Я-то нормально на это смотрел, но надо понимать: девяностые, школа, маленький городок. Не такой, как все, – считай, изгой.

Я отложила бинт. Кровь не текла, но отек остался. Еще заживляющая мазь, и можно будет бинтовать.

– А что он делал?

– Стены расписывал. Все? – Антон подтянул руку к себе.

– Нет. Но больно больше не будет. – Я перегнулась, нашаривая на тумбочке тюбик, и начала наносить прохладную мазь туда, где темнели края ранок. – Что он рисовал на стенах?

– Тебе зачем?

– Раздумываю, не расписать ли мне на досуге спальню.

Антон криво усмехнулся. Я почти физически ощутила, как расслабились его плечи. Мне и самой как будто стало легче дышать. Напряжение последних дней отпустило.

– Ты когда начнешь есть нормально? – тихо спросил Антон, свободной рукой едва ощутимо коснувшись моего колена.

– Не знаю. – Я закончила с мазью и теперь раздумывала, бинтовать ли порез. И в какой момент меня шарахнет воспоминанием о той ночи. – Когда отменят диету.

– А до тех пор – голодные обмороки? – Антон легко погладил колено сквозь джинсы. – Ты уже прозрачная стала.

Все-таки Ваня ему рассказал.

– Я... – Хотелось сказать, что чат с ним здорово помогал, но тогда бы вышло, что я прошу его вернуться. А мы же решили больше не общаться. Отлично не общаемся, сидя вплотную друг к другу.

– Так не пойдет. Ты себе хуже делаешь.

– Проконсультируюсь с Петровичем при первой же возможности.

– Вера. Слушай... – глухо начал он, не смотря на меня. – Я должен был тебе это сказать раньше, когда ты только очнулась. Когда... стала Девой.

Я понятия не имела, что он собирался сказать, но ощущение стремительно рушащегося мира нахлынуло с новой силой.

– Может, не сей...

Антон сжал мне ногу, призывая замолчать.

– Я побоялся тогда сказать... Струсил, как пацан. И все это время думаю, что можно было сделать иначе.

Мне стало жарко, хотя в ванной работала вытяжка. Почему мы не можем и дальше не разговаривать об этом? Справлялись же полтора года...

– Что ты должен был сказать? – прошептала я, малодушно прикрыв глаза. Мне казалось, где-то тикает таймер, отмеряя секунды до взрыва. И если закрыть глаза, умирать будет не так страшно.

– Я тоже любил тебя.

Кажется, я начала задыхаться. Та часть души, что еще жила во мне, наполнилась чем-то огромным и невыносимым, что в нее никак не вмещалось. Боль гнездилась в теле, но я никак не могла понять где. Наверное, это болела душа: истекала кровью и слезами, которых у меня больше никогда не будет.

Я так и сидела, зажмурившись. Антон подождал секунд тридцать и, так ничего и не дождавшись, встал. Я слышала, как он ушел, – сначала из ванной, потом из комнаты.

В коридоре хлопнула входная дверь. В этот момент в комнате затрезвонил телефон.

* * *

Я сидела на кровати и тупо смотрела на экран с вызовом. Звонила Пальмира. Воображаемый таймер возобновил отсчет. Она вернула Альбину к жизни? Или звонит, чтобы сказать, что все кончено?

– Да?

– Здравствуй, девонька, – выдохнула Пальмира.

– Вера, – на автомате поправила я.

– Вера. Я только что с кладбища. – Судя по звукам на заднем плане, Пальмира быстро куда-то шла. Я уловила стук, как будто пустые бутылки бились друг о дружку. – Порчу я сняла.

Я издала невнятный звук. Сама не поняла, что это: вроде бы вздох. Или всхлип.

– Но она не хочет возвращаться, – продолжила Пальмира. – Так бывает. Зависшая душа по какой-то причине не хочет возвращаться на землю.

– Она вам сама это сказала? – уточнила я.

– Они не говорят. Передают ощущения. Чувства.

– И что ощущает Альбина?

– Горечь... Грусть. Да, пожалуй, огромную грусть. Она не хочет возвращаться в страдания.

– У нее же дети, – беспомощно возразила я.

– Отсюда и печаль, думаю. Ей жаль детей. Но она... Я не могу ее призвать против воли. Понимаешь, девонька?

– Вы же сами говорили, что судьбу можно переломить!

– Можно, – задумчиво отозвалась Пальмира. – В теории. Только зачем? Пожалей ее.

Я положила телефон на колени. Пожалеть? А кто меня пожалеет? Кто пожалеет Танюшу и маленького Святика? Всех нас – кто не выбирал свою судьбу. Кто живет по чужим правилам. Если Альбина не вернется и не передаст силу, Дев больше не будет? Или я стану жить с голосами в голове круглые сутки, и это никогда не закончится?

– Ты слушаешь, Вера? – спросила трубка голосом Пальмиры.

– Да.

– Когда девочка твоя, Осень, себя резанет, лучше сразу ее ко мне отправь, в больницу не надо.

– Вы еще и будущее видите?!

Я хотела сказать, что даже я его не вижу.

– А тут не надо видеть, чтобы предсказать, как оно будет, – спокойно сообщила Пальмира. – Нина твоя отчаянная, резвая, один в один как моя дочь. Тут и расклада не нужно. Хотя я, конечно, сделала.

– Нина попытается себя убить? – мой голос осип почти до шепота.

– Ага. Предупреждать смысла нет – не сработает. Главное – поймать ее вовремя. Но с ней рядом кто-то есть... Он подхватит. Все, пора мне. Пока. Еще свидимся, девонька.

В трубке послышались короткие гудки. Я откинулась на спину. По телу проносились волны боли. Начинались в пальцах ног, прокатывались по позвоночнику и заканчивались где-то во лбу. Боль качала меня, баюкала, отвлекая от по кирпичикам рассыпающегося мира. Он рассыпался все это время. И теперь рухнул окончательно.

Мозг просчитывал варианты. Позвонить одному из Смотрящих? Это их работа – следить за тем, чтобы все не развалилось. Или позвать Лестера? Хотя сколько можно. Он прав: я только и делаю, что зову его. Я вытащила его из небытия, чтобы снова играть в маленькую девочку, которой страшно и больно – и которой очень нужен кто-то рядом.

Пора вырасти. Принять реальность такой, как она есть. Что там Александр говорил про перестать переть, как танк?

Хорошо. Я не буду.

Я опустила руки вдоль тела. Зачем-то прикоснулась кончиками пальцев к ледяным ладоням. Вдохнула поглубже, медленно выпустила воздух через нос и сделала то, что на самом деле произошло уже давно, тогда, когда Хельга оставила на моих губах свой отвратительный поцелуй.

Я умерла.

* * *

Зимняя Дева

Девочка не справилась.

Я наблюдала, как раз за разом человеческая часть, та, что дышит и чувствует, крошит душу об реальность, причиняя себе все новую боль. Я знала, чем это кончится. И просто ждала.

Так всегда было. Каждая женщина, что получала силу, поначалу сопротивлялась. Кто-то пытался покончить с собой, кто-то уходил от семьи, от тех, кого любил, чтобы не причинить им вреда. Все они пытались сохранить человечность, но неизменно теряли ее после первого убийства. Ни одной душе не остаться цельной, пропустив через себя смерть.

Девочка думала, что обманула судьбу, и каждый день расплачивалась за это.

Пока больше не смогла.

Я стояла в центре ее комнаты и смотрела в окно. Там ровными хлопьями валил мягкий белый снег. Зима вошла в свои права. Больше не было ни замершего воздуха, ни запаха тлена. Мир, захлебнувшийся в страдании, укрыл благословенный холод.

Я подошла к подоконнику и выглянула вниз: люди кутались в плащи и куртки, удивленно поднимали голову, что-то говорили друг другу. Один мужчина задрал голову и встретился со мной глазами. Разом открылась его жизнь: долгие поездки в метро, офис, пара часов дома, снова метро и снова офис. Впереди его ждала болезнь и остановка сердца. Вот оно уже чернеет сквозь грудную клетку, нездоровое, боязно пульсирующее. Тело всегда лучше разума знает, что его ждет.

Столько страданий на земле. Люди попросту не умеют иначе. Забери у них эти страдания – и ничего не останется.

Но девочка хотела, чтобы страдания прекратились. По крайней мере, страдания тех, кто ей дорог. Хотела перекроить реальность. Чтобы все закончилось – и стало иначе.

Что ж. Пусть будет так.

Я закрыла глаза, обратившись ледяным воздухом, ветром, что задувает в щели, инеем на почерневших ветвях, так и не дождавшихся почек. Обняла собой весь мир – и нашла его.

Он лежал в старинной кроватке и смотрел в потолок своими странными глазами. Наследник мира. Заступник. Любовь, что утешает пуще смерти.

Я дождалась, пока он меня увидит. И сама позвала его.

* * *

Я иду по заснеженному простору. В руках у меня запеленутый младенец. Бессмертный дух, заключенный в хрупкое тело. Ему одному под силу вынести то, что в будущем обрушит на него реальность. Но это будет потом. Пока у меня в руках маленький мальчик с небьющимся сердцем и туманными всполохами в глазах.

Он молчит, пока я прижимаю его к бархату на груди. Молчит, когда освобождаю от шерстяного одеяла. Но, когда я кладу его, обнаженного, на ледяную поверхность, он начинает тихонько плакать.

Я опускаюсь на колени и наблюдаю, как под розовым тельцем трескается лед. Поднимаю глаза в белесое небо, в котором никогда не было солнца.

– Ты все видишь, – шепчу я. – Ты все знаешь. Ты создал сущее. Ты знаешь, сколько в мире боли.

Младенец заходится в крике, сучит ножками в воздухе.

– Ты все видишь. Ты все знаешь. Твоим детям больно. Они страдают. Каждый день, каждый миг. Нет в том их вины.

Трещин так много, что лед наконец расходится. Сквозь воду видны застывшие лица.

– Ты все видишь, – в третий раз повторяю я. Мой голос разносится вдоль Озера, отражается от застывшего купола и вонзается в ледяные воды. – Ты все знаешь. Ты создал сущее. Дай нам милость свою и судьбу по силам. – Я хватаю младенца за ногу за секунду до того, как он полностью погружается под воду. – Обрати взор на свое дитя. Кровь от крови твоей, плоть от плоти твоей зовет тебя.

Мгновения перетекают одно в другое, затихший младенец отчаянно плещется в Озере. Вдруг тело его охватывает золотое сияние. Воды постепенно становятся прозрачными. Дети мои исчезают, растворяются в пластах реальности. Души уходят, и на дне остается только темное и бесформенное. Половина души. Ненужная жертва, которую принесла отчаявшаяся девочка.

Душа постепенно поднимается со дна. И движется ко мне.

* * *

Вера

Я очнулась резко. Последнее, что я помнила, – серебристый потолок, боль, разъедающая изнутри, и отстраненное осознание: сейчас все закончится.

А теперь я стояла коленями у самого края Озера и держала за ножку младенца.

– Святик?

Я рывком вытащила его из воды и прижала к себе. Он надрывно плакал. Бедолага. Весь посинел уже.

Я постаралась обнять Святика так, чтобы закрыть как можно больше площади его крошечного тела. Кожу мою укрывал мягкий бархат, но я не чувствовала в себе силу Девы. Вокруг лежал снег, на руках у меня плакал ребенок, мне почему-то было холодно, а в груди – так горячо, словно там плавилась лава.

Что произошло? И как отсюда выбраться? Второй вопрос, учитывая дрожащего младенца, волновал сейчас больше, чем первый.

Я погладила Святика по безволосой головке.

– Ты не в курсе, что здесь случилось?

Святик продолжал реветь.

Я оглядела Озеро. Что-то в нем было не так... Что-то... Минуточку. А где лед?

– Ну, и чего ты добилась? Хотела изменить мир? Или дождаться чуда? – раздалось за спиной.

К нам шел накачанный мужчина в черном деловом костюме. Он что здесь делает?!

Жар в груди немного поутих, и я еще раз огляделась. В небе по-прежнему не было солнца, вокруг по-прежнему лежал снег. Куда делись мертвецы? И если они куда-то делись, то где...

Я увидела его как раз тогда, когда Александр, чудом не проваливаясь в снег, подошел ко мне. Аскольд лежал на берегу, такой же бледный и отстраненный, как и прежде. Глаза его были закрыты, руки безвольно вытянуты вдоль тела.

– Отдай мне ребенка, – приказал Смотрящий.

Непременно.

Я начала потихоньку двигаться в сторону Аскольда, пытаясь уловить, дышит ли он.

– Ты как здесь оказался?

Святик начал икать, и я похлопала его по спинке.

– Ты же сама звала меня, – невозмутимо ответил Смотрящий.

– Я?!

Еще пара шагов к Аскольду – и Смотрящий остановил меня, крепко взяв за плечо.

– Я знаю, что ты делаешь. Имей в виду: я все равно заберу этого... – он в отвращении скривился, – богохульника.

Интересно. Раньше он не дотрагивался до меня.

– Озеро разморожено, да? И душ там больше нет. А если ты тут, значит, душа Аскольда вернулась в тело, – я говорила почти наугад, но, судя по тому, как полыхнул туман в глазах Смотрящего, попала в точку.

– Я позабочусь о том, чтобы он отправился туда, куда должен! – мстительно пообещал он.

Я судорожно соображала. Что-то случилось. Поэтому я, кажется, больше не Дева. А Аскольд остался здесь – причем и душа, и тело, иначе Смотрящий не заявился бы аж к Ледяному Озеру.

– Вера, ты совсем с ума сошла? Ребенка застудишь! – воскликнул над ухом знакомый шелковистый голос. – Отдай-ка его мне...

Лестер был в своем сказочном амплуа – белоснежные волосы сверкали на фоне такого же белоснежного снега – и держал наготове синий плюшевый плед.

– Нет, отдай мне! – Александр быстро глянул на небо и тоже протянул руки.

Святик заревел с новой силой.

Я отступила от них.

– С каких пор ты за него беспокоишься? – возмутилась я.

– Я же его отец.

– Просто отец года!

– Я сказал, отдай мне ребенка! – Смотрящий попытался вырвать Святика у меня из рук, но я прижала его крепче. Как же не хватает силы Девы... Она бы точно дала отпор этому кретину.

Святик зарыдал на ультразвуке.

– Хотя бы укрой его! – Лестер встряхнул одеялом.

Я, как смогла, закутала Святика.

– Только имей в виду, Александр, – заискивающе добавил Лестер. – Как только ты уйдешь отсюда, Вера вернет Аскольда на землю. Она же носит...

– Ладно! – перебил Смотрящий. – Забирай, если так охота.

Лестер чуть склонил голову и с величайшей осторожностью забрал у меня плачущего ребенка. И, не сказав больше ни слова, растаял.

Остались только я, Александр и неподвижный Аскольд.

– Значит, пока я тут, ты не можешь забрать Аскольда? – спросила я.

Смотрящий не двигался. Ни один мускул не дрогнул на его ненастоящем лице.

– А если ты уйдешь, я смогу вернуть его к жизни. – Хотя это тоже был вопрос, за неимением реакции он прозвучал как утверждение.

Смотрящий молчал.

Я приподняла тяжелый подол платья и, утопая в снегу, пошлепала к Аскольду.

– Ну и прекрасно. Значит, я остаюсь.

* * *

Время текло незаметно. Я не знала, сколько уже прошло. Впрочем, это было и не важно. Я сидела в снегу, держала Аскольда за руку и разглядывала его бледное худое лицо, глубоко посаженные закрытые глаза, скулы, где начиналась щетина, усы над тонкими губами, которые я как-то отказалась целовать. Тело свое я чувствовать перестала – оно существовало как будто отдельно. Смотрящий сидел в паре метров – его черный пиджак уродливым пятном выделялся на фоне бело-матового снега – и молчал. Видимо, ждал, что я сдамся. Только один раз он спросил:

– Почему ты за него борешься?

– Потому что ты собираешься забрать его в ад.

«Если, конечно, он существует», – мысленно добавила я. Но вслух ничего не сказала.

– Он попрал законы бытия, – процедил Александр. – Убивал людей ради выгоды!

– Куча людей убивает других ради выгоды. И что, ты за всеми приходишь?

– Он навел порчу на Весеннюю Деву!

Я взглянула в горящие гневом глаза. И неожиданно для себя усмехнулась.

– Да просто Альбина сама пришла к нему. А от тебя пыталась избавиться.

Александр весь надулся от возмущения, стал как будто еще шире в плечах – рукава пиджака натянулись на немыслимых бицепсах.

И тут меня осенило.

– Это ты убил его?

Туман в глазах вспыхнул.

Ну конечно! Теперь все сходится. Раны, которые появлялись без причины. Кровь, которую невозможно остановить. А главное – мотив.

Я снова взглянула на Смотрящего. Он по-турецки сидел на снегу, как на асфальте, и только что не лопался от ощущения собственной правоты и значимости. И без позволения этого существа Девы не могут передать свою силу? Хорошо, что меня больше нет в том мире...

«Ты уж определись, красавица: радеешь о мертвом друге или боишься возвращаться?» – произнес голос в голове. Я вздрогнула. Голос принадлежал Кириллу.

«Что ты делаешь у меня в голове?»

«Разговариваю».

Все-таки они с Лестером отлично бы поладили.

– Он заслужил наказание. – Александр снова поднял голову.

«Почему он все время смотрит на небо?»

«Потому что вы не одни, мои хорошие. Умная часть тебя сделала все правильно. Позвала кого надо. И Александр это знает».

«А что еще она сделала?»

«Ничего такого, о чем бы ты ее не просила... Дева никогда не была тебе врагом. Но ты так этого и не поняла».

Александр взглянул мне в лицо.

– О чем ты думаешь?

– Я? – глупо переспросила я, боясь подумать хоть одну лишнюю мысль.

«Как мне вытащить Аскольда?»

«Вряд ли ты его вытащишь... Разве что отец позволит ему двигаться к свету».

– Я его не отпущу! – ответила я сразу обоим и снова украдкой пожалела, что потеряла силу Девы. С ней мой голос звучал увереннее.

«Ты еще можешь все исправить, – вкрадчиво подсказал Кирилл – как добрый дядюшка, который журит несмышленого ребенка. – Просто попроси. Проси, и тебя услышат».

«А Аскольд?»

«Он все равно умрет. А ты сделала, что могла. Отпусти его».

Нет.

Я крепче вцепилась в неподвижные пальцы. Нет. Если я отпущу его, точно не будет больше мирных утренних минут, когда каждый пьет свой кофе на общей кухне, тихих вечеров, когда слышно, как кто-то мерно стучит клавишами в соседней комнате. И того, что я полтора года считала домом, тоже не будет.

«Но будет что-то другое, – мягко сказал голос Смотрящего в моей голове. – Даже если бы ты смогла вернуть его – поверь, жить, зная, что за чертой, очень сложно. Мальчик, которого ты вернула, еле справляется».

Нет.

Аскольд сможет. Справится. Он был мертв всего десять часов. А потом я перенесла его сюда. Он сможет ожить. Я внимательнее пригляделась к впалой груди, шее и ключицам – на них темнели еле заметные пятна.

Александр встал.

– С кем ты говоришь? – рявкнул он.

Я замотала головой. Я не отпущу его. Я же обещала!

Александр подошел ближе.

– С кем. Ты. Говоришь?!

– Отойди! – рявкнула я, а сама взмолилась про себя:

«Что мне делать? Я не могу отдать его в ад!»

Александр склонился надо мной и вдруг встряхнул так сильно, что боль отдалась в затылке.

– Отвечай, когда тебя спрашивают! – Шершавые пальцы легли на подбородок и так крепко сжали, что мне показалось, он сейчас вывернет мне челюсть.

«Ты носишь в себе частицу его души. Ма-а-аленький такой осколочек. Он отдал его полтора года назад вместе с половиной твоей собственной души. Душа его была черная, но ты своей ее немного очистила. Попробуй вернуть ее».

«Как?!»

«Мы не вмешиваемся, забыла?» – ласково прошелестел Кирилл и исчез.

Александр продолжал методично сжимать пальцы, и я вдруг отчетливо поняла: я не выберусь отсюда живой. Во мне больше нет силы Девы. Ничто не мешает ему убить меня прямо здесь.

– Что тебе сказали?

Пепельно-серый туман полыхнул перед самыми глазами. Лицо обдало жаром.

– Отвечай, когда с тобой говорят!

Его пальцы разжались, но в следующий момент прилетела затрещина. Щека вспыхнула болью, по ней заструилось что-то влажное. Слезы. Это были слезы...

«Проси, и тебя услышат», – эхом пронеслось в голове.

Да он издевается.

– Я прошу свободы! – крикнула я в равнодушное небо, ни на секунду не веря, что кто-то действительно меня слышит. – Свободы для Аскольда! Пусть он уйдет с миром.

Александр обернулся. Там, где только что находилось тело Аскольда, остался только снег. Почти одновременно я ощутила, как в груди откололся крошечный кусочек – почти как тогда, когда я оживляла фантазии.

Александр повернулся и молча, наотмашь ударил меня снова. Я отшатнулась и прижала руку к щеке.

Да сколько можно!

– Я прошу свободы! – твердо повторила я. – Для каждой женщины, которой пришлось и еще придется стать Девой.

– Что ты несешь?! – Смотрящий снова занес кулак, но опустить не успел: мир залил слепящий свет, и на секунду меня объяло ничто.

«Не суди», – прокатилось вокруг. А потом все исчезло.

Я стояла посреди пустоты. Где-то в глубине моего тела вибрировала фраза «Я даю вам выбор». Я не слышала ее, ничего не видела, но чувствовала. В один момент я стала меньше песчинки, тоньше волоса – и растворилась в небытии, оказавшись как будто в нескольких местах одновременно.

Я увидела, как Нина плачет на плече у Вани, повторяя: «Не хочу, я не хочу этого». Вспышка коснулась ее, и что-то темное отделилось от мелко вздрагивающего тела.

В своей комнате с новыми окнами Альбина открыла глаза и ищуще провела рукой по одеялу. Сияние прошило ее грудную клетку, и из-за туч в этот момент выглянуло по-весеннему яркое солнце.

Юля в своем кабинете, сидя голая на столе и обхватив Лёшу ногами за талию, выдохнула: «Да, так хорошо! Мне все нравится!» Ее сияние обошло стороной.

Последним оно коснулось меня.

«Чего ты хочешь?» – прозвучало в сознании.

Время остановилось. Все в мире замерло. Я как будто расщепилась на атомы, потерялась, почти исчезла. И собралась заново, впервые за долгое время осознав, чего на самом деле хочу.

«Антон!»– позвала я, и мир вокруг утонул в белизне.

И он ответил фразой, которой отвечал всегда:

«Я жду тебя, Вера».

* * *

Я вывалилась в реальность прямо на кафельный пол. Целая минута понадобилась, чтобы понять: я в собственной ванной. Хоть Антон и позвал меня, на этот раз его почему-то не было рядом.

Я с трудом поднялась с колен. Оглядела себя – черные джинсы и кофта. Красного платья больше не было. Я поднесла к глазам прядь волос – они остались белыми. Интересно.

Кто-то постучал в дверь.

– Вера?

Все-таки он тут.

Я подошла к двери, но не открыла.

– Вера, ты там?

– Д, – голос немного дрожал.

– Ты в порядке?

Да. Нет. Человек может быть в порядке после встречи с Богом?

– Наверное.

Почему он здесь? Кто его впустил?..

От вопросов заболела голова.

– Я буду тут, – мягко проговорил Антон. – Выходи, как сможешь.

– Угу.

Я вернулась к раковине. На стене висело огромное зеркало с подсветкой. Она всегда тут была, хотя я понятия не имела зачем. И так все прекрасно видно. Наверное, Аскольд просто купил что-то готовое из каталога мебели.

Я включила воду и, набравшись смелости, подняла на себя глаза. Щека немного опухла, но, если не приглядываться, почти не заметно. Волосы грязные, слипшиеся у корней. Под ногтями грязь, одежда выглядит так, словно я провела в ней целую неделю.

Я стянула джинсы и кофту, сняла носки, расстегнула лифчик. Спустила трусы. Но вместо того чтобы юркнуть в душевую, снова вернулась к зеркалу. И впервые за очень долгое время увидела себя. Такую, какой была. Точнее, какой стала.

Мое тело было свидетелем всех изменений, которые происходили в последние годы – и которые я так упорно старалась не замечать. Волосы, окончательно побелевшие, когда я стала Девой. Глаза, слишком светлые, чтобы кто-то назвал их красивыми. Шрам от пули на плече. Если бы не сила Зимы, я бы, скорее всего, умерла от этой раны. Худые руки с тонкой кожей на сгибах локтей, где просвечивали вены. Живот был впалый, над ним отчетливо проглядывали ребра. Я погладила кожу над пупком, и на глаза вдруг навернулись слезы. Тут же стало стыдно. Я наконец могу поплакать – и о ком, о себе? Эгоистка...

Взгляд скользнул ниже. Волосы на лобке так и остались русыми. Я их не брила. После того, что произошло с Антоном, я была уверена, что никто больше не увидит меня голой. Разве что врач. Волосы были мягкие на ощупь и как будто защищали. Смешно. Я могла бы убить любого, кто попытается подойти ко мне с дурными мыслями, не то что начать приставать. Но полтора года назад я ничего не сделала. Я сама позволила Антону сотворить это с собой. Я была заморожена. Думала, что ничего не чувствую. Что это не оставит на мне следов.

Что со мной так можно.

Вместе со слезами из груди вырвались тихие, глухие рыдания. Я осела на пол, на корточки, обхватила себя руками и принялась раскачиваться, беззвучно захлебываясь горем.

Я плакала по одинокой девочке, которая с детства выучила, что ее нельзя любить, и которая сама себя не любила. Казалось, из меня выплескивается покореженная, много раз расщепленная и заново сплетенная душа. Душа, которой все это время было очень больно. И никуда эту боль не денешь – ее можно только принять. Пережить. И попробовать не рассыпаться после.

Не знаю, сколько так просидела. Когда слезы закончились, пришло отупение. Чувства приглушились, меня накрыло блаженное бесчувствие. Через какое-то время сидеть стало холодно – я поняла, что нужно подняться. Просто встать на ноги. Дойти наконец до душа.

«Давай-ка... – Я не была уверена, что не сказала это вслух. – Аккуратно... – Я оперлась на тумбу под раковиной. – Вот так... Молодец. Умница».

Всплыло воспоминание из детства: я, совсем маленькая, бегу к папе. Хотя мне только кажется, что я бегу, – на самом деле неуклюже топаю, протянув к нему руки.

«Умница моя!» – хвалит папа.

«Ты умница, Вера», – вслед за ним повторяю я.

Включила воду – ледяная. Я сделала воду теплее. Погрела руки.

– У тебя все хорошо? – спросил из-за двери Антон.

Я умылась теплой водой и задумчиво на себя посмотрела. Усталость отпечаталась на лице, но глаза все еще были живые.

– Не знаю. Вроде бы да.

Глава 18

Аскольда похоронили на Донском кладбище. Тело его неожиданно обнаружилось в том же морге, даже в той же ячейке, откуда мы с Лестером его украли в начале весны. Экспертиза постановила, что смерть наступила от обильной кровопотери. В заключении значилось, что раны он нанес себе сам. Все подозрения с меня и с Антона были сняты.

Квартиру на Кутузовском, которая по документам теперь принадлежала мне, я хотела отдать маме Аскольда, Антонине Сергеевне, но та отказалась. Мы говорили всего раз – она сказала, что собирается обратно в Германию, и если я обещаю присмотреть за могилой ее сына, то билет она возьмет уже завтра. Я обещала навещать его как можно чаще.

Сама я собрала вещи и ноутбук, взяла клетку с Велей и переехала к Альбине. Туда же через пару дней нагрянула Фрося, ведя за руку маленькую Танюшу. Та кинулась к матери с воплем, громкости которого позавидовала бы сирена скорой помощи. От Фроси я узнала, что она действительно намеревается вернуть всех своих детей. Кроме доказательств родства, от нее требовали гарантии, что дети не будут жить в стесненных обстоятельствах, а она, пусть и при помощи государства, сможет их содержать.

Мы сидели на кухне Альбины: Танюша вцепилась в шею матери и отказалась ее отпускать, даже чтобы заварить чай, Фрося задумчиво курила прямо в комнате, а я разглядывала растворимую бурду вместо кофе у себя в чашке, размышляя, не купить ли сюда кофемашину.

– А если комнат будет четыре – этого достаточно? – спросила я. – Площадь – примерно сто квадратов.

Фрося повернула ко мне голову. Вопрос на ее лице сменился внезапной догадкой.

– Что ты хочешь взамен? Переехать в мою?

Я пожала плечами.

– Мне кажется, чтобы прокормить столько народу, твою лучше сдавать.

Фрося затушила сигарету в блюдце и чуть наклонилась вперед.

– А взамен я должна вернуть твоего обожаемого Антона? – спросила она с плохо скрытой издевкой.

– Это вообще к делу не...

Отцепив от себя Танюшу, Альбина вклинилась в разговор:

– Вера, ты можешь и дальше жить у меня, если хочешь. Мне все равно понадобится помощь с детьми.

– Спасибо.

Альбина перевела взгляд на Фросю.

– Ты точно справишься?

Хотя, по-моему, она пыталась спросить: «Ты точно этого хочешь?»

Фрося облизнула губы.

– Я точно больше не хочу видеть, как кто-то убивает моих детей. Так что придется справиться. – Она сделала глоток кофе и поморщилась. – Поэтому если тебе хочется поиграть в мать Терезу, Вера, я буду не против.

Я кивнула. Сделаю вид, что это было «спасибо».

– И кстати, – сказала Фрося, уже обуваясь в коридоре. – Антон съезжает.

Она кинула на меня многозначительный взгляд, всунула руки в рукава модного бежевого пальто и ушла.

В этот момент в телефоне тренькнуло сообщение. Чат «Еда» ожил.

Антон, 12:05

Поела?

Я постояла пару минут в коридоре, пытаясь разобраться в себе. Жить с целой душой было непривычно. Ощущение, что чувства доносятся как сквозь туман, ушло – на смену ему пришла полная ясность. Например, сейчас я однозначно испытывала радость.

Вера, 12:07:

Выпила ужасный кофе. Это считается?:)

Тёма

Очередь тянулась до самых банкоматов. В аэропорту было ужасно душно, и люди обмахивались, кто чем мог: кто паспортом, кто распечатанными билетами. Девушка передо мной каждые пять секунд жала на кнопку маленького пластмассового вентилятора, которые продавались на входе. От потока воздуха ее светлые волосы на секунду взлетали над потной шеей и тут же опускались обратно.

Я привстал на носки, пытаясь понять, сколько людей передо мной. Из семи стоек на рейс в Нью-Дели работало только три. Конечно, спешки же никакой. Вылет всего через полтора часа.

Я опустился на пятки. Глубоко вдохнул. «Без тебя не улетят», – сказал в голове голос, похожий на голос Эдгара. Хотя теперь я знал, что голос на самом деле мой. Просто подсознанию удобно было представлять его безжалостным психопатом. А что? Кто-то представляет первую учительницу. Кто-то – строгого папашу. У меня был Эдгар.

Я купил билеты неделю назад. В планах был ретрит с обетом молчания, посещение храмов и несколько экскурсий. Отличное начало новой жизни после того, как все просрал в предыдущей. Хотя из всего, что сделал, я жалел только о том, что пришлось вернуть Джека Нине.

– Какой красивый шрам, – произнес за спиной сильный девичий голос.

Я обернулся. За мной стояла полногрудая девушка в черном платье. В сочетании с белой кожей и смоляной косой оно делало ее похожей на ведьму. Багажа у девушки явно не было – руки пустые.

– Мы знакомы?

Девушка подняла на меня черные глаза в обрамлении пушистых ресниц, и я вдруг понял, кто передо мной. Запах мокрой земли защекотал ноздри, меня окутало далекое обещание первого снега.

Но это же невозможно...

– Можем познакомиться, если хочешь. – Прямой взгляд и чуть приоткрытые красные губы девушки ясно говорили о том, что она точно хочет.

Очередь продвинулась на пару человек – я подтолкнул чемодан вперед. В последний наш разговор с Ниной она сказала, что лучше умрет, чем переживет то, что приготовила для нее судьба Девы. Значит, она все-таки?..

– А что с Ниной?

Очередь начала продвигаться оперативнее, и толкать чемодан приходилось уже постоянно. Девушка неотступно следовала за мной.

– С ней все хорошо. Я теперь вместо нее. Меня зовут Ксения.

Я внимательнее глянул на нее: на вид лет двадцать, не больше.

– Она не стала Девой, но передала тебе силу?

Ксения пожала круглыми плечами.

– Меня спросили, хочу ли я этого.

Вот как? Их теперь спрашивают?

– И ты сказала «да»? – Я не удержался от усмешки. – Тебе, видимо, выдали не всю информацию.

– Я знаю, что нужно сделать. – Ярко-накрашенные губы снова призывно приоткрылись. Ксения выпятила внушительную грудь. Такой девушке подошло бы лето, а не мрачная осень... – За любую силу нужно платить. Всегда так было, во всех культурах и религиях. Это приемлемая цена. Я готова.

До стойки регистрации оставалось человек пять.

– Ну, поздравляю. От меня что надо?

Хотя весь ее вид буквально вопил о том, что именно ей от меня нужно.

– Твоя энергия, – абсолютно спокойно ответила Ксения.

Я резко развернулся.

– В смысле?

– Если это сделаешь ты, сила будет больше. Мне мама так сказала.

Абсурдность ситуации достигла пика, и я перестал что-либо понимать. Девушка впереди уже трижды на нас оглянулась.

– Так. – Я проверил часы – до вылета оставалось чуть больше часа. Какая разница, кто теперь будет Девой? Ко мне это точно больше не имеет отношения.

Шрама коснулись прохладные пальцы. Прикосновение было ласковым и одновременно настойчивым. Я перехватил ее руку.

– Слушай, я не хочу во всем этом больше участвовать, окей? – сказал я тихо.

– А чего ты хочешь?

– Не поверишь, – я кивнул на экран с надписью «Нью-Дели». – Уехать.

– Так уезжай. – Ее рука по-прежнему была в моей. Ксения смотрела на меня открыто и прямо и как будто видела больше, чем я сам видел в себе. – Нам понадобится пять минут. Успеешь.

Нет. Не поддаваться. У них не выйдет задурить мне башку снова. Хватит и того, что я столько лет служил Юле, а потом возился с Ниной.

– Молодой человек, вы определились? – спросил толстый мужик за мной, и я понял, что забыл двигать чемодан.

– Всегда решаешь только ты, – сказала Ксения. Что-то было в ее облике, в ней самой, что обещало: теперь все будет иначе.

Глупо...

– Определился, – сказал я и накрыл ладонь девушки второй рукой. Кажется, ничего более нелепого я в своей жизни не делал. – Извините. – Я откатил чемодан подальше от очереди. – Пять минут, ты сказала?

Ксения улыбнулась.

– Спасибо.

Ее губы оказались такими же мягкими, как я ожидал. Грудь не помещалась в ладони, и я с удовольствием мял ее, гладил, целовал, стянув с плеч новой Осени верх платья. Прикрыв глаза и стоя в кабинке женского туалета с вывеской «неисправно», девушка тихо постанывала. Либо она очень хорошо притворялась, либо ей правда нравилось.

Я повернул ее спиной к себе, задрав платье и заставив чуть прогнуться в пояснице – иначе было не поместиться. Проверил пальцами – Ксения была горячая и влажная. Я и сам уже еле сдерживался.

– Уверена? – Я провел ладонью по скользкой от пота ягодице.

– Да! – выдохнула она. И даже не видя ее лица, я почему-то точно знал: она улыбается.

Ксения была податливая, ее тело – гибкое и сочное, а у меня давно никого не было, так что все закончилось быстро. Прижав ее спиной к груди и пытаясь отдышаться, я спросил:

– А кто твоя мама?

– Верховная ведьма в Сибирском ковене. – Она задрала голову, и на меня сверкнули черные глаза. – Как-нибудь познакомишься.

Месяц спустя

Вера

Июнь был такой жаркий, что мне почти каждый день хотелось написать Юле с просьбой сбавить темп. Хотя вряд ли она бы прислушалась. Так что я молча плавилась, мечтая о коротком дождике, и с горем пополам готовилась к очередному экзамену.

Сессию я в итоге сдала с двумя тройками и двумя пересдачами на осень – но сдала. Пришлось почти полностью отказаться от клиентов по таргету и вплотную заняться учебой. После месяца диеты гастрит наконец отступил. Не знаю, что больше помогло – то, что я питалась вместе с Танюшей, или чат с Антоном.

После недели постоянных напоминаний я привыкла сама отправлять ему плюсики. Иногда кроме плюсиков добавлялся ответ на вопрос «Как дела?». Так мы начали переписываться. Иногда созванивались, пару раз даже ходили гулять, когда Антону не нужно было сидеть с Миланой, а у меня уже пухла голова от учебы.

Общаться просто так, когда не давила опасность, никто за нами не гнался и не пытался убить, оказалось... интересно. Пожалуй, только сейчас я по-настоящему начала узнавать человека, с которым формально была знакома уже четыре года. Антон рассказывал мне про детство в маленьком городке, про школьные годы и постоянные драки – ему без конца приходилось вступаться за старшего брата. О службе в армии и военной академии он говорил мало, а о войне упомянул вообще один раз, вскользь – я только поняла, что из его батальона, кажется, мало кто выжил.

Украдкой рассматривая его, я спрашивала себя, во что могла бы вылиться эта дружба, сложись все иначе. Но все сложилось так, как сложилось, и между нами по-прежнему висела недосказанность, а на меня в самые неожиданные моменты накатывали воспоминания.

Антон, похоже, тоже мучился. Плечо донимало его ежедневно. Я заметила, что он почти не использовал левую руку – руль держал всегда правой, правой подхватывал Милану и, когда думал, что никто не видит, на автомате начинал разминать предплечье. Он проверил сердце и сосуды, Пальмира подтвердила, что на нем нет порчи, Петрович развел руками, посоветовав полное обследование в больнице. Конечно, Антон никуда не поехал.

Когда не готовилась к сессии, я возвращалась мыслями к этому вопросу. Как может что-то болеть без причины? Должно быть объяснение. Редкая болезнь? Защемление нерва? Психосоматика?

В день, когда я с горем пополам сдала последний экзамен, мне в голову пришла безумная теория. Она так меня впечатлила, что вместо того, чтобы ехать к Альбине, я села в пригородную электричку и поехала прямо к Антону, заранее уточнив, что он дома.

В дверях я столкнулась с Ваней.

– О, привет, Вера, – без малейшего удивления сказал он. – Тоха у себя. Я за Миланой – она до понедельника у нас. Скоро вернемся.

– Хорошо.

Он отсалютовал мне и даже улыбнулся на прощанье. С тех пор как Нина перестала быть Девой, его отношение заметно потеплело.

Не успела за ним закрыться дверь, как ко мне крадучись вышла Мася, мягко ступая по линолеуму белыми лапками. За ней выкатился, чуть-чуть не вписавшись в поворот, рыжий комок. Бублик. Я присела на корточки и протянула им руки. Бублик тут же полезла гладиться, а Мася только понюхала мои пальцы и сразу отошла.

Вот ведь! Столько лет прошло, а она помнит.

– Привет! – крикнула я, поднявшись. – Это я!

– Проходи, – отозвался Антон из комнаты.

Он стоял у окна и набирал в шприц лекарство из прозрачной ампулы, подняв ее на уровень глаз. Почему-то от этого вида моя решимость немного поугасла. Идея перестала казаться такой уж удачной.

– Как ты? – спросила я.

– В порядке. Погоди две минуты, лады? – Антон вытянул остатки лекарства и надел на иглу защитный колпачок.

– Слушай, подожди с уколом. Это всегда успеешь. Давай кое-что попробуем.

Антон опустил руки. На улице вовсю шпарило солнце, но в его комнате был прозрачный сероватый свет – перед окнами росли раскидистые яблони. В этом свете Антон выглядел уставшим, но вполне здоровым. Он был в обычной черной футболке и домашних шароварах, босой. Морщинки очертились резче, когда я подошла, но глаза смотрели спокойно. Мне показалось, даже обычная настороженность из них исчезла.

– Что попробуем?

– Трудно объяснить. Давай я лучше покажу.

Я оглянулась. Сидеть тут можно было только на кровати и в кресле, да и там не поместятся двое... Ничего, так даже лучше.

– Пойдем. – Я подошла к креслу и опустилась в него. – Можешь сесть ко мне спиной? На пол.

Антон пожал плечами и без лишних вопросов подчинился. Приземлился на пушистый ковер у моих ног – так близко, что широкая спина коснулась коленей.

– Я хочу кое-что проверить. Если у меня получится, болеть больше не будет. А если нет... Можешь потом надо мной посмеяться.

– Ну попробуй.

Я накрыла обеими ладонями его больное плечо, одной рукой нырнув под рукав футболки.

– Вот так. Теперь нам надо поговорить.

– О чем? – В голосе послышалась настороженность.

Странно было разговаривать с его затылком, но так даже лучше. Не знаю, набралась бы я смелости сказать то, что собиралась, ему в лицо.

– О том, что произошло полтора года назад. – Мышцы под моей рукой напряглись. – Нам давно надо было обсудить это.

– Вера...

– Я сама тебе разрешила. Я помню, как ты сначала отказывался.

– Не надо.

Но он не двинулся и так и продолжал сидеть у моих ног. А я принялась осторожно разминать одеревеневшие мышцы.

– А потом ты сделал то, что хотел. Давно хотел. И я тебя не остановила. Хотя могла сделать это в любой момент. В конце концов, я могла тебя убить. – Пальцы медленно продвигались вдоль каменного бицепса. – Но я ничего не сделала.

– Нет. – Он все-таки обернулся. Накрыл ладонью мое колено, но тут же убрал руку. – Я вообще не должен был этого делать. Я сам все...

– Мы оба, – тихо перебила я. – Оба все испортили. И оно уже случилось. – Я снова положила руку на его больное плечо. Посмотрела в глаза, наблюдавшие за мной так, будто он ждал удара. – Я давно тебя простила.

Судорога прошла по его телу. Лицо исказила страдальческая гримаса. Антон сжал мои руки.

– Ты не должна такое прощать.

Он опустил голову. Большой палец бережно поглаживал мое запястье. Антон молчал. Только дыхание и отчетливый стук сердца, к которому я невольно прислушивалась, нарушали тишину. Потом Антон вдруг стремительно поднялся. Подошел к двери, снова замер – и так же быстро вернулся, остановившись передо мной. Взгляд лихорадочно блестящих глаз впился в мое лицо. Почему-то мне стало страшно. Может, не стоило так с ходу?.. Я украдкой покосилась на шприц: обезболивающее у него есть. А успокоительное?

– Иди сюда. – Я поднялась с кресла и протянула ему руку. – Давай пока отложим этот разговор.

На мгновение моя рука зависла в воздухе. Потом Антон все же взял ее и медленно сам опустился в кресло. Глаза его смотрели в одну точку. Блин. Он же все еще на таблетках! Зачем я вообще это затеяла? Сейчас испорчу все лечение.

– Как твое плечо?

Он поднял глаза и тут же опустил. Мне стало совсем страшно. Психолог хренов...

Я шагнула к нему вплотную и сделала единственное, что пришло в тот момент в голову. Положив руки на спину, я его приобняла. Почему-то вспомнилось: Эдгар тоже когда-то хотел, чтобы его обняли.

– Я здесь.

Носом Антон почти касался ткани футболки на моей груди. От его дыхания было тепло и щекотно. Я осторожно переместила одну руку на жесткие волосы и накрыла пальцами затылок.

– Я тебя давно простила, – повторила я.

Антон молчал. Я мысленно уже отнесла заявление в секретариат, чтобы уйти с психфака и больше никогда не приближаться к людям. Вечно я сначала делаю, потом думаю...

На поясницу легли робкие ладони. Ну слава богу!

– Как твое плечо? – повторила я.

– Лучше, – сказал Антон мне в кофту.

– Не болит?

– Вроде уже меньше, – он продолжал общаться с моей кофтой.

У меня начали затекать ноги, но я боялась толком пошевелиться.

– Значит, моя теория была верной.

– Какая?

Я накрыла пальцами место, где плечо переходит в руку, и легонько надавила.

– Вот здесь где-то болит?

Антон кивнул.

– Посмотри. – Я сильно оттянула ворот, обнажая шрам в форме звезды, куда два года назад угодила пуля Спартака, – вот что у тебя болит.

Наконец Антон поднял голову. Долго смотрел на мой шрам – у меня он был слева, как и болевая точка, что не давала ему покоя. Антон глубоко вздохнул. Взял мои руки в свои, начал рассматривать, проводя натруженными пальцами по ладоням.

– Вера, – медленно заговорил он.

– Да?

– Помнишь, мы с тобой договаривались? Что, если за полгода терапия не поможет, ты сделаешь то, о чем я просил.

Потолок закачался над головой. Я вдруг почувствовала, что значит пресловутое «прошиб пот» из книг – одежда взмокла в мгновение.

– Да, – онемевшими губами повторила я.

Антон поднял на меня глаза.

– Я прошу тебя это сделать сейчас.

В этот момент хлопнула входная дверь.

– Папа! – звонко затароторила Милана. – Папапапа!

Я снова на спине. Надо мной пытливые темные глаза. Он ловит мой взгляд и не успокаивается, пока я не начинаю смотреть на него в упор. Каряя радужка темнеет к центру. Не знаю, что он видит в моих глазах, но в его я вижу боль и отчаянный страх. Точно он уже сейчас в ужасе от того, что сделал.

– Вера, – не то зовет, не то просит он.

О чем он просит? Чего хочет?

Но я быстро понимаю. Та часть меня, что наблюдает будто бы со стороны, знает это. Мои руки свободны. Когда он входит в очередной раз, я кладу ладони ему на плечи. Из груди его рвется надрывное и глухое – не то стон, не то утробный рык. Он громко и прерывисто дышит. По лицу пробегает тень страдания. Тело быстро обмякает, в меня выстреливает горячий поток.

Он опускает голову мне на грудь, и я чувствую влагу на коже. Секунды растягиваются, истончаются, меркнут. Двигаться тяжело, но я кое-как высвобождаю руку и провожу по его волосам.

Я ничего не чувствую, но знаю, что когда-то любила этого человека. И в память об этом молчу. Пальцы перебирают короткие жесткие пряди. Внутри стягивает и ноет с каждой минутой все больше, но я не шевелюсь.

Наконец Антон поднимает лицо.

– Ты простишь меня? – шепчет он.

Я молчу очень долго. Боль внутри разрастается, крепнет, но в какой-то момент приходит осознание: больше она уже не станет.

Я качаю головой.

– Это, скорее всего, убьет тебя.

Я чувствовала себя так, будто разбила огромную вазу с водой, а вода оказалась кровью, и она растекалась по полу, заливая мне ноги.

Не надо было сюда приходить.

Из коридора слышался голос Вани, который терпеливо уговаривал Милану не бегать в уличной обуви по квартире.

– Я знаю, – тихо ответил Антон, не выпуская моих рук. – Ты обещала.

– Милана, а ну-ка иди сюда. Куда нам столько песка дома, а? – ругался Ваня.

Антон смотрел на меня немигающим, страшным взглядом.

Глаза защипало от слез, но я сумела их сдержать. Слишком часто я стала плакать в последнее время.

– У тебя же дочь, – прошептала я.

– Ей не нужен такой отец. – Антон встал с кресла и сел на ковер спиной ко мне. Выпрямил спину. – Сейчас. Пожалуйста.

Мне показалось, что мир, который только-только начал приходить в норму, снова схлопнулся.

В глубине квартиры послышался шум воды.

Нет. Нет-нет-нет, так не должно быть.

– Ты прекрасный отец. – Я опустилась на колени напротив него, пытаясь поймать взгляд. – Ну посмотри на меня. Что случилось? Ты же... – Я поняла, что по щекам все-таки текут слезы. Проклятье. С целой душой я превратилась в размазню. – Антон, поговори со мной. Хочешь, мы найдем другого психотерапевта? Психиатра? Он сменит таблетки. Или тебя пугает то, что я сказала?

Он медленно покачал головой.

Из коридора донеслось возбужденное лопотание про песок, куличики, птичек, совочек и красную машинку. Ваня перекрыл голос Миланы:

– Пойдем пока мультики посмотрим, мелкая. Не мешай папе.

Надо позвать ее. Может, дочка приведет его в чувство? Мысли в голове ревели, метались по черепной коробке, загораясь, как кометы. Я пыталась вспомнить хоть что-нибудь из лекций, из книг про посттравматическое расстройство, из семинаров – но абсолютно ничего путного не могла придумать.

Он хочет умереть. Сейчас.

– Почему?

Антон молчал. В соседней комнате мультяшный голос звонко просил кого-то поиграть с ним. Я вытерла слезы и поднялась.

Это абсурд. От начала и до конца. Все же было хорошо только что!

Хотя кого я обманываю? Никогда у нас не было все хорошо.

– Ты очень хороший отец. И очень хороший друг.

Глухо.

– Озеро разморожено. Я не знаю, что теперь будет с душами, которые я туда отправлю.

Антон просто ждал.

– А вдруг тебе придется плавать там вечно? В ледяной воде, представляешь?

Кто-то в мультике закричал, и Милана взвизгнула.

– Другого выхода нет, – негромко произнес Антон, не поднимая головы. – Тебе самой это известно.

Господи...

В глубине души я знала, что так будет. Однажды он скажет, что терапия не подействовала и я должна убить его. Как Аскольда. Разве не для этого я попросила вернуть мне силу?.. Уж себе-то не ври, Вера.

Я зашла Антону за спину. Положила ему руку на грудь. Сердце отчаянно стукнуло мне в ладонь, и слезы полились снова. Я смотрела на затылок с начавшими редеть волосами, на ухо, которым он плохо слышал, на сгорбленные плечи, и медлила, вслушиваясь в тонкий голос за стеной. Сила во мне, спокойная и мощная, не рвалась, не клокотала, как это обычно бывало перед убийством, а просто ждала. Как будто не хотела забирать Антона. Или давала нам возможность попрощаться.

Я зажмурилась. Это неправильно. Ему нужна помощь, а не заморозка.

Я не хочу...

Но холод уже пролился сквозь пальцы, оторвался от моей ладони и скользнул к сердцу, колотящемуся в неистовом предсмертном крещендо. В то же мгновение Антон вдруг отдернул от себя мою руку. Прижал к щеке, и я почувствовала мокрое на тыльной стороне ладони.

Мгновение я стояла, оглушенная тем, что только что произошло.

Он жив. Жив. Я не успела.

Господи боже...

Я почти рухнула на него, обняв со спины и буквально накрыв собой. Он не поворачивал голову, но я знала, что он плачет. Плечи мелко тряслись.

– Все в порядке, – прошептала я. – Ты жив. Дыши. Просто дыши.

Антон покачал низко опущенной головой. Сердце его бухало так, что отдавало даже мне в грудную клетку.

– Я не могу, – выдохнул он хриплым шепотом.

За стеной продолжал пищать мультяшный голос, Ваня что-то тихо говорил Милане. А я все гладила Антона по голове. Я понятия не имела, что еще могу сделать, знала только, что никогда, ни за что больше этого не повторю.

Он вдруг обернулся и крепко прижал меня к себе. Спрятал лицо у меня в волосах, глубоко и судорожно вздохнул. И я тоже вздохнула – и заплакала, уже не сдерживаясь.

* * *

Все лето я оставалась у него на выходные.

Ночь с субботы на воскресенье была наша – Ваня уезжал к Нине, Милана оставалась с Фросей. Антон обнимал меня со спины, и я вдыхала его запах, смешанный с гелем для душа и чистым хлопковым бельем.

Иногда перед сном мы смотрели старые фильмы. Антон как-то обронил фразу про солдата, который не знает слов любви. «Ты не старый!» – тут же возразила я, но он только усмехнулся. «Это из фильма. Хочешь глянуть как-нибудь?»

Так мы и начали смотреть советские фильмы: черно-белые и цветные, про войну, про Союз, про времена, когда меня еще не было на свете. Любопытно было узнавать через них про детство и юность Антона, представлять его сначала задорным дворовым мальчишкой, потом школьником-раздолбаем – он как-то обмолвился, что маме приходилось заставлять его учиться, затем рядовым солдатом. Я знала, что после армии он пошел в военную академию, но доучиться не успел: забрали в Чечню.

Как-то мы смотрели «Покровские ворота». Там как раз Маргарита Павловна доказывала Хоботову, что он ее недостоин. Антон сидел рядом на кровати, по-турецки скрестив ноги. У меня на коленях тихо посапывал рыжий комочек – Бублик по-прежнему была единственным питомцем, который меня не боялся. Правую руку я положила на плечо Антону – как раз то, что так долго болело, – и принялась рассеянно массировать сквозь ткань футболки. Антон склонил голову, на секунду прижался жесткой щетиной к тыльной стороне моей ладони и продолжил смотреть дальше. Но когда моя рука нырнула под рукав, вздрогнул. Вечно я забываю, что даже летом у меня ледяные руки...

– Прости.

Я скорее почувствовала, чем услышала, как быстро забилось его сердце. Пока Маргарита Павловна распекала Хоботова, Антон повернул ко мне голову, и я увидела, как потемнели его глаза. Рука потянулась к моей щеке, но в последнее мгновение замерла.

– Можно? – тихо спросил он.

Я кивнула. Теплая ладонь невесомо коснулась скулы. Антон внимательно следил за мной, словно ожидал, что я в любой момент отпряну. Большой палец успокаивающе поглаживал кожу.

– А так? – Он приблизился и наклонился к самым моим губам.

– Да.

Очень осторожно, почти целомудренно, он поцеловал меня – язык обвел нижнюю губу, скользнул внутрь, но дальше не продвинулся.

Я не смогла сдержать разочарованный вздох.

– Ты теперь всегда будешь так осторожничать?

– Я буду осторожничать столько, сколько нужно, – бесцветно ответил он и отстранился. – Смотри, сейчас будет мой любимый момент.

Пришлось сделать вид, что я снова слежу за фильмом.

Через месяц ночевок на узкой кровати Антон поставил к себе в комнату диван. На ночь он его раскладывал, а по утрам снова собирал.

В очередную ночь с субботы на воскресенье я лежала, слушая приглушенные крики из соседней комнаты – Ваня смотрел ужастик. Вслед за Ниной он внезапно увлекся онлайн-играми и решил, что должен писать к ним сценарии. А что продается лучше, чем ужастики? «Что угодно», – хотела сказать я, но промолчала, увидев, как загорелись его глаза.

Бублик копошилась у нас в ногах, укладываясь перед сном. Антон выключил ночник, и комната погрузилась в темноту. Я привычно повернулась на бок, ожидая, что сейчас к спине прижмется широкая грудь и крепкие пальцы переплетутся с моими. Но Антон мягко перевернул меня на спину и начал целовать – сначала кончик носа, потом щеки и лоб.

– Эй!.. – я засмеялась, обхватывая его за шею.

– Как же мне нравится твой смех, – шепнул Антон мне в подбородок и начал прокладывать дорожку из быстрых поцелуев вниз по шее. Дойдя до кромки ночной рубашки, он остановился. – Все хорошо?

– Да.

Его ладонь накрыла грудь, потом скользнула к животу и двинулась вниз. Горячие пальцы легли туда, где набухало нетерпение, и легонько погладили сквозь тонкий хлопок.

– Да? – еле слышно спросил он и снова поцеловал меня, дразняще покусывая нижнюю губу.

Я не могла толком соображать. Мысли сосредоточились там, где были его пальцы. Они медленно подтягивали ткань вверх, оголяя сначала колени, потом бедра, потом...

Антон ткнулся носом мне в ложбинку между ключицами.

– Да? – снова выдохнул он.

– Да.

Невероятно медленно его пальцы прошлись по разгоряченной коже, описали круг и наконец проникли внутрь.

В этот момент что-то произошло – тело свело судорогой. Сердце забилось, как у пойманной пташки. Мне вдруг стало страшно и очень горько. Захотелось плакать. Захотелось вырваться, оказаться где угодно, только не здесь, в постели с этим мужчиной. Я дернулась, пытаясь соскользнуть с его пальцев, но Антон уже сам все понял, откатился к изножью дивана и включил ночник.

– Вера, все. Все. Никто тебя не держит, – глухо сказал он.

Сердце стучало у самого горла. Я приподнялась на руках, судорожно одернула рубашку.

Антон не двигался, сложив руки на коленях. В лице его скопилось столько боли, что людям из фильма за стенкой даже не снилось. Переносицу прорезала вертикальная линия, глаза смотрели настороженно.

– Все в порядке, – проговорил Антон. – Никто тебя не тронет. Дыши.

Я попыталась успокоить дыхание. Что это вообще такое? Все же было хорошо. Он спросил меня. Я сказала «да». Я сама согласилась.

– Боже... – Откинувшись на подушку, я закрыла лицо руками.

Адреналин схлынул, и меня затрясло. Осторожно, стараясь не касаться моих ног даже через одеяло, Антон встал и начал одеваться. Бублик обиженно мявкнула и спрыгнула на пол.

– Вызвать тебе такси?

В неверном свете ночника лицо его выглядело маской. Опустив голову, Антон сосредоточенно искал горловину в вывернутой наизнанку футболке. Он не предлагал отвезти меня сам. Не говорил, что лучше дождаться утра. Он готов был отпустить меня.

И я вдруг отчетливо, как в фильме или ярком сне, увидела перед собой две дороги. Одна была с Антоном, сулила защищенность и эти мучительные воспоминания, которые выскакивали в самый неподходящий момент. Вторая была пустой и просторной. На ней еще не было ничего. Никаких воспоминаний. Свобода. Чистый лист.

– Вызови.

Не поднимая глаз, Антон кивнул.

У меня в голове пронеслась тысяча мыслей. Что ему больно. Что он на таблетках. Что это может спровоцировать ухудшение.

И тут же пришла другая мысль: я не могу все время думать о нем. Пришла пора подумать о себе.

Через пятнадцать минут такси ждало у подъезда. Полностью одетая, я шла по темному коридору. Антон не провожал.

Направо от меня темнел вход в кухню. Когда-то я стояла там, крутила кольцо на пальце, а Антон спрашивал, зачем Хельга отдала силу именно мне. Я тогда была совсем девочкой. А Антон всегда был тем, кто он сейчас. Только я этого не знала.

И не знала, что все равно полюблю его.

Тихонько отворилась дверь – в коридор, прижав к себе банку из-под колы, вышел Ваня.

– Ты чего тут делаешь? – лениво спросил он.

– Пытаюсь принять правильное решение.

Ваня прислонился плечом к двери.

– Ну вы со своими решениями... Сегодня принял, завтра поменял. Делов-то.

Он прошел мимо меня на кухню.

Я спустилась к такси и целую минуту смотрела на желтую дверцу. Я правда хочу уехать? Оставить Антона и всякую надежду на то, что у нас получится? Выбрать чистый лист?..

– Девушка, – таксист опустил стекло машины, – ну вы садитесь или как?

Я беспомощно задрала голову и долго смотрела в ночное небо.

– Отмените заказ, – так тихо, что таксист наверняка не услышал, сказала я. – Я не хочу уезжать.

Когда я бесшумно открыла дверь в комнату Антона, он так и сидел на диване, уперев сцепленные руки в лоб.

Я прикрыла за собой дверь.

– Я еще тут.

– И я.

– Я не хочу уезжать.

– Почему?

– Не знаю.

Я села рядом с ним.

– У нас ничего не получится, Вера. Ты же видишь.

Я пожала плечами.

– Возможно.

Антон впервые поднял голову и повернулся ко мне.

– Но?..

– Просто я не хочу от тебя уезжать сегодня. А остальное можно решить завтра.