Николас Биндж

Восхождение

Nicholas Binge «Ascension» © 2023

© Виталий Тулаев, перевод, 2026

© Василий Половцев, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Предисловие

Мой брат пропал двадцать девять лет назад, но не в определенный день или в каком-то конкретном месяце. Процесс его ухода из нашей жизни был медленным, и осознание неизбежного, засев в мозгу занозой, проникало в меня постепенно, словно яд.

В девяностом он не праздновал Рождество в семейном кругу. Не объяснился, не написал. Просто не приехал.

Не скажу, что его отсутствие меня тогда сильно удивило. Все в стиле уважаемого ученого, разносторонне одаренного человека. Гарольда Танмора вечно ждало какое-то великое открытие, всегда находился запутанный клубок, который ему кровь из носу следовало распутать – а остальное подождет. Я никогда не понимал тягу брата к неизведанному, однако с годами с ней смирился. На Гарольда нельзя было положиться, он витал в облаках.

Впрочем, в течение последних пяти или шести лет он взял себя в руки и даже стал настоящим дядей для моей дочери Харриет. Приходил на дни рождения и другие торжества, причем обязательно с какой-нибудь необычной безделушкой, привезенной из путешествий. Порой появлялся без предупреждения и, к неудовольствию моей жены, забирал с собой Харриет. Они ходили в походы, исследовали шотландские леса или разбивали лагерь на берегу озера. Не знаю, что послужило причиной подобных перемен, но я их приветствовал. Так здорово было видеть брата чаще после долгих лет, когда он надолго пропадал, отделываясь невнятными отговорками!

Словом, для меня не стало неожиданностью, когда на Рождество Харриет отказалась выходить из своей комнаты, пока не приедет дядя. Ей недавно исполнилось четырнадцать – тот возраст, когда еще стремишься видеть в людях только их лучшую сторону. Я – другое дело, я был готов к неожиданностям. Наверное, это прозвучит ужасно, однако я все время гадал, сколько лет или месяцев пройдет до очередного срыва.

Первое письмо от Гарольда поступило в конце февраля, а весной – еще два. Все три были отправлены на имя Харриет. Прочитав их, она позволила мне с ними ознакомиться. Я сперва решил – шутка, настолько странным и неправдоподобным, на грани абсурда, оказалось содержание. Теперь я понимаю, что тогда выдавал желаемое за действительное.

Письма не были написаны в хронологическом порядке. Их объединяла общая идея – настолько размытая, что я затруднялся уловить суть. Позже я решил, что в описании фантастических событий присутствует своеобразный скрытый код, который требуется расшифровать. Зачем Гарольд адресовал письма племяннице? Что она должна была из них извлечь? Мне не стыдно признать: интеллектом я сильно уступаю брату. И не только я... Мы показали послания моей сестре Поппи, и она лишь пожала плечами: «Не забивай себе голову, Бен. Все ходы в этом лабиринте заканчиваются тупиками. Я прекратила попытки понять брата много лет назад».

Он так больше и не вернулся. Ни разу не написал и не позвонил.

Я ждал. Вдруг будет какой-то знак? Может, Гарольд бродит по свету в поисках артефактов, совершая невероятные открытия? Со временем я поймал себя на том, что невольно предпринимаю попытки найти брата. Сперва связался со старыми друзьями, затем посетил несколько университетов, где он когда-то преподавал. Растущее во мне беспокойство начало выплескиваться через край, но я убеждал себя: Гарольд есть Гарольд, подобные эскапады вполне в его духе.

Так минуло два года; мои усилия не дали решительно никакого результата. Похоже, я сознательно посвятил себя бесполезному предприятию. Разговаривал с полицией, наводил справки в лабораториях, где брат занимался исследованиями. По выходным совершал поездки к старинным знакомым и коллегам, используя связи в юридической сфере, чтобы беспрепятственно вести расследование. По настоянию Харриет я делал все, что мог, пытаясь определить, куда мог податься Гарольд.

Увы, на его след я так и не напал.

Не нашел ни единого намека, ни грамма полезной информации. Такое впечатление, словно зимой девяностого года брат просто растворился в эфире.

Остались лишь письма, которые мы зачитали до дыр. Неделями изучали вместе с дочерью заляпанные пятнами кофе страницы, усаживаясь вечером за кухонный стол. Корпели до утра и с каждым разом находили в посланиях все меньше смысла.

Время неумолимо шло, и жена вздыхала, видя, как мы с Харриет теряем остатки надежды. Осенью девяносто восьмого мы с Поппи наконец официально заявили о смерти Гарольда.

Странно сознавать, что некоторые воспоминания не покидают тебя никогда. Даже теперь я порой вижу себя сидящим в садике у часовни. Холодный утренний ветерок пощипывал кожу, и я, погрузившись в размышления, машинально запахнул куртку. На дворе был ноябрь, и уже через два дня мне предстояло произнести речь в честь Гарольда на его похоронах. Увы, я так и не сумел сочинить ничего дельного.

Эмоциональный стиль никогда не был моим коньком – я набил руку на записи свидетельских показаний и составлении судебных повесток, – и все же хотелось почтить память Гарольда, рассказать о наследии, что он за собой оставил. Так или иначе, каждый раз, когда я заносил ручку над страницей, в голове возникала звонкая пустота. Чем дольше я маялся, тем с большим упреком на меня смотрел девственно-чистый лист бумаги.

Дело в том, что я никогда по-настоящему не знал своего брата.

За исключением последних нескольких лет перед таинственным исчезновением, я видел его нечасто. В двадцать он начал учиться на врача, а к тридцати уже работал консультирующим хирургом. Всегда был занят, всегда востребован. Когда я предлагал встретиться, Гарольд извинялся: сейчас не может, но как-нибудь обязательно найдет время. Потом он ушел из медицины, так и не объяснив причин, хотя свободнее все равно не стал – то участвовал в исследованиях горных образований в Южной Америке, то трудился над доказательством математической теоремы в Индии. Мы с братом вели совершенно разную жизнь; казалось, он обитает в другом мире, куда мне доступа нет.

В детстве Гарольд был неуклюжим, тихим и задумчивым мальчиком. Учителя в начальных классах даже одно время считали моего брата немым. На небольшом округлом лице Гарольда постоянно лежала печать сосредоточенности; он часто хмурил брови, словно окружающее приводило его в замешательство. Мы с сестрой пребывали в уверенности: у младшенького не все в порядке с головой. О, как мы ошибались! Он просто совершенно иначе ощущал мир. Мы воспринимали его как данность, а Гарольд видел в нем возможности. Там, где для нас все было ясным и понятным, он чувствовал неопределенность. Там, где мы вставали в тупик, Гарольд делал странные для нас выводы и обнаруживал неочевидные связи.

Поппи прошла в сад и уселась рядом, нарушив ход моих мыслей. Она принесла с собой бутылку красного вина и пару пластиковых стаканчиков, однако некоторое время сидела молча – смотрела на кладбище, где мы установили надгробие над могилой без покойника.

– Боюсь, у меня ничего не получится, – прошептал я.

– Кто, как не ты, Бен? – вздохнула она, положив ладонь мне на плечо. – Никто его не знал. Я имею в виду – не знал как личность. Только мы с тобой. Может, нам стоит перенести на бумагу те немногие впечатления, что у нас есть? Что-то ведь сохранилось в памяти с тех пор, как он был малышом, а мы с тобой – уже подростками.

Я пожал плечами.

– Мы с ним особо и не общались, Попс. Он вечно находился в своем мире, даже когда навещал Харриет. По-моему, брату со мной было скучно.

Я тяжело сглотнул, а Поппи, обняв меня, рассмеялась. Я тоже невольно улыбнулся, несмотря на нерадостные мысли.

– Знаешь, у меня самое отчетливое воспоминание о Гарольде осталось от нашей поездки во Францию. Помнишь, мы сидели там за кухонным столом? Сколько нам было – восемь, девять? Ему-то точно не больше шести.

– Ты о Ницце?

– Да-да. Пустяки, конечно, глупости. Отец тогда сбегал купил на завтрак выпечку, и мы с тобой набросились на нее, как ненормальные. Запихивали в рот круассаны, а Гарольд... Гарольд бесстрастно наблюдал. А потом спокойно начал разбирать пакет.

– Господи, да! Точно: он ведь тогда и не съел ничего.

– Ага, просто разделил содержимое пакета на двадцать равных порций, а потом начал раскладывать их на столе в виде геометрических фигур. Занимался этой ерундой часа полтора. Я еще подумала – ну что за странный тип!

Теперь засмеялся я.

– Еще какой странный! Мы с мамой вечно шутили – он, мол, уже к тридцати возьмет Нобелевскую премию. А когда ему исполнилось восемнадцать, стало не до шуток. Появилась уверенность. – Я сделал глоток вина. – А как он на тебя смотрел?

– Боже, этот взгляд! – Поппи притворно схватилась за голову. – Помнишь, значит?

– А то! Гарольд будто пытался разгадать загадку. Хотя он на все смотрел примерно так же.

Она кивнула.

– Такое ощущение, что в воздухе проявлялась инструкция по эксплуатации мира, которую мог разглядеть только наш брат, и то если хорошенько сосредоточится.

Мы немного помолчали, и меня охватило теплое чувство – словно добрые воспоминания обладали свойством согревать. После пары бокалов вина Поппи мне подсобила, и мы вместе написали прощальную речь. Я произнес ее на скромной и довольно гнетущей церемонии. Большинство собравшихся знало Гарольда лишь понаслышке.

Брата я не забыл, однако научился не думать о нем постоянно. Прошло почти десять лет, прежде чем мне удалось смириться с утратой. В конце концов, хотя бы ради собственного душевного здоровья, я убедил себя: его больше нет.

А потом, девять месяцев назад, мне вдруг позвонил старый приятель, Майки. Наш разговор, продолжавшийся не более пяти минут, оставил в моей памяти глубокий след.

– Привет, это Бен Танмор?

– Он самый.

– Это Майк Харт. Майки, из Королевского колледжа.

– Майки? Господи, неужели ты? Сколько лет от тебя не было вестей? Целая жизнь прошла... Как ты, дружище?

– Хорошо, отлично. Послушай... Мне хотелось бы поболтать как следует, но сейчас я должен сообщить тебе кое-что важное.

– Слушаю, Майки, – ответил я, отмечая, как он взволнован.

– Я только что был в госпитале Святой Бригитты.

– Вот как? – нахмурился я. – Где это?

Он слегка замялся.

– В Суррее. Даже, я сказал бы, в Эпсоме. Это... знаешь, это психиатрическая лечебница, пожизненный уход за душевнобольными. Я... я довольно часто навещаю там свою бабушку и...

– Майки, к чему ты клонишь?

– Сперва решил, что обознался, а потом вспомнил, как однажды в отпуске был у вас на озерах, и он... он тоже приезжал тем летом. Его взгляд забыть невозможно. Он смотрел так, будто пытался что-то в тебе вычислить. И вдруг до меня дошло: вроде Тоби говорил, якобы он умер много лет назад.

Я судорожно стиснул трубку.

– О чем ты, черт возьми, Майки?

– О твоем брате, Бен. Он там, в лечебнице. Я уверен на все сто. Узнал бы его по взгляду где угодно.

Дорога от Уиндермира до Суррея заняла около шести часов, хотя я за это время прожил десять лет – или целую историческую эпоху. В голове крутился миллион вопросов, однако я не знал, который из них самый важный. Не мог сосредоточиться ни на чем, кроме одной навязчивой мысли:

Ни на что не рассчитывай, пока не увидишь его своими глазами. Если Гарольд жив, ему уже за семьдесят. Запросто можно обознаться. Скорее всего, Майки ошибся, он ведь не видел моего брата с детства...

Я снова и снова повторял про себя эти слова, словно мантру.

Наконец прибыв на место, я увидел викторианские здания с арочными окнами и стремящимися ввысь башенками. Майки упомянул, что большая часть старого госпиталя находится в запустении, занимает он теперь лишь два корпуса, и содержатся там пятьдесят пять пациентов на полном пансионе.

Я вылез из машины и уставился на фасад. Госпиталь приветствовал меня пронзительным, пробирающим до костей ветром. Я надвинул шапку и запахнул куртку, однако холод уже успел пробраться под одежду.

Высоченные кованые ворота были закрыты, но не заперты. Как только я прошел на территорию, раздвинув створки, ветер тут же с грохотом их захлопнул. Над заросшим травой двором прозвучал звон.

Обернувшись, я глянул на ведущую к госпиталю улицу. За исключением моей старой машины, стоящей на обочине, дорога была пуста. Уставившись под ноги, я побрел вперед, нарушая мертвую тишину хрустом гравия под ботинками.

Постучался, и в дверях возникла приземистая медсестра с хмурым неприветливым лицом.

– Чем могу помочь?

– Я приехал навестить пациента.

Она сдвинула брови.

– Никогда вас здесь раньше не видела. Новые посетители у нас не появляются, потому что нет новых больных. Все наши пациенты находятся в госпитале по нескольку десятков лет.

– Да, – кивнул я. – И все же у вас содержится близкий мне человек – я лишь недавно узнал, что он здесь.

– Как вас зовут?

– Бенджамин Танмор.

– Фамилия пациента?

– Гарольд Танмор.

Медсестра поджала губы и оглядела меня с ног до головы.

– Никогда о таком не слышала.

Она закрыла тяжелую деревянную дверь, однако я шагнул вперед и успел втиснуть ногу.

– Что вы себе... – начала медсестра.

– Прошу вас... – Я положил руку на косяк. – Мне поступили сведения из надежного источника, что здесь может быть мой брат. Мы не виделись почти тридцать лет. – Заметив, как она заколебалась, я с нажимом добавил: – Буду вам очень обязан.

Медсестра сжала губы еще плотнее, и ее глаза неуверенно забегали.

– Хорошо, только не вздумайте вступать в разговор с кем-либо из пациентов, пока я не дам согласия. У нас очень хрупкая экосистема. Малейшая неосторожность, и баланс будет нарушен. – Она наставила на меня длинный палец. – Вы можете смотреть, но говорить запрещается.

Я кивнул и последовал за ней по коридору с голыми каменными стенами. По полу струился поток теплого воздуха, и я сразу согрелся. На стенах в золоченых рамах висели портреты основателей госпиталя – сплошь суровые неулыбчивые лица. Где-то впереди потрескивали дрова в камине и слышались негромкие звуки фортепиано. Стянув куртку, я прошел за моей провожатой в большую гостиную, где увидел человек двадцать пациентов.

По большей части они сидели или стояли молча, уставившись в высокие окна на ползущий по полям холодный туман. Клавиши пианино медленно, но весьма умело перебирала леди в годах, а у камина листали газеты несколько мужчин.

– Видите? – сказала медсестра так строго, что я едва не подпрыгнул. – Система тут хрупкая. Ждите здесь, я поставлю в известность врача.

Скользнув взглядом по пожилым обитателям лечебницы, я обнаружил, что каждый из них сам по себе. Одни рассматривали колышущиеся за окном деревья, другие тихо сидели на плюшевых диванчиках в викторианском стиле, однако никто не беседовал. Похоже, они даже не замечали собратьев по несчастью. Меня пронзила острая боль утраты: я словно находился в доме потерянных душ, населенном привидениями, которым больше некуда податься.

А потом я увидел его – пожилого джентльмена в углу комнаты, сидящего в большом красном кресле за столом из красного дерева. Он напряженно уставился на шахматную доску с расставленными фигурами, хотя ни одного хода сделано не было. У меня подпрыгнуло сердце, и я шагнул вперед. Шахматист поднял голову, и наши глаза встретились.

Тогда я и понял: Майки ошибся. Нет, не насчет Гарольда – я его тоже признал, а насчет особенного взгляда. Ничего общего с тем, что я помнил... Казалось, глаза принадлежали другому человеку, словно Гарольд утратил неосязаемую, но важную частицу своей личности.

Я бросился к нему и заговорил, стараясь не повышать голос. Я был вне себя от радости, и в то же время мною овладело странное беспокойство: тут что-то не так...

– Гарри! – Он смотрел не отрываясь. – Гарри, это я! Ты живой...

Брат пожевал губами, словно пытаясь вспомнить, что говорят при подобных встречах. Я замер в ожидании. Наконец его попытка увенчалась успехом:

– Муравьи живые?

– Какие муравьи? – растерялся я.

– Это вопрос определения, не так ли? – Голос Гарольда тоже стал другим: хриплым и ломким. – Вопрос семантики. Но ведь суть не меняется.

Я не понял, что он имеет в виду, и все же ответил:

– Полагаю, не меняется.

– Живое ли море?

Он пристально изучал меня влажными карими глазами.

– Не знаю, Гарольд.

Брат тяжело, с надрывом выдохнул, словно выпустив из себя душу.

– Вот и я не знаю, Бен, – покачал головой он. – Я тоже не знаю...

Я на миг ожил: Гарольд вспомнил мое имя! Он узнал меня! Надо любыми способами вытащить его отсюда... Привезти домой, где мы сможем полноценно о нем заботиться. Размышляя, я обратил внимание на правую руку брата – на ней не хватало трех пальцев, остались лишь большой и указательный.

– Мистер Танмор... – окликнули меня с другого конца комнаты.

Я оглянулся. У дверей стояла давешняя низенькая медсестра, а рядом с ней – высокая худощавая и весьма суровая на вид женщина с планшеткой в руке.

– Мы можем переговорить наедине, мистер Танмор?

Я вновь обернулся к Гарольду. Голова шла кругом. Тяжело было оставить его даже на пару минут. После стольких лет...

– Я ненадолго отойду, ладно? Загляну в соседнюю комнату и тотчас вернусь.

Он не обратил на мои слова никакого внимания, вновь сосредоточившись на шахматной доске. Худощавая леди провела меня в кабинет и предложила присесть. Комнату с ослепительно белыми стенами будто перенесли сюда из совершенно другого здания, и, если бы не звуки пианино, я усомнился бы, что до сих пор нахожусь в психиатрической лечебнице.

– Я доктор Стрэннер, – слегка наклонившись, с высоты своего роста произнесла хозяйка кабинета. – Что привело вас к нам?

– Мой брат, Гарольд Танмор, – коротко объяснил я, ткнув пальцем за спину. – Джентльмен, с которым мы беседовали. Он около тридцати лет считался пропавшим без вести. Я был уверен, что брат давно умер.

Доктор вскинула брови.

– Хм, неужели? Он один из самых старых наших пациентов – с точки зрения проведенного в этих стенах времени. Никому из нас так и не удалось установить его родственные связи.

– Я – родной брат Гарольда, и я готов немедленно забрать его домой.

Доктор Стрэннер нахмурилась.

– Что ж, сходство очевидно. И все же боюсь, что ваша просьба невыполнима. Этому пациенту требуется серьезный уход. Вряд ли вы сумеете его обеспечить без круглосуточного наблюдения.

– Что с ним?

– У него наблюдается целый букет параноидальных бредовых расстройств личности. Ваш брат часто проявляет немотивированное беспокойство, а порой и агрессию. Иногда становится совершенно неконтактным. Мне хотелось бы видеть свидетельства, подтверждающие ваше родство. – Она недоверчиво прищурилась. – Совместные фотографии, возможно – старые документы. Любые доказательства, подтверждающие его принадлежность к вашей семье. Только тогда я смогу подробно обсудить с вами историю болезни пациента. Нам потребуется для этого... некоторое время.

Как выяснилось, мой брат был сильно не в себе. За время пребывания в госпитале Святой Бригитты у него не раз случались приступы шизофрении и психотических реакций, когда ему мерещилось, что кто-то за ним следит.

Я решил остаться в Эпсоме на несколько недель. Мне исполнилось семьдесят семь, я давно вышел на пенсию и мог себе позволить подобную роскошь, тем более размещение обошлось сравнительно недорого. Я позвонил Поппи, однако та уехала отдыхать в Штаты. Мы договорились, что я побуду с Гарольдом, пока она не сможет ко мне присоединиться, – тогда и выработаем дальнейший план действий.

Гарольда я навешал каждый день, и он вполне меня узнавал, хотя не проявлял ни малейшего интереса к моим вопросам. Я сделал вывод, что пальцы на его руке ампутированы, а позднее обнаружил еще и глубокие шрамы на груди. Спрашивал его, как это вышло. По большей части он не желал отвечать и упорно хранил молчание. Лишь несколько раз мне удалось вовлечь Гарольда в разговор, однако я так и не понял, о чем он говорит. Брат порой снова упоминал о муравьях, и еще чаще – об осьминогах.

Мы пытались играть в шахматы, и Гарольд с энтузиазмом расставлял фигуры по доске – каждую на свое законное место. Его руки двигались быстро и ловко, несмотря на отсутствующие пальцы. Когда начальная позиция была готова, он вдруг останавливался, словно в мозгу срабатывал некий переключатель, откидывался на спинку кресла и долго на меня смотрел.

– Ну, сыграем? – предлагал я.

Гарольд пожимал плечами или хмыкал – ладно, мол, давай. Разделывался он со мной безжалостно, в мгновение ока, и всякий раз создавалось впечатление, что ему скучно до чертиков.

– Похоже, мозги тебе не ампутировали, – как-то пошутил я, потерпев поражение после шести ходов.

– Это тут совершенно ни при чем. Ни при чем, Бен. Все было подстроено. Подстроено, понимаешь?

Во время второй недели пребывания в Эпсоме я стал свидетелем одного из психических припадков Гарольда. Он начал трястись, словно в страшном ознобе, и забормотал:

– Они не понимают, как это действует, – вот в чем проблема. В непонимании! Они не понимают, как это действует на муравьев...

Я бросился его успокаивать, однако шепот сменился криками, а затем визгом, и Гарольд вскочил на ноги.

– Они не понимают, как это действует на муравьев!

Мне оставалось лишь бессильно наблюдать, как санитарки, ухватив брата за руки, увели его по коридору в палату, где сделали укол шприцем с длинной иглой. Я шел следом, надеясь хоть чем-то помочь.

Раньше мне не доводилось бывать в палате Гарольда. Обстановка там оказалась скромной: в центре стояла стандартная больничная койка, на подоконнике – цветы. Довольно уныло, и ни малейшего отпечатка личности брата. После укола он погрузился в сон, и я долго сидел у его постели.

Из личных вещей я заметил в палате лишь небольшой кожаный портфель в углу. Медсестры сообщили, что с ним Гарольд поступил в лечебницу и страшно расстраивался, если его пытались унести. Через несколько часов добровольного дежурства я наконец поддался любопытству и открыл замочек. Внутри лежала фигурка, вырезанная из куска мыла, «Буря» Шекспира и толстая, небрежно перетянутая бечевкой пачка бумаг.

Грубая фигурка из мыла на самом деле оказалась композицией, представляющей мать и дитя. Не шедевр, сделана явно на скорую руку и без особого внимания к технике.

«Бурю» явно много раз перечитывали – страницы были загнуты, помяты и заляпаны. Впрочем, текст сохранился без особых помарок, за исключением одного места, в самом конце второй сцены первого акта, там, где Просперо говорит Ариэлю:

Эти три строки были выделены и подчеркнуты, а затем еще несколько раз жирно обведены. Из-за этих пометок весь остальной текст почти не читался, однако отмеченные слова бросались в глаза.

Я взял в руки пачку бумаг, и сердце бешено заколотилось. Вверху первого листа значилось: Дорогая Харриет! Быстро пролистав остальное, я убедился: передо мной письма, адресованные моей дочери. Пробежался по датам, благодаря бога, что Гарольд всегда их тщательно проставлял. Привет из девяносто первого года... Сотни страниц, и все они были связаны с теми тремя письмами, которые до нас дошли.

Я хотел забрать бумаги с собой, однако едва успел положить их в сумку, как Гарольд заворочался в постели. Я замер, чувствуя себя воришкой, будто, войдя в комнату и открыв портфель брата, предал его доверие.

– Бен... – прошептал он.

Я подошел к кровати и глянул в затуманенные глаза на изможденном бледном лице.

– Я не смог, Бен. Пытался, но... Мне не хватило силы.

Я наклонился над ним, и он стиснул мою руку холодными липкими ладонями.

– Все хорошо, Гарри. Я здесь, с тобой.

Я давно перестал гадать, что брат пытается мне сообщить. Разговоры наши были совершенно бесплодными. Вероятно, Гарольд на самом деле просто нуждался в ободрении и утешении.

– Она хотела, чтобы я их опубликовал. Тогда, много лет назад. Я не смог. Она хотела...

Гарольд скривился, словно от боли. Я понял: он знает, что письма у меня. Возможно, мой брат превратился в развалину, однако идиотом не стал.

– Не волнуйся, Гарри, – сказал я. – У меня они в безопасности.

Его лицо вдруг застыло, будто окаменев.

– Никто не должен их читать.

Говорил он тихо, но настойчиво, по-прежнему сжимая мне руку с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Знай мы, что из себя представляем... Если бы хоть кто-нибудь понял...

Он закашлялся, не закончив мысль. Я стоял рядом, не отнимая руки. Наконец приступ кашля прошел; больше ничего не сказав, брат снова уснул, и все равно высвободиться мне удалось с трудом. Даже во сне он мучительно морщил лоб, словно пытаясь на чем-то сосредоточиться.

Вздохнув, я вышел из палаты, намереваясь вернуться следующим утром. А дома, при свете настольной лампы, принялся читать. Бумага истончилась и стала хрупкой, будто когда-то намокла. Письма были из той же серии, что и три дошедших до нас, над разгадкой которых я так долго бился много лет назад. Некоторые из них предшествовали уже прочитанным в девяностых, другие продолжали историю и в целом представляли собой связное и убедительное повествование. Я словно переместился назад во времени, в те темные вечера, когда пытался вникнуть в смысл слов Гарольда, гадая: что я пропустил?

Утром мне позвонили из лечебницы.

Когда вспоминаю, каждый раз создается впечатление, будто я лично был свидетелем страшного происшествия, а не услышал о нем по телефону.

Ночью брат выбрался из палаты и проник на кухню, воспользовавшись ключом, который каким-то образом раздобыл заранее. Никто из медсестер понятия не имел, где Гарольд его взял, – все ключи были на учете. Одна, правда, смутно припоминала: вроде бы лет десять назад чей-то экземпляр пропал.

Насколько удалось установить коронерам, Гарольд вскрыл емкость с керосином, которым заправляли старинные лампы. Облившись с головы до ног, он чиркнул спичкой...

Я проплакал всю следующую ночь, однако слезы мои были размыты временем и шоком, который мы на самом деле пережили много лет назад – ведь я горевал по человеку, которого похоронил давным-давно.

И все же я не могу не винить себя в гибели Гарольда. Тридцать лет, вплоть до моего появления, он вел тихую, хоть и омрачаемую приступами шизофрении жизнь. Поппи убеждает меня: я позволил брату обрести свободу. Возможно, он и сам похоронил себя задолго до смерти, а когда я забрал письма – его исповедь, – Гарольд наконец получил возможность и в самом деле покинуть наш мир.

Я перечитал письма сотни раз. Это невероятная повесть, и за ее подлинность поручиться невозможно. Некоторые из упомянутых в ней персонажей действительно существовали, о других я не нашел ни единого упоминания. Не могу комментировать изложенные Гарольдом события и не стану их кратко обобщать – мне не хватит специальных научных знаний. Спокойно признаю: случившееся с братом находится за пределами моего понимания.

Я связался с мужем Поппи – он владеет независимым издательством в районе Оксфорда. Уговаривать его долго не пришлось: сперва он рассматривал свои услуги как дружеское одолжение для меня и для Поппи, однако затем проникся. Всего через несколько месяцев он помог нам свести в хронологическом порядке содержание всех писем, и мы пришли к выводу, что общественность имеет право знать изложенную в них историю.

Возможно, мой брат просто-напросто тронулся. Возможно, его свела с ума работа, и письма – всего лишь плод больного воображения.

Но... кто знает?

Ведь если рассказ Гарольда – чистая правда, если хотя бы часть описанных событий действительно имела место, то письма представляют собой важнейшее тому свидетельство.

Бенджамин Танмор

Уиндермир

Июль 2020 года

Вторник, 22 января 1991 г

Вечер

[–] ^[1]

Дорогая моя Харриет!

Прости меня, отец мой, ибо согрешил я.

Знакомы ли тебе эти слова, Хэтти? Сильно сомневаюсь, что Бен привлекал к ним твое внимание. Он ведь в жизни не был верующим, однако, когда твой дедушка водил нас в детстве в церковь по воскресеньям, Бен часто указывал на узкий шкаф в углу.

– Нужно исповедоваться, – важно говорил он, – тогда обретешь спасение.

Общаться со священником было непросто. Спасение – не та материя, которую легко осознать ребенку. Я лично не верю, что мы рождаемся грешниками. Лишь со временем мы начинаем понимать, что есть грех. Помню, как сидел в тесном темном ящике, выискивая в памяти хоть какой-нибудь проступок.

– Я нагрубил своей сестре в школе, а еще стащил у мамы немного денег из кошелька.

Ничего подобного со мной, конечно, не случалось. Я никогда не отступал от правил, но... сказано: «надо», значит, надо. Хотя в темноте по лицу священника я и не мог сказать, верно ли играю свою роль, он добросовестно заставлял меня прочесть «Отче наш» и «Аве Мария», после чего выпроваживал. Выходя из исповедальни, я видел на лице папы одобрительную улыбку. Пожалуй, больше ничего мне тогда и не требовалось.

Потом мы подросли, и все несколько усложнилось. В подростковом возрасте я был стеснителен и склонен к самокопанию на грани маниакальности. Невинная ложь во благо уже не давалась так легко, как раньше. Под спокойной поверхностью бурлил водоворот настоящих, хотя туманных и не совсем понятных грехов, и я не знал, что теперь делать.

Бен перестал посещать церковь, я же это дело не бросил.

Однажды, засев в исповедальне, я не сказал ни слова. Думал о своем месте в мире, ощущая внешнее давление, и не понимал, как его выдержать. Не находил слов, которыми позволительно было бы нарушить тишину в священном закутке, пока отец Майклз – не видела ли ты его в церкви? Такой рыжеволосый... – пока он не заявил:

– Видишь ли, сын мой, я не могу заставить тебя говорить. Ты с самого детства приходишь сюда каждое воскресенье, но, по-моему, я ни разу не услышал от тебя правды.

У меня в голове возникла звенящая пустота.

– Я... простите меня.

– Не извиняйся. У каждого из нас свои отношения с Господом. Исповедь предназначена тебе помочь, для этого я ее и принимаю, однако я – всего лишь ретранслятор.

– Вы... транслируете мои слова Господу?

– Нет, дорогой мой мальчик, – усмехнулся священник. – На это никто из нас не способен. Я – твой ретранслятор. Порой человеку требуется помочь произнести мысли вслух, придать жизнь словам, чтобы он мог поверить свои переживания Богу. Однако у тебя совсем иная проблема.

Я беспокойно заерзал на сиденье.

– Если позволишь дать тебе скромный совет, то рекомендую завести дневник. Изложи свои соображения. Необязательно мне или другому человеку – самому себе. Описывай события дня в произвольной форме.

– Зачем?

– Иногда душе необходимо не просто стараться придавать смысл пустым словам, сплетая их в молитвы или исповеди, которым сам не веришь. Порой требуется иное: облечь в слова невысказанные внутренние смыслы. Тем не менее их надо произнести вслух, а это сложная задача, сын мой. Сразу может не получиться. Идея не слишком очевидная, и все же попробуй все записывать. Ничего не вычеркивай. Не лги, не ищи объяснений, не уходи в сторону, ведь тем самым ты скроешь истину от самого себя.

Я последовал совету отца Майклза. Дневник на долгие годы стал для меня своеобразной формой общения – вроде как безмолвным собеседником. Отец Майклз научил: такими вещами необязательно заниматься в церкви, для этого не требуется преклонять колена.

С кончика ручки год за годом стекали чернила, а я представлял себе: это кровь из тысячи ран. Меня никогда не оставляло желание исповедаться. Если делишься своей болью с миром или даже с бумагой, получаешь взамен целебную очищающую силу. Я был одержим своей теорией, однако со временем она стала перехлестывать через край. После случая в больнице и истории с Санти я сделал шаг назад, избавился от назойливой привычки и как будто возродился. Если смотреть себе в душу слишком пристально – можно сойти с ума.

Так или иначе, впервые за долгое время происходят события, значения которых я не понимаю. Чувствую, должен кому-то рассказать, чтобы самому постигнуть их смысл.

Увы, я обнаружил, что неспособен вновь вести дневник – во всяком случае, в той форме, как вел когда-то. Слова отдают фальшью, звоном пустоты.

Пишу в надежде, что ты станешь в своем роде ретранслятором. Не слишком удобно возлагать на тебя подобное бремя, однако другой кандидатуры у меня нет. Сколько тебе сейчас? Все еще четырнадцать? Тебе ведь только-только стукнуло четырнадцать, когда мы с тобой катались на досках, верно? Уже вполне взрослая и, скорее всего, должна понять значение исповеди. Впрочем, честно говоря, в глубине души я надеюсь, что Бен спрячет от тебя письмо или даже сожжет. Да, наверняка бросит в камин. В любом случае, иного ретранслятора на ум мне не приходит – всех остальных я от себя оттолкнул.

Больше не верю, что Бог нас слушает.

Сегодня видел, как умер старый друг. Хочу излить это воспоминание как можно быстрее, чтобы оно не стало для меня шоком. Не намерен тебя пугать, но вот сижу, уставившись в записи камер наблюдения, и отчаянно ищу объяснения трагедии. Боюсь, нельзя об этом писать, более того – не представляю, как попадет к тебе мое письмо. Просто надо срочно поделиться – хоть с кем.

Вчера я приехал по работе в Нью-Мексико. Не по заданию от нанимателя – я решил провести личное исследование, импульс которому дали странные противоречивые сообщения из региона о массовой миграции птиц. Такое впечатление, будто все ласточки, обычно улетающие зимовать на юг, вдруг решили вернуться обратно задолго до положенного срока.

Они словно от чего-то бегут.

Наверное, повод для исследования может показаться странным, однако ты ведь знаешь – я люблю путешествовать. Устал до чертиков жить в пыльной лондонской квартире, начал чувствовать, как атрофируется мозг. В прошлом году я неплохо заработал за настройку космического телескопа Хаббла во Флориде – помнишь, я рассказывал? – и получил возможность некоторое время жить собственными интересами.

Я остановился в гостинице «Таос-Инн», занятном местечке, расположенном напротив нескольких глинобитных домиков. Хорошо, что я приехал сюда в январе! Однажды меня занесло в Нью-Мексико летом (я рассказывал тебе об ужасной конференции по физике), и я жутко пропотел, едва ступив на трап самолета. Зимой здесь куда прохладнее, и, несмотря на пустынные пейзажи, холодные январские ветра напоминают мне о Лондоне.

Когда меня вели в номер, я улыбнулся, заметив, как гордятся владельцы прошлым своей гостиницы. На стенах здесь висят старые фотографии и плакаты, и вообще многое ненавязчиво напоминает о том, что заведению уже больше ста лет.

– Главное здание построено в девятнадцатом веке, – приосанившись, сообщил мне портье. – У нас тут сплошная история.

Он проводил меня до номера, вручил ключи и, поставив у порога тяжелый чемодан, пожелал хорошего вечера. Некоторое время мы стояли, улыбаясь друг другу. Господи, каким, наверное, болваном я выглядел со своей доброжелательной улыбкой! Прошло добрых десять секунд, прежде чем мне пришло в голову, что здесь принято давать чаевые. Я принялся судорожно рыться в карманах, бормоча глупые извинения и оправдания насчет разных культур. После долгих поисков выудил хрустящую десятидолларовую купюру, и портье немедленно исчез.

Я с облегчением вздохнул и повернул ключ в замке. Наконец можно побыть одному!

Увы, ничего не вышло.

В номере я обнаружил двух незваных гостей. Первый из них, с внушительной фигурой и военной выправкой, встретил меня прямо у двери. Высокий и могучий незнакомец навис надо мной. Ткань пиджака трещала под напором широких плеч; под начинающей седеть бородой, украшающей смуглое лицо, наверняка таились старые шрамы. Загорелая дубленая кожа недвусмысленно говорила: на долю этого человека выпало немало опасностей и невероятных испытаний.

Второго гостя, бледного мужчину с землистым лицом и выцветшими как старинная фотография волосами, устроившегося за спиной напарника, я заметил не сразу. Окно было зашторено, и он сидел в тени у стола, почти полностью слившись в своем коричневом костюме с темным деревянным стулом. У его ног стоял закрытый портфель.

– Мы вас ждали, мистер Танмор, – обратился ко мне здоровяк.

– Понимаю, – ответил я, протискиваясь мимо него в комнату. – В противном случае наша встреча стала бы весьма странным стечением обстоятельств.

Здоровяк хрипло усмехнулся.

– Обычно в подобной ситуации люди ведут себя немного иначе. Знаете, последний раз, когда мы встретили интересующего нас персонажа в его номере, он упал в обморок. В самый настоящий обморок, черт возьми! Прямо как в кино.

Я прошел вперед и неловко присел на кровать.

– Боюсь, теперь такие времена, когда подсознательно ожидаешь внезапного появления представителя какой-нибудь корпорации или даже армии. Чем могу быть вам полезен, джентльмены?

Здоровяк снова хмыкнул, и его лицо просветлело, словно он вдруг что-то понял.

– Позвольте, я занесу ваш багаж. Расслабьтесь. Хотите чая? Англичане ведь предпочитают чай, верно?

Я нахмурился. Показная жизнерадостность не сочеталась с общим обликом моего собеседника.

– Не люблю казаться образцом стереотипов, но вы правы. С удовольствием выпил бы чашечку.

Здоровяк рассмеялся, включил электрический чайник и вышел за чемоданом. Я отметил – вода в чайнике уже была. Судя по всему, парочка обосновалась в номере довольно давно.

– Боюсь, мы в неравном положении, – обернулся я к сидящему у стола. – Вы, похоже, меня знаете, а я...

Он молча улыбнулся.

– Прямо сейчас имена никакого значения не имеют, – заявил вернувшийся в номер здоровяк, держащий тяжелый чемодан так, словно тот был набит пухом. – Называйте меня... э-э-э... Стражем. Меня все так зовут.

– Ладно. Полагаю, теперь я должен спросить, зачем вы здесь?

Страж опустил в чашку чайный пакетик и налил кипятка.

Человек у стола, наклонившись, принялся набирать код на замке портфеля, и я обратил внимание на его длинные тонкие пальцы, напоминающие паучьи лапки. Наконец он извлек тонкую пачку бумаги, аккуратно выровнял ее и положил документы перед собой.

– Мы приехали специально из-за вас, – сообщил Страж, вновь нависнув надо мной с чашкой чая. – По нашему мнению, вас обладаете особым нюхом на интересующие нас вещи.

– На какие именно?

Страж сдвинул брови, словно мой вопрос его озадачил, и уставился на напарника. Тот снова улыбнулся.

– Вы ведь физик? Получается, что... на физику.

Я засмеялся и откинулся на спинку кровати. Есть нечто занятное в американце, когда он выражается с тонким сарказмом. Я в таких случаях отчего-то несколько расслабляюсь.

– Физика – весьма широкая область знаний, охватывающая большую часть известной нам Вселенной. Нельзя ли конкретнее?

– С удовольствием просветил бы вас, однако... – заговорил Страж и вдруг примолк, нахмурившись. – Словом, это довольно сложно.

– А, – пожал я плечами, – вас останавливает гриф «совершенно секретно»?

– Знаете, что самое забавное в этом клише? «Совершенно» здесь имеет не такое значение, как многим кажется. – Страж сделал шаг вперед, и его массивная фигура заслонила свет. – Все это общепринятый миф. Обычно выражение «совершенно секретно» используют для убеждения людей с доступом к информации, что у них исключительный допуск и не следует задавать лишних вопросов.

Я промолчал.

– Видите ли, есть виды допусков куда выше, чем предусмотрено формулировкой «совершенно секретно». Например, те, что обозначают литерами «Т» или «Q». Черт возьми, бывают и такие, о которых даже я не имею представления, а мне известно многое, уж поверьте. Если бы мы решили посвятить вас в суть вопроса хоть сколько-нибудь более подробно, знаете что мне пришлось бы сделать?

Я покачал головой, отхлебнув чай.

– Вероятно, меня пришлось бы ликвидировать?

– Мне следовало бы выйти отсюда, – указал на дверь Страж, – и позвонить начальству, чтобы убедиться, имеете ли вы определенный уровень допуска – которого у вас нет. А раз так, я не вправе был бы разговаривать по телефону, находясь с вами в одном помещении, поскольку вы могли бы услышать кодовое обозначение допуска – это уже важная информация. С другой стороны – гипотетически, – я получаю подтверждение: допуск имеется. Услышав подобный ответ, я возвращаюсь в номер, но тогда в коридор выходите вы – теперь вам необходимо позвонить своему руководству и проверить, имеется ли необходимый допуск у меня, иначе беседы у нас не получится.

– Так у вас есть требуемый допуск?

– Не могу вам сказать, – улыбнулся Страж. – У вас-то его точно не имеется.

Я сделал еще глоток чая.

– Тогда почему мы сидим у меня в номере, если вы ничего не вправе рассказывать?

– Есть один человек... – пробормотал Страж, посмотрев на коллегу, и сдвинул брови. – Ммм... даже не то чтобы человек – феномен. Организация, которую я представляю, желает, чтобы вы на него взглянули. Я, увы, не могу сообщить вам, в чем тут дело.

– У меня уже есть определенные планы по работе. Скажите хотя бы: где находится ваш феномен?

Страж покачал головой и сделал неопределенный жест, словно извиняясь за молчание.

– Стало быть, у вас имеется феномен, о котором нельзя говорить, – вздохнул я, – находящийся в месте, которое вы не имеете права называть. Мне предстоит работать на людей, имен которых я не знаю. Знаете, уже поздно, и я немного устал. Какого дьявола вы решили, что я соглашусь на такое предложение?

Он ухмыльнулся.

– Одна интересная птичка – куда более интересная, чем те, которыми вы собираетесь заняться, – шепнула мне, что вы не сможете устоять.

Я нахмурился, задумавшись о планируемом исследовании, заставившем меня приехать в Нью-Мексико. То есть Страж о нем знает? Я вроде бы не говорил о своем замысле ни одному человеку.

– Я вправе сообщить вам размер оплаты ваших услуг, – пожал плечами здоровяк, – однако мне сказали, что для вас это не имеет значения. Чем более плотной завесой тайны будет окутано предложение, тем сильнее оно вас заинтригует. Я лишь повторяю чужие слова.

Я снова вздохнул. Мне хотелось одного – послать этих ребят подальше. Заявить им: я устал, голоден, мне не интересно, найдите другую кандидатуру.

Но черт возьми, Хэтти! Страж был прав. Уж не знаю, от кого он получил подобные сведения, однако весь этот коктейль – странный визит, строгая секретность, намек на невероятные открытия – вызвал во мне знакомый до боли трепет.

Меня ждала тайна...

Не прошло и получаса, как мы сидели в минивэне. Багаж мой запихнули в заднюю часть салона. Окна фургона были тонированы, занавески задернуты. Несмотря на интригующие события, я ощущал безмерную усталость и неожиданно для себя уснул. Не знаю, долго ли спал, но, открыв глаза и отдернув занавеску, обнаружил, что мы подъехали к какому-то зданию посреди пустыни.

Из-за горизонта поднималось солнце. Вокруг расстилались холодные бесплодные земли. Поднятая колесами фургона пыль кружилась в воздухе, словно снег; в какую сторону ни глянь – везде туманная дымка.

Я оглядел здание – глазу зацепиться не за что, хотя оно и казалось здесь настолько не к месту, что я сперва принял его за мираж или причудливую игру света. Невысокий монолитный куб серого цвета вырастал прямо из желтого песка; сложенные из крупных прямоугольных блоков стены и сливающиеся с ними матовые окна; ни вывески, ни обозначений. Создавалось впечатление: моргнешь, и серый куб пропадет без следа, поглощенный пустыней, словно его никогда и не было.

Наш фургон остановился на стоянке перед фасадом, рядом с двумя черными автомобилями, припаркованными впритык к стене. Я потер сонные глаза, зажмурившись от нестерпимо яркого света, и меня подтолкнули – давай, мол, выходи. Спрыгнув с подножки, я тут же прикрыл рот подолом рубахи – мелкая песчаная пыль так и норовила забиться в горло. Не сказав ни слова, Страж провел меня внутрь.

За порогом скучный серый цвет сменился ослепительно белым, как в операционной. Аромат моющих средств с лимонной отдушкой напрочь отбивал характерный для пустыни запах пыли. Голые стены, пустой коридор с несколькими закрытыми комнатами без номеров и табличек. Звук наших отдающихся эхом шагов подчеркивал царящую здесь тишину. Оставшийся снаружи водитель захлопнул за нами входную дверь.

Дойдя до середины коридора, Смотритель открыл один из кабинетов и жестом пригласил меня войти. Здесь располагался пост видеонаблюдения – несколько стульев и длинный стол с четырьмя компьютерными мониторами, передающими картинку с разных камер. Впрочем, все они, похоже, были установлены в небольшой комнате с опять-таки голыми стенами, где за металлическим столом, барабаня пальцами по столешнице, сидел черноволосый человек в непримечательной серой одежде. Из динамиков доносился равномерный стук, разбивающий стерильную тишину кабинета.

Тум-тум-тум. Тум-тум-тум...

Лицо брюнета казалось совершенно непроницаемым: на нем лежала печать то ли полного равнодушия, то ли безмятежности. Остекленевшие глаза уперлись в стену, словно изучая пустынные пейзажи за слоем серого бетона. Наручников на человеке не было.

– Кто он? – спросил я.

– Джон Макаллистер.

Я растерянно заморгал. Знакомое имя! Снова всмотрелся в лицо брюнета и узнал его, хотя и с трудом. Джон, эпидемиолог из Нью-Йорка... Лет пять назад я с ним работал – он тогда возглавлял команду, занимавшуюся ликвидацией вспышки оспы в Бирмингеме. Я ведь тебе рассказывал о том случае, Хэтти? Помнишь, меня привлекли в качестве физика-консультанта для изучения воздействия атмосферной турбулентности на распространение патогенов? В голове сразу ожили картины пятилетней давности – Джон у настенной доски, что-то пишет, улыбается; Джон отпускает специфические шутки насчет морских водорослей; Джон покупает мне кофе... Мы в то время довольно близко общались. На меня производили впечатление его трудоспособность и склонность к сопереживанию. Господи, как давно это было...

– Что... что он здесь делает?

– Допуск – помните, мистер Танмор? – покачал головой Страж. – Допуск... Могу сказать, что Джон работал на нас по одному вопросу, однако потом все вышло из-под контроля. Мы сейчас в некотором тупике, не знаем, куда двигаться дальше.

– Почему он заперт?

– Заперт? Вовсе нет, – возразил Страж. – Как минимум, он вправе выйти из комнаты, но не пытается.

– То есть?

– То есть он находится там уже четыре дня. С тех пор не сдвинулся ни на дюйм, только ел и пил то, что ему приносили. Ходил в туалет, однако неизменно возвращался точно на то место, с которого встал. – Страж пожал плечами. – Буду с вами откровенен: мне не нравится вовлекать в наши дела гражданских. Впрочем, вы появились здесь по рекомендации. Говорят, вы хороши в таких случаях, а я, признаюсь, уже голову сломал. Куда ни ткни – все странно донельзя. Я готов пробовать все что угодно, лишь бы выяснить, что происходит. С объекта он вернулся довольно давно, и начальство начинает нервничать.

В динамиках по-прежнему звучал стук пальцев Джона.

Тум-тум-тум... Тум-тум-тум...

– Что за объект?

– Увы, у вас нет допуска для получения подобных сведений.

– Кто меня рекомендовал?

– Допуск, мистер Танмор.

– Какие у меня вообще есть права? – вздохнул я.

– Вы можете с ним поговорить. И взглянуть на результаты тестов. Потом расскажете, какие выводы сделали.

Я уставился ему в лицо. Едва сдержался, хотя готов был заявить: если требуется моя помощь, мне нужно нечто большее, чем путаница и таинственность.

Джон вдруг прекратил барабанить по столешнице.

В мертвой тишине здания его стук напоминал тиканье метронома; теперь же я слышал лишь тихое гудение электронного оборудования и чувствовал на себе суровый взгляд Стража.

Мы одновременно дернулись к монитору, заметив, как Джон медленно повернул голову и поднял глаза на одну из камер. Как ни странно, у меня возникло ощущение, что он нас видит.

– Можете снова провести свой тест, Стив, – вдруг заговорил Джон, и я вздрогнул.

Голос звучал холодно, без интонаций, и как будто исходил не изо рта, а откуда-то сбоку.

– Боюсь, Гарри не любит сидеть без дела.

У меня по спине пробежал холодок.

– Вы сообщили ему о моем приезде? – прошептал я.

– Не успел, – натянуто улыбнулся Страж. – Он не в курсе, однако... ему как-то удаются подобные штуки.

Джон отвернулся от камеры – медленно и размеренно, словно механическая кукла, – и вновь уткнулся взглядом в стену. Из динамика послышалось равномерное постукивание.

– Сколько лет, сколько зим... – улыбнулся я, сев напротив Джона.

Он на меня не смотрел. То есть взгляд его был вроде бы направлен на мое лицо, однако не задерживался, проходил насквозь. Я перекинул из руки в руку колоду карт. Вручив мне их в коридоре, Страж не сообщил, для чего они нужны.

– Ты можешь сказать, почему я здесь, Джон?

Он слегка склонил голову к правому плечу.

– Вот вопрос так вопрос, Гарри. Почему ты здесь? Ты ведь берешься то за одно, то за другое. Переезжаешь из страны в страну, боишься пускать корни. Вероятно, считаешь, что в этом есть определенный смысл?

– Мы не виделись пять лет, – ответил я, чувствуя, как по телу ползут мурашки, – а ты с такой уверенностью говоришь о моей жизни, будто наблюдал за мной. Что тут происходит, Джон?

– Мне показали истину, – ответил он, улыбнувшись, хотя глаза оставались холодными. – И выяснилось, что истина не слишком соответствует нашим о ней представлениям.

Он говорил монотонно, как актер, впервые читающий роль и еще не вникший в эмоциональную подоплеку текста.

Я знал Джона совсем не таким. Нет, внешне он не изменился – те же черты лица, цвет волос, фигура. Годы немного сказались, однако передо мной безусловно сидел Джон Макаллистер, с которым я работал пять лет назад. Покажи мне его нынешнюю и старую фотографии – я не нашел бы особых отличий. Но вживую все выглядело иначе. Неправильно. Словно Джона разобрали по кусочкам, а затем сложили, каждый из них заменив на новый. С виду получился тот же самый человек, а вот его суть куда-то делась.

– Открой колоду, – предложил он, наклонившись над столом.

Я моргнул, сбитый с толку механической манерой его речи, но просьбу выполнил. Джон продолжал постукивать по столешнице.

Тум-тум-тум...

– Перемешай карты.

Я подчинился, перетасовав колоду под столом.

– Что ты хочешь? Показать фокус?

Он медленно склонил голову к левому плечу.

– Это уж тебе судить. Тройка пик.

– Э-э-э... что?

– Девятка червей. Валет пик, четверка треф.

Я бросил взгляд под стол. Тройка пик... По мере того, как Джон называл следующие карты, я снимал их с колоды. Девятка, валет, четверка... Он продолжал, ни разу не ошибившись. Его бесстрастный голос отражался эхом от стен маленькой комнаты, глаза смотрели в неизвестную мне даль, а я отбрасывал карту за картой, физически ощущая, как вокруг нас смыкаются стены, как накатывает клаустрофобия.

– Хватит!

Джон замолчал.

– Не понимаю, зачем ты это делаешь, – пробормотал я, наклонившись к нему. – Да, я впечатлен. Скажу больше – страшно заинтригован, и мне хотелось бы знать, как... – Я мельком посмотрел на камеру. – Послушай, я по-прежнему не соображу, для чего меня сюда привезли, но с тобой что-то неладно. Я ведь вижу, Джон, и хочу тебе помочь.

Он рассмеялся, вновь заставив меня содрогнуться. Хэтти, помнишь парк развлечений, в который мы ездили? Тебе тогда, кажется, было десять. Помнишь механического кролика, он еще смеялся, когда его дергали за уши? Ты испугалась, сказала мне: «Он вроде смеется, а смеха-то нет...» Вот так было и с Джоном. Его смех казался ненастоящим.

– Не говори ерунду, Гарри. Мне никто не в силах помочь.

Он наклонился через стол, так что мы оказались нос к носу, и прошептал:

– Я все равно рад тебя видеть. Знал, что ты придешь. Я тебя ждал, надеялся, ты успеешь к нужному моменту. Не понимал, почему именно ты, а теперь понял. Увидел, как сквозь тусклое стекло.^[2]

Я встрепенулся, услышав цитату из Библии – Джон будто бы пытался послать мне закодированный сигнал, – и зашептал в ответ:

– Что, Джон? Что ты увидел?

– Я увидел все, Гарри. Все предрешено. Вот, послушай: через минуту сюда войдут два охранника, потому что я говорю слишком тихо – меня не слышно на посту видеонаблюдения. Один из них будет вооружен. Я тебе сейчас кое-что скажу, поэтому ты закричишь, чтобы они остановились, но это не поможет. Наоборот, один из охранников впадет в замешательство, запаникует и выхватит пистолет. Завяжется схватка, я отберу у него оружие и выстрелю себе в голову.

– Что ты говоришь?

Джон схватил меня за руку.

– Почему Сизиф толкает камень в гору, Гарри, если ему известно, что тот скатится обратно? Почему он упорствует?

Дверь распахнулась.

Я потом вновь и вновь воспроизводил последовавшую сцену в голове, задавая себе сотни вопросов. Стал бы я пытаться остановить охранников, если бы Джон не предупредил, что я поступлю именно так? Остался бы он в таком случае жив? Ответов у меня пока нет, только череда сменяющих друг друга образов: запнувшийся на пороге охранник, удивленный моим криком, появляющийся из кобуры пистолет, брызги крови на ослепительно белых стенах...

Избавлю тебя от подробностей – в любом случае не уверен, что у меня хватит сил изложить их на бумаге. Со мной все в порядке, во всяком случае физически. Понимаю, как ты волнуешься. Кстати, мне пришлось по приказу Стража торчать у монитора, раз за разом просматривая события прошедшего дня.

Наблюдаю за неподвижно сидящим Джоном. Вижу, как на него то кричат, то пытаются уговорить, как допрашивают. Большая часть аудиоряда стерта – у меня ведь нет допуска.

В последние минуты жизни выражение лица Джона практически не меняется. Он сидит в одной и той же позе, не прекращая барабанить по чертову столу, словно утратил рассудок, превратившись в марионетку, автомат, выполняющий заложенную в него программу.

От меня ждут объяснения инцидента, однако объяснений у меня нет – есть лишь догадки, проблески идеи, но каждый раз, когда что-то начинает проясняться, перед глазами всплывает разлетающаяся голова Джона, и все заволакивает темнота.

Как он угадывал карты? Откуда знал о пистолете охранника? Почему упомянул о Сизифе? Последние фразы ведь прозвучали не просто так, Хэтти, – они были сказаны явно для меня. Чем больше я о них думаю, тем чаще возвращаюсь мыслями к Санти. Не хочу о нем вспоминать, однако не могу удержаться. Услышав слова Джона, я снова будто вернулся в больницу, где кричал на медсестер. Оказался в исповедальне, рыдая от собственного бессилия.

Господи, пишу эти строки, а на руках – кровь. Мне не дали времени ее отмыть, даже не пустили в туалет. Закрываю глаза, и в голове снова стучат пальцы Джона.

Среда, 23 января 1991 г

Первая половина дня

Где-то над Тихим океаном ^[3]

Дорогая Харриет!

Должен рассказать тебе о том, что увидел. Вряд ли ты поверишь, и хотя бы в этом мы будем с тобой едины. Я и сам до сих пор не верю собственным глазам.

Но обо всем по порядку. Честное слово, руки дрожат от волнения. Я должен осмыслить, представить, как здесь оказался. Итак, я в самолете – не в большом пассажирском лайнере, как ты, должно быть, вообразила. Здесь нет ни длинных рядов удобных кресел, ни кабины пилотов. Нет, Хэтти, я сижу в тесном отсеке военного самолета. На стенках длинного прохода закреплены разные приборы и оборудование. В единственном иллюминаторе далеко внизу вижу голубую воду – по всей вероятности, мы где-то над Тихим океаном. Летим уже несколько часов.

Ситуация очень осложнилась.

Прости за тон, в котором я закончил прошлое письмо. На меня нахлынули чувства, и я потерял самообладание. Много лет не испытывал подобных ощущений или старался их подавлять. Видишь ли, с годами мне стало ясно: работа и эмоции несовместимы. Я научился воспринимать голую логику проблемы и физические свойства каждого процесса, не поддаваясь произвольным вспышкам чувств.

Порой не удается с собой совладать, и сразу наваливается умственная слепота. В подобных случаях приходится открывать тайный сейф. Никогда тебе о нем не говорил, Хэтти, но теперь ты уже достаточно взрослая. Так или иначе, пора кому-то рассказать. Так вот, сейф сделан из самого прочного металла – вольфрама. Сверху в нем есть прорезь, плотно прикрытая крышкой, которая никогда не отодвигается. Внутри – тишина, мрак и пустота без формы и размера. Закрыв глаза и сосредоточившись, я способен упрятать эмоции в этот ящик и хранить их там до тех пор, пока не будет решена текущая проблема.

Именно такую процедуру я сейчас должен проделать с воспоминаниями о Джоне.

Иначе мне не выжить...

Продолжу с того места, где остановился вчера, Хэтти. В здании посреди пустыни было совсем немного людей, и те, с кем мне приходилось сталкиваться, в разговоры не вступали. Они заходили в комнату, которую занимал Страж, сдавали ему папки и планшеты с закрепленными на них листами бумаги, а потом без слов исчезали.

Ночь я провел в холодном помещении с металлическими стенами. Когда проснулся, меня отвели в комнату, напоминающую ту, где держали Джона. Там ко мне присоединились Страж и его молчаливый напарник. Страж остался стоять, занимая своей мощной фигурой почти все свободное место, второй же сел, открыл блокнот и принялся писать.

– Знаете, когда я первый раз увидел, как человек получает пулю в голову? – заговорил Страж, меряя тесную комнату медленными шагами. – Я не помню. Не могу сказать, что это хорошо – просто как-то растворилось во времени. Хотя отчетливо вспоминаю, о чем думал. Странно, правда? Не можешь восстановить в памяти самого события, зато точно знаешь, что тогда бродило в голове.

– И что же у вас бродило?

– Что мне никогда не забыть этого эпизода – он теперь со мной на всю жизнь. Однако время шло, и тот случай канул в вечность, как и многие другие. Я знаю, Гарольд, сейчас вы чувствуете, будто смерть Джона будет преследовать вас все оставшиеся годы. Ничего подобного. Так не бывает.

Я попытался изобразить улыбку, но не особо преуспел.

– Так вот, насчет Джона... – продолжил Страж. – Есть какие-то соображения?

– Есть, – вздохнул я.

Второй человек прекратил писать и напряженно уставился на меня.

– Ни к каким определенным выводам я, конечно, не пришел. А мысли... мыслей много. У меня было время рационально оценить вчерашние события, и, если уж мы решили их обсудить, хочу начать с анализа фактов. Можете поправлять меня, если покажется, что я сворачиваю не туда.

Страж молча кивнул.

– Джон Макаллистер работал на каком-то известном вам объекте, а сюда его перевезли, поскольку он начал вести себя странно. То есть Джон проявил сверхъестественную способность знать о событиях, при которых не присутствовал и о которых слышать никак не мог.

Я сделал паузу, ожидая, что со мной согласятся или возразят. Ни того ни другого не последовало – оба мужчины молча смотрели мне в глаза.

– Отсюда следует вопрос: имел ли он возможность загодя где-то наткнуться на информацию иными способами?

– Разве могут быть иные способы?

– На первый взгляд – нет, – слегка пожал я плечами. – Карты – идеальный пример, и Джон точно об этом знал. В колоде пятьдесят две карты. Количество вариаций их расположения при перемешивании равно факториалу числа пятьдесят два. Это число невероятно велико. Представьте, что вы тасуете колоду каждую секунду с самого начала Вселенной: вам даже близко не удастся дважды повторить одну и ту же комбинацию. Поэтому, тщательно смешав карты, вы почти наверняка получите результат, которого в истории еще не было. Если, конечно, у вас нормальная колода, а не...

– Колода была обычной.

– В таком случае логика подсказывает, что Джон никак не мог верно определить последовательность карт. И все же, каковы бы ни были ваши предосторожности, хорошо обученный фокусник, с моей точки зрения, способен провернуть подобный трюк. Мой опыт свидетельствует: каждый невероятный случай – лишь ловкий фокус. Обязательно есть какая-то хитрость, просто я пока не вижу, в чем она заключается. Это проблема номер один.

Страж слегка наклонился вперед.

– Интересно, что вы считаете проблемой номер два.

– Я не сомневаюсь: меня сюда привезли по невысказанному желанию Джона. Но как он срежиссировал мой приезд? Для того чтобы ответить на этот вопрос, я должен знать, кто меня рекомендовал.

– Вы ведь понимаете – я не могу сказать.

– Тогда перейдем к проблеме номер три. Прежде чем застрелиться, Джон точно сообщил мне, что сейчас произойдет.

Страж поднял брови.

– Он предсказал будущее в мельчайших подробностях, – кивнул я.

– Предсказал будущее?

– Естественно, я был настроен скептически. Предположение, что он располагает подобными возможностями, поднимает огромное количество сложных экзистенциальных вопросов о свободе воли и детерминизме, не говоря уж о пределе способностей человека. Честно говоря, я планировал решительно опровергнуть его прогноз.

Страж снова вздернул брови.

– Вы сказали, что были настроены скептически.

– Для меня вчерашний случай – интересная задача, которую я, кажется, решил.

Собеседники не сводили с меня глаз, однако я снова взял паузу.

– Итак? – не выдержал Страж.

– Итак, – сказал я, – ответ зависит от одного обстоятельства.

– Какого же?

– Расскажете ли вы мне наконец, что тут происходит.

Страж нахмурился, и я наклонился к нему через стол.

– Я все понимаю насчет конфиденциальности и секретности – называйте как хотите. Поверьте, я работал с подобными вам людьми. Поэтому меня сюда и доставили. Но вчера погиб знакомый мне человек. Хороший человек. – Я глубоко вздохнул. – Он мертв, и я хочу знать, чем он занимался, где он был, что с ним произошло. Послушайте... у вас вдруг появилась возможность выяснить, может ли человек каким-либо образом заглянуть в будущее. Полагаю, я прошу не слишком многого.

Страж перевел взгляд на напарника, и тот одобрительно двинул бровью.

– Разумеется, мне нужно кое с кем обсудить вашу просьбу.

– Не сомневаюсь.

Следующие четыре часа я провалялся на кровати в выделенной мне комнате, ожидая вердикта. Собственно, заняться все равно было нечем. Я принялся за письмо, однако мысли путались; чувство вины и тревога не давали сосредоточиться. Через некоторое время комната стала казаться тюремной камерой: голые стены и слабый блеск металлического каркаса кровати страшно давили на подсознание. Страж заверял, что я тут временно, и все же мне не давала покоя сцена самоубийства Джона. Да точно ли то был суицид?

Почему Сизиф продолжает толкать камень в гору? Почему мы все этим занимаемся? Десять лет назад на подобный вопрос я ответил бы без раздумий: все дело в вере. Вере в нечто большее, чем значение одного отдельно взятого человека. Раньше ответ дался бы мне легко, а вот сейчас я запинаюсь, будто первый раз услышал этот довод.

Собственно, мне теперь многое дается сложно.

Наконец дверь открылась, и Страж просунул голову в комнату.

– Пойдемте со мной.

Он провел меня по коридору до кабинета с компьютерными мониторами. На сей раз из каждого на нас смотрел незнакомый человек. Некоторые были в костюмах, другие – в военной форме, и я с опаской вспомнил: на прошлой неделе Штаты вступили в войну в Персидском заливе... Что, черт возьми, здесь делают военные? Пара незнакомцев приветствовала меня одобрительной улыбкой, остальные смотрели серьезно. Я не сразу сообразил, что вижу не запись, а двусторонний канал связи, типа телефонного видеозвонка. Никогда не сталкивался с подобными технологиями.

Страж предложил мне сесть, а сам остался стоять посреди кабинета. Стоял навытяжку перед этими безымянными людьми, и от его добродушия, признаки которого я отмечал ранее, не осталось и следа.

– Прошу кратко и точно объяснить, к каким выводам вы пришли. В зависимости от качества информации решение о вашем допуске может быть пересмотрено.

– Я выдвигал совсем не такие условия.

– Нет, не такие, – жестко глянул на меня Страж.

– Что ж, тогда сообщить мне нечего.

Страж нетерпеливо блеснул глазами, а несколько человек на мониторах раздраженно заерзали.

– Гарольд, мы здесь не в игрушки играем.

– Вся жизнь – игра, – вздохнул я. – Мы просто пытаемся определить ее правила. Вот смотрите: вы находитесь в тупике, для меня это очевидно. Вы обратились ко мне, и я прошу только одного – давайте работать вместе.

Я встал и сделал шаг к двери.

– Если моя просьба невыполнима, мне здесь делать нечего.

– Подождите, Гарольд.

Смотритель обернулся к мониторам и замер в ожидании. Прошло несколько секунд, минута, затем один из людей на видеосвязи коротко кивнул.

– Итак, мне дали полномочия посвятить вас в один нюанс. Только в один... – обратился ко мне Страж. – Получив информацию, вы поделитесь своими соображениями, тогда и определим, в какой точке мы находимся.

– Почему я вдруг должен согласиться? Ваше предложение – все равно не то, чего я просил.

– Джон участвовал в экспедиции, находящейся на грани серьезного открытия. Всего в ее составе было десять человек – блестящих специалистов, каждый в своей области. Живыми вернулись двое. Они выжили, но... стали другими. Учитывая случай с Джоном, у нас остался лишь один участник. Полагаю, когда я назову его имя, вы сами захотите рассказать все, что пришло вам в голову.

Я вскинул брови и язвительно улыбнулся.

– Вот как? С чего вы взяли?

– Единственная оставшаяся в живых – доктор Наоко Танака.

Тебе ее имя, скорее всего, ничего не скажет, Хэтти, и в этом только моя вина. Ты ведь знаешь, я всегда был человеком скрытным. В моей жизни достаточно фактов, которые я не раскрывал – ни тебе, ни Бену, ни тетушке Поппи. Вообще никому, если на то пошло. Никому, кроме Наоко. Наверное, именно поэтому я и попросил ее выйти за меня замуж.

Раз уж ты никогда о ней не слышала, придется тебе кое-что объяснить.

Я познакомился с доктором Танакой, когда работал младшим врачом в одной из больниц Национальной службы здравоохранения в Лондоне. Почти двадцать лет назад, в семьдесят третьем. Мне исполнилось двадцать восемь, и я, находясь на завершающем этапе хирургической практики, еще не имел квалификационной категории. Наоко меня курировала, хотя была лишь на пару лет старше. Отношения между нами сложились профессиональные, и я быстро стал считать ее наставником. Будучи, безусловно, самым талантливым врачом в больнице, она обладала пока недоступным для меня мастерством.

Чтобы ты понимала: я не испытывал сложностей с овладением медицинскими знаниями. Я легко осваивал и принципы работы человеческого организма, и диагностику, и необходимые назначения. Мог спрогнозировать исход заболевания. Все эти аспекты укладывались в голове совершенно естественно, чем я даже бывал недоволен. Говорили, что я исключительно одарен и способен на многое, а я не любил привлекать к себе внимание, никогда не желал славы. Мне внушала отвращение самоуверенность, свойственная многим моим коллегам. Знаешь, как говорил святой Петр? Итак, смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время.

Задача состояла в том, чтобы учиться, а не производить впечатление. Наш организм напоминает огромную сложную головоломку, каждый фрагмент которой четко вписывается в свое место – достаточно чуть отступить назад, и будет видна полная картина. Именно эта особенность в первую очередь влекла меня к медицине, хотя интерес к физике никогда не уходил на задний план. Разрешение загадок и тайн природы требовало некоторой обособленности, и мне это подходило. Сама жизнь учила меня держаться замкнуто.

Работа младшим врачом, особенно во времена, когда мне еще не присвоили квалификацию, стала совершенно противоположным опытом. Беспокойные смены, недосып, горы бумажной работы... Не к этому я готовился. Как ни прискорбно, медицинские карточки и рецепты были для меня едва ли не более важны, чем пациенты.

Первый раз мы с Наоко пообщались вне рамок профессиональных обязанностей, когда нам поручили одного больного. Она попросила меня рассказать пациенту о возможных вариантах хирургического вмешательства.

У нее были исключительно добрые глаза; именно на них люди в первую очередь и обращали внимание.

Когда мы вошли в палату, пациент встревожился: так часто случается при виде нового врача, особенно хирурга. Тем не менее взгляд Наоко, казалось, его успокоил. Он проникся уверенностью – мы пришли ему помочь.

Впрочем, тогда я об этом не задумался – в течение следующих двадцати минут мне предстояло посетить еще трех больных, потом описать в карточках последние две операции, а тем временем мой обед остывал в ординаторской. В общем, я, как робот, оттарабанил короткую речь об анестезии, методе вскрытия брюшной полости и периоде восстановления. Бедняга побледнел; в его глазах заметался страх.

– Вы точно хороший хирург? – робко спросил он. – Лучше у них нет?

На секунду остановившись на пороге, я раздраженно пожал плечами.

– Как я, по-вашему, должен ответить на этот вопрос?

Через пару часов Наоко нашла меня в служебной комнате, где я мрачно доедал остывший обед.

– Вам не стоило себя так вести, – заявила она, встав у стола.

– Как именно?

– Общаться с пациентом, словно он – не более чем требующая решения проблема.

Я уставился на нее.

– Мне было странно слышать его вопрос – он не имел никакого отношения к делу. Я изложил пациенту факты. Более ему ничего знать не требовалось.

– Ничего подобного, – возразила Наоко. – Вы рассказали ему ровно то, что вам необходимо знать как врачу. Больному нужно больше.

Я нахмурился, не понимая, как реагировать. Мы встретились взглядами, и я восхитился ее прекрасными карими глазами. Они останутся у меня в памяти навсегда.

– Многие считают эмпатией способность поставить себя на место другого в определенной ситуации, – продолжила Наоко, чуть наклонив голову к плечу и удерживая мой взгляд. – На самом деле они не совсем правы. Вы должны понять, каково приходится именно конкретному собеседнику, ведь его чувства могут существенно отличаться от ваших. Больному необходимо было услышать, что вы – замечательный доктор. Лучший на планете Земля. Разве так сложно удовлетворить желание человека?

– Мы тут все замечательные врачи, – махнул рукой я. – Я никому не уступаю, мне никто не уступает.

– Неправда! – фыркнула она. – Да вы и сами знаете. Я видела, как вы работаете с самыми трудными случаями. Некоторое время специально за вами наблюдала. У вас есть потрясающая особенность, Гарольд. Сталкиваясь со сложной задачей, вы... вы вспыхиваете, как спичка. Никогда такого не видела.

Я смущенно заерзал, а Наоко обошла стол и положила ладонь мне на плечо.

– Это дар, – сказала она, – прекрасный дар, но больше всего меня поражает, что вы о нем будто не подозреваете. Пытаетесь загнать его вглубь, отталкиваете от себя людей. Делаете все возможное, лишь бы выглядеть скромным парнем, а в итоге ваша душа от этих попыток черствеет.

Ее слова меня тогда зацепили и надолго запали в голову. Никто и никогда не был со мной настолько откровенен. Наоко, как человек прямой, всегда говорила в лицо, что о тебе думает.

С того дня я старался как можно чаще работать с ней в паре, брать у нее уроки жизни. Больница действительно не способствовала душевности, а Наоко была добра сама и меня учила чистой, неподдельной доброте.

Бывает, совершаешь некоторые поступки не потому, что так хочешь, а потому что стремишься стать человеком, которому на самом деле хочется их совершать. Наоко казалась мне именно таким, безупречным во всех отношениях человеком.

Начали мы с профессионального наставничества, однако затем отношения переросли в нечто большее. В некоторых случаях мы трудились до поздней ночи – иногда в ее квартире, иногда у меня. Обладая блестящим умом, Наоко тем не менее страшно переживала по поводу каждого врачебного решения. Она никогда не рассматривала пациента как проблему, видела в нем личность на фоне житейских обстоятельств, надежд и чаяний. При любом хирургическом вмешательстве Наоко тщательно оценивала эффект и долгосрочные последствия, способные сказаться на качестве жизни. Мы вместе анализировали каждый случай, обсуждали возможные варианты и вероятности. Во время обсуждения диагнозов Наоко обычно говорила, что я помогаю ей совершенствоваться, – и ошибалась. Это она заставляла меня смотреть на людей так, как я никогда не умел.

Наоко развивала во мне гуманиста.

Как только закончился этап ее кураторства и я сменил место работы, мы начали встречаться. Боюсь, даже не смогу тебе сказать, Хэтти, как именно начались наши личные отношения. Все произошло естественно – я будто прыгнул со скалы или отдался воле течения.

Хотя инициативу проявила она, видя, насколько я ею увлечен. Честно говоря, я в то время был настолько застенчив, что Наоко долго пришлось бы ждать шага с моей стороны. Возможно, она ждала бы его до сих пор. Через четыре месяца мы стали жить вместе в милой квартирке с двумя спальнями на севере Лондона. Нам хватало в ней места и для жизни, и для работы.

Сперва я страшно не хотел переезжать из своей, однокомнатной. Боялся лишиться привычного уединения, тишины... однако проблема оказалась надуманной. Все обстояло с точностью до наоборот. Наоко часто с головой погружалась в свои маленькие, сугубо личные хобби, испытывая в это время приступы глубочайшей сосредоточенности. Когда на нее накатывало, она переставала меня замечать. По выходным занималась готовкой – тщательно промывала рис, затем перемешивала и варила. Подолгу сидела в своей комнате, вырезая миниатюрные скульптуры – японские нэцкэ, – потом уходила на пробежку и, вернувшись домой, после обеда отдыхала в гостиной, тихонько напевая себе под нос.

Мне нравилось, как она ведет себя дома. Я часто садился и наблюдал за ее работой, любуясь забранными в хвостик волосами и сосредоточенным лицом. Порой в такие минуты задумывался: что происходит у нее в голове? Она надолго уходила в свой собственный мир, куда я не мог надеяться заглянуть даже одним глазком. Ум Наоко, в отличие от иных встречавшихся мне в жизни загадок, не давал ключика для раскрытия таящихся в нем секретов. Вероятно, Хэтти, ты удивишься, однако в этой неразрешимой тайне я находил умиротворение. Впервые моя собственная жизнь показалась простой – в ней была некая, будто дарованная свыше гармония.

Я даже стал вновь посещать церковь, выкраивая время в напряженном графике. На мессы не ходил и угрызений совести по этому поводу не испытывал. Предпочитал появляться в церкви вечером, порой почти ночью, когда там никого не было. Получал храм в полное свое распоряжение.

Поженились мы через год, пятого марта семьдесят пятого. Мне к тому времени исполнилось тридцать, и жизнь будто началась заново.

Еще через год в нашем маленьком мире появился Санти. Наоко взяла длительный отпуск за свой счет и уехала в Осаку навестить родных. Я встречался с ними лишь раз, на свадьбе. Чувствовал себя ужасно неловко на этом торжественном мероприятии. Рассчитывая на скромную тихую церемонию, не пригласил ни Бена, ни тетю Поппи – почему-то сильно стеснялся. Наоко же настояла, что ее отец обязательно должен посетить наше бракосочетание. Мои родители к тому времени уже умерли. Откровенно говоря, мне тогда все еще было сложно общаться с окружающими. Не умел сплетничать, затруднялся соответствовать скрытым от меня социальным ожиданиям. Самим собой я становился лишь наедине с Наоко.

Пока она отсутствовала, меня пригласили на хирургическую консультацию по поводу удаления аппендицита. Больной оказался маленьким мальчишкой, единственным пациентом в палате – лет, наверное, шести или семи.

Когда этого худенького кареглазого мальчугана с копной черных волос привезли в больницу, он был крайне слаб и сонлив из-за сильной лихорадки. Никто не знал, откуда он взялся и где его родители. Я расспрашивал и лечащего врача, и медсестер, однако ничего не выведал. Нашли на улице, на морозе, вызвали скорую – вот и вся история.

Видимо, мальчик бродяжничал, голодал и мерз, но неповоротливая государственная машина его не видела в упор. Документов у бедолаги не было, говорить он не умел – ни на английском, ни на каком другом языке. Мы сделали все возможное: обратились в службу социального обеспечения, вылечили от лихорадки, а что дальше? Выпишешь, и его поглотит система. Возможно, парнишку отдадут на воспитание в патронатную семью, если повезет, а скорее всего в детский дом, размышлял я. В таком возрасте детей уже не усыновляют. Какой у мальчика выбор?

Мы работали в медицине, чтобы лечить людей, восстанавливать их здоровье, – а больше ничего предпринять не могли.

Каждый день, проходя мимо палаты, я видел страх на маленьком личике. На социальных работников и санитарок, меняющих постельное белье, мальчик смотрел немигающими испуганными глазами. Явно не понимал, где находится. Он был настолько одинок, что я не мог ему не сопереживать. Знал, как ощущает себя выброшенный из привычной жизни человек.

У меня возникла нехарактерная потребность докопаться хоть до какой-нибудь информации о маленьком страдальце. Я связывался с благотворительными фондами и приютами для бездомных – вдруг мальчика кто-то признает? Дома допоздна сидел на телефоне, набирая то один номер, то другой, и наконец распорядитель бесплатной столовой в ближайшей церкви сообразил, о ком идет речь.

Несколько месяцев назад прибыло судно из Сантьяго, перевозившее скрывающихся от режима Пиночета чилийских беженцев. Среди них был и наш мальчонка. Сойдя на берег, он оказался в полном одиночестве – ни семьи, ни друзей. По всей видимости, его родители, как и тысячи других чилийцев, сгинули в концентрационных лагерях и тюрьмах.

Мальчик был предоставлен сам себе. Разумеется, существует система, обеспечивающая беженцев жильем или хотя бы предоставляющая размещение в приюте, однако это гигантская машина, и люди порой проваливаются сквозь крупные ячейки ее сети, особенно если об их существовании никто не знает.

Когда Наоко вернулась, я сразу рассказал ей о мальчике. Она молча меня выслушала и задала единственный вопрос:

– Как правильно поступить в этом случае?

– Мне хотелось бы ему помочь, – ответил я.

– Каким образом?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Что мы можем? По большому счету, лучшим исходом будет, если кто-то заберет его к себе в семью, чтобы он рос в окружении любящих людей.

Наоко долго и пристально на меня смотрела, а потом нарушила молчание:

– Почему же мы до сих пор его не взяли?

На этом была поставлена точка.

Мы подписали документы, налагающие на нас обязанности патронатной семьи, и забрали мальчика домой.

Особых проволочек не возникло – мы были идеальными кандидатами: молодой женатой парой со стабильным доходом.

Поскольку имени парнишки так никто и не узнал, мы назвали его Санти – сокращенно от Сантьяго. Так решила Наоко: хотя сироту приютили белый британец и японка, она не хотела, чтобы мальчик забывал о своих корнях.

Забавно... На работе Наоко никогда не была уверена на сто процентов, что остановилась на правильном варианте. Долго думала о передвижениях по карьерной лестнице, о финансовых вопросах. Но когда дело касалось гуманистических соображений, она становилась тверда как кремень.

Я любил ее всем сердцем и до сих пор люблю.

Поэтому мне так тяжело далось расставание...

Меня вновь усадили на стул лицом к мониторам, словно готовили к интервью. Страж замер рядом, и я вдруг забыл обо всех своих аргументах.

Не представлял, захочет ли Наоко вновь меня увидеть. Но, так или иначе, она выжила в таинственном испытании, которое свело с ума Джона, и при этой мысли во мне зародилась непоколебимая уверенность.

Какой бы ни была упомянутая Стражем экспедиция, я знал, почему должен посетить объект: мне следовало разгадать загадку и найти решение, а потом выбросить все из головы и двигаться дальше. Боялся – если не последую этому плану, вольфрамовый сейф в мозгу откроется, его зловещее содержимое извергнется и испортит жизнь, которую я сам для себя создал. Я просто не имел права отступить.

Откашлявшись, я собрался с духом.

– В середине восьмидесятых мне довелось работать с исследователем Уильямом Кондоном. – Люди на мониторах заметно напряглись. – Вы его знали? Очаровательный человек, выдающийся нейробиолог. Нас наняли изучить природу странной череды убийств на Балканах. Местная полиция зашла в тупик, Интерпол тоже был сбит с толку. Меня пригласили в группу, поскольку точки, где произошли убийства, образовывали на карте необычные геометрические фигуры – убийца словно закодировал какое-то сообщение. Итак, полиции потребовался ученый, способный разобраться в подтексте послания. Порекомендовали меня. Увы, серия убийств получила широкую огласку, и в итоге на копов свалилось около сорока чистосердечных признаний. Каждый из признавшихся привел неопровержимые доказательства собственной виновности. Тридцать девять из них, разумеется, солгали. Возможно, что и все сорок. Из данных криминологической экспертизы следовало: во всех случаях действовал один и тот же человек. Как тут докопаться до истины?

Несколько человек на мониторах невольно наклонились к своим экранам, а один что-то записал на клочке бумаги.

– Как я уже упоминал вчера, случай Джона – сложная задача, тем более учитывая предсказание собственной смерти. Есть логичное, хотя и не слишком правдоподобное объяснение: он играл со мной, надеясь, что события будут развиваться именно так, как в итоге и случилось. Однако зачем он это делал, по-прежнему остается загадкой. Тем не менее имелась вторая, еще менее правдоподобная версия, которую мне следовало исключить.

Пара человек на экране одобрительно кивнули.

– Кондон на Балканах научил меня обращать самое пристальное внимание на так называемые микровыражения лица, зависящие от непроизвольных импульсов в миндалевидном теле мозга. Этот феномен был открыт Хаггардом и Исааком за несколько лет до нашей миссии, однако в криминалистике никогда не использовался. Исследование показывает: невзирая на способность человека лгать и выдумывать, на замедленной до предела записи мы можем увидеть мимолетное отражение настоящих эмоций. Эти вспышки длятся буквально доли секунды и в обычных условиях неразличимы, однако человеческий мозг контролировать их не умеет. Неважно, собираетесь ли вы солгать, сыграть или иным способом скрыть свои мысли. Микровыражения вас выдадут.

Улыбнувшись, я продолжил:

– Цицерон когда-то сказал: лицо – зеркало души. Интересно, понимал ли он, насколько попал в точку? Я изучил микровыражения лица Джона на предоставленной мне записи. Они проявлялись, хоть я и боялся, что ничего не обнаружу – настолько Джон был бесстрастен. Он вел себя, словно запрограммированный робот, и все же я заметил мгновенные отголоски подлинной эмоции. Джон испытывал отвращение, когда на него кричали. Я видел в его лице презрение и грусть. Даже... проблеск радости, когда он увидел меня.

Я покачал головой.

– Однако ключевой момент в другом: микровыражения появлялись не в качестве реакции на события, а возникали до их наступления. Поверьте, я много раз воспроизводил пленку. Фокус с колодой, допрос, самоубийство... Он не пытался ничего сочинять, знал обо всем заранее, словно видел предстоящее тысячу раз. Звучит невероятно, и все же я готов уверенно заявить – Джон обладал способностью прозревать будущее. Я прочитал это в его лице.

На некоторое время в комнате повисла тишина. Люди на мониторах, похоже, общались друг с другом, однако их голоса были почти не слышны. Я задумался: интересно, куда делся напарник Стража? По моим ощущениям, прошла целая вечность, и наконец с одного из экранов Стражу решительно кивнули. Встрепенувшись, он подошел к компьютерам и выключил их. Мы остались вдвоем.

– Вам дали разрешение выехать на объект, – повернулся он ко мне. – Возможно, вам удастся продолжить там свое расследование.

– Где находится объект?

Страж покачал головой.

– Иную информацию я сейчас давать вам не уполномочен. Не пытайтесь задавать вопросы, Гарольд, не испытывайте судьбу. Все поймете, когда окажетесь на месте.

Он жестом предложил мне подняться и выйти из комнаты. Как только дверь за нами закрылась, каменное лицо моего сопровождающего расслабилось. Хмыкнув, Страж покачал головой.

– Господи, до чего же вы упрямы, Гарольд! Мне говорили, что с вами непросто, но вы превзошли мои ожидания. Собирайте вещички, наш самолет улетает через полтора часа.

В самолете всего три пассажира: я, Страж и его молчаливый коллега. Страж травит анекдоты и потчует нас байками о военном прошлом, однако я давно перестал его слушать. Некоторое время даже не выглядывал в иллюминатор. Все равно смотреть там не на что – внизу безбрежная синева водной пустыни. Постоянно пялиться на нее утомительно, поэтому я принялся упорядочивать свои соображения и начал писать тебе письмо.

Разумеется, Страж настаивает на полной секретности, поэтому пришлось ему объяснить: письма представляют собой нечто вроде дневника научных наблюдений. Я обязательно должен доверить мысли бумаге, если от меня ждут помощи, и к этим заметкам буду обращаться по мере необходимости. Не знаю, каким образом отправить тебе мою писанину, Хэтти. Договорился с собой, что буду искать подходящего случая, и на том пока успокоился.

Час назад мы увидели объект. Мои спутники вскочили и приникли к маленьким иллюминаторам. Я последовал за ними и разинул рот, не сразу осознав, что предстало перед моими глазами.

Вдали виднелось нечто вроде огромной чернильной кляксы или шрама на чистом горизонте.

Назвать объект просто горой было бы неправильно. Да, у него очертания горы, возвышающейся над океаном и упирающейся вершиной в голубое безоблачное небо. Похоже, состоит она из скальных пород, поднявшихся со дна в силу тех же геологических процессов, которые дали жизнь всем прочим горам на планете.

Но ее размер... Боже, Хэтти, она невероятно огромна!

Пишу эти строки, пока мы приближаемся, хотя мои спутники уверяют: лететь еще добрый час.

В восьмидесятых мне приходилось бывать в Бутане и в Индии. Я видел Гималаи, разглядывал могучий Эверест, и был тогда безмерно потрясен. Однако сегодня я столкнулся с совершенно иным, грандиозным феноменом. Мы летим на высоте около тридцати тысяч футов, а гора вздымается над нами, словно пытаясь вырваться из нашего мира и пронзить небосвод.

Я прижался носом к иллюминатору, глядя вверх, как будто ожидая увидеть резвящихся на самой вершине богов Олимпа.

– Какова ее высота?

– По предварительным оценкам, – откликнулся Страж, – от тридцати восьми до сорока двух тысяч футов.

– Это невозможно! – У меня бешено заколотилось сердце. – Ни одна гора в мире не достигает подобной высоты. Как, черт возьми, может образоваться подобное чудище? Нет, так не бывает! Почему никто о ней не знал? Как я мог ничего не знать?

– В том-то и соль, Гарольд. – Страж холодно улыбнулся. – Пару месяцев назад этой горы не было.

Четверг, 24 января 1991 г

Рано утром

Нижний лагерь ^[4]

Дорогая Харриет!

Начинаю думать, что мне не следовало сюда приезжать. Вчерашний день оказался изматывающим: сплошные вводные, инструкции, совещания... Увидел здесь новых для себя людей. Кое о ком наслышан, знаю об их репутации. Все называют наше предприятие не иначе как научной экспедицией, попыткой эмпирически истолковать неожиданное и весьма странное явление. Видимо, так все и обстоит на самом деле. Должен признаться, что гора тянет к себе невероятно, необъяснимо, вызывая желание открыть нечто ранее неизвестное.

Впрочем, возможно, подобное восприятие задачи – лишь ширма, отсекающая иные, никем не озвученные мысли. Я провел много времени в компании приехавших сюда людей. Каждого из них доставили накануне, как и меня. Есть и другие – они находятся здесь дольше. Я видел, как они отводят глаза, когда мы проходим мимо, слышал неясный шепот.

Здесь далеко не все очевидно.

Наш самолет приземлился на вырубленную в камне короткую посадочную полосу. Подножие горы, уходя в воду крутыми уступами, не дает возможности сделать здесь что-то вроде пристани, поэтому и было найдено небольшое плато, выровняв которое организовали место для посадки. В конце полосы я обнаружил простенькую хижину и несколько незанятых палаток.

После приземления никаких объяснений не последовало: мы загрузились в вертолет – единственное транспортное средство, способное сесть на склонах выше импровизированного аэродрома, где остался напарник Стража. Он даже не вышел из самолета – видимо, должен был вернуться в пустыню.

Мы поднялись в воздух, и я невольно восхитился: надо же, столько лет прожил, а природа все еще способна меня удивлять.

У японцев есть слово «югэн». Его используют, говоря о восприятии величественности Вселенной. Оно в каком-то смысле означает осознание собственной малости и крайнюю степень смирения. Но лишь отчасти, поскольку это понятие выражает еще и ощущение совершенного покоя и равновесия, а также понимание своего места в гармонической структуре космоса.

Приходилось ли тебе бродить в ночи, любуясь звездами? Если да, скорее всего, ты чувствовала, как тебя постепенно захлестывает бездонная чернота Вселенной, как она проникает в мозг, словно превратившись в воду.

Здесь совсем другое.

Вертолет взмыл над отвесной стеной, простирающейся настолько далеко вверх и в стороны, что я не видел, где она кончается. В иллюминаторах перед нами плыл сплошной камень. Югэн, о котором я говорил, овладел мной не постепенно, а буквально в долю секунды. Откинувшись на спинку кресла, я погрузился в бесконечность. В голове стало пусто; никогда еще я не осознавал себя столь незначительным.

Достигнув пятнадцати тысяч футов, мы прибыли в нижний лагерь. У меня перехватило дыхание, однако я решил списать эти ощущения на высоту и разреженную атмосферу. Остальные, по-моему, дышали свободно.

– При таком ветре вертолет выше подняться не может, – пояснил Страж, когда я ступил на скалу.

Пришлось схватиться за дверцу, иначе меня унесло бы первым же леденящим все тело порывом.

– Мы ненадолго остановимся здесь – нужно акклиматизироваться. Все же удивительная штука человеческий организм: дай ему время, и он приспособится к чему угодно. Если вы попытаетесь сейчас же подняться еще выше, ваш мозг раздует так, что черепная коробка не сможет его вместить, и тогда – хлоп!

Страж приставил палец к виску и ухмыльнулся.

Я вздернул брови, и он, пожав плечами, отвернулся. Видимо, у горы имелось множество способов напомнить мне о бренности человека.

Нижний лагерь оказался куда больше, чем площадка, на которой мы сперва приземлились. На горном плато расположилось около четырех десятков больших вагончиков. Между ними стояли палатки; во всех направлениях сновали люди в перчатках и теплых куртках. В лагере было полно военных, и они, проходя мимо друг друга, то и дело отдавали честь, хотя никаких знаков различия на форме я не заметил. Операция планировалась явно очень масштабная. Признаюсь, это еще сильнее разожгло мое любопытство.

Я стоял, дрожа на ветру, так как никакой теплой одежды, уезжая из Таоса, с собой не взял. Разумеется, хотелось выяснить, что тут происходит, но вновь накатила усталость. Я был страшно измотан, меня подташнивало, к тому же начинало сказываться высокогорье.

– Вперед! – скомандовал Страж, перекрикивая рев ветра и гул генераторов. – Давайте зайдем куда-нибудь обогреться.

Он провел меня в вагончик-бытовку – совсем маленькую, пять на десять, обставленную по-спартански, как принято у военных: два стола и несколько стульев. Голые серые стены да дверца, ведущая в смежный отсек. Несколько человек то входили, то выходили, а в углу неподвижно стоял часовой с автоматом.

– Где Наоко? – бросил я взгляд на Стража.

– Всему свое время, – пробурчал он, подняв руку. – Присядьте, а я пока выясню, где остальные. Потом проведем небольшое совещание.

Я кивнул, продолжая дрожать от холода, и занял стул подальше от двери. Вскоре рядом со мной уселся высокий мужчина с падающей на лицо челкой темных волос и морщинками в углах добрых глаз. Похоже, возраст – лет пятьдесят с лишком. Он вручил мне одеяло и горячую на ощупь кружку.

– Не назвал бы это пойло нормальным кофе, – улыбнулся вновь прибывший и украдкой бросил взгляд на часового. – Хотя, если взять за шкалу грязь на одном конце и кофе на другом, жидкость несколько ближе к кофе, поэтому так и будем ее называть.

– Спасибо, – поблагодарил его я и, со вздохом глянув на свою рубашечку поло и бледные трясущиеся руки, завернулся в одеяло. – Боюсь, я оделся не по погоде.

– Ну, понятно – они ведь не говорят, куда вас везут. Видел, вы прилетели со Стражем? Сперва я подумал, что вы тоже из военных. Так или иначе, приятно слышать здесь британский говор. Сразу чувствуешь себя почти как дома.

Он протянул мне руку.

– Я Томас. Томас Фанг.

– Гарольд Танмор, – представился я, ответив на рукопожатие.

Он моргнул, не выпуская моей руки.

– Э-э-э... серьезно?

– Ну да.

– Тот самый Гарольд Танмор, который нашел решение дилеммы Шроффмана? Который открыл Восточный хребет?

Я смущенно покачал головой.

– Ну, насчет Шроффмана – там работала целая команда. Я практически не...

– Боже, какая честь... – Томас опустил взгляд на наши до сих пор сцепленные руки. – Простите, я просто вне себя. Знаете, так здорово, когда знакомое имя вдруг обретает лицо...

– Давно вы здесь?

– Несколько дней. – Он осторожно оглянулся. – Нам не слишком много рассказывают. Похоже, всех нас привезли только...

Дверь в вагончик открылась, и Томас замолчал на полуслове.

– Ровно в шесть собираем совещание, – бросил вошедший Страж. – У вас есть еще немного времени отдохнуть.

Я глянул на часы и сообразил, что не знаю, в каком мы часовом поясе.

– Вижу, вы уже познакомились с нашим геологом, доктором Фангом, – продолжил Страж. – Надеюсь, он поможет вам здесь освоиться.

– Сколько нас всего на горе?

– Часть нашей группы сейчас располагается в среднем лагере – на несколько тысяч футов выше. Здесь место для вновь прибывших, а именно для вас, доктора Фанга и мистера Таулза, молодого химика. Он прилетел вчера. Есть еще вспомогательный персонал – техники и снабженцы, обеспечивающие жизнедеятельность лагеря, но с ними вам постоянно общаться не придется. Ученых у нас всего несколько человек.

– Тогда почему... – нахмурился я и замолчал.

Для сравнительно недавнего географического открытия меры безопасности принимались весьма впечатляющие.

– Сколько экспедиций уже посетило этот объект?

– Гарольд, вы скоро получите ответы на все ваши вопросы, – ответил Страж. – А пока перекусите, выберите себе палатку и распаковывайте вещи. Мы останемся в нижнем лагере на ночь. Пройдем акклиматизацию и двинем наверх.

Я хотел было возразить, потребовать ответов сию секунду, еще раз спросить насчет Наоко, однако, посмотрев в спину развернувшегося к двери Стража, понял: не стоит тратить время.

Томас мягко предложил:

– Давайте покажу, где можно раздобыть теплую одежду. Кроме того, вы наверняка умираете с голоду.

Я решил придержать возникшие вопросы хотя бы до совещания. Томас был проводником очень доброжелательным, однако с первых минут в лагере я опасался кому-либо доверять – уж слишком многое от меня скрывали. До сих пор не удалось встретиться с Наоко. Несмотря на все, что между нами произошло, я испытывал непреодолимую потребность ее увидеть, убедиться, что с ней все в порядке, – даже не мог сосредоточиться на невероятной тайне феномена, по которому бродил. Ясно было одно: хотя вся операция проводилась на официальных основаниях, под внешней видимостью таилось нечто не совсем мне понятное. Мы находились на фантастически колоссальной горе, возникшей словно по мановению волшебной палочки. Почему же Страж ведет себя так, будто тут нет ничего удивительного? И не только он...

Мы быстро съели немудреную кашу с капелькой меда, и Томас показал, как устроить палатку, в которой мне предстояло спать.

До совещания оставался еще час, однако я даже не прилег – решил попробовать хоть что-нибудь выведать. Ничего не мог с собой поделать: таинственность всегда лишала меня покоя.

Натянув теплую куртку и ботинки – всего на пару размеров больше, чем нужно, – я вышел на улицу. Практически сразу сбилось дыхание – даже короткая прогулка в условиях высокогорья казалась марафоном.

Между палатками и вагончиками, надвинув на лицо капюшоны и опустив головы, сновали люди с коробками разного размера. Я ускорил шаг, догнал одного из незнакомцев и, задыхаясь, пошел рядом с ним. Сделал попытку поздороваться, однако ветер отнес слова в сторону. Мужчина поспешил дальше, ничего не ответив, и я отстал. Оглядевшись, заступил дорогу другому, не дав ему возможности меня обойти. Человек резко остановился.

– Привет! – сделал я вторую попытку.

– Что нужно?

Вопрос прозвучал, словно обвинение. Я вгляделся в лицо под капюшоном. Запавшие глаза, глубокие, словно порезы, морщины, под носом замерзла струйка крови. Я вздрогнул, невольно вспомнив об ужасном самоубийстве Джона.

– Могу я задать вам несколько вопросов?

– Нет, не можете, – ответил человек и, протиснувшись мимо меня, исчез в вагончике, захлопнув за собой дверь.

Я хотел уже уйти, когда заметил, что дверь слегка приоткрылась, словно приглашая меня внутрь. Сделав пару быстрых шагов, я попытался ее распахнуть, но не тут-то было. В щелке появилось изборожденное морщинами лицо. Человек держал дверь, не давая мне войти.

– Отступитесь, – буркнул он.

– От чего отступиться?

Он прищурился, но промолчал.

– Что здесь происходит?

Вместо ответа лицо исчезло в глубине вагончика, и я вновь попробовал войти, однако дверь даже не шелохнулась. Через секунду лицо появилось опять, только теперь почти все морщины на нем куда-то делись. Гладкая, розовая от морозца кожа... Человек будто вдруг помолодел лет на десять. Я ошеломленно захлопал глазами. Что это – трюк, игра света?

Он наклонился ко мне.

– Это все не для вас, ясно?

Дверь закрылась перед моим носом.

В вагончик, где было назначено совещание, я пришел задолго до начала. Выделенная мне палатка была тесновата, и, честно говоря, находясь в ней в одиночестве, я начинал испытывать клаустрофобию.

Стулья в вагончике расставили кругом. В углах, словно горгульи, застыли два охранника. В помещении я застал единственного участника экспедиции – молодого на вид человека с бледной кожей и копной неестественно рыжих волос. Он бросил на меня взгляд и робко улыбнулся, словно хотел поздороваться, однако ему, похоже, помешала повисшая в зальчике суровая тишина. Один из охранников переступил с ноги на ногу, и рыжий вновь уставился в пол.

Я уселся в дальнем конце. Вскоре к нам присоединился Томас и занял место рядом со мной. В какой-то момент он открыл рот, но тут же будто одернул себя и не сказал ни слова. Видимо, оба находились под влиянием страха и тревожного ожидания, которые испытал и я, едва увидев гору. Ее необъятность и вправду заставляла погрузиться в благоговейное молчание. Томас машинально потер палец на левой руке, и я обратил внимание на явный след от обручального кольца. Мы продолжали ждать начала мероприятия в полной тишине.

Наконец я поднялся и сделал себе чашку кофе – в углу предусмотрительно поставили чайник. Каждый звук, будь то плеск воды или стук чайной ложечки, отдавался эхом в тесном помещении. Сев, я попытался поймать взгляд Томаса, но тот, слегка запрокинув голову, прикрыл глаза.

Прошла целая вечность, прежде чем дверь вновь открылась. В вагончик решительно вошла раскрасневшаяся от холода коренастая русоволосая женщина, и мы дружно уставились на нее. Острые черты, суровое лицо, волосы собраны на затылке в тугой пучок, безупречная выправка – одета она была в строгую военную форму.

Вслед за ней почти тут же появился Страж. Женщина остановилась в передней части помещения, Страж встал за нашими спинами.

– Добро пожаловать на объект, – начала дама с явным американским акцентом. – Я полковник Палмер, и мне доверено возглавить нашу экспедицию. С майором Батистой вы уже знакомы.

Вероятно, она заметила наше смущение и раздраженно хмыкнула.

– Судя по всему, майор представился вам Стражем?

Я обернулся. Страж вел себя непривычно тихо. Представление об армейской иерархии я имел довольно ограниченное и все же сообразил, что майор наверняка подчиняется полковнику. Впрочем, на язвительное замечание Палмер он ответил недобрым взглядом – таким я его еще не видел. Женщина пожевала губами, однако больше Стража не трогала. Выдержав паузу, она вновь обратилась к нам:

– Полагаю, вы уже успели познакомиться, но закроем этот вопрос для протокола. Все вы являетесь членами научной экспедиции. Каждого выбрали за достижения в своей области – химия, геология, физика. Вторая часть команды – биолог и антрополог – ожидает нас в среднем лагере.

Я покосился на коллег, ожидая удивленных возгласов, однако они молчали как рыбы. Биолог? Допустим. Но за каким, интересно, чертом потребовался антрополог? Неужели на горе обитают люди?

– Для начала, – продолжила Палмер, – попрошу каждого из вас представиться официально. Мистер Таулз?

Рыжеволосый парень встал и смущенно отсалютовал собравшимся.

– Привет, друзья! Меня зовут Джет, я из Нью-Джерси. Очевидно, я приглашен в качестве химика. У меня имеется действующий контракт с Массачусетским технологическим институтом, я выполняю для них кое-какую работу. – Он посмотрел на Палмер, затем вновь перевел взгляд на нас с Томасом. – Этого... э-э-э... достаточно? Следует ли мне привести какие-то любопытные факты? Рассказать о любимом блюде? Если что, я люблю пиццу, просто теряю над собой контроль.

Я невольно рассмеялся, и на душе стало тепло и приятно.

– Вполне достаточно, мистер Таулз, – нахмурилась Палмер. – Можете садиться. Давайте продолжим знакомство.

Я глянул на Томаса и слегка пожал плечами, чувствуя себя немного странно от подобного вынужденного официоза. Он лишь улыбнулся.

– Меня зовут Томас Фанг, я профессор климатологии и метеорологии в Кембриджском университете. Похоже, сюда попал больше по части геологии. Конечно, хотелось бы сказать, что у меня захватывающая душу работа, но в основном... она просто требует от меня много читать. Должен сказать, что наша гора – просто чудо. Для меня большая честь оказаться здесь вместе с вами.

Он сел, и все присутствующие уставились на меня.

– Хм, да. Я... я Гарольд Танмор, физик. Всегда любил определение «консультант в области физики», но увы. Оно отчего-то так и не прижилось. Э-э-э... раньше я был врачом. – Я попытался изобразить милую улыбку. – Собственно, об объекте я узнал только вчера. Рад со всеми познакомиться.

Страж негромко фыркнул в своем углу.

– Итак, все представились. С нами нет только Роджера. Похоже, его придется немного подождать, хотя это вполне предсказуемо.

– Роджер скоро появится, – вставила Палмер. – Он заверил меня, что будет обязательно, тем не менее я не буду ради него задерживать совещание.

Она включила маленький проектор и подсоединила его к ноутбуку. На экране появилось изображение горы.

– Мы собираемся установить, откуда взялся наш объект и что означает его появление. Последняя экспедиция сообщала о некотором количестве аномалий, в которых, как нам кажется, вы сумеете разобраться. Природу аномалий мы разъясним дополнительно – сегодняшнее совещание не научное, а организационное. Наука не в моей компетенции. Мы подробно разберем все с научной точки зрения в среднем лагере, когда встретимся с остальными участниками экспедиции – доктором Зурами и доктором Воликовой.

Я поперхнулся глотком кофе и пробормотал:

– С кем, простите?

Полковник Палмер, недовольная, что ее вдруг перебили, бросила на меня тяжелый взгляд:

– Что вас смутило?

– Правильно ли я понимаю, что биолог нашей экспедиции – Полина Воликова?

– Именно так. Московский государственный университет откликнулся на нашу просьбу.

Я очередной раз захлопал глазами и сообразил, что пялюсь на Палмер примерно так же, как при знакомстве смотрел на меня Томас. Поразила, ничего не скажешь. Знаешь, Хэтти, Страж оказался совершенно прав, утверждая, что имя Наоко заставит меня согласиться на все условия, но, между нами, возможность поработать с Полиной Воликовой значила бы ничуть не меньше. Ее труды в области расшифровки последовательности ДНК и составления карты человеческого генома не знают себе равных.

Из размышлений меня вырвал голос Палмер.

– Сейчас мы находимся на высоте пятнадцать тысяч футов, и некоторые из вас уже ощутили на себе воздействие высокогорья. Со временем ваш организм приспособится, и мы сможем продвинуться еще выше. Предварительные осторожные оценки говорят о том, что...

Дверь вагончика распахнулась, и на пороге возник высокий блондин в бело-сером камуфляжном комбинезоне. Не обращая внимания на замявшуюся Палмер, он невозмутимо прошел мимо нее к маленькому столику в углу и налил воды в картонный стаканчик.

Палмер раздраженно прикрыла глаза, но быстро взяла себя в руки.

– Итак, по самым осторожным оценкам, гора достигает в высоту от тридцати восьми до сорока тысяч футов – то есть она более чем на десять тысяч футов выше Эвереста. Сейчас температура воздуха – около нуля по шкале Цельсия; чем выше мы пойдем, тем будет холоднее.

Блондин фыркнул, стоя к нам спиной, и бесцеремонно звякнул ложечкой, словно не замечая, что комната полна народа. Инструктаж его, похоже, не интересовал.

– Немаловажно, что, чем выше мы поднимаемся, тем более выраженным становится и воздействие высоты, – с трудом скрывая раздражение, продолжила Палмер. – Вы столкнетесь с...

Блондин поднес стакан к губам и сделал несколько громких глотков, затем обернулся, скрестил руки на груди и присел на край столика. Я обратил внимание на его интересное, чисто выбритое лицо с твердыми чертами и густыми бровями. Он окинул комнату взглядом ярко-синих глаз. Палмер воззрилась на него, но он лишь махнул рукой – продолжайте, мол.

– Уважаемые участники экспедиции, позвольте представить вам сэра Роджера Беттана, – вздохнула Палмер.

Тот усмехнулся, не потрудившись привстать.

– Приятно познакомиться. Хорошо, что тут устроили маленькое собрание, а то я не знал, куда девать время. В общем, я отвечаю за то, чтобы доставить вас наверх в целости и сохранности. Вопросы есть?

Все промолчали.

Беттан глянул на Палмер и покачал головой, а потом, отклеившись от столика, подошел к ее ноутбуку и принялся щелкать клавишами.

– Значит, вы – альпинист? – осведомился я.

– Я солдат, – ответил он, не отрываясь от экрана. – Австралийский спецназ, десантные войска. Пожалуй, вы не вспомните столько гор, сколько я совершил восхождений. Эверест, Аннапурна, Чогори... Собственно, все семь вершин ^[5].

– Доставить нас наверх? Что конкретно вы имеете в виду?

Палмер сделала шаг вперед.

– Первой экспедиции не хватило опыта для выполнения задачи, поэтому сегодня с нами мистер Беттан. Он сделает все, чтобы неудача не повторилась.

Я покосился на Томаса, и тот в замешательстве пожал плечами. Беттан щелкнул еще по одной клавише, и на экране появился подробный график.

– Вот этапы нашего восхождения, – пояснил он. – Нам следует пройти акклиматизацию и подготовить вас к последствиям горной болезни. Программа адаптирована для новичков, и все же нам придется двигаться достаточно быстро, поэтому комфорта не ждите. Переночуем здесь, потом совершим восхождение к среднему лагерю – это на несколько тысяч футов выше. Там проведем четыре ночи. Вертолет нам уже не поможет – на такой высоте слишком разреженная атмосфера, у него просто не будут вращаться лопасти пропеллера. Стало быть, действуем по старинке. Мы поднимемся к...

Он вдруг замолчал, заметив поднятую руку Джета.

– Что вы хотели?

– Постите, но я покорил в свое время пару вершин, – заявил Джет. – Даже, могу сказать, не самых низких. Ваш график слишком оптимистичен. Мы не успеем подготовить организм к последствиям горной болезни.

В глазах Беттана вспыхнул огонь.

– Ах, вы покоряли горы? Что ж, приношу вам глубочайшие извинения. Не хотите ли занять мое место?

– Нет, – пробормотал Джет. – Я просто...

– То есть вы суете свой нос в то, в чем ни черта не смыслите? Отлично! Буду знать, что придется работать с идиотами. Если вы соблаговолите держать рот на замке и слушать, то поймете: у нас нет выбора. Гора находится в южной части Тихого океана, чуть ниже экватора, а значит – сезон муссонов продлится здесь примерно до конца марта. Понимаете, о чем я?

Джет поник.

– Сейчас единственное подходящее время для восхождения на столь высокую гору, – вздохнул Томас. – Если не будет муссона, мы столкнемся с порывами ветра скоростью до ста миль в час и просто не сможем удержаться на склоне. Подняться будет невозможно.

– Когда имеешь дело с горой таких масштабов, окно сужается, – подтвердил Беттан, ткнув пальцем в свой график. – У нас есть время максимум до конца февраля. Дальше наша гора станет недоступной надолго. Первая экспедиция пошла слишком рано и потерпела неудачу. Сейчас же окно открыто, но вот-вот закроется.

– Роджер много раз совершал походы с группами, – вставила Палмер. – Если он говорит, что график приемлемый, значит, так и есть. Я ему верю. Думаю, мы пройдем.

Явно не убежденный Джет откинулся на спинку стула.

Я поднял руку, и Беттан бросил в мою сторону тяжелый взгляд.

– Слушаю.

– Простите, возможно, я не все знаю... По-моему, и в нижнем лагере достаточно материала для исследований. Есть ли необходимость карабкаться наверх, если восхождение опасно? Зачем нам двигаться еще выше?

Беттан рассмеялся. Смех у него был странным, неприятным.

– Зачем, говорите? Еще месяц назад я считал, что уже покорил самые высокие пики планеты. И вот выясняется: в самом центре океана откуда ни возьмись появилось нечто более грандиозное. Сейчас эта гора здесь, но, если мы будем ждать следующего сезона муссонов, вполне возможно, она к тому времени исчезнет. Откуда нам знать? Поэтому у нас единственный вариант. Если в вас есть хоть капля любознательности, мы взойдем на вершину.

Беттан закончил речь и вышел из вагончика, не дожидаясь комментариев. Палмер молча проводила его взглядом. У меня в голове крутилась тысяча вопросов, на которые я сегодня не получил ответа. Для чего мы здесь на самом деле? Что происходит со вспомогательным персоналом лагеря? Что случилось с первой экспедицией? И самое важное: где, в конце концов, Наоко?

Палмер вновь встала перед нами и заговорила, сбавив тон:

– Как сказал Роджер, первая экспедиция не добилась успеха. Подъем совершило десять человек, и лишь двое вернулись обратно – мистер Макаллистер и доктор Танака. Мы обнаружили их в верхнем лагере, откуда они пытались спуститься. Остальные, по всей видимости, погибли, замерзнув на вершине. Во всяком случае, так сообщили нам выжившие. Тел мы не нашли. – Она сделала паузу, окинула нас взглядом и продолжила: – Безусловно, мистер Танмор прав – в районе нижнего и среднего лагерей есть что исследовать, и все же первая экспедиция приняла решение идти дальше. Последние сеансы связи с ними вышли довольно сумбурными, однако мы поняли: им удалось открыть нечто интересное, более того – революционное, чего здесь, очевидно, нет. Увы, Макаллистер и Танака не смогли нам толком рассказать, что случилось, и поэтому мы намерены пройти по их следам – разумеется, с более серьезной подготовкой.

Она вгляделась в наши лица и наверняка заметила в них тревогу.

– Не буду вам лгать и прикидываться: наше предприятие опасно. Забираться на гору в два раза ниже нашей тоже рискованно, а здесь, как я уже говорила, есть некоторые... аномалии. Вы вправе отказаться. Если не хотите продолжать поход – вас эвакуируют отсюда на вертолете. Тем не менее на сей раз у нас иные условия. С нами доктор Танака, уже совершившая восхождение, испытавшая на себе его трудности. С нами один из самых опытных альпинистов в мире. Роджер сложный человек, однако он знает, что делает. Он не раз спасал жизнь людям и успешно проводил экспедиции по коварным маршрутам. Мы подготовлены гораздо лучше по сравнению с первопроходцами.

Палмер замолчала, ожидая вопросов. У меня их не убавилось, тем не менее я сдержался: не было уверенности, что получу правдивые объяснения. Так или иначе, гора бросала вызов не только нашим физическим возможностям, но и умственным. Почему подобный пик появился именно здесь? Какие процессы способствовали его образованию? Постижение причин могло коренным образом изменить наши представления о Вселенной, и перед лицом подобных загадок мои тревоги казались ничтожными.

– Хорошенько выспитесь ночью, – посоветовала Палмер. – На рассвете встречаемся здесь же.

Выходя из вагончика, я заметил, как она отвернулась и быстро сунула в рот никотиновую жевательную резинку.

Вернувшись в палатку, я лег. Сон не шел. Было уже поздно, около одиннадцати. Ноги совсем заледенели, и, как бы я ни устраивался, холод проникал до самых костей. Я совсем уж собрался сходить в палатку с экипировкой, разжиться еще чем-нибудь теплым, однако, прислушавшись к завыванию ветра, передумал.

Снаружи шел снег, и тяжелые хлопья стучали по крыше палатки. Я поднял взгляд вверх: маленькие сугробы, подсвеченные луной, сливались в причудливые темные фигуры. То и дело, не выдержав собственной тяжести, они соскальзывали вниз, падая со звучным хлопком, каждый раз заставляющим меня дергаться.

На улице блеснул луч фонарика, и я насторожился, затем послышались шаги. Сердце забилось чаще. Кто там бродит глубокой ночью? И зачем?

Невидимая рука расстегнула замок на брезентовой стенке, и я вскочил на ноги. В проеме возникла копна рыжих волос.

– Добрый вечер, это я, Джет! Вы здесь, Гарольд?

– Хм... да, конечно.

– Знал, что вы не спите. В первую ночь на горе никому не удается заснуть. Я принес вам теплые носки.

Джет дернул замок дальше вниз и просунул внутрь руку с пластиковой бутылкой, внутри которой плескалась янтарная жидкость.

– Выпить хотите?

– Господи, еще как! – вздохнул я, протерев глаза.

Мы уселись, завернувшись в одеяла, которые Джет тоже захватил с собой. Я первый раз за все время в лагере согрелся: не знаю, что было тому причиной – то ли присутствие в палатке еще одного человека, то ли теплые вещи, то ли глоток рома.

– Где вы его раздобыли? – спросил я. – Они ведь досматривали наши сумки...

– Пронес контрабандой, – ухмыльнулся Джет. – Вспомнил старый студенческий трюк: надо просто налить выпивку в бутылку из-под шампуня или геля для душа. Никому и в голову не придет проверять, что там внутри. Когда меня вербовали в экспедицию, я решил, что в таком местечке точно без рома не обойдешься. Оказалось, не ошибся, однако какой смысл в алкоголе, если его не с кем распить? Уж простите, что ворвался к вам без приглашения. Иногда могу быть бесцеремонным.

Я улыбнулся и отпил еще немного рома.

– Не за что извиняться.

– Слушайте, вы ведь тот самый Гарольд Танмор?

– Насчет «того самого» немного сильно, но вообще – да. Именно так меня зовут.

– Знаете, когда я понял, кто вы, почувствовал облегчение. Настоящий ученый, а не еще один религиозный фанатик. Вы ведь не по этой части, верно?

Я растерянно моргнул.

– Да нет... Когда-то, может, и придавал значение религии...

Джет снова ухмыльнулся.

– Ага, так и думал. Пришло время, и вы увидели истинный свет, да? Самое главное, что вы больше не занимаетесь этой ерундой.

– Вы сказали – еще один религиозный фанатик? – нахмурился я.

Джет закатил глаза.

– Ну... Томас человек довольно приятный, но, между нами, я никогда не понимал, как можно быть ученым и одновременно верить в бога. Это ведь совершенно несовместимо с системой научных знаний. Мои родители были религиозны – в детстве заставляли меня посещать церковь, распевать гимны. Словно в секте жил, честное слово! Часто размышлял: умные ведь люди, почему они не чувствуют, насколько лицемерно их поведение? Каждый раз, когда кто-то заводит шарманку – Господь то, Господь сё, – я думаю: ну что за идиот!

Я сидел молча, не зная, как ответить. Джет смущенно опустил взгляд, будто устыдился своих жалоб. Я решил как-то отреагировать, чтобы сгладить неловкость, однако он заговорил снова:

– Слушайте, мы с вами попали в странную историю.

– В странную? – усмехнулся я. – Не просто в странную, а в крайне неоднозначную. Армейские чины, австралийский спецназовец, ученый из Москвы... Кто на самом деле здесь всем заправляет?

– Черт его знает, – пожал плечами Джет. – Умом понимаю, что должен быть встревожен, а вместо этого испытываю лишь возбуждение. Подумать только! – Он взмахнул рукой. – Что может значить эта гора? Надеюсь, мы не стали жертвами массовой галлюцинации...

– Полагаете, такое возможно? – покачал головой я, передав ему бутылку.

– Невозможно и невероятно, но вы ведь помните, как говорил о невероятном Шерлок Холмс?

– Отбросьте все невозможное, а то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался.

– Бинго! – просиял Джет.

– В том-то и загвоздка, – возразил я. Ром делал свое дело, и я с удовольствием начал развивать предложенную тему. – Как определить, что именно невозможно в нашей истории? Мы точно на горе, тут двух мнений быть не может. Сам факт ее существования, как минимум, говорит: мы далеко не всё понимаем о мире.

– Ага, поэтому я рад оказаться здесь в хорошей компании. Занятно будет разгадывать тайны этого колосса. Как представлю, что мы уже на объекте, что нам предстоит сделать открытия, что мы первые покорим вершину... С одной стороны, охватывает ужас, с другой – восторг.

– Знаете, – пробормотал я, протянув руку за бутылкой, – наверное, закончится тем, что мы с вами подружимся.

– Боже, надеюсь! Нет ничего хуже, чем работать с людьми, с которыми не хотел бы дружить.

Он наклонился ко мне, словно боялся, что снаружи подслушают наш разговор. В тусклом свете я первый раз заметил, что его лицо усеяно веснушками и даже глаза отсвечивают рыжим. Джет был совсем молод.

– Хотите, скажу вам, что здесь действительно странно?

– Валяйте.

– Я начал брать образцы с первых же минут, как появился на горе. В основном все оборудование находится в среднем лагере – так мне сообщили, – но я привез с собой портативный набор. Не терпелось узнать, каков химический состав горных пород, снега и прочего.

– И что же?

– Так вот... – Джет заговорщически понизил голос, оглянувшись по сторонам. – Я нашел во льду следы магния, натрия и даже аммония. Ну, то есть этого следовало ожидать. Снег при замерзании способен поглощать химические вещества из атмосферы. Однако стоит его растопить, и некоторые элементы – например, магний – начинают ускоренно распадаться, деградировать.

– Да, разумеется.

– Вот я и ожидал, что выделенный мною магний, как обычно, постепенно исчезнет из образцов – по грубой оценке, за несколько недель или за пару месяцев. Знаете, сколько времени распад занял на самом деле? Пять часов!

Я снова протер глаза и наклонился к собеседнику. Теперь мы оба разговаривали почти шепотом.

– Но как... У вас есть гипотеза, почему это происходит?

– Не имею ни малейшего представления. Возможно, в атмосфере горы присутствуют какие-то катализаторы, хотя я ничего такого не обнаружил. – Он помотал головой. – Словно кто-то нажал на дистанционке кнопку ускоренной перемотки. Я не нахожу в этом процессе очевидного смысла, зато точно знаю: от нас что-то скрывают. И это еще не все. Я беседовал с парой рабочих, помогавших строить нижний лагерь. Похоже, они считают...

Снаружи раздался громкий хлопок, и мы с Джетом подпрыгнули.

– Что это было? – нервно прошептал он.

– Возможно, снег свалился с крыши. Я уже...

Замок на стенке палатки разошелся в стороны, и к нам заглянул Страж.

– Не спите?

Я покосился на Джета, вцепившегося в бутылку, словно нашкодивший школьник, и едва сдержал смех.

– Что-то случилось?

– Мне надо с вами поговорить, Гарольд. Наедине. Выйдете?

Страж выразительно глянул на Джета.

Тот пожал плечами и кивнул, явно обрадовавшись, что не влип в неприятности. Я натянул перчатки и вышел под падающий снег.

– Зачем я вам потребовался?

– Подумал, вы захотите к ней заглянуть, – сказал Страж. – Учитывая, что только из-за нее и согласились.

– К Наоко? – У меня зачастило сердце. – Так она здесь? Палмер вроде бы говорила, что остальные члены экспедиции ждут в среднем лагере...

– Нет, ей следовало спуститься ниже для акклиматизации. Она... была не в форме. Возможно, горная болезнь. Мы держим ее в вагончике недалеко от вашей палатки. Могу вас отвести.

– Вы ее... держите? – недоуменно переспросил я. – Да что с ней случилось?

– Пойдемте со мной, – махнул рукой Страж, не ответив на вопрос.

Я побрел за ним. У дверей вагончиков стояли солдаты, остальные члены экспедиции сидели по палаткам. Ночью территория освещалась тусклыми электронными светильниками, отбрасывающими желтые отблески на снег. В небе висела бледная луна, периодически скрываясь за облаками, и на скалах танцевали тени.

Страж продвигался вперед, и я старался не отставать, чувствуя, как тяжело дается каждый вдох в разреженной атмосфере.

– Почему ее выбрали для первой экспедиции? – спросил я, догнав своего проводника.

Он нахмурился и нехотя сказал:

– Доктор Танака чрезвычайно талантливый специалист полевой медицины. О ее работе с Красным Крестом в Эфиопии в середине восьмидесятых ходят легенды. Разве вы не в курсе?

Я промолчал. Последние десять лет мы явно были очень заняты сами собой. Я и не знал, что Наоко ушла из больницы, хотя Страж меня не слишком удивил. После произошедшего между нами ничто не могло остаться по-прежнему.

– Я не поднимался на гору в составе первой экспедиции, – продолжил Страж. – Отвечал тогда за набор и проверку команды вместе с полковником Палмер.

– А теперь, значит, вы с нами?

Он кивнул.

– Да, мы решили, что наше участие необходимо.

Он шел так быстро, что я снова отстал и бросил ему в спину:

– Прошу вас... Прежде чем я увижу Наоко, скажите откровенно: что с ней?

– Не переживайте. Физически с ней все хорошо, во всяком случае – не хуже, чем у других. И все же она вернулась не совсем... в порядке.

– Что вы имеете в виду?

– Я не психиатр. Паранойя, психоз – симптомы довольно разнообразные. Ну, вы видели Макаллистера. Когда мы нашли их укрывшимися в верхнем лагере, он не промолвил и двух слов. У него с лица не сходило такое странное, безмятежное выражение... В случае с Танакой о безмятежности говорить не приходится.

Он замолчал и, покачав головой, продолжил путь. Я побрел за ним. Перед глазами всплывали образы Наоко, Джона и комнаты, в которой он застрелился, залив меня кровью. Наконец мы подошли к маленькому металлическому вагончику на краю лагеря, совсем рядом с обрывом. Было темно, ничего не увидишь, да и смотреть страшно – уж больно головокружительная пропасть открылась бы внизу. На двери вагончика висел большой замок, и Страж достал ключ.

– Мы держим ее здесь, – повторил он. – Для безопасности.

– Для безопасности? От чего?

– После происшествия с Макаллистером? В основном – от нее самой. – Он остановился у порога. – Давайте внесем ясность: ваш приятель Джон точно перестал быть нормальным человеком, но, во всяком случае, его действия подчинялись логике. Он выражался четко и связно, даже если нес безумный бред. Поэтому его отправили в пустыню – нам требовался взгляд со стороны. Но Танака... Ее сознание спутано, она одержима. Постоянно уточняет, сколько времени, этот вопрос ее особенно волнует. Мы дали ей часы, но Танака им не доверяет. Маниакально ведет календарь. Вскоре после прибытия в нижний лагерь она попросила мел и доску, чтобы отмечать каждый проведенный в лагере день. Говорит, это необходимо. Так или иначе, мы не находим в ее поведении смысла.

Я положил руку Стражу на плечо, не дав отомкнуть замок.

– Почему вы не отвели меня к ней раньше? Почему дождались глубокой ночи?

Он понизил голос.

– Полковник Палмер считает вашу встречу не лучшей идеей, а я надеюсь, что знакомое лицо поможет Танаке прийти в себя. Уверены, что хотите ее видеть?

Я тяжело сглотнул и постарался говорить спокойно, не тревожа дверцу вольфрамового сейфа.

– Совершенно уверен.

– Хорошо. Я войду первым, – вздохнул Страж. – Держитесь пока за моей спиной.

Он открыл дверь. Если бы не холодный луч луны, в царящей внутри чернильной темноте совсем ничего нельзя было бы разобрать. Страж нащупал выключатель, повернул его, и свисающая с потолка лампочка, мигнув, залила помещение желтоватым светом.

У меня екнуло сердце. Наоко спала, завернувшись в одеяло, и при щелчке выключателя слегка пошевелилась. У ее койки стояла школьная доска, покрытая резкими штрихами. Мало того, я увидел сотни пометок на стене – где-то они сбивались в группы, где-то шли поодиночке.

– Сколько она уже здесь? – прошептал я.

– Двенадцать дней.

Я едва совладал с желанием броситься к Наоко, разбудить ее и прижать к груди.

Страж сделал пару медленных шагов вперед, и Наоко, сев в кровати, уставилась на него. По сравнению с моими воспоминаниями она не только внешне стала старше, но и ожесточилась. Раньше лицо ее было открытым, а теперь выглядело холодным и отрешенным. Наоко словно оказалась в другом измерении, и я видел лишь какую-то ее часть. Так или иначе, она здесь... Я открыл рот – и не смог произнести ни слова. Что обычно говорят Святочному духу Прошлых лет? ^[6] Особенно когда он сдал куда сильнее, чем ты.

– Доктор Танака... – заговорил Страж. – Я привел человека, который очень хочет вас повидать. Вы ведь его знаете?

Я сделал глубокий вдох и вышел на свет.

Наоко посмотрела мне в лицо, и этот тяжелый миг растянулся для меня надолго.

А потом она закричала.

Я у себя в палатке. Джет ушел. Пытаюсь заснуть, но сон по-прежнему не идет. Чертовски холодно – страшно мерзнут ноги, пальцы рук, да и все тело. Наверное, мне никогда не удастся согреться. Вижу перед собой лишь лицо Наоко – рот, принявший форму буквы «О», и рвущийся из него пронзительный вопль. Нет, я не испугался. По-моему, страха не было, скорее – грусть.

Никак не могу отогнать от себя прошлое. Выбор, который мне пришлось сделать, воспоминания, похороненные в тайном сейфе. Я не в состоянии больше писать – руки дрожат от холода и волнения. Сейчас уже не до письма.

Я хотел поговорить с ней, Хэтти. Собирался унять ее боль, облегчить горе – и не сумел.

Не смог.

Она кричала, пока я не вышел из вагончика.

Четверг, 24 января 1991 г

Вечер

Средний лагерь

Дорогая моя Харриет!

На рассвете мы начали восхождение к среднему лагерю. Беттан заявил, что нам потребуется каждый час светлого времени суток.

Наша команда состояла из десяти человек, и еще двое ждали нас в среднем лагере. Мы с Томасом и Джетом взяли наборы первой необходимости – вода, фонарики, альпинистское снаряжение и аптечки. Беттан, Палмер и Страж забросили на спину огромные рюкзаки с едой, бутылями воды и дополнительной экипировкой для преодоления самых труднодоступных мест. С нами шли еще три человека, в одном из которых я признал вчерашнего часового на совещании.

Их представили нам как рядовых Паркера, Сэндерсона и Миллера. В разговоры они не вступали. Все трое натянули на лица балаклавы, так что одного от другого было не отличить. Рядовые тащили с собой большие кислородные баллоны и напоминали аквалангистов, готовящихся к погружению во враждебные глубины. Каждый прихватил с собой с собой по дробовику и по винтовке, и у меня при взгляде на оружие по спине пробежал холодок. Опять же вспомнился вопрос: зачем нам антрополог?

С кем мы ожидаем встречи? Что надеемся здесь обнаружить?

Наоко шла впереди, сразу за Беттаном. На этот раз при виде меня она не закричала, но и смотреть в мою сторону не смотрела. Я старался держаться от нее подальше, пока мы в предрассветной темноте готовились к выходу. Помнила ли она о предыдущей ночи?.. За ней двигалась полковник Палмер, настоявшая, чтобы Наоко к нам присоединилась: последний выживший участник предыдущей экспедиции наверняка многое повидал наверху. Впрочем, какие бы события там ни произошли, Наоко ничего не помнила или, как минимум, не могла об этом говорить. Палмер рассчитывает, что по мере восхождения память начнет к ней возвращаться. Я в ее теории сомневаюсь.

Остальные выстроились в колонну, привязавшись друг к другу страховочной веревкой. Палмер решила держать Наоко в центре группы, как самую хрупкую из всех, и я был ей признателен, хотя и тревожился из-за того, что мне довелось вчера увидеть, – как она перенесет сложный поход? Впрочем, поглядывая на нее, я не мог отделаться от мысли, что Наоко вовсе не настолько слаба – шла она сосредоточенно, гордо выпрямив спину, будто высота и крутой подъем ничего не значили. Балаклаву, как остальные участники, она не надела – видимо, давно адаптировалась.

В отличие от Наоко, я был донельзя измотан. Недостаток сна и разреженная атмосфера заставляли чувствовать себя столетним стариком. Ветер хлестал в лицо, и глаза немедленно начали слезиться. Пришлось жмуриться, проклиная собственную глупость: почему не надел очки? Пытался идти, опустив голову вниз, и все же не мог удержаться – то и дело бросал взгляды в сторону уверенно взбирающейся в гору Наоко. Только и думал: как бы снова к ней подойти, что сказать?

Зацепившись за камень, я споткнулся, однако веревка, натянувшись, удержала меня от падения. Рывок заставил покачнуться тех, кто двигался впереди. Слава богу, благодаря общей инерции все устояли на ногах.

– Господи Иисусе! – крикнул Беттан. – Я смотрю, координация у вас не лучше, чем у пьяницы на коньках! Глядите под ноги!

– Простите, – пробормотал я. Впрочем, расслышали меня лишь ближайшие соседи по колонне – Томас и Джет.

Страж шел замыкающим.

Джет обернулся, и, несмотря на балаклаву, я понял, что он сочувственно улыбается.

– Не обращайте внимания, – успокоил меня Томас, – вы отлично держитесь!

Подъем и вправду оказался непростым: мы шли под уклоном около двадцати градусов, стараясь избегать осыпей, сползающих камней, льда и снега. Когда кончался ледовый покров, мы сталкивались с более серьезной проблемой – коварной каменистой крошкой. И так всю дорогу: каждый шаг приходилось выверять, поскольку поверхность то и дело предательски норовила уйти из-под ног, увлекая нас за собой, и в пропасть постоянно срывались маленькие лавины.

Беттан утверждал, что погода для восхождения идеальная, тем не менее ледяной ветер забирался под многочисленные слои одежды. Все тело налилось свинцом, движения давались с большим трудом, словно я катил перед собой большой валун. Из носа постоянно текло, и под ноздрями намерзли толстые ледяные дорожки.

– Возьмите себя в руки, – заявил Беттан во время короткого привала. – Мы только вышли из нижнего лагеря, а вы уже выглядите как кучка потных трупов. Соберитесь! Если сейчас дать слабину, мы не достигнем даже первого перевала.

Я проглотил крутящийся на языке ответ. Какой смысл отвечать на оскорбления той же монетой? Беттан с самого начала был груб и безразличен к нашим сложностям.

Чем выше мы поднимались, тем чаще каменные глыбы уступали место сугробам, пока перед нами не раскинулась необъятная белая пустота. Казалось, что в пути мы уже несколько часов, а то и дней. Я отдавал себе отчет: до следующего лагеря идти и идти. Солнце еще не достигло зенита. Поход должен был занять целый день, а стрелка часов не добралась и до двенадцати.

Мы забирались все выше.

Снова и снова возникал вопрос: как долго мы карабкаемся на гору? Время словно растянулось.

Я по-прежнему шел, уставившись под ноги. Голова налилась тяжестью и клонилась к земле – так бывает, когда засыпаешь на ходу. Ткань моей балаклавы и лицо под ней покрылись ледяной коркой; кожа от холода онемела.

Когда я очередной раз поднял глаза, передо мной стояла Наоко. Почти вплотную – кроме нее, я больше ничего не видел.

Я едва не подпрыгнул от шока: на ее лице красовался темно-фиолетовый синяк, которого утром точно еще не было. Начинался он у правого глаза и стекал к щеке, где на холодном ветру пульсировала жилка.

– Прости, – прошептала Наоко. – Я... у меня все спуталось.

– Ты в порядке? – спросил я, протянув к ней руку. – Что у тебя...

– Гарри? – окликнул меня из-за спины Томас. Обернувшись, я заметил, как он встревожен. – Гарри, у вас все хорошо? Почему вы остановились?

Я повернулся обратно к Наоко, но никого не обнаружил. Передо мной уходил вверх заснеженный подъем, а Наоко по-прежнему шагала в первых рядах.

Все понятно – воздействие высокогорья, крайняя усталость. Значит, у меня случилась галлюцинация. Видение, мираж, как угодно.

Сосредоточься на дороге, сказал я себе. Смотри под ноги, Гарольд...

Покачав головой, я сделал шаг вперед и пробормотал:

– Извините, просто перевел дух.

– Да, – вздохнул Томас. – Никогда бы не подумал, что полезу в гору. Я, собственно, не самый активный путешественник.

– А мне как-то пришлось совершить горный переход в Новой Зеландии, – хрипло ответил я, пытаясь выбросить видение из головы. – Богом клянусь, там и близко ничего подобного не было. Влияние высоты мы почти не ощущали.

– Боюсь, с этой горой вообще ничего не сравнится, – сказал Томас. – Она великолепна! Знаете, будто заглянул в рай.

Я тихо застонал. Холод забрался под одежду и постепенно проник до костей. Если рай таков, стоит ли туда стремиться?

Добравшись до перевала, Беттан махнул рукой: останавливаемся, отдыхаем. Преодолев последние футы и наконец усевшись, я попытался отдышаться. Восхождение только началось – не ожидал, что первый этап отнимет столько сил.

И все же, взойдя на хребет, я забыл обо всем. Глядя вниз с головокружительной высоты, мы видели весь проделанный нами путь – белоснежное полотнище, плавно спускающееся к подножию и переходящее в сверкающую синеву там, где гора уходит в воду. Идеально голубое небо сливалось с бесконечным океаном.

Теплое солнце растопило лед на моем лице, нежно согревая кожу. Солнечные лучи отражались от сверкающих поверхностей, заставляя жмуриться от нестерпимого блеска. Снег лежал на склонах гладким, стекающим вниз покрывалом, превращая зазубренные шпили в пологие белые холмы, сглаживая суровые пейзажи и превращая разнообразный ландшафт в единую композицию.

Насмотревшись, мы, как один, перевели взгляд на возвышающееся перед нами каменное чудовище. Все молчали – слова не могли передать наших впечатлений, им не было здесь места. Перед лицом подобного величия любые сравнения и метафоры выглядят нелепо.

Гора отвергает наш бедный язык. Смотришь – и не веришь своим глазам, ощущая едва ли не религиозный трепет.

Последние дни я много размышлял о Боге. Интересно, как нечто давно забытое может вдруг перевернуть душу. Хэтти, ты знаешь меня не первый год и наверняка видишь – я много лет всеми силами старался избежать любых мыслей о Нем.

Мои взаимоотношения с Всевышним, как и со всем остальным, претерпевают взлеты и падения. В детстве я не верил в существование Бога, Хэтти, однако мне его недоставало. Тосковал по вере, хотя никогда ее не знал. Наверное, это самый вредный вид тоски – она вызвана завистью к тем, кто на самом деле верит в божий промысел. Мои родители и все прихожане нашей церкви не сомневались в своем месте в мире и в значении для Вселенной.

Конечно, я ходил на мессы, посещал воскресную школу, изучал Библию... Так сильно желал научиться вере, что думал: рано или поздно все равно проникнусь. Если позволить Богу долго стучаться к тебе в голову, в конце концов он найдет, как туда попасть.

Увы, ничего не вышло. Тогда – точно нет. Осталось гнетущее ощущение, будто меня чего-то лишили. Вроде и было когда-то, однако давно ушло.

Все изменилось с появлением Наоко.

Вот странно: когда мы стали жить вместе, я чувствовал себя немного мошенником. Видишь ли, Хэтти, мне всю жизнь было нелегко общаться с другими; я никогда не понимал разницы между ложью во спасение и умолчанием, являющимися неотъемлемой частью социального взаимодействия. Другое дело математика и физика, числа и углы. В них я, в отличие от многих и многих, разбирался прекрасно. Единственное, что позволяло мне существовать в большом мире, – имитация чужого поведения, даже если она не всегда давала нужный эффект.

У меня никогда не случалось романтических отношений. То есть я знал, как это выглядит, – из наблюдений, из газет, книг и кино. Старался подражать увиденному, чтобы доставить Наоко удовольствие, однако от моих усилий веяло фальшью, как и от попыток уверовать в Бога.

Помню, однажды, через месяц или два после того, как мы переехали в новую квартиру, я приготовил ужин. Хотел сделать Наоко приятное, доказать: я способен заботиться о любимой женщине. Ты знаешь, какой из меня кулинар, Хэтти. К сегодняшнему дню ничего не изменилось.

Сперва Наоко среагировала на мои попытки ревниво – кухня всегда была ее вотчиной, она чувствовала себя там владычицей.

Тем не менее я старался. Точно следуя рецептам, нарезал лук так мелко, что он превратился в кашицу, и для верности держал курицу в духовке в два раза дольше положенного.

Стряпня стала для меня серьезным стрессом.

Когда закончил – теперь уже забыл, какое именно блюдо старался приготовить, – Наоко сняла пробу, посмотрела мне в глаза и расхохоталась.

– Гарри, это ужасно!

– Знаю, прости, – вздохнул я.

Она вытерла выступившие от смеха слезы.

– Процесс хотя бы понравился?

– Не особо, – уныло сказал я.

– Зачем же тогда взялся?

– Потому что, – слегка расстроенно ответил я, – все этим занимаются. Нормальные пары часто готовят вместе или друг для друга.

Наоко покачала головой, продолжая улыбаться.

– Если у кого-то получается из рук вон плохо, в этом обычно нет смысла.

Хорошо помню, как она обхватила ладонями мою голову и заявила:

– Мне совершенно не нужно, чтобы ты притворялся обычным человеком, Гарри. Я не поэтому тебя выбрала. Я с тобой как раз потому, что ты ни на кого не похож. Глядя на мир твоими глазами, я вижу его иначе. И мне нравится, – хихикнув, она ткнула пальчиком в приготовленное мною блюдо, – что ты часто бываешь таким смешным. Забавно за тобой наблюдать.

Она обняла меня, и мы долго смеялись над моей безобразной стряпней. И все равно я не переставал размышлять: зачем я это сделал? Мне тогда пришло в голову, что Наоко не задумывалась, нормальны ли ее поступки и как их воспримут. Она жила для себя и делала то, что считала правильным.

Я надеялся, что смогу научиться у нее подобному подходу к жизни.

Когда мы взяли Санти, он все еще был физически слаб. Перенес пневмонию из-за ночевок на снегу; ему пришлось ампутировать два отмороженных пальца. Оказавшись у нас дома, под присмотром Наоко он быстро пошел на поправку. Впрочем, психологическое его состояние оставляло желать лучшего.

Наоко взяла на работе отгулы, к тому же у нее оставались частично неиспользованные отпуска за последние пять лет. Таким образом, больница предоставила ей целый месяц, и она засела дома, ухаживая за Санти.

В ней проявилась решимость, которой я раньше не видел. В душе у нее горел огонь, и она трудилась без отдыха – Санти требовался то горячий суп, то одеяло, то просто присутствие Наоко. Иногда он просил почитать ему вслух. По ночам мальчик просыпался от кошмаров, и тогда его приходилось долго держать в объятиях, пока он не переставал трястись от ужаса, рожденного бушующими в голове бурями.

Так прошел месяц, и мы решили, что сможем прожить только на мою зарплату. Впрочем, судя по взгляду Наоко, другого выбора у нас и не было. Она уволилась, и я каждое утро оставлял их дома сражаться с одолевающими Санти призраками минувших дней.

Нам так и не удалось выяснить, что с ним случилось, во всяком случае – во всех подробностях. Режим Пиночета по-прежнему оставался у власти, и от родителей Санти никаких известий не поступало. Вероятно, прошлому так и суждено было остаться прошлым: всплывало оно разве что в детских ночных кошмарах.

Не знаю, сколько Санти было лет. Мы предполагали, что от семи до восьми. Маленький, совсем еще ребенок, и, учитывая пережитую психологическую травму, по поведению он казался еще младше.

Несмотря на привязанность, которую я испытал к Санти еще в больнице, дома отношения между нами не слишком ладились. Он по-прежнему не говорил, избегая встречаться со мной взглядом. Днем я его практически не видел, тем более что часто работал в больнице и по выходным. Когда возвращался, Санти от меня прятался, словно я – страшилище, явившееся его похитить. Уже поворачивая ключ в замке, я слышал топот быстрых ножек – он убегал из гостиной и забивался в свою комнату или в ванную, а то и в шкаф.

Я не падал духом, скорее, меня расстраивало, что Санти считает необходимым прятаться. Что же с ним случилось в раннем детстве? Обижаться тут было не на что – поведение мальчика явно не имело отношения лично ко мне.

Я скучал по Наоко. Она проводила большую часть времени с Санти – он в ней страшно нуждался. Конечно, я чувствовал себя одиноким. Еще совсем недавно после работы мы устраивались в гостиной, забравшись с ногами на диван, и потягивали красное вино, наслаждаясь мерцанием свечи в углу. Включали телевизор или говорили обо всем на свете – о жизни, о медицине, о событиях в мире.

Теперь же Наоко постоянно была занята: то купала Санти, то укладывала его спать. Мне почти не доставалось ее внимания. К тому времени, как она заканчивала ставшие обычными вечерние процедуры, уставала так, что засыпала как убитая. Иногда мы все же старались не ложиться рано – включали телевизор, как раньше, только все это было уже не то. Мы пялились в экран и почти не разговаривали.

Я не мог внутренне не восставать против нового порядка. Конечно, убеждал себя: дело вовсе не в Санти, а в самой ситуации. Увы, я себе лгал.

Кроме негодования, я испытывал гнетущее чувство вины, поскольку не знал, как решить проблему. Этот груз давил на плечи весь день, словно забравшийся на шею призрак. Шептал на ухо, убеждая: ты, мол, сколько угодно можешь считать себя хорошим человеком, совершающим добрые правильные поступки, но не обманывайся – за этой маской ты пытаешься скрыть свой махровый эгоизм.

Я делал то, что умел. Начал работать еще усерднее, а приходя домой, брал на себя все, чем был способен заняться по хозяйству: стирку, покупку продуктов, уборку. Мыл за всеми посуду, даже когда приходилось ужинать одному, в другой комнате. Заботился о Наоко и Санти, не обращая внимания на себя. Я был истощен, разочарован и находился на грани.

И все же чувство вины порой отступало, пусть и ненадолго.

Наконец Санти перестал от меня шарахаться. Высовывал мордашку из-за угла, когда я открывал входную дверь, и наблюдал за мной – настороженно, но с любопытством. Порой выскакивал посмотреть, что я принес из магазина. Он любил хлеб в любых видах, а больше всего – рогалики. Если вдруг находил их в пакете среди покупок, обязательно хватал все и убегал в свою комнату.

Прошло одиннадцать месяцев, а Санти так и не заговорил. Мы уже начали сомневаться – вернется ли вообще к нему речь.

Наоко любила его безмерно, и я видел: это навсегда. Она предложила подать документы на усыновление, и у нас не возникло по этому поводу никаких разногласий. Процесс выглядел для нас обоих естественным – мальчик стал частью нашей жизни, и мы считали, что так будет вечно.

Время шло; теперь, когда я возвращался с работы, Санти поджидал меня в прихожей. Пусть не каждый день, но довольно часто. Наоко присаживалась рядом с ним на корточки, улыбалась и обнимала, и на лице Санти тоже расцветала широкая улыбка. Он начинал тихо ворковать, потом подбегал ко мне и крепко прижимался.

В такие секунды чувство вины пропадало напрочь вместе с возмущением, грустью и усталостью. Меня омывала бурная волна любви, захлестывала с головой.

Как-то вечером, когда я купал Санти, он вдруг потянулся ко мне. В руках у него был игрушечный кораблик, который мы обычно запускали в ванну. Санти покачал им в воздухе и что-то заворковал.

– Что такое, сынок? – спросил я. – Что с твоей лодкой?

Он засмеялся.

– Ага, мыльные пузырьки?

Санти закивал и неожиданно для меня повторил:

– Пузырьки!

До сих пор помню его первое слово – так четко и уверенно он заговорил.

– Значит, пузырьки? – переспросил я.

– Пузырьки!

Я прижался головой к его лбу. Санти выпустил кораблик и обхватил меня ладонями за щеки. Долго так держал, и мы стояли голова к голове. Он снова что-то тихо и неразборчиво бормотал, и я вдруг почувствовал, будто мы с ним не вдвоем, будто к нам присоединился сам Господь. Я ощущал Его присутствие совершенно отчетливо, как никогда раньше.

– Люблю тебя, Санти. Ты ведь это знаешь, правда? – выдохнул я.

Он улыбнулся, решительно кивнул и еще раз сказал:

– Пузырьки!

В тот вечер, в маленькой ванной нашей лондонской квартиры, я поверил в Бога.

Не знаю, почему эти воспоминания нахлынули на меня во время восхождения на гору. Возможно, о Санти мне напомнил смерзшийся снег и холод. Возможно, из-за встречи с Наоко открылся вольфрамовый сейф, который я старался держать запертым, – всего лишь на секунду, прежде чем я, спохватившись, его захлопнул. Прошло много лет с тех пор, как я последний раз думал о Наоко и Санти. Запер их в сейфе вместе с другими людьми, а теперь приходится прилагать нешуточные усилия, чтобы они не выбрались наружу, не помешали мне. Передо мной стоит вполне определенная задача: я должен выяснить причины возникновения горы посреди океана, обязан понять, что изменило сознание Наоко и как я могу ей помочь.

Наоко начала кричать около часа дня. Сперва я даже не услышал, а почувствовал ее крик по натянувшейся и дернувшейся веревке. Мы все дружно споткнулись и уперлись подошвами ботинок в снег, чтобы не поехать. А затем уже ветер принес звук. Наоко кричала на кого-то в голове нашей маленькой колонны. Я прищурился: она возилась с веревкой, пытаясь отстегнуть ее от пояса и вырваться.

Палмер шагнула вперед и схватила Наоко, прежде чем та успела выйти из строя.

– Отпустите! – визжала она, пытаясь вывернуться. – Оставьте меня! Оно следит... Вас не должно здесь быть, не должно!

Беттан резко развернулся и, положив руки Наоко на плечи, толкнул ее на снег. Я бросился на помощь, забыв отцепить от пояса веревку, и идущего за мной Томаса потянуло вперед. Наоко продолжала кричать.

Я упал на колени и, подняв взгляд, увидел, как Беттан, размахнувшись, сильно ударил Наоко по лицу. Ее голова дернулась, она содрогнулась и вновь упала в снег. Крик прекратился.

– Какого черта? – завопил я, наконец высвободившись и устремившись вверх по склону.

– Быстро вернитесь в строй! – скомандовал Беттан.

– Уберите от нее лапы!

Я притянул Наоко к себе, всматриваясь в ее лицо. Она уставилась в снег под ногами и не поднимала глаз.

– Наоко, как ты себя чувствуешь?

Она не ответила, по-прежнему избегая на меня смотреть, а я заметил, как покраснела от удара ее щека.

– Что вы себе позволяете? – зарычал я.

– Прекратите нести сентиментальную чушь, – бросил Беттан. – Она неуправляема и, если собирается вести себя подобным образом, обязательно нарвется. Если желает идти в команде, пусть придерживается моих требований.

К нам подошла Палмер и встала бок о бок с Беттаном. Появились двое солдат, заняли место чуть сзади, однако Палмер подняла руку, и они отступили.

– Значит, вот так вы руководите группой? Кулаками?

Он нахмурился и сделал шаг вперед.

– Давайте все успокоимся, – заговорила Палмер, оттеснив его назад.

Беттан злобно прищурился и процедил:

– Не ждите от меня сочувствия только потому, что у вас с этой сумасшедшей когда-то были шуры-муры.

Задохнувшись от гнева, я перевел взгляд на Палмер.

– Вы ему рассказали? Интересно, кому еще?

Беттан рассмеялся.

– Я трахаю твою мамашу, а она разговаривает во сне, вот и сдала вас... Быстро возьмите себя в руки и становитесь в строй! Нам еще идти и идти, у меня нет времени на всякую ерунду.

Я пошел на него, сжав кулаки, и остановился, когда на плечо легла тяжелая рука Стража.

– Не нервничайте, Гарольд. Давайте двигаться дальше. Оно того не стоит. Здесь разборками заниматься точно ни к чему.

Я тяжело выдохнул, склонился к Наоко, и она подняла на меня взгляд. Кровоподтек на ее щеке, прямо под глазом, разливался вширь.

Я его уже видел во время подъема, и вот мои видения материализовались. В голове промелькнула картина кровавого самоубийства Джона, затем лицо человека из лагеря, вдруг помолодевшее на десяток лет. Какого дьявола здесь происходит?

– Прости, – пробормотала Наоко. – У меня все спуталось. Пойдем дальше.

– Но...

Она повернулась ко мне спиной и шагнула на тропу.

– Пойдем, Гарри.

Время для разговоров было явно неподходящим, и мне оставалось лишь, бросив грозный взгляд на Беттана, пристроиться в колонну между Джетом и Томасом.

– Так, отлично! – крикнул сзади Беттан. – Продолжаем наше цирковое представление!

Прошел примерно час, а дикая сцена до сих пор не шла у меня из головы. Мы карабкались по обледеневшей скале, когда Палмер объявила, что сейчас вновь сделаем небольшой привал – минут на десять, перекусим и немного отдохнем. Все разбрелись по небольшой площадке; Страж заговорил с солдатами, а Палмер демонстративно отошла в сторону, села и закинула в рот никотиновую жвачку.

Томас устроился подле меня, замотав лицо шарфом и сверкая очками. Мы почти не разговаривали, стараясь отдышаться. Я надеялся, что перекус позволит избавиться от вызванной высотой головной боли и тошноты. В ушах свистел ветер.

За едой к нам присоединился Джет. Его ярко-рыжие волосы вызывающе выбивались из-под шапки.

– Эй, друзья, что там случилось по пути? Я захватил только конец, но, по-моему, разговор был напряженный.

Я слабо махнул рукой. Объяснять не хотелось, да и как внятно объяснить мои видения?

– Все на взводе – поход не из легких. Мы просто...

Я покачал головой, глянув в сторону скалы, под которой Палмер беседовала с Беттаном. Со спецназовцем мне все было понятно – натура довольно примитивная.

– Не знаю, сколько еще выдержу под предводительством этого типа. Никогда не встречал настолько самовлюбленного человека.

Джет тоже покосился на Беттана, а затем на Наоко. Я угадал его мысли: обуза для экспедиции не Беттан, а она...

– Ну да, тот еще урод, – сказал он вслух. – Хотя если он свое дело знает, какая разница? Ну, то есть я понимаю, что история выглядела так себе. И все-таки... Если Беттан способен благополучно довести нас до цели, это ведь самое важное, разве не так?

– Гордыня ни к чему хорошему не приводит, – пробормотал Томас, сдвинув очки на лоб и поглядывая на нас с Джетом.

Тот нахмурился.

– Немного гордости никому не мешало. Какой в том грех, когда гордишься по делу?

– Я о грехе и словом не обмолвился, в отличие от вас, – произнес Томас.

Джет вздернул брови и, посмотрев на меня, молча покачал головой.

Наконец Палмер сделала знак подниматься, и мы встали в кружок, затянув на ветру пояса и надвинув шапки.

– Я жду от вас предельного внимания, – заговорил Беттан. – Мы приближаемся к каскадам ледника. Эта часть находится в постоянном движении из-за подтаивания льда, и его фокусы непредсказуемы. Движется ледник со скоростью примерно три метра в день – может показаться, что это немного, но, как и на леднике Кхумбу на Эвересте, от него следует ожидать внезапных сюрпризов: падения ледовых глыб и образования трещин. Местность здесь коварная, не зевайте.

Он задержал взгляд на нашей тройке, словно бросая вызов, а затем, кивнув солдатам, добавил:

– Мы с парнями были здесь несколько дней назад – натянули страховочные тросы, чтобы вы могли благополучно перебраться. Как только пересечем ледник, до среднего лагеря останется около получаса пути. Порядок сейчас поменяем: впереди пойдет Палмер, за ней Сэндерсон, Паркер и Миллер, а я буду страховать вас сзади. Пристегиваетесь карабинами к тросу и идете прямо вперед. Не останавливаемся, небом не любуемся, не болтаем. И так потеряли время, а если будем расслабляться и дальше, дождемся заката. У кого возникнут сложности – я помогу. Не собираюсь потерять ни одного человека из команды! Всем все понятно?

Мы молча кивнули.

– Ясно вам, черт возьми?

– Да, – хором сказали мы, и я разозлился на себя – не желал вообще разговаривать с Беттаном.

Мы начали гуськом взбираться на гребень. Добравшись до его вершины, я невольно остановился.

Дальше начинался спуск в освещенную послеполуденным солнцем небольшую долину, и перед нами открылся потрясающий вид. Внизу разливался мерцающий перламутровый свет. По обе стороны вздымались неприступные отвесные скалы, а между ними текла бриллиантовая река. Подтаявший лед, лопаясь, создавал самые разные фигуры, сталкивающиеся и переплетающиеся между собой, и от них отражались солнечные лучи, преломляясь под тысячью углов. В палитре преобладал темно-голубой цвет, сочетающий в себе гамму оттенков светлого неба и темного океана. Впрочем, в открывшемся перед нами ландшафте присутствовали и другие оттенки: глаза резали отблески огненно-красного и оранжевого, вспыхивали крошечные желтые искры, а под всем этим великолепием лежал волшебный, ослепительно-белый ледник.

Увы, восхищаться времени не было. Рывок веревки ясно дал понять: я задерживаю группу.

Мы выстроились в колонну и двинулись по ледяному языку, цепляясь за натянутую заранее веревку. Она шла через весь ледник, словно спасительный мостик. Тропа была узкой – вдвоем не встанешь – и состояла из чистого льда, припорошенного снегом, по которому скрипели подошвы ботинок. Снежный покров то там, то здесь истончался, и тогда мы начинали скользить.

Каждый шаг таил в себе опасность. Ползли мы невыносимо медленно, черепашьим шагом. Рюкзаки были надежно закреплены на спинах, однако существенно смещали наш центр тяжести.

Ледяная река под ногами потрескивала и постанывала, сопровождая наше продвижение потусторонней симфонией, высокие частоты которой придавал посвистывающий в ушах ветер. Мы хранили гробовую тишину, опасаясь совершить богохульство и нарушить пустыми словами жутковатую атмосферу.

Беттан сообщил, что пересечение ледника займет около часа, однако нам казалось, будто мы идем уже целую вечность. Там, где заканчивалась наша узкая дорожка, язык ледника менял направление, и дальше шла оголенная горная порода. То, что надо: надежная, безопасная поверхность.

У выхода на каменистую тропу, как два белых стража, стояли два ледяных столба.

Мы упорно продолжали ползти вперед, когда до моего слуха донесся оглушительный треск.

Ровная полоса, которой мы держались, содрогнулась, и моя нога поехала на льду. Я дернулся в сторону, хватаясь руками за воздух и безуспешно пытаясь затормозить подошвами ботинок. Левая нога наконец нащупала снежный островок, и я обрел равновесие.

Пока пытался отдышаться, идущий прямо передо мной Джет тоже поскользнулся, упал набок, ударившись о лед, и поехал вниз по крутому склону.

Его крик захлебнулся, когда Беттан сильно дернул связывающую нас веревку, и тело Джета повисло над пропастью. Натянувшаяся струной веревка заставила меня прогнуться в талии. Карабинчик больно впился в тело, и я согнул ноги в коленях, стараясь удержаться на месте.

Джет качался в пустоте, прижав руку к груди. Беттан уже подобрался к нам. Не знаю, как ему удалось обойти стоящую на кромке над обрывом Наоко. Свесившись вниз, он схватил Джета за руку и вытянул его обратно на тропу.

– Вот для чего нужны страховочные тросы, – бросил он. – Именно для таких поганых ситуаций.

– Ничего себе! – крикнул Джет. – Настоящее землетрясение!

– Вы на льду, а не на земле, идиот, – пробурчал Беттан. – На большом пласте движущегося льда. Он ползет, ясно?

Я помог Джету твердо встать на ноги. Беттан, убедившись, что тот как следует пристегнул карабин, сделал шаг в сторону и вдруг спрыгнул вниз. Его прицепленная к основному тросу веревка туго натянулась, как раньше у Джета, однако Беттан ловко использовал силу инерции и фактически облетел вокруг заслоняющей ему путь Наоко. Одна секунда – и он опять стоял на гребне.

Я восхитился его мастерской работой – мы-то сами двигались со скоростью улитки.

Для такого человека, как Беттан, гора не таила в себе предательских сюрпризов.

Мы проделали уже три четверти пути к спасительной каменистой тропе, когда вновь раздался страшный треск, напоминающий выстрел из винтовки. Стоящий над выходом с ледника огромный столб, который я почему-то счел каменным, переломился у самого основания.

Его верх накренился, издав пронзительный скрежет, и столб начал заваливаться.

– Всем держаться за трос! – заорал Беттан и подал нам пример. – Держаться!

Мы сделали то же самое, и ледяной обелиск, высотой футов тридцать, упал набок, ударившись о соседний столб-близнец. Вся ледяная долина вздрогнула, однако на сей раз мы были готовы к толчку.

Я крепко уперся ногами, вцепившись в трос. Гребень под нами тоже треснул – вот-вот развалится, – тем не менее выдержал.

Мы были в безопасности.

Во всяком случае, так мне казалось.

– Твою мать! – снова завопил Беттан. – Двигаемся, быстро! Не стоим, черт бы вас побрал!

– Что случилось? – крикнул сзади Страж.

Беттан указал на обрушившуюся колонну. Она повисла в неустойчивом равновесии, продолжая скрежетать и скрипеть, сражаясь с притяжением.

– Эта штука долго не провисит! Она скоро грохнется, и тогда...

Он мог не продолжать. Прямо под ледяным столбом, упершимся верхушкой в своего близнеца на противоположной стороне прохода, проходила узкая дорожка к выходу из долины. Именно вдоль нее тянулся наш спасительный трос.

Другого варианта выбраться отсюда не было.

– Идем быстро, не теряем времени! – приказал Беттан. – Смотрим под ноги, держимся за трос, не тормозим! Палмер, вперед, задайте нам темп!

Палмер подчинилась.

Разумеется, мы не бежали – с предательским льдом под ногами и узкой тропой это было нереально. Даже цепляясь за трос, мы не могли развить хорошую скорость, и все же старались изо всех сил, не обращая внимания на ветер.

От всплеска адреналина и недостатка кислорода на высоте у меня закружилась голова, и я сделал несколько глубоких вдохов. Увы, воздуха в легких особо не прибавилось.

Левой, правой, левой, правой ...

Грудь пронзил укол боли.

Сейчас выйдем отсюда, и я отдохну... Смогу остановиться и сесть... Смогу дышать...

Я сосредоточился на собственных ногах, стараясь не смотреть на узкий ледяной гребень. По мере того как мы подходили ближе к рухнувшему столбу, расщелины с обеих сторон становились глубже – пятнадцать футов, тридцать, сто, сто пятьдесят... Меня затошнило, но я продолжал идти в темпе Палмер.

Левой, правой...

Ледяной столб издал громкий треск, и я поднял взгляд: далеко ли еще? Как раз в этот момент оступилась Наоко.

Ее левая нога соскользнула с гребня, и она сорвалась.

Я ахнул, враз лишившись сил.

Беттан стремительно развернулся, поймал ее за страховочную веревку и рывком вытянул наверх.

Встав на тропе, она выпрямилась, и Беттан подтолкнул ее в спину – вперед, вперед...

Раздался новый могучий треск, и тропа под ногами опять вздрогнула. По центру рухнувшей колонны пробежала трещина, извиваясь, словно зигзаг молнии.

– Бегом! – рявкнул Беттан.

Палмер удвоила скорость, и мы действительно побежали. По узкой полоске льда, над морем грозящих верной смертью алмазных пиков, удерживаемые одной жалкой веревкой.

Мои ноги налились свинцом, легкие горели.

Левой, правой...

Еще пятьдесят футов...

Мы сможем, сможем!

Я не видел, как падает колонна, – слишком был сосредоточен на тропе, на необходимости держать равновесие, – но почувствовал, как качнулся ледяной язык. Из последних сил я вцепился в трос и уперся ногами. Белоснежный столб рухнул, оборвав страховочный трос, и я, продолжая цепляться за провисший конец, по инерции упал на гребень. Ударился о лед, боль пронзила грудную клетку, и мое тело поползло в пропасть.

Я безнадежно боролся с собственным весом и с земным притяжением.

Цеплялся за лед, искал, за что удержаться, и не находил ни единого выступа.

Вокруг раздались крики.

Кричали все.

Кто-то крепко ухватил меня за воротник и дернул вверх. Повернув голову, я увидел пыхтящего от напряжения Томаса. Сжав одной рукой рукоятку всаженного в лед альпенштока, второй он втащил меня обратно на гребень.

– Спасибо... – выдохнул я, распластавшись на тропе. – Господи, спасибо...

Все еще лежа, я оценил обстановку: колонна обрушилась прямо в проход, к которому мы стремились, однако перекрыла его не полностью – между обломками остался узкий лаз. Путь к спасению еще был открыт. Палмер стояла в пятидесяти футах впереди, помогая людям пробираться между огромными кусками льда. Слава богу, никто больше не сорвался – одни умудрились сохранить равновесие, другие успели всадить в лед альпенштоки. Беттан стоял как ни в чем ни бывало и что-то кричал, но ветер уносил слова в сторону.

А потом я и сам увидел: по гребню прошла широкая трещина, и она все продолжала расползаться – такова была сила удара.

– Идемте! – крикнул Томас и подхватил меня под мышки, пытаясь поднять на ноги.

Впереди Наоко благополучно проскользнула между ледяными глыбами, за ней Джет.

Спотыкаясь на каждом шагу, я двинулся к концу ледника. Адреналин бурлил в крови, все тело словно простреливали электрические разряды.

Лед лопнул еще в одном месте, и мы быстро принялись карабкаться к выходу, поддерживая друг друга.

Гребень каким-то чудом еще держался.

До каменистой тропы оставалось лишь несколько футов. Томас прыгнул, увлекая меня за собой, и мы, оказавшись в безопасности, упали без сил. За нами в лаз пробрался Страж.

Живы...

Меня омыла теплая волна облегчения.

Я поднялся, чувствуя, как болит все тело, и оглянулся на проход, из которого мы только что вышли. Пытаясь отдышаться, я вдруг замер, заметив на другой стороне ледника две черные точки. Странно... Я нахмурился, разглядывая непонятное явление.

Хотел окликнуть товарищей, однако издал лишь невнятный хрип. В любом случае меня никто не слушал – все отходили от пережитой опасности. Очутившись в безопасном месте, люди наконец отстегнулись от троса и воспользовались минутами отдыха.

Я напряг зрение. Нет, не точки...

Люди.

Два силуэта на льду, лиц не видно за балаклавами.

Каким-то образом они оказались внизу на леднике, и оба задрали головы вверх, разглядывая нас. Один, пристегнутый к веревке, держась за нее, поднялся уже на половину расстояния до утеса.

– Там кто-то есть! – обернулся я к остальным. – Вы видите?

Рядом возникла Наоко. Тихо и как-то отрешенно сказала:

– Я их знаю.

– Что?

Она не ответила, зато сделала несколько шагов вперед, обратно к леднику, откуда мы с таким трудом выбрались.

– Наоко, стой!

Я попытался схватить ее за руку, однако она выскользнула, словно бесплотный призрак. Пошла дальше, не останавливаясь, завороженная видением. Пять шагов, десять... Даже не смотрела, куда ставит ногу.

Не глядя, ступила на трещину во льду, и та начала расползаться. Поверхность ледника раскрылась, и Наоко зашаталась на краю.

Я застыл.

Удержаться было не за что, а инерция не давала ей отступить от пропасти.

Перед ней разверзлась голодная пасть горы.

Прошла буквально доля секунды, и мимо меня метнулась мужская фигура.

Отшатнувшись от неожиданности, я упал на землю. Беттан, все еще обвязанный веревкой, не сбавляя шага, всадил в лед тяжелую кирку и бросился с обрыва в темноту, куда все-таки сорвалась Наоко. Поймав ее в полете, обхватил за талию и изо всех сил толкнул вбок. Веревка туго натянулась, и оба полетели к стене расселины, причем Беттан успел изогнуться так, чтобы принять удар на себя.

На миг они зависли над бездной, и тут я очнулся. Остальные члены группы бросились на помощь, и мы все вместе вцепились в веревку. Тянули долго, и наконец Наоко с Беттаном оказались в безопасности.

Беттан встал, гордо выпрямившись. Ледяной ветер взметнул вверх завязки его капюшона и взъерошил волосы. На секунду мне померещилось, что передо мной – бог горы. Не человек, а всемогущий дух матери-природы. По-моему, он даже не вспотел.

Наклонившись, Беттан помог Наоко подняться.

– Я ведь говорил, – хмыкнул он, – что не потеряю ни одного человека из команды.

Я неловко вышел вперед и положил руку ему на плечо.

– Спасибо... Спасибо, что спасли ее.

Он презрительно глянул на меня и закатил глаза.

– Отвали, слабак.

Мы благополучно прибыли еще до сумерек. На скалистой поверхности было установлено несколько вагончиков и палаток. Средний лагерь уступал размерами нижнему, однако и здесь мы обнаружили все признаки масштабной операции. Каждому полагалась индивидуальная палатка, в вагончиках стояли столы и стулья. Сколько же людей прошло до нас коварным маршрутом? Сколько погибло в пути?

На утро назначили научное совещание. Мы все слишком устали, поэтому вечером собираться были не готовы. Я быстро поел и, удалившись в палатку, хорошенько закутался в одеяла.

Беттан, несмотря на героические поступки, остается полным подонком. И не хочется его ненавидеть, но сделать я с собой ничего не могу.

Не знаю, получишь ли ты когда-нибудь мои письма, Хэтти. Понятно, отсюда отправить их невозможно. Тем не менее я решил продолжать писать – пусть пока лежат. Может, когда встретимся, они станут для тебя отличной историей. Прочтем вместе, сидя у костра, – если я выйду живым из этой передряги.

Надо отдохнуть. Я никому не говорил о людях, которых мы заметили с Наоко на леднике. Не рассказывал ни о мужчине с внезапно помолодевшим лицом, ни о видениях из близкого будущего. Бог его знает, кому здесь можно доверять... Это место давит на рассудок – и высотой, и холодом, и чудовищными масштабами. Не хочу, чтобы члены команды сочли меня ненормальным.

Завтра пообщаюсь с Наоко – что видела она в первой экспедиции? Я докопаюсь до истины.

Я должен.

Похоже, мы здесь не одни...

Пятница, 25 января 1991 г

Ближе к вечеру

Средний лагерь

Дорогая моя Хэтти!

Сегодня ночью мне снилось, будто я падаю. Нет, я не поскользнулся и не потерял равновесие, не оступился и не спрыгнул.

Просто летел сквозь черноту и пустоту.

Было темно, хоть глаз выколи, и я понимал, что падаю, лишь по бьющему в лицо ледяному ветру.

Я падал в пропасть без дна, без конца, не ощущая хода времени. Вечное падение...

Несмотря на полное отсутствие запахов и звуков, на непроглядную тьму, я чувствовал, что лечу не один. Рядом был кто-то еще, хотя и на некотором расстоянии – не дотянешься. Я выбросил руку в сторону, пытаясь коснуться невидимого спутника, однако пальцы сжались в пустоте.

Проснулся задыхаясь, в холодном поту.

Наверное, нам не следовало сюда соваться, Хэтти. Эта гора не для нас.

Научное совещание было намечено на раннее утро. Хотя ночью я вроде бы спал и даже видел сны, полноценно отдохнуть не удалось. Я ощущал смесь усталости, страха и ожидания таинственных событий. Видимо, синдром смены часовых поясов. За последние дни все так перепуталось, что обычный мой суточный ритм нарушился напрочь. Спал урывками, то и дело просыпаясь. Захватывал то час, то два часа сна. Опять же пронизывающий холод – сколько слоев одежды на себя ни напяль, как тщательно ни застегни спальный мешок, все равно всю ночь мерзнут ноги. Надеюсь, тебе даже в самые холодные зимы не доведется пережить подобную пытку, Хэтти. Мы к этому не приспособлены.

Когда живешь в современном мире, начинаешь о многом забывать. Например, мой мозг не ожидал холода, от которого не избавишься поворотом регулятора, и темноты, которую не разгонишь, нажав на выключатель. Я забыл, что такое ветер: постоянный, не прекращающийся ни на минуту, равнодушный к моим ощущениям.

С восходом солнца я вздохнул с облегчением. Зарождался новый день; в голове уже не было вчерашнего сумбура. Страж прав – организм начал адаптироваться к высоте. Я принялся задавать себе некоторые вопросы относительно своих видений. Действительно ли мне являлось будущее, или это всего лишь эффекты кислородного голодания мозга?

Глянув на горизонт, я вдруг пришел к выводу: наша гора – пустыня. Снег, лед, высокогорное солнце и ничего более. Здесь нет жизни – ни животных, ни растений. Человека подсознательно тянет к оазисам, изобилующим жизнью, – к городам, возведенным у рек или у морского побережья, – а нас занесло сюда. Мы только и делаем, что карабкаемся вверх. Так быть не должно. Нам здесь не место.

Обернувшись, я посмотрел на пик. Господи, как до него еще далеко! Гора нависала над головой невероятным каменным великаном, заставляя задуматься о бесполезности нашей экспедиции, о полной бессмысленности предприятия, в которое нас втянули. Абсурдность происходящего обостряла осознание бренности всего живого. Я обратился мыслями к Наоко. В порядке ли она? Картины ее падения в бездну снова и снова мелькали перед глазами. Какие тут мудреные теории, какая научная экспедиция... Вчерашний день все расставил по своим местам: цена любого решения на этой горе – жизнь или смерть.

Стоило ли оно того?

Совещания я ждал с нетерпением. Страхи страхами, однако здесь столько тайн – как ими не заняться? Я был полон решимости поговорить с Наоко с глазу на глаз, однако надеялся, что она сперва расскажет нам о пережитом в первой экспедиции. Продвигаясь к штабному вагончику, я невольно отметил: трое пришедших с нами солдат по очереди патрулируют лагерь. Не отклоняясь от предписанных маршрутов обхода, они стали частью ландшафта.

Я подошел к одному и протянул руку.

– Гарольд Танмор. Забавно, что я до сих пор не знаю вашего имени.

– Рядовой Паркер.

Он говорил хрипло и отрывисто, глотая окончания слов. Мы обменялись крепким рукопожатием. Возможно, солдат приподнимет завесу тайны.

– Как вас угораздило ввязаться в эту авантюру?

– Не мое дело задавать вопросы, – пожал плечами он. – Я получил приказ, и меня переправили на гору.

– Ах да, разумеется. Где расположена ваша часть? – небрежно спросил я.

Паркер улыбнулся и слегка приподнял брови в ответ на мою наивную попытку.

– Я всего лишь рядовой, однако не совсем кретин.

Я рассмеялся.

– Нет, конечно нет. Здесь чертовски холодно. Если вам что-то потребуется, дайте знать. Вы отлично нас охраняете. Неужели дежурили всю ночь?

– Спасибо, Гарольд. Я заступил с полуночи, а до того патрулировал Сэндерсон. Миллер сегодня отдыхает – расслабляется с пивом в палатке. Если нет возможности хоть раз в неделю посидеть с парой баночек, он становится раздражительным.

– Могу его понять. Кстати, для ясности: от кого вы нас защищаете?

Паркер улыбнулся еще шире. Несмотря на его напускную суровость, улыбка получилась на удивление мягкой.

– Просто делаю все, чтобы вы остались в живых.

Он отвернулся и пошел в обратную сторону.

Я на миг заколебался – не догнать ли его? – однако мое внимание привлек шум, доносящийся из вагончика, в котором нас ждали на совещание.

– Еще раз повторяю: нам должны были сказать! – донесся сквозь свист ветра голос Джета.

За дверью неразборчиво забубнили, и я поднялся по металлическим ступенькам.

Джет и полковник Палмер стояли лицом к лицу.

– Мы вообще не в курсе, для чего нас сюда забросили! – настаивал Джет. – Одни догадки!

– Вам сообщили все, что требуется на текущий момент, – ответила Палмер. Она стояла скрестив руки на груди, с напряженной гримасой. Томас сидел, не вступая в спор. – Мы ни в чем не солгали.

– Умолчание – та же ложь, – заявил я, шагнув через порог, и Палмер резко обернулась. – Давайте будем честны: мы не представляем, на кого вы работаете и на кого, соответственно, работаем мы. Мы ничего не знаем ни о среднем лагере, ни о том, когда он был построен. Нам ничего не говорили о первой экспедиции. По вашим словам, вы привлекли лучшие умы мира. И мы, по вашему мнению, наивно поверим: якобы нам рассказали все, что известно организаторам экспедиции. Учитывая сложившиеся обстоятельства, ваши надежды выглядят глупо.

– Не в наших правилах распространять неподтвержденную информацию. Домыслы еще никому не помогали.

– Да что вы говорите! – не успокаивался Джет. – Домыслы и версии – это ведь наша работа. Иначе зачем мы здесь? Если уж мы собираемся рисковать жизнью, если есть риск не вернуться...

За моей спиной хлопнула дверь, и на пороге появилась массивная фигура Стража.

– По-моему, у нас по плану научная конференция? – негромко произнес он. – Организованная специально, чтобы ответить на ваши вопросы об аномалиях горы. Вы же своими жалобами об отсутствии четких ответов лишь затрудняете обмен информацией. Позиция, на мой взгляд, непродуктивная.

Палмер поджала губы.

– Благодарю, майор. Я как раз пыталась подойти к сути.

Страж мягко улыбнулся, и Палмер, вздохнув, вновь повернулась к нам.

– Если соблаговолите наконец сесть, мы кое-кого вам представим.

Мы расселись, однако в помещении продолжал бурлить адреналин, смешанный с чувством неудовлетворенности и недоверием. Вероятно, ни Палмер, ни Стражу не следовало удивляться – они наняли ученых, исследователей, так что же тут странного, если тех вдруг начинают интересовать не только вопросы, обозначенные в качестве главной цели?

Да, от нас скрывали нечто важное, тут сомневаться не приходилось, однако обещание рассказать о некоторых тайнах горы заставило всех притихнуть.

Страж уселся на свободный стул и подмигнул Палмер. Он только что пришел ей на помощь, а я все же не мог отделаться от ощущения, что мы с ним заодно. Вроде как он по нашу линию фронта.

Я окинул взглядом маленькое помещение. Томас сидел в углу, листая свои заметки, Наоко и Беттана не было.

Палмер картинно указала в другой конец вагончика, и из соседнего отсека вышли двое. Первая – немолодая дама с бледным, покрытым морщинами лицом. Одета она была для таких холодов по-спартански: брючки, блузка и тонкий серый кардиган. В руках у нее я заметил толстый портфель.

За ней появился высокий мужчина – ростом точно выше шести футов. Этот, в отличие от женщины, похоже, надел на себя все, что было: перчатки, шапку, шарф и теплую спортивную куртку, хотя ветер в вагончик не проникал. Шел он слегка неуверенно, словно страдал от перемежающейся хромоты. Усевшись в углу, мужчина закинул ногу на ногу.

Женщина встала перед нами и открыла портфель.

– Познакомьтесь, это доктор Полина Воликова, – представила ее Палмер. – Она – биолог и научный руководитель нашей экспедиции. Другой ваш коллега – доктор Йон Зурами, антрополог. Они прибыли две недели назад.

Полина достала из портфеля ноутбук и положила его на стол. Я уставился на нее; хотелось что-то ей сказать, однако в голову ничего полезного не пришло. Всегда немного странно встретиться нос к носу с кумиром. Наконец видишь его во плоти и чувствуешь себя не в своей тарелке. Мысли у меня возникали самые детские: как я могу сидеть здесь рядом с ученым калибра Полины Воликовой? Это все равно что устроиться за одним столом с да Винчи или преломить хлеб с Галилеем.

Естественно, Полина и должна была вести совещание.

– Мы с вами находимся в среднем лагере, – твердо и холодно начала она с резким русским акцентом. – Очень важно определить, с какими именно аномалиями мы уже столкнулись, прежде чем экспедиция продолжит восхождение. Кто у нас геолог?

Томас несмело поднял руку.

– Хорошо, – произнесла Полина. – Приступайте.

– Я... э-э-э...

– Изложите ваши наблюдения.

Она пригласила его выйти вперед, а сама уселась рядом с нами, вытащила блокнот с ручкой и нетерпеливо воззрилась на первого докладчика.

– А, ну да. – Томас неуверенно поднялся. – Да, конечно.

Пройдя в переднюю часть помещения, он нахмурился, пытаясь собраться с мыслями.

– Итак... мы точно на горе. – Я невольно рассмеялся, однако никто меня не поддержал. Томас дружелюбно улыбнулся. – А у гор есть особенность: они представляют собой сплав географии и времени. Наша появилась всего лишь несколько месяцев назад, однако все горы выходят из земли, и их состав рассказывает нам интересные истории.

Он оперся о стол и дальше уже говорил четко и ясно.

– Формирующаяся гора поднимается над поверхностью земли под влиянием глубинных сил, действующих на протяжении тысячелетий: вершина всегда гораздо старше основания. Восхождение на гору во многих смыслах является не столько подъемом сквозь пространство, сколько путешествием во времени. Геологи викторианской эпохи обычно называли горы «огромными каменными книгами», ведь они – архив нашей планеты. Располагая необходимым инструментарием, мы способны прочесть такую книгу.

– Что же прочли в нашей горе вы? – поинтересовался я.

– Очень странную повесть. Когда мы только прибыли на место, я заметил: основание сформировано в основном батолитовыми породами. По моим оценкам – это мезозойский период, что имеет смысл для этой части мира и конкретного региона. Будет полным сумасшествием считать, что гора подобного размера возникла вне горной цепи, но этот вопрос я намерен отложить на будущее. Продвигаясь вверх, я обратил внимание: батолиты уступают место осадочным породам кайнозойской эры и, вероятно, докембрийским метаморфическим породам – совершенно отличным в географическом смысле. Добравшись до среднего лагеря, я, к своему изумлению, снова вижу подо льдом больше батолитов и гранита. Как будто кто-то расколол три разные горы и поставил их обломки друг на друга.

– Что могло послужить причиной? – спросила Полина.

– Понятия не имею, – пожал плечами Томас. – Я сказал бы, что гора передвигалась по миру, если такое вообще возможно.

– Передвигалась? – поднял глаза Джет.

– Она будто родилась в Азии и провела там некоторое время, затем переместилась в Америку, потом куда-то еще. Скальные породы в ней собраны отовсюду. И пока этим мои наблюдения исчерпываются.

Полина кивнула и что-то записала в блокноте.

– Хорошо. Что скажет химик?

Джет изучил свои руки, затем обвел взглядом помещение. Сперва посмотрел на меня, затем на сидящую в углу Палмер.

– Прямо сейчас мне поделиться нечем. Нужно развернуть оборудование.

– Понятно, – ответила Полина и без всякой паузы продолжила: – Слово физику.

Я вышел вперед, гадая, что рассказать, а что оставить при себе. Возможно, Джет избрал верную тактику. Нам полной информации явно не доверяют, сколько же должны мы отмерить для Палмер и иже с ней?

И кстати, где Наоко? Она видела на горе куда больше нас, отчего ее не пригласили?

– Конкретных фактов у меня нет, – откашлявшись, заговорил я. – Однако в этой комнате собрались исключительно умные люди, и мне хочется, чтобы мы с вами обмозговали парочку мыслей. Меня привлекли к экспедиции для изучения физических аномалий. Предположительно я должен выяснить, как гора таких размеров могла появиться буквально из ничего, однако больше всего со дня прибытия в нижний лагерь меня занимает время.

Полина приподняла брови.

– Сейчас в среднем лагере собралось двенадцать человек. В нижнем народа было куда больше. Кто-нибудь пытался общаться там с рабочими?

Палмер неловко заерзала на стуле и отвернулась, когда Страж бросил на нее взгляд. В вагончике стояла тишина, лишь ветер сотрясал его стены, словно старающийся проникнуть внутрь незваный гость.

Наконец руку поднял Томас.

– Я спрашивал одного из парней, как давно организован лагерь. Он ничего не ответил, и все же я не отставал. В итоге он нехотя сообщил, что официальное открытие состоялось шесть недель назад. – Томас покачал головой. – Как ни странно, я уловил в его голосе то ли горечь, то ли насмешку.

– Им кажется, будто они там уже несколько лет, – тихо произнес Джет. – Может, даже несколько десятилетий. Я хотел вам об этом сказать внизу, но... Если честно, понять работников нижнего лагеря довольно сложно.

Страж недоуменно приоткрыл рот и уставился на Палмер. Та едва заметно покачала головой, и он сжал челюсти. Совсем небольшая пантомима лишь укрепила мои подозрения. И один, и другая знали об аномалии.

Сколько же секретов они от нас скрывают?

Страж вздохнул.

– Очевидно, с кем бы из сотрудников нижнего лагеря вы ни общались, ничего вразумительного они не сказали.

– И тем не менее, – снова включился в полный недомолвок разговор Томас, – беседуя с ними, я чувствовал себя так, будто сам несу какую-то чушь.

– Ясно, – подытожил я. Вступать в серьезный конфликт с Палмер и Стражем мне сейчас совершенно не хотелось. – Как насчет выживших в первой экспедиции? Если уж мы затронули темпоральные аномалии, то Наоко... – Я сделал паузу, окинув взглядом присутствующих. Странно было говорить о ней за ее спиной. – Она пытается вести учет времени. По-моему, Наоко тоже кажется, что она провела здесь времени больше, чем на самом деле. Опять же Джон, с которым я встретился после того, как его эвакуировали с горы...

– Джон заявлял, что способен видеть будущее, – пробормотала Палмер.

С удивлением восприняв ее желание поучаствовать в дискуссии, я добавил:

– Не просто заявлял. В том, что он делал, не было обмана. У него действительно проявлялось предвидение событий, которые еще не наступили. Итак, ставлю мысленный эксперимент: если все это правда, что может вызвать подобные эффекты?

– Течение времени замедляется, когда достигаешь скорости света. Стало быть, теория относительности? – воскликнул Джет, и его прежняя вялость отступила перед лицом насущной проблемы. – Мы, конечно, не делаем здесь сверхъестественных перемещений в пространстве, однако феномен неоспорим. Для людей, летящих на космическом корабле с безумной скоростью, время движется медленнее, чем для тех, кто остался на Земле.

– И не забудьте о притяжении, – кивнул я. – Эйнштейн утверждал: по мере приближения к черной дыре время замедляется или даже останавливается из-за огромной силы тяжести. И действительно, чем ближе вы к телу, обладающему высокой гравитацией, тем медленнее идет для вас время. Пусть на бесконечно малом уровне, технически то же самое происходит с людьми, стоящими на земле, по сравнению с теми, кто находится на верхних этажах небоскребов. Они живут быстрее, потому что отдалились от поверхности планеты.

– Черт, помню, когда первый раз услышал эту теорию! – обернулся ко мне Джет, и в его глазах мелькнуло детское изумление. – Она до сих пор занимает мои мысли. Все-таки Вселенная – чертовски крутая штука!

Я невольно улыбнулся его наивному оптимизму: Джет сохранил способность радоваться странным фокусам нашего мира. На минуту он напомнил мне о Санти и удовольствии, с которым тот познавал всякие мелочи. Увы, при воспоминании мой ум начала заволакивать тяжелая черная пелена.

В комнате вновь повисло молчание. По-прежнему постукивала дверь под яростными порывами ветра.

– Итак, – нарушил тишину Томас, – либо мы движемся со скоростью света, либо где-то рядом черная дыра. Интересно... Что насчет предсказания будущего?

– Ну, тут сложно предположить что-то определенное, – ответил я, стараясь сосредоточиться. – Слишком рано делать выводы.

Я задумался о видениях: Наоко с синяком на лице, люди на леднике... Ни о том, ни о другом упоминать пока не хотелось. Мне внушало тревогу поведение Палмер и Стража. Сперва следовало поговорить с Наоко.

Полина поднялась со стула, раскрыла на столе ноутбук и подсоединила к нему проектор. Тот мигнул и тут же отключился. Она раздраженно забормотала по-русски и хлопнула по компьютеру ладонью. Проектор ожил.

Знаешь, Хэтти, пока припоминаю и описываю для тебя свои впечатления, вдруг пришло в голову: наш антрополог, Йон, с самого начала совещания не промолвил ни слова.

Полина криво усмехнулась.

– Кому как, а для меня важны микробы. Я внимательно изучила их состав на горе. Микробам часто не придают значения – они ведь настолько малы, а стало быть, совершенно недостойны внимания. Высокомерная глупость! Именно бактерии и микроскопические формы определяют состояние окружающей среды, из-за них мы выглядим так, а не иначе, они направляют эволюционные процессы и создают условия для развития сложных биологических видов. Тому, кто желает получить ответы на вопросы нашего бытия, необходимо начать именно с микробов.

Она нажала клавишу на ноутбуке, и на экране появились фотоснимки окружающего нас ландшафта.

– Первым делом я взяла пробы снега, горных пород и воздуха. Разумеется, ни флоры, ни фауны на такой высоте нет. Естественно, мне следовало убедиться, что микробы в образцах не имеют отношения к тем, что мы могли сюда занести. Меня интересовала только среда, присущая именно нашему объекту исследования. Поэтому я уходила от лагеря гораздо дальше, чем кто-либо из вас, и получила весьма любопытный материал.

Полина вновь щелкнула по клавише, и на экране высветился следующий слайд.

– Вот биологический материал микроба, напоминающего обычных простейших одноклеточных – свободно живущих эукариотов, причем необязательно паразитов.

Я не сразу понял, что вижу на экране. Остальные участники совещания, не имеющие базовой подготовки в области биологии, лишь хмурились, недоуменно крутя головами.

– Это ДНК? – наконец спросил Томас, внимательно разглядывая едва различимый узор на темном фоне.

– Не совсем, – покачала головой Полина. – Это образец под электронным микроскопом. Мне необходимо направить его в нижний лагерь, а затем получить снимок уже в приемлемом для изучения виде.

Я впился глазами в экран.

– Но здесь... что-то странное.

Полина улыбнулась и объяснила:

– Это рибонуклеиновая кислота, представленная в виде двойной спирали, – базовое хранилище генетической информации обитающих на горе микробов. Больше пока ничего сказать нельзя – требуются дополнительные исследования.

Пожав плечами, она села.

У меня перехватило дыхание, а сердце сковало ледяной коркой.

– Это невозможно, – замотал головой Джет.

Я обвел взглядом присутствующих. Похоже, все раскололись на два лагеря – одни слушали разинув рот, другие были в полном смятении. Одни поняли подоплеку слов Полины, а для других ее выкладки стали пустым звуком.

Первым снова заговорил Томас:

– Знаете, я всего лишь геолог... Может кто-то растолковать, в чем тут дело?

– Вы ведь в курсе, что такое ДНК? – откликнулся Джет.

– Разумеется, – сдвинул брови Томас.

– Если Полина права... если микроскоп сработал нормально, то строительным материалом эукариотов на нашей горе послужили не ДНК, а РНК – одноцепочечные молекулы. Им не свойственна структура двойной спирали. Они не являются основой создания живого организма. Этого просто не может быть!

– Да, я понимаю, – пробормотал Томас, почесав в затылке. – Странно, очень странно. Однако, учитывая, что здесь вообще происходит, почему у всех вас такой вид, будто вам явилось привидение?

– Потому что основа жизни на Земле – ДНК, – подал голос Джет. – Всей жизни... Фактически ДНК ее и определяет. Были предположения, что РНК могут передавать генетическую информацию, однако реальных примеров так никто и не привел. С таким же успехом, – покачал он головой, – Полина могла рассказать о совершенно чуждой нам жизни на Марсе, но и тогда я ожидал бы увидеть код ДНК. Рибонуклеиновые кислоты – катализатор. Они запускают необходимые для жизни химические реакции, но строительным материалом не являются.

– Не совсем верно, – возразил я, и Джет обернулся. – Например, вирусы. Некоторые из них обладают двуспиральной структурой.

– Вирусы – не живые существа, – запротестовал Джет, указывая на экран. – А Полина говорит о микробах. О жизни, понимаете?

– Стало быть, Полина открыла новый вид? – спросил Томас.

– Нет. То есть да, – ответил Джет. – Собственно, это гораздо больше, чем открытие нового вида – новые виды обнаруживают постоянно. Сейчас мы имеем дело с новым определением жизни как таковой. Я сказал бы... – Он глубоко вздохнул и осел на стуле. – Сказал бы, что мы стали свидетелями величайшего прорыва в области биологии с... даже не знаю, с каких времен, настолько грандиозна находка.

Все замолчали. Каждый реагировал по-своему: Полина была на удивление невозмутима, несмотря на масштабы открытия, Томас хмурился, Йон выглядел ошеломленным, а Палмер и Страж – серьезными. Джет уперся взглядом в пол, что-то бормоча под нос.

– Что? – наклонившись к нему, спросил я. – О чем вы думаете?

– Что касается микробов, я вижу определенный смысл, – сказал он. – РНК менее стабильны. Один лишь радиоактивный распад вряд ли способен поддерживать сложные формы жизни – слишком много требуется энергии. Опять же тут будет большое количество мутаций...

– Да, верно.

– Еще в голову приходит последний всеобщий предок.

– Как?

– Последний всеобщий предок, – повторила Полина. – Да, я тоже об этом размышляла.

– Есть распространенное мнение, что вся жизнь берет начало в одном источнике, – пояснил Джет. – Все формы и виды, от бактерии до страуса и морского конька, – все происходят от одного предка. Но только не эти микробы, подобное просто невозможно. С другой стороны, если всеобщих предка два, тогда...

– Тогда почему на горе обитают только микробы? – подхватил я. – Странно, нелогично.

– А что здесь логично? – хмыкнул Томас.

– Именно поэтому, – вставил Страж, – и организована экспедиция. Вы спрашивали, кто руководит проектом... У меня нет права вам рассказывать. Зато могу сообщить, что на этой горе нам открывается новый взгляд на Вселенную. Чувствую – мы лишь в начале пути. Мы прибыли сюда узнать максимум возможного и принести новое знание в мир. Только представьте, сколько полезного мы подарим нашей планете в области науки, технологии и естествознания.

Джет с тревогой покосился на меня.

– Нам придется подняться выше. Надо продолжать восхождение. Если мы сделали подобное открытие, забравшись всего на несколько тысяч футов, что же мы найдем ближе к вершине? Страшно вообразить!

Я нахмурился, слегка удивившись его неожиданной прыти. Впрочем, Страж был прав: гора – нечто особенное. Не изучить ее, не выяснить, что она таит, – безответственно перед миром. Вдруг она завтра исчезнет?

Пока пишу, Хэтти, вспоминаю наш поход в Грампианские горы, а еще строчку из сонетов Петрарки, которую мы увидели нацарапанной на скале у пика Бен-Невиса. Влечет меня невыносимо тот гордый пик среди вершин, куда не дотянутся тени прочих гор.^[7] Наверное, нам и вправду надо идти дальше – там мы найдем ответы...

После совещания почти все разошлись. Полковник Палмер вышла в дверь, ведущую в соседний отсек, бросив быстрый взгляд на Стража. Тот немедленно встал и отправился за ней. Томас нагнулся к моему уху и прошептал:

– Вы в курсе насчет этой парочки?

Придвинувшись к нему, я помотал головой.

– Один из солдат рассказал, еще до того, как вы прибыли. Не знаю, откуда ему стало известно, но у Стража и Палмер есть общая история.

– То есть?

– Похоже, много лет назад, еще во время службы в армии, они были женаты – во всяком случае, так говорит солдат.

– Серьезно? А теперь работают вместе?

Томас улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, пожал плечами.

Я погрузился в размышления.

– Стало быть, они больше не служат? Кто бы ни спланировал нашу экспедицию, она явно не имеет отношения к правительству Штатов. Хотя это вы и без меня поняли. На кого же они работают?

– Кто знает... – ответил Томас. – Одно ясно: звание полковника – точно не официальное.

– А прозвище «Страж»? – добавил я. – Разве в армии такое принято? И Беттан... С какого бока сюда затесалась Австралия? В каком качестве он действует – от имени австралийского правительства или как наемник?

– Ах да, наш славный предводитель!

Я покачал головой.

– Как вы его терпите? Он ведь никого вокруг, кроме себя, не замечает.

Томас засмеялся и положил руку мне на плечо.

– Поверьте, Гарольд, я вас понимаю, но вы видели его в деле на леднике.

– Да-да, – вздохнул я, – видел. Не знаю, почему он меня так бесит.

– Зато я знаю, – улыбнулся Томас. – Потому что вы – хороший человек и чувствуете в гордыне нечто такое, что ассоциируется со злом.

– Что вы имеете в виду?

– Не случайно в самых разных источниках – от Евагрия Понтийского до Кассиана и Данте – гордыня всегда считалась изначальным и самым серьезным из смертных грехов, ведь это извращение всего, что приближает нас к Богу.

– Нет, – возразил я, – боюсь, у меня проблема несколько в другом.

Томас вздернул брови, а я осмотрелся в опустевшем помещении. Сюда уже пробрался холод снаружи, и я плотнее запахнул куртку. Ветер слегка стих, и все же дверь продолжала постукивать.

– Вижу, вы глубоко религиозный человек, – обратился я к Томасу. – Я отношусь к вашей вере с уважением, однако... скажем так, мы с Богом не на короткой ноге.

– Это ничего не меняет, – пожал плечами он. – Богу все равно, верите вы в него или нет. Разницы никакой: мы более всего ощущаем себя человеком с большой буквы, когда живем как подобает, проявляя достоинство и смирение, когда мы близки к образу Господа.

Я вздрогнул и спрятал подбородок в шарф.

– Вы геолог, не так ли?

Томас кивнул.

– И, очевидно, совсем неглупый человек. Надеюсь, вы не отрицаете эволюцию и Большой взрыв?

– Нет, Гарри, – рассмеялся он. – Но геология наука скромная. Чем больше я ее изучаю, тем больше осознаю глубины времени, из которых вышла Земля, и величие замыслов, которые мы едва ли в состоянии постигнуть. Все не так, как кажется на первый взгляд. Если мы возьмем достаточно длительный период, то увидим, как горы вскипают и плавятся, океаны замерзают, а скалы меняют форму. Дух захватывает, когда думаешь, что мы живем в эпицентре великих процессов преобразования нашей планеты.

Снаружи взвыл ветер, хлопнула входная дверь, и я непроизвольно вздрогнул. Температура внутри вагончика быстро падала. Надеясь согреться, я направился в угол, где стояла банка с ужасным растворимым кофе.

– И все же, – продолжил я, возясь с электрочайником, – вы в жизни кое-что повидали и наверняка отдаете себе отчет: христианские догмы – в основном сказки, сочиненные и адаптированные такими же людьми, как мы. Художественная литература, если угодно.

– Да, вы правы, – пробормотал у меня за спиной Томас, – но в художественной литературе живет душа. Я ведь не открываю Америку, Гарри. Первые в истории драмы, греческие трагедии, повествовали о людях, отличающихся чрезмерной гордыней и высокомерием, о людях, утративших связь с небесами. Христианство, подобно драме, – всего лишь человеческое выражение души и таящейся внутри каждого из нас святости. Знаете, что говорил о гордыне Клайв Льюис?

Я бросил на Томаса вопросительный взгляд. Чайник уже бурлил – на высоте он вскипал гораздо быстрее.

– «Распутство, гнев, алчность, пьянство и прочие пороки лишь цветочки по сравнению с гордыней. Именно она создала дьявола. Из гордыни произрастают все грехи: гордыня – нечестивое состояние ума».

Я обернулся, чувствуя, как от горячей чашки покалывает замерзшие пальцы.

– Вы сравниваете Беттана с дьяволом?

– Разумеется нет! – засмеялся Томас. – Он такой же человек, как и мы с вами. Однако, убеждая себя, что он превосходит нас, отрицая свои недостатки и присущие любому человеку ошибки, Беттан лишь выставляет их напоказ. Отделяет себя от собственной божественной сущности. Вы и сами это видите, поэтому он вас бесит.

Я замолчал, прислушиваясь к завыванию ветра. Томас, сам того не зная, затронул мою старую рану. Кровоточащую язву, хотя и я обманывал себя, будто она давно зажила. После слов Томаса она вновь заныла, пусть и на краткий миг.

Вероятно, Томас счел мое молчание за нежелание продолжать разговор, и, похлопав меня по плечу, исчез за дверью.

Не помню, сколько я сидел наедине со своими мыслями. Выходить на ветер не хотелось, хоть до палатки было совсем недалеко. Сжав в руках чашку с горьким кофе, я ждал, пока тепло от него не разойдется по телу.

Через некоторое время я услышал, как в соседнем отсеке, куда удалились Палмер со Стражем, разговаривают на повышенных тонах. Голоса едва пробивались сквозь дверь, однако интонации не оставляли сомнений: там идет горячий спор.

Я медленно поднялся со стула. Видимо, они решили, что все участники совещания вышли из вагончика. Подкравшись к двери, я приложил к ней ухо, однако ничего толком не разобрал – мешал ветер, с лязгом бьющий в металлическую обшивку.

Я осторожно повернул ручку и приоткрыл дверь на полдюйма, затем на дюйм.

– ...ведешь себя, будто ты здесь самая главная. Можно подумать, звание что-то значит в нашей ситуации!

Страж не то чтобы злился, но был явно раздражен.

– Я стараюсь не допустить гибели еще одной экспедиции! – дрожащим от сдерживаемой ярости голосом ответила Палмер.

– Думаешь, я не стараюсь? Какой смысл держать людей в неведении? Чем это поможет? Почему не раскрыть известную нам информацию?

– Что нам известно? Толком – ничего, в том-то и дело. Если ты надеешься, что я начну распространять безосновательные слухи, которые лишь посеют панику в наших рядах...

– В наших рядах? Ты больше не на войне, Грейс. Наша служба кончилась, и по вполне веской причине.

– Это для тебя кончилась!

Она замолчала на полуслове, и я слышал ее тяжелое дыхание – Палмер пыталась взять себя в руки.

– Я не собираюсь ворошить прошлое.

Прошло несколько долгих секунд, потом снова заговорил Страж – на сей раз спокойно и взвешенно:

– Если Наоко Танака расскажет остальным, с чем столкнулась наверху, прежде чем это сделаем мы, они окончательно потеряют к нам доверие.

За дверью воцарилась тишина.

– Если Танаке удастся привести свои мозги в порядок хотя бы ненадолго, – ответила Палмер, – тогда, возможно, мы действительно узнаем нечто определенное об этом проклятом месте. До тех пор я не намерена подвергать мою экспедицию риску, опираясь на фантазии сумасшедшей.

– Это не только твоя экспедиция, – вздохнул Страж.

– Вот именно что моя, и тебе об этом известно. Хочешь еще раз убедиться? Валяй, свяжись с Аполлоном, не возражаю. Я не так их боюсь, как ты, Стив. А теперь отвали.

Заслышав за дверью шаги, я отскочил к выходу и вывалился из вагончика в пургу.

Пишу тебе, готовясь идти на ужин, Хэтти. Когда стемнеет и все разойдутся по палаткам, найду Наоко. Мне нужно убедиться, что она в порядке. Надо выяснить, что с ней случилось.

Я намерен докопаться до истины.

Пятница, 25 января 1991 г

Поздний вечер

Средний лагерь ^[8]

Дорогая моя Хэтти!

Я в смятении, мысли идут по замкнутому кругу.

Пожалуй, следует начать с моего столкновения с Наоко.

Разумеется, я вовсе не планировал никакой стычки, совсем наоборот: жаждал воссоединения, примирения, возможно – уж прости за сентиментальность – возвращения к себе.

Не получилось ни первого, ни второго, ни третьего.

Как только лагерь погрузился в темноту, я вышел из палатки. Налобный фонарик, похоже, начал садиться, поэтому я на всякий случай положил в карман ручной.

Слабый лучик едва рассеивал тьму, когда я пробирался сквозь сугробы. Сзади на плечо мне вдруг легла тяжелая рука, и я, вздрогнув от испуга, развернулся на сто восемьдесят градусов.

– Куда собрались? – осведомился рядовой Паркер.

В темноте, нависая надо мной, он казался выше, чем на самом деле.

– Хочу проведать друга. Мы ведь можем ходить в гости, это не запрещено? – Я по-дружески подтолкнул Паркера, вспомнив его теплую улыбку. – Или я должен томиться в башне, как принцесса?

Он нахмурился, прищурившись от света моего фонарика, и одним движением опустил его вниз.

– Я просто слежу за обстановкой, Гарольд, для вашей же безопасности. Прошу не покидать пределы лагеря.

– И думать об этом не хочу, – усмехнулся я. – Интересно, что вы надеетесь высмотреть в этой ледяной пустыне?

– Вы мне нравитесь, Гарольд, – серьезно ответил Паркер. – Пожалуйста, не бродите здесь долго в одиночку.

Он развернулся и исчез в ночи.

Добравшись до палатки Наоко, я окликнул ее с улицы, однако она не отозвалась. Затем, осторожно расстегнув замок, я протиснулся внутрь.

Палатку освещала слабенькая лампочка. Наоко сидела в углу, склонившись над маленьким столиком. Длинные черные волосы разметались по ее лицу и плечам. Сосредоточившись на работе, она даже не обернулась, а на меня вдруг волной обрушились старые воспоминания.

Наоко выреза`ла нэцкэ.

Я мысленно вернулся в Лондон, в нашу квартиру. К пылающему камину, к доносящимся из кухни запахам жареных гёдза и тонкацу. Мы только что поужинали, и я пристроился в углу гостиной за письменным столом, а Наоко освободила для работы всю середину комнаты и наклонилась над деревянной фигуркой, осторожно орудуя резцом.

Единственным источником света в гостиной, кроме моей настольной лампы, был камин – Наоко предпочитала именно такое освещение. Пламя отбрасывало мягкие тени на стены и потолок, где они вступали в борьбу со светом.

Наоко всегда предельно сосредоточивалась, исполняя маленький ритуал – вырезание нэцкэ. Погружалась в свое занятие полностью, уходила в себя. Я мог звать ее, даже кричать – она не обращала внимания. Мир проносился мимо нее, словно поток, разбивающийся о подводную скалу, которая остается к нему совершенно нечувствительной.

Я поднялся из-за стола, присел на подоконник и, как часто случалось, остро ощутил чувство отчуждения. Не от Наоко – от всего света. У тебя никогда такого не было, Хэтти? Это мимолетное чувство, однако оно преследует меня с самого детства. Я то и дело будто выпадаю из мира, словно он – великая тайна, к которой мне не дозволено приблизиться. В подобные минуты пропадают и прошлое, и настоящее.

Закончив фигурку, Наоко поставила ее на полочку, рядом с остальными. Вычурная скульптурка в традиционном японском стиле, затерявшаяся среди сонма других. Они стояли у нас по всему дому, хотя чаще всего Наоко убирала их в коробочки. Каждая из них, без исключения, представляла собой маленькую черепашку с искусной резьбой по коричневому панцирю.

– Зачем ты их делаешь? – однажды спросил я после того, как Наоко, позабыв обо мне, трудилась целый вечер.

– Ты ведь знаешь, Гарри, – мягко улыбнулась она. – Я рассказывала тебе эту историю.

Я кивнул, вспомнив тот день, когда Наоко, не сдержавшись, вдруг поведала свою тайну. Они с матерью практиковали на родине погружения с аквалангом – любовались на глубине черепахами. Мать работала в экологической организации и, имея доступ к подводному снаряжению, часто брала дочь с собой. Черепах она считала проводниками по морским глубинам, показывающими человеку иной мир. Они с Наоко плавали часами, выискивая своих любимых созданий. Однажды, когда они нырнули чересчур глубоко, кислородный баллон матери отказал, и она утонула у Наоко на глазах. Та ничем не могла ей помочь.

– Да, знаю, но... – Я помолчал, пытаясь найти правильные слова. – Но зачем напоминать себе о трагедии? Зачем вновь переживать боль, почему не оставить ее в прошлом, не начать все заново?

– Это не вопрос выбора, – пожала плечами Наоко. – Что значит начать заново? Любое новое начинание содержит в себе крупицы прежнего опыта. Чистый лист – отсутствие истории, утрата самоощущения. Я не могу так поступить с матерью.

– Понимаю, и тем не менее. Стало быть, тебе приходится постоянно переживать одно и то же?

– Дело не в переживании, – покачала головой Наоко, – а в ритуале. Как тебе сказать? Современный мир постоянно побуждает нас к чему-то новому. Быть изобретательной, что-то придумывать. Новизна стала самоценной вещью. В моем детстве все было иначе. Быть в Японии мастером своего дела – не значит гнаться в работе за новинками. Нет, ты выбираешь что-то одно и в этом развиваешься. У нас есть повара, посвящающие всю жизнь приготовлению определенного вида суши. Есть кузнецы, кующие один и тот же нож, день за днем добивающиеся невозможного совершенства. На Западе все одержимы идеей движения вперед, покорения новых высот, однако вы забываете о связи с прошлым.

Наоко указала на фигурку черепахи.

– Нэцкэ – семя, несущее в себе частицу моей истории. Они – катализатор памяти. Выполняя ритуал, мы напоминаем себе, кто мы есть – в культурном, личностном и духовном смысле.

– Поэтому ты вырезаешь одну и ту же черепаху, – кивнул я.

– Да, – подтвердила Наоко, – и буду вырезать ее до конца жизни.

Когда Санти начал связно говорить по-английски, голос он подавал только при мне и Наоко. В присутствии других людей упорно молчал. Эта особенность стала одной из причин, почему я никому о нем не рассказывал – ни твоему отцу, ни тете Поппи. Наша маленькая семья растила Санти, полностью оберегая его от угроз, и я боялся перешагнуть границу, не желая нарушать хрупкое равновесие.

Теперь я задумываюсь: не был ли страх движущей силой моей жизни? Я не говорил со знакомыми ни о Санти, ни о Наоко. Так казалось проще – потом не придется ни перед кем оправдываться, если все однажды пойдет прахом. Собственно, я не слишком верил в свою семью, потому что не совсем понимал природу семейных отношений. Как ни пытался, не мог вывести уравнение, отвечающее на вопрос о новой для меня ответственности. Не существует аналитического инструмента, способного измерить силу любви.

Порой я выводил Санти в галереи изящных искусств. Наступил семьдесят восьмой; Санти был с нами уже два года. Выглядел он гораздо лучше – его щеки немного округлились, – однако оставался маленьким худеньким мальчиком. Руки-прутики, ножки-палочки. Он любил наши вылазки, потому что мы не ждали от него ничего особенного. Общества Санти боялся. Когда требуешь от ребенка вести себя определенным образом, демонстрировать нечто конкретное – тем самым оказываешь большое давление на детскую психику. Санти не умел соответствовать ожиданиям взрослых, при малейшем давлении паниковал и замыкался. Иной раз приходил в себя по несколько дней.

Наоко неизменно настаивала, что он должен знать свои корни. Она скучала по работе в больнице, хотела помогать людям – я видел это невооруженным глазом. Когда я предлагал выйти на полставки, Наоко отказывалась, взамен еще плотнее окружая Санти любовью и заботой. Необычайно важно, говорила она, чтобы мальчик не терял связь с прошлым. Наоко читала ему книги о Чили и о чилийских традициях. Они вместе учили короткие фразы и слова на испанском, однако мне всегда казалось: уроки эти приносят Санти больше вреда, чем пользы. Как раз тут на него и начинали давить наши ожидания. Слишком большая ставка...

В галерее изобразительных искусств на тебя никто не смотрит – ты приходишь сюда ради искусства, атмосферы. Не ты объект внимания. От тебя ожидают лишь, что ты будешь вести себя тихо, наслаждаясь созерцанием. Подобный вариант устраивал нас обоих.

По выходным я брал Санти в Галерею Курто, показывал ему импрессионистов. У нас выработался собственный тайный язык. Время от времени Санти дергал меня за рукав. Я опускал на него взгляд и замечал, что он полностью поглощен картиной. Через несколько секунд он коротко и твердо кивал: понравилась. Очень понравилась.

Я примечал такие картины. Среди них были «Гора Сент-Виктуар» Сезанна, «Закат в Иври» Гийомена и «Впечатление. Восходящее солнце» Моне. Санти не нравились полотна с изображением людей, разве что фигурки были выписаны далеко на заднем фоне либо их очертания намеренно размыты.

Мы покупали в сувенирном магазине иллюстрированные подарочные издания об истории импрессионизма и, вернувшись домой, вместе их листали. Санти просматривал издания с жадной одержимостью, и я, глядя на него, порой не мог удержаться от улыбки. Потребовалось всего несколько месяцев, и девятилетний мальчик, неразговорчивый и замкнутый, сумел бы рассказать о европейском импрессионизме больше, чем какой-нибудь музейный гид.

Однажды мы зашли на заинтересовавшую меня выставку, посвященную геометрии в произведениях искусства. Я как раз поступил в заочную аспирантуру по теоретической физике и очень увлекался вопросами человеческого восприятия фигур и форм нашего мира. Санти не слишком понимал все эти резкие линии и абстрактные углы, однако я решил показать ему один холст.

Он долго смотрел на большое, сразу бросающееся в глаза полотно с изображением безумной мешанины скошенных форм и контуров, наплывающих друг на друга в бешеном геометрическом ритме.

– Что это, папа?

– Это гиперкуб, – ответил я. – Художник показывает, как выглядел бы куб в четырех измерениях. Одна из моих любимых тем.

Санти в замешательстве нахмурил лоб.

– Разве может быть четыре измерения?

– О да, может быть и больше. Насколько нам известно, количество измерений бесконечно. Мы их не видим, но это не значит, что они не существуют.

– Если не видим, откуда тогда о них знаем?

– Видишь ли, Санти... Я сравнил бы это знание с любовью или даже с Богом. Ты ведь их тоже не видишь, порой не можешь описать, и все равно они реальны. Они есть, потому что затрагивают наш мир, на многое влияют. Естественно, на картине настоящий гиперкуб не нарисуешь, это лишь двухмерное его изображение, однако порой лучший способ передать неосязаемое – представить его символически.

– Как маленькие черепашки, которых вырезает мама?

– Верно, Санти.

– Зачем она их делает?

Я наклонился к нему, и мы оказались лицом к лицу.

– Представь себе зернышко. Зернышко – потрясающая штука; в нем заложена вся генетическая информация. Оно – концентрированное маленькое изображение растения, заключающее в себе его историю, эволюцию, сам смысл существования. Таковы и нэцкэ твоей мамы. Они содержат эссенцию памяти о том, что в конечном итоге привело ее к нам – о предках, о родине, о матери.

Санти некоторое время серьезно изучал картину, а потом подошел ко мне, взял за руку и одобрительно кивнул.

В следующем зале мы заговорили о скульптурах, и я, вдохновившись, купил ему в сувенирном магазине книгу о Джакометти. Вернувшись домой, Санти устроился у меня на коленях и озадаченно уставился на странные фигуры на иллюстрациях.

– Что он хотел этим сказать?

– Так он изобразил людей, – улыбнулся я. – Эти скульптуры выставлены во множестве галерей по всему миру. Есть маленькие, есть и большие – гораздо выше меня.

– Они такие...

Санти запнулся, не находя нужного слова.

– Долговязые? Дело в том, что скульптор не пытается показать, как люди выглядят внешне. Его интересует внутренний мир.

Санти наклонился, прижавшись ко мне своим худеньким тельцем, и напряженно уткнулся в книгу.

– Но... у них такие маленькие головы... Кажется, будто они где-то далеко, затеряны в пространстве. Такие одинокие... – закончил он, перелистнув несколько страниц.

– Так и есть, Санти, – кивнул я. – Они и вправду очень одиноки.

Он уставился на последний лист, где была изображена высокая, чрезвычайно худая фигура, напоминающая стебель и невесомая, как привидение. Она словно не принадлежала нашему миру. Санти бессознательно тронул меня за руку, не сводя глаз с иллюстрации, и через несколько секунд резко, решительно кивнул.

Когда в галерее Тейт открылась выставка Джакометти, я взял отгул на работе, чтобы отвести туда Санти. Он блуждал по залам, очарованный работами мастера. Потом мы вышли во внутренний дворик, и я сам ахнул от изумления. Перед нами стояло огромное произведение под названием Grande femme II – веретенообразная женская фигура на несколько футов выше, чем обычный человек. Попробуй найти ее фотографию, Хэтти. Впрочем, вряд ли она передаст грандиозность замысла. Когда не видишь воочию нависающую над тобой скульптуру с неясными чертами лица, трудно ощутить высший смысл исходящего от нее одиночества, заполняющего все пространство вокруг.

Хотя во дворике было не меньше сотни человек, я, глядя на унылую, устремленную в небо фигуру, вдруг полностью проникся ее тоской.

Санти схватил меня за руку. Покосившись на него, я заметил полные слез глаза. Сморгнул сам, почувствовав на веках влагу, и наклонился к Санти. Он прильнул ко мне всем телом.

– Все хорошо, папа, – пробормотал он. – Мне иногда тоже бывает одиноко, а потом я вспоминаю, что у меня есть вы. Тебе тоже помогает, если ты вспоминаешь обо мне?

– Помогает, Санти. – Я обнял его, не сумев сдержать широкую глупую улыбку. – Правда, очень помогает.

Когда мы вернулись домой, Наоко не было – пошла по магазинам. Мы с Санти уселись у камина и достали инструменты для резьбы. Работали медленно и аккуратно, причем инициативу я отдал сыну, и в итоге вырезали свою первую нэцкэ. Сперва задумали сделать ее в образе только что увиденной скульптуры, однако в процессе она обрела иные очертания. Вместо резких линий и скрытого языка тела у Санти получилось нечто внешне похожее, но открытое, теплое и умиротворяющее. Там, где Джакометти оставил грубую необработанную поверхность, Санти украсил ее маленькими кружка`ми.

Наоко, войдя в квартиру с сумками в руках, в нерешительности остановилась на пороге гостиной. Мы как раз только закончили и сидели посреди ее инструментов. Я на секунду заволновался – не переступили ли мы с Санти невидимую черту?

– Чем занимаетесь? – осторожно спросила Наоко.

– Санти сделал для тебя нэцкэ, – объяснил я и подтолкнул его – покажи, мол.

У Наоко, похоже, перехватило дыхание.

Санти улыбнулся и вручил ей фигурку.

– Ты делаешь черепашек для бабушки, чтобы она тебя не забыла. А я вырезал фигурку, похожую на деревянные скульптуры чемамюль ^[9] – как в книжках, которые ты мне читаешь, – чтобы ты меня не забывала.

Наоко сжала нэцкэ в руке, внимательно ее рассмотрела и вдруг часто заморгала, вытирая прокатившиеся по щекам слезы.

Я поднялся и подошел к ней.

– Все в порядке, – всхлипнула она, взяв меня за руку и обняв Санти. – Я просто... я так вас обоих люблю!

Я тогда понял, что без Санти вряд ли сам решил бы вырезать нэцкэ для Наоко. И в голову не пришло бы. Само это слово, как она потом рассказала, состоит из иероглифа «нэ», означающего «корень», и «цкэ» – «прикреплять». Обнимая членов своей маленькой семьи, я проникся смыслом этого понятия: корней, уходящих глубоко в сердце и привязывающих меня к миру.

Я сделал пару шагов вперед, надеясь, что она меня все же слышит.

– Наоко...

Она не ответила, полностью сосредоточенная на своем занятии.

Ее руки двигались совершенно бесшумно, скользя по деревянной фигурке. Лампочка бросала желтые отблески на брезентовые стенки, и в углах танцевали тени.

Я приблизился к Наоко и положил руку ей на плечо. Она отскочила в другую сторону палатки, и ее лицо исказилось от страха.

– Все хорошо, – пробормотал я, подняв руки ладонями вперед. – Все в порядке, Наоко, это я.

Она долго смотрела на меня, в замешательстве сдвинув брови, и я испугался: как бы снова не закричала.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Наоко, упершись взглядом в пол.

Вопрос прозвучал словно обвинение.

Я покачал головой, удивленный ее резкостью.

– Э-э... так, ничего.

– Нет, – низко и мрачно произнесла она. – Нет, это неправильно. Что значит «ничего»? Ты ведь зачем-то пришел?

Я глубоко вздохнул.

– Ты многое пережила, и я просто хотел проверить, в каком ты состоянии.

Наоко с раздражением цокнула языком.

– Не делай из меня дурочку, Гарри. Ты работаешь на них?

– На них? – переспросил я. – На кого именно? Понятия не имею, о чем ты.

Она хрипло рассмеялась – мне даже показалось, что закашлялась.

– Что ты хочешь сказать? Просто возник на горе, соскучившись по бывшей жене? Решил сделать приятное?

Я отступил, нахмурившись.

– Я согласился на работу на объекте, потому что знал: ты здесь и ты не в форме. Хотел помочь.

Наоко презрительно отмахнулась.

– О да, красиво. Появился, чтобы прийти на выручку и выглядеть героем. Не рассказывай, будто ты прилетел из-за меня, Гарри. Это ведь не так. Тебя пригласили, и ты согласился на участие в экспедиции ради себя. Так получилось, что я тоже в деле.

Я насупился, пытаясь разобраться в ее настроении. Гнев, грубость? Наоко никогда не опускалась до подобного уровня. Возможно, в каком-то смысле это я сделал ее такой своими поступками?

– Ладно, извини, – вздохнул я.

Она фыркнула.

– За что?

Я вдруг утратил дар речи. Как говорить о том, чего избегал вспоминать годами?

– Хотя, знаешь ли, это не имеет никакого значения.

В ее голосе сквозило разочарование.

– Я не хотел причинять тебе боль. Ни сейчас, ни... тогда.

– Когда ты меня бросил?

– Я не хотел, чтобы так вышло, и ты была ни при чем. Все дело в...

Она встала и сделала несколько шагов по палатке.

– Я тебя ждала. Ждала много лет. Надеялась, ты придешь в себя, все преодолеешь и вернешься. Ты так и не появился. Не могу сидеть здесь и видеть, как ты прикидываешься, что прошлого не существует. Не могу!

– Я понимаю.

Мы замолчали. Я уставился в пол. Унижение давило на плечи страшной тяжестью. Наоко больше ничего не сказала – вернулась в свой угол и вновь принялась вырезать деревянную фигурку.

Снова сижу в своей палатке и мучаюсь одним вопросом: что я здесь делаю? Я приехал сюда, чтобы найти Наоко. Став свидетелем смерти Джона, немедленно решил – с Наоко такого произойти не должно, я не допущу. И вот я здесь, а помочь ей не в состоянии. Интересно, чего я ждал?

Пришел, пытаясь предложить поддержку, утешить... А ей, как выяснилось, не нужно ни того, ни другого. Глупец! Думал, сумею стать для нее опорой... Прочный сейф у меня в голове заперт не просто так, и сегодняшнее унижение – лишнее свидетельство того, что происходит, когда я пытаюсь заглянуть внутрь.

Ладно. Если честно, меня заводит гора. Слишком много тут тайн, глупо притворяться перед самим собой. Непонятные фокусы со временем, РНК, люди на леднике... Палмер и Страж скрывают от нас нечто важное, и я не пойму, в чем причина. Опять же Наоко наверняка кое-что знает, но не хочет делиться.

Черт бы все побрал, Хэтти! Я собираюсь вернуться в ее палатку. Поддался прежним чувствам, а ведь я больше, чем бывший муж, – я ученый, и больше такой ошибки не допущу. Все равно доберусь до разгадки проклятой тайны, нравится это Наоко или нет!

Хэтти...

Нет времени! Чертов ветер – холодный, смертельный ветер! Мы потеряли несколько человек, не знаю точно, сколько именно, но этих тварей что-то спугнуло. Стрельба, кровь на снегу, странные существа в ночи! Хочу выбраться из палатки, посмотреть, не могу ли я чем помочь. Слышу отчаянные крики, но их тут же уносит ветер. На моих руках кровь... Они все еще в лагере! Я выхожу. Если когда-нибудь прочтешь мое письмо, расскажи остальным. Сюда приезжать не надо. Не надо...

Суббота, 26 января 1991 г

Средний лагерь

Дорогая Харриет!

Я жив. Вопрос, что это на самом деле значит здесь, наверху. Во всяком случае, сейчас ужасы горы, похоже, мне не угрожают. Прошлой ночью, посреди стужи и тьмы, к нам забрели неизвестные создания. Я в панике набросал тебе короткую записку, но, думаю, отсылать ее не буду. Просто был не в себе.

Не могу сказать, что ступил на новую для меня, неизведанную территорию. Я привык сталкиваться с необъяснимым, находить ключи к разгадке, и все же ставки никогда не были столь высоки.

Вчера вечером я снова отправился к палатке Наоко. Она все еще вырезала свою фигурку и даже не повернула голову, когда я расстегнул замок на палатке и прошел внутрь, намереваясь потребовать ответов. Наоко по-прежнему работала не торопясь и, похоже, немного успокоилась. Некоторое время я наблюдал за ее резцом, ловко снимающим стружку с дерева.

Она медленно подняла голову, и я снова лишился дара речи. С нашей последней встречи прошел всего-то час, но Наоко явно расслабилась. В ее карих глазах уже не пылал гневный огонь, они мягко светились, и я немедленно в них утонул.

– Гарри?

– Да-да, это я.

– Мне привиделось, что ты был здесь, со мной.

Говорила она тихо, еле слышно, и я неуверенно на нее уставился.

– Ну да, я уже заходил. Просто вернулся, чтобы... Ты была так рассержена...

Она помотала головой, словно пытаясь прочистить мозги.

– Не знаю, что я говорила. Не помню. Это все гора, Гарри. Я здесь слишком долго. Потеряла чувство... не знаю, как выразиться. С тех пор как меня спустили вниз, мысли постоянно путаются. И эмоции тоже. Я была на тебя зла и до сих пор сержусь, однако атмосфера горы усиливает чувства стократ. А потом вдруг все проходит, и я не могу сосредоточиться. Вот и сейчас не могу.

Наоко немного помолчала, и я спросил о том, что меня давно мучило:

– Почему ты закричала, когда первый раз меня увидела?

Она нахмурилась и слегка склонила голову набок, словно пытаясь понять, где я нахожусь.

– Так кричат, когда видят труп.

Порыв ветра потряс палатку, и по спине у меня пробежал холодок. Я глубоко вздохнул, стараясь умерить дрожь, и наклонился к Наоко.

– О чем ты говоришь?

– Эта гора, она... Она показывает истину. – Голос Наоко снизился до шепота, и в ее глазах вспыхнул тревожный огонек. – Показывает, как все есть на самом деле и что лежит под поверхностью.

У меня встали дыбом волосы на затылке. Я наклонился к Наоко, опершись рукой о холодный пол.

– Что здесь происходит? Куда делись члены первой экспедиции? Что это за гора? Прошу, Наоко, расскажи мне. Что ты видела наверху, что с вами там случилось?

– Я не помню. Мелькают какие-то обрывки, но в цельную картину не складываются. Тебе... – Она снова помотала головой, будто пытаясь стряхнуть невидимую пелену. – Тебе надо следить за временем. Тик-так, тик-так...

Ее пальцы начали выбивать равномерную дробь.

– Следи и за секундами, и за минутами, потому что они следят за тобой, только ты пока этого не чувствуешь. Если пробудешь здесь еще немного, поймешь.

Наоко нахмурилась и вздрогнула всем телом. Первый раз за все время она говорила нежно, как будто мы вдруг оказались в прошлом, но тихо, и я едва слышал ее за воющим ветром.

– Тебе нельзя оставаться на горе, Гарри. Уходи, пока еще можешь.

Я заскрежетал зубами, разочарованный неясностью намеков. Снаружи послышались крики – вероятно, кто-то обнаружил, что я ушел из своей палатки. Вроде бы раздался голос Палмер, затем Стража. Если я хочу услышать от Наоко правду, времени у меня остается немного...

– Вчера мы видели двух людей на гребне ледника, – настойчиво заговорил я, взяв ее за руку. – Ты сказала, что знаешь их. Как, откуда?..

Она подняла взгляд к потолку и уставилась на него вдруг остекленевшими глазами, будто пытаясь найти определенное созвездие среди скопления звезд. В лагере снова послышался шум.

– Я раньше видела одного из них.

– Кто этот человек?

Наоко по-прежнему не сводила взгляд с потолка.

– Это был ты, Гарри.

– Что?

Я сжал ладонь Наоко, и перед мысленным взором мелькнул ее кровоподтек, возникший еще до того, как она получила удар от Беттана. Потом всплыло воспоминание о предсказывающем будущее Джоне, о лицах, молодеющих за одну секунду...

Да что это за место такое?

Крики снаружи не умолкали, и, хотя слов я разобрать не мог, в голосах явно звучали паника и смятение. Ветер усиливался и уже ревел, заглушая все на свете.

– Знаешь, я на самом деле испытала облегчение, – продолжила Наоко, по-прежнему глядя куда-то вверх. – Сначала решила, что это один из них.

Я со свистом втянул воздух.

– Из них? Ты о ком?

– О членах первой экспедиции. Ну, до того, как они... ушли.

– Что значит «ушли»? – настаивал я. – Ты хочешь сказать, что они еще живы?

– Следи за секундами, Гарри. Следи за минутами. Они могут изменить свой ход, когда ты отвлечешься. Тик-так, тик-так. – Снаружи ударил выстрел, и Наоко резко опустила голову. – Они здесь!

Я отполз назад и извернулся, нащупывая замок на стенке. Открыв его, высунул голову наружу и вгляделся в темноту.

Сперва увидел лишь белую круговерть – началась снежная буря. В лицо ударил ветер с хлопьями снега. Я зажмурился, опустил со лба очки и натянул балаклаву.

Вокруг слышался лишь оглушающий, сбивающий с толку свист. Белый снег, за ним – сплошная чернота, с которой не справлялись освещающие лагерь фонарики.

Снова раздался крик – и тут же захлебнулся, унесенный мощным порывом. Я посмотрел влево – вроде бы кричали в той стороне, хотя наверняка сказать было нельзя.

Я стоял на месте, тяжело дыша. Попытался крикнуть в ответ, однако и мой голос без труда поглотила буря. Я высунулся дальше из палатки и закрутил головой.

– Эй!

Мимо мелькнула тень. Один из наших? Нет, слишком стремительные движения, да и похоже, скорее, не на человека, а на длинную веревку или на угря. Я снова отпрянул, гадая, не померещился ли мне странный силуэт.

Нырнул в палатку и обратился к Наоко:

– В палатке опасно, лучше перебраться в один из вагончиков. Пойдем, Наоко, тут творится что-то неладное!

Едва договорив, я ощутил всем своим существом – не просто неладное, а очень, очень плохое.

– Слишком поздно, Гарри, – прошептала Наоко и невозмутимо вернулась к своей нэцкэ.

По лагерю пронесся очередной крик. Что-то случилось, и мне необходимо было выяснить, что именно, – на кону стояли наши с Наоко жизни. Приведя в порядок экипировку при тусклом свете лампочки, я поправил налобный фонарик и вытащил из кармана более мощный, ручной.

– Наоко!

Она вновь повернулась ко мне спиной.

– Господи, Наоко! – взмолился я. – Если ты сейчас не пойдешь со мной, хотя бы обещай, что не тронешься с места.

Она даже не посмотрела в мою сторону.

Я бросил на нее последний взгляд, выругался и нырнул в темноту.

Увы, это была ошибка. Ветер крепчал, буря набирала силу. Оба фонарика оказались совершенно бесполезны – капля света в бесконечном океане тьмы и снега. Сделав всего несколько шагов, я заблудился. Уже не понимал, в какой стороне моя палатка, где центр лагеря.

Развернулся к палатке Наоко, однако ночь поглотила и ее.

Я заковылял вперед, морщась от боли, когда колючие снежинки жалили шею, лицо и пальцы – в любой обнаженный участок кожи впивались тысячи ледяных игл. Вскоре мои руки совсем потеряли чувствительность.

Грохнул новый выстрел, на этот раз точно за спиной, и куда громче, чем первый.

Я крутанулся на месте. Что делать? Идти на звук или бежать назад? Несмотря на опасность и овладевшую мною панику, звук выстрела был единственным реальным ориентиром в черной пустоте.

Я осторожно двинулся в ту сторону и наконец расслышал голоса. Сквозь рев бури до меня вновь донеслись крики, и я ускорил шаг. Фонарик выпал из онемевшей руки и заскользил по льду. Я обвел круг жалким лучиком налобного фонаря и бросился бежать сквозь ночь, отчаянно надеясь увидеть хоть что-нибудь, кроме снега, льда и сплошной черноты. Попав ногой в трещину, оступился и полетел лицом вниз. Падение на твердый лед вышибло из меня дух. Застонав, я перевернулся, скользя по снегу и камню; в нос ударил острый, отдающий железом запах.

Именно в этот миг отказал налобный фонарь.

Я сел и яростно ударил себя по лбу. Раз, другой... Наконец лучик снова вспыхнул.

Не пытаясь встать, я бросил взгляд на руки, затем на снег, в котором сидел. Сперва впал в замешательство, обнаружив новый цвет – не белый и не черный.

Красный...

Я сидел в луже крови.

Среди скал эхом заметался отчаянный вопль.

Фонарик вновь погас, и все погрузилось в кромешную тьму.

Я словно угодил в абсолютную пустоту: ничего не видно, не слышно, лишь фоном шумит ветер. Совершенно окоченев, я уже не чувствовал жгучих уколов мороза; единственным реальным ощущением остался хруст ледяной корки под руками и коленями.

Я пополз вперед, то и дело поскальзываясь и воображая, что гора – на самом деле огромное кровавое озеро, затягивающее меня внутрь. Еще чуть-чуть, и я утону.

Не знаю, как я не утратил способность двигаться. Никаких ориентиров – так можно уползти куда угодно и в итоге свалиться в расселину.

И все же мною владела настоятельная потребность ползти дальше. Именно в тот момент я осознал нечто удивительное. Первый приступ паники отступил, остались лишь страх и иллюзия полной слепоты. Тут-то на меня и обрушилось страстное желание жить.

Оно пронзило мозг, вспыхнув огнем, которого я не знал уже много лет. Пойми меня правильно, Хэтти: я никогда не хотел умереть. Но, боже ты мой, как же давно я не испытывал такой невероятной тяги к жизни!

Нет, это еще не конец! Я не покину наш мир в то время, когда многое для себя решил! Я должен помочь Наоко и разгадать загадку проклятой горы.

Я выживу!

Позади, сквозь снежный буран, пробился сноп света, словно маяк в темноте. Я резко обернулся и закрыл руками глаза – так нестерпимо засиял рядом чей-то фонарь. Крепкая рука схватила меня за воротник и дернула вверх.

– Немедленно возвращайтесь в свою палатку, Гарольд! – сурово сказала Палмер.

В свете ее налобного фонарика я заметил, что она вооружена дробовиком. Подле нее стоял один из рядовых с винтовкой.

– У меня погас фонарь, – выдохнул я, подняв вверх окровавленные руки. По намерзшему на перчатках снегу на запястья стекали тонкие алые прожилки. – Я заблудился.

Она кивнула и махнула рукой на солдата.

– Идите за рядовым Миллером, он проводит вас к палатке. Не отходите от него ни на шаг.

– Что здесь происходит? – крикнул я. – Чья это кровь?

Палмер, ничего не ответив, исчезла в темноте, а Миллер взял меня за руку и потащил за собой. Я заковылял за ним и вскоре увидел наши палатки с развешанными между ними лампочками.

По пути нам встретился Страж, бегущий в противоположную сторону с прижатым к боку фонариком и пистолетом в руке. Не обратив на нас никакого внимания, он нырнул в снежную муть.

– Залезайте в палатку и ждите, – хрипло приказал Миллер. – Не вздумайте выходить. Ничего еще не кончилось.

– Что не кончилось? – спросил я, однако Миллер уже исчез.

Бормоча проклятия, я побрел к палаткам и, добравшись до своей, вдруг явственно услышал тихий стон.

У соседней палатки лежал Джет, схватившись за ногу и откинув назад голову, словно кукла из папье-маше. Рыжие волосы выделялись на снегу ярким пятном. Я бросился вперед и упал на колени.

– Джет, что случилось?

– Мне здорово досталось, – невнятно пробормотал он, указав рукой на бедро, где зияла глубокая длинная рана, из которой била кровь. – Я пытался отступить к палатке и... О, черт! – Джет прижал ладонь к развороченному бедру. – Как холодно... Как холодно, Гарри...

Я схватил его за руку, потянул на себя и помог заползти в палатку. Лицо и кисти Джета были покрыты множеством мелких ранок, однако самая серьезная была на ноге. Я уложил молодого химика на пол, подстелив одеяло.

– Мне надо согреться, Гарри... – сонно прошептал он. – Просто согреться...

– Сперва нужно остановить кровотечение, – ответил я, сноровисто работая руками.

Тут главное было не упустить время. Переохлаждение влияет на сворачиваемость крови – обязательно следовало наложить на ногу тугую повязку, иначе Джет наверняка погибнет от кровопотери.

– Меня это не волнует, – покачал головой он. – Мне плевать. Там... там было существо... Руки, или... да, длинные тонкие руки, будто... Черт, черт, я замерзаю!

Джет вздрогнул всем телом, и я, свернув простыню, наложил ее на бедро. Затянул как можно сильнее, однако он, похоже, ничего не заметил.

На улице ударило еще несколько выстрелов, снова раздались крики, еще ближе.

К тому времени, когда я закончил обрабатывать замеченные мною раны, Джет то ли уснул, то ли потерял сознание. Я проверил пульс: медленный, но стабильный. Найдя еще несколько одеял, хорошенько укрыл раненого. Вероятно, ногу придется отнять, думал я, однако он выживет, если не умрет до утра.

Дожидаясь, пока кровотечение остановится, я подошел к столу Джета, позаимствовал у него ручку с бумагой и нацарапал тебе короткую записку, о которой упоминал. Вдруг ты больше обо мне ничего не узнаешь?

Снаружи продолжалась какая-то суматоха. Похоже, там шло настоящее сражение, и обитателям лагеря явно требовалась помощь.

Я порылся в вещах Джета, разыскивая исправный фонарик. Найдя, щелкнул кнопкой – работает ли? – и расстегнул молнию на входе в палатку.

Прямо перед входом стоял Беттан с пистолетом наизготовку.

– Куда вы, черт возьми, собрались?

– Я... я хотел помочь.

– Ах, помочь? Палмер один раз уже пришлось вас спасать. Сидите в своей палатке, не путайтесь под ногами!

Я выбрался наружу и встал во весь рост.

– Что тут происходит? Вы обязаны мне рассказать...

Беттан схватил меня за грудки и с силой притянул к себе.

– Слышали, что я сказал? Марш в палатку!

– Слушайте, что вы тут...

– Гарольд, у нас сейчас нет времени на дискуссии! – Он подтащил меня почти вплотную, так что я чувствовал неприятный запах у него изо рта. – Быстро в палатку, и дайте большим парням разобраться с проблемой.

– Хорошо, хорошо, – вздохнул я и нырнул в палатку Джета.

Беттан быстро застегнул ее снаружи. Я еще успел увидеть, что в нескольких футах перед ним неподвижно, словно статуя, стоит Йон. Он глянул на меня, и, несмотря на тусклый свет освещающих лагерь лампочек, я мог поклясться, что наш антрополог улыбается.

Я сидел с Джетом до восхода солнца, постоянно проверяя его пульс и по мере возможности обрабатывая раны. Пытался поддерживать в палатке тепло. Хотя температура у Джета ночью поднялась, опасного для жизни жара не было.

Наверное, мне следовало прислушаться и к собственному организму. Пишу тебе и, поглядывая на свои руки, вижу, как они покраснели и опухли. Хоть в перчатках, хоть без, их словно покалывает мелкими иголочками. Мне удалось отогреть левую, а вот пальцы правой до сих пор не повинуются. Три из них, после указательного, вообще не чувствую. Похоже, отморозил. Повезло, что я левша.

Не могу сказать, сколько длилась эта ночь. Я точно не спал ни минуты – все прислушивался к звукам в темноте. Через некоторое время на территории лагеря воцарилась тишина; буря закончилась. По-моему, после этого прошло лишь несколько минут, и над горой начало подниматься солнце.

Я выполз из палатки Джета и обнаружил, что наша группа стоит полукругом футах в ста от меня. Как я ни старался, ни единого следа крови на льду не заметил – видимо, все замел снег.

Я подошел к ним. Все были на месте, кроме Беттана. Справа и слева от нас дежурили рядовые Миллер и Сэндерсон, держа винтовки наперевес. Паркера я среди собравшихся тоже не увидел.

Прямо перед ними лежало огромное существо – ничего подобного я в жизни не встречал. Гигантская туша серо-голубого цвета, напоминающая обезглавленного бегемота... В середине тела – четыре желтых глаза без век. Никаких признаков рта. С боков гигантского туловища простирались десять длинных и толстых, словно ствол дерева, щупалец, заканчивающихся широкими остриями. Вокруг существа разлилась лужа желто-зеленого цвета.

Хэтти, я пытаюсь описать эту тварь... Как ни выразись, словами нужного впечатления не создашь. Сейчас сижу в палатке – никак не отойду от шока. Руки трясутся и не могу понять – почему? От страха? От возбуждения?

Неужели мы столкнулись с чужим?

Полина захватила с собой камеру «Полароид» и теперь обходила существо по кругу, делая снимки и убирая фотографии в карман куртки.

Слева от чудовища лежал человек, наполовину прикрытый одеялом, словно самодельным, пропитанным кровью саваном. Голова осталась снаружи, и у меня перехватило дыхание. Паркер...

– Он был хорошим парнем, – вздохнула Палмер, проследив за моим взглядом.

– Мы так и не нашли его левую руку, – покачал головой Страж.

Вели они себя до странности спокойно. То ли сказывалась военная подготовка, то ли на горе подобные ужасы происходили уже не раз. Впрочем, выражение лица Томаса ясно говорило, что потрясение испытал не только я.

Заставив себя посмотреть на монстра, я пробормотал:

– Это оно... оно убило Паркера?

Палмер кивнула, приподняв дробовик.

– С этим пришлось повозиться, но в конце концов мы его уложили.

– Погодите, что значит «с этим»?

– Остальные отступили, – пояснила она. – Сбежали. Мы не знаем, сколько их было – как минимум еще парочка. Надеюсь, смерть дружка заставит незваных гостей дважды подумать, стоит ли возвращаться.

Чудовище вдруг издало нечеловеческий звук и забилось, перекатываясь по льду.

Дробовики, как по команде, взметнулись в воздух, и вся наша группа отскочила назад. Все, кроме Полины, сделавшей шаг вперед и склонившейся над тушей.

– Похоже, убить его не удалось...

Воскресенье, 27 января 1991 г

Раннее утро

Средний лагерь

Дорогая Хэтти!

Очевидно, мы открыли нечто совершенно новое, а может – наоборот, фантастически древнее. Чем дольше я сижу на горе, тем сложнее почувствовать разницу. Порой минуты тянутся бесконечно, и мои долгие труды, когда я пишу или занимаюсь исследованиями, на поверку занимают лишь миг, отмеренный стрелкой часов. Бывает и по-другому: если не обращаешь внимания на время, оно пролетает совершенно незаметно.

Сперва я списывал этот феномен на собственную дезориентацию, на воздействие непривычной высоты на мозг. И все же то и дело я слышу слова Наоко: Следи и за секундами, и за минутами, потому что они следят за тобой...

На следующее утро после кошмарной ночи поверженное существо доставили в импровизированную лабораторию Полины – такой же вагончик, в котором мы проводили совещания, только напичканный оборудованием. Там, где у другого в помещении образовалась бы неопрятная свалка, у Полины царил порядок. Вдоль задней стены стояли собранные из ящиков картотечные шкафы, и для всего необходимого – микроскопов, скальпелей и блокнотов – она отвела свое место.

И все же лаборатория не была рассчитана на столь огромный экспонат. Мы тащили чертову тушу по льду вшестером, соорудив сани с брезентовым ложем. Внутри она заняла почти все свободное место, распластавшись на столе, поскрипывающем под непомерным весом. Длинные щупальца тянулись во все стороны, сворачиваясь кольцами в углах вагончика.

Полина оказалась права: чудовище не умерло, хотя и было тяжело ранено. Вероятно, оно находилось в бессознательном состоянии или в подобии комы, хотя я понимаю, что сравнивать физиологию настолько чуждого существа с человеческой бессмысленно. Известная мне медицинская лексика не распространяется на невероятные формы жизни.

В данном случае я не готов относиться к определению «невероятное» легкомысленно.

В полдень мы скучились в вагончике вокруг монстра. До обеда каждый из нас пытался хотя бы минутку побыть наедине с добычей – посмотреть, пощупать, осознать, что оно значит для науки. Так или иначе, мы – научная экспедиция, и, несмотря на различия в опыте и отношении к Всевышнему, всем нам свойственно одно качество: любопытство. Любому из участников экспедиции хотелось совершить единоличное открытие.

Полина встала с другой стороны стола, почти скрывшись за необъятной тушей. Согнувшись над микроскопом, она время от времени делала пометки в блокноте. Вокруг лежали снимки, запечатлевшие чудовище с разных ракурсов. Остальные члены группы теснились в углах вагончика – Палмер и Страж напротив друг друга, Томас, Йон и Наоко – тесным кружком, прижавшись спинами к стенке. Отсутствовал лишь Беттан. Бог знает, чем он занимался.

Миллер и Сэндерсон патрулировали периметр лагеря с оружием наизготовку. Несмотря на гибель Паркера, оба держались стоически и своими обязанностями не пренебрегали.

Мы с трудом втащили в лабораторию Джета – уж очень сильно он настаивал. Я все утро ухаживал за ним, перебинтовывая раны. Умудрился составить из наличествующих препаратов комбинацию, компенсирующую потерю крови, и все же энергетический дефицит наверняка затронул внутренние органы.

У него огромная рана на ноге: тут и множественные переломы берцовой кости, и раздробленная лодыжка. Икроножные мышцы разорваны в клочья. Видимо, я обнаружил Джета сразу после нападения чудовища, и просто чудо, что удалось остановить кровотечение, – ведь в условиях высокогорья кровь разжижается.

Остальные повреждения – по большей части мелкие порезы. Спасибо многослойной одежде, все эти раны носят поверхностный характер и со временем заживут. Увы, с ногой все гораздо хуже. Открытые переломы я туго забинтовал, однако потребуется протезирование, иначе Джет никогда не сможет ходить.

Излагая ему свой прогноз, я не знал, какой ждать реакции. Мне приходилось иметь дело с пациентами, напоминающими Джета, – неисправимыми оптимистами. Как правило, они воспринимают слова врача стойко, приспосабливаются к новой реальности и вносят коррективы в свое видение дальнейшей жизни после хирургического вмешательства. С Джетом вышло иначе: он разгневался.

– Что за чушь!

– Слушайте, я понимаю, такие новости принять непросто, но вы сильный человек, вы...

– Вы понятия обо мне не имеете! – бросил он с исказившимся от злости лицом.

Я нахмурился. Да, наивно было ожидать от Джета оптимистического настроя и стойкости. Я знал его лишь несколько дней, и он произвел на меня впечатление неизменно жизнерадостного парня, но сегодня передо мной сидел человек на пару десятков лет старше. Почти незаметные морщины на лице углубились, словно всю свою предыдущую жизнь Джет только и делал, что хмурился. Вероятно, на его настроение повлияли ударные дозы обезболивающих, однако дело было не только в этом. Складывалось впечатление, будто ночью моего пациента подменили.

– Могу доставить вас в лабораторию, если хотите, – развел я руками. – Томас поможет. Конечно, мы не хотим, чтобы вы пропустили процесс идентификации этого существа.

– Нет, – тихо, но яростно возразил Джет. – Я дойду туда сам, как и все остальные.

– У вас искалечена нога. Вы не в силах передвигаться самостоятельно.

Он презрительно искривил губы.

– Так сделайте мне костыль, или я, черт возьми, допрыгаю на одной ноге! Не позволю нести меня на носилках, как покойника!

Я положил руку ему на плечо.

– Не нужно торопить события, Джет. Людям, недавно ставшими инвалидами, свойственно...

– Я вам не чертов инвалид! – Он скривился, закусив губу. – Я не инвалид...

– Да-да, конечно, – ответил я, стараясь не повышать голос. – И все же вам придется смириться со своим положением. Разумеется, если вы добавите немного позитивного настроя, который был вам...

– Считаете, это так легко? С тех пор как мы очутились на горе, я изо всех сил старался... – Джет прикрыл глаза и наклонил голову, словно его одолел приступ мигрени. – Здесь плохое место, Гарольд. Знаете, как изматывает, когда прикидываешься, что все отлично? Ничего хорошего в нашей ситуации нет, и не требуйте от меня вести себя нормально. Мы не видели ничего нормального уже пару месяцев.

Я смотрел на него, разинув рот.

– Джет, мы здесь всего четыре дня.

– Что?

Он отмахнулся, не желая ничего слушать. Все понятно – стресс, сильнодействующие препараты, высокогорье.

– Дайте мне какую-нибудь деревяшку, чтобы я смог передвигаться. И оставьте меня в покое, Гарольд.

Теперь он сидел в лаборатории с хмурой миной, скрестив руки на груди и пристально наблюдая за существом, будто смотрел на бомбу с часовым механизмом.

Остальные тоже не сводили глаз с чудовища. Тяжелая туша, неподвижные желтые глаза, свисающие со стола щупальца... Раны на теле сочились желто-зеленым гноем, а кожа отсвечивала – вероятно, из-за покрывающего ее тонкого слоя слизи. Щупальца почти незаметно вздрагивали, напоминая: тварь еще жива. В помещении воняло рыбой.

Палмер переступила с ноги на ногу, потерла плечо, размяла шею и спросила:

– Итак, что нам известно?

– Во-первых, отсутствует четкая граница между телом и головой, – заговорила Полина, ткнув указкой в середину туши. – Похоже, они объединены, и глаза расположены в центре туловища. Как видите, четыре глаза расставлены в виде правильного квадрата. Это чрезвычайно редкое явление. На нашей планете известно единственное четырехглазое животное – бесчелюстная минога.

Я стоял, держа правую руку в кармане. Мне удалось ее отогреть, однако на коже появились характерные пузыри. Чувствительность трех пальцев так и не восстановилась. Я опасался, что ткани отморожены безвозвратно и скоро проявятся первые признаки некроза. Если так, потребуется ампутация, отрешенно подумал я.

Полина обвела указкой среднюю часть туши.

– Судя по всему, рот отсутствует – во всяком случае, он не находится на привычном нам месте. Сперва этот феномен меня озадачил, однако я обратила внимание на щупальца.

Она сделала шаг назад и снова вытянула руку с указкой.

– У этого создания десять щупалец, как я решила их назвать, – каждое в длину не менее десяти футов. Мускулистые, наполненные жидким содержимым. Вероятно, это нечто вроде крови. Все щупальца имеют костные выросты, напоминающие зубы, хотя при ближайшем рассмотрении их состав определяется ближе к окостеневшему коллагену без признаков зубной эмали. Все выросты чрезвычайно острые.

– Мне ли не знать, черт побери, – проворчал из своего угла Джет.

– Под ними расположено множество мелких пор, которые, как я предполагаю, и выполняют функцию рта.

– То есть эта тварь пыталась меня съесть? – скривился Джет. – Вот, значит, что случилось с рукой Паркера...

– Я всего лишь выдвигаю гипотезы, – покачала головой Полина. – Сейчас наш пленник, судя по всему, находится в полукоматозном состоянии. Мы не знаем, что тому виной – попавшие в него пули или сильные транквилизаторы, которые я ввела. Раны, по моей оценке, затягиваются гораздо быстрее, чем у человека.

– О, – вздохнул Джет. – Великолепно! Просто великолепно...

– Мистер Таулз, – вмешалась в разговор Палмер, – прошу вас повременить с комментариями до конца доклада.

– Нет, пусть говорит, – возразил Томас. – Он прошел через настоящий ад. Учитывая, что случилось с Паркером, Джет чудом остался жив.

– Вашим чертовым чудесам место в церкви, – сплюнул Джет.

Томас неловко затоптался, шокированный грубостью коллеги.

– Первые же пробы подтвердили мои подозрения, – продолжила Полина, не обратив ни малейшего внимания на спор. По всей видимости, ее не волновало ничего, кроме разгадки тайны, и она не сводила глаз с лежащего на столе монстра. – Так вот, генетический код, обнаруженный в образце, совпадает с двуспиральной структурой РНК, которую мы впервые встретили у микробов. Полагаю, вывод напрашивается: кем бы ни являлся наш непрошеный гость, он не проходил привычным путем эволюции от тех форм жизни, что нам известны – или предположительно известны – на планете Земля.

Я украдкой поглядывал на Наоко, однако та рассеянно смотрела вдаль, поглощенная собственными мыслями. Интересно, о чем она думает?

Охваченный энтузиазмом Томас подался вперед.

– Откуда же это существо? И, если у него нет земных предков, почему оно так смахивает на гигантского ходячего осьминога?

– Не могу вам ответить. Следует полагать, что блоки, служащие строительным материалом для жизни, изменчивы, тем более у нас имеются данные, подтверждающие подобную гипотезу. Допустим, эволюция – величина постоянная. Тут ведь простая математическая логика: все живые создания, проходящие через этапы рождения, воспроизводства и смерти, обязательно должны пройти процесс эволюции. Мне пока не удалось уверенно идентифицировать у нашего существа органы размножения, хотя возможен и партеногенез. Вижу ключевой фактор: встреча с существом с настолько сложной организацией предполагает две возможности.

Полина загнула указательный палец.

– Итак, первая: внеземное происхождение. Это совершенно чуждая нам форма жизни, эволюционировавшая в других мирах и пришедшая на Землю совсем недавно. Именно поэтому мы до сих пор не видели ни одной особи.

Загнув средний палец, она продолжила:

– Вторая возможность: совершенно особенная форма жизни существовала на нашей планете миллионы лет, причем совсем рядом с нами, однако мы не имели о ней ни малейшего понятия. На данной стадии я не готова сказать, какая из версий более правдоподобна.

Страж сосредоточенно сморщил лоб и поднял руку. Полина кивнула, приглашая его высказаться.

– Какова вероятность, что эти создания вновь на нас нападут? Насколько они разумны? Какие меры предосторожности нам следует принять?

– Не знаю, – коротко ответила Полина и уселась на место.

В вагончике повисла тягостная тишина. Нас пробрало ощутимым холодком, и к рыбной вони вдруг примешался другой запах – дикий и густой, будто повеяло свирепым горным ветром. Должен признаться: меня потряхивало от адреналина. Я чувствовал – мы на грани одного из величайших открытий всех времен, хотя и не знаем частностей. Слишком много было неизвестных, и я начал беспокоиться: доживем ли мы до полной разгадки?

– У меня есть пара идей, – раздался голос из угла, и я едва не подпрыгнул от неожиданности.

Качающийся на стуле Йон по-прежнему был тепло укутан, лишь в узком промежутке между шарфом и шапкой блестели карие глаза и виднелась полоска загорелой кожи. Мне пришло в голову, что я до сих пор не слышал от него ни слова. Голос у Йона оказался легким, мальчишеским, едва ли не детским. Странный выговор – вроде бы и английский, но в то же время без четко выраженного акцента: наш антрополог мог быть родом откуда угодно.

– Слушаем вас, мистер Зурами, – сказала Палмер.

Йон склонил голову к плечу.

– Если уж мы заговорили об эволюции, давайте не забывать и о разуме, – заявил он, оттянув вниз шарф и продемонстрировав нам широкую улыбку. Помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: – Следует полагать априори, что разум – неотъемлемая характеристика эволюции. Это свойство приобретается в процессе развития вида.

– Да, понятно, – нахмурился я. – Это давно доказано. Стоит провести некоторое время в обществе шимпанзе и горилл, и понимаешь, насколько мы похожи.

– Разумеется. Эмоциональная сфера людей и животных имеет поразительное сходство, – слегка нараспев, словно издеваясь, ответил Йон. – Мы видим, как наши социальные структуры проявляются у обезьян, как хорошо понимают наши чувства собаки. И все же задумайтесь о наших достижениях! Вот тут человечество безусловно выделяется из всех живых существ. Мы стоим особняком. Стараемся понять самих себя и окружающий мир, строим Тадж-Махал, развиваем машиностроение и робототехнику. Только люди сумели создать сложные финансовые системы и невероятные уравнения, только мы сочиняем симфонии, играем в шахматы и проектируем ракеты, которые полетят в другие миры. Мы наблюдаем за иными галактиками! Невозможно сравнивать нас с бабуинами, способными на демонстрацию угрозы, или с крысами в клетке, проявляющими определенные эмоциональные реакции.

– Вот тут я не уверен, – вклинился Томас. – Человеку свойственна самонадеянность. Мы считаем себя недосягаемыми, поскольку воображаем человеческое общество эталоном, по которому равняем все другие виды. Мы меряем чужой интеллект по своему´, а ведь он просто может иметь совершенно иное качество.

– Именно, – согласился Йон и встал, подпирая головой потолок. Я и забыл о его росте. – Помещая значение разума в определенное место на эволюционной шкале, мы упускаем суть.

Я посмотрел на слабо пульсирующее щупальце у моих ног.

– Суть? О чем вы?

– Никто не имеет четкого представления, откуда взялся интеллект человека. Мы отчаянно стремимся к определенности, а потому вынуждены принять чрезвычайно сомнительную концепцию эволюционной преемственности. Мы склонны воображать себя лишь самыми умными обезьянами. Однако вспомните о вдохновении художника, о жестоких идеалах справедливости, ведущих бунтаря, о восторженном трепете, охватывающем влюбленного. Не забудьте о поэзии, постмодернизме, о космических путешествиях!

Йон широко развел руки, едва не угодив Томасу пальцем в глаз, и развернулся, окинув взглядом всех собравшихся.

– Как можно сравнивать перечисленное мной с тупой иерархией бессловесных приматов? Между нами ошеломляющая пропасть. Почему ее никто не заполняет? Почему мы не находим в ней существ, начинающих использовать абстрактный язык, проявляющих хотя бы намек на таланты в художественной сфере? Интеллектуальные устремления человечества – религия, наука, история и культура – несравнимы ни с чем в известной нам Вселенной. Создается впечатление, будто эволюция продолжалась до определенного момента, а затем человек вдруг развернулся на девяносто градусов и пошел в совершенно ином направлении. Так откуда же взялся разум?

– Кто-то вложил его в голову гомо сапиенс, – улыбнулся Томас.

– Вы серьезно? – простонал Джет, закатив глаза. – Далеко не все необъяснимые явления доказывают, что Бог существует, Томас.

Тот пожал плечами.

– Равным образом не все, что мы можем объяснить, свидетельствует об обратном.

Джет обхватил руками голову, а я продолжал поглядывать в сторону Наоко. Она сидела молча, наблюдая за нами, словно находилась в театре. Палмер, поднявшись, положила конец спору:

– Все это очень увлекательно, но какое отношение ваша дискуссия имеет к этому... осьминогу?

– Очень рад вашему вопросу, – широко улыбнулся Йон.

Взяв у Полины указку, он направил ее на черные отметины, бегущие вверх и вниз по щупальцам, и провел кончиком до массивной средней части тела чудовища.

– Мы легко можем предположить, что эти метки – чисто физиологическая особенность. Знаете, как полоски у зебры или, допустим, пятна у леопарда. Однако при ближайшем рассмотрении мы придем к выводу: они не связаны с биологической сущностью данной особи. Нет, это не метки, а письмена, нанесенные мелким шрифтом на конечности. Я бы даже сказал, что тут использовано нечто вроде чернил.

Я склонился над отвратительно воняющим щупальцем и, зажав нос, внимательно присмотрелся. От кожи исходило тепло. Йон, вероятно, был прав: на широком поле действительно змеилось нечто вроде выписанных черным каракулей. Строчки завивались круговоротом, как в джакузи, снова перестраивались и шли дальше извилистой дорожкой с периодическими пиками и впадинами.

– Обратите внимание: впадины порой повторяются через определенные промежутки, что наводит на мысль о закономерности, однако и строгой модели я здесь не вижу – стало быть, это не просто повторы. Сказал бы, что тут речь о сходных словах и грамматических конструкциях.

Я встал, чувствуя, как в голове словно проскакивают электрические разряды, обошел вокруг существа и пробормотал:

– Язык?..

Йон кивнул.

– Причем не примитивное подобие, как у перекликающихся птиц или дельфинов в брачный сезон. Нет, друзья, это письменность. Сложный язык, выражающий мысли и, предположительно, способность к логике и рефлексии. Дамы и господа, вероятно, нам удалось открыть единственный вид в известной нам Вселенной, отличающийся тем же уровнем разума, что и мы.

– Вы можете перевести эти надписи? – взволнованно спросила Палмер, наклоняясь к чудовищу вслед за мной.

– Увы, невозможно, – покачал головой я. – Даже если перед нами язык, хотя этот вывод может оказаться притянутым за уши, сперва необходим период интенсивной коммуникации. Нам потребуются сравнительные образцы речи и гораздо больше информации.

– Информацию мы добудем! – выпрямился на стуле Джет. Голос у него был сдавленный и возбужденный. – Выясним, откуда взялись эти существа и чего они хотят.

– Но мы не знаем, где их искать, – возразил я.

– Вот она знает, – указал он на Наоко, тихо стоящую в своем углу.

Участники совещания дружно обернулись. Почти все вскочили с мест, сгорая от нетерпения, и в маленькой лаборатории стало еще теснее.

– Не делайте вид, будто первая экспедиция погибла не из-за этих созданий! Где вы с ними столкнулись? Куда нам идти?

Наоко подняла горящий взгляд. Чем более странные события с нами происходили, тем больше прояснялся ее рассудок. Возможно, она пришла в себя? Или наоборот, мы тут все помешались?

– Выше, – вздохнула она. – Придется подняться еще.

– Значит, пойдем выше! – энергично кивнул Джет.

– Не сходите с ума, – одернула его Палмер. – Вы отправитесь в нижний лагерь.

– Шутите? Я не для того сюда забрался, чтобы меня усадили на скамейку запасных! – Его лицо исказилось от ярости. – Не для того потерял свою чертову...

Палмер тяжело нависла над Джетом.

– Как вы планируете карабкаться в гору, когда не можете толком ходить?

– Давайте сюда вашего всемогущего альпиниста! Он что-нибудь придумает! Беттан любит, когда ему бросают вызов.

– Погодите, – поднял руку я. – Сомневаюсь, что нам вообще стоит идти наверх. Во всяком случае, сейчас. Необходимо прийти в себя и произвести, так сказать, перегруппировку. Следует выяснить, что...

– У нас нет времени! – настаивал Джет, лихорадочно блестя глазами и бурно жестикулируя. – Вы слышали, что Беттан говорил об окне возможностей? Оно закрывается. Если мы немедленно не возобновим поход, то другого шанса не будет. Гора ждет!

– Решать в любом случае не вам, – осадила его Палмер.

В спор вмешался Томас, сказал свое слово Страж, и не успел я опомниться, как все уже кричали друг на друга.

Я сделал пару шагов назад, пораженный безумием происходящего. В комнатке стало не продохнуть – как будто стены сдвинулись внутрь, даже свет лампочки потускнел. У меня начала ныть отмороженная рука – инфекция разъедала плоть. Молчал лишь один человек – Наоко. Похоже, она единственная из всех еще владела собой.

Джет кричал, не переставая отбивать пальцами равномерную дробь по коленке. Тум-тум-тум, тум-тум-тум... Йон едва не приплясывал от возбуждения, Томас, повысив тон, тер ладонью лоб, а я все смотрел на спорщиков, вдруг почувствовав себя так, будто нахожусь под водой.

Представил, как мы снова лезем по заснеженным склонам, поднимаемся все выше и выше, пока не забудем, каково жить на земле, и окончательно не попадем под чары горы.

По спине у меня пробежал холодок, и в голове зазвучали последние слова Джона, только теперь я увидел в них новый смысл. Почему Сизиф толкает камень в гору, Гарри, если ему известно, что тот скатится обратно? Почему он упорствует?

– Постойте! – произнес я, но изо рта вышел не звук, а словно пузырьки под водой. Набрав воздуха в легкие, я заорал: – Заткнитесь все немедленно!

Собравшиеся замолчали и повернулись в мою сторону.

Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Разве вы не видите, что происходит? Нам надо остановиться и подойти к проблеме логически. Один из нас ранен, еще один погиб. Даже если подъем сам по себе не был бы опасным, теперь мы имеем дело с монстрами, настоящими чудовищами, пытающимися нас убить. Продолжить сейчас восхождение – натуральное безумие.

Джет затряс головой и поднялся, оттолкнувшись здоровой ногой. Скривившись от боли, оперся на костыль, и его лицо вдруг окаменело.

– Безумие каждый понимает по-своему, Гарольд.

С этими словами он, хромая, вышел из вагончика.

Все на мгновение замерли, балансируя на грани – ярость Джета будто пропитала атмосферу тесного помещения. Наконец Полина развернулась к двери и, пробормотав что-то по-русски, тоже вышла наружу.

Напряжение спало. Спустив пар, все по одному покинули лабораторию.

Я даже не заметил, как выскользнула Наоко. Хотел броситься вслед за ней, однако не знал, что сказать. Не только сейчас, а вообще.

Я посидел еще несколько минут, глядя на письмена на щупальце чудовища, но не видя их. Из клубка проблем высовывались кончики все новых нитей, а меня одолевали одни и те же мысли. Голова шла кругом, Хэтти. Я искал и не находил, чем связаны гора, чудовища, временны`е аномалии и люди на леднике. Теория, объединяющая все эти явления, была где-то на подходе, всплывала намеками, однако полностью на поверхность пока не поднялась. Что-то такое сказала Полина... Да, вот: совершенно особенная форма жизни существовала на нашей планете миллионы лет. И что-то проскользнуло в словах Йона, только я не мог вспомнить конкретную фразу. Все связано, я был в этом уверен. Ответ лежал совсем рядом.

Вынырнув из размышлений, я осмотрелся. В лаборатории остались лишь мы с Томасом. Пересев ближе к нему, я спросил:

– Что вы обо всем этом думаете?

– Иногда мне кажется, – заговорил он, поглядывая на монстра, – что наука ходит по кругу. Уводит нас от Бога, затем вновь к нему возвращает. Не знаю, насколько опасно идти дальше, однако мы можем стать первыми, кому удастся увидеть одно из величайших творений Господа. Для меня это много значит.

– Вы и в самом деле считаете, что необходимо продолжить восхождение?

Он пожал плечами, сосредоточившись на мерзком чудовище.

– Я не могу объяснить настоятельное желание идти выше. Полагаю, Джет тоже не может. И все же оно присутствует, Гарри. Не сомневаюсь: кто-то заронил его нам в душу. Возможно, тот, кто воздвиг здесь нашу гору, некто великий. Если хотите, называйте его Богом... Так или иначе, я считаю своим долгом выяснить, в чем тут дело.

Я вздохнул, наконец сообразив, отчего с самого начала экспедиции чувствовал себя неуютно, и заерзал на стуле.

– Но если кто-то наверху нами управляет, у нас нет права на самостоятельные решения? Вас это не беспокоит? Получается, мы – безмозглые муравьи на муравьиной ферме?

Томас наконец перевел взгляд на меня.

– Разве мы управляем эволюцией? Разве властны над потребностями питаться и воспроизводить себе подобных? Способны ли мы идти против законов физики? Боюсь, наш разум и вправду не самостоятелен.

– Так что же, смириться? Принять на веру, что все предопределено?

Томас поднялся и махнул рукой.

– Свободная воля и предопределенность – не противоположности, Гарольд. Они сосуществуют. Когда Ахиллес столкнулся с вероятностью участия в Троянской войне, его мать, Фетида, обладающая даром пророчества, сказала: путь сына предначертан. Если он откажется от участия, останется жить, но никто не будет знать его имени. Если ввяжется в войну, наверняка погибнет, однако будет воспет в веках. Так и вышло – мы свидетели его славы. Тем не менее, хотя будущее было известно, у Ахиллеса имелся выбор.

Я кивнул, припомнив древнюю историю, и отчего-то она внесла в мою душу спокойствие, хотя я сидел подле самого невероятного на свете создания.

– А вы неплохо начитаны для геолога.

– Ах, – вздохнул Томас, – когда женишься на знатоке классической литературы...

– Так вы женаты?

Томас прикрыл кисть левой руки, и я вспомнил, что видел у него на пальце след от кольца. На мой вопрос он не ответил, лишь грустно улыбнулся.

– Полагаю, – сказал я, пытаясь уйти от неловкой темы, – сам факт прозрения будущего давал Ахиллесу возможность маневра.

– Да, верно, – с благодарностью кивнул Томас, поднял указку и осторожно коснулся тела существа. – Выбор и предопределенность зависят друг от друга. Если хочешь управлять судьбой человека, дай ему выбор. Знаете, что Просперо сказал своему рабу Ариэлю в «Буре»?

Я покачал головой.

– Свободен будешь ты, как горный ветер, но в точности исполнишь повеления мои...

После обеда Палмер собрала еще одно совещание. Джета приглашать не стали. Мы соорудили для него импровизированную раскладушку и накрыли ее одеялами, чтобы больному не лежать на земле. Когда я выходил из палатки, он спал – видимо, отключился из-за обезболивающих. Я вздохнул от облегчения: похоже, ранение лишило Джета способности мыслить трезво. Разумеется, растолкай я его, он был бы только рад – ему все же хотелось проголосовать.

Зато к нам на этот раз решил присоединиться Беттан, и его поведение меня разозлило. Он уселся, закинув ноги на стол, отхлебывая из своей фляжки и насмешливо улыбаясь. Словно говорил всем своим видом – мне ваши споры безразличны.

Никак не могу к нему приспособиться. Мы находимся на грани величайшего открытия в истории человечества, а этого типа заботит лишь собственная репутация! Самомнения у него хоть отбавляй. И все же не стану скрывать: глядя на Беттана с его уверенностью и самонадеянностью, я в какой-то степени вижу в нем себя, и это одна из причин моего раздражения.

– Как наш пациент? – поинтересовался Томас, положив руку мне на плечо.

– Спит. Через некоторое время он придет в себя, однако, по-моему, его следует эвакуировать.

Мы заняли места рядом с Полиной и Йоном. Страж, как всегда, устроился на галерке. Наоко уселась с другой стороны от Йона. Я так и не смог заставить себя с ней поговорить после нашей встречи – всякий раз в последнюю минуту мешали смущение и стыд. Да и что я скажу? Можно ли вообще найти слова, чтобы исправить то, что случилось в прошлом?

– Итак, у нас была дискуссия по поводу продолжения экспедиции, – тяжело вздохнув, заговорила Палмер. – После вчерашних событий оно и неудивительно. Есть следующий вариант: если мы возвращаемся в нижний лагерь, то можем спуститься к подножию на вертолете и вызвать самолет. Мы улетим, и на этом восхождение закончится. Однако я связалась с нижним лагерем по спутниковому телефону, и мы приняли решение продолжить поход. Роджер по-прежнему будет нас сопровождать. Мы прибыли сюда выяснить, как и почему возникла гора, и задача до сих пор не выполнена.

Так или иначе, мистер Таулз будет эвакуирован, когда оправится настолько, что сможет перенести дорогу. В любом случае мы должны отправить в нижний лагерь образцы биоматериалов этой твари. Тот, кто желает присоединиться к мистеру Таулзу, имеет полное право уйти. Мы не станем заставлять вас остаться против вашего желания. Тот, кто намерен отправиться дальше, пойдет с нами. Я собрала совещание, чтобы понять ваши намерения. Восхождение будет возобновлено завтра утром – воспользуемся погодными условиями. Окно действительно закрывается, и, если начнутся бури, мы застрянем здесь на несколько недель.

Она обвела взглядом комнату, не пропустив никого из нас, словно бросая вызов.

– Кто будет сопровождать Джета? – спросил я.

– Придется мне, – хрипло ответил Страж со своей галерки. – Потом, если время позволит вас нагнать, я вернусь.

– Что? – дернулась Палмер. – Это глупо, Стив!

– Я не собираюсь бросать экспедицию. Поднимусь обратно и найду вас.

– Один? – Палмер не смогла сдержать гневную гримасу. – Нет, ты не вернешься. Я не разрешаю, слышишь?

– Я не намерен соскакивать на полпути. Образцы с этого монстра – лишь начало. От нас захотят большего.

– Тут тебе не Камбоджа, Стив! Ты не вправе...

Палмер осеклась, вспомнив, что они препираются при свидетелях, приложила руку к голове, словно пытаясь предотвратить взрыв, и устало вздохнула.

Клянусь, я услышал, как она пробормотала, сев на свой стул:

– Черт, как мне нужна сигарета...

– Для ясности... Вы ведь понимаете, что продолжение экспедиции – чистое сумасшествие? – заговорил я. – Мне больше всех хочется выяснить, что здесь происходит, однако нам не следует поддаваться тщеславию. Полагаю, открытий, которые мы здесь сделали, хватит на всю жизнь. Если мы умрем на этой горе, то унесем их с собой в могилу. Идти наверх глупо! Нас ничего там не ждет, кроме боли и смерти.

Беттан поднялся со стула и, выйдя в переднюю часть помещения, поставил свою фляжку на стол. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и казался выше, чем на самом деле. Вокруг него распространялась особая аура; глаза сверкали убежденностью в своей правоте, и вся поза говорила о необычайной уверенности.

– Давайте-ка я вам кое-что объясню насчет боли и смерти. Все это чепуха! Паркер выполнял свою работу и вполне осознавал риски. Мы теперь их тоже осознаем. Так вот послушайте: я застревал в горных ущельях на несколько дней без еды. Готов был съесть собственную руку, если это означало бы путь к спасению. Я принимал участие в куда более жестоких сражениях, чем вы можете себе представить. Я похоронил друзей и просто хороших людей больше, чем их было у вас за всю жизнь, но никогда не сдавался! Какое еще тщеславие? Мы говорим о воле, о воле к действию. Именно она делает людей людьми. Если мы даем слабину, сталкиваясь с трудностями, то превращаемся в тупых свиней, роющихся в грязной луже. Кому по душе такая жизнь – ради бога. Лично я завтра продолжаю восхождение.

Беттан шагнул вперед, задрав голову, будто приветствовал небеса или молился. Откашлявшись, посмотрел нам в глаза.

– Неважно, сколь опасен путь – я не подумаю свернуть. Своей судьбы я властелин, своей я жизни господин! ^[10] – продекламировал он.

Томас посмотрел на меня, удивленно вскинув брови, затем перевел взгляд на Беттана.

– Не догадывался, что вы увлекаетесь поэзией.

– Ну-ну, – иронически улыбнулся я. – Он знает одно стихотворение. Боюсь, это не в счет.

– Отвалите, – фыркнул Беттан и, не дожидаясь ответа, вышел из вагончика.

Теперь с места поднялась Полина.

– Я иду дальше.

Йон кивнул, вскинув руку.

– Я тоже, – сказала Наоко.

У меня упало сердце – выбора не оставалось.

Томас снова глянул в мою сторону и пожал плечами.

– Что ж, старина, похоже, решение приняли за нас.

Стиснув зубы, я, преодолевая ветер, побрел к себе – следовало подготовиться к завтрашнему восхождению. Даже короткий переход от штабного вагончика стал испытанием: я шел пригнувшись под жестокими порывами, грозящими сбить с ног. Очутившись в относительном тепле палатки, чуть согрелся и задумался. Не мог отделаться от мысли, что ответ на все вопросы где-то совсем рядом. То ли я слышал какой-то намек, то ли видел нечто важное... Стоит вспомнить, и туман тайны рассеется, все станет ясно, как божий день.

Время неумолимо отсчитывало минуты. Солнце начало клониться к закату, и вновь стало страшно холодно. Сколько ни надень на себя одежды, толку нет. Мороз пробирал до костей, он будто поселился в моем теле. Я смертельно устал, однако, поняв, что заснуть все равно не удастся, решил пройтись до лаборатории и последний раз посмотреть на плененное нами существо. Надеялся – вдруг его присутствие или физиологические особенности позволят разобраться с мучающими меня смутными чувствами. Как минимум, стоило еще раз приглядеться к обнаруженным Йоном письменам.

Заходящее солнце пылало на горизонте, словно зияющая рана, окрашивая небо в темный пурпур. Я прихватил с собой фонарик, чтобы светить под ноги. Ветер дул постоянно и настойчиво, подталкивая в спину.

Добравшись до вагончика, я сразу понял: что-то неладно. Дверь была открыта нараспашку, и в еще несколько часов назад стерильную лабораторию задувал ветер вперемешку со снегом. Я заглянул внутрь, и сердце мое упало – по-моему, провалилось в самую середину горы.

Существо исчезло.

Я в замешательстве подошел к столу, сознавая, что такого быть не может: обстановка лаборатории предстала передо мной в целости и сохранности. Ремни, удерживавшие чудовище на столе, были не порваны, а развязаны, а дверь явно открыта человеческой рукой.

Выскочив из вагончика, я закричал во весь голос. Замелькали огоньки, и люди высунули головы из палаток, моргая от колючего ветра. Мгновенно появились вооруженные дробовиками Палмер со Стражем и зашарили лучами фонариков по территории, пытаясь понять, в чем причина тревоги.

Я обо что-то запнулся, упал и, перевернувшись, оказался лицом к лицу с мертвым телом. То есть не с телом даже. Голова, – со странной отрешенностью подумал я. Срезана ровно у основания шеи... Миллер? Нет, не Миллер, – второй солдат, Сэндерсон. Замерзшие глаза бедняги уставились прямо на меня, словно обвиняя.

Народ поспешно выскакивал из палаток.

Я прикрыл глаза от ветра и отполз назад – подальше от кошмарного зрелища. Вспомнил о Джете. Как он там один, да еще и с поврежденной ногой? Из нас он был самым уязвимым, неспособным оказать сопротивление. Меня охватила паника, и я начал задыхаться. Как можно быстрее побежал к палатке, где оставил молодого химика, рванул на себя клапан и втиснулся внутрь.

В палатке было пусто. Ни рюкзака, ни снаряжения, ни костыля. Я молча смотрел на пустую койку и на трепещущую на ветру, белоснежную на фоне багрового неба, простыню.

Вторник, 29 января

Верхний лагерь ^[11]

Дорогая Хэтти!

Теперь сложно поверить, что, начиная писать тебе о нашем путешествии – неделю или год назад, уже не могу сказать, – я воспринимал письма как инструмент для упорядочения собственных мыслей. Сегодня все это совершенно неважно. Вряд ли я выживу в походе; впрочем, если письма с божьей помощью сохранятся, Хэтти... Кто-то должен знать правду. Света не хватает, холодно так, что больно писать. И все же, полагаю, я обязан зафиксировать происходящие события, какими бы ужасными они ни были.

Сегодня мы сделали несколько настоящих открытий, и я начинаю догадываться, как сложить головоломку. Теперь я многое понял; не знаю, как до сих не замечал очевидного. Для нас есть единственный путь – наверх.

К облакам, сквозь снега и пронзительный ветер. К вершине. Ни в чем еще не был настолько уверен.

Ночь прошла в поисках Джета; увы, разыскать его так и не удалось. Никак не наберусь мужества подойти к Наоко после нашей стычки – и в то же время не могу отвести от нее глаз. Чем дольше мы в одной лодке, тем более я чувствую обязанность постоянно знать, где она, как она. Я должен обеспечить ее безопасность. Прошло столько лет, однако я не понимаю, что буду делать, если с ней случится несчастье.

Следы вели из лагеря наверх – следы странные: вот вроде бы прошел человек с костылем, а рядом с ним проскользило тело могучего зверя. Понимаю, мои слова прозвучат нелепо, тем не менее я сказал бы, что Джет и чудовище ушли в ночь бок о бок, едва ли не держась за руки.

Тело Сэндерсона мы тоже не обнаружили.

Я с ним даже ни разу не удосужился поговорить – так погрузился в собственные проблемы, что не воспринимал рядового как личность, как человека. С самого начала восхождения солдаты вели себя тихо, трудности переносили стоически и больше держались особняком, разве только Паркер, упокой Господь его душу, как-то проявлял свою индивидуальность. Мы, в свою очередь, не обращали на них никакого внимания, воспринимая присутствие молчаливой троицы как должное. Они за нас сражались, обеспечивали нашу безопасность, и вот двое из трех мертвы.

Последний из них, Миллер, по-моему, не сказал ни слова с момента гибели Паркера, и я решил вечером с ним заговорить, познакомиться ближе.

– Мы должны найти Джета, – заявил Страж, изучая следы на снегу. – Судя по всему, эти твари намерены прикончить нас одного за другим...

– Не похоже, чтобы Джет сильно сопротивлялся, – мрачно заметил Томас, засунув руки глубоко в карманы теплой куртки.

– Так или иначе, мы обязаны что-то делать, – покачал головой Страж.

– По-моему, решение очевидно, – подал голос стоящий чуть позади Беттан. – Гляньте на след: он ведет к верхнему лагерю. Они идут туда, куда мы так и так собирались. Как считаете, зачем?

– Чудовище вознамерилось разорить нашу последнюю стоянку, – вздохнул Страж, обернувшись к Беттану, и, потерев лоб, скривился. – Я сразу сказал, что надо повесить на каждого электронный браслет, но Палмер воспротивилась – мол, людям не понравится. И что теперь?.. Никто никуда не пойдет, пока я не распоряжусь. Никто, ясно? – повторил он, сжав огромные кулаки.

Все промолчали, ошеломленные внезапной сменой поведения всегда спокойного и уравновешенного Стража. За все время он ни разу не повысил на нас голос.

Я невольно вспомнил свой спор с Наоко, потом вспылившего на совещании Джета. Возможно, на него повлиял стресс или потеря товарища по команде? Или личность молодого химика что-то изменило?

А не меняюсь ли часом и я?

Страж с грозным ворчанием развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Утром Палмер объявила, что мы в полном составе выдвигаемся в верхний лагерь под предводительством Беттана. Страж добавил: если в пути заметим Джета, за ним отправится именно он.

Никто из членов экспедиции спорить не осмелился.

Мы провели короткую церемонию похорон Паркера и Сэндерсона, то есть их останков. Страж произнес несколько прощальных слов, унесенных в сторону ледяным ветром, и парни заняли свои ледяные могилы. Я быстро понял смысл этого выражения: тела просто сбрасывали в ближайшую глубокую расселину. Местность была слишком суровой – тут приличную яму не выкопаешь, а кремировать не получилось бы из-за разреженной атмосферы.

Беттан предупредил нас: нельзя игнорировать даже самые незначительные признаки горной болезни. Из-за исчезновения Джета нам придется идти с опережением ранее определенного графика, поэтому риск возрастает, заявил он. Если честно, Хэтти, я уже не могу тебе точно сказать, сколько времени мы провели на горе. Даже это письмо я датировал более или менее наугад. Когда я написал последнее? Четыре дня назад? Или пять?

Что от меня скрывают наши вожаки?

Мы тепло оделись и положили в рюкзаки только самое необходимое. Ношу Сэндерсона распределили между опытными альпинистами – Палмер, Стражем, Беттаном и Миллером. Пришлось тащить на своем горбу палатки – не в пример меньше тех, в которых мы спали в среднем лагере. В верхнем удобств такого рода не имелось. Увы, часть припасов и горючего мы оставили на месте стоянки. Палмер заверила нас, что в верхнем лагере будет кое-какой провиант. В любом случае нас стало меньше; соответственно, большого количества еды уже и не требовалось. Я тихо радовался: слава богу, не мне довелось заниматься мрачными подсчетами. На самом деле мы страшно вымотались и нести с собой лишнюю пару фунтов просто не могли. Каждый шаг давался все тяжелее, с каждым вдохом кислорода в легкие поступало меньше, чем требовалось для нормального передвижения. Я и до среднего лагеря добрался чудом, что уж говорить о дальнейшем подъеме...

Я жадно разглядывал кислородные баллоны, которые несли то Миллер, то Страж. Пока пользоваться ими нам не разрешали – наверху без них делать точно нечего. В верхнем лагере вроде бы тоже имелся некоторый запас – во всяком случае, он там был, когда к вершине шла первая экспедиция. Лагерь располагался на высоте двадцати пяти тысяч футов; между ним и Зоной смерти уже никаких промежуточных стоянок не разбивали. На такой высоте клетки человеческого тела от недостатка кислорода погибают – стало быть, все необходимое следовало тащить на себе.

Особенно тяжело был нагружен Миллер: огромный рюкзак с провизией, оружием и лекарствами, скатки палаток и даже притороченный сбоку складной столик. Несмотря на груз, солдат держался молодцом, словно смерть двух товарищей придала ему дополнительных сил и решимости.

Парадокс: как бы ни был я измотан, мне страстно хотелось продолжать восхождение. Еще шаг, и еще... Внутри меня будто поселился голод, который можно утолить лишь поднявшись как можно выше. Понимаю, что это нелогично и не имеет ни малейшего смысла, однако тлеющий в сердце огонь не желает утихать.

Утро оказалось безоблачным, ветер дул вполне умеренно. Вроде бы и неплохо, однако прояснение неизбежно привело к ужасному похолоданию. Немного постояв перед выходом из лагеря, я ощутил, что одежда встала колом. Пришлось колотить по ней кулаками, словно кузнецу по наковальне, чтобы она хоть как-то начала гнуться. Наклонив голову, я понял, что шея примерзла к вороту, и начал делать осторожные попытки от него отклеиться, стараясь не содрать кожу.

Беттан повел нас по заснеженной тропе. Подъем становился все круче, и вскоре у меня совсем сбилось дыхание. Каждый вдох давался так, словно я курильщик с многолетним стажем. Солнце висело прямо над головой, и его лучи, отражаясь от белоснежных склонов, ослепляли, хоть я на сей раз и надел темные очки. Приходилось постоянно щуриться, и все равно я видел не дальше, чем на пятьдесят футов.

Без привычного рева ветра звуки в воздухе воспринимались совершенно иначе. В разреженной атмосфере скрип снега разносился на целую милю. Несмотря на яркий солнечный свет, создавалось впечатление, будто идешь по старому дому с призраками, кряхтящему и постанывающему при каждом шаге.

Те, кто нес с собой ружья, постоянно держали их наготове. Теперь мы понимали, что каждое смещение снежного пласта может означать появление чудовища, а каждый звук может стать предвестником смерти.

Группа шла молча. Лично я берег остатки энергии, не растрачиваясь на разговоры. Сил хватало лишь на то, чтобы сосредоточиться на подъеме и на собственных шагах.

Мы перевалили через хребет, и далеко внизу раздался громкий скрип ледника. Я вгляделся в бездонную глубину, где на синеватом фоне играли темно-синие тени. На секунду представил, как мы падаем в пропасть – похоже, лететь будем целую вечность.

Я перевел взгляд вперед и обнаружил, что не могу толком рассмотреть Наоко в сиянии снежных склонов – она то появлялась в поле зрения, то исчезала, словно мираж. Хорошо видны были только собственные ноги да спина идущей передо мной Полины.

За все время экспедиции я ни разу не слышал от нее ни малейших жалоб, ни намека на то, что она нуждается в помощи или в отдыхе. Шла Полина твердо, словно древний обитатель этой местности, привычный к снегу и к ветру. Вероятно, ей было за шестьдесят, однако выглядела она несгибаемой, как сама гора.

Страж держался впереди, рядом с Беттаном. На предыдущем этапе он обычно замыкал колонну, присматривая за группой, и всегда готов был броситься на выручку упавшему. Сейчас же он казался одержимым самой идеей восхождения.

Сколько времени прошло с момента нашего выхода?.. Я полностью растворился в горе, в подъеме. Весь мой интеллект и самоосознание сосредоточились на равномерном шаге и весе ботинок, с хрустом проламывающих наст. Возникло сильнейшее ощущение: если подняться еще выше, я стану частью горы и застряну здесь навсегда.

Необходимо было зацепиться мыслью за что-то реальное.

Набрав воздуха в легкие, я прибавил шаг и догнал Полину.

Она смотрела прямо перед собой; на ее лице застыло выражение неистовой решимости. Впрочем, заметив меня, она смягчилась.

– Ага, Гарольд Танмор...

Я изобразил улыбку.

– Он самый.

– Много о вас слышала, – сказала Полина. – Я имею в виду – до экспедиции.

– Правда? Польщен, серьезно. Естественно, я тоже о вас наслышан. То есть кто о вас не знает? Для меня большая честь...

Она небрежно отмахнулась.

– Прекратите. Не унижайте себя ложной скромностью.

Я нахмурился – ее фраза прозвучала, словно обвинение.

– Это не... я не...

– Да, я много о вас слышала, – повторила Полина. – Читала ваш доклад о решении дилеммы Шроффмана в восемьдесят шестом. С наслаждением ознакомилась с результатами исследования биолюминисценции в заливе Согод. Отличная работа! Я цитировала ваши выводы на одной из лекций в Московском государственном университете. Вы очень умный человек, чего же стесняться?

Я слегка покраснел под балаклавой.

– Умных людей с разнообразными талантами в мире хватает. Я просто оказывался в нужное время в нужном месте; у многих задатки ничуть не хуже.

Полина фыркнула.

– Вы сами не верите в то, что сейчас сказали.

– Неужели вы хотите, чтобы я при каждом удобном случае хвастался своими достижениями? Чтобы я уподобился Беттану?

– Конечно нет, – решительно покачала она головой. – Беттан – крайне неприятный тип. А вот вам стыдиться нечего. Наверное, я неправильно выразилась насчет ложной скромности. Самобичевание – вот чем вы занимаетесь.

Мы замолчали и некоторое время шли, не перемолвившись ни словом, а затем Полина продолжила:

– Мы тратим так много времени на изучение частностей, что теряем за ними общую картину. Биология, физика, химия... – Она словно размышляла вслух. – Это ведь разные точки зрения на одни и те же явления. На все, что тут происходит, – РНК, обнаруженное у микробов, фокусы со временем, изменения личностных характеристик людей – нет и не может быть частных ответов. Настоящий ответ мы найдем во взаимосвязанности аномалий.

– Изменения личностных характеристик?

– Разве вы не заметили? Члены нашей группы становятся все более холодными, раздражительными, и вообще ведут себя странно. Не могу сказать, похитили ли Джета или он ушел добровольно, но ясно, что в нем стали происходить изменения. Он утратил свою биологическую идентичность.

Я глубоко вздохнул, размышляя над ее утверждением. Сам думал о Джете, о его гневно сверкающих глазах, о яростных высказываниях и непрестанном постукивании пальцами. Если он изменился, стало быть, и все остальные от этого не застрахованы?

– Что вы имеете в виду под утратой биологической идентичности?

– С первого же дня прибытия на гору я регулярно беру у себя анализы. Чем дольше я здесь нахожусь, тем больше новых микробов в них обнаруживаю. Этого следовало ожидать: ведь они – часть местности. Мы получаем их с пищей, с воздухом, с любых поверхностей. Мы постоянно взаимодействуем с микробами на микроуровне. Они играют гораздо большую роль, чем принято считать, поскольку живут с нами в своеобразном симбиозе и определяют нашу биологическую сущность.

Полина шла быстро, и я едва за ней поспевал. Высота сказывалась: я становился все слабее и медлительнее, а рюкзак – все тяжелее. Господи, как я устал...

– Но ведь они полностью отличны от нас в биологическом смысле, – тяжело дыша, возразил я. – Полагаете, микробы способны вызвать изменения физиологии человека?

– Пока рано что-то утверждать, – пожала плечами она. – Любая существенная трансформация занимает годы. И все же подобную возможность не следует сбрасывать со счетов, тем более учитывая, как здесь движется время.

– Боже, зачем вы вообще решились на восхождение к верхнему лагерю? – вздохнул я. – То есть чем больше открытий мы делаем, тем более глупо выглядит дальнейшее продвижение. А теперь еще угроза микробного инфицирования... Почему вы проголосовали за продолжение экспедиции?

Полина удивленно оглянулась – во всяком случае, я заметил, как приподнялись ее брови над большими очками, будто я не слишком удачно пошутил.

– Я выросла в Советском Союзе. Когда я поступала в университет, открытия и наука были для людей чем-то большим, чем просто любопытство. Наука стала частью политики и морали, она формировала нашу национальную идентичность. На Западе все иначе. Для советского человека научная деятельность и технологии идеологически связывались с тем путем, которым шла страна, став выражением ленинского видения будущего и гегельянской диалектики, как определял ее Карл Маркс.

Пыхтя от напряжения, я вновь поравнялся с Полиной.

– Боюсь, не совсем вас понимаю.

– Страсть к открытиям – больше, чем тщеславие. Научные открытия имели прямую связь с судьбой страны, в которую мы верили. Советский Союз поднялся из кромешной тьмы, холода и опустошения. Мы с каждым годом открывали нечто новое, делали удивительные вещи... Помню, как Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе – мне тогда было тридцать четыре. Я подумала: это судьба не только моего народа, а вообще всех людей на земле – стремиться к чему-то большему.

– Но каков логический финал? Знать все на свете?

– Никакого финала нет, – покачала головой Полина. – Это непрерывная, вечная история. Она о том, как завтра стать лучше, чем мы были вчера, вот и все. Продолжать катить камень в гору. Я здесь, потому что я часть этой концепции. Надеюсь, наши открытия на горе сделают мир лучше и в научном, и в идеологическом смысле.

– Ради этой цели вы идете на риск? Ставите над собой эксперименты?

– Знаете, в двадцатых годах Богданов провел над собой эксперимент по переливанию крови, чтобы изучить ее целебные свойства. Илья Мечников привил себе бациллу холеры и стал пионером в области иммунологии. Стремление к личной безопасности не отменяет необходимости. Прогресс – штука нелегкая, но необходимая.

– Необходимая для кого? Для Советского Союза? Или для всего человечества?

Полина глубоко и печально вздохнула, однако прямо на мой вопрос не ответила.

– Видите, у меня есть свои причины. А вот зачем здесь вы?

Я взял паузу. В голове у меня закрутились самые разные объяснения, ни одно из которых я не решался произнести вслух.

Пытаюсь не дать погибнуть бывшей жене... Хочу себя чем-то занять, не дать себе совсем расклеиться...

– Видите ли, я и сам точно не знаю.

– И все равно вы чувствуете, разве нет? – В ее глаза вернулся яростный блеск. – Чувствуете тягу, потребность идти выше?

– Д-да. Кажется, есть нечто в этом духе.

Полина кивнула, словно получила подтверждение собственной теории, и, ускорив шаг, вырвалась вперед, дав понять, что разговор окончен.

Я брел за ней в наступившей тишине, сознавая, что не могу выбросить из головы некоторые ее заявления. А вот вам стыдиться нечего... Стыжусь ли я? Вероятно, да, но не интеллекта, которым обладаю, а того, как с ним обошелся. Ну что ж, порой приходится чего-то стыдиться. И порой для стыда имеются веские основания.

Я вспомнил один спор с Санти. Наверное, ему тогда было лет десять-одиннадцать. Я перевелся в Имперский колледж – все там же, в центре Лондона. Занял должность исследователя в области экспериментальной физики. Тогда как раз появился большой интерес к механизму Хиггса и лежащим в его основе свойствам массы и гравитации, и я очутился в самом эпицентре изучения открытых Хиггсом эффектов.

Работа занимала все мое время днем, а иной раз захватывала и ночи. Санти и Наоко я в этот период видел мало, но, если чудом оказывался свободен, мы использовали такие случаи на полную катушку. Брали Санти на долгие прогулки, благо лето выдалось восхитительное и даже жарковатое. Он рос и становился крепче и увереннее в своих физических возможностях, хотя все равно оставался худеньким мальчиком. Иногда Санти сильно уставал, и тогда я сажал его себе на плечи. Каждый раз поражался – как же мало он весит, словно пушинка... Прогуливаясь, мы спорили о всяких глупостях и получали от этого удовольствие. Возвращаясь домой, ели сырую рыбу, замаринованную в мирине с имбирем. После ужина я укладывал Санти в кровать, а Наоко, покачивая головой, слушала, как мы сочиняем длинные глупые истории с миллионом персонажей – про великанов, котов и крошечных собачек с огромными головами.

Бывали дни, когда я не появлялся дома допоздна, и Санти, несмотря на усталость, отказывался ложиться спать. Ждал новых сказок, мечтал посетить новые места, созданные нашей совместной фантазией. В такие вечера я испытывал чувство, что обретаю цельность, будто раньше состоял из кусочков мозаики, которым только предстояло найти свое место. Напрочь исчезали неловкость, разочарование и неуверенность в себе – Санти, сам того не ведая, исцелял эти недуги своим маленьким добрым сердечком. Вряд ли он понимал, что дарит мне ощущение сопричастности.

Потом пришла осень, листья на деревьях окрасились багрянцем, ночи стали холоднее, и я подсознательно решил, что должен не только брать у сына, но и отдавать. Эта мысль приобрела особую важность: жизнь Санти должна быть беспредельно счастливой.

Я надумал вывозить сына на загородные прогулки, чтобы он увидел, насколько прекрасна Англия в сельской местности. Раньше мы были сдержанны в подобных порывах: ребенку лучше там, где он чувствует себя в полной безопасности. И все же время пришло. Почему бы, к примеру, не съездить с Санти на красивый пляж с чудесным видом на море?

Поездка оказалась приятной. Мы неторопливо ехали вдоль побережья, сменяя друг друга за рулем. Санти сидел сзади, листая книги по искусству. Он полностью уходил в себя во время чтения, что случалось все чаще. Я порой задавал ему вопросы, однако он не реагировал и, похоже, не замечал моего присутствия.

Сперва я скучал по разговорам с ним, огорчался, что не могу поделиться новыми впечатлениями. За последние несколько лет он прошел большой путь – влился в общество, во внешний мир, и мне было тяжело думать, что сынишка может вновь замкнуться в себе. Наоко советовала мне оставить его в покое – мальчик растет и развивается в своем темпе. Он счастлив, а что нам еще требуется? Но будет ли он счастлив завтра, через несколько лет, гадал я. Мы даем ему все необходимое для счастья в плане образования, обеспечиваем финансово, но что мы дали ребенку в личностном смысле? Ответа на свой же вопрос я не знал и оттого нервничал.

Хотя раньше Санти никогда не был на пляже и моря ни разу не видел, я не ожидал настолько непредсказуемой реакции. Мы вышли из машины и двинулись к морю, когда Санти вдруг испуганно пискнул и спрятался за спину Наоко, вцепившись в ее ногу.

– Нет, – пробормотал он. – Нет, я не хочу.

– Чего ты не хочешь, Санти? – спросил я, присев на корточки. – Что случилось?

– Не хочу туда идти. Оно... оно слишком большое.

– Ну, ну. Ты немножко боишься, и я прекрасно тебя понимаю. Видишь ли, очень важно иногда посмотреть своему страху в лицо. Давай мы выйдем на берег вместе и немного полюбуемся морем? Нам совершенно необязательно лезть в воду.

– Нет, – твердо ответил он и зажмурился.

В груди у меня зашевелилось нетерпение.

– Мы ведь не развернемся сейчас и не уедем обратно только потому что ты сказал «нет». Ты должен противостоять страхам – это единственный способ обрести мужество. Просто нужно убедиться, что все не так страшно, как кажется.

– Гарри... – тихонько окликнула меня Наоко.

– Все хорошо, дорогая. Очень важно пробовать что-то новое.

Я взял Санти за руку, однако он вырвался.

– Нет, нет, нет!

Какой же он еще глупый, сказал я себе и снова стиснул его предплечье. Подумаешь, дурацкий детский страх! Разумеется, Санти его преодолеет, если...

– Гарри...

Только тут я заметил, как окаменел мой сын. Дело было не в пляже и не в море. Он испуганно смотрел на мою руку, словно я представлял для него угрозу. Как на хищника, подобравшегося, чтобы утащить добычу в заросли. Я немедленно разжал пальцы и, поднявшись, пробормотал:

– Прости меня, Санти.

– Наверное, нам и вправду нужно вернуться домой, – многозначительно сказала Наоко. – Как ты считаешь? Мы здорово проведем время в поездке.

– Да-да, конечно, – вздохнул я.

Даже не успел договорить, а Санти уже метнулся к машине.

На обратном пути мы разговаривали мало, и Санти явно наслаждался тишиной. На следующий день я вновь погрузился по уши в работу.

Потом мы этот случай особо не обсуждали. Возвращаясь со службы, я все чаще замечал, что Санти ничем, кроме книг по искусству, толком не интересуется. Вопрос с образованием мы с Наоко решили в пользу домашнего обучения, пока Санти не окончательно не адаптируется к обществу. Тем не менее я не мог избавиться от ощущения: сыну необходимо делать шаги навстречу окружающему миру, иначе его будущее счастье окажется под вопросом. Жизнь – это движение вперед, поиск новых целей и новых тайн. Мы не всегда будем рядом с сыном. Эти мысли теперь бились у меня в мозгу постоянно.

Я записал Санти в художественный кружок для детей его возраста, решив: вот прекрасная возможность следовать увлечениям и в то же время развиваться. Когда мы вместе пришли в студию, Санти там ни с кем не общался и едва участвовал в общей активности, больше предпочитая угрюмо сидеть в углу.

– Почему ты не хочешь порисовать, Санти? Давай посмотрим, как у тебя получится!

Он помотал головой, не удостоив меня ответом. Я огляделся в студии: дети бегали, смеялись, творили... Каждый из них был пробивающимся к свету маленьким ростком. Каждый пользовался шансом подружиться со сверстниками, чего-то добиться и за счет этого расти дальше. Я не хотел сравнивать их с Санти, однако куда деваться?

– Может быть, ты поработаешь вместе со всеми?

Вероятно, я говорил более резко, чем собирался, и Санти снова покачал головой, упершись взглядом в пол. Оглянувшись на других родителей, я со вздохом отметил, что они радуются вместе с детьми, гордятся их успехами, и, как ни стыдно признаваться, в сердце у меня зародилась зависть.

Положив руку на плечо Санти, я испытал другую тактику.

– Видишь, здесь есть возможность попробовать что-то новое. Ты ведь не собираешься всегда оставаться таким, как сегодня, заниматься всю жизнь одним и тем же? Надо совершенствоваться, так устроен наш мир.

Он ничего не ответил. Потратив еще минут десять на бесплодные попытки, я извинился перед преподавателем, и мы ушли. Забившись на заднее сиденье машины, Санти молча сидел с книжкой. Несколько минут мы ехали в полной тишине, а потом он вдруг заговорил:

– Ты недоволен мной, папа?

– Что? – вздрогнул я. – Нет-нет, Санти, я просто пытаюсь помочь тебе развиваться. Разве ты не хочешь... – Я взял паузу, подыскивая правильные слова. – Не хочешь стать лучше, в то же время оставаясь самим собой?

– Тебе не нравится, какой я сейчас?

– Да нет, – вздохнул я, сжав руль. – Не в этом дело. Просто... ну, это трудно объяснить.

– Не мучайся, папа, – задумчиво произнес Санти, глядя в окно. – Прости, что я тебя разочаровал.

Надо было ответить – мол, ничего подобного, я тобой горжусь, сынок, и всегда буду гордиться. Увы, по какой-то необъяснимой причине я уставился на дорогу и до самого дома не проронил ни слова.

Беттан встал, подняв руку. Мы окружили его, и он с отвращением смерил меня взглядом с головы до ног.

– Господи... Вы выглядите словно труп, который не перестает потеть даже в могиле.

Я вздохнул – Беттан был прав. Болела каждая косточка, и я едва мог стоять прямо.

– Почему мы остановились?

Он ткнул пальцем вверх. Впереди поднималась скала – отвесная стена из камня и льда. Я тяжело сглотнул, пораженный ее необъятностью.

Как же мы переберемся?..

– Я назову это место пиком Беттана, – ухмыляясь, заявил наш вожак. – Тот, кто попытается сюда взобраться, будет знать: я здесь был. Здесь прошла моя экспедиция!

Несмотря на рельефные выступы, скала практически не имела наклона. Беттан сообщил, что до верхушки футов пятьсот. Вполовину ниже, чем Эмпайр-стейт-билдинг, пошутил он, ничего сложного. Я еще раз окинул взглядом препятствие. Нет, скала совершенно неприступна...

Подойдя к подножию, мы снова сгрудились вокруг Беттана, стоящего с мотком веревки, металлическими колышками и крючьями.

– Я пойду первым, без страховки. Там еще остались прутья, забитые первой экспедицией, хотя половина, скорее всего, выпала. Я их заменю и закреплю наверху веревку. Сооружу систему блоков, так что вам, лентяям, и делать ничего не придется. Конец сброшу вниз. Утяжелим веревку хорошим камнем, чтобы уравновесить вес поднимающегося, и вы вспорхнете наверх за счет силы тяжести. Просто обвязываетесь – и вперед. Стоим здесь, спокойно ждем, не делаем глупостей. Подъем – примерно минут через сорок пять.

Мы не успели и рта открыть, а Беттан уже побежал вперед. Почти не сбавляя темпа, начал взбираться вверх, прилепившись к скале, словно паук. Вскоре он превратился в черный силуэт на белом, напоминая тень птицы, и медленно продолжил подниматься к небу.

Некоторое время мы наблюдали за ним, затем разбрелись в стороны. Страж ушел дальше всех, осматривая территорию в поисках следов или иных признаков, что здесь прошло чудовище, забравшее с собой Джета. Палмер устроилась у подножия скалы, не выпуская из рук пистолет. Полина занялась сбором образцов льда.

Я закрутил головой – куда делся Йон? У него имелось свойство незаметно исчезать: передвигался он тихо, словно на кошачьих лапках. Порой я забывал, что наш антрополог вообще участвует в экспедиции, пока он вдруг не возникал за спиной. Вскоре я его увидел: Йон любовался безоблачным небом.

Я поискал взглядом Томаса – мне не хватало исходящего от него тепла. Он стоял, опершись о скалу и пытаясь отдышаться.

– Вам не плохо? – спросил я, и он смущенно выпрямился.

– Нет-нет, все прекрасно.

Его лицо было бледным, почти серым, как на старинных фотографиях.

– Просто решил немного расслабиться.

– Точно? – нахмурился я.

– Дайте мне минутку, Гарольд, хорошо? – вздохнул Томас, и я невольно отметил отсутствие его обычной мягкой улыбки и прилипшую к мокрому лбу прядь волос.

– Да, конечно, – пробормотал я, отступив на пару шагов. – Простите.

Я старался не обращать внимания на боль в отмороженной руке, хотя гангрена уже запустила когти в мою плоть. Тут сомневаться не приходилось, поскольку болезненные ощущения только усилились, однако мне сейчас было не до того. Рукой займемся позже...

Я подошел к Миллеру, который в одиночестве созерцал ледник.

– Сожалею о смерти вашего товарища. Я плохо знал Сэндерсона, но Паркер... он был хорошим, дружелюбным человеком.

– Джим, – не поворачиваясь, пробормотал Миллер. – Его звали Джим. А Сэндерсона – Тео.

– Да, хорошо, что сказали, – кивнул я. – Они погибли, защищая нас, и мы никогда этого не забудем. Могу я что-то для вас сделать?

Он смущенно глянул на меня, потом усмехнулся:

– Полжизни отдал бы за банку пива.

Я огорченно взмахнул рукой.

– Боюсь, с пивом у нас туго. Если бы я отвечал за снабжение... – Я подмигнул Миллеру, и он улыбнулся, но тут же снова помрачнел. – Вы близко знали ребят?

– Никогда не сомневался, что рано или поздно все закончится плохо – такая служба, – заговорил он, не ответив на вопрос. – Думал, мы сможем хотя бы похоронить погибших, а оказалось – даже понятия не имеем, куда делось тело Тео.

– Сожалею, – повторил я, поскольку больше добавить было нечего, и перевел взгляд на возвышающийся над нами пик. – Надеюсь, их смерть не напрасна. Мы должны проявить смелость – ради тех, кого уже нет.

Миллер грустно хмыкнул.

– Странно слышать, как вы говорите о смелости. Вы боитесь сделать то, что вам хочется, только поэтому сейчас и подошли ко мне.

– О чем вы? – нахмурился я.

Он слегка повел подбородком, указывая на присевшую на камень Наоко.

– Вы никак не решитесь с ней поговорить с той самой минуты, как мы вышли из среднего лагеря. Не сводите с нее глаз. А стоит вам к ней приблизиться – тут же находите предлог отвлечься на что-то другое. Это, по-вашему, смелость?

– Вы... за мной наблюдали?

– Я наблюдаю за всеми, – пожал плечами Миллер. – Это моя работа.

Я покосился в сторону Наоко и мысленно признал: солдат прав. С той самой встречи в палатке я избегал бывшую жену. Опасался, что она скажет, какие пробудит во мне воспоминания. Трусость – она и есть трусость. Пора уже взять себя в руки.

– Спасибо, – пробормотал я и, выдохнув, побрел к валуну, у которого пристроилась Наоко.

Она обернулась и сняла очки. Ее лицо вдруг приобрело непонятное выражение.

– Привет, Гарри.

– Наоко... – прошептал я, и ее имя оставило на губах странный привкус. – Тебе... кажется, тебе стало лучше?

– По-моему, да, – кивнула она. – Хотя не уверена. Чем выше мы поднимаемся, тем больше проясняется в голове. Когда нас нашли в верхнем лагере, я ничего не могла вспомнить. До сих пор не понимаю, как там очутилась. Наверное, Джон помог. Потом меня спустили ниже, чтобы компенсировать эффекты горной болезни, но по мере удаления от вершины сознание становилось все более спутанным. Такое ощущение, будто частица рассудка осталась там, наверху. Мысли перестали цепляться друг за друга. Начинала фразу и не могла ее закончить. Я и сейчас помню немного – какие-то обрывки, ничего полезного. Но... чем дальше мы поднимаемся, тем мне лучше.

– Что за обрывки? Можешь рассказать?

– Я помню чудовищ. Щупальца... Ярость. – Наоко зажмурилась. – Было что-то еще... Время! Оно текло неправильно.

Она замолчала, часто дыша.

– Что случилось с вашей группой? – спросил я. – Ты ведь хотела что-то рассказать прошлый раз. Помнишь, в ночь перед бурей?

Лицо Наоко уныло вытянулось.

– Прости, не помню. Когда начинаю о них думать, в голове плывет туман. Они бросались на меня, на своих товарищей...

– Бросались? Хочешь сказать, что члены экспедиции перебили друг друга?

Ее глаза наполнились слезами.

– Не знаю, Гарри. Я ничего не знаю...

– Надо вытаскивать тебя отсюда. Какого черта они заставили тебя подниматься? Мы уйдем вниз вместе.

– Нет, нет! – Глаза Наоко засверкали. – Как ты не поймешь? Я не могу уйти. Меня тянет к вершине, Гарри. И, боюсь, уже не отпустит. Ты и сам это чувствовал, правда?

Я кивнул. Она была права.

Пора сказать прямо – не вижу смысла дальше притворяться. Меня тоже тянет наверх, Хэтти. Это чувство сродни голоду и точно больше, чем обычное любопытство. Непреодолимая потребность... Не знаю, откуда она взялась, однако я ее боюсь.

– Если я спущусь, лучше мне не станет, наоборот. Ты ведь видел, что со мной происходило. Гарри, для меня теперь есть только одна дорога – к вершине.

Я долго молчал, разглядывая снег.

– Извини, – пробормотала Наоко. – Последнее время не могу надолго сосредоточиться. Ты приходил ко мне в палатку недавно ночью, Гарри? Что ты хотел сказать?

Я вдруг задохнулся – вопрос застал меня врасплох.

– Я... нет, не знаю. Просто хотел... я хотел попросить прощения.

Наоко сдвинула брови, и ее настроение явно изменилось.

– Попросить прощения? За что, Гарри?

– За все. За то, что ушел. За... – В горле встал ком. – За то, что сделал. Ради бога, Наоко, не заставляй меня говорить об этом вслух.

Она долго не отвечала, рисуя пальцем узоры в снегу.

– Сядь, Гарри.

Я неловко присел рядом.

– Я любила тебя. Возможно, я схожу с ума, но о своих чувствах не забыла. Наверное, люблю до сих пор. Во всяком случае, люблю того человека, который скрывается глубоко под толстым панцирем, если он еще не исчез окончательно. Я позволила тебе уйти и спрятаться от нашей жизни, потому что знала: ты в этом нуждался. Правда, лгать не стану – долго не могла простить. Где ты был все эти годы?

– Везде, – прошептал я. – Но так нигде и не осел. Ушел из университета. Не мог оставаться в одном месте. Искал тайны, искал возможности в них забыться. Десять лет слонялся по земному шару, создал себе определенную репутацию. Все ради того, чтобы сбежать. – Я глубоко вздохнул. – А чем занималась ты?

– Делала все, чтобы совладать с ситуацией, – сказала Наоко, и воспоминания о прошлом, похоже, помогли ей сосредоточиться. – Начала заниматься медициной катастроф, полевой работой. Поэтому здесь и оказалась. Но... я всегда ждала. Если ты захотел бы вернуться, приняла бы тебя. – Она нахмурилась. – Почему именно сейчас, Гарри? Ты пришел просить прощения... Думал, прощу?

– Нет, – быстро ответил я. – Знаю, что не заслуживаю...

– Ты не нуждаешься в моем прощении. Тебе самому нужно себя простить.

Наоко подняла взгляд, и я на миг увидел в ее карих глазах отражение прежнего человека, которого она любила.

– У тебя была нормальная жизнь. Была я, было прошлое, настоящее, будущее, а теперь ничего нет. Я вижу тебя насквозь, Гарри. Понимаю, ты бежишь. Бежал с самого дня ухода, чтобы не думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о чем. Я... – Она заморгала, словно стараясь поймать мысль за хвост. – Со мной много чего произошло там, наверху, однако я не ослепла. Хочу двигаться вперед, но как это делать с человеком, который стоит на месте, который не живет?

Наоко приложила ладонь к моей щеке, и я непроизвольно вздрогнул, хотя не мог ощутить тепло ее руки сквозь перчатку.

– Раньше в тебе кипела жизнь, а теперь я вижу лишь смерть.

Я продолжал задыхаться, и, боюсь, дело было вовсе не в разреженной атмосфере. Очень важно держать сейф закрытым, Хэтти, – помнишь, вольфрамовый ящик, где заперто прошлое? Не знаю, что случится, если его открою. Не знаю, как буду смотреть на мир.

Так или иначе, после разговора с Миллером я решил не праздновать труса. Я должен был объясниться перед Наоко. Она наконец отняла руку от моего лица и слегка склонила голову набок, изучая меня.

– Знаешь, в юности я не завел большого количества друзей. Люди считали меня странным, травили, игнорировали... Я и был странным, социально неадаптированным типом, не обращающим внимания на издевательства. Со временем понял, что вообще ни в ком не нуждаюсь. Нашел укрытие в самом себе. Создал свой собственный домик и сидел взаперти. Бдительно его охранял, ведь он давал мне защиту.

Я старался говорить спокойно и негромко.

– Шли годы, и я возводил стены вымышленного домика все выше, однако внутри у меня имелась комнатка, открытая взору небес. В глубине души я ждал: однажды мелькнет лучик надежды и подарит мне нечто большее. Кто бы мог подумать, что ко мне и вправду снизойдет Господь? Он явился в виде невероятной женщины и удивительного маленького мальчика.

Я отвернулся, пытаясь унять дрожь.

– Впервые я ощутил, как сосуд моей души наполнился, и это было настолько чистое и мощное чувство, что стены домика рухнули. Я в них больше не нуждался. Теперь меня защищали любовь и Бог. Он предложил спасение, а потом предал: молча наблюдал, как я уничтожаю свое счастье. Я все разрушил, а ты говоришь – прости себя. Как я могу думать о прощении?

У меня вновь перехватило дыхание. Я поднялся, решив побродить в одиночестве и немного успокоиться, однако Наоко положила руку мне на плечо.

– Ты прощаешь человека не потому что он заслуживает прощения, Гарри. – Я обернулся на полушаге и посмотрел ей в глаза. – Дело вовсе не в этом. Ты прощаешь, потому что человек нуждается в прощении, понимаешь? Ты – нуждаешься.

Она взяла меня за руки и задержала на мне умоляющий взгляд.

– Прости себя. Пожалуйста, прости. Хочу когда-нибудь увидеть прежнего Гарри. Настоящего Гарри, а не ту куклу, в оболочке которой ты прячешься.

Я опустил взгляд на наши переплетенные пальцы. Столько лет мое поведение определяли стыд и раскаяние, и жизнь без них казалась невозможной. Простить себя – то же самое, что умереть.

– Нет, не могу.

Я развернулся и ушел обратно к скале.

Как только Беттан наладил систему блоков, первой поднялась Наоко, за ней Полина. Обвязавшись веревкой вокруг талии, обе по очереди взмыли в воздух. Противовес был рассчитан точно – его как раз хватило для медленного подъема, и женщины, перебирая ногами по стене, вскоре оказались наверху.

Наступил мой черед. Веревка натянулась, и я крепко за нее ухватился. Отмороженная рука была практически бесполезна и лишь давала о себе знать вспышками боли, когда я старался сжать пальцы. Пришлось стиснуть зубы и изобразить героическую улыбку. В другой жизни я молился бы Господу о благополучном исходе, однако сейчас молитвы выглядели бы глупо. Меня тянуло вверх, и тело вдруг стало легким, словно я ступал по поверхности луны или плыл в космическом пространстве.

Гора хранила молчание, лишь тихонько посвистывал ветер. Зависнув в воздухе, я разглядывал невероятный пейзаж. Свет на такой высоте совсем другой – он обретает особенную выразительность. Возможно, дело еще и в разреженной атмосфере. У подножия скалы освещение мягкое и безмятежное, наводящее на мысли о покое и чистоте. Любуешься переливами и думаешь: все закончится хорошо. Выше, там, где солнце бросает беспощадные лучи на снежный покров, свет подобен сиянию нимба над головой Господа. Горный ландшафт купается в золоте, создавая ощущение божественности этого места. Но больше всего впечатляет зарево за зубчатым хребтом и всполохи на поверхности льда в глубоких расселинах. Сразу вспоминаешь, что на горе далеко не безопасно, и расслабляться нельзя ни на миг. Здесь живет смерть, и она свое царство без боя не уступит.

Я продолжил подъем и, стараясь избежать головокружения, вниз больше не смотрел.

Мертвую тишину порой нарушал оглушительный грохот – вдалеке сходили лавины или с пронзительным скрежетом откалывался фрагмент ледника. Невозможно было не дернуться от неожиданности, и тогда веревка начинала идти рывками. Нервная система каждый раз напрягалась до предела.

Пейзаж был отнюдь не статичен: все тут находилось на грани движения. Добравшись до середины пути, я обернулся и бросил взгляд вдаль.

Мой взгляд пробежал по склонам и ущельям, по обширным ледовым полям и нагромождениям скал, а затем я увидел вдали нечто странное – целую группу непонятных существ, движущихся черных силуэтов. Они ползли по леднику, словно муравьи. Я вдруг задохнулся: сперва далекие фигурки напомнили осьминогов, однако, прищурившись, я признал в них людей.

То есть мы на горе не одни? Десять человек... Что они здесь делают? Как сюда попали?

Не отрывая от них глаз, я наблюдал, как они продвигаются по узкой тропе. Лед под их ногами двигался и трескался, а они всё шли к скале, где зиял обрамленный двумя ледяными столбами проход к безопасному плато.

У меня зачастил пульс.

Я знал, что сейчас произойдет. Так и вышло – один из столбов вдруг обрушился, и фигурки в панике перешли почти на бег, пытаясь добраться до конца ледяной полоски, прежде чем столб окончательно перекроет проход. Я все знал, потому что сам участвовал в той истории.

Она случилась несколько дней назад, и на леднике были мы.

Невероятным образом мы появились там вновь, словно выдернутые из своего времени и отброшенные назад в пространстве. Я узнал самого себя в конце колонны, увидел Наоко. Еще раз наблюдал, как мы спаслись, когда треснул ледяной гребень. Думал я в этот миг только об одном (кроме того, что снова встретился с ожившим прошлым): с точки зрения физики все это не имеет никакого смысла. Мы не могли сейчас увидеть ледник – он остался в нескольких тысячах футов ниже.

Я хотел крикнуть остальным – заметили ли они странный феномен? Хотел убедиться, что не галлюцинирую, однако веревка подняла меня почти к вершине пика Беттана. Солнце скрылось за его краем, и я уже ничего не мог различить внизу.

Меня схватили за плечо и затащили наверх, где мне в глаза с непроницаемым лицом уставился Страж.

– Я сейчас видел... видел нечто странное.

– Что именно?

– Там...

Я замолчал. Надо ли рассказывать Стражу о видении? Насколько я ему доверяю?

– Помогите! – вдруг закричала Наоко. – Тут кто-то есть!

Страж метнулся к ней, прежде чем я успел договорить. Вскочив на ноги, я отстегнул веревку и бросился вслед за ним. Передо мной предстал верхний лагерь – пустая площадка, лишь несколько вбитых в камень крюков и расчищенные места для палаток. Наоко стояла над неподвижным телом в снегу.

Джет!

Я тяжело сглотнул, но, подойдя ближе, удостоверился в своей ошибке. Тело и впрямь было человеческим, вмерзшим в лед у основания огромного валуна, однако ничего общего с Джетом не имело. Совершенно незнакомый мужчина...

Я сразу обратил внимание на странный наряд: старомодная рубаха, бесформенные штаны, жилет и плотное потертое полупальто, словно из запасов театрального костюмера.

Я встал на колени рядом со Стражем, осматривающим труп, и изучил бледное замороженное лицо, хорошо сохранившееся в холоде. Мужчина явно погиб очень давно.

Страж ощупал его странную одежду, приподнимая ее слой за слоем, и извлек какие-то вещи и бумаги. Документы смерзлись и стали хрупкими, как пергамент. Страж отложил их в сторону, продолжая шарить по карманам мертвого незнакомца.

Подняв бумаги здоровой рукой, я вгляделся в рукописные строчки. Письма... Что-то насчет группы альпинистов, направленных на гору с научными целями. Поднеся один из листов к глазам, я замер и прошептал:

– Когда, говорите, появилась гора?

– Что? – обернулся Страж.

– Когда возникла гора? – повторил я.

– Несколько месяцев назад. Три или, может, четыре.

– Вы не ошибаетесь?

Он сдвинул брови.

– Есть спутниковые снимки, сделанные до первой экспедиции. Они доказывают – раньше здесь ничего не было. А что?

– Эти письма датированы тысяча семьсот пятьдесят четвертым годом, – пробормотал я, облизывая вдруг пересохшие губы. – Кем бы ни был мертвец, он умер здесь более двух столетий назад.

Я долго, потеряв счет времени, смотрел на покойника, пытаясь совладать с растерянностью и недоумением. Труп, всплывший из пучин истории, растяжение времени... Ледник, также вне своего времени и пространственного расположения, и, наконец, мы, снова и снова – вечно – пробирающиеся по его поверхности.

По какой-то причине я вспомнил о Санти в художественной галерее, которую мы как-то посетили.

Искусство. Время. Пространство. Санти...

Но какова связь? Почему я не могу выбросить тот день из памяти?

В голове вдруг будто вспыхнула молния, и все сошлось. Словно я брел на ощупь по темной комнате, пока кто-то не щелкнул выключателем.

– О... – выдохнул я и начал смеяться.

Теперь я точно знал, что представляет собой гора.

31 января (ночь)

Верхний лагерь

Дорогая Хэтти!

У нас тут кое-что сдвинулось с мертвой точки. Новая информация принесла с собой кучу вопросов. Каждое открытие расширяет горизонты исследования. Я, например, пытаю членов нашей экспедиции: зачем они здесь? Чего хотят? Не могу отрицать – я и сам ощущаю зов горы; она обращается лично ко мне, будто хорошо меня знает. Все ли так же отчетливо чувствуют этот феномен?

Почти перестал спать – высота не дает сомкнуть глаз. По ночам часами лежу без сна. Смертельно устаю, тело просит отдыха, но в голове звучит бесплотный шепот. Планы, секреты... Люди меняются на глазах. Страж уже не тот человек, каким был в нижнем лагере. Наоко обронила, будто члены ее группы бросались друг на друга. Может, это предстоит и нам? Вероятно, Джет стал первым, кто изменился. На его совести смерть Сэндерсона. Смогу ли я заметить у других тревожные признаки, пока не станет слишком поздно? Порой вижу, как Палмер, Страж, Беттан и даже Миллер долго о чем-то беседуют, отойдя в сторонку. Совещаются, укрывшись в палатке. Они что-то скрывают, и я им не доверяю.

Я больше никому не доверяю.

Вскоре после обнаружения мертвеца мы начали обустраиваться в верхнем лагере. Его с предыдущими не сравнить: он расположен на небольшом уступе и, слава богу, более или менее защищен от ветра поднимающимися вокруг скалами. От предыдущей экспедиции остались забитые в камень металлические колышки и прутья для установки крошечных палаток. И никаких признаков первой группы.

Для меня поставить палатку оказалось непосильной задачей, учитывая отмороженные пальцы. Беттан свою натянул в один миг и потом небрежно прогуливался по маленькой площадке, даже не пытаясь предложить помощь остальным. Я попросил этого типа перебросить мне конец веревки, лежащей у его ног, однако он презрительно ухмыльнулся и пинком отшвырнул ее еще дальше.

Кстати, здесь все же нашлись кое-какие припасы, запертые в закрепленном на льду металлическом ящике. Тем не менее наш рацион отныне сводится к орешкам, протеиновым батончикам и консервам – сардинам, фасоли и говяжьему фаршу. Хорошо бы время от времени пользоваться кислородным баллоном – в груди давит, тяжело дышать. Увы, нам еще предстоит карабкаться дальше, и кислород впустую переводить нельзя.

В моей палатке места чуть больше, чем просто для сна – предполагается, что я буду заниматься исследовательской работой. Но, честно говоря, цель нашего похода с каждым проведенным здесь днем кажется все более недостижимой. Очень холодно. Портативные термометры показывают суровый мороз – минус семнадцать по Цельсию. Ничего с себя не снимешь, особенно ночью, и ледяной ветер впивается в каждый клочок голой кожи. Из-за низкой температуры тормозится мозговая деятельность – мысли ползут, как улитки.

В относительном тепле палатки – здесь хотя бы нет ветра – я наконец смог осмотреть свою утратившую чувствительность руку. Внутренний голос едва слышно прошептал: все кончено, пальцы мертвы, плоть гниет. Они и вправду почернели – их следует ампутировать, не то процесс пойдет дальше. Пока он охватил лишь три пальца до конца нижних фаланг, но обнадеживаться не стоит. Если я хочу продолжать пользоваться рукой, вопрос надо решать без промедления.

Наложив на руку тугую повязку, я вытащил из кармана острый нож и прижал его к основанию зараженных гангреной пальцев, где кончалась чернота. Ровным счетом ничего не почувствовал – хоть какое-то утешение. Устроил кисть на столе, прицелился и сунул в рот тряпку.

Сделал глубокий вдох, затем еще один.

Нет, не могу...

Я отложил нож и снова натянул перчатку. Меня пугала не боль. Причина крылась глубже – биологический инстинкт, ничего не попишешь. Он не даст нанести увечье самому себе.

Я попросил членов группы собраться после ужина – не терпелось поделиться свои озарением. Уже сотню раз мысленно повторил основные моменты, и с каждым повтором объяснение представало все более неправдоподобным. Гора будто давила на мозг, мешая убедительно сложить воедино все кусочки головоломки.

Более того, я не представлял, как отреагируют остальные мои товарищи. Страж вел себя странно – быстро вспыхивал от гнева, а потом вдруг становился необычайно серьезен. От Палмер я вообще не знал, чего ждать. Беттан вроде бы владел собой, однако его самонадеянность могла обернуться неприятными сюрпризами. Вся эта троица претендовала на роль лидеров, ведущих группу на забытую богом гору, но чем больше времени я находился в их обществе, тем сильнее беспокоился, что наши интересы для них – далеко не самое главное.

Я выскользнул наружу, пока остальные возились в палатках, решив полюбоваться небом. Прошел через маленький лагерь к самому краю обрыва и поднял голову. Мир с огромной высоты производит такое впечатление, что описать его почти невозможно: океан, облака и небо сливаются в сплошное полотно, а земля уходит на другой план. Ты словно плывешь – или тонешь.

Было настолько тихо, что я услышал негромкий разговор в одной из палаток. Подойдя ближе, узнал голос Палмер.

– ...возможности для создания оружия, вероятно, самые серьезные. Образцы берем постоянно. Нет, никаких намеков на первую группу. Химик тоже не нашелся.

Я подступил прямо к палатке, стараясь не хрустеть ботинками по твердому насту. Из динамика спутникового телефона донесся еще один голос, но я не разобрал ни слова.

– Никак нет, – ответила Палмер. – Больше вопросов касательно Аполлона не поступало.

Я прижался ухом к брезенту, едва не свалившись внутрь палатки, и вновь услышал сквозь треск помех неразборчивый голос собеседника Палмер.

– Так точно. Миссия будет продолжена по плану. Выйду на связь при следующей возможности.

Раздался гудок отбоя, и я понял, что сейчас столкнусь с Палмер нос к носу. Отскочив от палатки, тихонько отбежал как можно дальше и уставился на небо. Народ постепенно подтягивался послушать мои выводы.

Световой день еще не кончился, но уже смеркалось. По мере того как садилось солнце, воздух будто становился более плотным. Перед глазами на матовом фоне затанцевали последние слабые лучи.

Помнишь, Хэтти, однажды я взял тебя с собой в Нортумберленд? Тебе тогда было десять, и мы провели вечер, разбирая по косточкам свет и темноту, придумывали самые разные слова для тонов и оттенков цвета. Ах, если бы я мог показать тебе закат на этой горе! А темнота ночью здесь совершенно особенная.

Не просто отсутствие света, нет. Она живет и дышит.

Мы уселись вокруг маленького костерка, еле пыхтящего на смеси пропан-бутана. В обычных условиях он воспламеняется на ура, однако в бедной кислородом атмосфере только дымил да шипел, хотя и без видимого пламени давал немного тепла.

Собрались все, кроме Миллера, который обходил лагерь по периметру, готовый отразить нападение монстров.

Мы поели – кто-то сидя у костра, другие стоя. На ужин у нас были крекеры, немного сыра и консервированная фасоль. Краем глаза я заметил, как Страж роется в своем рюкзаке. Возможно, надеялся найти еще что-нибудь съедобное, однако не преуспел. Припасы подходили к концу.

Откусив половинку крекера, я покосился на Йона, брезгливо изучающего фасоль на ложке. Он поковырял ее и наконец бросил обратно в банку. Похоже, так и не попробовал.

Я глянул в сторону Наоко. Она ответила мне взглядом, в котором читалась яростная решимость. Раньше я за ней такого не замечал. Значит, правда – чем выше мы поднимаемся, тем сильнее становится Наоко. Со мной, увы, все наоборот.

Перекусив, члены команды выжидательно уставились на меня.

Я вновь попытался восстановить в голове аргументацию и, откашлявшись, приступил к делу:

– В восемьдесят восьмом году я проводил небольшое исследование в Сиднее вместе с Рональдом Пэнгборном. Мы с ним изучали силы Ван дер Ваальса ^[12] и лэмбовский сдвиг ^[13]. Намечались любопытные выводы, связанные с теорией Гейзенберга относительно водорода, который... – Я выдохнул, осознав, что вываливаю на слушателей ненужную им информацию и тем самым ухожу в сторону. – В общем, мы занимались крошечными квантовыми частицами – в основном электронами и кварками, которые, как представлялось, произвольным образом возникают и исчезают в вакууме.

– Как наша гора, – вставила Палмер.

Я натянуто улыбнулся.

– Именно. Мне не сразу удалось увидеть эту связь, пока не пришло в голову, что гора, похоже, появилась не первый раз.

Беттан сделал шаг вперед. Никогда еще я не видел его настолько заинтересованным в чем-то, кроме самого себя и восхождения.

– Как это может быть?

– Видите ли... я еще не до конца понял, так как с точки зрения современной физики мы имеем дело с совершенно невозможными явлениями. Тем не менее они происходят – мы наблюдали их собственными глазами, а стало быть, должны пересмотреть первоначальные предположения, в которых крылась ошибка. Я ведь представлял, что мы по-прежнему находимся в обычной Вселенной с одномерным линейным временем и трехмерным пространством. На самом деле – ничего подобного.

– О чем вы? – удивилась Палмер.

– Наша гора – гиперкуб.

– Никогда не слышала этого термина, – озадаченно пробормотала она.

Я мысленно вернулся к разговору с Санти, состоявшемуся много лет назад.

– Строго говоря, гиперкуб представляет собой фигуру в четырех измерениях, поэтому и носит приставку «гипер». Я использую этот термин несколько вольно, но, по сути, мы с вами действительно забрались на объект, существующий в четырех пространственных измерениях. На гипергору, если угодно.

– Откуда вы знаете? – недоверчиво вскинула брови Палмер.

– Это единственная имеющая смысл гипотеза. Практически все феномены, с которыми мы сталкивались, объясняются тем, что мы, существа с трехмерным сознанием, взаимодействуем с четырехмерным миром, причем следует одновременно допустить: время здесь двухмерное.

Собравшиеся вытаращились на меня, и в их взглядах застыло выражение замешательства, недоверия и изумления. Йон навис надо мной, потирая руки и сопровождая мои слова энергичными кивками. Я отметил его улыбку: так сияет учитель, слушающий талантливого ученика.

– Двухмерное время? – нахмурилась Палмер. – Знаете, у меня такое впечатление, что вы пытаетесь сбить меня с толку.

– Может, и пытается, – тихо произнес Беттан. – Если Гарольд – единственный человек, понявший гору, он автоматически становится здесь главным. Похоже, он того и добивается.

Палмер заерзала у костра, поглядывая то на меня, то на Беттана. Я побледнел, услышав беспочвенное обвинение. Откуда он это взял? С каких пор мне перестали доверять? И почему?

– Ладно, послушайте... – пробормотал я, на всякий случай отступив назад. Посмотрел в сторону Наоко, ища поддержки, и она одобрительно кивнула. – Давайте я объясню проще. Представьте плоскую поверхность. Например, столешницу. Вы хотите разложить на ней документы – так, чтобы они не наползали друг на друга. Естественно, рано или поздно несколько листов выйдет за край стола. Это двухмерная плоскость, и ее пространство в обоих измерениях ограничено. Что вы предпримете? Поставите на стол канцелярский органайзер, и у вас появится дополнительное место в третьем измерении. Так документов на столе поместится гораздо больше.

– Ну да, разумно, – вставил Томас.

– А теперь вообразите себя муравьем, воспринимающим стол исключительно как двухмерную плоскость. Вы ползете по столешнице и, добравшись до края, вынуждены разворачиваться обратно. Лист бумаги, который я кладу в органайзер, просто исчезает. Его изъяли из доступной пониманию муравья реальности. Был – и пропал. Если я перемещу документ на стол, он появится вновь.

Палмер закивала, наконец сообразив, к чему я веду. Полина насмешливо закатила глаза.

– Теперь представьте палатку. Допустим, она забита составленными друг на друга ящиками, и класть их больше некуда. Где найти место? Если у меня имеется доступ к четвертому измерению, я могу повторить тот же фокус, что с документами. Для нас, как для существ, обитающих в трехмерном мире, ящики просто исчезнут, пока кто-нибудь не вытащит их обратно.

– То же самое происходит с квантовыми частицами, – сообразил Томас. – Выходит, гора раньше уже появлялась на Земле?

– Чисто технически она никуда с Земли, судя по всему, и не пропадала. Другое дело, что мы не можем видеть большую часть нашей планеты, поскольку ослеплены особенностями своего восприятия реальности.

– Какой-то бред, – покачал головой Беттан. – Четыре измерения? Чушь собачья! Как это вы додумались? Просто вдруг осенило?

Страж, повернувшись ко мне, задумчиво кивнул.

– Мне тоже хотелось бы получить ответ.

– Я всего лишь стараюсь добраться до истины!

Неожиданно для себя я страшно разозлился на всех троих – и на Беттана, и на Палмер, и даже на Стража. Отойдя от жалкого костра, окинул их презрительным взглядом. Они скрывали от участников похода суть дела – какое теперь имеют право меня допрашивать?

– У нас погибло уже несколько участников, а вы до сих пор играете в молчанку! Думаете, мы поверим, что первая экспедиция не открыла здесь решительно ничего? Вы даже не сообщили, кто заправляет этим проектом! Перед кем вы отчитываетесь? Кто такой Аполлон?

Лицо Стража окаменело, и он ощутимо напрягся.

– Это закрытая информация, Гарольд, – заявила Палмер, встав рядом с ним и скрестив руки на груди. – Вам она без надобности.

– Почему же? – гневно вскинул я руки. Все повернулись ко мне, и у меня возникло ощущение, будто я стою перед судом. – Если мы хотим разобраться, что здесь происходит, нам необходима любая информация!

– Потому что я вам не доверяю, – бросила на меня холодный взгляд Палмер.

– Ах, вы мне не доверяете? – выкрикнул я и подошел к ней почти вплотную. – Это я не верю ни одному вашему слову!

Я толкнул ее, и она качнулась назад, поскользнувшись на льду. Краем глаза заметил, как дернулась Наоко, словно получив пощечину. Страж шагнул вперед и, вытащив из-за пояса пистолет, прицелился мне в лоб.

Палмер мгновенно выпрямилась и схватила его за руку. Он резко обернулся к ней; пистолет завис в воздухе. Я замер. Сердце застучало, как бешеное, и мне вдруг стало жарко. Страж с непроницаемым лицом уставился на Палмер, однако его напряженная поза ясно говорила: Отстань, не мешай...

Я стоял неподвижно, все остальные настороженно наблюдали за происходящим. Наоко отвернулась, словно ей противно было на меня смотреть. Я вздрогнул. Что заставило меня толкнуть Палмер? Это случилось само собой.

– Надеюсь, Гарольд обдумает на досуге свое поведение, – наконец спокойно сказала Палмер.

Из ее рта вырывались клубы горячего пара. Никто не сдвинулся ни на дюйм. Она твердо посмотрела мне в глаза, затем перевела взгляд на пистолет Стража и снова на меня. Я понял без слов, о чем она хотела сказать: Быстро переходи обратно к делу, Гарольд.

– Давайте вернемся к разговору, – очень кстати заговорил Томас, широко разведя руки в умиротворяющем жесте. – Мы только начали обсуждать важнейшую тему...

Палмер медленно и осторожно, словно ядовитую змею, выпустила руку Стража. Он отступил назад. Лицо его по-прежнему казалось суровым, хотя глаз я не видел – быстро темнело. Я выдохнул. Сердце все еще колотилось, мускулы были как деревянные, и я до сих пор кипел от злости.

Какого черта со мной делается?

– Значит, гора здесь уже возникала? – взволнованно произнес Томас, встав между мною и Стражем. – Именно в этом месте, в наших трех измерениях?

Я покачал головой, стараясь собраться с мыслями.

– Не обязательно именно здесь. Если она находится в измерениях высшего порядка, ей не нужно перемещаться далеко, чтобы оказаться совершенно в ином месте. Вот смотрите...

Я полез в карман куртки и достал заранее выдернутый из дневника лист бумаги.

– Вспомните пример с муравьем. Допустим, он начинает свой путь из этого угла. – Я успокоился, вернувшись к своей маленькой лекции, и согнул лист так, чтобы его уголки почти соприкасались. – Нашему существующему в двухмерном мире муравью придется проделать длинный путь через весь лист, иначе от одного угла к другому он не доберется. Допустим, есть второй муравей, которому доступны три измерения. Ему будет проще, ведь напрямую углы отстоят друг от друга всего лишь на сантиметр. Наша гора могла появиться где угодно, даже на Марсе, затем снова перепрыгнуть в другое измерение – и вновь возникнуть посреди Тихого океана. Она уже была на Земле в восемнадцатом веке, судя по найденному нами трупу. Кто знает, сколько раз она посещала нас до того?

– Наверняка сохранились бы какие-нибудь хроники, – возразил Беттан, присаживаясь на корточки у хилого костра.

– Вы уверены, что о нашей экспедиции останутся записи? – огрызнулся я.

Беттан небрежно махнул рукой, отметая мой довод.

– Я всегда считал, что четвертое измерение – это время.

– Нет, – снова сосредоточившись, ответил я. – Мы способны понять ход времени лишь в одном измерении, как линию, по которой оно идет вперед. Можем оглянуться на пройденный путь, но и только. О да, сейчас принято утверждать, что мы воспринимаем мир в четырех измерениях – трех пространственных и одном временном. Я же говорю о четвертом пространственном измерении.

Я помолчал, ожидая, пока слушатели переварят информацию. Страж отступил еще дальше в тень, и Палмер встала рядом с ним. В умирающем вечернем свете ее фигура вырисовывалась темным контуром.

– Если гора существует в пространственных измерениях высшего порядка, вот вам и объяснение, как она вдруг выросла посреди океана. Становится понятным, каким образом человек из середины восемнадцатого века замерз на ее склонах. Впрочем, я все равно не понимаю, почему время здесь так непостижимо растягивается.

– Но какую-то гипотезу вы можете выдвинуть? – спросил Томас.

– Вернемся к муравью, – настойчиво повторил я, стараясь поддержать интерес слушателей и сосредоточиться самому.

Наоко по-прежнему избегала на меня смотреть.

– Допустим, он – существо одномерного мира, способное идти только по прямой. Вперед и, возможно, даже назад. Таково его восприятие пространства. Теперь представьте, что мы говорим уже не о пространстве, а о времени. Его для нас как раз символизирует муравей, идущий по линии вперед и назад. Однако, если существо живет в двух- или даже трехмерном времени, оно увидит всю линию сверху. Прошлое, настоящее, будущее – все сразу. Вы можете перемещать фрагменты, соединять конец с началом, делать петли. Эта гипотеза не обязательно объясняет растяжение времени, зато помогает понять феномен, с которым мы столкнулись: с предсказаниями будущего Джоном Макаллистером или с неверным восприятием времени, проведенного в нижнем лагере.

А еще с видом нашей ползущей по леднику группы, открывшемуся мне с пика Беттана.

Об этом я пока промолчал. Члены экспедиции и без того были обескуражены моими выкладками.

– По-моему, бред, – фыркнул Беттан.

– А скрывать от нас информацию – не бред? – парировал я. – Хотите, чтобы я поверил, будто вы представления не имели, с чем мы столкнемся? Отчего же вы вооружены до зубов? Что еще вы утаиваете?

– Не зарывайтесь, Гарольд, – проворчал Страж, и в его тоне послышалась угроза.

– Что вы мне сделаете? – заявил я, не в силах сдержать внезапный приступ злости. Оттолкнув Томаса, сделал пару шагов к Стражу. – Закопаете меня здесь? Вычеркнете из истории, как поступили с другими? Может, смерть Сэндерсона и исчезновение Джета – ваших рук дело?

Его кулак врезался мне в лицо – я не даже не успел среагировать на замах и, упав в снег, схватился за челюсть. Наоко, негромко вскрикнув, прыгнула вперед и обняла меня.

Гнев, как ни странно, утих так же быстро, как вспыхнул. Я лежа наблюдал, как Палмер оттаскивает Стража, схватив его за руки. Сидящий у костра Беттан ухмылялся, словно еле сдерживал смех. Томас в замешательстве бросил обеспокоенный взгляд на Полину, однако она не обратила на него внимания.

В глазах Стража пылал огонь. Никогда не видел его настолько разъяренным. Он пытался вырваться из захвата Палмер, но та держала крепко.

Я на какой-то миг испугался, что сейчас он высвободится и вновь потянется за пистолетом, однако Страж вдруг обмяк, и Палмер его отпустила. Встряхнувшись, он смерил меня еще одним гневным взглядом и бросился к своей палатке.

– Ладно, – пробормотала Палмер, словно ничего не случилось, – значит, по вашей грандиозной теории, гора существует в четырех пространственных измерениях...

– Разве мы не хотим обсудить его выходку? – буркнул я, указав на палатку Стража.

Наоко прикрыла мне рот ладошкой, и я скривился от боли в разбитых губах.

– Я разберусь с ним без вас, – холодно ответила Палмер. – Не отвлекайтесь. Итак, четыре пространственных и два временных измерения...

Вздохнув, я сел, и Наоко помогла мне подняться на ноги.

– Как минимум.

– Допустим. И гору переместили сюда существа из многомерного мира, способные воспринимать измерения высших порядков?

Я потер ушибленное место, где уже налился болезненный синяк.

– Полагаю, да.

– Но зачем? – глубоко вздохнула Палмер.

– Понятия не имею.

– Великолепно, – со злобным смешком вклинился Беттан. – Вы нам очень помогли, Гарольд!

Развернувшись, он тоже удалился в палатку.

Словно приняв его уход за сигнал к окончанию разговора, Полина, не сказавшая за все время ни единого слова, коротко хмыкнула и тоже отошла от костра, мимоходом похлопав меня по плечу.

– Если появятся новые теории, – медленно произнесла Палмер, – или вы вдруг откроете еще какой-то феномен, будьте добры поставить нас в известность, хорошо?

Дождавшись, пока она уйдет, Наоко прошептала:

– Давай я с ней поговорю. Знаешь, это все ненормально: ты толкаешь ее, он бьет тебя в лицо... Нам надо быть осторожными, присматривать друг за другом.

– Спасибо, – ответил я, не найдя более подходящих слов.

Обстановка изменилась неожиданно, и я не понимал, в чем причина. Хотел изложить свою гипотезу, а все вылилось в ссору и драку. Зачем я полез в бутылку? Почему обозлился Страж? Не могу найти ответа ни на один из этих вопросов, Хэтти, поэтому становится не по себе.

С робкой улыбкой подошел Томас. Оглянувшись через плечо, проводил взглядом расходящихся по палаткам членов группы и твердо произнес:

– Я вам верю.

– Серьезно?

– Знаете, вспомнилась старая шутка. Плывут в реке две молодых рыбы и встречают третью, постарше, плывущую в другую сторону. Значит, старая рыбина приветливо кивает молодежи и говорит: «С добрым утром, ребята! Как водичка?» Те двое по инерции проплывают еще немного, потом одна смотрит на другую и спрашивает: «А что такое водичка?»

– Ну да, точно, – с благодарностью вздохнул я. Спасибо Томасу, он хотя бы не пытается заговорить мне зубы. – Есть у нас крупный недостаток: мы слишком привыкли к окружающему миру. Естественно, моя версия показалась дикой, но представьте, что я вытаскиваю из воды одну из рыб и позволяю себя рассмотреть. Что она увидит? Когда отпущу ее обратно в реку, какую историю она расскажет? Ей никто не поверит. Скажут – сошла с ума, еще и преследовать начнут.

Томас усмехнулся.

– Она станет рыбьим Иисусом.

– Что?

Он приподнял бровь. Между нами пыхтел костерок, хотя единственным источником света была высоко висящая в небе бледная луна.

– Ну а как? Рыба возвращается в свою среду из другой реальности, рассказывает фантастические вещи, которые невозможно вообразить. Соплеменники ей не поверят, а потому распнут. Только не рассказывайте, что никогда не слышали эту историю.

Я уставился на Томаса и, пока думал, как ответить, он вдруг разразился хохотом. Страж высунулся из своей палатки, затем появилась и голова Палмер. Несмотря на темноту, я ощутил на себе их подозрительные взгляды. Наверняка оба мысленно задавали себе одни и те же вопросы: Над чем он смеется? Вдруг он знает что-то, о чем мы понятия не имеем?

Отсмеявшись, Томас с улыбкой продолжил:

– Я тут подумал...

– О чем же?

– А вот о чем... – Он обвел рукой окружающий нас пейзаж, и его голос задрожал от возбуждения: – Если гора, это невероятное творение Господа, зовущее нас на вершину, периодически выныривала в нашей реальности, должны были остаться устные предания, пусть никто и не верил свидетелям ее появления. Рассказы наверняка дожили бы до наших времен.

У Томаса заметно задрожали руки.

– Вспомните, как часто в самых разных культурах повторяется одна и та же идея. Моисей взбирается на гору Синай, чтобы встретиться с Господом, а затем приносит людям божественные заповеди; сыновья царя Панду из «Махабхараты» находят небесные врата на вершине горы Кайлас; Сизиф снова и снова карабкается на гору в Тартаре. Священная гора упоминается во всех религиях. Олимп, Хара Березайти, гора Меру...

Томас бурно жестикулировал, и мне померещилось, что от его восторженного лица исходит сияние.

– Вдруг все эти горы не вымышлены? Может, они просто давно недоступны в нашей реальности?

– Что вы несете, Томас... – пробормотал я, поежившись, когда порыв холодного ветра ударил в грудь. – Хотите сказать, мы с вами на Олимпе?

Он покачал головой и широко улыбнулся.

– Не то чтобы на Олимпе. На горе всех богов, которых знает наша история. Гарольд, если моя теория верна, мы стоим на самом святом в мире месте.

Его буквально распирало от экстаза. Как бы не лопнул, иронически подумал я. И будто сглазил: из глаз Томаса вдруг пропал блеск, и он недоуменно нахмурился. Попытался еще что-то сказать, но лишь вхолостую двинул челюстями и пошатнулся.

Я не успел его поддержать, и он плашмя рухнул в снег.

Миллер отнес Томаса в его палатку, пока Наоко искала медикаменты. Как-то само собой получилось, что она стала штатным медиком экспедиции, а не просто выжившим членом первой группы, за которым необходимо было тщательно присматривать. Выбрав необходимые лекарства, Наоко потребовала освободить ей место для работы – слишком много людей бестолково сгрудилось в палатке больного. Мы неохотно разошлись – так или иначе, всем следовало отдохнуть.

Проголодавшись, я съел немного каши и консервированных сардин. Сочетание довольно необычное, однако я уже начал привыкать к странностям. Протерев тарелку и ложку снегом, убрал их в рюкзак.

Через пару часов выглянул из палатки и быстро посмотрел по сторонам – не хотелось привлекать лишнего внимания. На горе и так никогда не чувствуешь себя в безопасности – это я понял, сделав по ней первые шаги, – а теперь приходилось опасаться еще и товарищей по экспедиции. Не шел из головы внезапно напавший на меня Страж. К пистолету он потянулся без раздумий...

Уверен я был в одном: на кого бы они с Палмер ни работали, защита ученых не являлась для них первоочередной задачей.

Ночь выдалась безоблачной. Бледная луна и россыпь звезд освещали мне дорогу, словно точечные светильники под куполом. В небе переливался мазок Млечного Пути, и я некоторое время смотрел вверх, поражаясь, как же мало мы знаем о Вселенной. Поймем ли когда-нибудь ее лучше, или некоторые секреты для нас не предназначены?

Шел я медленно, чтобы никого не разбудить; добравшись до палатки Томаса, расстегнул замок и влез внутрь.

Наоко уложила беднягу на спину на полу. Рядом уже валялась пара использованных кислородных баллонов. Дышал Томас часто и тяжело и, похоже, был без сознания. Наоко сидела рядом со стетоскопом в руке и, равномерно сжимая грушу, мерила ему давление.

– Что с ним случилось?

Положив ладонь на предплечье Томаса, она выдохнула в воздух облачко пара.

– Насколько я могу здесь поставить диагноз – у него высотный отек мозга.

Наоко все еще оставалась сверх меры нервной, подверженной приступам страха и спутанности сознания, однако периоды прояснения становились все длительнее, и мыслила она уже гораздо более связно.

– У него учащенное сердцебиение и небольшой жар. Когда приходил в себя, речь была невнятной, как у пьяного.

Я заморгал, пытаясь вспомнить медицинское прошлое – все же не практиковал уже очень давно.

– Какой прогноз?

– Отек мозга есть отек мозга. Я держу Томаса на кислороде и ацетазоламиде, но не хочу допустить гипервентиляции. Вероятно, он до последнего скрывал симптомы.

– Какие?

– Наверняка у него была рвота и головные боли, они и усугубили ситуацию.

– Он ни на что не жаловался.

– Не жаловался... – эхом повторила Наоко, глядя на больного геолога с состраданием, из-за которого я ее и полюбил.

– Просто не верится, – покачал я головой и уселся рядом. – Что еще мы можем предпринять?

– Томаса необходимо эвакуировать, Гарри. Если его не спустить вниз, он умрет.

Я тяжело сглотнул. Насколько реальна эвакуация на этом этапе похода? И кому из нашей группы можно доверять? Согласится ли Томас отправиться к нижнему лагерю, особенно после того, что он мне сегодня наговорил?

– Глупый, глупый, – пробормотала Наоко. – Ах, мужчины! Какие же вы глупые...

– Что ты хочешь сказать?

– Скрывал от нас свою болезнь, а ведь я могла бы помочь гораздо раньше. Теперь же...

Ее слова тяжело повисли между нами, и я в замешательстве вздохнул. Обстановка казалась до смешного, если так можно выразиться, знакомой. Как ни странно, я вновь ощутил тепло домашнего очага.

– Прости меня, Наоко, – шепнул я, стягивая правую перчатку, – похоже, мы с Томасом два сапога пара.

Она осмотрела мои черные пальцы и схватилась за голову.

– Давно отморозил?

– Наверное, пару дней назад.

– Пару дней? – присвистнула Наоко. – Ты идиот, Гарри. Вытяни руку.

Схватив меня за запястье, она подтянула кисть к глазам и, покрутив ее в разные стороны, поморщилась. Я не успел произнести ни звука, как из сумки появился скальпель. Я отпрянул.

– Эй, эй, погоди! Нет ли способа...

– Мертвую плоть необходимо убрать, причем немедленно. – Наоко уставилась мне в глаза. – Увы, анестезии у нас нет, но, чем дольше ты ходишь с поражением, тем дальше оно будет распространяться, а потом от тебя просто ничего не останется.

Когда ее теплая рука коснулась моего запястья, между нами будто снова родилась прежняя близость. Несмотря на страшный холод, мне стало жарко – в груди вспыхнул огонь, поднялся к лицу, охватил щеки.

– Наверное, без болевого шока не обойдется? – тихо произнес я.

– Не обойдется, – согласилась Наоко, взяв меня за другую руку. – Боюсь, такой боли ты не испытывал никогда. Смирись с тем, что ты уже влип и назад не отыграешь. Нужна ампутация, Гарри.

Жар поднялся выше, к глазам, и я почувствовал, как они заслезились. Глянул на черные как уголек пальцы – символ моего отказа воспринимать реальность, глупости и ненависти к самому себе, – затем посмотрел в невозможной глубины карие глаза и коротко, решительно кивнул.

Наоко отпустила мою кисть и положила ее на медицинский саквояж. Быстро перетянула запястье тугой повязкой, открыла флакон со спиртом и протерла нож. Переведя взгляд на меня, удобнее пристроила руку и прижала ее к саквояжу, а затем, подняв скальпель, приставила его к основанию трех пальцев, чуть ниже места, до которого доползла чернота. Я содрогнулся.

– Зажми в зубах, – сказала Наоко, кивнув на лежащую рядом с Томасом тряпку.

Дышал он теперь более спокойно – как будто крепко спал и видел вполне мирные сны. Подняв тряпицу, я сунул ее в рот.

– На счет три, – бесстрастно, как обычный врач в больнице, предупредила Наоко и еще крепче прижала руку. – Постараюсь сделать все как можно быстрее, хотя хирургической пилы у меня здесь нет. Приятно не будет, но ты справишься. Справишься, я знаю.

Я кивнул, сглотнув ком в горле.

– Три, – произнесла Наоко, не сводя с меня глаз.

Время остановилось, и я мысленно услышал тысячи не сказанных нами друг другу слов.

– Два.

Я зажмурился, ожидая, когда она скажет «один», но не дождался. Жгучая боль пронзила кисть и поднялась выше. Я глухо взвизгнул, впившись зубами в тряпку и не открывая глаз. Дыхание стало вдруг тяжелым и быстрым, я судорожно хватал воздух в промежутке между сдавленными криками.

В голове образовалась гулкая пустота – думать я мог только о боли, о впивающемся в плоть ноже и о теплой стекающей с руки струе крови. Все остальное исчезло; время растянулось, оставив меня наедине со страданием.

А потом вдруг все кончилось.

Нет, боль не ушла, или ушла не полностью. Рука горела, словно ее сунули в огонь, однако худшее осталось позади. Я открыл глаза. Наоко уже накладывала швы, затем перевязала рану. Черные пальцы, окровавленные и изувеченные, валялись на полу.

Я всхлипнул, выпустив изо рта тряпку. Меня захлестнул поток эмоций, в котором смешались чувство утраты, горе и облегчение. Наоко молча сжала мне руками виски, притянула к себе, и я покорно, словно тряпичная кукла, опустил голову ей на колени.

Она долго гладила меня по волосам, и я, продолжая беззвучно рыдать, лежал, свернувшись в клубок, как ребенок.

Хэтти...

Я должен кое-что добавить к предыдущему письму – на случай, если не вернусь. Сейчас тайком пишу в своей палатке, делая вид, что собираю вещи.

Уже полночь, сна ни в одном глазу. Несколько минут назад снаружи послышался шорох. Я решил – наверное, Палмер или Страж шныряют по лагерю, плетут против нас заговор.

Выглянув, не обнаружил ни того, ни другую. У палатки неподвижно, словно в фильме ужасов, стояла знакомая фигура.

Джет...

Его нога уже не выглядела сломанной, хотя раны не затянулись. В ней было нечто странное: она вела себя так, будто жила собственной жизнью. Я невольно вспомнил размышления Полины о микробах.

– Джет, – прошептал я, выйдя наружу. – Джет, как вы?

Он блеснул глазами и улыбнулся, словно механический кролик, который когда-то так тебя напугал, Хэтти. Помнишь, ты еще сказала, что в нем нет жизни?

– Я в полнейшем порядке, Гарольд.

– Джет? – послышался голос у меня за спиной.

Я обернулся. Полина вылезла из своей палатки и направилась к нам.

– Что с вами произошло? – встревоженно спросила она.

– Я вам все покажу. Только вам. Вы должны пойти со мной, прямо сейчас. Других будить не надо – им доверять нельзя.

Я заколебался, бросив взгляд на Полину. Вспомнил о звонке Палмер, об ударе Стража. Наша биолог стояла с непроницаемым лицом.

– Ладно, – нерешительно сказал я. – Что вы хотите показать?

– О, Гарольд, – по-волчьи оскалился Джет, – я покажу вам вечность.

2 февраля???

Верхний лагерь ^[14]

Дорогая Харриет!

Пока я мялся, Джет нырнул в темноту. Ветер со снегом немного стих, и в безоблачном ночном небе мерцали звезды. Над моей головой висела огромная луна – она будто стала в десять раз ближе, и ее лучи отражались от снега и льда.

Так или иначе, все равно видимость оставляла желать лучшего. Я едва различал спину Джета и бегущую за ним Полину. Быстро оглянувшись на наш палаточный городок, я забеспокоился: небезопасно оставлять Наоко наедине с такими типами, как Беттан и Страж.

Джет скрылся во тьме, силуэт Полины превратился в черное пятно, и я, чертыхнувшись, на всякий случай закинул за спину рюкзак. Рука страшно ныла после операции в полевых условиях, и все же я бросился вслед.

Догнал, задыхаясь от недостатка кислорода. Легкие горели, будто я пробежал милю. Полина, тоже захватившая рюкзак, тяжело дышала – я первый раз за все время восхождения увидел, что ей трудно. Помимо рюкзака, она взяла с собой камеру и кое-какое альпинистское снаряжение, я же прихватил лишь фонарик и запасной свитер. Неужели она собралась в долгий поход? Выходит, я плохо подготовился.

Джет был совершенно невозмутим. Шел он быстро, хотя и не бежал. Ни хромоты, вообще никаких признаков недавних страшных переломов... Не веря своим глазам, я попытался рассмотреть его ногу. Пристроился сзади, опустив вниз луч фонарика и стараясь не отстать. Сквозь разорванные штаны мелькала голая плоть, однако холод Джета, похоже, ничуть не беспокоил. Нога странно поблескивала, словно смазанная гелем, а мышцы будто бы стали мощнее и упруго перекатывались под кожей.

Через некоторое время мне удалось восстановить дыхание и подстроиться под стремительный шаг Джета, но тут он резко остановился. Мы с Полиной по инерции проскочили дальше и вынуждены были вернуться обратно.

– Где вы пропадали? – спросил я. – Что с вами произошло?

Он поднял руку, призывая к тишине, и вдруг принялся ритмично постукивать пальцем по голове. Полина стояла, переводя взгляд с него на меня.

Тум-тум-тум... Тум-тум-тум...

Вытянув вперед другую руку, Джет уставился на часы.

Прошла, наверное, минута, и он улыбнулся все той же странной волчьей улыбкой.

– Все нормально. Направление верное.

– Верное? Но куда мы идем?

Джет, не ответив, вновь сорвался с места, и мы бросились за ним.

Под намерзшим на скале льдом раздался шелест, будто поехал ледник, и я вздрогнул. Быстро обернулся, пошарил лучом фонарика, однако ничего толком разглядеть не успел – Полина схватила меня за рукав и потащила вперед, за Джетом.

– Что это было? – прошептал я.

Она покачала головой.

– Не знаю, но мы не должны потерять его из вида.

Опять послышался непонятный звук, и я с криком подпрыгнул. Полина уставилась на меня, светя фонариком прямо в глаза, затем снова взяла за руку и указала лучом на огромный валун.

– Просто камень, – сказала она, больше успокаивая саму себя.

Я вновь дернулся – померещилось, будто рядом с громким шелестом прокатился клубок из тысячи змей. Меня охватил непреодолимый страх перед темнотой, перед одиночеством, перед неведомыми, крадущимися в ночи существами. Я резко повернулся и уставился назад. Лед, снег, никаких признаков жизни.

– Это не просто камень. За нами кто-то следит, – заговорил я. – Надо было взять оружие.

Полина скрипнула зубами.

– Надо было, но мы не взяли, Гарольд. Если решим вернуться, потеряем Джета. Нам сейчас нужно соблюдать спокойствие и держаться поближе к человеку, которому удалось выжить на горе. Вы готовы?

Я бросил взгляд на Джета: он остановился, поджидая нас с Полиной.

– Готов, – нехотя ответил я, уже не понимая, говорю правду или лгу. – Пойдемте.

Перед нами поднималась скала – слишком высокая, чтобы через нее перебраться, футов пятнадцать до верхушки. Внизу я заметил небольшую расселину, в которую мы, пожалуй, смогли бы протиснуться. Над ней нависал каменистый уступ, и внутри было темно, хоть глаз выколи – туда даже луна не заглядывала.

По контуру узкого прохода светилась синяя кайма, и меня вдруг потянуло к дыре, словно она имела собственную гравитацию.

Синяя кайма пульсировала, то втягиваясь внутрь лаза, то выпирая наружу, и выглядела живым существом. Голодным существом...

Испуганный вскрик застрял у меня в горле – Джет нырнул в расселину и исчез из вида.

Я содрогнулся от ужаса. Какое-то безумие! Оглянувшись на Полину, я понял, что она собирается сделать.

– Полина...

Она ступила во тьму и пропала вслед за Джетом.

Я встал как вкопанный, потом закрутился на месте, бормоча проклятия. Все произошло слишком быстро. Сердце бешено колотилось, и мозг не мог осознать происходящее. В голове билась единственная мысль: меня бросили одного, а дороги обратно в лагерь я не помню.

Снова послышался многократно усиленный шелест.

– Черт возьми...

Глубоко вдохнув, я пригнулся и бросился в черную дыру.

Сперва показалось, что я падаю. Недолго – всего лишь секунду-другую. Земля ушла из-под ног, и я беспорядочно закувыркался в пустоте, а затем приземлился и открыл глаза.

Я стоял на твердой поверхности. Здесь было светло, однако свет падал не с неба – в подземелье неба быть не может. Передо мной предстала узкая пещера, тускло освещенная несколькими факелами, установленными вдоль стен из скальных пород. Кто их зажег? Кто следит, чтобы они не погасли? Мне вдруг пришло в голову: развести огонь на такой высоте невозможно, хотя, с другой стороны, мы вполне могли переместиться гораздо ниже, иначе отчего тут теплее? Не совсем тепло, тем не менее разница ощущалась, а при подобных температурах даже незначительные колебания сразу дают о себе знать.

Я прищурился, вглядываясь в полумрак. Полина стояла слева, а Джет – впереди. Факелы едва мерцали, и я не смог разглядеть, как далеко уходит подземный проход и какова его высота. Похоже, мы находились в туннеле, хотя свод мог запросто оказаться в миле над головой.

– Глаза сейчас привыкнут, – прозвучал до странности мелодичный голос Джета. – Им много света не требуется, их зрение к нему не приспособлено. Они выходят наружу совсем ненадолго, а факелы скорее несут церемониальные функции.

– Они – это живущие здесь существа? – спросил я.

Джет коротко усмехнулся, словно услышал забавную шутку от неразумного ребенка, и, с улыбкой обернувшись, насмешливо покачал головой.

– Да, Гарольд, существа.

– Зачем вы нас сюда привели?

Его улыбка погасла.

– Вы должны понять, что надо сделать.

Игра теней превратила лицо Джета в странную маску, усеянную крошечными черными огоньками.

– Остальные поднялись на гору ради собственной выгоды, а вы с Полиной – такие же, как я. Вам нужна истина. А истина в том, что нам не стоило сюда лезть. Нужно исправить ошибки.

– Эти... существа живут под землей?

– Здесь одно из обиталищ, на горе их много. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Джет двинулся вперед, а я немного поотстал – как там Полина? Ее лицо исказилось от тревоги, однако она не сказала ни слова. Кивнув, жестом предложила мне идти за нашим проводником.

Через несколько минут глаза привыкли к полумраку, и мне хватило слабого света от факелов, чтобы охватить взглядом всю картину. Туннель был довольно просторным – около пятидесяти футов в ширину, и я разглядел в его стенах и своде многочисленные ответвления. Похоже, мы очутились в гигантской подземной системе пещер, причем явно рукотворного происхождения. Я гадал на ходу – интересно, как далеко она уходит в гору? Вероятно, куда дальше, чем я мог вообразить.

Стало заметно, что узоры на стенах – вовсе не естественные неровности скальной породы. Нет, здесь были сложные барельефы с сюжетом, и они тянулись вдаль на протяжении всего туннеля. Смысла их я понять не мог из-за совершенно чуждого человеку стиля – нечто вроде смеси древних иероглифов и современного импрессионизма. Тем не менее удалось разглядеть несколько вполне однозначных символов – например, снова и снова повторялись очертания горы. В нижней ее части неведомая рука изобразила чудовищ, с которыми мы встретились в среднем лагере, а в верхней – существ, состоящих то ли из лучей света, то ли из световых волн.

Я вдруг вспомнил свои исповеди в церкви, и на меня снизошло озарение: мы не просто в подземной пещере. Здесь место поклонения, храм.

– Вы слышите? – тихонько окликнула меня Полина, и я, нахмурившись, обернулся.

– Что именно?

– Прислушайтесь.

Я замолчал и напряг слух. Несколько секунд шел молча, стараясь не дышать, а потом вроде бы различил низкий гул – даже не ушами, а каждой клеточкой тела, словно по нему прошла едва ощутимая вибрация.

– Что это?

– Это они, – пояснил Джет. – Так они общаются. Скажу больше: этот гул – их суть. Они обобщают свое сознание.

– Коллективный разум?

– В некотором роде.

Он повернул за угол, в один из второстепенных проходов, и мы последовали за ним.

– Каждый из них имеет индивидуальность, однако они всегда синхронизированы. Вам кажется, будто они поют, но на самом деле это не звук, а нечто вроде электрического импульса. Чем дольше вы здесь находитесь, тем больше начинаете улавливать смысл. Мне хотелось бы изучить химическую природу этого явления. Ну, то есть моему прежнему «я».

Джет улыбнулся.

– Теперь я – нечто большее.

– Как вы обнаружили пещеры? – спросил я, пытаясь поддержать разговор. – Как сюда попали?

– Я начал понимать хозяев горы еще в лагере, когда мы ранили одного из них, когда они меня коснулись. Потом наступила ночь, и они заставили меня понять больше. Я провел здесь некоторое время и теперь вижу суть. Мой мозг настроился на их ментальные волны. Сперва процесс шел медленно – вспышки образов, обрывки мыслей. Найти слова, чтобы описать новых друзей, очень сложно: наши языки практически не пересекаются. Впрочем, одно определение всплывает постоянно: левиафаны.

У меня по спине побежали мурашки.

– Левиафаны? Библейские чудовища?

Джет задумчиво склонил голову к плечу.

– Невероятная ирония, правда? Видите, как пересекаются наши истории? – Посмотрев мне в глаза, он добавил: – Мне здесь помогли – вылечили ногу, однако самое главное – показали истину. И взамен попросили совсем немного.

Я побоялся уточнить, чего именно потребовали у Джета.

Наконец мы вышли из короткого туннеля и попали в огромный зал. Я ошеломленно выдохнул. Задняя стена, поднимающаяся на добрых сто пятьдесят футов, была покрыта резьбой по камню и разноцветными замысловатыми рисунками, напоминающими миллионы больших и малых звезд, вращающихся вокруг друг друга.

– Видите? – махнул рукой Джет. – Мы не понимаем и малой части горы. И никогда не поймем. Естественно, ее суть – не для нас. Мы не заслуживаем здесь находиться, и тем не менее вам позволят остаться на некоторое время, если вы им поможете.

Я слегка пошатнулся, ощутив головокружение. В голове все плыло, мысли текли замедленно, словно я выпил лишнего. Гул по-прежнему звучал фоном, хотя теперь стал более различимым. Он проникал прямо в мозг, пробирал до костей, и я вдруг ощутил глубокую грусть.

– Они опасаются, – продолжил Джет, и в его голосе тоже зазвучала печаль. – Их встревожила последняя встреча с людьми. Они никогда не сталкивались с огнестрельным оружием, не понимают его. Я потребовался им в качестве проводника – они хотят выяснить, что мы тут делаем. Я старался рассказать, но... – Он выразительно коснулся головы. – По-прежнему пытаюсь установить полноценную связь. Пока не все получается, хотя я среди них довольно давно.

Наконец оторвавшись от стены, я глянул на Джета.

– Сколько вы уже здесь?

– Месяца полтора, – пожал плечами он. – Или два. Вы скоро поймете: время в этом месте – совсем не та субстанция, к которой вы привыкли. – Его тон стал наставительным. – Я скоро вернусь, ждите. Попытаюсь сообщить им, что вы настроены дружелюбно и способны помочь мне разобраться с остальными членами экспедиции. Надеюсь, меня поймут.

– Разобраться? – повторил я и встряхнул головой, пытаясь избавиться от неумолчного гула в мозгу. – Что вы имеете в виду? Какой помощи ждете?

– Хм, я думал, тут все очевидно, – пожал плечами Джет и свернул в боковой туннель.

Он исчез в темноте, однако до нас, отразившись эхом от стен, донесся его голос:

– Разумеется, мы должны их убить.

Мы с Полиной стояли в зале, завороженные гигантским произведением искусства на задней стене. Оба молчали, не понимая, как реагировать на речь Джета, и пытаясь найти смысл в представшей перед нами картине. Вроде бы похоже на изображение галактики. Чем дольше я смотрел, тем сложнее было отвести взгляд.

– Помните, вчера вы свернули лист бумаги? – подала голос Полина. – Сказали, что подобный изгиб в высшем измерении даст муравью возможность перепрыгнуть из одного места в другое.

– Да, сказал.

– Значит, так мы сюда и попали. Мы ведь прошли через складку пространства.

Я кивнул.

– Разумно.

Не знаю, почему я сам об этом не подумал. Вариант казался очевидным, просто непрекращающийся гул в голове туманил сознание. Мои кулаки вдруг сжались, даже оставшиеся два пальца на правой руке согнулись под бинтами. Мы с Полиной невольно избегали говорить о последних словах Джета – возможно, опасаясь, как бы он не подслушал нас из темноты, а скорее – легче было сделать вид, что они вообще не прозвучали.

Я вдохнул сырой воздух подземелья, собираясь с мыслями и продолжая поглядывать на стену.

– Этим и объясняется эффект растяжения времени. Представьте: если место, через которое мы прошли, – изгиб или складка, какова его толщина? Ведь когда мы складываем лист бумаги, он становится толще, так и со складками пространства на склонах горы. Сколько там сгибов? Сотни, тысячи, миллионы? Подобный феномен вполне способен искажать время, как черная дыра. Помните, вокруг входа даже свет приобрел синий спектр?

Я внимательно посмотрел на Полину.

– Знаете, я даже ощущал, как вход меня физически притягивает. Каждый раз, когда мы подходим к складке пространства, время растягивается. Поэтому Джет считает, что пробыл здесь пару месяцев, а по нашим подсчетам его не было всего три дня. Но непосредственно видеть складки пространства мы не способны, ведь для нас, в нашем трехмерном мире, их попросту нет.

Полина задумчиво кивнула, и я возбужденно хлопнул в ладоши.

– Вот почему Джет постукивал пальцем по голове! Сверял время с часами, искал колебания.

Как говорила Наоко?

Следи и за секундами, и за минутами, потому что они следят за тобой.

– Если аномалия столь ярко выражена, как здесь, – объяснил я, пытаясь не обращать внимания на постоянный гул, – то растяжение времени можно заметить даже на расстоянии вытянутой руки. Когда мы приближаемся к аномалии, продвигаясь сквозь темпоральные поля, отстукиваемый пальцем ритм начнет отличаться от хода секундной стрелки. Если заметите, что время рассинхронизировалось, – стало быть, складка пространства где-то рядом.

– Точно, – подняла взгляд Полина. – Значит, мы – муравьи. Ваши доводы очень разумны.

– То есть? – переспросил я.

В голове продолжало плыть, и я не понял логику Полины.

– Ваш пример имеет смысл с биологической точки зрения. Вспомните муравьев: у них свой собственный маленький мир, свое общественное устройство. Они населяют планету вместе с нами. Живут в наших домах, садах, на полях. Умирают, так же как люди. Как вы думаете, догадывается ли отдельно взятый муравей о существовании человека?

– Полагаю, на сознательном уровне они не знают не только о нас, а вообще ни о чем.

– Не скажите. – Полина опустилась на колени, провела рукой по поверхности камня и лизнула палец. – Безусловно, в какой-то форме сознание у муравьев присутствует, просто оно находится на совершенно ином уровне. Именно поэтому они не могут воспринять существование человечества, у них даже подозрения не возникает. Вероятно, для них существует угроза опускающегося ботинка, но вряд ли муравей отличит ее от опасности, исходящей от наводнения или от урагана.

Я уставился на Полину, пытаясь сосредоточиться на ее словах, выделить их из равномерного гула.

– К чему вы клоните?

Она встала и выпрямилась.

– Как можно тысячелетиями сосуществовать на планете бок о бок с другими сложными созданиями и не подозревать об их присутствии? Они специально от нас прятались? Если мы для них такие же букашки, как для нас – муравьи, видимо, в этом и заключается ответ. Они не скрывались, наоборот – постоянно находились перед нами с самой зари зарождения человечества, однако мы слишком глупы, потому их и не видим.

– Вы говорите о созданиях, напавших на лагерь?

Я не мог заставить себя назвать их левиафанами. Уж слишком фантастически звучал подобный термин.

– Да нет, – пожала плечами Полина, изучая стену. – По-моему, они те же муравьи, может, чуть более развитые, чем мы, судя по этим пещерам. Я имею в виду тех, кто переместил сюда гору.

Она полезла в рюкзак, вытащила «полароид» и принялась фотографировать стену.

Будто в ответ на ее действия, гул усилился, превратился в исходящее из головы жужжание. Я сделал пару глубоких вдохов, стараясь думать о чем-то конкретном, заблокировать посторонний шум.

– Это карта, – вновь подала голос Полина, и я присмотрелся к круговерти созвездий на стене. – Карта нашей горы. Видите круги, напоминающие солнечную систему? Они обозначают места залегания складок. Обратите внимание на траекторию линий.

Она указала на изогнутые кривые, соединяющие системы друг с другом.

– Они связаны. Наши существа изобразили план переходов на горе.

– Почему вы так решили?

– Взгляните еще раз на круги. Линии соединяют их и продолжаются дальше, образуя цепь. Ну, наподобие вагонов поезда. Допускаю, что это «двери», в которые можно войти, только обратно через них не вернешься.

Полина склонила голову к плечу, прищурилась, и я, несмотря на все безумие происходящего, не мог не восхититься, что вижу великую Полину Воликову в действии. Вижу, как она обнаруживает логические связи, как решает задачу.

– Ага, точно: дыры работают лишь на вход. Каждая из них ведет вас в определенное место. А вот символы, которые обозначают, где находятся входы...

В пещере эхом разнесся стук, словно прозвучали чьи-то шаги.

– Джет заявил, что собирается убить всех наших, – наконец не выдержал я. – И рассчитывает на нашу помощь.

– Да, знаю.

– Что будем делать?

Полина шепнула, наклонившись ко мне:

– Если Джет пробыл здесь пару месяцев, то микробы со структурой РНК изменили его физиологию быстрее, чем я прогнозировала. Вспомните ногу Джета – разве это человеческая ДНК? Наша нейробиология – штука очень уязвимая в самых разных смыслах. Вероятно, получив рану, Джет подхватил глубоко внедрившуюся в организм инфекцию. Судя по всему, он стал восприимчив к агрессивной ментальной энергии. Что делать? Скажем – мол, готовы помочь, дождемся, когда он вытащит нас из пещеры, а затем попробуем предупредить об угрозе остальных. Я не вижу других вариантов.

Я хотел обсудить ее предложение, разработать более подробный план, однако любая дельная мысль, едва всплыв, сталкивалась с усиливающимся гулом и тут же в нем тонула. Я поймал себя на том, что страшно зол. Невольно сжались зубы и напряглись мышцы. В конце концов, если Джет восприимчив к чуждой энергетике, чем мы лучше него?

Полина быстро ходила вдоль стены, делая все новые снимки, запечатлевая каждый уголок огромной звездной системы. Похоже, чуждое воздействие, которое я ощущал, на нее нисколько не влияло. «Полароид» то и дело выплевывал фотографии, и Полина прятала их в карман.

Я крепко зажмурился, цепляясь за ускользающие мысли. Перед глазами вспышками замелькали воспоминания: склоны горы в ночной темноте, завывающий ветер, гнев, глубокая черная дыра... Я сглотнул – мысли, заполонившие разум, были не моими. Из-под этого наносного слоя пробивался зов, будто бы из другого источника, и он сидел не в голове, а пронизывал все тело. Не зов – голод, требующий лезть вверх, добраться до вершины горы.

– Надо побыстрее убираться отсюда, – задыхаясь от тревоги, зашептал я. – Разве вы не чувствуете... Господи, оно у меня в мозгу!

– Конечно чувствую, Гарольд, – спокойно ответила Полина и убрала фотоаппарат в рюкзак. – Чувствую, но стараюсь бороться.

– Ну, теперь вы их ощущаете? – послышался из-за спины голос Джета.

Я резко обернулся, сжав кулак, и Джет поднял руку.

– Не бойтесь. Это только начало. Вам показывают цивилизацию, существующую над нашей, человеческой, много выше нее. Вам дарят возможность посмотреть в вечность, так примите дар, как это сделал я.

Он медленно подошел к нам с застывшей на лице хищной улыбкой.

– Как мы можем вам помочь? – спросила Полина. – Как мы доберемся до остальных?

– Вам укажут дорогу, но надо подождать. Будьте терпеливы. Они разрешили вам остаться со мной, провести здесь несколько месяцев. Многому научиться, многое понять. – Заметив мой ошеломленный взгляд, Джет мягко добавил: – Спокойно, Гарольд. Здесь время течет иначе – оно меняется, как в нашем мире времена года или температура на улице. Вскоре вы привыкнете на него не полагаться.

Джет прищурился, уставившись на снимки, торчащие у Полины из кармана куртки, шагнул вперед, и его тон резко изменился:

– Что там у вас?

Полина невозмутимо пожала плечами и отвернулась.

– Ничего особенного.

– Не отворачивайтесь от меня!

Джет метнулся к ней, покрыв немалое расстояние одним прыжком, словно молния, и моя спутница попятилась. Выдернув у нее из кармана фотографии, он покрутил их в руках и злобно крикнул:

– Зачем они вам?

Полина отступила еще дальше, подняв руки в умиротворяющем жесте.

– Я всего лишь...

– Фотографировать ничего нельзя! – яростно завопил Джет и бросился на Полину. – Вам это не принадлежит!

– Джет!

Я вытянул руку, пытаясь его остановить, но он оттолкнул. Пораженный его силой, я пошатнулся и слишком поздно увидел нож в руке нашего бывшего коллеги. Обычный универсальный ножик, у каждого члена экспедиции имелся точно такой же.

– Полина! – крикнул я.

Она развернулась, однако Джет двигался быстрее. Намного быстрее. Сделав внезапный выпад, он вонзил клинок женщине в шею, пробив позвоночник. Полина на миг замерла, издав слабый вздох, а затем выгнулась дугой и обмякла. Из раны потекла кровь вперемешку со спинномозговой жидкостью.

– Вам это не принадлежит, – неожиданно спокойно повторил Джет и опустил тело на пол.

Полина кашляла кровью, широко раскрыв глаза, а Джет приговаривал, словно любящая мать, успокаивающая непослушное дитя:

– Поймите, все это не для вас...

Я не мог двинуться с места. Наблюдая, как он склонился над умирающей Полиной, пытаясь ей что-то внушить, хотел только одного – бежать отсюда как можно дальше и как можно быстрее, и все же продолжал стоять, чувствуя, как меня пробивает пот. Куда я побегу?

Джет с улыбкой поднялся. Мое сердце бешено колотилось, волосы встали дыбом, и мне стало ужасно жарко в куртке. Так жарко, что уже ничего не хотелось.

– Все в порядке, Гарольд. Теперь все будет в порядке.

Гул усилился, превратившись в басовитое жужжание, и на меня нахлынула волна новых ощущений. В голове вспышками замелькали чужие воспоминания: реки лавы, песчаные смерчи и подъем, вечный подъем... Картины проникали в сознание, внедрялись в мою личность.

Мне требовался план. Надо ускользнуть из подземелья, пока Джет не расправился и со мной или, того хуже, пока я не начал видеть мир так же, как он. Если задержусь здесь – это неизбежно.

Увы, в голове звенела пустота. Джет подошел к стене и жадно уставился на роспись, как будто истекающее кровью тело Полины не валялось у него за спиной. Наверняка можно было что-то предпринять, но каждый раз, когда в мозгу зарождался план действий, его перебивали другие мысли. Я испытывал невыносимое отвращение к крошечным двуногим существам, пробравшимся в сердце горы. Неужели они считают себя умнее нас? Кто позволил им здесь ползать, кто разрешил...

Я содрогнулся, уже не понимая, где нахожусь.

– Не волнуйтесь, Гарольд, – улыбнулся Джет, положив руку мне на плечо. Он стоял почти вплотную, но смотрел словно сквозь меня. – Все образуется. Левиафаны ступили сюда первыми, понимаете? Это их место, не наше. Мы не заслуживаем делить с ними мир. И все же я здесь, чтобы помочь вам пройти через испытание, а потом вы поможете им.

Я отстранился и отступил назад. Пятился, пытаясь сосредоточиться на собственном дыхании, на стуке сердца – на чем угодно, лишь бы сохранить рассудок. Запнулся о какой-то большой мягкий предмет и рухнул на пол.

Полина... Она смотрела на меня мертвыми, широко открытыми глазами.

Отлично. Она заслужила смерть.

Я вздрогнул от непрошеной мысли и в ужасе отпрянул – все же собственное «я» пробилось наружу. Сев, заметил валяющиеся на полу снимки, которые уронил Джет. Самые поздние продолжали медленно проявляться. Полина сказала – карта... Возможно, я найду по ней выход, если получится ускользнуть из ужасного зала.

Я подавил эту мысль, уже не доверяя сам себе. Склонившись над телом, незаметно подобрал снимки и засунул их поглубже в карман.

– Здесь так много всего... – мечтательно прошептал Джет, изучая расписанную стену.

На меня он не смотрел, и я медленно, не поднимаясь, пополз по полу пещеры, стараясь двигаться бесшумно.

– Красота, искусство, достоинство... А мы все это у них украли, Гарольд!

Пока Джет созерцал стену, я успел отползти футов на пятьдесят. Похоже, он вообще забыл о моем присутствии.

Сделав глубокий вдох, я встал на ноги и побежал: спотыкаясь на ходу, бросился к ближайшему туннелю. Мною владела единственная потребность – скрыться от Джета, от гула, убежать от мыслей, что стремились подчинить мое сознание.

Я бежал, пока легкие не загорелись огнем, а мышцы ног не начали дергаться от мучительной боли. Дальше, глубже в пещеру, прочь от страшного места!

От стен туннелей исходили странные звуки – будто по ним что-то перемещалось, ползло, будто за мной скользили тысячи бестий, собираясь меня остановить, убить.

Жужжание в голове периодически поднималось до самых высоких нот. Ложная память подсовывала воспоминания о событиях якобы моей юности, которые никогда не происходили: походы сквозь льды и снега, поклонение неведомым божествам. За ними следовали картины из времен, когда я еще не родился, когда еще не было ни человечества, ни языка, ни времени, – великая дорога жизни, по самой середине которой проложена полоса, которой мне следует держаться, хочу я того или нет. Свободная воля – иллюзия, мы мало на что способны сами.

Я остановился, задыхаясь. От Джета вроде бы удалось оторваться. Скорее всего, отстал он не сильно, и все же мне требовалась пауза, чтобы немного прийти в себя. Необходимо было уцепиться мыслью за что-то, кроме горы и пещеры, где погибла Полина, изгнать из головы равномерный гул.

Наоко!

Она осталась в лагере, ждет меня. Я представил себе ее мирно спящей и полностью сосредоточился на этом образе. Округлые щеки, маленькие веснушки у левого уха, завивающиеся на кончиках волосы. Ухватившись за созданную мною картинку, я увидел Наоко в разные периоды нашей жизни. Вспомнил каждое проведенное вместе мгновение: как мы занимались любовью, как смеялись и плакали – все эти эпизоды будто высвечивались передо мной на большом экране.

Закрыв глаза, я позволил образу Наоко заполнить мое сознание. Теперь я знал, что следует делать, и без лишних раздумий начал действовать. Открыл дверцу своего внутреннего сейфа, в который если и заглядывал, то одним глазком, и выпустил наружу любовь к Наоко, которую так долго прятал от самого себя. С ней из сейфа вырвались боль, отвращение, ненависть и еще тысяча самых мерзких чувств. Никогда не хотел испытать их вновь, однако они точно были моими.

Жужжание стало тише, опять превратилось в гул, а затем в низкую вибрацию. Она еще ощущалась, но уже не подавляла. Я снова знал, кто я есть.

Я был мужем Наоко, человеком, любившим ее без памяти, создавшим для нее новую жизнь, а затем разбившим ее на миллион осколков. И все же я всегда буду любить эту женщину.

Шорохи стали громче, и стены туннеля начали дрожать. Взяв трясущимися руками снимки Полины, я попробовал в них разобраться, но было слишком темно, и схема оказалась чрезвычайно сложной. Тут требовались не минуты – часы.

– Гарольд! – эхом прокатился по туннелю разгневанный голос Джета. – Тебе от меня не уйти!

Я бросился бежать. Свернул в другой туннель. Вправо и влево уходило множество узких ходов; куда они ведут? На секунду остановившись, я сделал несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться, и припомнил, как Джет считал секунды, постукивая себя пальцем по голове и вытянув другую руку.

Здесь явно имелись выходы наружу, просто надо было их отыскать.

Подражая Джету, я на ходу вытянул руку вперед, благодаря Господа, что не забыл надеть часы. Так же, как он, принялся равномерно постукивать пальцем по виску, стараясь попадать в такт движениям секундной стрелки.

Наткнулся на большой камень и едва сохранил равновесие. Шелест в туннелях все нарастал.

Глубоко вдохнув, я начал отсчет заново. Раз, два, три... Секундная стрелка вдруг замедлилась. Я растерянно моргнул и сделал новую попытку. И опять стрелка отстала от заданного мною ритма.

Я приближался к складке пространства.

Проскочил на скорости поворот в маленький туннель, и часы пришли в себя.

Я вернулся на несколько шагов обратно. Вне всяких сомнений, аномалия находилась в конце пропущенного мною хода.

Значит, там переход.

Шелест превратился в треск, в равномерный барабанный перестук, словно за мной шагал отряд солдат – меня почти догнали. Впереди показалась черная дыра в сплошном камне. Здесь факелов уже не было, и в проеме клубилась тьма, подсвеченная по контуру синим мерцанием.

Синяя подсветка пульсировала, меняя цвет по мере того, как сама реальность втягивалась внутрь и поглощалась неведомым полем.

Иных вариантов спасения я не видел, и, очередной раз набрав полную грудь воздуха, бросился вперед.

Чернота сменилась красным цветом, затем синим. Меня развернуло, и я инстинктивно вытянул руки, вообразив, что падаю. Земля ушла из-под ног.

Время растянулось, и я увидел со стороны, как двигаюсь – будто в замедленной съемке.

Я снова летел в пустоту.

Наконец ощутил под ногами снег со льдом и тут же задохнулся от недостатка воздуха.

Упал на колени, схватившись руками за горло. Непонятно, куда меня занесло. Явно выше нашего лагеря. Слишком высоко – атмосфера здесь была совсем бедна кислородом, и лицо обжигал свирепый ветер.

Встав на четвереньки, я посмотрел по сторонам, пытаясь сообразить, где нахожусь. Вот портал, из которого я вышел, – покрытая ледяной коркой скала с черным проемом внизу, возвышающаяся надо мной, как каменный исполин Стоунхенджа. В проеме – невозможная пустота, складка пространства, уводящая бог знает куда.

Я оглянулся. За спиной шел крутой склон с гуляющим по нему снежным вихрем, а за ним... вершина.

Можно было не оглядываться – я и так чувствовал, куда попал. Знал точно: не зря во мне вновь родился дикий голод. Тянуло броситься вперед, первым оказаться на самом верху. В то же время я отдавал себе отчет – если покорю пик, то назад уже не вернусь.

Впрочем, какая разница?

Заставив себя подняться, я сделал неуверенный шаг вперед, затем еще один. Да, все верно, так и должно быть. В глубине души зародилось смутное сомнение, однако я его решительно отбросил.

Вершина ждала. Еще несколько минут, и я встану на самом пике.

Дышать было нечем, но это не имело никакого значения. Больше ничего не имело значения – только подъем.

Но... что не так? О чем я забыл?

О ком?

Кто-то должен был оказаться здесь рядом со мной. Значит, сейчас неподходящий момент? Нет, еще не время, как бы ни стремилось мое подсознание поставить решительную точку.

Собрав остатки воли, я с огромным трудом, словно преодолевая силу притяжения, отвернулся от вершины. Голова шла кругом – мне срочно требовался кислород.

Оставался единственный вариант выжить, других не просматривалось, а выжить я был обязан.

Спотыкаясь и скользя, я бросился к проему и нырнул в дыру.

Проскочил сквозь черную пелену, затем сквозь ослепительную белую вспышку, и пришел в себя, лежа лицом в снегу.

Набрав в грудь воздуха, я облегченно вздохнул: наполнивший легкие кислород казался медом, глотком прохладной воды в пустыне. Он сразу освежил меня изнутри.

Я вскочил на ноги и огляделся. Слава богу, не в пещере! Теперь ясно: Полина была права. Складки пространства не работали по принципу обычных дверей. Пройдя сквозь нее обратно, нельзя вернуться в то же место, откуда пришел – ты переходишь к следующей станции цепочки. Сейчас я мог оказаться где угодно – один, без пищи и воды, без укрытия...

Я вновь упал на колени и схватился за голову. Вот и все. Все кончено.

Скоро я умру. Так и не поняв, кто нас сюда отправил и что все это значит.

А потом я увидел кое-что знакомое за низким хребтом в нескольких сотнях футов. Мощная волна облегчения вырвалась наружу безумным смехом. Передо мной был наш лагерь – на крыши палаток падали первые лучи восходящего солнца.

Начало февраля

Верхний лагерь ^[15]

Дорогая Харриет!

Когда я добрался до лагеря, члены экспедиции уже проснулись. Я издалека увидел Стража и Палмер – они разминались после сна и, готовясь к завтраку, доставали из рюкзаков консервные банки. Похоже, еще не заметили, что нас с Полиной нет. Впрочем, задумавшись о ходе времени с точки зрения Джета, я сообразил: неизвестно, как долго мы отсутствовали. Сколько дней прошло в лагере?

Я осторожно спускался с хребта, пытаясь прийти в себя после физического и умственного потрясения. Каждое препятствие, через которое приходилось перебираться, отдавалось болью в обрубках ампутированных пальцев. Перед глазами постоянно стояли перерезанная шея Полины и безумные глаза Джета; я все еще ощущал могучий зов вершины.

Заметив меня на склоне, Страж и Палмер разбудили криками остальных, и члены экспедиции высыпали из палаток. Я уже понял, что любое возбуждение чревато непредсказуемыми последствиями, и хотел крикнуть в ответ – мол, беспокоиться не о чем, все в полном порядке. Тут же поймал себя на мысли, что ни о каком порядке и речи нет.

Пробираясь между валунами и скользя по льду, я наконец осознал, насколько вымотался. Я много дней недосыпал, и поддерживал меня лишь адреналин, щедро поступавший в кровь на протяжении всего похода. Зато теперь появилось ощущение, что организм вот-вот откажет.

– Где вы были, черт возьми? – крикнул Страж, не дожидаясь, когда я пересеку границу лагеря.

У меня не было сил отвечать. Я молча шел вперед под настороженными взглядами.

– Когда вы успели выбраться из лагеря? Куда вы ходили?

Палмер, Беттан и Страж выстроились в шеренгу, за ними маячил Йон. Чуть в стороне держался Миллер с пистолетом наизготовку. В меня он не целился, однако явно был готов в случае необходимости применить оружие. Наоко высунула голову из палатки, где лежал Томас, и посмотрела на меня с опаской.

Я не мог вымолвить ни слова от усталости. В мозгу мелькали обрывки странных мыслей, посещавших меня в пещерах. Окинув взглядом всех четверых, я почувствовал острый приступ ненависти и отвращения.

– Надеетесь, он скажет правду? – усмехнулся Беттан. – Эй, Гарольд, что за эксперименты вы ставите у нас за спиной? Чем вы...

– Хватит! – рявкнул я. – Прекратите!

Беттан замолчал, удивленно подняв брови. Палмер лишь смотрела на меня стальными глазами, словно сквозь рамку прицела.

– Неужели вы не понимаете, что происходит? – наконец заговорил я. – Неужели не чувствуете – паранойя и постоянные стычки нас погубят!

– Если вы собираетесь совершать побеги по ночам, – наставил на меня палец Страж, – обязательно добьетесь, что...

– Полина мертва, – выдохнул я и остановился, упершись руками в колени. От невероятного напряжения заслезились глаза. – Мертва! Джет ударил ее ножом в шею. Джет, понимаете? А вы тут угрожаете мне, будто я враг. Мы не враги – это все гора! Она нас меняет, и ее воздействие куда опаснее, чем вы можете вообразить!

Некоторое время все молчали, затем Страж обменялся взглядом с Палмер и вновь посмотрел на меня. Тишину нарушал лишь легкий свист ветра.

Страж шагнул вперед, положил руку мне на плечо и мягко произнес:

– Рассказывайте.

Я устало глянул на него, а потом мои колени подогнулись, и я, упав на холодный камень, погрузился в беспробудный сон.

Разлепил глаза я в своей палатке, на толстом спальном мешке, укрытый кучей одеял. Рядом неподвижно, как изваяние, сидел Страж, уставившись в брезентовую стенку. Снаружи слышались шаги – кто-то ходил взад-вперед. Часовой, решил я. Вероятно, Миллер, а то и сама Палмер.

Сердце у меня испуганно затрепыхалось, и я, еще окончательно не проснувшись, задумался: позволят ли мне выйти из палатки? Вообразил, как Страж на меня набрасывается, прижимает к земле и душит. Какой смысл мучаться подозрениями? Лучше сразу все решить...

Я неловко заворочался и приподнялся на своем ложе, пытаясь оказаться как можно дальше от Стража. Вероятно, спал я долго, однако сил нисколько не прибавилось. И все же я, во-первых, был в сознании, во-вторых – мог говорить. Уже неплохо.

– Я последнее время замечаю, что веду себя иначе, – медленно произнес Страж, и я удивленно склонил голову к плечу. На меня он по-прежнему не смотрел. – Чем выше мы поднимаемся, тем больше понимаю: гора на меня повлияла. Всегда гордился своей способностью сохранять спокойствие в самых сложных ситуациях, оставаться доброжелательным.

Черты Стража тронула жизнерадостная улыбка, без которой я не мог его представить в начале похода.

– С трудом заставляю себя не видеть угрозу в каждом члене группы, пытаюсь держать себя в руках. Но после исчезновения Джета... – Он покачал головой. – Вы правы, Гарольд. Происходит нечто неладное. Все, чего я хочу, – обеспечить безопасность экспедиции, однако уже не знаю, насколько способен выполнять свою работу.

Я наконец сел. Гадал, могу ли доверять словам Стража, если он подвергся тому же воздействию, что и Джет, под которое едва не попал и я. Если так – верить ему нельзя.

Вдруг вспомнился один из сотрудников в нижнем лагере, тот, который помолодел за считанные секунды. Вам здесь не место... Примерно то же самое произнес Джет, расправившись с Полиной. Если щупальца левиафанов дотягиваются до нижнего лагеря, разве можем мы чувствовать себя в безопасности?

Страж уставился мне прямо в глаза.

– Расскажите, что произошло.

Я тяжело выдохнул. Сделанные Полиной фотографии жгли мне грудь сквозь карман. Если достану их, не бросится ли на меня Страж? Не убьет ли, как Джет Полину?

Я заскрипел зубами.

Нельзя держать тайну в себе, скрывать то, что узнал в пещерах, иначе я первый сойду с ума. Рассказывать рискованно, но какие у меня варианты?

Запустив руку в карман, я вытащил и разложил перед собой слегка помятые снимки. Страж окинул их внимательным взглядом, и я напрягся: не проявится ли у него в глазах намек на охватившее Джета безумие?

Слава богу, ничего такого я не заметил, и слова полились из меня непрерывным потоком. Джет и Полина, левиафаны и туннели, складки пространства, вершина горы. По мере рассказа я испытывал все большее облегчение. Пусть Страж увидит то, что видел я, пусть поймет, и тогда я уже не буду одинок. Это многое изменит.

Он слушал молча, не задавая вопросов, не пытаясь спорить или вставлять замечания. Кивал, подбадривая, когда я останавливался.

– Знаю, почему вы мне не верили, – сказал я, подойдя к концу. Было важно, чтобы он понял. – Эти подозрения вам внушила гора. Однако вы можете им сопротивляться. Если я сумел, сумеют и остальные.

Страж поднялся.

– Мне нужно посоветоваться. Я вас пока оставлю, но... – Он поймал мой взгляд. – У меня последний вопрос: я уже подумывал завершить поход и начать путь обратно, когда почувствовал, что единственный способ поставить точку – подняться на вершину, как будто там мы получим все ответы, будто наше спасение заключается в подъеме. Мои ли это мысли, Гарольд? Сам ли я пришел к такому выводу, или кто-то вложил его мне в голову?

Я сглотнул, точно зная: врать нельзя. Вспомнил о внедряющихся в нас, со слов Полины, микробах, о гуле в подземелье и уже готов был ответить словами Наоко: Для меня теперь есть только одна дорога – к вершине.

Я на миг задумался о складках пространства, об ощущениях на самом верху и, сам не поняв почему, пробормотал:

– По-моему, это вполне логичный вывод. – Ложь оставила на языке горький привкус. – Я и сам так считаю.

Страж нахмурился и долго стоял, не сводя с меня глаз.

– Что, если мы станем такими же, как Джет?

– Джет провел в подземелье пару месяцев по своему счислению. Возможно, больше. Если мы не будем спускаться в пещеры, если как можно быстрее поднимемся наверх, с нами все должно быть в порядке.

Помедлив, Страж кивнул.

– Так или иначе, припасы подходят к концу, и мы не сможем сидеть здесь вечно. Готовы ли вы провести нас через эти... складки, чтобы ускорить восхождение?

Я вздохнул. Мне совершено не улыбалась идея вернуться в систему туннелей.

– Не знаю. Это ведь не двери, в которые как вошел, так и вышел. Выходы смещаются. Я проходил через одну и ту же складку и в итоге оказывался в трех разных местах: в пещере, на вершине, а потом здесь. Однако, если Полина не ошибалась, – указал я на снимки, – здесь и вправду схема взаимодействия порталов. Возможно, я смогу проложить маршрут, было бы время. Она уже начала анализировать систему переходов, когда...

Я замолчал, не найдя в себе сил продолжить. Сумею ли я завершить начатое Полиной? Хватит ли мне сообразительности? Насколько здраво я еще способен мыслить?

– Уж постарайтесь, – снова кивнул Страж.

Расстегнув замок на стене палатки, он вышел, но тут же сунул голову обратно. Передо мной было прежнее дружелюбное лицо и теплая улыбка, с которой Страж вербовал меня в экспедицию.

– Рад, что вы вернулись, Гарольд.

Я улегся. Ужасно хотелось вновь погрузиться в сон, и я закрыл глаза, однако заснуть уже не мог. Мысленно видел нож, вонзающийся в шею Полины, стекающую из ее рта струйку крови и уставившиеся на меня широко открытые остекленевшие глаза.

Палатка вздрогнула от резкого порыва ветра, напомнив, что мы по-прежнему во власти горы.

Вскоре ко мне заглянула Наоко и принесла с собой теплую волну умиротворения. С тех пор как я вернулся, мое тело впервые немного расслабилось. Она уселась рядом, открыла банку бобов, поставила ее передо мной и протянула ложку.

– Поешь, Гарольд.

В животе заурчало, и все же я возразил:

– Страж сказал, что припасы на исходе.

Наоко положила мне на щеку теплую ладонь.

– Это не значит, что нужно голодать. Я ведь тебя прекрасно знаю, Гарри. Ты должен поесть.

Я кивнул и медленно отправил в рот несколько бобов.

– Слышала насчет Полины, – вновь заговорила Наоко, прикрыв глаза. – Ко мне возвращаются плохие мысли. В голове снова мутится.

– То же самое происходило с первой экспедицией?

Она помолчала, то поглядывая на меня, то отводя глаза. Естественно, ей не слишком хотелось предаваться воспоминаниям.

– Пожалуй, да. Не всегда могу восстановить события, вижу прошлое как сквозь мутную воду. Вроде бы все шло нормально, а потом люди стали раздражительными. Начались вспышки гнева, и... появились эти существа.

– Левиафаны...

– Так их называют? Впрочем, дело даже не в них. Было кое-что еще. Другое сознание. Возможно, сама гора. Она следила за нами, захватила часть нашего разума. Помнишь, я говорила, что по мере приближения к вершине начинаю соображать лучше?

Я кивнул и поставил на пол пустую банку. Не заметил, как все проглотил.

– Беспокоит, что верно и обратное, – продолжила Наоко. – Я о времени. Я ведь за ним все еще слежу. У меня куча тетрадок, заполненных штрихами. Не могу остановиться – разве что стараюсь не отмечать каждую прошедшую минуту. Задумываюсь – возможно, я чувствую себя более или менее вменяемой, потому что вы догоняете меня в безумии?

Я поежился. Наоко высказала вслух те страхи, которые не решался выразить я. Фальшиво улыбнувшись, я взял ее руки в свои ладони.

– Тебе точно стало лучше. Как по мне, ты вполне адекватна.

– Возможно, так только кажется, потому что мы сходим с ума вместе.

– Наоко, – убеждал ее я, – тот, кто сходит с ума, вряд ли будет размышлять, кто это делает с ним за компанию.

Она рассмеялась.

– Наконец-то! Как приятно видеть прежнего, настоящего Гарри! Уж боялась, что потеряла тебя навсегда.

Я выпрямился, глядя ей в глаза, и увидел там свет, по которому скучал долгие годы. Целую жизнь! Не раздумывая, наклонился и поцеловал ее в губы. Она обвила руками мою шею и ответила на поцелуй. Мы оба испытали светлый и чистый миг отрешения от реальности.

Нахлынули воспоминания, как бы сильно я ни пытался от них избавиться, – поднялись из глубин и нарушили снизошедший на меня покой. Я увидел нашего маленького мальчика, вспомнил каждую минуту, что мы провели вместе, каждый кирпичик, заложенный в фундамент нашей будущей жизни.

Я отстранился от Наоко, чувствуя, как по щекам потекли слезы. Горло стиснуло спазмом от попыток сдержать рыдание. Я отвернулся, уставился в пол и прошептал:

– Люблю тебя... Но не могу быть с тобой, потому что сразу думаю о нем.

– Я тоже, Гарри. Но я помню хорошее и не виню себя за то, чего не могла изменить.

– Зато я мог.

Я коснулся искалеченной руки, стараясь унять фантомный зуд на месте отсутствующих пальцев.

– Во всем виноват я...

Наоко вздохнула и встала с пола.

– Как себя ни наказывай, ничего не переиначишь. Собственно, я зашла сказать, что Томас пришел в сознание и хочет тебя видеть.

Она расстегнула полу палатки. Я не нашел подходящих слов, чтобы попросить ее остаться.

– Как он?

– Ничего хорошего, Гарри. Храбрится, однако, боюсь, мужество – не то лекарство, которое позволит ему выжить.

Наоко застегнула замок снаружи и исчезла.

Я вполне отогрелся и теперь готов был снова выйти на мороз. Переоделся в сухое, хотя от вещей воняло застарелым потом, сделал несколько глубоких вдохов и шагнул из палатки.

Мне повезло – на улице сияло солнце. Я двинулся вперед по нашему маленькому лагерю, скрипя ботинками по снегу. Стоически дежурящий у палатки Томаса Миллер спросил, когда я подошел ближе:

– Вы видели, как умерла Полина?

Я неохотно кивнул. Хотел изгнать страшную картину из памяти, и вот...

Миллер переложил винтовку из руки в руку.

– С ней расправились те же твари, что с Паркером и Сэндерсоном?

– Нет, – покачал головой я. – Ее убил Джет. Он сошел с ума, дружище.

– То есть? – сдвинул брови солдат.

Я беспомощно пожал плечами.

– Боюсь, его лишили рассудка эти существа и сама гора. Если пробыть здесь слишком долго, в тебя проникает нечто вроде инфекции и заставляет совершать чудовищные поступки – по отношению как к другим, так и к самому себе.

Миллер скривился, словно от зубной боли.

– Значит, вы думаете, что...

– Нет, – перебил я. – Паркер и Сэндерсон были вменяемы. Уверен, они умерли, защищая нас.

– Ладно, спасибо, Гарольд, – кивнул он и отошел в сторону, оставив меня перед входом в палатку.

Я расстегнул замок и протиснулся внутрь.

Томас выглядел словно оживший труп: полусидел, опершись спиной о пару рюкзаков и слегка завалившись набок. Лицо белое, как снег на склонах горы, глаза красные, по лбу стекают струйки пота. Рядом, скрестив ноги, сидел Йон, пристально, будто зачарованный, наблюдая за больным. Он был тепло укутан, словно готовился к восхождению. За шерстяным шарфом, закрывающим нижнюю часть лица, я угадал широкую улыбку.

– Привет, Гарольд! – махнул рукой он, не отводя взгляд от Томаса. – У вас, говорят, было целое приключение?

Мне стало неприятно, и я сухо усмехнулся:

– Можно и так сказать.

Йон сверкнул глазами и одновременно вскинул брови. Я повел плечами, не понимая, что сказать этому человеку – мы с ним практически не общались во время похода. Честно говоря, я порой вообще забывал, что он с нами в одной команде. А сейчас Йон сидел в палатке Томаса и дружески мне улыбался. Что он здесь забыл? Меня охватил приступ паранойи. Я подозревал всю нашу группу и каждого человека в отдельности.

Сев, я попытался подавить несвойственные мне чувства.

– Вы рассказывали Стражу, что видели вершину... – Йон наклонился ко мне, оказавшись почти лицом к лицу. – И как ощущения?

– Как ощущения? – нахмурился я. – Даже не знаю, что сказать.

– Да ладно вам, Гарольд! Не смущайтесь. Давайте не будем прикидываться, что мы с вами в прежнем мире. Каждым из нас владеет тяга, мы все стремимся наверх. Рассказывайте, как вас приняла вершина.

Я отвернулся. Стало не по себе, словно Йон пытался мной воспользоваться и проникнуть в мысли, которыми мне совсем не хотелось делиться.

Я заставил себя вспомнить разговор со Стражем. Если мы не будем бороться с недоверием друг к другу, все кончится плохо.

– Я ощутил там... – пробормотал я, подбирая слова, – голод. Настоящий, страшный голод! Будто не ел пару дней, а наверху накрыт шведский стол с самой замечательной едой, и до него рукой подать. Я физически жаждал там оказаться.

Йон кивнул, словно не видел в моих словах ничего необычного. Снаружи вновь засвистел ветер.

– И все же вам удалось устоять, и вы сумели вернуться в лагерь. Поразительно, как работает человеческий мозг! – широко улыбнулся антрополог. – Просто поразительно. Бывает, все кажется таким простым и незамысловатым, а потом вдруг понимаешь: что-то упустил. Так ведь нередко происходит: порой нужно, чтобы кто-то перевернул мир с ног на голову – как картину, или переставил буквы в знакомом слове, и появляется новый смысл, хотя иногда он новый только для вас.

Я нахмурился. Возможно, сказывалась усталость, но я решительно не мог понять, к чему клонит Йон. Он встал, подперев головой потолок палатки, и я ощутил укол страха: вдруг нападет, повалит меня на пол и задушит?

– Вы произвели на меня впечатление, Гарольд, – сказал Йон, нависая надо мной. – Больше пока ничего говорить не буду, но надеюсь, что так будет и впредь.

Томас зашевелился и издал тихий вздох. Йон снова улыбнулся, откинул полу палатки и вышел на улицу. Снаружи ворвался ледяной воздух со снегом, и я поспешил застегнуть замок.

Обернувшись, обнаружил, что Томас очнулся и пытается приветствовать меня улыбкой. Мышцы лица ему не повиновались, и улыбка превратилась в мучительную гримасу.

Я подобрался поближе, сел и обхватил руками колени, чтобы не так мерзнуть. На Томаса было больно смотреть, и все же я не стал его расстраивать и взгляд не отвел.

– Гарольд, – тихо и невнятно пробормотал он, – как приятно вас видеть... По-моему, я скоро покину этот мир.

– Не придумывайте, Томас. Мы эвакуируем вас вниз, и лекарства позволят...

Он слабо махнул рукой, и я замолчал. Даже столь легкое движение далось бедняге с огромным трудом.

– Вы знаете не хуже меня: в ближайшее время никто с горы не спустится. Я не питаю ложных надежд. Но я не расстроен. Счастлив, что вы пришли.

– Не шутите так, Томас.

– Так угодно Богу.

Его заявление заставило меня скривиться.

– Что вы говорите? Богу угодно, чтобы вы умерли от горной болезни на полпути к вершине?

Томас опирался на рюкзаки за спиной, которые поддерживали его, как подпорки, не дающие упасть разрушающемуся зданию. Он поднял умиротворенный взгляд к потолку.

– Это необходимо. Видите ли, моя вера не всегда была непоколебимой, и теперь я понял почему. Слишком легко все складывалось в жизни, мой путь казался очевидным. Теперь я знаю: чтобы утвердиться в вере, нужно пожертвовать собой, вручить душу в руки Господа.

Я видел, как Томас напрягает мышцы шеи, не давая голове упасть на грудь. Меня бесила его безмятежность.

– Нас призвали испытать свою веру, Гарольд. Как Авраама. Я должен спокойно принять неожиданный удар судьбы и тем самым доказать, что верю в божий замысел.

– Томас, неужели вы не понимаете, какой бред несете? – воскликнул я, сжав кулаки.

Руки так и чесались отвесить ему пощечину, каким бы он ни был больным и несчастным. Опять гора? На сей раз гнев пробрался гораздо глубже, чем обычно.

Я отпрянул, опасаясь сам себя, однако Томас сжал слабыми пальцами мое запястье.

– Моя жизнь потребовалась для великих, возвышенных замыслов, и я с удовольствием принимаю этот удел. Всегда стремился к счастью.

– О чем вы говорите? Бог хочет, чтобы вы приняли мучительную смерть? Так он испытывает вашу веру?

Я смутно понимал, что перешел на крик. Следовало сделать несколько глубоких вдохов, подавить гнев, но я не мог. Вернее, не хотел. Томас действительно нес полную чушь, и моя злость была совершенно оправдана. Я не находил в своем поведении ничего предосудительного.

– История Авраама – бред! Если принять ее на веру, значит, либо Бога нет, либо он изо всех сил старается вставлять нам палки в колеса. Он как злобный мальчишка с увеличительным стеклом, пытающийся поджечь произведение искусства. – Я ткнул пальцем в грудь Томаса. – Разве то, что он с вами сделал, похоже на любовь?

Томас захлебнулся тихим слабым кашлем, и это усилие заставило его содрогнуться всем телом. Он начал хватать ртом воздух, и я поднялся. Стоял над ним, покачиваясь с пятки на носок и дрожа от злости.

– Гарольд... – едва слышно прошептал Томас. – Даже сам Иисус думал, что Господь его покинул.

– Это несправедливо! – закричал я, и годами сдерживаемая ярость вырвалась наружу. – Неужели нам предначертано быть игрушками в руках Бога? Он может их использовать как угодно, а затем выбрасывать, когда сочтет нужным?

Я опустился на колени, схватил Томаса за плечи и притянул к себе. Он должен понять, должен!

– Черт возьми, Томас, это ненормально! Как вы не понимаете? – Я хорошенько его встряхнул. – Почему вы не понимаете?

Я продолжал трясти закрывшего глаза Томаса и отпустил, лишь когда его дыхание вдруг стало мелким и частым.

– Э-э-э... Томас?

Он задохнулся, потом захрипел и затих.

– Томас!

Его голова вяло упала на рюкзаки, лицо, обычно такое оживленное, теперь было расслабленным, глаза закрылись, все морщинки разгладились. Я в панике схватил несчастного за руку, однако пульс не прощупывался.

Томас умер.

От гнева не осталось и следа. Я отшатнулся от трупа, в ужасе глядя на дело своих рук. Не знаю, долго ли так сидел. Не плакал, не кричал, не звал на помощь, просто застыл на месте, словно онемев, рассматривая свою искалеченную кисть.

Снаружи завывал ветер.

Томаса убила гора, то есть она заставила меня его убить.

Нет, вранье! Я сознательно поддался гневу. Столько лет держал чувства под замком, что на сей раз просто желал выплеснуть злость. Мне нравилось ощущать, как она во мне клокочет.

Поэтому я и убил Томаса.

Взяв его за руку, я против своей воли произнес молитву. За последние сутки уже второй человек при мне отдает богу душу... С этими мыслями я вышел из палатки и побрел, сгибаясь под ледяным ветром, к центру лагеря – сообщить остальным.

Вечером, дождавшись начала заката, мы устроили похороны Полины и Томаса. Церемония получилась неловкой и напряженной. Мы знали, что чудовища предпочитают темноту, но в то же время они опасались огнестрельного оружия. Миллер, Страж и Палмер вооружились до зубов. Солдат крепко сжимал винтовку, остальные двое держали дробовики. На поясе у всех висели кобуры с пистолетами, а у Стража еще и связка гранат. Понятия не имел, что они набрали в экспедицию такое количество оружия.

Я то и дело поглядывал вдаль – не появится ли Джет? Каждое дуновение ветра, каждый хлопок отстегнутой полы палатки заставлял меня вздрагивать.

Джет знал, где находится лагерь, и на открытой местности мы были тем более уязвимы.

Тело Томаса положили на выступ горы, рядом с обрывом. Еще одно погребение во льдах... Мы договорились, что скажем несколько слов, а потом столкнем тело в пропасть. Оно упадет в заснеженные глубины, замерзнет и затеряется в просторах горы. Я поймал себя на мысли: вероятно, именно такого конца желал Томас.

В глубине души я чувствовал, что следовало устроить символические похороны и для Джета. Он тоже стал моим другом, и я отчетливо понимал: того человека, с которым мы были знакомы, уже нет, точно так же, как людей, память которых мы решили сегодня почтить. Но Джет оставался нашей невысказанной болью, и никто не хотел бередить эту рану.

Я заранее условился с остальными, что произнесу прощальную речь. Мне казалось, что подобный ритуал будет уместен, однако, пытаясь обдумать свое выступление, я не мог найти подходящих слов. Большую часть дня корил себя за содеянное.

Наоко твердила, что моей вины тут нет – Томас так и так умер бы, – а я все равно видел его закрывающиеся глаза, слышал, как кричу на него. В гневе вытряс из несчастного последние остатки жизни...

Не могу не думать об убеждениях Томаса. Не сомневаюсь, что часть сказанного им – чистая правда. Гору здесь действительно поставила какая-то высшая, недоступная нашему пониманию сила, в этом я теперь уверен. Не знаю, Бог ли это в том смысле, как меня учили, или нечто иное. Подозреваю, что это слишком упрощенное объяснение, притянутое за уши от неспособности разобраться.

Мы встали полукругом у тела Томаса и, склонив головы, почтили память ушедшего минутой молчания. Ветер слегка утих, и из-за набежавших облаков было не так холодно. Я все никак не мог выкинуть из головы слова Томаса: Я всегда стремился к счастью.

Мог ли я сказать о себе то же самое? Думал ли я вообще о счастье в течение последних десяти лет?.. Чуть приподняв голову, я покосился на остальных. Палмер и Страж стояли немного поодаль с усталыми, ничего не выражающими лицами, поглядывая то на меня, то на обледеневшие скалы за моей спиной.

Беттан сегодня выглядел не так, как всегда: куда-то девалось его нахальное высокомерие, он стоял напряженный, с холодным взглядом.

Наоко смотрела себе под ноги. Я несколько секунд наблюдал, как взволнованно она дышит, как развевается на ветру прядь ее волос, и на душе у меня вдруг стало теплее. Да, в свое время я познал счастье. Может, оно еще будет в моей жизни, хотя это чувство кажется мне оскорбительным по отношению к памяти о том, как мы были все вместе: я, Санти и Наоко. Собственно, и к воспоминанию о Томасе и о тех, кому я причинил боль. Если все эти люди что-то для меня значили и продолжают значить, я заслуживаю не счастья, а мучений. Я неправ, Хэтти? Разве не заслужил я эту боль?

Я вздрогнул, когда мой взгляд упал на Йона. Он единственный не склонил голову – напротив, восхищенно смотрел прямо на меня. Такое выражение можно увидеть на лице человека, впервые приехавшего на Большой Каньон. Я быстро отвел глаза, снова уперся взглядом в землю и приступил к последнему слову.

– Итак, сегодня мы здесь, чтобы попрощаться с двумя нашими товарищами. Они шли с нами бок о бок, делили все тяготы похода, а теперь их нет. – Мой голос звенел, словно натянутая струна. – Когда меня убедили принять участие в экспедиции, я не располагал особой информацией. Но началась она со смерти. Вероятно, я был наивен, полагая, что подобного больше не случится. Надеюсь, мы с вами будем вспоминать Полину и Томаса добрым словом за их мудрость и доброту. Не знаю, есть ли другая жизнь после смерти, однако уверен: если мы отсюда выберемся, эти люди будут жить в наших воспоминаниях как достойные представители рода человеческого.

– Как полные идиоты, – пробурчал Беттан.

Я запнулся посередине речи.

– Что... что вы сказали?

– Ни тот, ни другая не следовали самым элементарным указаниям, иначе остались бы живы. Они повели себя как последние кретины.

– Заткнитесь, Роджер, – одернула его Палмер. – Сейчас не время...

– Нет уж, – возразил я. – Пусть продолжает. Хочу послушать, что он пытается сказать.

Беттан посмотрел мне в глаза.

– Я пытаюсь сказать, что Томас решил скрыть признаки начинающейся горной болезни. Если бы я знал, наверняка можно было бы ему помочь. А Полина, так называемый гений, ушла из лагеря ночью без охраны, без оружия, не потрудившись меня предупредить. Пожалуйста – теперь она труп. Туда ей и дорога!

Я с отвращением покачал головой.

– Как вы смеете? Они не заслуживают ваших оскорблений!

– А вот и еще один глупец, – продолжил Беттан, указав на меня, – который выжил лишь по счастливой случайности. Теперь он читает нам мораль. Не желаю слушать эту чушь! Вы виновны в смерти Полины не меньше, чем она сама.

Я едва не пошатнулся – настолько меня поразило обвинение. Будто получил удар в лицо.

– Мы... мы здесь не для этого. Мы пришли почтить память товарищей, а не оскорблять их! Ваши выпады совершенно неуместны! – воскликнул я, сжав кулаки.

Беттан зло рассмеялся.

– Знаете, что здесь неуместно? Тратить наше время на двух кретинов, которые давно должны были отбросить копыта. Черт побери, да вы знаете их всего неделю, а изображаете тут, будто потеряли членов семьи! Я прилагаю все силы, чтобы совершить восхождение на самую опасную вершину на планете, а вы отрываете меня от дела!

Он двинулся в мою сторону и, дойдя до тела Томаса, бесцеремонно скинул его ногой со скалы.

Потеряв дар речи, мы уставились в пропасть, куда полетел труп несчастного. Я вздрагивал всякий раз, когда он бился в полете о камни, и звук каждого удара все больше разжигал во мне ярость.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Беттан, отворачиваясь от обрыва. – Может, теперь займемся тем, для чего мы сюда забрались?

Пройдя мимо меня, он направился к своей палатке.

Я кинулся вслед, хрустя смерзшимся снегом, и, схватив его за плечо, развернул к себе.

– Они были людьми, вы, самовлюбленный ублюдок! Они были нашими друзьями! Не надо вести себя так, будто вы тут единственный герой, который...

– Да я и есть герой, Гарольд, – презрительно бросил он. – Другие всю жизнь пытаются добиться того, что удалось мне.

Я расхохотался ему в лицо.

– Вы смешны, Беттан!

Он покачал головой, скривив губы.

– Знаете, в чем сила? Вовсе не в масштабах личности. Сила – это когда хватает смелости осознать, что именно ты управляешь собственной жизнью. А вот такие люди, как вы, – ткнул он меня пальцем в грудь, – настоящие трусы: они до смерти боятся, как бы не пришлось отвечать за свои действия. Поэтому они изобретают богов, выдумывают всякие сложности и призывают на помощь политику или прочую ерунду, делая вид, будто именно они все контролируют. Вы думаете, я участвую в экспедиции только из-за умения неплохо лазать по горам? Чушь собачья, Гарольд! Я хозяин своей судьбы, потому что у меня есть воля, потому что я так решил, а все остальное никакого значения не имеет.

Он развернулся, оставив меня в полном смятении. Я посмотрел на остальных. Палмер и Страж вели себя так, будто ровным счетом ничего не слышали. Наоко пожала плечами, словно хотела сказать: «А чего ты ожидал, Гарри?»

Йон куда-то незаметно исчез.

Пишу тебе письмо, хотя уже ночь и следовало бы лечь спать. Увы, в палатке смертельно холодно, заснуть все равно не удастся. Мороз проникает и сюда, и ты уже ни о чем не можешь думать, кроме того, как бы согреться. Помогает полная сосредоточенность на работе.

Внутри у меня установлен единственный на всю экспедицию складной столик, который тащил с собой Миллер. На него я выложил сделанные Полиной фотографии. Начинаю потихоньку в них разбираться. Путеводные нити цепляются одна за другую, пересекаются, как орбиты планет. Я уже вижу нужный маршрут – гора открывает свои тайны под моим натиском.

Кстати, кто-то явно побывал в моей палатке. Этот человек очень старался сложить снимки в том же порядке, как я их оставил, и все равно я заметил разницу. Незваный гость порылся в вещах и проверил, чем я так упорно занимаюсь. И что хуже всего, Хэтти, я не могу об этом никому рассказать. Заподозрить можно любого из наших. Каждый мог измениться под влиянием горы.

Мне следует быть осторожным, наблюдать решительно за всеми.

В итоге мы договорились идти дальше к вершине, однако, как мне кажется, причины тут у каждого свои. Да, мы все ощущаем зов, неумолимый голод, который тянет нас наверх. Мои резоны понятны: я ведь давно считаю, что для меня в мире ничего не осталось. Он стал совершенно стерилен, и последние десять лет были заполнены тщетными попытками найти смысл в жизни.

Впервые за эти годы я начал ощущать слабый проблеск надежды. Ужасно боялся вновь встретить Наоко, но сегодня долго за ней наблюдал. Мы провели некоторое время рядом друг с другом, и во мне проснулись чувства, которых я не испытывал с тех пор, как ее покинул.

Молюсь, чтобы мне удалось спасти ее из этого ужасного места, вытащить отсюда живой до того, как мы тут все сойдем с ума, пока нас не убьют свои же товарищи или не разорвут на куски первобытные существа.

После того, что мне довелось увидеть, любой здравомыслящий человек давно спустился бы в нижний лагерь, сел в вертолет и был таков.

Однако и подъем, и спуск здесь означают нечто большее, чем просто физическое усилие – гора напоминает мне ленту Мебиуса. Она перекручивается, и начинает казаться, будто в ней две стороны, а на самом деле одна. Несмотря на все грозящие нам опасности, я понимаю, о чем говорила Наоко, утверждая, что вариант уйти с горы исключен. Единственный путь отсюда лежит наверх, сквозь пульсирующие складки пространства и аномально текущее время.

Больше не могу отрицать ни зова горы, ни голода.

Мы должны подняться на вершину.

Там нас ждет разгадка.

Январь/февраль

(если не ошибаюсь)

Где-то на горе

Дорогая Харриет!

К утру у меня родился план. Снимки лежали передо мной на полу, распределенные в строгом порядке. Где-то пришлось наложить их друг на друга, чтобы восстановить фотографическую копию стены из подземелья.

Сперва было сложно сосредоточиться, я никак не мог отделить в сознании образ пещеры от испытанных в ней ужасов – безумия Джета, убийства Полины и ощущения, что сам схожу с ума. Я переживал: не повлияли ли на нас левиафаны больше, чем нам уже известно? Задумавшись о поведении Беттана на похоронах, я задал себе два вопроса: можно ли ему теперь доверять? Можно ли доверять любому из нас?

Необходимо было забыть обо всем, кроме выкладывания мозаики из снимков и решения вырисовывающегося уравнения.

Полина успела сказать, что складки не работают подобно двухсторонним порталам, но представляют собой цепь, что и подтвердил мой побег. Нанесенная на стену пещеры карта свидетельствовала: расположение и назначение порталов не меняется со временем. Если предположить, что, пройдя через складку пространства туда, а затем обратно, ты попадаешь в третье место и так далее, то перед нами непрерывная дорога из прыжков сквозь измерения. При таком раскладе карта начинала обретать смысл.

Я сумел различить четыре повторяющиеся графологические модели, перетекающие друг в друга. Они предстали передо мной вполне отчетливой схемой, и с ее помощью я мог расшифровать каждый узел цепи. Полина решила, что они обозначают конкретное местоположение, и я не собирался оспаривать последние выводы женщины, которой восхищался всю сознательную жизнь. Учитывая склонность горы к изменениям по мере продвижения вверх по склону, я остановился на следующей гипотезе: четыре модели представляют собой разные уровни горы – верхний, средний, нижний и, наконец, пещеры.

Самым недвусмысленным символом мне показался узел, напоминающий центр вращающейся галактики, от которого тянутся связи во все стороны. Холодный ветер пронизывал палатку, и я вздрогнул, глядя на рисунок. Судя по всему, этот узел и есть вершина.

Каждое из моих допущений, взятое по отдельности, выглядело довольно шатким, и я отдавал себе в этом отчет, Хэтти. Мне не хватало данных, чтобы выдвинуть более убедительную гипотезу. И все же, когда я свел их воедино, карта заговорила понятным мне языком.

Словно в ответ на мои мысли, гора издала громкий скрежет – внизу сползла по камню часть ледника. Я зябко запахнул куртку.

Последнее и, пожалуй, наиболее неубедительное мое предположение заключалось в том, что узлы, располагающиеся в непосредственной близости на карте, отстоят недалеко друг от друга и в нашем трехмерном мире. Я опирался на два довода: во-первых, левиафаны, похоже, обитали в одном с нами пространстве, а потому логично было бы организовать порталы именно таким образом. Во-вторых, если я неправ, у меня не имелось ни малейшего соображения, как тогда вообще передвигаться. Фактически последняя гипотеза вытекала из настоятельной необходимости.

Я думал, что Беттан воспримет в штыки мою попытку взять на себя ответственность за дальнейшие передвижения. Совершенно четко представлял себе, как он угрюмо смотрит на меня, словно сердитый ребенок, как опровергает все предложения и поднимает на смех мой труд. Я решил на сей раз не реагировать на его выпады.

Как ни странно, Беттан полностью поддержал план.

– Отличная работа, – пробормотал он, склонившись над столом в моей палатке.

Лампочка на потолке мигала, отбрасывая на стены кривляющиеся тени. Краешек солнца только-только показался из-за горизонта. Беттан ткнул пальцем в схему в блокноте и деловито спросил:

– Как по-вашему, насколько близко к вершине находится верхний уровень переходов?

Я избегал на него смотреть, вспоминая, как он ударил Наоко, как обошелся с телом Томаса, как порочил память моих друзей. Увы, если мы планировали поняться на вершину, нам следовало действовать сообща. Деваться некуда.

– Не могу сказать вам точно.

Мы сгрудились вшестером в тесной палатке. Все уже собрались и готовы были выходить. Миллер дежурил снаружи. Я скатал спальный мешок и приторочил его к рюкзаку, оставалось лишь сложить столик с палаткой и спрятать их в тайник. Я оглядел товарищей. Кто же из них вчера рылся в моих вещах? Кому я могу доверять?

Наоко сидела в углу, обхватив руками колени.

– Мне не нужны точные координаты, – пожал плечами Беттан, – но нам необходимо рассчитать запасы кислорода. Сейчас мы недалеко от Зоны смерти, и во время следующего перехода многим из вас потребуется кислородный баллон.

– Да, это важно. Могу дать примерный прогноз, – ответил я. – Хотите сказать, что сами обойдетесь без кислорода?

– Какое-то время обойдусь. На Эвересте я баллонами не пользовался. Здесь, конечно, выше, и рисковать сверх меры я не стану.

Палмер кивнула. Экипирована она была тщательно – помимо теплой шапки натянула балаклаву.

Бóльшую часть припасов мы собирались оставить в верхнем лагере, учитывая, что нас стало гораздо меньше. Увы, погибли Паркер и Сэндерсон, способные нести тяжелый груз. К тому же, чем выше мы забирались, тем становились слабее, и лишняя ноша была уже не под силу. Палмер распорядилась взять с собой трехдневный запас пищи и кислорода на два дня. Дальше на заранее подготовленные лагеря рассчитывать уже не приходилось. Нам предстоял последний рывок: либо справимся, либо нет.

Тему припасов на обратный путь мы дружно обходили молчанием, да и не было никакой уверенности, когда именно мы сможем пойти вниз.

– Безопасна ли будет дорога? – осведомилась Палмер. – Не встретим ли мы выше левиафанов?

– Сложно сказать, – покачал головой я. – Будем держаться подальше от пещер. С другой стороны, они нападали на нас на склонах горы.

– Тогда торопиться не будем. – Палмер бросила взгляд на Стража. – Мы со Стивом идем первыми, оцениваем обстановку. Оружие с собой возьмем, но ничего тяжелого – возможность двигаться быстро важнее. Миллер и Беттан держатся рядом с вами. Береженого бог бережет.

– Боюсь, главная опасность вовсе не физическая, – многозначительно заметил Страж. – Если верить рассказу Гарольда, мы столкнемся с серьезным воздействием на рассудок и с помрачением сознания. Необходимо присматривать друг за другом. Заметили, что кто-то ведет себя необычно, – подавайте знак. Если кто-то почувствует себя странно, немедленно сообщайте.

Члены экспедиции кивнули.

– Пожалуй, на этом закончим, – подытожила Палмер. – Что бы там ни таилось наверху, сегодня многое выяснится.

Все занялись последними приготовлениями перед выходом. Было еще очень рано – солнце даже не вышло из-за горизонта. Беттан стоял снаружи, вытянув руки к небу и вдыхая разреженный воздух. Миллер быстро разобрал и прочистил оружие. Складывая палатку, я заметил, что Палмер и Страж закурили – вверх потянулись завитки табачного дыма.

Закончив с палаткой, я сел рядом с Наоко. Она молча взяла меня за левую руку и задержала ее в своей ладони. Мы смотрели на восходящее солнце, погрузившись каждый в свои мысли.

Затем наша поредевшая команда тронулась в путь, намереваясь захватить как можно большую часть светового дня. Кислородные баллоны мы привязали к рюкзакам, и они легли на наши спины тяжелым грузом. Я шел бок о бок с Наоко. Все больше ловил себя на мысли, что мне необходимо ее постоянное присутствие, дающее давно забытое душевное тепло. Не знаю, как я мог столько лет обходиться без этого ощущения.

Разумеется, ночью я почти не спал – может, перехватил пару раз по полчасика сна, не больше. Впрочем, усталость уже стала частью моего существа. Частью жизни. Я привык и к туману в глазах, и к ноющим суставам.

Стоило приложить к лицу дозатор кислорода, как первый же вдох вызвал прилив энергии. Пришлось сдерживаться, чтобы не втянуть в себя слишком много живительной смеси и не вызвать гипервентиляцию. Какого черта мы не пользовались такой возможностью раньше? С каждым глотком кислорода голова становилась яснее, а мышцы набирали давно забытую силу.

На такой высоте из органов чувств нормально работало лишь зрение. Всего остального мы лишились: в разреженной атмосфере запахи не задерживаются, а кожа настолько немеет от мороза, что ничего не чувствует. Пропадает даже вкус. Из звуков остаются лишь стук крови в артериях и хрип в требующих кислорода легких – словно плывешь под водой. Таким образом, полагаться мы могли только на глаза.

Поднявшись на перевал, я выдохнул. Складка пространства, через которую мне удалось выбраться, никуда не делась: в нише под скалой по-прежнему клубилась пульсирующая тьма. Я предполагал, что так и должно быть, иначе какой смысл в карте? С другой стороны, произошло уже столько странных событий – откуда тут взяться полной уверенности?

Глубокая чернота высасывала краски из окружающего пространства. Днем портал выглядел еще более странно, будто часть совершенно иного мира. Все остальные уставились на черную дыру, не в силах отвести взгляд. Наконец они мне безоговорочно поверили!

Я впился глазами в карту в блокноте. Хоть и заучил маршрут наизусть, а все же раз за разом себя проверял.

– Хочу вам кое-что показать, – окликнул я группу, отняв от лица дозатор. Положив рюкзак, передал Стражу секундомер, а второй оставил себе. – Вот, возьмите и встаньте у входа, а я отойду футов на тридцать. Когда подниму руку, нажмите на кнопку. Как только стрелка отсчитает тридцать секунд, поднимаем руки оба.

Я сделал несколько шагов в сторону, рассчитывая, что эксперимент удастся. Запустив секундомер, дал знак, и Страж тоже нажал на кнопку. Дождавшись условленного времени, я снова вскинул руку.

– Вы не поторопились? – крикнул Страж. – У меня прошло всего восемнадцать секунд.

Я подбежал к нему, скрипя подошвами по снегу, и показал ему положение своей стрелки.

– У меня прошло тридцать. Чем ближе к складке, тем медленнее идет время. Так мы и будем их находить, когда двинемся по цепочке. Работаем в группах по два человека, пользуемся наручными часами.

Все кивнули, явно испытывая легкий трепет. Еще одно доказательство, что странности начали зашкаливать, иначе они не приняли бы так запросто подобный феномен.

– Мы пройдем через эту складку, – продолжил я, – и окажемся на несколько тысяч футов выше.

Беттан встал рядом со мной.

– Помните: переход – серьезный шок для организма. Мы все знаем, что перепады высоты могут убить. Понятия не имею, как скажется такой прыжок. У каждого из вас есть баллон и дозатор. Предлагаю немного подышать, прежде чем шагнуть в дыру.

– Мы не задержимся снаружи, – добавил я. – Выйдя из перехода, нырнем в него же и окажемся еще дальше – можно сказать, на следующей станции. Потом придется найти новую складку. Но пока все просто: после двух переходов мы попадем примерно на такую же высоту, что и сейчас, только географически в другом месте горы.

Все потянулись за дозаторами. Палмер вышла вперед, взяв пистолет наизготовку.

– Мы идем первыми. Если Гарольд не ошибается, здесь не двусторонний переход, и мы не сможем вернуться и предупредить о возможной опасности тех, кто пойдет за нами, так что будем надеяться на лучшее. Ждем секунду, потом ныряем по очереди. Миллер замыкает. Как только все окажутся на той стороне, повторим маневр, пройдем через тот же портал.

Она глянула на Стража, и тот ответил кивком.

– Вопросы есть?

Группа молчала. Палмер прижала к лицу дозатор и, пригнувшись, шагнула в темноту. За ней сразу последовал Страж.

Оба исчезли в проеме.

Оглянувшись на оставшихся, я сделал глубокий вдох и, приблизившись к складке, изучил ее. Подсветка по контуру немного изменилась и теперь пульсировала синим, тускнея по мере приближения к черному центру прохода. Меня вдруг потянула неведомая сила, приглашая войти внутрь. Никаких признаков Палмер и Стража я, естественно, не видел, лишь надеялся, что, куда бы они ни попали, оба живы. Знать наверняка мы ничего не могли, оставалось только молиться.

Несколько секунд прошло в полной тишине. Ко мне молча подошел Миллер и встал прямо перед входом, полностью заслонив его своей крепкой фигурой.

– Палмер сказала, что вы идете последним, – нахмурился я.

Он поднял винтовку и прицелился в Беттана.

– Какого черта? – крикнул тот, и я с ужасом понял, что, кроме него, никто из нас не вооружен.

– Это уже слишком, – равнодушно ответил Миллер с непроницаемым лицом, и его глаза блеснули на солнце. – Сколько можно? Смерть, безумие... – Он покачал головой. – Это все не для вас.

О Господи...

Я заранее увидел, что сейчас произойдет. Палец, жмущий на спусковой крючок, выстрелы, последовательно поражающие каждого из нас: Беттана, меня и Йона.

И Наоко...

Я бросился на Миллера, и выстрел грохнул в тот момент, когда я толкнул его плечом. Не успев понять, попал ли он в моих товарищей, я свалился с ним на землю. Мы катались, переворачивались, и наконец Миллер поднял меня в воздух, обхватив руками за торс. Я взлетел вверх, как пушинка – солдат был гораздо больше и сильнее.

Схватившись за винтовку, я попытался ударить его как дубиной, однако Миллер ее перехватил и впечатал приклад мне в лицо.

Я отлетел в снег, услышав крик Наоко. Из носа хлынула кровь, и теперь закричали уже все.

Миллер навалился на меня сверху, прижал к земле, и его лицо исказилось от необъяснимой злобы. Он занес приклад, готовясь размозжить мне череп.

– Вспомни Джима! – выдохнул я. – Джима и Тео! Они умерли ради нашего спасения. Вспомни, кто ты!

Миллер на мгновение замер, в его глазах мелькнуло смятение, а затем один за другим прозвучали два выстрела. Он дернулся, и из его груди хлестнула кровь.

Мой взгляд упал на Беттана. Тот прицелился и выпустил третью пулю в голову Миллера.

Сошедший с ума солдат рухнул на меня, и на миг наши лица оказались прижаты друг к другу. Я ощутил тепло его последнего выдоха.

– О черт... Господи Иисусе!

Беттан столкнул с меня мертвое тело, и оно откатилось в сторону. Задыхающаяся Наоко стояла на коленях, сжав дрожащими руками виски, и я подполз к ней.

– С тобой все нормально?

– Теперь уже нет, – прошептала она, тяжело дыша. – Нет, не нормально, не нормально...

– Ну все, все. – Я обнял ее за плечи. – Он мертв, а я жив-здоров и рядом с тобой. Мы живы, Наоко!

Я долго баюкал ее в объятиях. Беттан тем временем обыскал Миллера.

– Какого дьявола с ним случилось?

– Это левиафаны, – покачал головой я. – Или... Впрочем, неважно. По большому счету, им овладела гора, как раньше Джетом.

Наоко тихо застонала.

– Все кончилось, – бормотал я, гладя ее по голове. – Все, все, ты в порядке.

Увы, я сам не верил своим словам. Этот кошмар не кончится никогда.

– Если что, они нас ждут, – указал Беттан на черный проем.

– Дайте же ей прийти в себя! – огрызнулся я. – Нас только что пытались убить!

Беттан расслабился и опустил оружие.

– Поэтому нам и нужно держаться вместе. Придет в себя на той стороне.

Я бросил взгляд на Наоко: дрожать перестала, дыхание успокоилось. Медленно и неуверенно поднявшись, она слегка кивнула.

– Он прав. Простите, я... Да, нам надо идти.

– Хорошо, – стиснул зубы я. – Будь по-вашему, черт возьми!

Покосившись на лежащее в снегу тело Миллера, я подумал: в этом сугробе вполне мог сейчас валяться я. Любой из нас...

– Возьмите его винтовку, – распорядился Беттан. – Не вижу смысла ее оставлять.

Я нагнулся и подобрал оружие, сразу оттянувшее руку. Поймал себя на мысли, что понятия не имею, как его держать, не говоря уж о том, чтобы применить в бою. Беттан приблизился к порталу, выставив вперед пистолет, и жестом велел нам присоединяться. Йон уже стоял рядом с ним. Я отнял от лица дозатор, прижал к себе Наоко, и мы одновременно шагнули в темноту.

Через несколько секунд свет вернулся, и сразу закружилась голова. Я споткнулся; в животе возникла резкая боль, словно от удара под дых. Задыхаясь, я жадно глотнул кислорода. Необходимо было сосредоточиться, успокоиться и восстановить дыхание. Порыв ледяного ветра едва не отбросил меня назад, и я ухватился за Наоко, пытаясь не потерять равновесие. Винтовку пришлось бросить в снег. Ощущение живого человека рядом придало мне сил, и мы крепко обнялись.

Йон и Беттан уже отошли на несколько шагов; к ним брела крупная фигура.

Страж с телом Палмер на руках...

– Где вы были? – зарычал он издалека, оттянув дозатор и прожигая нас взглядом покрасневших глаз. – Какого черта вы там торчали?

– Ваш Миллер сошел с ума! – крикнул Беттан, и ветер отнес его слова в сторону. – Мы задержались не по своей воле – он пытался нас убить!

– Мы ждали вас пять часов, – наконец подойдя к нам, хрипло пробормотал Страж. Палмер явно была без сознания, с запрокинутой назад головой и безвольно свисающими руками. – Быстро проходим обратно! Все вместе! Вперед, вперед!

Ускорив шаг, он проковылял мимо нас и встал перед проходом. Мы сгрудились по обе стороны от него и одновременно бросились в темноту.

Вынырнули с другой стороны. Все были на месте. Мы стояли на ледяном, заметенном снегом плато, откуда открывался вид на вершину, окруженную горными хребтами и острыми пиками.

Вышли мы ниже того места, где подобрали наших товарищей, – я сразу это почувствовал, вдохнув полной грудью.

Тяжело дыша, Страж опустил Палмер на землю и поманил к себе Беттана.

– Дайте еще один баллон, – приказал он, проверяя пульс женщины. – У нас почти закончилась кислородная смесь. Пользовались по очереди одним баллоном, пытались экономить, но... Она потеряла сознание. Так где вы были?

– Миллер сбрендил, – прорычал Беттан.

– Сбрендил? В смысле?

Альпинист отвел взгляд, кусая губы.

– Ну, как Джет. Мне пришлось его уложить. Все остальные в норме.

Я оглядел нашу группу. Наоко сидела на земле, рассеянно уставившись вдаль – видимо, еще не до конца отошла. Йон, переводя дыхание, стоял у нее за спиной.

– Вот черт! – развел руками Страж. – Надо же... Миллер был неплохим парнем, он мне нравился... Что за дьявольщина!

Он прошелся взад и вперед по площадке перед порталом, сокрушенно качая головой, затем обернулся ко мне.

– Что произошло со временем? Хорошо, Миллер на вас напал, но ведь вы отбивались от него не пять часов? Почему вы так застряли?

– Не знаю, – пожал плечами я. – Хронология – наука неточная. Возможно, когда вы с Палмер прошли, время непредсказуемо растянулось. Складки пространства его искажают, и мы не в силах угадать насколько. Понятия не имею, какая часть горы находится в других измерениях – как я мог предположить, насколько мы отстанем?

Я заскрипел зубами, пытаясь убедить себя, что моей вины тут и вправду нет.

Страж схватил меня за отворот куртки.

– Почему вы заранее не предупредили, что есть такой риск?

– Клянусь, я не знал!

– Да неужели? – взревел Страж, вцепившись мне в горло, и я в панике попытался высвободиться, вспомнив о Джете и Миллере. Увы, Страж держал крепко. – Значит, вы не знали!

– Стив... – закашлявшись, подала голос Палмер.

Не обращая на нее внимания, он тряс меня, как куклу.

– Стив, – слабо повторила Палмер. – Подумай... что заставляет тебя злиться?

Он замер и долго стоял тяжело дыша, переводя свирепый взгляд с меня на Палмер. Несколько раз глубоко вдохнул, зажмурился и, вроде бы наконец успокоившись, разжал руки.

– Простите, я...

Он покачал головой и отвернулся.

– Ничего страшного. Рад, что вы живы. – Посмотрев на Палмер, я неуверенно спросил: – Как себя чувствуете?

– Получше, – пробормотала она, приложив руку к груди и поморщившись. – Во всяком случае, дышу. Сейчас восполню дефицит кислорода и...

– Мы не можем здесь долго торчать, – заговорил Беттан. – Надо двигаться вперед. – Повернувшись к нам спиной, он изучил покрытые льдом скалы. – Хватит вам несколько минут?

Палмер кивнула.

Страж внимательно посмотрел на нее, и я на миг увидел боль в его взгляде.

Перед нами простирался длинный, покрытый льдом спуск, а за ним шло еще одно плато, зажатое между двумя невысокими пиками. На небе не было ни облачка, и солнце пригревало, отражаясь от заснеженных склонов.

– Теперь в этот переход нам не нужно, – подал голос я. – Он уведет нас в неверном направлении.

– До следующего далеко? – спросил Беттан.

– Точно не скажу. Надеюсь, не более двухсот ярдов. Держите наготове часы и рассредоточьтесь. Пойдем футах в пятидесяти друг от друга. Время от времени останавливаемся и даем стрелке отсчитать тридцать секунд. Как только у кого-то она отстанет, значит, мы близко к складке пространства.

– Я пойду с Грейс, – заявил Страж.

Я постарался не выказать удивления, услышав, как он впервые назвал Палмер по имени, и кивнул. Прислушавшись к себе – ноги болят, колет в боку, – я сказал:

– Мне тоже нужно чуть-чуть передохнуть. Буквально несколько минут. Последний переход дался непросто.

Присев на камень, я устало опустил голову.

Беттан фыркнул и обратился к Йону:

– Лично я не собираюсь прохлаждаться ни одной лишней секунды. Вы со мной?

Йон кивнул и двинулся вслед за ним.

– Я тоже пойду, – поддержала их Наоко, и у меня защемило сердце. – Три пары глаз лучше, чем две.

Я хотел попросить ее остаться со мной или уж, во всяком случае, оставаться в пределах видимости, но, понимая, что не имею права на подобные требования, пробормотал:

– Далеко не уходите, складка где-то рядом.

Наоко кивнула и двинулась за мужчинами, устремившимися вниз по склону. Я наблюдал за ними, невольно отмечая бросающуюся в глаза разницу между основательным, уверенным в себе Беттаном и долговязым, немного рассеянным Йоном.

Задумался: что я о нем знаю? Доктор Йон Зурами, антрополог. Во всяком случае, так нам его представили. Я поднимался с ним на гору бок о бок, мы не раз вместе находились на краю смерти, но больше я решительно ничего сказать об этом человеке не мог.

То ли он был исключительно замкнутым, то ли я отчего-то не проявлял к нему никакого интереса. Кстати, почему?

Я нахмурился и покачал головой. Гора порой творит странные вещи с рассудком, Хэтти.

Палмер была в сознании, однако явно не в себе – сказывался недостаток кислорода. Ее уложили на спину, и она спокойно созерцала небо.

– Что случилось? – спросил я, заметив, как Страж качает головой.

– Не могу поверить.

– О чем вы?

– О том, что мы тут делаем. – Он обвел рукой заснеженный ландшафт и разочарованно продолжил: – Ради чего? Две экспедиции, Гарольд. Одна погибла, вторая на грани. Будет чудо, если кто-то из нас выживет. Ради чего мы приносим жертву? Ради грандиозного надувательства?

– Что вы хотите сказать?

– Когда гору впервые обнаружили на снимках из космоса, – объяснил он, разглядывая свои руки, – НАСА передало информацию правительству США. Естественно, другие страны захотели включиться в проект. Последовали звонки на высшем уровне из СССР, Китая и Великобритании. Шла ожесточенная борьба, пока не вмешались мы.

– Вы имеете в виду Аполлона?

– Крупнейшую корпорацию, о которой вы никогда не слышали. Экспедиция – корпоративный проект, финансируемый «Аполлоном».

– Вы говорите, что частная фирма сумела подвинуть Штаты, Советский Союз и Китай? – недоуменно сдвинул брови я. – Вы вроде бы упоминали о совместной исследовательской миссии, о стремлении к научным открытиям ради всеобщего блага?

Я и сам понял, насколько наивно прозвучали мои слова.

– Ах, Гарольд! – засмеялся Страж. – Суньте деньги кому надо, и вам позволят все на свете. Как считаете, почему выдающийся русский ученый, бывшие высокие армейские чины, австралийский спецназовец и вы оказались в одной команде? Ради всеобщего блага? Геолог в нашей экспедиции присутствовал не просто так: вдруг гора содержит богатые запасы нефти и прочих природных ресурсов? Потребовался и биолог на случай, если гора позволит сделать открытия в области медицины, на которых можно будет заработать капитал или использовать их для производства биологического оружия, а это опять же деньги, Гарольд. Вот и все. Если у вас есть финансы, вы способны нанять целую частную армию. Мы с вами – расходный материал.

Я недоверчиво уставился на Стража.

– Вот так просто?

– А чего вы ждали? Планов по спасению мира, противостояния между древними культами добра и зла? Прогрессом движут деньги. Миру наплевать на вас, на меня и на Грейс, на любого из нас. Когда до вас это доходит, вы думаете только об одном: заплатят вам или нет. Вы не можете изменить устройство мира, Гарольд, зато можете к нему приспособиться.

Не знаю, почему его речь меня так поразила.

– Зачем вы рассказываете мне эту историю сейчас?

Он поднялся.

– Потому что с меня хватит. Я больше не могу смотреть, как вокруг погибают люди. Не хочу быть в ответе за их смерть. – Он покосился на Палмер и вновь перевел взгляд на меня. – Наверное, нужно пережить трагедию, только тогда и поймешь, что важно, а что – нет. Мы еще можем отсюда уйти.

Я покачал головой.

– Сомневаюсь, есть ли для нас путь обратно. Не знаю, отпустит ли нас гора. По-моему, единственная дорога – наверх.

Страж шагнул ко мне.

– Вы уверены, Гарольд? Если у меня осталась способность мыслить логически, я все-таки думаю, что, объединив усилия, мы способны вернуться к верхнему лагерю, а уж оттуда потихоньку доползти до нижнего. Нам не удастся вырваться отсюда поодиночке – либо мы идем вниз вместе, либо... поднимаемся к вершине. Увы, я уже не могу доверять собственным мыслям. Поэтому и спрашиваю: уверены ли вы, что путь наверх – единственный способ уйти живыми из этого про`клятого места? Если да, я последую за вами. Итак?

Я уставился на него. В голове крутилось одно и то же: я не знаю. Я ничего не могу обещать. Я доверяю своим мыслям не больше, чем вы.

Сказал же я совсем другое, Хэтти:

– Да, уверен.

За нашими спинами раздался крик. Я обернулся; трое ушедших на разведку, широко улыбаясь, поднимались обратно по склону.

– Нашли! – крикнула Наоко. – Мы нашли переход!

На этот раз мы решили пройти сквозь складку пространства все вместе. Я сомневался, что эффект растяжения времени срабатывает одинаково для каждого перехода, но рисковать мы не имели права. К счастью, нарисованная мною схема казалась верной, а значит – нам осталась лишь пара прыжков сквозь иные измерения. Новая складка должна была вывести нас в другую точку, чуть выше по склону. Там следовало найти еще один портал и сделать последний переход, который перебросил бы нас прямо к вершине.

Во мне бурлило нетерпение. Образ верхнего портала и ведущего к пику подъема из воображения не изгладился – он владел всеми моими мыслями ночью, когда я тщетно пытался уснуть, свернувшись калачиком в спальном мешке. Не выходил из головы при разговорах и составлении маршрута. Меня тянуло вверх.

Голод...

Вскоре я его утолю. Я сам не знал, что имею в виду, однако все мое существо жаждало выяснить, как это будет. Я мог сколько угодно говорить себе: я стремлюсь на вершину ради спасения Наоко. Или – я лезу вверх из чистого любопытства. Но истина была куда проще. Мне требовалось туда попасть, как и всем остальным членам нашей группы.

Портал, обнаруженный Наоко и Беттаном, оказался очередной дырой в скале, заполненной знакомой пульсирующей чернотой. Как ни странно, Хэтти, я уже привык к изгибам пространства. Еще несколько дней назад подобный феномен потряс бы меня до глубины души, а теперь пространственно-временная аномалия стала всего лишь инструментом для перемещения в необходимое место.

– Ну, ждем инструктажа, Гарольд, – произнес Страж.

– Через этот переход мы поднимемся выше, – надеюсь, не настолько, чтобы потребовалось дышать кислородом.

Мои товарищи нервно переглянулись. На случай, если я ошибался, кислородные баллоны с дозаторами имелись у всех. Страж и Палмер были вооружены дробовиками, хотя Палмер до сих пор держалась не слишком уверенно.

– Что бы ни произошло, мы не должны входить в портал обратно. Я не очень хорошо помню эту часть карты и не знаю, куда нас в таком случае забросит. Придется искать новую складку пространства, а она уже выведет нас к вершине. Мы почти добрались.

Страж кивнул. Палмер слегка пошатнулась, оперлась о его плечо, и он обнял ее за талию.

– Я иду первым. Дальше, один за другим, – Грейс, Беттан, Гарольд, Наоко и Йон. Проходим как можно быстрее, не медля ни секунды. Мне не хочется наступать на грабли.

Все дружно кивнули.

– Раз...

Я тяжело сглотнул, молясь, чтобы моя гипотеза насчет карты оказалась верной.

– Два...

Беттан вытащил из кармана пистолет и взял его наизготовку.

– Три!

Страж нырнул в черный проем, и мы последовали за ним.

Свет мигнул, и мы очутились на скрипящем мягком снегу. Я осторожно втянул в легкие воздух, благодаря Бога, что в нем оказалось достаточно кислорода. Вокруг расстилалась небольшая горная долина, со всех сторон окруженная заснеженными пиками.

Оглядевшись, я вскрикнул от ужаса.

На каждом уступе сидел гигантский левиафан. Похоже, их было здесь несколько сотен; они следили за нами, ждали, извиваясь от нетерпения. Безжизненные ландшафты горы вдруг сменились отвратительным зрелищем шевелящейся на скалах массы голубовато-серых тел.

Словно по сигналу, они бросились к нам.

– О, черт... – простонала Палмер.

Я хотел что-то сказать, но меня вдруг охватила волна безумного гнева. Внутри будто запылал огонь, готовый вырваться наружу и выжечь все на моем пути. Задохнувшись, я оглянулся на нашу группу, на жалких маленьких человечков. Они были мне отвратительны. Я их ненавидел – всех вместе и каждого по отдельности.

Судя по горящим глазам, каждый испытывал то же самое.

Вот и отлично. Я заслужил, чтобы меня ненавидели.

Я – бесполезное существо.

Я – никто и ничто.

Четырехглазые создания с удивительной скоростью спускались со скал, опираясь щупальцами о камни. Они шли убивать нас, и я приветствовал их желание. Я хотел умереть, хотел, чтобы вместе со мной умерли все остальные.

Больше я ни на что не годен.

Опустившись на колени, я раскинул руки навстречу левиафанам, приветствуя смерть, и закрыл глаза, ожидая, когда меня примет вечность.

А потом кто-то ударил меня в челюсть.

Я рухнул на землю и, хватая ртом воздух, поднял взгляд. Надо мной стоял Беттан.

– Вставайте, черт побери!

Я заморгал, растерявшись от смены обстановки. Во мне все еще клокотали безумие и ярость.

– У нас двадцать секунд, чтобы добраться до перехода! – Беттан схватил меня за отворот куртки и рывком поднял на ноги. – Я уже выпихнул остальных обратно, шевелитесь!

Беттан потянул меня к порталу, одновременно подталкивая в спину. Я заковылял вперед и, слегка придя в себя, слабо возразил:

– Мы ведь не знаем, куда нас забросит...

– Заткнитесь!

Обнявшись, мы вместе шагнули в черную дыру, в неизвестность.

Сперва я почувствовал ветер, но не такой, как обычно: каждый порыв буквально резал ножом, острые льдинки града летели, словно пули. Рев был поистине оглушающий. Я постарался вдохнуть, но вместо воздуха в нос набился лед.

Мы угодили в эпицентр бури. Куда нас занесло, на какую высоту?

Где Наоко?

Беттан по-прежнему меня держал, а я думал, насколько исказилось время при переходе: мы ведь не сразу последовали за другими, и они могли попасть сюда много часов или даже дней назад.

Беттан, не дав ни секунды на раздумья, попер вперед. Я поскользнулся и упал в снег. Он подхватил меня и поставил на ноги. Грудь невыносимо болела – кислорода здесь было явно недостаточно. Слишком высоко...

Нащупав дозатор, я прижал его к лицу и сделал глубокий вдох. В организм поступил сладкий поток кислородной смеси, и в голове прояснилось. Закрутились образы несущихся к нам сотен кошмарных чудовищ.

Не бросились ли они тоже в переход? Не появятся ли через секунду у нас за спиной?

Я в страхе обернулся, однако вход в портал уже исчез в мутном белом вихре.

– Вон они! – крикнул Беттан и потянул меня за собой.

Я прищурился и сквозь пелену снега различил пещеру под большой скалой – отличное укрытие от ветра. Внутри маячили четыре тени. Слава богу, все на месте, Наоко жива.

Меня переполнила волна облегчения. Мы выбрались. Теперь все будет хорошо.

А потом я кое-что заметил краем глаза. Неясную фигуру в нескольких десятках футов, бредущую сквозь бурю.

– Вы видели? – попытался я крикнуть через дозатор, однако раздалось лишь мычание.

Даже несмотря на подпитку кислородной смесью, легкие отчаянно болели, и ужасно жгло горло. Беттан потащил меня к пещере, и силуэт незнакомца пропал из вида.

Наконец мы добрались до убежища, где обнаружили остатки нашей группы. Палмер лежала на земле, тяжело дыша через дозатор. Беттан наконец отпустил меня, и я упал на колени.

Наоко бросилась ко мне и обвила шею мягкими руками.

– Гарри, все нормально?

– Нет, – пробормотал я, – то есть да. Наверное, нормально. Знаешь, я сейчас...

– Что? Что, Гарри?

– Там, снаружи, кто-то есть.

– Они нас преследуют? – вскинулся Страж, взяв наизготовку дробовик.

– Нет. Точнее, я не знаю. Там не левиафаны, а какой-то человек.

Страж встал рядом на колени.

– Джет?

– Возможно. Мне не удалось разглядеть. Кто бы еще это мог быть?

– Выйду посмотрю, – сказал Страж.

– Стив, не глупи, – бросила Палмер, с трудом приподняв голову. – Мы останемся в пещере, пока буря не стихнет.

Страж резко обернулся.

– Мы должны убедиться прямо сейчас, не кружит ли у нашего убежища Джет. Сама знаешь, что с ним произошло. Помнишь, как погибла Полина? Он ведь собирался нас убить!

– Стоп, – пробормотал Беттан, встав у входа и вглядываясь в снежную муть. – По-моему, я кого-то вижу.

Мы все уставились в том направлении, куда он указывал, и заметили футах в ста силуэт человека. Двигался он медленно, прогулочным шагом, словно буря для него ничего не значила. У меня от страха часто застучало сердце. Дай бог, чтобы незнакомцу не бросилось в глаза наше укрытие! Кто знает, какие безумные планы он вынашивает...

Ветер немного стих, а с ним и снегопад. Человек был еще довольно далеко, однако мы уже могли хорошо его рассмотреть.

Все молчали. Никто не знал, что сказать, потому что видели мы одно и то же. Снаружи гулял вовсе не Джет.

Это был Томас.

???

В пещере, где-то на горе

Дорогая Харриет!

Мы по-прежнему сидим в пещере. Буря, сделав небольшой перерыв, продолжилась с новой силой. Слава богу, что нам удалось найти укрытие! Чудовища, по всей видимости, за нами не последовали.

Едва увидев Томаса, Страж объявил, что выйдет наружу. Палмер просила его остаться с нами, но без толку. Даже не успела договорить, как он шагнул из пещеры и до сих пор не вернулся.

Не знаю, что думать. Перед глазами стоит образ друга, бредущего в заснеженной дали. Ерунда какая-то... Что ты тут делаешь, Томас? Я ведь видел, как ты умер, как летел в пропасть, ударяясь о скалы. Какие силы тебя вернули?

Понятно, что план мой не сработал. Конечно, нужно вновь изучить карту, понять, в какое место на горе вывел нас обратный переход и как отсюда выбраться, но я не могу себя заставить. Сижу, сражаясь со звучащими в голове голосами.

Они продолжают звучать – так же сильно, как в подземелье левиафанов. Если я не пытаюсь на чем-нибудь сосредоточиться, голоса начинают подавлять сознание.

Набросал тебе последнее письмо, рассказав, как мы очутились в столь затруднительном положении, лишь только для того, чтобы занять мысли, но теперь уже с трудом нахожу, о чем писать, Хэтти. Когда мысли кончатся – считай, я пропал.

Опишу, чем занимаются остальные. Надеюсь, это поможет. Наоко уже несколько часов кряду перебирает аптечку, которую несет в рюкзаке. Наверное, переложила медикаменты раз десять, не меньше: вытаскивает их на пол, сортирует, сверяет названия, а потом кладет флакончики и коробочки обратно. Йон помалкивает, пристально и спокойно за ней наблюдая.

После ухода Стража Палмер сидит, уныло опустив голову, и крутит в руках спутниковый телефон. Я перестал обращать на нее внимание, пока писал первое письмо, а потом меня охватило беспокойство: вдруг в ее мозг, как и в мой, проникла эманация чуждого разума? Надо с ней поговорить, отвлечь.

– Как вы себя чувствуете? – начал я, присев рядом.

Палмер резко вскинула голову, и ее лицо исказила гневная гримаса – вот-вот бросится. Я невольно отпрянул, однако она сделала глубокий вдох и прошептала:

– Не очень. Пробую связаться с нижним лагерем и с «Аполлоном», но каждый раз, когда набираю номер, звучит вот такая ерунда.

Она нажала на кнопку вызова. Раздались короткие гудки, затем из динамика сквозь помехи прохрипел голос:

– Выполняйте задание в соответствии с планом. Примите меры, чтобы... – Сообщение прервалось, затем возобновилось: – Самое главное – продолжать отбор проб. Отчеты необходимо сохранить и доставить вниз.

– Что это значит? – нахмурился я.

– Это старое сообщение, – стиснув зубы, ответила Палмер. – Ему уже несколько дней. Мне передали его еще в среднем лагере, когда я выходила на связь. Что бы у нас здесь ни произошло, мы отрезаны от большой земли и не можем рассчитывать на помощь. Я... – Она швырнула телефон на пол, и он с треском ударился о камень. – Я страшно зла и даже не могу объяснить, по какой причине.

– По-моему, на нас воздействует чужой коллективный разум, – мягко сказал я. – Постарайтесь сосредоточиться на чем-то другом. На чем-то важном.

– Например?

Я видел, как она напряглась – даже вены на шее запульсировали.

Глянув на Наоко, вспомнил, что спасло меня прошлый раз. Одна-единственная мысль, которую я не мог отбросить.

– Как вы познакомились со Стражем?

– Со Стивом? – недоверчиво покосилась на меня Палмер. – Кстати, перестаньте уже называть его Стражем.

– Ну, он ведь представился именно этим именем.

Она закатила глаза.

– Знаю. Он всегда так представляется. Считает кличку романтической... Меня она просто бесит!

Последнее слово Палмер буквально выплюнула, и я задумался: ее ли это собственный гнев, или продолжает действовать внушение?

– Романтической?

Палмер тихо и печально засмеялась, от чего ее плечи заходили ходуном.

– Мы познакомились во время службы в армии США, – объяснила она. – Нас тогда забросили в Камбоджу – зачищать логово коммунистов-вьетконговцев. У них там находились базы, откуда они совершали рейды во Вьетнам. Грязное было дело, но иначе мы не могли обеспечить безопасный выход наших войск из Южного Вьетнама. Формально я числилась медсестрой, хотя на самом деле прежняя специальность осталась для меня в далеком прошлом. Женщины тогда как бы не участвовали в конфликте, хотя все думали об одном и том же: убей, или убьют тебя. Правила там никакой роли не играли. Мы были молоды, чертовски молоды...

Рассказывая, она немного расслабилась. Воспоминания заставили гнев отступить. Я тоже увлекся, и гул в моей собственной голове начал стихать.

– А что Стив?

– Стив повел нас на совершенно безумную несанкционированную вылазку. Решил, что знает, где скрывается враг, и думал разобраться с ним в два счета. Вот таким он был – воином с комплексом спасителя. Стивом владела навязчивая идея: он не мог спокойно наблюдать, как кто-то другой выполняет рискованное задание, которое ему вполне по плечу.

Палмер кивнула на вход в пещеру.

– Видите? Пока мы с вами разговариваем, он опять взялся за свое. Так вот, в джунглях завязалась перестрелка, полетели гранаты. Пятеро из наших полегли на месте, но ни один из врагов, насколько мы видели, не получил даже царапины. Я чудом осталась жива, с осколком в животе и парой огнестрельных ранений в ногу. Должна была умереть от потери крови.

– Тем не менее не умерли.

– Плохо помню, что было дальше, – пожала плечами Палмер. – Я отключилась, пришла в сознание уже в полевом госпитале. Мне рассказали историю, которая гуляла по лагерю, а потом стала легендой всего армейского соединения. Стив защищал меня в джунглях четыре дня, отправив одного из солдат за подмогой. Он выстоял. Кормил меня, заботился обо мне. Когда вьетконговцы вернулись, уничтожил всех до единого. Его нашли всего в крови, израненного, охраняющего меня с винтовкой наперевес, а вокруг лежали мертвые враги. Стоял как страж, отгоняющий зло, сказали о нем ребята.

– Страж... – повторил я.

Палмер снова засмеялась, на сей раз более непринужденно.

– После войны мы поженились. Знаете, после таких романтических поступков ты просто не можешь сказать «нет».

– Что же было дальше?

– О, – пожала она плечами, – дальше была жизнь. Механизмы, работающие в военное время, не действуют в обычной жизни. Стив оставался все тем же упрямым придурком с комплексом героя, а я – настоящей сукой. После развода мы много лет избегали друг друга, но когда нас назначили сюда...

– Кто?

– Не имеет значения, – отмахнулась Палмер. – Неважно, насколько усердно ты работаешь, – от прошлого не убежать. Сколько бы воинских наград я ни заслужила, как бы внушителен ни был мой послужной список, я по-прежнему та же девчонка, которую спас Стив Батиста. Иногда надо просто принять себя таким, какой ты есть.

После этих слов я оставил ее в покое – мне показалось, что она хочет побыть одна. В любом случае я не сомневался – воспоминания помогли. Погрузившись в них, Палмер словно прикрылась щитом от пытающегося проникнуть в мозг чужого сознания.

Я же остался наедине со своими мыслями. В голове опять возник гул, и я, пытаясь от него избавиться, начал писать это письмо. В глубине души желаю провалиться в прошлое, как сделала Палмер. Слушая ее рассказ, и я сам почувствовал себя лучше.

Надо принять себя таким, какой ты есть...

Наверное, поэтому на меня так и действует гул, ведь я похоронил свою историю, оторвался от корней. Думаю о Беттане – даже оказавшись перед сотнями мерзких тварей, он не изменил себе. Они не затронули его рассудок. Что ж, оно и логично: хорошо это или плохо, но Беттан абсолютно уверен в себе. Остается лишь позавидовать.

Трясутся руки – от холода и от боли, а в душе растет гнев коллективного разума тысячи древних существ.

Наверное, если я все еще хочу выбраться отсюда живым, если намерен противостоять поглощающей меня тьме, пора рассказать тебе о моем прошлом. Навсегда открыть самое дальнее отделение внутреннего сейфа и выпустить в мир его содержимое. Пожалуй, впервые в жизни, которая строится на забвении, я начинаю чувствовать, что воспоминания – единственный способ сохранить себя.

Наступил восемьдесят первый год. Я по-прежнему работал в Имперском колледже и был глубоко погружен в исследования в области физики, хотя график стал менее напряженным. В основном занимался теорией – нередко трудился дома или уезжал за границу, где давал консультации и проводил семинары. Посетил ЦЕРН в Швейцарии, побывал в Сан-Франциско и Берлине. Мы переехали в Суррей, купив дом побольше, Санти пошел в местную школу. Наоко работала на полставки в Королевском госпитале Суррея.

Когда выдавалось свободное время, я приходил к ней в больницу – приносил поесть или забирал после работы домой. Познакомился с главным врачом – высоким дородным мужчиной, Полом Идрисом. Пол пользовался репутацией строгого начальника: медсестры и врачи едва ли не вытягивались по стойке смирно, когда он проходил по коридорам. Тем не менее мы стали друзьями. Оба увлекались головоломками и научными исследованиями. По-моему, он втайне завидовал моей работе и с удовольствием променял бы должность главного врача на нечто подобное.

Когда я ждал Наоко, а у Пола выдавался короткий перерыв, мы садились пить кофе, и я восхищался сам собой: надо же, без проблем общаюсь с не таким уж близким человеком. До того как в моей жизни появились Наоко и Санти, я ни с кем не контактировал, если не считать служебных отношений. Идея выпить в баре с коллегой казалась столь же бредовой, как ступить в один прекрасный день на Луну. Наоко и Санти за несколько лет меня раскрепостили, и я обнаружил, что мне становится все легче открываться перед другими людьми. Помню, как горячо был им благодарен.

Наверное, учитывая собственный опыт, я и не хотел, чтобы Санти повторил отшельническую историю моей молодости. Я так и не рассказал ни твоему отцу, ни тете Поппи о своей маленькой семье – даже не знаю почему. Я куда лучше многих знал о подводных камнях, с которыми сталкиваешься, пытаясь создать свой внутренний домик. Должно быть, во мне еще жил безумный страх, что однажды все рухнет. Вероятно, созданный мною семейный мирок казался мне новым и непривычным, разительно отличающимся от детского моего мира, и я подсознательно не желал их слияния.

– Как твой мальчишка? – однажды спросил меня Пол, когда мы сидели в кафетерии больницы, попивая кофе.

Обычно персонал старался подать ужасный напиток бесплатно – ведь посетителем был босс, – однако Пол всегда решительно настаивал, что заплатит за обоих.

– У него все отлично, – солгал я. – Он прекрасно адаптируется.

Если честно, учителя рассказывали, что Санти не общается с другими школьниками и не пытается завести друзей. Он умный мальчик, говорили они, однако ждет от преподавателей индивидуального подхода.

Пол расплылся в улыбке.

– А моя девочка недавно прошла в следующий этап национального дискуссионного клуба. Чувствует себя как рыба в воде. Признаюсь, не пойму, в кого она у нас. Выходит на сцену так, словно ей подвластен весь земной шар.

– Потрясающе, Пол!

– Ты даже не представляешь насколько. – Он помотал головой со сдержанной улыбкой, будто понимал: неприлично быть настолько счастливым. – Когда она выступает, я вижу, как заворожена аудитория. Это... нет, «гордость» не слишком подходящее слово. Знаешь, в душе рождается нечто новое, невероятная уверенность: однажды дочь выйдет в этот сумасшедший мир и разнесет его в клочья. Понимаешь?

– Ну да, – кивнул я, почувствовав себя неловко, и испытал непреодолимую потребность чем-то ответить. – Санти здорово разбирается в искусстве, производит на учителей большое впечатление. Говорят, у него настоящий талант.

Солгав за чашкой кофе по непонятной самому себе причине, я вдруг понял, что мы с сыном живем в разных мирах. Я нашел способ сосуществовать с другими – попивать кофе с главным врачом больницы, беседовать о детях, и от Санти меня сейчас отделяла целая пропасть. Она вдруг показалась мне совершенно непреодолимой.

Ощущение вины за глупую ложь оставалось со мной большую часть дня. Работать я уже не мог. Думал лишь о том, что недостаточно делаю для Санти, а должен дать ему не меньше возможностей, чем у других детей. Долго пытался убедить себя: он просто медленно развивается, всему свое время, надо подождать. С другой стороны, вспомнив, как рос и развивался сам, я пришел к неприятному выводу: Санти от меня серьезно отстает.

Почувствовав себя неудачником, я поклялся исправить положение, чего бы это мне ни стоило.

Три раза в неделю, когда Наоко выходила на смену, я забирал Санти из школы, но на этот раз, привычно посадив его в машину, погрузился в мрачные раздумья.

Он устроился на заднем сиденье, однако я не спешил трогаться. Чуял – что-то неладно. Санти сидел, угрюмо уставившись в пол.

– Что случилось, сынок?

Он молча вытянул из кармана записку, в которой следовало расписаться и вернуть в школу на следующий день. Писала заместительница директора. Сегодня последним уроком была физкультура, и весь класс отправили в бассейн. Санти без всяких объяснений отказался плавать и даже переодеваться. Отказался демонстративно, отдельно подчеркнула автор послания.

Я вздохнул. Подобные инциденты происходили все чаще.

– Прости, папа, – прошептал Санти, обхватив себя тонкими руками и отвернувшись к окну.

– Ничего, сынок, – отозвался я, пытаясь его подбодрить. – Я все понимаю. И все же тебе нужно работать над собой, слышишь? Мы с мамой обязательно поможем. Нельзя вот так брать и устраняться от проблемы. Я поговорю с учителями, и мы все будем наготове, если ты вдруг попадешь в сложную ситуацию. Годится?

Он равнодушно кивнул.

– А знаешь что? – улыбнулся я ему в салонное зеркало. – У меня есть отличная идея!

– Какая?

– Вот посмотришь. Но домой мы сейчас не поедем, ладно?

Санти слегка оживился, и его нахмуренные брови разошлись. Я включил радио и повернул налево, в национальный заповедник Терсли. Ехать до моей цели было минут пятнадцать.

Отклонившись от главного шоссе, мы углубились в область обширных торфяников и болот, заросших высокими деревьями с узкой вытянутой кроной, напоминающими творения Джакометти. Когда мы переехали, я нередко брал сюда Санти на пешие прогулки, и он влюбился в тоскливое редколесье. Солнце весело светило с чистого голубого неба, и сын заулыбался. Стало быть, все у нас сегодня получится в лучшем виде, решил я.

Проехав еще немного, я припарковал машину у пресноводного озера Френшем-Литтл-Понд, находящегося в самом центре парка. День был будний и не очень теплый, поэтому на природу решились выехать немногие. В парке мы встретили нескольких пеших туристов, однако на пляже не увидели ни души.

– Зачем мы сюда приехали? – спросил Санти, выбравшись из машины.

Я наклонился к нему и похлопал по плечу.

– Хочу научить тебя плавать, дружище.

Он растерянно заморгал и отступил назад.

– Что?

Пользуясь удивлением Санти, я продолжил гнуть свою линию, опасаясь, что он уйдет в глухую оборону.

– Уже давно пора, сынок. Плавание – очень важный навык. Знаю, сегодня тебе пришлось непросто, но сейчас ты со мной. Я не отойду от тебя ни на шаг, поверь.

– Я не хочу, – покачал головой он.

– Это тебе так кажется, – возразил я, – ведь ты никогда в жизни не был в воде. Откуда тебе знать, если ты не пытаешься освоить что-то новое? По-другому люди не растут, Санти.

Он бросил взгляд на озеро. Мелкая волна набегала на берег, кругом было тихо и спокойно, лишь кричали несколько кружащих над нашими головами птиц.

– Я все равно не хочу.

– Иногда приходится что-то делать против желания, – слегка повысил голос я. – Это жизнь, сынок.

Он уперся взглядом себе под ноги, изучая свои сандалии. Я вздохнул и взял его за руку.

– Послушай, прости меня, но я клянусь: если ты просто попробуешь, тебе понравится.

– Ладно... – тихонько пробормотал Санти.

– Точно? – не отставал я.

– Ладно, – повторил он, не двигаясь с места.

– Ну, тогда вперед!

Я разогнулся и, по-прежнему держа сына за руку, повел его к воде.

Разумеется, я не подумал взять с собой плавки, и мы разделись до трусов-боксеров. Я ступил в воду, а Санти мялся на берегу, боязливо наблюдая за мной и ковыряя песок пальцами ног.

Я зашел по колено и обернулся.

– Смотри, здесь неглубоко! Течения нет, а водичка что надо!

Он подозрительно посмотрел мне в глаза.

– Давай-давай! – настаивал я. – Ну, сделай мне приятное.

Медленно, дюйм за дюймом, Санти приблизился к озеру. Вода заплескалась у его ног, и он вздрогнул. Погрузил в нее пальцы, потом ступню. Выставил руки перед собой, как малыш, только начинающий ходить, и пошел ко мне.

– Холодная, – пожаловался он, вложив руку в мою ладонь.

– Какая же холодная? Не говори глупостей.

Я брызнул на Санти водичкой, и он взвизгнул, но едва заметно улыбнулся.

– Вот видишь? Разве плохо?

Несколько минут мы играли, и я незаметно заходил поглубже, пока вода не дошла Санти до пояса. Здесь я решил приступить к следующему этапу.

– Буду тебя все время поддерживать, не отпущу ни на минуту, – убеждал я Санти. – Тебе только надо вытянуться и грести руками и ногами. У тебя получится, обещаю!

Он недоверчиво кивнул и опустился в воду. Я подхватил его на руки, удерживая на поверхности. Какой же он долговязый и в то же время легкий... Санти робко глянул на меня и неуверенно заработал руками.

– Вот так, – приговаривал я, двигаясь с ним вдоль берега. – Теперь подключай плечи и ноги.

Он забултыхался, и мы зашли немного дальше. Здесь мне было уже по грудь. Я закружился на месте, и Санти сделал круг вслед за мной.

– Видишь, получается! У тебя талант!

Он поднял взгляд от воды и засмеялся, все энергичнее загребая руками и ногами.

– Я плыву!

Счастливый миг длился целую вечность: мы в озере, смеющийся и барахтающийся Санти, теплое солнце, пригревающее наши спины... Потом мы остановились передохнуть. Санти раскраснелся и, стоя по пояс в воде, продолжал изображать гребки.

– Хочу еще!

– Не возражаю, – улыбнулся я. – Только подожди минутку. Стой где стоишь, а я сбегаю принесу фотоаппарат из машины. Надо запечатлеть этот момент.

– Но...

– Не бойся, я мигом. Можешь немного подвигаться в воде, насладись озером.

Помню, как мне хотелось сделать памятную фотографию: мой сын улыбается, плывет и плещется в воде, как дельфин. Снимок стал для меня самой важной вещью в мире. Санти двенадцать, на всякий случай напомнил себе я. Ничего с ним не случится.

Фотоаппарат в бардачке я искал довольно долго. Мне подарил его на Рождество твой отец, Хэтти. Отправил за несколько лет до того дня почтовой посылкой, потому что я не смог приехать на праздники. Помню, еще подумал тогда: обязательно навещу брата на следующее Рождество, познакомлю с Наоко и Санти – путеводными звездами моей личной вселенной.

Наконец найдя фотоаппарат, я повернулся к озеру, собираясь сделать несколько снимков издалека.

Санти не было.

Я нахмурился и зашагал вперед, обшаривая взглядом берег. Наверное, вышел из воды? Но куда же он делся?

С каждым шагом в душе росла тревога, вгрызаясь в нее, словно рак. Затряслись руки, волосы на затылке встали дыбом.

А потом я его увидел.

Санти неподвижно лежал в воде лицом вниз.

Внутри у меня все оборвалось. Я бросился к озеру, спотыкаясь о камни и загребая ногами песок. Время почти остановилось: я никак не мог набрать скорость. Ступив в воду, обо что-то запнулся и упал, подняв тучу брызг.

Он был еще слишком далеко.

Я рванулся к нему – то ли плыл, то ли бежал по дну. Смутно сознавал, что кричу во все горло, зову на помощь, выкрикиваю имя сына.

Наконец дотянувшись до Санти, ощутил, как холодна его рука. Маленькое тело сына обмякло. Он тонул – или уже успел утонуть. Не знаю, соображал я плохо.

Прижав его к груди, я побежал к берегу. Вода напоминала густую патоку, замедляя движения. Холодные руки и ноги Санти безжизненно свисали вниз.

Он попробовал поплавать сам, но навыка у него еще не было. Навыка и сил. Это я заставил его предпринять самостоятельную попытку.

Добравшись до берега, я положил Санти на песок. Из леса вышло несколько туристов – должно быть, услышали мои отчаянные вопли.

– Вызовите скорую! – крикнул я. – Быстрее!

Прижав палец к шее Санти, я задержал дыхание, надеясь нащупать пульс. Похоже, он был – совсем слабенький, словно эхо далекого шепота.

Запрокинув ему голову, я принялся делать искусственное дыхание. Сосредоточился на этом занятии, подавив остальные чувства.

Время вновь остановилось, и все же Санти наконец закашлялся.

Изо рта у него полилась вода. Помню, как подумал: почему так мало? В основном она ведь должна была скопиться в желудке, а не в легких. Низко склонившись над сыном, я приник ухом к его холодному лицу. Санти дышал. Совсем мелко, и все же... Я едва не закричал от облегчения, утирая слезы. Жив, жив!

Мой сын дышит, он спасся!

Однако опасность не миновала. Я много раз сталкивался с подобными случаями и понимал: следующие несколько часов – критические. Санти срочно нуждался в медицинской помощи.

– Где скорая? – обернувшись, крикнул я.

Вокруг нас стояло четыре или пять человек со взволнованными лицами.

– Кто-нибудь позвонил в скорую?

– Уже едут, – ответил один мужчина. – Велели оставаться на месте, карета будет минут через десять.

– Через десять?

Где десять, там и пятнадцать, и это в лучшем случае. Каждая потерянная минута могла усугубить ситуацию. У меня закружилась голова, и я, страшно запаниковав, снова подхватил Санти на руки. Он был невесом, словно перышко. Я бросился к машине.

– Они просили не уезжать! – повторил мужчина. – И даже не трогать мальчика!

Я не стал объяснять ему, что сам врач и точно знаю, как следует действовать. Меня пытались предупредить, а я не обратил внимания. Ожидание на месте происшествия – стандартная процедура. Для всех, но не для меня и моего сына. Требовалось немедленно доставить его в больницу, а округ Суррей был всего лишь в двадцати минутах езды. Меньше чем в пятнадцати, если плюнуть на ограничения скорости.

Санти окажется на больничной койке раньше, чем скорая доберется до озера.

Сзади неслись негодующие крики, однако я их едва слышал. Осторожно уложив сына на заднее сиденье и закрепив его руки и ноги ремнями безопасности, я погнал машину вперед.

Не знаю, сколько ехал. Показалось – несколько часов.

Затормозив у здания больницы, сразу кинулся в реанимацию и крикнул:

– Мальчик без сознания! Дыхание слабое!

Медсестры забегали, прикатили носилки на колесах, и я сам положил на них Санти.

– Я делал искусственное дыхание, но вся вода явно не вышла. Ему срочно нужна декомпрессия желудка!

– У нас есть необходимое оснащение, – сказала одна из сестер. – Оставьте ребенка.

– Черта с два! Я пойду с ним в отделение интенсивной терапии! – процедил я.

– Вам нельзя...

– Вы знаете, кто я? Я должен позвонить доктору Идрису? Хотите потерять свою чертову работу? Я иду с сыном!

Они не стали спорить. Мы побежали по коридору и вкатили носилки в операционную.

– Мне нужен шприц и трубка для декомпрессии желудка, – распорядился я.

– Сперва надо дать ему кислород для насыщения артериальной крови, – ответила медсестра. – Мы ведь не знаем степень гипоксии. Надо дождаться врача, чтобы...

– Я сам врач! Лучше врача у вас сейчас все равно нет! У мальчика вода в пищеварительном тракте, я уверен. Он дышит, кислорода ему хватает. Нужна декомпрессия!

– Я не думаю, что...

– Немедленно!

Она попятилась, кивнула и сделала знак другой сестре. Та принесла шприц с трубкой, и я приступил к процедуре. Выполнял ее тысячу раз, знал, что делаю. Я повторял, как заклинание:

Передо мной обычный пациент. Не Санти, не мой маленький мальчик.

Я знаю, что делаю.

Игла шприца вошла в желудок, и я потянул за поршень.

Воды вышло совсем мало, всего несколько капель. Я в замешательстве нахмурился. Он ведь порядочно наглотался. Наверняка наглотался...

– Гарольд! – окликнули меня.

Я оглянулся. У дверей стоял Пол.

– Гарольд, я должен попросить тебя выйти из операционной.

– Пол, как хорошо, что ты здесь! Я просто...

– Гарольд, – твердо повторил он. – Будь добр, не заставляй меня вызывать охрану.

Я перевел взгляд на Санти – тот дышал, но почти незаметно. Бедный мальчик выглядел таким хрупким... Из одежды на нем были только трусы, как и на мне.

– Пол, сделай все, чтобы он пришел в себя! – взмолился я, больше обращаясь к Богу, чем к приятелю. – Пожалуйста, прошу тебя...

– Мы дадим тебе знать, как только что-то станет ясно, – ответил он. – А пока ты должен выйти.

Я сел на скамеечку в коридоре, обхватив руками голову. Меня страшно трясло.

Не знаю, сколько там просидел. Просил медсестер позвать Наоко, послать за ней кого-нибудь. Не помню, что именно говорил. Перед глазами стояла муть, словно я плыл под водой. Запомнил лишь ощущение – будто я сам тону. Не мог дышать.

Встав со скамейки, заходил по коридору, попробовал попить, однако организм не принимал воду. Начало тошнить, и я бросился в туалет, где меня вывернуло наизнанку.

Когда вновь вышел к операционной, там уже стоял Пол.

Я знаю это выражение на лице врача. Сам не раз представал с таким же перед родственниками пациентов, в том числе детей.

– Он на искусственной вентиляции легких, – хрипло пробормотал Пол.

– В сознании?

Приятель покачал головой.

Я застонал, уронив голову на руки.

– Значит, кома? Это ничего, главное, чтобы не пострадал мозг. Справимся. С ним все будет...

– Гарольд... – Звук голоса Пола пронзил меня, как нож. – Он не в коме. Боюсь, дефицит кислорода продолжался слишком долго. Мы не обнаружили признаков функционирования ствола головного мозга.

Я снова начал тонуть. Снова оказался под водой, снова не мог дышать.

– Что... что ты говоришь? То есть его мозг мертв?

– Боюсь, что так, – опустил уголки губ Пол. – Мне очень жаль, Гарольд.

– Как же так, черт возьми? Он ведь дышал! Дышал!

– Не знаю, стоит ли тебе рассказывать...

– Как, Пол? – схватил я его за воротник.

Он оторвал от себя мою руку.

– У него был вентиляционно-перфузионный дисбаланс. Озерная вода разрушила поверхностно-активное вещество альвеол. Кислород поступал в легкие, однако кровь его не усваивала. Подобный эффект часто наблюдается у людей, утонувших в пресных водоемах.

Я упал на пол – словно обрушилось ветхое здание. В голове помутилось. Пол помог мне подняться и спросил, желаю ли я взглянуть на Санти. Я не смог ему ответить – весь онемел, от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Меня подвели к скамейке, и я, рухнув на нее, свернулся калачиком снаружи и внутри, превратился из человека в крошечную амебу, не испытывающую необходимости думать.

Прошло сколько-то времени, и я открыл глаза. Пола рядом не было.

Меня оставили одного.

До меня донесся обрывок чьего-то разговора:

– ...не произошло бы, но он не стал ждать.

Я сморгнул слезы и слегка приподнял голову. Говорила медсестра, на которую я кричал, доставив Санти в больницу. Она только что вышла из реанимации и меня не заметила.

– Ужасно! – ответила ей другая сестра. – Вот так оно обычно и бывает.

– Бригада скорой перелила бы мальчику обогащенную кислородом кровь. Он ведь разминулся со скорой всего на пару минут. Пресная вода, что ты хочешь? Естественно, они сразу заподозрили бы кислородную недостаточность.

– Ты не пыталась поставить ему капельницу?

– Конечно пыталась – это ведь очевидно. Но отец начал на меня кричать. Он знает доктора Идриса и угрожал мне увольнением. Что я должна была делать? Если бы он не вел себя настолько самонадеянно, ребенок выжил бы.

Меня словно накрыло могучей приливной волной.

Я погубил Санти.

Я заставил его войти в озеро, хотя он боялся воды, считал ее опасной. Конечно, мне было виднее...

Оставил ребенка одного, побежав за чертовым фотоаппаратом – хотел иметь доказательство своей правоты.

Не дождался скорой.

Не прислушался к медсестрам.

Был уверен, что лучше знаю, как следует поступить в такой ситуации, в своем превосходстве. Тем более Господь даровал мне семью именно для того, чтобы я показал всему миру: я способен стать хорошим отцом.

Я во всем ошибался и поэтому погубил сына...

Когда наконец появилась Наоко, я не смог с ней поговорить. Не нашел в себе сил даже на нее посмотреть. Знал в глубине души: уже никогда не смогу. Позже Пол рассказал мне, что именно Наоко отключила систему жизнеобеспечения, а я даже не решился зайти посмотреть на Санти.

Я прекрасно знал: если мозг мертв – это конец. Санти в любом случае уже не было среди живых. На что смотреть? На результат собственного преступления?

Я ушел. Я сбежал. Собрал вещички, прыгнул в самолет и, как последний трус – хотя почему «как»? – поспешил исчезнуть.

С тех пор я только и делал, что бежал.

Дату не знаю

В пещере под горой ^[16]

Дорогая Харриет!

Шторм все еще бушует. Страж так и не вернулся, но мы ждем.

Высота здесь такая, что требуется кислород, иначе сознание меркнет. Все уже использовали по одному баллону и взялись за второй. Запасов осталось не так много – не знаю, сколько еще мы здесь высидим.

Изучаю фотографии Полины при свете фонарика, пытаясь определить маршрут, которым можно выйти к вершине. В пещеру ветер не задувает, поэтому здесь немного теплее и хотя бы можно думать о чем-то, кроме свиста в ушах. Надеюсь, мне удастся определить по карте, где мы находимся, однако следующий переход простым не будет. Если нырнуть в ближайшую складку – попадем в подземелье. Подобный вариант меня не радует.

В последнем письме я излил душу, Хэтти, и теперь полностью опустошен. Поплакать бы, но не могу. Хочется закрыть глаза и ощутить очистительную боль, которая должна прийти после столкновения с темной половиной собственной души, – тогда я, во всяком случае, почувствую в себе человеческое начало.

Увы, катарсис мне заменяет сидение в пещере и полная тишина.

Наоко устроилась рядом и, так же как я, смотрит в стену. Почти не различаю ее в тусклом свете, за многими слоями одежды и альпинистской экипировки, хотя вижу, как у нее порой вздрагивает рука. Мы многое пережили на горе, и Наоко пока не полностью пришла в себя. Вроде знакомый человек, а вроде и нет.

Она помалкивала, да в словах и не было нужды. Должно быть, я, выплеснув много лет копившиеся чувства, теперь излучал вполне ощутимую ауру стыда и вины.

Наверное, мы молчали целую вечность, а потом я все же заговорил:

– Я любил его больше всего на свете.

– Знаю, – медленно кивнула Наоко.

– Надеялся, сумею забыть. О нем, о тебе... Сбегу от прошлого и буду бежать, не останавливаясь. Увы, ничего не вышло.

– Знаю, – повторила она.

– Пытался жить дальше, – продолжил я, – начать все заново. Чего только ни испробовал, чтобы забыть! Запер воспоминания в дальнем уголке мозга, но теперь уж их под замком не удержишь... Ни вину, ни ненависть. Я все это время себя ненавидел, Наоко, и ненависть меня вконец измотала. Устал...

Я повернулся к ней. На ресницах у нее висели слезы, лицо раскраснелось. Она молча взяла меня за искалеченную руку.

– Что мне делать? – умоляющим тоном произнес я. – Мне действительно плохо и от вины, и от стыда. Скажи: как быть, Наоко?

– Помнишь нэцкэ, которые я вырезала в память о матери? – тихо спросила она.

– Конечно, – нахмурился я, не улавливая смысла, – фигурки черепашек.

– Утрата мамы каждый день отзывалась во мне болью, и все равно я постоянно ее вспоминала. Нельзя притвориться, что прошлого нет, и двигаться дальше. Ничего нельзя начать заново, Гарри. Мы несем с собой груз прожитых лет, и единственный способ жить в настоящем – постоянно помнить о прошлом, использовать его как зерно, из которого прорастет будущее.

Я повесил голову. Не хотел следовать совету Наоко, не хотел даже слышать об этом.

– Ты должен найти в себе силы говорить о нем. Помнить его, Гарри. Мы с тобой должны быть способны вместе вспоминать нашего мальчика.

Содрогнувшись, я покачал головой.

– Да, Гарри, да, – настаивала Наоко. – Ты можешь, хотя бы ради меня. Эта гора... – Она прижала ладонь ко лбу. – Прошу, помоги мне снова вернуться к себе. Расскажи о своих любимых днях из прошлого, о самых лучших днях, а я расскажу о своих.

И я начал говорить – медленно и сбивчиво. О выставке Джакометти, которую мы посетили в Лондоне. О сказках, которые сочиняли перед сном, о бесконечных историях и вымышленных путешествиях. О том, как Санти держал меня за руку, когда боялся.

Наоко поведала, как они с сыном рисовали, пока я был на работе, как Санти тайком таскал из кухни овощи, когда она готовила, как бегал с ними по квартире.

Еще несколько минут назад я был уверен, что, открыв сейф в мозгу и обнажив душу, окончательно сломаюсь, однако каким-то неведомым образом разговор с Наоко позволил мне успокоиться.

Все будет хорошо...

– Ты принес ему столько добра, – сказала она. – Я не прошу тебя забыть о том, что ты сделал, за что себя винишь. Когда ты будешь вспоминать о Санти, тот день все равно всплывет, ведь так?

– Не знаю, – глубоко вздохнул я. – Все эти годы я убеждал себя, что либо Бога нет и случившееся – исключительно моя вина, либо... Бог есть и он меня за что-то наказывает. Томас говорил: все мы – часть божьего замысла. Раз так, значит, Он заранее планировал наше несчастье? – Я покачал головой. – Возможно, Томас сбрендил. Да и остальная команда тоже. Возможно, Бог существует, однако он либо глуп, либо злобен, хотя ни то, ни другое не имеет смысла. Впрочем, какая разница? Мне уже наплевать на эти соображения, Наоко. Знаю одно: хочу, чтобы мы с тобой выжили, прошли через испытание. Мы потеряли столько времени, а ведь могли бы...

Я замолчал, глядя ей в глаза. В таких глазах можно пропасть, раствориться навсегда. Погрузился бы в них на всю жизнь...

– Мне так его не хватает, – вздохнул я.

– Знаю, – третий раз повторила Наоко и обняла меня. – Мне тоже.

Я разрыдался. Нет, не истерически, а тихонько, дав выход многолетней тоске. Уткнулся лицом в плечо бывшей жены и постепенно высвобождал накопившуюся печаль.

Немного успокоившись, взял Наоко за руки.

– Когда выберемся отсюда... Не если, а именно когда – начнем все сначала. Нет, не так. Мы не предадим прошлое забвению, мы... продолжим. Сделаем следующий шаг. Я люблю тебя!

Наоко улыбнулась.

– Я всегда тебя любила, Гарри. И всегда буду любить.

Она наклонилась ко мне, и я прижал ее к груди. Ощущение хрупкого тела любимой позволило мне сбросить с себя тяжкий груз. Я вдруг почувствовал долгожданную свободу.

Вздохнув, осмотрелся в пещере. Смеркалось, и Палмер с Беттаном достали фонарики. Йон сидел чуть поодаль, не сводя взгляда с меня и Наоко – будто смотрел захватывающий фильм. У меня возникло подозрение, что наблюдает он за нами уже довольно долго.

Несколько часов назад полностью стемнело. Буря продолжала неистовствовать, Страж до сих пор не вернулся. Палмер принялась мерить шагами пещеру. Время от времени она вставала у входа и выглядывала наружу, затем, что-то бормоча себе под нос, разворачивалась, покачав головой, и снова начинала ходить.

Мы с Наоко свернулись калачиком в углу, прижавшись друг к другу – так было теплее. Наоко, закрыв глаза, положила голову мне на грудь. Мы с ней пользовались одним баллоном и старались расходовать как можно меньше физической энергии, чтобы дотянуть до утра. Беттан сел, уперся долгим взглядом в стену пещеры и, по-моему, впервые надолго замолчал. Йон расслабленно лежал на спине.

Тысячный раз пройдя мимо меня, Палмер вдруг остановилась.

– Я хочу выйти наружу.

– Нет, – возразил Беттан, отведя взгляд от стены. – Здесь единственное убежище. Другого нам, скорее всего, не найти. Пещера спасет нас и от бури, и от монстров. Допустим, я умею стрелять, но, кроме меня, группа может положиться только на вас, если твари вновь нападут. Во всяком случае, пока не вернулся Страж.

– Я не могу делать вид, что он там в полной безопасности.

– Нам необходимо быть наготове. Как только Страж объявится, мы выходим. Кислород и время на исходе, а вершина ждет. Гарольд, куда мы отсюда направимся?

Я откинулся назад, продолжая обнимать Наоко.

– Пока не знаю. Пытался поработать с картой, но... – Я покачал головой. – Одним словом, мне нужно еще время.

– Тогда почему бы вам не заняться полезным делом, черт возьми?

Я хотел огрызнуться, послать Беттана подальше, однако он был прав: нам следовало воспользоваться первой же возможностью совершить очередной переход. Требовался новый маршрут.

Подняв руку, я мягко отстранился от Наоко, и она сонно улыбнулась.

– Мне нужно поработать, любимая.

Наоко кивнула. Встав, потянулась и прошлась по пещере. Я снова достал из рюкзака загодя разложенные в строгом порядке фотографии и направил на них луч фонарика.

Палмер стояла как столб, не двигаясь с места.

– Мы не можем оставить здесь Стива.

– Разве у нас есть выбор?

– Кто-то должен выйти на разведку, хотя бы обойти вокруг скалы. Он мог упасть или где-нибудь застрять. Если взять фонарик и проверить местность поблизости...

– Кто пойдет? – осведомился Беттан.

Словно переняв вахту, он заходил по нашему маленькому укрытию, и его шаги отдались гулким эхом.

– Если вы нас покинете, группа останется без защиты. Если отправить Гарольда, мы лишимся карты. А если уйду и не вернусь я, вам крышка.

– Может быть, пойти мне? – подала голос Наоко. Я резко повернулся, и налобный фонарик бросил луч в ее сторону. – Далеко отходить не буду, возьму с собой хороший фонарь.

– Ты, одна? – взвился я. – Это безумие, Наоко!

– Давайте я составлю ей компанию, – предложил Йон, и мы едва не подпрыгнули от неожиданности.

Он стоял посреди пещеры, подпирая головой свод и глядя на меня сверху вниз.

– Мы подстрахуем друг друга.

Я нахмурился.

– Это не лучший...

– Подумайте сами, – улыбнулся Йон. Его голос обволакивал, словно теплая медовая патока. – У каждого из нас своя роль. Вы остаетесь в пещере и прокладываете маршрут к вершине. Палмер вас охраняет, Беттан нужен как проводник. Есть ли иные варианты, кроме меня и Наоко? Разумеется, разведчиками должны стать мы. При любом ином раскладе смысла будет гораздо меньше.

– Вот это деловой разговор, – кивнул Беттан.

Я поежился. Идея Йона и впрямь звучала здраво, и на интуитивном уровне я даже воспринимал ее как вполне логичную. Правда, подсознание упорно твердило: я не хочу, чтобы Наоко покидала пещеру.

Или?..

– Со мной она будет в безопасности, – продолжал Йон. – Вам совершенно не о чем беспокоиться.

– Пожалуй, вариант разумный. При ином раскладе смысла будет меньше, – эхом повторила Палмер.

– Надеюсь, вы будете держаться друг друга, если... – пробормотал я, зацепившись взглядом за фотографии Полины.

– Не переживайте, – убеждал меня Йон.

Слабо улыбнувшись, я слегка расслабился. Йон прав, волноваться и вправду не о чем.

Останусь в пещере, определю, где мы находимся, намечу цепочку следующих переходов. Йон с Наоко тем временем отыщут Стража, приведут его обратно, и мы отправимся к вершине.

Почему нет? Я еще раз прокрутил в голове доводы Йона, а Наоко тем временем взяла его за руку, и они вышли во тьму.

Да. Самый разумный вариант.

Хэтти...

Выходить надо немедленно, в разгар бури. Все изменилось. Я чуть ли не подпрыгиваю, готовясь наконец покинуть пещеру, и все же придется ждать остальных. Один я уйти не могу, как бы отчаянно ни хотел сорваться с места, – тут мои товарищи правы. Какого же дурака я свалял, Хэтти! Как не увидел то, что бросалось в глаза едва ли не с самого начала?

Вскоре после ухода Наоко и Йона вернулся Страж.

Вынырнул из ночи, дрожа всем телом, в снегу с ног до головы.

Палмер кинулась к нему, и на секунду создалось впечатление, что она вот-вот бросится ему на шею. Однако до этого не дошло – они неловко остановились друг перед другом.

– Ты как? – хрипло спросила Палмер.

– Никого не нашел, – огорченно ответил Страж. – Искал, смотрел, несколько раз даже видел его... И каждый раз он ускользал, как призрак. Этот тип...

Он запнулся и оглядел пещеру.

– Стоп, а где остальные?

– Йон и Наоко только что пошли искать тебя, – ответила Палмер.

– И ты их отпустила? Снаружи творится какой-то кошмар! Они собьются с дороги в считаные минуты. Ты говоришь – Йон и Наоко? Почему именно они?

Мы переглянулись, чувствуя себя не в своей тарелке, но никто не взял на себя смелость объяснить причину.

– Нам казалось, что это удачная мысль, – наконец пробормотала Палмер.

– Что?

– Да, он вроде как... – начал я и задумался.

Зачем было выходить из пещеры в разгар бури?

– Вот дьявол! – помотал головой Страж. – Теперь придется идти на их поиски. Нашли кого отправить! Слушайте, я понимаю, почему в экспедиции оказался врач, но откуда взялся Йон? До сих пор не соображу, как тебе навязали антрополога, Грейс, но...

– Погоди, Стив, – вдруг напряглась Палмер. – Что ты сказал?

– Ну, я не сомневаюсь, что он дока в своей области, и все же...

– Разве не ты его привлек?

– Нет, не я, – недоуменно уставился на нее Страж.

– Кто же еще? Я с ним не работала. Он один из твоих рекрутов.

Мне в голову пришла странная мысль. Я вспомнил, как выглядел Йон перед уходом, какое гипнотизирующее воздействие произвели его аргументы, и перебил спорщиков:

– Стойте! Стойте, помолчите!

– Что случилось?

Господи, как я сразу не понял? Все было настолько очевидно...

– Как его зовут? Скажите мне его имя!

– Ну, Йон, а что?

– Нет, полностью.

– Йон Зурами, – нахмурилась Палмер.

Я разразился смехом – ничего не мог с собой поделать. Нет, мне не было смешно, – такой выход нашло страшное, безумное отчаяние. Ведь Йон сам говорил мне: Порой нужно, чтобы кто-то перевернул мир с ног на голову – как картину, или переставил буквы в слове, и появляется новый смысл.

– Нам все это время морочили голову, – наконец заявил я, сжав руками виски. – С самого первого дня. Как же мы с вами не догадались? Господи, господи... Они следили за нами с начала экспедиции!

– Кто следил?

Я выдохнул, пытаясь собраться с мыслями и отдавая себе отчет, что выгляжу ненормальным.

– Неужели до вас не доходит? Это ведь чистой воды фокус, чертова игра! Мне срочно надо наружу. Наоко в опасности!

– Гарольд! – положила мне руку на грудь Палмер. – О чем вы говорите?

– Йон Зурами, – повторил я. – Йон Зурами – это всего лишь анаграмма, понимаете?

Я слышал, как заскрипели их мозги, и наконец все переставили буквы в имени антрополога.

Йон Зурами – Иной разум.

Дорогая моя Харриет! ^[17]

Вероятно, сейчас я пишу тебе последнее письмо об этом этапе моей жизни. Возможно, что и вовсе последнее.

Мы вышли из пещеры все вместе с первыми лучами рассвета, когда кромка горизонта заиграла бело-голубыми оттенками. Ветер утих, и на смену ему пришла бодрящая морозная свежесть. От холода пощипывало в носу и в горле. С пасмурного неба лениво сыпался снег. Мы захватили с собой последние шесть кислородных баллонов – всего от десяти до двенадцати часов поддержки дыхания для каждого члена экспедиции, и это если не считать Наоко. Из еды остались лишь протеиновые батончики.

Страж опустошил перед выходом свой рюкзак, выбросив все, кроме оружия и боеприпасов. Его глаза горели, губы были поджаты от гнева – ведь он за все время похода не сумел вычислить чужака в наших рядах. Палмер тоже выглядела сурово, хотя черты ее твердого лица смягчала усталость, к тому же она не настолько кипела праведным гневом, как мы со Стражем. Оба они вооружились дробовиками, закинув их за плечо, и заткнутыми за пояс пистолетами. Палмер не забыла связку гранат, и теперь они брякали на пружинных зажимах.

Он был в нашем лагере, он вместе с нами поднимался в гору, спал в соседней палатке и втихомолку насмехался над всей группой. Я говорю «он», но на самом деле понятия не имею, что из себя представляет чужак. Чем больше думаю о его странной походке, о забавной манере выражаться, о том, как неожиданно он возникал рядом, когда ты совершенно забывал о его существовании, тем пуще корю себя: как же я раньше не обратил внимания на настораживающие признаки?

Можно ли сравнить его с Джетом? Или с Джоном Макаллистером? Следует ли считать Йона человеком, сведенным с ума горой и населяющими ее созданиями? Нет, вряд ли. В нем действительно есть нечто иное. В голове крутится расписанная чуждыми божествами стена подземелья – явное место для отправления неведомых ритуалов.

Больше всего меня пугало, что он забрал с собой Наоко. Увел ее прямо из-под носа. Каковы его намерения?

Я был обязан их разыскать и спасти Наоко. Не мог себе позволить ее потерять. Только не сейчас...

Гнев и смятение мешали вспомнить то немногое, что я понял из карты, да и времени для ее изучения было недостаточно. Впрочем, в одном я не сомневался: складка, из которой мы сюда выбрались, совсем недалеко, но, пройдя сквозь нее обратно, мы точно очутимся глубоко в подземелье.

Вероятно, где-то поблизости находился второй портал, однако его еще предстояло найти. Он вывел бы нас в другое место – скорее всего, ближе к вершине, только как идти без Наоко? Без нее для меня ничто не имело значения.

Беттан возглавил наш маленький отряд, и мы побрели сквозь сугробы, пытаясь обнаружить следы. Увы, сделав несколько шагов, я убедился: надежда стремится к нулю. Буря закончилась, однако снег еще падал, и перед нами предстала девственно чистая пустыня. Видимость улучшилась, и все же я не мог вычислить, в какую сторону направились Йон и Наоко.

Да и какая разница? В любом случае я обязан был предпринять попытку.

Беттан вдруг остановился.

– Черт побери, это просто глупо! – крикнул он.

– У вас есть другие предложения?

– Искать новый портал, продолжать восхождение, подняться на вершину. Переход, из которого мы вылезли, недалеко. Пройдем сквозь него, а потом сообразим, куда дальше.

– То есть мы оставим Наоко здесь? – уставился на него я. – Вместе с ним?

Беттан пожал плечами.

– Кем бы ни был этот тип, он с самого начала умудрялся скрываться, оставаясь у всех на виду. Ему удалось даже убедить нас отпустить с ним Наоко. Даже если представится шанс их найти – а он явно такого шанса не даст, – как мы собираемся действовать?

– Убьем его, – раздраженно бросил Страж. – Сперва выясним, что ему известно, а потом прикончим.

– Чушь! – возразил Беттан, наставив на него палец. – Чушь собачья! Вы понятия не имеете, что он такое и можно ли его вообще убить. Зато одно мы знаем точно: нас ждет вершина. Возможно, там мы с ними и встретимся. Возможно, разгадка, которую вы ищете...

Я изо всех сил его толкнул, и он, споткнувшись, сделал несколько шагов назад, однако тут же выпрямился и насмешливо блеснул глазами.

– В чем дело, черт побери?

Я сжал кулаки, и правая кисть заныла. Сколько можно терпеть его самонадеянность, эгоизм и заносчивость? Те самые качества, за которые я много лет ненавидел самого себя. Из-за них погиб Санти. Я словно отражался сейчас в искаженном зеркале.

– Мы останемся здесь, пока их не найдем! – твердо сказал я.

– Вы здесь не командуете. Если вы потеряли свою женщину, это еще не повод брать на себя такие решения!

Земля под ногами вдруг содрогнулась, и мы схватились друг за друга. Я не удержался и упал, выставив вперед руки. Ударившись обрубками пальцев о камень, вскрикнул – боль, пронзившая нервные окончания, была подобна молнии.

Воздух наполнился громким шелестом.

Я отполз назад, уставившись на Палмер, Беттана и Стража, и по их лицам заключил: произошло то, чего я опасался.

Мы были здесь не одни.

Страж поднял дробовик, то же самое сделала Палмер. Беттан выхватил пистолет, а еще один Палмер втиснула мне в руку.

– Но я никогда не пробовал...

– Просто направьте на того, кого хотите убить, и нажмите на спусковой крючок, – четко произнесла Палмер.

Она помогла мне подняться, и мы с Беттаном встали спиной к спине. Страж и Палмер с дробовиками наизготовку застыли по обе стороны от нас.

Снова донесся громкий шелест. Поднялся ветер, бросая в наши лица колючие снежинки. Вдали мелькнуло в воздухе темное щупальце, затем еще одно.

– Они боятся оружия, – пробормотал я. – Так говорил Джет.

– Смотря сколько их там, – вздохнул Страж. – Если много, вряд ли мы их напугаем.

Шелест со всех сторон усиливался, и мы словно очутились в кольце страха. Я толком ничего не видел – так, скользнет вдруг по снегу щупальце и вновь пропадет. Ужасный звук продолжал нарастать, превращаясь в какофонию, и мне показалось, что под его силой гора вот-вот обрушится.

А затем наступила мертвая тишина, лишь посвистывал между скал легкий ветер.

Перед нами возникла фигура человека.

– Увидеть весь мир в песчинке, – донесся до нас голос Джета, – и небо в диком цветке, взглядом объять бесконечность и вечность зажать в кулаке...^[18]

Беттан молча поднял пистолет и нажал на спусковой крючок. По горе прокатилось эхо выстрела. Джет отшатнулся, прижав руки к груди, и бросил взгляд на свое поблескивающее, будто отлитое из металла тело. Сколько времени он уже провел в подземелье? Много ли осталось в нем от человека?

Он вдруг расхохотался. Звук выходил из него, словно штормовая волна.

– Отлично! Очень, очень впечатляюще! – вскрикивал Джет между взрывами смеха. – Самозванец действует, хотя не видит сути. Оружием вы ничего не добьетесь – я теперь слишком сильно от вас отличаюсь. Я – проводник левиафанов, я путь, на котором вам суждено погибнуть.

Отсмеявшись, он слабо улыбнулся и склонил голову к плечу, а потом ринулся вперед с неимоверной скоростью, одним махом покрыв разделяющие нас полсотни футов. Палмер вскинула дробовик и выстрелила, но промахнулась. Джет отшвырнул меня в сторону и врезался в Беттана. Оба упали и, схватив друг друга, покатились по снегу.

Палмер целилась в бывшего химика, но медлила – стрелять было опасно, того и гляди попадешь в Беттана.

Откуда ни возьмись возникло длинное щупальце и с силой ударило ее в грудь.

Выбитый из рук Палмер дробовик полетел по утоптанному снегу. Она упала, ударившись боком о камень. Страж поднял свое оружие и с яростным воплем всадил в левиафана несколько пуль подряд. Я едва не оглох от грохота выстрелов, а чудовище громко взвизгнуло и заверещало. Фонтаном забила синяя кровь.

В сердце закипел безумный гнев, однако, поняв, что на меня вновь воздействует чужой разум, я не поддался, не позволив ему изменить мою сущность. Во мне по-прежнему нуждалась находящаяся невесть где Наоко.

Не успел Страж перезарядить ружье, как на него, высоко поднявшись на щупальцах, бросился новый левиафан. Оба грохнулись на землю, и я поднял пистолет. Неуверенно прицелившись, нажал на спусковой крючок, и рука подскочила вверх. Дозатор свалился с лица, и ледяной ветер ударил мне прямо в открытый рот.

Увы, я промазал – пуля улетела в сторону обрыва.

Рука болела от неожиданной отдачи, и я едва выдерживал физические перегрузки – страшно сказывалась высота.

Прогремел еще один выстрел – это Палмер, поднявшись на колени, выпалила из своего дробовика. Левиафан пошатнулся, заливая снег синей кровью, и завалился набок. Палмер вскочила и, сделав несколько шагов вперед, добила монстра выстрелом между глаз.

Страж, перехватив ружье, встал с ней спиной к спине.

Я обернулся. Джет сидел на Беттане, вцепившись обеими руками ему в шею. Беттан наносил удар за ударом, стараясь его скинуть, однако у него не было пространства для хорошего замаха.

– Вот черт... – пробормотал я, уставившись на пистолет. – Черт, черт!

Подняв оружие, выстрелил почти наугад. Джет дернулся – пуля попала ему в бок – и скатился на лед.

Беттан тут же вскочил и метнулся ко мне.

– Портал! – заорал он, указывая вперед.

– Но...

– Бегите! – заревел Страж, продолжая стрелять по левиафанам.

Мы побежали – Беттан впереди, я за ним. Палмер и Страж прикрывали наш отход, по очереди перезаряжая ружья и не прекращая отстреливаться. Мы попали в окружение, из которого был единственный выход. Я не знал, какие ужасы ждут нас на той стороне, зато видел, что происходит здесь. Слышал, как всё новые чудовища пробираются сквозь снег и лед. Выбирать между подземельем и верной смертью не приходилось.

Перескакивая через обломки камней, мы добрались до заполненной тьмой дыры. Страж и Палмер подхватили нас с Беттаном под руки, и мы все вместе нырнули в пустоту.

Мы осторожно пошли вперед по подземным туннелям, и мою голову заполнил сильнейший гул. Похоже, нам удалось угодить в самый центр, где сосредоточилась древняя ярость левиафанов. Мелькали обрывки чужих воспоминаний, эмоций и мыслей, и я старался не пускать их в себя. Чуждый разум...

Я знал, кто я есть.

Тело вдруг стало гораздо легче, будто я разом сбросил сотню фунтов. Вероятно, мы оказались намного ниже, глубоко в недрах горы. Я сделал глубокий вдох, и мои легкие наполнил настоящий воздух.

Увы, ненадолго.

Черная дыра за нашими спинами мигнула, запульсировав голубым светом. Выскользнувшее из нее щупальце потянулось к нам.

– Бежим! – крикнул Страж.

Мы сорвались с места и помчались по туннелям. Тускло мерцали факелы, на украшенных странными фресками стенах танцевали тени.

Мерзкие создания неслись за нами с громким шелестом, словно нас нагоняла волна смерти и разрушения.

Мы бежали все дальше, сворачивая в разные стороны и углубляясь в подземелье.

Все дальше, все глубже.

Мы давно потеряли направление – главное было выжить во что бы то ни стало.

Оставалось надеяться, что рано или поздно нам повезет наткнуться на очередную складку пространства и вырваться обратно на склон горы. Неважно куда, лишь бы подальше отсюда.

Добравшись до конца одного из туннелей, мы попали в гигантскую подземную полость. Свод тонул в темноте в нескольких сотнях футов над нашими головами, а в центре пещеры перед нами предстало явление, подобного которому мне никогда в жизни видеть не доводилось.

Прямо в воздухе, на высоте пары футов над полом, висела огромная брешь в ткани нашей реальности, других слов я не нахожу. Пульсирующая, бурлящая дыра, переливающаяся тысячью оттенков цвета – от багряного и красного до синего и зеленого.

Она имела собственную и весьма ощутимую гравитацию – меня потянуло к ней от самого входа в пещеру. На нее было страшно смотреть и невозможно отвести взгляд. Брешь господствовала над пещерой, над горой, над миром.

– Это что еще за чертовщина? – изумлено прошептала Палмер.

Мы встали как вкопанные, забыв о надвигающейся сзади опасности. Разноцветная воронка поглотила все наши мысли. Мы утратили способность бояться, паниковать, думать. Осталось лишь одно чувство – благоговейный трепет.

– Это грань, – пробормотал я. Воронка была совсем рядом. Хотелось подойти ближе, коснуться ее. – Пересечение между их и нашим измерениями, сердце гиперкуба.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – глянула на меня Палмер.

– Здесь все и кончится, – раздался сзади голос Джета.

Мы с трудом оторвались от дыры. Слишком долго находились в ступоре и позволили Джету, возглавляющему армию левиафанов, себя догнать.

– Вам не удастся отодвинуть их со своего пути. Вы не сможете украсть их реальность. Вы умрете – бежать вам больше некуда.

– Как сказать, – пробормотал я, покосившись на пространственно-временную брешь.

До Джета дошел смысл моих слов, и его лицо исказила гневная гримаса.

– Вы не сможете!

Я посмотрел на своих товарищей. Все они среагировали на мое предложение по-своему: кто-то тяжело вздохнул, другой пожал плечами, третий решительно кивнул, но смысл был один и тот же: что мы теряем?

– Да что ты говоришь...

Мы дружно бросились в сердце гиперкуба.

Нас поглотил бездонный цветной калейдоскоп. Меня потянуло вверх, и я, выпрыгнув из тела, устремился в бесконечность.

I ^[19]

Хэтти, дорогая моя...

Прошло десять лет с тех пор, как я ступил на гору. Отсчитываю годы и месяцы по календарю, слежу за часами, метками на стене, ориентируюсь по своим письмам, поэтому знаю точно. Увы, без этих помощников я времени не чувствую. Мгновения жизни замерли, застыли.

Знаю, что ко мне приедет твой отец. Жду его – вдруг он освободит меня из этой тюрьмы? Хотя я не совсем понимаю смысл слова «ждать» и чувствую: я здесь навечно.

Иногда задаюсь вопросом – зачем я пишу, Хэтти. Что даст тебе мой рассказ? Зачем я тебя в это втягиваю? Истина в том, что я никогда точно не знал ответа. Сперва я считал свои письма своеобразным дневником, который позволяет анализировать происходящее на глубоком подсознательном уровне. Но ведь дневник – он, по сути, письмо самому себе, и всякий раз, садясь писать, я чувствовал фальшь. Я посвятил жизнь игре в прятки, отрицанию прошлого, попыткам забыть себя за новыми задачами и тайнами. Уже не мог говорить с собой честно – не находил нужных слов. Они липли к страницам, будто смола.

Я сбежал от Наоко в больнице и потом делал все возможное, чтобы напрочь вытравить память о Санти и избавиться от гнетущего чувства вины. Увы, нельзя стереть себя полностью, а потом создать заново. Прошлое не даст. Наверное, поэтому осколок почти утраченной прежней личности цепляется за тебя, Хэтти, видя в тебе отражение втоптанной в пыль любви.

Ты теперь, наверное, уже совсем взрослая женщина. Я старик, если меня так можно еще назвать. На самом деле я умер на вершине той горы много лет назад. Почему мое тело до сих пор держится за жизнь, какой в этом смысл?

Жду своего времени.

С каждой прошедшей секундой ожидание становится все более тяжелым испытанием.

II

Где я?

Я в настоящем, Хэтти. В одном из настоящих, находящемся далеко в прошлом. В глубине веков, во времени зарождения всех живых существ. Не могу сказать, что у меня есть конкретное тело. На миг удивляюсь – ведь это должно беспокоить, однако ничуть не бывало. Мысль приходит и уходит, как и все на свете. Земля здесь красная, бурлящая. Она плюется лавой, гневом и яростью. Реки расплавленной мантии Земли, извиваясь, текут по поверхности планеты.

Сейчас ночь, но кругом светло. Вверху висит огромная луна, хотя у меня нет реального ощущения физического пространства. Я и здесь и там – везде. И все же луна чрезвычайно близко, она вырвалась из своей орбиты, подошла прямо к Земле и теперь заслоняет большую часть неба, как новая планета.

Приливные силы сотрясают Землю: одно притяжение борется с другим. Планеты сталкиваются и тянутся друг к другу, исполняя вечный танец, космическое перетягивание каната. Катятся волны лавы высотой с небоскреб, разбиваясь о только что возникшие горы, превращая их в кучку пепла, а потом возводя заново.

Здесь нет жизни, во всяком случае в моем понимании, и все же присутствует нечто куда более древнее, таящееся в глубинах земли и излучающее оттуда свою волю. Это не добро и не зло, оно просто существует.

Я моргаю, хотя у меня нет ни век, ни глаз, ни лица, и оказываюсь на поверхности. Тем не менее ощущения знакомые: свет загорается, гаснет, мигает.

Почему я здесь?

Наверняка не просто так – мне хотят что-то показать.

Я нахожусь в гористой местности. Твердый камень и жидкая лава – ничего другого Земля пока не родила. Даже льда нет, и воды совсем мало. Черные пористые скалы – вулканические следы миллионов лет извержений – напоминают нарывы на лице планеты.

Передо мной стоит человек. Не узнаю его, но понимаю, что он относится к тому же виду, что и я. Он обнажен, как Адам. Я вижу его во всех подробностях – голова, плечи, живот, гениталии, слегка расставленные ноги и раскинутые руки. Витрувианский человек?

Это точно не рисунок, он вполне реален. Его глаза лучатся тихой мольбой. Человек похож на меня, в нем живут те же надежды, мечты, страхи и страсти.

Небо над ним содрогается, луна мечется в своем небесном ложе, растягивая и раздвигая его; мигают звезды.

Я с ужасом наблюдаю, как человек приподнимается над землей, словно его тянет неведомая сила – тянет, а потом разрывает на части. Выдергивает руки из плеч, а за ними ноги из бедренных суставов. Хлещет кровь, лицо человека искажается в смертной муке. От конечностей отделяются кисти рук и ступни, а затем тело распадается на множество кусков: пять, десять, двадцать...

Невредимой остается лишь голова, плавающая среди ошметков. Фрагменты тела складываются вокруг нее в геометрический узор, составляют новые формы и фигуры. Они вращаются вокруг друг друга, словно танцующий фрактал, ищут новый ритм, будто направляемые невидимой рукой. Тело превращается в инструмент, который следует довести до совершенства, как кузнец оттачивает закаленную сталь, как музыкант подбирает идеальные созвучия.

Все залито кровью: она пропитывает землю, смешивается с ней и, продолжая орошать все вокруг, дает начало жизни. Я и сам покрыт кровью. Она меня душит, и я хочу вдохнуть, однако как вдохнешь, если нет рта? Хочу закрыть глаза, но и глаз нет. Я должен испытать этот ужас в полной мере.

Вижу, как идет процесс творения, вижу, что он продолжается вечно. Создание, совершенствование, постоянная работа – так изобретатель постоянно корпит над своими поделками в мастерской.

Но... сколько же крови! Так много крови...

III

Я вывалился из вращающегося портала и вновь очутился на горе. Было темно. Дышалось здесь легко, и воздух казался довольно чистым. Вряд ли меня занесло к самой вершине, решил я и завертелся на месте, разыскивая остальных. Они ведь точно прыгнули в сердце гиперкуба вместе со мной, но я никого не видел – лишь бесконечные скалы и лед, подсвеченные тускло мерцающими звездами.

Я не нашел поблизости ни одной складки пространства. Откуда же я вынырнул? Меня словно бесцеремонно сбросили по пути, не доставив до пункта назначения.

За спиной послышался звук, и я обернулся. По склону неторопливо поднималась неясная фигура.

– Гарольд?

– Томас?

Глаза у него ввалились, лицо осунулось. Шел он тяжело, будто нес на себе нелегкий груз. Ни шапки, ни балаклавы – его черные волосы трепал ветер.

– Что вы здесь делаете? – спросил Томас.

– Вы ведь умерли, – пробормотал я. – Умерли, я сам видел.

– Да, – кивнул он. – Да, наверное, так и есть.

Я оглянулся. По-прежнему никого... Ветер, снег, пустота, звезды.

– Где мы? В каком времени?

Томас улыбнулся и многозначительно кивнул.

– Вы всегда были человеком проницательным, Гарольд.

– Я... я тоже умер? Это загробный мир? Рай или ад?

– Боюсь, простого ответа на ваш вопрос нет. Вероятно, в некоторых культурах это место восприняли бы как рай. Возможно, оно и породило саму идею существования рая. А вы не мертвы. Пока нет. – Томас нахмурился. – Вам здесь делать нечего.

– Но вы-то, вы-то мертвы?

– Умерло ли мое тело? Да, пожалуй. Сомневаюсь, что я тот самый Томас, которого вы знали. Это место... – Он повел рукой, указывая на окружающие нас горы – бесконечные, пустые и безжизненные. – Это место существует не только в вашем времени, а во всех временах одновременно. Знаете, будто смотришь на прямую линию сверху и видишь все ее участки. Вот здесь я мертв, а вон там – жив. Каждый момент нашей жизни лежит на этой линии, и все они одинаково реальны.

Поднялся ветер и, закружив снег у наших ног, взметнул его легкой пыльцой в воздух.

– Я видел вас во время бури. Почему вы бродили вокруг нашего укрытия?

Томас встал на колени, поднял с земли пригоршню снега и, разжав пальцы, позволил ветру его унести. Я заметил, что перчаток на нем нет.

– Я часть этого места, как и все, кто в вашем мире уже умер. Тем не менее они живы – в ином пространстве и ином времени. Они остаются здесь, в точке, существующей во всех временах.

Я глубоко вздохнул. Слова Томаса меня растревожили.

– Вы говорите, все умершие?.. Смогу ли я их увидеть, если останусь здесь? Увижу ли... его?

Он нахмурился и покачал головой.

– Нет, нет. Вам это не нужно. Если вы задержитесь, то уже не сможете вернуться обратно, точно так же, как и я. Я гору покинуть больше не могу, но вам тут пока задерживаться ни в чему. Пока...

Стянув балаклаву, я не ощутил ни тепла, ни холода. Место было мертвым: ни звуков, ни движения – один только ветер.

– Знаете, почему Сизиф толкает камень в гору, хотя понимает, что всякий раз придется начинать все сызнова? – спросил Томас.

Примерно то же самое перед смертью говорил Джон, и его слова донеслись до меня эхом сквозь время и пространство.

– Почему?

Он улыбнулся.

– Потому что такова жизнь – постоянное восхождение, вечное развитие и непрекращающаяся битва против энтропии. Неважно, каков пункт назначения, неважно, что там на вершине. Главное – продолжать подъем. Пока идешь вверх – ты жив, Гарольд.

Томас отвернулся и побрел в ночь.

– Подождите! – закричал я. – Где же смысл? Если все предрешено, зачем стараться?

Он остановился. Звезды на небе гасли одна за другой.

– Чему суждено случиться, то и будет. И это уже случилось, это происходит прямо сейчас. Вам решать, что вы сможете извлечь из происходящего, сумеете ли придать ему красоту.

Томас таял, превращаясь в силуэт, в тень, растворяющуюся в ночи.

– До свидания, Гарольд, – сказал он, и последние несколько звезд померкли.

IV

Я стучусь в дверь Бена. Немного нервничаю: на дворе восемьдесят третий, и мы не виделись почти восемь лет. Шесть лет назад, когда у него родилась дочь, он отправил мне письмо – просил приехать на крестины. Я даже не ответил. Слишком был занят своей новой жизнью, пытался понять, что она для меня значит. Ладно, все это в прошлом, предпочитаю не вспоминать.

А потом – после того как... – появились другие дела и другие места, где мне непременно требовалось быть. Наверняка Бен отнесся к моему молчанию с пониманием.

Стучусь снова. Дверь открывает маленькая девочка в расшитом блестками красном джемпере.

– Привет! – говорит она, тряхнув светлыми кудряшками. – Ты кто?

– Я Гарольд.

– А, да! – многозначительно кивает она. – Папа о тебе рассказывал. Он думал, ты не приедешь.

Я слегка пожимаю плечами:

– Честно говоря, я и сам так думал.

Наконец меня впускают в дом. Бен, как всегда, сама доброта. Ходит с виноватым видом – вроде как ему стыдно, что он не пригласил меня раньше, словно это не я игнорировал его призывы.

Мы садимся за стол в гостиной, выпиваем по фужеру вина, и между нами повисает молчание. Мы такие разные! Бен чудесный человек, но, обменявшись дежурными любезностями, мы вскоре обнаруживаем, что говорить нам почти не о чем. Жена брата хлопочет на кухне, готовит индейку, Хэтти играет в углу с куклами. Я рассеянно смотрю в стену и сам себе удивляюсь: с чего это я решил приехать в этом году на Рождество? Поппи и та не смогла. Разве мне больше нечем было заняться?

– Можно я покажу Гарольду мою комнату? – спрашивает Хэтти.

– Милая, боюсь, он не захочет...

– Нет-нет, я с удовольствием. Поглядим, что там интересного! – перебиваю я, радуясь предлогу чем-нибудь заняться.

Хэтти радостно кивает, будто заранее знала, что я соглашусь, и протягивает мне руку. Мы идем по коридору. Открыв дверь, племянница запускает меня внутрь.

Комната у нее миленькая: кругом рассажены в разных позах мягкие игрушки. У кровати стоит маленькая игрушечная кухня, а в центре спальни – празднично накрытый детский столик.

У меня начинает покалывать сердце, однако я стараюсь не думать, что означает эта боль. Отмахиваюсь от нее.

– Значит, у тебя рождественский ужин, Хэтти?

– А, да нет! – хихикает она. – Это я устроила особенный праздник.

– Неужели?

– Ну да, только видишь – тесновато. – Хэтти указывает на плюшевого слоника в кухонном фартуке. – Эстер накрыла на стол, но на всех места не хватает, и теперь у меня проблема: кого же пригласить?

– Сама Эстер наверняка получит приглашение? – киваю я на слоненка.

Хэтти на секунду задумывается, морща носик.

– Нет, она ведь была такой глупой!

– А сейчас?

– И сейчас глупая! Она на плохом счету.

– А кто на хорошем? – смеюсь я.

– Естественно, я. И еще принц Гектор.

Хэтти берет в руки маленькую собачку с короной на голове и сажает себе на колени. Шаловливо улыбается, будто делясь неприличным секретом, и добавляет:

– Мы с ним сегодня поженимся!

– Вот как! – Я изображаю легкий поклон. – Мои поздравления!

– Да, и ты придешь к нам на свадьбу. Ты – почетный гость!

– В самом деле? – поднимаю брови я и присаживаюсь рядом с ней на кровать. – И почему же?

Хэтти склоняет голову к плечу, изучая меня.

– У тебя есть дети?

Мое сердце пропускает удар. Я тяжело сглатываю и, глубоко вздохнув, отвечаю:

– Нет.

– Вот и отлично! – Хэтти срывается с места и усаживает за стол принца Гектора. – Папа всегда так занят, я и подумала: может, ты притворишься моим папой и выдашь меня замуж?

– Даже не знаю, могу ли я...

Она хватает меня за руку и тянет к столу.

– Ну пожалуйста! Это очень важно!

Я креплюсь изо всех сил, и все же в эту секунду в моей душе начинает бить маленький родничок любви. Уже несколько лет как я забыл, что это такое. Родничок не имеет отношения ни к прошлому, ни к чувству вины. Он вообще никак не связан с произошедшим, тем не менее дает мне возможность выполнить просьбу Хэтти.

V

Я внутри гиперкуба. Вокруг – полная пустота, не за что зацепиться взглядом. Ни звуков, ни запахов. Чувствую лишь вкус собственной горькой слюны, слышу биение крови в висках, а еще ощущаю глубочайшую уверенность: я в сердце горы.

Не в физическом ее центре, не в подземельях, лежащих в нашем трехмерном мире, а в самой сердцевине колоссальной суперструктуры, на перекрестье множества измерений, накладывающихся одно на другое и обвивающих меня, будто кокон.

Я дышу равномерно, как метроном. В груди клокочет, в ушах громко стучит пульс.

Через некоторое время появляется свет – словно в ткани пустоты прорезали отверстия. Сперва это всего лишь несколько белых точек, затем их становится больше, и наконец они уже исчисляются сотнями.

Двери?

Двери в каждый из моментов времени, с начала всего сущего и до конца. Альфа и омега, и все, что находится между ними. Двери множатся, и я начинаю медленно вращаться, вглядываясь в пучину бесконечности.

Фокус смещается; теперь я вижу себя. Мелькают картинки из детства, из юности, из старости. Передо мной простирается одномерная прямая моей жизни, и я одновременно созерцаю каждый ее участок.

Я не задаюсь вопросом возможностей, случайностей и изменений. Я не задумываюсь, когда произойдет то или иное событие и произойдет ли вообще. Случится то, что должно. Уже случается, все происходит одновременно и постоянно.

Я продолжаю медленно вращаться, и картинка проясняется: передо мной словно бегут кадры старого фильма.

Мы с Поппи и Беном, еще совсем юные, забираемся в прогулочный кораблик на юге Франции. Я тогда ничего не хотел – остаться бы дома, почитать, однако Поппи меня уговорила, и вот мы лезем по трапу на дощатую палубу, стараясь не свалиться в воду.

Я играю в догонялки с Санти в парке Сент-Джеймс. Ах, Санти, как ты смеешься, когда я пытаюсь схватить тебя, но промахиваюсь и падаю в траву! Ты бежишь назад и сам бросаешься мне в руки. Ты наполняешь мою душу радостью.

Я на больничной койке. Нет, не в больнице – в хосписе. Пищат мониторы. Я старик, я с трудом дышу. Бен стоит рядом, держа меня за руку. Как меня сюда занесло? Видимо, это важный миг жизни, даже определяющий. В груди просыпается тревога, сердце частит как сумасшедшее, все тело содрогается от выброса адреналина. Письма, письма в портфеле! Я все вижу, я знаю – произойдет неизбежное. Уже произошло, просто я пока еще не попал в тот хоспис.

Наоко... Где Наоко в этом пестром калейдоскопе?

Я кручу головой, пытаясь разыскать ее на линии жизни. Есть, вижу! Вижу здесь, вижу там.

Она плачет, я держу ее в объятиях. Сегодня Наоко потеряла двух пациентов, она страшно потрясена. Не знаю, чем утешить. Слава богу, ей не нужны слова: достаточно чувствовать меня рядом.

Она ведет меня в кино. Никогда раньше не был в кинотеатре, не видел смысла. Мы держимся за руки, следя за взрывами цвета и звука на экране, и Наоко кладет голову мне на плечо.

Мы впервые занимаемся любовью. Я стесняюсь, мне неловко, однако Наоко все равно. Она проводит меня по всем этапам наслаждения. Учащается дыхание, напрягаются мышцы. Наоко показывает мне мир, которого я никогда не понимал и к которому особо не стремился.

Это все прошлое. Я не могу в нем затеряться, как бы мне ни хотелось.

Я должен знать, где Наоко сейчас.

Она ушла с Йоном; Наоко в опасности, нужно ее спасти.

Я обязан ее спасти!

Бешено кручусь вокруг своей оси, прорываюсь сквозь прошлую и будущую жизнь, изо всех сил стараюсь сосредоточиться, найти любимого человека.

У меня вдруг замирает сердце.

Йон берет Наоко за руку и выходит с ней в снежную пустыню. Я цепляюсь за этот кадр и слежу дальше сквозь вечность. Вижу, как Йон проводит ее через портал, потом через второй и через третий.

Я следую за ними.

Не знаю как – я ведь по-прежнему в сердце гиперкуба, и все же бегу за Наоко и Йоном. Пробираюсь сквозь складки пространства, вижу каждый миг, который они провели вместе на горе. Вспоминаю Беттана с его силой воли и приказываю себе проявить такую же. Я должен толкать себя вперед, превратить уверенность в истину.

Вижу их в настоящем – в том, где нахожусь сам. Наоко лежит на снегу, свернувшись в клубок. Он стоит над ней. Наклоняется, вытягивает руку. Я кричу, и вокруг меня вспыхивает миллион светящихся точек. Они взрываются, превращаясь в сверхновую реальность пространства и времени, и на долю секунды я оказываюсь везде. Я становлюсь всем на свете.

Сверхновая вспыхивает, горит, но тут же гаснет, а я падаю на колени в снег. Наоко лежит всего лишь в нескольких футах от меня, все в той же позе эмбриона.

Йона нигде не видно.

Какая бы сила ни перенесла меня сквозь гиперкуб в это место, она потянула за собой и остальных членов экспедиции. Они стояли вокруг по колено в снегу. Сбитые с толку, потрясенные, с вытаращенными от изумления глазами. Интересно, видели ли они то же, что и я? Выложила ли перед ними Вселенная их жизнь, как панорамную картину?

После гиперперехода мы оказались на плоском заснеженном плато. Высоко в безоблачном небе висело солнце, видимость была отличной. Я обнаружил, что могу свободно дышать – стало быть, забросило нас не на самые верхние уровни. Справа плато резко обрывалось в пропасть уходящим глубоко вниз горным хребтом. С другой стороны торчали невысокие зазубренные скалы, каждая высотой в человеческий рост или чуть выше.

Между ними и лежала Наоко.

Я бросился к ней. Бежал изо всех сил, скользя по льду и перепрыгивая через камни.

– Наоко! Господи, как ты? – крикнул я, упав рядом с ней.

– Гарри... – прошептала она, подняв взгляд. – Я... я не знаю, где... Йон только что был...

Я подпрыгнул на месте.

– Он здесь? Что он с тобой сделал?

– Нет, ничего, – сев на снег, успокоила меня Наоко. – По-моему, ничего. Правда, я почти ничего и не помню.

Я стоял, озираясь по сторонам в поисках Йона, и тут кое-что увидел.

В сотне метров впереди и ниже, за хребтом, ведущим к другому плато, стояла каменная арка. В ее центре клубилась чернота, пульсирующая космической энергией, – точно такая же, какую я видел в нескольких десятках футов от вершины.

Наша маленькая группа встала у меня за спиной.

– Где мы? – подала голос Палмер. – Какого черта с нами происходило?

– Что это за штука? – перебил ее Беттан, указав на арку.

– Судя по всему, это последний переход на пути к вершине, – ответил я, окинув их взглядом.

Наоко вдруг вскрикнула от ужаса, и мы резко обернулись.

Складка пространства, из которой меня выбросило, которую я невольно открыл в попытке вырваться из гиперкуба, все еще пульсировала. Вход в нее начал расти, а черное ее содержимое – расползаться, словно раковая опухоль. Из самой середины высунулось несколько щупалец, а вслед за ними появился Джет. По обе стороны от него встали два гигантских левиафана, затем к ним присоединилась еще парочка.

– Все, хватит! – завопил Джет, и его лицо исказилось от ярости.

Порванная куртка развевалась на ветру, и его тело теперь походило на лоскутное одеяло из кожи, пятен запекшейся крови и сияющих металлическим блеском фрагментов.

– Мы больше не готовы терпеть, вы не имеете права на жизнь!

Страж сбросил с плеча дробовик, но, попытавшись его перезарядить, обнаружил, что патроны кончились. Левиафаны бросились вперед, издавая пронзительный скрежет.

– Вот ведь черт, – пробормотал Страж, швырнув ружье на землю, и, выхватив пистолет, открыл огонь.

Пули одна за другой впивались в чудовищ, из ран сочилась синяя слизь, однако они не сбавили хода. Возможно, они и боялись огнестрельного оружия, и все же гнев победил.

Я рывком поднял Наоко и потащил ее вправо, лавируя между зазубренных скал. Беттан метнулся влево и, вскинув пистолет, тоже принялся выпускать пулю за пулей.

Палмер застыла с дробовиком наперевес. Как только левиафан подобрался достаточно близко, она выстрелила два раза подряд. Чудовище полетело кувырком, залив ее синей кровью.

Один есть!

Увы, следом за поверженным левиафаном бежал второй. Перескочив через павшего сородича, он, размахивая щупальцами, прыгнул на Палмер. Она ловко упала. Монстр перелетел через нее, поскользнулся и упал на бок.

Палмер поднялась на колени, отшвырнув бесполезное ружье, и достала из-за пояса пистолет. Чудовище снова устремилось к ней, и она всадила ему пулю прямо между глаз. Нажала на спусковой крючок еще дважды, и левиафан, содрогнувшись всем телом, с визгом рухнул.

Я перевел взгляд на Беттана – тот пятился от приближающегося к нему третьего чудовища. За спиной у него был обрыв высотой футов тридцать. Он оглянулся и, скривившись, поднял пистолет, однако чудовище выбросило щупальце и выбило оружие. Пистолет полетел в снег.

– Роджер! – крикнула Палмер, выдернув из-за пояса гранату. – Прыгайте, черт возьми!

У меня отвисла челюсть: слишком высоко... Наверняка Беттан разобьется.

Он ухмыльнулся, ответив Палмер диким взглядом, и та швырнула гранату аккурат между ним и левиафаном. Беттан прыгнул, пока она катилась по снегу.

Прогремел взрыв, и в воздух полетели куски разорванных щупалец; снег оросила синяя кровь.

Беттан невероятным образом извернулся в прыжке и сгруппировался, однако я уже не увидел, как ему удалось приземлиться. Справа появился четвертый, самый большой, левиафан и с топотом понесся к нам с Наоко. Я схватил ее за руку и толкнул за скалу, а сам прыгнул в другую сторону, стараясь отвлечь врага.

Нога скользнула по льду, и я упал лицом в снег. Перекатившись, перевернулся на спину и поднял взгляд. Существо было в нескольких футах.

Страж с ревом бросился ему наперерез и выпустил всю обойму, однако левиафан и не подумал остановиться. Я в отчаянии начал отползать в сторону. Расстояние между нами неумолимо сокращалось, и чудовище нависло надо мной, хотя Страж набросился на него сзади с голыми руками.

Выброшенное щупальце полоснуло меня по боку и груди, легко вспоров куртку, и все тело пронзила острая боль. Выплеснувшаяся из раны горячая кровь тут же замерзла на морозе.

Левиафан, встав в каких-то трех футах, вновь поднял щупальце, готовясь нанести последний удар, но Страж, выхватив нож из-за пояса, прыгнул на него сверху.

Левиафан изогнулся и хлестнул щупальцами назад, оставив глубокие раны на ногах и руках Стража, однако тот все висел у него на спине, нанося яростные удары по телу и по глазам. Я беспомощно лежал в снегу, схватившись за грудь, – не мог пошевелиться от боли, не в силах был броситься на выручку.

Щупальце обхватило Стража за пояс, начало сжиматься, и он неистово взревел.

– Стив! – на бегу закричала Палмер.

Чудовище с маху швырнуло Стража вниз, и его тело отскочило от скалы с отчетливым звуком ломающихся костей. Палмер вскинула пистолет и трижды выстрелила. Левиафан вздрогнул, отшатнулся и издал дребезжащий вопль, а затем, взметнув в воздух щупальца, развернулся к новому врагу.

Палмер отпрыгнула в сторону, перекатилась по снегу, вновь вскочила на ноги и бросилась бежать. Гигантское существо устремилось за ней, источая злобу каждым своим щупальцем.

Левиафан почти настиг Палмер, когда она остановилась и встала к нему лицом, окинув взглядом поле боя. Я по-прежнему лежал в луже крови, Страж скорчился на белом, запятнанном алыми кляксами снегу, а Наоко, невредимая, но совершенно беззащитная и безоружная, выглядывала из-за скалы. Из четырех монстров остался всего один, остальные валялись мертвыми, и на лице Палмер отразилась мрачная решимость.

Бросив взгляд на Стража, она коротко кивнула.

– Грейс... – слабо простонал тот, попытался подняться и снова упал. – Грейс, нет!

Палмер вытащила из-за пояса еще одну гранату и, сорвав чеку, широко развела руки.

– Ну давай, иди ко мне, ублюдок!

Существо на полной скорости врезалось в нее с тошнотворным хрустом, и раздался оглушительный взрыв.

По плато прокатилась ударная волна. Я зажмурился, не желая видеть, как куски тела Палмер летят во все стороны. Открыв глаза, глянул на Наоко. Она с ужасом смотрела на сцену кровавой бойни, прижав ладонь ко рту. Неподвижно лежащий Страж рыдал – многочисленные переломы не дали ему ни единого шанса броситься на выручку Палмер.

Я должен был ему помочь.

Вот только чем? Что мы могли для него сделать? Мне не удавалось отделаться от мыслей о несчастной Палмер, и меня охватило чувство глубокой обреченности.

Каким-то чудом удалось подняться на ноги. Страшно болело все, а особенно нанесенные левиафаном раны. Палмер умерла за нас: за Стража, за меня, за Наоко. Пожертвовала собой, чтобы мы выжили и добрались до вершины.

Мы доберемся, пообещал я себе.

Ее жертва не будет напрасной.

Я сделал несколько неуверенных шагов к Стражу, надеясь, что спасу его с помощью неведомых мне пока сил, но, нахмурившись, остановился.

Я кое-что забыл. На нас напали четыре левиафана, и они мертвы. Вот только вышли они из портала не одни.

Я резко обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джет, обойдя Наоко сзади, вонзил нож ей в спину.

– Не-е-ет!

Ее глаза изумленно расширились, и из уголка рта вытекла струйка крови. Джет с ухмылкой извлек из раны нож и позволил Наоко упасть к его ногам.

Нет...

Мир остановился.

Время прекратило свой бег, пространство съежилось.

Я бросился к скалам, не думая о собственной безопасности и забыв о безумце с окровавленным ножом. Мне просто нужно было добраться до Наоко, спасти ее, положить конец чудовищной фантасмагории.

Разумеется, мой порыв уже не имел никакого смысла. Джет выбросил вперед руку и схватил меня за горло. Его пальцы сжали трахею. Я попытался вырваться, однако Джет даже не обратил внимания на мою попытку. Он был необычайно силен. Я почувствовал, как мои ноги отрываются от земли.

– Все отлично, Гарольд, все правильно, – грустно произнес он. – Это провидение, понимаете?

Я задыхался, брызгая слюной и молотя ногами по воздуху.

Джет снова улыбнулся, пристально глядя мне в глаза, а потом у его виска возник ствол пистолета.

– Отвали, ублюдок, – прохрипел Беттан и нажал на спусковой крючок.

Голова Джета взорвалась.

Я упал, подполз к Наоко, лег рядом с ней и крикнул:

– Помогите Стражу! Он ранен!

Беттан тут же исчез.

Наоко еще дышала. Я приподнял ее и, обняв, прислонил спиной к скале. В спине у нее зияла огромная рана. Видимо, нож распорол легкое и повредил грудную стенку – при каждом вдохе куртка втягивалась внутрь, и Наоко захлебывалась собственной кровью. Я зажал рану рукой, понимая, что ничего этим не добьюсь, и, притянув Наоко к себе, услышал слабый стук ее сердца.

– Гарри... – прошептала она. – Все хорошо, это не твоя вина.

– Наоко, ты не уйдешь, – хрипло произнес я. – Я не готов снова тебя потерять, только не сейчас! Прошу, не бросай меня...

Она задрожала и качнула головой. В ее глазах уже появился туман смерти.

Я прижал ее еще крепче, отчаянно желая, чтобы все тепло моего тела перешло к ней. Наоко обмякла. Господи, какая она хрупкая, какая худенькая...

– Самое главное... – прошептала Наоко, – самое главное, не повторяй того, чем занимался после смерти Санти. Не забывай обо мне.

– Нет, – поклялся я, стараясь говорить твердо. В моих рыданиях Наоко точно не нуждалась. – Нет, никогда.

– Ты должен рассказать всем об этом месте. И доберись до вершины. Там... ты откроешь истину. Людям необходимо знать, что... – Она закашлялась, оставив на моей куртке кровавое пятно. – Я не хочу умирать напрасно.

Чему суждено случиться, то и будет, – прозвучал у меня голове голос Томаса. Вам решать, что вы сможете извлечь из происходящего.

– Доберусь, открою, расскажу, – пообещал я. – А потом приду к тебе. Верь мне, Наоко: что бы ни произошло, куда бы ты ни попала в той жизни... Я последую за тобой.

Она сделала несколько быстрых мелких вдохов, и ее глаза расширились от внезапного страха.

– А вдруг там ничего нет?

– Я все равно тебя найду.

Наоко опять закашлялась, вздрогнула и сплюнула кровь.

– Скажи, что мне сделать? – взмолился я. – Я не знаю, чем помочь.

– Мне так холодно, Гарри, – шепнула она. – Я просто хочу согреться.

Я прижал ее к груди.

– Когда я приду – принесу с собой тепло и огонь. Выжгу себе тропу в небесах, разыскивая тебя, и все равно разыщу. Клянусь, Наоко!

Она перестала дрожать. Ее тело расслабилось, голова легла мне на грудь, и я услышал последний вздох.

– Клянусь, – повторил я, обращаясь к горе, к ветру и снегу. – Клянусь...

Страж умер. Когда Беттан подбежал к нему, жизнь в нем едва теплилась. Палмер погибла, а без нее Стражу уже нечего было охранять. Поэтому он сдался.

Мы по-прежнему сидим на месте кровавой бойни. Беттан собирает кислородные баллоны и припасы, которые несли с собой погибшие, а я пишу. Пишу и скорблю, Хэтти.

Нас осталось лишь двое, и перед нами единственная дорога.

Портал ждет. За ним – вершина.

Здесь нас больше ничего не держит. Все потеряно, увы.

Осталась тяга наверх. Голод.

Что же дальше?

Пожалуй, пришло время выяснить.

Хэтти...^[20]

Не знаю, зачем пишу. Наверное, прошло уже много лет, однако я до сих пор ни в чем не уверен. Где меня держат? В приюте, в тюрьме? Здесь есть люди – вероятно, вполне настоящие и обычные, хотя мне они таковыми больше не кажутся. Сколько меня не было в этом мире? Имеет ли это какое-то значение?

Они суетятся вокруг, словно муравьи, над которыми занесен башмак, словно лабораторные крысы, выброшенные из привычных клеток. Ненужные, бесполезные. Порой задают странные вопросы... Слова мне знакомы: я с детства помню их звучание и грамматическую форму, я ими пользовался всю жизнь, но теперь они для меня – пустой звук. Слова представляются мне автомобилями на шоссе. Каждое предложение – строчка в заранее написанном сценарии.

Я отмахиваюсь от них, как от надоедливых мух. Похоже, они меня боятся. Бормочут свою чепуху.

Что-то сломалось, испортилось. Ни в чем нет смысла. Сижу в теплой комнате (думал, больше уж не придется!) и чувствую себя потерянным, как никогда раньше.

Как теперь найти в мире смысл, Хэтти? Ведь в этом всегда и заключалась моя работа, разве нет? Такую цель я определил в жизни. Чувствую, должен наконец объяснить тебе, что произошло на вершине той жуткой горы, пусть даже объяснение сведется к попытке разобраться с живущим во мне безумием. Надеюсь, ты не прочтешь мое письмо. Надеюсь, его не прочтет никто.

Не буду делать вид, что дам ответы на твои вопросы, – ответов у меня нет. У меня вообще больше ничего нет.

Чувствую невероятную отстраненность, страшное, глубочайшее разочарование и твердую уверенность: ничто уже не будет как прежде.

В портал мы вошли, имея при себе по одному полному кислородному баллону и самый минимум прочего снаряжения. Я прекрасно понимал, как усугубляет наше состояние высота, однако Беттан утверждал: чем быстрее мы будем двигаться вверх, тем нам будет легче.

Мне нечем было опровергнуть его доводы.

Вероятно, мы оба смирились с непреложным фактом: что бы мы ни нашли на вершине, вниз нам уже не вернуться. Элементарно не хватит припасов, да и проделать подобный путь вдвоем невозможно. Собственно, значение для нас имела лишь дорога наверх. Спуск перестал существовать как понятие.

Из портала мы вышли вместе и сделали несколько осторожных шагов вперед. Нас забросило на узкое плато шириной всего футов шестьдесят, а перед нами вздымался невысокий утес. Забраться на него было несложно – пара минут, и мы оказались бы наверху. Я четко видел точку, где подъем заканчивался, переходя в ровную площадку.

Меня вдруг пробила дрожь. Неужели дошли?

Не сказать чтобы вершина стала откровением – такие пейзажи часто встречаются на картинах. И все же она притягивала, словно огромным магнитом, пробуждала страстное желание преодолеть последние несколько уступов. Внизу нас больше ничего не задерживало, но... сможем ли мы наконец утолить голод, взобравшись на самый верх?

И что делать дальше?

Со всех сторон нас окружали пропасти – скалы резко обрывались по периметру плато, падали отвесно, и мы видели с головокружительной высоты, как слой облаков внизу растворяется в ледяных покровах, образуя сплошное белое море. Ни звуков, кроме завывания ветра, ни движения, ни жизни – только мы с Беттаном наедине со стихией.

На этот раз, вдыхая кислородную смесь через прижатый к лицу дозатор, я уже не был так ошеломлен – скорее, испытывал невыразимую печаль, вглядываясь в пелену облаков в нескольких тысячах футов ниже. Вот мы и добрались до крыши мира... Если Томас не ошибался, мы и вправду стояли на горе Меру, на горе Синай, на Олимпе.

Я ожидал, что почувствую благоговейный трепет, невероятный шок, однако душу заполнила гулкая пустота.

Беттан молча полез наверх, и мне снова, уж который раз, оставалось лишь следовать за ним, пытаясь не отстать.

Вдруг мы ничего там не найдем?

Подтянувшись, я залез на уступ, за которым лежала верхняя точка, и в голове засела навязчивая мысль: что, если там вообще ничего нет? Пик и пик, ничем не примечательная вершина? Я вздрогнул, будто получив пощечину: столько испытаний и потерь, и все напрасно? Неумолимая логика подсказывала, что здесь мы и простимся с жизнью, в этом мавзолее неуемного человеческого любопытства и эгоизма.

Как ни странно, печальные соображения нисколько не уменьшили ни первобытный зов, заставляющий работать руки и ноги, ни настоятельную потребность продолжать восхождение.

Мы проделали уже половину пути наверх, когда стало понятно: вершина горы – вовсе не пик. Скалы не смыкались в одну точку, как мог бы предположить человек, знакомый с процессом схождения тектонических плит. Уже с того места, куда мы добрались, напрашивался вывод, что наверху нас ждет ровная площадка округлой формы, напоминающая высеченный из камня пьедестал.

Я немедленно вспомнил ацтеков с их обрядами жертвоприношения, мумий, замороженных на вершинах Анд, и египетские пирамиды, возведенные по образу горы, где хоронили покойников.

В голове всплыли прочитанные в детстве строки из Книги пророка Осии: они приносят жертвы на горных вершинах, где приятная тень.

Меня объял усиливающийся с каждым шагом страх, однако остановиться я уже физически не мог. Мы почти достигли вершины, и над нами нависла кромка маленькой площадки. Вцепившись в нее, мы посмотрели друг другу в глаза. Видимо, нам обоим пришло в голову одно и то же: какими бы разными мы ни были, какие бы у нас ни случались стычки, сейчас это не имеет значения. Что бы ни ждало нас наверху, мы встанем там плечом к плечу.

Подтянувшись, мы перевалились через край и тут же вскочили на ноги. Беттан помогал мне всю дорогу – один, с искалеченной рукой и располосованной грудью, я не дошел бы до цели. Здесь не было ни льда, ни снега, дул легкий ветерок. Мы стояли на идеально ровной поверхности.

В самом центре круглой площадки нас ждал Йон.

– Итак, вы добрались. Отличная работа! – Его голос изменился, стал ниже, мрачнее и звучал так, словно вместо Йона в унисон говорили два или три человека, а тело мерцало, отражая свет. – Не ожидал, что вас будет двое.

Что он несет?

Уставившись на Йона, я вздрогнул. Этот человек забрал мою жену и привел ее прямиком к смерти, а теперь уверенно стоит на вершине, будто никогда отсюда и не уходил.

Что, черт возьми, происходит?

– Как вы сюда попали? – прорычал Беттан, отняв от лица дозатор и сжав кулаки.

Его грудь бурно вздымалась, плечи напряглись.

Йон удивленно склонил голову, словно рассматривая экзотического зверя в зоопарке.

– Вы справились с восхождением, первыми за две тысячи лет шагнули на вершину горы. Вы – лучшие представители своего вида.

– Лучшие?.. – воскликнул я, забыв, что стою в кислородной маске.

Сорвав ее, обнаружил, что могу свободно дышать. Воздух был чистым и свежим, как в ясный день в начале весны.

Я сделал шаг назад и осторожно глянул вниз. Да, крыша мира, под которой уходят вниз коварные склоны. Отчего-то перестали ныть ноги, а грудь расправилась – наконец не нужны кислородные баллоны!

Губы Йона медленно сложились в улыбку, неестественно изогнувшись в уголках.

– Вы сейчас в самой высокой точке. Все и так непросто, так что давайте не будем усложнять.

Я не отводил от него взгляда.

– Кто... кто вы?

– Я вас не обманывал, Гарольд. Ни вас, ни других членов экспедиции. Я действительно антрополог, изучаю человека и его биологическое, физиологическое и социальное развитие. Это, скажем так, мое хобби.

– Ах, хобби? – повторил я.

Перед глазами у меня замелькали события, случившиеся с начала похода. Джет, бьющий ножом Полину, летящий со скалы труп Томаса, Палмер с гранатой в руке, тело Наоко в моих объятиях...

Я не хочу умирать напрасно.

Беттан неторопливо достал из кармана пистолет и прицелился в Йона.

– Сейчас вы объясните, что здесь творится, и не вздумайте тянуть время.

– О, прошу вас... – улыбнулся Йон, словно Беттан наставил на него игрушечный револьвер, и сделал шаг к нам.

Я с трудом подавил желание отступить, развернуться и кубарем скатиться со скалы.

– В угрозах нет необходимости, я и так расскажу все, что вам нужно знать. В конце концов, вы заслужили.

– Вы один из них, верно? – дрожащим голосом спросил я. – Один из богов, которым поклоняются левиафаны?

Йон вздохнул, театрально покачав головой, и начал разоблачаться. На землю полетели шапка, шарф и куртка. Наконец он остался лишь в брюках и майке. Его череп оказался совершенно лысым, а светло-коричневая кожа поблескивала в солнечных лучах.

– Вы об этих несчастных? Да, они продукт одного из наших ранних экспериментов. Исследование форм разума закончилось не слишком удачно – вероятно, степень нашего вмешательства оказалась слишком велика. Развитие должно быть органичным. Тем не менее мы сохранили часть экземпляров как напоминание о провале. Увы, они страшно ревнуют к тем, на кого мы обращаем внимание. Очень трогательно.

Беттан шагнул вперед с искаженным от ярости лицом, продолжая целиться в Йона. Рассказ его явно не устроил.

– Что еще за эксперимент?

– Эксперимент под названием «Жизнь», Роджер. – Йон потер лысую голову крупной рукой. – У нас имелась грандиозная идея – создать существа, с которыми мы смогли бы контактировать, а в один прекрасный день даже взаимодействовать.

Мое лицо обдул легкий теплый ветерок, и я снял шапку с шарфом. Уж и забыл, что ветер может быть теплым.

– Вы имеете в виду – как взаимодействуем с ва-ми мы?

– Боюсь, не совсем, – мрачно опустил голову Йон и ткнул пальцем себе в грудь. – Вот это тело – одна из последних разработок. Небольшой тест ради коммуникации. Мы ведь не скрываемся: несколько тысячелетий пытались выйти с вами на контакт, показать, что мы здесь, рядом, однако вы были не готовы нас увидеть.

Он подошел к краю пропасти и глянул вниз, словно оценивая путь, который нам пришлось преодолеть.

– Итак, мы создали внешнее подобие человеческого тела. Сам я не здесь, это лишь малая часть меня. Даже не эхо, а его отголосок. Сработало как надо, и все же я не назвал бы наши отношения взаимодействием. Так или иначе, я получил удовольствие от весьма поучительного опыта.

Я растерянно моргнул, осмысливая его речь. Мне пришло в голову, что все мои воспоминания о Йоне имеют весьма обрывочный и туманный характер, словно он и вправду никогда по-настоящему не был рядом с нами, вплоть до самого конца. Не принимал участия в наших стычках, никак себя не проявлял во время восхождения. По большому счету, никогда не вступал в дискуссию. Когда он пропадал из виду, о его существовании просто забывали.

Как же я раньше не обратил внимания на эту особенность? Почему не придал ей значения?

Нет, он говорит невозможные вещи. Бред, безумие!

– Подождите, – перебил его я, подняв руку. – Стало быть, вы создали жизнь. Сотворили нас. Но что дальше? Зачем эта гора? Вы решили ставить перед нами задачи?

Йон пожал плечами, не отводя взгляда от пропасти.

– Жизнь – сложный процесс. Мы попытались создать стартовые условия и дальше не вмешиваться, однако сотворенные нами миры впадали в застой. Еще до того пробовали искусственно ускорять развитие, ненавязчиво подталкивая порожденных нами разумных существ вперед, способствуя прогрессу. С левиафанами все кончилось в некотором роде катастрофой – да вы сами видели. А вот люди... – Он повернулся к нам лицом. – Люди стали счастливым билетом. Выяснилось, что невозможно заставить жизнь развиваться, как тебе заблагорассудится. Она должна быть подготовлена к качественному рывку, должна дозреть.

– Нет! – замотал головой Беттан и окинул Йона диким взглядом. – Я вам не верю! Вы хотите сказать, что я – продукт лабораторного эксперимента? – Его палец на спусковом крючке заметно дрогнул, и Беттан начал мерить шагами узкую площадку. – Нет, чушь! Никакой я не продукт!

Я судорожно стиснул руки. Йон сбил меня с толку, ошеломил и разозлил.

– Зачем вы забрали Наоко? Зачем увязались с экспедицией? Зачем?

Йон раздраженно щелкнул языком.

– Насчет Наоко: вы потеряли темп, и я чувствовал, что вам необходим стимул. А присоединился я к экспедиции, чтобы посмотреть, как вы справитесь с горой. Оценить вашу готовность.

– Готовность к чему?

– Вступить в новую стадию развития, – объяснил он, подчеркивая каждое слово. – Такое уже случалось. Несколько сотен тысяч лет назад человечеству была предложена другая задача, хотя в том эксперименте я не участвовал. Вы решили ее успешно, и мы сочли, что вы готовы к следующей фазе эволюции.

Беттан продолжал бегать взад-вперед – откуда у него только бралась энергия, если последние дни мы все были истощены до предела...

– Я не могу с этим смириться, я отказываюсь, – бормотал он.

Не обращая на него внимания, я сосредоточился на словах Йона.

– Следующая фаза эволюции? Можно подробнее?

Йон развел руки, будто пытаясь обнять меня издалека.

– Язык, сознание, самоанализ, способность рассуждать – вот чем человек отличается от других живых существ на планете. Да, многое из того, чем вы наделены, – наш дар. Он сработал, подняв вас к новым высотам. Мы наблюдали за вами с огромным интересом, однако следовало подождать, пока вы не дозреете до нового этапа – в технологическом, интеллектуальном и психологическом смысле. Гора – прекрасный тест. Каждые несколько сотен лет мы подбрасываем человечеству этот вызов, но вы первые, кому удалось с ним справиться.

Я оглянулся на Беттана. Тот стоял на краю плато, уставившись вниз, и качал головой. Он так и не скинул с себя теплую одежду, словно и вправду отказываясь принимать откровения Йона за истину. Пистолет в его правой руке ходил ходуном, а левая то и дело бессознательно сжималась в кулак.

Обернувшись к Йону, я спросил:

– И что теперь будет?

– То же самое, что в последний раз. Один из вас станет для меня представителем вашего вида, и я подниму его сознание на более высокую ступень. Вы станете основоположником совершенно новой разновидности людей – гомо альтиор, высшим человеком, искрой, от которой возгорится огонь.

– Почему лишь один из нас? – нахмурился я.

Йон сделал пару шагов, сократив расстояние между нами до нескольких футов. Без одежды его тело выглядело странно: безволосое, гладкое, словно вылепленное из воска. Подняв руку, он протянул ее вперед, раскрыв ладонь, на которой сияла маленькая голубая жемчужина.

– Все, что нужно, – это единственное зерно, идеально приспособленное для вашей стадии эволюции и особенностей физиологии. Мы создавали его тысячелетиями. Другого во Вселенной нет. Оно войдет в вас, перепишет ваши биологические характеристики, дополнит их, и вы, давая жизнь потомкам, наделите их новым качеством.

– Допустим, мы откажемся? – резко бросил Беттан, развернувшись от края. – Вдруг мы не хотим?

– Откажетесь? – засмеялся Йон, будто его позабавил несмышленый ребенок. – Вы не можете отказаться. Наступил момент истины – вы прошли испытание, и теперь настало время вас возвысить. Уйдете вы – придут другие. Считайте, что вам наступают на пятки. Это судьба вашего вида.

– Вы не можете просто взять и переписать нашу судьбу! – Задрожав от гнева, Беттан вновь направил пистолет на Йона. – Не можете взмахнуть волшебной палочкой и определить, кем нам быть. Кем мне быть!

Он выстрелил, и по плато прокатилось эхо. Йон даже не шелохнулся, лишь бросил любопытный взгляд на грудь, куда угодила пуля. Ни раны, ни крови там не было.

– И все же это неминуемо, Роджер. – Голос Йона стал суровым, слова звучали отрывисто. – Иначе человечество обречено на вечную стагнацию. Оно никогда не поднимется на другой уровень. На вас перестанут обращать внимание, о вас забудут, вы будете прозябать в своем жалком мирке, на крошечной планетке, и никогда ничего не достигнете.

– Выбор в любом случае за нами, – настаивал Беттан.

– Выбор – это глупейшее заблуждение человека, – закатил глаза Йон. – Вы приспосабливаете свой мирок под себя, но создан он силами куда более могущественными, чем вы способны постигнуть. А вы говорите – выбор. Смешно, нелепо! Нет уж. Возвысившись над остальными, вы не можете сказать «нет». Был ли у вас выбор – лезть в гору или нет?

Он сделал еще шаг и навис над нами. Его фигура словно росла на глазах.

– Переход к следующей стадии неизбежен.

Беттан уставился на него, приоткрыв рот. Мне показалось, что мой напарник хочет продолжить спор, что дело сейчас дойдет до крика и оскорблений, однако он промолчал. Глянув на пистолет, опустил руку, прикусил губу и, покачав головой, отвернулся.

Я тоже отвел взгляд от Йона – следовало разрушить его чары. Поднял глаза к сияющему яркой голубизной небу, раскинувшемуся над нами подобно куполу собора, и вдруг мне все стало предельно ясно. Стоя на вершине мира и глядя в небеса, я ощутил, как мой мир сжался до размеров клетки с домашней крысой. Все, что я сделал или не сделал в жизни, все удачные и неудачные поступки представляли собой выбор пути в лабиринте, из которого есть лишь один выход.

Свободен будешь ты, как горный ветер, но в точности исполнишь повеления мои. Так шептал мне восставший из могилы Томас.

Мы молчали; Йон терпеливо ждал.

Опустив взгляд, я посмотрел на маленькую голубую жемчужину в его ладони – крохотное зернышко, содержащее огромную мощь. Будто нэцкэ, подумал я, несущие в себе прошлое.

Вот только зернышко никакого отношения к прошлому не имело.

Внутри него было заключено наше будущее.

Подняв голову к небу, Беттан вдруг засмеялся, и его смех, сперва совсем тихий, быстро перерос в клокочущий в груди истерический хохот. Он согнулся, прижав руки к животу.

Я нерешительно двинулся к нему – не сошел ли мой товарищ с ума? Возможно, реакция на шокирующие новости?

Слава богу, Беттан наконец перевел дыхание и разогнулся. Сняв шапку, приблизился к Йону.

– Что ж, я буду вашим кандидатом, – заявил он.

– Э-э-э... что, простите? – нахмурился я.

– Очевидно ведь, что это должен быть я.

На лице Беттана появилась странная улыбка. Расстегнув куртку, он отбросил ее в сторону и гордо выпрямился, играя мышцами под рубашкой.

– По-моему, такой выбор вполне разумен. Вы ведь ищете наиболее достойного представителя человеческого рода, вам нужен лучший экземпляр нашей расы? Это я и есть.

Я едва не задохнулся от отвращения. Все мое существо восстало против сценария, в котором Беттан станет прототипом будущего человека. С другой стороны, нас всего двое. Если не он, то кто?

– Сомневаюсь, что вы наиболее достойный кандидат, – вздохнул я.

Беттан лишь фыркнул.

– Вы единственные, кто справился с испытанием, – бесстрастно заметил Йон. – И один, и другой могут быть избраны. Я следил за вами – вы оба достойны, хотя и по совершенно разным причинам.

– Что за ерунда! – процедил Беттан, не обратив внимания на слова Йона. – Хотите сказать, вы поднялись на гору? Это я затащил сюда вашу жалкую задницу. Сколько раз я спасал вам жизнь? Я – лучший из нас, и обсуждать тут нечего.

– Это какая-то... – начал я и прикусил язык.

Я вымотался до предела, был сломлен морально и более ни на что не способен. Сил спорить не осталось. Если Беттан хочет стать образцом нового человека – почему нет? Меня эта история не интересует. Лично мне никакого будущего не светит. Все, конец.

– Что ж, отлично, – пожал плечами я.

Беттан ухмыльнулся и подошел к терпеливо ожидающему нашего решения Йону.

– Есть ведь только один шанс, так? – спросил он. – На такое же зерно никто больше претендовать не сможет?

– Второго зерна нет. Оно – суть эксперимента, и воспроизвести его снова нельзя.

– Замечательно, – пробормотал Беттан. – Очень хорошо...

Я лишь покачал головой. Даже в эпицентре дурного сна им безраздельно владела самовлюбленность.

– Говорите, что нужно делать, – продолжил Беттан.

– Встаньте передо мной, – велел Йон, – и откройте свою сущность будущему.

Беттан широко развел руки в стороны.

Йон взял зерно большим и указательным пальцами и прижал к груди австралийца. Его рубашка расстегнулась сама по себе и упала на землю, за ней майка.

Зерно коснулось обнаженной кожи, мигнула синяя вспышка.

Беттан ахнул. Его ноги едва не подкосились, однако он заставил себя стоять прямо. Зерно с легким треском начало врастать в грудную клетку, и крошечные синие молнии, пройдя по всему телу, заиграли на шее и на лице.

Вскоре зерно исчезло, и Беттан засветился – сперва глубокой морской синевой, затем желтым, словно солнечный луч. Разноцветный поток заструился из его кистей и пальцев.

Австралиец открыл рот, судорожно хватая воздух, и вдруг поднялся на пару дюймов вверх. Оторвавшись от земли, он еще шире растопырил руки и выгнул спину, продолжая озарять маленькое плато мягким светом.

Из него вырвался сноп чистой энергии, подобно удару молнии, и я попятился, едва не упав на колени. Когда я снова поднял глаза, Беттан возвышался над нами, словно сверхчеловек.

Словно сам Бог.

– Дело сделано, – заявил Йон, и мне показалось, что в его голосе сквозит облегчение. – Зерно наконец посажено. Гомо альтиор, добро пожаловать в новую эру человечества!

Беттан обернулся ко мне. Его широко распахнутые глаза излучали бешеную энергию. Он сделал несколько шагов – немного неловко, будто заново привыкая к своему телу. Вытащив из кармана пистолет, с любопытством его рассмотрел и покрутил в руках с напряженной гримасой. Мне показалось, что Беттан пытается умерить внутреннюю боль, сражаясь с первобытным инстинктом.

– Своей судьбы я властелин, своей я жизни господин, – хрипло произнес он, а затем поднял пистолет, сунул ствол в рот и нажал спусковой крючок.

Его голова взорвалась облаком кровавых брызг, и тело рухнуло на землю.

Йон ошеломленно открыл рот.

– Что ты наделал? – прошептал он.

Его лицо на миг исказилось от гнева. Он обмяк, упал рядом с трупом Беттана и, испустив тяжелый вздох, исчез из нашего мира.

Гора под моими ногами вздрогнула, бешено затряслась и вдруг растворилась. Я полетел в пустоту, кувыркаясь и крутясь в бесконечном пространстве. Тысяча, пять, десять тысяч футов... Глаза нестерпимо жгло, все тело содрогалось в конвульсиях.

Я попытался набрать воздуха, но воздуха не было.

Мир стал черным с тонкими прожилками света, и я снова прошел сквозь сердце исчезающего гиперкуба. Время ускорилось, вокруг меня с пугающей скоростью проносилась Вселенная.

Я старался уцепиться за что-нибудь реальное. Неужели в этом мире ничего не осталось? Если время и пространство никуда не делись из клубящейся вокруг тьмы, значит, должно было сохраниться и что-то еще. Моему разуму требовалась опора.

Я думал о Томасе, Наоко, обо всяких пустяках, однако видел лишь длинную линию человеческой истории – прерванный эксперимент, стремительно проваливающийся в черную дыру энтропии и абсолютной пустоты.

Я продолжал падать, кружась, переворачиваясь и пробиваясь сквозь ветер и облака.

Зажмурившись, сосредоточился на единственном воспоминании, которое больше никогда не хотел от себя отпускать.

Санти.

Взгляд, с которым он произнес первые свои слова.

Улыбка, возникающая на его лице во время рисования.

Верни меня обратно, взмолился я. Сделаю все, только верни...

Затем голову заполнила гулкая пустота.

Я очнулся где-то в деревенской местности. Тяжелая куртка пропала на вершине, а вот рюкзак остался при мне. Я очутился в Англии, хотя не знал, каким образом и почему. Но раз меня выбросило в это место – скорее всего, так было предначертано.

Впрочем, меня уже не беспокоят все эти «зачем» и «почему».

Причинно-следственные связи больше не имеют никакого значения.

Пришли какие-то люди, забрали меня и привели сюда. Им показалось, что я веду себя странно. Возможно, что и вовсе нетипично для земного человека. Счастливчики! Они и не подозревают, что на самом деле значит быть человеком.

Что мне теперь делать, Хэтти?

Куда идти?

Сижу в кресле, уставившись в окно, а из него смотрит пустота.

Для меня в мире не осталось ничего, и все же я ощущаю желание действовать. Вероятно, то же самое чувствует Сизиф, пробуждаясь каждое утро у подножия горы.

Он знает, что подъем наверх бесполезен, в нем нет никакого смысла, – и все же карабкается по уготованному для него пути.

Цель неважна, главное – двигаться.

Важен каждый новый шаг.

Ну, пора подниматься из кресла, Гарольд. Пора шагнуть дальше.

Где бы я ни оказался, да поможет Бог глупцу, который на сей раз меня найдет.

Послесловие

Ко второму изданию «Восхождения»

Мой брат умер в двадцатом. С самого первого дня публикации его писем пошли нескончаемые разговоры о доказательствах, о любых свидетельствах, которые убедили бы общество в их достоверности. Письма стали своего рода сенсацией в среде массовой культуры, вдохновляя участников интернет-форумов и сообществ, посвященных раскрытию смысла горы и историй, рассказанных Гарольдом.

Многие из упомянутых им людей существовали на самом деле. Джет Таулз действительно работал в восьмидесятых в Массачусетском технологическом институте. Имеются письменные подтверждения, что в то же время в Лондоне жил и геолог Томас Фанг. Оба бесследно исчезли.

Широко известны имена сэра Роджера Беттана и доктора Полины Воликовой. Предположительно, оба умерли еще до публикации писем. То есть Беттан пропал, и средства массовой информации сообщали о несчастном случае при одном из восхождений. Тела его так и не нашли. Семья Воликовых настаивает, что Полина мирно скончалась во сне в Москве, в девяносто пятом. Этот факт горячо оспаривается скептиками, однако семья Полины хранит молчание.

Нет никаких свидетельств, что Грейс Палмер и Стив Батиста (не говоря уж о персонаже по прозвищу «Страж») – реальные люди. В армейских архивах они не значатся и в Соединенных Штатах никогда не проживали. Равным образом никто и никогда не слышал о транснациональной корпорации «Аполлон».

Многие сторонники теории заговоров расскажут вам в Интернете, что все это совершенно неудивительно.

Большинство популярных экспертов уверены, что письма Гарольда – фикция, а вот о самом Гарольде написано немало. В промежутке между первым и вторым изданием писем было проведено немало исследований, которые сделали достоянием общественности многие факты его жизни.

Вне всяких сомнений, они с Наоко жили и работали в Лондоне, где усыновили мальчика по имени Санти. Пол Идрис рассказывает о трагической истории гибели Санти, упоминая многие подробности, присутствующие в письме Гарольда. Впрочем, Пол настаивает, что вина моего брата не столь очевидна, как считал он сам. Не могу сказать, сколько правды в его словах. Возможно, он просто не хочет бросать тень на Гарольда.

Больше всего меня поразило, что брат прожил большую жизнь, о которой я не имел ни малейшего понятия. Мы никогда не были особенно близки, даже в детстве. О семье Гарольда, о ребенке и об ужасной трагедии я узнал лишь из писем. Он никогда не делился своей историей. Раскрывшаяся после его смерти тайна останется со мной на всю жизнь.

Я знаю, что моя дочь любила Гарольда, а он любил ее. Харриет позволяла ему заглушить боль от утраты собственного ребенка. Что ж, я могу только радоваться: моя семья сумела дать ему хотя бы такую малость.

Обнаружили Гарольда в Суррее в девяносто первом. На него набрели туристы, когда он сидел на берегу Френшем-Литтл-Паунд – озера, где утонул его сын, всего в часе езды от госпиталя Святой Бригитты, который и стал ему домом на долгие годы. Гарольд был изранен, грязен, истощен и не мог объяснить, как долго просидел на берегу.

Он нес полный бред, бранился и даже проявлял агрессию. Туристы вызвали полицию, но та не смогла установить личность моего брата, поэтому решено было его задержать. Судя по воспоминаниям очевидцев, он отбивался и кричал, что никуда уходить не хочет.

Пара пожилых констеблей уверяет, что нашли Гарольда в девяностом, за год до того, как он, судя по его рассказам, сел в направляющийся к горе самолет. Увы, архивы тех времен утеряны в результате наводнения в начале двухтысячных.

Через год после первой публикации «Восхождения» психиатр Тадеуш Шальтман написал работу под названием «Психологическая травма, усугубленная фантазией: письма Танмора», в которой утверждает, что картина болезни моего брата – яркий образец психотического срыва, вызванного смертью близкого человека и сопровождающегося комплексом вины. Якобы Гарольд создал в своем воображении нечто вроде личного чистилища. Нафантазировал для себя ад, которого, по его мнению, заслуживал, где был беспомощен, где должен был понести неминуемую кару, – и затерялся в глубинах преисподней.^[21]

Что бы ни случилось с моим братом, к кому бы из экспертов вы ни решили прислушаться, нет сомнений: мы в любом случае имеем дело с трагедией. Впрочем, если вы верите письмам Гарольда, как в конце концов поверил в них я, – возможно, мы найдем повод для оптимизма.

Точно знаю, что Гарольд никогда не забывал о своей семье. Утратив в последние годы связь с реальным миром, мой брат регулярно выполнял один важный ритуал. Как только представлялась возможность, он брался за пластмассовый ножик и кусок мыла, из которого вырезал фигурку женщины с ребенком. Нэцкэ позволяла ему вечно хранить память о близких людях. Предпочитаю думать, что, совершив акт самосожжения, Гарольд исполнил данное Наоко обещание: он собирался разыскать ее и принести с собой тепло и огонь.

Если верны приведенные в одном из писем слова Томаса, то частица Гарольда до сих пор живет на той горе, не ограниченная ни пространством, ни временем. И там, в навечно застывшем фрагменте вечности, рядом с ним живут Наоко и Санти.

Надеюсь, они счастливы.

Выражение признательности

Вряд ли «Восхождение» родилось бы без поддержки совершенно фантастических людей, забиравшихся на гору вместе со мной.

Благодарю Алекса Кокрейна, моего агента, который разглядел потенциал в ранней версии произведения и неизменно поддерживал меня на каждом этапе.

Большое спасибо редакторам – Вики Лич и Делии Тэйлор, которые помогли мне вжиться в суть книги и заставить ее заиграть яркими красками. Очень признателен командам «Harper Voyager» и «Riverside Books», в том числе Элизабет Вазири, Джинн Диллинг Мартин и Эшли Гарланд, а также многим, многим другим.

Благодарю моих дорогих собратьев по перу и группу «Книголюбы» – Лию Холланд, Элеанор Имбоди, Талию Ротшильд, Ли Сандвина и, наконец, Дэйва Гудмена. Вы – моя надежная опора. Без вас я не создал бы ничего стоящего.

Большое спасибо команде «C&W», трудившейся в поте лица ради меня и моей книги на всех стадиях литературного процесса, включая Люка Спида, Анну Вегьюлин, Матильду Эйрис, Трейси Ингленд и Доркас Роджерс, а также Александру Машинист и всю команду «ICM».

Чрезвычайно признателен Тому Китвуду за поправки, связанные с моим недостаточным знанием многих наук, а также Данкену Карнеги – за то, что исправлял ошибки в латыни. Спасибо Лауре Черкас за все остальные коррективы. Благодарю моих удивительных друзей и первых читателей, поддержавших меня на нелегком пути: Данни Нейсона, Линду Ли, Карин Сэмьюэл, Майка Уилхауса, Эндрю Куэйлса, Одри Грейтхаус, Росса Фермеджа, Кристи Уонг, Эмму Уонг и Джейд Фок.

Я признателен родителям за их неизменную и безоговорочную поддержку во всех моих начинаниях. Она значит для меня куда больше, чем вы думаете.

И наконец, самое главное: огромное спасибо моей чудесной жене Эллис и моей замечательной семье. Эта книга – для вас. Вы для меня – весь мир, вечно и навсегда.