Чайный Лис

Янтарь и Лазурит

Иллюстрации: пан вишенка, Neirdr

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © Random Illustrator / Shutterstock.com / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Чайный Лис, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1. Лазурит прибывает в страну Бессмертного Нефрита

Тигуса пала.

Огонь, как разъяренный зверь, охватил деревья, кусты, небольшие домики, не оставляя пустого места. Смерть пришла на землю божеств. Разрушительные багровые вихри взметнулись к небесам, словно рвущиеся к солнцу защитники острова, в то время как драконы исчезли.

Языки пламени поглотили храм верховной лисы, некогда возвышавшийся над Тигусой и державшийся до последнего. Но теперь он пылал, как погребальный костер. Резные колонны рушились с грохотом, причиняющим боль каждому последователю верховной лисы, крыши плавились, стекая на грязную землю золотыми слезами. Стены храма давно пошли трещинами и прогорели, но не сдавались, будто дух самого острова отчаянно цеплялся за дом бывших божеств. Однако силы верховной лисы не хватило, чтобы сохранить единственное убежище. Горела не просто древесина – пахло лекарственными травами, чернилами, бумагой, кровью. Беспощадный огонь пожирал священные артефакты, древние свитки – все, что обитатели острова защищали от чужих глаз, – и не останавливался на этом, испепеляя шерсть несчастных, совсем ослабших лисов, которые отбивали удары клинков и копий, а после переметнулся и на людей.

Треск обваливающихся стен сливался с предсмертными криками, лязгом стали, ревом пламени – весь остров стонал в агонии. Тяжелый дым вгрызался в легкие, обжигал глаза, превращал мир в настоящий кошмар. Он заволок небо и опустился на землю, луны больше не было видно.

Но и некому было смотреть.

Не стало страны Тысячи Трав. Населявшие ее лисы бились с армией королевства Сонгусыль, их лезвия, когти и клыки вонзались в плоть врагов, хвосты мелькали в мареве, словно угасающие искорки жизни, пока и они не исчезли вместе с драконами – те пропали раньше, в самый нужный момент, накануне великого сражения. Лисы скрестили клинки с людьми и перед гибелью от мечей вдруг растворились на глазах. Сомнения грызли их сердца. Почему Сонгусыль, союзник, друг... нет, те, кто воспевал их как божеств, решили напасть? Драконы оставили их одних, а не сразились плечом к плечу – неужели золотой дракон предал верховную лису? И зачем люди ворвались в храм? Что было настолько ценным, ради чего стоило стереть с лица земли целый остров?

Лишь некоторых детей успели переправить дружественные каппы^[1] на крошечных яликах^[2]: все крупные суда сгорели, из взрослых не осталось никого, а если кто и выжил, то больше не вернулся.

Некогда великая земля, гордо носившая имя Тигуса, была уничтожена за ночь. Людьми, которые поклонялись лисам, строили храмы в их честь, а в один миг обнажили мечи против своих божеств и сожгли священную территорию.

Нога человека в темных одеяниях ступила на землю, куда опустилось мрачное покрывало из пепла. Плащ собирал грязь, золу, кровь, но его владелец этого не замечал. Совсем недавно от его величественного вида люди падали перед ним на колени, а лисы и драконы относились с почтением. Теперь же его окутывала пугающая аура, словно густой туман, повисший над болотом посреди беззвездной ночи и спрятавший последние проблески света.

Юноша сделал шаг – зловещая аура сгустилась еще сильнее, даже темные пятна виднелись в воздухе. Он нахмурился, ощущая давящую на плечи тяжесть, свел брови и надавил пальцами на виски, после чего качнул головой и приоткрыл глаза.

Пустой взгляд. В выражении лица не осталось ни тени былой боли, окружавший его туман проявлялся четче и не просто следовал по пятам, а исходил от самого человека.

Ступени разрушенного храма, укрытые обгоревшими листьями гинкго, остались позади вместе с человеческими трупами в доспехах и потускневшими драгоценными камнями, юноша продолжал двигаться вперед – медленно и бездумно. В голове не осталось ни одной мысли, он просто переставлял ноги, брел в сторону сожженного леса, от которого остались одни обугленные пики стволов – такие же мрачные, как и сам человек. До развалин не доносился плеск волн, словно сам океан затих и скорбел по погибшей Тигусе.

В руке юноша сжимал длинный меч, источавший насыщенную зловещую энергию. От лезвия исходили черные искры, доспехи и единичные украшения плавились, крошились, пока не превратились в пыль. Хотя острие клинка и не касалось земли, из-за слишком мрачной ауры под ним оставалась темная дорожка, словно меч выжигал все за собой и устилал пеплом. Смерть обрушилась на некогда мирные земли. Тот, кто долгие годы находился в заключении в тайных залах храма верховной лисы, наконец-то заполучил свободу.

К горлу подступил ком, юноша сотрясся от сильного кашля и нахмурился, шаг стал тяжелее. Выдержит ли это тело?

Ноги подкосились, человек с гордо поднятой головой не устоял и опустился на одно колено, крепко стискивая рукоять длинного меча и держась за него как за опору, плащ сдуло ветром. Его тело, а быть может, и меч выпустили черную волну, что молниеносно накрыла весь остров с побережьем, а за ней куполом сгустился непроглядный туман, на десятки лет скрывая некогда великую светлую землю Тигусу от теплых солнечных лучей и блеска манящих ярких звезд, а вместе с ними и от всего мира.

* * *

– Суйгуй^[3] больше вас не побеспокоит, – твердо заявил низкий мужской голос; решительный взгляд голубых глаз только подтверждал его уверенность.

– Премного благодарим, добрый монах Сюаньму, не задержитесь ли вы еще в нашем небольшом городке? – Женщина потерла руки друг о друга, стараясь согреть их и в то же время надеясь, что монах останется еще ненадолго. – Соседи жаловались, что всюду шастает нечисть, быть может, вы бы помогли сделать это место добрым и мирным, как в прежние времена? Поживите пока у нас, мы расплатимся чем сможем.

Она свела брови и сурово посмотрела на мужа, отчего тот только молча закивал. Эти небогатые простолюдины не могли отблагодарить деньгами, но были готовы предоставить кров и еду, однако монах лишь вздохнул и сложил руки за спиной.

Женщина говорила правду: нечисть потеряла страх и даже средь бела дня выбиралась из своих укрытий и нападала на людей. Шифу^[4] рассказывал, что на его веку эти твари прятались от чужих глаз и почти не подкидывали монахам работы, поэтому он и его соученики посвящали большую часть времени тренировкам и духовным практикам. Молодому же поколению все чаще приходилось отлавливать опасных существ, осмелевших за последние двадцать лет.

– К сожалению, я сегодня же покину Даогу.

Он опустил голову, не в силах смотреть в лицо несчастной женщине. Несколько дней назад ее младший сын играл во дворе, копался в грязи и случайно вырыл могилу давно похороненной собаки. Сначала он принял кости за игрушки, пока мать в ужасе не отобрала их и не выбросила, вот только не знала она, что одну из них, совсем крошечный палец, он продолжал держать в руках.

Дух умершей собаки обратился суйгуем и пожелал вернуть часть своего тела на место.

В первую ночь хозяева дома слышали лишь протяжное завывание за окном, но, когда вышли посмотреть, никого не обнаружили. На следующую – кто-то скребся под дверью, даже едва заметные отметины оставил, а на третью – нечто откусило их сыну мизинец. Ребенок так визжал, что поднял на уши всех соседей.

В тот день через Даогу проезжал монах Сюаньму и услышал эту историю на улицах, после чего разыскал спрятанную мальчиком кость и упокоил дух собаки. Не мог пройти мимо.

Он полагал, что это не займет много времени, к тому же точно не знал, куда направлялось более опасное чудовище, за которым охотился последние несколько месяцев. По слухам, оно успело добраться до Сонгусыля, страны Бессмертного Нефрита, которую здесь, в Цзяожи, произносили как Сяньюй, а где именно притаилось – не знал никто.

Однако женщина смотрела грустно и тоскливо, ее лицо приняло столь несчастное выражение, что монах опустил голову. Он не мог позволить себе задержаться еще дольше, иначе жертв станет больше, и не от какого-то пустякового духа, а от настоящего кровожадного чудовища.

– Моя дочь работает служанкой в доме семьи Ли, – плаксивым голосом заговорила женщина. – Люди на рынке в страхе обсуждают, что кто-то скребется по ночам, но кто – они не знают, не находят. А если моя дочь также останется без пальца или, не дай небо, еще хуже – погибнет?

И теперь она давила на жалость...

Из покрасневших глаз потекли слезы, двумя руками она схватила Сюаньму за локоть и умоляюще потрясла, заставив вздрогнуть от непривычной близости.

– Простой монах не может вломиться в дом знатных людей, – попытался возразить он, но женщина даже закончить не дала:

– Так я вас провожу, слуги говорили, что и хозяева беспокоятся и не покидают покои по ночам.

Сюаньму замялся на месте, не привыкший к общению с окружающими, и в частности с настойчивыми женщинами. Не выходило придумать отговорку.

– Госпожа, уверен: местные монахи прекрасно изгонят любую нечисть, а мне необходимо попасть в Сонбак.

Он с трудом выговорил название города так, как учил шифу. В их диалекте это слово произносилось иначе.

– Столицу Сяньюя? – с удивлением переспросила женщина и выразительно посмотрела на Сюаньму – тот был вынужден вновь опустить голову. Привыкший к уединению, он не мог подобрать слова и объяснить, как ему сейчас необходимо продолжить свой путь. Та кровожадная тварь опаснее всех суйгуев Цзяожи.

Ему на выручку неожиданно пришел муж непреклонной женщины, который большую часть диалога молчал:

– Если память мне не изменяет, завтрашним утром торговый корабль господина Ли отправляется в Сяньюй...

– ...и он определенно согласится взять с собой избавителя от мучившей их нечисти, – решительно перебила его жена.

Сюаньму вздохнул. Однако подобное развитие событий не худший вариант: сам он собирался передвигаться по суше, что пешком могло занять целый месяц. На корабле же были шансы доплыть всего за неделю.

– Ладно, показывайте дорогу.

Просторную резиденцию окружала высокая каменная стена, однако сам дом семьи Ли выглядел просто: без вычурных украшений, часто встречающихся в богатых поместьях. Сюаньму не раз бывал в подобных местах вместе со своим ныне покойным шифу, где помогал изгонять нечисть; знатные люди любили детальные барельефы, узорчатые колонны, необычные резные заборы, окна с разными переплетами и не упускали случая похвастаться своим богатством. Очень часто вдоль тропы к главному входу стояли статуи разных животных. Пусть это место не так выделялось на фоне других, однако и бедным его не назовешь.

Женщина прошла мимо парадных ворот с высеченными из камня фигурами, напоминающими двух львов с пушистой гривой, обошла забор и, как и подобало слугам, приблизилась к другому входу. Вдоль стен бурным потоком тек ручей, на берегу которого сидели молодые девушки и стирали господскую одежду.

– Цянцян! – тут же окликнула женщина и уверенно двинулась вперед, в то время как монах сложил руки за спиной и неторопливо последовал за ней.

Юная дева, так похожая на эту женщину, сидела на высоком камне с завязанными на поясе рукавами, но подняла голову на ее голос и с радостной улыбкой ответила:

– Матушка! – Она отложила одежду в сторону, встала и помчалась им навстречу, однако оступилась на камнях. Ее нога скользнула по мокрой поверхности, дева пискнула и попыталась удержать равновесие, замахав руками.

Женщина тоже вскрикнула, однако Сюаньму оказался быстрее. Все вокруг только моргнули, а он уже придерживал молодую служанку за пояс и помогал спуститься на сухую землю.

– В-вы же только что были за моей спиной... – ошарашенно произнесла женщина, но в следующий миг бросилась к дочери, совершенно не задумываясь о том, как все произошло. Сюаньму же лучше.

Пока мать обеспокоенно осматривала свою Цянцян, несколько других служанок с интересом подошли поближе и навострили уши, некоторые продолжили стирку, но все равно поглядывали в сторону гостей и прислушивались к их словам. От такого количества людей Сюаньму становилось не по себе, поэтому он постарался сосредоточиться на шуме воды и заглушить лишние голоса. Вскоре с ним остались лишь плеск ручья, дуновение ветра, шелест листвы, отдаленное пение птиц – от звуков природы он почувствовал себя гораздо спокойнее, умиротвореннее. Голоса людей заставляли нервничать, поэтому он на время отгородился от них, но затем вздохнул и расправил плечи.

До его ноздрей донесся неприятный запах, от которого монах нахмурился и задумчиво уставился вдаль. Не успел поразмыслить над ситуацией, как его окликнула женщина:

– Добрый монах Сюаньму, прошу, моя дочь проводит.

Остальные служанки посмеивались и с интересом посматривали в их сторону. Сюаньму пересек ручей, ловко и неторопливо ступая с камня на камень. Оказавшись на земле, он протянул деве руку и помог ей спуститься – в тот же миг раздалось восторженное оханье остальных служанок, что удивило и смутило монаха.

«Я сделал что-то не так? – спрашивал себя он, неуверенно прикусив нижнюю губу. – Шифу не запрещал притрагиваться к мирянам и даже к женщинам, если им требовалась помощь, почему они так реагируют?»

– Не обращайте на них внимания, – смущенно улыбнулась служанка, поклонилась матери на прощание и пошла вперед.

Под оживленное перешептывание они прошли вдоль ручья и оказались у одного из входов в крупное поместье. Цянцян первой зашла в приоткрытую дверь и сообщила остальным присутствовавшим, что привела монаха и он поможет разобраться с опасной нечистью. Сама она быстро пробежала мимо столов с нарезанной рыбой и овощами и вышла в коридор.

Пухлая женщина, месившая тесто, стряхнула муку с рук и оценивающе взглянула на гостя.

– Ой, недавно поселилось у нас здесь чудовище и не дает теперь покоя, – начала она жаловаться, возвращаясь к готовке.

Монахи носили темно-синие ханьфу^[5] с широкими рукавами, в которых прятали талисманы для борьбы с нечистью. Обычно их узнавали по одежде, но взгляд пухлой женщины зацепился также за выглядывающие из-под рукава круглые бусины четок. Кроме того, в отличие от большинства населения Цзяожи – страны, в которой вырос Сюаньму, – монахи не завязывали волосы в хвост, а ходили с распущенными.

– Его кто-нибудь видел? Заметили особые признаки? – поинтересовался Сюаньму и попятился, когда женщина с жалостливым личиком решительно приблизилась к нему.

– Никто не видел, только хлюпанье по ночам слышим.

«Хлюпанье? – мысленно повторил монах. – Но мать Цянцян говорила, что нечисть скреблась. Тогда кто-то из водных?»

– Что-то еще? – вслух произнес он, делая еще шаг назад. – Оставляло ли оно следы? Или грязь?

Ему и так было неловко находиться среди людей, а женщина зачем-то еще и подступала все ближе. В этот раз на выручку пришел тонкий голос из коридора:

– Следы с тремя пальцами.

В кухню заглянула богато одетая девушка с аккуратно заплетенной верхней частью волос, придерживаемой цзи^[6] с драгоценными камнями, остальные пряди рассыпались по спине. В отличие от невзрачной грубоватой ткани работников на кухне, ее фиолетовый ханьфу выделялся на их фоне, а широкие рукава свидетельствовали о том, что вряд ли она занималась простой работой вроде готовки, стирки, уборки. Такие рукава носили либо знатные люди, либо монахи – последние считали себя важной частью общества, защищавшей простых смертных от нечисти. На лице девы светилась добрая улыбка, а глаза сверкали любопытством – должно быть, молодая госпожа Ли. За ней с вежливо опущенной головой следовала Цянцян.

«Тремя пальцами?»

В знак приветствия монах Сюаньму кивнул и сложил перед собой руки, задумчивый взгляд устремился куда-то мимо госпожи. Неужели каппы еще остались в живых? Шифу рассказывал, что подобные существа обитали у берегов острова нечисти Цяньмо – страны Тысячи Монстров. Так его называли в Цзяожи. Вот только лет двадцать назад он затонул, и моряки не решались приблизиться и посмотреть, осталось ли что-то от него: мало ли, вдруг нечистая сила завладеет их разумом? Самые храбрые рассказывали о черном тумане на горизонте, но ближе не подплывали.

– И пятка тоже острая? – решил уточнить Сюаньму.

– Как вы догадались?

– Полагаю, этот скромный монах знает, что за существо поселилось в вашем доме.

Радостный смех молодой госпожи Ли заполнил всю кухню и вызвал у слуг улыбки.

– Мы можем на вас рассчитывать? – поинтересовалась она и с любопытством заглянула в его глаза. – Как же называется эта тварь?

– Помогите нам, уважаемый монах, – добавила пухлая женщина.

Другого выбора он себе уже все равно не оставил.

– Мне понадобится кувшин с чистой водой.

Молодая госпожа Ли сообщила родителям о прибытии монаха; те распорядились, чтобы для него подготовили покои и накормили, однако Сюаньму от всего отказался: не видел смысла оставаться в комнате, когда каппа бродил по коридорам. Поэтому и он собрался провести там ночь в окружении нескольких кувшинов и тазов с водой.

Хватило бы и одного, но слуги решили перестраховаться, поэтому принесли больше – чтобы точно поймать тварь. С другой стороны, не зря: теперь каппа захочет явиться именно сюда. Монах Сюаньму подозревал, что тому не нравилось, когда в его ручье стирали белье и загрязняли некогда чистую воду, поэтому по ночам каппа искал себе другую. Жители этой резиденции часто оставляли на ночь кувшины с водой, чем, сами того не ведая, приманивали это существо.

Также господа настояли, чтобы монаху не только постелили в коридоре и оставили его там с кувшинами, но и принесли все для его удобства. Они переживали, что последние несколько дней тварь хлюпала возле покоев их драгоценной дочери.

Пока все обитатели дома спали, Сюаньму сидел на одеяле с прикрытыми глазами и внимательно прислушивался. В одной руке он сжимал специальный мешок для ловли нечисти, в который готовился заключить каппу, а второй беззвучно перебирал четки, которые он когда-то высек сам под руководством шифу.

Вместо ожидаемого хлюпанья в коридоре раздались тихие шаги, затем на полу и стенах возникли отблески света. Сюаньму с подозрением прищурился: из-за угла вышла пухлая женщина – та самая настойчивая, которую он видел днем на кухне.

– Ох, уважаемый монах, глаз сомкнуть не могу – так мне страшно! – громким шепотом пожаловалась она, сжимая в руках фонарь.

Лицо Сюаньму на миг исказилось от злости, но он быстро совладал со своими эмоциями. Какая бы нечисть ни обитала тут, эта женщина уже точно ее спугнула.

– Тихо, – серьезным тоном потребовал он, не давая служанке возразить, поднялся и грозно посмотрел на нее.

Бесшумно ступая, Сюаньму сделал несколько шагов по коридору и тщательно вслушался: отдаленное журчание ручья и тихое стрекотание сверчков на берегу все еще доносились до его слуха, но не хлюпанье предполагаемого каппы. Только болотный запах намекал, что нечисть находилась где-то неподалеку.

– Вы спугнули его, – возмущенным шепотом произнес Сюаньму и, стараясь держать эмоции под контролем, безразлично посмотрел на служанку. Шифу не разрешал злиться на людей.

– Так этих тварей можно прогнать простым шумом? – удивилась пухлая женщина и изогнула широкие брови.

– Маленьких и безобидных – да.

– Как нечисть может быть безобидной? – возразила служанка, уже переходя с шепота на громкий тон.

Хлюп.

– Помолчите, – буркнул Сюаньму.

Хлюп. Хлюп.

Звуки доносились из покоев молодой госпожи Ли, вслед за ними усилился неприятный болотный запах, свойственный водной нечисти.

Монах осторожно приоткрыл дверь и бесшумно вошел внутрь, в то время как пухлая женщина зажала рот руками, чтобы не закричать от переполнявших ее эмоций, но и в стороне не осталась, а тоже с интересом и опаской заглянула. В покоях стоял полумрак, но отдельные силуэты все равно виднелись в слабом свечении из окна с узором бубуцзинь^[7]: молодая госпожа Ли тоже не спала, а в ночной одежде полусидела на кровати, поджав ноги к груди и завернувшись в одеяло. После вопросительного взгляда монаха она вытянула руку и указала на деревянный комод.

Пухлая служанка наконец-то вошла в комнату с фонарем, чтобы осветить помещение, но монах сердито погрозил рукой, поэтому она смущенно отступила обратно. Сюаньму застыл на месте, стараясь не шевелиться, и даже затаил дыхание. Молодая госпожа Ли тоже не издавала ни звука и молча наблюдала, как вдруг из-под комода с замысловатым узором на дверцах послышалось очередное тихое «хлюп».

Сюаньму осторожно вытащил мешок из ворота халата, второй рукой крепко стиснул четки и прижал к губам указательный палец. В полумраке черные бусины засветились бледно-голубым, как и глаза монаха.

– Явись.

– Пощадите! – едва разборчиво пробулькало существо.

Из-под комода потекла слизь, вслед за которой показалась темная бородавчатая голова, напоминающая жабью, но без блюдца, которое упоминалось в учебниках и рассказах шифу. Неприятный запах болота – такой же Сюаньму днем почувствовал у ручья – с новой силой ударил в нос, теперь он походил на гниющую топь. Будь монах в лесу, предпочел бы миновать это место, но сейчас вонь исходила от существа под комодом.

Молодая госпожа Ли и по-прежнему подглядывающая служанка сморщили лица.

– Не убивайте, – вновь забулькало существо, но полностью вылезать не спешило.

– Что ты забыл в доме наших господ? – осмелела пухлая женщина и посветила фонарем, но от его вида в ужасе выскочила в коридор, завопила и помчалась поднимать панику.

Сейчас сюда сбежится толпа... Этого еще не хватало.

Сюаньму ловким движением руки распахнул мешок, а из четок выпустил энергию, которая проникла под комод, сковала слабое существо и вытянула его оттуда.

– Не убивайте, – вновь прохныкало оно перед тем, как мешок закрыли.

– Монах, – с подозрением в голосе обратилась молодая госпожа Ли, – почему ты не спросил, что нужно этой твари?

Сюаньму крепко связал плотную ткань мешка, которая начала сжиматься – в халат он спрятал его совсем маленьким, словно мешочек с деньгами, – после чего спокойно произнес:

– Я и так знаю ответ. Вода в ручье грязная, он искал чистую, как в кувшине молодой госпожи Ли.

– Вот как... – с любопытством протянула она.

В следующее мгновение в покои прибежали слуги с криками:

– Дева Ли! Дева Ли! Вы не пострадали?!

Монах вовремя отошел в сторону – толпа людей обступила кровать молодой госпожи и засуетилась, в их числе оказались та же пухлая служанка и Цянцян – дочь женщины, которая и привела его сюда. Сюаньму отошел к выходу, но не спешил переступать порог.

– Ты спас меня, монах... – замялась молодая госпожа Ли, не зная его имени. – Как тебя называть?

– Сюаньму.

– Монах Сюаньму, – улыбнулась она, – как я могу отблагодарить тебя?

– Мне ничего не надо, – по привычке ответил он и сжал губы, осознав, что пришел сюда не за этим. Но вылетевшее слово на четверке коней не догонишь^[8], не будет же он теперь просить о любезности.

Цянцян, взгляд которой тоже светился благодарностью, отошла от остальных слуг, поклонилась своей госпоже и заговорила:

– Монах Сюаньму собирается в Сонгусыль.

Должно быть, матушка успела рассказать о нем.

Молодая госпожа Ли улыбнулась и ловко спрыгнула с кровати.

– Монах Сюаньму, если устроит морской путь, то я попрошу отца взять тебя на торговый корабль.

Она подошла и посмотрела в его глаза с интересом и... восхищением? Сюаньму ощущал в ее взгляде какую-то теплоту, но не понимал, что ее вызывало.

– Буду признателен, молодая госпожа, – негромко проговорил он, поклонился и покинул комнату.

Монахов не учили общаться с людьми, и уж тем более с женщинами, их небольшая группа во главе с воспитавшим его шифу лишь отлавливала нечисть и выполняла мелкие поручения. Если они находили зловещие артефакты или заброшенные храмы темных божеств, то сообщали о них в главный храм Цзяожи, располагавшийся в Янгуане – знаменитом городе монахов, что в народе прозвали второй столицей Цзяожи. Серьезными делами уже занимались высшие адепты ордена, а не простые монахи вроде него.

Сюаньму бездумно брел по длинным коридорам. Поскольку он отказался от собственной комнаты, деться было некуда: его временная постель находилась у покоев молодой госпожи, где столпилось много людей. Среди них ему было не по себе.

– Почему ты не убил меня? – раздался негромкий булькающий голос у него на груди, из того самого мешка, в который он поместил жабоподобное существо.

– Ты ведь каппа? – спросил Сюаньму вместо ответа. – Мне говорили, что каппы вымерли.

И характерного блюдечка на голове не было.

Некоторое время вместо слов он слышал то тихое «бульк-бульк», то «хлюп-хлюп», затем существо все-таки решило ответить:

– Многие погибли тогда на Тигусе, а выжившие...

Холодок пробежал по спине, внутри все сжалось от непривычного чувства. К душе словно прикрепили тяжелый камень – куда крупнее того, что шифу привязывал к ученикам во время тренировок.

Каппа не успел договорить, как за спиной раздался звук шагов. Сюаньму обернулся и увидел спешившую к нему служанку Цянцян, которая тут же вежливо поклонилась и сказала:

– Дева Ли распорядилась проводить вас в покои для гостей.

Этой ночью каппа больше не издал ни звука, а монах Сюаньму не смог сомкнуть глаз, гадая, почему от упоминания Тигусы в груди все сжималось. Он даже не знал, где находилось это место, а душа невыносимо болела.

На следующее утро сама молодая госпожа Ли в сопровождении служанки Цянцян явилась в его покои. По привычке проснувшийся на рассвете Сюаньму уже давно не спал, а когда они вошли, пил воду из оставленного для него на ночь кувшина.

– Я провожу тебя на пристань, монах Сюаньму, – решительно заявила молодая госпожа Ли, но на последнем слове щеки ее вспыхнули красным. Она смущенно отвернулась.

И чем он только заслужил такое внимание?

Цянцян попыталась прийти на помощь своей госпоже сменой темы:

– Вы к нам еще приедете, монах Сюаньму?

Почему-то и служанка смутилась от его имени. Неужели жители города Даогу вкладывали в него какой-то особый смысл? Так звали кого-то известного?

Это имя дал ему шифу: «Сюань» – «таинственный», потому что подобрал его в лесу ничего не помнившим ребенком, а «Му» – «дружественный», чтобы Сюаньму нашел себе друзей и жил в мире и спокойствии.

– Я надеюсь вернуться в Цзяожи, когда покончу с делом.

Он никогда не покидал страны, в которой вырос в окружении монахов, поэтому и дальше собирался здесь жить, выполнять поручения из храма и помогать людям, если жестокое чудовище не убьет его в Сонгусыле. И все же вчерашнее упоминание Тигусы не давало покоя. Он точно слышал это название раньше, но где? От кого?

– М-мы будем ждать тебя! – запнувшись, воскликнула молодая госпожа Ли и улыбнулась.

У Сюаньму не было с собой никаких вещей, кроме тех, что хранились в его длинном темно-синем халате, поэтому не требовалось времени на сборы. Обеспокоенная дева также распорядилась, чтобы его кормили все дни пути на корабле отца, и даже дала немного денег, от которых Сюаньму пытался отказаться. Достаточно было того, что его отвезут в Сонгусыль, но упрямая молодая госпожа твердо стояла на своем.

Она, как и обещала, вместе с Цянцян проводила его на пристань, где поднялась с ним на корабль, но на время оставила со служанкой и ушла попрощаться с отцом. Слуги переносили на корабль огромные ящики и кувшины и грузили их в трюм.

– Я не успела поблагодарить вас за спасение моего младшего брата, добрый монах Сюаньму, – потупив взор, смущенно произнесла служанка.

Монах сложил руки за спиной и ответил:

– Не стоит, твои родители уже поблагодарили меня.

– Женщины, бульк, – донеслось тихое бормотание из мешочка.

Каппа заговорил! В глазах монаха сверкнули огоньки, он поднес руку к груди, но не отодвинул ворот темно-синего халата. Спешка ни к чему: он еще успеет пообщаться с похожим на жабу существом за неделю пути. В резиденции семьи Ли он не открывал мешок, чтобы каппа не сбежал, а здесь у них будет уйма времени. Сюаньму не планировал вечность держать его в заточении, только хотел поговорить и затем выпустить в море – пусть живет себе.

Цянцян то ли не услышала каппу, то ли не подала виду, но обеими руками взяла монаха за рукав и потянула к себе. Он разжал пальцы и позволил поднести его ладонь к ее груди, которую она нежно сжала и сказала:

– Я не забуду вашей доброты.

Вскоре вернулась молодая госпожа Ли и сошла на берег вместе со служанкой, а нагруженный товаром корабль под крики чаек отправился в путь.

Шум и оживление на палубе стихли, матросы занимались делами, торговцы находились в своих каютах. Сюаньму положил руки на борт корабля и вгляделся в темную пучину океана, который им предстояло пересечь, чтобы оказаться в Сонгусыле. Вслушиваясь в плеск воды, ударяющейся о корабль, он ощущал необъяснимую тягу вдаль. Ничто так сильно не манило – Сюаньму впервые узнал столь яркое чувство, с которым не мог совладать. Он опустил руку в надежде, что брызги окропят его кожу.

– Чем ты там занимаешься? – пробулькало существо из мешка у него на груди.

Сюаньму отодвинулся от борта, но руки с него не убрал. Должно быть, в порыве эмоций случайно придавил мешок с каппой, вот тот и возмутился.

– Ты снова говоришь.

– Я и не переставал, – хихикающе булькнуло существо в мешке.

– Ночью перестал.

– Должно быть, заснул, – раздался смешок. – У тебя не найдется чего перекусить? Помираю с голоду.

Сюаньму сунул руку в халат и приоткрыл мешок, позволяя каппе выглянуть и вдохнуть освежающий морской бриз.

– Чем ты питаешься? Здесь летают мошки.

– Вода! – яростно воскликнуло существо в мешке, как только ощутило аромат свободы. Похоже, насекомые совершенно не интересовали его, а вот океан притягивал даже монаха, впервые оказавшегося на корабле. – Просто дай мне воды.

Каппа попытался выпрыгнуть, но Сюаньму придержал его рукой с четками, которые слабо засветились при соприкосновении с жабьей мордой. Та спряталась с жалостливым шипением, лишь два рыжих глаза вылупились со дна мешка и смерили монаха сердитым взглядом.

– Я не против выпустить тебя в океан, но сперва расскажи, что такое Тигуса.

Каппа издавал недовольные булькающие звуки, а потом возмущенно проворчал:

– А ты будто не знаешь.

Монах молчал.

– Да от тебя воняет Тигусой!

– Это место?

– Уже нет, – ехидно булькнул каппа. Сюаньму понемногу уставал от их диалога, не понимая, почему собеседник отказывался говорить напрямую. Вытягивать информацию было слишком утомительно, поэтому монах решил пригрозить:

– Ты на свободу хочешь или нет?

Каппа издал глубокий квакающий звук, как будто огромная жаба на болоте. Сюаньму даже по сторонам оглянулся, забеспокоившись, что привлек внимание.

– Это погибшая страна, – наконец выдало существо. – Жестоко разрушенная, сожженная, захваченная нечистой силой.

Описание походило на затонувший остров Цяньмо из рассказов шифу.

– Тогда почему ты не там? – искренне удивился Сюаньму. Раз каппа и сам нечисть, то должен был жить среди подобных себе.

– Потому что наши земли захватила куда более страшная сила, чем бедные и несчастные каппы. Не только мой народ, но и все остальные пали в том сражении.

«Хуже нечисти?» – удивился про себя Сюаньму, но промолчал и погрузился в раздумья. Шифу немного рассказывал о вымирающих существах с Цяньмо наподобие капп, с которыми по-прежнему сталкивались охотники за нечистью, но о Тигусе не говорил ни слова. Почему же тогда это название показалось столь знакомым и родным?

Сюаньму задумчиво прикусил нижнюю губу и невидящим взором уставился вдаль.

Первый день подходил к концу. Солнце опускалось за горизонт, небо и океан окрасились ярко-оранжевыми и алыми разводами, напоминающими языки пламени, при мысли о которых пробежали мурашки по спине. Перед глазами как будто мелькнуло какое-то воспоминание и в следующий миг исчезло, Сюаньму даже не успел ухватиться за него. Он вздрогнул и вышел из оцепенения, в то время как на душе повис камень, грозящий сбросить его в воду и утянуть на самое дно.

– О, очнулся, – булькнул каппа, почувствовав изменения снаружи. – Выпустишь меня наконец-то, пока я с голоду не помер?

Как назло, у Сюаньму тоже заурчало в животе, хотя после долгих практик он мог обходиться без пищи неделями. Еще о многом можно было спросить, а он весь день просто стоял. Вроде и размышлять пытался, но сейчас в голове осталась лишь пустота – монах не помнил, какие мысли посещали его за это время, кроме вспышки последнего воспоминания. Он испытывал боль, становилось тяжело дышать, глаза слезились, но деталей Сюаньму не мог разглядеть: пока старался ухватиться за краешек, картина ускользала от него все дальше.

– Ты сказал, что от меня пахнет Тигусой, – все-таки вспомнил он и решил хотя бы об этом узнать. – Почему?

– Не пахнет, а воняет, – хихикнул каппа вместо каких-либо объяснений.

Повисла тишина, нарушаемая лишь плеском волн.

– Ну? – не выдержал монах.

– Ты один из выживших с Тигусы.

Не поверивший ему Сюаньму тут же возразил:

– Я не покидал пределов Цзяожи.

Вместе с шифу они путешествовали только внутри страны, в том числе бывали в знаменитом городе монахов Янгуане, но даже до соседствующего Сонгусыля не добирались, а Хунсюй с западной границы был запрещен для посещений и обнесен высокой стеной, обклеенной защитными талисманами. Монахи из главного храма охраняли ее вместе с воинами Цзяожи.

– Но родился ты наверняка не здесь.

Сюаньму собирался оспорить его слова, но не помнил раннего детства, поэтому промолчал. Его первые воспоминания были связаны с шифу и соучениками в храме, затем уже с ними переплетались путешествия и обряды по изгнанию нечисти.

Через некоторое время каппа нарушил тишину:

– Спроси своих родителей, если не веришь.

Но у Сюаньму не было семьи. Лишь шифу, который растил его всю жизнь, обучал, передал все знания о нечисти, которыми сам владел, но недавно скончался от старости. Кроме него, никто не знал о прошлом Сюаньму. Последнему и в голову не приходило спросить, что случилось с его родителями. Он не помнил их внешнего вида и голоса, как и не знал, живы ли они вообще.

– Чего притих? – не выдержал каппа.

Два рыжих глаза на крупной жабьей голове выглянули из мешка и оценивающе осмотрелись, затем показалась и вся морда. Тело каппы напряглось: свобода была всего в прыжке от него, осталось только за бортом оказаться, но он не спешил действовать опрометчиво.

Сюаньму по-прежнему молчал. У каппы не оставалось другого выбора, кроме как попытаться сбежать, но только он приготовился, как рука с четками коснулась его морды, и существо было вынуждено вновь с позором прижаться к спасительному дну, угрожающе шипя.

Большая часть моряков давно легла спать, в то время как Сюаньму так и не сдвинулся с места. Он позабыл о голоде и каппе, о чудовище и цели своего странствования. Океан обладал чарующей силой, которая поглощала все его мысли с переживаниями и затягивала. Звезды мерцали на небе и яркими искрами отражались в темной воде, легкий прохладный ветер ласкал кожу и развевал длинные волосы, что успели спутаться.

Неожиданно за спиной раздался незнакомый голос:

– Почтенный монах, извините за беспокойство.

Караульный уважительно опустил голову и с волнением посмотрел на Сюаньму. Все-таки он обращался к гостю знатного торговца из Даогу.

– Вы не устали? Не голодны? – вновь нарушил он тишину.

Хотя Сюаньму и ощущал чувство голода, шифу запрещал есть перед сном, чтобы переполненный желудок не мешал отдыхать. «Зачем подниматься в гору с лишней ношей за спиной?» – вспомнил он одну из заповедей, поэтому решил, что как следует позавтракает утром.

– Нет, благодарю, – спокойно ответил он. – Океан очень живописный.

Сюаньму редко общался с окружающими не по делу, но сейчас захотелось поделиться своими впечатлениями. К его удивлению, осмелевший моряк вдруг возразил:

– Когда смотришь на волны каждый день, они уже не кажутся такими красивыми. Наоборот, все больше пугают, что однажды можешь не вернуться.

После этих слов он поклонился и продолжил свой осмотр, а Сюаньму приоткрыл мешок.

– Что ты знаешь про Цяньмо?

Раз каппа не желал рассказывать про Тигусу, монах решил выяснить о месте, которое шифу называл островом нечисти.

– Впервые слышу, – пробурчало недовольное существо.

– Шифу говорил, что каппы оттуда родом.

– Глупые людишки, – булькающе фыркнул каппа и грустно хихикнул. – Раньше считали обитателей Тигусы божествами, а теперь обзывают нечистью, разрушают храмы и истребляют выживших.

Столько смысла и эмоций было заключено в одно предложение.

– Я не желаю тебе смерти, каппа, – ответил ему Сюаньму, осознав, что вряд ли вытянет что-то еще. – Ты свободен.

После этих слов жабья голова выглянула из мешка и с подозрением осмотрелась, опасаясь обжигающих четок, однако ничего не произошло. Оранжевые глаза в свете звезд окинули монаха многозначительным взглядом.

В следующий миг раздался всплеск: каппа прыгнул в воду, но уплывать не спешил. Он вынырнул и еще раз уставился на Сюаньму, затем пробулькал что-то невнятное и скрылся в морской пучине.

Так прошла неделя.

Все дни Сюаньму стоял на палубе и любовался чарующим видом океана, вслушивался в успокаивающий плеск волн, пока в один день вдали не раздался неприятный шум, от которого он нахмурился и вернулся в реальность. На горизонте показалась суша – зеленый гористый остров.

Множество кораблей останавливалось в гавани и покидало ее, вскоре и их судно оказалось у высокого причала. Толпы людей ходили туда-сюда: кто переносил груз, кто прощался с отплывающими, кто встречал прибывших – все были чем-то заняты. Сюаньму поблагодарил господина Ли и сошел на деревянную пристройку, стараясь держаться края и ни с кем не сталкиваться. Вдали виднелась городская стена, отливающая светло-лазурным и зеленовато-нефритовым в ярких лучах солнца, за ней торчали покрытые деревьями горы, частично скрытые туманом. Сонбак – столица Сонгусыля и по совместительству главный торговый город. Осталось разыскать кровожадное чудовище, из-за которого пришлось покинуть Цзяожи. По словам шифу, рынок – отличное место для сбора всевозможных слухов и сведений, поэтому именно туда отправился Сюаньму.

Глава 2. Янтарю неведомы рамки приличия

Темно-коричневый капюшон скрывал лицо юной девы, которая озиралась по сторонам и пальцами придерживала края приятной на ощупь ткани, чтобы дующий с моря сильный ветер не выдал ее. Словно нарушитель, она кралась по улочкам Сонбака и прижималась к стенам домов, постоянно оглядывалась и высматривала людей в форме с блестящими в солнечных лучах наручами, пока не добралась до торговой площади.

Она старалась слиться с толпой, но ветер, как назло, пытался сорвать с нее плащ, приходилось второй рукой придерживать его на груди. Из-под плотной темной ткани сверху виднелась нежно-желтая чогори^[9], а насыщенный, как спелый персик, низ ханбока^[10] торчал всем напоказ вместе с яркой лентой. Пришлось отойти в сторону, пока никто не поймал ее, однако уши дева все равно навострила.

Этим утром Кохаку – а именно такое имя ей дали при рождении – слышала, как слуги обсуждали жестокое убийство несчастной женщины где-то за городом, но не обмолвились о конкретном месте. Либо сами не знали. В ярких красках они описывали, как беднягу растерзал ужасный монстр, и много вздыхали, но остальные моменты не уточняли. Как ярый борец за справедливость, Кохаку не могла оставаться в четырех стенах, поэтому мигом улизнула при первой возможности, даже не успела позавтракать. Зато теперь потрясающий аромат выпечки, а также вид свежих овощей и фруктов рушили все ее планы и манили к себе. К счастью, с собой было припасено немного денег, но вдруг кто-то заметит ее у прилавка и сразу сдаст? Кохаку не собиралась так просто уступать, для начала она выяснит все подробности о произошедшем. Достаточно было места убийства, куда она лично отправится.

Только Кохаку прикрыла глаза, постаралась забыть о голоде и вслушалась в голоса окружающих, как мимо прошли двое стражников из дворца. Кан Мёнхо и Сок Чонхён – она прекрасно запоминала лица и не забыла их имена. В любой другой день подошла бы и поздоровалась, справилась бы о здоровье, даже угостила бы и осталась побеседовать, но сейчас не могла раскрыть себя.

Как ошпаренная, Кохаку отпрянула и чуть не сбила с ног мужчину с ящиком овощей.

– Извините! – быстро выпалила она и убежала прочь под недовольную ругань, обошла несколько кварталов и лишь затем вернулась к огромному количеству лавок.

Некоторые занимали двухэтажные дома и выставляли свои товары на балконах, в основном книги и свитки, еду же продавали внизу. Также активно зазывали посмотреть на яркие шелковые ткани всевозможных цветов и уже готовые ханбоки, ленты, заколки и другие украшения. Прохожие заостряли внимание на узорах в виде колосьев, служивших символом приближающегося праздника урожая, матери уже сейчас выбирали красивые наряды для своих детей.

Кохаку не первый раз сбегала и давно подумывала раздобыть одежду простолюдинов, яркие цвета выдавали с ног до головы – тем более приходилось прятаться под плащом. Однако боялась приближаться к торговцам и просить самую непримечательную одежду, что они продавали, и обходилась своим повседневным ханбоком.

«Может, у Чинхёна что-нибудь найдется?» – с надеждой подумала Кохаку и решила заглянуть к другу, подпольному издателю. Он не раз прятал ее у себя, пока слуги искали свою госпожу по всей столице и ближайшим окрестностям.

Не то чтобы Чинхён нарушал закон, он просто умел рисовать. Ранее в Сонгусыле книги имели только образовательное предназначение, Кохаку заставляли читать труды великих мудрецов и затем проверяли, насколько она усвоила материал. А ее друг нарисовал несколько неприличных страничек и показал ей, в свою очередь Кохаку подсунула их другим знакомым, и со временем подобным заинтересовался весь Сонбак. Втайне. Чинхён занялся уже не отдельными иллюстрациями, а длинными сюжетами, которые переросли в эротические романы. Естественно, официально продавать их он не мог, зато даже знатные особы посылали в его скромную лавку свитков и чернил своих слуг, чтобы закупиться новыми историями.

Он и его младший брат происходили из далекого мирного города Анджу, по их внешнему виду и некоторым привычкам – Чинхён, к примеру, терпеть не мог убираться – Кохаку догадывалась, что родились они в богатой семье, но покинули дом и отправились в столицу то ли за знаниями, то ли за деньгами. Оба брата никогда не рассказывали свою историю полностью, лишь отрывками.

Кохаку посильнее натянула капюшон на лицо и решительно двинулась в сторону лавки друга, как вдруг ее нос учуял не просто запах моря, а нежный, давно забытый аромат чего-то родного. И нечеловеческого. Одновременно соленый и сладкий, свежий и удушающий, океан с примесью цветов – небесных хризантем, которые росли лишь там... На миг она оцепенела, стараясь забыть густой дым, перемешивающийся криками, треском дерева и лязгом металла, и резко обернулась, из-за чего плащ чуть не слетел с головы.

Всего в нескольких чанах^[11] от нее у лавки с овощами стоял юноша в свободных темных одеяниях, ветер развевал его длинные распущенные волосы, местами отливающие голубизной на солнце. С такого расстояния Кохаку не видела цвета его глаз, но не сомневалась, что они были лазурными.

Обладая прекрасной памятью на лица – а эти глаза она бы не забыла в жизни, – она стояла как вкопанная, словно ноги ее пустили корни глубоко под землю, и не могла произнести ни слова.

«Рури?!»

Имя, которое никто не произносил уже двадцать лет, вертелось у нее на устах.

В детстве она всегда путала Рури с Тэнраном, пока в один момент не завязала свои глаза и не заставила братьев подходить по очереди, даже вручила пряную еду, перебивающую их собственный аромат. Так и запомнила. Хотя Рури никогда не отличался любовью к цветам, от него все равно больше пахло небесными хризантемами, что распускались в день его рождения. Он не мог избавиться от этого шлейфа и в холодные осенние дни, когда цветы увядали. Его отголоски доносились до ее чуткого носа.

Слезы подступили к глазам, в то время как грудь наполнилась теплом. Кохаку не заплакала, а продолжала стоять и смотреть.

Он жив.

Он выжил.

И он... бросил ее!

Вслед за переполнявшим счастьем пришли недопонимание, разочарование, боль.

Кохаку вновь смогла двигаться, и ноги уже сами несли ее к юноше в длинном темно-синем халате. Она остановилась в шаге от него, одной рукой придерживая плащ у горла, а вторую сжала в кулак, думая замахнуться и дать пощечину и в то же время пытаясь сдержаться.

– Рури! – выпалила она, вкладывая в одно имя все переполняющие ее эмоции.

Крик разнесся по округе, на несколько мгновений повисла тишина: люди перестали разговаривать, птицы умолкли и не пели, после чего раздались первые перешептывания, вновь поднялся типичный для торговой площади гул. Юноша обернулся, его лазурные глаза встретились с яростным взглядом Кохаку, которая, казалось, сейчас вспыхнет на месте, как загорается сухая веточка даже от небольшой искры.

– Дева, – замялся он, – вы меня с кем-то путаете.

Слегка заостренные уши отличались от воспоминаний из детства: она помнила более вытянутые и длинные, но это ничуть не смутило ее. Ей тоже было что скрывать.

Кохаку изогнула брови от удивления и ахнула:

– О нет, Рури, тебя я не забуду никогда.

– Я впервые в Сонгусыле, – немногословно ответил он и нахмурился, посматривая на людей. А затем прикусил нижнюю губу.

Рури делал так с глубокого детства, и эту привычку Кохаку переняла у него.

Такие родные лазурные глаза, наполненные искренним непониманием, смотрели на нее, но вскоре переключились на другое.

Их окружило сборище зевак, которые с интересом наблюдали за развитием событий. Кохаку проследила за встревоженным взглядом Рури, устремленным к шумевшей толпе, и вздохнула: не хватало еще привлекать лишнее внимание, мало ли – ее узнают и поймают?

Она жила по принципу «действуй, а потом разбирайся с последствиями», поэтому резко схватила юношу за руку и потащила прочь от выпечки.

– Куда... Ты!

По интонации она слышала, как Рури растерялся, и не смогла сдержать улыбки. Не то чтобы Кохаку питала к нему настоящую злобу или неприязнь – много времени уже утекло, да и Рури тогда был ребенком, как и она сама. Однако все эти годы Кохаку верила, что ее друг погиб, как и остальные, и теперь в один миг испытала целую бурю эмоций и не понимала, как вести себя дальше.

Пережил ли кто-то еще ту ужасную ночь? Иногда она вспоминала родной дом и близких, но начинала задыхаться, однажды даже сознание потеряла, поэтому старалась прогонять эти мысли. А теперь... вдруг выжил кто-то еще...

– Молчи и иди, – усмехнулась Кохаку, пытаясь оставаться невозмутимой, – если не хочешь привлечь еще больше внимания.

Краем глаза она видела, что на лице юноши промелькнуло недовольство, но он промолчал и не стал сопротивляться.

Кохаку решила, что логичнее всего сейчас заглянуть в лавку Чинхёна, куда изначально и направлялась узнать новости и попросить другую одежду. Если до него не успели дойти слухи, то всегда можно вернуться на торговую площадь, когда любопытные разойдутся и отвлекутся на что-то другое, а если Чинхён и сам все знает, то ей же проще.

Лавка свитков и чернил находилась в менее оживленном месте: с одной стороны от торговой площади располагался квартал с дорогими постоялыми дворами и увеселительными заведениями, с противоположной же тянулись ряды жилых домов. Лавка была на стыке с последними.

Вход украшала табличка с нарисованными крест-накрест кистями, напоминающими два пересекающихся меча. Внутри продавались как трактаты великих мудрецов, так и пустые свитки, часть из них хранилась в бамбуковых горшках на полу, остальные были разложены на полках вместе с несколькими переплетенными книгами. В нос сразу ударил запах сильных благовоний, что отпугивали надоедливых и прожорливых насекомых и помогали поддерживать товары в целости и сохранности; Кохаку часто здесь бывала и уже привыкла, а вот Рури с его более чутким с детства нюхом нахмурился и остановился на пороге.

Кохаку насмешливо посмотрела на него и затем крикнула:

– Чинхён-а!

Скорее всего, ее друг находился в подвале, где обычно создавал эротические романы. Она потащила Рури за собой и только возле одного из шкафов отпустила его руку, а также сняла капюшон, чуть не задев висящий у прилавка металлический фурин^[12]. Она помнила эти колокольчики из детства и рассказывала о них Чинхёну, поэтому тот попросил ремесленника изготовить один для нее, но Кохаку побоялась приносить такой символичный подарок в свой нынешний дом. Ее друг не расстроился, а настоял, чтобы Кохаку сама разрисовала лист крепившейся к фурину бумаги, что она и сделала, неумело изобразив лису, дракона и цветы. Она думала о листьях гинкго, помнила их форму, но боялась, что Чинхёна могли казнить даже из-за животных, а те деревья и вовсе росли лишь на ее родине.

Кохаку попросила не вешать колокольчик снаружи, и тогда Чинхён прикрепил его за нить у прилавка и дописал на бумажке: «Здесь рождаются истории». Перед этими словами Кохаку добавила три аккуратных иероглифа 筆墨紙^[13], которые прекрасно помнила с детства: они как раз отражали суть лавки. В Сонгусыле они произносились немного иначе, но писались точно так же, поэтому хоть так она не подставляла друга.

После ее крика внизу почти сразу послышался шум, люк у прилавка отодвинулся, оттуда показалась голова. Волосы юноши, должно быть, изначально были аккуратно стянуты в ровный пучок, но уже растрепались и торчали прядями, зато сетчатый мангон^[14] удержался на лбу.

– При... – начал было он, но Кохаку в ужасе расширила глаза и так яростно посмотрела на него, будто сейчас вцепится в глотку, что он захлопнул рот и икнул. – Вы ч-что-то ищете?

Из подвала поднялся младший брат Чинхёна, о чем он сам уже жалел – плаксивый голос выдавал его.

– Чинги-я, – Кохаку улыбнулась как ни в чем не бывало, – Чинхён здесь?

Перепуганный юноша сглотнул и сложил перед собой дрожащие руки:

– Д-да, хён^[15] внизу.

Кохаку и шага сделать не успела, как вслед за Чинги показалась голова Чинхёна: должно быть, услышал знакомый голос. Весь перепачканный в чернилах, даже лицо умудрился измазать, зато, в отличие от Чинги, его волосы были заплетены в аккуратный сантху^[16].

– Нуним!^[17] – Сияющая улыбка озарила лицо Чинхёна; хоть кто-то радовался встрече с Кохаку.

Он отодвинул Чинги в сторону и подошел к ней, держа в руках несколько бамбуковых свитков.

– Читателям так понравился человек-дракон на заднем плане, что я решил нарисовать следующую историю про него, – с гордостью заявил он и самодовольно задрал подбородок. – Вот, посмотри.

Кохаку знала много старых легенд и помнила разных существ, о которых часто слушала от родителей перед сном, а теперь втайне рассказывала Чинхёну. Он вдохновлялся ими и, несмотря на жанр романа, все равно включал в сюжет. На удивление, людям это нравилось, хотя лисам они давно перестали поклоняться, говорить о «бывших божествах» было не принято. К драконам относились чуть спокойнее, местные учителя даже однажды пересказали искаженную легенду о том, как во времена сильной засухи дракон выполз из пустого колодца и пролил дождь над Сонгусылем. Но Кохаку знала, что явился он помочь по просьбе верховной лисы, пролетев долгий путь над океаном. Знала, а возразить не могла.

Совершенно позабыв о цели своего визита, Кохаку взяла свитки, уселась на прилавок и принялась рассматривать иллюстрации о том, как сбежавшая от родителей человеческая девушка соблазняла дракона, последний же совсем не сопротивлялся. Тушь еще не высохла, поэтому держать приходилось аккуратно, чтобы случайно не смазать. У Чинхёна неплохо получилось нарисовать хвост дракона – почти как настоящий, да и сама история оказалась хорошей, проникновенной.

Рури взглянул лишь на первый свиток, покраснел и мигом оказался у выхода из лавки.

– Стоять! – крикнула ему вдогонку Кохаку. – А то наш монстр и тебя растерзает.

– Ты знаешь про него?

– Дай мне немного времени, – усмехнулась она и вызывающе изогнула брови, затем вновь опустила взгляд, дочитывая последнюю страницу.

Кое с чем Чинхён все же ошибся.

– Чинхён-а, у драконов два.

Тот непонимающе посмотрел на неё и переспросил:

– Хвоста?

– Нет, Чинхён-а, не хвоста, – неоднозначно добавила Кохаку и выразительно посмотрела на него.

Вскоре его взгляд наполнился прозрением, и Чинхён воскликнул:

– А! Не хвоста, значит...

Он усмехнулся и скрестил руки на груди.

– Это я могу исправить, только не очень понимаю, как выглядит, – задумчиво произнёс он. – А остальное?

– То есть хвост ты понимаешь, как выглядит, а это – нет? – хихикнула Кохаку. – Остальное мне нравится.

Она повернулась к Рури, который стоял у выхода из лавки и с надеждой смотрел наружу. Кохаку и подумать не могла, что друг ее детства тоже интересовался жутким чудовищем, жестоко убившим несчастную женщину, и, возможно, желал с ним поквитаться, иначе зачем он отправился в Сонгусыль? Вряд ли причиной была Кохаку, раз Рури даже не помнил ее.

До нее долетали слухи об ордене монахов Цзяожи, охотящемся за нечистью, и похоже, ее друг входил в число их адептов. Темно-синяя форма, четки, талисманы – такое описание можно было услышать на улицах столицы, а в Сонбаке многое любили обсуждать.

– Спасибо, нуна. – Чинхён с улыбкой забрал страницы. – Тебе что-то нужно?

– У вас тут запасной одежды не найдется? А то я привлекаю к себе внимание. – Она чуть приоткрыла плащ и продемонстрировала желтые и персиковые цвета своего наряда.

– Женской нет.

– Давай мужскую.

Улыбка на лице Чинхёна стала еще шире.

– Она внизу, нуна может спуститься и переодеться.

Ноги уже несли Кохаку к лестнице в подвал, но тут она вспомнила про Рури и еще раз посмотрела на него, крикнув:

– Никуда не уходи, я быстро!

Она мигом скинула с себя плащ, развязала яркую нагрудную ленту и стянула верхнюю одежду, небрежно отбросила светло-желтую чогори в сторону, оставляя лишь белое нижнее белье. По полу были разложены разрисованные свитки, некоторые порванные и выброшенные. На низком столе лежали начатые иллюстрации, а также кисти, тушечница и сама тушь, возле него находились две подушки.

Кохаку скомкала свою одежду и положила на пол. Из ящика достала светло-коричневую чогори и темные мужские паджи^[18], которые быстро надела. Немного спутанные на концах длинные волосы водопадом стекали по спине, Кохаку не потрудилась утром хоть как-то заколоть их, стараясь незаметно сбежать от слуг. Захватив с собой плащ, в котором пришла, она взлетела по лестнице и взглянула на Рури, боясь, что он сбежал, но тот по-прежнему стоял у порога. Чинги протирал пыль, а Чинхён сидел у прилавка и вдумчиво рассматривал свои иллюстрации – наверняка размышлял, что еще стоило подправить или перерисовать.

– Чинхён-а, – позвала Кохаку и подошла к нему, – до тебя доносились слухи о монстре?

Он с подозрением прищурился.

– Ты же не собираешься ловить его?

– Еще как собираюсь!

– Нуним, это опасно, – с тревогой в голосе произнес Чинхён, а Кохаку нахмурилась. Ему оставалось только вздохнуть. – Раз ты уже приняла решение, то все равно перевернешь весь город и найдешь информацию, так что лучше узнаешь от меня. В нескольких часах ходьбы отсюда, в сторону деревни Паллюн, находится разрушенный храм – в нем и... – Чинхён сглотнул, – ...убили женщину.

– Это северный или восточный выход? – бесстрашно спросила Кохаку.

– Северный. – Чинхён замолчал, но вновь решил попытаться: – Нуна, это правда очень опасно.

– Опасно? Я с нечистью лучше другого справлюсь, – усмехнулась Кохаку и гордо приподняла голову.

– Стой. – Друг обогнул прилавок и подошел к ней со спины. – Хотя бы косу заплету, а то неприлично с распущенными волосами расхаживать по улицам Сонбака.

Чинхён протянул ленту, чтобы она подержала, пока сам взял несколько прядей и ловко разделил их на равные части. Кохаку прожила в Сонгусыле лет двадцать, но до сих пор не могла привыкнуть к местным прическам. Как можно ходить, когда что-то сжимает и тянет волосы? Она завидовала монахам вроде Рури.

Пока Чинхён заплетал косу, Кохаку краем глаза заметила, как Рури вышел на улицу.

– Чинги, держи его! – завопила она во всю глотку и рванула вперед, но айкнула, так как волосы по-прежнему держал Чинхён.

– Зная тебя, нуна, уверен, ты найдешь кого угодно, даже если он убежит на другой конец страны, провалится в колодец или переплывет океан, – попытался он обнадежить ее.

– Твоя правда.

Однако она нервно грызла губу и переступала с ноги на ногу, готовая в любой момент сорваться с места, пока Чинги не вернулся с Рури – только тогда Кохаку смогла вздохнуть спокойно.

– Чтоб больше не убегал! – требовательно воскликнула она, а Рури промолчал.

Чинхён наконец-то закончил с ее прической, Кохаку поблагодарила и накинула плащ на плечи, натягивая капюшон. Даже в более простой одежде не хотелось бы, чтобы кто-то узнал ее лицо. Она подошла к Рури, сердито пронзая его взглядом, и собиралась уходить, но напоследок обернулась и с хищной улыбкой добавила:

– Кстати, Чинхён-а, у ящериц тоже два.

С этими словами она вышла из лавки, а друг, задумавшись, крикнул ей вдогонку:

– И почему ты разбираешься в этой теме лучше кого-либо еще?

Несколько часов прошли в почти полной тишине. Кохаку не раз пыталась завести разговор на какую-нибудь отстраненную тему, рассказывала о странностях Сонгусыля и о жизни в столице, о вкусной местной еде, обращала внимание на необычные кусты и растения, комментировала красивое и порой раздражающее пение птиц, но все, чего она добилась от Рури, – это «м». Он не отвечал многословно, не делился ничем из своей жизни – правда, детали о себе Кохаку тоже умалчивала. В итоге она сдалась, надулась и дальше шла молча.

– И откуда нам знать, что мы не прошли мимо? – не выдержав, выпалила она. – Кстати, если не Рури, то какое имя ты считаешь своим? Как к тебе обращаются? Меня вот можешь звать нуной.

– Сюаньму. – Наконец-то он ответил что-то кроме «м». – Или монах Сюаньму.

На Кохаку напал ступор.

– Что? Как? Шуаньму? Как ты это произнес?

– Сюань.

– Шуань, – немедленно повторила Кохаку.

Как она ни пыталась выговорить «сю» в «сюань», все равно выходило что-то среднее между свистящим и шипящим.

– И чем тебе «Рури» не нравится? – пробурчала она себе под нос и продолжила попытки произнести «сюань». Хоть какое-то веселое занятие!

Вдруг она вспомнила недавнюю беседу с Чинхёном, а также его яркие и подробные иллюстрации и захотела кое-что проверить. Кохаку хищно улыбнулась и помчалась за Рури, который уже успел обогнать ее на несколько чанов. Слегка склонив голову набок, она остановилась перед ним и резко вытянула руку, хватая его между ног.

Сначала Рури не понял и тупо посмотрел на нее, затем опустил взгляд и отскочил назад. Его щеки, как и все лицо, налились красным, а глаза расширились от ужаса, напоминая две большие пиалы. Кохаку подумала, что он сейчас закричит:

«Ты что себе позволяешь?!»

Или хоть что-то возмущенное скажет, однако его хватило только на:

– Ты!

У Рури оказалось слишком много слоев одежды: и толстый верхний халат, и нижние то ли штаны, то ли юбка, поэтому Кохаку не успела прощупать то, что собиралась.

– Извини, Рури, я хотела проверить.

Он в ужасе развернулся и сошел с тропы, стремительно скрываясь в глубине леса.

– Рури! – крикнула Кохаку и помчалась за ним следом. – Извини, я, э-э... случайно! Да, рука дрогнула!

Как будто он ей поверит... Но она не знала, как еще объяснить свои действия; она должна была убедиться. И... она не могла гарантировать, что это не повторится.

– Шуаньму!

Кохаку не знала, как докричаться до него и извиниться, она уже начинала понимать, что совершила ошибку. Тем более он назвался монахом, значит, такие вещи были неправильными для него. Размышляя над этим, Кохаку задумалась, а не были ли монахи кем-то вроде евнухов, могли ли испытывать симпатию к другим людям? Или же их тоже лишали важной части, а может, заставляли пить специальные снадобья целомудрия? Она разбиралась в строении тел, в то время как особенности жизни монахов оставались для нее загадкой. Погруженная в свои мысли и фантазии, она случайно врезалась в Рури, даже не заметив, что тот успел остановиться.

– Тихо, – негромко, но серьезно проговорил он.

В его лазурных глазах, напоминавших небо и океан, застыл ужас, и в этот момент Кохаку почувствовала неприятный запах и проследила за направлением взгляда Рури. С дерева свисали кишки, которые можно было принять за мертвую змею, под ними на земле лежал труп хорька с надкусанной плотью. Неужели кровожадный монстр еще и отравил жертву?! Кохаку чувствовала, как ее переполняет ярость, руки непроизвольно сжались в кулаки, а все тело напряглось.

– Я убью его, – твердо и уверенно произнесла она.

– Стой, – сердито сказал Рури и кивнул в сторону хорька. Если они не будут осторожными, их постигнет подобная судьба.

Они молча обошли дерево и приблизились к заброшенному храму, лес надежно скрывал его от случайных путников. О прежних красных вратах напоминали два потускневших столба, один из которых наполовину разрушился. Рядом стояла безголовая статуя с тремя лапами и жалким подобием хвоста. У самого храма крыша давно обвалилась, в стенах имелись дыры, от ступеней уже и вовсе ничего не осталось.

Внутри на алтаре лежало оголенное женское тело, прикрытое светлой тканью чогори, издалека оно казалось живым. Запах сильных благовоний перебивал смрад, тело украшали цветы, тщательно разложенные по кругу. Можно было подумать, что женщина просто спала, если бы не ее чрезмерная бледность.

– Осторожнее, – предостерег Рури, когда Кохаку подошла ближе.

Лицо выглядело совсем молодым. Дева на алтаре была не старше Кохаку, чем-то напомнила младших «сестер». Возможно, еще не успела выйти замуж.

На алтаре оказалась лишь верхняя часть тела без рук, вместо них кто-то воткнул охапки цветов, а на голову надел венок. В горле стоял ком; Кохаку прикрыла рот рукой, чтобы содержимое желудка не вылезло наружу, но не спешила убегать с криками. Пальцами второй, стараясь не дрожать, чуть приподняла чужую чогори и вздрогнула. Когда она присмотрелась к глубоким разрезам на животе, то увидела, что длинные стебли цветов оплетали ребра несчастной; внутри тоже лежали букеты, неизвестный придал им формы органов.

– Я сейчас, – ровно произнесла Кохаку, стараясь выглядеть невозмутимой, вышла из храма, за углом согнулась пополам и позволила вчерашнему ужину оказаться на земле.

Пока ее рвало, на глазах выступили слезы. Протирая рот рукавом чогори Чинхёна, она взглянула вдаль и заметила, что на большинстве деревьев в округе были развешаны органы несчастной девы, а ее ногу всунули в дупло и украсили цветами.

Кохаку вновь согнулась пополам.

Она вздрогнула и резко обернулась, когда ее спины коснулась рука.

– Мне тоже не по себе. – Нахмурившись, Рури попытался приободрить ее. Кохаку ударила себя кулаком по лбу. Она слишком расслабилась и потеряла бдительность. А если бы на нее напал враг, а она не заметила его приближения?

– Это ужасно... – выдавила она из себя и сглотнула. – Мы должны убить это чудовище.

Кохаку чуть не ринулась вперед на поиски монстра, но слова Рури остановили ее:

– Я не чувствую присутствия нечистой силы.

– Как ты определяешь ее присутствие?

Рури вздохнул.

– Следы, запах, желтый порошок, – перечислил он несколько вещей, – но здесь и аура не ощущается. Мои четки не излучают хотя бы самого слабого свечения.

– Может, из-за благовоний? – предположила Кохаку, сжала руки в кулаки и заставила себя вновь подняться в храм. Она схватила курильницу и лежавшие поблизости палочки для благовоний, вышла наружу и бросила их на землю, после чего начала скакать и пытаться втоптать поглубже. – Даже так тяжелый запах выветрится нескоро, – сказала она и взглянула на Рури, который, очевидно, думал о том же. – Что делать будем?

– Тебе бы стоило вернуться в Сонбак, но... – Монах наконец-то говорил более длинными предложениями, но Кохаку перебила его:

– Не вернусь.

– Я бы и не отпустил тебя. – Их взгляды пересеклись. – Чудовище может напасть.

Рури беспокоился за нее! Несмотря на увиденный здесь ужас, Кохаку почувствовала, как грудь наполнило теплом.

– Пойдем в деревню Паллюн.

Судя по интонации, Рури не предложил, а просто сообщил о своем решении. Но чудовище могло скрываться где угодно: прятаться как в лесу, так и в столице, могло остановиться в ближайшей деревне или даже сидеть сейчас на дереве и наблюдать за ними. Никто не знал, как оно выглядело.

– Почему туда?

– Расспросим местных.

Об этом Кохаку не подумала. Она остановилась у входа в храм и еще раз с сожалением посмотрела на мертвую деву... на то, что от нее осталось.

– Идем? – позвал Рури, собираясь двигаться в сторону деревни.

– Мы не похороним ее?

– Родные или местные похоронят.

Рури сложил руки за спиной и сделал несколько шагов к тропинке.

– Идешь, нуна?

В груди Кохаку вновь разлилось тепло и бурным потоком потекло по венам, уголки ее губ дернулись, но она не улыбнулась. Возможно, стоило назвать свое имя? Но Рури не помнил ее и, вероятно, даже считал себя человеком.

Она покачала головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и обвела взглядом близлежащие деревья, увешанные органами несчастной жертвы. Нахмурившись, она виновато посмотрела на Рури:

– Я так не могу.

«Надо будет заплатить Чинхёну», – мысленно сказала она себе и оторвала часть рукава. Обернув руки тканью, она подошла к деревьям и, борясь с омерзением и подступающим к горлу комом, достала ногу из дупла и задела цветы, что посыпались на землю, после чего вернулась и положила ее на пороге храма.

– Что ты делаешь?

Кохаку отчетливо уловила недовольство в голосе Рури, но не собиралась останавливаться. Она ни за что не оставит храм в таком виде. Как монах, он должен был понимать, что дух несчастной жертвы надо упокоить, иначе та может зацепиться за мир живых и лишить себя возможности переродиться.

– Помоги яму выкопать, если не затруднит, – фыркнула она вместо объяснений.

– Перестань, – потребовал Рури, пока Кохаку пыталась снять органы с другой ветки. – Нуна, перестань.

Монах схватил ее за локоть и не позволил притронуться к кишкам, чем только разозлил ее.

– Почему? Ты хочешь оставить все вот так?

Он тяжело вздохнул, продолжая сжимать ее руку. По хмурящимся бровям и изменениям в лице Кохаку видела, что Рури размышлял над словами, поэтому она молча смотрела на него, дожидаясь внятных объяснений. Наконец он заговорил:

– Мы не знаем, замешана ли в этом нечисть, провели ли здесь обряд или что-то еще. Вдруг ты нарушишь формацию и призовешь кого-то похуже?

Кохаку нахмурилась и медленно опустила руку, которую он все еще сжимал. Возможно, монахи все-таки разбирались в делах с нечистью и слова Рури имели смысл. Он сразу разжал пальцы и отпустил ее локоть.

– Тогда мне вернуть ногу в дупло? – вдруг спросила она, когда Рури уже успел вздохнуть с облегчением.

Лазурные глаза смерили ее недовольным взглядом.

– Ничего не трогай и рукав свой выброси.

– Хорошо, Шуаньму, – насмешливо произнесла она, стараясь сделать интонацию игривой, а он снова вздохнул – теперь с толикой разочарования. Даже в тяжелые моменты Кохаку старалась не терять самообладания.

От храма до деревни Паллюн оставалось около часа ходьбы. Путники шли совсем молча: Кохаку больше не пыталась завести разговор, а погрузилась в свои мысли. Гадала, что за ужасная тварь могла так жестоко поступить.

Она понимала тех, кто охотился на всех живых существ и в том числе питался людьми: хищники среди нечисти, которые нуждались в еде. Но такие поглощали энергию, пожирали тела или отдельные органы, а не вынимали их и не заменяли цветами. К тому же чудовище зажгло благовония: оно пыталось скрыть какой-то важный запах или просто проводило «обряд»?

Кусты неподалеку от тропы вдруг зашуршали, словно потянули ветку: в них определенно скрывался кто-то крупный. Кохаку, внимательно прислушиваясь к любым звукам на случай нападения, напряглась и крикнула:

– Кто там? Покажись!

Из-за кустов с единичными красными ягодами вышла женщина с поднятыми руками, на локте она держала корзинку. Рури нахмурился и бросил на Кохаку недовольный взгляд. Они достаточно близко подошли к деревне, вот и столкнулись с местными, но все равно лучше было перестраховаться, чем потом хоронить новые трупы. Или хуже – оставлять их, рискуя нарушить обряд.

– Не убивайте! – испуганно пискнула женщина. – Я собирала грибы и ягоды.

– А об убийстве вы не слышали? – ничуть не смутившись, парировала Кохаку.

– Слышала... – дрожащим голосом ответила ей женщина и с надеждой посмотрела на Рури, как будто надеялась, что он успокоит свою спутницу. – Но надо же чем-то питаться.

Однако тот не поддержал ничью сторону и вместо этого спросил:

– Вы можете рассказать о заброшенном храме?

– О... Хорошо, пойдемте ко мне, я поведаю все, что знаю.

Оказалось, Кохаку и Рури почти дошли до выхода из леса – деревня Паллюн стояла всего в чоне^[19] от них. Она была крошечной по сравнению с Сонбаком: около двадцати небольших домиков, построенных на приличном расстоянии друг от друга. У каждого имелся двор с огородом, однако богатыми они не выглядели, да и все растения казались еле живыми. Неудивительно, что местной пришлось идти в лес.

Раньше такие поселения часто возникали вокруг храмов, куда ступала нога божества. Сейчас же Кохаку удивлялась, почему жители не перебрались в Сонбак или какой-то другой город, где стражники могли защитить от нападения хищников, нечисти и даже плохих людей.

Женщина вошла в один из домов без двери, вместо нее она использовала толстую потрепанную ткань, чтобы укрываться от ветра, однако от диких зверей и других опасных существ это не спасало.

– Вы монах? – справившись с первым страхом, поинтересовалась она и посмотрела на Рури.

– М, – только и произнес он.

– У вас нет каких-нибудь талисманов, отгоняющих нечисть? Так страшно после вчерашнего...

– Мы в основном ловим нечисть, а не... – попытался он объяснить, но женщина нетерпеливо перебила его:

– Умоляю, хоть что-то!

Рури молча достал из широкого рукава халата желтоватый вытянутый лист, сжал в руке четки и провел по нему пальцем. На бумаге красным проявились незнакомые Кохаку иероглифы, а Рури вышел из дома и прикрепил талисман к покрывалу, служащему дверью.

– Спасибо, добрый монах, спасибо большое! – искренне поблагодарила его женщина и расстелила на полу старую циновку, проеденную насекомыми в некоторых местах. – Прошу вас, садитесь.

Из небольшого мешка она взяла горсть риса и промыла его, затем высыпала в котел с водой и поставила на огонь. Кажется, женщина не соврала: люди голодали, запасы риса подходили к концу.

Тем не менее, не поскупившись, она переложила грибы в небольшой, почти пустой ящик, а корзину с ягодами поставила на маленький старый столик перед Кохаку и Рури.

– Угощайтесь, – сказала женщина и сама села рядом. – Что вы хотели узнать?

Кохаку почувствовала на себе хмурый взгляд Рури и недоумевающе посмотрела на него. Она сделала что-то не так? Чего он хотел? Тот судорожно вздохнул и опустил голову, и тут до нее дошло: Рури не любил разговаривать! Не с ней он не желал общаться в пути, а с людьми в целом! Поэтому, обрадовавшись, поспешила прийти ему на помощь:

– Что вы знаете о заброшенном храме?

Женщина как-то недовольно перевела на нее взгляд, но ответила:

– Молодые не знают, но когда-то наши предки поклонялись нечисти как божествам и строили для них храмы.

Волна напряжения накрыла Кохаку, заставив свести брови и спросить:

– Какой именно нечисти?

Повисла тишина.

Кохаку могла догадаться по потускневшим, разрушенным красным вратам. Могла, но всячески пыталась отбросить подкрадывающиеся воспоминания. Страшные события предательски всплывали из глубин памяти, хотя она тщательно старалась утопить их вместе с удушающим запахом. И все же... хотела узнать.

– Я была в том храме лишь раз в детстве и осмелюсь предположить, что видела там статую лисы. Должно быть, поклонялись лисам? Может, кому-то еще? – Женщина пожала плечами и встала из-за стола, как только закипела вода, чтобы помешать рис.

Кохаку поднесла ко рту руку и впилась зубами в ноготь большого пальца. Лисам... Та разрушенная статуя с тремя лапами, на которую они наткнулись сегодня, когда-то изображала лису. Внутри все сжалось, дышать стало тяжело, но Кохаку встряхнула головой и заставила себя опустить руку. Женщина уже вернулась на место, а Кохаку приняла невозмутимое выражение лица и задала следующий вопрос:

– Вы знали убитую? Она из деревни Паллюн?

Слезы выступили на лице хозяйки дома.

– Да, Ынха была дочерью моей соседки, – всплакнула несчастная женщина, руки ее задрожали, и она замолчала, не в силах говорить дальше.

– Мы можем встретиться с ее матерью? – Кохаку попыталась продолжить диалог, пока Рури отмалчивался.

– Нет! – Плачущий голос сорвался на крик, но женщина не нуждалась в лишних вопросах и сама продолжила рассказ: – Мать Ынхи исчезла неделю назад, позавчера Ынха пошла ее искать и пропала, а потом кто-то нашел ее изуродованное тело в заброшенном храме.

Она закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Кохаку не могла просто смотреть на это, поднялась и положила руки на плечи страдающей, погладила по спине, приговаривая:

– Тише, тише, мы поймаем это чудовище.

Как только рис сварился, хозяйка, все еще всхлипывая, поднялась, достала три плошки и наложила всем еды. Помимо риса она поставила на стол небольшую миску с кимчхи^[20]. И не забыла поблагодарить Кохаку за сочувствие. Кохаку заметила, что себе женщина наложила меньше всего, поэтому ощущала вину, пока ела. А хозяйка, наоборот, подкладывала гостям побольше.

– Ынха не заслужила такой участи, она была доброй девочкой и всегда всем помогала, – вновь всплакнула она, как вдруг раздался пискливый голосок:

– Во всем виноваты эти железяки.

Все трое, даже молчавший Рури, огляделись по сторонам, пытаясь обнаружить источник. Кохаку поднялась, внимательно осматривая помещение.

– Железяки? – переспросила она, надеясь, что голос ответит, однако тот молчал.

Женщина закричала. Кохаку резко обернулась и чуть выпустила когти, готовая драться с врагом, но на хозяйку дома никто не напал и не ранил, зато в ее глазах застыл неподдельный страх. Кохаку проследила за взглядом и у мешка с рисом и скудными запасами еды заметила маленького мышонка, который шмыгнул за ящики и притаился. Шустрая Кохаку рванула за ним и успела поймать за тоненький хвост до того, как тот спрятался в норке.

– Не бойтесь, это всего лишь мышь, – поспешила она успокоить женщину, но та уже кричала:

– Уберите ее, убейте!

– Не убивайте! – пискнул тот же голосок.

Держа за кончик хвостика, Кохаку осторожно посадила мышонка на ладонь.

– Это ты сказал про железяки?

Рури поднялся из-за стола и приблизился, в его взгляде виднелся неподдельный интерес.

– Конечно, кто же еще! – пропищал мышонок.

Кохаку не понимала, как их можно убивать. Пусть маленькие вредители подъедали запасы, но эти пушистые комочки так мило выглядели. Она бы с радостью поселила у себя целую мышиную семью и приносила корм, играла с ними. Этот еще и разговаривать умел!

– Ты что-то знаешь о чудовище?

Мышонок взглянул на нее своими маленькими черными глазками и ответил:

– Может быть.

А женщина не успокаивалась:

– Уберите!

Кохаку, продолжая держать хвостик, чтобы мышонок не сбежал, посмотрела на Рури и предложила:

– Давай выйдем.

Монах приподнял покрывало и пропустил Кохаку перед собой. Она улыбнулась и шагнула наружу, с интересом разглядывая мышонка, как вдруг боковым зрением заметила того, кого совсем не ожидала увидеть. Она сглотнула и резко дернулась назад, врезавшись в Рури.

– Прячься, прячься, – бормотала Кохаку, однако только подняла суматоху и привлекла к себе внимание.

– Нуна, что...

Снаружи раздался знакомый ей мужской голос, от которого ужасно захотелось провалиться сквозь землю:

– Принцесса Юнха! Принцесса Юнха!

Глава 3. Окруженный ароматом душистых цветов, Лазурит охотится за злом

Сюаньму вздрогнул и поймал нуну за плечи, когда та со всей силы впечаталась в его грудь, едва успев высунуть нос на улицу. Ее быстрая реакция поражала: толком не оценила ситуацию, а уже рвалась обратно вместе с мышью и пряталась за спиной монаха. И в этот момент он ощутил себя ответственным за ее безопасность, словно сам шифу велел оберегать эту таинственную деву. Кроме того, почему-то разговор с хозяйкой дома, как и с большинством людей, шел тяжело и отнимал много энергии, в то время как общаться с новой знакомой оказалось легко и естественно. Раньше так непринужденно он слушал лишь шифу.

От столкновения грудь его наполнилась теплом, пока он сам застыл в замешательстве. До Сюаньму донесся мужской голос, кричавший:

– Принцесса Юнха! Принцесса Юнха!

Он слышал, как кто-то побежал в их сторону.

Раз дева не представилась сама, то Сюаньму, не привыкший настаивать, не пытался узнать ее имени, хотя и не понимал, что означало слово «нуна». Ее друзья из лавки тоже использовали это обращение – значит, что-то нормальное для Сонгусыля. Возможно, что-то вроде «молодой госпожи».

До последнего Сюаньму надеялся, что незнакомец зайдет в какой-нибудь другой дом: не хотелось тратить времени на объяснения и разговоры с еще одним человеком. Но уже через мгновение пухлый юноша в зеленой одежде с узором в виде цветов, с поясом вокруг живота и черным головным убором в форме ступеньки – в Цзяожи похожие носили чиновники – приподнял покрывало и уставился на нуну, притаившуюся за спиной монаха.

– Принцесса Юнха, мы так переживали! – захныкал юноша и сложил руки перед собой, убрав ладони в рукава.

– Евнух Квон, зачем ты меня нашел!

На удивление, голос нуны тоже стал наигранно расстроенным. А может, и по-настоящему. Сюаньму уже ничего не понимал. Не стоило ему общаться с этой женщиной, не хватало еще в политические разборки ввязываться... Ладно, если бы она была простой горожанкой, но не принцессой Сонгусыля!

– Принцесса Юнха, – вновь обратился к ней евнух Квон, а она мягко схватилась пальцами за темно-синюю ткань у плеча Сюаньму и потянула его в сторону, используя как щит, – вернитесь со мной во дворец, умоляю.

– Вернитесь с ним, принцесса Юнха, – твердо и быстро повторил монах, однако последние слова он как будто выплюнул, словно обиделся. А думал, что контролировал эмоции.

Нуна перестала прятаться за его спиной и сделала шаг вперед, их взгляды пересеклись. В янтарных глазах застыли испуг и сожаление; Сюаньму и предположить не мог, что расстроило эту таинственную деву. Она вся состояла из множества загадок, на которые он не знал ответов, но впервые ноги не пытались унести его в уединенное место после продолжительного общения, в то время как от других он сбежал бы сразу.

Ее губы дрожали. Нуна приоткрыла рот, как будто собиралась что-то сказать, но не издала ни звука.

– Принцесса Юнха! – вновь вмешался евнух Квон.

Сюаньму не считал необходимым повторять «вернитесь» и продолжал смотреть в янтарные глаза, в которых вдруг мелькнула совершенно иная эмоция, не похожая на сожаление или раскаяние.

– Кто тебя просил искать меня?! – сердито выпалила нуна и смерила евнуха недовольным взглядом. Она чуть не сжала руки в кулаки, но из-за писка мышонка пересадила грызуна себе на плечо, чтобы не причинить ему боль. – Я разберусь с этим лучше, чем кто-либо другой, а теперь возвращайся во дворец, евнух Квон.

Не теряя больше времени на разговоры, она решительно обошла Сюаньму и прошмыгнула мимо с любопытством посматривающей на нее хозяйки; последняя тут же опустила голову в поклоне. Нуна выбежала из домика. Сюаньму не остался на месте и поспешил за ней, но только вздохнул, удивляясь ее быстроте: его знакомая уже ускакала на несколько чжанов^[21] вперед. Он не горел желанием тратить энергию зря, но другого выбора не оставалось: кровожадное чудовище могло прятаться за соседним деревом и нуне грозила опасность. Поэтому побежал следом.

Опешивший евнух вышел из домика и закричал на всю деревню:

– Принцесса Юнха!

Но даже для Сюаньму, привыкшего гоняться за мелкой и шустрой нечистью, нуна уже была далеко. Кто ж знал, что эта дева окажется такой быстрой? Вскоре и вовсе пропала из виду.

Деревня Паллюн осталась позади. Впереди простиралось широкое поле со скудным урожаем пшеницы, поеденной насекомыми, а вдали на горизонте возвышались горы со множеством зеленых деревьев. Цзяожи, где он вырос, в основном имел равнинную местность, но сейчас монах не мог задержаться и полюбоваться привлекшими его красотами.

Сюаньму не видел, свернула ли нуна или пошла через поле, но решил не топтать злаковые жителей деревни и собрался их обойти. Только он сделал шаг в сторону кустов, как услышал писк:

– Стой!

Среди высоких колосьев сидел маленький мышонок, которого нуна забрала с собой.

Монах присел на корточки и вытянул руку, чтобы зверек смог забраться к нему на ладонь, что тот и сделал.

– Где принцесса Юнха?

– Я, кажется, обидел ее, – пискнул мышонок, – и она бросила меня.

Сюаньму не удержался и усмехнулся: нуна убежала даже от этого маленького существа, которого сама вроде как пыталась защищать. Чем зверек умудрился обидеть ее? Или она настолько расстроилась при появлении евнуха, что злилась на всех подряд? Мысли и поступки девы пока оставались для него загадкой.

– Что ты сделал?

– Всего лишь рассказал о железяках верховной лисы. – Последние два слова он произнес с уважением, но Сюаньму совершенно не понял его. По интонации предположил, что мыши поклонялись лисам, а это уже звучало странно.

Но если он сейчас будет расспрашивать и узнавать, что грызун имел в виду, то потратит кучу времени и так и не найдет нуну – а Сюаньму не сомневался, что та уже далеко убежала, с ее-то скоростью. Ужасное чудовище, из-за которого ему пришлось покинуть Цзяожи, могло напасть в любой момент, и Сюаньму беспокоился о безопасности девы.

– Потом объяснишь, – вздохнул он, уже предвкушая длинный и неприятный диалог. – Куда направилась принцесса?

Внезапно послышался пронзительный женский крик, который словно уносился все дальше и утихал. Он раздавался на противоположном конце поля и вполне мог принадлежать нуне, поэтому Сюаньму сорвался с места и помчался сквозь колосья.

– Господин! – со спины крикнул запыхавшийся евнух Квон, который только сейчас почти догнал монаха, пока тот отвлекся на грызуна. – Не нашли принцессу?

Сюаньму даже не обернулся, а понесся через поле, где чуть не споткнулся о камень. Он разозлился в момент удара, но затем вгляделся внимательнее и понял, что невысокая стена из камней лишь окружала большой колодец, куда он чуть не провалился, а не была поставлена просто по чьей-то прихоти. Сюаньму осторожно наклонился и прищурился, стараясь рассмотреть низ, однако дна не было видно. Только покрытые мхом темные камни.

И зияющая пустота.

– Нуна? – позвал он, присел на корточки и крикнул чуть громче: – Нуна!

Больше всего хотелось надеяться, что она туда не упала, а если и упала, то хотя бы не пострадала. Он до последнего верил, что нуна не была настолько невнимательной, чтобы споткнуться о камни и полететь вниз.

– Я в порядке! – раздался женский голос со дна колодца, заставив монаха вздрогнуть. Сердце его забилось сильнее.

Прозвучало это настолько далеко и гулко, что Сюаньму сглотнул, не желая представлять, сколько она пролетела и почему не разбилась.

– Руки и ноги точно на месте? – все-таки не удержался он, но «голову» добавлять не стал, поэтому его слова прозвучали как искреннее беспокойство.

– Да.

Послышался всплеск: должно быть, нуна ударила руками по воде, чтобы убедить его, что с ней все в порядке.

– Тут, кажется, какой-то тоннель, – донеслось до Сюаньму. – И воняет цветами!

– Никуда не ходи! – крикнул он, думая, как бы безопаснее спуститься и затем вытащить эту нерадивую деву. Надо вернуться в деревню и попросить веревку, чтобы по ней можно было взобраться обратно: спускаться без нее опасно, а вылезти и вовсе не получится.

– Я проверю! – не послушалась его нуна.

Он не сомневался, что она, быстрая, как молния, и любопытная, как котенок, уже мчалась по обнаруженному тоннелю, а не дожидалась помощи.

В этот самый момент к Сюаньму подбежал запыхавшийся евнух Квон и сложился пополам, стараясь отдышаться:

– Принце...

Он чуть не оступился и не полетел в колодец, но монах вовремя схватил его за зеленые одежды и дернул назад. Тот в ужасе вскрикнул и отпрянул, замахал руками, не удержал равновесия и плюхнулся на землю, смял все колосья под собой. После этого быстро попытался подняться и начал кланяться в благодарности.

– Найди длинную толстую веревку, принцесса Юнха внизу.

– Принцесса! – в панике закричал евнух, схватился за лицо и пополз к колодцу.

– Веревку, – повторил Сюаньму голосом, не терпящим возражений. – Немедленно.

Не дожидаясь ответа или хоть какой-то реакции, он поднялся на камни и решительно шагнул в колодец, стараясь сохранять невозмутимость. Однако оказалось, что падать в неизвестность... было страшно!

Ветер дул в глаза, но Сюаньму зажмурился не из-за него, а от легкого испуга, которому он не позволял взять над собой верх, хотя руки непроизвольно сжались в кулаки на уровне груди. Монах не знал, хотел он закрыть ее или лицо, и весь напрягся, в ушах свистело, как вдруг с плеском приземлился в воду. Ноги, а затем и все тело пронзила неприятная обжигающая боль от падения, словно его хлестнули плетью во время наказания. А затем все прошло. Вода оказалась холодной, мурашки пробежали по спине и перешли на конечности. Она доставала ему всего лишь до колен, поэтому Сюаньму не понимал, как не разбился и не пострадал, но руки и ноги находились на месте; плохо видя в темноте, он вытянул их и пошевелил пальцами, размял ступни.

Одновременно с этим его окружил тяжелый запах цветов – настолько сильный и куда более противный, удушающий, чем в заброшенном храме, что хотелось зажать нос рукой и проветрить помещение, выбраться обратно в поле, но пути наверх не было. Он ощущал что-то смутно знакомое, но так и не вспомнил, что именно. Глаза начали привыкать к темноте, Сюаньму наконец-то разглядел тоннель, о котором кричала нуна, и поспешно двинулся по нему, пока новая знакомая не нашла неприятностей на свою голову.

Через воду идти было неудобно: во-первых, она замедляла, а во-вторых, издавала такой звук, что любой злодей услышал бы его приближение за целый ли^[22]. Даже если о его присутствии уже стало известно, он все равно не посмел звать нуну, а продолжил передвигаться в тишине, стараясь создавать как можно меньше шума.

С потолка с тихим плеском капала вода, что создавало зловещую атмосферу. Шифу не разрешал лезть в логово нечисти без подготовки и наблюдения, а именно этим сейчас занимался его ученик. Холодок пробежался по спине, Сюаньму застыл на месте и насторожился. Казалось, кто-то за ним следил.

– За принцессой не пойдешь? – пискнул мышонок, о существовании которого монах совсем позабыл. Тот был незаметным и практически невесомым – легче перышка, поэтому можно было решить, что тот остался наверху.

– Ты! – Он вздрогнул и выдохнул со злостью и облегчением, сердце забилось быстрее. Глупый мышонок не на шутку напугал его.

Узкий тоннель с невысоким потолком бесконечно тянулся вперед. Сюаньму уже не видел дыры, откуда спрыгнул в колодец: небольшой участок воды, на котором отражался солнечный свет, остался далеко позади. Монах все брел, но нигде не видел нуну, а капли продолжали падать с потолка.

– Железяки верховной лисы? – шепнул Сюаньму в пустоту, надеясь, что мышонок услышит его.

– Хочешь, чтобы я рассказал? – тихо пропищал тот. Он вылез из халата монаха и поднялся к нему на плечо, поближе к уху. – Я расскажу. Много веков верховная лиса собирала страшные и опасные железяки у себя в храме, а у вашего этого всего часть.

Сюаньму нахмурился, пока размышлял над его словами.

– Ты говоришь непонятно, – в итоге пожаловался он. – Зачем лисе хранить такое?

– Бывают очень сильные, их невозможно уничтожить, – самодовольно пискнул мышонок. – Если ими завладеет кто-то плохой, то... наверное, будет плохо? Верховная лиса хранит их, не использует, она хорошая. Если получается, очищает и спасает.

– Откуда ты это знаешь?

– Моя семья давно жила в храме, но он теперь пуст. Как мешок риса той бедной женщины.

Сюаньму задумался обо всех разрушенных храмах, которые они находили вместе с монахами, и о том, что видел сегодня с нуной, – много где стояли статуи в форме лис. На некоторых даже сохранились остатки потемневшей красной ткани, служившей когда-то воротником. Несмотря на разрушенное состояние последней статуи и отсутствие головы, Сюаньму все равно узнал знакомые очертания, так как встречал их не в первый раз.

– Почему?

– Почему пуст? – слишком громко пискнул мышонок. Сюаньму застыл на месте и вслушался в окружающие звуки: до него доносилось лишь капанье воды, которое в полной тишине звучало довольно громко, словно кто-то бил в колокол. – Главный храм разрушен. Верховная лиса мертва. Прабабка так говорила.

Монах сглотнул. Грудь сдавило тяжестью, и стало непросто дышать; он нахмурился и постарался успокоиться, набрать в легкие немного воздуха. Ощущение было таким же, как при упоминании Тигусы, только здесь еще и тяжелый запах цветов душил и мешал прийти в себя.

Сюаньму напрягся и поднял голову, ощутив чужое присутствие: кто-то наблюдал за ними. Он часто замечал, когда нечисть высовывалась из укрытия и следила за ним. Силуэт вдалеке стремительно двигался в его сторону, но остановился в паре чжанов.

– Рури, это ты?

От сердца отлегло, когда Сюаньму услышал знакомый голос нуны.

«Нуна, не смей так убегать и тем более прыгать в колодец», – хотел он сказать, но вслух произнес лишь:

– М.

– Я дошла до конца, но ничего не нашла. – Ее голос звонко пронесся по тоннелю и, по всей видимости, смутил и ее саму, потому что дальше нуна прокашлялась и заговорила тише: – Понять не могу, откуда так сильно воняет цветами.

Не только ими. Сюаньму теперь узнал другой аромат – благовония. Точно такие же, как и в храме с убитой женщиной.

Их чудовище находилось где-то поблизости.

Сюаньму посмотрел на нуну, пытаясь разглядеть ее очертания в полумраке. Хотел попросить ее вернуться к евнуху и сразу отправиться во дворец, не желал подвергать опасности, но он уважал ее свободолюбие, поэтому промолчал. В Даогу его удивила молодая госпожа Ли, проявившая интерес к каппе, в то время как нуна не просто расспрашивала о нечисти или жизни монаха, а сбежала из дворца и собиралась лично поймать опасное существо. Если бы этим утром она не повстречала Сюаньму, то наверняка отправилась бы в деревню Паллюн в одиночку, и почему-то от одной этой мысли сердце монаха сжалось от боли.

– Дальше тупик? – спросил он, стараясь отбросить посторонние мысли, не связанные с делом.

– Да, просто стена.

Под ногами цветы не росли. Если все стены и потолок не были ими украшены, то источник запаха находился где-то еще.

– Тоннели по бокам? – предложил он другой вариант.

– Не подумала, предлагаешь идти по стенам и щупать их?

Вот этого он точно не предлагал: мало ли что на них сидело?

– Жаль, у нас фонаря с собой нет, – вздохнула нуна, пока Сюаньму молчал. У него были с собой талисманы, которые можно было использовать в качестве источника света, но он боялся применять их здесь.

Во-первых, они не знали, кому противостояли, а любое воздействие ци^[23] могло спровоцировать ловушки и формации. Сюаньму не раз сталкивался с подобным. В таких случаях лучше иметь с собой обычный фонарь или свечу, чем зажигать талисман. Во-вторых, даже самый слабенький талисман расходовал ци, а Сюаньму планировал сохранить все запасы на борьбу с чудовищем. Мешок для поимки нечисти и четки тоже тратили его духовную энергию.

Он не стал реагировать на слова нуны и повернулся к мышонку, сидевшему у него на плече:

– Найдешь другие ходы?

Сам он обладал необычайно хорошим нюхом, но из-за обилия насыщенных резких запахов не мог обнаружить их источник.

– Слишком много воды, – испуганно пискнул зверек и спрятал мордочку в передние лапки, еще и тонким хвостом сверху накрыл.

– Ты взял его с собой! – громко воскликнула нуна и подскочила к ним, ее голос эхом разнесся по всему тоннелю и сотряс стены. – Ой, – она кашлянула и понизила голос, – извини, что бросила тебя.

– Тут все равно страшно, – пискляво пожаловался мышонок, а Сюаньму вздохнул.

Уже не было смысла говорить тише. Если враг и укрылся где-то поблизости, то точно слышал все их крики. Нужно было искать потайные ходы или хоть какие-то лазейки, где спрятали цветы, источавшие столь сильную удушающую вонь. Повезло, что не повстречали яогуая^[24], способного лишить их сознания, иначе бы давно оказались трупами.

– Разделимся.

Сюаньму приподнял грызуна за хвост, из-за чего тот свирепо зашипел и замахал лапками, пытаясь бороться, и пересадил на плечо нуны. Не хотел, чтобы она оставалась одна.

– Беспокоишься обо мне? – насмешливо переспросила нуна, словно мысли его прочитала, но и он быстро нашелся с ответом:

– Привык работать один.

Нуна пошла назад – к месту, откуда они свалились, – держалась левой стены и старалась ощупывать ее, но очень быстро с отвращением убирала руки. Сюаньму же дошел до конца тоннеля и обнаружил не просто стену, а груду наваленных камней.

За ними вполне могло иметься другое помещение, но если там и сидел враг, то либо он закрыл выход, либо вход был не один.

– Рури, – донесся до него встревоженный голос нуны.

Он перестал осматривать камни и быстрым шагом направился к ней. Та стояла у стены, но руки держала возле груди, словно потрогала что-то неприятное. Сюаньму вопросительно посмотрел на нее.

– Тут, – она пальцем указала перед собой, – это же не органы, да? Что-то деревянное?

Приготовившись к любым неприятным ощущениям, Сюаньму вытянул руку перед собой и нащупал балку. Дерево было ветхим и шершавым, поэтому он притрагивался осторожнее, чтобы не посадить занозы. Лестница. Он провел по ней обеими руками и обнаружил еще несколько балок, чем подтвердил свое предположение.

– Это лестница.

Пока он размышлял, куда та вела и что они встретят наверху, нуна сглотнула и тихо спросила:

– А ниже?

Сюаньму бросил на нее вопросительный взгляд, отметил ее встревоженное лицо и закушенную губу и осторожно повел руками ниже, пока не нащупал что-то склизкое и длинное.

К горлу подступил ком, Сюаньму пытался понять, что он трогал. Это могли быть такие же кишки, как те, что висели на дереве. Или дохлая змея. Он смотрел правде глаза и не хотел себя обманывать, поэтому вслух ответил:

– Не знаю, нуна.

– Но ты... – она вновь сглотнула, – нашел? Мне не показалось?

– М.

– Поднимемся? – дрожащим голосом спросила она и вызвала улыбку на лице Сюаньму. Храбрая дева.

– Я хочу вернуться, – пискнул перепуганный мышонок.

Сюаньму пытался разглядеть его в темноте и не увидел на плече нуны, как тот вдруг зашевелился у нее на голове.

– Мы не сможем вылез... – озвучила их мысли нуна, но не договорила: одновременно с ней вдалеке сверху раздался мужской голос:

– Принцесса Юнха, вы живы? Я почти нашел веревку!

Почти? Что означало «почти»?

Нуна вцепилась в ворот халата Сюаньму, чуть ниже шеи, и сердито посмотрела на него. Дыхание ее стало частым и тяжелым.

– Что бы вы все ни предприняли, я дойду до конца, ясно, Рури? И наверх не поднимусь.

Лишняя забота, которую теперь придется защищать, однако Сюаньму и так на это настроился.

– М.

Тогда нуна вздохнула и крикнула в ответ:

– Мы все живы, жди наверху!

Никто уже не пытался говорить шепотом. Если убийца и находился поблизости, то они давно во весь голос заявили о своем присутствии.

Послышался грохот и громкий всплеск, словно в воду сбросили груду камней, затем последовал протяжный стон. Нуна сорвалась с места и помчалась обратно; хотя вода и замедляла ее, она все равно оказалась у дыры почти мгновенно.

– Евнух Квон! – обеспокоенно воскликнула она.

– Я не мог оставить вас, принцесса Юнха, – жалостливым голосом произнес он.

Сюаньму тоже успел подойти, поправив ворот халата и пряча под ним выглядывавшее нижнее белье – шифу велел всегда поддерживать опрятный внешний вид. Он слышал разговор нуны и евнуха, но волновало его кое-что другое, более важное в сложившейся ситуации.

– Где веревка?

С лицом, искаженным гримасой боли, и потирая свою спину, евнух Квон обернулся к монаху и ответил:

– Жители деревни обещали найти, я не мог больше ждать.

То есть они застряли под полем в колодце. Совсем. Без возможности выбраться.

– Спасибо, евнух Квон, теперь я точно поймаю это чудовище!

Хоть кто-то нашел чему порадоваться в неприятной ситуации, в которой они все оказались. Из голоса нуны совершенно пропали нотки страха, она говорила спокойно, не дрожала. Более того, ее распирало от радости и уверенности.

Они вместе вернулись к обнаруженной в темноте лестнице.

– Какой же ужасный запах, – пожаловался евнух Квон, тоже успев надышаться цветами.

– Мы думаем, что чудовище где-то рядом, – с гордостью заявила нуна, в то время как Сюаньму первым схватился за шероховатую деревянную лестницу и поднялся.

Она оказалась невысокой: лезть пришлось всего на несколько ступеней, и перед глазами монаха появился еще один тоннель, небольшой и незаметный снизу.

Наверху Сюаньму стукнулся лбом о потолок и опустился на колени. Придется ползти.

– Шуаньму, ты в порядке? – обеспокоенно поинтересовалась нуна.

Он уже начинал думать, что Рури звучало лучше искаженного Шуаньму, хотя сам первое произнести бы не смог. По крайней мере, так ему казалось, но вслух выговорить не пытался.

В целом, к его удивлению, здешний диалект почти не доставлял трудностей: в Цзяожи и Сонгусыле общались на одном языке, некоторые звуки отличались, также встречались совсем другие слова, к примеру, «нуна» Сюаньму услышал впервые. Но смысл сказанного оставался понятным.

– Низкий потолок, – предупредил он и пополз вперед, пока нуна поднималась следом.

– Принцесса Юнха, я, пожалуй, подожду внизу, – испуганно произнес евнух Квон, Сюаньму еще слышал его отдаленные слова.

Нуна уже успела подняться и поползла за ним, как вдруг схватила за одежду и прошептала:

– Тихо.

Монах совершенно ничего не видел и передвигался вслепую, но она крепко вцепилась в его халат; волны напряжения исходили от ее тела. Он обернулся и непонимающе посмотрел на нее, однако лица так и не разглядел.

Некоторое время нуна сидела и не издавала ни звука, поэтому и Сюаньму не шевелился, даже дыхание затаил, но вскоре та прошептала:

– Я слышу чей-то голос.

Хотя он и обладал неплохим слухом, но сам на этот раз ничего не услышал. Доверившись ей, Сюаньму ответил так же тихо:

– Что он говорит?

Поскольку ее рука все еще держалась за его одежду, он почувствовал легкое движение и предположил, что нуна покачала головой.

– Не понимаю, – ответила она. – Как будто двое спорят, но я слышу один голос.

Сюаньму напрягся.

– Там есть кто-то еще?

– Мне кажется, он спорит с самим собой. Говорит, что его поймают.

Они поползли дальше, пока не заметили рыжеватое свечение, отражавшееся на покрытых влагой и проросших мхом стенах, и наконец-то смогли видеть друг друга.

Сюаньму замер, когда в конце тоннеля обнаружил два подвешенных глаза.

– Что там? – поинтересовалась нуна и тоже застыла на месте. Монах почувствовал, как она вздрогнула и сглотнула, но постаралась держать себя в руках.

Он молча двинулся дальше, пока не наткнулся на вторую такую же лестницу, ведущую вниз. Сюаньму заметил свечу, от которой и исходил рыжеватый свет: та стояла на деревянном ящике, украшенном цветами. Рядом лежало что-то темное и овальное.

Чуть поодаль на ящике большого размера стояло сразу несколько свечей, и освещали они часть тела. Тоже верхнюю, как и в храме.

Убийцы не было видно, но с высоты Сюаньму не мог разглядеть помещение целиком, открывался лишь небольшой угол. Сохраняя хладнокровие, он спрыгнул на влажную землю, не заполненную водой, как в предыдущем тоннеле, и занял боевую стойку, держа руки у груди. Он не использовал оружие наподобие мечей и с собой имел лишь сдерживающие четки и талисманы для борьбы с нечистью, один из которых сразу достал и зажал между указательным и средним пальцем, как и учил шифу.

В дальнем углу, обхватив колени руками, сидело человекоподобное существо. Сюаньму бы и не заметил его, если бы оно не бормотало себе под нос. Неужели нуна услышала настолько тихие звуки?

Та как раз спрыгнула следом, оскалилась и зашипела. Она тоже выставила перед собой руки, но не в известной Сюаньму боевой позиции, а словно дикая кошка замахнулась когтями.

Из угла раздался смешок.

Сюаньму приблизился к существу, не смотря под ноги, споткнулся, но устоял. На полу были раскиданы органы, блестящие в рыжеватом свете. Он не выдержал и бросил взгляд на жертву: руки остались на месте, однако вместо глаз, а также изо рта и тела торчали цветы, некоторые уже успели завянуть. В полумраке было сложно отметить сходство, но умершей могла оказаться мать покойной девы из храма.

Монах крепко стиснул четки, и те засветились. Резким движением он приставил их к телу монстра, однако ничего не произошло, тот не издал ни звука. Обычно нечисть начинала шипеть от боли при малейшем касании, но тот никак не реагировал; более того, даже не поднял головы, а продолжил смотреть перед собой и бормотать что-то невнятное.

– Ты убил женщин? – напряженно спросил Сюаньму.

Существо услышало его и подняло голову, при свечах в его глазах блеснул нехороший огонь, а губы расплылись в широкой улыбке.

– Убил? – переспросило оно мужским голосом и заговорило уже отчетливо: – Я превратил их в произведение искусства.

Сюаньму услышал, как за спиной зашипела нуна:

– Как ты посмел?!

Она попыталась броситься вперед, но монах вытянул перед ней руку и поймал на себе сердитый взгляд.

– Он не нечисть.

– О чем ты? – яростно выпалила та и оскалилась. – Мы видели двух убитых женщин и не знаем, как много еще людей пострадало от его рук.

– Нуна, – Сюаньму не подпускал ее, – он человек.

– Какой человек сможет так жестоко поступить?! Проверь еще раз! Уверена, это чей-то мстительный дух! – Ее голос сорвался на крик. Монах испугался, что нуна сейчас либо расплачется, либо набросится на убийцу.

Четки вновь засветились в его руках, он демонстративно поднес их к сидящему мужчине и повернулся к ней.

– Он человек, нуна, – твердо повторил Сюаньму. – Мы не убиваем людей.

Совершенно расслабившись и потеряв бдительность в отсутствие нечисти, монах повернулся к незнакомцу спиной и подошел к изуродованному телу, в ужасе разглядывая, что произошло с несчастной женщиной. Вряд ли это чудовище можно было назвать человеком, но таковым он являлся по своей природе. И Сюаньму не чувствовал, чтобы тем овладел злой дух: даже если ошибался он, четки никогда не врали.

Он не ощутил движений вокруг, но в груди все вдруг сжалось, в воздухе повисло напряжение. Нутром чуял, что-то было неладно. Сюаньму обернулся, а человек за его спиной держал кинжал у шеи нуны. Абсолютно бесшумно.

Монах выронил четки из рук, и те со стуком ударились об пол. Во рту нуны оказался цветок с кучей лепестков, из-за которого она не могла говорить.

– Что ты хочешь? – тут же спросил Сюаньму, анализируя всевозможные варианты по спасению нуны. И зачем он только позволил ей идти с ним? Дурак. Если сегодня прольется ее кровь, то виноват в этом будет лишь он.

– Я? – уточнил мужчина с явной насмешкой в голосе. – Ничего, зато эти руки хотят творить.

Он демонстративно размял свободную, согнул и разогнул пальцы, широкая улыбка расползлась по его лицу и застыла в пугающем оскале.

– Возьми меня, а ее оставь, – решительно потребовал Сюаньму и медленно опустил талисман.

– Хо? – Убийца провел кинжалом, на шее нуны выступила капелька крови и потекла тонкой струйкой, ее глаза расширились от страха и забегали по сторонам. – Ты меня не интересуешь.

Сюаньму разрывался, не зная, что делать. За этот день он совершил четыре ошибки.

Первая. Не убил человека. Того, кто играл с телами как с глиной, избавлялся от органов и менял их на цветы. Теперь этот человек угрожал принцессе Сонгусыля.

Вторая. Он пожалел. Пожалел, что не обрушил уничтожающую мощь талисманов на того, кто давно перестал быть человеком. Но разве не учил его шифу: «Только жестокая нечисть заслуживает смерти, а люди – наказания и искупления»?

Третья. Позволил ей идти за ним. Принцессе Сонгусыля, чьи руки созданы для того, чтобы вышивать и держать вкусные сладости, разрешил охотиться за злом, когда должен был не пустить на скользкую лестницу. И теперь подверг обоих смертельной опасности, где один неверный шаг погубит и понесет за собой дальнейшие смерти невинных.

Четвертая. Заинтересовался нуной.

Сюаньму согнул два пальца, надеясь, что при слабом освещении ненормальный убийца его не видел, и постарался при помощи чар вытащить из халата связывающий талисман, пока предыдущий размокал на влажном полу.

– Из-за того, что я не женщина? – Монах пытался тянуть время, пока бумага цеплялась за внутренний карман и отказывалась вылезать.

Человек задумчиво приподнял голову и посмотрел в потолок, в то время как Сюаньму вырвал талисман из халата и сильным потоком энергии послал его в противника.

– Хо? Ты мне угрожаешь?

Человек на миг убрал кинжал от шеи нуны и разрезал им талисман, но этого хватило. Нуна оттолкнула его ногой и метнулась в сторону, мышонок, все это время прятавшийся в косе, прыгнул на убийцу и впился зубками в его шею.

– Ай! – яростно крикнул человек, оторвал грызуна от кожи и швырнул прочь, как бесполезный камень.

– Мышонок! – жалостливо воскликнула нуна, успев выплюнуть цветок, оскалилась и замахнулась рукой, но Сюаньму схватил ее за локоть и резко дернул назад.

– Не лезь, – прошипел он ей в ухо. Чего ждать от человека, сумевшего обычным кинжалом разрубить сильный талисман, когда простым людям это было не по силам? Не яогуай и не одержимый – кем он был?

Земля содрогнулась и затряслась, враг не удержался на ногах и с грохотом повалился на пол, нуна схватилась за стол с трупом, а Сюаньму еле устоял без опоры. Землетрясение? Он испуганно взглянул на нуну, беспокоясь за ее жизнь.

– Наверх, сейчас же! – скомандовал он. – Я прикрою.

Он не хотел думать о том, что случится, если в переходном тоннеле обвалится потолок. Им немедленно надо выбраться, пока оставалась лазейка. Сюаньму послал туда укрепляющий талисман, вкладывая в него как можно больше своей ци.

Нуна только успела схватиться за лестницу и подняться на две ступени, как стена на противоположном конце помещения рухнула. От дуновения погасли все свечи, кроме одной, на столе у трупа женщины. Люди в доспехах и с оружием в руках прорвались к ним.

Они немедленно окружили валявшегося на полу человека, а также приставили копья к шее Сюаньму.

– Принцесса Юнха, вы в порядке? – крикнул евнух Квон, выглядывающий из-за спин, должно быть, королевских стражников.

– Злодей на полу, убейте его, – приказала она, как только спрыгнула с лестницы. – Монах со мной.

– Стойте, – немедленно вмешался Сюаньму. – Он человек, а не нечисть. Король покарает вас за его убийство.

Он поймал на себе яростный взгляд нуны, в котором так и читалось: «Ты что творишь?!»

– Это правда? – уточнил один из стражников, смотря то на монаха, то на принцессу. У Сонгусыля и Цзяожи были схожие законы, и убивать по ним запрещалось.

Сюаньму подобрал четки с пола, наполнил ци и приставил к жестокому убийце.

– Позвольте, – произнес он и попросил руку одного из стражников, еще раз приложил бусины, и ничего не произошло. – Четки реагируют на нечисть и причиняют ей боль, а на человека не влияют.

В Цзяожи монахи всегда пользовались авторитетом в делах с нечистью, но Сюаньму не знал, как поведут себя воины Сонгусыля.

– Взять его, – приказал главный стражник, и остальные связали человека, все еще сидевшего на полу. Тот не сопротивлялся, а смотрел перед собой и заливался диким смехом.

– Зачем? – донесся до Сюаньму тихий шепот нуны. – Миру будет лучше без него.

Вспомнив все опасности, которым он подверг принцессу Сонгусыля, монах крепче стиснул четки, пока не почувствовал боль, и добавил:

– И принцессу верните во дворец.

На миг он пересекся с ней взглядом, но увидел лишь ненависть и разочарование. Сюаньму опустил голову и отвернулся.

Глава 4. Месть Янтаря посредством хицубокуси-но-муси

Две долгие недели у дверей и окон покоев Кохаку стояла стража, наблюдала за каждым ее движением, сопровождала по любым нуждам и не спускала глаз, в особенности по ночам. Если Кохаку желала выйти подышать свежим воздухом, за ней следовало четверо стражников вместо привычных евнуха Квона и служанки Хеджин. Те тоже приглядывали и ухаживали за своей госпожой, приносили еду, переодевали, помогали умыться.

Поначалу она пыталась выбраться и спрятаться среди кустов, которые так удачно росли под окнами, но ее сразу поймали стражники Мёнхо и Чонхён. Однако и Кохаку заметила, что эти двое прятали руки за спиной, словно что-то скрывали, потом и вовсе бросили на землю несколько камней. Один из них, Мёнхо, приходился ее лучшей подруге и служанке младшим братом – еще в первую встречу она разглядела в нем мужественную версию Хеджин, поэтому давно прониклась к нему симпатией и даже пыталась заботиться, подкармливала уличной едой, когда заставала его на посту. Сейчас Кохаку тоже не растерялась и спросила с невинной улыбкой:

– Вы что, в хольччак^[25] играете? И без меня?

Как принцесса, она могла общаться с ними неформально.

Юноши встревоженно переглянулись, а затем рассмеялись и сыграли вместе с охраняемой госпожой, пока тревогу не поднял один из младших стражников по имени Юнмин, заглянувший в ее покои, но никого не обнаруживший. Двум другим пришлось объяснить, что принцесса вышла погулять под их присмотром.

Такое случилось лишь раз, все остальные дни приходилось скучающе валяться в кровати, плевать в потолок, в который раз изучать давно запомнившиеся узоры на деревянной мебели и тканях. В покоях лежали лишь свитки об уважении старших и послушании, но Кохаку бы в жизни не стала перечитывать их, зато припрятала одну переплетенную книгу с рисунками Чинхёна среди старых украшений, куда слуги обычно не лазали, но уже давно выучила историю целиком, запомнила каждый штрих. Однажды Кохаку запихнула ее в грязное нижнее белье на дне сундука, под более чистыми вещами. Служанка Хеджин умудрилась отыскать на следующий день, когда стирала одежду своей госпожи, пришлось присматривать другое место. Кохаку не питала любви к украшениям – максимум позволяла вплести в косу пару заколок, поэтому остальные пылились в ее комнате.

В своем заключении Кохаку винила Рури, хотя в душе понимала, что во дворце ее бы заперли и без его помощи. Но почему-то возникало ощущение, что именно он ее предал. Не встал на ее сторону, не сказал хоть что-то в ее защиту, а первым же сдал. И эта иголка предательства неприятно колола уже который день.

Кохаку ужасно хотела придушить друга детства. Как он мог так поступить?! Еще и накануне праздника урожая! В это время король щадил всех преступников и даровал им жизнь вместе с наказанием вместо смертной казни. Кохаку пребывала в дикой ярости: пинала всю мебель ногами и затем ворчала, кривясь от боли, швырялась одеждой и посудой, разбила один горшок с деревцем, из-за которого потом плакала, извинялась перед бедным растением. Чудовище, убившее несчастных женщин, не должно было дышать, но что-то подсказывало, что именно ему даруют прощение.

Король бы в жизни не согласился с Кохаку, да и какой смысл прислушиваться к словам «дочери какой-то наложницы»? Одна из супруг, впоследствии занявшая место королевы, родила ему сына Тхэ, который сейчас носил титул наследного принца и в будущем займет трон, но и в остальных принцессах тоже имелся толк – выгодно выдать их замуж и заполучить большую территорию. Можно даже создать альянс с правителем соседних земель и объединить государства; король не раз обсуждал с приближенными чиновниками союз с Цзяожи, а саму Кохаку планировал связать узами с одним из генералов, но Кохаку не собиралась в этом участвовать. Пусть остальных принцесс выдает за кого хочет, а у нее в этой жизни были другие планы, о которых Его Величество пока еще не знал. А если бы узнал, то за Кохаку сейчас бы следили не четыре стражника, а все двадцать. А может, ее бы и просто отправили на виселицу как предателя.

В дверь постучались, затем в комнату вошла девушка, внешне чуть старше самой Кохаку.

– Принцесса Юнха, вам ничего не надо?

На подносе она принесла чай и медовые печенья – служанка прекрасно знала вкусы своей госпожи.

– Хеджин-а-а, – заныла Кохаку и перевернулась на одеяле, – я хочу свободы-ы.

Служанка поставила поднос на прикроватный столик, наполнила чашку жидкостью и сама присела рядом, погладила принцессу по плечу и спине.

– Вы же знаете, король так быстро не выпустит вас. – Хеджин говорила радостно и подбадривающе, хоть и не улыбалась, но от одного ее голоса возвращалось хорошее настроение. – По крайней мере, пока не вернется генерал Ю.

Кохаку чуть не подавилась печеньем, которое уже успела сгрызть. Она закашлялась, но все-таки смогла проглотить, пока Хеджин протягивала чашку с чаем, вежливо держа ее за низ обеими руками.

– В смысле – генерал возвращается в столицу?!

– Принцесса, рано или поздно это должно было произойти.

Кохаку сделала нервный глоток.

Будучи простым воином, еще до появления Кохаку в Сонгусыле Ю Сынвон прославился, когда уладил разборки с соседними княжествами. Хотя «уладил» здесь будет неточным словом – он просто захватил земли и подчинил их себе. Местных господ не убивал, а заставил сдаться и заполучил власть над немалыми территориями, которые, в свою очередь, преподнес королю Сонгусыля.

Кохаку часто болтала и со стражниками, и с воинами – с кем угодно умудрялась найти общий язык, – поэтому знала и Ю Сынвона, который проводил в их окружении много времени, даже с детства дружила с ним. Они познакомились, когда она в очередной раз пыталась улизнуть из дворца: в тот день он прогуливался вдоль стен с наследным принцем, а Кохаку, испугавшись маленькой незаметной птицы, сорвалась с высокой ветки. Генерал успел поймать ее.

Со временем он стал все чаще уезжать и проводить дни, недели, месяцы на поле битвы. Два года назад Ю Сынвон отправился в поход в падшее королевство Хунсюй, которое раскинулось за пределами Цзяожи, из последнего по неясным причинам прибыл Рури. За все это время Кохаку не получила от генерала ни единой весточки, поэтому решила, что по возвращении устроит ему «теплейший» прием. Но теперь не могла покинуть пределов дворца! И не придумала плана мести, а после встречи с Рури и поимки ужасного преступника это уже не казалось первоочередной задачей, тем не менее...

– Хеджин-а, как отомстим генералу?

Она недовольно надула губы и взглянула на служанку, которая также была ее подругой. Та прекрасно знала нрав своей госпожи и принимала участие в различных розыгрышах – а Кохаку не могла не подсыпать колючек в рукава противных сестер. Хеджин была старше своей госпожи всего на пару лет и с первых дней знакомства участвовала во всех ее затеях. Иногда их ловили, и тогда старшие слуги наказывали обеих: если принцессу просто отчитывали, то ее соучастницу могли высечь и запереть на несколько дней без еды. Кохаку кралась в место ее заключения под покровом ночи с утащенными из кухни лепешками, фруктами – всем, что попадалось под руку и легко пряталось под пышной юбкой. Она не могла есть сама, пока Хеджин сидела и голодала. Так они и подружились.

– Полагаю, принцесса Юнха желает подпортить жилье генерала Ю?

Кохаку посмотрела на Хеджин с самодовольной улыбкой и потрепала по голове.

– Ты лучше всех меня знаешь, только как именно?

Подкинуть дохлую рыбу? Пролезть внутрь и перебить посуду, а может, даже сломать что-то из мебели? Разрезать его любимую черную одежду на мелкие тряпки?

Служанка сделала задумчивое лицо и высказала предложение:

– Подожжем его цветы?

Перед глазами на миг мелькнуло пламя, окутывающее стволы деревьев и взмывающее в небеса, полыхающие домики, плач и крики, скрежет металла. Кохаку встряхнула головой, пытаясь избавиться от этих образов, хотя горло сдавил тяжелый удушающий ком. Она вздохнула, стараясь набрать в рот побольше воздуха, быстро поставила чашку на поднос и обхватила шею руками.

Хеджин встревоженно подскочила с места и наклонилась к ней:

– Принцесса Юнха? Позвать лекаря?

– Нет, все в порядке.

Когда генерал Ю торжественно вернулся в Сонгусыль после захвата княжеств, король даровал ему огромную территорию для собственной резиденции, вот только Ю Сынвон приказал построить там скромный домик с чудесным садом, в основном из белых цветов, среди которых росли розы, первоцветы, ослинники, и назвал он это место Павильоном Памяти. Там царила нежная и таинственная атмосфера, Кохаку не хотела разрушить ее из-за своей обиды. Этот сад напоминал ей о доме, который она старалась похоронить среди воспоминаний.

– Нет, цветы трогать не будем, а сам дом... – она злорадно улыбнулась, – можно.

Она упала спиной на кровать и раскинула руки в стороны, сосредоточенно глядя в потолок и продумывая план мести, после чего вздохнула. Представлять-то она могла что угодно, но не покинуть дворец.

– Выбраться бы отсюда, – пробормотала Кохаку себе под нос.

– Не буду больше томить. Принцесса Юнха, если честно, я к вам от наложницы Чха. – Хеджин виновато опустила голову. Наложница Чха была матерью Кохаку, во всяком случае, в это верил весь Сонгусыль вместе с правителем. – Она получила разрешение у короля, чтобы во время праздника урожая принцесса Юнха могла покинуть дворец. В сопровождении стражи, правда, но генерала дожидаться необязательно.

Кохаку резко села. Свобода!

Она вскочила с кровати и метнулась в сторону выхода, но настойчивая служанка окликнула ее:

– Принцесса Юнха, подождите, сначала надо переодеться!

Шустрая и наглая Хеджин поймала свою госпожу за руку и потянула назад. Кохаку надула губы, но подчинилась и уселась обратно на кровать, пока служанка доставала чистые желтые чогори и сокчхиму^[26] цвета лилейника, а также насыщенно-персиковую чхиму^[27] и помогла надеть принцессе, затем туго завязала карминовый бант. Представители королевской крови ходили во всех оттенках желтого и оранжевого и напоминали пылающее пламя, чего Кохаку старалась избежать и выбирала более нежные и спокойные цвета.

– Эй, послабее! – возмутилась она, когда яркая лента сдавила грудь. – Теперь я могу идти?

Хеджин виновато улыбнулась и опустила голову:

– Еще нет, принцесса Юнха, волосы тоже надо заплести.

Та вздохнула и уселась на одну из красных подушек, лежавших на полу. Служанка опустилась рядом и своими тонкими пальцами быстро и ловко сделала косу, в которую вплела бант оттенка керрии – цветка, некогда растущего на высокой горе на родине Кохаку, куда избранные поднимались в дни уединения, – такой же желтый, как и чогори.

– Теперь-то я свободна? – Кохаку сделала недовольное лицо, ожидая, что Хеджин что-то еще придумает, но та кивнула и сложила руки перед собой.

– Да, принцесса Юнха.

Она мигом толкнула дверь ногой, позабыв об этикете, и выскочила в коридор.

– Свобода! – закричала Кохаку на весь дворец и стремительно понеслась к выходу. Не отставая, стража помчалась за ней, чтобы сопровождать и в городе. В их числе оказались Мёнхо и Чонхён, с которыми она играла в хольччак, и Юнмин, чуть не поднявший панику из-за ее отсутствия.

Не зная, что предпринять и как отомстить, Кохаку решила первым делом заглянуть в лавку Чинхёна, чтобы посоветоваться насчет дальнейших планов. Со своей памятью она прекрасно ориентировалась в городе и узнавала многих прохожих, а раз сейчас она не скрывалась, а шла как принцесса Сонгусыля, то здоровалась со всеми по пути.

В преддверии праздника все дома столицы украшали колосками – символом богатого урожая, и это заставило морщинку пролечь между бровей Кохаку. Она не позабыла голодающую женщину из деревни Паллюн и боялась представить, в каком состоянии находились другие небольшие поселения.

Торговую площадь превратили в ярмарку: развесили ярко разукрашенные фонари, на которые тоже прицепили колосья, улицы наполняло чарующее звучание веселых и энергичных мелодий – простые люди заняли удобные места на небольших подстилках и играли на хэгыме^[28], иные ходили по столице и дули в тансо^[29], кто-то просто пел и танцевал. Насыщенный аромат мяса, выпечки и другой уличной еды разносился по всему Сонбаку.

Лавка свитков и чернил обычно находилась в тихом месте, но сейчас даже вокруг нее собралась оживленная толпа. Далеко не все из них планировали приобрести товары Чинхёна, многие просто гуляли по столице, грызли жареную рыбу, овощи и сладости.

– Чиновник Ём, счастливого праздника урожая! – поздоровалась Кохаку, как только заметила очередное знакомое лицо.

– О, принцесса Юнха, и вам счастливого праздника урожая, – с добродушной улыбкой ответил мужчина в возрасте, возле его глаз и губ появились морщины. Сложив руки за спиной и держа под мышкой свиток, он двинулся дальше по дороге, а Кохаку зашла в лавку и впустила с собой ветер, от которого зазвенел колокольчик фурин.

– Чинхён-а-а! – крикнула она, ничуть не смутившись, что внутри находились посетители. – Нужен план мести!

Мало того что одна ее желтая и персиковая одежда приковывала к себе взгляды, вместе с Кохаку внутрь зашли служанка Хеджин, евнух Квон и четыре стражника. Узнавшие ее люди смущенно и восторженно начали говорить «принцесса Юнха» и кланяться, так как часто видели ее на улицах Сонбака, в то время как она сама искала глазами Чинхёна, а заметила лишь его младшего брата Чинги.

– Чинги-я, – обратилась к последнему Кохаку, – где твой хён?

– В гавани поставку забирает, – ответил он, однако его робкая интонация вызывала недоверие, вдобавок к ней примешивался испуганный взгляд.

Кохаку хорошо знала Чинги, и врать тот не умел. Она с подозрением сощурилась, чуть дернув носом, и поинтересовалась:

– Почему не ты?

– Хён сам захотел, – кратко ответил тот, пока принимал у посетителя плату за красные чернила, сделанные специально для бумажных фонарей.

Тогда Кохаку подошла к нему впритык и понизила голос:

– А на самом деле он где?

Чинги осмотрелся по сторонам и, убедившись, что их не подслушивали, шепнул:

– На болоте?

– А?!

Такого ответа Кохаку совершенно не ожидала. Никто бы не удивился, если бы разыскивали ее саму и затем узнали, что принцесса пила чай на болоте, или заснула на дереве, или пряталась в чьем-то подвале, или пыталась покормить акул, но другое дело – Чинхён. Он почему-то ушел посреди оживленного рабочего дня, когда вместе с братом должен был изготавливать бумажные фонари, что только подогревало интерес.

– Тише, – возмутился Чинги и судорожно прошелся взглядом по посетителям, однако никто не обратил на них внимания.

Кохаку усмехнулась и вышла из лавки, за ней последовали ее люди. Она уверенно направилась в сторону северного выхода из Сонбака, но для начала предстояло миновать шумную ярмарочную площадь.

В нос ударили сильные ароматы, от которых блестели глазки и текли слюнки. Кохаку не удержалась, сошла с намеченного в голове пути и взяла себе и всем сопровождавшим ттокпокки^[30] на палочках в остром соусе и сразу положила один на язык, стараясь жадно заглотить целиком, но тут же открыла рот и замахала свободной рукой: ттокпокки оказался слишком горячим и острым.

– Принцесса Юнха, вам помочь? – Обеспокоенный евнух Квон забегал вокруг нее, размахивая руками.

– Сама справлюсь, – сквозь зубы пробормотала Кохаку, успев закрыть рот, пока несчастный ттокпокки не вывалился, и еле проглотила, но уже в следующее мгновение припрыгала к другому ларьку и взяла палочку с нанизанной волнами рыбой.

– Всем по омуку!^[31] – воскликнула она, уже проглотив один и принявшись за второй.

Стражник по фамилии Пак надкусил подостывший ттокпокки и сощурился: слишком острая еда даже для него. В детстве Кохаку не разрешали есть подобную, на ее родине предпочитали пресную.

«Должно быть, бедный Рури питается безвкусной», – пронеслось в ее голове. Привычку есть острое она переняла уже в Сонгусыле, так как любила пробовать все, что привлекало ароматом. Поначалу редкие и необычные блюда она вкушала вместе с генералом Ю, тот сам часто привозил какие-то изысканные продукты и просил слуг приготовить. Однако после его отъезда в Хунсюй братьями Кохаку по еде стали именно Чинхён и Чинги, которые тогда только прибыли в Сонбак, обосновались в лавке и постепенно осваивались.

– Угощайтесь, принцесса Юнха, – с улыбкой проговорила женщина, которая и торговала омуком. – Счастливого праздника урожая!

– Мгм, сфастливого, – ответила Кохаку с набитым ртом, а затем посмотрела на свою служанку. – Хеджин-а, твой брат же любит сладкое? Возьми для него печенье, я заплачу.

Ее брат, правда, находился здесь – Мёнхо, один из стражников, с которым она играла в хольччак. Им в принципе не разрешалось есть на посту, пока их не сменят другие, поэтому открыто Кохаку накормила их только ттокпокки и омуком, а печенье решила оставить Хеджин.

Служанка переглянулась с братом и мило улыбнулась.

– Вы очень щедры, принцесса Юнха. – Она вежливо поклонилась, осторожно надкусив свой остывший ттокпокки.

На удивление, ни в одной лавке Кохаку не заметила пирожков сонпхён^[32], которые всегда ела в этот день. По традиции их готовили дома в кругу семьи и вместе собирались за столом, вероятно, поэтому на улице их и не продавали, но возвращаться во дворец она не спешила. Ни капли не расстраиваясь, Кохаку решила довольствоваться другими сладостями, сгрызла несколько печенек и попросила завернуть лакомство для своей служанки и ее брата.

– А вас чем угостить? – обратилась она к евнуху и стражникам.

– Принцесса Юнха очень щедры! – в унисон повторили все пятеро.

Их глаза тоже разбегались по обильным уличным блюдам, но юноши не могли себе позволить оставить принцессу и что-нибудь купить самостоятельно. Зато и отказать было невежливо, поэтому Кохаку решила хоть так угостить их, так как сама собиралась наесться и нагуляться.

Младший из них, Чха Юнмин, очень похожий на наложницу Чха, с удовольствием грыз омук, а вот к ттокпокки не притронулся.

Вдруг краем глаза на другой стороне улицы Кохаку заметила юношу в длинных темно-синих одеяниях, которые сильно отличались от узкой одежды жителей Сонбака. Распущенные темные волосы развевались на ветру, а прекрасное лицо привлекало к себе внимание женщин – те подходили к нему и заводили разговор.

Осознав, что это был Рури, Кохаку застыла на месте и не знала, что делать и как реагировать. Она злилась, что ее заперли во дворце и приставили стражников, но при этом была рада его видеть, а теперь еще и ревновала к окружившим его людям. И что им всем понадобилось от ее друга детства и вдобавок монаха?

Однако рваться к ним она не спешила. Рури в ее сторону не смотрел вообще и, вероятно, в такой толпе даже не заметил, только головой кивал и что-то коротко отвечал. Над ними покачивались бумажные фонарики с прикрепленными колосьями, связанные друг с другом веревками, – именно на них уставился Рури, лишь бы не пересекаться взглядами с окружающими. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Кохаку.

Она решила сначала разобраться с Ю Сынвоном, а затем уже взяться за Рури.

Кохаку юркнула за прилавок и поскорее скрылась в толпе, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Сопровождавшие, словно тени, молча и торопливо последовали за ней, а то их принцесса куда-то сильно спешила. Она стремительно покинула ярмарочную площадь и засеменила между домами, не оборачиваясь – так бы только больше взглядов приковала к себе.

– Вы можете в тени держаться, а не открыто за мной идти? – буркнула она едва слышно.

– Принцесса Юнха, мы не теневые убийцы, – ответил один из стражников, однако сопровождавшие прислушались к ее просьбе и разошлись на разное расстояние. Ровно за ней теперь шла только Хеджин, как и большинство слуг следовали за своими господами, а евнух Квон и стражники держались подальше, словно их ничего не связывало.

Однако у выхода из города они резко приблизились и окружили ее.

– Принцесса Юнха, дальше нельзя.

У нее чуть челюсть не отвалилась.

– Вы издеваетесь?! – возмутилась она и махнула руками. – Вы же знали, что мы уходим из Сонбака, и только сейчас решили запретить?!

Янтарные глаза сердито пылали под ярким солнцем.

– М-мы же все равно сопровождаем принцессу, пройдемся недалеко, – неуверенно вмешался евнух Квон. Должно быть, чувствовал вину перед своей госпожой: отчасти из-за него она две недели сидела взаперти.

Пока он говорил, Кохаку ловко скользнула между двумя стражниками и умчалась к выходу, где пролетела мимо охраны города.

– Принцесса! – едва моргнув, закричала Хеджин и понеслась за ней.

– Принцесса Юнха, стойте!

– Ни за что!

Она не оборачивалась, чтобы не тратить времени, а спешила к ближайшему болоту, привыкшая к подобным гонкам. Спохватившиеся стражники не отставали, но и догнать не могли, поэтому вынужденно бежали следом. Ветер дул в спину и только заставлял ускоряться; Кохаку ощущала себя по-настоящему свободной. Если бы не верная охрана, она бы немного расслабилась, вытянула руки в стороны, позволила бы порывам подтолкнуть ее, но топот позади напоминал о суровой реальности.

Судя по доносившимся сзади крикам, Хеджин и евнух Квон отстали, а кто-то из стражников по-прежнему дышал в спину. Они бежали молча и не тратили энергию на слова, но Кохаку прекрасно слышала их шаги. Как только на горизонте показалось болото, она завопила на всю округу:

– Чинхён-а!

Птицы закричали и взлетели с деревьев, перья посыпались на землю. Даже если Чинхён находился где-то далеко, голос Кохаку разнесся по всему лесу и поднял на уши всех его обитателей. Она выбежала к болоту и едва успела затормозить, чуть носом не полетев в самую грязь.

– Нуним? – удивился Чинхён, который сидел на земле среди высокой травы, где его почти не было видно. Перед ним стояла темная курильница, из которой исходил насыщенный аромат каких-то масел.

– Принцесса Юнха, мы возвращаемся в Сонбак, – заявили стражники, в тот же миг догнав Кохаку.

– Да подождите вы! – возмутилась она и обернулась к другу. – Чинхён-а, помощь нужна. Что ты вообще на болоте забыл?

Успев подняться на ноги, он спрятал руки за спиной и опустил голову. Кохаку изогнула брови, чуя, что пахнет неладным, и настойчиво добавила:

– Выкладывай.

Стражники окружили ее, но не спешили хватать и насильно тащить в город. Хеджин и евнуха Квона видно не было. Волны беспокойства исходили от Чинхёна, но в итоге он сдался и после протяжного вздоха заговорил:

– В лавке завелись мерзкие насекомые, как их?.. Твой друг монах назвал их хицу-что-то-там-но-муши, кажется. Они выгрызли все кисти и бумагу, искупались в чернилах и выпили их.

– Хицубокуси-но-муси^[33] тогда, – перебила его Кохаку: именно эти иероглифы без насекомого она написала на колокольчике в лавке – и не позволила договорить, так как осознала, что речь шла о Рури. – При чем тут он?!

Чинхён, на чьей щеке осталось пятно от чернил, замялся, но все-таки продолжил:

– В общем, поначалу я пытался травить их как обычных насекомых, но ничего не вышло. Затем по Сонбаку пошли слухи, что монах отлавливает нечисть за небольшую плату, и им оказался твой друг Шуаньму. – Как и Кохаку, Чинхён тоже не мог правильно выговорить нынешнее имя Рури. – Тогда я обратился к нему. Насекомые, нечисть – какая разница? Правда, в итоге эти вредители все-таки оказались нечистью из... как его там? Чаньмо?^[34] – В диалекте Сонгусыля в основном встречались шипящие звуки вместо свистящих, «сю» произносили как «шу», ничего похожего на «ц» у них и вовсе не было. Сложное название Цзяожи вошло в обиход за последние двадцать лет лишь потому, что монахи охотились на нечисть и пользовались расположением короля.

Кохаку на мгновение открыла рот, но заставила себя прикусить губу и промолчать, пока ее друг продолжал:

– Не суть, монах Шуаньму поймал их в этот мешок. Чтобы избавиться от них, мне нужно очиститься, – Чинхён указал рукой на курильницу, стоявшую у его ног, – и выпустить этих муши на болоте.

Вторую руку он вытащил из-за спины и показал крепко завязанный мешок, в котором, должно быть, и сидели хицубокуси-но-муси. Кохаку сглотнула и потерла лицо, надавливая ладонями на веки, слабо улыбнулась, однако не смогла справиться с образами перед глазами.

Нахлынули воспоминания из далекого прошлого.

Она сидит на напольной подушке за низким столиком – перед ней лежат дощечки для письма, тушечница и кисть – и скучающе смотрит в закрытое окно. Солнечные лучи стараются прорваться через рисовую бумагу и манят своим светом и теплом, тени рисуют узоры на ее рукавах.

Женщина с длинными белыми волосами, связанными красной лентой на уровне колен, осторожно стукает ее тонкой палочкой по голове и привлекает к себе внимание. Ее пушистые уши умиротворенно расслаблены, в то время как все девять хвостов угрожающе приподняты.

– Кохаку, – строгим, но одновременно мелодичным голосом окликает женщина, – какие три иероглифа я сказала прописывать?

Кохаку отрывается от окна и виновато прижимает собственные лисьи уши к голове.

– Ти?..^[35] – называет она первое, что приходит на ум, и чувствует, как взгляды остальных детей устремляются в ее сторону.

Белая лисица принимает ее ответ и складывает руки, покачивая своей палкой, но хитро прищуривается и снова спрашивает:

– Почему я сказала прописывать этот?

Дети откладывают кисточки и с интересом наблюдают за Кохаку, пока сэнсэй^[36] прохаживается среди их столов.

– Потому что мы должны знать обо всем!

От ее слов так и исходит уверенность.

– Какой второй? – настойчиво продолжает белая лисица.

Скучающая Кохаку пропустила весь урок мимо ушей: манящее солнышко и безграничный океан всего в шаге от нее, а она вынуждена сидеть на занятии.

– Эм... – задумчиво тянет она, а кто-то из детей шепчет:

– Ты близка!

И ловит на себе сердитый взгляд белой лисицы.

– Ан!^[37] – тут же всплывает в памяти Кохаку, и она сразу выкрикивает свой ответ. – Милосердно относиться ко всему живому!

Белая лисица возвращается к ученице и наклоняется к ней со следующим вопросом:

– Какой же третий?

Кохаку осознает, что больше не помнит ничего, в голове одна пустота, встревоженно оглядывает остальных детей, но те опускают уши и отворачиваются. Кажется, и они не назвали бы все три.

Вдруг рвется бумага сёдзи^[38] по всей длине, и в комнату с радостными криками вваливаются два рогатых мальчика, едва научившихся бегать. Один из них держит перед собой зажатые ладони и восторженно восклицает:

– Я поймал хицубокуси-но-муси!

Мгновение он гордо стоит и оглядывает детей старше него всего на пару лет, в следующее спотыкается и летит носом в пол, разжимает руки, чтобы смягчить падение, а шустрое насекомое, внешне напоминающее муху, стремглав вырывается на свободу, несется к первому попавшемуся бамбуковому свитку и сразу же в него вгрызается. Возле головы белой лисицы вспыхивают два круглых алых огонька, в то время как глаза ее прикрыты.

– Тэнран и Рури! – сердито кричит она и хватает двух мальчиков за их длинные чешуйчатые хвосты. – Чтоб ноги здесь вашей не было, пока не подрастете!

Кохаку прикусила губу, сдерживая смех. От одного теплого воспоминания на душе вдруг стало так легко, но вслед за этим ее накрыла печаль, глаза защипало. Они погибли. Почти все.

Она снова сглотнула и, подавившись слюной, закашлялась.

– Принцесса Юнха, – обеспокоенно позвала ее Хеджин и погладила по спине. Служанка и евнух Квон уже успели догнать их. – Что-то случилось?

– Нет, – задумчиво произнесла Кохаку и взглянула Чинхёну в глаза. – Можно мне мешок?

Он посмотрел на нее с подозрением.

– Тут, конечно, пахнет благовониями, но эти вредители могут прилипнуть и к нуне.

Кохаку прищурилась, многозначительно улыбнулась и выхватила мешок из рук друга:

– Они для Ю Сынвона.

Повисла тишина. Люди принцессы и не планировали никак объяснять действия своей госпожи, а вот Чинхён в ужасе воскликнул:

– Нуна собирается подсунуть их генералу Ю?!

– Еще как.

– Теперь принцесса Юнха соизволит вернуться в город? – вмешался в разговор один из стражников.

– Пожалуй, да, Сок Чонхён.

Однако юноша, как и все остальные, застыл на месте. Кохаку сделала пару шагов в сторону, но была вынуждена развернуться, так как никто за ней не пошел. Ее вопросительный взгляд скользнул по присутствующим, а Чонхён спросил с недоумением:

– Принцесса Юнха помнит мое имя?

– Конечно, – уверенно заявила она, разглядывая мешок в руках. Она боролась с желанием открыть его прямо сейчас и взглянуть на редкое насекомое, любившее поедать священные свитки на ее родине.

– А мое? – спросил стражник примерно его возраста, но понял, что проявил неуважение, и виновато опустил голову.

Кохаку тихо вздохнула. Несколько дней назад они играли в хольччак, используя собранные на земле грязные камни, весело смеялись, а сейчас между стражниками и принцессой вновь возник барьер неравенства. Конечно, она его помнила: как она могла не знать брата своей служанки? Хеджин как раз сердито смотрела на Мёнхо. Кохаку живо ответила:

– Кан Мёнхо, – и, предупреждая последовавшие вопросы, она указала на младшего: – Чха Юнмин.

Этот происходил из рода наложницы Чха, ее матери, поэтому она не сомневалась.

Затем обернулась к самому старшему из стражников и слегка наклонила голову набок.

– Пак... – задумчиво произнесла имя, копаясь в своей памяти. Она не помнила, чтобы кто-либо при ней обращался к нему, слышала лишь фамилию, поэтому и назвала ее.

– Меня тоже зовут Чонхён, принцесса Юнха. – Он почтительно склонил голову, ничуть не обижаясь и, наоборот, питая к принцессе уважение за то, что та помнила фамилию простого стражника.

– Какое популярное имя^[39], – заключила Кохаку под их добрые улыбки и перекинула мешок из одной руки в другую. – Идем скорее, пока Ю Сынвон не опередил нас.

Раз Чинхёну было незачем оставаться, он вернулся в столицу вместе с ними, однако у городской стены раздался писк: на ногу принцессы забрался мышонок. Стражники обнажили мечи, готовые защищать свою госпожу, в то время как та опустилась на корточки и взяла грызуна на руки с восклицанием:

– Мышонок, ты живой! Что ты здесь делаешь?

– Монах беспокоился о тебе, принцесса, – пропищал он и лапками почесал свои усики.

– Рури видел меня в городе?!

Она успела и обрадоваться, и расстроиться: как он мог заметить ее и не поздороваться? Мог бы догнать, а не болтать с симпатичными горожанками, разодевшимися в лучшие ханбоки на праздник!

Но мышонок быстро прервал поток ее мыслей:

– Нет, только я.

– Ты все время был с ним?

– Да.

Кохаку приподняла голову и заметила, как Хеджин – обычно храбрая, но сейчас испугавшаяся грызуна – спряталась за спиной своего брата, в то время как евнух Квон, уже знакомый с этим зверьком, находился ближе всех.

Она сглотнула и осторожно погладила его по голове.

– И как он?

– Беспокоится о принцессе, ловит плохих существ, кормит этого Чика, – пропищал он, перечисляя дела Рури.

– Чика? – переспросила Кохаку, как только он замолчал. – Тебя зовут Чик?^[40]

– Монах дал мне это имя.

Она застыла на месте, но затем сложилась пополам, продолжая держать в одной руке мышонка, а во второй – мешочек. Стражники обеспокоенно приблизились, вновь готовясь обнажать мечи, но по улице пронесся заливистый смех:

– Ох, Рури...

В ее голове вертелись мысли, от которых она долгие годы отмахивалась, прятала в глубине души:

«Как же мне не хватает тех беззаботных дней, когда мы носились по побережью и собирали ракушки, ты прятался в море и выпрыгивал, хотел напугать меня, но я же видела твои глаза в глубине. И все равно притворялась, что боюсь. Сейчас бы обратно на урок каллиграфии, а вы бы с братом ворвались со своими насекомыми и привели верховную лису в бешенство. Я хочу домой, Рури...»

Она смеялась, а на глазах выступили слезы. Кохаку щурилась и трясла головой, делая вид, что веселится, и частично это было правдой, но вместе с тем она старалась скрыть следы нахлынувшей печали.

– Принцесса? – пискляво, но тихо позвал Чик и погладил ее ладонь своей лапкой – малыш пытался успокоить ее. Он лучше кого-либо из присутствовавших ощутил, как она содрогалась не только от смеха, но и от боли.

Продолжая держать глаза закрытыми, Кохаку распрямилась и заявила:

– Нам пора к Ю Сынвону.

После этих слов она решительно вошла в Сонбак, позволяя ветру высушить остатки слез.

Павильон Памяти находился в противоположном конце города, неподалеку от резиденций известных чиновников и генералов, обнесенных высоким забором. Вокруг некоторых из них даже протекал ров. Пришли они туда только к вечеру: солнце еще не село, но неторопливо склонялось к горизонту, небо покрылось ярко-оранжевыми разводами. Пение птиц еще доносилось до ушей горожан, как и шелест листьев от несильного ветерка.

На подходе к резиденции носа Кохаку коснулся чарующий аромат цветов – не такой насыщенный и опьяняющий, как в разрушенном храме, а нежный и приятный. Она бы с радостью растворилась в этом запахе и позволила воспоминаниям унести ее в далекое прошлое – туда, где не было огня и дыма. Где они с Рури и Тэнраном носились по побережью, собирали ракушки и ловили насекомых, кувыркались на траве и втайне от родителей пытались подняться на высокую гору, чья заснеженная вершина манила своим величием. Этот запах напоминал ей о доме.

Кохаку не помнила, какие конкретно цветы там росли, однако их аромат укрывал весь остров нежным благоуханием.

Именно поэтому она бы не посмела навредить цветам в Павильоне Памяти и никогда бы в жизни не подожгла, а сам дом, хоть ничего плохого он ей и не сделал, могла бы немного подпортить. Самую малость. Поскольку они уже находились в Сонбаке и не собирались его покидать, Кохаку попросила стражников, а вместе с ними Хеджин и евнуха Квона, остаться в стороне, чтобы не привлекать лишнего внимания, пока она воплотит план мести. Вместе с Чиком на плече и мешком в руке она неторопливо потянула веревку, наслаждаясь коварностью своей задумки. Однажды эти насекомые сорвали урок верховной лисы, а теперь порезвятся с документами генерала.

Вслушиваясь в жужжание хицубокуси-но-муси и смакуя чувство мести, Кохаку уже собиралась выпустить надоедливых насекомых, представляя хруст бумаги, съеденные концы и слизанные чернила. Вот только самодовольный мужской голос испортил торжественный момент:

– Принцесса Юнха, какая неожиданная встреча!

Кохаку вздрогнула, но быстро справилась с волнением, виновато опустила веки и мило улыбнулась, пока мышонок прятался в ее косе.

Генерал Ю вернулся.

Глава 5. Лазурит на празднике урожая

По сравнению с предыдущими тихими днями Сонбак преобразился: на улицах звучали звонкие голоса и смех, торговцы заманивали людей активными и радостными восклицаниями, предлагали попробовать их товар. Несмотря на недавнее убийство женщины и поимку виновника, столицу Сонгусыля наполнили радость и веселье: все с предвкушением встречали праздник урожая и украшали дома собранными колосками. Подобные узоры Сюаньму замечал и на одеждах горожан.

Первую неделю люди только и говорили о жестоком убийстве, не разрешали детям выходить без присмотра, боялись за своих близких. Сюаньму нужны были средства на еду и жилье, поэтому он изгонял для местных мелкую нечисть и слышал всякие сплетни. Для ночлега выбрал постоялый двор со сложным названием, которое хозяин перевел для него как «Морской ветер»^[41]. Здесь он собирался дождаться приговора и со спокойной душой вернуться в Цзяожи... Правда, не до конца спокойной.

В своих снах Сюаньму по-прежнему видел разочарованный взгляд янтарных глаз, с обладательницей которых они расстались не на доброй ноте. Он не хотел уезжать, не попрощавшись и не объяснившись с ней.

Вновь вспоминая о нуне – и вовсе не о том, куда полезли ее руки, – он сидел за столом на скамье возле тихой чайной. Из-за ярмарки в честь праздника урожая везде было шумно, поэтому пришлось потратить некоторое время, чтобы найти спокойное место. Старался сконцентрироваться не на голосах, а на доносившейся отовсюду веселой мелодии, шуме стукающихся друг о друга бумажных фонариков, висевших над головой. Однако под вечер люди заняли все места и в чайной, находившейся на окраине. В этот день вернулся некий генерал Ю со своими солдатами, и каждый житель столицы с восхищением обсуждал это событие и вспоминал подвиги знаменитого генерала.

Сколько Сюаньму ни старался отвлечься от мирской суеты, его чаепитие прервали встревоженные возгласы:

– Господин монах, господин монах, беда! Принцесса!

Он сразу узнал пухлого евнуха в зеленом, служившего нуне. Запыхавшись, тот остановился возле его скамьи и схватился за живот. Сюаньму резким движением руки с грохотом поставил пиалу с недопитым травяным чаем и встревоженно поднялся.

– Что случилось с принцессой?

Евнух махнул рукой и оперся о стол, пытаясь отдышаться, но быстро убрал ее и поклонился – определенно не привык к подобным пробежкам, но старался не нарушать этикет. Должно быть, нуна разрешала своим слугам в ее присутствии вести себя свободно. Внешне Сюаньму сохранял невозмутимый вид, но внутри все сжималось, сердце дрожало, как осенний лист от ветра. Не успел он получить внятный ответ, как из рукава пухлого евнуха вылез мышонок, которому он дал имя Чжи́ и пискнул:

– Принцесса передает, что угодила в ловушку генерала.

– Где она? – холодно спросил Сюаньму, стараясь не раскрывать своего беспокойства.

Он совершенно не представлял, каким человеком был этот знаменитый генерал, стоило ли переживать насчет него. К тому же неужели нуна в очередной раз сбежала?.. Сюаньму слышал, что ее заперли во дворце^: жители Сонбака любили обсуждать принцессу Юнху и всегда хорошо отзывались о ней, в том числе говорили о ее заключении.

Когда монахи совершали что-то неправильное, их пороли и лишали еды, заставляли сидеть в уединении и размышлять над ошибками, но Сюаньму не знал, как наказывали королевских особ. Он не хотел, чтобы нуна страдала. И был готов отгрызть конечности тому, кто посмеет прикоснуться к ней. Сюаньму встряхнул головой, не понимая, что на него нашло.

Евнух наконец-то начал приходить в себя и смог ответить:

– Я отведу.

Сюаньму слышал его тяжелое дыхание, но тот все равно спешил на помощь к своей госпоже, чем вызвал уважение монаха. Мышонок Чжи вновь спрятался в его зеленых одеждах и не показывал носа.

Быстро пробежав весь Сонбак и выйдя к улице с высокими заборами, за которыми наверняка жили зажиточные горожане, они подошли к небольшому светлому домику с огромным садом из белых цветов, у его стен стояли королевские стражники. До Сюаньму не сразу донесся легкий сладковатый аромат, только ближе к входу, однако стоило этому произойти, как перед глазами мелькнуло море, пушистые белые хвосты, послышался детский смех. Видение исчезло, как утренний туман, стоило ему моргнуть. Не успел Сюаньму задуматься об увиденном, как из домика раздался радостный голос нуны:

– Монах Шуаньму, какая неожиданность!

Все-таки искаженное «Шуаньму» звучало гораздо хуже, чем «Рури».

Он вынырнул из пучины странных, смутно знакомых образов и более ясным взглядом посмотрел в открытое окно, из которого махала нуна. Дверь отворилась, и на пороге появилась фигура в темных одеяниях со сверкающими в лучах солнца металлическими наручами и другими подобными элементами. Несмотря на внушительный доспех, передвигался человек свободно и бесшумно. Часть волос была убрана в высокий хвост, также украшенный заколкой, остальные ровным черным водопадом ниспадали на плечи. Должно быть, перед Сюаньму предстал сам генерал Ю.

– Монах Шуаньму, – прозвучал его мелодичный голос, – принцесса Юнха много успела рассказать о вас, зачем пожаловали?

Пока он говорил, скрестив руки на груди, запыхавшийся евнух уважительно поклонился, прошмыгнул мимо него и с опущенной головой зашел к своей госпоже.

Не было похоже, чтобы нуне угрожала какая-то опасность.

– Принцесса в порядке, поэтому я пойду, – проглотив подступившую обиду, заключил Сюаньму и развернулся.

– Нет! – решительно крикнула нуна и выбежала во двор. Ее недовольный взгляд устремился к молодому мужчине в черном. – Так вы хотите отблагодарить моего спасителя, генерал Ю?

Она фыркнула и в следующий миг уже оказалась возле Сюаньму, потянула его за руку назад, но вдруг замерла на месте и усмехнулась:

– А знаете, генерал Ю, пожалуй, мы пойдем, не будем вас задерживать.

Сюаньму видел, как тот сердито смотрит на их руки, словно желая испепелить, но после этих слов улыбнулся.

– Что вы, монах Шуаньму спас жизнь моей будущей невесты, как я могу не отблагодарить его и не пригласить выпить с нами чай?

Невеста...

Это слово заставило Сюаньму вздрогнуть. Он невольно бросил краткий взгляд на нуну, затем повернулся к генералу, что стоял с гордо поднятой головой и самодовольной улыбкой, и сглотнул. Чего еще мог ожидать простой человек, пусть и совершеннолетний? Вдобавок монах. Уж точно не свадьбы с принцессой другого королевства. Но почему тогда в его горле встал ком? Он еле сдержался, чтобы не стукнуть несколько раз кулаком по груди, и перевел взгляд на белые цветы, стараясь отвлечься. Сконцентрировался на их благоухающем аромате, однако недавние образы больше не возникали перед глазами.

Пальцы нуны на его руке сжались. Ее дыхание стало тяжелым, и она возмутилась:

– Вашей невестой? Это когда нас поженить успели?!

Генерал Ю приподнял бровь, а нуна только сильнее вцепилась в руку монаха. Евнух и какая-то девушка, выглянувшая из дома, по всей видимости служанка, встали за ее спиной и попытались утихомирить свою госпожу, напоминая об этикете и правилах приличия.

– Принцесса Юнха, неужели король не сообщил вам?

Голос генерала звучал спокойно, местами даже высокомерно. Этот человек не показался Сюаньму плохим, однако по нему было видно, что тот ощущал себя победителем: гордо держался, уверенно говорил и радовался своему преимуществу. Монах бы не удивился, если бы генерал сумел выкарабкаться из безвыходной ситуации и заодно вывел своих подчиненных, – такая сильная аура предводителя окутывала его. Но это было лишь первым впечатлением.

– Мне нет дела до того, что там сказал король, – сердито фыркнула нуна и попыталась утянуть Сюаньму за собой, подальше от дома генерала, только Сюаньму остался стоять на месте.

– Оя-оя, – с веселостью в голосе среагировал генерал Ю. – Нельзя так говорить про короля, принцесса Юнха, иначе последует наказание.

Однако его слова не убедили нуну.

– Чихала я на ваши правила и наказания, у меня другие планы на жизнь.

Сюаньму не заметил, как все произошло. Вот генерал Ю стоял на пороге дома со скрещенными на груди руками, а в следующий миг с самодовольной улыбкой уже наклонялся к лицу нуны. Та пискнула и спряталась за спиной монаха, цепляясь за его темно-синий халат обеими руками и упираясь носом в его плечо. Взгляды Сюаньму и генерала пересеклись. В насыщенных золотисто-янтарных глазах – почти такого же цвета, как у нуны, только чуть светлее, – отчетливо читалось недовольство, однако затем на его лице проявилась улыбка.

– Какие же планы у принцессы? – поинтересовался он, прекрасно владея собой.

– Не ваше дело, генерал Ю.

Нуна перестала прятаться за спиной монаха, теперь уже решительно схватила его за локоть и потащила прочь. Сюаньму позволил сдвинуть себя с места, их тут же окружили четыре стражника, однако не попытались остановить, а лишь последовали за ними вместе с евнухом и служанкой.

Сюаньму не понимал, почему нуна так холодно относилась к знаменитому генералу, которым восхищались жители Сонбака, но при этом очень тепло общалась с каким-то незнакомым монахом из другой страны.

Не успел небольшой отряд уйти, как генерал снова обратился к нуне:

– А что мне делать с вашим подарочком, принцесса Юнха?

В его руке оказался небольшой, крепко завязанный мешочек, который он придерживал двумя пальцами и помахивал из стороны в сторону.

Сюаньму знал, что это.

Более того, именно он этим утром поймал назойливых хицубокуси-но-муси в лавке свитков и чернил и отправил хозяина, друга нуны, с благовониями к водоему для их изгнания. Эти насекомые-яогуаи любили заглядывать к монахам в библиотеки и поедать ценные старинные трактаты, питались также и чернилами, выгрызали волоски из кистей. Но даже так шифу предпочитал изгонять вредителей, а не убивать, хотя те сгорали от пламени талисманов, поэтому рассказал своим ученикам о специальных благовониях. Если оставить хицубокуси-но-муси у водоема, то насекомые потеряют след и не скоро прилетят вновь.

А теперь по неведомым причинам мешочек оказался в руках генерала Ю, который только сегодня вернулся в Сонбак.

Сюаньму ничуть не злился на друга нуны: он привык, что далеко не все люди прислушивались к его советам и повторно выпускали нечисть на волю. Но все равно испытал легкое разочарование и ощущение привычного, что опять придется потрудиться.

– Лучше отдайте... – вмешался Сюаньму, желая забрать мешочек и избавить генерала от проблем, однако тот чуть свел брови и уставился на него.

– Попрошу уважаемого монаха не вмешиваться в наши с принцессой дела.

Сюаньму, которому общение и так давалось с большим трудом, захлопнул рот, но обиды по-прежнему не затаил. Он, простой монах из Цзяожи, не мог ни на что претендовать.

Однако принцесса Сонгусыля считала иначе. Она отпустила его руку и, громко топая, сердито подошла к генералу, словно собиралась бросить ему вызов.

– Немедленно извинись, Ю Сынвон, и не смей так общаться с моим другом.

По спине Сюаньму пробежал холодок, хотя этими словами вообще-то защищали его.

Генерал Ю не стал превращать небольшое недоразумение в ссору, а немедленно повернулся к Сюаньму и слегка опустил голову.

– Прошу простить меня, уважаемый монах, я благодарен вам за спасение моей невесты.

– Да пошел ты! – фыркнула нуна, недовольная такими словами.

Она выхватила мешочек из его рук, каким-то образом умудрилась разрезать веревку, хотя ничего похожего на нож или кинжал Сюаньму не заметил, приоткрыла ткань и зашвырнула в дверной проход. Генерал успел среагировать и поймать мешочек.

Но все равно опоздал: похожие на крупных мух хицубокуси-но-муси с жужжанием вылетели и устремились в аппетитное помещение в поисках бумаги, чернил и кистей. Один из них врезался в большой цветок с круглыми белыми лепестками, схватился за него лапками и принюхался. Нектаром эти маленькие яогуаи не питались, поэтому он оттолкнулся от его поверхности и поспешил внутрь к своим собратьям.

Генерал Ю стоял с прикрытыми глазами и едва заметной улыбкой, пока из мешочка, который он придерживал пальцами вытянутой руки за краешек, вылетали задержавшиеся хицубокуси-но-муси.

– Монах Шуаньму, – сказал он с совершенно спокойной интонацией, – не поделитесь средствами для их изгнания?

– Наслаждайся своей жизнью с ними, а мы пошли! – с гордостью выкрикнула нуна, резко развернулась и двинулась прочь.

Генерал приоткрыл янтарные глаза и ответил ей вслед:

– Я заслужил это, принцесса Юнха. Простите, что оставил вас.

Она не обернулась и зашагала прочь, сильно сжимая руки и впиваясь ногтями в кожу.

Сюаньму не спешил догонять ее, вместо этого сунул руку за ворот темно-синего шэньи^[42] и среди слоев тканей нащупал флакон цветочного масла вперемешку с травами, это снадобье отпугивало многие виды мелкой нечисти. Не говоря ни слова, он протянул сосуд генералу Ю, а тот так же молча принял, лишь кивнул в знак благодарности. Сюаньму слегка опустил голову, после чего сложил руки за спиной и отправился в сторону, где скрылась нуна.

Он огляделся, как только покинул резиденцию генерала, но нигде не заметил ни намека на желтую и персиковую одежду. Расстроившись и собираясь возвращаться на постоялый двор, уже сделал несколько шагов, как вдруг в паре чжанов от него появилась нуна в сопровождении стражников.

– Ты зачем ему помогаешь? – спросила она с возмущенной интонацией, хотя бы пропали тени былой злости.

Хицубокуси-но-муси были противными созданиями, которые питались свитками и чернилами, а также лакомились кистями. На человека они не нападали и не причиняли вреда, однако однажды в храме уничтожили важные старые свитки, написанные великими умами Цзяожи. Ветхие, они лежали в очереди на переписывание, до них не успела добраться рука молодых, а хицубокуси-но-муси выгрызли все важные части. Отдельные слова потеряли смысл, и восстановить их было почти невозможно. Поэтому Сюаньму запомнил урок шифу об изгнании этих небольших, но противных существ.

Их выманивали на болото или другой водоем и оставляли там: хицубокуси-но-муси рождались в воде и могли существовать возле нее, если поблизости не окажется манящего свитка или капли чернил. Запах цветочного масла и благовоний сбивал их с толку, поэтому они не пытались перелезть на человека, который их принес. На их глазах одно из этих существ не сразу поняло, что врезалось в цветок перед домом генерала.

Сюаньму прислушивался к поучениям шифу и желал следовать его воле, поэтому и выгонял хицубокуси-но-муси мирным путем. Однако не хотел объяснять своих принципов ни нуне, ни кому-либо еще: даже небольшой диалог утомлял его. Из этого неразговорчивого монаха вышел бы отвратительный, худший на весь Цзяожи и остальной мир наставник, как он сам считал. Он не умел обучать и не любил это делать.

– Долг монаха, – просто вымолвил он. Понятный ответ, не требующий объяснений.

Лицо нуны просветлело.

– Какой у меня хороший Рури, – с улыбкой произнесла она.

Возможно, это прозвучало так, будто нуна хвалила ручную собачку, однако на душе Сюаньму все равно потеплело. Приятно было хоть иногда услышать добрые слова – даже строгий монах мог растаять после такого. Шифу почти никогда не хвалил Сюаньму или кого-то еще из учеников, поэтому теперь, будь у него хвост, он бы сейчас вилял им из стороны в сторону. Нуна не обижалась из-за его молчания, как с непривычки делали другие, и Сюаньму ценил это.

Внешне он не подал виду, что радуется, вместо этого сложил руки за спину и как ни в чем не бывало двинулся вперед. Весело рассмеявшись, нуна догнала его и пошла рядом, ее слуги последовали за ними на расстоянии.

Сюаньму не задумывался о конечной точке пути, ноги сами привели его к уютной чайной, где он сидел накануне. Некоторые столы были заняты, но людей оказалось не так много, как на ярмарочной площади Сонбака. Пусть они не находились в уединенном месте на природе, но в столице вряд ли найдут уголок тише, тем более уже темнело, поэтому пришлось смириться. Улицы украшали бумажные фонарики с колосками, некоторые из них имели своеобразную форму то ли овощей, то ли каких-то цветов, на иных люди писали пожелания красными чернилами.

Сюаньму не помнил, чтобы подобные празднества проходили в Цзяожи. Возможно, в какие-то дни и развешивали фонарики, однако далекие от мирской жизни монахи редко покидали свой монастырь, если простой люд не беспокоила нечисть.

– Нуна, ты какой чай будешь? – подал голос Сюаньму, предлагая присесть на скамью.

Та уверенно запрыгнула на нее и поставила локти на стол, упираясь ладонями в щеки, совершенно не беспокоясь, что деревянная поверхность могла быть грязной, в то время как рукава нуны имели приятный желтый оттенок. Она сама светилась как солнце.

– Рури, а ты какой любишь?

Он всегда брал травяной. Никогда не экспериментировал и не покупал другой: повторял за братьями-монахами и даже не знал, каким на вкус был черный или какой-либо еще.

– Травяной, – немногословно ответил он.

– А? И все? – удивилась нуна и подошла к хозяину лавки. – Нам «Ворсистые пики с желтой горы» и какой-нибудь распускающийся цветок на основе зеленого, «Колодец дракона» подойдет.

Мужчина с высоким пучком на голове с интересом оглядел нуну, обратил внимание на золотисто-персиковые одежды и с добродушной улыбкой ответил:

– Вы много знаете о чае, принцесса, но не кажется ли вам, что цветок будет лучше в другом?

– Нет, в «Колодце дракона» лучше всего.

Сюаньму понимал каждое произнесенное слово, но общий смысл уловить не мог и совершенно не подозревал, что чаи имели такие изощренные названия.

Хозяин чайной поклонился, доставая из горшка сухие листья:

– Как прикажете, принцесса.

Он принялся за приготовление, а нуна вернулась за столик. Сюаньму не спешил занимать место, так как наблюдал за разговором, и сел лишь после нее.

Нуна выпрямила руку и положила на нее голову, постукивая пальцами по деревянной поверхности. Чуть позже демонстративно вздохнула, согнула уже обе в локтях, упираясь в них лбом, и сунула между ними нос. Нуна не походила на человека, который умел ждать; на охоте за нечистью ей бы пришлось непросто: порой монахи не часами, а днями сидели и высматривали, когда яогуай наконец-то вылезет из своего укрытия. Сюаньму был приучен к подобной жизни: мог несколько дней не пить и не есть, а только наблюдать, не издавая ни звука.

Сопровождавшие стражники разошлись по улице, но все равно находились неподалеку и держали принцессу в поле зрения. Служанка и евнух тоже не вмешивались в ее дела, а решили постоять в стороне.

– Где мой чай? – захныкала нуна, снова застучав пальцами по столу, звук становился все громче.

– Желаешь вернуться во дворец? – вежливо поинтересовался Сюаньму, в то время как хозяин чайной крикнул одновременно с ним:

– Скоро будет готов, принцесса!

Она приподняла голову и смерила монаха недовольным взглядом.

– Между прочим, Рури, мы так и не обсудили твое предательство.

А он уже успел подумать, что нуна так и не заговорит об этом. И что ему сделать? Извиниться? Но в каком-то смысле он считал, что поступил правильно: принцесса Сонгусыля должна находиться во дворце, в целости и сохранности, а не гоняться за опасными существами, будь то нечисть или люди.

Он не нашел более подходящих слов, кроме как:

– М.

Нуна изогнула брови, и теперь они напоминали два ровных месяца, застывших на прекрасном небосводе ее лица. Сюаньму не знал, откуда подобные сравнения вообще приходили в его голову: возможно, вспоминал стихи известных поэтов Цзяожи, которые успел прочитать во время обучения.

А нуна в этот момент спросила:

– То есть ты признаешь свою вину, Рури?

Он взглянул в ее переливающиеся в свете уличных фонарей янтарные глаза и ответил:

– Этот монах лишь желает безопасности для нуны.

Она слегка приоткрыла губы, но не издала ни звука, а молча посмотрела на него, на лице ее застыло легкое удивление. Сюаньму тоже ничего не говорил и даже начинал подумывать, что ляпнул лишнего, мало ли, обидел эту непредсказуемую принцессу.

К счастью, положение спас хозяин чайной, который явился к ним с подносом в руках и лично расставил приборы на их деревянном столе. Сюаньму заметил небольшие мозоли на его ладонях, но затем переключил внимание на напитки, над которыми поднимались клубы пара. Оба чая имели желтовато-зеленый оттенок и издавали насыщенный аромат, в одной из пиал находился цветок, ярко-малиновые лепестки которого распускались от центра и заполняли сосуд. Перед глазами Сюаньму на миг мелькнул желтый с голубым – такая же вспышка воспоминаний, как когда он на корабле любовался океаном, что манил путника в свою пучину, или в резиденции генерала. Он раньше видел подобный цветок, но когда и где?

Нуна нарушила ход его мыслей и вернула в реальность:

– Небесная хризантема подошла бы лучше, но что имеем.

По неясным Сюаньму причинам и это название показалось знакомым, но он не помнил, чтобы шифу вообще знакомил его с цветами.

– О, я лет двадцать их не видел уже. – Хозяин чайной улыбнулся с сожалением. – С тех пор, как пала Чхончхо.

Оба слога он произнес с сильным придыханием, однако от этого понятнее не стало. Сидевшие поблизости люди затихли, переглянулись и встревоженно посмотрели на хозяина, после чего зашептались и опустили головы.

Сюаньму заметил, как нуна нахмурилась и пробормотала себе под нос:

– Тигуса вечна.

Хозяин ее не услышал, зато эти слова донеслись до монаха. И вновь Тигуса, о которой говорил каппа на корабле: что же это за место такое, одновременно незнакомое и родное?

Нуна аккуратно взяла пиалу обеими руками, подула и сделала глоток.

– Ай!

Жидкость все равно оказалась горячей.

Сюаньму задумался, сказать ли «осторожнее», даже приоткрыл рот, но в итоге промолчал. Он тоже подвинул к себе пиалу с цветком и подул, однако пить не спешил. Наблюдая за поднимающимися в воздух облачками пара, он наконец-то поднес ее к губам вплотную и сделал маленький глоток.

Сегодня он осознал одну вещь: этот монах никогда не любил травяной чай и впредь будет брать цветочный.

В свете бумажных фонарей, подобных маленьким солнцам, темнота не могла накрыть Сонбак полностью, лишь отдельные улочки. Чем позднее становилось, тем сильнее утихало оживление, перестали звучать музыкальные инструменты, люди расходились по домам и ложились спать. Сюаньму решил проводить нуну до дворца, несмотря на количество ее слуг. По неведомым причинам он понимал, что не сможет спать спокойно, если не будет уверен в ее безопасности.

Большую часть пути они прошли в тишине, как и в лесу. Сюаньму был ужасным собеседником – никогда не мог поддержать разговор и нормально что-то ответить. Наверное, из него получился бы хороший слушатель, во всяком случае, он внимал словам шифу, к которому питал глубокое уважение, и не спешил уходить. Только речь шифу была пропитана вековой мудростью, в то время как нуна говорила о чем-то обыденном: о жизни во дворце, о том, как ее насильно удерживали и не давали выйти погулять, даже по нужде она ходила под присмотром. Пусть она жаловалась из-за таких мелочей, Сюаньму вовсе не хотел, чтобы нуна замолкала хоть на миг. Он хотел слушать ее голос – приятный, нежный, с нотками веселости – и ее заразительный смех.

Когда длинные каменные ступени, ведущие во дворец, оказались у их ног, нуна вдруг остановилась и посмотрела в его лицо. Вдоль дворцовых стен тоже развесили фонари с колосками, поэтому они прекрасно видели друг друга.

– Рури, что ты знаешь о луне в праздник урожая?

Оторвавшись от взгляда янтарных глаз, Сюаньму приподнял голову к усеянному звездами небу и нашел почти идеальный круглый диск. Не понимая, таился ли в словах нуны скрытый смысл, он предположил:

– Завтра она будет полной?

Нуна кивнула и добавила:

– Завтра я хочу полюбоваться луной вместе с тобой.

Не давая возможности возразить, она вскочила на лестницу и пропрыгала пару ступеней, заставляя слуг и стражников следовать за собой – подобно теням, те держались на расстоянии и никогда не отставали. Нуна на мгновение обернулась, помахала и устремилась дальше.

Сюаньму не успевал реагировать. Когда она уже пробежала большую часть пути, он вытянул ладонь и тоже помахал в ответ, но никто уже не смотрел. Он по привычке сложил руки за спину и двинулся в сторону постоялого двора.

На следующее утро Сюаньму проснулся от суеты за стенами. Разместившиеся здесь воины не только звенели элементами металлических доспехов поверх своих одежд, которые не захотели снимать, чтобы покрасоваться, но и активно обсуждали недавние события Сонбака, в частности говорили про жестокое чудовище, убившее невинных женщин. Однако в их речах его называли нечистью, а не человеком. Сюаньму не спешил поправлять, понимая их страх: люди боялись, что подобные злодеяния мог сотворить один из них, а не какой-нибудь яогуай или мстительный дух.

За пределами постоялого двора также началось оживление, более шумное и активное, чем прошлым днем.

В горле Сюаньму немного першило, он прокашлялся, оделся после сна и накинул на плечи тонкий доупэн^[43] с капюшоном, но голову оставил непокрытой. Для зимы такой бы не сгодился – понадобилась бы меховая подкладка, но осенью в Цзяожи носили именно его.

Только он собрался покинуть свою комнату, как в двери постучался хозяин постоялого двора:

– Уважаемый монах, вы не пойдете слушать приговор?

Сюаньму вопросительно посмотрел на него. Поскольку он помог хозяину поймать мелкую нечисть, выгрызающую дыры в стенах, тот начал тепло к нему относиться, иногда по утрам угощал завтраком. Должно быть, догадался, что Сюаньму не знал о местных традициях, поэтому следующими словами все разъяснил:

– Раз в год, на празднике урожая, наш великий и могучий король милует одного из преступников и дарует возможность покаяться в грехах и исправить совершенные ошибки.

Плечи Сюаньму чуть дернулись. Вот почему нуна сильно расстроилась, когда ей не позволили убить того человека собственными руками: если его помилуют, он и дальше сможет мучить людей. Сюаньму не верил, что нуна была жестокой и осмелилась бы причинить кому-нибудь вред, но теперь понимал ее мотивы.

– Спасибо, пойду, – ответил он и слегка кивнул.

Хозяин поклонился и закрыл за собой дверь. Сюаньму привел волосы в порядок, распутывая колтуны пальцами, но оставил их распущенными и вышел в узкий коридор. Его комната находилась на втором этаже, поэтому пришлось спуститься по лестнице в просторный зал со столами и скамьями, многие сейчас были заняты и местами перепачканы.

Сюаньму не был голоден и вполне спокойно мог провести несколько дней без еды, поэтому незамедлительно вышел из помещения и угодил прямо в толпу, внушительный размер которой превышал вчерашний. Не зря Сонбак считался столицей Сонгусыля: в городе проживало множество людей, и сегодня почти все они не сидели дома и не работали, а гуляли по городу и развлекались. Только торговцы активно заманивали и предлагали попробовать их товар, и оправданно: многие подходили и покупали праздничную еду.

Не надо было думать, в какую сторону идти: вся толпа стекалась в центр. В любой другой день Сюаньму предпочел бы развернуться и отправиться в противоположный конец, а лучше сразу в лес, в тишину и покой, но вместо этого, словно потеряв рассудок, он плыл по течению людей – на одну из крупнейших площадей. Сейчас толпа вела не к ларькам с едой, а к высокому помосту, на котором уже успели построить виселицу.

Сюаньму оказался здесь очень вовремя. Раздался стук, и люди стихли в то же мгновение.

В центре площади королевская стража в уже знакомых формах пронесла паланкин и поставила его на землю. Сидящий внутри не спешил выходить наружу и даже не открыл дверцу. Помимо охраны его окружали юноши и девушки в ярких оранжевых и золотистых одеждах, напоминающих пламя, – принцы и принцессы. Сюаньму сразу отыскал нуну среди них с какой-то странной накидкой на голове, но такую носили и остальные принцессы, и издалека ощутил пробирающий до дрожи холод – настолько недовольной выглядела нуна с хмурым выражением лица.

Люди начали перешептываться. Боковым зрением Сюаньму заметил, как слева стражники в немного иной форме – черного цвета без золотых элементов – вели того самого убийцу невинных женщин. Руки и ноги мужчины были скованы железными цепями, чей звон разносился по улицам, голова его была опущена, однако Сюаньму показалось, что на лице он видел улыбку. Все так же окруженный стражей, узник взошел на эшафот и опустился на колени.

Из окна паланкина показалась рука.

– Чонха!^[44] – До ушей Сюаньму донеслось слово с незнакомым значением.

К паланкину наклонился мужчина в зеленой одежде и с черным головным убором в форме ступеньки – один из евнухов.

Одновременно с этим на помост решительно поднялся человек в простой черной одежде с узкими рукавами и подошел к виселице, проверил веревку. Палач. Не успел тот приблизиться к преступнику, как евнух также взобрался на деревянное возвышение со свитком в руках под оживленный гул, развернул его и громко объявил на всю площадь:

– В этот чудесный день, когда семьи собираются вместе на празднике урожая, наш великий король приказал помиловать Нам Сокчона и отправить его отбывать наказание на остров Нагёпто.

После его слов толпа взревела:

– Слава королю! Слава королю!

Глава 6. Во время грозы Янтарь в заброшенном храме лисы

Нагёпто – остров Опавших Листьев, пристанище для многих ужасных заключенных, кого не отправили на смертную казнь. Окруженный острыми скалами, остров располагался на огромном возвышении, из тюрьмы сбежать было невозможно. По крайней мере, раньше этого никому не удавалось. Заключенные находились в каменных камерах и не видели солнечного света даже из своих крошечных окон: остров окутывал непроглядный мрак – не такой сильный и зловещий, как тот, что спрятал некогда солнечную Тигусу от глаз, но все равно достаточно густой. Тюремщики почти не покидали неприступную крепость, зато много получали за работу и на эти средства содержали свои семьи.

Но Кохаку не сомневалась, что жестокий убийца вроде Нам Сокчона способен сбежать если не оттуда, то по дороге к острову. Пусть четки Рури приняли его за человека, на душе Кохаку было неспокойно. Тревога, как горячий острый ттокпокки, обжигающими волнами распространялась по телу и не давала передышки. Что-то опасное было в этом Нам Сокчоне, нечеловеческое.

Кохаку выпустила когти и впилась в собственные руки, сжимая их в кулаки. Теплые струйки крови потекли по коже, но Кохаку не ощутила боли, а пришла в ярость. Как король мог так безрассудно даровать этому чудовищу помилование?! Люди еще и продолжали восхвалять его.

Они не понимали происходящего, только и смотрели на ежегодное веселое зрелище, оставаясь в неведении, какое зло выпускали на волю. Так же радостно они бы смотрели на казнь в другой день – Кохаку бывала в Сонбаке, когда некоторых преступников вешали, а кому-то более знатному даже голову отрубали. Это было ужасно, но привлекало большие толпы любопытных зевак. Продолжая злиться, она пробежалась взглядом по горожанам, заметила и Рури, и Ю Сынвона, и Чинхёна с Чинги – здесь собрались все знакомые лица. И никто из них не пытался возразить королю, кроме Кохаку, которая вчера заявилась в тронный зал и потребовала, чтобы в этот праздник урожая освободили кого угодно, но не того жестокого убийцу. Она кричала, что сама чуть не погибла при встрече с ним, однако и король припомнил ей, что принцесса и вовсе не должна была сбегать из дворца, и пригрозил вновь посадить под замок.

Кохаку знала, что король отправит Нам Сокчона на Нагёпто, как происходило с остальными, поэтому решила лично проследить, чтобы он туда добрался и не сбежал. Тайно, конечно же.

– Принцесса, не вредите себе, – пискнул мышонок Чик, прятавшийся в складках чогори или бесившего ее неудобного верхнего чанота^[45]. Кохаку не следила за перемещениями маленького друга.

Она разжала руки, больше не впиваясь в кожу, щипавшую от оставленных царапин, темно-рыжая ткань слетела с головы, подобная потускневшему пламени. Кохаку дернулась вперед и поймала чанот до того, как он упал на землю. Остальные принцессы стояли в более ярких цветах, но Кохаку не желала ассоциировать себя с огнем. Затем вновь бросила взгляд в толпу – в то место, где стоял Ю Сынвон. Генерал уже приоделся: напялил на себя гладкий топхо^[46] с таким же темным, сливающимся с тканью узором и кат^[47] с черными и серебряными бусинами, подвязанный на подбородке, при этом, в отличие от горожан, волосы в пучок он убирать не любил и, хоть и отдавал предпочтение хвосту, с таким головным убором оставлял распущенными. Если бы не слуги, Кохаку и сама вытащила бы ленту из волос и расправила их. Теперь, без доспехов, Ю Сынвон походил не на генерала, а на какого-нибудь чиновника или просто знатного человека. От них он отличался лишь цветом: если те носили красные или синие, то Ю Сынвон всегда появлялся на людях в черном, словно жнец смерти или палач.

Посмешище. Пришел любоваться зрелищем, вместо того чтобы вершить правосудие. Кохаку понять не могла, почему в прошлом вообще питала к нему интерес, и злилась из-за этой симпатии, в особенности теперь, когда повстречала друга детства... Живого...

А вдруг выжил кто-то еще?

Она боялась возвращаться и проверять. Хотела, но помнила всепоглощающий пожар, теплые руки матери и смерть близких, плач и крики до сих пор стояли в ушах – страх перед прошлым приковал ее к Сонгусылю тяжеленными цепями, словно она сама сейчас стала заключенной на Нагёпто и не могла вырваться на свободу. До встречи с Рури она не думала вернуться домой. Тосковала по далекому и счастливому прошлому, но боялась узреть родину сейчас, осознать, что все погибли. Если бы она не увидела Рури на улицах Сонбака, то не отказалась бы выйти замуж за генерала Ю, на которого хоть и обиделась из-за разлуки в несколько лет, но все равно тепло любила. Как друга или брата.

Под ликование толпы слуги подняли роскошный кама^[48] с сидевшим внутри королем, который даже не выглянул из-под золотых занавесок из плотной ткани, и отправились в сторону дворца; принцы и принцессы в сопровождении собственных слуг разошлись по городу к ларькам – в праздник урожая не хотелось сидеть весь день в четырех стенах, однако вечером надо было вернуться на семейный ужин.

Краем глаза Кохаку следила за тем, как стражники спускали Нам Сокчона с эшафота, а сама искала Рури в толпе. Хотя бы, в отличие от Ю Сынвона, он не вырядился на это событие, а носил свою привычную темно-синюю одежду, вот только все равно умудрился затеряться среди людей.

– Чик, ты Рури не видишь?

Она почувствовала шевеление в противоположном рукаве чогори, где Чик сидел в прошлый раз, и вскоре из желтых складок вылезла мышиная мордочка и внимательно осмотрелась. Он высунул тоненький хвостик и указал в сторону:

– Вон.

Рури успел сбежать на противоположный конец площади, как можно дальше от людей, и Кохаку не смогла сдержать улыбку. Видимо, этот монах не привык к толпам и большим городам, он и выглядел хмурым и молчаливым, в то время как Кохаку помнила озорного сорвиголову. До трагедии у него только-только прорезались рожки, которых сейчас не было видно.

Придерживая чанот пальцами, она опустила голову и ловко проскользнула мимо людей, вынырнув прямо перед носом друга детства.

– Принцесса Юнха! Принцесса Юнха! – донеслись до нее крики служанки Хеджин и евнуха Квона.

Она обернулась и краем глаза заметила, что те потеряли ее из вида. Отлично, так даже лучше.

Не успел Рури среагировать, как Кохаку схватила его за руку и понеслась вперед быстрее осеннего ветра, как можно дальше от слуг и эшафота.

– Нуна? – только и сказал растерявшийся монах, а та лишь рассмеялась.

Продолжая сжимать его руку, Кохаку мчалась без остановок, пока перед ними не выросла городская стена, отливающая нефритом. Ее специально покрасили так, чтобы она соответствовала названию Сонгусыль и напоминала драгоценный камень. Кохаку взглянула на своего друга: тот дышал тяжелее обычного, как и она сама, но уставшим не выглядел.

Рури застыл. Его ясные лазурные глаза напоминали небо над родным домом и окружавшее его море, из-за чего только больше хотелось вернуться и узнать, не удалось ли выжить кому-то еще. Впервые за проведенные в Сонгусыле двадцать лет у Кохаку появилась цель.

– Нуна же не собирается последовать за Нам...?

– Именно! – усмехнулась она, заметив, что ее друг либо не запомнил имени убийцы, либо не смог выговорить. – Рури, ты проследишь со мной, чтобы Нам Сокчон точно добрался до Нагёпто?

Он молча смотрел на нее. Кохаку ожидала чего угодно – ругани или, наоборот, поддержки, а может, вопроса в духе: «Думаешь, стража не уследит?»

Однако вместо этого Рури сказал лишь:

– М.

Она опустила взгляд и осознала, что по-прежнему держала друга детства за руку и он сам не спешил отпускать ее. Кохаку неловко вытянула свои пальцы и полезла поправлять темно-оранжевый чанот, снова сползший с ее головы, а затем под взглядом Рури рассмеялась и заговорила:

– Только нам придется перелезть стену, а то через обычный выход стража не пропустит.

Вернее, не пропустит принцессу, в то время как странствующий монах спокойно мог покинуть город.

Поскольку Рури молчал, Кохаку задала вопрос:

– У тебя не найдется какой-нибудь веревки, а лучше сразу лестницы? А может, ты летать умеешь?

На последних словах она хитро прищурилась, уверенная, что летать он умел, но, возможно, не помнил. Она сама не принимала свою истинную форму уже много лет и подозревала, что из-за пережитого Рури обо всем позабыл и теперь считал себя человеком. Люди по-разному справлялись с трагедией: кто-то жил с тяжелым камнем на душе, терзаемый по ночам кошмарами, а кто-то не справлялся с болью и стирал ее из памяти. Может, Рури был слишком мал, чтобы запомнить тот пожар.

Кохаку прикусила губу, отгоняя мрачные мысли. В крайнем случае можно было вернуться в лавку Чинхёна и одолжить лестницу, по которой она не раз перелезала эту самую стену цвета нефрита. Только ее было сложно переносить – слишком много внимания привлекала к себе девушка с такой громадиной.

Ее друг ничего не ответил, но из широких рукавов темно-синего халата вытащил несколько талисманов, исписанных иероглифами. Ловким движением он раскидал их по стене от низа до верха примерно через один ча^[49], поднес к губам правую руку с вытянутыми указательным и средним пальцами, в то время как большим придерживал четки и что-то бормотал себе под нос. Иероглифы на талисманах подсветились голубоватым и растворились, вслед за этим на их месте появились зеленоватые выступы, напоминающие лестницу.

– Рури, ты мое золотце! – воскликнула Кохаку и бросилась к нему на шею, но в следующий миг покраснела и упрыгала в сторону.

Не оборачиваясь, она схватилась руками за выступ и с ловкостью взобралась на стену, однако чанот подхватило порывом сильного ветра и сдуло, но это ничуть не беспокоило ее – все равно неудобный.

– Догоняй!

Она не стала терять времени и сразу соскочила вниз с другой стороны, сгруппировалась и упала на руки при приземлении, как делала всегда. Пока она отряхивала их и поправляла пышную чхиму цвета спелого персика, наверху появился Рури и тоже прыгнул.

На этот раз их путь пролегал не через лес и горы, а сквозь поля с уже собранным урожаем и до берега, где их будет ждать специальная джонка^[50]. На самом Нагёпто корабли никогда не оставались и всегда возвращались в портовые города, чтобы у заключенных не было возможности сбежать. Насколько знала Кохаку, раз в месяц, если не реже, туда привозили провизию и без промедления уплывали.

Нам Сокчона еще не должны были вывести из Сонбака, поэтому Кохаку решила спрятаться невдалеке и дождаться, когда появятся стражники, чтобы следовать за ними на расстоянии.

– Пошли, – вслух сказала она, махнула Рури, избегая его взгляда, и двинулась вперед, так как спешила отойти от городской стены. Не хватало еще, чтобы ее отыскали и притащили обратно во дворец – а настойчивый евнух Квон вполне мог это провернуть. Тем более яркая одежда принцессы выдавала ее с ног до головы, и внимательные слуги сразу бы заметили свою госпожу на фоне нефритовой стены.

Кохаку увела их с Рури на достаточное расстояние от Сонбака и остановилась у небольшой рощи, где присела на землю в тени деревьев, чьи листья понемногу начинали желтеть. Отсюда виднелась тропа, по которой должна пройти стража вместе с Нам Сокчоном, поэтому пока Кохаку расслабилась и прислонилась к стволу дерева спиной.

Ее груди коснулась тяжеловатая ткань. Кохаку приподняла веки и с удивлением обнаружила, что Рури укрыл ее тем самым темно-оранжевым чанотом, слетевшим, когда она перелезала городскую стену. Она не видела, чтобы тот поднимал ее одежду, и вопросительно посмотрела на друга, а Рури лишь произнес:

– Холодно.

Кохаку прикусила нижнюю губу, как в воспоминаниях из детства всегда делал Рури, за что над ним постоянно смеялся Тэнран. В прошлом Кохаку тоже передразнивала его, а теперь превратила этот жест в привычку.

В Сонгусыле о ней обычно заботились слуги: приносили одежду и горячие напитки, укрывали в холодные вечера и притворяли окно, когда она ленилась встать с кровати. А на этот раз так поступил Рури, и тепло приятно распускалось в ее груди ярким цветком. Кохаку улыбнулась и подтянула чанот к шее, используя его как одеяло. Она поглядывала на Рури, беспокоясь, что тот тоже мерз в прохладный осенний день, однако заметила на нем дополнительный верхний халат или плащ. Монахи Цзяожи, по всей видимости, носили одежду одного и того же оттенка, поэтому несколько слоев сливались друг с другом.

Некоторое время они сидели в тишине. Под тканью чанота Кохаку сжимала поднятый с земли засохший листик и от скуки игралась с ним, его желтый цвет напоминал деревья гинкго, росшие на ее родине, как вдруг именно Рури нарушил молчание:

– Здесь все королевские особы носят золотой?

Кохаку резко обернулась и уставилась в лазурные глаза; друг невозмутимо смотрел на нее и дожидался ответа. Она была поражена и не могла понять, не приснились ли ей слова Рури. Мало того что тот сам начал разговор, так и выбрал не серьезную тему, а одежду!

– Принцы, принцессы и королева. Наложницы носят разные яркие цвета, в том числе оттенки розового, фиолетового, но их дети все равно ходят в оранжевом и золотом, от которого меня уже подташнивает, если честно.

«И напоминает о пожаре». Но эту мысль она озвучивать не стала.

Кохаку и Рури смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова. Ее друг забавно подергивал носом, как и в детстве, когда о чем-то думал. Кохаку гадала, что сейчас творилось в его голове, и заметила, что Рури бросил взгляд на ее яркую одежду, но быстро поднял голову вновь. Через некоторое время он спросил:

– А король?

Почему-то в глубине души Кохаку ощутила разочарование и дернула бровями. Быть может, надеялась, что Рури как-то прокомментирует ее наряд, сделает комплимент или, наоборот, вместе с ней поругается на цвет.

Никуда не денешься, пришлось ответить:

– Король ходит в красном, но с золотым узором. – Подступавшие негативные эмоции пожирали изнутри, она решила говорить дальше, чтобы отвлечься от пожара: – А, и если его семья носит более темный золотой, то лишь у наследного принца он самый чистый и светлый, потому что он будущее солнце Сонгусыля, в то время как остальные – просто огоньки, освещающие страну.

И замолчала. Кохаку прикусила губу, опустила голову и сделала вид, что поправляет якобы сползающий чанот. Она сильно сжала пожелтевший листик, на этот раз стараясь не думать о гинкго.

Рури вновь удивил ее тем, что не промолчал и задал следующий вопрос:

– Косы носят все девушки?

Чего это ее друг решил поболтать о внешнем виде? Кохаку все равно радовалась, что он сам завел разговор, и захотела подыграть:

– Только незамужние, и еще ленты вплетают, а остальные их убирают выше, как чхопчимори^[51], например, или высокие с париками оёмори^[52], их носят знатные замужние женщины, но и у простых тоже какие-то похожие, сам видел. – Она даже не задумывалась, что грузила Рури непонятной ему информацией. – Ненавижу парики, между прочим. А мужчины в основном ходят с сантху и минсантху^[53], гораздо реже можно увидеть хвосты, но это больше про Ю Сынвона. Ой... Наверное, тебе это все неинтересно, извини, унесло меня.

Она наконец-то пришла в себя и неловко почесала нос, подтянув чанот к подбородку и смущенно спрятав нижнюю часть лица, а Рури махнул рукой, как бы говоря: «Все в порядке».

– А распущенные?

– В Сонгусыле не носят, но Рури приехал из Цзяожи, так что не страшно, у тебя и одежда другая. – Она улыбнулась, осмотрев его с головы до ног.

Кохаку подумала, что ее друг переживал о своем внешнем виде.

На некоторое время повисла тишина, но Рури в третий раз нарушил ее по собственной воле, очень тихо пробормотав себе под нос:

– Вот почему он заплетал волосы нуны... – и сразу после этого, смутившись, уже громче спросил: – В каком цвете хотела бы ходить нуна?

Кохаку вынырнула из-под темно-оранжевой ткани чанота и взглянула в лазурные глаза, стараясь не утонуть в их глубине. Неужели Рури ревновал ее к Чинхёну? Она почувствовала, как к щекам прилил жар, но тоже решила не продолжать эту тему, а прокашлялась и мечтательно произнесла:

– Никогда не задумывалась, может, в голубом?

И опять прикусила губу. Ну почему она сначала говорила, а потом думала?! Рури сам носил темно-синий, а тут еще и его манящие лазурные глаза, вот голубой и пришел в голову первым. А вдруг она только спугнет друга детства? Но он вроде проявлял интерес...

И снова Рури поразил ее своими словами:

– Нуне идет золотой.

Она приоткрыла рот и не смогла ничего ответить.

Чтоб луна от нее скрылась, а дракон потопил в пучинах океана, как она должна на это реагировать?! Что Рури хотел сказать? Просто похвалил? Или намекнул, что голубой ей не подойдет?

Кохаку покраснела и спрятала лицо в ладони, принялась тереть глаза, пока они не защипали. Рури больше не издал ни звука, а она стеснялась проверить выражение его лица и ощущала себя совершенно потерянной. Даже выслеживать и ловить убийцу гораздо проще! Вместо чего-то полезного сидела и накручивала себя хуже противной принцессы Сонён: ее старшая сестра постоянно обсуждала с другими, каким взглядом на нее смотрел кто-то из сыновей чиновников, и превращала это в спектакль.

Она радовалась, что Рури изменил холодное отношение на теплое и перестал делать вид, что она лишь стена, но и сама Кохаку почему-то начинала меняться в его присутствии – смущалась и говорила глупости. Должна была радоваться, что друг детства выжил и теперь сидел рядом с ней; пусть он ничего не помнил, но в глубине души оставался все тем же веселым Рури, ворвавшимся на урок верховной лисы вместе с хицубокуси-но-муси.

К счастью, ситуацию спасло цоканье копыт. Кохаку затихла и насторожилась: по тропе шла лошадь с всадником, за ней плелся уже знакомый Нам Сокчон – звон цепей разносился по округе – в сопровождении четырех стражников, державших оружие наготове, шествие замыкала еще одна лошадь.

Кохаку еле удержалась, чтобы не стукнуть себя по лбу. Почему на такого опасного заключенного выделили жалких шесть человек?! Даже отсюда доносилось бормотание этого чудовища, а она со своим идеальным слухом разбирала отдельные слова.

Не зря сбежала из Сонбака и решила последовать за ними, теперь их хотя бы будет восемь. Когда отряд отошел достаточно далеко, но все еще оставался в поле зрения, Кохаку накинула чанот на голову и немедленно двинулась следом, стараясь держаться тени редких деревьев, которые вскоре совсем закончатся – тогда придется прятаться в высокой траве. Большую часть урожая уже собрали, поэтому две фигуры в желто-оранжевом и темно-синем были заметны на фоне скошенных колосьев и вынужденно держались на расстоянии. Кохаку слышала цоканье лошадей издалека, поэтому могла ориентироваться по звуку, не приближаясь к источнику.

Словно тень, Рури молча следовал за ней и не отставал ни на шаг. Она изредка поглядывала назад, беспокоясь, что он не успевает, а тот дышал ей прямо в спину. Кохаку невольно улыбнулась: примерно так в легендах рассказывали о верховной лисе, за которой всегда следовал ее верный хранитель и помощник золотой дракон; он не появлялся во время занятий с детьми, лично Кохаку встречала его лишь несколько раз. Рури тоже находился рядом и поддерживал, не заставил вернуться во дворец, а отправился за Нам Сокчоном вместе с ней, за что она была благодарна.

В лучшем случае они успеют до заката выйти на побережье к небольшой гавани, где будет дожидаться джонка, в худшем – придется остаться на ночлег. Тогда Кохаку будет следить за заключенным в оба глаза и не посмеет погрузиться в сон ни на мгновение.

Некоторое время, словно два наемника, они беззвучно передвигались, прятались за отдельными деревьями, однако тех почти не осталось в открытом поле. Вдали виднелись зеленые вершины гор, но стражники обходили их стороной и специально вели убийцу как можно дальше от людских поселений. В какой-то момент Нам Сокчон заорал на всю округу:

– Я не хочу на этот проклятый остров! – Затем немного изменил интонацию и ответил себе же: – Сам это заслужил, надо было сразу идти к нашему следующему шедевру.

Кохаку услышала, как раздался звон металла: должно быть, стражники достали оружие и приставили его к заключенному, а тот и без них гремел цепями.

– Я не хочу умирать!

– А я как будто хочу.

Уже собираясь ринуться вперед, Кохаку не удержалась и взглянула на Рури: тот покачал головой, словно твердил: «Не делай этого», длинные пряди скрыли его лицо. Пришлось сдержать себя.

Один из голосов звучал жалко, плаксиво, а второй – твердо и непоколебимо, будто в тело Нам Сокчона кто-то вселился и общался с ним самим. Или же вселились сразу два духа и переговаривались между собой.

Кохаку переминалась с ноги на ногу и сжимала руки в кулаки, делала резкий шаг вперед и тут же отступала назад. Она просто не могла не вмешаться, когда дело касалось столь жестокого убийцы, но и понимала, что пока он не сбегал и не пытался напасть на других, поэтому продолжала скрываться за тонким стволом одинокого дерева. Отсюда было видно, как Нам Сокчон упал на колени и схватился руками за голову, потянул себя за растрепанные волосы. Огромная цепь, сковавшая его шею и конечности, гремела от малейших движений.

Рука мягко легла на плечо Кохаку, дыхание перехватило, а сердце чуть не остановилось от неожиданности, после чего заколотило так, словно опаздывало на важную встречу. Она позволила себе потерять бдительность! В любой другой момент это могло стоить жизни, но сейчас она находилась рядом с Рури. К щекам прилил жар, и Кохаку обернулась, решив, что друг хочет остановить ее на случай опрометчивых действий. Она едва сдерживалась, чтобы не кинуться к Нам Сокчону и лично не придушить его. К своему удивлению, перед собой обнаружила вовсе не монаха в темно-синем, а генерала Ю – тот слегка склонил голову набок и самодовольно улыбался. Тень от ката падала ему на лицо и скрывала янтарные глаза, а свешивавшиеся бусины едва уловимо стучали от легкого ветра. Кохаку совершенно не услышала, как он приблизился!

– Принцесса Юнха, слуги обыскались вас.

Краска вмиг сошла с лица, испарилось все смущение. Кохаку выглянула из-за его спины, но не обнаружила ни Хеджин, ни евнуха Квона. Пронесло. Теперь можно было возмущаться.

– Генерал Ю, ты что тут забыл?

Она не пыталась быть вежливой, в то время как Рури молча стоял в стороне и не вмешивался в разговор.

– У меня тот же вопрос к вам, принцесса.

Она сжала руки в кулаки и ударила его по груди; генерал слегка свел брови – Кохаку била сильно, – но продолжал улыбаться.

И тут ее понесло:

– Что вы делали на той площади? Просто смотрели, как этого убийцу помиловали, и даже не возразили? Вы должны вершить правосудие и карать зло, а не смотреть, как его выпускают на свободу! – Когда Кохаку делала паузу, она била генерала кулаком в грудь. – Проваливайте. В свой. Хунсюй!

Генерал Ю не пытался ее остановить. Вместо этого он поднял руку, медленно провел пальцем по ее лбу и поправил растрепанную ветром челку, отчего Кохаку застыла на месте и в растерянности уставилась на него. Совершенно невозмутимо он опустился ниже, нежно погладил по голове, как ребенка, взял выбившуюся из косы прядку волос и заправил за ухо.

– Вы все еще злитесь на меня, принцесса. – Он не попытался оправдаться.

Ю Сынвон не впервые прикасался к волосам Кохаку, и она не могла справиться с нахлынувшими эмоциями. Сердце продолжало колотиться в груди как ненормальное, словно его окунули в острый соус для ттокпокки, щеки горели. Кохаку сжала губы и опустила взгляд на грудь генерала, где по-прежнему лежали ее кулаки.

– Кто там?

Послышался звон металла и топот приближающихся шагов. Конечно же, ее крики донеслись до стражников – о чем она только думала?

Генерал Ю схватил ее за руку и потащил вперед, им навстречу. Кохаку растерялась, пытаясь вырваться и попятиться, бросила взгляд на стоявшего в стороне Рури, но тот молча последовал за ними. Как только они обогнули дерево с пожелтевшими листьями, генерал отпустил ее, гордо приподнял голову и окинул стражников свойственным ему величественным взглядом.

– Генерал Ю! Принцесса! – воскликнули те и принялись кланяться, пока Кохаку смотрела на кат Ю Сынвона. Вот для чего на таких головных уборах делали специальные ленточки для завязывания: чтобы кат не упал, когда некто очень гордый задерет голову так высоко.

Кат в принципе странно смотрелся на Ю Сынвоне, не вписывался в его привычный наряд воина в черном. Зачастую даже в мирное время генерал оставлял на плечах металлические наручи: возможно, те не служили частью доспеха, а считались особыми украшениями, выкованными специально для него.

– Мы желаем лично проследить с принцессой Юнхой и монахом Шу... – Он бросил взгляд на Рури, позабыв его имя.

– Сюаньму, – кратко напомнил тот.

– Шуаньму, – повторил генерал и снова обратился к стражникам: – Как Нам Сокчона посадят на корабль и заберут на Нагёпто.

– Конечно, генерал Ю, – поклонился один из мужчин без каких-либо возражений. Надо же, не пришлось ни оправдываться, ни уговаривать. Кохаку была благодарна, что на этот раз Ю Сынвон решил помочь ей.

А вот Нам Сокчон после его речей смерил всех безумным взглядом и зацепился за Кохаку.

– Принцесса, я не хочу на Нагёпто!

Но затем сразу опустил голову и ответил себе же:

– Замолкни, пока не казнили.

Кохаку оскалилась, позабыв о своем статусе, и чуть не плюнула ему в лицо.

– И я не хочу, лучше бы тебя убили.

– Помилуйте, принцесса! – захныкал он и так низко поклонился, что ударился головой о землю. Кохаку становилось противно от одного его вида. Надо было думать, прежде чем расчленять несчастных женщин и вставлять на место органов цветы – этого она ему никогда не простит.

Кохаку отошла за спину генерала и приблизилась к Рури, сразу почувствовав, как к ней возвращается спокойствие. Сейчас не стоило выходить из себя, иначе генерал Ю живо отправит ее обратно в Сонбак.

Стражники опустили копья и приставили их к горлу заключенного.

– Поднимайся, Нам Сокчон, и не смей обращаться к принцессе Сонгусыля! – прикрикнул на него старший, а затем обернулся к Кохаку: – Принцесса поедет на лошади?

Один из всадников уже успел слезть на землю и подвести к ней темно-коричневого коня, придерживая его за поводья.

– Нет, спасибо. – Привыкшая бегать не пойми где целыми днями, она бы не устала от прогулки до гавани.

Обычно стражники вели заключенного пешком, чтобы утомить его и не оставить сил на побег, в то время как некоторые из них самих ехали верхом на случай, если тот все-таки умудрится сбежать, а они мигом настигнут его.

Ю Сынвон обернулся к ней с очередной самодовольной улыбкой.

– А принцесса дойдет?

– А у генерала без лошади ножки не отвалятся? – буркнула она ему в ответ и посмотрела на Рури.

Кохаку не знала, привык ли ее друг к долгим прогулкам, и надеялась, что в случае чего сообщит и попросит отдохнуть. Хотя... с таким характером будет молчать до победного.

Они двинулись в путь. Стражники иногда покрикивали на Нам Сокчона и требовали либо двигаться дальше, так как тот постоянно заваливался и пытался отдохнуть, либо закрыть свой рот. Сам Нам Сокчон голосил вовсю: то генерала просил о помощи, то молил принцессу о пощаде, а монаха уговаривал избавить его от зла.

Небо потемнело задолго до заката. Черные тучи сгустились и спрятали луну и звезды, вместе с ними поднялся сильный ветер. В этот день люди собирались семьями и любовались полной луной, на Тигусе и вовсе жители всего острова рассаживались неподалеку от храма верховной лисы в большой круг. Возможно, предки злились, что в этот день Кохаку не осталась во дворце с наложницей Чха, которая заботилась о ней все годы в Сонгусыле. Кохаку посильнее натянула на голову чанот, пальцами впиваясь в плотную ткань.

В какой-то момент, размышляя над болтовней Нам Сокчона, она не выдержала и спросила:

– Рури, ты точно уверен, что им не овладел злой дух?

– М... Четки бы почувствовали его присутствие.

Его слова рассмешили Ю Сынвона.

– Ты только на них полагаешься, Ру-ри? – Генерал ехидно растянул его имя и хитро прищурился. – Я бы просто прирезал убийцу и уже потом разбирался с духом.

Кохаку заметила, как ее друг нахмурился, но не спешил возражать, поэтому сама решила постоять за него:

– Эй, Ю Сынвон, только я могу называть его Рури, для тебя он уважаемый монах Шуаньму.

Рури вздохнул, сложил руки за спиной и молча продолжил идти вслед за стражниками, только чуть ускорился, а вот генерал вовсю смеялся. Кохаку свела брови и сердито посмотрела на последнего, стараясь не отставать от остальных:

– Эй!

– Оя-оя, слово принцессы для меня закон, – улыбнулся он, насмехаясь теперь и над ней.

– Ю Сынвон!

Она попыталась ударить его в грудь, как вдруг он перехватил ее запястье и потянул к своей шее. Чанот сдуло с головы, сильный порыв ветра утащил его в сторону, где тот и приземлился, зацепившись за ветки куста и спрятав их под темно-рыжим покрывалом. Кохаку со всей силы выдернула руку и поспешила за Рури, пока генерал смотрел на нее свысока и посмеивался.

– Принцесса, не злитесь! – крикнул он вдогонку и сам ускорился. – Простите меня, принцесса.

Кохаку фыркнула и отвернулась от него.

– Принцесса, ваш чанот. – Он догнал ее и вежливо поклонился, протягивая накидку.

В другое время она бы отказалась ее принимать, но от сильного ветра по телу носились толпы мурашек, поэтому вырвала чанот из рук генерала и сразу натянула на голову. Не самая удобная верхняя одежда, но все равно почему-то пользовалась популярностью среди знатных женщин в Сонбаке.

Черное небо рассекла яркая вспышка молнии, и на землю опустилась темнота.

– Зажечь талисманы? – предложил Рури, очертания которого Кохаку едва могла разглядеть, больше ориентировалась на слух.

Однако его слова заглушились сильными раскатами грома, из-за которых она сразу прижала руки к своим чутким ушам. Кохаку не имела ничего против дождей, но гром сводил ее с ума. Порыв ветра мигом подхватил чанот и сорвал с ее головы, унося куда-то прочь.

Пошел сильный ливень.

Пока она стояла и щурилась, очередная вспышка украсила небо белой паутиной и погасла, а за ней последовал новый раскат. На его фоне Кохаку едва уловила звон цепей и громкое ржание лошадей. Холодок пробежал по спине. Она приоткрыла глаза и заставила себя опустить руки к щекам, высвободив уши, так как во мраке не могла лишиться своего главного ориентира – острого слуха.

– Рури? Ю Сынвон? – обеспокоенно позвала она, пока цепи звенели со всех сторон.

Что-то большое упало. Снова. Третье.

– Нуна? – Голос Рури прозвучал совсем рядом, в его руках появился слабо светящийся талисман. Хоть что-то рассекало окутавший их мрак.

Кохаку расслабилась и вздохнула с облегчением, не осознавая, что слышала топот лошади уже вдалеке, как вдруг заметила ужас в глазах друга.

– Нуна!

Кохаку ощутила жжение в правой части шеи: холодный металл кольнул кожу, но не вошел глубоко; одновременно с этим костлявая рука вцепилась в ее левое плечо, позвякивая цепями.

– Нам Сокчон, – пробормотала она себе под нос.

Снова попалась. Ничему ее жизнь не научила.

– Пойдем, принцесса, – произнес он над самым ее ухом с омерзительно-ласковой интонацией и затем повысил голос: – Если кто-то последует за нами, она умрет.

Кохаку сглотнула и наконец-то смогла осознать, что творилось перед глазами. Шесть стражников лежали на земле с перерезанными глотками, вокруг них успели образоваться красные лужи – это падение их трупов она сумела разобрать среди остального шума. Рури с талисманом в одной руке и четками в другой стоял всего в нескольких шагах от нее, совсем потерянный.

Она в ужасе забегала глазами, пока ее тело дрожало и не слушалось. Заметив Ю Сынвона в стороне, ощутила, как камень упал с души: все-таки он тоже был ее другом и она переживала за него, сколько бы ни обижалась до этого.

А ведь Кохаку оказалась права: если Нам Сокчона не казнить, он будет убивать дальше, и теперь она сама станет его следующей жертвой.

Он дернул ее назад.

– Иди, если дорога жизнь.

– А потом ты и меня убьешь? – выпалила она, но шаг сделала.

– Я сейчас не в настроении для шедевров, но... – начал говорить он, как нога Кохаку запуталась в отлетевшем в сторону чаноте. Она не устояла и споткнулась, копье одного из стражников вновь царапнуло ее шею, однако кровь сразу смыло дождем. Кохаку зашипела от боли.

– Я же сказал, что не в настроении! – возмутился Нам Сокчон и рванул ее за плечо со всей силы, но копье слегка отодвинул в сторону.

Они находились в поле с высокой дикой травой. На этом пустыре почти не росли деревья, и жестокий убийца пристально следил за Рури с Ю Сынвоном и пятился к ближайшим кустам в нескольких чанах за спиной.

Как роса, скрытая под опадающими листьями, Кохаку не спешила выпускать когти. Она не собиралась умирать в руках этого чудовища и ждала момента, гадая, куда он вел ее. Нам Сокчон шел не по прямой, а резко повернулся и потащил ее в другую сторону, словно пытался запутать следы.

Вскоре они перестали видеть свечение талисмана Рури, и тогда убийца толкнул ее сильнее.

– Быстрее, – прикрикнул он над ее ухом, но ливень заглушал его слова.

Они уже шли не спиной вперед, а шустро передвигались через высокую траву. Нам Сокчон не просто торопился сбежать, он постоянно менял маршрут – либо боялся, как загнанный хищником кролик, либо направлялся в конкретное место. Поначалу их можно было отследить по звону цепей, которые убийца лишь оборвал между руками и ногами, но не избавился полностью, однако они уходили все дальше в неизвестность.

Молния почти не сверкала, и гром гремел реже, Кохаку начала привыкать к темноте, как вдруг заметила очертания небольшого домика, к которому они стремительно приближались. Она чуть не споткнулась о разрушенную статую у ног, но вовремя заметила каменную лапу и переступила.

К ее удивлению, Нам Сокчон привел их не в свое убежище, а в очередной заброшенный храм верховной лисы. Кохаку понять не могла, почему его так тянуло сюда, или же он и ее решил расчленить в пристанище бывшего божества и воткнуть в тело цветы? Она вздрогнула и постаралась отогнать эти мысли из головы. Она так просто не сдастся. И не позволит осквернить еще один храм верховной лисы.

На миг ей показалось, что глаза статуи блеснули белым, но стоило моргнуть, как те вновь потухли.

– Тише, – сказал Нам Сокчон и сердито дернул ее за плечо, подгоняя вперед. Но она и так ничего не говорила.

Он резко втолкнул ее в храм, Кохаку едва устояла на ногах, споткнувшись о ступени, и зашел следом.

Тяжело дыша, получившая свободу Кохаку пробежала мимо алтаря и повернулась к убийце лицом, решительно сжала руки в кулаки. Она хотела сыграть на неожиданности. Прикинется храброй принцессой, осмелившейся за себя постоять, и подпустит его достаточно близко. Пусть он сначала поверит в ее беспомощность и подойдет, тогда она перегрызет ему глотку – точно так же, как он поступил с невинными стражниками. Хотя Нам Сокчон заслуживал куда большей боли, Кохаку не собиралась его мучить, а лишь желала избавить мир от зла, поэтому прикинулась жертвой.

Чтобы лучше войти в роль, она постаралась стереть решительность со своего лица и приняла испуганный вид, поднесла один кулак к груди и посмотрела на приближавшегося Нам Сокчона бегающим взглядом. Пусть он думает, что она боится, пусть считает, что загнал кролика в норку, – кролик еще покажет, какой лисичкой может оказаться.

– Принцесса, ты не помогла мне, чем разозлила этого господина.

«Господина? Эта тварь считает себя господином? Еще бы королем назвался!» – пронеслось в голове Кохаку, но внешне она старалась оставаться испуганной. Пятилась, пока не врезалась спиной в стену.

– Каково это – чувствовать себя загнанным зверьком? – игриво произнес Нам Сокчон, направив на нее острие копья; от движения цепь мягко зазвенела на его руке. – Неприятно, верно?

В полумраке она смутно видела его широкую улыбку, от которой по телу пробежали мурашки. Ветер продувал сквозь дыры в стенах и приносил с собой холодные капли, дождь настойчиво барабанил по неповрежденной крыше.

Продемонстрировав омерзительную улыбку безумца, Нам Сокчон ласково произнес:

– Не бойся.

И замахнулся копьем.

От его интонации Кохаку чуть не вырвало, но она держалась до самого конца. Как только он приблизился достаточно, уголки ее губ слегка дернулись.

Янтарные глаза засветились в темноте, в ушах почувствовалось легкое жжение, пока они приобретали лисью форму. Нос удлинился вместе с когтями, ставшими ее оружием, клыки заострились, тело покрылось пушистым мехом, а за спиной вырос длинный хвост. Все это произошло настолько быстро, что Нам Сокчон только шаг сделать успел, как Кохаку выскользнула из своей одежды, оттолкнулась задними лапами и бросилась на него прежде, чем ханбок успел долететь до пола.

Впервые за двадцать лет она приняла свою истинную форму. Одну из.

Многие годы она размышляла, с какими словами это сделает. «Ликуйте, выжившая с Тигусы вернулась!», «Имя мне Кохаку, и я верну Тигусе былую славу», «Выжившая с Тигусы Кохаку приветствует вас!» – представляла образ то жизнерадостного воина, то опасного мстителя, то простого лиса, пожелавшего вернуться домой. Но в реальности не издала ни звука.

Янтарные глаза сияли в темноте ярким пламенем. От одного ее дикого взгляда Нам Сокчон застыл на месте с явным страхом и чуть не выронил копье, а Кохаку летела, целясь ему прямо в шею.

Глава 7. Осенней ночью Лазурит любуется луной

Стоило острию копья оказаться у шеи нуны, как мир Сюаньму перевернулся. Лучше бы небеса обрушились на его плечи, а земля провалилась под ногами. Он снова совершил ту же самую ошибку: пошел на поводу у нуны, решил исполнить ее каприз и убедиться, что заключенного увезут на остров, а не внял голосу разума и не отправил ее во дворец. Жизнь ничему не научила. Он ощутил себя глупым и беспомощным, пока стоял с четками и талисманом в руках, а ненавистный Нам Сокчон вцепился в плечо нуны и приставил к шее копье. Содрогающий небо гром звучал тише, чем закипающая в груди ярость. Сюаньму никогда не простит себя, если нуна станет очередной жертвой. Он на миг представил, как нашел труп женщины, из тела которой торчали желтые и оранжевые цветы – такие же яркие, как и глаза нуны, что ранее сияли добрым и лучезарным светом, но были закрыты навечно. Нет, он не допустит этого. Сюаньму отдаст свою жизнь и сделает что угодно, но не позволит причинить боль его нуне.

Пусть в его одежде было припрятано множество талисманов на разные случаи, если бы он попытался напасть сейчас, то сам бы приблизил трагичный конец нуны. Сквозь пелену дождя он отыскал глазами генерала Ю, стоявшего чуть поодаль, оглядел его, попытался понять ход его мыслей, так как верил, что тот не даст ужасному человеку навредить принцессе Сонгусыля. Генерал Ю выглядел напряженным, однако тоже не спешил действовать на эмоциях: держал руку на эфесе меча, но не вынимал его из ножен.

На земле лежали трупы шестерых стражников, которых Нам Сокчон убил в мгновение ока: никто не успел среагировать. Из-за оглушительных раскатов грома в суматохе Сюаньму даже не различил звона цепей.

Поскольку талисман в его руке горел не при помощи огня, а посредством его ци, с которой Сюаньму всю жизнь совершенствовался под руководством шифу, талисман мог светить, пока не иссякнет запас ци или пока не погибнет его обладатель, и никакой дождь не заставил бы погаснуть голубоватое пламя.

Нам Сокчон наклонился к уху нуны, из-за чего Сюаньму едва не дернулся вперед, но заставил себя остаться на месте.

– Пойдем, принцесса, – негромко сказал убийца, поднял голову и яростно взглянул на Сюаньму и генерала Ю: – Если кто-то из вас пойдет за нами, она умрет.

Он потащил ее по полю с высокой травой выше колен, звеня разрубленными цепями на ногах, а Сюаньму беспомощно опустил голову. Он ничего не мог поделать – не сейчас, иначе погубит нуну.

– Иди, если дорога жизнь, – потребовал Нам Сокчон, от его слов монах сердито свел брови.

Нуна даже в такой ситуации оставалась собой, безрассудной и опрометчивой, и она осмелилась ответить:

– А потом ты и меня убьешь?

Сюаньму вновь был готов рвануть на ее защиту, но только сильнее нахмурился и заставил себя не двигаться. Нам Сокчон не спешил убивать ее здесь и сейчас, на глазах монаха и генерала, которых он почему-то не успел убить, как стражников, или хотя бы обезоружить. Наоборот, тот как будто повеселел и ответил:

– Я сейчас не в настроении для шедевров, но...

Сюаньму уже успел обрадоваться, как вдруг нуна споткнулась и напоролась на копье, однако Нам Сокчон среагировал и резко отодвинул его, лишь слегка оцарапал нежную кожу. Сердце монаха ушло в пятки, в слабом свечении он видел, как на порезе выступила кровь и потекла по шее нуны, но ее сразу смыл сильный дождь.

– Я же сказал, что не в настроении!

Теперь убийца казался менее довольным, но хотя бы не пытался убить ее. Пристально следя за Сюаньму и генералом Ю, он сильно дернул ее и заставил двигаться быстрее.

Вскоре они скрылись в высокой траве, звон цепей, заглушаемый громом, звучал все тише. Монах обернулся к генералу Ю – тот тоже стоял на месте и смотрел на отдалявшиеся фигуры, затем поднес палец к губам и показал жестом «тихо». Сюаньму кивнул; в это время силуэт нуны исчезал во мраке под завесой дождя. Только тогда генерал Ю подал голос:

– Шуаньму, я не знаю, в каких вы отношениях с принцессой, и сейчас меня это не волнует. Эта женщина важна для меня, и я хочу спасти ее. А тебе дорога ее жизнь?

Генерал Ю говорил негромко, барабанивший дождь и по-прежнему раздававшиеся раскаты грома заглушали его слова, но Сюаньму расслышал большую часть и уловил суть. Конечно, жителю Цзяожи не светило ничего с принцессой Сонгусыля, тем более какому-то монаху. Ему даже в голову такое приходить не должно было.

– Дороже своей, – просто ответил он, продолжая держать талисман со слабым голубым свечением в руке. Холодный ветер продувал мокрую потяжелевшую одежду, заставлял мурашки пробегаться по всему телу и вздрагивать, но Сюаньму не собирался тратить силы на создание тепла.

Он хотел загасить талисман и последовать за нуной, но генерал Ю предугадал его действия и повысил голос:

– Стой! – Дальше он огляделся по сторонам и продолжил чуть тише: – Нам Сокчон следит за нами и, вероятно, ориентируется на твой огонь. Когда их силуэты исчезнут, подожди два раската грома. Я обойду с этой стороны, а ты потуши огонь и иди западнее, постараемся перехитрить и окружить его.

Генерал Ю говорил, как меч рассекал воздух: коротко, ясно, без лишних слов. Было видно, что он привык вести войска не криком, а расчетом, где каждый шаг, как ход в сянци^[54], продуман на десять ударов вперед. Его спокойная уверенность напоминала нефритовые стены, возведенные вокруг Сонбака, – крепкие, нерушимые. Казалось, он был готов стать щитом принцессы и встать между ней и копьем убийцы, чем вызывал к себе доверие.

Сюаньму кивнул, заметив решительность во взгляде. Пусть их брак станет еще одной стратегией, зато нуна будет дышать под этим небом.

– М, – издал он, но наверняка дождь заглушил его, поэтому он решил добавить: – Хорошо.

Генерал Ю оценивающе посмотрел на него с ног до головы, после чего тоже кивнул, и Сюаньму сразу отвернулся.

– Ты еще видишь их?

Монах внимательнее оглядел поле, но не смог заметить даже голов нуны и Нам Сокчона: те ушли достаточно далеко, еще и пелена дождя мешала рассмотреть.

– Нет, – в итоге ответил он и услышал пусть и негромкий, но хлюпающий по размокшей земле звук шагов генерала.

Черное небо пронзила вспышка молнии, после чего прогремело. Сюаньму на миг обернулся, но генерал Ю успел исчезнуть, скрывшись под завесой дождя. Как тот и просил, монах не спешил гасить талисман сразу, а стал дожидаться второго раската грома. Он умел ждать, однако сейчас вздрагивал от нетерпения, ладони его вспотели. Наконец прозвучал желанный звук грома. Сюаньму опустил руку, и голубое свечение исчезло. Он перестал направлять в талисман свою ци, размокшая бумага расползлась в его руках и соскользнула на землю.

Он сделал шаг и остановился. Хлюп. Слишком громко; пусть дождь и заглушал многие звуки, но в грязи надо было ступать тише и осторожнее, а то он выдаст себя и подвергнет нуну еще большей опасности. Сюаньму сунул руку в широкий рукав шэньи, откуда вытащил подавляющий шумы талисман, активировал его и спрятал под поясом, чтобы не смыло дождем. Под воротом он закрепил несколько боевых, ослепляющих и замедляющих талисманов, которые могли бы пригодиться в бою. Холодным оружием Сюаньму не владел совсем, в их ордене монахов лишь немного обучали боевым искусствам и весь остальной акцент делали на совершенствовании ци, управлении четками и талисманами, а также поимке, запечатании и изгнании духов. Меч в руках он не держал никогда.

Наклонившись, Сюаньму прошел несколько шагов по полю через густую траву. В полумраке без талисмана света он видел лишь на бу^[55] у себя перед носом и совершенно не представлял, в какую сторону Нам Сокчон увел нуну. Он помнил ее запах – нежный, отдающий легким ароматом цветов и выпечкой, перемешанный с городской пылью, так как она часто бывала в столице и даже лазила по стенам, – легко бы отыскал в любой другой день, однако дождь стер его следы и лишил ориентира.

Полагаться на интуицию было глупо, поэтому Сюаньму остановился и осмотрелся по сторонам. Где-то в грязи должна была валяться накидка нуны.

Вспышки молнии хватило, чтобы Сюаньму успел заметить потемневшую рыжую ткань и подхватить. В промокших чжаньсе^[56] он нащупал едва живые талисманы, среди которых выбрал поисковый и прикрепил к накидке. Он закусил нижнюю губу, молясь небесам, чтобы тот сработал и не растекся на ткани, поднес к нему два пальца и активировал. Еле живой, талисман вспыхнул и рассыпался грязным скомканным пеплом, который мигом смыло дождем. Однако он сработал. Едва заметная красная нить потянулась от накидки и углубилась в поле, то скрываясь среди высокой травы, то пролетая над ней. Сюаньму немедленно последовал за единственной зацепкой, пока нуна находилась в зоне досягаемости. Подобные талисманы не были надежными: к примеру, если обладатель вещи отправился в другой город, то нить никогда не найдет его, а если сразу несколько человек постоянно пользовались одним предметом, то поиск и вовсе не начнется.

Нить извивалась, в какой-то момент попыталась развернуться, а затем резко направилась вбок. Сюаньму торопился – она так слабо светилась, что почти растворялась в дожде; он надеялся, что не испортит план генерала Ю и зайдет с нужной стороны. Насквозь промокший монах не замечал холода и не обращал внимания на ливень, который не оставлял после себя следов; Сюаньму цеплялся за нить надежды: жизнь нуны зависела от того, успеет ли он.

– Монах, – окликнул его писклявый голос, заставив вздрогнуть и отвлечься от нити – та вмиг улизнула и растворилась во мраке.

Сюаньму рванул вперед, но так и не сумел найти ее конец.

– Чжи... – в ужасе произнес он и продолжил двигаться вслепую. Не было времени спорить с мышонком, зачем тот вмешался, отвлек его и как вообще здесь оказался. Последний раз тот оставался с нуной, монах не видел и не слышал его уже какое-то время, а Чжи взял и высунул нос из его промокшего под доупэном шэньи и вновь спрятался, не радуясь холодному дождю.

Более того, Чжи ни капли не раскаивался в своих действиях; он потер лапами мокрые усы и подал голос:

– Во всем виноваты железяки.

Сюаньму не понимал, о чем тот говорит, да и не желал сейчас вникать, куда важнее было отыскать нуну, однако Чжи продолжал настаивать:

– Железяки, монах.

– Какие железяки, Чжи? – в итоге сдался Сюаньму.

– Которыми вы пользуетесь, монах.

Он ничего не понимал. Чжи и раньше упоминал «железяки», но тогда так и не выяснили, что мышонок имел в виду, а затем Сюаньму позабыл о его словах и не переспросил. Мышонок жил у него некоторое время, пока нуна оставалась во дворце, а Нам Сокчон ждал своего приговора, однако монах лишь молча подкармливал его, удивляясь, что не только жаба, но и грызун умел разговаривать. Быть может, и Чжи был кем-то вроде каппы. Более того, тот даже верил, что его семья служила лисам-божествам в храме неподалеку от деревни Паллюн.

Сюаньму не любил и не хотел вытягивать информацию, а Чжи не горел желанием объяснять. Однако сейчас на кону стояла жизнь нуны, поэтому пришлось выспрашивать.

– Конкретнее?

– Железяки, монах! – без каких-либо подробностей воскликнул Чжи и зарылся в промокшие ткани, переползая глубже, откуда добавил: – Ауч, и смерть.

Оружие?

Молния осветила небо на мгновение, и Сюаньму внимательно вгляделся в поисках хоть каких-то следов нуны. Он размышлял над словами Чжи, который пропищал на уровне его груди:

– Был человек – и нет человека.

Одновременно с этим Сюаньму услышал звон монет: мышонок умудрился найти мешочек с деньгами, куда влез и спрятался, стараясь согреться. Ему повезло, что оказался он не в сдерживающем мешке, в который монах ловил нечисть.

Тогда Сюаньму переспросил вслух:

– Оружие?

Но Чжи больше ничего не ответил, а только заерзал и свернулся в комочек.

Сюаньму наугад пробирался через густую траву, вспоминая все уроки шифу. Тот когда-то рассказывал о мощных артефактах, но не об особом оружии, либо Сюаньму об этом забыл.

Продолжался ужасный ливень, через который было сложно идти, однако вскоре темные тучи начали расходиться, и небо в некоторых местах чуть посветлело. В десятках чжанов от монаха показался небольшой ветхий храм без дверей, внутри он разглядел силуэт Нам Сокчона с вытянутым вперед копьем и лису.

Нуна.

Сюаньму не видел, как она превратилась и поменяла форму. Он просто знал, что это была она.

Продолжая двигаться бесшумно и ничего не говоря, чтобы не привлечь к себе внимания, он побежал вперед. Генерал Ю опоздал, а нуне требовалась помощь.

Удивленный Нам Сокчон вовремя отклонился, и лиса вцепилась в его плечо вместо глотки. Тот вскрикнул, но развернул копье и кольнул ее в спину. Сюаньму издалека слышал, как нуна зарычала. Она отцепилась и приземлилась на четыре лапы неподалеку от сброшенной одежды, оскалилась и отошла в сторону, готовясь напасть.

Свободной рукой Нам Сокчон схватился за раненое плечо, и та окрасилась в красный, кровь текла по пальцам, пачкала и без того грязную ткань. Убийца не растерялся, вместо этого он опустил голову и замер. Лиса напряглась, чтобы вновь прыгнуть, однако послышался смешок, на лице Нам Сокчона появилась безумная улыбка. Издалека Сюаньму видел, как его окружил мрак, вырывающийся из груди, и в воздухе повис черный туман. Копье удлинилось, а аура вокруг оказалась настолько зловещей, что Сюаньму невольно замер на месте.

Этот человек, или коварное существо, скрывающееся в его теле, было в разы опаснее всей нечисти, что он переловил за жизнь. Никогда он не ощущал столь сильную темную ци, которую никакие четки и талисманы не смогли бы очистить.

Лиса оскалилась и прыгнула, явно целясь в шею.

Нам Сокчон склонил голову с безумной улыбкой и отступил назад резким рывком, копье оказалось перед грудью нуны. Враг двигался быстрее молнии.

– Нет!

Боль и страх сковали Сюаньму. Он не успевал.

Когда острие копья почти коснулось лисьего меха, монах выпустил энергию, что долгие годы концентрировал и сдерживал внутри себя, и вовсе не ци, которой учил управлять шифу, а нечто мощнее и опаснее. Не помня себя, он рвался вперед изо всех сил, не видел ни дождя, ни ступеней – все препятствия исчезли с его пути. Писк Чжи раздался где-то позади, сильные капли и холодный ветер пытались помешать, но Сюаньму было не остановить.

Нам Сокчон не успел моргнуть и обрадоваться своей победе, как между копьем и лисой возник синий дракон и оттолкнул последнюю в сторону. И без того длинное тело увеличивалось в размерах, а Сюаньму даже не успел заметить изменений. Он вообще не понял, что произошло, лишь увидел длинные усы перед носом и ощутил легкое покалывание чуть выше лба.

Нуна ударилась спиной о стену и упала на пол. Сюаньму щелкнул зубами, пытаясь перехватить копье, но Нам Сокчон отпрыгнул назад.

За спиной раздался стон, монах вмиг обернулся и увидел, как лиса превращалась в девушку – очертания складывались в знакомую ему нуну, только вместо человеческих ушей на голове остались лисьи, а промокший хвост прикрывал голое тело.

– Хо, интересненько, у нас тут лиса и дракон? – усмехнулся Нам Сокчон с совершенно новой интонацией, как будто теперь в нем говорил кто-то третий. – Что падшие божества забыли в Сонгусыле?

Дракон? В глубине души Сюаньму давно знал, что отличался от других людей, но шифу никогда не считал его яогуаем или кем-то опасным, относился так же, как и к остальным ученикам.

Откашлявшись и приподнявшись на руках, нуна выпалила:

– Кто ты?

Вместо разговоров Сюаньму предпочел бы ослабить его талисманами и вновь проверить наличие нечистой силы при помощи четок, однако все вещи остались перед храмом, когда он изменил форму и выскользнул из одежды. Но даже без них он собирался решить все мирно, и пока нуна не спорила.

– Как и о вас, обо мне уже давно не складывают легенды.

– Это не ответ, – настаивала нуна.

Безумная улыбка искажала лицо Нам Сокчона.

– Меня зовут Сыхуа, однако это имя уже давно стерлось из памяти, как и история Хунсюя.

Цветок Смерти?^[57] Его речь напоминала говор жителей Цзяожи, однако некоторые звуки он произносил иначе: имя Сыхуа он выговорил примерно как Сэйфа, но монах его понял.

В новом теле слух Сюаньму обострился, и он услышал приближающиеся шаги снаружи, но не стал поворачивать голову целиком. Боковым зрением заметил генерала Ю, который тихо подкрался к входу в храм, а оставшийся снаружи Чжи забрался ему на плечо.

– Это не оправдание твоим жестоким убийствам, – прорычала нуна, вновь превращаясь в лису. – Что бы ни случилось в Хунсюе, это в прошлом, а ты расчленяешь женщин Цзяожи и Сонгусыля сейчас.

От гнева ее мокрый мех стоял дыбом.

– Ты права, лисица, в нашей погибели виноват один из ваших – я должен отрываться на жителях Тигусы! Ой, Тигуса же тоже пала, какая неудача, жаль, меня там не было... Не сомневаюсь, отомстил кто-то из моих сородичей.

Янтарные глаза переполняла ярость.

– Что ты знаешь о произошедшем на Тигусе?

Дикий смех сотряс заброшенный храм.

– Увы, не так много, как хотелось бы.

Пока он болтал, генерал Ю прокрался вдоль стены с обнаженным мечом в руке, замахнулся и бросился на Сыхуа – в отличие от Сюаньму с обострившимися чувствами, тот ничего не замечал. Однако стоило лезвию оказаться у шеи, как Сыхуа отклонился в сторону, и меч полоснул воздух у его щеки.

На лице генерала не осталось места его привычной добродушной улыбке, он выглядел серьезным воином, встретившим противника.

Генерал Ю не растерялся, резко развернулся и сделал выпад, вновь целясь в шею Сыхуа, однако тот с легкостью уклонился.

Сюаньму не остался в стороне. Дракон парил в воздухе и извивался, лапы едва касались пола. Он двигался быстро, словно пронзающая небо молния: бросился вперед и оказался за спиной Сыхуа, окольцевал его тело, как змея, которая душит свою жертву. Но тот тоже не отставал и успел перепрыгнуть до того, как Сюаньму сжал его своим туловищем.

Ситуация только веселила их врага.

Нуна в обличье лисы кинулась на него, но Сыхуа преградил ей дорогу копьем. Нужно сначала обездвижить его, тогда и она сможет сражаться.

Генерал Ю вновь разрубил воздух перед носом противника, а тот с легкостью отодвинул голову, и лезвие его не задело. Сыхуа не делал никаких сложных движений, более того, почти всегда оставался на месте – лишь уклонялся в последний момент. Когда Сюаньму вновь устремился к нему, враг сделал выпад. Наконечник копья пронесся всего в каком-то фэне^[58] от лица генерала, но тот вовремя увернулся, чего не успел сделать Сюаньму. Однако боли он не ощутил. Человеческое оружие не прорубило чешую дракона.

Пока острие упиралось в спину, Сюаньму перехватил древко зубами, но не смог перекусить. Скопление темной энергии отбросило его в сторону, послышался громкий треск. Под его весом алтарь сломался, пол под ним провалился, и Сюаньму полетел вниз под безумный смех Сыхуа и рычание нуны.

Приоткрыв глаза, среди груды камней он заметил слабое белое свечение вокруг деревянной палки. Короткие драконьи лапы не доставали до нее, а хвост находился наверху. Сюаньму попытался подползти, как вдруг его тело, следуя за желанием приблизиться к светящемуся предмету, уменьшилось в несколько раз. Интуитивно ощущая, что этот предмет с сильной теплой энергией мог помочь, он схватил небольшой деревянный жезл зубами, стараясь не порвать и без того потрепанные ленты, и выпрыгнул из дыры в полу.

– Гохэй!^[59] – мгновенно среагировала нуна и подскочила к нему, однако слишком быстрый Сыхуа опустил копье между лисой и драконом.

Сюаньму дернул головой и кинул жезл нуне. Она поднялась на задние лапы, перехватила предмет зубами и вся засияла бледно-серебристым. Свет становился все ярче, и всем присутствующим пришлось зажмуриться.

Нуна, стоявшая на задних лапах, удлинилась и вновь приняла человеческий образ. Однако на этот раз на спину ниспадали серебряные волосы, мех на ушах и хвосте тоже перекрасился, а тело продолжало светиться, пока его не скрыло белой вуалью, появившейся из воздуха. Или это были ленты с жезла?

Прятавшийся в одеждах генерала Чжи высунулся и пискнул:

– Принцесса, железяки!

– Вижу, Чик.

В воздухе материализовались небольшие желтые, оранжевые, красные огоньки – такие же яркие, как и глаза нуны, и переливающиеся разными оттенками.

– Ты! – рыкнул Сыхуа и выскочил наружу под дождь. – Попробуй достань, лиса.

– Ты недооцениваешь силу лисов, благосклонность луны дает нам силу.

Ее тело больше не светилось, но волосы, мех и вуаль остались белоснежными. Нуна опустила босую ногу на мокрую ступень, один из огоньков полетел за ней и с жалобным звуком потух под дождем.

– Рури, – ее янтарные глаза отыскали Сюаньму, – разгони тучи!

Что сделать? Разогнать тучи? Он не ослышался?

Нуна махнула гохэем перед собой и выпустила небольшую волну света, которая сквозь капли дождя стремительно понеслась к Сыхуа. Тот не успел увернуться полностью: одежда на его ногах порвалась, но кожу оцарапало несильно.

– Рури, – на этот раз нуна лишь слегка повернула голову и улыбнулась, – это в твоих драконьих лапах. Я верю, ты справишься.

Пока он смог только уменьшиться в размере, но совсем не понимал, на что было способно его тело и какими силами обладало.

Он закрыл глаза и попытался пожелать, чтобы дождь прекратился, однако не ощутил никаких изменений. Небо заволакивали не такие густые тучи, как недавно, но он не знал, как разогнать остальные. Пока он мялся на месте, генерал Ю вновь крался вдоль стены.

– Рури, взлети к облакам уже! – потребовала нуна, продолжая сжимать жезл в руке.

Но он не понимал, как передвигаться в новом теле! Оно не казалось чужим: Сюаньму просто ощущал себя ребенком, который пока не научился ходить.

Он не стал спорить и двинулся вперед, прошел мимо нуны и спустился на траву.

– Рури, ты умеешь летать!

Сюаньму приподнял голову и взглянул на Сыхуа: тот остановился неподалеку от храма, защищенный дождем от огоньков, с интересом наблюдал за ними и смеялся. Он не пытался сбежать или продолжить сражение, а как будто наблюдал за своими «куклами»: подвигал их и теперь размышлял над новым испытанием. Сыхуа оскалился и сделал шаг к Сюаньму.

– Давай, дракончик, останови нам дождь.

Молния сверкнула, покрывая небо паутиной, и Сюаньму взмыл ввысь. Лапы сами оторвались от земли, а он, изгибая тело, подобно свешивавшейся с гохэя ленте, поднялся к небесам. Глаза не приходилось щурить – дождь совсем не мешал; наоборот, промокший, на свободе Сюаньму ощутил прилив силы.

Теперь свечение исходило от него самого, однако не белое, а золотое. Дракон несколько раз нарисовал телом знак бесконечности и сложился в клубок, на миг становясь маленьким солнцем. Свет от его туловища разошелся во все стороны и прогнал тучи, оставив чистое черное небо, усеянное звездами. В центре сиял огромный лунный диск, а на землю опустился уже не золотой, а синий дракон.

– Я сделал, нуна. – Сюаньму хотел произнести это подбадривающе и встать рядом с ней, однако исчерпал слишком много сил.

Он не удержался на лапах и упал.

– Рури!

Не беспокойся.

В противоположной стороне раздалось несколько хлопков, сопровождаемых звоном цепей; Сюаньму приподнял голову и увидел, как Сыхуа держал руки на уровне груди.

– Молодец, дракончик.

Не из его уст Сюаньму хотел слышать эти слова.

Не только его они разозлили, но и нуну, которая пробежала несколько шагов навстречу их общему врагу, теперь огоньки могли свободно следовать за ней. Гохэем она нарисовала в воздухе крест, который материализовался в виде света и с бешеной скоростью устремился к Сыхуа. Тот отскочил, но с другой стороны уже стоял генерал Ю с мечом наготове.

Сюаньму заставил себя подняться и, шатаясь, подошел к остальным на четырех лапах. Чтобы не тащить за собой тяжелое тело, он вновь уменьшился в размере, хотя хвост его все равно волочился по земле.

– Тц. – Сыхуа цокнул языком и отошел назад, и тут его одежду поджег огонек нуны.

– Сдавайся! – Генерал Ю сделал выпад, заставив врага отступить к Сюаньму.

Сыхуа споткнулся и со звоном полетел на землю, не удержав равновесия. Нуна подоспела и несколько раз махнула гохэем вокруг Нам Сокчона – его тело сковали ленты света, металлические цепи растворились, не успевшее разрастись пламя на одежде погасло. Сыхуа даже не пытался раскаяться в своих злодеяниях. Он смеялся.

Нуна переложила гохэй в левую руку, а правую резко вонзила в его живот. Ее острые когти с легкостью прорезали человеческую плоть, тот на миг вскрикнул, но затем вернулась его безумная улыбка.

– Нуна, не убивай! – Сюаньму пролетел к ней и застыл на месте, увидев, что она держала на своей окровавленной ладони.

Осколок ветви лансяня^[60]. От тела Нам Сокчона больше не исходила темная энергия, она сконцентрировалась в этом маленьком металлическом крючке. Раненый мужчина закашлялся и пришел в себя, испуганно огляделся по сторонам и только успел выдать:

– Где...

Генерал Ю приставил лезвие меча к его горлу.

– Выкладывай все, что знаешь, начни с имени.

– Н-Нань Шичжун^[61]. – Все его тело дрожало от страха. – Я-я простой нищий, который решил испытать удачу в Хунсюе, но напоролся н-на какое-то железное дерево, больше ничего не помню.

Почему-то оставленная когтями нуны рана на его теле не кровоточила. Возможно, сила гохэя не позволила ей разойтись.

Сюаньму видел, как нуна кипела от ярости и горела желанием вмешаться, однако генерал бросил на нее сердитый взгляд. Не как жених на невесту, а как шифу Сюаньму посматривал на шаловливых детей, шумевших во время медитаций и занятий.

– Скольких людей ты убил?

– Я... я... я...

– Ты убивал до того, как тобой овладел лансянь Сыхуа?

Сюаньму удивился, что генерал был знаком с этим оружием, однако тот побывал во множестве сражений, так что ничего странного в этом не было. Сам Сюаньму никогда не видел его воочию, лишь среди рисунков в книгах, которые шифу задавал читать. Внешне лансянь походил на бамбук – воин держал в руках «ствол» и сражался металлическими «ветвями»; сянем называлась бамбуковая кисть, от которой оружие, должно быть, и получило свое название.

– Я...

– Посмеешь соврать – умрешь.

– А за правду как будто не станете убивать, – вдруг осмелев, выдавил он из последних сил и прищурился, когда меч генерала коснулся его горла, но не прорезал плоть.

– Тебя отправили на Нагёпто, – фыркнула нуна, пусть и недовольная этим решением, но, судя по интонации, уже смирившаяся. – Там и доживай свои дни.

Нам Сокчон, или Нань Шичжун, сглотнул, продолжая дрожать от одного вида меча.

– Убивал, – наконец выдал он.

– Расчленял женщин, использовал цветы?

– Э-это не я, это он!

– Кого убивал ты?

– М-мы просто грабили торговцев, иногда случайно убивали...

Нуна находилась поодаль и нервно бродила из стороны в сторону, но на этих словах не выдержала и переспросила:

– Случайно?!

Сюаньму тоже внимательно слушал разговор, но больше всего его беспокоило, почему он не смог почувствовать, что кто-то другой овладел этим телом. Даже четки не среагировали. Не спеша увеличиваться, а оставаясь размером в два чи^[62], он вскарабкался по оголенной ноге нуны, чем сильно удивил ее. Вместо разговоров забрался на ее плечо и спустился по локтю к ладони, где она по-прежнему держала фрагмент лансяня.

У дракона не было с собой четок, которые остались в сброшенной одежде, но он все равно завороженно смотрел на кусок металла, подползая ближе.

– Не трогай, Рури, – тихо шепнула нуна, чтобы не перебивать генерала Ю и Нань Шичжуна. – Сыхуа не овладел мной лишь из-за гохэя и силы луны, но я все еще слышу его голос.

Пусть она старалась быть тихой, генерал Ю резко обернулся.

– Что он говорит?

– Смеется над нами. – Нуна пожала плечами. – А не сбежал потому, что его сила и без того на исходе. Говорит, что несколько веков назад один из «наших», – она сделала акцент на последнем слове, – разрушил Хунсюй, его собратья разбросаны по миру. Часть из них удавалось осветить, освобождали их дух, более сильных запечатывали и прятали.

Сюаньму следил за лицом генерала Ю: отодвинув меч от горла Нань Шичжуна, тот сводил брови и хмурился, пока слушал нуну.

– Так, я запуталась. Его собратьям уже несколько тысячелетий, но основное скопление находилось в Хунсюе.

Генерал Ю поднялся с земли и убрал меч в ножны.

– Он злой дух умершего?

Нуна покачала головой.

– Нет, дух лансяня.

Она вдруг погладила Сюаньму по чешуйчатой спине, задев его лентами от гохэя. Дотронулась до завитых рожек, о существовании которых Сюаньму не догадывался, приятная легкая дрожь пронеслась по напряженному телу и заставила расслабиться. Генерал скривился от подобного жеста и скрестил руки на груди, бросив взгляд на Нань Шичжуна.

– До побережья осталось недалеко, проводим его на корабль и вернемся в Сонбак, я отправлю людей за трупами стражников, чтобы их похоронили с должными почестями. Отдай мне лансянь, его надо уничтожить.

– Я хочу попробовать освободить Сыхуа.

Нуна вернулась в храм, осторожно поднялась по ступеням и подошла к разрушенному алтарю, часть которого провалилась с полом, на оставшийся сверху обломок положила осколок ветви лансяня. Она легонько подхватила Сюаньму под животом, тот не успел вздрогнуть, как уже оказался на торчавших из пола досках.

Вытянув гохэй, нуна шагнула вперед, затем отошла и прикрыла глаза. Дракон наблюдал со стороны, как усиливалось серебряное свечение, белый хвост, уже успевший высохнуть, поднялся и распушился. Нуна обошла алтарь, что-то рисуя в воздухе гохэем, у ее головы вновь зажглись огоньки. Фрагмент лансяня сам засиял и треснул, из него всплыла маленькая мерцающая белая сфера, отличная цветом от остальных огоньков. Резко вырвалась из храма и взмыла к небу, где и растворилась.

Гохэй в руке нуны погас, хвост опустился и потемнел, уши и волосы тоже приняли каштановый цвет. Исчезла и белая вуаль – нуна теперь стояла совершенно голая, но как будто не заметила или не смутилась.

Сюаньму хоть и не знал, как вернуться к прежней человеческой форме, но и не спешил: все-таки его вещи находились снаружи. Он прошелся по помещению, где отыскал золотистую верхнюю одежду нуны, названия которой не знал, взял в зубы и поволочил обратно по полу, поглядывая, чтобы не споткнуться о камень и не провалиться в дыру.

– Спасибо, Рури, – улыбнулась она, и на пороге храма появился генерал Ю.

Он не пытался опустить взгляд, а решительно смотрел нуне в глаза. От его следующих слов по телу Сюаньму пробежались мурашки, и оно само превратилось в человеческое, оставив лишь драконий хвост и рога.

– Я боялся потерять вас, принцесса.

– Нельзя бояться потерять то, что вам не принадлежит.

Ее слова прозвучали грубо, резко и даже сковали холодом тело Сюаньму, а может, это просто ветер подул.

– Оставь нас, монах.

Сюаньму и без напоминания генерала намеревался ускользнуть и отыскать свою одежду, но нуна закричала:

– Ты тоже выметайся, Ю Сынвон, дай принцессе одеться!

– Я хочу кое-что показать.

Остальной разговор Сюаньму не слышал. Он аккуратно пробирался через промокшую высокую траву и искал одежду, которую успело сдуть сильным ветром.

Нань Шичжун сидел в поле и не пытался сбежать. Его руки были связаны веревкой за спиной: должно быть, генерал Ю позаботился.

Сюаньму удалось отыскать лишь доупэн, который носился поверх остальных элементов его наряда. Хоть тот и промок до нитки, лучше в нем, чем без ничего, поэтому монах накрыл спину потяжелевшей холодной тканью и придержал у груди, а сам пошел искать остальные части. К счастью, четки и талисманы он обнаружил почти сразу и мигом подхватил их. Вскоре заметил шэньи, а когда наклонился за чжунъи^[63], в его бока вдруг ткнули чьи-то пальцы.

Он обернулся, готовый нанести удар, но увидел лишь смеющуюся нуну. Совсем не услышал звука ее шагов.

– Дай высушу, – хихикнула она, выдернула одежду из его рук и зажгла свои огоньки. – И остальное снимай.

Он не стал спорить, снял с себя мокрые доупэн и шэньи и смущенно отдал, на этот раз надеясь, что в высокой траве она не смотрела на его голое тело. Огоньки согревали его. Вскоре нуна протянула чжунъи с подозрительной улыбкой и загадочным взглядом; Сюаньму повернулся к ней спиной и мгновенно влез в нательный халат, плотно завязав его под смешки.

– Рури, ну чего я там не видела!

Чтобы не продолжать столь постыдный разговор, он попытался сменить тему. Сюаньму не имел права влезать в жизнь генерала Ю и спрашивать, что тот хотел показать, поэтому решил уточнить другое:

– Почему нуна грубо обошлась с генералом?

Она молчала.

Сюаньму обернулся и увидел, как нуна поглаживала его одежду, над которой летали желтые и красные огоньки. Их взгляды пересеклись.

– Не хотела подавать надежду.

* * *

Генерал Ю был прав, побережье находилось совсем недалеко. Нуна и его одежду высушила, заставив раздеться: по ее словам, она двадцать лет не призывала кицунэби^[64], поэтому боялась испортить ткань или оставить ожоги на теле. В пути она зажгла несколько и пустила их вокруг, чтобы они освещали дорогу. Она шла позади рядом с Сюаньму, а генерал Ю – впереди вместе с Нань Шичжуном. Почти весь путь они провели в тишине, пока не заговорил генерал:

– Поскольку вы уже видели аккыма^[65], я не буду молчать, а расскажу как есть. – Он обернулся и взглянул нуне в глаза. – Я покинул Сонгусыль не потому, что хотел бросить вас, принцесса, а чтобы огородить Хунсюй и отловить сбежавших аккымов.

– Кто такие аккымы? – заинтересовавшись разговором, переспросила она.

– Дух оружия вроде Сыхуа, как он сам рассказал. Мы знали, что недостаточно их сломать, поэтому собрали все, что нашли, оставили в сундуках и сбросили в океан.

– Генерал Ю, – тут же перебила его нуна, – по-вашему, это выход?

– Я не знал, что сейчас аккыма можно освободить, принцесса, мне искренне жаль. – Он виновато опустил голову и подтолкнул Нань Шичжуна вперед, так как тот успел замедлиться. – Я ловил одного лет пятнадцать назад, когда вы еще были юны, поэтому сейчас король поручил это мне. Любопытные люди влезли на территорию Хунсюя и напоролись на проклятое оружие – а вы сами видели, что даже маленький обломок может завладеть разумом. Уверен, более миролюбивые разбрелись по миру, мы о них вряд ли услышим, но другие, кровожадные, скитаются по землям Цзяожи и Сонгусыля и убивают невинных людей.

– Генерал, вы что-нибудь знаете про... – нуна сглотнула, – Тигусу?

Их взгляды вновь пересеклись, а Сюаньму отвернулся; он продолжал слушать, но не хотел никого перебивать.

– Лисы освещали аккымов и освобождали их духи, но слишком сильные, с которыми не удалось совладать, по сей день спрятаны где-то в главном храме.

Нуна отвернулась и задумчиво уставилась в землю, уже никуда не спеша. Все кицунэби резко погасли.

Они дошли до побережья, где у небольшого деревянного причала их дожидалось судно. Сюаньму не сомневался, что нуна находилась в надежных руках – генерал о ней точно позаботится; поэтому, пока Нань Шичжун поднимался на палубу, Сюаньму отвернулся и пошел обратно по тропе, не оглядываясь.

Обычно он выдерживал долгую дорогу, но сейчас все тело ломило от усталости, хотелось вернуться на постоялый двор, залезть под одеяло и заснуть, но до Сонбака около дня пути, а Сюаньму сейчас не осилит такую дорогу. Возможно, превращение в дракона или разгон туч отняли всю его энергию. Когда он проходил мимо заброшенного храма, даже подумал зайти и переночевать.

Он остановился, размышляя о недолгом привале, как вдруг вдали услышал знакомый голос:

– Рури, подожди!

Сердце дрогнуло. Он обернулся и увидел, как нуна неслась через поле с высокой мокрой травой выше ее колен. Она остановилась только перед Сюаньму и сложилась пополам, стараясь отдышаться, чем напомнила евнуха Квона. Как только дыхание восстановилось, нуна разогнулась, сжала руки в кулаки и несколько раз ударила Сюаньму в грудь.

– Ты почему сбежал?

– Где генерал Ю?

– Какой генерал Ю? – возмутилась она и стукнула его еще раз. – Мы же договорились полюбоваться луной.

Нуна хмурилась и сердилась, янтарные глаза переполняло недовольство, но почему-то на душе Рури вдруг потеплело.

– М.

– Чтоб больше не сбегал!

Она просунула пальцы под его руку и обхватила за локоть, крепко обняла. Сюаньму смотрел на ее лицо, но нуна уже любовалась ночным небом, яркая полная луна отражалась в янтарных глазах. С губ сорвалось тихое:

– Благосклонность луны дает нам силу, с защитой солнца мы несокрушимы.

Сюаньму не понял значения ее слов, а нуна прижалась только сильнее. Он тоже поднял голову к темному небу, украшенному полотном из звезд.

– Луна сегодня красивая.

– М.

Сюаньму тоже восхищался ее величием на небосводе. После пережитого дня стало тихо и спокойно, умиротворенно, в поле шумели выглянувшие из укрытий сверчки; казалось, что все проблемы и заботы ушли на задний план, оставив монаха и принцессу наедине с луной и звездами.

– Рури? – позвала нуна, и он опустил голову.

Янтарные глаза внимательно рассматривали его лицо, нуна перестала держаться за руку, а потянулась к лицу, дотронулась до места, откуда недавно торчали рожки, провела тонкими пальцами по щекам и погладила их. Сюаньму хотел спросить: «Что ты делаешь?», но успел только рот приоткрыть, как нуна аккуратно дотронулась и до него.

Она поднялась на носочки и, нежно придерживая Сюаньму за лицо, потянула к себе, зажмурилась и трепетно накрыла его губы своими.

Монах растерянно смотрел на нее, но, поддавшись чувствам, тоже опустил веки, положил одну руку на затылок нуны, а вторую – на ее спину. И ответил. На миг она отстранилась, и Сюаньму почувствовал ее горячее дыхание. Ее радостная улыбка и блеск в янтарных глазах заставили и его улыбнуться; нуна обхватила его за шею и крепко обняла. Сюаньму сам потянулся к ней, чтобы поцеловать, как вдруг она подала голос:

– Я же говорила, что у драконов два.

Сначала он не понял, а затем осознал, что пару часов назад на этом самом месте стоял перед ней совсем без одежды. Все-таки она смотрела...

– Нуна! – взвыл он от смущения, щеки вспыхнули жаром, ужасно хотелось провалиться сквозь землю, закопаться там и больше никогда не вылезать. Но она, заливаясь радостным смехом, продолжала обнимать его за шею.

Глава 8. С колокольчиком в руке Янтарь встречает каса-обакэ

Кохаку расположилась на жестких напольных подушках в подвале лавки свитков и чернил. Они с Чинхёном понимали друг друга с полуслова, порой не надо было издавать ни звука, а один уже догадывался, о чем думал другой.

Целую неделю с ночи полнолуния Кохаку не видела Рури и даже не знала, вернулся он в Цзяожи или остался в Сонгусыле. Все-таки Нам Сокчона перевезли на остров-тюрьму Нагёпто, поэтому Рури было незачем оставаться, он все равно собирался вернуться домой к своим монахам, однако Чинхён уверял, что тот остался. Эти дни Кохаку по большей части провела в дворцовой библиотеке, изучая историю Хунсюя, однако о нем осталось лишь незначительное количество свитков, либо же те были сложены в запретной части с ветхими документами, к которым не подпускали почти никого. Она также проглядывала тексты в поиске любых упоминаний Тигусы, но не обнаружила ни одного, словно целый остров стерли из истории.

Устав от безрезультатных поисков, Кохаку позвала служанку Хеджин, вместе с ней покинула дворец и отправилась прогуляться по Сонбаку; ноги сами принесли ее в лавку свитков и чернил. Чинхён сразу обратил внимание на ее потрепанный вид и некоторое время развлекал, пока его младший брат Чинги не накричал и не отправил старшего работать. На их месте Кохаку пыталась представить повзрослевших Рури и Тэнрана: какими бы стали братья-драконы, если бы не трагедия на Тигусе? Остались бы озорными юношами или превратились бы в серьезных особ? Чинхён предложил Кохаку занять подвал и принес новые нарисованные истории, а Хеджин послал за чаем и печеньем для принцессы. В обычное время служанка не оставляла свою госпожу, но видела, как та была расстроена – а Кохаку ходила с кислой миной целыми днями, – поэтому сразу поддержала его идею.

Последнее время Чинхён все больше рисовал различных существ со звериными ушами и хвостами, а в истории, которую он показал последней, дракон и вовсе стал главным героем. Если раньше Кохаку совершенно спокойно воспринимала эротические сцены, поощряла и помогала придумывать, то теперь, разглядывая мужчину с драконьим хвостом, она неосознанно видела в нем Рури. Даже рога советовала рисовать завитыми, а не похожими на оленьи и теперь невольно вспоминала ночь полнолуния, первый поцелуй.

В один момент Кохаку не выдержала, хлопнула рукой по низенькому столу и откинулась на спину. Чинги давно не убирался в подвале, так как Чинхён постоянно здесь рисовал, поэтому весь пол был как замусорен неудачными набросками, так и засыпан пылью.

– Как же надоело!

Слишком поздно она заметила, что коса вляпалась в чернила, но не придала этому значения. Внешний вид волновал ее в последнюю очередь.

– Рури, я ненавижу тебя! – выкрикнула Кохаку в порыве чувств и накрыла лицо рукой.

Должно быть, Чинхён услышал ее и спустился в подвал со словами:

– Нуним, ну ты чего?

Кохаку промычала что-то неразборчивое, а ее друг присел перед ней на корточки и крикнул:

– Приди в себя, хуже слизня уже!

– Чинхён-а, не помогаешь, – захныкала она и перевернулась на бок, растекаясь мрачной лужей.

– Хеджин принесла сладости, тебе сюда их спустить или поднимешься к нам?

– Ничего не хочу-у.

– Понял, несу.

В следующее мгновение он уже оказался наверху, откуда до Кохаку донесся голос Хеджин. Служанка не собиралась отдавать Чинхёну сладости, а хотела лично преподнести их своей госпоже, в то время как хозяин лавки не горел желанием, чтобы посторонние заходили в подвал и видели истории, над которыми он еще работал. Кохаку была исключением.

Настойчивая Хеджин все-таки одержала верх и вскоре спустилась в подвал с целой коробкой печенья, аккуратно завернутой в ткань. Если Кохаку беспорядок в подвале не смущал ни капли, то ее служанка в ужасе озиралась по сторонам.

– Сколько лет здесь не убирались?!

– Неделю? Может, две?

Следом вернулся Чинхён с подносом в руках, но споткнулся и чуть не уронил чай.

– Видите, молодой господин, этому месту требуется срочная уборка! – решительно заявила Хеджин.

Она подошла к столику, возле которого лежала ее госпожа, осторожно отодвинула на край изрисованные бумаги. Кохаку даже оживленно приподнялась, пристально наблюдая за реакцией служанки: обратит ли та внимание на изображенное или переложит не глядя.

– К-какой ужас! Молодой господин, что это такое, как вы могли привести сюда принцессу? – Та с осуждением посмотрела на Чинхёна, а затем перевела шокированный взгляд на свою госпожу. – Принцесса Юнха, как вы можете общаться с таким бесстыжим человеком?

Кохаку улыбнулась. Хеджин не догадывалась, что ее госпожа тоже участвовала в создании этих историй. И даже делилась особенностями анатомии ёкаев^[66].

Сердито осматривая рисунки, служанка развязала ткань и сняла крышку, оставила коробку со сладостями на столе. Кохаку уже ровно уселась на напольной подушке, как и подобало принцессе, и утащила одно медовое печенье в форме цветка. Не успев проглотить, она также отправила в рот второе, наслаждаясь растекающимся сладким вкусом, и подавилась.

– Принцесса!

Пока Хеджин легонько постукивала ее по спине, Чинхён убрал со стола рисунки и поставил поднос с чаем. Кохаку взяла пиалу в руки и, не дуя, запила. К счастью, чай немного остыл, пока служанка ходила по Сонбаку, поэтому принцесса не обожглась.

– Нуним, никто не отнимает у тебя печенье, ешь медленнее, – усмехнулся Чинхён, когда она наконец-то перестала кашлять.

Его рот говорил одно, а пальцы тянулись к желанной сладости. Кохаку хитро прищурилась.

– Хочешь сказать, ты сейчас не пытаешься украсть мое печенье?

– Вовсе нет, я разделяю с нуной трапезу.

– Но так все могут оправдываться! Что разделяют трапезу со мной.

Кохаку не злилась по-настоящему – наоборот, смеялась и тоже грызла печенье.

– Хеджин-а, угощайся.

– Спасибо, принцесса, я не голодна.

Только съев половину содержимого коробки, она наконец-то смогла отвлечься от мыслей о Рури и подумала о более серьезном.

– Чинхён-а, ты что-нибудь слышал об аккымах?

– О чем?

По интонации Кохаку догадалась, что ее друг не был знаком с этим словом, как прежде и она сама. Расстроенный вздох непроизвольно сорвался с ее губ.

– Что ты знаешь об истории Хунсюя?

– Не очень много. – Он с сожалением посмотрел на нее, не в силах помочь. – Об этом не любят рассказывать.

– А о Чхончхо?^[67]

– Просто не рассказывают.

Чинхён виновато улыбнулся, а Кохаку разочарованно откинулась назад, но шустрая Хеджин успела подложить под нее еще одну подушку, поэтому улеглась она не пол, а на грубоватую ткань. Поскольку Чинги, младший брат Чинхёна, не пользовался подвалом, изначально здесь имелась только одна подушка, но, так как принцесса стала часто к ним заходить, они приобрели вторую.

Несмотря на отсутствие полезной информации, после сладостей Кохаку повеселела. Вскоре она устала валяться без дела, встала и поднялась по лестнице в лавку, где сразу заметила Чинги. Покупателей пока не было, поэтому она незамедлительно подошла к юноше.

– Чинги-я! Что ты знаешь об аккымах, Хунсюе и Чхончхо?

Сразу вылила на него все волнующие вопросы без раздумий. Почти все.

Капельки пота выступили на его лбу, и повязка мангон едва не съехала. Если Чинхён уже много лет дружил с принцессой и общался с ней фамильярно, как она сама настаивала, то Чинги всегда держался отстраненно. Первое время он даже боялся разговаривать с покупателями и научился этому спустя несколько лет.

– Ничего? – ответил он очень тихо и с вопросительной интонацией.

Не то чтобы Кохаку ожидала, что ей преподнесут блюдечко со всеми знаниями, но было бы неплохо. Более того, в Сонгусыле не обсуждали эти темы.

– А свитков с их историей нет?

Надежда умирала последней.

Чинги отошел к полкам с аккуратно сложенными свитками и принялся перебирать их. Хранившиеся в лавке тексты он знал гораздо лучше старшего брата, так как тот последнее время с головой погрузился в творчество.

– Кажется, что-то попадалось про Хунсюй, – задумчиво произнес он, – но почему принцесса не поищет в королевской библиотеке?

– Я там ничего не нашла.

Она поймала на себе взгляд, в котором читалось явное: «А у нас как будто найдешь», и показала Чинги язык, чем только смутила его.

Пока они говорили, из подвала поднялись Чинхён и Хеджин, но почему-то эти двое сердились друг на друга. Служанка держала в руках коробку с остатками печенья, завернутую в ткань и связанную узелком, а на лице Чинхёна остались крошки. Кохаку подумала, что он попытался съесть ее запасы, за что Хеджин отругала его, и не смогла сдержать улыбку.

– Принцесса, здесь упоминается Хунсюй, но лишь раз.

Чинги передал Кохаку свиток. Она присела на свободное место на прилавке и развернула документ.

«Возжелали хунсюйцы захватить близлежащий Цзяожи и начали бесчинствовать на той земле. Встал генерал Сонгусыля на их защиту, сразил предводителя, и пал Хунсюй от его руки».

Это все, что Кохаку смогла из него узнать. В остальной части рассказывалось о могуществе и милосердии Сонгусыля, про заботу о соседях. Свиток не выглядел ветхим и потрепанным, а значит, не так уж и давно был переписан с более старого.

Она вздохнула. Точно такой же текст успела прочитать и в свитках королевской библиотеки. Нигде не рассказывалось об аккымах, а Тигусу как будто специально вырезали из истории. Были бы здесь Рури или Ю Сынвон – хоть кто-нибудь, кто мог бы по-настоящему понять ее...

– Чинхён-а... – Оставался вопрос, который волновал ее так же сильно, как и остальные проблемы с аккымами. – Ты не знаешь, он вернулся в Цзяожи?

Она не сомневалась, что Чинхён поймет.

– Кого нуним имеет в виду? – Ее друг хитро прищурился и улыбнулся. Конечно, он обо всем догадался и теперь издевался, поэтому Кохаку подошла и несколько раз хлопнула его по плечу. – Ай-яй, не бей меня, не уехал твой монах никуда.

– Точно? – Камень упал с души, но выдыхать с облегчением она не спешила. – Ты уверен? Кто тебе сказал?

– Он заходил. – Улыбка Чинхёна стала еще шире. – Спрашивал о колокольчиках.

Кохаку непонимающе смотрела на друга, в то время как Чинги закатил глаза и ушел работать. Зато Хеджин недовольно смотрела на Чинхёна, как будто и сама подумывала как следует ударить его, чтобы все рассказал ее госпоже.

– Колокольчиках?

– Фурин, – ответил он и кивнул на тот, что находился у ее головы. Они сделали его похожим на те, что некогда висели у домов в Тигусе – о последней Кохаку, правда, не упоминала.

На прикрепленном листе она изобразила темно-коричневую лису и синего дракона. Несколько лет назад, пусть небрежно, неумело, дрожащими руками, но еще до встречи с Рури она нарисовала себя и его – такими, какими помнила с детства. Драконы бывали совершенно разных цветов, но неосознанно она изобразила именно Рури.

К щекам прилил жар. Первым порывом было сорвать фурин и спрятать его как можно дальше: Кохаку вскочила, вытянула руку, чтобы схватить его, но вовремя остановилась. Что она делала? Этот фурин уже много лет здесь висел.

Чинхён, казалось, не ожидал ее реакции, поэтому сразу выложил все:

– Твой монах спрашивал, как делаются эти колокольчики и что тебе нравится, нуним.

Она покраснела еще больше.

– И что ты ответил?!

– Сладости, конечно, как будто нуним любит что-то еще, – хихикнул он, а у Кохаку едва пар из ушей не пошел.

– Чинхён!

Она ринулась в его сторону и замахнулась кулаком, а друг успел юркнуть за один из шкафов.

– Не сбежишь!

Покупателей все равно не было, поэтому Кохаку носилась за хозяином лавки, не боясь кого-то спугнуть и сбить с ног. Хеджин наблюдала за ними со стороны и смеялась, но все-таки решила уточнить:

– Принцесса, вам помочь?

– Нет, я задушу его собственными руками!

– Я подержу, пока вы душите, – улыбнулась она и уже поставила коробку с печеньем на прилавок, как Чинги поспешил вмешаться:

– Немедленно прекратите, пока не разнесли тут все! – Он не кричал, но говорил строго и сердито.

Чинги только достиг своего совершеннолетия и был младшим из присутствовавших, однако вел себя как самый старший.

Чинхён послушно остановился, а Кохаку от неожиданности со всей силы врезалась в его спину, размахивая кулаками. Ее друг не устоял на ногах и упал, задев бамбуковую корзину с чистыми свитками и утащив принцессу за собой. Свитки покатились по полу и ударились о соседнюю, но оказались слишком легкими, чтобы повалить ее.

– Прекратите! – На этот раз Чинги повысил голос.

Кохаку приоткрыла глаза, молча слезла с Чинхёна, отряхнулась и виновато осмотрела устроенный ими беспорядок. Не говоря ни слова, она наклонилась и подняла высокую корзину, потянулась за свитками.

Она редко задумывалась о последствиях своих действий. Совершала что-то глупое или говорила нехорошее, а потом осмысливала это. Даже ее баловство, пустяковые ошибки в итоге могли плохо сказаться на окружающих, и она об этом знала – все прекрасно понимала, но не могла изменить свою натуру.

В особенности сейчас, когда все ее мысли занимали то Рури, то Тигуса с Хунсюем, то аккымы.

– Принцесса, мы с хёном уберемся, – поспешил вмешаться Чинги и бросился подбирать укатившиеся свитки.

– Я помогу. – Хеджин тоже присоединилась к ним.

Чинхён вздохнул и улыбнулся, поднялся на ноги, но не успел ухватить хотя бы один свиток, как остальные уже аккуратно сложили их.

Кохаку все продолжала думать о Рури и фурине. Неужели он что-то вспомнил из детства? А может, захотел сделать подарок для нее? Раз узнавал о нравящихся ей вещах. Нет, такой вариант менее реальный... или все же?

Ей захотелось закрыть лицо руками и закричать на всю округу, но она заставила себя сдержаться. Зато вопрос сам сорвался с ее губ:

– Чинхён-а, а зачем Рури узнавал про фурин?

Она еще больше покраснела, но отвернулась, чтобы ни с кем не пересекаться взглядом.

– Может, хотел изготовить для принцессы? – посмеиваясь, предположил Чинхён, а Кохаку вновь ощутила порыв придушить его, но вместо этого злобно выдохнула:

– Пойдем, Хеджин.

Она демонстративно сердито двинулась к выходу, когда в спину услышала:

– Нуним, я же знаю, что ты не будешь долго злиться!

Он искренне и добродушно смеялся. И был прав: Кохаку и сейчас злилась не на него, а на себя, свои мысли и немного на Рури.

Хеджин выбежала за госпожой, не забыв забрать коробку с печеньем. Улицы по-прежнему были украшены разноцветными бумажными фонариками, которые развешивали к празднику урожая, у некоторых на дверях все еще виднелись колоски, у других их давно сдуло ветром. За последние два дня резко похолодало, но Кохаку все равно продолжала расхаживать в летней одежде: не так уж она и мерзла.

Не успела сделать и пары шагов от лавки, как нога за что-то зацепилась. Послышался треск.

– Принцесса! – испуганно воскликнула Хеджин.

Кохаку уже хотела поругаться, что накидали тут непонятно чего, и вдруг заметила красную веревочку. Она присела и приподняла с земли колокольчик с изображенной на стекле черной лисой, такая же была нарисована на прикрепленном листе, но вместе с ней, свернувшись в калачик, лежала белая, а возле нее стоял гохэй.

Также красным цветом мелко было написано: «Благосклонность луны дает нам силу».

В самом низу она заметила маленький желтый листик, форму которого не забыла бы никогда в жизни. Гинкго.

В детстве, когда Рури и его брат Тэнран только научились ходить, Кохаку хвасталась высоким ростом, подпрыгнула и сорвала один такой листочек с дерева. Как же в тот день ругался золотой дракон, верный хранитель верховной лисы, – чуть не высек всех троих и строго-настрого запретил приближаться к священному месту. Листья разрешалось подбирать исключительно с земли, и Кохаку с остальными об этом знали, но дети есть дети.

Неужели Рури сделал для нее этот фурин?! Кохаку бережно отряхнула его, избавляясь от пыли и грязи, потерла о светло-желтую ткань чхимы. Аккуратно провела пальцами по трещине на стекле, которое хоть и не раскололось совсем, но та прошлась наискосок от уха до низа живота черного лиса. С любовью прижала его к своей груди и погладила стеклянную поверхность, бумагу, представляя, как Рури создавал его, как вырисовывал лис, гохэй, желтый листик. Выплавить стеклянный в Сонгусыле было гораздо сложнее, чем металлический: на Тигусе этим обычно занимались лисы, в совершенстве владеющие огнем.

От мыслей на душе сразу потеплело: Рури не забыл произнесенные ею слова о луне и каким-то образом вспомнил гинкго! Но одновременно с этим в голове Кохаку всплыл их поцелуй, и в который раз за сегодняшний день она покраснела.

Хеджин ничего не спрашивала, а с загадочной улыбкой помогла госпоже подняться. Кохаку спрятала фурин в чогори цвета нежного рассвета, осторожно разгладила ткань рукой, переживая, что тот вывалится.

Они вернулись во дворец к обеду. Поначалу Кохаку была уверена, что наелась печеньем и теперь не голодна, но чем ближе подходила к своим покоям, тем громче урчало в животе.

– Хеджин, принеси мне еду, – попросила она, предпочитая есть у себя, чем в королевской столовой. Кохаку не любила общаться с другими принцами и принцессами: одни были высокомерными, другие – чересчур податливыми.

Она не хотела кем-либо управлять, со своими слугами общалась больше как с друзьями, но также не терпела плохого отношения к себе: если кто-то пытался подставить ее или нагрубить, она могла загрызть обидчика. Не позволяла обижать не только себя саму, но и своих слуг, а также вступалась за застенчивых «братьев и сестер».

Сейчас ее голову занимали совершенно другие вещи, она была не готова тратить время на посторонние пустяки.

Хеджин поклонилась и отправилась на кухню, а Кохаку свернула в другой коридор, ведущий в крыло принцесс. Не успела она среагировать и поднять голову, как со всей силы врезалась в юношу в темно-синем халате. Рури! Что он здесь забыл?!

Кохаку взглянула в манящие лазурные очи, напоминающие ей о море, окружавшем Тигусу, о небе над родным домом, как перед глазами мелькнула ночь полнолуния, и она вмиг покраснела, сжала губы в тонкую полосочку и втянула голову в плечи. Целую неделю не видела его.

– Как ты оказался во дворце?

К счастью, голос от неожиданности она не теряла, как часто происходило с ее «сестрами». За спиной Рури выглянул евнух Квон, который немедленно кинулся к Кохаку с жалобами.

– Принцесса, я думал, вы снова сбежали! – захныкал он, но не дал ей возможности слово вставить; с другой стороны, оправдываться она все равно не собиралась. – Пока вы отсутствовали, у нас тут нечисть поселилась!

– Это какая? – уточнила Кохаку, смотря Рури на грудь и не решаясь поднять взгляд выше.

Ее друг-монах занимался ловлей нечисти, чем зарабатывал на жизнь, вот его и пригласили во дворец. Он пришел не к ней.

– Принцесса Сонён выбежала из своих покоев с криками, что за ней кто-то следит.

Евнух Квон так серьезно это говорил, что Кохаку чуть не умерла со смеху. Принцесса Сонён, старшая дочь наложницы Хон, была одной из самых противных ее знакомых; она обладала высоким авторитетом и постоянно издевалась над младшими, даже над своей родной сестрой Наюн, за которую в последний раз вступился наследный принц Тхэ. Только из-за него Сонён пришлось охладить свой пыл и отложить нападки, но никто не сомневался, что продлится это недолго.

– Так ей и надо, – хихикнула Кохаку, по-прежнему смущаясь смотреть на Рури, но хотя бы повеселела и отвлеклась.

– Но оказалось, что эта нечисть уже три дня беспокоит принцессу Наюн...

Кохаку вздохнула. Двенадцатилетняя Наюн ужасно боялась, что остальные принцессы во главе с ее старшей родной сестрой будут издеваться над ней, поэтому – понятное дело – никому не рассказала. Но раз даже Сонён перепугалась – а этой уже было целых двадцать семь лет, – то и она сама наконец-то могла пожаловаться. Кохаку не понимала, почему король до сих пор не выдал Сонён замуж. Ни ее, ни кого-то еще из принцесс, словно все ждал подходящих кандидатов в зятья для заключения союза с целью расширения власти и территорий, но так никого и не нашел.

Сама Кохаку давно отметила свое совершеннолетие, но в женихах не нуждалась, поэтому удивилась словам генерала Ю. Если уж кому и пора замуж, так это старшей Сонён, у которой подходящий по меркам Сонгусыля возраст давно прошел.

– Что за нечисть, как называется? – решила разузнать Кохаку, все-таки слова евнуха Квона не дали никаких нормальных объяснений.

– Пытаемся узнать, принцесса, – с важным видом ответил он.

Рури выглядел молчаливее обычного, даже не издавал привычного «м».

Кохаку приподняла голову и решила заглянуть ему в глаза, но и Рури отводил взор и смотрел в стену.

– И что успели узнать?

Евнух Квон обвел их обоих задумчивым взглядом, искренне не понимая, что между ними случилось. Поскольку Рури продолжал хранить гордое молчание, евнуху, не разбирающемуся в нечисти, пришлось неуверенно отвечать самому:

– Что... это существо следит за принцессами?

– И все? – усмехнулась Кохаку. – Не нападает, не угрожает их жизни?

– Принцесса Юнха, неужели вы бы не испугались, если бы обнаружили нечисть в вашей одежде?

Несколько дней с ней успел прожить мышонок Чик, который то спал в ее чогори, то прятался в простынях, даже в соккот^[68] не стеснялся залезать. Она не видела его с тех пор, как Нам Сокчона отправили на остров Нагёпто, но не удивилась бы, если бы он скрывался где-то в ее покоях. А может, жил у Рури или кого-то еще.

– Евнух Квон, ты меня недооцениваешь.

– И правда, наша принцесса Юнха ничего не боится...

Нельзя было сказать, что она не ведала страха, но нечисть ее точно не пугала. Кохаку предпочитала сталкиваться с опасностью лицом к лицу.

– Пойдем искать вашу нечисть.

Позабыв о голоде, она развернулась в противоположную сторону, готовая отправиться на поиски приключений.

– Мы уже осмотрели покои принцессы Сонён и собирались к принцессе Наюн, – сообщил евнух Квон, пока Рури продолжал хранить молчание.

Дверь, ведущая в покои принцессы Наюн, находилась в самом начале крыла, так как всех старались селить по возрасту. Чем принцесса была старше, тем дальше по коридору находились ее покои; то же касалось и принцев, но они жили в другом крыле. Для наложниц же выделялись отдельные собственные домики, расположенные на территории дворца.

По коридору были расставлены как цветы, так и декоративные вазы без них, а также статуэтки. Когда Кохаку только начинала жить во дворце, она много носилась по дворцу и несколько предметов все-таки разбила, за что ее, естественно, наказали.

Евнух Квон остановился у дверей в покои принцессы Наюн и постучался; почти сразу вышла служанка и вежливо поклонилась.

– Доложи принцессе, что монах Шуаньму и принцесса Юнха пришли осмотреть покои.

Держа руки перед собой, служанка кивнула и удалилась, но быстро вернулась и с добродушной улыбкой пригласила всех войти.

Комната принцессы Наюн ничем не отличалась от покоев Кохаку: такая же кровать с длинной подушкой, низкий стол для занятий и еще один повыше с украшениями и косметикой, а также красиво расписанная ширма – хотя бы здесь у каждой принцессы был изображен разный рисунок, а не один и тот же. Вдобавок принцесса Наюн училась играть на каягыме^[69], который располагался на еще одном специально вырезанном для него столике, в то время как Кохаку отказывалась притрагиваться к какому-либо инструменту. Она прекрасно помнила, как на Тигусе лисы и драконы играли на сямисэнах^[70], сякухати^[71] и кото^[72] – не могла стереть из памяти их чарующую мелодию и не хотела браться за другой инструмент. Пусть каягым и выглядел похожим на кото, она просто не могла изменить традициям своей родины, как учителя ни пытались заставить ее.

В один из теплых летних вечеров она застала верховную лису, сидевшую у корней гигантского дерева гинкго. Опавшие золотистые листики изящной формы украшали тропинку и растущую вокруг низкую траву. Маленькая Кохаку не хотела ложиться спать, поэтому сбежала из дома и гуляла в лесу, но ее внимание привлекла завораживающая музыка. Когда Кохаку подкралась близко к источнику, то с восхищением застыла на месте, обнаружив, что это верховная лиса играла на кото. Вокруг нее висели белые и красные огоньки кицунэби, которые освещали длинную цитру, но находились достаточно далеко от дерева, чтобы случайно не поджечь листья необычной формы.

Кохаку прекрасно помнила ту ночь, словно это произошло вчера. Она долго пряталась в кустах, наслаждаясь волшебной мелодией, но не только она обладала хорошим слухом: как оказалось, верховная лиса тоже сразу узнала о ее присутствии, но подозвала маленькую лисичку к себе только после того, как закончила, и сыграла для нее настолько убаюкивающе нежную колыбельную, что Кохаку свернулась у ее ног и задремала.

Как только Кохаку вошла в комнату, принцесса Наюн вскочила со стула и подбежала к ней:

– Принцесса Юнха, неужели и на вас напала нечисть?

На лице девочки отразился искренний испуг.

– Нет, я пришла помочь. – Кохаку улыбнулась и потрепала принцессу Наюн по щеке. – Расскажи, что ты делала, когда появилась нечисть.

Рури молча обошел покои, осматривая каждый угол, пока принцесса Наюн говорила:

– Я рассматривала украшения и выбирала, какое бы мне надеть, как за ширмой заметила большой глаз. – Она вздрогнула и обняла себя за плечи. – Это был первый раз. Вчера я играла на каягыме, но не могла избавиться от ощущения, будто за мной кто-то следит, а когда обернулась, снова увидела глаз. Я закричала, и он исчез.

– Просто глаз? – переспросила Кохаку и изогнула брови от удивления. – Летающий в воздухе?

– Нет... – задумчиво произнесла принцесса Наюн. – У него была красная голова, наверное... длинная и узкая.

– Больше ты его не видела?

– Я не знаю... Мне постоянно кажется, что за мной кто-то следит.

Девочка хныкала и едва сдерживала слезы, поэтому Кохаку прижала ее к своей груди и погладила по голове и спине, успокаивая. Но успела она выяснить не все, что хотела.

– А потом он оказался у принцессы Сонён?

– Я не знаю... – Принцесса Наюн все-таки расплакалась. – Принцесса Сонён закричала, что у нее кто-то сидит в одежде, и убежала из своих покоев, тогда ваш евнух позвал монаха.

– Принцесса Наюн, – вдруг подал голос Рури, внимательно осматривающий ширму, расписанную цветами, – здесь ничего не проливали?

Девочка перестала плакать и взглянула на монаха, хлюпая носом.

– Как... как вы узнали? – удивилась она и отодвинулась от Кохаку. – Там же не осталось пятен?

– Запах, – немногословно ответил Рури.

– Я разбила чайник с цветочным чаем... – виновато произнесла принцесса Наюн.

– Как и принцесса Сонён! – воскликнул евнух Квон, словно эта информация стала для него открытием. Должно быть, Рури уже задавал тот же самый вопрос сегодня, а значит, подозревал, за кем они охотились.

Кохаку была знакома лишь с небольшим количеством нечисти, в основном знала обитателей Тигусы, так как успела подружиться в детстве со всем островом, а вот по Сонгусылю почти не путешествовала. Старшие лисы брали с собой младших и странствовали по Тигусе, знакомили с разными народами и существами, а здесь, будучи принцессой, большую часть времени Кохаку была вынуждена находиться во дворце. Хотя ее и тянуло на свободу, она часто сбегала в город, но все же редко покидала пределы Сонбака, поэтому не знала большой мир. Любовалась раскинувшимися вдалеке зелеными горами, но держалась ближе к столице, чтобы из-за нее не казнили ее слуг, и ностальгировала по заснеженным вершинам на Тигусе.

Кохаку убрала руки от принцессы Наюн, приблизилась к Рури и ширме и, решив говорить официально, задала вопрос:

– Монах Шуаньму, вы уже догадываетесь, кто угрожал принцессам Наюн и Сонён?

Он наконец-то поднял голову и взглянул в ее глаза.

– Нет.

Не этот ответ она ожидала услышать. Получается, Рури оказался либо внимательным благодаря драконьему нюху, либо везучим, раз догадался о пролитом чае.

– Подождите, – Кохаку решила уточнить, – принцесса Сонён пролила чай на одежду и существо появилось там?

– Да! – радостно-испуганно воскликнул евнух Квон. – Тоже цветочный.

Кохаку не желала ломать голову над бессмысленными размышлениями, предпочитала сразу вступить в схватку.

– Так давайте прольем еще цветочный чай и призовем его.

– Принцесса Юнха! – в ужасе воскликнул евнух Квон и схватился руками за голову.

– Я лучше призову противника и сражусь с ним лицом к лицу, чем буду гадать, что за невидимая опасность угрожает моим близким.

– Принцесса Юнха, а если вы пострадаете?

Он так отчаянно заходил из стороны в сторону, что чуть не запутался в своей зеленой одежде и не споткнулся.

– Евнух Квон, – Кохаку тепло улыбнулась, – я ценю твою заботу, но жертвовать собой не собираюсь, так что не переживай так.

– Вот вы так говорите, принцесса Юнха, а потом сбегаете из дворца, и где мне вас искать только?

На мгновение ей даже стало жаль его. Как и каждый раз, когда она залезала в свои покои через окно, а евнух Квон в слезах и переживаниях бросался ей на шею и плакал от счастья, что никто не убил и не похитил его госпожу. Он всегда, как верный песик, сидел в ее покоях и дожидался ее возвращения. Если принцессы не было слишком долго, то он поднимал на уши весь дворец и лично отправлялся на поиски. Однажды Кохаку за это прилетело, поэтому она начала оставлять для него записку с одним-единственным словом: «Ушла».

– Но я же до сих пор жива.

– И это великая удача!

– Ладно, неважно, принесите кто-нибудь цветочный чай. – Кохаку обернулась к младшей принцессе. – Принцесса Наюн, ты останешься с нами?

– Я... я...

Она испуганно юркнула за спину Рури, в ком, должно быть, увидела своего спасителя.

– Если боишься, можешь переждать в моих покоях, евнух Квон проводит тебя.

Карие глаза девочки просияли от счастья.

– Спасибо большое, принцесса Юнха.

Евнух Квон спрятал руки в рукава и сложил их перед собой, вежливо опустил голову, приглашая последовать за ним.

– И чай не забудьте! – крикнула им вдогонку Кохаку. – Ой, я же отправляла Хеджин за едой.

В предвкушении встречи с неким следящим существом она совсем потеряла чувство голода и страха, любопытство заглушило все остальное, даже смущающие мысли о Рури. Однако теперь, когда они остались наедине, Кохаку вспомнила о фурине, спрятанном в ее розоватом чогори, поднесла руку к груди и нащупала твердый предмет, нежно погладила и взглянула на монаха.

Он не смотрел в ее сторону, а стоял у ширмы с опущенной головой уже некоторое время, не сдвигаясь ни на шаг. Кохаку забеспокоилась, дышал ли он, поэтому приблизилась и, слегка наклонив голову, посмотрела в его лазурные глаза. Он моментально отвел взгляд.

Кохаку доброжелательно улыбнулась и попыталась придать своим словам успокаивающую интонацию:

– Рури, ты чего?

Видимо, ночь полнолуния повлияла не на одну нее.

Он покачал головой.

– Так и будешь молчать?

– М.

Когда пришло осознание, что смущалась не она одна, Кохаку вдруг осмелела и смогла говорить свободнее. Кроме того, фурин у ее груди придавал храбрости.

– Я тебя расстроила?

Она вмиг поймала на себе удивленный и даже испуганный взгляд Рури. Лазурные глаза забегали по ее лицу и вновь зацепились за ширму, словно там был изображен слишком важный рисунок.

– Рури... – Кохаку прикусила губу, задумавшись кое о чем только сейчас. – Прости меня. Я поддалась чувствам и позволила себе позабыть, что ты монах и не можешь вступать в отношения с женщинами.

Она видела, как изменилось лицо Рури: он отказывался смотреть в ее глаза, брови подергивались, губы сжимались. Он словно пытался подобрать нужные слова, но не выходило, пока в итоге не выдал тихое:

– Ничего.

Получается, Кохаку неправильно поняла ситуацию. Всю неделю она гадала, как теперь будут развиваться их отношения, размышляла, что испытывал к ней Рури и с какими чувствами столкнулась сама. Для нее Рури всегда был ближайшим другом детства, а теперь, когда они встретились вновь, Кохаку осознала, что не хотела расставаться с ним ни на миг. Эту неделю она сходила с ума. Не представляла, что делать, если он решит уехать в Цзяожи: мчаться за ним или страдать в одиночестве в Сонгусыле?

Она полагала, что раз он ответил на поцелуй, то мог испытывать к ней симпатию. Неужели он просто не хотел ее расстраивать? Но зачем тогда сделал для нее фурин?

Кохаку встряхнула головой и выдавила из себя улыбку.

– Забыли, давай ловить это существо.

В этот самый миг в покои вошла Хеджин с подносом в руках. Кохаку сразу заметила, как из стоявших на нем пиал поднимался пар.

– Принцесса Юнха, я принесла еду и цветочный чай.

– Хеджин-а, что бы я без тебя делала!

Лишь бы отвлечься от непрошеных мыслей, Кохаку вырвала поднос из рук служанки, схватила пиалу с горкой риса и почти съела ложку с горкой. Рис оказался горячим, она нахмурилась, широко распахнула рот и замахала руками, чтобы хоть как-то остудить.

– Принцесса Юнха, не торопитесь! – испуганно воскликнула служанка.

Слезы полились из глаз Кохаку, но она уже поддела палочками кимчхи, затем мелкую рыбу, потом кальмара.

«Заесть все мысли, заесть все мысли», – твердила она себе и почти не жевала, из-за чего тут же подавилась.

– Принцесса Юнха! – Хеджин похлопала ее по спине. – Если бы знала, что вы так голодны, давно бы принесла еду.

Кохаку махнула рукой, постучала кулаком по груди и уселась на кровать принцессы Наюн. Она случайно встретилась взглядом с Рури, покраснела и откинулась на спину, одной рукой накрыла глаза, а вторую прижала к груди, где нащупала фурин с черной и белой лисой.

Некоторое время она так и лежала не двигаясь, но затем чуть отодвинула локоть и краем глаза подсмотрела, как Рури вылил на пол цветочный чай и отошел в сторону, уселся на напольную подушку. Хеджин же стояла возле кровати, обеспокоенно глядя на свою госпожу.

– Принцесса Юнха, вы еще будете есть или унести поднос?

– Уноси.

– Не надо. – От голоса Рури по телу Кохаку пробежались мурашки; она не понимала, что с ней творилось. – Шум может спугнуть нечисть.

– Тогда садись с нами. – Кохаку убрала руку от глаз и выдавила из себя улыбку.

Хеджин не посмела опуститься на кровать принцессы, отошла к столику с каягымом и присела на стул возле него.

Повисла тишина. В голове Кохаку царил жуткий хаос, который она уже не пыталась осмыслить. Время заглушит все ее чувства и переживания, притупит страхи и тревоги, укроет ее от боли и печали; на ее глазах погибли близкие и сгорела целая Тигуса, а она до сих пор была жива и даже находила чему радоваться. Воспоминания никуда не исчезали и со временем становились шрамами в бою под названием «жизнь», делали ее сильнее и опытнее, а может, наоборот, глупее и заставляли ошибаться. Тем не менее сейчас она хотела дать этим мыслям яростным потоком исполосовать ее сознание и затем утихнуть.

Кохаку не знала, сколько времени прошло, но спина уже затекла, хотелось встать и размяться. Она совсем убрала руку от лица и положила ее под голову, взглянула на Рури, который внимательно следил за уже высохшим пятном от вылитого чая, затем на сидевшую в стороне Хеджин, успевшую задремать и теперь мирно посапывающую, и тихо вздохнула. Кохаку улеглась поудобнее и посмотрела на потолок, когда на стене у своей головы заметила нечто красное.

Она резко села и увидела глаз желтоватого цвета с вкраплением кармина: тот внимательно следил за ней, явно боясь окружающих. Он располагался не на чьем-то лице, а на сложенной красной бумаге зонтика. Более того, существо также обладало ртом; оно поморгало, показало длинный язык и на бамбуковой ножке упрыгало в сторону.

Кохаку не раз видела подобных созданий, на Тигусе в одной из деревень драконов они жили в каждом доме.

– Каса-обакэ...^[73]

Неужели и они смогли выжить?

Глава 9. Лазурит на руке принцессы

Время текло медленно, но Сюаньму не жаловался. Некоторые насытившиеся яогуаи неделями не вылезали из своих логов, и монахи неустанно караулили их.

Иногда Сюаньму прикрывал глаза, но не дремал, а медитировал, управлял потоками ци в своем организме. Рога и хвост исчезли после ночи в праздник урожая, он и не пытался принять другую форму, но хотел хотя бы нащупать драконью энергию. Поскольку большинство талисманов промокло и растеклось во время грозы, он создал новые и спрятал их в слоях шэньи и чжунъи, также некоторые сложил в войлочную обувь.

Сюаньму не забывал следить за пятном от цветочного чая, чей приятный запах напоминал о дне с нуной в чайной. Пол сох, а нечисть не спешила объявляться. Реже Сюаньму переводил взгляд на саму нуну – та лежала на кровати принцессы Наюн, закрыв лицо рукой. Он бы не удивился, если бы она давно заснула: нуна почти не шевелилась, иногда отодвигала локоть и снова возвращала обратно.

В какой-то момент Сюаньму услышал, как она заерзала, но специально уставился в уже высохшее пятно, как вдруг с ее губ сорвалось:

– Каса-обакэ...

Нуна говорила удивленно, без толики страха.

Сюаньму поднял голову и на деревянном бортике кровати увидел одноглазый красный зонт, который еще и язык высунул и, постукивая, помчался вдоль стены, соскочил на пол. Служанка нуны испуганно ахнула и закрыла рот руками, а зонт прыгнул за ширму. Сюаньму немедленно встал и отодвинул ее, нуна рванула следом, но существо исчезло, как будто провалилось сквозь пол. Явилось так, что никто и тени не заметил, и ушло, не оставив следов^[74].

– Куда ты?

В голосе нуны слышались отчетливые нотки беспокойства.

Монах непонимающе смотрел на нее. Она собиралась казнить Нам Сокчона – пусть и жестокого убийцу, но человека, а за одноглазым зонтом неслась как за испугавшимся кроликом, которого избалованной принцессе захотелось подкормить. Тем не менее это не вызывало отвращения, наоборот, только крепло желание понять ее.

– Нуна знакома с ним?

– Конкретно с этим нет, но каса-обакэ встречала раньше. – Ее голос звучал спокойно, не дрожал, словно недавнего разговора и вовсе не было.

Сюаньму надеялся услышать подробности, однако нуна резко замолчала, присела на корточки и, сделав кислую мину, неторопливо провела пальцами по ширме. Она совершенно не беспокоилась, что край светло-желтой объемной юбки попал в подсохшую лужу и мог испачкаться. Сюаньму стоял чуть поодаль и наблюдал, но и нуна никуда не спешила. Выдохнув, он взял себя в руки и все-таки задал вопрос:

– Что нуна знает о них? Они представляют опасность?

Она посмотрела на него так, будто он спросил, что такое четки, а в ордене монахов они имелись у каждого, – это было первое сравнение, которое пришло ему в голову.

– Нуна?

– Это милейшие создания. – Она недовольно изогнула брови. – Они любят проказничать, но ни о какой опасности не может быть и речи.

Почему-то его слова разозлили ее. От долгого лежания ее коса немного растрепалась, некоторые пряди выбились из ленты.

И по-прежнему нуна не назвала более важных деталей: что их привлекало, а что пугало, почему они решили появиться именно сейчас.

– Принцесса Юнха, вы уверены? – встревоженно забормотала ее служанка. – Он никого из нас не съест?

– Каса-обакэ любят цветы и фрукты, а не людей.

Нуна и ее смерила сердитым взглядом.

По неясным Сюаньму причинам она питала к этим существам какие-то особые теплые чувства, в то время как монахи всю жизнь охотились на нечисть и убивали ее. Даже на него самого, дракона, нуна обратила внимание еще на рынке Сонбака, хотя Сюаньму был уверен, что не встречал ее раньше. А она его знала. Вдобавок оказалась лисой и не сомневалась в его происхождении, в то время как он сам ни о чем не догадывался.

– Нуна знает, где он спрятался?

– Уважаемый монах, не впутывайте в это принцессу! – возмущенно потребовала служанка, но опустила голову и замолчала под сердитым взглядом госпожи. Затем и Сюаньму пересекся с янтарными глазами, но они вдруг потеплели.

– Он может прятаться в бумажных и деревянных предметах: в стенах, полу, – наконец дала она полезную информацию. – Если он не захочет, его просто так не найти.

Получается, оставалось снова пролить цветочный чай и дожидаться, когда каса-обакэ решит показаться, иначе принцессы и другие жители дворца не смогут спать спокойно. Сюаньму нашел взглядом поднос с чайником, который принесла служанка, и собирался проверить, осталась ли в нем еще жидкость, когда нуна окликнула его:

– Рури, ты же не собираешься его убить?

Он обернулся и посмотрел на нее: она стояла и кусала нижнюю губу.

– Я слышала, что монахи не просто охотятся за нечистью, но... – она сглотнула, – истребляют. Ты обещаешь, что не причинишь вреда каса-обакэ?

Далеко не все монахи убивали мирных яогуаев, сам Сюаньму недавно выпустил каппу на волю, но спорить с ней не стал. Она была права.

– Принцесса Юнха, почему вы защищаете его? – поинтересовалась испуганная служанка, имя которой Сюаньму все никак не мог вспомнить.

– Хеджин-а, почему ты защищаешь меня?

В глазах служанки отразился ужас, а монах наконец-то услышал, как ее звали.

– Вы моя госпожа, принцесса Юнха, но это чудовище не ваш господин!

– Разве защищать можно только господ?

Из-за замкнутого образа жизни Сюаньму плохо разбирался в эмоциях простых людей, но был готов поклясться, что и в янтарных глазах, и в чуть дернувшихся губах, и во всем выражении лица увидел глубокую печаль.

– Хеджин-а, ты заботишься не только обо мне, но и о своей семье.

– Что вы такое говорите, принцесса Юнха, он не может быть вашей семьей!

– Он... мой друг.

– Принцесса...

– Я буду стоять за семью, друзей и близких до конца и больше не позволю их убить или обидеть. – Она замолчала, опустила голову, сжала руки в кулаки и добавила: – Не в этот раз.

Последнюю часть она чуть не выкрикнула, словно ее задели за живое; и все же в голосе ее звучали твердость и решительность. И Сюаньму осознал, что не хотел ее подводить.

– Тогда что ты предлагаешь, нуна?

Обнаружив в нем поддержку, она расслабилась и улыбнулась, взор ее янтарных глаз потеплел.

– Для начала узнать, один он тут или с сородичами.

Сюаньму надеялся, что нуна сама расскажет о подробностях своего плана, но, по всей видимости, делать этого она не намеревалась.

Он тихо вздохнул.

«Хорошо, нуна, будь по-твоему».

– М.

Служанка взяла в руки поднос и грустно посмотрела на свою госпожу.

– Полагаю, понадобится еще цветочный чай?

– Что бы я без тебя делала, Хеджин? – Нуна улыбнулась, пальцами погладила ширму, нежно подула на нее и вернулась обратно на кровать, но на этот раз только присела, а не улеглась.

Сюаньму не двигался с места, задумавшись, стоило ли разбавить тишину.

До этого он общался с людьми лишь при необходимости, в то время как нуну искренне хотел узнать ближе. Четыре дня назад даже наведался в лавку свитков и чернил ее друга, чтобы подробнее расспросить о колокольчике, который по неясным ему причинам не мог выкинуть из головы. Пусть Чинхён и общался с ним с многозначительными намеками, которые Сюаньму не понимал, но он все-таки рассказал, как самому создать фурин. Более того, сводил к мастеру, который помог выплавить металлическую форму в виде лисы; изначально Сюаньму надеялся сделать полноценное тело, но вышла только огромная ушастая голова и прижатый к ней хвост.

Каллиграфией он владел прекрасно, а вот рисовать не умел совсем. На прикрепленном к колокольчику листе он изобразил стоявшую лису, только передние лапы оказались короче задних, поэтому пришлось подрисовать под них камень. С неба спускался дракон и почти касался ее носа.

Сюаньму не придумал, какую бы красивую мудрость или пожелание оставить рядом с рисунком, хотя благодаря шифу знал немало, но все мысли разбежались в стороны, как водомерки от брошенного камня, поэтому написал просто: «За ветром и дождем последует солнце»^[75], так как они буквально пережили грозу, ближе узнали друг друга и самих себя, впервые столкнулись с опасным врагом в лице аккымов. Он образно хотел поддержать нуну – оставить напоминание, что вслед за плохим придет и хорошее.

Монах не стал класть фурин в мешочек с деньгами, боясь случайно повредить его, а завернул в ткань и спрятал в одежду. Собирался как-нибудь при случае подарить колокольчик, но после разговора о поцелуе нуна резко изменилась.

Теперь, когда они остались наедине, Сюаньму дотронулся до груди – того места, где хранился фурин в виде лисы, – с облегчением погладил его и убрал руку. Сейчас не время.

Продолжая стоять возле ширмы, он взглянул на нуну – та смотрела в пол и грызла нижнюю губу.

«Нуна...»

Он приоткрыл рот, но до сих пор не находил подходящих слов. Сюаньму сам запутался в своих чувствах, поэтому не хотел обсуждать их, а говорить не по делу не любил. Спросить о жизни во дворце? А вдруг только больше расстроит нуну? Логичнее всего было разузнать о каса-обакэ, раз уж они собрались ловить это существо, поэтому он просто задал глупейший вопрос, который только смог придумать:

– У каса-обакэ бывают имена?

Нуна наконец подняла голову, и их взгляды встретились, он заметил удивление в янтарных глазах и сведенных бровях. Слегка наклонившись набок, нуна уперлась локтем в ногу, тщательно рассматривая лицо Сюаньму.

Он уже успел пожалеть о заданном вопросе, как она ответила:

– Друг с другом они общаются при помощи шорохов и дуновений, но также понимают нашу речь. Некоторые могут разговаривать, но это старшие и сильные, а молодые нет. Мы в детстве давали им имена, некоторые соглашались и откликались на них, а другие... были недовольны.

Сюаньму вопросительно посмотрел на нее, ожидая продолжения, однако совсем не такого:

– Твоего звали Ситосито^[76].

«Моего?» – пронеслось у него в голове, но вслух он ничего не произнес.

Зато на лице сидевшей на кровати нуны появилась улыбка. Она убрала руку с ноги и улеглась обратно, опираясь на локти, и мечтательно уставилась в потолок.

– Знаешь, я не удивлена, что ты назвал мышонка Чиком. Кстати, где он? – Нуна продолжала говорить непонятные вещи и не давала толковых объяснений. – И Ситосито тоже...

– Чжи.

– Что?

Она непонимающе смотрела на него.

– Я назвал его Чжи. – Сюаньму сглотнул. – В Цзяожи так мыши пищат.

Нуна несколько раз моргнула, а потом вдруг схватилась за живот и захохотала. Ее заливистый смех наполнял комнату радостью, пока она каталась по кровати.

– Мыши... пищат! Ха-ха-ха!

Смущенный Сюаньму отошел на несколько шагов от ширмы и приблизился к кровати принцессы Наюн, чтобы поймать нуну в случае, если она упадет на пол.

– Ой, Рури, – все еще давясь смехом, выговорила она. – В Сонгусыле они пищат «ччик-ччик».

Когда нуна произносила «чик» и «ччик», эти звуки казались ужасно похожими. Сюаньму не спешил отвечать, а нуна сидела с чуть приоткрытым ртом и смотрела на него, склонив голову набок.

– А дождик в Тигусе капает «ситосито»! – И ее радостный смех снова наполнил покои. – Узнаю старого доброго Рури.

Лучи солнца освещали комнату сквозь плотную рисовую бумагу на окнах и окрашивали лицо нуны в теплые оттенки. Сюаньму почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Монах, большую часть времени походивший на отполированную каменную плиту, не смог совладать с эмоциями и позволил себе улыбнуться. Он не привык смеяться, но в компании нуны решил не прикидываться непоколебимой статуей.

– Как мне тебя не хватало...

Ее голос, обычно ровный, как поверхность озера в безветренный день, дрогнул на последнем слове. Едва ощутимо, но Сюаньму заметил чувства, что она так старательно скрывала: горечь, таившуюся в глубине янтарных глаз, боль, дрожавшую на ресницах, и тепло, с которым она смотрела на монаха.

Он должен подбодрить ее.

Сюаньму сделал шаг вперед и нарушил дистанцию, которую всегда старался соблюдать.

– Теперь я здесь.

Нуна резко вдохнула и поджала губы. Она больше не смеялась и не улыбалась, только с удивлением всматривались в лицо Сюаньму – с недоверием и надеждой, словно старалась увидеть в нем что-то родное. Стало неловко. Хотелось отступить и отвернуться, но он заставил себя стоять на месте, пока уголки губ нуны не дернулись вновь.

– Спасибо, Рури.

Он не ответил. Просто прикрыл глаза, позволяя молчанию сказать то, что слова передать не могли.

В покои принцессы Наюн вошла служанка Хеджин, словно специально дожидалась за дверью, когда они договорят, – Сюаньму бы не удивился, если она так и сделала. В руках она держала поднос, комнату тут же наполнил нежный цветочный аромат.

Сюаньму молча взял одну из пустых пиал и заварочный чайник. Он не знал, что больше привлекало каса-обакэ: впитывающаяся в деревянную поверхность ароматная жидкость или сосуд, издающий тот же самый запах. Немного чая он снова разлил возле ширмы и рядом поставил пиалу, над которой уже поднимался пар. Сюаньму повернул голову в сторону нуны и ее служанки: первая мечтательно смотрела перед собой, не моргая и не двигаясь, на ее лице виднелась слабая, но счастливая улыбка. Сюаньму подумал, что она о чем-то вспоминала, поэтому решил не беспокоить. Все равно не находил нужных слов. А вот служанка вновь уселась на стул возле каягыма, перед этим поставив поднос на стол, и теперь внимательно смотрела на разлитое пятно и периодически вздрагивала.

Хоть кто-то из присутствовавших пугался нечисти, а не вставал на защиту.

Некоторое время они сидели в тишине, пока нуна не очнулась от своих размышлений и не помахала Сюаньму.

– Рури, подойди, – прошептала она и поманила его к себе.

Стараясь ступать беззвучно, он приблизился к кровати принцессы Наюн, а нуна похлопала рукой по одеялу, приглашая присесть рядом. Он молча смотрел на чистое королевское белье и на свой грязный после улицы ханьфу, который хоть и отряхнул, но пачкать постель все равно не хотел.

– Сядь ты уже, – тихо рыкнула нуна, и Сюаньму вынужденно опустился рядом с ней. Он сидел совсем на краешке, чтобы не заляпать остальное.

Изначально Сюаньму полагал, что нуна хотела о чем-то поговорить и подозвала его, чтобы не шуметь, однако она молча сидела и поглядывала за почти исчезнувшими клубами пара над остывающей пиалой. Вскоре они растворились в воздухе совсем, и чай остыл.

Сюаньму слышал, как служанка не могла спокойно сидеть и нервно ерзала на месте, зато ее госпожа словно превратилась в каменную статую. Он и сам старался издавать как можно меньше шума, чтобы случайно не спугнуть каса-обакэ, но не ожидал подобного от чересчур активной нуны.

Солнце еще не успело опуститься за горизонт, но время уже клонилось к вечеру, как вдруг нуна заговорила:

– Хеджин-а, я опять голодная.

Последние годы Сюаньму в одиночку выполнял мелкие поручения по ловле нечисти; если бы у него был болтливый напарник, который мог спугнуть выжидаемое существо, он бы сделал выговор и больше с ним не связывался. Однако стоило взглянуть на нуну, как все плохие слова улетучились из головы и остались только неуместные сейчас мысли: Сюаньму вновь вспомнил поцелуй в полнолуние. Как бы он ни не хотел это признавать, ему понравилось. Ему было приятно общество нуны, которая неправильно поняла его реакцию, сама сделала выводы и только больше запутала его.

– Сейчас принесу, – моментально среагировала служанка и поднялась, но вслед за этим схватилась руками за голову и вскрикнула.

Вместо того чтобы подойти к ароматному чаю, каса-обакэ выглядывал из-под стула Хеджин, где никто не заметил его появления. Сюаньму поднялся с кровати и бросил взгляд на нуну: а может, она и видела, как показался красный зонтик, но решила промолчать. Он ничего не сказал, незамедлительно подошел к каса-обакэ и опустился перед ним на пол. Испугавшаяся Хеджин ускакала к дверям, но не спешила покидать покои принцессы Наюн, а обеспокоенно следила за своей госпожой. Существо перед ним выглядело как обычный бумажный зонт красного цвета, только умело прыгать и издавало необычные звуки. Проще всего было запечатать его в специальном мешке, в котором Сюаньму держал каппу перед прибытием в Сонгусыль, однако стоило вытянуть перед собой руку с четками, как нуна подала голос:

– Я убью тебя, если навредишь ему.

Сюаньму вопросительно взглянул на нее. Она серьезно угрожала ему или так шутила?

На ее лице не осталось ни тени улыбки, однако в глазах ощущалась явная насмешка; нуна закинула ногу на ногу и чуть склонила голову в сторону. Сюаньму не понимал эту деву.

Красный зонтик почему-то не испугался четок, а, наоборот, высунулся из-под стула и предстал перед монахом в полный рост. У него не было носа, но он все равно наклонился к вытянутой руке, как будто хотел понюхать ее, и более того, он это сделал! Но при помощи рта. Сюаньму почувствовал дыхание на своей коже, после чего каса-обакэ наклонился и осторожно стукнул его кончиком зонта.

С кровати послышался смех нуны, за которым последовали пояснения:

– Он с тобой познакомился.

Почему-то это не радовало.

– Что ему нужно?

– Внимание?

Сюаньму привык охотиться за нечистью, а не возиться с ней, как с дитем малым. Но не попробуешь – не узнаешь; свободной рукой монах вытащил из шэньи специальный мешок и приоткрыл его, проверяя, залезет ли любопытный каса-обакэ туда сам.

Постукивая бамбуковой палкой-ножкой о деревянный пол, зонтик припрыгал поближе и с интересом заглянул внутрь. Однако засунул туда лишь верхушку головы, а глазом смотрел вниз, даже в пол, поэтому Сюаньму не понял, как каса-обакэ там что-нибудь разглядел. Издав невнятное «фня», зонтик резко выпрямился и прыгнул назад.

Не упустить. Сюаньму дернулся и вытянул руку вперед, чтобы поймать существо, но нуна громко крикнула:

– Не трогай его ножку!

Было поздно. Он как раз схватил бамбуковую палку, желтоватый глаз налился красным, подобно разгорающемуся пламени, а сам зонтик начал раскрываться и увеличиваться. Ножка потолстела, Сюаньму уже не мог удержать ее одной рукой.

Каса-обакэ внушительного размера высунул длинный узкий язык, зашипел и бросился на обидчика.

– Стой-стой-стой! – закричала нуна и вскочила с кровати.

Одного ловкого прыжка хватило, чтобы она, быстрая как молния, оказалась между монахом и разъяренным зонтом. Сюаньму только моргнуть успел, как каса-обакэ впился нуне в руку и несколько раз обволок ее языком.

– Ай.

Нуна нахмурилась, а монах бросился к ней, схватился за большой зонт и дернул его в сторону, но тот оказался настойчивым и не собирался легко сдаваться.

– Прости, забыла предупредить.

Она еще и извинялась в подобной ситуации...

– Принцесса! – в ужасе воскликнула ее служанка. – Монах, сделайте что-нибудь!

Хеджин не посмела остаться на месте, а бросилась к своей госпоже. Да, она боялась, но все равно дрожащими руками схватила каса-обакэ и изо всех сил потянула его назад.

– Хеджин, перестань. – Нуна хмурилась от боли.

– Как его снять?

От вида ее страданий Сюаньму немедленно убрал руки и заставил служанку сделать то же самое.

– Погладить, утешить, спеть колыбельную – что-нибудь!

Монах отказывался верить, что подобные вещи успокоили бы глазастый зонт, зато ему в голову пришло кое-что другое. Он подошел к ширме, поднял с пола нетронутую пиалу с застывшим цветочным чаем и вернулся назад.

Нуна продолжала хмуриться и поглаживать раскрытый красный зонт, что немного уменьшился в размере, но его язык по-прежнему крепко сжимал ее руку. На всякий случай Сюаньму решил уточнить:

– Нуна, как они относятся к воде?

– Обычно любят... – задумчиво произнесла она. – Малыш, ты не боишься воды?

Каса-обакэ не реагировал, некогда желтый глаз полностью налился алым, тогда монах поднял над ним пиалу и окропил несколькими каплями. Постукивая приятным звуком, они ударились о поверхность его бумажной головы, и зонт ослабил хватку. Сюаньму пролил еще немного чая, и тот полностью раскрылся, отпустил руку нуны и убрал свой язык.

С громким стуком он приземлился на пол и радостно запрыгал, словно оказался под дождем; монах вздохнул и вылил на него оставшуюся жидкость, пока каса-обакэ скакал из стороны в сторону в небольшой луже, уменьшаясь до прежнего размера.

– Нуна, он радуется или ему плохо? – все-таки спросил Сюаньму, мало ли: вдруг обидел ее нечисть?

«Тебе не больно?»

Однако второй вопрос так и не смог задать.

– Радуется.

Потирая пожеванную руку, нуна опустилась на пол и уселась в лужу из накапавшего чая.

– Принцесса Юнха, дайте вытру хотя бы! – засуетилась служанка и где-то успела раздобыть тряпки. Ее госпожа даже не пошевелилась, пока та вытирала все вокруг и пыталась избавиться от жидкости под ней. – Принцесса, вы живы?

– Не переживай, Хеджин, все в порядке. – Она улыбнулась, перевела взгляд на кружащийся на полу зонтик и затем посмотрела на Сюаньму. – Он еще маленький и сильно пугается, не злитесь на него, он просто защищался.

– Но он посмел напасть на принцессу! – возмутилась Хеджин и с негодованием посмотрела на свою госпожу.

– Оставь плохое в прошлом и живи моментом – видишь, как он счастлив?

Каса-обакэ продолжал кружиться на полу, разбрызгивая почти выветрившиеся капли со своей головы.

– Что с ним теперь делать? – Сюаньму повернулся к нуне, догадываясь, что избавляться от него она не собиралась.

– Ничего, он будет жить со мной!

Какого еще ответа он мог ожидать?

– Принцесса Юнха! – в ужасе воскликнула служанка. – Он чуть вам руку не откусил!

– Хеджин-а-а, – протянула нуна, – у него даже зубов нет, как он откусит мне руку? Забыли. Раз со всем разобрались, можем позвать принцессу Наюн.

Она поднялась с пола, но раненую руку прижала к груди, придерживая ее второй: должно быть, все еще испытывала боль, но гордо не показывала виду.

– Хеджин-а, я уже не голодна, пойду пока отдыхать. – Нуна подняла каса-обакэ с пола, обнимая его за бумажную часть и не прикасаясь к бамбуковой ножке, и покинула покои.

Сюаньму тоже вышел в коридор. Он собирался отправиться сразу на постоялый двор: работу толком не выполнил, поэтому считал, что не имел права просить за нее плату. Только он развернулся, чтобы выйти из крыла принцесс, как нуна окликнула его:

– Рури, пойдем.

Она выглядела забавно: держала у груди пожеванную руку с порванным рукавом, между ней и второй зажимала каса-обакэ, чья ножка свисала вниз и покачивалась. Как резвившийся перед домом ребенок, споткнувшийся и оцарапавший руки. Зонтик часто моргал и быстро двигал своим золотистым глазом из стороны в сторону.

– Рури, у меня к тебе просьба, – заговорила нуна, пока они шли по коридору. – Ты должен сказать евнуху Квону, что это самое безобидное существо на свете, а то он с ума сойдет от страха.

Сюаньму чуть не подавился.

– Ты же скажешь?

– А нуна? – Он имел в виду, почему она не объяснит своим подчиненным сама, ведь, в отличие от него, нуна была знакома с каса-обакэ.

– По-твоему, кому евнух Квон поверит больше: какой-то принцессе Сонгусыля или опытному монаху, охотящемуся за нечистью?

Сюаньму считал, что в первую очередь ее слуги должны были верить своей госпоже, а потом уже всем остальным.

Она пнула ногой дверь в свои покои. Комната мало чем отличалась от предыдущей: такая же кровать, но вместо нежно-розового белья у нуны оно было белого цвета, у стены стоял стол с украшениями, в противоположном конце еще один – низкий, заваленный книгами и развернутыми свитками, о сохранности которых нуна совершенно не беспокоилась. Подперев голову руками, принцесса Наюн сидела за столиком с украшениями и нервно перебирала заколки, а евнух Квон расхаживал вокруг нее из стороны в сторону.

– Принцесса Юнха! – просияв от счастья, воскликнул он и кинулся к своей госпоже, но замер на месте, как только заметил каса-обакэ. – Ч-что это?

– Безобидный малыш, который никому не причинит зла. – Нуна хитро улыбнулась и ткнула Сюаньму локтем в бок. – Верно, достопочтенный монах?

– Верно, – выдал он вместо привычного «м».

– Принцесса Наюн, он хороший и тебя больше не побеспокоит, не переживай, можешь возвращаться к себе.

Она приблизилась к девочке и дернулась, как будто собиралась погладить ее, но обе руки были заняты зонтиком, а одну из них еще и погрызли, поэтому нуна только и смогла, что еще раз улыбнуться. А вот принцесса Наюн испуганно вскочила с места и отпрянула назад, к дверям – подальше от каса-обакэ.

– Спасибо, – пискнула она уже из коридора и убежала.

– Принцесса Юнха, вы опять подвергаете себя опасности! – негодовал евнух Квон и от ужаса тряс руками.

– Не беспокойся за меня, лучше проводи принцессу Наюн, пока она не разбилась по дороге.

Нуна показала язык, а каса-обакэ повторил за ней и тоже вытянул свой длинный. Евнуху не нужно было пояснять дважды – он судорожно сглотнул и вышел за дверь. Теперь они остались наедине с Сюаньму, однако на этот раз нуна нарушила тишину, едва шаги перестали звучать в коридоре:

– Рури, что ты думаешь об аккымах?

Его удивляло, насколько резко менялось ее настроение: то она шутила, то грустила, а сейчас взяла и перешла на серьезную тему.

– Из-за них я задержался в Сонгусыле.

Отчасти это было правдой: Сюаньму опасался, что подобные Нань Шичжуну духи оружия скитались по миру и убивали невинных людей. На самом деле на него в первую очередь повлияло его драконье происхождение, и в частности сама нуна, хотя об этом он решил умолчать.

Нуна озадаченно смотрела на него и покусывала нижнюю губу. Каса-обакэ пытался подражать ей, но обладал только беззубым ртом и языком, поэтому просто давил последним.

– Значит, ты пока останешься? – Взгляд янтарных глаз как будто смотрел сквозь него и добирался до его души. Нуна прокашлялась. – Как думаешь, много таких аккымов? Не надо ли переловить всех и помочь им уйти с миром?

– Нуна говорила с генералом Ю?

Сюаньму не сомневался, что этот человек был лучше осведомлен в делах аккымов, чем они, вместе взятые. Вместо ответа нуна фыркнула.

«Что он тебе показал в ту ночь?» – хотел спросить монах, но не стал этого делать.

Каса-обакэ задергался в ее руках, издавая невнятные звуки, среди которых Сюаньму слышал только «фня», «дза», «ся».

«Он так общается?»

Монах был способен лишь на мысленные вопросы, которые не решался озвучить. Увы, нуна их не слышала, поэтому не могла ответить и просто продолжила тему аккымов:

– Я несколько дней искала в библиотеке... – Пока она говорила, каса-обакэ начал вести себя агрессивнее: раскачивался и пытался вырваться. Нуна бережно поставила его на пол, а зонтик поскакал вперед и запрыгнул на стол с украшениями, на котором принцесса Наюн оставила неубранные заколки.

Каса-обакэ подвинул одну из них своей бамбуковой ножкой и сильно наклонился, едва не упав всем весом на этот самый стол, но лишь пошатнулся и удержался. Его глаз внимательно разглядывал золотистую заколку, на одном из концов которой был вырезан цветок со множеством тонких лепестков – хризантема.

– Тебе пинё^[77] понравилась? – Нуна приблизилась к нему с улыбкой, ступая тихо, чтобы не спугнуть его.

– Нё... нё! – радостно воскликнул каса-обакэ и со стуком запрыгал по столу.

Продолжая наблюдать за своим новым питомцем, она вновь обратилась к Сюаньму:

– Я искала информацию об аккымах в королевской библиотеке, но безрезультатно, даже о Хунсюе почти никаких упоминаний и тем более о Тигусе...

Монах внимательно слушал ее, но ничего не отвечал.

– Правда, я не была в запретной части... – невозмутимо продолжала нуна. – Не хочешь со мной туда заглянуть?

Сюаньму чуть не подавился слюной.

Она не добралась до запретной части библиотеки самостоятельно и теперь предлагала вторгнуться туда вдвоем? В наверняка охраняемое место? Сюаньму не любил нарушать правила. Он привык всегда и во всем слушаться шифу и не желал подводить его, оскорблять память, пусть того уже и не было в живых.

– Нуна... – Он не знал, как объяснить свою позицию.

– Я не заставляю, если ты против.

Почему эти слова так грустно прозвучали? Сюаньму не хотел ей отказывать.

К величайшему удивлению, его спас каса-обакэ, продолжавший скакать на столе и нечаянно – а может, и специально – приземлившийся на заколку в форме другого цветка, украшенную драгоценными камнями. Она треснула сразу в нескольких местах, тончайшие лепестки раскрошились и рассыпались вокруг бамбуковой ножки.

– Фня... вня... – пробубнил каса-обакэ, единственный глаз его наполнился слезами, что потекли по бумажной голове и закапали на стол.

– Малыш, не расстраивайся, ты же не специально, – успокаивающе проговорила нуна и погладила зонтик. – Никто тебя не обвиняет.

Сюаньму поражало, с каким беспокойством и заботой нуна отнеслась к этому существу.

– Рури тоже тебя не обвиняет, правда, Рури?

Монах закашлялся, не понимая, при чем тут вообще он.

– М.

– Рури, каса-обакэ нужно имя, как назовем нашего малыша?

Он не успел прийти в себя и снова чуть не подавился, но в этот момент в дверь постучали, а из коридора раздался голос Хеджин:

– Прибыла наложница Чха!

Нуна замерла на месте, в ее глазах промелькнул неподдельный страх, она понизила голос и процедила сквозь зубы:

– Быстро прячься.

Она схватила каса-обакэ на руки, открыла сундук с разноцветной одеждой и запихнула его туда, бесшумно затворила крышку, аккуратно придавив пальцами, чтобы никто не услышал. Затем повысила голос и крикнула:

– Сейчас, приведу себя в порядок! – Она резко обернулась к Сюаньму, в ужасе осознавая, что монаха прятать было некуда. – Рури, ты можешь превратиться в дракона и уменьшиться?

В ее голосе звучала искренняя надежда, цепляющая до глубины души, Сюаньму просто не мог подвести ее. Однако в прошлый раз он превратился неосознанно: когда нуне угрожала смертельная опасность, драконья сила сама вырвалась наружу. Нервничая, Сюаньму закрыл глаза и почувствовал потоки ци внутри организма, но сейчас они только мешали: надо было отыскать совершенно другую энергию, его истоки, а он не мог их нащупать.

– Лезь в окно тогда, – прошептала нуна дрожащим голосом.

До сего момента Сюаньму не видел ее испуганной, а появление наложницы Чха вогнало ее в страх, заставило не просто занервничать, а запаниковать. С другой стороны, в своем присутствии он не замечал ничего плохого. Можно было просто показать каса-обакэ и рассказать о его поимке, забрать зонтик и уйти, в конце концов, но нуна не планировала ничего из этого делать, она хотела всех спрятать.

Она открыла окно, судорожно замахала руками и потрясла головой, подталкивая его. Сюаньму шагнул вперед, в этот момент тепло разлилось по телу, прошлось по всем то ли венам, то ли духовным меридианам – все случилось так быстро, что он не смог определить. Мир пронесся перед глазами, темно-синяя одежда соскользнула на пол, а Сюаньму подлетел к окну, обернулся и поймал на себе удивленный и даже завороженный взгляд нуны. Она замерла, рассматривая его, затем быстро рванула к его вещам, схватила их и запихнула в сундук к каса-обакэ. Металлический фурин в форме лисы выпал и покатился в сторону с легким постукиванием, ударился об стену и там остался. Несмотря на хороший слух нуны, она как будто ничего не заметила, пока прятала одежду.

– Принцесса Юнха! – послышался голос Хеджин из коридора, дверь скрипнула и приоткрылась.

– Уменьшайся, – испуганно шепнула нуна и бросилась к окну.

Сюаньму двинулся ей навстречу и начал сжиматься в размерах; она раскрыла свои руки и поймала его. Едва маленький дракон обвил ее запястье, словно браслет, и застыл под узким розоватым рукавом, как в комнату вошла женщина с гордо поднятой головой и высокой прической – нуна рассказывала про подобные: оёмори или что-то в этом духе.

Нуна незамедлительно подошла к ней, сложила перед собой руки и поклонилась да так тряхнула Сюаньму, что пришлось покрепче обхватить ее лапками и хвостом, чтобы не свалиться.

– Матушка.

Глава 10. Под покровом темноты Янтарь пробирается в библиотеку

Кохаку так волновалась, стараясь скрыть все следы и собраться с мыслями, что слишком сильно впилась пальцами в кожу на ладонях и оцарапала ее. Она почувствовала, как едва не соскользнувший с ее запястья Рури ухватился крепче, и сама поймала его второй рукой, подняла повыше.

Наложница Чха была единственным человеком во всем Сонгусыле, к кому Кохаку питала неподдельное уважение: она бы умерла от стыда, если бы подвела или разочаровала эту женщину, которая приютила ее в другой стране и вырастила как родную дочь.

– Матушка.

Как только наложница Чха увидела Кохаку, ее строгое лицо просветлело, а взгляд подобрел.

– Дитя мое.

Ее чогори, как и всегда, имел яркий ослепляющий цвет, на этот раз малиновый, – наложница Чха любила выделяться. На ткани были вышиты цветы миндаля, к которым ее служанки подобрали пинё в виде веточки того же дерева, помимо нее в волосы были вплетены и другие украшения; Кохаку поражалась, откуда у наложницы Чха находились силы держать голову с такой прической, она сама бы уже давно свалилась от усталости. На фоне остальных дворцовых женщин наложница Чха по сей день считалась одной из самых красивых и вызывала интерес короля – лишь королеву не удавалось затмить, но она и не стремилась к этому.

– Что-то случилось, матушка?

– Мать не может зайти проведать собственную дочь? – Она произнесла это с добродушной интонацией и мило улыбнулась, одновременно с этим приставила к губам указательный палец и сделала знак «тихо». – До меня дошли слухи, что последнее время ты себя нехорошо вела, сбегала из дворца и влезала в неприятности.

На пороге в поклоне стояли Хеджин и две служанки наложницы Чха, где-то в коридоре торчала голова евнуха Квона с выделяющимся головным убором. Наложница Чха махнула рукой, и все слуги незамедлительно попятились и покинули покои, прикрыв за собой дверь.

– Матушка, это недоразумение, – попыталась оправдаться Кохаку, пока Рури крепче хватался за нее лапками. Должно быть, непривыкший к телу дракона, он не мог удержаться и скользил по коже.

– Я не ругать пришла тебя, дитя мое. – Наложница Чха погладила ее по плечу и с подозрением обратила внимание на порванный каса-обакэ рукав. – Что с твоей одеждой? Ты цела?

– Пустяки, матушка, зацепилась и еще не успела переодеться.

Резким движением она поправила пострадавший чогори, Рури задергал лапами и чуть не упал, но успел хвостом ухватиться за большой палец Кохаку. Тогда с виноватым видом она спрятала обе руки за спину, поймала Рури и подняла его выше, на уровень локтя.

Наложница Чха слегка изогнула брови и посмотрела на Кохаку с многозначительной улыбкой, но вместо дальнейших расспросов перешла к другой теме, убрав руку в рукав малинового чогори:

– Что ты думаешь о генерале Ю?

– Он... – Кохаку совершенно не ожидала подобного вопроса, сглотнула и краем своего зоркого глаза заметила, что между пальцами наложница Чха зажимает крошечный сложенный лист. – Неплохой человек, хорошо выполняет свою работу, наверное. Эта принцесса не разбирается в делах Сонгусыля.

Пока она беззаботно описывала генерала, наложница Чха обхватила ее руку и нежно погладила по тыльной стороне ладони.

– Он только вернулся из Хунсюя, но говорят, что вы уже успели поругаться.

– Это просто слухи, матушка, – поспешила успокоить ее Кохаку.

Наложница Чха незаметно вложила в ее руку записку и заставила сжать пальцы.

В ночь полнолуния Кохаку сблизилась не только с Рури, но и с Ю Сынвоном: он открыл ей такую правду, какую она совершенно не ожидала услышать, а точнее – увидеть. Он вернул ей надежду. Но даже после этого она бы не вышла за него замуж, однако была готова объединиться в другой союз. Кохаку не знала планов генерала, но чувствовала, что с его помощью они могли бы поднять Тигусу из пепла и вернуть ей былое величие, но для начала собиралась подробнее узнать об аккымах. Кохаку не могла не беспокоиться о мирном населении Сонгусыля.

– С ним лучше быть аккуратнее. – Наложница Чха наклонилась к ее уху и прошептала: – Генерал Ю – опасный человек.

Опасный? Вот с этим Кохаку бы не согласилась: Ю Сынвон почти всегда находился рядом, кроме последних двух лет. Он защищал ее от нападок старших принцесс, пока Кохаку не научилась давать отпор сама, и во всем помогал, в детстве играл с ней и поощрял капризы, сейчас тоже продолжал развлекать. Неужели он и тогда знал, что столкнулся с уроженкой Тигусы вместо принцессы Сонгусыля?

– Между нами все замечательно, матушка.

– И славно. – Она вытянула руку и потрепала Кохаку по щеке. – Пойду я, дитя мое.

Наложница Чха слегка кивнула, в то время как принцесса поклонилась ниже.

Служанки прекрасно расслышали последние слова, немедленно приоткрыли дверь и с вежливо опущенной головой отошли с дороги, их госпожа вышла из покоев принцессы и двинулась по длинному коридору. Когда она скрылась в коридоре, Хеджин и евнух Квон молча заглянули к своей госпоже.

Рури все это время крепко держался за предплечье Кохаку и не двигался, но хотя бы, в отличие от Чика, его вес она прекрасно ощущала, а мышонок как будто был легче соловьиного перышка. Даже насекомое проще заметить! Кохаку не видела Чика последнюю неделю и не представляла, куда он подевался.

– Хеджин-а, принеси мне свечу.

Во дворце, как и во всем Сонгусыле, она боялась зажигать кицунэби, тем более в чужом присутствии.

Служанка поклонилась и вышла, а евнух Квон молча остался стоять возле дверей. Лишь после возвращения Хеджин Кохаку наконец-то развернула маленькую записку и пробежалась по ней взглядом.

«Разыщи госпожу Пён в Анджу».

Не тратя ни мгновения на размышления и не дав Рури взглянуть, она поднесла бумагу к пламени и подожгла конец. Лист загорелся и почернел, Кохаку бросила остатки в чашу с воском, чтобы не обжечься, но проследила, чтобы от записки остался лишь пепел. У стен были не только уши, но и глаза.

Теперь, когда улик не осталось, можно было и подумать.

Ее друзья, Чинхён и Чинги, приехали из Анджу. До Сонбака не доходили вести о происшествиях в том месте, и из названия Кохаку предполагала, что Анджу был спокойным городом^[78]. Имя Пён не показалось знакомым – вряд ли Кохаку натыкалась на него раньше, так как отличалась хорошей памятью и наверняка бы запомнила.

Значит, наложница Чха хотела, чтобы она отправилась в Анджу? В качестве принцессы или тайно? Насколько быстро стоило выдвигаться, кого брать с собой? Все эти вопросы крутились в голове, но и аккымы не давали покоя.

Кохаку решила для начала проверить запретную часть библиотеки, а уже затем составлять план действий. В крайнем случае она завтра же двинется в другой город.

Поскольку Рури сейчас сидел у нее на руке под плотным рукавом чогори, а каса-обакэ мог спокойно перемещаться через деревянные и бумажные поверхности, то поводов для сиюминутного беспокойства не осталось.

– Я собираюсь ложиться спать, – обратилась Кохаку к своим слугам.

– Принцесса Юнха, вы не голодны? – как всегда встревоженно поинтересовался евнух Квон.

– Нет.

– Тогда я принесу таз для умывания. – Хеджин вышла из комнаты.

– А я на всякий случай схожу за чаем и легкими закусками, – добавил евнух и поспешил покинуть покои госпожи. Прекрасно знал, что от сладостей та никогда не отказывалась.

Как только оба вышли, Рури зашевелился на ее руке, но Кохаку зашептала:

– Побудь в этой форме еще немного, пожалуйста.

Так было проще всего проникнуть в библиотеку и не привлечь к себе внимания: она просто протащит Рури-дракончика на руке, а сама уж как-нибудь постарается прокрасться незамеченной. Рури замялся под слоями одежды, но в итоге только сильнее обхватил ее запястье и ничего не сказал. Чтобы слуги не заметили нарушителя, Кохаку пересадила его на кровать и спрятала под подушку, а фурин с белой и черной лисой сунула под одеяло и погладила, не желая с ним расставаться.

Хеджин вернулась первой, сразу за ней примчался евнух Квон и настоял, чтобы принцесса съела несколько манду^[79] и запила их травяным чаем; конечно, на закуски это не походило, но слуги распереживались, что Кохаку голодала, поэтому пришлось поужинать. Никто из них не поинтересовался, куда делись монах и каса-обакэ, и она сама не планировала ничего рассказывать. Евнух Квон первым покинул покои, Хеджин помогла умыться, переодела свою госпожу, пожелала спокойной ночи и вскоре тоже ушла.

Когда в комнате никого не осталось, Кохаку отодвинула подушку и прошептала:

– Рури, ты живой?

– Нуна, зачем приходила наложница Чха?

Она не сомневалась, что Рури хотел узнать о содержимом записки, но, как и ее «матушка» до этого, приложила палец к губам и сделала жест «тихо».

– У стен есть уши.

Кохаку обязательно расскажет потом – более того, с радостью возьмет его с собой. Но во дворце промолчит. Осталось решить, стоило ли сообщить об этом Ю Сынвону и позвать в Анджу за компанию или лучше отправиться туда втайне, раз сама наложница Чха относилась к генералу с подозрением.

Прождав немного, Кохаку поднялась с кровати и наклонилась к маленькому дракону. Ее пальцы коснулись прохладной чешуи, она осторожно посадила Рури себе на ладонь и подтолкнула под тонкий рукав, медленно, стараясь не издать ни звука, подкралась на цыпочках к двери. Выглянула в коридор, где оказалась в полной темноте: виднелись лишь отдельные очертания стен и расставленных ваз и статуй. Раз даже она испытывала трудности, то и ее не должны заметить. Сквозь ткань соккота Кохаку погладила Рури, который все это время спокойно и молча сидел, не жалуясь, лишь иногда немного двигался, соскальзывал и хватался покрепче.

– Живой там? – прошептала она почти беззвучно, но дракончик услышал. Его маленький влажный язычок лизнул ее кожу вместо ответа.

Кохаку улыбнулась, продолжая бесшумно передвигаться по коридору. Она не будет смущать Рури разговорами о поцелуе, пугать его и портить их отношения: если он хочет остаться друзьями и сделать вид, что в ночь полнолуния ничего не произошло, – так тому и быть, Кохаку во всем поддержит его. Пусть вручил он этот фурин не лично в руки, подарки она все равно любила, в особенности когда они являлись символами их родной Тигусы.

Библиотека находилась в северном крыле, где занимала первый этаж и каменный подвал – внизу хранились ценные трактаты. Запретная часть, естественно, располагалась именно там.

Кохаку успела проглядеть все наверху и также сунула нос в подвал, но дальше ее не пустили.

Вход в каждое крыло во дворце охраняли стражники, везде стоял хотя бы один, однако если некоторые тщательно выполняли свою работу, то другие дремали. Прячась за вазами, Кохаку бесшумно кралась по темным коридорам, пока не оказалась в знакомой библиотеке. Не теряя времени, она спустилась по лестнице в подвал, где притаилась за шкафами.

Запретная часть не была скрыта дверью – лишь тяжелые цепи, черневшие в полумраке, словно сплетенные из самой тьмы, свидетельствовали о том, что внутри хранилось нечто важное. У одного из шкафов, едва различимый в тусклом свете, стоял стражник. Его спина плотно прижималась к стене, руки были скрещены на груди, а подбородок почти касался ключицы – он спал, даже негромко похрапывал, но поза его сохраняла видимость бдительности. Казалось, любой посторонний шорох мог потревожить его сон.

Кохаку замерла на месте, всматриваясь в очертания мужчины, янтарные глаза сузились в щелочки. Его лицо выглядело расслабленным.

Оставалась другая проблема. Цепи тянулись от низа шкафов, практически доставая до пола и создавая неприятную преграду. Кохаку решила перепрыгнуть их. Она не стала превращаться в лису, а напрягла мышцы ног и бесшумно оторвалась от пола. Ее тело пронеслось над цепями с легкостью знаменитого в Сонгусыле белого тигра, преодолевающего расщелину; Кохаку приземлилась сначала на руки, удержалась на пальцах, затем, незаметная как тень, опустила ноги. Но Рури – проклятие! – сорвался с ее запястья. Маленький дракон кувыркнулся в воздухе, когда она выпрямлялась, его лапки беспомощно зацепились за пустоту. Янтарные глаза вспыхнули от ужаса, а сердце ушло в пятки – Кохаку дернулась, рука метнулась вниз, пальцы сжались.

И поймала.

За хвост.

Всего в каком-то чхи^[80] от пола.

Она застыла в неудобной позе: оттопырила одну ногу в сторону и изогнулась, вспотевшая рука с трепещущим Рури замерла между цепями. Сам дракон неудобно изгибался подобно змее. Одно неверное движение – и цепи зазвенят громче колоколов средь бела дня. Медленнее, чем в безветренный день облака плыли по небу, Кохаку потянула Рури вверх. Хоть бы не выскользнул! Следуя за ее движениями, он медленно извивался, избегая соприкосновения с цепями, чешуйки поблескивали от напряжения.

Как только Рури оказался над цепями, Кохаку разогнулась, прижала его к своей груди, стараясь восстановить дыхание, и почувствовала, как крошечное драконье сердце бешено стучит под ладонью. Беззвучно выдохнула и продвинулась дальше на цыпочках, слушая тихое похрапывание стражника.

Лишь за углом она все-таки решила зажечь одинокий кицунэби. Маленький рыжеватый огонек парил в воздухе возле хозяйки, лаская ее кожу своим теплом и слабым свечением, едва касаясь старинных свитков, но с ним было легче разглядеть полки. Чем дальше продвигалась Кохаку, тем древнее становились свитки – ветхие, потрепанные, они аккуратно лежали на полках. Для каких-то даже соорудили своеобразную решетку и будто заключили в тюрьму, только не для людей, а для ученых трудов. Кохаку не видела ничего подобного: она никогда раньше не бывала в запретной части, а наверху никто не пытался запереть несчастные свитки. Свободной рукой она попробовала потянуть решетку на себя, но та не поддалась, зато спокойно сидящий Рури зашевелился, обволок ее пальцы, словно змея, и с легкостью скользнул между прутьями.

– Нуна, что искать? – шепотом поинтересовался он.

– Любое упоминание аккымов, Хунсюя и... Тигусы. – Она не сдержалась и назвала их родину, хотя аккымы сейчас были куда важнее. – Смотри за решетками, я проверю остальное.

Она оставила рядом с ним кицунэби, но внутрь не пустила, чтобы случайно не поджег старинные труды. Тот летал рядом с Рури с внешней стороны решетки, а для себя Кохаку зажгла второй и пошла вдоль шкафов. Осторожно она раскрывала свитки, старалась не шуршать и не порвать ветхую бумагу, пробегала взглядом и выискивала три слова: аккым, Хунсюй и Тигуса, но на глаза не попадалось ничего.

Встречались одни философские размышления о важности семьи, почтении к старшим, про природу, даже попались правила жизни во дворце. Кохаку не понимала, зачем это все так строго охранялось, что сюда никого не пускали. Лишь в одном свитке, хранящемся в дальнем углу, вычитала про морскую нечисть: душа утопленника зазывала к себе заблудившихся путников и тянула их на дно, пока ее не поймали, но аккымами по-прежнему не пахло. Может, хотя бы Рури повезло больше.

По ощущениям Кохаку, скоро настанет рассвет, поэтому она вернулась к шкафам с решетками. По мерцающему кицунэби сразу определила местоположение Рури, наклонилась к пыльным прутьям и шепнула:

– Нашел что-нибудь?

Дракон посмотрел на нее и покачал головой, взгляд его наполнился сожалением.

Вдалеке что-то упало с громким «дзинь». Кохаку напряглась и застыла на месте, холодок пробежался по спине, оба кицунэби мгновенно погасли. Комната без окон погрузилась в кромешную тьму, а единственный выход – миновать проснувшегося стражника. Вновь послышался скрежет металла: должно быть, стражник во сне толкнул оружие и уронил, а теперь проснулся от грохота.

Не двигаясь с места, Кохаку вытянула руку к решетке, подставила Рури ладонь и одними губами сказала: «Лезь». Скорее всего, он ее не видел.

«Не подходи сюда, не подходи сюда», – только и вертелось в голове Кохаку, однако произошло нечто худшее – послышались шаги второго человека. Кто-то спускался в подвал.

– Что-то случилось?

– Прошу прощения, генерал Ю, я случайно задел копье.

Кохаку сглотнула. Как только Рури заполз на ее руку, она прокралась в самый дальний угол и затаилась. Не хватало еще попасться на глаза генералу Ю!

– Спал на посту?

– Прошу простить, генерал Ю, такого больше не повторится! – Голос стражника прозвучал уже энергичнее.

– Никого здесь не было?

– Никак нет, генерал.

Кохаку подняла Рури, чуть отодвинула край сокчоксама^[81] и спрятала дракона под одеждой. От осознания, что он оказался у нее на груди, она вспыхнула, к щекам прилил неуместный сейчас жар. В отличие от верхнего чогори, ткани сокчоксама не заходили друг на друга и всего лишь застегивались на пуговку, поэтому на этот раз Рури сидел не между слоями, а на ее горячей коже.

Похоже, он тоже смутился и осторожно передвинулся, медленно сполз до ее локтя и замер, в то время как Кохаку зажимала рот и нос рукой и старалась не засмеяться от щекотных прикосновений.

Звук шагов приближался, и Кохаку уже не дышала. В коридоре показался силуэт Ю Сынвона, пока она зажималась в углу, надеясь, что ее не заметят. Генерал обернулся и бросил:

– Я осмотрюсь.

К счастью, стражник остался на посту, а вот генерал прошелся вдоль полок и задержался у одного из шкафов. Глаза Кохаку уже привыкли к темноте, поэтому она видела его и надеялась, что он только спустился из освещенной комнаты и ничего тут не замечал. Ю Сынвон дошел до конца коридора, развернулся и сделал шаг обратно. В душе Кохаку уже ликовала и еле сдержалась, чтобы не выдохнуть с шумом от облегчения, как вдруг с губ генерала сорвалось:

– Ни одной сбежавшей принцессы.

Он произнес это достаточно тихо, специально для Кохаку.

– Что вы говорите, генерал? – послышался голос стражника.

– Ничего, размышления вслух, – насмешливо ответил Ю Сынвон, его золотисто-медовые глаза смотрели прямо на Кохаку. Неторопливой походкой он миновал шкафы и скрылся за поворотом, откуда долетели его слова: – Принеси мне воды.

– Сию минуту, генерал.

Кохаку услышала, как стражник быстро затопал и поднялся по лестнице. Ю Сынвон помогал ей. На всякий случай она решила издавать как можно меньше шума, поэтому на цыпочках прокралась через подвал со свитками и заглянула за угол: стражник ушел за водой, поэтому проход никто не охранял. Кохаку бесшумно перепрыгнула цепи, притормозила ближе к выходу и осмотрелась по сторонам, но так никого и не заметила. Она перескочила несколько ступеней и уже собралась прошмыгнуть через верхнюю библиотеку, в которой горел один-единственный фонарь, как сильная рука легла на плечо и сжала его. Кохаку могла догадаться, что генерал ждал ее, но от неожиданного прикосновения все равно вздрогнула и почувствовала, как Рури соскользнул с ее локтя. Ловким движением она поймала его и как ни в чем не бывало обняла себя за руки, прикрыла глаза и обернулась с невинной улыбкой.

– Не спится, принцесса Юнха? – В голосе Ю Сынвона звучали насмешливые нотки.

– Какая неожиданная встреча, генерал Ю!

Кохаку совершенно не смущало, что она предстала перед генералом в одном соккоте. В полумраке она заметила, как его глаза расширились, а взгляд оценивающе прошелся с головы до ног; Ю Сынвон не удержался и с глупой ухмылкой прикрыл глаза.

– Оя, принцесса Юнха, вы бы оделись.

– Обязательно, генерал Ю, я могу идти? А то вам сейчас воду принесут, неудобно выйдет.

– Не заблудитесь?

Он по-доброму смотрел и посмеивался, поэтому Кохаку не могла злиться на его подколки. Она развернулась, махнула свободной рукой и тихо подкралась к выходу из библиотеки, пока Рури крепко обвивал ее вторую кисть. Стражник оставил дверь наверху приоткрытой, поэтому Кохаку осторожно выглянула – коридор пустовал. Звуки шагов донеслись бы до ее острого слуха, но сейчас она слышала лишь тишину, поэтому находилась в безопасности.

Она возвращалась тем же путем, что и пришла сюда: кралась во тьме и бесшумно пробиралась мимо отдельных стражников, стоявших на посту у входа в каждое крыло и некоторые важные части дворца наподобие покоев короля.

Фонари остались незажженными лишь в отдельных местах, поэтому она спокойно пробиралась в темноте, ориентируясь по силуэтам мебели.

До крыла принцесс она добралась без проблем, но у поворота в нужный коридор услышала голоса:

– Что нам делать? Принцесса опять сбежала! А вдруг с ней что-то случится?

– Евнух Квон, ты же знаешь нашу госпожу – ничего с ней не случится.

– Принцесса даже записку не оставила...

Слуги Кохаку явно сильно встревожились. Несмотря на успокаивающие слова Хеджин, в ее интонации все равно звучали нотки беспокойства.

– Как ей только удается проходить незаметной мимо стражников?

Кохаку выглянула из-за угла и убедилась, что в коридоре стояли только эти двое, стражников поблизости не было. Она выпрямилась, немного сжала руку в локте, чтобы Рури было удобнее держаться, и уверенной походкой вышла к ним.

– Годы практики.

– Принцесса Юнха, никогда больше не сбегайте!

Если бы не статус – она не сомневалась, – евнух Квон кинулся бы ей на шею и заобнимал до смерти. Хеджин тоже обрадовалась, но сохранила спокойствие и даже осуждающе спросила:

– Принцесса, вы почему так одеты?

Кроме соккота, на Кохаку не было другой одежды, она практически голой стояла перед слугами, а до этого в таком виде предстала перед Ю Сынвоном.

– Захотела прогуляться. – Она пожала плечами, не собираясь оправдываться, и прошла в свои покои. – Спокойной ночи.

Растерянные слуги остались снаружи. Кохаку тихо прикрыла за собой дверь, чтобы случайно не разбудить остальных принцесс громким стуком, подошла к кровати и приподняла рукав сокчоксама. Чем дольше не пользуешься настоящей силой, тем желаннее она становится; от ожидания в двадцать лет лисьи способности оказались настолько приятными и родными, что вместо фонарика она в очередной раз зажгла маленький кицунэби и осветила мордочку Рури. Рыжий блеск огонька отразился в лазурных глазах, которые внимательно смотрели на Кохаку, однако продлилось это недолго. Рури быстро опустил голову и засеменил лапками по ее коже, спрыгнул на мягкое одеяло и припал к нему головой.

– Продержишься в таком виде до завтра?

Ей некуда было положить человека, только если самой лечь на пол, а спать вместе... После недавнего разговора это было бы неправильно по отношению к Рури. В крайнем случае она сама превратится в лису и позволит Рури-человеку спать у нее на кровати.

– М.

И проблема решилась мгновенно.

Одним пальцем Кохаку погладила его по голове, отодвинула одеяло и улеглась. Скоро встанет солнце, но завтра предстояло отправиться в Анджу: поскольку Кохаку проверила библиотеку, она больше не собиралась откладывать поручение наложницы Чха ни на день. Поэтому заснула, как только голова коснулась подушки.

К утру одеяло сползло на пол, укрывая лишь левую ногу. Быстро сориентировавшись, Кохаку пробежалась взглядом по кровати, но Рури не обнаружила. Она резко села и потерла глаза, еще раз осмотрелась уже внимательнее: дракон свернулся калачиком, спрятал голову в хвост, которым накрыл маленький носик, и спал с краешку на длинной подушке. Кохаку вспомнила, что прятала стеклянный фурин под одеялом, за ночь тот успел скатиться на пол, где теперь и лежал. Кохаку наклонилась, подняла его и нежно погладила по трещине, которая, к счастью, не стала больше. Ее взгляд бродил по нарисованным лисам, но она заставила себя оторваться и засунула фурин обратно под подушку.

Кохаку встала с кровати и подошла к сундуку с одеждой, приподняла крышку, надеясь одеться без помощи слуг и побыстрее сбежать из дворца, и оттуда выпрыгнул каса-обакэ, о котором Кохаку из-за насыщенных ночных событий совершенно позабыла. Красный зонтик не просто прыгал по ее вещам, а оттолкнулся и бросился к ней на руки, прикрыл свой глаз и тихо пробубнил:

– Фня-фня-фня.

Кохаку давно не слышала этих прелестных существ и не понимала его бормотания; более взрослые и вовсе запоминали их язык и могли общаться с людьми и человекоподобными существами. Она с улыбкой погладила зонтик по бумажной части, не касаясь его ножки: не хватало, чтобы он снова набросился и покусал ее...

– Нуна.

Они с каса-обакэ разбудили Рури. Дракон лежал полукалачиком, но высунул мордочку из-под хвостика и внимательно смотрел в их сторону сонными лазурными глазами. Из-за маленького размера его голос звучал тоньше обычного, отчего Кохаку только и делала, что умилялась.

– Рури, – так же немногословно ответила она.

Он недовольно опустил голову, несколько раз быстро моргнул и дернул носиком. В драконьем теле его эмоции проявлялись намного ярче, чем в человеческом; вернее – они появились! Наверное, в теле монаха Рури прекрасно себя контролировал и не показывал, грустно ему или радостно, а драконье оказалось непривычным. Кохаку не смогла сдержать улыбку.

– Я сейчас быстренько соберусь. – По-прежнему одетая в один соккот, с зонтиком на руках она повернулась к сундуку. – Малыш, ты справишься тут без нас? Рури, нам надо придумать имя каса-обакэ.

Кохаку поставила зонтик на край сундука, со дна выудила простое коричневое чогори и чхиму – таких не должно было быть в гардеробе принцессы, как и порванной и испачканной одежды, которую Чинхён отдал ей около месяца назад. Но Кохаку испортила ее в тот день, когда хотела похоронить растерзанную жертву аккыма, поэтому не смогла вернуть, только заплатила, а Хеджин принесла для нее простую женскую одежду в невзрачных коричневых тонах, которую она и решила надеть, и также достала нелюбимый чанот – слишком неудобно было его носить, постоянно слетал. Но уже холодало, а от ветра по вечерам у нее волосы стояли дыбом, поэтому решила прихватить с собой, а заодно и одежду Рури, что свалилась с него после превращения в дракона. Кохаку свернула ее в узел и закинула за спину, подошла к кровати, нащупала стеклянный фурин и сунула под слой светло-коричневого чогори на груди. После сна она не горела желанием переплетать косу, да и не умела, поэтому решила оставить прическу растрепанной, только пальцами распутала колтуны и запихала волосы за шиворот, чтобы не мешались.

В человеческих телах вдвоем им будет сложнее сбежать из дворца, зато одного дракончика Кохаку с легкостью вытащит, а оденется он уже за забором. Руководствуясь этим, она подхватила Рури, посадила его себе на шею и вылезла в окно.

Солнце уже давно встало, но ни Хеджин, ни евнух Квон не спешили стучаться: раз принцесса гуляла ночью, то будет спать допоздна.

Кохаку прокралась вдоль дворца, прижимаясь к стене и прячась под окнами. Как только дошла до колючего куста барбариса, то скрылась за ним, опустилась на корточки и, оставаясь незамеченной, проползла по саду мимо беседки с журчащим ручейком. Холодное тельце Рури прижималось к торчащей оголенной шее Кохаку, прикрытой ее каштановыми волосами, но на этот раз он крепко цеплялся лапками за ткань чогори и не сползал. Кохаку подкралась к высокой стене, ограждающей дворец от остального мира, и тут за спиной раздалось покашливание.

– Принцесса Юнха куда-то собралась?

Ее глаза в ужасе расширились, а взгляд забегал из стороны в сторону. Она медленно обернулась, одной рукой пропихивая Рури под ворот, приняла невозмутимый вид и улыбнулась. Перед ней стоял мужчина в ярких золотистых одеждах, чем напоминал выглянувшее утром солнце. Его волосы были убраны в высокий пучок с изящной короной сантхугван^[82] и торчавшей из нее золотой заколкой, украшенной драгоценными камнями.

– Принц Тхэ, какая неожиданная встреча...

С ее губ сорвался нервный смешок. Откуда ей было знать, что в этот самый момент наследный принц прогуливался по саду?! Еще и возле крыла принцесс! Сколько Кохаку ни сбегала из дворца за последние двадцать лет – ни разу его тут не видела.

Сложив руки за спину, он смотрел на нее с высоко поднятой головой и довольной улыбкой.

– Что это у тебя на шее?

– Просто ящерица, – быстро нашлась с ответом Кохаку. – Хотела выпустить ее на свободу, пока она не перепугала всех принцесс во дворце.

– Получается, ты не собиралась сбегать?

– Что вы, принц Тхэ, я всего лишь гуляю!

– Тогда где твои слуги?

Наследный принц Тхэ был одним из добрейших людей во всем дворце. Кохаку не сомневалась, что он никому не сдаст ее, может, поругает, но все равно защитит; тем не менее не хотелось подводить его. За годы жизни во дворце Кохаку привязалась ко многим здешним обитателям, в том числе к принцу Тхэ и генералу Ю, которые вели себя похоже и часто по-доброму посмеивались над ней. При первом взгляде на ее невзрачную одежду он сразу должен был догадаться, что она задумала.

– Слуги? – переспросила Кохаку. – Должны быть где-то неподалеку. Хеджин-а!

Когда она произнесла имя служанки, то ни на что не надеялась, как вдруг та вышла из-за того же куста барбариса.

– Принцесса Юнха. – Хеджин поклонилась и поприветствовала свою госпожу, за ее спиной показался евнух Квон, державший перед собой руки в свободных зеленых рукавах.

– В таком случае желаю хорошей прогулки. – Принц Тхэ улыбнулся и с любопытством всмотрелся в узел за спиной Кохаку, где она спрятала одежду Рури, однако никак не прокомментировал и неторопливой походкой пошел по тропинке.

Кохаку молча развернулась и на этот раз двинулась в сторону настоящих ворот из дворца, а не стала перелезать через стену. Не издавая ни звука, Хеджин и евнух Квон последовали за ней.

Поскольку принцессу не наказали и не удерживали во дворце, стража расступилась и пропустила всех троих.

– Мне нужно, чтобы вы подождали меня здесь, – потребовала Кохаку, как только они отошли на достаточное расстояние.

– Принцесса Юнха, вы клянетесь, что не сбежите? – захныкал евнух Квон, слишком привыкший к ее выходкам.

– Сейчас вернусь, ждите. – Она хитро улыбнулась и скрылась за ближайшим домом, где поставила на землю узел с одеждой, посадила на него Рури и отвернулась.

– Можешь превращаться.

Почти сразу она услышала шуршание за спиной, обняла себя за плечи, борясь с желанием обернуться и подглядеть. Но не успела решиться, как Рури сказал:

– Нуна.

Он оделся невероятно быстро и предстал перед ней в уже привычном темно-синем халате. Рури сам обладал такой скоростью или же воспользовался талисманами монахов? Его распущенные волосы были немного растрепанными и спутанными. Кохаку закусила губу, мысленно представила, как бы она подошла, запустила в них свои пальцы и помогла распрямить; но в реальности осталась стоять на месте и с улыбкой крикнула намеренно громко:

– Монах Шуаньму, какая неожиданная встреча!

Только что она говорила эти слова наследному принцу, но не придумала ничего лучше, чтобы объяснить появление Рури. Она не сомневалась, что Хеджин поймет ее – та всегда понимала, – и не ошиблась: слуги зашли за домик и приблизились к своей госпоже.

Кохаку набрала в рот побольше воздуха, собираясь с мыслями, и выдала на одном дыхании:

– Мне нужно незаметно уехать в Анджу, можете остаться здесь или отправиться со мной.

– В Анджу?! – в ужасе переспросил евнух Квон и так запрокинул голову, что его шапка чуть не сползла.

– Тише!

Хеджин оказалась более здравомыслящей, быстро оценила ситуацию и выдвинула предложение:

– Проще всего поехать с торговцами.

– Тогда узнаем в гавани, не отправляется ли туда какой-нибудь караван, – решила Кохаку и уже собралась двинуться в путь, как перевела взгляд на Рури, которого тоже не успела посвятить в детали. – Монах Шуаньму, ты с нами?

– М.

Тяжеленный камень свалился с души. Кохаку не подозревала, насколько сильно переживала, что друг ее детства, которого она давно считала покойным и который так внезапно появился, в один день мог покинуть Сонгусыль и уехать в свой Цзяожи. Даже если рано или поздно это случится, теперь ему придется задержаться еще на несколько недель.

Воодушевленная, она радостно подняла голову, улыбнулась и уверенной походкой отправилась в сторону гавани, но тут вдруг ее схватила за локоть настойчивая служанка. Кохаку обернулась и непонимающе посмотрела на Хеджин: губами та держала ленту и сверлила госпожу недовольным взглядом, отчего заставила ее виновато рассмеяться. Не говоря ни слова, Хеджин вытащила волосы Кохаку из-за шиворота и в мгновение ока наспех заплела косу, связала лентой, лишь после этого кивнула и позволила отправиться в путь.

Глава 11. Лазурит в череде неожиданных встреч

Прибывшие в гавань корабли издавали сильный гул, режущий уши. Голова Сюаньму вскоре разболелась не только от шума, но и от постоянно мелькающих перед глазами людей – те метались туда-сюда, куда-то спешили. Он предпочел бы избежать этого места – если и возвращаться в Цзяожи, то можно отправиться более длинным путем по суше, но сейчас нуна и ее слуги решили, что добираться до Анджу будет проще с торговцами. Именно в гавани, неподалеку от городской стены, они решили отыскать подходящий караван. Зачем понадобилось туда – нуна не сказала, но, видимо, об этом говорилось в записке ее матери.

Сюаньму держался в стороне, пока нуна высматривала людей, подходила к ним, общалась. Вдруг его окликнул женский голос:

– Монах Сюаньму!

Впервые за месяц его пребывания в Сонгусыле имя Сюаньму не исказили. Он обернулся и увидел деву в одежде простых жителей Цзяожи, чье лицо показалось на удивление знакомым, но он не мог вспомнить, где видел ее раньше.

– Монах Сюаньму, я вас сразу узнала! – Она подошла к нему, протянула руку, словно хотела схватить за рукав, но тотчас опустила. – Дева Ли, дева Ли!

И имя звучало знакомо.

Сюаньму поймал на себе сердитый взгляд нуны, которым она пыталась прожечь в нем дыру. Холодок пробежал по спине, и монаху стало не по себе, словно он совершил ошибку, но даже не догадывался какую.

– Монах Сюаньму! – радостно воскликнула вторая, богато одетая в яркий фиолетовый ханьфу и со множеством украшений. Часть волос была затянута наверху и скреплена заколкой, остальные спадали на спину ровным водопадом. Где-то Сюаньму уже видел и ее.

Он слегка нахмурился, роясь в памяти. Перед отплытием в Сонгусыль он поймал каппу в доме семьи Ли, в благодарность ему предоставили место на корабле. Одна из этих девушек была молодой госпожой Ли, в комнате которой скрывался каппа, а вторая, видимо, ее служанка, но имя Сюаньму позабыл. Почти месяц прошел уже, а такие мелочи долго не задерживались в его голове.

– О, вы знакомы! – Он обернулся и увидел, как нуна насильно натянула на себя улыбку и постаралась выглядеть милой и доброжелательной. – Тоже к нам из Цзяожи пожаловали?

Молодая госпожа Ли смерила ее снисходительным взглядом и приподняла подбородок:

– Верно, а ты служанка монаха Сюаньму?

Щеки нуны вмиг покраснели, а губы превратились в тонкую полоску. Казалось, она сейчас взорвется от ярости, но нуна быстро восстановила дыхание и снова заставила себя улыбнуться, зато ее собственная служанка, а вместе с ней и евнух чуть не испепелили взглядом деву из Цзяожи.

– Нет, мы друзья, а вы кем ему приходитесь?

Молодая госпожа Ли посмотрела на свою служанку, та решительно выступила вперед и заговорила:

– Уважаемый монах Сюаньму спас деву Ли от ужасного существа.

– И зачем же дева Ли пожаловала в Сонгусыль?

На щеках богато одетой девушки появился румянец, она смущенно потупила взор и уставилась на свои ноги, косясь в сторону Сюаньму.

– Господин Ли привез товар из Даогу и теперь распоряжается, чтобы его развезли по городам Сонгусыля. Дева Ли – единственная наследница дома Ли, поэтому моя госпожа помогает своему отцу.

– Что же, всего хорошего, а нам надо идти, – заявила нуна, прикрыла глаза и схватила Сюаньму за руку, да так сильно, что едва не оцарапала его кожу сквозь толстый слой шэньи. Однако монах не сдвинулся с места.

Нуна искала торговцев, держащих путь в Анджу, поэтому на всякий случай он решил узнать:

– В какие города вы направляетесь?

– Цянцян? – Молодая госпожа Ли в надежде обернулась к своей служанке, но та виновато опустила голову и развела руки в стороны. Цянцян – так ее звали.

Нуна еще сильнее впилась ногтями в его руку – удивительно, что ткань не порвалась. Обычно молчаливый Сюаньму нахмурился и заставил себя задать последний вопрос:

– В Анджу?

Точь-в-точь повторить за нуной было тяжело, но он приложил все усилия, чтобы звучало похоже.

– К сожалению, я не знаю местных названий. – Она улыбнулась и обратилась к служанке: – Цянцян, выясни у батюшки.

Цянцян поклонилась и направилась к толпе мужчин, спускавших тяжелые ящики и бочки с корабля и переносивших их на специально расстеленные покрывала. Рядом стояли лошади, которых еще не успели нагрузить.

– Зачем тебе в Анджу?

Молодая госпожа Ли подошла слишком близко, почти прикоснувшись к нему плечом, в то время как нуна впивалась в него только сильнее и пыталась оттащить назад. Сюаньму взглянул на последнюю, поддался и немного отошел – лишь после этого она ослабила хватку, но продолжала смотреть на молодую госпожу так, словно вырезала иероглифы на кости.

Он и сам не знал, для чего они направлялись в Анджу: нуна так и не рассказала.

– Госпожа, не суйте свой нос в чужие дела.

Хотя нуна и была принцессой Сонгусыля, к молодой госпоже Ли она обращалась вежливо, в то время как та фамильярничала с ней. Сюаньму только сейчас обратил внимание на наряд нуны – простой и коричневый, а не солнечно-желтый – и осознал, что она притворялась простолюдинкой.

– Молодая госпожа! – издалека донесся довольный голос Цянцян. – Часть товара повезут в Анджу!

Служанка мчалась к остальным. Ее слова обрадовали молодую госпожу Ли, но почему-то еще сильнее разозлили нуну – Сюаньму не понимал, что происходило с последней. Она же собиралась отправиться в Анджу вместе с торговцами, или он не так ее понял?

– Сейчас я все улажу, – решительно заявила молодая госпожа Ли. – Монах Сюаньму, ты поедешь с нами?

Он бросил взгляд на нуну, надеясь, что та ответит сама. Однако нуна хоть и перестала пытаться разорвать его плоть, но по-прежнему молча сжимала локоть и сердито смотрела в сторону молодой госпожи Ли.

– М, – выдал он и слегка прикусил нижнюю губу, не понимая, как себя вести.

Молодая госпожа Ли и ее служанка на время покинули их. Издалека Сюаньму видел, как первая махала руками и что-то кричала взрослому мужчине, должно быть ее отцу. Но из-за сильного шума в гавани сложно было разобрать, о чем они говорили, да и не то чтобы он пытался. Вскоре Цянцян вновь бежала к ним сообщить вести, как вдруг за их спинами раздался мужской голос:

– Нуним, ты что тут делаешь?

Обернувшись, они увидели друга нуны Чинхёна с аккуратно убранными в пучок волосами и повязкой на лбу, на щеке у него осталось пятно от чернил, которое он либо не заметил, либо не сумел оттереть. Несмотря на свой в целом опрятный вид, он казался уставшим и вспотевшим, вдобавок в руках держал два больших деревянных ящика.

От звука его голоса нуна просияла, на лице наконец-то появилась неподдельная улыбка.

– Чинхён-а! Ищем компанию в Анджу.

– В Анджу? – переспросил он и отступил на шаг назад, едва не уронив два ящика. – Зачем вам туда?

Он прошелся взглядом по присутствовавшим, задержался на незнакомой ему Цянцян и вновь вернулся к нуне.

– Ну-у... – задумчиво протянула она и виновато прикрыла глаза. – Пока не могу рассказать, прости. Но можешь поехать с нами, если хочешь!

Она так уверенно и без раздумий предложила ему отправиться с ними и в то же время настолько решительно настроилась против чужаков, что Сюаньму стоял в стороне и непонимающе смотрел на эту загадочную деву. Принцесса Сонгусыля, лиса с волшебными силами – что еще она скрывала?

Чинхён одновременно улыбался и хмурился, пока в итоге не произнес:

– Не горю желанием пересекаться с родными.

Нуна опустила взгляд, уголки ее губ слегка дернулись, но она быстро собралась с мыслями и ответила:

– Если передумаешь, тебе всегда рады.

– Уважаемый монах, если вы собираетесь в Анджу, – наконец смогла вмешаться Цянцян и никого не перебить, – то торговцы с девой Ли собираются выдвигаться. Если пожелаете, для вас всегда найдется место.

– Я не один, – холодно уточнил Сюаньму, не спеша соглашаться.

– Для вас и ваших друзей, – добавила молодая госпожа Ли, хотя между ее бровей пролегла морщинка.

Монах бросил взгляд на нуну – не ему решать.

– Хорошо, мы примем предложение.

Цянцян вежливо поклонилась:

– Прошу. – Она указала в сторону каравана людей с уже нагруженными лошадьми.

– До встречи, Чинхён-а. – Нуна легонько ударила друга кулаком по руке, так что тот пошатнулся и посильнее вцепился в ящики, но не возмутился и только улыбнулся ей.

Она первой прошла мимо Цянцян, схватив Сюаньму за руку и отпустив лишь через несколько шагов, служанка Хеджин и евнух Квон молча последовали за ними, а Цянцян двинулась последней.

Торговцев оказалось человек двенадцать. На двух нагруженных повозках сидели по два человека и следили, чтобы ничего не вывалилось, а остальные ехали на лошадях, часть животных несли тяжелые мешки без всадников. Сюаньму не знал, какого размера обычно бывали караваны, но этот не выглядел большим. Дева Ли уже сидела верхом, мужчина подвел ее лошадь за поводья ближе к только прибывшим, и она заговорила:

– Монах Сюаньму, вот лошадь. – Другой мужчина указал на темно-коричневого жеребца. – Ваши друзья могут расположиться на повозках.

Покойный шифу никогда не учил своих подопечных ездить верхом; более того, по его твердым убеждениям, лучше всего передвигаться пешком – ходьба закаляет тело и дух. Если бы Сюаньму путешествовал в одиночестве, он бы добирался до Анджу на собственных ногах; даже из Цзяожи в Сонгусыль он мог бы дойти без лошадей, пусть путь и занял бы несколько месяцев, но на кону стояли жизни невинных людей, а семья Ли тогда пригласила его на борт корабля. Вместо того чтобы залезть на лошадь, он обернулся к нуне и поинтересовался:

– Поедешь?

Она пронзила его очередным недовольным взглядом.

– Это твоя лошадь, а мы на повозке потеснимся.

Определенно злилась...

– Нуна. – Лазурные глаза пересеклись с сердитыми янтарными, Сюаньму вытянул руку: – Прошу.

– Монах Сюаньму! – расстроенно позвала молодая госпожа Ли. Нуна посмотрела на нее, хитро улыбнулась и приняла помощь монаха, схватилась за его руку и взобралась на лошадь.

Она взяла поводья, легонько дернула ими, и темно-коричневый конь сделал несколько шагов. Нуна дернула еще раз – тот повернулся и прошелся вперед.

– Едем?

Сюаньму собирался помочь служанке нуны залезть в повозку, но та справилась сама и уверенно расположилась между ящиками с товаром, а вот евнух Квон оступился и чуть не свалился. Сюаньму поймал его со спины и придержал, пока тот, извиняясь и благодаря, не уселся с краю. Монах тоже забрался следом и опустился напротив, поглядывая на нуну. Так они двинулись в путь.

Нуна вскоре прискакала к повозке, тогда Хеджин поднялась и пересела поближе к Сюаньму, негромко переговариваясь со своей госпожой; в это же время дева Ли что-то фыркнула и подъехала с другой стороны, ближе к евнуху Квону; она прокашлялась и повысила голос:

– Уважаемый монах, как жизнь в Сонгусыле?

Неприятная тяжесть сжала его грудь. Он ощущал, насколько сильно не хотел сейчас с кем-либо общаться. За дни, проведенные в компании нуны, он уже и позабыл, что в обычное время предпочитал уединение и тишину; а с нуной – даже если она злилась, обижалась, вела себя странно – все равно было так приятно находиться рядом, что он перестал замечать неудобства. Но Сюаньму не мог просто молчать, тем более это молодая госпожа Ли предложила им место в караване, поэтому заставил себя ответить:

– Неплохо.

За спиной послышался негромкий смешок нуны.

– Где ты остановился? Чем тут занимаешься? Ловишь нечисть? Здешняя нечисть страшнее, чем в Цзяожи?

Если бы отсутствовала необходимость добраться до Анджу, он бы сейчас спрыгнул с повозки и спрятался за близрастущими деревьями, а оттуда сбежал бы в противоположную сторону, залез в пещеру поглубже и не высовывал нос. Со своей плохой памятью он еще и позабыл первые вопросы в тот миг, когда молодая госпожа Ли озвучила их, поэтому в итоге лишь пожал плечами, чтобы хоть как-то среагировать.

– Когда в Цзяожи собираешься вернуться? Какие дела остались в Сонгусыле? Для чего понадобилось в Анджу?

Месяц назад Сюаньму считал нуну болтливой, а сейчас мечтал о том, чтобы повозка провалилась сквозь землю, – только бы не слышать этот треп.

Он почти не помнил молодую госпожу Ли, когда они познакомились в Цзяожи. Вернее, ее образ и вовсе не запечатлелся в его памяти: она была девой из знатной семьи, где он поймал каппу, ее отец предоставил ему место на корабле. А как она себя вела и что говорила, вылетело из головы совсем. Куда важнее было помнить всю нечисть и методы борьбы с ней, эти знания Сюаньму часто повторял и проговаривал про себя, а все остальное забывал.

– М.

Он надеялся, что хотя бы на один из вопросов можно было дать утвердительный ответ.

Со спины снова послышался смешок. Краем глаза Сюаньму заметил, что плечи Хеджин тоже вздымались и опускались, но хотя бы она смеялась без звука.

Он спрятал руки в рукава, опустил голову и прикрыл глаза – решил притвориться, что задремал. Ветер дул в лицо и морозил левую щеку, поскольку Сюаньму сидел боком. Поначалу дорога была ровной и широкой, повозка лишь изредка подпрыгивала на неровностях, но чем дальше они отъезжали от Сонбака, тем больше кочек появлялось, поэтому вскоре его начало укачивать и подташнивать – даже на корабле такой проблемы не было, хотя он слышал истории о морской болезни. Сонгусыль оказался гористой страной. Если столица располагалась у моря на равнине, то чем дальше они отъезжали, тем больше холмов возникало на их пути; вскоре дорога начала петлять вокруг невысоких гор.

Сюаньму ни с кем не общался и не вслушивался в разговоры сидящих рядом, а дремал большую часть времени. В один момент он сунул руку в синий шэньи, нащупал мешочек и запустил в него пальцы: фурин в форме лисьей головы, который прошлой ночью выпал из его одежды, находился при нем. Пока нуна спала, Сюаньму в драконьем теле слез с ее кровати, отыскал колокольчик в углу, подобрал его хвостом и едва не разбудил принцессу мелодичным звоном, но все-таки дотащил до сундука. Лапами он не смог отворить крышку, однако изнутри выглянул каса-обакэ и помог забраться. Маленький дракон, плотно обмотав фурин длинным тонким хвостом, подлетел и нырнул в одежду, где отыскал свой шэньи и заодно мешок с парой оставшихся монет, куда и спрятал подарок для нуны. Убедившись, что тот в целости и сохранности, он свернулся калачиком на краю подушки нуны и заснул. Сюаньму не представлял, как преподносить кому-либо подарки, поэтому не спешил вручать его.

Монах не заметил, когда солнце опустилось за горизонт. Он не сомневался, что караван успел проехать несколько десятков ли, но сам без притворства продремал большую часть пути и проснулся только после того, как повозка резко затормозила. Торговцы решили сделать привал. Тем более передвигаться ночью было опасно: в темноте и так почти ничего не видно и могли напасть разбойники.

Тело неприятно ныло от неудобной позы, в которой он провел весь день, но утомившимся он себя не ощущал.

– Я постою на страже, – предложил Сюаньму, пока торговцы выясняли очередность караула.

Молодая госпожа Ли сонно посмотрела на него, но интонация прозвучала удивленно:

– Монах Сюаньму, тебе надо отдохнуть!

– Еще успею.

– Я поделюсь с тобой запасными одеялами! – радостно воскликнула она и потерла слипающийся глаз. За ее спиной стояла служанка Цянцян со свернутым бельем, прижатым к груди.

Сюаньму взглянул на спрыгнувшую с лошади нуну – та стояла в стороне в окружении слуг, уставшая и потягивающаяся, она оживленно что-то говорила и одновременно с этим зевала. Не хотелось, чтобы ей пришлось спать на холодной и грязной земле.

– Отдай их нуне.

Цянцян, продолжая обнимать одеяла, смотрела на свою госпожу исподлобья и ничего не говорила, дожидалась указаний.

– Это ее имя? – поинтересовалась молодая госпожа Ли. – Нуна – ее так зовут?

– Не знаю.

По отношению к ней окружающие часто говорили «нуна» и «нуним», но Сюаньму не догадывался, чем являлось это слово: именем, прозвищем или чем-то еще. Может, просто обращение к другу или кому-то знатному.

– Монах Сюаньму, кем все-таки эта дева приходится тебе?

Любопытные глаза молодой госпожи Ли и Цянцян внимательно следили за его лицом, а он повернул голову и посмотрел на нуну.

«Не знаю».

С его губ не сорвалось ни звука. Он молча отошел к торговцам, договорился с ними и затем расположился на камнях, пока остальные готовились ко сну. Издалека он поглядывал в сторону нуны: Цянцян отдала ей одеяло, и теперь нуна завернулась в него вместе со своей служанкой и расположилась на покрывале, постеленном на траве. Сильный холодный ветер завывал вокруг холма, с хрустом ломал тонкие ветви деревьев и пытался сдуть разложенные вещи, но торговцы как следует все прижали собранными камнями.

Сюаньму сел в позу лотоса, положил руки тыльной стороной ладони на колени и собирался помедитировать, но вместо этого отвлекался, открывал глаза и устремлял взор на нуну. Как только осознавал, что делает, резко отворачивался и опускал голову, словно совершал нечто непристойное, пытался скрыть следы. Одновременно с этим он гадал, кем же все-таки она приходилась ему: другом? Сестрой? Просто нуной, такой родной и хорошей, что он даже не горел желанием возвращаться в дом, в котором провел последние двадцать лет своей жизни?

– Монах Шуаньму.

Потеряв бдительность, он вздрогнул и резко обернулся – мужской голос застал его врасплох. Евнух Квон приблизился и опустился рядом на камень, потирая плечи от холода и дуя на ладони, стараясь согреть их. Головной убор в виде ступеньки немного сполз на лоб.

– Не знаете, зачем при... – Евнух Квон закашлялся, едва не назвав нуну принцессой, но быстро поправился. – Не знаете, зачем понадобилось в Анджу? Все-таки неблизкий город.

– Нет, – тихо ответил Сюаньму, боясь разбудить отдыхающих.

Некоторое время они сидели молча: монах отвлекся от мыслей и вслушался в окружающий мир – ветер завывал, прижимал траву к земле и хрустел старыми ветвями, которые срывал и ронял на землю, насекомые стрекотали в далеких кустах, поблизости жужжала одинокая муха. Евнух Квон ерзал на камне и растирал руки, продолжал дуть на них и негромко жаловаться на холод, но не выдержал тишины и вскоре обратился к Сюаньму:

– Монах Шуаньму, что вас связывает с при... кхм, с моей госпожой?

Монах пожал плечами, не зная ответа на этот вопрос. Вернее, он уже понимал и верил, что их связывало общее прошлое, о котором ничего не помнил. Но было ли что-то еще?

– Тогда что вы думаете о ней?

«Она сокровище, которое я хочу защищать».

– Может, она хочет казаться храброй, бросается на защиту слабых, необдуманно себя ведет и смело лезет в драки... – продолжал евнух Квон.

«Я заметил».

– Но порой она тоже ошибается. Испытывает страх. Плачет от боли.

«Я хочу уберечь ее от ошибок... Помочь найти верный путь. Спрятать от всех страхов, ужасов и печалей этого мира, укутать теплым одеялом и унести далеко, как можно дальше от всех чудовищ и опасностей».

– Однако моя госпожа никогда не сдается.

«Нуна сильная и свободная, никто не отберет у нее этого».

– Когда терпит неудачу, она плачет, бросается вещами, некоторые даже ломает, но собирается с силами и все равно находит выход.

От его слов по спине Сюаньму пробежали мурашки, грудь наполнилась теплом, нежностью.

«Она... невероятная».

– При... госпожа часто сбегает. – Евнух Квон вздохнул с сожалением. – Я не уверен, что всегда смогу быть рядом. Ни я, ни Хеджин. – Сюаньму почувствовал его взгляд на себе и приоткрыл глаза. – Что бы вас ни связывало... – Он сделал небольшую паузу и мягко улыбнулся. – А я вижу, как госпожа к вам относится...

Сюаньму повернул к нему голову.

«Как?»

Евнух не ответил на его молчаливый вопрос.

– Уважаемый монах Шуаньму, прошу, защитите мою хрупкую госпожу.

«Я... буду рядом с ней и защищу мою нуну».

– М.

– Спасибо.

На этом закончился их странный диалог, где говорил исключительно евнух Квон, а Сюаньму лишь под конец издал «м». Выросший вдали от простых людей, монах их не понимал, многие чувства, эмоции, поступки оставались для него загадками. Евнух, продолжающий растирать свои плечи и ерзающий на холодном камне, оказался добрым и заботливым человеком. Нуну окружали хорошие друзья и близкие, и в их числе каким-то образом оказался сам Сюаньму: нуна заметила его в толпе, узнала и не отпустила.

Среди дальних ящиков послышалось шуршание и как будто очень тихое, несвязное бормотание.

– Что это? – испуганно зашептал евнух Квон и вздрогнул, косясь в сторону источника звука.

Сюаньму мгновенно извлек из одежды бумажный талисман, коснулся его четками и зажег. Он прошел несколько шагов, ступая бесшумно, евнух подскочил с места и засеменил следом.

Голубоватый свет попадал на траву и вскоре добрался до ящиков. Сюаньму не заметил ничего необычного – все верхние оказались закрытыми, поэтому он наклонился и осмотрел товар, присел на корточки и заглянул вглубь, но так ничего и не увидел.

– Монах Шуаньму, снова нечисть бесчинствует? – услышал он испуганный шепот евнуха Квона.

«Возможно, просто ветер?»

Сюаньму пожал плечами, погасил талисман и вернулся на камень, однако на этот раз медитировать не пытался, а внимательно поглядывал на ящики. Трусливый евнух не отставал от него ни на шаг, поэтому тоже расположился рядом, но постоянно вздрагивал и вертел головой, готовый в любой момент спрятаться за спиной более опытного охотника на нечисть.

Больше за ночь ничего не случилось. Один из торговцев проснулся под конец часа Быка^[83] и предложил сменить Сюаньму, но тот вежливо отказался, сообщив, что проспал весь день пути и спокойно посидит до утра. Тяжелая голова евнуха Квона, давно успокоившегося и задремавшего, лежала на его плече. Сюаньму не хотел нарушать сон человека, сидел ровно, почти не шевелился и с торговцем говорил шепотом.

Четыре дня пролетели незаметно и спокойно. В светлое время Сюаньму дремал на повозке, а ночью бодрствовал и следил за спящими. Торговцы вставали на рассвете и отправлялись в путь, каждые несколько часов делали привал, а с наступлением темноты отдыхали. Больше ничего странного не происходило, никто не скребся в ящиках, поэтому Сюаньму решил, что в первый раз просто ветер неудачно пошумел. Местность становилась все более гористой, поэтому они ехали медленнее, чем в первые дни, чтобы не измотать лошадей.

Евнух Квон приходил к нему по вечерам и помогал следить, но довольно быстро засыпал. От верховой езды нуна уставала и валилась с ног, но в одну из ночей заметила, как Сюаньму и евнух Квон расположились на возвышении в слабом голубоватом свечении талисмана, тогда она перенесла к ним их с Хеджин одеяло и там и заснула. В следующий раз к ним также переместилась молодая госпожа Ли со служанкой Цянцян, попыталась сдвинуть нуну и занять место у ног Сюаньму.

– Ложитесь с разных сторон... – не выдержав ругани, предложил он в итоге.

Они зафыркали, отвернулись друг от друга и заспорили, кто будет лежать со спины Сюаньму, а кто – у него на глазах. В итоге он развернулся и сел на бревне боком, но тогда они умудрились разругаться, кто окажется по правую сторону, а кто – по левую.

– Как-нибудь уже лягте! – Сюаньму устал и мечтал лишь о тишине.

Он снова сел ровно. Нуна оказалась в одной постели с молодой госпожой Ли, а служанки улеглись вместе за его спиной.

На четвертое утро солнце заволокли темные тучи. Заспанные торговцы поднялись и начали собираться, когда полил дождь. Чтобы товар не намок, над ним соорудили навес из ткани, однако та все равно пропускала воду. Поначалу капли дождя барабанили по ее поверхности, но вскоре протекли и застучали по ящикам.

Поблизости не было деревень: одни леса, холмы и горы.

– В нескольких часах езды отсюда должен быть постоялый двор. – Старший торговец указал в сторону высокой горы. – Подождем немного в лесу, может, утихнет, а затем двинемся в путь.

Они перекусили холодной мокрой едой – даже костер не развести, – а дождь все не заканчивался, но, к счастью, сильнее тоже не шел. Зонтов с собой ни у кого не оказалось, пользовались специальными бумажными покрывалами, популярными в Цзяожи. У нуны была с собой накидка, которую она ранее натягивала на голову, но та постоянно сползала, поэтому в итоге девушка бросила ее на ящики.

– Давайте выдвигаться, – со вздохом решил старший торговец и забрался на козлы одной из повозок.

Нуна приблизилась к Сюаньму, поднялась на носочки и шепнула:

– Вот бы дракон разогнал тучи!

Никто из окружающих ее не услышал, а монах сглотнул. Он сумел воспользоваться драконьими силами лишь раз – в момент опасности, а сейчас совсем не чувствовал их. И даже если бы был способен на это, не превращаться же в дракона на глазах у людей.

Однако нуна не злилась, а хитро улыбалась, глядя на него своими янтарными глазами.

– Жаль, зонтов с собой не взяли, – добавила она, отвернулась от Сюаньму и с легкостью взобралась на коричневого жеребца.

Монах почуял неладное, но никак не среагировал и расположился на краю промокшей повозки, где уже сидели Хеджин и евнух Квон. Тонкий доупэн остался где-то в сундуке нуны – она забрала лишь основную одежду, поэтому он мерз в собственных вещах, пришлось довольствоваться предложенным Хеджин бумажным тонким покрывалом, под которым они спрятались с головой. Дождь настойчиво барабанил, но хотя бы своеобразный навес защищал их от бушующего ветра.

Сюаньму услышал приближающийся топот копыт, за которым последовал смех нуны.

– Точно стоило взять зонты, – хихикнула она, а монах высунулся из-под навеса.

Только она это проговорила, как покрывало, которое по краям держали Сюаньму и Хеджин, провисло под какой-то тяжестью, словно сверху закинули камень. Страх промелькнул в глазах последней, но служанка не закричала, а наклонилась и осторожно выглянула. Сюаньму сделал то же самое, и взгляд его зацепился за узкую красную макушку каса-обакэ, которого они оставили в сундуке с одеждой. Неужели это существо следовало за ними все четыре дня? И каким образом ему удалось оставаться незамеченным? Нуна говорила, что они могут прятаться в деревьях и бумаге, видимо, еще и перемещаться...

Сюаньму снял с головы покрывало и посмотрел на скакавшую рядом нуну: добрая улыбка сияла на ее лице, а янтарные глаза светились радостью, словно две звездочки, пробившиеся на ночном небе сквозь густые облака. Она не казалась удивленной, за что поймала на себе осуждающий взгляд собственной служанки. Евнух Квон вздрогнул, но, уже знакомый с каса-обакэ, заставил себя успокоиться – даже рот зажал, чтобы не закричать.

С противоположной стороны повозки верхом ехала молодая госпожа Ли, также укрывшись теплой накидкой, чтобы не замерзнуть и не заболеть под дождем. Заметив оживление, она обернулась в сторону Сюаньму. И разжала пальцы. Поводья выскользнули, молодая госпожа Ли накрыла лицо руками, после чего ее пронзительный крик разнесся на несколько ли. Конь под ней заржал и рванул вперед.

– Дева Ли! – испуганно закричала Цянцян.

– Молодая госпожа! – Двое торговцев на лошадях немедленно бросились за ней, пока молодая госпожа не упала на землю.

Только Сюаньму отвернулся от них и приподнялся, чтобы поймать каса-обакэ, как нуна вытянула одну руку, и красный зонтик целиком показался из-за ткани и бросился в ее объятия, приговаривая:

– Ф-фня? Аи... Фья?

Сюаньму показалось, что тот не просто бессмысленные звуки издавал, а то ли хныкал, то ли на что-то жаловался. Даже если нуна не понимала его, она все равно погладила по бумажной поверхности и заботливо ответила:

– Все-все, малыш, не бойся, страшная аджумма^[84] больше не напугает тебя.

– Моя госпожа, – Хеджин обвела ее очередным осуждающим взглядом, – вы ведь знали, что оно следует за нами?

– Я?! – удивленно переспросила нуна и высоко подняла брови. – Конечно нет!

Сюаньму вздохнул, но вслух ничего не сказал.

Вскоре торговцы вернулись с молодой госпожой Ли. Она держалась за спину одного из мужчин и ехала на его лошади, а ее перепуганного коня вели рядом за поводья. Ее пересадили на вторую повозку, чтобы она успокоилась и отошла от шока, Цянцян тут же накрыла свою госпожу промокшим покрывалом и принялась растирать плечи. Сюаньму, Хеджин и евнух Квон отказались от предложения ехать верхом, поэтому коню девы Ли временно пришлось скакать без всадника.

Сюаньму был удивлен, что молодая госпожа не требовала избавиться от каса-обакэ. Пусть она сильно перепугалась, но ничего не сказала, а специально села к ним спиной и какое-то время продолжала молчать.

– Рури! – негромко окликнула нуна. – Мы так и не назвали нашего каса-обакэ.

Видимо, она ждала его ответа.

– Я не удивлена, что ты назвал мышонка Чиком.

– Я назвал его Чжи – в Цзяожи так мыши пищат.

– В Сонгусыле они пищат «ччик-ччик», ха-ха-ха! А дождик в Тигусе капает «ситосито»!

В воспоминаниях нуна радостно смеялась.

– С каким звуком идет этот дождь? – Сюаньму указал замерзшей мокрой рукой в небо.

– Дзадза?^[85] – Она растягивала оба слога. Звучало больше как «дза-а-дза-а».

– Значит, Дзадза.

– Это имя?

– М.

Лицо нуны просияло от радости.

– Малыш, отныне тебя зовут Дзадза!

– Фзафза?

Каса-обакэ попытался повторить за ней, его большой желтый глаз завертелся от приложенных усилий.

– Почти! Дзадза.

– Фзафза.

– Не-ет, Дзадза.

Зонтик высунул длинный язык и свернул его, как складывают одеяло после сна, но больше ничего не произнес.

– Ладно, Дзадза, ты все равно молодец. – Нуна прижала его к своей груди и крепко обняла, затем усадила перед собой на лошадь.

Некоторое время Сюаньму наблюдал за ними, пока не решился спросить:

– Дзадза не может укрыть тебя от дождя?

Нуна поджала губы и задумчиво посмотрела на зонтик в руках, а Сюаньму, хоть и привыкший к плохой погоде, подтянул к себе покрывало и накинул на плечи, пытаясь хоть как-то согреться. Над головой они его больше не держали, поэтому волосы давно промокли и прилипли к коже.

– Знаешь, Рури, может, каса-обакэ и выглядят как зонты, но они живые... – произнесла нуна, поглаживая Дзадза указательным пальцем руки, на которой он сидел, так как вторая была занята поводьями. – И я не задумывалась как-то, – заключила она, как вдруг каса-обакэ, издав привычное «фня-фня», запрыгнул на ее плечо и раскрылся.

Дождь забарабанил по его красной бумажной поверхности, и в этом звуке Сюаньму пытался расслышать «дза-а-дза-а». Желтый глаз, устремленный в сторону Сюаньму, закрывался, когда капля попадала в самый центр, и вновь вертелся, осматриваясь вокруг. Как обычный бумажный зонт, каса-обакэ укрыл нуну от дождя, словно во дворце и вовсе не нападал на нее.

– Спасибо, Дзадза, – с теплотой в голосе поблагодарила она.

Какое-то время Сюаньму посматривал в ее сторону, но вскоре уселся поудобнее, вернее, съежился, пытаясь согреться: втянул голову в плечи, нащупал металлический колокольчик в мешочке и, успокоившись, опустил руки, затем спрятал их в ледяные рукава.

Время клонилось к вечеру, а дождь все не прекращался. Уставшие, промокшие, замерзшие путники наконец-то подъехали к горе и у подножия сквозь пелену дождя и серый туман разглядели очертания постоялого двора, подогнали лошадей и устремились к спасительному укрытию. Приблизившись, они лучше рассмотрели небольшое двухэтажное здание: внутри горел свет, который создавал уют и манил к себе, но двор оставался темным и заполненным глубокими лужами, что тянулись за караваном по всей дороге. Один из торговцев спешился и зашел внутрь, пока остальные продолжали мокнуть под дождем.

– Четыре свободные комнаты! – крикнул он с порога.

Сюаньму спрыгнул с повозки и по привычке собирался помочь Хеджин, но та спустилась сама и ловко перепрыгнула лужу, а вот евнух Квон соскользнул и чуть не упал лицом в грязь, но Сюаньму успел схватить его за локоть. Евнух несколько раз кивнул ему с благодарностью, однако стоявшая в луже нога поехала дальше, поэтому монаху вновь пришлось ловить беднягу.

Их было восемнадцать человек: двенадцать торговцев, Сюаньму, нуна, молодая госпожа Ли, евнух Квон, а также служанки Хеджин и Цянцян. Логичнее всего было уложить четырех девушек вместе... Но нуна – принцесса Сонгусыля, согласится ли она делить покои с кем-то еще? В случае положительного ответа мужчинам как-то по четверо-пятеро придется занять оставшиеся три комнаты. Если это место окажется таким же небольшим, как постоялый двор в Сонбаке, где жил Сюаньму, то будет сложно уместиться.

Нуна с сидящим на плече каса-обакэ, по-прежнему укрывающим ее от дождя, не спешила слезать с лошади, а косилась в сторону Сюаньму, когда он помогал евнуху Квону удержаться на ногах. Молодая госпожа Ли и остальные торговцы скрылись внутри помещения, слуга или помощник хозяина вышел, чтобы отвести промокших и уставших лошадей в конюшни и накормить их, но нуна намеренно отвернулась. Сюаньму приблизился к ней, и их взгляды пересеклись.

– Помочь? – В его голосе прозвучала неуверенность: нуна была слишком храброй и независимой по своей натуре – вряд ли она нуждалась в помощи монаха.

Она поджала губы, продолжая всматриваться в его глаза.

Тогда Сюаньму вытянул руку, ни на что не надеясь. Нуна задумчиво посадила каса-обакэ рядом с собой на лошадь, немного наклонилась и положила руки на плечи монаха. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, к щекам Сюаньму прилил жар, но он был не в силах отвернуться. Глаза нуны блестели, губы немного дрожали, и вдруг она соскользнула.

Монах дернулся вперед и поймал ее за талию, но и нуна крепко ухватилась пальцами и повисла у него на шее. По спине Сюаньму пробежали мурашки, он застыл в замешательстве, одновременно боясь уронить ее и ощущая, как быстро колотится сердце.

– Фня-фня? – прокомментировал их действия каса-обакэ с вопросительной интонацией. А может, он и просто произнес что-то невнятное, но почему-то монаху на миг показалось, что промокший красный зонтик осуждал их.

Нуна покусывала губы, не отводя от Сюаньму взгляда. Он вновь сглотнул и бережно опустил ее на землю, словно держал драгоценность, способную разбиться от любого чиха, затем быстро сложил руки за спину и поспешил зайти на постоялый двор. Он тупо пялился себе под ноги, вспоминая поцелуй в ночь полнолуния, как вдруг его окликнул знакомый мужской голос:

– Монах Шуаньму, не ожидал встретить тебя в Ханыльсане.

За четыре дня все новые знакомые решили собраться в одном месте.

Глава 12. Янтарь поднимается в гору

Неведомая сила тянула Кохаку к Рури. Беззвездное вечернее небо скрывало ее покрасневшие щеки, по лицу текли капли дождя – такие же холодные, как и ее замерзшая кожа. Оставив ее одну, Рури ускользнул на постоялый двор, хлюпая промокшей войлочной обувью по грязи. Кохаку улыбнулась и повернулась к каса-обакэ, ожидавшему ее верхом на лошади; она вытянула руки, и Дзадза с радостным «фня» прыгнул в ее объятия, планируя в воздухе, но придавливаемый тяжестью дождя, который настойчиво продолжал барабанить.

В руках Кохаку зонтик сложился и еще больше забрызгал ее с ног до головы, но она только рассмеялась.

– Пойдем греться, Дзадза.

К щекам приливал жар от смущения, она зашла на постоялый двор и сразу поймала на себе чей-то испуганный взгляд от вида каса-обакэ. Кохаку с любопытством посмотрела на мужчину в возрасте: тот прятался за стойкой и вжимался спиной в стену, рядом с ним что-то обсуждали ее спутники.

– Ч-что это за чудовище? Уберите его!

Ранее торговцы как-то слишком спокойно отреагировали на появление каса-обакэ, лишь молодая госпожа Ли запаниковала. Возможно, из-за близости с Хунсюем по территории Цзяожи бродило больше нечисти, чем по Сонгусылю, поэтому тамошние уроженцы уже привыкли, в особенности торговцы, которые много ездили по городам и странам, а не сидели у себя в резиденции за множеством дверей и замков. Кохаку покрепче прижала каса-обакэ к себе.

– Никакое он не чудовище, – фыркнула она, но постаралась отнестись к работнику постоялого двора с пониманием. – Он безобидный, не бойтесь.

– Ханыльсан^[86] – не место для нечисти!

Вдруг где-то сбоку раздался голос. Кохаку даже подумать не могла, что услышит его по дороге в Анджу.

– Не ожидал вас здесь увидеть, прин...

Говорящий не закончил предложение, глаза Кохаку расширились от ужаса, она напряглась, сорвалась с места и со всей силы помчалась к источнику звука. Всего в нескольких ча от нее, рядом с Рури, стоял Ю Сынвон и улыбался. Вмиг оказавшись перед ним, она накрыла его губы ладонью, их взгляды пересеклись, после чего генерал закашлялся и, как только она убрала руку, поправил себя:

– Кон, дева Кон^[87].

Кохаку зажмурилась и выдавила из себя улыбку. Выкрутился он – ничего больше не скажешь.

– А вы какими судьбами, генерал Ю?

– Так ее зовут Кон, – послышался голос молодой госпожи Ли со стороны. За четыре дня пути Рури и слуги Кохаку обращались к ней не иначе как «нуна» или «госпожа», поэтому никто из каравана не знал ее имени.

Она переживала, что до короля быстро дойдут слухи об исчезновении принцессы и что он отправит поисковый отряд, чего она не просто не желала, а не могла допустить. Наложница Чха всегда заботилась о ней, растила и воспитывала как родного ребенка; если она сказала повидаться с госпожой Пён, Кохаку исполнит ее волю: из всех людей не только во дворце, но и во всем Сонгусыле ей она доверяла больше всех. Более того, наложница Чха была единственной, кто знал секрет «своей дочери».

– По делам. – Лицо Ю Сынвона просияло довольной и загадочной улыбкой.

Кохаку посильнее прижала к себе Дзадза, так, что его желтый глаз практически уткнулся в ее мокрую грудь, но зонтик зашевелил бамбуковой ножкой и забормотал что-то невнятное, пока не развернулся, чтобы видеть генерала.

– Каким же делам? И как давно вы покинули Сонбак?

– Сразу за вами, дева Кон, – насмешливо ответил Ю Сынвон, в его золотистых глазах, напоминающих медовое печенье на ее голодный желудок, блестели озорные огоньки, отражающиеся в свете одиноких бумажных фонариков. Кохаку недоуменно изогнула брови: получается, он знал, что она сбежала из Сонбака, и последовал за ними? Но как он тогда умудрился обогнать их?

Она ужасно хотела переспросить и разобраться в смысле, вложенном в слова «сразу за вами», но заставила себя сдержаться.

– Вот как, – просто проговорила Кохаку и прикусила нижнюю губу. Неужели Ю Сынвон следил за ней? Но они вроде помирились и решили доверять друг другу после разговора в заброшенном храме...

На шее из-под его темного турумаги^[88] выглянула мышиная голова: Чик выполз из-под ткани и оказался у генерала на плече. Кохаку непонимающе смотрела на обоих: во-первых, теперь она догадывалась, что эти дни Чик пропадал в компании Ю Сынвона, а во-вторых, они сговорились и что-то замыслили?! Она могла лишь гадать: оба ничего не собирались объяснять и только невозмутимо смотрели на нее.

– Слышал, вам не хватает комнат, – хитро перевел тему генерал. – Дева Кон, не согласитесь ли вы разделить со мной покои?

Кохаку заметила, что Рури напрягся и отошел на несколько шагов в сторону, а она сама изогнула брови. Торговцы, оставшиеся в помещении, бросили на генерала осуждающий взгляд, но только покачали головами и вслух ничего не сказали.

– Вы серьезно, генерал Ю, хотите разделить покои с чистой и невинной девушкой до брака?

– Оя-оя, дева Кон, – он вновь сделал слишком сильный акцент на обращении, – теперь мы заговорили о браке?

– Госпожа... – Хеджин незаметно подкралась со спины с вежливо опущенной головой.

– Что-то случилось?

– Пойдемте.

Служанка и госпожа прекрасно понимали друг друга и доверяли без лишних слов; Хеджин не попросила бы без повода уйти с ней, а может, посчитала, что разговор с Ю Сынвоном ни к чему не приведет, поэтому решила увести принцессу, пока та не наделала глупостей и при своем вспыльчивом характере не разрушила постоялый двор. Кохаку, прищурившись, посмотрела на генерала Ю и мышонка Чика, как бы намекая, что следит за ними, перевела взгляд на Рури, который успел отойти к стене, затем повернулась, чуть подкинула сползающий зонтик и последовала за служанкой.

Они миновали стойку, прошлись по коридору с комнатами, где остановились у последней двери. Хеджин отворила ее и пропустила Кохаку перед собой. Внутри находилась невысокая деревянная бочка, над которой поднимался пар, на скамье поблизости лежали полотенца и простой сухой светло-коричневый ханбок.

– Вам надо согреться, госпожа.

Каса-обакэ каким-то образом чувствовали воду и тянулись к ней. Хотя Кохаку не помнила их купающимися на горячих источниках Тигусы, но они часто скакали на камнях вокруг и отдыхали. Дзадза, в свою очередь, со всей силы закачался в ее руках и выскользнул, с постукиванием запрыгал к бочке. Напрягся, оторвался от земли и в следующее мгновение уже оказался на бортике, где буквально сложился пополам и свесил красную макушку вниз.

– Не утони, – рассмеялась Кохаку и услышала, как служанка закрыла дверь в комнату.

Как было бы удобно превратиться в лису и сбросить с себя всю одежду, а не снимать каждую ее часть, прилипшую к коже после дождя! Но увы, Хеджин не знала о происхождении своей госпожи, и не хотелось бы, чтобы кто-то случайно заглянул сюда и обнаружил лису. Кохаку лениво стянула с себя промокшие чогори и чхиму, оставшись в одном соккоте, но и его она также оставила на деревянной скамье, бережно положив треснувший фурин на самом верху, переступила бочку, что была чуть выше ее колен. Как только Кохаку подняла ногу и притронулась к воде, ее писк пронесся по всему Ханыльсану и наверняка эхом прозвучал в горах. Она отскочила на холодный пол, забрызгав его каплями, и едва не скинула Дзадза – зонтик резко выпрямился, пошатываясь на узком бортике, и несколько раз быстро моргнул.

– Горячо! – пожаловалась Кохаку и вздрогнула, обхватила себя руками, прикрывая обнаженную грудь и стоя боком к служанке.

– Госпожа! – В отличие от Ю Сынвона Хеджин не пыталась поддеть ее или посмеяться, а просто не называла по имени, чтобы никто не узнал сбежавшую принцессу. – Вам надо согреться, пока не простыли.

Продолжая прикрываться руками, Кохаку обернулась.

– Хеджин-а, но ведь и ты замерзла под ливнем! Тебе тоже не помешает погреться в горячей водичке.

– Только после моей госпожи, – упрямо заявила она, подошла к невысокому шкафчику со множеством ящиков, выдвинула один из них и взяла небольшую коробочку, которую поднесла к бочке, но на бортик не поставила – слишком узкий. Внутри лежали мыло, пузырьки с различными маслами и мешочки с засушенными травами.

Кохаку вздохнула, вновь подняла ногу и, зажмурившись, поднесла большой палец к воде, медленно-медленно коснулась поверхности и резко отдернула, но на этот раз Дзадза стоял настороже и не боялся упасть. Вода немного остыла. Успокоившись, Кохаку уже спокойнее опустила целую стопу, переступила через бочку и обеими ногами погрузилась в горячеватую жидкость, присела на корточки. По телу пробежали мурашки, Кохаку обняла колени, стараясь привыкнуть к температуре. Теперь уже Хеджин подошла совсем близко и поднесла коробочку к носу своей госпожи – та взяла лишь мыло, не желая долго здесь сидеть. Она предпочитала мыться самостоятельно, а не чтобы слуги очищали ее кожу от грязи, поэтому натиралась и поглядывала на Дзадза, который тоже с интересом смотрел в ответ, пока не оттолкнулся от бортика и не прыгнул на ее колено, качнулся, но в воду не упал, а устоял на месте.

Промокшая коса растрепалась и совсем не слушалась: пока Кохаку пыталась намылить спину, она постоянно трясла головой и волосы стирали всю пену.

– Позвольте мне, – предложила Хеджин и мигом вытащила ленту. Кохаку не домылась, а служанка уже распутала колтуны и расплела непослушную косу.

Раздался стук в дверь. Моментально среагировав, Кохаку приподняла голову и крикнула:

– Здесь место только на одного!

– Дева Кон, надо поговорить, – услышала она насмешливый голос Ю Сынвона, за которым последовал скрип. Совсем бесстыжий!

Хеджин мгновенно убрала пальцы из волос Кохаку и помчалась к двери, налегла на нее всем телом и захлопнула, не позволив генералу даже заглянуть.

– Сюда нельзя, – строго произнесла служанка.

– Подождите, если места только на одного, то почему вас там двое?

– Не ваше дело, генерал Ю! – хихикнула Кохаку и чуть дернула ногой, из-за чего Дзадза поскользнулся на ее колене и чуть не скатился в воду, но ловкие руки вовремя поймали его. С каса-обакэ в комнате их было трое.

– Чем вы там занимаетесь? – настаивал Ю Сынвон с явным любопытством в голосе.

– Абсолютно ничем, генерал Ю!

– А поподробнее? – Он не собирался сдаваться.

– Очень подробным ничем, генерал Ю!

Хеджин так и не впустила его, а Кохаку успела вымыться и заодно немного намылила каса-обакэ. Дзадза с интересом наблюдал за плавающими в воде пузырьками, пока не обнаружил, что и сам пенился.

– Фня... Мыф-фня?

Любопытство маленького зонтика умиляло и Кохаку, и даже ее служанку – простого человека, на которого подобные существа раньше нагоняли страх.

– Хеджин-а, тебя больше не пугает Дзадза?

Служанка приподняла брови и многозначительно посмотрела на свою госпожу.

– После того как вы в детстве принесли ведро большущих насекомых и выпустили их во дворце, я уже спокойнее ко всему отношусь, – пояснила она свою позицию, хотя во дворце явно была не в восторге от встречи с каса-обакэ. – Однако я опасаюсь, что он снова набросится на вас, если не съест целиком.

– Поэтому ты не оставила меня одну?

– Госпожа, вы бы даже мыло не нашли. – Служанка хитро улыбнулась.

– Хеджин-а, я не настолько беспомощная! – шутливо возмутилась Кохаку и хлопнула рукой по воде.

Когда она вылезла из бочки, Хеджин помогла ей одеться и также завернула волосы, тщательно вытерла их, но те все равно остались влажными, капельки стекали по спине и мочили чистый чогори, поэтому служанка накинула своей госпоже полотенце на плечи. Пока Хеджин осталась убираться, Кохаку вытерла Дзадза, взяла его на руки и вышла в коридор. Она вернулась к стойке в надежде кого-нибудь встретить и узнать, как поделили комнаты, и столкнулась с Рури – тот стоял за углом, прислонившись к стене и опустив голову, из-за чего Кохаку чуть не врезалась в него.

– Нуна, – просто произнес он.

– Ты ждал меня?

– М.

Он кивнул, их взгляды пересеклись. Лазурные глаза недолго рассматривали ее лицо, задержались на влажных волосах, Рури уже собрался смущенно отвернуться, как вдруг Дзадза посчитал необходимым сообщить о своем присутствии, покачался и пробормотал:

– Фня-фня.

– Что ты хотел? – уточнила Кохаку, раз Рури не спешил продолжать разговор. Даже смотреть в глаза не решался.

– Генерал Ю... – Он замялся и сглотнул, но все равно поднял голову и взглянул на нее. – Предложил разделить с ним комнату, мне и твоему слуге.

– Какой щедрый! – фыркнула Кохаку. – Разве тут так мало комнат? Кто их позанимал?

– Слышал про госпожу с вуалью, но не видел.

Он внимательно смотрел в янтарные глаза, заставляя их обладательницу смущенно отвести взгляд, к его щекам прилил легкий жар. Кохаку подтянула спадающее со спины полотенце и вновь обняла Дзадза.

– Получается, нам с Хеджин придется тесниться с девой Ли, – протяжно вздохнула она, но расстраиваться не спешила. Все равно останутся здесь только на одну ночь, а завтра предстояло пересечь горную цепь, за которой и находился крупный город Анджу.

Горы тянулись в ширину и пересекали чуть ли не всю страну, поэтому обогнуть их было практически невозможно. Торговцы и другие путники проходили по давно протоптанным тропам, правда, порой в пути их поджидали разбойники.

– Где ее комната? – поинтересовалась Кохаку, не дождавшись от Рури никакой реакции.

– Я провожу.

Они вернулись к стойке и подошли к деревянной лестнице, которая вела на второй этаж. Наверху они сразу оказались в коридоре, освещенном парой зажженных фонарей. Всего здесь было восемь комнат, и каждую из них кто-то успел занять.

Рури прошел мимо нескольких дверей и наконец остановился у предпоследней.

– Сюда.

– Спасибо, Рури, и доброй ночи, – с улыбкой пожелала Кохаку, на что ее друг кивнул и зашел в комнату напротив.

В проходе она заметила Ю Сынвона и евнуха Квона, последнему помахала и вдруг зевнула. Верховая езда утомила. Только Кохаку собралась приотворить дверь, как до нее донеслись слова молодой госпожи Ли.

– И что они нашли в этой Кон? – говорила та с возмущенной интонацией. – И монах, и генерал глаз отвести не могли от этой девицы!

– Верно-верно, госпожа! – поддакивала ей служанка. – Пусть одного заберет себе, а второго – нам.

Послышался стук – должно быть, эта Ли хлопнула рукой по полу и айкнула от боли.

– Ну уж нет! Обоих нам!

Может, сразу себе? У Кохаку складывалось плохое мнение о молодой госпоже из Цзяожи.

Врываться к Рури и Ю Сынвону не хотелось – и не бросать же Хеджин одну? – поэтому ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и уверенно зайти в комнату.

– А! – пискнула молодая госпожа Ли, издалека завидев каса-обакэ с высунутым языком. – Он... ночует здесь?

Она испуганно смотрела на Дзадза, пока ее служанка молчала и не решалась подать ни звука.

– Не выгонять же его под ливень.

– Разве он не зонт?

– Дева Ли, а вы все зонты храните на улице?

Некоторое время молодая госпожа держала рот открытым, но не сумела подобрать нужные слова, затем и вовсе накрылась с головой и отвернулась.

Кохаку расположилась на свободной постели, продолжая обнимать Дзадза. Она оставила мокрое полотенце на спине, залезла под одеяло и заснула вместе с зонтиком, так и не услышав, когда вернулась ее служанка Хеджин.

Постоялый двор Ханыльсан располагался у подножия низких гор невдалеке от единственной тропы, которой пользовались все торговцы, перевозящие товар из Сонбака в Анджу и наоборот. Эти горы больше походили на холмы, которые тянулись через весь Сонгусыль.

Караван проснулся с первыми лучами солнца, плотно позавтракал и незамедлительно двинулся в путь. Как Рури и евнух Квон ни старались вести себя тише, если верить их же словам, генерал Ю все равно встал вместе с ними и посчитал своим долгом составить торговцам компанию. Он прибыл на черной лошади, идеально сочетающейся с его нарядом, однако его не сопровождали ни оруженосец, ни воин.

Кохаку не понимала, зачем Ю Сынвону потребовалось ехать куда-то далеко, еще и в одиночестве. Следил ли он за ней? А может, появились другие аккымы, из-за которых он и оказался здесь?

Она легонько дернула поводья, направляя лошадь дальше от повозки с Рури и слугами, и приблизилась к Ю Сынвону.

– Генерал Ю, вы так и не рассказали, какими судьбами здесь оказались.

– Милейшая дева Кон, – ответил он, растягивая лицо в улыбке, затем чуть наклонился к ней и понизил голос. – Увы, это не моя тайна.

Все-таки аккымы! И как она сразу не догадалась? Слишком удивилась вчера неожиданной встрече и сделала неправильные выводы.

– Фня?

Дзадза не понимал, о чем они разговаривали, но тоже хотел общаться. Кохаку улыбнулась и погладила красную бумагу; зонтик стоял на ее седле, иногда перепрыгивал на колени, но спотыкался и чуть не падал. К счастью, ловкая Кохаку успевала его поймать, поэтому он смирился со своей участью и на время остался в седле, откуда было сложнее свалиться. Генерал Ю поглядывал на него с любопытством, но никак не прокомментировал появление каса-обакэ.

Только Кохаку собралась притормозить и вернуться к повозке, как заметила, что Ю Сынвон сам замедлился и занял ее место рядом с Рури! Черная лошадь шла почти вплотную к ее другу: если бы тот откинул голову назад, то определенно бы столкнулся с ней.

– Монах Шуаньму, а из какого дерева вы высекли свои четки?

Мало того что генерал Ю не просто непринужденно общался с ним, он даже перешел на непривычно уважительный стиль, так и Рури отвечал совершенно спокойно и притом подробно!

– Из какого-то черного, не помню.

Немного проскакав на лошади, Кохаку вдруг осознала, о чем именно они говорили. Рури сам высек свои четки?! Это было каким-то важным обрядом монахов? И почему проклятый Ю Сынвон об этом знал, а она, подруга его детства, нет?

Кохаку понять не могла, что произошло прошлой ночью, раз эти двое ни с того ни с сего так сблизились. Неужели Ю Сынвон поделился своей тайной с Рури? Но ведь с ними еще находился евнух Квон, вряд ли бы он открылся обоим... Кохаку уже начинала жалеть, что не согласилась разделить с ним покои.

Вместо бессмысленной злости и нелепых догадок она чуть натянула поводья и поравнялась с вороным конем генерала. Дзадза внезапно перепрыгнул на колено Ю Сынвона и принялся с любопытством разглядывать его своим золотистым глазом. Потрясающе: теперь и каса-обакэ решил отвернуться от нее! Хорошо, что она с торговцами сблизиться не успела, а то и они бы сейчас следовали за великим генералом Ю. Краем глаза она заметила, что молодая госпожа Ли заинтересованно поглядывала в сторону мужчин, поэтому Кохаку тем более постаралась собраться с мыслями и успокоиться, пока буря неуместных эмоций не вышла из-под контроля.

Она тихо фыркнула, оставив Дзадза с Ю Сынвоном, а сама обогнула повозку и подъехала к молодой госпоже Ли, которая скакала с противоположной стороны.

– Дева Ли, расскажите, как вам красоты Сонгусыля? Слышала, Цзяожи более лесистая страна, а у нас тут одни горы.

– Я никогда не бывала в горах, здесь очень красиво! – неожиданно восторженно среагировала молодая госпожа, отчего Кохаку чуть не поперхнулась. – Скучно, когда окружают одни деревья.

Почему все сегодня вели себя слишком странно?!

– Если позволите, мне показалось, что я вам не понравилась.

– Ну... – Молодая госпожа Ли запнулась. – Монах Сюаньму сказал, что вы его близкий друг. А еще вы не боитесь нечисти, берете ее на руки... это вызывает восхищение.

Все определенно сошли с ума...

Молодая госпожа Ли даже фамильярничать перестала и обращалась к Кохаку уважительно.

– В Цзяожи не так много нечисти?

Кохаку была уверена в обратном: в Цзяожи водилось гораздо больше нечисти, чем в Сонгусыле.

– Ох, дева Кон, яогуаи бродят по всей Поднебесной, каждый меня пугает.

Что вообще происходило? Кохаку начинала налаживать отношения с молодой госпожой из другой страны?

– Хотите подержать? – Она хитро улыбнулась.

– Кого? Вашего?..

– Дзадза! – позвала Кохаку и посмотрела на каса-обакэ. Он несколько раз моргнул, перепрыгнул с колена генерала на затылок Рури, сидевшего в повозке, сполз по темно-синему халату, со стуком проскакал по телеге и радостно взглянул в глаза Кохаку.

Она улыбнулась, подняла его на руки и поднесла к молодой госпоже Ли.

– Не бойтесь, только ножку его не трогайте, а то укусит.

Любопытные черные глаза расширились от испуга, но дочь торговца напряженно свела брови и тоже вытянула руку, второй крепко впиваясь в поводья. Висящий в воздухе Дзадза вихлял ножкой из стороны в сторону. Оказавшись на локте молодой госпожи Ли, он прикрыл глаз и высунул кончик языка.

– Фня?

– Он... милый.

Та осторожно опустила его на седло перед собой, и зонтик остался с ней.

Дорога становилась у́же, местами передвигаться было неудобно, появлялось все больше кочек и разбросанных камней, повсюду валялись обломки горных пород. Вскоре тропа оказалась настолько крутой, что торговцы, а с ними Рури со слугами, слезли с повозок и подталкивали их сзади, чтобы товар случайно не укатился вниз.

Хотя Кохаку и прожила во дворце большую часть жизни, считалась местной принцессой, каждый раз ей было тяжело стоять и смотреть, как работали другие. Спрыгнув на землю, она погладила коричневого жеребца по спине, чтобы тот дальше продолжал свой путь, а сама приблизилась к остальным, потирая руки.

– Я помогу, – решительно заявила она тоном, не терпящим возражений.

Посторонние не знали о ее происхождении, для них она была девой Кон, а остальные скрывали ее тайну. Дзадза спокойно сидел в седле молодой госпожи Ли, поэтому за него Кохаку не переживала.

– При... дева Кон, вы надорветесь! – кинулся к ней евнух Квон и моляще сложил перед собой руки, мало ли, госпожа передумает.

– Хеджин и Чанчан помогают, я тоже не останусь в стороне, – возразила она и поджала губы. Кохаку слышала, что имя Цянцян произносили немного по-другому, но не понимала, как выговорить этот звук, хотя и попыталась.

– Хеджин, уважаемый монах, почтенный генерал, – евнух Квон оглядел всех по кругу, продолжая держать руки перед собой, – сделайте что-нибудь.

Последний ехал рядом с ними верхом на лошади, Хеджин молчаливо улыбалась, а Рури и вовсе не собирался отвечать.

– Пусть помогает, – усмехнулся Ю Сынвон. Он бы еще подбородок рукой подпер и локтем в колено уткнулся!

– Дева Кон! – захныкал несчастный евнух Квон, не решаясь оттащить ее в сторону. – Вы можете пострадать!

Узкая тропа становилась все более крутой, лошади прилагали больше усилий, чтобы тащить груз наверх.

– Евнух Квон, мы все пострадаем, если не поможем.

Он тяжело вздохнул, вцепился руками в повозку и принялся толкать изо всех сил: хмурился, тужился, его лицо вскоре раскраснелось. Евнух Квон тяжело дышал, но не собирался сдаваться. Кохаку вклинилась между ним и Хеджин, тоже напрягаясь и помогая.

Вскоре они миновали крутую часть дороги, и тропа стала ровнее. Еще немного подняться – и можно будет расслабиться и потихоньку спускаться. Ближе к вершине воздух ощущался иначе: Кохаку не могла понять, тяжелее ей дышалось или легче. Торговцы решили сделать небольшой привал, пока дорога не пошла резко вниз, и перекусить целым котлом риса, который везли от постоялого двора Ханыльсан. Голодная Кохаку мгновенно заглотила свою порцию, чуть не подавившись, и решила немного прогуляться, пока остальные отдыхали. Сбегая из Сонбака, обычно она бродила по близлежащим холмам, а теперь забралась так далеко и даже поднялась в горы.

Она сошла с тропы и забралась выше, запрыгнула на камни и расставила руки в стороны, позволяя ветру растрепать ее волосы, утром заплетенные Хеджин в косу, раздуть легкую одежду. Сейчас она носила не такую пышную чхиму, на которой можно было улететь отсюда, поэтому и стояла спокойно. Поглядывая на земли, оставшиеся далеко внизу, Кохаку ощущала свободу: она бы и сама желала так же легко передвигаться, играть с листьями и ветвями деревьев, покачивать траву. Но маленькой выжившей лисе из павшей страны оставалась лишь участь несчастной птицы, запертой в золотой клетке, коей для Кохаку был дворец Сонгусыля. Ограниченная в передвижениях и использовании своих сил, теперь она откинула голову назад и взглянула на почти чистое небо с парочкой пушистых облаков.

«Вот бы оказаться здесь в свете луны».

– Нуна, – прервал ее мысли Рури.

Кохаку обернулась. Ветер со спины раздувал широкие темно-синие рукава, словно знамена, развешиваемые знатными семьями.

Узкие рукава, бессмысленные ленты, да и множество слоев ткани остальной одежды сковывали ее движения, не позволяли расслабиться и ощутить себя по-настоящему свободной. Пусть Рури и вырос в далеком Цзяожи, но даже его вещи казались более удобными и похожими на те, что носили на Тигусе.

Задумчивый взгляд и сведенные брови не предвещали ничего хорошего.

– Что-то случилось?

– Запах.

Если лисы Тигусы славились острым слухом, то драконы могли похвастаться замечательным обонянием, поэтому Кохаку моментально отбросила посторонние мысли и сосредоточилась на делах.

– Что ты чувствуешь?

– Что-то гниет.

Кохаку спрыгнула с камня на землю и слегка прищурилась. Если здесь и водился опасный хищный зверь, то вряд ли он бы бросил добычу несъеденной.

– Веди.

Лазурные глаза внимательно вглядывались в ее лицо, но в итоге Рури не выдержал и вздохнул. Принюхиваясь, он двинулся подальше от места отдыха каравана. Они шли мимо валунов, отколовшихся от горы, на которые Кохаку с удовольствием бы взобралась, но сейчас ей было не до игр.

Рури держался близко к ним и вдруг резко остановился. Сконцентрированная Кохаку ни на миг не теряла бдительности, но поблизости не слышала ничьих шагов: хищники им не угрожали либо находились сейчас далеко. Она собиралась спросить, куда дальше, но услышала жужжание мух, а за камнями заметила торчавшую ногу. Сглотнув и борясь с подступающим к горлу комом, Кохаку медленно обогнула Рури и приблизилась к телу. Молодая девушка в ярко-малиновом ханбоке – такие цвета сейчас пользовались популярностью, их же носила наложница Чха – лежала на земле, из левого глаза натекла давно засохшая кровь и покрыла половину лица и мелкую траву под собой. Сам глаз отсутствовал, на его место воткнули тонкую ветку бамбука с несколькими листьями. На коже вокруг копошилось множество белых личинок – и не только у глаза, они скапливались на разных разлагавшихся участках.

Кохаку быстро зажала рот рукой, сдерживая рвотный позыв. Дрожь прошлась по телу.

– Но мы упокоили дух Сыхуа... – тихо пробормотала она, обращаясь скорее к себе, чем к Рури.

Монах опустился на корточки и вытянул руку с четками, чуть закатал рукав, внимательно осматривая тело.

– Этого я и боялся. – Голос раздался прямо над ухом. Проклятый Ю Сынвон умел передвигаться практически беззвучно.

– Аккым? – уточнила Кохаку, специально говоря тише, хотя караван торговцев располагался далеко от них, все равно бы не услышали.

– Да.

– Из-за него вы здесь, генерал?

Он посмотрел Кохаку в глаза, улыбка уступила место серьезному взгляду и хмурящимся бровям.

– Да.

Из-под его воротника выглянул мышонок Чик, схватился лапками за нос и пискнул:

– Ну и вонь!

Кохаку редко сталкивалась с этой версией Ю Сынвона – слишком привыкла к веселому нраву – и теперь не узнавала его. Он обошел разлагающееся тело, наклонился над лицом, по которому ползали мухи и белые личинки, разогнал их и внимательно всмотрелся в бамбук, затем присел на корточки рядом с Рури.

– Следов нечисти нет, монах Шуаньму?

Тот отрицательно качнул головой и вновь спрятал руку в рукаве: четки сейчас были бесполезны, присутствия аккымов они не ощущали. Генерал вздохнул и наконец-то улыбнулся, взглянул сначала на Рури, затем посмотрел в глаза Кохаку.

– Аккымы оставляют метку, связанную с их именем, – пояснил он тихим голосом и чуть нахмурился. – У Сыхуа это были цветы, здесь бамбук. А может, смысл именно в листьях, но сейчас это не имеет значения. Я до последнего надеялся, что это происки нечисти, но все указывает на то, что в Анджу объявился аккым. – Прикрыв глаза, он снова улыбнулся, а затем обвел присутствующих хитрым взглядом. – Ваш черед: что вы здесь забыли?

Кохаку прикусила нижнюю губу. Делать Ю Сынвона союзником или продолжать держать все в тайне, когда даже Рури не знал конечной точки их пути? Записку видела лишь Кохаку, но под светом полной луны в разрушенном храме она узнала тайну, из-за которой чувствовала к генералу особую близость.

– Генерал Ю, вам знакомо имя Пён?

Глава 13. Лазурит пробует уличную еду Анджу

Почтение – это глубокое уважение к тому, кто его заслужил словами и поступками. Когда шифу делился мыслями о жизни или бытовых вещах, сердца слушателей наполнялись восхищением и мудростью. Он мог просто объяснить, почему нельзя друг с другом ссориться, а все замирали и соглашались, и Сюаньму не отказался бы прочитать написанный им трактат о дружбе и взаимоотношениях. Любую просьбу с радостью бы выполнил и не задал бы лишних вопросов: к шифу Сюаньму испытывал безмерное почтение.

Что касается нуны, она так и не рассказала, куда именно и почему они направлялись, назвала лишь город Анджу, но Сюаньму и не горел желанием расспрашивать ее. Если слова шифу были ясными и звучали разумно, то нуну Сюаньму не понимал большую часть времени, ее поступки часто удивляли его, а слова оставались загадками. И все равно был готов следовать за ней – не только в другой город, но и в страну, даже на край света. Ей он доверял.

Оба раза, когда Нань Шичжун приставлял оружие к шее нуны, Сюаньму по-настоящему боялся. Винил себя в беспомощности и безответственности: сам позволил нуне ловить с ним опасного врага и в итоге не смог защитить.

Он испугался, когда каса-обакэ вцепился в ее нежную руку, порвал одежду, но, к счастью, не сильно поранил – во всяком случае, рука оставалась на месте. От улыбки и смеха нуны на душе Сюаньму становилось тепло и спокойно, хотелось делать ей подарки, веселить и радовать. Находясь рядом с ней, он ощущал себя дома – не просто окруженным монахами в келье, в которой вырос, а с кем-то родным... с семьей.

Было ли это чувство простым доверием или все-таки чем-то большим?

– Генерал Ю, вам знакомо имя Пён?

Голос нуны ласкал его слух, как желанные теплые лучи солнца пригревали в холодные дни. Внимательно рассматривая тело в поиске хоть каких-то улик, Сюаньму вслушался в слова нуны. Он не первый раз сталкивался с трупом, но все равно испытывал отвращение от ужасного запаха и вьющихся поблизости насекомых, от огромного количества белых личинок в горле стоял ком.

Генерал Ю ничего не ответил, возможно, качнул головой, потому что дальше вновь заговорила нуна:

– Мне сказали разыскать ее в Анджу.

– Надеюсь, это не она, – усмехнулся генерал и кивнул в сторону трупа: тело уже начало разлагаться. В сложившейся ситуации он старался поднять дух товарищей, хотя такие шутки казались монаху неуместными.

В центре лба, не изгвазданном вытекшей из глаза кровью, Сюаньму заметил точку, словно женщину укусило большое насекомое с носом-иглой как у комара. Монах прищурился и наклонился чуть ближе, убеждаясь, что ему не показалось, но почувствовал сильный омерзительный запах, поэтому сморщился и отодвинулся.

– Что-то случилось? – послышался голос одного из торговцев, к ним приблизились двое мужчин и в ужасе отпрянули назад. Мирные жители не привыкли к виду трупов и испытывали страх при столкновении с нечистью.

Сюаньму поднялся с земли и оказался за спиной генерала, нуна решительно выступила перед ними и обратилась к торговцам:

– Не поднимайте панику, убийцы здесь нет. – Ее успокаивающий тон подействовал на них. – Мы охотники за нечистью, разберемся с этим.

Губы Сюаньму дернулись в слабом подобии улыбки.

– Дева Кон правду говорит, – подтвердил ее слова генерал Ю.

Хотя из них троих реальным охотником был исключительно Сюаньму, он не собирался перебивать и возражать – иначе бы только панику вызвал, а этого он желал в последнюю очередь.

– Давайте скорее спустимся в Анджу, – продолжила нуна и поспешила отойти от трупа; вскоре вместе с двумя торговцами они вернулись к остальным.

Заметив свою хозяйку, сидевший на покрывале возле молодой госпожи Ли каса-обакэ запрыгал ей навстречу с высунутым языком. Она не побежала к нему, а прошептала так тихо, чтобы услышали лишь Сюаньму и генерал Ю:

– Мы можем похоронить тело? Или сначала сообщим жителям Анджу?

Запомнила предыдущий опыт в храме и слова монаха о нарушении формации, и теперь его грудь вдруг наполнилась теплом.

– Сообщим жителям, – понизив голос, мгновенно среагировал генерал.

Только после этого нуна раскрыла руки и помчалась к Дзадза, подхватила его и обернулась с вымученной улыбкой, хотя взгляд ее оставался задумчивым.

– По коням, – незамедлительно сказал один из перепуганных торговцев дрожащим голосом. – Выдвигаемся.

Второй молча занял место на козлах. Молодая госпожа Ли поднялась с покрывала, поднесла руку к груди и встревоженно посмотрела на Сюаньму.

– Уважаемый монах, что-то случилось? – К нему подошла Цянцян.

Он качнул головой, ничего не произнеся вслух, в то время как нуна приблизилась к служанке и свободной рукой подтолкнула ее вперед:

– Поехали.

Она усадила Дзадза на гнедого коня, ухватилась за седло и с легкостью подтянулась. Не задавая лишних вопросов, Хеджин и евнух Квон подобрали остатки еды с земли, свернули покрывала и залезли в повозки, Сюаньму расположился рядом с ними, а генерал Ю подъехал к нуне.

Несильный ветер дул в лицо, играл с волосами за спиной. Хотя до острого драконьего нюха все еще доносился далекий запах гниющего трупа, обычные люди не должны были его почувствовать.

За время пути Сюаньму догадался: нуна не хотела, чтобы ее узнали и поймали, ее спутники даже обращались к ней как к «деве Кон». Если сейчас торговцы поднимут панику и разбегутся, то слухи дойдут до столицы Сонгусыля гораздо раньше, чем если они займутся этим делом по-тихому. Сюаньму в который раз задумался, как во дворце наказывали сбежавших принцесс: их ведь не пороли, как монахов?

Спуск с горы по большей части проходил в тишине. Евнух Квон заподозрил неладное и попытался расспросить и Сюаньму, и нуну, но оба хранили молчание, к генералу же обратиться не решился. Нуна выглядела необычайно задумчивой и грустной, хмурилась, грызла губы; даже каса-обакэ, которому она постоянно улыбалась, не мог ее развеселить и хоть как-то отвлечь. Хеджин внимательно поглядывала на свою госпожу с беспокойством, но не спешила вытягивать информацию, а тихо вздыхала.

Всю оставшуюся дорогу Сюаньму сидел с опущенной головой – за несколько дней он привык к поездке на повозке, поэтому уже не так укачивало – и продолжал принюхиваться. Запах гниющего трупа остался наверху в горах, среди камней и кустов больше не ощущалось ничего мертвого или подозрительного, но он все равно не позволял себе расслабиться. Теперь он не допустит, чтобы враг причинил вред нуне. Ни один волосок больше не упадет с ее головы.

По сравнению с Сонбаком Анджу выглядел не настолько внушительным, но достаточно крупным и светлым. Вокруг возвышалась стена – подобные также воздвигали в больших городах Цзяожи от вторжения нечисти, однако маленькие города и деревни оставались незащищенными. Здешняя имела невзрачный серый цвет, а не нефритовый, как в столице. Стражники у главных ворот проверили товар на повозках, перекинулись парой слов с торговцами и пропустили караван внутрь.

Сюаньму даже слезть не успел, как к нему на лошади подъехала молодая госпожа Ли.

– Уважаемый монах, куда ты теперь?

Он заметил, как в глазах Цянцян, сидевшей в стороне на повозке и смотревшей на него, загорелась крошечная искра надежды. Монах не мог беспечно ответить, что они направляются на поиски женщины с фамилией Пён, и лишь пожал плечами. Он спустился на землю и обернулся к Хеджин, собираясь предложить помощь и ожидая, что евнух Квон вновь споткнется, но на этот раз тот слез аккуратно, придерживаясь рукой за деревянный борт, а служанка легко спрыгнула за ним. Цянцян, поджав губы, продолжала пялиться на него, как и ее молодая госпожа, но дальше им было не по пути.

Нуна по-прежнему сидела на лошади вместе с каса-обакэ и косилась в сторону Сюаньму. Он вспомнил, как поймал ее на руки прошлой ночью, и вздрогнул, но постарался совладать с эмоциями.

– Вы дальше сами или с нами? – уточнил один из торговцев.

Поскольку они разделяются, нуна не могла дальше ехать на чужой лошади. Она успела повернуться в седле боком, будто собиралась спрыгнуть. Сюаньму на миг пересекся с ней взглядом и чуть опустил голову, как вмешался генерал Ю и насмешливо поинтересовался:

– Дева Кон, вам помочь?

Она прищурилась и поджала губы.

– Нет, сама справлюсь. – И спрыгнула.

Каса-обакэ с громким «Фня!» кинулся ей на руки и, зажмурившись, прижался глазом к груди. Сюаньму впервые видел, чтобы яогуай привязывался к окружающим. Возможно, эти существа были не такими плохими, какими их считали. Раз Сюаньму оказался драконом, мог ли он сам теперь называться нечистью? Этот вопрос беспокоил его, и, возможно, в том числе из-за этого он не спешил возвращаться в Цзяожи: боялся, что бывшие братья-монахи увидят в нем врага.

Сюаньму поклонился торговцам и негромко произнес:

– Спасибо.

– Да, спасибо, что подвезли нас! – подхватила нуна уже более радостным голосом, наконец-то выйдя из задумчивого состояния, в котором пребывала с тех пор, как обнаружили труп. – Дева Ли, приятно было познакомиться, до встречи!

– Взаимно, дева Кон.

Молодая госпожа Ли улыбнулась и слегка кивнула. Сюаньму что-то пропустил? Они успели поладить?

– До встречи, уважаемый монах, надеюсь, судьба вновь сведет нас под небесами, – обратилась она к нему, натянула поводья и повела лошадь к торговцам.

Он не стремился к новой встрече с ней, но все равно вежливо поклонился и сложил руки за спиной. Попрощавшись с остальными, они разошлись: караван тронулся вперед, должно быть, в сторону торговой площади.

Анджу встретил их простором и тишиной по сравнению со столицей. В отличие от тесных улочек Сонбака, где дома стояли вплотную, словно построившие их люди боялись упустить хоть чи драгоценной земли, они вышли на широкую дорогу. Крыши с изящными изгибами, будто крылья журавлей, не касались друг друга, и еще оставалось место для узких садов, где цвели поздние хризантемы. Оживление крупного города никуда не делось: торговцы раскладывали товар на низких прилавках – Сюаньму заметил соленья в глиняных кувшинах; старик у стены чистил только что пойманную рыбу, бросая потроха бродячей собаке; травница указывала прохожим на корень женьшеня, напоминавший танцующего человека; дети резвились неподалеку и старались попасть кольцами на воткнутые в землю палки. Сюаньму осознал, почему здесь дышалось легче: никто не толкал его в спину, спеша по делам; отсутствовал шум, вызывавший головную боль.

Как и в Сонбаке, в Анджу с крыш некоторых домов свешивались засушенные колоски, закрепленные в честь праздника урожая. Солнце, огромное и багровое, медленно приближалось к вершинам дальних гор, но до темноты оставалась еще пара часов – достаточно, чтобы расспросить местных о женщине по фамилии Пён. Еще издалека Сюаньму уловил запах жареного мяса вперемешку с острыми приправами, но стоило их небольшому отряду пройти мимо ларьков с уличной едой, как глаза нуны загорелись хищными огоньками и она, как лисица, увидевшая незадачливого зайца, рванула к торговцу. Одной рукой она прижимала к себе Дзадза, который от восторга быстро издавал странные звуки, а второй – шарилась по карманам в поисках денег, но, видимо, так и не обнаружила их.

– Дайте мне сундэ!^[89] – воскликнула она, облокотившись о прилавок.

– А-а! – завидев моргающий красный зонт, вдобавок высовывающий язык, вскрикнул торговец и попятился. – Уберите эту тварь!

– Дзадза не тварь, – возмущенно ответила нуна, обнимая каса-обакэ теперь уже обеими руками, и чуть отошла назад. – Не переживайте, он не питается ни людьми, ни мясом.

– Душами? – испуганно переспросил торговец, чьи волосы были затянуты в тугой пучок.

– Нет, в основном жидкостями.

– Кровью?! – Ее слова только больше пугали мужчину.

– Да нет же!

Не умеющий общаться с людьми, Сюаньму не знал, как разрешить недоразумение, чтобы никто не остался в обиде. Пока он думал, Хеджин приблизилась к своей госпоже и обратилась к торговцу:

– Мы только сегодня прибыли из Сонбака, у нас такие зонты в почете.

– Именно так! – поддакнула нуна и закивала.

– Какие странные люди живут в столице... – пробормотал торговец себе под нос, а Сюаньму поражался, как ловко служанка выкрутилась из ситуации.

– Дева Кон, – генерал Ю подъехал на вороном коне чуть ближе, – если вы голодны, то можем отправиться на постоялый двор, разместиться и отобедать, а завтра уже продолжить поиски.

Нуна не спешила реагировать на его слова.

– Вы что-то ищете? Я могу чем-то помочь? – вмешался мужчина, как только в воздухе повисла тишина. Человеческое любопытство брало верх. Хотя он по-прежнему с подозрением и опаской косился в сторону каса-обакэ, к путникам все равно проявлял интерес.

Нуна поджала губы и прищурилась.

– Господин, скажите, в Анджу за последнее время не происходило ничего странного? Никто не пропадал?

– Что вы такое говорите! У нас тихий и мирный город.

Значит, об убитой женщине он не знал.

– Я хочу сундэ, – заявила нуна, и торговец уличной едой протянул ей одну из палочек с чем-то темным и мясным, над ним поднимался пар. Она надкусила и пискнула: еда оказалась слишком горячей. – Вы что-нибудь знаете про госпожу Пён?

– Нет, кто это?

– Мы приехали к ней по делу, но не знаем, где она живет, – ответил вместо нуны генерал Ю. В свободной черной одежде он выглядел внушающим и важным человеком.

Побывав в двух городах, Сюаньму приметил, что многие мужчины Сонгусыля завязывали волосы в пучок, в то время как генерал убирал в хвост лишь часть, а остальные спадали на спину черным водопадом. Сам монах всегда ходил с распущенными.

– К сожалению, не могу вам подсказать. – Торговец пожал плечами, а затем крикнул: – Жена! Жена, подойди сюда!

Сюаньму стоял чуть в стороне и наблюдал, как нуна с наслаждением и аппетитом грызла свой сундэ. Она поднесла палочку к каса-обакэ, Дзадза покачался из стороны в сторону, высунул язык и прикоснулся к мясу, после чего дернулся с омерзением, захлопнул глаз и отвернулся. Похоже, сундэ ему не понравился. Уголки губ Сюаньму слегка дернулись, а грудь наполнилась теплом – он даже перестал замечать прохладный ветер, пробирающий до мурашек.

Из дома невдалеке, заслышав крик мужчины, вышла пухлая женщина с деревянным ведром в руках и вылила воду в сторону.

– Звали, дорогой супруг?

– Жена, про госпожу Пён не слыхала?

Нуна, казалось, и вовсе не слушала, а горящими глазами изучала палочки с сундэ на прилавке и вдыхала их аромат. Торговец с улыбкой протянул ей третью, одновременно с этим заговорила его жена.

– Госпожу Пён? – переспросила она. – Не припомню. Кто она такая?

Пухлая женщина прищурилась и с подозрением посмотрела на мужа, держа ведро под мышкой.

– И я не знаю, вот путники из столицы ищут ее.

После его слов она внимательно обвела стоявших возле лавки проницательным взглядом, но в итоге вздохнула и пожала плечами.

– Мне жаль, но ничем не могу помочь. Как жизнь в столице? Получше, чем у нас, будет?

Если честно, в Анджу Сюаньму ощущал себя гораздо спокойнее и свободнее, даже дышалось легче. На берег Сонгусыля он сошел в шумной гавани в Сонбаке сразу оказался на переполненной людьми торговой площади, где находиться было невыносимо. Если бы он не встретил нуну в тот день, то вряд ли бы раздобыл информацию про аккымов, а с позором сбежал бы от такой толпы.

Женщина с подозрением рассматривала каса-обакэ, но не пугалась, как ее муж.

– Не сказала бы, – возразила ей нуна, – каждый город по-своему хорош. Наверное.

Сюаньму взглянул на нее с любопытством, гадая, какие места нравились этой девушке: комфортно ли ей среди людей, а может, и она бы предпочла уединение где-нибудь в лесу или горах. Он также заметил, что генерал Ю, сидевший верхом на вороном коне, тоже наблюдал за ней.

– Госпожа... – С аппетитом заглотив третью палочку с сундэ, нуна облизнулась и обратилась к пухлой женщине.

Но не успела продолжить мысль, как та перебила ее с добродушной улыбкой:

– Дитя, зови меня просто аджуммой.

Сюаньму не знал значения этого слова, но предположил, что имелся в виду кто-то вроде госпожи или тети.

– Аджумма, – нуна тоже улыбнулась, – что интересного можно посмотреть в Анджу? Стоит ли чего остерегаться?

Каса-обакэ зашевелился в ее руках и несколько раз моргнул, внимательно рассматривая ее собеседницу.

– Агасси^[90], я вижу, вам приключений не хватает, – добродушно рассмеялась аджумма, кивая в сторону каса-обакэ. Затем она, подойдя к нуне, поднесла свободную руку к лицу и приставила ее к кончику губ. – Но будьте осторожнее, агасси, у нас часто пропадают путники или бродяжки, особенно юные девицы.

Нуна сглотнула: должно быть, вспомнила о трупе на горе.

– Юные девицы?

– Может, они просто не хотят платить и сбегают. – Пухлая женщина пожала плечами. – Но мне кажется, что их похищают злые духи.

В ее словах звучала непоколебимая решительность, поэтому спорить с ней было бесполезно, да и не имело смысла. Все равно об аккымах не знал никто и, насколько понимал Сюаньму, их существование держали в тайне. Проверка никогда не будет лишней: вдруг и правда нечисть безобразничала? Четки и талисманы всегда были при нем, поэтому он мог заняться делом в любой момент.

– Они просто исчезали? Никто их не искал? – Генерал Ю спрыгнул и подошел к женщине. Евнух Квон поспешил отвести вороного коня за поводья в сторону от прилавка, пока тот не утащил палочку с уличной едой.

– Нет, но господин Чо из постоялого двора Тэянджи жаловался на днях, что ему не заплатили, а в прошлом году и господин Сон ругал девушек, что те сбегали и оставляли его без денег. Но мне кажется, что духи...

– Да кого там духи украли! – возразил ее муж. – Просто сбежали эти нищенки.

– Даже у путников из Сонбака есть дух! – Пухлая женщина уже ведром указывала на каса-обакэ.

– А я как будто не заметил – так перепугался!

Пока супруги спорили, генерал Ю вытащил из одежды мешок, после чего положил на прилавок несколько монет.

– Не будем вас больше беспокоить... – с улыбкой проговорил он, но тут вмешалась нуна:

– А вы не голодны? – Она обвела окружающих взглядом. – Может, всем по сундэ?

– Нуна, я не ем мясо, – поспешил сообщить Сюаньму, пока и для него не купили палочку с едой, пусть остальные перекусывают. Мясом он не питался, так как рос и воспитывался монахом, а теперь его жизнь так изменилась, что он уже не был уверен, кем был на самом деле. Нужно ли драконам мясо? Или он может дальше есть привычные овощи и рис?

Почему-то оба супруга странно посмотрели на него и улыбнулись.

– А что ты ешь? – забеспокоилась нуна, и их взгляды пересеклись. – Острое любишь? Я вот ттокпокки обожаю!

– Я... – Сюаньму никогда не ел острую еду и слово «ттокпокки» слышал впервые, – не знаю.

– Господин, вы продаете ттокпокки?

– Еще спрашиваете! – Лицо мужчины расплылось в гордой улыбке, после чего он размял пальцы. – Конечно, сейчас приготовлю.

– Хорошо провести время в Анджу, а я пойду по делам, – добродушно пожелала его жена, еще раз бросила взгляд на каса-обакэ и вернулась в дом.

Торговец уличной едой достал заготовленные куски теста, нанизал их на тонкие палочки – с таких же нуна ела сундэ – и опустил в шипящую жидкость. Издалека Сюаньму почти ничего не видел, но учуял приятный аромат и с любопытством приблизился.

– Ты же ешь рыбу? – встревоженно уточнила нуна.

– Ем.

На самом деле Сюаньму почти не употреблял рыбу в пищу, однако среди монахов Цзяожи она не запрещалась, а подавалась на некоторые праздники.

– Повезло! А то они готовятся с рыбой, да? – Нуна вздохнула с облегчением, а Дзадза на ее руках, по-видимому ощущавший изменения в эмоциях, зашевелил своей ножкой.

– Да, – ответил торговец, – и с водорослями, но рыба измельченная, не переживайте, и почти не чувствуется из-за перца.

«Если не чувствуется, не значит, что ее там нет», – пронеслось в голове монаха, однако вслух он ничего говорить не стал.

Торговец достал из густой темно-оранжевой жидкости несколько палочек с пропитавшимися ттокпокки, одну протянул нуне, а вторую – Сюаньму. В нос ударил необычный насыщенный запах, но приятный. Монах осторожно схватился пальцами за предложенную палочку и повернулся к нуне: горящие янтарные глаза жадно смотрели на угощение, она приоткрыла рот и буквально набросилась на несчастный ттокпокки. Однако в следующий миг отпрянула назад и пискнула:

– Горячо!

– Дева Кон, осторожнее! – обеспокоенно воскликнул евнух Квон и в порыве подскочил к ней, продолжая сжимать поводья вороного коня.

– Дева Кон с годами не меняется.

– Генерал Ю, я сейчас вам что-нибудь отгрызу. – Нуна надула губы, однако в ее взгляде Сюаньму заметил насмешливые огоньки. Ему казалось, что за проведенное вместе время он стал лучше понимать ее эмоции: сейчас она шутила, а не злилась всерьез.

Не став дальше ссориться, она подула на тесто на палочке, поднесла ко рту и надкусила. Зажмурившись, улыбнулась, с наслаждением прожевала ттокпокки и проглотила. Сюаньму не спешил пробовать свой, все равно пока горячий.

– Фня-фня?

Любопытный Дзадза внимательно наблюдал за нуной, почти не моргая.

В этот момент к лавке бесшумно подошла Хеджин и попросила налить для ее госпожи воду или какой-нибудь прохладительный напиток. Торговец с улыбкой подвинул на край прилавка деревянный стакан, который наполнил жидкостью из кувшина.

Каса-обакэ высунул длинный тонкий язык и попытался дотянуться до ттокпокки. Нуна усмехнулась и медленно опустила к нему палочку: Дзадза поднес язык сначала с верхней стороны, не касаясь, затем с нижней и лишь после этого медленно-медленно прикоснулся кончиком. В следующий миг он резко отпрянул, задергался в руках нуны и с громким «Фня-я, фыр-мя-фыа?!» спрыгнул. Он не поскакал дальше, а плашмя бросился на землю, пытаясь стереть с языка остатки оранжевой жидкости.

Теперь Сюаньму уже с опаской посмотрел на палочку в своих руках: неужели ттокпокки оказались настолько острыми? С другой стороны, у нечисти и людей восприятия и вкусы могли разниться. Но он и сам был драконом, а не человеком...

Чтобы не расстраивать нуну, он поднес палочку к губам, принюхался, на всякий случай подул. Стараясь не смотреть на валявшегося на земле каса-обакэ, Сюаньму взглянул на нуну, которая уже опустилась на корточки и встревоженно поглаживала несчастный зонтик. Ей нравилась эта еда: он видел наслаждение на ее лице, пока она грызла загадочный ттокпокки, поэтому все-таки решился и надкусил.

Язык как будто прижгло, но не сильно – Сюаньму почти сразу привык к новому ощущению, оно даже вызвало интерес. Тесто оказалось мягким, но одновременно с этим густым и клейким, поэтому жевалось не так просто.

Он поймал на себе испуганный и внимательный взгляд нуны – та переживала из-за его реакции. На вкус это было что-то необычное, но приятное. Торговец не соврал: из-за остроты Сюаньму не заметил ни добавленной рыбы, ни морских водорослей, но местами тесто все равно отдавало морем.

– Неплохо, – в итоге поделился мнением Сюаньму и в подтверждение своих слов доел уже подостывший ттокпокки, а нуна вздохнула с облегчением.

Еще немного они задержались у лавки с необычной уличной едой, накормили всех и уже собирались уходить – логичнее всего было отправиться на постоялый двор и занять комнаты. Хотя солнце еще не опускалось за горизонт, время постепенно клонилось к вечеру. Вдруг к ним приблизилась высокая дева в простой одежде с длинной черной косой и вплетенными в нее цветами. За ее спиной показалась еще одна, пониже, с зелеными лентами и с серебряной шпилькой в волосах, концы которой изображали два листа бамбука, в руках она держала мешок, из которого торчало несколько веток с листьями. Чуть опустив голову, первая испуганно спросила:

– Вы, случайно, не из Сонбака?

Ее щеки покраснели, а взгляд метался из стороны в сторону, в основном цеплялся за Сюаньму и генерала Ю. Последний чуть прищурился, но все равно улыбнулся незнакомке.

– Как вы догадались? – с удивлением спросила нуна.

– Орабони^[91] посылал письма про его близкую подругу-принцессу, вечно черного... Ой, нет, сына нескончаемой мрачной беззвездной ночи генерала. – На этих словах Сюаньму чуть не подавился остатками ттокпокки. – И про молчаливого монаха из Цзяожи в свободных синих одеждах, переливающихся, как морские волны, окружающие берега великого Сонгусыля.

– Орабони? Кто твой орабони?

Сюаньму даже в мыслях не понимал, как это произносилось, и ни за что не смог бы повторить. Диалекты Цзяожи и Сонгусыля были похожи друг на друга, большая часть слов ничем не отличалась, проблемы возникали только с именами и почему-то кошмарными обращениями. Ладно, хотя бы «нуна» Сюаньму выговаривал с легкостью, но как себя назвала жена торговца? А теперь и юная дева разбрасывалась сложными словами.

– Чинхён-орабони и Чинги-орабони – вы их знаете?

Ее щеки пылали.

– Ты сестра Чинхёна и Чинги?! – вскрикнула шокированная нуна и быстро поправилась: – Ой, извините... – Она прокашлялась и вновь повысила голос: – Вы сестра Чинхёна и Чинги?!

– Вы знакомы? – Дева с яркими цветами в волосах изогнула брови, а затем немного нахмурилась. – Они не рассказывали о других девушках, кроме принцессы и ее холодной, как ветер в зимнюю ночь, служанке.

Стоявшая в стороне Хеджин фыркнула, но ничего не ответила. Сюаньму удивляли сравнения, которые незнакомая молодая госпожа употребляла в речи: неужели она повторяла за тем самым Чинхёном, рисовавшим неприличные картины? Монах невольно вспомнил о фурине для нуны и дотронулся до плотной темно-синей ткани – в месте, где лежал мешочек с деньгами.

А может, молодой госпоже в основном писал Чинги? С последним Сюаньму почти не общался, поэтому плохо представлял, каким человеком тот был.

– Э-э, – задумчиво протянула нуна, а затем указала на своих друзей, – это генерал Ю и монах Шуаньму.

– Шуаньму? – переспросила ее собеседница с неким сожалением в голосе. – А я прочитала его имя как Хёнмок...^[92] Но Шуаньму звучит даже экзотичнее!

– Сюаньму, – тихим голосом поправил монах, но дева как будто не расслышала его и вновь обратилась к нуне:

– А вас как зовут?

Нуна замешкалась.

– Это дева Кон, служанка Хеджин и евнух Квон, – пришел к ней на помощь генерал и представил всех остальных.

– Генерал Ю, а как же Дзадза?

Каса-обакэ успел прийти в себя: поднявшись с земли, он прятался за ногами нуны и наблюдал за диалогом. Точно так же вела себя вторая незнакомка, стоя за спиной болтливой сестры Чинхёна и Чинги. Нуна поспешила исправить недоразумение и пояснила:

– Это добрый и хороший каса-обакэ Дзадза, путешествует вместе с нами. Вы тоже не представились.

– Фня?

Казалось, живой зонтик понял, что речь зашла о нем. Странно, что нуна не вспомнила про мышонка Чика, который прятался где-то у генерала Ю.

– Ой, что это я! Меня зовут Чинмин, Пэк Чинмин, а это моя подруга и соученица Нам Юна-онни^[93].

– У Чинхёна фамилия Пэк?!

– Это странно?

– Нет, но вы одна из известнейших семей Сонгусыля, а Чинхён и Чинги просто владеют лавкой свитков и чернил...

– Эти псы сбежали в Сонбак и бросили меня одну!

– Как они посмели? – Нуна поддержала ее возмущение и активно закивала.

– А господин и госпожа Пэк заставляют Чинмин учиться у многих мастеров, так мы и познакомились. – В разговор внезапно влезла молчаливая Юна, серебряная заколка в форме бамбука в ее волосах блестела и переливалась в лучах солнца.

– Да, господин Нам – лекарь. Моя семья хочет, чтобы младшие умели все и сразу, поэтому нас с орабони куда только не отправляли: и заниматься боевыми искусствами, и обращаться с оружием. Когда меня заставили шить, а братцев моих сослали на гончарное дело, они вдруг взяли и сбежали, только письмо оставили со словами: «Чинмин-а, не скучай, мы сами прорвемся в жизни без помощи семьи». Вы не представляете, что я чувствовала, когда должна была рассказать об этом родителям!

Под конец на ее глазах выступили слезы.

– Тише, Чинмин. – Юна погладила девушку по спине.

– Мне так жаль вас. – Нуна сочувствующе смотрела на нее. – Чинхён никогда о вас не рассказывал... Я даже представить себе не могла, что у них с Чинги есть младшая сестра! А вы все о нас знаете. А, кхм, свои романы он вам не присылал?

Догадавшись, о каких «романах» шла речь – перед глазами Сюаньму все еще стояли изображения с голым драконом и девушкой, – монах отступил на несколько шагов назад.

– Конечно присылал! – Чинмин вдруг хитро улыбнулась. – Я их здесь перерисовываю и продаю.

Сюаньму в ужасе отпрянул еще подальше и услышал заливистый смех нуны.

– У Чинхёна талант, конечно.

Как только она успокоилась, в воздухе ненадолго повисла тишина, которую нарушила Чинмин:

– Знаете, он ведь не только вам обо мне не рассказывал, но и мне о вас не писал, дева Кон. Ни Чинхён-орабони, ни Чинги-орабони. Кто вы ему? Возлюбленная?

В ее голосе не прозвучало никакого осуждения, лишь искреннее любопытство. Сюаньму вздрогнул и почувствовал тяжесть внутри, словно съел что-то не то: ттокпокки наконец-то подействовал? Нуна зажмурилась, широко улыбаясь и немного сведя брови, в то время как глаз генерала Ю нервно подергивался.

– Нет... Просто знакомая.

– Вы только сегодня в Анджу приехали, получается? Может, показать вам город?

– Если вас не затруднит, дева Пэк, то было бы замечательно, – ответил генерал Ю, чуть опустил голову и, выразительно смотря на Чинмин, улыбнулся. Она и так смущалась от разговора: хоть оказалась болтливой и даже первой завела беседу, но постоянно отводила взгляд, а здесь еще и генерал подошел достаточно близко.

– Не затруднит, – тихо ответила она и повернулась к своей соученице: – Онни, ты пойдешь с нами?

– Сначала надо занести травы отцу.

– О... – Чинмин обратила внимание на мешок в руках Юны. – Давайте начнем нашу прогулку по Анджу с хижины Якчук.

– Делать им больше нечего, как по лекарям ходить.

Должно быть, вторая дева с серебряной заколкой в форме бамбука не желала тратить время только прибывших из Сонбака на что-то неинтересное. Поскольку на неприличные темы уже давно не разговаривали, Сюаньму подошел к остальным и заметил, как генерал Ю чуть изогнул одну бровь и ответил:

– Почему же? Очень даже интересно прогуляться с юными девами и поглядеть на эту вашу хижину Якчук.

Чинмин схватилась ладонями за щеки, которые еще сильнее налились краской, и отвернулась. В этот момент к ним приблизился евнух Квон, ведя за поводья вороного коня:

– Генерал Ю, ваша лошадь.

– Сходи пока со служанкой и займи комнаты на постоялом дворе, с наступлением темноты будет сложнее найти свободные, заодно Пхунсоля накормите.

– Мы не оставим деву Кон, – попытался возразить евнух, но под взглядом генерала сжался и обернулся за подмогой. – Правда, Хеджин?

– Еще успеем присоединиться к господам.

Изящным, но резким движением пальцев служанка забрала поводья из рук евнуха Квона, нежно погладила коня со странным именем по лбу, кивнула нуне и незамедлительно отошла от остальных. Пухлый юноша в зеленом с головным убором в форме ступеньки был вынужден последовать за ней. Сюаньму застыл на месте и не знал, куда ему податься: тоже отправиться на постоялый двор или составить компанию остальным?

Он посмотрел на нуну, которая тут же мило ему улыбнулась, но ее отвлек Дзадза, цепляющийся за ноги и издающий невнятные звуки. Нуна наклонилась и подхватила каса-обакэ, из-за чего Сюаньму вздохнул: тот же такими темпами привыкнет передвигаться исключительно у нее на руках и откажется ходить самостоятельно. Может, Сюаньму и не до конца понимал повадки дружелюбной нечисти, но этот зонтик вел себя капризно.

– Монах Шуаньму, вы чего стоите в стороне от нас и молчите? – внезапно обратился к нему генерал Ю, оставив торговцу уличной едой еще несколько монет.

Но Сюаньму считал, что находился и так достаточно близко к остальным. Пришлось подойти на несколько шагов, на что генерал ответил:

– Другое дело. – Затем он обернулся к Чинмин и Юне: – Показывайте путь, юные девы.

Первая вновь засмущалась, а вторая – недовольная на вид – вздохнула и перехватила мешок с травами.

– Благодарим за чудесную еду! – крикнула нуна торговцу, помахала ему рукой и поспешила за девушками из Анджу.

– Заглядывайте еще. – Он гостеприимно улыбнулся.

Сюаньму все это время продолжал держать в руке деревянную палочку, на которую до этого был нанизан ттокпокки. От теста уже ничего не осталось, а куда надо было деть палочку – не знал, специальной посуды для мусора не наблюдалось. Не бросать же ее на землю?

Генерал Ю поравнялся с нуной и обернулся:

– Монах Шуаньму, вы идете?

Пришлось спрятать грязную палочку в тканях шэньи. Талисманам не страшно, если они перепачкаются, но Сюаньму привык выкидывать мусор сразу, а не носить с собой.

Хеджин и евнух Квон ушли достаточно далеко – больше не было слышно цоканья копыт.

Последнее время Сюаньму не мог надеяться прогуляться в тишине. Каждый раз в его окружении находился кто-то шумный и болтливый, будь то ненадоедливая нуна или же молодая госпожа Ли, а теперь стеснительная, но общительная Чинмин. Он мысленно поблагодарил Юну, что хотя бы та не перекрикивала свою соученицу, а большую часть пути молчала.

Еще издалека Сюаньму заметил стволы бамбука, растущие вширь на горизонте. Затем до него донесся слабый, но странный аромат какого-то густого травяного запаха – в носу резко зачесалось, и монах чихнул. Нуна, всю дорогу болтавшая с Чинмин, чей разговор Сюаньму совсем не слушал, обернулась и обеспокоенно посмотрела на него:

– Рури, ты не заболел под дождем?

– Нет.

В этом он не сомневался.

Чем ближе они подходили к бамбуковой роще, тем сильнее становился травяной запах – теперь он напоминал горькое лекарство. Подобным Сюаньму поили во время болезней.

Генерал Ю чуть склонил голову вбок, замедлил шаг и поравнялся с монахом. Он приоткрыл рот и собрался что-то сказать, как его перекричала нуна:

– Чинмин-а, – Сюаньму не успел заметить, в какой момент девушки сблизились и начали фамильярничать, – а какие у вас в Анджу самые необычные, а лучше даже опасные места? А может, есть местные легенды про страшных духов?

– Фня?

– Дзадза, ты не страшный!

Нуна со всеми умудрялась найти общий язык: будь то ее слуги, или Чинхён и Чинги из лавки свитков и чернил, или генерал Ю, или болтавший на непонятном языке каса-обакэ, или молодая госпожа Ли, с которой первые дни они непрерывно ругались, и теперь девушки, с кем она только что познакомилась. Даже с нелюдимым Сюаньму нуна спокойно разговаривала и не раздражала его.

– Не знаю, онни... – задумчиво произнесла Чинмин и приподняла голову. Она не носила шпильки и украшения, как ее соученица, но в косу были вплетены настоящие цветы, однако они уже начинали подвядать и лепестками осыпаться по земле.

– Какие страшные места могут быть в Анджу? – вмешалась молчаливая Юна. – Это же самый тихий город Сонгусыля.

– И правда...

А Сюаньму вновь чихнул.

Генерал Ю чуть наклонился к нему и шепнул на ухо:

– Что-то учуяли?

Хотя сам он улыбался, щурящиеся золотистые глаза смотрели на монаха серьезно.

– Лекарство? – предположил Сюаньму, не заподозрив ничего неладного, а вот генерал Ю только сильнее свел брови.

Монах не понимал, что здесь странного, ведь они направлялись к дому лекаря – неудивительно, что его драконий нюх мог учуять всякие снадобья. Но в спину как будто вонзались колючки^[94]: внутренний голос подсказывал, что интуиции генерала Ю стоило доверять.

Наконец они подошли к большой двухэтажной хижине, из окон которой шел легкий пар. Горький травяной запах стал настолько сильным, что у Сюаньму, стоявшего посреди бамбуковой рощи, заложило нос. Они поднялись по каменным ступеням, оставили обувь перед порогом, затем Юна отворила дверь и вошла со словами:

– Отец, мы вернулись.

В нос Сюаньму ударил невыносимо густой запах трав, лекарств и отваров, исходящий изнутри помещения. Слишком тяжелый и удушающий.

– Мастер Нам. – Чинмин тоже поздоровалась, опустила голову и сложила перед собой руки в знак приветствия.

Статный мужчина в темно-зеленой одежде склонился над дымящим котлом и помешивал бурлящую жидкость специальной бамбуковой ложкой.

– Вы принесли солодку? – спросил он не глядя. Внешне он не казался старым, морщины не успели появиться на его лице, однако убранные в пучок волосы были седыми.

– Да. – Юна собиралась протянуть ему мешок с травами, как он ответил приказным тоном:

– Немедленно достань корень и измельчи его.

– Слушаюсь, отец.

Сюаньму заметил, как Чинмин застыла на месте, в то время как ее руки и ноги дрожали. Она встряхнула головой и добавила:

– Я помогу.

Пара лепестков отвалилась с ее прически, закрутилась в воздухе на слабеньком ветру и приземлилась на деревянный пол.

Чинмин вместе с Юной отошли к невысокому темному столу в противоположной части помещения. Вдоль стен стояли огромные шкафы со множеством мелких ящиков, некоторые из них оставили приоткрытыми. Напротив дверей находился еще один стол, заваленный свертками с лекарствами, а также исписанными свитками.

От обилия сильных травяных запахов у Сюаньму слегка закружилась голова, а мир перед глазами начал расплываться. Он оперся о дверной косяк и остался стоять на пороге, куда хотя бы задувало свежий воздух.

– Вы за лекарствами? Чем болеете? – Господин Нам соизволил обратить внимание на путников.

– Мы только сегодня прибыли в Анджу... – радостно начала рассказывать нуна, но седой лекарь перебил ее:

– Если ничего не собираетесь покупать, то не мешайте работать.

Зеленоватая жидкость в котле бурлила все сильнее, Сюаньму даже издалека видел поднимающиеся и лопающиеся пузыри. Он не мог назвать запах противным – просто слишком сильным, из-за чего ему было тяжело дышать.

– Мы не мешаем, а ждем Чинмин и Юну.

– Фиер-фня!

Сюаньму не знал, что сказал каса-обакэ, но не сомневался, что с такой интонацией Дзадза всего лишь хотел поддержать нуну.

– И духа своего уберите.

– Знаете, я пойду проверю коня, – вдруг сказал генерал Ю, прошмыгнул мимо Сюаньму и в следующий миг скрылся в бамбуковой роще – никто не успел возразить или хоть как-то среагировать на его слова.

– Ну и ладно, все самое интересное пропустит. – Нуна пожала плечами и на носочках подкралась к господину Наму, крепко прижимая Дзадза к груди. В такой позе она задрала голову и с интересом присмотрелась к содержимому котла.

– Духа уберите, – сердито повторил седой лекарь и исподлобья взглянул на красный зонтик. Тот высунул язык.

Нуна поджала губы и отошла назад. Но вместо того чтобы расстраиваться, она обогнула господина Нама с его котлом и подошла к Чинмин и Юне в противоположном конце помещения.

Воздух в хижине был хуже дыма над костром, в котором сжигали трупы яогуаев, распространявших темную ци. Сюаньму обернулся в сторону рощи и медленно шагнул к ступеням, грудь сжимало, каждый вдох приносил не облегчение, а новую волну удушения. Горьковатая полынь, приторный солодковый корень, едкий имбирь – их запахи висели в воздухе плотной завесой, обжигая ноздри. Сюаньму никогда не изучал целительское дело, однако в храме посещал уроки по основам, поэтому распознавал отдельные растения. Он прикрыл глаза, чувствуя, как тяжелеет голова, пока он медленно опускался на холодный камень.

И вдруг ощутил движение у ног. Сюаньму вяло опустил голову и с трудом разглядел мышонка. Некоторое время Чжи, которого он последний раз видел на постоялом дворе у генерала Ю, внимательно всматривался в лицо монаха, затем шмыгнул под ткань и шустро прополз по ноге. Сюаньму практически не ощущал его передвижений – таких же легких, как прикосновение лепестков от опавших цветов. И вот уже мордочка с дрожащим носом высунулась из широкого рукава шэньи, на ладонь упал смятый листок. Сюаньму встряхнул головой, пытаясь разогнать туман перед глазами, и прищурился. Иероглифы плыли, как облака на небе, но постепенно собрались в слова:

«Осмотрись, тут что-то нечисто».

Глава 14. Янтарь прогуливается по бамбуковой роще

На длинном невысоком столе, испещренном множеством неглубоких трещин, Юна положила растение с крошечными фиолетовыми цветами, отрезала корень и мелко-мелко нарубила его. Чинмин собиралась помогать, но в итоге мялась рядом, пока не вытряхнула содержимое мешка, затем внимательно повертела цветы и ветки у себя перед носом, взяла несколько похожих и отнесла к высокому шкафу, где открыла ящик на уровне груди и убрала туда растения. Похоже, к нему не прикасались несколько недель: с деревянной поверхности посыпалась пыль, а со дна полетели какие-то крошки, из-за которых Чинмин замахала свободной рукой перед лицом и закашлялась. Кохаку беззвучно улыбнулась, наблюдая за ее действиями и прижимая Дзадза к груди, но подходить и еще больше злить господина Нама не спешила, а поинтересовалась издалека:

– Помочь?

Она покосилась на седого мужчину – тот продолжал нависать над бурлящей жидкостью в котле. Лекарь не казался злым и плохим, а как будто многое повидал на своем веку. Если бы не белые, как чистый снег в холодный зимний день, волосы, то Кохаку не дала бы ему больше тридцати лет. С другой стороны, у него была достаточно взрослая дочь Юна, поэтому и возраст оставался загадкой.

Краем глаза Кохаку также встревоженно наблюдала за Рури: поначалу ее друг прижимался к дверному косяку и стоял понурив голову, затем опустился на ступени у входа. Драконы обладали сильным нюхом, даже лисы не могли с ними сравниться, поэтому Кохаку беспокоилась, что Рури было тяжело находиться в душном помещении, наполненном густым травяным запахом, как вдруг он перебрался к прилавку. Кохаку чуть свела брови и прищурилась, пока ее друг, нервно бросая взгляды в сторону господина Нама, просматривал лежавшие на столе записки. Возможно, он что-то заподозрил и нашел или пока только решил проверить; монахи из Цзяожи были самыми известными охотниками за нечистью, поэтому, что бы ее друг ни задумал, Кохаку решила поддержать его.

Она прокашлялась, привлекая внимание лекаря, поймала на себе его уставший, недовольный взгляд и с милой улыбкой поинтересовалась:

– Господин Нам, вы, случайно, не знакомы с госпожой Пён?

Он оторвался от дела, сердито посмотрел сначала на нее, затем на притихшего каса-обакэ в ее руках и коротко ответил:

– Нет.

Нотки подозрения закрадывались в душу Кохаку. Точно ли женщина с такой фамилией проживала в Анджу? Зачем наложница Чха вообще отправила ее сюда?

Но Кохаку все равно не собиралась сдаваться и выпалила:

– У вас в Анджу случайно нет человека, который знает всех и мог бы подсказать, где найти госпожу Пён?

– Агасси, вы вообще уверены в ее существовании? – Он сверлил ее недовольным взглядом.

– Хотите сказать, мы зря приехали сюда из Сонбака?

Господин Нам пожал плечами и вздохнул.

– Тот, кто не желает быть найденным, может прекрасно скрываться там, где его в жизни не додумаются искать.

– А точнее?

Кохаку не надеялась, что он назовет ей точное местоположение госпожи Пён, но попытаться стоило. Вдруг в Анджу все-таки ходили слухи о какой-нибудь загадочной женщине?

– Агасси, лучше бы ехали в свой Сонбак и там и оставались, – проворчал господин Нам, продолжая помешивать бурлящую жидкость. – Юна, где корень?

– Сейчас, отец.

Кохаку не спешила расстраиваться из-за его ответа, а бросила на Рури беглый взгляд – тот сам посматривал на закрытую дверь в стороне, но не решался приблизиться. Она прищурилась, гадая, мог ли господин Нам скрывать в своем доме нечто опасное.

– Я впервые нахожусь в хижине лекаря, поэтому мне интересно узнать об устройстве вашего жилья и рабочего места. – Кохаку быстро собралась с мыслями и решила для начала законно выяснить, что находилось в том помещении. – За этой дверью у вас покои?

Послышался протяженный вздох. Очевидно, господин Нам не горел желанием общаться, но все же собрал последние капли вежливости и процедил сквозь зубы:

– Процедурная комната для акупунктуры, агасси желает попробовать?

– Умираю от любопытства, но для начала бы поглядеть! – выпалила Кохаку на одном дыхании и даже радостно подпрыгнула на месте.

– Фня! – поддержал ее Дзадза.

Лекарь выглядел недовольным, но, не отрываясь от котла, обратился к своей ученице:

– Чинмин, покажи любопытной агасси процедурную.

Юна все еще нарезала растения и распределяла их по кучкам, отдельно разложила корни и зачем-то нарвала лепестки и мелкие листья, а вот Чинмин только притворялась, что занималась чем-то полезным, в то время как сама бродила вдоль шкафа и изредка заглядывала в пыльные ящички. Как только мастер придумал для нее дело, она улыбнулась, вернула веточки на стол Юны, после чего пригладила руками ткань объемной чхимы и предложила Кохаку последовать за ней.

– Фын-фна-ра?

Дзадза с любопытством дергал ножкой из стороны в сторону и пытался спрыгнуть на пол, но Кохаку только крепче прижала его к себе – незачем лишний раз злить господина Нама. Она не могла осуждать простых смертных за их страх перед ёкаями, как и в чужом доме не имела права выпускать каса-обакэ. Про приносить же... она предпочитала не задумываться.

Дверь противно скрипнула, отчего Кохаку еле сдержалась, чтобы не зажать уши. Ее взору открылась небольшая темная комната, единственное окно скрывала занавеска. У стены стояла деревянная скамья-диван. Если бы Кохаку сейчас находилась во дворце, то назвала бы ее странным диваном: даже при тусклом освещении виднелась небрежно вырезанная спинка, в то время как Кохаку до этого момента встречала лишь изящные, с мелким и детальным узором. Но и для скамьи этот «диван» не выглядел таким простым, более того, на нем лежала какая-то мягкая подстилка. Все-таки о своих подопечных лекарь Нам заботился, но не похоже, чтобы к нему часто заходили и вообще пользовались процедурной комнатой. В углу стояло несколько свернутых циновок, возле них – узкий стол со сложенными пирамидкой коробочками и стул со спинкой. Пока Кохаку с интересом осматривалась, Чинмин отдернула занавеску, в помещении поднялось облако пыли. Даже не облако, а целая туча, ураган! Обе закашлялись. Чинмин замахала руками перед лицом и еще больше зашлась в кашле, а Кохаку оказалась умнее: закрыла нос и рот ладонью и выскользнула за дверь, в комнату с котлом – подождет здесь, пока пыль осядет.

Господин Нам бросил на нее на удивление не сердитый или раздражительный, а насмешливый взгляд, улыбнулся, но вслух ничего не произнес и продолжил размешивать бурлящую жидкость. Кохаку не понимала, как та до сих пор не вылилась: настолько огромные пузыри надувались и намеревались вырваться на свободу. Рури тоже смотрел на нее, но держался прилавка и не приближался. Кохаку и самой тяжело дышалось не только от пыли, но и от густого запаха из котла; если бы не интерес Рури к этой процедурной, то она бы с радостью вышла в бамбуковую рощу подышать свежим воздухом. А вместо этого кивнула ему, убрала руку от лица и посильнее подхватила Дзадза, после чего вернулась. Чинмин по-прежнему покашливала, но уже не задыхалась.

– И что у вас тут есть?

– Очевидно, иглы для акупунктуры, – послышалось недовольное ворчание господина Нама.

Об этом Кохаку знала и без его слов, но не видела никаких острых предметов. Где же их хранили? В коробочках на столе? Хотя ее и вырастили как принцессу, она понимала, что у окружающих людей было понятие границ, поэтому не могла нагло подойти и открыть. Чинмин с улыбкой приблизилась к столу и подозвала Кохаку к себе, после чего сама взяла верхнюю коробочку и бережно сняла крышку.

– Вот иглы, онни.

Внутри лежали тонкие металлические иглы с темно-коричневыми держателями. Кохаку покрепче обняла Дзадза одной рукой, а на другой вытянула указательный палец и собиралась прикоснуться к одной из них, но раздался голос господина Нама:

– Грязными руками ничего не трогать!

– Не очень-то и хотелось, – пробурчала Кохаку себе под нос и крикнула уже громче: – И не грязные у меня руки!

Она понимала, что имел в виду лекарь. Как бы жутко это ни прозвучало, иглы вводили в тело человека, поэтому здесь следили за чистотой, чтобы не занести никакую заразу.

Чинмин виновато улыбалась, но коробочку не забрала, а позволила Кохаку разглядеть содержимое из своих рук. Как же эта девушка внешне напоминала братьев! Такой же чуть вытянутый подбородок и приплюснутый нос, ясные карие глаза, добрый взгляд. Семья Пэк... Кохаку не понимала, почему братья не забрали младшую сестру с собой в Сонбак, вместо этого сбежали вдвоем. От Чинмин исходила приятная энергия – такая же, как от вечно доброжелательного и заботливого Чинхёна, Кохаку бы с ней точно подружилась, живи они в одном городе.

– Больше тут ничего нет?

Она с любопытством вертела головой, провела взглядом по стенам и простой деревянной мебели.

– На втором этаже покои лекаря Нама и наши с Юной.

– Ты живешь не дома, Чинмин-а?

Хоть познакомились они только сегодня, Кохаку почти сразу перешла на «ты», словно общалась с близкой подругой.

Та качнула головой.

– Нет, моя семья считает, что хороший ученик не станет ночевать вдали от учителя, а всегда будет находиться рядом и запоминать каждое его слово.

Кохаку все больше жалела, что Чинхён с Чинги не забрали с собой младшую сестру. По первому впечатлению к ней относились очень строго, а не как к богатенькой молодой госпоже; может, в этом и был толк, Чинмин бы выросла прекрасной и умной женщиной, но не так, по мнению Кохаку, стоило познавать жизнь.

– Я бы с радостью увезла тебя в Сонбак... – в итоге сказала она достаточно тихо, чтобы господин Нам не услышал и не отругал ученицу – такую же свободолюбивую, как и сама Кохаку.

– И я бы с радостью уехала с вами, онни, – прошептала Чинмин и сжала губы. Их взгляды пересеклись, и в ее карих глазах Кохаку увидела свет надежды.

«Я заберу тебя, – решила она для себя. – А может, однажды даже Тигусу покажу. Нет, не может, а обязательно покажу!»

Чинмин выглядела немного младше, возможно, еще не достигла совершеннолетнего возраста, но Кохаку видела в ней маленькую себя. Она не знала, в каких та находилась отношениях с братьями: если они примут младшую сестру с распростертыми объятиями, Кохаку просто оставит ее в лавке свитков и чернил, а если нет, то устроит во дворце или где-нибудь еще – обязательно что-нибудь придумает. Если решится вернуться домой на Тигусу, то все разведает и затем предложит Чинмин переехать к ней.

Она бесшумно прошлась вдоль стен, наклоняясь и заглядывая в каждый угол. Ничего подозрительного. Хижина Якчук казалась самым обыкновенным домом лекаря и не скрывала никаких тайн, во всяком случае, на первом этаже. Подниматься на второй в покои господина Нама и его дочери с ученицей уже было наглостью, на которую даже Кохаку не спешила идти, пока не убедится, что господин Нам замешан в убийствах или связан с аккымами.

– Фня?

Дзадза не дергался, а спокойно сидел у нее в руке, но требовал к себе внимания.

– Сейчас пойдем.

Наверное, и ему становилось неуютно в душном помещении. Кохаку бросила последний беглый взгляд на процедурную, в то время как Чинмин прикрыла коробочку и убрала ее на столик. Обе девушки вышли из комнаты и вернулись к господину Наму. Юна успела измельчить корень солодки и теперь по щепотке подсыпала его в котел под внимательным и строгим взглядом лекаря, а вот Рури нигде не было видно.

Внутри все сжалось от тревоги. Кохаку быстрым шагом прошла мимо лекаря и его дочери и приблизилась к выходу. Рури сидел на верхней каменной ступени, сложив руки у себя на коленях и опустив голову. Прохладный осенний ветер дул ему в лицо, раскидывал по спине длинные темные волосы, отливающие сине-оранжевым в лучах заходящего солнца подобно бликам на поверхности океана. Как только Кохаку вышла из хижины Якчук, освежающий порыв обдал и их с Дзадза: бумажный зонтик едва не открылся, но Кохаку достаточно крепко держала его. Рури приподнял голову и обернулся.

– Нуна.

Он выглядел уставшим.

– Рури, не хочешь прогуляться по бамбуковой роще? – прикусив нижнюю губу, предложила Кохаку и влезла в поставленную перед порогом обувь. Надеялась, Рури хотя бы так развеется после тяжелого запаха из хижины.

Он молча приподнялся и отряхнул темную одежду, которая и так запачкалась после долгой дороги, но не успели они спуститься, как Чинмин следом улизнула на улицу.

– Я обещала показать город, – смущенно напомнила она.

– Юну ждем? – Кохаку кивнула в сторону господина Нама с его котлом, но сама не хотела заходить внутрь и тревожить лекаря за работой.

Чинмин с улыбкой прошептала:

– Онни, можем прогуляться неподалеку от хижины Якчук, Юна-онни догонит.

Похоже, и Чинмин не горела желанием сталкиваться со строгим мастером. Нет, Кохаку обязательно устроит допрос Чинхёну и Чинги, почему двое этих дураков не забрали с собой младшую сестру. Даже если в Сонгусыле юношам по сравнению с девушками было легче прижиться в новом месте, заработать денег на существование, чем в той же Тигусе, где родилась Кохаку, она все равно не понимала их.

Рури первым спустился с каменных ступеней на землю и вдруг протянул руку. Бледные пальцы выглядывали из-под широкого темно-синего рукава, и Кохаку почувствовала дикое желание ухватиться за них, а треснувший стеклянный фурин на груди своим весом напоминал о некоторой близости между ними. Она тоже вытянула руку, но, как назло, та начала трястись. Кохаку прикусила нижнюю губу, сделала шаг, кончиками пальцев коснулась кожи Рури и вздрогнула – настолько холодной та оказалась. А прошлым днем он еще и до нитки промок под дождем. Находись Кохаку сейчас на Тигусе или хотя бы в месте, где признавали ее народ, а не пытались истребить, она бы превратилась в лису, обвила пушистый хвост вокруг Рури и согрела бы его мягким мехом.

Уже увереннее она схватилась за его руку и сжала пальцы – пусть хотя бы они передадут тепло. Рури чуть потянул ее на себя, и Кохаку спустилась по ступеням. К щекам прилил жар, она встряхнула головой, стараясь думать о чем угодно, кроме приятных ощущений от прикосновений, но перед глазами всплыла ночь полнолуния и их поцелуй. Кохаку сильнее покраснела, аккуратно высвободила пальцы и смущенно помчалась вперед вдоль высоких бамбуков, ощущая, как быстро стучит сердце.

– Нуна, – удивленно произнес Рури и поспешил за ней, пока та совсем не убежала.

– Подождите! – крикнула вдогонку Чинмин.

За спиной раздавались шаги, из-за чего Кохаку только ускорялась. Щеки по-прежнему горели от смущения, она дотронулась до одной из них в надежде хоть немного остудить или спрятаться от эмоций, но становилось жарче.

«Думать о Дзадза, думать о Дзадза, думать о Дзадза».

Кохаку старалась хоть как-то отвлечься. Вместо того чтобы смотреть себе под ноги, на бегу разглядывала бумажную поверхность красного зонтика, пыталась сфокусироваться на нем, но вдруг споткнулась и полетела вниз.

Носом лисы Тигусы прыгали только в сугроб, а при падении приземлялись на лапы, поэтому и Кохаку вытянула перед собой руку, чтобы опереться на нее, однако та сразу больно согнулась в локте. Второй она прижимала Дзадза к груди, боясь, что тот пострадает.

– Ф... фиаырня! – в ужасе воскликнул каса-обакэ, едва не впечатавшись в протоптанную дорожку.

– Нуна! – Рури догнал ее. Его холодные руки легли на плечи Кохаку, из-за чего та вздрогнула, но друг потянул ее назад и помог подняться. – Нуна, ты не ушиблась?

Дзадза вырвался, спрыгнул на землю и сердито согнулся пополам над кочкой, о которую споткнулась Кохаку. Как будто пытался отругать.

– Фиар-фня-кхи-фень-фня! – возмущался он с недовольной интонацией, оживленно опускался и поднимался. Были бы у него руки, махал бы сейчас ими из стороны в сторону. Кохаку находила милым, что он так беспокоился о ней – а может, и о себе, ведь она могла выронить и бедного каса-обакэ.

А еще смущалась от прикосновений Рури.

Перед глазами мелькнуло, как он, превратившись в маленького дракона, обвил ее запястье как браслет. Его тело и тогда ощущалось холодным. Кохаку уже позабыла, были ли драконы такими всегда или все-таки Рури мерз.

– Я в порядке. – Она улыбнулась и уже увереннее встала. – Кочка выросла прямо под ногами, совсем не заметила ее.

Внизу что-то блестело. Дзадза продолжал нависать над присыпанным землей предметом и ругаться на него, а Кохаку присела рядом на корточки.

– Онни! – Чинмин только сейчас добежала до них. Когда Кохаку провалилась в колодец в деревне Паллюн, Рури не успел ее догнать, а теперь мчался за ней быстрее ветра. Она сильнее заулыбалась, а щеки вновь покрыл румянец.

Кохаку встряхнула головой, стараясь выкинуть несвоевременные мысли.

Ее пальцы, чистые и ловкие, погрузились в твердую землю, которая сразу попала на царапины от падения. Игнорируя неприятное покалывание, Кохаку уверенно разгребала почву, горсть за горстью, пока рассматривала торчавшее ржавое лезвие, тускло блестящее в лучах заходящего солнца. Рури и Чинмин с беспокойством стояли за ее спиной, но останавливать не стали. Осторожность взяла верх – Кохаку расширила яму, отбрасывая комья в сторону, пока не выкопала большой нож полностью. Тогда она схватилась за холодную рукоять и приподнялась, держа находку перед собой на вытянутых руках. Подул ветер, и тени от бамбука заскользили по лезвию.

– Чинмин-а, ты не знаешь, почему у хижины Якчук зарыт нож?

– Онни... – в ужасе воскликнула та, глаза ее расширились от тревоги. – Ты не поранилась?! Не задела, когда упала?! – Чинмин по-настоящему испугалась за новую знакомую, которую встретила только сегодня. – Нет, я раньше не видела этот нож...

Кохаку не могла назвать его оружием. Он выглядел как обычный кухонный нож, достаточно длинный, вероятно, использовался для нарезки мяса. Кохаку никогда не держала в руках кинжалы или короткие мечи, но была уверена, что сейчас выкопала именно нож.

Она пересеклась взглядом с Рури. Женщину в горах определенно убили не им – ей выкололи глаз и воткнули на его место... бамбук! Они находились в бамбуковой роще! Но интуиция подсказывала Кохаку, что не этот нож послужил орудием убийства, а что-то еще...

Даже если господин Нам не убийца, он мог быть как-то связан с ним. Или же бедного лекаря хотели подставить. Они не знали, имели дело с аккымом, иной нечистью или простым человеком. Кохаку опустила руку с ножом и вздохнула.

– Предлагаю забрать его и показать генералу Ю, – решительно заявила она. Все-таки Ю Сынвон был лучше осведомлен об аккымах, чем они с Рури; быть может, этот нож чем-то поможет. – Пойдем, Дзадза.

Кохаку собиралась сразу поговорить с генералом, а не обсуждать закопанный нож с лекарем Намом.

Они вернулись к хижине Якчук, собирались пройти мимо и отправиться сразу на постоялый двор, но заметили лекаря и его дочь на ступенях. Должно быть, те решили подышать воздухом после работы, взгляды обоих зацепились за ржавый нож в руках Кохаку. Господин Нам и Юна посмотрели друг на друга, нахмурились и ничего не сказали, а Кохаку прищурилась. Замешательство? Страх? Она была не уверена, что увидела.

Доверившись лисьему чутью, Кохаку сжала зубы и решительно подошла к лекарю.

– Господин Нам, вам знаком этот нож? Он был зарыт в роще неподалеку.

Она внимательно вглядывалась в его лицо, однако лекарь быстро совладал с эмоциями, морщинки на лбу разгладились, и он невозмутимо ответил:

– Нет, впервые вижу.

Кохаку перевела взгляд на Юну, но та опустила голову, изучая каменные ступени у себя под ногами. Неужели господин Нам и был тем самым убийцей-аккымом, еще и собственную дочь запугивал? Она сглотнула.

Не похоже, чтобы Рури подозревал лекаря: ее друг стоял в стороне и даже не смотрел на него. Перебирал четки пальцами, но не двигался с места и ничего не говорил.

– Ладно, тогда мы заберем его. И спасибо за гостеприимство.

– Мы покажем город! – воскликнула Чинмин и, схватив Юну за руку, потащила ее за собой под пристальным взглядом господина Нама.

Солнце уже почти опустилось за горизонт – вряд ли они успеют полюбоваться красотами Анджу. Должно быть, Чинмин просто пыталась сбежать от пугающего учителя.

Кохаку развернулась и двинулась по тропе, ведущей из бамбуковой рощи обратно в город. Она не оглядывалась – не было нужды: прыжки Дзадза с глухим стуком раздавались по земле, множество слоев одежды Чинмин и Юны шуршали, раздуваемые ветром, и пусть обычный человек не слышал бы их шагов, острый лисий слух мог распознать практически все. За исключением себе подобных и бесшумного дракона.

Но Кохаку не сомневалась, что и Рури следовал за ней.

На постоялый двор Тэянджи путники прибыли поздно ночью. Чинмин и Юна немного показали им город и вместе помогли расспросить местных о госпоже Пён, вернее, только Чинмин, в то время как Юна молча пряталась за младшей соученицей, как и Рури, который не горел желанием общаться с горожанами. Также их отвели в известный на весь Анджу ресторан острой еды, где Кохаку наелась рыбой, рисом и бобами в остром соусе. Затем Чинмин и Юна вернулись в хижину Якчук, а Кохаку, Рури и Дзадза отправились на постоялый двор, где слуги уже должны были найти для них комнаты.

Они едва переступили порог, как навстречу с испуганно-восторженными, но приглушенными криками выбежал евнух Квон:

– Моя госпожа, этот евнух ужасно переживал!

По его быстрым и резким жестам казалось, что он сейчас либо кинется Кохаку на шею, либо бросится перед ней на колени и расцелует ноги, но евнух Квон заставил себя сдержаться, низко поклонился, спрятал руки в зеленые рукава и сложил их перед собой.

– Не стоило, мы целы и невредимы.

Кохаку опустила руку ему на плечо и успокаивающе мягко сжала, после чего наконец-то почувствовала, как ноют ноги и слипаются глаза. Она хотела поскорее завернуться в одеяло и лечь спать.

Почти незаметная Хеджин стояла в отбрасываемой фонарями тени у деревянной лестницы, но взор Кохаку все равно зацепился за ее силуэт, поэтому она прошла мимо евнуха Квона и обратилась к служанке:

– Хеджин-а, отведи меня в комнату.

Краем глаза она также заметила, как сонный хозяин постоялого двора с любопытством посмотрел на нее и Рури, но только зевнул и ничего не сказал. Должно быть, не хотел шуметь и будить остальных постояльцев.

Хеджин указала за лестницу, предлагая проследовать к жилым комнатам. Кохаку шустро двинулась по коридору, пока не свалилась на полу от усталости, обернулась – служанка уже стояла за ее спиной; Хеджин вмиг обогнула ее и приблизилась к одной из дверей.

– Ты отдельно или со мной? – шепотом поинтересовалась Кохаку, прижимая Дзадза к груди. Она почти никогда не бывала на постоялых дворах и не знала, ночуют ли слуги отдельно от своих господ.

– С вами.

Хеджин пропустила Кохаку перед собой, после чего зашла следом и тихо прикрыла дверь. Наверное, тогда и евнух Квон разделит покои с Рури.

На полу уже были разложены циновки с подушками и одеялами – пусть из грубоватой ткани, не такие мягкие, как во дворце, но все равно достаточно удобные. Не раздеваясь, Кохаку плюхнулась на постель и накрылась с головой, Дзадза улегся рядом и прижался к ее груди. Кохаку дотронулась пальцами до шеи и вздрогнула – те оказались ледяными, как бы не разболеться после прогулки в холодный осенний вечер.

Благо от нагреваемого пола исходило приятное тепло. Она даже не обратила внимания, что на постоялом дворе Ханыльсан, в котором они останавливались в дождливую ночь по ту сторону горы, комнаты никто не отапливал. Здесь же было так же приятно, как и в просторном дворце, – слуги всегда следили, чтобы их господа не мерзли, и, в особенности в холодное время, топили печь^[95]. Кто-то из местных рабочих всю ночь не спал, закидывал дрова и поддерживал тепло на постоялом дворе.

Кохаку уснула в тот момент, как только ее голова коснулась вытянутой подушки из грубой ткани.

* * *

– Лунная богиня, молю, помоги твоей жалкой последовательнице, спаси мое дитя!

Когда-то она была высокой, как молодая сосна, с гордой осанкой и взглядом, что пронзал насквозь. Теперь же горбилась, словно невидимый груз придавил ее плечи, заставив склониться над маленьким тельцем, все еще хранившим тепло. Крепко прижимала крошечную девочку к груди и горько плакала.

Темнота, сгустившаяся над берегом, казалась живой – тяжелой, душной, пропитанной солью и горем. Ветер утих. Чанот, когда-то развевавшийся за спиной как крылья, обвис, в то время как подол чхимы перепачкался в песке и грязи. Слезы беззвучно текли по ее щекам.

Даже небо отвернулось. Ни луны, ни звезд – только зависшие на одном месте черные тучи, через завесу которых ничто не могло прорваться. Они приплыли со стороны Тигусы и повисли над Сонгусылем.

«Богиня...»

Она всегда отвечала. Всегда. Пусть не исполняла желаний каждого и не всем могла помочь, ее свет хотя бы касался лба последователя как утешение.

Но сейчас... Тишина. Пустота. Как будто сама луна умерла.

В голове звенело от слов, которые подслушала служанка несколько дней назад:

«Наследный принц собирает отряд... Лучшие воины... Оружие, что сокрушит даже богов... Достоин стать правителем...»

Холодный ужас скользил по спине, сомнения терзали душу.

«Только не Тигуса...»

Она сжала девочку еще крепче. Если бы не страх оказаться услышанной, она бы завыла. Громко. Безумно. Как дикая волчица, потерявшая своего ребенка. Но вместо этого шептала в темноту:

– Прости... Прости...

Волны уносили ее слова в никуда.

Этим днем она не видела наследного принца во дворце.

– Богиня, – всхлипывала несчастная женщина, – спаси мою Юнху.

– Моя госпожа.

Придерживая пальцами чанот у шеи, чтобы ткань не открыла ее лицо полностью, она сделала несколько шагов по песку и остановилась. Сильно наклонилась и прикрыла глаза.

Госпожа не обернулась.

«Юнха мертва, отпустите ее».

Она знала, что с губ служанки никогда не сорвутся подобные слова.

– Шиюн-а... – только и смогла выдавить плачущая, продолжая сжимать ребенка в своих руках. Они были ровесницами. Служанку Шиюн приставили к ней родители в глубоком детстве, а когда выдали дочь замуж, то отправили вместе с ней в новый дом. Вернее, когда король Сонгусыля обратил внимание на знатную деву и потребовал доставить ее во дворец.

Шиюн тоже родила, но не оставила свою госпожу. Она передала детей на воспитание то ли в семью мужа, то ли родителям, а сама продолжила служить.

– Боюсь, в такую ночь взор богини не снизойдет до нас, – в итоге позволила себе сказать служанка.

– Но завтра будет поздно, – безэмоционально ответила ее госпожа.

Уже было поздно.

Повисла тишина, которую посмело нарушить тихое завывание ветра вместе с песней волн – такой же горькой и печальной, как и состояние женщины, потерявшей ребенка и сокрушающейся над замерзающим телом. Она бы так и сидела, если бы море не прибило к берегу темный комочек, на который поначалу даже не обратила внимания. Просто скопление водорослей.

– Моя госпожа.

Немногословная Шиюн вежливо кивнула, обошла ее и приблизилась к воде. Женщина сидела и смотрела перед собой пустым, невидящим взглядом, но сквозь пелену слез заметила, как «ком водорослей» зашевелился, а потом разрыдался в голос. Продолжая прижимать к груди собственное дитя, она поднялась и сделала шаг вперед, но ноги не слушались и сильно дрожали, она чуть не упала носом в песок.

Шиюн вздрогнула и кинулась в ее сторону, но та устояла.

Она смотрела на промокшую до нити девочку – такую же маленькую, как и погибшая Юнха. Ткань светлой одежды прилипла к ее телу, лисьи уши прижались к затылку, а опущенный хвост зарылся в песок. Ее глаза были закрыты, девочка дрожала и плакала.

Женщина упала перед ней на колени, а Шиюн заботливо забрала тело Юнхи из рук своей госпожи. Та продолжала неосознанно цепляться за сверток, пока не разжала пальцы, в ужасе рассматривая девочку. Ученица верховной лисы! Но почему она так напоминала ее собственную дочь?

– Дитя... – произнесла женщина с хрипотцой в голосе и сглотнула. – Как тебя зовут?

Богиня не оставила ее. Пусть она не обладала силой возвращать людей из мертвых, но не отвернулась от своей последовательницы.

Девочка всхлипнула, приоткрыла глаза и не издала ни звука. В полумраке женщина не смогла разглядеть, какого цвета они были, молча вытянула перед собой руки и прижала плакавшую девочку к своей груди.

– Все хорошо, тише-тише, не плачь, – успокаивающе заговорила она, нежно погладила девочку по голове и спине. – Тише, дитя.

Она неловко перебирала ее мокрые волосы. Стоило пальцам прикоснуться к слипшейся шерсти лисьих ушей, как женщина отдернула руку, глаза девочки только сильнее наполнились слезами, после чего ее накрыла новая волна плача.

– Все хорошо, дитя. – Женщина винила себя за такие неаккуратные действия, теперь она гладила мягкие уши, сдерживая свой страх и трепет перед ученицей богини.

Она не хотела верить, что наследный принц Сонгусыля добрался до Тигусы. Не могла представить, что произошло на землях богов, защищавших мир от нападок нечисти. И все же понимала, что других объяснений не существовало.

Девочка так и не произнесла ни слова, а женщина чуть отодвинулась, взглянула в ее лицо и аккуратно сжала маленькие плечи.

– Что бы ни случилось, дитя, теперь тебя зовут Юнха. Ты моя дочь.

Глава 15. Завеса прошлого приоткрывается Лазуриту

Каждое утро монахи поднимались на рассвете, читали труды мудрецов Цзяожи и медитировали, лишь после ели скудный завтрак и вновь отправлялись совершенствоваться. Сюаньму так привык к этому распорядку дня, что всегда просыпался в одно и то же время – вот и сейчас он открыл глаза с первыми лучами солнца, сел и прогнулся, разминая спину. У окна расположился генерал Ю, но отвернулся лицом к стене, поэтому сложно было сказать, спал ли он, зато по негромко похрапывавшему у двери евнуху Квону было видно, что тот все еще досматривал сны.

Сюаньму облачился в аккуратно сложенную рядом с постелью одежду, заправил одеяло и осторожно прокрался мимо евнуха Квона. Прошлой ночью он заметил, что пол скрипел, поэтому старался ступать тише. Оказавшись у двери, бесшумно проник в коридор, прошел мимо дремавшего за стойкой хозяина и выглянул наружу. Освежающий морозный ветер тут же обдал лицо, траву покрывал тонкий слой серебристого инея.

Перед глазами Сюаньму всплыл смутно знакомый образ пика, чью верхушку устилал чистый белый снег. Однако, хотя Сонгусыль и оказался рельефной страной, горы здесь не отличались чрезмерной высотой, а Цзяожи и вовсе состояла в основном из равнин и лесов. Может, вспомнил работу какого-то художника?

Тихий город Анджу постепенно просыпался. Мелодичное пение птиц наполняло улицы, первые люди выглядывали из своих домов, зевали, потягивались и отправлялись по делам.

Постоялый двор Тэянджи располагался близко к центру, как и в столице, поэтому Сюаньму в очередной раз стал свидетелем по-прежнему непривычной для него картины. Монахи жили в отдалении от мирских, оживление и суета все еще были для него в новинку – Сюаньму сомневался, что смог бы к этому привыкнуть. Он и не пытался, а прошелся вдоль стены и скрылся на заднем дворе Тэянджи, где уселся на холодной траве в позе лотоса, положил руки на колени и прикрыл глаза.

– Не спится?

Сюаньму не знал, сколько времени провел в таком состоянии, – он поддался духовной энергии и перестал воспринимать все вокруг. Подобное глубокое совершенствование не под присмотром считалось опасным, потому что монах настолько погружался в духовный мир, что не заметил бы даже появления яогуая, не ощутил бы ни боли от его укуса, ни потока темной ци. Однако оно позволяло обрести невероятную силу, поэтому его продолжали практиковать, а теперь у Сюаньму появилась цель. Он хотел уберечь нуну от опасности – по крайней мере, пока ей угрожали аккымы.

Голос генерала Ю не просто ввел его в замешательство, а заставил вздрогнуть и даже напугал. Сюаньму настороженно посмотрел в его сторону, в глазах застыл неозвученный вопрос: «Что-то случилось?»

– Дева Кон хотела обсудить найденный нож, – пояснил генерал Ю. Он перестал называть нуну принцессой и перестроился на новое обращение.

Сюаньму молча поднялся и отряхнул темно-синюю ткань от пыли, затем кивнул. Иней на траве успел растаять. Генерал Ю улыбнулся и первым устремился на постоялый двор, монах сложил руки за спиной и последовал за ним. Они миновали уже проснувшихся постояльцев, рассевшихся за невысокими деревянными столами, и вернулись в комнату, где провели ночь.

В дверях стояла Хеджин, евнух Квон уже проснулся и заправил постель, но не спешил подниматься, а нуна сидела на узком подоконнике. Рядом с ней расположился энергичный каса-обакэ, скакавший взад-вперед с легким постукиванием – звук разносился даже по коридору, – пока не допрыгался и не соскользнул. Нуна поймала его и заботливо усадила к себе на колени, и Сюаньму вздохнул с облегчением, ловя себя на мысли, что беспокоился об этом яогуае. Как только все оказались внутри, служанка вежливо опустила голову, выглянула в коридор, осмотрелась по сторонам и прикрыла дверь. Пухлый евнух Квон поднялся и встал у стены.

Нуна вертела в руках нож, ржавое лезвие блестело в лучах утреннего солнца. Сюаньму свел брови, переживая, что от неаккуратного движения она может порезаться и упасть с подоконника, как и каса-обакэ, но та сидела беззаботно и свободно.

– Я прекрасно понимаю, что этот нож никак не связан с трупом, который мы видели в горах, – решительно заявила она, в то время как помрачневший евнух Квон вяло опустил голову и вздрогнул. – Однако нутром чую, что господин Нам как-то причастен к этим убийствам.

– Удивлен, что лекарь отдал его тебе, – поначалу усмехнулся генерал Ю, но затем на его лице застыло непривычно серьезное выражение. – Дай мне нож.

Он протянул руку.

– Если бы господин Нам попытался забрать его, то навлек бы на себя больше подозрений.

Нуна чуть склонила голову вбок и вложила оружие в широкую ладонь генерала. Тот повертел нож в руках, поднес к глазам и прищурился.

– Выглядит как разделочный нож, которым не пользовались уже много лет, – вынес он вердикт. – Лезвие давно заржавело – не первый год он закопан в землю.

Хотя на своем веку Сюаньму повидал немало мертвецов, труп женщины в горах будет непросто забыть. Запекшаяся кровь на лице и траве вокруг головы, глубокая рана вместо левого глаза с торчащим из нее бамбуком, множество белых личинок, пожиравших мертвую плоть. Он также помнил гнилостный запах и жужжание назойливых мух.

Однако глаз не могли выковырять этим ножом – слишком тупое лезвие, а извлекли его однозначно мастерски и при этом не повредили само лицо.

Генерал Ю нахмурился. Он поглядывал на слуг, словно не хотел говорить при них, но и нуна, и сам Сюаньму уже слышали и даже встречались с аккымом, поэтому молчать он тоже не стал.

– Возможно, интуиция тебя не обманывает, – он посмотрел нуне в глаза, – и лекарь Нам как-то связан с аккымом. Знаком, укрывает, а может, аккым угрожает ему – к сожалению, этого я не знаю. И нас просто не хватит, чтобы уследить за всем.

Последние слова прозвучали с нотками досады. Когда они столкнулись с генералом Ю в горах, тот был совсем один, без каких-либо подчиненных.

– Я хочу еще раз наведаться к господину Наму, – решительно заявила нуна и затем перевела взгляд на Сюаньму. – А вы можете пока искать аккыма и заодно... – она чуть понизила голос, словно вторая тема волновала ее куда больше, чем опасный убийца, – разузнать про госпожу Пён.

Хеджин пересекла комнату и приблизилась к нуне, вежливо поклонилась и негромко произнесла:

– Я пойду с госпожой.

Евнух Квон подскочил на месте.

– И я пойду! – воскликнул он.

– Я ценю ваше беспокойство, но я справлюсь сама, а вы лучше прочешите весь Анджу.

– Но, госпожа! – захныкал евнух Квон, подбежал к ней и сложил руки в молящем жесте, еще и нижнюю губу выпятил.

Нуна тяжело вздохнула, ее брови слегка подергивались.

– Хорошо, евнух Квон пойдет со мной. – Затем она обратилась к служанке: – Хеджин, я могу оставить на тебя поиски госпожи Пён?

За время их знакомства Сюаньму успел заметить, как Хеджин и евнух Квон искренне беспокоились о безопасности своей госпожи. Служанка сложила перед собой руки и чуть прикрыла глаза.

– Как прикажете.

– Отлично, – обрадовалась нуна, но застыла, как только взглянула на Сюаньму. Кажется, и она уже понимала, что его не стоило посылать за сведениями о госпоже Пён. Он мог искать следы, зацепки, расставлять ловушки и охотиться за нечистью, но общаться с людьми – не его блюдо^[96].

Уголки ее губ дернулись, нуна почесала лоб указательным пальцем.

– Рури, ты можешь пойти с Хе...

– ...со мной, – перебил ее генерал Ю и самодовольно улыбнулся, словно в него вселился дух, только что полакомившийся вкусной добычей. – Монах Шуаньму пойдет со мной.

Вообще-то Сюаньму не отказался бы встать в пару с нуной, а не генералом или кем-то из слуг, но кто он, чтобы принимать такие решения? Его мнения даже никто не спросил.

– Зачем ему это делать, генерал Ю? – процедила нуна сквозь зубы, словно не хотела отпускать их вместе. Зато прекрасного настроения генерала это не испортило.

– Поищем аккыма, а заодно, может, узнаем про вашу госпожу Пён. Какие-то проблемы, дева Кон? – Он хитро прищурился и еще шире улыбнулся.

– Пусть Рури сам решает, – фыркнула она.

– Он уже решил, что пойдет со мной, – усмехнулся генерал Ю, а Сюаньму слегка нахмурился. Вряд ли генерал Ю настаивал бы без причины – в этом монах не сомневался, наверняка тот что-то разузнал и хотел поделиться.

– Рури?

Нуна спрыгнула с подоконника, ловко пересекла комнату и в следующее мгновение оказалась перед ним. Сюаньму неуверенно отвел взгляд в сторону:

– Я пойду с генералом Ю.

Он хотел узнать, что творилось в голове этого мудрого человека, вызывающего к себе лишь доверие и почтение. Только почему-то его слова расстроили нуну.

Она хмыкнула и резко дернула головой, задев генерала косой, затем вырвала нож из его рук и спрятала в тканях своей одежды.

– Отлично, я в хижину Якчук, – недовольным тоном выпалила она и быстро вышла из комнаты. Дверь хлопнула, а громкие шаги еще некоторое время доносились до слуха оставшихся внутри, пока не стихли совсем.

– Моя госпожа! – опомнился евнух Квон и помчался за ней.

Сюаньму встревоженно посмотрел ему вслед, по спине пробежал холодок, а на душе стало неспокойно. Правильным ли было оставлять их вдвоем без присмотра более сильных? Если появится аккым, простой дворцовый служащий евнух Квон не сумеет защитить нуну...

– Пойдем, монах Шуаньму, нам тут больше нечего делать.

Генерал Ю не выглядел встревоженным, что хоть как-то успокаивало. Когда они покинули комнату, служанка Хеджин бесшумно вышла за ними и прикрыла дверь, оставив Дзадза внутри, затем их пути разминулись.

Несколько часов Сюаньму и генерал Ю бродили по Анджу, почти нигде не задерживались. Последний часто подходил к людям и заводил разговор, но вместо вопросов по делу спрашивал: «Где здесь можно отдохнуть?», «В каком месте собирается больше всего людей?». И ни разу не поинтересовался, происходило ли в городе что-то странное или опасное. Сюаньму не понимал, чего тот добивался, но верил, что генерал следовал какому-то плану, пока они не дошли до места под названием «Веселый двор», где уселись за деревянный стол под открытым небом, остальные были уже заняты. Удивительно, что кто-то встал и ушел, раз путники смогли разместиться.

Если поначалу Сюаньму думал, что генерал Ю проголодался и решил пообедать, то затем вместе с основными блюдами тот заказал несколько кувшинов вина, причем самого дорогого. Улыбающийся мужчина принес им пиалы с едой и еще две пустые чарки с аккуратно вырезанными на них карпами. Окруженные волнами, те как будто плавали по кругу, крупные хвосты каждого почти доставали до рта другого, но их концы расходились в стороны. Пока Сюаньму рассматривал эту картину, не прикасаясь руками, мужчина развязал веревку вокруг большого кувшина, снял темно-красную ткань и затем наклонил, чтобы наполнить обе чарки вином.

– Я не пью. – Монах поспешил остановить его.

Мужчина замер на месте, а генерал весело рассмеялся:

– Мой друг шутит, наливайте, – а затем прошелся взглядом по остальным постояльцам. – И всем здесь наливайте, я угощаю.

– Молодой господин, вы очень щедры! – в один голос закричали сидевшие вокруг люди.

Что это нашло на генерала Ю? Он еще не сделал ни глотка вина и не мог напиться, почему тогда вел себя так, будто уже давно потерял рассудок от алкоголя?

От неловкости и замешательства Сюаньму не находил слов возражения. Стоило чуть больше узнать о себе, своем происхождении и прошлом, как уже начал сомневаться, мог ли вообще относиться к монахам, хотя все равно придерживался привычных правил, с которыми вырос. Он сделает глоток из вежливости, но более пить не станет.

Пока монах просто наблюдал за действиями генерала Ю: тот взял в руки деревянные палочки, отправил в рот маленькую засушенную рыбку, подцепил с ней немного риса, а также какой-то вареный темно-коричневый овощ. Генерал Ю улыбался вкусной еде, с аппетитом жевал и даже вслух хвалил, пока не обратил внимание на своего спутника.

– Оя, монах Шуаньму, а ты чего не ешь? – удивился он и залпом опустошил свою чарку, а затем наклонил кувшин и плеснул еще. Несколько капель попало в еду и на стол, но не похоже, чтобы это как-то смутило генерала.

Он взял палочками мясо, рыбу и овощи из нескольких блюд и подложил в пиалу Сюаньму, еще и пододвинул поближе, приглашая попробовать.

– Или предпочитаешь постное?

Генерал Ю не стал дожидаться ответа, а добавил поверх этой еды также листья салата или капусты. Чтобы Сюаньму не посчитали невежливым, он взял палочки и положил один лист в рот – тот оказался свежим и громко хрустел.

Однако аппетит отсутствовал совсем, а тревога не давала покоя. Сюаньму не мог беззаботно есть, пока нуна отправилась к господину Наму, которого они подозревали в связи с аккымом. Пусть она пошла не одна, но защитит ли ее евнух Квон от опасности? Изготовленный для нуны фурин, который Сюаньму спрятал среди слоев ткани, тяжелым камнем висел у него на груди и всегда напоминал о ней. Монах долгое время пережевывал лист салата, но тот встал в горле, из-за чего Сюаньму закашлялся и потянулся к чарке с вином, отпил глоток, и тут кисло-горькая жидкость обожгла его рот. С непроницаемым видом он, стараясь не хмуриться, заставил себя проглотить застрявший лист и поставил чарку на стол под радостный смех генерала.

– Ничего-ничего, к вину не сразу привыкаешь.

Часть листа приклеилась к стенке горла и отказывалась сдвигаться с места, поэтому Сюаньму опять пришлось отпить вина. Он прикрыл глаза, уже готовый к неприятному вкусу, и сделал глоток, после чего вновь закашлялся.

Пока они сидели и веселились, до Сюаньму начали доноситься голоса сидевших вокруг:

– Опять девчушка сбежала и не заплатила старику Чо.

– Он сам хорош, брал бы плату заранее.

Монах уже слышал это имя ранее. Когда они расспрашивали людей, кто-то уже называл его.

– Все равно Тэянджи не понесет убытки, ну сбежала – и ладно, не будет больше бродяжек жалеть.

Тэянджи? Если Сюаньму не ошибался, то так назывался постоялый двор, на котором они остановились, а вот с хозяином об исчезнувших они не говорили. А может, генерал успел это сделать до их появления.

Сюаньму перевел на него заинтересованный взгляд, а молодой господин в полностью черной одежде с прикрытыми глазами и довольной улыбкой продолжал пить вино. Первое время люди посматривали в их сторону и поднимали свои чарки в их честь, но быстро потеряли к ним интерес и погрузились в другие обсуждения. Неужели этого и добивался генерал Ю? Остановиться в сплетничающей толпе, напоить ее, усыпить бдительность, а затем выведать информацию?

– Может, не сбежала эта бродяжка, а убили ее.

– Брось, что ты говоришь!

– Я свою жену боюсь одну отпускать.

– Не хочу тебя обижать, но стара она уже для бамбукового убийцы.

Тело Сюаньму напряглось, он перестал замечать, что происходит перед его носом, и навострил уши. Пусть драконьему слуху было далеко до лисьего, тем не менее он слышал почти все, что обсуждали за столами на «Веселом дворе», только одновременно слушать и понимать было не просто сложно, а невозможно. Когда Сюаньму цеплялся за какие-то важные слова, то на них и сосредотачивался.

– А ты за свою не переживаешь как будто?

– Да у него жена кого хочешь убьет, а вот я и дочерей, и мать боюсь одних отпускать. И служанки всегда стараются вдвоем ходить, а то останутся с бамбуком вместо глаза.

– Ой, не говори такие вещи за едой, лучше выпьем.

Значит, подобные убийства в этом городе уже случались не раз, но когда Сюаньму и остальные опрашивали людей, те ничего не рассказали о творившемся в Анджу. А за чаркой вина они узнали о том, что здесь уже и ранее втыкали жертвам бамбук вместо глаза, причем выбирали именно женщин. Более того – молодых.

Сюаньму перестал вслушиваться в диалог и обратил свой взор на генерала Ю – тот внимательно изучал монаха, чуть склонив голову набок. Чарку с вином он держал у рта и понемногу отпивал.

– Проследи за ними, – тихо произнес генерал Ю, но Сюаньму все равно сумел разобрать почти неразличимый шепот и непонимающе уставился перед собой.

– Слушаюсь, – донесся до него тонкий писк.

Из рукава генерала на деревянную скамью спрыгнул мышонок Чжи, спустился на землю, устремился в сторону тех мужчин, что болтали про бамбукового убийцу, и скрылся за ножками столов.

Генерал Ю с улыбкой смотрел на монаха, но тот не сразу уловил смысл его слов.

«Можешь есть спокойно, монах Шуаньму», – дошло до него лишь через некоторое время.

Он смутился, но не подал виду и потихоньку подъедал лежавшие в разных пиалах овощи и рис. Пока он жевал, думая о подслушанном разговоре и беспокоясь о нуне, генерал продолжал подкладывать ему еду, словно Сюаньму был ребенком, а сидевший напротив человек – его... Сюаньму в первую очередь вспомнил о шифу, а затем задумался, что, наверное, так и матери заботились о детях, только своих родителей он не помнил. Ни лиц, ни имен. И не знал, были ли у него братья и сестры.

Он постарался выкинуть из головы ненужные мысли и продолжил есть.

– Вернулся аппетит? – улыбнулся генерал Ю.

– Эй, Рури!

Когда нуна окликнула его со спины, Сюаньму едва заметно вздрогнул, а каждая клеточка его тела наполнилась теплом. Не успел он обернуться, как девушка в темном плаще, быстрая как ветер, пролетела мимо него и уселась рядом на деревянную скамью.

– Вы чего пьете средь бела дня! – возмутилась она, в то время как глаза ее загорелись, пока она хватала все подряд со стола и клала себе в рот. Евнух Квон пришел вместе с ней и неуверенно мялся на месте; в итоге нуна дернула его за рукав и усадила рядом с собой под смех генерала.

Пока Сюаньму смотрел на нее, радуясь, что ничего не случилось, за ее спиной он заметил юношу в свободных темно-синих одеждах – именно такую в Цзяожи носили монахи. Распущенные длинные волосы развевались на холодном ветру. Нуна проследила за взглядом Сюаньму, склонила голову набок и поинтересовалась:

– Твой друг?

У него не было друзей, знакомых можно было пересчитать по пальцам, а тех, с кем пересекался пару раз, он быстро забывал. Своей семьей Сюаньму считал шифу и соучеников-монахов, с которыми вместе жил и совершенствовался.

Поэтому он просто покачал головой.

Юноша в синем обернулся к ним и, обратив внимание на Сюаньму, вытянул перед собой руки, сложил их в знак приветствия и произнес:

– Брат по вере.

– Брат по вере.

Сюаньму повторил жест и опустил голову, однако монах не спешил уходить. Наоборот, подошел к их столу и вновь подал голос:

– Монах Сюаньму, я не ошибся?

– Так вы все-таки знакомы! – воскликнула нуна и обернулась. – А вас как зовут? Садитесь с нами.

– Этого скромного монаха зовут Чуньли, – вежливо ответил юноша и также поклонился ей.

Его имя показалось Сюаньму смутно знакомым, должно быть, они пересекались где-то в Цзяожи, но близко никогда не общались. Если бы Чуньли учился у шифу, Сюаньму запомнил бы его.

Когда тот тоже уселся за стол, нуна представила остальных, а работник «Веселого двора» принес чистые пиалы и новые порции горячей еды. Сюаньму молча сидел и смотрел перед собой, не зная, надо ли о чем-то говорить или можно оставить все как есть, поэтому нуна взяла инициативу в свои руки:

– Монах Чуньли, вы же тоже из Цзяожи? Как вам Сонгусыль, зачем пожаловали к нам?

Тот резко изменился в лице и помрачнел. Жившие вдали от людей, монахи плохо скрывали свои эмоции.

– Что-то случилось? – Нуна тоже почувствовала холодную энергию.

На некоторое время повисла тишина, никто не решался ее нарушить. Генерал Ю сделался серьезным, с подозрением смотрел на монаха и молчал, евнух Квон и вовсе не находил себе места. Только голоса за чужими столами создавали шум, но даже они не могли снять повисшее напряжение. Монах Чуньли вздохнул, опустил голову, но все-таки заговорил:

– Скажу по дружбе с Сюаньму и из уважения к вашему покойному шифу. Неподалеку от Анджу этот скромный монах обнаружил еще действующий храм проклятой лисы, который мы незамедлительно уничтожили.

На сей раз тишина провисела недолго.

– Какое право вы имеете? – с возмущением воскликнула нуна, но намеренно понизила голос – наверное, не хотела привлекать к их столу лишнее внимание. Ее губы дрожали, она окинула монаха сердитым взглядом, словно надеялась прожечь в нем дырки.

– Вас это не касается, дева Кон, – отрезал Чуньли. – У нас приказ ордена и разрешение короля Сонгусыля.

– Он прав, – согласился генерал Ю.

Сюаньму заметил, как на словах «проклятой лисы» нуна выпустила когти, но заставила себя сдержаться, сильно сжала руки и спрятала их под столом. Он догадывался, что храмы имели для нее особое значение, и хотел поддержать.

– Монах Чуньли, зачем вообще разрушать какие-то храмы?

– Ох, монах Сюаньму, вы не знаете, ваш шифу не занимался этим... – Чуньли вдруг смягчился и уже теплее посмотрел на Сюаньму, затем заговорил тише: – Твари Хунсюя разбежались по миру, они убивают невинных людей и укрываются в этих проклятых храмах, а также питаются энергией лисов.

Твари Хунсюя? Неужели Чуньли говорил об аккымах?

– Храмы Тигусы защищали вас, неблагодарные люди! – возмущенно прошипела нуна. – Они отгоняли всю нечисть, пока вы их не уничтожили!

– Дева Кон, – Чуньли холодно посмотрел на нее, – не лезьте в это, если дорога жизнь. Вы не знаете, о чем говорите.

Каждое его слово лишь сильнее злило нуну, если не вызывало гнев. Грудь Сюаньму сдавливало от беспомощности. Он мог защищать в бою, сражаться, строить барьеры при помощи талисманов, закрывать своим телом, однако оказался бессильным в споре с более высоким по рангу монахом. Раз Чуньли исполнял приказы ордена, то Сюаньму не сомневался, что стоял тот гораздо выше.

Нуна прикусила нижнюю губу и поднялась из-за стола, продолжая сжимать руки в кулаках. Если бы она могла – Сюаньму в этом не сомневался, – то на месте бы испепелила Чуньли взглядом. Она заняла боевую позицию, словно видела в монахе врага и собиралась прыгнуть на него, вырвать глаза и растерзать горло. Напряжение в воздухе повисло, как перед грозой.

– Моя госпожа...

Если бы в этот момент за ее спиной не образовалась неизвестно откуда взявшаяся Хеджин, никто не знает, что бы сейчас произошло. Сюаньму был готов поклясться, что не видел, как подошла служанка, даже не почувствовал ее приближения. Нуна отвлеклась и отвернулась от Чуньли.

– Что-то узнала?

Хеджин передала ей записку, которую держала в руках. Сюаньму не увидел ни одного знакомого иероглифа – только непонятные палочки и кружочки.

– Госпожа Пён ждет вас, – едва слышно прочитала нуна и подняла голову. – Пойдем, Шуаньму.

Наверное, она не хотела называть его Рури при другом монахе.

– Если монаха Чуньли не затруднит составить мне компанию, я бы хотел посмотреть на недавно обнаруженный храм, – вмешался генерал Ю и поднялся из-за стола.

– Как пожелаете, – с готовностью заявил Чуньли и тоже встал.

Пусть жилье госпожи Пён и не находилось на окраине Анджу, оно располагалось далеко от центра города, путь от «Веселого двора» занял несколько часов, а ехать на лошади нуна отказалась – хотела развеяться. С каждым днем темнело все раньше, приближалась зима, поэтому до нужного места они добрались, когда солнце уже склонялось к горизонту.

Небольшой двухэтажный дом окружал невысокий забор, возле которого стоял темно-коричневый паланкин. Хотя четверо мужчин и охраняли его, сами носилки, по всей видимости, пустовали. У госпожи Пён были гости?

– Как-то неспокойно... – прошептала нуна и прикусила нижнюю губу. – Евнух Квон, останься снаружи.

У входной двери их встретила служанка с бумажным фонарем, пропустила внутрь и провела по длинному темному коридору без окон.

– Госпожа, гости прибыли, – звонко сообщила она.

– Впусти их, – послышался женский голос из закрытой комнаты.

Служанка поклонилась, хотя госпожа и не видела ее, затем отворила дверь и осталась в коридоре. Нуна решительно вошла первой, за ней – Сюаньму и Хеджин.

Монах сразу заметил женщину в плотной темной вуали с полностью закрытым лицом, она сидела во главе гладкого деревянного стола и пила чай из небольшой круглой чарки. По ее правую руку расположилась другая женщина, тоже в темной одежде, но с вышитым мелким узором в виде цветов, ее волосы были убраны в объемную высокую прическу – нуна рассказывала о таких, но Сюаньму названия уже стерлись из памяти, кроме части «мори».

– Располагайтесь, – пригласила их женщина в темной вуали и указала на стол.

Ее голос показался Сюаньму подозрительно знакомым, но он не помнил, чтобы встречал ее где-то в Сонгусыле.

Нуна замерла, однако быстро собралась с мыслями и уверенно опустилась на предложенное место, Сюаньму подошел, поклонился обеим женщинам и сел, а вот Хеджин застыла на пороге. Нуна обернулась и помахала своей служанке, приглашая присоединиться, но та, обычно холодная и отстраненная, совсем не походила на себя сейчас. Ее глаза блестели в свете фонарей, взгляд метался снизу вверх, она внимательно и даже местами невежливо рассматривала вторую женщину, которую не скрывала вуаль.

– Хеджин-а, – уже вслух позвала нуна и похлопала по месту рядом с собой, а Сюаньму заметил, как теперь уже вздрогнула женщина с высокой прической.

– Матушка...

После слов Хеджин в помещении повисла гробовая тишина, которую никто не решался нарушить. Нуна выразительно резко развернулась и оглядела сначала свою служанку, затем сидевшую напротив женщину. Сюаньму же старался не двигаться и в основном наблюдал за ними боковым зрением, но тоже различил замешательство, шок и как будто даже некую обиду в лице застывшей служанки, а также удивление и сожаление, когда женщина опустила голову.

– Иди, – добродушно произнесла вторая, ее лицо по-прежнему скрывала вуаль – настолько темная, что Сюаньму не мог ни разглядеть ее глаз и очертаний, ни понять, как она сама что-то видела из-под ткани темнее беззвездного неба.

Женщина с высокой прической поднялась из-за стола и поднесла одну руку к груди. Она, как и первая, с вуалью, носила пышные одежды – похожие на те, что Сюаньму видел во дворце у принцесс и наложниц. Шла она медленно, еле делала шаг, словно ноги дрожали и не слушались.

– Хеджин-а... – неуверенно произнесла она и споткнулась, но устояла. – Это ты?

– Давно не виделись, матушка, – прозвучал холодный голос успокоившейся служанки.

– Хеджин...

Хотя Сюаньму не до конца понимал эмоции окружающих, он был готов поклясться, что последнее слово наполняла глубокая печаль и терзавшая душу боль.

– Не держи зла на свою мать, – спокойным голосом произнесла женщина, продолжавшая сидеть за столом. Она поднесла к лицу чарку с чаем, чуть приподняла вуаль и сделала глоток. Сюаньму заметил лишь часть подбородка: на коже не было никаких шрамов или чего-то пугающего.

– Это ее выбор, – холодно произнесла Хеджин, пока стояла лицом к лицу с собственной матерью. Та не решалась что-либо сказать, возможно, не могла подобрать нужных слов.

– Нет, – возразила женщина с вуалью. – Это мой выбор.

Взгляды всех присутствующих метнулись в ее сторону. Она отпила еще глоток и поставила чарку на стол.

– За этим я вас сюда и позвала.

Записку нуне передала наложница, которая навестила ее в дворцовых покоях. Неужели она и пряталась под вуалью? Сюаньму не запомнил ее имени, как и не видел ее лица.

– Дитя, – женщина с вуалью повернула голову к нуне, – я хочу поведать тебе о прошлом.

С ее губ не слетело ни имя нуны, ни обращение «принцесса» или «дочь».

Все молчали, и женщина с вуалью подала голос вновь:

– Сейчас об этом запрещается говорить, но долгое время мы и наши предки поклонялись лунной богине. Верховной лисе.

На этих словах нуна вздрогнула и сжала руки, словно хотела возразить, но не стала перебивать, а женщина продолжила:

– Она защищала нас от монстров, населявших Хунсюй, пока... ее дом не был разрушен. А с ним и храмы во всех королевствах. Последний известный нам находился неподалеку от Анджу. – Она повернула голову в сторону другой женщины и вновь посмотрела на нуну. – Когда мы нашли тебя, я не могла оставить при себе свою служанку Пён Шиюн, пусть я полностью и доверяла ей. Если бы ей начали угрожать и правда бы вскрылась, казнили бы нас всех, дитя.

Во время ее рассказа нуна нервно покусывала нижнюю губу.

– Мне неведомо, как в этом замешан наследный принц и замешан ли...

Она ненадолго замолчала, и нуна воспользовалась этой паузой:

– Осмелюсь сказать, принц Тхэ – один из добрейших людей, коих я встречала в Сонгусыле.

– Принц Тхэ... – сорвалось с губ женщины с вуалью, после чего она вздохнула, – второй наследный принц. – Она произнесла это очень тихо и не спешила повышать голос, пришлось навострить уши. – Предыдущий исчез двадцать лет назад – в день, когда мы встретились, дитя.

– Исчез?

Нуна сама выглядела лет на двадцать. Должно быть, эта женщина нашла ее совсем маленьким ребенком. Сюаньму и собственного возраста не знал и не пытался расспросить шифу, где тот его нашел и почему сделал своим учеником. Он испытывал к шифу глубокое уважение и никогда не смел спорить с его решениями, даже мыслей таких не возникало.

Половица скрипнула, и сидящие за столом обернулись. Хеджин виновато понурила голову, обошла женщину, оказавшуюся ее матерью, и опустилась на стул рядом со своей госпожой. Госпожа Пён тоже вернулась к остальным.

– Он хотел заполучить мощное оружие, – продолжила рассказ женщина с вуалью, по-прежнему не повышая голоса. – Мне жаль разочаровывать тебя, дитя, я не знаю, отправился ли он туда или выбрал иное место, король запретил говорить об этом и повесил многих ее последователей.

Вот почему эта женщина отправила их в далекий Анджу, а не рассказала обо всем в Сонбаке: везде были уши, тем более во дворце.

– Но даже тогда богиня не оставила нас и подарила мне тебя.

Сюаньму не знал всей истории, но подозревал, что с настоящей принцессой Юнхой что-то случилось, а нуна заменила ее. Но как будто женщина с вуалью не имела ничего против... Наоборот, относилась к этому как к подарку от некой богини.

Раньше Сюаньму ничего не слышал про оружие на Тигусе в принципе и вообще обладал единичными сведениями о самой стране. Только генерал упоминал, что в главном храме прятали аккымов, дух которых так и не смогли упокоить. Но если верить рассказу наложницы, то наследный принц Сонгусыля мог отправиться туда двадцать лет назад и повлиять на падение Тигусы. Возможно, из-за этого нуна и Сюаньму лишились дома и оказались далеко от родины.

– Храмы тоже разрушают по приказу короля? – наконец спросила нуна после долгого молчания. Должно быть, вспомнила недавние слова Чуньли.

– Не совсем, – возразила женщина с вуалью, – это было общее решение Сонгусыля и Цзяожи.

И занимались этим в основном монахи Цзяожи...

Нуна поднялась из-за стола и поклонилась. Ее лицо покрылось испариной, подобной капелькам утренней росы на травинках, готовым скатиться вниз от малейшего дуновения. Кожа побледнела, пальцы впились в ткань юбки, все тело сотрясла мелкая дрожь – она была похожа на осенний лист, уже пожелтевший и отчаявшийся, но все еще цепляющийся за ветку, пока ледяной ветер рвал его в клочья.

– Мне надо подумать, – сказала она и быстрым шагом подошла к двери, но задержалась у порога и посмотрела на Сюаньму. – Идешь?

Он и предположить не мог, что нуна остановится, дожидаясь его. Сюаньму неловко поднялся, чуть наклонился, сложил перед собой руки и вежливо произнес:

– Первым покину вас.

Служанка в коридоре встретила их с опущенной головой и провела в соседнюю комнату, чтобы они посидели наедине. Дом не выглядел большим, а лучших вариантов у них не было, поэтому нуна молча кивнула, и вскоре девушка оставила их, прикрыв дверь.

Они оказались в небольшой комнате с длинным низким столом и скругленной подушкой возле красиво расписанной ширмы. Здесь стоял шкаф со свитками и широкие вазы с растениями, за которыми тщательно ухаживали. Сюаньму не знал, как использовали это помещение – читали, занимались наукой? – но в любом случае в чужом доме чувствовал себя неуютно: не мог пройти внутрь и где-нибудь расположиться. Нуна тоже не спешила садиться, а встала посреди комнаты и обхватила себя руками. Сюаньму неуверенно подошел к ней.

– Нуна?

Он не знал, о чем спросить и какие слова произнести в такой момент. Она дрожала и определенно переживала, тяжелые мысли терзали ее, но Сюаньму не умел утешать. На миг он вспомнил о фурине, который по-прежнему хранил у себя на груди, дотронулся до него через ткань, но момент был слишком неподходящим.

Когда нуна обернулась, Сюаньму заметил, как ее глаза блестели в лучах заходящего солнца, что пробивалось из завешенного окна, и губы дрожали. Обычно розовые, как спелый персик, те посинели от напряжения. Холодок пробежал по спине, а грудь сжалась от тяжести. Не привыкший переживать о других, он хотел подойти и помочь. Что надо делать в такие моменты, какие слова говорить? Позвать ли служанку и попросить принести чай, а может, просто воду? Не успел он обдумать следующий шаг, как нуна сама устремилась к нему навстречу и уткнулась головой в грудь. Сюаньму замер на месте в страхе пошевелиться, горячие слезы потекли по ее щекам.

– Я хочу домой, Рури... – разобрал он еле слышные слова, доносившиеся сквозь тихое всхлипывание. – Я так скучаю по матушке... и Тэнрану... и сэнсэю... и всем...

Волны дрожи прокатились по ее телу. Она сжалась в комок и впилась в собственные плечи с такой силой, что ткань опасно натянулась. Голова утыкалась в грудь Сюаньму, но нуна искала не нежных объятий, а пряталась – как маленький птенец под крылом матери. Она кусала губы и беззвучно плакала.

Сюаньму замер, чувствуя, как дрожь передавалась и ему, но руки повисли в воздухе, не решаясь прикоснуться без разрешения.

Тэнран... Почему при упоминании этого имени он испытал одновременно тепло и боль?

– Рури... вдруг кто-то остался в живых, а мы находимся в проклятом Сонгусыле и ничего не знаем о доме?

– Нуна, – сорвалось с губ Сюаньму, и в следующий миг он замолк. Словно на стаю мошек, витающих над болотом, махнули рукой и вспугнули, его мысли разлетелись в стороны, не получалось соединить их в слова.

Нуна ничего не спрашивала, только подняла голову и молча посмотрела в его лицо. Переполненные слезами янтарные глаза покраснели, губы по-прежнему дрожали, а нижняя еще и кровоточила.

После встречи с монахом Чуньли и теперь из-за диалога с «матерью» нуны Сюаньму задумался о том, чтобы вернуться в Цзяожи и разузнать подробнее, кто и почему решил разрушить храмы верховной лисы. Однако стоило увидеть заплаканное лицо нуны, как все остальные дела отошли на задний план.

– Давай вернемся домой, – тихо прошептал он.

Ее глаза широко распахнулись, словно два круглых зеркальца, в которых отражалось солнце, слезы на миг застыли блестящими бусинами. Нуна опустила веки и кивнула.

– Только сначала разберемся с телом в горах. – Она выдавила из себя улыбку.

– Нуна.

Сюаньму давно хотел это сделать, но все не мог найти момент и решиться.

– Да, Рури?

Он сунул руку в шэньи и среди плотных слоев ткани нащупал фурин в форме лисьей головы, подушечками пальцев коснулся острых ушей и застыл. Дарить ли его нуне? Он резко захотел повернуть время вспять и забрать необдуманные слова, сорвавшиеся с языка.

Любопытная нуна уже перестала плакать и внимательно следила за его действиями. Сюаньму все-таки зажал фурин пальцами и протянул руку, раскрыл ладонь и смущенно отвернулся в сторону.

– Это для нуны.

Повисла тишина.

Единственное, о чем мог думать Сюаньму, – это навязчивое желание провалиться сквозь землю и забыть об этом дне. Он боялся увидеть неодобрение или неприязнь, поэтому уставился в пол. Молчание тянулось целую вечность, пока Сюаньму не почувствовал, как теплые пальцы легко прикоснулись к коже на его ладони.

Он повернулся и увидел, как уже улыбающаяся нуна бережно взяла фурин и поднесла к лицу, с любопытством вертя и внимательно рассматривая.

– Рури, ты сам его сделал? Очень красиво!

Закончив изучать лису, она перевела взгляд на прикрепленный листочек, где Сюаньму криво и неумело изобразил лису и дракона. Они находились друг к другу так близко, что их носы почти соприкасались. Сюаньму ощутил, как к его щекам резко прилил жар, а нуна вновь заговорила:

– Это прекрасно, Рури!

Пока они болтали, в коридоре послышались приближающиеся громкие шаги, затем раздался стук в дверь.

– Лекарь Нам просит аудиенции у прибывшего монаха, – донеслись до них слова служанки, которая и привела их сюда.

Сюаньму и нуна переглянулись, последняя прокашлялась и повысила голос:

– Впусти его.

Она спрятала фурин в собственном узком рукаве и отвернулась, быстро протирая остатки слез с заплаканного лица. Когда запыхавшийся господин Нам ввалился в комнату, нуна уже выглядела как ни в чем не бывало, чего нельзя было сказать о госте: растрепанные седые волосы, выбившиеся из пучка, плохо заправленная одежда, наспех завязанный пояс.

– Прошу простить этого лекаря за вторжение, – сказал мужчина, тяжело дыша, его взгляд торопливо метался от нуны к Сюаньму. – Чинмин пропала.

Глава 16. Среди колючек бамбука Янтарь грезит о доме

Анджу растворился в вихре пыли и отблесках черепичных крыш в свете звезд, когда Кохаку ринулась вперед. Ее силуэт мелькал между домами, быстрый, как гоняющий волны ветер – стремительный, неудержимый. Одинокие горожане, что еще не легли спать, замечали лишь темные полы ханбока. Рури двигался за ней с величавой мощью дракона, пусть и заключенного в человеческом теле, длинные рукава его одеяния развевались позади. А вот господин Нам спотыкался, задыхался от скорости и волнения, махал руками, что-то кричал, но обычные ноги не могли угнаться ни за лисьим проворством, ни за драконьей стремительностью.

Когда он пришел за помощью, Кохаку обнаружила на его лице признаки не только страха и тревоги, но и чего-то более глубокого. Сведенные брови, ускользающий в сторону взгляд, словно ищущий прощения у теней на стене; губы, сжатые так плотно, что на них выступила кровь, когда он заговорил, будто наказывал себя. Он боялся за Чинмин – в этом Кохаку не сомневалась. Но что он скрывал? За что винил себя?

– Чинмин... боюсь, Чинмин грозит смертельная опасность.

– Она точно не ушла за ингредиентами для лекарств? Может, Юна видела ее?

– Юна... может быть замешана в этом...

Он ни разу не поднял головы. Речь его была пропитана горечью, страхом и болью.

Как нуна Чинхёна и Чинги, Кохаку была обязана защитить их младшую сестру, поэтому, дослушав господина Нама, незамедлительно попрощалась с наложницей Чха и, подобно гнавшемуся за дичью хищнику, вылетела из дома. На пороге крикнула служанке Хеджин остаться – посчитала, что дочери сейчас важнее обсудить с матерью наболевшее, они с Рури как-нибудь сами справятся; евнуха Квона же отправила за генералом Ю: если они обнаружили аккыма, то лучше пусть Ю Сынвон узнает и в крайнем случае придет на помощь. Ни мгновением более она не задержалась. За свою жизнь в Сонгусыле Кохаку привыкла полагаться лишь на себя, однако сейчас несла ответственность за Рури и господина Нама, который пусть и отстал, но в любой момент мог догнать их. Лекарь не собирался сидеть в стороне, пока его ученице угрожала опасность, а Кохаку не могла тратить время на уговоры не высовываться. Если Чинмин схватил аккым, то вскоре они обнаружат ее труп с бамбуком вместо глаза. Она не допустит этого.

Горная цепь, отделявшая Анджу от части страны, в которой располагался Сонбак, тянулась по всему Сонгусылю, обогнуть ее было невозможно. Где-то среди этих гор находилась хижина, о которой с ужасом упомянул господин Нам, но отказался давать подробности. Он считал, что именно там спрятали несчастную Чинмин, и уточнил, что стояла хижина в нескольких чонах от тропы, ведущей в Анджу.

Лучше иметь хоть такую информацию, чем искать Чинмин по всему городу или метаться ночью по горам в надежде обнаружить зацепку.

Во время схватки с Сыхуа, захватившим тело Нам Сокчона, Кохаку превратилась в лису впервые за двадцать лет. Она не принимала эту форму с детства – и сейчас бежала и мечтала о перевоплощении в быструю хищницу, чтобы в считаные минуты примчаться к горе, взобраться и отыскать ту самую хижину. Увы, за ней могли следить, а лисы в Сонгусыле не пользовались почетом – приходилось передвигаться на своих двоих. Слишком поздно она подумала о лошадях или повозке, но уже не собиралась возвращаться, как и не желала беспокоить спавших людей и животных.

В горах они оказались лишь поздней ночью. По ощущениям Кохаку и ее сонливому состоянию, сейчас был час Быка или Тигра^[97], но ближе к зиме светало все позднее, поэтому она затруднялась определить точное время. Их путь освещали яркие звезды и луна. Пусть Кохаку не видела всего, но благодаря им в ночной темноте неплохо различала очертания деревьев и городских домов, а также тропу. Убедившись, что Рури неотступно следовал за ней, Кохаку позволила себе едва заметный вздох облегчения. Его шаги, совпадающие с ритмом ее собственного сердца, говорили громче клятв: Рури будет с ней до конца. Уголки губ Кохаку чуть дрогнули, но улыбка ее была не беззаботной, она мысленно поблагодарила Рури, что могла доверить ему спину и не оглядываться, боясь удара с тыла.

Кем бы ни оказался этот аккым, она желала поскорее поймать его и упокоить, а затем... Все чаще ее терзали мысли о Тигусе. Кохаку больше не могла оставаться здесь. Она должна, нет, обязана проверить, выжил ли кто-то еще. Рассказ наложницы Чха разрушил последние сомнения, теперь Кохаку была готова столкнуться со страхами прошлого.

Они повторили обратный путь, по которому добирались до Анджу, и сошли с тропы, однако, сколько ни искали, тело мертвой женщины так и не обнаружили. Кохаку не сомневалась, что оно находилось где-то поблизости, к тому же Рури бы учуял его благодаря острому драконьему нюху, но не осталось никакого запаха гнили. Кто-то унес труп.

– Проще разделиться, – вслух произнесла Кохаку. Она непривычно долго молчала и наконец заговорила, в горле успело пересохнуть, поэтому она дернула бровями и прокашлялась.

В мерцающих в свете звезд глазах Рури она увидела тревогу. Вряд ли он желал идти один, а может – и от этой мысли Кохаку вздрогнула, а к щекам прилил жар, – он просто боялся оставлять ее одну. Она сглотнула, прикусила нижнюю губу и отвернулась.

Пусть так будет менее эффективно, но она все-таки сказала:

– Ладно, лучше не будем.

Кохаку чуть повернула голову и – ей не показалось? – заметила, как Рури просиял.

Звезды как будто старались светить ярче солнца, помогая отыскать хижину, о которой говорил господин Нам, но даже с ними ориентироваться в горах было нелегко.

Рури чем-то зашуршал, и Кохаку полностью повернулась в его сторону и всмотрелась в полутьму. Из широких, черных в ночи рукавов он извлек несколько листов бумаги, поднес к губам, и на верхнем листе голубым свечением проявились символы. Рури протянул один из талисманов. Кохаку сначала непонимающе смотрела на сложившиеся во фразу иероглифы, пока не осознала, что Рури передавал лист ей. Когда она наконец-то забрала его, он зажег второй и двинулся вперед, дальше от тропы, а она поспешила за ним.

Находись они сейчас на Тигусе, Кохаку осветила бы путь своими кицунэби, но не хотела делать этого во вражеском Сонгусыле, разрушавшем храмы верховной лисы, кроме как в экстренной ситуации, и не потому, что боялась оказаться пойманной. Вовсе нет, Кохаку не сомневалась, что за себя бы постояла, но тогда бы вскрылось, что наложница Чха и ее служанка Пён давным-давно знали о секрете маленькой лисы и не только предали и опозорили королевскую семью, но и изменили Сонгусылю. Она не допустит очередной смерти близкого. Лисы платят за добро, и Кохаку защитит тех, кто заботился о ней все эти годы.

Глупой ошибкой было разжигать их в библиотеке. Кохаку много думала об этом: если бы кто-то из стражников заметил хоть один кицунэби, то король перевернул бы весь дворец, но разыскал бы выжившую лису.

Она резко замерла на месте и, вдруг осознав, выпалила:

– Рури, а поисковых талисманов у тебя, случайно, не найдется?

– У нуны есть вещь девы Пэк?

О таком она не подумала, хотела уже вздохнуть и посетовать на неудачу: с собой у нее был только тупой нож, несколько лет пролежавший в земле бамбуковой рощи, который сейчас бы им не помог. И вздрогнула, заслышав вдалеке едва различимые звуки. Кохаку резко напряглась и навострила уши.

– Онни, не делай этого, – всхлипывал женский голос где-то вдалеке. Чинмин!

– Рури, – произнесла Кохаку почти беззвучно, – они близко.

Оба замолчали и торопливо двинулись к источнику. Поначалу их вела Кохаку, но вскоре Рури погасил талисманы, должно быть, теперь и сам слышал их диалог и не хотел попасться. Холодный горный ветер пробирал до мурашек, но Кохаку не могла даже потереть руки и попрыгать на месте, чтобы согреться, иначе издаст слишком много шума и объявит об их присутствии. Протоптанная тропа осталась далеко позади, приходилось перелезать через осыпавшиеся камни и валуны, пока они не подкрались к высоким деревянным воротам. Вверху виднелся отражавшийся на потолке свет. Кохаку бы не назвала это место хижиной: скорее оно походило на огороженную пещеру, закрытую большой то ли дверью, то ли забором.

Голоса стихли, и Кохаку уже испугалась, что их шаги услышали, как вдруг Чинмин завизжала от боли:

– Онни, молю!

И замолчала на полуслове, словно ей зажали рот.

Не теряя времени, Кохаку со всей силы ударила ногой своеобразный забор. Грохот разнесся по округе и отдался эхом, но деревянные доски не поддались.

Она пересеклась взглядом с осуждающим Рури и вновь ударила.

– Нуна, – он недовольно смотрел на нее и в руке наготове держал талисман, – отойди.

Кохаку послушно отступила. Рури оставил на высоком деревянном препятствии лист, а сам поднес пальцы к губам и стал что-то шептать, пока надпись не вспыхнула ярким синим пламенем, как и четки на его руке, – огонь вмиг разросся и с треском выжег среди досок дыру насквозь. Кохаку с опаской склонила голову набок и непонимающе посмотрела на друга:

– Рури, ты всегда так умел?

На миг она задумалась, какие таланты он еще скрывает, ведь Кохаку знала лишь способности драконов, а не монахов. И в следующий момент вновь сделала серьезное лицо и шагнула в прогоревшее отверстие.

Тусклый свет одинокого факела, воткнутого в стену пещеры, дрожал, как испуганный зверь, отбрасывая тени на грязный каменный пол и высокий забор, закрывавший проход. Чинмин прижималась спиной к коробкам, ее хрупкая фигура казалась совсем крошечной в зловещем полумраке. Покрасневшие глаза, широко раскрытые от страха, блестели от слез, оставивших следы на испачканных кровью щеках, а из-за тряпки во рту она не могла произнести ни слова. Она не двигалась, не пыталась выплюнуть тряпку, не звала на помощь, словно ее сковали цепи, хотя враг не использовал даже простую веревку. При виде Кохаку и Рури на мгновение в глазах Чинмин мелькнула надежда – яркая, как вспышка молнии. Но тут же погасла, сменившись новым ужасом, леденящим пуще прежнего.

Юна стояла спиной к входу, но, как только Кохаку прошла через дыру в заборе, она повернулась. Хищная улыбка расползлась по ее лицу, словно трещина по тонкому льду.

– Не ждала гостей.

Кохаку быстро осмотрела ее с ног до головы: никакого оружия, только серебряная пинё в виде веточки бамбука блестела рыжеватым в слабом свечении факела. Рури выглянул из-за ее спины, а Юна сделала резкий рывок – быстрая, как змея, бросающаяся в атаку. И исчезла. Острая боль вонзилась в лоб Кохаку, ноги онемели, стали тяжелее мешков риса, тело перестало слушаться. Грохот. Она упала, оцарапав щеку о шершавый камень. Попыталась приподняться – бесполезно, не смогла голову повернуть. Еще один глухой удар – Рури тоже на полу.

– Что ты делаешь, Юна? – выкрикнула она, но речь получилась невнятной, ее лицо было прижато к полу. Два колокольчика, спрятанные в тканях одежды у нее на груди, неприятно упирались в ребра и давили.

– Нуна, – донесся до Кохаку тихий голос лежавшего позади Рури, но обернуться она по-прежнему не могла, даже пальцем не пошевелить.

– Наслаждаюсь свободой, – невозмутимо хихикнула Юна, в ее голосе послышались нотки радости. Совсем не так она общалась ранее: казалась более спокойной и даже мрачной.

Она опустилась на пол перед Кохаку, оперлась на отведенную назад руку и слегка запрокинула голову. От ее зловещей улыбки по спине пробежали мурашки.

– Свободой? – Пусть Кохаку не могла двигаться, но молча лежать тоже не собиралась.

Юна вытянула вперед свободную руку, держа ее тыльной стороной вверх. Она ловко передвигала пальцами веточку бамбука, словно игралась.

– Силы лисицы больше не защищают вас, – лицо Юны резко помрачнело, – глупые вы люди.

Кохаку решила перейти сразу к делу:

– Ты аккым?

Сейчас она могла лишь тянуть время и надеяться, что евнух Квон разыщет Ю Сынвона. Не зря послала за ним, нутром чуяла: что-то обязательно пойдет не так. Кохаку надеялась, что он успеет, иначе все трое не доживут до утра. Однако Ю Сынвон оставил ее одну на целых два года – стоил ли он ее доверия? Пусть он и раскрыл свою тайну, но Кохаку не могла слепо полагаться на него.

– О, – Юна улыбнулась, – девочка, так ты слышала о нас?

Она перестала опираться на руку и пересела, а бамбуковой веткой легко стукнула Кохаку по лбу.

– Зачем вы это делаете?

– Я же сказала: наслаждаюсь свободой.

Кохаку решила тянуть время. Она защитит Чинмин и Рури и заодно спасет Юну. Внимательно осмотрела девушку перед собой, стараясь разглядеть следы аккыма. Нам Сокчоном управлял осколок лансяня, прозвавший себя Сыхуа, наверняка нечто подобное находилось и в теле Юны, осталось найти его местоположение.

Однако сколько Кохаку ни пыталась, нигде не заметила хоть какого-то подобия постороннего предмета. Изменится ли результат в другом обличье? Шевелиться она по-прежнему не могла, но попыталась сконцентрироваться и превратиться в лису, однако... ничего не вышло. Уши не меняли форму, за спиной так и не вырос хвост. Она не понимала, что с ними сделал аккым.

– Значит, храмы вам мешают? – Кохаку вновь попыталась завести разговор, пока аккым не заскучал.

– Любопытная ты девочка, и о храмах тоже знаешь. – Улыбка на лице Юны стала еще шире. – Не то чтобы мешают, но по сей день хранят в себе силу мертвой лисицы.

Кохаку напрягла руки и попыталась сжать их в кулаки, расцарапать пол, но даже пальцем не смогла пошевелить. Она не видела смерть верховной лисы, поэтому отказывалась верить, что сэнсэя не стало.

– Раз старший братец разрушил большую часть, то теперь вас не спасет ничто.

«Старший братец?»

Кохаку прекрасно слышала, что храмы уничтожали монахи Цзяожи. Неужели ими управлял главный аккым? Причастен ли к ним король Сонгусыля? Она опасалась спрашивать об этом: Юна в любой момент могла лишить ее жизни, а также убить ее друзей.

– Язык проглотила, малышка?

По всей видимости, аккым и сам был не прочь поболтать. Жертвы наподобие Чинмин наверняка кричали и плакали, молили о пощаде, а Кохаку не спешила сдаваться и даже заговорила первой.

– Братец? – аккуратно переспросила она.

– Да, он просто потрясающий, стал главой ордена монахов и упрощает нам жизнь. Вы, поди, и не догадывались, что аккымы живут среди людей?

Кохаку услышала тихий стон за спиной. Должно быть, Рури шокировала новость, что их главой оказался аккым. Она и сама бы не обрадовалась, скажи ей подобное о короле или ком-то из дворца.

– Подожди... – задумалась Юна. – А ведь ты, девочка, и так о многом слышала. Как ты узнала?

Кохаку попыталась резко перевести тему:

– Лучше расскажи, почему ты убиваешь только женщин, если так легко обездвижила нас всех.

Она прикусила нижнюю губу – хоть чем-то могла шевелить. Главное, чтобы ее вопрос не разозлил аккыма.

– О. Я убивала не только женщин, но любоваться их лицами перед смертью, – Юна облизнулась, – гораздо приятнее. Видела бы ты, в каком ужасе была мать этого тела, когда рука собственной дочери пронзила ее ножом, ха-ха!

Она залилась зловещим смехом, который разнесся по пещере.

Перед глазами Кохаку мелькнул тот самый заржавевший нож, который они нашли зарытым в бамбуковой роще неподалеку от хижины Якчук, сейчас он был спрятан в складках ее одежды. Лезвие давно заржавело и затупилось. Им убили мать Юны? Руками самой Юны?! Грудь сжималась от ужаса и боли. Кохаку не хотела думать о том, насколько жуткое чудовище сидело перед ней.

А вот Чинмин не выдержала и запищала, однако, как и остальные, все еще не могла двигаться. Слезы с новой силой потекли по ее щекам.

– Заткнись ты уже, бесишь! – шикнула на нее Юна, а затем обернулась к Кохаку. – На чем мы остановились?

Дышать становилось тяжелее. Надо срочно о чем-то заговорить, пока аккым не убил Чинмин: Юна слишком сердито поглядывала в сторону несчастной.

– По дороге в Анджу, – затараторила Кохаку, – я видела тело женщины, из глаза которой торчала ветка бамбука. Это ты?..

– Ха-ха! Кто же еще? – Она вновь откинулась назад и оперлась на руку, с важным видом задрала голову. – Раз ты и об этом знаешь, то я представлюсь: Чжуцы. Или, как меня произнесут в этом вашем Сонгусыле, Чукччи, правильно?

Колючка Бамбука^[98] – так звали аккыма.

– Чукччи, – сердито прошипела Кохаку, но постаралась взять себя в руки и чуть смягчилась. – Вы убиваете людей просто так? Или что-то получаете взамен?

Она должна была узнать, хищники ли они, убивающие людей ради собственного выживания, или творят зло ради наслаждения.

– Какая бесстрашная любопытная девочка! – воскликнула Чукччи в теле Юны и наклонилась к Кохаку, хихикнула и потрепала ее макушку. – Так и быть, я тебе расскажу.

«Проклятый Ю Сынвон, приди поскорее», – молилась про себя Кохаку. Она не оставляла попыток пошевелиться, направляла всю силу в пальцы правой руки, но по-прежнему не могла двинуть ими.

– Мы питаемся темной энергией. Страхом, болью, разочарованием, злостью...

– Но тогда вы можете просто запугать жертву, а не убивать, или я не права? – осмелилась перебить Кохаку.

– Нуна, не зли аккыма, – донесся до ее острого слуха тихий голос Рури, лежавшего за спиной.

Чукччи поднялась с пола и потянулась.

– Столь малого количества энергии нам не хватает, в основном мы поглощаем ее вместе со смертью жертвы, а при жизни – лишь крупицы.

Значит, аккымы запугивали и мучили несчастных, чтобы получить нужную им энергию. Опасные хищники, однако Кохаку все равно не хотела оправдывать жестокие убийства их природой.

Фурины по-прежнему давили в ребра, но она ничего не могла с этим поделать. Беспомощная и бесполезная. Ни друзей защитить, ни себе помочь – только и способна, что отвлекать аккыма своей болтовней...

– А если жертва вас не боится?

Чукччи перестала разминать затекшие мышцы, медленно опустилась на пол, вернее даже улеглась, схватила Кохаку за подбородок и придвинулась к ее носу.

– Как в случае с тобой? – Она посильнее сжала ее лицо. Почему-то аккым довольно легко шевелила ее неподвижное тело. – Таких тоже возможно сломать, не переживай. Убью твоих друзей у тебя на глазах, и ты познаешь отчаяние.

– Ты! – вырвалось у Кохаку, пока Чукччи продолжала стискивать ее подбородок.

– Ты ничего не сможешь сделать, малышка. Хочешь проверить?

Она запаниковала.

Чукччи отпустила ее, и Кохаку ударилась лицом об пол, щека начала пощипывать, на подбородке наверняка остались отметины от пальцев. Аккым в теле Юны, играясь с веточкой бамбука, поднялась и подошла к Чинмин – та зажмурилась и запищала, однако ее крики заглушала тряпка во рту.

Кохаку услышала шаги невдалеке. Кто-то шел к ним!

«Верховная лиса, прошу, пусть это будет Ю Сынвон!» – взмолилась она и специально заговорила вслух, чтобы аккым не услышала приближавшихся:

– А если и это не сработает? Если человек все равно не испугается и справится со своими эмоциями?

Чукччи обернулась и посмотрела на нее серьезным взглядом.

– Не переживай, малышка, я найду способ сломать тебя.

– Не делай этого, Юна!

Ну почему, почему из всех возможных спасателей первым сюда прибежал именно господин Нам? Да, он следовал за ними, но лучше бы струсил и остался в Анджу. Аккым поймает его так же легко, как и остальных!

– Мало тебе было матери и других жертв, теперь ты решила убить еще и друзей? Свою соученицу? – продолжал несчастный лекарь, голос его дрожал.

Однако он пришел не один. Быстро и незаметно, словно тень, Хеджин просочилась за ним в дыру в заборе и метнулась к Кохаку.

– Помоги Рури! – сразу же выпалила госпожа, совершенно не думая о себе.

Хеджин не послушалась ее, а вместо этого наклонилась, подняла Кохаку на руки и резко отпрыгнула в сторону, пока аккым отвлеклась на господина Нама.

– Эй! – возмутилась Чукччи. – Положи ее на место!

Но служанка уже проскочила через дыру и отбежала на несколько чанов, несмотря на возмущения своей госпожи. Руки последней беспомощно свисали, она могла только разговаривать, но не двигаться. Кохаку не понимала, почему враг так легко их отпустил, даже не попытался схватить и обездвижить, и переживала, что происходило с оставшимися в пещере.

– Хеджин-а, оставь меня, помоги Рури и Чинмин!

– Что с вами сделали?

Служанка как будто и вовсе не слушала ее.

– Чем-то укололи и обездвижили.

– Куда укололи? – переспросила Хеджин, сделав серьезное выражение лица. Она поудобнее перехватила Кохаку и чуть подкинула ее, бережно прижала к груди и побежала дальше.

– В лоб.

После этих слов та наконец остановилась и осторожно усадила свою госпожу на землю.

– Извиняюсь за вторжение, – негромко проговорила служанка и в ночной темноте притронулась ко лбу Кохаку, медленно провела по нему пальцами.

– Яд?

– Не уверена... Кажется, нащупала.

Она аккуратно поддела что-то ногтями и потащила. Кохаку почувствовала неприятную покалывающую боль и нахмурилась.

– Расслабьте брови, – тут же среагировала Хеджин. Ее госпожа постаралась не напрягаться, и служанка вытащила длинную тонкую иглу.

Тело наполнилось тяжестью, словно к нему привязали валуны и сбросили в океан, но теперь Кохаку хотя бы начала ощущать его. Кончики рук и ног неприятно покалывало, она попыталась ими пошевелить, и у нее получилось! Уперлась ладонями о землю, но ноги отказывались сгибаться.

– Помоги мне подняться, – попросила Кохаку, Хеджин нырнула под ее руку, позволяя переложить на себя вес.

Ноги дрожали и подкашивались, но Кохаку прикусила нижнюю губу и, стараясь не впиваться в плечо служанки ногтями, с трудом устояла на месте.

– Помоги Рури и Чинмин, я догоню, – решила она. Сейчас в Хеджин нуждались их друзья, Кохаку немного отдохнет и вернется сама, заодно разомнется по дороге.

Служанка неуверенно осмотрела ее с ног до головы, но спорить не стала, решительно поклонилась и в следующий миг исчезла – настолько быстро умчалась. Кохаку не заметила, когда та научилась двигаться как ветер и скрываться подобно тени, хотя они вместе росли с ее первых дней во дворце. Она вытянула перед собой руки и размяла неприятно покалывающие пальцы. Затем покачалась на месте и шагнула вперед, однако нога подкосилась, и Кохаку упала на одно колено.

– Да за что! – пробубнила она себе под нос.

Благо поблизости валялись камни, за которые она схватилась руками и напряглась, с усилием заставила себя подняться, но ноги не хотели слушаться и дрожали, грозя вновь подкоситься. Кохаку решила пока придерживаться и передвигаться так.

Вскоре силы вернулись, а боли как будто и вовсе не стало. Она перешла на бег и не остановилась, пока не примчалась к сгоревшему забору. К счастью, служанка унесла ее недалеко. Из пещеры доносился плач Чинмин и молящий голос господина Нама, взывающего ко всему хорошему, что осталось в дочери, но не Рури и Хеджин. Только грохот, подобный звукам ударов. Уже полностью придя в себя, Кохаку впрыгнула в обгоревшую дыру в заборе, как вдруг перед глазами что-то взорвалось и наполнило помещение дымом. Она закашлялась и отскочила в сторону, замахала перед собой руками и огляделась, стараясь оценить ситуацию. Лекарь сидел перед Чинмин и закрывал ученицу своим телом – защищал ее от собственной дочери. Последняя металась в дыму и уворачивалась от летевших в нее талисманов. Рури уже не валялся на полу, а ловко перемещался и не отставал от темпа аккыма в теле Юны. На несколько долгих мгновений Кохаку даже залюбовалась своим изящным драконом, пока не осознала, что не видела собственную служанку.

– Хеджин-а, – пробормотала себе под нос, встряхнула головой и ринулась в центр сражения. – Где Хеджин? – уже громче крикнула она, поравнявшись с Рури. Наверняка именно Хеджин вытащила из него иглу!

Из приземлявшихся талисманов сквозь каменный пол прорастали лозы и шипы: какие-то вспыхивали огнем, другие увеличивались в размерах и заполняли собой помещение. В одном месте они образовали защитную стену, из-за которой торчали ноги в луже крови.

Раненая Хеджин лежала на полу, опиралась на локоть, хмурилась и пыталась подняться. Один глаз был прикрыт, лицо рассекала длинная кровоточащая царапина.

Кохаку яростно обернулась и отыскала взглядом Чукччи, ее ногти вмиг удлинились, принимая форму когтей, а пальцы напряглись. Она не могла бездумно напасть и растерзать. Пусть они только познакомились, но Юна была обычной девочкой, тело которой подчинило злостное существо. Если раньше Кохаку без лишних мыслей ринулась бы мстить за смерти невинных, то теперь она изменилась и сначала думала, а потом действовала. Она бросилась на колени перед Хеджин, чтобы помочь подняться и укрыть от атак, но служанка бережно схватила ее за руку:

– Лучше разберитесь с аккымом.

– Сначала помогу тебе, – решительно заявила Кохаку и потянула ее на себя, стараясь приподнять.

– Дева Кон, помогите монаху.

Перед глазами блеснуло что-то крошечное, словно нить. Кохаку и моргнуть не успела, как игла воткнулась в ее щеку.

– Нуна! – испуганно воскликнул Рури, в то время как Чукччи пролетела мимо него и прыгнула к Кохаку. Она скрестила руки перед собой: между пальцами торчали иглы, которые она с легкостью кидала в стороны.

Щека начинала неметь, Кохаку выдернула иглу и бросила на пол, а Чукччи уже метнула в нее еще две. Каким-то чудом талисман Рури оказался перед ее лицом раньше, иглы ударились о невидимую стену и упали. Лист порвался, и клочки разлетелись по полу. Нижняя губа Кохаку с левой части чуть опустилась, целиком рот закрыть не получалось, но это ее волновало меньше всего.

Она защитит друзей.

Пусть простые люди увидят ее истинную сущность.

Уши удлинились, покрылись шерстью и превратились в лисьи, из-под темно-коричневой чхимы выглянул пушистый хвост. Эта форма обладала большей силой, чем человеческая, теперь Кохаку сможет драться. Она уставилась на застывшего перед собой врага.

– Малышка, так ты с Тигусы! – Чукччи пребывала в замешательстве и хмурилась. – Не знала, что остались выжившие.

Тело Юны не светилось. Сколько Кохаку ни оглядывала ее сверху вниз, нигде не видела ничего похожего, что заметила у Нам Сокчона. Никаких осколков, никакого оружия – лишь иглы в руках, но от них не исходило абсолютно никакой энергии. Точно ли Юна была аккымом, а не простой убийцей? Но тогда она бы не знала об аккымах... В прошлый раз на стороне Кохаку была сила луны, но она не представляла, как воспользоваться ею сейчас. Гохэя с собой тоже не было. Она отдала его генералу Ю, чтобы не скомпрометировать наложницу Чха и слуг, если бы жезл обнаружили во дворце. Как и не могла спрятать его в лавке Чинхёна и Чинги.

Рури не стоял на месте, оказался за спиной Чукччи и прикрепил талисман на уровне ее лопаток.

– Ах ты! – вскрикнула она, но даже не обернулась.

– Это ненадолго обездвижит ее, – негромко произнес Рури. Чукччи хмурилась и скалилась, но могла только сердито сверкать глазами.

– Л-лиса... – донеслось до них испуганное бормотание господина Нама.

– Онни...

Пусть в Сонгусыле и Цзяожи лисы и драконы считались злом, а их родину обзывали островом нечисти – сейчас это совершенно не волновало Кохаку. Она позже придумает, как убедить их не рассказывать окружающим. Собственная безопасность ее не беспокоила, но другое дело – жизни наложницы Чха, госпожи Пён и других ее знакомых.

– Не бойтесь, – коротко сказала она, некогда было объяснять.

Кохаку вплотную приблизилась к Чукччи, обошла по кругу и в очередной раз внимательно ее оглядела, но по-прежнему не видела светящихся фрагментов. Не мог же осколок оказаться настолько крошечным... Она отказывалась в это верить!

– Господин Нам, – Кохаку решила попробовать другой вариант, – вы не помните... – Она не знала, как сформулировать помягче. – Когда произошло первое убийство?

Он хоть и перепуганный, но продолжал закрывать Чинмин своим телом, готовый защитить в случае опасности.

– Когда, – он сглотнул, – умерла ее мать.

Должно быть, он решил довериться Кохаку, несмотря на ее происхождение.

В ржавом ноже, спрятанном в бамбуковой роще неподалеку от хижины Якчук, она не заметила никакой опасной энергии или присутствия аккыма. Кохаку сунула руку в чогори и нащупала его, вытащила, но нож по-прежнему не излучал никакого свечения.

– Может, в тот момент у вас появилось какое-то новое оружие? Не видели ничего странного? – Она не сдавалась.

Кохаку отвела взгляд от господина Нама и вновь осмотрела Чукччи. Она переживала, что без лунной силы верховной лисы могла не видеть через одежду, как в случае с Нам Сокчоном.

– У нас почти нет оружия. Не думаю, что приобретали что-то новое, – ответил лекарь после долгого молчания.

– Ха, старик, даже не помнишь, откуда взял меня, – хихикнула Чукччи и чуть дернулась на месте. – А ведь ты сам меня принес.

Кохаку мгновенно среагировала и крикнула:

– Рури, талисман!

– Прости, – тихо проговорил он и подошел к ней, встав между Кохаку и Чукччи. – Новый не сработает.

Она впилась длинными когтями в кожу сжатых в кулаки ладоней.

– Уведи остальных.

Рури испуганно посмотрел на нее, но кивнул. Пока аккым вновь не обрела полный контроль над телом Юны, он наклонился к господину Наму и Чинмин и помог им подняться. Руку последней положил к себе на шею.

– И Хеджин не забудь, – напомнила Кохаку, когда Рури уже собирался вывести Чинмин через прогоревшую дыру.

– Не тратьте времени на простую служанку, – прохрипела Хеджин и, хромая, подошла к ним. Хотя дым уже рассеялся, Кохаку все равно не заметила ее приближения и не услышала, как та встала, – настолько бесшумно это произошло.

– Хеджин-а!

Кохаку искренне беспокоилась. Не просто за служанку, а за подругу, которая выросла вместе с ней в Сонгусыле, которая всегда поддерживала, иногда мешала сбегать из дворца по ночам, даже ловила, а порой, наоборот, помогала с опасными замыслами. Сейчас, когда Хеджин встретилась со своей матерью после долгой разлуки, Кохаку еще больше ощущала необходимость защищать ее, как та делала всю жизнь.

– Я в порядке. – Хеджин кивнула, и Кохаку вздохнула с облегчением. – Остерегайтесь игл.

Она прошла в прогоревшую дыру вслед за господином Намом и Рури, все-таки усадившим Чинмин себе на спину.

Кохаку повернулась к Чукччи, сжимая в руке тупой нож. Та стояла с чуть опущенной головой и сведенными бровями, свет от факела падал на часть лица, остальное покрывала тень. Чукччи шевелила пальцами на руках и чуть сдвинулась с места, поэтому Кохаку отступила назад, выставила ногу вперед и приняла боевую стойку.

Чукччи понемногу разминалась и едва шевелилась, а затем резко сорвалась с места. Кохаку была готова к этому: когда противник, зажимая иглы между пальцами, занес руку над ее горлом, та ловко увернулась, скользнула за спину Чукччи и толкнула. Кохаку ожидала, что аккым нападет лишь после того, как заполучит полный контроль над телом, и была к этому готова, ее так просто не застать врасплох.

Правое плечо Кохаку кольнуло, рука вмиг обмякла и безжизненно повисла вдоль тела. Нож грохнулся на пол.

– Что ты?.. – яростно выкрикнула она.

Чукччи нагнулась, уже сама зашла за спину Кохаку и со всей силы ударила по ногам. Колени подогнулись, и Кохаку упала, ушибленное место защипало. Не успела она опереться на руку и подняться, как Чукччи ударила ее ногой в спину, ближе к тазу – да так сильно, что Кохаку невольно изогнулась назад.

– Лисичка, может, мне все-таки сделать из тебя следующую жертву?

Чукччи, чуть наклонив голову, держала руку с иглами прямо у глаз Кохаку. Не глядя, она со всей силы наступила на лисий хвост, отчего его обладательница пискнула, но прикусила нижнюю губу, чтобы не заводить аккыма еще больше. Краем уха Кохаку услышала, как снаружи раздались чьи-то шаги, и взмолилась лунной богине, лишь бы этим «кем-то» не оказались ее друзья. Лучше она сама подвергнется опасности и погибнет, чем пострадают ее близкие!

Но и сдаваться не собиралась.

Кохаку следила за аккымом и дожидалась, когда Чукччи достаточно близко поднесет иглу к ее лбу, а затем дернулась в сторону и со всей силы боднула ее головой.

– Не хочешь просто так сдаваться, малышка? – усмехнулась аккым и отступила. – Ну развлеки меня и посопротивляйся еще. Ай!

Мышонок Чик, которого Кохаку не рассчитывала увидеть, куснул Чукччи за шею. От неожиданности та разжала пальцы, выронила иглы и отошла на шаг, стряхивая с себя грызуна. Ю Сынвон! Чик был с ним, значит, и генерал находится поблизости.

Хвост Кохаку больше ничто не придавливало, она вскочила на ноги и выпустила когти на левой руке, рванула вперед и полоснула плечо Чукччи. Она не могла убить тело Юны или сильно навредить, но должна была как-то ослабить, поэтому замахнулась вновь – и на этот раз расцарапала спину.

Шаги раздались совсем близко, и Ю Сынвон наконец-то прошел через обгоревшую дыру.

– Скучала? – насмешливо поинтересовался он, но Кохаку было не до шуток. Краем глаза она заметила гохэй в его руках и, не задавая лишних вопросов, вырвала жезл.

В этот момент Кохаку почувствовала, как по телу разлилось тепло, а вместе с ним и сила. Гохэй засветился, и только теперь она заметила, где все это время скрывался аккым. Пришлось зажать жезл зубами, так как правая рука по-прежнему безжизненно висела вдоль тела.

Пока Чукччи стояла в растерянности, Кохаку оказалась перед ней и левой рукой вырвала пинё в форме веточки бамбука из ее волос. Темные пряди рассыпались по спине и прикрыли кровоточащие раны, а тело Юны с гулким звуком упало на пол.

– Что ты натворила?! – завопил сердитый голос из пинё на ее ладони.

– Освободила мир от зла, – прорычала она сквозь зубы, продолжая держать гохэй во рту.

– Ты не сможешь одолеть всех, мелочь! – Аккым больше не смеялась, а по-настоящему зашлась в ярости, но силе луны не могла ничего противопоставить. Завладеть телом Кохаку было не в ее власти.

Кохаку улыбнулась и зажала гохэй в локте, так как вторая рука по-прежнему не работала. Чуть склонив голову набок, она ответила:

– Но я могу разделаться с твоим братцем в Цзяожи.

Лежавшая на раскрытой ладони Чукччи сердито прошипела:

– Ты не посмеешь. – Пинё задрожала и попыталась упасть на пол. – Ты никогда не найдешь его.

– Я провожу госпожу лису.

Из-за спины Ю Сынвона выглянул монах Чуньли, которого Кохаку совершенно не ожидала здесь увидеть. Она хотела возмутиться, зачем генерал решил вмешать мирских, но вовремя прикусила язык и заставила себя промолчать. Рури тоже относился к боевым монахам, а насколько она поняла, Чуньли даже был старше его по положению. К тому же вдруг и он знал об аккымах?

– Что-то хочешь сказать напоследок, Чукччи?

Она ощутила, как пинё в ее руках нагрелась.

– Не убивай меня!

– Я и не собиралась, – ответила Кохаку и прикусила нижнюю губу. – Я лишь помогу тебе уйти с миром.

Пинё перестала дрожать.

– Но верховная лиса мертва, – с подозрением возразила Чукччи, и эти слова заставили грудь Кохаку сжаться от боли.

Она вздохнула и улыбнулась сквозь горечь.

– Со мной ее сила.

– Зачем ты тратишь время на болтовню с аккымом? – Ю Сынвон не выдержал и вмешался в их разговор.

Кохаку нахмурилась. Пусть генерал Ю славился своим умом и гениальными стратегиями и его планы редко проваливались, но сейчас он повел себя опрометчиво. Даже неопытная Кохаку понимала, что аккым мог поделиться информацией.

– Вас что-то не устраивает, генерал Ю?

Она сверкнула глазами и сердито посмотрела на него.

– Моя госпожа! – вдруг раздался знакомый голос, который Кохаку тоже не ожидала здесь услышать. Пухлый евнух Квон с трудом пролез в дыру, задев верх выступающей шапкой, и, чуть не упав, кинулся к ней, обеспокоенно осматривая со всех сторон. – Моя госпожа, вы не пострадали?!

Вслед за ним в пещеру вернулся Рури и виновато взглянул на нее, лазурные глаза светились искренним беспокойством. Должно быть, ее друг пытался удержать евнуха от опасного места, но тот все равно прорвался. Угроза миновала, они все только разговаривали. Кохаку вздохнула:

– Я в порядке.

– Я так переживал! – всхлипнул евнух Квон, и его госпожа мягко улыбнулась. Однако она еще не закончила.

– Чукччи, – обратилась к аккыму Кохаку, – расскажешь что-нибудь еще?

– Раз ты все равно собралась упокоить мой дух... – Голос аккыма прозвучал с сожалением. – Ладно, что я теряю? Знаешь, лисичка, далеко не все аккымы являются оружием. Вы видите мою настоящую форму, я просто цзи, брошенная своей госпожой.

Поскольку Чукччи замолчала, Кохаку решила уточнить:

– Значит, аккымы – это не только оружие, но и любой брошенный предмет?

– Да. И наши господа были настолько сильными, что частичка их энергии передалась и нам.

– Но с негативными эмоциями? – догадалась Кохаку.

– Ты умная лисичка.

На миг она прониклась жалостью к брошенным существам, но перед глазами сразу всплыли все трупы, которые она недавно повстречала. Кохаку не могла понять: неужели эти аккымы решили собраться в одном месте и основали целую страну? Насколько она понимала, именно они населяли Хунсюй, поэтому он был закрыт от мира. Даже на Тигусе детей пугали сказками о чудовищах Хунсюя, но настоящих уроков про их историю Кохаку так и не дождалась.

Чукччи притихла и больше не сказала ни слова.

– Вы закончили? – вновь вмешался Ю Сынвон. Кохаку не помнила его настолько нетерпеливым.

Однако аккым больше не издавал ни звука и не пытался пошевелиться.

– Как мне вылечить свою правую руку?

Но и на этот вопрос Чукччи не ответила. Не хотела говорить или настолько ослабла без тела?

Кохаку медленно опустилась на колени, словно под тяжестью незримого бремени. На ее ногах покоилась цзи в виде изящной веточки бамбука с двумя листьями, холодная и безжизненная. Левой рукой она сжала гохэй, его бумажные ленты беззвучно зашевелились, создавая потоки невидимой энергии. Трижды взмахнула, ощущая, как нагрелся воздух, и осторожно коснулась аккыма. Из цзи вырвался шарик света и поднялся вверх, закружился, как пойманный ветром лист, и вскоре растворился. Кохаку показалось, что в ушах она услышала тихий шепот:

«Спасибо».

Она молча поднялась, обвела всех беглым взглядом и подошла к телу Юны.

– Она жива?

– У тебя тут лекарь по соседству был, – усмехнулся Ю Сынвон и кивнул в сторону забора.

Кохаку заметила, как господин Нам вместе с потрепанными Чинмин и Хеджин поглядывал на них, но не спешил рваться внутрь.

– Можете зайти, – обратился к ним генерал.

Господин Нам мигом бросился к дочери, упал перед ней на колени и первым делом убедился, что ее сердце еще билось. Его глаза наполнились слезами, которые он не сумел сдержать: две струйки потекли по щекам.

– Юна, моя Юна... – Лекарь прижал дочь к себе. – Спасибо вам. И простите нас.

В первую очередь господин Нам обращался к Кохаку, рядом с ним присела Чинмин и взяла Юну за руку. Кохаку заметила в глазах лекаря одновременно страх и благодарность и прикусила нижнюю губу.

– Не бойтесь. – Она сглотнула. – Я такое же живое существо, как и вы, и ничем не заслужила вашего уважения, просто делала свою работу.

Если верховная лиса больше не могла выполнять свои обязанности, то теперь Кохаку будет защищать людей от темных сил. Придется повременить с возвращением на Тигусу и наведаться к «братцу» Чук-ччи в Цзяожи: если она отправится домой сейчас, до встречи с главным аккымом, то те погубят еще немало людей.

Она оставила господина Нама с дочерью и ученицей и вышла наружу, продолжая сжимать гохэй в левой руке. По звуку тяжелых шагов она догадалась, что евнух Квон вышел с ней.

– Хеджин-а... – Кохаку ни на мгновение не сомневалась, что служанка тоже последовала за ними, и не ошиблась. – Проводи господина Нама в хижину Якчук и забери Дзадза с постоялого двора, затем возвращайтесь в Сонбак с евнухом Квоном.

– Слушаюсь. – Та кивнула, глаз ее был прикрыт, по лицу из раны продолжала подтекать кровь, уже подсохшая по краям. – А вы?

– Отправлюсь в Цзяожи.

– Я с вами, принцесса! – захныкал евнух Квон, не желавший вновь расставаться со своей госпожой.

Однако Кохаку оставалась непоколебимой:

– Нет, вы вернетесь в Сонбак.

Она не желала подвергать их опасности, особенно когда Хеджин так сильно пострадала, и затем обратилась к Рури и Ю Сынвону, которые тоже вышли наружу:

– Как проще добраться до Цзяожи?

– Я отвезу тебя, – улыбнулся первый, как вдруг из-за их спин выглянул монах Чуньли.

Он неуверенно подошел к Кохаку со словами:

– Извините за вторжение... – и вытащил еще одну иглу из ее правого плеча, которую та не заметила, а затем вежливо опустил голову и проговорил: – Этот скромный монах думает, что знает путь короче.

Глава 17. Правда об ордене Лазурита

За всю свою жизнь в Цзяожи Сюаньму ни разу не поставил слова старших монахов под сомнение, но за последние месяцы привычный мир перевернулся, правда, в которую он верил, оказалась ложью. Подозрения закрались в закоулки души и не давали покоя.

Нуна тоже смотрела на монаха Чуньли с подозрением, но кивнула, позволяя ему продолжить:

– Что вы имеете в виду? Просветите нас.

Она сводила брови и разминала руку, из которой монах только что вытащил иглу – нуна, по всей видимости, даже не заметила ее. Когда ее служанка извлекла такую же из Сюаньму, все его тело потяжелело и неприятно покалывало.

– Существует редкий, но мощный талисман, позволяющий вернуться в орден монахов в Янгуане, это город в Цзяожи. Его выдают на чрезвычайный случай, поэтому не применяют без уважительной причины.

– Если мы воспользуемся им, то окажемся в Цзяожи? – Нуна одновременно удивилась и обрадовалась. Никто не хотел терять время на дорогу.

– Да, но он не сможет перенести всех, только двоих...

Монах Чуньли не успел договорить, как генерал Ю выступил вперед и встал между ним и нуной.

– Это ловушка, – сурово произнес он, в золотистых глазах горели недобрые огоньки. – Я не позволю деве Кон...

– Это не вам решать, генерал Ю. – Ее голос тоже прозвучал недовольно. – Я собираюсь отправиться с монахом Чуньли.

Тяжесть сдавила грудь Сюаньму. Он боялся и не желал отпускать нуну одну, хоть и понимал, что не имел права запрещать.

– Монах Чуньли, – сказал генерал серьезным тоном, – в таком случае можете ли вы при помощи талисмана отправить в Цзяожи меня вместе с девой Кон?

– Нет, – с сожалением возразил монах и виновато опустил голову, – только себя с кем-то еще, но...

Он неуверенно замялся, а нуна и генерал нетерпеливо посмотрели на него.

– Что – «но»? – не выдержала первая.

– Дева Кон может превратиться в лису? Думаю, так я смогу переместить троих.

Нуна обрадовалась и просияла.

– То есть кого-то меньше? А если добавить еще дракона?

– Дракона? – В голосе монаха Чуньли прозвучал страх, а нуна рассмеялась и с улыбкой посмотрела в сторону Сюаньму.

– Да, но небольшого размера.

– Думаю, проблем не возникнет.

Нуна бережно протянула жезл с зигзагообразными лентами генералу, а сама отошла на несколько шагов назад и начала уменьшаться в размерах, простая коричневая, местами порванная одежда упала на землю, спрятав под собой шевелящийся комочек. Оттуда вылезла маленькая лиса. Хотя недавно под влиянием жезла ее уши и хвост окрасились в белый, как до этого в схватке с Сыхуа, теперь мех вновь потемнел до каштанового цвета – такого же, как и ее родные волосы. Нуна не спешила оставлять свои вещи: сунула мордочку обратно и завиляла пушистым хвостом. Когда она вновь вынырнула оттуда, Сюаньму застыл на месте, завидев в пасти сделанный им фурин, однако затем разглядел второй, стеклянный и куда более изящный. Он не сразу заметил рассекавшую его трещину.

Нуна подошла к генералу, поднялась на задние лапы и уткнулась носом в его ладонь, куда бережно положила оба колокольчика, чей приятный звон разнесся по горам.

– Сохрани их для меня, – попросила она и фыркнула, когда удивленный генерал усмехнулся и спрятал фурины у себя в одежде. – Гохэй, возможно, тоже пригодится, раз у меня нет собственного. Рури, – она обернулась в сторону Сюаньму, – ты отправишься с нами в Цзяожи?

Он сосредоточенно пустил энергию по своему телу и вскоре тоже оставил одежду на земле, а сам устремился к нуне, совершенно позабыв о собственных четках и талисманах. Сейчас его мысли занимала лишь нуна и ее безопасность, на остальное не осталось места. Сюаньму постарался сжать свое тело как можно сильнее и теперь походил не на величественного дракона, а на маленькую змею, если не на червяка. Как только он подошел достаточно близко, нуна наклонилась, нежно подхватила его острыми клыками и подбросила в воздух. Он вздрогнул и не успел опомниться, как приземлился на ее мягкую спину.

– Ты можешь обвиться вокруг моей шеи, – предложила она, а Сюаньму смущенно замер.

Нуна переступила с лапы на лапу и чуть дернула спиной, чтобы сдвинуть его, и Сюаньму послушно сполз, обвил ее шею и зацепился за свой хвост. Теперь он походил на кожаный ошейник.

– В таком виде вы можете переместить нас всех, монах Чуньли?

– Да, если генерал возьмет вас на руки.

Сюаньму хотел доверять шисюну^[99], своему брату по вере, но ощущал напряжение, исходящее от тела нуны, а генерал застыл на месте и холодно посмотрел на монаха. Оба молчали. В итоге генерал Ю опустился на колени и аккуратно поднял лису, прижал к груди, почти полностью пряча за широкими черными рукавами.

– Мы готовы, – холодно произнес он и поднялся на ноги.

Нуна лежала у него на левой руке, а правой он придерживал ее и одновременно скрывал от внешнего мира. Сюаньму на миг позавидовал ему. Он хотел стать для нуны таким же человеком, кто будет защищать ее от всего зла в мире, но отбросил неуместные мысли. Он и сам находился рядом с ней – буквально висел на шее – и был готов броситься в бой и стать ее щитом в любой момент.

Монах Чуньли достал из рукава связанный свиток, потянул за веревочку, которую тут же подхватил горный ветер и унес в сторону. Внешнюю бумагу он спрятал в рукаве, а между пальцами зажал талисман, исписанный множеством мелких символов. Даже издалека Сюаньму почувствовал мощную энергию: немало ци понадобится на его активацию. Монах Чуньли прикоснулся к губам указательным пальцем и что-то прошептал, талисман вспыхнул красным пламенем. Четки на его руке засветились таким же красноватым свечением, затем огонь разросся и обхватил генерала Ю, лису с каштановым мехом и маленького дракона на ее шее.

Служанка нуны крикнула им вслед:

– Вернитесь живыми!

И пламя поглотило их полностью. Оно не обжигало и не согревало – наоборот, Сюаньму ощущал лишь холод, нуна тоже дрожала на руках генерала.

Огонь исчез так же быстро, как и появился. Грохот. Монах Чуньли пошатнулся и упал на деревянный пол, от рукава не осталось ничего, его рука обгорела и покраснела вокруг четок, талисман рассыпался пеплом.

Сюаньму еле сдержал порыв слезть с шеи нуны и броситься на помощь брату по вере, но и она не смогла сидеть в стороне, а сама спрыгнула с рук генерала и обеспокоенно позвала:

– Монах Чуньли? Монах Чуньли?

Он закашлялся, попытался привстать и быстро зашептал:

– Слушайте меня внимательно, я не могу предать свой орден, но и к вам не желаю поворачиваться спиной после того, как мне открыли глаза на мир. – Он виновато обвел всех взглядом, а нуна дернула ушами и насторожилась. Возможно, услышала шаги, которые еще не донеслись до драконьего слуха. – Сейчас сюда придут другие монахи. Дева Кон, вам в таком теле легче скрываться, спрячьтесь где-нибудь.

Монах Чуньли подтолкнул ногой дверцу деревянного шкафа, до которого смог дотянуться, и нуна с Сюаньму на шее послушно юркнула туда и притаилась.

– Генерал Ю, в случае чего прошу простить за все, этот монах и сам не знает, что произойдет дальше.

Звук торопливых шагов теперь донесся и до Сюаньму, люди в коридоре спешили сюда.

– Ю Сынвон, гохэй, – шепнула нервничающая нуна, ее тело напряглось еще сильнее.

Сквозь щель от дверцы шкафа Сюаньму увидел, как генерал кивнул, а затем кинул жезл в их сторону. Нуна высунула морду и подняла его зубами, после чего вновь спряталась.

Вскоре бумажную дверь отодвинули, и в комнату вошли двое молодых монахов в просторных одеждах синего цвета с широкими рукавами. Их распущенные волосы свисали на лицо, и юноши убирали их за уши. В Цзяожи, по крайней мере у монахов, не было принято закалывать их, как это делали мужчины в Сонгусыле.

Оба вежливо сложили руки перед собой и кивнули:

– Чуньли-шисюн.

Чуньли с трудом поднялся с пола и ответил на приветствие:

– Шиди^[100].

– Что случилось, Чуньли-шисюн? – поинтересовался один из них, что внешне казался постарше. – Шифу сообщили, что сработал талисман перемещения.

Он с подозрением поглядывал на сидевшего на полу генерала Ю, но тактично молчал. Второй же не выдержал, поджал губы и все-таки спросил:

– И кто это с тобой?

Тело нуны напряглось, она прижалась к полу, уткнув вытянутую морду в передние лапы, в то время как монах Чуньли сохранял спокойствие. Когда генерал поднялся и отряхнулся, он почтительно опустил голову и представил его:

– Генерал Ю спас мне жизнь.

Чуньли говорил невозмутимо и убедительно. Сюаньму не знал, импровизировал тот или же в храме возле Анджу что-то произошло на самом деле.

– Спас жизнь? – дрожащим голосом переспросил более наглый монах. – Что произошло, Чуньли-шисюн? Ты в порядке?

– На меня напали в проклятом храме.

Сквозь щель в дверце шкафа Сюаньму вместе с нуной наблюдали, как монахи обеспокоенно переглянулись. Генерал Ю молчал, а Чуньли отвел взгляд от своих братьев и опустил голову.

– Сколько бы их ни разрушали, нечисть продолжает лезть из всех щелей и нападать, – произнес старший из монахов. – Нам предстоит уничтожить все гнезда, чтобы она перестала плодиться.

– Для начала отыскать, где еще остались храмы.

– Чуньли-шисюн, мы проводим вас с генералом Ю к главе.

Монах переглянулся с генералом, а затем кивнул, но на первом же шаге оступился и чуть не упал. Двое других вовремя успели подхватить его.

– Талисман перемещения отнимает много сил, а ты еще и переместился не один, – произнес старший из монахов. Сюаньму не понимал, ругал он Чуньли или просто констатировал факт.

Когда четверо мужчин наконец-то покинули комнату, нуна прошипела сквозь зубы:

– Чувствую, они ведут Ю Сынвона в ловушку.

Ее слова неприятным эхом отдавались в ушах Сюаньму и ранили его чувства. Он доверял монахам. Пусть они учились у разных наставников в разных городах, но все равно были братьями из одного ордена и не предали бы друг друга.

Однако спорить он не стал.

Нуна оставила жезл в шкафу, сама вылезла наружу и прижалась к стене, прокралась вдоль нее к выходу, оглядываясь по сторонам. Высунув нос в коридор, она осмотрелась и бесшумно засеменила вперед. Чуть приподняв голову, Сюаньму заметил, как она останавливалась и шевелила ушами.

Неужели она слышала шаги генерала Ю и монахов? Если это так, то Сюаньму в очередной раз удивил ее острый слух.

Он боялся выдать их неуместным звуком, поэтому ни о чем не спрашивал и ничего не говорил. Нуна тоже молчала и шустро передвигалась по коридору. Когда за их спинами скрипнула дверь, нуна метнулась к стене и спряталась за большой глиняной вазой. Группа монахов, оживленно обсуждая недавнее занятие, прошла мимо и не заметила притаившуюся лису с драконом на шее. Сюаньму даже дышать перестал, когда один из юношей чуть не наступил на лапу нуны, но та вовремя успела поджать ее под себя.

Монахи ушли за поворот, и вскоре Сюаньму перестал улавливать их шаги, а нуна продолжала стоять на месте и прислушиваться.

– Беда, – тихо прошептала она сквозь зубы. – Я потеряла их.

Генерал Ю и остальные вышли за пределы досягаемости слуха нуны, но она все равно продолжала напряженно шевелить ушами.

– Ну же, хоть кто-то... Где вы?

По тому, как периодически вздрагивало и напрягалось тело нуны, Сюаньму понимал, что она нервничала. Он не знал, как помочь. Можно было бы разделиться и искать их по отдельности, но это он собирался делать в последнюю очередь – Сюаньму ни за что не хотел оставлять нуну одну. Пусть он верил монахам и не думал, что те обманули генерала, но если вдруг их завели в ловушку, то не желал оказаться тем, кто толкнет нуну в капкан.

Он отцепил хвост и кончиком достал до ее лба, аккуратно погладил по мягкой и пушистой шерсти. Нуна вздрогнула и непонимающе опустила взгляд.

– Все хорошо, – тихо прошептал он, стараясь хоть как-то успокоить.

Хотелось добавить «ты справишься», «ты их найдешь», «не переживай» и другие слова поддержки, но так он подвергнет их еще большей опасности. Чуть позже до него донеслось очень тихое:

– Нашла.

Нуна резко дернула ушами, подняла голову и напряглась. Затем ее лапы оторвались от земли, и она, быстрая, как всепоглощающее пламя, и незаметная, как тень, полетела по коридору. На поворотах ловко притормаживала и снова набирала скорость; нуна все больше походила на настоящую хищницу, охотящуюся за своей добычей. Сюаньму не успевал замечать, как мебель мелькала перед глазами.

В один момент нуна резко замерла возле огромной двери, по краям расписанной золотым узором. Если бы Сюаньму не держался крепко за ее шею, то слетел бы и ударился головой об стену.

Мех по всему лисьему телу поднялся дыбом. Сюаньму не слышал, о чем говорили внутри, но прекрасно ощущал напряжение. Пока нуна не натворила глупостей и не ворвалась к главе, Сюаньму прошептал:

– Нуна, можем спрятаться между потолком и крышей.

Он не был уверен, что дом ордена был выстроен так же, как и небольшой храм, в котором он вырос. Но лучше проверить, чем вторгаться внутрь и выдавать себя. Он указал кончиком хвоста на окно.

– Предлагаешь залезть на крышу? – переспросила нуна, а Сюаньму пытался угадать, в ее голосе звучало недовольство или недоверие. А может, какая-то другая эмоция.

– М, – промычал он, но нуна так и не сдвинулась с места. – Сможешь?

Она тихо фыркнула и прокралась к стене с окном. К счастью, последнее было приоткрыто.

Нуна поднялась на задние лапы, но не спешила высовывать нос наружу. Сюаньму понял ее без слов и сам забрался на подоконник. Маленький синий дракон меньше бросался в глаза, чем лиса с каштановым мехом.

Сюаньму затаил дыхание, когда мимо прошел молодой монах, но тот даже не посмотрел в сторону нарушителя. Однако ушел недалеко, опустился на траву и принял позу лотоса.

– Один, – прошептал Сюаньму, не оборачиваясь.

В следующий миг нуна бесшумно запрыгнула на подоконник и застыла, отыскав монаха взглядом. Она опустила голову, позволяя Сюаньму вновь ухватиться за ее шею, и осмотрелась.

Вдоль стены стояли деревянные ящики, сложенные друг на друга. Не успел Сюаньму сказать про них, как нуна напрягла лапы и бесшумно оторвалась от подоконника. Она вскарабкалась и вскоре оказалась на самом верхнем, взгляд ее зацепился за щель под крышей, куда она тут же скользнула.

Их встретили темнота и прохлада. Помещение оказалось узким для простого человека, но сюда залезли небольшие дракон и лиса. Нуна не теряла ни мгновения и устремилась куда-то в сторону – должно быть, ориентировалась на слух. Глаза Сюаньму еще не привыкли к темноте, но он чувствовал, как нуна переступала и даже перелезала через какие-то предметы. Затем остановилась и прижалась к полу.

Чей-то глубокий мужской голос донесся и до Сюаньму:

– Чуньли, ты хорошо потрудился, можешь идти отдыхать, талисман перемещения тратит слишком много ци.

Пол на нижнем этаже скрипел – говоривший наверняка ходил, а Сюаньму удивлялся, как доски под лапами нуны не издали ни звука.

– А вы, генерал Сонгусыля, – источник голоса передвигался прямо под ними, – я правильно понимаю, что вы тот самый генерал, истреблявший обитателей Хунсюя последние два года?

На слове «Хунсюй» его голос сорвался, мужчина хрипло закашлялся.

– Именно так, глава ордена, или вас что-то не устраивает? – услышал Сюаньму голос генерала Ю.

– Ты! – со злостью выкрикнул мужчина. – Как ты посмел?

– Как же, глава ордена, вы не знали, что Сонгусыль и Цзяожи договорились истребить нечисть Хунсюя, чтобы прекратить убийства и вернуть мирную жизнь?

– Смеешь мне дерзить?

Раздался хлопок.

– Проклятый Ю Сынвон провоцирует его, – тихо прорычала напряженная нуна.

А Сюаньму искренне не понимал происходящего. Он верил, что глава ордена мог заблуждаться и разрушать храмы верховной лисы из-за неведения. Но не предавал их. Или же им управлял аккым?

Его мысли прервало встревоженное восклицание монаха Чуньли:

– Глава, этот человек спас мне жизнь!

– Уведите его!

Послышалось копошение и отдалявшиеся возражения: должно быть, Чуньли все-таки заставили покинуть помещение. Затем тот, кто, предположительно, был главой, заговорил вновь:

– За убийство моих братьев должно последовать наказание.

«Братьев?»

Сюаньму не хотел верить услышанному.

– Оя, глава, вы наивно полагаете, что я убиваю их всего два года?

– Что ты?.. – «Глава» вновь сорвался на крик.

– Ты ничуть не изменился, Шуэджэнь, все такой же трус, только забрался повыше. – В голосе генерала Ю звучала явная насмешка. – Основал или захватил орден монахов – меня не волнует, как ты заполучил место главы, но после падения Тигусы вздумал уничтожить наследие верховной лисы?

– Ты... тот самый генерал?!

Визг «главы» разнесся по всему ордену. В коридорах с разных сторон зашуршали торопливые шаги, но внутрь никто не решался зайти.

– Без Шэньюаня ты пустое место, Шуэджэнь. Что тогда, что сейчас.

Над ухом Сюаньму послышалось нервное бормотание нуны:

– Я убью проклятого Ю Сынвона. Вместо спланированного нападения этот дурак решил спровоцировать врага.

Ее силуэт чуть лучше виднелся в темноте. Прижатые к шее уши, напряженный взгляд сверкающих янтарных глаз, едва приоткрытая пасть и еле сдерживаемое рычание. Она продолжала прижиматься мордой к полу, но была готова сорваться в любой момент.

– Убить! Убить его! – прокричал «глава» на весь орден. – Казнить предателя!

Послышалось лязганье металла, нуна вскочила и запрыгала на месте, ударяя лапами под собой, однако ее усилия ни к чему не привели. Она яростно посмотрела на недоумевающего Сюаньму.

– Помоги мне сломать пол!

Он пожалел, что сейчас пребывал в теле дракона. В монашеской рясе у него лежало множество талисманов на все случаи жизни, в том числе и взрывные. Однако все до единого остались в горах Сонгусыля вместе с четками, которые шифу запрещал снимать даже на ночь.

Сюаньму прикрыл глаза и сосредоточился на силе дракона, протекающей по его жилам, – теперь она была его главным оружием. Контролировать пока получалось плохо, но он напрягся и постарался увеличиться в размере. Сюаньму не почувствовал никаких изменений, пока не стукнулся головой о низкий потолок, а животом не прижал нуну к стене.

– Ты что делаешь? – возмутилась она и попыталась залезть на него, но в узком помещении почти не осталось места. Нуна стояла на задних лапах, а передними держалась за часть его живота.

«Помогаю», – мысленно ответил Сюаньму, а сам со всей силы надавил на пол. Успел услышать лишь треск, как доски сломались под его весом и тяжелое тело полетело вниз.

От света в нижней комнате пришлось зажмурить глаза, но Сюаньму быстро пришел в себя и вновь уменьшился. Нуна так стремительно среагировала и метнулась вниз, что Сюаньму только и успел, что ухватиться за кончик ее пушистого хвоста.

Они приземлились на деревянное возвышение перед невысоким мужчиной с заостренной бородой и перекошенным от гнева лицом. Часть его длинных волос была собрана на макушке в пучок, поверх которого расположилась гуань^[101] с воткнутой поперек цзи, что отличало его от простых монахов. Вместо неприметной темно-синей одежды он носил шелковые ткани с золотой каймой и детальным узором. По всей видимости, этот человек и был главой ордена монахов Цзяожи.

Не в силах произнести ни звука, он смотрел широко распахнутыми глазами то на лису, то на дракона, успевшего вскарабкаться на спину последней.

– Выродки... Тигусы! – в ужасе выпалил он, его лицо исказила гримаса ярости. – Убить, убить всех!

Трое монахов на входе – те самые, которые встретили и привели сюда Чуньли с генералом, и одно новое лицо – держали их проводника: то ли помогали устоять на ногах, то ли не позволяли кинуться на помощь.

– Ничего лучше придумать не могла, кроме как бросаться в лапы врага?

Генерал Ю скрестил руки на груди и насмешливо-недовольно посмотрел в сторону нуны.

Глава ордена уставился на них в еще большем ужасе, стоя на возвышении. За его спиной находился большой стул со множеством мягких подушек, напоминавший королевский трон.

– Ю Сынвон, чтоб тебя, сам-то что делать собрался?! По-твоему, мы должны были просто смотреть, как тебя убивают?!

Нуна вышла из себя и недовольно рычала.

– Уже ничего не поделаешь. – Генерал Ю улыбнулся, но добродушное выражение мигом сменилось на серьезное. – Слушай меня внимательно: Шуэджэнь не завладел телом человека, а создал собственную оболочку...

– Убить! Убить! – «Глава» ордена вопил как обезумевший.

Монахи встревоженно переглядывались.

– Что вы такое говорите, глава?

Один из них мрачно посмотрел на остальных и отчетливо произнес:

– Уведите отсюда Чуньли и не возвращайтесь.

– Лицзянь-шифу!

Монахи непонимающе переглянулись, но после слов старшего и тем более приказа главы не могли с ними спорить.

– Немедленно покиньте помещение, иначе из-за вас пострадает глава Сюэжэнь, – сурово произнес тот, кого назвали Лицзянем-шифу. Издалека Сюаньму заметил, как несколько длинных тонких шрамов рассекали его лицо.

Когда он вновь опустил взгляд, темно-рыжая шерсть под его лапами приняла белоснежный оттенок. Нуна скалилась, но не рычала, а внимательно всматривалась в Лицзяня.

– Меч светится, – выдала она свой вердикт уже без жезла.

Чуньли и остальные вышли и закрыли за собой дверь, но сразу после них та вновь распахнулась, и внутрь вбежали вооруженные монахи. В руках они держали не привычные талисманы, которые адепты ордена чаще всего использовали в бою, а разные виды оружия: мечи, кинжалы и даже стрелы без лука.

Нуна попятилась.

– Они все аккымы...

Только Сюаньму успел обернуться и заметить, как из тени вышли еще монахи и обнажили мечи. Нуна шла спиной на них, поэтому он закричал:

– Берегись!

Не желавший прежде противостоять братьям по вере, он спрыгнул к ней и увеличился в размере, закрыл ее своей грубой чешуей. Мечи слегка задели драконье тело, но не причинили никакого вреда – даже поцарапать не смогли.

Сюаньму скользнул по нуне беглым взглядом, убеждаясь, что она не пострадала, и заметил нечто неожиданное.

Темный наряд генерала, сопровождаемый звоном металла от оружия, ударившегося об пол, упал, а из него выпрыгнул крупный черный лис. Он крикнул нуне:

– Где гохэй?

На миг Сюаньму заметил выглянувший из одежды мышиный хвост, но стоило моргнуть, как тот исчез.

Нуна осматривалась по сторонам и молчала.

– Где гохэй, принцесса? – повторил черный лис голосом генерала Ю.

Сюаньму стоял в замешательстве. Принцесса и генерал Сонгусыля, два лиса, оказались угрозой для Цзяожи, а монахи – его друзья – стали врагами. Раньше он считал своим долгом охотиться на нечисть, а теперь выяснилось, что в орден вторглись опасные существа Хунсюя. Знала ли нуна о происхождении генерала? Может, и все ее слуги были оттуда же? Сюаньму не позволит ни аккымам, ни воспитавшим его монахам навредить нуне, но также не желает поднимать против бывшей семьи оружие.

– Я оставила его в... там. – Она чуть не сказала «в шкафу», но вовремя остановилась и не выдала врагу.

– Чтоб я тебе еще раз доверил такой важный артефакт! – проворчал черный лис и покачал головой.

Нуна начала возмущаться:

– А где мне его было оставить? Не таскать же с собой, чтобы меня тут же поймали?

Они словно забыли, что сейчас их окружали аккымы в телах монахов.

– Только ты можешь очищать аккымов, глупая ты принцесса.

– Ю Сынвон, ты предлагаешь мне вернуться за ним?

– Все в твоих лапах, – в потемневших глазах появился хитрый блеск, – я могу лишь убивать их. Если хочешь спасти, то дуй за гохэем и не теряй его больше.

– Чтоб тебя!

Она вдавилась спиной в большое тело Сюаньму и напрягла задние лапы, а затем оторвалась от пола и со всей силы помчалась через приближавшихся врагов. Они не успели среагировать, когда белоснежный вихрь пролетел мимо них и скользнул в дверной проем. Нуна на мгновение обернулась и выкрикнула:

– Рури, не пострадай!

И после этих слов понеслась по коридору.

Сюаньму не умел драться и не имел опыта реальных сражений, тем более в теле дракона. Он привык расставлять ловушки и ждать нечисть в укрытии, а сейчас при нем даже не было талисманов. За оставленные в горах Сонгусыля четки он испытывал стыд перед покойным шифу.

Генерал Ю в теле черного лиса повернул к нему голову и отдал распоряжение:

– Я разберусь с Шуэджэнем, а ты отбивайся от остальных аккымов. Прикрывай меня.

Монахи, а точнее аккымы, издали боевой клич и кинулись на генерала, но тот ловко ушел в сторону, обогнул их и запрыгнул на длинное тело Сюаньму. Пробежав по темно-синей спине, он кинулся на «главу» Сюэжэня, чье имя произносил как Шуэджэнь.

Сюаньму заметил мгновенное преображение в глазах противника – животный ужас сменился ледяной ухмылкой. Черный лис впился зубами в руку с мечом, и тут Сюэжэнь пронзительно рассмеялся, словно по стеклу провели когтями. Левый рукав его одеяния взметнулся, и в воздухе сверкнул острый кинжал. Сюаньму знал: прочная драконья чешуя не боялась стали, но генерал перед ним – смертен, и без раздумий кинулся вперед, подставляя себя под удар.

– Нет! – вскричал последний, выпустив руку Сюэжэня. – Он может ранить драконов!

Тогда Сюаньму просто перехватит его зубами!

Он попытался развернуться, чтобы не использовать тело как щит, и устремился вперед. Распахнул огромную пасть, но Сюэжэнь отступил назад и усмехнулся.

– Его тело острое, как клинок. Он может прорезать твою чешую даже ногтями.

Слова генерала Ю заставили Сюаньму вздрогнуть, но не испугаться и сбежать.

– Что тогда делать?

– Либо использовать гохэй, либо я сам его убью, – прорычал генерал Ю, из его пасти на пол капала кровь. – Не приближайся, только отбивайся от других аккымов.

Солнечный свет проникал через окна в просторное помещение. Сюаньму отвернулся от Сюэжэня и генерала и устремил свой взор на аккымов в телах монахов: два десятка мужчин и несколько женщин злобно скалились и подступали к нему.

Теплые лучи солнца пригревали темно-синюю чешую, а перед глазами вдруг всплыли слова нуны.

Благосклонность луны дает нам силу.

С защитой солнца мы несокрушимы.

В груди разлилось тепло, энергия мощным потоком пронеслась по духовным меридианам. Он понял, что означали эти слова.

Сюаньму неестественно изогнулся, как змея, и взмыл в воздух, на миг застыл и затем обрушился вниз волной. Монахи отлетели не с гулким стуком, а с хлюпающим плеском, словно их швырнули в болотную трясину. Помещение наполнила мутная вода: проступила сквозь стены и пол, забиваясь лежавшим в рот вместо воздуха, заставляя кашлять и задыхаться.

Огромное тело Сюаньму занимало большую часть комнаты и придавливало врагов. Синий цвет чешуи сменился на золотой.

Это он был солнцем, защищавшим лис.

А нуна была луной, способной спасти мир от жестоких аккымов и, возможно, даже возродить родину.

Раньше эти слова символизировали верховную лису и золотого дракона, оберегавших мир от опасностей, однако Тигуса пала, многие погибли. В живых осталось лишь трое: нуна, генерал и сам Сюаньму – и у последнего наконец-то появилась цель. Он больше не желал слепо следовать за словами шифу, подчиняться другим, а сам, по собственной воле и от всего сердца, хотел защищать свою нуну.

– Вижу, ты научился пользоваться драконьей силой, – по-доброму похвалил генерал.

«Научился». Сюаньму все еще не понимал своих способностей, но они сами начали пересекаться с его желаниями и выплескиваться наружу. Он не контролировал их.

– Вы мне льстите, генерал Ю.

Сюаньму не представлял, как призвать воду и вытолкнуть отсюда остальных аккымов, не мог создать течение и направить потоки в конкретную сторону. Ему предстояло пройти еще долгий путь.

Раз генерал не хотел, чтобы Сюаньму вмешивался в бой с Сюэжэнем, он решил сосредоточиться на остальных. Один из наставников – тот самый Лицзянь – выбрался из-под его массивного тела и, воспользовавшись заминкой, бросился на генерала Ю. Последний вовремя среагировал и прыгнул в сторону, но Сюэжэнь уже замахнулся мечом, который успел переложить в левую руку. Правая висела вдоль тела и кровоточила – нанесенная генералом рана давала о себе знать, однако смена руки с виду совершенно не беспокоила врага. Возможно, его тело отличалось от людского, поэтому не имело значения, чем держать оружие, – двигался он все равно быстро и уверенно. Хотя генерал в теле лисы тоже не терял бдительности, но уклоняться сразу от обоих успевал с трудом: Сюэжэнь стремительно сокращал между ними расстояние, а Лицзянь поджидал со спины с острым мечом. Остальные аккымы закричали в поддержку главы и чуть не кинулись к ним на помощь, но Сюаньму вновь оттолкнул их своим телом и не позволил приблизиться.

Пусть Сюэжэнь опасен для дракона, тогда он поможет со вторым аккымом.

С этой мыслью он изогнулся в воздухе, обнажил острые зубы и практически беззвучно оказался за спиной Лицзяня. Тот не успел среагировать, и Сюаньму куснул аккыма за плечо, в то время как Сюэжэнь с криком бросился на отвлекшегося генерала Ю. Черный лис увернулся и прыгнул главе за спину, впился зубами во вторую руку. Сюэжэнь взревел, меч выскользнул и с плеском приземлился в воду.

– Я убью вас! – в ярости взревел он. Переполняемый злостью, уже не приказывал своим подчиненным, а сам рвался в сражение.

– Что за потоп вы устроили? Весь коридор залит! – раздался за их спинами возмущенный голос нуны. Она держала жезл в зубах, поэтому говорила невнятно, но Сюаньму все равно разобрал все слова.

Большая часть воды утекла и едва доставала до щиколоток стоявшим аккымам. Недовольная нуна немного хлюпала, пока шла через нее.

Краем глаза Сюаньму видел, как она напряженно всматривалась в Сюэжэня ясными янтарными глазами, что светились на фоне яркого меха, словно лучи солнца отражались на снегу в морозный зимний день. Остальное его внимание занимали аккымы, которые в любой момент могли броситься своим сородичам на подмогу и напасть на генерала Ю.

– Он весь светится, – процедила нуна сквозь зубы. – Я не понимаю, где проклятое оружие.

Раньше она вынимала предметы из тел жертв и очищала их, но этот аккым был другим.

Не сводя взгляда с Сюэжэня и стоя в боевой позиции, генерал Ю ответил:

– Все его тело – оружие.

Значит, осколок не подчинил человека. Аккым сам создал тело по его подобию.

– И что мне тогда делать?

Нуна старалась говорить внятно, но жезл в зубах немного мешал.

Черный лис не повернулся к ней, чтобы не подставить спину врагу. Он сейчас не был человеком, способным улыбаться, но даже так в его голосе прозвучала насмешка:

– Представь, что он – просто большое оружие.

Несмотря на острый момент, в котором Сюаньму и остальные попали в ловушку в логове врага, генерал Ю говорил расслабленно, отчего на душе стало спокойнее. Однако нуна недовольно бросила:

– Ты хочешь, чтобы я его всего попыталась очистить?!

Жезл едва не выпал из ее зубов, но нуна вовремя перехватила его. Деревяшка чуть хрустнула.

– Эй, аккуратнее, это ценный артефакт, – возмутился генерал Ю, аккымы тотчас воспользовались их болтовней.

Генерал повернул голову на хруст, и Сюэжэнь вновь бросился на него. Остальные, промокшие и сидевшие вдоль стен, засуетились, повскакивали с пола и подняли за собой брызги. Сюаньму отвлекся на них и не заметил, что потерял Лицзяня из виду.

Нуна торопливо пробежала по воде, запрыгнула на широкое драконье тело и собиралась перескочить к генералу с Сюэжэнем, однако Лицзянь оказался быстрее. Он проскользнул под животом Сюаньму и возник за спиной нуны.

Никто его не заметил. А если и заметил, то слишком поздно.

Два кинжала проникли в плоть белой лисы с обоих боков. Она взвыла от боли, запрокинув голову, и выронила жезл, тот с плеском приземлился в воду.

– Нуна! – воскликнул Сюаньму и перестал прижимать аккымов к стенам, извернулся в воздухе и рванул в их сторону.

Пока Лицзянь отвлекал на себя внимание, глава ордена продолжил наступать на генерала. Последний тоже устремился к нуне, но Сюэжэнь рубанул его мечом, как только лапы черного лиса оторвались от пола. Тот взвыл и приземлился, пошатнулся, но не упал. Несколько капель крови скатились в воду и тут же окрасили ее в алый, генерал переключил внимание обратно на врага и зарычал. Багровые разводы увеличивались под ним и нуной, оба были ранены, в то время как враг явно веселился. От ликующего лица Сюэжэня тело Сюаньму пронзила ярость, словно молния ударила в высокое дерево: он ощущал себя прожженным и опустошенным, но оставался единственным без физических ран. На мгновение Сюаньму показалось, что в воде мелькнул мышиный хвост и исчез, едва дракон успел моргнуть.

Лицзянь вмиг вырвал кинжалы из боков нуны и отступил, белая шерсть потемнела, на ней стремительно расползались красные пятна. Нуна рычала, поскуливала от боли, угрожающе клацала зубами, однако преследовать не спешила. Или не могла. Сюаньму не знал, насколько серьезными были раны, но от одного ее вида сам испытывал боль. Будь у него с собой талисманы, он мог бы остановить кровотечение и предотвратить заражение, хоть как-то смягчить ее страдания, но они лежали в горах вместе с четками. Тогда дракон набрал побольше воздуха, распахнул пасть и закричал:

– Братья по вере, помогите!

Его невероятно громкий голос пронесся по всему монастырю и близлежащим лесам, прокрался во все углы и потайные ходы. Нуна прикрыла один глаз и опустила уши, сильно прижимая их к голове.

– Какой ты шумный, Рури. Ай! – Она пыталась посмеяться, но в итоге скорчилась от боли. Зубы непроизвольно сомкнулись, послышался хруст – по длине деревянной палки прошла трещина. Нуна разжала пасть, и жезл с плеском упал в окровавленную воду.

Сюаньму наклонился, чтобы подобрать, но перед глазами мелькнул Лицзянь – он передвигался настолько быстро, словно молния в грозу рассекала небо, – и выхватил жезл. В следующее мгновение он уже стоял у противоположной стены. Сюаньму задвигал своим массивным телом, целясь в Лицзяня, однако задел лишь неуклюжих аккымов, что только успели вылезти из-под него. Лицзянь же взобрался к нему на спину. Дракон изогнулся и попытался скинуть его, но тот удержал равновесие, пробежался вдоль позвоночника и прыгнул к Сюэжэню и раненому генералу Ю. Почтительно поклонившись, он двумя руками протянул жезл главе ордена.

– Просто сломай его.

Нуна испуганно вскрикнула:

– Нет!

И бросилась к ним, но лапы подкосились, от боли она не сумела удержать равновесие и упала носом в воду.

– Нуна!

Не помня себя от страха, Сюаньму отвернулся от врагов и кинулся на помощь. Он не был приучен к реальным сражениям, не обладал совсем никаким опытом, только путался под ногами и не находил себе места. В этот момент за его спиной послышался треск, и части жезла полетели в воду.

– Нет, только не гохэй!

Нуна вскочила на ноги и снова чуть не упала, но Сюаньму успел подставить свое тело в качестве опоры. Она прижалась к нему и в ужасе взглянула на проплывающую мимо деревяшку с помятыми лентами, совсем недавно та была ценным гохэем.

Мерзким писклявым голосом Сюэжэнь злорадно заявил:

– Победа за нами.

Он замахнулся мечом, чтобы покончить с мешавшимся генералом, однако в этот момент отворились двери и в помещение вбежал Чуньли вместе с двумя монахинями. Не говоря ни слова, они вздрогнули и переглянулись, кивнули друг другу и помчались к белой лисе, истекающей кровью. В их руках светились талисманы, которые Сюаньму узнал с первого взгляда. Пусть монахи не умели полностью заживлять раны, они могли остановить кровотечение и облегчить боль. Нуна зарычала и спиной вжалась в Сюаньму, но он успокаивающе ответил:

– Они друзья.

– Что вы стоите? Остановите их, убейте! – срывающимся голосом взревел Сюэжэнь.

Сюаньму яростно оглядел всех аккымов, и те испуганно посмотрели в ответ. Возможно, они никогда не видели драконов ранее, поэтому он вселял страх в их души.

Монах Чуньли пробежал мимо нуны, Сюаньму заметил сидевшего на его голове Чжи – мышонок держал в руке светящийся талисман. Единственный символ, что удалось разглядеть, был связан с разрушением. Сюаньму напрягся, но не мог сдвинуться с места: нуна по-прежнему опиралась на него.

Мышонок спрыгнул с Чуньли на тело дракона, молниеносно пронесся по нему и прыгнул на меч, что Сюэжэнь держал возле черного лиса. Прилепив талисман, Чжи разжал лапки и свалился вниз. Генерал успел среагировать и подхватил его за хвост, а затем отвернул голову и отскочил, стараясь закрыться хвостом. В этот момент раздался оглушающий звон – меч треснул и разлетелся на множество мелких осколков. Сюаньму изогнулся, чтобы отбить их и защитить нуну, вот только они не отскочили от прочной чешуи, а проникли в его плоть. Тело пронзила обжигающая боль, он прикрыл глаза и сжал челюсть, чтобы не закричать.

– Я же говорил, Сюэжэнь может ранить тебя! – Потрепанный, но живой черный лис обошел его и остановился возле нуны, встревоженно осмотрел ее. Капли крови расплывались разводами под его лапами. Монахини мигом переключили на него свое внимание, достали другие талисманы и приложили к его телу, но генерал зарычал:

– Не до этого!

Сюаньму сжал челюсти, чувствуя, как в груди закипало желание возразить: раны требовали внимания сейчас. Но твердый взгляд черного лиса не оставлял пространства для споров, поэтому Сюаньму промолчал.

Пока монахини стояли в замешательстве, Чуньли прикрепил к дракону один из талисманов, и ужасная боль пронзила все его тело. Несколько осколков меча с плеском упало в воду, цепляясь за чешую.

– Рури!

– Я в порядке.

– Я ничего не смогу без гохэя... – в отчаянии пробормотала нуна, прижимая уши к голове, на что генерал прорычал:

– Тогда мы просто убьем их.

– Нуна... – Сюаньму неосознанно открыл рот и заговорил, стараясь справиться с болью. Он не отвечал за свои слова, но хотел хоть как-то помочь и поддержать ее. Сам оказался бесполезным, но вера его не угасла – в нее, в верховную лису, в Тигусу.

В янтарных глазах он заметил лишь боль и признание поражения.

– Нуна, – вновь повторил Сюаньму, – тебе не нужен этот жезл. Думаю, он не дает новую силу, а направляет ту, которой ты обладаешь и так.

В конце концов, цвет меха у нее менялся и без жезла.

Точно так же, как всю жизнь он прислушивался к словам шифу и не задавал лишних вопросов, сейчас он поверил в нуну.

Сюаньму станет для нее солнцем, которое будет защищать от всего мира и выжжет любую угрозу дотла; светилом, ослепляющим врагов яркими лучами; теплом, что согреет в холодную зиму и вернет надежду в минуты отчаяния. Он – ее дракон.

А нуна... будет луной. Ее свет, серебристый и безмятежный, проникнет туда, куда не дотянутся солнечные лучи, и прольется на отвернувшийся от нее мир. Она спасет невежественных людей от смерти и страданий, как всегда делала милосердная верховная лиса.

Они – две половины одного неба, и Сюаньму будет рядом до конца.

Кровь больше не текла по ее бокам, только темные подтеки на белом мехе напоминали о еще свежих ранах. Нуна выпрямилась, мягко оттолкнулась от огромного тела Сюаньму и подошла к его голове. Он опустился, склонив шею, чтобы их взгляды встретились. Благодаря талисманам монахов она уже не корчилась от боли и не скулила.

– Спасибо, – уже энергичнее произнесла она и приподняла уши, в ее глазах Сюаньму разглядел проблески надежды. Как солнце на рассвете отражалось в озере неподалеку от его родного монастыря, так теперь сияли два янтарных глаза.

– Не верь ему! – запротестовал Сюэжэнь. – Ничего ты не можешь без гохэя, глупая лиса! Даже с ним ваша главная не смогла одолеть нашего отца.

Лицзянь молча и хмуро поглядывал на своего господина, как вдруг его глаза расширились, а он сам отпрыгнул в сторону.

Быстрая как стрела нуна перескочила через тело Сюаньму и вцепилась в руку Сюэжэня. Через мгновение распахнула пасть и куснула его ногу, затем ушла за спину. Тот не поспевал за ней и визжал от боли.

– Это яд? У тебя клыки пропитаны ядом, мерзавка? Проклятые монахи предали меня?!

Он не помнил себя от ярости.

– Это сила! Верховной! – начала говорить нуна, и Сюэжэнь обернулся на ее голос, а она уже оказалась с другой стороны. – Лисы!

Нуна двигалась быстрее, чем успевал следить Сюаньму. Словно вспышка света – появлялась, наносила удар и исчезала.

Лицзянь нахмурился и кинулся на помощь Сюэжэню, но ему не позволил генерал Ю – прыгнул перед ним, перекрыл дорогу и прорычал сквозь зубы:

– Сначала тебе придется пройти через меня.

Сюаньму тоже устремился к нему на помощь и на этот раз оттолкнул Лицзяня своим массивным телом, прижал его к стене.

– Уберите ее! – визжал в это время Сюэжэнь.

– Зачем вы это делаете? – выкрикнула нуна и так быстро метнулась вбок, что враг только успел повернуть голову, а она уже напала со спины. – Кто ваш отец? А дед тоже есть?

Она впивалась в него клыками, отрывала куски тела и выплевывала их на пол, те приземлялись со звоном, как будто она роняла металлические предметы.

– Со всей своей родней решили познакомить? – возмущенно кричала она в моменты атак.

– Я все расскажу, только перестань!

Глаза генерала Ю вспыхнули, как отточенные клинки на солнце, и он ринулся к нуне. Сюаньму все еще придавливал Лицзяня и не успел обернуться, как услышал звон. Голова Сюэжэня сорвалась с плеч с чистым, почти музыкальным звуком, словно кто-то ударил в колокол. Покатилась по ступеням, подпрыгивая, пока не шлепнулась в воду. Цзи, державшая его волосы, зацепилась за дерево острым концом, а гуань слетела с пучка и поспешила следом за головой, стуча, как брошенная монета. Тело еще некоторое время стояло, словно Сюэжэнь не умер, а хватался за ускользающую жизнь, но затем рухнуло с оглушительным грохотом.

– Ю Сынвон, ты с ума сошел?! – возмущенно закричала нуна, ее грязная белая шерсть стояла дыбом от ярости. – Он мог рассказать нам правду!

– Или обмануть и заманить в ловушку. – Генерал говорил тоном, не терпящим возражений.

Сюаньму почувствовал, как тело Лицзяня обмякло, и встревоженно обернулся – вдруг тот что-то замыслил. Взгляд врага вмиг стал пустым, руки повисли, кинжалы упали в воду.

– Сдаюсь, – тихо произнес он. – Лучше упокоить дух, чем умереть окончательно.

Остальные аккымы испуганно переглянулись и опустились на колени, больше не пытаясь вырваться из-под тела дракона.

Хотя шея Сюэжэня издалека казалась окровавленной, она не хлестала кровью, подобно ручью, и не пачкала воду. Нуна осторожно обошла его и подбежала к Сюаньму и Лицзяню, продолжая сердито коситься на генерала. Тот остался на деревянном возвышении.

– Что ты знаешь? – выпалила нуна, не теряя ни мгновения. – Кто ваш отец?

Лицзянь одновременно яростно и испуганно посмотрел на нее, после чего опустил взгляд, отвернулся и тихо ответил:

– Шэньюань.

Повисла тишина, которую нарушила нуна недовольным тоном:

– Мне из тебя информацию вытягивать или сам расскажешь?

– Он дрался с белой лисой много веков назад, но проиграл, однако и она не смогла ни упокоить его дух, ни убить, поэтому заточила где-то на Тигусе. Выше него никого нет. Что еще ты хочешь узнать?

– Почему лучше упокоить дух?

– Мы верим, что так у нас есть шанс вернуться к нашим хозяевам и переродиться, в противном случае мы умираем окончательно.

Сюаньму не понимал, как именно умирал аккым, если даже осколок мог захватить человека. К тому же генерал упоминал, что некоторых сбрасывали в океан, – он чего-то недоговаривал? Другую навязчивую мысль Сюаньму не решался озвучить, однако никто больше не задаст этот вопрос за него.

– Сюэжэнь... – неуверенно начал он тихим голосом, – основал орден монахов или только захватил?

Лицзянь поднял голову, пересекся взглядом с Сюаньму и усмехнулся.

– Сюэжэнь долгое время был монахом и заслужил место главы, монахи выбрали его.

– С чего мы должны верить тебе? – крикнул генерал Ю с деревянного возвышения. Похоже, он не спешил приближаться к остальным, и нуна сердито посмотрела на него.

– Можете не верить, вам решать.

Нуна молчала, а Сюаньму больше ни о чем и не хотел спрашивать. Тяжеленный камень свалился с души: жизнь не оказалась ложью, шифу не был на стороне врага, чему он не мог не радоваться.

– Я не знаю, как упокоить дух без гохэя, – пробормотала нуна себе под нос, ее взгляд был направлен на плававшие в воде обломки.

После ее слов Лицзянь не попытался вырваться. Наоборот, посмотрел в глаза Сюаньму и тоскливо произнес:

– Можешь отпустить меня, дракон, я не сбегу.

Сюаньму переглянулся с нуной – та кивнула. Тогда он перестал давить телом и чуть отодвинулся, но все равно не спешил верить врагу.

Лицзянь сполз по стене и уселся в воду, нуна неуверенно встала напротив. Сюаньму напрягся, готовый в любой момент закрыть ее собой, если аккым попытается напасть, но тот сидел молча. Немного опустив уши, нуна коснулась носом его лба, и слабое свечение наполнило помещение. Оно исходило не только от Лицзяня, но и от остальных аккымов в одежде монахов. Чуньли и две монахини вместе с ним встревоженно переглянулись и отступили.

Даже не касаясь нуны, Сюаньму ощущал исходящую от нее волну жара.

– Я прощаю вам все и отпускаю, – проговорила она с закрытыми глазами.

Шары света вырвались из тел и взмыли к обвалившемуся потолку, где затерялись под крышей. Возможно, там и растворились, а может, улетели наружу.

Нуна пошатнулась и чуть не упала, но Сюаньму успел поймать ее кончиком своего длинного и толстого хвоста. Она вяло посмотрела на него, слабо кивнула и неустойчиво прошла в центр комнаты не без помощи Сюаньму. Нуна остановилась у брошенной и промокшей одежды генерала, наклонилась и сунула в нее нос.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Сюаньму, но не спешил останавливать ее.

Она молча взяла в зубы два фурина, наполнившие зал мелодичным звоном, подняла голову и ушла к открытой двери, но остановилась на пороге. Сюаньму понял ее без слов. Резко уменьшился и поспешил за ней, ощущая, как неприятная боль от расколовшегося меча аккыма напоминала о себе с каждым шагом: пусть все его фрагменты вынули, раны так быстро не заживут.

Нуна не стала бродить по коридорам в поисках выхода, молча залезла на подоконник и спустила хвост. Сюаньму приблизился, ухватился за него, и вместе они спрыгнули на траву. Нуна тихо простонала и без сил упала, а колокольчики, что она до последнего придерживала зубами, выскользнули из ослабевших челюстей и покатились прочь.

Глава 18. В теплых лучах солнца нежится Янтарь

– Нуна!

В голосе Рури Кохаку слышала неподдельную тревогу, но не могла найти силы на ответ. Едва приоткрытыми глазами она видела, как два ценных для нее фурина укатились в сторону, и только слегка дернула лапой, инстинктивно пытаясь дотянуться. Та увеличилась в размере и начала принимать форму человеческой руки, мех из белого вернулся в родной темно-рыжий, напоминающий спелый каштан, а затем сошел с лисьего тела и остался лишь на заостренных ушах и хвосте. Холодный осенний ветер не заставил себя ждать и с воем пронесся по окрестностям, мурашки пробежали по голой спине Кохаку. Она собрала последние силы, подтянула ноги к груди и прикрылась пушистым хвостом со светлым кончиком.

Оставшийся в теле дракона Рури подхватил звенящие фурины в зубы и бережно положил перед ней, затем сказал:

– Я сейчас вернусь.

И запрыгнул обратно на подоконник.

Кохаку не знала, сколько времени так пролежала, и не сдвинулась бы с места, но в какой-то момент услышала где-то вдали стремительно приближавшиеся шаги. Она чуть дернула хвостом, попыталась подняться, но бока пронзило жуткой болью, и Кохаку вновь упала на траву. На лбу выступили капли пота, и она прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать.

Когда шаги оказались совсем близко – за крылом монастыря, – Кохаку поняла, что узнала звук походки. К ней спешил Рури. От этой мысли она успокоилась и расслабилась, только глаза оставила приоткрытыми.

Из-за угла действительно показался ее друг в человеческом обличье и привычной темно-синей одежде, широкие рукава развевались на ветру подобно крыльям ворона. Вряд ли он успел слетать в Сонгусыль и вернуться, так что наверняка новую форму предложили здешние монахи, хотя она мало отличалась от старой. Кохаку слабо улыбнулась. В руках Рури держал такой же темно-синий сверток. Он торопливо приблизился и опустился на траву перед ней, встревоженно зацепился взглядом за раненый бок, но покраснел и смущенно отвернулся. Кохаку молча смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, заметила складки наспех запахнутого халата, проследила, как Рури развернул ткань и накинул на нее. Не смея поворачивать голову, он негромко проговорил:

– Нуне помочь одеться?

– Кх... ха-ха, ай! – Она попыталась рассмеяться, но боль от ран давала о себе знать. Хотя монахи остановили кровотечение и временно избавили от мучений, продлилось это состояние недолго.

Рури так и не получил согласия, но в стороне сидеть не стал. Стараясь не смотреть, он придержал Кохаку за плечи и помог сесть на траву. Сквозь наброшенную на тело ткань и несмотря на морозный ветер, она почувствовала тепло его рук и вздрогнула от легкого неожиданного прикосновения. Попыталась заглянуть ему в лицо, но Рури еще сильнее отвернулся, чем вызвал ее улыбку.

Оказалось, он принес не просто покрывало, чтобы защитить от холода, а монашескую одежду. Однако либо спешил, либо нижнюю рубаху и штаны ему не выдали, поэтому придется натягивать на голое тело. Местная чогори напоминала ту, которую Кохаку носила в Сонгусыле, только привычная опускалась чуть ниже груди, а эта доходила до пояса, еще и рукава оказались широкими, как у Рури.

Вместо чхимы он принес свободные штаны, такие же носили монахини. Рури аккуратно запахнул халат на ней, стараясь не задевать раны, и слабо завязал пояс. Однако одежда все равно сдавливала, и Кохаку хмурилась от любых движений.

– Больно?

– Самую малость, – соврала она.

– Я отведу тебя к местному лекарю.

Она вздрогнула и встревоженно посмотрела на него.

– Не хочу, только ты можешь лечить меня.

Слова сами слетели с языка, Кохаку даже обдумать их не успела. Она не хотела терять время на каких-то лекарей, а собиралась сразу отправиться на Тигусу и разобраться с Шэньюанем. Раны как-нибудь сами в дороге затянутся, все равно путь предстоял неблизкий.

А вот Рури, кажется, воспринял сказанное Кохаку серьезно. Глубокие лазурные глаза, напоминавшие два горных озера, внимательно смотрели на нее, их обладатель по-прежнему казался смущенным, но теперь в его взгляде бушевала буря эмоций: начиная от недоверия и заканчивая восторженностью. Во всяком случае, так предположила Кохаку и сама застенчиво отвернулась.

– Тогда я поспешил с поясом, – пробормотал Рури себе под нос.

Он тоже смотрел в сторону, но вдруг опомнился, обратив внимание на ее голые ноги, и достал из рукава чистые белые носки. Кохаку с трудом приподняла одну и подвинула к Рури, теплые пальцы коснулись замерзшей стопы, заставив мурашки пробежаться по коже. Она опомниться не успела, как уже оказалась в невысоких сапогах.

Рури сидел с неуверенно протянутыми руками, но ничего больше не делал. Кохаку чуть наклонила голову набок и с улыбкой сказала:

– Спасибо.

Он вздрогнул и пересекся с ней взглядом, сглотнул. Неуверенно, но аккуратно потянул ленту на поясе и развязал, вновь оголил ее живот. Теперь Рури выглядел сосредоточенным, а не смущенным, он внимательно осмотрел глубокие раны и осторожно дотронулся пальцами до ее кожи, отчего Кохаку нахмурилась. Боль причиняли не только собственные движения, но и любые легкие прикосновения.

Рури достал из рукава талисман и приложил к ее животу, символы вспыхнули светло-голубым и выпустили холод похуже морозного ветра. Кохаку покрылась мурашками, но вместе с ними стихла боль.

– Все? Ты вылечил меня?

– Не шевелись, – серьезно ответил Рури.

От его ладоней исходило тепло. Кохаку ощущала себя так, будто сбежала из дворца в холодный зимний день, нагулялась, замерзла и заглянула к Чинхёну за горячим чаем. Как волшебный напиток согревал ее в тот момент, так и сейчас происходило с руками Рури. Из-под его пальцев пробивалось слабое бледно-желтое свечение, на которое Кохаку сначала не обратила внимания, а теперь принялась поглядывать – все равно сидеть без дела было скучно.

Его запястье больше не обвивали четки, которые, должно быть, остались в горах Сонгусыля вместе с его одеждой. Кохаку прикусила губу, гадая, насколько важны они были для монаха. Из головы не выходил диалог Рури и Ю Сынвона по дороге в Анджу, где первый рассказывал, что сам высек четки из дерева.

– Я не смогу затянуть раны полностью, – твердо проговорил Рури с серьезным выражением лица, – только облегчу боль и ускорю исцеление, но после этого нуне надо будет много отдыхать.

– Ты закончил? – нетерпеливо уточнила она, готовая вскочить и отправиться в путь в любой момент. – Ничего, в дороге отдохну.

Рури встревоженно и недоумевающе посмотрел на нее.

– Нуна, даже не думай! Еще не закончил.

Он закрыл глаза и долгое время сосредоточенно сидел, держа руки над ее ранами. Кохаку ничего не говорила, а наблюдала: через некоторое время его пальцы задрожали, на лбу выступили капельки пота. Щеки Рури покраснели, дыхание стало тяжелым, прерывистым. Кохаку не шевелилась. Он много старался ради нее, не хотелось бы, чтобы его усилия оказались напрасными.

Она не знала, сколько они так просидели, но не сомневалась, что уже несколько палочек для благовоний успели бы сгореть^[102].

В какой-то момент руки Рури бессильно упали на его же колени, он сам чуть отодвинулся назад, вздохнул и вытер пот со лба. Кохаку не спешила убегать и обеспокоенно смотрела на него. Рури молчал, пытался отдышаться, затем чуть отодвинулся и прислонился спиной к стене дома.

– Ты в порядке? – поинтересовалась она, не сдвигаясь с места.

Он приподнял голову и посмотрел на нее. Казалось, лазурные глаза заглянули в глубины ее души.

– Нуна... – произнес он и замолчал. Кохаку решила не перебивать, а дала ему договорить.

Он выглядел встревоженным, будто пожалел о том, что вообще открыл рот. Как часто делала она сама, Рури прикусил нижнюю губу, свел брови и все-таки вновь заговорил:

– Нуна, как тебя зовут?

Кохаку удивленно смотрела на него. Он все это время не решался спросить ее имя? Ее грудь – или это живот? – наполнилась теплом, от приятного тянущего ощущения все внутри сжалось, к лицу прилил жар. Неужели это раны вызывали такое чувство? Или талисманы Рури?

Она накрыла щеки ладонями, смущенно отвернулась и похлопала себя пару раз. Затем опять взглянула в глубокие лазурные глаза и улыбнулась.

– Кохаку!

Остальные обращались к ней как к принцессе Юнхе, но это была лишь маска, которую приходилось носить в Сонгусыле, чтобы выжить. Кохаку просила называть себя нуной и совсем не подумала, что Рури захотел бы узнать ее настоящее имя. А может, в душе надеялась, что он вспомнит сам.

Его ясные глаза, отливающие синевой, блестели в лучах яркого дневного солнца.

– Красивое имя, Кохаку, – совсем тихо проговорил он, но благодаря острому лисьему слуху Кохаку расслышала его слова. Она неосознанно вильнула хвостом, не отводя взгляда от Рури.

Его щеки покраснели, но все же он не отвернулся.

Кохаку приподняла голову и воскликнула:

– Спасибо!

Затем потянулась за фуринами, лежавшими на траве поблизости, с заботой оглядела их и прижала к оголенной груди, выглядывающей из-под ткани незавязанного темно-синего халата. Чтобы скрыть смущение, она поспешила сменить тему:

– Я собираюсь отправиться на Тигусу.

– Нуна!

– Ты со мной?

– Нуна, раны разойдутся... – В голосе Рури звучала неподдельная тревога, перемешанная с заботой.

– Я отправляюсь сегодня, с тобой или без тебя, – на полном серьезе заявила она.

На миг в его глазах отразилась боль, которая быстро сменилась решимостью.

– Я с тобой, ну... Кохаку. – Его лицо озарила улыбка, а в груди Кохаку как будто мир перевернулся. Она редко замечала у Рури такое выражение во взрослом возрасте, как и в принципе не помнила, чтобы он смеялся с момента их первой встречи в Сонгусыле. В этом плане он сильно отличался от Ю Сынвона: даже в моменты отчаяния тот смеялся и никогда не сдавался, улыбка как будто никогда не сходила с его лица.

Кохаку встряхнула головой. Зачем вспомнила генерала?

Она вскочила на ноги, но бока сильно закололо. Кохаку уперлась рукой в шероховатую стену и решила пока стараться не делать резких движений.

– Давай вернемся и узнаем, могут ли монахи переместить нас своими талисманами.

– М.

Рури тоже поднялся и обеспокоенно предложил ей руку в качестве опоры. Или... так ей показалось. Кохаку улыбнулась и обняла ее на уровне локтя, перенесла вес на друга, продолжая сжимать фурины.

– Подожди, – проговорил Рури, и их взгляды на миг пересеклись, но затем он опустил голову. Рури стоял на месте, словно чего-то ждал или хотел сделать, а Кохаку не могла понять его.

Тогда он аккуратно вытащил руку из объятий и дотронулся до ее халата, его щеки налились краской. Рури отвел взгляд в сторону, словно что-то высматривал в траве, и при этом нащупал пальцами ворот, аккуратно наложил ткань друг на друга. Кохаку прекрасно видела, как он старался одновременно не смотреть и не задевать ее раны, и не могла не улыбнуться вновь.

Рури осторожно потянул ленту и мягко завязал ее, после чего наконец поднял голову. Его щеки по-прежнему наливала краска, благодарная Кохаку решила не смущать друга еще больше, поэтому шире улыбнулась, довольно прикрыла глаза и сказала:

– Спасибо!

– М.

– Теперь обратно?

Кохаку слегка прикусила нижнюю губу, гадая, не забыли ли они что-то еще. Но Рури только кивнул, поэтому она бросила взгляд на окно, через которое выбиралась наружу, и покачала головой: только раны потревожит, если попытается залезть.

Она не знала, где выход, но помнила, с какой стороны пришел Рури, поэтому туда и направилась. Поначалу они шли вдоль стены, пока сбоку не начали доноситься знакомые голоса. Кохаку обернулась и неподалеку заметила деревянную пагоду с красиво изогнутой крышей, внутри находились две фигуры, одну из которых она мгновенно узнала, хотя смотрела со спины: Ю Сынвон успел перевоплотиться в человека и переоделся в монашескую темно-синюю одежду. Должно быть, его собственная еще не высохла. Напротив него сидел Чуньли – тот самый монах, что переместил их в Цзяожи из Сонгусыля при помощи талисмана. Он-то и был ей нужен.

Кохаку резко развернулась и сошла на выложенную камнем тропу, ведущую к пагоде. Вдоль нее росли небольшие кусты – Кохаку бы не удивилась, если бы среди них оказались всевозможные лекарственные травы.

Ю Сынвон, обладавший таким же острым лисьим слухом, как и она, обернулся на звук шагов, улыбнулся и помахал. Кохаку уже месяц знала о его происхождении – он сам рассказал в храме после нападения Сыхуа: попросил поговорить наедине и предстал перед ней в истинном облике с черными ушами и хвостом. В ту ночь Кохаку прониклась к нему большим доверием и симпатией. Но после пары дней размышлений поняла, что никогда не встречала его в детстве. Конечно, Тигуса была немаленьким островом, они могли жить в разных деревнях, но если Ю Сынвон имел только один хвост, то был не сильно старше самой Кохаку. Среди ровесников она такого не видела – а Кохаку прекрасно запоминала лица с первого раза; более того, она не сталкивалась с лисами с черным мехом. С тех пор они не говорили о Тигусе или их прошлом.

Кохаку думала обсудить это с Рури, но не хотела вызывать лишних подозрений: союзник в лице генерала, вошедший в доверие короля Сонгусыля, всегда мог пригодиться. И Рури хорошо относился к нему, Кохаку не хотела испортить его впечатление, в том числе поэтому выбрала промолчать. Теперь, когда Рури обо всем узнал, Кохаку не могла решить, стоило ли рассказать о Ю Сынвоне, и пока выкинула эту мысль из головы.

Чтобы не тратить время попусту, она сразу перешла к делу – у пагоды Кохаку опустила приветствия и попросила:

– Монах Чуньли, благодарю за спасение, вы можете переместить нас на Тигусу?

После ее слов Чуньли сидел с распахнутым ртом и выпученными глазами, которые чуть не вылезли из орбит, чем напомнил карпа, плавающего у берегов Тигусы, только этого сильно сжали.

Монах и генерал сидели за низким столом, на котором лежали черные и белые шары для игры в го^[103]. В детстве Кохаку видела, как старшие на Тигусе играли в нее, в том числе ее родители, но правил не знала. От шока Чуньли не удержал белый шар в руках: тот выскользнул из его пальцев и упал на деревянный пол, со стуком отскочил в сторону. Он пробормотал невнятные слова извинения и полез за ним.

Ю Сынвон умудрялся смотреть одновременно с теплом и осуждением, нотки упрека прозвучали также и в его интонации:

– Как же твои раны?

Если придется добираться собственным ходом, то успеют зажить в дороге: путь до Тигусы неблизкий. Кохаку выжидающе смотрела на Чуньли – тот как раз вылез из-под стола и теперь сжимал в руках белый шар.

– Вам бы подлечиться сначала... – Он неуверенно поддакнул Ю Сынвону, а Кохаку вздохнула.

– Просто ответь, можешь ли переместить.

Чуньли переглянулся с генералом.

– Этому монаху жаль сообщать плохие вести, но талисман перемещения лишь возвращает нас сюда, в орден, из любого места. Перенести же в другое он не может.

– Вот и ответ, – Кохаку пожала плечами, – заживут в дороге. Где мне найти корабль, что не побоится отвезти меня на Тигусу?

Чуньли неуверенно смотрел на Ю Сынвона, словно не мог ответить без его разрешения. Генерал резко поставил черный шар на игровое поле, поднялся с деревянного стула с невысокой спинкой и решительно устремился к Кохаку. Он скрестил руки на груди и наклонился к ее лицу – да так близко, что Кохаку попыталась отскочить, но спиной врезалась в деревянную перегородку.

Назад пути не было, поэтому она вызывающе смотрела в глаза Ю Сынвону и пыталась угадать, чего он добивался.

– Ты чуть не погибла и собралась мчаться в новый бой прямо сейчас?

– Именно. Корабль не подыщешь?

– Совсем сдурела, что ли? – Генерал никогда не срывался и не грубил принцессе. – Жить надоело?

Она надула губы, приподняла голову и отчетливо проговорила каждое слово:

– Я не умирать собралась, а отвоевать свой дом. Наш дом, – поправилась Кохаку и улыбнулась.

Солнце светило ей в спину, в его лучах темные волосы отливали рыжим или даже огненным – так же пламя разгоралось в ее груди. Как никогда Кохаку была готова взглянуть прошлому в глаза и вернуться на Тигусу.

– Ты ходишь по краю.

От удивления Кохаку изогнула брови. Ю Сынвон решил говорить метафорами, значит, она ему подыграет.

– Как будто я собиралась прыгать с него, а если и да, – она усмехнулась и облизнула подсохшие губы, – то только с когтями на врага.

Ю Сынвон вздохнул.

– Ты не отступишь?

– Генерал Ю, вы опытны в сражениях, знаете, когда отступить и когда продолжать давить, я не буду ничего вам указывать. – Кохаку внезапно перешла на вежливый стиль речи, но отвечала искренне. – Однако позвольте мне самой решать свою судьбу. Мое сердце говорит... нет! Оно кричит, взывает меня вернуться прямо сейчас, не теряя ни минуты. Генерал Ю, я не тащу вас за собой и не прошу умереть за меня, просто не останавливайте меня.

Она закрыла рот и выжидающе посмотрела на него. Пока Ю Сынвон размышлял над ответом, Кохаку решила добавить:

– Как принцесса Сонгусыля, я приказываю отпустить меня.

– Как генерал Его Величества, я должен нарушить этот приказ и вернуть сбежавшую принцессу во дворец... но как уроженец Тигусы, я последую за вами и буду защищать до последней капли крови.

Краем глаза она заметила, в каком шоке на нее смотрел монах Чуньли, но только улыбнулась, подняла руку и положила ее генералу на плечо.

– Премного благодарю, но мне не нужна ваша жертва.

– Шуаньму поплывет с вами?

Кохаку вновь изогнула брови. Почему генерал решил вспомнить о нем? Она обернулась и заметила, как Рури молча стоял в стороне и не вмешивался в серьезный разговор. Затем вновь посмотрела на Ю Сынвона и спокойным голосом ответила:

– Да.

– Тогда разрешите и мне вернуться с вами на Тигусу.

– Хорошо. – Она пожала плечами, словно ее попросили о чем-то пустяковом.

Кохаку уже собиралась обратиться к Чуньли и напомнить о корабле, но Ю Сынвон остановил ее:

– Нет, я прошу сказать именно этими словами. Что вы разрешаете мне вернуться с вами.

Кохаку непонимающе смотрела на генерала, но тот выглядел непривычно серьезным. Если после этих слов он отстанет от нее, то Кохаку не видела проблемы произнести их.

– Генерал Ю, я разрешаю вам вернуться со мной на Тигусу, довольны? Или письменное разрешение нужно?

– Благодарю, принцесса.

Она покачала головой, не понимая, почему Ю Сынвон сначала прицепился и затем так легко согласился. Но не могла тратить время впустую. Она искренне верила, что сердце звало ее домой, поэтому обошла генерала и приблизилась к Чуньли.

Тот успел подняться со стула и согнулся пополам.

– Монах Чуньли, все хорошо? – Кохаку не могла не забеспокоиться после такой реакции.

– В-вы принцесса?

Она успела позабыть, что изначально представлялась как дева Кон. Ей казалось, ее и раньше называли принцессой в присутствии Чуньли, но в напряженной ситуации тот мог не обратить внимания. Его совсем не смутило, что Кохаку оказалась лисой с Тигусы, однако значимый статус принцессы Сонгусыля заставлял трепетать в страхе перед ней.

Непросто носить маски. Рано или поздно правда могла вскрыться, и обиднее всего, когда это происходило по глупой случайности, но Кохаку не видела смысла расстраиваться. Она вернется домой настоящей.

Улыбка озарила ее лицо, пока теплые солнечные лучи согревали спину и светили на черные волосы Чуньли, прячущие его глаза.

– Мгм, – довольно промычала она. – И все-таки что с кораблем?

– Принцесса, для меня честь служить вам, – решительно отчеканил он. – Вы спасли наш орден от аккымов и открыли правду миру, я лично отвезу вас на Цяньмо... Прошу прощения! На Тигусу!

Кохаку не выдержала и захохотала.

* * *

– Я отправлю письмо своим воинам.

Кохаку скрестила руки на груди в попытке испепелить Ю Сынвона недовольным взглядом – генерал сидел на пристани с бумагой в одной руке и кистью в другой. Рядом с ним стояла баночка с чернилами. Монахи успели высушить черный наряд, поэтому он давно переоделся, а вот Кохаку осталась в темно-синем.

– Нам не нужны жертвы невинных людей!

– Принцесса, – Ю Сынвон тоже был серьезен, – мы оба чуть не погибли в бою с Шуэджэнем и представить себе не можем, насколько сильнее окажется «отец» аккымов. Подкрепление не будет лишним.

– Я не хочу смотреть, как умирают простые смертные.

– Значит, хочешь погубить меня и монахов?

Кохаку бросила тоскливый взгляд на Рури, который помогал Чуньли и еще двум юношам поднять необходимые припасы на небольшой корабль, и вздохнула. Она не хотела никого терять, а смерти Рури и Ю Сынвона желала в последнюю очередь, но разве получится обойтись без жертв? Они убили старших аккымов и тем самым объявили войну их главарю.

– Я хочу сохранить как можно больше жизней, – со старательно скрываемой болью в голосе произнесла Кохаку.

Страхи прошлого всплывали из глубин ее сознания и напоминали о себе. Картины горящей Тигусы, слезы матери, крики – все это мелькало перед глазами и вызывало дрожь, холод. Раньше Кохаку завернулась бы в одеяло и спряталась в углу своих покоев во дворце, но теперь была готова вернуться.

Она не планировала посылать простых воинов на Тигусу, пока не будет уверена, что сможет гарантировать их безопасность, но Ю Сынвон продолжал настаивать:

– Тогда позволь моим людям помочь.

Она уже не видела смысла спорить с ним: все равно будет стоять на своем, а она только потратит время и нервы.

– Делай что хочешь.

Кохаку отвернулась и подошла к монахам, которых Чуньли ранее коротко представил, – Дунси и Тяньинь, но она еще не пообщалась ни с кем из них. Только запомнила, что высокий Дунси умеет управлять кораблем и отвезет их, а миниатюрный Тяньинь прекрасно ориентируется не только по картам, но и по звездам, до вступления в орден часто бывал в море, поэтому с ними путники не пропадут.

Дунси выглядел крупным, таскать тяжелые ящики как будто не составляло для него труда, а вот Тяньинь весь покраснел и ходил с дрожащими руками. Он споткнулся и чуть не упал, несколько плодов спелой локвы^[104] вывалилось из ящика, что он держал в руках. Кохаку удачно оказалась рядом, шагнула в его сторону и схватилась за деревянную стенку. Тяньинь сумел удержать равновесие, а затем увидел перед собой принцессу и кинулся извиняться.

– Бра-ат, – протянула Кохаку и порылась в памяти. – Шишун^[105], шиди или как тебя там... мы тут все свои, не надо формальностей!

Имена и лица она запоминала хорошо, а с новыми обращениями возникали сложности.

Тяньинь приподнял голову и взглянул на нее через ящик, в его глазах Кохаку прочитала шок и ужас, при этом он еще и щеки надул. Его губа скользнула и издала забавный звук, Тяньинь сдался и захохотал в голос. Руками он продолжал держать ящик, который с другой стороны подпирала Кохаку и тоже улыбалась, пока монах не успокоился, однако сразу за этим он принялся рассыпаться в извинениях:

– Прошу простить этого невежественного монаха!

– Шишу-ун!

На ее крики сбежались Чуньли и Дунси, а Рури поглядывал на них с борта судна, но вместо того, чтобы спуститься, продолжил расставлять ящики.

– Все в порядке?

По всей видимости, Чуньли ощущал ответственность за слова и действия остальных монахов.

– Да, то есть нет! – воскликнула Кохаку и потянула на себя коробку, которую они все это время держали вместе. – Я хотела помочь.

– Отдайте ей этот ящик уже, пусть сама поднимет! – насмешливо крикнул Ю Сынвон.

Кохаку уставилась на него: тот дописал письмо, отложил кисть и свернул бумагу. Затем передал лист мышонку Чику, который почти незаметно вылез из рукава генерала, крошечными лапками сложил еще в несколько слоев, взял в зубы и понесся по деревянной пристани.

Кохаку непонимающе смотрела ему вслед. Ю Сынвон же не рассчитывал, что какой-то мышонок, пусть и знакомый ей Чик, доставит письмо из Цзяожи в Сонгусыль? Да они сами быстрее доберутся до Тигусы и вернутся сообщить миру вести.

Она уже успела позабыть, что спорили они из-за ящика с локвой, которую монахи сами насобирали и решили им отдать, и сосредоточилась на письме.

– Чик потащил твое письмо в Сонгусыль?! – не выдержав, воскликнула Кохаку. Маленький серый хвостик вскоре скрылся вдали.

Ю Сынвон задумчиво посмотрел на нее, хитро улыбнулся и встал, потягиваясь. Он немного размялся, прошел мимо монахов и с легкостью поднялся по трапу, поглядывая в их сторону, но, очевидно, не собираясь помогать. А вот Кохаку не желала, чтобы за нее выполняли всю работу. С нее хватит жизни принцессы.

Тяньинь все-таки разжал руки, уступил и все равно обеспокоенно смотрел в ее сторону. Нагруженный локвой ящик оказался тяжелым, но Кохаку не собиралась сдаваться и шагнула на трап, прошлась по нему и уже почти оказалась на корабле, как вдруг ощутила, что судно покачивается на волнах. Она не удержала равновесие и оступилась, завалилась назад, но в этот момент чья-то сильная рука успела поймать ее за спину, а вторая схватила ящик. Кохаку испуганно обернулась и увидела обеспокоенные лазурные глаза. Рури молча помог ей встать, забрал ящик и понес его к остальным.

– Принцесса, вы в порядке? – закричали спешившие к ней монахи.

– Я же сказала, не зовите меня принцессой!

К щекам прилил жар, Кохаку отвернулась в противоположную от Рури сторону и гадала, почему так себя чувствовала. Она попыталась отвлечься на монахов.

– Тогда как вас называть? – спросил Тяньинь, у которого она и забрала ящик локвы.

Кохаку открыла рот, но не издала ни звука. Девочка, сбежавшая из дома и бросившая родных погибать, выросшая под маской другого человека в чужой стране. Именем Кохаку она еще не была готова представляться миру. И также не желала, чтобы ее звали принцессой Юнхой: слишком устала от этой маски, которую становилось все сложнее оторвать от себя – настолько сильно та приросла. Еще был вариант «дева Кон»: проклятый Ю Сынвон чуть не назвал Кохаку принцессой, когда они тайно отправились в Анджу; но и это имя казалось чужим.

Нуна? Но так называли ее самые близкие люди...

Кохаку бросила взгляд на Рури. Последнее время она так редко виделась с Чинхёном и Чинги, которые обращались к ней так же, что слово «нуна» теперь привычнее всего звучало из уст Рури. Она также вспомнила об их младшей сестре Чинмин, с которой они расстались только вчера, и забеспокоилась.

К щекам вновь прилил жар, пока Кохаку смотрела на Рури, она накрыла их ладонями и уставилась в пол корабля.

– Принцесса? – Теперь с ней говорил Чуньли, а высокий Дунси не выдержал тишины, вздохнул и ушел с тяжелым ящиком в руках.

– Нуним! – воскликнула Кохаку. – Зовите меня нуним!

– Нуним? – переспросил Чуньли и переглянулся с Тяньинем. – Хорошо, как пожелаете.

В каком-то смысле Кохаку чувствовала себя ответственной за то, что сегодня они все вместе собрались на судне. Монахи, Ю Сынвон, Рури. Без нее их бы тут не было, поэтому и ощущала себя главной, словно старшая сестра предложила младшим отправиться в приключение. Она будет их нуним.

Ю Сынвон, насмешливо наблюдавший издалека, не выдержал и подошел. На миг их взгляды пересеклись, как вдруг его рука мягко потрепала ее по волосам.

– Эй, ты что творишь?

– Мне тоже звать тебя нуним? – улыбнулся он.

– А то!

– Даже если я старше?

Кохаку надула губы и воскликнула:

– Все равно ведешь себя будто младше.

Когда их джонка отплывала, на пристани столпилось несколько десятков монахов и монахинь. Последние передали мешок с засушенными лекарственными травами от наставников. У Кохаку складывалось впечатление, будто их отправляли в последний путь, однако сама верила, что они еще вернутся живыми и невредимыми. За исключением талисманов, у монахов не было с собой никакого оружия, поэтому Кохаку даже близко не собиралась подпускать их к врагу. Возможно, всем будет лучше остаться на корабле, а на берег Тигусы сойдет она одна.

Также им передали несколько меховых накидок. Вернее, принесли более аккуратный покрашенный ящик с крышкой, и поначалу Кохаку понять не могла, что в нем было особенного, а затем увидела теплую одежду. Зима еще не наступила, но эти добрые люди заботились и о своих соучениках, и о ней. Кохаку испытывала искреннюю благодарность и долго махала, пока берег не скрылся за горизонтом.

Через несколько часов она уже умирала от скуки, а чуть позже ощутила признаки морской болезни: если поначалу просто не могла найти себе дело, то затем ее затошнило. Судно покачивалось на волнах, и Кохаку чувствовала, как кружилась голова, а вся съеденная еда подступала к горлу.

– Кто же знал, что в море так плохо... – бормотала она себе под нос, свесив голову и руки за борт. – Сколько еще до Тигусы...

– Всего-то недельку потерпеть, – раздался голос Ю Сынвона у нее над ухом. Обычно в такой ситуации Кохаку бы вздрогнула и отпрянула, а может, начала бы возмущаться, что ее намеренно испугали.

Сейчас же она вяло висела, не в силах стоять. Даже головы не подняла.

Она бы поспорила с ним, но поленилась открывать рот и только что-то пробубнила себе под нос. Еще опустошит свой желудок, если попытается поговорить нормально.

– Помочь добраться до каюты? – вдруг предложил Ю Сынвон.

Кохаку слабо простонала и снова пробормотала что-то невнятное, ее пальцы, побелевшие от напряжения, разжали край борта. Она подняла дрожащую ладонь и махнула в немом призыве, Ю Сынвон перехватил ее холодные руки своими. Он что-то произнес ей на ухо, но за ревом волн Кохаку не услышала слов и без сил оперлась на него спиной. Сделала всего шаг, как перед глазами все потемнело, ноги подкосились, и она начала падать в темноту. Однако удара не последовало – твердые руки приобняли ее со спины и прижали к себе.

К ним уже спешил Рури, чей силуэт она с трудом заметила и могла бы спутать с любым другим монахом, если бы не узнавала его походку на слух.

– Нуна, давай я отнесу тебя, – заговорил обычно скромный Рури.

В следующий миг кто-то подхватил ее под коленями и резким рывком оторвал от предательски качающейся палубы. Кохаку инстинктивно задергалась, ощущая, как равновесие ускользало вместе с остатками гордости, но не успела упасть, как ее прижали к твердой груди. Запах морской соли и свежей локвы ударил в нос, тепло от тела генерала проникало сквозь тонкую ткань темно-синей одежды, создавая ощущение безопасности, против которой бессильно протестовало сознание Кохаку. Веки сомкнулись. Она слышала чужие шаги неподалеку, чувствовала, как ее несли, но только вжалась лбом в грудь Ю Сынвона, когда очередная волна тошноты накрыла обмякшее тело.

Поначалу Кохаку ощущала только движения, затем как будто стало темнее, ее вдруг опустили на мягкую кровать. Наконец она с трудом приоткрыла уставшие глаза, но так и не разглядела, кто стоял перед ней, и заснула.

Сквозь сон она слышала, как кто-то настойчиво звал ее:

– Нуна, нуна...

Веки сопротивлялись, отказывались разлипаться, пришлось даже потереть их. Кохаку лежала на кровати, одна ее нога находилась под одеялом, а вторая свешивалась и почти доставала до пола. Перед ней на низком стуле сидел Рури, в его руках она заметила поднос, от которого исходил запах недавно приготовленного риса.

– Я не голодна, – тут же заявила она. От мыслей о еде ее снова затошнило.

Кохаку вяло смотрела на Рури, но хотя бы не отрубалась на месте, а постепенно приходила в сознание. Он принес слабо заваренный травяной чай, чей аромат она учуяла вслед за рисом, также на блюде лежала нарезанная локва и еще какие-то фрукты.

Пусть она выросла во дворце принцессой, но так и не смогла привыкнуть к тому, что слуги все делали за нее. Каждый раз воспоминания о Тигусе давали знать о себе. В свободное от занятий время верховная лиса собирала детей и учила их готовить. Кохаку помнила улыбки родителей, когда впервые показала им неумело завернутый в водоросли рисовый треугольник. Рури и его брат Тэнран тогда еще были слишком маленькими, поэтому Кохаку и их хотела порадовать вкусной едой, приносила сладости из рисового теста и бобовой пасты. Также сэнсэй заставляла их убираться, стирать и вообще заботиться о себе. Когда Кохаку начала жить во дворце Сонгусыля, то хотела все делать сама. Она пыталась готовить для Хеджин, которую приставили к ней еще в первые дни во дворце, и для наложницы Чха, что приютила ее и растила как родную дочь. Когда одежда рвалась, Кохаку брала в руки иглу с нитью и собиралась зашить сама, пусть и не умела, только видела работу других. Но каждый раз ее лишали этого удовольствия и делали все за нее, предлагая лишь научить вышивать.

А теперь, когда Рури принес еду, на Кохаку нахлынули воспоминания.

Пусть ее по-прежнему мутило, Кохаку поглядывала на пиалу с жидкой рисовой кашей, которую Рури держал в руках, над ней поднимались облачка белого пара. И вдруг Рури зачерпнул кашу ложкой, подул и поднес к ее губам.

– Кохаку, поешь.

Она смотрела перед собой и вдыхала аромат риса, а есть не хотелось. Но под обеспокоенным взглядом друга не могла игнорировать просьбу. Кохаку осторожно положила руку на ложку, однако Рури не дал забрать и сам подвинул ближе. Щеки налились румянцем, и все же Кохаку приоткрыла рот и позволила положить рис себе на язык. Она проглотила, чувствуя, как теплая рисовая каша медленно спускалась по горлу и в любой момент норовила подняться обратно и оказаться у нее на одеяле. Но Рури был прав: даже во время болезни надо есть. Кохаку не стала сопротивляться, когда он снова зачерпнул риса и поднес к ее губам, добавив сверху небольшой кусочек локвы, а затем еще. Так молча сидела и ела, не пытаясь отобрать ложку, пока пиала не опустела.

От остальных фруктов Кохаку отказалась, а после еды улеглась и задремала.

Когда она проснулась вновь, рядом уже никто не сидел, фрукты тоже унесли. На прикроватном столике остались только кувшин с водой и небольшая чарка. Кохаку невольно улыбнулась, благодарная Рури за заботу, и покраснела от смущения. Рука скользнула в складки темно-синей одежды и нащупала два фурина, нежно погладила их.

Кохаку села на кровати и взяла кувшин. Вместо того чтобы налить воду в чарку, поднесла его к губам, запрокинула голову и выпила почти залпом, часть жидкости струйками стекала по щекам, капала на одежду и кровать. Она оставила почти пустой кувшин на столе и огляделась по сторонам в поисках обуви – сапоги стояли возле деревянной двери.

Краем глаза также заметила сломанный гохэй, лежавший у стены на сундуке, и вздохнула: Ю Сынвон решил не оставлять его в ордене монахов, а забрал с собой. Может, еще смогут починить.

Джонку окутывал мрак, рассекаемый лишь светом ярких звезд на небе. Ледяной ветер дунул Кохаку в лицо, и она вернулась в комнату, забрала меховую накидку, которую так удачно подарили монахи, укуталась и вышла обратно. В окружении волн, посреди океана, погода все больше походила на приближающуюся зиму. Зато Кохаку уже не так сильно укачивало, она спокойно ходила по палубе и не грозилась упасть без сознания, перед глазами больше не плыло. Кохаку вдохнула полной грудью и закашлялась: холодный ветер никуда не делся. Сейчас было не лучшее время, чтобы стоять у борта и наблюдать за волнами, выискивать в них рыбу и других живых существ, поэтому она решила подышать свежим воздухом и вернуться в каюту, как вдруг краем глаза заметила свет, проглядывавший из щели не до конца закрытой двери. Там находилась кухня и хранились припасы.

Кохаку сунула свой любопытный нос внутрь. Тяньинь – монах, разбиравшийся в картах, – сидел за длинным деревянным столом, заваленным кипой бумаг. Он держал в руках неизвестный Кохаку инструмент и водил им по листу. Возле него стоял одинокий фонарь, освещавший лишь стол, другие же части помещения оставались во тьме.

– Тяньинь, чего не спишь? – Ее голос разорвал тишину и заставил монаха вздрогнуть от неожиданности.

– Принц... то есть нуним, как вы себя чувствуете?

– Чувствую себя живой! – с радостной улыбкой заявила она и гордо подняла голову. Вместе с силами и хорошим самочувствием к ней вернулось и настроение.

– Это замечательно. Вы не голодны, приготовить что-нибудь?

Хотя Кохаку и не умела готовить (почти ничего из детства уже не помнила), после утренней каши... или дневной – как давно к ней приходил Рури, сколько она проспала? – в любом случае проголодаться еще не успела, а монаха не хотела отвлекать от работы. Лучше пусть быстрее заканчивает и идет спать.

– Нет, все в порядке, а что ты делаешь?

– Сверяюсь с курсом.

Кохаку не поняла ни слова. Словно любопытный ребенок, заставший старших за интересным делом, она присела рядом на свободный стул, положила руки на не тронутые Тяньинем бумаги на столе и опустила на них свой подбородок. Некоторое время молча наблюдала, как из-под инструмента Тяньиня возникали линии и круги, но довольно быстро заскучала. Кохаку вытянула руку и ткнула пальцем в первое попавшееся место:

– А это что?

– Тигуса, куда мы и направляемся.

На бумаге ее дом выглядел совсем крошечным пятном.

– А это?

Теперь Кохаку указывала на смутно знакомый символ.

– Обозначение востока, – пояснил Тяньинь и потер глаза; когда монах отвел руку, на лице остались черные пятна. Прямо как Чинхён.

Понятнее все равно не стало.

– И сколько еще плыть до Тигусы?

Тяньинь оторвал голову от карты и внимательно посмотрел на нее, в его глазах застыло сомнение. Кохаку подозревала, что оно возникло не от незнания, должно быть, монах боялся ей сообщать о времени. И подтвердил ее догадки следующими словами:

– Нуним, вы выдержите этот путь.

Она была благодарна за веру в нее, но все равно хотела узнать, сколько еще придется страдать. Почему они скрывали это? Настолько не хотели расстраивать?

– Просто скажи.

– Нуним...

Он что-то недоговаривал.

– Корабль не тонет, все в порядке, тогда что не так? Почему ты не говоришь?

Тяньинь вздохнул и с сожалением и слабой улыбкой посмотрел на нее.

– Нуним, дело в том... что при нормальном раскладе мы бы доплыли менее чем за неделю, но... – Он резко замолчал.

– Но?..

– Попутного ветра нет, – снова вздохнул монах. – Мы стоим на месте.

– Но он же дул, когда я вышла из каюты! – Кохаку ни капли не сомневалась, что замерзла от ледяного ветра. Не просто так вернулась за меховой накидкой, в которой сидела и сейчас.

– И тут же стих, наверное? Уверен, когда вы шли по палубе, ветра уже не было. – Он виновато опустил голову. – Я много плавал на кораблях и почувствовал бы, если бы мы сдвинулись с места.

Кохаку решила проверить. Вскочив со стула, она открыла дверь наружу и вышла на палубу, освещенную звездами. От холодного воздуха пощипывали щеки, но Тяньинь не обманул: ветер стих. Кохаку пробежалась по кораблю, схватилась руками за борт и свесила голову, стараясь рассмотреть воду, однако не смогла заметить волн. Их окружала почти ровная черная пучина.

Расстроенная Кохаку вернулась к Тяньиню, снова положила руки на стол, улеглась на них и что-то жалобно провыла.

Глава 19. Янтарь и Лазурит встречают рассвет

Дни тянулись за днями, недели за неделями, месяцы за месяцами – именно так Кохаку ощущала течение времени. Оно шло, и шло, и шло. И ничего не происходило. Она просыпалась и долго лежала на кровати, надеясь, что так корабль быстрее доплывет до Тигусы, затем выходила на палубу, клала руки на борт и часами смотрела на одинаковую воду. На горизонте не виднелись никакие острова или чужие суда – только безграничный океан. Кохаку любила ходить по лесам, бродить вдоль побережья и подниматься в горы, но, застряв на джонке, ощутила себя в ловушке. Корабль – свободный – плавал и хоть как-то двигался, а в распоряжении Кохаку оказалось крошечное помещение, откуда она не могла сбежать. Если огромный дворец Сонгусыля был для нее богатой клеткой, где всегда кормили роскошными блюдами, то здесь выбор еды оказался скудным, даже картины за окном не менялись. Через покои во дворце она видела то увядающие, то расцветающие деревья и кусты, а на палубе – лишь небо и океан. Пусть Кохаку перестало укачивать, она совершенно не могла найти себе занятие.

В один момент монахи сдались и вручили ей швабру с ведром, чтобы хоть как-то отвлечь. К их удивлению, Кохаку тщательно отмыла их небольшую джонку за несколько часов и снова заскучала.

Уставшая и измученная от долгого пути, она лежала на деревянном полу палубы, раскинув руки в стороны. Ее слух особенно обострился. Она слышала, как покачивалась джонка и скрипели двери, как Ю Сынвон и монахи перемещались по кораблю и что-то горячо обсуждали, но в суть Кохаку не вникала. Солнце спряталось за густыми белыми облаками, и она лежала и бессмысленно смотрела на почти одинаковое небо, которое рано или поздно начинало темнеть, загорались звезды, а затем вновь наступал рассвет.

– Нуна.

Над ней навис Сюаньму. Несмотря на то что после первых дней Кохаку неплохо себя чувствовала, аппетит у нее пропал полностью, поэтому друг искренне беспокоился. В руках он держал пиалу с рисом и деревянные палочки, но Кохаку даже не заметила их.

Сюаньму присел на колени и опустил на них пиалу, дотронулся до плеча нуны и аккуратно, с заботой потряс, как теплый летний ветер игрался с лепестками цветов. Взгляд янтарных глаз немного прояснился и наполнился теплом. Она моргнула и вяло приподнялась на локтях.

Что-то поменялось.

Сюаньму поставил пиалу на пол, поднялся и торопливо приблизился к борту. Кохаку напряглась и мигом пришла в себя, вскочила на ноги и подбежала к нему. Вдали виднелось темное пятно.

– Это Тигуса? – воскликнула ожившая Кохаку. – Мы приплыли?

На ее крики сбежались остальные, а голос Ю Сынвона раздался над самым ухом:

– Нет, это корабль.

– Друг или враг? – Монах Чуньли озвучил вопрос, который волновал всех на борту, их взгляды встревоженно бродили по пятну. Чуть нахмурившись, генерал произнес:

– Мои люди успели бы догнать нас, но лучше быть готовыми к любому исходу. Аккымы тоже могли выслать подкрепление из Хунсюя.

В ожидании время тянулось еще дольше, но теперь Кохаку отчетливее видела приближающийся силуэт, поэтому не раскисала. Высокий Дунси вернулся к штурвалу, а она стояла и смотрела вдаль.

Сюаньму поднял пиалу с пола и вздохнул: рис и нарезанная рыба уже остыли. Он ушел на кухню, чтобы снова разогреть, но быстро вернулся к нуне. Она упиралась подбородком в руки, что лежали на борту. Аромат еды ударил в нос, и в животе Кохаку заурчало.

– Спасибо.

Она забрала пиалу из рук Сюаньму и почти сразу заглотила весь рис, даже не потрудилась прожевать. Вместе со смыслом жизни к ней вернулся аппетит.

Ни Кохаку, ни Сюаньму не знали, сколько времени прошло: казалось, они простояли тут несколько часов, когда чужой корабль наконец подошел достаточно близко – на матче развевался флаг Сонгусыля. Люди генерала Ю успели. Позже они заметили двигающиеся на корабле точки, которые затем приобрели форму знакомых лиц.

– Принцесса Юнха, мы так скучали! Принцесса Юнха, как вы могли нас оставить? Вы живы, здоровы, у вас все в порядке?

Громкий голос евнуха Квона пронесся над океаном. Кохаку не знала, плакать ей или смеяться. Она не хотела вмешивать в войну простых людей, в особенности тех, кто даже не был воином. В будущем собиралась увидеться со слугами и друзьями, тем более планировала забрать Чинмин от строгих родителей... если сама выживет. Но и мысли не допускала, что близкие приплывут вместе с подчиненными Ю Сынвона. Рядом с евнухом Квоном хмурилась служанка Хеджин, чье лицо теперь рассекал ужасный шрам, оставленный рукой аккыма Чукччи, перед ней на бортике стоял каса-обакэ Дзадза. Все-таки они выполнили обещание: отыскали зонтик и только потом вернулись в столицу Сонбак, не бросили его. А Кохаку за ними не приехала. Она прикусила нижнюю губу, чувствуя себя виноватой, а уголки губ невольно растянулись в улыбке. Кохаку подняла руку и помахала.

Сюаньму смотрел на нее и чувствовал, как его грудь наполняется теплом. Больше недели нуна пролежала в ужасном состоянии, почти ни на что не реагировала, отказывалась от пищи и не замечала окружающих. Сейчас, когда она поела, а улыбка пусть и слабая, но все же озарила ее лицо, он тоже почувствовал себя счастливым. Сюаньму отошел от борта и поднял грязную пиалу и палочки, что нуна оставила на полу, и ушел вымыть. Под плеск воды и далекий шум волн он видел лишь ее лицо перед глазами.

Монахи Дунси и Тяньинь говорили, что берегов Тигусы они должны достичь к завтрашнему утру. Вместе с теплой радостью Сюаньму ощущал, как внутри росло напряжение. Он понимал, что новый враг будет посильнее Сюэжэня, от которого они все пострадали, и беспокоился за нуну.

С защитой солнца мы несокрушимы.

«Я буду твоим солнцем, нуна», – мысленно решил для себя Сюаньму и поставил пиалу на влажную тряпку.

– А я говорил, что от тебя воняет Тигусой.

На столе возле чистой посуды, по которой стекали капли, сидел знакомый каппа.

Когда следующим утром Сюаньму проснулся с рассветом и вышел на палубу, вдали на горизонте виднелся черный остров. Тигуса. Забытый им дом.

Сюаньму направился к борту, как вдруг в углу заметил нуну. Он обеспокоенно приблизился к ней – та мирно спала на полу, закутавшись в меховую накидку и прячась от морозного ветра. Он наклонился над ней и позвал:

– Нуна. Почти приплыли.

Она приоткрыла заспанные глаза и сонно осмотрелась по сторонам, пока до нее доходил смысл сказанного. Затем Кохаку резко вскочила, из-за чего накидка слетела с плеч, но холод уже не волновал. Взгляд был прикован к черному острову.

Кохаку сглотнула, не в силах произнести ни звука.

Мрачная аура, исходящая от острова, словно сотканный из тьмы живой туман, обволакивала корабли. На Кохаку нахлынули воспоминания, виски пульсировали, в легких застрял запах гари, вернулись боль, страх, отчаяние, с которыми она боролась всю жизнь. Чем ближе они подплывали, тем отчетливее проступали обгоревшие стволы деревьев, застывшие в вечном крике к небу: долгие годы они не цвели. На Тигусе не осталось ничего зеленого, у берегов не плавали ни каппы, ни рыбы. Только туман, плотный и липкий, как смола, раскинулся на несколько десятков и даже сотен ли^[106] вокруг. Неужели это и была сила аккыма, которого другие называли отцом?

Кохаку не заметила, как ногти впились в ладони, оставляя отметины в виде полумесяцев на побледневшей коже. Только когда холодные пальцы Сюаньму осторожно легли на ее кулак, она вздрогнула, пробудившись от кошмара, пока он медленно разжимал ее пальцы один за другим. Он осторожно погладил ее ладонь и взял за руку.

– Спасибо, – пробормотала Кохаку себе под нос и улыбнулась.

Когда они вошли в туман, повисла резкая угнетающая тишина. За его пределами существовала жизнь – яркая, шумная; здесь же остались лишь мрак и напряжение, даже океан потерял свои краски. Кохаку вновь попыталась сжать руки в кулаки, но одну из них держал Сюаньму, он и помог ей прийти в чувство легким поглаживанием. Щеки покалывало, но не от холода, а от нарастающего страха. Дышать становилось сложнее, и Кохаку ощущала, как ее накрывала волна паники.

– Нуна, – голос Сюаньму как луч солнца пробивался сквозь темные тучи во время грозы, осветил и ее, – все будет хорошо.

Корабли – маленькая джонка монахов и огромное судно воинов генерала – приближались к берегу через сгущающуюся тьму. Туман оказался настолько плотным, что сквозь него не проглядывало даже небо.

Генерал Ю, Чуньли и Тяньинь стояли рядом с Кохаку и Сюаньму и смотрели на земли Тигусы, пока Дунси вел их джонку. На Тигусе не было пристани, пришлось бросать якоря и спускать на воду сампаны^[107], иначе бы большие корабли сели на мель.

Кохаку вытащила руку из хватки Рури, перемахнула через борт, спрыгнула в потемневшую от тумана воду, подняв за собой брызги, и быстро доплыла. Она тяжело дышала, когда ступила на берег и повертела головой. Мертвый остров. Птицы не пели, насекомые не жужжали, не росла даже трава, осталась одна почерневшая земля и давящая тишина.

– Принцесса Юнха! – К ней мчался евнух Квон, добравшийся на одном из первых сампанов.

Она обернулась, и ненависть вместе с яростью мелькнули в ее глазах.

– Я приказываю остаться здесь.

Эти чувства были направлены на виновника, разрушившего ее дом и погубившего ее семью. Двадцать лет жизни в Сонгусыле она старалась не вспоминать, как горела Тигуса, прятала боль и тревоги в закоулках души, но теперь они разом нахлынули и укрыли ее с головой. Здесь погибли ее родители и друзья.

Евнух Квон застыл перед ней на месте, его губы дрожали, а глаза наполняла жидкость.

– П-принцесса...

За его спиной стояла Хеджин, которая молча опустила голову.

«Я не тебе», – сначала хотела ответить Кохаку, осознав, что испугала его своим видом. Но промолчала.

Может, так даже лучше. Пусть ее боятся и остаются в безопасном месте, она не желала, чтобы события прошлого повторились. Враг силен, а у Кохаку не осталось оружия, кроме собственных клыков и когтей: сломанный гохэй лежал в ее каюте, она не подумала взять его с собой.

Сюаньму и генерал Ю тоже приплыли на сампанах. Первый спешил к ним, а второй собирал вооруженных людей. Даже с мечами и луками со стрелами, что они сделают сильнейшему аккыму? Либо это туман так давил, либо Кохаку никогда не верила в победу, а вернулась домой, чтобы здесь и погибнуть.

– Нуна.

Как первые лучи солнца, рассекающие мрак после долгой ночи, как первые подснежники, проглядывающие из-под холодного снега в мрачный зимний день, Рури пришел в ее жизнь и взял за руку. И принес с собой весну.

Кохаку молча переплела их пальцы и отвернулась от слуг. Где-то в глубине острова их ждал аккым, и она даже догадывалась где. Сколько бы лет ни прошло, Кохаку ничего не забыла: ноги сами несли ее к главному храму верховной лисы. От прежних дорожек не осталось и следа, они брели по грязи после давнего пожара. Кохаку не смотрела вниз и случайно споткнулась, Сюаньму успел поймать ее и придержал за талию. Только тогда она наконец заметила, что вся земля была усеяна драгоценными камнями, на один из них Кохаку и наступила. Откуда они взялись? Всевозможных ярких цветов, они лежали в разных местах, какие-то – кучками, какие-то – поодиночке, вдали друг от друга.

Дальше она шла аккуратнее. Поначалу армия генерала Ю двигалась следом, но вскоре разбрелась по острову в поисках врага.

От некогда расписанного золотом и серебром храма остались лишь обгоревшие доски. Кохаку в ужасе смотрела на руины тех мест, где в детстве училась и играла, и хранила молчание, нервно кусая нижнюю губу. В горле стоял ком, и она не решалась зайти. Сначала Сюаньму не шевелился, но затем первым сделал шаг и потянул ее за собой.

Они аккуратно поднялись по прогоревшим ступеням. Обвалившиеся доски перекрывали путь, но Сюаньму прикрепил к ним талисман, заставил подняться и отлететь в сторону. Кохаку застыла, не решаясь войти внутрь, и ему вновь пришлось потянуть ее.

От алтаря ничего не осталось, как и от помещений, в которых они занимались. Все либо обвалилось, либо сгорело почти до неузнаваемости. Кохаку всхлипнула и еле сдержала подступавшие к глазам слезы, отвернула голову в сторону. Ее взгляд зацепился за валявшийся на полу очаг, она бросилась к нему и упала на колени, принялась отодвигать доски.

Сюаньму понимал ее без слов. Он видел, как нуне было плохо, и не давил, а беззвучно старался помочь. Благодаря талисманам быстро расчистил место, а затем сам поднял круглый каменный очаг. Сюаньму не знал, чем тот был на самом деле, в то время как слезы все-таки потекли по щекам нуны. Она плакала, всхлипывала и сжимала губы в полоску. Дрожащими руками гладила очаг, водила по нему пальцами и отворачивалась, чтобы туда не попали слезы. Но огонь все равно не горел – тушить было нечего.

– Нет, нет, нет... – бормотала она себе под нос. – Лисий огонь не мог погаснуть...

Всю жизнь она обманывала себя. Закрывала глаза на разрушенные в Сонгусыле и Цзяожи храмы, из которых ушла сила верховной лисы вместе с ее пламенем. До последнего верила, что верховная лиса выжила и придет всех спасти.

Кохаку зажгла собственные кицунэби, которые небольшими желтыми, оранжевыми, красными огоньками повисли вокруг нее в воздухе, и заплакала в голос.

Им никто не поможет. Они сами за себя.

Если в живых осталась не только она, но и Рури, а также Ю Сынвон, возможно, стоило путешествовать по миру и искать остальных. Кохаку же хотела верить, что произошедшее приснилось ей в жутком кошмаре, а ее семья не погибла. В глубине души она понимала, что все ее воспоминания были настоящими, но только здесь смогла взглянуть правде в глаза. И отчаяние поглотило ее.

Кохаку выла и кричала, слезы струились по щекам. Уши увеличились в размере и приняли форму лисьих, за спиной сквозь темно-синюю одежду монахов прорвался хвост, удлинились когти. Не помня себя, она царапала каменную поверхность очага.

Она не знала, сколько времени так просидела, как вдруг со спины ее накрыли сильные руки. Кохаку вздрогнула, а Рури уже прижал ее к груди, его нос уткнулся ей в шею, горячее дыхание обожгло кожу.

– Мы восстановим Тигусу, нуна, – прошептал его голос в самое ухо, и по коже пробежали мурашки.

Почему-то после этих слов на душе стало спокойнее.

Вместе они перенесли очаг в центр разрушенного храма. Сюаньму не до конца понимал его роль, но был готов сделать для нуны все, лишь бы она не плакала. Она нежно провела рукой по очагу в который раз и отошла, на этот раз внимательно осмотрелась по сторонам.

– Где-то здесь должно быть оружие, – пробормотала она себе под нос и обошла помещение, но ничего не заметила и перешла в другую комнату. – Убери те доски.

Монахи редко использовали талисманы в бытовых целях, наставники требовали, чтобы их ученики выполняли всю работу сами. Но сейчас был особый случай. Сюаньму прикрепил к доскам талисман, те поднялись в воздух и приземлились в стороне. Нуна присела на корточки и провела рукой по обнаруженной в полу двери.

– Так и знала.

Она потянула железную ручку на себя, но дверца открепилась и с грохотом покатилась по лестнице, подняв шум на весь остров. Кохаку прижала пушистые уши к голове и накрыла их руками. Внизу было темно, но ее по-прежнему окружали кицунэби, поэтому она решительно поставила ногу на первую ступень и начала спускаться.

Кохаку никогда не была в этом месте, даже не знала о его существовании. Но интуиция вела ее сюда.

Тяжелый, затхлый запах ударил в нос: в подвал давно никто не спускался. Отвалившаяся дверь подняла тучу пыли, приходилось жмуриться и часто моргать; в носу защипало, и Кохаку чихнула, а за ней и Сюаньму, спускавшийся следом. Кохаку направила кицунэби в разные углы и увидела, что здесь хранилось оружие, на котором бликами отражался свет ее огоньков. От него исходила сильная темная энергия и холод. Неужели это были запертые аккымы? Пожар не коснулся только этого места: возможно, своими последними силами верховная лиса защищала именно его, чтобы не выпустить в мир худшее зло. Среди оружия и его обломков Кохаку заметила покрытый пылью гохэй, подошла к нему, взяла в руки и отряхнула. Она вновь чихнула, а тепло гохэя согрело ее руку и растеклось по телу. В отличие от всех предыдущих жезлов, в нем еще таились остатки силы верховной лисы. Она не смогла сдержать улыбку.

Ее ухо дернулось, и Кохаку услышала отдаленные крики с поверхности. Это был боевой клич: армия генерала Ю нашла врага.

– Рури, бежим!

Кохаку взлетела по лестнице быстрее молнии и со всех ног помчалась к источнику: она не даст погибнуть невинным людям.

– Нуна.

Сюаньму моментально превратился в крупного синего дракона, полетел за ней и вскоре обогнал.

– Запрыгивай, так быстрее.

Теперь и он слышал шум: не только крики людей, но и звон металла. Не нужно было указывать дорогу, он сам знал, куда лететь. От неба ничего не осталось, ни один солнечный луч не проникал в окутанное тьмой место, только желтые и красные кицунэби освещали им путь.

Кохаку держалась за гладкую чешую и едва не соскальзывала, пришлось обхватить руками шею. В прошлые разы она носила маленького дракона на себе, а теперь они поменялись местами, и даже в опасной ситуации Кохаку ощущала некую защищенность и спокойствие; не пыталась скинуть на него всю ответственность, а чувствовала, что ее спину кто-то прикрывает. Слабая надежда на победу и возрождение Тигусы затеплилась у нее в душе.

Сюаньму пролетел над полем сражения. Десятки воинов генерала Ю окружали сидевшую на земле темную фигуру, несколько из них лежали подле его ног и не двигались. Трое монахов при помощи талисманов освещали врага, но ближе не подходили. Кохаку всмотрелась в искаженные лица воинов и разглядела лишь застывший на них ужас. Ее наполнила злость, и она отцепилась от Сюаньму и спрыгнула вниз.

– П-принцесса?! – Воины Сонгусыля в страхе переглядывались.

Свет кицунэби падал на лисьи уши и хвост. По всей видимости, генерал Ю не сообщил о ее происхождении.

– Доложите ситуацию, – потребовала она, не желая тратить время на ненужные сейчас объяснения.

– Слушайте ее. – Ю Сынвон обошел своих людей и приблизился к ней с обнаженным мечом в руках. Пока воины переглядывались между собой, он сам решил рассказать: – Наш враг – наследный принц.

– Что?!

Кохаку в ужасе сделала несколько шагов, но врезалась в невидимый барьер, который откинул ее назад. Краем глаза заметила, что генерал вытянул руки, чтобы поймать ее, но она в этот момент спиной врезалась в Сюаньму – дракон опустился и придержал ее своим телом. Между воинами пронеслось удивленное оханье. Неудивительно, что они так вели себя: пусть и хорошо обученные люди, все-таки драконов и лисов за свою жизнь они еще не встречали. Если только сам Ю Сынвон не показывал им свое истинное лицо, в чем Кохаку сомневалась.

– Странно, что он не пропустил тебя. – Генерал прошел через место, которое не смогла миновать она, но вскоре вытянул руки перед собой и напрягся.

От сидящего перед ним мужчины исходила мощная темная энергия, распространялась по острову и давила на все живое. Чем ближе подходили к источнику, тем сложнее становилось двигаться и дышать – даже Ю Сынвон не справлялся.

Кохаку видела, с какими усилиями ему давался каждый шаг. Вскоре его нога не выдержала, и он упал на одно колено.

– Вернись! – закричала Кохаку и попыталась кинуться к нему, но драконья лапа придержала ее на месте. – Нам не нужны бессмысленные жертвы!

Ю Сынвон обернулся и улыбнулся уголком рта, с большим трудом сделал еще шаг, упал на землю и отполз назад. Возле него лежало несколько тел, должно быть, на это расстояние могли подходить обычные люди. Кохаку попыталась разглядеть мужчину, но никак не удавалось увидеть в нем принца Тхэ. Она сравнивала эту тьму с тем добрым и светлым человеком во дворце, вспоминала, как он всегда защищал младшую принцессу Наюн и как не сдал ее саму, когда Кохаку собиралась сбежать.

– Я не верю, что это принц Тхэ, – заявила она, как только Ю Сынвон смог подняться на ноги.

– Я не говорил, что это принц Тхэ. – Он выглядел сосредоточенным, на лице не осталось и тени привычной улыбки. – Это принц Ён, бывший наследный принц.

Кохаку застыла на месте, шерсть на ушах и хвосте встала дыбом.

Наложница Чха совсем недавно рассказывала о прежнем наследном принце и предполагала, что он мог отправиться на Тигусу за оружием. Все произошло в одно мгновение: господин Нам примчался на их встречу и сообщил о пропаже Чинмин, Юна оказалась под властью аккыма, в тот же день они переместились в Цзяожи, а по пути сюда Кохаку так плохо себя чувствовала, что эта информация совсем вылетела из головы.

Она сжала гохэй в руках, но вовремя спохватилась и постаралась успокоиться, пока тот не треснул от ее волнения. Она не испортит то немногое, что осталось от верховной лисы. Кохаку направила несколько кицунэби в сторону принца Ёна, но те оказались слишком слабыми – тьма вмиг поглотила желтые и красные огоньки. Наследный принц не реагировал: сидел на земле с закрытыми глазами, как будто спал, и держался обеими руками за широкий меч, длинные локоны спадали ему на лицо и перекрывали часть.

Еще несколько кицунэби возникли в воздухе возле головы Кохаку, ярче и крупнее прежних. Она мысленно направила их к принцу Ёну, приказывая прорваться. На этот раз они пролетели чуть дальше, но тьма поглотила и их. Даже на три чана не выходило приблизиться.

– Генерал, что прикажете? – спросил один из воинов после нескольких неудавшихся попыток.

Ю Сынвон перевел взгляд на Кохаку, которая отвлеклась от огоньков и сердито прокричала:

– Нам не нужны бессмысленные жертвы!

Воины Сонгусыля посмотрели сначала на нее, затем на генерала, в их глазах стоял неозвученный вопрос.

– Слушайте свою принцессу, – решил Ю Сынвон и пожал плечами.

Повисла напряженная тишина. Его подчиненные хранили молчание, но от их взглядов Кохаку все равно становилось не по себе: они ждали от нее каких-то действий, приказа, а она не могла даже подойти к спавшему врагу. Когтями левой руки она водила по ладони – не царапала себя до крови, но старалась привести в чувство и заставить голову думать.

Густой туман давил и мешал сосредоточиться. Кохаку смотрела себе под ноги, грызла нижнюю губу и нервничала.

– Нуна.

Сюаньму дотронулся до нее прохладным хвостом, нежно погладил руку. Он бы превратился обратно в человека, чтобы нормально успокоить, однако не желал предстать без одежды перед этой толпой. Янтарные глаза посмотрели на него с благодарностью, теплые пальцы мягко прикоснулись к его твердым завитым рогам.

Кохаку вздохнула и зажмурилась, попыталась абстрагироваться от окружающего мира. Много лет назад верховная лиса учила разжигать кицунэби: надо думать о том, что грело душу. Кохаку вспомнила тепло, которое наполняло тело, когда Рури брал за руку, представила его нежный взгляд и добрые слова, первый поцелуй под яркой полной луной... Перед глазами возник свет, который проникал даже через закрытые веки, но Кохаку не остановилась на этом. Она подумала о радостных днях и приключениях в Сонгусыле, о подаренном фурине; о веселых моментах с Чинхёном, его забавных историях и том, как она тайно распространяла их по всему Сонбаку; о добрых Хеджин и евнухе Квоне, о друзьях детства, родителях и, наконец, о верховной лисе. Гохэй в ее руке начал нагреваться, а свет перед носом становился все ярче.

Кохаку подняла веки, и перед ней завис большой ярко-оранжевый кицунэби в форме лисьей головы, его глаза светились ярким белым пламенем. Он дернул хвостом и помчался в сторону принца Ёна, оставляя за собой дорожку света.

Тьма давила, пыталась поглотить и его, но этот кицунэби прорвался. Его хвост и уши растворялись, он уменьшался в размерах – и тем не менее пролетел в самую гущу и дотронулся до головы принца Ёна. Глаза наследного принца резко открылись.

Давление и тяжесть усилились, держаться на ногах и дышать становилось все сложнее.

Наследный принц продолжал сдавливать рукоять меча, глубже воткнул острие в землю и медленно поднялся на одно колено. Кожа треснула на его лице, от щеки отвалился кусок, вместо которого осталось потемневшее пятно.

– Наконец-то, – раздался его хриплый голос.

Ему стоило немалых усилий подняться – Кохаку молча наблюдала, как хмурился принц Ён, и призвала еще несколько кицунэби, но, как только он встал, всех вокруг свалило с ног. Люди с криками попадали, из носа, глаз и ушей потекла кровь, кожу покрыли царапины. Большая часть лисьих огоньков потухла.

Кохаку тоже не устояла, но Сюаньму поймал ее лапами и прижал к себе, обвил хвостом и защитил от резко распространившейся тьмы, ударившись спиной о землю. Прищурившись, она завертела головой и увидела, как стонали люди. Их уронил вовсе не резкий порыв ветра, а тот самый туман, что исходил от принца Ёна.

Убедившись, что опасность миновала, Сюаньму убрал хвост от нуны, встал сам и помог подняться ей. Он выучил урок: бессмысленно удерживать ее от опасности – она все равно прыгнет в самое пекло, так лучше он будет рядом с самого начала. Кохаку смотрела на него с благодарностью, и этого было достаточно. Затем ее взгляд переместился на наследного принца: тот пошатывался, но уже стоял на двух ногах, опираясь на меч, однако его тело рассыпалось на глазах. Получается, он отличался от Сюэжэня, который создал собственную оболочку. При подчинении принца Ёна что-то пошло не так: ни с кем из предыдущих аккымов такого не происходило, хотя они не так много их встречали.

Взгляд наследного принца устремился в сторону Кохаку и Сюаньму.

– Дракон меня не интересует, – прохрипел он и чуть повернул голову в сторону. – Есть среди вас сильные воины?

Кохаку тоже осмотрелась в поисках Ю Сынвона и заметила его лежавшим на земле в окружении своих людей, поблизости также находились евнух Квон – его зеленая одежда бросалась в глаза, – Хеджин и яркий каса-обакэ Дзадза. Она вздрогнула, переживая, что туман повлиял и на них. Задрав подбородок, Кохаку выступила вперед и воскликнула:

– Ты и есть Шэньюань?

Лишь после вопроса он удостоил ее своим вниманием.

– О, так память обо мне не умерла, – ответил аккым в теле принца Ёна с хрипотцой в голосе. – Что за дева знает мое имя? Назовись.

Земля сильнее продавилась под ногами, уши прижались к затылку – но она смогла устоять и даже голову не опустила. Несмотря на тяжесть в груди, Кохаку сделала глубокий вдох и одну руку сжала в кулак, а второй покрепче вцепилась в гохэй – так она собиралась с силами. Она шагнула навстречу Шэньюаню и решительно представилась:

– Я Кохаку, дитя этих земель, выжившая в пожаре двадцатилетней давности, и я верну Тигусе былое величие.

Шэньюань попытался улыбнуться, но, как только дернулись уголки его губ, очередной кусок мяса отвалился от щеки. На этот раз на лице не просто осталось черное пятно, теперь оттуда исходил густой черный дым и поднимался в воздух. Как сражаться с этим чудовищем? Насколько опасно разрушать тело принца Ёна, если оно и так крошилось от малейшего движения? Кохаку боялась, что с каждым ранением тьма будет распространяться.

– Я только имя просил, об остальном и так догадался. – Он издал некое подобие смешка, но улыбаться больше не пытался. Он был прав: по ушам и хвосту напрашивался вывод, что она из Тигусы.

– Значит, лиса тебя тоже не интересует, Шэньюань?

Как бы Кохаку ни не хотела этого признавать, ее задевало, что на нее даже не обратили внимания. А ведь она умела сражаться и не считала себя слабой.

– Нет, можешь поблагодарить за это свою главную... ой, я же убил ее.

Он смотрел на нее, явно наслаждаясь происходящим.

Ярость наполняла грудь Кохаку, она сжала челюсти и напряглась, держа перед собой руки с выпущенными когтями и готовясь ринуться в бой. Обычно спокойный Сюаньму тоже ощущал, как внутри него росло негодование, но он не действовал опрометчиво, драконьим хвостом поймал Кохаку за локоть и покачал головой: враг провоцировал ее, не надо кидаться на него без плана. Она попыталась вырваться, но Сюаньму только настойчивее обхватил ее и потянул назад, в глазах его читалось: «Не делай этого». Даже если этот монстр виноват во всех убийствах и разрушении Тигусы, необдуманные поступки приведут к худшим последствиям. Более того, покойная верховная лиса что-то сделала с лисами, раз Шэньюань не мог подчинить их себе.

– Что не так с лисьим телом? – произнес Сюаньму, раз нуна либо не осознала сути его слов, либо не придала этому значения.

Шэньюань подавил смешок.

– Вы, должно быть, видели разбросанные повсюду камни, – заговорил он саркастичным тоном. Сюаньму вспомнил, что об один из них нуна споткнулась. – Это все лисы и драконы, чьи тела я пытался заполучить.

В глазах Кохаку застыл ужас. Она наклонилась и огляделась по сторонам: вся земля была усеяна множеством драгоценных камней. Получается, это были ее братья и сестры? Она не знала, на кого из них успела наступить, но уже раскаивалась из-за своей невнимательности.

– Отпусти меня, – прошипела она сквозь зубы.

– Нуна, – Сюаньму собрался с силами, чтобы привести ее в чувство, – что ты собираешься делать? Будешь драться с ним, ломать это тело, чтобы выпустить еще больше тьмы? Ты сейчас не в себе.

– Тогда что ты предлагаешь?

– Атаковать не касаясь?

Она задумчиво свела брови и наконец отвлеклась от переполняющей ее злости.

– Ты имеешь в виду – при помощи света?

Сюаньму кивнул и ослабил хватку, но полностью не отпустил руку, Кохаку зажмурилась, крепко сжала гохэй и сосредоточилась. Ее окружало тепло от возникших кицунэби, в которые она вкладывала свои силы и душевные воспоминания. Огоньки устремились в разные стороны и пролили свет на поле сражения, пролетели над лежавшими и сидевшими воинами, даря им надежду, и направились дальше.

– Ты не израсходуешь силу просто так?

Ю Сынвон подкрался со спины. Когда Кохаку открыла глаза, то заметила, что выглядел он потрепанным и раненым, как и остальные его люди.

– Я не знаю, что еще придумать, – вздохнула Кохаку. Она приподняла голову и осмотрелась: ее желтые и красные кицунэби теперь освещали мрачные обгоревшие деревья или, скорее, оставшиеся от них коряги. Это место выглядело еще более зловещим и так не похожим на прежнюю Тигусу, чем в полумраке, Кохаку вздрогнула, по рукам пробежали мурашки. Теперь в свете кицунэби она ясно видела, что произошло с ее домом, как жуткие стволы некогда великих деревьев возвышались на холмах и полянах, где в прошлом простирались густые леса, и отбрасывали пугающие тени. Но одновременно с горечью и болью росла и ее решимость.

Гохэй в руках наполнялся теплом, растекающимся по телу. Кохаку знала, что делать.

Она уверенно сжала пальцы, бережно убрала от себя драконий хвост и быстро зашагала к Шэньюаню, минуя лежавших воинов. Сюаньму не остался на месте, а полетел за ней. Его тело извивалось и напоминало ползущую по воздуху змею, он все больше привыкал к драконьей форме.

Кохаку остановилась в чане перед Шэньюанем – тот стоял на ногах и руками держался за длинный и широкий меч, воткнутый в землю. Гохэем она разрубила воздух перед собой, и световая дуга вылетела из верхушки жезла, откуда торчали зигзагообразные ленты, и устремилась на врага, при соприкосновении она разрубила тьму на уровне его щеки и достигла лица, но так и не ранила тело. Кицунэби продолжали парить над полем, а Кохаку вновь двинула гохэем.

– Убери это, – злостно прорычал Шэньюань и наконец вырвал меч из земли. Должно быть, до этого не верил, что кто-то сумеет воспользоваться силой верховной лисы.

Давление вновь увеличилось, и всех людей прижало к земле. Если бы Сюаньму не обвил тело Кохаку, она бы сама грохнулась, а он каким-то чудом умудрялся держаться в воздухе и не давать ей упасть.

Плечо Шэньюаня хрустнуло, и рука обвисла. С яростью в глазах он схватил оружие другой рукой, но Кохаку нарисовала в воздухе крест – тот принял форму света и пришелся на грудь Шэньюаня. Враг взвыл, замахнулся мечом и рванул вперед. Кохаку представляла его слабым и совершенно не ожидала, что в мгновение ока он окажется перед ней. Сюаньму не успел среагировать: двинулся, чтобы закрыть нуну собой, но было поздно. Когда лезвие почти коснулось кожи Кохаку, между ней и клинком возникла Хеджин – как всегда, Кохаку не услышала, как та подкралась.

Она моргнула, и Хеджин закричала. Рука в коричневом рукаве упала на землю, в то время как служанка застыла на месте, кровь хлестала из отрубленного плеча.

– Хеджин! – в ужасе взвыла Кохаку и рухнула перед ней на колени.

– Пустяки, – выдавила из себя та, но не устояла на ногах и медленно осела под злорадствующий смех Шэньюаня. Сюаньму перестал удерживать Кохаку, зарычал и бросился на врага, вцепился зубами в широкий меч и попытался вырвать его из цепкой хватки. Если он повредит тело, то только распространит тьму, так пусть хотя бы лишит его оружия.

– Зачем ты это сделала, Хеджин-а! – выла Кохаку, пока слезы, которые она не могла сдержать, выступали на глазах и текли по щекам. Даже в тяжелых ситуациях она старалась не поддаваться страху, но картины из прошлого повторялись и накрывали ее волной отчаяния.

Хеджин, чье лицо рассекал свежий шрам, решительно схватила Кохаку окровавленными пальцами оставшейся руки, которой только что зажимала рану.

– Мать лишила нас с братом тепла и внимания ради вашей защиты, моя госпожа. Я приняла ее выбор и не позволю ее жертве оказаться напрасной, это не ваша вина.

– Нет, Хеджин-а, эти слова не станут твоими последними, ты будешь жить дальше! – Кохаку создала еще несколько кицунэби перед собой. Если не прижечь обрубленную часть, то кровотечение не остановится и Хеджин точно умрет. Но Кохаку не хотела причинять ей боль...

– Отойди.

Ю Сынвон сел на землю перед ними, оторвал часть рукава и протянул его Хеджин. Та молча отпустила руку своей госпожи и взяла тряпку, хмурясь и сдавливая пальцами, затем зажала ее зубами. Некоторое время она следила за желтыми и красными кицунэби, чуть погодя решительно склонила голову и проговорила:

– Я готова.

Слезы с новой силой хлынули из глаз Кохаку: она не могла причинить боль своей служанке. Нет, своей подруге.

Вдруг рядом с ее огоньками возникло несколько голубых. Кохаку обернулась на Ю Сынвона: тот напряженно следил за обрубленным местом и направлял к плечу несколько своих кицунэби. Хеджин взвыла сквозь тряпку, боль отразилась на ее лице, она свела брови и сильно зажмурилась, впиваясь пальцами в землю. Хеджин плакала, но терпела. Запах жареного мяса ударил в нос Кохаку, и она с трудом сдержала порыв рвоты.

– Все. – Ю Сынвон поднялся на ноги и протянул Кохаку руку. – Сейчас не время раскисать.

Он улыбнулся, чтобы подбодрить ее, и был прав: еще ничего не закончилось.

Кохаку обернулась и увидела, как Сюаньму пытался вырвать меч из руки Шэньюаня. Ее переполняла злость и ненависть, она бросила последний взгляд на раненую Хеджин и помчалась к врагу. Мех на ушах и хвосте, а также волосы перекрасились в белый, гохэй засветился так ярко, что обычному человеку слепил бы глаза.

– Отойди! – крикнула она, и Сюаньму вовремя отлетел в сторону.

Кохаку вложила в гохэй всю силу, взывая к луне, чтобы жезл не развалился, и ударила по мечу. Раздался звон металла, треск дерева и какой-то хруст: вторая рука Шэньюаня тоже обвисла, а он сам упал на колени, голова его безжизненно наклонилась, взгляд потускнел. Пальцы по-прежнему цеплялись за рукоять меча, воткнутого в землю как опора.

Кохаку решительно ухватилась за эфес поверх них, чтобы отделить оружие от тела, как вдруг вторая рука Шэньюаня поймала ее и сильно сжала, впиваясь ногтями. Кохаку закричала и попыталась вырваться, задергалась, и ее накрыла тьма. Она видела пожар двадцатилетней давности, задыхалась от гари, глаза слезились из-за дыма; заплаканная мать обняла ее, потрепала рукой по волосам и передала каппам на крошечный ялик, отправила как можно дальше от Тигусы. Затем картина поменялась: горящие лисы прыгали в воду, чтобы потушить огонь, из множества ран текла кровь. Кохаку закричала, и все кицунэби вмиг погасли.

Она слышала лязганье металла и топот, но не понимала, где находился источник. Перед глазами мелькали воспоминания, как вдруг Кохаку заметила беловолосого юношу с лисьими ушами. Для верховной лисы он выглядел молодо, но, судя по белому меху, обладал немалой силой. Кохаку осознала, что больше не видела пожар: храм стоял целый и невредимый, расписанный золотом и серебром. Юноша в каштановом кимоно^[108] с узором в виде цветов сливы внимательно огляделся и на цыпочках прокрался внутрь, отодвинул вазу в сторону, и Кохаку заметила ту самую дверцу в полу, куда они ранее спускались с Рури. Юноша, прижимая белые уши к голове, неспешно шел вниз по ступеням, и Кохаку, у которой не осталось иного выбора, последовала за ним.

Все оружие внутри, что ранее она видела раскиданным на полу, теперь висело в воздухе в пузырях. В центре комнаты стоял светящийся гохэй, из него исходили полупрозрачные нити и крепились к пузырям. Однако те не интересовали юношу, он прошел дальше, чуть вильнув пушистым хвостом, после чего Кохаку услышала звук щелчка: дверца шкафа отворилась. В нем находился более густой и плотный пузырь, который почти скрывал свое содержимое, юноша вдруг схватил гохэй и замахнулся. Кохаку вздрогнула и ринулась вперед, чтобы остановить его, но ее рука прошла насквозь, а пузырь лопнул. Лис усмехнулся, отбросил жезл в сторону и поднял широкий меч – оружие Шэньюаня, – внезапно его лицо исказилось от ужаса. Кожу стремительно покрывала черная паутина, и он откинул меч подальше, но линии по-прежнему поднимались и почти добрались до шеи, волосы из белого перекрасились в черный, то же самое произошло с мехом на ушах и хвосте. Юноша упал на колени и закричал.

– Что происходит? – пробормотала Кохаку и вновь попыталась дотронуться, но рука прошла насквозь, как и до этого. – Шэньюань? Твоих рук дело?

– Не узнаешь ли́са? – раздался голос аккыма в ее голове. – Это мои воспоминания.

Кохаку нахмурилась.

– Но меч все это время находился в шкафу, ты не мог видеть, как он проник в храм.

Вся эта сцена казалась подозрительной, а лиса с белым мехом, помимо самой верховной лисы, Кохаку не встречала.

– А ты догадливая. – В его голосе по-прежнему звучала хрипотца, но теперь Шэньюань мог смеяться. – Ладно, я позволил себе показать некоторые вольности, вот настоящие воспоминания.

Теперь Кохаку тонула во тьме, при малейшем шевелении ее обжигал неприятный жар, источник которого она не видела. Попыталась вытянуть перед собой руки, но вляпалась во что-то склизкое и горячее. Со скрипом отворилась дверца, впуская внутрь слабое свечение, и теперь она смотрела на того же самого беловолосого юношу в каштановом кимоно с узором в виде лепестков цветущей сливы, но сама при этом находилась в шкафу. Довольные золотисто-медовые глаза с искрой хитрости смотрели прямо на нее, а кончики ушей заинтригованно подергивались. За его спиной светился гохэй, который юноша взял в руки и разрубил пузырь, брызги разлетелись в сторону и заляпали все вокруг желтоватыми пятнами, тело Кохаку неприятно обожгло. Она попыталась опустить голову и оценить свои раны, но поняла, что не могла этого сделать. В следующий миг она оказалась в руках беловолосого лиса, ощутила сильный прилив энергии и рьяное желание заполучить свободу. И неосознанно выпустила разрушительную силу.

– Вот это уже мои, – вновь раздался голос Шэньюаня в ее голове.

Она была мечом все это время! Но по-прежнему не понимала, кто освободил Шэньюаня. Было что-то смутно знакомое в улыбке того юноши, однако Кохаку все равно не сомневалась, что не встречала лисов с белым мехом.

– Не узнала?

– Чего ты добиваешься, Шэньюань?

Она не хотела прямо отвечать на его вопросы, аккым мог специально путать ее.

– Странно, я заметил его лицо среди тех, кто окружал тебя.

Окружал? Но единственным выжившим лисом, помимо нее самой, был Ю Сынвон, однако его мех имел черный цвет. Ужас застыл в ее глазах, дыхание перехватило, по спине пробежал холодок, и она очнулась. Принц Ён сидел перед ней с ухмылкой на рассыпавшемся лице, но взгляд его оставался пустым, они оба держались за рукоять меча, как вдруг его рука опустилась. Кохаку огляделась, оценивая ситуацию.

Люди Ю Сынвона сражались со скелетами, которых здесь не было мгновение назад. Рури в форме дракона хватал их в зубы и сбрасывал в воду, защищал людей и Кохаку, на некоторое время потерявшую сознание. Евнух Квон кричал и тоже бил врагов по ребрам, за его спиной держалась Хеджин с мечом в левой руке, перепачканная в грязи и собственной крови. Даже зонтик Дзадза бросался скелетам под ноги, из-за чего те падали.

Взгляд Кохаку бродил по полю битвы в поисках Ю Сынвона, пока не обнаружил его в гуще сражения. Она медленно поднялась на ноги, не разжимая пальцев и не замечая, как черная паутина распространилась по ее руке и устремилась к шее, однако цвет меха остался прежним, как и гохэй в другой руке все еще светился белым. Кохаку помчалась к генералу и закричала:

– Ю Сынвон!

Он обернулся, закрываясь тупой стороной меча от удара скелета и отрубая ему руку, и непонимающе посмотрел на нее.

– Что ты знаешь про этот меч? – Она подняла левую руку, съедаемая злостью, болью, отчаянием. – Это ты достал его из храма верховной лисы?

Издалека Кохаку не могла разобрать выражение лица генерала, ставшего ее другом во дворце Сонгусыля, поэтому поспешила в его сторону. Он продолжал отбиваться от скелетов, рубил их с еще большей яростью, пока Кохаку не встала перед ним вплотную.

– Отвечай, – потребовала она, ощущая, как ее трясет. – Это же не ты, да? Ты, наверное, просто знаешь того лиса и защищаешь его?

Конечно, Ю Сынвон не мог так поступить. Мерзкий аккым специально обманывал ее, чтобы она перестала доверять близким.

– Сколько хвостов он показал тебе? – как назло, заговорил меч в ее руке. Должно быть, как и в случае с Сыхуа и Чукччи, аккыма слышала лишь она.

Кохаку непонимающе смотрела на Ю Сынвона и молчала. Она хотела верить в него, закрывая глаза на все мелкие обиды, из-за которых не могла долго дуться.

– Эй, Кохаку, я с тобой разговариваю.

Если Рури произносил ее имя с теплом и нежностью, то от тона аккыма стало противно. Кохаку даже пожалела, что представилась, раз он теперь так фамильярно общался с ней.

– Тебе-то какое дело? – прошипела она, не отводя взгляда от Ю Сынвона. Она по-прежнему ждала ответа от того, кому верила.

– Один, я прав? – Оказавшись без рассыпающегося тела, Шэньюань резко стал болтливым. – Ты удивишься, если узнаешь, что у него их четыре?

– О чем ты? Четыре хвоста?

После этих слов Ю Сынвон свел брови и опустил голову, но на них напал очередной скелет, поэтому он сосредоточил внимание на враге.

Количество хвостов зависело от прожитого времени: лисы рождались с одним, на первое столетие вырастал второй и так далее. У самой Кохаку был всего один, и у Ю Сынвона тоже, следующий ждать более семидесяти лет. Она уже расслабилась, отбросив в сторону все сомнения, как вдруг генерал произнес:

– Прости меня.

Он слабо улыбнулся и виновато посмотрел на нее.

– За что прощать? Что с тобой, Ю Сынвон?

Не глядя, она оттолкнула гохэем зарычавшего над ухом скелета, а второго разрубила тяжеленным мечом. Замахиваться им было нелегко, но все ее внимание было сосредоточено на генерале, она жевала нижнюю губу и ждала. Тот продолжал хранить молчание.

– Ответь мне, Ю Сынвон!

– Кохаку...

Он вложил в это слово столько боли, что у самой Кохаку все сжалось в груди. Это был первый раз, когда он обратился к ней по родному имени.

Не обращая внимания на скелеты поблизости, Ю Сынвон упал перед ней на колени и опустил голову, взгляд его остановился на ее ногах.

– Мое имя Мамору, очень рад познакомиться с тобой. И прости, что обманул.

Его уши приняли лисью форму, за спиной появился сначала один черный хвост, затем еще три.

– Я же говорил! – возликовал Шэньюань, и Кохаку захотелось выбросить меч из рук – она бы так и сделала, если бы не боялась, что тогда тьма начнет распространяться. Осознанно об этом не думала, но интуитивно догадывалась, что гохэй верховной лисы помогал сдерживать темную энергию.

– Замолчи! – рыкнула на него Кохаку и оскалилась. Она не отводила взгляда от Ю Сынвона, который виновато пялился в землю и отказывался поднимать голову. – Посмотри на меня.

В ее голосе появилась заметная нежность. Кохаку знала его почти с детства – с тех пор, как начала жить во дворце в Сонбаке: однажды в саду случайно встретились неопытная принцесса, пытавшаяся перелезть через забор, чтобы сбежать в город, и молодой генерал, только вернувшийся из очередного похода. Позже тем днем их познакомил король, отец настоящей принцессы Юнхи, и Ю Сынвон не сдал ее – так она начала доверять ему.

Нет, он не мог так поступить! Аккым хотел запутать ее и обмануть, но Кохаку не поддастся провокациям и не потеряет веру в друзей.

– Мамору... – слетело с ее уст, и она замолчала.

Привычные имена из Тигусы, такие далекие и родные, приятно звучали на языке, но она задумалась, имела ли право звать так кого-то из старшего поколения. Как в Сонгусыле и Цзяожи, в Тигусе тоже обращались друг к другу по титулу или статусу, а имена использовали только верховная лиса, родители, наставники и самые близкие друзья.

Пока она молчала, Ю Сынвон наконец поднял голову, и в его взгляде Кохаку увидела глубокую боль, печаль и раскаяние.

– Даже если ты четыреххвостый лис, это ничего не меняет, – старалась она переубедить себя.

– Кохаку.

Скелет замахнулся и чуть не ударил в спину Ю Сынвона, но Кохаку закрыла того широким мечом и оттолкнула врага назад. Еще несколько окружали их, но она собралась с силами, положила гохэй на меч и схватила рукоять двумя руками – удерживать его в бою одной было неудобно. Кохаку вытянула оружие перед собой и сделала круг, меч пролетел со свистом, разрубая всех скелетов на пути – те падали на землю, кости их рассыпались и больше не собирались. Должно быть, из-за силы верховной лисы.

Ю Сынвон снова свел брови, опустил голову и заговорил:

– Кохаку, это я разрушил Тигусу.

Она не верила. Не могла в это поверить.

Тупо стояла и смотрела перед собой, отказываясь вникать в смысл его слов.

Это бывший наследный принц Ён приплыл на Тигусу со своими людьми в поисках оружия, пробудил Шэньюаня и вытащил его из заключения. Затем аккым завладел его телом, сжег остров и... нет, она не хотела думать о смертях, но такому исходу событий верила больше.

Шэньюань обманул ее. В его воспоминаниях на самом деле принц Ён спустился в храм верховной лисы, взял гохэй и разрушил пузырь – место заточения аккыма. Ю Сынвона там не было.

– Это я привел принца Ёна на Тигусу, рассказав о мощном оружии в храме верховной лисы, способном поработить весь мир.

Его жуткие слова, словно острый кинжал, наносили Кохаку удары в спину, лишая ее веры в близких. Ноги задрожали, но она до последнего старалась сохранять невозмутимое выражение лица.

– Я пробудил Шэньюаня три века назад и был проклят, за что прежняя верховная лиса изгнала меня из Тигусы, хотя все верили, что рано или поздно я займу ее место, так как с детства управлял силой луны.

Шэньюань ликовал и что-то кричал, но Кохаку совершенно не слышала его слов, как и не замечала ничего вокруг. Люди Ю Сынвона и ее друзья сражались со скелетами, которые когда-то были воинами принца Ёна. Когда те приближались, она вслепую отбивалась от них на инстинктах, даже не замечая. Все ее внимание было сосредоточено на Ю Сынвоне, а тот боялся посмотреть ей в глаза.

– Я хотел вернуться, – продолжал он свой рассказ, опуская голову все ниже, – доказать, что исправился. Я разрушил главное логово аккымов в Хунсюе, избавил мир от зла. Но... не бросился домой сразу. Путешествовал, помогал людям, ловил аккымов, однако, когда вновь подплыл к берегам Тигусы, меня не пустили. Прежняя верховная лиса уже тогда ушла с поста, а новая сказала, что предателям здесь не рады.

– Убери, убери свой проклятый жезл, жжется! – возмущался недовольный Шэньюань, но Кохаку не слышала его.

Обе ее руки покрылись черной паутиной, что поднялась к шее и достигла щек. Мех на ушах и хвосте по-прежнему оставался белоснежным.

– Я разозлился. Клянусь, я не собирался мстить, но впервые за триста лет вспылил и рассказал принцу Ёну об оружии под храмом верховной лисы... Уже тогда, двадцать лет назад, я служил в Сонгусыле и находился с наследным принцем в близких отношениях. И затем... Тигуса пала.

Кохаку смотрела на него не моргая. Ю Сынвон ненадолго замолчал, впиваясь пальцами в высушенную землю, и позже медленно поднял голову. Две мокрые дорожки покрывали его лицо, наполненные болью покрасневшие глаза виновато смотрели на Кохаку.

– Когда я впервые встретил тебя во дворце... – Их взгляды пересеклись, и он сглотнул. – От тебя пахло домом. Я так давно там не был и думал, что уже забыл этот запах, который пытался воссоздать в своем Павильоне Памяти.

Она ничего не ответила.

Ю Сынвон сжал ладони в кулаки и согнулся пополам. Вытянул руки перед собой, уткнулся лбом в землю и застыл на некоторое время в этой позе, словно извинялся. Но не перед Кохаку надо было просить прощения.

А перед всеми.

Через некоторое время он продолжил, чуть приподняв голову:

– Я давно представлял разговор с верховной лисой и боялся. Боялся, что она скажет: «Мамору, ты должен был защищать Тигусу, а не стать причиной ее падения»^[109]. Мне... так жаль.

На фоне звона мечей и песни стрел, рассекающих воздух, прозвучал суровый голос Кохаку, как первый раскат грома перед грозой:

– Мертвых уже не вернуть. – Она ненадолго замолчала, а Ю Сынвон вновь уперся лбом в землю, тело его сотрясалось от дрожи. – Но мы еще можем избавить Тигусу от тьмы.

– Эй, вы что удумали? – раздалось очередное возмущение Шэньюаня.

Ю Сынвон поднял голову. Взгляд Кохаку переполняла печаль, но она слабо улыбалась, в глазах еще горели искорки надежды. Над головой летал дракон – ее верный друг и защитник, за спиной люди сражались со скелетами. В одной руке она с трудом удерживала тяжелый меч вместе со светящимся гохэем, а вторую протянула Ю Сынвону.

Она не простила его. И никогда не простит за потерю близких и дома, за ту боль, что пережила из-за его ошибки, за одиночество и страдания, на которые ее обрек он. Но и не отвернется.

Мамору неуверенно взял ее за руку и поднялся с земли.

– Улыбнись, – сквозь боль в груди произнесла Кохаку. – Ты многое должен Тигусе.

– Слушаюсь.

Его лицо озарила привычная радостная улыбка, что она видела все эти двадцать лет жизни в Сонгусыле, только теперь из прикрытых золотисто-медовых глаз стекали слезы.

Кохаку воткнула тяжелый меч в землю, усыпанную костями скелетов. Те, до которых дотронулся гохэй, больше не поднимались. Она покрепче сжала горячий жезл пальцами и отвела руку назад, замахнулась, шелестя лентами.

– Для начала надо избавиться от источника зла.

Светился не только гохэй, но и спадающие на плечи белые волосы. Возле нее висели золотистые кицунэби, рядом с которыми загорались голубоватые огоньки Мамору и разлетались по всему острову.

– Не позволю.

Из последних сил Шэньюань напрягся, меч завибрировал, земля под ним задрожала. Она собиралась ударить всем накопленным светом, поэтому вместо добрых, теплых воспоминаний вложила в него всю пережитую боль, сдавливавшую грудь и заставлявшую задыхаться, меч вырвался из рук, подлетел и в следующий миг оказался у Мамору. На его коже проявилась черная паутина, поднялась к шее и щекам, глаза потемнели. Лицо исказил жуткий оскал, от которого у Кохаку по спине пробежал холодок.

Она держала гохэй перед Мамору и внимательно смотрела то на него, то на меч в его руках, как вдруг все голубые кицунэби погасли, а ее откинуло мощной волной на несколько чанов назад. Кохаку ударилась головой о землю, задев в полете скелетов и воинов и сбивая их с ног. Тьма придавила всех – и врагов, и друзей.

– Наконец-то сильное тело! – кричал злорадствующий Шэньюань с хрипотцой в голосе. – Не тронутое рукой проклятой лисы.

Сюаньму отвлекся от скелетов, в ужасе нашел глазами нуну и, быстрый как стрела, рванул к ней со всей возможной скоростью. Зонтик Дзадза опередил его и раскрылся, чтобы спрятать Кохаку от исходящей от меча энергии. Тьма ранила всех: царапала кожу людей, ближайшим оставляла глубокие порезы, рвала бумагу и хрустела деревянной ножкой Дзадза.

В грязи и крови Кохаку сделала усилие, пытаясь хотя бы сесть, но ее придавливало к земле, словно обрушившимися валунами.

– Не делай этого, Дзадза, спасай себя! Перестаньте защищать меня!

Сюаньму обнял ее и поймал хвостом каса-обакэ, укрывая и его. Тьма не могла сломить дракона, он был сильнее, но в воздухе все равно удерживался с трудом. Он помог нуне подняться, приобнимая лапами. Она забрала Дзадза из его хвоста, и слезы выступили на глазах: бедный зонтик был изорван в клочья, деревянную ножку покрывали трещины. Еле живой, Дзадза с трудом приоткрыл веко и посмотрел на нее.

– Фня?

Кохаку прижала каса-обакэ к груди и обхватила Рури со спины – без него не выйдет приблизиться к врагу ни на чхи. Он повел ее вперед. Кохаку уткнулась носом в гладкую чешую и зажмурилась, пока вражеская сила не оторвала ее и не унесла назад. Окружаемая темнотой, некогда синяя чешуя светилась золотым. Кохаку с удивлением приоткрыла глаза: ей не показалось! Рури стал ее солнцем.

С верховной лисой всегда находился ее верный друг и защитник – золотой дракон. Но Кохаку не была верховной лисой.

Проливая свет над полем сражения, они прорвались сквозь мрак и выступили перед Шэньюанем в теле Мамору.

– Как? – в ужасе прорычал он и заставил скелетов подняться с земли. Тьма стала давить меньше, и враги кинулись на них, но Сюаньму отбросил их назад одним ударом хвоста.

Шэньюань отвлекся, Кохаку покачала головой, дотронулась до драконьей лапы со спины и бережно передала ему Дзадза, а сама скользнула в сторону. Враг не успел заметить, как она ударила его гохэем по спине, разрубая исходящую тьму. Он взвыл и обернулся, но она уже метнулась вбок и вскоре вновь оказалась позади. Шэньюань среагировал на звук и следующий удар смог парировать широким мечом.

Свет и тьма столкнулись.

Трещина с хрустом прошла по всей длине гохэя, и Кохаку едва устояла на ногах, чуть не сломав очередное оружие верховной лисы. Однако и меч не оказался целым, а сам покрылся белой паутиной и грозил развалиться в любой момент.

В полностью черных глазах Кохаку видела лишь пустоту, мрак, бездну. Как будто загипнотизированная, она вглядывалась во тьму, пока Сюаньму не закричал:

– Нуна!

Она очнулась от оцепенения, но лезвие меча уже оказалось возле ее шеи. Кохаку дернулась назад, в то время как Сюаньму пролетел перед ней и впился зубами в руку Мамору, кровь окрасила его клыки и закапала на землю. Последними силами Шэньюань удерживал рукоять меча, как вдруг Кохаку накрыла его своими пальцами, второй рукой погладила Сюаньму по голове.

– Отпусти.

Дракон бросил на нее непонимающий взгляд, но челюсть разжал и чуть отступил, однако был готов защищать нуну в любой момент.

– Я поняла, почему верховная лиса не смогла упокоить твой дух.

– Что ты можешь знать? – прохрипел Шэньюань устами Мамору.

– Я почувствовала поток силы, похожий на Рури. Ты много совершенствовался, верно? Накапливал силы, находясь в заключении, пока не стал живым?

Темнота сошла с глаз Мамору, и появились белые участки, черная паутина перестала покрывать все лицо, а опустилась до шеи.

– Что? – Шэньюань не понимал ее.

– Другие аккымы, – разговор с Чукччи, подчинившей тело Юны, всплыл в воспоминаниях Кохаку, – рассказывали, что рождаются из негативных эмоций их хозяев и обретают сознание, голодают и при помощи убийств накапливают силы. Но ты другой. Возможно, ты встал на этот путь еще до заключения, но теперь я точно чувствую, что ты живой.

Удивленный Сюаньму смотрел на нуну, не зная, как реагировать. Что тогда делать с этим аккымом? Вновь отправить в заключение?

Вокруг них материализовались голубые кицунэби.

– Тогда пусть он умрет как живой, – еле выдавил из себя Мамору, к которому на миг вернулось сознание.

Он вырвался из руки Кохаку, вонзил меч в землю и направил в него всю свою силу, его золотистые глаза на миг вспыхнули голубоватым свечением.

– Нет! – крикнула она и подалась вперед, пытаясь остановить его.

Лезвие треснуло и разлетелось множеством мелких осколков, Мамору упал на землю.

Тьма рассеялась полностью.

Кохаку бросилась к нему, схватила за плечи, Сюаньму тоже опустился и потянул генерала на себя, но тот безжизненно обвис. Кохаку слышала, как сердце еще билось в его груди, и невольно затрясла:

– Очнись, Мамору!

За спиной раздавался гул голосов, которых как будто стало больше, но Кохаку не пыталась разобрать суть болтовни. Вместо этого уложила голову Мамору себе на колени и погладила в надежде, что он сейчас очнется. Маленькие огоньки звезд и яркий месяц луны сияли на небе и освещали поле битвы – туман, скрывавший остров от чужих глаз два десятка лет, рассеялся. Без погибших не обошлось: окровавленные трупы перемешались с грудой костей от скелетов, выжившие помогали раненым и переносили их в более безопасное место.

– Нуна, – позвал Сюаньму с застывшим удивлением в глазах, – смотри.

Она обернулась.

Разбросанные на земле камни меняли форму и увеличивались, вскоре перед ними предстали лисы и драконы, некогда населявшие Тигусу.

Верховная лиса не дала им умереть.

Взгляд Кохаку забегал из стороны в сторону в поисках знакомых лиц. Она узнала Тэнрана, старшего брата Рури, который остался в своем пятилетнем теле и ничуть не изменился, и некоторых соучеников: те с удивлением смотрели друг на друга и вздрагивали при виде раненых людей. Самые старшие бросились на помощь к остальным без лишних вопросов.

Лиц родителей нигде не было видно, как и самой верховной лисы.

Некоторые обратили внимание на Кохаку и Сюаньму. На коленях лисы с белым мехом лежал черный лис, за ее спиной стоял золотой дракон с каса-обакэ в лапах, а возле ног светился треснувший гохэй. Завороженные, они приблизились и опустились в поклоне.

– Верховная лиса! – приветствовали ее ожившие лисы и драконы.

– Вы ошиблись, – трепетно пролепетала она, рассматривая знакомые лица, в то время как слезы текли по щекам. – Я просто Кохаку. Давно... не виделись.

Сюаньму положил хвост ей на плечо, погладил кончиком, успокаивая, а ее руку вдруг накрыла ладонь Мамору. Кохаку вздрогнула, взглянула на него – тот закашлялся, медленно приподнялся и тоже опустился в поклоне.

– Верховная лиса.

– Ты так выросла, Кохаку, – произнесла треххвостая рыжая лиса – близкая подруга ее матери. Она все еще оглядывалась в поисках родителей, но нигде не замечала их лиц.

Кохаку и Сюаньму рвались помогать остальным – у них еще оставались силы после битвы, они могли переносить пострадавших и обрабатывать их раны. Но взрослые решительно прогнали их отдыхать.

Некоторое время Кохаку посидела с несчастной Хеджин, оставшейся без руки, и евнухом Квоном, но первая вскоре задремала, а евнух остался заботиться о ней.

Чуньли, Дунси и Тяньинь принесли с корабля мешки с лекарственными травами и тоже нашли себе дело. Сюаньму принял человеческую форму и переоделся, после чего все-таки настоял присоединиться к ним как монах из Цзяожи, и на некоторое время Кохаку осталась одна. Цвет меха вернулся к родному каштановому, теперь можно было не скрывать лисьи уши и хвост.

Солнце, давно не проникавшее на Тигусу, впервые за двадцать лет поднимется над разрушенным островом, заваленным трупами и костями. Они отстроят дома и храмы заново, деревья зацветут, вернутся птицы и другая живность. Пусть на это уйдет время, но они поднимут Тигусу из пепла и вернут ей былое величие.

Кохаку, сбросив неудобную обувь и ступая босыми ногами, поднялась на склон, где часто лежала в детстве, и свесила ноги; отсюда открывался прекрасный вид на море. Сбоку на якоре стояли корабли: один – гигантский, из Сонгусыля, и второй – маленький, принадлежавший монахам. Некоторое время она так и сидела, покачивая ногами, затем откинулась назад и улеглась на сухую, холодную землю, положила под голову руки. Здесь давно не росла трава.

Из-под ткани порванного и испачканного темно-синего халата, подаренного монахами, она достала два фурина и поднесла к лицу, вертя перед собой и внимательно рассматривая. Небо украшали нежные розовые разводы – скоро придет рассвет.

Один из колокольчиков был выплавлен из металла в форме лисьей головы и хвоста, к нему крепился лист с неаккуратно нарисованными лисой и драконом, чьи носы почти соприкасались. Кохаку и Рури. Она перевела взгляд на второй: на помятом листе, привязанном красной веревочкой к разбитому стеклянному фурину, были нарисованы черная и белая лиса с гохэем. Мамору и верховная лиса? Ею необязательно была Кохаку, возможно, кто-то из его прошлого, кого она даже не встречала. Желтый листик гинкго почти стерся, и Кохаку вздохнула с сожалением: эти деревья больше не росли на Тигусе. Ни они, ни какие-либо другие. Оставалось только надеяться, что корни не прогорели целиком и еще могли вновь вырваться из покрытой пеплом земли.

Краем уха Кохаку услышала чьи-то шаги, но не обернулась, только положила руку с колокольчиками себе на грудь, и вскоре над ней нависла голова Мамору. Она села и посмотрела на него – бледного и уставшего, он опустился неподалеку и взглянул на воду.

– В очаге вновь загорелось пламя.

Мурашки прошли по спине Кохаку. На миг в ней родился огонек надежды, заставивший вздрогнуть и взглянуть на Мамору. Неужели... она жива? Но следующие его слова потушили ту искру, как ливень гасил даже самое сильное пламя:

– Янтарный.

Это могло означать лишь одно: Тигуса приняла ее в качестве верховной лисы, поэтому огонь зажегся вновь.

– Можешь выкинуть фурин, если не нравится. Один был от меня.

Он кивнул в сторону ее руки, прижимая черные уши к голове, в то время как хвосты его безжизненно лежали на земле, словно придавленные.

И без его слов Кохаку догадалась о происхождении фурина, но слушаться не собиралась. Она оставит их себе.

Кохаку демонстративно подняла руку перед лицом и потрясла ими, звон от колокольчиков наполнил округу нежной мелодией. Первые лучи солнца попали на треснувший стеклянный фурин и бликами осветили голову черного лиса.

– Как только мы поможем отстроить Тигусу, я уеду со своими воинами обратно в Сонгусыль.

Кохаку вспомнила, что верховная лиса запретила ему возвращаться. Должно быть, именно поэтому в Цзяожи он просил разрешения. Прикусив губу, она внимательно посмотрела на Мамору, стараясь прочитать его эмоции. Все двадцать лет она тосковала по дому и родным, а он прожил вдали от Тигусы целых три века, и теперь оба они ступили на покрытые пеплом поля.

Солнце, еще не успевшее подняться, скрылось за тучами, подул холодный ветер, и Кохаку поежилась. Она сжала колокольчики, села поудобнее и внимательно посмотрела в лицо человека, которого все двадцать лет жизни в Сонгусыле знала как генерала Ю Сынвона.

– Мамору, – сорвалось с ее уст, – ты должен был защищать Тигусу, а не стать причиной ее падения.

Он вздрогнул и виновато понурил голову, а Кохаку продолжила:

– Ты боялся этих слов долгие годы, поэтому я говорю их сейчас, чтобы ты поборол свой страх.

Она дотронулась до его плеча, успокаивающе погладила, как верховная лиса заботилась о народе Тигусы; из-под черного рукава выглядывала замотанная рука, в которую недавно вцепился Рури. Мамору вздрогнул, чуть приподнял голову и взглянул в ясные глаза Кохаку.

– Я отменяю все запреты и разрешаю тебе остаться. Ты больше не изгнанник. – Она ненадолго замолчала, всматриваясь в каждую его черту. – Мамору, встреть со мной рассвет возрожденной Тигусы.

На ее лице просияла радостная улыбка. Солнце выглянуло из-за туч, вновь поднимаясь над тихим океаном, будто приветствуя Мамору, яркие лучи упали на волосы Кохаку, и в них заиграли рыжие краски.

Мамору улыбнулся.

– Как пожелаешь.

До них донеслись знакомые голоса. В их сторону шел Сюаньму вместе с раненой Хеджин и евнухом Квоном, вокруг них скакал Тэнран с Дзадза на руках и что-то оживленно рассказывал. Он проснулся после двадцатилетнего сна, но не отчаялся, несмотря на вид сгоревшего и разрушенного дома.

– Нуна, – позвал Сюаньму, когда подошел достаточно близко. – Мы с монахами принесли еду с корабля, пойдем есть.

Он наклонился и протянул ей руку, чтобы помочь подняться, но перед ним уже выпрыгнул Тэнран с криками:

– Ты Кохаку?! Глазам своим не верю! Ты почему такая взрослая?!

Она зажмурилась и прыснула от смеха.

– Ты на Рури посмотри, Тэнран.

– Да он вообще с ума сошел! – поддакивал возмущенный мальчик с заостренными ушами и двумя маленькими рожками. – Я старший вообще-то!

– Фня!

Широкая улыбка сияла на лице Кохаку. Пусть не обошлось без пострадавших, ее друзья остались живы, и она чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Она ухватилась за руку Рури и поднялась на ноги.

– Пошли с нами, Мамору, – радостно предложила Кохаку, покрепче приобняла Рури за локоть и потянула его обратно к друзьям.

Мамору бросил последний взгляд на волны, в которых отражались блики от солнечных лучей, и тоже встал, вильнув четырьмя опущенными черными хвостами. Одними губами он произнес:

– На Тигусе вновь наступил рассвет.

Имена и глоссарий

Имена

Кохаку:

Имя Кохаку (яп. 琥珀) – «янтарь».

Также известна как принцесса Юнха (кор. 윤하, 潤荷) – «влажный лотос», дева Кон (кор. 공, 孔).

Монах Сюаньму:

Имя Сюаньму (кит. 玄睦) – «таинственный и дружественный», другое произношение – Хёнмок (кор. 현목).

Также известен как Рури (яп. 瑠璃) – «ляпис лазурит».

Генерал Ю Сынвон:

Фамилия Ю (кор. 유, 柳) – «ива».

Имя Сынвон (кор. 승원, 勝元) – «победа и первоначальный».

Также известен как Мамору (яп. 真守) – «настоящий защитник».

Евнух Квон (кор. 권, 權) – евнух Кохаку.

Кан Хеджин (кор. 강혜진, 強惠真) – служанка Кохаку.

Чик, также известен как Чжи (кор. 직, кит. 吱) – мышонок.

Дзадза (яп. ざーざー) – каса-обакэ.

Семья Пэк (кор. 백, 白):

Чинхён (кор. 진형, 珍亨) – друг Кохаку.

Чинги (кор. 진기, 珍基) – младший брат Чинхёна.

Чинмин (кор. 진민, 珍旻) – младшая сестра Чинхёна и Чинги.

Нам Юна (кор. 남윤아, 南允雅) – дочь лекаря и соученица Чинмин.

Дворец Сонгусыля

Наложница Чха (кор. 차, 車) – мать принцессы Юнхи.

Пён Шиюн (кор. 변시윤, 邊始玧) – служанка наложницы Чха.

Принц Ён (кор. 용,龍) – бывший наследный принц.

Принц Тхэ (кор. 태,泰) – нынешний наследный принц.

Принцесса Сонён (кор. 선영, 善英) – старшая дочь наложницы Хон (кор. 홍, 洪).

Принцесса Наюн (кор. 나윤, 娜允) – младшая дочь наложницы Хон.

Чха Юнмин (кор. 차윤민, 車玧珉) – один из стражников, родственник наложницы Чха.

Кан Мёнхо (кор. 강명호, 強明昊) – один из стражников, брат служанки Хеджин.

Сок Чонхён (кор. 석종현, 石鐘鉉) – один из стражников.

Пак Чонхён (кор. 박종현, 朴鍾炫) – один из стражников.

Дева Ли (кит. 李) – молодая госпожа из города Даогу.

Цянцян (кит. 㳾㳾) – служанка девы Ли.

Тэнран (яп. 天藍) – брат Рури.

Монахи Цзяожи:

Чуньли (кит. 纯李)

Дунси (кит. 冬溪)

Тяньинь (кит. 天音)

Аккымы

Сыхуа (кит. 死花) – «Цветок Смерти»; Нам Сокчон (кор. 남석종), другое произношение – Нань Шичжун (кит. 南奭钟).

Чукччи (кор. 죽찌), другое произношение – Чжуцы (кит. 竹刺), «Колючка Бамбука».

Сюэжэнь (кит. 血刃) – «старший брат» аккымов, «Кровавое Лезвие».

Лицзянь (кит. 利剑) – помощник Сюэжэня, «Острый Меч».

Шэньюань (кит. 深渊) – «отец» аккымов, «Бездна».

Страны

Тигуса, Чхончхо (яп. 千草, кор. 천초) – страна Тысячи Трав; другое название – Цяньмо (кит. 千魔), страна Тысячи Монстров.

Сонгусыль, Сяньюй (кор. 선구슬, 仙玉) – страна Бессмертного Нефрита.

Цзяожи (кит. 皦日) – страна Ясного Солнца.

Хунсюй (кит. 红旭) – страна Утреннего Солнца.

Места в Сонгусыле

Сонбак (кор. 선박, 船舶) – столица Сонгусыля.

Анджу (кор. 안주, 安州) – крупный город Сонгусыля.

Паллюн (кор. 반룡, 蟠龍) – деревня неподалеку от Сонгусыля.

Нагёпто (кор. 낙엽도, 落葉島) – остров заключенных.

Хижина Якчук (кор. 약죽, 药竹) – хижина лекаря Нама.

Города Цзяожи

Янгуан (кит. 阳光) – главный город монахов, считается второй столицей Цзяожи.

Даогу (кит. 稻谷) – небольшой прибрежный город.

Обращения

Хён (кор. 형) – обращение младшего брата к старшему, также при неформальном общении обращение к мужчине старше.

Нуна (кор. 누나) – обращение младшего брата к старшей сестре, также при неформальном общении обращение к женщине старше. Нуним (кор. 누님) – более вежливая версия слова «нуна».

Орабони (кор. 오라버니) – обращение младшей сестры к старшему брату, также при неформальном общении обращение к мужчине старше.

Онни (кор. 언니) – обращение младшей сестры к старшей, также при неформальном общении обращение к женщине старше.

Аджумма (кор. 아줌마) – обращение к женщине, гораздо старше говорящего.

Агасси (кор. 아가씨) – обращение к молодой незамужней девушке или младшей сестре мужа.

Сэнсэй (яп. 先生) – учитель, наставник.

Шифу (кит. 师父) – учитель, отец-наставник.

Шисюн (кит. 师兄) – старший соученик, дословно «старший брат по учителю».

Шиди (кит. 师弟) – младший соученик, дословно «младший брат по учителю».

Чонха (кор. 전하) – обращение к королю.

Существа

Каппа (яп. 河童) – водяной.

Суйгуй (кит. 随鬼) – дух потревоженного животного, преследующий разбудивших его людей (авторская нечисть).

Яогуай (кит. 妖怪) – нечистая сила, сверхъестественное существо, аналог японского ёкая.

Ёкай (яп. 妖怪) – нечистая сила, сверхъестественное существо, аналог китайского яогуая.

Хицубокуси-но-муси (яп. 筆墨紙の虫) – насекомые кисти, чернил и бумаги (авторская нечисть).

Аккым (кор. 악금, 恶金) – дословно «злой, свирепый металл»: дух оружия, обретший рассудок (авторская нечисть).

Каса-обакэ (яп. 傘おばけ) – ёкай в виде зонтика из бумаги и бамбука, часто изображают одноглазым и одноногим.

Одежда и прически

Ханьфу (кит. 汉服) – традиционная китайская одежда.

Шэньи (кит. 深衣) – длинный халат.

Доупэн (кит. 斗篷) – плащ, накидка.

Чжунъи (кит. 中衣) – нательное белье.

Чжаньсе (кит. 毡鞋) – войлочные сапоги или туфли.

Цзи (кит. 筓) – шпилька для волос.

Гуань (кит. 冠) – корона.

Ханбок (кор. 한복) – традиционная корейская одежда.

Чогори (кор. 저고리) – распашная блузка с длинными узкими рукавами, как мужская, так и женская.

Чхима (кор. 치마) – женская юбка.

Паджи (кор. 바지) – свободные мешковатые штаны.

Соккот (кор. 속곳) – общее название нижнего белья.

Сокчхима (кор. 속치마) – нижняя юбка.

Сокчоксам (кор. 속적삼) – нижняя короткая блузка, защищает верхнюю одежду от грязи и пота.

Чанот (кор. 장옷) – разновидность халата, носили на голове и использовали как вуаль.

Топхо (кор. 도포) – разновидность халата.

Турумаги (кор. 두루마기) – разновидность верхней одежды, носится поверх чогори.

Пинё (кор. 비녀) – шпилька для волос.

Сантху (кор. 상투) – пучок с головной повязкой мангон, носили знатные мужчины.

Мангон (кор. 망건) – повязка на голову, часть прически сантху.

Минсантху (кор. 민상투) – высокий пучок без повязки мангон, носили простые мужчины.

Сантхугван (кор. 상투관) – корона, которую носили поверх пучка в прическе сантху.

Кат (кор. 갓) – просвечивающая шляпа из конского волоса и бамбука.

Кимоно (яп. 着物) – традиционная японская одежда.

Чхопчимори (кор. 첩지머리) – убранная в пучок коса с заколкой чхопчи, носили представители королевской крови и знатные женщины.

Оёмори (кор. 어여머리) – высокая прическа с использованием парика и подголовника, носили королевы.

Меры измерения длины и времени

Чхи (кор.) – 3,03 см.

Ча (кор.) – 0,3 м.

Чан (кор.) – 3,03 м.

Чон (кор.) – 109,08 м.

Ли (кор.) – 0,393 км.

Фэнь (кит.) – 0,3 см.

Чи (кит.) – 0,3 м.

Чжан (кит.) – 3,33 м.

Ли (кит.) – 0,5 км.

Час Быка – время с 01:00 до 03:00.

Час Тигра – время с 03:00 до 05:00.

Время, за которое сгорает палочка благовоний, – примерно 30 минут.

Блюда

Кимчхи (кор. 김치) – блюдо корейской кухни, острая квашеная капуста.

Ттокпокки (кор. 떡볶이) – рисовые клецки.

Омук (кор. 어묵) – рыбные котлеты.

Сонпхён (кор. 송편) – пирожки из клейкого риса (ттока) на корейский традиционный праздник Чхусок.

Манду (кор. 만두) – блюдо корейской кухни, напоминающее пельмени и вареники.

Сундэ (кор. 순대) – корейская кровяная колбаска.

Локва – дерево из подсемейства яблоневых, растет в Китае и Японии.

Сампан, или шаньбань (кит. 舢板) – маленькая лодка, аналог шлюпки.

Остальное

Бубуцзинь (кит. 步步锦) – узор в виде переплетения коротких и длинных реек, дословно переводится «шаг за шагом». Считается, что такой узор притягивает удачу.

Фурин (яп. 風鈴) – колокольчик из металла или стекла с прикрепленным к нему листом бумаги.

Хицубокуси (яп. 筆墨紙) – перо, чернила, бумага.

Ци (кит. 气) – духовная энергия.

Хольччак (кор. 홀짝) – «чет-нечет», игра, в которой первый игрок держит в кулаке несколько камней, а второй угадывает, четное или нечетное количество.

Сёдзи (яп. 障子) – бумажная дверь или окно, разделяющее помещение.

Кама (кор. 가마) – паланкин.

Гохэй (яп. 御幣) – деревянный жезл, украшенный двумя бумажными зигзагообразными лентами сидэ (яп. 紙垂).

Лансянь (кит. 狼筅, «волчья кисть») – холодное древковое оружие.

Кицунэби (яп. 狐火) – «лисий огонь», разновидность блуждающих огней ониби (яп. 鬼火).

Хэгым (кор. 해금) – двухструнный инструмент, напоминает вертикальную скрипку.

Тансо (кор. 단소) – продольная флейта.

Каягым (кор. 가야금) – многострунный щипковый музыкальный инструмент (цитра), наиболее популярен 12-струнный.

Сямисэн (яп. 三味線) – трехструнный щипковый музыкальный инструмент (лютня).

Сякухати (яп. 尺八) – продольная бамбуковая флейта.

Кото (яп. 箏) – щипковый музыкальный инструмент (цитра).

Ондоль (кор. 온돌) – «теплые камни», система обогрева домов Кореи. Печь находилась в кухне или во внешней стене, под полом прокладывались тоннели для дыма и горячего воздуха.

Сянци (кит. 象棋) – настольная игра, похожа на шахматы.

Го (яп. 囲碁) – логическая настольная игра с захватом территорий.

Выражения и звуки

«Слово вылетело – на четверке коней не догонишь» (кит.) – сказанного не вернуть, аналог «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь».

Титоку (яп. 智徳) – мудрость, одна из добродетелей. «Быть в курсе всего».

Антоку (яп. 恩徳) – гуманность, одна из добродетелей. «Милосердно относиться к живым существам».

«Приходить, не отбрасывая тени, и уходить, не оставляя следов» (кит.) – незаметно появляться и исчезать, словно по волшебству.

«Солнечный свет всегда за ветром и дождем» (кит.) – удача придет после трудностей.

«Как колючки в спине» (кит.) – находиться в состоянии напряжения, аналог «как на иголках».

«Не мое блюдо» (кит.) – не мое; не в моем вкусе; не мой конек.

«Ччик-ччик» – звук мышиного писка.

«Ситосито» – звук медленно капающего дождя.

«Дзадза» – звук сильно льющего дождя.