Александра Маркеш

Общество летучих мышей

© Мамон А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава I

На Всехсвятском кладбище, склонившись над свежей могилой, стояли книгопродавщица и вор-карманник. Агата Львовна не стала проявлять излишнюю скорбь и марать перчатки. Осип тоже скоро перестал бросать горсти земли одну за другой, провожая свою благодетельницу, и удалился. Ажурный парасоль с оборками в руках девушки отбрасывал причудливые узорчатые тени, тянувшиеся вслед за усопшей глубоко под землю. Следуя за ними взглядом, Агата Львовна наблюдала, как могильщик каждым энергичным движением лопаты хоронил ее прежнюю жизнь.

Для сантиментов было слишком жарко. Прошлой владелице книжной лавки приспичило умереть именно в начале сентября, когда закрытое траурное платье ощущалось подобно тесному кокону. Посему ее преемница не стала соблюдать церемонию до конца и, положив букет в новое ложе старой знакомой, поспешила покинуть обитель духов. Эту даму волновали дела более приземленные, чем скорбь.

– Осип! Нам пора.

Юноша ее не слышал. Покинув на время свою спутницу, он гулял среди добротных деревянных крестов, аккуратных надгробий, скамеек и деревьев, робко читая искусно высеченные имена и даты и подсчитывая в уме, сколько было этим людям, когда Ося только родился.

Здесь, окруженный мертвыми, он чувствовал себя еще более потерянным и чужим, чем в приюте для сирот. Ему казалось, что вот-вот из-под земли вырвутся костлявые пальцы и утянут за собой туда, где ему, кровопийце, и место. Деревья, все еще одетые в листву, пытались спрятать в своей тени, но свет солнца, отражаясь от пяти куполов с крестами, все равно вливался в глаза жидким золотом и выжигал нутро. Звон колоколов был подобен ржавому лезвию: такой же острый и отравляющий кровь. Наконец сквозь него прорвался недовольный голос Агаты. Стало спокойно. Она вновь пришла, чтобы вырвать его из кошмара.

– Sapristi!^[2] Нашел место для променада! Чего ты тут копаешься?

– Да думаю, это же кладбище для богатых. Наверняка они много побрякушек с собой унесли.

– Вот уж нашел о чем беспокоиться. Не хватало, чтобы ты тут, как собака, рыться начал. Зови извозчика. Нас, должно быть, уже ждут.

– Неужели все? Так быстро оплакала? Поражаюсь, как ты не убила старушку раньше.

– Она учила меня говорить по-французски, жаль, что не успела обучить тебя изъясняться хотя бы на родном.

– Как ты груба! С чего бы это? Неужели Агата Львовна все же тоскует по подруге? Даже перчатки черные напялила в такую жару. – Осип игриво взял ее под локоть. Про себя Агата решила, что в этот день он был похож на расстроенное пианино чуть больше, чем обычно. Такой же громкий и раздражающий. Взять бы и выкинуть к чертям собачьим.

– Не суй свой нос куда не надо. Лучше займись делом.

В открытой коляске мало того, что трясло, так еще и обдувало горячим сухим воздухом. Бессмертные едва ли могли погибнуть из-за подобных мелочей, но обостренные нечистым духом чувства делали поездку по городу в солнечный день подобной прогулке по огненной геенне. Колеса и копыта задорно стучали по мощеной дороге, напоминая звон новых монет. Витражи купеческих домов переливались всеми цветами. Сквозь запах пыли просачивались ароматы специй и духов, повсюду слышались разные голоса и языки. Осип наслаждался тем, что может лицезреть великолепие города с высоты коляски. Встреча с Агатой несколько лет назад превратила мечты маленького сироты в амбиции еще не состоявшегося буржуа, но тем не менее не исправила некоторые его наклонности и пагубные привычки.

– А в завещании какие имена написаны?

– Такие же, как и в паспортах. – Поддельными документами они были обязаны покойной Клавдии Никифоровне, собственно, как и новой фамилии и даже отчеству, что она дала им в честь своего давно ушедшего на тот свет брата.

– А какое у тебя было до паспорта?

– Агата, я всегда была Агатой. – Ей было плохо и без его вездесущего любопытства, кислого, как перебродившее вино: из-за всех этих траурных приготовлений она дурно питалась последние два дня, а теперь еще тело подбрасывало на каждой кочке, пока на ухо жужжал Осип. Всего несколько бумаг отделяли ее от приближения к высшему свету Ростова. А после можно и спокойно провести вечер у себя в комнате за чтением книги.

– Ой, да будет тебе блекотать^[3].

– Следи за языком!

– Приехали. Двадцать копеек. – Прокуренные зубы извозчика издевательски блеснули, купаясь в золотых лучах.

– Как двадцать? Желтая бляха – десять.

– Сударь, да какой же это, по-вашему-с, желтый? Ну темный, может, молочный, не спорю, должно быть, на солнце потемнел. У меня зубы желтее, чем эта бляха, ей-богу.

– Обманули дурака на четыре кулака. – Стоило Осипу оплошать, как голос Агаты стал на порядок веселее. – Будешь распускать нюни – такие, как он, так и продолжат смеяться над тобой, Ося.

Агата намеренно произнесла его неполное имя, которым называла лишь в моменты неудач. Да еще как... С нажимом, будто прижигала рану. Ее нравоучения чаще всего ощущались именно так. Чертовски больно, но отрезвляюще. Да, ему действительно следовало уточнить цену сразу. Молодому человеку ничего не оставалось, кроме как заплатить полную стоимость, однако извозчик получил больше, чем ожидал. Рядом с башмаком упала маленькая зеленая булава каштана – Осипа тут же осенило. Когда обманувший его мужчина поехал дальше, колючий шарик полетел вдогонку и попал аккурат в темечко обидчика.

– Ну и придурок, господи прости.

Агата открыла дверь с золотистой ручкой в форме льва и уже собиралась войти, но обернулась и внимательно оглядела своего спутника. Вся затея строилась на том, что они были похожи: оба кучерявые, черноглазые и высокие. Это вполне соответствовало надписи в поддельных документах о степени их родства. В остальном же они являлись полными противоположностями. Осип любил поговорить, но по большей части – ни о чем, Агата же, наоборот, иной раз казалась диковатой, зато неплохо разбиралась в вопросах продажи книг и во всем, что было связано с документами.

– Сделай лицо, будто ты образованный молодой человек. – Осип втянул щеки и выгнул одну бровь. – Болван, я серьезно. По завещанию книжный магазин получаешь ты. Кто вообще может тебе что-то доверить?

– Агата, это вопрос бумаг, а не доверия. Если написано, что мое, то мое. Дворяне сколько лет так живут, и ничего.

– Только попробуй ляпнуть что-то подобное при нотариусе.

Наконец она отступила, позволяя ему галантно придержать дверь. Агата подумала, что если он продолжит держаться подобным образом, то, может, все у них и получится. Названые брат и сестра быстро поднялись по лестнице, прошли узенький коридор и остановились у кабинета с дорого выглядящей табличкой. Нотариус открыл дверь, стоило им только подойти. «Ну что за необычайное чутье на деньги!» Агата улыбнулась и протянула руку для поцелуя, про себя радуясь, что никогда не выходит на улицу без перчаток. Нотариус с жиденькими усами, одетый в коротковатый пиджак и еле сходившийся на животе жилет, пригласил их за стол. Осип был рад, что сел не напротив этого тучного мужчины. Казалось, еще чуть-чуть, и круглая, обтянутая тканью пуговка выскочит и вонзится в глаз...

– Значит, вы по поводу завещания покойной Клавдии Никифоровны Фаворовой?

– Именно так-с. – Агата легко наступила на ногу сидящему рядом, чтобы слишком не усердствовал, кивая. Сейчас был его момент. Осип не мог попасть впросак. Впервые ему предстояло назвать свое ненастоящее отчество гордо, а не посмеиваясь в трактире с другом ранних лет. – Осип Львович.

– Приятно познакомиться. С Агатой Львовной я уже имел удовольствие общаться... Значит-с, так. С завещанием все ясно, однако ж ваши документы... вызывают вопросы. Не могли бы вы показать их вновь для сверки.

– Конечно... – Осип повернулся к спутнице, ожидая, что та вытащит особенно ценные для них обоих бумаги, но вместо этого она лишь быстро перебила его:

– Конечно, нет. Они остались дома. Мы не стали их брать за ненадобностью. Вы же уже видели их.

– Даже не знаю, Агата Львовна... – Рука Агаты, из-под которой еле-еле виднелась купюра, проплыла по глади стола. – И правда, зачем снова перепроверять. Выписка готова. – Загребущая ладонь легла сверху. С натянутой улыбкой Агата выдернула свою и тут же засобиралась, подхватив документ.

– Приятно иметь с вами дело. До свидания.

– Надеюсь, скорого.

Ответ они уже не услышали, унося ноги как можно скорее. Ступеньки сменялись одна за другой, приближая заветную дверь. Все удалось. Осип решил, что этим вечером пойдет развеяться, что бы ни сказала на это Агата. Назад отправились пешком. То, чего они боялись больше всего, закончилось не так затратно, как могло бы, но девушка, конечно, раскошеливаться во второй раз за день на коляску не стала.

Поразительное везение на этом не закончилось: Осип по пути то случайно сталкивался с мужчинами, в карманах пиджаков которых удачно оказывались деньги, то поднимал оброненные женщинами пакеты, попутно прихватывая браслеты и бусы, у которых оказывались чересчур хлипкие застежки, – в общем, день удался, Осип набрал и бумаги, и металла и возвращался так, словно взял Аустерлиц. Агата, занятая своими большими надеждами, не обращала внимания на него и была застигнута врасплох трамвайным звонком. Казалось, за эти годы все уже привыкли к грохочущим железным коробкам: упитанный рыжий кот с блестящей шерстью вальяжно обошел вздрогнувшую от испуга особу и ухом не повел. Осип лишь покатился со смеху, глядя на Агату.

– Это ж «крейсер»! Чего бояться? Ей-богу, только с тобой в колясках по городу разъезжаю. Трамвай же удобнее!

Щеки девушки налились кровью то ли от смущения, то ли от стыда. Но скорее от злости.

– Эта вещь тебе нравится только оттого, что туда помещается больше народу. Хвастайся, скольких сегодня зевак обобрал?

– Да откуда ты...

– Я живу дольше тебя. И зрение у меня лучше, чем у этих бедолаг.

– То-то с тебя вечно сыпется.

– Смотри, как бы в итоге не стрясли с тебя. Теперь мы с тобой Агата и Осип Фаворовы, владельцы книжного магазина и комнат сверху. Я очень долго ждала этого момента. Смотри, как бы бессмертие не обратилось в бесконечную муку.

– Бубнишь, как старуха. Ай! Да понял я, все, мне в ту сторону, до вечера...

Глава II

Осип не злился на свою названую старшую сестру. Как можно? Она спасла его жизнь, которая должна была закончиться одним промозглым февральским днем среди слякоти и крови. Даже носила кольцо, которое он ей однажды преподнес в годовщину своей смерти. Себе он купил такое же – в пару с ней. Этим вечером перстень, как обычно, блестел на его руке, в которой трепетал веер игральных карт.

В трактире «Волк» в Никольском переулке ламп было мало – экономили на электричестве. Они здесь были и не к месту. Марево табачного дыма разделяло столы белесыми ширмами, пропитывая своим запахом одежду посетителей, будто ставя на них клеймо. В этом таинственном полумраке червовый валет ждал свою даму, и вот они уже сливались в танце, поднимаясь вместе с клубами дыма все выше и выше, туда, где Осип никогда не был. Здесь же и пиковая, которой пугают детей, что лишь дева в вечном трауре, встречающаяся к несчастьям и горестям. Крести, подобные тем, что блестят на куполах, под которыми ему не приносить клятвы, бубны – деньги, текущие красной рекой, питающей чернозем. Туз в рукаве да шестерки и ни одной дамы – вот и все, чем располагал молодой человек в этот вечер, но и этого было вполне достаточно. Его друг детства Сенька думал так же.

– Чего улыбаешься, Осип? Али дамку козырную надыбал?

– Все-то тебе дамы да дамы, Сенька, надо бы быть посерьезнее.

– Не все такие везучие, как ты. Старшая сестра неожиданно объявилась, приютила, обогрела. Взять в толк не могу, отчего ты все еще с нами якшаешься. Мог бы у своей Агаты Львовны денег свистнуть. – Арсений знал его чуть ли не лучше, чем самого себя. Он помнил, что в детстве у Осипа волосы были светлее, что родинок было меньше, что почти незаметная рытвинка под бровью – от ветрянки, а также что никаких родственников у него не было, имя дали ему в детском доме, а вся его любвеобильность – издержки воспитания. Осип с самого детства был очень красив и даже мил, пока не открывал рот. Громкий, улыбчивый, он питался любовью воспитательниц и зачастую избегал наказания, хотя почти всегда был зачинщиком всяких шалостей, драк и краж. Тот, кто сидел сейчас напротив, не был прежним Осей, и Арсений никак не мог взять в толк, что именно произошло и отчего было так необходимо что-то скрывать от друга, с которым прежде делился всем вплоть до последней крошки.

– Перестань. Я уже говорил, что никогда денег у нее не возьму.

– Ой-ой-ой, да ты размяк. У классных дам в приюте брал, у девушек на базаре – тоже, а у Агаты Львовны – ни-ни.

– К чему мне обижать свою благодетельницу, когда у меня такой невезучий друг. Вот тебе на погоны.

– Специально держал шестерки, чтобы надуть меня! Какая же ты шельма, Осип Львович!

– Ты даже не представляешь.

Шестерки он специально не собирал. Первую никак не мог выкинуть, а вторая была предпоследней картой в колоде. Осип вообще никогда не понимал людей, которые запоминают все выбывшие карты, придерживаются какой-то стратегии... Какой смысл играть, если знаешь, каков будет исход? В этой жизни у него не было в планах ничего, кроме веселья. Говорят, что удача снисходительна к таким, как он, и молодой человек отчаянно верил в это.

Послышался треск. Вот незадача! Рядом с печью уже были сложены обломки приговоренных в очередном бою стульев, а завсегдатаям все мало – вновь решили пустить в расход целые. То, что начали двое, обычно охватывает и всех остальных. Многие сами бросаются в омут с головой, других подхватывает опасное течение. Бьется стекло, трещит дерево, разлитая выпивка впитывается в пол вместе с кровью. Во время своей недолгой смертной жизни Осип тоже любил драться.

Агата называла это плебейскими привычками, но ее стерильно чистый мир богатства никогда бы не смог сравниться с пьянящей смесью хмеля и металла в воздухе, когда стены еле сдерживают человеческий вихрь ярости и веселья одновременно. Когда сплетается светлое и темное, смех и крики. Здесь никто не заметит, как один не очень высокий молодой человек, зажав своей жертве рот, вцепится в шею и будет наслаждаться самым пряным рубиновым вином, которое только может предложить трактир. Потом он юрко нырнет в месиво рук и ног, на ходу вытирая рукавом порозовевшие губы, отвесит кому-то пару случайных тумаков и, с красными от духоты и удовольствия щеками, упадет в объятия прохладной ночи.

Вдвойне приятнее наслаждаться последними теплыми вечерами, когда рядом такой же раскрасневшийся, слегка потрепанный друг. Сенька, выскочивший из трактира вслед за приятелем, даже не представлял, что именно они празднуют, но разделял с Осипом тот редкий момент, когда неожиданно воздух начинает пахнуть небывало сладко, а дома и деревья вокруг окрашиваются в оранжево-розовые цвета догорающего заката. Было так хорошо, что Осип не мог понять, отчего другу еще засветло не терпелось оказаться в унылой комнате, которую приходилось делить с такими же не знавшими денег людьми.

– Каждый вечер она вывешивает белье на ночь. – На балконе, огороженном хлипкой фанерой и остатками чьей-то крыши, стояла девушка. Вот забава, такая же рыжая, как Сенька.

– А ты смотришь на белье ее мужа... Ай! – Осип отпрыгнул в сторону: тычок локтем пришелся ему прямо под ребра.

– Нет у нее мужа. Это панталоны ее бабушки.

– Какова красота!

Рука Осипа привычно потянулась к дикому винограду, обвивавшему похудевший косой забор из дырявых дощечек. Его лоза закручивалась, подобно кудрям молодого человека, а плоды были столь же темны, как его глаза. Рот наполнился кисловатой сладостью.

– Тьфу! – Маленькие косточки полетели вниз. Сенька же был слишком занят своей нимфой у бельевой веревки. Его губы слегка приоткрылись, и этого было достаточно, чтобы Осип смог закинуть приятелю в рот пару мелких виноградин.

– Осип! Ты совсем сдурел? – взвыл Сенька.

Прекрасная дева в поношенном, но чистом платье наконец обратила свой взор вниз. Вот только за ее спиной уже стояла грозная хозяйка панталон.

– Дашка, ну чего ты копаешься? – Проследив за взглядом внучки, она прямо-таки подпрыгнула от злости. – Ах вы, шалопаи негодные! Кто вам разрешал чужой виноград есть? Вы из какого двора? А ну-ка пошли вон! Я найду на вас управу...

Старушка подхватила корыто – бывалые воришки почувствовали: дело дрянь. В следующее мгновение разгневанный громовержец низверг еле остывшую воду наземь. Сенька успел забежать в подъезд, Осип же, смеясь, перемахнул через забор и выглянул из-за него.

– На Богатяновской открылася пивная! – затянула торчавшая над виноградом голова.

– Там собиралась вся компания... – подхватил в темноте подъезда Сенька.

– Черти окаянные! Да вы замолчите сегодня или нет?!

* * *

– Куда изволите? – Извозчик оказался именно там, где нужно. Запамятовав неприятное дневное путешествие, Осип вновь не обратил внимания на цвет бляхи. В разгоряченном состоянии его мог дурачить кто угодно, а он и рад развлекать плутов, среди которых был не самым последним человеком.

– На Бардачную!

Бардачная, она же Черняевская, она же Восточная, представляла собой цветник, не вянущий ни промозглой осенью, ни морозной зимой. Улица так и манила запахами масел и духов, доносящимися из приоткрытых окон, на подоконниках которых кое-где сидели мечтающие нимфы. Осип, несмотря на растущие доходы, всегда был вхож лишь в один дом со средними расценками. И из всего обилия благоухающих цветов он выбирал чаще всего один и тот же.

– Добрый вечер, Евдокия.

– Добрый, Ося.

Как всегда, он аккуратно взял ее под локоть, как светскую даму, и повел вверх по лестнице, которая, казалось, все сужалась и сужалась, – в комнату, где бывал практически каждую неделю. В этот раз их неспешное восхождение прервал мужчина, которого Осип видел впервые. Слишком хорошо одетый для публичного дома со смешными расценками, слишком быстро покидавший обитель жриц Афродиты, он завладел вниманием юноши, но ненадолго.

Стоило двери закрыться, как Осип приподнял холодной с улицы рукой подбородок девушки и поцеловал ее в губы. В первую встречу Евдокия со страху отскочила и чуть не покатилась с лестницы – из того небольшого количества клиентов, что она имела, только этот вел себя подобным образом. Ее глаза прикрывались, огни ламп с приглушенным светом меркли и сливались, когда его поцелуи спускались ниже и острые зубы вонзались в мягкую плоть, срывая с уст громкий вздох.

– Ося, зачем ты каждый раз так скоро уходишь, если платишь за всю ночь? – Этот вопрос звучал так часто, что он перестал отвечать. Просто как-то тоскливо смотрел в ее глаза, в которых его отражение походило лишь на призрак мальчишки, что в первый раз переступил порог этой комнаты. Потом он всякий раз отворачивался и больше не глядел на нее, пока не уйдет.

– Доброй ночи, Евдокия.

Стоило ему исчезнуть в темноте коридора, как Евдокия зарывалась лицом в подушки, чтобы никто не слышал горького плача. Осип был таким красивым, добрым и нежным, что мысль о его неминуемой утрате причиняла больше боли, чем неотесанные мужчины, которые не смогли позволить себе публичные дома получше. Она знала, она чувствовала – скоро наступит день, после которого он не вернется, и последний нежный лепесток ее души сгниет, разлагаясь среди всеотравляющих жестокости и разврата.

Осип же, к сожалению или счастью, не ощущал ничего, покидая последнее место, где его знали еще до смерти, где сам он помнил все вплоть до количества ступенек, высокого порога и цвета балдахина над кроватью. Он шел пешком, вдыхая свежий воздух, с каждым днем наполняющийся запахами осени, и думал, как вернется в магазин, прошмыгнет мимо высоких деревянных стеллажей, цокая башмаками по плитке, напоминающей шахматную доску, погладит кошку Мэрилин и спросит у Агаты, как она отужинала.

* * *

Фонари погасли. Теперь в ночи светились лишь полумесяц, нависший над городом угрожающе острым, холодным серпом, и глаза Агаты, переливающиеся, словно только что отчеканенные монеты. Подобно остальным хищникам, вампиры предпочитали охотиться в темное время суток. В ночной прохладе наслаждаться приемом пищи было гораздо приятнее, а скрывать маленькие преступления – легче. Тем не менее для представительниц женской нечисти имели место определенные препятствия. Вид юной девушки без сопровождения в это время наводил мужчин на некоторые мысли, а иногда и побуждал к действию. Все это было в высшей степени омерзительно, поэтому обычно Агата и Осип ужинали вместе, как и подобает странной, не совсем полноценной семье. Этим же вечером поганец променял охоту с ней на увеселения и откровенно разозлил названую сестру. Про себя пожелав ему проиграть в карты все, что он нагреб сегодня на улице, она еще раз окинула взглядом переулок и прислушалась: совсем рядом раздавалось чье-то мерное сердцебиение, заставляющее ее поджилки трястись в предвкушении. Почти сразу же последовало разочарование: в воздухе витал кислый запах перегара.

– Доброго времени суток, любезнейшая из дам, сколько, ик, стоит нынче, ик, за ночь? – Наученная горьким опытом, она хотела пройти мимо. Страха не было. Один слабый мужик в угаре едва ли мог ей навредить, Агата лишь желала избежать столкновения. Пьяница, вероятно, не особо хотел оставаться в добром здравии. Прежде чем девушка успела сделать несколько шагов, ее локоть сжали и потянули на себя. В лицо ударило хмельным смрадом. – Ишь какие мы важные, я, может, тоже не пальцем деланный.

Агата закатила глаза от раздражения: день так хорошо начинался, а вместо пира в честь победы ее ждал протухший ужин из богадельни. Делать было нечего, к тому же кто она такая, чтобы переходить дорогу госпоже Судьбе?

* * *

В этот раз Агата начала снимать испачканную одежду трясущимися от гнева руками, едва переступив порог. Она определенно не была одной из тех, кто боялся замарать платье, но ее воротило от въедливого запаха обреченности и нищеты, которым была пропитана сегодняшняя жертва. Даже отыгравшись на его запястье, владелица книжного магазина не могла успокоиться. За достаточно долгую жизнь ей довелось перетерпеть много унижения, и теперь ее вряд ли мог оскорбить вшивый забулдыга. Звонкое цоканье каблучков о плитку слегка подбодрило ее. Теперь этот сверкающий пол принадлежал ей наряду со всеми книжными шкафами и их содержимым, настольной лампой, комнатами сверху. Это все было ее, и скоро весь Ростов будет знать об этом, если уже не знает. Набрав ванну, она начала остервенело тереть кожу мочалкой, пытаясь избавиться от ощущения грязи, когда дверь скрипнула.

– Черт тебя подери, Осип! Сколько раз я говорила не заходить в ванную, если свет включен?! – Молодой человек, едва успевший увернуться от летящей в него мочалки, вытер пену со лба. – Везет же мне сегодня на бродяг. Проиграл все, что можно, и пришел просить на карманные расходы?

– Я живу как карта ляжет, ты живешь как свет прикажет. Еще одно слово, и я не стану говорить хорошую новость.

– Еще одно слово, и я вылезу из ванны.

– Агата Львовна, я еще не прожил столько, чтобы заслужить. Нас пригласили на званый вечер завтра в Клуб приказчиков. – Осип весело помахал письмом, которое обнаружил на прилавке, – должно быть, служанка получила от почтальона и оставила там, где хозяева смогут заметить до ее возвращения с утра, и стал наблюдать, как ее ресницы со сверхъестественной скоростью хлопают от удивления. Сами члены клуба ее не очень интересовали, но вот купцы, которые за входную плату часто отдыхали на их вечерах... Совсем другое дело. С такими людьми дружбу водить полезно.

– А ну-ка неси письмо сюда! – Агата отвернулась к окну, ожидая, пока Осип усядется на плитке, прислонясь спиной к ванне, и протянет вверх руку с корреспонденцией. В такие моменты он действительно напоминал ей пригретую собаку. Пальцы коснулись плотной дорогой бумаги. По мере чтения накопленное за день напряжение растворялось в паре, поднимающемся к потолку.

– Я молодец?

Агата взяла письмо в левую руку, чтобы еще раз насладиться каждым словом столь любезного приглашения на вечер с купцами в честь возвращения одного из них из Франции, а правую – спустила вниз, играя с кудрями Осипа и невесомо выводя спирали на его коже своими острыми ногтями. Молодой вампир, блаженно прикрыв глаза, вдыхал запах мыла и поглаживал печатку с агатом.

– Хороший мальчик.

– Агата, можно задать вопрос?

– Валяй, если он не совсем глупый.

– Почему в глазах людей мы отражаемся такими изуродованными, а в зеркалах – нет?

– Да кто ж знает? Наверно, потому, что люди не могут терпеть чужих? Зеркалу-то все равно, кто ты есть. И пострашнее видало.

– А ты в глазах всех людей выглядишь одинаково?

– Все-таки глупый вопрос. Сдались мне их глаза!

Войдя в свою комнату, Агата по старинке зажгла свечу. Уже лежа в постели, девушка стала разглядывать их документы, пока кошка Мэри у нее в ногах намывалась перед сном. Фаворова Агата Львовна и Фаворов Осип Львович. Имена звучали так ладно, что казались вконец, до жути неправдоподобными. Первой пришла в этот дом Агата. Достаточно давно, чтобы Клавдия Никифоровна заметила, что паспорт у ее наемной продавщицы фальшивый и явно плохо состряпанный, лучше эпитетов она подобрать не смогла. Гнать сразу не стала – толковых работниц найти было сложно, – узнала в городе, кто подделкой документов занимается, и официально назвала своей племянницей. Когда Агата привела в дом кошку – не отказала животному в приюте. Затем на пороге книжного магазина появился Осип, благодетельница Фаворова вновь возражать не стала – так хорошо он раскладывал ей пасьянс. Так на старости лет Клавдия Никифоровна, женщина не всегда честная, но нежадная на пожертвования церквям города, и обзавелась племянниками.

Вспоминая ее теперь, Агата с трудом не предавалась тоске. А ведь обещала себе больше ни к кому не привязываться. Завещание Клавдии Фаворовой читать было приятно – все оно было пропитано до боли искренним одиночеством. Кто еще, кроме нее, мог назвать двух проходимцев с улицы, пусть и невероятно талантливых и изворотливых, своей семьей и оставить им целый дом с магазином на первом этаже? Может, к предыдущей хозяйке Агата и могла испытывать нежные чувства. Все равно та мертва и уже никогда не воспользуется ими.

Глава III

Теплый полумрак – словно полотно, местами прожигаемое газовыми лампами. Запах сена и стрекот кузнечиков, разбавляемый сопением спящих лошадей, среди которых была и ее любимица – белая. Сердце трепетало в ожидании его, и не напрасно. Молодой человек пришел, но его слова не имели ничего общего с тем нежным и отчаянным голосом, который она слышала будто наяву, читая робко переданную конюхом записку. Смех. Жестокий, звонкий, раскатистый смех. Слишком мягкая для мужчины ладонь, зажимающая ее рот. Рука, которая, несмотря на ее рыдания, без зазрения совести поднимала юбку все выше. Девичьи зеленые испуганные глаза, которые увидели то, что не должны были. Они и спасение, и казнь. Чувство обжигающего стыда и предательства. Он убежал умолять сестру не рассказывать их родителям. Боль, пронзающая спину вновь и вновь. Ветки, полосующие щеки. Кто-то вцепился в ее шею – наверное, степной волк. Теплая кровь, стекающая по ключицам ниже и ниже, и, наконец, ощущение шелковой влажной травы под щекой, и обещанный покой, обернувшийся бессмертием.

Агата распахнула глаза. Ей давно не снились сны, а тем более дурные. Девушка думала, что вместе с жизнью ее покинули и сновидения, но, вероятно, они, подобно памяти, являлись неотрывной частью существования, отравляющей каждый его момент, словно мышьяк. Найдя глазами умиротворенно спящую кошку, Агата с облегчением выдохнула. Она поднялась на локтях и на четвереньках подползла ближе к пушистому клубочку, укладываясь рядом. Запах шерсти, мерное дыхание и ощущение тепла убаюкали ее встревоженную душу и вернули в объятия сна.

Следующий день был полон суматохи. Агата остервенело швыряла на пол платья одно за другим, не в силах найти что-то достойное выхода в свет. Смерть фальшивой тетушки и ее завещание возвысили девушку до небывалых высот, но сопутствующий траур несколько сковывал в выборе нарядов: в ближайшее время никаких тебе рюш, кружев и жемчугов, только непроглядные добродетель и скорбь. Агата перевернула шкаф вверх дном в поисках того, что соответствовало бы и приличиям, и вкусам высшего света, и остановилась, лишь когда из-под горы одежды послышалось сдавленное жалкое мяуканье.

– Ах, Мэри! – Раскопав кошку, Агата прижала ее к груди и прислушалась к тихому мурлыканью. Так она сидела, вытянув ноги, на куче вещей и смотрела в угол, пока не пришла служанка. Молодые хозяева отпускали ее задолго до наступления сумерек. Довольная достатком личного времени Варечка никогда не задавала лишних вопросов и приходила с утра, готовая к усердному труду, мечтая, чтобы ее маленький рай на земле не кончался. Низенькая, шустрая и бесшумная, она напоминала Агате полевую мышку, оказавшуюся в кошачьем доме.

– Барышня, у вас есть чудное платье с вполне скромными воланами, оставшееся от покойной, оно висит отдельно со времени, как в шкафу завелась моль.

– Варечка, мой ангел, неси его сюда!

– Вот и Маруся попала под раздачу. Отрадно, что я не один не разделяю твоей любови к шмотью. – Осип, еще не одетый для парадного выхода, стоял в дверях, опершись о косяк, и наблюдал за развернувшейся трагикомедией. Он знал, что Агату бесит, когда к Мэрилин относятся без подобающего уважения. Забудь юноша напрочь имя служанки, она и бровью бы не повела. В какой-то момент он и перестал пытаться их запомнить: все равно скоро будет новая. Одна варенье не так Агате сварит, другую сам Осип ненароком закусит в углу. В общем, место было не самым удачным для того, чтобы оставаться надолго, но пока Варенька устраивала обоих владельцев магазина. Осипа в особенности.

– Голубка, ну что же вы так спешите, платье небось тяжелое, давайте помогу. – Участливый барин никогда не упускал момента заговорить с ней, приласкать словом, но ответными любезностями был обделен.

– Ой, хозяин, ради всего святого, не мешайтесь, с ног собьете – не заметите. Куда мне, такому маленькому человеку, вашу помощь принимать.

– Ну что же вы так про себя, голубушка, я бы не стал попрекать вас такими пустяками, как сословие. Вот Агата – другое дело. Мне кажется, ей особенно нравится стоять наверху лестницы и смотреть на нас сверху вниз. Такая важная...

Агата, не выдержав, оборвала беседу:

– Бог сотворил попа, а черт – скомороха. Осип, чем ты весь день занимался, если до сих пор не собран?

– Ухожу-ухожу. А вы, Варенька, все-таки приходите, платок мне красиво повяжете.

* * *

И насадил однажды городской голова Андрей Ященко сад, и даровал для возделывания его ростовскому магистрату. Теперь же, спустя столетие, городской сад переживал свои последние шумные дни в году. Каменный арочный вход походил на крепостную стену с двумя оборонительными башнями, а высоко посередине сиял «орел» России, напоминая, благодаря кому благоденствует страна. За грозными же воротами находился райский сад, где гармонично сосуществовали условно отгороженные друг от друга участки различных клубов, благодаря которым парк становился с каждым годом все богаче на всякие диковинные изыски. Здесь можно было обнаружить и оранжереи с пальмами, и бассейны с лебедями, и чарующий своей таинственностью и чуждостью грот. Куда бы ни подался отдыхающий горожанин, отовсюду звучала музыка духовых оркестров. Совсем скоро, стоит только прийти первым холодам, все расположившиеся здесь купеческие клубы переберутся в свои зимние резиденции, где будут коротать длинные зимние вечера в ожидании весны.

– Осип, давай условимся, сегодня ты и пальцем карты не тронешь.

– Тю! Да все играют в карты!

– Да, а потом в газетах про них пишут забавные вирши, благородно не раскрывая имен. Однако ж весь город каким-то образом все равно прознает и потешается.

– И чем мне тогда заниматься, пока ты будешь занудно глаголить о погоде и торговле?

– Разглагольствовать. Познакомься с молодыми людьми, можешь ненавязчиво и с дамами побеседовать... Главное – без карт! – Ажурный сложенный черный веер легко стукнул его по груди, предупреждая – Агата не шутит.

Они подошли к светлому зданию, которое Осип бы описал как смесь французского пирожного с передвижным цирком. Конструкция раздувалась, как взбитые сливки, которым придали форму купола. Молодой человек надеялся, что уйдет не с пустым желудком.

Агата достала из сумки заготовленную входную плату – 1 рубль 10 копеек. Осип мог провести множество нескучных вечеров за эти деньги на Бардачной, но не стал ерничать прямо перед входной дверью в далекий от него мир, столь пленительный для Агаты.

Внутри кипела жизнь. Хорошо одетые мужчины стояли группами и обсуждали урожай и торговлю. Дамы расхваливали туалеты друг друга, иногда искренне, чаще – согласно правилам хорошего тона. К этому моменту уже отгремел полонез, но будто в продолжение танца все передвигались степенно, неспешно останавливаясь, чтобы завести разговор с теми, кого еще не видели. Пока подобная текучесть атмосферы не убаюкала Осипа, он быстро оставил до сего момента не успевшую завести серьезное и скучное знакомство Агату и удалился на поиски молодой крови. К счастью, молодежь тоже особо не горела энтузиазмом толковать о пшенице и скопилась в одном месте, болтая о своем. Ему даже не пришлось навязываться: стоило завсегдатаям увидеть новое лицо, как его сразу окружили прекрасные создания, только что чахнувшие от скуки.

– Кажется, мы до сих пор не были представлены друг другу. Меня зовут Георгий, это Дмитрий и его сестра Сусанна, но Софью Сулову-то вы точно должны знать. – Представившийся молодой человек в светло-коричневой жилетке имел лицо исключительно интеллигентное: глубокий взгляд карих глаз, высокий лоб... Впрочем, новоявленной знатной персоне для подобного заключения хватало и наличия сверкавших очков.

– Не имел удовольствия. Осип. Осип Львович Фаворов.

– Какое нагромождение. Что же может рассказать о себе Осип Львович?

Дмитрий, высокий молодой человек со светло-русыми волосами и надменным острым лицом, казался знакомым. Осип прикинул, что это мог быть очередной мальчишка, проигравший ему деньги в вист, и решил не высказывать своих мыслей. Дмитрий тем временем оглядел его с головы до пят. То же самое проделали и дамы, но с интересом явно другого характера. Осип, со своими черными глазами и длинным носом с горбинкой, мог бы показаться хмурым греческим изваянием, если бы не его романтичные кудри, россыпь родинок и арка купидона тонких губ, что пока еще не манила знатных особ на грех.

– С недавних пор я владелец книжного магазина.

– Поразительно для столь юного возраста. Стало быть, у вас и образование имеется.

– Отчего ж ему не быть? Как и все, ездил во Францию, просвещался.

– Какое совпадение, я только недавно вернулся. И где же вы изволили остановиться? Вдруг мы, сами того не зная, были в одном и том же месте?

– Вряд ли... Я был в... как бишь его... Лимоне.

– Должно быть, вы имеете в виду Le Mans^[6]? – Подсказка от Софьи Николаевны, которую в близких кругах звали просто Софи, вызвала у Дмитрия усмешку. Ее слегка гнусавое произношение, а также неприкрытый смех нескольких барышень, удачно оказавшихся рядом, окончательно сбили юношу с толку.

Пока Осип терпел поражение перед лицом устрашающих светских дам, Агата, не самый общительный человек по своей натуре, приковала внимание статского советника в чрезмерно коротких штанах. Его пухлые щеки, занимающие половину лица, раскраснелись от вина, блеск в маленьких глазках имел то же происхождение. Девушку коробило от того, как близко он стоял, как громко говорил, даже как дышал забитым носом. «Рожа широка, як масленица».

– Вы, должно быть, вдова?

– Что, простите?

– В вашем возрасте с такой красотой странно все еще оставаться в невестах. – Агата умерла и возродилась, когда ей было двадцать три года. При нынешнем императоре ее даже старой девой называть было рано.

– А в вашем возрасте странно все еще... – Она не успела договорить, неожиданное появление господина в удлиненном сюртуке и цветных носках на французский манер уберегло ее от репутации светской скандалистки.

– Простите им их узкие взгляды, Агата Львовна. Соболезную вашей утрате. Уверен, ваша двоюродная тетушка покидала мир в покое, зная, что оставляет магазин в надежных руках, – любезно произнес он.

Стушевавшийся толстяк спешно откланялся и оставил их наедине.

– Господин Рац. Благодарю за теплые слова. Осип чудно ведет дела.

– Под вашим чутким надзором не может быть иначе.

– А вы изготавливаете столы для бильярда, я наслышана. Вас даже называют одним из трех местных королей.

– Боюсь, так меня величают исключительно за навыки в игре. Настоящий купец должен разбираться в том, что предлагает другим, не так ли? Буду рад видеть вас у себя в салоне, не упускайте возможности убедиться в этом сами.

На вид господину Рацу было чуть больше тридцати. Статный, пока без седины в пепельно-русых волосах, он необъяснимо выделялся на всеобщем фоне. Может, это было оттого, что при всей дружелюбности улыбки глаза оставались неподвижными, застывшими, как мутная вода, обратившаяся в лед. Совсем как у галок. Страшные птицы.

– Уверена, Осип Львович почтет за честь провести время в вашей компании. – Агата использовала имя названого брата, чтобы отгородиться от мужчины, непроизвольно. В этом не было ни намерения обидеть, ни искреннего желания избежать новых встреч. Просто привычка.

– Отрадно слышать, но надеюсь, он не преминет взять вас с собой. У меня нет предрассудков, касающихся играющих женщин. – Теперь Агата не сводила с него глаз. – Сомнений относительно вашего интеллекта я также не имею. – Он шагнул навстречу, сокращая расстояние меж ними, чуть склоняя голову из-за разницы в росте, и перешел на шепот: – Пырнуть ножом в печень, как человек, а потом иссушить до дна, не касаясь своими прелестными клычками бренного тела, чтобы наутро все решили, что это была очередная потасовка у кабака. Браво, Агата Львовна, вы очень понравитесь нашему маленькому обществу. Подобная осторожность у нас в почете.

– Вы тоже... Кто еще из присутствующих? – Агата аккуратно оглянулась по сторонам, пытаясь понять, слышал ли кто-то их странный разговор.

– К сожалению, никого, кроме меня, вас, вашего спутника, вездесущей Анны Петровны, вон той дамы с белокурыми волосами, и моего братца. Оттого и так скучно.

– Возможно, я покажусь бестактной, но, господин Рац, где же ваш брат, в честь которого радушные соседи устроили столь чудный бал?

– Прохлаждается где-то в галерее, разглядывая картины. В наше время молодежь уже не может просто наслаждаться видом, его обязательно нужно запечатлеть. Пейзаж, натюрморт... Хоть бы на родном что-то вспомнили. Надеюсь увидеть вас завтра в доме с горгульями на Садовой, 21. Вы непременно узнаете его. А теперь, прошу меня простить, будет упущением не пообщаться с местной публикой. – С тем господин Рац откланялся и присоединился к нарядной публике. – Николай Елпидифорович, какими судьбами? Слышал, урожай в этом году отменный, мои поздравления... Анна Петровна, как можно? Между нами всегда пара бокалов и ваш муж, подарите же танец не мне, а своему счастливцу...

Предоставленная самой себе, Агата застыла. Вновь зазвучала музыка, начался следующий танец, и лишь она, окаменевшая статуя, пыталась смирить бурю в своей груди. Вихрь, в котором смешивались праздные хозяева жизни этого города, развевал складки ее платья и выбивающиеся из прически легкие пряди. Агата почувствовала себя экзотической пальмой среди стройных берез. Акклиматизированная, интересная для изучения, но все еще чужая. Неожиданное приглашение господина Раца, ложка меда в этом горьком чае, казалось наваждением, навеянным еще не покинувшей город духотой.

Все сношения с другими вампирами в ее жизни заканчивались с быстротой пролетающей летучей мыши. Ее создатель покинул еще не окрепшую в бессмертной жизни Агату слишком скоро, и его черты остались в болезненном сознании лишь размытым светлым пятном. Тот, кто чуть не прикончил Осипа, сбежал, стоило девушке с более богатым мертвенным опытом нарушить его уединенную трапезу. Может, оттого ее и не особо тянуло искать себе подобных. В любом случае одного шумного кровопийцы Оси под боком ей было вполне достаточно. Приглашение влиятельной персоны же было совсем другим делом. Предложи он хоть подружиться с дьяволом, Агата приготовила бы свои самые лучшие черевички. Левый уголок губ приподнялся в легкой ухмылке: теперь все будет иначе, независимо от того, в ее пользу сейчас складываются обстоятельства или нет.

Вечер продолжался, и она, уже взявшая от этого мероприятия все, что могла, с откровенной скукой рассматривала толпу в поисках куда-то запропастившегося Осипа. В центре среди танцующих его не было, за столами с картами, к счастью, тоже. Чуткое зрение бессмертного существа улавливало все, кроме искомого, и наконец обнаружило то, что не хотело больше осязать никогда. Сон наяву, если не сказать точнее – оживший ночной кошмар: подобно двум малахитам, в другом конце залы сверкали до боли знакомые глаза, которые в удивлении не сводили с нее взгляда.

* * *

Солнце догорало на горизонте, и его янтарные всполохи подсвечивали палитру неба, уходя в малиновые оттенки. Природа готовилась к долгому сну: пчелы давно улетели с собранной пыльцой; одни цветы, что благоденствуют днем, закрыли свои бутоны, другие, наоборот, раскрылись, чтобы благоухать в ночи и сиять в лунном свете. Агата вышла в сад, дабы унять странный приступ, сковавший ее стальным обручем вокруг ребер. Опершись двумя руками о невысокую ограду цветника, она слегка согнулась, продолжая прерывисто дышать. Ее опущенная голова то поднималась, то вновь склонялась, пока на бледной оголенной шее, покрытой мурашками, выступала испарина. «Это не может быть правдой, мне показалось, ему должно быть уже за семьдесят. Возьми себя в руки, Агата, если тебя увидят в таком виде, то ты обрастешь слухами, как собака репьями». Разумные доводы едва ли помогли, в ход пошло средство, которое она с детства понимала лучше родного языка. Звонкий хлопок – щеку обожгло от удара. Для симметрии она ударила и вторую, чтобы побои приняли за румянец от вина. Ее грудь, еще недавно вздымающаяся в панике, успокоилась.

Теперь тишину прерывали лишь песни соловья, шелест листьев и хлесткий звук, с которым летучие мыши разрезали воздух в быстром полете. Агата любила этих маленьких темных созданий, находя в себе некоторые черты сходства с ними. В какой-то степени она тоже была маленькой мышью, но стоило обрести крылья в виде вечной жизни, как она поднялась так высоко, что горькое прошлое не должно было достать. И каково же было ее удивление, когда она обнаружила в себе еще одну способность – управлять животными и понимать, чем движимы их действия. Агата не знала, имели ли этот дар все вампиры, обладала ли она им с самого начала своей загробной жизни, а дать ответы ей в любом случае никто не мог, так что оставалось лишь наслаждаться одной из последних нитей, связывающих ее с живой природой.

Вечер в Клубе приказчиков продолжался. На первый взгляд полный увеселений, на деле он тянулся патокой. Настолько сладкой, что вконец уж тошно. Единственным спасением из этих липких лап для одного человека, не так давно вернувшегося из Франции, была Агата. Потеряв ее из виду, Юлий Рац, в честь которого было поднято, по его скромному мнению, слишком много тостов, испугался, что девушка в траурном платье – лишь мираж в сердце юга. Выдохнул он лишь у окна: Агата всего-навсего направилась в сторону цветников в нижнем парке. Там, в жажде красоты и покоя, он и отыщет то, на что уже не надеялся.

Рядом с высоким кустом чайных роз стояла дама в платье цвета вороньего крыла, а вокруг нее, подобно бабочкам, порхали летучие мыши. И девушка, и ее крылатые спутницы были столь чуждыми местному пейзажу, что казалось, будто заскучавший ребенок вырезал их из маминого «Вестника моды» и приклеил на картину в спальне. Умиротворенное лицо с полуоткрытыми губами и подрагивающими ресницами, указательный палец, обтянутый тканью перчатки, который нежно поглаживал грудку усевшегося на другой руке зверька, – все это вселяло всепоглощающий покой, разливающийся неожиданным теплом в давно застывшем сердце. Юлий старался припомнить картину, которая бы хоть отчасти походила на эту или вызывала в его душе тот же трепет, но не мог. Наверно, что-то подобное он испытывал при первом взгляде на собор Парижской Богоматери, который теперь был так далек от него. Да, пожалуй, он не зря вернулся в Ростов.

– Cueillez dès aujourd’hui les roses de la vie^[7].

– Вы поклонник де Ронсара?

– Вероятно, как и прелестная дама.

– Боюсь, прелестной дамы здесь нет. Только Агата Львовна.

Он невесомо поцеловал ткань ее перчатки, тем не менее задержав тонкие пальцы в своих дольше положенного. Девушка аккуратно убрала руку и отпрянула. Оглядевшись по сторонам, она поняла, что осталась наедине с мужчиной, которого видит впервые в жизни. Летучие мыши, сначала разлетевшиеся при виде незваного компаньона, теперь сели на ее плечи и взирали черными бусинами глаз прямо в душу. В последних лучах солнца его волнистые волосы до плеч пылали золотым костром, который, однако, не шел ни в какое сравнение с искрами в светлых глазах. Агата обратила все свое внимание на цветы, чтобы не выдать смеси страха и раздражения, вызванной появлением незнакомца.

– Простите, я сначала потревожил ваше уединение, а потом еще и напугал. Жюль Рац. То есть Юлий Рац. За годы во Франции слишком привык к другому имени.

– Они оба ваши.

– Возможно, но родная рубаха приятнее к телу. Charmant, вы не только продаете книги, но еще и читаете их. Да-да, мне известно о полученном вами наследстве. Вам повезло обрести вечность для того, чтобы досуг не кончался.

Агата, до этого рассматривающая лепестки роз, наконец повернула голову в его сторону. За все эти годы она ни разу не подумала о своей участи в таком ключе и теперь не знала, что и сказать.

– Сегодня все так быстро раскрывают мою суть. Вы лишаете даму загадочности.

– Вы окутаны ею с головы до ног. Эта сила... Вы же понимаете их? – Он кивнул в сторону летучих мышей, не спешащих оставить их наедине. – Редкий дар, которым я, увы, обделен.

– Что же подвластно вам?

– Ничего.

– Говорят, вы художник.

– Врут. Я умею только срисовывать, повторять то, что создано не мной. И делать на этом деньги.

– А теперь вы клевещете на себя... Право, художники действительно экстравагантны. Думаете, люди всегда будут творить?

– Пока не перестанут любить, а это вряд ли возможно. Вам приглянулись розы?

Не то чтобы Агата была излишне застенчивой, но слова нового знакомого смущали и заставляли искать убежище. Облик вампира всегда обманчив: на коже не отпечатываются ни года, ни горести. Есть лишь одно уязвимое место, хранящее подсказку к сущности их мыслей, – глаза, что меняются, повидав радость и скорбь, смену эпох и царей.

– Я слышала, из розовых лепестков делают варенье.

Неожиданное заявление рассмешило его.

– Любите сладости? Вам бы пришлась по душе Франция.

– Меня и здесь неплохо кормят.

– Amen.

Теперь улыбалась она. Либо Юлий действительно был забавным, либо налет жизни за границей делал его столь интересным, но Агата почти не злилась из-за нарушенного уединения. Два вампира, окруженные цветами, не заметили, как начало темнеть. Теперь их глаза сияли, подобно четырем желтым лунам. Он развлекал ее рассказами про Францию, она, решив, что не будет лишним завести влиятельного друга, говорила про то, что окружало ее каждый день, – книги. Как человек практичный, конечно, Агата не могла не свести столь романтичную тему для разговора к обсуждению унизительно маленьких доходов с продажи литературы. Юлий же усматривал в этом исключительно благие намерения девушки. В конце концов, не каждый решался рассуждать о том, кто и в чем измеряет талант творцов.

Осип в эту минуту был озабочен совсем другими вопросами. Когда подошло время звать барышень на танец, он остался стоять столбом в полном одиночестве. К сожалению, великосветские танцы не входили в программу обучения в приюте, и теперь оставалось только молиться, чтобы музыка затихла побыстрее. Кто бы мог подумать, что в обществе он споткнется именно на этом. Дмитрий тем временем не упускал возможности бросить в его сторону насмешливый взгляд, лишь раззадоривая гнев, разгорающийся в молодом горячем сердце.

Совсем скоро, однако, Осип был отомщен. Девушка, не оступившаяся ни разу за весь танец, как бы невзначай чуть не отдавила Дмитрию большой палец – так, что он чуть не взвыл. Что ж, дамам редко нравится, когда их партнеры все внимание уделяют не им, а красивым юношам за их спиной. Наконец мазурка стихла. Веселая компания поспешила освежиться пуншем и вновь окружила нового члена клуба.

– Знаете, что говорят о верхнем этаже этого здания? – Дмитрий совсем не наигранно возвел свои глаза к потолку, прежде чем залихватски осушить бокал.

– Что же?

– Якобы здесь обитают призраки.

– Какое счастье, что здесь Дмитрий и нам нечего бояться. – Младшая сестра упомянутого молодого человека Сусанна, которая на французский манер величалась Сюзи, хихикнула в раскрытый веер. Дмитрий слегка свел брови к переносице, но быстро вернул самообладание.

– А может, Осипу пора проявить себя. Что-то мы не видели вас во время танцев. Если не повезло с чувством ритма, может, вы наделены недюжинной храбростью?

– К чему скромничать, ее я уж точно не лишен. Проследуем на верхний этаж? – спокойно предложил Осип.

– После вас.

Осип не был семи пядей во лбу, но сразу догадался, что стал участником очередной провокации. Он был почти уверен, что эта история с призраками уже давным-давно проверенный приветственный розыгрыш, которым развлекается местная молодежь, издеваясь над новичками. Сейчас они разделятся, Осип останется один, и каждый встречный-поперечный будет пытаться напугать его до чертиков. Не на того напали. За годы в приюте он был и жертвой, и нападающим, так что знал толк в подобных увеселениях. Молодой человек и сам был не прочь показать зазнавшимся щеголям, что такое настоящий ужас в ночи.

На втором этаже было не видно ничего, кроме бледных лиц на картинах и небольших статуй, подсвеченных скудным освещением. В таком интерьере что угодно показалось бы чертовщиной. Должно быть, на этот этаж попадали экспонаты, которые радовали глаз посетителей все лето. Но теперь сезон был окончен, и перед перевозом имущества в зимнюю резиденцию клуб снес все наверх, прикрыв белой тканью.

– Вряд ли дух явится перед такой толпой, может, нам стоит разделиться? – Осип решил перехватить инициативу, пока ему не стало окончательно скучно.

– Замечательная идея. Вы не испугаетесь, если останетесь в одиночестве? Моя сестра, разумеется, пойдет со мной, а Софи с Жоржем.

– Понимаю и ни капли не расстроен. Свой черт ближе.

Он дождался, пока все разойдутся, и закрыл глаза, сосредотачиваясь на звуках. И без того тонкий вампирский слух обострился и уловил шорох одежды, удаляющийся в разных направлениях. Из бокового коридора еле слышно донесся шепот Сюзи, умоляющей не оставлять ее одну в темноте, и раздраженный ответ Дмитрия. Осип двинулся в их сторону. Никакого интереса приводить в ужас и без того напуганную девицу не было, так что он бесшумно проскользнул вдоль стены, оставляя Сюзи озираться по сторонам в ожидании брата.

Звон колокольчика. Вот как его собирались заманить в западню! Конечно же, там оказались оба юноши. Желаете поиграть? Что ж, извольте.

Дмитрий почувствовал подзатыльник и повернулся было к другу, чтобы выразить свое возмущение, но тот на его глазах подпрыгнул, точно от пинка, и уставился на своего товарища с неменьшим недоумением. В следующее мгновение они уже не видели ничего, скрытые, подобно картинам, плотной белой тканью, из которой было не так уж легко выбраться, когда, с одной стороны, ее еще больше запутывает товарищ, а с другой – злой дух отвешивает тумаки. Когда таинственная завеса наконец спала, то в темноте коридора они успели увидеть лишь темный силуэт и две мерцающие золотом маленькие искры.

Наигравшийся Осип, посмеиваясь, завернул в одну из комнат и подошел к окну. Увидев в саду людей, он слегка приоткрыл форточку. Сомнений не было – это вернувшийся из Франции купец и Агата, с которой тот безнадежно пытался заигрывать. «Вот умора. Она терпеть мужчин не может. Бедолага, не приглянется ей даже на ужин». Убедившись, что теперь будет над чем посмеяться за завтраком, вампир вышел и двинулся дальше. В следующей, неожиданно скромной, каморке его уже ожидал дух.

Вокруг темнота, и в этой черноте прямо напротив входа – светло-голубое пятно; свет, струящийся будто с самих Небес. Вот призрак шевелится, плавно движется навстречу, и за тюлем в свете полумесяца выступает тонкий женский силуэт, протягивающий руки. Осип не спеша подошел ближе, и теперь их разделял один шаг. Он слышал, как в клетке ребер заходится маленькая певчая птица, рвущаяся на волю. Софи, пожалуй, в умении создавать устрашающий эффект оказалась слабее всех.

Молодой человек понимал, что это тот самый момент, когда забаве приходит конец, но девушка медлила, упрямилась, она ждала, что он отступится первым. Не зря гордыня считалась самым тяжким из грехов. Столь непредсказуемая и жестокая, она способна завести туда, откуда нет выхода. Теперь уже действительно было ничего не поделать. Осип наклонил голову и прильнул к губам, чувствуя прикосновение тонкой ткани и тепло по другую сторону. Лишая последней возможности для побега, его большие ладони обхватили фарфоровое личико, которое казалось еще белее из-за шторы. Когда они все же опустились на скованную корсетом талию, аккуратные девичьи пальчики отодвинули завесу между миром видений и явью. Ее щеки раскраснелись, а на губах застыла неожиданно робкая для такой затеи улыбка. Это был ее первый поцелуй, который Осип нагло украл, не боясь быть застигнутым врасплох, но отчего-то Сонечка не чувствовала горечи утраты. Она ощущала лишь азарт и самую толику смущения, заставляющие зажмурить глаза. Когда же она открыла их, никого рядом уже не было. Видение рассеялось, подобно утреннему туману над рекой.

* * *

– Осип Фаворов, не потрудитесь объяснить, с какой целью вы устроили переполох на втором этаже и так жестоко насмеялись в одинаковой степени и над юношами, и над девушками? – Дмитрий тяжко дышал от ярости, его щеки налились кровью от смятения и злости. Теперь он был похож на игрушечного солдатика с вычурно нарумяненным лицом.

– Вы заблуждаетесь, Дмитрий. Не знаю, кто позволил себе подшутить над вами, но Осип уже пятнадцать минут как увиливает от танца со мной. Боюсь, он бы не успел досаждать двум людям в разных местах одновременно. – Незнакомая спасительница появилась из ниоткуда. Если бы не ее весьма остроумные замечания, Осип бы решил, что с этими белокурыми кудрями и светлой лазурью в глазах она похожа на ангела.

– Увиливает, потому что не умеет танцевать. – Упорство Дмитрия взять реванш просто поражало и привлекало к себе слишком много внимания, отнюдь не делая ему чести в этот вечер.

– Да все я умею! Позволите? Не заставлю себя больше ждать. – Осип подал незнакомке руку, и они двинулись к центру залы.

Осип всегда успевал украсть больше, когда сливался с толпой. И теперь молодой человек прикинул, что со светскими развлечениями подобный трюк тоже должен сработать. Он до последнего притворялся знатоком, и, к его удаче, играла быстрая, но не самая сложная по технике полька. Сверхъестественные реакция и скорость помогали повторять движения за окружающими кавалерами. «Классификация карт происходит согласно их масти и достоинству. Чтобы оперировать ими, нужны смекалка и умение блефовать. Будьте аккуратны, Осип, если не имеете ничего из вышеперечисленного, в этом случае вы всегда будете оставаться в дураках», – вспомнилось ему. Между тем белокурая барышня что-то говорила.

– Любезная дама... – он в толк не мог взять, как девушка успевала и красиво излагать свои мысли, и в то же время танцевать, не сбиваясь с ритма, – не назвала своего имени.

– Вы отвратно танцуете и покамест не заслужили его знать.

– Покамест? – Осип был так увлечен повторением последней фигуры, что, когда музыка затихла и он повернулся, рядом уже никого не было. Попасться на уловку, которой сам совсем недавно одурачил несколько человек, было до унизительного смешно. Сладкий выигрыш у зазнавшегося франта бесповоротно омрачился завуалированными нравоучениями незнакомого светского ангела возмездия. «Будто мне Агаты не хватает».

* * *

8 сентября 1916

Моя осенняя хандра чудесным образом была развеяна появлением в нашем обществе нового лица. Осип Фаворов. Ах, как чудесно звучит! Разумеется, пока рано судить о его характере, мы виделись всего раз, но отчего-то мне кажется, что он невероятно интересный молодой человек. Пока все торгуют сигарами, хлебом, газетами, Осип Львович продает не столько материальные блага, сколько духовные. Владелец книжного магазина. Должно быть, он невероятно начитан. Ах, мне не терпится спросить у него, что он думает об английской литературе... Как приятно, когда молодые люди красивы в той же мере, что и умны.

Глава IV

С тех пор как предыдущая владелица книжного магазина скончалась, в доме появилась новая традиция. Осип знал, что в отличие него Агата не особо расстраивается, если ее жертва умирает, так что по утрам за завтраком читал газету «Приазовский край» и, если угадывал, какой из убиенных принадлежал ей, получал небольшое вознаграждение. Это немного помогало примириться с мыслью, что они, сколько бы ни жили вместе, мыслили свое бессмертие по-разному. Маленькие подарки, которые выпрашивал Ося в качестве приза, уверяли в том, что Агата, в конце концов, была не такой уж и злой. Стихотворения же, которые он должен был выучить в случае проигрыша, убеждали в обратном. Этим утром, однако, Осип не спешил с их излюбленным развлечением в ожидании подробного рассказа о прошедшем вечере. Накануне Агата не стала вдаваться в детали, сославшись на усталость.

– Я слышал, ты общалась аж с двумя кавалерами. Что за неожиданная смена настроения? Я думал, у Агаты Львовны «мужланы, которые думают лишь о картах да водке», не в почете.

– Я имела в виду только тебя и твоих друзей, а эти два месье не имеют ничего общего с описанным тобой портретом. Кстати, слышала, ты вновь опозорился?

– Если бы я вырос, как буржуа, в родительском гнезде с кучей учителей, я бы тоже знал, какие там города в этой вашей Франции. Вот возьму и пойду получать образование.

– Обувь не забудь почистить, чтоб ковры их не замарать. Подумать только, целый университет из Варшавы к нам переехал, а ты надумал учиться только после того, как барышня какая-то засмеяла.

– Не какая-то, а Софья Сулова.

– Ах, ну раз Софья Сулова, то, конечно, надо постараться.

– Какая же ты злая, с этими двумя месье будь помягче, а то оба сбегут, только пятки сверкать будут.

– Лишь бы не горели от боли, как у твоей партнерши после фееричной польки.

– В гробу я видал и польку, и мазурку, и болоньезе...

Столовая наполнилась хохотом. Оставлять Осипа при себе стоило хотя бы ради этого. И бесконечной жизни не хватит, чтобы встретить еще одного такого же шута горохового.

– Полонез. Тебе бы в цирке выступать. Не знаю, как у барышень, но у детей клоуны точно в почете.

– Очень смешно. Сама бы попробовала выполнять все эти фигуры, господи прости, будто снова пытаюсь играть в шахматы.

– Вставай. Если закончил с газетой, я могу научить тебя хотя бы азам. Так, чтобы лишний раз не позорился.

Агата прикинула, что полонез он мог повторить и за другими танцующими, а вот вальс с его стремительностью – едва ли. Такие замыслы нуждались в более просторных помещениях, так что они перешли в зал. Ближайшие полчаса Мэрилин, отдыхавшая на окне, одним полуприкрытым глазом наблюдала, как несчастный Осип осваивал танцы. Молодой кавалер кивал после каждого слова своей учительницы, но, когда доходило до дела, оказывалось, что он ничего не понял.

– Ты настолько же широкоплеч, насколько узколоб. Должно быть, это, как ее, компенсация. Ну что сложного? Сначала рисуй квадрат.

– Я не знал, что в бальных книжках что-то рисуют.

– Да ногами, олух. Смотри, шагаешь правой вперед, потом – поворот, и левой назад. – Агата схватила юбку и подняла до коленей, чтобы Осип мог видеть каждое движение.

Казалось, самое страшное позади, но тут они перешли к танцу в паре. Стоило Осипу только подумать о том, куда должна лечь его рука, все тело деревенело и врастало в паркет. Агата, наконец увидев в этих глазах что-то кроме наглости, усмехнулась и подошла ближе сама. Неумелый танцор пытался что-то уточнить, но его партнерша была уже где-то далеко.

В ее голове звучал звонкий смех, и казалось, что воздух наполняется запахом фиалковой воды. Ладони тонули в чужом тепле и нежности, мягкий шорох юбок и скрип паркета заставляли сердце заходиться от страха. Лишь бы их никто не увидел: они не должны были сходиться так близко. Но это было наваждение, Агата опомнилась. Перед ней понуро стоял Осип, который умудрился за последние пару минут отдавить ей ноги. А та девчушка из ее воспоминаний никогда не оступалась...

После нескольких все же вырвавшихся ругательств и одного подзатыльника начало выходить даже сносно. Вскоре они стремительно кружили по залу. Осип, окрыленный победой, забылся и начал вальсировать так быстро, как не смог бы ни один кавалер-человек. Мэрилин уже не поспевала за их движениями: она закрыла и второй глаз, погружаясь в сон, пока проносившиеся мимо хозяева обдували ее ветерком.

Вихрь остановился в середине комнаты. Унесенные танцем, словно осенние листья – ветром, оба забыли о ссорах и дрязгах, так часто случавшихся в этом доме. Осип неловко смахнул невидимую пыль с ее плеча и отвел глаза. Прежде он танцевал один-единственный раз с грубой белокурой незнакомкой, но почему-то был уверен, что обычно мужчины отвлекаются от карт на это занятие только ради своих дам сердца. Стало как-то неловко.

– Может, закончим на сегодня?

– Наконец-то мы в чем-то согласны.

– Где ты научилась танцевать?

– Не твое дело. И насчет Софьи Суловой – если я не ошибаюсь, она дочь пристава. Не морочь девушке голову, все равно ничего путного из этого не выйдет. Не привлекай к нам внимания ее папеньки зазря. – Небрежно сбросив с талии руку молодого вампира, Агата ушла на нижний этаж выбирать книгу, с которой скоротает время до вечера в доме с горгульями. Чтение должно было заглушить то и дело вспыхивающие воспоминания об утраченном.

* * *

В сумраке Агата с Осипом стояли перед трехэтажным домом цвета пыльной розы с белыми барельефами. На них с высоты взирали лики Гермеса, покровителя торговли, летучие мыши, чьи морды походили на искаженные мужские лица, и танцующая девушка в развевающихся греческих одеяниях. Посередине, почти у самой крыши, располагался герб, который стал причиной спора гостей. Осип видел в нем очертания сердца, Агата же возражала, что это две скрещенных под наклоном буквы «А». Танцующая гречанка на доме, в котором располагались бильярдная фабрика, токарный завод и фирма «Авцин П. М. и К», торгующая двигателями дизеля, вопросов, однако, не вызывала. Красота была желанна везде.

Массивная темная деревянная дверь, предназначенная только для владельца дома и снимавших помещения купцов, отворилась, стоило им подойти к ней. Внутри в узком коридоре первым делом в глаза бросилась искусно сделанная напольная плитка со всевозможными узорами, похожая на арабский роскошный ковер. Любезный, но молчаливый швейцар провел их по лестнице наверх. Когда тяжелые двери на третьем этаже отворились, перед глазами прибывших предстала просторная зала с невысоким потолком и приглушенным светом, тем не менее выгодно падающим на несколько бильярдных столов с зеленым сукном. Гостеприимно встретивший их хозяин решил сперва представить гостей своей спутнице. Это оказалась та самая белокурая нимфа, что смело пожелала станцевать с Осипом в Клубе приказчиков.

– Разрешите представить, мадемуазель Надин. Приехала вместе с моим младшим братом из Франции в родные края. Надеюсь, надолго. А это Агата и Осип Фаворовы. – Господин Рац был одет по последней моде в отличный костюм-тройку. Из жилетного кармана выглядывали невероятно красивые часы с гравировкой в виде летучей мыши – Осип за такие был бы готов убить.

– То бишь Надежда. Мы уже знакомы. – Кривая улыбочка Осипа была свидетельством того, что Агате знать подробности не стоит.

– Тогда не стану мешать, – учтиво сказал хозяин. – Агата Львовна, пройдемте, я представлю вас дамам.

Когда Надин и Осип остались вдвоем, девушка с усмешкой заметила:

– Ну хотя бы здесь обошлось без фальши, Осип.

– Не понимаю, отчего вы точите на меня свой милый клык, Наденька? Если вам претит мое внимание, потому что все мысли заняты Юлием Рацем...

Надин подошла чуть ближе и понизила голос, хотя любой желающий со слухом вампира и так смог бы разобрать, о чем они толкуют. В лицо Осипу пахнуло сладким ароматом духов.

– С месье Рацем мы давние друзья. Не судите всех по себе, раз сами распутник, который забавляется с едва знакомыми девушками. К вашему сведению, Дмитрий явно положил на Софи глаз и имеет неплохие шансы.

– Кажется, вы лишь прибавили мне причин добиваться расположения упомянутой вами особы. – Осип галантно взял ее руку и оставил поцелуй в области костяшек, исподлобья глядя, как девушка со светлым ликом святой с каждым мгновением начинает все больше и больше походить на одну из горгулий с фасада здания.

– Что ж, я в вас не сомневалась. – Не совладав с эмоциями, Надин отдернула руку и показательно вытерла ее о юбку. За свою долгую жизнь она повидала много юношей подобного склада характера и была разочарована, но ни капли не удивлена.

– Рассчитываю на то, что вы еще измените свое отношение.

– На вашем месте я бы не делала больших ставок. Хорошего вечера.

– Я люблю надеяться. И вам не скучать.

Надин иронично вздохнула, покачав головой, и присоединилась к женскому обществу. Агата Львовна уже сидела за небольшим круглым столом напротив Жюли, рыжеволосой бестии, устраивавшей эзотерические сеансы при каждой подворачивающейся возможности. Сегодня на ее улице был праздник, ведь в их небольшом кругу появилась еще одна дама, что случается очень редко, – а значит, представилась возможность продемонстрировать свой талант и обзавестись еще одной поклонницей. Агата согласилась на это развлечение только для того, чтобы понять, как коротают время здешние важные особы. На столе оказались валеты всех мастей и пиковый туз.

– Вас ждет уважение в обществе, но ему будет сопутствовать тяжелый период. Я также вижу болезнь дорогого друга. Но кто же может быть этим валетом? – Она взяла в ладонь карточку с изображением кудрявого юноши и сердец. Агата ожидала чего-то более выдающегося. Карточные фокусы Осипа ее забавляли и то больше.

– Какое мне дело? – Она пожала плечами. – Женщинам в моем возрасте уже подобает думать о королях, а друзей особо нет, так что переживать не о чем.

– Уверена, что вы скромничаете, Агата Львовна, протяните вашу руку. – Жюли положила между их ладонями туза пик и поймала взгляд собеседницы.

Резкая вспышка воспоминаний была подобна удару под дых. Перед глазами вновь начали пролетать обрывки прошлой жизни: запах фиалковой воды, золотисто-русые волосы, мягкий атлас белых лент, глаза цвета сухой травы, звонкий смех. «Когда мы поедем в Париж, ma сhérie Agathe, я обязательно возьму тебя с собой».

Агата резко вырвала свою руку из цепкой хватки светской лисы, но при этом продолжала взирать на девушку подчеркнуто холодно, с легкой улыбкой на губах, от которой кровь стыла в жилах.

– Прочь из моей головы. – В светлых глазах гадалки отразился страх. Еще никто не ловил ее на этом трюке и тем более не освобождался по своей воле. – Вы так получаете власть над знатными дамами Ростова? Имейте в виду, меня не обвести вокруг пальца, я пожила на божьем свете побольше вас.

– Вы так просто упоминаете Его имя всуе. – Анна Петровна, стоящая рядом, усмехнулась и разложила веер.

– Вампиры не могут прикасаться лишь к тому, что для них священно. Что мне имя бога, в которого я не верю?

– Вы страшная женщина, Агата Львовна.

Когда Анна Петровна приступила к своему любимому развлечению – выведению людей из себя, Жюли наугад достала из середины колоды случайную карту. «Умная, властная женщина с черными глазами». В своем темном одеянии с закрытой шеей и перчатками, скрывающими руки, Агата и вправду напоминала пиковую даму, с которой учат не забавляться при использовании карт.

– А вы, стало быть... – Неосторожное замечание Агаты прервало появление Юлия, которого она до сих пор на вечере не видела. Сегодня он выглядел слегка иначе. В Клубе приказчиков его туалет был продуман до мелочей, сейчас же волосы были слегка растрепаны, воротник криво подвернут, а шейный платок, завязанный бантом, слегка сбился в сторону.

– Дамы, самое время пожаловать к столу.

Над фарфоровой чашкой с нежной цветочной росписью поднимался молочный пар. Чай из китайской розы своим цветом напоминал кровь, как бы в очередной раз подчеркивая, какого толка общество собралось в этот день за одним столом. Сегодня господин Рац потчевал гостей деликатесами в мизерных, соразмерно способности вампиров переваривать человеческую пищу, порциях. Агата расценила это как традицию здешнего общества, некий элемент, напоминающий об их принадлежности к высшему свету. Кроме того, обостренные сверх меры рецепторы позволяли им ощущать всю возможную палитру вкуса, недоступную смертным. По обрывкам фраз также стало понятно, что среди них очень престижно иметь чужеземного повара, отличившегося в своем мастерстве.

– По какому же поводу господин Рац сегодня собрал нас? – Агата бросила на любопытную Анну Петровну мимолетный взгляд. Ей уже стало ясно, что болтливость этой светской дамы схожа с маслом, которое в избытке все же портит кашу.

– Сегодня я бы хотел в тесном кругу отпраздновать сразу несколько событий, – начал господин Рац. – Совсем недавно к нам вернулся мой дорогой брат. Уж теперь-то все художники города возрадуются. – Послышались смешки: младший Рац славился меценатством и собственными попытками приблизиться к мастодонтам изобразительного искусства. – Кроме того, к нам примкнули новые лица этого города, Осип и Агата Фаворовы. И, наконец, мою инициативу на вчерашнем вечере поддержал пристав Сулов.

– Ах, господин Рац, какой же вы интриган. Ну не томите, скажите же, что вы задумали на этот раз.

– Мое предприятие называется «Общество летучих мышей». Молодые юноши, полные горячей крови, возжелали поддержать полицию в их непростом деле по защите города. Наша скромная ложа возглавит их, чтобы занять новое место в истории Ростова. Это также позволит нам трапезничать ночью без помех, отринув все подозрения наших новых смертных друзей.

– Братец, еще чуть-чуть, и я поверю, что за время моего отсутствия ты преисполнился альтруизма, – усмехнулся Юлий.

– Господин Рац всегда слыл добрым человеком и мудрым предводителем, – затараторила Анна Петровна. Агате скулы сводило от столь неприкрытой лести. Переведя взгляд на Осипа, она обнаружила, что его взгляд и мысли устремлены целиком и полностью к декольте Анны Петровны. Агата скривилась от отвращения и тут же различила среди звона посуды приглушенный смешок Юлия, следившего за ней целый вечер.

– Попробуйте варенье, Агата Львовна, – предложил он, подходя ближе.

Агата недоверчиво наполнила ложку. Стоило лишь поднести ее к губам, как в нос ударил крепкий запах роз, какой источает качественное эфирное масло. На вкус тоже оказалось весьма недурно. В первый и последний раз за вечер она улыбнулась искренне.

Слуги внесли на подносах резные рюмки на тонких ножках, наполненные кровью.

– Что ж, за расцвет новой эры! Да будут наши кубки всегда полны! – провозгласил тост хозяин.

Послышался звон хрусталя, салютующий благополучию их вида. Это был завершающий аккорд застолья, после которого мужчины приступили к бильярду. Осип знал правила игры, и у него за плечами даже было несколько побед. Куда сильнее его волновал контингент. До ужина он успел познакомиться с некоторыми серьезными мужами из мира торговли. Сам же Осип, к своему стыду, о продаже книг и выручке с нее знал мало – всем заправляла Агата. Как выражаться в изысканном высшем свете, он тем более не знал. Руки, в которых так неуверенно лежал кий, потели. Шары из слоновой кости даже в полумраке зловеще сверкали подобно глазам какого-то чудовища.

– Сукин ты сын, Юлий. – Господин Рац уже пожалел, что решил играть за одним столом с братом. От кого-кого, а от Юлия принимать поражение было выше его сил.

– Да оставь ты нашу мать в покое. Бедная перевернулась за эти годы в гробу уже раз сто.

Хотя кто знает... Может, первые мужчины Ростова во время игры не сильно-то и отличались от тех, чью кровь Осип пил в кабаках. Да и от него с друзьями тоже.

* * *

Проведя два вечера подряд в шумном обществе, Надин все еще чувствовала пустоту. Может, оттого ее мысли вновь и вновь возвращались к тому новому, что несколько нарушило привычные порядки. Осип казался ей всего лишь болваном, которому крайне повезло родиться красивым, Агата же была куда интереснее. Будучи одной из десятков женщин-вампиров, она обладала таким ореолом загадочности, что Жюли и ее расклады, подозрительно точно описывающие прошлое и мысли о будущем, и рядом не стояли. Надин даже было подумала заручиться дружбой книгопродавщицы, но пока особо не заметила взаимного интереса. Агата Львовна большую часть времени смотрела куда-то перед собой, будто бы болезненно размышляя над чем-то. «Жюли стоило извиниться – должно быть, эта курица затронула раны, которые не следовало бередить». Когда-то Надин и сама стала жертвой несостоявшейся гадалки: так, по крайней мере, женская часть общества узнала о том, что ей изменял убиенный муж. Прошлое же Агаты осталось для всех туманным, и вместо былых горестей гвоздем программы стала ее удивительная способность противостоять чужому влиянию.

Размышляя о новой знакомой, Надин сама не заметила, как в очередной раз оказалась у двери Александро-Невской церкви на Новобазарной площади. Агата Львовна была права, когда говорила о том, что для вампира опасно лишь то, что он считает святым. Надин до обращения была взбалмошной барышней, которая вместо того, чтобы слушать проповеди и читать вместе со всеми молитвы, строила глазки мальчикам и передавала любовные записки. Иногда девушка думала, что это и было причиной той ситуации, в которой она в итоге оказалась. Была ли одинокая жизнь без конца и края небесной карой или все дело состояло лишь в совпадении случайностей, но ответ она хотела узнать от наместника того, от кого навсегда была отречена. Подобно грузному орлану-белохвосту среди стайки простых сизарей, Александро-Невская церковь царственно возвышалась над остальными зданиями города, вздымая свою необъятную грудь.

Врата в вотчину Бога были давным-давно закрыты: время работы святой обители на сегодня закончилось, – а поднимать шум и привлекать внимание, которым Надин уже с лихвой пресытилась, не хотелось. Быстро сбежав по ступенькам с крыльца, девушка взяла немного правее, оглянулась по сторонам, нет ли в ночи трезвых зевак, и, слегка приподняв юбку, чтобы видеть туфельки, сделала шаг вперед. Вернее было бы даже сказать вверх. Каблучки глухо цокали о каменную стену, пока девушка поднималась все выше и выше, обдуваемая легким вечерним ветром, не смеющим потревожить покой бронзовых колоколов.

– Отчего ты здесь? Все звонари давно спят, – тихо спросила она.

Молодой человек вышел из тени и приблизился. В свете луны между ними виделось некое сходство: оба белокурые, со светлыми глазами.

– Но, ангел Божий, я не звонарь.

Юный семинарист видел ее не впервые. Однажды Надин пришла в церковь, уловив чутким слухом тихое чистое пение в то время, когда всем служителям было бы впору спать. В игре, как и в чертах лица юноши, было столько чувственности, что вампирша не смогла устоять перед первородным искушением. К тому же кто, если не тот, кто стремится говорить от лица Бога, разрешит ее спор с этим миром. С тех пор начались их ночные свидания на колокольне, в ходе которых Илия, веривший в то, что сам посланник Господа спустился, чтобы проверить его стойкость и веру, проповедовал свет, любовь и покорность.

– Может быть, но ты все еще семинарист.

– Это так. Мой ангел, не кори меня за то, что я хотел узреть твое сияние вновь.

Надин находила его забавным и время от времени посещала перед тем, как отправиться на вечернюю трапезу. Он, конечно, не падал ниц, потому что Библия не велела поклоняться посланникам Бога, но выказывал ей столько уважения, сколько она целую вечность не видела от других мужчин. Девушка любила слушать, как юноша восторженно говорил о своей любви к Всевышнему, и ей бесконечно льстило, что он невольно ищет Его следы в ней, не зная, что стоит напротив Дьявола, только и ждущего, когда же человеческая природа победит вечный дух и приравняет юношу ко всем остальным в похоти и бесславии.

– Но как же правила, законы? Разве лица духовные не должны чтить распорядки бдительнее, чем кто-либо? – спросила она с легкой улыбкой.

– Любы́ и́скреннему зла́ не твори́тъ: исполне́нiе у́бо зако́на любы́ е́сть^[8].

– И что же это должно значить?

– Нет порядка выше, чем любовь. Из нее все исходит и к ней возвращается. Я думал о тебе и слышал твой внутренний зов. Как я мог оставить его без внимания? Пред каждым существом мы должны иметь священный долг любви, чтобы почитать ближнего, как себя.

– Но что же твой Бог говорит о далеких? Как ты уже ранее заметил, я не человек. И ты не можешь воздавать мне молитвы, поскольку это преступление против Него. Я не сотворена по Его подобию, я не Его дитя в отличие от тебя.

– Но, ангел, ты ведь Его посланник, как и я, ты неустанно несешь Его волю. И даже сейчас наставляешь меня на Его защиту. Мы никогда не будем едины по природе, но это ничего, мы близки в нашем деле.

– Значит, ты любил бы меня, как любишь Его детей, даже если бы во мне не было ничего от Его силы?

– Как и всех прочих, – слегка растерянно ответил юноша.

– Так и быть. Этот бой за тобой. Посмотри со мной еще на звезды, и я благословлю тебя на сон.

Илия обратил свой взор вверх. Искал ли он там звезду, что сияла так же ярко, как Вифлеемская в Рождество Христово, дерзнул ли искать Его самого, но Надин ясно почувствовала, что в тот момент юноша был где-то далеко, где-то, куда ей уже никогда не отправиться. В эту ночь Бог победил в борьбе за его любовь, и девушка, пообещав себе взять реванш, оставила невесомый поцелуй на холодной щеке и исчезла в темноте.

* * *

Надин была не одинока в своих ночных изысканиях. Осип, мысленно благословив себя видом танцующей гречанки на доме с горгульями, решил не идти домой сразу и, проводив Агату, двинулся навстречу своей судьбе. Он узнал, где живет семейство Суловых, и теперь оставалось лишь понадеяться на покровительство госпожи Удачи. Перепрыгнув через забор, как часто делал, обворовывая яблочные и грушевые сады, он прошел мимо высоких кустов шиповника с его карминовыми ягодами так бесшумно, что не разбудил ни одного из трех сторожевых псов. Прикинув, что самое дорогое прячут как можно дальше, он обошел дом и прикрыл глаза, вдыхая ночной воздух. Учуяв ноты жасмина, Осип забрался на крышу крыльца и аккуратно, по выступу между двумя этажами, двинулся к нужному окну. Девушка расчесывала волосы, ставшие от ношения косы волнистыми. В зеркале отражался ее подсвеченный теплым светом лик, и томные ореховые глаза, что с каждым мгновением начинали моргать все медленнее и медленнее, неожиданно распахнулись в испуге. Что-то мелькнуло за окном, а затем послышался легкий стук: Осип боялся перебудить весь дом и касался стекла лишь согнутым указательным пальцем. Софи прислушалась к сонной тишине дома, накинула халат и лишь после подбежала отворять окно.

– Я знал, что вы не спите, ведь призраки не дремлют.

– Что вы здесь делаете в такой час? И, ради всего святого, не смотрите на меня, когда я в таком виде.

– Как же возможно, когда я уже здесь?

– Сядьте на подоконник лицом на улицу. – Осип послушался. Теперь его ноги болтались в воздухе. Она устроилась слева, но спиной к нему, оставаясь за стеклом в темноте комнаты.

– Отчего вас зовут Софи?

– Стало быть, оттого что это мое имя. – Ее откровенно раздражала не столько выходка молодого человека, сколько наглость, с которой ему все сходит с рук.

– А звучит так чуждо, то ли дело Сонечка. – Даже не оглядываясь, Осип чувствовал, что ее щеки зарделись. – Сонечка Сулова, ну как ладно, а? Не дуйтесь, не обижайте дорогого гостя.

– Прекратите, Ося. Вас не ждали в такой час.

– Скажите же, совсем другое дело.

– Учтите, это едва ли что-то меняет меж нами. Вы так обходительны со мной, лишь когда света нет и мы одни. В Клубе приказчиков вы танцевали с другой дамой, после того как со мной... были в той комнате.

– Кавалеру не пристало отказывать, когда... – Она не дала ему договорить. Пока Осип сидел на ее подоконнике, Софья не могла проиграть.

– Однако ж это совсем другое. Вам меня не одурачить. Я знаю, что вы танцевали только с Надин.

– А в следующий раз буду танцевать только с Сонечкой. Хотите? И полонез, и польку, и даже вальс. Только пообещайте мне весь вечер.

– Это будет затруднительно. Дмитрий всегда со мной танцует вальс, он вряд ли будет доволен.

– Дмитрия здесь нет. Часом опоздал, годом не наверстаешь. Ему следовало предложить вам раньше.

– Ему не хватило бы бесстыдства просить о подобном.

– Значит, Дмитрий как жених будет победнее меня. А теперь, пока мы не разбудили вашего папеньку, поцелуйте меня, и я перестану вас тревожить.

– Не дождетесь. Вы и так выторговали сегодня у меня целый вечер танцев.

– Как пожелаете, Сонечка.

Девушка была уверена, что он станет препираться и наконец получит желаемое. Теперь с ее губ сорвался вздох легкого разочарования.

– Выпрошу в следующий раз. – Осип спрыгнул вниз, будто это был не второй этаж. Девушка перевесилась через подоконник. В темноте сверкнула победная улыбка соблазнителя. До чего же Сонечка была хороша в ночной полупрозрачной сорочке!

Глава V

Агата в этот день была полна сил. Как всегда, встав ни свет ни заря, она чинно прохаживалась вдоль книжных стеллажей, иногда невесомо касаясь пальцами корешков. В ее плане со становлением вхожей в высший свет все шло так гладко, что вконец становилось даже тревожно, но, стоя в утреннем рассеянном свете, льющемся из витринных окон ее магазина, и вдыхая запах новых книг, смешанный с ароматом деревянных полок, она наконец-то опускала напряженные плечи и думала лишь о том, каким чтивом будет наслаждаться, пока нет покупателей. Осип, недавно загоревшийся идеей освоить ремесло, которым уже славится в городе, понуро сидел и учился пользоваться счетами, которые своими черными и белыми костяшками, как назло, навевали мысли о нардах, темной ночи на светлом подоконнике Сонечки Суловой и утраченной на этот день свободе. Сдавшись, он переключился на «Приазовский край», в выпуске которого число жертв уличных нападений превышало все старые показатели. Даже играть с Агатой особо не было смысла: среди такого количества народа угадать, кто мог пострадать именно от ее клыков, становилось невозможно. А ведь она к тому же чаще всего проявляет милосердие и не потворствует душегубству.

– Чем так воняет? Твоя любимая Маруся решила добавить магазину фирменный аромат?

– Сам ты воняешь. Кухарка варенье из калины варит. Дура набитая, кто же занимается этим в будний день.

Агата вздохнула, и в этом вздохе было больше разочарования, чем раздражения. По своей натуре она была скорее нервной, чем вспыльчивой, к удаче остальных домочадцев, но то, что ждало ее в кухне, было просто выше ее сил.

– Баламошка^[9] ты этакая! У нее варенье горит, а она сидит, в окне что-то разглядывает. – Агата быстро схватила кухонное полотенце и, обхватив им небольшую миску, убрала варево с огня. – И пену ты ни черта не сняла. – Нагревшаяся от посудины ткань полетела провинившейся кухарке в лицо. – Печная ездова!^[10] Тебе за что деньги платят?

– Извините, хозяйка. И где вы так научились на кухне управляться? – В качестве ответа на незатейливый комплимент нерадивая работница получила лишь суровый взгляд.

– Ты разжалована. Пошла вон! – Крик Агаты был слышен даже на улице. Кухарка, выбегавшая из магазина, улыбнулась на прощание Осипу как-то слишком радостно: она давно заметила странности молодой девушки, которая слишком хороша в любых делах, касающихся хозяйства и торговли, в своем-то нежном возрасте. Еще эти плотные шторы и закрытые тканью зеркала... В общем, чертовщина, к которой никто из простых работящих людей иметь отношения не хотел.

Агата, о которой так долго размышляла ее теперь уже бывшая кухарка, сокрушалась о той мороке, которую навлек на нее собственный порыв. В очередной раз искать новую работницу не хотелось, тем более что теперь, когда их фамилия на слуху, требовалось найти кого-то надежного, чтобы держать при себе так долго, насколько это возможно. Нельзя было допустить слухов о тирании, царящей на втором этаже книжного магазина. Убрав руку, которой она нервно терла лоб, девушка случайно обратила внимание на блики, которые отбрасывала резная стеклянная дверная ручка. Осколки света, испещрявшие деревянную дверь, напоминали те, что раскидывал на поверхности стола граненый стакан, которым ее мама вырезала круги из теста для вареников. Отчего-то Агате казалось, что тогда отсветы были будто бы ярче и скорее больше схожи с капельками радуги. Когда она была девчушкой, ей нравилось наблюдать за ними, пока мама, от которой всегда пахло свежей выпечкой и молоком, не скажет мести пол. На минуту она почувствовала жар русской печи, увидела пар, клубящийся над кашей, и услышала родной голос, который теперь, искаженный годами жизни и смерти, едва ли мог быть повторен в ее усталом сознании точно. Агата задержалась еще немного, повторяя свою любимую детскую забаву: играть с тенью от рук, которая поглощала любые блики и даже маленькую радугу, – затем вспомнила, как забавлялась с хозяйскими котами, пуская их в охоту на солнечного зайчика от осколка старого стекла, и меланхолично спустилась обратно к Осипу, побыстрее вырывая себя из плена памяти.

– Глупый Осип наговаривал на мою кошечку... мою ватрушечку... мою маленькую булочку с повидлом. – Похвалы прерывались лишь на поцелуи в пушистый лоб, между двумя острыми ушами с кисточками, напоминавшими подрагивающие крылья бабочки.

Кошка на руках довольно мурчала и, чтобы устроиться поудобнее, подтягивалась вверх, цепляясь когтями за ткань на лопатках. Это маленькое создание столь безраздельно владело любовью Агаты, что ей прощались и шерсть, и затяжки, остающиеся на одежде. В конце концов, следить за состоянием вещей было обязанностью Вари, а Мэрилин была украшением дома и жизни книгопродавщицы, с чем справлялась отменно. Слишком увлеченная разговором с кошкой, Агата, с подачи придержавшего при себе приветствия Осипа, не заметила, как в магазине появился Юлий Рац.

– Надо же, думал, тут только книги водятся, а у вас, судя по запахам, еще и patisserie^[11]. – Девушка на мгновение застыла, вперив удивленный взгляд в пришедшего. Вернув самообладание, она, преисполненная напускного спокойствия, аккуратно опустила уже брыкающуюся из-за появления чужого кошку на пол и сдула с лица налипшую шерсть. Послышался скрежет когтей о плитку, Мэрилин удрала.

– Доброе утро, господин Рац. Решили приобрести книгу? – Агата приблизилась к входу и потеснила чуть не свалившегося со стула Осипа.

– Приветствую, Агата, Осип. К чему же так официально? Деловой тон, несомненно, вам к лицу, но я и так начинаю чувствовать себя слишком значимой персоной в этом городе. – Он снял шляпу, оставил ее на вешалке у дверей и подошел к прилавку. – Захотелось почитать Ронсара.

– Боюсь, ничего на французском, не считая отдельных эпизодов в «Войне и мире», на данный момент у нас нет. Только переводы. – Не то чтобы она была совсем не рада его видеть, но ее навыки светского общения были отточены не до совершенства, к тому же Агата не совсем понимала, насколько подобная дружба и общение вообще приемлемы. Она жила так долго, что застала времена, когда разговор девушки с мужчиной тет-а-тет мог обернуться вынужденным браком. Поэтому теперь Агата не знала, как вести себя, а Осип, как нарочно, не вмешивался в разговор.

– Жаль, конечно. – Грустил молодой мужчина, однако, недолго. Как всегда, одетый с иголочки, он в своем светлом кремовом костюме-тройке напоминал картинку из газеты. Волны светло-золотистых волос почти достигали плеч. Агата подумала, что во Франции он, скорее всего, стягивал их атласной лентой. – Вы будете присутствовать на скачках? Недавно в «Спортивной газете» написали, что донские лошади хорошо показали себя на фронте. После такой высокой оценки мероприятие должно быть грандиознее, чем обычно.

– Бедные лошади. Какое это, должно быть, мучение – погибать в войнах, которые развязали люди. Что бы вы хотели почитать вместо Ронсара?

– Будет ли что-нибудь из Андре Жида? – Агата наконец оторвала взгляд от столешницы. Ее щеки слегка порозовели при упоминании французского писателя с весьма, на ее вкус, экстравагантными произведениями и взглядами на жизнь.

– Что бы вы ни искали, господин Рац, здесь этого, боюсь, не найдется.

– Это печально. Тогда все же надеюсь увидеть вас на скачках. Мой старший брат обожает делать ставки, и весь купеческий свет будет. Приходите обязательно.

Осип, нагревший уши чужим разговором, решил наконец удалиться вслед за Мэрилин, которая в свои лета все еще любила носиться по дому, подобно лошади. Войдя в спальню Агаты, он обнаружил кошку на кровати, намывающей свой бок. Длинная шерсть, цепляясь за шершавый язык, еле отставала от него, и, влажная, топорщилась, и отдавала ни с чем не сравнимым запахом. Осип, посмеиваясь, специально, словно гребнем, прошелся пальцами по только что намытому телу. Мэрилин недовольно взглянула на него всего на мгновение, прежде чем начать остервенело вымывать то, что он так нагло испачкал своим прикосновением. Молодой человек так и сидел рядом, трогая кошачьи лапы, когда его отвлек блеск чего-то на тумбочке.

То, что Осип говорил Сеньке, было, несомненно, правдой – у Агаты он ничего украсть бы не посмел, а вот полюбопытствовать мог. Прислушавшись и не почувствовав угрозы в коридоре, он тихо пересел поближе к изголовью и взял доселе невиданное украшение. На цепочке висел медальон. Зоркий взгляд вора сразу же обнаружил у одного края шарнирное соединение, свидетельствовавшее о том, что в украшении можно что-то хранить. Решив, что ничего страшного не произойдет, Осип все же открыл его и увидел фотографию молодой девушки со светлыми глазами, чья шея была вся увешана жемчугами. Ничего общего между Агатой и изображением он не находил, а спрашивать что-либо не было смысла: его названая сестра особо не распространялась о том, как жила до того, как стала вампиром, да и то, что было после, тоже оставалось лишь туманными домыслами самого Осипа. Признаваться в своем маленьком преступлении и получать наказание понапрасну охоты не было. Тем более любопытство могло и не стоить приза – в конце концов, что, если это просто очередное оставшееся в доме украшение предыдущей владелицы? Молодой человек поспешил вернуться вниз, но младшего господина Раца не застал.

* * *

С наступлением вечера Осип все чаще пропускал слова Агаты мимо ушей, задумчиво смотрел в одну точку и ломал ногти, за что получал по рукам. Настал вечер первого патрулирования «Общества летучих мышей». С одной стороны, было приятно думать о том, что наконец-то появилась возможность завести дружбу с кем-то, кто похож на них. При всей теплоте, что он чувствовал к Сеньке, отводить глаза и беспрестанно врать становилось все сложнее и сложнее. Обращение в вампира стало ножом, который давно вонзился в их отношения и с каждой недомолвкой проворачивался снова и снова, не оставляя ничего, кроме беспомощного созерцания утекающего сквозь рану доверия. С другой стороны, становиться частью чего-то, подозрительно смахивающего на масонскую ложу с соответствующей публикой, было слишком уж волнительно. Куда ему, сироте, до бравых купцов Ростова? Про тех из них, кто наделен вечной жизнью, и вовсе иной раз думать было страшно.

– Богатство и любовь – ничто против вечности, Осип. Однажды ты тоже обрастешь капиталом, любовницами и прочими радостями жизни, которые обезличат тебя в их рядах, – сказала Агата, видя его задумчивость.

– А чем ты будешь заниматься?

– Ограничусь богатством.

– Я про сегодня, а не про безрадостный остаток существования.

– Ужинать, что же еще? Дамы будут в той части города, которую отдали на патрулирование Обществу, чтобы не сталкиваться с полицией. Надеюсь, ни с кем не встречусь лишний раз. Больно нужны такие сердечные подруги. – Про себя Осип подумал, что, должно быть, вредная блондинка Надин тоже поучаствует в «патрулировании». Грела лишь мысль, что, видимо, сближаться с ней Агата не планировала. Таких коалиций он бы просто не смог вынести.

Как бы то ни было, время вспять повернуть нельзя. И вот Осип уже стоял у дома с горгульями, и танцующая гречанка благословляла его пережить ночь без лишних приключений. Здесь уже собралась небольшая толпа крепких молодых людей, должно быть, студентов, среди которых вампиры выглядели потешно. Многие из них были купцами или даже представителями дворянства и, несмотря на то что не кичились своим положением и говорили на равных, выделялись вычурной аккуратностью в наряде. Осип занимал скорее промежуточное положение, но был растерян, чувствуя себя чужим и среди одних, и среди других. Вечер в Клубе приказчиков слегка пошатнул его уверенность в своей способности находить друзей везде, куда бы ни пошел. С дамами высшего света тоже выходило нескладно. Создавалось впечатление, что, приблизив к себе одну, ты неотвратимо обращаешь на себя гнев другой. Осип так крепко задумался о трудностях общения и о девушках, что не заметил, как вылезший клык царапнул губу, по подбородку потекла одинокая рубиновая капля самого желанного для вампиров вина.

– Осип Львович, ужели вы проголодались? – На плечо опустилась крепкая мужская рука. Осип обратил внимание на Рубена Ивановича еще на вечере, проведенном за бильярдом. Вампир выглядел ненамного старше его самого и обладал черной густой шевелюрой, в которую неожиданно затесались несколько белоснежных, рано приобретенных седых волос, и глазами, которые на свету были цвета меди, а в темноте казались похожими на гранатные зернышки. Сейчас же он улыбался Осипу явно в предвкушении ужина.

– Я вижу, Рубен Иванович, вы тоже не можете дождаться.

– А как иначе? Нет жажды священнее, чем жажда правосудия. Идемте, не стойте особняком, скоро прибудет пристав Сулов раздавать указания.

– Не слышу трепета в вашем голосе.

– Да чего уж тут. Ростов в этом плане воистину уникальное место. Люди захотели – без разрешения властей дома себе понастроили, захотели – вышли на улицу преступников ловить. Город свободы ни дать ни взять.

– Ну уж мы сегодня возьмем все, что причитается. – Господин Рац улыбнулся и кивнул подошедшим молодым вампирам.

Вскоре приехал Николай Сулов с небольшим количеством полицейских и картой города, разделенного на секторы. Осип было думал, что на каждую часть придется равное количество патрулирующих, но пристав распределил членов Общества по принципу уровня преступности и отметил особо опасные места. Молодой человек изо всех сил старался быть серьезным и даже сводил брови к переносице, чтобы придать облику более задумчивый вид: не хотелось ударить в грязь лицом перед папенькой Сонечки. Тем не менее вся эта история его трогала мало. Подвернется негодяй – он его приструнит, конечно, но лишняя возня с аккуратностью и необходимостью доставлять свой ужин в участок удручала.

Наконец патрулирование началось. Осипу повезло быстро отвязаться от приставленного к нему в пару студента. Эти переулки Ося знал получше многих, и у него всегда выходило улизнуть здесь незамеченным и от полиции, и от недругов, и от навязчивых подруг. Фонари мягко освещали улицы, подсказывая ему дорогу, в спину дул попутный ветер, и вообще госпожа Удача была вполне себе к нему добра. Ростов, с его разбоями, пьяными драками и воровством, был колыбелью для тех, кто привык жить в тени и при жизни, и после нее. Последние пока особо настораживали, поэтому, услышав приглушенные крики, Осип не удивился тому, что виной беспорядка являлся его сородич.

Так странно, но, примыкая к бесславному роду вампиров, он все еще не мог смотреть со стороны на то, как орудуют остальные. Агата хотя бы справлялась с механической точностью, без лишних эмоций, слов и прочего. Чаще всего при нем она сначала лишала жертву чувств, дабы избавить себя от брыканий и шума, которые бы привлекли ненужное внимание. Агата делилась с ним. В общем и целом, он считал ее скорее доброй, родной.

Лицо, которое сейчас повернулось на звук шагов, ехидно усмехалось и подмигивало ему, пока жертва, распластанная на стене, словно какое-то жалкое насекомое, пришпиленное злобным ученым, тихо молила о помощи. Осип остолбенел, словно это из него вытянули весь жизненный сок. Вмешиваться было бы очень неосмотрительно – с этими господами он не был знаком, но и просто пройти мимо чьих-то мучений оказалось тяжело.

– Любезнейший, присоединитесь?

– Нет, спасибо, приятного аппетита. – Осип быстро развернулся на пятках и удрал. Хотелось убраться как можно дальше от этой картины, от чвакающего, причмокивающего звука, от вида крови, испачкавшей рот хорошо одетого мужчины, походившего сейчас на двухлетнего ребенка, измазанного любимым повидлом. Пахло так сладко, так маняще, что сводило скулы, а во рту скапливалась слюна. Теперь Осип был мучим голодом и желанием наподдать самому себе.

Он пытался собраться с мыслями после увиденного. «Раз человек был так жестоко схвачен, значит, преступил закон. Вампир сошлется на сопротивление при аресте. К тому же задержанный, может, и потрепанный, но все же живой». Все так логически складывалось в одну цепочку, но отчего-то на душе было гадко, и какая-то внутренняя чуйка подсказывала, что здесь не без ржавого звена. Вот только где? Что именно с глухим звяканьем распадется в чьих-то руках? Что поцарапает и станет зачином болезни? Он не заметил, как остановился перед местом, в котором провел большую часть своего не всегда радостного смертного существования. Приют, невысокое здание из кирпича, в котором с запахом железа ассоциировались лишь ключи да решетки на окнах, выглядел так же уныло, как и в день, когда Осип без фамилии его покинул. Только раньше из взрослых никто по темноте во дворе не бегал.

– Сенька, ты, что ли? – Его друг стремительно приблизился к ограде, перекинул через нее пустой мешок и последовал за ним, цепляясь за балясины.

– Ося? Чего это франт в хлев пожаловал? Где родился, там и пригодился? – Он отряхнул руки и сложил мешок, в котором, скорее всего, принес хлеб для обитателей учреждения. Сенька занимался этим с момента, как покинул приют, мнил себя благодетелем. Осип же был уверен, что это просто способ снять с себя часть вины за кражи. Если поделился с друзьями по несчастью, получается, что и плохим человеком ты не был.

– Будет тебе. – Осип оглянулся по сторонам, нет ли поблизости кого из патруля. – Сенька, тут такое дело, шел бы ты спать домой. Нынче ночью неспокойно на улицах.

– Чего это ты темнишь?

– Осип Львович, столкнулись со знакомым? – произнес за спиной мужской голос. Что-то внутри Осипа Львовича в этот момент надорвалось. Он не успел. Сердце, бешено колотившееся с момента встречи с тем вампиром и его жертвой, теперь и вовсе норовило пробиться через ребра.

– Позвольте представить, Рубен Иванович. А это Арсений Никифорович.

В темноте всего на одно мгновение, словно две тлеющие искорки, блеснули глаза. Осип в смятении смотрел на Рубена Ивановича. Человеком тот ему показался простым в обращении: был учтив, много смеялся и курил папиросы «Асмолова и К». А вот каким он был вампиром, один черт знает. Оттого сердце Осипа в страхе и недоверии забилось еще немного быстрее.

– Чего ж ты не зовешь своего друга к нам? Помощь городу лишней не бывает. – «Как и еда», – подумал Осип, но вслух, конечно же, не сказал.

– Обязательно обсужу с ним наше небольшое богоугодное Общество.

Рубен Иванович рассмеялся: он считал Осипа уморительным и догадывался, что на самом деле книжным магазином единолично заправляет его старшая сестра.

– То-то же. Осип, ты надолго от патрулирования не отлынивай, а то твоей Сонечке Суловой все расскажу. – Было что-то зловещее в этой ухмылке или нет, Осип не знал. Да и не очень-то и хотел. Теперь его мучило единственное желание – убраться вместе с Сенькой подальше и молить всю Троицу, чтобы Рубен забыл про существование его друга детства, прельщенный ужином, и не стал ни с кем обсуждать эту встречу. – Было очень интересно познакомиться, Арсений Никифорович, может, как-нибудь сыграем вместе в бильярд. Не буду вам мешать.

С этим Рубен Иванович откланялся.

– Общество, говоришь? – Стоило Осипу расслабиться лишь на мгновение, как его ждал очередной удар судьбы.

– Тут не о чем говорить, правда. Тебе лучше не ввязываться в эту авантюру. Шальная пуля та еще дура.

– Конечно, она же не задевает тех, кто одет с иголочки.

– Да дело не в этом, Сенька. Так в люди не выбьешься, только пострадаешь почем зря. Видел этого господина? Все у них с ужимками, с ухмылками, никогда не знаешь, откуда прилетит.

– Мог бы не выдумывать небылицы и сказать прямо, что стесняешься друга без роду без племени. У самого-то что настоящего осталось? Ни отчества, ни фамилии. Я все думал, почему ты такой странный, случилось чего, а ты просто буржуем стал. Тьфу на тебя. – И Сенька ушел, оставляя голодного и растерянного Осипа в темном переулке. А ведь тот был уверен, что у него ничего не получается только с дамами.

Глава VI

В эту ночь, полную событий, Софья Сулова наслаждалась обществом в доме Меркуловых. Папенька берег свою дочь как зеницу ока и в ночь патрулирования не мог оставить дома в одиночестве, так что по пути завез к ее друзьям, Дмитрию и Сусанне. Долгая дружба с этой благородной семьей вселяла уверенность в сохранности драгоценной Софи. Более того, пусть пока это и не придавалось огласке, почти каждый был уверен: Николай Сулов и Яков Меркулов давно договорились о союзе своих детей и лишь ждали наиболее удачного момента для венчания. Стоило же спросить о данных слухах самих виновников, как Дмитрий загадочно улыбался, а Софья отводила взгляд.

– Что вы думаете о новоявленном «Обществе летучих мышей»? – Дмитрий покручивал в ладони изысканный граненый бокал с узваром, напоминавшим своим цветом коньяк. В этой маленькой компании еще с детства закрепился обычай: стоило взрослым уйти, маленькие господа и дамы заводили великосветские разговоры за бокалами с компотом.

– Название у них, конечно, наимилейшее. Непонятно, кто страшнее, городские пьяницы, устраивающие беспорядки, или эти ночные создания, в честь которых себя назвали студенты. – Софья находила создание нового общества неким светом в непроглядной тьме заурядной ростовской жизни. Девушка уже предвкушала допрос, который сразу же устроит в коляске своему отцу-приставу, но излишнюю заинтересованность показывать друзьям стеснялась. Дмитрий, поди, еще и посмеется над ней.

– Меня интересует другое: когда же эти молодые люди будут учиться и отдыхать, если по ночам станут выполнять обязательства полиции? Не дай бог, сейчас по темноте лазят будущие врачи – а потом читаешь в газете, что ничего лучше ампутации придумать никто не может. – Жорж не понаслышке знал, как тяжел удел тех, кто принес клятву Гиппократа. – Если они хотят послужить обществу, пускай лучше отправляются на фронт. От того, что они будут просто подавать бинты, и то проку больше.

Никто возразить ему не смел: все знали, что сам Жорж порывался уехать на передовую, но отец не пустил.

– Те, кто принимает в этом участие, проявляют свою гражданскую позицию и показывают, что судьба города им небезразлична. Можем ли мы их винить в том, что они решили сделать хоть что-то? – Все глаза теперь были прикованы к Сусанне. Девушка редко высказывалась по поводу чего-то, не касавшегося новой моды, светских сплетен, а уж темы, как-то касавшейся войны и любого рода насилия, и вовсе старалась избегать – и вот неожиданно произнесла такую пылкую речь.

– Сестра, иногда лучше промолчать. Какое у тебя может быть мнение на сей счет? Или вычитала что-то этакое опять в своих книгах? Не дай бог, я опять эту чертовщину у тебя в руках увижу.

– Это была не чертовщина, а «Барышня-крестьянка» Александра Сергеевича Пушкина. А ты непроходимый тупица!

Присутствующие зрители не сдержали смеха. В этом доме, стоило старшим Меркуловым отлучиться, вечно показывали один и тот же жанр: трагикомедию с братом и сестрой в главных ролях.

– Очередная глупая сцена не делает тебе чести! Расскажу, как ты вела себя сегодня, маменька и в театр тебя перестанет с собой брать!

– Поскорее бы выйти замуж и забыть, как выглядит твое лицо.

– Не думаю, что ты со своими данными можешь претендовать на столичного франта. Далеко не уедешь. – Они сидели в креслах напротив друг друга и перекидывались оскорблениями, словно мячом в модной английской забаве, которую звали теннисом. Трибуна, длинный итальянский диван сбоку, был готов рукоплескать, но бархатный занавес не спешил закрываться.

– Да если бы вы не крутились вокруг меня каждый вечер с танцами, я бы давно была обручена.

– Если бы мы не крутились вокруг тебя каждый вечер, ты давно попала бы в какую-нибудь неприятную историю.

– Кто-нибудь идет на предстоящие скачки? – Софи решила сменить тему, так как все эти препирательства были не новы и откровенно скучны.

Все присутствующие ответили односложно. Как ни странно, у всех в этот день были дела. Сусанна глядела на пока еще ни разу в этом сезоне не топленный камин, вероятно про себя проклиная брата. Дмитрий крутил фамильный перстень на пальце, также мысленно пребывая где-то в другом месте. Жорж просто читал газету.

– Может, сыграем в прятки? – Предложение Софи было неожиданным и приятным, сестра и брат уже не могли даже дышать одним воздухом, так что ни у кого не было желания более препираться, выбирая развлечение на остаток вечера.

– Проигравший, как всегда, должен желание. – Стоило Дмитрию договорить, как друзья хором выкрикнули: «Чур, не я», оставляя младшего Меркулова водить.

Сусанна вскочила с кресла, пока Дмитрий еще возмущался и отказывался от уготованной ему роли, лишь бы удалиться из залы побыстрее. Они с братом и раньше часто бывали в разладе, но в последнее время ей все больше начинало казаться, что он терпеть ее не может, а прямо сказать честь не позволяет. Дмитрий умел держаться в обществе, но в ее присутствии становился невыносимым: язвил, унижал ее и всячески демонстрировал свое превосходство. «Нашел с кем соперничать, молодой Болконский». Сусанна с каждым днем все сильнее хотела вырваться из этого дома, в котором все так ею недовольны, но риск выпорхнуть из одной клетки и угодить в другую был слишком велик. Таков был жребий знатной дочери.

Софья тоже не была на последнем месте среди самых завидных невест, но все же голубая кровь в ее семье с каждым поколением разбавлялась и разбавлялась простыми, хоть и добропорядочными служителями общества. Стремление отца устроить ее брак с Дмитрием было более чем понятно, но от этого приятнее не становилось. Сейчас, когда Сусанна и Жорж уже скрылись в глубинах необъятного дома, она все еще сидела на диване, слушая, как Дмитрий считает до ста. В этом человеке было правильно все, кроме, пожалуй, издержек характера: аристократические черты светлого даже после лета лица, манеры поведения в высшем свете, родословная и связи, образованность и безупречная репутация среди учителей. И вот даже сейчас он не пытался жульничать, не ускорял счет, не подглядывал.

Когда прозвучит последняя цифра, Дмитрий начнет искать, не нацеливаясь на кого-то одного, а когда обнаружит ее, ни на мгновение не задержится наедине с ней, чтобы не бросить тени подозрения на ее честь. Она знала его слишком хорошо, до последней веснушки на румяной щеке. Мысль о том, что пройдет еще какое-то время и они будут обречены лицезреть друг друга каждую минуту своей жизни, не в силах полюбить то, что уже давно стало известно и порядком наскучило, удручала. Когда она думала, что придется видеть его вот так же в полумраке с закрытыми глазами, только рядом с собой в постели, становилось вконец худо. Наконец она на носочках покинула комнату, что, если честно, считала лишним, уверенная, что Дмитрий ее и под носом не заметит, – но таковы были правила игры. Молодой человек закончил счет. «Один». Однако он был уверен, что еще секунду назад их было двое. Дмитрий мог бы пойти по следам удаляющегося запаха жасмина, который так любил, но не стал.

Жорж сначала пошел в соседнюю комнату, но стоило Софье отвлечься на лицо считавшего, как он проскользнул на лестницу, поднялся на второй этаж и завернул направо. Вдоль всего коридора висели портреты в массивных позолоченных рамах. Каждый раз, когда он проходил мимо напыщенного изображения друга, его так и подмывало взять кисть и пририсовать просветленно гордому лицу черные, совсем не гусарские усы. Следующий же портрет то и дело заставлял невольно задержаться рядом. То ли художник был покинут музой в тот день, то ли Жорж был излишне придирчивым, но хоть убей, картина по сравнению с оригиналом казалась лишь блеклым призраком, не передававшим черты Сусанны со всей достоверностью. Сама изображенная так не считала и не раз спорила с ним насчет столь категоричной оценки, обыденно принимая недостатки на свой счет. Жорж же был уверен в своей правоте и, каждый раз замирая на одном и том же месте, улыбался сам себе, прежде чем продолжить путь. Дверь в комнату отворилась тихо, но тут же тишину прервала хозяйка спальни.

– Ах, Жорж, как же ты так быстро меня нашел? Я думала, водит Дмитрий.

– Ты не ошиблась. Я не думал, что ты спрячешься в месте, в которое, по правилам, заходить нельзя.

– Тогда что же такой правильный и хорошо воспитанный представитель интеллигенции делает здесь, раз нельзя?

Жорж не удержался и на короткое мгновение скривил губы: он отнюдь не жаловал упоминания о своем происхождении. Сын известнейшего в городе хирурга и пианистки – ему на роду было написано стать частью высшего света. Однако с каждым годом это самое общество все больше и больше претило ему. Светские ужимки, сплетни и ядовитые насмешки были слишком далеки от горькой действительности, которую он видел в палатах больницы, когда смерть в свой торжественный час одним мигом уравнивала всех без исключения.

Молодой человек находил даже потешным, что утешением среди этого мрака стало общение с той, кто была далека от настоящей жизни, пожалуй, больше всех. Младшая дочь именитого семейства, которую с таким бдением берегли и отец, и старший брат, в итоге стала наивнейшим и самым неподготовленным к взрослению созданием. Жорж не одобрял подобного подхода. Даже его мать, представительница творческой профессии, имела достаточно рациональности, чтобы, нежно поглаживая сына по лицу, до жестокости честно напоминать, что ему не позволить себе той роскоши, которой с детства были окружены его самые близкие друзья.

– Я кое-что принес тебе. – Жорж расстегнул свой пиджак. Из внутреннего кармана выглядывала часть аккуратной обложки. Не заставляя долго ждать, молодой человек протянул изумленной подруге книгу. – Боялся лишних свидетелей.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – Мимолетный поцелуй в щеку в порыве чувств в этой тишине звучал отчаянно звонко, вторя сердцу, исполняющему тревожную песнь фортиссимо. – И ты все это время прятал ее под пиджаком? Безумец!

– Твой брат будет в ярости, если узнает.

– Он лично вынес часть моих книг! Папенька чудом уговорил maman пожертвовать их библиотеке, а не сжигать. Поверить не могу, что ты достал ее для меня. Ах, какой же ты замечательный, Жорж. – Все еще прижимая книгу к груди, она обняла его одной рукой, прильнув щекой к острым ключицам. Он замер и лишился каких бы то ни было сил. Большие и ставшие такими слабыми руки безжизненно зависли в воздухе не касаясь приникшей к нему девушки. – Оставайся всегда рядом со мной. Боюсь, у меня нет друга ближе, участливее и искреннее, чем ты.

– Всенепременно, Сусанна. – Собственный голос звучал так, будто принадлежал незнакомцу. Всего два слова, но сколько силы они имели над ним, сколько счастья и страданий могли принести. Словно самому себе в утешение, всего на несколько лихорадочно сладких в своем забытье мгновений он все же обнял ее в ответ и затем ушел. Жорж знал, что, прежде чем вернуться домой, вновь остановится у простенькой входной двери и взглянет на палисадник, в котором среди скучных, по мнению Сусанны, лечебных трав выращивал пару розовых кустов. Только для нее.

* * *

Спертый воздух, предвещавший грозу, словно давил на плечи ростовцев. Непогода была бы очень невыгодна в этот день, и все смотрели в пасмурное небо с легкой тревожностью, отдающей страхом услышать оглушающий шепот дождя вместо манящего шелеста выигранных купюр. Тяжелый запах пыли, лошадей и парфюма зрителей всех сортов оседал в легких. Для Осипа скачки стали неожиданным новым развлечением. В руках, подобно осенним листьям, шуршали пестрые боны^[13] разного номинала, грея новыми надеждами. Если бы он знал о существовании такой легализированной азартной игры на деньги, не обременяемой укоряющим взглядом Агаты, то примкнул бы к Обществу гораздо раньше и с большей охотой.

Старшая Фаворова подобного восторга не испытывала – она то выглядывала кого-то в толпе, то смотрела себе под ноги и задумчиво молчала. Столь сложные проявления эмоций у женщин всегда пугали юношу, а когда дело касалось Агаты, он и вовсе чувствовал какую-то крайнюю степень беспомощности, так что предпочитал игнорировать любые странности в поведении. Чтобы отвратить свое внимание от греха подальше, он решил прошерстить толпу на предмет знакомых лиц. Озираясь по сторонам, Осип, конечно, имел глуповатый вид, но любопытство было сильнее правил хорошего тона. С мест в верхней части трибуны можно было видеть лишь соседей по бокам и нижнюю ложу, своей площадью полностью прикрывающую партер.

Он был не одинок в своих исканиях. Анна Петровна, в слишком открытом для столь ветреного дня платье, подавала какой-то необычный знак старшему Рацу: развернув ладони тыльными сторонами наружу, она изображала указательными и средними пальцами что-то, похожее на сердце. Всей этой сложной конструкцией Анна Петровна на миг кокетливо подперла подбородок перед тем, как перевести взгляд на готовящихся скакунов.

Донские лошади даже в лишенный света день лоснились, словно Дон, когда солнце в зените. Крупный рост, шелковые гривы – воплощение силы и грации. Они завораживали своей красотой и привлекали внимание всех пришедших, даже тех, которые имели исключительно коммерческий интерес. Юлий про себя решил, что видеть этих животных присмиренными в пыли, а к концу скачек еще и в мыле, бесконечно жалко. На фоне диких степей они бы смотрелись живее, и даже если бы у них были ездоки, то разве что казаки, свободный народ с горячей кровью, а не франты, борющиеся за титул, деньги и славу.

Он чувствовал, что Агата Львовна где-то рядом, и занимал свою голову чем угодно, лишь бы не мыслями о том, чтобы подойти и вновь показаться назойливым. Она не была похожа на парижских женщин, да и на русских дворянок и купчих походила пока мало. Что-то в ее поведении – в том, как сурово она умела глядеть, услышав что-то неприятное, как глубоко задумывалась с невыразимой словами тоской, – отдавало непобедимой русскостью, привкусом чая из листов смородины и бузины и сладостью малинового варенья поздним летним вечером в беседке благоухающего сада. При этом она же, в своем траурном тяжелом одеянии, не скрывающем тонкости рук и стана, напоминала ему чужестранный готический собор с его линиями, устремленными вверх, наружной строгостью и внутренним светом, проникающим через цветастые витражи. Агата оставалась загадкой и порождала в его воображении множество художественных образов, разных по своей сути, но при этом единых в сложности и естественности красоты.

Тем временем скачки начались. Юлий поставил на единственного представленного вороного, потому что среди рыжих донских тот казался белой вороной. Его старший брат сделал ставку на третий номер, который внушал в глазах остальных меньше всего надежд. Ход экстравагантный и попахивающий подвохом, как и авантюра с «Обществом летучих мышей». Юлий понимал брата чуть ли не лучше самого себя и уже не искал в каждом ящике двойное дно, опасаясь того, какие мотивы скрыты в глубине. Он вернулся из Франции в надежде, что заверения старшего о том, что он изменил свои взгляды, на этот раз правда. Но полного доверия не было, и получать удар в спину не хотелось. Юлий не понаслышке знал – даже если ты готов, все равно каждый раз до жути больно.

Погода вторила мрачным настроениям младшего Раца. Молнии угрожающе разрезали налитое свинцом небо хлесткими кнутами. Гром, казалось, грохотал с такой силой, что становилось непонятно, приводит в движение землю под ногами он или галоп лошадей. Вороной начал заметно отставать. Лошадь мотала головой из стороны в сторону, переходя на трусцу. Остальные участники уже пересекли финишную черту, преодолев круг, но лошадь, на которую ставил Юлий, казалось, окончательно перестала слушаться наездника. Шпоры остервенело врезались в уже израненные бока, но вороной продолжал плестись так же медленно, будто сопротивляясь неведомой силе – пока в одно мгновение вдруг не взбесился. Послышалось терзающее душу громкое ржание, в небе сверкнула молния, лошадь встала на дыбы и сбросила наездника, после чего направилась прямо на трибуну. Треск деревянной ограды смешался с криками и топотом людей, убегавших с ипподрома.

Хаос охватил весь партер, когда в сердце шторма показалась маленькая темная фигура. Лошадь, которая уже почти уничтожила перила, встала на дыбы и издавала жалобные звуки, кричащие о страхе перед чем-то ужасающе огромным, что не под силу одолеть даже столь сильному созданию. Девушка плавно подплыла к тому, что осталось от грани, разделявшей трибуны и поле, и подошла вплотную к животному, попутно ласково уверяя его в том, что бояться больше нечего. Пол ложи полностью закрывал партер, поэтому праздные зрители сверху, даже свесившись с перил, не могли понять, что происходит и почему лошадь внезапно отступила на несколько шагов назад, склоняя голову к земле. Совсем скоро в поле их зрения оказалась и укротительница. Агата проскользнула под оставшейся деревянной перекладиной, подбежала к вороному, прижалась щекой к шее и, вслушиваясь в замедляющееся биение пульса, продолжила ласково шептать слова успокоения. Стараясь не думать о ранке на боку, оставленной шпорами, что напоминала горячий алый сургуч, она гладила покорное создание и не видела ничего, кроме него.

– Ах ты ж тварь окаянная! А ну-ка иди сюда! Добегался, сволочь! – к ним приближался запыхавшийся конюх с кнутом. Агата встала между мужчиной и лошадью, препятствуя насилию. Еще не утихший животный страх, прочувствованный каждой клеточкой тела, и нелестные высказывания этого мужлана заставляли ее руки трястись от злости. Такая хрупкая в своем траурном платье, она почти сливалась с жеребцом, пытаясь скрыть его за своими плечами.

– Он просто испугался грозы. – Ее голос звучал тихо, но острые черты лица, попеременно подсвечиваемые молниями с разных сторон, и дикие темные глаза выдавали ярость и страх, которые переплелись и почти дошли до предела. Натянутая струна всегда кровожадна до удара.

– Сегодня он боится молнии, а завтра из-за каждого шороха наездника сбрасывает. На бойню его, и дело с концом! Не переживайте так барышня, всадник жить будет.

– Да черт бы побрал твоего всадника...

– Ну что же вы расстраиваете дорогую Агату Львовну? Любезная госпожа с ложи спустилась, коня остановила, а вы ей про такие страсти. – Среди оживленного партера стоял Юлий. Он залихватски перескочил через перила и оказался рядом, возвышаясь над конюхом на пядь. – Красивая животина, а я люблю все красивое и никогда не скуплюсь на содержание. – Бледные пальцы в сверкающих перстнях невесомо пробежались по черному шелку шерсти.

Его серо-голубые глаза теперь были прикованы лишь к Агате: прическу растрепало ветром, кудрявые пряди романтично ниспадали на до трогательности разрумяненные ланиты. Он мог бы поднять ее одной рукой, даже будучи смертным, и этот маленький оловянный солдатик был готов бороться за жизнь одинокой в своей боли лошади до конца. Юлий уже почти забыл, что секунду назад хотел свернуть шею конюху. Теперь он думал только о том, что, раз кровь прилила к ее щекам, значит, она не прозябает в голоде. Оказалось, что хоть какое-то достоинство у Общества брата все же было.

Конюх отступил – намек был понят предельно ясно. Юлий Рац в этот раз решил облагодетельствовать ипподром не только своим присутствием, но еще и средствами.

– Пойдемте, Агата Львовна. Жеребцу нужно отдохнуть после пережитого стресса. – Юлий взял девушку под локоть и повел обратно на место, где Осип отбивал чечетку ногой, опираясь локтями на парапет ложи и нервно сжимая боны.

– Чего жмешься? Хоть что-то выиграл? – Агата была благодарна Юлию за разрешение конфликта, но и раздражена, так как теперь имела долг перед ним. Жертвой вымещения накопленного напряжения, как всегда, был выбран Осип.

– Один рубль.

– Умеете ездить верхом? – Юлий не был готов отпускать Агату так скоро. Вопрос, как бы заданный обоим, всё же назначался ей одной.

– Что, если так? – Осип удивленно распахнул глаза. Он даже не знал, что более поразительно: узнать что-то новое об Агате, увидеть, как она говорит правду о себе, или услышать, как она фамильярничает с молодым мужчиной, явно заинтересованном в ней. Юноша молил всю Святую Троицу, чтобы она не стала и дальше грубить этому влюбленному бедолаге, но Небеса вновь остались глухи к его молитве.

– Хотите, спрошу дозволения, чтобы вы могли прогуливаться с этим конем?

Агате пришлось исчерпать последние силы, оставшиеся после сегодняшних скачек, чтобы унять свой восторг, но Юлий успел заметить, как после этих слов ее глаза всего на миг блеснули золотом.

– Вы сегодня невероятно щедры.

– Обижаете, Агата Львовна, я всегда такой. Но, может, ваше присутствие действительно вдохновляет на хорошие поступки. – Он невесомо поцеловал руку, привычно скрытую от него в перчатке, улыбнулся, как всегда, искренне и лучезарно и откланялся. Агата совсем не по-великосветски рухнула на сиденье, несмотря на то что все уже начали расходиться, чтобы разнести слух о сегодняшних событиях по всему городу. С каждым днем любезность младшего Раца, природы которой она не понимала, тревожила все больше. Словно лиса, загнанная борзой, Агата чувствовала, что медленно, но верно приближается к западне.

– Если это тебя хоть сколько-нибудь развеселит, посмотри, как Анна Петровна разозлилась, – попытался отвлечь ее Осип.

– Так пойди утешь, коли проявляешь столько участия.

– Да я не к тому. Просто думал, что она лебезит лишь перед одним Рацем, но, по ходу, ее аппетиты воистину необъятны.

Агата лишь покачала головой и тихо посмеялась, прекрасно понимая, на что такое «необъятное» в действительности нацелен его взгляд.

– Ну значит, нам доведется лицезреть, как у нее харя лопнет, – теперь разразился хохотом Осип, однако его веселье было недолгим.

Казалось, что ничего более не потревожит трибуны в этот день, но совсем скоро начал раздаваться приглушенный гул голосов, подобный приближающемуся жужжанию шершня. Очевидно, произошло еще какое-то событие, весьма неприятное и чреватое последствиями. Агата силилась не реагировать на всеобщее волнение и нарочито медленно моргала, не сводя глаз с перил трибуны. Ей хотелось поскорее смыть с себя всю пыль и внимание, прикованное к ней из-за ее же несдержанности, обнять Мэри и забыться долгим безмятежным сном. Осип, охотник до всякого рода беспорядка, успел вскочить с места и, ловко обскакав всех зевак, подобрался к сердцу толпы, где его встретила наискучнейшая оказия, не стоившая лишних движений тела и души.

– Бабуля чья-то в обморок упала, – пояснил он Агате по возвращении.

– Как же меня раздражают эти избалованные дамочки. Сбросили с лошади другого, а лишается чувств она. Пойдем, я больше не вынесу ни минуты нахождения в этом месте.

Удаляющийся женский силуэт провожали сразу несколько пар глаз. Одни глядели с тоской, другие – с интересом, третьи – с зарождающимся где-то глубоко внутри страхом. И, наконец, Анна Петровна. Она просто хотела плюнуть Агате в спину, но статус и свидетели вокруг не позволяли.

День все же закончился на приятной ноте. В восьмом часу в книжный магазин из поместья братьев Рац доставили большой хрустальный графин, полный свежей, отлично пахнувшей крови. Агата, принимавшая подарок, не могла сдержать улыбки, представляя, как Юлий передавал его посыльному.

Глава VII

Теплые сентябрьские дни потихоньку сходили на нет, а это значило, что клубы переезжали в свои зимние резиденции, оставляя милые гнезда в парке ждать их до весны. На пересечении Казанской улицы и, как ни странно, Казанского переулка располагался Клуб приказчиков. Трехэтажное здание совмещало в себе сразу несколько архитектурных стилей и примиряло между собой тяжелый грубый руст на первом ярусе со сложным грациозным карнизом, наличники и декоративные замки – сандриками. Внутри каменные лестницы были обрамлены коваными перилами с причудливыми железными ветвями. Агата не особо всматривалась в интерьер, думая лишь о том, что именно будут нашептывать друг дружке сплетницы, стоит ей войти в бальную залу, и как далеко нужно будет запрятаться, чтобы отсутствие приглашений на танец не подчеркивало ее недавней выходки. Осип же с удовольствием осматривал белоснежную лепнину над дверьми и на высоких потолках, прикидывая, какой сувенир мог бы вынести отсюда для Сеньки, чтобы тот перестал дуться на него. Агата сегодня была исключительно скупа на указания, как себя вести и чего не делать, так что молодой человек предвкушал вечер, полный приятных маленьких преступлений против их новой фамилии.

После недолгих раскланиваний со здешними завсегдатаями в глаза ему как нельзя кстати бросился игральный стол, за которым местные кокетки раскладывали пасьянс. Среди них была и Анна Петровна. Обратившись в вампира в свой тридцать первый год жизни, она получила небольшое преимущество перед большинством представительниц вампирского рода. Пожалуй, это был самый расцвет ее красоты, когда она слегка набрала вес и все ее тело обрело мягкие черты, которые не смог победить даже новый образ жизни. Светло-карие глаза цвета грецкого ореха на свету окрашивались в золото, а пухлые губы походили на крупные нежно-розовые лепестки цветов яблони. Эти самые уста подернулись в легкой очаровательной улыбке, стоило их обладательнице заприметить знакомое, полыхающее юностью лицо.

Осип чувствовал, что сама госпожа Удача наконец снизошла до него и теперь нашептывала свои благословления. Женское общество с радостью откликнулось на его предложение своей компании и даже согласилось сменить игру. Все мужчины пока были слишком заняты обсуждением дел, так что их дамы довольствовались обществом молодого привлекательного юноши с заразительным смехом. Он потчевал их анекдотами, комплиментами, в общем, развеивал великосветскую замужнюю тоску так, как только умел, и нынешнее собрание не приносило ему ничего, кроме удовольствия, пока откуда ни возьмись перед ним не материализовался его надоедливый кошмар.

– Добрый вечер, Надин. – Все пропало. Стоило появиться этой даме, как вечер потерял свои краски, сливаясь с понурым светлым паркетом, жалобно скрипящим под ногами танцующих. Осипу были непонятны всеобщее оживление и такая же всеобщая симпатия к ней. Возможно, слова о том, как ей идет это муслиновое нежно-голубое платье, не были лестью. Может, и насчет ее красивых волос не врали, но уж глаза-то точно не были ангельскими и глядели на него с укором.

– Вас не жалуют среди мужчин, Осип?

– Предпочитаю думать, что мне рады везде. Я лишь хотел немного развлечь дам.

– Я думала, вы продаете книги, а не работаете в цирке.

– К чему вы забиваете столь милую голову таким количеством мыслей?

– Ну будет вам, господа. Не знаю, какая кошка пробежала меж вами, но уверена, любое разногласие можно решить, если сыграть одну удачную партию. – Анна Петровна, слишком веселая для той, чей муж еще недавно упал с балкона и разбился насмерть, решила разбавить обстановку и организовать подругам отменное развлечение.

Решено было сыграть в дурака. Осип заявил, что это наиболее удачная игра в силу своей простоты и превалирования случая над выверенной стратегией. Надин данный снисходительный пассаж проигнорировала, приняв решение запомнить каждую карту и победить любой ценой. Осип в этот раз разошелся не на шутку. Он подбрасывал карты, не особо думая о том, какой номинал утекает от него, а Надин не отказывалась сделать шаг назад, чтобы обскакать в конце. В итоге все вышло так, как того хотела она. Игра завершилась тремя дамами, ни одна из которых не принадлежала ему, и именно червовую, как назло, отбить не вышло. Барышни рукоплескали победительнице, и лишь несколько зрительниц, прогадавших со ставкой, печально доставали рубли из своих маленьких сумочек, что раздосадовало Осипа только больше. Как же мало женщин верило в его удачу!

– Что ж, этот раунд за вами, мне остается лишь ждать реванша.

– Вам ни к чему задерживаться в нашем скромном обществе, кажется, одна особа уже заждалась, – дерзко отвечала Надин.

Осип боязливо повернул голову и обнаружил, что, вероятно, уже какое-то время за игрой наблюдала Сонечка Сулова. Ее большие светлые глаза выдавали обиду, а щеки слегка раскраснелись. Только увидев, что молодой повеса заметил ее молчаливое присутствие, она развернулась и удалилась прочь со словами:

– Не переживайте вы так, Ося, не везет в картах – повезет в любви.

Потерпев унизительное поражение, он сразу же оказался втянутым в следующий бой! Осип не знал, с чего все решили, что Дьявол – мужчина, когда столь прекрасные существа одновременно могли быть столь ядовитыми. Софья Сулова уйти далеко не успела: убежать от кавалера посреди вечера значило бы устроить сцену и навлечь ненужные подозрения. Они встретились у большого резного горшка с диковинным растением, похожим на пальму. Застыв там, будто перед картиной, стоившей обсуждения, эта пара выглядела забавно, но хотя бы не заговорщицки-влюбленно.

– Вы сами просили меня отдать все свои танцы вам, а теперь проводите время с другими дамами?

– А вы успели соскучиться, Сонечка?

– Ну вот, теперь я совершенно уверена в том, что вы абсолютно не воспринимаете меня всерьез.

– Вы ошибаетесь. Не могу же я при всех показывать, что единственное, что меня интересует здесь, это вы. Сонечка, я нисколько не сомневаюсь в вашем милосердии. Я знаю, вы не позволите всему свету глумиться над бедным влюбленным юношей. А вот и первый танец. Прошу. – Он подал руку, и девушка, намеренно не позволившая никому вписаться в свою книжечку, была вынуждена проследовать за ним, едва ли чувствуя землю у себя под ногами. Из слов, которыми Осип бросался столь легко, она, словно сверкающий жемчуг из неподатливых раковин, выуживала проблески признания, расцветающие самым желанным рассветом над обыкновенно спокойным морем ее души.

Полонез, к счастью, оказался действительно не таким уж сложным, а Осип танцевал дома и в одиночку с Мэрилин на руках, и с Агатой, когда она была в духе посмеяться над ним, и даже с Варей, которой нравилось представлять себя на балу в объятиях влюбленного графа, намеренного непременно жениться назло всем ее подружкам, не верившим в то, что чудеса происходят не только в книгах. Его движения были заучены настолько, что теперь казались естественными, так что он мог не забивать голову лишними мыслями и просто смотреть партнерше в глаза и иногда по сторонам. Софья Сулова в этот день была в кремовом платье, ненамного темнее ее кожи, имеющей персиковый оттенок. Этот наряд весьма удачно подчеркивал румянец на щеках и малиновые губы, к которым Осип непременно бы припал, если бы не то количество людей, что их окружало. Однако украшением нынешнего бала была не только драгоценная дочь пристава. Среди танцующих Осип заметил и Надин, которая еще недавно смаковала свою безоговорочную победу над ним, а теперь мило улыбалась высокому мужчине, иной раз так крепко сжимавшему тонкую талию, что ткань цвета нежных незабудок жалобно комкалась и мялась.

Полонез длился долго, и под конец Осип уже откровенно скучал, не замечая хмурого взгляда Сонечки. Неожиданным удовольствием было заметить еще более недовольного Дмитрия, которому пришлось танцевать со своей сестрой, чтобы не остаться подпирать стенку с самого начала бала. Сусанна едва ли обрадовалась подобному раскладу, все еще дуясь после того вечера в их доме, и в качестве развлечения время от времени, стоило брату отвернуть лицо в поисках Софи, наступала ему на ногу, а после смеялась над его сморщенным от боли веснушчатым носом. Когда форменное безобразие наконец-то закончилось, молодежь направилась освежиться напитками и собралась у стола со сверкающей пирамидой бокалов.

– Разве этот господин не женат? – Сусанна понизила голос, прикрывая нижнюю часть лица веером с белыми перьями, словно все вокруг только и делали, что ждали, когда бы прочитать по ее губам обсуждаемые слухи и разнести их дальше. Осип, стоявший рядом, проследил за ее взглядом. Разумеется, она имела в виду мужчину, что с таким пылом льнул к Надин во время танца. Девушка с белокурыми кудрями едва ли выказывала отвращение и своим хитрым прищуром даже поощряла столь неприкрытое демонстрирование симпатии. Колечко на безымянном пальце кавалера, должно быть, блестело чересчур тускло, достойное ее внимания не больше, чем начищенный позолоченный канделябр.

Бал продолжался. Агату не очень интересовали светские интриги, так что она спокойно попивала у стены пунш, избегая наиболее бурных проявлений жизни в виде танцев. Она уже даже начала думать о том, чтобы тихонько улизнуть на балкон подальше от всего этого бестолкового шума, когда на ее пути неожиданно вырос старший Рац.

– Господин Рац, добрый вечер.

– Bonsoir, ma сhérie. Вы ведь не думаете сбежать перед самой приятной частью бала?

– Боюсь, я все еще не привыкла к веренице шумных вечеров. Это так не похоже на мой обыденный уклад жизни в тихом книжном магазине.

Господин Рац снисходительно улыбнулся, щуря свои бесцветные глаза.

– Что же вы находите столь увлекательным? – поинтересовалась Агата.

– Сейчас будет вальс. Я приглашаю вас.

– Как я могу отказать? – Его внимание было неожиданным, но приятным. Что объединяло братьев Рац при таком количестве различий во внешности и поведении, так это выдержка и какая-то аура спокойствия, которая будто окружала их и распространялась на тех, кто оказывался рядом. Одна ее рука легла на мужское плечо, а другая сплелась с пальцами партнера.

– Никогда не видел вас без перчаток.

– Разве это не одно из правил хорошего тона?

– Все, что скрывает вашу сущность, mauvais ton^[15]. Вы явили свою связь с животными. Воистину редкий дар. В моем окружении лишь горстка вампиров умеет повелевать чужими инстинктами.

– Ну вот, теперь во мне не осталось ни тени загадочности. Значит, кто-то из ваших приближенных – в теории, конечно, – мог повлиять на лошадь в тот день?

– Вам очень повезло, Агата Львовна. Будучи человеком, вы получили во владение острый ум, а став вампиром, умножили его силами, которые многим и не снились.

– Дай бог, чтобы никто не видел те же кошмары. – Она не понимала, категоричен ли мужчина в своем нежелании раскрывать карты или лишь подстегивает ее интерес. Оставалось только сменить тему: – Вы бы не могли сказать, все ли вампиры имеют дар?

– Вы еще и любознательны. Я редко делюсь подобными знаниями, в нашем обществе они равносильны оружию. Вампирам были даны дары, и некоторые из нас могут открыть их. Чем вы сильнее, тем больше способностей можете получить. Обычно первый дар связан с жизнью среди смертных, и покуда вы цепляетесь за прошлое, вы ограничены тем, что оно может вам предложить. Стоит принять свою сущность полностью и понять себя, как открываются новые возможности. Но я сказал вам это исключительно потому, что мне нравится видеть вас на своей стороне.

– Какими же дарами может похвастаться Общество?

– Надин преодолела притяжение Земли. Говорят, при жизни она также была не от мира сего. О таланте Жюли вы наслышаны. Анна Петровна тоже может повелевать животными...

– Значит, Анна Петровна.

– Кажется, вы услышали все, что хотели. Рад был услужить.

– Не подумайте, что я использую вас исключительно в корыстных целях.

– Приятно слышать. Стало быть, вас вполне устраивает моя компания?

– Конечно, господин Рац. Я целую вечность не танцевала вальс, а про разговор с мужчиной, который не смотрит на меня с высоты своего положения, я вообще молчу.

– А как же мой брат? Неужели Юлий посмел повести себя в вашем обществе высокомерно?

– Нет, конечно, нет. Не думаю, что с его воспитанием подобное обращение вообще возможно. – Агата непроизвольно бегло оглядела зал, просто чтобы вновь удостовериться, что обсуждаемого мужчины в зале нет. – Я не видела его сегодня среди нас.

– Боюсь, в этот раз Юлий предпочел нам творческую молодежь в своей мастерской. Однако вы сможете его увидеть, если поедете на продолжение вечера в нашем поместье.

– Я бы не стала напрасно тревожить вашего брата.

– Тогда буду льстить себе надеждами, что вам будет достаточно нашей скромной компании.

Вторя темпу вальса, в этот самый момент закручивалась весьма пикантная ситуация – если бы она была замечена во всей своей драматичной полноте, то обязательно удостоилась бы пересудов. Осип, который еще недавно нахально выторговывал у Сонечки Суловой все ее танцы, внимание и заботу, теперь выплясывал с краснеющей от злости Надин. Наблюдая ее бесстыдное кокетство с женатым мужчиной и крайнюю степень удовлетворения от подобного времяпровождения, он не мог остаться в стороне и не взять реванш, пусть столь нечестно и неучтиво по отношению сразу к нескольким присутствовавшим миленьким напудренным лицам. Осип невозмутимо ухмылялся в самой гадкой манере, на которую вообще был способен, не забывая про себя считать. Раз-два-три. Надин весьма некультурно вздохнула, продолжая прожигать своего партнера осуждающим взглядом. Ее большой палец лег в ямку над его ключицей и стал медленно и методично надавливать, с каждым мгновением принося все больше боли. Раз-два-три. Белокурая бестия назвала его нахалом, который еще пожалеет о том, что решил выбрать в свои соперники ту, что ему не по плечу. Раз-два-три. Теперь они танцевали на месте. Их сомкнутые в замок руки вытягивались вперед, словно нос корабля. В момент, когда они прижимались лопатками друг к другу, Осип невольно поворачивал голову к ней, желая увидеть все то недовольство, которому причиной был он один, но отчего-то сталкивался лишь с легкой полуулыбкой губ, которые с каждым тактом совершенно странным образом оказывались все ближе.

Софья Сулова, оставленная своим непутевым кавалером, тоскливо стояла у стены вместе с Дмитрием, раздражавшимся с каждым мгновением все больше. Молодой человек никак не мог взять в толк, с какой это стати он был обязан просто стоять и наблюдать за весельем этого нахального выскочки, будучи отверженным той, которая никогда прежде не отказывала ему ни в танце, ни в каком-либо другом совместном занятии. Их дружеские сношения все больше походили на сухую почву, с каждым днем покрывавшуюся из-за летнего зноя все более глубокими трещинами, которые не мог залечить даже спасительный проливной дождь. Могло ли что-то расцвести, пока этот поганец паразитировал в их до этого спокойном и приятном обществе?

Холодок пробежал и между Жоржем с Сусанной. Вопреки обыкновению она согласилась танцевать с ним вальс как-то неохотно. Имея природный талант к этому виду искусства, признанному даже строгой матерью семейства, девушка обычно свободно двигалась, повинуясь музыке и ведущему партнеру и не переставая болтать даже во время самых быстрых задорных танцев. Теперь же она была непривычно неразговорчива, а ее руки, которые раньше так легко ложились в ладони Жоржа и на его плечи, безвольно болтались, лениво перемещаясь при смене па. Создавалось такое впечатление, будто Жорж затащил ее в центр залы силой.

– Сусанна, ты плохо себя чувствуешь? Может, хочешь отдохнуть в стороне?

– Нет, я нисколько не устала.

– По тебе не скажешь. Отчего ты так молчалива? Снова сцепилась с Дмитрием? Или великосветская тоска замучила? – Она подняла взгляд на его обеспокоенное лицо: сдвинутые к переносице нахмуренные брови, сжатые губы, напряженная челюсть. Только очки задорно отражали сияющую огнями люстру.

– Знаешь, я начала читать ту книгу, что ты принес. Главная героиня... Мы с ней нисколько не похожи, да и положения у нас разные, но мне кажется, нам обеим стоит стать серьезнее. Она потворствует союзам окружаюших ее людей, но слишком легкомысленна в отношении собственного устройства. Не сердись на меня слишком, но думаю, тебе не стоит больше звать меня на танцы. Вдруг объявится кто-то, а мы с тобой никак не разойдемся...

Танец закончился. Все присутствующие аплодировали приглашенному оркестру и друг другу. Один Георгий продолжал сжимать руки Сусанны, не веря собственным ушам. Наконец, очнувшись от охватившего все его тело оцепенения, он как-то слишком резко отпустил ее, так что девичьи ладони неловко хлопнули по бокам пышной юбки.

– Я услышал вас, Сусанна. Не буду мешать. – Улыбка вышла излишне натянутой и под конец даже ядовитой, а от подобного обращения и вовсе становилось худо. Он стремительно направился в сторону молодых людей, игравших в вист. Девушка лишь удивленно смотрела ему вслед, думая про себя, что это было как-то слишком по-ребячески для Жоржа.

Сусанна растерянно двинулась в сторону своей вконец поникшей подруги. Ей была неведома причина печали Софьи, и сейчас, будучи в прострации, она пыталась найти способ выйти из этого гнетущего состояния, омрачавшего вечер, но не знала даже, с чего лучше начать разговор. Дмитрий тоже понуро стоял, скрестив руки на груди, без единого намека и на тень улыбки. И без того было плохо, а теперь в их сторону еще направился Осип, а рядом не было Жоржа, чтобы в случае чего сгладить углы.

Сусанна терпеть не могла подобные ситуации. Будучи с самого детства постоянной свидетельницей ссор и молчанок родителей, она заранее чувствовала надвигающуюся бурю, и даже если ураган закручивал в пучину хаоса не ее, отчего-то на душе все равно было невыносимо тяжело. Страдания Сусанны в какой-то момент принимали характер чисто метафизический, вызывая то боли в голове, то отсутствие аппетита. Вот и сейчас, в очередной раз, когда она попала в чужую переделку, хотелось убраться подальше, но бросить близких она тоже не могла, понимая, что чувство вины потом все равно схватит ее за горло.

– Сусанна, почему вы не танцуете? У вас так замечательно получается, – заметил, приблизившись, Осип.

Брови Дмитрия в недоумении поднялись: он был уверен, что Осип пришел по душу Сонечки, а сама она сделала вид, будто вовсе его не замечает.

– Стыдно признаваться, мне не с кем. Скоро вечер подойдет к концу, а в моей книжке ни одного имени. – Сусанна сама не заметила, как начала выдавать невероятно смущающие ее вещи. Осип был ей симпатичен. Довольно привлекательный внешне, он, по правде говоря, не сделал ничего такого, за что бы его можно было невзлюбить. Дмитрий в силу своей злобности в особой причине не нуждался, а вот Сусанна была устроена по-другому.

– Что ж, тогда я буду первым. Согласитесь потанцевать со мной?

– Конечно, Осип.

Пришло время мазурки. Веселая музыка и улыбающийся молодой человек сделали свое дело. Девушка забыла и про то, какой никчемной ее выставляет брат, и про то, что ей никогда не интересуются кавалеры, и про свои, по словам матери, уродливые веснушки, скрытые тонной пудры, которая осыпалась на одежду. В кои-то веки ей было бесконечно весело. Осип иногда запинался и выкидывал ногу вперед не в такт, обязательно корча при этом лицо таким презабавным образом, что Сусанна изо всех сил старалась не рассмеяться во весь голос. Стоило его руке задеть не закрытый перчаткой участок кожи, девушка краснела и ощущала какой-то неведомый до сих пор трепет. Молодой человек тоже развлекался на славу. Наконец-то от женщины в его присутствии не отлетела ни одна шпилька укора. По окончании танца он склонился поцеловать ее руку и лишь тогда краем глаза заметил, что Надин тоже была в центре зала – все с тем же мужчиной. Поклонившись, они поспешили уйти вместе – но не стали освежаться напитками, а покинули зал и, вероятно, даже здание.

– Спасибо за танец, Сусанна, и извините мою неловкость.

– Ничего страшного, вам просто нужно чаще практиковаться.

– Надеюсь, вы поможете мне с этим, а теперь прошу меня извинить. – Они поклонились друг другу и разошлись.

Сусанна чуть ли не подпрыгивала от счастья, направляясь обратно к брату, который теперь и вовсе был готов пойти на убийство. Осип же, словно повинуясь какому-то инстинкту, последовал за Надин. От нее пахло ландышем, весенним искренним запахом лучшей поры цветущей юности. Аромат тонкий, манящий и дурманящий, вызывающий страшные головные боли, если увлечешься слишком сильно. И сама она постоянно то затрагивала его, то отталкивала, заставляя желать справедливого возмездия, под конец начинавшего казаться слепым повиновением ее капризам. Все время их вальса он сдерживался, чтобы не склониться к благоухающей шее с ее бурлящими рубиновыми ручейками под светлой вуалью кожи. Теперь он осознал, что та фальшивая улыбка, которая сияла так близко к его лицу, была лишь очередным ходом в игре, из которой Надин вечно выходила победительницей. Ей действительно удалось слегка расстроить установившиеся между ним и Софьей отношения, но теперь он был намерен сделать то же самое с ней. Желала уединиться с занятым мужчиной? Славно, он собирался уличить ее в бесстыдстве, вот только оказался недостаточно расторопным. В темном закоулке совсем недалеко от Клуба приказчиков, у каменной стены чей-то муж сидел на земле, глаза его застилала дымка. Осип склонился над телом.

– Вы убили его. – Как он ни силился, ни дыхания, ни сердцебиения слышно не было. Кровожадный ангел с расплывающимся на корсете пятном невозмутимо старался скрыть следы своей неопрятности под легким плащом.

– И что с того, Осип? Для чего, по-вашему, было создано Общество?

– Чтобы мы могли свободно общаться с теми, кто похож на нас.

Она уже было собиралась просто пройти мимо него, но, поравнявшись, все же остановилась для прощания.

– И много друзей завели? Для Дон Жуана ростовского розлива вы до уморительного наивны. Анна Петровна права, без вас, даже учитывая все те недостатки, коих у вас с лихвой, было смертельно скучно. А теперь прошу меня извинить, кажется, я испачкала платье. – Надин, заигравшись, неожиданно даже для себя поцеловала его в щеку, оставляя красный след, как от яркой помады.

«Она убила его».

«И что с того, что я убила его?» Надин сначала лишь забавляла эта неподдельная наивность, которую можно было бы оправдать неопытностью в загробной жизни. Что же до взгляда, которым Осип так искренне наградил ее, – вот это неприятно укололо давно непроницаемое женское сердце. Она лишь воздала по заслугам мужчине, что предавал жену, нисколько не пытаясь скрыть свой порок. Тот, кто стал ее ужином, не заботился о чувствах дамы, что поклялась быть верной ему до самого конца. Отчего же Надин должна была являть собой пример милосердия?

Ноги сами привели ее в место, где вампиршу все еще считали безгрешной. Александро-Невская церковь так и манила своей священной тишиной. Если уж не очистить свою душу, то хотя бы смыть кровь с платья она могла.

В скромной темной бане с одним-единственным окошком пахло сырым деревом скамей и мокрым каменным полом. Надин решила, что если пошумит немного, то обязательно будет услышана Илией. Она скинула платье в сухом углу, оставила там же башмачки. На звук и правда пришли, вот только не тот, кого она ждала.

– А ты еще кто? – раздраженно спросила она, глядя на полного лысоватого мужчину в рясе... – Раб Божий... – «Да видно, что не сукин сын...»

Бедный поп перебирал четки и избегал взгляда девушки, одетой в одну нижнюю сорочку. Надин хмыкнула:

– И как же зовут Его раба? Поп? А где помощник Балда?

– Такого в нашей обители не числится...

Надин наконец поняла, что люди имеют в виду, когда говорят: «святая простота».

– В этой церкви и женщин на службе нет. Уходи с миром, не тревожь людей на праведном пути.

– Почему же мне нельзя здесь быть? Или теперь служить Богу можно только днем?

– Не смущай речами своими. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя святыми Твоими Ангелы...

– Что ты там лепечешь? Открой глаза, мы все созданы по Его подобию, как смеешь ты отвергать то, что сотворил Он?

– ...молитвами Всепречистыя Владычицы нашея...

Ее босые мокрые ноги шлепали по каменным плитам. Поп прикрыл ладонями глаза, чтобы не видеть, как лапы Зверя кружат вокруг своей жертвы, тянутся, чтобы опорочить его, отвернуть от Того, кому он поклялся посвятить всю свою жизнь. Поп так старательно выполнял все заветы, соблюдал посты, служил, не ропща, и вот его настигла беда. Он гнал эти мысли, этих назойливых мух, что вьются, не разбирая между нечистым и самым сладким. Это было испытание, посланное, чтобы доказать его святые любовь и преданность, что не могут быть разделены с кем-то еще...

Девушка подошла совсем близко. Поп закричал что есть силы и убежал...

Почти нагая, продрогшая до костей, Надин застыла на месте. Ни успокоения, ни веселья. Эта ночь явно не принадлежала ей: все мужчины будто сговорились испоганить ей настроение. Девушка устало вздохнула, наскоро обтерлась жестким, пересушенным холодным воздухом полотенцем. Платье оставалось заляпанным кровью, но ничего похожего на одежду в этой унылой хибаре не было. Пришлось натянуть его снова. Понурив плечи, она вышла во двор. Каково же было удивление Надин, когда показался ее несостоявшийся друг. Никого больше у не было – на подмогу звать не стал. «Передумал?»

– Я уж думала, больше не свидим... – Договорить она не успела. Плеск воды напомнил ей морской прибой в Ницце. Надин ненавидела Ниццу. Тогда муж еще любил ее и возил, куда только душенька захочет.

Поп окатил ее из чаши святой водой. Пятно на платье обрело цвет ржавчины и поплыло вниз по светлому корсажу. Кажется, камнем именно такого цвета была выложена набережная. А может, и нет. Пока Надин размышляла, опустив голову, в это красное море упали еще две бурые капли.

– Платье придется выкинуть.

Девушка тихо развернулась и мягкой поступью направилась к высокому забору. Ее муж любил посещать церкви, хотя саму религию считал дуростью. Один раз даже вместе заходили в католический собор. Надин тогда захотелось пройти в исповедальню. Каяться ей тогда еще было не в чем. Помнится, она рассказала, как встретила беременную кошку на улице, пообещала вернуться с едой и забыла. После этого ей еще долго мерещилась испачканная серая мордочка с черным пятном возле носа. Священнику такая исповедь не подошла. Он захотел услышать, не предавалась ли Надин плотским утехам вне уз брака. Сейчас бы от того служителя и мокрого места не осталось, но тогда она выскочила как ошпаренная на улицу, где ее муж уже улыбался какой-то француженке.

* * *

Вечер продолжился в поместье братьев Рац. Осип туда не поехал, сославшись на усталость после приличного количества осточертевших ему танцев. Агата посмеялась его непривычности к светскому обхождению с достойными дамами и отпустила с богом. В конце концов, чем меньше он пребывает в обществе, тем меньше у него возможностей начудить и привлечь к ним ненужное внимание. Достаточно того, что Осип и так без конца нарывается на беду, испытывая терпение Дмитрия. Сегодня этот олух додумался даже танцевать с Сусанной, что Агата еще обязательно должна была обстоятельно обсудить с ним. Уж она-то знала не понаслышке, как опасны могут быть дети благородных мужей и как изощренны они в своей жестокости с теми, кто не защищен титулом.

Уже в фамильном гнезде братьев Рац она поняла, что неожиданно оказалась в месте, где вырос высокий ценитель и деятель искусства Юлий. Повсюду действительно было много прекрасных картин, но в силу своей необразованности в этом вопросе она не могла понять, чьей кисти принадлежали висящие на стенах шедевры и можно ли найти среди них что-то, написанное самим младшем Рацем. Узнать доподлинно тоже было не от кого. Старший Рац был занят своими немногочисленными гостями, увлеченными очередными танцами и азартными играми. Особого смысла их перемещения в особняк Агата не находила, однако справедливо примечала, что смертных среди них можно было посчитать по пальцам одной руки. Она не была голодна, так что особого проку от общения с людьми не видела. Девушке становилось скучно и досадно от того, что до старшего Раца все равно не добраться. Гости обсуждали урожай, поставки продовольствия на войну и прочие темы, к которым она не имела никакого отношения. Стараться вникнуть и поддержать подобный диалог, когда совсем рядом был тот, с кем Агата могла спокойно молчать, не чувствуя, что что-то упускает, казалось какой-то изощренной пыткой.

Решив, что ничего дурного не случится, гостья двинулась по лестнице наверх – туда, где в мансарде должна была находиться упомянутая старшим Рацем мастерская. В конце концов, сам Юлий являлся перед ней каждый раз без какого-либо особого повода. Если она попросит у него какую-нибудь книгу и останется среди художников наверху, это не будет считаться проявлением неуважения или, упаси бог, навязчивости. Просто визит новоиспеченного друга. Медленно двигаясь по ступенькам, она думала, какого автора попросить на языке оригинала. Заговорить о Мольере или Ронсаре при посторонних покажется пусканием пыли в глаза. Скажет, что хочет почитать Руссо, – сочтут за сентиментальную барышню. Декаданс и вовсе не следовало упоминать. Лучшим вариантом казался Виктор Гюго: что бы за роман это ни был, всегда можно объяснить, что выбор пал на него исключительно из-за чудно прописанного исторического контекста, а не душещипательных любовных линий.

Ситуация складывалась, как она не постеснялась бы сказать при Осипе, дурацкая. С одной стороны, ей смерть как хотелось свидеться с ним этим вечером. Она представляла, как впорхнет в его личную библиотеку, скромную или под стать владельцу пышущую богатством, и застанет его без пиджака, в какой-нибудь свободной белой рубашке с закатанными рукавами среди юных последователей его искусного ремесла. С другой стороны, все это было до жути неловко. Держаться с мужчинами наедине было уже не так тяжко, а вот общаться с ними при остальных, тщательно подбирая слова, подобающие их статусу и соответствующие уместной степени близости между двумя невенчанными людьми, порой было той еще морокой. С Осипом дома она не церемонилась, позволяя себе даже швыряться подручными предметами. Новое положение со всеми его достоинствами все же порой казалось обременительным.

Наконец она добралась до мансарды, на которую пришлось взбираться по отдельной узкой лесенке. В своем не совсем поворотливом платье Агата со стороны выглядела словно барышня, сбежавшая с пиратами и научившаяся в силу необходимости лазать по вантам даже в бальном наряде. В большой комнате под самой крышей было темно: лишь немногочисленные лампы и свечи свои тусклым светом выхватывали силуэты предметов и людей. Тем не менее этого было достаточно, чтобы Агата, только поднявшись, увидела слишком откровенную и до неприличия неприятную ей мизансцену. У дальней стены на постаменте полулежала девушка с распущенными волосами, волнами спадающими на обнаженные плечи и простыню – единственное, что отчасти прикрывало нижнюю часть ее тела, не скрывая длинных стройных ног. Юлий действительно был в свободной тонкой рубахе, через которую, когда он стоял против света, проглядывали очертания его стана. Рукава, как она и представляла, были закатаны, и не прикрытые ими ладони, аккуратно скользя по бедру натурщицы, поднимали светлую ткань выше.

* * *

28 сентября 1916

Маменька и папенька давным-давно спят, а у меня сна ни в одном глазу. Сегодняшний вечер лишь укрепил мою уверенность в собственном трагичном положении. Осип Фаворов пригласил меня на танец. Я чувствовала его взгляд целый вечер, но, должно быть, он пока остерегается говорить о своих намерениях вслух, решаясь лишь на светские допущения. Ах, какой же он красивый. Его суровые глаза так интересно сочетаются с чувственными кудрями и губами с этой ярко выраженной аркой купидона. Наверно, про таких мужчин и пишут французские романы. Вальс он танцевал с Надин, но это ничего – если бы он записался в мою книжку, то все бы пропало. Дмитрий смерть как не любит его и смотрит так недобро. Он и меня, собственную сестру, не особо жалует. Давеча забрал все мои книги и чернила, хорошо хоть, что я припрятала одну склянку на всякий случай под кроватью. Если Осип признается в своих чувствах, брат возненавидит нас обоих. И Софья будто бы слегка расстроилась, когда он пригласил меня, а не ее. Как же мне теперь быть? И Жорж сегодня был со мной неразговорчив. Неужели и он отвернется от меня? Нет, этого я не вынесу. Многие потери готова стерпеть, но как же будет горестно терять столь дорогого сердцу друга. Порой мне кажется, что все против меня. Одно мне утешение осталось. Осип. Даже когда произношу имя про себя, все тело охватывает трепет. Неужели страшусь? Нет, если такова цена моей любви, я стану бесстрашной, я обрету крылья, которые так возвысят наш союз, что ни один гневный взгляд Дмитрия не достанет нас. Ну, вот я и выговорилась. На душе сразу стало легче, светлее, вот уже и глаза закрываются. Надеюсь, мне приснится он. И все-таки как же хороши его волосы.

Глава VIII

Агата не понимала, какая сила привела ее на место встречи. Только утром она взяла в руки конверт с билетом в театр и сейчас же велела Осипу выкинуть его. Паршивец, увидев фамилию и инициалы отправителя, отказался, а после принялся ерничать, так что девушке не оставалось ничего, кроме как оставить магазин на него и приняться за приготовления к выходу в свет. Тем вечером она как ужаленная выскочила с мансарды, пропустив пару ступеней, и покинула дом, не удосужившись поприветствовать Юлия. Вероятно, почувствовав некую неловкость, он решил исправить положение совместным походом в театр. Варенька, услышав о намечавшемся rendez-vous^[17], будто лишилась ума и собралась бежать за платьями, оставшимися от предыдущей хозяйки. Их никто не носил уже примерно полвека, но бережливая Агата сразу после переписи книг взялась за гардероб покойной. Она заставила горничную пересмотреть все наряды, заботясь о том, чтобы дорогие ткани не оказались испорчены молью или пылью.

– Агата Львовна, а вы идете в театр с тем красивым господином, который заходил к нам накануне и книгу спрашивал какого-то француза Андрея?

Агата Львовна поначалу замешкалась, не понимая, над чем посмеяться в первую очередь.

– Значит, вместо уборки ты разговоры чужие подслушиваешь?

– Ах, я не хотела! Правда! Я встретила Осипа Львовича в коридоре, ну и, как всегда, сами понимаете, ну, я и побежала от него вниз, а там вы вдвоем... одни... и больше никого. – Сложно было понять, что раздражало больше: ее манера щебетать одно слово за другим или драматические паузы в конце каждой фразы. У Агаты от этой болтовни начинала кружиться голова.

– Ты мне надоела. Заладила одно и то же. Неси платья, не доводи до греха.

Девушка раздосадованно выдохнула, не добившись ответа, и вышла из комнаты. Проходя мимо широкой лестницы, ведущей вниз, в лавку, она неожиданно остановилась, заметив Осипа, игравшегося со счетами. Когда он поднял голову на стук ее каблучков, девушка пальцем поманила горе-работничка к себе. Пожалуй, одним из главных его достоинств были длинные ноги, которые не раз стремительно спасали его из разного рода переделок и сейчас позволили преодолеть лестницу за пару секунд.

– Соскучилась, голубушка? – Молодой человек слегка навис над ней, беспардонно становясь чересчур близко.

– Ну будет вам, Осип Львович. Скажите лучше, Агата Львовна идет в театр с тем господином с чудными волосами?

– А ты мне что за это?

– Уж ли вы совсем не джентльмен? Окажите услугу за просто так.

– За просто так ничего не бывает. Бесплатный сыр только в мышеловке, голубка.

– Ну ладно, но только раз! Скажите же, а то я лишусь сознания, ежели вы будете медлить.

– Да, Агата отправится на рандеву... – французскую «р» он выговаривать не умел, да и не то чтобы особо пытался, но Варенька всегда делала такое лицо, когда Осип притворялся частью интеллигенции, что иной раз молодой человек даже открывал словарь, – с тем самым господином. – Он наклонился совсем близко, чтобы Варенька могла его поцеловать. Губы расплылись в улыбке, стоило почувствовать мягкое касание на щеке. Осип быстро повернул лицо и схватил ее за талию, почти сразу же отпуская, чтобы поцеловаться по-настоящему, за что сразу же получил короткую очередь ударов трогательных маленьких кулачков о грудь.

– Развратник! Побойтесь Бога, все пред судом однажды предстанем.

– Надеюсь, вы по такому случаю наденете платье с вырезом поглубже, Варвара. – Вниз он спустился, скатившись по перилам. Его заливистый смех отскакивал от стен, широких витрин и задерживался в разноцветных стеклянных плафонах ламп.

Вареньке не оставалось ничего, кроме как бежать за платьями. К счастью, она ранее застала момент генеральной переписи туалета, так что представляла, что может соответствовать такому особому случаю. Скоро девушка уже стояла с парой атласных платьев, которые хоть и вышли из моды, но были из дорогой ткани прямиком из Парижа и вид имели воистину праздничный.

– Варя, я тебя за чем отправляла? Я в театр иду, а не в цирке выступать, ты видишь, что я траур соблюдаю, или ты глаза на первом этаже с Осипом оставила?

– Барышня, увольте, ну не всю же жизнь траур блюсти, а вам так бордовый пойдет, господин будет очарован.

– Господи, и какого там сознания вы так боялись лишиться... Дай сюда. – Варенька покраснела, осознав, что их беседу с Осипом слышала хозяйка, но ей так хотелось Агату Львовну рядом с тем красивым мужчиной увидеть, что она была готова стерпеть любые унижения. Ее госпожа была слишком хороша собой, чтобы оставаться затворницей, да и гордиться чем-то на рынке надо было перед служанками из других домов.

Агата отпустила девушку и сняла с большого зеркала простыню. Прижав платье к груди, она взглянула на свое отражение. Варя, может, и была простоватой, но в туалетах что-то да понимала. Бордовый подчеркивал большие темные глаза, обрамленные черными ресницами, и хорошо смотрелся с бледной кожей, которую Агата старалась беречь от солнца. Небольшие красные каменья на корсаже поблескивали в лучах, пробирающихся через одну-единственную щель в плотных занавесках. Как ни посмотри, такой наряд казался все же излишне торжественным. Юлий позвал ее, лишь чтобы уладить возникшее в тот вечер недоразумение, да и видеть его хотелось не особо. Она ведь сама вторглась в его мастерскую, сама искала встречи с ним в тот вечер, а теперь чувствовала себя неловко, словно дебютантка, отдавившая в танце ноги единственному кавалеру, что пригласил ее исключительно из жалости.

Спустя время, сидя в коляске и не решаясь выйти из нее, она думала, как было бы славно приказать кучеру поворачивать назад, чтобы поскорее прилечь дома с Мэри и какой-нибудь книгой. Услышав каблуки, глухо стучащие по брусчатке уже совсем близко, она оторвала взгляд от бархатных перчаток в цвет платья, за которыми Варечка побежала сразу же, стоило Агате огласить свой выбор туалета. Юлий был учтив ни больше ни меньше, чем всегда. Мужчина подал ей руку, а затем взял под локоть и повел в сторону входа. Он почти не смотрел на нее, но за столь короткую проходку от коляски до здания Машонкинского театра успел соблюсти все приличия и презентовать несколько комплиментов. Оба держались друг с другом так, будто ничего не произошло, однако рука Агаты в его ладони была напряжена, а голос Юлия звучал так, будто был воспроизведен в записи. Внутри здания им не приходилось разбавлять терпкую тишину, от которой горчило в горле, ровно до момента, пока они не оказались в зале.

– Отчего вы взяли билет в ложу, из партера же видно лучше. – Агату охватило легкое волнение. Театр, пожалуй, был лучшим местом, чтобы помолчать в компании друг друга, по отдельности наслаждаясь спектаклем. А обсудить увиденное, уж если действительно невтерпеж, можно было во время короткого антракта или за пару минут ожидания свободной коляски. К тому же находиться рядом в зрительном зале среди толпы людей – совершенно не то же самое, что возвышаться над остальными в ложе, где их только двое.

– Я думал, вам нравятся всякого рода ложи. Здесь мы можем быть без лишних глаз и ушей. – Представление началось, но они, хоть и смотрели на сцену, пропускали все реплики актеров.

– У вас что, вновь возникло непреодолимое желание порисовать?

– Если бы вы не выбежали из комнаты так скоро, то заметили бы, что художников было несколько.

– Так много мужчин, и ни одного мольберта. Загадка, достойная Шерлока Холмса.

– Это было теоретическое занятие. Я учил молодых творцов рисовать натуру. Вам нравится пьеса?

– Да, слава богу, все одеты.

– Не понимаю, чем я заслужил ваш гнев. Это была натурщица, я всего лишь поправлял складки на простыне...

– И, должно быть, все ваше естество жаждало оказаться под этой злосчастной простыней.

– Агата! Ради всего святого!

– Процесс живописи в вашей комнате едва ли был богоугодным делом.

– Я думал, что вы, как женщина образованная, не будете так узки в своих взглядах.

– Не хочу вас разочаровывать, но я темна как ночь. Посмотрим спектакль, авось я дотянусь до вашего уровня просвещенности.

– Еще чуть-чуть, и я подумаю, что вы ужасная ревнивица.

Все это время Агата не сводила глаз со сцены. Сначала девушка лишь старалась не смотреть на Юлия и тем более не выдавать, что слышала его последнюю фразу, адресованную ей и пугающе похожую на правду. Не то чтобы Агата когда-либо испытывала нечто подобное. Будучи живой, она чувствовала тоску, стоило ее подруге предпочесть кого-то другого для времяпрепровождения, – но это было чем-то само собой разумеющимся в силу различия их положений. Агате никогда не приходилось думать, что подруга может принадлежать только ей, оттого и на уныние она не имела ни должного права, ни соответствующего времени.

Сейчас ее бесконечно обижало, когда Мэрилин оказывала знаки внимания кому-то еще, потому что она привыкла мнить себя единственной опорой и надеждой беззащитного существа в этой жизни. Однако Юлий не был ни ее подругой, ни тем более кошкой, сколько бы схожих повадок с Мэри ни имел. Она не могла грустить оттого только, что он не сорвался вечером в Клуб приказчиков, чтобы увидеться с ней, а потом позже вечером не удосужился оторваться от своих занятий и спуститься хотя бы для приветствия. Агата не смела корить его за бездействие, не имела права винить в пренебрежительности в сторону ее скромной особы, и от этого она становилась лишь мрачнее. Каждая черта ее была напряжена: глаза почти не моргали и уж точно не пытались нащупать его силуэт в темноте ложи. Как назло, мужчина сидел по левую руку от нее, ближе к сцене, из-за чего, хотелось ей или нет, все это время он был в поле зрения.

О его присутствии не выходило забыть ни на мгновение. Она слышала шорох его одежды, улавливала каждое, даже мимолетное, телодвижение, поправлял ли он волосы или менял положение ног. Запах, исходящий от него, был настолько сильным, что заполнял все небольшое пространство между ними и пробирался дальше, укутывая и ее с головы до ног. Он расслаивался на аромат парфюма и дорогого мыла, и, наконец, на запах тела, который Агата чувствовала так явно, словно склонилась над его шеей и прижалась щекой к обнаженному плечу. Она не понимала, в какой момент его стало так много, что было трудно вынести. Душило ли ее небольшое пространство, в действительности ограниченное лишь двумя стенами по бокам да хлипкой портьерой сзади, или дело было в его присутствии после того, как он высказал, пусть и в шутку, догадку о ее, может, и надуманной им, заинтересованности.

В этом театре уже выступали и Айседора Дункан, и Владимир Маяковский, а теперь на сцене блистала местная труппа, безраздельно приковывая к себе внимание зрителей. Всех, кроме одного. Юлию нравилось наблюдать, как складки на задумчивом лбу наконец-то разглаживаются, как руки, сцепленные в замок, то поднимаются к губам, то прижимаются к тяжело вздымающейся от напряжения груди, то удивленно падают обратно на колени. Ее платье цвета вин из Бордо, что он распивал одинокими вечерами, гармонично сочеталось с антуражем зала. Агата была в этот вечер единственным рубиновым пионом, затесавшимся среди белых мотыльков.

– И как вам? – Мужчина склонился совсем рядом, выдохнув свой вопрос так, что он опалил ей ухо.

– Мне нравится. Каково же ваше мнение? В Париже, чай, вас потчевали опереттами.

– Они, несомненно, были хороши.

– Всего лишь хороши? Неужели вы слышали что-то более возвышенное?

Юлий закатил глаза: конечно, она все еще цеплялась за его слова об узких взглядах.

– Признаться честно, было дело. Ни один оперный певец в своем мастерстве так и не смог выразить то, что подвластно исторгнуть из груди донскому казаку в своей последней песне перед боем, из которого он не воротится.

– Вы до невозможного сентиментальны.

Юлий все еще был непозволительно близко, и, когда она повернулась, его тихий смех пощекотал ее губы. Тем временем спектакль подошел к своему завершению. Агата, увидев, что зрители в партере один за другим встают во время аплодисментов, повторила за ними. Когда занавес закрылся, она повернулась к выходу.

– Останьтесь. – Пальцы Юлия аккуратно легли на ее запястье. Мужчина не спешил так скоро отпускать ее руку. Мизинец как бы невзначай забрался под перчатку, остановился ровно в том месте, где бился пульс, прижался к коже и вслушался в ускоряющийся сердечный ритм. При всей выдержке и воспитанности жадность и давно забытая ребяческая избалованность вновь брали над Юлием верх и заставляли вести себя с этой девушкой так, как он бы не посмел, будь хоть немного сильнее его воля. Юлий давно не искал свободы и всю жизнь бежал вовсе не от мгновений душевной близости. Он был в бегах от себя и теперь страшился видеть в бархатной раме ее ресниц свое жалкое отражение.

Агата замерла. Вместе с ее силами из зала утекали зрители. За кулисами еще были слышны разговоры актеров, а потом послышались и голоса работников сцены. Отныне люстры светили лишь для них. Все это время ее пугало даже не столько сближение с Юлием, сколько то спокойствие, что охватывало ее подле него до злополучного вечера в доме Рацев. Агата давно для себя уяснила, что чувства могут обернуться бедой, когда находишься в зависимости от мужчины, но Юлий ее не неволил. Та близость, что установилась между ними, что была недопустима для нее в отношении других мужчин в силу своей скрытой угрозы, стала возможна, потому что она это позволила, ни разу не осадив его по-настоящему. И сейчас она не уходила не потому, что его хватка была по-купечески крепка, а лишь оттого, что такое прикосновение было нисколько не противно.

– Чего вы ожидаете, Юлий? Это конец.

– Вы так и не сказали, что больше не злитесь на меня. С моей стороны было некультурно не поприветствовать вас в тот день, лично спустившись из моей мастерской.

– А также других гостей...

– Какое мне дело до них? Я лишь не хочу, чтобы вы меня ненавидели. Шутите сколько угодно, насмехайтесь надо мной, только не таите молча обиду. Я не вынесу вашей холодности.

– Значит ли это, что вы желаете к себе особого отношения? Все эти встречи наедине, ваши прикосновения к моей руке. Чего вы хотите от меня на самом деле?

– Вы так ни разу и не возвратились на ипподром.

– Я вас не понимаю, Юлий. Чего вы хотите от меня?

– Вы отдаляетесь. Что бы я ни сказал и ни сделал, мой брат затащит вас в свой жестокий мир. Вы хоть знаете, как его зовут на самом деле? Иван. Он не представляется этим именем, потому что на самом деле никому не доверяет. Мой брат ждет предательства, ведь сам не раз причинял боль близким.

– Ох, Юлий, оглянитесь, весь мир – жестокий. Он весь и есть вампир. Пьет кровь, пока та не иссякнет, а слабые чахнут у него на пути. Так и что вы хотели этим сказать? – Агата словно и не слышала ничего про имя господина Раца. Ей ли с поддельным паспортом было его осуждать...

– И на эту непримиримую борьбу вы готовы угробить свою вечность? А как же книги? Театр? Музыка?

– Господин Рац, не знаю, в каких сферах вы обитаете, но здесь и сейчас... катитесь к черту.

Распахнув портьеру, она на краткое мгновение впустила свет, нимбом окруживший ее удаляющуюся тень. Его рука непроизвольно потянулась вперед, но наткнулась лишь на холодный парапет балкона. Чего вы хотите от меня на самом деле?

Он в совершенстве владел двумя языками, но этого все еще было недостаточно, чтобы подобрать определение той степени глупости, которая сопутствовала каждому его выбору, касавшемуся обхождению с Агатой. Юлий бесконечно жалел, что вообще начал сближаться с ней вопреки множеству препятствий, которые были ему давным-давно известны. Ему и в голову прийти не могло, что она задаст вопрос так прямо и ответить ему будет нечего, потому что слова по сути своей бесполезны, а в его устах могут стать еще и опасны. Теперь это все выглядело как одна сплошная жестокая шутка, и, как бы больно ему ни было признавать, теперь оставалось всего два варианта: либо Юлий расскажет ей правду, либо оставит все надежды этим вечером.

В доме с книжным магазином никого не было. Варенька была отпущена вместе с уходом хозяйки, Осип же должен был быть вместе с Обществом. Агата поверить не могла, что вместо того, чтобы отправиться в патруль вместе с остальными, решила растратить свой вечер на неловкие объяснения с мужчиной, который все это время не оказывал ей знаки внимания, а просто рассыпался в дружеских жестах. Девушка сняла осточертевшие, натирающие до кровавых мозолей туфли, бросила их в коробку с мусором и, босая, взбежала по ледяным ступенькам, направляясь в свою комнату.

Мэрилин, до отвала накормленная еще до ее ухода, лишь на мгновение приоткрыла глаза удостовериться, кто пожаловал в ее спокойную обитель, помыла лапу в своей привычной резкой манере неожиданно напускать вид занятости и опустила пушистый белый подбородок обратно на постель. Агата даже не стала нежничать с ней, просто свалилась в чем была на пол рядом с кроватью и спрятала раскрасневшееся лицо в прохладной простыне. Она была зла и на глупую Вареньку, которая уговаривала ее разодеться в пух и прах, и на Осипа, не выбросившего письмо по ее велению, и на самого Юлия, который вел себя столь фривольно, видимо не отдавая себе никакого отчета в том, как это может выглядеть со стороны. Больше же всех Агата не могла терпеть саму себя – в этом глупом платье, с чего-то решившую в кои-то веки, что может приглянуться столь искушенному красотой и богатством мужчине. Сколько бы она ни смеялась над светскими дурочками вроде Анны Петровны, в итоге оказалось, что сама ничуть не лучше. Какой позор.

Ее глаза жмурились до красной пелены, острые, словно лезвия, ногти впивались в постельное белье, прорываясь через бархатные новые перчатки, которым теперь была уготована та же участь, что постигла туфли. Накидку Агата и вовсе забыла в театре – и почувствовала себя такой же никому не нужной, как эта вещь. От избытка чувств казалось, что ее голова в огне и все внутри черепа плавится в языках пламени. Должно быть, кровь прилила в мозг и стала причиной нестерпимых мучений. Ей нужно было остудиться, сделать что угодно, чтобы унять этот болезненный жар.

Удары первых капель дождя об окна заставили ее поднять голову. Начинался октябрь с его холодными ливнями и утренними туманами. Завороженная видом воды, так отчаянно разбивающейся о стекло, она медленно подошла ближе к источнику успокаивающего звука. Агата открыла окно, вдохнула влажный воздух и, наконец, опершись о деревянную раму с трескающейся краской, и вовсе выглянула наружу, подставляя лицо под отрезвляющие холодные капли. Ее глаза блаженно прикрылись, губы растянулись в легкой улыбке: на всей земле остались лишь она и дождь, дружески похлопывавший ее по плечам. Стало легче, в какой-то момент она даже вспомнила, что голодна. Ночь еще не была окончена. Стоило ли тратить время зазря? Агата решилась. Сбросив жалкие остатки ткани с ладоней, она спрятала шрамы под новыми черными перчатками, обулась, достала из шкафа легкий плащ и вышла на улицу через запасной выход.

Вид, разумеется, Агата имела престранный. Зонта у нее было. Бордовое платье, не прикрытое накидкой, тяжелело и темнело, сливаясь с ночной мглой. Промокшие волосы прядями липли к одежде и тонкому фарфоровому лицу с посиневшими губами. Черные юркие глаза, поблескивающие золотом осенней листвы, которую она втаптывала сапожками в грязь, искали что-то, достойное внимания. В этот раз она решила обойти кабаки с местными забулдыгами и спуститься к набережной. На крайний случай, если не нашлось бы ничего привлекательного, скромный ужин в порту всегда был обеспечен. С этими мыслями она прошла по скользкому резкому спуску, обложенному булыжником, между рядами крючковатых деревьев.

Набережная даже после очередной реконструкции все еще оставалась в первую очередь местом промышленным. Портовые сооружения и склады слегка подвинулись, дали воздух для прогулок, но не до конца ушли в тень. Пройдя между ними, Агата наконец увидела Дон с его темными водами, кажущимися бездной с небольшим количеством мостов, перекинутых через нее. В нос ударил пьянящий запах реки, перемешанный с нотами прибитой дождем пыли, мокрого дерева и бетона. Среди этого букета неожиданно затесался еще один, еле пробивающийся через остальные, который едва ли она спутала бы с обычным металлом. Кровь. Кто-то прямо сейчас терял то, ради чего Агата выбралась на поздний променад. Был ли это побитый пьяный матрос или порезавшийся работник одного из складов, важной роли не играло. Каково же было ее удивление, когда она увидела знакомое лицо.

– Господин Рац, стало быть, патрулирование окончено?

– Ах, Агата, как приятно видеть вас в такой час. Бедняжка, вы промокли до нитки, отчего не нашли что-то поближе? В следующий раз пошлите весточку в мой дом, я вновь отправлю графин, чтобы вы не утруждали себя. – «Конечно, это был подарок от старшего Раца».

– Вы слишком щедры.

– С вами приятно делиться. Присоединитесь? – На скамейке, будто в трансе, сидел вполне опрятный для своего положения мужчина и нашептывал что-то себе под нос. С левой стороны его шеи тонкий алый ручей вытекал из ювелирно проделанного клыком отверстия и впадал в русло широко разлившейся реки пониже. – Правая сторона, так и быть, ваша.

Ее смятение не продлилось долго – жажда все же оказалась сильнее смущения. Агата, вторя старшему Рацу, присела со своей стороны скамьи и припала к слегка остывшей на холоде коже, прикладываясь щекой к мокрому плечу пальто. Голова мужчины, вероятно, потерявшего сознание, безжизненно упала вниз, на грудь, что с каждым моментом вздымалась все медленнее. Агата едва ли заметила это движение. Увлеченная вкусом чистой, без алкоголя и табака, крови, она припадала к ручейку вновь и вновь, опираясь одной рукой о спинку скамьи, а другой – о тело жертвы, когда ее пальцы внезапно переплелись с чужими. Она слегка отпрянула, и напротив, всего в каком-то десятке сантиметров, ее встретили такие же сверкающие золотом и желанием глаза. Господин Рац лишь улыбнулся, обнажая покрасневшие зубы, и вернулся к своему занятию. Девушка последовала его примеру.

Наконец дело было кончено. Иссушенный до последней капли мужчина походил на серебристый березовый лист. Вампиры какое-то время продолжали молча сидеть с двух сторон от него, будто компания из трех друзей после шумного вечера остановилась перевести дух, прежде чем пуститься в путь до дома. Один из них точно уже никогда не вернется. Невольно Агата задумалась, будет ли выглядеть так же, если в один день решит все закончить. Убить вампира, по сути, не так-то и сложно. Исцеление тела при всей своей неестественной скорости у них отнюдь не совершенно. Достаточно нанести урон, быстро лишающий живой крови, которая и держит их на этой земле. Стоит лишь не есть какое-то время, загнать нож поглубже...

– О чем вы думаете, Агата?

– О конце жизни.

– Мрачноватая тема после ужина.

– Вы никогда не думали однажды уйти?

– И растратить дар, который мне достался бесплатно? Вот что я вам скажу, Агата Львовна. Очень легко решить, что все вам уже в этом мире понятно и скучно, но в отличие от нас люди меняются столь стремительно, что каждый день предоставляют пищу для размышлений. Вы слышали о Танаисе?

– Древний город здесь недалеко.

– Да. Можете не верить мне, но в нем правили вампиры. Люди, как им и должно, несли службу, обеспечивая мудрых предводителей хлебом и зрелищами, и все было ладно, пока чернь не взбунтовалась. Они свергли своих царей, и что теперь? Одни руины. Пока мы существуем, Агата, этот мир хоть как-то держится. Смертные все извращаются, придумывая новые способы истребить свой род – чего стоит только это их новое химическое оружие. И что же нам, уподобляться им и умирать по собственной воле? Нет, я так не думаю. Еще столько великих дел и свершений впереди. Мне было бы приятно разделить их с вами, как и этот вечер. А теперь пора, что-то мы засиделись. – Вампиры поднялись с места. Господин Рац взял тело под мышки и потащил к реке.

– Подсобить?

– Что вы, не нужно марать свои милые ручки.

Господин Рац прямо у ограждения бросил то, что осталось от мужчины, словно тяжелый мешок, взял свою трость и потянул вверх набалдашник, продолжением которого оказался сверкающий в свете выглянувшей луны кинжал. Затем ее щедрый сотрапезник проткнул лезвием грудную клетку своей жертвы, после чего скинул бездыханное тело в дремлющий Дон.

– Пойдемте, нам еще столько всего стоит обсудить.

– Что же вы еще не рассказали мне?

– Вы умопомрачительны в этом платье.

Впервые за долгое время она искренне рассмеялась. Они еще долго прогуливались вдоль реки, разговаривая обо всем, о чем только можно, словно еще пару часов назад не совершили под робкий тихий плеск воды преступление. Оказалось, что господин Рац сотрудничает исключительно с бессмертными, так как люди в силу конечности своей жизни – не самые надежные партнеры. В Агате он неожиданно отыскал того, кто мог бы претендовать на роль компаньона, и даже пригласил их с братом на более закрытые вечера их Общества, уверившись, что их взгляды весьма схожи. Девушка более не была зла или грустна, не чувствовала себя брошенной. Удушающий вечер закончился приятной умиротворенной ночью, и занимающаяся кровавая заря над туманной рекой сулила новое начало.

Глава IX

На первый взгляд ничего особенного в этом вечере не было. Осип вновь оказался внутри дома с горгульями, поцокал каблуками по той же плитке и очутился в той же зале с приглушенным светом и бильярдными столами, в уже знакомом ему обществе.

В его руке оказалась записка с приглашением от Анны Петровны уединиться в одной из комнат для весьма деликатного разговора, который ей не хотелось бы заводить при других. Осип слабо верил в столь зыбкое объяснение. Весь этот антураж с передачей послания, пахнувшего ее духами, и просьбой провести время с ней вдали от посторонних глаз наводил на мысли о простой женской уловке. Едва ли молодой человек когда-либо отказывал дамам в подобных шалостях. «Не съест же она меня, в конце концов».

Однако в указанном месте ее не было. Комната оказалась со вкусом убранной спальней с большой кроватью и внушительным бархатным балдахином. Слегка разочаровавшись, он уже был готов вернуться назад, когда услышал тихий плеск и тяжелый металлический запах. Все его естество сжалось от тревожного предчувствия. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта и приковывала взгляд, как бы приглашая войти, но ноги будто вросли в землю и не желали слушаться. Дело было даже не в том, что он поступал как тот самый «Дон Жуан ростовского розлива», как посмела себе заметить Надин. У него не было желания ей что-то доказывать. Однако здесь точно было что-то не то.

– Осип, вы ждете еще какого-нибудь особенного приглашения? Заходите быстрее и закрывайте за собой дверь, сквозняком же тянет.

В ванной не было окон, оттого в ней царил полумрак. Осип послушался и, входя, повернулся к двери, чтобы закрыть ее, до последнего оттягивая момент встречи с этой женщиной. Запах тающего воска сливался с удушающим сильным запахом стали. Наконец он набрался смелости посмотреть ужасу в лицо. Свечи высветляли в темноте крепкий женский силуэт в ванне, играли бликами на светлой плитке и белоснежной раковине, напоминавшей перламутровую ракушку. В полутьме виднелся напудренный на европейский манер торжественный высокий парик, который Анна Петровна отчего-то решила надеть именно сегодня. Ее накрашенные губы казались более пухлыми, а глаза более томными, чем обычно. Напудренное лицо даже в таком ничтожном освещении было бледнее, чем шея, округлые мягкие плечи и виднеющиеся полукружия пышной груди. Женщина, до этого полулежащая в ванне, поднялась и оперлась локтями о стенку ванны. Все ее тело словно было перетянуто жидким багровым корсетом. Наконец Осип признался самому себе, что никакой ошибки тут не было. Анна Петровна принимала ванну с человеческой кровью.

– Присоединитесь? – Испачканная нежная рука с длинными ногтями потянулась к нему навстречу. Осипа стошнило прямо на том месте, где он все это время стоял. Он давно не ел человеческую пищу, так что на полу лишь появилось еще какое-то количество красной вязкой жидкости, казавшейся жалкой каплей в море того преступления, что совершила эта страшная женщина. В ушах звенело, словно его затащили под колокол и взялись бить набат. Смех Анны Петровны казался оглушающим, нападающим со всех сторон. Осип сбежал, стараясь выкинуть увиденное из головы.

«Черт дернул меня повестись на ее уловки, неужели мало женщин вокруг. Я вконец спятил». Оказавшись на одном из балконов, он вцепился руками в парапет и жадно втянул носом вечерний воздух. Внизу по Большой Садовой сновали ростовцы, проезжали коляски с лошадьми. Люди спешили домой с работы, прогуливались со своими детьми, праздновали конец очередной тяжелой недели. Они смеялись, угрюмо хмурились, целовались, ссорились и мирились, буйствовали и мирно провожали конец дня. Жизнь, которая была втоптана в грязь и обесчещена в той злосчастной ванной. Осип не знал, что делать. Липкий страх, подобно обморочному июньскому зною, покрыл испариной тело и сделал волю излишне вялой. Он может доверять одной Агате, да, кроме нее, его никто никогда все равно бы не смог понять. Сил не было даже на стыд за свою робость. «Нужно просто найти Агату. Мне нужна Агата. Агата уйдет со мной отсюда. Агата». Ноги еле плелись, ступая по дорожке из ковра, которая, как назло, цеплялась за обувь каждой ворсинкой. Мужчины вокруг выдыхали клубы дыма, скрывая части зала в вязком голубоватом тумане. Женщины смеялись, раскладывая пасьянс и выслушивая очередные предсказания Жюли. Неужели они не чувствовали этого смрада? Отчего их лица были так расслаблены, а движения ленивы? Почему один Осип чувствовал, что все перевернулось вверх дном? Глаза судорожно искали Агату, но не находили. На мгновение он понял, что даже не может вспомнить цвет ее платья. Перед глазами были лишь багровые разводы на животе Анны Петровны и палец, с которого кровь капала прямо на светлый коврик. Теперь было непонятно, мутило его больше от бесчеловечности разыгравшейся перед ним мизансцены или от того момента, когда он пусть и на долю секунды, но все же почувствовал жажду.

Привкус железа на языке и соответствующий запах преследовали его и здесь вместе с щекочущим горло чувством, что он что-то упустил. Казалось, этот зал также переменился с прошлого раза, но в чем? Все тот же высокий потолок, лестница, ведущая на второй этаж жилой части дома, перила из лакированного темного дерева, бильярдные столы... Вот оно. Сукно, которым были они отделаны, теперь были не изумрудно-зеленого цвета, а глубокого оттенка бордо. Осип подошел, пробираясь через дымовую завесу, и, не обращая внимания на разыгрывающуюся партию и громоподобный стук шаров, протянул руку, вдавливая ее в ткань. Обтекая очертания ладони, выступила кровь, словно нажали на свежую рану. Юноша резко отшатнулся. Его оскверненные чужой жестокой забавой пальцы дрожали, но ночной кошмар все так и не рассеивался утренними лучами, несущими надежду. Стоя в центре хаоса, теперь он мог объять его ужасающую широту. По комнате расхаживали едва одетые нимфы, опороченные следами укусов на светлых длинных шеях, с подносами, на которых сверкали бокалы, полные до краев живительным рубиновым нектаром. В углу дамы обхаживали белокурого юнца, чьи кристально чистые глаза встречали свой закат. Их длинные когти разрывали тонкую ткань рубахи и оставляли на коже покрытые красным бисером лески царапин.

– Да что же это такое...

Лица игравших в бильярд теперь были обращены в его сторону. Они злобно насмехались, видя смесь замешательства и ужаса, отражавшуюся в каждом его жесте. Хищники, учуявшие страх. Никто не спешил заговорить с ним, никто не был намерен помогать. В темноте улыбки тех, кто поначалу был так любезен с ним, походили на оскалы. По молчаливому безучастному присутствию мужской части общества он понял, что вечер только разгорался, и, задерживаясь в этом омуте, Осип и Агата рисковали стать свидетелями чего-то еще более омерзительного.

– Осип. – Холодное обращение прозвенело, точно колокольчик в морозное утро. Такой далекий голос, словно Агата стояла не в нескольких метрах от него, а в противоположном здании. Должно быть, эти суровые черные глаза достали бы его из огненной геенны, оставаясь при этом обыденно лишенными какого-либо намека на искру. В своем небесно-голубом платье она выглядела как добрая фея из тех сказок, под которые он засыпал, будучи одиноким ребенком в приюте.

На душе сразу сделалось легко, ноги стали ватными настолько, что он чуть не упал. Совсем как в тот день, когда несколько лет назад Агата спасла его от душегуба и укрыла в своей обители от нищеты. Теперь пришло его время вытаскивать ее из логова дьявола. Хватка на ее локте была столь крепка, что шла вразрез с тем затравленным взглядом, каким он глядел на всех вокруг еще некоторое время назад. Осип не чувствовал ее попыток вырваться и волок за собой по высоким крутым ступенькам вниз, подальше от кошмара, воплотившегося наяву.

– Осип! – Он не ответил, движимый лишь одной мыслью: сбежать подальше. – Да отпусти же ты меня! – Агата вырвалась, стоя на последней ступеньке лестницы. Еще один шаг, и они бы вместе вырвались на все еще оживленную улицу, слились бы со смертными и вернулись в свой маленький спокойный уголок, раньше претивший ему своей тишиной, но теперь самый желанный и дорогой сердцу.

– Агата, ты своими глазами видела этот ад. Да и в аду вряд ли увидишь то, что они сотворили на земле. Идем домой и забудем это дурацкое Общество. Нам ведь и без них было так хорошо. Я займусь серьезно делом, будем мирно торговать книгами. Мы...

– Ты рассуждаешь как человек, Осип, если не сказать ребенок. Какие такие мы? С чего ты решил, что я имею что-то против происходящего?

– Агата, ты просто бредишь. Я тоже шокирован не меньше тебя. Пойдем, ты попьешь чаю с вареньем, почитаешь свои занудные книжки и придешь в себя.

– Если кого и бьет лихорадка, то только тебя. Повзрослей уже, Осип. Нет никаких нас. Я приютила тебя, дала возможность выйти в люди, и как ты воспользовался моими дарами? Продолжаешь волочиться за каждой юбкой, это ладно, но из всех ты увлекся именно дочерью пристава, который может весьма затруднить наше положение. Я велела тебе бросить эту идею, но ты все еще упорствуешь.

– Я оставлю ее в покое, только уйдем отсюда! Ну же, не стой столбом.

– А что, ты уже успел что-то украсть и пора давать деру? Говорят, в приютах чаще всего оставляют своих детей преступники. Что, Ося, кровь не водица?

– Как ты можешь? Возьми свои слова обратно. – Но она молчала и смотрела куда-то сквозь него. Осип думал, что все самое страшное осталось на верхних этажах, и как же больно было получать удар от той, кого он чтил больше всех. – Агата...

Девушка развернулась и медленно зашагала вверх, возвращая контроль над своими эмоциями и жизнью, которую больше полувека приводила в порядок. Осип мыслил как человек, и это должно было стать его концом. Вот только ей идти на дно вместе с ним было совершенно необязательно. Теперь, когда на ее стороне был господин Рац, Агата закрепляла свое положение в обществе и могла больше не бояться в один момент потерять все. Осип, сколько бы ни было ему отведено, не должен был зачахнуть от одиночества – в конце концов, он всегда был окружен дамами и любителями азартных игр. Девушка могла отпустить его в свободное плавание, не чувствуя ни капли вины.

Впервые в жизни сердце Осипа было разбито. Все вокруг пришло в движение: коридоры сужались, потолок падал и поднимался вновь. Кровь стучала в его висках, пульсировала где-то внутри черепа. Его разрывало на части, и некоторые из них все еще стремились к ней. Вампир бросился туда, куда повело тело. Осип выбросил всего себя на улицу, до конца не соображая, в какую из дверей вылетел. Замкнутый двор-колодец напоминал глубокую свежую могилу, выход из которой был невозможно высоко, и звезды, снисходительно смотревшие на него сверху вниз, высокомерно насмехались, вместо того чтобы указывать путь. Словно загнанный зверь, он вращался на одном месте, но никак не мог вырваться из холодных тисков дома с горгульями. Откуда-то из черных глубин его груди вырвался нечеловеческий крик, утонувший в загробном хохоте.

Глава X

Осип не знал, куда себя деть. Сев в коляску, он выдал первое, что пришло в голову. Понурое тихое «на Бардачную» прозвучало до того жалко, что он невольно вспомнил, как в приюте насмехались над подобными нюнями. Уперев локоть в стенку экипажа, Осип прижал губы к кулаку и зажмурил глаза. Агата... Ее имя врезалось под ребра и тоскливо нашептывало ему прощание. Неужели все должно было закончиться именно так? Значит, все это время, что он благодарил судьбу за встречу с ней, эта холодная женщина только и думала, как бы избавиться от мертвого груза? Он ведь действительно поверил, что спустя столько одиноких лет обрел семью в виде ворчливой старшей сестры, уже покойной тетушки, которая была очень даже мила с ним при жизни, и кошки, что ластилась, когда Агаты долго не было дома, а значит, кормить Мэрилин было некому, кроме него. В некоторые моменты Осип даже чувствовал себя нужным, а теперь был выброшен, как протухшая рыба. «А сейчас я еду туда, где мне рады до той поры, пока карман не опустел. Как жалко».

На улице больше не было видно звезд. Тучи заполонили небо, как летучие мыши, обосновавшиеся на чужом чердаке. В воздухе ощущалось приближение дождя. Все дышало сыростью и унынием, и только улица наслаждений сверкала колдовскими огнями, заманивая путников красивыми фасадами приличных на первый взгляд домов. Приглушенный желтый свет, лившийся из окон, обещал тепло и уют, пусть и обманывал. В любом случае ожидание чего-то всегда приятнее, чем мгновение, когда ты это получаешь. В момент, когда умирает надежда, рождается пустота, разъедающая твое нутро, пока не заполнишь ее опять чем-то чужим, мимолетным, эфемерным.

– Осип Львович? – Евдокия не думала, что ей еще хоть раз доведется увидеть это милое сердцу лицо, и теперь она была зла. Молодая женщина уже отпустила его на все четыре стороны, пожелав всего хорошего, но вот он снова вернулся и стал как будто еще более потерянным, чем прежде. – Выглядишь как побитая собака.

– Зачем ты так со мной? Зови, как раньше.

– Но ведь ты больше не Ося. Одет, будто приехал из столицы. – Евдокия не пыталась его задеть, ласковая улыбка была тому подтверждением. Но Осипа передернуло от ее слов. Для Агаты он оказался слишком мягкотел и бесполезен. Его простота и моральные принципы стали камнем преткновения между ними, а для Евдокии Осип теперь слишком богат? Из всех людей она была последней, от кого он мог ожидать подобного удара.

– Оставь меня. Раз уж уплачено, ты свободна.

Евдокии казалось, что перед ней совершенно незнакомый доселе человек. Она любила в Осе веселый нрав и ласковость, в которую он оборачивал каждое свое слово, каждое прикосновение. Сейчас же молодой человек был больше похож на собаку, которой бросили кость. Ощетинившийся, злой, уязвимый. Спорить не стала. Кто платит, тот и прав.

Когда она ушла, Осипу показалось, что и кровать, и сама комната слишком большие. Он заплатил за всю ночь, так что до утра никто бы не стал выгонять посетителя, но оставаться не хотелось. Осип встал, походил по комнате. Сел на стул. Тот оказался неудобным. Выглянул на улицу, но окно выходило во двор, пугающий своей настороженной тишиной. В итоге сел на пол в углу и утопил голову в коленях, стараясь не прислушиваться к происходящему в борделе. С первого этажа доносилась не самая хорошая игра одной из местных проституток. Раньше бы Осип не заметил фальши, но, потаскавшись всюду за Агатой, кажется, начал в чем-то разбираться. Так или иначе все мысли вновь возвращались к ней, в тот дом с танцующей гречанкой, окруженной чудищами. Может, и краска на стенах стала розовой от крови, сочившейся из всех щелей?

Он не хотел думать об этом, не хотел быть хоть как-то связанным с этим домом. Его руки дрожали, на глаза наворачивались слезы. Осип ненавидел их всех за жестокость, а себя за слабость. Будь он чуточку сильнее, его бы не выкинули так скоро и столь показательно. Страх смешивался с жалостью к себе и презрением. Одна мысль догоняла другую и вонзала ей нож в спину. Он проходил путь от безусловного принятия Агаты и желания вытащить ее из логова летучих мышей до нескончаемой обиды и жажды доказать, что он тоже чего-то стоит. Пусть он ничтожная вошь по сравнению с целой ложей бессмертных, но всем необязательно знать об этом. Солнце поднимется над горизонтом, и Осип найдет, обязательно найдет способ испортить им их беззаботную жизнь. Даже если рассвет теперь наступает позже.

На следующий день он не стал окликать извозчика, пошел пешком. Ему было доподлинно известно, что в это время Агата должна была отправиться в ателье снять мерки, а значит, в книжном магазине останется одна Варенька. Расклада удачнее было не придумать.

Осип прозвенел колокольчиком входной двери и не успел ступить на первую ступень лестницы, как навстречу ему выскочила Варвара, чуть не полетевшая в спешке вниз. Ее грудь быстро вздымалась от быстрого бега, и Осип гадал, было вызвано это услужливостью или страхом перед хозяйкой. Вряд ли она так спешила, чтобы уведомить покупателя об отсутствии владелицы книжного магазина, скорее пыталась скрыть то, что отлынивала от уборки.

– Осип Львович?

– Что, уже не ждала? Вот так, Варенька, меня не было всего одну ночь, а ты уже и видеть не рада. Дамы нынче так легкомысленны, а их чувства так непрочны.

– Опять мелет все, что вздумается. Уж лучше бы вы и не возвращались. – Девушка приосанилась, манерно положив руку на отполированные деревянные перила. Вторая рука свободно повисла, между пальцами безучастно болталась метелка для смахивания пыли, заумное название которой эти двое никак не могли запомнить.

– Ты даже не представляешь, как близка к истине. – Осип устало выдохнул, но, проходя мимо, все же не удержался и склонился к ней, впиваясь в приоткрытые от изумления губы. Метелка хлестко ударила по щеке, осыпая ворохом пыли. Он залился ребячливым смехом от ощущения исполненной шалости и проскакал наверх в свою комнату.

Прошло слишком мало времени, чтобы в ней успело что-то измениться. На кровати лежало несколько рубашек, на которых сладко спала Мэрилин. Кошка открыла глаза, но приветствовать не стала. Лишь привстала, выгнулась в спине, протягивая вперед свои лапы с выпущенными когтями, оставлявшими затяжки, с тем чтобы просто лечь на другой бок. Осип закатил глаза, достал из-под кровати потрепанный мешок и начал закидывать туда свои пожитки. Пара брюк, пиджак со спинки стула, шарф, дырявые вязаные перчатки и зимние ботинки, купленные Агатой. Своих вещей у него было совсем мало, так что пришлось отвоевывать у Мэрилин рубашки.

– Жаль, часами не успел обзавестись. – Он тоскливо взглянул на свой до сих пор пустой туалетный столик.

Осип все время проживания в доме Фаворовых продолжал воровать на улице. Деньги это были небольшие, и он чаще всего спускал их на различного рода увеселения, которых был лишен в детстве. То леденец урвет, то бублик, и пастилу он очень любил. Азартные игры и Бардачная тоже обходились недешево. За то время, что он с энтузиазмом старался заняться их с Агатой общим делом, скопить вышло немного. Купец вышел из него так себе. Да и работа эта ему надоела. Все ему было скучно: и попытки стать кем-то значимым в городе и влиться в высшее общество, и его игра с Софьей Суловой. Все это заигрывание с высшим светом следовало прекратить. Может, тогда он наконец вспомнит вкус жизни, который ощущал, когда радовался маленькому куску сахара на Рождество, словно дару, милосердно посланному самими ангелами.

Вспоминая былые деньки, Осип не мог упустить и тот путь вора, что прошел еще с детских лет. От мелкого улова на рынке, который приходилось делить с остальными беспризорниками, до жемчужных сережек. Чувства тоже изменились. Стоило ему немного приноровиться и набраться наглости, как тревога и страх быть пойманным перетекли в азарт, жажду наживы, а после переросли в легкую вспышку радости, за которой следовали скука и пустота.

«Кровь не водица».

Но разве отныне они не делили одну кровь на двоих? Осип никогда не называл деньги «кровными», потому что знал, что они не могут ему принадлежать вечно. Агату он звал сестрой, своей семьей. Той, что выбрала его и связала их судьбы кровью...

Ну что ж, если для Агаты он всего лишь воришка-беспризорник, то отчего бы не забрать что-то на память. Брать ее деньги не хотелось, это было бы унизительно. В итоге выбор пал на одежду предыдущей владелицы и ее мужа, который ушел очень рано. Осип жалел, что не увидит, как Агата взбесится, не досчитавшись платьев, а потом, если повезет, еще и увидит их на ком-то. Так на пути к новому жилью появилась еще одна остановка в виде рынка.

Совершая свое маленькое преступление, Осип набил мешок до отказа и перекинул его через плечо. Покидая темный коридор, он вновь оказался у лестницы. Запах новых книг и дерева. Доведется ли ему почувствовать снова эту смесь ароматов, неотрывно связанную с ощущением дома? Еще, как назло, Мэрилин вышла провожать. Она бежала на своих пушистых лапках следом, и Осип пытался запомнить, как смешно трясется ее курдючок. Может, Мэри почуяла неладное, когда он стащил несколько вещей?

Варенька уже усердствовала на первом этаже, смахивая пыль со стеллажей. Она нарочито делала вид, будто не замечает хозяина, и занималась своей работой. Осип и так был взбалмошным, а в тот день и вовсе будто обезумел, поэтому горничная старалась не смотреть на него, боясь вызвать новый приступ сумасшествия. Мэрилин была не так застенчива. Она шла за ним вплоть до двери и даже потерлась о ногу. Даже кошка все поняла.

– Ну прощай, усатая.

– Прошу прощения? – Варенька хлопала светлыми круглыми глазами, похожими на две голубые пуговки, в поисках этого нахала, но Осипа в магазине уже не было. Девушка провела пальчиками над губой и нащупала легкий светлый пушок. – Вот кто увидел, тому и должно быть стыдно. Грубиян!

* * *

Комнату Осип отыскал быстро. Просто вернулся в ту каморку, которую занимал, когда перерос детский приют. Она была все такой же маленькой, с такими же обшарпанными обоями, которые то мокли от сырости, то сохли и заворачивались на стыках, отходя от стены, и даже пятнышко плесени оказалось на месте. Поразительное постоянство. Комнатушка была небольших размеров, но вмещала в себя несколько достойных внимания предметов интерьера. Частично закрывая следы сырости и затхлости на обоях, у стены стоял пыльный шкаф, напротив располагалась узкая койка, больше похожая на садовую лавку, между ними – простенький стол с одним выдвижным ящиком сбоку и деревянный стул с жестким сиденьем без подушки. Атмосфера царила удручающая, но пока Осип не мог придумать, чем зарабатывать на жизнь, искать вариант лучше не приходилось. Как назло, еще и за окном лило как из ведра.

Нынешнее его положение все же не могло сравниться с той нищетой, что выпивала из него все соки накануне смерти. Сейчас у него было целых две пары обуви, тратиться на гадкую еду не приходилось, да и денег было с запасом. Возвращение к тому, с чего Осип начинал самостоятельную жизнь, скорее было обусловлено необходимостью спрятаться там, где его не додумаются искать в случае, если его знания об Обществе все же начнут тревожить ложу. Совсем схорониться тоже было подозрительно, так что Осип решил не спешить отказываться от участия в патрулировании. Пока в его планах было наблюдать за свитой Раца и, подгадав момент, показать полицейским, чем именно они занимаются под маской добродетели.

Город в ту ночь походил на гнилое, полное червей яблоко: повсюду были слякоть и грязь, местами с пеной, которую взбивают в лужах колеса экипажей. Дождь не хотел прятать свои когти и продолжал моросить, угрожая наутро превратиться в тонкую блестящую глазурь на земле. Осип решил, что стоило бы стащить из книжного магазина и зонт. Оставалось только радоваться теплому пальто, на которое он обменял одно из платьев, – невиданная до сих пор роскошь. Заматывая шарф потуже, чтобы нигде не продувало, он приблизился к группе молодых людей, собравшихся у проклятого дома с горгульями для очередного патрулирования. Находиться меж ними будто значило возвести стену между собой и гнильем ложи. Проведенная черта, еще вчера вызывавшая уныние, теперь грела душу. Он не такой, как знатные господа, заливающие все вокруг чужой кровью.

– Сенька, а ты чего тут забыл? – В такой разномастной гурьбе у дома Осип заметил знакомые черты и напрягся. Он же уговаривал друга держаться от всего этого подальше.

– У тебя забыл спросить, что мне делать.

– Да ладно тебе, не дуйся. Раз уж все равно здесь, пошли вместе. – Осип не мог упустить его из виду ни на миг рядом с не самой лучшей частью Общества.

Вода под ногами хлюпала, как в годы их детства, когда они шатались по городу голодными вечерами и думали, где бы урвать кусочек хлеба. Сенька всегда брал побольше и угощал младших – Ося же делился только с ним. И спустя годы Сенька возвращался в приют, чтобы вновь и вновь приносить украденное тем, кто больше нуждается, – Осип обходил место, напоминавшее о его ничтожном происхождении, стороной. Казалось, что его друг никогда не стеснялся своего прошлого, улыбался каждому встречному и из дурных привычек имел только любовь к азартным играм. Он нашел работу в пекарне и вставал ни свет ни заря, с каждым днем приближаясь к честной жизни, пусть пока ему и доверяли только таскать мешки с мукой.

Если после стольких лет, проведенных вместе, они и были чем-то похожи, то Осип все же видел в нем лучшие черты, которых либо сам не имел, либо пока еще не обрел. Сенька был тем, кого хотелось защитить любой ценой, чтобы ему не пришлось узнать ту темную сторону жизни, которая окажется неподъемной даже для людей, не раз преступивших закон.

– Слушай, я не хотел тебя как-то обидеть в тот раз. Просто в Обществе есть люди, которые опасны.

– То есть преступники – это так, ромашки, а люди при деньгах – чума? Не замечал в приюте за тобой такого цинизма.

– Да не кричи ты так!

– Что, боишься, засмеют? – Их веселые голоса уносились вдаль, заглушаемые дождем.

– Приют... Как интересно. – Дмитрий, некоторое время преследовавший двух друзей, уже и не ожидал услышать что-то стоящее, но вымокшие насквозь башмаки того стоили. – Вот тебе и владелец книжного магазина, учившийся во Франции.

В других частях города вода окрашивалась в красный. Осип не спешил заводить друга в гиблые места, обнажавшие суть подобных ему мертвых душ. Он намеренно ходил дворами, сбивался с маршрута, а Сенька, соскучившийся по его компании, только и рад был плутать подольше. Как в старые добрые. Так они прошли вверх от Садовой до самой Сенной, славившейся злачными местами. Это казалось наиболее безопасным вариантом. И Сенька не догадается, что его отводят от беды, и кого-нибудь они точно остановят.

Сенная пахла их хорошими днями. Улица шумная, хмельная, благосклонная к любому, у кого есть деньги. Здесь никто не смотрел на их происхождение, прохудившуюся обувь и голодные глаза. Казалось, что и воздух тут теплее, и люди все знакомые. Тут всегда было шумно. В общей какофонии сложно было понять, веселятся люди, спорят или уже дерутся, так что патрулирование проходило мирно, без каких-либо вмешательств со стороны двух друзей. В какой-то момент Осип окончательно перестал искать неприятности на вечер и спокойно приблизился к спуску в парк.

– Осип, смотри. В переулке, – Сенька воодушевленно дернул друга за рукав.

Осип обреченно вздохнул:

– Да вижу я, не тяни.

В темноте крепкий мужчина обирал бедного молодого парнишку. Для Сенной юноша выглядел уж как-то слишком хорошо, поэтому Осип и Сенька решили, что он, должно быть, из приезжих студентов.

– Небось маменька деньги на тетради дала, а он на другое решил потратиться. Может, ну его, сам разберется?

– Да какой разберется? – возмутился Сенька. – Видишь, как за грудки трясет. А этот... Сейчас, поди, заплачет. Уважаемый!

– Это вы мне? – поднял голову мужчина.

– А кому же еще? Отпустите бедолагу, и мы сделаем вид, что не видели вас.

– Может, вам еще денег на девочек дать, сосунки?

Сенька засучил рукава и шагнул вперед. Осипу нужно было срочно соображать, что делать. Преимущество в количестве было на их стороне, но никогда не знаешь, что такие люди прячут по карманам. Будто в подтверждение его мыслей в темноте блеснуло лезвие.

Ничего другого не оставалось. Осип за спиной друга зыркнул в переулок своими золотыми глазами. Студент, все еще болтавший ногами в воздухе, громко сглотнул, больше не обращая внимания на вора. Мужчина с лезвием тоже поубавил пыл.

– Это еще что за чертовщина?

– Мы из «Общества летучих мышей». Сотрудничаем с полицией. – Сенька приосанился, почувствовав скорый успех.

– Одно неверное движение, и я тебе шею сверну. – Осип говорил как бы шутя, но его друг все равно решил, что не стоит перебарщивать.

– Осип! Полицейские и казаки так не говорят!

– Мне говорили...

Стоило Сеньке повернуться к другу, как вор рванул мимо него дальше по улице. Осип бросился следом. Мужчина огибал праздных гуляк, пока не свернул к парку. Наконец-то преследование начинало становиться интересным. Все трое легко перемахнули через забор и двинулись вглубь сада. Осип знаком велел Сеньке бежать в обход с другой стороны, и совсем скоро они настигли беглеца с двух сторон, повалили на землю и связали руки ремнем. Патрулирование удалось. Оба члена Общества были невероятно горды собой и передали грабителя прямо в руки Сулову.

Только проводив Сеньку до дома, на балконе которого стояла рыжая девушка, но теперь без горы стираного белья, Осип усмехнулся и побрел в сторону жалкой комнаты, которую отныне должен был называть своим домом. В этот раз он засыпал на узкой жесткой кровати с улыбкой. В конце концов, после смерти Осип смог получить признания больше, чем при жизни. Может, и не был он таким же, как прихвостни Раца? Может, он и правда однажды сможет стать честным человеком?

Глава XI

Наступил долгожданный сезон охоты на фазана. Мужчины приезжали на выходные в свои загородные усадьбы иногда с женами, иногда – без. Некоторые купцы собирали целую честную компанию, выезжая вечером в пятницу, чтобы уже на следующее утро с первыми лучами солнца отправиться стрелять дичь.

В этот раз зачинщиками данного действия стала чета Меркуловых. Разумеется, были приглашены Георгий и его отец Александр Георгиевич, Софья Сулова, приехавшая без отца, что никак не мог отлучиться со службы, и другие приятели семьи. Не обошлось и без представителей новомодного Общества, которое старались заранее приблизить к себе некоторые семьи – так, на случай их подвига. Господину Рацу предложили самые теплые гостевые покои. Комната чуть поскромнее досталась Осипу, недавно заслужившему похвалу от пристава, а в другом крыле разместили Агату Львовну, ныне знаменитую своими пожертвованиями на пользу защитников Ростова.

Все приглашенные собрались только к сумеркам, когда их уже гостеприимно ждали на ужин. В деревянном добротном доме стол ломился от всевозможных блюд. Слуги сновали из стороны в сторону, навевая Агате очередные образы былых времен. Ее человеческая жизнь пришлась на те годы, когда дворянство еще пребывало в расцвете. Сейчас же гостей подобным образом могли потчевать и купцы неблагородных кровей. Заметив хмурую задумчивость сидевшей рядом дамы, старший Рац придвинул поближе к ней вазочку с ежевичным вареньем.

Осипу кусок в горло не лез при виде этой парочки. Кто бы мог подумать, что из всех дам в свои компаньонки он выберет именно его Агату. К счастью, сам молодой вампир устроился рядом с Жоржем, с которым вполне себе неплохо уживался, так что не приходилось смотреть в холодные глаза той, кто бросила его. Если бы он только знал, что окажется здесь вместе с ней, то не поехал бы. Приглашение на его имя, должно быть, пришло в дом с книжным магазином. Сам Осип узнал, что его ждут, от Сонечки, когда вновь забрался под покровом ночи к ней на подоконник. Ей он и старался посвятить все свои мысли, чтобы только не думать об Агате, довольно уплетавшей варенье, будто в ее жизни совсем ничего не изменилось. Ничего решительно не выходило. Тогда Осип перевел глаза на родителей Дмитрия и Сусанны. Поразительно, как сын и дочь были похожи на отца. Светлые сероватые глаза, русые волосы, близкие к цвету пепла, острые черты... Вот оно. Вот почему в первую встречу Осип нашел лицо Дмитрия таким знакомым. Тот мужчина, с которым он столкнулся в дешевом публичном доме, был Яков Ильич Меркулов...

Когда с ужином покончили, все тосты за встречу сказали, гости разошлись по отведенным им спальням. Усадьба была действительно невероятно велика, но все же могла показаться тесной тем, кто предпочел бы не встречаться на лестнице. Жорж мысленно был уже на полпути к кровати, когда младший Меркулов сошелся в споре с Осипом, подвергая сомнению его навыки охотника. Чтобы обоим было одинаково сложно состязаться, они решили пойти за фазаном в эту ночь, пока остальные спят. Дмитрий похвалился своей борзой, которую обучал с первых дней ее жизни, а Осип – тем, что ему собака ни к чему. В общем, Георгий, как единственный взрослый, должен был проследить, чтобы эти двое не постреляли друг друга в потемках.

Сусанне была отведена комната, которую следовало разделить с Софьей. Раньше они вообще спали в этой усадьбе под одним одеялом, грея замерзшие лодыжки друг о друга, но теперь перелезать в чужую кровать, оставшись без надзора гувернантки, казалось глупым. То ли от пара, идущего из соседней комнаты, в которую слуги принесли горячей воды для купания, то ли от недосказанности между этими двумя – Сусанне было невыносимо душно. Пока Софи принимала ванну, девушка решила впустить в спальню немного свежего воздуха. Легкий ветер колыхал лиственные деревья, создавая в ночной тиши вместе с птицами гулкий оркестр. Посреди этого шороха появился еще один инструмент, напоминавший жалобную скрипку. Чей-то голос? Сусанна отогнала пугающие мысли. Даже если это человек, стало быть, кто-то из гостей решил продолжить празднование приезда на природе. Звучало не очень убедительно, но вполне удовлетворительно. Девушка продолжала всматриваться в темноту, несмотря на легкую дрожь, охватившую кисти. Где-то вдалеке блеснули золотом два глаза. Сусанна инстинктивно нырнула вниз, прячась под подоконник, не в силах двинуться с места. Все тело замерло от страха. Ей одновременно хотелось встать и закрыть окно, чтобы никто не смог забраться к ним с Софи, и остаться внизу с зажмуренными глазами, пока видение не рассеется. Странная песня не заканчивалась. Она была одновременно похожа и на вой волка, и на женский плач. Как бы Сусанна ни зажимала уши, мелодия продолжала звучать у нее в голове. Кое-как набравшись храбрости, она быстро вскочила и закрыла окно на засов, однако песня успела пустить корни в ее тревожное воображение. Когда она уже отвернулась к лесу спиной, раздалось отчетливое, манящее: «Приди ко мне».

Георгий порядком устал за этот вечер. Уже за столом, слегка переев, он клевал носом и мечтал о мягкой постели. Сейчас же к тяжести в желудке прибавилось гнетущее молчание двух одинаково взбалмошных господ. В какое-то мгновение он даже решил, что эти двое, познакомься они в глубоком детстве, могли бы стать если не закадычными друзьями, то хотя бы неплохими приятелями. В конце концов, только Жоржу претила эта ночная прогулка с ружьями наперевес. Свое оружие он даже брать не стал, оставляя дурость тем, кто в ней силен. Молчаливое шествие сопровождалось шелестом опавших листьев и потрескиванием сухих сучьев под ногами.

Осип оказался быстрее гончей. Услышав шорох перьев далеко впереди, он, недолго думая, выстрелил в темноту леса. В следующее мгновение все трое вздрогнули, а собака начала скулить. Женский крик. Это точно был женский крик. Осип бросился вперед, оставляя молодых людей позади. Он не слышал ничего из того, что кричали ему вслед, лишь выискивал звук загнанного сердца.

– Сусанна?

Девушка молча глядела перед собой. Она сидела на земле – вероятно, сползла спиной по стволу дерева. Ее руки по обе стороны тела упирались в надземные корни. И без того большие круглые глаза были распахнуты и редко моргали, остерегаясь больше не увидеть этот свет. Все тело в легкой сорочке с испачканным в земле подолом била крупная дрожь. На белом лице виднелись темные багровые брызги. Кровь фазана, замертво упавшего сбоку. Осип снял с себя верхнюю одежду, встал перед ней на колени и укрыл хрупкие плечи. Только теперь Сусанна очнулась.

– Осип?

Его сердце болезненно сжалось. Из всех девушек, что он встретил в высшем свете, Сусанна была самым невинным во всех отношениях созданием. Ни одним жестом, взглядом, словом она ни разу не выказала неприязни или высокомерия в его присутствии. Осип привык считать, что, когда родился Дмитрий, Сусанну задумали в качестве извинения за то, в какого сноба однажды превратится ее брат. И теперь этот божьего агнца чуть не растерзали в темноте. Тоненькие пальчики, которые с таким трудом освоили пианино, растирали слезы по щекам вместе с маленькими кусочками коры и земли. Наконец Осип понял, для чего у мужчин было принято всегда иметь при себе чистый белый платок. Он неловко протянул его ей, ожидая, что Сусанна возьмет этот несчастный кусочек ткани и несуразный момент будет забыт, но она все еще вздрагивала, сотрясаемая рыданиями.

Осип прижал ее к себе, пряча заплаканное лицо от ночной тьмы и тех, кто в ней скрывался. Он силился поскорее успокоить ее, найти нужные слова, старался быть джентльменом, но даже сейчас он чувствовал, как под тонкой кожей бурлит горячая густая кровь. Куда бы он ни смотрел, его глаза продолжали взглядом искать сонную артерию, что трепетала, подобно крыльям мотылька. Девушка продолжала биться в истерике. Осип, уткнувшийся подбородком в ее макушку, слегка отстранился, наклонил голову, вдыхая сладкий запах духов, не вымывшийся из волос, скользнул кончиком носа по маленькому аккуратному уху и замер перед впадинкой над ключицей. Исходившее от девичьей кожи тепло опьяняло, манило придвинуться поближе и захлебнуться в этой благодати. Губы припали к холодной шее. Он почувствовал, как ее дыхание замедлилось.

– Осип, что ты уже тут... Сусанна? – Осип чудом успел отпрянуть, благо стоял к Дмитрию спиной. Его била крупная дрожь. – Почему ты не в постели? Что ты забыла здесь в таком виде? – Плечи девушки напряглись, но Осип не убрал рук, сжимавших их до боли.

– Вышла подышать свежим воздухом, а тут вы... – она всхлипнула, – стреляете куда попало.

– И обязательно было выходить в неглиже?

– К-кому из вас во-вообще... пришла в гол-лову идея охот-титься ночью?

– Сусанна, неужели до сих пор так страшно? – Дмитрий был до жестокости настойчив в своем укоре. Молодой человек готов был злиться, ругаться, обвинять всех вокруг. Что угодно, лишь бы не думать, что его глупость чуть не стоила сестре жизни.

– Птицу так жалко. Что вам, господа, вообще за удовольствие вечно убивать кого-то? – Еще недавно сломанный дрожью голос наполнился яростью. Она не стала дожидаться едких ремарок брата и, бросив пальто все такому же растерянному Осипу, двинулась вперед.

– Сусанна! – Жорж сорвался вслед за ней. – Сусанна, ты не в ту сторону идешь. Остановись же!

Она замерла. Причин гневаться на друга не было, как и сомнений в том, что Жорж оказался втянутым во всю эту историю Дмитрием. На плечи вновь легла тяжелая мужская одежда. Дальше они шли молча: Жорж – со сжатыми кулаками, Сусанна – с мыслями об Осипе. Остановив ее у двери, Жорж достал из кармана платок и аккуратно вытер остатки крови с лица. И зачем он только ее проводил? Сусанна вдруг осознала, что из трех мужчин он единственный был в эту ночь безоружным. Сейчас она вместе с аккуратными прикосновениями мягкой ткани к лицу чувствовала досаду, слитую с виной за причиненное беспокойство.

Сусанна тихонько отворила дверь. Софи, не обнаружившая подругу в спальне, сидела на постели, подперев подбородок кулаком. Сусанна надеялась, что она уже спит – это бы избавило ее от мучительных разъяснений. Щеки и шея все еще горели то ли от ночного холодного воздуха, то ли от осознания той близости, что она позволила себе рядом с Осипом. Только теперь, стоя на пороге комнаты, в которой ее ждала она, Сусанна осознала, что давно не может быть до конца искренней с самым близким человеком, без которого представить жизнь было уже невозможно. Сусанна часто отдавала Софи свои ленты, платья, ткани, а теперь ей, такой робкой и ласковой, больше не хотелось делиться, и это пугало. Расстраивать подругу лишний раз, а тем более вносить разлад в отношения с ней тоже не было ни желания, ни сил. Она даже не помнила, как именно оправдалась. Вероятно, сказала что-то про прогулку под луной, получила в ответ добрую усмешку и пошла мыться в давно остывшей воде.

Вернувшись в комнату в чистой одежде, Сусанна хотела было спрятаться под одеялом с головой, но темнота пугала. Все, что произошло до выстрела, пронзившего ночную тишину, казалось размытым страшным сновидением. Рядом с Осипом она отчего-то забыла, что так сильно напугало ее в лесу, залитом лунным светом, с очаровывающими переговорами ночных птиц. Все слилось в одну странную картину с неряшливыми то темно-зелеными, то бронзовыми мазками, а потом был Осип с его успокаивающим полушепотом и теплыми объятиями. При одном воспоминании Сусанна сжала одеяло и прижала к груди, поближе к сердцу. Было ли это наваждением, сном в непроглядную ночь или явью, но она могла поклясться, что его губы оказались так близко, что девушка чувствовала каждую трещинку на них, так бесстыдно касавшихся уязвимой шеи.

* * *

Осип принес свою жалкую добычу в отведенную ему комнату и приступил к единственному ужину, на который смел надеяться. Горьковатой птичьей крови было слишком мало, чтобы насытиться. В голове проносились детские воспоминания о днях, когда он болел в приюте – если там и удавалось получить лекарство, оно больше походило на наказание за слабость тщедушного тела, не приспособленного для жизни вне холодных, обшарпанных стен. Он заляпал кровью и рот, и нос, и свою одежду. Осип особо не церемонился и даже не ощипал фазана.

Вампир откинул голову назад и прикрыл глаза. То, что он натворил сегодня, было просто непостижимо. Подумать только, из всех людей, что остановились в усадьбе, он выбрал именно Сусанну, хрупкую напуганную девушку, с которой еще недавно танцевал и смеялся. Ему хотелось вцепиться в ее горло, сжать в своих руках тонкую талию до хруста костей и пить, пить, пить, пока и без того белое от ужаса лицо не лишится последних красок. Он боялся Анну Петровну, презирал все это Общество, но, получается, сам был не лучше. Неужели убил бы ее, не приди вовремя Дмитрий?

Повсюду, подобно увядшей листве, валялись переливающиеся перья несчастной птицы. Осип подцепил одно из них. Длинное, узкое, цвета темного золота с черными полосками. О таких Мэрилин и мечтать не могла. Принести бы его ей и смотреть, как кошка дурачится среди книжных стеллажей, поднимая пыль. Горделивая, с вальяжной походкой, похожей на движения ее хозяйки, – в моменты, когда гонялась за куском шпагата или мышью, она выглядела совсем как Осип. У них обоих была беда с родословной, но кошка умела подражать знати гораздо лучше, чем он. И это была самая забавная из шуток, придуманных его судьбой.

* * *

На следующий день Осип не стал принимать участия в охоте. Ему с лихвой хватило ночного происшествия. Дамы также воздерживались от подобных мужских занятий, так что компания молодому человеку была обеспечена. Из всех прекрасных созданий ему могла быть не рада разве что Агата, но она, неожиданно для Осипа, решила не отставать от мужчин и присоединилась к охоте. Агата, столь жестокая к людям, сколь сердобольная, когда дело касалось животных, в своем стремлении во всем подражать месье Рацу теперь порождала в его сердце кроме обиды еще и насмешливое презрение. Кто знает, чем еще она готова поступиться ради призрачной цели вознестись над презираемыми ею и такими похожими на нее в проявлении алчности людьми.

По сравнению с названой сестрой остальные гостьи казались ему созданиями ангельскими и безобидными. Может, по этой причине ему было неясно, отчего они сегодня так суровы и молчаливы с ним. Расположившись на креслах и диване у камина, в приглушенном свете девушки читали и вышивали. Сонечка склонилась над книгой так низко, что выбившиеся каштановые пряди подчас закрывали буквы. Сусанна была задумчивее обычного и, сделав очередной стежок, застывала с иглой, поднятой в воздух, и глядела на пламя, в котором с радостью очистила бы свои помыслы, будь оно сколько-нибудь священным. Столь же чувствительная особа заметила бы, что с натянутой нитью и отрешенностью во взгляде она напоминала древнегреческую мойру, прядущую очередную судьбу. Как бы он ни силился отыскать золотую макушку, Надин среди дам не было. Осип не видел ее с того самого вечера, когда она возле бездыханного тела обвиняла его в малодушии. Вампир не мог дать даже самому себе отчет, рад он этому обстоятельству или нет. Осип рассудил, что ее отсутствие подтверждало его теорию: несмотря на свои до жестокости приземленные взгляды, поведение Надин объяснялось самой ее природой, а не причастностью к вампирской ложе. Понимание этого хоть и оставляло горьковатый привкус, а все же привносило и сладость в размышления о высшем свете Ростова.

Разумеется, будь Надин рядом, он удостоился бы нескольких колких замечаний, но это было бы всяко лучше, чем молчание этих живых женщин, что в своих каменных неестественных позах казались мертвее его самого. Если же рассудить честно, то Осип был награжден всеобщей неприязнью в их глазах вполне заслуженно. Обычно, стоило всем достойным мужам с ружьями наперевес покинуть усадьбу, в гостиную несли чай с вареньем, во всех углах обсуждались самые пикантные сплетни, а ленты корсетов распускались, позволяя груди дышать свободой, запахом тлеющих дров и чая с шиповником. Оставшись, молодой человек расстроил все их веселые планы и, соответственно, сбил настрой, так что ни от угрызений совести, ни от приступа милосердия по отношению к нему ни одна дама в этот час не страдала.

Наконец мучения прекратились. Дворецкий принес благую весть: одна из борзых ощенилась. Дамы, весело прихватив юбки, чтобы они не мешали бежать на псарню, вмиг позабыли и об Осипе, и о светском этикете, который принес за последний час столько телесных и душевных страданий. Молодому человеку ничего не оставалось, кроме как последовать за резко взбодрившимися женщинами, которые еще недавно казались впадающими в зимнюю спячку.

На псарне было тихо: все собаки, кроме роженицы, были взяты на охоту. В этом покое, пахнувшем чистой соломой, можно было различить лишь тихое причмокивание кормящихся щенят и тоненький скулеж, когда кому-то из пятерых слепых комочков мокрой шерсти не хватало места. Девушки выстроились вдоль ограждения и почти наполовину свесились в загон, рассматривая каждое пятнышко, каждое рябое ушко и цвет подушечек на лапках. Никто не смел нарушать столь естественную, до боли простую и понятную каждому независимо от сословия идиллию. Торжество жизни, празднуемое в чувствительных женских сердцах, успокаивало разум и наполняло сердце новыми надеждами.

Осипу не было чуждо всеобщее благоговение. Животных он любил всех без разбору, хоть и тяготел больше к дворнягам, разделяющим его изменчивую и не всегда благосклонную судьбу. Обычно собаки пусть и не млели от одного вида Осипа (такого эффекта умела добиваться Агата), но все же жаловали его – возможно, в силу небрежности и простоты в обращении с ними. В этот же раз случилась странная история. Уставшая после родов, а потом еще и измученная кормлением пяти детей, борзая лежала ни живая ни мертвая, как вдруг вскочила, ощетинилась и давай рычать на Осипа. Вскоре псарня наполнилась злобным лаем и писком щенят, оторванных от теплой груди. Молодой человек опешил и отступил от ограды. Даже выйдя из небольшой деревянной постройки, он все еще слышал переполох, которому стал причиной. В ушах неприятно загудело. Осипу казалось, что отныне ему суждено быть чужим везде, куда бы он ни шел.

«Везде так везде». В общем, будто и не было никакой разницы. Осип родился в семье, чуждой ему, и был воспитан неродными людьми. Вся его недолгая смертная жизнь была проведена среди посторонних, и в какой-то момент он задумался: может, все это время посторонним был он один? Все эти напрасные потуги примкнуть к какому-либо обществу были столь утомительны и требовали с его стороны столько фальши, что было невозможно не понять: нельзя стать частью чего-то, когда ты сам пустота. Мать привела его на свет, чтобы он был противен людям, Агата умножила мучения, обратив его во тьму. Теперь его чурались даже собаки. Пусть его не принимал Бог, но природа... Мысль о том, что он противен даже земле, по который ходит, когда ему пристало бы гнить в ней, раздирала изнутри.

– Осип? – Софья Николаевна звала его от самой псарни, но он услышал, лишь когда дошел до малой реки, рядом с которой возвышались беседка и плакучая ива.

– Ах, это вы, Софья Николаевна, ни к чему было следовать за мной, должно быть, я утомил вашу скромную компанию. Будь я немного тактичнее, покинул бы вас раньше.

Скамейки в беседке оказались влажными после дождя и потрепанными временем. Осип снял пиджак и положил подле себя. Агата бы сказала, что марать вещи ради посторонней девушки – сплошная растрата. Но он не слушал ее, даже когда они были вместе. Теперь полагаться на слова названой сестры и вовсе было ни к чему. Софья Николаевна села рядом, немного раздосадованная тем, что ее спутник, опершись локтем о парапет, наблюдает за тем, как на воде расходятся круги. Ей было невдомек, что Осип способен видеть и рыб, которые украшают водные глубины своим причудливым узором.

– Ни за что не поверю, что вас так раздосадовала та борзая.

– Отчего бы и нет? Я страх как люблю собак, вот и стало обидно.

Странное дело, ему было достаточно слегка прищуриться, попав под так некстати взглянувшее на них из-за туч солнце, улыбнуться одним краешком губ, и его красота начинала казаться устрашающей, обезоруживающей. Может, Софье Николаевне передалось полицейское чутье, а может, дело было в природной женской интуиции, но сомнений в том, что он что-то скрывает, не оставалось.

– Окститесь, Осип, должна же вам достаться хоть одна неудача в любви. – Ее улыбка повторила движение его губ, и когда он смотрел в светлые глаза, они казались темными, потому что в них отражался его взгляд. Их напускной беспечности, напрасной игре, отдающей привкусом утраченного времени, вторили блики на воде. Все отражало все и ничто разом.

– А по-вашему, я удачлив? – Его слова рождались так быстро, что не успевали обрасти в разуме какой-либо ценностью, будто он выдавал строки из прочитанной утром газеты. Что бы Осип ни сказал, все это было пустое, так как происходило из пустоты, и почему-то именно сейчас он наконец услышал давно раздающийся чистый звон. Бессмысленных, бесполезных слов, которых у него имелось в изобилии, хватило бы на все женское общество, собравшееся в усадьбе. Осип никогда бы не поверил, что ему, вору, будут верить так безусловно, будто нарочно подбивая украсть что-то более хрупкое и дорогое, чем столовое серебро или оброненная сережка с жемчужиной.

У Софи кровь пошла носом. Среди фальшивых вздохов и обмороков эта вязкая теплая влага, стекавшая по губам и рассыпавшая темные бусины на светлом пальто, была сродни откровению. Что может быть более настоящим, чем кровь, текущая по человеческим венам и проливающаяся только в моменты трагедий или предвещающая их? Нельзя выбрать, будет она благородной или нет. Что может быть слаще того, что уже не изменить? Этот тонкий металлический запах, смешиваясь с влажными деревом и почвой, впитывался в его сердце, вышибая блестящие слезы. Он давно не чувствовал себя живым и теперь не мог противостоять, был не в силах одолеть жажду жизни. Отведя ее неловкие ладони, пытающиеся остановить кровотечение, от бледного милого лица, он припал к верхней губе, оставляя арку купидона безжизненно бледной. Он хотел лишь попробовать, лишь немного вкусить то, что сам безвозвратно потерял, но с первой каплей, ввергнувшей глотку в огонь, чтобы неожиданно раскрыться цветком китайской розы где-то в темной глубине, потерял власть над своими мыслями. До смерти хотелось еще и еще, пока ее молодая кровь не забурлит в его венах, не просочится в каждую мертвую ткань, окрасив яркими красками – чтобы та личина, за которой прячется увядшая жизнь, уподобилась ей самой.

Как бы он ни хотел что-то изменить, черта была проведена несколько лет назад, когда Осип умер. Ничего общего с этим трепещущим в его объятиях созданием, в венах которого разливалась жизнь, он больше не имел. Но хотел, чертовски сильно хотел, и, наконец, поддался искушению. Губы спустились ниже, целуя подбородок, проскочили по шее вниз к ключицам и, проскользнув влево, оказались рядом с заветной пульсирующей жилкой. Осип вонзился чуть выше, опаляя горячим дыханием кожу. Тихий вскрик рассеялся во влажном прохладном воздухе о купол ротонды. Его клыки причиняли боль, но вместе с тем Софье отчего-то было щекотно и тепло. Мягкий язык не пропускал ни одной рубиновой капли, пока тонкие пальцы цеплялись в ткань его пальто на лопатках. Софье так же нестерпимо хотелось убежать, как и остаться. Что-то подсказывало, что происходит нечто выходящее не то что за рамки дозволенного, но и за рамки объяснимого. Ее сознание подернулось дымкой тумана, и думать о чем-либо становилось все тяжелее. «Так себя чувствует жертва, попав в лапы охотника?»

– Какого черта здесь происходит? – Голос Дмитрия прорвался через туманную завесу и обрушился, словно внезапный ливень. Осип нехотя отстранился, прикрывая Софью, натягивающую платок на шею. Она не осознавала до конца, что именно произошло с ней, но была уверена, что это должно было остаться вдали от чужих глаз.

– Софья Николаевна решила составить мне компанию, остальным, боюсь, я наскучил.

– Ублюдок!^[21] – Праведный гнев Дмитрия в этом тихом уголке нашел до нелепости громкий выход.

Осип не удержался от усмешки. Он не хотел нагнетать, сыпать соль на рану, но что-то внутри так и подмывало поиздеваться над соперником. За спиной разъяренного мужчины потихоньку собиралась компания тех, кто отправлялся на охоту. Среди них оказались и Агата со старшим Рацем. Первая, нахмурившись, обдумывала происходящее, в то время как ее спутник застыл с ухмылкой, подобно сатиру, боясь помешать развернувшемуся представлению.

– Дмитрий! – Жорж понимал чувства друга, но позволять ему позориться при всех не мог. В конце концов, Дмитрий сначала дворянин и лишь потом – оскорбленный мужчина. Твердая рука, не знавшая дрожи при работе со скальпелем, ловко подхватила товарища под локоть, с тем чтобы то ли одернуть, то ли удержать на ногах. Их глаза встретились. Дмитрий ясно прочитал во взгляде друга неутешительный диагноз в отношении происходящего: он понял все именно так, как должен был. Теперь усмирить эту бурю стало невозможно, тем более в присутствии стольких людей, заставших непростительное унижение.

– А что? Разве мы не должны называть вещи своими именами? В местах, где вырос наш дорогой друг Осип, обычно оказываются незаконнорожденные. Или я не прав?

Софья отступила назад, больно ударившись поясницей о каменные перила. Если Дмитрий говорил правду, человек, которому она столько всего позволила, на деле был не родовитым владельцем книжного магазина, а бывшим беспризорником. Господин Рац искоса поглядывал на Агату, все гадая, вступится ли она за названого брата или нет, но ее коварные губы были сомкнуты, чтобы предательские слова не вырвались наружу. Кольцо с черным камнем, все еще охватывавшее палец, но уже скрытое под перчаткой, нещадно обжигало холодом, пока девушка пыталась придумать, что и кому следует сказать, если речь зайдет об этом происшествии. Она была благодарна господину Рацу, который пока не спешил задавать вопросов, но тот упивался незамысловатой трагикомедией, почти не скрывая своего восторга от особы рядом.

– Господин с серебряной ложкой во рту нарывается на драку? Сироту обидеть каждый горазд. – Вопреки ожиданиям Осип не прятался в тени беседки. Наоборот, он, словно актер, сошедший со сцены, спускался в зрительный зал, чтобы сорвать заслуженные овации. Тем не менее ошибочным было бы полагать, что к тому, кто смотрел на него, Осип шел на поклон.

Теперь они стояли совсем близко, и виновник горького торжества был уверен, что Дмитрий набросится на него с кулаками, но этого не произошло. Вместо драки уровня кабаков, в которых явно ошивался его пройдоха-противник, молодой дворянин избрал способ, которым дворяне не один век разрешали подобные распри. Дмитрий прочистил горло и зачитал свой приговор так, чтобы услышали все, особенно та, кто скрывалась от него в тени беседки.

– Господа и дамы, я беру вас в свидетели. Осип Львович нанес мне непростительное оскорбление. Завтра на рассвете мы стреляемся. – Затем он понизил голос и подался вперед, чтобы его мог услышать один Осип: – Надеюсь, у вас остался хоть один верный друг, который мог бы стать вашим секундантом.

– Надеюсь, пистолет вам столь же верен, как и ваша невеста. – Осип ухмыльнулся и неспешно покинул сцену, всем своим видом показывая: он не чувствует своей вины.

Агата глядела на него с недоумением. Владелица книжного магазина ни секунды не сомневалась в недалекости сего юного ума, но и подозревать не могла, что паршивец выкинет такую глупость. «Сам выбрал эту участь, потом пусть пеняет только на себя». Остальные провожали злодея взглядами, в которых смешивались недоумение, негодование и ненароком проблескивала, словно пятно солнца на воде, благодарность за предоставленное зрелище. Одна Софья не решалась удалиться, пока все не уйдут. Она все стояла, смотря на беспокойную водную гладь, не решаясь столкнуться с тем, чему стала причиной.

Глава XII

Утра с каждым днем становились все холоднее и темнее. День все больше и больше уступал ночи, и теперь граница между ними казалась размытой, эфемерной. Острые черты деревьев, оголявших крючковатые конечности, до этого скрытые помпезными одеяниями, ласково прикрывал туман. Белое незапятнанное одеяло прикрывало и землю с тусклой пожухлой травой, в которой прыгали в поисках еды вороны, возвещая о своем присутствии громким, надрывным криком. Стоило дымке немного рассеяться, как на поляне стало возможным различить несколько человек.

Жорж еще не оставлял попыток отговорить друга, пусть и знал, что сотрясает морозный воздух зря. Дмитрий даже не старался делать вид, будто его сколько-нибудь беспокоят доводы человека, которого он привык считать умнейшим из своего окружения. Нанесенное оскорбление не могло быть проигнорировано. Этот человек, беспризорник он или владелец книжного магазина, совершил непростительный поступок, который не остался незамеченным. Повернуть время вспять было уже нельзя. Честь требовала крови, и единственное, что Дмитрий мог сделать, – оставаться верным себе и принять бой достойно, не опозорив фамилию.

Осип не стал накануне искать секунданта, уверенный в том, что, пусть господа официально и не объявили о столь скором исполнении задуманной дуэли, найдутся те, кто будет караулить каждое утро, лишь бы не пропустить такое событие. Очень кстати пришлось благодушное предложение господина Раца. Почему-то Осип был уверен, что Агата пребывала в неведении относительно благодетельства ее покровителя в данном вопросе. Молодой дуэлянт до последнего ждал хоть одного замечания названой сестры, пусть это была бы самая жестокая из насмешек, но, вероятно, ни одному чуду не было суждено случиться в то постылое утро, а необходимость принятия помощи от того, к кому Осип питал лишь глубокое презрение, должна была стать жестоким наказанием за неосмотрительность.

Неожиданно, когда Рац и Жорж принялись заряжать пистолеты, до конца уверенные в том, что поединок неизбежен, Осипа догнала странная, щекочущая нервы мысль. Он был смертен. Стоит потерять достаточно крови, и Осип увянет, как любой обычный человек. Да, он сильнее, быстрее и проворнее соперника, но в конце концов их рассудит жребий судьбы. Дуэль никогда не гарантировала победы тому, кто лучше подготовлен. Пройдоха, едва умеющий стрелять, мог неожиданно стать любимцем фортуны, а справедливость и честь не раз оказывались в проигрыше.

– Господа, пришло время решить, кто будет стрелять первым. – Господин Рац не скрывал своего ехидства, предвкушая падение Осипа. Агата не проявляла лишнего участия в судьбе того, с кем жила под одной крышей несколько лет, тем не менее этот молодой вампир знал, пусть и поверхностно, что собой представляет «Общество летучих мышей», а значит, мог стать причиной некоторых неудобств. Теперь же их можно было избежать, не замарав в крови рукава, чему господин Рац был несказанно рад.

Монета взлетела и опустилась на пожухлую траву.

– Орел, – хмуро возвестил секундант Дмитрия. Его друг получил преимущество, но отчего-то легче не становилось. Жорж считал, что оба дуэлянта поступают глупо, и надеялся, что им хватит ума не убивать друг друга.

– Можете разойтись.

Посреди утренних сумерек, словно клочок тумана, между двумя молодыми людьми, уже готовившимися занять свои места, возник силуэт Сусанны. Ее щеки налились кровью от быстрого бега, а обветренные губы, наоборот, лишись красок. Несобранные кудри растрепались и казались еще пышнее. Те, кто решился присутствовать, нашли ее вид неподобающим. Дмитрий же наряду с нарастающим чувством стыда за чужую оплошность ощутил что-то еще. Его сердце словно укололи иголкой. Удар не смертельный, но способный на мгновение вырвать из действительности, в которой совсем скоро ему придется испытать судьбу.

– Дмитрий, прекратите это немедленно! Я позову маменьку и папеньку. Прекратите, пока не поздно.

– Сусанна, что ты здесь делаешь? Волосы хотя б собрала. – Он старался не смотреть на нее, боясь передумать, поддаться увещеваниям. Ее появление в тот самый момент, когда до развязки мучительного ожидания оставалось всего ничего, выводило из себя. Дмитрий уже не понимал, злится он на нее или на самого себя.

– Нет, это ты что здесь делаешь?! – Ни Дмитрию, ни Жоржу еще не приходилось слышать ее крик, что уж говорить о собравшемся обществе. Сусанна никогда не повышала голоса. Она могла пререкаться с братом, шутить с друзьями, но злиться, как остальные, не умела. Даже сейчас, когда ей хотелось просто накричать на Дмитрия, предательские слезы одна за другой катились по щекам, а голос срывался. Удивительно, что она выросла полной противоположностью своей матери: когда ту что-то не устраивало на кухне, об этом тут же становилось известно даже на втором этаже в самой дальней спальне. Такие взрывы гнева подчас пугали, но с возрастом дети привыкли к пылкому темпераменту. Теперь это свойство характера впервые проявилось в Сусанне.

– Ты единственный сын, единственный брат – и собираешься рисковать своей жизнью? Для чего? Чтобы победить мальчишку, у которого отродясь ничего не было? Я не думаю, что это соответствует дворянской чести.

На какое-то время все забыли о дуэлянтах, следя за одной-единственной юной девушкой, которую, кажется, рассмотрели только сейчас. Для своего происхождения она оказалась слишком неосторожной в выражениях и проявлениях чувств. На поляне то тут, то там шелестели смешки и шепот. По возвращении в Ростов слухи о ее несдержанности и отчасти неподобающем внешнем виде разлетятся за один день, подаваемые к чаю любезным гостям. Дмитрию было это известно больше, чем кому-либо.

– Возвращайся в дом, нечего позориться, – ледяным тоном сказал он.

Что-то в Сусанне надорвалось. Она развернулась и ушла прочь, не удостоив благодарных зрителей еще одного развлечения. Жестокость и холодность слов брата лишили ее возможности дышать.

– Жорж, ступай за ней, – велел Дмитрий.

– Хорошо, дождитесь моего возвращения, – стараясь сохранять спокойствие, ответил его друг.

Видит бог, это был единственный раз, когда он действительно не желал идти вслед за Сусанной и пытаться успокоить ее расстроенные чувства. Единственное, что утешало, – возможная отсрочка дуэли, которая в итоге может быть вообще отменена. В конце концов, как бы ни была неприглядна устроенная сцена, нужно быть невероятно равнодушным человеком, чтобы не замереть и не подумать о происходящем с другой точки зрения хотя бы мгновение.

– Чтобы остановить женские слезы, может потребоваться и вечность. – Господин Рац усмехнулся в сторону Осипа. – Этот дуэлянт выбрал в секунданты первого желающего из толпы. Дмитрий, здесь собралась достойная публика, уверен, никто не посмеет оплошать. Можете положиться на любого. Или вы уже передумали? – Насмешливость в его тоне убедила бы кого угодно выстрелить сию же секунду. Осип со стыдом заметил, что до этого момента был рад отсрочке.

– Никак нет. Уважаемые господа, кто желает посодействовать? – Посодействовать... Какое удачное слово ненароком сорвалось с уст Дмитрия. «Уважаемые господа, кто желает стать пособником в убийстве?» Вот что он спросил на самом деле. Зрители не спешили вызываться в напарники. Наконец один из тех, кто приехал с Рацем – Осип его не знал, – подошел ближе и присоединился к представлению.

Дуэлянты встали друг к другу спиной и начали шагать в противоположные стороны, шурша облетевшими и уже засохшими листьями. Двадцать пять шагов давали достаточно времени, чтобы подумать о том, стоила ли игра свеч. Осип понуро смотрел себе под ноги. Может, все это время он ждал его, Дмитрия, который своим высокомерием и духом, жаждавшим сражения, единственный мог встряхнуть бренное тело, заставить глаза гореть. Они остановились и развернулись друг к другу. Осип замер. Наконец-то он видел его настоящего, отважившегося поддаться порыву и сделать что-то необдуманное, только с тем чтобы унять жажду чувствовать хоть что-то. Равного себе.

– Сближайтесь! – Выкрик пронзил холодом – ну, вот и все. Их противостояние должно закончиться.

Дмитрий не спешил стрелять, хоть и удостоился права первенства. Может, Осип был ему необходим, чтобы трещины разбитого сердца наполнились кровью и сравнялись. Он вызывал столько ярости, столько ненависти и пренебрежения, что руки заходились в тряске, но вместе с тем именно он усыплял сердечную тоску. Ведь Осип – всего лишь мальчишка-сирота, который дорвался до высшего света и вместе с новой жизнью захотел вкусить и красивую молодую девушку. Его можно было победить, можно было превзойти, убить, в конце концов. Но Дмитрий никогда не мог победить равнодушия Софьи, и если бы на двух чашах весов оказались ее холод и скука и его, этого оборванца, лицемерие и ненависть, что ж, молодой человек бы предпочел продолжить эту игру в догонялки, чем остановиться и признать свое поражение. Ну зачем Осипу понадобилось останавливать их соревнование так рано? Отчего он так жаждал свинца в груди, когда Дмитрий не хотел его убивать?

Сусанна, подхватившая длинную юбку, бежала вперед, не обращая внимания на ломавшиеся под ногами сухие сучья. Она задыхалась, втягивала в легкие холод, не способный остудить ее чувства, выдыхала пар, но все равно не могла избавиться от удушающего приступа волнения. Девушка сорвала платок, освобождая горло, расстегнула пальто и неслась, обдуваемая ветром, подальше от гнева брата и насмешливых взглядов. Если Дмитрий был зол, то Сусанна теперь была в ярости.

– Сусанна! Сусанна, я знаю, что ты меня слышишь, остановись же. – Она сбавила шаг и наконец повернулась к Жоржу. Ее заплаканные глаза слегка припухли, нос и губы покраснели, а щеки блестели от слез.

– Ну что еще? До дома я и сама дойти смогу.

– Зачем ты так?

– А ты с какой целью потворствуешь ему? Неужели Осип оскомину и тебе набил?

– Ах, так вот о ком твои печали. Поверить не могу... Отчего вы все на нем так помешались? Он нанес непростительное оскорбление твоему брату, а ты только и думаешь что о герое не твоего романа? – Жорж подошел так близко, как никогда до этого не позволял себе. Он не раз отчитывал ее, бурчал, но до сих пор не расточал яд, которым так щедро делился с другими, в ее присутствии. Сердце горячо, но разум холоден. Сусанна впервые ощутила это на себе. Быть с ним по разные стороны оказалось невероятно больно.

– Как странно, до сих пор не замечала в тебе жестокости. – В ее голосе больше не было злости, лишь недоумение и неприкрытая грусть, но он так много раз жалел ее чувства, что теперь даже эти глаза, сверкавшие от слез, и слишком несуразно для такого момента шмыгавший нос не могли остановить накопленную обиду. Его мучил лишь один вопрос: отчего среди стольких порядочных мужчин, которых все время ей подсовывала заботливая маменька, она заступается за самого изворотливого и скрытного, того, кто при всех опозорил ее брата и подругу?

– А я в тебе – глупости. Выходит, мы оба предпочитаем видеть то, что хотим. – Они стояли совсем рядом. Сусанна сдерживала всхлип, несмотря на то как сильно жгло в горле. Она решила не предоставлять ему такого удовольствия. Если его целью было нанести последний удар, то пусть он не принесет победы. Две слезы бесшумно покатились из глаз, которые смотрели в его лицо открыто и прямо. Жорж не выдержал напора и отвел взгляд, уже готовый идти на попятную. – Сусанна, я не...

Его прервал громкий звук, который затем повторился. Вороны всполошились и затянули скрипучий реквием. Два выстрела.

– Сусанна, послушай меня внимательно! – Девушка ошарашенно глядела в сторону, откуда пришла. Ему пришлось схватить ее за плечи и как следует встряхнуть, чтобы привести в чувство. – Сусанна, беги к дому, кричи, чтобы пригнали два экипажа или коляски, что угодно. Что бы там ни произошло, как только разберусь, я приду сначала к тебе.

Еле восстановившая дыхание, девушка теперь была растеряна. Звуки выстрелов оглушили ее разум. Мысли о том, чтобы бежать обратно к брату, не было. Жорж велел пойти в дом, значит, надо идти в дом. Она что-то тихо сказала себе под нос и медленно побрела в сторону усадьбы.

Дмитрий мог поклясться, что стрелял в воздух много правее тела Осипа, но пуля странным образом отчего-то попала в плечо. Раненый тоже в последний момент понял, что не собирался участвовать в этом мракобесии, но его кровь, растекавшаяся по левой руке, взяла свое. Он даже не стал целиться, просто спустил курок, направив дуло пистолета в сторону противника. Господин Рац был жестоко разочарован: он-то надеялся, что Осип воспользуется своим вампирским зрением и убьет одним выстрелом, но Агата оказалась права. Даже после смерти этот юноша оставался человеком. Пуля вошла в бедро второго дуэлянта. Неприятно, конечно, но не смертельно. Рац уже жалел о своем участии в таком пустяковом мероприятии.

Дмитрий склонился, зажимая руками рану, будто пытался соединить ее края, из которых то и дело просачивалась кровь. Он пытался не издавать ни звука, но было видно: до смерти больно. Осип подскочил к нему неимоверно быстро, и у господина Раца дернулись желваки: не такой демонстрации сверхсилы он ожидал. Молодой человек трясущимися руками, одна из которых тоже была залита красным, выдернул из своих штанов ремень и затянул его повыше раны. На улицах навидался разного, поэтому знал, что делать. Дмитрий, вероятно, пребывал в измененном состоянии из-за боли и позволял человеку, ранившему его человеку, проявлять заботу. Небольшой ножик, припрятанный в сапог, оказался весьма кстати: им была разрезана штанина. Затем Осип разорвал низ своей рубашки, лучшей из оставшихся после переезда, и прижал, пытаясь остановить кровотечение.

– Почему ты помогаешь?

– Я не хотел...

– Дмитрий! Осип! Кто ранен? – Жорж бросился к ним и сразу начал осмотр. К его удивлению, Осип не схалтурил при оказании помощи, даже немного перестарался с ремнем, но это ничего. Главное, что все были живы. Хотя бы пока.

Вскоре приехали экипажи, в которых раненые отправились в город. Жорж, позабыв о своем обещании Сусанне, запрыгнул в коляску к Дмитрию и велел извозчику гнать в Никольскую к его отцу – единственному человеку, которому мог бы доверить здоровье и жизнь своего друга.

Сусанна и не ждала его, заранее начиная собирать вещи, чтобы ехать домой. Всем было ясно: каков бы ни был исход дуэли – отдых на природе закончился. Временами она искоса глядела на подругу, сидевшую, скрыв лицо руками. Сколько бы раскаяния ни сквозило в этом жесте, Сусанна не верила. После взбучки от матери, крайне недовольной ее вмешательством в дела мужчин, запас милосердия иссяк. Больше она не хотела никого понимать и тихо радовалась воцарившейся тишине, в которой спокойно могла быстро уложить все в сумку и сбежать вниз.

– Не смотри на меня так. – Софья не смогла стерпеть равнодушия. Она была готова принять удар от любого, пусть бросают камни на здоровье, но Сусанна... Просто невозможно безучастно наблюдать, как единственный светлый человек в ее жизни отворачивается от нее.

– Как? Жорж сказал, что я вижу только то, что хочу. Признаться честно, будь моя воля, я бы тебя и вовсе не замечала.

– Винишь во всем одну меня? Ты же сама все видела. Твой брат бросил ему вызов.

– Мой брат бросил ему вызов... – Казалось, что Сусанна смотрит не на светлые елочки паркета, а сквозь них, пробираясь взглядом через каждую трещинку все ниже и ниже. На деле же перед девушкой не было ничего, кроме смазанной картины этого дня. Все утонуло в тумане, потеряло какие-либо очертания и, наконец, стало до невозможного странным. Будто привыкнув видеть мир через пелену слез, она уже не пыталась зацепиться за что-то привычное, и протянутая рука подруги больше не могла удержать на краю этой бездны. Сусанна лишь не могла понять, отчего одна она чувствует что-то неладное, отчего падает во тьму в полном одиночестве.

Когда она была маленькой, все было просто. Если маменька не злилась, было ясно, что Сусанна поступает верно. Пока Сусанна кружилась на балах, обласканная вниманием самых завидных женихов Ростова, она поступала верно. Пока Сусанна дружила с девочкой, которую однажды привел с собой в их дом пристав Сулов, она поступала верно. Теперь же наиболее правильным было желать дуэли и смерти Осипа от руки ее брата. Так хотел папенька, так маменька не расстроится. Но что же делать Сусанне? Вновь затянуть корсет потуже и держать спину ровно? Щипать щеки, чтобы никто не заметил болезненной бледности? Делиться лентами с той, кто забирает у нее все, до чего только дотягивается? И улыбаться, теряя... Как ни крути, выходила глупость.

Она всего лишь Сусанна Яковлевна Меркулова, дочь потомственного дворянина. На ней женятся, даже если у нее выпадут все зубы. С ней будут дружить, даже если она станет злословить и писать жестокие эпиграммы в чужих альбомах. К чему ей Сонечка Сулова? Зачем ей одобрение Жоржа? Зачем блюсти дворянский долг, если он требует крови тех, кто ей дорог?

– К черту папеньку...

– Что?

– К черту папеньку... и маменьку. – Она наконец подняла голову и взглянула на подругу исподлобья своими обжигающе холодными глазами цвета неба во время грозы. – И тебя к черту! Если с кем и должны стреляться Дмитрий и Осип, так это с тобой. Ты никогда не любила моего брата, и Осипа ты не любишь. Ты любишь только себя и губишь их в угоду себе! Надо будет – сгубишь и меня.

Сусанна вылетела из комнаты, оставив сумку открытой. В самом верху покоился ее личный дневник. Софья не смогла удержаться. Эта буря была настолько ошеломительной, что не могла налететь за один день. Тучи собирались давно, но ее подруга была слишком скрытной. Софья пробежалась по датам с намерением позволить себе заглянуть лишь в осень глазами Сусанны. Долго искать яблоко раздора не пришлось. Уже сентябрь позволил понять, что сейчас они виделись в последний раз.

* * *

Светское осеннее развлечение закончилось сумбурными сборами, наполненными шорохом быстро укладываемой в сумки одежды и шепотом сплетников. Мать Сусанны и Дмитрия внешне оставалась спокойной до последнего и одергивала дочь, когда замечала какое-либо мельтешение. Они должны были держать лицо до конца – тем более после той сцены, что устроила девушка у всех на виду. Пока мать пыталась отмыться от позора, дочь гадала, сколько ей потребуется времени на то, чтобы избавиться от этой фамильной грязи, которая будто копилась под ногтями долгие годы, а стала заметна только сейчас. Мысли о жизни в особняке наедине с людьми, еще недавно составлявшими ее самый близкий круг, пугали. Будь ее воля, Сусанна осталась бы в этой глуши, подальше от тех, кто не любит ее и либо прячет неприязнь за фальшивой улыбкой, либо открыто смеется в лицо.

Гнетущая атмосфера пропитала каждую комнату и испортила настрой большинству гостей. Казалось, даже птицы кричали особенно громко, выгоняя из своих владений людей, потревоживших их покой. Чета Афанасьевых собралась достаточно быстро. Удручающий конец поездки расстроил их чувства, и они спешили вернуться домой, где тихо, спокойно и тепло. Вероника Степановна думала о том, какой бы пирог испечь к чаю, в то время как ее муж мечтал о мягком кресле и газете в руках. Наконец оказавшись в экипаже, они специально вызывали в воображении знакомые, уютные мотивы совместного быта, чтобы притупить горькое послевкусие, оставшееся после утра, но оно словно въелось в гортань и отравляло каждую минуту, проведенную в безмолвии.

– Ах, Константин Иванович, как же все-таки жаль этих двух молодых людей. Такие юные соколики, а уже подбитые.

– Вероника Степановна, не тревожьте свои нервы лишний раз. Молодые организмы поправятся скоро, а обиды забудутся еще быстрее. Кто в их годы не сталкивался лбами, лишь бы заполучить свою даму сердца?

– Так ведь она же одна. Только вскочат с больничной койки, как снова затеют драку!

– Мы не можем знать этого наперед. – Беседу супругов прервала неожиданная встряска. Лошади просто встали на месте, не желая двигаться, как бы ни стегал их извозчик. Они не паниковали, не вставали на дыбы, но глядели как-то растерянно и совсем не слушались кнута.

Константин Иванович открыл дверцу, впуская холодный воздух, с целью выяснить, что произошло. Он было выглянул на улицу, аккуратно держась за проем экипажа, чтобы не упасть вниз, когда что-то уволокло его. Вероника Степановна застыла. Ее мужа больше не было рядом, снаружи слышались какие-то странные хлюпающие звуки. Женщина вжалась в сиденье, боясь лишний раз вздохнуть. Ее взгляд метался в темноте экипажа, пока бедная напуганная Вероника Степановна все дальше запрятывалась в угол, пытаясь скукожиться чтобы стать незаметной. Глухой вскрик, явно принадлежавший ее мужу, вывел из оцепенения. Она, будто по чьему-то повелению, покинула экипаж. Страх оставил ее тело, освобождая конечности, и на смену ему пришло отупение, мешавшее воспринимать увиденное так, как оно есть.

Ее муж полулежал на земле, опираясь спиной на березу, ставшую местами розовой от крови. С двух сторон возле него сидели молодые люди, вцепившиеся зубами в шею. На глазах Вероники Степановны голова супруга отвалилась и покатилась по земле к ее ногам. Крик, вырвавшийся из груди, звучал как чужой. Оцепенение отпустило, и женщина побежала прочь.

– Агата Львовна, догоните ее. Агата! Ты слышишь меня? Хорошо, оставайся здесь. – Господин Рац сам кинулся за добычей, оставляя растерянную девушку позади.

Агата все еще видела глаза женщины, остекленевшие от ужаса, ее неосознанное движение к телу мужа. Чувство голода исчезло без следа. Она все никак не могла взять в толк, почему выбор пал на этих приветливых людей. Вряд ли они могли знать что-то такое, что представляло угрозу для Раца. Конкурентами тоже не являлись. Откуда же эта жестокость? Пока Агата смотрела перед собой, ее спутники уже обескровили мужчину и затащили обратно в экипаж, усаживая так, будто ничего не произошло. Лишь голова лежала отдельно, на коленях. Через какое-то время вернулся господин Рац. Вероника Степановна в отличие от своего мужа была убита аккуратно, но все равно, стоило Агате зацепить взглядом безвольно болтающуюся руку женщины, как сразу стало дурно. Кучер уже тоже был на месте. Вот только было непонятно, для чего готовилась вся эта инсталляция.

– Агата Львовна, отведаете? – Рац встал рядом, чтобы запах крови было невозможно оставить без внимания.

– Нет, спасибо, я не голодна.

– Очень жаль, я надеялся, вы более жадная.

– Для чего мы возвращаем их на свои места? В городе же сразу заметят неладное.

– Не беспокойтесь об этом. Сейчас ваша задача – успокоить лошадей и приказать им спокойно продолжать путь. Остальное предоставьте мне. Мы двигаемся вслед за ними, чтобы оказаться в первых рядах.

* * *

По мощеной улице гремел экипаж. На первый взгляд он ничем не отличался от других. Правда, что извозчик странно болтался на козлах, но никто данной странности не заметил. Мало ли не самых трезвых извозчиков на дороге? Агата и господин Рац ехали в следующей коляске. Девушка прислонилась виском к стеклу, будто дремала в дороге, но на деле чутко прислушивалась к каждому звуку снаружи. Одного наполненного истерикой крика на улице было достаточно для того, чтобы ее жизнь рухнула. Спокойствие спутников ее пугало. Она не хотела признаваться самой себе, но была исполнена множества страхов. Ей претило то, что они сделали. Эта жестокость была неоправданна и незаслуженна. То, с каким упоением они убивали невинных, добрых людей, вызывало в ней дрожь. Кроме того, опасения вызывал тот факт, что подобное непринятие ею устоев Общества, вероятно, было замечено. Агата не знала, каково оказаться в немилости старшего Раца, и проверять его гнев на собственной шкуре не хотелось.

От тревожных мыслей отвлек грохот, поразивший своей силой, казалось, весь город и встряхнувший землю. Кони заржали, встали на дыбы. Агата после секундного замешательства нашла в себе силы успокоить их, за что была удостоена кивка господина Раца. Вампиры, возвращавшиеся в город с охоты, высыпали на дорогу, движение на которой быстро застыло. Люди выпрыгивали из экипажей, выбегали из лавок и магазинов туда, где как им казалось, что-то упало с небес на землю. Среди разношерстной толпы были и работники, и владельцы лавок, и мужчины, выбежавшие из цирюльни с пеной на щеках и подбородках. Из темноты квартир в окнах виднелись светлые изумленные лица, прильнувшие к обратной стороне холодного стекла.

В этот день экипаж с Афанасьевыми внутри провалился под землю. Выживших не оказа лось.

* * *

Вечером же все будто и позабыли о произошедшем. Один Николай Сулов понуро ходил из стороны в сторону в своем кабинете и думал, как нечто подобное могло произойти. Обвал земли можно было объяснить наличием потайных ходов, которые иногда использовали преступники, чтобы скрыться. Эта лазейка была ему доподлинно известна, и все же что-то тут было не так: отлетевшая голова, странные рваные раны на шеях. Такие приметы были свойственны и другим незакрытым делам, поэтому отныне Николай Сулов участвовал в каждом патрулировании самолично.

Осип тоже не стал отсиживаться дома. Рана от пули уже почти затянулась, так как в больнице удалось выкрасть несколько пакетов крови, восполнивших его силы. Было гадко в очередной раз признавать, что он все же имел что-то общее с теми, из дома с горгульями, но такова была его посмертная природа, от которой уже не убежать. От других вампиров тоже деваться было некуда, так что пока приходилось терпеть их существование, быть рядом, чтобы однажды увидеть их падение.

В этот раз он не мог быть полноценным участником патрулирования, не вызывая подозрений у тех, кто был уведомлен о состоявшейся дуэли и ранении в плечо, с которым обычному человеку пришлось бы не один день лежать дома или в больнице. Оставалось лишь наблюдать из тени, следуя за живыми и мертвыми по пятам. Пока Сеньки нигде не было видно, Осип мог присматривать за кровожадной частью Общества. Неизменным ориентиром был тонкий привкус металла на языке, смешивающийся с запахом дождя. Следуя ему, Осип шлепал по воде, пока не набрел на первого охотника. Вампир, сжимая воротник своей жертвы, держал ее прижатой к мокрой каменной стене. Ноги болтались над землей и слегка покачивались, стоило голове с черной галочкой пробора волос слегка наклониться вперед и вновь припасть к артерии. Мужчина резко отстранился, и Осип попытался притвориться, что просто прогуливается, но лицо с аккуратными тонкими губами, оставшимися чистыми, оказалось ему знакомо.

– Чего рыскаешь, Ося? – Рубен Иванович блеснул своими гранатовыми глазами, полными задорного огня. Он говорил так непринужденно, будто не вытирал в это время кровь с чужой шеи и не поправлял одежду, усаживая бедного пьянчугу так, словно тот просто заснул между домами. Осип прислушался: сердце несчастного билось чуть тише моросящего дождя. – Как плечо? Не ноет? Погода сегодня жуткая.

– Слухи доносятся с невероятной скоростью. Сам господин Рац поделился последними светскими новостями?

– Люблю твой юношеский запал. Я не так близок к нему, как кажется. В этой жизни, Ося, нужно уметь довольствоваться тем, что имеешь. Мне лично всего хватает, а эти званые вечера... Такая морока, если честно. С младшими внуками и то веселее картишками перекидываться. Жаль, моя старушка не дожила до этого момента, ты бы ей понравился.

– Младшими? Сколько же им лет?

– Бестактный вопрос. Я, конечно, не женщина, но мне тоже неприятно, когда на меня смотрят как на немощного старика. – Он элегантно поправил атласный синий платок, как бы обращая внимание на свою статность и изысканный вкус, а затем наконец подошел ближе. – Ты бы мог быть моим сладеньким внучком. – Рубен Иванович, улыбаясь, потрепал Осипа по щеке, положил в карман его пиджака конфету, легонько похлопав ладонью по ткани, и, насвистывая, удалился. Временами он пугал даже больше, чем те, кто входил в число приближенных Раца.

Осип успел запомнить лишь основные правила общения с вампирами. Одно из них гласило: расспрашивать о прошлой жизни – откровенный моветон. Во-первых, вряд ли она была сладкой, раз все закончилось именно таким образом. Во-вторых, если она все же была удачной, то нынешний образ жизни мог казаться, мягко говоря, удручающим, то есть скорее заставляющим желать конца. Если раньше Осип просто посмеивался над лицемерной щепетильностью этого искушенного общества, то теперь находил подобный уклад слегка досадным: ему было любопытно, как Рубен Иванович прожил вполне человеческую часть жизни и остался частью своей семьи после смерти, но, вероятно, ответа он никогда не получит. Не имело смысла тоскливо провожать взглядом призрак чужой судьбы, так что следовало продолжить попытку спасти чью-то другую.

Осип остановился и прислушался к своему чутью, которое что в былые годы, что сейчас подсказывало, где он точно сможет найти беду на свою голову. Пришлось немного побродить по улицам, иногда сворачивая наугад. Когда-то вся его жизнь укладывалась в несколько кусочков на карте – приют и рынок, а также извивающийся пунктир – путь дворами, чтобы побыстрее вернуться с добычей. Раньше он шнырял по городу, как крыса. Прятался, чтобы кто покрупнее не раздавил. Пожалуй, эта вылазка навевала как раз такие воспоминания. Различия, к счастью, тоже имелись. Например, в юношестве он боялся полицейских как огня, поэтому обычно высматривал, не идет ли кто, из самой глубины переулка, притаившись за мусором, за открытой дверью черного входа, или притворялся уснувшим забулдыгой, сам дрожа от страха. Сегодня же, услышав чье-то приближение и по старинке растворившись в темноте, Осип был бесконечно рад, что именно Николай Сулов решил завернуть сюда.

Улица наполнилась звуком шлепающих сапог. Кто-то бежал что есть мочи, преследуемый двумя вампирами. Они не приказывали своей жертве остановиться, не зачитывали по пути полномочия полицейских стрелять в тех, кто убегает от правосудия, нет. Два хладнокровных убийцы разрезали собой воздух, не создавая лишнего шума, будто крались по мягкому ковру, а не мощеной улице. Исход этой игры в кошки-мышки был определен заранее: хищник останется сыт. Но что делать с новой переменной в виде пристава, который наступал на пятки зверю?

Наконец крепкий на вид мужчина был загнан в угол между домами через улицу от Осипа и пристава Сулова. Его посиневшие губы тряслись, но не от холода. С таким телосложением он вряд ли проигрывал в уличных боях, но двое вампиров, как бы тщедушно они ни выглядели, все равно были сильнее, и способов запугивания у них было больше. Двое убийц подкрадывались, как рыси, вальяжно покачиваясь на ходу. Их кукольные лица жутко пересекала одна и та же ядовитая улыбка, и то, что они были абсолютно одинаковыми, наводило еще больше ужаса. Близнецы выглядели лет на шестнадцать. Слишком нежный и одновременно неустойчивый возраст для того, чтобы получить бессмертие, когда так и тянет совершить что-то опасное, запретное.

– Дьявольские отродья! Не приближайтесь ко мне! – Сначала в голосе жертвы звучала угроза, но с каждым словом его начинала пропитывать мольба. – Пожалуйста... Ну чего вы хотите? Я все отдам!

Наблюдавший со стороны Сулов знал, что у этого человека ничего своего не было. Полиция уже давно пыталась поймать жестокого головореза. Не странно ли, что его так легко прижали к стене подростки?

В темноте блеснули ножи. Скрывавшийся Сулов и тем более прятавшийся сразу и от вампиров, и от пристава Осип не видели, что именно произошло, но глаза мужчины внезапно закатились, тело мешком рухнуло вниз. Вот тот момент, когда отважные члены «Общества летучих мышей» должны связать преступника и оттащить его к зданию полиции. То, что они сделали взамен, поразило даже Осипа. Близнецы орудовали лезвием безжалостно и быстро, а кровь из ран собирали в бурдюки. Все действие в целом длилось недолго и выглядело верхом беспечности. Рубен Иванович не попался бы так просто, но эти недоросли были слишком увлечены своей жестокой игрой, чтобы заметить «хвост».

Осипа поразило и другое обстоятельство. Ножи вонзились в тело не сразу, у пристава было время, чтобы остановить тех, кто достал оружие. Но Николай Сулов до последнего не вмешивался, лишь наблюдая со стороны и прекрасно понимая при этом, что промедление будет стоить кому-то жизни. «Вот тебе и добряк с баранками».

Тишину разрезал тихий для людей, но достаточно громкий для вампиров щелчок снятия пистолета с предохранителя. Две пары золотых глаз в секунду повернулись в сторону пристава, который теперь, выставив оружие вперед, вышел из своего укрытия. Что-то в Осипе надорвалось. Если сейчас они убьют полицейского, то кто прикроет лавочку господина Раца? Во время такого переполоха в городе никто не возьмет на себя подобную ответственность. Он было выскочил из-за груды мусора, когда мимо него пробежало несколько пар полицейских ног. Подоспели подчиненные Сулова. Он был спасен.

Осип двинулся на приличном отдалении следом за безмолвным конвоем, но его привлек странный разговор, поэтому пришлось на время задержаться. Голоса звучали молодо, и в темноте глаза переливались перламутром. К его счастью, двое были так увлечены друг другом, что не заметили постороннего.

– Надо будет сходить на то место, где он деньги закопал. – Молодой вампир был одет с иголочки. Серое пальто доходило до колен, открывая вид на дорогие сапоги.

– Ну не сегодня же. Два дня всего прошло, еще заподозрят. Давай сюда мешочек, я подожду дома. – Девушка игриво протянула руку, плавно разворачивая ее белоснежной ладонью вверх. В темноте тонкие пальчики были похожи на нежные лепестки кувшинки. Стоило же увесистому звенящему мешочку упасть в сердцевину, как трепетный цветок обратился в зубастую пасть, ухватившую добычу. Девушка, чей возраст теперь никогда не будет известен, оставила мимолетный поцелуй на чужих холодных губах и быстро скрылась в глубине прохода, вероятно возвращаясь в их жилище.

Местом собрания, где подводились итоги ночи, было здание полиции. Осип скрывался в переулке рядом, ожидая развязки истории с пойманными вампирами. Их в наручниках на глазах у вампиров и простых честных граждан отправили вместе с остальным «уловом» внутрь.

Сулов обернулся к главе ложи:

– Господин Рац, методы вашего так называемого Общества и до этого вызывали вопросы... Благодарю за проявленное рвение и верную службу государству, но больше мы в вашей помощи не нуждаемся. Обстановка в городе поменялась, беспорядки только что на Сенной. Но с разгулявшимися гражданами полиция может справиться и собственными силами.

Лицо Раца осталось невозмутимым.

– Если что-то изменится, господин пристав, вы всегда знаете, в каком доме искать помощи.

– Непременно. Засим разрешите откланяться. – Улыбка быстро покинула его уста. Теперь все могли видеть настоящее лицо человека, который служит империи всю жизнь, не зная ни устали, ни жалости.

Осип до последнего хотел остаться за кулисами, но отсутствие этой ночью в общей группе друга, с которым можно было бы поговорить о роспуске Общества, щекотало нервы. Он решил, что лучше сыграет роль больного и узнает все наверняка, чем будет теряться в догадках до того момента, пока не сможет помогать городу, не скрываясь. Осип вынырнул из темноты, будто вышел прогуляться на свежем воздухе. Он ступал степенно, придерживая левую руку – заранее вынул ее из рукава, и теперь тот свободно болтался. Изобразил вымученную улыбку, а временами жмурился, будто от боли.

– Вот и доигрались кровожадные буржуи. Вань, а где Сенька? Или он не каждый день ходит?

Иван Прокофьевич, молодой подмастерье на фабрике Асмолова, с которым вампир частенько говорил о том о сем перед патрулированием, прижал снятую шапку к груди:

– Как, Осип Львович, вы не слышали?! Он же помер два дня назад.

Глава XIII

Темной осенней ночью фамильный особняк братьев Рац светился подобно Александровскому дворцу во время бала. Его открытые окна-глаза сияли золотом, подсвечивая нимбами статуи в саду. Белоснежные величественные колоны, дань Римской империи, наводили на мысли о почти болезненной любви с недавних пор единоличного хозяина поместья к вечности. Агата тряслась в своем экипаже одна: после позорного провала плана господина Раца возвыситься за счет помощи городу все поспешили разойтись, и лишь немногие сразу же отправились в фамильное поместье. Вероятно, боялись упустить возможность добиться расположения подхалимством. Тем не менее Агата нарочно задержалась, так как немногочисленным женщинам, которые самостоятельно добывали себе ужин, не следовало показываться полиции на глаза. Тем не менее, когда она пришла, знаком приказав дворецкому не объявлять о ее прибытии на всю столовую, все еще беседовали небольшими группами, не спеша начинать трапезу.

Свита могла сесть за стол только после того, как господин Рац займет место во главе.

– Ad vitam aeternam! – В бледной руке блеснул граненый бокал с рубиновой свежей кровью.

– К вечной жизни! – Это было что-то вроде местного ритуала. Каждый совместный пир начинался одинаково: с дифирамбов бессмертию вместо молитвы о спасении души. Агата все никак не могла до конца понять, к чему на самом деле стремится Рац. К вечной жизни? Он уже ею обладал, как и все в ложе. Определенно, было что-то еще, но его планы оставались потемками. Он держал Агату подле себя даже за столом, но все еще не мог довериться ей полностью, а может, не доверял даже самому себе.

– Сегодня Николай Сулов вознамерился сократить наше влияние. Отныне, пока наша глубокоуважаемая полиция не попросит о помощи, мы не должны вмешиваться в их дела.

– Как же нам теперь охотиться? – возмутился кто-то из гостей.

– А как мы охотились до этого? Без лишней жалости, без особого разбора. Но в этот раз я вынужден попросить вас делать это так, чтобы у жителей кровь в жилах стыла наутро. Они думают, что могут справиться без нас, но пока не понимают, кому принадлежит настоящая власть в городе. Так напомним же им! – Бокалы вновь поднялись в воздух. Среди излишне радостных, безумных вскриков призывы звучали как приказы. – Убивайте, устраивайте погромы. Они боятся наших настоящих лиц, так давайте же примерим маски самых опасных преступников! Да будет карнавал!

– Да будет карнавал! Ура!

Агате под конец стало тяжко дышать. Ее невероятно вымотали последние дни, полные сумятицы и убийств. Девушка рвалась на волю, желала вкусить морозный воздух, который обожжет ей легкие и притупит боль в голове, но господин Рац попросил задержаться.

– Агата Львовна, вы выглядите измученной.

– Немного устала, господин Рац.

– Неужели наша компания настолько утомительная?

– Нет, как вы могли подумать...

– Тогда вам будет нетрудно выполнить мое поручение. Вот в этом свертке есть бумаги строго просветительского характера. Попрошу вас передавать по одному экземпляру каждому покупателю. Желательно, чтобы они сами не замечали, как у них оказалась брошюра.

– Как я могу вам отказать?

– Приятно, когда есть на кого положиться. Твой магазин может сыграть большую роль в нашем деле, а ты сама... Что ж, возможно, вскоре тебя нарекут южной императрицей. – Он так фривольно обращался к ней, только когда был в хорошем расположении духа или же чего-то немедленно требовал, как в тот раз с каретой. С каждым днем расположение Раца давило все больше. Тем более не стоило забывать о той, кто также жаждал занять свое место под солнцем. Анна Петровна пока не предпринимала никаких действий, но, с ее решительностью, это было лишь вопросом времени.

Агату мучило дурное предчувствие. Девушка решила пройтись пешком, отказавшись от предоставленного экипажа. Отчего-то она непроизвольно кралась, словно воровка, по темным закоулкам, где ее не мог достать свет фонарей. Сверток обжигал руки. Ей очень хотелось увидеть, что внутри, но вместе с тем интуиция подсказывала: ей не понравится содержимое. Книжный магазин встретил тишиной, Варя в это время уже должна была уйти. Агата устало захлопнула за собой входную дверь.

– Осип, никто не приносил письма? – Ответа не последовало – лишь спустя мгновение она вспомнила почему. Агата сама прошла к рабочему столу, где все-таки нашла корреспонденцию.

* * *

В кабинет вихрем ворвался самый неожиданный гость, который только мог оказаться в его стенах. После новостей об охоте и провалившемся сквозь землю экипаже Юлий Рац явился лично. Кто же еще мог осмелиться зайти без стука, а затем обойтись и без приветствия. Его брат начинал серьезно задумываться, что вольные нравы Франции пошли младшему совсем не на пользу.

– Где Агата?

– Боюсь, вы разминулись. Мог хотя бы сделать вид, что наконец-то пришел повидать брата. – Мужчина встал из-за стола и раскрыл руки, будто желая обнять.

– В гробу я тебя видал. – Искренний смех господина Раца доводилось слышать немногим и очень редко. А Юлий, пожалуй, был единственным, кто мог быть ему причиной.

– Ты так жесток. – Господин Рац вернулся в кресло и жестом предложил присесть напротив.

– Это семейная черта, – парировал Юлий.

– Замечательно. Так отчего бы семье не воссоединиться? Представь: я, ты, Агата.

– До чего же современно.

– Зря огрызаешься. Я создаю будущее, в котором мы могли бы быть счастливы. Только представь...

Дальше Юлий особо не слушал. Он заранее знал все, что скажет его брат, посему нашел более интересным измененный интерьер. Раньше кабинет принадлежал отцу, и мальчикам было запрещено там находиться, но любопытство подчас брало верх, так что некоторые смутные воспоминания еще теплились в памяти.

Кажется, буазери из темного дерева, покрывавшего дощечками нижнюю часть стены, до этого не было. Обои сверху прежде тоже были другими: то ли бледно-салатными, то ли бледно-эвкалиптовыми. Сейчас же он мог наблюдать нечто, похожее на картину «Цветущие ветки миндаля» Ван Гога. Как аккуратно были прорисованы деревья и маленькие цветы на них. Юлий восхищался работой создателя. Вместе с темным деревом сочетание выходило благородным, но лишенным света. Было бы использовано сусальное золото...

– ...представь, весь город...

На потолке висела вполне соответствующая общему стилю лампа. Электричество... Дань новому дню. Юлий скучал по романтическим подсвечникам, но признавал, что творить при них было не так удобно, как с новомодными люстрами и торшерами. Что Юлий считал лишним, так эти тяжелые шторы цвета горького шоколада с обилием золотых кисточек. Казалось, что они давят на тебя, что карниз вот-вот упадет, поцарапав пол и порвав местами тюль.

– ...ты должен понимать, что рано или поздно...

Невероятное нагромождение. Как много золота... Ручка с чернилами – золотая, личная печать – золотая, какая-то невообразимо тяжелая статуя с женщиной, держащей одной рукой работающие часы, – золотая. Огромный дубовый шкаф, больше похожий на мебель для спальни, в своей необъятности и вовсе был смешон. Юлий решил, что все-таки интерьер навеян барокко, пусть не все элементы по отдельности соответствуют стилю, но вместе они вполне навевают ощущение вычурности, громоздкости, а сам господин Рац, шагающий по комнате, – некое подобие маятника, которому до́лжно нашептывать всякому входящему в эту обитель memento mori. Представив это, Юлий невольно усмехнулся: смерть уж точно ожидает любого живого, оказавшегося здесь, в этой комнате, которая обещает своими обоями расцвет, но является местом гибели. И людей, и хороших воспоминаний.

– Иван. Перестань уже, а. Я видел, каково будущее, которое ты обещаешь. Неужели ты думаешь, что провалившийся экипаж с обезглавленными людьми – это и есть знамение нового времени? Город утонет в крови, если ты станешь его главой. Я не хотел бы видеть, как ты в своих устремлениях падаешь все ниже и тянешь остальных за собой.

– Остальных? Мой ты сердобольный, скажи наконец, что тебя интересует спасение души одной Агаты! Если это так, то ты не слишком-то решительный. Любой на твоем месте уже давно бы добился ее расположения, а ты, художник, все просто созерцаешь... Вместо того чтобы сразу сказать ей правду, ты выбрал наблюдать со стороны, устраивать вернисажи. Как думаешь, что она теперь ответит на твое признание, когда ты два месяца потратил впустую, растрачиваясь на неоднозначные ухаживания и вернисажи со своими художниками? – Оба брата встали. Вцепиться друг в друга мешал лишь стол между ними. – Прибегаешь ко мне... Требуешь что-то... Твоим намерениям не хватало твердости еще тогда, и сейчас ничего не изменилось. Ты полвека назад был неспособен сказать мне слово поперек, а теперь что? Осмелишься взбунтоваться?

– Осмелюсь. И посему, если ты не одумаешься, не надейся, что мы когда-нибудь еще окажемся на одной стороне. Ты не городской голова, ты чума, оставляющая за собой один пепел. Остановись, пока еще не совсем поздно, иначе...

– Что, убьешь меня? Посмотрю, как у тебя будут дрожать руки, Юлечка. Ты же никого никогда не убивал. Отца нашего убил я! Тебя обратил я! Вокруг война и смерть, а ты цел и невредим, потому что позаботился об этом я!

– Тебя всегда было так много. Моего голоса не было среди твоего «я». И теперь ты один... Каин. – Он печально улыбнулся и покинул комнату, чтобы побыстрее найти Агату и рассказать ей всю правду. Стоило широким плечам скрыться в темноте за проемом двери, старший Рац беспомощно упал в свое кресло за столом и поднес кулак к губам, чтобы спрятать за ним разочарование, но потом все же не сдержался и ударил по столу.

Глава XIV

Когда перед Агатой открыли дверь, впуская ее и свет из коридора, ей захотелось пересечь комнату и выскочить в окно, пока не поздно. Девушка была почти уверена, что письмо, оказавшееся на столе, – от Юлия, но встретил ее тот самый молодой человек с изумрудными глазами, которого вампирша постоянно видела на светских мероприятиях в толпе и тревожно отводила глаза.

– Я вас узнал еще тогда, в Клубе приказчиков. Бабушка показывала мне ваш портрет в своем кулоне. Совсем не изменились...

– Разве?

Молодой человек с до боли знакомыми зелеными глазами хотел сопроводить гостью прямо до кровати с полупрозрачным светлым балдахином, но бледная сухая рука, слегка отодвинувшая ткань, одним энергичным движением пальцев вверх-вниз избавила его от этой обязанности. Ей хотелось остаться с ее Агафьей наедине. Дверь тихо закрылась, и в комнате стало темно. Агата слышала лишь звук своего сердцебиения, переплетающийся с каплями занимающегося дождя, стучащими о крышу. Il pleure dans mon cœur comme il pleut sur la ville^[25]. Почему-то строки стихотворения пришли на ум именно сейчас, когда она, словно вор, пойманный на месте преступления, застыла в центре комнаты, не решаясь подойти ближе. Запах дождя смешивался с фиалковой водой, ноты которой были заучены par cœur^[26]. Казалось, аромат, исходящий от запястий женщины, теперь был слабее, с примесью пудры. Будто благоухающие нежные лепестки замуровали в дорогое мыло. Глаза, когда-то поражающие своей изумрудной свежестью, больше походили цветом на горькую полынь.

Агата с силой втянула воздух в легкие: кровь тоже ощущалась как-то по-другому. Вся злость и последние силы враз покинули тело. Она представляла эту встречу не раз. За столько лет безрадостной жизни в пустоту было сказано слишком много скверных слов. Убегая из поместья, Агата желала им с братом смерти; умирая на влажной от утренней росы траве, Агата проклинала ее; и после, став вампиром, в каждой своей неудаче, в каждой встрече с кем-то имеющим барские замашки она вновь винила ее. Она ненавидела ее, презирала ее, не понимая, чем заслужила предательство. Сейчас же, видя эту безмолвную покорность перед временем, забравшим свое, оказалось, что ни одно ее жестокое слово не сравнится с непримиримым законом природы. Даже самым красивым цветам суждено засохнуть и быть растерзанными жестокими осенними ветрами. Губ коснулась горькая усмешка. Ее воротило вовсе не от следов старости, Агата едва ли принадлежала к культу юности, скорее ее пугало то, как мало родного осталось в слабом увядающем теле и как много чужого глядело на нее с тоской, на которую она не могла ответить взаимностью.

– Агафья, прости меня.

– Меня не так зовут.

– Подойди ближе, мое существование становится тише с каждым отведенным днем, я уже плохо слышу, и голос совсем осип. – Она явно драматизировала, голос все еще пестрел звонкими нотами с той барской властностью, которая так и не приобрела благородного звучания. Однако препираться и задерживаться лишнее мгновение не хотелось. Хочет отвести душу – пусть получит воздаяние как можно раньше, и они покончат с этим. – Прости меня, я очень виновата пред тобой. Сами Небеса позволили мне встретить ma chère amie^[27] вновь. Пусть ты выглядишь как бесплотный призрак прошлого, но тогда на скачках, увидев тебя, я сразу признала, и мое сердце так болезненно сжалось, что я лишилась чувств...

– Так это ты шороху навела, упав в обморок? Не изменяешь себе, как всегда в центре внимания.

– Это не то, что я хотела сказать. Мне так жаль...

– Не поздно ли? Кажется, люди твоего возраста в этот час уже спят. Мне пора.

– Ты старше на три года. Не уходи, не дослушав! – Рука, испещренная морщинами и рыжеватыми пятнами, вцепилась мертвой хваткой в тонкое, бледное и чертовски нежное для почтенного возраста запястье. – Надо же, даже твоя душа осталась неизменной. Ты всегда подшучивала надо мной.

– Для умирающей старушки ты слишком отчаянно хватаешься за жизнь. – Ее голос звучал холодно, в темноте золотом сверкнули глаза, но руку Агата выдергивать не стала. Она никогда не смела. В юности Мари часто переплетала их пальцы, подобно корням одного дерева, чтобы уволочь куда-нибудь, где их разговоры никто не услышит. Mon ange...^[28] От юного голоса, который она уже почти не помнила, свело скулы. Агата отвернула лицо, чтобы не видеть лик, в котором осталось так ничтожно мало от того, что она знала когда-то.

– А что нам, старикам, еще остается – только что держаться.

– А я-то думаю, откуда столько силы в руках. И в чем же ты каешься на смертном одре? – Агата смотрела на убранство комнаты, лишь бы не видеть ее дряхлой и извиняющейся. Лунный свет подбирался к ступням, но не смел лизнуть их, выдавая то чудовище, в которое она превратилась. В его владениях можно было разглядеть письменный стол у стены под окном с широким подоконником. На нем было несколько аккуратных стопок бумаг и пара книг. Должно быть, остальное скрупулезно разложили по ящикам. Одинокий стул, шкаф, кровать из темного дерева, предназначенная для двоих, но имеющая всего одну подушку, по которой распластались припорошенные возрастом волосы.

Кольца на руке, обвитой лозой вокруг ее запястья, нет. Тишина, которая требовалась для того, чтобы собраться с силами, прерывалась лишь дождем за приоткрытыми ставнями и, если прислушаться, тихим быстрым биением сердца под хрупкими ребрами и тонкой кожей, похожей на пергамент с разводами чернил.

– В тот день, когда я нажаловалась родителям... Я не пыталась тебя спасти. Тебе ли не знать, что я за человек, Агафья. Во всем белом свете ты одна знала все мои темные стороны, только ты понимала меня. Тогда, увидев тебя с братом на конюшне, я испугалась, что он заберет тебя у меня. – С каждым словом лицо Агаты становилось все мрачнее, а хватка Мари крепче. Слова будто догоняли друг друга, боясь, что ночная гостья убежит от них и больше никогда не вернется. Не такой исповеди ожидала Агата. – Повзрослев, я поняла, что он чуть было с тобой не сделал, какую боль мог причинить, но в тот день я думала лишь о себе. Я хотела, чтобы ты не принадлежала никому, кроме меня, чтобы ты продолжала завивать мне волосы, танцевать со мной, учить французский...

– Вот оно как. Я думала, мы с тобой были подругами, но я была всего лишь твоей разбившейся фарфоровой куклой, которую выкинули, пока ты не видела. Как ты себе вообще представляла это? Тебе было уже двадцать лет, ты чуть не осталась в старых девах, но наконец тебе нашли достойную партию, вы должны были обручиться, нарожать детей и уехать куда-нибудь. А что было бы со мной? Передала бы свою старую игрушку дочке по наследству? Какое, по-твоему, место я должна была занять в мире, где его для меня не было и не могло быть?

– Я виновата перед тобой, Агафья, и мне очень жаль. Ты не заслуживала того, что случилось... Но я очень рада, что сейчас у тебя дела идут как надо.

– Случилось? – Она злобно усмехнулась. – Ты называешь это так? – Теперь настала очередь Агаты сжать чужую руку. Угрожающе склонившись над притихшей женщиной, она увидела в ее глазах лишь тихую грусть и ни капли страха. – Меня выпороли на глазах у всех за то, что я соблазнила молодого господина. Они все презирали меня, распутную девку, которая не знала своего места. Я истекала кровью, а вы все были живы, здоровы и хорошо накормлены, потому что моя мать никогда не отлынивала от своих обязанностей! Даже она отвернулась от меня... Вы забрали у меня все, а тот, кто сделал меня такой, взял, что осталось. Я не знаю, на что ты надеялась, ты никогда не сможешь заслужить мое прощение. Я верила тебе!

– Но я ведь никогда тебе и не врала. Если я в чем и была виновата пред тобой, так это в том, что так отчаянно в тебе нуждалась. И я действительно хотела взять тебя с собой во Францию.

– Ну извини, что я не дождалась этого чудесного дня и умерла раньше срока.

– Что за глупости, Агафья. Как ты могла умереть, если в тебе все еще столько огня? Я рада, что теперь ты хозяйка своей жизни. Ты наконец-то свободна от ярма крестьянки и моей семьи... Но раз уж наши судьбы вновь переплелись, не откажи в последней просьбе умирающей. Присмотри за моим племянником. Он не имеет ничего общего с отцом, окромя глаз. Грядет что-то страшное, мальчишка не выстоит. Но ты...

Пока Агата собиралась с мыслями, чтобы вновь излить свою злость, подруга юных лет уснула, не окончив мысль. В ночной гостье бурлило столько ярости, и все это лишь для того, чтобы она разбилась о скалы чужого безмятежного сна! В голове Агаты не укладывалось: неужели старухе не нужно было ее прощение, неужели выговориться достаточно, чтобы сбросить с души тяжкий груз и даже набраться смелости о чем-то просить? Или Мари и так знала, что никогда не получит от нее отпущения грехов? Наверно, она все же понимала Агату лучше, чем кто-либо на этом свете. Оттого и быть преданной ею было так больно.

– Ты всегда оставляешь за собой последнее слово, да? Как же бесит. – Не церемонясь, она встала прямо в обуви сначала на стул, потом на стол, слегка задержалась, прислушавшись к чужому дыханию, и перемахнула за оконную раму. Наутро лишь сухие комки грязи на чистой рабочей поверхности напомнят о ее недолгом возвращении в жизнь Марии Ивановны.

* * *

Агата Львовна вернулась на рассвете совсем больная. Сказалось ее неожиданное воздержание от крови: в ночь неудачного патрулирования она так и не отужинала толком, да и во время трапезы не опустошила свой бокал. К этому стоило прибавить все те потрясения, что свалились разом на Общество и заставили господина Раца пойти по какому-то другому, одному ему ведомому пути. Еще это странное свидание с подругой юных лет и сыном человека, к которому она питала столько ненависти... К утру Агата была уверена, что нагрешила достаточно и наступил час расплаты.

Недолгий сон не принес покоя. Ей мерещились то зеленые глаза, то размытое, словно за запотевшим стеклом, лицо матери. И лишь Мэрилин, с каждым днем льнувшая все ближе в поисках места потеплее и помягче, оставалась отрадой. Существо, для которого она была и матерью, и богом – и всем, и никем одновременно.

– А ведь я однажды отобрала тебя у матери. Представляешь? Право, ты уже заметила, что я не кошка. Да я даже не человек... – Ее длинные ногти расчесывали пушистую голову, оставляя в шерсти тонкие бороздки. Мэрилин с закрытыми глазами приподнимала нос и мурлыкала, готовая провести так все время до завтрака.

Встали они поздно. Колокольчик входной двери не звенел, подгоняя хозяйку, поэтому она была не намерена выпутываться из полудремы и тяжелых одеял. Когда же предаваться бессилию было уже невмоготу, Агата выбралась из постели. Плечи съежились от холода и еще долго вновь согревались под темным бархатным халатом. В замершей тишине раздался мелодичный звон.

– Месье Рац? – Она быстро спрятала свои истерзанные прошлой жизнью руки в тепло карманов.

– Агата Львовна.

– Сейчас нет книг на иностранном языке. Вряд ли мы сможем чем-то вас удивить.

– Я должен признаться вам.

– В чем же?

– Я встретил вас много лет назад и с первого взгляда был очарован вами.

Агата замерла, не зная, как реагировать на эти странные слова.

– Кофе? – предчувствуя неладное, она попыталась сменить тему. Ей так хотелось, чтобы он замолчал... Она привыкла к затишью между ними и теперь, казалось, не могла вынести перемену. Так бывает, когда только преисполнишься нежности к мягкой понурой осени, а потом в одну ночь лужи покрываются льдом и утренний мороз обжигает губы.

– Простите мне мою нерешительность, я до последнего сомневался. – Он сжимал в руках снятый шарф, который не осмеливался повесить на вешалку, утверждая свое присутствие. Во всех его чертах отражалась ожесточенная борьба с самим собой, но Агате была неизвестна ее причина. То ли он силился не смотреть на нее, но рамки приличия сжимали со всех сторон, то ли жаждал ее взгляда, но что-то заставляло опустить глаза к шахматной плитке. – Думал, мой брат нашел похожую девушку, чтобы вернуть меня en Russie. Но я уверен...

– Не понимаю, о чем вы. Мы не могли встретиться в прошлой жизни. Не сочтите за дерзость, но вряд ли бы я напрочь забыла хорошо одетого мужчину вашей наружности.

– Это было на рынке... Вы со своей подругой покупали ленты для платьев. Кажется, тогда она звала вас Агафьей. В тот день вы так ругали извозчика, не стесняясь выражений, что, простите, встретив вас вновь и не увидев того народного запала, я уж думал, наваждение...

– Выходит, вы знаете, что я не... – Наконец она окончательно проснулась. Будь она человеком, столь поспешные шаги навстречу ему вызвали бы головокружение. – Кто еще осведомлен? Ваш брат?

– Да, в тот день он был там. Однако я думал, что, пробыв столько лет подле вас, он хоть раз упомянул мою, как же он тогда выразился... мальчишескую дурость влюбиться с первого взгляда в подневольную. Простите... Я не хотел вас никак задеть... Ваше происхождение не имело значения для меня тогда, а сейчас уж оно и вовсе стерто временем.

– Не понимаю, что вы имеете в виду. Я познакомилась с вашим братом в тот же день, когда увидела вас. В этом сентябре.

– Но как же так... Я думал, он заботился о вас все эти годы. Он сказал мне, что вы мертвы, не пустил на похороны, я все равно приехал в город, все судачили... Он думал, что мой пыл поугаснет и я останусь подле него, но я уехал. Потом в этом году брат написал, что сделал вас вампиром и забрал к себе, просил приехать, я тут же бросил все и вернулся... Как же так...

– Значит, я все это время была разменной монетой для богатых господ...

– Агата, я...

– Я вынуждена просить вас уйти.

– Агата.

Ей не хотелось унизиться еще больше, посему девушка развернулась и начала подниматься по лестнице. Если он не намерен уходить, то это сделает она. Стоило носку сапожка коснуться последней ступени, как входная дверь захлопнулась. Плечи Агаты наконец обессиленно опустились и задрожали. Все погрузилось в бледно-розовую пелену, но даже через нее Агата заметила движение слева. Бешеные глаза метнулись в сторону. Там стояла Варенька с дрожащими губами и влажными от слез щеками.

– Барышня, может, закрыть сегодня магазин? Вы отдохнете, наберетесь сил. Так вот почему вы никогда не показываете своих рук – должно быть, натерпелись... – Она не успела договорить. Покой коридора прервал хлесткий звонкий шлепок оплеухи.

– Сколько раз я говорила не подслушивать господские разговоры? – Агата ударила снова. Сейчас тихие всхлипы только разжигали в ней ярость, выжигая все внутри дотла. Потом еще удар, и еще. В нос ударил тонкий запах металла. Через звон в ушах прорезался отчаянный крик.

– Простите, я больше не буду! Никогда не буду! Я виновата! Простите! Простите... – Варя упала на колени и, обнимая ноги, поцеловала окровавленными губами сапог. Агата тут же отпрянула.

– Уходи. Пошла вон! Прочь! Чтобы духу твоего здесь больше не было! – Ей хотелось кричать так, чтобы болело горло, чтобы что-то бесповоротно надорвалось в ней, чтобы она начала отхаркивать кровь.

Она раскрыла ставни настежь, вдыхая полной грудью холодный влажный воздух. Ногти впились в мокрый деревянный подоконник, и куски облезлой краски вонзались в бледную кожу, оставляя розовые причудливые узоры. Девушка наполовину выглянула на улицу, подставляя лицо под дождь. Ей хотелось, чтобы небо низвергло на нее свой гнев, ударило в лицо с острыми чертами, впилось маленькими иголками в кожу. Будто это могло искупить то, что напуганная побитая Варенька, промокшая насквозь, бежала домой, шлепая прохудившейся обувью по лужам. Будто это могло исправить то, что Агата Львовна Фаворова стала еще больше напоминать тех, от чьего презрения однажды бежала.

Осип... Как она могла говорить ему такие жестокие вещи? «Кровь не водица»? Но ведь это она влила свою в его вены – вместо того, чтобы оставить умирать в февральской слякоти, пока вокруг него расцветают полупрозрачные маки.

В этот вечер дождь смывал с нее слезы, как кровь с шеи в ночь побега из дома, где она была жестока предана Мари. Он вновь размывал четкие линии, сводя их медленно, постепенно, пока они не станут столь же блеклыми, как и та жизнь, к которой она напрасно стремилась. Она бежала от крестьянской доли к свободе, которую выгрызала год за годом, меняя имя, привычки, ценности. И вот Агата в этой самой комнате. Богатая, сильная, уважаемая – и вновь беззащитная. Удачно разыгранная пешка, которой можно пожертвовать, с которой необязательно считаться. Месье Рац успешно воспользовался ее тщеславием и алчностью, которые когда-то были всего лишь ростками справедливого желания жить, а не существовать, пока приказывает барин.

Она не могла и мечтать о том, что имела сейчас. Этот магазин с дубовыми стеллажами книг, эти спальни наверху с огромными кроватями, эти платья с оборками...

Агате никогда не доводилось так мучительно желать смерти.

Глава XV

Ладан. В храме этим запахом было пропитано все. Он забирался под кожу и заставлял людей думать о вечном, пока они разглядывали росписи где-то там, недосягаемо высоко. В святой обители было тихо. Никто уже не молился, не зажигал свечу, не шелестел одеждами, осеняя себя крестом и преклоняя голову, чтобы приложиться к иконе. Надин была откровенно далека от благодати и потому сейчас ждала встречи не внутри, а сверху, у колокола, где тление кадил не могло ее настичь. Что ж, если она и была ангелом, то скорее карающим во имя справедливости.

Похоть. Тяжкий грех, которому предавались на ее глазах многие мужчины, чем вызывали, как она считала, праведный гнев. В любом случае себя она ни в чем виноватой не считала и в святые места наведывалась с высоко поднятой головой, чтобы взвесить сердца тех, кто так стремился стать ближе к Нему.

Там, где обходились малым, питались пустой похлебкой обещаний исправно соблюдать заповеди, Надин чаще всего находила пир нарушенных клятв, которому предавалась, не стесняясь святынь. Встретить робкий отпор, обещавший голод, было интересно, но только в первый раз. Та сцена с попом определенно ударила по самолюбию. Искусству искушения она училась дольше, чем этот священник существовал на земле, и быть побежденной им? Нет, как можно. В конце концов, все они, даже если начинали по-разному, заканчивали одинаково – в ее руках.

Острые ногти заскрежетали о колокол, оставляя пять тоненьких, как нить, царапин. По ее воле покой святой обители был нарушен. Надин очень любила, когда случалось именно так, как ей хотелось, и поэтому, если мужчины показывали пример добродетели, начинала раздражаться и напирать с новой силой, вместо того чтобы поверить во что-то чистое. Ее клыки вонзались смертельной хваткой и не оставляли жертву до последнего вздоха.

– Брат Илия. Отчего не встретил гостью в прошлый раз? Я ведь приходила к тебе. – Ее голос доносился сверху, звенел, разбиваясь о колокол, и летел в него осколками, пока юноша несся по бесконечным ступенькам к Небесам.

Наконец семинарист в черных одеяниях оказался на крыше. Надин любовалась суровыми голубыми глазами и сжатыми губами. Неужели упрямец продолжит противиться?

– Священник рассказал мне все про моего ангела. Вы напрасно ищете грех под этими сводами. Час уж поздний.

– И правда. Так темно, боюсь, без вас мне никак не спуститься.

– Что ж, идемте, сестра.

Надин прыснула от смеха и подошла к спуску.

– Ничего не видно, вам придется подать мне руку. – Бледные тонкие пальчики потянулись к черному рукаву. Юный семинарист не противился. Лишь улыбнулся и покачал головой, продолжая путь.

Мертвое сердце безудержно колотилось, предчувствуя, что эта встреча – последняя. Надин не собиралась сдаваться так просто. В непоколебимость добродетели юноши, который так рано решил отказаться от мирских удовольствий, толком не вкусив их, верилось с трудом. Раз уж больше им не встретиться, Надин должна сделать все, что в ее силах, в эту ночь.

– Разве я нисколечко вам не нравлюсь?

– Вы созданы по Его подобию, как вы можете мне не нравиться?

Упорство Илии начинало порядком надоедать. Надин, находившая его самым красивым из всех семинаристов, что успела повидать за свою долгую жизнь, с досады оступилась и пропустила ступеньку.

Наконец на его лице отразились признаки внутренней борьбы, которые были столь занятны, что Надин почти не обращала внимания на свою уродливую душу, отпечатавшуюся в зеркале голубых глаз. Ее сладострастные уста все приближались

– Не надо. Уж не знаю, кто вы. Уверен только в том, что искушений ангела стоит избегать так же, как и демона. Я решил посвятить жизнь Богу.

– А что, если это Его подарок за верность?

– За верность воздается только в другой жизни.

– За отступничество тоже. И слава Богу. – Надин рассмеялась. Бесконечные ступеньки закончились, как и борьба, из которой она вышла побежденной. Чувство, незнакомое и волнующее, очистило мысли.

– На прощание. – Белокурый ангел обхватила его руку и прильнула к ней устами. Надин много раз видела этот обычай и никогда не думала, что однажды сама повторит его.

Губы обожгло. Ее испуганные, широко распахнутые глаза метнулись к просветленному лицу.

В церкви послышался шум. Брат Илия бросился туда, желая узнать, в чем причина беспорядка. Ошарашенная Надин невольно поплелась за ним, не готовая отпускать то, во что наконец поверила.

* * *

В кухне под светом лампы все искажалось до тонов охры. Редкие светлые предметы обихода выделялись пятнами ярких одуванчиков, но в остальном все пространство накрывала легкая теплая полутень. Николай Сулов, не успевший прочитать газету с утра, теперь был полностью погружен в это занятие, пока Софья наливала им чай. Ее отец взял кружку не глядя и лишь слегка обмакнул губы, пробуя на температуру. Николай Сулов не любил кипяток. Всяко приятнее пить чай большими глотками, чувствуя вместо онемения языка легкий привкус чайного листа. Когда же к чаю были баранки, в его душе царил праздник: щеки наливались румянцем, и закрученные на концах усы подрагивали в блаженной улыбке. Привыкнув к беспорядку на работе, он искал покоя в таких маленьких моментах благодати, даже если это значило закрывать глаза на что-то важное. Приятное неведение, к которому он так пристрастился, не позволяло проблеснуть мысли о надвигающейся буре ни на мгновение. К тому же его Сонечка уже в детстве была умна не по годам, что же могло с ней статься по взрослению? Дочь после смерти жены осталась в его жизни последней отрадой, которую ничто не могло омрачить.

– Папенька, Дмитрий и Осип стрелялись.

Мужчина не отнял от лица газеты, даже наоборот, ненароком закопался в нее еще глубже, с досадой отпивая чай: варенье закончилось.

– Им должно быть известно, что дуэли запрещены. На этот раз закрою глаза, но в следующий раз окажутся в тюрьме, – буркнул он.

– Оба ранены... – Софи смотрела на отца в упор, но, как бы ни силилась, не могла своими покрасневшими глазами найти его взгляд.

– Повезло, что живы. – Николай Сулов тяжко выдохнул, как делал всегда, когда хотел сменить тему разговора. Беседовать с дочерью становилось с каждым годом только сложнее. Ей нужна была материнская любовь и забота, покойная жена бы нашлась с ответом, но бедный мужчина, справившийся с таким количеством преступников, тут уж был бессилен.

– Они из-за меня дрались... – Ей бы хватило всего одного взгляда. Он бы понял, что что-то не так, подал бы ей знак остановиться. Как ей хотелось, чтобы отец сейчас разозлился, запер ее дома, сделал хоть что-нибудь, ведь этого было бы достаточно. Софи не пришлось бы поступать с ним так, не пришлось бы скрывать что-то.

– Снова кого-то затопило в подвале из-за этого чертова ливня. То экипажи под землю проваливаются, то еще какие происшествия. А что дальше? Город гореть начнет? Право, мракобесие какое-то. – Девушка опустила взгляд на свои руки: на левой кровоточила кожа у обкусанного ногтя. – А все-таки, Сонечка, в следующий раз не доводи до греха, рассуди молодых людей сама. Не жди меня сегодня, дай бог, вернусь только под утро.

– Да, папенька, так и поступлю.

Допив свой чай, он встал из-за стола и поцеловал Сонечку в лоб. Прошел мимо, смотря как бы сквозь нее, занятый мыслями об очередном проклятом дежурстве, и удалился к себе собираться.

Вот и все. Если и был шанс что-то изменить, он был утрачен – входная дверь захлопнулась. Софья постояла в коридоре у вешалки еще немного. Вдруг отец что-то забыл и сейчас вернется, запыхавшись после пробежки по ступеням? Но он не вернулся. Зубатая пасть ночи сомкнулась над городом, и Софье тоже было пора выходить. Все перед глазами сначала поплыло, а потом стало невероятно четким. Ей казалось, что это происходит не с ней, что бурное течение подхватило кого-то другого. В попытке вернуть хоть часть власти над своей и без того тоскливой жизнью она влетела в дальнюю комнату, обычно тихую, словно кладбище. Помещение служило складом ненужных вещей, что больше не помещались в сундуки, но среди всего этого забытого хлама в чехлах было кое-что особенное: темный дубовый шкаф, который, стоило стянуть с него бледную ткань, поражал своим блеском, словно кто-то бережно полировал его каждую неделю. Внутри была всего одна вещь – подвенечное платье матери, которое теперь должно было спасти Соню, вырвать из лап кошмара. Если судьбе суждено свершиться в эту ночь, то она примет свою участь пред глазами Бога, не ропща.

На улице уже было по-зимнему холодно. Длинное пальто и шерстяной платок скрывали подвенечное платье. Присланный Осипом извозчик не задавал лишних вопросов и был даже по-своему обходителен, сохраняя молчание от начала до конца поездки. Выйдя из экипажа, Софья сразу же заметила его – темную фигуру на фоне белых стен святой обители. Для того, кому пуля пробила плечо, он держался до жути прямо.

Все шло так, как надо. Молодые люди дрались на дуэли за ее руку, и пусть где-то глубоко внутри она понимала, что это не до конца правда, пусть все знали, что это не совсем так, но теперь, согласно с данным обстоятельством, сколько бы лукавства в нем ни таилось, она должна была обвенчаться с Осипом.

Сам жених стоял ни жив ни мертв. Его щеки, белый налив, не краснели даже от холода, не говоря уже о каком-либо волнении влюбленного молодого человека. На бледных потрескавшихся губах не было и тени улыбки. Стоило Софье подойти, он молча двинулся вперед, не смотря, идет ли девушка следом, приотворил дверь, впуская невесту внутрь, и наконец прошел сам.

Блеск золотого алтаря в темноте казался Софье зловещим. Она была уверена, что Богу все равно, связывают свои души перед ним днем или ночью, но завеса тайны тяжелым грузом падала на плечи, делая каждый шаг все более трудным. Молодой священник, озиравшийся по сторонам, лишь умножал сомнения. Наконец Софья призналась самой себе, что с того самого дня, когда их увидели вместе в беседке, боялась неотвратимости этого момента. То, что она испытывала к Осипу, было ближе к светской тоскливой жажде перемен, чем к священному чувству любви.

Софья то и дело оборачивалась на закрытую дверь, но Осип видел лишь священника впереди и свою цель, благодаря которой сможет заручиться влиятельным союзником в виде пристава. Возможно, понадобится какое-то время, чтобы новоиспеченный тесть простил ему «юношескую горячность» и чрезмерную поспешность, но дело будет сделано, и совсем скоро найдется способ натравить полицию на господина Раца.

Молодые люди остановились у алтаря. Оба толком не слышали того, что говорил священник. Софья смотрела на распятие и безмолвно плакала. Будь на его месте Дмитрий, они бы венчались с утра. Церковь была бы полна их друзей и близких, желавших им счастья. К алтарю бы ее привел отец – он бы, разумеется, быстро смахнул скупую слезу, чтобы никто не заметил слабости того, кто стоял на защите города. Дмитрий бы не спускал с нее глаз, как делал это каждый раз, думая, что она не замечает.

Слеза, упавшая на каменный пол, в этой тишине для Осипа прозвучала подобно удару колокола. Он наконец-то увидел Софью: явно сжимавшую кулаки в карманах пальто, старавшуюся не шмыгать покрасневшим носом, смотревшую строго перед собой – мужаясь и не отступаясь от цели, как и он сам. Осип наконец-то увидел, что натворил.

– Имеешь ли ты, Иосиф, намерение доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жены эту Софью, которую здесь пред собою видишь?

– Нет, не имею.

– Не давал ли обещания иной... Иосиф, вы должны были ответить: «Имею, честный отче».

– Но Господь нам завещал не лгать. – Он выдохнул и повернулся к той, чью жизнь чуть только что окончательно не разрушил. – Ты свободна от меня, Софья.

– Спасибо. – У Софьи чуть было не подкосились ноги. Сил осталось лишь на тихую благодарность. Она кое-как прошла до середины рядов и только тогда осознала, что спасена. На душе стало так легко и одновременно боязно, что, позабыв о былой усталости, несостоявшаяся невеста сорвалась с места, звонко стуча каблуками о камень, чуть приотворила тяжелую скрипучую дверь и ускользнула, прежде чем та захлопнулась.

– Но как же так... – Опешивший священник, продолжавший с опаской смотреть, не идет ли кто-нибудь к ним, захлопнул требник. – Что же это за игры пред лицом Господа? Уходите быстрее, не гневите Бога своей нерешительностью. – Осип не собирался требовать обратно те жалкие рубли, что пожертвовал церкви за тайное венчание, и уже был готов удалиться вслед за сбежавшей невестой, когда его настиг знакомый голос.

– Люблю высокие соборы, душой смиряясь, посещать... – Надин думала, что вечер не мог стать еще радостнее, но вот уже в очередной раз ошиблась. Теперь она хохотала что есть мочи, не страшась кого-нибудь потревожить: оказалось, эта ночь была беспокойной и без нее.

– Отец Иоанн? – Илия наблюдал за развернувшейся сценой, настолько изумленный, что не решался вмешаться.

– Пойдем, Иосиф, не будем им мешать. – Надин продолжала посмеиваться до рези в боку, проходя мимо виновника торжества, и не останавливалась до самого выхода из церкви.

* * *

Кухня квартиры Надин кричала о дворянском прошлом ее владелицы. Вероятно, дом был слишком большим гнездом для такой редкой перелетной птицы, так что комнатушке приходилось вмещать в себе тяжкое бремя размаха владелицы. Странно, но никакой кухарки Осип не заметил. Хозяйка сама достала графин с кровью и две хрустальные рюмки.

– И как же ты оказался в церкви?

– Притворяешься, что не опускаешься до сплетен? Весь город знает: я сильно ранил ее жениха на дуэли.

– Действительно приглянулась?

– Нет, просто я правда сплоховал. Мне не стоило ранить человека, чей век и так короток. Это все было глупостью.

– Неужели ладана успел надышаться?

Осип смотрел на нее с недоумением. Как же было странно сидеть на кухне и исповедоваться именно той, кто в обычное время была как кусочек мяса, застрявший между зубами.

– Ну ладно тебе, не хмурь бровей, – усмехнулась Надин. – Сегодня ты меня поразил до глубины души. Такой красивый, молодой, злой. Девушка уже почти в твоих руках, замужество с ней взбесит не одного человека, вызовет переполох и заставит вновь приглядеться к тебе. Владелец книжного магазина, муж дочери пристава. Все как у людей. Но нет, ты отпустил ее.

– Решил, что хватит уже заставлять окружающих страдать. Я приношу всем одни несчастья.

– Раз так, то выбери тех, кто их заслужил. Смерть освободила нас от оков добродетели, Осип. Больше нет смысла гадать, попадем мы в ад или в рай. Теперь ты волен сам решать, кто достоин твоей доброты, а кто нет. Так выбирай с умом. – Надин протянула красивую рюмку: – Ну же, поухаживай за дамой. Выпьем за наших врагов. Кстати, ты слышал о том, что господин Рац устраивает бал в последний день октября?

Глава XVI

Запахи спирта и хлора в комнате Дмитрия жгли нос. Остальная часть дома Меркуловых выглядела все так же роскошно и вселяла чувство благополучия, но даже там, перед парадной лестницей, Софи ощущала сегодня холод и отчужденность. Мать семейства продолжала улыбаться ей, встречая лично в дверях, однако гостеприимство это казалось неестественным, впрочем, как и любая улыбка в доме, в котором кто-то тяжело болен. Может, Ольга Степановна никогда и не была рада дружбе Софьи с ее детьми... Признаться, и вид у нее был странный. Наряженная, словно вот-вот выпорхнет из дома, скованного отчаянием, в фамильных драгоценностях, она выглядела бесконечно далекой от того, что произошло с ее сыном. От этого становилось вконец жутко.

Сусанна не вышла к ней, не согрела стылую прихожую своим мягким голосом. Вероятно, решила, что сгоревший мост между ними если не обдаст жаром взаимной обиды, то как минимум подбросит долго тлеющие угольки сомнений в душу. Даже если бы подруга смилостивилась, вряд ли бы ее великодушия хватило, чтобы составить гостье компанию и наведаться с нею к брату. Так что Софья стояла одна, вдыхая запахи лекарств и заламывая руки за спиной, пока Дмитрий продолжал молчать. Сама заговорить она тоже не решалась, неловко переминаясь с ноги на ногу у слегка приоткрытой двери. Внезапно окно распахнулось. Все тело Софьи передернуло от дрожи: осенние утра все больше и больше пахли морозом и гниющими листьями. Девушка рванулась к окну неестественно быстро, за несколько широких шагов преодолевая комнату. В глазах потемнело. Она уткнулась лбом в деревянную раму и жадно вдохнула колючий воздух, оборачивавший легкие терновым венцом, прежде чем нащупать пальцами створку и закрыть ее.

– Мне нужно было умереть, чтобы ты полюбила меня? – Соня вздрогнула и, собирая последние силы, повернулась к нему. Разве она смогла превозмочь унизительную слабость и явилась к нему не для того, чтобы позволить обругать себя? Если ярость отравляет его кровь, терзает его сердце, то она пришла выпить эту чашу яда до дна.

Его обычно бархатный голос охрип и в спальне с высоким потолком терялся среди тяжелых штор и едва излучавших свет торшеров, но Соня не могла не услышать. Она внимала каждому шороху, с замиранием сердца ожидая следующий удар.

– Он заигрывал в одно время и с тобой, и с моей бедной сестрой, скрывал свое происхождение... Интересный молодой человек, появившийся в интересное время. Люди в этом городе мрут как мухи, и я не удивлюсь, если он как-то причастен к этому... Теперь впору, стало быть, вам венчаться. Или, может быть, я уже запоздал с поздравлениями?

– И ты позволишь этому случиться? – Софи пришла, чтобы он кричал на нее, корил во всех несчастьях, выпавших на его долю, но Дмитрий вместо этого улыбался, говорил так, будто ее и вовсе не было рядом. Он не звал ее по имени, смотрел на картину напротив и делал паузы после каждого предложения, будто размышлял сам с собой. В эти моменты торжества тишины она ощущала себя на краю обрыва. Словно его слова могут либо спасти ее, либо ввергнуть в пучину тоски, но молчание заставляло ее колебаться между его ненавистью и любовью и каждое мгновение малодушно бояться конца.

– Я не в силах одержать победу над тобой, так что скажу отцу, что намерен жениться на другой. А теперь оставь меня, я смертельно устал.

– Кто она? На ком ты собрался жениться?

– Право, на ком угодно, кто не ты. – Его тяжелый взгляд и та манера, с которой он отвечал ей, оказались самой мучительной казнью. Соня слишком привыкла полагаться на его благосклонность, которая будто сама собой ей причиталась, и, утратив былую приязнь, была в растерянности.

Ей хотелось сказать что-то еще. Отныне просто получить наказание и отпущение было недостаточно, она желала урвать хоть один взгляд, излучавший пусть всего каплю надежды... Но в комнату зашел Жорж. Прислуга должна была сообщить о том, что у Дмитрия гостья, Ольга Степановна тоже бы не преминула об этом упомянуть, если бы они встретились. В конце концов, молодой человек совершенно точно сначала постоял у двери, прислушиваясь, не спит ли больной, чтобы ненароком не нарушить покой. Жорж не мог не знать, что она здесь, но и он отказал ей в любезности.

– Софи? Не думал, что встречу тебя тут. Доброе утро. – Вошедший неловко улыбнулся, и Софья наконец прозрела. Они дружили вчетвером всю свою жизнь, но в момент, когда она потеряла любовь Дмитрия и Сусанны, ее участь в компании была решена. Жорж любил детей Меркуловых беззаветно и, даже если и хотел, вряд ли бы смог пойти против сердца, что болит за тех, кому Софья принесла столько боли. То, что он ее поприветствовал, было заслугой лишь доброго нрава и хорошего воспитания. В остальном же он не хотел ее видеть в той же степени, что и брат с сестрой.

– Я уже ухожу. До свидания, Дмитрий, я буду молиться о твоем выздоровлении.

– Прощайте, Софья Николаевна.

Она тихо проскользнула в щель между дверью и проемом, оставленную Жоржем с намеком или совершенно случайно. Софья видела враждебность теперь в каждом жесте, слове, полутоне. Она знала, что заслужила, и пришла, не надеясь получить прощение, так что придержала извинения до того момента, когда выразить их было уже невозможно. Преодолев коридор, она понеслась по лестнице, даже не приподняв юбку. Решила, если суждено кубарем полететь вниз и свернуть шею, – так тому и быть. Софья даже не справилась о его самочувствии... Ее так задело его безразличие, что вместо того, чтобы смиренно опустить голову, она попыталась вызвать вспышку гнева. Такой невыносимо глупой и эгоистичной Софья не чувствовала себя уже давно.

Теперь было ясно. Она заслужила порицание, заслужила неприязнь. Софья была готова к горькой расплате. Но как можно свыкнуться с мыслью, что она осталась одна?

* * *

Жорж застал дом Меркуловых таким же, как и всегда. Холодный, суматошный. Без родной души рядом и вовсе невыносимый. Чуть не столкнувшись с матерью семейства, разодетой в пух и прах, он в привычной манере был встречен ею без особой радости, к тому же уведомлен, что «Дмитрий занят, у него важный гость».

– Как бы все эти визиты не повлияли на выздоровление. – Ольга Степановна стояла в дверях, будто специально не пуская внутрь. Легкий ветер развевал мех ее соболиной шубы. – Может, придете в другой раз?

– Не волнуйтесь, я ненадолго. Посмотрю, все ли в порядке с бинтами. А вы, я вижу, уходите? – Хозяйка дома зло сверкнула глазами, но ничего не ответила: воспитание некогда благородной девицы. Они распрощались, и каждый пошел своим путем: Жорж – к Дмитрию, госпожа Меркулова – подальше от семейных дрязг.

Прежде чем ступить на парадную лестницу, он решил уведомить Сусанну о своем приходе. Согласно его предположению, за то время, что он проведет у Дмитрия, девушка должна успеть несколько раз придумать себе занятие, которое обязано помешать их встрече, затем решить, что в своем доме она может и не выдумывать маленькую ложь, просто сказав, что занята, и, к чему бы ни привели ее думы, к моменту, когда он все равно постучит в ее дверь, ее гнев поутихнет, и они смогут примириться.

– Любовь Алексеевна, можете передать Сусанне, что я пришел говорить с ней и буду крайне благодарен, если она выйдет в гостиную, когда я проведаю ее брата?

– Барин, я бы с радостью. Вот только нет нашей Сусанны Яковлевны дома.

– Что значит нет?

– Так завеялась куда-то ни свет ни заря. Вы же знаете нашу барышню... Она такая... с интересами. – Ни для кого в поместье не было секретом странное увлечение молодой девушки ходить каждые выходные на кладбище и украшать цветами давно забытые, неухоженные могилы. Мать семейства привыкла к причудам дочери и сдалась, надеясь выдать ее замуж поскорее, пока все эти маленькие особенности не заметили остальные. – Вы уж дождитесь ее, пожалуйста. Ангел в последнее время сама не своя. Может, хоть вас послушает и успокоится. Подстрелили брата, но он ведь жив, зачем же так убиваться?

Могла ли мать отправиться на ее поиски? Вряд ли. В своих романтических изысканиях Сусанна не особо заботилась о мнении maman, а Ольга Степановна в свою очередь не лезла в дела дочери, пока они не вызывали слухов и не подрывали репутацию. Подобной тактики женщина придерживалась и со всеми остальными членами семьи, поэтому вряд ли доподлинно знала причину дуэли, на которой ее сын потерял столько крови. Зато госпожа Меркулова была осведомлена о том, что кровь для переливания брали у Жоржа, чем, конечно, была не очень довольна. Такие кровосмешения ей казались нелепыми, но вслух свои мысли она выразить не могла, чтобы не прогневать свет. Эта женщина вообще старалась поменьше говорить на компрометирующие темы – всякая осторожность забывалась, лишь когда речь заходила о том или ином браке или новом фасоне платья.

Странно, что она вообще сообщила Жоржу о важном посетителе в комнате сына. Жорж в принципе был уверен, что кто угодно в этом доме будет казаться этой женщине достойным доброго обхождения, кроме него, постоянно мешавшего Сусанне «обрести счастье с достойным мужчиной». Он догадывался, кем мог быть этот упомянутый гость, но, приложив ухо к двери и услышав знакомый голос, все равно опешил. Беседа заходила в тупик или же набирала обороты – так или иначе, Жорж должен был вмешаться. На самом деле он пришел узнать, стоит ли повысить дозировку обезболивающего, ведь раненый Дмитрий и без своей мучительницы засыпал с трудом. Все эти разбирательства могли подождать лучших времен. Как врач Жорж чувствовал, что обязан прервать объяснения. Как друг Жорж все больше разочаровывался в Софье, и пусть обходиться с ней так было неловко, где-то в глубине души он представлял ее отдаление от Дмитрия и Сусанны в качестве болезненной, но жизненно необходимой операции.

Поздоровавшись с другом, Дмитрий продолжал меланхолично глядеть в окно и говорить о чем-то отвлеченном, будто с ним произошел несчастный случай на охоте, а не дуэль с Осипом, вознамерившимся претендовать на руку и сердце Софьи Суловой. О совсем недавнем появлении последней они не говорили, но та легкая улыбка, что появилась с ее приходом на бледных потрескавшихся губах раненого, не покинула их и после прощания. Дмитрий, судя по его неизменному просветленно-удрученному состоянию, был ни сном ни духом о странном исчезновении сестры. Наигранный смех друга заставил Жоржа стушеваться, а рассуждения о войне – пожелать поскорее откланяться.

– Представляешь, они проливают кровь во имя мира, а я получил пулю, исполняя дворянский долг. Дворянский долг... Одно название. Глупость какая-то несусветная... Ничего, рана зарастет, и отправлюсь добровольцем на фронт... А кстати про кровь... Нас можно теперь считать братьями? Я думал, это случится при других обстоятельствах, но c’est la vie...

– Дмитрий, раз уж ты заговорил про сестру, она, случайно, не заходила к тебе с утра?

– Нет, наверно, читает свои дурацкие книжки, пока я не в силах встать на ноги и вышвырнуть их на мусорную кучу. Если застанешь ее за прочтением какой-нибудь интересной сцены, то можешь воспользоваться случаем и пригласить в театр. Так и быть, на дуэль звать тебя не буду.

Его решимость оставаться сильным вселяла уверенность в скорое выздоровление, но все то, из чего эта решимость была сложена, ощущалось фальшивым и причинявшим невыносимую боль, а потому вызывало отторжение. К тому же часть души Жоржа находилась не здесь, с ним, а с Сусанной, что исчезла в утреннем тумане в поиске новых бед на свою голову.

* * *

На кладбище ее не оказалось. В ближайшей книжной лавке – тоже. Жорж поднял взгляд на словно налитое свинцом небо и задумался, куда в такую погоду могла подеваться Сусанна. Парк казался для ее печали слишком людным местом. Святые обители она без спутников не посещала. К тому же если девушка ушла из дома, никого не предупредив, значит, искала уединения в месте, где ее не стали бы искать.

Жорж старался не поддаваться эмоциям, а мыслить трезво, чтобы поскорее найти ее и унять волнение, сковавшее грудную клетку. До всех этих событий ему не приходилось думать о том, что в какой-то день Сусанны может не оказаться рядом. Нежная голубка в своей золотой клетке была в полной безопасности, даже если порой это пристанище казалось ей невыносимым. Этой осенью все изменилось. Будто кто-то встряхнул землю под ними и пожелтевшая резная листва, прикрывавшая собой все напасти, разлетелась, шелестя об утраченных беззаботных днях.

Самое страшное, что прежде мог себе представить Жорж, – ее брак с каким-нибудь состоятельным мужчиной, которого заботливо подобрала маменька. Потеря, которая рано или поздно все равно вонзится в его сердце. Он старался не думать об этом слишком много, чтобы наслаждаться каждым отведенным моментом совместной юности, пока свет в их глазах не погас, но с каждым балом пропасть между ними становилась все больше. Казалось, еще немного, и он провалится в эту бездну.

На недавней охоте он почувствовал, что, возможно, уже находится на дне. И ему стало страшно. Сначала ее странная ночная прогулка, о которой Сусанна не стала ему говорить. Потом попытка сорвать дуэль и то, как она смотрела на Осипа, который ничем не лучше его по своему положению. Сколько несправедливой злости испытал Жорж и как сорвался при ней... Был ли он вообще с кем-то столь же искренен в своих чувствах?

Охваченный мрачными мыслями, он сам не заметил, как оказался на середине моста. По привычке кинув беглый взгляд на реку, Жорж поразился ее темноте. «Словно запекшаяся кровь». Среди этой сплошной черноты у левого берега обозначилась белая точка, которая по мере его приближения становилась все выше и тоньше. Очки слегка запотели, и Жорж сначала было решил, что заметил лебедя, но продолжал идти, глядя не под ноги, а вдаль. В душе зародилась необъяснимая тревога. Он не понимал, чего именно опасается, но не отрывал взгляда от маячившей перед глазами белой фигуры, пока она не обрела женские, до боли знакомые и узнаваемые даже изменчивым зрением черты.

Все вокруг потеряло привычные краски. Золотистый камыш в этой темноте казался бесцветным и сливался в одно полотно. Исхудавшая Сусанна в светлой одежде была похожа на тонкий тростник, колеблемый жестокими порывами ветра. Черные воды Дона, отражавшие и ее тоску, и хмурое небо, обволакивали со всех сторон, аккуратно подталкивая забыть земные волнения и отдать себя на волю течения.

– Суса... Сусанна! Сусанна, что ты там делаешь? Вернись на берег, простудишься. Надумала лезть в воду в октябре... – Он подбежал к водной кромке, согнулся, опираясь на колени в попытке отдышаться. Стоило признать в сгустке света подругу, и он бросился к ней что есть сил. Под ребрами теперь нещадно кололо, и сердце оглушительно громко стучало в ушах.

– Жорж?

– Тебя все обыскались, выходи скорее, чем быстрее попадешь домой, тем быстрее отогреешься.

– Ты всегда был так добр ко мне, что не раз решался на ложь. И теперь говоришь неправду. – Она опустила глаза к водной глади. Не смотреть на собеседника, вероятно, было некой семейной чертой. – Никто меня не ищет и особо горевать не станет. После той охоты все стало наконец-то ясно. – Девушка грустно улыбнулась и сделала еще шаг, погружаясь в воду все больше. Страх, не отпускавший Жоржа, с каждым всплеском воды отдавался уколом в сердце. Стоявшие на песке сапожки отчего-то заставили глаза слезиться. Жорж проглотил мерзкий ком в горле, попытался заставить голос звучать твердо.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, ну же, выходи. Поиграла, и хватит. Я был не прав в прошлый раз, прошу меня простить. Ты последняя, кого я хотел бы ранить. В тот день все попали в плен «дворянской чести», но сейчас, одумавшись, никто не находит твое поведение неподобающим...

– Ты думаешь, их так задело мое нежелание способствовать убийству? – Даже с расстояния в несколько метров он чувствовал, как стучат ее зубы от холода, но от этого голос не становился мягче. – Или моя любовь к брату? Нет, они не могут простить мне, что я поступила не так, как велит дворянский долг, а так, как мне велело сердце! Я притупила вкус их сплетней к завтраку. Тем утром я была той, кто получил пулю, но для них я всего лишь муха, попавшая в бокал, до последнего цепляющаяся за жизнь!

– Сусанна, выходи уже на берег.

Но она не послушалась, наоборот, сделала еще шаг, не спуская с него сверкающих глаз. Теперь разозлился и Жорж. Он все утро сдерживал себя, слушая больные бредни друга, и надеялся, что разговор с Сусанной будет вынести проще, но вместо этого стал свидетелем очередной глупости, которая могла привести к плачевным последствиям.

– Да что ты, в конце концов, вытворяешь? Немедленно выходи уже. Иди сюда!

Девушка сделала еще пару шагов, отдаляясь от него. Теперь вода ласкала ее маленький подбородок. Жорж сорвался с места и сам вошел в реку, громко расплескивая ее в стороны. Он схватил Сусанну за руку и потянул за собой, вырывая из объятий холодной толщи.

– Отпусти меня! Всем же будет лучше, если я уйду!

– Умалишенная! Следи за своими словами! Ты подумала о своей... о брате? Обо мне, в конце концов!

– Вы оба считаете меня глупой и никчемной! – Девушка со всем присущим ей упрямством продолжала упираться, пока ее голые ступни утопали в речном иле. Кожа скользила в вязкой смеси, а хватка Жоржа была так крепка, что запястье ныло от боли.

– А топиться в Дону, по-твоему, умно? Завтра отведу тебя в одно интересное место – посмотришь, как выглядят утопленники, когда их вылавливают и привозят в лечебницу.

Они почти вышли на берег. Сусанна уже не сопротивлялась, послушно плетясь следом за ним. По щекам текли горячие слезы. Так глупо. Она прожила такую никчемную, серую жизнь, стараясь понравиться людям, которые смотрят на дуэли как на утреннюю газету. Ей не достались ни искренняя дружба, ни безусловная любовь родителей, ни мужчина, который бы видел только ее.

Минутной слабости хватило, чтобы усыпить бдительность и быстро вытянуть мокрую тонкую руку. Она рванулась обратно, борясь с сопротивлением тяжелой холодной воды, которая не спешила никого впускать и выпускать. Однако в тонком слабом теле оказалось недостаточно сил, чтобы убежать далеко: Сусанна через несколько шагов попала в сети рук, обвивших ее талию, прижавших вплотную так, что она чувствовала спиной, как вздымается от тяжелого дыхания его грудь.

– Умирать одиноко, Сусанна. Если так хочешь, пойдем вместе. Твоя маменька будет в восторге, когда наши тела найдут в один день. Тогда уже будет неважно, знатен я или нет... Оба будем страшные, как смерть. – Он горько усмехнулся и зарылся носом в волосы, что пахли чаем с жасмином.

– Я не хочу, чтобы с тобой случилось такое. Отпусти меня, Жорж. Не надо...

Он устал. Смертельно устал от абсурдности водоворота событий, что закрутил их и теперь наполнял легкие ощущением бессилия. Жорж захлебывался им, пока тело сдавливало холодной толщей воды.

Сусанна продолжала трепыхаться в его руках, иной раз попадая острыми локтями по ребрам, но Жорж уже ничего не чувствовал. Он обхватил ее талию покрепче и понес на берег. Мышцы ног ныли от ходьбы в воде. Он отпустил ее, только когда мокрые башмаки захлюпали по влажному песку.

– Зачем ты вообще пошел искать меня? Я ушла еще ранним утром, никто палец о палец с тех пор не ударил. Чего же ты так стараешься? – прошептала Сусанна.

Жорж присел на одно колено, достал из чудом не промокшего верхнего кармана пиджака платок и начал вытирать им ее стопы, прежде чем сапожки, в которые были спрятаны снятые чулки. Невольно его пальцы задержались на нежной холодной щиколотке, глаза метнулись к пальцам. Не приди он вовремя на мост, на них бы оказалась бирка.

– Я никого никогда не любил так, как тебя. И больше не буду.

– Что? – Начался ливень, стеной упавший на двух и без того продрогших в холодной воде молодых людей. Сусанна решила, что ослышалась, и рассеянно надела теплые чулки. Жорж быстро обул ее, вскочил на ноги, не отряхивая штанов, и, взяв под локоть, буквально поволок за собой.

– Я люблю тебя, Сусанна. Так долго люблю, что уже не помню, когда осознал это. Ты и сама все прекрасно видела, но продолжала упрямиться до последнего, предпочитая мне смерть. Можешь говорить о своей горькой участи что угодно, но из нас двоих я всегда буду нуждаться в тебе больше, чем ты – во мне. Поэтому не смей бросаться подобными словами. Ты слишком добра, чтобы так мучить меня.

Больше он не обронил ни слова. В карете, которую, к счастью, удалось поймать достаточно быстро – извозчики неплохо зарабатывали в дождливые дни, – Сусанна потеряла сознание. В дом Жорж занес ее на руках, с порога крикнув Любови Алексеевне нести полотенца и теплые одеяла.

К вечеру у Сусанны началась лихорадка.

Глава XVII

Молнии раздирали небо на части, пока дождь разбивался о брусчатку и почву, делая их скользкими, неустойчивыми. Короткие вспышки света озаряли все вокруг только на несколько мгновений, побеждая мглу лишь затем, чтобы она снова смогла поглотить город.

В темноте их силуэты были едва различимы. Тонкая фигура держала два зонта: один – над собой, другой – над мужчиной, что сидел на корточках, с трудом удерживая равновесие, так как туфли хлюпали в грязи и постоянно разъезжались.

– Может, он успел выкопать накануне? Или нас кто-то опередил.

– Нет, вряд ли, земля нетронутая. Стефан, лучше копай дальше, чего ты там елозишь полчаса? Сейчас кто-нибудь выглянет в окно, и конец нашей охоте за сокровищами.

– Если ты будешь тарахтеть, Прасковья, то нас точно кто-то заметит. Гляди, какой-то сверток. Здесь что-то твердое. – Рука, казавшаяся абсолютно лишенной цвета среди мокрого чернозема, раскрыла слипшийся сверток и тут же выронила его. – Это мертвая кошка! И сбоку тоже чьи-то маленькие кости!

– Сенька очень любил всякое проявление жизни. Он с детства не мог пройти мимо мертвого животного, чтобы не похоронить его как надо. – До сих пор молчаливый наблюдатель дал о себе знать.

Осип все это время почти что не скрывался, следя за парой расхитителей гробниц из арки, ведущей во двор. Куда ни ступи в ту ночь, везде была тень, так что прятаться особо не приходилось. К тому же эти двое были так увлечены, что вряд ли бы даже услышали шорох чужого пальто. Золотые глаза, несмотря на красную пелену перед ними, видели все ясно. Больше доказательств не требовалось.

– Давно не видел тебя в Обществе. Кажется, мы не были друг другу как следует представлены... – Стефан прищурился, разглядывая Осипа.

– И хорошо, что так. И ради вот этого вы его убили? – Осип перевел взгляд на оскверненное захоронение и подошел ближе.

– Конечно же, нет. Мы убили его, потому что думали, что таракан тут прячет деньги.

Откуда-то из глубин груди вырвался болезненный хрип. В ночи сверкнули два ручейка слез.

– Этот человек за всю жизнь, вероятно, ни одного дождевого червя не раздавил, а вы убили его!

– Ну чего ты, в самом деле? Люди смертны... – Прасковья подошла и нежно погладила его по плечу. Прикосновение столь красивой молодой женщины оказалось невероятно мерзким. Осип схватил скользкую перчатку и притянул ненавистную убийцу ближе.

– Ты тоже умрешь. – «Перо» вонзилось между ребрами легко, словно приглашенный на бал гость.

Он беспощадно терзал их тела. Пронзал ножом так, будто забивал гвозди в крышку гроба. Поворачивался то к одной жертве отмщения, то к другой, продолжая открывать их крови новые пути, чтобы, смешавшись с дождевой водой, та покинула давно оскверненные тела. Чтобы вся она вытекла. Чтобы наверняка.

Чувство освобождения все не приходило. Наоборот, казалось, с каждым новым ударом его легкие наполнялись водой. В ушах звучал смех друга, дождь заливал глаза и оставался под веками пятнами его веснушек. Что бы он ни делал, Сенька мертв. Мертв.

Сквозь пелену послышались быстрые шлепки по лужам. Вот и за ним пришли.

– Ося ты Ося, ты меня не бойся... – Осип и правда не очень страшился оружия в руках пристава Сулова. – Одного соколика подстрелил и вошел во вкус?

Дожидаться команды смысла не было. Осип метнул нож в землю подальше от себя и поднял руки над головой. Двое крепких полицейских подошли ближе, до последнего не опуская пистолеты. Молодой вампир подождал, пока они подберутся поближе, прежде чем резко очертить ногой полосу в луже, пуская преследователям воду в глаза, и рвануть с места. Послышались выстрелы – пристав стрелял по ногам, но не попадал.

Осип бежал дворами, понимая, что совсем скоро придется вывернуть на Садовую, где он будет как на ладони. Душу грело то, что все распоряжения о похоронах Сеньки были отданы. Осип должен был удостовериться: даже если авантюра закончится полным провалом, все будет сделано как у людей. Пришлось заложить перстень с агатом, но если он не переживет эту ночь, то и смысла чахнуть над остатками роскоши нет.

Наконец показался розоватый фасад дома с горгульями. Смысла ломиться в парадную дверь не было, так что он сразу рванул к калитке во двор-колодец. Кованая дверца никак не подавалась и скользила в мокрых руках. Шаги были все ближе, скоро они остановятся и начнется стрельба. Осип налег всем телом и ввалился в темную арку, падая в лужу. Еще чуть-чуть.

– Осип, не дури. – Пристав Сулов едва дышал. Вампир скрылся за дверью подъезда и побежал по ступенькам. – Вот черт окаянный. Надо было сразу тебя пристрелить, чтоб не рыпался!

Бедным полицейским не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Стоило им ступить на лестницу, звук шагов сверху притих. Пристав Сулов повел за собой на последний этаж, все крепче сжимая пистолет в руках.

Впереди был коридор, полный дверей и странного мерзкого запаха. Пришлось открывать каждую наугад, рискуя тем, что преступник либо внезапно оглушит их, либо выбежит из другой.

Наконец осталась лишь последняя дверь. Пристав Сулов нервно сглотнул, мысленно моля Бога помочь ему вернуться этой ночью домой к дочери. Мужчины обступили дверь с двух сторон и резко открыли. Не услышав ни шороха, они ворвались внутрь и тут же закашлялись от удушливого запаха разложения. На кровати лежали две мертвые девушки – как и другие недавние жертвы, полностью обескровленные.

В комнате с открытым окном над письменным столом парили белые шторы. Стоило ветру усилиться, как они поднялись к потолку, приоткрывая оставленное письмо.

* * *

Собрания свиты Раца окончательно переместились в фамильное имение задолго до проникновения незваных гостей: дом с горгульями оказался слишком тесен для замыслов и долгоиграющих планов его владельца. Черта между вполне человеческим ремеслом старшего Раца и деятельностью ложи была проведена в момент, когда пристав Сулов почувствовал запах крови, но пока полиция не предпринимала никаких действий, выжидая подходящий момент.

Посему Общество продолжало пиршествовать. Поместье, как всегда, было полно гостей, и лишь одна из них с каждым днем относилась к словам и действиям радушного хозяина все с большей опаской. Кажется, только сейчас Агата заметила, как нелепо эти вечера выглядели со стороны. На глади длинного широкого стола с ажурной скатертью, достойной императорского двора, стояли только бокалы с кровью, кажущиеся особенно несуразными из-за своих тонких ножек. Дорогие гости притворялись, что пируют, но в действительности трапеза по своей сути едва ли отличалась от ночного перекуса в подворотне. Те, кто привык вгрызаться в чужие глотки и собственными руками забирать жизнь, растекавшуюся в жидком рубине, делали вид, что выше этого. Одетые в модные, чистые от грязи убийства одежды, они напыщенно наклоняли бокалы то в одну, то в другую сторону, размазывая тягучее содержимое по прозрачным стенкам, и пробовали для начала запах, словно пили вино на светском балу. Одна сплошная фальшь.

Агата Львовна изо всех сил старалась не выходить из роли: делала вид, что слушает собеседника напротив, поднимала бокал, чтобы лишь обмочить губы, пыталась не смотреть на Раца, оставляя мрачные мысли при себе. Ее персоной искренне интересовалось лишь небольшое количество вампиров, поэтому та холодная отстраненность, с которой женщина посматривала на часы за спиной хозяина дома, была замечена немногими.

– Господин Рац, нам всем интересно узнать, стоит ли надевать на бал темные платья или присутствующие полицейские будут мешать веселью? – Анна Петровна сидела слева от него. В том, как ее стан слегка наклонился в его сторону, открывая вид на напудренное декольте с мушкой, которой, Агата могла поклясться, до этого не было, считывалось явное желание оказаться к господину поближе.

– Никто не испортит праздник моим дорогим никтеридам^[32]. Надевайте свои лучшие наряды, – благосклонно ответил Рац.

Общество процветало, даже несмотря на запрет полиции на патрулирование и возникшую в рядах людей смуту. Месье Рац держал все под контролем. Общественный статус, который он выстраивал столько лет, теперь затыкал рты тем, кто осмеливался мысленно бранить его. Сам же Рац с этой высоты недоброжелателей и вовсе не замечал. Чего только стоила идея предводителя Общества закатить бал в последний день октября, собрав под своей крышей весь высший свет Ростова. Пока он не спешил делиться подробностями предстоящего званого вечера, но Агата была почти уверена: город ждет новое потрясение. Между тем ее соседка справа завела с кем-то застольную беседу:

– А где Прасковья и Стефан?

– Убили какого-то человека во время патрулирования, а теперь пошли его клад искать.

– Да у кого из этих молодых людей могли быть деньги? Некоторые еще выглядят неплохо, но другие... Оборванцы, одним словом.

– Этот тоже был неказистый, рыжий такой, смешной, но они собственными глазами видели, как он закапывал что-то.

– Они убили Сеньку? – Первые слова, которые Агата произнесла этим вечером, звучали хрипло.

– Ой, я не запоминала, как зовут это отребье. Конопатый такой.

Внутри все скрутило. В ушах зашумело, и Агате показалось, что еще чуть-чуть, и ей станет плохо прямо за столом. Она старалась успокоить дыхание, при этом не создавая лишнего шума, хотя всю грудную клетку сдавило. Сверкавшие бокалы закружились перед глазами темными пятнами, но Агата продолжала дышать. Она не потеряет сознания при всех, не даст повода посмеяться. Перед глазами стояло бледное, осунувшееся лицо в веснушках. Сенька тогда зашел за Осипом к ним в лавку. Все нахваливал, как красиво. Шутил про кофе. Агата тогда ничего не поняла и велела налить ему кружку. И эти глаза, что в тот день от восторга стали круглыми, как пятикопеечные монеты, были насильно закрыты навечно?

– Агата Львовна! Как успехи с просветительской деятельностью? – от этих слов Агата Львовна пришла в себя. Во рту появился металлический привкус. – Еще немного, и я решу, что вам наскучила наша компания.

С ее губ сами собой сорвались дерзкие слова:

– Как можно? Мы так мало знакомы. Если бы вы представились мне еще тогда, полвека назад, вместо того чтобы нападать со спины, то, может... – Ножка бокала в руках господина Раца жалобно треснула, прерывая Агату.

– Кажется, вы чем-то очень расстроены. Пойдемте, душенька, поговорим тет-а-тет на свежем воздухе. – Холодные глаза цвета стали едва ли повторяли улыбку тонких губ. Все в его выражении лица теперь находилось в очевидном несогласии, которое свидетельствовало о зародившемся внутреннем разладе.

Агата играла с огнем, разговаривая с ним при всех в подобном тоне. Брошенная в лицо перчатка возымела бы на присутствующих тот же эффект. За их удалявшимися из залы спинами раздавались осторожные шепотки, и лишь Анна Петровна довольно ухмылялась, с наслаждением смакуя кровь из своего хрустального бокала и посматривая на опустевший стул фаворитки. Она займет его любой ценой. Ей было страшно. Широкие коридоры с картинами в золотых рамах, сверкавших в тусклом свете ламп, как будто сужались к двери кабинета, заставляя Агату чувствовать себя здесь лишней. Вот она – комната, в которой все решится. Рац пропустил девушку вперед, жестом приглашая пройти на балкон. Стоило застекленной двери за ними закрыться, Агата взялась за парапет, как за последнюю свою опору, и вдохнула холодный воздух. В голове появилась шальная мысль спрыгнуть с балкона вниз, в кусты шиповника. Ее догнала другая – возможно, месье Рац за подобные выходки убьет ее прежде, чем она успеет сделать хоть шаг вперед.

– Знаете, почему наш отец выбрал в качестве кабинета комнату с балконом?

– Страсть как любил курить?

– Он скорее спрыгнул бы с него на землю, чем провел бы с семьей времени больше, чем требуют приличия.

– Что ж, кажется, его сыновья более общительны.

– И местами чересчур болтливы. Что же рассказал вам мой неугомонный брат?

– Что вы обратили меня в вампира, чтобы забрать у него, а потом приблизили с целью привязать Юлия к себе.

– Ну, будет вам, не все вращается вокруг Юлия. Признаюсь, еще недавно я питал надежды вернуть его в семью, но, как видите, все мои попытки достучаться до брата оказались неудачными. Вы же, Агата, совершенно другое дело. Мы так хорошо с вами начали, мне даже стало казаться, что вы единственная, кто наконец понял меня.

Месье Рац даже не смотрел на нее, всем видом показывая, что ничего стоящего размолвки между ними в словах Юлия быть не могло. Его рука плавно приподнялась в воздухе ладонью вниз. На какое-то мгновение Агата решила, что между бледными пальцами перекатываются блестящие маленькие монеты, но, присмотревшись, разглядела перламутр крыльев мотыльков. Рац играл с ними, направлял их, неожиданно преграждая путь танцующим парам кистью второй руки. Казалось, маленький бал будет длиться вечно, но, вероятно, хозяина все же одолела тоска. Ловушка захлопнулась. Прощальный шелест смятых крылышек был заглушен поднявшимся ветром. Мужчина небрежно отряхнул руки за мраморной оградой балкона, вытер белоснежным платком пыльцу с фамильного перстня, улыбнулся и посмотрел на свою спутницу.

– Даром управления животными обладаете вы, а не Анна Петровна. К чему было врать? – тихо сказала Агата.

– Вас так обеспокоило благополучие того коня, мне показалось, что наша маленькая шалость вам не понравится. Хотелось сохранить хорошее впечатление о себе.

– Вам не удалось.

– Юлий ненамного моложе меня. И значительно слабее, и беднее. Что бы он ни предложил, в этом не будет выгоды. Все его обаяние лишь скрытые избалованность и инфантилизм, которые мною были утеряны. Он так цепляется за вас единственно потому, что однажды не смог заполучить. И то я не заметил особого усердия. Мой брат просто убивает своей нерешительностью. – Агата раздражено дернула плечом. Смысла препираться не было – она не могла быть уверена в том, что он не прав насчет Юлия. Однако слышать это все равно было неприятно.

– Ах, я не хотел терзать вам сердце. Простите мне эту неучтивость. Если мы с братом в чем-то и похожи, так это в том, что готовы пойти на что угодно, чтобы заполучить желаемое. В этих стенах вы одна не лебезите предо мной, одна задаетесь вопросами вечности вместо того, чтобы недальновидно упиваться сытым сегодня. – Его пальцы, совсем недавно смявшие несколько маленьких жизней, легли на ее дрожащую руку, хватавшуюся за парапет.

– Оставаться подле вас – значит беспрекословно следовать приказам?

– Признаю, я не терплю непослушания.

– Простите, месье Рац. Боюсь, я сбежала от своих хозяев уже много лет назад.

Против его желания черты лица исказились от злости. Он отдернул свою ладонь и поздно, спохватившись, сделал вид, что поправляет перстень.

– Не спешите уходить, Агата. Подумайте над моим предложением еще раз и посмотрите на то, что можете потерять. Как хозяйка книжного магазина оцените все риски. Побудьте с нами до конца вечера.

– Вы, как всегда, любезны. Хорошо. – Что-то подсказывало, что у нее нет выбора и, если нужно, ее нагонят в дверях и вернут силой. Агата и сама не понимала, в какой момент его присутствие начало ощущаться как нечто тревожное и опасное. Решив, что один вечер ничего не изменит, она вернулась за стол.

Месье Рац вернулся чуть позже, задержанный на лестнице одним из вампиров. Сев на свое место, он улыбнулся, будто одержал победу. По спине Агаты пробежал холодок. Последующие полчаса она буквально считала секунды до того, как сможет спокойно покинуть этот дом и больше не возвращаться в него.

* * *

Агата, позабыв всякую осторожность, слишком ловко для знатной дамы в платье выпрыгнула из экипажа и побежала к дому, извергающему клубы черного дыма и красные сгустки пламени. Никто не обратил внимания на хозяйку: столпившиеся люди лишь качали головами и сетовали на незавидную участь книг, ожидая подмогу. Некоторые сердобольные граждане пытались потушить огонь, таская ведра, но этого было недостаточно. Жители соседнего дома высовывались из окон и орошали стены водой из всего, что подвернется под руку, до последнего не желая верить, что судная ночь настала и для них. Они оказались беззащитны перед случайным злом, сперва нацеленным всего на одну грешную душу, но теперь, разыгравшись, намеренным уничтожить все, до чего только достанет.

Хозяйка книжной лавки пробиралась сквозь толпу, толкаясь локтями. Она не видела ничего, кроме двери, за которой в огненной ловушке оказалось все, что ей было дорого. Каждый всполох, каждый взрыв стекла, каждый грохот от надломившейся дощечки в полу отзывался в ее теле, словно все осколки и щепки распадались, чтобы вонзиться ей в сердце. Она пыталась прислушаться и понять, в какой части дома могла оказаться Мэрилин, чтобы найти ее, но не могла нащупать среди этого ада ни сердцебиения, ни писка, ни крика о помощи. В голове за одно мгновение пронеслись самые ужасающие картины: ее кошка, испачканная в копоти, задыхается или на нее падает наполовину сгоревший стеллаж с книгами, своим весом раздавливая маленькое тело. Глаза Агаты бегали из стороны в сторону в истерическом припадке, не стараясь найти помощь, но пытаясь отыскать в пространстве хоть что-то, за что могло бы зацепиться ее существование. Она была почти уверена, что Мэрилин мертва, но все равно бросилась к двери, провернула ключ и закрыла лицо руками, когда на нее из дома пахнуло жаром смерти, а затем отбросило в сторону. От неожиданности Агата осела на землю, успев блеснувшими золотом глазами увидеть копну светлых волос, казавшихся рыжими в отсветах пламени.

– Куда, малахольный?! Ах, как жаль, если сгинет, какой же красивый господин. – Женщины охали, хватались руками за голову, не замечая ту, что распласталась на земле.

– Он похож... на ангела. – Маленькая девочка рядом с тучной женщиной стояла, завороженная этим ужасающим театром света и теней, окрашивающим небо в красный. И среди ада, поднявшегося на землю, Юлий со своими светлыми помыслами и одеждами казался ей сошедшим с фрески небожителем, коих она немало видела в Рождественском соборе. Его волосы сияли, словно нимб, а звезды, сверкавшие в эту ночь особенно ярко, обещали чудо. Наивное сердце просто не могло поверить, что бесстрашный ангел сгинет в огне.

Агата же продолжала сидеть на земле, пока ее мир неумолимо сужался до проема двери, в котором исчез Юлий. Теперь она могла думать лишь о его широкой спине, пропавшей в темноте дома, и бедной Мэрилин, попавшей в беду, потому что хозяйки не было рядом. Ей хотелось посмотреть на любимицу хоть еще разок. Пусть тело, что вынесет Юлий, будет бездыханным, но Агата должна увидеть его. Она обязана коснуться ускользающего тепла существа, которое подвела, которое обрекла на смерть. По щекам потекли слезы, казавшиеся из-за окружающего жара прохладными. Агата не пыталась скрыть их. Женщина знала: она заслужила каждую каплю горя и не могла просить об искуплении. Оставалось лишь страдать и в мучительном ожидании разрешения умирать снова и снова, пока не послышится звук шагов.

– Чудом не угорела. Забилась, взбалмошная, в угол, боится, трясется вся, а сама ни звука. Еще и руки мне расцарапала! Сразу видно, по чьему подобию воспитана. – Юлий опустился на корточки и передал измазанную шипящую кошку сидящей на земле Агате. Готовая к худшему, она не заметила, как мимо них пробежали пожарные, и даже не сразу протянула руки, непонимающе глядя в свое заплаканное отражение в расширенных зрачках испуганной Мэрилин.

Наконец женщина пришла в себя, забрала кошку и, словно обезумевшая, несмотря на протест животного, осыпала испачканную сажей мордочку быстрыми поцелуями, с упоением вслушиваясь в каждый звук, что издает чумазая пушистая туча с когтями. Они отошли подальше от толпы. У самой дороги лежало дорогое тяжелое пальто и застрявший рукавами в нем пиджак с выделанной атласной подкладкой, которые Юлий скинул на ходу, увидев решимость Агаты шагнуть в пламя. Мужчина непринужденно присел на брошенную одежду, будто они были на пикнике и за их спинами не орудовали пожарные, пытаясь спасти хоть что-то. Бывшая хозяйка книжного магазина, казалось, была совсем не в себе и после вспышки радости и облегчения от встречи с живой кошкой уже не чувствовала ничего, готовая беспрекословно следовать за ним, куда бы ни повел. В конце-то концов, ничего другого ей и не оставалось. Крыша над головой пока была, но все еще горела, а значит, Агате в эту ночь некуда было податься. Она обессиленно опустилась рядом с Юлием, продолжая сжимать в руках Мэрилин, давно позабывшую жизнь на улице и теперь настороженно озиравшуюся.

Через оглушающее сердцебиение, отдающее в виски, она слышала отрывки фраз праздных зевак. Все наперебой обсуждали, как быстро горят книги. Агата же знала, что в лавке осталось еще одно неплохое горючее – ее деньги. Все, что она скопила, что берегла для создания лучшей жизни, теперь пожирало ненасытное пламя, злобно облизываясь и намереваясь перейти к следующему блюду – зданию рядом, а владелица имущества просто смотрела, как нищета вновь обрушивается на ее жизнь, и, оглушенная очередным предательством, ничего не чувствовала. Теперь она думала лишь о том, что вовремя выгнала Вареньку и той не пришлось горевать о сгоревшей старинной мебели, которую она так старательно полировала, не жалея своих маленьких рук. То, что Осипа не оказалось рядом, тоже было весьма кстати. В любом случае, насколько Агате было известно, здесь ничего принадлежавшего ему, кроме фамилии, уже не было.

Что-то, отдаленно похожее на тоску, подобралось к горлу неприятным комом. Она отказалась от Осипа, выставила за дверь Вареньку, но у нее хотя бы оставался этот дом с его плиткой, похожей на шахматную доску, и запахом книг, отпечатывавшимся на одежде. Это было доходным делом, а кроме того памятью о женщине, что ее призрела, ее домом, который Агата опрометчиво никогда не боялась потерять. Теперь, кроме Мэрилин, оставлявшей затяжки на платье и воющей от страха, у нее ничего не было. Она потеряла почти все.

* * *

Даже в полной темноте, нарушаемой спокойным блеском полумесяца, глаза цеплялись за сверкающие предметы. Величественная люстра, слишком помпезная для обычной спальни, сияла, словно только выпавший снег на солнце. Золотые канделябры, серебряное зеркало, бронзовые статуэтки... В таком обилии драгоценностей любая светская дама, безоружная перед всепоглощающей ночью, потеряла бы свой лоск. Что же оставалось бедной Агате, еле отмывшейся от копоти и запаха гари? Юлий, немного подождав, окликнул извозчика и привез ее, молчаливо кроткую, ступавшую за ним шаг в шаг, в свой дом, где мог держаться подальше от опасных воззрений брата и заниматься искусством, не знающим понятий власти, крови и денег.

– Я могу поспать и в обычной спальне, отчего вы предложили самую лучшую?

– Оттого, что она моя.

С искусанных бледных губ сорвался истерический смешок. Она совсем не великосветски потерла глаза, покрасневшие от слез, и наконец посмотрела прямо ему в лицо.

– Должно быть, вы издеваетесь надо мной. Вам же известна моя подноготная. Зачем вам бывшая крепостная? В этом блеске я кажусь еще более ущербной, а вы так любите красоту... Поверьте, такой расклад обидит больше вас, чем меня. – Голос, пропитанный отчаянием, доводил его до исступления. Он так долго лелеял в памяти ее лик, что, когда черты начали стираться, Юлию показалось, что теряется какая-то неотъемлемая часть его самого. – Я уже потускнела в этих хоромах. Все так блестит, сверкает...

– Потому что все – фальшивое. Люстра – из стекла, золото на подсвечниках – лишь напыление, только ты настоящая.

Эти препирательства лишь распаляли ее гнев, едва утихший вместе с пожаром. В чем-то Юлий был определенно прав. По большому счету это все – слова. Так, пустое. Если ему нужны более весомые доказательства, дабы оставить пустые надежды, что ж, она готова их предоставить. Агата остервенело стащила с рук сдавливающие запястья перчатки и, повернувшись к нему спиной, начала расшнуровывать корсет. Пальцы, подернутые нервной дрожью, запутывались в скользких атласных шнурках, стягивающих ее стан, словно ужи. Локти ломило от ноющей боли, но она продолжала упорствовать, пока не дрогнула, застигнутая холодным прикосновением к ладони.

– Не надо. Я не для этого тебя сюда привел.

– Нет, надо. Посмотришь, какую стекляшку взял по цене бриллианта. – Юлий крепко, но не сдавливая до боли, взял в руки ее запястья и отвел вперед, приобнимая со спины и зарываясь носом во влажные волосы, сохранившие запах огня и дыма.

– Тогда позволь мне самому. – Агата желала закончить со всем как можно быстрее, но Юлий, будто нарочно, продлевал ее мучения, осторожно расшнуровывая корсет. Ее глаза отчаянно искали в темноте что-то достаточно интересное, что бы могло отвлечь от тяготившего ожидания конца. Прежде чем ей удалось найти заветный канцелярский нож, отчего-то сверкавший на ковре, обнаженная кожа спины почувствовала холод, будто деревянные оконные рамы вдруг перестали сдерживать осенний ветер. Ледяное касание пальцев, выводя причудливые морозные узоры на бледном полотне, испещренном грубыми красными мазками, обжигало. Шорох упавших на пол тканей был подобен резкому взмаху крыльев ночной птицы.

– Как видишь, холст подпорчен.

Что бы он ни сказал сейчас в ответ на эти слова, любое утверждение вызвало бы отпор с ее стороны, так что он продолжал хранить молчание и глазами изучать каждый шрам, каждую родинку, пытаясь запечатлеть их в памяти навсегда, чтобы больше не испытать боли утраты, даже когда время начнет стирать полюбившийся образ. Ее сжатые лопатки, скованная страхом и неловкостью спина обратились в одну сплошную суровую твердь, через которую было не пробиться просто так. Но теплое дыхание чувствовалось совсем близко и вызывало дрожь. Ощущение мягких губ на плотном рубце и вовсе сбивало дыхание, заставляло мертвое сердце биться подобно мотыльку, что наконец добрался до столь желанного света, но оказался в ловушке за толстым стеклом и потерял свой шанс на спасение.

– Останься со мной.

– Почему ты не сказал этого раньше?

– Жизнь непредсказуема, завтра кто-нибудь забавы ради вонзит мне в сердце кинжал, и я умру, так и не испытав радости.

– Сегодня ты сделал все, чтобы это сбылось. Твой брат уничтожит этот город и нас двоих. Вот и возрадуемся.

– Что ж, умереть подле тебя – благодать, на которую я уже не надеялся. – Агата хотела сказать что-то еще, возвращая Юлия к реальности, в которой они оставались в опасности каждый миг, что еще дышат, но осеклась. Его губы сомкнулись на ее шее, клыки слегка поцарапали кожу, собирая капли крови, пока ранка не затянулась. Крепкие руки прижали к себе так сильно, что показалось, что ребра треснут под таким натиском. «Умереть подле тебя – благодать». Теперь Агате казалось, что она готова.

Глава XVIII

Каждый день становился мучительнее предыдущего. Болезнь отступала, но барышня Меркулова становилась все мрачнее и мрачнее. Сусанна все никак не могла взять в толк, что за игру затеял Жорж. Она была абсолютно уверена: он приходил в ее комнату в те часы, когда ее одолевала болезненная дремота. Однако же Сусанне ни разу не удавалось застать его подле себя. Она с таким трудом держала глаза открытыми, силилась не заснуть, чтобы увидеть его хотя бы на пороге сна, хотя бы полуразмытой картинкой, но тщетно.

Утро начиналось с того, что Сусанна искала опухшими от слез глазами Жоржа и не находила его. Затем весь день она чахла в постели, перечитывая те немногие книги, что остались после варварского набега ее maman. Как назло, все принес он.

– Любонька, Жорж не заходил?

– Какой такой Жорж? А, вы, должно быть, имеете в виду Георгия Александровича?

– Его самого.

– Был недавно. К молодому барину заходил, о его здоровье справлялся.

– Ничего мне не передавал? – Голубые глаза, в которых разлилась надежда, казались еще больше. Любонька отродясь не видела бриллиантов, но была уверена, что никакие драгоценные камни не могли сравниться с этими двумя серыми жемчужинами.

– Душенька. – Женщина присела на стул рядом с кроватью и тяжело выдохнула. – Георгий Александрович – человек занятой. Ему учиться надо, а он все с вами двумя возится. Не может же он ждать, пока вы глаза откроете... – Любовь Алексеевна резко закрыла рот рукой. Проболталась.

– Вот, значит, как.

Долго ждать не пришлось. Ольга Степановна решила, что всей семье непременно должно показаться на балу господина Раца, любезно пригласившего весь высший свет Ростова. Никто, разделявший с ней фамилию, этой затее рад не был, но взбунтоваться решилась одна Сусанна.

– Для чего все это? Дмитрий хромает, я все еще не до конца здорова... – Увидев, как перекосилось лицо maman, Сусанна остановилась.

– Если есть силы препираться, значит, ты уже вполне здорова. Готовься. Сегодня на балу будут все самые приличные кандидаты. Пусть Люба тебя подрумянит, а то совсем блеклая. Кто среди лисичек посмотрит на бледную поганку? Дмитрий, а ты чего вышел, если еще не надел сюртук? Двое детей, и оба бестолочи. За что мне это все...

– Вероятно, отцу в корзинку упало что-то не то. – Дмитрий оперся о дверной косяк, провожая мать задумчивым взглядом. Ему казалось, что что-то определенно не так. Maman и до этого славилась любовью к всяческим светским мероприятиям, ведь на них можно было выставить свою семью на витрину высшего общества, однако нынешнее рвение было сродни лихорадке.

– Тебе необязательно идти у нее на поводу. Нога, наверно, еще болит... Оставайся дома, я отвлеку ее жалкими танцами с кавалерами. – Голос Сусанны звучал так нежно, что Дмитрий боролся с желанием протянуть руку и померить ей температуру.

– Ничего страшного, какой-то бал уж я переживу. Лучше поезжай к Жоржу, уговори явиться на бал. Я без него как без ноги.

– Как остроумно! Он не станет меня слушать.

– Скажи, что ты от меня.

Одеваясь, Сусанна думала, что ей бы не хотелось, чтобы Жорж ехал только потому, что его попросил ее брат.

Пока Любонька завивала ее волосы за туалетным столиком и к потолку поднимались тонкие струйки белого дыма, девушка разглядывала свое осунувшееся лицо: под глазами залегли темные синяки, обезвоженные губы шелушились и сливались с фарфоровой тонкой кожей. Она до конца не могла понять, много ли было ее в этом лике, за половину осени ставшем незнакомым. Видели ли остальные то же самое?

Когда все было готово, она уже приоткрыла дверь в коридор, но остановилась, подбежала к столику, рванула на себя маленький ящик и достала румяна. Теперь Сусанна и вовсе не узнавала себя.

Разумеется, предупреждать мать семейства о перемене планов никто не собирался. Она явно была не в духе, и все знали, чем это чревато. Отцу же было все равно. С недавних пор он как бы отсутствовал, независимо от того, находился в комнате или нет. Все сказанное при нем приходилось потом повторять, иногда несколько раз. Охваченный одному ему известными думами, он не обратил особого внимания на то, что Дмитрий сел в карету к ним с женой, хотя для него и Сусанны предназначалась отдельная. Он просто хотел, чтобы это мучение, взбредшее в голову жены, побыстрее закончилось.

* * *

Рядом с домом Жоржа в палисаднике обычно росли только лечебные травы, так что теперь с приходом холодов из украшений осталось всего несколько голых крючковатых кустов шиповника, боярышника и, неожиданно, роз. Их окружал худой деревянный заборчик, покрашенный самой дешевой, оттого уже и облетевшей краской. Впрочем, вряд ли кого-то здесь волновала красота. Разве что маму Жоржа, Глафиру Андреевну.

Теперь Сусанна видела те самые розовые кусты, что глава семьи, по словам Жоржа, высадил исключительно для жены. Напитавшись осенними дождями, они вновь цвели, источая тонкий аромат. Только ее друг явно ошибся. Вместо упомянутых им багровых пышных сердец благоухали маленькие розовые бутоны. Ее любимые болгарские розы, которые она получала каждый июль от Жоржа на день рождения. Сложно было представить, как всегда серьезный Александр Георгиевич выбирал сорт и бережно растил цветы, прикрывая низ стеблей, чтобы спасти от приближавшихся морозов. Наверно, так и поступают любящие мужья? Отец Сусанны преподносил ее матери лишь холодные драгоценности, получая в ответ столь же холодную улыбку, так что ей судить об этом не приходилось.

Дверь открыла кухарка. Сусанна не стала ждать, пока доложат о ее визите, и сама пошла сразу в гостиную, где кто-то искусно играл на фортепиано. Девушка предвкушала встречу с матерью Жоржа, радуясь, что в последний момент все же подрумянилась, но за роялем сидела незнакомка, а подле нее, на той же узкой банкетке – Жорж.

Сусанна не раз представляла, как выглядит ученица Глафиры Андреевны, надеясь, что она окажется какой-нибудь бесталанной дурнушкой. Как назло, молодая пианистка была хороша собой и играла проникновенно и точно, в ее позе и каждом движении пальцев сквозила грация, и, когда она сидела за инструментом, ее глаза сияли, подобно крышке дорогого рояля. Сусанна могла бы еще долго внимательно изучать ее внешность, надеясь найти хоть один изъян, но половица под ногами предательски скрипнула, привлекая внимание игравших.

– Сусанна? Зачем ты встала с кровати? – Жорж вскочил на ноги и подошел ближе. Крупная ладонь легла на лоб – обманчиво нежный жест, который совсем не значил наверняка, что Жорж рад ее видеть. – Щеки красные, неужели температура еще не спала?

Сусанна разозлилась: вот нужно было отвесить «комплимент» именно в момент, когда она заметила красоту той, что к нему как будто неровно дышит.

– Ты должен поехать со мной на бал.

– Ты снова бредишь? Тебе бы лежать дома и чай пить. Какой бал?

– Моя дражайшая maman сказала, что я здорова, как и все в нашей семье. – Говорить про Дмитрия не хотелось, но Жорж все равно бы спросил. Он так любил друга, что от этой привязанности Сусанне становилось подчас то обидно, то тошно. – Так что у меня особо нет выбора. Я приехала одна, чтобы ты пошел со мной.

– Сусанна, не глупи. Раз нужно ехать, то поезжай сама. Ты уже испачкала платье, если не поторопишься, еще и сильно опоздаешь. Твоя маменька будет в ярости.

Сусанна осмотрела свой наряд. Подол и правда слегка замусолился. Скорее всего, собрала пыль на ступеньках в подъезде.

– Да сдалась тебе моя maman... Ничего не понимаю... Ты останешься здесь, с ней?

– А Женя тут при чем? – По тому, как изогнулась бровь Сусанны, Жорж понял, что сказал что-то не то, но, что именно, оставалось загадкой. Мысли этой девушки порой походили на туннели из колючего терновника. Никогда не угадаешь, будет в конце какой-то светлый, кристально ясный вывод или очередное засасывающее болото непонимания.

– Ты же обещал, что не будешь любить никого, кроме меня...

Жорж был уверен, что имел в виду нечто другое, в любом случае, какой бы ни оказалась трактовка, все это теперь звучало неловко и несбыточно.

– Тебе привиделось в бреду, – отвернувшись, пробормотал он.

Бледный лоб, с которого он еще совсем недавно бережно вытирал испарину, нахмурился и покрылся паутинкой морщин.

– Бессердечный!

– Сусанна, у всех есть сердце. Как бедный студент-медик...

– Жорж, не оставляй меня.

– Напоминаю, я бедный студент-медик.

– А я буду больно богатой! Maman не даст мне ни копейки, если я выберу тебя.

– Так не выбирай.

– Жорж! Ты просто невыносим! На кой ты вообще из реки меня вытаскивал, если не собирался жениться?

– А это как связано?!

– Разве ты не распорядился моей жизнью? Для чего все это было? Чтобы меня и дальше таскали по балам и толкали в руки богатых мужчин?

Все эти годы они только и делали, что играли в прятки. Жорж скрывал свои чувства, а Сусанна, стоило заметить хоть один проблеск, невольно пряталась от них, пока наконец он сам их не обнаружил на берегу реки. Игра подошла к концу, но победивший так и не был определен.

Все эти больные дни Сусанна думала о том, что из всех людей ее спасителем оказался именно Жорж. Тот, кто всегда был рядом, танцевал с ней на балах, приносил книги, слушал, что в них ей понравилось, а что нет. Тот, кто до этой проклятой осени всегда оставался на ее стороне. Разве тем самым героем по всем канонам не должен был оказаться он?

Может, пока это и было просто эфемерной идеей. Но разве все не начинается с какой-то ненадежной, полупрозрачной мечты? Если крепко в нее верить, если она все, что ты имеешь, разве она может быть обречена на провал?

– Меня бы так кто-нибудь толкнул в руки богатого мужчины... – Сусанна и Жорж совсем забыли о присутствии юной пианистки и не слышали, как музыка затихла.

– Жорж, либо ты пойдешь со мной туда, либо забудь меня навеки.

– Так тому и быть, поеду и провожу тебя до двери.

– Проводишь, как только переоденешься во что-нибудь поприличнее.

* * *

Агата и Юлий прибыли, когда почти все гости уже были на месте. Приглашение вовсе не застигло их врасплох – оба тревожно ожидали, когда в их новый маленький мир вторгнется Рац, чтобы ввергнуть его в хаос. Смысла отсиживаться в укромном месте не было: своим отказом они набили главе Общества оскомину, а значит, вряд ли будут отпущены с миром.

Среди толпы то тут, то там мелькали знакомые лица. Агата про себя заметила, что одно было неприятнее другого. Она была почти уверена: их праздность, их улыбки не что иное, как заигрывание с добычей. Оставалось лишь ждать, когда Рац отпустит поводок и охота начнется.

Ноги невольно остановились сами собой. На одном из прихвостней Раца сияло кольцо Осипа. Агата не сомневалась, что это было то самое. Если бы не рука Юлия, не отпускавшая ее ни на мгновение, она бы так и стояла посреди зала, смотря на отблеск знакомого перстня, и не заметила того, кто к ним приближался.

– Юлий и Агата, невероятно рад видеть вас здесь. Надеюсь, вы все же передумали и решили присоединиться к Обществу. – Старший Рац был учтив и улыбался как ни в чем не бывало.

– Как странно, мне казалось, все мосты сожжены, – парировал Юлий, выступая чуть вперед, чтобы спрятать за своей спиной Агату.

– Признаю, я погорячился.

– Да, пеплом присыпало, – также не осталась в долгу Агата.

– Кто помянет старое... Не будем о грустном. Я готов возместить ущерб.

Люди и вампиры беззаботно кружились в вальсе. Юбки девушек колыхались подобно хрупким бутонам тюльпанов, юноши во фраках, высокие и статные, походили на стрижей. Дуновение весны в зале, к окнам которого подступал морозный ноябрь, очаровало общество. Родители не могли насмотреться на своих детей и, видя в них свои юные лица, присоединялись к танцу.

По мнению Агаты, это походило на слишком уж сладкую сказку. Фальшивые запахи цветов из закупоренных склянок духов били в нос и кружили голову. Танцующие в своих пестрых нарядах сливались в мельтешащую перед глазами картину и сбивали с толку. Музыка, что становилась все быстрее и громче, нагоняла тревогу.

Послышался громкий лязг. Агата не успела понять, что произошло. Юлий прижал ее к стене, закрывая собой от осколков хрусталя и щепок паркета. Огромная люстра упала прямо в центре зала, подминая под себя танцующих и вонзаясь острыми обломками в прекрасные молодые лица. Как только эхо грохота смерти умолкло, на какое-то мгновение все притихло. Агата даже решила, что ее оглушило, но вскоре началась адская симфония. Крики женщин сливались со стонами тех, кто застрял под обломками, но все еще оставался жив и чувствовал всю тяжесть свалившегося бремени. То тут, то там, если прислушаться, можно было уловить тонкий свист воздуха – вампиры с невероятной скоростью сновали среди испуганных и потерянных людей, выбирая жертв.

Нужно было спасаться, пока не поздно. Юлий в другой ситуации поспешил бы на помощь столь нежно любимым им смертным созданиям, но сейчас с ним рядом была Агата, и он не мог думать ни о ком, кроме нее. Они потихоньку двинулись в сторону двери, ведущей в сад. Юлий уже понял, как уйти, так что оставалось лишь избежать людей старшего Раца и его самого. Неожиданно к какофонии боли прибавились звуки выстрелов и даже автоматных очередей. Приобняв Агату, Юлий пригнул ее вслед за собой к земле, чтобы не поймать пулю, и продолжил пробираться вперед уже на полусогнутых.

Жорж чудом успел оттолкнуть Сусанну, когда люстра рванула вниз, но самого все же задело. Дмитрий, весь вечер стоявший у стены, смотрел только на них, поэтому быстро смог найти их даже в темноте и вместе с другими мужчинами приподнял обломок, чтобы освободить сломанную руку друга.

– Ну что ж, Дмитрий, теперь мы оба с тобой калеки. Друзья и в болезни, и в здравии, – с трудом выговорил раненый.

Сусанна оторвала широкую полоску от подола платья и протянула ему:

– Жорж, я не знаю, как это делается. Скажи, как тебе помочь.

– Сусанна, если ты хотела наложить шину, то боюсь, здесь поблизости нет ничего, чтобы закрепить руку.

– Если хочешь, отломаю ножку стула, к ней прикрутим. – Предложение Дмитрия звучало так серьезно, что Сусанна уже вскочила, чтобы искать подходящий стул. Ее остановил лишь тихий смех Жоржа.

– Какой же цирк могут устроить всего два человека!

Ее взгляд продолжал метаться в пространстве, ища хоть какое-то решение, пока безнадежно не упал вниз. Люстра проломила слой паркета, и теперь некоторые тонкие лакированные дощечки торчали частоколом вокруг дыры. Сусанна прошлась вдоль нее, стараясь не обращать внимания на рвотные позывы и слезы: невыносимо пахло кровью, и еще не всех вытащили из-под конструкции из позолоченного металла. Наконец ей удалось отыскать несколько дощечек, что можно было отломать.

Сусанна с гордостью показала находку, стараясь прикрыть свои израненные окровавленные ногти. Следуя командам Жоржа, она наложила повязку. Пришлось оторвать от платья еще несколько лоскутов подлиннее и стерпеть все издевки брата, придерживавшего обломок дощечки вплотную к коже друга, и шипение бедного раненого, старавшегося не пугать ее лишний раз. К счастью, никто не заметил ее изуродованных пальцев. Но были и те, кто почувствовал сладкий запах крови.

Кто-то схватил Сусанну сзади и поволок за собой. Она кричала и отбивалась, но была слишком слаба, чтобы справиться с таким напором. Ее протащили несколько метров, пока хватка не испарилась. Девушка чуть не упала, но кто-то бережно придержал ее. Послышался глухой звук. Что-то круглое и тяжелое упало рядом у ее ног. Сусанна хотела посмотреть, что это, когда теплая большая ладонь прикрыла всю верхнюю половину лица.

– Это я, Осип. Не бойся, сейчас я передам тебя в руки Дмитрия и Жоржа, и вы должны будете уйти. Закрой глаза на пару минут. – По движению воздуха она решила, что Осип пнул что-то ногой и это нечто покатилось по залу в другую сторону. Затем он наклонился, помог ей встать и быстро повел дальше. Теперь на пальцах, что мешали увидеть разворачивающуюся бойню, было что-то металлическое, холодившее ей нос.

* * *

Агата и Юлий уходили все дальше от звуков стрельбы, криков и визгов. Сердце заходилось от плохого предчувствия. То, что Рац устроил, было не балом для людей, а пиром для вампиров. Никто не знал, преследовал ли он лишь одну цель. Было ли это заявлением, демонстрацией власти, казнью всех неверных – или всем вместе. Ясно было одно – нужно уходить как можно дальше. В доме Юлия оставалась Надин, следящая за порядком. Агата и Мэрилин не очень ей доверяли, но мужчина заверил, что на нее можно положиться. Теперь все мольбы бывшей книгопродавщицы были лишь о том, чтобы добраться до дома.

Так просто это получиться явно не могло. Совсем скоро на их пути встали Рац и Анна Петровна.

– Уже уходите? А ведь праздник только начался. – Он улыбался, как король, вернувшийся из военного похода с победой. Его маленький Версаль тонул в крови и криках отчаяния, покрывая воспоминания Юлия о счастливом детстве в этом доме уродливой черной коркой.

– Господин Рац, им не до нас. Молодые спешат уединиться, не будем им мешать. – Анна Петровна обмахнула себя веером. Это было настолько абсурдно в столь холодную ночь, что Агата невольно отвлеклась.

– Они могут быть едины и под моей крышей. Либо просто не быть.

– Я как раз кстати привез из Европы передовые идеи права выбора.

– Юлий, тебе бы все шутки шутить. Но мне кажется, этот фарс стоит заканчивать. Семья должна оставаться вместе.

– Боюсь, месье Рац, у вашей семьи не осталось ни одного гнезда. Вы слишком долго отсутствовали в доме с горгульями. Кажется, его опечатали. – Осип подошел со спины и встал рядом с Агатой. – Это поместье ждет та же участь. Слышите звон пуль о паркет?

– Ты привел полицейских?

– Ага. – Осип нахально улыбался, смотря в лицо тому, кто забрал у него все, до чего дотянулся.

– Что ж, ты никогда мне не нравился. – Рац запустил руку в карман пальто и достал из него револьвер. Очередной выстрел разрезал тишину ночи.

– Агата?!

Чтобы не упасть, ей пришлось крепче ухватиться за его плечи. Агата подняла глаза – все же Осип был слишком высок – и расцепила объятия, слегка отступая, чтобы удостовериться – она успела, он цел и невредим.

Послышались торопливые шаги по мощеной дорожке. Молодые полицейские, все с оружием и, как на подбор, рослые, приближались к их скромной компании. На какую-то долю секунды господин Рац замешкался. А может, Осипу просто показалось. В любом случае последней, на кого взглянул глава ложи, прежде чем сорваться с места, была Агата, медленно падающая на влажные темные листья. Осип с Юлием бросились на помощь одновременно, но Осип подхватил ее первым.

На черном платье почти не было видно крови. Быстро промокающая ткань выдавала ранение лишь своим влажным блеском. Агата подумала, что никакой разницы в том, пронзила бы пуля Осипа или ее, не было. В нем текла ее кровь, и ее же кровь лилась теперь на землю. Было нечто упоительное в том, что эту истину могли понять только они вдвоем. На руке, что неуклюже пыталась зажать ее рану, вновь сверкало знакомое кольцо, и этого было достаточно.

– Не делай глупостей, беги с ними, – прошептала она. – Рац слишком быстрый, им его просто так не догнать, а ты сможешь. Анна Петровна будет помедленнее в своем платье, ее оставь полиции. Беги же!

Осип в тревоге взглянул на Юлия:

– Месье Рац, не дай бог, когда я вернусь...

– Я ее не оставлю. Можешь ступать спокойно.

Осип усилием воли оставил Агату на Юлия и побежал следом за полицейскими. Кажется, эти бойцы не знали, что сам он в розыске, поэтому не стали отказываться от помощи. Люди гнали Раца до самого забора, отмечавшего конец его владений. Они были уверены: еще чуть-чуть, и убийца окажется в западне. Но Рац неожиданно юркнул вниз, в темноту туннеля. Анна Петровна неловко застыла на месте.

– А как же я? Я мужа убила, чтобы нам никто не мешал...

– Госпожа... – Молодые полицейские растерялись при виде женщины в слезах, но времени на это не было.

– Подземные ходы. Я хорошо их знаю, двигайтесь за мной, – выпалил Осип.

Катакомбы были похожи на одну бесконечную зловонную глотку, поглощавшую свет и все, что однажды попало внутрь. Осип прислушивался к шлепкам воды под ногами, стараясь держаться подальше от полицейских, чтобы не потерять след Раца. Продолжая выкрикивать направление следующим позади, он уже наступал главе Общества на пятки. Всего одна ошибка, один неверный поворот могли стать роковыми.

Наконец-то Рац забрел в тупик. Осип преградил ему путь, ожидая приближения полицейских. В револьвере предводителя вампиров должно было остаться всего шесть пуль, на всех в любом случае бы не хватило. Полицейские уже были совсем близко.

– И что, ты выбрал быть среди этих жалких людей? – Осип не стал отвечать. Сенька не был жалким человеком. Он был лучше многих. Лучше, чем когда-либо сможет стать Осип. – Как забавно вышло, я хотел подняться ввысь и стать их Богом, а теперь умираю у них под ногами. – Рац поднял револьвер, и полицейские, опережая, открыли огонь на поражение.

Агата и Юлий присели рядом с телом, что еще недавно внушало им и страх, и ненависть, и подчас жалость, но теперь было лишь обескровленным мешком костей и мышц, который выудили из катакомб. В первый и последний раз они видели на его лице покой. Теперь он был освобожден от своих несбыточных мечтаний и неуемных амбиций, ввергавших тех, кто оказывался рядом, в отчаяние. Рука Агаты юркнула в карман убитого, выудила оттуда сверкающие часы с инкрустацией в виде летучей мыши, которым смерть как завидовал ее названый брат, и вручила подошедшему Осипу.

– Ты же никогда не крадешь!

– Да ладно, ему они больше не нужны. А ты пришел вовремя.

Эпилог

Зябкий февраль не обещал скорой весны. Стоило снегу немного подтаять под милосердным солнцем, как ночью он вновь превращался в твердую скользкую твердь. На фоне пепельно-серого неба сверкали золотистые главы Рождественского собора, повидавшего слишком много греховного, но продолжавшего даровать надежду на прощение. Сусанна поправила шерстяной платок, перекрестилась и шагнула в святую обитель. Синие своды с обнадеживающе сверкавшими звездами пророчили ясное небо и покой где-то в обозримом будущем.

Сусанна видела большинство людей здесь впервые. Многие приходили не за утешением в вере, а скорее за остатками прошлой жизни, которые еще не обернулись прахом. Сусанна же повторяла одно и то же каждое воскресенье, возводила свои занятия в ритуал, чтобы хотя бы на один день оказаться ближе к тем, кого больше не было. Она молилась за покой своих отца, матери и брата, которых забрали страшные годы, истекшие кровью и горем. Фамилия, за чистоту которой так отчаянно боролась ее мать, сгинула, когда Дмитрий, присоединившийся к белогвардейцам, выбрал оставаться верным своему долгу. Сусанна больше не могла его винить. Спустя столько времени она поняла, что по-другому жить он попросту не умел.

Старшее поколение не смогло пережить разорение и разруху. Отец умер от какой-то болезни, которую Жорж ей так и не решился назвать. Мать, наотрез отказавшаяся покидать дом, погибла от рук тех, кто его решил ограбить. Так и закончилась ее прежняя семья, гордая и упрямая до самого конца.

Не все в городе претерпело изменение. Если что-то и осталось прежним, так это Старый базар. Чрево города бурлило, как и прежде. Жорж говорил, что улучшение аппетита – верный признак выздоровления. Сусанне хотелось надеяться, что он прав. Здесь, как всегда, роились люди, продавцы наперебой зазывали покупателей, пахло специями, привезенными издалека. В первое время ее забавляли походы сюда и в некоем роде подбадривали: в остальные дни она общалась только с Жоржем, его родителями и медсестрами, к которым примкнула, чтобы не отсиживаться дома, страшась, как бы кто не ворвался к ней, пока все на работе. Вскоре же и это надоело, потеряв смысл.

Сусанна по привычке хотела как можно скорее покинуть павильон с сырыми рыбой и мясом, запах и вид которых у нее вызывали тошноту. Быстро выловив взглядом нужную рыбу, она собиралась спросить стоимость, но замолкла. Замотанная шерстяным платком, в куче теплой одежды, за прилавком стояла подруга ее юных лет.

– Софи?

– Ну какая я вам Софи, Сусанна? Ужли не видите? Теперь я просто Софья Николаевна.

Сусанна не хотела мериться горем. Она не видела Софью с того самого дня, когда свершилась дуэль. Время притупило и обиду, и боль. Все, что осталось, – тоска, что иногда заставляла сердце ныть в плохую погоду. В конце концов, ее брата убила не любовь к той, что была не в силах ее оценить, а решимость оставаться верным своим принципам.

– Как вы поживаете?

– Ну как-как? Как все. Отец погиб. Сражался за красногвардейцев и все равно погиб. Жили мы небогато, пришлось скорее соображать, на чем можно заработать. Ну чего вы носом шмыгаете? Не так все плохо. Это раньше всем было не до того, а сейчас вот платья мои старые охотно скупают. Покупать что-то будете? Не могу я себе позволить просто так лясы точить, работать надо.

– Георгий окуня любит.

– Ну, губа не дура. Только вы показываете на судака, окунь вот. Все-таки Жорж, значит?

– Да, именно он.

– Совет да любовь. Про Дмитрия спрашивать не буду, не мне о господах теперь мечтать. – Имя брата неприятно резануло по сердцу, вышибая слезы, будто все случилось только вчера. Сусанна надеялась, что придет время, когда она сможет вспоминать только хорошее, но любая музыка сейчас навевала ей реквием, а красный цвет – тревогу.

– Погиб он. Расстреляли. Вот и все. Береги себя, Софья.

– И вы, Сусанна...

* * *

Звон колокольчика над входной дверью и стук каблуков о плитку, напоминавшую шахматную доску, в тихом книжном магазине вызывали чувство неловкости. Сусанне на мгновение показалось, что ее приход может быть обременительным. Уже готовая удалиться, она беглым взглядом осмотрела стеллажи, и из-за одного из них вышел молодой человек. Прошедшие годы не изменили в нем ни одной черты. Кудрявые волосы все еще напоминали виноградную лозу, а нос с горбинкой навевал мысли о далеких теплых странах у моря.

– Добрый день, Сусанна. А у нас, кроме детских книг, пока ничего нет.

– Здравствуй, Осип. Ничего страшного. Иной раз хочется доброй сказки. А чего вы работаете в воскресенье?

– Да тоже мне работа. Колокольчик прозвенит, я спущусь, одну-две книги продам – и обратно. – Осип вопреки своим словам то переставлял на столе канцелярию, то выдвигал ящик и что-то усиленно искал в нем. Одним словом, создавал вид деятельности бурной и слишком занимательной, чтобы обращать внимание на знакомую покупательницу.

– Я чем-то обидела тебя, Осип?

Его пальцы замерли над учетной книгой.

– Что вы, Сусанна. Вы единственная, кто меня ни разу не обидел.

– Может, вы все еще злитесь на моего брата?

– Нет, конечно нет. Он был честным человеком. Царствие Небесное. Извините, я слышал о том, что с ним стало.

– Тогда отчего вы отводите глаза?

– Не знаю. – Конечно, Осип привирал. Истинная причина была ему хорошо известна и без долгих размышлений над тем, почему же появление именно этого призрака прошлого взбаламутило темные воды памяти. Он был очень виноват перед ней. А еще в ее глазах когда-то Осип видел того, кем хотел быть, но уже не мог. Тогда это было его главным утешением, но сейчас заглянуть в два серебристых зеркала и узреть там чудовище было бы смертельным ударом для того, кто столько времени зарабатывал искупление.

– Мне очень жаль, что с вами случилось столько дурного, Сусанна.

– В этом нет вашей вины. Так что вы можете не скрывать глаз. – Встреча с Софьей оставила горькое послевкусие и какую-то недосказанность. Она не могла уйти и оставить все вот так.

– Если вы того желаете... – Осип метнул взгляд быстро, чтобы не растягивать мучение. Вопреки всем страхам и здравому смыслу в глазах Сусанны он все так же оставался чистым, незапятнанным своим бессмертием. – Теперь я вижу, Сусанна. Я так рад нашей встрече.

На душе Сусанны стало сразу легче. Прежде чем она покинула магазин, старые знакомые поговорили еще немного о тех, без которых раньше им было сложно представить общество Ростова. Оказалось, Агата уехала с Юлием и незнакомой Сусанне Мэрилин во Францию почти сразу же после того страшного бала. С собой они прихватили еще молодого юношу. Говорили, что это родственник какой-то старой подруги Агаты. Осип, зная ее прежний нелюдимый характер, верил с трудом.

– Осип Львович, обед готов. – По лестнице спустилась девушка в переднике.

– Спасибо, Варенька. Скоро поднимусь, вы уж не начинайте без меня.

– Служанка? – спросила Сусанна.

– Помилуйте, какая уж в наше время служанка? Так, помощница. Убирается, вещи стирает и гладит, готовит... Я плачу, сколько могу, не обижаю.

– Ну конечно. Это что-то совершенно другое... А отчего же вы не поехали с Агатой?

– Да что мне в этой Франции делать? Никогда там не был, что уж сейчас начинать. Долголетие дается, чтобы успеть стать честным человеком.

– Но вы не всегда будете молодым, сколько бы ни жили.

– А я постараюсь. – Осип с улыбкой протянул три сборника сказок, наотрез отказавшись брать с нее деньги. Колокольчик на двери зазвенел – в магазин впорхнула белокурая девушка, ни капли не изменившаяся за прошедшие годы.

– Осип Львович, а я думала, у вас уже обед подан. Добрый день, Сусанна останетесь трапезничать с нами?

– Какими нами? Надин, неужели вы наносите мне столь нечастые визиты только ради еды? Вы разбиваете мне сердце. – Сусанна невольно почувствовала себя лишней и поспешила покинуть их.

– Спасибо за приглашение, но меня ждут дома. Рада была видеть вас. До свидания!

Сусанне и правда было пора. По воскресеньям Георгий работал дома, перебирая медицинские карты своих пациентов, и обычно освобождался к обеду. К удивлению, никто ее встречать не вышел. Еще на лестнице Сусанне сдавило грудь, и сердце застучало так быстро и так громко, как бывало, когда maman врывалась в комнату и девушка успевала лишь прикрыть книгу одеялом. Разозлится ли он, узнав, что Сусанна виделась с Осипом? Поставив большую сумку на стол, она достала книги, чтобы отнести их в спальню, но обнаружила, что рыба была забыта на рынке. Потерев лоб, она понуро пошла исповедоваться в кабинет Георгия и застыла в дверях.

Солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь тучу, падали на его лицо и отскакивали от стекол очков на стол светлыми пятнами. Домашний темно-коричневый халат в катышках. Обычно он при ней не надевал, все еще стесняясь небольших доходов. Сусанну сначала это смешило, но позже, видя, как кусок ткани торчит из наспех закрытого шкафа, она тоскливо отводила взгляд, будто не заметила.

В этот раз, наверно, муж был слишком занят бумагами. Сусанна взяла теплые, слегка испачканные засохшими чернилами ладони и приложила к своим холодным щекам.

– Ты сегодня долго, – тихо сказал он.

Блаженно прикрытые глаза распахнулись. Нужно сказать правду. Не хочется, но надо.

– Я забыла Осипа и виделась с рыбой.

– Ты что...

Жорж отложил бумаги и залился смехом. Глаза заблестели от влаги, в уголках заплясали морщинки. Так и выглядела надежда Сусанны на то, что в конце концов время залечит полученные раны. Она ходила в одну и ту же церковь по привычке, таков был обычай в ее семье, но она возвращалась домой к Георгию, потому что это был ее выбор. Идея любви, которая состоялась.