Саша Хеллмейстер

Большая охота Крика

© Хеллмейстер С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Иллюстрация на переплете и внутренние иллюстрации – Nicta

Иллюстрации в блоке текста Евгении Лукомской

Плейлист

00| Join Me – HIM

01| Gone With The Sin – HIM

02| Half God Half Devil – In This Moment

03| Somewhere – Scream Silence

04| Disappear – Starset

05| Dead Valentine – Hell Boulevard

06| Elegy – Scream Silence

07| Туман и Пепел – EhoSevera

08| Бабочки в животе – EhoSevera

09| Don’t Tell Me How To Live – Kid Rock, Monster Truck

10| Timeless – Guitar Slowed – Bankai, Slatti, Avelinmymood

11| Wicked Game – HIM

12| Bodies – Drowning Pool

13| Livin’In A World Without You – The Rasmus

14| Use Your Fist And Not Your Mouth – Marilyn Manson

15| Chihiro’s Arc (Kagurabachi) – Ryutqc

16| Fragment (Slowed + Reverb) – Ocean Pegas

17| Sister Of Charity – The 69 Eyes

18| Click Clack – NIGYL

19| WASTE – KXLLSWXTCH

20| The Maere – Ofdrykkja

21| Killaz From Da NorthRaw – DJ PLAYASTATION

22| Somebody – Memphis May Fire

23| Love You To Death – STARSET

24| Adrenaline – Zero 9:36

25| The Harder We Fall – Ana Johnson

26| I Need My Girl – The National

27| Wayllunakusun – Alborada del Inka

28| White Dress – Lana Del Rey

29| Thunder – SATV Music

30| Church – Fall Out Boy

31| Soul of a man – Steve Stern

32| Where Is My Love – My Indigo

33| Let Us Burn – Within Temptation

34| Great Spirit – Lakota Lullaby

35| Bullet With a Name – Nonpoint

36| Second Chance – Darkhaus

37| Angels – Within Temptation

38| Almost Martyrs – Alex & Jake Parker

39| Supra Carma – Samael

40| Die For You – Starset

Пролог

Почти весь полет Виктор Крейн проспал у себя в кресле. Лесли досталось место возле окна: ну как досталось, он его уступил. Спать она не хотела, потому тихонько читала томик в мягкой обложке, потрепанный и старый, и никому не нужный до нее: поблекшие индейцы с почти стертыми от времени лицами, в перьях, с колчанами, ружьями и копьями смотрели из седел, под ними были пестрые лошади. Это был Фенимор Купер, «Последний из могикан». Лесли немного удивилась про себя, почему прежде никогда не читала Купера – будто раньше ее это совсем не интересовало. Раньше, но не сейчас.

Забытые хозяева забытой земли, которая теперь принадлежала кому-то другому: много кому, только не им. Вик заплатил за книжку доллар и двадцать центов: строго говоря, она стояла даже не на полке в магазинчике, где они купили бутылку воды и пару безделушек, а так, лежала среди других бросовых книжонок в картонной коробке возле запотевшего холодильника. Продавец подал им ее и два ловца снов, которые понравились Лесли. Они были совсем небольшими, украшенными один бирюзой, другой яшмой. Лесли восторгалась, она хотела привезти ловцов домой, маме и Хэлен.

– Неправильно собраны,– вдруг сказал Виктор, не подымая глаз.

Продавец сощурился, поглядел на него. Немолодой мужчина в очках, белый, в клетчатой рубашке и шортах. Он с неприязнью пожал плечами:

– Это почему же?

Виктор заплатил, убрал бумажник в задний карман джинсов и, взяв крафтовый пакет, в каких школьникам кладут сэндвичи с собой – только у них там было два ловца, ледяная бутылка воды и книжка с потемневшими смуглыми лицами,– пояснил:

– Центр ловца закрывать нельзя, а там у вас камень. Смысл ловца в том, что кошмары, пройдя через его сердце, застревают в паутине, а хорошие сны...

– Молодой человек,– прервал продавец.– Не морочьте мне голову. Какие камни, какие сны? Вам что-то не нравится? Я верну деньги, пожалуйста.

Вик усмехнулся и покачал головой. Лесли виновато улыбнулась, глядя на возлюбленного.

– Нет, не нужно,– добродушно сказал он и тихо посмотрел на нее в ответ.– Они же красивые.

Люди ненавидели таких как он, но продавали ловцы снов, придуманные его народом. Люди ненавидели таких как он, но гордились вертолетами «Апач» и боевыми ракетами «Томагавк». Совершенно никто не хотел переименовать Манхэттен, хотя название восходило к языку племени поухатанов. Они искони жили на земле, которая после их смерти стоила миллиарды долларов. Все порядочные налогоплательщики Америки спокойно обретались на землях Массачусетса, Дакоты, Миннесоты, Мичигана, Орегона, Иллинойса, Кентукки, Огайо, Небраски, Теннесси, Алабамы, и их не коробило с гордостью говорить: «Я из Небраски!», хотя, согласно социальному голосованию, большинством граждан коренные американцы считались неблагополучным слоем населения, третьего сорта людьми, и вообще, они злили всех тем, что не хотели отказываться от того, кем были когда-то и остались до сих пор.

Но двадцать пять штатов из пятидесяти носят индейские названия. Их имена проистекают из языков сиу-лакота, кри, оджибве, алгонкинов, ирокезов, делаваров. Граждане Америки ищут свободы, успеха, лучшей жизни на землях, которые им не принадлежали и толком принадлежать никогда не будут, пока живы те, кто помнит. Настоящие ее хозяева с ненавистью и непониманием смотрят на гору Рашмор, священную гору священной земли Блэк-Хиллс, которая для них все равно что для истовых католиков кафедральный собор, и лица четырех президентов, высеченные в величественных скалах, где прежде курился дым в честь их предков, где они возносили молитвы своим богам, приводят их в бешенство. Это не просто насмешка, скорее плевок в лицо тех, кому правительство клялось не забирать Блэк-Хиллс после того, как поняли, что в кровавой войне за свою святыню индейцы будут сражаться до конца: но планы изменились, когда там нашли золото и признали, что земля слишком богата, чтобы отдавать ее краснокожим. Иногда благородные белые люди могут и нарушать собственные обещания, данные всего лишь дикарям. В конце концов, кто они такие? Умирающий народ, который только мешает процветать счастливому и обеспеченному рядовому американцу.

Глядя на все это, помня все это, Виктор Крейн думал, как иронично – продать индейцу ловец снов, сплетенный черт-те как. В его народе значение имела даже форма сети. У лакота и ирокезов она имела вид паутины, а у кри и тех, кто жил севернее,– рыбацкой сети. Круг плели из ивы, сеть – из грубых нитей или оленьих жил. Ловцы украшали ракушками, жемчугом, камушками, перьями. Их делали на счастье и для защиты самым близким, а не для того, чтобы придать комнате стильный вид. Вик помнил, как говорила Адсила, когда сгибала смуглыми морщинистыми руками, еще такими сильными, ивовую гибкую ветвь:

– Начало круга – рождение, конец – смерть. Мы проходим этот путь, сплетенный паутиной судьбы, которую предрешают нам боги. Круг замкнется, как замыкается цикл самой жизни. Тогда все плохое запутается в сети великого паука Иктоми^[1], чтобы уйти с рассветом, а хорошее проскользнет в самое сердце ловца... И останется здесь. Тоже в сердце. Но уже твоем.

Ловцы были хрупкими и ехали в ручной клади, в рюкзаке Лесли. Вик сидел в кресле самолета и сонно клевал носом, пока наконец не уснул. Он слышал, как шелестят страницы книги, как дышит его Лесли, как она иногда возится, чтобы поменять позу, и задевает его коленом или плечом,– и Вика охватывал приятный покой. Ее дыхание было лучше всего на свете. У скольких людей он отнимал возможность дышать? С ними он навсегда связал себя смертью, с ней – жизнью. Было невыносимо думать, что ее тело потеряет тепло и мягкость, грудь перестанет медленно, спокойно подыматься, щеки поблекнут, кожа побледнеет, члены охватит трупным оцепенением. Уже много месяцев ему снился один и тот же кошмар: она лежала на палой листве среди леса, и издали ему казалось – она просто спит, свернувшись между древесных корней. Он подходил ближе, и сердце заходилось от боли. Темнело в глазах, мир терял цвет, пульс стучал в висках и горле: Вик знал, она была мертва, мертва, и в этом виноват только он сам. Он с дрожью склонялся над ней, не в силах прикоснуться. В тот миг его душа отлетала от тела, точно он сам был мертвец, но уйти в те светлые дали, которые предназначались его Лесли, он не мог – слишком много крови было на руках. Смерть разделяла их навеки. Ее определяла к свету. Его – во тьму. Он смотрел в ее лицо и не мог насмотреться. Ему жгло веки и щеки, будто голову сунули в раскаленные угли и держали силой, как тогда, в ту страшную ночь среди трейлеров, когда кругом был огонь. Последним в тех кошмарах он видел, как размыкались ее мертвые губы, и изо рта выползал чудовищно большой, размером едва ли меньше его, Виктора, кулака, черный паук...

Тогда Вик вскрикивал, тяжело дыша, и вскакивал, и садился в постели. Сердце стучало у него во всем теле, руки охватывал тремор, он был весь в слезах. Он плакал, потому что никогда никем так не дорожил, как ею,– и когда ее отнимали, лучше было бы, чтобы отняли его собственную жизнь. Однако это было слишком просто, слишком эгоистично: умереть самому и не видеть, что может стать с Лесли. Гораздо сложнее жить ради того, кого так сильно любишь, чтобы беречь его, покуда дышишь, и однажды все-таки неизбежно потерять.

Он вздрагивал в том сне, сне в воздухе между Техасом и штатом Мэн, и Лесли иногда поглаживала его смуглое запястье, лежавшее на ручке кресла. Когда она касалась его так, чувствовала, как он успокаивался, будто одно ее присутствие могло отогнать любую его тревогу,– и удивлялась, как менялись его черты, становясь из жестких и напряженных мягкими, близкими, родными. Самолет легонько качнуло. Вик уронил голову себе на грудь. Медленно его руки сжались в кулаки. Под веками быстро зашевелились глазные яблоки.

Он что-то видел. Он что-то проживал. Он был совсем не с ней, не здесь.

* * *

Небо в Охваре всегда казалось пасмурным: оно существовало на границе света и тьмы вечными сумерками, но звезд здесь не было, и Вакхтерон^[2] тосковал по звездам.

Он любил смотреть на ночное небо и угадывать созвездия. Он не всегда понимал логику наименования, схожесть с тем, в честь чего их называют, но быстро выучил карту звездного неба и мог ориентироваться по ней. В его душе была надежда, что люди, которые сделали больно ему и кому он сам принес много боли, очистились той кровью, которую он пролил, и вознеслись туда, даже если этого не заслуживали. Иногда он пытался вспомнить их имена, их лица, но не мог. Иногда что-то мелькало в его разуме, когда он отходил от заполошного бешенства охоты: картины прошлого, далекие и близкие, виделись как сквозь мутное стекло. Он помнил плач и собственную бессильную ярость. Он помнил взрывы и крики. Кто-то звал кого-то сержантом: он был на войне? Если да, то в какое время и где он служил? За кого он бился и с кем? Где-то в его памяти воздвиглись остовы сгоревших домов. Нет, не только домов обычных... но и трейлеров. Пахло дымом и гарью, и от запахов этих ему становилось плохо. Маленькие ладошки колотились в темное окно. Помнил крики – звали на помощь, а он не пришел. Помнил, как тащил из тела чужие кишки, будто кровавую гирлянду. Помнил, с каким остервенением потрошил то ли человека, то ли оленью тушу, и руки были скользкими от крови. Помнил мольбы о прощении и пощаде. Помнил, что жалость из него вырвали, и он остался с дырой в груди, сам выпотрошенный, и никого прощать не хотел. «Ты настоящий герой, сынок, немногие поступили бы так. Я напишу об этом в рапорте». Слова скользили словно эхо. Помнил тьму и танец, и белые лица кругом. Ее руки обвивали его шею. Ей приходилось прижиматься к нему очень близко, она была маленькой рядом с ним – он наклонялся. Она дрожала и трепетала в его ладонях: он был полон гнева и нежности тогда. «Кем бы ни был этот ублюдок, мы его найдем: никто о нем знать не должен, иначе проблемы у нас будут огромные, гораздо большие, чем если он пришьет кого-то еще». Алые полосы, белая маска. Потрескавшаяся поверхность. Ложное лицо^[3]...

Вакхтерон вздрогнул, когда услышал женский крик со стороны леса. Крик его встревожил и напомнил о статуэтке девушки, которую он вырезал – раз от раза вспоминая ее облик все лучше и детальнее. Он не хотел признаваться в этом, но думал о ней. Кто она такая и откуда он ее помнит?

Как если существовала бы цепь, протянувшаяся от его сердца к ее, кем бы та девушка ни была,– так цепь эта давила и сжимала с каждым днем все сильнее. Сначала тонкая, будто нить, она становилась вся тяжелее и весомее, и Вакхтерон порой растирал себе грудь и тяжело дышал, замирая на некоторое время, как человек, у которого что-то нестерпимо болит. Сегодня боль стала сильнее и серьезнее. Он отложил нож, посмотрел на небо, увидел птицу: ту самую, странного ворона. Задумавшись, Вакхтерон склонил голову набок, сам похожий на ворона. Ни одной эмоции не было на его старой маске, так плотно припавшей к лицу, точно она сама лицо это заменяла. Ворон кружил над лесом, там, куда Вакхтерону и другим охотникам из прерий путь был заказан. Зачем им в лес? Там убивают другие. Лучше оставить их в покое. Лучше заняться своим делом.

Дым ничего не сказал ему, хотя заметил, что он встревожен. Вакхтерон по-индейски сел, положил руки на колени и стал смотреть на кромку леса, туда, где что-то манило и звало его.

Наконец он не выдержал и порывисто поднялся. Мистер Буги вскинул темные брови.

– Куда ты?

– Хочу взглянуть, что там происходит, близ Кикапо,– сказал Вакхтерон и проверил томагавк в ножнах на бедре.

– Тебе сейчас было мало крови?

Их Жатва кончилась, а та, что велась в лесу, их не касалась. Дым с интересом вслушивался, но не встревал пока. Вакхтерон пожал плечами.

– Ну, допустим.

Буги дернул щекой и прошелся подальше от края обрыва – по древним, выбеленным ветром и временем костям исполина, на чьем теле они втроем обретались. Буги с Вакхтероном стали друзьями; оба знали это, не говоря громких слов, и знали, что могли друг другу доверять. Теперь же Буги казался раздосадованным.

– Я говорю правду,– тихо заметил Вакхтерон.

– Не в этом дело, брось,– поморщился Мистер Буги.– Я тебе верю, но ты сам не свой в последнее время. Ты все больше молчишь, и мысли в голове у тебя ворочаются неважные. Я вижу это и чувствую. Я не хочу, чтобы ты встрял в неприятности.

– Вроде каких?

– Вроде тех, которые тебя ждут, если ты разочаруешь Богиню.

Вакхтерон отвернулся, щелкнул языком. От своего он отступать не желал. Буги не выдержал, раскинул руки:

– И все же, зачем ты туда идешь?

– Я бы не стал выпытывать истинные намерения у того, кто о них говорить не хочет,– вдруг подметил всегда молчаливый Дым и затянулся сигаретой.

Вакхтерон усмехнулся. Помолчал. Затем поманил Мистера Буги к себе. Тот подошел ближе и навис над другом, уперев руки в бока.

– Хочу повидать кое-кого.

Он сказал это тихо, так, словно хотел сохранить в тайне лишь между ними тремя.

– Кого?– нахмурился Мистер Буги.

Дым молчал, курил себе и все щурился, думал о чем-то своем. Вакхтерон не ответил. Только медленно вынул из кармана за поножами вырезанную из дерева статуэтку и поднес ее к глазам, словно оценщик – дорогой камень. Наконец-то она получилась такой, как он хотел. Изгиб плавного женского тела, длинная шея и голова, откинутая назад. Длинная коса скользила за ее спиной, пару прядей Вакхтерон наметил на лице неглубокими бороздами, оставленными ножом. И, любуясь чертами, так запавшими ему в память, он сказал:

– Ту, с кем я прежде, подозреваю, был лично очень хорошо знаком.

* * *

Шло время, сменялись Жатвы, но не дни; здесь, в Овхаре^[4], непрерывным потоком крови и гнева длились вечные сумерки, и в страшном этом мире мы были что заживо схороненными в братской могиле – без спасения, надежды или света, мы скорбели по себе, дожидаясь, когда первая горсть земли упадет сверху и все будет кончено.

После Палача я долго не могла прийти в себя: меня сковало слишком сильным страхом, идти в лес опять и опять, чтобы пройти через те же муки, было невыносимо – но куда деваться? Либо меня безвозвратно растерзают тах-тах-кле-ах^[5], либо я попытаю счастья в борьбе за свободу.

Свобода... Все мы стремились к ней, толком не представляя, что будет, когда получим ее и получим ли вообще. Ни я, ни Майкл, ни Конни не знали, как отсюда выбраться, как не знали и те люди, которых мы изредка видели вдали в лесу – явно одного с нами горестного положения, однако раз за разом все мы упрямо пытались выбраться из ловушки, в которую угодили. Тяжело, к слову, бороться за то, чего даже не помнишь: теряется определенная мотивация, и все усилия сводятся к простому желанию не погибнуть самым мучительным образом, только и всего.

Иногда, разведя огонь среди деревьев и камней, мы с ребятами мечтали, что в очередной раз умрем – и чудом очнемся у себя дома. Где, не знали, но там было бы хорошо и безопасно, и день был бы днем, а ночь была бы ночью, и над головой были бы солнце и звезды. Иногда мечтали, что исчезнем навсегда и перестанем испытывать боль, страх, повторяющиеся муки, которые нам дарили безысходность и отчаяние. Не знаю, какое из этих желаний было сильнее, но нам отказывали даже в добровольной гибели, и это было страшнее всего.

Между Жатвами я коротала минуты, задумчиво перебирая в пальцах тонкую алую ленту, ленту с потрепанными краями и поблекшую, вида самого обычного, но для меня – дороже золота и драгоценностей, потому что она была частицей мира, из которого я пришла, а значит, самой настоящей. Иногда, поднося ее к ноздрям, я улавливала фантомные запахи, с которыми приходили отголоски быстрых воспоминаний.

Я слышала топот копыт и мужской смех, чувствовала на коже яркий солнечный жар, а в волосах – прохладный ветер. Я обнимала кого-то за плечи и зарывалась в волосы цвета темного каштана, расколотого и почернелого от времени. Все это казалось далеким прекрасным сном, в котором мне хотелось остаться навечно.

Ничто хорошее вечно не длится, тем оно и бесценно.

Мы считали Жатвы уже по привычке, полосуя отвесную скалу тонкими зарубками, и каждый из нас оставлял свои отметины. Они были единственными свидетелями, словно говорящими: они были здесь, они были настоящими, они были живыми.

Я с трудом нацарапала куском острого камня одиннадцатую линию и, бросив его на землю, отряхнула руки. В эту Жатву мы двигались в обход другой группы, жившей у западной точки скал. С этими людьми мы были незнакомы. Сблизиться нам не давали. Лес, будто живой, путал тропы и постоянно менялся, подчиняясь только воле Охотников. Для нас было бесполезным запоминать направления: лес в одну Жатву не походил на лес в другую; мы пытались составить карту местности, но все было тщетно. К тому же Конни и Майкл рассказывали, как иногда жертвы подставляли друг друга, чтобы выжить и отвлечь внимание убийц от себя, и мы считали, что сближаться с другими опасно. Меня учили не доверять никому. Словам друзей я покорно внимала, но вспоминала ту девушку с темной косой, увитой серебряными нитями ранней седины: девушку, которая вступилась за меня перед Палачом, а после, подчинившись ему, не по своей воле ушла. Я не питала к ней плохих чувств. Она хотя бы пыталась спасти меня, и мы обе понимали, что сделать она ничего не могла. Но одно мучило меня: почему он не убил ее? Каким секретом она обладала, если один из страшнейших убийц Овхары не тронул ее, а просто прогнал? Я пробовала осторожно разузнать о ней у Конни, но она не знала, о ком шла речь. «Ни один убийца никогда не отпускает своей жертвы»,– твердила она недоверчиво. Но не привиделась же мне та незнакомка? Увы, больше мы не встречались, и со временем о ней пришлось забыть.

В то время мы шли близ ручья Кикапо – места, где орудовал жестокий и быстрый Барон Суббота. Бороться с ним было бесполезно. У нас не было ни оружия, ни цели победить, так что расправиться с ним мы не смогли бы. Потому мы решили обойти его стороной и сбежать. Кикапо отделял прерию от леса, и сердце мое билось в горле, ведь в эту Жатву мы прошли так далеко, почти до границы двух территорий! О том, что в прерии охотились убийцы еще более опасные, я старалась не думать.

– Держись близ меня,– шепнула Конни, двигаясь между омертвелых черных деревьев.

Лес становился все прозрачнее, и я заметила где-то там, сбоку от нас, как в глубине чащи скользили другие выживальщики со склонов горы. Я не пыталась помочь им или подсказать выход к ручью: никто из них тоже не помог бы мне. Я видела их неясные тени в мглистом тумане, только и всего. Потом вдали послышался сдавленный крик, и одного из них не стало.

– Он может появиться из ниоткуда,– сказала Конни и махнула мне рукой, исчезая в белесой пелене.– Идем.

Сначала нас было трое, но Майкл пропал из виду, то ли не пожелав идти с нами, то ли вынужденный отстать. Все в лучших традициях – разделись с друзьями по несчастью и будь убитым в два раза быстрее!

Конни бесшумно кралась между черных деревьев в отдалении, я неотступно следовала за ней. Туман стлался по мшистой земле широкими полосами, похожими на морские волны, и нас захлестнуло ими, когда я перешагнула через узкий ручей... Граница была пройдена, меня охватило волнение. Это был первый раз, когда я выбралась из леса, и теперь не знала, чего ждать. Стоило сделать шаг через незримую черту, как я оказалась совершенно одна посреди пустоты и белесой неизвестности, а затем почувствовала под ногами вовсе не мягкую почву, а асфальт. Хотелось позвать Конни, но это было равносильно самоубийству – и, собравшись с духом, я стала ждать, что будет дальше.

Туман рассеялся и отступил, как если бы исполин развел его гигантскими ладонями в стороны, точно театральные кулисы, чтобы показать любопытному зрителю место действия. Передо мной предстали дома в колониальном стиле, украшенные тыквами, черными флажками и горящими свечами: дома с лужайками, деревьями по бокам тротуара и машинами, поставленными у обочины. То была обычная улица, по краям окруженная клубящейся седой дымкой.

Хэллоуин? Здесь отмечали Хэллоуин! Я нерешительно остановилась, разглядывая пустую улицу пустого же городка. Ветер мел по дороге тусклые оранжевые листья, трепал зарыжевшие древесные кроны и плакат, повисший на толстых цепях и забрызганный застарелой, высохшей кровью – уже не алой, а бурой:

«Мистер Буги не любит Хэллоуин».

Брызги были такими, точно кому-то здесь полоснули по горлу и кровь фонтаном хлынула из раны.

При упоминании одного из страшнейших убийц Овхары я поежилась и развернулась, чтобы убраться отсюда поскорее, однако туман смыкался за мной такой плотной стеной, что, шагнув в него, я не увидела ничего дальше вытянутой руки. Мне пришлось вернуться, чтобы не бродить в нем вечность. Я отошла к обочине, держась дальше от центра дороги, а затем завернула за дом с верандой, выкрашенной в белый. У газона лежала груда увесистых камней, и, наклонившись, я подобрала один, с острой гранью: он удобно ложился в руку, и в случае чего я могла ударить им любого, кто нападет на меня. Мне стало чуточку спокойнее.

На пустых дорожках за углом никого не было, лишь вязкий туман, спускавшийся вместо неба над головами, да кривые кроны черных деревьев, украшенные редкой листвой, которая плясала под слабым осенним ветром. На одном из них, на узловатой ветви, сидел крупный черный ворон. Он пристально наблюдал за мной, сложив крылья, и я проводила его ответным взглядом, пройдя мимо.

Вдруг на стене дома, над жаровней для барбекю, где были брошены щипцы для мяса и на железной рукояти висел покрытый багровыми пятнами фартук, проступила кровавая надпись:

«Что бы ты ни сотворил, хорошее или дурное, знай, твой конец предопределен: гореть тебе в геенне огненной, гореть!»

Я поежилась и поспешила убраться оттуда. Оставаться одной в этом городке, на его пустой улице, мне не хотелось: я надеялась, что рано или поздно найду его границу и переступлю ее, чтобы попасть в прерию и встретиться, если повезет, с Конни и Майклом. Что же такое этот странный город? Неужели призрак чьего-то далекого воспоминания? Если так, значит, поблизости есть и убийца.

Напрягая слух, я осторожно попятилась, держась за стену рукой, и развернулась, чтобы пойти дальше... когда передо мной из тумана выступил человек в маске, украшенной кровавым раскрасом.

– Дьявол!– выпалила я и бросилась бежать, но он оказался быстрее.

Он нагнал меня в одно мгновение и, схватив за предплечье, рванул к себе.

– Увы для тебя, но кое-кто похуже.

Тогда я стиснула подобранный камень и, замахнувшись, ударила убийцу в висок. Короткого мига, когда пальцы его разжались, хватило: я стремительно бросилась прочь, однако он схватил меня за косу, намотал ее на кулак и притянул к себе, невзирая на мои болезненные стоны. Я пыталась ударить его снова, но он выкрутил мне руки, забрал камень и швырнул его в сторону.

– Нет, нет! Отпусти меня!

Он невозмутимо стиснул мое горло рукой, покрытой перчаткой, поднял меня на весу и впечатал в стену дома спиной. От страха – странно, но больно не было – мне удалось издать короткий протестующий хрип, и больше ничего. Я быстро улавливала страшные черты перед собой, и паника овладевала мной все быстрее. Человек в маске с кровавыми потеками и черными губами, с длинной темной косой, выправленной из-под рваной накидки с капюшоном, с томагавком на бедре... нет, нет, он не из лесных убийц. Меня обожгло страшной догадкой. Он же из прерии, я слышала, как Майкл и Конни говорили о нем. Говорили, как он быстр, неумолим и жесток и как расправляется с жертвами, выпуская им внутренности охотничьим ножом или томагавком. Точно наяву, я услышала фантомный хруст костей и представила, как лезвие топора вонзается в мою плоть. Меня охватила дрожь.

Это сам Вакхтерон!

Сжавшись, я смолкла и замерла в его руках, затравленно глядя в глубокие глазницы старой маски, сросшейся с ним так, что между кожей и ней не было ни единого зазора. Маску будто вплавили в его лицо. Трепеща, я ждала, что будет дальше, и ждала мук и страданий, но он, поглядев на меня так и этак со всех сторон, точно изучая, вдруг заговорил.

Голос у него был тихий и низкий. Вакхтерон подступился ближе и прижал меня к груди, и я почувствовала, как каждое слово вибрировало в ней:

– Тихо, милая, больше не кричи. Я буду ласков и вежлив, если хорошенько об этом попросишь и перестанешь драться. Может быть, тогда я тебя не трону.

– Пошел ты!– сипнула я, отчаянно впившись ногтями в его смуглую руку и пытаясь отвести ее от своего горла. Но хватка у Вакхтерона была железной, а на боль он не обращал никакого внимания.

– Зачем же грубить?– удивился он.– Я прошу всего лишь о малости: о разговоре.

– С рукой на горле не просят!

– Тогда я требую,– ухмыльнулся Вакхтерон.– Успокойся: в эту Жатву свою жажду крови я утолил, потому сейчас отпущу тебя. Повторюсь, не вздумай бежать и не пытайся мне навредить, это тщетно и мы лишь зря потеряем время. Впрочем, солгу, если скажу, что ты меня не восхитила. Редкие жертвы сражаются с охотниками. Однако тебе меня все равно не убить, а если побежишь, я легко тебя догоню, и тогда будет только хуже.

– Куда еще хуже...

– Я сломаю тебе ноги, чтобы не вздумала больше улизнуть.

Я оцепенела. Заметив ужас у меня на лице, он мягко рассмеялся:

– Вот это другое дело. Ты же умная девочка и не станешь выкидывать таких глупостей? Ведь я даже не достал нож.

Элегантным жестом он повел другой рукой в перчатке, точно демонстрируя, что оружия при нем нет.

В следующий миг он уже поставил меня на землю и разжал руку, пристально наблюдая за тем, как я потираю шею и кашляю. С ненавистью взглянув на него, я произнесла:

– Однажды я выберусь отсюда, из этой проклятой дыры, но перед этим вдоволь полюбуюсь на то, как ты и другие такие же ублюдки будете корчиться от мучительной смерти.

– Очень напуган,– издевательски фыркнул Вакхтерон и сложил на широкой груди руки, опираясь плечом о стену дома.– А теперь давай начистоту, малышка.

– Я тебе не малышка!

– Не суть. Ты малышка для меня во всех отношениях...– Он поглядел на меня сверху вниз, усмехнувшись, и продолжил: – Ты же знаешь, кто я такой.

– К несчастью, знаю.

Он кивнул.

– И я знаю, что у тебя большие проблемы с памятью.

– Увы, не настолько серьезные, чтобы забыть тебя.

– Я незабываем,– шутливо развел он руками, вновь принимая прежнюю вальяжную позу.– Однако, видишь ли, меня постигла та же беда. Я ни черта не помню из прошлой жизни и не помню, кто я такой, однако хотел бы исправить это. Проблема только в одном. Мне нужно убивать, а тебе – умирать, чтобы вспоминать больше.– Вакхтерон наклонил голову набок, точно хищная птица, заприметившая добычу.– Так если мы хотим одного и того же, давай поможем друг другу?

– Вот еще!– возмутилась я, расширив глаза.– Нашел себе родственную душу по клубу самоубийц! Я не намерена тебе помогать!

– Даже если тебе удастся хотя бы что-то узнать о своем прошлом? Не поверю.– Он выпрямился.– Я видел ворона, там, в небе, уже много раз. Он не похож на других воронов Овхары.

– Поздравляю тебя с этим,– буркнула я.– Иди и побеседуй с ним. При чем тут я?

– При этом,– невозмутимо сказал Вакхтерон и из-за пазухи своей накидки достал что-то.

Он протянул мне предмет, завернутый в тряпицу, и я, метнув в бесстрастную кровавую маску осторожный взгляд, замешкалась.

– Что это?

– Сувенир. На память обо мне. Может, он что-то подскажет.

Оно было размером с мою ладонь, жестким и тонким. Я убрала кусочек накидки, которым Вакхтерон жертвовал, чтобы это сберечь. Не ожидала от убийц Овхары такой сентиментальности. Но потом язык отнялся, а перед глазами потемнело. То была искусно вырезанная из дерева фигурка меня самой.

Слишком узнаваемые черты, образ, фигура, волосы... Даже лицо. Вакхтерон стремился придать ей схожесть, и я не могла поверить, что это сделал он. Я отшатнулась:

– Что за черт?

Он мрачно отвел взор.

– Сам я не помнил, кем ты была, но руки мои помнили. Я не видел тебя до этих пор на этих же землях, но знал, что ты здесь. К тебе меня привел ворон. И я не думаю, что это случайность.

– Птица захотела, чтобы мы встретились и помогли друг другу вспомнить все?– Я с иронией улыбнулась.– Звучит слишком странно. Может, лучше просто прикончишь меня, мы разойдемся по исходным точкам и сделаем вид, что этой неловкой беседы не было? Ты явно не в себе.

– Чего тебе стоит немного помочь?– покачал он головой.– Я прошу о столь малом. Если я помнил тебя до того, как увидел, быть может, вовсе не обязательно убивать для этого? Кто знает, вдруг мы вспомним все вместе, потому что, я чувствую, чем-то мы связаны. А взамен я отведу тебя к ручью Кикапо: ведь ты же этого хочешь? Хочешь покинуть это место и пройти дальше? Чтобы никто не причинил тебе боли. Никто не заставил страдать.

Он смолк и сощурился и бросил на меня пронзительный взгляд. В прорезях маски я видела его темные холодные глаза. Они видели меня насквозь, по-настоящему видели, будто каждая смерть и рана, которые претерпевало это тело в Овхаре, были оставлены на коже шрамами. И хотя Паучиха делала так, что любые наши раны зарастали без следа, но кажется, Вакхтерон видел мир иначе, своим особым, странным, пугающим взором.

– Я мог бы провести тебя и до дальнего предела, до конца прерий,– тихо продолжил он.– Туда, где начинаются Топи, мимо двух остальных убийц.

Я ушам своим не могла поверить: он это всерьез?! Я хмыкнула, конечно, ни секунды не доверившись ему, но разве теперь у меня был какой-то иной выход?

– Взамен ты просишь только...

– Разрешить мне пройти этот путь с тобой.

– И все?

– И все,– сказал он тише.

– Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

– Ниоткуда.

Вакхтерон протянул мне руку, словно намереваясь договориться,– и было это так просто и так по-человечески, что я оторопела. Не желая лишний раз притрагиваться к нему, я с опасением посмотрела на ладонь, однако он не двигался – и, видимо, не собирался даже шагу сделать прежде, чем я не пожму ему руку.

И тогда я пожала.

– Лесли,– медленно представилась я. Он стиснул мои пальцы.– Большего сказать не могу: не помню.

– Лесли...– повторил он, смакуя, и снова задумчиво склонил голову вбок.– Это уже что-то. Да... Да. Ты – Лесли. И как только я мог это позабыть?

* * *

– Так что же ты, просто вырезал мой облик по наитию?

Он пожал плечами, идя со мной бок о бок. Одна туманная улица сменялась другой, и декорации Хэллоуина становились все страшнее и мрачнее, а дома выглядели более и более запущенными, брошенными, неприветливыми, будто были живыми чудовищами, выжидающими, когда сумеют заманить нас поближе, чтобы поглотить. Поверить в то, что я неспешно брела по заброшенному туманному городу этого затерянного мира вместе с одним из страшнейших его убийц, было трудно, но мне пришлось взять себя в руки и принять как данность: это все взаправду, и сейчас от моих действий многое зависит.

Например, выживу я в эту Жатву или нет.

– Не знаю, насколько откровенным могу с тобой быть,– уклончиво сказал Вакхтерон.

– Боишься довериться, но меня принуждаешь к честному разговору!– возмутилась я.– Разве это правильно?

– Так откажись,– невозмутимо сказал он.– Правда, такого отказа ты физически не переживешь.

– Как-то это двулично, не находишь? Да какая мне тогда разница, когда и как...

Но договорить не успела, потому что Вакхтерон вдруг метнулся ко мне. Быстро зажав мой рот ладонью, он вскинул голову, чутко вслушиваясь в тишину безмолвного города. Ни звука не издав, он оттащил меня в сторону. Мы притаились за углом старого дома, в тенях террасы с низкой крышей, поросшей диким плющом.

Первая моя реакция была справедливой. Я от души укусила Вакхтерона за ладонь, но он лишь вздрогнул, и выше поднялась грудь, к которой он так крепко меня прижимал. Внезапно я услышала почти незаметный шорох над нашими головами. А затем на дорожку упало множество длинных теней, и фонари, едва горевшие по обе стороны улицы, потускнели, и свет в них задрожал.

Вакхтерон медленно пятился все ближе к стене мертвого дома, неотрывно наблюдая за небом, в котором послышался шелест могучих крыльев. А затем осмотрелся и быстро забился вместе со мной под крышу террасы. Тогда он осторожно убрал руку с моих губ, хотя тут же прижал к ним указательный палец. Это было немое предупреждение: молчи.

Я понятливо кивнула, не собираясь шуметь. Встретиться с тем, кто сейчас охотился в небе, мне хотелось меньше всего, ведь если выбирать из двух зол, то Вакхтерон – объективно меньшее. Огромная тень скользила по земле, тень темнее сгустившихся багровых сумерек, и Вакхтерон едва слышно шепнул мне на ухо, склонив к нему маску:

– Иди за мной.

Он скользнул вбок, глубже в тени, и потянул меня следом, неотрывно глядя на нечто, что скользило в небе над городом. Тогда я поняла: вот он, мой шанс сбежать! Я выжидала. Выжидал и он. Едва тень, скользящая в пелене тумана, исчезла, я попробовала сбежать, но как бы не так. Вакхтерон крепко стиснул мое запястье.

– Мы ведь пожали руки!

– И ты думал, это что-то значит?!– Я огрызнулась.– Да ты такой же кровожадный беспринципный ублюдок, как все остальные, и считаешь, я не воспользуюсь моментом, чтобы спастись?! По непонятной мне причине вы убиваете нас, хотя могли бы помочь.

– Помочь?!– улыбнулся он.

– Да, помочь! В конце концов, все мы в этом чертовом мире пленники, притом – в одинаково паршивых условиях, только вы вооружены, вы быстрее и сильнее нас – так уж здесь это устроили, и если бы я была на твоем месте, то...

– Но ты не на моем,– зловеще напомнил Вакхтерон, и я смолкла.– Еще одна попытка от меня улизнуть, и я подрежу тебе связки на ногах, так, что ни шагу не сделаешь весь остаток Жатвы, и оставлю лесным убийцам на поживу. Тебя найдут и будут мучить, пока не начнешь умолять их о смерти. Это я веду себя как джентльмен, а они не станут.

Так легко, как если бы я ничего не весила, он притянул меня ближе, и я ощутила жар, исходящий от его тела:

– Только попробуй выкинуть еще какой-нибудь финт. Если потребуется, исполню обещанное и на руках тебя понесу: сил-то мне хватит. Хотя и не хочу...

Он поджал губы, смолк, и я непонимающе сузила глаза. Я смотрела в его маску, как если бы это было настоящее лицо. Схватив губами воздуха, не нашлась что ответить. Не хочет чего именно? Ранить меня? Сердце стучало как бешеное, кровь пульсировала в висках. Еще немного – и я просто разорвалась бы от всепоглощающего страха пополам с чем-то другим, чем-то для меня новым, чего я еще не испытывала в этом мире. Если ему меня жаль, может, стоит надавить и воззвать к этому чувству?

– Ты должен меня понять...– тихо взмолилась я, но какие эмоции ожидала увидеть на маске?

Ни единой больше, кроме безразличия. Нет, он все же сущий дьявол. На его белом подобии лица, раскрашенного кровью, не было ничего, кроме зияющих пустот глазниц и плотно сомкнутых черных губ, а еще – кровавых слез, и я знала, что кровь эта принадлежала таким же несчастным жертвам. И, полная гнева, тогда шепнула:

– Хорошо, хорошо... ладно. Будь по-твоему.

Он расправил плечи и свысока взглянул на меня. На фоне хмурого неба и слабого света от тусклых гирлянд, оплетших ветви корявого черного тополя с опавшими листьями, он показался мне призраком этих мест, грозным и зловещим, неизвестно отчего избравшим меня своей временной спутницей.

– Разумно. Что ж. Тогда пойдем.

Обождав еще немного, вместе мы скрылись в зарослях дикого шиповника, примкнувшего к обрушенной старой изгороди, и все кругом снова поглотил туман.

Я старалась поспеть за Вакхтероном, потихоньку выравнивая дыхание и пытаясь понять, во что ввязалась; пульсирующий ужас медленно отступал, и на место ему пришла мысль: неужели я все же поддалась этому душегубу?! Однако мне почудилось, что мы бежали – теперь уже вдвоем – от кого-то. Но от кого, если та страшная небесная тень осталась далеко позади? Вакхтерон не сбавлял шага. Более того, поняв, что его жертва способна шевелиться быстрее, он перешел с широкого шага, за которым я едва поспевала, на рысь. Я знала, что охотники были быстрее и выносливее нас, и это казалось страшно несправедливым. Этакому здоровяку, как он, ничего не стоит промчаться через половину леса или равнины и даже не запыхаться, но у меня-то силы ограничены человеческими возможностями!

Наконец, когда ноги уже ломило от усталости, он остановился возле двухэтажного дома, выстроенного в колониальном американском стиле. Высокая башенка выступала флигелем, вход и терраса были украшены ловцами снов. Подъездные дорожки – заставлены фонарями-тыквами: их пряный сладковатый аромат, смешавшись с тяжелым могильным запахом земли и гниения, повис в холодном воздухе. Сырость взрезала легкие, уставшие от быстрого бега, не хуже ножа. Я внимательно смотрела на переливающиеся огоньки фонариков в деревьях и кустарниках: в окнах горело несколько свечей.

Вакхтерон подметил:

– Скоро город должен где-нибудь кончиться, ведь все это – чья-то иллюзия и воспоминание, так что мы выйдем в прерии, как я и обещал.

Кивнув, я послушно побрела, стараясь подстроиться под его широкий шаг, и спросила:

– Почему сейчас тень нас не преследует?

– А с чего ты решила, что она тобой вообще интересуется?– задал он вопрос вместо того, чтобы ответить на мой, и хмыкнул под маской.– Поторопись, нам желательно не мозолить кое-кому глаза.

– Да?– Я заозиралась, но двор был пуст. Только густой седой туман стелился за оградой, смыкаясь вокруг нас кольцом.– И кому же?

– Им,– сказал Крик, остановившись, и указал на двух черных гладкоперых воронов.

Они сомкнули бритвенной остроты когти на провисших электрических проводах и смотрели на нас агатовыми бусинками множества умных алых глаз, рассыпавшихся по головам и телам, но даже не думали покидать своих мест. Гладкие крепкие клювы их были плотно сомкнуты, крылья прижаты к бокам. Птицы казались почти неживыми: настолько были неподвижны. Отчего же тогда они внушали мне такой странный, иррациональный страх?

Я подошла ближе к Вакхтерону, сжав плечи, и вдруг ощутила себя куда увереннее рядом с ним. Нахмурившись и не отрывая глаз от воронов, почувствовала пробежавший по спине холодок, когда они как по команде повернули ко мне маленькие черные головы.

Они за нами следили.

– Что они могут нам сделать?– едва слышно спросила я севшим голосом.

– Лучше не проверять этого на себе,– сказал Вакхтерон и потрепал меня по плечу.– Да что ты, не бойся. Я тебя в обиду не дам.

– Ага, конечно.

– Лучше обижу сам,– пошутил он, и я хмыкнула.– Ты готова к самому незабываемому свиданию в твоей жизни?

– Очень иронично, если учесть, что предыдущие не помню,– усмехнулась я.

Вакхтерон хохотнул и покачал головой. Он повел меня по каменным плитам, поросшим травой, к террасе, нырнул под сень дубов и увлек вверх по скрипящим старым ступеням.

Фонари, слабо рассеивавшие туман и сырые сумерки, словно живые, качнули тенями, когда мы поднялись под крышу террасы и замерли близ опорных деревянных столбов. Осенний город, засыпанный листвой, с низким, словно пульсирующим багровым небом, нависшим темным закатом над крышами типичных американских домов, казался хитроумной ловушкой – или декорациями к чьей-то жуткой постановке. Отсюда все показалось мне таким настоящим и знакомым... и в то же время подсознание отчаянно шептало, что каждая деталь соткана из тумана согласно воле и желанию Иктоми и все вокруг было обманом. Точно она воспроизвела город по чужим воспоминаниям, сняв общий слепок с его профиля и забыв о том, что он обладает душой, и кроме жути, даже самый страшный внешне, может навевать и другие чувства.

– Знаешь, сдается, я помню это место,– небрежно сказал Вакхтерон, и в его голосе мне почудилась улыбка.

Он подошел ко мне ближе: огромный и жаждущий крови, никем не прирученный зверь. Я подняла глаза, глядя в его маску и пытаясь прочесть, чего он хочет, о чем думает.

– Ты так озираешься, словно тоже помнишь,– продолжил он.

– Немного,– созналась я.– Но прежде мне не доводилось здесь бывать, ни в одной из Жатв. Я никогда еще не заходила так далеко.

– Никогда, говоришь?

Я покачала головой. Вакхтерон задумчиво обошел меня кругом, и круг этот он быстро сузил, встав за моей спиной так близко, что я слышала его дыхание. Он отвел волосы с моего плеча, склонился ниже, и я ощутила прикосновение холодных губ его маски к коже. Боже, он безумен! Лишь слегка отодвинувшись от него, я поняла, что совершила ошибку. Он с мягкой, но ощутимой силой завел мою руку за спину и притянул к себе, а другую ладонь, в перчатке, положил мне на горло, но не сжал пальцы. Он слышал мой пульс под рукой, а я слышала его дыхание.

– И я никогда до сегодняшнего дня не чувствовал себя таким живым, как сейчас...– медленно сказал он.– Я будто спал и все ощущал вполсилы. Теперь же...

Пальцы, до того ласкавшие шею, вдруг стиснули ее, но больно не было – и страха не было тоже. Почему?

– ...теперь – почти очнулся. Разве это возможно? Когда одно твое присутствие пробуждает так много новых чувств и подсказывает, кем я был... и кем мог бы быть?

Мое сердце как загнанное билось в груди, и я знала, он чувствовал это всем своим телом, которым вжался в мое.

– А теперь вот он, мой вопрос. Лесли, скажи: помнишь ли ты меня?

– Да забудешь тебя, как же,– пробормотала я с содроганием.– Даже при всем моем огромном желании.

– Нет-нет-нет. Я говорю о том, помнишь ли ты меня... до того, как мы оказались здесь?

В том, в другом, настоящем мире? Я сузила глаза, скользя взглядом в пустоте и пытаясь действительно вспомнить его, и не разум, но нечто более глубокое откликалось во мне. Я словно знала его прежде на уровне чувственных ощущений. Он задумчиво погладил мою шею, и я ощутила, как по телу его пробежала дрожь.

– Я не могу понять...

– Но я, кажется, кое-что могу. Ведь должна же ты помнить свою фамилию,– настаивал он.– Быть может, имена кого-то из твоей семьи. Если у тебя, конечно, есть семья.

– Нет, ничего, сплошная пустота, разве что...– что-то свербело на подкорке мозга, мучило, терзало меня.– Лесли... Лесли...– пробормотала я, но вспомнить не смогла и взмолилась: – Пожалуйста, отпусти! Мне больно.

– Лесли... да... но дальше?– шепнул он мне на ухо, прижавшись щекой к изгибу моей шеи, но я не смогла ответить на этот вопрос до тех пор, пока он не произнес следующее слово.– Крейн?

Крейн.

Лесли Крейн.

Я вспомнила серые глаза, каштановые волосы, смуглые руки, но облик оставался неясным, он рассыпался в ничто, стоило мне сосредоточиться на нем. Улыбка – узкая, как стилет. Свои пальцы: я погрузила их в волосы. В его волосы. Тяжесть его головы на моих коленях. Кто это был, там, в мимолетном воспоминании?

Фамилия Крейн мне знакома настолько, словно я не раз произносила ее. Лесли Крейн... Неприятна ли она? Скорее нет – даже дорога, а почему? Потому что так меня и зовут?

Вакхтерон разжал руки и развернул лицом к себе, наблюдая за тем, как меняется выражение моего лица. Я прошептала, закрыв глаза, точно пробовала это имя на вкус снова и снова. Лесли Крейн. Звучит непривычно, но так, словно бы оно правда принадлежит мне.

– Возможно, и Крейн.– Пришлось осторожничать.

Но для чего ему это знать?

А точнее, почему это так важно для него? Вакхтерон хранил тишину: судя по всему, это он здесь задавал вопросы, моя же задача – отвечать на них, не зная, к чему это приведет.

– Знаешь, Лесли,– задумчиво обронил Вакхтерон.– А ведь у нас с тобой не так много времени вместе. Однако нужно еще столько всего узнать. Вопросов у меня стало теперь больше, чем ответов, как ни странно.

Он протянул руку и положил мне на затылок, пальцы его запутались в темной копне, убранной в рыхлую, растрепанную уже косу. Между нами повисло молчание, показавшееся невероятно долгим. Мы смотрели друг на друга: я – снизу вверх, понимая, что нахожусь в полной его власти. А он наблюдал за мной с изучающим интересом в пугающе светлых, точно неживых, серых глазах, которые я теперь яснее видела в прорези маски. Туман скользил между нами и вокруг нас, и вместе с ним скользило пространство, точно готовясь молниеносно исчезнуть, чтобы обернуться чем-то новым.

– Этот дом,– наконец спросил убийца и положил ладонь на деревянный столб.– Знаком тебе?

Я с сомнением взглянула Вакхтерону за спину и окинула взглядом террасу, и ловцы снов, и резную дверь из старого дуба.

– Думаю, да,– неуверенно произнесла я.– Но не могу вспомнить откуда. Или кто прежде в нем жил.

Вакхтерон долго и пристально смотрел на него, и что-то неизбывно горькое было в его голосе, когда он наконец сказал:

– Я могу. Мы.

Я непонимающе нахмурилась и поглядела сначала на него, затем – в темные окна.

– В нем жили мы,– повторил он.– Я узнал его только потому, что ты была рядом. С тобой бок о бок все так легко вспоминается. А теперь пойдем. Она не должна нас разыскать. Жатва близится к концу, и у нас осталось мало времени.

– Кто эта «она»?

Вакхтерон взял меня за руку и потянул за собой, бросив через плечо:

– Иктоми, разумеется. И я не собираюсь попасться ей. Только не сейчас.

Он решительно прошел к двойной двери, и створы ее распахнулись в стороны, как по мановению руки, хотя мы их не трогали. Вакхтерон пробежал сквозь темный холл, в котором стояло множество странных фигур, похожих на человеческие статуи, накрытые белыми простынями. Дом встретил нас тишиной. Он был неподвижным, но опасным и, кажется, живым наблюдателем. Вакхтерон стремглав прошел сквозь анфиладу комнат, и мне показалось, пространство здесь было искажено, как и все в этом страшном городе. Наконец пол под ногами, покрытый деревянными досками, замело набежавшей палой листвой, а стены истаяли в воздухе, в переменчивом седом тумане. Он тек по полу, точно вода, и окутывал нас, меняя все вокруг.

– Где мы теперь?– испуганно спросила я.

Вакхтерон ничего не ответил. Он торопился так, словно спешил сбежать из этого опасного мира. Но возможно ли бегство, когда вся Овхара – смертельная ловушка?

– Куда мы так мчимся?! Ответь хотя бы на один мой вопрос!

– Подальше отсюда,– бросил он.

Мы спустились по ступеням на асфальт и снова очутились на улице жилого квартала. По обе стороны дороги, окруженной тополями, каштанами и кленами, выросли одинаковые дома. В одном из них, вдали, на втором этаже горел свет, и в нем виднелась чья-то тень. Вакхтерон поспешил к нему, как зачарованный глядя прямо на это окно, и остановился напротив, сжав мою руку в своей.

– А этот дом ты узнаешь?– обронил он.

Один лишь взгляд, и меня пронзила дрожь.

– Да,– прошептала я, испуганно прижавшись к его плечу своим.

Потому что это был мой дом, и я его вспомнила. В нем я жила до того, как оказалась здесь, в этом страшном мире смертей и туманов. Вакхтерон, не в силах отвести глаз от дрожащего за стеклом света, шепнул в ответ:

– Теперь я помню вечер, когда впервые встретил тебя. Ты была там, в своей комнате. Только что переехала в этот город. Я носил вам коробки из грузовой машины в дом... зачем-то. Мы еще не знали друг друга. Тогда впервые я увидел тебя вблизи, но ты меня даже не заметила. Или не хотела замечать.

Почему-то в голосе его появились злость и боль, все сразу, и он сердито продолжил:

– Ты и не заметила бы до тех пор, пока я не надел маску. И пока не сделал то, что должен был.

Я не могла вспомнить, но он вспоминал – пусть обрывками, однако что-то явно важное.

– Что именно ты сделал?

Мы стояли на месте, но дорога под нами теперь гладко скользила навстречу дому, который некогда был моим. Поднялся ветер, тронул кроны кленов, и в воздухе запахло осенним холодом. С гулким звоном, похожим на колокольный, дом словно осветился со всех сторон непонятным сиянием, будто искусно созданный игрушечный макет, подсвеченный огромными незримыми лампами, и я увидела очень ясно там, в окне второго этажа... саму себя. Я-в-том-доме спокойно читала у окна, держа у груди еще несколько книг. Сбоку стояли друг на друге большие картонные коробки.

Множество голосов, звучавших как мой, издевательски подхватили, и по улице пронеслось веселое злое эхо:

– Что именно ты сделал? Что именно ты сделал? Что именно ты сделал?

– Что это за чертовщина?!

Я-другая расставляла книги в шкафу, полностью увлеченная своим занятием. Вакхтерон, поглощенный этим зрелищем, подался вперед, и я почувствовала, что его рука выскальзывает из моей.

Он мне не ответил, и тогда я поняла, что он начал вспоминать.

– Лесли,– сказал он, и голос его дрогнул.– Там моя Лесли.

То, как он произнес мое имя, отчего-то было сродни удару ножом в сердце. Не знаю, почему мне стало так больно. Он говорил не обо мне, а той, кто была в том доме, залитом светом. В уголках глаз вскипели слезы. Я видела, как жаждал Вакхтерон быть там, быть с ней, и буквально кожей ощутила его странную, сильную, неутолимую потребность. Он оставил меня позади и подошел на шаг ближе к окну. Свет падал на асфальт золотым прямоугольником, и Вакхтерон стоял в тени, на самой его границе, не смея показаться в нем. Он глухо пробормотал:

– Я думал о том доме столько лет. Он стоял на одной из улиц, одинокий и пустой,– и я был пустым и одиноким тоже. Полгода назад я вернулся из госпиталя. Будущего не было, все кануло во тьму. Все казалось зыбким и потерянным. Я только перестал ходить с тростью и почти избавился от хромоты, но сил выживать дальше не осталось. Но иногда после работы я любил прибираться там; подстригать кусты, ухаживать за газоном и садом, ну так, потихоньку, чтобы со стороны это не было слишком заметно... И порой забирался туда, на крышу, и долго думал о своем: о том, что однажды все переменится, так или иначе, и мне улыбнется удача, потому что даже тем, кто очень старается, она нужна. И она не может обойти меня стороной, ведь должно же мне хоть когда-нибудь повезти. Я думал, что семья, которой этот дом принадлежал когда-то, давно покинула его и теперь живет, возможно, более счастливо, чем я. Я видел в тех комнатах, на оставленных вдоль стен снимках, улыбчивые лица счастливых родителей. С моими судьба разлучила меня. Отца я не знал. Мать от меня отказалась. Я видел детей, двух девочек, старшую и младшую сестер, в объятиях мамы и папы. Я знал, эти дети уже выросли, и надеялся, что жизнь их отличается от того, что терпел я, когда был маленьким. И надеялся, что однажды в таком же доме – или похожем на этот – меня встретит его хозяйка. Знаешь, как в старой сказке, когда прекрасная, счастливая и благородная девушка выросла и вернулась туда, откуда она родом, и одно это появление, словно луч света сквозь море тьмы, спасло кого-то вроде меня. И это случилось. Утром в день переезда я таскал вам коробки, но тогда ты меня не заметила – помню, как скользила взглядом по комнатам, искала, куда и что приткнуть. Ты была тогда такая суетливая, быстрая, заботливая. Но тот вечер, когда я шел с поздней смены и не смог уйти, не посмотрев на тебя, и тот дом...

Он замолчал, и что-то заворочалось у меня в животе. Я оцепенела, слушая, как он тяжело роняет слова, не отводя глаз от девушки в окне:

– Но был и другой вечер, когда мое сердце заволокло мраком. Я ненавидел всех, кто превратил мою жизнь и жизнь тех, кто мне дорог, в ад. Я ждал, я долго ждал, но никому не воздавалось по заслугам. Тогда я понял, что воздаяние – в моих руках, и я должен поступить по закону совести. Год я готовился к этому. Год я варился в боли и ярости. Я засыпал и просыпался с мыслью о мести, и за пределами ее не было больше ничего. Я готов был даже к смерти, потому что так жить, как мы жили, невыносимо, и у каждого человека наступает однажды свой предел. Но когда я остановился на другой стороне улицы, под старым вязом, то глядел и не мог наглядеться. Ты листала какую-то книгу, задумчивая и тихая. Волосы у тебя были забраны наверх. Ты выглядела как покой. Как любовь. Как дом. Какой же светлой ты была. Как же мне недоставало этого света. Ты мне понравилась.

Он смолк, и повисла тишина. Клочок нашего с охотником мира заключался в доме с горящими окнами посреди мрака и тумана, и с каждым мгновением то тепло, которым окутал свои слова Вакхтерон, рассеивалось, и странный пронизывающий свет, озарявший все вокруг, медленно померк.

Вдруг я-другая резко повернула голову и взглянула на нас в окно. В то же мгновение меня обуял ужас такой сильный, что я буквально вросла в землю, не в силах пошевелиться: на меня смотрела моя точная копия, только злая, холодная, жестокая. Вакхтерон был быстрым. Он бросился к соседнему дому, потянув меня за собой.

Высокое крыльцо было неплохим укрытием. С навеса падала густая тень, и мы утопали в небольшой нише, вжимаясь в стену дома спинами. Под самим крыльцом было мерзко: там жили пауки, обосновавшие свою маленькую охотничью колонию. Серебрилась по углам их паутина, а в листьях под ботинком у себя я увидела выбежавшую коричневую лакированную двухвостку.

– Ч-черт!– Я подскочила: уж очень не любила этих гадких тварей, но Вакхтерон обнял меня рукой за талию и прижал к себе, больно надавив локтем на грудь. Впрочем, он тут же подвинул локоть, чтобы мне было удобнее, и это изумило меня.

Ладонь его крепко сжала мой рот, так что я могла только возмущенно сопеть, раздувая ноздри. Вакхтерон неотрывно глядел куда-то наверх, в туман, застилавший небо, однако я не видела того, что видел он.

А затем между туч послышался странный звук: будто огромное, туго натянутое полотно пролетело над землей, распластавшись крыльями. Краем глаза я углядела на земле, укрытой ковром багряных и золотых листьев, густую черную тень – и в животе заворочался животный ужас.

Отброшенная тень приняла форму гигантской длиннопалой руки.

Она вела по земле, точно в поисках кого-то – уж не нас ли? Верно, это ее я приняла прежде за тень огромной птицы. Вакхтерон лишь затолкал меня дальше под крыльцо, накрыв собой от этой страшной тени. Она как живая ползла по земле, рыская в поисках нас, и скользила по городу, затмевая собой все вокруг, поглощая дом за домом, один фут земли за другим.

Я притаилась за плечом охотника в нелепой надежде, что зло не заметит меня, если я не буду смотреть на него.

В этом и была разница между мной и им. Я чувствовала, что он боится не меньше моего, но снова возникал главный вопрос – он боится этого чудовищного нечто... или боится за себя? А может, за меня?

Ковер из листьев с шелестом разлетался в стороны перед тенью уже совсем близко, и я затаила дыхание, думая, что будет, когда нас найдут. Однако спустя пару мгновений тень страшной ладони в мимолетном птичьем движении поднялась на огромную высоту и исчезла в тумане, которым заволокло и мой дом.

Некоторое время мы по-прежнему молчали. Наконец я робко коснулась груди Вакхтерона.

– Что это было?– шепнула я и добавила: – Оно уже ушло?

– Да. И нам здесь задерживаться тоже больше нельзя, иначе это плохо кончится.

Он молча и тихо встал. Затем осмотрелся и обошел то место, где исчезла тень, стороной, а после подал мне руку.

– Быстрее за мной,– сказал он, торопясь.– Надо почаще менять места, чтобы нас не поймали.

– Но зачем мы ей?– нахмурилась я, сбиваясь с шага: Вакхтерон почти бежал.– Хорошо, я к этому привычна, во время Жатвы меня ловят все. Но ты-то кому нужен?!

Он резко остановился, из-за плеча взглянул на меня. В его глазах промелькнуло странное выражение.

– Ей не нравится, когда я что-то вспоминаю, и сейчас я вспомнил достаточно, чтобы...– Он запнулся, сощурился и потянул меня за собой.– Ладно. Теперь пошли.

Так мы добрели до старого озера, окруженного ивами. Утопая в тумане, оно виднелось неподалеку. Вокруг нас в воздухе кружились дубовые и кленовые листья. Мы шли по дорожке, окруженной этими деревьями, и были все ближе и ближе к берегу. Заморосило. Растерявшись, я чувствовала нутром приближение конца этой непривычной Жатвы – но задумалась, действительно ли хочу, чтобы он наступал.

Тропа вела нас все дальше, и чем дольше мы шли, тем сильнее сгущался мрак по обе стороны. Мне было не по себе, и я теснее жалась к Вакхтерону, поймав себя на мысли, что он сможет меня защитить – и я нуждаюсь в этой защите.

Как давно я не чувствовала себя в безопасности? Была ли я в безопасности с ним?

Под нашими ногами вдруг что-то скрипнуло. Мы опустили глаза и увидели широкие половицы. Не обмолвившись ни словом, мы с Вакхтероном понимающе переглянулись. Это место становилось тем, чем хотело, чтобы влиять на нас. Туман стлался там, внизу, а тьма обступала, но, когда она раздвинулась, а мы выступили из нее, я увидела комнату – удивительно огромную в той точке, где мы стояли, и сужающуюся до размеров обычной там, где мертвая луна пристально смотрела в окно, серебря сквозь него пол.

– Я был здесь,– вдруг простонал Вакхтерон и прижал ладонь к груди.– Я здесь бывал раньше.

Ноги его подкосились, и он упал передо мной на колени, сгорбившись и опустив голову, точно чья-то незримая рука с неодолимой силой давила ему на спину, заставив поклониться. Прерывистое дыхание вздымало его широкую грудь. И я смолкла, поняв, что мы оказались здесь не случайно.

Но зачем?

Под глазом мертвой гниющей луны, молчаливой свидетельницы, мы проживали снова то, что прожили уже когда-то. По моим плечам пробежал холод. Губы странно закололо. Точно в беспамятстве, со стоном Вакхтерон, явно сопротивляясь, напрягая мышцы и не желая подчиняться неумолимой воле того, что заставляло его вспоминать и повторять прожитое, медленно поднял руку и коснулся подола моего грязного рваного платья. А другой рукой он достал нож.

Меня как жаром прострелило, и я вздрогнула, потому что где-то в настоящем нашем мире осталась настоящая наша ночь, когда он сделал то же самое. И отчего-то страха во мне больше не было.

Однако появилось имя: Крик.

И второе: Крейн.

– У меня странное чувство, что все это уже с нами случилось,– медленно сказала я.– Где-то там, у настоящих Вакхтерона и Лесли, для которых мы – лишь безмолвные тени.

– А может, они – тени нас?– мучительно выдавил он, все еще пытаясь взять свое тело под контроль, но был не в силах сделать это.

Боясь и желая коснуться его темных волос, я глубоко вздохнула.

Мне не хватило воздуха в груди то ли от страха, то ли от волнения. Кажется, я знала это ощущение – когда мой мужчина стоял на коленях, медленно скользя ладонями по моим бедрам, затканным шелком, и крепко сжимал в перчатке нож, вытянутый из ножен.

Лезвие тускло блестело в седых клубах тумана. В Овхаре на нем не было крови, сколько бы оно ни убивало. Я замерла. Все кругом казалось тихим, застывшим. Неживым. И тревога сжала мое сердце.

Вот так, не удержавшись, в странном порыве, будто моим телом управляли незримые силы, я опустила руку поверх головы Вакхтерона, запустив пальцы в тяжелые, забранные в косу, гладкие пряди.

Короткий вздох сорвался с его губ. Он медленно прижался лицом к моим бедрам, зарываясь в грязную ткань. Так доверчиво. Так нежно. Рукой он обхватил мои ноги в кольцо, другую – что сжимала нож – положил под колено, и лезвие едва коснулось кожи.

Каждую секунду я ждала, что он провернет в руке нож и ударит меня им. Я ждала, когда он вопьется острым жалом в мою плоть, подсечет мне ногу, раскроит тело, причинит боль, пустит кровь, как сделал бы это любой охотник во время Жатвы. Я могла представить, что будет дальше.

Он повалит меня наземь. Набросится сверху, и его рука сомкнется у меня на горле, но прежде, чем сломать мне шею, он заведет лезвие прямо под подбородок, так, что оно пробьет мне челюстную кость и пронзит язык. И тогда, возможно, он и подарит мне то, чего я так жду...

Жду прямо сейчас, но не так, как шепчет мне страх. Мягче. Добрее. Нежнее.

Нож заскользил черной рукоятью по коже все выше, а лезвие у него было таким острым, что кружевная ткань легко расползлась под этим шелковым гладким движением. От острия над коленом и по бедру протянулся едва уловимый белесый след. Надави Вакхтерон сильнее, была бы рана, но он не стал... Вдруг он коснулся губами моего живота, прямо поверх платья. Я гулко сглотнула и попробовала дотронуться до его маски и поднять, забыв, что она вросла в него, стала вторым лицом – и снять ее я не могла.

– Лесли, я не могу...– прошептал он и согнулся, будто его пронзила боль.

Я вздрогнула, силясь склониться, но тело не повиновалось мне. Я пыталась сопротивляться: это было сложно, почти невыносимо.

Туман просачивался между нами, как низкое облако. Как дымный морок. Нам обоим здесь было душно. Мы оба это знали. Ни ветра, ни вздоха – ничего здесь не было, ничто не колебало застоявшийся воздух этого странного места. Сам страшный мир замер, как в картине, а мы просто вторглись в нее и стали частью холста.

Его пятерня легла на мою ногу прямо над царапиной, и он хрипло шепнул:

– Ты можешь убегать...

Нет, нет, я знаю, что он скажет. Я точно знаю, что именно! Воспоминания вспышками пронзали меня одно за другим, они проходили сквозь меня как призрачное эхо, и я, расширив глаза, смотрела на Вакхтерона сверху вниз.

Хищник, припавший к моим ногам. Мужчина, которого я боялась и желала, потому что в нем было много света и еще больше – тьмы. Человек, забравший мое сердце. Для этого ему не нужен был нож; он вынул его из груди, потому что я отдала его добровольно.

Я помнила. Я жаждала и боялась помнить...

По спине моей пробежала дрожь, по виску скатилась капелька пота. Я сглотнула, потому что знала: если услышу эти слова, произойдет непоправимое.

– ...можешь прятаться, ненавидеть меня...

– Молчи! Умоляю!– немеющими губами выкрикнула я.

Меня охватил страх. Если он договорит, случится что-то очень плохое: это обещание стыло в воздухе, оно давило мне на плечи, и мы оба знали, что он пострадает, когда договорит.

Я не хотела, чтобы он страдал.

Я мотнула головой, не желая этого слышать. Огромным усилием воли я сделала шаг назад и вздрогнула, вжавшись спиной в стену.

– Но...

– Прошу! Хватит!

– ...однажды отсюда...

– ПРЕКРАТИ!– выкрикнула я.

– ...именно моя рука...

– Ты сделаешь себе хуже! Не вспоминай!

Мой голос зазвенел, дрогнул, в нем были слезы.

Нет, никогда, ни за что! Молчи. Остановись, иначе оно найдет тебя, оно поймет, как и я, что между нами есть какая-то...

Красная лента. Красная лента. Красная лента.

...странная связь, и она так сильна, что сердце в моей груди сейчас лопнет, потому что то, что пожирает нас из цикла в цикл, не хочет, чтобы мы знали!

– ...снимет повязку.

Застыла тишина такая, что ее было впору резать на куски. В тот миг я ощутила его руки под платьем, и когда он встал во весь рост, когда поднял меня под ягодицы, когда усадил себе на бедра, прижав спиной к стене, и припал губами маски к моей шее, я прошептала то, что прострелило мое сознание. Единственное слово.

Как я могла его забыть? Оно осталось на кончике языка чужим дыханием.

– Вик.

Вакхтерон поднял голову. Взгляд его был страшен и холоден, и я сжалась в объятиях.

– Лесли Крейн!– грозно сказал он, и голос его множился гулким эхом, отлетая от стен, точно усиленный в десятки раз.– Я помню тебя!

Я могла разобрать теперь эти глаза. Я твердо помнила их цвет: они были темно-серыми. И я, кажется, знала, каким было его лицо под маской. Дрожа, я положила ладонь ему на кадык, мягко погладила шею по всей длине и ощутила, как он тверд подо мной.

– Ты мне принадлежишь. Ты моя. Ты обещала, что будешь моей всегда, ты принесла клятвы. Ты помнишь это?

– Да.

Я не знала отныне, отчего стало вязко дышать, будто воздух в легких сгустился – и теперь задыхалась.

Чего я ждала, его прикосновения?

Когда я сказала свое «да», он впился губами своей маски в мои, смял их, подчинил меня себе, и внезапно маска его обратилась в лицо, покрытое тем же страшным раскрасом, только теперь – смуглое, теплое, живое, такое знакомое. Он дернул меня за волосы, заставляя изогнуться так, как ему было удобно целовать. Спрятал под собой, словно обнял незримыми крыльями. Я коротко сжала пальцы на его груди, сгребая в кулак безрукавку, и второй ладонью лишь прижалась к точеному бронзовому лицу. Вакхтерон низко, тихо простонал в мой рот. Я потянулась к ремню на его бедрах. Звякнула пряжка. В моей ладони стало горячо и твердо, и я хотела направить Вакхтерона в себя, чтобы никогда больше не быть одинокой и чтобы не был одиноким он. Пустота во мне, не заполненная никем, вдруг стала перелитой через край, и я всхлипнула, когда он помедлил, прежде чем войти. Он вжался в мои бедра своими, и я крепче стиснула его талию, сомкнув на ней лодыжки, а шею сжав в объятиях. Он мягко потерся о меня членом, и я вспомнила, как когда-то давно он уже был во мне.

Да, когда-то давно мы знали друг друга, когда-то давно – я уже не помню, сколько циклов назад и в какой из жизней – я уже целовала его так и принимала его, становилась с ним одним целым. Если закрыть глаза, вспоминается легче...

Я скользнула рукой ниже по смуглой шее и сжала ее. Он позволил это сделать и не оттолкнул, напротив – язык глубже проник в меня, танцуя по моему и заставляя желать большего. Или, по крайней мере, не останавливаться.

Наше время подходило к концу.

Тогда он вошел, и я выдохнула ему в губы имя, которое любила больше собственного. Стремясь стать единым, неделимым целым, он толкнулся глубже и замер, ощущая, как я сжимаю его в себе. Я знала, чего он желал, потому что хотела того же прямо сейчас. Я перебирала это имя на языке, как четки, пока по нему плясал чужой язык, и огибала кончиком белые острые клыки, слегка выдающиеся из ровного зубного ряда. Под моими сомкнутыми веками скользили и вспыхивали наши общие, одни на двоих, воспоминания, и погружаясь в них глубже, как в темные глубины озера Мусхед, близ которого жил мой Виктор Крейн, я вспоминала и себя тоже. А потом открыла глаза. Под веками Вакхтерона мелькали яркие вспышки серебряного света, озарявшие смуглое лицо.

Я поцеловала его в шею. Он лег щекой мне на висок, коротко простонал – и благодаря тому голосу я вспомнила, каким мягким и беззащитным он порой мог становиться, особенно в моих руках. Я качнула бедрами навстречу, и он дрогнул и отвердел внутри еще сильнее. Он задевал во мне нечто большее, чем плоть, перевитую нервными узлами, по которой прокатывался своей плотью; то было сплетение душ, и пальцы, которыми он мял и гладил мое тело, будто вплавились в него, стали частью меня – как я стала частью его. Желающее, соединившееся, слитое в едином порыве тоски друг по другу двухголовое чудовище, я и он, дрожало. И он, и я задыхались перед тем, как все прекратилось бы.

Вдруг Вакхтерон резче лег на меня грудью, будто оступился. Коротко клокотнув горлом, он отстранился, сжав руки у меня на бедрах. Теперь на нем снова появилась маска.

Он выскользнул из меня, отпустил и упал на колено. За его спиной клубился туман.

– Вик!

Я присела рядом на корточки, взяв его за плечи, и с ужасом поняла, что он обмяк и повалился вперед. Оседая в моих руках, он успел выдавить прежде, чем я заметила это: тонкую паучью лапу за его спиной, уходящую в бездонную глубину тьмы, которой стала комната, дом, город – все вокруг. Земля почернела вокруг нас, границы спальни стерлись под ногами. Тихо прижавшись к Вакхтерону, я шепнула:

– Что это? Почему все меняется?

Мир дрожал, дрожали и границы стен, и потолок, и окно, и луна за ним.

– Потому что я знаю...– глухо сказал Вакхтерон и полез рукой в карман. Вынул он ее оттуда, уже сжимая в кулаке алую ленту.– Я наконец знаю...

С потрепанными краями, но еще яркую. Длиной в локоть. Сделанную из хорошего, крепкого шелка – такую же, как моя.

Он тихо дрогнул, согнувшись от боли. Я опустила глаза и расширила их в ужасе, поняв, что грудь его пронзает огромный черный коготь.

– О боже...

Очень медленно коготь потянул Вакхтерона прочь от меня, в черную бездну, разверзшуюся за его спиной. Воздух теперь разил сыростью и мертвечиной. Дом задрожал, стены и крыша с громким стоном разошлись – и там, в огромной бреши между ними, на фоне сумерек я увидела ее.

Огромную, жуткую Паучиху. Она смотрела на меня в ответ, и в ее глазах, блестящих в лунном свете, точно черные жемчужины, я видела усмешку.

Вакхтерон нашел в себе силы поднять на меня взгляд. Руки его я не отпускала, как бы нас ни пытались разлучить. Теперь мне казалось: когда это случится, произойдет нечто страшное.

– Боже, Лесли,– шепнул он.

Крыша надо мной дрогнула, и второй паучий коготь медленно спустился в разверстую щель мне за спину. Он ожидал меня – свою жертву, и Вакхтерон с усилием поднялся с колена на ноги, наколотый на паучью лапу, как бабочка на иглу. У него был только один выход, чтобы я возродилась, и я знала, что он этого не хотел. Умирающий и потерянный, он, покачиваясь, подошел ко мне.

– Уже слишком поздно,– сказал он.– Наше время кончилось. Она здесь. И она голодна.

Я знала, что последует за этим, и протянула к нему руки. Он обнял меня, дрожа всем телом; обнял крепко и сильно, а затем грудь пронзило болью, и я сдержала крик, уткнувшись в еще теплую мужскую шею. Вакхтерон упал на колени вместе со мной. Он вынул нож из моей раны и придержал меня за талию, наблюдая за тем, как свет жизни гаснет в моих глазах. Он не мог противиться Иктоми, потому что был охотником, а я – его жертвой. И только что нам об этом напомнили.

Кровь из моей раны капала на землю, расплываясь алыми соцветиями. Умирая, я неотрывно наблюдала за Вакхтероном.

Нас с ним разлучили уже дважды, и первый наш раз я почти что вспомнила. Тогда-то она и растащила нас в разные стороны. Меня – наверх, в полосу тумана, в забытье, а его – во тьму.

Нам напоминали, что мы с ним – люди совершенно разного порядка, и в цикле порядок этот был нерушим.

* * *

Он пробудился среди тумана, и когда открыл глаза, тело его, точно роса, покрывали бисеринки крови.

Даже не спрашивая, он мог бы понять, чьей была та кровь, и от одной мысли ему становилось плохо.

– Ты наконец очнулся.

Женщина, стоявшая неподалеку от металлического стола, к которому он был прикован цепями, была ему незнакома – и в то же время он поразительно ясно знал, кто она. Ему не нужно было смотреть в ее лиловые глаза и не нужно было видеть ее красивое смуглое лицо, чтобы понять: перед ним – Иктоми.

– Иногда мне кажется, люди, даже такие умные, как ты, по сути своей, не понимают, что такое высшая цель, хотя всю жизнь свою стремятся достичь ее или хотя бы понять. Приблизиться к тому, что вы называете смыслом, ради которого существуете.

Сглотнув, Вакхтерон напряг руку, затем другую, но цепи держали его крепко, и он знал, что не мог вырваться, хотя пробовал. Пробовать всегда стоило.

– Вы ищете его, а смысл заключается лишь в том, чтобы просто жить. В самом процессе,– продолжила Иктоми.– Поскольку ничего иного извлечь из нее невозможно, а значением разные события наделяете вы сами. Ведь вы – созданные от скуки создания, чтобы онкве^[6], богам, населяющим небытие, не было в величии своем и незыблемом могуществе так... одиноко. А если вы созданы по подобию нашему, значит, сути вашей и цели нет вовсе, ведь нет цели и у существования таких как мы, ибо мы вечны и бесконечны. И в отличие от вас, глупыми вопросами не задаемся. Однако...

Она сделала к нему несколько шагов, и на стены упала огромная паучья тень. Вакхтерон, дрогнув, задергал цепи яростнее, силясь выбраться. Но тут же прекратил и замер, когда Иктоми, встав близ его стола, так похожего на стол для разделки трупов, нежно положила ладонь ему на живот.

– Однако, как и у вас, у нас есть нечто особенное. Наши желания и решения. Много лет назад я решила, что больше не хочу смотреть на гибель одного мира за другим, которые создания, подобные мне, так небрежно уничтожали. Со временем я прикипела к миру людей, не столько потому, что вы нравитесь мне.

Она напрягла пальцы, и острые ногти едва вошли под кожу Вакхтерону. Он сжал челюсти, не желая показывать собственной боли.

– Сколько потому, что я придумала для вас слишком много всего интересного. Мне нравится создавать, и то, что я создала в вашем мире, прекрасно. А прекрасное достойно того, чтобы существовать. Кто-то полагает, я лишь жалкий имитатор, отражатель существующего порядка вещей и их свойств, но это ерунда: все не так просто, и я предтеча многих вещей, которые вы знаете.

Ногти, острые и похожие скорее на лезвия, проникли глубже, и Вакхтерон коротко выдохнул. Иктоми улыбнулась. Улыбка ее была зубастой, на человеческую непохожей. Паучья тень ее, огромная и страшная, заскользила по стене.

– Великое добро невозможно без великой жертвы. Тебе ли не знать? Ты, человек, нашедший смыслом своей жизни месть, разве ты не согласен со мной? Видимо, нет. Ведь все, что ты сделал сейчас,– отдалил на шаг спасение вашего мира, потому что решил вспомнить женщину, которую должен убить.

Вик выдохнул, зрачки его сузились, он прогнулся на столе от боли, когда Иктоми медленно погрузила пальцы в его плоть и начала ворошить ими внутренности. Пот покрыл его лицо и тело, проступив через поры, но он держался.

– Я не убью ее,– проронил он.

Она перебирала кишки, желудок, все в нем, точно четки, пристально наблюдая за тем, как он корчится, и он мучился от неизбывной боли, разрываемый ею на части. Все, чего он хотел,– забыться или умереть.

– Нет, убьешь,– мягко сказала Иктоми и сняла с него маску.

Натянув свои цепи, он рванулся к ней, оскалившись, и она погрузила пальцы еще глубже. Он ощутил вкус крови на своих зубах, а она двинулась выше, и плоть его осталась раззявленной и распахнутой, раскроенной от живота, там, где побывала ее рука. Она стремилась выше, касаясь пальцами ребер и легких, и двигалась туда, где надрывно стучало и билось оголенное человеческое сердце.

Распотрошенный, Вакхтерон лежал на столе, истекая собственной кровью, но не смел ни кричать, ни стонать, хотя безумие от ужасающей боли застилало ему разум.

– Ты забудешь ее снова, как забывал много раз подряд, потому что я того захотела,– медленно сказала она.– Ты думаешь, я мучаю тебя так впервые? Или полагаешь, мне нравится тратить на это время? Я терплю все это лишь потому, что у вас необычайно сильная связь, а сильная связь означает великую жертву. Великая жертва дает больше воуаш-акэ. Ты убьешь ее, и она умрет от твоей руки, снова и снова, даже если тебе придется каждый раз вспоминать ее и умирать здесь.

– Нет!– выкрикнул он.

– Хорошо же,– сузила глаза Иктоми.

Она потянула за ребра, и Вакхтерон захлебнулся собственным криком, агонизируя. Он слышал хруст и чувствовал, как все его тело обжигает огонь такой силы, какого он не испытывал никогда. Добравшись до сердца, прикрытого костяной броней, Иктоми сжала в кулаке сердце Вакхтерона, впившись в него ногтями и пронзив ими насквозь.

Кровь пошла горлом, он захлебнулся ею.

– Ты не вспомнишь ее. Ты не вспомнишь, потому что я так сказала. Потому что ничто не сильнее моего слова здесь, в Овхаре, и потому что ты мой слуга.

– Нет,– его хватило только на это слово, прежде чем она сжала сердце крепче.

Она видела его непримиримый, злой огонь в глазах, и, когда пульсация в ее кулаке прекратилась, склонилась над Вакхтероном, наложила маску и поцеловала черные губы его ложного лица. А затем, оставив тело там, где было, она вытерла руки о собственный костюм и отошла в сторону.

В тенях ее уже ждали, за ней наблюдали, и тот, кто делал это, был гораздо смертоноснее всех охотников.

– Ты же видел, что происходит и как опасно, когда они вспоминают,– покачала она головой.

Нечеловек в человечьем обличье, сама тьма, которая была плотной и плотской, и могучей, и переменчивой, как сумрак и тени, лишь кивнул. Глаза его светились двумя алыми точками в темноте. Он очень нравился Иктоми, потому что с большой охотой служил ей. У каждой тюрьмы есть свой запор и страж, и это был он.

– Если кто-то пройдет сквозь болота...– покачала она головой, но он перебил:

– Не пройдет.

Голос у него был низким и глубоким, будто колодезный зев. Иктоми улыбнулась. По спине ее пробежали мурашки. Ей приятно было слушать его голос. Это напомнило ей то время, когда Хейока^[7] мог говорить и не был нем.

– Останавливать всех, кого бы то ни было, чтобы никто не вошел и никто не вышел,– моя работа,– сказал он.– Разве не так, богиня?

Глава первая

Столярная мастерская Вика Крейна

Скарборо встретил нас дождем, и мы въехали под покровы тяжелых, мрачных туч, нависших над городом. По сравнению с просторами техасских прерий наши зеленые леса, напитанные густой изумрудной влагой, показались свободно дышащими легкими природы. Здесь и самой хотелось вдохнуть поглубже горьковатый запах дождя и озона, и я с удовольствием смотрела на капли, дробно отскакивающие от асфальта.

Вскоре наш пикап свернул с трассы на въезд в город, и мы с Виком, до того момента ехавшие в напряженном молчании, поглядели друг на друга и устало улыбнулись.

– Ты тоже скучала по нему?– спросил он и прищурился.

Я замешкалась, сразу поняв, что он имеет в виду город. Трудно сказать, считаю ли я Скарборо своим полноценным домом. Но какая-то часть души все же прикипела к этому маленькому городку со своими нравами и повадками. Пусть он мрачен и чудаковат, пусть на западе простиралась большая стройка, которая придавала ему неряшливую незавершенность...

Пусть из всех достопримечательностей тут и были разве что городская ратуша и большая католическая церковь, да еще местный краеведческий музей, пожалуй... но Скарборо тем не менее был по-своему очарователен.

Люди здесь странные, неприветливые, чужаков и тех, кто на местных не похож, не терпят, но впервые в жизни именно здесь у меня появились настоящие друзья. Никогда и ни с кем мне не было так хорошо болтать, веселиться и просто находиться рядом, как с Джонни и Дафной. Никогда прежде я не видела свою сестру такой спокойной и живой... по-настоящему живой, а не тенью матери, блуждающей в поисках тепла и ласки. И именно тут я узнала, что Хэлен, оказывается, совсем не из робкого десятка!

Здесь же я встретилась с Аделаидой. Забыть ее невозможно: жаль, нам было дано слишком мало времени, чтобы узнать друг друга лучше. Своих родных бабушек я не знала так хорошо, как ее, и в глубине души понимала, что была привязана к ним не так сильно.

И, конечно, здесь я встретила Вика.

Я окинула его задумчивым взглядом. Вроде бы все тот же скромный и молчаливый мужчина, которого я впервые повстречала в самой ужасной ситуации из всех возможных: избитым и униженным в мужской школьной раздевалке, когда он не в силах был ответить своим обидчикам... но многое в нем неуловимо переменилось. Возможно, потому, что он наконец просто стал собой, настоящим?

Мы спокойно катили по пустой дороге. Город еще только просыпался: было воскресенье, на пустых улицах почти не было прохожих, а дождь так и вовсе не располагал к прогулке.

– Думаешь, твоя мать нормально отреагирует на нашу новость?– вдруг спросил Вик.

Теплые тени залегли в уголках его губ. Сейчас он был таким болезненно родным, что мне хотелось крепко обнять его и не отпускать.

– Конечно нет, это же моя мама.– Я улыбнулась.– В любом случае теперь ты живешь не в трейлере. От Селены тебе достался дом. Может, это ее успокоит?

– Может быть,– усмехнулся Вик и повернул направо под зеленый сигнал светофора.– Кстати, нехорошо возвращаться с почти пустыми руками.

– Мы купили сувениры.

– Знаешь, куда она мне засунет эти ловцы снов?– пробормотал Вик, и я прыснула со смеху.– Давай заедем в «Сэвен-Эллевен» и купим ей что-нибудь вкусное?

– Пожалуй, стоило бы. В противном случае не только матушка, но и Хэлен вряд ли даст свое согласие на наш брак.

– А, так нам и ее надо подкупить. Ну ничего, здесь у меня есть туз в рукаве.

– Ты все продумал заранее?

Вик улыбнулся, но как-то загадочно, и под глазами у него залегли густые тени, когда мы въехали под сень деревьев, смыкающихся над головами, точно крыша.

– Я всегда все продумываю на пять шагов вперед,– сказал он, и я поняла, что он не шутит, хотя уголки его губ были приподняты.

От его слов повеяло странной прохладой, так что я притихла, отвернувшись к окну.

С Виком всегда так. Он смеется и веселится, сыплет остротами, и кажется, что перед тобой – добряк из добряков, но проходит секунда, и он говорит что-то такое, отчего по коже мурашки бегут.

Что он имел в виду под «все продумываю заранее»? Знал ли он об Овхаре, Иктоми, мире индейских богов и вендиго^[8]? Полагаю, он мог о чем-то догадываться, но не быть в курсе всего. Скорее всего, так оно и было. Чтобы Вик – мой осторожный и предусмотрительный Вик, который всегда начеку и на все смотрит с крайней подозрительностью,– так спокойно принял эту новость?

Но зачем ему устраивать представление о своем полном неведении? Чтобы я не дала задний ход? Нам однозначно нужен был разговор, и я собиралась выждать удобный для этого момент.

Пикап остановился у супермаркета, прошуршав колесами по гравию. Вик накинул мне на голову свою замшевую куртку и вышел из машины. Я отстегнула ремень безопасности, выскользнув под дождь.

– Ты думаешь, я злая ведьма из «Волшебника страны Оз»?– серьезно спросила я, путаясь в бахроме, упавшей мне на лоб.– И растаю, если намокну?

– Хм.– Вик завел меня под большой прозрачный навес и задумчиво придержал за подбородок, покрутив в стороны мое лицо. Я состроила ему ехидную рожицу.– Кто тебя знает, чикала^[9]? В семейной жизни и проверим.

– Дурачок.

– Навсегда твой дурачок.

Я взяла его за руку и потянула за собой в магазин. Там было тепло и светло, под потолком горели люминесцентные яркие лампы и играла приятная музыка, но в пыльном техасском баре нам было уютнее и лучше, потому что здесь, в Скарборо, в нашем районе, люди хорошо знали меня – и знали Вика Крейна.

Мы прошлись вдоль стеллажей. Редкие покупатели и сотрудники магазина нет-нет, но бросали на нас косые взгляды, а кто-то не выдерживал и перешептывался. Нет, это уже чересчур!

– Чего они на нас пялятся?– проворчала я, вернув Вику куртку и сосредоточенно разглядывая полку с выпечкой.

Я изо всех сил старалась не вскипеть от злости.

– Пусть пялятся, раз их жизни так скучны, что приходится следить за отношениями какого-то там индейского парня.– Вик примиряюще толкнул меня плечом.– Что ты, Лесли. Не сердись.

Точно все было в полном порядке, он невозмутимо приоткрыл дверцу холодильника, нахмурился, изучая ассортимент тортов на полках. Я пристроилась рядом, обняв его за талию, и буркнула:

– Но ты мой индейский парень.

– Да?– усмехнулся Вик.– Тогда берегись, скоро узнаешь обо мне еще больше плохого от сплетников.

– Они просто завидуют. Я увела такого жениха!– цокнула я языком и притворно попеняла пальцем в пустоту.– Ай-яй-яй, Лесли Клайд, какая же ты нехорошая, наглая девчонка! А может, Виктор Крейн негодяй и повеса, так они думают?

– Они не понимают, как я могу тебе нравиться,– мягко сказал он.– Только и всего.

– Ты индеец и уборщик, это же джекпот! Таких как ты с руками отрывают.

Он едва сдержал широкую, веселую улыбку.

Мы наконец выбрали торт – фисташковый, украшенный соленой карамелью и дорожками из кленового сиропа – и понесли его на кассу, когда Вик задумчиво остановился у стойки с канцелярией:

– Я же не привез Хэлен ничего с Потлача, кроме ловца. А что я мог, м? Еще больше дурацких сувениров? Так она сложит их в коробку и наскоро позабудет.

– Это ты зря,– неодобрительно покачала я головой.– Хэлен до ужаса любит всякие безделушки.

– Я подумал, надо купить ей альбом,– сказал Вик.– Она же плетет из бисера. Будет зарисовывать в нем эскизы своих... украшений.

– Хорошая идея. А если ты прикупишь ей маркеры для скетчинга, она в тебя влюбится и у меня уведет!

Вик тихо рассмеялся, но снял с полки самый большой и дорогой набор маркеров и солидного вида скетчбук. На обложке его красовалась бегущая лошадь.

– Только не проговорись, что он отсюда,– подмигнул Вик. Я подмигнула в ответ.

– Подельники и сообщники?– игриво подставила я кулачок, и он стукнул по нему своим.

– Бонни и Клайд.

– Они плохо кончили!

– А мы кончим очень хорошо,– заметил он.

– Сперва я отучусь в колледже.

– Сперва ты выйдешь замуж, а потом колледж,– возразил Вик.– На церемонии, кстати, я должен буду, как твой муж, по традиции племени дать тебе индейское имя.

– И какое имя ты бы дал мне?

– О, я долго об этом думал.

Под недовольными взорами мы расплатились на кассе и, добежав до джипа под дождем, сели в него. Вик аккуратно положил пакет с покупками на заднее сиденье, затем провернул ключ в зажигании и включил в салоне печку. Я с сомнением поглядела на приборную панель: старенький пикап доверия мне не внушал. Лишь бы печка работала исправно и не загорелась, а то мало ли...

– Так ты не ответил, какое имя мне придумал,– заметила я, когда мы уже тронулись в путь.

– Это просто,– и бровью не повел Вик.– Чикала Ханви.

– Что ж, красиво,– мне даже душой кривить не пришлось, звучало действительно неплохо.– А что это значит? Чикала я знаю, а второе?

– Ханви – Луна,– охотно поделился Вик, и я восхитилась.

Как поэтично... Маленькая Луна. Наверняка это значит для индейцев что-то очень важное. Романтическое.

А вот и показалась крыша моего дома между деревьев. Мы почти добрались до него, когда я все же решила уточнить, пока мы не замяли тему:

– Почему же именно так, м?

Вик спокойно свернул на подъездную дорожку и заглушил мотор. Внимательно и серьезно посмотрел на меня, но в глубине серых глаз загорелись яркие искорки:

– Хочешь знать, почему Луна? Все просто, чикала.

Он торжественно помедлил, ожидая, когда я закушу от интереса и нетерпения губу, и вдруг резко бросился вперед, налег на мое кресло и отчаянно начал меня щекотать. Пока я заливалась хохотом, он прорычал:

– Да потому что ты в браке всю жизнь будешь маленькой и кругленькой, совсем как Луна, и будет у нас семья большая-большая.– Он начал умеючи щекотать меня под ребрами, и я заливисто рассмеялась и взвизгнула, пытаясь отбиться от его рук и поджать колени к груди.– И будет у нас много-много деток, таких прехорошеньких, и тогда...

В окошко с моей стороны громко постучали, и мы оба подскочили как ужаленные – так, что Вик здорово приложился о потолок головой. Я подняла взгляд и похолодела: это была мама, не сказать что очень счастливая. Она стояла под зонтом и, сухо поджав губы, глядела на то, как мы дурачимся. В тот же миг настроение у меня резко испортилось, от волнения пересохло в горле. Вот и настал тот момент, когда придется объяснять, где я отсутствовала столько времени, и конечно, не обойдется без рассказа о Техасе. Я бы не хотела упоминать об этом, но, вероятно, она и без того догадалась, что я вовсе не с группой из колледжа проводила эти дни. Сжав плечи, я съежилась на сиденье, словно взглянув на происходящее глазами своей матери. Я приехала черт знает откуда, одетая в старую, потрепанную куртку мужчины, который маме никогда не нравился. Мужчины, которого она грубо выпроводила из своего дома этой зимой. И вот теперь он привез меня на своем разваливающемся пикапе и смеет так фривольно себя вести. Я почти видела на ее лице возмущенное «Что он себе позволяет?!». Конечно, очков бонуса мне явно не добавил факт обмана. Я попросту сбежала от нее из колледжа с Виктором Крейном, индейцем из Скарборо! Кошмар. Мы трупы.

– Здравствуйте, миссис Клайд,– смиренно сказал Вик и открыл дверь, перегнувшись через меня.

– Доброе утро,– холодно сказала она.– Лесли, домой.

– Привет, мам.– Я неловко замялась.– Ты получила мое сообщение?

Но она не ответила и повторила:

– Я сказала – домой.

Взгляд ее был непроницаемым. Я знала, что это значит: она не захочет даже выслушать нас. Но Вик спокойно вышел из машины первым и, взяв в руки пакет из супермаркета, обошел пикап и встал возле меня. Прямо напротив моей матери.

– Если вы не против, может, как раз поговорим в доме? У нас есть новости, миссис Клайд. Полагаю, весьма важные.

Голос его был ровным и тихим, словно Вик овладел профессией заклинателя змей и теперь гипнотизировал кобру. Мама гневно раздула ноздри, побелела. Она хотела бы многое сказать здесь, ему в лицо, но мельком поглядела вбок, на дом рядом с нашим, и я заметила, что на террасе с большим кустом роз в горшке возилась пожилая соседка.

Больше всего на свете мама боялась двух вещей: сплетен и того, что кто-то из нас, непутевых сестер Клайд, опозорит ее доброе имя. Она метнула на Вика взгляд, которым запросто можно было убить, но он даже бровью не повел.

Знала бы мама, с кем на самом деле она связалась, и ее хватил бы удар.

– Хорошо,– сказала она.– Пройдите внутрь.

Дома было тепло и сухо. Только перешагнув порог, я поняла, как сильно соскучилась по родным стенам. Здесь пахло корицей и ароматными свечами с запахом пачули, раскуренными на комоде в коридоре и на каминной полке в гостиной. Стоило входной двери закрыться за нами, как с кухни прибежала Хэлен. Волосы у нее были растрепаны, бледное лицо с острым носиком сияло от радости. Не поглядев на то, что с Вика можно было одежду выжимать, она налетела на него и крепко обняла. Я осталась ни с чем, разочарованно расставив руки для объятий.

– Вик! Ли! Вы вернулись!

Он крепко обнял ее в ответ и приподнял в воздух, ласково покачав в стороны, точно малютку. Только после этого Хэлен прижалась ко мне, целуя в щеку, но тут же отстранилась и нахмурилась:

– Ты продала мои украшения?

– Продала,– рассмеялась я.– Все твои сбережения привезла обратно в целости и сохранности.

– Надеюсь, не продешевила!– пригрозила Хэлен.

На деле ее браслеты, фенечки и колечки взаправду отлично расхватали на Потлаче, так что индейские девушки просто передали мне к концу дня конверт с деньгами и пожелали Хэлен расти и развиваться на бизнес-поприще. Вот же маленький алчный делец! Я подозревала, что в мечтах та уже открыла супер-дупер (ее любимое словцо в последнее время) магазин бисерных украшений, так что просто залезла в рюкзак и вынула оттуда конверт:

– Вот, держи.

Просияв, она выхватила его и вприпрыжку побежала на второй этаж. Наверняка пересчитывать свой заработок и прятать его в жестяной коробке из-под печенья.

Мама молчала. С каменным лицом все это время она нарочито медленно снимала куртку и встряхивала зонт. Затем, повесив его на крючок, сказала:

– Пройдите на кухню. Лесли, покажи, где это.

С Вика буквально текла вода, но, кажется, мою маму это совершенно не смутило. Она не торопилась следовать за нами. Поманив Вика, я привела его к большому обеденному столу, на котором стояла одинокая конфетница, и, порывшись в буфете, дала кухонное полотенце:

– Вытри волосы.

Он быстро промокнул растрепанную темную косу и отложил полотенце, когда мама вошла на кухню. Она смерила Вика долгим взглядом. Затем села во главе стола и жестом пригласила присоединиться. На меня она даже не посмотрела.

Это был очень плохой знак.

Вик устроился слева от нее, так, что между ними был пустой стул. Возможно, он подумал, что я хотела занять его, но я опустилась напротив, а не рядом с ним – потому что знала, что у меня от паники разорвется сердце, если сделаю это.

Вик начал первым. Я жалко сглотнула и стиснула руки, поняв, что неприятного разговора никак не избежать. Это надо просто перетерпеть. Сдернуть одним махом, как пластырь с ранки.

– Миссис Клайд.– Вик говорил тихо и спокойно.– Я просил Лесли связаться с вами вчерашним вечером, поскольку нам есть что рассказать.

Она молчала, буравя нас беспокойным холодным взглядом. Но Вика это совершенно не смутило, и он продолжил:

– Мы с ней знаем друг друга уже год. И я не уверен, что вы понимаете всю серьезность ситуации, но мы с Лесли испытываем друг к другу очень сильные чувства.

– Я тоже испытываю к вам очень сильные чувства, мистер Крейн,– резко перебила мама.

– Вы можете звать меня просто Виктором,– сказал он.

– Хорошо, ладно. Послушайте, Виктор,– из ее уст его имя звучало почти как персональное оскорбление.– Я могу ошибаться в своих предположениях, но, мне кажется, вы хотите сообщить мне некоторого рода неприятные новости. Так ведь?

– Не совсем, миссис Клайд,– невозмутимо ответил он.– Как раз очень даже приятные. Я прошу руки вашей дочери и надеюсь, что вы войдете в наше положение и не откажете в родительском благословении.

Черт! Вик! Это не должно было звучать как угроза!

Мама остолбенела. Хотя она была отчасти готова к тому, что сказанное Виком ей не понравится, но эти слова всерьез выбили ее из колеи. Она долго молчала, то краснея, то белея, и я даже заволновалась, что у нее поднялось давление. Наконец, громко сглотнув, она сказала:

– Лесли беременна?

– Мам!– возмутилась я.– Ну с чего ты это...

– Нет.– Вик покачал головой.– Миссис Клайд, между нами не было никакой близости. Я все понимаю и не стал бы осложнять...

– Осложнять,– желчно повторила она и сузила глаза.

За ее спиной я увидела промелькнувшую в коридоре тень. Это была Хэлен. Она не спешила присоединиться к нам, слушая весь разговор исподтишка и зная, что добром он не кончится. Раньше у меня оставалась надежда на обратное, но теперь и я была в этом абсолютно уверена.

– Вы намерены осложнить наше положение еще сильнее?

– Нет, миссис Клайд.– Вик отлично владел собой, хотя я видела, что он очень осторожно подбирает слова и тон моей матери ему не нравится.– Я хочу, чтобы все было по чести. Так, как положено. Я люблю вашу дочь и хочу предложить ей замужество. Все по правилам, миссис Клайд. Все по закону.

– Я не знаю таких причин, правил и законов, чтобы девушка стремилась замуж за такого как вы, если только она не в положении,– спокойно ответила мама.

– За такого как я?– тихо усмехнулся он, опустив взгляд.

– И я не даю согласие на это безумие. Потому что не хочу, чтобы моя дочь сломала себе жизнь, Виктор. Особенно с вами.

Он слушал ее, с тенью легкой улыбки на губах глядя вбок, и я знала почему: в его глазах можно было ясно прочитать вскипавшую злость. Когда мама кончила говорить, он приосанился. Улыбка превратилась в каменную маску. Медленно, исподлобья, он взглянул на нее.

– Сломала жизнь?– повторил Вик.

– Вы меня хорошо услышали. Или страдаете, кроме заикания, тугоухостью? Тогда советую сперва обратиться к доктору, а уже затем делать такие сомнительные предложения. Лесли, иди к себе наверх.

Я нахмурилась:

– Мам, при всем уважении, но я не буду этого делать.

Она оторопела, перевела на меня возмущенный взгляд. Я мягко продолжила:

– Ты можешь попросить меня, а я могу отказать. Я ведь уже не ребенок, давай наконец признаем это.

– Я не собираюсь ничего признавать!– вспылила она и подняла ладони.– Все, разговор закончен!

– Мы его не закончили,– возразил Вик.

– Я думаю иначе.

– В этом вопросе для меня важнее мнение Лесли, а не ваше.

– Тогда для чего вы обратились ко мне за благословением?

– А разве вы не хотели бы сделать все как надо и как принято, если есть хоть малейший шанс...

– У вас этого шанса нет.

Вик задумчиво посмотрел на нее. Она впилась в него сердитым ответным взглядом. Устав от этой перепалки, я серьезно сказала:

– Мама. Я понимаю, что ты переживаешь за меня, но я люблю Вика. Пожалуйста. Не поступай так с нами.

Она мотнула головой, не желая меня слушать.

– Не поступай так со мной,– тихо добавила я.

– Лесли, что за глупости! Ты не представляешь, что такое говоришь.

– Вполне представляет,– сказал Вик и выпрямился, положив локоть на край стола. Мама вспыхнула, проследив за его движением.– Она уже совершеннолетняя, миссис Клайд. Простите мою дерзость, но она может решать сама, что делать со своей жизнью дальше.

– Решать сама,– вдруг повторила мама и сузила глаза.– Или следовать вашим решениям, Виктор?

Он потемнел лицом. Взглянул на меня. Каждая его черта теперь отражала только холодную ярость и уязвленную гордость. Он посмотрел мне в глаза, медленно спросив:

– Какое твое окончательное решение, Лесли? Скажи мне это здесь и сейчас и не думай о том, что сказала наедине. Я приму любой ответ. Я не могу заставить тебя сделать это. И не хочу.

Я помедлила, чувствуя на себе пристальный взгляд матери, но не Вика. Поднявшись, он подошел ко мне и что-то достал из кармана джинсов, а после тихо передал это в руку.

– Ты можешь принять любое решение,– сказал он, и вдруг я поняла, что он не шутил, не пытался давить на меня и не манипулировал, и все, что было до, все, что от отчаяния и жажды обладать он прежде говорил, теперь было далеко позади нас, оставив меня наедине только с собственным сердцем.– Я подумал. Нельзя начинать жизнь со счастья, к которому принуждают. Кто угодно. Особенно если это тот, кто тебе дорог.

Мама опустила глаза. Она не смотрела на крохотную шкатулку, которую Вик отдал мне, а теперь я разглядывала ее. Я же вспомнила: она принадлежала Адсиле. Та отдала шкатулку в больнице, когда мы пришли прощаться. И теперь Вик вложил вещь, принадлежавшую самому близкому человеку в его жизни, мне в руку.

Мне и без слов было ясно, что там. Я откинула крышку и взволнованно посмотрела на красивое тяжелое серебряное кольцо, перевитое незнакомыми мне символами.

– Тогда она сказала, что благословляет нас,– тихо прибавил Вик.– Но я не так представлял себе это, миссис Клайд. Я надеялся, что мы с вами сможем понять друг друга, но был неправ в очень многих вещах; может быть, во всех. Я люблю Лесли и не буду ее ни в чем неволить. И настаивать не буду тоже, чтобы она не разрывалась между нами на части. С меня довольно. С нее – тоже. Спасибо, миссис Клайд.

– Меня не за что благодарить,– сухо сказала она.

Я задумчиво молчала, понимая его лучше, чем могло показаться на первый взгляд. Что бы ни говорил Вакхтерон, чем бы ни грозил прежде, теперь он отступал, зная лучше кого бы то ни было: то, чего он хотел, я должна была отдать добровольно, иначе он бы этого не принял.

* * *

И хотя разговор между нами не был окончен в тот день и Виктор Крейн оставил меня перед открытой дверью и полной свободой, но я чувствовала себя скованной цепями крепче железных. Его историю я не узнала до конца и, прежде чем принять решение, окончательное и способное переменить наши жизни, желала ее услышать. Желала я понять больше и о том, что рассказали мне братья Каллигены, а потому свободные от учебы вечера проводила в компании книг, в которых, увы, нашла слишком мало ответов, но хотя бы узнала, что вендиго нам не солгали.

Я ждала удобного случая, чтобы дать ответы и задать вопросы, но мы с Виком долго не виделись, а потому только писали друг другу. Он был занят ремонтом в старом доме Селены, а также работой на ферме Лоу. Мама не желала ничего слышать о Викторе Крейне. Она была обижена и зла, зла потому, что только я решала свою судьбу, и хотя это тяготило меня, но возникшие проблемы были куда весомее, чем ее обиды.

Оставшиеся полтора месяца до окончания школы я исправно посещала уроки и занятия, сдавала экзамены и заканчивала все учебные дела. Время шло, и воздух вокруг нас кипел от напряжения. Я чувствовала, грядут перемены, и не в первый раз ощущала себя крошечной веточкой, упавшей в бурную горную реку. В моих силах было только переждать и выжить в этом бурлящем водовороте. А что будет дальше? Никто из нас этого не знал.

Что меня действительно волновало, так это Дафна и Джонни: не отвернутся ли старые друзья после четырех месяцев разлуки? Но они так радушно меня приняли, налетели в школьном дворе и стиснули в объятиях, что все мои тревоги вмиг развеялись.

Дафна была единственной, кому я сообщила о предложении Вика, но, так как она встречалась с Джонни – я была не сильно этим удивлена,– то и Палмер вскоре обо всем узнал. В середине неожиданно жаркого мая мы собрались с ними в кафетерии «Челси» за молочными коктейлями, чтобы обсудить все последние события с глазу на глаз. Оказалось, ребятам тоже было чем похвастаться.

– Меня приняли в Денвер.– И Джонни просиял.– Я получил стипендию!

– Господи, Джон!– обрадовалась я.– Это же так здорово!

– Теперь мы с Дафной будем учиться в одном колледже.– И он обнял ее за плечи.

Она выглядела польщенной, но с деланым недовольством сказала:

– Я не то чтобы в восторге, но раз ты такой навязчивый...

– Куда ты от меня денешься?– резонно усмехнулся Джон и вдруг, посмотрев в окно, сказал: – Наконец-то Вик приехал. И не один.

И правда, на улице стоял его старый пикап. Мы ждали его уже полчаса, но я не ожидала, что он будет в чужой компании. Взглянув в окно, я мигом узнала его спутника.

– Микаэль?– Я вскинула брови, неохотно помешивая свой коктейль трубочкой.– А он что здесь делает?

– О ком ты?– переспросила Дафна.

– Один парень с ранчо Каллигенов. Познакомились с ним на Потлаче и удивились, узнав, что он на них работает. Смотрит за конюшней, работает с лошадьми...

– Жеребец работает с лошадками, логично,– ухмыльнулась Дафна, с удовольствием созерцая поджарое мускулистое тело, которое даже под свободной толстовкой нельзя было спрятать.

Джон фыркнул:

– И зачем он здесь?

– Понятия не имею! Вик не говорил, что он приедет в Скарборо.

– К слову, он вообще очень скрытный,– крайне внимательно подметила Дафна, зачесав за уши золотистые локоны.– Мне кажется, он много чего недоговаривает. Надеюсь, из-за этого у вас с ним нет проблем, Лесли.

В который раз я удивилась ее проницательности. Дафна была права. В свою жизнь Вик впускал меня ровно настолько, насколько был готов это сделать. Я бывала в его трейлере, но не в доме матери. Я не знала, есть ли у него друзья и как их зовут. Не видела его детских фотографий. Не знала о нем стольких вещей...

Почти месяц кряду мы с ним не виделись: до того Вик был занят, да и я налегла на учебу. В тот день Вик просто приехал в город за краской, грунтовкой и другими материалами для ремонта. Узнав, что я здесь и встречаюсь в кафетерии с ребятами, обещал заехать.

И не обманул.

– Вообще, они с Микаэлем были вроде как на ножах,– с сомнением сказала я, и Джонни нервно усмехнулся. Мы с ним знали, кем был Вик на самом деле, но ни он, ни я ни разу этого не обсуждали, обходя тему стороной.– Микаэль просто очень самовлюбленный парень... любит обратить на себя все внимание. Характер Вика вы знаете. Он ненавидит, когда кто-то ведет себя по-идиотски.

– Тем страннее, что они спелись,– усмехнулась Дафна.

Дверь в кафетерий толкнули, над ней звякнул колокольчик: Вик и Микаэль прошли к нашему столу и устроились рядом. Когда Микаэль решил со мной обняться, Вик небрежно отстранил его рукой:

– Эй, ты, шичу^[10]. Куда руки распустил?

– Просто рад встрече,– улыбнулся тот как ни в чем не бывало.– Давно не виделись, Лесли!

– Привет, Майк!

Вдруг на лбу у Вика я заметила прозрачный пластырь, а на правом запястье – бинт, и взволновалась:

– Послушай, что случилось?

– Со мной случился Майк.– Вик прожег его тяжелым взглядом.– Тео и Адам направили его ко мне вроде как на помощь, чтобы максимум тяжелой работы по ремонту в доме мы сделали вдвоем, до них. Но Майк оказался той самой тяжелой работой...

– Ой, да брось ты,– усмехнулся тот, развалившись на стуле и бросая жаркие взгляды на Дафну.– Ну, подумаешь, не удержал балку...

– И стекло вывалилось из рамы и полоснуло меня по руке,– недовольно сказал Вик.– Я же говорил: или делай как надо, или не мешай. А та история с электрощитом?

– О господи,– замогильным голосом сказала Дафна и на всякий случай подвинулась к Джонни поближе.

– Да,– кивнул Вик.– Я тоже так сказал, когда он полез туда безо всякой защиты.

– Я же не к девушке без резинки в постель полез,– отмахнулся Микаэль и откинул черные кудри со лба.

– Тебя едва не ударило током, придурок,– вздохнул Вик.

– Раз вы такие скучные, я схожу за меню,– недовольно сказал тот.– Мы и так с утра ничего не ели.

– Все потому, что ты спалил наш завтрак,– заметил Вик.– Возьми и мне что-нибудь?

– А сам ты уже не в состоянии?– ехидно спросил Микаэль.

– Пока я попросил тебя по-хорошему. Но могу попросить иначе.

– Понял.– Он приподнял ладони вверх и пошел к стойке.– Я сейчас.

Судя по всему, бедняга уже знал, каким бывает Вик, когда злится. Дафна улыбнулась:

– Он тебя сильно бесит?

– Когда как,– усмехнулся Вик.– Своя польза, конечно, есть. Он постоянно что-то говорит, так что можно не включать радио.

– Слушай,– вдруг сказал Джонни,– а это правда, что на ферме Лоу теперь объявился новый хозяин?

– Вроде бы.– Вик пожал плечами и неохотно спросил: – А что?

– Просто ты вроде как работал у них с зимы.

– По мелочи. Мне отдали на реставрацию кое-какую мебель, попорченную огнем,– ну и пришлось помочь в постройке крыльца и террасы.

– Ясно,– спокойно заметил Джонни и потянул коктейль через соломинку.

Меня коснулось нехорошее предчувствие, что они оба что-то недоговаривают, но я не могла узнать об этом больше, ведь с нами была Дафна. Джонни продолжил:

– Я видел недавно одного щегла из Бангора. Нехорошего такого щегла, к слову. Приехал вроде как выкупить ту землю. Не знаю, продали ли ее детишки Лоу.

– Как-никак, это им память от родителей,– сказал Вик.– После того, что с ними случилось.

После того, как Вакхтерон с ними случился.

– Я слышала, их перестреляли прямо в доме,– тихо произнесла Дафна.– Говорят, хозяйку дома и еще одного парня с Восточного Скарборо скормили свиньям. Женщину ведь так и не нашли. Как сквозь землю провалилась, а значит – что? Скормили, видно. Мне от этого так не по себе.

– Это сделал какой-то ненормальный ублюдок,– сказал Джонни.

– Это сделал Крик,– произнес Виктор.

Я молча взяла его за руку и прижалась щекой к плечу. Когда с подносом, полным еды, вернулся Майк, мы сменили тему, но осадок, очевидно, остался: Вик был не так разговорчив, Джонни в основном рассказывал о поступлении в колледж. Со дня на день я тоже должна была получить свое письмо. Я не сомневалась, что меня примут безо всяких проблем, но все, что меня действительно волновало,– это Виктор Крейн и те тайны, что остались между нами.

После ужина Вик отослал Микаэля, и тот уехал на пикапе к дому, а Джонни и Дафна решили сходить в кино.

– Давай провожу тебя домой?– предложил Вик, и я не стала ему отказывать.

Мы быстро добрались в мой квартал на совершенно пустом городском автобусе и вышли за две остановки, решив пройтись. Как же приятно было прогуляться теплым весенним вечером, взяв Вика за руку! Мы давно не оставались наедине. В тот момент для меня не было никого лучше и краше, пусть Вик был растрепан, красовался с синяком на половину лба и одет кое-как – в фирменном стиле «натянул то, что выпало из шкафа первым». Несколько парочек прошли мимо нас, среди них были и мои соседи. Они удивленно косились на нас или провожали глазами. Скарборо – город маленький, здесь многие ждали поводов для сплетен, но нам с Виком было все равно. Обнявшись, мы медленно гуляли, наслаждаясь вечерним прозрачным воздухом. В окнах домов загорался свет. Стояла зыбкая приятная тишина. Только соседские детишки разок стайкой перебежали через дорогу и рассыпались по своим дворам.

– Я жду не дождусь, когда смогу отвезти тебя в дом,– вдруг сказал Вик,– хотя бы на выходные.

– Я бы с удовольствием поехала.

– Это славно.– Вик тепло улыбнулся и притянул меня ближе.– Мне, конечно, сложно представить, что ты скажешь о нем после своего-то родительского особняка, но я правда стараюсь сделать так, чтобы тебе там понравилось. В конце концов, возможно, он будет и твоим домом тоже.

Я промолчала. Об этом и нужно было поговорить с ним сегодня, как ни хотелось портить настроение и такой вечер. Вик не стал настаивать и мягко спросил:

– Как твоя мать?

– Все еще в восторге от нашего визита,– улыбнулась я.– Ты же ее знаешь. Будущий зять-разнорабочий – просто волшебство!

– У миссис Клайд чудесный, отзывчивый характер,– с сарказмом откликнулся Вик и вдруг оживился.– Послушай, а ведь я не рассказывал тебе, но... Я открыл столярную мастерскую.

– Что?– Я удивленно остановилась.– Ты открыл...

– Столярную мастерскую,– кивнул он.– У мамы на заднем дворике был старый сарай, но мне он оказался не нужен. Я выкинул оттуда весь хлам, остеклил, покрасил, купил несколько нужных машин с рук, инструменты... Это было не так уж затратно, но теперь запросто могу хоть по дереву резать, хоть мебель чинить.

– Здорово!– восхитилась я.– И ты хочешь на этом зарабатывать?

– Работа хорошего столяра стоит немало,– кивнул он.– Главное, чтобы люди были в курсе. А так я подал объявление и в близлежащие города, какая разница? Могу подкопить заказы и развезти их враз хоть в Бангор, хоть в Огасту. Да и разнорабочим я остался: меня часто нанимают что-нибудь починить, прибрать.

– Все ясно,– задумчиво ответила я.

Вик смутился, опустил глаза. Кажется, он действительно сильно переживал за что-то и наконец выпалил:

– Я буду делать что умею, Лесли, прости. Понимаю: работа не престижная, но...

Договорить я ему не дала. Резко дернув за косу, прижалась к жестким, обветренным губам, целуя так крепко, как только могла. Он задохнулся, подхватив за талию и вжав в себя. И на несколько коротких мгновений, растянувшихся в один бесконечный момент ослепительного простого счастья, мы стали одним целым.

Оторвавшись от него, я вгляделась в удивленное смуглое лицо. Вик был так прекрасен на фоне темнеющего неба и узорчатой листвы деревьев, под которыми мы стояли. Тихонько обняв его, я прижалась к широкой груди, слушая взволнованное сердце:

– Как же ты мне надоел со своими оправданиями. Мне не нужен кто-то престижный. И не нужен никакой мистер большая шишка. Мне нужен ты.

Опустив взгляд, Вик медленно покачал головой. Что-то мучило его, что-то его терзало. Нахмурившись, я тихо сказала:

– Что бы между нами ни было дальше, что бы ни было до, ты должен сказать мне все, что произошло и отчего ты стал тем, кем стал. Ты должен быть честен со мной. Я хочу правды.

– Тебе она не нужна,– тревожно сказал он.– Узнав ее, ты не сможешь жить здесь спокойно, как прежде.

– Я уже не живу спокойно, но я хочу знать тебя.– Я сжала руки в кулаки.– Расскажи мне, Виктор. Расскажи мне все.

* * *

– Осторожно, тут кочек много. Не споткнись.

Он придержал меня за руку, когда мы прошли западнее домика Адсилы, в чащу. Здесь я была впервые. Недалеко от этого места на меня напал Мистер Буги, но все же это было не оно. Оглядевшись, я вскинула брови.

Кое-где природа уже брала свое, и Вик не препятствовал ей. Молодые деревья и зеленая поросль затянули останки домов и старых трейлеров, но я легко могла представить, что когда-то здесь было место, где жили люди, расчищенное и ухоженное. Просто теперь их больше нет... почему-то.

– Это земля Адсилы,– вздохнул Вик.– Теперь моя земля. Но прежде она принадлежала небольшой нашей общине.

– А где все?

Он пожал плечами, прошелся вдоль одного из трейлеров, шаркнув ногой по почве под ногами и взметнув облачко пыли.

– Уехали в резервацию подальше отсюда. Или куда-то в другие места. Я не знаю, мы не связывались больше, да и тех, кто остался, было слишком немного. Тех, кто выжил.

Я непонимающе нахмурилась. Выжил?

– О чем ты говоришь, Вик?– Я запнулась.– В каком смысле выжил?

Он усмехнулся и, сунув руки в карманы джинсов, посмотрел как бы сквозь меня, но в глазах его я увидела что-то темное, что-то страшное; что-то из того прошлого, от которого он меня так старался уберечь.

– Дело ведь не только в семье Вильялопес и Адсиле?– тихо спросила я, и он покачал головой.

– Не только.

– Поэтому я и хочу знать...

– И ждешь, что я расскажу, чтобы тебе было легче сделать выбор?– с болью в голосе спросил он и устало сгорбился.– Было легче сказать мне да и оправдать то, что я делал?

Над нашей головой громко защелкала клювом какая-то птица. Теперь заброшенное, это место стало ее домом.

– Мне нужно, чтобы знать правду. Я заслужила это спустя столько всего, что мы прошли рука об руку.

Я посмотрела на покрытые коррозией трейлеры, а потом обратила внимание на черные пятна, оставшиеся уродливыми обугленными следами на останках домов и боках машин. Меня коснулось недоброе предчувствие. И я подошла ближе, взяв его за руку.

– Вик. Что здесь случилось?

* * *

Той ночью он вернулся домой поздно и страшно устал. Ходить было еще тяжело, и он старался не перетрудить больную ногу. Трость, на которую он опирался, порой только мешала, а в школе, куда он устроился работать, он старался вовсе не использовать ее, потому что это не понравилось бы руководству – может ли нормально убираться калека? И потому что он знал, ученики тоже смеются над ним за спиной. Но он привык к слухам, он привык к шепотам, он привык к любым формам человеческого любопытства и знал, что люди добры и сострадательны только к тем, кто им дорог, а он им дорог никогда не был. Поэтому трость всегда оставалась в подсобке, и он использовал ее лишь на улице, когда идти просто так было невмоготу.

Хромота всегда делает человека уродливее, чем он есть, а Виктор Крейн особенной красотой и нехромым не отличался. Когда он, переваливаясь, вполз в свой трейлер и упал на кровать вниз лицом, хотелось что-то одно: или уснуть и не пробуждаться больше, или чтобы в том госпитале, куда он попал, никто не спас его. Для этого нужно было бы вернуться в прошлое, в армию, и он с радостью дал бы снаряду взорвать себя еще раз, чтобы наконец исчезнуть и не бороться больше, не стараться, в конце концов, не страдать.

Боль в ноге пронзила его так высоко, что откликнулась от самой лодыжки до мошонки, и его тело объяло огнем. Он скрипнул зубами, скорчился, свернулся в позу эмбриона, придерживая ногу руками, баюкая ее и постанывая. Только здесь, один, в трейлере, он мог утешить себя этими жалкими стонами взахлеб, выразить эту боль, хотя даже на страшно дорогом лечении, когда физиотерапевт помогала ему разрабатывать истерзанные мышцы и кости и он агонизировал, приходилось молчать.

То ли это была гордость, то ли выучка, то ли стыд, он и сам не знал, что именно.

Вдруг в дверь трейлера постучали, и он, остановившись, кое-как поднялся, ухватившись рукой за край столешницы сбоку.

Сев на постели, Вик выдавил:

– Войдите.

Когда Джон Каллахан показался на пороге, на лице его была улыбка, которая тут же погасла: он увидел, что Виктор, весь мокрый и взмыленный, только что страдал от очередного приступа, который, как он думал, ему удавалось от соседей скрыть.

Нет, не удавалось, но они щадили его уязвленное самолюбие человека, не привыкшего быть слабым.

Джон, смуглый невысокий чероки^[11], понимающе кивнул:

– Привет, Вик. Прости, я поздно...

– Все в порядке.– Он покачал головой.– Не переживай. Ты что-то хотел?

Замешкавшись, Джон кивнул. Затем помялся.

– Тут такое дело. Знаешь... У Труди завтра день рождения.

Лицо Вика, даже охваченное страданием, прояснилось и посветлело. Труди Каллахан он хорошо знал. Дочь Джона и его маленькая соседка, девочка шести лет. Добрый, хороший ребенок. Труди и две ее сестры, старшая и младшая, обожали лазать близ трейлера Виктора Крейна, потому что там росли красивые кусты розы и орешника, и хотя Вик просил их быть осторожнее и не напороться на колючки, они всегда носились близ них, потому что дикая роза часто цвела. Вик срезал им цветы. Он любил смотреть, как девочки собирают большие букеты и несут своей матери Линде, и ему нравилось знать, что где-то там, совсем недалеко от него, за дубами, есть семья, где все счастливы.

– Ах да,– пробормотал он.– Точно. Ей же будет семь.

– Ну вот,– вздохнул Джон и виновато поджал губы.– Мы с Линдой подумали и решили, что подарим ей кое-что. Она так давно бредит этим. Прямо ночи не спит, знаешь. Ну, насмотрелась, может, чего по телику, хотя не знаю, животных она давно любила.

Вик нахмурился, а Джон поднял что-то с земли и продемонстрировал Вику. Тот сразу широко заулыбался и, прихрамывая, привстал, а потом протянул руки. Джон передал щенка черной немецкой овчарки. Это была совсем еще крохотная девочка, которая тут же взялась старательно вылизывать Вику лицо.

– Господи, милашка,– усмехнулся он.– Это вы Труди подарите? Ну боже мой, девчонка с ума сойдет от радости.

– Пусть будет, мы подумали,– сказал Джон.– Детям радость, все дела. Короче, мы не знаем, куда ее деть. Может, ты возьмешь ее на ночь? А назавтра утром я...

– Никаких проблем, Джон,– сказал Вик и, обняв щенка, чмокнул его в лоб.– Как же тебя зовут, кроха? М? Как ее зовут, Джон?

– Цейлон,– сказал тот, спустившись по ступенькам.– Я сегодня в ночь, так что пойду, пока не опоздал на работу.

Он работал на старой стройке ночным охранником. Вик кивнул:

– Удачи, Джон.

– И тебе удачи. Спасибо, приятель.

– Доброй ночи.

– Пока.

...Виктор не знал, что было потом, потому что он накормил собаку, наспех принял душ и уснул. Мучимый болями, обычно он принимал таблетку со снотворным эффектом, чтобы отдохнуть, но в ту ночь не стал: мало ли, вдруг щенок проснется и заскулит, вдруг ему будет страшно, вдруг... вдруг? Он убрал повыше пузырек с выписанным лекарством, чтобы Цейлон не дотянулась до него, и, положив щенка с собой, уснул.

Он не знал, что после часу ночи две машины подъехали по обводной дороге Скарборо к индейским землям и остановились близ леса Пискатаки так, чтобы идти было не очень далеко, и оттуда вышли люди. Один из них, шериф Палмер, был переодет в гражданское – в куртку и джинсы, и докуривал сигарету, пристально глядя на слабые огоньки там, вдали, между деревьев. Вместе с ним и с тремя другими мужчинами, среди которых были офицер Колчак и депьюти Стивенс, были другие люди. Например, Коксы, из них была Кейси, и Бен Камминг, чей папаша был почетным гражданином Скарборо, и Лора Чейз с Винсентом Тейлором, который не стал бы никогда среди богатых скарборцев своим, но потянулся следом за Лорой, и Джон Палмер, шерифский сынок, и Дрю, и Стивен Браун. Все эти ребята – будущее города, и родители знали, что им предстояло сделать, но никто не говорил об этом открыто. Говорить о таком – значит, словно бы участвовать в этом, но если не произнести ни слова, значит, ничего и не было.

Шериф сказал: в будущем этот лес вырубят, а земли достанутся – угадайте кому? Те, кто сидел в Совете города Скарборо, согласились, что индейские земли – проблемный вопрос и надо с ним что-то делать. Пожав плечами, шериф сказал: мы можем решить, но своими методами. А если хотите, чтобы что-то потом досталось и вам, что же. Подумайте о своих детях, они уже взрослые ребята. Подумайте о том поколении, которое заменит вас.

Отец Дрю тогда спросил: «А чем мы можем быть полезны?» – и шериф улыбнулся.

– Да мне только и надо, чтоб они со мной разок прогулялись,– сказал он.

И скарборцы поняли остальное из невысказанного вслух.

В последние годы было сделано слишком многое, чтобы чертовы красные убирались отсюда. Пикеты, митинги, регулярная точечная травля. Их отовсюду увольняли, их просили уйти, им приказывали, с них требовали – но старая ведьма Адсила и ее вернувшийся из армии калека-внук, а также тридцать два человека в придачу, которые жили в домах и трейлерах на Пятаке Пискатаки, как прозвали это место здешние, не собирались уступать.

Земли близ озера Мусхед были лакомым куском. К тому же такое соседство нервировало. Зачем им здесь индейцы? Пусть убираются в резервации, пусть уходят; им предлагали деньги, они отказывались. Да, суммы были маленькими, но все лучше, чем ничего. В последний раз, когда Стивенс говорил с четырьмя их людьми, людьми чероки, ему мягко указали направление, по которому он мог бы пройтись со всеми толстосумами Скарборо.

– Все же задумайтесь,– сказал тогда Стивенс.– Может, лучше уступить. Или вы так любите эту землю, что хотите навсегда остаться в ней?

Той ночью машины остановились, и люди с фонарями рассредоточились по пролеску. Идти от дороги до Пятака было недалеко. Шериф снова подумал: какое удачное местоположение. В каком роскошном месте эти ублюдки живут, какие земли изгаживают. Они сидят на его деньгах. На его, черт возьми, бабках буквально греют свои красные задницы.

Стояла тишина, и с неба не светило ни единой звезды, и не было лунного света – все затмило тучами. Это очень кстати. В домах и трейлерах тоже было темно. Все люди глубоко спали. Был выбран самый сонный час, когда даже полуночники, утомленные бессонницей, начинали кемарить.

Шериф тихо отдал указания своим людям и, повернувшись к ребятам, сказал:

– Всем же здесь есть по восемнадцать лет?

И они кивнули. Джонни Палмеру исполнилось восемнадцать вот только что, но он зачем-то тоже кивнул, хотя отец и так знал о нем все.

– Отлично. Значит, вы уже представляете, что такое преступление и каково это – когда отвечаете по закону.– Шериф сузил глаза и заговорил тише: – Я понимаю, что вы можете сейчас подумать. Вот они, и они делают что-то, что нельзя совершать с другими гражданами, так? Но есть еще другие законы, законы этого города. И мы их чтим. В отличие от нас, вот эти люди,– и он ткнул большим пальцем себе за плечо, туда, где спали чероки,– вопреки всем добрым словам, всем намерениям и увещеваниям, не собираются идти нам навстречу. Идти вам навстречу. И я полагаю, если вы хотите, чтобы жизнь ваша и в будущем была здесь приятной и доходной, а Скарборо – очень доходное место и очень богатая земля,– то сделаете то, о чем мы говорили в машине.

Винсент поджал губы и кивнул. Он был очень замотивирован, потому что шериф и совет пообещали запомнить парня после того, что он сделает, а это значило, они вознаградят его – ему это было нужно. Очень, очень нужно, при его-то отчиме-алкоголике и безропотной матери. Кейси с любопытством обвела взглядом дома, которые, с ее точки зрения, выглядели отвратительными нищими лачугами, не более чем собачьими конурами, и она не понимала, как здесь можно было жить; а еще пуще не понимала, зачем было терпеть их соседство. Она хотела увидеть пример человеческой жестокости, ее снедало любопытство, и все, что должно было случиться, было для нее только развлечением. Лори казалась безразличной, но она шла туда, куда и все остальные. У каждого из них были свои поводы оказаться здесь. И каждый здесь понимал, что делает.

Джонни Палмер спрятал в карманы куртки руки, потому что они страшно дрожали.

– Мне только интересно, мы их просто припугнем или... что-то другое, сэр,– вдруг спросил Бен Камминг и перемялся с ноги на ногу, когда шериф обратил на него пристальный взор.– Ну, в смысле... там же люди спят.

И он покрылся испариной, когда заметил: у шерифа волчий взгляд. Бен неуклюже добавил:

– Сэр...

Шериф Эрик Палмер усмехнулся. Он провел ладонью по коротким волосам, блеснул уже широкой улыбкой, посмотрел на парня зелеными яркими глазами. Он делал свою работу, чтобы все эти сосунки жили на землях Скарборо без красной заразы, и слышать это ему было противно. Он выполнял свою работу, только и всего: ничего личного. И ответил холодно и коротко, так, что Бен сглотнул и больше не задал ни единого вопроса, но сделал все, как было велено:

– А тебе не все ли равно?

* * *

Они тихо заложили скобами двери, и Стивенс принес из машины зажигательные коктейли. Взвесив две бутылки в руках, шериф Палмер одобрительно кивнул и передал одну из них Бену, а вторую – Винсенту.

Самое главное, что он знал,– никогда нельзя в таких случаях действовать своими руками.

– Пожалуй,– сказал он,– вы, ребята, с этим справитесь.

Было бы неплохо, наверное, жить у озера когда-нибудь в будущем и входить в Совет Скарборо, подумал Винсент и, примерившись, первым кинул смесь в один из домов на краю поселения. Бен замешкался и помедлил. Он видел, что копы установили скобы враспор, так, что люди не смогли бы выбраться, и потом, все спали... Но шериф смотрел, и Бен не осмелился не бросить бутылку.

Стивенс раздавал дальше, а огонь уже занялся в домах и трейлерах. Потянуло дымом, клубы его заскользили в воздухе. Воздух наполнил удушливый запах гари, и Джонни, сжимая в руке свою бутылку, прикрыл нос ладонью. Кейси Кокс на его глазах швырнула смесь в один из трейлеров и улыбнулась.

– Это, милочка, неплохое заявление,– кивнул ей шериф с одобрительной ответной улыбкой.

Он как никто знал, что молодое поколение требуется поощрять и направлять.

Джон смотрел слезящимися от дыма глазами, как все кругом вспыхивает, будто облитый бензином огромный факел. Огонь занялся быстро. Послышался кашель. Потом возня. Следом – крики.

– Все,– строже сказал шериф.– Избавьтесь от этого дерьма. Бросайте, что осталось, и быстро по машинам.

Они сбросили «балласт», и зажглись еще два трейлера. Джонни занес руку, но не смог выпустить бутылку. Занес еще раз – и снова проблема. Он в ужасе слышал человеческие крики.

Среди них отчетливо звучали детские голоса.

Между деревьев показался свет от фонаря, кто-то спешил от озера. Колчак свистнул, и шериф быстро пошел между деревьев, велев выключить фонари. Ребята бросились следом, не такие расторопные, но все же: кое-кому, например Лори, захотелось сделать фотографию горящих домов напоследок.

Они понимали, что такое случается далеко не каждый день, и это событие определенно стоило того, чтобы запомнить.

Джонни сглотнул, выронил бутылку, и она глухо упала на землю. Он посмотрел на свет фонаря, который становился все ближе и ближе, и думал о том, что, кажется, встрял в задницу, в которой оказался не по своей воле. У него не было особенного выбора, если дело касалось отца: отец все решал за сына, противиться ему Джонни не мог. Но только не здесь.

Это было уже чересчур.

Похолодев, он попятился, но споткнулся о древесный корень и упал. Его друзья исчезли в темноте, и их силуэты выхватило пятно света в руках человека, который спешил как мог, но хромал, а потому догнать беглецов у него не получилось.

Он не заметил Палмера, который отполз за кустарник и сидел там, недвижимый, наблюдая за тем, как люди воют и кричат в горящих трейлерах. Человек с фонарем был знаком Джонни. Это Виктор Крейн, уборщик из школы: он был хром, ребята над ним издевались за это. Тяжело дыша и кашляя, он схватился за голову, запустив пальцы в волосы, и с мгновение смотрел на горящие, разом все, дома и трейлеры, не понимая, что делать; а затем, сняв что-то с бедра, бросился к первому из них.

– Линда!– закричал он, кашляя и отгоняя дым рукой.– Линда, вы там?!

В огне за стеклом трейлера «Табби» он видел четыре человеческие фигуры: Линду с дочерьми. Он едва мог разобрать их голоса, слабые и неслышные из-за рева пламени, но все же услышал «помоги».

Кажется, Линда разобрала его черты или голос, потому что он услышал свое имя – «Вик».

Его охватила дрожь, но он рванул к двери и принялся выбивать ее топором. Он не сразу заметил в языках пламени железную скобу, надставленную поперек нее, но когда попытался выбить, понял, что это бесполезно, она буквально вплавилась в металл трейлера.

– Линда, отойдите от окна!– Вик примерился и занес томагавк.

Он ударил, и стекло осыпалось наружу. Огонь опалил его лицо и одежду, он сам чуть не загорелся, но метнулся вперед. Он слышал, как в других домах кричат от боли и страха люди, как зовут на помощь те, кого он знал, его соседи,– но делал что мог. Сотовый остался в трейлере, он не смог бы добежать до него быстро со своей чертовой ногой, он знал... и знал еще, что пожарная служба не приедет сюда так скоро, как он хотел бы.

Не приедет, потому что это Скарборо. А это – они.

Виктор Крейн протянул руки в пылающий трейлер, в узкое окошко ему в ответ высунулись обгорелые ручонки совсем маленькой девочки: ей было три, ее звали Табита. Он быстро вытащил ее и положил на землю; она была без сознания. Затем он, хромая, подбежал к окну снова.

Он услышал истошный крик раньше, чем понял, что пламя занялось слишком быстро, что он опоздал, что он ничего не мог сделать с самого начала. Он никогда не знал, что люди могут кричать так страшно, и в детских и женском голосах он не услышал ничего человеческого – но волосы на загривке его стали дыбом, и он, похолодев, понял, что из охваченного огнем окна больше никто не покажется.

Он вроде бы плакал: щеки были мокрыми. Ломился в дверь, тщетно пытаясь ее вынести, но металл был раскален, и Виктор обжегся. Ему было все равно, он почти не почувствовал боли, но, когда огонь полыхнул и он едва не занялся сам, то отступил, поняв, что ничего не может. Он слышал вой и рев огня и людей, сгоравших в нем, а когда отшатнулся, понял: таких голосов было тридцать один.

* * *

– После я нашел зажигательную смесь,– сказал Вик,– и я хорошо рассмотрел убегавших, я узнал их, но понимал, что никто в Скарборо не пошевелит пальцем, чтобы что-то предпринять. Я обратился в Бангор, но и там все было глухо. Это дело не то что закрыли. Его не стали открывать. Всем было выгодно, что Пятак освободился; так было проще давить на нас с Адсилой. Потом я узнал все, и картина открылась куда более ясная. Удобно быть невидимкой и работать полотером. Такие как я всегда знают больше остальных. Но я все время думаю, почему они не сожгли наши дома.

В горле у меня встал ком, в глазах застыли слезы, но я не смела прервать его. Глядя перед собой, но не видя ничего – только прошлое, объятое огнем,– он пожал плечами и глухо произнес:

– Возможно, они просто не успели сделать то, что хотели. Я не знаю, почему они не повторили то же самое с нами: это порой не дает мне покоя, потому что я хотел бы, чтобы... чтобы мы были в...

Он покачал головой, и я увидела, что глаза его покраснели, но из них не пролилось ни слезинки.

– В равных, что ли, условиях, я не знаю, но я... не люблю запираться с тех пор. Мне не по себе, что меня могут закрыть, пока я сплю.

Он смолк, посмотрел кругом, опустил взгляд.

– Табита... задохнулась и не пришла в себя, я не успел ей помочь. Джон Каллахан уехал после того, как похоронил всю семью. Он наложил на себя руки, я слышал от людей из резервации. А копы приехали на другой день и, вскрыв дома и трейлеры, отдали тела – ну то, что от них осталось. Там в основном было...– голос его сел. Вик откашлялся. Затем продолжил: – Там было нечего хоронить, но из пары домов вытащили обгорелые трупы, и я никогда не забуду их лица. Их тела. Их руки.

– Они похоронены здесь?

– На индейском кладбище. Отдельно ото всех. Установили один обелиск; мы с Адсилой и Джон в итоге собрали на него средства, чтобы сделать все по-человечески, но...

Он поджал губы.

Помолчав, я тихо спросила:

– Значит, Цейлон тебе не мать подарила?

– Мать?– Он улыбнулся.– Мать не подарила бы мне даже использованной зубочистки. Прости, я тогда соврал об этом.

– Ничего.– Я тихо обняла его за плечи, а затем прижалась теснее.– Это ничего, ты просто не знал что сказать.

– Я всегда не знал что сказать. А об этом тем более.

Я молча положила ладонь ему на затылок, и он опустил щеку мне на плечо. Там, на заросшем лесом Пятаке Пискатаки, мы стояли какое-то время молча.

– Почему ты не рассказал об этом той ночью?– прошептала я.– Когда снял маску?

– Я устал.– Голос его звучал глухо.– Даже я устал от той крови, что пролил. И потом. Я сожалею, что рассказал об этом сейчас, Лесли. Сама подумай, как тяжко тебе будет жить здесь, в этом городе, на этой земле, зная, что произошло.

Он оказался прав. Эта правда меня пугала. Но, отстранившись, я покачала головой и неловко улыбнулась, хотя понимала, как это было некстати:

– Что ты, нет.

– Сгореть заживо за то, что ты красный,– усмехнулся он, посмотрев мне в глаза, и моя улыбка погасла.– За то, что им нужна твоя земля. Сгореть заживо вместе с детьми, которых мы так хотим? Будем так любить, пестовать. А потом потерять все в одну ночь, как Джон Каллахан? У беды есть лицо, Лесли. Ты сбежишь от меня после этого, потому что никто этого не захочет, не захочет никогда. И я сам не остановлю тебя. Я устал брать силой то, что должен взять любовью. Это,– он поморщился и взял мою руку, коснувшись предплечья там, где сделал круговой надрез ножом, когда впервые встретился со мной в маске Вакхтерона,– было бесчестно. Это было сделано от боли и страха. Я оставил на тебе метку, которую ты должна была получить добровольно. Ту, которую ты должна была оставить на мне тоже.

– Знак, что я твоя?

– Знак, что я – твой.

Я приложила ладонь к его щеке, глядя в протравленные болью, усталые черты. Он сказал все, что было за душой; он сказал все. Он дал ответ на каждый мой вопрос.

Теперь я намеревалась дать свой.

– Дай мне нож, Виктор,– ровным голосом сказала я.

Он непонимающе нахмурился:

– Что?

– Ты плохо слышишь? Дай мне свой нож, ведь он у тебя есть.

Сузив глаза, Вик вынул перочинный ножик из заднего кармана джинсов и, помедлив, вручил мне.

– Сними куртку.

– Лесли,– тихо попросил он.– Не нужно. Никогда не нужно делать что-либо из жалости.

– К Вакхтерону или к тебе?– Мой вопрос был резким, и Вик дернулся, точно я влепила ему пощечину, а затем снял куртку, как я просила.

Я обнажила лезвие, взялась за перламутровую ручку и, придержав смуглую мускулистую руку, заметила:

– Потому что я получила ответы, которых хотела. И потому что ты мой.

– Я...

– И если ты забыл, у меня остался след этого.– Я с вызовом взглянула ему в лицо, и он замолчал.– След, что ты принадлежишь мне, отныне – навсегда. И чтобы ты не забыл, я оставлю тебе свой.

Я помедлила, прежде чем лезвие коснулось кожи, но затем, когда рана облилась кровью, мне стало тяжелее и легче одновременно. Легче – потому что я видела горькую усмешку на губах Вика. Тяжелее – потому что мне было невыносимо причинять ему хоть малейшую боль. Но, когда я убрала нож, а он со вздохом надел куртку снова, даже не собираясь вытереть кровь, кажется, мы оба получили столь нужные нам ответы.

– Если это повторится, все, что ты видишь сейчас вокруг себя,– произнесла я, положив ладонь ему на грудь,– я знаю, ты вытащишь меня. Вытащишь из любой передряги. Потому что ты Вакхтерон. И если бы я хотела быть где-то, то точно не с теми, кто швырял зажигательные смеси, а по ту сторону трейлера. Потому что ты был бы тогда на моей стороне.

Он сглотнул, привлек меня ближе и крепко обнял, и я впервые ощутила, как дрожат его руки.

Глава вторая

Убийцы западной прерии

Прошлой осенью Виктор Кархаконхашикоба^[12] Крейн был спокоен в день похорон шерифа Палмера: он туда вовсе не пришел, сколь ни велик был соблазн поглядеть, как гроб с телом опускают в могилу возле такого же гроба, в котором упокоился Люк, его сын. Но Вик понимал, что те легавые, которых шериф сколотил в свою свору, по-прежнему могут укусить, если заметят его на похоронах.

Убийцы, также знал он, часто возвращаются на места преступлений, а к тому же приходят полюбоваться на погребение своих жертв. Он этой ошибки не хотел допустить.

Легавые, также знал Виктор, не поверили, что один из них мог бы сотворить такое с Эриком Палмером и своими коллегами: они все были повязаны узами более крепкими, чем братские. Это было настоящее племя, племя бесчестных ублюдков, прикрывавшихся значками и жетонами, и выбирали в него не умнейших из умных и не сильнейших из сильных. Они все были хорошо натасканы только на одно: беззаветно служить своему лидеру и не кусаться до тех пор, пока он кормит их с руки.

А Эрик кормил их досыта.

Вик понимал, что очень скоро его вычислят. Возможно, не сейчас, и на это им понадобится время – сколько именно, он не знал. Он полагал, что ни одно убийство невозможно провернуть без следа, и рано или поздно, но кто-то поймет, что это он прятался под маской и потрошил их товарищей, как свиней. Во всяком случае, он в это верил, потому что непроходимых тупиц в полиции не было. То, что его дело не вынесли на федеральный уровень при таком-то уровне жестоких смертей, было не случайностью, не везением и не удачей, а четко распланированной стратегией. Он ожидал, что шериф попытается прищучить его еще раньше и что быстро догадается обо всем, но тот решил, будто Виктор Крейн – только лишний свидетель, которого требуется устранить, чтобы подчистить за собой все дерьмо, оставленное за столько лет беспредела.

Вик даже не догадывался о его масштабах и о том, что шериф Палмер просто не знал, откуда дует ветер и кто окончательно рассвирепел на него настолько, что начал мстить.

Зажиточным семьям Скарборо, которые были лишними свидетелями, ему и его бессменным покровителям: Честеру Николсу, одному из богатых старожилов Скарборо и постоянному меценату, вливающему собственные средства в нужды здешних властей; Уильяму Расселлу, мэру, выбираемому из года в год городским Советом; и Бену Мейхью – человеку, который уже несколько лет возглавлял личную охрану мэра, а теперь стал новым шерифом.

Вот они, еще три столпа, которые Вакхтерон обрушит.

Виктор Крейн ужинал, мрачно глядя перед собой в окно трейлера. Он надежно спрятал свою маску, так, что даже с облавой копам ее не найти. Он спрятал и нож, и томагавк, не намереваясь упрощать им жизнь,– и недобро улыбнулся, подумав о том, как было бы хорошо, если бы они сами пришли к нему сюда, в трейлер. Они, конечно, не станут поднимать шумиху. Вломятся к нему по-тихому, одетые в гражданское, и пушки возьмут не табельные, а с какой-нибудь стародавней мокрухи или купленные с рук – да мало ли можно найти способов раздобыть оружие. Сам он тоже раздобыл, только оптическую винтовку, любимую свою М21, продолжение его руки, огненное горло, способное крикнуть так, что всем, кто окажется у него на пути, придет конец. Постукивая ручкой вилки о столешницу, Вик медленно жевал макароны, приготовленные на плитке с куском поджаренного бекона из консервной банки. Компанию ему составляла Цейлон: она лежала возле кровати на коврике и слушала, как снаружи шумит теплый ночной дождь.

Завтра от земли будет парить.

Виктор Крейн знал, что его ищут – и что ничего для Вакхтерона не кончилось, хотя шериф и был убит. Он не боялся никого и ничего и всего лишь перелистнул другую страницу своего списка, устранив – как и планировал – предателя Дэрила Валорски, но одно не давало ему покоя. Что, если, раскрыв его личность, они придут не к нему, а к Лесли, как когда-то пришли к Адсиле?

Что тогда они сделают с ней, с его чикалой?

То единственное, что его страшило, заставило мигом рассвирепеть. Страх он привык не подавлять, а превращать в холодную злость. Он сжал челюсти, напряг тело. Поздний ужин встал поперек горла: его ярость промелькнула в воздухе, такая же зримая, как вспышка молнии за окном, озарившая смуглое лицо с резкими чертами – и следующий за ней далекий раскат грома. Цейлон подняла морду от лап и не стала скулить: на мгновение даже ей почудилось, что место ее доброго, справедливого, великодушного и любимого хозяина занял некто незнакомый и страшный. С размаху Виктор всадил вилку зубцами прямо в стол и откинулся на стуле, когда увидел, что она сломалась.

Он ненавидел их всех.

Он хотел выследить каждого из них и убить.

И сделать это требовалось прежде, чем они догадаются, кто он, черт подери, такой – этот Крик, в переводе на их бестолковый язык белых.

Вакхтерон, который по-прежнему гуляет на свободе.

* * *

Вдох взрезал легкие, заставил задышать и дернуться. Вакхтерон очнулся на земле, возле ручья Кикапо, и раскашлялся, растирая ладонью грудь. Каждый раз после охоты его посещали воспоминания, причинявшие лишь боль. Но этот раз был особенно болезненным, потому что убитым был он.

Он ощупал себя, посмотрел по сторонам и попытался привстать, но сразу не вышло: ноги не держали, и он упал на колени и ладони, впиваясь пальцами в черную влажную почву.

То, что он сделал с той девушкой, чтобы Иктоми не мучила ее так, как терзала его, заставило его задрожать.

Но почему она стала ему дорога? Почему? Кто она такая?

Он слишком быстро все вспомнил; если это повторится, жаль. Мы избавимся от него.

Гулкий голос пронзил его голову, и от боли он застонал. Он вытер рукой маску в боевом раскрасе. Тяжело поднялся на ноги, поморщился. Подошел к древесному стволу и, уперев в него ладонь в перчатке, подумал: хочешь ты действительно помнить то, что видел, или лучше подчиниться голосу Иктоми, заглушившему все, что мелькало в голове, как клочки бесцветных картинок? Мистер Буги часто вспоминает прошлое, и от этого ему не становится легче. После каждой охоты он бледен, подавлен и молчалив. Но с ним не происходило того же, что с Вакхтероном. Может быть, он просто был более осторожен.

Вакхтерон двинулся по равнине, покидая места близ Кикапо. Он чувствовал, что здесь даже воздух был протравлен страхом. Над головой послышались крики тах-тах-кле-ах, улетавших на запад до очередной Жатвы. Туман становился все реже. И хотя он знал, что ему бояться нечего, но в груди колотилась странная тревога, будто что-то сдавливало сердце и не давало глубоко вздохнуть. Это была тревога отнюдь не за себя, а за кого-то другого.

За нее?

Почему он за нее боялся?

Потому что в прошлом ты ее любил.

Жухлая трава поскрипывала под подошвами армейских ботинок. Вдруг Вакхтерон остановился. Прямо перед собой он увидел крупную черную птицу. Глазастый ворон, вцепившись в землю когтистыми лапками, повернул голову вбок и внимательно посмотрел на убийцу.

Вакхтерон остановился и тоже повернул вбок голову. Его эмоции под маской были нечитаемы. Он был несколько озадачен появлением здесь ворона: они обычно выглядят иначе, эти смоляные надзиратели Овхары. Да и летают не по одному. А этот был одиночкой. Крупный, с гладкими перьями, посеребренными туманными кольцами, он прыгнул к нему ближе и глухо каркнул.

– Закрой клюв и оставь меня,– презрительно бросил Вакхтерон и пошел дальше, отвернувшись от птицы, как вдруг его осенило новое воспоминание.

Там, далеко за его пределами, он услышал хриплое карканье ворона, а перед глазами промелькнули картинки прошлого, свежими брызгами ультрафиолета отпечатавшиеся на подкорке усталого мозга.

– А почему вы такой веселый, м, мистер?– с улыбкой спросила девушка с сияющими карими глазами.

Та самая, которой он вонзил нож прямо в сердце.

Ее руки слабо обвили его шею, но эта хватка была мощнее стального капкана. Даже если бы он хотел вырваться, у него бы ничего не вышло.

– Веду тебя скоро под венец,– улыбнулся он в ответ. Тогда он умел еще делать это искренно, не как сейчас.

Он коснулся черных губ своей маски кончиками пальцев и вздрогнул.

– И ты не передумаешь?– задала она самый глупый в мире вопрос. Он растроганно посмотрел в ответ, и в глазах его появилась немая радость. Можно и не отвечать. Все и так ясно. И пусть она просто дразнилась, лежа под ним, но вскоре обняла за шею и прижала его голову к своей груди так, чтобы он расслабился. Так, чтобы он никуда не уходил. Они тепло обнялись и легли вповалку.

– Хорошо,– шепнула она.– Потому что я – тоже нет.

Он тихо и счастливо вздохнул, будто весь этот горький, мрачный, полный бед и разочарований мир, в котором он убивал и его уничтожали, остался за пределами ее объятий, где-то там – далекий и лживый. Потому что настоящая правда – здесь и сейчас. Закинув ногу ему на талию, она подарила нежный поцелуй в лоб и разжала руки.

– Иди домой, родной. Скоро все изменится.

– И нас не разлучит никто,– хрипло добавил он и рассмеялся: – И даже бедная миссис Клайд.

Женский смех прозвенел сотней серебристых колокольчиков и превратился в ничто...

Вакхтерон медленно моргнул и дотронулся до щеки: она была мокрой там, под маской, но наткнулся лишь на ложное лицо и растерянно отвел взгляд.

Он добрел до логова и поднялся на высоту, к Дыму и Мистеру Буги. Они уже были там и любовались небом, не говоря друг другу ни слова. Сев возле них, Вакхтерон, все еще чувствуя в своей груди коготь Иктоми, попробовавший его крови, сказал:

– Сегодня я очнулся после Жатвы и увидел возле себя ворона. Мои люди почитают эту птицу как священную.

– Как и мои,– кратко откликнулся Дым.

– Ты выглядишь странно,– заметил Мистер Буги.– Удалось тебе повидаться с той женщиной, как ты желал?

Но Вакхтерон лишь отвернулся, не зная, как ответить.

Ему удалось, но он скорее потерял себя, чем нашел.

* * *

С коротким хриплым вдохом я очнулась, и из горла моего вырвалось:

– Вик!

А затем, испугавшись собственного крика, потому что чувствовала – имя это сулило боль и смерть, только страдания,– сжалась и прислонила ладонь ко лбу. Конни подбежала ко мне и упала на колени.

– Ты в порядке, Лесли? Лесли, ты как? Ты так давно не пробуждалась, что мы подумали, с тобой случилось что-то...

Она запнулась, увидев что-то в моем лице, и прошелестела:

– Плохое.

Я не знала, что она увидела в нем, и не хотела знать. Отряхнувшись от земли, дрожа всем телом, я вспоминала обрывками то, что случилось со мной: эта встреча, встреча с кем-то, кого я должна была забыть.

Человек с окропленным кровью лицом, к которому я не чувствовала страха.

Поморщившись, я коснулась груди. Там болело после того, как он убил меня. Но эта смерть была не похожа на предыдущие.

Однако когда-то давно, быть может, в этом же мире, просто забыв об этом, я уже чувствовала это. Неужели он убивал меня прежде?

Неужели тогда, как и сейчас, он не хотел этого делать?

Конни помогла мне встать и тихо сказала:

– Происходит что-то странное. И знаешь, та девушка, о которой ты рассказывала. Вступившаяся за тебя перед Палачом...

Я оживилась и подняла на Конни взгляд. Она лишь качнула головой в сторону.

– Она пришла к нам из ниоткуда. Сказала, ее зовут Соня. На моих глазах Барон обошел ее так невозмутимо, точно ее там и не было, но прикончил меня.

Конни поморщилась:

– Я не совсем доверяю людям, которым доступны некоторые привилегии. Может, с ней что-то не так, а может, она одна из них, но...

– Нет,– возразила я и вгляделась в сумерки, заметив возле недовольного, хмурого Майкла невысокую фигуру.– Она точно не такая. Она не жестокая, потому что хотела мне помочь.

– Порой лучше не доверять здесь своим глазам,– возразила Конни.

– Но доверять этому,– настойчиво сказала я и положила руку себе на грудь.– Пойдем к ней, узнаем больше. Быть может, она расскажет нам то, что поможет выбраться отсюда.

– Это вряд ли.– Конни была настроена недоверчиво.– Если она из числа других выживальщиков, то не станет нам помогать, потому что ей это не нужно.

– Нужно,– вдруг произнесла сама Соня, и я поразилась тому, как далеко она слышала. Она повернула к нам голову, и я заметила, что глаза ее слабо блестели в темноте, точно флуоресцировали.

«Совсем как у охотников»,– вздрогнула я. Конни с нажимом поглядела мне в лицо. «Вот видишь, я же говорила!» – словно произнесла она.

Мы подошли ближе, и я мгновенно узнала ту девушку, что пыталась мне помочь. Русые волосы, изможденное лицо, простые, но приятные черты, болотно-зеленые глаза.

– Может быть, ты расскажешь нам, зачем тебе это нужно?

– Вряд ли в рассказе этом будет хоть одна правда,– протянул Майкл.

– Тебе стоит поменьше говорить и побольше слушать,– усмехнулась Соня, недобро покосившись на него. Я заметила, что она была старше каждого из нас. Лет двадцать семь или тридцать, возможно.– Но я много раз видела вас здесь и в лесу. И сегодня я заметила тебя с тем охотником, который ушел с тобой в туман. Человек в маске.

Память вернулась моментально, едва она проронила эти слова, и я выдохнула:

– Вакхтерон.

Соня кивнула:

– Я видела, что было потом. Город в тумане накрыла огромная тень, и это была паучиха, которая заставила его убить тебя, а затем пронзила его и унесла туда, где сделала что-то...– она нахмурилась, опустив взгляд, и меня вдруг охватило беспокойство.

– Что с ним?

– Ты волнуешься за него?– усмехнулся Майкл.– С чего бы это?

– С того, возможно,– невозмутимо сказала Соня,– что каждый из вас связан друг с другом, один охотник – с одной жертвой. И связь эта далеко не всегда выстроена на боли и крови. Но обо всем по порядку. В отличие от вас, я обладаю самым главным, что есть. Памятью.

– Как это возможно?– изумилась Конни.– Разве Иктоми не стерла ее тебе?

– Здешние законы на меня не влияют,– осторожно продолжила Соня.– И я не участвую в Циклах. Меня оберегает некто более могущественный, чем Иктоми, но заточенный ею в беспамятстве, в Башне, где она восседает, наблюдая за чередой Циклов. Существо...– Она запнулась и поправила себя: – Бог, который вынужден поддерживать существование Овхары.

– Вынужден?– переспросила я. Соня кивнула.

– Он ее пленник, и я тому виной. Когда-то давно я купилась на обман Иктоми и жестоко поплатилась за это. Нас с Шоро...– Она снова поморщилась и поправила себя: – С Хейокой, тем богом, богом кошмарных сновидений, в нашем мире разлучили, а затем его перенесли сюда, чтобы он делал то, что прикажет Иктоми.

– А как ты здесь очутилась?

– Я была в коме. Несколько лет я пролежала в ней, но постоянно мой разум взывал к Хейоке. Наконец случилось так, что однажды он услышал меня. И забрал сюда, чтобы я нашла тех, с кем могла бы освободить его. Союзников.– И она взглянула прямо мне в глаза.– Таких как вы с Вакхтероном.

– Мы?– Я рассмеялась.

Майкл и Конни лишь переглянулись.

– Не может быть никаких «мы». Мне тяжело поверить в сказанное: игры богов? Союз с охотником, чтобы спасти некоего всемогущего пленника, из-за которого мы здесь и оказались?

– Но это многое объясняет,– вдруг произнесла Конни.

– Да, но что нам с этим делать? Мы ведь не сможем помочь, разве не так?– раздраженно спросил Майкл.– Допустим, она говорит правду, однако что именно предлагает?

– Нечто невероятное,– сказала Соня.– Все вы здесь, убиваете ли или умираете, только лишь пешки в руках Иктоми. Вы нужны ей как те, кто забивает скот, и те, кто им является. Я предлагаю объединить усилия с охотниками и покинуть это место.

На несколько долгих мгновений воцарилась тишина, а затем Майкл рассмеялся. Соня гневно взглянула на него. Я же не понимала, как отнестись к сказанному.

– С этими нелюдями и садистами? С этими ублюдками, которым нравится пускать нашу кровь? Ты в своем уме?

– Не все такие,– тихо сказала Соня.– Я видела многих из них, и не все хотят убивать. Кто-то пресытился смертями; Иктоми заставляет их быть более кровожадными в Циклы, но что, если мы нарушим привычный их ход и все пойдет не так, как ей хочется?

– И как это сделать?– нахмурилась Конни.– Разве обладаем мы такой силой, чтобы повлиять на Циклы?

– Мы нет,– спокойно ответила Соня и вдруг подняла глаза вверх, к самому небу.– Но мой Хейока... на это способен. И пришло время проверить это, потому что я нашла среди вас союзников.

Майкл не поверил ей. Конни была встревожена. Но я, вспоминая Вакхтерона и проворачивая в уме слова Сони о том, что Иктоми сделала с ним что-то – что именно?! Он жив? Он цел?!– хотела вдруг лишь одного: доказательств, что ее слова – правда.

– Если это так,– сказала я.– И если ты сможешь сделать то, что говоришь, значит, мы вынуждены будем действовать. Хорошо это или плохо, все лучше, чем сидеть как овцы на заклание и ждать своей участи.

План Сони предрекал скорую встречу с убийцами, которых можно было уговорить стать на нашу сторону. Полагаю, одним из них вполне мог быть Вакхтерон.

– Она просто болтает попусту,– бросил Майкл.

Однако Соня, обратив взор в сумеречное небо, прикрыла глаза, зашептав что-то так тихо, что мы едва разобрали слова на незнакомом нам языке... я услышала единственное из них: четан – и подсознательно поняла.

Она взывает к тому, о ком говорила.

Поднялся ветер; зашевелил сухие лесные кроны. Вдали, с запада, потянулись тучи, и тотчас на скалу упала страшная тень. Тьма окутала нас всех, точно морок. В воздухе послышались десятки шепчущих голосов, и то, что они говорили, было самым жутким, что мне доводилось слышать за целую жизнь.

Тьма эта была такой густой и осязаемой, что я не могла видеть ничего дальше собственной руки. Она казалась живой и плотской, точно была чьим-то телом. Цельным, разумным, думающим и беспощадным существом.

– Это он!– прошептала Соня, улыбнувшись.– Боже... он услышал меня.

И в голосе ее кроме страха я услышала что-то еще. Что-то, похожее на... торжество?

– Это одиннадцать,– шепнул мне в ухо чей-то незнакомый хриплый голос, и я вскричала и отшатнулась в сторону.– Одиннадцать! Одиннадцать! Это восемь. Ему нужны ваши глаза. Восемь! Это пять!

Что-то коснулось моей спины, скользнуло по вырезу грязного кружевного платья, и я содрогнулась от омерзения. Чувство было таким, что по коже пробежало несколько быстрых скользких сороконожек.

– Что ты натворила?!– вскричал Майкл, схватив ее за руку.

– Это пять! Я помню тебя. Девочка из дома с висельниками. Теперь-то человек с кровавыми слезами тебя не защитит.

– Доказала правоту своих слов и начала то, что давно пора было начать,– крикнула Соня и рванула руку из хватки Майка.– Отпусти меня и беги что есть сил! Бегите все! Быстрее, в лес! К границе с равнинами!

– Лесли? Где ты?– прокричала Конни, и я встрепенулась.– Лесли, сюда! Иди на мой голос!

Тьма походила на клубы черного дыма, они вились в спирали, они скользили вдоль скалы. В воздухе пахло грозой. Что-то зашепталось справа, и я на ощупь пошла в другую сторону, почувствовав себя слепой.

– Это три. Три! Он окажется в твоем теле и вывернет тебя наизнанку. Это пятнадцать! Куда ты убегаешь, Лесли Крейн?

– Что?

Я остановилась, услышав фамилию, которая пронзила мой мозг подобно острой игле – ничуть не менее смертельной и опасной, чем игла Барона или колючка с проволоки Палача. Откуда он меня знает?

– Мне нравится, что ты стоишь не двигаясь,– продолжил шептать голос, и мне показалось, он надвигался из тьмы прямо на меня.– Я слышу, как ты дышишь.

Шаг, шаг, шаг назад. Я пятилась, отступая в неизвестность – дальше от страшного голоса, который не переставая говорил слово за словом, фразу за фразой, сковывая меня ими, спеленывая, заставляя замереть, как муху, попавшую в липкую паучью сеть. И вдруг я услышала голос той девушки из леса, Сони.

– Лесли.

Это была она, я знала.

– Лесли, если ты перестанешь слушать его, ты сможешь сбежать.

– Не стоит этого делать, чикала ханви,– надломленно прошептал голос из тьмы.– Потому что я все равно найду тебя. Хочешь ты того или нет, но все вы принадлежите мне. И это не так уж и плохо.

– Беги!– выкрикнула Соня.– Сейчас!

– Но Жатва пока не началась, мы пропадем в лесу, нас растерзают тах-тах...

– Беги! Иначе случится что-то ужасное! И помни, о чем мы говорили.

Я набрала воздуха в грудь и, преодолев охватившее странное оцепенение, заставила себя двигаться. Я помчалась прочь, толком не зная, куда именно, и вслед мне несся громогласный низкий хохот. Ступни было тяжело отрывать от земли. Почва казалась рыхлой и зыбкой, как болото. Я покрылась холодной испариной. Сердце колотилось как сумасшедшее. С каждым рывком вперед мгла рассеивалась, становилась прозрачнее. Чем дальше от скал я была, чем глубже в лес заходила, тем легче было разглядеть места вокруг. Я узнавала их. С них начиналась каждая новая Жатва. Вдруг я споткнулась обо что-то, не разглядев это в черном дыму, и распласталась по земле. Холодные пальцы схватили меня за лодыжку и рванули на себя. Я вслепую ударила это ногой и, обернувшись, увидела одного из выживальщиков из другой группы. Молодой мужчина с волосами, слишком рано для его возраста тронутыми сединой, взглянул на меня в ответ, и крик мой застрял в горле: его лицо было залито кровью, его глазницы были пусты.

– Это два,– расхохотался он.– Это два! Бегите, зайчики, иначе Лунь вас найдет.

Я ударила его ботинком снова и снова, прямо по руке, что меня держала, и он наконец разжал пальцы, не в силах подняться. Отползая дальше от набегающего черного дыма, я увидела вдали кого-то и узнала в тонкой фигуре Соню. Она все еще была возле скалы, не собираясь спасаться. Как ни странно, я хорошо видела ее, точно тьма стягивалась к ней, совсем как живая, но не касалась. Соня подняла на меня беспокойный взгляд и крикнула:

– Ну же, подымайся! Он идет!– прежде чем тьма поглотила ее, а потом стеной надвинулась на лес.

И тогда, вскочив и не помня себя от ужаса, я побежала.

* * *

В середине июня, уже надев на палец помолвочное кольцо Адсилы, я получила письмо с новостью: меня зачислили в Бангорский университет на факультет, посвященный издательскому делу. Это было одно из самых перспективных направлений. Может быть, это, а может, время несколько растопило сердце моей матери, и холодная война между нами превратилась в стойкий нейтралитет. Не исключаю и наши редкие встречи с Виком: он не мозолил ей глаза и целую неделю пробыл в Бангоре, закупая все необходимое для столярной мастерской оборудование. Крепко же он загорелся этой идеей!

Была ли я рада за Вика? Несомненно, да. Мы каждый вечер говорили по телефону, а иногда – по видеосвязи, и я видела его счастливые глаза и чувствовала ту волну бешеного энтузиазма. У него не оставалось ни минуты свободной на ничегонеделание, и мне казалось, что Вик сейчас жил не настоящим, а исключительно будущим.

Когда он вернулся из Бангора, у нас выдались дивные выходные. Мама была занята садом: она планировала разбить чудный цветник в самом центре дворика и все свободное время на уик-энде проводила в садоводческих отделах – возможно, это был ее способ отрешиться от происходящих событий. Поэтому утром субботы, двадцать восьмого мая, пока мы с Хэлен остались одни, я договорилась встретиться с Виком. День был важным: Виктор Крейн пригласил нас посмотреть на свой новый дом. Такое пропустить было просто нельзя.

Мы добрались до нужной улицы пешком и свернули под сень могучих деревьев, там, где дорога, пронизанная солнечным светом, вела к пролеску. Дома в духе старой американской готики создавали впечатление совсем другого Скарборо, и он нравился мне больше, чем новые кварталы с хорошенькими типовыми зданиями, отстроенными в пригороде, или центр с многоэтажками и унылыми многоквартирными домами.

Однако представить здесь, в этом старом чопорном районе, Виктора Крейна и его индейскую физиономию было практически невозможно. Мы с Хэлен, держась за руки, добрались почти до конца улицы, когда мимо нас стремительно промчалась Цейлон.

Мы посторонились, задумчиво глядя ей вслед. Хэлен подняла на меня взгляд:

– А это разве не собака Вика?– спросила она.

– Ага.

Цейлон была великолепна. Уши развевались по ветру, язык – тоже, шерсть черным шелком летела вдоль стройного, мускулистого тела. Мощно загребая воздух лапами, она пулей промчалась мимо нас и исчезла за поворотом, а за ней с самой отборной руганью бежал Майк.

– Привет,– бросила я, но он, взмыленный и злой, даже не посмотрел на нас.

Мы с Хэлен неуверенно переглянулись, но, не сговариваясь, поспешили к дому Виктора. Он прятался за группой высоких вязов с широкими, густыми кронами и за более зажиточным и большим, пускай малость неухоженным домом с белым фасадом в колониальном стиле. На террасе стояла его пожилая хозяйка, на что-то пристально взирая. В руке она держала лейку, но ничего из нее не поливала. Лицо ее выражало то ли шок, то ли крайнюю степень любопытства.

Меня коснулось нехорошее предчувствие.

– Какого черта, Адам?! Какого черта ты прибил сюда эту доску?!– Ого, это голос Вика.

И кажется, кто-то его здорово разозлил.

– Так все просто, выкинь ее отсюда – и дело с концом, раз не нужна!– бодро прокричал другой знакомый голос с противоположного конца двора.

Я улыбнулась. Неужели это Адам?! Или Тео? Да нет, скорее всего, и впрямь Адам! Они приехали! Они действительно приехали!

В ответ Вик разразился отборной руганью. Ничего подобного прежде я от него не слышала и спрятала улыбку.

– Если бы мама это услышала...– начала было Хэлен.

– Если она вообще узнает, что мы здесь были, тогда даст обет молчания уже нам обеим!– пригрозила я.

– Вот уж нет,– вздрогнула Хэлен.– Терпеть не могу, когда она в ответ всю неделю «угу» да «ага» выдает и обиженные взгляды.

– Я тоже.

– Тогда, пожалуй, стоит помалкивать о том, что мы здесь уви...– и Хэлен запнулась, так и не договорив. Я перевела взгляд туда, куда смотрела она, и поперхнулась, прекрасно поняв и ее, и соседку Вика.

Отчаянно ругаясь, мой будущий муж висел вверх тормашками под крышей в позе летучей мыши. Он изо всех сил дубасил молотком по дверному откосу, и со стороны могло показаться, что Вик хотел расколоть в щепы крепкую доску, поскольку, гневным взором окинув двор, явно не замечая в пылу сражения с откосом нас, рявкнул:

– Тео! Подай топор!

– О господи,– пробормотала я, прижав руку к груди.

– Даже не подумаю!– спокойно сказал Теодор сквозь зубы, зажав между ними сигарету и выдыхая дым. Он очень зрелищно пилил какую-то другую доску, чуть согнувшись над ней.– Иначе ты метнешь его в Адама.

– Да как ты догадался?!– проворчал Вик.

– Ух ты,– восхитилась Хэлен.– Его дяди приехали!

О да, Тео и Адам были здесь. Отчаянно переругиваясь друг с другом, дымя сигаретами, в джинсах и футболках, испачканных краской и известкой, они были самой забавной командой ремонтников из всех, что мне доводилось видеть. И кажется, не сильно-то умелой. Зато энтузиазма было хоть отбавляй.

– Привет!– звонко крикнула я Адаму, помахав рукой, и он просиял, помахав в ответ, весь заляпанный темно-бежевой краской.

В тот же миг Виктор точно прозрел. Он обомлел, поднял на меня испуганный взгляд и... черт возьми, тут же сорвался с крыши, рухнув вниз головой!

– Вик!– вскрикнула я, толкнув старую калитку, и помчалась по газону на помощь.

– Эй, племяш, а что такое? Ручки не держат?– весело рассмеялся Адам.

– Господи, лишь бы гвозди не проглотил, пока падал,– меланхолично сказал Тео и вернулся к допиливанию бруса.

Вот это представление для соседей! А я хотела спокойных выходных. В итоге подлетела к собственному покалеченному жениху, который взаправду крепко сжимал в зубах острые длинные гвозди. Так по инерции и остался с ними, в изумлении вытянувшись лицом.

Я подставила ладонь, присев с ним рядом на ступеньке, и Вик послушно выплюнул гвозди мне в руку.

– Ты чего, чикала? Что ты тут делаешь?

– Вообще-то сегодня суббота,– напомнила я и скривилась.– Мы же договаривались, Ромео.

– А-а-а, ну точно, Джульетта,– протянул он и, покряхтывая, поднялся, потирая ушибленную спину.– Ох, а я уж напугался, что у тебя что-то случилось... прости, чикала, немного потерялся во времени. Но ты не беспокойся, у меня уже все готово! Так, наводим с дядями пару штрихов!

И он обвел рукой двор, скрипнув зубами и споткнувшись взглядом об Адама, который вместо покраски кинулся прямо так, грязным и темно-бежевым в цвет стен столярной мастерской, обниматься с Хэлен.

Душа-человек этот Адам.

– Я его сейчас убью,– процедил Вик, наблюдая за тем, как он оставляет на газоне следы краски.

По ним можно было маршрут прочертить.

– Тихо-тихо, горячий парень.– Я обняла Вика за талию и тут же брезгливо стряхнула пальцы. Майка была вся в пыли и стружке.– Оставь дядю в покое, он нам еще сгодится.

Тео устало спросил:

– А давайте закругляться? Завтра все доделаем, не горит же!

– Не горит,– согласился Адам.

– Сейчас у тебя ниже спины загорится, негодяй,– тихо пообещал Вик и рванул было вперед, но я ловко встала поперек дороги.– С дороги, любимая. Я не просто так, я возмездия ради. Сегодня они уже сломали мне стиралку. Всего-то требовалось поставить ее на паузу, но нет же – когда дверцу заблокировало, они полезли ковыряться в ней отверткой!

– Ну, скажи, что они ее обесточили,– пылко взмолилась я и расширила глаза, когда Вик поджал губы.– Господи, ну как можно быть такими...

– Идиоты,– выдохнул Вик, взявшись за сердце.

– Да, правильное слово,– поддакнула я.– Как раз его и хотела сказать.

Тут что-то за моей спиной грохнуло.

– Нет, я не о том,– слабо ответил Вик и зачесал назад растрепавшиеся волосы.– Они прямо сейчас идиоты.

Я стремительно обернулась и, едва сдержав смех, прижала ладонь ко рту. Оказывается, в низкий лаз между забором и травой протиснулась Цейлон. Майк примчался за ней следом. Прямо на наших глазах Цейлон, спасаясь от него, влетела в банки с краской и перевернула их на себя. Теперь вся трава вокруг аккуратной мастерской, которой, кстати, неплохо бы воспеть хвалебные оды – ведь она была действительно прекрасна,– теперь стала в цвет стен бежевой. Но черт с травой, главное, что бежевым стал еще и Майк. А кроме него в этот же цвет выкрасилась Цейлон! С громким визгом она бросилась к Вику с видом несчастного, забитого, обиженного щенка и, лишь забившись ему в ноги, оскалила зубы и зарычала на подоспевшего злющего Майка.

– Я ее пристрелю!– задохнулся тот.

– Минуточку,– восхитилась Хэлен и полезла в карман за сотовым.– Дайте-ка я это сфотографирую...

Я нервно посмотрела Майку за спину и увидела соседку с лейкой, которая не собиралась уходить с террасы, наблюдая за всем этим цирком. Каллигены, уже чувствуя, что крепко оплошали с незакрытой краской, решили загладить свою вину и подкрадывались к Цейлон с двух сторон, чтобы зажать ее в тиски, схватить и оперативно выкупать.

Не тут-то было. Скалящаяся Цейлон забрехала на них, из-за чего Майка стало совершенно не слышно. Впрочем, угрозами он сыпать не прекратил.

– Твоя псина заставила меня пробежаться через весь ваш чертов город!– злился он.– Я думал, что вот-вот откинусь! Я никогда ни за кем в жизни так не бегал! Если бы не одна барышня, как там ее... Тамара, возле которой эта су...

Вик громко кашлянул в кулак, и на челюстях у него заиграли желваки. Я погладила его по запястью, надеясь, что сегодня обойдется без невинных смертей.

– ...масшедшая притормозила,– быстро исправил ситуацию находчивый Майк, и я активно сигнализировала ему лицом, что пора бы замолчать и не бесить Вика.– Короче, спасибо той девушке, она довезла нас до угла улицы на машине. И все бы ничего!

Цейлон все еще старательно облаивала дядюшек, вертясь волчком. Стоило Тео зайти к ней со спины, как она развернулась, шустрая, словно юла, и клацнула зубами в сантиметре от его руки: едва успел отдернуть!

– Но она довезла нас на катафалке!– взревел Майк.

– Успокойся. Все нормально. Довезла же,– прохладно ответил Вик.

– В катафалке был гроб. Я надеюсь, без покойника!

– Разумеется,– расширил глаза Вик.– А ты что ожидал там увидеть, утку?

– Ты представляешь, с каким лицом на нас смотрели твои соседи?– уже гораздо тише спросил Майкл, и Вик безразлично посмотрел вбок, именно на соседей.

Из дома выглянул мужчина в бежевом свитере, с жадным интересом застыв в открытом окне. Соседка с лейкой сделала вид, что все же занята цветами. На самом деле, винить их в этом я не могла: будь у меня по соседству такой цирк, я б тоже вышла поразвлечься!

В этот момент Адам все же улучил момент и кинулся на Цейлон. Взвизгнув, та попробовала укусить его, но среагировал сам Вик. Молниеносно зажав морду питомицы рукой, он, преисполненный решимости, рявкнул:

– Тео, поди включи воду в душе.

– А может, так, из шланга во дворе окатим?– бодро предложил Адам.– В самом деле, зачем тащить псину в...

Цейлон пыталась вырваться и, отчаянно скуля и повизгивая, попробовала спрятаться у меня в ногах. Невероятно хотелось расхохотаться, но из жалости к Вику я не стала.

– Живо,– отчеканил он.

За всей этой суетой мы не заметили, что к дому подъехал сверкающий черный «Кадиллак». И, если бы не Хэлен, так и не обратили бы на этого кого-то внимания, но она подошла к Адаму и тихо спросила:

– Ребят, а это к вам?

Мы разом обернулись к дороге и застыли. Пожалуй, счастлива была только Цейлон, спрятавшаяся за мной и помахивающая хвостом. Я покраснела. Ну и видок у нас, конечно, был: хоть картину пиши! Тем временем из машины вышел невысокий, изящно сложенный мужчина – бледный и черноволосый, одетый в черный же костюм-двойку. На вид ему можно было дать и сорок пять, и больше – смотря как ложились тени на его скуластое, сухощавое и отчего-то неприятное лицо. Он прихрамывал и держал в руке дорогую трость с гладким металлическим набалдашником. Вик переглянулся с Адамом, и тот перестал улыбаться, особенно когда с водительского места показался высокий и крепкий, мускулистый смуглый мужчина с бородкой и черными волосами, гладко убранными в хвост.

– Прошу прощения за беспокойство, не хотелось вам мешать,– любезно сказал мужчина с тростью, неторопливо подойдя к забору.– Это дом Селены Каллиген? – Ненадолго воцарилось молчание. Вик спокойно отряхнул руки, подошел ближе к незнакомцу и смерил его быстрым взглядом.

– Да, все так. Но здесь она больше не живет.

– Увы, я знаю,– промолвил мужчина и печально улыбнулся, постучав по ограждению набалдашником трости.

Я нахмурилась. При всем лощеном, ухоженном виде зубы у него были желтыми и неприятно длинными. Один зуб, справа, наползал на другой, отчего улыбка казалась по-странному хищной.

– Но мне нужна не она, молодой человек. Я ищу ее сына.

– У нее не было сына,– ухмыльнулся Адам и сунул руки в карманы джинсов.– Кажется, так она говорила.

Черноволосый мужчина пропустил его слова мимо ушей и прямо взглянул на Вика.

– Поправьте меня, если я заблуждаюсь, но, кажется, вы и есть Виктор Крейн?– и он протянул руку.

Вик снял висящую на заборе тряпку и вытер ею руки, прежде чем крепко тряхнуть ладонь незнакомца.

– Я предпочел бы, чтобы сперва представились вы, мистер...

– Кроук,– живо ответил тот.– Эр-Эс Кроук.

– Эр-Эс – это имя?– холодно спросил Вик.

– Это инициалы, мистер Крейн.– Мистер Кроук послал ему в ответ улыбку.– Очень рад нашей встрече. Я много слышал о вас, когда вы бывали в Бангоре и не только.

– Надеюсь, исключительно хорошее.

– О да,– мистер Кроук кивнул.– Очень хорошее, Виктор. Простите, что отвлекаю вас от... домашних обязанностей...– Он небрежно обвел рукой двор и нас, похожих скорее на цыганский табор в весеннее распутье.– Но у меня действительно есть к вам небольшое дело.

– Как видите, сегодня мне нет дела до чужих дел,– откликнулся Вик.

– Но это очень важно,– возразил Кроук и вдруг внимательно взглянул прямо на меня. Я едва заметно вздрогнула.– И касается той работы, которую вы выполняли на ферме Лоу.

Вик нахмурился. Между бровей его залегла глубокая складка, черты лица ожесточились. Я неловко спросила:

– Прости, может, мы уйдем в дом, чтобы не мешаться?

– Вы не мешаете,– ответил Вик.– Обратитесь к моему нанимателю. Я работаю с Хэмлоном Лоу, который унаследовал ферму, мистер Кроук. Так что не понимаю, вы что, его доверенное лицо или...

– О нет, мистер Крейн,– коротко ответил тот, и в его маленьких черных глазах промелькнуло что-то хищное, что-то нечеловеческое, холодное и птичье.– Я сам по себе, а он сам по себе. Но на ферме Лоу есть то, что принадлежит компании, на которую я работаю. Хэмлон рассказал мне, что всеми восстановительными работами по дереву занимаетесь вы.

– Да,– сказал Вик и кивнул себе за плечо.– Я открываю свою столярную мастерскую.

– Замечательно!– вновь улыбнулся Кроук, и от улыбки этой мне стало не по себе.– Прекрасно! Тогда, думаю, вы точно сможете мне помочь, потому что работенка эта не пыльная, а моя компания готова щедро оплатить ее. Полагаю, вам нужны деньги, мистер Крейн.– И он пристально поглядел на меня.– У вас, в конце концов, молодая семья, которую нужно как-то кормить.

Вик промолчал, нахмурившись. Кроук же бросил:

– Сесаелия, подай визитку.

Его исполинский водитель, казавшийся сперва неповоротливым, задвигался с неожиданными изяществом, быстротой и легкостью. Он сунул руку за отворот строгого пиджака, подошел к ограждению и вручил Виктору небольшой черный прямоугольник из бумаги, на котором серебром была тиснена надпись.

– Я вам позвоню, мистер Крейн,– заметил Кроук.– В понедельник.

Виктор медленно изучил визитку и кивнул, не подымая от нее глаз:

– Как скажете.

Они сели в «Кадиллак», укатили прочь. Вик, покручивая визитку в руке, внимательно поглядел на нее, и я, подойдя и приткнувшись ему под руку, вместе с ним прочитала на ней: «Р. С. Кроук. Агентство „Йелл Инк“».

Вик задумчиво обнял меня за плечо и растер его ладонью. Тео задумчиво взял у Вика визитку.

– Вот же дьявол,– тихо выругался он и обернулся на Адама.

И тот посмотрел в ответ с не меньшим беспокойством.

Глава третья

Йелль

Суббота прошла замечательно. Парни быстро управились с мастерской, так что весь остальной день мы отдыхали. У Адама и Теодора самолет был завтрашней ночью, а мы с Хэлен планировали уйти домой в шесть или семь часов, чтобы не нарваться на неприятности. Майк решил задержаться у Вика буквально на пару дней – сказал, что у него тут остались еще дела.

Все остальное время мы вносили вещи в дом из гаража, после – разбирали коробки и уже имеющиеся шкафы на предмет хлама. Все ненужное Вик хотел выставить на гаражной распродаже: он легко расставался с вещами.

– Меньше барахла – больше воздуха,– сказал он железным голосом, когда мы заколебались, не зная, избавляться ли от симпатичного большого ковра, найденного на чердаке.

Ковер был украшен индейским орнаментом и соткан из голубых, серых и коричневых нитей. Настоящая любовь с первого взгляда!

Я встала за него стеной и привела кучу доводов, чтобы постелить его на полу в гостиной, где стояли два больших дивана. Вика убедил единственный: он касался того, что зимой будет приятно на нем сидеть, особенно когда пройдет несколько лет и, согласно моим розовым мечтам, у нас появятся детишки – им будет удобно ползать по нему. Смягчившись, хозяин дома пощадил ковер, но с остальным не был так лоялен, и когда я попыталась воспользоваться в паре случаев тем же аргументом, лишь хохотал и качал головой.

Хэлен весь день отдыхала во дворе, играла с Цейлон и даже познакомилась с соседскими девчонками своего возраста, двумя сестричками. Они живо напросились в гости, и Вик махнул рукой, разрешив Хэлен поиграть с ними на газоне. Эх, Крейн, добрая душа! Раза два он выносил девчонкам то фрукты, то лимонад, оставлял на террасной ступеньке, привлекая их внимание бойким свистом, и уходил по делам дальше.

К вечеру Теодор приготовил во дворе рыбу на том самом гриле, который подарил Вику Джонни Палмер. Прощальный ужин мы провели на улице: парни вынесли под вяз в дальнем конце двора большой стол, а мы с Хэлен наскоро накрыли его. Стоял летний теплый вечер: пока все ждали основное блюдо, ребята решили перекинуться в карты – и Майкл, язык без костей, ухитрился шутки ради бросить «на раздевание».

– Я в деле,– улыбнулась Хэлен.

Играли в, черт возьми, покер! К моему удивлению, она приняла посильное участие и взялась раздавать карты.

– Девочек, кстати, это условие не касается!– строго сказал Вик.– С ними играем на что-нибудь другое. Да и нам бы лучше играть просто так.

– Просто так не интересно, а раздеваться я не собираюсь.

– Как и мы,– ухмыльнулись близнецы.

– Пусть тогда гавкают, как Цейлон, на всю округу,– сказал Майк.

Лично я ни лаять, ни мяукать не собиралась. Подняв ладони вверх, быстро сказала:

– Я в покер не умею, поэтому просто побуду с Виком заодно.

– Ладно,– невозмутимо ответил он, притянул меня за талию и усадил себе на колено.– Тогда будешь талисманом.

– А вот Хэлен, кажется, придется сегодня полаять,– ехидно подначил Теодор, хитро улыбаясь.

– Посмотрим,– невозмутимо откликнулась она и ловко перетасовала карты, заплясавшие в ее руках.

Она устроилась удобнее, плавно разворачивая карты веером по столу, и перевернула все по очереди, как фишки домино. Адам прокашлялся. Вик выпучился на Хэлен, словно впервые ее увидел. Девчонка невозмутимо прикрыла карты рубашками вверх и сложила в одну колоду, тасуя и раздавая.

– Откуда ты умеешь играть в покер, малышка?– изумилась я.

Она лишь легко пожала плечами:

– В школе ребята показали. Что вы так смотрите? Играем или нет?

Через полчаса мы едва не сожгли рыбу и не раздели всю четверку. Мужчины разной степени смуглости с мрачными лицами сидели за столом, продувая Хэлен один кон за другим. Вик уже лишился рубашки, бейсболки и ремня, Адам – футболки, носков и джинсовой куртки. Тео был самым удачливым и умелым и снял с себя лишь шейное украшение. Хуже всех дела обстояли у Майкла. Он сидел в трусах, ежась от прохладного ветерка и обняв себя за талию.

– Вскрываемся?– зловеще спросила Хэлен, азартно блестя глазами.

Вик молча посмотрел в свои карты, и я заглянула поверх его плеча. Он доверительно показал мне комбинацию. Ого, «каре»! За прошедший час я выяснила значение пленительных слов «флэш», «фул хаус» и «две пары», поняв, что к чему. Таинственным образом моя младшенькая обскакала всех собравшихся за столом мужчин, которые до начала игры смотрели на нее с жалостливым пренебрежением. Теперь же она глазами хищницы окинула их. Вик поежился. Тео сразу сказал:

– Разумеется.

– Я пас!– одновременно с ним сообщил Адам и сложил на столе свою комбинацию.– Даже пробовать не собираюсь.

– Я готов,– спокойно откликнулся Вик.

Майк закусил губу, потер лоб рукой и выдохнул:

– Ай, дьяволы, мне все равно! Рискну!– сказал он.

Хэлен лишь пожала плечами и зловеще спросила:

– Уверены? Все вы? Жалеть не будете?

Вик улыбнулся и забавно сморщил нос:

– Ладно, черт с вами. У меня каре.

Он первым положил карты на стол, усмехнувшись Хэлен в лицо и сложив на груди руки.

– Ой, какая хорошая комбинация,– елейным голоском ответила она.– Тео... а у тебя?

– Стрит-флэш,– скромно ответил он и рядочком разложил карты перед побагровевшим племянником.

Вик чертыхнулся, предчувствуя, что раздеваться ему все-таки придется... Но вместе с Тео свои карты раскрыл Майк.

– Кисло,– прокомментировал он и показал стрит: эта комбинация была ниже всех, что здесь уже имелись.

Тео улыбнулся. Вик насмешливо фыркнул.

– Эй, детка, а у тебя что?– спросил Майкл у Хэлен.

Тогда мы впервые увидели ее за карточным столом с грустным личиком. Понурившись, она запустила пальцы в светлые волосы и надула щеки. Вик нахмурился.

– Что такое, проиграла?– заботливо спросил он и помрачнел вместе с ней, явно жалея свою любимицу. Я задумчиво поглаживала его по выбритому затылку, тихонько перегнувшись и пытаясь заглянуть в карты Хэлен, однако она ловко убрала их в сторону.– Малышка? Ну что ты, расстроилась?

Хэлен лишь тяжко вздохнула в ответ. Тео расслабленно откинулся на спинку стула, уже предвкушая победу, да и Майкл был спокоен... однако Адам деликатно подвинулся к девочке, и она показала комбинацию исключительно потому, что явно симпатизировала ему. Секунда – и его громогласный смех заставил всех нас вздрогнуть.

– Конечно расстроилась!– ласково сообщила она, выкладывая перед мужчинами одну алую карту за другой.– Роял флэш! О да!

Она выиграла у них вчистую! Адам хохотал, утирая слезы со щек, а остальные три «победителя» с каменными лицами смотрели на карты, точно глазам своим не верили.

– Дьявол нас раздери, ты точно человек?!– выдавил Вик, но абсолютно честно скинул кроссовки.

– Ладно,– рассудил Тео и вздохнул,– игра есть игра...

Он снял с себя футболку и сложил на груди руки, оставаясь спокойным, как индейский тотем. Наши взгляды, полные насмешки, выжидающе устремились на Майка...

– Мико...– хитро протянул Адам.

– Чего?!– взревел тот, сжимаясь на своем стуле и затравленно переводя на нас взгляд. Хэлен закусила губу, стараясь не усмехаться.– Даже не намекайте!!! Пошли вы! Я и так уже голый!

– Уговор дороже денег.– Вик с усмешкой налег грудью на стол.– Снимай трусы.

– Да вот еще!– гневно фыркнул тот, блестя темными глазами.– Сам снимай!

– А я вот все выполнил.– Вик откинулся на спинку стула, широко улыбаясь, и чуть развел руки в стороны, демонстрируя себя.– Просто я не такой идиот, как ты, и умею играть хотя бы немного.

– И проигрывать тоже,– заметил Адам.– Сам снимешь или тебе помочь?

Мы дружно грохнули со смеху, наблюдая за испуганным, потемневшим лицом парня, и Хэлен едва выдавила:

– Да не надо... у меня другое пожелание, как у выигравшей...

– Слава богу!– Майкл закатил глаза с облегчением, в шутку складывая руки в молитвенном жесте на груди.– Наконец в ком-то возобладал разум!

– Я хочу, чтоб ты в таком виде пошел выгулять Цейлон до перекрестка,– с широкой улыбкой, не предвещающей абсолютно ничего хорошего, заявила Хэлен.– Обуться можешь, все-таки по асфальту и босиком...

– Ты дьявол,– выпалил Майк, пока мы тихо кисли со смеху.– Дьявол во плоти!

– Называй как хочешь,– широко улыбнулась Хэлен.– Тебе поводок принести?

– Я сам,– огрызнулся он, поднявшись со стула.– Дьявол.

– Если поторопишься,– невозмутимо сказал Теодор, вставая вместе с ним, чтобы подойти к грилю,– тогда, быть может, что-нибудь тебе останется от рыбы.

Подтянув резинку синих боксеров, Майк откинул со лба кудри и презрительно скривился на нас. А вот Цейлон радостно завиляла хвостом и вывалила розовый язык, напрашиваясь на прогулку.

– Ой, какие мы довольные, все-то мы понимаем...– мрачно обратился к ней Майк, вызвав у нас лишь новый взрыв хохота, и огрызнулся: – Да хватит надо мной издеваться!

Когда он ушел, а Хэлен, напевая себе под нос, скрылась в уборной, мы с Виком, Тео и Адамом остались одни за столом.

Да, этот день прошел замечательно, но теперь наступило время обсудить того странного человека, который наведался к Вику в гости. Адам задумчиво потер подбородок и сказал:

– Кроук, да? Не знаю такой фамилии.

– Я тоже,– подметил Тео.

– Но «Йелл Инк.» – это кое-что неожиданное, верно?

– В самую точку.

– О чем это вы?– тихо спросил Вик.

Я по-прежнему сидела у него на руках, привалившись к плечу и поглаживая по затылку и шее, и не могла не заметить, как под клетчатой рубашкой напряглась каждая его мышца.

– Вик,– Адам не поднимал глаз от стола, задумчиво смахивая с него пылинки.– Призадумайся. Это название не вызывает у тебя никаких ассоциаций, м?

Вик помрачнел и откинулся на спинку деревянного стула. Челюсти его сжались так, что под кожей проступили желваки.

– Йелль, чтоб его.

– Он самый,– холодно сказал Теодор.

Я непонимающе спросила:

– Что за Йелль?

Совсем недолго мужчины молчали, явно что-то обдумывая, а я пыталась догадаться, что они имеют в виду. Наконец Тео сказал:

– Это могавки^[13] зовут его Йеллем. Тлинкиты же кличут Йелом. Навахо называют Черным богом. А атапаски – Нэльцином.

– Так кто же он?– полюбопытствовала я и смутилась, когда мужчины взглянули на меня.– Просто я не в курсе.

– Это один важный бог среди всех наших богов,– сказал Адам.– Бог-лжец, бог-трикстер, бог – искусный обманщик и творец сущего. Ирокезы считали, Йелль создал мир и первых людей.

– Ворон нес в своих когтях скалу и обронил ее в море. Так возникла суша,– пояснил мне Вик.– На суше он обернулся человеком и сотворил себе жену из глины. От него и пошел человеческий род.

– Да бросьте,– улыбнулась я.

– Так говорят наши легенды.– Вик развел руками.– Йелль научил людей ткать и охотиться, ловить рыбу и рассказывать истории. Когда он понял, что отдал им все свои знания, отправился в другие земли – учить других людей.

– Маленькое перо среди божественного мироздания. Носитель древней мудрости. Бог справедливости и смерти. Тот, кто уносит в мир мертвых на своих черных крыльях,– задумчиво продолжил Тео.– Он разрушает старое и сопровождает Таронхайавагона, Большого Охотника, Того, Кто Поддерживает Небесный Свод. Гиганта, покоящегося в мертвой земле Овхары.

– А Иктоми служит Иоскехе,– добавил Адам.– Его темному близнецу, создателю мрака, тьмы, смерти, холода.

– Она – и еще целый сонм подобных ей существ.

– Вы же не считаете, что это взаправду так и только что к нам наведался индейский бог?–  спросила я и пристально поглядела в лица им троим.– Не считаете же?

Но они какое-то время задумчиво молчали.

– Лесли,– мягко сказал Адам.– Это американская земля и американские боги. Мы не просто верим в то, что они есть и ходят между нами. Мы знаем это, потому что видели их.

– То, что с вами происходит, не случайно,– покачал головой Тео.– Иктоми не охотится просто так. У нее есть цель – поймать вас и забрать к себе, в свой мир, о чем мы и говорили. Вот только зачем здесь появился Йелль? Большой вопрос.

– У меня вопрос более важный,– заметил Вик.– Кто он нам, друг или недруг?

– Скоро мы это узнаем,– невозмутимо сказал Тео.– Пожалуй, теперь пришло время немного поговорить о том, что мы так давно откладывали. О вендиго, ритуале и... о Великом Нигде.

Мы с Виком переглянулись, чувствуя, что этот разговор будет непростым. Братья словно специально выбрали такое позднее время – сообщив нам информацию, они сразу уедут, чтобы не опоздать на самолет, и нам поневоле придется просто переваривать имеющиеся знания, а не донимать их вопросами.

Адам начал:

– Когда вы впервые оказались у нас на ранчо, дружочки, и попались на глаза Иктоми, то спросили, откуда она приходит и куда уходит... Так вот. У нас с Тео есть для вас ответ, уж не знаем, готовы вы или нет его услышать.

– Лучше знать всю правду, даже самую дерьмовую, чем пребывать в неведении,– твердо сказал Вик, и я кивнула, хотя по спине пробежали предательские мурашки.

– Хорошо,– сказал Адам.– Иктоми, огромная паучиха, ткач всех миров, создала свой, совершенно особенный мир специально для того, чтобы питаться энергией крови. Это вы знаете: мы с Тедди рассказывали в Техасе. Но мы умолчали... что конкретно это за мир такой.

Иктоми, иначе – богиня, которая приняла форму паука и живет между этим миром и множеством своих, давно уже известна нашим предкам. Мы называли ее откон, божеством, которое питается воуаш-аке^[14] – жизненной силой людей. Выпивая ее раз за разом, она становилась все сильнее и изощреннее, пока не придумала и силою мысли не создала свой мир, Овхару, где поселилась насовсем, посреди бесконечных равнин и лесов Великого Нигде. Так она и создала это странное и страшное место, окутанное густым туманом.

Во времена такие далекие, что даже легенды о них забылись, древних богов-близнецов, Таронхайавагона и Иоскеху, или Тавискарона, задабривали человеческими жертвами – на специальных камнях закалывали для них жертв, поливали святыни их кровью, а главное, почитали и молились, своими молитвами усыпляя из года в год. Согласно нашим сказаниям, эти боги-близнецы однажды перестанут слышать сонм молитвенных голосов, и тогда они очнутся и, воздвигнувшись из недр земли, станут сражаться друг с другом насмерть. Один из них – Таронхайавагон – бог добрый, а другой – Иоскеха – злой. Один олицетворяет свет, жизнь и справедливость, второй воплощает все злое и хитрое, все искаженное и лживое на этом свете. Оба они, рожденные от одного отца и одной матери, должны будут в битве своей погубить все живое, и тогда человеческий род будет прерван, а этот мир – уничтожен. Жертвы и молитвы нужны были для того, чтобы на некоторое время отсрочить конец света, и Йелль с Иктоми следили за соблюдением церемоний, потому что выступали хранителями нашего мира и прародителями человечества. Но, несмотря на эту страшную угрозу, в нашем мире тоже шли кровопролитные, жестокие войны. Знающих способ усмирить богов, погруженных в вечный сон, становилось все меньше: нас вырезали и уничтожали, сгоняли в резервации, заставляли забыть свою культуру и то, кем мы были и кто мы есть, и когда пришло время и ни один из нас не поднес Иктоми жертву, которой она питала бы землю Овхары, колыбель дремлющих близнецов, она начала собственную охоту, а Йелль от этого отказался и бесследно исчез.

– Расскажите об Овхаре больше,– тихо сказал Вик.

– Это мир порога и предела между человеческим и божественным пространствами. Мир тумана, где одно испытание следует за другим и куда пропавших без вести – связанных друг с другом узами крови людей – Иктоми помещает, чтобы забирать их энергию и продлевать ритуал. Для этого она выбирает из мира реального жертв и тех, кто их убьет. Чтобы ритуал состоялся без промедлений и ненужных колебаний, столь присущих человеческой натуре, она выбирала убийц, уже отведавших крови. Они – ее жрецы, те, кто ритуально закалывал священную пищу, которую больше не нужно долго искать в реальности, ведь пища – вот она, под боком, отдает куда больше, будучи помещенной в Мир Тумана, убитой и возрожденной множество раз.

Но ритуал передачи энергии проходит не так просто. Мало быть помещенным в Овхару. Ей нужно подходить по рациону...– Тео усмехнулся.– И быть убитым специальным оружием, которым Жнец – убийца, называйте как хотите,– лишил жизни достаточно жертв самыми кровавыми способами, напитав тьмой и смертью инструмент убийства. Иктоми создает его точную копию, а настоящее оружие прячет, поскольку только им, напитанным человеческой кровью, ей можно нанести вред. И там, в Овхаре, повторяя один цикл Жатвы за другим в бесконечной погоне за жертвой, она ждет, когда убийца нагонит добычу и принесет земле кровавую дань.

Она держит и тех и других как пауков в ведре: никто не дает друг другу выбраться, все боятся и все ненавидят. Убить же Иктоми возможно, но, как я и сказал, не тем оружием, что создала она сама. Кроме того, Иктоми мастерски манипулирует сознанием и поощряет в убийцах одержимость смертями, а в жертвах – страх. Хвалит тех и других. Наказывает тех и других... Мне ли не знать, как одной из смертоносных тварей, что подчиняются ей, чтобы похищать подходящих людей и не отпускать тех, кто служит ее целям, из мира грез. Но знал ли я, что однажды пойду по следу родного мне человека? Нет.

– Как не знал и твой отец, Вик. Как не знал и я,– продолжил Адам.– Двадцать семь лет мы живем одной семьей, потому что Кит, нуждаясь в помощниках, однажды сделал из нас с братом вендиго, подобных себе. Как когда-то и самого Кита, умирающего в зимнем пролеске, обратил в существо практически неуязвимое и бессмертное его прадед.

– Ты нужен Иктоми, как и Лесли. Вы оба, и никак иначе. До вас все шло гладко и спокойно: в туманном пределе Иктоми через своих посредников, многоглазых воронов, наблюдает за ходом церемоний, а мы зазываем в мир Иктоми живых, мастерски пользуясь способностями вендиго... Мы копируем голоса ваших близких. Уводим дальше из мира живых в свои миры, потусторонние, где поедаем или отдаем той, кому служим. Не спрашивай, в смертях скольких мы повинны. За прошедшие годы на нашем счету достаточно невинных жертв. Но и у тебя руки в крови, Вик. Убитые в армии, те, кого ты застрелил, будучи снайпером. Тот мальчишка, Майкл, сорвавшийся со стрелы крана... да, мы знаем обо всем... и каждая жертва, которую ты выпотрошил, придушил, зарезал, надевая личину Вакхтерона. Все это шаг за шагом вело тебя к моменту встречи с Иктоми. А вина и ошибка Лесли – лишь в том, что девчонка выжила при встрече с тобой. Это как бежать в поле во время грозы и остаться в живых, когда в тебя ударила молния. Чистая случайность. И кто бы знал, что в ходе нее вы пойдете дальше по жизни рука об руку.

– В том лесу и в аэропорту, в каньоне... и на пляже... каждый раз мы были рядом и уводили Иктоми от тебя. В нашем мире надуть ее легче: она полусонная и голодная и является лишь в моменты крайнего нетерпения. Здесь действует лишь ее оболочка: марионетка. Сама же суть всегда остается в Овхаре, близ своей кровавой мессы.

– Попадете туда раз – и навсегда останетесь ее пленниками. Вы забудете друг друга. Ваша жизнь станет непрерывным циклом Жатвы: кровожадного удовольствия Вика от смерти тебя и других людей, Лесли. И воуаш-аке в твоей крови. И так будет продолжаться целую вечность, пока не закончится ваш предел и вы не устанете убивать и убегать, а энергия не обратится в ничто, и вы будете уже бесполезны и ей не нужны. А когда так случится, она велит другим, таким же, как вы, уничтожить вас. Пустые оболочки она вышвырнет из своего мира в реальность, где вас и найдут уже мертвыми. Умрете там – и здесь погибнете тоже.

– Вы говорили в Техасе, мы можем спастись,– резко сказал Вик.– Каким образом?

– Есть два способа избежать плена Иктоми. Первый – навсегда разлучиться. Не держаться друг за друга, за фатальную необходимость быть рядом. Однако Иктоми может настигнуть вас по отдельности и все равно захватить, тогда вы будете служить ей, согласно ее воле. Существует и второй способ, он более надежен, и мы говорили об обряде кемонихей^[15], когда вы соединяетесь телами и душами, обещая хранить и помнить друг друга. Для этого вам требуется связать себя такими крепкими узами, что вы будете защищать друг друга самостоятельно – и, если все пройдет как надо, исчезнете для Иктоми навсегда, словно вас и не было. Вот для этого и требуется свадебный ритуал. Для этого вы и претворите на жертвенном камне обряд священной первой ночи. Если вы согласны на это, вам нужно только одно: дожить до него, и времени у нас не так уж много. После Техаса, упустив Виктора, Иктоми подошлет других подопечных – нам с братом она больше не доверяет, и мы отныне не сможем ее обмануть. Однако в Скарборо есть и другие вендиго, те, которые служат Иктоми. Они преследуют, охотятся и терпеливо выжидают своего часа, чтобы подстеречь вас. И если на пути вашем встанут вендиго, помните, что мы боимся лишь одного.

– Огня.

* * *

После целого дня, проведенного в его доме, Лесли Клайд мирно спала у себя в спальне. И Виктор это знал.

Он сам проводил ее и проследил за тем, чтобы свет в ее комнате мирно погас. Притаившись в густой тени деревьев неподалеку, он пристально смотрел за крыльцом – и готов был просидеть там всю ночь, если бы потребовалось, но спустя полтора часа все было таким же тихим и покойным, и он, подняв с земли рюкзак, направился к нужному дому уже знакомыми тропами, держась возле живых изгородей, которые надежно прикрывали его от тех, кто смотрел бы на улицу из окон.

Дэннис.

Марджори.

Треверс.

Хуп.

Вот четыре фамилии, вот четыре новых свиньи на убой. Даже лицо его исказилось при неверном свете тусклой луны, стало резче, злее, жестче. Виктор Крейн, набросив на голову капюшон толстовки, прошел пешком два квартала, затем вернулся немного назад – он смотрел за тем, чтобы за ним не вели слежку – и, нырнув в тень старого вяза, вышел из нее уже с маской на лице.

Бесплотный призрак, аноним, неизвестный, нанесший боевой раскрас кровью своих врагов.

Он подошел к дому Треверса, выбранного на заклание первым потому, что он был среди этой четверки главным – и самым жестоким из всех. Виктор предпочитал устранять сначала «мозги» любой операции, затем уже брался за жертв помельче. В случае с шерифом пришлось поступить кардинально иным образом, но он не хотел так быстро прикончить его, а желал, чтобы у этого ублюдка поджилки от страха тряслись. Что ж, к чести Эрика Палмера, он не боялся Вакхтерона настолько сильно, как сам Вакхтерон того хотел.

Однако он знал, Треверс не подкачает.

В два счета Вакхтерон забрался по стене дома на второй этаж, цепляясь за любые подвернувшиеся выступы. Окно здесь было со стандартной щеколдой. Вакхтерон умел открывать такие бесшумно с помощью ножа или обычной отмычки. Поддев лезвием край рамы, он заставил рычажок выскочить из паза. Едва скрипнула пружина. Обождав несколько долгих мгновений, Вакхтерон тихо открыл раму и спрыгнул на мягкий ковер, очутившись в детской комнате.

У этого ублюдка есть ребенок, ну надо же.

Он крепко спал в своей кровати: мальчонка лет восьми, вихрастый, в пижаме с «Тачками». Одеяло свесилось на пол, под мышкой он держал пластикового робота. Вакхтерон равнодушно скользнул по нему взглядом, запер окно, как было, и вышел из комнаты в темный коридор.

Треверс нынче остался дома: он отработал две тяжелых бессонных смены и теперь с чистой совестью храпел у себя в спальне. Вакхтерон приближался к ней, держа наготове нож. Он слышал храп Треверса и тихое дыхание его жены. Она спала рядом, в той же кровати. Все, чего хотел бы Вакхтерон,– не разбудить ее.

Он не желал устраивать кровавую баню. Точно не здесь. Ведь тогда поднимется шум и проснется ребенок, а это значило только одно: он подставится, потому что не станет его трогать.

Он скользнул в спальню дома номер двадцать восемь по Ист-Авеню, и его отражение мелькнуло в напольном зеркале возле двери. В нем Вакхтерон едва ли казался человеком: так, ночной тенью.

Желание взглянуть в глаза Треверса, который подохнет, как последняя тварь, от его ножа, было велико. Вакхтерон подошел к кровати и уронил длинную тень на полицейского, который спал в нательной белой майке и клетчатых синих боксерах, уронив одну руку на подушку возле головы, а другую свесив с кровати. Его жена, свернувшись в клубочек на боку, была полностью накрыта одеялом. Вакхтерон видел лишь ее золотистые волосы, разметавшиеся по половине кровати, по светлой простыни.

«Я хочу, но не могу рисковать Лесли».

Это решило все. Не мешкая, Вакхтерон примерился и ударил Треверса ножом в грудь. Тот открыл глаза и дернулся, хотел вскрикнуть – однако убийца крепко зажал ему рот рукой в перчатке и держал столько, сколько ублюдок подыхал, и так сильно, что тот оказался неподвижен. Вакхтерон вынул нож и ударил второй раз, теперь уже – в самое сердце. Впрочем, времени на это потребовалось мало. Треверс, закатив глаза, умер почти мгновенно, едва ли агонизируя. Он прекратил дышать и совсем замер. Глаза его остались открыты, в темноте ярко белели белки.

– Он мертв?– Вакхтерон услышал тихий вопрос и медленно обернулся к жене Треверса.

В теле его напряглась и закаменела каждая мышца. Он смотрел на женщину, которая только притворялась до этого спящей, а теперь глядела на него в ответ. На ее усталом, печальном лице отразилась неясная ему мука.

– Да,– глухо ответил он и сжал рукоять ножа.

Она медленно села в постели, подвинувшись на локтях выше, на подушку, и, поглядев в пустоту, долго, долго молчала. Возможно, ждала, что убийца сделает дальше. Возможно, оцепенела от ужаса.

Лунный свет выкупал ее волосы в серебре, и теперь они казались седыми, а лицо – осунувшимся. Вакхтерон заметил, руки ее дрожали на покрывале. А потом увидел на тонких губах расползшуюся улыбку.

– Это хорошо,– прошептала она.– Это очень хорошо.

Он склонил голову к плечу и прищурился под маской, наблюдая за ней. И она, откинув одеяло, лишь показала ему свое тело, мраморное от синяков. Больше ему не нужно было никаких слов.

Он подошел к окну, открыл раму и хотел уже выскользнуть наружу.

– Мой сон был очень крепким сегодня,– неожиданно сказала женщина в постели с мертвецом.

Он обернулся напоследок и увидел на ее щеке дорожку от набежавшей слезы. Что-то стиснуло его сердце, что-то сжало его, и он вспомнил мальчика в соседней комнате и подумал, что кроется под его одеялом. Вернувшись к постели, он присел на корточки, так что они – ее бледное лицо и его залитое кровью ложное лицо – оказались на одном уровне и заглянули друг другу в глаза. Он поднял руку, осторожно вытер большим пальцем ее слезу и провел ею след по собственной щеке.

Он знал: она все поняла.

– Пожалуйста,– тихо ответил он.

Подумав, он вышел из комнаты, вылез через окно прачечной на втором этаже, плотно закрыл его и стукнул в раму ножом, чтобы щеколда упала в паз. А затем, спрыгнув в высокие кусты растущей под окнами сирени, он выбрался задними дворами подальше от той улицы и, спрятав маску в рюкзак, вернулся к себе в трейлер никем не замеченным.

Там, хорошенько искупавшись, он уснул почти сразу, и впервые за долгое время ему не снилось совершенно ничего.

Глава четвертая

Милосердие

Этой ночью полицейский Джастин Треверс тридцати восьми лет был убит у себя дома, в собственной постели. Жена нашла его заколотым двумя ударами: первый пришелся возле сердца, второй – прямо в него. Кровь уже свернулась на его майке, но ночью, наверное, она натекла на простынь, и Сабина Треверс сразу позвонила копам, когда увидела мужа мертвым.

* * *

– Тот, кто это сделал, явно прикончил Палмера и всех тех людей полгода назад,– так сказал Бен Мейхью и покачал головой.– Это он, все тот же урод. Никуда не делся, только затаился – и все. А мы посадили на иглу в камере смертников не того.

– Все могут ошибиться,– коротко сказал Хуп, высокий детина с короткой стрижкой и кротким взглядом.

У себя в кабинете он постукивал кончиком карандаша по столу, даже не глядя на Карла Хупа, который принес эту дурную весть. В полицейском участке уже все и так знали о кошмарном убийстве еще одного копа. Хупу удалось кое-как намекнуть остальным, чтобы они не распускали языки и держали все при себе – как-никак, городу не нужна была паника.

Хуп казался сущим быком и форменным идиотом, однако была в нем почти звериная хитрость и такая же смекалка, которая позволяла вкупе с неплохой интуицией стать одним из лучших копов в Скарборо. Вот только даже на такого как он нашелся еще больший ловкач.

– Мне нужен список всех врагов прежнего шерифа,– подумав, заявил Мейхью.– Поименно.

– Тогда можете смело вычеркивать половину города, босс,– усмехнулся Хуп. Мейхью помрачнел.

– Это не годится. Пораскинь мозгами: должен же быть где-то враг такого уровня, чтобы шериф и вы вместе с ним досадили ему настолько, что он взялся бы за оружие.

– Он не только шерифа грохнул,– заметил Хуп.– Полгода назад, помните же, он тут устроил бойню.

– Да, однако мы так и не поняли, за что и кого он карал. Потому что упекли за решетку того, кого он нам подсунул. Значит, и все его мотивы вам подложили под нос, вас надули. Мать вашу...

Бен глубоко задумался. Вместе с должностью шерифа он получил не только статус, значок и кабинет в полицейском управлении Скарборо, но и проблемы – все проблемы бывшего шерифа, а также его легавых. Но Бен был единственным, кто смог бы со всем этим сдюжить, иначе мэр не стал бы его назначать на должность. Тем более Бен хорошо представлял все, что творил Палмер, и все, что ему велели творить в том числе, так что в первую очередь рассматривал врагов не только старого шерифа, но и тех, кому перешел дорогу лично мэр Скарборо.

Убийца ведь вполне может метить в крупную цель, так он решил – и не ошибся.

– Выставим ночные патрули,– решил наконец Бен.– Никакого комендантского часа. Все как обычно. Если новость о Треверсе всплывет, говорим, что это было бытовое насилие.

– Ясно, босс.

Хуп выслушал указания и удалился, чтобы довести их до сведения Дэнниса и Марджори. Оба были его коллегами, друзьями и партнерами по многочисленным делам, которые они проворачивали в тени шерифа Палмера. Хуп, по пути пожав руку своему коллеге и бегло поздоровавшись с уборщиком, натянувшим на глаза бейсболку, вошел в раздевалку, где его уже ждали Дэннис и Марджори.

Дэннис был худощавым, поджарым и светловолосым. Марджори, напротив, коренастым брюнетом. Они смотрелись бы, возможно, комично вместе, если бы каждый не был личностью в своем роде пугающей. Опытные, матерые копы – они выслушали тихий рассказ Хупа, который слово в слово передал им приказ нового шерифа. Дэннис кивнул, меланхолично переодеваясь из формы в гражданское. Марджори вскипел и хлопнул дверцей серебристого железного шкафчика.

– Какая-то сволочь зарезала Треверса, а мы должны сидеть тише воды и делать вид, что он сам дважды накололся на нож?

– Говори тише,– спокойно сказал Хуп.– И прекрати привлекать к себе внимание, придурок. Что, у тебя других проблем нет или ты с Треверсом был не разлей вода? А что, если этот говнюк, который его пришил, нацелился еще на кого? Или ты думаешь, он вот так просто остановится?

В раздевалке никого не было: только они втроем. Дэннис слушал Хупа и молча кивал, соглашаясь с ним. Он был человеком хладнокровным и более разумным, чем Марджори.

– Нам его нужно вычислить, и быстро,– наконец сказал он.

– Любопытно, как это сделать, если он не оставляет нам никаких зацепок...

Громыхнула входная дверь. В раздевалку вошел уборщик. В ушах у него были наушники, из которых слышалась музыка. Покачивая головой ей в такт, он вкатил следом за собой тележку с ведром, полным воды, мусорным ведром и шваброй, и невозмутимо начал уборку, уйдя в самый конец помещения. Проводив его глазами, Хуп сказал:

– Будьте начеку, парни. Это может быть кто угодно, и сейчас мы должны найти его, пока он не нашел нас первым. И берегите себя.

– Ты тоже, Хуп.

– Пошел он,– поморщился Марджори и тихо добавил: – Пусть молит Господа, чтобы я его не нашел.

Насвистывая себе под нос, уборщик шлепнул мокрую тряпку на пол и загремел ведром, откатив тележку в сторону. Быстро собравшись, все трое копов в спешке вышли из раздевалки: при лишних людях они разговоров не вели.

* * *

– Что это?– спросил Мистер Буги, взволнованно поглядев на край леса, густой, покрытый тьмой.– Такого прежде никогда не было. Тьма идет по небу и движется на лес.

Вакхтерон пожал плечами. Он начищал лезвие своего томагавка пучком травы, хотя знал, что в том нет необходимости: как по волшебству, его оружие было всегда в прекрасном состоянии, сколько бы он им ни убивал.

– Может, Дым знает?– предположил Вакхтерон и оглянулся, но того нигде не было.– Как всегда. Когда Дым нужен, его нет рядом.

Мистер Буги, словно зачарованный, смотрел на стену мглы, пронизывающую деревья. Он почти не слышал, что говорит ему Вакхтерон, и рассеянно произнес:

– Хочу подойти поближе и взглянуть, что это там.

– Так себе затея,– неодобрительно заметил Вакхтерон.– Я бы не стал этого делать.

– Почему?

– Кто знает. Вдруг это небезопасно.

Вдруг она сделает с тобой то же, что сделала со мной, потому что я провинился. Потому что я...

Кем была эта девушка?

Все внутренности в нем заболели, и он болезненно прижал к груди ладонь.

Охотники настороженно застыли в зыбких сумерках Овхары, только глаза их слабо светились, точно зрачки у хищников. Наконец Мистер Буги решительно подался к спуску с наблюдательной площадки, которую они обустроили на предплечье почившего гиганта.

– Иногда мне кажется, что-то грядет здесь,– тихо сказал он.– Что-то недоброе. Я замечаю воронье, оно все больше кружит над нашей равниной. У этих птиц много глаз по всему телу, и они пристально следят за нами. Ты замечал?

– Да,– признался Вакхтерон.– А ты видел, что небо над болотами все чаще вспыхивает красным там, вдали?

– Любопытно, наблюдают ли за небом те, кто охотится в лесу,– задумался Мистер Буги.

– Полагаю, что нет. У них над головами деревья. И много, очень много дел.

Мистер Буги соскользнул на сгиб исполинского локтя и, балансируя на поверхности такой окостеневшей, что она превратилась едва не в камень, спускался на землю равнины. Вакхтерон с беспокойством наблюдал за ним. Ему казалось, что друг в последнее время был сам не свой. Он много думал о чем-то и часто ходил к ручью Кикапо, который отделял лес от равнины. Там, стоя возле него, Мистер Буги, этот огромный загорелый человек с капризным изгибом губ и чувственными чертами лица, с горящими белым светом глазами и такими же яркими короткими волосами, глядел в воду, точно пытался увидеть что-то, неподвластное другим. Он никогда не делился ни с Вакхтероном, ни с Дымом ни одной своей мыслью, но был задумчив и тих. И Вакхтерон заметил, что в нем давно уже угас тот жаркий кровавый азарт, который заставлял других бояться и сторониться Мистера Буги – даже тех, кто сам был охотником. Вакхтерон долго смотрел ему вслед, с беспокойством наблюдая за тем, как высокий силуэт теряется в белесом тумане, наплывающем на равнину.

Мистер Буги шел к лесу. И хотя Вакхтерон знал, что никто из здешних хищников ему не страшен, все равно волновался. Ему казалось, Мистер Буги знает что-то такое, что может привести к недобрым последствиям. И заставит его вспомнить то, что Иктоми после последней охоты велела забыть.

* * *

Я бежала, не разбирая дороги и спасаясь от стены из кромешной мглы, поглощавшей лес. Что это было?! Никогда прежде я не сталкивалась ни с чем подобным. Плохо, что мы с ребятами разлучились. Где Майкл? Где Констанс? И главное, где Соня, которая могла бы многое прояснить? Я не знала, могла ли оставаться здесь, в лесу, до того, как начнется Жатва. Вспугнутые чем-то ужасным, мы вынуждены были нарушить правила привычной игры и спасаться бегством, а за это наказание было только одно – смерть без последующего возрождения. Под подошвами ботинок пощелкивали ветки и пружинил мох. Я опережала мглу совсем ненамного и слышала за спиной тихие голоса тех, кто хотел догнать, разорвать, превратить во что-то иное, жуткое и мерзкое,– а потом растащить тело по кускам и отдать неведомой силе, вечно голодной, никогда не дремлющей. Вдруг я споткнулась обо что-то и вскрикнула, попав в силок, поставленный Палачом: это все его штучки! Свалившись на бегу, я расцарапала ветками и сухой землей ладони и колени. Над головой нежно прозвенел серебряный колокольчик, и от ярости, горечи и страха я закричала. Все равно Палач уже рядом, кружит, чертов падальщик, возле своих ловушек.

И я была права. Кругом темнело. Со всех сторон меня обступили голоса.

– Это десять,– расхохотался один из них.

– Десять! Ты знаешь, что бывает с теми, кто попадает в лес вне Жатвы?

– Пять! Пять! Ты теперь труп, труп насовсем! Если он убьет тебя, то это будет нав-сег-да.

– Это восемь! Сыграй с собой в прятки, девочка, он уже идет.

Палач появился между деревьев в наступающей мгле, и на жестоком смуглом лице его была ухмылка. Я задергалась сильнее, пыталась высвободить подвернутую ногу, но от страха не могла совладать с леской.

– Так-так-так,– произнес он.– Внеочередная жертва? Дорогая, Жатва еще не началась, ты об этом знала?

– Пошел к черту!– выпалила я.

– Ну что же ты. Не стоит быть такой грубой. Я ничего с тобой, в конце концов, не сделаю,– обронил он и сузил круг.– Я просто убью тебя, милая. И это будет совершенно не быстро. А еще очень сладко, потому что навсегда.

Но наступившую тьму разрезало слабое свечение. Мне показалось, свет этот тронул древесные стволы и расцветил белым листву на ветках, усиливаясь с каждым мигом. Палач смолк и резко взглянул в ту сторону, откуда доносился этот мистический, таинственный свет. Он не решался подойти ко мне и напрягся, когда из-за деревьев возник чей-то рослый силуэт. С каждым шагом он становился все ближе и ближе, и тьма, окутавшая лес, боязливо отступала перед ним.

Идущий человек словно бы сам источал свет. Не то его короткие волосы, горевшие на правильной формы черепе ярким пламенем. Не то глаза, сверкавшие в глубоких глазницах. А может, тот свет, что проливался между губ, когда он отмыкал их. Даже кожа его под светлой простой одеждой отторгала ту мглу, что преследовала меня, и мгла жалобно отступала, будто живая. Внезапно я вспомнила, как светит луна в том мире, откуда я была родом, но то было не такое же светлое, чистое, серебряное и мягкое сияние. О нет. На свет, источаемый этим человеком, было больно смотреть глазам, и каждой клеточкой тела я чувствовала свой ужас перед ним. Но оказалось, не я одна была напугана. Палач тоже отступил, пораженно разглядывая мужчину. Судя по всему, он его хорошо знал.

– Здравствуй, Мертвая Голова,– ровным, любезным тоном сказал здоровяк, равнодушно глядя на Палача своими страшными, горящими глазами.– Смотрю, Жатва еще не началась, а в твои сети уже попалась добыча.

– Что ты забыл в нашем лесу?– резко спросил тот.

Но мужчина лишь пожал плечами и отверз губы в холодной улыбке, которой запросто можно было обжечься.

– А кто запретит мне сделать это? Ты? Или твои дружки?

– Сам знаешь, дружбы у нас не водится. Мы – не вы, слабаки с равнины. Каждый из нас здесь – сам за себя.

– Если ты считаешь мягкость за слабость, то докажи мне, что я слаб,– спокойно сказал мужчина с белыми глазами.

Меня охватило дурное предчувствие. Это что, один из равнинных охотников? Но почему он зашел в лес и нарушил правила?

– Так что,– сказал он и приблизился ко мне настолько, что я могла бы теперь разглядеть пыль на его ботинках.– Ты знаешь правила. Если ты убьешь ее вне Жатвы, она погибнет и не возродится.

– Ну и хорошо,– развел руки Палач.– Будто бы я против.

– Но я – против,– сказал тот, второй, и равнодушно взглянул на меня сверху вниз.– Что же, милочка. Хочешь пойти с этим джентльменом и поразвлечься с ним? Или лучше останешься здесь, со мной?

Я испуганно взглянула на гневного, исподлобья глядящего, набычившегося Палача. Один черт хуже другого, и я не знала, как будет поступить правильнее, но слишком боялась Палача – а потому кое-как доползла до ног незнакомца и робко положила ладонь ему на икру, скрытую под брючиной.

– Пожалуйста,– тихо взмолилась я.– Пожалуйста, если это в ваших силах... не отдавайте меня ему.

– Видишь?– усмехнулся он.– Она молит меня. Посмотри, какая вежливая. Даже сказала «пожалуйста». Как я могу отказать ей в помощи?

Палач лишь недобро покачал головой, в бессилии сжимая и разжимая кулаки. Незнакомец склонился надо мной и одним мощным рывком порвал леску, отбросив ее с моей ноги в листву. Палач вскинул подбородок.

– Ты об этом пожалеешь,– пригрозил он мне.– Ты не представляешь, с кем связалась.

– Главное, что не с тобой,– сказала я, все еще цепляясь за ногу охотника, словно боялась, что он посмеется надо мной и оставит на поживу Палача.

Тот лишь язвительно бросил через плечо, удаляясь в густую мглу, выстилавшую лес, но не движущуюся дальше:

– Я думаю, Мистер Буги очень рад это услышать. Счастливо с ним оставаться.

Мистер Буги... Меня пробрала дрожь от страха. Тот убийца с равнин, беспощадное чудовище, завораживающее своих жертв гипнотическим взглядом! Везет мне на интересные знакомства! Я сжалась у него в ногах, но он лишь рассмеялся:

– Я не намерен тебя убивать, дорогая. Не сейчас, во всяком случае. Хочешь, помогу встать?

Он протянул мне руку. Тьма по-прежнему отступала от него, расходилась в стороны. Нерешительно вложив в его руку свою, я почувствовала ту силу, которая крылась в этом человеке. Он легко поднял меня и, осмотрев, покачал головой:

– Что это погнало тебя от безопасной скалы сюда, в чащу, дорогая?

– Мне кажется, стену из мрака видела не я одна,– пришлось осторожно сказать.

Мистер Буги оторвал от края своей футболки белый лоскут и взял мою руку с глубокой ссадиной на ладони, чтобы перевязать ее. На ткани почти сразу проступило немного крови.

– Да, не одна. Ты можешь идти?

Я попробовала сделать шаг. Нога болела, но терпимо.

– Вполне.

– Хорошо,– сказал Мистер Буги.– Тогда следуй за мной.

Но я даже не собиралась этого делать. Я хорошо знала все, что говорили о нем выживальщики. И пусть я волновалась об одном из равнинных убийц, но помнила: ему доверять нельзя, и Мистеру Буги – тоже. Никому из них нельзя.

Ты помнишь человека под маской с кровавыми слезами? Ты помнишь его?

Я мотнула головой. Нет, это все осталось позади, точно сон сна! Это было бы полным безумием! Мистер Буги обернулся и удивленно посмотрел на меня. В уголках его полных, чувственных губ пряталась улыбка.

– Ты идешь?– спросил он с неожиданно добродушной насмешкой.– Или останешься здесь?

То, что преследовало меня в чаще, отступило сейчас, когда рядом был он. Это так странно и неправильно, и я не знала, к чему меня приведет.

– Мне нужно вернуться к скале,– робко сказала я.– Иначе погибну.

– Что ж, тогда поступай, как знаешь,– ответил он.– Но вряд ли ты туда доберешься.

Мне пришлось принять решение и все последствия, которое оно за собой повлекло. Однако тогда, в лесу, в обступившей нас обоих тьме, я последовала за человеком, перед которым она расступалась.

* * *

– Он не спит,– задумчиво произнесла Иктоми.

Она стояла за толстой бронированной дверью, перед которой вились клубы седого тумана. Джо Кассиле, хмурый и злой, раздраженно заметил:

– При всем уважении, это невозможно, мэм. Все датчики показывают обратное. Он в фазе глубокого сна. Вы же сами опутывали его паутиной, мэм.

– Да, да,– сказала она и поморщилась.– Я все знаю. Не старайтесь, Джо. Все равно я владею информацией больше, чем ваши бесполезные приборы. Он не спит, я уверена.

И она постучала ногтем по стеклу, вглядываясь в маленькое окошко. Затем посмотрела на Джо, и от одного только взгляда он сжался.

– Отоприте камеру.

– Что? Но, мэм. Вы же сами категорически запретили...

– Отоприте,– мягко сказала она.– Я здесь главная. Я решаю, что делать, а что нет, и если я сказала – отоприте, вы должны слушаться. Или вы думаете, не найду более сговорчивую и сообразительную замену?

– Я так не считаю,– холодно ответил Джо и поднес рацию к губам.– Уокер, прием. Откройте запоры камеры 16В. Прием.

В рации послышался треск, затем – неуверенное молчание. После Уокер ответил:

– Запоры на 16В открываем, прием.

– Принято. Конец связи.

Глубоко в толще механизма щелкнули и застонали могучие запоры. Из-под двери холонуло дымом и густым туманом, которым сразу заволокло весь коридор. Джо Кассиле и Кайл Нортон, еще один из наемников, взялись за оружие, но Иктоми не выглядела даже малость сомневающейся. Она повела рукой, и тяжелая дверь с громким гулом медленно, дюйм за дюймом, начала открываться.

Иктоми шагнула туда, в туман и морозящую сырость, и провела обеими руками от подбородка до затылка, словно умываясь холодом и влагой и стирая с себя одно лицо, чтобы надеть другое, словно маску.

Здесь, внутри камеры-колодца, пахло грозой и озоном. Под ногами была вода: она обтекала и стены, подобно водопаду, бегущему вспять, нарушая все законы физики. Капли ее серебрились в воздухе, повисая, точно роса, на множестве нитей из паутины, которая была натянута высоко над головой пленника. Сам же пленник был подвешен за алые нити по рукам и ногам и безвольно уронил подбородок на грудь. Под мраком его капюшона не было видно лица. Смуглое, в мертвенный серый цвет, могучее тело было испещрено множеством серповидных странных шрамов, которые обнажала рваная накидка. Он глубоко спал, и казалось, сна его не могло нарушить ничто. Но она тихо позвала:

– Шорох.

Сначала ничего не произошло. Она шла по воде, вымочив обувь и брюки. Теперь вместо черных гладких волос у нее были волосы темно-русые и длинные, забранные в растрепавшуюся косу. Вместо холеного узкого лица с тонкими чертами – лицо более круглое, с курносым носом, грустно опущенными уголками губ, печальными зелеными глазами, цветом как болотная топь – с желтыми точками у самых зрачков.

– Шорох,– прошептала она.– Я тебя нашла.

И голос ее переменился тоже. Теперь не такой властный, не такой низкий, не такой глубокий. Она встала возле пленника, стиснув руки на груди,– маленькая и тонкая против него – и умоляюще позвала снова:

– Шорох, это я! Ну что же ты, проснись! Ведь ты никогда не спишь!

В тумане медленно зажглась одна красная точка. Затем вторая, третья... скоро их горело уже много, и точки эти, расплывшись в узкие щели, оказались глазами, открывшимися по всему телу узника. А затем дрогнула его голова. Он медленно, с огромным усилием, поднял ее с груди, и в глубине капюшона прорезалось шесть алых глаз.

Иктоми протянула к нему руки и улыбнулась, когда он подался навстречу ей. Нити крепко держали его, хотя казались такими тонкими и ненадежными, но они были созданы ей самой, великой ткачихой мироздания, богиней-пауком, и они способны удержать еще более опасных врагов, нежели он. Когда-то они были серебряными, но теперь, когда Повелитель Кошмаров напитал ее своей энергией, они стали алыми, под стать цвету его мира.

Мира сновидческого, где он веками черпал колоссальную силу.

Рация в руках у Джо Кассиле затрещала, и за толстыми стенами в радиорубке и в пункте управления шкалы каждого прибора – работал он или нет – взлетели до максимума. В коридорах включились громкоговорители, и Иктоми услышала громкий скрип и помехи.

– Соня-сон-сон-сон,– прошептали десятки голосов там, в электроприборах, в белом шуме, точно призрачное эхо.– Ты пришла-пришла-пришла... Наконец-то. Освободи меня.

– Я не могу,– печально сказала Иктоми.– То, что ты сделал в Овхаре, навредило мне, Шорох. Ты выпустил свою силу, и все возле скалы поглотили твои кошмары.

– Нет. Нет. Не говори так. Я пытался освободить тебя. Освободить нас. Я долго спал, но затем нашел способ проснуться и почувствовал тебя снова. Тогда я перенес тебя сюда...

– Этого не нужно было делать.– Она покачала головой.– Чем глубже ты будешь спать, тем быстрее мы выберемся отсюда. Она обещала, Шорох.

– Ей нельзя верить.

– Но она же дала нам встретиться сейчас и не наказала меня за то, что ты не спишь, разве это не так?

Он замолчал, задумчиво смежив веки. Глаза на его теле медленно моргали, осматривались, разглядывали все кругом. Иктоми подняла руку и привстала на мысочки. Тогда нити дрогнули. Не освободив пленника, они растянулись так, чтобы опустить его ниже, ближе к ней. Пристально, с трогательной заботой глядя на него, Иктоми мягко обвила его шею руками, прижалась щекой к груди, но биения сердца не услышала. Зато он издал громкий, гулкий вздох, больше похожий на стон гигантского чудовища, прокатившийся по коридорам этажа. Кассиле и Нортон вскинули пистолеты.

– Очень скоро мы будем свободны,– сказала Иктоми.– Надо только немного потерпеть.

– Да,– согласился он, уронив лоб ей на плечо.– Да.

– Тогда убери тот мрак, который ты создал в лесу,– попросила она, не отнимая рук.– Прошу, Шорох. Ты же хочешь мне помочь?

– Да,– печально откликнулся он сотнями шепчущих голосов.– Хочу. Я никогда так не хотел помочь кому-то. Но... именно поэтому я буду делать то, что делаю.

Иктоми убрала от него руки, отпрянув. Под капюшоном его, в густой черноте, блеснул оскал – и на нее взглянуло множество острых кривых страшных зубов, которые принадлежали отнюдь не человеку.

– Бесполезно притворяться, Иктоми. Я тебя вижу. Я тебя чувствую. Ты можешь выглядеть как она, пахнуть как она, двигаться как она. Но ты не будешь ею.

Она жалобно улыбнулась:

– Что ты говоришь, Шорох...

– Бесполезно обманывать того, кто лжет и смеется в лицо таким как ты.

Он дернулся в путах. Над головой Иктоми в белом шуме пронесся его голос:

– Я сбежал в прошлый раз. Сбегу и теперь. Но если прежде я оставил твой мир невредимым, отныне я уничтожу его до основания.

Прелестное лицо, в которое оделась, словно в маску, Иктоми, исказила высокомерная ярость.

– Я выполняю важную работу, Повелитель Луней. И в этой работе ты играешь не менее ценную роль. Кто-то должен питать этот мир энергией, чтобы он смог существовать.

– Подыщи себе новую батарейку,– любезно прошелестел Шорох.

– Зачем?– процедила Иктоми и сжала руку в кулак.

Тотчас в каждом динамике, в каждом приборе на всем этаже раздался глухой стон, полный боли. Сам же пленник не издал ни звука. Голос его существовал словно бы отдельно. Он изогнулся, словно кто-то мучил и терзал его изнутри.

– Зачем мучиться, если лучше, чем ты, все равно никого нет? Мой старый.

Она стиснула пальцы еще крепче, и из открытых глазниц медленно показались серебряные нити паутины, которая выползала из тела узника.

– Недобрый.

Она воздела руку вверх, и нити вздернули Повелителя Кошмаров в прежнее положение, высоко над каменным полом. Паутина оплела его тело, показалась изо рта. И Иктоми добавила, прежде чем покинуть камеру:

– Недруг.

* * *

Мистер Буги вел ее прочь из леса и не сразу заметил, что над головами их пролетел ворон. Вороны в здешних краях были гостями нередкими: досаждающие падальщики и наблюдатели Иктоми, они питались кровавыми жертвами кровавых богов. На телах их было множество белых сияющих глаз, а черные перья покрыты слизью и кровью. Но этот ворон был другим.

Он был обычным, пускай и очень большим. И потому Мистеру Буги знакомым. Ворон часто кружил близ Вакхтерона.

– Почему ты помог мне?– спросила Лесли и мельком взглянула на ворона.

Мистер Буги пожал плечами:

– Жатва еще не началась, а я не люблю бессмысленные смерти.

– О тебе говорят другое,– сказала Лесли.

– Обо мне могут говорить все что хотят. Знаешь его? – И он кивнул на птицу.

Лесли смутилась:

– Он живет возле скалы и порой садится близ меня. Иногда мне кажется, он не похож на здешних птиц.

– Это так,– согласился Мистер Буги.– Ты тоже не похожа на других выживальщиков. Может, поэтому он так и делает?

Она промолчала. Какое-то время они шли в тишине. Лес не хотел отпускать их, цеплялся за обувь кочками, травинками, лип к подошвам мхом, но Мистер Буги не сбавлял темпа.

– Я оказался здесь гораздо быстрее,– задумчиво сказал он.– Теперь, кажется, мы идем не меньше часа.

– Только я не знаю куда.

– К равнине, конечно. Ведь в лесу оставаться опасно.

– А на равнине – нет?– И она поежилась.– Может, ты вообще ведешь меня к себе в логово, чтобы убить там.

– Кто знает,– очаровательно улыбнулся Мистер Буги.– Хотя, если бы я хотел убить, я бы уже сделал это где угодно, хоть здесь. Смотри! Мы наконец на правильном пути.

Деревья расступились, словно разошлись в стороны, и Лесли услышала шум воды. То был узкий ручей Кикапо, бежавший из тумана и убегавший в туман. Мистер Буги перешагнул через него и подал руку девушке. Придержавшись за нее, она тоже перешагнула, как вдруг Мистер Буги выпрямился и сказал:

– Там, за деревьями, кто-то есть и идет за нами уже давно.– Эй,– повысил он голос.– Ты. Маленькая шпионка. Выходи, ну же.

Никто даже не шелохнулся. Лесли удивилась, кого же он мог там разглядеть. Однако Мистер Буги снова сказал, и Лесли услышала в его голосе странное, настоящее, а не поддельное тепло:

– Выходи живее, или я сам приду за тобой.

Тогда из чащи показалась Констанс, и Лесли широко заулыбалась, увидев ее.

– Ты жива!– обрадовалась она.

– Подойди сюда,– велел Мистер Буги.

Конни робко подошла к ним, и он оглядел ее с ног до рыжей макушки – и прищурился.

– Прежде нам доводилось встречаться.

– Доводилось,– сдавленно сказала она.– Ты убивал меня несколько Жатв назад, возле этого ручья...

– Что ж,– почти сочувственно произнес Мистер Буги.– Что было, то прошло, так я считаю. Теперь Жатвы нет, и я не буду никого убивать.

– Но те, из леса, все равно охотятся.

– Я – не те, из леса,– сказал он и протянул ей руку.– Держись, будешь с нами. Позади, у вашей скалы, все равно стоит страшная мгла, и вам некуда идти.

– А куда вы собираетесь?

– К большому индейцу на равнине,– сказал Мистер Буги.

– А что потом, когда прилетят тах-тах-кле-ах и начнется Жатва?

Мистер Буги пожал плечами:

– Поживем – увидим.

Он не стал говорить, что хочет все вспомнить и что его очень занимает этот ворон, и девушка, говорящая с ним, и та земля за равниной.

Он, и Лесли, и Констанс направились к костям великана, лежавшего среди рыжих скал на покрытой разнотравьем равнине.

– Как он велик!– восхитилась Лесли.– Кто это?

– Кто-то, кто жил здесь до нас, а теперь умер, и мы с друзьями отдыхаем на нем перед охотами,– коротко ответил Мистер Буги.

Он быстро посмотрел в небо и понял, что ворон все еще летит над их головами. Теперь они шли куда быстрее прежнего. Конни и Лесли держались вместе и шли чуть позади Мистера Буги, а тот, изредка косясь на них, не мешал: он знал, что догонит, если они подумают сбежать, но решил не пугать их раньше времени. Они дошли почти до самого его логова, когда он увидел бредущих в отдалении парня и молодую женщину.

– Это ваши друзья?– спросил он.

– Да,– тихо сказала Лесли.– Его зовут Майкл, а ее – Соня.

– Были ли с вами другие?– спросил Мистер Буги.

– Если и да, то мы их не заметили. Но мы с ними не знакомы.– Конни смутилась.– Мы знаем только тех, с кем пробуждаемся. А остальные живут по другую сторону скал, и даже если мы встречаемся с ними во время Жатвы, поговорить у нас не бывает ни времени, ни желания.

– Ну, конечно, как я об этом не подумал,– неловко произнес Буги и потер затылок.

– Это из-за нее все началось,– вдруг произнесла Лесли.– Из-за Сони. Она тоже была... сама по себе. Та тьма как-то связана с ней, я в этом уверена. Она предложила нам кое-что, потому что хочет покинуть это место, но я не уверена, что предложение ее безопасное.

– Это уже любопытнее,– заметил Мистер Буги.– Давайте подойдем к ним. Безопасно это или нет, не знаю, но скажите, что хотите остаться здесь, и я отвечу, что вы солжете. И потом, в компании сразу стало веселее, не так ли?

* * *

Уже дома я много думала о том, что сказали Адам и Теодор, и думала о странном человеке по фамилии Кроук, которого боялась теперь больше, чем кого-либо еще. Мы с Хэлен сказали, что гостили у Дафны, так что мама не знала, где мы пробыли весь день. Свой же уик-энд она прекрасно провела в компании новых знакомых и любимых растений. За ужином она долго рассказывала нам, какие именно цветы и кустарники планирует высадить во дворик, и мы с энтузиазмом поддерживали ее, потому что были рады: наконец-то лед тронулся. После ужина я поднялась к себе в комнату и почти сразу, едва раздевшись, легла в постель в одной только старой, растянутой футболке. До того было невыносимо держаться на ногах.

Во мне не было ни капли сил, но теперь я, вопреки собственным ожиданиям, совсем не могла уснуть. Закрыв глаза и повернувшись на бок, я старательно гнала прочь мысли об Овхаре, Великом Нигде, богах и сущностях индейских племен, которые жили задолго до нас на этой земле и больше знали о ней. Поверить во все это было сложно, но многое я видела собственными глазами и не имела никакого объяснения. Оно было у Каллигенов, каким бы фантастическим ни казалось.

Вдруг позади раздался тихий щелчок оконного шпингалета. Кто-то медленно поднял створу. Спиной я почувствовала холодок из открытого окна, а затем уловила едва различимые шаги, и матрас подо мной просел под чужим новым весом. Я улыбнулась, когда услышала на шее тихое дыхание и ощутила прикосновение большой теплой ладони к своей талии.

– Я слишком соскучился,– сказал Вик мне на ухо и поцеловал за ним.– Привет, чикала.

– Привет, Шикоба^[16].

– Ждала меня?

Он крепче сжал руку, и я накрыла ее своей:

– Сильнее, чем ты думаешь.

Он скользнул в мою постель, положил голову над моей на подушке и, коснувшись макушки подбородком, обнял за талию. Вслушиваясь в ночную темноту, мы замерли, думая каждый о своем. Долго мы так лежали и молчали друг с другом. А затем Вик тихо зашептал:

– Все образуется, малышка. Все будет хорошо. Это сводит с ума, я понимаю. Но главное, что нужно знать,– мы есть друг у друга, все еще есть. И будем. Если ты захочешь, я буду у тебя навечно.

Он крепко прижал меня к себе и выдохнул, так рвано и исступленно, что мне тоже стало страшно.

– Я никогда никому тебя не отдам.– Его голос дрогнул.

И я, поняв, что не готова отдать его тоже, лишь сплела свои пальцы с его.

– Ты доверяешь Тео и Адаму?– спросила я, повернувшись к нему и с надеждой глядя в лицо, скрытое в тени.– После того, что они рассказали?

– Да...– медленно кивнул он.– Доверяю. Не в полной мере... но больше, чем мне этого хочется.

– Они ведь должны были заманить нас туда,– шепнула я тихо, сжимаясь под одеялом.

– Но пока только защищали,– возразил Вик.– Чикала, мы должны кому-то довериться. И я знаю, что они нас не подведут.

– Я понимаю, но все это пугает,– призналась я.– Особенно этот человек. Или, скорее, не-человек. Кроук.

Вик задумчиво покачал головой:

– Я не понимаю, что ему нужно, но не думаю, что он здесь затем, чтобы сделать нам что-то дурное. К тому же я не могу ему отказать: это может грозить еще большей бедой. У нас есть только один выход. Я выслушаю его просьбу, так или иначе, вряд ли он от меня отвяжется.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже,– сознался Вик.– Но деваться некуда. Мы играем во что-то, а правил пока не знаем. И если на нашей стороне вдруг окажется этот Кроук, кто знает – может быть, это нам поможет?

– А может, и нет. Он темная лошадка,– не согласилась я.– Ты помнишь, что говорили о Йелле Каллигены? Он лжец и плут. А этот Кроук наверняка служит ему.

– Возможно,– сказал Вик.– Но это мы узнаем очень скоро, Лесли. Думай о хорошем.

– Я стараюсь.

– И думай о том, что очень скоро я буду рядом уже всегда. Я клянусь, Лесли.– Его голос стал тихим и хриплым, и мне стало тепло и спокойно.– Все образуется. Как бы там ни было, я никому не дам причинить тебе никакого зла. Тебя ждет долгая жизнь, долгая и счастливая. А пока спи. Крепко спи, милая. Я тебя люблю.

Он поцеловал меня в макушку и хотел встать, но я сжала его воротник и притянула к себе.

– Останься.– Я сунула руку под его рубашку, лаская живот и греясь на его теплой коже, и Вик лишь глубже вздохнул, обняв меня.– Останься хоть насовсем.

* * *

Когда Лесли уснула в объятиях Виктора Крейна и комната стала полна ее легкого дыхания, Вакхтерон открыл глаза.

Она лежала на его руке, уютно прижавшись к груди спиной – и ему расхотелось покидать ее. Но чем больше он понимал, что должен сделать, тем быстрее ускользало это чувство. Он отвел темные гладкие волосы Лесли наверх, на подушку и, обнажив тонкую длинную шею, мягко погладил ее костяшками пальцев. Под этими прикосновениями девушка немного завозилась, и Вакхтерон улыбнулся.

Она принадлежала ему всецело – от и до, и не важно, что она обманывала себя и пыталась убедить, что любила только Виктора Крейна.

Сейчас Виктора Крейна здесь не было, и она продолжала любить уже Вакхтерона. Может быть, она любила его всегда.

Он нежно, невесомо коснулся губами ее шеи и вдохнул запах кожи. Затем, отстранившись, посмотрел на Лесли Клайд так, словно видел ее впервые.

Тонкая и невысокая, с широкими бедрами, с высокой тяжелой грудью, такая близкая, такая родная. Натали Клайд не зря так переживала за дочь: она видела, какой была Лесли. Она видела рядом с ней не Виктора Крейна, человека третьего сорта, а того, кто станет удачной партией. Эта забота – чистый расчет и ничего личного. Ничего, за что он мог бы ее ненавидеть. Вакхтерон лишь усмехнулся. Он и не винил ее в этом, потому что знал, что говорят о нем и таких как он. Но напрасно она возражает. Все, что имеет для него значение,– не ее разрешения или запреты, не мнение других людей и даже не его желание и воля, а только слово Лесли.

Теперь, когда они открылись друг другу и он смог отступить, покориться, принадлежать ей и верить – только оно.

Он провел тыльной стороной руки по ее щеке и с темным удовольствием, вспыхнувшим в груди, отметил, как она подалась к этой руке и прильнула к ней. Вакхтерон, не сдержавшись, склонился к спящей Лесли и едва уловимо коснулся ее губ своими. Он помедлил, прежде чем поцеловать ее, и долго пил тихое, сонное дыхание, уперев ладони по обе стороны от нее возле головы, а потом отстранился.

Он смотрел в ее лицо и не мог насмотреться.

Его он находил гармоничным и красивым, хотя канонически красивым оно не было, и даже более того – было в нем что-то нетипичное для современных красавиц: очарование было в каждой черте; то ли в этих густых темных бровях, то ли в небольших карих глазах или в манящих, но не слишком пышных губах, притом что одна половинка верхней губы была едва заметно выше другой, отчего казалось, что Лесли всегда слегка криво улыбается. Он любил эту потаенную улыбку и теплый взгляд. Он любил маленький шрамик возле носа, он любил едва заметный пушок, покрывающий ее подбородок и щеки. Если касаться его губами, можно подумать, что ее кожа бархатная. Его зачаровал мягкий овал ее лица и волевая ямочка на подбородке. Он любил ее короткие темные ресницы, бросавшие прямые стрельчатые тени на эти бархатные румяные щеки. Он был готов целую вечность любоваться ее милым профилем. Она определенно не была красавицей в обычном понимании этого слова, но забыть ее Вакхтерон не смог бы никогда.

Он готов был забыть самого себя, но только не ее.

Наконец, поцеловав ее, он почувствовал прикосновение к своей груди и услышал слабый, но полный приятной неги стон. Отстранившись, он накрыл Лесли одеялом и шепнул:

– Спи. Спи, моя любимая, спи. Все будет хорошо.

Иначе он и обещать не мог. Все действительно будет хорошо и даже лучше. Ведь этой ночью, он знал, с Честером Николсом, меценатом и владельцем некоторой недвижимости в Скарборо и Бангоре, человеком, благодаря чьему влиянию и деньгам происходило столько беспредела и который легко карал одной рукой тех, кто этого не заслуживал, и одаривал тех, по ком плакало правосудие, кое-что произойдет.

* * *

Люди, которых наняли для охраны очень влиятельного человека в Скарборо, не совсем понимали, чего он опасался. Их было шестеро, и каждый из них обладал внушительным послужным списком. Горячие точки, успешная армейская карьера, работа наемниками. Наемниками же они были и теперь, и каждый задавался вопросом, за что им отстегнули неплохие деньги. Чтобы засесть в лесу Пискатаки неподалеку от особняка некоего Мистера Большой Шишки по фамилии Николс, который обмочил штанишки, решив, что на него тут кто-то охотится?

Вакхтерон прекрасно знал, что прежде он будет охотиться на них, потому они стояли между ним и Николсом, чего делать не следовало.

У этих ребят была отличная экипировка, новое оборудование и посему – море уверенности. Они выполняли свою работу; они не хотели проблем, и ему было их жаль, но, как в армии, он полагал, что это просто враги. Запланированные потери, которых не следовало ни любить, ни ненавидеть.

Устроившись не так далеко от одного из них, притаившегося в засаде с охотничьей винтовкой, он достал «М-21», которую оснастил оптическим прицелом: такие как он с усмешкой звали ее винтовкой для охоты на оленей. Собственно, то, чем он занимался теперь, от охоты на оленей не сильно отличалось.

Он притаился среди высокого орешника, которого в лесу Пискатаки росло в избытке, и, внимательно вглядываясь в покрытое балаклавой лицо снайпера, подумал. Интересно, какими цифрами Николс оценил свою жизнь и его, Вакхтерона, работу?

Выстрел был чистым, человек упал с пулей во лбу и уже был неподвижен. Вакхтерон, снявшись с места, прикрыл ветками винтовку и запомнил место, где оставил ее. Он знал, пятеро оставшихся в живых скоро хватятся своего стрелка, и хотя выстрел был произведен с глушителем, все равно его услышали.

Он прокрался с северной стороны, идя по ветру, так, словно охотился на обычную дичь. Он не суетился и был очень спокоен: лес Пискатаки он знал как свои пять пальцев и, притаившись среди деревьев, легко прикончил второго, перебив ему томагавком шею, а добил, уже размозжив им же череп.

При наемнике была рация, и Вакхтерону стало очень приятно услышать, как все всполошились там, у себя на местах. Он быстро выследил третьего и убил его так же, как товарища, вонзив острый «шип» по другую сторону черного томагавка прямо в основание черепа. Он вынул оружие, и кровь брызнула на сухой мох. Вакхтерон хладнокровно подумал, что осталось только двое.

По сути своей, это похоже на считалочку, только страшную.

Он подумал также, не служил ли когда-то с этими людьми, и понадеялся, что нет.

* * *

Честеру было семьдесят два года, и он искренно полагал, что за всю свою жизнь не сделал ничего достаточно плохого, чтобы маяться бессонницей из-за угрызений совести. Вовсе нет.

Он считал, жизнь дает нам столько возможностей, что упускать любую из них будет грешно, и если он пройдется по чьим-то головам, чтобы на свою надеть венец,– что ж, справедливости на свете нет. Мы живем по закону сильнейшего, а сильные пожирают слабых, и угрызения совести его никогда не терзали.

А потому в ту ночь он испытывал нечто сродни страху перед неизвестностью: новое для себя чувство, от которого прежде был защищен теми, кто на него работал, и еще больше – деньгами.

Честер не знал, как это назвать поточнее, притом таким образом, чтобы это не унижало его достоинство – достоинство богатого и значительного человека, который обладал некоторой степенью власти и ни в чем не нуждался, но исчерпывающе объясняло всю силу странного волнения, охватившего его.

Он не хотел себе признаться в том, что просто до дрожи боялся конкретное существо.

Полгода о нем не было ни слуху ни духу – еще бы! Все думали, его поймали и казнили, вкатив дозу смертельной инъекции, и верили, что этот кошмар закончился, однако, узнав о смерти Треверса из старой команды шерифа Палмера, Уильям Расселл, которого Честер знал, когда того еще называли Большим Биллом и он служил в Бангоре в депутатском совете, сказал:

– Будь теперь особенно начеку, Чес. Мой человек, у которого чутье воистину звериное, говорит, что сейчас неспокойное время. Совсем как полгода назад. Не зря же кто-то поквитался с Палмером, ты же так не думаешь? У нас ведь не вестерн, чтобы убивать только шерифа за какие-нибудь старые грешки, верно? И мы тут подумали... вряд ли это кто-то из Бангора. В любом случае явно не те, на кого мы так долго грешили.

Намек был понят правильно, и Честер тем же днем выставил у себя перед домом две машины с охраной, а еще одну группу, группу первоклассных наемников, пустил в патруле по лесу Пискатаки, который прилегал к его особняку, однако что толку? Тот, кто захочет убить, всегда убьет, чего бы это ему ни стоило.

Честер выглядел человеком холеным для своего возраста. Он обладал хорошим подтянутым телосложением, и лицо его также не было лишено приятности. Гладко выбритый, не молодящийся, но все равно моложавый, с благородными чертами и серебристо-стальными волосами, по-старомодному зачесанными на пробор, он спустился на кухню по широкой лестнице из массива красного дерева и мельком взглянул в высокие окна холла, откуда было видно два автомобиля охраны.

«Все в порядке,– убедил он себя,– и будет в порядке и дальше».

* * *

Снаружи была ночная покойная тишина. В Скарборо, в этой части пригорода, не затмененного дымом выхлопных газов, горящими вывесками на зданиях и светом фонарей на улицах, небо было ясным, а звезды – особенно яркими. Здесь стояли дорогие дома состоятельных горожан: коттеджи, окруженные изящными невысокими ограждениями, живыми изгородями и рослыми деревьями, с бассейнами, небольшими садиками вместо задних двориков, с беседками и площадками для барбекю. На многие мили вокруг была благословенная тишина, ради которой все эти далеко не бедствующие люди и стремились жить здесь, в Вест-Скарборо, растянувшемся до самого лесного края по равнине. И еще один дом был в отдалении прочих, у самого леса, и все, что его окружало,– акры купленной земли, земли людей, похожих на такого, как Вакхтерон, только отпор дать не сумевших.

Единственное, почему Вакхтерон любил этот пригород,– здесь никто не услышал бы чужого крика. Как тогда, почти год назад, когда он убивал Кейси Кокс и ее гостей на вечеринке, с которой началась его кровавая жатва, так и здесь было тихо, и даже еще тише. Дорогие коттеджи шли на горизонте, вдоль холмов, полоской света. А до них простиралась черная, затканная ночью земля.

Земля Николса.

Он дождался патруля. Охрана, нанятая Николсом, действовала поочередно и без особого энтузиазма. Они в Скарборо не жили и были наняты в Санфорде, который рука Вакхтерона почти обошла стороной. Вакхтерон всерьез устал после бойни в лесу и понимал, что должен быть начеку, чтобы не допустить ошибки, но знал по опыту: человек не может находиться в постоянном напряжении. Сама природа нашего разума отрицает до последнего момента, что с нами может непременно случиться что-то плохое – и этот скепсис, это фатальное неверие в итоге приводит к трагедии.

Он незамеченным проник на территорию дома и прокрался в тени боярышника и розового тамариска с низкими ветвями, высаженного вдоль белого забора. Вакхтерон видел темные окна кухни и заднюю дверь, которая вела туда с торца дома, и окинул долгим взглядом вымощенную каменной плиткой дорожку среди шелковистого, ухоженного газона. Нож он оставил в ножнах, но из петли, перерезавшей бедро, снял томагавк и взвесил его в руке. Когда случился час обхода, а произошло это очень скоро, и по этому прекрасному газону прошел мужчина, одетый в черные брюки и того же цвета футболку, с наплечной кобурой, в которой явно был огнестрел, Вакхтерон выскользнул из своего укрытия. Ночь стояла ясная, но ему хватило мига, чтобы незаметно метнуть томагавк и угодить ему в шею. Охранник повалился на траву, раскинув руки и не успев издать даже короткого вскрика: Вакхтерон, подойдя к нему, искромсал рану ножом и, взяв на перчатку немного крови, по привычке оставил еще один трофейный штрих на маске, обновив на подбородке багровую полосу. Он, конечно, понимал, что вряд ли полиция, желающая все обстряпать тихо и быстро, станет нанимать достойного судебно-медицинского эксперта, но не желал рисковать. Если поймут, что рана была оставлена лезвием топора, к нему могут возникнуть вопросы раньше времени.

Вакхтерон обошел дом и притаился возле глухой стены, выжидая, когда кто-нибудь еще из охраны, не дозвавшись своего коллеги, пойдет узнать, куда тот запропастился.

И хотя в их профессии беспечным быть нельзя, но они были – такова она, человеческая природа, не допускающая до поры до времени действительно опасных и страшных вещей, которые могли коснуться каждого, как буря. Вакхтерон был этой бурей.

Второго охранника он заколол ножом в шею, когда тот только завернул за угол дома, и успел закрыть ему рот ладонью прежде, чем тот испустил предсмертный хрип и облился кровью из глубокой раны. Вакхтерон, осторожно опустив тело на дорожку, переступил через него и вытер лезвие от крови о свою перчатку. Ненависти в нем не было: эти люди делали свою работу, как он – свою. Теперь их осталось только двое – и Николс будет в его власти.

* * *

Честер поднялся к себе в кабинет со стаканом, наполненным виски и колотым льдом. Придерживаясь другой рукой за лестничные перила, он остановился только раз на середине площадки, чтобы передохнуть: в последнее время, после первого приступа, который случился порядка трех лет назад, и после пересадки сердца он сильно уставал, и все чаще в груди неприятно покалывало после физических нагрузок или, вот как сейчас, сильных тревог. Разумеется, пить виски во втором часу ночи, особенно после таких новостей от Билла,– сущая глупость, но глупость, которую он мог себе позволить. Честер, запахнув плотнее халат поверх хлопковой темно-синей пижамы, добрел до своего кабинета, провернул по привычке оставленный в замке ключ, вошел и потянулся к выключателю, желая немного поработать с банковскими документами, если уж он не мог заснуть...

– Доброй ночи, мистер Николс,– вдруг произнесли из темноты, и он вздрогнул, едва не выронив стакан.

Вглядываясь в полумрак элегантно обставленной комнаты, часть которой была освещена ночным небом, показавшимся между бархатных штор в решетчатом окне, Честер лихорадочно искал взглядом того, кто незаметно проник к нему в кабинет, и почти сразу угадал очертания рослого силуэта между массивными книжными шкафами и громоздким письменным столом. Человек шевельнулся и дал себя увидеть.

Он хотел, чтобы Честер заметил его.

«Большой Билл меня предупреждал»,– подумал тот, наблюдая, как незнакомец медленно вышел в лунный свет, тем не менее держась подальше от окна. А он осторожен, весьма.

– Доброй,– осипшим голосом произнес Честер и прочистил горло.– Могу я спросить, что вы здесь...

Человек наконец-то показался ему полностью, и по спине у Николса пробежала дрожь. С долгую минуту он молчал, не зная что сказать, и разглядывал высокого, крепкого сложения мужчину в черной накидке с капюшоном поверх плотной водолазки, в штанах-карго, перетянутых на бедрах поножами с оружием, и в капюшоне, плотно прилегавшем к голове. От него исходила яркая, сильная угроза – от спокойной позы, положения в комнате, напружиненных ног; от взгляда, которым он изучал Честера Николса так же внимательно, как тот изучал его, от всего него веяло силой и властью. Да, он был сейчас действительно властен над хозяином этого дома – и практически всего Скарборо.

Страшнее всего была его маска.

Она, некогда белая, теперь уже покрытая сеточкой трещин от времени и частого использования, была разрисована черной краской и чем-то еще – в темноте Честер сразу не различил, но, всмотревшись, понял, что это была кровь. Честер подумал о том, что в его кармане лежала тревожная кнопка, которой он мог бы воспользоваться для вызова охраны внизу... вот только как незаметно это провернуть?

Мужчина в маске едва склонил голову к плечу, искоса поглядывая на Николса, и произнес:

– Все бесполезно. Ваши люди мертвы. Сигнализация выключена. Я перерубил линию телефонной связи и заглушил сигнал. Мы с вами здесь совершенно одни, и никто не помешает нам поговорить по душам.

Честер почувствовал, как на загривке встали дыбом волосы. В голосе он не сумел унять дрожи, но попытался выглядеть хотя бы достойно и не показывать, как сильно напуган:

– Что ж... раз так... кхм... не желаете хотя бы угоститься виски?

Страшный человек сделал к нему медленный шаг и убрал в сторону свою накидку, положив ладонь на кожаный ремень поверх бедра.

Это были элегантные, почти завораживающие движения смертельно опасного хищника. В свете луны, едва посеребрившем его тело, прорезался блик на плоском лезвии маленького топорика, прикрепленного к поножам, и Николс впервые остолбенел.

Он ожидал чего угодно. Удавки, пистолета с глушителем – скорее всего, именно так, предполагая, что если когда-нибудь к нему наведается убийца, то воспользуется этим. Но топор... что же он, будет убивать его топором, как какой-то дикарь? Его кости раздробят, его будут рубить заживо? Нет, нет, нет, нет. Слишком безобразно. Слишком бесчеловечно.

– Благодарю,– любезно ответил незнакомец.– Я не пью алкоголь. Но вы-то можете. Пейте, раз налили.

Точно это был приказ, Честер поднес к губам стакан и сделал большой глоток. На висках и лбу проступила испарина. Он, всегда опрятный, всегда лощеный, теперь страшно потел, не в силах унять своего ужаса.

Человек сделал к нему еще шаг, и черные губы, окропленные брызгами крови, показались Честеру глумливо улыбающимися, хотя на них не было изображено ни тени улыбки.

Отпив еще, Честер сжал стакан в руке.

– Кто вы?

Он задал вопрос, но убийца лишь покачал головой.

– Из уважения к вашему возрасту и к тому, что вы человек достаточно умный, чтобы оставаться долгое время в стороне от того, что занимало ваших подельников, я мог бы назваться и мог бы даже сделать то, чего не делал прежде. Снять это,– он постучал указательным пальцем по виску своей же маски,– чтобы вы перед смертью смогли увидеть мое лицо. Но вряд ли оно вам что-то даст: я вам неизвестен. Ведь на таких людей, как я, вы обращаете внимания не больше, чем на пыль у себя на ботинках.

– Вы заблуждаетесь,– возразил Честер.

– Не думаю,– мягко заметил убийца.– Когда-то же вы и тот, кто с вами был в доле, отдали короткий приказ убить моего отца, и, я уверен, даже в том случае вы просто сказали – «избавьтесь от лишних свидетелей», а не назвали его имя. Потому что имен своих сотрудников не знаете. Ведь это для вас не люди. Все те, кто лежат теперь мертвыми в лесу и на вашем газоне,– пустое место, функции, которые вы покупаете, чтобы вам жилось лучше и легче. Или это не так?

Честер шумно выдохнул, затрепетав ноздрями. Он слушал с возрастающим ужасом, поняв, что перед ним был не просто наемный убийца – вовсе нет, а в некотором роде, выходит, мститель? Человек идейный, со своей сложной мотивацией, а значит, от него вряд ли можно откупиться.

– Я мог бы назвать вам свое настоящее имя. Свое истинное имя, чтобы вы думали только о нем, испуская последний вздох,– но у вас здесь я нашел скрытую камеру... не беспокойтесь, никто теперь нас не снимает, об этом пришлось позаботиться. Но я не уверен, что наш диалог не записывают.

– Вы, судя по речи, очень умны.– Честер отступил к двери. Убийца надвинулся на него.– И образованны.

– Здесь вы заблуждаетесь. Я совершенно не образован, мистер Николс. Вас бы даже покоробило, узнай вы, что я за личность. Возможно, вы сочли бы оскорблением умереть от моей руки.

Но тот не сдавался, пятясь от своей смерти. Человек под маской наступал, и голова его пару раз дернулась вбок, точно от нервов его мышцы непроизвольно сократились.

– И все равно. Вы разумны, я могу это видеть, хотя не вижу даже вашего лица. К чему нам эта нелепая история? Если у вас есть ко мне претензии, выскажите их – я все решу: у меня есть деньги и связи. Если потребуются извинения, вы сполна их получите. Я могу покаяться перед вами. Возможно, стану вашим другом и заступником. Прошлое ведь не вернешь, я могу только покрыть ваши страдания своими силами.

– Мне как раз хотелось бы, чтобы вы тоже страдали.

Честер покачал головой, лихорадочно обдумывая свой следующий шаг. Тем временем руки его подрагивали от страха:

– Вы не представляете, какой властью я обладаю.

– О, как раз представляю. Но, например, я вдруг скажу – хорошо, я согласен все исправить – и остановлюсь. А как быть с мертвой группой наемников в лесу? Или с теми четырьмя людьми внизу, чьи кишки я намотал на забор вашего участка, как флажки на День благодарения?

О боже... Едва подавив рвотный позыв и бросив короткий взгляд на окно, Честер совладал с собой и хладнокровно ответил:

– Я уверен, что это недоразумение, созданное потому, что мы неправильно поняли друг друга, и все, конечно, забудется, если мы сумеем найти верное решение.

Убийца мягко сказал:

– Это вряд ли. Вы, верно, уже догадались, что полгода назад это я заставил Скарборо искупаться в собственной крови.

– Да.

– Тогда мое прозвище вы тоже знаете.

Разумеется: это был Крик. Репортеры писали о нем не переставая, сколько бы ни пытались заткнуть деньгами, угрозами и силой их вонючие пасти. В Сети пытались публиковать материалы, и сколько денег он потратил на то, чтобы уничтожить хотя бы часть информации. Честер поджал губы. Теперь до двери ему оставалось сделать только полшага. Убийца же был от него на расстоянии двух локтей и, кажется, упивался своим всесилием. Так, во всяком случае, думал Николс.

– Это же не ваш подельник был казнен по делу о смерти шерифа Палмера и всех тех, кто был убит до него?– спросил Честер.

– Этого я вам не могу сказать,– ответил Крик.– Безопасность, вы же понимаете. Я стремлюсь сохранить полную свою анонимность. Есть ли у вас какие-то другие вопросы? Жить вам осталось очень мало. Я готов удовлетворить некоторое ваше любопытство. Только спрашивайте с умом.

Честер покачал головой. Он незаметно отвел руку назад и едва нащупал холодную металлическую ручку на двери за спиной.

– Я в это не верю. Как человек деловой, я полагаю, что у всего на этом свете есть своя цена. И думаю, что вы тоже достаточно разумны, чтобы мы смогли договориться.

Теперь он страшно пожалел, что не держал в доме экономку, или повара, или садовника на постоянной основе: прислуга к нему только приезжала, чужой же компании он не выносил – даже компании питомцев, которых так и не завел. От этой горькой мысли его отвлек тихий, низкий смех. Честер в упор посмотрел на убийцу, который смеялся над его словами и ему в лицо.

– Судьба сейчас преподнесла вам особый урок, мистер Николс. Вы, верно, его не ожидали получить – но вы счастливчик. Сегодня вы узнаете, что не всех можно купить.

Он вынул черный томагавк, блеснувший лезвием в лунном свете, и Честер услышал: этот ублюдок ухмыльнулся под своей маской.

– Судьба щедра на дары, и я научу вас еще одному, особому знанию. Вы узнаете сегодня, как правильно потрошить человека. Но сперва я покажу вам, как правильно рубить его топором.

– Постойте...– покачал тот головой, облизнув пересохшие губы.

Вакхтерон напрягся, и Честер заметил даже под одеждой, как закаменели его мышцы и как весь он подобрался, точно пума перед прыжком. В прорезях маски он увидел его глаза – и в них не было совершенно ничего человеческого.

На него смотрел настоящий хищник.

– Готов ли ты к ответу,– произнес он,– Честер Николс, за грехи свои, большие и малые?

Не произнеся ни слова, Николс собрался с силами – сейчас или никогда!– и метнул в него стакан. Пролитый виски плеснул на маску, стакан ударил убийцу в плечо. Секундного замешательства хватило, чтобы Честер рванул дверь на себя, выбежав вон из кабинета так стремительно, как мог. Он закрыл дверь в тот миг, когда убийца бросился за ним, и, нашарив ключ в скважине, провернул его. Тотчас дверь сотряс такой мощный удар, что Честер попятился назад, едва пытаясь унять дрожь в руках, а затем в древесину вонзили лезвие топора. Николс едва сглотнул ком в горле. Как хорошо, что у него всегда была привычка запирать кабинет и отпирать его всякий раз, как он собирался там работать! Честер, дрожа, поспешил к лестнице. В крови его кипел адреналин: давно забытое чувство странной легкости, будто он вмиг помолодел, помогло ему донести себя. Он хорошо помнил про глушитель сигнала и про перерубленные телефонные провода, а потому сразу заторопился вниз, в гараж, чтобы там спрятаться в машине и уехать отсюда поскорее...

Дверь стонала под чужим напором. Долго она не выдержит, человек очень силен. Честер торопил себя как мог, вниз по лестнице, все быстрее и быстрее. Но перенесенный сердечный приступ все же давал о себе знать, как и новое неприятное покалывание в груди, и, когда Вакхтерон вышиб дверь так, что та распахнулась и оглушительно ударилась о стену, Честер Николс понял: все это – тщетная борьба.

В конце концов, он был банкир и хороший финансист, и расчет процентов и успехов всегда казался его сильной стороной.

Его настигли в пару мгновений, дернули за шиворот халата, сбили с ног. Тогда Честер закричал. Он повалился на ступеньки, здорово приложившись о них затылком: перед глазами засверкали искры, когда Вакхтерон сосчитал его телом остальные ступени, проволок вверх по лестнице и затащил обратно в кабинет, бросив на пол.

Честер едва смог перевернуться на живот и кое-как пополз прочь, к своему столу, цепляясь ногтями за паркет, хотя понимал, что для него уже все кончено. Когда Вакхтерон вонзил томагавк ему между лопаток, он изогнулся и хрипло закричал. Во рту появился вкус крови из прикушенного от боли языка: он смешался с пряным виски, и это было последним, что он ощутил в этой жизни.

– Сколько лет ты и мэр работали с подложными документами, сколько лет вы воровали у города, сколько лет вы брали то, что вам не принадлежит, и распоясались настолько, что стали отнимать не только чужие деньги, земли, дома, но даже чужие жизни?– яростно спросил Вакхтерон и поставил колено ему на плечо.– Не пытайся убежать от своей судьбы. Обернись!

Он рывком склонился и вынул томагавк из его раны, затем убрал ногу, встал и пнул ею Честера Николса в бок, так, что тот подлетел и опрокинулся на спину. В уголке его рта скопилась кровь, он почти не чувствовал собственной головы, превращенной в месиво и сплошную гематому. Все тело было пронизано такой неизбывной болью, что ему хотелось теперь лишь одного – освобождения.

Вакхтерон опустился поверх него, чуть ниже груди, и сел, широко расставив колени.

В тот миг страшная маска, на которой плясали тени от луны, спрятанной между скользящих по небу туч, показалась Честеру его настоящим лицом. И показалось даже, что, если маску снимут, под ней будет пустота.

– Умоляю,– прошептал Честер, заслонившись дрожащей рукой.– Я готов исправить все. Не надо...

Но Вакхтерон лишь схватил его запястье и, едва напрягшись, сломал – так, что кожу порвал осколок белой кости.

Дом огласил страшный крик, но его никто не услышал.

Вакхтерон не спешил, но и не был намерен медлить. Времени у него не хватало, однако он любил убивать обстоятельно. Смерть не любит, когда с ней обращаются неразумно, впопыхах.

Шумно вобрав воздух под маской, Вакхтерон прислонил лезвие ножа к воротнику аккуратной пижамы и задал свой главный вопрос:

– Теперь мы поговорим. Итак. Ты готов поглядеть на себя изнутри?..

Глава пятая

Бремя доброй воли

Наутро Бен Мейхью связался с Уильямом Расселлом по телефону. Экономка, миссис Пьюди пятидесяти четырех лет, приехала к мистеру Николсу, как обычно, около восьми, но уже на подъездной дорожке обнаружила два автомобиля. Один был пуст, во втором было два трупа: у одного мужчины было перерезано горло, второй оказался заколот в грудь. Еще двоих она нашла мертвыми на заднем дворе.

Открыв дверь своим ключом, она хотела вызвать полицию, но только вошла – и закричала, упав на крыльцо. К входной двери, к крепкой декоративной балке над ней, головой вниз был подвешен несомненно мертвый, выпотрошенный как свинья мистер Николс.

Все это Бен намеревался поведать Уильяму по телефону, но тот не брал трубку. Раздраженно оставив на автоответчике сигнал – «Билл, это срочно, перезвоните!» – он занялся делами насущными. Смерть Честера не должна была стать новой сенсацией. Миссис Пьюди, перепуганной до беспамятства, требовалось заткнуть рот. Копам лишний раз говорить про неразглашение информации не нужно было.

Виктор Крейн работал в смене уже полтора года, потому вошел без проблем в административное здание города Скарборо, был в форме уборщика – и с большим удовольствием теперь смотрел на мэра, оглушенного ударом по голове. Он бил знаючи, метко рукоятью томагавка, так, что расколол череп одномоментно, но жертва еще была жива, и действовал быстро, сперва убрав все записи с камер – еще с ночи, когда заступил в смену вместе с напарником, а охранник отправился в обход. А когда тот вернулся домой с наступлением рассвета и пол в кабинетах блестел от чистоты, Виктор снова стал Вакхтероном.

Ему даже не понадобилось для этого надевать маску.

Он уже затащил бесчувственного мэра в его же кабинет, запер за ним дверь и, вздохнув, проверил вентиляционную решетку, заранее снятую для отступления. Он знал: если эту гидру нужно убить, то следует обезглавить сразу самых главных боссов. С мелочью проблем не станется. А обезглавливать ее нужно быстро, бесшумно и, главное, одномоментно.

Большой Билл в рубашке и галстуке полулежал у себя в кожаном кресле. Вакхтерон очень хотел ударить его, искромсать ножом, плюнуть ему в лицо или разделать, как бычью тушу. Он сдержался.

Во всех отношениях этот человек, которого не зря прозвали Большим – огромного роста и могучего сложения, с внушительным животом и широким, всегда багровым от прилива крови лицом – больше всего в глазах Вакхтерона был похож на быка.

Все, что он сделал тем утром,– взял себя в руки, открыл окно, не подходя к нему близко, и осмотрелся. Улица была пуста. Только вдали показались первые машины. Большой Билл при всех своих плохих качествах отличался невероятной пунктуальностью и буквально пропадал на работе: этого у ублюдка было не отнять. Взвалив на себя его бесчувственное тело, Вакхтерон поднес его к окну, положил грудью на подоконник, затем поставил поближе к нему пепельницу с недокуренной сигаретой, которой был занят Уильям Расселл до тех пор, пока его затылок не разбили ручкой томагавка. Человек курил, высунувшись в окно. Ему стало плохо. Он вывалился наружу. Такое случается со всеми.

Не произнеся ни слова – к чему это, если Большой Билл отделался так легко и потерял сознание раньше, чем испытал последнюю боль в своей жизни?– Вакхтерон встал за ним, взял его за отворот рубашки и пояс брюк и перевалил грузное тело за окно. Он не стал смотреть, как тот, кувыркнувшись, рухнул на спину с высоты третьего этажа, с двенадцати метров, на асфальт. Вакхтерон, сняв решетку вентиляционного люка, подтянулся и преспокойно нырнул туда. Он не видел, что Уильям Расселл, уже и без того умиравший, сломал себе шею, и не знал, что из расколотого черепа по асфальту растекалась знатная лужа из мозгов и крови. Он не слышал криков охранников, выбежавших на улицу.

Он был спокоен, собран и точно так же спокойно спрыгнул в нужном коридоре с отключенной камерой видеонаблюдения, о чем позаботился заранее. Тщательно проверив форму, чтобы на ней не было следов крови, он выкатил из закрытого кабинета тележку уборщика, но, когда один из работников, приехавший так же рано, пробежал мимо, оставил инвентарь и растерянно спросил, вынув наушник из уха:

– Что-то стряслось?

– Мистер Расселл!– выкрикнул мужчина.– Мистер Расселл разбился насмерть, выпав из окна, Господи боже!

Вакхтерон едва сдержал ухмылку, но все же виду не подал.

* * *

Ворон опустился возле Вакхтерона, который наблюдал с высоты за тем, как Мистер Буги вел к их логову четверку выживальщиков.

– Ты видишь, что он учудил?– спокойно произнес Вакхтерон и покачал головой.– Совсем свихнулся со своими вопросами о том, как отсюда дать деру. Что скажешь?

Ворон глухо каркнул и принялся чистить перья. Вакхтерон ухмыльнулся под маской.

– Я тоже так считаю. Но мысль интересная.

А затем легко соскользнул на локоть исполина и спрыгнул на землю, выпрямившись. Мистер Буги подошел к нему и дружески пожал предплечье, как и всегда. Вакхтерон тихо спросил:

– Что ты удумал и зачем они нам нужны?

Мистер Буги спокойно обернулся к выживальщикам, прижавшимся друг к другу. Этот парень, Майкл, оцепенел от страха при виде него, а девчонка, Соня, постоянно оглядывалась на лес, накрытый тьмой. Мистер Буги сказал:

– Это в своем роде необычные выживальщики, знаешь ли. Лес с их стороны весь заткан мглой, и не думаю, что они смогут туда вернуться. Как не думаю и о том, что лесное трио сможет охотиться в той части.

– Предлагаешь убить их прямо сейчас?– пошутил Вакхтерон.

– Вовсе нет,– возразил Мистер Буги.– Я думаю, мы должны показать их Дыму и предложить то, что я предлагал тебе, им. К тому же с ними есть та, кто знает, как нам спастись.

Вакхтерон покачал головой, опустив взгляд.

– Это глупо. Мы никогда не были в тех краях, и тащить с собой этих людей туда было бы просто самоубийством. Если Она услышит нас, мы покойники – сейчас же, понимаешь?

– Кто услышит?– вдруг спросила девушка с темными волосами, убранными в косы, и в рваном, некогда белом длинном платье, из-под которого забавно торчали высокие ботинки.– Вы говорите про паучиху?

– Мы не называем ее по имени,– отрезал Вакхтерон и смерил ее долгим взглядом, почувствовав, как тело охватывает ноющая боль. Он поморщился под маской.

Он знал эту девушку, но Иктоми велела держаться от нее подальше весьма простым образом. Его тело до сих пор помнило, каким именно.

– Лесли,– сказал Мистер Буги и поманил ее.– Подойдите ближе, все вы. Мы вас не тронем.

– Пока что,– хмуро добавил Вакхтерон, однако знал, что не прикоснется и пальцем к этой девушке, от которой не мог оторвать взгляда.

Констанс и Лесли подошли первыми, Майкл и Соня плелись за ними. Все они понимали, что выбора у них было мало, а потому молчали.

Вдруг на плечо Вакхтерона, громко хлопая крыльями, опустился ворон. И Лесли, расширив глаза, произнесла:

– Так это твоя птица?

– Моя?– Вакхтерон удивился.– Это ворон, и он ничей. Летает здесь сам по себе.

– Когда-то он принес мне в когтях вот это,– сказала Лесли и подняла узкий рукав платья, достав из-под него клочок красной ленты.

– Что это?– спросил Мистер Буги.

– Не говори им!– вступилась Констанс.– Нельзя говорить об этом охотникам!

– Покажи мне это,– резко сказал Вакхтерон.

Лесли сузила глаза и опустила рукав.

– Мне кажется, когда просят, тон должен быть мягче и вежливее.

– Я не прошу,– голос Вакхтерона стал тише.

Усмехнувшись, девушка покачала головой.

– То, что ты хочешь взять силой,– произнесла она насмешливо,– всегда можно взять любовью.

Он покачал головой, вспомнив эти слова: откуда-то он знал их. Он коснулся ее пальцев, взял ленту... и его пронзила новая вспышка.

Он улыбнулся ей и взял кружку из рук.

– Я подумала, было бы неплохо позавтракать вместе.

– Согласен. Спасибо, Лесли,– сказал он и мягко толкнул ее плечом.– Надеюсь, твоя мать не будет против.

– Она об этом не узнает.

И они рассмеялись.

Вакхтерон выпустил ленту из рук и сделал шаг назад, тяжело дыша. В голове помутилось. Он был знаком с ней прежде. Прежде, в том солнечном мире, который так тяжело вспоминал. Или знаком уже здесь?

Резко посмотрев на Мистера Буги, он нахмурился.

– Полагаю, мы должны их выслушать,– сказал он решительно, и Мистер Буги кивнул:

– Я считаю так же.

Вдруг за их спинами на землю спрыгнул Дым, и оба охотника смолкли, развернувшись к нему.

* * *

Натали Клайд приехала на старую ферму Лоу и припарковалась возле грузовой машины, где в кузове лежали сложенные друг на друга сосновые доски. Здесь сильно пахло землей и лесом; обычные запахи фермы и стройки, которая кипела повсюду. Ферму восстанавливали, расширяли и перестраивали, и Натали, подумав – а кто ее новый владелец? Есть ли такой, продали ли дети покойных Лоу землю кому-то другому?– направилась к дому.

По дороге она встретила одного из строителей и вежливо спросила, где может найти Виктора Крейна.

– Кого?– переспросил тот, погруженный в собственные мысли.

Только городских дамочек вроде этой ему здесь не хватало. Откуда она, из какой-то конторы?

– Виктор Крейн,– повторила громче Натали. Заработала бензопила неподалеку, и ей пришлось крикнуть: – Я ищу Крейна!

– А-а-а,– строитель поморщился. Не к нему, и ладно, остальное его не касалось.– Он в доме. Там ищите. Эй, Брэдли, поди сюда!

Натали, ворча, добралась до фермы и поднялась на террасу. Входную дверь совсем сняли, и она заглянула в дом, с любопытством рассматривая обстановку внутри. Ходят слухи, всех, кто здесь был тем страшным вечером, во время пожара, жестоко перебили...

– Эй, дамочка,– окликнули ее.– Вам чего нужно?

Один из строителей, жуя бутерброд, стоял внизу, у лестницы, и глядел на нее с подозрением. Она понимала почему; приехала тут в своем офисном костюме, ходит с важным видом. Натали, кашлянув и одернув жакет, сухо ответила:

– Я ищу Виктора К...

Виктор, видимо, здесь был один, потому что мужчина зычно крикнул:

– Крейн! Эй, Крейн! Тут по твою душу!

Натали осеклась, поджав губы. Затем незаметно вытерла вспотевшие ладони о край юбки. Допустим, она сейчас встретится с тем, с кем хочет. Но как начать разговор? Этого она не знала, однако отступать не собиралась, хотя бы ради Лесли.

Только ради Лесли.

Из-за угла на террасе показался Виктор. Он был одет в белую майку без рукавов и джинсы. Усталый и серьезный, тем не менее сейчас он выглядел внушительно, что удивило Натали: обычно он всегда прятался от чужих взглядов, но только теперь она наконец смогла рассмотреть, каким он был... когда был настоящим.

Высокий рослый человек, и сильный – она видела его руки и плечи, видела теперь его всего. Она подумала, как сильно он отличается от того, за кого все они принимали его.

– Миссис Клайд?– Вик изумился и стянул с рук коричневые рабочие перчатки из толстой кожи, а затем заткнул их за ремень рабочей сумки, перетянувший бедра.– Что вы здесь... вы... кхм.

Он смолк, решив не говорить ничего, чтобы не сболтнуть лишнего, и она одобрительно улыбнулась краешком губ. Пожалуй, эта тактика ей тоже нравилась.

Она не любила слабых и глупых людей, и к счастью, Виктор Крейн не был ни тем, ни другим.

– Я приехала, чтобы поговорить с вами,– сказала она.

Вик медленно перевел взгляд на строителя, еще жевавшего свой бутерброд, и тот, все поняв, удалился. Усмехнувшись, Вик убрал с лица несколько выбившихся темных прядей и зачесал волосы назад.

– Вы проделали такой путь из Скарборо на окраину, чтобы поговорить со мной?

– Это, поверьте, не самый долгий путь, который можно вообразить,– холодно сказала она и вскинула брови.– Ну так что, мы можем побеседовать? Много времени я не займу.

– Конечно,– в тон ей, сухо, откликнулся он, но, когда отворачивался, Натали заметила едва заметную усмешку на смуглом лице.– Конечно. Только отойдем вон туда, на задний дворик. Там тихо и никто нам не помешает.

* * *

Он вынес из походной кухни две кружки, и Натали Клайд вздрогнула. В них был дешевый растворимый кофе. Кроме того, Виктор жестом предложил ей сесть прямо на террасные ступеньки. На ней был неплохой рабочий костюм из «Мейсис», а он просил, чтобы она села почти на землю.

Виктор устроился на ступеньках и привалился спиной к опорной деревянной балке. Поджав губы еще больше, Натали присела возле него, но на расстоянии.

Она несколько брезгливо держала кружку в руках, не вполне зная, хорошо ее помыли перед использованием или не очень. Сощурившись, Виктор Крейн невозмутимо отпил кофе и поглядел на горизонт, на поля и темную кромку леса.

Натали и он некоторое время, совсем недолгое, сидели молча. Наконец она не выдержала:

– Я полагаю, молчать не то чтобы правильно...

– Не я сюда приехал, миссис Клайд,– произнес Виктор и весело покосился на нее.– Простите за дерзость, я не хотел вас обидеть. Просто я не знаю, о чем пойдет речь.

– О Лесли.

– Ах, о Лесли.

Он с пониманием кивнул. Затем посмотрел на носки своих коричневых кожаных ботинок.

– Вы о том, что она приняла мое предложение? Приехали отговаривать меня?

Натали Клайд возвела взгляд к небу, но тут же попыталась взять себя в руки. Раз она здесь, что ж, стоит поговорить с ним начистоту. Устроившись удобнее и скрестив лодыжки, а после оправив костюмную строгую юбку, она тихо сказала:

– Она вправе делать что хочет, и мы оба это знаем, довольно фарса, он продлился слишком долго. Она вправе принять ваше кольцо. Она вправе надеть его. Она вправе носить вашу фамилию. С тех пор, как она выросла, она вправе делать все это, и уже я не вправе остановить ее.

Вик молча взглянул в лицо Натали и понял, что разговор будет не из простых, но далеко не тем, о котором он думал. Он продолжил греть ладони о кружку, но больше не пил. Лицо его стало задумчивым и серьезным. Натали, тяжело вздохнув, опустила взгляд, прежде чем посмотреть прямо ему в глаза.

– Мой муж скончался от рака не так давно, вы это знаете. Все, что знаю в свою очередь я,– что безумно любила его. Я вышла замуж, конечно, по любви, в возрасте, ну... примерно моей Лесли. Потом я стала молодой мамой раз, второй, третий; все происходило слишком быстро, но моя жизнь была счастливой. Жаловаться было почти не на что. Да,– она усмехнулась и отвела в сторону блеснувший взгляд. Вик сузил глаза. Он никогда не видел, чтобы железная миссис Клайд плакала, но теперь мог поверить в это. Правда, отчего-то он не хотел видеть ее слез.– Да, его родители не приняли меня, потому что я была из простой, бедной семьи. Не всем в этой жизни везет, и не думайте, что раз я белая или что там вы про себя считаете...

Вик молча покачал головой, не став перебивать. Она облизнула губы. Затем продолжила:

– Я очень старалась, чтобы доказать его семье, что достойна моего мужа. Я много работала и была хорошей матерью. Нам не было просто, никогда не было, но... мы были все еще счастливы. Однако изнанкой этого счастья оказалась невыносимая... боль.

Он понял все, когда она всмотрелась в его лицо, и ему стало тоже больно. Он едва удержал внезапный порыв придвинуться к ней ближе, положить руку на плечо, а может, обнять. Но это была Натали Клайд, и он остался на месте.

– Вот где больно,– она прислонила ладонь к своей груди, против сердца.– И чувствовать это невыносимо. Я понимаю, какой кажусь вам.

– Нет, вы не...

– Не перебивайте, Виктор, что за манеры?

Он молча поднял ладонь. Хорошо, хорошо, ладно.

– Я кажусь вам человеком черствым и холодным, но я умела любить слишком сильно. И когда лишилась этого, осталась кем-то вроде оболочки себя прежней. Когда я увидела, как вы с Лесли... смотрите друг на друга...– Она болезненно поморщилась.– Когда поняла, что она чувствует к вам... я поняла также, что эта история не кончится ничем хорошим. Даже если вы счастливо поженитесь сейчас, судьба разведет вас порознь спустя годы в лучшем случае. А в худшем, так или иначе, просто тем, что вы существуете и будете рядом с ней, вы, Виктор, разобьете ей сердце, потому что она потеряет вас. И это неизбежно. Хуже того, вы сами понимаете, что с вами ей в Скарборо попросту опасно, и это тревожит меня сильнее прочего. Вас здесь не любят. А я не хочу, чтобы Лесли из-за этого пострадала.

Он не мог ничего сказать на это, потому что Натали была права. Он понимал, что ею руководил страх. Задумчиво склонив голову к плечу, он мягко произнес:

– Зачем тогда вообще иметь любимых?

– Что?– оторопела она.

– Да.– Вик сощурился.– Зачем нам нужен кто-то рядом... кто-то такой, ради которого мы готовы жить? Ради которого готовы умереть.

– Я знаю, что творилось в Скарборо,– вдруг тихо сказала Натали, и Вик побледнел и выпрямился.– Если моя дочь, бесконечно в вас влюбленная, пострадает, потому что на вас устроят охоту из-за этой земли...

– Нет, миссис Клайд, нет,– пробормотал Вик.

– Если кто-то сожжет ее, как тех людей...– выпалила она, не сдержавшись, и Вик увидел, что по щеке ее пробежала слеза.– Если кто-то забьет ее до смерти, как, говорят, забили вашу...

В этот момент сердце его разорвалось от боли.

– Нет, нет. Нет.

– Если кто-то навредит ей...– Она перевела дух.– Вы же сознаете, что будете виноваты не меньше них, потому что из-за вас причинили вред той, кого вы так любите? Скарборцы люди особенные, я знаю. Я понимаю, как они мыслят. И я не хочу однажды найти свою дочь...

– Миссис Клайд, я клянусь вам. Я в жизни своей ни за что не допущу, чтобы она пострадала. Останется она со мной или нет,– сказал Вик.– Будет она моей или с кем-то другим... Ничто не изменится во мне, я буду всегда защищать ее. Мне безразлично, кто захочет навредить ей. Я не дам ее в обиду.

– У вас нет столько возможностей против стольких врагов.

Он не ответил словами, однако ответ крылся в выражении его лица. Натали сомневалась, что знала человека перед собой. Может быть, на самую лишь малость, которую он позволял о себе узнать.

– Я скорее умру,– произнес он.– Но она будет цела и невредима.

И миссис Клайд поверила ему, потому что знала: так и будет. Кивнув, она отвернулась, глядя туда же, куда смотрел прежде он. На горизонт. На землю, за которую было пролито столько крови и лилось до сих пор.

– Вы придете на нашу свадьбу?– вдруг спросил Виктор и беспокойно нахмурился.

– Ох, знаете ли.– Натали рассмеялась, и морщинка между бровей у него разгладилась. Он улыбнулся тоже.– Вы умеете ошарашить женщину, Виктор. Если мы с вами поговорили по душам, это еще не значит, что мы подружились.

– Понял, мэм,– кивнул он покорно.

Она отпила кофе, покатала его во рту и поморщилась.

– И купите себе что-нибудь нормальное, а не эту гадость.

– Да, мэм.– Вик улыбнулся шире. Отпил свой кофе. И, расслабившись, сощурился, наблюдая за тем, как солнце клонилось к краю земли.

Они с Натали Клайд наблюдали за закатом, и он подумал, что такое уже было когда-то, только в тот раз был рассвет.

* * *

Скарборо в последние два дня кипел от новостей: с мэром города произошел несчастный случай – мистер Расселл выпал из окна своего кабинета: говорили, ему стало плохо с сердцем в тот момент, как он, дымя сигаретой, любовался утренними пустыми улицами. У него было в привычке приезжать на рабочее место одним из первых. Его искалеченное тело, накрытое простыней, с разных ракурсов сняли для телеэфира и новостей в Сети прежде, чем здание оцепили.

Несомненно, это была страшная случайность. Но сплетни все равно передавались из уст в уста, пусть и вполголоса, о том, что спустя полгода в городе вновь стало неспокойно.

Мистер Хобс, местный кондитер, который как раз ехал на работу мимо административного городского здания, видел своими глазами, как мэр стоял в окне – а в следующее мгновение повалился вперед и, кувыркнувшись, полетел вниз, прямо на асфальт. Мистер Хобс утверждал, что видел момент удара о землю, и никого возле мэра в тот миг не было. Мистер Селман, охранник, считал, что с такого расстояния мистер Хобс, у которого взяли интервью в «Скарборо сегодня» как у свидетеля происшествия, не смог бы ничего разглядеть.

Спустя несколько дней, листая новостную ленту, я увидела едва заметный некролог и дату панихиды. С почетным гражданином города Скарборо, крупным предпринимателем и землевладельцем Честером Николсом произошел несчастный случай: он разбился насмерть, упав с лестницы в собственном загородном доме. Подробностей не было, только небольшое фото интеллигентного холеного пожилого мужчины с акульими глазами, в дорогом деловом костюме. Шумихи не поднимали, наверняка у полиции и тут все было схвачено, как тогда, с Криком. Прежде мне не было дела до этих смертей, но теперь...

В новостях упоминали дату прощания с мэром. Я слушала об этом со спокойным видом, хотя меня охватила сильная тревога из-за Вика: наверняка Вакхтерон причастен к убийствам. Хэлен рядом обильно поливала свои вафли шоколадным сиропом. Мама собиралась на работу, слушая телевизор вполуха, и застегивала золотую сережку, когда-то подаренную нашим отцом, в мочке уха.

– Ни минуты покоя,– произнесла она в сердцах.– В этом городе процент убийств, несчастных случаев и самоубийств выше, чем в чертовом Нью-Йорке. Да что с ним не так?

Я задумчиво кивнула. Нечасто мы с матерью соглашались, но она говорила справедливые вещи. Слишком много происходит чудовищных событий для одного небольшого Скарборо, и речь даже не о мести Вакхтерона, а о том, что привело к ней. Я вспомнила разговор на кладбище, пожар в трейлерах, и меня охватило отвращение.

Жалости к жертвам Вакхтерона больше не осталось, и от этого мне стало страшно.

Доев завтрак и помыв посуду за собой и за Хэлен, я торопливо набрала номер Вика в телефоне, однако он не ответил. Проклятье! Я подошла ближе к окну и посмотрела на солнечное, ясное небо. Сегодня утром, в одиннадцать часов, состоится церемония вручения аттестатов: не знаю, получится ли у мамы там появиться, я надеялась только на Хэлен – хотя я действительно хотела увидеть и Шикобу. Но, если он не придет, винить не стану. Он уволился из школы и остался не в лучших отношениях с коллективом: среди скарборцев толки о наших отношениях ходили самые разные, люди посмеивались надо мной, считали наивной и глупой, если я связалась с индейцем, у которого ничего, кроме клочка земли, за душой нет.

Слушать все это Вику было тяжело, и он не хотел давать новых поводов для сплетен.

Я знала, это изменится после бракосочетания, ведь никто больше не посмеет ничего сказать – а даже если так и будет, Вик найдет в себе силы смириться с дурными языками, которыми местные так любят чесать за его спиной.

Но история с мэром не давала мне покоя. Я боялась, какими будут для него последствия. Что, если его поймают? Что, если за дело после этого возьмутся пристальнее и сочтут несчастный случай, в котором погиб мэр, покушением на убийство? Что, если в этом случае расследованием займется уже не продажная полиция Скарборо, а кто-то посерьезнее? Я боялась даже подумать об этом и на всякий случай еще раз набрала Виктора, однако он снова не ответил.

Так мне и пришлось собираться на церемонию в полном одиночестве, тревожась и думая совершенно не об окончании школы и не о том, какие перспективы мне это сулит.

* * *

В школьных светлых коридорах было пусто. Наверное, в последний раз я шла вдоль ряда шкафчиков по белому наливному полу, облаченная в черную с золотом мантию выпускницы и шапочку с кисточкой. Подошвы кроссовок поскрипывали в тишине, и я задумчиво смотрела по сторонам, запоминая это место, но одиночество меня не напрягало. Наконец-то можно попрощаться со школой!

Теперь она – со своими бесконечными уроками, экзаменовкой, лабораторками, ненужными предметами, приевшимися лицами одноклассников – была позади. Осталось только получить аттестат об окончании школы, выслушать занудную речь директора Деверо и – свобода!– подготовиться к учебе в новом семестре в колледже, куда я отправлюсь на два года, чтобы затем поступить сразу на третий курс университета Бангора, а перед тем... связать свою жизнь с Виком, теперь уже навсегда. Меня охватила приятная дрожь. Пусть обстоятельства, из-за которых мы спешили, тревожили меня, но тем не менее я хотела этого дня, хотела всем сердцем, особенно когда мы с Виком поговорили по душам.

Мама и Хэлен были в числе гостей, которые ждали всех выпускников на большом футбольном поле, залитом коротко стриженным изумрудным газоном. Там уже установили флаг штата и флаг школы, поставили растяжку и транспарант «Выпуск две тысячи двадцать один» и установили трибуну. Я озадаченно огляделась. Где же Дафна? Неужели там, снаружи? Из-за угла вывернули три мои одноклассницы: они были одеты в такие же мантии и обменивались шуточками насчет выпускного бала, на который я не собиралась идти.

– Лесли! Эй, Лесли!– произнесла Кимми ВанХэзел, едва завидев меня.– Ну надо же, какое совпадение, мы только что о тебе говорили!

– Да неужели?– кисло откликнулась я, зная, что начало такого разговора ни к чему хорошему не приводит.

Впрочем, есть ли мне до этого дело? Ведь с сегодняшнего дня я, может быть, ни разу с ними больше не встречусь.

– Ты же видела среди гостей мистера Крейна?

– Какого-какого Крейна?– переспросила ее подруга, Лора Дейлс.

Они посмотрели на меня с улыбками, а я сделала вид, что ничуть не взволнована. Вик здесь? Он все же пришел?

– Ну, Крейна, нашего старого уборщика. Такого.– Кимми скривилась.– С косичкой. Того самого, который греб за нами все дерьмо.

– Ой, да, точно. Он и правда там. А ты в курсе?– втроем они удивленно уставились на меня.

Я оставалась весьма спокойна, только сжала кулаки. Я ненавидела таких людей, как они. Я презирала таких людей, как они. Но Вику будет только хуже, если я отреагирую так, как хотела бы. А хотела как следует оттаскать что одну стерву, что вторую за волосы, но к чему это ребячество?

– Конечно, я знаю его,– пришлось скроить самую невозмутимую мину.– Мы же с ним встречаемся. А вы не в курсе?

Я стремительно вышла из школы и поспешила к трибунам, оставив сплетниц за спиной. К дьяволу их! Поискав глазами маму, Хэлен и Вика, я нашла их неожиданно сидящими в одной части поля, разве что между Хэлен и Виком расположилась пожилая женщина в красивом твидовом костюме. Рядом со своими родственниками занимали места ученики, одетые в одинаковые черные мантии. Над футбольным полем царил радостный, оживленный гомон. Вик задумчиво положил локоть на спинку стула, со скучающим видом поглядывая в пустоту, но вздрогнул и сфокусировал взгляд, когда заметил меня.

– Вы здесь!– обрадовалась я и подбежала к своим.– Мам, как здорово, что ты пришла!

– Ну разумеется, я пришла,– проворчала она.– Будто бы могло быть иначе...

– Вообще-то вполне,– ехидно заметила Хэлен, но мама бросила на нее убийственный взгляд – и малышка замолчала.

Я крепко обняла их обеих по очереди и с облегчением почувствовала мамины ответные объятия.

– Я не могла пропустить окончание школы,– тихо сказала она и улыбнулась мне.

– Я знала.

Они заняли мне место между собой, но прежде, чем сесть, я, неловко подойдя к Вику, обняла и его. Я заметила взгляды на нас, но не смутилась. Он ответил мне крепкими, но вежливыми, почти отстраненными объятиями и улыбнулся:

– Большой день, да, чикала?

– Да, Шикоба. Спасибо, что пришел.

– Иначе и быть не могло.

Он прекрасно выглядел в простой белой рубашке с подкатанными рукавами и тертых синих джинсах. Волосы, аккуратно заплетенные в тугую косу, красиво блестели на солнце. В его лице я искала намек на те страшные тайны, которые он мог хранить, однако он выглядел как всегда обаятельным и добродушным, пусть и немного усталым.

Коснувшись его щеки напоследок и поймав еще одну улыбку, я устроилась на своем месте и услышала, как гостья, сидевшая между Хэлен и Виком, недовольно бросила:

– В мою молодость вы бы здесь не сидели вовсе, молодой человек.

Сперва Вик не расслышал сказанное – а может, только сделал вид, что не расслышал. Он вежливо вскинул брови и немного склонился к ней, потому что вокруг было слишком шумно. Она выпрямилась на стуле, сложив руки на коленях.

– Простите?– мягко переспросил он.

– Я сказала, что во времена моей молодости вам было бы нечего здесь делать.

Он изменился в лице, но виду больше не подал.

– Не уверен, что это так,– спокойно ответил Вик и выпрямился.

– Вы бы даже не сели на этот стул,– усмехнулась она и покачала пальцем.– Тогда было куда больше порядка. Красных не пускали в автобусы и запрещали им сидеть в парках на скамьях, и это было правильно. И вряд ли вы бы вот так цеплялись к женщине из наших. Знаете, что вам за это сделали бы?

Вик опустил глаза. По его лицу пробежала короткая судорога, но он не произнес ни слова.

– Знаете,– довольно и тихо повторила она, а затем сказала громче. Вик кашлянул и отвернулся, но прекрасно слышал все, что она говорит.– Вряд ли вы могли бы плодить таких же ублюдков, прости меня, Господь. Теперь же один черт знает, что происходит в нынешней Америке, когда таким людям все стало дозволено. Это возмутительно...

– Мэм,– я не выдержала.– Прошу вас, не нужно. Не нужно так говорить про него, хорошо?

– Все в порядке, Лесли,– холодно сказал Вик.– Она в свободной стране, так что пусть говорит все, что хочет.

– Разумеется.

– Нет,– неожиданно громко и холодно произнесла мама. Вик расширил глаза, изумленно посмотрев на нее.– Вы не можете говорить любую чушь, тем более настолько возмутительную.

– Если бы вы знали, в чем тут дело...– покачала головой незнакомка.

– Все сказанное минимум невоспитанно, максимум – оскорбительно,– раздраженно бросила мама.– Да, я понимаю, в чем тут дело, знаете ли, но это будто бы уже перебор.

– Я всего лишь выразилась так, как думаю и считаю правильным,– голос у гостьи дрогнул от обиды.

– Я не уверена, что это правильные мысли,– резко сказала мама.

– Миссис Клайд,– осторожно произнес Вик с таким лицом, словно она вдруг заговорила при нем на суахили.– Мне неловко, вы не должны за меня засту...

– Закрой рот и смотри церемонию,– холодно приказала она.

– Да, мэм,– выдавил Вик и, выпрямившись на стуле, стих.

Переглянувшись, мы с Хэлен едва подавили улыбки.

Очень скоро началась церемония вручения аттестатов. Мистер Деверо, обильно потея в своем твидовом коричневом костюме и синем галстуке, сказал скучную и сбивчивую, но все равно трогательную речь и дал высказаться паре учителей. Затем по одному начали приглашать ребят. Ученики выходили под бодрую, торжественную музыку, наслаждаясь солнцем, теплым ветром, улыбками собравшихся родных и гостей торжества и пониманием: все только впереди, все только начинается. Когда директор объявил мое имя, я суетливо прошла по своему ряду и, волнуясь, поспешила по траве. Яркое солнце слепило глаза. На душе было легко и хорошо.

Я взошла по ступенькам на трибуну. Когда директор Деверо передавал мне аттестат, то попросил замереть на пару секунд для фотографии, как и всех остальных. В этот момент я бросила короткий взгляд на гостей и нашла среди незнакомых лиц маму, Хэлен и улыбчивое смуглое лицо Вика, который выглядел совершенно счастливым... Вдруг улыбка приклеилась к моим губам, застыла, а затем уголки губ поехали вниз. Ведь там, за последним рядом, стояли двое в черных костюмах. Они аплодировали, наблюдая за мной, и я могла прекрасно разглядеть их холодные, недобрые лица.

Это был Кроук. Кроук со своим водителем.

– Все хорошо, Лесли?– участливо спросил директор Деверо и потрепал меня по плечу.– Ты можешь идти. Удачи тебе.

– Да... да,– рассеянно ответила я и прошла с трибуны к ступенькам, спускавшимся в траву.

Когда я подняла глаза в следующий миг, ни Кроука, ни его компаньона среди собравшихся не было.

* * *

Тем же вечером, после семейного ужина, едва дождавшись его окончания, я зашла к Вику в гости. По счастью, погода не была знойной, а в этой части города из леса и впрямь веяло свежестью. Как я и думала, Виктор был в доме Селены, а точнее, в столярной мастерской, где он открыл все окна настежь, проветривая ее, и устроился в старом кожаном кресле, закинув ноги в кроссовках и шортах на крепкий рабочий стол с разложенными на нем инструментами.

– Привет, Шикоба.

Он заметил меня уже давно и улыбнулся уголками губ, но продолжил свое занятие. Я подняла небольшой бумажный пакет:

– Маленький подарок от моей мамы.

– От миссис Клайд?– Вик испуганно расширил глаза.– Боже. Что это может быть? Билет в один конец до Аляски?

– Это кусочек торта, дурачок,– улыбнулась я.– Она в курсе, что я иногда бегаю к тебе, вот и попросила отнести.

– С чего бы такая щедрость?– Вик помолчал и прищурился.– Он точно не отравлен?

– Помолчи, Виктор Крейн, и съешь свой торт!

– Иди-ка лучше ко мне.

Он протянул руку, и я, подойдя ближе, вложила в его ладонь пальцы. Вик легко притянул меня и усадил рядом с собой в соседнее кресло.

– Что ты делаешь?– спросила я, откинувшись на спинку.

Он пожал плечами:

– Вырезаю узор для заказа Кроука.

– Он все же что-то заказал?

– О да, мы созвонились.– Вик кивнул в сторону, и я увидела высокую тяжелую дверь, прислоненную к стене. Часть ее была опалена огнем.– Заказ интересный, на самом деле. Необычный даже. Он отдал на реставрацию одну только дверь с фермы Лоу. И ничего больше.

– Как-то это странно,– заметила я.

– Главное, что он за это неплохо заплатит,– сухо сказал Вик.

Мы оба знали, дело было вовсе не в деньгах. Потупившись, я тихо спросила:

– И ты не мог отказаться?

– Богам нельзя отказывать, Лесли. Тем более тем, в которых я...– Он запнулся, опустил взгляд и, сдув стружку с резьбы на деревянном брусе, вздохнул.– Мы попали с тобой в такую переделку и совершенно не знаем, что будет дальше. Но Кроук кое-что сказал мне.

– По поводу чего?

Вик нахмурился, работая над деревом. Между бровей его залегли морщинки, и мне захотелось подойти к нему, сесть на руки, поцеловать каждую из них.

– Он сказал, что поможет с нашей проблемой, если я выполню его небольшую просьбу. Поможет на время скрыть нас от Иктоми. Так он выразился.

– И как надолго?– Я оторопела.

– Ну.– Он бросил на меня быстрый взгляд и, помедлив, продолжил резьбу.– Пока мы не говорили о точной дате с тобой, так ведь? Сейчас я обещал ему закончить с реставрацией и украшением двери. На это придется положить недели две. А осенью ты уедешь учиться. И я подумал, может быть...– Он смутился, стряхнул стружку, кашлянул.– После твоего дня рождения?

– Ты ведь говоришь о свадьбе, верно?

Он тихо улыбнулся, и лицо его, озаренное теплым внутренним светом, показалось мне красивее прежнего.

– Верно.

Некоторое время мы молчали, но я видела, как он беспокоился. Перебирая подол платья в пальцах, я думала о том, что сейчас все по-настоящему и наконец-то правильно. Сомнений во мне нет, и я не хочу больше замуж за него, чтобы спастись.

Разве чтобы спасти нас двоих от необходимости жить друг без друга. Вик снова кашлянул и, пока я молчала, быстро сказал:

– В июне пойдет снег. Миссис Клайд вступилась за меня на церемонии. Вот это ничего себе.

– Вот это ничего себе,– эхом откликнулась я и добавила: – А та женщина? Неужели она сказала правду? Про твой... про то, как все было раньше с такими как ты?

Пол был засыпан стружкой. В большое окно, которое, если отвести в сторону, легко служило еще и дверью, мягко светил фонарь со двора. Тепло пахло деревом. Брусок в крепких длинных пальцах Вика, объятый его ладонью, обретал силуэт под лезвием ножа. Погруженный в процесс, он не сразу ответил и лишь пожал плечами, скривив рот. Глаз от бруса он не отрывал:

– В девяносто седьмом я пошел в школу вроде бы? Ну да. Так вот. Мне тогда было запрещено пить из общего фонтанчика. В других школах для таких как я были отдельные какие-то места, но... индейских детей в Скарборо и так немного водилось, так что.

– Чего?– недоверчиво рассмеялась я.

Вик усмехнулся:

– Я должен был жить в резервации, а не здесь. Просто Адсила не желала покидать землю, и прежде, до того, как... был пожар, некоторые из чероки тоже оставались в Скарборо.

Он внимательно посмотрел на меня и кивнул, указав в мою сторону ножом.

– Но я ей благодарен. Со своим характером в резервации я вряд ли дожил бы до тридцати. Я бы не выдержал. Спился бы. Угодил бы в тюрьму. Или повесился. Чем не вариант.

– Не вариант,– тихо ответила я, с ужасом думая о том, что Вик мог бы все это с собой сделать. Добровольно. Пусть и подтолкнутый обществом, но сам.

– Нас не особо любят другие американцы, Лесли.– Он снова начал снимать с бруса стружку за стружкой.– Если ты не заметила. Эта история длится очень давно; мы для них – люди третьего сорта. Слышала ли ты об исправительных индейских школах?

Я пожала плечами. Да, конечно, мы проходили это на уроках истории, но не слишком подробно.

– Их девиз был: убей в ребенке индейца и спаси человека.

– Да ты шутишь,– вымолвила я, холодея.– Вик, это чудовищно.

Он хмыкнул, качнув головой, и тихо продолжил резать дальше. Стружки падали кудрями по его пальцам на дощатый пол. Я чувствовала, он что-то недоговаривает.

– Ох, чикала,– сказал он ласково и поднял на меня взгляд.

При слабом свете на бронзовом лице глаза казались светлыми безднами. Вздохнув, Вик отложил в сторону поделку и, опустив ноги, похлопал себя по колену, молча приглашая меня устроиться у себя на руках. Дважды звать не пришлось.

Я одернула летнее платье и умостилась у него на коленях. Если и говорить о чем-то неприятном, решила я, довольно жмурясь, то только так. Положив щеку ему на плечо, кивнула:

– Продолжай.

Он дернул головой, но я мягко заверила:

– Нет, я хочу это знать. Правда.

– Детка... Понимаешь, сначала нас хотели полностью насильственно интегрировать в общество; как бы переделать под себя. В конце девятнадцатого века такой подход придумал один англичанин, офицер Ричард Генри Пратт. Прежде он воевал в индейских войнах. Он полагал, что единственный шанс выжить для индейцев – научиться всему, что должен знать... цивилизованный человек.

Меня передернуло. Стиснув его рубашку в пальцах, я крепче прижалась к Вику.

– Он основал первую индейскую школу в Карлайле в Пенсильвании. Она была специально построена вдали от всех резерваций, чтобы дети были изолированы от родного языка, веры и племени. Он предлагал «убить индейца, чтобы спасти человека», проще говоря – искоренить в нас все, что заложено собственной культурой. Под страхом жестокого наказания детям запрещалось говорить на родных языках или откликаться на индейские имена. Им давали новые, английские. За малейшую провинность их били розгами или палками. Над ними издевались как могли, порой так жестоко, что это приводило к их смерти. Их раздевали и выставляли голыми на мороз, если в их письмах находили хоть слово на индейском языке. Они должны были отказаться от своей веры и принять католичество. Своих родных... почти никто из них больше не видел. Все, что было в ребятах индейского, тщательно выкорчевывалось, как сорняк из клумбы, но вот беда. Мы из ндэ^[17] так странно устроены, что крепко держимся за свои корни. Всем говорили: детей истязают во благо общества, чтобы спасти их от дикости наших нравов и порядков. Правительство приказало, чтобы каждый индейский ребенок был изъят из семьи и помещен на постоянное проживание в интернат. Кто-то из родителей не собирался так поступать, тогда детей выкрадывали; у других не было выхода. Они надеялись, что хотя бы так их дочери и сыновья не будут жить в голоде и холоде, но как же они ошибались. Во многих племенах родители прибегали к разным уловкам, чтобы обмануть власти, церковь и полицию. Тогда их пытались подкупить. Когда сделать это не вышло, резервации морили голодом и угрожали оружием. Последовала череда арестов. Отцы и матери, болея сердцами за своих детей, следовали за ними к школам, разбивая лагери близ них, но их сажали в тюрьмы. Тысячи детей покинули свои семьи, так или иначе.

В стенах школ они рыдали, желая вернуться домой, но за это их жестоко наказывали. Учителям было запрещено проявлять любые эмоции к детям. Длинные волосы у индейцев сразу остригались. Взрослые высмеивали любое проявление их культуры и напоминали, что красные – всего лишь люди третьего сорта. И только здесь, в пансионе, им могут дать надежное будущее и сделать из них настоящих людей, быть индейцем же позорно.

Те дети часто были голодны, их порции были слишком малы, чтобы насытить. Они жили в грязных, доверху полных дортуарах и часто болели, и умирали тоже там. Никто их не лечил. Никто не дорожил их жизнями. Они были расходным материалом. Они были никем, и их хоронили как ничто – в братских могилах. В скотных ямах, построенных во дворах таких школ. Хм, забавно. То есть, по сути, наш с тобой брак...– он мягко взял меня за руку, положив ее поверх своей, и легонько придержал,– ...был бы явлением богомерзким. Был бы вовсе запрещен, возможно. Ведь убивали же наших мужчин и женщин в таких парах, да хотя бы та же самая беременная дочка Логана – помнишь же его? Ее муж был белым купцом. Его при той резне на Йеллоу-Крик никто не тронул... почему-то...– У меня по коже пробежал холодок, и я прижалась к Вику теснее, обняв его и подоткнув руку между креслом и его спиной.– Сколько же детей в таких школах погибало, неясно, но они просуществовали до тысяча девятьсот девяностых годов. А через год я родился. Так-то, детка. В общем-то, поэтому Адсила не хотела ехать в резервацию. Она боялась этого так сильно, что мне казалось даже глупым: ну честное слово, кому я нужен, чтобы меня похищать? До сих пор помню, как ночью она проверяла, в своем ли я закутке, сплю ли... она-то в свое время тоже была забрана вот так.

Она рассказывала, что было, когда кто-то случайно говорил на родном языке. Кого-то просто оставляли без обеда. Кого-то ставили в угол. Другим мыли рот с мылом. А были случаи, когда наказывали электротоком... заковывали в цепи... или кололи иглами язык в назидание, чтобы дети забыли свою речь.

Уже при ней считали, что индейцы слишком тупы, чтобы познавать во всем великолепии на одном уровне с белыми доступные науки. Поэтому в школах дети обслуживали преподавателей. Стирали, убирали, работали на огородах и по хозяйству, что-то чинили. Им было нужно воспитать тупое, забитое стадо потерявших свою расовую идентичность недолюдей, и они старались сделать это, со всем тщанием старались.

Их часто пороли. Бабушка говорила, беглецов отлавливали и били плетью на глазах у всех – в назидание. А потом – в камеру. Там строили специальные комнаты, чтоб изолировать ребенка непослушного от общей покорной массы. Нужно было показать: попробуйте бежать – и вы тоже не будете пить и есть несколько дней кряду. Но зато еды они лишались неважной: в основном питались водянистой кашей. Чай и мясо – на праздники.

Сотни учеников умирали от туберкулеза, гриппа, тифа, кори, дифтерии, пневмонии. Десятки гибли в частых пожарах. Десятки же тонули, замерзали, пропадали бесследно во время побегов. Адсила... она сказала как-то раз, одна индейская мать направляла одно письмо за другим в школу с требованием выслать ей тело погибшего ребенка. А правительство сказало, что власти не могут этого сделать, потому что транспортировка индейца повлечет неоправданные расходы.

После этих школ люди выходили переломанными. Они спивались. Искали утешение в алкоголе, в порочных связях. Они не могли никому доверять. Они не чувствовали себя частью своего народа, как и частью нормального общества белых – тоже. Их шпыняли как собак, им ничего было нельзя – от просто зайти и поесть в столовой до присесть в транспорте. Понимаешь, Лесли.– Он вздохнул и вдруг стал очень серьезен.– Если ты выйдешь за меня – все же выйдешь – не ради чего бы то ни было, а потому, что правда хочешь, и останешься рядом, ты никогда не получишь той жизни, какая у тебя будет с другим мужчиной. И меня это беспокоит.

– Вик.– Я неловко покачала головой, но он остановил меня жестом.

– Нет. Меня никогда не посчитают порядочным человеком. В чужих глазах такие как я – всегда нечто между необразованным дикарем и получеловеком, пытающимся прикинуться тут своим. Мы бесправный народ. И дети наши будут такими же.

Он смолк и отвернулся, и я не решилась ничего сказать. Мы долго сидели обнявшись. Я лишь молча поглаживала его шею, стараясь сглотнуть вставший в горле ком. Я понимала, почему он рассказал мне все это. Он пережил последствия такой же травли сам, лично, совсем недавно. Он видел всю эту жестокость, он знал, что его считали отбросом только потому, что ненавидели его народ. Он все еще был там, среди тех горящих трейлеров, он слышал крики заживо сожженных людей, и клянусь, я могла почувствовать запах дыма и гари.

Я не знала, ненавижу Вакхтерона или сочувствую ему. Я не знала, потому что сердце рвалось на части.

– Только в семидесятые эти богадельни потихоньку начали закрывать. А в девяносто шестом, Ли, наши общины подготовили властям отчет с требованием провести расследование – но кто бы чихнул в ответ на это. Знаешь, есть такой мемориал. На нем – две тысячи восемьсот имен. Это все маленькая часть тех тел, что не удалось припрятать. Я верю, что их было больше. Так скажи, Лесли... ты вообще готова к такой жизни? Хочешь ли ты этого? Знаешь ли, что тебя ждет?

В тот вечер вместо ответа я спрятала лицо у него на шее, пытаясь не вздрагивать от слез. Это было горько, отрезвляюще больно и слишком правдиво, чтобы не испугаться. И, несмотря на твердое «да», что я шепнула в бронзовую кожу, я боялась того, что ждет меня дальше.

Один только вопрос оставался без ответа: тот, на который, по правде говоря, ответа я знать не хотела, но должна была.

Коснувшись груди Вика ладонью, я выпрямилась и тихо сказала:

– Ты же слышал, что произошло недавно с мэром, родной?

Глаза его остались бесстрастны, взгляд был спокоен, но вместе с этим ледяным спокойствием из них моментально ушло все тепло. Погладив мое бедро большой ладонью, он ласково сказал:

– Событие кошмарное. Видел недавно в утренних новостях. Просто жуть берет.

– Не то слово,– сказала я.– Но это же несчастный случай, и все это знают?

Он медленно кивнул. Нежно поцеловал в губы. Затем произнес:

– Давай я провожу тебя до дома, чикала. Время скоро будет позднее, завтра у тебя выпускной бал. Нужно выспаться.

– Я не особенно хочу туда идти.

– Ну как же,– с упреком произнес Вик и погладил меня по щеке.– Такое событие бывает только раз. Обязательно пойди. Уверен, твоей матери тоже будет очень приятно. Потанцуй, повеселись, а потом я приеду поглядеть на тебя, моя голубка, моя чикала.

– Мне не с кем идти,– отшутилась я и склонила голову в его ладонь. Возле глаз Виктора Крейна появились лучистые морщинки от улыбки.– Мой мужчина для школьных балов уже староват, его туда не пустят.

– Я не против, если ты пойдешь туда с кем-то другим. С кем хочешь, и просто отдохнешь...– мирно заметил он и добавил: – К примеру, с Джонни и Дафной. Что скажешь?

– Что это так себе затея.– Я улыбнулась.– Они – пара, а я там – третья лишняя.

– Неужели никто не пригласил тебя на бал?– притворно изумился он и покачал головой.– Они все или слепцы, или безумцы.

– Отчего же, были парни. Ну, хотя бы Стив.

– Стив?

Какое-то новое выражение появилось в его глазах, и он рассеянно уточнил:

– Тот, что Мейхью?

– Он самый,– кивнула я.– А что?

– Вы же вроде бы дружили.

Я скептически посмотрела на него.

– Забыл, как он раздражал тебя в Мел-о-Ларке?

– Вовсе нет. До сих пор порой хочется придушить этого мелкого гаденыша... просто меня позабавило, что он так ничего и не понял, если осмелился предложить тебе пойти на бал.

– Он отчаянный и настойчивый малый,– вздохнула я и закинула руку на плечо Вика.– Но мне-то до него какое дело, когда у меня есть мистер Крейн, бывший уборщик старшей школы Скарборо...

– Ах ты, негодяйка,– рассмеялся он.– Иди ко мне!

Он притянул меня ближе и поцеловал снова, а затем прижал к себе, крепко обняв, и уткнулся мне в плечо носом. Я прислонилась щекой к его выбритому виску, мягко лаская затылок пальцами. В этих руках мне было так хорошо и так спокойно, что захотелось больше ни о чем не думать и не искать нигде подвоха, и верить ему беззаветно, как я верила всегда. Но, чувствуя, как под моей рукой плавно дрогнули его мышцы, я ощутила напряжение в его теле – и вжалась в него крепче.

Ведь все это время, пока мы говорили, на меня смотрели задумчивые глаза Вакхтерона.

* * *

Перебрав ногами под столом, женщина в черном костюме-двойке с иголочки переложила их – одну на колено другой – и осторожно постучала кончиком ручки по кипе бумаг, что была перед ней.

– Вот он, Виктор Крейн, как на ладони передо мной. И все, что он сотворил,– тоже. И все же он вспомнил ее. Теперь из-за этого у нас проблемы. Ох, какие же непростые этот охотник и эта его жертва... Черт подери. Это нехорошо, Атанат, нам придется что-то с ними сделать.

– Sgjdue ashta’mahok.

Высокое жуткое существо, кажущееся непонятным скоплением кожаной массы бурого цвета, усеянной бородавками, шрамами, рваными и уже зажившими ранами, сложило на груди руки – касаясь ладонью ладони. Оно замерло перед хозяйкой, внимательно слушая, что она скажет, и женщина вздохнула, провела ладонью по гладким темным волосам, зачесанным назад.

В стеклянный офис на девяносто девятом этаже не падал солнечный свет. Здесь было всегда пасмурно и тихо, только мощные лампы освещали стены, украшенные огромными абстрактными полотнами и картинами вполне осмысленными и изображавшими темный лес, безграничную равнину и затянутые туманом болота.

В огромных панорамных окна вился и плясал туман, и что-то изредка тихо постукивало в стекло, словно проверяя его на прочность и ощупывая границы. Иктоми не реагировала, спокойно пролистывая одну страницу договора за другой, убранной мелким печатным текстом.

– Отчет меня не радует,– нахмурилась она, подняв один из листов.– Вакхтерону мне уже пришлось поковыряться в мозгах и стереть память. Мистер Буги пересек границу леса. Делать это категорически запрещено. Каждый должен оставаться на своем месте. А что Хейока? Затмение мраком в лесу – его рук дело. Я наказала его, но он не намерен исправить содеянное?

Существо в спешке низко забормотало на неизвестном ни одному человеку языке:

– Sarheam hi’lnubepe...

– Хватит оправданий!

Она осторожно подцепила длинным ногтем фотокарточку со столешницы, переложила ее поверх договора, вглядываясь в лицо мужчины, отпечатавшееся на глянцевой бумаге:

– Уже не первый пробуждающийся, и все из-за нашего непокорного узника. И столько загубленного потенциала...– Она покачала головой, поджала темные, налитые кровью губы.– Я знаю, что среди них есть еще двое таких, но не можем же мы разом лишиться их всех? А если великие онкве пробудятся... тогда все будет кончено.

Под пристальным взглядом существо кивнуло, замерев на бежевом ковре, а затем вздрогнуло, когда ледяным тоном Иктоми произнесла:

– Пусть каждого из тех, кто пытается все вспомнить, найдут и доставят ко мне. Пошли тах-тах-кле-ах. Мы теперь точно вытрясем из кого-то душу, верно, Атанат?

Глава шестая

За лесом, за равниной

– Нужно делать ноги,– сказал Мистер Буги и поглядел на Вакхтерона.– Всем вместе.

– Лично я вам не доверяю,– заявил Майкл.– И эта глупая идея объединиться...

– Можешь остаться здесь, тебя никто не держит,– бросил Вакхтерон и покачал головой, оттащив Буги в сторону за предплечье.– Ну-ка давай пораскинем мозгами. Идея великолепная, я тоже хочу убраться отсюда. Но. Мы не можем покинуть равнину, потому что, когда на гору прилетят тах-тах-кле-ах и начнется Жатва, нас охватит кровавая жажда, и мы сами захотим убить их. Что ты предлагаешь сделать?

– Я не думаю, что действительно хочу этого,– возразил Мистер Буги.– И скажи, что солжешь, но ты тоже уходил туда, к ручью, чтобы все понять и вспомнить. Все, чего я хочу сейчас... вернуться домой, где бы это ни было.

– Дом?– глухо спросил Вакхтерон из-под маски и усмехнулся: – Я скажу тебе, что Иктоми сделала со мной после того, как я вспомнил.

– Да, дом.– Мистер Буги нахмурился.– Что-то не дает мне покоя. Что-то мучает. Я живу от Жатвы до Жатвы и только там забываюсь, а до того – мучаюсь, потому что постоянно вижу это в голове. Обрывки другой реальности. Тень былого себя.

– И какой он – былой ты?– усмехнулся Вакхтерон.

Мистер Буги серьезно взглянул на него.

– Такой, что тебе лучше было бы со мной не встречаться. Но тебя самого не удивляет, что твоя птица прилетала к девчонке-выживальщице, с которой ты был даже не знаком?

– Это не моя птица!– резко возразил Вакхтерон.– Он...

– Он просто летает, где хочет, но почему-то всегда – возле тебя,– сказал Дым, раскурив сигарету, и кивнул на восток.– Мгла пришла оттуда. Что это за явление? Мы не знаем.

– Я знаю,– вдруг произнесла Соня, и все смолкли.

Когда она выступила вперед, чтобы заговорить, Вакхтерон мельком рассмотрел ее. Невысокая, с темно-русыми волосами, забранными в косу, на вид – старше обеих девушек на несколько лет. Курносая, тонкая и безобидная. Переломить ее – раз плюнуть. Но что-то было в ней такое странное, отчего он относился к ней едва не как к равной себе.

– Хотите вы того или нет, но скоро Овхаре наступит конец.

– Я знал!– торжествующе сказал Мистер Буги.

Повисла тишина. Наконец Вакхтерон, неспособный снять свою маску, раскрашенную сажей и кровью, обронил:

– Что значит – конец?

– Это значит, Овхары больше не будет. В любом случае такой, как прежде. И вас не будет тоже,– повторила Соня и добавила: – Потому что он нашел меня. А я должна найти его.

– Кто нашел?– нахмурился Вакхтерон.

И Соня, понизив голос и осмотревшись, сказала:

– Хейока.

Внезапно воздух разрезали громкие крики, и с запада на восток, к самому лесу через равнины, потянулись тах-тах-кле-ах. Они несли на своих крыльях лоскуты седого тумана, который должен был начать Жатву и запустить новый ее цикл. Лесли побледнела, увидев их:

– О нет.

Внезапно Дым сорвался с места. Хватаясь за костяную руку гиганта, точно за выступы на скале, он стремительно взобрался на высоту, вскарабкался на локоть исполинского индейца и присмотрелся к птицам. Затем, достав стрелу из колчана, взглянул вниз, на Вакхтерона, и крикнул:

– Прикрой меня.

– Хорошо,– мигом ответил тот и заскользил на высоту вслед за Дымом.

Мистер Буги остался с выживальщиками. Лесли с непониманием нахмурилась:

– Что они делают?

– Дым все для себя решил,– произнес Мистер Буги.– И сейчас случится что-то необычное, так что Иктоми ждет небольшой сюрприз. Кто такой Хейока, хотел бы я узнать?

Однако Соня не успела и рта открыть, как вдруг тах-тах-кле-ах изменили свой привычный маршрут и устремились к ним. Дым наложил стрелу на тетиву лука и прицелился.

– Ты же здесь?– спросил он у Вакхтерона.

– Я рядом,– ответил тот и встал подле друга.

Тогда Дым выпустил стрелу. Она метко пронзила грудь одной из птиц, и чудовище, издав громкий человеческий вопль, упало на землю. Дым прищурился.

– Они летели не к нам,– вдруг догадался он.– Они преследуют кого-то. Это тот ворон!

– Убей их,– сказал Вакхтерон, вдруг ощутив острую злобу на порождений Иктоми.– Убей их всех.

Дым выпустил еще стрелу, и она попала в новую цель. Из стаи тах-тах-кле-ах осталось только семеро. Они были быстры и проворны и пытались закогтить черную птицу. Одна из тах-тах-кле-ах почти схватила ворона, но ее сразила стрела Дыма. Тогда с воплями тах-тах-кле-ах ринулись на охотников. Вакхтерон снял с пояса томагавк, затем достал нож. Когда омерзительная птица с лицом старухи в обрамлении совиных перьев спикировала на него, он зарубил ее топором, пронзив грудь, и опустил нож прямо в голову, чтобы добить. Дым стрелял быстро и без промаха. Бритвенный коготь одной из тах-тах-кле-ах задел его щеку, и она облилась кровью, но Вакхтерон метнул в нее томагавк – и зарубил в полете. Птица рухнула близ него, содрогаясь в предсмертной агонии, и хрипло вскрикнула, когда Вакхтерон вынул из ее черепа топорик и окончил муки, вновь опустив лезвие на кровавую рану. Вскоре со стаей было покончено, а ворон, покружив над охотниками, издал громкое хриплое карканье. Тотчас со стороны леса откликнулись громкими страшными воплями другие тах-тах-кле-ах, и охотники увидели, как целая их туча поднялась в небо, и оно стало черным от их страшных тел.

Вакхтерон беспокойно взглянул на Дыма.

– Мы должны уходить отсюда,– как обычно, тот говорил только по делу.– И быстро!

* * *

– Так все же ты выходишь за него,– улыбнулась Дафна.– Что ж, я подозревала, что дело этим и кончится. Теперь будем думать о свадьбе!

– Знаешь, мы не собираемся устраивать какое-то большое торжество.– Я раздраженно повела рукой и, вздохнув, продолжила перебирать чехлы со свадебными платьями.– Вряд ли даже моя собственная мать придет на него.

– Ну что ж, тогда не стоит и думать о платье.– Дафна пожала плечами.– Хоть в джинсах выходи замуж – кто запретит?

– Никто.– Я закатила глаза.– Но дай мне хоть немного отвлечься от всего, что происходит.

– А что происходит?– спросила Дафна и взяла плечики с нарядным белым платьем, расшитым стеклярусом.– Ты поступила в колледж, Вик нашел себе работу, твоя мать – и то перестала строить козни и ворчать. Живи и радуйся, Лесли, все живы и здоровы. Это ли не главное?

– Боже, как это ужасно звучит.– Я закатила глаза.– Тебя будто покусал кто-то жизнерадостный. Это же не в нашем духе. Где тлен? Где разочарование? Где безысходность?

– Ладно, соглашусь, я переборщила.– И мы с нею рассмеялись.

Какое-то время мы ушли с головой в скромный выбор платьев, но вскоре Дафна не выдержала тишины:

– Хорошо. Но какие-то гости, кроме нас с Джонни, на свадьбе будут?

– Я,– послышался голос у нас за спиной, и я просияла.

Тамара! Я помнила, она не любит объятий и поцелуев, и знаем мы друг друга не так хорошо для радушной встречи, но я позвала ее на прогулку после того, как она узнала, что будет гостьей на свадьбе, а до этого мы с ней уже встречались пару раз у Вика в мастерской, когда она забирала вещи, изготовленные им для родителей. Не сказать чтобы она была так уж счастлива перспективе провести пару часов в магазине, полном блесток и кружев, но все же любезно согласилась.

– И, кстати, дяди Вика тоже там будут.– Я задумчиво сняла с полки пышную фату и поморщилась, тут же убрав ее назад.

– М-м-м, блеск.

– И мы пригласили мисс Бишоп.

– Вот это действительно круто,– замогильным тоном сказала Дафна.– Учительница физкультуры на вашем бракосочетании. Вау. Директора позвали?

– Хватит иронизировать!

– Я не иронизирую. Где вообще вы планируете праздновать после церкви?

– В доме Вика.

Дафна скорчила забавную рожицу:

– Это в старом-то доме его бабки?

– Нет, в материнском. Ладно, пойдем отсюда. Похоже, мы здесь совершенно ничего не найдем.

– В старом доме Селены было бы просто потрясающе, там рядом дубовая роща. И такая тишина,– заметила Тамара, но Дафна оставила ее комментарий без внимания и спросила:

– Чем тебе плохи здешние платья?

– Я ищу что-то более подходящее случаю, знаешь ли. Представляю себе лицо Вика, если покажусь в чем-то вроде этого.

Я раздраженно указала на красивое, но чрезмерно пышное белое платье с пеной кружев и оборок.

Мы вышли из магазина и пошли по улице, обмахиваясь от жары буклетами из свадебного магазина. Подойдя к лотку с хот-догами и холодными напитками, мы купили себе по одному, когда вдруг Тэм заявила:

– У меня дома есть свадебное платье. Оно, правда, весьма своеобразное.

– Старое?– уточнила Дафна.

– Винтажное,– поправила Тэм.

Я оживилась:

– А чье оно?

– Вообще-то моей прабабушки,– задумалась Тэм.– Просто лежит у нас на чердаке. Отец с матерью люди сентиментальные и любят старые...

– Винтажные,– ехидно поправила ее Дафна.

– ...вещи. Ладно. Надо его немного подшить, наметать получше пуговицы. Вообще, посмотреть, не поела ли моль. Конечно, не помешала бы химчистка.

– Может быть, привезешь его на неделе?– осторожно спросила я, и Тэм пожала плечами.– И... сколько я должна вам за него?

– Лучше приезжай ты к нам. Заодно поможешь прибраться на чердаке. Считай, это вполне приемлемая плата за него.

– Спасибо!– просияла я.

Дафна лишь добродушно закатила глаза. Тамара улыбнулась одними лишь уголками губ, что было крайней редкостью. Она была особой спокойной, хладнокровной и нежизнерадостной. Было бы даже странно ожидать чего-то другого от девушки, которая планирует выучиться на патологоанатома, чтобы в дальнейшем работать у отца и матери в похоронном бюро. Если она заглядывала к Вику по делу, то, как и я, приносила им с Майклом какую-нибудь еду, которую передавала ее мама, ставшая для Вика добрым другом и кем-то, кто заменял бы ему утраченных Селену и Адсилу. Но я видела, что причина, по которой Тэм помогала, была гораздо тривиальнее.

Ей понравился Майкл.

Тэм завладела умом и сердцем парня так легко и просто, словно это случилось по щелчку пальцев. Она тоже всерьез увлеклась им, так что не против была даже выгулять пару раз мающуюся при слишком занятом хозяине Цейлон. Вик с циркулярной пилой в руках и карандашом для пометок в зубах мрачно смотрел на Майка, который, прислонившись плечом к забору, отчаянно флиртовал с Тэм и нет-нет да мог заправить ей черный локон за ухо или тихонько касался руки через прутья.

В глубине души, возможно, очень глубоко, Вик был, очевидно, добряком, потому что не выдерживал и цедил:

– Ладно, сладкая парочка, сгоняйте в магазин или выгуляйте Цейлон по пляжу. Но недолго, Майк! Нам еще террасные доски шлифовать.

Сам же он был в последнее время очень занят. Я видела его за первую половину июля от силы два раза, и то в формате «пришла – ушла». Приходила я вообще-то не просто так, а с едой, чтобы Вик не помер с голоду. Забавно, но даже моя мама порой оставляла что-нибудь от приготовленных обедов и ужинов со словами: «Надеюсь, он там хоть что-нибудь ест». Может, мало-помалу лед между ними однажды тронется?

Я скучала по Вику. В отличие от Майка, он не мог просто взять и уехать ко мне, потому что его подстегивало время. Он должен был отдать заказ Кроуку. Он проводил время то на ремонте, то в мастерской. С каждым днем дверь обрастала все большим числом незнакомых мне узоров. Я помнила ее – простую, гладкую, вылизанную огнем. Но теперь она была далека от себя прежней. Кажется, Вик создавал из нее совершенно новое полотно, украшенное символами своего народа. Вик был раздражительным и холодным, когда долго работал один. Как-то раз Майк посоветовал ему плюнуть на деньги и развеяться, дать себе хотя бы день отдыха. Но Вик отказался.

– Не в деньгах дело,– кратко ответил он тогда.

* * *

На чердаке в старом особняке, отданном под похоронное бюро, было пыльно, и кругом стояли наставленные друг на друга коробки с вещами, которые хозяева убрали за ненадобностью. Раскашлявшись, я попросила у Хэлен, которую взяла для помощи и поддержки, мокрую тряпку и ведро воды. Тамара обещала присоединиться к нам, когда закончит с кое-какой работой внизу.

– Зачем это все тебе?– спросила моя наивная Хэлен.

– Да так,– сладко ответила я,– приму холодный душ, оседлаю швабру и слетаю к Вику в гости.

– Ой, правда?– тут же хмыкнула сестренка.– Ты поосторожней, Скарборо – городок маленький, глядишь, тут не только индейцев ненавидят, но и ведьм жгут.

Вот зараза малолетняя! Она увернулась из-под моей затрещины и спустилась с чердака по складной лестнице. Я же прикрыла нос запястьем и пробралась к мутному круглому окошку, выглянув в него на улицу. Стоит такая чудесная погода! Солнышко светит, небо ясное, зелень благоухает. В июле Скарборо стал похож на маленький Эдем.

– Ведро прими!– пропыхтела Хэлен, показавшись в люке в полу, и тут же чихнула.– Боже-е-е, ну и пыль!

– Поэтому и нужна была вода.– Я взяла у нее швабру и ведро.– Спасибо, дальше сама справлюсь.

Но она не торопилась уходить. Задумчиво начала бродить между толстых деревянных балок, подпирающих крышу, и разглядывать разнообразные коробки или ненужные предметы мебели, перенесенные на чердак.

– Ты хочешь найти прабабушкино платье Тамары, да?– наконец уточнила она.

– Угу.– Я принялась мыть пол, шлепнув мокрую швабру на доски.– Просто не представляю, с чего начать. Коробок много, наклейки есть не на всех. Хочу немножко упорядочить пространство. Так будет легче со всем разобраться.

– А ты уверена, что платье в принципе осталось целым?– Хэлен провела ладошкой по старому креслу-качалке и, смахнув с него пыль, уселась.– У-у-ух, какое классное!

Я улыбнулась, с теплым, щемящим чувством глядя на сестренку. Забавная мордашка, добрая улыбка, взъерошенные волосы цвета льна с позолотой. Как же я буду скучать без нее, когда выйду замуж и перееду к Вику. Да, конечно, она сможет прийти ко мне в любой момент, но пройдет то время, когда мы жили в соседних комнатах.

Она забралась в кресло с ногами и с любопытством наблюдала за тем, как я мою пол. Быстро закончив с этим, я принялась копаться в коробках, предварительно протерев их мокрой тряпкой.

В первых пяти не оказалось ничего годного. Так, старые игрушки, фарфоровый сервиз с недостающими предметами, набор отверток, книги, альбомы и большая флейта в кожаном футляре.

Я не надеялась, что найденное платье окажется в приличном состоянии. Лишь бы не развалилось у меня в руках и выглядело достойно.

Прошло полтора часа, к нам присоединилась Тэм. С ее помощью коробок становилось все меньше, но наряд невесты мы так и не нашли. Мы с Хэлен уже заскучали, как вдруг в одной из последних коробок мои пальцы наткнулись на тонкую кружевную ткань. Развернув наряд, заулыбалась и окликнула сестру, которая углубилась в чтение потрепанной «Джейн Эйр».

– Эй, Хэлен!– Я встряхнула платьем и раскашлялась.– Ой, боже, пылит! Тэм! Это оно?

– Да, не тряси пока им,– сказала Тамара.

– Ого какое...– восхитилась Хэлен, положив книжку в кресло.

Я аккуратно повесила наряд на сгиб локтя. Тамара предложила спуститься к ней в комнату. Только там, развернув платье и хорошенько рассмотрев, я поняла, что мне повезло: это было настоящее сокровище.

Ясную погоду сменил внезапный летний дождик. Вскоре он забарабанил в окна со всей яростью непогоды, нахлынувшей коротким циклоном на наш городок. Небо из голубого стало серым, тучи повисли грозовой грядой над домами. Усилился ветер. В воздухе запахло озоном.

Мы же присели на кровать, придирчиво рассматривая свадебный убор.

– Оно такое необычное,– покачала головой Хэлен и завистливо вздохнула: – Вику очень понравится, вот увидишь!

– Лишь бы ткань не истлела,– добавила Тэм.

– Надеюсь на это. Надо отдать его в химчистку и померить, конечно, а то вдруг надо будет что-то ушить... или, наоборот, добавить. Оно такое... невероятное,– я осторожно коснулась рукой пуговиц на спине, которые соединяли высокий кружевной ворот и оставляли между лопаток вырез-капельку.– Смотри, это же настоящий жемчуг.

И правда, вместо пуговиц были небольшие речные жемчужинки. Мы с Хэлен и Тэм облепили мое будущее свадебное платье и провели вполне счастливо остаток этого дня, наслаждаясь простыми радостями накануне непростых событий.

* * *

Стоял поздний вечер, безлунный и беззвездный, и небо заволокло тучами. Виктор Крейн вновь остался один, когда Лесли собралась с друзьями на бал. Он понимал, что миссис Клайд будет ему не рада и на этом празднике он человек лишний, а потому работал у себя в мастерской, заканчивая заказ, чтобы после с чистой душой прогуляться до здания школы, где гремел последний праздник в этом году.

Все, чего хотел Виктор Крейн,– забрать оттуда свою Лесли, полюбоваться ею, такой прекрасной и такой счастливой в вечернем нарядном платье, проводить до дома и, расставшись возле него, тихо порадоваться тому, что отныне имеет.

Он старался не вспоминать, как убивал лишь совсем недавно. Он все еще чувствовал вес ножа и томагавка в своих руках и слышал, как обрывается под их ударами одно за другим чужое дыхание.

Этой ночью он также готов был завершить уже начатое, чтобы вступить в новую жизнь совсем новым человеком.

Дверь, которую пожелал Йелль, была почти готова. Осталось только прикрутить латунную круглую ручку и протереть полотно маслом, чтобы древесина смотрелась богаче.

Вик, устало закатав рукава широкой клетчатой рубашки и отряхнув джинсы от пыли и стружки, пристроил последнюю панель с резными узорами народа ирокезов на богатую раму, которая когда-то была самой обычной и принадлежала двери дома Кайла Лоу.

Человека, которого Вик хладнокровно убил прошлой осенью.

Он приложил ладонь к двери, вспомнив будоражащее чувство власти над чужой жизнью, и сладость мести, и утешение свершившегося правосудия, которого он так долго ждал. Виктор тихо улыбнулся своим мыслям. Он спрятал маску каконса, ложного лица, и пока не надевал ее, но это вовсе не значило, что он не надел бы ее больше никогда.

Вик вынул ручку из кармана джинсов, взял отвертку, нагнулся. Он прикрутил ручку к двери и проверил замок, взяв со стола старый ключ, который вручил ему сам Кроук. Замок он вручил ему также, и Вик сделал то, что Кроук просил. Он вставил ключ в скважину, прокрутил, проверив, все ли работает, как нужно. Но, когда попытался вытащить его, механизм заело, и Вик принялся ковыряться с ним, совершенно не заметив, что на пороге его мастерской кто-то появился.

– Ну что же,– сказали за его спиной, и Виктор, к которому прежде невозможно было подкрасться незамеченным, вздрогнул и резко развернулся.– Я вижу, вы закончили мой заказ, мистер Крейн.

Вик поднял подбородок, смерив посетителя недобрым взглядом. Это был Кроук. Сутулый Кроук со сведенными плечами, в черном костюме. За спиной его высился молчаливый Сесаелия. Вику почудилось, они отбрасывали неясные, размытые шевелящиеся тени, и он с трудом отвел от них взгляд и убедил себя, что тени это самые обыкновенные.

– И гляжу, у вас есть небольшие проблемы с ключом,– усмехнулся Кроук.

– Если это и проблема, то решаемая,– ответил Виктор.

Кроук лишь покачал головой. Голова его с черными волосами, забранными на два пробора в гладко зализанный, короткий хвост, вдруг напомнила Вику голову какой-нибудь птицы. Например, вороны. Или ворона. Да и в каждом движении Кроука было что-то мелкое, изящное, воистину птичье.

Он дошел до двери, поглядел на нее как следует со всех сторон, но трогать не стал.

– Что ж,– сказал он.– Тогда вытащите ключ и передайте его мне. Я очень доволен выполненной работой.

Вик потянул ключ на себя, однако тот не поддался. Тогда он немного ковырнул его в скважине – и тут же отдернул руку, по которой потекла кровь. Виктор поднял на Кроука непонимающий, полный странного испуга взгляд, и тот лишь улыбнулся.

– Она укусила меня,– пробормотал Вик.– Укусила до крови.

– Без этого никак не обойтись, мистер Крейн. В ней должно было остаться что-то от мастера,– сказал Кроук и подал знак рукой.– Сесаелия. Забери дверь. Виктор Кархаконхашикоба Крейн, плотник из Скарборо, земли, принадлежавшей народу чероки, потрудился на удивление хорошо.

Сесаелия покорно прошел мимо стола, заваленного стружкой и инструментами, и мимо остолбеневшего Вика к полотну, легко подняв его, точно оно ничего не весило – хотя Вик знал, что это не так, и перетаскивал его с трудом. Сесаелия вышел из мастерской первым. Кроук последовал за ним, однако остановился на пороге и, улыбнувшись, обернулся.

– Тик-так, мистер Крейн, время не ждет. Сбежать от своей судьбы трудно, но можно постараться,– весело произнес он.– Примите вашу плату: это время.

– После ее дня рождения,– хрипло и тихо сказал Вик, держась за раненую руку.– Третьего сентября.

– Как скажете. Как скажете...

Виктор не посмел остановить их, но пристально проследил за тем, чтобы они сели в черный «Кадиллак», ждавший их у обочины. Странно, но эту огромную дверь они легко разместили в салоне и укатили. Вик вернулся к столу и перевязал руку тряпкой: рана болела и нарывала, точно от укуса собаки, и тряпка быстро пропиталась кровью.

– Вот же черт,– процедил Вик и вдруг взглянул на стол, где лежал конверт, которого, Вик мог клясться, прежде не было.

Он аккуратно достал из конверта и выложил на стол черное воронье перо, а затем сел в кресло, покручивая его в раненой руке перед глазами. Здесь однозначно было над чем задуматься.

* * *

Одно в предстоящем мероприятии было проблематичным: мое чертово платье. Я совершенно не собиралась идти на бал, но Вик подал мне прекрасную идею провести этот вечер с друзьями. У меня не было партнера для танцев, который зашел бы за мной с букетом на запястье, и не было подходящей романтической истории, чтобы стать королевой школьного бала. Но я не считала это проблемой, потому что ни в чем подобном участвовать не желала.

С прической я не стала мудрить и сделала мокрую укладку гелем, зачесав волосы назад и закрепив пряди на висках невидимками. Порывшись в коробках, оставшихся после переезда из Чикаго, нашла два платья, купленных для особых случаев, и выбрала шелковый красный наряд, подобрав к нему черные изящные лодочки со шнурками, которые завязала на лодыжках. У меня не было подходящих украшений, и я лишь оставила кольцо Адсилы и нанесла макияж, добавив на веки и щеки прозрачных блесток и густо накрасив ресницы.

Когда в дверь позвонили и на пороге показался Джонни в черном смокинге и с гладко убранными под гель волосами, мама упросила его сделать пару совместных фотографий на лестнице.

– Мам,– смутилась я,– ну, мы же не пара...

– Без проблем, миссис Клайд,– быстро сказал Джонни и поморщился, пригладив волосы, зачесанные назад, а потом тихо добавил, склонившись к моему уху: – Надеюсь, Вик лопнет от зависти.

Я улыбнулась. Хотя бы к Джонни он не будет ревновать: знает же, что мы с ним хорошо дружим. Взяв Палмера под руку, я широко улыбнулась, когда мама навела на нас черный глазок фотоаппарата. Сделав несколько снимков, она отпустила нас на бал.

– Вроде немного оттаяла,– заметил Джонни.

Я поморщилась:

– Не рассчитывай на это. У нее не характер, а американские горки. Оттаяла она по делу, потому что ты пришел. А так у нас дома военный полигон. Иногда она вспоминает, что я выхожу замуж за Крейна, и не разговаривает со мной денек-другой.

– Хочешь сказать, тебе это не нравится?– ухмыльнулся этот наглец, и я хлопнула его ладонью по плечу.– Зато на церемонии она была.

– И даже оставила Вику кусочек торта.

– Ого. Он был не отравлен?

– Вы с ним сговорились, что ли?

В машине, в белой «Тойоте» Палмера, нас ждала прекрасная Дафна в сверкающем светло-голубом платье. Вся изящная и похожая больше на статуэтку из тонкого фарфора, чем на живого человека, выглядела она дивно – и сегодня еще сильнее завила свои красивые золотистые кудри. Я прижала руку к сердцу.

– Блеск твоей юбки затмил мой разум! От сияния твоих глаз я схожу с ума! О великолепная, если пожелаешь, я паду перед тобой на колени.

Джонни рассмеялся, садясь за руль. Дафна же, подвинувшись, поманила меня в салон.

– Откуда платье?– первым делом спросила она.

Пришлось честно сознаться, что я купила его еще в прошлом году в Чикаго и привезла с собой. Дафна вздохнула.

– Не сомневалась в этом. Шмотки из большого города всегда выглядят круто. Что же, решила все-таки составить нам компанию?

– Я, кстати, не против,– обронил Палмер.– Две красивые девчонки, одна по правую руку, другая по левую. Что может быть лучше?

– Идиот!– хором заключили мы с Дафной.

Очень скоро, не замечая времени за беседами, мы подъехали к школе, и я посмотрела на украшенное здание. У распахнутых двойных дверей, возле которых высились золотистые колонны из воздушных шаров, каждого лично встречали директор и приглашенный фотограф. В воздухе плыла громкая музыка. К школе подъезжали разномастные автомобили, от семейных минивэнов до седанов покруче. Скопилась небольшая дорожная пробка, так что мы встали за симпатичным бордовым «Крайслером», чтобы спокойно заехать на школьный двор. Наконец Джонни остановился и припарковал машину. Мы с Дафной вышли из нее, поправили платья и прически, и Джонни, в самом деле предложив локти нам обеим, проводил нас до самых дверей.

Кто-то добродушно рассмеялся, завидев нашу троицу. Некоторые одноклассники громко приветствовали друг друга – все такие праздничные, красивые и веселые! Это был последний день, когда мы собирались вместе, ведь дальше жизнь разлучит нас и каждый пойдет своей дорогой.

– Давайте сделаем фото на память!– предложила Дафна, и мы втроем встали возле входа.

Нас ослепили две коротких вспышки, запечатлев навсегда – улыбчивых, счастливых, молодых и полных надежд – для школьного альбома.

* * *

Под громкую медленную музыку Джонни обнял Дафну за талию, нежно коснувшись губами ее щеки. Они двигались так плавно и гармонично, что у меня не оставалось сомнений: между ними все куда серьезнее, чем мог ожидать кто-либо из нас. И это с Джонни-то Палмером, которого Дафна называла «недоразвитым шимпанзе» и «выскочкой»! С тем самым, с кем еще год назад мы были буквально на ножах!

Ноги болели от танцев, я ужасно устала улыбаться. Желая немного передохнуть, я отошла к стульям, выставленным вдоль стен зала. Здесь было немного душно, так что Джонни любезно налил мне пунша. Но, когда ко мне подошел Стив Мейхью в симпатичном смокинге, который был ему очень к лицу, я все же не сдержалась от улыбки, отчасти потому, что больше я его рядом с собой все равно никогда не увижу.

К счастью.

– Привет,– поздоровалась я.

Стив окинул меня внимательным взглядом и улыбнулся в ответ.

– Ничего себе,– сказал он и присел рядом.– Не думал, что ты придешь. Ты же не хотела?

– Передумала. – Я пожала плечами.

Стив задумчиво помял пальцы: он выглядел немного смущенным, но все же спросил:

– Как настроение? Как праздник?

– Все в полном порядке,– честно сказала я.

Мы уже перетанцевали со всеми друзьями, сделали множество фото на память, выпили литр пунша и насмеялись на всю жизнь вперед. Я посвятила целых два медленных танца Джонни и один – шуточный – Дафне. Бал проходил куда лучше, чем я ожидала: я в самом деле веселилась от души.

Стив качнул головой и отпил своего пунша. Я бросила короткий взгляд поверх его плеча на одноклассницу, с которой он пришел, и спросила:

– А твоя девушка разве по тебе не скучает?

Стив скривился, отпил еще:

– Нет, не думаю. Пока Мег в компании подруг, она вряд ли вспомнит обо мне.

– Может, ты и ошибаешься.

– Может...– тихо сказал он и вдруг предложил: – А вот со мной станцевать хотя бы разочек не хочешь?

– Прости.– Его взгляд разочарованно погас.– Я не думаю, что это понравилось бы...

– Но его здесь нет,– словно мысли мои прочитав, прервал меня Стив.– И потом: у меня же есть девушка. А это так, просто последний танец с хорошей знакомой. Ну? Что тут такого?

Я заколебалась. С одной стороны, я не верила ему после того, что было в лагере, но, с другой стороны, Стив не натворил ничего дурного: скорее, это я вечно подозревала его.

– Ладно,– поколебавшись, кивнула я.– Но только один раз.

Стив просиял. Он предложил мне руку, и мы начали кружить по краю танцпола, погруженного в полумрак. Сияющие огоньки и светящиеся гирлянды освещали его уложенные светлые волосы. От смокинга приятно пахло свежим одеколоном. И руки, теплые и большие, надежные, уверенно обняли меня за талию.

– Я так рад, что ты не отказала!– искренно произнес он, оживившись.– Я в последнее время часто вспоминал, как мы болтали.

– Во время прогулок. И под дождиком намокли тогда.

– Не напоминай!– Стив закатил глаза.– Вообще, много всего классного позади осталось.

– Лагерь, например,– подсказала я.– Там было здорово...

Но Стив явно не с таким теплом вспоминал лагерь Мел-о-Ларк. На его лицо набежала тень, и он вдруг поднял в ладони мою руку и перебрал пальцы, коснувшись кольца.

– Значит, это правда?– вдруг спросил он.

– Что именно?– осторожно уточнила я.

– Ты выходишь за него. Я надеялся, это просто дурацкие слухи. Ну, знаешь...

– Нет,– я покачала головой и отвела взгляд.– Не слухи.

Он пожал плечами и повел дальше. На мгновение мне показалось, что настроение его испортилось – однако он быстро взял себя в руки.

– И фамилия у тебя будет Крейн,– сделав вид, что взбодрился, продолжил он.– А что насчет колледжа? Ты все же будешь поступать на издательское дело, как хотела раньше?

– Да. Меня приняли, получила недавно письмо.

– Это прекрасно!– просиял он.– Тогда будем учиться в одном кампусе.

– Но, надеюсь, на разных факультетах,– пошутила я.– А то подумала бы, что ты мой сталкер.

– Вовсе нет!– рассмеялся Стив, но его веселая улыбка вдруг слетела с губ.– Я все вспоминаю ту ночь в лагере, и мне становится не по себе.

По моим плечам пробежали мурашки: я опустила взгляд.

– Понимаю,– сказал он.– Тебе нелегко говорить об этом. Но я просто хотел спросить. Ничего такого, обещаю.

Голос его стал тише, взгляд посерьезнел.

– Ты ведь решила остаться с ним не потому, что хочешь его от кого-то спасти?

Я подняла на него глаза и нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну,– Стив заколебался, вздохнул.– Ты добрая, Лесли, и порой доброта эта бежит впереди тебя. Ты не можешь так просто переступить через человека, нуждающегося в помощи, а Виктор Крейн – именно такой человек.

– Вик?– Я недоверчиво хмыкнула.– Ты плохо его знаешь. Он один из самых сильных людей, кого я только встречала.

– Конечно, это так. Он действительно много пережил. И то, как он держится... хотя мне это и не близко, и не могу сказать, что он нравится мне,– но это достойно уважения. Однако он буквально тот самый мужчина, который просто кричит о помощи, пусть и пытается не подать виду. Я об этом говорю, только и всего.

Я задумчиво опустила взгляд. Отчасти Стив прав. Я встретилась с Виком в той спортивной раздевалке, спасая его от ребят из компании Палмера. Затем защищала его от несправедливости, которую проявила к нему моя мать. В лагере, когда его руку облили кислотой, я была рядом, а затем, сблизившись с ним, узнала, что его бабушка смертельно больна – и опять ощущала к нему расположение и жалость. Наконец между нами все сплелось так крепко, что не развязать, уже потом – когда его едва не убили в лесу. Но я с ним не из-за жалости вовсе. Подумать только, где жалость – а где Вакхтерон, хладнокровный и опасный! Я покачала головой, не желая признавать, что, возможно, я действительно жалела Вика, и это было одной из причин, почему так стремительно влюбилась в него.

Однако Стив был прав не во всем. И это я знала тоже.

– Даже если так,– мягко возразила я.– Из этого чувства выросло другое. Более теплое. Более сильное.

– Нельзя быть с кем-то лишь из жалости,– возразил Стив.

– Почему мы вообще говорим об этом?– Я вскинула брови и заметила, как на лицо его набежала тень.– Почему ты решил, что можешь давать советы, с кем мне быть, а с кем нет? Даже пожалей я Вика Крейна, это все еще не твое дело и ничье, кроме нас двоих.

Он поджал губы, будто проглотив рвущиеся наружу слова, но я не собиралась сдерживаться. Все, что накипело во мне за столько дней, все, что я никогда не говорила ни одному человеку, все, что старалась в себе подавить и оправдать, вдруг хлынуло наружу:

– Отчего молчание и доброту вы понимаете как слабость?! Почему считаете, что вправе диктовать другим свою волю? Как ты можешь считать его человеком, мне неподходящим, если в тот день, когда его избивали на твоих глазах, не пошевелил пальцем, чтобы помочь?

– Я не...

– Потому что ты ненавидел его и таких как он!– бросила я и остановилась. Стив замешкался. Мы стояли среди танцующих, глядя друг другу в лица, и люди скользили мимо нас.– Потому что здесь так принято! Потому что ваша совесть молчит, если беда не касается именно вас. Потому что есть категория тех, кого вы за людей не считаете, и тогда вам безразличны их жизни и судьбы. Но мне – нет. То, что ты называешь жалостью, то есть слабостью, на самом деле – сострадание. В нем кроется огромная сила, о которой никто из вас не подозревает.

– Это слова действительно слабого человека,– гневно бросил Стив.

– Отвернуться от того, кого бьют вчетвером,– вот слабость! Допустить зло – вот слабость. Сотворить его и сделать вид, что все в полном порядке, и укрыться от него безнаказанным. Посчитать себя выше других и лучше других, потому что ограниченный круг власть имущих внушает вам это. Быть такими как вы. Быть вами!

– Да, ты теперь на стороне униженных и оскорбленных, Лесли Клайд,– усмехнулся он и сощурился.– Однажды ты проснешься у него дома, некоторое время спустя после нашего разговора. Возможно, пройдет совсем даже немного времени. Но ты поймешь, что, пожалев всеми ущемленного, гордого небогатого и очень своенравного человека, ты совершила ошибку и потеряла время, которое могла потратить на того, кто смог бы дать тебе большее. Лучшую жизнь. Лучшую семью. И возможности, которых ты лишишься, потому что сделала не тот выбор.

Музыка кончилась, но мы не отошли друг от друга. Стив улыбнулся мне, и по глазам его я прочла: он сказал все, что хотел.

– Вы с ним разные, Лесли. И когда-нибудь ты увидишь насколько.

Я отняла руку от его руки и выпрямилась, с вызовом глядя ему прямо в глаза. Но его взгляд был абсолютно спокоен. Кажется, он действительно верил в то, что говорил.

– Спасибо за танец,– холодно сказала я.– И удачи тебе в колледже.

Он кивнул. И прежде, чем оставить меня одну, заметил:

– Этот цвет тебе очень к лицу, Лесли... Сама понимаешь. Ему это вполне подходит.

* * *

Когда она позвонила ему на сотовый около часа ночи, он уточнил, все ли о’кей. Музыка на фоне буквально оглушала.

– Я хочу уйти отсюда,– сказала она.– Забери меня, прошу.

Прогуливаясь возле школы, Виктор Крейн тихо усмехнулся.

Он знал, что она не захочет оставаться там надолго, а потому торчал здесь уже два часа, надеясь, что выйдет так, как он ожидал.

Он неторопливо дошел до лужайки перед украшенной школой: улица кругом была заставлена машинами, на которых приехали выпускники. Вик, остановившись неподалеку, написал Лесли сообщение и прислонился к старой колонне из красного кирпича, от которой тянулась длинная сетчатая изгородь.

Стояла тихая беззвездная ночь. Вик, задумчиво глядя на небо, думал о том, как скоро жизнь его кардинально изменится – и о том, что он успел сделать практически все, прежде чем она станет полностью его.

Но у него в запасе есть еще время, чтобы закончить с теми, кто был в списке. Строчек в нем осталось немного. Все, кто был замешан в этой истории, должны умереть: в любой момент они, единственные, кто может о чем-то догадаться, способны вычислить его и сделать то же самое, что сделал Честер Николс с его отцом много лет назад. И то же, что сделал Эрик Палмер с его бабушкой.

Вик знал, что он и его семья были просто крохотными винтиками в чужой игре и пострадали из-за случайности.

Волею случая Кит Крейн, работавший на компанию Николса, получил несчастливое поручение, после которого должен был умереть.

Волею случая Адсила Каллиген стала случайной свидетельницей чужого преступления.

Волею случая он сам был обвинен в непреднамеренном убийстве.

Волею случая.

Вдруг из школы показалась Лесли. Она спустилась вниз по ступеням, обернувшись и окинув здание долгим прощальным взглядом. Вик понимал ее чувства: с этим местом и у него были связаны самые разные, очень сильные воспоминания.

Наконец Лесли увидела и его. На лице тотчас появилась теплая улыбка: помахав Вику рукой, она заторопилась к нему по лужайке. А он, не отрывая взгляда, терпеливо ждал, скрестив на груди руки. Внезапно он вспомнил, как по точно такой же свежей шелковистой траве похожей летней ночью шел охранник Николса, которого Вакхтерон зарубил томагавком.

Нет, сейчас не время думать об этом.

Оказавшись рядом, Лесли Клайд шутливо выдохнула и пожаловалась:

– На каблуках так быстро не побегаешь!

– Это ничего,– успокоил ее Вик и раскрыл объятия.– Иди сюда, красавица.

Она прижалась к его груди и зарылась в ней лицом, по-кошачьи ластясь к рукам. Вик мягко улыбнулся.

– Ты так быстро решила сбежать с праздника?

– Туфельку я там не оставила,– успокоила она.– Просто ужасно устала. К тому же музыка очень шумная, но раньше рассвета появляться дома не планирую. Я хотела к тебе. Я хотела тебя.

Она положила руки ему на ремень джинсов, под который была заправлена темно-синяя рубашка, и Вик улыбнулся. Чтобы понять друг друга, не требовалось говорить ничего вслух: легонько отведя в сторону тонкую прядь из ее «мокрой» укладки, он кивнул:

– А хочешь, отметим у меня? В трейлере есть кое-что из еды. Посмотрим какой-нибудь фильм. Может, прогуляемся до озера. Отдохнем, словом.

– Не поедем к тебе домой?– удивилась она.

Вик пожал плечами:

– Там сейчас сплошная разруха в подвале и на чердаке, половина дома как после бомбежки, а среди нее – Майкл, и совершенно никакой романтики.

– Ладно!– рассмеялась Лесли и потянулась к нему.– Тогда отвези меня туда, где мы можем побыть только вдвоем. Я скучала по тебе сегодня.

– И я скучал,– сознался он и склонился к ней.– Все эти дни.

Он снял вельветовую куртку и накинул ее на обнаженные плечи Лесли. Она ждала поцелуя, но он лишь прижался своим лбом к ее и прикрыл глаза. Ему хотелось быть рядом, только и всего. Впервые в жизни Виктор Крейн ощутил себя на правильном месте, там, где он должен быть.

Оказывается, вот как оно бывает, думал он, пока держал ее в своих руках. Все это время я хотел взять ее свет силой, но настоящим он стал, когда она отдала мне его по доброй воле. По доброй воле... Не она принадлежит мне, и я знал, в маске был или без нее, что никогда не принадлежала. Это я принадлежу ей с первого дня, когда только увидел и когда она прошла сквозь меня, как эхо родной, мгновенно узнанной души; это она мной повелевает, а я – ее слуга; и если она – мой свет, тогда я – ее тень, и так будет всегда, пока она этого хочет.

Обняв его за талию, она почувствовала его руку на своей и вздрогнула, вдруг заметив повязку. Между ее бровей залегла морщинка. Он не сдержался и мягко разгладил ее большим пальцем, проведя им по густой брови, серебристо-темной, как соболий мех.

– Ерунда, не беспокойся,– усмехнулся Вик, лаская столь любимое им лицо.– Так, поранился в мастерской. Идем, чикала.

Она немного успокоилась, и вместе они неторопливо побрели к старенькому пикапу, припаркованному чуть поодаль от школы, за сквером, окруженным множеством густокронных деревьев. Они решили поехать в трейлер к Вику, туда, где он жил в последнее время, стремясь к уединению – не ожидая, что эта ночь многое в их жизнях изменит.

И сейчас, и позже.

* * *

Дороги были пустыми, и мы быстро добрались до Мусхеда, а затем проехали до расчищенного места перед лесом Пискатаки. Вик остановил машину недалеко от своего трейлера и вышел первым. Я потянулась за ним, неспешно озираясь. Пролесок был прозрачным, ночь – тихой, кругом царил порядок, но я отвернулась от того места за высокой порослью орешника, где пряталась тропа к старым трейлерам. Смотреть туда было невыносимо.

– А где Цейлон?

– Она с Майком,– бросил Вик и помог мне сойти со ступеньки пикапа, предложив руку. Я вложила свою ладонь в его и опустила другую руку на плечо, чувствуя, как под рубашкой напряглись мышцы.– Когда я говорил, что нам никто не помешает, я имел в виду – абсолютно никто.

– Ого!

Я обняла его за шею, и Вик покорно прильнул к моим губам. Поцелуй был тихим и мягким; мы скользили друг в друге, касаясь легко и нежно; он трогал меня так, будто я была не больше чем крылом бабочки. Я пожалела, что провела столько часов без Виктора, хотя могла притвориться, что уезжаю праздновать, а сама осталась бы с ним. Там, на неразобранной постели в трейлере, я лучше прилегла бы в его теплые руки, и воздух между нами был бы полон разговорами, тихими мечтами, молчанием.

Он оторвался и поцеловал меня в кончик носа.

– Пойдем, у тебя уже ноги от каблуков устали.

Он все знал, все замечал: я только улыбнулась. Мы дошли до трейлера, и Вик открыл дверь ключом. Но прежде чем он вошел, я потянула его за руку и заставила обернуться.

Некое странное предчувствие тронуло меня в самое сердце. Все было так хорошо, что даже не верилось: разве так может быть у нас с Виком после всего пережитого? После долгого расставания и того, что я узнала о нем прошлой осенью? Вспомнился наш сегодняшний разговор со Стивом Мейхью, все эти слова о нем, но эти мысли я гнала прочь. Если кого-то и нужно пожалеть, так точно не Вакхтерона!

Ну а если именно что Вика Крейна?

– Постой,– попросила я и заметила, что он вскинул брови.– Я просто...

– Что такое?– Он улыбнулся и приложил ладонь к моей щеке.

На его смуглом, загорелом лице лежали усталые тени. Он так много работал в последнее время, что выглядел совершенно не выспавшимся и очень вымотанным.

– Просто хотела узнать, что у нас все в порядке,– произнесла я и тихо продолжила, легонько погладив его по груди и поправив пуговицу на рубашке: – Действительно в порядке.

Кажется, он все понял и смягчился. Приподняв мое лицо за подбородок, он поглядел в глаза и огладил скулу большим пальцем.

– Все теперь хорошо,– сказал Вик с простотой, как умел один только он.

После снова меня обнял и придержал вельветовую куртку на моих плечах. Теперь, крепко прижатая к его телу, я хотела только остаться рядом.

Однако я все же должна была спросить его об этом. Собравшись с силами, я задала тот вопрос, который, оказывается, волновал меня сильнее, чем я думала.

– Когда мы поженимся, ты остановишься?

Хотя он показался бы странным абсолютному большинству людей, знай они нас поверхностно, но Вик все мгновенно понял. Он не ответил мне тогда, в своей мастерской, и мне не хватило его слов на ранчо Каллигенов. Мы говорили с ним по душам на кладбище, но Вакхтерон молчал, говорил только Виктор Крейн. Я боялась потерять их обоих, если все продолжится.

Вик смотрел на меня так внимательно, точно пристально изучал, что такого кроется в моей голове. Взгляд этот был мне знаком, и я знала, чьим именно он был: взгляд хищника в черном со зрачками-полулуниями, серебряными, как монеты в червленой чеканке.

– Я знаю тебя, и я читаю газеты,– покачала я головой и от волнения лишь сжала его рубашку.– Пожалуйста, Шикоба, скажи, что это был не ты.

Он ничего не ответил, ничего не сказал и даже не дрогнул – но в глазах его появился знакомый стальной блеск. Тем не менее он был нежен, когда склонился ко мне и молча привлек с поцелуем.

Мне стало все ясно.

Это был он. Он убил тех людей. Он, Вакхтерон. И он не останавливался – и я не знала, мог ли остановиться хоть когда-нибудь. В Техасе, по дороге на ранчо, Вик рассказал мне о Логане и индейской мести: он обладал тем же правом и думал, что может карать и прощать, что за ним есть такое право, что это справедливо, что выхода у него нет. Я знала: живи Виктор Крейн двумя сотнями лет раньше – и негласный закон, которого он придерживается, оправдывал бы многие его действия.

Тогда – возможно, теперь – нет. Но ему было все равно. Он видел столько всего на свете, что законы, которые исполнялись только для тех, кому они служили, считал не более чем прихотью лжецов при власти и способом заткнуть глотки тем, по чьим головам эти властолюбцы ходили. Он пережил столько всего, что любое ханжество, любое показное человеколюбие, любые вопли о недопустимости мести и неправедности слетели с него, как шелуха, а может, он не обрастал ими вовсе – и вместо того, чтоб надеть белые одежды святости, закутался в черное, а врагам своим принес по савану и посчитал, что это пусть жестоко, но хотя бы честно. Он пережил громкие дни, когда убивал и его называли героем и полезным обществу человеком. Он пережил тихие дни, когда убивали его близких и смеялись, потому что знали: за это никто не ответит.

Поцелуй с ним был тихим и спокойным, но от понимания, что возле меня сейчас стоял вовсе не тот Вик, которого я так сильно любила, а Вакхтерон, беспощадный и неостановимый, становилось страшно. Он не сделал бы мне ничего плохого. Но ощущения были сродни тем, когда стоишь в одной клетке с крупным хищником. Никогда не знаешь, как он поступит в следующий миг.

Губы его были тверды, и я почти не слышала его дыхания. Когда он целовал меня, не закрывал глаз и обнимал не так крепко, как прежде. Он был весь как сжатая пружина, бесконечно знакомый – и в то же время пугающий и чужой. Я боялась его и желала: и ему не требовалось ничего говорить, чтобы я узнала ответ.

Выпрямившись и придержав мое лицо за подбородок, он взглянул в глаза, приподняв брови, и дал мне ответ, холодный и бесстрастный:

– А тебе не все ли равно?

Он потянул меня за собой, придержав за руку. Кем бы он ни был, Вакхтероном или Кархаконхашикобой, знал – я пошла бы за ним куда угодно. Возможно, даже спустилась бы в ад, не спрашивая, потому что теперь мы знали друг друга лучше и ближе даже самих себя. Он открыл дверь в трейлер, вошел первым и помог подняться по ступенькам. Внутри было чертовски темно из-за опущенных на окна жалюзи. Вик прикрыл дверь, потянулся за выключателем – и вдруг замер.

Я услышала короткий свист, будто воздух разрезало ударом биты. Виктор не успел развернуться, как тут же рухнул на пол без сознания. Я только и успела увидеть движение в темноте – и поняла, что его вырубили страшным ударом в голову.

– Вик!

Я выкрикнула это до того, как мне на затылок обрушился удар, а затем потеряла сознание.

* * *

Место, где я очнулась, было мне очень знакомо. Это домик Адсилы: все в нем – и обстановка, и теплый, приятный запах трав, и даже тусклый свет от ночника и напольного торшера в разных углах – я хорошо знала. Тем хуже было, что, открыв глаза, в центре комнаты я увидела двух незнакомых мужчин, а перед ними, привязанный к стулу, сидел мой Вик.

На скуле и виске у него были ссадины. Его били, и били жестоко. Каштановые волосы растрепались и казались мокрыми, будто его окунули в воду с головой, и присмотревшись, я поняла, что в прядях запеклась кровь. Задрожав, я дернулась к нему всем телом. Боль заставила быстро прийти в себя. Я опустила взгляд и поняла, что меня тоже связали и усадили в старое потертое кресло.

– А вот и наша Лесли очнулась,– произнес незнакомый голос надо мной, и на плечо опустилась тяжелая рука.– Доброй ночи, дорогая. Прости, что вынуждены были привлечь тебя к этому делу. Я до последнего этого не желал. Но ты сама вынудила нас, когда приехала сюда с ним.

Вик мрачно смотрел поверх моей головы в лицо тому, кто говорил, и взглядом буквально испепелял его. Синяки под его глазами сильно потемнели. Он выглядел как человек, которому вполне могли устроить сотрясение мозга – но тогда я еще не знала, насколько в принципе физически крепок мой Шикоба. В уголке рта запеклась кровь.

– Я не понимаю...– пробормотала я, однако незнакомец лишь похлопал меня по плечу и дал краткий совет:

– Тебе и не следует что-либо понимать. Так что заткнись и не действуй мне на нервы, или я сам тебя заткну.

– Не нужно с ней так говорить,– тихо сказал Вик и сощурился.

Тотчас один из мужчин – коренастый невысокий брюнет, сложенный очень крепко,– коротко замахнулся и ударил его по лицу кулаком. Незнакомец позади меня холодно сказал:

– Послушай, Марджори, не порть ты ему лицо. И не нужно оставлять так много синяков. Мало ли что. Ты же умеешь это делать.

– Умею, босс,– мрачно сказал тот и сплюнул сквозь зубы, попав Вику на рубашку. Тот лишь медленно поднял взгляд на Марджори.

Я мысленно записала ублюдка в трупы, искренно веря, что ему это с рук не сойдет,– и в то же время понимала: Вик не всесилен, и вряд ли он освободится от веревок.

– Мы будем говорить, Виктор?

Он молчал, буравя злым взглядом Марджори. Человек позади меня коротко, с сожалением вздохнул и пошевелился. Я заметила это по его тени, упавшей сбоку от моего кресла.

Внезапно на Вика обрушили град бесчеловечных, жестоких ударов. Били умело, со всех сторон, налетев на него втроем, с кем-то еще. Вика заслонили от меня, и я услышала лишь несколько его долгих стонов. На меня навалился такой дикий, панический ужас, что я не сдержалась, закричав:

– Нет, нет! Хватит! Нет!!!

Человек позади меня подал знак, и ублюдки остановились, разойдясь в стороны. Тот, кто был их боссом и кого Марджори так назвал, вышел вперед. Темноволосый, высокий, сухощавый, с армейской выправкой, с хорошей стрижкой, в обыкновенных темных брюках и бордовой рубашке. Глаза его были небольшими, холодными, голубыми. Лицо – спокойное, не лишенное приятных черт и волевое – мне было незнакомо, однако Вик, очевидно, знал его. Он исподлобья поглядел на незнакомца. В нем горело столько яркой, живой ненависти, что я понимала: если случится так, что Вакхтерон вырвется из пут, он разорвет своего пленителя голыми руками.

– Как видишь, Виктор, мы умеем делать свою работу хорошо, раз все же нашли тебя,– сказал тот и холодно улыбнулся.– Впрочем, ты сам себя сдал. Так ведь?

Вик лишь сжал челюсти так, что на них проявились желваки.

– По грехам,– поднял указательный палец мужчина и качнул головой.– Большим и малым. Надо же. Такая малость. В сущности, ерунда. Я это запомнил когда-то давно, в Ираке, где мы с тобой служили вместе. Почитаю за большую честь, ты был хорошим специалистом.

Вик все еще молчал, но мне стало многое понятно. Так это был Бен Мейхью... отчим Стива!

– Однажды только ты обмолвился так при мне,– сказал он, меряя шагами комнату.– Мой человек спросил, как у тебя получается разить врага настолько безжалостно. Ведь ты был ужасно молод, и не каждый просто смог бы спустить курок на того, на кого укажут. Не знаю, помнишь ли ты меня при том разговоре в казарме.

Вик молча покачал головой. Бен усмехнулся:

– В этом-то и проблема. Однажды, как бы умен ты ни был, но проколешься на какой-нибудь чертовой мелочи. Я клянусь, что ни в жизнь не подумал бы на тебя. Ты такой...– Он повел рукой в воздухе, помогая себе жестом.– Как же сказать точнее... тихий?

Меня охватила дрожь. Я заметила, что при этих людях было оружие. Пистолетов они даже не прятали. И при них были дубинки, похожие на полицейские.

– Да, точно, тихий. Неприметный. Боже мой, подумать только! Я даже забыл, что ты вообще живешь в этом городе! Я перебрал столько врагов у Большого Билла и старого Николса! Тебе даже сложно представить, сколько ублюдков точили на них зуб, и кто бы мог вообразить, что какой-то индеец из Скарборо их всех прикончил?! Ну, что же ты молчишь? Не желаешь рассказать мне, как потрошил людей живьем теперь и год назад, м? А может,– он посторонился, чтобы Вик увидел меня,– расскажешь об этом своей возлюбленной?

Глаза у меня стали влажными. Заблестели они и у Вика. Он даже не дрогнул и, конечно, не проронил ни звука. Лицо его потемнело от боли, рубашка была порвана и забрызгана кровью, волосы встрепаны. Покачав головой, я тихо облизнула запекшиеся губы. Не говори ни слова, береги себя, молила я его беззвучно. Голова раскалывалась, от затылка по всему черепу шла болезненная, горячая пульсация, и на шее своей я чувствовала струйку крови, сползавшую под платье, но, полагаю, мне только рассекли кожу и не нанесли других увечий. Вик же пострадал гораздо, гораздо больше. Ко мне подошел не Марджори, а тот, другой, кто колотил Вика, и встал рядом, положив руку на спинку кресла. Я попыталась отстраниться, с отвращением чувствуя близость его руки.

– Вот это да, парни,– сказал Бен Мейхью и всплеснул руками.– Вот это да. Так она знает твой маленький секрет?

Вик ничего не ответил, но посмотрел на мужчину возле меня с таким презрением и такой ненавистью, что даже мне стало не по себе.

– Прикажи, чтобы отошел от нее, тогда скажу,– произнес он впервые. Голос его был низким и вибрирующим.– От вас дурно пахнет. Ей это не нравится.

Тогда от меня отошли, но его угостили новой порцией ударов, не обращая внимания на мои крики и рыдания. Били костяшками пальцев, обмотанными бинтами, жестоко и долго, пока Вик не согнулся и его не вырвало себе между ног, привязанных к ножкам стула, на пол.

Я не помнила, как издала страшный, истеричный вопль, и за это Бен схватил меня за волосы на затылке и сжал их до оглушительной боли, потянув к себе.

– Скажи ей, чтобы не орала,– спокойно сказал он и снова сделал знак. Те двое отступили.– Иначе я ее пристрелю.

Вик мучительно разогнулся, поглядел на меня. Он покачал головой, и впервые в его глазах я увидела настоящий страх.

– Лесли,– пробулькал Вик, не сводя с меня взгляда. В горле его плескалась кровь.– Не делай этого, родная.

Хотя и он, и я – мы оба – понимали, что после этого никто меня не отпустит, но он желал, чтобы как можно дольше я была в хотя бы мнимой безопасности. Чтобы я была живой. Всхлипнув, я кивнула.

Помолчав немного и не без удовольствия понаблюдав за нами, Бен заключил:

– Родная, значит... а скажи мне, Лесли, каково это – любить Крика?

Я медленно перевела на него взгляд. Во мне было много гневных слов, и я хотела сказать ему все до единого. Бен Мейхью смотрел на меня, пристально смотрел, и я открыла было рот...

– Лесли, нет,– резко сказал Вик.

Едва сдержав себя, я крепко сжала губы, но смерила Бена таким взглядом, что даже его дружки переглянулись. Он улыбнулся и потер подбородок, а потом рассмеялся:

– Ого. А он крутит тобой, как хочет. Хотя, что сказать... И ты здорово надавила ему на яйца, не так ли? Куда подевалась вся твоя бескомпромиссность, а, парень?

Он подошел ко мне и легонько поправил упавшую с плеча бретельку платья. Я хотела было дернуться, но сдержалась. Такие дешевые жесты ни моей жизни, ни жизни Вика не стоили.

– Я недооценивал тебя, Виктор. Всегда думал, что ты просто неплохой исполнитель, грамотный, одаренный парень. Смелый. И безжалостный. С правильным настроем. Хотел сначала взять к себе в команду, но после того ранения...– Он покачал головой.– После того, что было, я полагал, с тобой все кончено.

– Ты же вступишь с этой осени в должность шерифа, а пока временно исполняешь его обязанности?– вдруг спросил Вик.

– Почему ты спрашиваешь?

Тот ухмыльнулся окровавленным ртом. Я подумала, как страшно похоже теперь его лицо на маску Вакхтерона.

– Потому что ты не доживешь до этого светлого дня.

Удар нанес уже сам Бен: он пришелся прямо в кадык, и Вик задохнулся и захрипел. Таким можно убить, убить моментально. Я не сдержала слова – рванувшись к нему связанной, едва не упала с края кресла и закричала только одно:

– Не надо!

Марджори тотчас вынул ствол. Он стремительно направился ко мне, держа пистолет на вытянутой руке. Бен Мейхью, подойдя к Вику, грубо помассировал его загривок:

– Дыши, Крейн, пока еще рано загибаться. Ты же не слабак, парень? Нам нужно о многом поговорить!

Он накрутил на кулак его косу и дернул так, что Вик откинул голову назад и оскалился.

– Убери пушку, Марджори,– скомандовал Мейхью.– Не хватало еще пристрелить девочку.

– Мы и так ее пристрелим,– хмуро сказал тот.

Оцепенев от испуга, я смотрела в черное дуло ствола, который держал коп – коп, вот что до меня только сейчас дошло! Тот самый, который «служить и защищать»! Не веря своим глазам – хотя что еще ожидать после Палмера?– я с мольбой посмотрела на Бена Мейхью.

– Пожалуйста,– тихо сказала я, намеренно придав своему голосу спокойствия.– Я больше не сделаю ничего такого. Но я вас умоляю, не мучайте его.

– О, неужели? Не мучить его...– с усмешкой спросил тот и, словно мне в отместку, обхватил голову Вика ладонью и надавил ему на глаза.– Вот так?

Я никогда не слышала, чтобы Вик так кричал.

От страха за него мое сердце разрывалось. Я разрыдалась, не помня себя и не помня, как слезы потекли по лицу. Я готова была впервые умолять кого-то ради него и почти в забытье всхлипнула:

– Просите что хотите, но, пожалуйста...

– Мне нечего у тебя спросить!– возразил Бен, но разжал хватку. Вик, устало обмякнув на стуле, лишь что-то тихо простонал.– Если только он не умеет воскрешать людей из мертвых, потому что теперь, после смерти двух больших боссов, у нас большие, сука, проблемы! Хуп, ну-ка держи его.

Он поднял ногу и с силой наступил каблуком ботинка Вику между ног. Тот только лишь оскалился, сжав плечи от боли и уронив голову на грудь, но коп по фамилии Хуп схватил Вика за волосы на затылке и силой заставил распрямиться.

– Стив как-то растрепал... В городе ходят слухи, что вы женитесь,– произнес Бен и вдавил каблук еще сильнее. Лицо у Вика покрылось испариной от пота, в глазах его была боль – много боли. Впившись себе в ладони ногтями, я смотрела на то, что с ним делают. Сейчас от слов Бена Мейхью мне было так тяжело, словно он выстрелил в меня в упор.– Сожалею, что этого не будет.

Наконец он перестал и отошел подальше от стула, к которому был привязан Вик, прямо к окошку. Не открывая его, он взглянул на лес. Затем достал из кармана пачку сигарет и предложил своим по одной. Оба отказались. Марджори сказал:

– После дела,– и по моей спине пробежала холодная дрожь.

Вот как, после дела. Значит, после того, как они убьют нас. Я понимала, что спасения ждать не от кого и никто не проявит к нам милосердия. Бен раскурил сигарету от зажигалки, щелкнул ею еще разок и, поглядев на Вика, спросил:

– Закуришь, Крейн?

Он тихо покачал головой:

– Нет. Я не курю.

– О, значит, трезвенник. Боишься рано умереть.– И они втроем рассмеялись этой шутке.– Моя дорогая, а ты знаешь, что он выпотрошил одного бедного, ни в чем не виновного старичка в собственном доме, а потом разложил в его кабинете, на рабочих бумагах, вырезанный кишечник?

Я знала, что Вакхтерон был на это способен, но поджала губы, не желая отвечать. В глазах моих, полагаю, появилось особое выражение, из-за которого Бен подошел ближе и взял меня за подбородок, выдохнув дым прямо мне в лицо. Я старалась не раскашляться, но инстинктивно прикрыла глаза. Тогда меня шлепнули по щеке, пока что не сильно.

– Не трогай ее!– ощетинился Вик. Тотчас за это его наградили новыми ударами в грудь, спину и живот.

Я продолжала упрямо молчать, даже когда Мейхью разочарованно толкнул меня на спинку кресла и отвернулся.

– Конечно, она знала. Она все знала. Поверить не могу, на кой черт ты ей сдался, ты, больной ублюдок?

Он прищурился и снова закурил. Вик же, раскашлявшись, ответил ему не сразу – только когда его перестали бить. Мне показалось, лицо его налилось багрецом. Прежде чем заговорить, он откашлял кровь и сплюнул ее, а затем исподлобья, полным ненависти взглядом посмотрел на Мейхью.

– Ублюдками были Большой Билл и Честер-старый-мерзавец, те, кто покрывал тебя и кого покрывал ты, жадное до власти ничтожество,– тихо сказал он.– И шериф Палмер, который делал такие вещи, которые ни одному больному на всю голову маньяку даже не снились. Скажи мне,– вдруг усмехнулся он, и в его глазах я с радостью увидела вакхтероновскую опасную злобу,– а что скажет твоя замечательная жена, когда узнает, что ты пытаешь людей, не угодных твоим хозяевам? В курсе ли она, в какие делишки ты ввязался?

– Эй,– Бен мотнул головой и ткнул в Вика указательным пальцем. Впервые я увидела в его лице тень страха пополам с гневом.– Ты, грязь из-под ногтей. Ты даже не смей касаться моей жены. Не вздумай и пальцем ее...

– Чего ты так напугался,– изумился тот и с наслаждением рассмеялся.– Я же связан, идиот. И вы, кружок трусов и подонков, собираетесь забить меня до смерти, а до этого, очевидно, хотите на моих глазах застрелить мою женщину. Я понимаю, что отсрочиваю неизбежное, поэтому спрошу. Ну так что вы медлите? Хотите что-то от меня услышать? Что-то особенное, типа того, как и кого из ваших солидных важных дружков пришили, м? Или кого еще я планировал завалить, чтобы очистить этот город от такой чумы, как вы?

Бен сощурился. Он подошел к Хупу, отдал ему сигарету. Неторопливо прошелся по комнате, меряя ее шагами, и все это время он открывал и закрывал с громкими щелчками свою металлическую зажигалку, играясь с ней.

Меня охватило недоброе предчувствие, и Вик точно так же, как я, напрягся и пристально покосился на Бена, даже когда тот обошел его со спины.

Бен Мейхью вдруг опустил руки ему на плечи и тряхнул за них.

– Я поражен тому, какой ты действительно мощный человек.– Он хлопнул Вика по ноющим от боли плечам, и тот поморщился.– Мощный во всех смыслах. Тебя трудно сломить, верно? А если будем загонять иголки под ногти, расскажешь, как их всех убивал? И может, даже признаешься, чего ради? Хотя что это я; вон как ты, набычившись, на нас глядишь. Только развяжи тебе руки, и мы, считай, трупы, я так полагаю: ты ведь в одиночку уложил всех этих людей, и среди них были не только футболисты с подружками, а вполне себе подготовленные люди. Лесли, погляди-ка на него.

Он взял Вика под подбородок и силой поднял ему лицо, прижав к своему животу его затылок. Затем легонько провел вдоль длинной широкой шеи металлической зажигалкой. С замиранием сердца я смотрела за тем, чтобы он не чиркнул ею.

– Посмотри, он ведь и правда хорош. Я, честное слово, в восхищении. Мой дурачок-пасынок, влюбленный в тебя, до сих пор гадает, что ты в нем нашла. Но я могу тебя понять, я умею ценить интересных, необычных людей. Пусть он даже не человек: нет, он машина. Зверь. Приятно укротить такого зверя, правда же? Приятно, когда такой как он всецело тебе предан.

Я молча покачала головой, не став отвечать. Вик лишь дернулся в его руках, и Мейхью надавил ему на кадык.

– Тихо, тихо. Успокойся. Эй, Марджори.

Бен внимательно посмотрел на напарника, и тот кивнул и подошел ко мне. Он вынул пушку и, продемонстрировав ее, бесцеремонно схватил меня за плечо, а потом толкнул глубже в кресло. В следующий миг он поднял мою юбку.

– Если вы это сделаете,– прорычал Вик, и я не увидела, а услышала, как затрещали веревки.– Вы умрете, но не так просто, как могли бы. Оставьте ее!

Я извивалась, словно змея: на ноги мои, связанные так же крепко в лодыжках, как и руки, опустилась чужая мужская ладонь, скользнув вверх по бедру. Хуп за спиной у Марджори только посмотрел на наручные часы: вид у него был скучающим.

– Посмотри, что с ней будет,– мирно сказал Бен и, затянувшись еще разок, бросил сигарету на пол и раздавил каблуком окурок.– В честь того, что вы так уж крепко друг друга любите, я пойду тебе навстречу и позволю это увидеть. Надеюсь, ты получишь удовольствие, потому что другого вас уже не ждет.

– Ублюдок!!!– рыкнул Вик.

Марджори приложил пистолет к моему лбу, затем неторопливо потянул за веревки на руках, привязанные к подлокотникам кресла. Так просто отвязать их у него не получилось, и он посмотрел на Хупа. Тот со вздохом подошел, возясь с узлами на моих запястьях.

– Дернешься лишний раз, шлюха индейская, и я вышибу тебе мозги,– обещал Марджори.– Когда ручки-ножки от кресла отвяжут, сделай мне хорошо, как я скажу.

Очевидно, я сильно побледнела: он расхохотался.

– Не делай такого лица, куколка! Успокойся, ты совсем не в моем вкусе. Но порой надо брать, что дают, ты же понимаешь...

Когда Хуп отошел, связав мне запястья за спиной, Марджори толкнул меня на пол и прижал пистолет уже к виску, заставив прогнуться в спине и встать на колени. Я почти не помнила его прикосновений через платье к своему телу: это было и не важно. Куда важнее то, что Бен делал с Виком.

– Смотришь, что он с ней сейчас сделает?– спросил он.– Тебе хорошо видно, куда и что он ей просунет? Отлично. А теперь... Готов рассказать, кто тебя нанял, паршивец?

Тут до меня дошло, что Бен, очевидно, полагал, будто Виктор действовал не сам, а по чьей-то указке. Вика это повеселило. Украдкой я взглянула на него, хотя всю меня колотила дрожь.

Вик криво улыбнулся. В глазах его стояли слезы, но выражение их было полным злости.

– Я скажу, Мейхью,– сказал он.– Только смотри, никому больше не рассказывай. Поди поближе, вот сюда.

Бен стал серьезен.

– Ну, трусишка, не бойся. Я тебе сознаюсь, так и быть. Видишь, ты меня доломал?

Мейхью осторожно склонился к нему на том расстоянии, чтобы Виктор до него не достал. Тот улыбнулся шире, почти оскалился, и лицо его исказилось от ярости:

– Мне Господь Бог и совесть подсказали.

Хуп рассмеялся, Вик ему вторил. В домике Адсилы это прозвучало так зловеще и горько, что я не сдержала слез и всхлипнула. Но Вик только разозлил этим Бена Мейхью. Побледнев, он выпрямился и, стараясь быть спокойным, сказал:

– Ладно, Марджори, делай что хочешь, но не кончай в девчонку. Нам еще биоследов не хватало. И не стреляй, пока я не скажу. А ты,– он игнорировал, когда Вик яростно дернулся.– Наслаждайся зрелищем. Надеюсь, тебе будет от него жарко.

Я не поняла точного намека в тот миг, когда он это сказал, но Вик, очевидно, все осознал моментально. Он вздрогнул и схлынул с лица еще прежде, чем Бен Мейхью чиркнул зажигалкой и уронил открытое пламя ему на колени, с удовольствием наблюдая, как огонь медленно охватил плотную джинсовую ткань.

Они хотят сжечь Вика заживо!

– Нет!– забыв о пушке у себя на виске, протяжно закричала я.– Нет, нет, нет, не делайте этого! Прошу!

– Пока его только припекает,– скучающе заметил Бен.– Джинса – толстый материал. Чтобы как следует прожечь ее, понадобится время, но ведь и мы никуда не торопимся?

Пламя охватило его колени и поползло вверх по бедрам. Вик, зажмурившись, протяжно закричал, и от крика его у меня на загривке встали дыбом волосы. Я почти не чувствовала веса мужского тела, которое навалилось мне на спину. Пока что Марджори только спустил бретельки моего платья и больно укусил за шею сбоку. От укуса этого я и очнулась, начав брыкаться – а до того, не в силах даже пошевелиться, смотрела, не отрываясь, только на Вика, охваченного разгорающимся пламенем. Пока еще оно было слабым и лизало джинсы, но если перекинется на рубашку... или на волосы... он вспыхнет, как факел.

Боже, только не это!

Бен рассмеялся и повернулся к Хупу, чтобы взять сигарету. Марджори ударом по коленям заставил меня раздвинуть их, и я яростно закричала, не думая, что он делает со мной: я хотела вырваться, чтобы помочь Вику, но меня держали очень крепко. Слова Мейхью доносились до меня как из-под воды, заглушаемые стонами Вика:

– Я сразу сказал, что знаю, кто этот ублюдок. Как видите, мы его нашли. Но, надо сказать, он хитер. И...

Внезапно послышался странный треск. Ни я, ни они не поняли сразу, что случилось, но Вик сломал спинку стула и, силой освободив одну руку, бросился на Хупа со спины. Все произошло молниеносно. Только что он был связан – и вот уже нет. Хуп вскричал, когда Виктор Крейн, объятый пламенем, прижал его к себе и закрылся телом, когда Бен выхватил пистолет. Хуп содрогнулся от четырех выстрелов в упор, и на его клетчатой рубашке расплылись кровавые пятна. Марджори изумленно вскинул брови, развернувшись и прекратив возиться с брючным ремнем. В этот момент Вик швырнул окровавленное тело Хупа в Бена Мейхью и налетел следом, выбив пистолет из руки. Сильный пламень он сбил, комнату наполнил дым. У Вика не было при себе ничего, кроме кулаков: ими Вик и воспользовался. Он, в отличие от Бена, работал ими не так, чтобы продлить мучения. Он в один удар сломал Бену Мейхью челюсть, в другой – шею.

Счет шел на секунды. Холодея, я видела, как Марджори распрямился и направил на Вика пистолет.

– Берегись!– воскликнула я и, развернувшись так быстро, как могла, вцепилась в руку Марджори и впилась в нее ногтями, отведя в сторону. Этого рывка хватило, чтобы пуля ушла в молоко.

Свирепея, Вик встал с тела Бена Мейхью, еще живого, но беспомощно поваленного на пол. Был бы он зверем и была бы у него шерсть, и от ярости она встала бы дыбом. Марджори, пытаясь стряхнуть меня со своей руки, сделал резкий жест, и я повалилась с кресла на пол, больно ударившись плечом и бедром. Уже оттуда, снизу вверх, я испуганно смотрела, как Вик бросился на вооруженного Марджори и, сломав ему руку, невзирая на крики, навалился сверху и надавил пальцами на глаза с такой силой, что у того из глазниц по щекам потекла кровь. Затем, схватив Марджори за горло, Вик протащил его к разломанному стулу и всадил обломок деревянной спинки прямо в грудь. Мне было трудно представить то усилие, с которым нужно было пронзить человека острой деревяшкой, как колом,– и я зажала уши руками, когда Марджори закричал от пронзительной боли.

– Ты,– прорычал Вакхтерон, мало похожий на Виктора Крейна и на любого из человеческой породы, и поднял умирающего копа к своему лицу, держа его за грудки.– Джошуа Марджори...

Тот захрипел, из горла его пошла кровь.

– ...ты сделал что-то очень, очень дурное, и не единожды. Почему все вы считаете, что останетесь безнаказанными?!

Вакхтерон швырнул свою жертву на пол и склонился над ней. Лениво сбив рукой едва горящий на его джинсах и ослабший остаток огня, он сел возле Марджори на колени и ухватился обеими руками за уголки его рта. Тот издал страшный стон, когда Вакхтерон разорвал его рот и сломал в сжавшихся пальцах, как в стальных тисках, челюсть. Затем еще одним точным ударом переломил переносицу. Он бил Марджори до тех пор, пока тот не умер – это случилось не очень быстро,– но и тогда остановился не сразу, а когда от лица его врага осталось лишь кровавое месиво и обломки кости с пучками волос, торчащими из переломанного черепа.

Вик – Вакхтерон – медленно поднял на меня глаза и стряхнул с рук кровь. Взгляд его был все таким же яростным и диким, и я боялась его теперь не меньше, чем тех трех, но знала, он ничего не сделает мне, и протянула навстречу руки. Не обращая внимания на неподвижного, парализованного, умирающего Мейхью, стонущего от боли под ногами, он легко поднял меня и сел в то же кресло, где сидела до этого я, опустив меня на колени. Я встревоженно, дрожащими пальцами, расстегнула его рубашку и коснулась ремня джинсов. В воздухе пахло паленой тканью. Вакхтерон покачал головой.

– Пойдем,– упрашивала я.– Не трогай их больше, Вик, господи! Пойдем со мной, умоляю. Я тебя осмотрю.

Он был в том состоянии адреналина, когда, похоже, спокойно воспринимал любую боль: и это было для него опасным. Я поднялась и за руку потянула его вслед за собой. Он бросил на меня недобрый взгляд.

– Любимый,– прошептала я.– Прошу.

Тогда он встал. Пройдя мимо двух убитых и Мейхью, он покосился на них, но ничего не сказал, однако приказал жестом отойти в сторону и, присев близ Бена, посмотрел на него, как хищная птица на выпотрошенную, но еще живую мышь. Замерев в углу комнаты, я наблюдала за этим.

– Тебе не помогут ни деньги,– прошептал Вакхтерон.– Ни жетон. Ни послужной список. Ни связи с теми бандитами, которым вы раскроили и продали все эти земли, которые принадлежали моим людям. В аду тебя заждались, Бен Мейхью. Встретимся там, позже, а пока... Лесли.

Он поднял на меня взгляд, и я поразилась, как холоден он был.

– Выйди.

Я покачала головой. Я не хотела, чтобы он убивал снова, хотя понимала – выхода нет, и лишь тонко спросила:

– Ты опять сделаешь это?

Мейхью издал странный звук, словно скулила большая недобитая собака, и на мгновение меня охватило сострадание, тут же сменившееся гневом: я вспомнила, как он бил и жег моего Вика и как он и такие как он убивали других людей где-то так же, втихомолку, а потом возвращались к обычной жизни как ни в чем не бывало. Я вспомнила и отвернулась. А Вакхтерон, посмотрев на меня исподлобья, задал все тот же короткий, холодный вопрос:

– А тебе не все ли равно?

Когда звуки ударов стихли, Вик вошел в маленькую ванную комнатку, и я молча открыла краны, включив холодную воду в старой ванне, которая занимала здесь всю стену. Заткнув ее пробкой, я, не в силах все так же унять дрожь, сняла его рубашку полностью; затем взялась за ремень. Но он отвел мои руки и разделся сам, без моих просьб сев в воду. Лечь ему просто не хватило бы места.

Несмотря на страх и шок, я соображала ясно и первым делом осторожно ощупала его – каждый дюйм тела, каждую кость и мышцу, по которым приходились удары. Затем, не чувствуя ничего, и даже смущения, осмотрела ноги и пояс: кроме того, что на бедрах была сильная краснота от ожогов и все болело там, где джинсы, скорее всего, были тоньше всего, больше он не пострадал. Все это время и он, и я молчали, и Вик совсем не двигался – сидел себе, как индейский божок с тотема, мрачно глядя в никуда, пока я не закончила свой осмотр и не расплакалась.

Он поднял на меня быстрый взгляд и сухо сказал, кивнув на платье:

– Сними это.

Не в силах ему сопротивляться, я послушалась и так же послушно села к нему в воду, как он велел. Вик вынул пробку из ванны и включил едва теплую воду, затем привлек меня себе на грудь и чуть откинулся на бортик, заметив:

– Мы вместе. Мы целы. Все в порядке. Он тебя нигде не тронул? Он не успел?

Я покачала головой, но Вик взял меня за скулу и повернул боком, увидев на шее след от укуса. В глазах его появилось что-то очень жестокое, и он молча поцеловал мою руку, а затем положил ее себе на грудь и заставил лечь себе на плечо. Я так и сделала, наконец-то обняв его. Я едва не потеряла его и теперь обнимала так, словно боялась лишиться снова. Вик осторожно распрямил спину и поморщился, когда коленом я случайно задела его бок. Синяка там пока что не было, но, очевидно, внутри все болело.

Вдруг Вик сказал:

– Хорошо, что этого Бена Мейхью не придется приглашать на свадьбу. Я подумывал над этим. Как-никак, старый сослуживец.

И смолк.

Отчего-то это меня так развеселило, что я громко фыркнула и уткнулась в плечо Вика лицом, содрогаясь от смеха. Он улыбнулся, но только лишь уголками губ, и шумно вздохнул.

Мы просидели в ванне очень недолго, когда он спросил, сможет ли оставить меня ненадолго одну. Я посмотрела на дверь: скорее всего, он хочет избавиться от тел. Подумав, я кивнула и сказала, что не собираюсь ничего с собой сотворить. Вик пристально посмотрел на меня, поднял лицо за подбородок, стиснул его. Вкрадчиво спросил, точно ли.

– Скоро мы будем вместе, насовсем вместе,– с удивительным даже для себя хладнокровием сказала я.– Так что пошли они к дьяволу. Да, когда ты вернешься, я буду здесь и дождусь тебя. Может быть, разве что посплю.

Он кивнул и поцеловал меня снова. Затем поднялся сам и помог встать мне. Мы вытерлись одним полотенцем, я оделась в то же платье. До рассвета еще было много времени. Вик прошел обнаженным в комнату, нашел там, в шкафу, кое-какую сменную одежду и упаковал в пустой пакет свои джинсы и рубашку.

На трупы он смотрел не больше, чем на пыль у себя под ногами.

Так сразу вспомнить было трудно, что случилось после. Он за руки довел меня до кровати, которая когда-то принадлежала Адсиле, и уложил на нее, накрыв одеялом.

Присев на край, он поцеловал сперва одну мою руку, затем вторую и шепнул:

– Я скоро вернусь. Никого и ничего не бойся, никогда.

– Хорошо,– откликнулась я и говорила чистую правду.

Потому что в ту ночь страшнее Вакхтерона не оказалось никого.

Он вернулся ко мне спустя четверть часа – одетый в спортивные прямые брюки и футболку с длинным рукавом. Двигался он не так быстро и легко, как обычно, и видно было, как болела каждая мышца, каждая клеточка тела, но помог мне собраться и довез до дома на своем пикапе. Я покинула домик Адсилы, ставший местом бойни, но знала, что когда вернусь сюда снова, все покажется сном. Виктор Крейн хорошо постарается, чтобы убрать все следы. Он притормозил на пикапе против моего газона; там, возле ограждения, мы попрощались.

– Я не сделаю тебе ничего плохого,– вдруг сказал Вик. В голосе его я услышала тревогу.– Я знаю, ты видела, что я делал, опять видела. Но не вздумай после этого подумать, будто...

– Ни за что.

Он немного успокоился и обнял меня, и я ощутила, как расслабилось его тело, стоило мне обнять его в ответ. Мы встретили тот рассвет вместе, пережив самое страшное, чтобы больше не разлучиться.

Я вернулась домой через кухонную дверь, открыв ее своим ключом. Затем быстро приняла душ, скрыла синяк сзади на шее под распущенными волосами, а следы на теле – под закрытой одеждой, и провалилась в сон, едва голова коснулась подушки. И только утром, встав около одиннадцати часов и спустившись вниз, встретилась с новостями.

Этой ночью машину Бенджамина Мейхью нашли на границе с городом пустой, и полиция прочесывала лес Пискатаки в его поисках.

* * *

Они бежали по равнине под сень густой чащи на болотах, слыша приближающиеся крики, похожие на человеческие и птичьи одновременно. Охотники и выживальщики теперь спасались вместе, и здесь было чему удивиться. Вакхтерон бросил быстрый взгляд на девушку возле себя, из-за которой Иктоми сделала ему слишком больно – о чем он помнил,– и крикнул:

– Дай руку!

Лесли вспыхнула:

– Думаешь, я бегать не умею?

– Я быстрее тебя,– сказал Вакхтерон.– И так будет лучше. Возьмите выживальщиков за руки и тяните их за собой, иначе птицы растерзают нас!

Мистер Буги стиснул руку Констанс и Сони, Дым схватил за запястье Майка. Они понимали, что от большой стаи им было невозможно отбиться. Над головами их летел ворон, словно подбадривая карканьем, и наконец вырвался вперед. Лесли бежала с Вакхтероном рука об руку, думая о том, как это странно – и как удивительно ровно рядом с ним бьется ее сердце. Ни с кем и никогда здесь она не чувствовала себя так спокойно, как с ним. Но она вспоминала, какой была жизнь с ним там, в своем мире, вспоминала все яснее и не задавалась вопросами, откуда пришел покой.

– Вы заметили, что болота теперь кажутся гораздо ближе прежнего?– выкрикнул Мистер Буги.

– Да!– ответил Дым.– Или, скорее, это мы движемся к ним быстрее обычного.

– А как это работает?!– изумился Вакхтерон.

Тах-тах-кле-ах настигли беглецов, и две кошмарных птицы сразу спикировали на плечи и спины, норовя схватить огромными когтями, способными легко срезать скальп. Они бросились на Мистера Буги, но тот увернулся и вильнул вбок. Вакхтерон заметил справа от себя большую тень и, прикрыв рукой голову Лесли, уклонился от атаки тах-тах-кле-ах.

– Пригнись, чикала!– крикнул он, когда еще одна птица скользнула над ее головой, и запнулся.

Лесли изумленно взглянула на него.

– Как ты назвал меня?– спросила она на бегу.

Ворон летел впереди них всех. Стремительно быстрый, он скользил низко, вдоль земли, и Вакхтерон вдруг обнаружил, что они оказались совсем рядом с болотами. Он уже ясно видел кроны деревьев. Мистер Буги чертыхнулся и свалил ударом кулака тах-тах-кле-ах, впившуюся когтями в капюшон кофты Конни.

– Мы должны добраться до болот!– выкрикнул Дым.– Там они не смогут нас преследовать, и...

Вдруг его прервал выстрел, и справа от Вакхтерона с громким страшным криком упала птица. Еще один – и возле Дыма рухнула, в крови и перьях, мертвая тах-тах-кле-ах.

– Кто стреляет?– выкрикнул Мистер Буги.

– Кто бы то ни был, но он помогает нам. Бежим!– сказал Майк.

Под чьими-то пулями они припустились бежать до деревьев.

Мистер Буги был первым, Дым – следующим. Они исчезли в чаще. Вакхтерон, на спину которого опустилась тах-тах-кле-ах, отпустил руку Лесли.

– Беги,– приказал он,– беги туда, живо!

Она выскользнула из его руки. Птицы набросились на него всей стаей, и он прорубал дорогу между ними и лесом топором и ножом. Сраженные его ударами, они падали замертво, однако их было слишком много. Мир стал черен от перьев, закрывших небо и все вокруг. За их жутким граем Вакхтерон услышал: грянуло еще два выстрела. Затем послышался женский крик. Вакхтерон убрал руку от лица, которое закрывал от когтей и клювов – весь облепленный тах-тах-кле-ах,– и почувствовал, как кто-то начал разить мерзких тварей вместе с ним. Он увидел Мистера Буги, который сметал птиц своей цепью, и заметил, что Лесли бросилась к нему на помощь прочь от деревьев. А затем увидел за ней человека в буром рваном плаще и капюшоне.

– Лесли!– крикнул Вакхтерон.– Беги!

Птицы набросились с него новой силой, яростно терзая, но он успел увидеть, как некто распахнул плащ и моментально сгреб Лесли Крейн под ним. Вакхтерон застыл на месте, потому что она пропала, точно ее и не было. Он рванул следом за похитителем, отбиваясь от птиц, и, нагнав его, замахнулся томагавком...

Однако тот взвился в воздух и свалил его навзничь таким ударом, от которого все помутилось в глазах Вакхтерона. Тот упал, потерял сознание. И окунувшись в глубокое, долгое беспамятство, в водоворот тьмы и птичьих голосов, он вдруг вспомнил все.

Глава седьмая

Шар со снегом

Двадцать восьмого августа в полдень мне исполнилось девятнадцать лет, и, глядя на себя в темное зеркало в своей скарборской спальне, я не верила, что прошел целый год. Щетка ходила по волосам сверху вниз, так что они потрескивали и ложились на плечи тяжелой волной. Мне нравилось расчесываться; это успокаивало. Отвлекало от ненужных мыслей. Помогало занять руки и голову... Я неторопливо отложила щетку на туалетный столик и, вздохнув, встала, чтобы подойти к окну.

В прошлом году восемнадцатилетие я отметила в Чикаго за обеденным столом, с мамой и Хэлен. Мы выпили по стакану колы и съели по куску безвкусной пиццы, крахмальной и пластиковой, а потом сели на самолет до Бангора и оказались здесь. Я улыбнулась, когда вспомнила, как на другой день мы таскали вещи в дом, и уже тогда со мной был Вик, просто я еще об этом не знала.

Я нет, а он – вполне.

На лужайке припарковался Джонни Палмер и помог выйти из тачки Дафне; день стоял жаркий, и они, в шортах и майках, поспешили в дом. В этот раз все будет иначе. На мой маленький праздник соберутся самые близкие люди. Не то чтобы я планировала как-то отметить день рождения, просто знала, кого хотелось бы видеть именно сегодня.

Мама собиралась на работу и искала в гостиной ключи от машины. Я спустилась по лестнице и тут же подхватила их с комода возле зеркала.

– Твоя пропажа?

Она цокнула языком:

– Где они были...

– Вот прямо тут. Ты раз сто мимо них прошла.

Она крепко обняла меня за шею и поцеловала в щеку, а затем отстранилась, с теплом поглядев мне в лицо:

– С днем рождения, дочка. Вижу, твои друзья уже приехали.

– О да.– Я улыбнулась.– Спасибо, мам.

Она пригладила рукав моей легкой белой блузки, окинула задумчивым, долгим взглядом. Хотела что-то сказать еще, но не стала.

– Что ж, я... мне нужно на работу, так что отдохните тут как следует и...– она поморщилась.– Ладно, ты уже достаточно взрослая, чтобы громить дом.

– Даже не намерена,– рассмеялась я.

Сжав мою руку напоследок, мама развернулась к двери и быстро вышла, здороваясь с ребятами. Я не сразу поняла, что она оставила в моей ладони что-то маленькое и холодное. Гребешок для волос с маленьким синим камушком в центре. На темном дереве вырезаны вороны; камень – это глаз над клювом самого крупного из них. Сморгнув слезы, я подняла глаза. Мама мелькнула в узкой дверной щели, а затем в дом вошли Джонни и Дафна, зашумели, закричали «С днем рождения!», и мы крепко обнялись с ними, а из своей комнаты, проснувшись, прибежала заспанная Хэлен, еще в пижаме. Едва в силах обнять их всех разом, в руке я сжимала мамин гребень.

Я понимала, что это был ее свадебный подарок.

* * *

Натали Клайд быстро шла к своему автомобилю, вытирая сухие глаза. Плакать она не могла: все слезы были выплаканы, когда умер муж, а сердце устало болеть и нарывать. Больше всего на свете она не хотела, чтобы Лесли повторила ее ошибку; любить кого-то так же сильно, как любила когда-то она сама, нельзя, потому что, потеряв пару – а рано или поздно это случится,– ты потеряешь самого себя. Но человек, из-за которого ее дочери будет однажды очень больно, уже шел по подъездной дорожке, одетый в простую черную футболку и джинсы, и в руках держал картонную коробку, размером небольшую, но показавшуюся Натали увесистой. По его каштановым темным волосам и загорелой коже бликовал, играя, солнечный свет, падающий сквозь древесные кроны.

– Доброе утро, миссис Клайд.

Она посмотрела в его серые глаза. Она видела немного индейцев в своей жизни, но у тех, кого видела – на кого обращала внимание,– серых глаз не было, только совсем темные, и она вспомнила, что одной из ночей в своем кабинете, думая о Лесли и об этом человеке, интереса ради прочла о вожде шайеннов Маленьком Волке, у которого были такие же серые светлые глаза. Виктор Крейн, кажется, смутился, потому что она долго разглядывала его, и сжал коробку, с которой пришел, крепче. Натали давно не встречала его, с самого выпуска Лесли, и отметила, что он выглядел еще более усталым, чем прежде.

– Доброе, Виктор.

Они остановились на какое-то мгновение друг против друга, будто собираясь сказать что-то еще... Но ее шаг к машине, а его к дому предрешили все. Они промолчали, вежливо разойдясь в стороны, однако вежливость – это уже что-то для людей, которые прежде считали себя врагами.

Сев за руль, Натали проводила взглядом Виктора Крейна, легко взбежавшего по ступенькам на террасу, и улыбнулась уголками губ, прежде чем выехать на дорогу. Кто-то счел бы это за игру света и теней в салоне машины, но несомненно, она улыбалась.

«В конечном счете теперь я ненавижу его хотя бы чуточку меньше»,– подумала она, солгав себе.

Правда была в том, что она никогда не ненавидела Виктора Крейна.

* * *

Дафна принесла цветы, мои любимые белые лилии, и я хлопотала над ними, быстро подрезав ножницами. Ребята болтали в гостиной с Хэлен, до меня доносились их оживленные голоса. Как хорошо, что они приехали! Теперь бы дотянуться до вазы на верхней полке в кухне, и скорее к ним. Я встала на цыпочки и едва коснулась ее стеклянной поверхности кончиками пальцев...

Теплая большая рука легла мне на талию и погладила бок, а затем живот. Меня прижали к себе, к широкой груди – спиной, и губы мягко коснулись уха:

– Вот почему надо закрывать входную дверь.

Я улыбнулась, откинула затылок Вику на плечо и, положив ладонь на большую смуглую руку поверх своего живота, прикрыла глаза. Он поцеловал меня в шею, затем за ухом:

– С днем рождения, чикала.

Он легко достал вазу, набрал в нее воды, поставил лилии и, привалившись бедрами к столу, сощурился. Я любовалась им, наблюдая за каждым простым жестом, каждым действием: мне хотелось все время смотреть на него, чтобы навсегда впитать в себя то, что и как он делал, и запомнить его таким, как сейчас.

Навсегда запомнить.

– Ты мой подарок на праздник?– поддразнила я.

Он тихо рассмеялся, опустив взгляд. Я подошла ближе и обняла его за талию, уткнувшись лбом в грудь. Вик тут же обнял меня в ответ.

– Видел миссис Клайд и остался жив. Считаешь, это совпадение или...

Я мягко хлопнула его по ягодице, не отрывая лица, и услышала, как он смеется: почувствовала грудную бархатную вибрацию всем телом.

– Она к тебе уже не так дурно относится,– проворчала я глухо.

– Да, я знаю.

Он поцеловал меня в макушку и с нежностью отстранил от себя, придержав за плечи.

– Вот ты мне сделала сюрприз на прошлый праздник,– с укором сказал Вик.– А сама засела дома, будто затворница.

– Пожалуйста.– Я слабо поморщилась и разгладила на его груди футболку.

Слов на объяснение я не нашла, но он все понимал и так.

Он смолк, посерьезнел, лицо его исказила легкая тревога. Он знал, как я волновалась за него после случившегося в доме Адсилы, знал, что я плохо спала ночами, боясь, что за ним придут, что его найдут, что не все еще кончено и Вакхтерона все же поймают. Однако шло время, и этого до сих пор не случилось. Видимо, Вик был прав и Бен Мейхью поделился своей догадкой только с самыми близкими подельниками, которых тогда взял для расправы над нами.

Но это не значило, что все кончилось. Вот чего я боялась.

Мои синяки быстро поблекли и выцвели. Зажили и раны Вика. Он сам ухаживал за ожогами, не желая обращаться в больницу, чтобы не привлечь к себе внимания большего, чем это нужно. Около полутора или двух недель он вообще не уходил далеко из дома: на его бедрах были водянистые волдыри, которые после прошли, оставив только уродливые рубцы, покрывшие кожу, точно бугристая сеть. И теперь Вик двигался осторожно, стараясь не бередить затянувшуюся кожу. Я знала, что это были не самые страшные ожоги, к счастью, но они оставили гораздо более сильные раны не снаружи, а внутри Виктора Крейна, такой же грубой сетью окутав его сердце. Я знала: Бен Мейхью поджег его не случайно. Он знал, за что Виктор мстил им всем, и решил сделать ему особенно больно, поняв, что физическим увечьем его не сломить.

Притянув Вика к себе за ремень джинсов, я прошептала:

– Больше всего на свете, больше всех подарков, больше любых обещаний и клятв я хочу услышать только, что ты теперь будешь со мной рядом и в безопасности.

Его взгляд смягчился. В уголках глаз появились морщинки от улыбки.

– Глупенькая,– усмехнулся он.– Ты же уедешь в Бангор этой осенью на учебу. Сама делаешь свое желание несбыточным.

Мы оба рассмеялись, я пихнула его в плечо:

– Не в том смысле, Шикоба! Просто... Я хочу, чтобы с тобой все и всегда было хорошо. Ведь я вернусь.

– Да, это время нужно будет просто переждать,– спокойно согласился он, и вдруг в глазах его я заметила теплый, ласковый свет.– Ты будешь возвращаться сюда на уик-энд и каникулы?

– Конечно!

– Тогда я закончу с домом, как следует поработаю над ним, пока тебя нет.

– Составь список всего, что сделал!– погрозила я пальцем.– Каждый раз буду требовать полный отчет!

– Он будет,– усмехнулся Вик.– Господи боже мой, клянусь, он будет.

* * *

Мы праздновали небольшой компанией, это так, и дом был полон голосов, смеха, шума и приятной суеты. Мы позвали Тамару с Майклом, и они ненадолго заехали к нам, чтобы подарить мне простой букет гортензий и толстовку с вышивкой университета Бангора, куда я поступила. Развернув серебряную бумагу, я прослезилась и крепко обняла их. Задерживаться надолго ребята не стали: они хотели побыть друг с другом больше, чем с нами.

Хэлен подарила мне бархатный фотоальбом, куда она вклеила разные семейные фотографии, включая те, что сняла в доме Крейна, когда у нас гостили близнецы Каллигены, а потом сделала наш с Виком снимок на полароид – и общее фото тоже. Вик попросил:

– Малышка, щелкни еще разок. Хочу, чтобы у меня была хоть одна фотография с Лесли.

Он обнял меня, привалившись щекой к макушке, и я обняла его за талию.

– Готово!– довольно объявила Хэлен, когда карточка выползла из фотоаппарата.

Она помахала ею, чтобы проявить снимок быстрее, и вручила Вику. Он усмехнулся, посмотрел на наше фото поближе, зачем-то потер щеку. Я поглядела на него из-за плеча и скривилась:

– Ужасно здесь получилась!

Но он лишь мягко разгладил глянцевую бумагу большим пальцем там, где было мое лицо, и убрал карточку в карман джинсов, не сказав ни слова.

Дафна и Джонни вручили мне электронную книгу, и я ужасно обрадовалась ей.

– Так легче будет учиться,– пояснил Джонни.– Не придется таскать кучу книжек.

– Ты хотел подарить ей гель для душа,– недовольно проворчала Дафна.– Это я придумала подарить книгу.

– Ну конечно, конечно, подставляй меня полностью.

– Тебя и подставлять не надо, сразу видно, кто в наших отношениях умный, а кто...

Они мило спорили друг с другом, бурчали друг на друга, и мы с Виком и Хэлен, переглянувшись, не мешали им. Кто бы мог подумать, что они так здорово споются? Возможно, Вик был прав, что порой люди меняются, либо Джонни Палмер не был по-настоящему плохим человеком, таким как его старший брат и отец, иначе он не сидел бы здесь и не сделал бы свой выбор насчет всего – всего, что показало его истинную натуру.

Около четырех часов на улице стало пасмурно и небо затянуло грозовой пеленой. Снаружи заморосил мелкий дождик. Вдали пророкотал гром, а в комнате сразу стало темно, так что мы включили свет. Прошло немногим больше получаса, когда Вик и Дафна незаметно отлучились, каждый под своим предлогом. Я обсуждала с Джонни условия стипендии в своем университете, когда в темноте коридора вспыхнули огоньки; Палмер тут же смолк и первым затянул деньрожденьевскую песню, а ребята подхватили. Особенно старалась Хэлен, малышка обожала праздники.

Мои глаза наполнились слезами. Я смутилась и, рассмеявшись, сложила ладони на груди в молитвенном жесте, не зная, куда деть руки.

Это был торт, красивый и большой, белый, украшенный двумя свечками: единицей и девяткой. Вик поставил его передо мной и усмехнулся, заметив румянец у меня на щеках. Дафна захлопала в ладоши:

– Задуй и загадай желание, Ли!

– Господи.– Я покачала головой.– Ну вы даете.

Я не помнила, сколько лет у меня не было настоящего торта и настоящих свечей. Кажется, с двенадцати? У нас было слишком много забот для такой ерунды, и... почему-то в памяти не откладывалось, как так вышло, что мой день рождения не был поводом для семейной радости. Но, набрав воздуха в грудь, теперь я задула огоньки. Они мигнули и погасли, пока я проговаривала про себя единственное желание, которое жило в сердце.

Ребята включили свет, Дафна взялась резать торт. Хэлен изнывала: ужасно хотела его попробовать и скорее принесла из кухни красивые десертные тарелки. Пока царила суета, Вик осторожно отодвинул торт с задутыми свечами и, отвернувшись со мной ото всех, поставил на стол простую картонную коробку.

– Что это?– улыбнулась я.

– Открой.

Он светло улыбнулся, наблюдая за тем, как я в шутку потрясла коробкой, а затем открыла ее. Внутри была еще одна, только обернутая подарочной кремовой бумагой в блестках.

– Тяжелая,– я осторожно потрясла уже нарядную коробку и сощурилась.– И ты платишь мне той же монетой. Коробочка в коробочке! Интригуешь. Что там?

Вик закатил глаза, усмехнулся.

– Вот тут ленточка,– заметил он.– Если за нее потянуть, глядишь, все как-то быстрее узнается.

– Негодяй!– Я пихнула его кулаком в плечо и поставила коробку на стол.

Вик отчего-то застыл, вперившись глазами в ленту.

– Ну же, открывай!– подбодрила Дафна.– Погоди, Хэлен, дай-ка положу тебе вот этот кусок, с розой...

Лента зашуршала и повисла по обе стороны от коробки. Я разорвала бумагу, с нетерпением сняла крышку... и застыла. Моя улыбка тихо гасла на губах. В черной кудрявой стружке, как в мягком грозовом облаке, лежал подарок из прошлого, разбивший мне сердце. Снежный шар из зоопарка, последнее приятное воспоминание об отце. Воспоминание, которое уничтожил Вакхтерон.

Я помнила тот вечер и каблук тяжелого черного ботинка, впечатавшийся в липкий снег и блестки. Хруст колотого стекла отозвался в ушах моих эхом, точно это случилось только что. Я вздрогнула, не решаясь прикоснуться к шару, будто, дотронувшись до него, окажусь в той темной комнате, наедине с собственной болью. В глазах стало горячо. Шар расплылся из-за проступивших слез.

– Какой красивый,– выдохнула Дафна, коснувшись закаменевшего плеча Вика и посмотрев в коробку.– Как раз в твою коллекцию. Что ж, подарки открыты! Скорее, успейте к торту!

– Мне, пожалуйста, кусочек побольше!

– А не много ли ты хочешь, Джон Палмер?

Я подняла взгляд на Вика; он сидел рядом, побледневший и напряженный. Он медленно склонил вбок голову. Задумчиво глядя на шар, тихо сказал:

– Если бы можно было вернуть время вспять и починить его, я сделал бы это не раздумывая. Если бы можно было, я бы не...

Он смолк.

Мы говорили вовсе не о шаре со снегом, и оба прекрасно это знали. Его руки лежали на столе. Я опустила ладонь на его пальцы. Мы посидели немного молча. Я чувствовала: Вик не знал, что сказать; в потемневших, потускневших его глазах было много боли. Не нужно было говорить вслух то, что мы поняли и так.

– Ты как его нашел?– наконец, тихонько прошептала я и, бережно отставив коробку, подалась ему навстречу.

Я обняла его за шею и услышала тихий вздох. Вик уложил голову мне на плечо, обвил руками талию, прижал к себе. Покосившись, я увидела – он закрыл глаза, и мягко погладила его по затылку.

– Иногда боли становится в нас так много, что она разрушает все вокруг себя. Я не знал, что...– Он запнулся.– Я не знал, что это значит для тебя на самом деле. Но потом твоя мать сказала, что те шары ты покупала с отцом каждый раз, когда вы путешествовали, и я...

Голос его надломился. Вик выдохнул.

– Не нужно ничего говорить,– тихо прошептала я, положив ладонь ему на затылок, и он уткнулся лицом мне в шею, обвив руками талию.

Мы немного посидели так, слушая веселые голоса друзей и тихий стук дождя в окна. А потом я первой отстранилась от Вика и улыбнулась ему:

– Пока они не съели весь торт, пожалуйста, дай мне кусочек.

Его глаза не улыбались, и в них было столько тяжести, сколько я не смогла бы вынести вовек. И тогда я подумала, что она была с ним всегда, там, в глубине, у самых зрачков; она была всегда, поэтому он так притягивал меня – может, Стив Мейхью оказался прав и я хотела действительно помочь ему, но кто сказал, что из жалости не может родиться любовь? Любовь рождается из любого чувства, из которого хочет, даже из ненависти.

Я посмотрела на снежный шар, в котором все еще кружились и опадали хлопья снега, и думала о том, что он похож на пепел, который сжег всю веру Виктора Крейна в человеческое сострадание, всю веру в любовь и добро, все, чем он был и на что надеялся,– и мое сердце сжалось. Если среди пепла и ждал бы его кто-то, этим кем-то хотела быть я.

* * *

Дафна и Джонни уехали около шести. Втроем мы неторопливо прибрались; Вик вымыл посуду. Возле раковины, с губкой в руке и деловитый, он выглядел очень привлекательным, и я постоянно крутилась рядом; вела себя ужасно глупо – но что поделать?

– Прекрати уже хозяйничать по дому,– пожаловалась я и дернула его за косу.– Пойдем прогуляемся до озера!

– В последний раз, как мы собирались это сделать...– Вик покачал головой. Я фыркнула.

– Предлагаешь никогда больше не ходить к Мусхеду? Я и так сидела почти безвылазно весь месяц, ну же! Вик. Пойдем.

Он сдался и, стряхнув воду с тарелки, оставил ее сушиться. Напоследок он провел ладонью по макушке Хэлен, и сестренка обнялась с ним.

– Не скучай без нас, малышка,– сказал он.

– Идите уже, голубки!– фыркнула она и, завалившись на диван, уткнулась в телефон.

Усмехнувшись, мы с Виком вышли через заднюю дверь, с кухни, на террасу и неторопливо пошли вверх по улице, держась за руки.

Дождь кончился, небо затянули мягкие сумерки, но после него воздух был напоен влагой и озоном и казался горьким. Мне нравилось это ощущение. Мы поздоровались с парой соседей; с тех пор, как Виктор открыл свою столярную мастерскую, отношение к нему стало во многом лучше. Отчего так, мы не понимали, но, возможно, людям было до смешного важно знать, что он почти равен им по социальному статусу. А может быть, они были наслышаны о том, что он хороший столяр, и в будущем планировали обратиться к нему. Потому и хотели наладить отношения.

– Забавно,– задумчиво сказал Вик.– Раньше они даже не кивнули бы мне в ответ.

– Все меняется,– подначила я и ткнула его в бок.– Это потому, что я беру тебя в мужья, знаешь ли.

– Это происки Натали Клайд,– оживился Вик.– Клянусь, ее боятся все твои соседи. Целый квартал.

– Как так вышло, что вы с ней больше не враждуете?– озадаченно нахмурилась я. Вик отвернулся, кашлянув.– Я чего-то не знаю?

– Ну, возможно, у нас была тайная драка на ножах, в которой она меня победила,– хмыкнул он.– Ладно, Лесли, просто твоя мама любит тебя, без шуток. Полагаю, она изменила свое мнение, потому что хочет, чтобы ты была счастливой.

Я покосилась на него. Виктор Крейн вступился за мою мать? Да быть того не может, сейчас снег выпадет. Однако мне было куда легче знать, что они больше не враждуют, и, как ни странно, теперь меня не волновало, что скажут другие на наш счет. Если Вика одобрила моя семья, значит, все уже в полном порядке.

Мы добрели до озера и прогулялись по песку, напоенному влагой и темному; вода приятно плескала, от ветра по ней шла рябь. Снова накрапывал дождик; Вик потянул меня наверх, к ивам.

– Да не будет больше сильного дождя!– заныла я.– Давай еще погуляем!

– Будет, и еще какой. Не спорь, чикала. Кто тут Орлиный Глаз, или как там...

Мы рассмеялись: я обожала его манеру шутить над всеми этими глупыми стереотипами, но не успели мы и впрямь подняться к ивам, как зарядил такой сильный ливень, что от земли в воздух поднялся пар.

– Ах ты черт!– вскричала я, расстегнув толстовку и накрыв ею голову.

Вик со смехом побежал под деревья, утягивая меня следом. До его трейлера было совсем недалеко, и когда мы ввалились в него, с нас текла вода.

– Господи боже,– отфыркиваясь и вытирая мокрое лицо, покачала я головой.– Какой кошмар.

– Сними толстовку, я ее посушу.

Августовским вечером было уже холодно, и я, ежась, сделала, как он сказал.

– Ты насквозь промок.

– Да ты тоже хороша, именинница. Ладно, раздевайся, я дам тебе сухую одежду. Подсохнем, дождь кончится, и я провожу тебя домой.

Я стянула джинсы и, помедлив, сняла блузу, оставшись только в темно-синем гладком белье. Вик спокойно посмотрел на меня.

– Погоди, накройся одеялом. Вот так.

Он достал одно, с пестрым индейским узором, и, все еще страшно мокрый сам, бережно развернул его, а потом накрыл мои плечи. Он задержал на них ладони, растирая кожу, и в глазах его я увидела что-то теплое, поразительно ласковое. Я склонила голову к плечу, и он сделал так же, отзеркалив мое движение. Я рассмеялась:

– Что?

Вик рассмеялся тоже, покачал головой и опустил взгляд:

– Да так, просто... Да ничего.

– Эй, во-первых, переоденься, а то заболеешь. Во-вторых, чего ты так на меня посмотрел?

Он возвел глаза к потолку, будто сетуя на мою настойчивость, и стянул футболку за загривок. Затем, ею же наспех вытерев волосы, развел руками:

– Минутка индейских историй. Не обращай внимания.

– Но я хочу знать!

Он смущался, и я в шутку толкнула его на кровать, а после навалилась сверху, оседлав его живот и сомкнув по бокам бедра.

– Немедленно сознавайся, или я приму меры.

– Ладно, ладно. Какая ты грозная.– Он попытался встать, но я уперлась ладонью ему в грудь, а затем надавила на шею под кадыком.– Ох, хорошо! Сдаюсь!

Вик поднял ладони вверх и, посмеиваясь, подтолкнул меня повыше, себе на грудь. Уютно устроившись на ней, я приготовилась слушать.

– У нас накрыть кого-то одеялом... накрыть своего любимого человека... значит – признаться в самых сильных чувствах. Значит... сказать, как сильно он важен для тебя.

Я почувствовала, как щеки горят от румянца, и запахнула пестрое одеяло на груди.

– И ты сделал это...

– Потому что ты промокла насквозь, а я не хочу, чтобы заболела,– спокойно сказал он. И тихо добавил: – И потому что я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю.

Я вспомнила тот вечер год назад, здесь же, в трейлере, но только на его день рождения. Это было в октябре. Ночь была холодной, и в темноте я хотела лишь одного: его рук на своем теле, его губ на своих губах. Теперь я думала, как он был прав, что не дал мне сделать этого тогда.

Все шло своим чередом, и мне это нравилось.

– Я скоро буду твоей,– прошептала я. Ливень хлестал в стены и окна трейлера, негодовал и злился, что не может до нас достать. Я мягко накрыла плечи Вика тем же одеялом, каким была запахнута сама, и заметила, как он побледнел, как заострились его черты и как напряглось тело подо мной.– Не отказывай мне в том, чего я хочу.

Он покачал головой, сделав глубокий вдох. Он хотел возразить.

– Молчи...

Словно опьяненный всем, что было между нами сейчас, он вдруг покорился мне и осоловело, пристально наблюдал за тем, как я заскользила губами по его шее, спустившись на грудь. Странно, что от его кожи не пахло почти ничем: разве только тонким, чистым запахом самого Виктора, больше похожим на белый шалфей, на омелу, на запах талой воды. Я сжала его шею, спрятав под покрывалом вместе с собой, и там, в тепле, в полумраке, слабо поерзав на затвердевшем паху, целовала смуглую грудь, где гулко и сильно билось сердце.

– Лесли.

Я лишь положила ладонь ему на губы, и он замолчал. Мне нравилось, что он подчинился. Мне нравилось, что он наконец прекратил отталкивать меня. Я легонько прикусила сосок и покатала его языком, услышав стон. Наконец-то мой настоящий сегодняшний подарок дал знать, что он не погиб от возбуждения.

– Что ж ты со мной делаешь,– выдохнул Вик.

– Еще одно слово,– подняла я взгляд, и он хмыкнул, покорно кивнув.

– Да, мэм.

– Еще слово – и ты не обойдешься простыми ласками, а отработаешь как надо и по полной!– пригрозила я, и он прикрыл глаза ладонью, сдерживая смех, но тут же посерьезнел.

– Как скажете, мэм.

Черт возьми, да он дразнился!

Я тоже это умею делать.

– Просто поразительно, как долго ты грозил, что я буду твоей и все такое,– проворчала я, целуя его живот и чувствуя, как от каждого прикосновения под кожей вздрагивают и сокращаются мышцы.– И при этом я сама едва не связала тебя здесь, чтобы наконец потрогать.

– Не спорю, был виноват,– с нескрываемой иронией сказал он.– И все же, может, стоит подо...

– Тихо, пожалуйста. Или я впрямь тебя свяжу, недотрога.

Он застонал, когда я расстегнула ремень и вынула его из петель, а потом вжикнула молнией джинсов. Проведя языком по темной дорожке от пупка и ниже, я вобрала в рот уже твердый член. Мне хотелось близости с Виком. Мне хотелось заполнить пустоту без него в себе – глубоко внутри, там, где он должен был оказаться очень скоро. Сбросив одеяло, под которым нам обоим стало жарко, и спустив с его бедер мокрые от дождя джинсы, я делала то, что хотела: любила и ласкала его, и срывала один стон за другим, а когда посмотрела, увидела, что он забылся, закрыл глаза, изогнулся в моей власти, пропал и погиб – и наконец я получила его почти полностью. Теперь я знала, какой он на вкус: теплый, мягкий, маслянистый. Теперь знала, какие слабости прячет под кожей. Мне было мало просто взять его в рот; хотелось большего, хотелось сразу всего. Я выпуталась из бюстгальтера и, зажав член между грудями, уткнула его крупную головку себе в язык. Несколько медленных движений, пара пылающих взглядов, которые он бросал, затуманенный удовольствием, и Вик дрогнул.

– Не нужно...– простонал он.

Он всегда так говорил, но это было нужно мне, как он не мог понять, что я хотела остаться с ним в такое мгновение? Перед тем как все кончится, я снова села поверх него, и он слабеющей рукой опрокинул меня на постель и навалился сверху. Я задохнулась. Он дрогнул снова, прокатился бедрами вдоль темной полоски моего белья, и я ощутила, как член скользнул вдоль входа, а потом прижался к моему бедру. Вик нахмурился, сгорбился, устало толкнулся еще дважды. Я почувствовала тепло, стегнувшее мою кожу, и когда Вик расслабился, припала к его губам с поцелуем.

Я погладила его шею, погладила живот, шрамы от ожогов на бедрах; он покачал головой и произнес, не открывая глаз:

– Ты очень упрямая и всегда делаешь то, что хочешь.

– За это ты любишь меня.

Я опустила его руку вниз, чтобы он чувствовал мое желание тоже, и он коснулся влажной плоти пальцами. Я опустила и свои на теплое еще семя и, покатав его на подушечках, опустила их между ног.

– Ты что удумала?– взгляд у Вика прояснился.– Не нужно. Тебе придется пить таблетки или...

– Или я хочу того, что могло бы случиться.

– Вряд ли, Лесли. Ты...– Он сглотнул, забеспокоился.– Ты уедешь учиться, куда нам спешить?

– Потому что я так хочу.

Я обняла ладонью его затылок, притянула ближе к себе и пока долго, долго шептала самые нужные нам обоим слова ему в губы, он медленно сдавался. Броня его рушилась. Страхи оставались, но были уже фантомами где-то там, за пределами нас двоих. Я никогда прежде не была ни самонадеянной, ни неосторожной, но свои желания знала точно и знала, что не пожалею ни о чем.

И когда мы были вместе, а он ласкал меня, это было самым правильным, что случалось со мной за всю жизнь.

Глава восьмая

Церковь, девушка и ворон

На улице стояло прекрасное сентябрьское утро.

Ранним утром Виктор Крейн тихо вышел из своей спальни и спустился вниз в шортах, футболке и кроссовках. Он свистнул Цейлон, и овчарка, поспешив с террасы в дом через собачью дверцу, принюхиваясь, обошла его и ткнулась носом в руку.

– Ну что,– спросил ее Вик.– На пробежку?

Цейлон подняла большие уши торчком и, не спуская с хозяина глаз, выбежала следом за ним во двор. Вик побежал по лужайке и легко перемахнул через свой же забор. Черная собачья тень сиганула следом. Вместе они выбрались на проезжую часть и привычно помчали навстречу ходу движения машин, правда, пока что ни одной не было.

Вик работал в обычном для себя темпе. Бег тренировал выносливость и скорость: и того, и другого у него хватало в избытке. Когда он получил ранение в армии, думал, что не сможет ходить, не хромая. Нога болела до сих пор, и часто перетруждать ее он не мог, потому что после она долго ныла. Ныла она и в дождь, и в снег. Кости и суставы, до конца так и не зажившие, чуяли дурную погоду и предупреждали Вика о ветрах и сырости задолго до того, как они приходили, но это не мешало ему снова бегать, пусть не так шустро, как прежде. То, что он мог делать это, было уже поводом для благодарности к высшим силам.

Вик свернул через лесополосу и свистнул. Цейлон помчалась за ним, вывалив между клыков розовый язык.

Собака и ее хозяин спокойно бежали между деревьев, залитых утренним светом. Они быстро миновали пролесок, пересекли широкое скоростное шоссе, поднырнули под сень ив и поспешили по песку. «Моя последняя холостая пробежка»,– подумал Вик и усмехнулся.

Наигравшись и накупавшись в озере, счастливая парочка ленивой рысью возвращалась назад. Они уже приблизились к дому, когда Вик заметил во дворе Майкла, шнырявшего вокруг гаража. Он знал, что сегодня, как шафер, сядет за руль, и уже предвкушал это событие. Вик хмыкнул, устало толкнул скрипнувшие маленькие воротца в свежевыкрашенном заборе и впустил мокрую Цейлон, тут же бросившуюся к собачьей дверце. На кухне ее ждала миска с кормом.

– Ты уже одет?– Вик окинул Майка быстрым взглядом.– Похвально.

– А от тебя пахнет мокрой псиной,– жизнерадостно поделился тот, брезгливо отойдя подальше от друга.– Женишок.

– Имею право,– отбрил Вик.– Который час?

– Семь.

– Семь!– Он спохватился.– Я мигом в душ, потом позавтракаем. А там уже собираться пора. Ты, кстати, забрал мой костюм? Я отдавал его подшить.

– Костюм?– насторожился Майк.

Вик на ходу снял мокрую насквозь футболку и кивнул:

– Ну да, костюм. Знаешь, на свадьбах так обычно принято – когда жених костюм надевает.

Майк задумчиво прищурил карие глаза, делая невинный вид.

– А откуда я должен был его забрать?

Вик взял полотенце с кресла на террасе и, взъерошив волосы, вытерся.

– От портного,– повторил он, и в голосе просквозила прохлада.– Ты же заезжал к нему за своим костюмом, помнишь?

– Это да, раз я в нем.– Майк тактически отступал по газону к мастерской, чувствуя, что Вик идет на него, по-прежнему вытираясь.

Выглядело это, как жалкая попытка сбежать от тигра, вальяжно преследующего по вольеру добычу. Парень уже понимал, что где-то крепко ошибся.

– Мой ты тоже должен был забрать,– вкрадчиво напомнил Вик, невзначай растирая красноречиво сбитые костяшки пальцев.

Посмотрев на них, Майк подумал: а они когда-нибудь заживают?

– Правда?

Он понял, что здорово попал, и быть ему теперь взаправду поколоченным. Он попятился и наткнулся спиной на угол мастерской, засмеявшись и беззащитно подняв руки.

– Ну ладно тебе, Вик, делов-то!– Ухмылка вышла нервной.– Подумаешь, съезжу сейчас за ним и...

– Конечно, съездишь,– бархатным тоном протянул Вик.– Даже не так. Сбегаешь. Но не в ателье. Оно открывается с десяти часов, а мне в десять нужно быть в церкви.

– Тогда куда же мне деваться?– не понял Майк и вздрогнул, когда Вик крепко, с деланой дружелюбной улыбкой поправил отворот его пиджака.

– К нему домой, полагаю. Позвони. Извинись. Упади на колени. Короче, действуй! Я схожу в душ и выпью кофе. Костюм должен быть здесь в течение часа, парень. Это была моя единственная просьба к тебе в тот вечер, когда ты ушел с Тэм, а я остался один и добивал кровельные работы. А ты что?

– Что?– эхом откликнулся Майк, сглотнув.

– А ты здорово обделался,– ласково намекнул Вик.– Ну что, Майки. Время пошло.

Тот едва не бегом кинулся к пикапу, пока Вик невозмутимо исчез в доме и уже там выругался. Никому и ничего нельзя доверить, хочешь сделать хорошо – сделай это сам!

Успокаивая себя таким образом, Вик быстро принял душ и, с распущенными волосами и в пижамных штанах, заваривая дешевый кофе в кофейнике, постарался настроиться на спокойный лад.

Неужели он так много просит? Он и так взвалил на себя подготовку к празднику, не просил помощи, все тихо и быстро сделал сам. Вик налил кофе в небольшую чашку и сел у окна, вытянув ноги. И, когда его старый пикап лихо затормозил возле дома, закатил глаза.

– Не прошло и года,– протянул он, лениво наблюдая за Майклом. Однако тот вышел из машины с пустыми руками, и в голову Крейна закралось нехорошее предчувствие.

Прямо сказать, дурное!

* * *

Адам и Теодор даже не надеялись, что Рашель понравится Скарборо. Штат Мэн был для нее уж слишком: уж слишком мрачным, уж слишком лесистым, уж слишком зеленым, уж слишком пасмурным. Их рыжее солнышко барабанило ноготками по окну в машине, холодно рассматривая пейзажи, и ожила, только когда показался дом Вика. До того она хранила недовольное молчание, а в машине без помощи сплит-системы веяло арктическим холодом.

– Ну наконец-то,– вздохнула она. Рыжие кудри упали со лба назад, Рашель скрестила на груди, изрядно округлившейся, руки. На тонких запястьях поблескивали золотистые браслеты.– Цивилизация. А неплохой, между прочим, домик. Правда, маловат. И староват.

– Не то что наш, конечно,– сказал Тео и повернул на подъездную дорожку.

Каллигены взяли в прокат большой новенький «Крайслер», условившись, что Адам заедет на нем за невестой.

Рашель улыбнулась, посмотрела на Тео, а он лишь молча приподнял уголки губ. Адам в это время старательно что-то искал в смартфоне на заднем сиденье.

– Что ты делаешь, Эд?– вдруг спросила Рашель.

Адам поднял на нее взгляд, что-то старательно обдумал и отмахнулся:

– Ничего особенного. Заказываю выпивку.

– Дельная мысль,– спокойно сказал Тео.– Но я уже сделал заказ с доставкой. Четыре ящика.

– Четыре!– Рашель возмущенно посмотрела на Теодора.

Адам оскорбился.

– А что так мало?!– возмутился он.– Что ты взял?

– Все, что надо для нормального времяпровождения, прекрати этот допрос, Эд,– поморщился Тео и отстегнул ремень безопасности, свой и Рашель, мельком взглянув на ее живот.– Ты как, в порядке?

– Вполне.

– Я не у тебя спросил,– невозмутимо поднял черную бровь Теодор.– Я у него.

Рашель нежно засмеялась – словно колокольчики зазвенели. Она с улыбкой подалась навстречу ему и мягко поцеловала в губы, поглаживая по гладкой щеке. Тео ответил ей с трогательной покорностью.

Адам закатил глаза.

– Ну и пожалуйста,– оскорбился он и выскочил из машины.– Целуйтесь, если очень хочется. Я буду в доме.

– Мы подойдем позже,– отмахнулся Тео.

Хлопнув дверью и ступив на пыльную землю, Адам вздохнул и привычно наклеил на лицо фирменную широкую улыбку.

Дом Вика был незаперт. Странно. Адам прошел в большую гостиную, не разуваясь, и, потирая ладони, тихо двинулся на кухню. Оттуда слышалась подозрительная возня. Занятно.

Его племянник, взъерошенный и злой, крепко прижал к стене Майкла, одетого в щегольской костюм. Тот старался даже не шевелиться, чтобы, видимо, ему не досталось больше положенного.

– Доброе утро, мальчишки!– бодро поздоровался Адам.– Я не вовремя?

– Ох, Адам,– с облегчением выдавил Майкл.– Как же я рад...

– А ну-ка помолчи,– процедил Вик, неделикатно перекрывая ему дыхание и надавливая на кадык.– Тридцать с лишним лет я ждал, когда женюсь...

– Ой, прям из роддома вышел и ждать начал! А-а-а-а! Только не дави на горло!

– Ладно, в чем он так нагрешил?– весело спросил Адам.

– Вы же сослали его ко мне, потому что он просто бесил вас на ранчо и больше портил, чем делал?– с досадой спросил Вик, весь багровый от ярости.

– Ну, допустим,– уклончиво ответил Каллиген и, кашлянув, хлопнул в ладоши.– Так, все! Хватит! Хватит, я сказал! Расслабьтесь, будьте любезны, а не то я вас сожру, и свадьбы вообще не будет.

Оба притихли.

Майкл уставился на Вика с выпученными глазами:

– Собственно, я еще на Потлаче понял, что ты псих.

– Я его убью!– тут же пообещал Вик, сверкнув глазами, и Майкл заткнулся.– Он профукал единственную мою просьбу за все эти дни. Он не забрал мой костюм от портного.

– Не беда, заедем к портному,– развел руками Адам.

– Вряд ли!– кашлянул Майкл.– Дома у него никого нет, кроме детишек и няньки: симпатичная девчонка, кстати. Так вот, не вспомню, куда усвистал этот чертов портной с женушкой, но до четверга он здесь не появится.

– Значит, няньку ты рассмотрел, а куда слинял нужный нам человек – не запомнил?!– холодно спросил Вик.– Точно убью.

– М-да,– цокнул языком Адам, со скепсисом косясь на своего незадачливого притихшего работника.– Майк, я смотрю, ты нарываешься погибнуть во цвете лет. Кстати, кофе горячий?

– Да, угощайся.– Вик устало махнул рукой и сел за стол.– Я в отчаянии, честно. Да не шарахайся ты от меня, придурок. Какой смысл тебя убивать? Все равно твоя одежда мне мала, мелкий ты засранец.

– А потому что не надо было столько жра...

Вик молча поднял невозмутимый взгляд, и Майкл мигом смолк.

Адам хмыкнул, плеснул кофе себе в чашку и отпил, тут же шикнув.

– Обжегся.– Он облизнул губу.– Ну так вот. Ты, конечно, крепко доконал моего племянника, если он решил тебя прибить. К слову, спасибо, я давно хотел сделать это сам, но как-то все к случаю не приходилось. Однако так делу не поможешь. Ты, Вик, какой-то встрепанный, расчешись. Тебе жениться через...

Прищурившись, Адам взглянул на часы на духовке и присвистнул.

– Господи боже, уже половина десятого! А во сколько мы венчаемся?

– Мы с тобой?– меланхолично откликнулся Виктор. Адам не среагировал на остроту, и тот закатил глаза.– В десять.

– Тогда у нас с Рашель есть ровно полчаса, чтобы превратить тебя, нашу милую убийственную замухрышку, в классного парня, чтоб невеста не сбежала,– спокойно ответил Адам.– Хотя она сбежит вряд ли, а вот ее мама...

* * *

День, который должен был стать одним из самых запоминающихся и важных в моей жизни, не был ни хмурым, ни пасмурным, но величественные облака повисли над Скарборо тяжелыми белыми перинами. Я проснулась ранним утром, зная, что уснуть уже не получится, хотя стоило бы как следует отдохнуть. Есть тоже не хотелось. Я спустилась и сразу прошла на кухню, услышав там шум голосов. За обеденным столом, на котором в вазах стояло несколько цветочных букетов, хозяйничала Дафна, оставшаяся накануне с ночевкой. Тамара и Хэлен перекусывали кофе, сыром и хлебом, и я по очереди обняла обеих.

– Есть будешь?– деловито спросила Дафна и взяла в руки кофейник.

Потерев лоб, я устало присела рядом с Тэм.

– Выпью только кофе.

Я взаправду слишком нервничала, чтобы проглотить что-то еще. Дафна, плеснув мне кофе в кружку, горячо обсуждала с Тамарой предстоящую церемонию. Я помассировала виски и вспоминала, есть ли в домашней аптечке таблетка от головной боли. Скорее бы уже увидеть Вика. Он точно спасет меня от бешеных друзей, родственников вряд ли придется ждать, я никого не приглашала, а мама не говорила нашим, что я выхожу замуж: видимо, все же стеснялась моего жениха.

Тяжко вздохнув, я допила свой кофе. Ощущения были самые паршивые. Хотя мама, кажется, смирилась с тем, что я сочетаюсь браком с Виктором Крейном, но ее рабочая важная поездка слишком подозрительно наложилась на нашу свадьбу. Не знаю ни одной матери, которая не пришла бы на праздник к родной дочке по причине командировки, значит, это был просто благовидный предлог, чтобы не появиться сегодня. Но нейтралитет – хотя бы не открытая война! Это немного утешало меня, пусть я и хотела бы видеть ее сегодня в церкви.

Возможно, у других невест все происходит иначе, но мои сборы были чрезвычайно спокойными. Пока я дремала в кресле, Дафна колдовала над моей прической. Она с таким усердием расчесывала, плела и завивала волосы, что я решила не вмешиваться в творческий процесс – только изредка контролировала его, бросая в зеркало короткие взгляды, но чаще смотрела на экран смартфона. К сожалению, кроме обычной почтовой рассылки, мне не пришло никаких сообщений. С утра я уже дважды написала Вику, но он ни разу не ответил. Возможно, он был захвачен предсвадебной суетой – но, зная его бедовый характер, я здорово переживала. Вик вполне мог влипнуть в очередную историю.

Весьма быстро Дафна закончила с прической и уступила Тамаре. Та азартно приняла эстафету и подошла ко мне с палитрой теней, деловито разглядывая лицо с разных углов и придерживая меня за подбородок. Я улыбнулась:

– Чего ты так сосредоточена?

Дафна отступила на шаг и критически осмотрела меня, а после взялась за плойку: Хэлен попросила завить ей волосы.

– Просто изучаю твою анатомию,– кратко и спокойно ответила Тэм.

Я пожала плечами:

– Изучай на здоровье.

Она набрала на запястье тон и взяла одноразовый спонж, прорабатывая мне цвет лица. Я поразилась тому, как профессионально она работает, и не выдержала:

– Ты прямо настоящий визажист.

– Ну,– пожала плечами Тамара,– я с детства покойников крашу, так что неудивительно. Опыт богатый.

Дафна откашлялась, Хэлен расширила глаза и протянула:

– Обалдеть! Круто!

Я уже перестала удивляться тому, что судьба подбрасывает мне таких странных личностей в друзья, знакомые и даже возлюбленные. В любом случае, надеюсь, Тэм накрасит меня согласно мероприятию, а не как готическую принцессу или покойницу, иначе придется срочно умываться и брать процесс в свои руки. Хотелось пошутить, что мы с Виком и так ходим на волосок от смерти и в случае чего Иктоми нас пополам перекусит, вот тогда и понадобятся ее услуги,– но я прикусила язык. Здесь никому нельзя знать о нашем ритуале, который должен состояться уже этой ночью. Я с осторожностью расспрашивала Вика о том, как могу к нему подготовиться, но мой жених, кажется, снова взял все заботы на себя. Во всяком случае, мне он спокойно отвечал:

– Ни о чем не переживай. Расскажу на месте. Так будет понятнее.

Когда Тэм убрала свои кисти, а Дафна нервно сказала, что к дому подъехал здоровенный «Крайслер» и оттуда вышел не менее здоровенный индеец, я поняла, что это приехал за мной Адам Каллиген.

Я подошла к окну и выглянула на улицу. Мои догадки подтвердились. Адам в элегантном черном костюме и белой рубашке посмотрел прямо в мое окно, просиял улыбкой и жизнерадостно помахал. Я ответила ему тем же и широко заулыбалась в ответ.

Девочки засуетились. На часах было уже начало десятого, но Скарборо – городок слишком маленький, так что я не боялась опоздать в церковь. Дафна в панике забыла, где оставила телефон, и искала его по всему дому. Мы послали Хэлен помочь ей: откинув светлый завиток со лба, сестренка в праздничном голубом платье фыркнула и с сердитым видом злобной, но очаровательной феи вышла из моей спальни. Я же исчезла в ванной комнате и, здорово повозившись там с тонким кружевным бельем, купленным специально на свадьбу, запахнулась в халат. Подвязка норовила соскользнуть с бедра. Сердито поправив ее, я буркнула:

– Успеем же?

– Конечно!– Тамара едва улыбнулась одними только уголками губ.– Что скажешь насчет чулок?

– Скажу, что чертовски боюсь их порвать.

Подоспела Дафна, сжимая в руке найденный телефон.

– Времени уже много! Что вы стоите? Где платье?

– Вон там, в шкафу.

Они с Тэм помогли мне быстро одеться и застегнуть платье, узкое, как перчатка. Взявшись за длинный ряд жемчужных пуговиц на спине, Дафна выругалась:

– Нет, это, конечно, красиво, но Крейн просто разорвет всю эту ерунду... пальцы ломать точно не станет, как я.

– Все же оно тебе очень к лицу,– довольно сказала Тэм.

С прямыми черными волосами, убранными в хвост, в белой блузке и темно-синей прямой длинной юбке в викторианском стиле, да еще и с большой брошью в виде филигранного паука на ажурном воротнике, она была ну прямо настоящей Уэнсдэй Аддамс из старого сериала – только взрослой. На ее фоне Дафна в своем легком блестящем серебряном платьице была как принцесса из сказки. Самый очаровательный дуэт из всех, что я видела.

– Платье старое,– прибавила она.– Даже больше, старинное.

– Тогда бей Вика по рукам, платье дороже мужа,– решительно сказала Дафна.– Оно обязано пережить Крейна.

– Согласна!– Я рассмеялась и достала коробку с обувью.

Проверенные, надежные мартинсы! Вик предупредил и меня, и гостей, что обувать элегантные лодочки дамам будет чревато, так как свадьба пройдет на природе. Я, конечно, не знаю, где он нашел дикую природу на заднем дворе собственного дома... но на всякий случай подготовилась.

– Какие классные!– восторженно улыбнулась Тэм и взяла в руки темно-коричневый ботинок.

– Я в тебе не сомневалась,– фыркнула Дафна и вытянула ногу в удобных розовых челси.– Вы безумцы, ребята. Просто безумцы. Я на своей свадьбе буду щеголять исключительно на шпильках. Если, конечно, выйду замуж.

– Выйдешь, само собой, но сегодня я не намерена ломать ноги.

Мне уже хватило тех случаев с выпускного и рождественской вечеринки, когда на шпильках я бегала от всяких странных тварей и человеческих ублюдков, которым было дело до того, чтобы испортить мне каждый праздник.

Итак, я была готова. Платье село как влитое. Дафна аккуратно затянула за ленты вшитый в кружево корсет. Он высоко поднял грудь и подхватил талию, крепко сдавливая ее и делая уже.

– Вроде бы все?– быстро спросила Тэм.

– Если у вас была задача сделать так, чтобы я не могла дышать, вы с нею справились,– подметила я.

Девушки только глаза закатили.

– Меньше часа осталось, давайте передадим невесту в руки водителя!– кивнула Дафна и поправила у меня на груди две длинные темные крученые косы, спускавшиеся до талии.– Ты готова, Ли?

Я пожала плечами:

– Готова, наверное.

– Последний взгляд в зеркало – и бежим!

И я посмотрела на себя, встав напротив гладкой зеркальной поверхности. Строгость моему платью придавал четкий силуэт с фалдами, подшитыми таким образом, что плечи казались острыми и были чуть шире бедер. Прозрачное кружево и белая газовая ткань, покрытая тонкой вышивкой из бисера, окутывали руки до локтя и расходились широкими рукавами до запястий. Там они заканчивались каскадом пенных оборок и складок – это был самый пышный элемент всего костюма. Высокий воротник стойкой плотно обхватывал шею, а между лопаток переходил в увитую вышивкой каплю, обнажавшую спину. Портной, которому я отдала наряд, чтобы обновить его самую малость, отделал белое кружево прозрачными вставками на бедрах, от коленей до талии, и по спине вплоть до поясницы. Но самая проблемная часть платья, истлевшая от времени и не подлежавшая восстановлению, была просто вырезана и обработана новым кружевом. Так у меня на талии появилось два симметричных выреза, которые визуально делали силуэт более точеным. В них выглядывала смуглая кожа, зашедшаяся летними веснушками. На пол спускался прямой удобный подол, длинная юбка надежно скрывала обувь. На пальце я оставила кольцо Аделаиды, а колечко из бисера от Хэлен, с которым не расставалась, надела на вторую руку.

Я знала, что Вик найдет это красивым. Я была счастлива ему и этому дню уже оттого, что он был жив и что он дождется меня, а я дождусь его.

Дафна, Тамара и Хэлен, встав по обе стороны от меня, заулыбались. Мы смотрели на свое общее отражение в большое напольное зеркало и старались запечатлеть друг друга и этот момент в памяти: счастливых, молодых, сияющих, готовящихся отметить большой общий праздник.

– Пора,– проронила Тэм и вдруг спохватилась: – Погоди, Ли. Моя мама ждет нас в церкви, но просила кое-что передать...

Она подошла к своим вещам, которые аккуратно устроила возле кресла, и положила на кровать большую белую коробку, которую принесла в бумажном пакете.

– Что там?– смутилась я, подойдя ближе.

Тэм сама открыла крышку и взяла в руки необычайно элегантную белую шляпу-стэтсон с изящными ровными полями и шелковой кремовой лентой по тулье.

– Тамара...– я не знала что сказать. Но, когда она мягко опустила шляпу мне на голову, лихо сдвинув ее на затылок, сглотнула и улыбнулась: – Лучше всякой вуали.

– А я говорила, ей понравится,– улыбнулась Тэм, хитро глядя на Дафну.

– Вик будет в восторге,– усмехнулась та.

* * *

В большом «Крайслере» места хватило всем. Внутри темно-шоколадный автомобиль был таким же удобным, каким казался снаружи. Адам помог мне сесть, приподнял подол платья и, придержав дверцу, подмигнул:

– Ну что, поехали разбивать сердце еще одному индейцу?

Я широко улыбнулась в ответ. Девчонки восторгались обстановкой и вовсю разглядывали салон автомобиля, но быстро отвлеклись каждая на свое. Дафна смотрелась в зеркальце и поправляла макияж, Тамара молча наблюдала за пейзажем в окно. Мы проезжали улицы Скарборо: за столько времени они стали для меня почти родными, и я погрузилась в воспоминания. Сколько всего со мной случилось за этот год! Знала ли я, что выйду замуж за человека, которого сначала испугалась до чертиков? Знала ли, что придется пройти через настоящий ад, чтобы наступил этот день? Знала ли, что все так сложится?

– Как там Вик?– осторожно спросила я у Адама, и он поморщился:

– В своем репертуаре, в полнейшем ужасе и панике. А ты в порядке? Готова сменить фамилию?

– Да.

В моем голосе он явно услышал волнение. Улыбнувшись, Адам тепло посмотрел на меня в зеркало:

– Это хорошо! Иначе мне пришлось бы похитить тебя и выдать замуж за Шикобу силой. А то он мне всю плешь проест.

Небо казалось высоким и гулким, как колокольный звон. Облака из тяжелых перин превратились в барашки, задрожали по голубой глади. Мы подъехали к церкви в восточной части города: высокий белый шпиль деревянного здания тонко и строго возвышался над деревьями.

Церковь была лаконичной и небольшой: три высоких окна в форме арки придавали конструкции легкости. Их дополняли деревянные решетки снаружи, вместо прозрачных стекол были простые витражи. Я знала, что церковь в Скарборо была поставлена в тысяча восемьсот одиннадцатом году, когда на этих землях появились первые переселенцы и заложили здесь заставу. Тяжелая дверь в форме арки, повторяющей окна, была выполнена из темного дуба с искусно вырезанными на полотне крестами. Близ церкви уже стояла пара автомобилей. Внутрь, переговариваясь друг с другом, заходили люди, и вдруг я поняла, что многие из них мне знакомы. Я заволновалась. Поправив рукав платья, снова подумала о маме и попыталась заглушить тревогу о том, что мне предстоит сделать. Без ее присутствия я вступлю в брак с человеком, которого, безусловно, люблю – но как же было горько делать это наперекор собственной семье!

Тэм передала мне букет из крупных бежевых колосков и дикого горошка с крошечными оборками бледной зелени. Я нервно сжала его, словно маршальский жезл, наблюдая за тем, как подружки и Хэлен покидают машину.

Адам обошел «Крайслер» и предложил мне руку. Он выглядел спокойным и безмятежным. Бронзовая кожа с золотым техасским загаром красиво смотрелась на контрасте с белой сорочкой. Черные волосы были как шелк.

– А где Тео и Рашель?– спросила я, стараясь совладать с неокрепшим голосом.

– С Виком. Не беспокойся. Они за ним присмотрят.

Я вложила руку в ладонь Адама с его помощью вышла из машины.

Почти все гости уже скрылись в церкви, но специально для нас двоих служительница в строгой черной одежде приготовила задний ход. Мы прошли в небольшую дверь и оказались за тяжелой, старой и пыльной темно-синей занавесью из бархата, расшитой золотыми мотивами Вифлеемской звезды.

Слова застыли в горле. Адам поблагодарил служительницу за нас обоих и поманил меня к себе, чуть отогнув занавесь.

– Посмотри,– сказал он, встав сзади, и мягко обнял меня за талию.

От его руки исходил приятный холод. Адам склонился ко мне ниже, и на кружевное плечо моего платья упала его черная прядь. Я посмотрела в церковный зал. Гости уже устроились на скамьях по обе стороны алтаря. Их было немного, может быть, десять или двенадцать человек, но все они собрались здесь ради меня.

– Я так волнуюсь,– призналась я.

– Боишься того, что будет после?– понимающе спросил он.

В нашей маленькой комнатке было тихо и спокойно. Вся суета этого дня осталась за ее пределами. На облупившейся стене напротив висело одинокое темное распятие, возле которого горела единственная высокая свеча. В большом зале мы слышали шум голосов. У алтаря в подсвечниках трепетали маленькие огни. До ноздрей доносился сладковато-горький, дымный запах ладана и камфоры.

Я неотрывно скользила взглядом по рядам скамей и головам, по оживленно переговаривающимся людям и остолбенела. С ума сойти, а народу прибыло... И откуда они все взялись?! Я нашла директора школы, ну надо же, неужели он пришел... и еще мисс Бишоп, нашу учительницу физкультуры! Боже, как я была рада, что она здесь! А вон и Дафна с Джонни, сидят в первом ряду, прямо как милая семейная парочка. Только что за руки не держатся. В первом ряду устроились родители Тамары и она сама. Рядом с ними сидела Хэлен с лицом, мрачным как туча. Дафна настойчиво пыталась всучить ей корзинку с лепестками, и я представила, в какие туманные дали сестренка ее пошлет. У Хэлен начался пубертат, характер оказался взрывной. Вдруг я с беспокойством поняла, что нигде не вижу жениха. После того что случилось, на меня накатила тревога.

– Адам, сколько сейчас времени?– нервно спросила я.

Он чуть подтянул рукав рубашки и взглянул на старые часы на коричневом кожаном ремешке.

– Десять-десять,– пробормотал Адам и нахмурился, сразу поняв причину моего беспокойства.– Секунду, детка, сейчас я ему позвоню.

Ему не нужно было ничего пояснять и рассказывать. Он словно читал мысли, мой милый Адам! Я прижалась к его плечу. В ожидании тревожно теребила на пальце кольцо, вслушиваясь в тихие гудки, а затем и в бездушный голос автоответчика.

– Черт,– растерянно сказал Адам.– Вик не берет трубку. Но погоди! Наверняка задержался по делу и уже ждет снаружи. Он никогда не опаздывает, ты же знаешь.

Вот именно! У меня возникло дурное предчувствие. Если Вик, который никогда никуда не опаздывает, не явился вовремя на собственное бракосочетание, значит, с ним что-то случилось: сколько врагов у него может быть? Варианта, что он сбежал и бросил меня в лучших традициях мелодрамы, я даже не рассматривала.

– Побудь здесь, детка.– Адам ласково погладил меня по щеке.– Никуда не уйдешь?

– В смысле?– Я растерянно хлопнула ресницами.

– Ну, не сбежишь из-под венца?– уточнил он и улыбнулся, когда я состряпала самое скептическое лицо, на которое была способна.– Понятно, тогда я мигом.

Он вышел наружу и оставил меня одну в комнатке, вслушиваться в шум голосов и в свой нервный шепот в голове: а вдруг он не придет? Да нет, что за ерунда.

Я обернулась и посмотрела на дверь. Шла одна минута за другой, и, приподняв у платья юбку, я решила украдкой выглянуть во двор.

Но Адама там не было. С торца я видела машины, припаркованные неподалеку, и нескольких мужчин, покинувших церковь, чтобы покурить. Адам был среди них. Он снова и снова звонил по телефону; на лице его была самая настоящая тревога, и я поразилась тому, насколько на самом деле он переживал за нас.

А затем по дороге, скрытое за высокой зеленой оградой, промчалось нечто, окутанное дорожной пылью.

Это нечто, сперва размытое, как летящая стрела, лихо завернуло в церковный двор, и я с огромным облегчением поняла, что это машина Вика. Он резко дал по тормозам и поднял тучу пыли. Курящие закашлялись, а из-за руля выскочил мой жених.

А... разве не должен был Майкл вести, ведь он же шафер? Я спохватилась и спряталась за угол церковной стены, чтобы меня не заметили.

Вик молча, но так многозначительно хлопнул дверью, что я поняла: что-то с утра явно не задалось. Я подавила улыбку. Бледный Майк в одной только рубашке и брюках, без пиджака или жилета, цепляясь за машину, выполз следом. С задних сидений с невозмутимыми лицами вышли Рашель и Тео. Вся четверка сразу направилась в церковь, но Майкл благоразумно держался в стороне.

Я толком не успела рассмотреть, кто во что одет и прибил ли Вик по дороге собственного шафера. Поспешив вернуться в комнатку за занавесью, я разгладила подол платья и поправила волан на рукаве. Меньше чем через минуту ко мне присоединился широко улыбавшийся Адам.

– Он приехал. Поставлю сотку, что Майкл до конца свадьбы не доживет.

– Доживет! За него Тэм заступится,– отмахнулась я.

В церкви стало гораздо тише. Мы тихонько выглянули в зал, и я выдохнула. Вик уже был там. Я видела его профиль, прикрытый фигурой священника, одетого в расшитый церковный палантин: мужчины о чем-то тихо беседовали. Рядом стоял Тео.

Ладони у меня вспотели, я впилась пальцами в бархатную синюю ткань шторы и перемялась с ноги на ногу. Сейчас мне нужно будет туда выйти, и тогда начнется церемония. Я знала, что она пройдет хорошо. Тогда почему мне так страшно?

– Тихо, Лесли,– сказал Адам и обнял меня за плечо. Отвел в сторону, прижимая к своей груди.– Тихо. Я тут. И все будет хорошо.

В его крепких руках потихоньку успокаивалось мое бедное сердце. Не поднимая глаз и стараясь не расплакаться, я смотрела прямо перед собой, на его грудь, не поднимая глаз.

– Что стряслось?– мягко спросил он.– Ну? Что тебя так терзает? Невеста на собственной свадьбе должна быть мила и весела, а на тебе лица нет.

На душе было много эмоций, не самых простых и не тех, которые я могла бы легко объяснить. Но сейчас больше всего меня захватили страх и горечь. Страх – потому что трудно сказать себе, что ты все делаешь правильно, если самые близкие люди говорят, что это не так. Страх – потому что я не верила, что это вот-вот случится. А горечь – потому что рядом не было никого из моей семьи, кроме Хэлен. И мамы не было тоже.

Впервые в жизни я отчаянно хотела, чтобы она пришла, а ее не было. И, всхлипнув, я расплакалась безутешно, совсем как ребенок. Адам молча обнял меня, положив подбородок на макушку.

– Она не откажется от тебя, если ты выйдешь за него замуж, Лесли,– вдруг сказал он, нежно поглаживая меня по плечу.– Она может вспылить, повздорить, поворчать и даже наговорить кучу лишнего. Она может струсить и не приехать. Она может, ну, невзлюбить твоего мужа. Но она не бросит тебя. Никогда.

Уже не удивляясь, что он без единого слова все понял, я всхлипнула:

– Ты ее не знаешь. Она такая упрямая. Она думает, что всегда права. Она измучила себя после смерти отца; она раньше не была такой, но теперь...

– Пусть так. Поверь мне, милая: это не стоит ни одной твоей слезы, ведь все это пройдет, как проходят любые маленькие печали. И однажды вы будете говорить с ней с улыбками и спокойствием об этом дне и о других тоже, потому что она вернется к тебе. Не просто в этот город. А к тебе и к Хэлен и к твоей новой семье. А уж когда познакомится со мной, я ее совершенно очарую. Иди сюда.

Он крепко обнял меня, и я обняла его в ответ, сжав талию так сильно, как только могла. Он был бережен и слегка наклонился, уткнувшись носом в мои волосы. Некоторое время – недолгое, но самое спокойное и счастливое впервые за много дней – мы стояли так, в руках друг друга, и я с огромным сожалением отпустила его, когда он первым мягко разорвал объятия. А затем, положив ладонь на его смуглую щеку, я с огромной любовью сказала то, что не сказала бы больше ни одному человеку на этой Земле.

– Адам,– я посмотрела в его бесконечно добрые карие глаза. Он ласково держал меня за плечи, легонько поглаживая их, и у него от удивления вытянулось лицо, когда я продолжила: – Меня некому отвести к алтарю: отец давно умер. До недавнего времени я никого не попросила бы об этом, потому что я хочу, чтобы это сделал особенный человек. Но теперь...

Я запнулась и неуверенно предложила:

– Может быть, теперь ты согласишься это сделать?

* * *

Скажи мне кто годом раньше, что я выйду замуж за человека, державшего в страхе целый город и индейца в придачу,– и я бы посмеялась.

Скажи кто, что сама захочу связать себя узами раннего брака, потому что так сильно полюблю кого-то... я бы даже не поверила!

Но вот она, церковь, строгая и простая. Скамьи были украшены белыми гирляндами иссопа и анемонов. Тонкое цветочное благоухание смешалось с высоким ладановым дымом.

На клавесине, который стоял в нише, играла одна из церковных служительниц в подряснике, поясе и белом апостольнике, ниспадавшем на худенькие плечи. Девушка порхала пальцами по клавишам, и музыка – торжественная, многоголосая, симфонически гармоничная и церковно сдержанная – так отличалась от обычного свадебного марша, что я замерла, когда Адам отвел тяжелый занавес в сторону.

Люди обернулись к нам как один, и любые голоса и шепотки в церкви стихли. Я поразилась, как много здесь было занято скамей. Откуда все они? В моих глазах все плыло, я не могла сообразить, кто это, не могла разобрать лиц от волнения и видела все размыто, как сквозь испорченную линзу. Кто-то снимал этот момент на смартфон, кто-то щелкнул вспышкой фотоаппарата. Я разволновалась так, что не смогла бы и шагу ступить. Но рядом был Адам, он поддержал меня под локоть, и оттого мне стало самую малость легче.

Солнечный свет наполнял радужным свечением высокий зал, и под потолком плясали мириады крошечных бликов. Мягкий и разноцветный, этот свет проникал через призму витражей, разбиваясь сиреневым, голубым, алым и золотым оттенками. Наше торжество не было пышным или роскошным. Простая церковь в простом маленьком городе стала нашим пристанищем. Мы с Адамом сделали первый шаг, и старые доски громко скрипнули под нашими ногами. Две деревянные статуи ангелов стояли у алтаря: у одного руки были сложены в молитвенном жесте, а второй прислонил к плечу большой крест. В центре, под круглым витражом, возвышался печальный Иисус на распятии, склонивший чело с темными кудрями, спустившимися по плечам. В его глазах застыла покорная чистая жертвенность.

Ни слова не сказав, Адам положил ладонь на мою руку и неспешно повел между скамей навстречу алтарю. И наконец, осмелившись, я посмотрела прямо туда.

Как в калейдоскопе, вдруг впереди промелькнули прояснившиеся лица всех, кто был свидетелем моего бракосочетания, как вдруг взгляд споткнулся о двух женщин в самом конце церковных скамей. Я неловко остановилась и почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.

Мама здорово провела меня.

Там сидела Брук, моя старшая сестра,– рослая, смуглая, как и я, с темными кудрями, убранными в хвост. Она была одета в простенькое синее платье-футляр и держала на коленях какой-то предмет, накрытый шелковым платком. Рядом с ней, стиснув пальцы в замок и сжав плечи, в простом брючном костюме, усталая и помятая, бледная и странно напуганная, сидела моя мама.

Вот же лгунья! От облегчения я едва не рассмеялась.

– Я же говорил,– шепнул Адам и ободряюще подтолкнул меня локтем.

Мама поймала мой долгий взгляд, и я увидела, что в глазах ее блеснули слезы. Она покраснела, но не от злости или смущения, а оттого, что очень старалась не расплакаться, прямо как и я. И, кивнув, улыбнулась мне – открыто и светло, чисто, так, что с моих плеч буквально упал огромный камень, который все это время не давал спокойно дышать.

А затем я перевела взгляд вперед, и в груди разлилось невероятное тепло. Мне стало бесконечно спокойно. Страхи ушли на задний план, губы тронула улыбка.

Я смотрела на Виктора Крейна, который ждал меня, чтобы сделать то, что обещал еще тогда – в темной комнате моего дома, под маской, стоя на коленях. И пусть нередко моя жизнь висела на волоске, и пусть я знала, что с Виком мне никогда не будет просто, но любые сомнения отлетели, как шелуха.

Он стоял у алтаря, заложив руки за спину, и пристально смотрел на меня. Его светлые глаза казались невероятно холодными, удивительно обжигающими. Взгляд был пронзителен. Ни один мускул на его лице не дрогнул, даже когда я подошла ближе, и в тот момент он выглядел таким решительно готовым на все, что меня охватил странный трепет. Вик был дьявольски красив в простой белой рубашке, заправленной в брюки по фигуре, в кожаных ботинках со скошенным каблуком и с волосами, гладко убранными в хвост обратным узлом. Там, в темных волосах, я заметила крапчатое ястребиное перо, и на душе стало так легко и тепло, будто меня обогрели.

Адам подвел меня к алтарю, но прежде чем оставить, обнял так, как умеет только он – любяще, крепко и удивительно нежно. Губы щекотно коснулись уха, и он шепнул:

– Помни, что я вас люблю. И... кстати. Если бы не я, Вик женился бы в одном нижнем белье.

Тихо рассмеявшись, я ответила на объятия. Когда Адам присоединился к Рашель и Тео на первой скамье у алтаря, сделала пару шагов и остановилась напротив Вика.

Отец Томас, молодой мужчина среднего роста, с аккуратной бородкой и с черными волнистыми волосами по плечи, стоял между нами, держа в руках старую Библию в кожаной обложке. Вик был необычайно серьезен, так, словно боялся, что в любой момент церемония могла прерваться. В церкви наступила тишина. Смолкла даже музыка. В абсолютном молчании отец Томас торжественно заговорил:

– Возлюбленные гости в доме Господа, мы собрались здесь и сейчас, дабы стать свидетелями вступления в брак Виктора и Лесли, что почитается всеми...

Вик чуть опустил голову, смиренно слушая его речь. В тот момент он был так хорош удивительно возвышенной, почти нечеловеческой красотой, что я залюбовалась им, как никогда не любовалась раньше.

– ...ибо в него не следует вступать необдуманно, а лишь благоговейно, осмотрительно и торжественно. В этом божественном храме судьбам двух людей суждено соединиться.

Я украдкой покосилась на гостей. Дафна вцепилась Джонни в руку. Хэлен сосредоточенно снимала венчание на телефон. У Брук на лице было скептическое выражение, но оно всегда было таким, когда она переживала. Мама от волнения комкала в руках салфетку.

– Если кто-либо из присутствующих знает причины, по которым это не может произойти,– пусть скажет сейчас или вечно хранит молчание.

Отец Томас смолк и сделал паузу, но в церкви было все так же тихо, хотя с нашим везением я подсознательно ждала какого-то подвоха. Вик беспокойно посмотрел на собравшихся. Он видел мою маму и, верно, боялся, что она будет против, но этого не случилось – и священник продолжил:

– Я бы тоже на вашем месте не возражал, ибо жених настроен крайне решительно.

Гости негромко рассмеялись, и Вик тоже усмехнулся, перемявшись с ноги на ногу, словно немного смутился.

– Перейдем к торжественным обетам. Согласен ли ты, Виктор Крейн, взять эту женщину в законные жены, чтобы всегда быть вместе в радости и горе, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

Вик опустил взгляд вниз, слушая клятву. А когда священник смолк, поднял глаза на меня и сдержанно, но уверенно ответил:

– Да, согласен.

Я тихо выдохнула, с волнением глядя в его счастливые глаза, и словно издалека слова моей клятвы окутали облаком:

– Согласна ли ты, Лесли Клайд, взять этого мужчину в законные мужья, чтобы всегда быть вместе в радости и горе, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

Вик неотрывно смотрел на меня. Я взглянула на него, такого тревожного, сомневающегося до последнего даже сейчас, когда я была здесь, перед ним, и уже безо всяких клятв принадлежала ему. Вот он, момент, когда я могла отказаться и уйти. Но я этого не сделала, что бы он ни совершил до и кем бы он ни был. Я хотела быть с ним не потому, что боялась его, а потому, что не могла даже представить нашего расставания.

Теперь я знала все, и это изменило мою судьбу.

– Согласна.

С этим словом все переменилось. Наши жизни отныне были связаны, и меня охватило спокойствие и тихая, теплая радость.

Брук поднялась со своего места и подошла к нам. В руках у нее была тяжелая шкатулка темного дерева с вырезанным на крышке крестом. Брук раскрыла ее, и на алом бархате я увидела два широких золотых кольца, украшенных тонкой чеканкой по ободку.

– Нареченные могут обменяться кольцами,– произнес отец Томас,– связывая друг друга священным обетом и клянясь в верности как на земле, так и на небе, пред ликом Господа.

Вик уверенно взял мое кольцо и подошел чуть ближе. Он поднял мою руку осторожно, едва касаясь. Кольцо село на безымянный палец, после чего уже я подняла гладкий тяжелый обруч. Мое кольцо жгло палец, словно раскаленное в огне, и я ощутила всю серьезность происходящего: отныне оно будет навсегда со мной как символ принадлежания одному человеку.

Его кольцо село как влитое, бледно сверкнув на смуглой, загорелой руке – как всегда, крепкой, сбитой и мозолистой. Но теперь это была моя рука, мой человек и мой супруг – и я крепче сжала его пальцы в ладони, словно больше не хотела отпускать.

Все то время, пока мы обменивались кольцами, отец Томас читал «Отче наш». А после, закончив и произнеся «Аминь», подождал, пока зал ответит этим же заключительным словом и каждый осенит себя крестом.

– Именем Господа и своей властью, данной Им мне, я объявляю тебя, Виктор Крейн, и тебя, Лесли Крейн, мужем и женой. Будьте все собравшиеся свидетелями вашего сочетания, живите в мире и согласии, пока вас не призовут во имя Страшного Суда.

Это царапнуло, как острый наждак, как маленькая дегтевая ложка. Страшный Суд. То, что ждало нас обоих, то, что однажды может разлучить нас. Я никогда не относила себя к истово верующим, но на миг внутри сжалась, как пружина, и даже растерялась, когда отец Томас заключил:

– В знак согласия скрепите свой союз поцелуем.

Вик склонился, положив ладонь мне под подбородок и приподняв лицо. Поцелуй его был быстрым и легким. Он коснулся моих губ своими, только и всего, но мне показалось – он коснулся и моей души. Тогда я услышала аплодисменты гостей и шум их голосов. Виктор отстранился от меня, обняв за талию и привлекая к себе.

– Поздравляю,– закрыв Библию, отец Томас крепко пожал Вику руку.

– Спасибо вам. Если бы вы не согласились...– Он запнулся и неуверенно посмотрел на меня: – Ли, ты же не будешь против, если мы пригласим на праздник отца Томаса?

– Нет, что вы!– быстро сказала я.– Нам это будет только в радость!

– Не думаю, что это будет уместно...– неуверенно сказал тот, но его слова заглушили наши гости.

Нас смело волной поздравлений. Каждый стремился обнять, поцеловать, подойти и освидетельствовать свою радость нашим бракосочетанием. Мама крепко поцеловала в щеку сперва меня. Затем, поджав губы, совладала с собой и неловко, быстро обняла Вика. Нас не оставляли в покое до тех пор, пока гости не потянулись из церкви, и внутри не остались лишь мы с Виком, Тео и мой дядя Сэм из Огайо – высокий, крупный мужчина с аккуратно зачесанными на пробор светлыми волосами. Вот уж не думала, что он приедет. Я не заметила, как мама тоже покинула церковь.

– Вас сейчас будут встречать снаружи, ребята, так что не тяните!– сказал дядя Сэм и грубовато, но беззлобно хлопнул Вика по спине. Будь Вик малость помельче, он бы легкие выкашлял – а так лишь улыбнулся, не отпуская моей руки.– Поздравляю, парень. Не профукай свое счастье!

– Спасибо, сэр,– невозмутимо сказал Вик и тряхнул его ладонь.

Дядя Сэм одобрительно кивнул.

– Неплохо, парень, неплохо!– с энтузиазмом сказал он.– Служил в армии?

О боже, он подсел на свой конек. Свои армейские годы он вспоминал с благоговением.

– Да,– просто ответил Вик, не вдаваясь в подробности.

Дядя Сэм оживился:

– А в каком...

– Простите,– криво улыбнулся Тео.– Но наших молодоженов взаправду очень ждут.

– Поговорим после?– вежливо предложил Вик.

– Конечно!

Мужчины пошли вперед, увлекая за собой и отца Томаса. Тот даже растерялся, но Тео уже взял его в оборот, убедительно говоря, что они будут крайне рады, если тот поприсутствует на празднике. И вообще, в машине Брук ему точно найдется место!

– Я сам приеду, у меня мотоцикл...– из последних сил активно отнекивался тот, и мы с Виком переглянулись.

А когда они отошли подальше, так и вовсе грохнули со смеху.

– Ты где откопал этого священника, Шикоба?! Он случайно не Ван Хельсинг и не охотится на нечисть?

– Я даже не старался.– Вик покачал головой.– Просто он был единственным из двух священников в Скарборо, кто согласился нас венчать. Ну что, миссис Крейн?

– Перестань!– возмутилась я.– Не смущай меня!

– Это факт, ты теперь моя жена.– Вик развел руками.– А теперь пойдем, нас и правда ждут.

– Пойдем,– легко согласилась я и на миг прижалась губами к его груди.

– Ли,– укоризненно усмехнулся Вик.

Поверх сердца на тонкой белой ткани остался едва заметный след моих губ.

Обнявшись за талии, мы прошли вдоль опустевших скамей. На душе стало так легко, что я готова была смеяться от счастья. И, выйдя на ступени церкви, мы с Виком зажмурились, когда на нас со всех сторон обрушился белый град из риса.

Особенно старались Майкл и Джонни: парни прицельно пытались попасть в Вика. Хэлен вручила мне букет, а Адам передал шляпу, так что я прикрыла ею голову. Вику не повезло больше: очень быстро его голова и плечи были засыпаны рисом.

– На свадьбах принято носить невесту на руках!– запальчиво воскликнула Хэлен и навела на нас прицел камеры.– За всю церемонию даже намека на это не было.

– Как скажешь, малышка,– рассмеялся Вик и подхватил меня на руки.

Прижимая к груди, он очень легко сошел по ступеням вниз, будто ему это не стоило никаких усилий. Я закинула руку ему на шею и спрятала на плече лицо, когда в нас отправили новую щедрую порцию риса.

Вик аккуратно усадил меня в «Крайслер» Адама и через несколько секунд сел рядом, хлопнув дверью. Гости потихоньку рассаживались по автомобилям. Он явно предупредил их, куда ехать. Мама стояла рядом с Брук и Хэлен, держа в руке пригоршню риса и улыбаясь. Брук достала из сумочки платок и передала ей. Я видела, как мама промокнула влажные глаза. Моя старшая сестра отвела ее и Хэлен в свой внедорожник.

За руль сел Адам.

– Ну, что,– радостно обернулся он к нам.– Вижу ваши сияющие лица. Значит, все было не зря?

– Не зря.– Я сняла шляпу и, положив ее рядом на сиденье, прижалась к плечу Вика своим плечом.– И мама пришла, как ты и говорил.

– Я и впрямь колдун, наверное,– шутливо пробормотал Адам и завел машину.– Буду с этого дня прорицать только что-то хорошее.

– Как ты, чикала?– тихо спросил Вик.

«Крайслер» тронулся, мы выехали первыми с церковного двора.

– Признайся, это же ты сделал так, что она пришла?

– Разумеется.

Я с нежностью сжала колено Вика, откинула затылок на его плечо. Мой новоиспеченный муж лишь улыбнулся.

Машина направилась в сторону тринадцатого дома, однако, доехав до места, миновала его. Я было возмутилась, но Вик сказал:

– Не беспокойся, чикала, свадьбу мы отпразднуем не здесь.

– Нет?– ошарашенно уточнила я.

– Нет.– Он усмехнулся и замолчал.

Заинтригованная, я с некоторым беспокойством смотрела на пролесок, сквозь который пролегал наш путь. Интересно... что же тогда приготовил Виктор Крейн?

* * *

В окне показался прозрачный пролесок у пляжа за окном. По редким белым лентам, сплетенным с листвой и хвоей смешанных деревьев, я поняла: наша свадьба пройдет здесь.

– Вик.– Я вышла из машины, опираясь на его ладонь, и обвела глазами спуск на песок.– Это же...

– Это земля Адсилы,– расслабленно сказал Вик.– Так что мы имеем полное право здесь отдыхать. Культурно, конечно.

Я покачала головой, восхищенно глядя на скромные украшения. В это время года лес, пронизанный солнцем, и сам был главным украшением нашего праздника.

Я услышала мелодичный, хрустальный звон. Это легкие стеклянные подвески-ветерки пели при каждом колебании. На ветку над нашими головами уселся большой черный ворон. Он взглянул на нас, застывших у машины, хлопнул крыльями, каркнул и сразу улетел.

– Мне здесь нравится,– восхищенно сказала я.– Господи, очень нравится!

– Так и знал. Красиво, да? Это Тео постарались с Адамом,– сказал Вик.– Можно сказать, их свадебный подарок – устроить нам праздник. Спасибо им за это.

Обнявшись, мы прошли по земле, усыпанной хвоей. Дальше был только песок. У самого берега настелили обычные доски, выложив дорожку, чтобы гости не намочили свою обувь в озерных водах. В большой выкопанной яме, выложенной камнями, устроили место для костра. Возле него на фанерной площадке поставили длинный стол со скромными букетами полевых цветов и колосьев, там же были легкие закуски и несколько бутылок вина и шампанского.

– Ну я же просил без выпивки,– вздохнул Вик.– Кажется, близнецам попадет.

– Брось, Вик,– улыбнулась я и потянула его за воротник рубашки.– Уверена, ничего страшного не случится, если кто-нибудь из гостей немного выпьет. Лучше поцелуй меня, пока мы здесь одни.

Моя ли это заслуга или Вик был в чудесном настроении, но он лишь молча склонился ко мне и действительно мягко поцеловал, положив ладонь мне на шею. Под его пальцами и под тонкой кружевной тканью платья пульсировала жилка. Я чувствовала биение собственного сердца и не верила, что все это происходит наяву. Мы здесь, мы поженились.

И теперь все между нами наконец-то правильно.

Часть гостей уже добралась до места, часть только подъезжала. Мы отстранились друг от друга и решили прогуляться по берегу.

– Сколько стоил весь праздник?– прищурилась я, но Вик легко ушел от ответа.

– За каждый такой вопрос будет поцелуй,– сказал он назидательно и ловко чмокнул меня в щеку.

– Предъявите ваш чек, мистер Крейн!– мигом заявила я.

– Напрашиваешься на новый поцелуй.

– Я в открытую заявляю, что совсем не против!

Но стоило мне закинуть руки на плечи собственному ухмыляющемуся мужу, как за спиной кто-то кашлянул. Мы одновременно повернулись.

– Поздравляю,– хмуро сказала Брук. В руке она держала небольшую круглую коробку, перевязанную лентой.

– Спасибо.

Вик ответил так же сдержанно, как я, и тут же спокойно выпустил меня из объятия. Винить его не могу: он видел мою старшую сестру впервые. Мы с Брук не были близки, но дружили, как могли бы дружить сестры, слишком разные характерами, чтобы нравиться друг другу. Она была старше меня на девять лет, и когда мне исполнилось девять, она в свои восемнадцать уехала в колледж в Коннектикут, поселилась там в общежитии и приезжала домой дважды в год – на Рождество и в День благодарения. Хоть я выросла, но подругами мы так и не стали. У нее была своя жизнь, а у меня – своя. Жизнь Брук заключалась в том, чтобы строить карьеру адвоката в Джерси, и она, по-видимому, в этом деле весьма преуспела. Мама очень гордилась ею и всегда ставила мне в пример. Мы с Брук были слишком разными, чтобы я могла походить на нее, но я тоже была всегда ею горда.

Брук чувствовала себя рядом с нами некомфортно и почти сразу отошла, извинившись. Ни объятий, ни поцелуя... ничего. Я не успела расстроиться, как Вик крепко притянул меня к себе за талию и поцеловал в висок, уткнувшись в волосы носом.

– Господи, что ж мы так рано поженились,– пробормотал он горестно, и я едва не рассмеялась.– До ночи еще чертова туча времени. Я сейчас же уведу тебя куда-нибудь в близлежащий куст...

– Спокойно!– Я уперлась ладонями ему в грудь и строго отстранила от себя. На это страдальческое лицо было невозможно смотреть без улыбки.– Всему свое время! В куст он собрался, посмотрите на него, кто это бегал от меня столько времени?

– Я,– покаянно ответил он.

– Кстати, а правда, почему церемония прошла так рано?

– Отец Томас посоветовал. Сказал, все же остались некоторые особо недовольные тем, что мы обручились... так что, можно сказать, мы сочетались браком под шумок.

– Ах ты, хитрый индеец!– Я весело бросилась ему в объятия, и Вик зловеще расхохотался, сграбастывая меня обеими руками.

– Да-да, я такой, ты, белая переселенка! Бойся меня!– в шутку прорычал он и сбил шляпу у меня с головы, подхватывая под бедра на руки. Пискнув, я принялась вполне серьезно колотить по его макушке рукой, надеясь, что он не упадет на песок с косогора...

Сбоку послышалось еще одно покашливание, и мы застыли, прекратив дурачества. Не оборачиваясь, Вик холодно сказал:

– Я куплю вам лекарство от кашля, только перестаньте это делать или оставьте нас в покое.

– Только не говори, что женатыми Каллигены останутся такими же дураками, как и Крейны,– со скепсисом произнесла Рашель.

Я мигом вывернулась у Вика из рук и крепко обняла ее, уткнувшись в гладкие рыжие волосы, выпрямленные и скрепленные гелем в элегантную прическу.

Рашель красовалась в мерцающем серебристом платье ниже колен: этот цвет по малопонятной мне причине выбрало сразу несколько наших гостий, однако наш общий с Виком восторг вызвал отнюдь не ее наряд. Платье по фигуре обтягивало ставший заметным животик, не слишком большой, но уже уверенно намекающий, что она беременна.

– О боже.– Вик расплылся в улыбке и подошел к Рашель, бережно обняв ее.– Какой малютка!

– Перестань, перехвалишь,– с укором сказала она и хлопнула его по спине, пока Вик, в три погибели согнувшись, нежно обнимал свою неродную тетю.

– Скажи, кто там,– промурлыкал он,– и я тебя отпущу.

– Ты точно дурак, весь в дядюшек!– искренно резюмировала Рашель, но глаза ее сияли. Она погладила моего жениха по затылку и широко улыбнулась, но уже мне.– Мальчишка.

– Господь с тобой! У меня племянник будет!

– Внучатый, Шикоба!– поправил его Теодор. Он спустился по склону к Рашель и отодвинул Вика в сторону.– Он тебя тут не замучил, дорогая?

– Засюсюкал вусмерть,– кивнула Рашель.– Уже мечтаю, чтобы вы его съели.

– Он невкусный,– поморщился Теодор.

– Слишком жилистый и мышцастый,– подтвердил Адам, неожиданно явившись со стороны леса.– Это как беговую лошадь есть.

– Нет,– качнул головой Тео.– Как пуму.

– Пумы ужасно противные. Воняют мокрой кошкой.

– Так,– Вик выставил ладони вперед, хмыкнув,– вы сейчас договоритесь, и вас съем уже я.

У нас была веселая свадьба. Дафна и Тэм побежали фотографироваться. Мама разговаривала с родственницами, с которыми давно не виделась. Им явно было что обсудить. Пока что я не решалась поговорить с ней наедине, да и она явно не горела желанием, но выглядела вполне радостной. Вик не отходил от меня далеко и с довольной ухмылкой наблюдал за всем, сунув руки в карманы брюк. Похоже, впервые в жизни он оказался в центре внимания и просто не знал, что с этим делать. Гости то и дело подходили к нам с поздравлениями: кто обнимал, кто жал руки, и все в основном делали денежные подарки. Это было весьма кстати. Кроме друзей Вика и дядюшек, а также наших общих знакомых, его гостей не было – сплошь мои родственники. Они все без исключения – кроме дяди Сэма – косились на Вика или же пристально разглядывали его. Чувствовалось, обсуждают, что Лесли Клайд выскочила замуж за какого-то индейца, но когда я почувствовала, что Вика эта обстановка напрягает, тут же крепко обняла его и, взяв за подбородок, твердо сказала:

– Выгоню любого к черту, кто тебя сегодня расстроит.

Он расплылся в такой довольной улыбке, что бесполезно было огорчать его, даже обозвав в лицо.

В этот момент меня отвлекла тетушка Роза и пара других родственничков. Подойдя поближе, они принялись вовсю расспрашивать о всякой ерунде, от банального «где же вы познакомились» до «намерена ли ты все-таки поступать в колледж в этом году?». С серьезным лицом я отвечала им, пока Вик вляпывался в новую историю.

Оказывается, на свадьбу только к празднованию прибыла, проигнорировав бракосочетание в церкви, моя бабушка Кристина – восемьдесят два года, стальной взгляд, твердая походка, крашенные в черный локоны и платоническая любовь к молодым кавалерам – и приняла Вика за обслугу, которой у нас в помине не было. Недовольно подозвав его, она велела подать ей бокал шампанского, а лучше – два, и канапе. Вик даже не смутился. Он сразу по облику дамы понял, кто это, явно вспомнив мои рассказы о ней. Метнувшись за тем и другим, он деловито принес ей поднос и придержал второй бокал, пока бабушка опрокинула в себя первый и закусила шампанское канапе.

Когда он вежливо спросил, как ей свадьба, бабушка Кристина возмутилась:

– Отвратительное действо.

– Согласен,– сдержанно кивнул Вик, стараясь подавить улыбку.

Бабушка мрачно кивнула и отвела в сторону тыльной стороной запястья кудрявый завиток.

– Это мне немногим за шестьдесят...

Вик хмыкнул.

– ...а не моей внучке, но именно она выжила из ума настолько, чтобы выйти замуж за красного!

– Это никуда не годится,– покачал головой Вик, горестно вздыхая и подталкивая в руку бабуле второй бокал шампанского.– Но любовь, мэм, она творит еще и не такое.

– О чем вы, молодой человек, какая любовь?!– презрительно скривила губы бабуля.– Все же знают, мой милый, что у этих дьяволов просто большие...

Я подлетела к ним и оттащила Вика от бабушки Кристины – а может, ее от него – и, покраснев до корней волос, извинилась:

– Бабушка, как я рада тебя видеть! Кстати, может быть, ты незнакома с моим мужем, но это он. Виктор Крейн.

– Он?– Бабуля строго окинула его взглядом.– А ты уверена, что не официант?

Вик уже побагровел, сдерживая смех, и глаза у него были самые умоляющие, когда со спины к бабуле вдруг подошел Адам, деликатно обнял ее за талию и, бережно прижав к могучей груди, бархатно мурлыкнул:

– Мэм, я здесь сегодня за вашего персонального официанта и посыльного. Отпустите бедолагу к невесте, пусть развлечется, парень раньше на таких мероприятиях только машины парковал.

Хихикнув, бабуля была явно не против подцепить такого прекрасного кавалера. Изъяв у него бокал с алкоголем, она подмигнула мне и удалилась.

Вик отошел в сторонку и долго, до слез, смеялся, наглец. Но, исключая этот момент, наша свадьба проходила спокойно. Мы отдыхали, развлекались и болтали, и так до самого обеда.

А потом приехали индейцы.

* * *

Их было много, не меньше пятнадцати или двадцати человек, так что на свадьбе сразу стало людно, а еще они были все так удивительно, самобытно красивы, что сперва мы не поверили своим глазам и застыли, глядя на то, как они идут через лес к пляжу. Прекрасные, смуглые, высокие и не очень, с волосами короткими и длинными, худые и плотные,– словом, самые разные, но неуловимо похожие друг на друга и вместе с тем – на Вика, они были с ним явно одного племени. Мужчины были в белых, бежевых, бордовых и темно-синих рубашках. Где-то я даже углядела гавайскую. Ну точно, это семейка Крейн...

С ними были и женщины, и молодые, и уже взрослые, с темными волосами и с копной серебряной, как полная луна, в удивительно красивых платьях, искусно расшитых и украшенных бахромой и бисером. Это было прекрасное, загорелое, свободное, веселое племя. А затем Вик, крепко держа меня за руку, вздрогнул и улыбнулся, словно ребенок, нашедший на Рождество подарок под елкой.

– Это моя семья,– тихо проронил он, так, что только я это и услышала. Его голос дрогнул.– Они приехали. Это... моя семья!

И глядя на эту веселую индейскую орду, я вдруг разом поняла, что теперь это, наверное, и моя семья тоже.

Он пошел вперед, навстречу гостям, и повел меня следом. Мои гости так и стояли каждый на своих местах, удивленно глядя на них.

Из их числа отделился один из уже немолодых мужчин. Высокий, с темно-коричневым, загорелым лицом, изрезанным морщинами, с волосами такими черными, что они отливали на солнце багровым. Я прекрасно знала этот цвет: часто любовалась им, когда смотрела на Виктора в солнечную погоду. Незнакомец был одет в алую рубашку и брюки на подтяжках, на сгиб руки повесил тонкий льняной пиджак. Его красоты не умалял ни возраст, ни объемный живот, нависший над кожаным ремнем, ни слабые пигментные пятна на щеках.

– Аарон?– уточнил Вик и смутился.– Простите... вы – Аарон Шайлер?

– А это ты Виктор Крейн?– в ответ спросил тот низким сухим басом.

Его темные глаза внимательно оглядели притихший берег, и он усмехнулся:

– Ну что ж... рад тебя наконец увидеть.

Он протянул руку, крепкую, неожиданно вспаханную шрамами под приподнятым рукавом рубашки, и Вик пожал ее, но не так, как остальным. Они ухватили друг друга выше запястий и притерлись кожа к коже, не сводя глаз друг с друга. Вик немногим уступал в росте и комплекции этому могучему мужчине, и я ошарашенно подумала про себя, это же какая у них в семье порода... и какими, черт возьми, здоровыми, наверное, будут наши дети!

– Это моя супруга Лесли,– Вик мягко подтолкнул меня вперед, широко улыбнувшись.

– Вижу,– заметил Аарон, лукаво приподняв бровь.– Ну и что, что белая, так?

Я возмутилась:

– Да я в душе настоящий ирокез!

Мужчины грохнули со смеху, в том числе Вик, глядя на меня сверху вниз. В его глазах было все – и нежность, и волнение, однако он смотрел с таким обожанием, что Аарон коротко хлопнул его по плечу:

– Жалко, что не успели в церковь. Хотелось бы посмотреть, как женится мой внук, Кит был бы очень этому рад. Но у нас задержали рейс, и надо было как-то сюда добраться...

– Спасибо, что приехали.

И вот они влились в праздник, но не с пустыми руками. Меня буквально задарили искусно составленными букетами. Кто-то передавал мне конверты с денежными подарками, другие – коробки или пакеты, которые Майкл и Тео сразу снесли к нам в джип, а Вику почему-то все подряд дарили алые ленты, которые он с волнением принимал, каждый раз благодарно кивая.

Несколько девушек быстро со мной познакомились. В речи их ясно чувствовался канадский акцент. Они поголовно делали комплименты моему наряду и ужасно хвалили прическу, говоря, что именно так на свадьбы плетут косы ирокезские женщины. Шикобу окружили мужчины, им явно было о чем поговорить. Никогда не видела его таким сияющим!

Мама явно встревожилась за меня, но поспешить на помощь ей не дали: ее перехватила Луиза, жена Аарона, невысокая и крайне приятная женщина округлых форм. Она видела Вика в первый раз в жизни, но так профессионально завела с мамой беседу, нахваливая ее зятя, что мне стало впервые даже жалко мою бедную, растерявшуюся матушку. Однако они быстро спелись на почве обсуждения собственных садов и растений.

Брук не искала контактов с новыми родственниками, а вот Хэлен от них была в восторге. Она тут же щедро принялась раздаривать свои поделки направо и налево, а один юноша лет пятнадцати, волнуясь, не сводил с нее глаз и наконец решился подойти, получив в подарок кое-какую вещицу от Хэлен: браслет с деревянным волком, воющим с поднятой мордой на полную луну. Юноша был чертовски хорош собой, ростом уже на голову выше Хэлен. Звали его Джо, он носил черные волосы подвязанными в хвост, трогательно поправлял воротник своей белой рубашки и в итоге предложил Хэлен прогуляться вдоль берега, набравшись смелости.

Сестра, не будучи глупой, немного поломалась, но согласилась.

День перевалил за половину. Около семи часов Адам громко откашлялся, взял бокал с шампанским и вилку и как следует зазвенел ею о тонкие стеклянные стенки.

– Друзья! Друзья, одну минуту!

Прокашлявшись, он подождал, пока гости не смолкнут и не обратят на него внимание. Мы с Виком с улыбкой наблюдали за Адамом. Он совсем как заправский ведущий весело раскланялся и радостно провозгласил:

– Рад вас видеть на свадьбе этих двоих! Они так замучили нас всех горячим желанием поскорее сочетаться браком, что я подумал: куда вы так торопитесь, ребята?! Не спешите, а то успеете! Короче говоря! Пришло время нашим молодоженам вознаградить своих гостей за то, что мы сюда приехали и жаримся целый день под солнышком! Вы согласны?

– Да-а-а!– согласно зашумели в ответ.

Особенно старались, конечно, молодые ребята.

– Тогда я требую, чтобы невеста наконец кинула букет!– торжествовал Адам.

Что сказать, особенной меткостью я никогда не отличалась, но встала рядом с Адамом. Незамужние девушки собрались неподалеку, остальные предвкушали веселое зрелище. Я обернулась через плечо:

– Готовы?

– Еще как готовы!– бодро выкрикнула Тамара, и я рассмеялась, потому что Майкл неподалеку только вжал голову в плечи.

– Бросай,– азартно сказала Дафна.

Индейские девушки тоже впились глазами в цветы.

Досчитав до трех, я хорошенько размахнулась и бросила букет. Что там было дальше, не видела – стояла спиной, но визг был такой, словно клубок голодных кошек передрался за брошенного тунца. Вик тихонько утирал слезы от смеха, и я поняла почему, только когда повернулась. Торжественно восседая на незнакомой мне индейской гостье, Тамара – невзирая на огорченные вопли Майка – с деловитым лицом сжимала мой букет. Судя по всему, побежденная не была против, по крайней мере, с Тэм у них завязался разговор, в ходе которого моя подруга аккуратно вынула из букета гвоздику и убрала ее в черную прическу своей соперницы.

– Ну а теперь можно и торт, Вик!– сказал Теодор.

– Какой торт?– улыбаясь, небрежно спросил он, и все тут же смолкли.

Так. Если торта не будет, мне придется стать вдовой. Гости с недоумением воззрились на хозяина праздника, который, кажется, еще не понял, как сильно прокололся, позабыв о главном сладком событии вечера.

– Нужен торт, Вик,– растерянно сказала я.

Он скроил недовольную физиономию.

– Вот знал же, что что-то упущу...

Но прежде, чем гости успели расстроиться, Адам объявил:

– Спокойно, дядя Адам позаботился о торте! Ребята, все поднимаемся в лес, торт там!

* * *

Торт стоял на краю длинного, общего для всех стола. Гости сели вперемешку, оживленно болтая, так, что мы с Виком даже почувствовали себя немного лишними на собственном празднике, словно никому до нас не было дела,– как это прекрасно! Мы выдохнули, потому что ужасно устали и были рады, что никто не придет к нам за общением и с поздравлениями.

Большой трехъярусный торт был покрыт белой глазурью и украшен большими и маленькими шоколадными шарами. Красоты он был неописуемой – и резать его мне категорически не хотелось, но все же кругом защелкали вспышки, мама вдруг расплакалась, а Вик взялся за нож. Ей-богу, у меня будет каждый раз нервный тик, когда он хватается за него, даже за столовый!

Он аккуратно разрезал верхний ярус и положил небольшой кусочек на тарелку. По традиции, мы должны были угостить друг друга первыми. Я сразу взяла вилкой большой аппетитный кусок, который Вик с трудом проглотил, но мстить мне, надо сказать, не стал и аккуратно дал съесть немного бисквита и крема.

Торт и шампанское в уже вечернем, темном лесу, окутанном сумерками и золотистым светом фонариков на деревьях и простеньких, но симпатичных гирлянд,– что могло быть лучше? Мне стула не хватило, но Вик беспечно усадил меня себе на колено, а я обняла его за плечо. Нам было вполне комфортно, и возражать никто не стал.

За столом гуляли байки, шутки и истории. Даже моя матушка рассказала пару смешных случаев уже со своей свадьбы с отцом, а бабушка так и вовсе заправски травила анекдоты. Один из индейцев, Элиа, примерно ровесник Вика, крепкий парень с волосами, завязанными в хвост, тоже здорово шутил. Судя по заинтересованному взгляду моей бывшей учительницы физкультуры, мисс Бишоп была сражена им наповал. Но время шло, и кто-то потянулся на пляж, а кто-то остался за столом. Предоставленные сами себе гости разбрелись. Мы вернулись на песок, когда музыка стала громче, и Вик пригласил меня потанцевать.

Мы тихонько соединили руки, он обвил мою талию. Поцеловав в лоб, элегантно, спокойно повел. Это был простой, безыскусный медленный танец на пляже, но мне большего было и не нужно. Может быть, какой-нибудь девушке хотелось бы, чтобы первый танец с мужем гости запечатлели на фотокамеру или на видео или чтобы мы были в центре всеобщего внимания, но мне было тогда хорошо – в тихой близости с человеком, с которым я связала свою судьбу. На небосклон медленно накатывали вечерние сумерки. Вдали зажглись первые звезды.

– Я не думал,– сказал Вик,– что все пройдет так... славно.

– А чего ты боялся?

Он задумчиво пожал плечами:

– Сложно сказать. Я всегда жду подвоха, ты меня знаешь.

– Да,– согласилась я.– Знаю.

К нам присоединились другие пары. Рашель и Тео закружились в танце, Дафна и Джонни тоже были неподалеку. Среди индейских гостей нашлось много парочек. Я спросила у Вика:

– Ты не был прежде знаком со своей родней?

– Никогда их не видел,– честно признался он.– Если бы не Адам с Тео, и не встретился бы. Адсила говорила, что Кит повздорил со своими, потому и ушел. Но я все же решился написать Аарону. Это родной брат моего деда. И дядюшка моего отца.

– Ух ты.

– Брат сахема,– кивнул он.– Живет в резервации Гранд-Ронд в Канаде. Я пригласил их, чтобы провести обряд.– Он помедлил и добавил: – Тот самый.

Мужчины запалили несколько высоких костров. Высокие столбы оранжевого пламени пробуждались близ воды, озарив лицо Вика, и я залюбовалась им, хотя в груди стянуло от волнения перед предстоящим ритуалом.

– Это будет...– я помедлила, стараясь подобрать слово.– Страшно?

Вик внимательно всмотрелся в мое лицо. Положил руку мне на плечо:

– Нет, не страшно. Просто непривычно. Запомни, Ли. Никто больше не сделает тебе ни страшно...

Он нагнулся и поцеловал меня за ухом, притянув к себе.

– ...ни больно.

Я прижалась к его груди и медленно коснулась губами отпечатка собственных губ, оставшегося на рубашке еще с церкви. Зарывшись в теплые родные объятия, хотела забыться и отрешиться от всех тревог и проблем, но теперь, с наступлением ночи, мне становилось все беспокойнее.

А после, когда костры разгорелись выше, индейцы начали свой обряд.

* * *

Пока Адам и Тео занимали моих гостей, объясняя, что сейчас они станут свидетелями старого индейского свадебного обычая, могавки приготовили все необходимое для ритуала. Я растерянно посмотрела на мужа – однако тот лишь сказал:

– Ничего не бойся, чикала! Делай все, что скажут.

Женщины зажгли пучок бледно-зеленых листьев и веточку с белыми ягодами, окурив меня дымом. Они овеяли мое лицо и тело, поводя вдоль подола букетом и особенно задерживаясь близ живота.

– Не переживай,– тихо шепнула мне одна из девушек, пока остальные напевно читали слова неведомых мне молитв на незнакомом языке.– Виктор все рассказал. Это просто часть обряда. Мы изгоняем все зло и призываем духов дать новую жизнь через тебя.

– Это преждевременно,– неловко улыбнулась я, но меня никто не слушал.

Они взяли из глиняной чашки алой краски: пахла она травянисто. Ловкие смуглые пальцы скользили по моим запястьям, выводя узоры на руках, а затем женщины, обступив меня плотным кольцом, таким, что меня за ними было не увидеть, быстро расшнуровали и расстегнули мое платье.

– Зачем это?

– Так надо.

Я с беспокойством вытянула шею, чтобы взглянуть на Вика. Он стоял неподалеку с группой мужчин. Одни наносили ему на лицо раскрас такой же алой краской, провели алую полосу вдоль переносицы, будто широкой лентой, перечеркнули ею губы и скулы. Черная краска из другой чашки дымчатыми мазками окутала его глаза и лоб.

Другие мужчины расстегнули на нем рубашку, выводя на теле узоры. Его хвост расплели, а затем затянули волосы в тугую косу, украсив ее черными перьями. Читая молитвы и над Виком, один из старших мужчин наградил его хлесткой пощечиной – и я вздрогнула. Вик даже не пошевелился, покорно прикрыв глаза, когда его ударили и по второй щеке.

Вдоль моего тела, между грудей и до низа живота, женщины провели длинную алую полосу, завершающуюся наконечником стрелы. Она смотрела мне в подбородок и выглядывала из-под воротника платья, которое помогли снова надеть. Женщины в спешке повязывали мне на руки, в волосы, на подол алые ленты. Вику позволили одеться, затем двое мужчин начали туго перетягивать его талию черной широкой лентой так, что Вик задохнулся и побледнел, положив ладонь на ребра.

– Все в порядке?– низко спросил Элиа, подставив ему плечо, на которое Вик оперся. Он кивнул, болезненно поморщившись и глубоко дыша.– Тебе так делают впервые?

– Да.

Элиа тревожно обратился к Аарону, который наблюдал за всем с крайне спокойным выражением лица, но тот покачал головой.

– Если ты настоящий ганьенгэха^[18], – сказал он громко,– ты выдержишь.

Мужчины закончили, и я с жалостью взглянула на Вика. На фоне широкой груди талия казалась особенно узкой и точеной. Вик с трудом потянулся вправо и влево, перемялся с ноги на ногу. И Аарон остался доволен, закуривая. Пока Вика готовили, застегивали и подкрашивали его лицо алым и черным, одна из уже немолодых женщин с красивыми и совершенно седыми волосами коснулась моего локтя:

– Обряд зовется кемонихей, и он длится до тех пор, пока вы с мужем не завершите его первой общей ночью. Он должен постараться, чтобы все было хорошо. И чтобы вы остались здесь, с нами.

– Здесь?

– Да, здесь, на этой земле, Чикала Ханви. В мире людей.

Я непонятливо покачала головой и посмотрела на незнакомку внимательнее. Одетая в синюю тунику и светлые брюки, с пальцами, украшенными перстнями с прозрачными и голубыми камнями, она стояла со мной совсем одна, пока все остальные были заняты подготовкой. Ее плечи были сведены, точно от тяжелого невидимого груза. Волосы, убранные в гладкий хвост, будто бы светились в темноте, споря белизной с луной на небе.

– Откуда вы знаете, какое имя он хотел мне дать?– медленно спросила я у незнакомки, но она лишь усмехнулась.

– Я знаю далеко не все, но это мне известно. Никто не сказал тебе моего имени. Будет жалко, эта встреча принесет тебе много удачи. Я Атаэнсик^[19]. – Помолчав и наблюдая за кострами, она добавила: – Белые не принимают нашу религию. Многие из наших молодых парней и девушек – тоже. Они считают, что бытие простое и понятное, одномерное, как равнина, просматриваемая от края до края. Но старики еще помнят, что в нашем мире много дверей, которые ведут в миры совсем иные.

– В миры вроде того, куда нас хочет затащить Иктоми?– вдруг вырвалось у меня.

Атаэнсик благосклонно кивнула, в улыбке обнажив бледные десны и зубы, показавшиеся мне неожиданно острыми. Но, когда я моргнула, видение это пропало, и улыбка ее казалась теперь самой обыкновенной.

– Близнецы-людоеды рассказали вам о ней. Это хорошо. Но знаешь ли ты, кто такая Иктоми?

Я задумчиво посмотрела в пустоту, пытаясь вспомнить то, что о ней знаю.

– Огромная паучиха, создавшая свой мир, полный смерти, крови и боли?

– Она богиня,– произнесла Атаэнсик с мягкой укоризной.– А не чудовище. Взгляни на этих детей. Их зовут детьми кремня. Их предки чтили Иктоми так же, как других богов. Она дала им речь и знания. Она научила их ткать ковры и плести сети. Она рассеяла знания по всей земле, опутала мир своей паутиной, покровительствует технологиям и наукам. Она добро и зло. Она может притвориться кем угодно, мужчиной, женщиной или ребенком. И отбирая одной рукой, другой она щедро одаривает.

В свете костров, палимых в небо, могавки выглядели жутко и вместе с тем прекрасно. Не отрывая глаз от них, я спросила Атаэнсик:

– Но если она может быть и доброй... зачем ей нужны мы с Виком? Почему она творит так много зла и несправедливости? Что она делает с людьми, которых забирает из нашего мира в свой? И почему о них пропадает всякая память?

– Память можно стереть, как водный след с камня,– мудро заметила Атаэнсик.– Иктоми управляет каждым человеком, точно кукловод – марионеткой, с помощью своих нитей. Она любит игры и развлечения. Она не добро и не зло, она бывает плохой и хорошей. Насколько плох паук, кормящийся мухами?

– С точки зрения мух?– невесело усмехнулась я.

Атаэнсик одобрительно кивнула. Пламя высоко подымалось в небо и отбрасывало красные блики на лица всех, кто был вокруг, но только не на ее лицо. Казалось, что оно поглощало свет, всегда оставаясь в тени.

– Все зависит от взгляда, которым ты смотришь. Волк, пожирающий оленя,– злодей для стада. Волк, поймавший оленя,– добытчик для волчьей стаи.

– Не хотелось бы мне оказаться оленем.

– Ты и не окажешься. Это не твоя судьба. Но кому, как не тебе, знать, что чувствуешь рядом с крупным хищником, когда твой супруг – сам Вакхтерон.

Похолодев, я взглянула на нее. Она была спокойна, словно не назвала мне имя опасного убийцы, оставившего широкий кровавый след на этой земле. И, сжав плечи, я осмелилась тихо спросить:

– Кто вы такая?

– Я же сказала,– равнодушно ответила она.– Я – Атаэнсик. Я вижу многое. И знаю многое. Мир устроен простым образом для всех: есть охотники, а есть их жертвы. Вы, люди, придумали законы более льстивые, лживые и простые, чем того требуется по совести. Вы желаете общего блага и милосердия там, где свершилось большое зло. Я видела, как в своем сердце Вакхтерон взрастил плоды из семян мести, и то, что он сделал,– всего лишь поступок охотника, за который его невозможно ненавидеть, потому что такова его натура. Твой муж скажет, что это ложь, а я – обманщица, но кто, как не он, большой лжец, прячущий лицо под маской? Однако это не так важно. Важнее теперь кемонихей – танец Девушки и Смерти. И Смерть здесь – твой супруг. Мужчина, войдя в женские руки, навсегда в них остается вестником гибели. Мужчина – воин, он – конец и начало, он зачинает новую жизнь. Он может ее оборвать. В его семени есть конец, но есть и начало. Он крепко связан со Смертью, а потому все ирокезы-воины чтут Лик Смерти, Парящего между Мирами, бога-Ворона, бога-Йеля.

– Поэтому его так раскрашивают? В честь Йеля?

Атаэнсик кивнула.

– В его волосы вплели врановые перья, на лице его – черная краска. Атоннхетс^[20], мертвая сила в нем, отныне связана со Смертью, и в случае чего добрый Ворон присмотрит за твоим супругом, если он уйдет из жизни раньше, чем то положено, в долину множества теней. Теперь твой избранник будет твоим защитником. Муж скрывает жену от тени хищного Йеля, если тот надумает унести ее жизнь в голодный год или в тяжкие роды. Защитит от внезапной кончины. Мы чтим бога-Ворона больше прочих. Это покровитель нашего племени. Покровитель народа кремня. И если даже вы пройдете Тропой Мертвых, Йель вас не покинет. Но за все, даже за благо, в этой жизни требуется плата. И Вакхтерон ее заплатит.

Вик тяжело дышал в тугой повязке, но терпел, пусть лицо его блестело от пота. Он осушил чашку настойки с красными ягодами, и тем, что осталось на дне, ему раскрасили грудь. Другие гости с интересом смотрели за тем, что происходит, считая, что это просто красивый старинный обычай, но я так не думала. Повернувшись к Атаэнсик, я спросила:

– Но о какой плате вы...

Я запнулась, осмотрелась вокруг, вгляделась в сумерки и поискала ее среди гостей. Атаэнсик нигде не было.

Вместо нее ко мне подошла супруга Аарона Луиза.

– Лесли, все хорошо?– ласково спросила она.– Выглядишь потерянной.

– Так и есть,– смутилась я.– Просто...

Она вскинула брови и выглядела готовой ответить на любой мой вопрос, рассказать все, что я попрошу, но внутренний голос подсказал мне умолчать о странной встрече. И, помедлив, я спросила, что будет дальше.

Очень скоро, закончив с подготовкой, индейцы взялись за музыкальные инструменты, которые привезли с собой, и сели в круг у костров. Инструменты эти выглядели порой очень диковинно и странно, но Луиза рассказала мне почти о каждом и пояснила, зачем они нужны.

При них были и барабаны, большие и малые: представляли они собой оленью мягкую кожу, натянутую на горшки. В руках у других появилась антара^[21] – некое подобие продольной флейты пана из множества трубок. Я заметила бубны и погремушки из высушенных тыкв, искусно расписанные черными, красными, белыми красками. Были у них ударные доски с вырезанными парящими птицами, погремушки, сделанные из старых на вид рогов,– я изумилась, когда мне шепнули, что это передающиеся из поколения в поколение бизоньи рога, а также множество бубнов, сделанных в виде ворона.

Из чего только не было там погремушек! Индейцы надевали на запястья оленьи копытца, морские ракушки и гроздья ореховых скорлупок. Женщины усаживались в круг с терками, по которым надо было проводить костью, чтобы те издали треск. У одной из индеанок в руках была толстая трубчатая палка с пересыпающимися внутри песчинками: эта штука называлась нака-ата^[22], она имитировала шум дождя. Другой мужчина держал любопытную штуку, называлось это стонущее дерево – продолговатая дощечка на кожаном шнурке. Ее нужно было раскручивать над головой, подражая шуму ветра в каньоне. Многие имели при себе свистки из костей цапли и тростниковые флейты. Как пояснила мне Луиза, свистки нужны были не для музыки, а для мистической связи с духами. Это был не просто музыкальный инструмент, скорее священный объект. Двое мужчин взяли в губы свистки, сделанные из полых костей ворона, еще двое – из лебяжьих. Они свистнули, чтобы продуть их, и с губ сорвались птичьи крики. Аарон тоже сел в круг, в его губах был свисток из орлиной кости, и когда крикнул среди тишины этот грозный хищник, все ожило, индейцы потянули белых сесть рядом с собой. Все должны были участвовать в ритуале, даже наши гости, изумленно переглядывающиеся друг с другом.

Первыми заиграли мужчины с музыкальными луками, пощипывая пальцами струны и издавая мелодичные звуки, напоминавшие мне арфу.

На бедра Вику надели ремни, похожие на поножи и украшенные черными перьями. Стянули такими же запястья, закатав рукава рубашки, и мне почудилось в отсветах костра, что на его руках появились настоящие крылья.

Барабаны задали ритм. Медленно, неуклонно они многоголосо наполняли воздух ударами и звучанием, подобным биению сердца. Множества сердец. И мужской хор, ведомый одним певцом – невысоким, смуглым и уже не столь молодым мужчиной в черной кожаной куртке с вышивкой на спине,– подхватил песню.

– Выходи в круг,– шепнула Луиза, подтолкнув меня между лопаток.– Смелее! Кархаконхашикоба все покажет.

Инструменты зазвучали воедино, застучали, закликали птицами, зашумели, переливаясь шумом ветра и воды. То слышался короткий звон, словно хрусталь ударялся о камень. То звучал стук дятла о древесный ствол. То кричал орел, далеко и протяжно. Хлопки ладоней – смуглых и белых – подхватили музыку. А затем грянули и голоса. Голоса, которые выпевали на чужом языке слова, которые я почему-то понимала.

Вчера я плакал, когда никто не видел меня

Я застыла на месте, когда под ритмичные хлопки и удары барабанов Вик, озаренный пламенем, обошел круг, двигаясь так легко, точно танцевал. Только он и вправду танцевал.

Я плакал, ощущая себя одиноким. И я чувствовал боль, когда вспоминал тебя, любовь моя.

Я неотрывно наблюдала за тем, как он сузил круг под крик цапли, под клич дрозда. Черные перья гладко стелились по белой рубашке, и лицо, точно умытое кровью, казалось чужим и строгим. Ни тени улыбки не скользнуло на нем, когда он, изящно рисуя носком обуви линию на песке, согнулся передо мной в низком поклоне.

Где мое сердце? Где мои глаза? Они наполнены печалью.

Этот день был наполнен счастьем, но индейцы верят, что и смертью – тоже. Девушка уходит во взрослый мир, теперь она принадлежит мужчине, а он принадлежит ей. И Ворон, черный вестник смерти, добрый бог лукавства, незримо кружит над головой нареченных, напоминая: однажды вас постигнет разлука. А потому радуйтесь как в последний раз, любите друг друга, как никогда не любили.

Ворон, Ворон, Сбереги мою любимую в стране тысячи печалей, Отведи меня к ней.

Приблизившись ко мне, Вик под эхом поющих голосов обвил мою талию, а я обвила его. Мы плавно закружились друг вокруг друга, и он низко склонил щеку мне на макушку. Я слышала его тяжелое дыхание. А затем он выскользнул из моих рук, ловко поднырнул под них и прыгнул параллельно песку так легко, словно ему это ничего не стоило. Перед ним в песок вонзился нож, брошенный чьей-то рукой. Одно только быстрое движение – и Вик вынул его. Лезвие стало продолжением его руки. Он прогнулся в спине, развел руки в стороны, словно птица, пробующая взмахнуть крыльями, а затем распрямился и снова прыгнул. Быстрый, легкий, гибкий, как веретено, закружившееся в воздухе.

В танце он чертил ножом круг, а в центре была я. Когда концы круга сомкнулись, Вик припал на колено, всадив лезвие в песок, и снова встал. Он кружился и плясал, и с каждым вращением и сильным прыжком плясали и черные перья на его руках, на его бедрах. Музыка вводила в транс. Дым от костров, от трав и букетов, которые индейцы кидали в огонь, будоражил воображение.

А затем Вик вновь скользнул ко мне, сплетая наши руки в запястьях и перекрещивая их.

Аарон поднялся со своего места, степенно подошел к нам. Алой лентой он обвязал наши пальцы, скрепил запястья и перетянул руки, соединяя нас особым узлом.

Музыка все играла, проносясь над водой далеким эхом. Под ритмичные удары ладоней и ритм барабанов, под пение флейт и треск погремушек мы кружились, я и моя смерть. Мы неотрывно смотрели в лица друг друга. Я смотрела в глаза Вику, и мне казалось, что на этот бесконечный миг мы с ним стали больше единым целым, чем когда-либо еще. И у меня появилось ощущение, что должно случиться что-то страшное.

Я отыщу тебя в долине призраков, Я обовью тебя руками и спрячу под крыльями ворона: Оживи меня, убитого. Оживи меня...

* * *

Поцелуи и объятия. Ободряющие похлопывания множества рук. Горящие глаза, заплаканные лица. Люди, впечатленные индейским обрядом, остались там, на берегу, и, пока нас никто не хватился, мы с Виком, улучив момент, незаметно ушли.

Он поднялся со мной под сень деревьев и повел не в сторону старых трейлеров, где стоял дом Адсилы, а в лес. В тот самый лес, где однажды мы повстречались с убийцей из мира Иктоми.

Теперь же Вик шел не боясь. Он крепко держал меня за руку и молчал. Я молчала тоже: слов больше не осталось. На наших лицах и телах все еще была краска, а в ноздрях витал дым костра и трав. Овеянный им, Вик и сейчас словно нес на своих плечах и в волосах обрывки седого тумана. Он шел и шел, а я неустанно следовала за ним. Наши руки были все еще сплетены алой лентой. Вик ни разу не повернулся ко мне, лишь крепко сжимал мою руку в своей и уводил все дальше от берега. Все глубже в чащу.

День сменился ночью. Кругом стемнело. Черные деревья выросли над нами огромными угрожающими фигурами. Наверняка ни один человек со свадьбы до сих пор не хватился нас, и на мгновение мне стало страшно, потому что мы здесь были совсем одни.

Я осталась совсем одна с Вакхтероном, и больше я его не боялась.

А затем между деревьев проступил слабый свет, и мы с Виком вышли на небольшую поляну в окружении деревьев, овеянных кружевной листвой.

– Что это?– тихо спросила я, растерянно глядя на большой плоский камень, накрытый толстой палево-серой шкурой. В траве в плошках горели свечи, множество свечей. Карминово-красный порошок брал камень в круг, а в деревьях звенели и блестели хрустальные ветерки.

– Это кемонихей,– ответил Вик.

Он подвел меня к камню и осторожно придержал за руки, переступив алую черту.

– Зачем она?

– Чтобы нас не увидели до тех пор, пока обряд не состоится. Не трогай порошок.

– Он защитит нас от Иктоми?

– Нет. Но от других, кто служит ей,– да. Он нужен, чтобы ритуал сработал.

Вик поднял брючину, и я не удивилась, когда увидела на его лодыжке ремешок с креплением для ножа. Сам нож он снял и вручил мне.

– Разрежь эти ленты. Мне тяжело дышать.

– Хорошо.

Он присел на камень, а я встала возле него, стараясь быть аккуратнее и не порезать. И, когда хитрая перевязь упала в высокую траву, он глубоко и облегченно вздохнул.

Я мягко обняла Вика за шею и позволила прижаться лбом к своему животу, поглаживая по волосам. Он медленно скользнул руками мне на бедра, дав привыкнуть к теплу своих рук и прикосновениям. Мы сотни раз касались друг друга, порой очень откровенно, но сейчас мне нужно было время, чтобы быть готовой к тому, что случится дальше,– и он давал мне это время. Вик скользнул по жемчужным пуговкам на спине платья, расстегивая их, одну за другой. Затем, поверх кружева, моей спины коснулись грубоватые, мозолистые руки, а губы сомкнулись на груди над сердцем. Одно движение за другим, и Вик плавно освободил меня от платья, стянув его с плеч и помогая вынуть руки из рукавов. Я не могла и не хотела сопротивляться. Поддавшись мужу, сжала в ладонях его предплечья, поглаживая их и чувствуя, как мышцы медленно наливаются под каждым моим прикосновением.

– Сегодня перед обрядом я говорила со странной женщиной,– сказала я, расстегивая пуговицы на его рубашке.

Вик промолчал, и я сочла это за ожидание, а потому продолжила:

– Не знаю, кто она, но мы говорили о кемонихей и об Иктоми. Она сказала много всего. Она знает, кто ты.– Я нахмурилась.– И назвалась Атаэнсик.

Вик взял меня за руку, остановил. Склонив набок голову, сузил глаза.

– Мать-Земля?

– Кто?

Вик поморщился. Затем посмотрел назад, в густую чащу, и обнял меня, что-то глубоко обдумывая.

– В индейских легендах есть верховное божество, Всематерь, которую мы называем Матерью-Землей. Каждое племя дало ей свое имя, но ирокезы зовут ее Атаэнсик. Она из онкве, народа существ, создавших этот мир, и всех людей, и всех зверей в нем. Она жила над землей в чертогах богов и духов. Никогда ее не касались руки небесных мужчин. Она была молода и прекрасна, краше всех прочих женщин, и, в отличие от них, у нее были желания. Она видела сны, потому что Хейока, покровитель добрых сновидений и повелитель чудовищных кошмаров, любовался ее красотой и дарил ей вещие видения, в которых она говорила со своим мудрым мертвым отцом. Отец велел ей найти Хозяина Древа Жизни, Отца-Небо, и зачать от него дитя. Когда она прошла множество препятствий и забеременела от Хозяина, он толкнул ее на землю, в мировой океан, и она стала Женщиной, Упавшей с Неба. Женщиной, зародившей этот мир.

Он замолчал. Положив руки ему на плечи, молчала и я. Вик встревоженно сказал:

– Думаешь, ты действительно видела Атаэнсик?

– Она, кстати, сказала, что ты в этом усомнишься,– заметила я.– И она знала, кто ты.

Вик покачал головой.

– Она назвала тебя по тайному имени.

– Представь, каково мне это услышать,– медленно произнес он, и я сжалась от его тона.– Сейчас, здесь, когда на кону стоит все, чем я дорожу, и наше общее будущее, а ты говоришь, к тебе явилась онкве.

– Но я должна была это сказать. И я не знала, кто она.

– Ты все верно сделала,– мягче заметил Вик.– Но если предположить, что я окончательно сошел с ума и верю в любые истории о богах и героях, о которых мне в детстве рассказывала на ночь Адсила, чтоб я поскорей уснул... то могу сказать, что у нас действительно большие неприятности. Все, что связано с Иктоми,– уже недобрый знак. Вопрос только в том, что мы за важные птицы такие и что от нас хотят такие всесильные существа, как онкве?

– Не знаю,– тише сказала я и призналась, потупив взгляд: – Но теперь мне страшно не за себя. Мне страшно за тебя.

Вместо утешения Вик расстегнул мое платье до конца, и оно упало в траву. Я сделала глубокий вдох. Все вместе – наш разговор, и ночная прохлада, и лесной воздух на обнаженной коже, и его обжигающий взгляд – заставило каждую мышцу во мне напрячься.

– Это пройдет,– тихо произнес Вик и присел передо мной на колено, расшнуровывая обувь и аккуратно избавляя от нее.

Рукой он растер мою усталую ступню, затем взялся за другую ногу. Я знала, что он хочет закончить эту ночь так, как она должна завершиться,– а потому доверилась ему и даже не вздрогнула, когда он осторожно положил меня на камень, заставив лечь на спину в одном только белье. По алым полосам на моем теле прошелся кончик его влажного языка, от ребер и выше, до ключиц. Я согнула в колене одну ногу, принимая мужа ближе и позволяя ему лечь на себя. Плотно, тяжело, весомо – но приятно до судорожной боли в пальцах рук и ног. Не касаясь моих губ, он поцеловал меня в шею, зарываясь в ложбинку за ухом носом, и медленно прикусил кожу. Обняв его за спину одной рукой, другой я освободила его от брючного ремня. Вик скользнул ниже, дыханием согревая мою грудь.

Когда моя рука нетерпеливо нырнула в теплую тесноту ширинки, он лишь коротко простонал, но снова ничего не сказал. Когда я мягко приласкала его там, тонко чувствуя каждую воспаленно пульсирующую вену, он только крепче обнял меня руками за талию и под спину, вжимая себе в обнаженную грудь. Тело его все еще хранило отпечатки тех страданий, которые он сполна получил той страшной ночью. Но он так же быстро выскользнул из моих рук, оставляя легкие поцелуи все ниже – на ребрах, на животе, в чашечке пупка, в самом низу,– а затем помог снять и белье. Все казалось лишним на нас, все было пустым, ненужной оболочкой. Никакой похоти, никакого смущения не было; только огромная тревога друг за друга, только сильная любовь.

Лес будоражил чувства, небо над головой дышало черной бездной. Здесь было холодно и страшно, и я не так представляла себе первую близость, но все это пробуждало во мне странные желания, похожие на те, что я чувствовала при каждой ночной встрече с Вакхтероном: вожделение пополам с испугом. Наши руки были связаны достаточно крепко, чтобы мы не могли разлучиться, но ленты хватало, чтобы можно было беспрепятственно отойти на небольшое расстояние. Впрочем, этого мы не хотели делать. Я запустила пальцы в его волосы, нежно массируя скальп, и увидела, что Вик улыбнулся. Его улыбка была мне ценной наградой: он оставался все это время так взволнован и напряжен, что я хотела хоть немного помочь ему, ведь пока что он ограждал меня от всех тревог.

А затем между деревьев я заметила их. Чудовищные, жуткие, огромные силуэты с длинными конечностями, и белеющие головы-черепа, увенчанные рогами, точно коронами. Вендиго, бесплотные духи леса, тени вечного, лютого голода. Их было двое, и оба – поистине огромные – неотрывно смотрели на нашу пару, не желая приблизиться.

– Что они здесь делают?– не без страха спросила я.

– Они свидетели,– тихо ответил Вик.– Они те, кто запечатлеет кемонихей. Так нужно.

Я хотела остановиться, но он продолжил ласкать, подложив обе ладони мне под спину и жадно целуя в плечи, грудь и шею. Поверх него я взглянула в чащу. Вендиго были там, и они смотрели очень внимательно: это откликнулось глухой, тянущей истомой в боках, и я не стала ничего говорить, лишь обняв Вика крепче. Однако вскоре он поднялся и помог мне также встать.

– У нас не принято так,– пояснил он.– Женщине нельзя быть внизу. Особенно впервые.

– Даже если очень хочется?

Я боялась этого и хотела, чтобы он сам сделал все как надо. А еще хотела ощутить поверх себя тяжесть его тела. Вик был непреклонен.

– Иди ко мне.

Я немного заволновалась, когда он лег на спину – большой, крепкий и вместе с тем удивительно гармоничный. Руками скользнула по широкой груди, нашла шрам на левом плече – тогда я плакала на нем, в лагере, помнит ли Вик?– и опустилась на его обожженные бедра, не решаясь продолжить. Он притянул меня ближе, заставил лечь себе на грудь. Медленно нежил лицо и шею, считал пальцами каждый позвонок, гладил ребра, изучая мое тело. И он не остановился, пока меня до самых костей не пронзило желанием опуститься поверх него.

Одного взгляда было достаточно: он прекрасно понял меня без слов. Встав на колени и приподнявшись, я позволила ему войти.

Он сделал это неожиданно влажно и гладко, скользнул внутрь – не больно, но чувствительно. И, когда на секунду мне почудилось, что головка уперлась в кость, Вик опустил меня еще ниже и мягко толкнулся сам.

Преграда, не позволявшая ему двигаться внутри меня, исчезла, и я схватила губами воздух, в растерянности, что это случилось так быстро, легко и неожиданно. Но он лишь теснее вжался в меня, замер и поднял взгляд. Глаза его потемнели.

– Все хорошо?

– Да.

Первый раз не был долгим. Боль внутри напоминала саднящую ранку, как если ободрать коленку и залить ее перекисью. Вик видел, как я заломила брови, пытаясь перетерпеть неудобство и привыкнуть к нему. Сделав несколько долгих, сильных движений, он вышел и прижался к моему боку, раскинувшись на камне и истекая семенем. Теперь все кругом замерло, и мне казалось, даже ветер перестал шевелить листву. Погладив Вика по щеке, я тихо спросила:

– Вот и все?

– Вот и все,– эхом откликнулся он и мягко помог лечь рядом.

Мы были вместе и отдыхали, вслушиваясь в совиный клич между деревьев и в стрекот ночных насекомых. Я посмотрела кругом: мы остались одни. Всматриваясь в кружевное покрывало листвы над нашими головами и в звездный ковер далеко в небе, мы думали каждый о своем и оба – об одном и том же.

– Мы дождемся рассвета,– прошептал Вик.– И все будет кончено. Мы дождемся, и никто больше нас не потревожит.

– Теперь все будет хорошо,– уверенно сказала я, и он в ответ поцеловал мою руку.

На ветку над нами, коротко каркнув, опустился еще один охотник – ворон с черными перьями и лаковым клювом. Внимательно посмотрев на нас, он слетел с дерева так же быстро, как приземлился, и исчез в чернильной мгле.

Поглаживая мужа по подрагивающему животу и уложив щеку ему на плечо, я с удовольствием разглядывала тусклые, далекие звезды, почему-то вспомнив об Атаэнсик, которую возлюбленный столкнул с небосклона. Зачем он это сделал? Почему он был с ней так жесток? Я вспомнила ее слова о том, что никто не полностью добр и никто не полностью зол. Вспомнила про охотников и жертв. Вспомнила о нашем разговоре... Нас клонило в сон, но в объятиях друг друга мы выспимся еще за целую жизнь. Эту ночь мы оба хотели продолжить – и, помогая Вику снова ощутить желание, я все же настояла на том, чтобы он побыл поверх меня.

За ласками и коротким отдыхом ночь перевалила за половину, когда в предрассветной, особенно тихой мгле ветерки зазвенели тревожными голосами, а деревья проредил седой туман.

Вик остановился, замер поверх меня, вплетая пальцы в мои темные косы. Его лицо наконец стало спокойным, тревога сошла с него вместе с ночью.

– Это утренняя дымка,– нежно сказала я.– Рассвет уже близко.

Он медленно осмотрелся. Затем, прильнув ко мне, тихо ответил:

– Я знаю. Просто хочу сказать, что люблю тебя, чикала.

Это, и пульсация его тела во мне, и его дыхание было последним, что я ощутила.

Все, что было после,– боль.

Деревья развернулись за его спиной ворохом гигантских паучьих ног, листва проредилась и осыпалась на землю. Огромный паук, так незаметно притаившийся в чаще, шагнул навстречу нам своими уродливыми конечностями. И Вик, расширив глаза, осознал это за ту же долю секунды, что и я,– но было очень поздно. Мы попались в ловушку и, увязнув в паучьей сети, оба стали добычей Иктоми.

Черная обсидиановая лапа пробила грудь Вика, выглянув наружу из рваной кровавой раны, и он даже не закричал. У меня не осталось сил, чтобы издать вопль,– и я лишь исторгла болезненный, полный горя стон, обхватив мужа за предплечья. Его кровь брызгами легла мне на грудь и лицо.

Вик непонимающе сузил глаза. Как же так, словно вопрошал он. Как так, ведь я молился. Я молился и просил. Я сделал все как надо. Я молился Йелю, но он...

Лапа согнулась в сочленении, рванула выше, так, что коготь полоснул в груди, глубоко раскроив ее, и паук потащил Вика к себе. Лента на его руке лопнула. Кровь пошла горлом, и Вик больше не мог говорить – он лишь что-то прохрипел, глядя поверх моей головы, но я была оглушена своим горем. Я догадывалась, что позади меня притаился второй коготь, но не могла даже пошевелиться, глядя на то, как Виктора Крейна утаскивают в туман, точно безвольную куклу. Только слышала горестный шепот из леса.

– Нет...

Огромная тень густой пеленой накрыла мое лицо, и, смотря в сизое небо, покрытое ковром тумана, задувшего свечи, я глотала злые слезы, не веря, что все случилось именно так, как мы боялись.

Мгла опустилась на меня, и, когда боль разорвала тело, познавшее этой ночью радость обладания любимым человеком, я сожалела лишь об одном. Что каждая минута с ним не была доведена до исступления, ведь мы наивно думали, что у нас все впереди.

И когда потную кожу, хранившую следы его прикосновений, разорвал черный коготь, я погрузилась в благословенную боль.

Глава девятая

По следам из птичьих перьев

Тридцать три года назад. Скарборо. Штат Мэн

Это была холодная весна. Обычно в конце марта снег уже должен стаять с земли, а деревья – стряхнуть грязный иней и сосульки. Но с неба не прекращал сыпать сырой снегопад.

В старом доме у озера сильно барахлил телевизор. Передавали прогноз погоды. Он был неутешителен: последнюю неделю марта тоже обещали снежной.

– Селена! Передай мистеру Лоу, что это в кредит, хорошо?

Нет ответа.

– Селена!

И снова тишина. Адсила Каллиген уперла в бока руки и позвала дочь еще громче. Тогда Селена буркнула из соседней крохотной комнатки:

– Ладно, мам.

Она стремительно выбежала из дома, запахивая пальто прямо на ходу. Черные волосы были убраны под берет в низкий узел. Она слишком торопилась и случайно влетела каблуком ботинка в тонкий лед, вымочив обувь в холодной воде. Селена повесила сумочку на сгиб локтя и громко выбранилась.

– Я все слышала. Не сквернословь,– сказал ехидный голос за закрытой дверью.

– Господи, мама!– Селена закатила глаза.

У них был маленький красный «Фольксваген-жук». Уже не первой свежести, но рычал, как целый внедорожник. Подцепив хромированную ручку, Селена открыла дверь и нырнула на водительское место.

Путь ей предстоял не очень близкий: на ферму мистера Лоу, у которого Адсила покупала по сходной цене мясо и сезонные овощи. Он, в отличие от супермаркетов, давал кредиты, если у миссис Каллиген были временные затруднения в деньгах. А она всегда исправно платила по счетам и даже добавляла к цене какой-то процент в знак благодарности, хотя Сэм не брал этот процент. Брала только его жена, Мэрилин. Это было взаимовыгодно, и Сэм Лоу вдобавок был ее другом детства. А друзья своих в беде не бросают.

Весной Скарборо казался серым и печальным. Небо нависло над горизонтом, плоские тучи гнал колючий ветер. Джинсы и пальто не спасали от холода, даже в двери машины сквозило. Селена изящно поправила длинную челку и подумала, на месте ли сегодня сын Сэма, Кайл. И посмотрела на себя в зеркало заднего вида, прежде чем завести «Жука».

Селена улыбнулась уголками губ, вспомнила его светлые волосы и зеленые глаза, и еще вспомнила, как Кайл этой зимой намекал ей на свидание в кино. Может, в этот раз он будет более настойчив?

Безлюдная дорога вилась лентой, Селена включила радио, чтобы было не так скучно ехать. Она любила водить машину, любила уезжать из дома, любила путешествовать. Она переехала небольшой мост, перекинутый через реку Себойс, и очень скоро за сухими ветлами увидела заснеженные поля с черными участками стаявшей земли, а ближе к дороге – большой двухэтажный дом и несколько дворовых построек.

Она свернула на узенькую дорогу вправо. Машина подпрыгнула на колдобине и затряслась на кочках. Затем проехала загон для овец и ворота со столбиками, а следом – старый почтовый ящик с фамилией «Лоу». Вот и славно, что доехала без «приключений», как называли ее подружки неприятности, в которые она любила влипать. Сама Селена просто считала себя не слишком везучей.

Она остановила «Жука» недалеко от дома и заглушила мотор. Под ногами дорожка была вымощена каменными плитами, по пустым клумбам, выложенным невысокой оградой, снег развезло с черной земляной кашей. Селена осмотрелась в поисках хозяев. На террасу из дома вышла Мэрилин Лоу. Ей было не больше сорока, но выглядела она взрослее Адсилы, хотя та была старше.

– Доброе утро, миссис Лоу.

Та недобро посмотрела на Селену. Ей Каллигены были как кость поперек горла. Одалживать им еды или денег она не хотела, иметь каких-то дел с ними – тоже. Они ей не нравились. Иногда она забывала, что Адсила однажды помогла ей и вылечила Кайла от припадков, когда тот был маленьким.

В то время врачи из Скарборо, Бангора и Вэспойта говорили, что у него эпилепсия. Приступы были сильными: его трясло и рвало белой пеной, он задыхался. Очень скоро у него появился нервный тик. Таких вот припадков могло случиться до восьми на дню, и вскоре мистер и миссис Лоу не могли оставить сына одного.

Тогда Сэм, зная, что Адсила врачует по индейским традициям, предложил свезти к ней Кайла.

– И что она будет делать?– горько ухмыльнулась уже ни во что не верящая Мэрилин.– Обкурит его травами? Спляшет вокруг костра? Позвонит в колокольчик?

– Если это ему поможет,– твердо сказал Сэм,– не все ли тебе равно, что она сделает?

В скромный, но чистый и уютный дом близ озера мальчика повезли уже отчаявшись. Адсила встретила их и посадила за чисто выскобленный стол. Мэрилин постоянно озиралась. В руках у миссис Каллиген не было ни колокольчиков, ни бубна, или что там она ожидала.

Адсила угостила их чаем с шоколадным кексом, поговорила о том о сем с родителями и отпустила Кайла играть со своей маленькой дочкой во дворе.

– У него нет никакой эпилепсии,– сказала она, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку стула.

Мэрилин верила в официальную медицину, викодин и полис страхования. Она верила в докторов с большим стажем работы и бронзовой табличкой на двери. За спиной Адсилы был большой ловец снов под потолком, а на стене – одеяло с индейским орнаментом. Поэтому Мэрилин с сомнением покачала головой.

– По всем признакам это эпилепсия. Нас смотрел доктор Чарльз Броуди в Бангоре, в центральной больнице. Мы выписали чек в сто пятьдесят долларов за прием и назначения. И Кайлу назначили лекарства,– сказала она холодно.

– Как вам дорого встал тот доктор,– не стала спорить Адсила и невозмутимо отпила чай.– Но я считаю, что у Кайла нет эпилепсии.

– А что же с ним тогда?

Сэм молчал, внимательно слушая миссис Каллиген. Она аккуратно поправила на плечах черные густые волосы и неторопливо предложила всем еще по кусочку кекса. Сэм согласился, миссис Лоу ничего не сказала.

– Он у вас падал с высоты?

Сэм развел руками:

– Он мальчишка. Он везде лазает, прыгает. Конечно, падал, и не раз. И со скирда разок сиганул в стог поменьше. И с дерева упал этим летом.

– Да он по сто раз на дню падал до того, как все случилось,– раздраженно сказала Мэрилин.

– У него проблема со спиной,– сказала Адсила.– Я даже покажу где, когда он вернется.

Когда Кайл, набегавшийся и румяный, влетел по десятому зову раздраженной матери в дом, держа за руку смуглую индейскую девчонку, и оба они, чумазые и благоухающие крапивой, предстали перед взрослыми, Адсила ловко поймала мальчика и легонько нажала ему выше лопаток костяшками пальцев, а затем расправила его плечи почти до хруста. Расправила – и надавила на шею. Кайл болезненно дернулся.

– Что вы творите, миссис Каллиген?!– вскочила Мэрилин.– Сэм, поясни хоть ты мне теперь, какого черта мы приехали сюда? Пить чай с водой из этой канавы?

– Миссис Лоу,– сказала Адсила мягко.

Но Мэрилин уже была как смерч. Она схватила за руку мальчишку и умчалась прочь из домика, рявкнув, что при новом приступе подаст на Адсилу в суд за нанесение дополнительных травм больному ребенку.

На Сэма было тяжело смотреть, когда он побитой собакой побрел за женой, одним взглядом извиняясь перед Адсилой.

Больше у Кайла Лоу не было ни одного приступа. А у Адсилы появился «Фольксваген-жук», подарок от благодарных родителей. Точнее, от одного благодарного, что уж там.

Селена мельком вспомнила ту историю и недовольно скривилась в ответ на такое же неодобрение на лице Мэрилин Лоу. Она еще не знала, что Сэм Лоу когда-то давно ухлестывал за Адсилой, но мама ему отказала, выйдя замуж за Эрика Каллигена, тоже индейца, как она сама.

Мэрилин ушла в дом, и Селена разочарованно проводила ее глазами: если так, то придется долго ждать ответа. Вдруг сбоку раздался веселый голос:

– Сэлли?

– Кайл!

Парень и девушка очень обрадовались друг другу и сразу сошлись поближе. Кайл был одет в чистую куртку, синюю рубашку и рабочий комбинезон, в руках держал лопату для чистки снега. Он прислонил ее к стене дома и, отряхнув руки, раскрыл объятия.

Селена охотно обвила за талию старого друга, затем, выпутавшись из его рук, взъерошила его каштановые курчавые волосы.

– Ты так вырос!

– С прошлого-то месяца!– подхватил он, и оба засмеялись.

Кайл знал, зачем к ним приехала Селена, и сразу повел ее к отцу.

– Он на дальнем участке, у поля,– махнул он рукой.– Рассчитывает работника.

– Вы теперь берете больше рабочих?

– Нас двоих и общего штата уже маловато, чтоб вести хозяйство,– пожал плечами Кайл.– Этот вроде бы смышленым оказался, с отцом сработался...

– А с тобой?– хитро улыбнулась Селена.

Кайл лишь покачал головой:

– Да я... да не особо. Короче, он все равно бы не остался надолго, говорит, тут проездом. И все так. Никто не остается в Скарборо.

– Я тоже здесь не останусь,– сказала Селена.– Я уже подала заявление в художественное училище в Мидвиче.

– И что ты, уедешь в Мидвич?..– запнулся вдруг Кайл, удивленно глядя на нее.

В зеленых глазах появилось странное разочарование.

– Почему нет? Там здорово! Я всегда хотела учиться. Хотела рисовать. Там мне дадут больше знаний, и у меня больше шансов устроиться куда-то...

Закончить она не успела.

Они прошли мимо высокого амбара и тяжело груженной стогами телеги. У плетня, ограждающего поле от двора, застыл мистер Лоу в шляпе и куртке. Рядом с ним, сунув руки в карманы расстегнутой дубленки, стоял работник, и Селена удивилась, поняв, что он тоже индеец.

Волосы – длинные и иссиня-черные – ложились на спину, связанные в хвост. Он носил на голове видавшую виды черную шапку, которая придавала ему схожесть с явно криминальным типом. Довершали образ высокий рост и крепкое, спортивное телосложение, а еще – очень мрачный вид. Селена решила про себя, что от этого персонажа лучше держаться подальше.

– Спасибо, что выручил нас, Кит,– сказал мистер Лоу и пожал смуглую руку.

Хмурый парень по имени Кит только кивнул.

– Там Джонни уезжает в город на фургоне, если хочешь, он тебя подбросит,– предложил мистер Лоу. Молчаливый Кит, не отпуская его руки, снова тряхнул ее с особым чувством, а потом наконец порысил за амбар.

Лишь мельком он взглянул на Селену. Мельком – но цепко: от макушки до пят с заинтересованным прищуром. А затем поспешил прочь – и был таков.

* * *

Селена и Кайл уговорились встретиться в эти выходные, в субботний или воскресный вечер – там созвонятся – у кинотеатра «Зигфилд Театр». Вместе в кино они ходили не раз и не два, кто-то из ее подружек подшучивал, что Кайл вполне не прочь с ней погулять, и не приятельски. Селене нравился этот улыбчивый парень с каштановыми непослушными волосами и фермерским загаром. Он казался простым и понятным, и она дружила с ним почти столько, сколько себя помнила.

Ее красота из простой и тонкой обещала однажды стать исключительной. Мать не раз говорила ей об этом, предупреждая, чтобы дочь держалась подальше от тех мужчин, кто захочет обладать этой самой красотой.

Селена знала про себя, что она невероятно хороша, и знала также, что парни из старшей школы всю дорогу ухлестывали за ней, чтобы добиться ее расположения и поразвлечься с одной из самых привлекательных девчонок в округе. Школу она окончила, готовилась к новой жизни вдали от Скарборо и не собиралась здесь заводить себе парня, чтобы страдать по нему в Мидвиче. Но против короткого флирта и ни к чему не обязывающих прогулок с другом ничего не имела.

Мистер Лоу с готовностью выписал ей очередной кредит в дополнение к предыдущему. Когда Селена оплатила часть прошлого, ей показалось, некоторые продукты из списка мужчина вычеркнул... но спорить с ним она не стала и порадовалась про себя лишней десятке.

Напоследок тепло обнявшись с Кайлом и улыбнувшись, когда он взлохматил ей волосы, словно в отместку, Селена весело подбежала к «Фольксвагену» и укрылась в нем от сыплющего снега. Кажется, небо снова прохудилось, и теперь все покрывалось новым слоем снежинок, словно пирог глазурью. Вот только настроение было весенним, а не рождественским, и уставшие от холода и зимы люди совсем не обрадовались снегопаду.

Селена выехала с фермы и погудела напоследок Кайлу. Клаксон издал звонкий, резкий звук, «Жук» распугал важно плетущихся по дороге гусей – те бросились наутек,– и девушка поехала обратно домой.

Настроение было отличным. Она планировала прочитать новую книжку, которую прихватила у Терезы Стивенс, своей подружки, а заодно попрактиковаться в рисунках вечером. Она еще не знала, что судьба уготовила ей совсем другой расклад.

Дорога вилась петлей между деревьев. Они окружали маленький «Жук» высокой темной стеной с обеих сторон, вырастали вековыми исполинами, молчаливыми наблюдателями. И, почему-то забеспокоившись, хотя никогда тревога не посещала ее на этом участке дороги, Селена ускорилась.

Наконец показался мост через Себойс. Эта бурная, широкая река уходила ниже по порогам, становясь настоящей горной тропкой и скатываясь по камням маленькими водопадами. Немногие рафтеры согласны были переплыть Себойс или в принципе войти в эти быстрые воды. Течение здесь было коварное: подводные ледяные струи подхватывали незадачливого пловца и сбивали его с ног даже на мелководье, утягивали в воронки и водовороты.

У моста, обычно безлюдного, было две высоких ограды, но сегодня Селена увидела у них какого-то человека. Скинув куртку и повесив ее на перила, он перелезал через стальное заграждение.

Поначалу Селена подумала, что человек почудился ей из-за мелькания деревьев. Но когда она выехала на мост, похолодела: этот сумасшедший решил прыгнуть с моста!

По инерции она дала по тормозам и застыла. Кругом было пусто и тихо. Только она, самоубийца и лес. Выскочив наружу, Селена не закричала: вдруг этот псих перепугается и спрыгнет?! Но он и так намеревался сделать это. Действовал быстро и уверенно. А затем разжал пальцы и стремительно, красиво, ласточкой бросился в воду.

– Нет!– вскрикнула Селена и бегом устремилась к перилам.

По черной воде все еще быстро плыли льдины, которые снесло с затона. С колотящимся сердцем Селена посмотрела вниз, думая, что прыгуна уже поглотил жадный Себойс. Но не тут-то было! Он вынырнул из-под воды и, оказывается, не намеревался тонуть! Наоборот, борясь с течением, поплыл куда-то вперед, отфыркиваясь и мощно загребая руками воду. Судя по технике, плавал он хорошо, но даже достойного пловца быстрая река может утопить.

Однако зачем он прыгнул?

Ответ пришел быстро. В волнах он что-то подобрал, подплыв к топляку, который ушел под воду и крепко засел на мелководье. По нему-то мужчина, налегая на дерево грудью, и принялся потихоньку продвигаться к берегу. Однако бревно оказалось ненадежным. Ветка под рукой обломилась в щепки, под весом тела топляк сдвинулся – и пловец, оскользнувшись, нырнул прямо с головой под воду.

Селена, затаив дыхание, следила за борьбой человека против стихии. Она лихорадочно думала, что же ей делать. Ехать за помощью? Никакая помощь не успеет. На улице минусовая температура, в воде он околеет, даже если будет крепиться изо всех сил. А как только перестанет двигаться, так сразу ко дну пойдет.

Спуститься и помочь ему? Но она не знает, как это сделать: мост находится слишком высоко над волнами. Поискать спуск? Она боялась выпустить из поля зрения человека. Она смотрела за тем, как отчаянно он греб к берегу. Вода кипела: Селене казалось, прыгун не доплывет и утонет. Его захлестнула волна, он ушел под воду и появился вновь. Смотреть на это сражение за жизнь было страшнее всего. А потом...

А потом он схватился за топляк и вцепился в камень, выступающий из воды.

Сперва Селене показалось, что он просто держится на одном месте, но затем она пригляделась. Закричала так громко, как могла, схватив ледяного воздуха горлом:

– Держитесь! Я иду!

Мужчина, кажется, услышал. Он обернулся на голос и едва не соскользнул с камня. На тревожное мгновение он погрузился под воду с головой... и вынырнул снова.

Селена метнулась к машине, открыла багажник. Там у нее всегда был буксировочный трос.

– Ну наконец-то ты пригодился,– пробормотала она, хватая его.

Пришлось сбежать с дороги и отважно ринуться в самый бурелом, в высокий ельник. Она, не разбирая пути, чудом набрела на обрыв среди высоких разлапистых деревьев, ориентируясь лишь на шум реки, и побежала вдоль него. Пальто порвала о выступающую острую ветку и упала раза два, слишком торопясь и не замечая узловатых корней и кочек под ногами. В снегу брести было особенно тяжело, но вот показался речной склон – достаточно крутой, чтобы спуститься быстро. Селена осторожно придерживалась за корни и ветки кустарников, торчащие из-под рыхлого, сырого снега. Вся ее одежда вымокла, было холодно так, что пальцы заледенели и не чувствовали ничего, кроме покалывания, но она смотрела только на мужчину, который завиднелся между волн. Он устало лег грудью на камень и крепко обнял его обеими руками. Кажется, вот-вот соскользнет в воду.

– Держитесь!– хрипло закричала Селена, и пловец устало приподнял на нее голову.

Черт разглядеть в холодном паре от кипящей воды она не могла, да и не до того было. Девушка присмотрелась. Сколько здесь футов? Двадцать? Тридцать? Больше? Она запаниковала, надеясь, что сумеет докинуть трос, но сначала бросилась к ближайшему дереву. Широкий ствол ели она обвязала крепким узлом, встала как можно ближе к воде – так, что ее симпатичные сапожки уже лизали волны. Красная от холода, с немеющими губами, она кое-как крикнула:

– Хватайтесь за трос!

Раскрутив его и размахнувшись как следует, Селена, сколько было в ней сил, швырнула другой конец троса в мужчину. И, конечно, он не долетел, но был близко – плеснул змеей по поверхности воды и упал недалеко от камня.

Пловец посмотрел на него. Напрягся. Селена поняла, что он будет делать, и закричала:

– Стойте, я брошу еще...

Она не успела.

Он нырнул. Исчез на несколько бесконечных мгновений под водой, и Селена поневоле опустила руки с тросом, поняв, что он мог утонуть. Он не показывался вот уже семнадцать секунд...

Она сжала пальцы и тревожно принялась искать по волнам взглядом. Она считала вслух.

Тридцать одну секунду...

Тридцать семь...

Сорок...

И вдруг трос дернуло в воду с такой силой, что Селена сама упала на мелководье, безнадежно вымокая. Вода хлестнула ее по рукам и ногам, такой холодной была. Как он может там двигаться?! Торопливо подымаясь на ноги, девушка взялась за трос, но он был натянут до предела. Тянуть его оказалось бесполезно, ее сил не хватило бы. А затем из-под воды показался человек, подтягиваясь на руках и перебирая в них трос.

Как он еще не закоченел! Наконец он едва выбрался на поверхность на четвереньках, шлепая руками по камням и устало доползая до Селены. Трос он уже выпустил и упал в ноги своей спасительнице вниз лицом.

– Черт, черт, черт!– Селена спохватилась и мигом бросилась переворачивать горе-пловца, чтобы тот не захлебнулся, но, когда сделала это, остолбенела.

Это же тот парень, рабочий с фермы Лоу, Кит!

* * *

Адсила не была уверена, что мокрая, холодная, дрожащая фурия, вылетевшая из-за руля «Жука»,– это ее дочь. Волосы у нее повисли патлами, пальто было сырым и грязным, вдобавок она порвала рукав. Селена оскалилась хуже соседской собаки. Донельзя злая, она рявкнула:

– Эта сволочь! Он в машине! Достань его, околеет же, идиот...

– Кто?– не поняла Адсила и поспешила к «Жуку», подхватив свою шаль.– Кто околеет?

Она набросила ее на плечи дрожащей дочери и взглянула в окно, охнув. На заднем сиденье лежал мужчина, накрытый сверху дубленкой. Цветом он был как покойник. Когда Адсила открыла дверь и приложила палец к его шее, то услышала очень редкий пульс.

– Надо снести его в дом!– сказала она.

Вместе с Селеной они с трудом выволокли Кита из «Жука» – откуда только силы взялись? Он был на полторы головы выше каждой и крепко сложен. Только испуг, не иначе, помогал волочить его по земле в сторону крыльца. Из машины следом за ним выкатился какой-то мохнатый шарик и смешно запрыгал вслед.

Женщины слишком торопились, чтобы обратить на него внимание.

– Что с ним случилось?!

Селена крепче ухватила за талию бессознательного Кита.

– Этот дурак сиганул в Себойс!

Адсила ничего не сказала, молча втащила бедолагу внутрь. В доме было тепло, но это не значило, что он тут же должен был согреться и прийти в себя. Он был таким холодным, словно только что восстал из могилы, да и видом тоже вылитый мертвец.

– Весь синий! Погоди... давай положим его на кровать. Вот так.

Не церемонясь, прямо в сыром его опустили поверх одеяла.

– А теперь быстро раздевай! Нет, сперва сама переоденься!– командовала Адсила, снимая с Кита сначала ботинки, затем – носки.

Дочка, шмыгая носом, закивала и быстро скинула пальто и нижнюю одежду. Все было безнадежно испорчено из-за этого дурака. Смешной щенок с белой шерстью, пушистый и круглый, как снежок, чихал и резво путался под ногами.

Селена переоделась в брюки и свитер и подлетела помогать матери. Возясь с пряжкой ремня и стараясь не краснеть, помогла ей стянуть джинсы с незадачливого Кита Крейна. Адсила уже разрезала большими железными ножницами джемпер и футболку на нем, потому что вытащить его, бесчувственного, из одежды было совсем непростой задачей.

– Набери горячую воду в бочку! Шевелись!– сказала Адсила грубо и цокнула языком: – Иначе он у нас тут мигом помрет! Весь дрожит.

Громко и забористо выругавшись, Селена помчалась кипятить кастрюли с водой. Очень скоро маленькая кухонька заполнилась густым белым паром, стало жарко, так что она сняла свитер и осталась в одной майке.

Вода кипела медленно, в бочку нужно было опрокинуть не одну и не две кастрюли. Увы, своего душа или ванны в доме у женщин не было. Выход был один.

Накинув пальто матери не по размеру и влетев в сапоги, в которых она обычно гуляла зимой по пляжу, девушка помчалась к соседям.

В большую бочку вылили порядка десяти вскипяченных кастрюль с водой. Так быстро наполнить ее получилось оттого, что спохватившаяся соседка помогла, едва услышав о беде. Адсила же растирала и кутала несчастного прыгуна с моста, все время криком поторапливая помощниц.

В итоге Карина ЛеМан, уже немолодая соседка семейства Каллиген, а также Адсила и Селена подхватили мужчину и выволокли его на террасу. Вода была такой горячей, что от нее в воздух пар шел. И туда, в бочку, которую Селена вкатила на террасу, чтобы прикрыть ее от ветра, ледяное тело и сгрузили.

Все это время Кит был в сознании. Он совсем ничего не говорил, но давно приоткрыл глаза и смотрел на всех устало и отстраненно, будто бы это не его спасают. Ледяной Себойс забрался к нему в самое сердце, под кожу, но теперь Кит с удовольствием погрузился по переносицу в горячую воду.

Пока он отмокал и согревался, а Адсила закрывала террасу с северной стороны плотной тканью, чтобы пострадавшему нигде не дул ветер, Селена рассказывала во всех красках о своем приключении. Миссис ЛеМан охала и ужасалась. Правда, отвага Селены ее восхитила и растрогала настолько, что она принесла женщинам перцовой настойки.

– Надо потом растереть этого олуха,– сказала она,– и вызвать шерифа.

– И то верно,– растерялась Адсила.– Раз этот самоубийца еще и не местный...

Но тут голос подал сам Кит. Мокрый, холодный, но уже не полудохлый, он сипло сказал:

– Я не самоубийца.

– Что?

Все три женщины внимательно уставились на него.

– Не самоубийца я,– повторил он и спросил: – А где щенок?

– Щенок? Какой щенок?– Адсила беспомощно посмотрела на Селену.

И тут у девушки в голове все прояснилось. С яростью в глазах она посмотрела на Кита и процедила:

– Кажется, в доме. Не вспомню точно. Так ты, Рембо, прыгал с моста за... щенком?!

– Его выкинул в воду этот придурок, Джонни,– пробормотал он, глядя в стенку бочки.– Пес маленький и глупый, наверно, ко мне привязался и забрался следом в машину. А Джона это взбесило, потому что щенок надул ему на сиденье.

Кит слегка усмехнулся и тут же посерьезнел:

– Джон выкинул его в реку, а я... короче...

Он смутился, замолчал и снова сунул нос под воду, только и глядя на женщин темно-карими небольшими глазами. Затем высунулся и снова изрек:

– Не надо полицию, мэм. Полиция нашего брата не слишком жалует. Я сейчас уйду, честное слово, мэм.

– Куда уйдешь?– возмутилась Адсила.– Ты, мой мальчик, откуда будешь?

«Мальчик» лет двадцати пяти от роду и выше Адсилы на полторы головы честно сообщил:

– Резервация Канаваке, мэм.

– Это же в Канаде!– всплеснула руками Адсила и тихо выругалась, так, что миссис ЛеМан неодобрительно поджала губы.– Ты ж сукин сын, как тебя сюда занесло?!

Но в ее ругани не было никакой злобы, так что Кит лишь улыбнулся.

– На крыльях ворона, мэм.

Селена цокнула языком. Она росла в Скарборо всю свою жизнь и была по большей части ближе к белым американцам, чем к индейцам: как мать ни старалась, пробудить в ней сильный интерес к родной культуре оказалось делом сложным. А потому, услышав это от Кита, она еще и глаза закатила.

– Кстати,– заметил он,– спасибо. Без тебя я бы утонул.

– Незачем благодарить!– огрызнулась девушка.– На одного дурака в мире стало бы меньше! Невелика беда.

– Не согласен,– возразил Кит и раскашлялся.

Адсила с беспокойством приложила руку к его лбу и снова выругалась. Он был горячее кипятка, в котором сидел. Кит продолжил:

– На целого одного дурака и одного щенка стало бы меньше!

– И какого же ты племени, дурак с собакой?– уточнила хозяйка дома.

– Могавк, мэм.

– Ну этого только мне не хватает!– возмутилась Адсила.

Могавки и чероки оба были из народа ирокезов, только вот могавки жили севернее, а чероки – южнее. Сами себя могавки звали кахнианкахаген, или ганиенгехака – «люди кремня», и нрава были сурового и боевого. А разница между ними с чероки была просто колоссальной, начиная от их воинственности и крутого нрава и заканчивая законами, бытом и порядками. Могавки жить мирно не хотели и часто влипали в неприятности.

Неприятности, которые Каллигенам на земле Скарборо были не нужны. Адсила не была в восторге от такого гостя, но не бросать же его здесь?

Старые джинсы и клетчатая рубашка ее мужа пришлись индейцу почти впору, только Кит оказался выше и мощнее, несмотря на свой молодой возраст. Он оделся и покорно сунул в рот градусник, с невинным видом сидя за столом в кухне. Посмотрев на шкалу термометра, Адсила выругалась еще громче и от бессильной злости хлестнула парня полотенцем по плечу. На Ките Крейне можно было жарить блинчики.

– Иди ложись, негодяй,– от души сказала Адсила.– А я съезжу за доктором и жаропонижающими, у нас ничего нет, кроме аспирина.

– Возьмите, пожалуйста, у меня деньги в дубленке,– смиренно сказал Кит и чихнул.

Селена мрачно вспыхнула глазами. Он ее бесил.

– Замолчи, бедовый!– цыкнула Адсила.– Деньги. Мокрые деньги из мокрой дубленки. Пригляди за ним, дочка.

Затем с прищуром посмотрела на Кита и добавила:

– Если что, ты знаешь, где отцовское ружье.

– Знаю,– невозмутимо сказала Селена.

– Господи,– ужаснулся Кит и покачал головой: – Приезжайте скорее, мэм. Я теперь боюсь, что она меня пристрелит.

Весело тявкнув, откуда-то из угла нарисовался щенок. Он радостно подбежал к своему хозяину, покорно дался в руки. Кит поднял его на уровень лица, и крохотная лайка с обожанием принялась облизывать ему нос.

– Ну вот что с вами делать...– усмехнулась Адсила, надела пальто и вышла.

Все то время, пока она отсутствовала, Селена пребывала в тяжком молчании, изредка сердито поглядывая на Кита. Он же смотрел на нее часто и задумчиво, выдул три кружки чая и умудрился даже разжевать материнские старые кексы. Время тянулось очень медленно.

А когда Адсила вернулась с лекарствами, ни одно уже не помогло.

К вечеру Киту стало хуже настолько, что Адсила сдвинула три больших ящика и накрыла их толстым одеялом, оставив беднягу на ночь в доме. Он горел молча, не издав ни звука, явно боясь и без того помешать двум женщинам, которые его приютили. Однако уже ночью Кит впал в забытье и что-то бормотал, ворчал и стонал.

Бессонной выдалась та ночь. Никакие примочки и мокрые повязки не помогали. От Кита можно было греться как от печки. Ругаясь на него самыми последними словами, Селена все равно носила одну миску с водой за другой, вымачивала ткань, клала компресс на смуглый лоб. Сидя возле него на табурете, она пристально смотрела на Кита в слабом свете ночника. Тяжелое, жаркое дыхание с присвистом вырывалось из приоткрытых сухих губ. Под мягкой фланелевой рубашкой тревожно и часто вздымалась его грудь. Бессонные часы казались вязкой патокой. Селена и сама чувствовала себя неважно. Из носа текло, глаза слезились, но она упрямо не сменяла поста.

А врач, за которым Адсила съездила наутро, сказал, что парень заболел пневмонией.

* * *

Вставай, Шикоба.

Голос был тихим и настойчивым. Он гулко звучал эхом в ушах. И кто-то свистел там, вдали.

Но здесь... прямо сейчас... ему было так хорошо. В темноте и тишине. В довлеющем мраке. В безмолвии, словно в вакууме под водой.

Шикоба. Ты должен встать.

Должен. Обязан. Он всю жизнь что-то должен, и он так устал, что больше не может этого выдержать. Как же хорошо в этой холодной могиле. Земля обняла его материнскими руками, и он погружался в нее. Скоро эти травы прорастут в его тело, зелень и полевые цветы вырастут из его ребер, раскроются и нальются бутонами из его губ и глаз, напьются его крови.

И здесь холодно, как же холодно... как он любит холод. Его ледяное сердце... такое же ледяное, как у тех, кто так настойчиво зовет его...

Она же там погибнет без тебя. Вик, ВСТАВАЙ!

Она? Та девушка, которую привел его друг. Та девушка, которую он давно хотел убить, но не стал. Та девушка, которую он помнил, а потом снова забыл, забывал и вспоминал много раз, потому что она так важна для него. Иктоми предупредила: если он вспомнит ее, то умрет. Хочет ли он умереть за нее? Хочет ли умереть ради нее?

Брови его дрогнули. Он шевельнул пальцами. Они закоченели. Перестали что-либо чувствовать уже давно.

Можно и так сдаться и покинуть мир живых, остаться среди мертвых. Без боли, без отчаяния, без ненависти, только в покое. Они тянут вниз, под землю. Шепчут, как будет хорошо в их братской могиле. Этот вечный сон он заслужил.

Но Лесли. Она осталась в этом жутком месте, полном страха и боли.

Со стоном, сорвавшимся с губ, он встал на локтях и оперся на ладони. Его кровь вмерзла в землю ледяным пятном. Грудь наполнилась зудом, и Вакхтерон, раскашлявшись почти до рвоты, словно вынырнул из-под воды и наглотался ее, выплюнул длинное черное перо.

– Наконец-то. Сколько можно спать!

– Он дышит?– это спрашивал его друг.

Он узнавал друзей по голосам.

Вакхтерон пока не видел ничего. Его глаза лишь привыкали к слабому серому свету этого страшного, ненастоящего мира онкве. Он глубоко дышал, отплевываясь от мелких перышек, а затем изрыгнул из себя еще несколько длинных вместе с кислой жгучей желчью.

Устало подняв взгляд, он остолбенел. Ворочая распухшим языком, простонал:

– Адам? Тео?

Под белыми оленьими черепами со снятой нижней челюстью были видны смуглые индейские лица. Суровые, строгие, с плотно сомкнутыми губами, но тем не менее они могли говорить. Из их пустых костяных глазниц курился слабый дым. Черные гладкие волосы ложились на мощную грудь каждого. Здоровые, мускулистые чудовища с длинными конечностями, изломанными так, что острые локти торчали как крылья летучих мышей. На руках и ногах каждого – когти размером с лезвия, блестящие, как начищенная сталь. И бурая кожа, стянутая струпами и шрамами, покрыта густой шерстью. У Тео она лежала гривой на шее и почти свисала длинными ветлами с боков и плеч, точно с веток дерева. А у Адама была жесткой и короткой, торчащей дыбом, словно он все время щетинился.

Даже сгорбившись, братья-вендиго были исполинами. А распрямись они, легко покрыли бы метра три в высоту, особенно если взять в учет их раскидистые оленьи рога. С их острых веточек свисали нити и обрывки старых бус и ловцов снов.

– Вы меня из могилы подняли?– хрипло спросил Вакхтерон и улыбнулся.

– Не мы, племянник,– покачал головой Теодор.– Скажи спасибо Йелю. Он вернул тебе старый должок.

– Ничего себе долги,– устало рассмеялся Вакхтерон.– Я всего-то вырезал ему дверь.

– Некоторые двери стоят жизни,– заметил Адам.– А боги никогда не забывают оказанных им услуг.

Мистер Буги подал ему руку, и Вакхтерон, вглядевшись в его глаза, снял маску, которую прежде сорвать с себя не мог, словно та срослась с его лицом.

– У тебя забавная физиономия,– небрежно сказал тот, но в глазах его Вакхтерон увидел облегчение.– Лучше бы ты носил маску, как раньше.

– Шел бы ты,– беззлобно огрызнулся Вакхтерон.– Где Дым? И кто спас меня от тах-тах-кле-ах?

– Тот, кто сделал это, перестрелял их, дружок, но если бы выстрелил в тебя, то ты не ожил бы даже благодаря Йелю. Так что тебе крупно повезло.

– Дым преследует его.

– Мы тоже пойдем по его следу,– добавил Адам.– Он унес с собой всех наших жертв.

– Зачем они ему?

– Хороший вопрос, на который у нас нет ответа. Возможно, он служит Иктоми и знает, что вы намереваетесь покинуть Овхару. А возможно, теперь не служит ей, но лишь одному себе – и тогда мы не знаем, чего он хочет. И я даже не уверен, что из этого для нас было бы лучше. Потому что тот, кто это сделал, жил на болотах, чтобы охотиться не на жертв.

– А на охотников,– пробормотал Вакхтерон.– Он наш тюремщик.

Вакхтерон устало сел на земле и провел рукой по изорванной одежде, сглотнув и наткнувшись взглядом на нож, который вонзился в землю перед тем, как мир померк после удара в грудь.

Теперь нож этот лежал рядом, и Вакхтерон с удивлением сравнил его и тот, что был дан ему Сущностью.

– Здесь все ненастоящее,– сказал он.– Тусклое.

– Наконец-то ты это заметил,– сказал Мистер Буги.– Мы с Дымом давно все поняли.

– Здесь пища и вода имеют вкус тлена,– мрачно согласился Теодор.

– А воздух забивается в легкие, как земля.– Адам выпрямился.– Мы все расскажем тебе по дороге. Можешь бежать с нами рядом, а можешь сесть на закорки Тео.

– Эй!– глухо рыкнул второй вендиго.

– Я побегу,– успокоил Вакхтерон и поморщился, массируя занемевшие ноги.– Дым и Буги – тоже. Нам нужно найти Ли и увести ее отсюда.

– И всех остальных,– сумрачно поправил Дым.

– А для того чтобы найти, мы пойдем по следам черных перьев, и что-то подсказывает, что я знаю и без того, куда они нас приведут,– сказал Адам, ловко подцепляя когтистой рукой племянника и прижимая его к оголенным ребрам, торчащим белыми костями из-под жесткой как камень плоти.– Мы слишком загостились в мире Иктоми.

– Пора домой.

Глава десятая

Пари со смертью

В чертогах Иктоми все теперь казалось странным и ненормальным, особенно потому, что Вакхтерон на это смотрел новым взглядом. Смотрел и думал, как долго он существовал здесь и видел то, что ему приказывали видеть. Теперь он словно бы очнулся от глубокого сна, стряхнул с себя цепкий морок беспамятства. Стал свободен, как и прежде. Почти как прежде.

А был ли он свободен хоть когда-то? Вряд ли. Он подавил эту мрачную мысль и посмотрел на вендиго, высящихся по бокам от него косматыми тенями. Мистер Буги стоял рядом и выглядел весьма спокойным. Глаза вендиго ровно горели в тусклых серых сумерках. Его глаза были что пригоршни белого света. Вакхтерон рассмотрел Овхару с возвышенности и нахмурился.

Этот мир стал колючим и седым, и с неба посыпал такой же колючий и седой снег мелкой сухой моросью. Вакхтерон подставил ладонь и вдруг понял, что сыпал вовсе не снег, а пепел. Небо нависло кучной сизой тенью так низко над головами, что ему казалось, вот-вот раскидистые рога вендиго царапнут тучи. Холод шел паром из ноздрей и ртов. Здесь стало по-зимнему зябко.

Все четверо поспешили по равнине в сторону, где темнел край болот, поросших непролазной чащей.

– И мы идем туда?– поинтересовался Вакхтерон, нагоняя дядюшек.

Те рысили по мерзлой траве. Рядом с ними широко бежал Мистер Буги.

– Другого пути нет. Как видишь, из Овхары существует только одна дорога, но я не думаю, что нам дадут так просто уйти.

Вакхтерон покачал головой, но не сказал ничего. Только молча стиснул руку в кулак, ненавидя себя за то, что забыл и бросил Лесли еще так давно, хотя обещал, клялся беречь и защищать. Как так вышло? Как можно было забыть друг друга? Как он мог провести здесь столько времени, когда она каждый день выживала и умирала?

Очень скоро они добрались до края равнины, отметив, что кое-где земля была пущена под склон. Столбы рыжих, укутанных в туманы скал попадались теперь куда реже и остались где-то там, вдали. Вакхтерон спросил у вендиго:

– Насколько велика Овхара?

– Насколько этого захочет Повелитель Кошмаров, который силой заточен у Иктоми в башне,– заметил Тео.– И полагаю, он хочет теперь, чтобы она стала меньше, чем обычно, потому что мы покрываем расстояние весьма быстро.

– Почему мы ничего о нем не знаем?– нахмурился Мистер Буги.

– Потому что это большой секрет, который Иктоми хранит от остальных, даже от нас,– сказал Адам.– Но у нас есть свои источники информации. Весьма надежные.

– Кто он такой, что за существо?– спросил Вакхтерон.

В воздух поднялся густой торфяной туман. Запахло тиной и болотами, а в воздухе где-то далеко отсюда закричала выпь.

– Хейока,– тихо ответил Адам и побежал немного медленнее.– Дакота звали его Сновидцем Грома и Тем, Кто Охотится Во Снах. Шут и весельчак, бог-наоборот.

– Когда ему больно, он смеется,– продолжил Тео.– Когда радостно, плачет. Кто-то зовет его сумасшедшим, кто-то – мудрецом.

– Хейока является людям во снах, повелевая кошмарами и существами, обитающими в них.

– Его шаманы брили одну половину головы, а другую оставляли целой.

– Они носили одежду из оленьей кожи, шитую вороньими перьями.

– Они погружали руки в кипяток и смеялись, что вода ледяная.

– А на копьях их были украшения в виде человеческих глаз и пальцев.

– А этот Хейока – парень не в своем уме,– заметил Мистер Буги. Адам остановился, серьезно взглянув на него.

– Знаешь, красивый белый человек,– сказал он язвительно.– Может быть, он в уме большем, чем все мы, вместе взятые.

– Почему у него так много имен?– задумчиво спросил Вакхтерон.

– Чтобы не позвать его лишний раз по-настоящему, потому что он услышит, конечно же. Немногие даже из бессмертных выстоят против Повелителя Кошмаров. Благодаря своим силам он внушает врагам ужас, а жуткая свита – закутанные в саваны, безликие и огромные тени-кокипха, существа из Красного мира снов – исполнит любую его волю.

Вакхтерон остановился и настороженно осмотрелся. Мир снова неуловимо изменился, выступил гнилой топью прямо из ниоткуда, и жнец Иктоми переступил с ноги на ногу, стряхивая комкастую налипшую грязь с подошв армейских ботинок.

– Когда мы сюда шли, болота не было.– Он мог поклясться в этом так же, что он – Виктор Крейн, и внимательно поднял глаза на дядюшек.

Теодор был спокоен.

– Здесь все меняется каждый час. Это танцующие топи, царство зыби и того, кто здесь живет: они появляются где и когда хотят.

– Одни только скалы, отделяющие Овхару от остального Великого Нигде, стоят здесь так давно, что уже вросли в этот мир,– подтвердил Адам. Ветер ерошил его короткую вздыбленную шерсть.– И стали почти что как наши, такими же реальными. Мир Иктоми тут уж очень тонок, граница с нашим размыта. Потому и мест, где вы можете побывать, так мало.

– И что же это за места?– поинтересовался Вакхтерон.– Лес? Равнина?

– Нет, не они,– невозмутимо сказал Адам, перепрыгивая через кочку, поросшую травой.– Большая скала, у которой возрождаются жертвы. И, сколько мы ни бродили окрест, всегда на своем месте остается Башня.

– Это тот небоскреб на острове, который виден, когда туман рассеивается?– нахмурился Мистер Буги.

– Да, он. Там-то Сущность и заседает, и чуется мне, что именно в Башне – нужная нам дверь, чтобы покинуть этот мир.

– Еще есть Дом на болоте,– напомнил Теодор.– Там, говорят, и живет его хозяин. Только гостей он не жалует.

– А мы постучимся к нему вежливо,– мягко сказал Мистер Буги.

– Ему это может не понравиться. Это он виноват в пропаже наших жертв. И вряд ли он уступит их нам.

– Да он прямо местный сосед-добряк, с которым мы еще не знакомы,– усмехнулся Вакхтерон.– А имя у него есть?

– Есть,– кивнул Адам.– Все зовут его Лунь.

Там, где почва стала рыхлой и мягкой, туманная земля поросла густой и высокой травой. В ней проглядывали красивые розовые цветы, раскрывшие широкие лепестки, и Вакхтерон внимательно всмотрелся в путь под ногами: здесь начиналось болото, а цветки оказались кувшинками. К его удивлению, братья шли куда тише него, хотя и были гораздо массивнее. Казалось, их огромные тела были легче перышка. За тяжелого Адама он все же волновался: болото, пожалуй, сильнее их всех будет и ни ошибок, ни оплошностей не простит. Утащит в свою гнилую пасть – и прости-прощай.

Но затем туман чуть расступился, будто кто-то невидимый приоткрыл перед путниками наброшенное покрывало, и Вакхтерон нахмурился, не в силах охватить глазами топи, поросшие балками и топляком, изрыгающие странные красные испарения в воздух. Казалось, болото простиралось до края горизонта. А затем впереди, на клочке земли у могучего дерева, Вакхтерон заметил Дыма. Тот курил, держа на плече свои лук и колчан со стрелами. Когда к нему подошли, он медленно изрек:

– Я подстрелил его. Пронзил ему плечо, тому человеку, который украл их у нас.

– Он сгреб всех выживальщиков под свой плащ и унес, и они просто испарились! Что это за магия такая?– спросил Мистер Буги.

Дым небрежно пожал плечами.

– На этой земле я видел разную магию. Незнакомец пошел в глубь топей, туда.– И Дым указал нужное направление.– Дорога к нему будет нелегкой.

– Делать нечего,– сказал Вакхтерон.– Нам придется ее пройти.

Вдруг Дым протянул ему руку, и Вакхтерон растерянно пожал ее, не отрывая глаз от смуглого скуластого лица, обрамленного черными кудрями.

– Ты не с нами?

– Ты остаешься?– изумился Мистер Буги.– Дым...

Но лучник остался спокоен и бесстрастен.

– Наши пути здесь разойдутся,– сказал он.– Мне жаль ту забавную девочку, Конни. Она была со мной добра. Если найдете ее, передайте привет от Дыма.

– Она была бы рада тебе,– проронил Мистер Буги.– И я был бы рад.

– Ты добровольно останешься в этом месте?– удивился Вакхтерон.– Ты же ненавидишь Овхару, Дым.

– Да,– согласился он и задумчиво затянулся сигаретой.

– Тогда почему это делаешь?

Дым помолчал, задумчиво глядя себе под ноги. Затем ответил кратко, как и всегда:

– Вы начали вспоминать себя, а я хотел бы забыть. В другом мире я мертв. Мне нельзя туда возвращаться. Мне просто некуда идти.

Мистер Буги опустил взгляд. Хотя никто не видел выражения его глаз, но лицо стало печальным.

– Мне жаль, что так вышло. Хотелось бы, чтобы ты выбрался отсюда.

– Что толку сожалеть о том, что невозможно,– спокойно сказал Дым.– Ну, здоровяк. Что ты расстроился. Хотя в нашем трио именно ты всегда отвечал за сердечность.

– Потому что сердца любил вырывать?– небрежно улыбнулся Мистер Буги.

– Нет, парень.– Дым улыбнулся ему в ответ и покачал головой, положив руку ему на плечо и подняв подбородок, чтобы поглядеть в лицо.– Я говорил не об этом.

Он поглядел на него, потом на Вакхтерона, словно хотел запомнить, и отступил назад.

– Идите, вы потратили уже много времени,– коротко сказал он, отступая к равнине, и воздел к небу кулак.– А-хо!

– А-хо,– печально откликнулся Вакхтерон, повторив индейское прощание. Он посмотрел Дыму вслед, пока тот не скрылся в тумане, набежавшем на топи.

И их снова стало четверо.

* * *

Оставшись одни, они брели по болоту в молчании. То, что Дым покинул их, опечалило Мистера Буги, и он заметно приуныл. Вакхтерон же сказал:

– Топи огромны. Где нам их искать?

– Не думай о расстоянии. Расстояние в Овхаре – вещь странная. Один и тот же путь можешь идти час, а можешь – день.

– Или идти целую вечность и не добраться вовсе,– добавил Теодор, небрежно откидывая ветку со своего пути.

– Я шел от равнин до леса не больше получаса,– вдруг сказал Мистер Буги.– А обратно – пару часов.

– А что такое час здесь?

– Только ощущение.

– Эти места путают нас,– покачал головой Адам.– Здесь с ними сплошная неразбериха, потому что в Овхаре не действуют законы обычного мира.

– Но почему мы добрались до границ с болотами так быстро?– спросил Вакхтерон.

– У вас был особенный провожатый.

Вакхтерон и Мистер Буги загадочно переглянулись.

– Ты говоришь о вороне?

– Тихо.

Адам внимательно посмотрел в небо и по сторонам. Его глаза горели ровным ярким пламенем, таким живым и горячим, что он казался крошечной искрой факела.

– Не советую повторять его имя прежде, чем мы пройдем топи. Мне и так кажется, что проблем у нас будет тьма.

Они осторожно побрели дальше, и вскоре завиднелся дрожащий, зыбкий край первой на их пути трясины. Вакхтерон не знал, глубокое ли дно у болота Иктоми, и проверять это на себе не собирался. Он, как и остальные, начал перепрыгивать с одной кочки на другую, мастерски балансируя и стараясь не делать лишних движений. Но как бы ни были они осторожны, долго красться по трясине никто бы не сумел. Она отнимала слишком много сил. Газовые испарения окутывали поверхность. Мистер Буги устало посмотрел вперед и стиснул зубы: как еще далеко, конца и края нет!

– Ненавижу это место,– пожаловался Тео.– Оно пахнет аммиаком и тиной.

– А давайте подожжем болото,– вдруг заявил Вакхтерон дядюшкам, отчего те всполошились. Адам обернулся на племянника, возмущенно оскалив челюсть белого гладкого черепа.– Нет, а что? Будем действовать жестко.

– Я тебе подожгу!– цыкнул он.– С ума сошел?! Или смерти нашей хочешь?

– Ты, быть может, забыл, но вендиго огненного жара не переносят,– хмуро напомнил Теодор.– Если, конечно, не хочешь растопить наши ледяные сердца. Даже оказавшись близ огня, мы слабеем.

– А что, это неплохая идея,– развеселился Мистер Буги.– Я голосую за поджечь.

Трясина сбоку лопнула крупными пузырями, и кто-то в чаще, уже потонувшей в тине по ветви, тихо рассмеялся.

– Не обращай внимания,– даже не поморщился Теодор.– Оно уходит, если не реагировать.

Мистер Буги не стал уточнять, о ком Тео говорит, и, пожав плечами, перемахнул на плоский камень. Вдруг Вакхтерон остановился.

– Тише,– сказал он.– Кто-то идет к нам.

Из густой поросли, по которой плыл странный алый туман, послышался новый смешок. Адам покосился в ту сторону и подметил:

– Не думаю, что стоять здесь будет мудрым решением. Давайте шевелиться. Здесь много чего обитает.

Они послушались его, но не прошли и двадцати шагов, как снова до них донесся смех. А затем и слова.

– Они утонут в болоте...– сказал кто-то в тумане.

– Не говори так, или они нас услышат,– прибавил второй.

Мистер Буги снял с плеча цепь, нахмурившись. Но голосов все прибавлялось, и они окружали четверку. Вендиго встали по бокам, Вакхтерон взял с пояса нож.

– Ты слышишь, как они дышат?– шептались голоса.

– Так они живы?

– Это ненадолго.

– Нам нужно что-то есть.

– Я возьму одного рогатого, а ты – другого.

– Договорились.

– А я съем того, чьи глаза так ярко светятся. Вдруг мои станут светиться тоже?

– Кто знает.

– Лучше разорвем их на две части: тогда они будут такими же, как мы.

– Смотри-ка,– возмутился Мистер Буги и крепче сжал цепь в руке.– Они нас еще не убили, а уже делят.

В красном тумане что-то зашевелилось, задвигалось. Их было много – тех, кто бродил по болотам, прячась в испарениях. Вдруг Адам молниеносно бросился вперед и отступил. Сперва убийцы не поняли, зачем он это сделал,– но затем увидели в его пасти распополамленного человека, жуткого, безглазого, ровно с половиной головы и туловища, с одной рукой, одной ногой. Он бился в клыках вендиго, издавая крики, напоминавшие хриплое воронье карканье, и пытаясь исполосовать его длинными острыми когтями или укусить пастью, усеянной мелкими и острыми, как иглы, зубами, до тех пор, пока Адам не сжал челюсти плотнее. Тотчас из ран на шее и груди твари потекла черная вонючая жижа, от которой Мистер Буги и Вакхтерон поморщились.

– Это что за гадость?– спросил Вакхтерон.

Тео Каллиген ответил:

– Лкиенка-ихон^[23]. Одноногий монстр, половина человека, индейский демон. Тварь мерзкая и опасная. Осторожнее, они могут броситься на вас и утащить в болото.

– Почему у индейцев столько всяких отвратительных чудовищ?– простонал Мистер Буги.

Из тумана на него прыгнул еще один лкиенка-ихон, но тот ударил цепью, точно кнутом – и острые звенья отсекли голову монстра, рухнувшего ему под ноги.

– Даже не спрашивай,– мрачно ответил Вакхтерон, зарубив ножом лкиенка-ихона, который бросился на него со спины.– Сначала чудо-птицы, затем это... кто будет дальше?

– Надеюсь, кто-то не так дурно пахнущий,– заметил Тео и задрал двух чудовищ, бросившихся из тумана.– Адам, сколько их там?

Адам уже продвинулся вперед, в самую гущу монстров, вышедших из болот. Отвратительные чудовища плотно облепили его, повиснув на косматой шерсти и выступавших наружу ребрах. Он безуспешно пытался их стряхнуть, но они держались крепко.

– Много!– выкрикнул он и оскалился, разя когтями и зубами своих врагов.– Они все идут и идут!

– Вот это будет обидно, погибнуть от рук...– начал было Вакхтерон.

– Одной руки! У них только по одной руке!– весело поправил его Мистер Буги.

Друзья сражались спина к спине, и вокруг них уже была приличная куча жутких тел, которые медленно утягивала трясина.

– Заткнешься ты со своими комментариями или нет?– заметил Вакхтерон, ударив ножом еще одного лкиенка-ихона прямо в грудь.

– Ну что ты, они же бесценны,– ухмыльнулся Мистер Буги.– Как я могу...

Вдруг Адам, забравшийся далеко вперед, крикнул остальным:

– Бегите ко мне! Давайте, я расчистил путь!

Он и правда протащил на себе одноруких и одноногих монстров слишком далеко, до самого берега, на который кое-как выбрался, устало приканчивая их одного за другим. Теодор в два мощных прыжка оказался возле брата, нанизав на острые рога несколько лкиенка-ихонов. Мистер Буги и Вакхтерон переглянулись.

– Что, сбежим, как трусы?– упрекнул Вакхтерон.

– Они нас разорвут на кусочки, гляди, какие зубы и когти,– покачал головой Мистер Буги.– Ты иди вперед, а я за тобой.

– Хорошо.

Сыпля ударами сверкающего ножа, Вакхтерон прорвался сквозь плотные ряды чудовищ, которые медленно приближались к ним из чащи. Из-за их воплей и стонов воздух был таким густым и плотным, что от него болела кожа. Мистер Буги шел позади Вакхтерона. Он ломал тварям шеи, валил одним ударом, но даже его сокрушительной силы не хватало, чтобы справиться со всеми. Когда Вакхтерон оказался на берегу, сражаясь с теми, кто выполз вслед за ним, Мистер Буги вышел из болота, встал перед друзьями и заслонил их – а затем достал из кармана что-то серебристое и маленькое. Вакхтерон расширил глаза, поняв, что это.

– Адам, Тео!– крикнул он.– Бегите отсюда, живее!

– Я чертовски устал,– выдохнул Адам, но все же кое-как поднялся.

Мистер Буги подождал, когда лкиенка-ихоны окажутся ближе, кучнее и теснее друг к другу и пойдут к берегу из болота. Он посмотрел белыми безднами вместо глаз прямо на них. Они тянули к нему руки, уродливо прыгая в вонючей топи. И, когда их стало слишком много, так, что часть из них вязла в топи, пока другая часть пыталась добраться по их телам до Мистера Буги, тот покачал головой.

– Как же я хочу домой, мерзкие вы твари,– устало произнес он и щелкнул зажигалкой.

Самой настоящей зажигалкой из мира живых, которую отдал ему Дым.

И, размахнувшись как следует, он швырнул ее в торфяное болото, вспыхнувшее, точно факел. В воздух, задрожавший от воплей гибнущих тварей и огня, высоко поднялось пламя. Мистер Буги заторопился вслед за друзьями, которые бросились из болот и неожиданно вынырнули из покровов чащи, оказавшись возле небольшой группы облетевших корявых деревьев. Под ногами Мистера Буги дрожала земля, и болото стонало и ревело бездонной трясиной, совсем как живое.

И когда он добрался до них, то заметил за спинами вендиго далекий одноэтажный черный дом с пустой коновязью возле дверей, который стоял посреди каменистой пустыни – одинокий и обдуваемый всеми ветрами. Только неподалеку лежал на боку черный мотоцикл. Пройдя мимо, Вакхтерон заметил серебряную надпись на нем: «Индиан».

– Вот и он,– сказал Тео. За спиной его догорало и погибало страшное болото, которого так боялись те, кто обитал в лесу и на равнине.– Дом Луня.

* * *

Он сломал и вынул стрелу из раны на плече, распахнул полу своего изорванного плаща, и оттуда, из кромешной тьмы, на пол выпали четверо. Он встал над ними, уперев руки в бока, и, надменно посмотрев на всех по очереди, процедил:

– Так-так-так. Посмотрим-посмотрим, кто тут у нас.

Квадратным длинным носком пыльного ботинка он пнул Майка под ребра, перевернул его на спину и скривился:

– Ну что ж! Это не она, хотя экземпляр и хорош. Прости, что схватил тебя первым. Со спины принял за девушку. Какие локоны, а?

– Да пошел ты,– огрызнулся Майк, кое-как встав на локтях.– Чуть было не укокошил нас, пока мчался по этим кочкам да топям!

– Ладно,– невозмутимо сказал похититель и достал из кобуры на бедре старый кольт.– Проделать в твоей башке дырку мне проще и приятнее, чем слушать пустую болтовню.

– Нет, подожди!– вдруг вскричали сбоку.

Это была Соня. Подняться с пола она не могла, у нее все еще сильно кружилась голова, но она в мольбе протянула руку, пытаясь спасти Майкла.

Похититель ухмыльнулся и сделал к ней широкий шаг, а затем легко поднял за горло прямо к своему лицу, скрытому под капюшоном. Соня хрипнула, забилась в железной хватке. Замолотила воздух ногами.

– А вот это уже лучше. Джекпот! Тебя-то я и искал,– произнес он, поворачивая свою жертву так и этак.– Ладно. Она была бы очень довольна, принеси я тебя, ведь за этим меня и послали. Но тебя мы Ей не покажем, золотко. Скажу, что ты утонула в болоте. Или что тебя на равнине съели. Или...

– Она?– встрепенулась Лесли.– Кто она?

– Никто,– отрезал незнакомец.– Помолчи, будь добра. Видишь? Я общаюсь сам с собой.

– Говорил же, он сумасшедший!– огрызнулся Майкл.

– Он говорит про Иктоми,– похолодела Констанс и испуганно выкрикнула: – Он собирается отдать нас ей!

В этот момент Майк бросился на похитителя, сбив его с ног,– и тот комично взмахнул свободной рукой и пошатнулся, а затем вместе с Соней рухнул на дощатый пол, однако при этом весьма ловко подмял Майка под себя. Незнакомец попытался встать. Капюшон слетел с его головы. Когда Соня рванулась из его хватки, он наставил пистолетное дуло прямо ей в лоб, развернул к себе – и она остолбенела, прошептав:

– Шорох?!

В следующий миг Лесли Клайд стремительно метнулась к нему и повисла на его руке, чтобы отвести пистолет в сторону от Сони. Жест был отчаянным и опасным, однако она решила рискнуть и выбила ствол. Похититель лишь выругался.

– Что за куча-мала?!– прорычал он, но сзади его уже схватила за шею Констанс, пытаясь прижать к полу. Все жертвы навалились на него и повисли на могучей фигуре, стараясь обездвижить.– Эй! Прекратите сопротивляться! Это нечестно, вас много, а я один!

Он рывком откинул их в стороны и стремительно поднялся на ноги, первым схватив пистолет. Грянул выстрел, и ребята в ужасе замерли. Оказалось, похититель выстрелил прямо перед ними в дощатый пол. Из дула его кольта, окованного серебром, вился легкий дымок.

– Ладно, это было весело,– признал незнакомец, глядя на перепуганных запыхавшихся жертв.– Но теперь веселье кончено. Кстати, чего это вы тут разлеглись? Пол у меня, конечно, удобный, но вы все-таки в гостях, невежливо ведете себя, знаете ли. И еще, все вы мне не нужны, просто в суете я не разобрался, кого хватать, из-за чертовых тах-тах-кле-ах. Ты.– Он ткнул в Соню пистолетным дулом.– Мне нужна ты, поняла?

Она облизнула губы, кивнула, медленно поднялась, словно совсем не боялась, что он пальнет в нее. Затем, выставив руку вперед, дрожащим голосом сказала:

– Я искала тебя столько времени, сколько странствовала по этому миру. Я потерялась в лесу, откуда не было выхода, и он... ты спрятал меня от Иктоми, чтобы спасти. А потом накрыл всю Овхару тьмой, застлавшей Иктоми взор. Ты привел меня сюда. Ты сделал все это. Я искала тебя. Я тебя искала, Шорох.

Он прищурился, поглядел на нее так и этак. Скривил большой чувственный рот с глубокими складками в его уголках. Но ствол не опустил.

– Неужели ты меня не помнишь?– В голосе Сони послышались слезы, впервые за все время она показалась ранимой и слабой.

– Как же,– сказал он.– Разумеется, помню.

И быстро опустил глаза на дрогнувшего Майка.

– Эй, ты, червяк. Не делай глупостей, ясно тебе? Иктоми, наверное, все равно, какими вас забирать, живыми или мертвыми. А мне меньше мороки. Мне безразлично, что с вами будет, я таких как вы ем на обед с косточками.

– Шорох, прошу, если ты правда помнишь все, пожалуйста – прекрати их пугать,– просила Соня, тревожно глядя ему в глаза, и он смолк и сощурился.– Ты же знаешь, что все мы должны отсюда выбраться!

– Вовсе нет,– возразил он и ухмыльнулся: – Они должны остаться здесь. Тогда Она отпустит меня, и за добрую службу буду наконец свободен.

Лесли, не выдержав, выкрикнула:

– Чушь! Она всем лжет. Она никогда и никого не отпускает! То, что она тебе обещала, никогда не будет исполнено! Нас она просто прикончит, а тебя оставит здесь, служить ей, пока не надоешь!

– Или пока не придумает с тобой чего-нибудь похуже,– зловеще добавила Констанс.

Тот, кого Соня назвала Шорохом, фыркнул и повел головой:

– Вот еще, слушать всяких остолопов. Вы просто людишки, которых убивают каждый Цикл, чтобы питать эту землю кровью, и больше ничего. Жертвенный скот для богов. Ты, рыжая и болтливая, захлопнись. Ты, в грязном платье, прекрати предрекать мне всякие гадости. Ты не гадалка, и расклад судьбы я у тебя не заказывал. А ты, золотко, вставай, живо,– велел он Соне и мотнул головой.– И если не хочешь проблем, полезай-ка вот сюда.

Он поманил ее и показал изнанку своего плаща, словно предлагал, чтобы Соня добровольно запахнулась им и пропала, как до этого.

– Я верну остальных на равнину, где их сожрут тах-тах-кле-ах, а ты будешь при мне. Тогда-то мы и потолкуем по душам.

– Я не собираюсь делать ничего такого,– возмутилась Соня и проворчала: – Хотя узнаю тебя и твои идиотские идеи.

– Кто он такой?– вскричал Майк.– И какого черта похитил нас?

Соня тяжело вздохнула:

– Это долгая история.

– Я люблю долгие истории,– заметил странный человек.– Так что давай, валяй. Сравним общие показания, так сказать. Все равно я никуда не тороплюсь.

Лесли мрачно поглядела на него:

– Ты же сказал, чтобы мы все делали живо?

– Я передумал,– ухмыльнулся он.

Соня покачала головой и проворчала:

– Настоящий Хейока... одно сплошное ходячее противоречие...

Он был высок, длинноног, смугл и широкоплеч. Кожа его цветом была похожа на кварцитовую кору, в маленьких миндалевидных глазах – странный багровый отлив, а под ними были заметны серпы старых шрамов, похожих на полулуния – ровно по два на каждой щеке. Черные блестящие волосы, прямые, как вода, спускались почти до талии. Сложен он был атлетически, могучим, но двигался с необъяснимой легкостью танцора. На плечах его была рваная черная накидка, под ней – черные штаны и костюмный черный жилет, старый и потрепанный. Бедра опоясывал широкий кожаный ремень с кобурой и патронташем. Широкую шею перехватывал деревянный чокер.

– С самого детства,– начала Соня,– я овладела особым навыком и научилась странствовать в собственных снах. В них я переносилась в мир, похожий на этот, но несравнимо более жуткий. Мы с тобой называли его Красным Миром, помнишь?

– Может быть,– уклончиво сказал похититель.– А может быть, и нет. Что ты ко мне пристала? Это твоя история, ты ее и рассказывай.

– Что может быть хуже этого местечка?– проворчал Майк.

– В одном из кошмарных сновидений я повстречалась и подружилась с существом, которое назвала Шорох.– Соня помедлила.– Правда, он был в то время в другом своем обличье.

– Как будто это имеет значение здесь и сейчас,– проворчал он.

– А почему Шорох?– поинтересовалась Конни. Соня улыбнулась так тепло и светло, точно вспомнила что-то забавное, что принадлежало только ей и ее хорошему прошлому.

– Потому что при нем постоянно включались разные электроприборы и издавали белый шум,– сказала она и добавила: – А еще он был немым и вечно шуршал.

– Клевета и поклеп,– заявил он.– Я могу двигаться абсолютно бесшумно.

Соня снова улыбнулась:

– Он защищал меня в наших странствиях. Вместе мы пережили много плохого. И много хорошего. Но потом кто-то забрал его у меня. Она забрала,– голос ее дрогнул и тут же окреп.– Она обманула нас обоих и погрузила его в вечный сон, а я через много лет отыскала и пошла следом, чтобы спасти.

– Так ты оказалась здесь добровольно?– изумилась Лесли и прибавила: – А так можно?

– Нельзя,– сказала Соня.– Но я нашла способ и нужную дверь. Всегда есть дверь, которая ведет в другой мир. И ключ к ней. К сожалению,– она опустила глаза,– у меня нет вашей способности оживать после смерти, так что я была вне игры, но меня защищал Шорох. Он принес меня сюда и наблюдал за мною отовсюду и наложил особое заклятие, так что охотники обходили меня стороной, а Иктоми не замечала. Поэтому я удивлена тому, что ты, оберегая меня на расстоянии, творишь сейчас вот это!

– Погоди-ка, золотко.– Он выставил вперед ладони и низко, хрипло рассмеялся: – С чего ты взяла, что я – это он?

– Но ты же помнишь меня!

– Помню,– подтвердил он.

– И ты выглядишь как он!

– Выгляжу, разумеется, как твой онкве! Но я – только лишь его тень, тень Хейоки, его человеческий костюм, отделенный от божественного духа.– Он ухмыльнулся, и Соня побледнела, все поняв.– Когда-то давно Хейока выбрал жертвенную плоть, лишил ее души и заполнил собственной сутью, сделав своим сосудом. Многие поколения я был просто его... оболочкой, которой он пользовался в мире людей, чтобы ходить по нему. Когда оболочку эту смертельно ранили, он бросил меня. Меня бы не было здесь, если бы не всемогущая Иктоми. Она отделила меня от него, вдохнула в меня жизнь и приказала служить ей. И за хорошую службу обещала отправить в совсем другой мир, подальше отсюда, где я заживу хорошо и спокойно. Самостоятельно, как прежде. Во мне осталась часть способностей и сил Хейоки, и этого будет вполне достаточно, чтобы жить и никого не бояться: ни людей, ни онкве.

– Он бы не хотел, чтобы ты так поступил,– поджала губы Соня.– Он никогда бы не пошел на такое.

– Я – не совсем он, а только какая-то маленькая его часть,– улыбнулся Лунь.– Куда мне до могущественного Повелителя Кошмаров, Того, Кто Охотится Во Снах! Сама Иктоми заточила его в коконе из своей паутины, которая оплетает всю Овхару, чтобы он питал своей магической силой ее мир! Я помню все, что помнил он, но не хочу вспоминать больше нужного. Я всего лишь Лунь, только Лунь. И больше ничего. А теперь,– и улыбка его стала жестче, а взгляд – холоднее,– полезай ко мне за пазуху, Соня Покойных, друг Хейоки.

– Зачем я тебе?– с болью в голосе спросила она.

– Чтобы стать сильнее, конечно, ведь у вас с нашим общим богом особая связь, разве нет?– воскликнул он.

Соня с отвращением поглядела на него.

– Ты меня разочаровываешь,– бросила она.

– Что ж,– усмехнулся Лунь.– У меня это всегда неплохо получалось. А теперь делай, что я сказал. Иначе я одного за другим перестреляю твоих друзей.

– Даже не вздумай!– бросила Лесли.– Он ничего не сделает нам. Он блефует.

– Ничего-то я не блефую,– возмутился Лунь и наставил на нее пистолет.– Смотришь, золотко? Я считаю до пяти, это мое любимое число. Один...

Лесли сжала челюсти, исподлобья взглянув на него, и бесстрашно выпрямилась.

– Когда здесь будет Вакхтерон,– процедила она,– ты пожалеешь о том, что сказал это.

– Два,– расплылся в улыбке Лунь.

– Стой, хватит!– испуганно выкрикнула Соня.– Хорошо! Будь по-твоему, я сделаю! Я все сде...

– Поздно,– равнодушно сказал он и коснулся курка.– Пять.

Глава одиннадцатая

Что нашел, беру себе

В жизни каждого из нас наступают переломные моменты, когда мы можем что-то делать и делаем, или, напротив, не предпринимаем ничего, хотя могли бы. Вообще, весь род человеческий можно разделить на два типа. Первые не ждут подарков судьбы и все берут в свои руки. Они не оглядываются ни на кого, их нельзя назвать фаталистами. Они не тонут в ведре с крабами, погружаясь на дно, утянутые себе подобными. А в банке с пауками именно они в итоге – те крупные пауки, которые съедают более мелких и ленивых особей.

Вторые преодолевают трудности, выжидая. Думают: что предначертано судьбой, того не миновать. Они не торопятся. Наблюдают. Это бывает полезным, если ожидание подобно засаде хищника,– но чаще всего оно вызвано нежеланием напрягаться и суетиться.

Вакхтерон никогда не ждал ни от кого подачек.

Сызмальства он, слабый и неухоженный, со сбитыми коленками и лохматой каштановой копной, постриженной весьма грубо неровной материнской рукой – всегда тощий из-за немалого роста мальчишка с чопорным именем Виктор уяснил: кто ничего не делает, тот всегда в пролете. Пожалуй, решил он тогда, эти люди достаточно умны или влиятельны, чтобы ничего не предпринимать, орудуя чужими руками, либо слишком ленивы и косны к собственной судьбе.

Два конца одной палки. И он оказался чертовски прав.

Он не мог позволить себе роскошь бездействия.

Когда мать оставила его с Адсилой, попросту выкинув из своей жизни, он долго думал, почему она так поступила. Что он сделал не так?

Он не мог разгадать эту тайну и приспосабливался к новой жизни. Адсила Каллаген долго была для него чужой. Он успевал по учебе, помогал по дому и хозяйству, спал на отдельной раскладушке за комодом, который Адсила отодвинула от стены и сделала своеобразную перегородку для мальчика, чтобы в небольшой комнате у него появился свой угол. Но Вику было этого мало. О нем начали заботиться, но это была не его мама.

Но Адсила старалась. Когда дома появлялось побольше денег, она запекала курицу в духовке, не ту безвкусную дрянь из вакуумного пакета с полуфабрикатом, какую делала мать.

Когда оказалось, что Вик вырос из теплой зимней куртки, так как Селена не потрудилась обновить его гардероб к холодам, Адсила вернулась из магазина с новой – и очень хорошего качества. Вик до сих пор ее помнил. Красная, очень красивая, с нашивкой «Аляска» на рукаве, с енотовым пушистым капюшоном и двумя заклепками на горле. Он снимал капюшон – и темные каштановые волосы падали на плечи и смешивались с огненно-красным цветом. Бабушка иногда гладила его по голове перед сном, и сквозь смуглые натруженные пальцы скользили гладкие мальчишеские пряди, обрезанные по скулы. Вик приехал к ней совсем коротко стриженным.

– Ты как не индеец,– говорила она и качала головой.– Мать совсем забыла, кто она... но ты помни, Шикоба. Помни, кто ты.

Он равнодушно слушал и не реагировал на второе имя, всегда казавшееся ему придурошной глупостью. Однако Адсила кормила его и он жил у нее, так что нагло сказать в лицо все, что вертелось на языке и в обиженном уме брошенного мальчика, он не мог.

Был колючий декабрь, с поземкой и ледяным ветром, когда он сбежал. В школе в тот день его жестоко побили, потому что били всегда – и у обидчиков было настроение сделать это. Ему посекли бровь острым углом школьного подноса из тяжелого пластика, и Вик обалдело стоял, глядя на компанию ребят двумя годами старше себя – совсем еще мелкий, пусть и высокий, нескладный, как подросший жеребенок. Парни ухмылялись. Они были из благополучных семей, все буквально этим кричало, так что таких как Вик привычно обламывали сразу, чтоб он рос уже запуганным перед ними. Совсем как в собачьей стае, они подсознательно чувствовали, что этот вырастет достаточно опасным, если его не сломать.

И они в первую очередь иронично сломали о него поднос.

Вик как одуревший выскочил из столовой, схватив куртку и рюкзак. С брови на глаз и щеку натекло много крови, он думал – что вообще сделал такого, чтобы так сильно получить, но сердце колотилось быстрее, чем мысли вспыхивали в голове. Он споткнулся и упал, пачкая куртку, джинсы и руки о слякотный снег и грязь, но тут же вскочил и побежал еще быстрее прочь. В ушах пульсировал смех его обидчиков: они радовались, что Вик покинул поле боя с таким позором. Его все очень достало. Он уже шесть месяцев жил у Адсилы и не видел мать. Наивно утешал себя мыслями, что это она, мерзкая старая индеанка, не дает им видеться. В глубине души Вик знал лучше всех, что это не так, но знать и верить – разные вещи. Перепрыгивая через живые изгороди и устремляясь по задворкам прочь от школы, он бежал что есть сил, поскальзываясь на обледенелом асфальте и забыв надеть шапку и застегнуть куртку, к своему дому, настоящему дому, откуда его за что-то выгнали. Так поступает брошенный или потерявшийся пес, который напал на хозяйский след. Даже если он на последнем издыхании, и даже если его ненавидели и держали на цепи в вонючей конуре, все равно он домчится, чтобы умереть, упав у этой самой конуры.

Это была абсолютная преданность, которую Селена не заслужила ничем. Детское чистое доверие, полное слепого обожания. Он помнил досконально те десять раз за всю жизнь, как она читала ему сказки или укладывала на ночь, усовестившись или забыв приложиться к бокалу вина, чтобы заглушить свои голоса в голове. Иногда они звучали не только в голове, но и на заднем дворе, буквально сводили Селену с ума безумным шепотом и резким, до боли в сердечной мышце знакомым голосом покойного мужа, который говорил громче прочих.

И Виктор думал: это все неправда, она меня не бросала. Ее заставили. Так было нужно. Причина не важна – к черту причину! Я сбежал от Адсилы и больше туда не вернусь. Он предвкушал, как удивится мама, что сын примчался домой. Он думал, она заплачет и распахнет для него объятия. Так она никогда не делала раньше, но обязательно сделает сейчас.

Задыхаясь, Вик протаранил костлявые и острые кусты орешника, с колотящимся сердцем наблюдая за тем, как за кронами старых вязов и темнеющего леса на окраине Скарборо показалась крыша его дома. Сердце заколотилось. Он криво улыбнулся и вылетел к забору.

В желудке все дрожало, его скручивало от волнения. Отросшие по плечи волосы выбились из резинки, и Вик, жадно глотая холодный воздух ртом, искал глазами маму. Ее старая машина у гаража, значит, она дома. Возле дорожки стояла еще одна машина. Чужая машина. Вик даже не взглянул на нее. Вспыхнула слабая надежда, когда он заметил огонек лампы на террасе. И закусив губу, Вик увидел, как она выворачивает из-за угла в теплом черном пальто, а плечи окутаны ее любимым алым шарфом. Он хотел крикнуть громко, во все горло – мам, я здесь!– но крик застрял в глотке, и он скривился с открытым ртом, потому что мама была не одна, и она улыбалась.

Она держала под руку высокого белого мужчину, брюнета с породистым волевым лицом. Он был тоже в пальто до колен, как и она, и носил костюм под ним. Оба тихо общались и смотрели либо вперед себя, либо друг на друга. И в их узком поле зрения не было места щуплому смуглому мальчишке с взлохмаченными волосами.

Селена усадила мужчину в дорогую машину и склонилась над ним, поцеловав в губы. Темные волосы упали стеной между ними и остальным миром, но Вик видел, что ни с кем другим мать не была так нежна. А когда машина тронулась, водитель гудком шугнул прочь с дороги зазевавшегося пацана. Вик отскочил, споткнулся и плюхнулся на задницу, изумленно перевел взгляд с машины и безразличного мужчины в ней на мать. И затем встретился с ней глазами, а она наконец увидела его.

Глаза у нее потемнели, щеки залил густой румянец. Резко развернувшись на каблуках, она бросилась в дом – так же отчаянно, как сын мчался к ней.

Вик не помнил, как ушел оттуда. Спотыкаясь, он брел, сжавшись и накинув на голову капюшон, чтобы окутать себя безопасным вакуумом, тишиной и мнимым теплом, будто оно выгонит стужу из его сердца. В горле нарывало слезами, но он не позволял себе расплакаться. Бровь и содранные ладони болели.

Виктор Крейн чувствовал себя самым жалким и потерянным мальчишкой в целом штате Мэн. Устало обнаружил, что порвал красивую куртку на боку так, что теперь там белел утеплитель.

Вик кое-как добрался до пляжа у озера, закованного в лед, и упал на топляк, обняв руками голову и опустив ее к коленям. Злые, очень злые слезы медленно заструились по лицу, закапали в песок, смешанный со снегом. Почему так? За что она его бросила?

Он не замечал, как день перевалил за половину, а кости заболели от сырого холода. Руки давно уже перестали чувствовать, он просто вцепился себе в капюшон и покачивался из стороны в сторону, стараясь пережить второе предательство и вторую острую боль, застрявшую под грудью, как опухоль, возле сердца.

Наконец услышал громкую ругань на индейском, доносившуюся с песчаной насыпи, и вниз на пляж быстро спустилась Адсила в своей неизменной коричневой шляпе и простом пальто.

Он думал, будет злиться и кричать за разбитое лицо, порванную куртку и побег из школы, но вообще-то она просто подняла его лицо за подбородок, тяжко вздохнула и погладила его по макушке.

Вместо всех возможных слов она устало взглянула на мальчика, которого не хотела воспитывать, но ей пришлось, и так уж вышло, что она чертовски привязалась к нему. И произнесла, когда он поднял на нее темно-серые, с голубыми холодными бликами у радужки глаза:

– Пойдем домой, Шикоба, сынок.

С тех пор и трех слов их жизнь как-то переменилась. Он потерял маму и получил ее в один страшный день. Вик был неглуп и понял очень быстро, что твой дом – там, где тебя любят. Он был благодарным. И умел любить в ответ, правда, уж очень сильно. Иногда это было неудобно тому, кого он так душил своей любовью, но ничего не попишешь – ее хватало с лихвой, потому что он всегда придерживал в себе запас для матери. Давал изо дня в день ей шанс, чтобы полюбить, так долго, что плевать ему было на все нанесенные раны.

Но затем Адсила стала ему матерью больше. Она воспитывала его так, как воспитывали ее предки, и что-то в Викторе нашло покой. Его мысли перекликались с мыслями тех поколений, что стояли за его плечами, и он понял: он не странный, он не глупый, он не нелюдимый бирюк – он просто другой. Такой как Том, и Рик, и Джонни, и Эдна, и Адсила – как все эти люди, которые жили с ними бок о бок и сгорели, сгорели заживо на его глазах. Он был дружен с теми, кто жил на земле Адсилы и отказался покидать ее. Маленький клочок в Скарборо, отделенный от остального племени, чтобы не утратить священную землю предков. И бабушка наущала:

– Никогда не бросай это место, потому что они отберут его у тебя, если ты покинешь свой дом. Не продавай, сколько бы денег они ни предложили. Деньги – это временное, это пыль. Земля живая, Вик, и она помнит, как по ней ходили поколения наших предков. Не будь глупым, как они, не дай себя купить.

Так Вик понял еще одну простую истину. Человек при деньгах опасен. Он может и не отнять у тебя свободу силой: ты сам ее с радостью отдашь, потому что другого выхода выжить просто может не быть.

Вик извлекал уроки из всего, что посылала ему судьба. Он стал подчеркнуто сильно интересоваться тем, что любили другие ндэ, потому что понял: он – часть их, и если перестанет следовать их пути, путь сотрется и исчезнет.

Но сейчас, в мире, где морок управлял реальностью, Вик готов был поступить как должно и как поступил бы любой из его племени.

Как поступил бы он, Вакхтерон.

Ему хватило секунды, чтобы увидеть, как в Лесли целятся. В нем поднялась и выросла ярость, и ослепительная вспышка ее застлала разум и выжгла все в нем. Весь мир замер. Он бежал так быстро к дому, в котором силой удерживали его женщину, что даже вендиго остались на несколько шагов позади. Время растянулось на доли секунды.

И тогда он прыгнул в окно.

Раздался оглушительный выстрел, грянули грязные, мутные стекла, осыпавшиеся на пол острыми серебряными осколками. Лесли отчаянно вскрикнула и сжалась, ожидая, что пуля войдет в ее тело, однако стрелка за мгновение до того, как он спустил курок, кто-то смел, повалил на пол, заставил изменить траекторию выстрела. Пуля вошла в пол. Лунь скинул с себя противника и вскочил на ноги. Больше он не ухмылялся: шутки кончились, и все видели, как он был зол. Напротив стоял Вакхтерон.

Сжимая в руке нож, он сказал:

– А что, если ты отцепишься от этих ребят и пристанешь к кому-то посильнее?

Дверь с оглушительным грохотом вынесли, и в проем еле втиснулся белый рогатый череп вендиго, из-под которого выглядывало смуглое спокойное лицо. По косматой груди свисали черные человеческие волосы. Крадучись, вендиго вытянул когтистую лапу и по-кошачьи изящно протиснулся внутрь. Вслед за ним показался второй.

– Боже мой,– прошептала Констанс.

– Я вижу,– заметил Лунь,– ты привел с собой еще и друзей?

– Это мои дяди,– сказал Вакхтерон.– Знаком с ними?

– Знаком. Гордиться тебе, кстати, нечем, ты в курсе, что они людоеды?

– Так ты не лучше их.

Последним в дом вошел Мистер Буги, молниеносно окинув взглядом комнату и задержав взгляд на Конни. Он медленно обошел Луня и встал позади. Вендиго – по обе стороны от него.

– В сторону,– холодно велел Вакхтерон жертвам.– Не мешайте нам.

Лунь только хмыкнул, когда те отошли к стенам. Обстановка комнаты была скудной, разве что в углу стоял стол, а вокруг него – четыре стула, да еще на полу лежал тюфяк, близ которого был большой сундук с керосинкой на нем, и больше совсем ничего.

– Да,– сказал Лунь Соне, не отрывая пристального взгляда от Вакхтерона,– постой в сторонке, золотко. Я расскажу невежливому дяде, что вламываться в чужие дома очень нехорошо.

Он расслабленно положил руку на кобуру, в другой руке держал кольт Уолкер: старое оружие, которое когда-то давно, еще во времена Дикого Запада, сделало шаг навстречу человеческому равенству. Вик коротко дрогнул уголками губ, взвесил в ладони нож и опустил ладонь на томагавк у себя на бедре. Вендиго напряглись, вздыбили шерсть на загривках. Мистер Буги опустил руку, в которой держал цепь, намотанную на запястье.

– Вас четверо, а я один...– Лунь тяжело вздохнул и прикрыл глаза ладонью.– Это так неблагородно. Кстати, Вакхтерон. В маске ты был куда приятнее.

Мистер Буги резко взмахнул цепью, атакуя его со спины, Вакхтерон метнул нож. Лунь ловко увернулся от того и другого оружия. Цепь выбила из его руки кольт, а нож Вакхтерона вонзился в стену напротив. На Луня тут же бросились вендиго. Тогда он сорвал с себя плащ, распахнув его, словно тореадор перед быками. Адам с Тео один за другим влетели в изнанку плаща и исчезли в ней.

– Ну,– ухмыльнулся Лунь, взглянув в яростные глаза Вакхтерона,– как тебе такой поворот событий?

Вакхтерон бросился на него, достав томагавк. Лунь отбросил плащ в сторону, оставшись в одном только жилете, и на его смуглой коже, на руках, плечах и груди, Лесли заметила множество серповидных светлых шрамов. Лунь отразил удар Вакхтерона, схватив стул, и топорик вонзился в сиденье. Лунь рванул стул на себя. Вакхтерон, крепко вцепившись в томагавк, дернулся вместе с ним. Мистер Буги замахнулся цепью, но Лунь поймал ее, хотя звенья располосовали ему кожу, и намотал себе на руку. Он уперся ногами в пол, хотя Мистер Буги и тянул цепь на себя. Он сражался сразу с двумя охотниками, но не уступал по силе ни одному, ни второму. Мистер Буги скрипнул зубами:

– А ты упрямый мерзавец.

– Вот таким уж мама родила,– парировал Лунь и ударил Вакхтерона ногой в живот.

Тот задохнулся, отлетел назад. Лунь тем временем откинул стул в сторону и впился в цепь второй рукой так, что Мистер Буги заскользил по полу. Конни и Лесли переглянулись: он считался самым сильным из всех охотников.

Вакхтерон бросился к томагавку и, схватив его, прокрутил в руке.

– Вас теперь двое на одного!– воскликнул Лунь.– Разве это все еще не бесчестно?

– Кто бы говорил о чести!– рявкнул Мистер Буги и ударил его под колено.

Лунь припал на одну ногу. От боли по его лицу пробежала судорога, но он успел выставить предплечье, отразив им новый удар тяжелого кулака. С другой стороны на него налетел Вакхтерон, замахнувшись томагавком. Лунь бросился вбок, перекатился по полу и вскочил, отступая в угол комнаты, словно загнанный в ловушку крупный хищник. Теперь он дышал гораздо тяжелее прежнего.

– Что случилось?– усмехнулся Мистер Буги.– Можешь только убивать слабых, а с нами справиться кишка тонка у знаменитого убийцы с болот? Как там тебя зовут?

– Охотник на охотников?– тихо бросил Вакхтерон и зло улыбнулся.

Лунь оскалился, обнажив частый ряд зубов, и Лесли съежилась, заметив, что их было заметно больше, чем тридцать два. Лунь бросился вперед. Вакхтерон наотмашь ударил его томагавком, но он увернулся, и остро заточенное лезвие с металлическим шелестом разрезало воздух над его головой. Мистер Буги попытался накинуть ему на шею цепь, но Лунь взвился в прыжке и ударил его в челюсть каблуком ботинка. До кольта было несколько шагов. Майк, заметив, что Лунь мчался к своему оружию, бросился ему наперерез, но был небрежно отброшен в сторону. Вакхтерон метнул вслед томагавк, но не успел на долю секунды. Лунь проскользнул по полу, схватил пистолет и развернулся, встав на одно колено.

Затем до щелчка отвел курок. Небрежным, но точным движением откинул барабан влево и прокрутил его. Две пули. Две. Больше ему было не нужно. И когда он готов был выстрелить, к дулу прислонилась Соня – так, что оно коснулось ее груди ровно в центре.

– Остановись,– сказала она, встав перед ним и заслоняя собой охотников.– Или выстрели сначала в меня.

Лунь дрожал. Лицо его, искаженное яростью, стремительно менялось: то на нем отражалось отчаяние, то злоба. Дрогнули его губы, будто он хотел сказать что-то, но не мог. И он только усмехнулся, но зная его двойственную природу, Соня поняла: это было сделано от глубокой внутренней боли. Глаза не улыбались вовсе и блестели.

– А лучше,– тихо продолжила она,– пойдем с нами, пойдем отсюда. Пойдем со мной.

Он вытянулся лицом, задумчиво сощурился, и она мягко положила руку на его запястье, опустив руку с кольтом и подойдя так близко, что он услышал ее дыхание.

– Она обещала, что однажды ты покинешь эти земли, но этого не случится никогда. Она держит Хейоку в заточении, заточила и тебя. Но если ты решишься, я сделаю то, что ты от меня хочешь. Я отдам тебе все, что обещала отдать Хейоке, всю свою жизненную и посмертную силу, весь свой дух, которым питала его. И весь его божественный дух, который он разделил со мной.

Он резко поднял на нее глаза и посмотрел в лицо. Тогда Соня добавила:

– Клянусь твоим именем, я сделаю это добровольно.

Глава двенадцатая

Паучий остров

Двадцать восемь лет назад. Саладо. Штат Техас.

Руки сплелись.

Позднее лето, позднее тепло, остатками согревающее жаркую, расколотую трещинами почву прерии.

Поздние сухоцветы, которые качает ветер.

Поздняя любовь.

– Мне пора,– уперлась Элис, но высокий крепкий парень с черным гладким хвостом на затылке только рассмеялся в ответ. У него на груди позвякивали бусы – среди множества металлических шариков, нанизанных на кожаный шнурок, виднелась полоска бирюзы. Ей было жалко уходить, но она не хотела всего, что последует дальше: криков, ссор, обвинений, догадок, с кем она проводит время.

– Куда ты опять так торопишься?– Он прищурил темные глаза.– Папаша твой на этой... Генеральной конвенции... дай бог памяти...

– Собрании Генеральной конвенции баптистских деноминаций Техаса,– с укоризной вздохнула она, поправив подол белого платья.

– Вот-вот, именно, туда его. Пока он и его сектанты одну эту хрень выговорят, три часа пройдет,– промурлыкал он и немедленно привлек к себе девушку. Он зарылся пальцами в ее пшеничные волосы, и она кротко улыбнулась, уткнулась лбом ему в плечо.– Прости, я просто соскучился. Если бы мог приезжать почаще из резервации...

– Да все в порядке.

– Но там у меня работа, а если мы все же решились на то, что задумали, нужны деньги. Понимаешь?

Она кивнула и опустила взгляд, полный сомнений и неясных страхов. Она все понимала, но принять не могла.

Они смолкли и сели удобнее на большом, прогретом солнцем сланцевом камне. От края до края земли – куда только падал взгляд – была красно-золотая прерия. Далекая полоска реки голубела вдали, ветер колыхал редкие сухие деревца и высокую траву. Август. Умирающее лето.

– Как дела дома?– Он чувствовал, что это волнует ее, и спросил нарочно первым.

Лучше знать, чем замалчивать. Утешить, пока он рядом, чем оставить наедине со своими демонами. А в случае с Элис – с целым дьявольским эшелоном.

– Все как обычно,– сдержанно сказала она, но глаза погрустнели.– В общине будут очень недовольны, если узнают, что ты снова приезжал.

– Понимаю.

Оттого, что он никогда не сможет стать частью ее жизни, было больно, но он быстро отмел эту боль в сторону, смахнул как пыль – притворился, что ничего не чувствует. И сам себя обманул.

– Слушай, Элис,– он устроился удобнее, откинувшись на локти. Сощурился, зажал губами травинку. Хотел бы закурить, но нельзя, иначе ее одежда пропахнет дымом.– К Рождеству, думаю, я накоплю достаточно денег, чтобы уехать.

– Куда ты уедешь?– вздрогнула она и прилегла на землю рядом. Он подложил ей плечо и руку под голову, и Элис прижалась ближе.– У тебя здесь семья и брат. Ты что, бросишь Тедди?

– Нет,– возразил он и спрятал глаза,– буду писать, конечно. Приезжать.

– Эд.

– М?

Оба знали, что им предстоит чем-то пожертвовать, и не понимали, насколько серьезной будет эта жертва. Молодые и отчаянные, ему – двадцать, ей – восемнадцать. Он – индеец из резервации, она – дочка баптистов из общины. Два разных мира, соприкоснувшиеся друг с другом через влюбленных.

– Не думаю, что это хорошая идея.– Она помолчала и вдруг выпалила на выдохе: – Избавиться от них до конца мы не сможем. Я не хочу вот так просто бросать семью. Знаю, что ты скажешь, но отказаться от них не могу... Так что не лучше ли пока оставить все как есть?

Адам подозревал что-то такое. Он чувствовал, ей не по душе затея уехать из Саладо, но другого варианта не видел. Он слабо улыбнулся и сказал:

– Черт с этим всем, лишь бы тебе было спокойнее, детка.

– Правда?– В ее глазах было удивление, так что пришлось поцеловать Элис в веки, чтобы отвлечь.

– Крещу сердце,– ухмыльнулся Адам и впрямь покрестил.

Она шутливо хлопнула его по руке:

– Не богохульствуй, мерзавец.

– Я вовсе без злого умысла!– горячо заверил Адам и перевернулся на бок, тепло глядя на Элис. Она скопировала эту же позу, слушая его дыхание у себя на щеке.– Это у вас так не принято. Но вот что странно... в Саладе меня как увидят, так и баптисты что молятся, что крестятся!

Элис расхохоталась:

– Это потому что ты бандит!

– Неправда!– хлопнул он рукой по камню.– Я не бандит. Я предприимчивый!

– Ты просто наглый,– нежно сказала она и прильнула губами к смуглому лбу. Когда она отпрянула, Адам печально улыбнулся.– Ладно, теперь мне действительно пора. Спасибо, что поговорил со мной о переезде.

Он видел, у нее от сердца отлегло. Знал, что Элис не хочет разлучаться с семьей и портить с ними отношения. Порой ему казалось, что ее забота о них перекрывает любовь к нему, но молчал – кто он такой, чтобы мешать ей любить отца, мать, сестер и братьев?

Он не стал напоминать, что отец уже намекает на замужество с одним из мужчин в общине, Кокни Мэрилендом. Он куда старше Элис и истово следует своему религиозному пути. И к тому же кто возьмет ее замуж такой: не красавица, с заметной полоской шрама под носом после операции – Элис родилась с заячьей губой... Действительно, кому она нужна, кроме него.

Он хотел бы, чтобы больше – никому.

* * *

В Эль-Пасо на берегу реки Рио-Гранде велась большая стройка. Для того чтобы попасть туда на работу, братьям Каллигенам пришлось исколесить весь Западный Техас, покинуть север штата и оставить за плечами родных и близких на долгих четыре месяца.

Близилось Рождество, у обоих настроение было замечательным. За каждый месяц им платили порядка трех штук: сумма весьма достойная, но и за работу непростую. Строили огромный пятизвездочный «Плаза Отель», готовый вместить около полутора тысяч отдыхающих. Одни рабочие рыли котлованы для комплекса бассейнов, другие закатывали территорию вокруг под лужайки, третьи размечали поля для гольфа. Сама стройка, огражденная высоким щитовым забором, высилась уже до двадцать четвертого этажа. Адам и Теодор работали монтажниками и для скорости частенько снимали страховку: начальник их смены доплачивал за это и был очень доволен, что его объект всегда сдается с упреждением по времени.

Глядя на панораму Эль-Пасо, раскинувшегося совсем под ногами, одинаковые как две капли воды Каллигены в оранжевых касках и рабочих жилетах, в нескользящих перчатках и с широкими улыбками на лицах наслаждались высотой и ветром. Они шутили, что сюда для особо опасных работ нужен молодой муж их кузины – Кит Крейн. Этот отмороженный никакой высоты не боится.

Дни они заканчивали полумертвыми от усталости, но довольными – играли в карты, читали книжки и скучали по друзьям. Жили в трейлерах вместе с другими строителями, трудились по сменам, скучали по дому и планировали перед Рождеством – если уложатся в срок по своему объекту – отправиться домой. Но Адаму предложили кое-какую халтуру, и он остался, отослав домой брата.

В седьмом часу утра в тот день начальник смены дождался, когда Каллиген спустится по стропам и распишется в журнале. Было солнечное утро, не предвещающее никакой беды. В Южном Техасе, если судить только по погоде, бед вообще не должно было случаться... но небо потускнело, а мир вокруг превратился в грязный ватный ком, который Адаму затолкали в уши. Им обложили со всех сторон, спеленав его по рукам и ногам.

Мистер МакРиди передал Каллигену трубку. Адам устало привалился к стене, даже не глядя на то, с каким вниманием МакРиди застыл неподалеку, чтобы послушать громкий, отрывистый голос Теодора.

Мир выцвел и перестал существовать, в голове пульсировало: это случилось. Он почему-то был уверен, что однажды так и будет, но, когда страх подтвердился и навалился тугим комом на горло, эмоции куда-то исчезли. В сухом остатке – только тупая боль в груди и сдавленный кадык, а еще почему-то мокрые щеки.

Адам слушал быстрый, собранный, безэмоциональный доклад Теодора, будто тот зачитывал ему газетную вырезку про смену автобусных маршрутов.

– Элис умерла,– сказал Теодор без предисловий и тихо добавил: – Отравилась.

– Чем?

Дьявол, он сдурел?! Других вопросов больше нет?! Адам осекся, но было поздно, он свое уже спросил. Тео был спокоен:

– Точно не знаю. Говорят, мифегином. Это таблетки...

Адам поморщился. Какая разница, от чего они: она наглоталась их – да даже аспирина наглотайся, ничего хорошего не будет. Но голос был беспощаден:

– ...я поспрашивал, узнал, в общем, это препарат, который обычно назначают для прерывания беременности.

Адам уронил руку, трубка устало повисла в пальцах. Провод перекрутился завитками. Вся жизнь перекрутилась как провод тоже.

– Адам, сегодня состоятся похороны. Я не знаю, что лучше сделать. Алло?!

Брат позвал раз-другой по имени, снова выпалил «алло!», зачастил. Он говорил что-то, но Адам не слышал. Он просил о чем-то, но Адам не понимал, чего он хочет. Повесив на рычаг черную трубку, в которую Тео кричал «оставайся там, я приеду за тобой!», Каллиген-старший очень уверенно спросил у МакРиди – тот все еще подслушивал неподалеку,– сможет ли он рассчитать его прямо сейчас. Да, прямо сейчас, ни о чем не спрашивая. МакРиди сказал, что сможет, но тогда Адам получит не три тысячи, а только две двести.

Он согласился и кивнул. Снял с пояса рабочую сумку, кинул ее на стол прорабу. Стянул перчатки и оставил там же каску. МакРиди опешил. Вот так, не торгуясь, просто подарил восемьсот баксов?!

– Ты бледный что-то, Эд,– сказал он, и в голосе прорезалось настоящее беспокойство, хотя деньги он уже начал отсчитывать.– Тебе дать выпить?

Адам невозмутимо взял у него из руки купюры и убрал их в карман джинсов.

– У тебя умер кто-то, что ли?– невпопад брякнул встревоженный МакРиди и замер, когда тот кивнул.

Адам сел на автобус, чтобы добраться до аэропорта Эль-Пасо. Ехать нужно было четыре мили. Он машинально заплатил за билет, опустился в кресло и понял, что забыл в трейлере свою сумку с вещами.

Возвращаться он не стал.

Сосало под ложечкой, почему-то появилась дурацкая уверенность, что его обманывают. Быть может, Теодора просто надурили. Этот папаша Элис, Клайв, он просто мерзкий старый черт. Он дочку продаст с потрохами за лишний акр земли к своему участку. Он скажет что угодно, лишь бы только дурной Каллиген отвязался от Элис.

Чем быстрее крутились колеса и чем ближе был аэропорт, тем сильнее крепла в Адаме надежда, что это все ложь и ему так передали нарочно, обманом, чтобы он бросил Элис. А что? Девушка умерла – какие еще вопросы?

Когда он купил билет на самолет и заплатил за него полсотни, потому что осталось место только в бизнес-классе, в мозгах крутилось одно и то же: не бойся, она жива. Это все неправда. Черти, они специально так говорят ему! А что, если выдали уже замуж за этого хрыча Мэриленда?! Да нет, он только на днях говорил по телефону с Элис, она бы точно не стала такое скрывать.

Но свое запланированное самоубийство же скрыла от него.

Каллигена посадили без вопросов в первый класс. Адам никогда так не летал, но сейчас ему было все равно. Обслуживание было на высоте, как и кресла, и еда, от которой он отказался. Даже люди здесь были совсем другими, но и на это он не смотрел. Странно, даже смешно: он все время дико экономил, потому что они с Элис планировали распорядиться этими деньгами иначе.

Да, как-то иначе.

Купить или снять домик в другом штате, жить отдельно, забыть обо всей этой ее чертовой баптистской секте. Жениться, быть может – она сама пока не очень-то этого хотела, и неудивительно, ей же только восемнадцать.

Было.

Он полтора часа полета прикидывал, правда это или нет. Глупо загадывал: я буду вежлив с этой пожилой леди, моей соседкой,– и тогда Элис будет жива. Мне жарко, но я не буду пить, и тогда обязательно окажется, что она солгала про отравление. Дурацкие торги с собственными нервами продолжались, пока самолет не приземлился неподалеку от Саладо. Там осталось поймать попутку или взять сразу такси.

Такси стоило втридорога, особенно в декабре, почти под Рождество и, считай, в самые сугробы и заносы, но Адаму было уже настолько плевать, что он заскочил в машину и назвал адрес.

– По счетчику будет не меньше ста...– заикнулся таксист, с сомнением глядя на скуластого индейского парня.

Тот вдруг рыкнул так, что водитель подскочил на месте:

– Гони давай!..

Если бы он помнил дорогу или как ехал, нервно цепляясь за ручку автомобильной двери... но он не помнил ни черта. Индийский божок в позе терпения трепетал круглой золотой головой на приборной панели автомобиля. Адам смотрел туда как зачарованный и вдруг поймал себя на мысли, что молится, хотя набожным не был никогда. Вся его набожность заканчивалась где-то на пороге церкви, куда идти не хотелось: лучше бегать за яблоками в соседский сад или с мальчишками строить, может быть, плот, а может – типи...

Потом он вырос, из долговязого и нескладного оформился в мышцастого и поджарого, и девчонки, выпивка в баре после смены или подработка на ранчо стали куда более важными делами, чем возможность пройти к высоким деревянным воротам в Царство Божие. Но, очевидно, его туда вела петлистая дорожка.

Адам молился, смотрел на фигурку Будды, который качал ему головой в дешевом такси, и надеялся на чудо, хотя, приближаясь к Саладо, понимал, что чуда не будет. Оно не для таких как он.

Под кожей ломило кости. Он выбрался из машины, расплатился и взглянул на обычный бежевый дом с лужайкой под окнами, только сейчас она была засыпана снегом: один из десятка таких же типовых домов, где живут приличные, добропорядочные люди. В похожих домах не место девчонкам, которые имеют дело с кем-то вроде него. Она теперь для них мусор, живая или мертвая, но скорее всего – второе, потому что дверь была украшена венком с черной лентой.

Адам прошел по дорожке к забору и перемахнул через него, не потрудившись дойти до дверцы. Снег скрипел под подошвами. Он взбежал по ступенькам на террасу и занес кулак, чтобы постучаться... но заметил, что дом открыт и ему на носы ботинок падают полоски света изнутри.

Адам толкнул дверь костяшками пальцев и вошел.

Под ногами скрипнули половицы, яркий свет заставил прищуриться. Было уже три часа. В большой гостиной убрали все украшения к Рождеству, хотя баптисты и так отмечали его очень скромно.

Там, на специальной подставке, стоял лакированный гроб темного дерева с букетом белых хризантем в ногах.

Те, кто пришел почтить память Элис Талбот, клали в гроб по белому цветку, но таких нашлось мало – если судить по количеству белого на алой подушечке.

Адам видел еще из маленькой прихожей все, чего видеть бы не хотел: гроб, подушку, алую ткань, белые цветы, зажженные две свечи в голове покойницы, а также ее фотографию, перетянутую черной лентой. Все, но не саму Элис, которая лежала в темной глубине. У него пересохло во рту, но казалось, что похороны эти – чистой воды фарс и обман.

Она не могла, не могла умереть!

Все гости – ну, или почти все – были из их церкви. Каждый знал, что Элис Талбот забеременела от патлатого индейца Каллигена, который слинял сначала в Оклахому, потом в Небраску, а затем в Эль-Пасо, и все он кем-то там якобы работал и пудрил девчонке мозги, потому что один к одному был красным, пинто^[24], бездельником. Такие как он, думали они, спивались или скуривались в нищете в своих лачугах, отстроенных на земле резервации. Нет и речи насчет праведности. Он праведным быть не может по определению, он им не духовный брат, он не идет за их лидером, он не верит в то, во что верят они, и не уважает их образ жизни. Не их он масти человек. И никогда им не будет.

Когда Каллиген явился на похороны, эффект был такой, как если бы в курятник забрался лис. Или дьявол зашел в приход через главные двери.

Люди молча расступились перед ним, потому что он был просто страшен. С перекошенным лицом – он еще не знал, что это от боли, потому что раньше ничего такого не чувствовал,– прошел вперед; кто-то замешкался убраться с его дороги, и он ударил человека плечом.

В голове звучало, что это все ложь. Элис не может быть мертва. Все давали ему пройти, но тут поперек встал один из ее братьев, здоровенный детина, пусть еще и совсем молодой, но куда более крупный, чем сам Адам, и такой же рослый.

– Эй, остынь,– сказал он и выставил руку вперед так, что Адам невольно ткнулся в нее грудью.– Ты кое-что попутал, друг. Дверь на выход – позади.

– Можешь до нее прогуляться,– глухо бормотнул Адам.

Шагнул еще, но парень так и не отступал.

Люди притихли. Они смотрели на незваного гостя с непониманием, недоумением и презрением. Наверняка многие были в курсе, кто он и что случилось,– сам же Адам пока не понимал ни черта. Чтобы понять, ему нужно было увидеть Элис живой или мертвой и во всем убедиться, потому что он не верил никому из тех, кто здесь был.

– Ты осмелился сюда прийти?– послышался голос сбоку.

Это был Клайв Талбот. Его голос Адам узнал сразу же. Среднего тембра, обычно спокойный и холодно-размеренный, он бы отлично подошел для чтения проповедей. Вот только Каллигену они не требовались.

– После всего, что из-за тебя случилось, ты посмел заявиться?!

– Иди к дьяволу, Талбот.– Подтянулось еще несколько мужчин, гроб стало видно только наполовину.– Я должен ее увидеть.

– Этого не будет.

Клайв выглядел как и всегда. Широкое мясистое лицо, темные волосы с проседью, зачесанные назад, и небольшие серые глаза, очень проницательные. Жена, хрупкая серая мышь в закрытом платье с воротником, коснулась его локтя, но он стряхнул руку.

– Развернись и уйди, Каллиген, не устраивай балаган. Это похороны моей дочери. Достаточно и того, что все это случилось из-за тебя.

Адам сделал вид, что не услышал. Небрежно толкнув плечом мужчину впереди себя, попытался пройти – его не пустили. Ладно.

– Вы никогда не хотели по-хорошему,– сказал он и сам свой голос не узнал.– Вы и сейчас такие же дуболомы, какими были всю дорогу. Отойдите-ка, парни. Я не сделаю ничего, просто посмотрю.

Невысокий, но плотный юноша посуровел, встал прямо перед Адамом. И тот понял, что по-хорошему получится вряд ли. Во всяком случае, у него нет сил кого-то уговаривать. Он слишком зол на них всех, слишком их ненавидит – и ему лишь в удовольствие сделать то, что он должен сделать.

– Я предупреждаю,– медленно сказал Клайв.– Здесь есть полицейский. Подумай хорошенько, Каллиген. Повернись. И выйди. Пока я не выдвинул тебе обвинение в доведении до самоубийства моей дочери.

Это он зря.

Адам сам не помнил, как взгляд заволокло, а внутри поднялась такая ярость, что все в комнате застыли. В Саладо люди хорошо знали друг друга, но этого парня, пусть задиристого, но всегда улыбчивого, всегда добродушного, таким видели впервые – и теперь смотрели на него с испугом, как на взбесившуюся собаку.

Что-то темное выросло в нем, опутало жгучей ненавистью, отравило взгляд, завибрировало в злом крике. Он налетел, не думая ни о чем, на мужчин перед собой – их было пятеро – и первого, кто попался под руку, вырубил сразу. Тяжелая туша повалилась на пол. Адам не понял сам, как так вышло,– но уже сломал нос второму.

– Прекратить!– резко выкрикнул Клайв Талбот и полез было в драку, но почти сразу остановился, бессильно сжимая кулаки. Он здорово струсил, потому что незваный и обвиноваченный гость сцепился с его сыном, а в том роста и сил было больше, чем в отце. Адам откинул парня в сторону, и тот повалил какую-то некстати подвернувшуюся женщину. Началась суматоха, кто-то закричал гневно, а кто-то – испуганно. Сынок Талбота сразу вскочил и ринулся в бой. Пока Адама метелили двое других, он навалился со спины и прихватил за кадык, чтобы мерзавец малость успокоился.

Адам врезал ему локтем под дых и толкнул очень праведного, судя по костюму, мужика с перекошенным от гнева красным лицом. И вот этот самый праведник крепко перехватил Адама поперек туловища, а потому вместе они сладкой парочкой и рухнули прямо на гроб, подкосив опоры.

Дальше Адам помнил совсем плохо. Удар хребтом обо что-то очень жесткое, такой, что искры из глаз посыпались. Обидчик отстал, когда Каллиген опустил кулак ему на лицо – раза три-четыре. В общей панике и криках чувствовал, как его хватают сзади за волосы и куртку. Повернулся, взглянул вниз и обомлел.

Элис была взаправду мертва. Ее лицо оказалось прямо перед ним. Похороны и впрямь превратились в фарс, но из-за него. Он до последнего не верил, что ее больше нет,– но вот она, правда.

Элис лежала в гробу с закрытыми глазами, и вышло так, что вниз головой: сам гроб упал с подставки. Золотистые волосы разметались по плечам, хотя их покрыли лаком так, что они глянцево блестели, словно пластиковые.

Клайв выл и брызгал слюной, его можно было понять, он – убитый горем отец. Его держали другие люди, чтоб он не бросился на сволочь, из-за которой случилось все это. И даже похоронить дочь по-человечески он не смог – тоже из-за него.

Но мать Элис остолбенела в стороне, и в остекленелых глазах ее стояли слезы. Она смотрела, как Каллиген неловко поднялся и вместе с собой поднял еще и гроб. Элис стукнулась о его бортик, лежа как кукла в коробке.

Адам поставил опоры, придерживая гроб плечом. Кто-то из парней полез к нему снова драться, но тут послышался зычный властный голос со стороны распахнутой входной двери:

– Ну-ка, немедленно прекратить!

Руки мигом отпустили одежду, волосы и самого Адама, который был уже изрядно исцарапан и умудрился набить шишку над бровью. Ему, конечно, намяли бока, но лицо у него не было залито кровью, как у двух других участников потасовки. Один и вовсе валялся без сознания. Еще двоих он поколотил так, что лица быстро раздулись, как баскетбольные мячи.

На пороге стоял шериф с помощником, позади него маячил очень бледный Теодор. Он мял в руке шапку и зажегся багровым румянцем, когда увидел, что братец стоит в обнимку с гробом и безразлично смотрит на него и на полицию в том числе.

– Он заявился в дом! Проник! Я никогда...– лицо Клайва пошло пятнами.– Он убийца, из-за него Элисон больше нет! А теперь еще и это!

– ТИШИНА!

Шериф Пенбли рявкнул, и Талбот сразу замолчал. Пенбли обвел строгим взглядом всех в комнате, подкрутил кончик седых усов.

– Если никто из вас не желает закончить этот день за решеткой, а я могу вам устроить каждому по пятнадцать суток, имейте в виду – лучше закрыть рты и сделать вид, что здесь все тихо, как...

Он едва не сказал «как на кладбище», но сдержался, поджав губы.

– Теперь ты, кулаки ярости,– кивнул он главному зачинщику драки.– Каллиген. На выход.

У того в глазах что-то блеснуло, он дернул головой.

– Я поставлю гроб и уйду.– Это звучало почти как ультиматум.– Я сюда пришел только за этим. Я не хотел драться.

Врешь, очень хотел. Ты про себя знал, что она мертва, и шел, чтобы отметелить этих ублюдков. А особенно ее папашу.

– Хорошо, сынок,– спокойно ответил шериф. Ему показалось, что парень просто не в себе, очень зажатый, скованный и напряженный. Сам почти убитый.– Ставь, прощайся. И выходи.

– Я против!..– расширил глаза Клайв, но шериф зыркнул на него.

– Я все сказал, мистер Талбот. Каллиген, у тебя минута.

Минуты ему не хватило бы, но не хватило бы и часа. Сначала нужно поправить то, что он натворил.

Адам поставил гроб на поднятые опоры и убрал от него руки, потому что ужасно боялся испортить что-то снова. Все равно они дрожали так, что ни к дьяволу, а костяшки он разбил до крови. Это только в кино показывают, что носы ломают без вреда тому, кто это делает. Ни черта подобного.

– Сынок,– напомнил о себе шериф. Адам кивнул.

Он хотел бы сказать что-нибудь красивое и хорошее, но в горле встал огромный ком, который придавил все невысказанные слова. Он вспоминал каждое их прикосновение, улыбку и объятие, вообще все, даже дурацкое знакомство на церковной ярмарке, куда Адама занесло по каким-то неведомым причинам. Он скупил тогда все самодельные свечи у Элис. Они даже пылились где-то дома, ни разу не зажженные.

Люди вокруг ждали, что он скажет. Но он так и не выдавил ничего. Очень незаметно коснулся ее руки, но ему показалось, что он дотронулся до манекена. Дух давно покинул это тело. Адам молча и быстро стянул с пальца серебряное кольцо, которое Элис никогда не снимала. Его подарили ей на пятнадцатилетие. Сколько Адам ее знал, столько она это кольцо носила.

Он быстро развернулся и вышел вместе с шерифом вон. Люди за их спинами зашептались, заговорили громче и возмущеннее. Когда дверь закрылась, Теодор метнулся к брату, но тот только гаркнул, сам не свой:

– Не трогай!

Двадцатилетнего мальчишку, плотно сжав челюсти, сгреб в грубые объятия сам шериф. Он вообще-то здорово знал братьев, они не раз в его участке оказывались. И знал еще, что из-за мелких проступков люди не становятся большими негодяями.

– Ублюдки,– проворчал он сквозь зубы, яростно хлопая Адама по спине и плечу, словно пытаясь выбить из него боль и тихий плач. То, что мужчины не плачут,– сущий бред, ей-ей.– Скоты. Я знаю, что здесь было, сынок. Довести человека до отчаяния недолго. Языком не все умеют болтать, хотя Господь им вроде бы его дал для этого. Она им говорила, что у вас все серьезно, просила дождаться.

– Я не...– Адам рыдал как ребенок, всхлипывая, только узел в груди все не развязывался.– Там стройка... мы уехать были должны... работал... для Пасадены... вместе... понимаете?!

Десять тысяч долларов были огромной суммой для него и по тем временам вообще. Он ненавидел эти деньги, потому что, заработав их, потерял Элис. Хотя – парадокс – и затеял все это ради нее, чтобы уехать в Пасадену.

– Понимаю.

Адам знал, что будет дальше. Его посадят в машину, повезут в участок. Там оформят, возможно, усадят в обезьянник за дебош, пока Талбот не предъявит более серьезных обвинений.

Шериф его отпустил, хлопнул напоследок по плечу. Помощник подвел к машине, но Адам и сам туда сел. Тео устроился рядом. Крепко стиснул руку брата, лежащую у него на колене.

Только полицейская машина тронулась, а дом Талботов поплыл мимо, Адам словно отключился. Он откинул назад голову и как в тумане слушал:

– Папаша сам виноват... как узнал, что девчонка залетела, так и взбесился.

– Это потому, что с Мэрилендом все обговорил?

– Черт его знает, у этих ребят ни хрена не разберешься. Они же заранее о браках договариваются. А тут – брюхатая. Куда ее? Приехала какая-то женщина, дала таблетки.

В голове вспыхнула боль, похожая на червя, ввинчивающегося в гнилую, мертвую плоть. Глаза заслезились: от ветра, наверное, из приоткрытого окошка. Снег снаружи слепил даже сквозь закрытые веки.

– У девчонки пошла реакция. В ночь – жар, отек гортани. Я видел заключение от судмедэксперта, девчонка не травилась. Началось внутреннее кровотечение, остановить его не смогли сами, а в больницу не поехали.

– Да почему?!

– Черт его знает! Талбот с Мэрилендом хотели, чтоб все было шито-крыто. Если бы подтвердилось официально, их обоих посадили бы, понимаешь?

Шериф помолчал.

– Жалко. Семнадцать лет только. Сукины дети...

Когда Адам открыл глаза и проморгался от полудремы, понял, что машина остановилась близ аэропорта. Он непонимающе посмотрел на шерифа, тот попросил помощника:

– Выйди.

Близнецы и он остались наедине. Шериф продолжил, глядя на мелкий снежок, сыплющий с неба:

– Ему предъявят обвинение. С этими людьми лучше не связываться, так что здесь вариант только один. Тебя, братец, посадят.

– Я не собирался ее бросать.– Кому это уже нужно?! Адам был безразличен внешне.– Уехал на заработок, чтобы потом...

Он сглотнул и крепко зажмурился. Потер переносицу. А затем заговорил:

– Хорошо. Я сяду, шериф. Но пусть тогда со мной рядом в одну камеру посадят это дерьмо Клайва Талбота и женишка этого, тридцати мать его восьмилетнего Мэриленда, он уже одну жену схоронил, его тут все знают.

– Все, сынок,– кивнул шериф.– Но только у них хорошие будут адвокаты от общины. А у тебя нет никого. И пока они не додумались подать на тебя иск, прошу чем хочешь. Уезжай.

Теодор непонимающе нахмурился. Адам мрачно уставился себе на руки.

– Беги отсюда, сынок. Пока все не утихнет, не возвращайся. Они уже вам жизни искалечили, не дай им добить.

Этот белый мужик очень часто арестовывал их за драки. Он был знаком с Каллигенами с детства: плохая семья, пьющий отец, который кончил очень дурно. Мать, сбившаяся с ног в поисках работы. Два здоровенных лба, которые в итоге выросли неплохими ребятами.

А теперь он их покрывает?

– Я хочу им отомстить,– честно сказал Адам.

– Сынок. Если ты пойдешь их убивать, я не сомневаюсь, что убьешь. Но тогда мы будем говорить с тобой в совсем другом месте. Ты меня понимаешь? Да... Мой тебе совет. Уничтожь их другим способом, парень.

Адам поднял на него больные, усталые глаза.

– Они боятся денег и власти, Эдди,– мягко сказал шериф и по-отечески усмехнулся: – Я не прощаюсь с вами, ребята. Но надеюсь, когда вы вернетесь домой, у вас будут хорошие адвокаты, которые размажут это дерьмо по стенкам.

Адам прикинул в уме. Старик был прав. Узел ослаб, будто ему дали чуть-чуть воздуха – и Каллиген впервые улыбнулся, но очень недобро.

– Я все верну,– пообещал он, и от его голоса не по себе стало и Тео, и шерифу. А затем усмехнулся и вышел из машины, хлопнул дверью.

Шериф подумал, парень свихнулся. Он сунул руки в карманы куртки, шел к аэропорту, оставляя в снегу глубокие следы, и громко пел:

Где же ты, моя любовь, я всюду ищу тебя. Я люблю тебя; почему же ты тогда сердишься? Я тяжко работал, женюсь на тебе, будем вместе^[25]...

* * *

– Я не доверяю ему!– огрызнулся Вакхтерон.

– Я – тем более,– заметил Мистер Буги.– Кстати, неплохой у тебя плащ, парень.

– Ах, этот,– небрежно заметил Лунь и встряхнул его на плечах.– Да, и впрямь хорошая штука. Называется Накидка Тридцати Двух Рук, поглощает в черноту Великого Ничто все, что душе моей угодно, лишь бы уместилось в него. Ну, в физические пределы плаща, разумеется.

– Неплохо было бы вернуть из этого Ничто кое-кого конкретного,– заметила Лесли, подойдя к Вакхтерону.– К примеру, парочку вендиго.

– Не вопрос!– расцвел Лунь и подмигнул.– К слову. Надеюсь, между нами не будет никаких недомолвок из-за этого маленького происшествия, верно?

– Я запомнил то, что ты сделал. Посмотри в ее сторону хотя бы раз, и я выпотрошу тебя,– холодно заметил Вакхтерон, обняв Лесли за плечо.

Лунь усмехнулся:

– Не беспокойся за это, больше мне она неинтересна. Куда любопытнее то, что мне пообещали.

Лесли поглядела на Соню, заметив, как она бледна, и тихо спросила:

– Как ты?

– В полном порядке,– подавленно ответила та.– Все хорошо.

Но хорошо не было, ведь она пообещала отдать Луню гораздо больше, чем только свою жизнь.

Тем временем Лунь поднял свой плащ и встряхнул его. Тотчас на пол кубарем вывалились двое огромных вендиго, упав один на другого. Адам силился вскочить и броситься на него, но Лунь нахально предупредил:

– Советую хотя бы минутку потратить на то, чтобы прийти в себя, а уже потом можете и меня убить. Ну, то есть попробовать убить. Но не думаю, что вам это выгодно. Я вам пригожусь.– И он цокнул языком, демонстративно отряхивая плащ от пыли.

– Дайте мне его...– тихо сказал Адам, пошатнувшись.– И я разделаю его, как бифштекс.

– Что за ерунда,– прорычал Тео,– и почему у меня голова идет кругом?

– Небольшой побочный эффект после Великого Ничто,– сказал Лунь.– И нет, не советую меня убивать, я вполне могу оказаться полезным. В частности, я знаю короткую дорогу к Башне Иктоми.

– Это уже куда ни шло,– заметил Вакхтерон.– Отбой, парни. Он теперь, кажется, с нами.

– Но не безвозмездно,– сощурился Майкл.– Напомни, тебе пообещали отдать себя в кровавую жертву?

– Именно так,– вежливо кивнул Лунь и положил руку Соне на плечо, пригрудив ее. Соня задумчиво отвернулась.– Считаю это честным, равноценным обменом, вам так не кажется?

– Не кажется,– сказал Мистер Буги.– Но с тобой способ разобраться мы найдем. После.

– Будем решать проблемы по мере их поступления,– сказал Вакхтерон.– А теперь пойдемте отсюда.

– Да, пора бы,– вдруг подхватил Лунь.– Чуете, что пришло с ветром с болот? Он несет огонь и смерть.

Они вышли из черного дома и увидели, что небо было объято мглой, а по кромке земли, по темному краю горизонта, зажглось алым ожерельем.

– Загорелись деревья и земля,– сказал Мистер Буги.– Неужели это все из-за болот?

– Огонь, который ты метнул в торф, был из настоящей зажигалки Дыма?– беспокойно спросил Вакхтерон, и тот кивнул.– Думаю, все дело в этом. Настоящий огонь в ненастоящей Овхаре.

– Это не к добру,– произнес Адам, втягивая воздух в костяные ноздри.

Вакхтерон прищурился и всмотрелся в небо, вспыхнувшее тревожным заревом по краю. Туман уже смешался с дымом, а дым курился в небо.

– Что будем делать?– нервно спросил Адам.– Как вы знаете, нам с Тео сгореть очень нежелательно.

– Я бы сказал, смертельно опасно,– подтвердил Теодор.

– Забавно, будто бы мы огнеупорные,– пробормотал Мистер Буги.

– Есть вариант достойный – убраться отсюда как можно скорее!– подхватила Лесли, но Вакхтерон лишь хмыкнул.

– Мне даже любопытно, как мы это сделаем? Башня вон там.– И он указал на край горизонта далеко от них, там, где темная вертикаль грозно пронзала тучи.– Мы не успеем туда дойти.

– А что, есть другой выход?– уточнил Адам.– Лучше стоять здесь и сгореть заживо?

Лунь закатил глаза, скучающе заметив:

– Мыслите немного шире, не ограничивайтесь узколобыми черепными коробками, хорошо? Или вам рога думать мешают? Нет, мне просто интересно; мешают же?

– Я все-таки его сожру,– поделился Адам с племянником, и тот фыркнул.

– Не стоит, я невкусный,– сказал Лунь.– Лучше возьмитесь за руки, вы все, и держитесь за меня.

Вакхтерон переглянулся с Лесли и медленно сжал ее ладонь в своей. Другую руку он подал Мистеру Буги, а тот взялся за Констанс. Они посмотрели друг на друга.

– У тебя все в порядке?– тихо спросил он.

– Теперь уже – да,– улыбнулась она.– Держись, Майк.

Лесли подала руку Соне. Та уже держалась за Луня. Майк крепко стиснул веточку рога у Тео на голове, а того за кончик костлявого хвоста прикусил Адам. Все выжидающе взглянули на Луня.

По земле уже стлался густой дым, и тонкие полоски пожара бежали по жухлой траве, покрытой толстым белым ковром из пепла. Лунь вздохнул и улыбнулся:

– А теперь позвольте сказать, как греет мою душу тот факт, что мы пытались убить друг друга только полчаса назад, но теперь стоим здесь, посреди огня и неизвестности, держась за руки как идиоты, и...

– Послушай, болтун,– резко сказал Мистер Буги, и у него ярче вспыхнули глаза.– Еще хотя бы слово!

– Ладно, ладно,– рассмеялся тот.– Возьмитесь крепче друг за друга и не разжимайте рук и...– он покосился на Адама и смущенно добавил: – ...челюстей?

– Если мы выживем, я точно его убью,– процедил тот.

Но Лунь сделал широкий шаг, и всем показалось, что небо над их головами переменилось, что тучи в нем поплыли быстрее, а земля сотряслась под ногами. Он сделал другой шаг, и, обернувшись, Лесли заметила, что черный дом, пожираемый огнем, остался далеко позади. Лунь зашагал, притянув Соню к себе, а вместе с ней вперед рванулись и все остальные. Он прижал ее руку к груди и весело сказал:

– Как приятно вот так путешествовать по Овхаре с друзьями. Как хорошо.

Вакхтерон взглянул под ноги и вздрогнул. Земля быстро скользила там, внизу, словно они ее даже не касались. А Башня на горизонте становилась все ближе и ближе.

– Чем спокойнее идешь, тем быстрее доберешься,– говорил Лунь, широко улыбаясь.– Чем милее сердцу спутники, тем легче течет время. Позади огонь, впереди вода. Когда больно, нужно смеяться. Когда сердце радуется – не сдерживать слез.

Он шагал так легко, что каждый почувствовал, будто кажущаяся прежде бескрайней Овхара уменьшилась, а Башня уже роняла длинную тень на их головы. Они почувствовали легкость и свободу, и странное, непонятное желание идти вслед за странным человеком со шрамами по телу и на лице. Он обернулся к ним, и Вакхтерон увидел, что по его щекам медленно текут слезы.

А когда он остановился на краю обрыва, по которому торной тропкой вилась узкая-преузкая дорожка, выбитая в камне, на миг всем показалось, что они пробудились от глубокого сна, в котором пребывали очень, очень долго. Что сердца их начали биться по-другому, в ином ритме, а во рту остался привкус тлена. Им показалось, они начали что-то вспоминать – большее, чем было раньше. Констанс слабо сжала ладонь Мистера Буги и вгляделась в него получше. Он слегка повернулся к ней, но того, что она хотела увидеть в его глазах, не было.

– Вот оно,– громко сказал Лунь.– Озеро, за которым прячется в своей башне Иктоми. Туда-то нам и надо.

– Гениально,– кисло прокомментировал Майк.– Огромная масса воды – и никакого способа перебраться на другую сторону.

– Может, попробуем вплавь?– спросила Конни.

– А что, если это небезопасно? Вдруг там не вода, а кислота, например?– резонно спросил Мистер Буги.– Нет, нельзя так рисковать. Нужно сначала все разведать.

Но за их спинами уже разгоралось зарево пожара и небо было рубиновым. Вендиго заметно встревожились, вздыбили загривки. Все их естество кричало, как опасен огонь: он топит их кости и превращает в крошево бессмертные сердца.

Нет, не так им хотелось бы закончить!

Пламя распространялось кольцом по всему берегу слишком быстро.

– Все равно нет другого выхода,– быстро сказала Лесли.– И если это так, чего мы ждем?

– Нельзя действовать опрометчиво,– сказал Вакхтерон.– Буги прав. Никто не знает, вода ли это на самом деле. И какими свойствами ее наделила Иктоми. Вдруг дотронешься – до костей проест.

– Кислота не кислота, но в это озеро лучше не соваться, там много чего живет. Однако мы могли бы одолеть это, чем бы оно ни было,– сказал Лунь.– Например, заморозить.

– Каким это образом?– устало спросил Мистер Буги.– Может, ты знаешь такой волшебный способ, как заморозить одной только силой мысли огромное озеро?

Лунь иронично улыбнулся. Ветер донес до него хлопья пепла, взвихрил волосы.

– Я этого сделать не могу, такой силой не владею,– признал он.– Но тот, кто дремлет в этом озере, вполне может. Эй!– вдруг подошел он к самому краю обрыва и сложил ладони рупором.– Эй, ты, старая вонючая шкура! Вставай! Проснись и пой!

Вакхтерон мрачно поглядел на Соню, и та заметно покраснела, скрестив на груди руки.

– У твоего приятеля все в порядке с головой?– спросил он.

– Откуда мне знать,– проворчала она.– Он и раньше себя странно вел, чего ожидать от него теперь?

Майкл истерически рассмеялся.

– Мы сгорим здесь,– жизнерадостно сказал Адам,– сгорим, не сходя вот с этих самых мест.

– Все в порядке,– пробормотала Соня.– Он может казаться идиотом, но делает порой невероятные вещи.

– Он кричит на воду!– жалобно сообщил Теодор.

Лунь тем временем прокашлялся, набрал воздуха в грудь поглубже и закричал громче:

– Ну что же ты?! Я – вот он, здесь! Я взываю к тебе! Подымайся, Отец Монстров!

Ничего не происходило, только пепел летел вместе с ветром. Лунь поморщился:

– Господи, у меня так горло заболит. И надо же столько орать.

– Послушай, пожалуйста, перестань,– смутилась Соня и коснулась его плеча.– Сейчас мы придумаем что-нибудь другое. Может быть, нам поможет Хейока...

Лунь лишь холодно взглянул на нее, и она всплеснула руками:

– Ну да, да, помню, что ты не имеешь к нему почти никакого отношения, кроме того, что ты буквально тень его тени!

Вакхтерон помассировал переносицу.

– Я не хочу никого огорчать,– сказал он,– но мы в полном де...

Лунь помрачнел, выступил вперед, к самому краю обрыва, и вытянул ладонь. Тогда всем показалось, что на плечах его вспыхнули неровным светом серповидные шрамы – вспыхнули и тут же погасли. Но и охотники, и жертвы, все, сохранившие свою человечность в Овхаре, медленно переглянулись.

Ветер тронул рваный плащ Луня и его волосы, всколыхнул одежды, разнес голос громким эхом, прокатившимся в рубиновом небе. И по спине Лесли, прижавшейся к Вакхтерону, пробежала дрожь.

– Нимуэй!– выкрикнул Лунь.– Вставай! Вставай, Тот, Кто Был Изгнан Из Великого Нигде! Нимуэй! Вставай! Нимуэй, Итхаква!

– Итхаква?!– встрепенулся Адам.

Тео забеспокоился:

– Он сказал – Итхаква?!

Вдруг земля дрогнула под ногами, и все смолкли. Тогда Лунь крикнул:

– Всем назад!

И отступил сам, увлекая за собой Соню.

Часть скалы свалилась в воду, обрыв сполз вниз, образуя каменистую насыпь. Все поспешили прочь в клубах поднявшейся пыли и дыма, от которого щипало ноздри. Воды озера вскипели и забурлили, и что-то огромное, размером с целую гору, начало медленно, величественно подыматься из его глубин. Оно все росло и росло и, когда дрогнуло и разогнулось, открыло глаза, вспыхнувшие сиреневым ярким светом. То был человек огромных размеров, ничуть не меньше того, кто лежал на равнине и чьим истлевшим телом пользовались, точно наблюдательным пунктом, Дым, Мистер Буги и Вакхтерон,– а может, и больше него. Кожа его была коричневой от загара и грубой, обветренной, на щеках покрытой рытвинами, подобно следам от оспы. С головы, груди и плеч скатывались потоки алой, словно кровь, озерной воды. Она обрушивалась на землю каскадами. Исполин был одет в замшевые ноговицы и повязку; платье его было шито крупными камнями размером с кулак Мистера Буги. Широкое скуластое лицо, надменное и волевое, было подобно скале, вытесанной решительной рукой огромного бога. Гладкие, забранные назад черные волосы были грубо обрезаны не ниже чем до ушей. Он вынырнул из-под воды по бедра, и литые бока его выросли над волнами. И был этот исполин так страшен, грозен и велик, что все попятились в его тени, наблюдая за тем, как он медленно сжал кулаки и осмотрелся. Тогда-то Лесли, прижавшаяся к плечу Вакхтерона, заметила, что в его глазах было не два, а четыре зрачка – и по сдвоенной радужке в каждом. Он из-под тяжелых своих век разглядел огонь, пожиравший небосвод, и выдохнул несколько слов, а вместе с ними – ледяной пар изо рта, пошедший морозными клубами:

– Кто. Меня. Звал?

Голос его был подобен рокоту морского прибоя и шелестел, точно льдины, сталкивающиеся друг с другом. Все в оцепенении молчали, лишь вендиго припали к земле, низко опустив головы перед богом-исполином. Но Лунь выступил вперед, поставил ладонь козырьком над глазами, задрав голову высоко-высоко, и крикнул что есть мочи:

– Я звал! Итхаква, Белое Безмолвие, Всеотец Вендиго, Бегущий Ветер, Бог Холодной Белой Тишины и прочие, прочие твои титулы! Ау, привет! Черт, он меня не слышит. Может быть, оглох за столько лет. Погляди-ка сюда!

Итхаква вздрогнул и презрительно взглянул вниз.

– Узнаю этот писклявый тон,– небрежно сказал он.– Здравствуй, Хейока, повелитель дураков, или как там тебя еще называют...

– Э-э-э, я пока только его скромная тень от тени,– любезно улыбнулся Лунь.– Но и этого должно быть достаточно, чтобы тебя взбесить, верно?

Итхаква хмыкнул. Всем показалось, это случился в далеких скалах камнепад или сошла лавина. Всколыхнулась его могучая грудь, перетянутая кожаным ремнем, на котором за спиной крепилась каменная булава.

– Верно,– пророкотал он.– Зачем ты потревожил мой покой? Я спал в озере, никого не трогая, как и обещал много столетий назад после того, как...

– Как прочие боги изгнали тебя за твои жестокость и кровожадность?– подсказал Лунь, улыбнувшись.– И запретили входить в их типи, и приближаться к ним, и причислять себя к ним, и теперь ты бродишь отдельно от них, как неприкаянный, потому что Отец-Небо прогневался на тебя из-за похоти и жажды крови?

– Чего тебе нужно от меня, ты, божественный болтун?– устало спросил Итхаква.

– На самом деле, всего лишь предупредить тебя,– прокричал Лунь.– Видишь вон то зарево, Итхаква?

Тот холодно взглянул на горизонт, объятый огнем. Его глаза вспыхнули потусторонним светом.

– Скоро Овхаре придет конец,– продолжил Лунь.– И мы с друзьями спешим покинуть это место, а заодно решили сказать тебе – чтобы ты не сварился в своем-то озере заживо, потому что настоящий Хейока, которого Иктоми держит в плену, здешний конец света мигом устроит. Конечно, вполне может статься так, что тебе и пламя будет нипочем... Но это пламя из Среднего мира, мира людей, и, быть может, тебе не захочется потом исцелять от него болезненные ожоги. Или собирать себя из кучки пепла.

Мистер Буги никогда ничего не боялся, так говорили о нем жертвы и другие охотники, но теперь он, напрягшись и заслоняя Конни, пристально наблюдал за жутким исполином. Вакхтерон крепко стиснул в руке свой томагавк, обняв жену. Вендиго не смели поднять голов в священном трепете перед своим же создателем, праотцом каждого хищника на этой земле. Немного помолчав и задумавшись, Итхаква сказал:

– Что ж, за это я даже поблагодарю тебя, хотя мы с тобой никогда не были дружны.

– Не скромничай,– улыбнулся Лунь.– Мы, прямо сказать, друг друга терпеть не могли. Однако прежде чем ты уйдешь из Овхары, чтобы спасти свою божественную шкуру, я хочу спросить у тебя помощи. Маленькой, по твоим меркам, но ответной. В качестве услуги.

– Так и знал,– разочарованно вздохнул Итхаква, и воздух близ его уст наполнился холодом.– Ты никогда не делаешь добра безвозмездно.

– Такова моя натура,– развел руками Лунь.– И все же – не откажешь перенести нас с этого берега на другой, вон тот, что позади тебя?

Итхаква поглядел через плечо на Башню и ухмыльнулся, обнажив острые зубы.

– Ну уж нет,– сказал он.– Это владение Иктоми, и я не намерен портить с ней отношения. Ты выбрал себе не того помощника, болтливый Хейока.

– Ладно,– терпеливо сказал тот.– Но, во-первых, я не Хейока.

– Хейока тоже всегда говорит, что он не Хейока, и это прямое доказательство обратному...– проворчал Итхаква.

– Во-вторых,– воздел палец к небу Лунь,– повали тогда огромное дерево через пропасть, или сделай из камней мост, или наколдуй его изо льда и снега, или просто перенеси нас! Ведь ты же всемогущий бог!

– Почти всемогущий,– поправил Итхаква.

– Это не так важно, мы здесь сгорим, если ты нам не поможешь!– нетерпеливо выкрикнул Вакхтерон.– Ведь мы тебе помогли!

– Что это тут за «мы»?– И Итхаква наклонился пониже, чтобы как следует разглядеть индейца перед собой.

Вакхтерон выступил вперед, но томагавка не опустил. Страх в нем ушел, осталась лишь нетерпеливая злость.

– Разве не нужно отплачивать добром за добро?

– Я не просил причинять мне добро,– с любопытством сказал Итхаква.– Я не обещал, что помогу вам.

– Но как же так?– вдруг спросила Лесли.– Разве тебе нас не жаль – людей, которые просят помощи у тебя, оказав важную услугу?

Итхаква усмехнулся. Потерев огромной рукой, украшенной тяжелыми серебряными кольцами, подбородок, он спросил, но голос его стал мягче:

– Среди вас есть смелая женщина, которая не стесняется сказать даже богу правильные вещи. Она мне нравится.

Вакхтерон крепче стиснул ее талию. Итхаква же рассмеялся, обнажив острые белые зубы и бледные высокие десны:

– Я уважаю смелых людей. А вы, верно, оказались достаточно смелыми, чтобы перебраться через озеро к Башне. Что ж. Я не хочу портить отношения с паучихой. Она единственная из всех приютила меня. Но за маленькую услугу, как ты говоришь, умная женщина, помеченная обрядом кемонихей,– и он хитро прищурился,– я окажу вам любезность.

– Чего ты хочешь?– прямо спросил Вакхтерон.

Итхаква пожал плечами:

– Ерунду. Ничтожную малость. Можно сказать, пустяк. Отдай мне то, что я спрошу у тебя с твоей смелой женщиной, когда пройдет совсем немного времени и вы окажетесь у себя дома, в безопасности.

– Отдать? Что именно?

– Сказал же: то, что я попрошу.– Итхаква развел руками.– Это может быть то, что мне понадобится. Любая безделица. Стакан воды, чашка молока, клубок ниток или народившийся в вашей семье котенок или щенок. Это может быть старое одеяло, ржавая игла или прядь волос с головы твоей жены.

– Мне не нравится то, что это может быть решительно что угодно,– заартачился Вакхтерон.– Слишком уж обширен твой список.

– Но таковы мои условия,– сказал Итхаква.– Думай.

Лесли коснулась его плеча, другой рукой мягко повернула его лицо за подбородок, вгляделась в беспокойные глаза.

– Вик,– позвала она по имени, и он вздрогнул.– Какой у нас есть выбор? Или так, или никак.

Он тяжело решался на согласие. Опустив глаза, стискивал свой томагавк все крепче. В ноздрях уже свербело от дыма, и наконец он раздраженно бросил:

– Хорошо. Пусть будет как ты скажешь. Но ты не сможешь попросить у нас отдать тебе жизнь одного из нас или что-то такое же важное, как наши души, или...

– Зачем мне ваши души?– закатил глаза Итхаква.– Я, конечно, по рождению своему способен на магию, но все же по натуре я не чародей, а воин. Так что, по рукам?

Вакхтерон в последний раз посмотрел на Лесли, и она кивнула.

– По рукам,– сказал он.

Итхаква довольно кивнул, ухмыльнулся. Он оперся руками о землю перед собой, и она дрогнула.

– Тогда я сделаю то, что могу, чтобы вы добрались до Башни, и исполню лишь эту просьбу. Удачи вам.

– Она пригодится,– заметил Мистер Буги.

Итхаква набрал в легкие воздуха, отошел в воде подальше, а затем подул на озерную гладь. Там, где воды коснулось его дыхание, образовался крепкий лед.

– А он не может задуть пожар?– задумался Мистер Буги.

Лунь покачал головой:

– Пожар, вызванный предметом из реального мира? Вряд ли. Слишком велика его сила. Да и потом... Он не будет даже пробовать.

Когда озеро покрылось льдом и от одного берега к другому образовался настоящий крепкий мост, а вода осталась только там, где в ней стоял бог-исполин, Итхаква взглянул на Вакхтерона и Лесли. И взгляд этот внушил им лишь тревогу.

– Не прощаюсь с вами надолго, люди кремня,– гулко произнес он, и тотчас его гигантское тело распалось на сотни хищных птиц, взмывших в воздух и исчезнувших в черном дыму.

Они полетели куда-то на запад, где дым этот слабо рассеивался. И Лунь, провожая их глазами, лишь безразлично бросил вслед:

– Вот же мерзкий засранец. Как обычно, со своими сплошь гениальными идеями сотворил среди жаркого пламени лед, который вскоре растает.

– Так ты сам его об этом попро... Ах черт!– обронил Адам, подняв голову.– Он уже ушел?

– Ушел,– вздохнул Теодор.

– И почему бы не обрушить в озеро столько камней, чтобы мы могли по ним пройти?

– Тому есть три причины,– охотно сказал Лунь.– Первая – вряд ли даже целая скала, упавшая в это озеро, выглянула бы на поверхность. Обратите внимание, что даже Итхаква стоял в нем по бедра. Вторая – он мог найти десятки способов нам помочь, но выбрал самый ненадежный, потому что такова его мерзкая натура. Третья – и я придерживаюсь ее больше, чем двух остальных,– он воин до мозга костей и непроходимо глуп, и по его голове много раз били копьем и булавой. Что ж, теперь у нас есть временная переправа. Кто спустится первым?

– Эй, простите, что прерываю вас,– вдруг произнес Мистер Буги и тронул Вакхтерона за плечо.– Но, кажется, у нас гости.

Все они посмотрели назад и увидели, что из огненного зарева к обрыву спешили убийцы из леса. Их было двое, а с ними – четверка вендиго.

– Жалко, что они там не сгорели,– вздохнул Мистер Буги.– Еще пара минут, и они будут здесь. Что делать?

– Мило поболтаем и позовем присоединиться к нам?– спросил Лунь.

– Не думаю, что они пришли сюда чесать языками,– охотно сказал Адам.– С ними нужно покончить.

– Согласен,– кивнул Вакхтерон и твердо добавил: – Я их немного задержу, а вы уходите.

– Я не это имел в виду,– возразил Адам.

– Не понимаю, почему мы не можем уйти все сразу,– взволнованно сказала Лесли.– Не позволяет профессиональная гордость или законы мелодраматического жанра?

– Ты стала язвой, детка, меня это несомненно заводит,– прищурился с усмешкой Вакхтерон и отвел от ее лица прядь.– Но дело совсем в другом. Лед не то чтобы очень крепкий, всех сразу может не выдержать. А если они пустятся за нами вдогонку – в чем я даже не сомневаюсь,– в пылу боя мы все точно не доберемся до Башни.

Она явно колебалась между тем, что он все верно сказал, и тем, что сердце боялось и тревожно подсказывало: хорошим это не кончится. Но Вакхтерон никогда не оставлял ей выбора. Он делал то, что должен был,– и то, что хотел.

Он снял маску с ремня на бедре и надел ее на лицо. Оставив непокрытыми только губы, он без единого сомнения подхватил жену под бедра и усадил ее на спину Теодора.

– Нет!– ее протест вышел жалким, тихим и печальным.

Вакхтерон лишь задрал подбородок вверх, внимательно глядя в ее беспокойное лицо.

– Не бойся. Я нагоню тебя, не успеешь соскучиться. Я тебе еще надоем.

Он коротко поцеловал ее колено, до которого только и мог дотянуться. Рукой в перчатке крепко сжал лодыжку. И пусть он говорил одно, но прощался так, словно боялся не увидеться вновь.

Лесли медленно опустила руку ему на голову, перебирая между пальцами пряди. Времени не было совсем, и ей очень хотелось хотя бы на миг остановиться и вспомнить его еще лучше, чем сейчас.

– Потом,– понял без слов Вакхтерон, делая шаг назад и выскальзывая из-под руки.– Вам пора.

Теодор выдохнул пар из пасти.

– Тебе пора тоже,– сказал Мистер Буги и подсадил Конни на спину Адама.

– Позвольте мне заплакать кровавыми слезами умиления,– вздохнул Лунь и помог Соне сесть рядом с Констанс.– Быстрее прощайтесь! Пора заняться делом.

– Берегите их,– напоследок сказал Вакхтерон и опустил маску на лицо полностью, а затем покрыл голову рваным капюшоном.

– Ты сомневаешься во мне?– недовольно воскликнул Адам и мотнул головой, встав на дыбы.

Конни крепче сжала коленками его бока.

– Я вообще-то это девчонкам сказал.

Лесли усмехнулась. Ухватившись за длинную шерсть на загривке Тео, она понадеялась, что не упадет,– верхом ездила лишь раз, и то на лошади. Вакхтерон повернулся к Луню:

– А ты... ты иди с ними.

– Еще чего!– возмутился тот, и Вакхтерону показалось, что он впервые странно заволновался.

– Говорю это затем, чтобы ты помог им, если что-то пойдет не так. Я тебе не верю, но у меня нет выхода. Поэтому дай слово, что не бросишь их в беде.

– Я не даю слов,– уперся Лунь.

Но Вакхтерон стиснул его плечо, и вдруг в голосе его послышалась мольба.

– Пожалуйста,– сказал он.– Прошу тебя.

Лунь вздернул подбородок, шагнул назад. Печально поглядев на Мистера Буги и Вакхтерона, кивнул.

– Хорошо, пусть будет так,– задумчиво сказал он.– Не бойся. Их никто не обидит. Даю слово.

Вакхтерон крепко пожал ему предплечье, и Лунь ответил тем же.

– Майкл,– грубовато позвал Мистер Буги.– Садись скорее, давай, хватит медлить. – Но тот покачал головой и упрямо взглянул на него.

– Знаешь,– сказал он,– я подумал и решил, что останусь с вами.

– Вот еще!– раздражился Вакхтерон.– Ты нам будешь только мешать.

– Нет,– возразил Майк, стараясь не смотреть на девушек, глядящих на него с отчаянной тоской.– Не буду. Потом, вы сами говорили, что лед может не выдержать всех, а я... я устал убегать.

Он стиснул кулаки, с вызовом продолжил:

– Я убегал от них столько раз, что сейчас хочу остаться хотя бы ради себя, чтобы понять, что я чего-то да стою. Нет, я не пойду.

Адам взглянул на Вакхтерона, и тот кивнул.

– Времени уже нет,– коротко сказал он.– Так что поспешите.

Только Лунь, помедлив и переменившись в лице, сунул руку за пазуху плаща и отдал Майку охотничий нож с кривой рукояткой.

И когда вендиго подорвались с места и устремились размашистой рысью к берегу, взрыхливая землю когтями и высекая ими искры из камней, на прощание Лесли обернулась и взглянула на три одинокие фигуры на фоне огня. Он разгорался все ярче безумным пожаром, и Лесли с тревогой шепнула:

– Возвращайся.

* * *

– Ну так что,– сказал Вакхтерон,– сперва поговорим с ними по-хорошему или сразу убьем?

– Я не стал бы долго трепаться,– Мистер Буги внимательно осмотрел противников.– Вендиго четверо да этих двое.

– Тогда предлагаю начать диалог просто и эффективно.

Вакхтерон взвесил в руке нож, перехватил его за лезвие. Если существовала для охотника тропа войны, можно посчитать, что он только что вышел на нее, чтобы никого не щадить.

Нож взметнулся в воздухе, мелькнул серебристой молнией – и вошел глубоко в лоб одному из вендиго, опрокинувшемуся на землю, по которой полосой шел огонь. Самый крупный из них, быстро взглянув на сородича, только лишь оскалился, но останавливаться не стал, потому что за спиной его совсем близко лизало землю пламя.

Когда он побежал прямо на Вакхтерона, тот не собирался уворачиваться или спасаться. Напротив, он словно врос в землю, зарывая подошвы ботинок в крошево из праха и костей. И впервые за все это время – хотя Вакхтерон был всегда быстрым и тихим убийцей – он набрал в грудь горького воздуха, протравленного дымом пожара. А затем, глядя на вендиго, несущегося навстречу своей смерти, гортанно, яростно, громко и надрывно закричал и замахнулся томагавком, отразив удар когтей.

Мистер Буги скользнул в сторону от ножа-вендетты Барона: тот чертил полумесяцы вокруг себя, вот-вот готовясь раскроить и горло противника. Мистер Буги примерно прикинул, каким будет следующий удар. Уклонившись, сумел выбить нож из руки, перехватил ее и услышал хруст. Он сломал Барону запястье – и набросил на его шею цепь, встав за спиной, а затем, оскалившись, напряг руки. Тот пытался вырваться, но было слишком поздно; щелкнули позвонки. Барон обмяк. Он был мертв.

Не успел Мистер Буги выпустить его из своей хватки, как со спины на него набросился тощий высокий вендиго. Второй побежал на него сбоку. Мистер Буги сбросил с себя того, что напал сзади, но пасть второго глядела прямо ему в лицо. Охотник не успел бы ни увернуться, ни защититься, и он сжался в тени рогатого чудовища, которое мчалось прямо на него и взвилось в прыжке...

Внезапно его шею насквозь пронзила горящая стрела, и вендиго изогнулся от боли и с воем рухнул под ноги Мистеру Буги, а затем шкура его загорелась. Пылая, он катался по земле, но все было тщетно: он горел и слабел, и шерсть вместе с плотью сползала с его обнажавшихся костей. Когда Мистер Буги открыл глаза, то увидел на пылающем холме неподалеку Дыма. Он был спокоен и хранил непоколебимое выражение лица. Ветер развевал его длинные волосы. Он держал в руках натянутый лук, бивший без промаха, и зоркий Мистер Буги жалел, что не мог заглянуть в черные глаза друга. Все, что он увидел бы там,– покой и радость. Но медлить было нельзя. Еще один вендиго бросился на него, пытаясь сжать голову в челюстях, однако Мистер Буги сунул локоть прямо в его пасть, рассадив руку и ухватившись за длинный черный язык, плещущий между зубов и вдоль неба. Вендиго захрипел, попытался вырваться, но одним резким жестом Мистер Буги вырвал его язык, а еще одна стрела, объятая огнем, вонзилась монстру в самое сердце, и он издал свой последний, скорбный вой, прежде чем рухнуть на землю.

Мир же Вакхтерона сомкнулся до пределов одного, но грозного противника. Огромный вендиго, который был в стае, верно, вожаком, был крайне опасен. Он бросился на Вакхтерона, едва не подмяв его под себя всей массой тела, но тот ловко увернулся, и смертоносные когти-лезвия исполосовали лишь накидку на его плечах. Тогда, улучив момент, он опустил томагавк на заднюю лапу вендиго, оставив глубокую рану. Человек под черепом скривил от боли рот и на мгновение замешкался. Большего было не нужно. Вакхтерон налетел на него. Томагавк расколол костяную челюсть, разбил кость и задел бледное лицо, полоснув по глазам. Кровь брызнула на руки и маску Вакхтерона, окропив белое алым. Огромный вендиго замотал головой, взревев от боли и ярости, однако Вакхтерон знал, что его можно убить только одним образом. Он ударил ослепшего вендиго в плечо томагавком, подойдя к нему так близко, что рисковал быть нанизанным на его страшные когти. Рыча и скалясь, древний монстр из индейских легенд вспорол ими воздух совсем близко от груди и шеи Вакхтерона и едва не вонзил их в его живот, выпустив кишки,– но тот снова был быстрее. Он увлекал вендиго все дальше и дальше, к огню, плясал возле него и рубил томагавком так жестоко, что монстр не выл и не рычал: от боли он жалобно закричал, словно человек, но было слишком поздно. Вакхтерон обогнул его сбоку, прыгнул на закорки, ухватившись за небольшие, но крутые рога рукой, и, оседлав, вонзил топорик прямо в загривок. Вендиго стал на дыбы, мотнул головой, завопил. Он рванулся вперед, слепой и обезумевший зверь, и упал прямо в пламя. Вакхтерон спрыгнул на землю, закрыв накидкой голову, и, перекатившись по траве, обнаружил, что огонь даже не коснулся его. Убийца лишь мельком взглянул на цепочку, которую случайно сорвал с веточки рога, и обратил на это внимание только что. Вендиго бесновался и сгорал в огне, пожиравшем Овхару, а Вакхтерон прочел на металлическом армейском медальоне, который свисал из его кулака: «Джо Кассиле».

И после швырнул его в пламя.

Вакхтерон огляделся. Он увидел убитых вендиго и мертвого Барона, задушенного Мистером Буги, и крикнул другу:

– Где Майкл?

– Я не знаю,– озадаченно сказал тот.

К ним подбежал Дым, и Вакхтерон хлопнул его по плечу:

– Все же решил присоединиться к нам?

– Нет, но подумал, что не могу бросить вас просто так,– тихо сказал он и протянул ему нож.– Держи. Ты обронил.

Но каждый из них напрягся и занял стойку, потому что из огня и дыма вышли еще вендиго, и их было много. Действительно много. Худые и голодные, с разноцветными человеческими глазами, в которых горела настоящая злоба, они окружали охотников, чтобы разорвать на части.

– Ну ладно, джентльмены,– сухо сказал Вакхтерон и перехватил удобнее свой томагавк.– Судя по всему, мы застряли здесь надолго.

– Зато опять вместе,– улыбнулся Буги.

А Дым, как обычно, ничего не сказал, лишь наложив на лук стрелу. Вакхтерон вздохнул, размял шею. Он подумал о том, как хотел бы снова обнять Лесли и выбраться отсюда, чтобы побыть с ней хотя бы еще раз.

– Мы могли бы жить, если бы я не привел их на равнину,– задумчиво сказал Буги.– Но я хотел остаться все же человеком. Сколько бы зла ни сделал. Человеком, который неподвластен этой божественной злобной твари, вершащей чужие судьбы.

Вакхтерон и Дым, покосившись на друга, молча переглянулись.

– Ну,– вздохнул Дым,– что ж. Это, в сущности, правильное решение.

И, когда вендиго бросились на них, охотники приготовились к смерти.

* * *

Тем временем Майкл нашел своего противника, которого люто ненавидел. Это был Палач.

– Неужели ты не сбежал?– удивился он, кружа возле Майка и глядя на него своими пронзительными темными глазами.– Неужели не захотел трусливо спастись вместе с остальными?

– Если хочешь меня убить, можешь попробовать,– ответил тот.– Но я больше не такой трус, каким сюда пришел.

Они сцепились друг с другом. Палач взял его в захват, стиснул шею предплечьем. Майкл улучил момент и вонзил нож ему в бок, а затем приложил все силы, чтобы опрокинуться вместе с ним и полететь, кувыркаясь с каменистой насыпи, прямо на лед. Их здорово побило о камни, пока они падали, и при падении том нож еще глубже пронзил бок Палача прямо до ребер. Изогнувшись от боли, Палач захрипел. Если бы Иктоми начала Жатву, он мог бы быть спокоен, но не теперь, когда Овхара гибла. Отныне у него была только одна жизнь, одна – и ее он должен был сберечь.

Когда они свалились на лед, Майкл подмял Палача под себя и рывком вынул нож из его раны. Тяжело, прерывисто дыша сквозь сжатые зубы, он перехватил руку с ножом, упавшую ему на грудь. Лезвие застыло в паре дюймов от нее. Его темные волосы разметались по льду, на смуглой коже было много синяков и кровавых ран от острых камней.

Палач сжал запястье Майка так, что кость у того щелкнула. Парень громко выругался. С ненавистью мотнул головой... но ножа не выпустил. Он давил, давил и давил, желая покончить с тем, кого так сильно ненавидел, раз и навсегда.

Майк держал свой нож очень крепко, даже когда Палач перехватил и сжал обе руки в своей ладони, а затем отвел нож от своей груди и полоснул лезвием своему противнику по горлу.

Тогда Майк недоуменно сглотнул, чувствуя, как во рту стало очень сухо и как запал его язык. Кровь медленно пролилась ему на грудь, брызнула на лицо Палача. Майк завалился на бок, выпустив нож из ладони, и придержал глубокую рану на шее. Палач, без сомнения, умел раскраивать глотки. В глазах его появилось темное удовольствие от убийства, на губах – улыбка, узкая, как лезвие. Палач усмехнулся, глядя на юношу, который захлебывался собственной кровью, и небрежно откинул край его куртки в сторону, заметив что-то там, за отворотом.

– Мама,– прошептал Майк и попытался вырвать карточку, но Палач поднял руку с ней, и он попросту не дотянулся.

Майкл умирал на льду озера Овхары. Палач небрежно взглянул на карточку, однако взгляд его тут же застыл, а зрачки сузились, стали двумя крохотными точками в почерневших глазах. Оставив на белой рамке полароидного снимка след крови, он жадно смотрел, как девушка с темными волнистыми волосами и широкой улыбкой, веселая и счастливая, держала на руках забавного мальчугана, которому едва исполнился год. Мальчишка этот был кудряв, смугл и беззаботен, и у него были большие черные глаза. Палач взволнованно нахмурился, отложив фотографию на лед.

Мальчишка с нее давно уже вырос и умирал от его руки.

Палач молча присел на корточки и взял его за отворот куртки, но было уже поздно что-то спрашивать: он умер. Его тело сотрясла последняя судорога, вместе с влажным кашлем с губ слетело несколько капель крови. Палач впился в него взглядом человека, который давно забыл о чем-то важном, а теперь вспомнил. Этот человек, которого он даже не знал-то толком, в прошлом был ему очень дорог. Он не мог понять, чем именно, но он помнил теперь, как его зовут, и помнил девушку, которая его держала. Он провел пальцами по ее лицу, и на нем осталась полоска крови. До Палача дошло: он только что убил ее сына.

Палач резко встал, сморгнул набежавшие на веки слезы. С ненавистью поглядел на огненное зарево, которым зашлось небо. Когда он прозрел и все вспомнил, ничего изменить было уже нельзя. Посланный сюда Иктоми, чтобы карать и убивать тех, кто выжигал Овхару, он был слеп, а теперь прозрел – и, неловко сев возле мертвого мальчишки, прижался спиной к холодным камням и стал ждать, когда смерть придет и за ним. От ран, кровопотери или, скорее, от огня, но это случится скоро. Палач закрыл глаза.

Он так долго от нее убегал, но теперь был к ней готов.

Сверху стлался страшный черный дым. Огонь завладел всей землей, пробежал дорожками по траве, которая проросла среди камней. Палач усилием воли стряхнул с себя усталость, встал и поднялся по косогору. Он мрачно взглянул на бойню, которая случилась перед ним, где охотники сражались против тех, кто служил Иктоми, как служил когда-то он, и понял только одно: тем троим не выйти из нее живыми.

Тогда, поглядев на землю, Палач сделал то, что должен был.

Вендиго, готовых разорвать врагов на части, вдруг пронзила егоза, изрезанная острейшими лезвиями; она вырвалась из-под земли, опутала их, обездвижила, как живая, оттащила в стороны от Вакхтерона, Буги и Дыма.

Вакхтерон отступил к краю косогора и, поглядев назад, остановился, когда увидел Майкла мертвым. На миг, когда он поднял маску и Палач увидел его лицо, то подумал: вот сейчас Вакхтерон и убьет его.

– Уходите,– сказал он холодно. Вакхтерон увидел, что он истекает кровью.– Пошли вон отсюда, все вы.

Непонимающе нахмурившись, Вакхтерон посмотрел на вендиго, корчившихся от боли и стремящихся выбраться из егозы.

– Зачем ты это делаешь?

Палач с ненавистью взглянул на него и, горько улыбнувшись, мотнул головой:

– У меня к Иктоми теперь свои счеты, по которым я заставлю ее заплатить.

– Но...

Мистер Буги, мягко положив ладонь на плечо друга, лишь сказал:

– Пойдем, больше медлить нельзя.

Дым, закинув на плечо лук, обратил внимание на фотокарточку, которую Палач держал в руке, и поднял на него взгляд. Когда Вакхтерон и Мистер Буги соскользнули на лед и поспешили по нему, Дым задержался и спросил в последний раз:

– Кем тот человек, на которого ты охотился, для тебя был?

Усмехнувшись, Палач сгорбился, смолчал. Но через секунду или две тихо ответил:

– Сыном.

Глава тринадцатая

Хейока

Вечно сумеречный день этого мира клонился к багровому закату. Он тлел за стеклянно-переливчатой башней небоскреба, и мне казалось, там, за ней, должно было хотя бы на секунду показаться угасающее солнце. Но его все не было.

Как долго я его не видела?

Как много времени потеряла здесь?

Ехать верхом на вендиго было опасно, я уяснила это за несколько минут – еще когда Теодор без предупреждения перемахнул каменистую насыпь, оттолкнулся лапами от огромного валуна и полетел вниз, кажется, почти вертикально, прямо на лед.

Лед казался колотым на крупные куски под толстой массой, словно замерз поверх расползшейся полыньи вторым кристаллизованным слоем, и совсем не внушал мне доверия, особенно когда Теодор и Адам тяжело ударились о него лапами и вонзили когти-лезвия. Лунь бежал рядом легко и совсем бесшумно, не уступая вендиго в скорости.

Я представила все словно со стороны: два огромных чудовища, три женщины верхом и мужчина опрометью несутся по огромной ледяной равнине, так, что в волосах и шкурах гуляет и свистит ветер, а лед трещит и стонет в мрачной, непроглядной глубине. Очень эпичная, должно быть, картина.

Она была бы еще эпичнее, если бы я постоянно не норовила упасть со спины Теодора. В итоге нашла выход: вцепилась ему в ветку рогов обеими руками, как индийский погонщик буйволов. Казалось, что я больше ни за что не держусь, потому что локти повисли прямо в воздухе, и в посадке мне пришлось напрячь бедра и спину. Еще и поясница сразу же резко заболела. Я не привыкла ездить верхом. Вспомнилось, как мы с Виком катались в Техасе: так вот, там, в удобном седле и на послушной лошади, у меня после прокатки отваливались ноги. Сейчас оставалось надеяться, что я выживу.

Но радовало ощущение полета и ветра в лицо, и я была свободна, свободна от Овхары, куда попала, не в силах вернуться из мира мертвых в мир живых. Это многого стоило!

Рядом с нами бежал Адам, который нес на спине Конни и Соню. Он долго шел вровень с братом, а потом решил его обогнать. Было не по себе смотреть на то, как по темному льду пластается его тяжелое косматое тело.

Мы бежали из этого мира в поисках пути домой. У меня было неподвластное привычному пониманию предчувствие, что это дорога в один конец. Свою участь мы выбрали, когда решились покинуть Овхару, но я всем сердцем ждала Вика и не собиралась спасаться без него.

Далекие берега туманного острова Иктоми, скопированного, очевидно, с Манхэттена – и ставшего его уменьшенной копией, искаженной темной, злой волей новой хозяйки,– приблизились ровно наполовину, когда за нашими спинами заалело зарево пожара. Берег лизали длинные языки багрового пламени. Он весь стал одним огромным костром, и из далекого леса, вспыхнувшего как спичка, в небо потянулись черные птицы.

Они сбивались в большую галдящую стаю, на кончиках их крыльев были зажжены костричные искры. И там, под десятками мелькающих по льду теней, я сумела разглядеть силуэт бегущего человека. Он был один.

Сердце сжалось от тревоги, тело стало ватным. Где Вакхтерон?

Где Виктор?

Берег пылал, дым чадил в оранжево-красное небо. Я дернула Теодора за загривок.

– В чем дело?!– рыкнул он.

– Мы должны вернуться за ними.

На моих губах был горький вкус дыма. Он наполнял воздух и мои легкие клубами. С нами поравнялся Адам.

– Возвращаться нельзя,– сказал он.– Беги и не слушай ее.

– Нет!

Я злобно посмотрела на него. Адам бежал впереди. Теодор мог бы с легкостью обогнать его, однако не делал этого.

– Что значит «беги и не слушай»?! Послушай-ка, я надеру тебе задницу, когда сойду на землю!

– А я тебе помогу,– посуровела Констанс.– Мы не должны их бросать. Это неправильно.

Он проигнорировал и опустил костяной лоб. Под его когтями заскрипел лед. Теодор с сомнением спросил:

– С чего ты взяла, что им нужна помощь?

– Все в огне! Они сгорят!

– Беги спокойно, рогатая тварь.

– Спасибо, что разрешил, мерзкий прихвостень Повелителя Кошмаров,– огрызнулся Адам.

– Я пообещал защищать вас,– холодно сказал Лунь,– и свое слово сдержу. Все остальное меня не касается.

Мои глаза заволокло красным. Я бессильно сжала кулаки. Вендиго были сильнее, они не позволили бы мне сделать то, что так хотелось. Была дурацкая мысль спрыгнуть со спины Теодора на полном ходу – но так я только разобьюсь, если не насмерть, то до переломов. А если пробью себе голову?

Осталось только уколоть самолюбие Луня, вывернуть наизнанку свою собственную боль и сделать больно в ответ:

– Тогда спасайся сам, трус. Я хочу вернуться за тем, кто мне дорог!

– Я тоже,– тихо произнесла Конни и скрутила в кулак шерсть на густом загривке у Адама.

– Мы должны им помочь,– сказала Соня.– Во имя человечности, которая заставила их вступиться за нас, мы должны вступиться за них, иначе она победит!

– А тебя вообще никто не спрашивал!– воскликнул Лунь.

– Я против,– это был Адам.– Нужно доверять своим близким, Лесли. Научись доверять Виктору и делать то, что он велит.

Слово было за Теодором. Перед нами далеко простиралась ледяная равнина, мы преодолели чуть больше половины пути. Стеклянный небоскреб Иктоми, этот покойницкий Эмпайр-стэйт, нависал над нами, и его тень падала на озеро тяжелым столбом. И Тео остановился, скрипнув когтями по льду и тяжело дыша.

– Я тоже не брошу его здесь,– вдруг сказал он, и я возликовала.

Пепел ковром покрыл лед, но Адам разметал его, когда резко встал на месте. Он припал на круп и задние лапы, как лошадь, которая мчалась во весь опор и вдруг поднялась на дыбы. Теодор решительно выпрямился и расправил плечи. Он не собирался сдаваться, и я ободряюще сжала в кулаки шерсть на его загривке.

– Он ясно сказал: встретимся на острове. И я дал ему обещание.– Лунь остановился возле Адама. Тот глубоко дышал паром, буравил брата недобрым взглядом.– Куда ты вернешься, Тео? Опомнись и посмотри назад, там все в огне.

– Я знаю. Но поступать иначе мы не должны.

Теодор тряхнул длинной черной гривой и побрел обратно, к пылающему берегу, но он не успел сделать больше нескольких шагов. Адам появился сбоку и подрезал путь, огибая брата и толкая его косматым бедром. Тео недовольно заворчал.

Из оскаленной пасти Адама между острых длинных клыков вырвался густой клуб белого пара.

– Я сказал. Мы. Идем. Дальше.

Впервые я слышала такой холодный, такой отстраненный и злой голос, и не верилось, что он принадлежал Адаму.

Нашему милому дяде Эду, который все и всем спускает с рук.

Нашему добряку.

Это он приготовил торт на нашу свадьбу с Виком.

Это он вел меня к алтарю вместо отца.

Это его сейчас я должна ненавидеть за то, что он отбирает у меня Виктора?!

– Прекратите!– Я повысила голос и попыталась скрыть, что он дрожал.– Перестаньте ссориться! Мы должны быть заодно – здесь и сейчас.

Тео пригнулся к земле. Он низко зарычал на брата в ответ и встряхнул загривком. Мышцы под шкурой натянулись, как канаты. Тогда в голове моей появился испуг: неужели они будут драться?

– Никто из вас. Не. Ослушается. Меня.

Слова Адама были льдом и ножами.

Мир вокруг нас распадался на части, небо дрожало от жара и чада – а мне было так холодно, что хотелось зарыться в густую гриву Тео и заплакать. И я сжала плечи, прильнув к его косматой спине. Что делать? Я не знала ответа.

На жуткой пасти Адама застыл оскал, в глазах была неумолимая жестокость. Человеческое лицо под черепом вендиго было холодным, и я знала: он над нами не сжалится.

Руки он медленно сжал в кулаки и выпрямился над братом во весь рост – только глаза ровно и безжизненно светились в глубоких глазницах. Лунь встал между двумя вендиго и сказал:

– Вернемся сейчас – погибнем все. Будем медлить – сгинем. Если хочешь, Тео, я переломаю тебе все кости, они все равно срастутся, но сгореть заживо не дам. Тем более... Вакхтерон и сам с радостью бросит вас в огонь, если будете нести всю эту чушь.

Я обернулась на ледяную равнину. Сердце в груди радостно дрогнуло. Я увидела, что к первому чужому силуэту, утопающему в клубах дыма, присоединился второй. Я могла бы узнать его по тени и посмотрела на Адама и Луня.

– Мерзавцы,– сказала я, не найдя других слов.

– Я тоже люблю тебя, малышка Ли,– усмехнулся Адам.– Не призываю бежать к нему, он и сам нас догонит.

– И ты бросил бы его?

– Не задумываясь,– сказал Адам.– Я доверяю Вику. Советую и тебе делать то же самое.

Я со злой радостью улыбнулась в багровое небо, словно Иктоми в лицо. Плечу было больно, но сердцу – легко. Я, кажется, снова становилась свободной.

– Ты ни в чем не был уверен, так ведь?

Адам медленно моргнул.

– Как можно тебе доверять после этого?

– Как ты доверяла раньше?– резонно спросил он.

Вдруг под нами дрогнул лед. Казалось, кто-то ударил в него из-под воды – и багровые фонтанчики забрызгали из-под толстых темно-серых корок, разошедшихся трещинами. Адам взвился на дыбы.

– Хватит болтать!– крикнул Лунь и побежал первым.– Уходим отсюда, пока не поздно.

Тео вслушался в вибрацию глухих ударов снизу.

– Там что-то есть,– беспокойно сказал он.– Что-то пытается выбраться оттуда – сюда.

И тогда они помчались к берегу.

В небо потянуло дымом, лед пошел глубокими трещинами. Под ударами тяжелых лап вендиго он расползался все быстрее. Вода была кроваво-алой, и проверять, кровь ли это на самом деле, мне не хотелось. От стремительного бега берег и Башня смазались черными красками и галогенным сиянием тысячи ламп.

– Слева!– вскрикнула Соня.– Прыгай, Адам!

Его массивное, но гибкое тело взвилось в воздух – и истончившийся лед хрустнул от толчка. В прыжке вендиго преодолел внушительную полынью, зачерневшую под лапами. Лед стонал и лопался под его когтями, и кажется, они опережали погружающиеся в воду пласты лишь на какие-то пару секунд. Теодор был легче и стремительнее. Он обежал огромные льдины, поплывшие в алой воде. Я вцепилась в его гриву и обернулась.

Вик был там, так близко к нам – и так далеко. Его волосы багровели и сливались цветом с небом. Он бежал плечом к плечу с Мистером Буги, а вместе с ними был кто-то третий. Дым! Я узнала его по луку за плечами.

Лед в озере трещал и раскалывался на куски помельче. Озеро расползалось трещинами, как лопнувшее стекло. И я забыла, как дышать, когда под ногами у них троих с плеском перевернулась большая льдина.

Виктор на мгновение поднял на меня глаза. Я поймала его взгляд и прочла в нем досаду. Мир на секунду замер для нас обоих.

А затем они ушли под воду.

* * *

Будь там кислота или другое едкое вещество, он бы сгорел до костей – но там была кровь, и он упал в нее и успел глотнуть воздуха в легкие перед тем, как льдина хлопнула по поверхности, перевернувшись.

Вакхтерон дернулся и осмотрелся, глаза полоснуло резью. Он нигде не видел друзей, хотя те упали в кровавое озеро вместе с ним. В висках стучала тревога. Он не видел ничего дальше собственных рук. Он прикрыл глаза и потерял чувство пространства – но подумал, что, должно быть, уходит все ниже на глубину. А потом что-то коснулось его лодыжек.

Он поднял веки и посмотрел вниз, но ничего не увидел. Только в уши ему прошептали – спи, ты устал.

За целую жизнь ты устал так сильно, что сейчас заслужил отдых. Засыпай.

Чьи-то холодные пальцы поползли выше к коленям и подхватили под ними. Они ненавязчиво обвили запястья, и Вакхтерон пошевелил рукой, чтобы поднять ее к груди.

Нет, не вышло. Его держали крепко.

И тогда он услышал это.

– Крейн.

– Крейн.

– Крейн.

– Здравствуй, ублюдок.

– Давно не виделись.

Эти голоса. Шериф и Люк Палмер. И Винсент. И Кейси. И Лора... все их друзья. И даже Дэрил Валорски... Бен Мейхью. Все, все, все, все. Каждый, кого он убил.

– Вонючий мерзавец. Из-за тебя я стал перегноем,– пробулькал Дэрил над плечом.– А еще говорил, что ты мне друг.

Вакхтерон мотнул подбородком и рванул руку. Он начал тонуть и задыхаться. До того – странное дело – он словно дремал. И просыпаться в мире, где нужно дергаться и бороться, пытаясь сорваться с лезвия и соскоблить себе мясо с плоти добровольно, очень не хотелось.

– Тихо, пинто.

Майк – тот самый, который однажды, кажется, сотню лет назад, сорвался со строительного крана и полетел на арматуру, пока гнался за Виком в хлесткий дождь – посмеялся, когда Крейн с усилием изогнулся, подхваченный десятками рук навытяжку.– Ты меня не ожидал увидеть? Напрасно. Я был здесь. Все это время.

– Здесь, рядом.

– Мы никуда не уходили, маскот^[26].

– Мы с тобой. Теперь – насовсем.

– Потому что ты нас убил.

Вакхтерону стало страшно, что эти люди покажутся из кровавой пелены. Все его жертвы. Он запаниковал, открыл рот и сделал глоток. Это была не вода, а кровь. И кровь оказалась солено-горькой и ледяной.

Целой глыбиной она втолкнулась в горло и промерзла до самых легких, так, что грудь стиснуло – и он начал задыхаться, корчась от нехватки кислорода.

– У тебя без вариантов, пинто.

– Усни.

– Или сдохни.

– А лучше – останься с нами.

– Навсегда.

Со спины его обняли и стиснули чьи-то сильные руки. Женские и мужские голоса отдавались эхом в висках и под костью во лбу. Их слова камнями отстукивали по глазницам изнутри, и давление готово было вот-вот разорвать вены, выступившие по телу и на лице. Вакхтерон задыхался, но был не готов к этому.

Воздуха почти не осталось. Ему нечем больше дышать, и он не знал, куда плыть. Он потерял ориентир и направление, не знал, где верх, а где низ, но стиснул зубы и медленно, упрямо напряг руку, чтобы подтянуть ее к груди.

И через несколько долгих секунд и надрывных ударов сердца получилось. Он вступил в безмолвную борьбу за жизнь, отбивая хотя бы руку – только одну!– и выскальзывая из цепких покойницких пальцев. У него в горле застрял надсадный хрип. Его снова схватили за запястья, но он старательно опускал руку все ниже вдоль собственного тела.

Чужие мертвые пальцы вцепились в него и облепили его голову, залезли в рот и растянули уголки губ, заставляя снова глотнуть крови. Они зажали ему уши и закрыли глаза. И наконец, сомкнулись на шее удушливым кольцом.

И тогда он нащупал на бедре гладкую черную рукоять ножа. Он точно знал, в каком месте у него на лезвии насечка от царапины. Он знал каждый дюйм этого ножа, как себя самого.

Вакхтерон вынул его из-за ремня и наотмашь ударил ту руку, что сжала его горло. Он почувствовал, как клубок пальцев дрогнул. И рука разжалась.

Он начал бить и сечь не разбирая, пока его не выпустили, а темная толща крови не загудела от вибрирующего болезненного стона.

Он сделал короткий толчок прочь. Он не знал, плывет на поверхность или нет. Здесь терялось ощущение пространства. Воздуха не хватало, легкие сжимались до болезненной рези. Вакхтерон рванулся выше, яростно мотнул головой, отбиваясь от множества рук.

Пальцы как змеи лезли в рот и уши, пытались выдавить яблоки из глазниц и сжимали горло. Вакхтерон наотмашь, вслепую, бил и сек ножом вокруг себя, и лезвие точно сухие стебли срезало вяло опадавшие руки, похожие на водоросли, на змей, на тонкие щупальца глубоководного чудовища.

Он искал тела, в которые мог погрузить лезвие – а кругом были только бесконечно длинные суставы, кисти, пальцы и предплечья, уходящие на глубину, в один огромный темный клубок на дне.

Вакхтерон заметался и булькнул остатками кислорода, продолжая упорно плыть вверх... и повис почти у поверхности. Он знал, что в темной крови его было не видно, но сил двигаться уже не осталось. Жизнь покидала его. Конвульсивно содрогнувшись, он из последних сил протянул руку к тонкой кромке льдины и почуял кончиками пальцев – там, где были срезаны по фалангу черные перчатки – холодный воздух. А затем уцепился за край, оставив кровавый развод на белом льду, и провалился во тьму...

Все было черным и багровым, и ему казалось, что он тонет, падая и погружаясь все глубже и глубже. Ему было холодно. Дьявольски холодно. Он знал, что умирает, но ничего не мог поделать с этим. Он не мог бороться в одиночку и впервые в жизни понял, что готов принять неизбежное.

А потом кто-то пронзил своим телом воду, и тьму разрезал яркий белый свет. Вакхтерона грубо схватили под грудь и потащили за собой мощными, широкими гребками. И с ужасно болезненным толчком, от которого разве что ребра не треснули, его швырнули на льдину. Он выплюнул из легких через глотку все, что проглотил, пока тонул.

– Вик!– мужской голос.

– Вик... нет!– женский.– Нет!

Затем кто-то очень сильный бесцеремонно встряхнул его, и его лица коснулись шершавые большие руки.

Он чувствовал, что его волокут по кочкам и осколкам льдины, и почувствовал новые руки на своей груди, но не как те, из озера, и не те, что касались его до этого. Это были родные маленькие руки.

– Да погоди его душить,– проворчал кто-то,– он и так едва не откинулся.

Вакхтерон слепо повернул голову на голос: глаза были закрыты, ресницы сильно слиплись.

Кровь чуть подсохла на его губах и скулах, отчего кожу стянуло, и он устало промычал надсадненным горлом:

– Пропустите ее.

Лесли тихо всхлипнула, не отрывая от него взгляда. От слез у нее блестели глаза, но она не плакала. Он мог поклясться, что слышит, как стучит кровь у нее в венах.

– Желание без пяти минут покойника – закон.– Это один из близнецов.– Но, если умрешь от удушья в женских руках, не обессудь.

Спустя секунду Вакхтерон понял, что к чему: Лесли действительно тяжело упала ему на грудь и крепко обняла за шею. Неуклюже обняв ее, он завалился обратно на льдину, выдыхая пар изо рта. В воздухе пахло дымом.

– Где Мистер Буги?– просипел Вик и откашлялся.

Лесли молча вцепилась ему в плечи, не собираясь отпускать. Он был не против этого.

– Он прыгнул за тобой и вытащил из воды,– сказал Адам.– А ты решил, гляжу, искупаться.

– Мне жарко стало.

– Я так и подумал.

Мистер Буги добрел до друга и упал возле него на колени. Лицо его, и одежда, и светлые волосы были испачканы в крови. Он медленно взглянул на Вакхтерона, а затем обнял так крепко, что у того заболели ребра.

– Дыма нигде нет,– сказал он глухо.– Я видел, как его схватили и утащили глубже, чем тебя. Я пытался доплыть, но не смог. И его больше нет. Я думал, что ты тоже умер.

Вакхтерон сглотнул и прикрыл глаза. Потерять Дыма было больно, все равно что потерять... отца? Он крепко обнял Мистера Буги в ответ, зная, что тот привязался к Дыму даже больше.

Подошла Лесли. Она принесла немного снега и предложила Вакхтерону:

– Тебе будет легче, умойся им.

Присев рядом, она осторожно окунула себе в ладони его лицо, и он выдохнул от облегчения, устало и доверчиво зарывшись в ее пальцы носом.

– Давай еще?

Он лишь благодарно коснулся губами ее руки и кивнул, понимая, что ничего внятного сказать в ответ не может. Она снова набрала снега в ладони и помогла ему умыться. Только после этого он устало сказал:

– Я же просил не геройствовать и просто добраться до берега.

– Уведи свою жену сам,– любезно ухмыльнулся Адам, и ему вторило мрачной улыбкой собственное, человеческое лицо под черепом.– Она брыкается, ругается и угрожает расправой. Я не рискну.

– Уведу,– кивнул тот и поморщился.– Нам всем пора уходить отсюда.

– И побыстрее!– подытожил Лунь.– Хотя лед становится все тоньше, и кучно идти нельзя.

– Твое счастье, что до берега рукой подать,– буркнул Адам.

– Это тебе так кажется,– возразил Вакхтерон и мягко отвел от себя руки Лесли.– Майкла больше нет. Его убил Палач. И Дыма нет тоже.

Руки у Лесли раскраснелись и покрылись мурашками от снега, но виду, что ей холодно, она не подавала. После новости о смерти Майкла лицо у нее стало строгим, совсем взрослым. И Вакхтерон болезненно нахмурился, взглянув в него. За то, что эта тварь Иктоми сотворила с его добродушной, остроумной, мягкой и милой малышкой Лесли, можно убивать, что он и намерен был сделать прежде, чем покинет эту дыру.

– В воде быть нельзя, там нас сразу прикончат.

– Согласен,– сказал Лунь.

– От тех, кто там обитает, отбиться невозможно.

– О ком вы?– спросил Тео, но Вакхтерон поморщился.

– Потом расскажем. Не будем терять время.

Первые шаги дались ему очень нелегко: он придержался за плечо Мистера Буги и встал. Поймал на себе тревожный взгляд жены. Ее глаза говорили без слов – и Вакхтерон отвернулся, поняв, что не сможет быть несгибаемым, сильным и неуязвимым, пока она продолжит его жалеть.

Боль уходила с движениями.

Длинной цепочкой они пошли гораздо медленнее прежнего. Лед под человеческими ногами и широкими лапами вендиго трескался и глубоко вибрировал там, под водой, резонируя с цоканьем когтей и шагами.

– Я утонуть не хочу, и так выкупался всласть,– усмехнулся Мистер Буги.

Его одежда была испачкана кровавыми брызгами и разводами, а руки и грудь стали от купания в озере такими же багровыми, как у Вакхтерона. По дороге он зачерпывал снег и старательно вытирался им.

– Осталось еще немного,– гораздо бодрее сказала Констанс, помогая ему вытереться. Он не возражал.

Вакхтерон ускорил шаг и задрал вверх подбородок, глядя на каменистый обледенелый обрыв, по которому предстояло вскарабкаться.

– Что будет там, никто из нас не знает.

– Надеюсь, как поднимемся, сразу увидим дверь в наш мир,– мрачно сказал Тео и дернул смуглой щекой.

– Вряд ли Иктоми отпустит нас так скоро,– покачал головой Лунь.– Забыл? Она любит игры.

– Да что ты?– усмехнулся Адам.– Мы вендиго, брат. Это наш мир тоже, так что не пытайся нас учить. В любом случае, что бы там она ни придумала, лучше ей не вставать на нашем пути. С нами Вакхтерон, и мы не побоимся им воспользоваться!

– Это ты разговариваешь с убийцей с болот, комок меха,– холодно улыбнулся в ответ Лунь.– Не советую делать это в таком тоне.

– Жил без твоих советов – и еще проживу. Не нарывайся,– небрежно бросил Адам.– Я уже давно голоден. Могу перекусить одним вредным индейцем...

– Это будет уже каннибализм.

– Да нашел чем пугать, я и так каннибал.

Вик обернулся и закатил глаза.

– Потом убьете друг друга. Или это сделаю уже я, но с вами обоими. И правда достали.

Он ухватился за обломок камня, торчащий из берега, и подтянулся. Теодор, уходя когтями глубоко в землю, начал карабкаться следом.

– Он это может, имей в виду,– сказал Адам и недобро ухмыльнулся.– Но вообще, из тебя вышел бы прекрасный завтрак, обед или ужин. Кстати. Гляжу, при тебе есть нож. Можешь выкинуть его, или ты собрался этой зубочисткой поковыряться у меня в зубах?

– Я лучше проделаю в тебе симпатичную дырку,– мягко улыбнулся Лунь.

– Я проделаю дырки в вас обоих,– тихо заметила Соня. Оба спорщика стихли.– Шевелитесь.

Лунь и Адам, переглянувшись друг с другом, почти синхронно начали свое восхождение на Паучий остров.

С усилием подтянувшись, Лунь весело сказал:

– Спасибо, что заступилась за меня, золотко.

Соня лишь прищурилась и сухо бросила:

– Я заступилась не за тебя, знаешь ли, а ратую за общее дело. Да и вообще, ты мне не нравишься.

– Ты мне тоже,– улыбнулся Лунь и полез дальше.

Силуэт Теодора уже терялся на высоте в тумане. Медленно, но верно, шаг за шагом они двигались к дому.

* * *

– Это и правда мой персональный кошмар,– резюмировал Каллиген-старший, с кислой миной глядя на стеклянные вращающиеся двери.

Они вели в здание небоскреба, утопающее в дымных клубах. Он, и его брат, и Лунь, и Соня, и Вик с Лесли, и Констанс с Мистером Буги – все как по команде посмотрели наверх, оценив величину Башни, бросившей на целый остров густую тень.

И всем им показалось, что, где бы они ни были, жуткий небоскреб везде увидит их и найдет, что он такой же живой, как сама Иктоми, и что он наблюдает за ними темными молчаливыми окнами, погасшими и блеклыми, чтобы завлечь, запереть, сожрать и переварить внутри себя.

– Ну что ж,– Вакхтерон с трудом оторвал взгляд от теряющейся в тучах и дыму высоты.– Нам пора домой. Заходим внутрь.

– Прости, что вот так прерываю твою замотивированную на победу и успех речь,– встрял Лунь.– Но мы точно знаем, что здесь находится та самая нужная нам дверь?

– У тебя есть другие варианты?– парировал Вакхтерон.– Доказывать что-то нет времени. Не хочешь с нами – оставайся здесь.

– Остров большой,– возразил Лунь и развел руками: – Никто не знает, где находится нужная дверь.

– Иктоми не умеет придумывать так хорошо, как ты считаешь,– заметил Теодор.– Она, конечно, не бездумный копировальщик, но и фантазии ее недостаточно для целого проработанного мира. Так, набросала детали, создала пустые улицы... пройдись вдоль дороги и поймешь, что там, за каждым фасадом – тупик.

– Тогда у нас нет выхода?– мрачно подытожила Лесли и попыталась слезть со спины вендиго сама. Вакхтерон тотчас протянул ей руки и помог, легко и бережно придержав за талию – и почти незаметно вздохнул, когда она поморщилась. Одежда ее была залита кровью, лицо – все в мелких царапинах и ссадинах. Вид неважный: волосы всклокочены, глаза смотрят устало. И там, в самой глубине, в них затаилась злая обреченность.

Она встала рядом, незаметно опираясь о его бедро и прислонившись к плечу виском. Ноги утомились держать, после бешеной скачки по замерзшему озеру все ниже поясницы ныло от пронзительной боли.

– А когда-нибудь выход у нас вообще был?

Вакхтерон внимательно посмотрел ей в глаза. Он хорошо знал Лесли до того, как они оказались здесь, но сейчас, кажется, должен был узнать ее заново. Что-то в ней стало другим. Это что-то сломалось и выросло с каждым шрамом на ее лице и руках. Вакхтерон тихо привлек Лесли к своему плечу, жалея, что не догадался сделать этого раньше, и шепнул в спутанные волосы, повисшие сосульками вдоль осунувшегося лица:

– Помнишь, я говорил, что тебя никогда не оставлю и твоих обидчиков не пожалею?

– Звучит все так же жутко, как и тогда,– усмехнулась она. Вик ответил таким же смешком, мягко боднулся в ее лоб своим.

– А теперь представь, как должно быть жутко Иктоми.

Он прищурился и наклонился, присев на колено. Пепел мелкими хлопьями летел с горящих берегов и ложился на землю. Алое небо пылало. Мир погибал – Вик это видел и не хотел погибнуть вместе с ним.

Он провел ладонью по шершавому асфальту.

Здесь, в копии того места, где он никогда не был,– в странном и искаженном, извращенном и вывернутом наизнанку Манхэттене,– Вакхтерон взвесил на пальцах черный дым, осевший сажей, и провел вдоль своих глаз, от виска до виска рисуя угольную полосу.

Воздух зазвенел от тишины, когда он поднялся и взвесил в руке томагавк, разглядывая запертые стеклянные двери.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?– медленно спросил он у Адама.

* * *

Двери вылетели прочь, стекло брызнуло внутрь. Адам ворвался в вестибюль, отделанный серым мрамором по полу и колоннам, и встряхнулся от осколков стекла, брызнувшего во все стороны.

Теперь оно тускло блестело на огромных плитах, укрывавших пространство вплоть до двух больших лифтов в отдалении.

Констанс, засыпанная мелким серебряным крошевом, разогнулась, до того прикрывая руками голову и склонив лицо к груди Мистера Буги.

Тео, цокая когтями, вошел следом за братом.

Вик тоже перешагнул через дверную раму и подал руку Лесли, мрачно озираясь.

– Как-то пусто здесь,– спокойно заметил Лунь. Он был последним, кто вошел.– Слишком тихо. Ни тебе консьержа, ни охраны. Она вообще бывала когда-нибудь в «Манхэттен Плаза» по-настоящему? Там же все кишмя кишит людьми.

– Не уверен, что этому логову нужен консьерж. Разве чтобы она его съела,– мрачно пошутил Вакхтерон.

Под его ботинками хрустело стекло. Он прошелся вдоль колонн, подпирающих потолок, и провел рукой по одной из них.

– Определенно, она разместила вход к себе поближе.

– Нам нужно наверх,– уверенно произнес Теодор.

– Почему?– это была Лесли.

Обняв себя рукой за талию, она хмуро наблюдала за мужем: тот погрузился в свои мысли, не обращая ни на кого внимания.

– Меня туда тянет. Я это чувствую. Войти в Овхару просто, как дважды два, а вот выйти...– Он покачал головой.– Недостаточно ступить в пелену тумана. Иктоми выпускает только тех, кто ей служит.

– Служил,– поправил его брат.– Проще всего добраться до нужного этажа на лифте. Нас тут многовато, чтобы уместиться всем в один, так что...

– Только не предлагай разделиться,– воздела глаза в потолок Лесли.– Это же типичная дурацкая сцена всех фильмов ужасов. Персонажи расходятся, наталкиваются на призрака, маньяка или в нашем случае – гигантскую паучиху и ее прихвостней, и начинается мясорубка...

– Я и не подумал бы! Просто, чтобы влезть туда, нам с Тео придется на время сменить облик. Так что всех впечатлительных просим не смотреть. Лунь, это тебя особенно касается.

Тот только скривил рот. Вакхтерон повернулся к дядюшкам, задумчиво оперся спиной о колонну и сложил на груди руки.

– А почему бы не по лестнице?

– А почему бы тебе не поискать эту лестницу?– невозмутимо ответил Тео вопросом на вопрос.– Если найдешь года через два-три, дай знать.

Тот хмыкнул.

– Есть еще дельные предложения?– раздраженно спросил Лунь.

– Мы, конечно, можем еще вскарабкаться наверх по зданию снаружи, демонстрируя чудеса альпинизма и акробатики...– с сарказмом откликнулся Вакхтерон.

– Иктоми здесь все видит и все слышит. Мы вынесли ей вестибюль: это все равно что вломиться к ней в дом с громкими криками. Уверен более чем, она нас уже ждет,– заметил Адам.– Но к этому я готов. А вот к тому, чтобы найти от двери ключ...

– Какой ключ?– нахмурилась Лесли.

После ее слов в холле повисла гнетущая тишина. Все почувствовали себя почему-то так неуютно, что по загривкам побежали мурашки. Они как один ощутили странный, потусторонний холод, тянущийся снаружи – хотя там, совсем близко к Башне, уже горело само озеро, ставшее похожим на выгребную яму, заполненную огнем.

– Об этом поговорим в лифте,– решил Вакхтерон и мотнул головой.– Не будем медлить.

Он направился к лифтовой шахте, подхватив Лесли под локоть, и она торопливо пошла рядом, с беспокойством заглядывая мужу в лицо. Выражение его было непроницаемым. Из-под тяжелых век он смотрел так холодно, что она поежилась и спросила:

– Мы же сдюжим?..

Он промолчал и обернулся на громкий хруст.

За их спинами братья Каллигены срывали с голов рогатые черепа. В их телах надломились тяжелые кости: что-то в них щелкнуло, желтый свет в глазницах погас, и чудовища начали меняться, преображаясь: медленно уменьшаться, стряхивать и соскребать с плеч и спин шерсть, слетавшую пеплом. И только когда они разодрали себе плоть до костей, смогли освободить себя настоящих – закованных внутри мясных туш и массивных скелетов, сделать шаг из плоти, ставшей прахом и слетевшей пылью с их спин и плеч.

Наготы они не стеснялись.

Теодор сразу же спокойно обвязал себе бедра повязкой, а Адам сперва встряхнул свою и деловито осмотрел неряшливый рваный и грязный край. Мистер Буги кашлянул в кулак и взял Констанс за плечо, деловито отвернув ее от вендиго. Вакхтерон покачал головой и ткнул костяшкой пальца в кнопку лифта. На его черной перчатке остался багровый след: чья это кровь, Лесли не знала, но спрашивать не хотела. Вряд ли он ей ответит. И еще более маловероятно, что она хочет знать правду.

– Я все думаю про тех жертв, которых мы с ребятами никогда не видели,– сказала она, наблюдая за тем, как в черном окошке над дверьми лифта сменяют друг друга цифры. Тридцать восемь... сорок один... сорок пять...– Нам повезло оказаться в лесу в тот день и встретиться с вами на равнине. Но я часто думаю, выжили ли они. Сумели спастись или...

– Или,– лаконично ответил Вакхтерон, не глядя ей в глаза.

Вакхтерон делал небрежный вид, но Лесли посмотрела на него, и, если бы только он увидел ее лицо, понял бы: ей было слишком горько это услышать.

Лесли попыталась справиться с эмоциями. Сглотнула. Душная тошнота снова подкатила к горлу, но она вперилась взглядом в сменяющие друг друга цифры, концентрируясь лишь на одном: скоро это все закончится. Это должно прекратиться в самом деле. Хорошо или плохо, выживут они или умрут, но больше не будет ненавистного мира вокруг. И всего этого дерьма не будет тоже.

– Я ненавижу Иктоми,– у нее задрожал голос, и она сама не заметила, как рука сжалась в кулак.– Я хочу ей отомстить за всех. За Майкла. И за Дыма тоже.

Вакхтерон снова промолчал. Он думал, почему Палач спас их и за что сгорел сам. Он думал, были ли они все настоящими врагами или перед лицом фатальной опасности каждый человек стремился свою человечность сохранить, даже ею не обладая, просто из гордости, просто из природы своей. Он не мигая смотрел в створы лифта, прекрасно понимая чувства возлюбленной. Он периферией зрения видел ее побледневшее лицо и жесткую складку губ. Редко когда Лесли выглядела так решительно.

Он знал, что ненависть не просто питает изнутри. Она разжигает неутолимое, голодное пламя. Поддайся ей – и перешагнешь порог своих возможностей. Если не сгоришь заживо...

– Вместе мы прикончим эту тварь,– тихо сказал он и сжал руку Лесли в своей.– А когда она сдохнет, заживем так, чтобы забыть обо всем этом.

Лесли слабо улыбнулась в ответ. Но знала, что вряд ли забудет это черное небо и прах под ногами.

– Тесновато здесь,– вдруг громко вздохнул Лунь.

В ответ Соня только пихнула его локтем в ребро, хотя вышло у нее беззлобно.

– Так что за ключ?– небрежно спросил Вакхтерон. Он оперся о стену над головой Лесли ладонью, нависая над ней и барабаня пальцами по стальным панелям.– И где его искать?

– Ключ спрятан всегда в очень надежном месте,– сказал Тео.

Оба близнеца все еще держали на головах оленьи черепа, пусть они и были малость откинуты с их лиц и прикрывали теперь переносицы.

– Вам не понравится эта новость, но это будет живой человек.

– Что?!– Лесли расширила глаза и с удивлением посмотрела на Теодора.– В живом... в смысле...

– В смысле, нам надо будет убить кого-то, чтобы выбраться отсюда,– любезно пояснил Лунь.– Правильно же я понял?

– Абсолютно.

Вик помрачнел. Одна новость хуже другой. Он потер подбородок и повел рукой в сторону:

– Но как мы узнаем, что этот бедолага не был убит нами до того, как мы сюда попали?

Цифры сменяли друг друга на панели лифта. Путники поднялись вверх уже на пятьдесят этажей, и Лунь с Соней молча смотрели на панораму пылающего мира, отвернувшись от остальных. Она делала это не так явно, как он.

– Иктоми всегда прячет ключ поблизости, так, чтобы он был рядом с ней,– поморщился Тео.– Впрочем, нам это облегчает задачу.

– И как это? Будем бегать по этому адскому лабиринту с криками «выходи, мы тебя не обидим» и с ножами в руках?– ухмыльнулся Мистер Буги.

Вакхтерон покачал головой.

– Мы с братом везде учуем живого человека по дыханию, по биению сердца. Главное – понять, где наша остановка...– возразил Тео.

– Я знаю где,– вдруг сказал Адам очень невесело.

Все смолкли и прекратили разговоры. А он нажал на «стоп», и лифт встал на пятьдесят восьмом этаже.

Когда двери раздвинулись, их встретила бесконечная мгла коридора, и пахнуло могильным душком: где-то за поворотом горел свет, очень слабо разгоняя чернильный мрак. Вакхтерон первым вышел из лифта, не дожидаясь никого, и Лесли сразу потянулась за ним, держась за запястье. Вот так, вместе, они и окунулись в темноту.

Темнота бывает разной. Например, такой, что чувствуешь себя уютно, как под пуховым одеялом зимой. А может быть холодной, гибельной, жуткой и выжидающей, как голодная пасть морского чудовища.

Но эта темнота не имела ничего общего ни с одним из человеческих осознанных страхов.

Она была бездной, сердцем мглы, она была самой мглой – и липла к коже, гладила по щекам и присасывалась под сердце, отчего хотелось только одного: смотреть не отрываясь.

– Свет такой слабый,– всхлипнула Лесли, и Вакхтерон крепче сжал ее пальцы, чувствуя, как она притерлась к нему плечом.

Позади них шли остальные.

Глаза вендиго – и те слишком тускло мерцали в этом жутком коридоре, словно тьма выпивала из них все силы. Даже Мистер Буги словно поистратил свой яркий белый свет. Тео вздрогнул, когда двери лифта захлопнулись, и стало совсем уж мрачно. Все кругом накрыло тьмой.

Кажется, коридор был совсем коротким, но почему-то, сколько бы они ни шли, расстояние до угла не сокращалось.

– Предлагаю взяться всем за руки,– сказал Вакхтерон.– Здесь легко потеряться.

– Согласна,– ответила Констанс и быстро вложила одну руку в ладонь Лесли. Другую сразу нашел Мистер Буги. Он взглянул на нее с высоты своего роста и слабо улыбнулся. Странно, но эту улыбку она увидела, и ей почудилось, что она рассеяла на какое-то мгновение мрак.

– Идем, как в хороводе,– проворчал Лунь, но сцепил пальцы с Тео и Соней.

И все почему-то взбодрились.

– Мы теперь хотя бы движемся,– заметил Тео.

– Да, а раньше было чувство, что топтались на месте,– кивнул Вик и вдруг прищурился: – Одному мне чудится что-то впереди?

Они остановились. Лесли пригляделась, как и все остальные. Тео старательно всмотрелся в непроглядное ничто.

– Я ничего не вижу,– честно сознался он.

– А я вижу,– возразил Лунь.– Вон. Человеческий силуэт. Как не заметить? Словно бы руки... и ноги... достаточно рослый.

– Он идет или стоит?

– Кажется, идет.

Вакхтерон покачал головой:

– А может, это тот, кто нам нужен?

– Кто знает...

Тео и Адам молча переглянулись. Теперь, когда Лунь показал всем на силуэт, они его тоже увидели, и куда более детально. В отличие от них самих, он шел со скоростью достаточной, чтобы выступить из мглы очень быстро.

– Это не человек,– резко сказал Теодор. У Лесли сердце ушло в пятки.– Уходим.

– У него нет сердцебиения,– подтвердил Адам.

Вакхтерону понадобилось меньше секунды, чтобы броситься вперед и потянуть всех за собой. Это было чудовищно до смешного: они бегут от неизвестного врага к свету, но добраться до него не могут, потому что буквально движутся на месте!

– Это просто немыслимо!– прорычал Лунь.

– Знаю!– крикнул Вакхтерон.– Сколько ни беги, расстояние не изменится.

– Чертова физика мира Иктоми,– простонал Теодор.

Адам отчаянно спросил:

– И что тогда делать?

Лесли нервно выдохнула. У нее почти кончились силы: да уж, убийцам и вендиго легко бежать с такой скоростью, но она ею не обладала. Она так и осталась слабым обычным человеком без дополнительных способностей, спасибо за это Иктоми, и потому, обливаясь потом, едва выдавила:

– Это же как в «Алисе».

– Чего?– округлил глаза Адам.

– Ну...– Лесли очень хотела бы утереть со лба пот, но не могла: обе руки были заняты, а отпускать друг друга все боялись. – «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла. Знаете, там Алиса попала на шахматную доску вместе с Белой Королевой...

– Лесли,– рявкнул Вакхтерон. Тварь приближалась к ним все быстрее.– Не сейчас, ладно?! Потом поговорим о книгах!

Нечто выступило вперед.

Соня увидела его: чудовищно высокого, переломанного человека с широко раскрытым ртом, в котором светилась и мигала, словно лампочка или огонек на отростке рыбы-удильщика, яркая светящаяся точка. Вендиго замерли как зачарованные, и тварь начала двигаться еще быстрее к ним.

– Не смотри!– испуганно вскричала Конни и впилась в руку Мистера Буги ногтями.

Когда она сжала пальцы, его собственная ладонь вспыхнула болью – шикнув, он очнулся и рванулся вперед, увлекая за собой остальных.

– Я не... да я хочу сказать важную вещь!– Лесли отчаянно зажмурилась.

Она отвернулась от монстра и глядела только в плечо мужа, понимая, что если взглянет на то страшное, что возникло перед ней – не выдержит сердце.

– Они тоже не могли двинуться с места, хотя бежали через всю доску.

– Предлагаешь остановиться?

– Предлагаю бежать еще быстрее!– выкрикнула она.

– А в этом есть свой резон!– воскликнул Лунь.– Держитесь все крепче,– предупредил он, не зная, получится ли сделать то же, что на равнине, в этом узеньком темном коридоре, да еще с такой объемной ношей.

Тварь почти доковыляла до них. Она росла и росла, высилась уже почти под потолок, и ноги-ходули, покачиваясь, будто готовясь вот-вот рухнуть, начали превращаться в острые паучьи лапы.

Шагнув к Адаму, она взяла его костлявыми пальцами за лицо и раззявила пасть, заставляя смотреть в нее неотрывно.

– Нет-нет-нет,– запротестовал он.– Мы так не договаривались!

Лунь понял, медлить нельзя. Стиснув руки Тео и Сони, он окунулся в пространственное безмолвие – и седой план полуяви, в зыбкий мир над тем, где только что находился.

Он прошел сквозь тварь, и тварь не почуяла этого.

Короткий рывок. Тихий выдох.

Лунь чувствовал себя так, словно пытался в одиночку на руках унести всех этих людей, что отчаянно держались друг за друга – и за него. Он знал, что ему так тяжело, потому что одного из них схватило чудовище Иктоми, но бросать уже ставшего странно близким тупицу Адама Каллигена они не собирались. И рывок продлился и стал двумя прыжками, двумя вспышками по направлению к свету.

А затем целой толпой все они ввалились в дверь, падая кто куда.

– Заприте ее!– закричала Лесли.

Вакхтерон подскочил и подлетел первым, громко ударил дверью и закрыл на замок, провернул щеколду.

– Шкаф!– Лунь и Тео взялись толкать тяжелую витрину. У Луня слишком сильно билось сердце, билось так, что гулом отдавалось через все тело.

Зазвенели стекла, внутри, на полках, были какие-то колбы и жидкости. Сильно запахло формалином и спиртом. Наконец шкаф подпер дверь, и, словно ожидая этого, тварь снаружи с обиженным ревом ударила в нее. И сразу стало тихо.

Лесли потерла лоб рукой, сидя на полу. Вакхтерон выдохнул, настороженно глядя на дверь. Лунь едва не упал, но вовремя прижался к стене: он был весь в поту и широко раздувал ноздри. Здесь все его фокусы со временем-пространством давались нелегко. Соня подошла к нему, заботливо коснувшись плеча, и он не отстранился.

– Вопли стихли. Не знаю уж, хорошо это или плохо. А еще...– Он пристально посмотрел на Луня.– Это же твоих рук дело было?

Тот только кивнул: на большее не хватило сил, и Вакхтерон кивнул в ответ, молча благодаря. Лунь повернул голову к вендиго: Адам один из всех стоял в центре комнаты, слабо освещенной единственной лампой под потолком, и смотрел куда-то не отрываясь.

Нехорошее предчувствие коснулось Мистера Буги, но позвать вендиго он не решился. Мистер Буги подошел к нему первым, встал рядом и присвистнул.

– Ну дела...

Вакхтерон нахмурился и потянулся следом.

Он мог ожидать чего угодно, но только не этого. И, не понимая, отчего дядя стал белее мела, разглядывал тяжелый лакированный гроб – коричневый с алой обивкой внутри.

Он стоял на специальных подпорках. В головах горели свечи. В темных углах комнаты за ним стоял манекен, на котором красовалось истлевшее белое платье.

Лесли поднялась с пола, держась за плечо, и безошибочно угадала в нем свадебное.

– Что это?– едва слышно спросила она.

Теодор отвернулся и посмотрел в пол. Он покачал головой, рот его скривился. Он не желал говорить.

– Это Элис,– спокойно ответил Адам и коротко шмыгнул носом.

Он утер его тыльной стороной ладони. А когда заговорил, Вакхтерон похолодел – впервые от жуткого страха, пробравшегося по загривку к кончикам пальцев. Адам бросил тяжело, как камень в воду:

– Это моя «Лесли».

Лунь серьезно взглянул в смуглое лицо под черепом, исказившееся от сдерживаемой боли. Впервые видел он человека, который ощущал бы боль душевную такую сильную, что она буквально уничтожала его физически. И что-то откликнулось в нем и слабо заворочалось в груди.

Лесли огляделась. Витрины по стенам были полны банок. Пахло формальдегидом... пахло химикатами... аммиаком... она все поняла, и волосы зашевелились у нее на затылке от ужаса.

Там, в каждой прозрачной банке, заполненной мутными жидкостями, были органы. Если вглядеться – увидишь почки, желудок, трахею, сердце в разрезе, печень, матку... Прижав ладонь к губам, Лесли молча шагнула в объятия мужа и ощутила, как крепко он стиснул ее в руках.

Мистер Буги был как никогда спокоен и молчалив. Он лишь наклонился и поднял с пола одинокий белый цветок, смятый чьей-то обувью.

Адам шагнул вперед так, словно боялся приближаться, но не идти не мог. Глаза его, окутанные белой поволокой голода и проклятия вендиго, предательски блеснули. Видно стало нечетко, мир стал расплываться по краям, и он моргнул, отчего слеза быстро прокатилась с нижнего века по щеке и подбородку.

– Это она,– тихо сказал Теодор, все еще не поднимая головы.– Слышу, как бьется ее сердце. Вот кто нам нужен. В ней-то Иктоми и спрятала ключ.

– Кто она, эта Элис?– так же тихо спросил Вакхтерон.

Но за брата ответил сам Адам:

– Когда-то давно, еще парнем, я ее крепко подвел. Поэтому она навсегда уснула в гробу.

Лесли смотрела в спину человеку, которого считала все это время легким и веселым, как игривый техасский ветер, и не знала, что за спиной он всю жизнь тянул за собой веревку с этим самым гробом.

– У нее был веский повод не умирать,– добавил он сипло.– Но вышло совсем наоборот.

Гроб уже был перед ним, и он заглянул внутрь. Она лежала там: юная, неспособная истлеть, но несомненно мертвая. Волосы белым золотом покоились на плечах. В светлом платье, застегнутом на мелкие пуговицы до самого горла, она была совсем как ангел – только лицо казалось слишком бледным и печальным.

– Мы с Тео начали служить Иктоми, и она как-то раз сказала мне, что я могу за свою работу попросить все, что хочу,– бросил он, кивнув себе, и коснулся кончиками пальцев алой подушки.

Она по цвету совсем не подходила Элис. Делала ее светлый образ тяжелым. Сразу становилось ясно, что сон человека, уснувшего в этой постели, будет вечным.

– И я попросил.

Тео отвернулся, приложив руку к груди. Он чувствовал только слабые отголоски того, что мучило столько лет его брата, и признавался себе не с трудом, а честно – пытался все эти годы вытащить Адама из этой ямы, но все было бесполезным. В итоге он так никого и не полюбил, но вел себя легко и небрежно, согласно правилам жестокой игры.

Ты делаешь вид, что любишь всех. А они делают вид, что любят тебя в ответ.

– Иктоми сказала, что однажды все будет готово,– бесцветно продолжил Адам.– Я надеялся, что однажды наступит очень скоро. И я смогу... попросить у Элис прощения за то, что натворил. И позаботиться о ней.

Вакхтерон дрогнул лицом. Он словно оцепенел, понимая, что мир снаружи догорает – но прервать дядю не мог просто потому, что у него не хватило бы на это смелости.

– Ключ у нее,– сказал Каллиген-старший и безразлично качнул подбородком.– Вернее, в ней.

Вряд ли кто-то осмелился бы подойти к гробу... и к нему.

Он дотронулся до пуговиц на горле у Элис, вздохнул, начав расстегивать их – одну за другой, не замечая, что в ушах повисла гнетущая, звенящая тишина. Она ввинчивалась в виски, отчего хотелось кричать – но он бы не смог даже звука выдавить.

Никто не стал ни протестовать, ни возражать, ни останавливать его, когда он осторожно расстегнул платье, распахнул его на груди до самого низа и выпуклой косточки на лобке. Безразлично взглянул на оголенную бледную плоть – и длинный поперечный шрам на впалом животе. Положив на него ладонь, Адам прикрыл глаза и гулко сглотнул.

– Ты уверен?– Вакхтерон знал ответ, но должен был спросить.

Он надеялся до последнего, что один из братьев возразит. Но Тео промолчал, а Адам не проронил ни слова. Он усадил Элис – безмолвное и неживое тело – и придержал ее под спину, уложив голову себе на предплечье, будто она спала. Будто бы это не ее органы были заспиртованы в тех банках. Будто на одной из полок среди них не было частицы чего-то их, общего – вынутого давно и грубо эмбриона, так и отравленного вместе с матерью.

Ключ он чувствовал под кожей маленькой грубой выпуклостью. Его вшили туда, в Элис, вместо ребенка. Когда-то давно она уже умирала, и Адаму почудилось, что Иктоми улыбалась, когда что-то зашивала в ее теле. В тот миг он люто возненавидел ее. И занес руку...

Один короткий рывок, одного достаточно – он ударит сильно и метко.

«А что, если разрезать ее скальпелем?– вдруг промелькнула безумная мысль в его голове.– Она будет тогда целее, хотя куда уж, если она и без того уже мертва?»

Он знал правильный ответ. Покойники не оживают просто так. Покойники оживают, только если это кому-нибудь нужно. И то, что не давало ей уйти и удерживало – из-за него, все опять из-за него,– было ключом, теплившимся в чреве. Как ни вынь его, но если заберешь себе, она умрет, и это будет навсегда.

А была ли в этом теле ее душа? Или Иктоми просто вернула ему плоть?

И хватило бы ему только плоти?..

– Нет!..

Руку Адама перехватили, стиснули ему запястье с неожиданным усилием. Лунь возразил:

– Нельзя так, должен быть другой выход!

Но Мистер Буги опустил ладонь ему на плечо и молча покачал головой, прекрасно все понимая.

– Не надо,– попросил тогда Лунь очень тихо.

Адам вздохнул. Рука его, опутанная тонкими венами, напряглась.

– Я живу с дырой в груди столько лет, что научился почти не замечать, что в нее все время сквозит. Поживу с ней еще немного.

Шутка была очень нехорошей и слишком горькой. Вакхтерон проглотил ее, как пощечину, и виновато опустил глаза. Он не смел его останавливать, потому что на кону стояла жизнь его Лесли.

Ему нужно было спасать ее.

Адам не был человеком. Длинные когти, отросшие на пальцах, пробили бледную плоть, и покойница от удара ожила, и от боли выдохнула прах из груди, поднявшийся облачком, словно белый пар.

Она согнулась, нанизанная на руку вендиго, и слабо застонала, когда его пальцы нащупали в пустом животе, лишенном внутренностей, маленький, едва заметный, обжегший холодом ключ.

Все явно услышали странный звук: будто что-то громко надломилось и треснуло подобно льдинке.

Адам знал, что это сердце. Вендиго так и убивают: им дробят и топят сердца, а после жгут все остальное.

Но он не обратил внимания на боль, пронзившую все тело и сосредоточившуюся в груди, а посмотрел Элис в лицо не отрываясь: мутные белые глаза встретились с ее, бледными и неживыми.

Руку с ключом он вынул, до запястья она была покрыта склизкими кровавыми разводами. Достаточно было молча обнять Элис, как тогда,– но в прошлом он этого не успел и не помнил, в какой агонии и муках она умирала от яда.

Он знал кости ее отца на вкус, потому что, став вендиго, нашел и съел его.

Он знал, что его потом долго рвало на обочине дороги, голого и беспомощного, и что кислый вкус во рту он часто чувствует до сих пор.

Она слабо подняла руку – не в силах сделать что-либо еще, и того, кто теперь так крепко стискивал ее в объятиях, убив уже дважды, молча обняла в ответ за шею, погладила бледными пальцами по затылку. И только тогда рука ее упала и больше не двигалась.

Вакхтерон шагнул к Адаму и забрал у него ключ. Маленький – с его мизинец, черный, кованый из непонятного металла, похожего на грубое железо, но абсолютно инородного. Вряд ли такой есть еще на Земле.

– Пойдемте,– глухо сказал Адам и уложил тело, ставшее неподъемно тяжелым даже для него, в гроб. Он не обернулся и не поправил ее позы, так и оставив Элис раскинувшейся на красных подушках, зато со слабой улыбкой на безжизненных губах.– Нам пора.

Вакхтерон внимательно проследил за ним. Подойдя к шкафу, который двигали двое, Каллиген-старший грубо толкнул его плечом и повалил на пол, так, что стекла разбились вдребезги и осыпались из рам.

Он наступил в них босой ногой. Из пореза на ступне и на осколке осталась кровь. Лунь отнял взгляд от кровавого следа и сглотнул. Никто не смел ни возразить Адаму, ни окликнуть.

Они знали, что им и правда нужно идти.

Они также знали, что там, снаружи, их уже поджидают его.

И прежде чем Адам открыл дверь, Вакхтерон собрался с силами и жестко сказал:

– Всем взяться за руки. Мы должны добраться до лифтов, все мы.

– Хорошо,– кивнула Лесли и нашла его ладонь.

Адам задумчиво проследил за ними взглядом. Посмотрел внимательнее на переплетенные пальцы, блеснувшие двумя обручальными кольцами. Теми артефактами, которые снова отчего-то появились у них на руках, хотя до того ни один из супругов их у себя не замечал.

– Да,– эхом откликнулся он и, пряча глаза в пол, добавил: – Вставайте все в цепочку, я сзади. Ну, Тео, шевелись!

Теодор взял за руку Лесли. Его – Мистер Буги.

Никто не видел, как он в задумчивости оставил у гроба белый смятый цветок. Никто не видел – и он никому не сказал. В глазах его блеснула сталь: он был настроен теперь очень решительно, чтобы выжить, потому что кто-то отдал за это непомерно большую плату.

Лунь стиснул в руке ладонь Сони, а она уже сжала пальцы Адама и попыталась заглянуть ему в лицо: не вышло. Он прятал взгляд.

– Все готовы?– спросил Вакхтерон.– Тогда выходим.

Он распахнул дверь, и могильная тишина и мгла пахнули выжившим прямо в лица. Они потянулись следом за Вакхтероном из страшной комнаты, боясь оставаться в ней куда сильнее, чем встретиться лицом к лицу с жутью-из-тьмы. Но так было только до тех пор, пока оно не показалось снова, тяжелым шагом приближаясь к ним пугающе быстро.

И с каждым шагом в уродливой пасти все ярче и ослепительнее манил белый огонек.

– Ну же, Лунь!– позвал нервно Мистер Буги.– У тебя получилось в прошлый раз, должно получиться и в этот.

Он кивнул, напрягая все свои силы, чтобы увлечь каждого следом за собой. Все они стали ему близки. Показалось, будто он знает их уже так долго... хотя в мире Овхары могло пройти всего-то несколько часов, но в других мирах часы эти заменили бы месяцы, а то и годы. Он пристально посмотрел на них. Вакхтерон, Лесли, Мистер Буги, Теодор, Констанс, Соня... и Адам.

– Ну же,– прошептал Вакхтерон.

Лунь сделал первый шаг, и он дался ему так тяжело, что в его теле застонали все кости и мышцы. Чем ближе он был к источнику своего происхождения, к настоящему Хейоке, тем больше слабел. Он терял свои силы, все равно что крохотная металлическая гайка, неспособная сопротивляться большому мощному магниту. Но он не смел подвести друзей, только не сейчас.

Друзья.

Лунь задумался, а были ли в его жизни когда-нибудь друзья. Он крепко сжал руку Сони, и его пальцы закололо. В его жизни была только она, он теперь хорошо это помнил. Среди многих веков одиночества он сумел проявить к кому-то слабость, и по иронии это было то слабое, беспомощное существо, которое обычно служит его пропитанию.

– Лунь!– крикнула Констанс.– Он нас догоняет!

Еще шаг, еще. Лунь чувствовал, как воздух дрожит и колеблется вокруг них, и остальные тоже ощутили это. Стены справа и слева заскользили так быстро, что у Сони захватило дух, но тварь, преследующая их, все равно не отставала, а впереди, далеко-далеко, едва завиднелся прямоугольник света.

– Держитесь крепче,– сказал Лунь.– Я... нас вытащу...

Все его тело пронзила долгая мучительная боль. Он шагал вперед, но понимал, что эта ноша слишком для него велика. Тем не менее он натужно выдохнул привычные слова и даже улыбнулся, но улыбка эта показалась Соне, глядевшей только в его лицо, судорогой.

– Чем спокойнее идешь, тем быстрее доберешься,– говорил Лунь, по лицу его стекал пот.– Чем милее сердцу спутники, тем легче течет время.

Тварь бросилась на них, щелкнув страшными челюстями совсем рядом с Лесли. Вакхтерон дернулся, чтобы выхватить оружие, но Лунь закричал:

– Не разрывайте рук! Позади огонь, впереди вода! Когда больно... нужно смеяться!

По спине Сони пробежали мурашки, когда шрамы на его щеках дрогнули и озарились ярким красным светом. Так же случилось со шрамами на теле.

– Когда сердце радуется – не сдерживать слез!

Тварь вцепилась когтями в Адама, и Лунь вскричал, потому что теперь его тянули назад.

– Чем спокойнее идешь, тем быстрее доберешься!

Шрамы на его теле становились все ярче и ярче, и свет из них лился такой, что озарил уже стены и потолок, и высокий вход в лифт теперь приближался к ним сам, приближался резкими, рваными толчками в черном пространстве.

– Адам, нет!– закричала Конни, пытаясь удержать его руку.– Даже не вздумай отпускать!

– Чем милее сердцу спутники, тем легче течет время!– прорычал Лунь, сделал отчаянный рывок вперед, стараясь успеть и не допустить самого страшного...

На всем его теле и на лице открылось множество красных глаз с хаотично движущимися, узкими зрачками. Дверь лифта была все ближе и ближе. А потом Адам Каллиген выскользнул у Конни из руки и исчез в темноте в тот миг, когда Лунь сделал последний шаг.

Все разом поняв, на какую-то долю секунды он обернулся и поймал короткую, но широкую улыбку Адама Каллигена, и тогда он закричал – не по-человечески жутко и так громко, что лопнули стекла всех витрин, оставшихся в усыпальнице Элис.

Он не мог уже вернуться назад.

Мир сворачивался в красную воронку, становился зыбким. Лунь видел, как Адам вцепился в чудовище вдвое выше себя и с коротким, но громким рыком попер на него. Он оттолкнул это к стене, пригвоздил своим телом и не дал освободиться до тех пор, пока его друзья не исчезли с тихим шелестом, подобным вздоху ветра. Улыбнулся твари, потому что уже победил, и окунулся вместе с ней во мглу.

Когда Лунь очутился в светлом лифте, приветливо звякнувшем механическим колокольчиком, то просто прислонился к стене. Глаза на его теле медленно закрылись, и он, весь в поту, дрожащий и испуганный, смотрел в закрывающуюся дверь на черный коридор.

Впервые он не справился.

* * *

В стеклянный офис на девяносто девятом этаже не падал солнечный свет. Здесь было всегда пасмурно и тихо. Только мощные лампы освещали стены, украшенные огромными абстрактными, но оставляющими только неприятное ощущение полотнами, картинами, изображавшими пейзажи, и портретами людей со строгими смуглыми, темными лицами и горящими, словно плошки, глазами.

Теперь все корчилось в огне на холстах, и люди ожили на них, и пламя оплавило их лица до костей. За огромными панорамными окнами клубился туман. Там вились огромные лапы той твари, что жила снаружи и была паучьей оболочкой Иктоми на Земле. Она забралась на Башню и была похожа на гигантскую марионетку, которую кто-то нетерпеливо дергал за невидимые ниточки.

Сама Иктоми не обращала на нее никакого внимания, только тень ее падала на лицо, искаженное жестокой улыбкой.

– Surrgavahul’apaach,– прогудел Атанат, ее бессменный секретарь, бородавчатое высокое существо с нелепым офисным галстуком, повязанным на кривой шее.

Он стоял у дорогого рабочего стола с компьютером «Макинтош», за которым Иктоми с комфортом разместилась, просматривая очередные новости мира снаружи, чтобы понять, что забрать оттуда себе.

– Я от него не ожидала,– призналась она.– Думала, он на все готов, чтобы воскресить свою возлюбленную,– ведь заманил же сюда столько прехороших охотников и жертв. Но сейчас...

Иктоми откинулась на спинку кресла и провела пальцем себе по горлу, добродушно улыбнувшись Атанату.

– Всех, кто идет против меня, ждет один и тот же общий исход. Кстати, на проходной кто-то есть. Наверное, это Лунь привел ко мне остальных нарушителей. Слышишь, прибыл лифт?

Он и впрямь прозвенел нежным колокольчиком, когда створы раздвинулись и в прохладном офисе, украшенном зелеными растениями, кадками с высокими деревьями и стеклянными перегородками, оказалось несколько оборванных, грязных, окровавленных людей.

И не только людей.

Лица их были искажены и горем, и решимостью. В кулаке Вакхтерон сжимал ключ, прижав его к рукояти ножа, который держал наготове. Они шли по мраморной приемной, украшенной великолепными, дорогими, стильными статуями, которые составили бы гордость любого из мировых музеев, и высокими кадками с растущими в них деревцами. Это было дорогое красивое помещение, все в стекле и мраморе, и на стене над пустой стойкой приемной блестели золотые большие буквы «Энтити Инк».

А затем за массивной дверью красного дерева они услышали, как кто-то постукивает пальцами. Вот только казалось, что пальцев у человека куда больше пяти.

– Кто войдет первым?– побледнев, спросил Тео.

Вакхтерон без разговоров пнул дверь с такой силой, что вышиб ее. На лице его появилась яркая ненависть, и он резко огляделся и выставил перед собой нож, когда бородавчатая высокая тварь ринулась на него с хриплым воем.

Вакхтерон моментально увернулся и увлек в сторону Лесли, а существо вывалилось в приемную, выпустив из скользкого уродливого тела, похожего на огромный морской огурец, множество тонких белых щупалец.

– Ур-родство какое,– прорычал обозленный Мистер Буги и бросился на него в ответ, стегнув по мягкому бесформенному телу цепью.

Но Вакхтерон повернулся к Иктоми, которая спокойно ожидала его за большим, роскошным рабочим столом, и по-змеиному затаился. Он пристально смотрел на улыбчивую женщину, барабанящую пальцами. Лесли всмотрелась. На руке у нее их было восемь.

– Добро пожаловать, пусть и без приглашения,– сказала она.– Вами занялся мой секретарь. Вы не против?

Атанат ревел и плевался чем-то шипящим и дьявольски жгучим, потому что Тео завыл, когда плевок попал ему на руку и обжег ее.

Мистер Буги навалился на существо со спины и передавил его толстое горло с узелками и шишками цепью так туго, что Атанат захрипел и его маленькие глазки вывалились из орбит.

– Клининговая компания,– произнес Вакхтерон и сузил глаза, задвинув Лесли себе за спину, когда почуял на ней голодный взгляд Иктоми.– Нас не вызывают, мы сами приходим и убираем все дерьмо.

Атанат завизжал так, что дрогнули стены. В этот момент двери второго лифта открылись, и оттуда кубарем вывалились, толкаясь и брызгая слюной, последние двое вендиго на службе у Иктоми. Пасти их были оскалены, шерсть торчала дыбом. Лунь вынул из кобуры кольт. Даже не прицеливаясь, он выпустил в них несколько пуль. От черепа одного отлетела отстреленная челюсть, другой споткнулся, потому что Лунь пробил ему лапу. Тео, зарычав, схватился с одним из них насмерть. Вонзив когти во впалый тощий живот, он пригвоздил вендиго к стене и пробил его грудь, сжав сердце в когтях с такой силой, что оно лопнуло, как брюква, и вендиго тут же рассыпался кучей старых костей на мраморный пол. Лунь стрелял во второго монстра, наступая на него. Когда вендиго попятился к окну, хромая от многочисленных ран, Лунь толкнул его в грудь ступней, отчего вендиго влетел в стекло и, разбив его, с воем вывалился вниз, прямо в пламя.

Но Иктоми не смутило, что все ее слуги оказались повержены.

– Мне не нужен уборщик,– пожала плечами она и хмыкнула: – Жалкий неудачник. Злобный индейский ублюдок. Ничтожество. Ты ничто против меня.

Атанат издыхал. Он плевался своей кислотой и истекал сукровицей, сочащейся из множества ран. Соня и Констанс отступили, наблюдая с мрачным удовольствием за тем, как Мистер Буги вершит над ним свою жестокую расправу. Бородавки он резал заостренными звеньями цепи, навалившись на Атаната всей своей массой, и душил его, пока тот не рухнул пустой безжизненной оболочкой на ковер. А когда это случилось, Мистер Буги с ненавистью поднял глаза на саму хозяйку офиса на девяносто девятом этаже.

– Что поделать, специалистов не выбирают.

Вакхтерон выхватил томагавк. Время шло на секунды. Он метнул его в Иктоми и угодил ей в плечо. Красивое лицо ухоженной нью-йоркской бизнес-леди треснуло, как фарфоровая маска, и оголенные десны и белоснежные зубы под алыми губами выделились ярче и росли длинной пастью.

– Где дверь, Тео?!– крикнул Вакхтерон, пятясь и все еще прикрывая собой Лесли.

Она стиснула в пальцах его безрукавку, изорванную на спине. Тень растущей Иктоми, доходившей уже до потолка и превращавшейся в паука, упала ей на лицо. Из тела ее вылезала, как бабочка из куколки, чудовищная восьминогая и восьмиглазая паучиха: теперь она расправляла лапы. Черный косматый горб уперся в потолок.

– Я не знаю!– Теодор в панике осмотрелся.– Только что она была слева от тебя...

– Но там ничего нет! Просто стена!

Иктоми – наполовину человек, наполовину паучиха – лапой неловко вырвала томагавк из своей плоти. Он упал на пол недалеко от Вакхтерона, и тот проследил за своим оружием.

– Не посмеешь!!!– прошипела Иктоми и ринулась к нему.

Вакхтерон бросился под удар, оттолкнув Лесли назад. В руку ей он сунул перед тем ключ в надежде, что у нее будет шанс выбраться – хотя бы даже одной из всех них... а затем кувыркнулся, уклоняясь от черного когтя, полоснувшего воздух над головой. И подхватил томагавк, отразив им новый замах Иктоми.

– Какие... большие... у вас тут... завелись... насекомые!– пропыхтел он, напрягаясь изо всех сил, когда скрестил лезвие с черной лапой.

Мышцы на руках закостенели и превратились в канаты, он припал на одно колено, но все же оттолкнул коготь прочь и успел увернуться от удара сзади.

Иктоми блеснула восемью алыми глазами, и когда глубокий гул, издаваемый ею, сотряс небоскреб, пол под ногами дрогнул, пошел оранжевыми трещинами, изрыгнувшими магматический жар. А затем стены и потолок тоже задрожали, и все вокруг стало падать и рушиться как карточный домик.

– Вы хотите покинуть место, где вам суждено сгинуть,– голос Иктоми слышался с неба, и Вик лишь сейчас осознал, почему когда-то давно его предки почитали ее, как богиню.– И сейчас вы умрете. Не нужно было вспоминать.

Он успел отпрыгнуть в сторону. Взмахнул томагавком и крепко всадил его в хитиновую конечность паука, отчего Иктоми завизжала не хуже подохнувшего Атаната.

Констанс зажала уши обеими руками и присела, а Мистер Буги, несмотря ни на что, ринулся на подмогу Вакхтерону. Плечом к плечу он встал с ним, глядя на паучиху и не чувствуя перед ней ни трепета, ни страха.

Преграды рухнули окончательно, часть стен сгинула в огненной бездне, оставив целой приемную – и пол справа от Вакхтерона обвалился, став глубокой ямой, ведущей на этаж ниже, где торчала арматура и лежали куски железа и бетона.

– Дверь!– вдруг закричала Лесли.– Вон она, я ее вижу!

Она все это время пыталась удержаться на ногах и не рухнуть вместе со стенами в пропасть: Тео держал ее и Конни возле себя, не давая им упасть. Вдруг Тео услышал едва слышный крик:

– Помогите мне!

Это была Соня. Она замерла за стеной огня на узком приступке у обвалившейся стены, взволнованно озираясь в поисках помощи, и вздрогнула, увидев, что Лунь осторожно наступил на несколько металлических прутьев из оголенного каркаса Башни. Они громко скрипнули под его весом, но он сделал еще несколько шагов.

– Нет, нет! Не ходи сюда!– выкрикнула Соня, подавшись вперед и тут же вжавшись в стену лопатками.

Она не смела смотреть вниз: под ней бушевало пламя.

Лунь не послушался. Он сделал еще шаг и протянул к ней руку.

– Держись за меня.

– Не стану! Иначе мы оба упадем!– сказала она и помотала головой. Жар доносился до ее кожи, озаряя лицо и тело оранжевым светом. Щеки влажно блестели от слез.

– Нет, не упадем,– настаивал Лунь.– Давай, держись!

– Я не могу!

Стена позади нее покачнулась, и часть ее, обвалившись, полетела в бездну. Соня вскричала, закрыв голову руками, и сжалась. Один из обломков задел кусочек пола, на котором она стояла, и Соня почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног...

Когда это случилось и под ней подломились подточенные огнем опоры той части Башни, Лунь сделал рывок вперед – и Соня почувствовала, что ее крепко схватили за запястье. Прутья под ногами Луня погнулись, накренились, выламываясь из сыплющегося камня. Он испуганно вздрогнул, посмотрев на них, а затем, размахнувшись как следует, швырнул Соню на уцелевший пол. Сам же, качнувшись и потеряв баланс, завалился назад и, соскользнув с арматуры, вовремя ухватился за нее рукой.

– Карабкайся наверх!

Он с трудом подтянулся. Соня подалась ему навстречу, вцепившись что есть сил в воротник его жилета и пытаясь затащить к себе. Каменный пол под ними медленно осыпался.

– Что ты делаешь?! Уходи!– выкрикнул он.– У тебя все равно не хватит сил, уходи!

– Я упрямству у тебя училась,– процедила Соня, с ужасом чувствуя, что ткань жилета выскальзывает из ее рук.– Еще немного. Давай-давай, еще чуть-чуть, и...

Железный прут согнулся и надломился. Лунь только вздрогнул... Внезапно Соня почувствовала, что ее накрыла чья-то густая большая тень, а затем косматая лапа схватила Луня, неглубоко вонзив в него когти. Лунь зажмурился, закричав от боли, но повис в воздухе. А затем его увлекли наверх.

Это был Тео Каллиген. Осторожно вынув когти из его тела, он произнес:

– Нужно поспешить, пока нас не отсекло от остальных огнем.

– Да,– морщась, сказал Лунь.– К тому же сейчас эта часть Башни рухнет.

А тем временем среди обломков стен Лесли Крейн вдруг увидела что-то. И, не веря своим глазам, крикнула:

– Вик! Вик! Это здесь!

Вакхтерон повернулся и увидел проход между мирами. Стены обрушились, но в оставшемся целым куске, под наполовину сохранившимся куполом крыши, удерживаемым двумя тяжелыми колоннами, была ниша, а в ней – простая обшарпанная дверь.

Иктоми перехватила взгляд Вакхтерона. В следующий миг ее задняя лапа толкнула колонну, и та повалилась, стремясь обрушиться на дверь, чтобы надежда спастись была погребена окончательно.

– Нет!

– Только не это!

Быстрая бурая тень метнулась в тучу поднявшейся пыли. Тео Каллиген, опаленный огнем и всклокоченный, подхватил могучими лапами колонну и часть свода, со стоном выдержал этот вес и упал на колени, но не дал им завалить дверь, ведущую в реальный мир всех живых.

Когда Иктоми занесла коготь, чтобы пронзить его насквозь, Мистер Буги напал на нее. Он бросился вперед, под ее брюхо, обхватил одну длинную паучью лапу цепью и потянул на себя. Цепь щелкнула, переплелась, и бритвенно-острые звенья начисто срезали нижний сустав у лапы Иктоми. С другой стороны Лунь, истративший на паучиху пули в своем кольте, навалился на нее всей массой, пытаясь удержать на месте.

Паучиха, вынужденная отбиваться со всех сторон, яростно застрекотала мандибулами.

Сколько было неприятностей от этого мерзавца! Это он вспомнил одним из первых свою прошлую жизнь! Это он заставил Вакхтерона объединиться с выживальщиками! А теперь он восстал против нее и отрубил ей ногу?!

Иктоми была в ярости. Она пронзила его плечо когтем, словно крюком, и подняла Мистера Буги в воздух, но Вакхтерон подлетел к нему и принялся что есть сил рубить, рубить, без устали рубить топором паучью лапу. Коготь отлетел, когда по нему ударила длинная белая плеть, такая острая, что кровь Иктоми, выпитая некогда из всех выживших за все Жатвы, брызнула на пол. Мистер Буги упал, и Вакхтерон припал рядом на колено, помогая вынуть из раны коготь.

А затем они оцепенели, услышав, как воздух пронзил женский голос, подобный тоскливому, но сильному крику.

– Прекрасно умеют имитировать голоса,– коротко сказал Вакхтерон и улыбнулся сухими губами.– Гляди, кто к нам вернулся.

Встряхнув холкой, явно полакомившись тварью с пятьдесят восьмого этажа, живой, но изрядно потрепанный Адам Каллиген оскалился на Иктоми, тяжело припадая на задние лапы.

Теперь его хребет покрывал белый костяной нарост выступившего позвоночника – и острый, длинный как плеть, хвост.

– Думала, ты уже давно мертв, мой старый друг,– проскрипела Иктоми и застучала жвалами.

– Да не дождешься!– огрызнулся он.

Адам рванулся вперед, с рыком налетая на Иктоми и впиваясь в черное паучье тело когтями, похожими длиной и остротой на ножи.

– Прикроем его!– скомандовал Вакхтерон и метнулся было на помощь к дядюшке, когда за его спиной закричала Лесли.

Внутри все похолодело, когда он развернулся и увидел, как к ней по обломкам башни подбирается уцелевший вендиго, которого Лунь вышвырнул из Башни в окно.

Не думая, не рассуждая и не мелочась, Вакхтерон в два прыжка очутился рядом и оттолкнул Лесли прочь. А вендиго пронзил его под грудью насквозь своими когтями – и кончики их показались наружу.

– Какие же они живучие, сучьи-то дети!– выкрикнул Лунь.

Он отвлекся от Иктоми и прыгнул на вендиго, повалив его на пол и приканчивая мощным ударом ножа в шею.

Испустив вздох, полный изумления, он толкнулся под ним. Лунь нанес удар еще дважды, а затем столкнул монстра вниз, в пламя, проследив за тем, как поджарое косматое тело исчезает в нем.

Лесли поняла, как сильно дрожат ее руки, потому что едва не выронила ключ.

Говорят, время растягивается, когда случается что-то страшное: это правда. Она не в силах была даже закричать и издала мучительный стон. Вик остался там, позади, и она ринулась к нему, но путь ей преградила огромная Иктоми, пытавшаяся стряхнуть с себя Адама и Мистера Буги, а затем и вовсе сбила с ног.

Сверху донесся дикий рев.

Это они рвали ее тело на части: когтями, клыками, рогами, цепью и голыми руками. И, улыбаясь друг другу так жестоко, как могут делать это только убийцы, они готовы были покончить с ней даже самой высокой ценой. Лесли взглянула на Вакхтерона: Соня и Лунь были возле него, и Лунь крикнул ей:

– Открой дверь! Лесли, открой ее!

Она кое-как встала, бросилась вперед. Она видела, как дрожит от тяжести своей ноши Тео. Тело его тоже сотрясала крупная дрожь, он держался из последних сил. Возле него с грохотом обрушивались камни, раскалываясь на более мелкие куски. Когда Лесли поднырнула под брюхо паучихи и побежала к двери, земля справа, у самой огненной бездны, вздыбилась и вспучилась. На Лесли Крейн посыпались камни, и она, закричав от испуга, бросилась в сторону, оказавшись отсеченной от двери. А из-под земли росла и высилась целая комната, похожая на обвалившийся колодец – и вся опутанная алой, пульсирующей, точно сосуды с кровью, паутиной. В центре жуткого кокона был некто, оплетенный по рукам и ногам, со множеством красных глаз по телу, с лицом, скрытым в тени капюшона.

– Лунь, посмотри, это Хейока!– выкрикнула Соня.– Это он! Освободи его, скорее!

Лунь взглянул на него, и что-то в нем сжалось от страха. Он знал, что сейчас он должен сделать это – и пробудить Хейоку от зачарованного сна, в который он был насильно погружен Иктоми. И знал, что только это поможет им спастись. Но значило ли это, что после он снова станет только его частью и исчезнет? Это было ему неизвестно. Однако Соня коснулась его плеча и снова прокричала его имя:

– Лунь! Прошу... помоги ему!

Тогда он вскочил, помчавшись наперерез Иктоми и проскользнув у нее между ног. Это было то время, когда приходилось действовать, а уже потом думать. Что ж, вполне знакомая ему тактика! Усмехнувшись последней шутке, Лунь залез на поднявшуюся с нижних уровней комнату, цепляясь за обломки арматуры и красные толстые скользкие паучьи нити. Лунь, поморщившись, поглядел на ладонь и увидел на ней кровь. Стоило ему коснуться паутины, как Иктоми резко обернулась к нему и вздрогнула.

– Нет,– выдохнула она и с ненавистью посмотрела на своего старого, самого сильного, самого верного слугу.– Нет! Вы служите только мне!

Но вендиго и Мистер Буги не дали ей подобраться к нему, а Лунь упрямо карабкался наверх, поскальзываясь, но всякий раз успевая схватиться за новый камень или прут. Пол осыпался: внизу ревел огонь. Наконец он забрался в обрушенный колодец и, переступая через паутину на полу и кое-как прорываясь сквозь нее, приближался к Хейоке.

– Постой, погоди!– закричала Иктоми.– Не делай этого!

Лунь, стиснув зубы, тянулся к нему. Паутина облепила его, но он был упрям и силен. Иктоми попыталась стряхнуть с себя своих врагов. Те не отступали. Тогда Иктоми простонала:

– Если ты коснешься его, он действительно пробудится, но ты исчезнешь!

Лунь протянул к Хейоке руку и замер, не решившись взять его за лодыжку. Хейока повис над ним, распятый в паутине Иктоми и бессознательный. Иктоми, помедлив, продолжила:

– Если ты исчезнешь, то больше никогда не будешь собой! Ты исчезнешь, исчезнешь вовеки! А ведь я дала тебе все это. Я отделила тебя от Хейоки, и ты получил годы жизни: стал отдельным существом, стал собой до того, как сам отдал ему тело! Если сейчас ты поможешь мне, у тебя будет все, чего ты хотел!

– Не слушай ее!– выкрикнула Соня, встав и выступив против Иктоми.– Она ведь тебе лжет...

Она замерла там, перед ней, маленькая и одинокая, и бесстрашно смотрела на паучиху. Волосы ее трепал жестокий ветер, лицо покрывал черный пепел. Сжав руки в кулаки, она смотрела в красные глаза Иктоми, терзаемой врагами, и совершенно не страшилась ни ее, ни ее пока что удерживаемой чужими сильными руками мощи.

– Я не знаю, что с тобой будет,– продолжила Соня, и голос ее задрожал.– Быть может, ты и впрямь не будешь прежним. Но зато ты станешь снова собой! И навсегда им останешься! Я уже видела тебя там, в другом мире и в другое время, и никогда не забывала!

– Замолчи!– велела Иктоми.

Лунь застыл. Взгляд его дрогнул, в глазах появился странный влажный блеск. Он слушал ее голос.

– Я знаю!– крикнула она.– Тебе страшно! Но страшнее потерять часть себя, потому что ты никуда не исчезнешь, когда пробудится Хейока. Ты и есть он!

– Не смей этого говорить, чужачка, незваная гостья, стерва!

Иктоми рассвирепела, сбросив с себя Мистера Буги, который едва не упал в пылающую бездну и вовремя ухватился за край уцелевшего пола, и отшвырнула в сторону Адама. Алая паутина сжала Луня и стиснула его так сильно, что он закричал от боли и потянулся к Хейоке, но не смог достать до него.

Оставшимися целыми ногами Иктоми попыталась пронзить вендиго, но он был ловок и увернулся. Конни, все это время стоявшая в стороне, бросилась к Мистеру Буги, чтобы помочь, однако паучиха, даже не глядя, снесла ее небрежным взмахом когтя, и девушка отлетела в сторону и ударилась о колонну, которую удерживал Тео. Когда Констанс упала вниз лицом, на камнях остался след крови из разбитой головы.

– Боже,– пробормотал Мистер Буги.– Нет.

Что-то в нем оборвалось и надломилось, и он, не помня, как сделал это, поднялся и подбежал к Констанс, перевернув ее. Она была уже мертва и смотрела в багрово-черное небо большими зелеными глазами, в которых стояли слезы. Мистер Буги уронил руку ей на голову, провел ладонью по лицу и прикрыл веки. Мягко обняв ее, он думал о том, что не может многого вспомнить, но помнит ее и помнит золотую осень, в которую встретился с ней. Он сожалел, что их история закончилась, так и не начавшись.

– Отойди в сторону,– сказал Тео, стоявший неподалеку,– сейчас эта стена рухнет!

Мистер Буги послушно поднялся и отнес тело Конни в сторону, оставив ее на ступеньках возле двери. Затем, тяжело взглянув на паучиху, пошел прямо на нее. В это время колонна начала рушиться, стена – падать. Тео не мог удержать на себе все и упал на локти... Однако кто-то подхватил стену, встал рядом, поднял ее и громко зарычал. Подняв глаза, Теодор увидел огромного черного вендиго – мощного и высокого, с изрезанным морщинами, худощавым лицом под черепом. Длинные черные волосы крылом ворона окутывали горбатую спину с выступающим позвоночником. Он был куда суше Адама, но неизмеримо сильнее Теодора. Он прыгнул мимо Лесли к Теодору, принимая на свой горб половину веса рушащегося этажа.

– Кит!– прошелестел Тео.– Ты жив?

– Жив, малец. И я не на ее стороне,– скупо ответил Кит Крейн.– Где Лесли? Она должна открыть эту дверь. Вика нужно спасать, здесь он точно не жилец!

Лесли Крейн, пробиравшаяся к двери, застыла. Она не ожидала, что отец Вика – от него было невозможно оторвать взгляда – знает ее. Знает по имени. Она понимала, что он, вероятно, выведал о ней все, потому что охотился на нее, а потом и защищал, но поверить в это было невероятно! Однако медлить она не могла.

Стиснув зубы и наплевав на боль, она рывком перебралась по камням, схватившись за ногу, поврежденную во время обвала, к старой и неказистой деревянной двери, вложила ключ в скважину и торопливо провернула...

Взявшись за ручку, Лесли хотела открыть, но Кит остановил ее рыком:

– Нет! Все вместе, иначе вас размажет во времени. Дверь впускает и выпускает только один раз в одно время-пространство. Запомни это, девочка. Только один!

– Запомнила,– кивнула она и вгляделась в волевое лицо Кита Крейна.

И тот оскалился в улыбке, неожиданно точно такой же, какая была у Вика,– широкой, белой, яркой и очень веселой. Лесли почувствовала себя так, словно ее крепко обняли. И на миг ей правда стало легче.

– Молодец,– тепло сказал он, хотя плечи его дрожали, а по лицу бежал пот.– Рад, что у моего сына есть голова на плечах. Только лишь бы не упустил такую девчонку, м?

Эта горькая шутка заставила Лесли только всхлипнуть. Она похромала назад, к каменистой насыпи, чтобы дотащить Вика до двери.

Иктоми, на которую бросились с удвоенной силой Мистер Буги и Адам Каллиген, металась и агонизировала. Ее безжалостно кромсали на части, но и она не единожды ранила своих мучителей. Адам заметно воспрянул духом, когда заметил, что к ним присоединился Кит – он считал его главным в их маленькой стае – и с особенным азартом вгрызся в плоть Иктоми.

В воздухе потянуло гарью. Небоскреб начал гореть. Разрушенный этаж под багровыми облаками потихоньку охватывало пламя, и вендиго заметно заволновались: огонь был их слабостью и погибелью. Он отбирал у них силы, он делал их уязвимыми. И Иктоми метнулась в пламя сама, лишь бы косматый дьявол Каллиген оставил ее в покое.

Он разжал когти, только когда красные языки лизнули ему спину и бедра. Мистер Буги рванул Адама на себя и сорвал с него накидку, чтобы потушить огонь.

– Ненавис-с-с-стные,– прошипела Иктоми.

Коротким, но сильным ударом она смела прочь Мистера Буги, и тот упал в кольцо пламени, теряя сознание.

– Презренные людишки.

Соня подбежала к Вику, чтобы помочь Лесли – одна она не справилась бы и не донесла его до двери. Ее куртка была порвана и залита кровью из своих и чужих ран, лицо отмечено порезами и ушибами.

Вик смотрел в небо, раскинувшись на камнях и не реагируя ни на что от боли. Он был жив, но не способен ни драться, ни двигаться – только слабо и редко моргал, чувствуя, как кровь выходит из всего тела и стекает из уголка губ к подбородку.

– Сейчас помогу, только держись,– выдохнула Соня и приподняла его за плечи.– Сей...

– СОНЯ!

Лесли закричала, пытаясь предупредить, но было слишком поздно.

Черный коготь пронзил ее грудь и поднял на высоту, к самым жвалам Иктоми. Агонизирующая боль сотрясла тело Сони Покойных, когда паучиха сжала ее крепче в хватке и поднесла к своим жвалам.

– У всех выборов,– сказала она,– всегда есть последствия.

Дрожа, Соня Покойных сжала кулаки. Она стонала от боли, но ярость в ее лице была такой сильной, что казалось, на черты ее легла тень. Она завела одну руку назад, крепко сжимая то, что позаимствовала у Луня, когда держалась за него у огненной пропасти. Сжимая то, что ей теперь могло пригодиться.

– Попробуй теперь отобрать у меня то, что я так долго творила ради всех вас, чтобы помочь,– прошипела Иктоми.

Дрожа от боли, Соня сомкнула пальцы крепче... И когда паучиха поднесла ее ближе к себе, чтобы своими мощными жвалами перекусить пополам, Соня Покойных сказала, глядя на нее, своего настоящего врага:

– Помоги себе сама, тварь.

В этот момент она вонзила ей в один из глаз нож Луня с кривой рукоятью, а Адам, вскочивший на лапы – шерсть на нем все еще горела искрами,– бросился на Иктоми, терзая ее когтями и клыками. Иктоми взметнулась с воплем боли, нож остался торчать из ее глазницы. Паучиха стряхнула Соню со своего когтя и, сжавшись, попыталась защититься от вендиго, который не собирался ее щадить.

Отползая в сторону и оставляя за собой широкий след крови, Соня упала ничком, почувствовав страшную усталость, и подумала:

«Порой всего самого невероятного, что мы делаем, недостаточно, чтобы победить».

Лунь в комнате с красной паутиной сделал вдох. Потом выдох. Он посмотрел на Хейоку в алом коконе в последний раз, зная, что, по правде говоря, никогда не даст Соне Покойных умереть. И сделал свой выбор, вспомнив, как должен поступить.

С трудом подняв руку и оттянув тугую паутину, он коснулся своего затылка. Затем нащупал тонкий шрам на коже, больше похожий на едва заметную насечку. У него не было времени, чтобы попрощаться с собой. Ему было страшно, потому что он знал, что погибнет. Зато знал также, что все они – и она тоже, его Соня, не его Соня – будут жить.

И тогда он, потянув за этот шрам, почувствовал, что волосы его поднялись наверх, и мир со всех сторон окутала тьма. Он потянул за шрам – и накрыл себя густой черной тенью, исчезая под ней, как под покровом капюшона.

А потом открыл восемь узких алых глаз.

* * *

Лесли обвела взглядом мир вокруг.

Все было в огне, и огонь был в ней. Потное от жара, черное от копоти лицо она утерла рукой. Она упала рядом с Виктором Крейном на камни и молча подняла его к себе на колени, постанывая от тяжести безвольного мужского тела и собственных занывших ран.

Неужели так все и кончится? Она вспомнила о ритуальных лентах и устало достала их, накинула на грудь Вика и прижала их к его ране.

– Очнись,– прошептала она, хотя его глаза были открыты, только вот сознанием он был совсем не здесь.

Все без толку.

Адам терзал Иктоми и рвал ее когтями, не давая подойти к Соне, но все бесполезно: он проигрывал. Тео и Кит погибнут: когда вход в другой мир обвалится, они будут драться с Иктоми насмерть, но никогда ее не победят.

– Очнись.

Она обвила лентой свою и его руки, не понимая, зачем был нужен этот чертов ритуал. Зачем они вспоминали свое прошлое и рвались прочь отсюда. Это было безнадежно с самого начала. Иктоми отшвырнула Адама Каллигена в сторону, и он упал, теряя сознание. Тогда она, обратив взор на Лесли и Виктора, зловеще медленно двинулась к ним.

На пути у нее встал Мистер Буги, сжимая в руке нож своего друга Вакхтерона.

Лесли не могла не плакать. Она смотрела в его широкую спину и видела человека, которому было уже не по силам противостоять огромной, могучей древней богине. Каким бы сильным он ни был, но он не справится.

Не справится ни за что.

– Забери у меня ключ,– сказала она,– прошу!

Но он ничего не сказал. Иктоми надвигалась на него, однако он не шевелился. Все, что он сделал, когда она пронзила его своим когтем – улыбнулся, поглядев на Лесли и совершенно не сопротивляясь паучихе. Он позволил ей поднять себя к самой пасти и обдать громким жарким дыханием. Посмотрев на Конни, лежавшую у самой двери, подумал, что они были к свободе так близко!

– Это все из-за тебя,– сказала Иктоми.– Поэтому тебя я сожру с особым удовольствием.

– Смотри не подавись,– рассмеялся Мистер Буги, и кровь пробежала из его рта по подбородку и шее.

А затем, занеся нож, он вонзил его глубоко в свою грудь и раскроил ее резким рывком вбок. Кровь брызнула на коготь Иктоми, но вместе с ней – и с криком Лесли, оставшейся далеко внизу – из его тела разлился яркий белый свет. Иктоми не успела зажмуриться. Было поздно: она ослепла и, издав громкий вопль, заметалась от страшной боли в глазах. Мертвого охотника она стряхнула на землю, и он остался лежать совсем недалеко от своего друга. На лице его осталась тень улыбки.

Роняя слезы, Лесли понимала, что все кончено и бороться теперь бессмысленно. Она смотрела на бессознательного Адама, на мертвых друзей, на мужа, умиравшего на ее руках. И сжала плечи, не желая больше выживать.

Ворон летел в багровом небе, и под аспидными крыльями мелькало зарево бесконечного пожара, сжигающего все живое.

Ворон смотрел вниз, на Башню, где огромная Иктоми билась с теми, кто должен был выбраться из этого мира в свой.

Ворона вели двое, кто призвал его, воплощение Смерти, маленькое перышко из черного убора самого страшного, грозного, беспощадного и справедливого божества среди всех.

Он посмотрел на того, кто призывал его и просил когда-то защитить. Этот человек танцевал с ним Пляску Духа, а теперь неподвижно лежал в руках любимой женщины и медленно умирал.

Ворон посмотрел в его остекленевшие глаза, а человек посмотрел на Ворона, черной тенью летящего с неба.

И Ворон начал медленно и величественно кружить в воздухе, с каждым таким кругом опускаясь все ниже, пока не накрыл тяжелыми крыльями лицо Кархаконхашикобы.

Лесли не смела пошевелиться.

Рассыпаясь агатовыми перьями и тяжелым дымом, тот, кто пришел из чертогов смерти, проникал в приоткрытые сухие губы индейца, который готов был поделиться с ним своим телом. Вик глотал перья и дышал дымом, и раны его перестали кровоточить. Они не исчезли, но ему вдруг показалось, что он может встать – и встал, поднимаясь с горящей земли и глядя на Иктоми неожиданно прояснившимся взором.

В тот же миг что-то гулом прокатилось по останкам Башни. Красная комната развалилась на куски, и небо расчертило несколько вспышек молнии. Лесли вздрогнула, глядя на них. Столько молний она не видела никогда! Они били совсем рядом с ней и возле двери, они рушили камни в пыль и вдруг, одна за другой, пронзили Иктоми. Тогда же Виктор Крейн очнулся и, поглядев на Мистера Буги, страшно побледнел.

Но что-то большое и черное отделилось от удлинившейся тени Сони Покойных, и тень эта открыла восемь алых глаз. Кто-то оказался возле нее – кто-то высокий и темный, спрятанный под накидкой, все еще оплетенный паутиной, но теперь свободный. И Виктор прошептал:

– Это Хейока.

Он был нем, только во мраке его капюшона горела злая зубастая улыбка. Высокий, страшный, могучий бог взглянул на Соню и после – на Вакхтерона. А потом медленно кивнул ему.

Тот понял, что нужно делать.

И тогда, схватив за руку Лесли, он побежал вперед, зная, что она была рядом.

Они проскочили между ног слепой паучихи, против которой выступил теперь Хейока. Он расставил руки в стороны, и из-под его накидки со звоном опустились на землю длинные цепи. Лесли обернулась на бегу и увидела, как цепи эти, словно живые, взвились в воздух, полосуя тело Иктоми. Одна из них оторвала ей ногу, другая пропорола брюхо.

– Скорее, Лесли, открывай дверь!

Торопясь и дрожа, она взлетела по ступенькам первой и вставила ключ в замочную скважину, а затем взволнованно крикнула:

– Мы все должны быть вместе! Мы все должны уйти!

Иктоми не видела, но слышала и чувствовала: они сбегают. Ее колотила злость, в ней клокотала ненависть. Все вышло не так, как она ожидала!

– Хорошо, я приведу Адама!– крикнул в ответ Вик, подбежал к двери и остолбенел, уставившись на отца.

Их лица мелькнули так близко друг к другу, что Вик словно взглянул в собственное отражение, только постаревшее.

В глазах Кита Крейна было все. Тревога и облегчение. Изумление и боль. Но еще – только одно чувство, куда более сильное, чем все остальные.

С любовью глядя на сына, он улыбнулся ему и подбодрил:

– Все, разом – уходите отсюда. Давай, помоги Адаму, сынок. Тео, и ты иди.

У него был голос Вика: такой же хрипловатый, только на порядок ниже. И волосы такие же, но черные.

Лесли всматривалась в те драгоценные секунды в лицо Кита и отмечала, как Шикоба похож на него.

– Я тебя не оставлю!– запротестовал Теодор, но Кит рыкнул:

– Да я же следом за вами запрыгну! Ну! Кто-то должен удержать эту колонну!

Иктоми изо всех сил волочила свое грузное, потяжелевшее тело к двери только на трех целых лапах. Хейока оплел всю ее цепями и, оскалившись, тянул на себя, не давая броситься на выживших.

Кит ободряюще кивнул:

– Сынок, давай. Я обещаю, поговорим на той стороне. Я тебя больше не покину.

Дрожа и робея, и сам не понимая отчего, Вик кивнул. Он с трудом, но поднял Адама Каллигена, помог ему навалиться на свое плечо и выдохнул.

Он. И Лесли, прижавшаяся к нему всем телом. И Адам. И Тео, выскользнувший из-под колонны.

Все они, один за другим, взявшись за руки и не отпуская друг друга, вышли в дверь навстречу свободе – и пропали, словно их и не было здесь.

И, улыбнувшись сыну, который наконец-то узнал его в лицо, Кит Крейн радостно рассмеялся, заливисто, счастливо и долго.

Иктоми уже подползла к двери, желая проникнуть в тот мир, солнечный и светлый, где у всех спасшихся было будущее.

Она не смотрела на безумно хохочущего индейца в шкуре вендиго, только ползла и ползла, оставляя за собой широкий след черной крови.

Даже если это было последним, что она сделает,– но она их настигнет и убьет.

И когда Иктоми оказалась под обломками потолочного свода одной половиной массивного тела, а другой – над бездной, Кит Крейн отпустил колонну, позволив целому этажу, который он держал на себе, упасть. В тот же миг Хейока исчез, растворившись в тени огромной Иктоми. Он лишь оказался близ окровавленного тела умиравшей девушки, крепко обняв его и заслонив собой в последний раз.

Девяносто девятый этаж провалился вниз вместе с паучихой, пронзенной арматурой. Кит был вместе с ней, сверху на него тяжело упала плита и вжала в бетонные обломки. Он застрял между ней и полом, скребся и пытался выбраться, потому что не мог сдаться – не такой была его натура.

Но мир уже сгорал дотла, и огонь проник под плиту и охватил вендиго, издавшего мучительный, истошный крик боли.

Он горел слишком долго, прежде чем опоры Башни подломились – и Иктоми, стеклянный небоскреб и он сам не рухнули в огненный ад.

* * *

Снежинки медленно падали мне на лицо.

Холодно. Я моргнула. Свет был повсюду.

Я выдохнула пар, и он поднялся над губами густым клубом. Рукой коснулась земли и поняла, что трогаю снег.

– Вик,– прохрипела я и наконец открыла глаза, удивляясь, как кругом ярко.

Белое небо, белые облака, и снег кружился и торжественно оседал мне на ресницы и щеки. Я слабо моргнула и улыбнулась.

Эти деревья я узнала бы по ласковому шепоту в голых кронах. Мне не нужно было спрашивать, чтобы понять, где я.

Я дома.

И лежа в сугробе, как в самой мягкой постели, я не обращала внимания на кровь, расползающуюся пятном под моим плечом. На боль, превратившую все тело в гематому.

Я ощутила, как сбоку кто-то касается моей руки. Повернула голову и широко улыбнулась Вику.

Он лежал совсем рядом, протяни руку – и он мой. Я так и сделала, утерла свежую кровавую дорожку у него с подбородка.

Мы ничего не сказали друг другу. Нас накрыла плотным куполом поразительная мягкая тишина. Безопасная. И пушистая, как снег.

Неподалеку от нас пытался подняться Теодор. Адам лежал ничком, глядя в небо, но он был жив – подымалась и опускалась его грудь, и с губ шел пар. Вдали мы услышали звуки сирены, неоновым светом полицейские мигалки озарили деревья.

У кромки леса затормозили две полицейские машины и одна «Скорая помощь», и я услышала, как в рацию громко передают:

– Здесь требуется еще одна машина «Скорой помощи», есть пострадавшие. Много пострадавших...

Белый морок стянул все в моих глазах. И я проваливалась в спокойный сон, когда чужие руки поднимали меня, перекладывали на носилки, укрывали одеялом и накладывали на лицо кислородную маску. Вик под точно такой же улыбнулся мне: я слышала, как его решили увезти в больницу первым, потому что сочли раны тяжелыми. Сони не было рядом с нами, и я вспомнила, что она осталась в пылающей Овхаре.

А затем я уснула в спокойствии и наконец утонула в белом свете, повторяя про себя то, во что не могла поверить: мы вернулись.

Глава четырнадцатая

Вакатерионтаре. Теперь я знаю все

Короткий ритмичный писк кардиомонитора свидетельствовал об удивительно ровном сердцебиении. Да, сердце у Вика Крейна было что машина: лечащий врач говорил об этом почти изумленно, потому что на его памяти не каждый пациент со сквозной раной в груди шел на поправку так быстро.

– Ваш муж – настоящий везунчик. Вам всем вообще повезло, что вы остались живы.

Я кивала с благодарным лицом, но задуматься было о чем.

По официальной версии мы попали в дорожную аварию на двух машинах. В кювете на трассе вдоль леса действительно разбились всмятку две наши машины: пикап Вика и машина близнецов. Кажется, никто не заметил, что нас не было столько времени.

Полиция в первые же сутки после того, как нас доставили в больницу, наведалась ко мне и взяла показания. Не знаю, что точно им сказали Каллигены, но, согласно полицейскому отчету, «Крайслер» компании «Энтити Рент», где близнецы арендовали его, когда якобы снова навестили нас в Скарборо, был неисправен. Отказали тормоза, машина пошла на таран нашей, подцепила пикап бампером и снесла на большой скорости прямо в кювет. Там, сцепившись друг с другом, они обе кувыркались, пока не влетели в естественную преграду из деревьев.

У Вика, судя по документам, которые я подробно изучила в больнице, прежде чем подписать освидетельствование, сорвался карабин ремня безопасности, и он вылетел через лобовое стекло, пробив его своим телом. Он предположительно упал на торчащую в снегу арматуру из железного мусора, свезенного в чащу,– ему не повезло. У меня сработала подушка безопасности, но машину сильно искорежило, и обломком стальной оконной рамы мне ранило плечо.

Тео пострадал меньше всех. Он сидел на заднем сиденье за водителем и выскочил из покореженной машины первым. Именно Теодор вытащил меня из машины. Он сказал, что не помнит, как делал это. В суете и от шока он не сразу заметил, что Адама, который и был за рулем, зажало между креслом и приборной панелью. У «Крайслера» была проблема с топливным баком и проводкой. После аварии он загорелся. Пламя медленно ползло по ногам водителя, затем перекинулось на все тело. Адаму невероятно повезло, что он был одет в плотные джинсы и толстую дубленку, иначе ожоги были бы куда более страшными. Когда Теодор отжал кресло и вытащил брата из огненного капкана, тот варился в собственной одежде, и ее пришлось срочно снять.

Аварию зафиксировал дальнобойщик, следующий на грузовой фуре по маршруту. Он увидел дым и услышал крики. Заметив далеко у кромки леса людей и перевернувшиеся машины, Терренс Таната вызвал полицию и «Скорую». Под документом была печать округа Мэн и его подпись.

И вот мы здесь. Я смотрела на палату Вика через специальное окно. Скоро из реанимационного отделения его переведут в обычное, и тогда я смогу навещать его. Мы все сможем.

В больнице первым, кого я увидела, был Адам. Он был в повязках, и ему вообще-то полагался постельный режим, но если даже полицейский не смог удержать его – что говорить о врачах и тем более медсестрах? Он даже во влажных бинтах выглядел как громогласное индейское божество, и когда его просили «прилечь и не беспокоиться», он очень четко указал советчику направление, по которому тому следовало пойти.

Адам с грохотом распахнул дверь и побелел, увидев меня. Я даже испугалась за него: таким уж было выражение его тревожного лица. По коридору за Каллигеном смешно семенил доктор. За доктором – медсестра. Я подавила улыбку. Как только Адам из них души не вытряс?

– Вам нельзя бегать! Вам и ходить-то нельзя! Я не могу вас лечить, если вы не соблюдаете режим! Черт возьми, мистер Каллиген!– Доктор побагровел, но до Адама было невозможно достучаться.

Он крепко обнял меня и сказал:

– Я в этих бинтах выгляжу как мумия. Но Вик все равно смотрится гораздо хуже, так что, если ты овдовеешь, есть еще все шансы выйти замуж за меня.

Расплакавшись и рассмеявшись разом, я крепко обняла его за шею, для чего ему пришлось здорово наклониться. Тогда я и поняла, что мы точно сможем жить после всего, что с нами случилось. И, может быть, не хуже, чем раньше.

* * *

Вика перевели в отдельную палату накануне моей выписки.

Врач расписал для меня все нужные антибиотики для приема, медсестра показала, как правильно обрабатывать плечо и самостоятельно накладывать повязку. Я отправила сообщение Хэлен, что меня потребуется забрать из клиники. Маме звонить было бесполезно. Она приехала в больницу сразу, как нас туда положили. То плакала, то кричала и ругалась; то требовала развода, утверждая, что это из-за Вика я попала в аварию, то утверждала, что больше никогда не будет против моего брака, потому что протестовать, в общем-то, бессмысленно, и она волновалась за нас обоих вообще-то.

Причесываясь у зеркала и задумчиво улыбаясь своему отражению в день выписки, я хотела поскорее навестить Вика. Он уже занял обычную койку, неделей раньше с него сняли систему жизнеобеспечения. Адам и Теодор уже побывали у него первыми. Они не понимали, почему никто не помнит, где мы пропадали несколько месяцев. Я спрашивала у матери, но она взглянула на меня так, словно я точно сошла с ума, и растерянно пробормотала в ответ:

– Бедная моя девочка. У тебя точно сотрясение мозга... ты что, совсем ничего не помнишь?

– Обрывочно,– солгала я. Хэлен слушала нас, задумчиво прикусив нижнюю губу, и отвела взгляд, когда я посмотрела на нее.– Не все.

– Нужно будет спросить у доктора, потребуется ли дополнительное обследование...

Больше тему мы не поднимали, но я поняла. Все время, как мы отсутствовали в мире Иктоми, ни одна живая душа не знала, что нас не было в этой реальности. Стоило вернуться, как все забыли о нашей пропаже и твердо уверились в том, что попросту встречались с нами пореже в эти несколько месяцев. Понимать это было так же жутко, как и неприятный факт: мы пропали с осени, с того самого дня, как поженились.

Я запахнула больничный халат на груди поверх пижамы и вышла из своей палаты. Вик лежал всего двумя дальше. Возле него хозяйничала симпатичная пухленькая медсестра. Она убирала капельницу, когда я тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

– Нет-нет, мистер и мистер Каллиген, к мистеру Крейну больше нел...– громко начала медсестра и тут же расслабилась: – А, это вы. Проходите.

Я улыбнулась. Адама и Теодора наверняка выперли из палаты силой. Любопытно, сделал ли это сам Вик? Он лежал на больничной койке, прикрытый пледом, в такой же, как у меня, дурацкой голубой пижаме. Он расплылся в широкой улыбке, отчего и без того не слишком большие глаза под тяжелыми веками сделались щелочками, и распахнул руки для объятий. Пижама была расстегнута на груди на две пуговицы, под ней белела тугая повязка. Перевязаны были его руки и лоб.

– Ну что, наконец-то соизволила прийти?– ехидно спросил он.

– Думала, нужен мне покалеченный муж-индеец или, пока не поздно, нового выбрать,– в тон ему небрежно сказала я.

Вик фыркнул от смеха. Мы подождали, когда медсестра закончит свои дела в палате, и наконец остались одни.

В окнах было пасмурно и хмуро: снег укутывал землю, но не тот, что в мире Иктоми, а самый настоящий – холодный и пушистый, кружащий ледяными мухами в кристально прозрачном небе. Я присела к Вику на краешек постели и погладила его по щеке. Его взгляд казался старше прежнего. А глаза были темными и свинцово-серыми, как громадье снежных туч за окном. Он улыбнулся мне. Улыбки дороже я не знала, так что от сердца отлегло – когда человек улыбается, значит, он очень хочет жить и выздоравливать. Потом мы крепко обнялись.

– Не говори ничего,– у него дрогнул голос.– Плакать мне как-то не к лицу.

Я зловеще расхохоталась, понимая, что слезы уже подступили к горлу, и выдавила:

– Рыдай, Шикоба.

Он коротко всхлипнул. Может, рассмеялся, может, нет. Я не смотрела. Зарылась носом в его волосы, поглаживая по плечам, и почувствовала, как он ласково баюкает меня в ответ. Меня прорвало, как плотину. Я расплакалась. Слезы текли с подбородка ему за шиворот больничной рубашки. Мы не думали, что так сентиментально разрыдаемся, едва обнявшись, и я хотела было пошутить насчет этого, когда поняла – мой несгибаемый Виктор Крейн действительно плачет. Горько, безнадежно и взахлеб.

– Что ты, Вик...– Я растерялась и дрожащими руками погладила его по волосам.

– Он оттуда не выбрался. И Соня не выбралась. И все они. И все они...

Мне потребовалась пара секунд, чтобы понять, о ком он говорит, но затем все встало на свои места. Он говорил о тех, кто спас нас... Но еще полынно-горько он говорил о своем отце. Я хотела выдавить: о боже, мне так жаль! Хотела сказать что-то, что утешило бы его. Но вместо этого только обняла крепче, скомкала его пижаму и заплакала так же жалко и устало, пряча лицо на плече того, кто и сам хотел сочувствия.

Кит Крейн.

Я вспомнила его улыбку, глаза и волосы. Как же сильно он оказался похож на Вика. И как часто я буду вспоминать его изрезанное глубокими морщинами волевое лицо, зная, что однажды мой муж тоже станет таким. Но кроме Кита я вспомнила еще тех, кто не сумел спастись. Вик оплакивал отца, пряча лицо у меня на плече и всхлипывая в него, совсем как мальчишка. Я гладила его по затылку, стараясь обогреть и пожалеть.

Как незаметно он стал на год старше. Я поцеловала его в висок и привлекла подбородком себе на грудь. Он не выдавил ни слова и не напомнил, что Кит обещал вернуться. Он не спросил, «за что», но понимал: больше не сможет воскреснуть ни один из погибших, как это чудом случалось в том мире, где мы привыкли не жить, а существовать отдельно друг от друга. И увидев отца, которого мечтал узнать всю жизнь, вынужден был потерять его, теперь уже навсегда.

Крепко стиснув мужа в объятиях, я не выпускала его, пока он не отстранился сам. Он был спокоен. Только в глазах оставалась непереносимая тоска, и я пообещала себе стереть ее во что бы то ни стало.

– Больше никакого горя,– твердо сказал он и поднял мое лицо за подбородок.– Больше ничьих смертей.

Уговаривал ли себя? Пытался ли забыть, как на его языке звучит слово «месть»? Напился ли он чужой крови?

– Больше – нет,– эхом откликнулась я и наконец прикоснулась своими губами к его.

Тихий поцелуй, тихое утро. Я давно не чувствовала этого дыхания – будто бы горячечного – на своей коже. Давно не проваливалась в счастливую пустоту, беззаботную, разрывающую от внутренней печали – и прекрасную. За окном падал снег. Это был мой последний день в больнице и первый из череды тех, когда я навещала мужа, пока однажды не выписали и его.

В день своей выписки я любезно предложила близнецам пожить у нас, пока они не купят билеты домой.

Адам согласился сразу.

– Эд,– Теодор вскинул брови и посмотрел на брата,– у нас завтра рейс в Техас. Я не смогу его отменить, понимаешь? Рашель очень меня ждет.

– Вот и поезжай к ней, раз ждет,– сказал Адам и хлопнул брата по плечу так, что тот поперхнулся пюре.– Она там с ума сходит, где так долго носит ее зануду-женишка.

– Но ты...

– А мы будем тут, вдвоем. С Адамом мне будет веселее, да, Эдди?– быстро перебила я Тео.

– Точно,– кивнул Адам и откинулся на спинку стула. На челюстях выступили желваки, когда он взглянул на брата фирменным взглядом «попробуй-останови-меня-сопляк».– Я же такой шутник и балагур, ну, вы меня знаете.

Теодор покачал головой. Он не собирался арканом тащить брата в Техас и уткнулся в свою тарелку. Его гладкие черные волосы, убранные в хвост, казались припорошенными серебром между прядей. За столом повисла тишина, но уже приятная, а потом Теодор бросил что-то близнецу на индейском языке, нам незнакомом. Адам мстительно прищурился. Процедил ответ, судя по тону – весьма дерзкий, отчего Теодор лишь расхохотался.

– Идиот,– бросил Адам, поставил на стол локоть и оперся о него виском. Черные волосы приподнялись, и на секунду стал виден его шрам: розовая узловатая корка ожога, прошедшая ото лба по правой скуле и тянущаяся по телу все ниже и ниже, под расстегнутую джинсовую рубашку на грудь. Она ветвилась розеткой молнии прямо над сердцем. Я тревожно посмотрела на шрам, но не сказала совсем ничего.

Вообще, многое изменилось после нашего возвращения из мира Иктоми, хотя на первый взгляд мне так не казалось.

Хэлен с мамой теперь жили вдвоем, и в моей старой комнате мама устроила себе кабинет – более большой и удобный, чем прежний. Хэлен с этого сентября посещала ту же старшую школу, где прежде училась я, и особенно преуспевала в точных науках. Я приехала к ним в гости в конце ноября, забрала кое-какие вещи и не почувствовала себя дома. То ли дело мой настоящий дом на Оук-Стрит, тринадцать. Там всегда пахнет лесом. Пусть дом и старый, но в нем было очень хорошо: я любила его всем сердцем. Увидеть его осенью, в обрамлении золотых деревьев, мне, к сожалению, не удалось. В декабре двор замело глубокими сугробами. Мы с Адамом успешно протоптали дорожку от ворот к террасе, и он обещал почистить снег в выходные. Пока только смахнул с козырька крыши снег и смел его с крыльца.

В один из дней я вернулась из полицейского участка, где снова подписывала кучу разных бумаг. От террасы, заливаясь радостным лаем, ко мне пулей подлетела Цейлон. С чужими она была сдержанной и даже суровой, а вот со своими отчаянно виляла хвостом, вываливала розовый влажный язык, норовя поцеловать то в щеки, то в руки, и с любовью прижималась широким черным лбом к коленям, счастливо жмурясь. Приласкав ее и взяв за ошейник, я бодро скомандовала:

– Домой, девочка! Бегом!

Цейлон гавкнула и пробежала по сугробу, отчего черная шерсть стала пятнисто-белой, и вприпрыжку помчалась на террасу. В доме громко играла музыка, но я не удивилась: значит, Адам вернулся из магазина и теперь готовит.

Он жил с нами, пока Вика не выпишут, и каждый день устраивал музыкальное шоу. Он врубил все что душе угодно: от классики кантри до «Нирваны» и инди-рока, мучая мой бедный слух. А недавно удумал шутки ради бегать за мной, облачившись в плед на манер индейского одеяла и завернув его на бедрах и плечах, и с серьезным видом целый день пел. Твердил, что по старой индейской традиции так признается в любви. Я смеялась до слез и просила признаваться немного потише, но Адаму было все равно. Я терпела: было ради чего. Он божественно готовил.

Открыв дверь ключом, я улыбнулась: из кухни пел Сэм Кук, «Принеси это в мой дом», да так громко, что голова тут же разболелась.

– Я дома!– крикнула ему, но вряд ли он услышал.

Я расшнуровала и сняла ботинки, бросила ключи на комод под зеркалом и прошла через общую комнату к кухне. В духовке что-то аппетитно подрумянивалось в заготовленной форме. Окна на кухне запотели от теплого пара с плиты.

Адам весело сжал мою руку в своей и притянул к себе. Он танцевал и сразу увлек в танец и меня. Одну руку положил себе на предплечье, другую крепко сжал в своей ладони. Мы легко закружились по кухне, то и дело посмеиваясь. Мы расходились в стороны и сходились снова, и, хотя Адам был очень весел, в его глазах я заметила странный влажный блеск.

Лилась музыка, и слова были теплыми и искристыми, как рождественский нераспакованный подарок:

Если ты когда-нибудь передумаешьПокидать меня, То верни мне, Верни свою нежную любовь, Принеси ее в мой дом^[27]...

Пока Сэм Кук пел, он держался, улыбался, как обычно, и пытался сохранить на лице ту маску очаровательного весельчака, которому все нипочем, но взгляд говорил больше. Я не смела ничего произносить, только обняла его и прислонилась щекой к груди, крепко зажмурившись. А затем почувствовала, что Адам Каллиген положил голову мне на макушку, крепко обвил руками в ответ и заплакал.

– Все обойдется,– мой голос дрогнул, но я думаю, он этого не заметил.– Все будет хорошо.– У него тряслись плечи и содрогалось тело, и мы перестали танцевать. Я увлекла его на пол, на ковер, и мы прислонились к дивану, по-прежнему обнимаясь. Очень долго Адам плакал у меня в руках, так жалобно и горько, словно он пережил и пропустил через себя огромное горе. Он потерял Элис – потерял окончательно, оставив ее там, в уничтоженной, сгоревшей Овхаре, и теперь осознал это. А осознав, пытался разворошить обломки собственного разбитого сердца, но тем самым причинил себе лишь еще большую боль. Поглаживая его по голове, путаясь пальцами в тонких черных волосах, я баюкала его и утешала как могла. Я хотела бы отдать очень многое, чтобы его раненое сердце заросло и дыра в нем перестала ныть и нарывать, потому что вендиго нельзя жить с разбитым сердцем.

От этого они умирают.

* * *

За окном уже стемнело, ветер тихо колыхал голые ветки черных деревьев, падали снежинки. До Рождества оставалось меньше месяца.

– У него был такой взгляд, Вик,– сказала я задумчиво.– Он никогда не забудет Элис?

– Может быть, и никогда,– ответил он.– Может быть, рана, которую ему нанесли когда-то, осталась слишком глубокой. Может быть, она никогда и не заживет.

– Мне так жаль Эда.– Я опустила глаза.

– Мне тоже.– Помолчав, Вик добавил: – Но не для всех истории заканчиваются одинаково хорошо, детка. Порой радость тоже бывает с горьким привкусом. Иди ко мне.

Я посмотрела на него с теплой улыбкой. Как хорошо, что мне в голову пришла светлая мысль навестить Вика в больнице. Пришлось заполнить несколько бланков, чтобы переночевать в его палате: для родственников руководство заботливо продумало раскладное кресло.

Я сидела на койке Вика, уложив ноги ему на живот, а он старательно грел их руками и дыханием. Намокшие от снега штаны пришлось снять, чтобы они высохли быстрее, так что я осталась в толстовке и белье. Мы жевали картофель и цветные драже с арахисом, пили кофе из больничного автомата – Вик по привычке предпочел обычный черный.

Город медленно окутывало ночной мглой, но мне было уютно и тепло здесь, в надежных руках самого близкого человека. Клонило в сон.

– Я скучаю по дому и по тебе,– продолжил Вик.– Пора бы мне уже выписаться и навести в жизни порядок.

– Без тебя там плохо,– пожаловалась я и потерла глаза.– Двор никто не чистит.

– Прибью Адама!– кивнул Вик и прожевал драже.

– И по ночам в постели холодно и тоскливо.

– Это поправимо.– Он пощекотал мне пятку. Я дернула ногой.– Как там миссис Клайд и Хэлен?

– Вполне ничего.– Я задумчиво провела пальцами по белым шрамам на его смуглом колене.– Мама потихоньку сходит с ума, но уже не злится на меня так сильно. Даже на тебя не злится тоже.

– Вот как?

– Ага. А Хэлен взяла электив по художественному искусству.

– Давно пора, у нее талант.

Вик зевнул и откинул голову на подушку. На широкой шее так и осталось цветное бисерное ожерелье, которое моя сестра сплела ему, кажется, в прошлой жизни. Какое-то время мы молчали. Вик спросил с закрытыми глазами:

– Ты что, уснула, чикала?

– Почти.– Я зевнула.– Ты не против, если я подремлю?

Он молча покачал головой, и я удобно легла ему на грудь и положила голову на плечо. Я втиснулась между ним и стеной, спросонья задумчиво перебирая хвост от его косы. Вик обнял меня за плечи, молча глядя в окно.

Ветер за ним шумел за нас обоих, говорить не хотелось вовсе – на сердце была непонятная тяжесть. Мне все еще казалось, что вместо снега с неба сыпет пепел.

– Когда-нибудь мы прекратим вспоминать то, что было?– спросил Вик.

Хотелось бы мне знать.

– Не уверена,– рассеянно откликнулась я и погладила ему грудь под рубашкой.– Я часто вспоминаю все, что было. И думаю, как же Иктоми нашла нас тогда, в круге кемонихей. Неужели мы где-то ошиблись, в том ритуале.

Мне показалось, что его тело напряглось под моей ладонью, а рука на моем плече стала тяжелее. Но так было только на секунду. Вик пропустил мои волосы сквозь пальцы, задумчиво поглаживая их.

– Забудем ли когда-нибудь все, кем мы были там, и все, что делали там, в Овхаре,– сказал он наконец вслух.– И еще то обещание...

– Да. Я тоже вспоминаю его, и теперь оно пугает меня.

Здесь, наедине с ним, в тишине и черной ночной мгле снаружи, которая скреблась внутрь и пыталась дотянуться до нас, мне стало очень неуютно. В коридорах больницы тихо и пусто. Тревожная кнопка расположена ближе к нему и дальше от меня – слишком неудобно. Я привычно оценила расстояние взглядом и подняла глаза на Вика.

Он дышал спокойно и ровно. Губы были неплотно сомкнуты, индейский профиль точено выделялся на фоне светло-серых стен. И на очень долгий, почти бесконечный миг мне почудилось, что ничего не поменялось. Что он по-прежнему охотник, а я – его жертва. Что мы вернулись к тому, с чего начали... Мы долго лежали вместе, сплетясь телами, обняв друг друга и выравнивая сбившееся тревожное дыхание. Он спал. Я – нет. Я смотрела на то, как снег летел за окном.

Он вился легким живым танцем – совсем не таким, как в адском мире Сущности, и, наблюдая за снежинками, я почувствовала, как рука Вика у меня на талии ослабла и упала на кровать. Я вгляделась в его лицо.

Короткие темные ресницы обрамляли охристые веки с капиллярами, змейками проступающими под тонкой кожей. Губы его были расслаблены, строгие складки в уголках рта казались печальными. Я погладила его по волосам и легла рядом на подушку. До моих щек доносилось его дыхание. Оно пахло густым и вязким дымом. Я лежала рядом с ним и видела, что нас окружает багровое небо, а на больничную койку сыплет пепел. Что пол устлан сухой землей и осколками костей и черепов. Что из пелены седого тумана медленно и торжественно падают вороньи перья.

А потом в уголке сомкнутых губ Вика я что-то увидела. Это чернело некрасивой кляксой и сперва показалось мне ниткой. Я подцепила указательным и большим пальцами черное воронье перо. Как оно оказалось там?!

Я непонимающе повертела его в руке, то поднося ближе к глазам, то отдаляя. Я отчаянно пыталась найти объяснение, откуда во рту Вика может оказаться перо. И только тогда в памяти моей вспыхнула резня на девяносто девятом этаже, и целая туча таких же перьев, в которые рассыпался наш провожатый, наш ворон, и как чумной рой забился в глотку Крейна, заставляя его встрепенуться, вдохнуть и ожить.

– Черт подери,– прошептала я, понимая, что та тварь – тот ворон – до сих пор сидит внутри Вика.

Тук-тук-тук.

В оконное стекло на четвертом этаже к нам кто-то постучался, и я испуганно вздрогнула и села на постели. Вик моментально открыл глаза.

– Что стряслось?– сипло спросил он и перевел взгляд на окно.

Он поднялся и подошел к нему, но во тьме, где валил снег, ничего было не видно. Виктор долго смотрел туда, вглядывался, пытался что-то заметить, но, повернувшись ко мне, лишь покачал головой. Мы думали, что покинули мир Иктоми, но это было не так.

– Меня это беспокоит,– созналась я честно.

Вик не обронил ни слова.

* * *

Под Рождество Вика наконец выписали. Каждый день мы проводили все больше времени вместе. Мы выбирались на прогулки по небольшому скверу, разбитому перед больницей, доходили до мраморного постамента, который поставили в честь погибших в большом пожаре, который случился здесь тридцать лет назад, и возвращались назад.

Я привезла из дома теплый анорак цвета хаки и спортивные штаны на флисе, потому что зима в этом году выдалась очень уж морозной. Он любил держать меня за руку и любил ходить по тенистой аллее под деревьями. Он был все чаще молчалив. Он казался тихим наблюдателем. И он боялся того же, что и я: что не все еще кончено и опасность не миновала.

Хэлен часто навещала его в больнице. Виктор становился прежним рядом с ней, мне это нравилось. Он был ужасно рад их встречам. Она всегда бежала, чтобы крепко обнять его, а он стискивал ее в руках в ответ и кружил, словно младшую сестру. В очередной раз запечатлев у него на щеке торопливый поцелуй, она заулыбалась и пригладила каштановые пряди, выбившиеся у висков:

– Наконец-то выписывают!

– Уже завтра,– кивнул он и закатил глаза.– Если бы не поговорил с ними по душам, продержали бы еще с месяц.

Я с удовольствием помогала ему собрать сумку с вещами и подготовиться к выписке. Для того привезла чистую футболку, темно-зеленый джемпер с молнией на груди, обыкновенные джинсы и рыжие зимние ботинки. Предполагалось, что Адам подъедет за нами на машине и заберет.

– Как твоя учеба?– спросил Вик тем временем, ероша светлые волосы на макушке Хэлен.

Она скривилась и вывернулась из-под его руки, отчего он ласково ухмыльнулся.

– Смотря о чем ты. Если об оценках, с ними все в порядке. А если о том, интересно ли мне это... Нет, это полная хрень.

Белая, как молоко, Хэлен с копной волос, превратившихся в золотое руно цветом, кожа усыпана веснушками, васильковые глаза – смелые такие, с хитринкой. Они с Виком были слишком разными. Он – сероглазый, с кожей смуглой, как каньонный камень, и темно-каштановые с бликующей рыжиной волосы у него заплетены в очень тугую косу, похожей на плетку. Он собран, на губах – улыбка, но такая, что от нее веет Вакхтероном, и это заводит и пугает меня одновременно.

– А что с твоей художественной школой?

Хэлен пожала плечами:

– Ничего. Пока я стойкий середнячок, но, надеюсь, все это изменится. Кстати, после Рождества у нас планируют выставку. От каждого ученика нужно две или три картины. Я подумала и решила: пусть от меня будет триптих! Тема – жители коренной Америки и их культура. Я нарисую трех индейцев из тех, кого знаю. Уже взяла в библиотеке пару книг по истории национального костюма.

– Хэлен,– Вик удивился не на шутку,– ты серьезно?

– Абсолютно!– Она округлила глаза.– Сомневаешься? Ты, красавчик, там тоже есть...

– Да ладно тебе!

Они болтали о картинах в палате и когда собрались на улицу. Мы еще с час бродили вокруг больницы, держа Вика под руки. Я слушала трескотню Хэлен. Вик внимательно расспрашивал ее и раздавал советы.

С неба снова сыпал снег: кажется, природа решила прямо к Рождеству укутать Скарборо белой пеленой. В тот момент счастливее меня никого не было. Мы чувствовали себя семьей, самой настоящей.

* * *

Наш пикап был разбит всмятку, так что близнецы обстряпали кое-какое дельце, связанное с ценными бумагами, завещанными Селеной Каллиген, и на вырученную сумму, пусть и небольшую, приобрели подержанный черный «Форд Ф-150». С виду он был весьма неплох. Он когда-то тоже попадал в аварию, но после ремонта бегал как миленький. Я сомневалась, что всех денег хватило, и подозревала, что дядюшки вложились в покупку. Адам выбирал машину явно по своему вкусу. Выпуклая рама, украшенная лонжеронами, выглядела даже изящно, зато у этого пикапа был удобный передний привод, да и по бездорожью он ехал прямо как по паркету.

– Вик вас убьет,– только и сказала я, восхищенно проведя ладонью по капоту.– Не нужно было так тратиться.

Адам закатил глаза.

– Если очень взбесится, пусть продаст,– проворчал он, усаживаясь за руль.

Я со вздохом устроилась сзади, хлопнула дверью.

Он завел машину и улыбнулся, посмотрев на меня в зеркало. Ох уж этот Адам мать его Каллиген и его, черт возьми, пятьдесят шесть белоснежных зубов.

– Ну, что ты такая кислая? Поехали забирать нашего чертилу из больницы, пока он там все на кирпичики с тоски не разнес?

– Да-да, конечно!

По лобовому стеклу шуршали «дворники», счищая снег. Мы въехали в белую пелену, похожую на молочную пену. Дома и улица по обе стороны растаяли в ней, превратились в снежных призраков – но от такого вида в груди проснулось и встряхнулось что-то светлое и теплое, рождественское. Не страшное.

Вик уже ждал нас на скамейке возле невысоких кустов, заметенных снегом. Он встал и снял с головы капюшон анорака, едва завидев машину, а следом переменился в лице.

Адам припарковался у полосатых разметочных столбиков и опустил окно у водительского места, широко улыбнувшись племяннику, а я торопливо открыла ему дверь. Он заторопился к машине.

– Думал, околею вас ждать,– пожаловался он,– все нет и нет. Приехали бы получасом позже – и был бы вместо Виктора Крейна большой индейский снеговик.

Он сел в «Форд», осмотрелся и бодро потер красные холодные руки друг о друга:

– Тепло, черт возьми! А что за тачка?..

Адам начал весело рассказывать. Мы оставили больницу за плечами, искренно надеясь, что сюда нам возвращаться больше не нужно.

Вика выписали четырнадцатого декабря, до Рождества оставалось всего ничего – каких-то девять дней. Дома он грустно зацокал языком, глядя на сугробы, которые намело на его мастерскую и террасу. Адам постарался накануне расчистить двор, но снега в этом году выпало неожиданно много – и в конце концов Каллиген плюнул на идею все прибрать. Город спрятало под тяжелыми белыми шапками, словно под одеялом, и крышу нашего дома зима тоже укрыла белой глазурью. В обрамлении старых черных вязов он выглядел зловещим пряничным убежищем злой ведьмы из сказки про Ганзель и Гретель, но таким нравился мне даже больше.

Вик прошел по заметенной снегом дорожке, громко досадуя, что дом без него совсем запустили.

– Вот же зануда,– крикнул ему Каллиген,– чтоб я еще раз взялся следить за твоим сараем! Если собьет машина или решит сожрать гигантский паук, разбирайся со всем сам, понятно?

* * *

Вечером, когда я уже обернулась в полотенце и отжимала воду с волос, кто-то постучался ко мне в ванную.

– Здесь занято!

Закатив глаза, Вик открыл дверь и вошел. Он накрыл мои плечи полотенцем.

– Теперь свободно.– Он с удовольствием повел меня по коридору, едва сдерживая улыбку.– Ты же не думала, что мы будем спать раздельно?

– Мы вообще-то женаты,– с иронией сказала я.

– Действительно,– согласился он.– Я, кстати, заварил кофе, будешь?

– Не откажусь.

Мы вошли в спальню. К ней я уже успела привыкнуть и устроила все как надо. Перед выпиской Вика я перестелила постельное белье на новое, черного цвета. Теперь кровать почти сливалась с темными стенами, выкрашенными в графитовый. Я открыла старый шкаф и увидела, что он успел разложить вещи из больничной сумки по полкам. Вик взял с комода две кружки кофе и отдал одну мне.

– Спасибо. Я хотела забрать кое-какие свои вещи из гостиной.

– Завтра,– сказал он.– Сейчас нам нужно отдохнуть.

– Сначала переоденусь и волосы расчешу.

– Подожду тебя.

Я нашла в верхнем ящике комода широкую футболку, в которой любила спать, и посмотрела на Вика. Он как ни в чем не бывало стоял у окна и пил кофе, не сводя с меня глаз.

– Ты не хочешь отвернуться?

– Не горю желанием,– парировал он.

– А ты попробуй, посмотри на елочки, на лес.

– Я уже сто раз видел тебя голой, чикала.– Он поморщился.– Не делай из этого событие, переодевайся.

Я фыркнула, бросила полотенце в кресло и с вызовом повернулась к Вику спиной. Он хохотнул. Потом, уже одетой, я присела на край постели и перекинула влажные волосы на грудь. Они легли непослушной спутанной копной.

– Дай-ка мне.

Вик тяжело сел сзади, промяв матрас своим весом. Я обернулась. В своей старой домашней фланелевой рубашке в клетку, в спортивных штанах, с расплетенной косой, усталый и перевязанный через грудь белым бинтом, он в моих глазах был прекрасен, несмотря на косой шрам, пересекающий висок, и густые тени под глазами. Мне казалось, он стал старше – даже взгляд из-под тяжелых век был другим.

– Управлюсь быстро. А потом спать ляжем.

– Я ужасно устала,– кивнула я.– Так что план всецело одобряю.

Вик взял щетку для волос и осторожно провел ею, принимаясь аккуратно распутывать одну прядь за другой. Я оперлась ладонями о покрывало, глядя в черное небо за окном. Снег, казалось, падал без конца – и мне почудилось, что Скарборо стал крошечной фигуркой в стеклянном шаре. Как только метель уляжется, возьми такой в руку и встряхни – и все начнется сначала.

– Здесь так тихо,– сказал Вик, осторожно перебирая мои волосы под щеткой. Его пальцы почти невесомо порхали у меня по плечу, и каждое прикосновение было легким, точно птица по коже перьями водила.– Но тишина совсем другая. Не как там.

– Да. В Овхаре тишина – это смерть. А здесь...

Я помедлила, подбирая верное слово, но Вик добавил:

– Здесь тишина – это спокойствие.

Мы допили кофе. После, гладко причесанная, я упала на кровать и потянулась. Вик разделся и лег рядом, накрывшись только по пояс, хотя в комнате было очень свежо. Тело отливало бронзой в бликах слабого света от настольной лампы. Взгляд – утомленный и довольный – встретился с моим. Он выключил свет, притянул меня ближе и крепко обнял, поцеловав в затылок.

– Доброй ночи, чикала,– пробормотал он.

Глаза его слипались, веки тяжелели. Он дышал все глубже и спокойнее. Устроившись удобнее, я подождала, когда он провалится в сон, а следом уснула тоже.

* * *

Вик патологически не умел бездельничать, а потому на следующий день преспокойно сделал в доме перестановку, тягая особо габаритную мебель вместе с Адамом.

Еще через день неприлично ранним утром я не обнаружила мужа в постели и встала на его поиски... а нашла во дворе, начисто убранном от снега. Он и Адам стояли с лопатами, в куртках, правда, расстегнутых – Каллиген еще и курил с весьма недовольным лицом. Вик тогда от меня чуть было не получил за то, что не соблюдает предписанный покой, но на травмы свои он не жаловался и шутил, что на нем все заживает как на собаке.

К слову, о собаках! Цейлон безумно радовалась встрече с хозяином. Она прыгала и носилась вокруг него, не отходила ни на шаг, будто боясь, что он снова исчезнет, лизала ему ладонь розовым шершавым языком и спала на ковре перед нашей кроватью. Вик был терпелив и понимал, что Цейлон соскучилась, а потому ласкал и гладил ее, подкармливал со стола и не гнал прочь, когда она вечерами клала ему на колено морду и тоскливо подглядывала карими влажными глазами. И всем нам показалось, что Цейлон, как и гуляющий сам по себе кот Адсилы – мистер Мяукерс – прекрасно знали, в отличие от людей, что нас в Скарборо не было и что мы слишком долго отсутствовали невесть где, так что они уже успели заскучать.

Мяукерс очень привязался ко мне. Он ходил за мной буквально по пятам. Частенько, особенно вечерами, я любила держать на руках этого огромного черного кота, почесывая его за ухом, а в ответ он громко, басисто мурлыкал. Как-то поутру Адам обнаружил под дверью здоровенную растерзанную крысу, которую кот приволок для нас в знак любви и внимания.

Время летело, день за днем, час за часом – наматывалось лентой на бесконечный клубок. Мы проживали счастливые дни до Рождества, решив разъехаться только после него.

Двадцать третьего декабря Вик достал с чердака большую коробку, перемотанную скотчем, и снес ее в гостиную. Я в это время устроилась на большом диване и перебирала документы, которые забрала у матери, чтобы в полиции их восстановили после аварии. Адам, развалившись в кресле, читал что-то в смартфоне, потирая подбородок. Затем поднял на Вика взгляд.

– Коробка древняя и выглядит устрашающе. Что у тебя там? Электрический стул? Гильотина? Модель «Собери себе Железную Деву сам»?

– Ха-ха, не смешно,– скривился Вик. От коробки на его черной футболке, прямо на груди, остался пыльный след.– Это рождественские украшения для дома. Сегодня к нам приедет Хэлен, если ты позабыл.

– Да помню я все!– возмутился Адам и поправил на носу прямоугольные узкие очки в черной металлической оправе.– Как раз ищу рецепт рождественского кекса.

Я улыбнулась, продолжая разгребать бесконечные бумажки. Лицензии, документы о поступлении в школу, аттестат за начальные и средние классы, какие-то просроченные ваучеры. Господи, сколько же тут всякой ерунды! Коробка была полна бумаг, сложенных в крайнем беспорядке. В рабочих папках мама все держала в идеальной чистоте. На полках в ее кабинете не было ни намека на бардак, но до этой коробки ее руки явно не дошли. Ого, а вот и альбом, который подарила мне Хэлен на день рождения. Я открыла его и пролистала, улыбнувшись фотокарточкам, сделанным на память. Между страниц что-то мелькнуло.

– Надо бы елку нарядить...– начал было Вик.

В дверь позвонили. Я подняла голову от найденных свидетельств о рождении: моего, Брук и Хэлен – как они здесь оказались?– три корочки с проставленными датами и печатями. К свидетельству Хэлен был прикреплен еще листок, но я не успела его толком рассмотреть.

– Эд, откроешь?

– Тебе надо, ты и открывай,– с места не сдвинулся невозмутимый Каллиген, продолжая изучать поверх очков рецепт.

С ворчанием Вик ушел в коридор. В дверь успели нетерпеливо позвонить еще пару раз. Он щелкнул замком. Затем послышался радостный вопль:

– Вик!

– Малышка! А мы тебя ждали!

Я отложила документы обратно в коробку и прикрыла ее крышкой. В гостиную заглянула раскрасневшаяся с мороза, с золотистыми волосами, мокрыми от снега, Хэлен.

– Привет-привет-привет!– Она подбежала ко мне и зарылась в плечо лицом, стиснув в крепких объятиях.

Посмеиваясь, Вик встряхнул ее курточку, которую держал в руках. Снежинки слетели с пушистого воротника серебряными блестками.

– А мне можно присоединиться к коллективным объятиям?– спросил он.– Или так и стоять в сторонке?

Мы с Хэлен коварно переглянулись. С молчаливого согласия я протянула ему руку, и он с радостным хохотом подхватил нас обеих, поднимая в воздух.

– Дурень!– заверещала Хэлен.

– Мы тяжелые! Отпусти!– это уже завопила я, вцепившись ему в плечо.

Мы в голос ругали его, но ласково и любовно, но потом к нам подкрался Адам Каллиген, и Вику пришлось тоже спасаться. Эд сгреб в объятия нас всех, но в конце концов с ним рядом осталась только Хэлен. Смотреть на то, как он радостно тискает ее в своих-то ручищах, можно было целую вечность. Хэлен, росточком ниже меня и в нежно-голубом пушистом свитере, смотрелась рядом с индейской семейкой особенно трогательно: крохотная птичка рядом с небесными хищниками. Нежно чмокнув ее в макушку, Адам подмигнул мне и исчез на кухне, перед тем объявив, что из-за прелестной юной гостьи он поторопится с готовкой ужина.

– Ты, кстати, рано приехала,– сказала я, усевшись на диван и похлопав по подушке.

Хэлен со вздохом упала рядом и сняла с коленок, обтянутых голубыми джинсами, несуществующую пылинку.

Господи! Вглядываясь в ее лицо, я не могу поверить, что за несколько месяцев она могла так вырасти и оформиться из милой забавной девчонки, усыпанной веснушками, обожающей мультфильмы Миядзаки и рисующей на любых поверхностях, в прелестную юную девушку! Я стиснула ее бледную руку и улыбнулась, откинувшись на мягкие подушки. Вик поднялся наверх, а сладкая парочка исчезла на кухне, и у нас была пара минут поговорить по душам. Хотелось спросить ее обо всем! Как она жила без меня все эти месяцы, что происходило дома, как она училась... С мамой такой возможности поговорить у нас попросту не было: многих тем я бы не коснулась при ней, а в другие дни Хэлен постоянно училась. Но не успела я сказать хоть слово, как она нахмурилась:

– А куда делось колечко, которое я тебе дарила?

Я задумчиво взглянула на свою руку. Черт возьми, совсем про него забыла! Я попыталась припомнить, было ли оно на мне в Овхаре или я сняла его еще на свадьбе... кажется, нет, оно было тогда на мне.

– Боюсь, потеряла в аварии или до того,– виновато сказала я.– Но это ничего, думаю, мы можем сделать нов...

Хэлен ужасно расстроилась. Кожа у нее стала такой бледной, что веснушки на ней показались воспаленными. Я заткнулась, когда увидела, как услышанное огорчило ее,– и поспешила быстро сменить тему, хотя заметила, что сестра сильно, до белых костяшек на пальцах, стиснула резинку своего голубого свитера. Это кольцо было ей так дорого? Я не знала.

– Ерунда,– прошелестела она сухими губами и слабо улыбнулась. Голос звучал как шум ветел на ветру.– Все в порядке. Конечно, сплету тебе новое!

– Ну и славно!– одобрила я и спохватилась: – Кстати, Вик достал с чердака игрушки. Будешь украшать с нами дом?

– Еще бы!

Вик торопливо сбежал к нам по лестнице, на ходу поправив висящее на стене фото.

– Ну, девочки,– присев перед нами на корточки, он озорно взглянул на обеих снизу вверх: – Командуйте мной! До ужина можно нарядить гостиную, что скажете?..

– Скажем – да!– бодро отозвалась Хэлен и воздела в воздух кулачок: на запястье звякнули браслеты.

Мы взялись за дело, старательно выбирая украшения из коробки. Откровенно говоря, у прежней хозяйки дома был очень своеобразный вкус: многие стеклянные игрушки выглядели странно или жутковато, так что мы сразу отсеяли значительную часть как непригодную. Искусственные старые ветки сгодились, чтобы обрамить ими дверной проем в гостиную. Массивные тяжелые венки с вплетенными в них цветками искусственной алой пуансетии прикрепили на двери. Хэлен и Вик поднялись на чердак в поисках дополнительных украшений и отыскали еще одну коробку, заполненную свечами.

Одобрив идею малышки, Виктор помог ей расставить по дому свечи, то перевязывая их бечевкой из своей мастерской, то подрезая ножом, чтобы из воска создать какую-нибудь рождественскую фигуру. Они с Хэлен сидели на ковре у диванов, постелив под свечки бумажное полотенце, и словно дети возились с ними, улыбаясь и подшучивая друг над другом. И на душе у меня было тепло как никогда, стоило взглянуть на них двоих. Настоящая семья!

Я старательно украшала ветками лестничные перила, поднимаясь все выше. Внезапно со стены все же упала рамка с фотографией, которую так старательно поправлял Вик. Он был слишком увлечен болтовней, чтобы это заметить: Хэлен рассказывала ему смешную историю про школьного учителя химии.

Я перевесила ветки через перила и наклонилась, чтобы поднять фото. Рамка отошла от хрустнувшего зеркала, расколовшегося ровно пополам. Повертев снимок в руках, я внимательнее вгляделась в него. На нем Адсила и Селена стояли на фоне деревьев в национальной одежде, украшенной бахромой и бисером, крепко обнявшись за талии. А потом заметила, что задняя стенка из плотного картона отошла от крепления. Под верхним снимком было что-то еще. Я с любопытством убрала снимок. Украдкой взглянула на мужа. Ему было не до того: он веселился с Хэлен. На щеках его появились милые ямочки, взгляд светился. Я достала сложенную пополам плотную бумагу. Это была еще одна старая фотография.

Из кухни пахло индейкой, но я чувствовала запах тухлятины. Эхом зазвучал смех Хэлен, но от него по спине пробежал холодок. Я смотрела на снимок, сжимая его до боли в пальцах. Даже если сейчас за мной погналась бы святая дюжина охотников и убийц, мне было бы все равно. Сглотнув, я недоверчиво покачала головой и быстро убрала фото в карман шорт, сложив его вдвое.

Это немыслимо. Невозможно. Кто это сделал? Чьих рук розыгрыш?

Я спустилась ни живая ни мертвая в гостиную. Я должна держать себя в руках и не показывать виду. Вик резал по воску, Хэлен пыталась распутать гирлянду. Мой карман жгло, как адским пламенем сгоревшей Овхары. Оно пробежало по коже и опалило веки. Невозможно забыть то, что я увидела на старом выцветшем снимке.

– Ребята, ужин! Готовность – десять минут!– бодро крикнул Каллиген. От неожиданности я вздрогнула.

Вик отложил в сторону свечу и ножик и поднялся с ковра. Он прошел мимо меня, чтобы повесить большую бумажную звезду над лестницей, и сказал, что поищет наверху еще гирлянды. Одними глазами я умоляла его не уходить, но, как нарочно, он не смотрел на меня.

На снимке, подписанном далеким пятым сентября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года – тридцать два года назад,– совсем молодой и улыбчивый Кит Крейн в расстегнутой джинсовой рубашке стоял у озера, крепко обнимая Селену Каллиген. Она прильнула к его плечу, держась за ремень его джинсов. А с другой стороны...

Я перевела взгляд на Хэлен. Она спокойно возилась с гирляндой, освобождая из петелек маленькие лампочки, и тихо напевала что-то себе под нос. Отсюда мне было не расслышать слов, только мелодию. Я осторожно подошла ближе и опустилась рядом с ней на ковер, взяла в руки другой конец гирлянды. И замерла.

Десять индейцев отправились обедать. Один поперхнулся, и их осталось девять.

Я крепко сжала гирлянду в пальцах, стараясь сделать вид, что не слышу жуткую считалочку. Хэлен напевала все громче.

Девять индейцев напились и клевали носом. Один не смог проснуться, и их осталось восемь.

Она недобро улыбнулась и подняла на меня взгляд. Глаза ее были, как пустые комнаты. Она насмешливо пела:

Восемь индейцев в Техас ушли потом. Один не возвратился, остались всемером.

Воспоминание пришло, когда я не ждала его.

Я вспомнила, что одним далеким вечером заглянула в альбом спящей Хэлен, который она оставила у себя на прикроватной тумбочке. На одной из страниц я видела высокого мужчину в маске, с ножом в руке. Это был Вакхтерон. Хэлен небрежно сказала: он мне приснился.

Семеро индейцев томагавки метали вместе, Зарубил себя один – и осталось шесть их.

На старой потрепанной фотографии, сделанной тридцать два года назад, под рукой Кита, словно птенец, накрытый крылом взрослой птицы, сжалась девчонка лет четырнадцати. Со знакомым веселым взглядом. Со светлыми волосами, убранными в две косы. В джемпере с рисунком в виде ромбов. Хэлен распутала свою часть гирлянды и теперь наматывала на руку провод.

Шестеро индейцев на охоту пошли. Бизонов белые убили, живыми пятеро пришли.

Все это время я не должна была бояться за нее. Она знала, как выглядит Крик,– детально знала. Откуда? В то время я не думала об этом, но не сейчас – сейчас заставила себя вспомнить и задалась вопросом: как моя сестра оказалась на фотографии тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рядом с родителями Вика?

Пятерым индейцам судейство учинили. Засудили одного, осталось их четыре.

Хэлен беспечно подняла на меня взгляд, от него я вздрогнула. Одна догадка была страшнее другой, но я постаралась сделать вид, что все о’кей – потому что иначе никак нельзя. Вик и Адам еще ничего не знают, и хотя бы ради них я должна, черт возьми, притвориться и вести себя как прежде.

А потом разобраться со всем этим дерьмом, как-то разобраться.

Четверо индейцев поплыли на каноэ. Один утонул, их осталось трое.

Что она, черт подери, такое поет? Я забыла, что должна распутывать гирлянду, и пялилась на черный моток в своих руках. Вдруг песня смолкла. Хэлен потянулась ко мне и коснулась моего запястья. Я резко посмотрела на нее, едва не отшатнувшись.

– Ты чего, Лесли? Ты очень побледнела.

– Здесь так душно. Сниму толстовку,– сказала я и посмотрела в голубые глаза Хэлен.

– Ага.

Клянусь, она все поняла. Я стащила теплую кофту и кинула ее на диван, оставшись в коротком бежевом топе и джинсовых шортах. Сев по-турецки, продолжила разматывать гирлянды, а сама напряженно думала. Я старалась не замечать, что Хэлен напевает одну и ту же мелодию без слов и с ухмылкой смотрит на меня.

Дано. Старое фото. На нем – девушка, до последней веснушки похожая на мою младшую сестру. Я возвращаюсь в Скарборо спустя много лет и встречаю Вика Крейна. Он – сын тех людей со снимка тридцатидвухлетней давности. Еще узел, еще один... Вика все нет. Я услышала его шаги в нашей маленькой спальне. Мне ужасно захотелось, чтобы он спустился скорее вниз, но подавать виду нельзя. Хэлен меня пугала.

Тогда я сказала как можно беспечнее:

– Слушай, малышка. У меня очень разболелась голова. Я поднимусь на минутку наверх.

– Что так?– расстроилась она.

– Погода, наверное. Снаружи снова сильный снегопад.

– Бедняжка.– Она мило улыбнулась мне.– Поскорее возвращайся.

Хэлен протянула руки, чтобы обняться, и стиснула так крепко, что невозможно стало дышать. Я постаралась обнять ее в ответ как можно ласковее. Когда уткнулась носом в золотистые волосы, стянутые в слабый хвост резинкой, почувствовала запах гари.

Мне захотелось оттолкнуть ее прочь. Крикнуть Вику и Адаму, чтобы убегали отсюда. Почудилось, что вместо Хэлен меня обнял огромный паук, прижимая к своему раздутому брюху. Еще немного, и я услышу щелканье мандибул над ухом. Я отстранилась первой и, небрежно подхватив коробку с документами, поднялась по лестнице.

Нам с Виком предстоял нелегкий разговор. Я сомневалась в собственных догадках: кто знает, быть может, я ошиблась и всему есть разумное объяснение? С каждым шагом осознавала, что ничто не сможет объяснить фотографию и тот рисунок.

Но ведь все закончилось! Иктоми осталась в своем мире. Мы спаслись. Мы туда больше не вернемся.

Ведь так?..

Я украдкой выглянула в коридор, прежде чем запереть за собой дверь, и внимательно посмотрела в смуглое лицо Вика: он нахмурился, наблюдая за мной.

– Что такое, Лесли? Кстати, других рождественских украшений я не нашел.

– Слушай. К черту эти украшения. У меня дурное предчувствие,– прошептала я, прижавшись к стене спиной.

Он нахмурился. В полумраке спальни шрам на выбритом виске смотрелся тонкой ниткой, заползая на щеку.

– Ты о чем?

Я покачала головой и спрятала лицо в руках. Я не знала, как объяснить Вику свои опасения, но хуже того – понимала, что должна показать ему снимок. Мне не хотелось даже в руки его брать.

– Лесли,– он испугался не на шутку и опустил мои руки, взяв их за запястья,– да что с тобой?

Хорошо. Пусть считает, что я сошла с ума. Я посмотрела ему в лицо и прошептала:

– Она не оставила нас в покое, Вик, не оставила.

Он понял сразу, но не поверил, я видела по его взгляду.

– Она пришла сюда. Опять. Проникла как-то... я полагаю, с Хэлен.

– С Хэлен?!– Вик говорил тихо, но мне казалось, что нас всюду подслушивают.

Вспомнились слова Теодора. У Иктоми много соглядатаев и шпионов. Это могут быть люди и звери, даже вещи, предметы. Стены. От этого стало не по себе.

– При чем здесь Хэлен?

Я спохватилась и сунула руку в карман шорт, чтобы показать ему фото.

– Сейчас.

Где же оно?

– Подожди. Куда оно делось? Не могла же я его выронить.

– Что ты ищешь?

Что бы я ни искала, ответ пришел сразу. Хэлен вытащила фотографию у меня из кармана, когда мы обнялись. Она сделала это так незаметно, что никто из нас ничего не заподозрил. И что хуже всего – теперь она знает, что я знаю ее маленькую тайну.

– Мы все в опасности, Вик,– бледнея, прошелестела я.– В смертельной, полагаю.

Я наклонилась к коробке со старыми документами и откинула крышку. Начала быстро перебирать бумаги в поисках нужных. Наконец наткнулась на три свидетельства о рождении.

Взглядом пробежалась по ним.

– Это свидетельство о рождении Брук. Тысяча девятьсот девяносто четвертый год.

Я сунула его Вику в руки. Он присел подле меня на корточки и растерянно заскользил глазами по строчкам.

– Это мое.

Чикаго. Две тысячи третий год рождения.

– А вот и...

Я выронила листок, и Вик поднял его. Следом за свидетельством о рождении Хэлен Клайд шло свидетельство о смерти в возрасте двух месяцев. Горло мне сдавило. Я хотела сказать что-то, выразить свой испуг, свой ужас, свое горе – но только жалобно булькнула. Вик отложил бумагу в сторону, впился взглядом в мое колено, но мыслями был так далеко отсюда, что не сразу услышал меня, когда я совладала с собой.

– Я нашла под фотографией с Адсилой и Селеной, той, что висела на лестнице, еще один снимок. Там были твои родители, Вик. Твои родители. И Хэлен.

В его глазах отразились испуг и недоверие. Короткая секунда – и мы услышали внизу грохот.

– Не спеши,– спокойно сказал Вик и встал.– Нельзя опрометью бежать вниз, если это взаправду она.

– Но Адам об этом не знает!

– Если ты права, остается надеяться на то, что он справится сам. Или мы ему уже не поможем.

Я зажмурилась. Все это время я думала, это конец. Конец, конец! Ведь мы здесь, в нашем мире, в Скарборо! Думала, мы избавились от этой твари! Заперли ее!

Кто-то внизу зарыдал. Плач был надрывным и жалобным, полным неизбывного горя, и я похолодела, взяв Вика за плечо. Он без промедления протянул руку к комоду, и я заметила, что из верхнего ящика он вынул спрятанный под стопкой футболок нож.

Безобидное место. Смертельно опасный друг, испивший много крови.

Плач звенел по дому и гулко отдавался от стен. Затем что-то дрогнуло, и мы услышали стук, будто огромный зверь когтями стучит по полу. Все смолкло. А потом раздался короткий рык, визг, всхлип – и хрустнули чьи-то кости.

Вик подошел к двери и толкнул ее. Я не успела испугаться, как перед нами показался длинный, как кишка чудовища, коридор. Свет преобразовался в тусклое марево, от ламп на стены падали причудливые многоногие тени. Я готова была поклясться: коридор стал живым продолжением Иктоми, ее нутром, и ступить туда я была не готова. Но Вик решил все за нас обоих и двинулся вперед. Его отражение промелькнуло в старом зеркале. Я хорошо видела, что лицо его окрашено дымом и черной краской, как в тот день, когда он танцевал с Вороном. Но когда я моргнула, видение пропало.

Мы прошли мимо ванной комнаты. Дверь туда, прежде запертая, теперь была открыта настежь, и у зашторенной душевой, накрытые простынями, стояли три безмолвные тени. Они наблюдали за нами, они повернули головы вслед.

– Не смотри,– тихо сказал Вик и повел меня дальше, крепко взяв за руку.

Впереди, перед лестницей, в петле раскачивалось чье-то тело. Оно вот-вот могло повернуться к нам лицом, хотя пока что мы видели лишь спину, скрытую копной черных волос. Я не знала Селену Крейн при жизни, но теперь не хотела бы и знать после смерти. Вик не остановился. Мы обошли висельника и начали спускаться по лестнице. Когда я обернулась, то увидела, что людей под белыми простынями стало больше, и все они ждут нас наверху.

Да, да, ждут, когда мы вернемся.

Плач плескался в воздухе целым морем боли, а затем обратился в хохот. Вик спустился на пролет вниз и остановился. Там, на ступеньках, переломанная, сдавленная в чьих-то могучих руках, лежала мертвая Цейлон. Ее тело неестественно выгибалось. Между зубов она вывалила розовый язык. Брюхо у нее лопнуло под черной шкурой, и оттуда выпали влажные кишки.

– Нравятся тебе мои подарки, Виктор Крейн?– спросила Она.

– Нет,– ответил он тихо.– Не нравятся.

Неестественно длинная рука Хэлен – или того, что притворялось ею,– пробила Адаму Каллигену живот и пригвоздила его к стене. С уголка его губ стекала струйка крови, путаясь в черной бородке. Он держал Хэлен за чудовищную руку, пытаясь отвести ее от себя, но та была сильнее. Она скрипуче пропела, ворочая пальцами в рваной ране, и ухмыльнулась, когда он закричал от боли:

Двое индейцев легли на солнцепеке, Один сгорел. И вот один, несчастный, одинокий.

Перед нами предстала она. Существо из другого мира, та, что скрывалась все это время под обликом моей сестры, была близка мне, как никто другой. И каждый день она следила за мной и Виком ее глазами.

Как много у нее таких обличий?

И было ли это обличье настоящим обликом моей давно мертвой сестры, так непохожей на всю нашу семью? Вряд ли.

Один индеец поглядел вокруг устало. Он пошел, повесился. И никого не стало.

Сухой тихий смешок прокатился по нашей гостиной. Свет заморгал, потолок окунулся во тьму и снова зажегся: в игре теней лицо Хэлен обретало жуткие, злые черты, точно кто-то наложил поверх него страшный грим.

– Думали сбежать от меня?– прошелестела она.– Думали, я вас так просто отпущу?

Я впилась ногтями в руку Вика. Он с отвращением смотрел на Иктоми в теле Хэлен Клайд. До него дошло, что ее никогда не существовало. А может, она и жила когда-то на этой земле, но под другим именем, только перестала принадлежать себе, когда ее кожу и кости примерила Иктоми.

– Зачем ты это делаешь?– спросил он.– Что тебе от нас нужно?

– Вы уничтожили все, что я делала. Заставили перекроить мою паутину заново...– Иктоми скрипела из девичьего тела – тела моей сестры, мнимой сестры,– и в голосе сквозила неприкрытая злость.– На это потребуется время. Пройдет много времени, прежде чем я найду источник тех же сил, что и Хейока, и все же этого будет недостаточно. Мне нужно только одно: что – ты знаешь. Ты чувствовал это каждый день всю свою жизнь, пока твое сердце не ожесточилось и не стало каменным, Виктор Крейн. Я пришла, чтобы отомстить.

Он прищурился:

– В вопросе мести я знаток. Но отпусти их всех, раз тебе нужен я.

Вик не искал с ней компромиссов. Нож в смуглой руке, покрытой ссадинами и мозолями, напоминал мне, кто он на самом деле и кем всегда был. Никто и ничто не могло изменить это, не под силу подобное было и Иктоми. Тем более она не могла запугать его. Хотя меня напугала до чертиков.

– Отпустить? Отпустить?! Нет. Я намерена каждого из вас обглодать по косточке,– усмехнулась Иктоми, исказив приятные черты Хэлен. Я болезненно дрогнула, глядя, как глаза ее западают, как две угольно-черные дыры, едва она взглянула на Каллигена. Как скривился в некрасивой хищной ухмылке рот.– И начну с тебя. С предателей всегда начинают.

– Пошла ты, тварь,– просипел Адам едва слышно.

Короткий и злой собачий рык гортанно зазвучал из горла Иктоми, а челюсти ее раздвинулись, раскроив лицо Хэлен пастью. Рот стал раскрывшимся жутким цветком из мандибул и костяных жвал.

Она повернулась к Адаму, и шея ее начала медленно вытягиваться, становясь такой же длинной, как и руки. Она росла и горбилась, золотистые волосы так и продолжали свисать по обе стороны от лица. С сухим треском кожа на спине порвалась, и оттуда выпали паучьи длинные лапы, завершающиеся острыми как ножи когтями. Тень Иктоми упала на Адама Каллигена. Он дергался в ее хватке, с ужасом наблюдая, как она растет и меняется и медленно поднимает над его головой когти.

Вик ухватился за перила и спрыгнул с лестницы на ковер. У него была только доля секунды, и он боялся не успеть. А потом в руке Адама, хрипящего от удушья, что-то вспыхнуло.

Серебристая чеканная зажигалка блеснула в узкой ладони, зажглась слабым голубым огоньком. Адам схватил Сущность за длинное тощее запястье, и комнату накрыло ревущим плачем, преисполненным боли: Иктоми дернулась и заметалась, когда огонь обжег ее. Адам рванулся вперед и бросил зажигалку в паучиху. Тогда пламя занялось по голубому акриловому джемперу. Все это была лишь секунда, но за нее Вик нырнул под коготь и пронзил ножом бледную руку, державшую Адама,– так, что лезвие прошло насквозь и выглянуло с обратной стороны.

Иктоми взметнулась и протяжно завизжала. Она разжала руку и швырнула Адама на ковер. Я поспешила к нему, не помня, как преодолела лестничный пролет, и упала рядом на колени, обняв за плечи. Иктоми все росла и росла. Джинсы Хэлен стали ей слишком коротки. Они лопнули по швам и превратились в лохмотья. Свитер порвало на спине в клочья, и из нее выросло еще четыре лапы. Все, что я знала о моей сестре. Все, что помнила. Все, что любила... все это было обманом.

И, закричав от злости и отчаяния, я оставила Адама и метнулась прямо к Иктоми, схватив с каминной ступени кочергу. У меня было немного сил, но я обрушила сталь ей на запястье: кость хрустнула. Иктоми в ярости посмотрела на меня. Она отвела один из длинных крючковатых когтей для удара назад, но Вик молча набросился на нее с искаженным от ненависти лицом. Он прыгнул ей на горб, ловко садясь поверх и сжимая предплечьем ее тонкую белую шею. Сущность опустила коготь на меня, но промахнулась – и толкнула лапой с такой силой, что отшвырнула меня к лестнице.

Адам, покачиваясь, поднялся. Он был весь восковой, как мертвец, но камнем рухнул на лапу Паучихи и пригвоздил ее всем своим весом к полу. Кровь текла между его пальцев. Тогда он и второй рукой схватил Иктоми ниже суставчатого колена. Сжал в объятиях и, яростно зарычав, навалился так, что паучиха покачнулась и едва не упала.

А затем что-то взвыло, протяжно, как сирена. Большой черный кот, взъерошенный и злой, неожиданно прыгнул с каминной полки прямо на лицо паучихи и впился в ее прежде миловидное лицо, искаженное дьявольской сутью, когтями, острыми как крючья.

По щекам и подбородку Иктоми потекла кровь. Мистер Мяукерс победоносно зашипел, не собираясь разжимать хватку.

Мы набросились на нее все разом. Мы ненавидели ее. Мы желали, чтобы она оставила нас – навсегда. И тогда Иктоми жалобно взвыла. Выросла до потолка, стукнулась о него спиной. Она металась, пытаясь стряхнуть с себя кота, и разжала сухие, словно старые черные ветки, пальцы. Иктоми снова врезалась в потолок, повернувшись так, что весь удар пришелся на спину Вику – и ей удалось сбросить его. Он тяжело упал на пол и раскашлялся, медленно переворачиваясь, чтобы встать. Адам посмотрел на Вика, затем – на меня и крикнул:

– Бегите отсюда! Ей нужны вы! Оба! Ее нужно...

Договорить он не успел. Когтистая лапа взмахнула и с такой силой отшвырнула Адама, что он отлетел к стене, ударившись о нее и упав на пол.

Вик, прихрамывая и уворачиваясь от длинных и смертельно опасных конечностей Иктоми, подбежал ко мне и схватил за руку.

– Уходим, Лесли!

– Но как же они?!

Паучиха вгрызлась жвалами в мистера Мяукерса. Он вопил от боли и шипел, но продолжал терзать ее глаза, пока она не сжала челюсти на его сопротивляющемся черном теле. И не перекусила его пополам.

– Нет,– жалобно простонала я.

Иктоми ослепла. Вместо глаз ее было два кроваво-черных провала. Тонкие губы – губы Хэлен – дернулись вверх, по бокам их застрекотали жвалы, и она, по-паучьи быстро перебирая ногами, взобралась на стену и застыла в углу, слепо поворачивая лицо в разные стороны. Мы замерли, не произнося ни звука. А затем Иктоми выпустила из раздувшегося живота – с большой червоточиной под голубым джемпером – тонкие белые паутинки, тут же прилипшие, как маленькие тросики, к дивану, и к стенам, и к буфету, и к окну. Словом, всюду.

Адам едва встал, но был бледен от кровопотери. Иктоми нависла над ним, слепая и жуткая. Она вслушивалась в звуки и шорохи, стараясь уловить вибрацию от предметов в комнате.

Закусив губу и стараясь от боли не вскрикнуть, Адам, держась за стену, медленно прошел дальше по коридору.

– Я знаю, что вы здесь, совсем близко,– прострекотала Иктоми.– У вас сладкое мясо. За столько лет непрерывной кормежки я его полюбила. Чем больше крови на руках, тем оно лучше и вкуснее.

Вик мрачно смотрел на паучиху.

– Я всегда была с вами. Я плела вам ожерелья из своей паутины, и вы носили их, потому что любили маленькую девочку по имени Хэлен. Вы были такими слепцами. Ты носил ожерелье, Виктор Крейн, мое ожерелье, не снимая. Спасибо за это. Я нашла вас повсюду благодаря ему, даже в круге Йеля. Везде.

Адам обошел диван, весь облепленный паутиной. Ее было много в проходе между ним и стеной, и он едва сумел перешагнуть через нее, ничего не задев.

– Я всегда была с вами.– Иктоми задела когтем одну из ниточек, с жуткой улыбкой вслушиваясь в ее вибрацию.

Затем задела другую, рядом, совсем рядом с Виком и Адамом. Они застыли. У Вика потно блестело лицо. Адам был для него тяжел, но он не думал его отпускать.

– Лесли, тебе ли это не знать, дорогая? Я терпелива и умею ждать. Я знала, что здесь появился убийца. Человек, жаждущий крови. Тогда мне пришлось нашептать вам кое-что на ушко. Пауки, милая Лесли. Пауки умеют многое. Я заставила их залезть в ваши уши, пока вы спите, и все вы – каждый в этом чертовом городишке – отныне думали то, что я внушила.

Сердце билось от испуга в горле. Вик и Адам миновали паутину. Нам пора было убираться отсюда. Вот только дверь оплело паутиной, как и окна. Мы здесь в ловушке. Коснемся ручки или оконной рамы – и Иктоми найдет нас.

– Но тебе все не терпелось,– проскрипела она.– Ты что-то чувствовала, маленькая поганка. Ты хотела докопаться до правды. Теперь вот она, правда. Нравится?

Я крепче сжала кочергу в руке. Во мне пылала яркая ненависть. В тот миг я готова была броситься на Иктоми и отомстить ей, отомстить за все, даже если придется погибнуть самой.

– Как ты будешь жить теперь, Лесли, с осознанием, что рядом с тобой было чудовище?

Размозжить ей череп и ломать, бить, крушить! Вот чего я хотела. Но Вик решил иначе – он перехватил меня поперек талии. Переглянулся с Адамом. Тот кивнул. И тогда Вик сделал несколько шагов назад, не отрывая глаз от паучихи, и крикнул:

– Бегом!

И мы побежали.

Он рванул дверь в сторону с такой силой, что та едва не слетела с петель. Паутина порвалась и лохмотьями повисла с нее. Визгливо закричав, Иктоми нашла нас. Она прыгнула на пол из своего угла и стремглав бросилась к нам. Мы успели вылететь из дома и захлопнуть дверь. Адам навалился на нее.

– Сукин сын Каллиген, что ты делаешь?!– закричал Вик.

И Адам отчаянно ответил, подперев дверь плечом и бросив что-то прямо Вику в руки:

– Уходите отсюда!

Мы не собирались бросать их. Вик поймал это – маленькое и блестящее, и посмотрел в ладонь. Это были ключи от машины, и Адам рявкнул:

– Уходите скорее!

БАМ! БАМ! БАМ!

Это паучиха ломилась в дверь с той стороны. На улице сгустились сумерки, шел тихий снегопад. Когда Сущность выбила дверь, оттолкнув в сторону Адама, Вик остановился и попятился, наблюдая за тем, как она цепляется когтями справа и слева от двери за стены, оставляя на них глубокие насечки.

– Ну ты и живучая тварь,– процедил Вик, отступая все дальше и дальше.

Иктоми с рычанием выползала из слишком узкой для нее двери наружу. Мы бросились к форду, Вик мигом открыл его. Мы знали, что другого выхода нет.

Я прыгнула в кресло рядом с водителем, Вик уже был внутри и захлопнул свою дверь. Когда Иктоми вцепилась когтями в бампер, Вик провернул ключ в зажигании и дал задний ход, подминая паучиху задними колесами.

– Чтоб тебя, сволочь.

Он старательно таранил и давил ее, с чувством проезжаясь по телу. Я ощутила, как колеса подпрыгнули и что-то омерзительно хрустнуло.

– Если это все...– дрожа, сказала я.

Вик покачал головой. Переключил скорость.

И в тот же миг форд обхватило шесть омерзительных лап, будто Иктоми желала сорвать крышу или смять ее. Тогда Вик рванул вперед.

Не удержавшись, она слетела с крыши, упав в снег. В зеркало заднего обзора я видела, как она медленно поднялась, опираясь на шесть целых лап. В воздухе повисло жалкое небольшое тело Хэлен, отягченное горбом и круглым брюшком. Вик вывернул на дорогу, брызнув снегом в сторону. Затем заложил резкий поворот.

– Держись,– коротко скомандовал он. Я ухватилась за дверную ручку. Вик проехал через соседскую лужайку наискосок, протаранил забор и группу рождественских оленей из светящихся фонариков. Форд здорово тряхнуло. Мы вылетели на дорогу и устремились за городскую черту.

– Надо ее прикончить,– бросил Вик, сосредоточенно глядя на дорогу.– Иначе никак.

Он стиснул в кулаке цветочное бисерное ожерелье – то самое, которое носил не снимая. А потом рванул его с шеи и вышвырнул из окна. Именно его Хэлен – Иктоми – продала Вику, когда мы приехали в аэропорт. Именно тогда она впервые повстречала его.

– Согласна,– невозмутимо согласилась я.– Убьем эту тварь.

Нужно было сделать вид, что мне совсем не больно. Она манипулировала моим сознанием, заставила поверить во все, что внушила, и я любила ее, любила как родную сестру! Я помнила, какой Хэлен была, когда ей исполнилось три. Пять. Семь лет. И вот все оказалось ложью.

Всего этого не было на самом деле. И мне стало больше ясно, почему мама чувствовала себя так странно. Она скорбела не только по отцу.

Она скорбела по ним обоим, по мужу и дочери, утраченным так рано.

– Родная...– Вик положил руку мне на колено.

– Все хорошо!– Я ободряюще улыбнулась. Выглядело это почти как оскал.– Я хочу ее убить.

Наша машина устремлялась все дальше от дома. Путь пролегал за пролесок, за город. В сумерках и пылающем алом зимнем небе я узнала дорогу: мы двигались к мосту через реку Себойс, ту самую, где нашел свою смерть Стив.

Вик затормозил, когда мы въехали на мост, и посмотрел на меня так, как умел только один лишь он. В его глазах я увидела столько холодной ярости, что ее хватило бы на двух Иктоми. Мы вышли из машины, и он посмотрел на замерзший Себойс.

– Отойди в сторону, Ли,– велел Вик и открыл багажник, внимательно разглядывая все, что там было.

Он достал большой моток канатной веревки и карабин. Я расширила глаза, глядя на него, и Вик выпучил свои в ответ.

– Ой, как мне повезло, что такие полезные вещи есть у меня в машине, ну надо же! Нет, Лесли, не обольщайся. Я же Вакхтерон, у меня при себе всегда есть много чего хорошего.

– Господи,– покачала я головой,– уже нахожу преимущества в том, что вышла замуж за убийцу.

Он рассмеялся, и недобрым был тот смех. Убрав в сторону кусок брезента, он взял в руку черный литой топор внушительных размеров – куда более внушительных, чем его томагавк.

– Мой красавец,– залюбовался Вик.– Думал, понадобится для дела, купил подороже. Карбон, титан, кевлар, баланс на уровне, обратная сторона тоже острая как нож – таким впору хтонических тварей убивать.

– Этим мы и займемся.

Он ухмыльнулся, повернувшись ко мне – в одной только черной майке без рукавов и в светло-серых спортивных домашних штанах. Длинная тугая коса опустилась ниже поясницы. Взгляд был злым и острым, острее топора, острее любого клинка в мире. И улыбнувшись в ответ Крику, который был в нем и был им, я шагнула к нему.

Я редко целовала его первой. Не моего Шикобу, а этого, злого и непримиримого. Вакхтерона. Никогда до не показывала, как, черт возьми, сильно люблю его. Сейчас же крепко перевила ладонь его косой, передавила ему шею рукой так, что сжала кадык. Я заставила наклониться для поцелуя.

Тварь была где-то там, в надвигающейся темноте. Мы знали, что она вот-вот явится. Но, оглаживая его губы своими, проникая своим языком в его рот, я постаралась забыть все, задыхаясь от горя и боли и зная, что горькие поцелуи лечат.

– Все.

Он отстранился первым, убрав волосы с моего лба. В его глазах таилось спокойствие крупного опасного хищника.

– Пошла вон с дороги. Иди. Ну. Иди же.

Он сказал это грубо и ласково одновременно. С той сердитой заботой, с которой обычно отчитывают провинившихся детей. Я не хотела отпускать его, не хотела разжимать рук – но отступила, понимая, что должна слушаться.

«Индейцы любят умных женщин, Лесли»,– вспомнила я.

И мы стали ждать.

Ночь обступала нас. Только на горизонте, за потоком бурного Себойса, тлело алое солнце. Вик сел на припорошенный снегом асфальт в центре старого моста со ржавыми опорами, обратив взор к городу, который мы покинули. Я спряталась на обочине в заиндевевших зарослях орешника.

В одних шортах, толстовке Вика, которую он снял, чтобы я кое-как согрелась, и домашних туфлях я быстро замерзла, но не могла выдохнуть пар изо рта – позволить себе это значило подставить себя и его. Пальцы кололо, руки отекли от холода.

Вик положил перед собой веревку и топор. Черное лезвие блестело в последнем свете уходящего дня. И Иктоми торопилась к нам, словно хотела поймать этот день своими когтями – и сожрать нас на его исходе, чтобы затем, как вор, под покровом ночи вернуться в свое логово.

Сначала были щелчки ее суставов. Затем – быстрый цокот когтей по обледенелой дороге. Она показалась из темноты в круге света. Дорожные фонари моргнули, когда она вылетела прямо на Вика в прыжке – расставив лапы, как паук-птицеед.

Но эта птица оказалась ей не по зубам.

Вик вскочил на ноги. Подхватив веревку и топор, он проскользнул под брюхом Иктоми. Оболочка, которая раньше была Хэлен, была марионеткой, натянутой на жуткое паучье тело. Иктоми раскрошила когтями асфальт, вонзив их в то место, где был Вик. Но он стремительно побежал к мосту за ее спиной.

Иктоми не замечала, что он был обвязан за талию веревкой. Она была охвачена яростью и охотничьим азартом. Она бросилась следом за ним и цокнула когтями по стальным перилам моста. Вик заранее закрепил на них карабин.

Он взлетел на перила и без раздумий прыгнул туда, на лед, где Себойс окостенел и застыл. Дальше, в пойме, вода разбила льдины и кипела бурным потоком.

Я выскочила из своего убежища и побежала к краю моста, наблюдая с замиранием сердца, как Вик – опрокинувшись назад спиной – упал вниз, а следом за ним – и Иктоми тоже. Она не удержалась, перевалилась через скользкие перила и тяжело рухнула на лед, давший трещину от удара.

Вик мягко спрыгнул на льдину рядом с ней и перекатился боком. Высота была приличной. По инерции его проволокло по льду, но он почти сразу встал. Паучиха барахталась, силясь поднятья. Но Вик был первым.

Он замахнулся топором и отсек одну из ее отвратительных лап в нижнем сочленении. Лапа отвалилась на льдину и конвульсивно задергалась. Иктоми завизжала от боли, поджимая под себя остальные конечности и принимая оборонительную стойку.

– У тебя нет ш-ш-шансов!– прошипела она.– Я все еще жива. И я сожру твою стерву ж-живьем...

Вик оскалился и изрыгнул короткое, незнакомое мне индейское проклятье. Но тварь лишь скрипуче рассмеялась в ответ на это.

Я перевесилась через перила, чтобы лучше видеть их обоих. Сердце подступило к самому горлу. Теперь, один на один, они сошлись насмерть, и все будет зависеть от того, кто из них победит.

Иктоми занесла когтистую лапу, под которую Вик поднырнул. Вторая едва не вспорола его живот когтем. Вик ушел вбок и отбил удар топором, тяжело дыша. На плече под повязкой выступила кровь. Он был еще недостаточно здоров для такой схватки, но у него не было выхода.

– Сначала я расправлюсь с тобой.

Вик бросился на нее в отчаянной попытке отрубить еще одну лапу, но слепая тварь услышала его – и пронзила ему бедро когтем.

Тогда я впервые услышала, как громко умеет вопить от боли Крик.

По телу побежал озноб худший, чем от холода. Вик ударил топором по лапе, раз и другой. Иктоми раздвинула пасть и нависла над ним, но ему удалось отсечь сам коготь.

Он упал на бедро, проволокся по льду подальше от взвизгнувшей от боли Иктоми, поджавшей лапу к брюху. Вик выдыхал густые клубы пара. Кровь из глубокой сквозной раны быстро заливала ногу и лед.

– Я чувствую, как колотится твое маленькое испуганное сердечко,– прошептала Иктоми, медленно выпрямляясь.– Не бойся. Останься здесь, и я поцелую тебя.

Она приближалась, расставив жвалы, и черные провалы глаз, словно две бездны, впились в побледневшего Вика. Он обернулся назад, за спину, где подо льдом тихо рокотал поток воды. С тихим стоном поднялся, едва опираясь на раненую ногу.

В такие моменты люди говорят смелые и безрассудные вещи. Красивые фразы перед самым концом. Но Вик молчал. И, молча взглянув на меня, он улыбнулся – криво, яростно. Зубы его были обагрены собственной кровью.

Встретившись взглядом с моим, в котором было все, что он не выразил бы словами, Вакхтерон занес надо льдом топор.

Удар.

Лед треснул и хрустнул. Под тяжестью веса Иктоми и Вика он – и без того ненадежный – покрылся мелкой сеточкой под голубым покровом.

Удар.

Вик яростно рубил лед у себя под ногами, так, что холодные щепы летели в стороны, и безумно, радостно улыбался. А затем расхохотался, заливисто и громко, когда Иктоми с отчаянным рыком прыгнула на него и подмяла под себя. Тогда-то лед дрогнул и провалился, и поток воды увлек обоих, спрятав под белой пеной.

Иктоми была тяжелее. Себойс жестоко прокрутил ее в водовороте и ударил спиной о камни. С громким хрустом он ломал ей кости и выкручивал лапы. Слепая паучиха не умела плавать и быстро пошла ко дну, но из воды не показывался и мой муж.

– Вик!!!

Его не было, и я подлетела к карабину, отчаянно дернув за веревку.

– Вик!!!

Иктоми скользнула лапой по камню и окончательно погрузилась под воду.

Мне лишь оставалось ждать. Болезненно, до рези в костях, вцепившись в перила, я перегнулась через них наполовину, безумно глядя в волны и не веря, что он утонул вместе с чудовищной богиней.

Один. Два. Три. Четыре...

Веревка дрогнула, натянулась, заплясала под темной водой, будто кто-то, кто был по ту сторону бурной бездны, агонизировал, пытаясь вырваться,– и я увидела смуглую ладонь, поднявшуюся из кипящей воды и окутанную холодным паром.

А затем на мгновение всплыло и показалось огромное черное тело, прорезавшее ледяную поверхность. Перекатившись в диком потоке беспощадного Себойса, оно начало медленно погружаться, влекомое дальше, по порогам, и я заскользила взглядом по воде, отчаянно выкрикнув:

– Вик?

Эхо прокатило мой голос в ледяном воздухе, мертвом, как мое сердце, только по инерции бьющееся в груди. Я перестала что-либо слышать и чувствовать и даже холода больше не ощущала. Стиснув руки на обжигающе ледяных поручнях, я налегла на них и закричала, надрывно и не скрывая слез:

– Вик!

Я ждала и ждала, когда он выплывет и покажется, я ждала, когда он вдохнет воздух полной грудью, взметнет воду с лица, и она окутает его брызгами. Я ждала, когда он вернется ко мне. Он должен ко мне вернуться! Он должен!

Слезы жгли горло и глаза. Я дрожала, не понимая, как держусь на ногах.

– Вакхтерон!

Но ответа не было.

Глава пятнадцатая

Киатат

Веревка резала замерзшие пальцы. Я смотрела на волны как зачарованная, в пенный и бурный поток.

Себойс выл и не хотел отдавать мне мужа. А я не хотела отдавать ему Вика, такие дела. Потом веревка натянулась еще раз и еще, будто в агонии, дрогнула – и хлестнула по воде, обмякла в моих ладонях. Конец ее был оборван. Шел тихий снегопад, снежинки белыми мухами падали мне на руки и долго не таяли. Как долго он, не закоченев, сможет продержаться под водой? Может, он выплыл дальше по стремнине? Может, он выжил? Он же Вакхтерон. Вакхтерон всегда выживает.

Не думая об израненных руках и о холоде, не помня себя от горя и боли, я спустилась через заиндевелые кусты к берегу, выдыхая изо рта пар и кутаясь в толстовку. Ветки больно хлестали меня по голым ногам и рукам, домашние туфли были полны снега. Я не чувствовала ступней и почти перестала ощущать ладони и пальцы – они показались мне толстыми и неуклюжими, так сильно оцепенели и отекли от холода. Даже полосящие по коже ветки – и те не помогали почувствовать боль. Но я не обращала ни на что внимания. Утопая в глубоких сугробах по колено, доползла до берега. Галька впилась в тонкую подошву туфель.

Где ты, Вик? Покажись. Молю. Покажись.

Покажись же!

Всхлипнув и не сумев расплакаться, потому что слез не было, я смотрела на горизонт, затянутый туманом и дымкой от воды, и тихо молилась, потому что знала – все не может кончиться так. Мы прошли слишком долгий путь. Он не может погибнуть. Он не может оставить меня. Он не должен уйти!

Туман стлался вместе с водным паром по поверхности Себойса, и я ждала и ждала, кажется – вечность, не чувствуя времени, холода и даже собственного тела. Что-то во мне надломилось и умерло, погибло в ледяных водах, когда я потеряла надежду найти Вика. Часть меня все еще верила в то, что он появится, другая боялась, что этого не случится.

Мой дух будто отлетел от тела и в мертвом покое наблюдал за тем, как незримая дыра в моей груди разрастается и нарывает от боли.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем на мосту показались полицейские мигалки. Что было дальше, вспомнить трудно: кажется, ко мне на берег кто-то спустился. Эти люди – двое мужчин, чьих лиц я не помнила,– засуетились, закричали, заторопились и накинули мне на плечи плед. Они спросили, что я делаю здесь, что произошло. Увидели погнутые и сломленные ограждения моста. Я с трудом объяснила, что мой муж упал в воду. Голос казался чужим, сухим и незнакомым, хотя исходил из моего тела. Я помнила, как молила – найдите его. Он обязательно должен был выплыть. Это же Виктор Крейн, он выплыл бы. Он просто где-то там. Он где-то дальше по течению. Он один, и ему холодно лежать на берегу. Найдите! Молю! Они отвели меня в патрульную машину, помогли сесть, придержав макушку, чтоб я не ударилась. Потом была тишина.

В полицейской тачке я молча перевела взгляд на место рядом с собой и до боли в руке сжала кулак. Он должен быть здесь, мой Вик. Почему его нет?

Вернувшись к реке, копы прочесали берег и вызвали еще патруль, но даже спустя два часа, которые я провела, словно в могиле, в их машине, они не нашли ни следа, ни тела. Ни живого, ни мертвого Вика Крейна.

Они продолжили поиски, но меня увезли в участок. Я не сопротивлялась, просто не могла; я словно наблюдала за всем со стороны, потому что душу мою вырвали из тела, а сердце – из груди, и швырнули в ледяной Себойс, где оно и утонуло, нужное мне, нужное больше никому.

Участок был небольшой – два стола и стулья напротив, две двери в два кабинета... но когда я равнодушно вошла, обледенелая и мокрая, копы побелели и молча поднялись со своих мест. Профессиональные привычки – профессиональные качества. Один из офицеров накинул мне на плечи свою куртку. Меня усадили на стул. Почти неживая, я слушала и смотрела, как мир шумит и суетится вокруг меня – Вик дал мне шанс начать все сначала.

Но я смотрела в пустоту и думала, зачем мне это.

* * *

С языка народа кремня, с языка могавков, киатат означает «теперь я в чреве матери». Народ кремня любил загадки и метафоры, и оказаться в чреве матери для них означало только одно: «теперь я похоронен».

Похоронить Виктора Крейна по законам города Скарборо, по законам Штата, было нельзя, так как должно было пройти время, ведь он пропал без вести. Я не помнила то время никак, была лишь бесконечная серая пелена, полная непрерывной боли. Если Вакхтерон, убивая, вынимал человеческие сердца, и жертвам его было так же больно, как мне, пожалуйста, пусть он вернулся бы и вынул мое тоже – мне оно все равно было ни к чему, но хотя бы так я встретилась бы с ним.

Мама просила вернуться домой. Там ей было пусто и одиноко, и она растерянно пыталась вспомнить Хэлен, но не могла, хотя старая комната и вещи в ней навевали некоторые воспоминания. Но бередить ее раны я не стала, сказав, что мама запамятовала: это просто моя старая комната, которую в этом доме никто не разбирал.

И она, словно в забытье, согласилась с этим, хотя понимала, что этого быть попросту не может. В тот миг мне показалось, она понимала почти все, только вот не хотела признавать, чтобы это было правдой.

Мама молила: поживи со мной, Лесли, дочка, тебе станет легче, но я не могла. Я вернулась в наш с Виком дом под номером тринадцать, так, словно он был моим настоящим домом и телом, и не выходила оттуда несколько долгих недель, не желая расставаться с тем, что хранило тепло Виктора Крейна.

К тому же мне казалось, он должен был вернуться туда, вернуться ко мне. Куда, как не в это место?

Дни казались страшными, но ночи были страшнее.

Ночами я лежала спиной к окну, ожидая, когда он скользнет в него и ляжет сзади, в нашу постель. Ночами, когда удавалось забыться, мне снилось то, чего я хотела, и я просыпалась в слезах, чувствуя фантомное прикосновение рук к талии и бедрам. Ночами я слышала его голос, а просыпаясь, снова оставалась одна. Ночами я хотела, чтобы Иктоми увлекла меня в Себойс и мы утонули с ним вместе.

Боль без него не проходила. Она была такой сильной, что скручивала мои внутренности в тугую спираль. Она была столь неизбывной, что я почти не видела мира вокруг, и он казался мне похожим на Овхару, серым и ненастоящим, и, ложась спать, я обнимала какой-нибудь его свитер, или пила из его кружки, или часто сидела в его мастерской. Как странно. Все эти вещи, которые он делал по дереву, и инструменты, и даже древесные стружки были здесь, а его не было. Все это существовало, а он – нет!!!

Адам Каллиген выжил, выздоровел, встал на ноги. Он был вендиго; такой раной его было не убить. Но с того дня, как Виктор пропал, погиб, как шептались вокруг, утонув в реке при несчастном случае – черт знает, зачем он полез туда, как там оказался,– я не отвечала на звонки Каллигенов. Я хотела исчезнуть для всего мира и медленно добивалась своего. А Виктор Крейн, который для мира этого был никто, остался никем. Слухи о его смерти быстро стихли, о нем забыли, и он остался жить только в моей памяти.

Скарборцы с удовольствием похоронили Вика раньше, чем это сделали официальные власти некоторое время спустя.

Но слово киатат потревожило мое существование, бесцельное и никчемное, наполненное ничем, и пустотой, и прорвой боли – из дыры в груди, которую Вик все же пробил, и для этого никакое оружие ему было не нужно.

– Киатат,– тихо сказал Адам, появившись на пороге моего дома, когда я совершенно не ожидала, холодным мартом,– это означает с их языка: «я теперь в чреве матери». Пропусти-ка меня, Лесли.

* * *

Обряд был простым и тихим, и никого, кроме нас с Адамом, на нем не было. Теодор не мог поехать: он стал молодым отцом, он должен быть возле Рашель и сына. Я понимала его. Я все равно не хотела пока никого видеть.

Но Адам был рядом и, обняв меня за плечи, стоял вместе со мной у покореженных перил моста в том самом месте, где все случилось. Мы смотрели на Себойс, бурный и беспощадный, который отнял моего Вика. И отнял мою жизнь.

В холщовом мешке я сжимала то, что составляло суть Виктора Крейна и с чем не готова была расстаться, думала, вечность, однако Адам сказал – без этого ему, мертвому, будет тяжело.

– Ложные лица нужны им даже там, по ту сторону жизни и смерти,– произнес он.– Ты хочешь сделать ему хорошо, Лесли. Тогда сделай. Ведь ты любишь его.

Он нашел нужные слова, и я поверила в них. Тогда я нашла его маску, сложила ее в холщовый мешок, набила его камнями и, дрожа теперь на мосту, готовилась отправить прямо туда, в воду, чтобы Вакхтерон навсегда был с Виктором Крейном, как при жизни, так и после...

– Нет, я не могу поверить, что его больше нет,– глухо сказала я. Адам покачал головой:

– Простись с ней, Лесли. Тебе станет легче.

Он, конечно, солгал: легче не стало.

Он был удивительно немногословен и даже не похож на себя обычного; но я подумала, сколько боли он испытал, чтобы стать тем весельчаком, которого я знала. Сколько вообще боли должно прийтись на человека, который будет столь бесстрашен и весел даже перед лицом опасности? Он придержал тяжелый мешок, набитый доверху не камнями: грехами Вакхтерона, оттого тот был таким весомым, и я вынула маску, старую и поцарапанную, истертую, покрытую кровью. Черные губы, черные глазницы, алые слезы. В сердце словно провернули нож, в самой глубокой из нанесенных Вахтероном ран. Прикрыв глаза и задрожав, я прикоснулась губами к губам ложного лица, точно это был живой человек, которого я знала и любила и который любил меня так сильно, что не готов был отпустить даже после смерти.

Прижавшись к ним, я ощутила, как по щекам стекают слезы, а потом, сложив маску Вакхтерона в мешок, подошла к краю моста.

Я считала секунды. Каждая из них отмеряла цикл моей новой жизни, которой я не просила у Вика, если его не было рядом. Но он подарил мне ее, потому что обещал: я буду всегда жива,– и, сглотнув горький ком в горле, вытянула руку с мешком над бурлящим водным потоком, а потом в какой-то момент разжала пальцы.

С тяжелым ударом мешок упал в Себойс.

А я приложила ладонь к животу, потому что его скрутило острой болью.

Эпилог

Снаружи, за окном тринадцатого дома на Оук-Стрит в городе Скарборо, округ Сагадахок, штат Мэн, расшумелся осенний ветер. Он перебирал кронами старых дубов, росших близ дома семьи Крейн, и шелковистой травой, которую Лесли Крейн так и не успела подстричь за прошлый месяц. Трава разрослась и вовсю щекотала ей голени, когда она шла через нее к пролеску, чтобы повесить один из упавших ловцов на нижнюю ветку дуба, или когда играла с собакой, или когда просто выходила наружу за утренней газетой.

Маленькая Инди Крейн любила бегать по высокой траве, хотя мать всегда переживала за нее: вдруг из леса приползет змея, вдруг девочку напугает ящерица, вдруг не увидит кочку и упадет... Каждый раз, глядя в дочкины серые глаза, она вспоминала ее сероглазого отца. Вик Крейн усмехнулся бы этим тревогам и поднял малютку себе на плечи, посадив ее так высоко, чтобы она тянулась к самому солнцу, к бесконечному небу – и он точно не испугался бы ничего, чего боялась Лесли.

Но все прошло мимо него: и бремя вынашивания, и непростые роды, и бессонные ночи. Маленькая Инди родилась крепкой и сильной, а росла пострельцом – она любила бегать, любила баловаться, была шумной, была веселой; она была порой что мальчишка, и Лесли смотреть не могла, как ей всегда нужно было вскарабкаться куда-то, лучше всего повыше, откуда можно легко упасть и сломать себе что-нибудь. Она была маленькой, но уже такой бесстрашной; забавная девочка, смуглая, с темными волосами, копия отец.

Лесли плакала ночами, тоскуя по нему. Когда дочь сопела в своей кроватке, когда дом полнился тишиной, когда Лесли было одиноко, а одиноко ей было всегда, она подходила к окну и долго всматривалась в дубовую рощу, будто надеялась, что он вернется, ее Вик, ведь тела тогда не нашли, во время киатат она вернула ему маску – а в маске он Вакхтерон, и победить его невозможно,– и Себойс не отдал его. Вытирая сухие щеки, потому что слез уже не осталось, и сжимая плечи, потому что боль душила изнутри, как если бы сердце обвил терновый куст и шипы пронзили его насквозь, она ждала, что он придет как обычно незаметным, и ляжет к ней за спиной, и прижмет к груди, и коснется губами затылка, и все, что ей нужно было,– слышать его дыхание. Знать, что он живой.

Но шли годы, и время, неуловимое и полновесное, как река, уносило с собой их обоих, и пускай боль не уходила, Лесли свыклась с ней и научилась жить – как с неизменным отголоском огромной любви, которая ранила ее, смертельно ранила, и она просто истекала кровью, пока не умрет.

Тем вечером, ветреным и пасмурным, они решили, что останутся дома, хотя хотели дойти до бабушки и поужинать с ней. Но снаружи была непогода, и Лесли хотела покоя. Сев с Инди на широкий ковер с пестрым индейским рисунком, голубой и серый, украшенный коричневыми вплетениями, тот, который она оставила когда-то с Виком, мечтая, что по нему пройдут их дети, Лесли взяла любимые игрушки дочери – бумажных куколок, которых они с ней рисовали сами, а после вырезали, создавая им удивительные наряды, питомцев, дома, целые миры, все, что пожелает ее маленькая Индеана. Глаза у девочки блестели, когда она старательно работала ножницами над новой куколкой и то и дело поглядывала на мать: что та делает? Чем занята? Наблюдает за ней или можно куда-нибудь улизнуть? Лесли сидела по-турецки против окна, погрузившись в свои мысли и хлопоты.

Нужно было попросить мать, чтобы она осталась с Инди на следующей неделе. Ей самой бы съездить в Бангор, на работу, чтобы забрать новую рукопись и материалы к ней: Лесли давно хотела выпустить переиздание знаменитого автобиографического романа Миранды Палм «Мертвая голова», и теперь ей доверили это. Маленькая победа, крохотная радость, которая разбередила бесконечный поток собственной жизни.

В груди все время болело сердце, и она немного свыклась с этой болью.

Она не видела, как из рощи по траве потянулись седые полосы тумана. Ничего особенного для осени в Скарборо, такой теплой, что ее прозвали индейским летом; но потом, когда тумана стало больше, среди могучих деревьев с резными кронами показалась тень. Инди Крейн в платьице и легинсах, крепенькая смуглая девочка, которой было только пять, задумчиво и молчаливо посмотрела за спину своей задумчивой, усталой матери и на миг перестала вырезать, потому что увидела его.

И что-то прояснилось в ее румяном личике.

Он приходил к ней часто; он всегда был рядом, так ей казалось. Он выглядел не так, как все остальные люди, но он нравился ей. Он являлся, когда она была одна, и мог быть где угодно, но чаще всего – здесь, и она видела его днем и ночью, но никогда не боялась, хотя просила маму проверить шкаф и подкроватье на предмет Бугимена, отчего мама всегда усмехалась. Почему-то...

Высокий человек, закутанный в черный плащ, с рваным, старым капюшоном на голове, стоял неподвижно и явился словно из ниоткуда, придя вместе с туманом. На лице его была маска, покрытая индейским раскрасом, а алые слезы под глазами, кажется, стали ярче, чем были в прошлый раз. Он подошел к окну, как и всегда, и медленно положил ладонь в черной перчатке на стекло, тоже – как и всегда. За короткие мгновения он узнавал о них все, что хотел. Он любовался ими и не мог налюбоваться. Он глядел и не мог наглядеться. Он хотел бы прикоснуться к ним обеим, он хотел бы обнять их и ощутить их живой вес в своих руках, но знал, что это невозможно – как невозможно снять эту маску и стать кем-то другим, кроме того, кем он был и вынужден был остаться ради женщины, которая без единого ножевого разреза вынула его сердце и оставила у себя.

Вакхтерон тепло смотрел на дочь.

Как странно, что малышка не боится его маски. Как интересно, что она всегда тянется к нему и улыбается, будто знает, кто он.

Он никогда не прикасался к ней, никогда не помечал чистую и невинную душу рукой человека, знавшего, как проливать кровь. С тяжелой тоской Вакхтерон посмотрел на Лесли, и взгляд его в глазницах маски потускнел. Больше всего на свете, больше всего, что составляло его безрадостное существование, он хотел бы дотронуться до нее хотя бы раз.

Вдруг Инди улыбнулась легко и радостно, словно доброму другу, и, не сдержавшись, он сделал то, что делал всегда, когда приходил к ней. Убрав маску в сторону, он показал ей свое настоящее лицо и улыбнулся в ответ, и она, ничуть не пугаясь неживых его, бледных серых глаз, похожих на ее собственные, но все же немножко других, подняла маленькую свою ручку и помахала отцу.

Вик овеял дыханием стекло, подойдя к нему так близко, что оставил теплый влажный след... и слабо коснулся кончиками пальцев стекла.

Лесли вздрогнула и обернулась.

Побледневшая, непонимающая, она встала с колен, поглядела на дочь и на окно позади себя, где остался только слабый уже след большой ладони. Ее пронзила молниеносная догадка, поразительная потому, что не могла быть настоящей. Но что было настоящим, а что нет, не беспокоило ее: она знала, насколько размыты границы этих вещей. Она стремительно подошла к окну, приложив к нему свою руку с больно колотящимся сердцем.

Глупо, глупо, глупо.

Двор был пуст; мгновением позже растаял и след. Смутившись и сморгнув набежавшие слезы, Лесли не сразу повернулась, когда Инди окликнула ее:

– Мама, давай играть дальше? Мам. Мам!

Слова доносились до нее словно издалека, весь мир поблек и перестал существовать на тот короткий миг, в который она поверила, что касается его. Сглотнув, она отступила, едва пересилив себя, отвернулась к окну снова и, крепко зажмурившись на несколько секунд, открыла глаза, блестящие от влаги. Она заставила себя сесть на ковер и, сделав вдох и выдох, хрипло, надломлено сказала:

– Давай, милая.

Вакхтерон стоял среди дубов, в тени, на границе между миром нашим и чужим. Он долго и неотрывно смотрел на свою Лесли. Сквозь него, как эхо, текли воспоминания о ней, и он знал, что она хотела к нему.

Затем на плечо его опустилась смуглая рука.

Человек с темным от загара, строгим лицом, так похожим на его собственное, с морщинами, покрывшими кожу сетью, похожей на сеть ловца, с темными, неживыми, как стеклянные бусы, глазами, со шрамом от ожога, стянувшим щеку, глядел туда же, на дом Виктора Крейна, на свой собственный дом, и понимал, что тот чувствует. В конце концов, и он так стоял когда-то.

– Пойдем, сын,– медленно произнес он.

И Виктор, еще разок, украдкой, взглянув туда, где жили две самые дорогие его души, без которых он не остался бы человеком, отступив дальше, и дальше, и дальше, ушел прочь, в мир, где остался навсегда тем, кем был по сути своей, неизменной и истинной.

Вакхтероном.

Словарик индейских слов

Адсила (цалаги) – Цветущая.

Антара – вид индейской флейты.

Атаэнсик (ирокезы) – Мать-Земля, высшее божество, создательница всех людей и супруга Отца-Небо.

Атоннхетс (ирокезы) – душа, витальная и мортальная энергия.

Вакхтерон (гуроны, ирокезы) – Безмолвный Крик, Кричащий.

Великий Дух – высшее божество в религиозных верованиях индейцев Северной Америки. В мифах играет роль создателя мира, людей и богов.

Вендиго – в мифологии алгонкин дух-людоед, предвестник голодной зимы и символ ненасытного голода. Считалось, что превратиться в вендиго можно в результате проклятия знахаря, укуса вендиго или каннибализма. Эти существа обладают тонким слухом, ночным зрением, нечеловеческой силой и живучестью. Они приманивают жертву свистом и способны имитировать голоса.

Воннаби (слэнг) – подражатель, тот, кто не является индейцем, но хочет им стать.

Воуаш-аке (чероки) – жизненная сила, энергия, заключенная в крови.

Ганьенгэха (ирокезы) – народ кремня, самоназвание племени могавков.

Иктоми – паук-трикстер в мифологии сиу-дакотов. Иктоми выступал как сеятель раздоров и вместе с тем культурный герой, изобретатель человеческой речи, покровитель наук, создатель ловца снов. Мог принимать любой облик.

Кархаконхашикоба (алгонкинский, ирокезы) – Ястребиное Перо.

Кемонихей – брачный ритуал вхождения женщины в мужскую семью, после чего она принадлежит к его роду и попадает под защиту крови.

Лилуай (чероки) – Певчий Ястребок.

Лкиенка-ихон – индейский демон, представляющий собой половину человеческого тела.

Маски Ложных Лиц – ритуальные ирокезские маски, которые изображали духов, помощников людей. Маска была нужна не чтобы скрыть личность человека, а чтобы трансформировать надевшего ее человека в дух, воплощенный в этой маске.

Маскот (слэнг) – персонаж-талисман, приносящий удачу. Символ разных корпораций, брендов и коллективов, включая колледж, школу, университет или спортивную команду. В качестве оскорбления индейцев называют маскотами по признаку стереотипной похожести друг на друга, по признаку общего происхождения. В спортивной среде «маскот» – самый бесполезный член команды, нужный для моральной поддержки: когда так называют индейцев, семантически подразумевают «корм для скота», «самое слабое звено», «пушечное мясо».

Могавки/мохоки – с ирокезского переводится как «людоеды». Племя североамериканских индейцев, входившее в Союз Лиги Ирокезов. «Хранители восточной двери». Интересный факт: могавки славятся отсутствием страха высоты и прекрасным чувством баланса. Они участвовали в строительстве практически всех значимых объектов Нью-Йорка: Эмпайр-стейт-билдинг, ООН, Мэдисон-сквер-гарден, мосты Джорджа Вашингтона и Генри Гудзона.

Нака-ата – музыкальный инструмент, имитирующий шум дождя. Толстая трубчатая палка с песчинками.

Ндэ (ирокезы) – народ.

Овхара (ирокезы) – буквально «тоннель», «полость в стволе огромного дерева», метафорически – переход между мирами в ритуальных сновидениях. Потусторонний мир индейских богов и чудовищ.

Онкве – высшие люди, или боги, пришедшие с Земли на Небе. Их эмоции так сильны, а способности так велики, что они могут разрушать и создавать новые вселенные.

Отоанэктовера (ирокезы) – Играющий с Ветром.

Очети шаковин (лакота) – Семь Костров Совета, группа лингвистически родственных племен, проживающих на севере США (в резервациях Небраски, Дакоты, Миннесоты и Монтаны).

Пейнт (пинто) – американский пейнтхорс, порода лошади пегой масти различных видов: тобиано, фрей-оверо, товеро. Ее предки – английские чистокровные лошади и квартерхорсы. Главное условие – наличие на шкуре хотя бы одного депигментированного пятна (пежины). Любимая и традиционная масть у индейцев из разных племен. Считалась отличной мастью для боевого коня из-за камуфляжной расцветки.

Пинто (слэнг) – пренебрежительно по масти лошади называют коренных американцев, сделав из этого аналог унизительного обращения.

Редиш (слэнг) – оценочное слово, грубый аналог «краснокожего».

Тах-тах-кле-ах – в мифологии чероки ведьмы-оборотни, огромные совы с лицами уродливых старух. Похищают людей и проглатывают их, после отрыгивая погадки из человеческих костей.

Ханви – Луна.

Хейока – у сиу-дакота божество гроз и грома, покровитель охоты, «священный шут», а также представитель служителей культа, хейоков. Радостный Хейока плачет, печальный – смеется. Зной действует на него как стужа, и наоборот. Сиу полагали, что после грозы мир обновляется, потому ее нужно приветствовать весельем. Хейока возник как божество к середине XVI века. Люди, которые видели Хейоку во сне, должны пройти особые церемонии и вступить в его культ, иначе на них обрушатся несчастья. В связи с этим в трилогии Hunters and Victims и книге «Сноходец» Хейока в том числе – повелитель кошмаров, создатель Красного мира, потустороннего мира снов, бог, который передает волю Великого Духа людям, монстрам и другим богам посредством вещих снов. Предметы его культа – рудиментарные глаза и руки/пальцы.

Цалаги – язык индейцев чероки, а также алфавит, созданный вождем Секвойей (Джорджем Гессем) в 1891 году.

Чероки – с языка племени крик: «говорящие на незнакомом языке». Были обладателями слоговой азбуки. Входили в Союз пяти цивилизованных племен. В 1838–1839 гг. были сосланы вместе с другими племенами в резервации во время принудительной депортации, получившей название «Тропа слез», что привело к гибели 4000 индейцев.

Чикала (цалаги) – Маленькая.

Шикоба (алконгинский) – Перышко.

Шичу (чероки) – пренебрежительное обращение, эквивалент «дурачок, глупец».

Благодарности

Я поставила точку в трилогии «Крик», где рассказывается история Виктора Крейна и Лесли Клайд, хотя знаю, что Лесли хотела бы, чтобы я тоже назвала ее Крейн. Их мир для меня был настоящим, их история для меня была правдивой, и я оставила в ней свое сердце, чтобы однажды вернуться за ним. Каждый раз, погружаясь туда, я чувствовала, что он существует где-то, может, по ту сторону бытия, такой же реальный, как наш. И где-то там есть они, не менее живые, чем мы с вами.

«Крика» я писала как книгу о родителях главной героини, с которой вы встретились в самом конце, и об их приключениях и пути. Мне кажется несправедливым, что семьи главных героев часто служат катализатором сюжета, но небрежно выметены за его пределы; поэтому здесь главными героями стали они, Вик и Лесли, а их судьбы решатся в следующей части, которая в большей степени продолжит и углубит эту историю. Я очень переживала на этот счет, потому что знала, люди не любят длинные книги, которые приходится долго ждать. Но один хороший друг сказал мне, что эта книга по масштабам своим просто больше, чем ожидалось, и смысл в ней совсем не тот, что был на поверхности. Ей нужно быть услышанной, и тот, кто захочет остаться в одном мире с Виктором и Лесли, останется и узнает истинный финал всего, о чем говорилось в «Крике». Потому что некоторые истории проходят сквозь всю жизнь, сквозь многие годы и заслуживают быть рассказанными полностью.

Я благодарю мою семью, моих родителей, за неоценимую поддержку и помощь. Вы дали мне много рабочих часов и душевного тепла, чтобы я смогла написать «Крика» и другие книги. Спасибо Мэдди и давнему читателю Тоха05 за огромную любовь к этому тексту, которую они пронесли через столько лет. Спасибо всем читателям, которые были и будут с этой книгой; тем, кто открыл ее и странствовал в мире Крика и Овхаре вместе со мной, плечом к плечу с Вакхтероном. Без ваших теплых слов, без вашей поддержки ни одной книги бы не было. Спасибо Роберту, Селии и Эрику за помощь в вопросах коренных американцев. Отдельная благодарность – издательскому дому «Эксмо», моей команде, Татьяне, а также Ульяне, моему редактору, без которых ничего бы не вышло.

Вклейка