Глава 1

Свет маяка

– Земля! Впереди земля!

Резкий окрик вырвал меня из задумчивости. Я встрепенулась, запахивая на груди отвороты парки. Наконец-то. Если, конечно, дозорный не ошибся.

За декаду, проведенную в пути, я так и не научилась различать, где за бортом земля, а где – море. Вернее, океан, бесконечный и бесконечно замерзший. Несколько раз мы миновали мелкие островки, и если бы не окрики с носа «Каролины», я бы в жизни не поняла, что в этом безграничном белом море что-то есть.

Но ребята Росса, по всей видимости, знали толк. Наверняка поднаторели в морских путешествиях еще под началом Алвы – об этом говорили уверенные движения, четкие действия и неплохое понимание работы всех систем корабля. Впрочем, уж в чем в чем, а в машинах эти угрюмые «шкафы» должны были разбираться отменно.

Смена начальства никак не повлияла на поведение дюжих молодцов. Несмотря на то что Росс остался в сотнях миль позади на берегу, а Алва сидел в трюме под неусыпным надзором, широкоплечие неразговорчивые парни слаженно и четко выполняли все, что от них требовалось. Иногда мне казалось, что они тоже машины, – как и те железные монстры, которыми эта компания управляла на суше.

Машины или нет, но дело свое они знали не понаслышке. В отличие от Джи, который явно соображал в управлении атомоходом только теоретически. Надо было отдать ему должное – подготовился он хорошо. Наверное, не один год изучал инструкции и руководства, разрабатывая свой план. Еще бы – времени у ему подобных отродий хоть отбавляй.

Я поежилась. За десять дней, проведенных бок о бок с ночной тварью, я так и не смогла побороть гадливую дрожь, пробиравшую всякий раз, когда приходилось с ним сталкиваться. Нет, он ничего лишнего себе не позволял. За исключением подколок и специфической снисходительно-ироничной манеры общения, Джи был даже обаятелен – если, конечно, кому-то по душе бледнолицые мужчины с диким взором. Но неуловимое чувство опасности, исходившее от него словно слабый, тонкий шлейф аромата, который никак не удается распознать, заставляло напрягаться каждую мышцу, едва в поле зрения мелькал стройный длинноволосый силуэт.

Он обладал удивительной способностью появляться словно из ниоткуда – впрочем, я уже уяснила, что умение двигаться быстрее людей свойственно всем «детям ночи». И это, пожалуй, нервировало больше всего. Потому что я понятия не имела, успею ли спустить крючок вальтера раньше, чем окажусь на полу с перегрызенным горлом.

Особенно теперь – когда левая рука уже не могла реагировать на команды мозга так четко.

Подаренный Джи акум, разумеется, спас ситуацию. И, разумеется, в закромах у этого не-человека было припасено еще немало таких же акумов. Да и зарядить собственные, имея под рукой источник питания в виде атомного реактора, вообще не проблема. Проблема заключалась в другом – в том, что, видимо, мы решили ее слишком поздно.

Шрамы на лице заживали, но я все равно старалась не снимать лишний раз респиратор. Отчасти по привычке – пластиковая «заглушка» оставалась одной из тех немногих вещей, которые напоминали о прежней жизни и при этом не вызывали отвержения. Респиратор, как и заменявшие его куски ткани, был не нужен: воздух в этих широтах оказался не в пример чище, чем та отрава, которой мне приходилось дышать до сих пор. Но я упрямо продолжала носить затертую маску. Потому что она создавала тот защитный барьер, который отныне был необходим только мне.

Барьер между мной и взглядами.

На корабле меня так и прозвали – девчонка в наморднике. Я не возражала. «Шкафам», в общем-то, дела до меня не было, и если б не маска, то вряд ли они замечали бы мое присутствие. Готова поклясться, эти квадратные товарищи заключали между собой пари: что же я такое скрываю? Но ни один из них даже не попытался сцапать меня в темном углу и сорвать пресловутый намордник, а то и сотворить чего-нибудь еще. И вряд ли дело было в благородстве их характеров и чистоте побуждений. Просто лохматые чудовища наверняка прекрасно знали: подними кто-то из них на меня руку – и уже через пару часов будет кормить на дне океана рыб, ну или кто там в этом ледяном супе плавает. Потому что даже «шкафам» было бы проблематично что-то противопоставить Джи.

Впрочем, я старалась с ними лишний раз не сталкиваться, дабы не дразнить. В каюте, конечно, безвылазно не сидела, но для прогулок выбирала пустые помещения, где питомцам Росса делать было точно нечего.

«Каролина Квин» оказалась огромной. Я могла часами бродить по ее палубам, трюмам и каютам, ни разу не встретив живого (хотя бы относительно) существа. И это было прекрасно.

Когда-то корабль знавал лучшие времена. Все, что могло быть отвинчено, испорчено или потерто, постигла именно эта печальная участь. Наверное, потому «Каролина» так нравилась мне. Я ощущала какое-то душевное единение с этим громадным металлическим существом. Корабль был точно так же потрепан, как и я, – и точно так же упрямо жил, потому что кто-то, кому это зачем-то было нужно, вновь запустил его сердце.

Я гуляла по коридорам атомохода, заглядывала в отдаленные уголки и, найдя подходящий, подолгу сидела там, устроившись на каком-нибудь полусгнившем настиле или прямо на железе пола. Гасила фонарь и, дождавшись, когда глаза привыкнут к темноте, снимала куртку. По стенам разливалось блеклое голубое свечение индикатора, превращая выбранный мной закуток в призрачные чертоги.

Тесла восстановил не только работу импланта, но и, само собой, индикацию, чтобы я могла отслеживать заряд акума. Пожалуй, это было наиболее легкой задачей. И я отслеживала. Забивалась в угол, словно мелкий трусливый мут, и смотрела, как горит синим пламенем моя вера.

Он выменял акум на необходимость сотрудничать с Джи. Из всех возможных вариантов выбрал самый бессмысленный. Я множество раз прокручивала в голове ту сцену, но так и не смогла понять – зачем. Зачем отдал бесценные данные за, по сути, ничто, ведь после заключения договора с Джи я и так без проблем зарядила бы свои акумы.

Он мог требовать взамен что угодно, да хоть всю «Каролину Квин». Информация, которой владел Тесла, имела огромную ценность для Джи. И то, что мой спутник продал ее так дешево, означало одно из двух: либо он просто сглупил, либо действует добровольно – а значит, согласен с этим отродьем. И я затруднялась сказать, какой вариант мне менее отвратителен.

Из его пояснений я поняла, что башня может передавать энергию на любом расстоянии – если собрать правильную ректенну. Поэтому в том, что мы с каждой минутой все больше удалялись от творения давно почившего гения, не было ровным счетом никакой разницы.

Хотя, признаться честно, меня это волновало куда меньше, чем, например, отсутствие патронов в моем вальтере. Оружие Джи мне любезно вернул, но по его насмешливой улыбке и сухому щелчку спуска стало ясно, что пистолет вряд ли сгодится по прямому назначению.

Конечно, я надеялась найти где-нибудь в закоулках «Каролины Квин» пару обойм – хотя в глубине души готова была поклясться, что приспешники Алвы облазили корабль до последнего дюйма еще несколько лет назад. Но вальтер на всякий случай носила с собой. И порой, оставшись одна, вынимала пустой магазин, снова и снова вспоминая, как нажала на спуск, отправляя последнюю пулю.

В него.

По этой причине или по какой-то другой, но я не могла больше спокойно смотреть в медовые глаза. Вероятно, в эти секунды память оживляла ту сцену на палубе. Или же я видела в теплом отсвете солнца угрожающий блеск змеиного яда. Или просто не в силах была выносить ответный взгляд, полный вины и сочувствия.

Не сразу я поняла, что неосознанно избегаю его. Мы все еще жили в одной каюте, но только формально. Размеры «Каролины Квин» позволяли хоть каждую ночь спать в новом помещении, чем я и пользовалась. Выбирала подходящее место – не особо грязное и надежно запирающееся – и делала его своим логовом на ближайшие несколько дней. А потом переходила в другое.

Тесла не преследовал меня. Ни о чем не спрашивал, не уговаривал и не просил. Должно быть, понимал, почему мне стало болезненно-тягостно его общество, – понимал лучше, чем я сама, и давал мне время. Столкнувшись со мной в коридоре, спокойно уступал дорогу с легким кивком. Его каюта никогда не запиралась, и порой, проходя мимо, я ловила в щели приоткрытой двери неподвижный силуэт, застывший у койки. Мне хотелось проходить мимо – хотя я могла выбрать тысячу других путей, ведущих в обход этой двери. Но меня тянуло, несмотря ни на что, тянуло смотреть на черный в отблесках лампочки профиль, кажущийся плоским на фоне стены. Мысленно дорисовывать росчерк шрама, чуть хмурые брови, упавшую на висок непослушную прядь. И солнечные глаза, в которые я больше не могла взглянуть.

Смотреть – только чтобы он не видел меня. Быть тенью.

Но совсем невидимой оставаться не получалось. Незримое присутствие Джи мешало чувствовать себя спокойно даже в полумраке. Я давно уяснила, что черноволосый циник отлично видит в темноте, и почти сразу обзавелась привычкой тщательно проверять все углы, прежде чем устроиться на ночлег. Джи, кажется, был в курсе моих нервических предосторожностей, но только посмеивался. Однако я плевать хотела на его мнение. Насмехаться он мог сколько угодно, но обнаружить у своего изголовья это отродье мне ничуть не улыбалось.

Джи я избегала вполне осознанно. Однако вечно так продолжаться не могло, и в один совсем не прекрасный вечер я его встретила.

– Уже составила карту «Каролины Квин»? – с привычной ухмылкой спросил он. – Скоро начнешь водить по кораблю странников, да, Ника?

Я молча сунула руки в карманы.

– Ребятам Росса на пользу пойдет. – Его прозрачные глаза внимательно изучали меня.

– Сами справятся, – буркнула я.

Джи загораживал узкий коридор, мешая пройти, и разминуться с ним, не коснувшись хотя бы плечами, не представлялось возможным. Ничего противного в нем не было – наоборот, если не знать, кто он. Но я, к сожалению, знала. И видела под этой небрежно распахнутой курткой, под невыносимо-элегантными жестами и раздражающе неуместными манерами его нечеловеческую суть. Которую, впрочем, скрыть было гораздо труднее, чем мои шрамы на лице.

Отступать представлялось мне трусостью, поэтому я молча стояла и ждала, что уйдет он. Но выродок не уходил. Прищурясь, словно в коридоре царил не сумрак, а полуденный зной, Джи бесцеремонно меня разглядывал.

– Ты пригодишься нам, когда доберемся, – наконец сказал он.

– В упор не вижу чем, – грубовато ответила я.

Холодный страх, сопровождавший каждую встречу с этим отродьем, мерзко облепил спину влажным и липким.

– А ты не любопытна, – заметил Джи, уже не улыбаясь. – На этом корабле, кажется, все знают, куда именно и зачем мы идем. Кроме тебя.

– Гренландия – это страна-миф. – Я передернула плечами. – А я в сказки не верю.

– Думаешь, Буксефьорд – тоже миф?

– Почему бы вам не спросить об этом Алву? – Округлое имя невкусно перекатилось на языке, будто галька.

– Я спрашивал, – задумчиво ответил Джи. Постучал пальцами о переборку и непонятно добавил: – По-разному спрашивал... И кровь нашего Волшебника многое рассказала. Но, к сожалению, он за вами слишком долго следил, а даже мои возможности не безграничны. – И, глядя в мое, должно быть, удивленное лицо, усмехнулся: – Я же говорил, что мы познакомимся ближе.

Так я узнала о способности «детей ночи» считывать информацию из крови. И об ограничении в сто пятьдесят дней – доступном пределе для считывания, за которым память плазмы как сложноорганизованной молекулярной структуры стирается вместе с обновлением кровяных телец. К счастью, Джи успел провернуть этот фокус с Риком... Я поморщилась, вспоминая, как летели за борт тела бывшей команды Волшебника. Как мелькали на их шеях, больше не прикрытых воротниками курток, рваные раны. Казалось, ладони до сих пор помнят мертвый холод коченеющих тел – тот самый холод, с которым не может сравниться даже лютейший мороз, потому что близкая смерть замораживает изнутри, а не снаружи, убивая душу прежде тела, и страшнее этого ничего нет. С того самого дня я, и так избегавшая Джи, стала вовсе держаться от него на расстоянии. Липкий трупный привкус во рту и дрожь отвращения пополам со страхом обуревали меня каждый раз при виде черноволосого монстра.

Он успел попробовать на вкус кровь приспешника Алвы, прежде чем сведения о координатах башни в Инувике канули в лету. Но с самим Волшебником такая штука не прошла.

Алва провел много времени, выслеживая нас, и память о Буксефьорде стерлась. Глядя в холодные глаза Джи, я не сомневалась, что он легко заставил бы Алву преподнести на блюдечке все сведения о Гренландии, реальные и вымышленные. Но он этого не делал. Почему – не знаю. Может быть, имел на пленника свои планы. А возможно, просто не считал нужным – раз уж мы все равно собирались увидеть страну мифических ледников своими глазами.

По той же причине отродью был нужен и Тесла. «Дитя ночи» не мог просто глотнуть крови моего спутника и заполучить все знания, которыми Тесла владел. А даже если бы это и было возможным, Джи все равно не сумел бы воспользоваться этой информацией. Дар ночных отродий годился там, где нужно было выведать факты, – но знания, требующие понимания предметной области, были для Джи все равно что микроскоп для пещерного человека.

– Видишь ли, Ника, – помолчав, пояснил выродок без привычной издевки, – если ты прочтешь несколько глав из учебника по ядерной физике, это не сделает тебя ученым. Ты всего лишь механически запомнишь набор букв. Так это работает. Увы.

Поэтому ему был нужен Тесла.

Крик дозорного все еще отзывался в ушах, сливаясь с посвистом ветра. Я обняла себя руками. Колючие злые порывы так и норовили забраться под парку. Дело шло к ночи, и солнце уже скрылось за горизонтом – гораздо раньше в сравнении с более южными широтами. Чем дальше мы плыли, тем короче становился световой день. Носовые прожекторы ледокола разбивали вечный сумрак мощными лучами, но и те пасовали перед непроглядной тьмой. Как дозорные ухитрялись что-то различать дальше нескольких футов, оставалось загадкой.

– Кажется, наше путешествие близится к концу.

Я не услышала, как он подошел. Порыв ветра, свистнувший в ушах, заглушил щелчок зажигалки, а новый порыв донес аромат табака. Я молча вынула из кармана свою сигарету, он так же молча подкурил от своей. С коротким кивком я забрала из его пальцев тлеющую табачную палочку.

– Для кого-то оно только началось.

Обмен ничего не значащими фразами, как перестрелка одиночными из-за углов, быстро иссяк. Я оглянулась на башенку дозорного, отмеченную в полумраке крохотным сигнальным огоньком.

– Ника, я знаю, что тебе сложно...

– Ничего ты не знаешь! – оборвала я.

Огонек на башне продолжал мерцать. Мерцала и сигарета – маленьким двойником, освещая упрямый подбородок, скошенный шрам и бронзовые в сумраке глаза, в которых застыл расплавленный ледяной закат.

Алая точка отмечала его лицо как единственный ориентир в этой чертовой беспросветности.

– Там был не ты. И после – тоже был не ты.

Он молча склонил голову. Сигарета продолжала тлеть, вспыхивая.

– Но знаешь что? – Я наконец-то посмотрела ему прямо в лицо – прямо на этот алый огонек-ориентир. – Я бы сделала то же самое, если бы ты попросил.

Сигаретный дым запутался в его ресницах. Он стоял, сжимая одной рукой поручень, за которым разбивались с грохотом льдины, подсвеченные прожекторами. Стоял, будто забыв о холоде и ветре, и просто смотрел на меня. А я продолжала – словно корабль, блуждавший во тьме и вдруг обнаруживший свет маяка:

– Если бы я знала все с самого начала, тебе достаточно было бы просто сказать. Но я не знала. И вот это оказалось самым мучительным – твое признание позже. Твое случайное признание. Ты не доверял мне. Не доверял настолько, чтобы все рассказать. И знаешь... – Я моргнула, смахивая холодные слезы. – Я бы очень хотела переиграть. Даже не пытку, нет... пусть бы повторилась. Я бы вытерпела ее еще раз – лишь бы не слышать от тебя ничего потом, лишь бы все это стереть. Остаться в неведении. Продолжать глупо и радостно думать, что хотя бы однажды я – я! – оказалась кому-то нужна просто так.

Я швырнула окурок вниз, и его поглотили жадные рты острозубых льдин.

Он молча достал еще одну сигарету. Я сжала ее зубами. Выпрямилась, глядя на него, щурясь под порывами ветра. Огонек его сигареты мерцал совсем рядом. Бледный призрак заката отбрасывал тусклые росчерки на его лицо, словно дорисовывая новые шрамы. А мне дорисовывать ничего не было нужно.

Я стояла, открытая ему и ветру, и бесстрашно смотрела в глаза – заледеневшие, словно бескрайний золотой океан.

Он наклонился, подкуривая мою сигарету от собственной. Наши лица разделял всего дюйм. От него пахло солью и дымом, он смотрел на мое изуродованное лицо – и в глубине застывшей бронзы блестели искры незримого костра. На губах – таких близких, таких знакомо-горячих – осели крохотные капли морских брызг, наверняка соленые, наверняка...

Я втянула терпкий аромат и отстранилась. Глаза цвета меда на миг затуманились. Приоткрытые губы дрогнули в легкой усмешке.

– Мне кажется, тебя ничто не сломает.

Я согласно наклонила голову:

– Нельзя сломать еще раз то, что уже сломано.

Глава 2

Чертоги Снежной королевы

«Каролина Квин» остановилась. Впервые за много дней огромный атомоход замер, и льдины, надтреснутые мощным стальным носом, глухо скрежетали, притираясь к крутым бокам корабля.

Перед нами лежала суша. Свет прожекторов дотягивался до пологих берегов, вздымающихся из неожиданно черной воды. И я вдруг поняла, что расколотые льдины вокруг простираются, насколько хватает взгляда и мощности лучей. Это не «Каролина» разбила лед – это неизвестные силы, скрытые толщей воды, превратили белый монолит в безобразное крошево.

– Северная полынья. – Внезапное появление рядом Джи, словно чертика из бензобака, каждый раз пугало и злило. – Здесь наверняка проходят теплые течения.

Я красноречиво поежилась в парке. Джи хмыкнул:

– Люди тут жили веками. Никогда не понимал эту тягу к родному адку. Человек не дерево, корнями не врастает.

Я хотела сказать, что обстановка больше напоминает чертоги Снежной королевы из древних сказок, чем раскаленный ад, но вместо этого фыркнула:

– Да уж, подобные морозильники больше подходят таким, как вы!

Пронзительный взгляд отродья остановился на мне. Показалось, что Джи сейчас меня ударит – но он лишь усмехнулся:

– Многие ваши недостатки касаются и нас.

Ага, подумала я, разглядывая его обнаженные руки под короткими рукавами рубашки. Лучше всехзнает людей тот, кто сам никогда не был человеком.

Джи посерьезнел:

– К тому же если мой план сработает и мы сможем прибрать к рукам Буксефьорд, у вас хотя бы появится выбор. Задыхаться от жары и ядов или жить в чистом воздухе, платя за это только необходимостью носить одежду потеплее, решать вам. Но сейчас у нас есть проблема поважнее, чем холод.

Фиолетовый, изжелта-зеленоватый, бурый – на лице Алвы сливались и перемешивались все оттенки заживающих синяков. Разукрашенное лицо бывшего капитана «Каролины Квин» напоминало жуткую маску, и застывшая невыразительность лишь усиливала сходство. Казалось, повяжи сверху платок, и у того будет больше мимики. Впрочем, на платок хотя бы можно смотреть без содрогания.

Когда Алву вывели на палубу, я обернулась на звук шагов и вздрогнула. Так вот как Джи «по-разному спрашивал» пленника... Колдун из Буксефьорда больше не возражал и против обыкновения не обещал утопить всех нас в нашей же крови. Он молча шел, сопровождаемый двумя конвоирами из «шкафов» Росса, и прищуренные от ветра глаза оставались единственным, что менялось на его лице.

Джи стоял у борта, где поскрипывала принайтованная шлюпка. Несмотря на то что еще минуту назад мы относительно мирно беседовали, при виде изувеченного лица Алвы мне захотелось сбросить выродка за борт – желательно так, чтобы полет закончился на острой кромке льдины. Я не могла спокойно смотреть на эти синяки. Рассудок твердил, что это не его лицо, но поднимающаяся изнутри колючая боль заставляла все тело сжиматься.

Джи бросил на меня быстрый взгляд. И выражение его потемневших глаз мне очень не понравилось – черноволосый садист явно распознал мои мысли. Я плевать хотела, даже если б он узнал о желании превратить его в фарш, но взгляд отродья определенно относился не к этой части моих размышлений.

Однако Джи ничем не выдал своего отношения. Постукивая пальцами по шлюпке, он ждал, пока «шкафы» подведут Алву ближе. И это негромкое «тук-тук», как и его голос, парадоксальным образом заглушало даже плеск волн. Так, как заглушает все негромкий, но отчетливый щелчок взводимого курка.

– Что ж, – глядя Волшебнику в лицо, начал Джи, – эхолот со всей отчетливостью утверждает, что дальше нам двигаться не стоит – если, конечно, мы не желаем пришвартовать нашу дорогую «Каролину Квин» здесь навечно. Поэтому... – Его пальцы скользнули по брезенту, укрывающему шлюпку. – До берега пойдем на веслах. И здесь мне, как ни прискорбно, нужна твоя помощь.

Неуловимым движением «дитя ночи» сместился, оказавшись нос к носу с Алвой. Я вздрогнула, но бывший капитан «Каролины» даже не шевельнулся.

– Тебе придется побыть нашим лоцманом. – Ровный голос Джи доносился сквозь посвисты ветра. – И провести шлюпки мимо камней.

Прищуренные глаза Алвы не мигая смотрели на выродка. Мне вдруг пришло в голову, что за время нашего плавания эти двое много раз вот так стояли друг перед другом, глядя глаза в глаза. И много раз Джи вот так же задавал вопросы. А потом...

– Что, урод, – голос Волшебника скрипел как ржавый гвоздь, – больше не можешь меня прочитать?

Алва усмехнулся. И сплюнул под ноги Джи.

«Дитя ночи» еще мгновение смотрел ему в лицо. Потом отступил – медленно, словно подчеркивая контраст с предыдущим движением. И так же медленно поднял руку...

Я вздрогнула, будто раскрытая ладонь готовилась хлестнуть по щеке меня. Он задавал вопросы. А двойник Теслы не спешил на них отвечать. Я вдруг почувствовала что-то вроде уважения к этому человеку – каким бы гадом он ни был, его никто не назвал бы трусом.

– Надеюсь, память тебя не подведет. – Ладонь Джи опустилась на брезент. – Потому что ты все равно плывешь с нами.

Под короткие команды выродка люди Росса быстро спустили на воду шлюпки. На «Каролине» их было штук десять, но нам хватило трех – в шестиместных ботиках решили разместить по пять человек. Часть команды оставалась на борту – охранять корабль. На всякий случай.

Спускающие механизмы оглушительно скрипели, пока дюжие молодцы вращали ворот. Стальные канаты, удерживавшие ботики на подвесах, местами истрепались, но сам механизм работал исправно – за ним явно следили.

Джи и Алва заняли первую шлюпку, сопровождаемые тремя «шкафами». Мы с Теслой устроились во второй в таком же сопровождении, замыкающий ботик заполнили угрюмые неразговорчивые парни.

Сиденья местами отсутствовали, но это было неважно – в конце концов, посидеть можно и на полу. Гораздо важнее была целостность бортов и днища. Глядя на ржавый металл в струпьях отслоившейся краски, я то и дело направляла луч фонаря вниз, ожидая, что подошв вот-вот коснется ледяная вода. Но ботик держал.

Стыковочные замки один за другим щелкнули, и шлюпки окончательно отпочковались от ледокола. Его массивный бок вздымался по левому борту, как гора.

«Шкафы» вставили весла в уключины. Ботик качнулся, и я торопливо присела, чтобы при первом же рывке шлюпки не вылететь вон. Огрызок скамьи, торчащий из металлического крепления, был явно маловат для меня, но я кое-как уместилась на нем. Неровный край больно врезался в бедро даже сквозь парку.

Шлюпки кривоватым строем двинулись прочь от «Каролины Квин». Сидящий на носу матрос освещал путь большим фонарем – желтые блики метались по свинцовой воде. Луч света стелился вперед метров на десять. Я могла разглядеть затылки «шкафов» во впереди идущем ботике, спутанные пшеничные волосы Алвы и холено-гладкую черноту шевелюры Джи. Его волосы напоминали крылья воронов – тех, что в пустоши играючи уничтожили зверей, собиравшихся убить нас.

Я сидела на корме, и свет от последней шлюпки, огибая меня, рассеивался на фигурах матросов. Тесла занял место сразу за фонарщиком – нас разделяли двое гребцов. Луч фонаря блестел на потрепанной парке. Он сидел вполоборота, и свет падал на его лицо, вырисовывая, словно углем, четкие черты. Тесла смотрел вперед, не оборачиваясь, но почему-то я была уверена, что темно-янтарные глаза видят меня не хуже, чем если бы мы стояли лицом к лицу.

Я отвернулась и уставилась за борт, туда, где плескались чернильные волны. Под нами явно лежал не один фут глубины – вода казалась непроглядной. Кое-где в ней мелькали крошечные льдинки: видимо, теплого течения было недостаточно, чтобы окончательно растопить лед. Так же, как было недостаточно одного теплого объятия...

– Камни справа по борту!

Окрик с передней шлюпки заставил вздрогнуть. Я посмотрела направо – среди графитовых всплесков действительно заблестели гладкие верхушки валунов, отполированных волнами. Гребцы усиленно заработали веслами, и ботик ушел левее, огибая каменную россыпь.

Берега не было видно. Я оглянулась – «Каролина Квин» слилась с чернильным небом, выключив прожекторы, и лишь несколько сигнальных огоньков отмечали присутствие железного гиганта. Шлюпки двигались в невесомой темноте, будто плывя сквозь космическое пространство.

Я следила за бликом, играющим на холодных волнах. Мелькание желтого пятна завораживало – словно в древних мертвенных водах вдруг впервые появилось нечто теплое и живое. Я задумалась о том, есть ли хоть какая-то жизнь в этих мрачных глубинах. Обитал ли кто-то на берегах неведомой Гренландии до того, как сюда добрались люди – единственные существа, которые, кажется, способны населить любой, даже самый недружелюбный край.

– Еще камни!

Ботик дернулся – матросы бросились к правому борту, пытаясь направить шлюпку влево. В воздухе повисла отборная брань. Я ухватилась за скамейку, глядя, как вырастают из мрака впереди мокрые шапки валунов.

– И слева!

Стена каменных грибов выросла по левому борту – так же неожиданно, как появились камни справа. Ботик на полном ходу несся прямо на эти причудливые изваяния. Гребцы вцепились в весла, но успели только развернуть шлюпку боком.

Металл чиркнул по камню. Меня швырнуло на дно и тут же отбросило обратно, когда нос ботика врезался в валун. Огрызок скамейки толкнул в спину, в позвоночнике хрустнуло, и новый удар опрокинул меня за борт.

– Вперед!

Вода обожгла. Все тело словно ошпарили кипятком – и лишь спустя долгую звенящую секунду я поняла, что это не огонь.

Холод.

– Выравнивайте! Не останавливаться!

Намокшая парка тянула ко дну. Я взмахнула руками, отчаянно пытаясь ухватиться за воду, за эту чернильную взвесь, но она расходилась под пальцами, сочилась сквозь них, хватала за ноги... Свинцовые волны били в камень, расшвыривая белесую пену. Ладони бессильно скользнули по валуну.

– Стой!..

Желтый блик фонаря метнулся по камню, и следом за окриком до слуха донесся всплеск.

Золотая от света вода мешалась с черной. Я молотила ее онемевшими от холода руками, но золото обращалось обманкой, а тьма – пустотой. Волна швырнула меня, словно игрушку, прочь от валуна, и я захлебнулась соленой влагой – но, прежде чем легкие заполнило, перед глазами блеснул потемневший янтарь, и ладонь натолкнулась на невозможно горячее в этом ледяном месиве, на горячее с ощущением истрепанности ткани и надежности гранита... И сквозь звон, грохот и шум я услышала окрик Джи:

– Разворачивайся!

Глава 3

Бунт на корабле

– Ублюдок.

Наверное, если бы на лице Алвы еще оставалось свободное от синяков место, сейчас было бы самое время заполнить этот пробел. У меня кулаки так и сжимались, хотя ледяная дрожь колотила настолько сильно, что я сомневалась в своей способности попасть в цель.

А еще – в том, что в последний момент моя рука не остановится.

Джи, кажется, не терзался подобными сомнениями. Стоя перед Алвой в одной рубашке – куртку он пожертвовал мне, – «дитя ночи» с холодным спокойствием бросал капитану «Каролины» в лицо не менее холодные слова:

– Ты все знал.

После того как Тесла вытащил меня на поверхность, а нас с ним, в свою очередь, подобрали гребцы из второй шлюпки, стало очевидно: плавание обернулось смертельно опасным предприятием. Последний ботик тоже налетел на камни, столкнувшись с еще одной грядой в попытках уйти от предыдущей. Четверо из пяти матросов погибли. Когда наша шлюпка добралась до перевернувшегося суденышка, в ледяной воде барахтался лишь один гребец. Головной ботик, управляемый Джи, безжалостно швыряло из стороны в сторону – в пространстве между нагромождениями камней ярились волны. Кое-как матросы сумели развернуть шлюпки, и оба уцелевших ботика выбрались из каменной ловушки... чтобы через минуту угодить в следующую.

Порыв ветра заставил содрогнуться всем телом. Воздух был колючим и сухим от мороза, но вымокшая насквозь одежда и не думала высыхать. Я тряслась в куртке Джи, наброшенной на плечи поверх промороженной парки, и дышала на руки, чувствуя, как изо рта вместо тепла вырывается знобливый холод.

В памяти остались лишь бесконечные толчки и сковывающий тело страх пополам с морозом. Целую вечность шлюпку бросало между островами скал. Я лежала на дне, прижавшись к сырому железу, а над моей головой плескалось небо. Волны хлестали через борт, обдавая солеными брызгами, вода глухо била в борта, взметывая то нос ботика, то корму, – и каждый раз, когда суденышко содрогалось от очередного толчка, я зажмуривалась все крепче, ожидая услышать скрежет пробитого камнем металла.

Но ботик устоял. Вместе с головной шлюпкой наша лодка миновала опасную зону и пристала к берегу, прошуршав днищем по гальке. Вздрогнув в последний раз, суденышко замерло – а я наконец-то решилась поднять голову...

Потом были жуткие минуты всепоглощающего холода, кусавшего так, словно меня рвала на части стая обезумевших собак. Едва страх отступил и адреналин перестал будоражить кровь, тело разом окоченело. Я тряслась в мерзлой одежде. Зубы стучали так, что я не могла выговорить ни слова и всерьез опасалась их раздробить. Волосы слиплись в сосульки, а внутрь будто налили жидкого льда.

Джи мельком взглянул на меня, сбросил куртку и походя подал мне. С третьей попытки удалось накинуть шмотку на плечи. Промозглый ветер тут же выстудил ее, но я готова была поклясться: когда Джи передавал мне куртку, она была теплой. Впрочем, возможно, лишь потому, что мои собственные руки по температуре сравнялись со снегом вокруг.

Но, хотя я сама себе казалась ледяной статуей, где-то внутри еще сохранялся источник тепла. Сердце лениво гнало загустевшую кровь по сосудам, и мало-помалу под курткой стало пригревать. Дрожь не унялась, но притихла. А я наконец-то смогла обратить внимание на происходящее вокруг.

Шлюпки у берега зарылись носами в мелкую черную гальку. Уцелевшие гребцы швартовали ботики к куче камней, сваленных грудой. Джи распоряжался. Алва, стоя поодаль, наблюдал. В его прищуренных янтарных глазах копилась тьма.

Тесла вместе с матросами собирал камни. На нем была та же одежда, в которой он нырял за мной – руки еще помнили прикосновение шершавой ткани, – но, видимо, усердная работа согревала. Я ежилась в ворохе вещей, однако не могла заставить себя подойти и тоже начать помогать.

Как только шлюпки оказались надежно привязаны, матросы по знаку Джи окружили Алву. Тот, впрочем, и не собирался никуда бежать. Видимо, понимал: рыпнись он, и вооруженные «шкафы» наделают в нем дырок раньше, чем успеет моргнуть.

– Ты повел нас на камни специально.

На лице Джи не читалось никаких эмоций. Руки он держал в карманах брюк, но я почему-то была уверена – Алва не успеет и вздрогнуть, как черноволосый выродок сломает ему нос.

Двойник усмехнулся:

– Ты сам настоял на том, чтобы взять меня с собой.

Кое-кто из гребцов ухмыльнулся. Не знаю почему, но эта ухмылка мне не понравилась – мелькнуло в ней что-то зловещее. Но додумать мысль я не успела.

– Свяжите ему руки, и пошли.

Короткая команда прозвучала и рассеялась в стылом воздухе. Ни один из матросов не сдвинулся.

Джи, уже шагнувший в сторону, обернулся. Черные волосы хлестнули лицо.

– Проблемы со слухом?

В ответ раздался короткий щелчок. Один, потом второй... Такие знакомые звуки, почти, впрочем, забытые за время плавания на «Каролине». И, поворачиваясь к матросам, я уже знала, что увижу.

Семь стволов глядели в грудь Джи.

– Видишь ли... – Алва пожал плечами. – Я пообещал им кое-что, чего ты, нелюдь, никогда не сможешь дать.

Джи медленно кивнул, словно ожидал чего-то подобного. Так, будто снова совершил ту же самую досадную ошибку.

– Держите его под прицелом. – Алва потер запястья и повернулся к нам. – Вы двое – давайте-ка ближе. Я бы, конечно, хотел сказать, что это мутово отродье не кусается. Но, увы, не могу.

Под молчаливым взглядом черных пистолетных зрачков мы с Теслой сдвинулись ближе к Джи. Наши плечи едва не соприкасалась. Я вдохнула запах соли – с новой, непривычной еще морской нотой; вдохнула ржавую влагу и неожиданное тепло, такое странное здесь и после всего, что случилось.

– Жаль, что ты не бросил эту сучку на корм местным рыбам. – Взгляд Алвы мазнул по мне и уперся в лицо Теслы. – Она стоила мне четверых из моей новой команды.

– Ты сам направил лодки на камни. Думал, обойдется без жертв?

– Ну, если что, мои ребята за меня горой. Так ведь, парни?

Алва подмигнул матросам.

– Это не твоя команда, – холодно заметил Джи.

– Да ну?! – показательно удивился двойник. – А вот они так не думают. Впрочем... – Все так же рисуясь, Алва прикусил губу. – Откуда же мне знать, что они думают, правда?

Хозяин «Каролины Квин» шагнул навстречу Джи. Синяки на его скулах в свете фонаря казались трупными пятнами.

– Я ведь не какая-то мразь, что глотает чужую кровь, да? – тихо, но отчетливо проговорил Алва. – И ты думаешь, мои ребята мечтали бы ходить под началом отродья?

Пистолет, неизвестно как оказавшийся в руке двойника, смотрел Джи в лицо.

– Я все про тебя знаю, – так же негромко продолжал Алва. – Считаешь, только ты изучал меня все эти дни? – Усмешка искривила его губы. – Я в курсе, что ты мог бы разорвать меня голыми руками. Меня и всех моих ребят. Восемь человек для тебя – ничто. Но, к счастью, к этим восьми человекам прилагаются еще восемь стволов. А даже твоя голова не выдержит две унции свинца. – Двойник вытянул свободную руку. – Оружие!

Спрингфилд лег в протянутую ладонь. Алва принял его почти бережно, качнул, словно взвешивая. Пальцы обхватили прорезиненную рукоять. Двойник опустил свой пистолет. Шагнул назад, отворачиваясь, – и вдруг резко обернулся, вдавливая спусковой крючок Спрингфилда.

В холодном воздухе оглушительно грохнул выстрел. Джи пошатнулся – молча, беззвучно. На его ноге, чуть выше колена, расплывалось алое пятно.

– А вот теперь, – улыбнулся Алва, – пошли.

Шли мы недолго. Позже, вспоминая наш путь, я удивлялась, что не заметила огней Буксефьорда, – ведь нас от него отделяло буквально полчаса ходьбы, то есть вряд ли больше полутора миль. Впрочем, из-за Джи мы шли медленнее, чем могли бы. Пуля Алвы задела его бедро по касательной, но он все равно заметно хромал. Тесла поддерживал выродка, а я плелась следом, глядя в их спины.

Сам Волшебник вышагивал в авангарде, сопровождаемый одним из охранников – теперь уже именно охранников, а не надсмотрщиков. «Шкаф» Росса держал наготове пистолет – тот, что несколькими минутами назад был в руке Алвы. Двойник все так же покачивал отобранным у Джи Спрингфилдом.

Еще два матроса-охранника конвоировали Джи и Теслу, один маячил у меня за спиной – я то и дело оглядывалась, чувствуя затылком его колючий взгляд. Почему-то он напоминал мне взгляды огнеязычников, и я, как ни силилась, не могла перестать оборачиваться. Казалось, его это злит, но мне было плевать.

Стрелка хрономера описала полукруг, когда маячившая перед нами цепочка огней наконец развернулась в полную силу. Огни уходили вправо и влево, насколько хватало глаз, исчезая в завесе вновь начавшегося снега. Чем ближе мы подходили, тем лучше я различала отдельные фонари, установленные на массивных каменных опорах в два человеческих роста высотой. Между столбами-опорами густой паутиной протягивались тонкие блестящие тросы – снег, падая на них, обращался мелкими каплями. Где-то за столбами, в снежной пелене, висели рыжеватые искусственные солнца прожекторов.

Ничего похожего на ворота я не увидела. Просто в какой-то момент, когда до столбов оставались считаные шаги, сбоку вынырнул снегоход. Заложил вираж, ослепив на миг фарами, и замер, наставив на нас желтый глаз.

– Давно пора, – проворчал Алва.

Со снегохода соскочили двое – в меховых куртках и уже знакомых тюрбанах из шкур какого-то животного с короткой и даже на вид жесткой шерстью. Застыли на мгновение, растерянно глядя попеременно то на Алву, то на Теслу. Стволы автоматов в руках еле заметно подрагивали.

– Чего уставились?! – рявкнул Алва. – Запускайте!

– Так точно!

Один из охранников что-то скороговоркой прочастил в закрепленную у плеча рацию. В ответ раздалось неразборчивое шипение. А еще через секунду паутина тросов между двумя опорами напротив нас опала в снег, провиснув до самой земли. Охранник подогнал снегоход к столбу, ловко снял с сиденья какой-то черный рулон. Развернул – между столбами упало толстое полотно, накрыв поблескивающие сквозь снег канаты.

– Прошу. – Двойник первым ступил на полотно, задержался на середине. Ковырнул носком сапога матовый черный «ковер». – Дорожка не красная, но сходить с нее не советую. Это у вас там человечину небось жрут, причмокивая, а здесь мне придется ваши поджаренные трупы попросту выбросить. Ни тебе пышных похорон, ни прощания. Будет грустно – потому что вы мне еще живыми нужны.

С этими словами он двинулся на территорию базы. Подталкиваемые молчаливыми взглядами охранников, мы последовали за ним.

Развернутое полотно оказалось куском толстой резины. Ботинки оставляли на ней скользкие влажные отпечатки и ровные квадратики прессованного снега, выпадающие из рельефа подошв.

Тросы, отходившие к соседним опорам, оставались натянутыми. Они блестели хищным металлом в отблесках фонарей, и я заметила, как вздрогнул Тесла, проходя между столбами. Мне вдруг захотелось протянуть руку – мимо охранников, мимо всех этих дурацких мокрых от снега стволов, будь они хоть тысячу раз смертоносными, – и коснуться его. Успокоить. Оградить. Закрыть собой от проклятых канатов, как он когда-то, не думая и ничего не просчитывая, закрывал меня – от мутов, от зверей и от солнца, от угроз живых и неживущих, от всего, что могло разлучить... Но он не учел, что нужно было спасать нас от нас же.

Порыв накрыл и схлынул, будто ветер.

Мы прошли через импровизированные ворота, и тросы за нами снова натянулись. Охранники на снегоходе убрались, прихватив резиновый ковер, растворились в снежной полумгле. Но им на смену явилась новая пара – все в тех же тюрбанах и с теми же автоматами. И с такими же изумленными взглядами, устремленными на близнецов, но не братьев.

– Добро пожаловать в Буксефьорд. – Алва повернулся к нам и широко повел рукой, охватывая этим жестом всю обширную территорию базы. – Строго говоря, Буксефьорд – это название заливчика, в котором мы так удобно пришвартовались. И еще кое-чего, – его глаза сузились, – о чем вам пока знать не следует.

Несмотря на синяки, до сих пор не сошедшие с лица, весь вид Волшебника излучал былую уверенность. Алва снова стал королем – и вряд ли это сулило нам что-то хорошее.

Он взял у одного из охранников рацию и отошел на несколько шагов, что-то отрывисто командуя в микрофон. Люди Росса тоже отдалились, словно чувствуя себя неловко. Мы остались втроем – я, Джи и Тесла – на небольшом утоптанном пятачке в сумрачном отсвете прожекторов.

«Дитя ночи» передернул плечами. Охрана Алвы стояла поодаль. В снежной завесе трудно было различить стволы нацеленных на нас автоматов, но вот ощущались они прекрасно.

– Периметральная сигнализация требует до черта энергии. – Джи сплюнул в снег. – Алва намекнул на что-то, о чем нам не следует знать. Пока. Думаю, это как раз его источник электричества. Раньше здесь работала гидроэлектростанция. Если Алва сумел ее восстановить, то неудивительно, что он ведет себя как владычица морская.

– Он мог. – Тесла согласно наклонил голову. Влажные от снега волосы упали на его лицо, на миг скрыв. – Если оборудование уцелело, остальное – вопрос времени.

– А климат здесь, несмотря на прохладу, помягче, чем в ваших чудесных широтах, – добавил Джи, – по крайней мере, кислота с небес не льется. И если бы не наш дорогой Колдун, мы бы об этом не знали. А даже зная, вряд ли б добрались. Так что мы в любом случае в плюсе. Ну а ГЭС может стать чудным бонусом.

Я покосилась на него, избегая смотреть прямо в лицо. Боковым зрением я уже успела заметить, что его глаза застилает непроглядная чернота – верный признак паршивого самочувствия. Я плохо разбиралась в физиологии «детей ночи» и не горела желанием знать подробности, но уяснила одно: когда глаза отродья, как зимнее небо к вечеру, сменяют цвет с льдисто-голубоватого на черный, стоит держаться подальше. Его виду нужна была кровь. Об этом Джи рассказал мне сам, спокойно и бесстрастно, будто обсуждал рецепт к обеду. Впрочем, в какой-то мере так оно и было.

Джи выглядел хреново. И без того бледная, кожа совсем побелела и напоминала бумагу. Светло-коричневые брюки были перепачканы ржавой кровью. Он держался прямо, но по сжатым губам и выступившим скулам было ясно, что это дается ему нелегко. И его тон, чуть насмешливее и язвительнее обычного, уже знакомо маскировал боль – будто колючие иглы, терзавшие тело, воплощались в слова.

– Что Алва пообещал им? – негромко спросила я, косясь на зыбкие фигуры нашей бывшей команды.

– Да то же, что и всегда. – Джи поморщился. – Не удивлюсь, если он купил их за чашку кофе и теплую постель. Люди не меняются – вам всегда нужно одно.

Это «вам» прозвучало настолько по-снобски, что мне захотелось одолжить у Алвы пистолет и прострелить отродью вторую ногу. Я стиснула зубы и процедила:

– Ребята годами жили под началом Росса. Терпели холод, голод, рисковали собой, и...

– Вот-вот. – Отродье покивал. – А вода, как известно, камень точит, и любому терпению приходит конец. Скажешь, ты бы отказалась от мягкой кроватки?

Я бросила быстрый взгляд на Теслу – он не участвовал в нашей перепалке, – и Джи, кажется, истолковал этот жест по-своему.

– Росс хороший командир. Но у него, к сожалению, нет уютненькой облагороженной базы. Так что Алва прав. – В голосе Джи проскользнула мрачная насмешка. – Он способен дать этим людям то, чего не можем мы. А я опять облажался. – Выродок с досадой тряхнул головой. – Все время забываю об этой вашей особенности. У вас другие приоритеты, простые и сиюминутные. Вы слишком хрупкие – но порой преподносите сюрпризы даже мне.

– Кто такой этот Росс? И почему...

– Ш-ш! – шикнул Джи. – Не сейчас.

Я притихла, но ничего не услышала. Беззвучно падал снег. И лишь спустя несколько долгих секунд ухо различило поскрипывающие шаги.

Из белой пелены вынырнул Алва. Я покосилась на Джи, скрестившего на груди руки. Он явно расслышал приближение двойника раньше нас. Это стоило учесть.

– Не замерзли? – прищурясь, поинтересовался Алва.

По его губам змеилась усмешка. Джи щелчком пальца стряхнул с плеча снег, в упор глядя на Волшебника. Его черная рубашка побелела, волосы словно тоже подернулись сединой, а на лице читалось отчетливое желание свернуть Алве шею.

Двойник ухмыльнулся:

– Гостеприимный хозяин из меня так себе. Впрочем, гости из вас еще хуже.

За его спиной выросли силуэты охранников.

– Этих двоих – под замок. – Взгляд глаз, холодных, как северное солнце, сверлил Джи. – Уж извините, ребятки, придется вас разлучить.

На моем запястье сомкнулись жесткие пальцы. Я механически дернулась, но в спину уткнулся ствол.

– Пошла! – прогундосил охранник, подталкивая меня куда-то в снежную пелену.

Еще один вооруженный амбал конвоировал Теслу. Я оглянулась – и успела увидеть, как в белой кисее растворяется фигура Джи. Он усмехался.

Глава 4

Щедрость Волшебника

Густо падающий снег мешал хоть что-то рассмотреть, хотя я очень старалась. Амбалы не отставали ни на шаг, держа свои короткоствольные МР5 так, словно они были приклеены к нашим спинам. Крупные хлопья падали настолько плотно, что здание базы я разглядела, лишь буквально упершись в него носом. Приземистое, но с какими-то надстройками, отделанное камнем, с блестящими металлическими выступами. Стены тянулись в обе стороны от нешироких железных дверей.

– Открывай! – бросил в рацию амбал.

В ответ прошипело, и створки распахнулись. Я повернула голову, пытаясь разглядеть хотя бы размеры базы, и тут же схлопотала тычок в спину.

– Будешь вертеться, тебя внутрь внесут, – пообещал охранник, – и, может, даже вперед ногами.

Холодные пальцы опять стиснули мою руку. Я мысленно пожелала не в меру ретивому амбалу подавиться мутовой костью, но крутиться перестала.

Внутри было тепло и неожиданно презентабельно. Меньше всего это место походило на укрепленную базу. Нас вели одинаковыми узкими коридорами с аккуратной отделкой из белого пластика и темного кирпича. Вмонтированные в потолок лампы расплескивали безжизненный свет. Мы миновали множество закрытых дверей без опознавательных знаков, несколько раз свернули, из чего я заключила, что база достаточно обширна. Ни один человек по пути нам не встретился – мы просто шли и шли, и наши шаги растворялись в странной тишине коридоров.

Наконец за очередным поворотом прозвучало: «Стоп».

Двое охранников молча втолкнули нас в дверь, распахнутую секундой назад, и также безмолвно исчезли. Щелкнул снаружи замок.

Потирая запястья, еще ноющие после стальной хватки, я огляделась.

Комната была небольшой, но, против всех ожиданий, – уютной. Посередине стоял внушительных размеров диван, перед которым распростерлась пушистая изжелта-белая шкура. Диван был развернут к камину, где слабо мерцал огонь. В комнате легко пахло дымом.

– Вот тебе и чертоги Снежной королевы... – пробормотала я, застыв у порога.

Ступить ботинком на мягкую подстилку казалось кощунством. Наверное, я была готова к чему угодно – пустой комнате, бетонной камере или даже сырым застенкам, – но не к такому. Предположить, что Алва после всех издевательств поселит нас в номере, больше всего напоминающем апартаменты люкс из старинных журналов, я точно не могла.

У двери пристроился узкий гардероб, рядом с ним – маленький столик-тумба. Противоположную стену целиком занимало панорамное окно в пол. За толстым стеклом падал снег.

Преодолев неприятную робость, я пересекла комнату. Постучала костяшками по прозрачному плексигласу:

– Бронированное.

По ту сторону окна уже намело небольшой сугроб, скрывший нижнюю часть рамы.

Тесла кивнул – я уловила его движение боковым зрением, поворачиваясь обратно. С момента, когда мы ступили на территорию Алвы, он произнес едва ли несколько слов.

Я бросила сумку на диван. Комнату, кроме камина, освещал лишь неяркий торшер, и потому я не сразу увидела неприметную дверцу в углу, почти слившуюся по цвету со стенами. За дверцей обнаружился санузел – с крошечной ванной, уместиться в которой можно было разве что сидя, унитазом и раковиной. В зеркальце отразилось мое утомленное лицо.

База продолжала удивлять. Впрочем, скорее не база, а Алва. Странно, что нас определили сюда, а не швырнули в какое-нибудь промозглое подземелье. Хотя, возможно, исключительно потому, что подземелий во владениях Алвы не водилось – сложновато рыть подвалы в вечной мерзлоте. Или потому, что Волшебник расщедрился не просто так.

Алва не знает координат второй башни. Рик не успел ему их назвать – иначе двойник не бесновался бы так на ледоколе. Зато волей-неволей Рик выдал позицию Уорденклиффа-два выродку – а тот сообщил нам.

И теперь мы трое – единственные, кто точно знает, где вторая башня, и в курсе о наличии третьей. А значит, рано или поздно Волшебник захочет эту информацию получить.

Подавив желание плюнуть в отражение или хотя бы в мойку, я повернула кран. Вода была тепловатой и почему-то отдавала серой, но я заставила себя тщательно вымыть руки. По привычке плеснула в лицо, утерлась рукавом – полотенцами тут никто не озаботился.

Возвращаясь в комнату, я хмыкнула про себя. Стоило получить чуть больше ожидаемого – и вот уже мне и тряпки подавай. Да и чистое белье бы не помешало.

Придверный гардероб оказался пустым. Я повесила на нашедшийся внутри крючок свою парку и открыла ящик тумбочки. Присвистнула.

В ящике ровной стопкой были сложены полотенца.

Тесла, стоявший у окна, обернулся на мой смех. Я и сама вздрогнула – так непривычен оказался для меня этот звук. Кажется, я не смеялась куда дольше, чем он не говорил.

– Тут есть полотенца. – Я поворошила стопку. – И постельное белье. Диван один, так что...

– Прекрасно.

Голос Теслы прозвучал хрипловато, будто надтреснутый. Мой спутник не уточнил, что именно показалось ему прекрасным. Просто подошел, взял из ящика полотенце и скрылся в ванной, оставив после себя запах соли и холода.

Зашумела вода.

Я села на шкуру и прислонилась к дивану, бездумно глядя в догорающие угли. Сбоку от камина обнаружилась полупустая поленница. Я бросила в огонь кусок высушенной деревяшки, наблюдая, как вяло разгорается пламя.

А ведь он спас меня. Снова. Бросился в ледяную воду, когда шлюпка перевернулась, – не размышляя, не рассчитывая, не загадывая. Просто нырнул, потому что там была я. Невзирая на то, что случилось до этого, на все разногласия, на многочисленные ссоры. Несмотря ни на что.

Хотя бы однажды я оказалась кому-то нужна просто так.

От шкуры едва уловимо пахло зверем. Я перебирала пальцами жестковатую шерсть, гадая, чьей она была при жизни. Вода в ванной продолжала шуметь.

Набравший силу огонь заметно прогревал комнату. Я сбросила ветровку и куртку, оставшись в одной блузке. Проклятая шмотка за минувшие декады надоела до чертиков. Достав из тумбочки простыню, я задумчиво оглядела ее. Пожалуй, из этого можно соорудить что-нибудь на замену. Потом.

Простыня скомканной грудой полетела на диван, а я вернулась на шкуру. Было что-то странно приятное в том, чтобы сидеть, глядя на огонь и ловя краем глаза кружение снежинок по ту сторону бронированного стекла. Невольно вспомнились долгие ночи в пустошах – ночи, когда мы шли к Инувику, и тот вечер, ознаменованный впервые увиденным снегом...

Сейчас кружила такая же пушистая метель. Я взглянула на плащ Теслы, брошенный на подлокотник дивана, словно ожидая увидеть на обшлагах рукавов хрупкие неповторимые снежинки. Но вместо них нашла лишь темные пятна.

Снег был тем же. Вот только мы уже стали другими.

Хлопнула за спиной дверь, донося запахи горячего пара и мыла. Тесла в одних брюках прошел мимо меня к окну. Остановился у плексигласового листа, всматриваясь в снежную пелену. На стекле появился белесый след от его дыхания.

Я отвернулась, глядя в огонь.

Рыжие язычки плясали на обугленной древесине. Яркое на темном, живое на уже умершем. Пальцы сами потянулись к рукаву блузки, ноготь ковырнул заглушку на предплечье. Невольно вспомнилась дурацкая присказка, ходящая среди проводников и разведчиков: «Я не весь железный». Я передернула плечами. Не обязательно оказаться целиком сделанным из металла, чтобы перестать быть живым.

Еще пара деревяшек присоединилась к своей умирающей сестре. Краем глаза я видела Теслу, его силуэт на фоне морозного окна. Стекло по низу покрывалось серебристым узором: снаружи холодало.

Я подтянула колени к груди и уткнулась в них подбородком. Огонь завораживал. Бесконечное мелькание пламенных язычков, оживающих на секунду и тут же пропадающих в никуда. Как мотыльки над лампочкой – вот только мотыльков уже давно нет. Живое исчезло, уступив место стеклу и железу.

Силуэт сдвинулся, пропадая из моего поля зрения. Через секунду Тесла опустился рядом. Вместо соли – душистое мыло, вместо холода – тепло. Я наклонила голову ниже. Отросшие волосы, ничем не прихваченные, свисая, закрывали лицо. В просветы между прядями я ловила фигуру моего спутника – теперь уже краем другого глаза. Говорить не хотелось. Не хотелось ничего – меня словно закутали в такую же шкуру, как та, на которой я сидела, завернули и превратили в чучело, в жалкое подобие себя. Уродливое чучело, сшитое кое-как, стежками наружу – безжалостный мастер не потрудился спрятать швы, и получилась плохая кукла. А куклы не говорят. Они лишь улыбаются – всегда, что бы с ними ни делали.

А я и этого уже не могла.

– От окна дует.

Кажется, молчание тяготило не только меня. Я ждала, что он что-нибудь скажет, но все равно вздрогнула – даже не от звука его голоса, а от интонации, почти уже забытой, как оказалось.

– Здесь намного теплее, да.

Нелепые фразы. Даже в нашу первую встречу диалог был осмысленнее, хотя тогда мы не знали друг друга, не знали ничего, но все равно говорили. А вот узнали – и говорить стало не о чем.

Наверное, слишком много появилось между нами того, что трудно выразить словами.

– Не просто же так тут камин.

Я продолжала болтать – остановиться оказалось даже труднее, чем начать. Что-то несла – про оставшиеся поленья, про долгую ночь, про мороз и про холод, про все, что видела вокруг и что проносилось перед внутренним взором; не умолкая ни на секунду, будто боялась, что стоит мне замолчать – и он исчезнет. Что тишина поглотит его, как поглощала перед этим меня.

– Ника.

Не знаю, от чего я дернулась сильнее – от этого имени, упавшего каплей, или от его касания. Тесла положил руку мне на плечо, и я сгорбилась еще больше, вжимаясь спиной в диван, словно попавший в ловушку зверек. И впервые с момента, как за нами захлопнулась дверь, действительно ощутила себя в ловушке. С ним.

Он отвел прядь волос с моего лица, заправляя за ухо. Все внутри меня вопило, умоляло отвернуться, но я продолжала сидеть, замерев, и смотрела в огонь, вздрагивая от сдерживаемого напряжения. Языки пламени расплывались – я расфокусировала зрение, и его силуэт тоже размылся, превратившись в черное пятно с редкими отблесками огня. Такое же, каким был и он в моей жизни.

– Ника, тебе нужно согреться. – Его ладонь жгла сквозь блузку. – Здесь есть горячая вода. Неизвестно, когда еще нам достанется такая роскошь.

– Мы тут пленники, – выдавила я. – Кто знает, чего хочет Алва.

– Чего бы он ни хотел, это не значит, что надо отказываться от предоставленных привилегий.

На ум пришли недавние мысли о подземельях. Огонь, ставший одной большой расплавленной кляксой, вздрагивал и менял формы, перетекая в жарком воздухе.

– Алва играет с нами. – От этого имени во рту становилось противно и вдоль позвоночника разливался холодок. – Сегодня поместил в номер люкс, а завтра вышвырнет на улицу.

– Зато мы снова станем свободны, – негромко возразил Тесла.

И все вернется на круги своя. Холод. Голод. Мы...

Его размытый профиль блестел, отражая пламя. Я все равно останусь в ловушке. И неважно, будут ли вокруг стены.

За окном падал снег.

Тесла протянул руку и коснулся моего подбородка. Снова, тем же жестом, что и всегда... всегда.

Это уже стало для меня всегда.

И вот тут наконец-то я рванулась прочь. Слишком резко – долго сдерживаемый порыв придал мне импульс, и я отшатнулась, будто в лицо плеснули кипятком.

Он ничего не сказал. Я чувствовала, как он на меня смотрит, ощущала всей кожей взгляд его огненных глаз. Но Тесла молчал. Молчал, когда я, все еще вздрагивая, повернулась обратно. Молчал, обнимая меня, прижимая к себе, к бархатистой пахнущей мылом коже; молчал, когда мои губы несмело, будто не имея на то права, касались ее. Когда я смыкала ладони на его спине – там, где кожа давно не была бархатистой.

– Неважно, что снаружи. Важно то, что внутри.

Глава 5

Алебастр и вино

Мы пробыли в этой комнате сутки. За широким окном ничего не менялось – все так же сыпался снег, будто перья из разорванной подушки, подсвечивали белый пух лучи прожекторов. Небо было одинаково блеклым, серые сумерки, казалось, навсегда заняли место ночи и дня. Искусственный свет сглаживал и без того размытое время – солнце не торопилось вставать, обозначая себя лишь недолгим разрежением общего мрака, а прожекторы и вовсе нивелировали это различие. Полярная ночь – точнее, ее преддверие. Когда-то я читала о ней. Не думала, что увижу своими глазами.

Время размывалось, но хрономер продолжал его бесстрастно отсчитывать. Далеко за полночь, когда мы наконец отпустили друг друга, Тесла поднялся, чтобы докинуть в камин еще деревяшек. Ненадолго скрылся в ванной. Я лежала, слушая плеск воды. Щеку колюче щекотала шкура. Вставать не хотелось. Меня накрыла странная безразличная истома – не то от усталости, не то от голода, а может, от всего и сразу. Я наконец-то отогрелась после купания в заливе, внутри растаяли последние островки льда, и вместо них теперь по телу расползался жар. Я вяло размышляла об этом, механически отмечая, как сжимается где-то в животе. Кажется, в последний раз мы ели еще на «Каролине», а потом был долгий путь... Мысли о еде вызывали отвращение, но пить хотелось.

Я заставила себя сесть. Тесла вернулся в комнату, опустился на шкуру рядом.

– Тебе что-то нужно?

– Да ничего... Я сейчас.

Вдруг ясно представилось, как он обнимает меня – грязную, отвратительно мокрую, липкую от пота; как прикасается, пачкая руки... опять. Дверь в ванную хлопнула громче, чем мне бы хотелось.

Крохотная комнатка была наполнена паром. Запотели и зеркало, и блестящие краны, подернулась матовой пеленой отделка стен. Я забралась в белую чашу ванны. На бортике у стены стояла мисочка с мылом – желтоватая масса пахла сладким, а вместо крупинок золы в ней застыли кусочки каких-то листьев.

Листья оказались мелкими, но довольно колючими. Их края царапали кожу, пока я старательно намыливала каждый дюйм тела. Воду включать не хотелось – столько бесценной чистой жидкости может стечь в никуда, пока буду возиться. Лишь раз я повернула кран, чтобы сделать пару жадных глотков, и снова закрыла.

Обрывки листьев, сминаясь и разламываясь, распространяли пряный аромат – незнакомый, но приятный. Когда я наконец смыла с себя пену, на коже остался легкий флер сладости. Чужой – но, кажется, именно это было мне нужно.

Выбравшись из-под жаркого душа, я долго стояла, склонившись, и хватала ртом струйку воды. Полотенце, естественно, валялось в комнате – и теперь я смотрела, как натекает под моими голыми ногами лужица. С волос капало. Я кое-как отжала мокрые пряди над раковиной и, помедлив, провела ладонью по зеркалу.

На запотевшем стекле очертилась широкая темная линия. Глаза – серые, будто выцветшие. Зеркало души, вдруг вспомнила я старинную поговорку. Если именно в глазах отражается душа, то мне как раз такие подходят – поблекшие, утратившие яркость. Обесцвеченные и невыразительные, молчаливые, как я сама. Потому что слишком много во мне того, для чего слова не придуманы.

Россыпь веснушек на переносице тоже поблекла. Как будто под душем я вместе с грязью стирала собственное лицо.

Рука дрогнула, снова касаясь зеркала. Медленно, дюйм за дюймом, убрала белесую влагу. Туманная пелена исчезала, обнажая черты. Кончик носа... скулы... рот.

Я глубоко вздохнула и уставилась в стекло. То, что глядело на меня оттуда, было чужим, таким же чужим, как непривычно сладкий запах моей кожи. Абсолютно чужим – но ужасающе реальным.

Я настолько отвыкла смотреть на себя в зеркала и любые отражающие поверхности, что почти забыла, как на самом деле выгляжу. Нет, выбросить полностью из головы сам факт своего уродства я не могла, но со временем заменила его образом, реальную картину – выдуманной, и сейчас они никак не желали складываться. Безжалостная реальность и удобная фантазия сталкивались, наслаивались и распадались, а я заставляла себя смотреть. Глухо билось сердце, пальцы сжимали влажный край раковины.

Смотри... Смотри, потому что это то, что видит он, и, думаешь, ему проще? Думаешь, ему не больно? Тв-варь...

Пальцы сами сжались в кулак. Зеркало издевательски скалилось в ответ.

Разум сработал привычно, сдержав глупый порыв.

Нет. Нельзя. Оно ведь чужое. И оно ни при чем.

Я отвернулась. Уставилась на собственные ноги.

А это – мое, и значит, можно...

– Ника?..

Стук в дверь прозвучал, словно еще один удар сердца.

– Ника, все в порядке?

– Я...

Я закашлялась, прочищая горло. Все-таки сплюнула в мойку.

К черту. К черту все. Как-нибудь проживу...

– Выхожу.

Мы уснули на диване, прижавшись друг к другу. Камин догорел и, как ни претило натягивать на себя просоленные шмотки, все же пришлось. К тому же сказалась привычка всегда быть готовым. Когда беда придет, она не даст нам времени одеться.

Беда пришла утром. В облике Алвы – холеного, вылощенного и весьма довольного собой.

– Выспались, гости дорогие? – распахнув дверь без стука, прищурился он. – На выход.

Возражать смысла не было. За спиной Волшебника, как обычно, маячила пара амбалов, поэтому мы, натянув ботинки, двинулись к двери.

Алва шутовски посторонился, широким жестом приглашая пройти. Я не без удовольствия отметила, что за внешним лоском проглядывают следы недавнего бедственного положения – пожелтевшие синяки странно не вязались с уложенными волосами и щегольским длиннополым жакетом. Я хмыкнула. Пижон. Пижон и трус – вон, опять охраной обложился, даром что под жакетом кобура виднеется. Боится в одиночку против безоружных, и кого боится – собственного брата!..

Словно угадав мои мысли, Алва поморщился. Впрочем, возможно, у меня просто на лице было написано все, что я о нем думаю. Или же он элементарно испытывал отвращение, глядя на это.

– Мы немного прогуляемся – хочу вам кое-что показать. – Самодовольства в его голосе хватило бы на пятерых. – Я знаю, вы голодны, но не волнуйтесь, это не займет много времени. Потом сразу отправимся завтракать.

– Алва, что происходит?

Двойник, уже развернувшийся к нам спиной, резко крутанулся. Взметнулись полы жакета.

– Что происходит? – Взгляд Алвы сверлил моего спутника. – Изумительный вопрос! Вы почти две недели держали меня пленником на моем собственном ледоколе. И почему сейчас вас удивляет, что теперь моя очередь?

Непривычные устаревшие «недели» царапнули слух.

– Это была не наша идея, – заметил Тесла.

Алва шагнул к нему. Долгое мгновение смотрел в глаза.

– Ну конечно. – В негромком голосе двойника кристаллизовался лед. – И только поэтому вы сейчас здесь – а не там, куда мы направляемся.

Путь оказался коротким – мы прошли уже знакомыми коридорами, но по дороге свернули в какой-то червеобразный тупик, окончившийся лестницей. Ступени вели, против всех ожиданий, наверх – кажется, с одноэтажной базой я все-таки промахнулась.

Кованые металлические пролеты, впрочем, закончились быстро. Лестница уперлась в дверь, которую Алва небрежно толкнул плечом. Обернулся – и сказал, перекрывая волну шума из-за распахнутой створки:

– Добро пожаловать на арену.

Мы стояли высоко. Почти под самым потолком широкого круглого помещения, вытянутого, как труба. Оно сужалось кверху, напоминая градирню, – и от этого, а может, от духоты тесной огороженной площадки, меня замутило.

Я крепко вцепилась в поручни. Закрыла глаза. Алва дышал мне в затылок – даже не оборачиваясь, я чувствовала его присутствие, как чувствуется среди голой пустоши чей-то пристальный давящий взгляд.

Внизу бесновалась толпа. Несколько десятков человек, казалось, заполнили собой все свободное пространство. Мелькали полуголые тела, покрытые грязью, мускулистые руки... Мне казалось, я даже могу различить ногти на мозолистых пальцах.

Приспешники Алвы? Слуги, рабы, солдаты... Кем бы они ни были, их было слишком много.

Меня тошнило, но я заставляла себя смотреть. Лица сливались в одну сплошную массу. Не меньше пятидесяти. О все демоны ада... Бурлящая внизу толпа действительно вдруг обернулась скопищем демонов, чей повелитель – сам Дьявол – сейчас стоял позади меня.

– Ну что же. – Его ладонь по-хозяйски легла рядом с моей, крепко обхватывая поручень. – Начнем.

Алва свистнул – внутри моего черепа будто лопнула натянутая струна, – и солдаты расступились, образовав коридор. В стене трубы, свободная от наслоений грязно-белых тел, открылась широкая дверь. И на арену шагнул Джи.

– Не смотри, – шепнул Тесла.

Его рука накрыла мою – жестом, до отвращения похожим на жест Алвы, который, однако, то ли не решился, то ли побрезговал сделать так же.

Я лишь качнула головой. Я могла закрыть глаза, могла заткнуть уши, но ничто в мире не способно было милостиво отключить мое осознание происходящего.

Они стояли по обе стороны от меня: один – сторожа, другой – оберегая. Даже с закрытыми глазами я могла отличить, где кто. По движениям. По касаниям или их отсутствию. По запаху...

– Я буду смотреть.

Мои пальцы сжали теплую ладонь Теслы. А там, внизу, в бесконечно далекой реальности, Джи поднял голову, глядя на нас – и улыбнулся.

– Пошли!

По хлопку рук Алвы мужчины ринулись на выродка. За долю секунды фигура с черными волосами, разметавшимися по плечам, исчезла под массой мельтешащих тел. Солдаты не были вооружены, как и Джи, но Алва точно знал, что делал. Даже спиной я ощущала его самодовольство, его плохо прикрытое, еле сдерживаемое торжество. Торжество хищника.

Толпа вдруг взревела. Дальние ряды нахлынули на ближние, а те распались, теряя упорядоченность. В только что стройном ряду зазияли бреши; наступающие, лишившись равновесия, упали, увлекая за собой собратьев. Толпа превратилась в хаос, среди которого зыбким смазанным призраком мелькнул черноволосый силуэт.

– О черт...

Я даже не успела разглядеть Джи – настолько быстро он двигался. На «Каролине Квин» мне приходилось видеть, на что способен «дитя ночи», но только сейчас я поняла, что еще никогда он при мне не демонстрировал свои возможности в полную силу.

Люди падали один за другим, как игрушечные фигурки. Теснота арены играла на руку Джи: дальние не успевали добраться до него или прийти на помощь собратьям, а с ближними он разделывался играючи. В центре ристалища росла гора тел. Уцелевшие карабкались на нее, топча поверженных товарищей, пытаясь достать черноволосого призрака, – но это было все равно что ловить морок.

Спустя несколько минут в живых осталась половина солдат. Они отступили, будто бы в страхе. Но по самодовольной позе Алвы я чувствовала: это просто уловка. Все идет по плану.

Окруженный телами, живыми и мертвыми, Джи стоял в центре арены. На его лице все так же играла усмешка, но я видела: несмотря на показную легкость, сражение дается ему тяжело. Даже отсюда было заметно, что его обнаженный торс весь покрыт кровью, и не только чужой. Кровь струилась из многочисленных ссадин и ран; казалось, на коже не осталось живого места. Когда-то Джи сказал мне, что «дети ночи» быстрее залечивают раны, но за эту возможность тоже приходится платить – процесс отнимает силы. И сейчас, глядя, как нехотя сочится кровь, будто замерзая на ходу, я могла лишь представлять, каких усилий Джи это стоит.

Его прищуренные глаза быстро обводили арену. Сплошная чернота – ни проблеска, ни блика, словно белки вместе с радужкой залили битумом. Свет тонул в этих черных омутах, поглощаемый ими. Руки Джи были сжаты в кулаки, но он не занял боевую стойку – просто замер, выпрямившись, среди скопища тел.

– Вперед!

По окрику Алвы солдаты бросились на Джи. Хлестнули воздух черные волосы, взметнулся кулак – и волна обезумевших снова накрыла выродка.

Я зажмурилась – на секунду, но этого хватило, чтобы потерять его из виду окончательно. Едва перед глазами вспыхнула оранжевая пелена, по ушам с удвоенной силой ударили разом все звуки, будто компенсируя отсутствие видимого кошмара. Крики, короткие удары, страшные глухие шлепки, с которыми врезается носок ботинка в плоть... Я распахнула глаза – и упало оглушающее безмолвие.

Мужчины отступили – те, кто еще мог. Десятки неподвижных тел остались лежать на арене, но среди них всех я видела только одно.

Светлокожий силуэт в грязных брюках. Когда-то светлокожий – теперь бледный торс целиком покрывала кровь. Длинные волосы разметались по земле.

– О бог-из-машины...

– Он ему не поможет, малышка, – донесся насмешливый голос Алвы. – Не думаю, что у таких, как это отродье, вообще есть небесные покровители.

Я сжала поручни. Джи не шевелился. Не моргая, я всматривалась в застывшую фигуру, словно вплавленную в грязь, – как будто в глиняную форму залили алебастр, но неосторожный скульптор опрокинул в чан со смесью бутылку вина. Но так же нельзя, так нельзя... Я читала об этом, о старой технологии отливки фигур, и знаю, что в раствор не должно попасть ничего лишнего, иначе получится плохо... да, получится плохо... Нет, так нельзя... так нельзя!

– Правда, малышка?

Хлопок ладоней разбил остекленевший воздух. Сдвинулись внизу одинаковые силуэты, сомкнулись в круг. Синхронно поднялись руки...

Безобразные татуировки... Хаотичные темные пятна, уродливые лица, языческое безумие во взглядах...

Алебастрово-винная фигура вздрогнула. И на мраморном лице распахнулись черные глаза.

Джи повернул голову. И за секунду до того, как опустились занесенные кулаки, он подмигнул.

Неизбывная привычка насмехаться над всем, даже над собственной смертью, – она не подвела черноволосого выродка и тут. Это было невозможно, дико, неуместно, и я не могла смеяться вместе с ним. Я не могла плакать. Я не могла даже закрыть глаза, пока их не заслонила теплая ладонь.

Во имя Его огня...

Этот голос шептал мне в уши. Грязный, гнилой голос, пропитанный похотью и тленом. Голос самой гибели, бессмысленной и безжалостной жестокости. Голос смерти.

Не знаю, сколько я так простояла. Когда Тесла убрал руку, арену покидали последние солдаты. Темные пятна все так же покрывали их тела, но это были просто разводы грязи. Я обернулась, но вместо Улуу позади стоял Алва.

– Не забыть бы, – хлестнул оплеухой голос двойника, – распорядиться поставить на один прибор меньше.

Приступ тошноты заставил навалиться на перила. Я сглотнула мерзкий ком, перегнувшись вниз. Перед глазами плясали цветные круги.

Тяжелая ладонь легла на плечо. И мне не нужно было ловить взглядом эти пальцы, чтобы даже через одежду ощутить другое – недоброе – касание.

– А теперь, – горячий шепот обдал волной, – пора перекусить.

Глава 6

Россыпь стекла

С одноэтажной базой я точно промахнулась. Тошнота и резкая пульсирующая боль в висках мешали сосредоточиться, зрение то и дело туманилось, не давая запомнить маршрут, но мы определенно несколько раз проходили по лестницам. Тесла поддерживал меня, пока мы миновали бесчисленные коридоры, и это было не лишним – я до сих пор не могла прийти в себя. То, что сотворил Алва, было убийством, хладнокровным и расчетливым. Да, я не в первый раз сталкивалась со смертью. Но так...

Это бессмысленное истязание слишком напоминало сделанное шаманкой. И Улуу, и Алва могли просто убить пленников – но они предпочли показательно растерзать их. Волшебник мог пустить Джи пулю в затылок. Вместо этого он не пожалел несколько десятков своих людей, чтобы устроить кровавый спектакль.

Несколько десятков... Я споткнулась об очередную ступеньку, и Тесла вновь – в который раз – подхватил меня, не давая упасть.

Он ведь сказал мне. Еще на ледоколе Джи обмолвился, что «дитя ночи» по силе не уступает пятидесяти людям – разумеется, если все противники не вооружены. Когда-то был даже закон, регулирующий численность ночных отродий именно в таком соотношении. Цивилизация канула в Лету, законы ушли в прошлое, но факт остался фактом. И Алва об этом узнал.

Двойник все слышал. Я видела тогда, как Алва внимал сказанному и как играла на его лице коварная ухмылка. Джи рассказывал не для него и вряд ли вообще заметил, что на палубе «Каролины» кроме нас и пары матросов присутствует кто-то еще. Но именно в тот момент Алву вывели на прогулку, давая возможность глотнуть свежего воздуха, и он, стоя за выступом палубной надстройки, затаив дыхание, вместо морозного ветра глотал такие важные слова.

Я ничего не сказала Джи тогда. Он не нравился мне – я даже не знала, кого предпочла бы видеть хозяином «Каролины»: бледнолицего выродка или же все-таки того, кто так похож на Теслу...

Я ничего не сказала. И вот теперь Джи мертв. Мертв потому, что Алва точно знал, сколько солдат выставлять на арену.

Лестница окончилась, выведя в небольшой полукруглый холл с единственной дверью. Я взглянула на Алву, уверенным шагом пересекающего комнату. Полы темного жакета развевались как крылья.

Это не я проболталась тогда. Раньше говорили: слово не воробей. Джи неосторожно выпустил свою птицу, и Алва ухватил ее за хвост. Даже узнай выродок, что двойник услышал его откровения, что он мог бы изменить?

Волшебник остановился у двери. В последний раз хлопнули «крылья», складываясь за спиной фалдами с тонким узором.

Слово – не воробей. Оно – орудие убийства.

Что Джи мог бы изменить?

Пожалуй, только прикончить Алву.

– Ну что же. – Тон двойника был почти радушным. – Я обещал вам завтрак. Надеюсь, он вас не разочарует. Прошу.

Створки двери распахнулись под толкнувшей их ладонью, и ослепительно белый свет залил холл.

Первые шаги пришлось делать почти вслепую. Когда глаза немного привыкли к режущему сиянию, сквозь щелочки век я сумела различить помещение неправильной формы. Казалось, эту странную комнату насильно всунули, раздвинув стены, куда-то прямо в середину здания – на это намекало отсутствие окон. Их заменяли многочисленные стеклянные шары, хаотично разбросанные по полу. В каждом таком шаре горела маленькая, но яркая лампочка. Еще несколько полых шаров стояли просто так – лампочек в них не было, и я сначала не поняла назначение этих «украшений», кроме затруднения передвижений по комнате. А потом, приглядевшись, заметила поблескивающую в них воду, а над ними – подвешенные на тоненьких нитях куски льда. С тех медленно капало. В прозрачных осколках темнели какие-то фигурки. Я приняла их за камни, но для кусочков породы они были чересчур ажурными. И лишь подойдя ближе, я поняла, что это застывшие во льду крохотные рыбки и насекомые.

Безупречно круглая форма ламп и подставок как будто сглаживала уродливую неправильность помещения, которое словно отгрызло куски у смежных комнат – то тут, то там выдавались углы, тут же переходившие в ниши и сменяющиеся новыми выступами и углублениями.

Посередине этой чудовищной залы высился стол – такой же неправильный, но без резких граней. Столешницу заменял плоский спил какого-то дерева совершенно невообразимой ширины. Обточенные края блестели лаком. Свет ламп переливался на них, и я снова зажмурилась. Глаза нестерпимо болели.

– Так вот вы какие, – раздалось в тишине, – наконец-то увижу поближе. Алва много о вас говорил.

Женский голос сопровождало мелодичное звяканье. Я заставила себя приоткрыть веки.

Из-за стола поднялась девушка – невысокая, наверное, даже чуть ниже меня. Темные волосы, свободно распущенные, ниспадали почти до талии, и короткое облегающее платье из какого-то плотного даже на вид материала было лишь чуть длиннее блестящих прядей. Прямой жесткий подол едва прикрывал верхнюю треть бедер. Широкий пояс с простой квадратной пряжкой выглядел издевкой.

– Тьяна. – Алва церемонно повел рукой в сторону девушки.

Меня словно обдало холодом – изнутри. Где-то в груди плеснула и разлилась ледяная волна, сердце глухо стукнуло, сбиваясь, и замерло, чтобы через долгую секунду восстановить уже привычный рваный ритм.

Тьяна...

– А ваши имена я знаю, – кивнул ата, – присаживайтесь.

Стулья, к счастью, оказались самыми обычными – никаких изысков в виде спиленных пней. Тесла отодвинул один стул для меня, и я опустилась на жесткое сиденье. Тьяна тоже села, Алва занял место у вытянутого края столешницы, между нами и ею. Тесла зачем-то помедлил, прежде чем присесть рядом со мной. Двойник хмыкнул:

– Не растерял манер, а?

Тьяна стрельнула в моего спутника взглядом. Я исподлобья уставилась на нее. Веки жгло, словно опаленные солнцем, и это было странно: судя по всему, больше никто подобного не испытывал, несмотря на кошмарное освещение, почти не оставляющее теней.

– Пожалуйста, угощайтесь. – Тьяна широким жестом обвела накрытый стол. – Второе подадут чуть позже.

На отполированном дереве в изобилии были расставлены блюда со снедью. В других обстоятельствах у меня бы уже текли слюни, но сейчас при виде румяных кусков мяса к горлу поднялась тошнота.

Тесла сжал мою руку. Плеснул воды из графина в стакан. Я обхватила граненое стекло ладонями.

– Можете разбить, если хочется. – Серые глаза Тьяны насмешливо следили за моими движениями.

– Вам многое известно. – Голос Теслы был холоден, как и его ответный взгляд. Я никогда не видела, чтобы он смотрел так.

– Я рассказал, – вместо Тьяны взял слово Алва, – у меня нет секретов от моей драгоценной.

Я рассматривала девушку. Та была красива – довольно правильное лицо с коротким аккуратным носом, пожалуй, лишь чуточку приплюснутым к кончику. Густые, но неширокие брови, выразительные глаза, низкий лоб. Маленькие губы облизнули вилку, узкая рука потянулась за соусником. На пальцах сверкали кольца с – наверное – бриллиантами. Такие же камни увешивали и точеную шейку девушки – много, очень много камней. Я не отличила бы бриллиант от куска стекла, но почему-то была уверена, что украшения настоящие. Драгоценная. Да уж.

Поразительно, но обилие браслетов и бус не портило девушку, придавая лишь легкий оттенок вульгарности. В «Крестах и бубликах» таких девиц было много. Они сверкали камнями, как мут – чешуей, и половина уж точно была сделана не из разбитого стакана. Но те девицы были нищими оборванками, а все их побрякушки не стоили и пары акумов: давно минули времена, когда ценились ограненные алмазы. И Тьяна выглядела по-настоящему дорого вовсе не из-за брюликов. На ее платье не было ни одной дыры, ни единой заплаты, ни завалящего кривого шва или разрыва. Удивительно, идеально целое. И абсолютно бессмысленное – не способное ни защитить от солнца, ни обогреть в мороз.

А еще она была чистой. Я не видела на ее обнаженных руках и почти неприлично открытой груди ни одной металлической вставки. Она могла себе это позволить, могла разрешить такое – носить непрактичные, просто красивые вещи, не уродовать нежную кожу титаном и хромом. Вот в чем заключалось подлинное богатство сегодня – в возможности жить так, как жили люди до Гнева Господня...

– Вам понравилось представление?

Я даже не сразу поняла, о чем она говорит. Не захотела понять. Неужели это хрупкое существо называет кровавую баню на арене представлением? Неужели произошедшее вообще можно так называть?!

Алва усмехнулся, глядя на нас. Хозяйски положил ладонь на плечо Тьяны – совсем как недавно на мое:

– Малышка тоже любит посмотреть, да, золотко?

Я дернулась, но рука Теслы неожиданно крепко удержала мое запястье.

– Нет. – Он качнул головой, проговорив короткое слово одними губами.

Тьяна лучисто улыбалась, держа в руке бокал с красным вином. Мне стоило безумного труда не швырнуть в это скульптурное лицо стаканом. Она провоцировала нас намеренно, но Тесла прав: не нужно давать ей удовольствия насладиться нашим гневом. И уж тем более не нужно давать Алве повода нас пристрелить.

– Увы, все закончилось быстрее, чем я рассчитывала. – Тьяна капризно надула губки, подкладывая себе на тарелку каких-то листьев. – Тот парень оказался не так уж силен. А ведь мне его нахваливали... Правда, Волшебник?

Ее взгляд сверкнул. Алва расхохотался:

– Да уж, я не пожалел красок, расписывая возможности выродка!

– И разочаровал меня! – Девушка фыркнула.

Я слушала ее сквозь звон в ушах. Они превратили казнь в спектакль. Дегустировали кровь, как изысканное вино, скармливали Старухе с косой чужие жизни во времена, когда каждый человек бесценен. Так чем же они лучше нас? Чем они выше?

Я смотрела на Тьяну и видела, как сквозь изящные черты проступает уродливо-сморщенное рыло шаманки.

– Выпей. – Тесла подвинул ко мне наполненный стакан. Резко пахнуло спиртом.

Не глядя, я осушила емкость. Тьяна усмехнулась, но колючая усмешка тут же сменилась легкой улыбкой:

– Съешьте что-нибудь. Понимаю, в ваших кругах все давно привыкли пить не закусывая. – Взгляд на меня. – Но вот кое-кто... – Серые глаза уставились на Теслу. – Мог бы не забывать о приличиях.

Тесла спокойно налил себе еще. Звякнул о край стакана колотый лед, неприятно повторяя звон украшений Тьяны. Я смотрела, как двигаются его пальцы – легко, непринужденно; как ловко орудуют щипцами для льда, аккуратно ставят на место хрустальный графинчик. Он был здесь своим – несмотря на истрепанную рубашку, на потертые брюки и совершенно не изящные гловы, которые почему-то не снял. И я вдруг поняла почему. Он не собирался принимать их игру – настолько, насколько это было возможно. Алва и его сучка могли силою усадить нас за стол, но они не были способны заставить меня и Теслу думать по-другому.

Тьяна аккуратно взяла из плетеной вазочки салфетку.

– А впрочем, – произнесла она, – не стоит. Мне не слишком хочется быть гостеприимной с теми, кто осуждает наши поступки.

– Мы не высказали ни слова осуждения. – Ладонь Теслы легла на запотевший стакан.

– Дая вижу это по вашим лицам, – процедила девушка.

– Золотко, успокойся... – лениво протянул Алва. – Возможно, наши гости действительно расстроены. Но это можно понять. Ведь мы же прикончили их приятеля.

Двойник ухмыльнулся, подцепляя с блюда длинную плоскую рыбешку. Тьяна прижала салфетку к губам, в упор глядя на меня. Белый тканевый квадратик оттенял ее порозовевшие щеки. Она возила салфеткой вверх-вниз, то словно пытаясь убрать ее, то резко возвращая обратно. Серые глаза сверлили мое лицо – злой, едкий взгляд, как липкая слизь, размазывался по коже, мерзкими комьями ложился вокруг рта, все гуще и гуще...

– Что вы за чудовища такие... – выдохнула я.

– Чудовища? – Тьяна бросила салфетку на стол. Пухлые губы изогнулись в презрительной усмешке. – Мы?

Ударение на последнем слове заставило меня каждой клеточкой ощутить всю непереносимость собственного уродства. Я сжала колени под столом так, что кости суставов больно впились друг в друга даже сквозь брюки.

– Ну хватит! – Алва ударил ладонью по столешнице. Жалобно дзынькнули тарелки. – Тьяна, драгоценная моя, мне с нашими гостями нужно поболтать. Наедине.

– О, я люблю разговоры! – Девушка хищно улыбнулась. – Такие разговоры.

– Прошу тебя, дорогая, уйди, – с нажимом произнес Алва. – Поверь, это не стоит видеть даже тебе.

Что-то в его голосе, кажется, заставило девицу подчиниться. Не прощаясь и ни на кого больше не глядя, она встала и вышла.

На оставленной салфетке расплывалось алое пятно.

Дождавшись, когда за Тьяной закроется дверь, двойник повернулся к нам.

– Я бы мог извиниться за поведение моего золотка – она порой перегибает палку. – Алва плеснул себе чего-то темного из фигурной бутыли. – Но не стану. Потому что Тьяна права. Вы нас осуждаете. И, между прочим, совершенно зря.

Осушив стакан, Волшебник продолжил:

– Башни. Все дело в них. Вы же столько усилий положили, чтобы найти Уорденклифф-два, да и я, признаюсь, тоже. И чем меньше людей знает о башнях, тем лучше.

Людей. Я, конечно, не стала его поправлять. Я смотрела на один из стеклянных шаров, медленно наполняемый водой, но перед глазами стояла закрывающаяся за Тьяной дверь – и силуэты охранников по ту сторону. У меня все еще была заточка. Разумеется, нас обыскали, но вряд ли кому-то могло прийти в голову, что металлическая заглушка импланта тоже способна стать оружием. Болваны. Хотя...

Мы не «дети ночи», чтобы в одиночку противостоять десяткам вооруженных противников. Впрочем, Джи это тоже не спасло.

– Так вот, – говорил между тем Алва, – сейчас об этом маленьком секрете знаем только мы. Прекрасно, не правда ли?

Он резко поднялся, и ножки стула с визгом проскребли по полу.

– И теперь... – Волшебник оперся ладонями о столешницу. – Пришло наше время поговорить о башнях.

В его правой руке что-то блеснуло – я уловила блик краем глаза, и внутри все перевернулось.

Алва держал мультитул. Невинный и даже удобный инструмент, за который в любом убежище многие охотно отдали бы десяток акумов. Но нас учили таким убивать. Наставница не пожалела времени, подробно объясняя, как использовать выкидное лезвие, отвертку, консервный ключ, штопор и другие приспособления, вплоть до миниатюрных ножниц. Мультитулы ценились высоко – сделанные из нержавеющей стали, они прекрасно сохранялись и могли служить годами, поэтому каждая из воспитанниц должна была уметь обращаться с таким инструментом. Жаль, я так и не успела его раздобыть...

И сейчас, глядя в холодные золотые глаза Алвы, я понимала: он совсем не бутылку собирается вскрывать.

– Я задам вам вопрос. – Двойник медленно пошел вдоль стола, приближаясь. – Всего. Один. Вопрос. И он звучит очень просто: где третья башня?

Тесла вздрогнул. Дернулись плечи, обтянутые черной рубашкой, качнулся в ладони стакан.

– Почему... Почему ты считаешь, что башен три?

– Не надо меня дурачить. – Тон Алвы был негромким и вкрадчивым. – Слышал пословицу «И у стен есть уши»? Так вот, на моем корабле уши имеются у каждой переборки. Думали сохранить в тайне, что знаете? Просчитались.

Люди Росса. Это они выболтали Алве то, что Джи сообщил мне, в обмен на посулы лучшей жизни. Продали секрет гения за жратву и постель... И теперь двойник заполучит оба Уорденклиффа.

– Я не знаю, где она.

– Правда?

Мультитул поблескивал в сиянии многочисленных ламп. Казалось, пальцы Алвы отлиты из стали – инструмент сверкал в них, отражая блики стеклянных шаров.

– К счастью, у меня есть средство, улучшающее память.

Двойник остановился, с деланой задумчивостью глядя на нас.

– Ну что, может быть, ты мне подскажешь? Кто из вас окажется более полезным?

– Алва... – Голос Теслы едва уловимо звенел. – Делай со мной что угодно.

– Вот как? – Змеиное шипение вторило желтым глазам. – А зачем мне ты?

– Она ничего не знает. – Ровный тон сбился, но лишь на мгновение.

– Да, но знаешь ты. И очень быстро запоешь, когда я начну отрезать от нее кусок за куском.

Пальцы в окантовке черной изоленты сжали графин. Тесла смотрел прямо перед собой, на ровную полированную древесину столешницы, но я уже знала, что он прекрасно видит боковым зрением, как подходит к нам Алва. И его рука не дрожала. Ни на сотую долю дюйма не сместилась на фигурной стеклянной ручке, и чем ближе был двойник, тем больше белели костяшки, стирался с них вечный загар, но губы оставались плотно сжатыми. В его глазах отражался оплавленный лед. Тесла смотрел в одну точку, и я знала, что так ему будет проще. Проще взмахнуть рукой, отрывая тяжелый сосуд от стола, и обрушить его на голову Алвы. Своего двойника. Своего близнеца, пусть не брата...

Я смотрела на застывший профиль Теслы, на побледневшие виски с выступившими на них каплями пота, на будто грифелем выведенный шрам – и видела готовность убивать. Смерть за смерть. И вовсе не за Джи.

Холодные капли срывались с ледяных осколков, падали в чаши. И так же кристально-прозрачно и холодно я поняла: не даст. Будет биться насмерть, зная, что, даже прикончив Алву, живым из этой комнаты он не выйдет.

Но я не могла такого позволить.

– Пусть! – Мой голос хрипел. – Он все равно ничего не узнает.

Теплая рука накрыла мою ладонь.

– Нет. – Тесла не повернул головы, и мое сердце пропустило удар – вряд ли сейчас я смогла бы выдержать его взгляд. – Этого не будет. Ты больше никогда не испытаешь боль из-за меня.

Он поднялся. До последнего держал мою руку в своей – изолента царапала кожу, и я тянулась вслед, за его пальцами, еще секунду, еще мгновение, еще один вздох Вселенной... Задержать, ощутить, запомнить... Сохранить.

– А ведь она права. – Усмешка Алвы раскатилась россыпью стекла. – Все будет зря. Конечно, ей придется помучиться, потерпеть, но это окажется напрасным. А знаешь почему?

Двойник сделал шаг навстречу. Теперь его и Теслу разделяло не более фута. Одинаковые фигуры, одинаковые лица... Но такие, такие разные – как черное и белое. Как ночь и день, как зло и добро.

– Потому что ты мне расскажешь. И только тебе решать, когда это сделать – до того, как она сдохнет, или после.

– Если хоть капля ее крови прольется, ты не услышишь от меня ни слова.

Тишина повисла на миг, растянувшийся вечностью. Перестали мерцать лампочки в стеклянных плафонах, стих звон колеблемых сквозняком ледяных украшений. Замерла еле слышная мелодия талых капель. Казалось, даже воздух застыл.

И в этой плотной, прозрачной, как лед, тишине вдруг отчетливо хлопнула дверь.

А в следующий момент Алву отшвырнуло в другой конец залы.

Двойник пролетел, сбивая собой хрупкие шары. Затрещала проводка, зазвенели осколки, с хлопком погасли лампы – но в последней оранжевой вспышке я успела заметить, как пронесся по комнате невозможный черноволосый призрак.

Глава 7

Я есть

– Все вопросы потом. – Голос Джи расколол снова упавшую тишину. – Сначала уберемся отсюда.

Я приоткрыла рот, но «дитя ночи» вскинул руку, пресекая слова. Ладонь, совершенно чистая, на миг застыла в воздухе, и я замерла. В свете дальних уцелевших ламп на бледной коже виднелись четко прочерченные линии. Как?..

– Об охране вам больше беспокоиться не стоит. – Джи деловито обшаривал карманы Алвы. – Но задерживаться не будем. Те ребята, которые торчали тут снаружи, лишь капля в море.

В руке отродья появился Спрингфилд. Блеклые губы растянулись в ухмылке:

– Вот уж по кому я скучал.

Светлые брюки Джи потемнели от грязи, и контраст с чистой кожей выглядел дико. Казалось, выродок ухитрился принять душ и зачем-то влезть в нестираную одежду. Рубашка, явно с чужого плеча, была наспех застегнута через одну пуговицу, небрежно закатанные рукава покрывала рыжеватая пыль.

– Наши вещи и оружие. – Тесла, казалось, не шелохнулся с момента, когда в комнате появился Джи. Его странная невозмутимость, так неприятно схожая со спокойствием ночного отродья, заставляла ежиться.

– Заберем. – Джи мельком глянул на него. – Держите.

Я едва успела выставить руку – МР5, брошенный Джи, чуть не уткнулся мне в живот. Ладонь обняла холодный металл.

– Умеешь обращаться?

К кому относился вопрос, осталось неясным, но я на всякий случай кивнула. Пистолет-пулемет слишком тяжел и заметен, чтобы таскать его с собой постоянно, но в общине нас учили стрелять из разного оружия. Не думала, что пригодится.

– Пошли.

– Я не уверен в маршруте, – все так же ровно проговорил Тесла.

Я взглянула на него и вдруг поняла: это не спокойствие. Кончики пальцев, сомкнувшихся на рукояти второго МР5, едва заметно подрагивали – так, как дрожит напряженная до предела жила, готовая вот-вот лопнуть.

– Ничего. – Джи обернулся. Ладонь скользнула по лицу, стирая алую каплю у рта. – Я уверен.

Об охране снаружи действительно беспокоиться было поздно. Стараясь не смотреть на распластанные по полу тела, я переступила через натекшую у порога бурую лужу. Холл пустовал, белые стены тускло поблескивали, отражая свет ламп. Тишина.

Джи сделал все быстро – ни мы, ни кто-либо еще не услышал шума. Охранники не успели и пискнуть. До каких же пределов простираются возможности отродья?..

И что будет, если вдруг однажды наши с ним интересы перестанут совпадать?

Джи пересек холл, выглянул за ограждение лестницы. Коротко кивнул, приглашая следовать за собой.

Мы успели спуститься на половину пролета, когда взвыла сирена.

Резкий пронзительный звук ударил по нервам, окатил холодной волной. Свет мигнул, погас на мгновение и тут же сменился пульсирующим красным. Я вздрогнула, инстинктивно отступая к стене:

– Это... мы?

– Не думаю. – Джи прислушивался, словно за воплями сирены можно было что-то разобрать. – Сработала периметральная сигнализация. Кто-то еще решил пожаловать в гости.

– Может, ошибка?..

Отродье искоса взглянул на меня:

– У Алвы тут и таракан без спроса не проскочит. – Он шагнул на следующую ступеньку. – Давайте быстрее.

Внизу было непривычно тихо. Не успели мы миновать лестницу, как сирена замолчала, оставив только алое освещение. Красные волны накатывались и отливали, на бесконечную секунду погружая нас в темноту. Спина покрылась холодным потом. В эти долгие мгновения я не знала, кого больше бояться, – неведомой угрозы, скрытой в мнимой пустоте коридоров, или чудовища, стоящего в шаге от меня и прекрасно видящего во мраке.

Короткая очередь раздалась где-то справа. Я дернулась, рефлекторно вскидывая оружие. За выстрелами последовал дробный топот.

– Сюда! – Тесла толкнул дверь, оказавшуюся незапертой.

Мы нырнули в какую-то комнатушку, скупо освещенную все тем же рубиновым светом. Крохотная лампочка на стене раскалялась и гасла.

– Тише!

Джи приник к двери. Единственная обнаруженная защелка казалась чересчур хлипкой преградой – достаточно одного удара, и ее вырвет с мясом из филенки. Мы отступили к дальней стене, лишенной окон, и замерли.

Правая ладонь нащупала горячую руку Теслы, пальцы переплелись. Левая сжимала влажную рукоятку оружия. Пистолет-пулемет был неудобным, попытки держать его все время наготове заставляли мышцы мелко трястись. Я опустила руку – заряд акума не бесконечен, а запасные батарейки остались в комнате, вместе с прочими вещами. Чем выше нагрузка, тем быстрее расход. А сносно стрелять с правой я так и не научилась. Чертов выродок...

Джи, опустившись на одно колено, припал к замочной скважине. В пульсирующем свете его фигура казалась отлитой из металла.

Шаги приближались. Даже я уже могла различить поступь нескольких пар ног. Нечеткую, неразмеренную – словно их обладатели двигались рывками.

Дверь содрогнулась. Глухим гулом отозвалась филенка, но засов выдержал. Сердце пропустило удар, вновь забившись беспорядочно и часто.

Джи не шелохнулся. Мелко вибрируя, дверное полотно еще какое-то время гудело, но постепенно замерло. Затихли удаляющиеся шаги.

Ноги, казалось, приросли к полу. Я вдруг осознала, что не пошевелилась с того момента, как лопаток коснулся холодный камень стены.

Джи поднялся. Медленно отошел от двери, повернулся к нам – неуловимое движение, плавное, как вода в ручье. Тревожные рубиновые огни то разгорались, то меркли, и в их лихорадочном сиянии лицо отродья казалось блестящим от крови.

– У них радары. – Негромкие слова каплями упали в тишину. Джи вытер лоб свободной ладонью и продолжил: – Радары и очки ночного видения. Надо уходить, и быстро.

– Кто они?.. – Рука Теслы в моей чуть заметно дрогнула.

– Да без понятия. – Джи передернул плечами. – А вам есть разница, кто вас убьет?

– Почему ты решил, что это не люди Алвы? – Тесла никак не отреагировал на грубость отродья – лишь привычный уважительный тон стал чуть жестче.

– А давно этот придурок держит в охране слепых? – парировал Джи.

– В каком смысле слепых?.. – Я решила, что ослышалась.

– Не знал, что у этого слова есть другое значение. – Тембр голоса изменился так же неуловимо, как Джи двигался. – Слепые – это те, кто лишен зрения. Мы будем обсуждать семантику или уберемся отсюда?

– Что ты видел? – В тоне Теслы прорезалась уже хорошо знакомая сталь.

– Вкратце. – Черноволосый выродок сплел на груди руки. Спрингфилд, зажатый в правой ладони, уставился в пол. – Я не знаю, кто это, но точно не охрана Алвы и не подчиненные Росса – хотя Росс был бы в восторге от них. Скорее уж, Т-люди... – Джи осекся, потер переносицу. – Ладно, потом, вы все равно не в курсе. У этих ребят вместо глаз приборы ночного видения и еще какая-то сложная оптика. То, что они не натыкаются на стены, говорит о наличии радара. То, что двигаются как припадочные, намекает на задержки в обработке сигнала.

– Радар и ПИВ. – Тесла выпустил мою руку, на миг успокаивающе коснувшись пальцами. – То есть они не замечают нас, пока мы стоим.

– И пока не попадем им в зону прямой видимости. Я бы сказал, на глаза, но это плохой каламбур. – Выродок сплюнул. – Откуда они взялись и что им тут надо – будем мозговать позже. А сейчас пошли.

– Выводи Нику.

Смысл слов дошел не сразу. Услышанное забилось где-то в голове, задрожало странной тенью на грани сознания.

– Тесла...

– Я должен вернуться к Алве. – Не глядя больше на меня, он шагнул к Джи. – Если эти люди – не его охрана, я не могу допустить, чтобы они добрались туда.

– Думаешь, они тут ради твоего братца?

– Он мне не брат! – жестко отрезал Тесла.

– И тем не менее ты собираешься за ним пойти.

– Собираюсь и пойду.

– Помнится, тебе было плевать, когда я его вырубил, – заметил Джи.

– Обстоятельства изменились. – Тесла встал напротив выродка. Они смотрели друг другу в глаза, и алые блики плясали на их лицах. – Выводи Нику. Я вернусь и спрошу с тебя за нее. И не приведи бог, если с ней что-то случится.

– Думаешь, сумеешь?

– И не сомневайся.

Золотые глаза не мигая глядели в прозрачные; пшеничные волосы, колеблемые сквозняком, почти сплетались со смоляными. Отблески ламп искрами танцевали меж ними. Казалось, еще мгновение – и оба схлестнутся, сойдутся в поединке, исход которого я теперь не взялась бы назвать.

– Ника, – не отводя взгляда от Джи, сказал Тесла, – иди с ним. Я выберусь и найду вас.

– Один раз Алва уже кинул тебя.

– Это не дает мне права поступать так же.

– Идем. – Прохладная ладонь отродья коснулась моего плеча. Как Джи оказался рядом, я не заметила.

В коридоре снова царила тишина. Отдаленные выстрелы и шум сливались в одно фоновое облако. Я держала МР5 как дубинку. Ноги казались ватными, а тело – чужим, непослушным. Словно меня оглушили.

В каком-то смысле так оно и было.

Тесла больше ни разу не взглянул на меня и ничего не сказал. Молча свернул к лестнице и скрылся за поворотом коридора.

– Шевелись. – В голосе Джи проскользнула странная интонация. – А то прихлопнут, а мне потом влетит.

Я хотела ответить – в том духе, что этот подонок, как обычно, печется только о собственной шкуре, – но вдруг поняла, что царапнуло в словах выродка. Это была замаскированная насмешкой забота.

Мы выбрались с базы быстро – наверное, быстро, потому что этот путь я не запомнила. Просто в какой-то момент коридоры перестали сменяться, и последний уперся в дверь, которую Джи по-простецки выбил ногой, не обнаружив замка.

Это был боковой выход. Снаружи медленно кружился снег. Сверкали алым лампы, установленные на опорах ограждения. Равномерный красный пульс – тревожный, колючий. Тросы, еще недавно натянутые между опорами, бессильно повисли – совсем так же, как в тот момент, когда охранники впервые пропустили нас на базу.

Периметралка не просто сработала – кто-то прорвал защиту и отключил ток.

– Отсюда бегом. – Джи оглянулся, и его прозрачные глаза снова уставились на меня. – Я прикрою. Держи.

Рация, поданная бледной рукой, была холодной как лед.

– На связь не выходи, но и не отключайся. Я сам поймаю твою частоту. Все поняла?

Наверное, я ничего не ответила, потому что он повысил голос:

– Ника! Ты поняла меня?

Я отупело кивнула.

– Убирайся на безопасное расстояние от базы и жди, – добавил Джи. – Ясно?

– Помоги ему...

Лицо ночной твари вдруг задрожало, расплылось и размазалось – и лишь долгую секунду спустя, моргнув, я почувствовала на щеках холодную влагу.

– А не то ты с меня спросишь? – Джи улыбнулся, и в свете алых ламп его белые зубы блеснули кровью. – Я его вытащу. Вперед!

И я побежала.

Надо мной расстилалось небо – огромное, пустое, холодное. Зыбко мерцали звезды. Из полупрозрачных туч мягко падал реденький снег.

База стояла совсем рядом – я не успела отдалиться от нее больше чем на полмили. Однако деревья здесь росли такой плотной стеной, что за ними не просматривались даже огни построек.

Я прислонилась к стволу, запахивая куртку. Тяжесть рации оттягивала карман. Погони я не опасалась – да и вряд ли кто-либо сумеет подобраться неслышно. Снег при каждом шаге скрипел так, что эхо этого скрипа разносилось не хуже воя сигнализации.

Мне не было страшно, но внутри все же что-то свербело. Я постояла, глядя на переплетения черных теней-стволов.

Снова одна.

Это уже полузабытое чувство стало, оказывается, настолько далеким, что я даже не сразу осознала его. Одна. Говорят, человек ко всему привыкает. Я долго была сама по себе, но едва в моей жизни появился Тесла, очень быстро стала воспринимать его присутствие как часть своего бытия. Как часть себя. А теперь Теслы нет – и во мне словно проделали зияющую дыру...

Нет. Неверно – он есть, но предпочел не меня. Тесла выбрал спасать Волшебника – ублюдка, которого минутами ранее готов был убить. Но почему? Только оттого, что Алва – его двойник? Из врожденного благородства, такого же архаичного, как и привычка отодвигать стул для дамы?..

Руки стиснулись в кулаки. Что бы там ни было, Теслы здесь нет. Ему оказался важнее другой человек.

Я опустилась на снег, съехав спиной по стволу. Внутри вдруг как-то резко стало пусто. Эта пустота поселилась где-то меж ребрами и теперь, разбухая, рвалась наружу. Я вдруг поняла – четко, кристально, – насколько мне не хватает... нет, даже не его. Не его, а возможности быть нужной. Знания, что я кому-то важна; того странного, но, оказывается, уже въевшегося под кожу чувства: я есть.

Мне не хватало меня, потому что все вдруг – незаметно и странно – стало так, что только рядом с ним я была. И я скучала по самой себе – а пустота радостно грызла меня изнутри, словно чувствуя, что никто больше не говорит мне: «Вот – ты».

Я вдруг вспомнила язычников – то, что они сотворили со мной его руками. И, может быть, впервые подумала именно так. Они сотворили. Все те бесконечные дни на борту «Каролины Квин» я постоянно возвращалась мыслями к произошедшему, но ни разу не усомнилась, что у него тогда был выбор. Не усомнилась и сейчас – просто вдруг поняла, что сделанный им выбор был правильным.

Тяжелый влажный снег холодил ноги. Я заставила себя подняться. Долго смотрела в ту сторону, где за венами черных стволов, за блеклым, как кожа покойника, снегом билось затихающее сердце нашего пристанища.

А потом отвернулась и побрела прочь от базы.

Каждый шаг давался с трудом – не только из-за усталости. Больше всего на меня давило одиночество. Вечность назад мы тоже так шли – по колено в снегу, измученные, голодные. Но мы были друг у друга, и перед нами стояла цель. А сейчас у меня не осталось ни того ни другого.

Я механически переставляла ноги, то и дело замирая у очередного ствола. Оглядывалась, но позади лишь сгущалась темнота. Жадная, ненасытная темнота, поглотившая все, что было мне дорого. База оставалась все дальше – чужая, недружелюбная, но именно там, в сердце этой колючей враждебности, мы нашли приют. И я даже на секунду поверила, что он может стать постоянным.

Тьма сгущалась, а моя надежда осыпалась хрупким инеем.

И мне почему-то очень хотелось тоже шагнуть туда, в эту тьму, – развернуться и броситься бежать обратно, прямо в разверстую пасть. Как будто сейчас я шла в неверном направлении. Это чувство было настолько сильным, что ощущалось почти физически, – я словно преодолевала сопротивление натянутой резиновой петли, и с каждым шагом петля натягивалась все туже, а идти становилось все сложнее...

Но я упорно вышагивала вперед. Шла, потому что так просил он, – и потому что для него это было важно.

Над головой сверкали незнакомые созвездия – морозные узоры на чуждом небе. И порой, останавливаясь и ловя ртом густой от холода воздух, я бросала на них взгляд. Они тоже казались хрупкими, некоторые поблескивали едва различимо. Но я-то знала, что даже самая крохотная неуловимая звезда – колоссальное раскаленное солнце. И что хрупкость небесных узоров обманчива, так же как хрупкость моей надежды. Просто и на то, и на другое я смотрю издалека...

Глава 8

Прием

База давно скрылась из виду, но я продолжала шагать. Так было теплее – поднялся ветер, и его порывы забирались под одежду ледяными щупальцами. Я куталась в парку, подтягивая ворот к самому носу. Рация мертвым камнем осела в кармане – ни звука, ни признака жизни. Несколько раз я порывалась вынуть ее, но что-то останавливало. Я понятия не имела, какую искать частоту и не будет ли на том конце один из напавших на базу. Можно было только ждать... Ждать и идти вперед.

Однако притормозить все же пришлось. На очередном шаге нога, ушедшая глубоко в снег, подломилась, и я неловко плюхнулась в сугроб. Выставленные ладони обожгло холодом. Кое-как выкарабкавшись, я подгребла себя к ближайшему дереву и села, упершись плечом в ствол.

Лес, окружавший базу, давно сменился россыпью низеньких кривых кустарников, большинство из которых не дотягивало мне до груди. От ветра они не спасали и росли слишком редко, чтобы создавать хотя бы подобие рощи. Однако внизу неожиданно оказалось теплее. Торчащие корявые ветки неплохо задерживали снег, и я укрылась за наметенным сугробом, прислонившись к шершавому стволу. Вытряхнула ледяную пыль из рукавов и спрятала вконец озябшие ладони в карманы.

Можно немного отдохнуть.

Я привыкла не замечать усталости, но усталость упорно замечала меня. Во рту уже много часов не было ни крошки, и голова начинала тяжелеть. Сознание затуманивалось, а все тело будто наливалось свинцом.

Ничего не случится, если я посижу здесь. Может, так даже будет лучше. Я старалась держаться прямого направления, но наверняка уже давно от него отклонилась. У меня не было компаса, а сумеречная пелена с однообразными деревьями не способствовала четкой ориентировке на местности. Вполне возможно, я скоро начну ходить кругами – если уже не начала.

Что делать дальше, я понятия не имела – только тупо брести вперед в ожидании сигнала от Джи. Если он придет, этот сигнал. Хотя... Перед глазами поочередно вставали фрагменты недавно увиденного: распластанное в грязи арены тело ночного отродья и его же чистые бледные ладони, небрежно держащие Спрингфилд.

Я зажмурилась. Что-то подсказывало мне: убить выродка не так просто. Если он уцелел после месива на арене, значит, справится и сейчас. И все-таки какая-то деталь не давала покоя...

Руки. Чистые белые руки, такое же чистое лицо. Ни следа той черно-бурой жижи, которая покрывала Джи с головы до ног. Допустим, он чудом выбрался с арены – возможно, приспешники Алвы сочли его мертвым. Но я совершенно четко видела раны на его торсе и руках. А теперь – ни следа.

Грязь и кровь можно смыть – предположим, что выродок чересчур чистоплотен, – но нельзя смыть глубокий порез. Даже «дитя ночи» не залечит рану мгновенно, об этом Джи рассказывал мне сам. Тогда как?

Я потерла глаза. Может быть, меня подвело зрение – и выродок настолько искусен, что не позволил ранить себя. Может быть, кровь на нем была исключительно чужой. Джи прикинулся мертвым и сбежал. Может быть, может быть...

Значит, уж он точно выживет. И не посмеет бросить Теслу.

Взгляд блуждал по однообразному пейзажу, где серое небо сливалось с белесым снежным покрывалом. Тучи окончательно затянули небосвод, превратив в еще одну белую плоскость. Иногда мне казалось, что снег с земли вот-вот пойдет вверх, – настолько одинаковым было пространство под ногами и над головой.

Мысли блуждали вслед за взглядом. Кто эти странные люди, напавшие на базу? Что за группировка не побоялась прорваться на укрепленную и охраняемую территорию? И главное – зачем?

Джи обмолвился о Т-людях. Причем так, как о ком-то известном ему. Он был уверен, что мы не в курсе, но термин показался знакомым.

Я потерла переносицу, сосредотачиваясь.

Т-люди. Про них говорила Ньют... Я нахмурилась. Т-люди разрабатывали проект «Ньютайп», но это было еще до Гнева Господня. Джи обронил, что Росс был бы от них в восторге. При чем тут Росс?..

Хруст сминаемого снега раздался над самым ухом. Я дернулась, выхватывая пистолет. Взгляд зашарил по белой пелене.

Из густо падающих хлопьев выступил зверь. Огромный, изящный и грациозный. Четыре тонких ноги держали стройное тело, благородную голову украшала корона ветвистых рогов.

Олень – вспомнила я когда-то виденную картинку. Красавец из северных земель...

Олень не спешил нападать – если, конечно, вообще мог и хотел, – но и не убирался. Косил умным глазом на мой МР5 и на меня, словно оценивая, – не то на предмет возможной угрозы, не то на съедобность. До Гнева Господня олени питались ягелем, но кто теперь знает?..

Я сжала оружие крепче. Зверь был завораживающе красив, но привлекательный хищник все равно остается хищником.

– М-мя-а-а...

Протяжный звук гулко разнесся в тишине. Я замерла, глядя снизу вверх, как движутся мягкие оленьи губы. Звук определенно исходил оттуда. Он не был угрожающим, скорее, интонациями напоминал просьбу. С каких это пор животные способны на интонации?..

– М-мя-а...

Я подобралась. Чего ему надо? Может, это какой-то сигнал для своих? Снег сыпал все гуще, и воображение живо рисовало вокруг фигуры оленей, неподвижно стоящие за ледяной пеленой. А вдруг все-таки хищники?.. Сожрут...

– М-мя-а-а-н-ш-ш...

Зверь потянулся ко мне – осторожно, любопытствующе. Крупные губы шевелились, словно животное пыталось что-то сказать. Я понятия не имела, какие звуки должны издавать олени, но этот определенно был очень общительным.

И бесстрашным – когда я резко вскинула пистолет, зверь не испугался. Ни один мускул не дрогнул на красивом поджаром теле. Олень наклонил голову и отступил на шаг, изящно перебрав ногами. Теперь глаз косил на меня с укоризной. Темно-синий, очень выразительный глаз.

– М-мя-а-а?..

На этот раз в его голосе отчетливо послышался вопрос. Я вздохнула, не сводя глаз с животного. Черт знает что уже мерещится от усталости – олень пытается завязать разговор, надо же.

– Иди давай. – Для убедительности я махнула рукой, указывая направление. – Туда, куда шел. Нечего тебе здесь делать. Стоишь пялишься. Замерзнешь.

Олень внимательно выслушал эту тираду, все также глядя на меня. А потом медленно и аккуратно покачал головой. Раскидистые рога задели ветку, мне за шиворот посыпался снег.

Я вздрогнула – но не от холода. Не примерещилось: олень действительно понял сказанное. Понял и пытался общаться.

– Ты меня понимаешь? – зачем-то старательно выговаривая слова, спросила я. – Понимаешь, что я говорю?

Снова внимательный взгляд, склоненная набок голова – и кивок.

Я вскочила. Не удержала равновесие в сугробе и завалилась в снег, едва успев ухватиться за дерево. Зверь попятился.

– Мутова чешуя... – пробубнила я, пытаясь выпрямиться. – Разумный олень...

Ноги держали плохо. По икрам пробегали мурашки, как будто я их отсидела, колени подламывались. Противная дрожь распространялась по телу – дрожь от усталости и холода, отсутствия сил. Я вымоталась гораздо больше, чем предполагала.

Олень молча смотрел на меня. Снежинки медленно покрывали короткую шерсть, таяли на широком носу. Зверь фыркнул, переступив ногами, и снова потянулся ко мне.

Я опустила оружие и выставила ладонь навстречу.

Шершавый язык коснулся пальцев. Осторожно, словно боясь меня спугнуть, олень облизал мою руку. В синих глазах светилась доброта. Зверь чуть наклонил лобастую голову, будто подставляя ее под ладонь.

– Хочешь, чтобы погладила?

Олень кивнул. Я коснулась его лба – там, где над умными глазами широкий плоский участок плавно переходил в покатые выросты рогов. Шерсть жестко колола пальцы, но даже сквозь густой ворс ощущалось тепло мускулистого тела. Это тепло разлилось по ладони, побежало вверх – моя рука замерла, и с ней замерла я вся. Стояла, впитывая живой пышущий жар, чувствуя, как он расходится по озябшим мышцам, как словно оживает и наполняется энергией акум...

Зверь терпеливо ждал. А когда я убрала ладонь – опустился на колени, будто преклонившись на миг, и подобрал под себя ноги. Качнул головой, приглашая.

Я бросила пистолет в снег и обняла оленя за шею.

– Ника? Ты слышишь меня? Ника, ответь!

Я подскочила, перепугавшись спросонья. Ладонь зашарила, нащупывая МР5, и лишь долгую секунду спустя я сообразила, что звук доносится из моего же кармана.

Рация шипела, плевалась треском помех. Олень заворочался, когда я выуживала громоздкий прибор, но вопреки ожиданиям не испугался. Не встревожил его даже пронзительный шум, выдернувший меня из дремоты. Синие глаза оставались ясными – казалось, все это время зверь бодрствовал, охраняя мой сон.

Кое-как я нащупала кнопку.

– Да... слушаю. Прием.

Голос Джи снова прорвался сквозь помехи:

– Как далеко ты ушла? Мы движемся в твоем направлении. Прием.

Как далеко... Я попыталась сообразить, но мысли путались. Мы движемся.

– Мне нужно его услышать...

Я ничего не уточнила, но это, разумеется, и не требовалось. Рация вновь ожила, и пространство вокруг заполнил теплый голос:

– Ника, все в порядке. Попытайся определить свои координаты или дай нам ориентир. Мы знаем, куда ты пошла, но снег уже замел следы. Прием.

Рука стиснула рацию до скрипа. Наверное, я молчала долго, бесконечно долго, и очнулась лишь оттого, что олень мягко толкнул меня лбом под локоть.

– Вам нужно пройти лес. – Я заставила себя снова нажать кнопку передачи. – Дальше держитесь плюс-минус по прямой. За лесом низкая поросль, примерно с пару миль, может, больше. Я подожду. Прием.

– Будем на связи, – донеслось в ответ, – найдемся. Надеюсь, ты не сильно замерзла?

Я встретила взгляд внимательных синих глаз.

– Не сильно. – Губы растянулись в улыбке. – Прием.

Они пришли через час. Я то и дело поглядывала на хрономер и прислушивалась к тишине. Олень лежал рядом, уютно свернувшись и положив голову на снег. Наверняка он одомашнен – разумный или нет, а страх перед людьми можно побороть, только постоянно контактируя с ними. Даже отшельник дичится человека, не говоря уже о животном.

Сомнительно, чтобы на базе Алвы была оленья ферма. Из его головорезов такие же оленеводы, как из меня пловец.

Значит, где-то рядом есть еще поселения. И они недалеко – вряд ли олень стал бы забираться черт-те куда.

Хруст снега не дал мне додумать. Я приподнялась, всматриваясь в белесую полумглу.

Два силуэта проступили сквозь завесу снежных хлопьев – одинаково темные, очерченные сиянием низких облаков. Черный зев пистолета до последнего смотрел в них, алчно распахнувшись навстречу, и лишь когда до обоих осталось не более пары шагов, я опустила МР5.

Они стояли рядом – почти одинакового роста, оба с оружием в одной руке и каким-то баулом в другой, – но я видела только его. Растрепанные светлые волосы, до седины выбеленные снегом, небрежно запахнутый плащ, в нитку сжатые губы. Полумрак скрадывал черты, но я дорисовывала – по памяти: светлые глаза в тенях под густыми бровями, росчерк шрама, разделивший лицо на две части.

Вернулся.

Живой.

Я шагнула к нему – и мириады хрупких кристалликов льда сломались, хрустнув, под ботинком. Тысячи бесценных, безупречных крупинок погибли, уступая грубому натиску.

Мне.

С каждым шагом снег скрипел, стонали кристаллы, превращалась в пыль их неповторимая красота. Но ничто не могло меня остановить, пусть даже ради этих шагов суждено было погибнуть Вселенной.

Тень по-прежнему скрывала его лицо, когда мои ладони коснулись шершавой ткани плаща. Снежинки беззвучно плавились под пальцами. Плавилась моя боль, стекала горячим и горьким по щекам.

Он обнял – молча, спокойно. Прижал к себе. Мои слезы снова – в который раз – впитывались в его рубашку.

Он. Я поняла это по касанию, по чуть порывистому движению. По бешеному стуку сердца, который сказал больше, чем любые слова.

– Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь радоваться без слез.

Казалось, прошла вечность к тому моменту, как я наконец отстранилась. Отступила назад, поднимая взгляд. Тесла слегка улыбался. Я жадно рассматривала его, будто в первый раз. Ничего – чуть более усталый вид, чуть более осунувшееся лицо, и только.

– Ого, да ты обзавелась другом.

Я вздрогнула, вспомнив о Джи. Обернулась.

Отродье стоял поодаль, сунув ладони в карманы. Он кивнул на оленя, все еще лежащего в снегу. Животное подняло голову, и этим его реакция на ситуацию ограничилась.

Я хотела ответить, но под насмешливым взглядом полупрозрачных глаз осеклась.

– Олень?.. – Казалось, Тесла тоже заметил крупного зверя только сейчас. – И нас не боится.

– Я думаю, он домашний. – Мои слова проскрежетали старым железом. – Вернется к своим. А там, на базе... Что вы?..

Договорить так и не получилось, но Тесла все понял. Эта его особенность – понимать с полуслова – одновременно пугала и восхищала. Порой казалось, что даже выродок, читающий людей как открытые книги, уступает моему странному спутнику.

– Мы не нашли его. – Голос Теслы был ровным – сухим, словно пыль, покрывшая мертвый цветок. – Ничего не нашли.

– Думаешь, он жив?

– Однозначно, – вмешался Джи, – если только наш дорогой Волшебник не убрал собственный труп.

– Возможно, он в плену. – К сухости пыли добавилась тонкая нота отчаяния.

– Не думаю. – Джи прислонился к деревцу, поглядывая то на нас, то на оленя. – Алва не из тех, кто легко сдается. Скорее уж сбежал, пока пришлые громили его базу. Это больше на него похоже.

– Кто они вообще такие?! – вырвалось у меня.

– Да без понятия, – равнодушно ответил отродье. – Старые враги Алвы, местные жители, конкуренты... Они пришли убивать и крушить, по их действиям очевидно было. Алва что-то с ними не поделил и не сумел договориться – впрочем, последнее как раз не удивительно. Волшебник привык к магии пороха и свинца, но здесь нашла коса на камень.

– Может, все дело в нас? – глухо спросил Тесла.

– Вряд ли они явились за вами. Впрочем, охрана Алвы знает свое дело. Главное, пришлые отключили периметралку. Враг моего врага...

Джи усмехнулся, глянув на меня. Его глаза утратили жуткую черноту, снова став голубыми, но этот безобидный цвет пугал еще больше. Я понимала, что он значит.

– Кстати, о врагах... Кажется, нам еще многое предстоит узнать о тебе.

Я выделила последнее слово интонацией, но, видимо, этого можно было и не делать. Еще до того, как я договорила, Джи устремил на меня взгляд своих странных полупрозрачных глаз, в котором четко читалось: «Я знаю, о чем ты собираешься сказать. Слышал тысячу раз и еще столько же раз услышу – когда от тебя, кичащейся превосходством своего вида, не останется и костей».

– Чем дальше, тем интереснее, правда? – Он подмигнул, запустив пальцы в волосы. Сквозь смоляную черноту струилось серебро.

– Сколько же человек Алва выставил на арену?

– Думаешь, у меня было время считать? – Джи тряхнул головой, и пряди червленого серебра рассыпались по плечам.

– Больше пятидесяти. – Я не задала вопроса, почти уверенная, что разглядела тогда верно.

– Не факт, – равнодушно отозвался «дитя ночи».

– То есть... – Я даже не сразу сумела продолжить. – Был шанс их одолеть?..

– Тоже не факт. – В голосе Джи звучало не больше эмоций, чем если бы говорил дохлый мут.

– Струсил, – фыркнула я.

Джи усмехнулся:

– Выйти из боя, когда противник превосходит тебя числом, – это мудрость, а не трусость. – Его глаза оставались холодными. – Если кто-то ведет подлую игру, ты не обязан принимать его правила, потому что в такой игре правила меняются на ходу. Здесь нельзя выиграть – можно только выбыть, но даже тут у тебя остается одно незыблемое право. Право решать, выйдешь ты сам или же тебя вынесут.

Улыбку стерли, будто выродку плеснули в лицо ледяной водой. Черты заострились, приобретя утрированную резкость.

– Ты сможешь сделать ответный ход, начав свою игру, – добавил он, – но только в том случае, если покинешь чужое поле битвы на своих ногах. И если бы вы почаще вспоминали, что мертвецы не могут мстить, то не прятались бы за мнимой бравадой и громкими лозунгами о бесстрашной смерти во имя чего-то. Потому что смерть не бывает во имя. Смерть бывает только одна – почему.

На секунду повисло молчание.

– Ну что, если мы достаточно обсудили мои действия, предлагаю найти место для ночлега. – Джи пнул ногой снежный холмик. – Мне-то в принципе все равно, но вам тут будет холодновато.

Он протянул мне баул, который до сих пор держал в руке. Внутри обнаружились моя сумка – на удивление целая – и несколько свертков. Плотный пластик был перехвачен тонкими хомутами.

– Все как заказывали.

Вместе с баулом выродок отдал и вальтер – разряженный, само собой. Охранники не стали его отбирать, убедившись, что у нас нет патронов. Глок Теслы тоже оставили, предварительно выщелкнув обойму, но сейчас оружие торчало у моего спутника за ремнем.

– Калибр тот же, – кивнул Тесла, перехватив мой взгляд. – Можешь перезарядить.

Я приняла ледяной вальтер из таких же ледяных рук – уже во второй раз забрала пустое оружие у не-человека. Джи ухмыльнулся, видимо, подумав о том же. Обойма из МР5 перекочевала в мой вальтер, а пистолет-пулемет я бросила в сумку.

С привычным удобнее.

– Идемте. – Тесла, сунув свертки в рюкзак, первым сделал шаг прочь с нашей импровизированной стоянки.

Стоило нам двинуться за ним, как олень, до того мирно лежавший среди древесной поросли, оживился. Встряхнулся, поднимаясь, и побрел следом.

– Он что, тоже в команде? – поинтересовался Джи, обернувшись.

Я пожала плечами:

– Да пусть идет.

– Ладненько. – Выродок усмехнулся. – Когда мясо само себя тащит, это даже удобно.

Олень возмущенно заворчал. Я дотянулась ладонью до шеи животного и успокаивающе похлопала по жесткой шерсти:

– Он шутит.

Джи хмыкнул, однако комментировать не стал.

Снегопад утих, но идти по глубоким сугробам было непросто. Мы тащились кое-как, разгребая ногами снежную кашу. Ботинки давно и безнадежно отсырели – как я ни пыталась стянуть голенища шнурками, внутри хлюпало. В движении ступни худо-бедно согревались, но мне жутко было представить, что будет, когда мы остановимся. Я брела по осточертевшему белому месиву и поглядывала на оленя.

Олень не жаловался. Грациозно ступал, перебирая тонкими ногами, на две трети погружавшимися в снег. Увязался еще...

Спустя какое-то время я притормозила. Махнула рукой Джи: иди, мол, я догоню. Тот пожал плечами.

Я смотрела ему вслед. «Выйдешь ты сам, или же тебя вынесут...» Что имел в виду «дитя ночи»? Что на арене он прикинулся мертвым? Но неужели никто не проверил? Очень странно. Уж про контрольный-то в голову бугаи Алвы помнить должны – не детишки.

Но что, если... он правда был мертв?

Я ничего не знала о выродке и не горела желанием знать. А может быть, стоило. Может быть, надо было преодолеть липкий страх пополам с отвращением и поинтересоваться, на что еще способны такие, как он. Вдруг им не страшно то, что для людей смертельно? Вдруг они не просто быстрее восстанавливаются, а... оживают?

Тесла замедлил шаг, поравнявшись со мной.

– Он что-нибудь рассказал тебе? – негромко спросила я, глядя в спину удаляющемуся отродью. – Про то, как выжил.

Мой спутник качнул головой:

– Нам было не до того. Мы пытались найти Алву.

Ненавистное имя отозвалось внутри резким холодом.

– Зачем? – Вышло отрывисто и будто бы даже осуждающе. Но Тесла, казалось, ничего не заметил – впрочем, я уже достаточно хорошо его знала, чтобы понимать: все заметил и все услышал. Просто до поры до времени промолчит.

– Если Алва на свободе, – после паузы ответил мой спутник, – он может отыскать и уничтожить вторую башню. «Каролина Квин» теперь снова принадлежит ему. Собрав бывших людей Росса, Алва сможет вернуться к Инувику. Но это еще полбеды... – Тесла помолчал. – Если он найдет третий, и последний, Уорденклифф, мы проиграем. А с нами – все человечество. И пока что преимущество на стороне Алвы. Даже если мы доберемся до «Каролины» и каким-то чудом... – быстрый взгляд в спину Джи, – вернем себе контроль над ледоколом, управлять кораблем втроем не получится. Мы застряли здесь.

Плечи отродья, шедшего в нескольких шагах впереди, едва заметно дрогнули. Или мне показалось?

– Возможно, какой-нибудь выход найдется. – Я ответила вяло, лишь бы что-то сказать.

Снова чертова башня. Снова она, а не я; снова Алва. Так зачем это все?..

Снег вдруг показался каким-то особо густым. Он цеплялся за ноги, заглатывал ботинки жадным влажным ртом. Я заставляла себя двигаться дальше, но внутри с каждым шагом нарастало ощущение скованности. Не хотелось спорить, возражать, убеждать. Вопросы, крутившиеся в голове, прозвучали, и пусть ответы на них оказались не теми, что я желала услышать, они все же были даны. Сейчас мне этого хватало.

Алва хотел выяснить, где третья башня. Выспрашивал о ней – там, в комнате, наполненной стеклом. Хрупкое стекло, неточное пророчество... О чем нашептали осколки, разлетевшиеся под спиной двойника? Уже не узнать...

И не узнать, почему Тесла решил вернуться.

Он выбрал повернуть назад – туда, где его не ждали. Где остался тот, кто не был ему братом; тот, кто готов был уничтожить все, что ему дорого, – и, значит, его самого. Несмотря ни на что, мой спутник пошел спасать Алву, хотя за пять минут до этого, выбирая между Волшебником и мной, сделал выбор не в пользу первого.

Низкие тучи снова разродились метелью. Снег набивался в ботинки, летел в рот, засыпал глаза. Я сморгнула.

Он просто совершил ошибку. Не в тот момент, когда оставил меня на попечение Джи, – нет, здесь все было правильно. Тесла ошибся, встав на мою защиту. Хотя...

Мокрый снег скользко сыпался за шиворот, но его ледяные касания вдруг показались раскаленными – по сравнению с обжигающим холодом, разлившимся в груди.

Он защищал не меня. Он защищал свою башню...

Все оказалось проще простого.

Я на миг сбилась с шага. Вдохнула сырой снежный воздух. Тесла вопросительно взглянул на меня, и я заставила себя ему улыбнуться. Моя секундная заминка разделила нас, и он ушел чуть вперед. А я, глядя в спину, обтянутую истертым плащом, ждала, что в сердце вместе с холодом зародится что-то еще.

Аритмичные удары отмеряли мгновения, но внутри оставалась лишь та же пустота.

Последние деревья окончательно сдались равнине, и ветер хлестнул по щекам. Наверное, пощечина привела меня в чувство – потому что я вдруг поняла, просто и ясно: ничего особенного во мне нет. Я, точно так же как все, должна постоянно доказывать свою полезность. Быть нужной – ведь ценят за что-то.

А еще меня можно обманывать. Мне можно лгать, меня можно подставлять, делать разменной монетой в своих играх. Втираться в доверие и в нужный момент предавать. Заимствовать то немногое, что я могу дать: лишнюю пару рук, верный ствол и пока еще быстрые ноги. А потом – когда я сыграю свою роль – слать к черту.

И это будет в порядке вещей.

Ведь что я такое, чтобы поступать со мной иначе?

Глава 9

Долгая история

Мы шли, казалось, целую вечность. Ноги давно одеревенели от холода, но я переставляла их кое-как, чтобы не закоченеть окончательно. Джи, по-прежнему шедший во главе нашей скромной процессии, то и дело оборачивался и посматривал на меня. И каждый раз от пронзительного взгляда леденистых глаз мне становилось не по себе.

Я понятия не имела, куда мы бредем, и даже не спрашивала. Может быть, потому, что от холода и усталости мысли стали вязкими, будто болотная топь. А может быть, мне просто было все равно. От Теслы я уже знала, что Гренландия – большой остров, и куда ни пойди, здесь рано или поздно уткнешься в море. Поэтому, в общем-то, направление не имело значения – вся разница заключалась лишь в том, как скоро мы упремся в берег.

Однако до берега мы не дошли. Равнина в какой-то момент окончательно скомкалась, превратившись в холмы и впадины. На дне углублений скапливался снег – провалившись один раз по пояс, мы стали обходить такие места стороной.

Непредсказуемый рельеф был не по душе даже оленю. Он все еще плелся за нами, упорно не желая отставать. Я поглядывала на животное, наверное, даже чаще, чем стоило, – просто потому, что так было легче укрыться от колючих глаз Джи. Но именно это позволило мне первой заметить, как олень насторожился.

– Эй, ты чего?

Животное нюхало воздух. Стояло, подняв морду, и сосредоточенно шевелило ноздрями.

На мой окрик обернулись и Тесла с Джи. Я кивком указала им на оленя.

– Хищники?.. – В руке отродья блеснул Спрингфилд.

Олень как будто слегка покачал головой. Выбеленные снегом холмы просматривались далеко вперед, но нигде не мелькало и малейшей точки – абрисы гигантских снежных шапок оставались неподвижными.

Я вглядывалась в однообразную белесую полумглу, тщетно стараясь уловить хоть малейшее шевеление. И вздрогнула, когда что-то ударило меня по плечу.

– Какого...

Нечто шлепнулось рядом, еще и еще. Серые куски падали в снег, вздымая лохматые фонтанчики. Резкий запах разлился в воздухе – горький, похожий на гарь.

– Камни!..

Обломки – если это были они – продолжали падать. Как во сне, я наклонилась и подобрала один. Это действительно оказался камень, пористый, но довольно тяжелый. Машинально сунув его в карман, я задрала голову к небу – и едва успела увернуться от осколка, взметнувшего рядом снег.

– Бежим!

Мы помчались, прикрывая головы руками. Камни лупили по спине – мелкие, но болезненные удары. Я дергалась и чертыхалась про себя, каждую секунду ожидая, что прилетит что-нибудь покрупнее.

Олень несся впереди, высоко задирая тонкие ноги. Камни безжалостно били его по бокам, но животное продолжало бежать – и вдруг, свернув за крутой холм, исчезло.

– Куда он делся?!

Обогнув холм, я на секунду замерла в растерянности. Оленя и след простыл. Ближайшие взгорья высились достаточно далеко, и он при всей его прыти не успел бы за ними скрыться.

– М-мя!

Короткий требовательный звук раздался откуда-то сзади. Я обернулась – олень смотрел на меня прямо из отвесного склона.

– Сюда, быстрее!

Наваждение рассеялось. Животное выглядывало из пещеры – вход в нее оброс ледяными гирляндами и издалека сливался с заснеженной поверхностью холма.

Додумывала я мысль, уже подбегая к пещере. Олень посторонился, пропуская меня.

Тесла и Джи вбежали следом. Шаги гулко прозвучали под низкими сводами, запоздалым эхом прилетел удар камня о холм. С хрустом разбились сосульки.

– Так-так, а товарищ-то наш непрост. – Выродок, прищурившись, взглянул на оленя. – Места знает.

Животное переступило ногами и чуть наклонило голову, как бы невзначай выставив рога в сторону Джи. Тот усмехнулся.

– Это природная пещера. – Тесла тем временем изучал наше укрытие. – Холм здесь довольно высокий, над нами приличная толща земли. Камни ее не пробьют.

– Если прилетит целым метеоритом, никакой холм не поможет, – буркнула я, пнув ногой стену.

– Думаешь, это метеорит? – спросил Тесла.

– А что же еще?

– Я смотрю, вы любите рассуждать, что именно вас прикончит. – В голосе Джи звенела неизбывная издевка. – Я ставлю на холод, который доконает тех, кто стоит и спорит, вместо того чтобы разжечь костер. А вы?

На одно отродье, которому рано или поздно захочется жрать, едва не парировала я, но вовремя спохватилась. Ни к чему лишний раз его злить.

– Костер здесь мы сможем организовать разве что из снега. – Тесла сбросил на упомянутый снег свой рюкзак. – Пока снаружи падают камни, нам за дровами не выйти.

– Кое-кто мог бы, – все же не удержалась я.

Джи бросил на меня косой взгляд.

– Ладно, ребята, располагайтесь. – Он хмыкнул. – Кому-то же надо вас выручать.

Он шагнул к выходу. Я не успела отодвинуться, и его куртка чиркнула по моей, а ухо обжег тихий шепот:

– Между прочим, я чувствую боль, как и вы.

Джи вернулся через полчаса с охапкой коротеньких кривых веток. Избитый и грязный – на лице и руках темнели свежие кровоподтеки. Отмахнулся от наших вопросительных взглядов:

– Пустяк.

«И беспокоиться стоило до того, как записывать меня в толстокожие», – прочитала я в его взгляде. Хотя, возможно, мне это просто почудилось.

Мы успели расчистить от снега небольшой пятачок, и вскоре на нем уже коптил хилый костер. Сырые насквозь деревяшки не хотели нормально гореть и тепла не давали почти никакого, зато охотно выпускали едкий дым, от которого слезились глаза. Мы кашляли и старались отворачиваться от клубов чада. Олень с унылым видом лежал у входа, обратив к нам филейную часть. Даже горе-огонь не вынудил животное уйти. Может, ему бы и хотелось, но так и не прекратившийся камнепад вряд ли оставлял шансы на комфортную прогулку.

Мы сидели у костра, тщетно пытаясь не вдыхать горький дым. Ноги, освобожденные от сырых ботинок, худо-бедно отогревались. Я вертела в руке подобранный камень – его темно-серая поверхность была словно склеена из множества крохотных чешуек. Я ковырнула одну чешуйку ногтем, и та неохотно отцепилась, осев на пол.

– Каменный снег. – Джи проследил за моим взглядом. – Слышал о таком. Не думал, что он реален, но Росс говорил убедительно. Значит, не врал. Последствия Гнева Господня долго еще будут терзать нашу планетку.

– При чем тут Гнев? – спросил Тесла.

– Удары «Бога» по всем шести континентам в числе прочего вызвали извержения вулканов. – Джи посмотрел куда-то мимо нас, в сторону светлеющего проема, за которым слышались неравномерные глухие удары. – В атмосферу поднялось столько пепла, что оседать он продолжает до сих пор. Тучи приносят намагниченные частицы, к которым липнет эта дрянь, и образуются камни. А сколько еще подобных сюрпризов... Я бы сказал, один бог знает, но он уже не знает ничего.

Взгляд Джи стал отсутствующим – он будто смотрел куда-то в иное время. В прошлое, отголоски которого доносились до нас стуком камней о землю снаружи.

– Ладно. – Он вдруг усмехнулся, но усмешка вышла холодной, без капли веселья. – Я же вижу, что еще немного – и вопросы у вас на лбу проступят. Может, пора уже их задать?

– Кто такие Т-люди?

Фраза вырвалась неожиданно. Я хотела спросить о другом – о том, как Джи выжил после арены, о том, что на самом деле происходило, когда рушился мир, о тысяче разных вещей, – но в голове почему-то упорно вертелось дурацкое слово, сказанное давно умершей девчонкой.

Джи хмыкнул. Казалось, он тоже ждал иного вопроса.

– Т-люди – сторонники биохакинга. Это старый термин, из времен до Гнева Господня. Да сейчас любого можно так назвать.

Я вздохнула. Еще одна ниточка оборвалась.

– А при чем тут Росс?

Джи вопросительно приподнял брови:

– Что?

– Росс. Ты сказал, он был бы в восторге от мародеров, напавших на базу.

Черноволосый выродок хмыкнул:

– Внимательная девочка. Да, я так сказал. Потому что именно Росс когда-то возглавлял Т-людей. – Наверное, наше молчание было красноречивее всяких слов, и Джи продолжил: – Мы с ним давно знаем друг друга. Он не любит распространяться о прошлых временах, и на то есть причины. Росс, Ворон Росс...

– Почему Ворон?

– Кличка, – рассеянно ответил «дитя ночи». Поворошил носком ботинка снег. В его глазах играло пламя. – Спешить некуда. Пожалуй, расскажу вам долгую историю...

– ...теперь делать?

Слова долетали откуда-то издалека – грубые, отрывистые, тяжелые. Собственное тело казалось чужим. Голова гудела, будто с похмелья, болью разрывало грудь.

Пошевелиться удалось не сразу. Сверху лежало что-то колючее и громоздкое, впившееся в кожу сотнями крошечных игл.

– ... время. Вот увидишь...

Колючее немилосердно терзало обнаженные участки кожи. Одеяло... Одеяло из шерсти...

Еще немного – и наконец получилось приоткрыть глаза. Далеко вверху маячил серый потолок.

– А если не вернется?

Голоса разделялись, обретали тембр и глубину. Мужской – усталый, даже слегка равнодушный – терпеливо, но чуть раздраженно повторял одно и то же, кого-то успокаивая. Ему вторил женский, встревоженный и нервный. Резкие высокие нотки проскальзывали в нем, едва не срываясь на крик.

Голоса казались знакомыми. Где-то они точно звучали... Раньше... Недавно...

Одеяло сползло на пол. Вместо колючей тяжести тело обнял прохладный воздух. Запахи железа и пластика, перегретого металла и работающих вентиляторов, сухой безжизненный дух многократно рециркулированной атмосферы.

Убежище. Бункер, замкнутая система Мастера... и его голос – верного друга; старого, хилого гениального очкарика. Младшего.

– Коно убила меня в день Гнева Господня. И на арене я тоже был мертв. Но оба раза недолго.

Длинные тонкие пальцы Джи перебирали амулеты, висящие на шее. Один – второй – и снова первый. Замысловатые сплетения шнурков превращались в странные узоры. Амулеты казались чужеродными – Джи можно было назвать каким угодно, но не суеверным, и вряд ли он, наплевавший на всяческий риск, стал бы носить на себе оберег.

Я поежилась. Интересно зачем?.. И, выходит, он все-таки может... вернуться?

– Коно?

– Одна долгая история превращается во множество. – Темные глаза прищурились на рыжий огонь. – Я ведь не рассказывал о том, как предал Церковь?

Когда бывший инквизитор^[1], который собрал под крылом уставших от церковного ига, был вынужден бежать, многие последовали за ним. Джи умел убеждать – но в тот раз эта способность сыграла против его сторонников. Ни один из тех, кто верил новым идеалам, не был настолько силен и вынослив, как «дитя ночи», и к финалу их затянувшегося бегства в живых остались немногие – включая маленькую травницу Коно.

Но и она в конце концов пропала из виду – в последнем и самом страшном сражении, которому, скорее, подошло бы название «бойня». Никакой человек не смог бы пережить резню, где латные конники топтали и рубили безоружных беглецов.

Однако девочка выжила – и спустя четыре сотни лет мелькнула туманным призраком на лондонском вокзале...

– Ты наделил ее даром «детей ночи»? – Голос Теслы был ровен и спокоен, будто он не интересовался, впился ли выродок клыками в шею малышки, а спрашивал, какой погоды ждать.

– Нет, – так же ровно отозвался Джи, – это сделал кто-то другой.

Кто именно – Коно так и не призналась. Мимолетно встретившись на вокзале, они не обменялись ни словом, но дорогам бывшего инквизитора и бывшей травницы суждено было пересечься еще раз.

Когда в начале XXII столетия обезумевший искусственный интеллект решил, что раз уж он назван «Богом», то самое время эту роль исполнять, и устроил всемирный потоп вперемешку с ядерным апокалипсисом, Джи и Коно оказались в одном убежище.

– «Бог» разослал сообщения на коммуникаторы. – Джи поворошил веткой прогорающие угли. – Отправил координаты. Не всем, конечно, – только тем, кого посчитал заслуживающим спасения. Я до сих пор удивляюсь порой его выбору.

Уголек с треском выскочил из костра, разбросав оранжевые искры, и упал в снег. Короткое шипение – и на месте пылающего кусочка остался лишь черный огрызок.

– Так, значит, это правда. – Я не мигая глядела на обгорелую деревяшку. – «Бог» спасал избранных.

– Да уж. – Джи хмыкнул. – Если он таким образом пытался направить человечество по определенному пути, сохранив лишь конкретные знания, у него вышел весьма странный образ будущего.

Бледные губы отродья растянулись в улыбке. Удивительным образом это движение сглаживало асимметрию подбородка, и я невольно засмотрелась. Джи перехватил мой взгляд – колючие глаза словно выстрелили холодом, и я поторопилась отвернуться.

– Я думал, что меня ведет Мастер. – Ветка в руках отродья хрустнула. – Но ошибся. Впрочем, выбора не было – либо идти в убежище, либо умирать.

Скептический смешок вырвался помимо воли. И Джи, кажется, понял его причину:

– Ты совершенно напрасно считаешь меня бессмертным. Тут все несколько сложнее.

– Сложнее, чем бессмертие? – Я фыркнула. – Надо же, кто б мог вообразить!

Выражение, появившееся на лице Джи, можно было расшифровать как «не вижу смысла спорить с неопытной малявкой». Или «я не ругаюсь с едой».

– Я мог бы довериться Мастеру, но доверять ИИ причин не было, – наконец продолжил «дитя ночи». – Мастер, Ной, всегда был странноватым, но он – мой Младший: тот, кому я передал свой дар. А если и есть что-то непреложное среди наших законов, так это связь между Старшим и Младшим. Святая, как выразились бы церковники. – Улыбка превратилась в кривую ухмылку. – Однако иначе поступить я не мог. Потому что спасал не только себя.

Пронзительный взгляд отбил всякую охоту уточнять. Непроницаемая глубина отсекала любые вопросы, в ней, как в омуте, тонули все возражения.

– Итак, бункер. Это была разработка Мастера – замкнутая система. Да-да, одна из тех, о которых сейчас ходят легенды. Еще до Гнева Мастер продал часть патентов корпорации Dynamics, и те тоже начали строить замкнутые ячейки. А еще в этом преуспели ребята Росса.

– Росс тоже из ваших? – озвучил Тесла наш общий вопрос.

– А это как посмотреть, – усмехнулся Джи. – Он не ночная тварь, если вопрос об этом.

– Но и не человек.

– Что, так в глаза бросается? – Отродье продолжал усмехаться. Но впервые за его ироничной усмешкой проступило что-то еще: сложная комбинация эмоций, которым удалось, пусть всего на секунду, сломать этот оскалившийся острыми зубами барьер. – Я обещал вам нашу историю. Ну так вот.

Глава 10

Прощай, девочка

Когда Джи очнулся, рядом был Мастер. Младший дремал, прислонившись к стене бункера, всклокоченные волосы смешно топорщились на макушке. Очки съехали на кончик носа, придавая немолодому лицу выражение забавной растерянности.

Джи улыбнулся, с натугой поворачивая голову. Сползшее на пол одеяло кто-то снова заботливо набросил сверху, но колючие плотные шерстинки уже не так ощутимо врезались в кожу. Все вокруг виделось слегка расплывчатым, будто зрение не фокусировалось после долгого сна. Или в глаза брызнули маслом.

Шевелиться еще было трудно, но Джи заставил себя поднять руку и коснуться груди. Сердце билось ровно, но волновало не это. Цел ли имплант, вживленный Айваном, и если да, то работает ли как надо?

Айван... Где он сейчас? Джи не видел приятеля среди тех, кто смог добраться до бункера. Оставалась слабая надежда, что Ставски укрылся в другом убежище, – но эта эфемерная ниточка таяла, разбиваемая простейшей мыслью: не успел. Не успел бы, потому что ближайшая ячейка Dynamics находилась за сотни миль от города, на испытательном полигоне в окрестностях Слейти Форк. Значит, если Айван не здесь, то его больше нет.

Внутри расползался холод. Мысли о друге перекрывались осознанием произошедшего. Джи отчетливо помнил блестящий клинок в руке Коно, ее стылые злые глаза. Потом пришли боль и темнота.

Такие же, как после выстрела Безумной Ю – далекой рождественской ночью в Подземном городе. Ночью, которую он так и не смог забыть; которая поставила перед ним вроде бы легкий вопрос о собственном бессмертии – на этот вопрос было бы так просто ответить, но он не смог решиться. Ему понадобилось две сотни лет, чтобы дождаться того, кто не станет колебаться и вложит ответ ему в руки.

Коно.

Из бункера не выбраться, значит, бывшая травница все еще тут. Джи вздрогнул. Она не остановится. Но теперь это не страшно – ничто не страшно, лишь бы Коно не тронула Ли.

Ли... Теплая тоненькая фигурка, безумный пульс за спиной. Распахнутые в ужасе глаза – серые с золотом, последний кадр в замедленной киносъемке смерти.

Джи отшвырнул одеяло. Мастер вздрогнул, пробуждаясь, заморгал, потянулся перемазанным пальцем к очкам.

– Где она? – Собственный голос казался чужим. – Где они обе?!

– Очухался, – ворчливо отозвался Мастер. Сухая морщинистая ладонь уперлась в плечо, придавливая обратно к лежанке. – Успокойся, герой-защитничек. Пока ты тут в беспамятстве валялся, мы разобрались.

– Ли... Она в порядке?

– Да чего ей будет! – Сварливости в тоне Младшего хватило бы на десятерых. – Жива и здорова, всю плешь мне проела насчет тебя. «А если, а когда...» Сама устала под конец, спать отправилась. Она тебе еще всыплет, уж попомни!

Жива. Спит. Из всего сказанного Мастером в сознании осели лишь эти два слова.

Значит, это был ее голос. Искаженный не до конца вернувшимся восприятием, но все-таки он.

– Что с Коно? – Джи мягко убрал руку Мастера и сел. Голова слегка кружилась.

Младший неодобрительно посмотрел поверх очков:

– Подружку твою пришлось изолировать. Ты уж извини, но она какая-то буйная. На девчонку кидаться начала, благо оттащить успели. Ревнует, что ли?

– Она мне не подружка, – медленно произнес Джи. – И ревность тут ни при чем. Как вам удалось ее усмирить?

– Да уж, чай не первый день среди «теневых», а, Старший? – Мастер усмехнулся, обнажив прокуренные зубы. – Вдвоем и скрутили. Сильна, конечно, да и девица твоя новая не лыком шита. У нее пуристская подготовка, ты знал?

Джи рассеянно кивнул. Коно последовательна в своих действиях – решив, что уничтожила одного из отступников, попыталась взяться и за вторую. Нелегально обращенным не место среди «детей ночи». Но она не учла ни боевого прошлого Ли, ни способностей Мастера. И теперь в бункере как минимум четверо выродков, которым придется как-то уживаться друг с другом и с людьми.

Но, вполне вероятно, кому-то из них делать это предстоит недолго.

– Сколько времени прошло?

Джи прислонился плечом к холодной стене. Холод почему-то пробирался и спереди – рубашка на груди оказалась разорвана, и вокруг прорехи темнело большое пятно. Ткань была еще влажноватой, и невесть откуда сочащийся сквозняк приносил с собой зябкость. Разрыв тянулся от самого воротника, верхние пуговицы были выдраны с мясом.

Джи кое-как запахнул рубашку, борясь с тошнотой. Рука сама потянулась к горлу – кожа на шее была липкой, на пальцах остались буроватые следы. Он сглотнул.

– Да с час, наверное. – Мастер пожал плечами. Он так и сидел, боком к своему Старшему, и в свете бледных потолочных ламп Джи видел каждую пору на рыхлой нездоровой коже. – Мы едва ту безумную усмирили, и я успел тебя одеялом прикрыть, тут пуристка и начала мне мозг полоскать. Что да как...

Час. В Подземном городе на восстановление ушли секунды – Джи отчетливо помнил, как Мастер досчитал до тринадцати. Возможно, рекомбинация и на этот раз прошла быстро, но потеря крови вкупе с долгим голоданием растянула во времени возвращение к сознанию.

У него еще оставался запас «феррита», но он приберегал его для Ли: скоро ей нужно будет поесть, и вряд ли она согласится испить свежей крови. Да и люди в бункере точно не приветствуют такое решение. Еще один аргумент в пользу того, чтобы избавиться от Коно, – чем меньше «теневых», тем дольше удастся растягивать припасы суррогата. Что будет, когда все склянки опустеют, Джи старался не думать. Мастер обещал наладить синтез «феррита» системой, но, пока этого не произошло, стоило иметь запасной вариант.

– Ты убеждал Ли, что я вернусь... Почему? Откуда ты знал?

– Да не знал я ничего, – пробурчал Мастер, отворачиваясь. – А что, по-твоему, мне надо было девчонке сказать? Что ты помер?

Он сдернул очки и чуть дрожащими пальцами начал быстро протирать стекла.

И холод ушел. Затопивший все лед треснул, растаял, словно смахнутый этими простыми и такими знакомыми жестами.

Ли жива. Мастер жив. Живы даже № 4 и № 9. И жив он. Система работает – а значит, у них в запасе годы, чтобы во всем разобраться.

Начинать нужно было с самого сложного. Джи давно, раньше всяких тайм-менеджеров, вывел для себя эту простую формулу: чем неприятнее задача, тем быстрее ее стоит выполнить. Если, конечно, не хочешь мучиться мыслями о предстоящем.

Мучиться он не желал. Но эти мысли были не из тех, что легко выбросить.

Коно... Маленькая травница оставалась для него напоминанием – о другой, давным-давно потерянной. Убитой по его вине, его руками, вместе с его нерожденным ребенком. И теперь ему предстояло сделать это снова.

Если он хочет сохранить жизнь Ли.

Джи ни секунды не раздумывал, какой выбор сделать. Выбора тут быть не могло – как не бывает выбора между врагом и другом, между дорогим и нелюбимым.

Мастер сообщил, что Коно поместили в один из немногих изолированных отсеков. Почесывая шею и глядя на носки своих ботинок, Младший уточнил:

– Я, когда систему проектировал, не думал, конечно, что будет столько народу... Но камеру на всякий случай обустроил. Одиночную. Ну, понимаешь, мало ли...

Джи понимал. Даже если бы в ячейке остались они с Мастером вдвоем, это не могло бы длиться вечно. Эффект КНИ ударил бы по Младшему, не подверженному рекомбинации. И вот тогда изолированный отсек пригодился бы.

Камера располагалась в дальнем углу бункера, за установками переработки. Крохотный закуток, где едва поместился матрас, с двух сторон отгораживали внешние стены ячейки. Третьей стеной служила толстенная переборка, за которой гудел утилизатор. Единственный вход в камеру преграждала решетка из широких частых прутьев.

Коно сидела на матрасе, поджав под себя ноги. Джинсы у колен были измазаны чем-то серым. Пальцы рассеянно перебирали подвески на груди, взгляд уперся в пол.

Она не подняла голову, даже когда Джи подошел вплотную. Но по едва вздрогнувшим плечам было ясно: все слышит и все замечает. Слышит даже стук его сердца. Чересчур быстрый стук.

Джи положил ладонь на решетку. Мастер дал ему ключ, но входить пока не хотелось.

– Коно...

Из-под спутанной гривы волос на него уставились покрасневшие глаза.

– Явился... – процедила девушка. – Быстро ты. Как горло?

– Ты же знала, что это меня не убьет. – Джи заставил себя снова коснуться шеи. Подсохшая кровь уже перестала липнуть к пальцам. – Так почему...

– Потому что мне не дали! – зло огрызнулась Коно. – Уж поверь, кабы не этот твой Младший, я бы довела начатое до конца!

У Джи не было ни малейшего повода сомневаться в ее искренности. А в голове звучали слова Мастера: на девчонку кидаться начала, благо оттащить успели...

Не сказал, значит. Не признался, что спасал жизнь вовсе не Ли, а своему Старшему. Внутри что-то дрогнуло – что-то, что, казалось, больше не оживет никогда, что он считал безвозвратно погибшим. Способным умереть, в отличие от него.

– Ясный красный, что пустить тебе кровь недостаточно, – продолжала бывшая травница, – а вот без головы еще ни одно отродье не выживало.

Что-то в сказанном заставило насторожиться – будто сверкнула вспышка, высветив на миг черный силуэт. Слишком короткая, чтобы можно было разглядеть лицо, но достаточно яркая, чтобы заметить сжатый в руке нож.

Коно не знает...

Не знает, что он рекомбинируется. Она по-прежнему считает его просто «теневым», а судя по тому, что произошло когда-то с Безумной Ю в поезде, даже отрезанная голова вряд ли стала бы серьезной помехой.

– Нас остались единицы. Коно...

– Заткнись! – грубо оборвала она. – Если ты хочешь прочесть мне лекцию о всепрощении и любви, то опоздал на пару веков.

– Я не прошу меня оправдывать. Но ты переносишь свою ненависть с меня на невинных.

– Невинных тут нет, – отрезала Коно, – и не надо считать себя пупом земли. Что, еще сохранил предводительские замашки? Думаешь, все упирается в тебя? Как бы не так!.. – Ее голос сорвался, но девушка быстро прочистила горло. – Я делаю то, что должна. Что велит мне совесть и предписывает наш закон. Закон, который ты, между прочим, нарушил. Я могла найти тебя раньше и раньше убить, но у меня не было веского повода.

– Я сожалею о том, как поступил с тобой.

– Мои личные переживания не имеют значения! – перебила она. – Переживания необъективны, их нельзя вписать в рамки кодекса. За них не судят.

– Судить можно за поступки.

– Я и сужу, – обрубила Коно, – за незаконное обращение пуристки. Вне квот и без запроса.

– Я подавал заявку.

– На другое имя. – Она скрежетнула зубами. – Ты даже сейчас пытаешься меня обмануть.

Джи вдруг улыбнулся. Диалог походил на фарс. Глубоко под землей, в убежище, где ютились немногие выжившие, всего через несколько часов после того, как рухнул привычный мир, два отродья обсуждали законность появления третьего. Вполне возможно, что им самим оставалось жить считаные дни. Но для Коно это, кажется, было неважно.

– Ты голодна, – произнес он без вопросительной интонации.

– Что бы ты ни предлагал, засунь себе в задницу!

Если бы взглядом можно было убивать, Коно давно получила бы так вожделеемый ею испепеленный труп.

Джи замолчал. Нужные слова не находились – да и могли ли найтись? Он пытался говорить с маленькой, пусть и храброй, девочкой, но перед ним стояла многосотлетняя убийца. Когда отважная травница превратилась в беспощадного головореза? Когда и, главное, как?.. Что было тем поворотным моментом, скрутившим и сломавшим ее, уничтожившим ее способность сочувствовать, сопереживать и любить?

Ее не волновала даже собственная смерть. Ничего, только закон, рассыпавшийся прахом вместе с миром, – для всех, кроме нее.

Джи смотрел на тонкую фигуру бывшей травницы через переплетения прутьев решетки и понимал: войди он сейчас, она на него бросится. Кинется с голыми руками, прекрасно сознавая, что в этой схватке шансов у нее нет.

«Сфинкс» привычной тяжестью оттягивал ремень. Один выстрел, и проблема решена. Один выстрел, одна жизнь за другую. Коно за Ли.

Рукоять пистолета проскользнула во взмокшей ладони. Коно не двинулась, взгляд внимательных глаз уперся в оружие.

Джи опустил «Сфинкс» на пол и отщелкнул замок.

Она бросилась на него тут же, как он и предполагал. Удар едва не сбил с ног – подсечка с попыткой лишить равновесия. Джи успел увернуться, и подошва ботинка скользнула по голени, а мгновением позже грубый носок врезался в ребра, опрокидывая на пол. Джи выставил ладонь, другой рукой успев дернуть Коно за щиколотку. Она упала следом, и Джи прижал ее к полу. Девушка извернулась, но он крепко держал ее руку в захвате.

– Последний шанс! Одумайся, Коно!

– Пошел ты!

Девушка рванулась, раздался хруст и щелчок, руку прошила резкая боль, и Джи выпустил плечо травницы. Кулак тут же врезался в скулу, отозвавшись в голове звоном.

Несмотря на голод, Коно оставалась удивительно сильной. Ярость и злоба сверкали в ее глазах – ненависть стала лучшей пищей для бывшей целительницы. Она била снова и снова, и Джи едва уходил от ударов. Часть хуков получалось блокировать, но прочие достигали цели. Он не мог ненавидеть ее, у него не было этого волшебного допинга, застилающего глаза и отключающего все ощущения. Вместо него глаза застилала алая пелена боли.

Джи пропустил очередной удар, заставивший покачнуться, и схватил Коно за запястье, дергая на себя. От неожиданности девушка потеряла равновесие, грохнувшись сверху всем весом. Не выпуская ее руки, он свободной ладонью прижал бывшую травницу к себе. В плече будто взорвали крошечную бомбу, но Джи лишь стиснул зубы.

Ее спина была влажной от пота. Лицо блестело, и огромные потемневшие глаза были совсем рядом – так близко, что он мог бы коснуться губами слипшихся ресниц.

И в этих глазах сквозь заполнявшую их черноту вдруг на мгновенье мелькнула синяя искорка – далеким призраком прошлого, отголоском ночи у костра.

Мелькнула – и погасла. Коно рванулась, но Джи держал крепко.

– Ты меня не убьешь, – тихо проговорил он – за секунду до того, как зубы впились в его шею.

В глазах потемнело от боли, но Джи лишь крепче сжал в объятиях худое вздрагивающее тело.

Коно отстранилась. Он понял это по ослабевшему натиску, по мгновенной вспышке, пронзившей горло.

Не в силах вырваться, бывшая травница смотрела на него. Губы, ослепительно-алые от его крови, беззвучно шептали.

Она увидела. Она поняла.

– Эта борьба обречена, – негромко сказал Джи. По шее стекало горячее. – И здесь не может быть победивших. Прости.

Одно движение – и руки, смыкавшие объятия, легли на виски девушки.

– За все.

Она не сопротивлялась. Не пыталась освободиться, ускользнуть, вырваться – за бесконечную секунду, что он произносил эти слова, ни единый мускул не дрогнул в ее хрупком теле.

Джи резко дернул ладонями, и голова Коно мотнулась вбок и назад, запрокидываясь с влажным хрустом. Девушка обмякла, разом став вдесятеро тяжелее, и Джи едва не выпустил ее. Уложил на пол, придержав затылок. Отбросил со лба мокрые волосы и поднялся на колени.

Коно как будто слегка улыбалась. Окрасившая губы кровь тонкими струйками стекала по щекам и подбородку. Единственное движение на застывшем лице.

Джи смотрел в ее угасающие глаза и видел маленькую девочку, чьи аккуратные ручки бережно касались его запястий. Она была права – он опоздал. Опоздал на многие сотни лет, чтобы оплакать ее смерть. Маленькая травница погибла вечность назад – в тот момент, когда ей пришлось бороться за свою жизнь. Горький парадокс бытия...

Теплая капля упала на щеку Коно, но девушка не отреагировала. Глаза, навсегда залитые чернотой, смотрели в бесконечность.

Джи протянул руку и опустил веки убитой, оставляя Коно наедине с ее тьмой.

– Прощай, девочка...

Глава 11

Ничего не изменилось

В бункере по-прежнему властвовал полумрак. Вдоль стен тускло светились гнилушечные панели, но центр обширного помещения оставался в темноте.

Большинство людей спали. Вымотанные пережитым, они лежали вповалку, прижав к себе кто детей, кто какие-то свертки. Иногда, впрочем, среди беспокойно ворочающегося живого поля мелькали еще более беспокойные тени – Джи замечал их серые силуэты. От биения множества сердец кружилась голова.

Бункеру при всем его совершенстве явно не хватало продуманности планировки. Мастер не рассчитывал, что в убежище набьется столько людей, и, разумеется, не позаботился о том, чтобы разделить огромную залу хоть на какое-то подобие комнат.

Конечно, сейчас всем не до того. Но пройдет день-другой, и людям захочется уединения.

Кто-то уже успел натянуть меж стен веревку. На ней повисло несколько вещей – куртки, свитеры и даже откуда-то взятая простыня. Грязноватое полотно колыхалось в нескольких метрах от Джи, шевелилось сквозняком или чьим-то дыханием, словно отсекая остальной бункер. Создавая еще одну маленькую замкнутую ячейку внутри большой.

Идти к Ли не хотелось. Джи молча сидел на шерстяном одеяле, уставившись в стену. В голове царил сумбур. Ныло плечо, зудела содранная кожа там, куда пришлись удары бывшей травницы. Забавно – когда-то, в совсем иной жизни, она исцеляла его раны. Как же все изменилось...

– Не помешаю?

Негромкий голос вывел из полузабытья. Джи дернулся, будто от удара током. Поднял взгляд.

Ли стояла перед ним – в паре шагов, словно опасаясь. На ней была все та же пуристская форма, поверх которой плечи укрывал цветастый плед. Веселые плюшевые квадраты смотрелись дико рядом с потрепанным армированным материалом. В прорехах виднелась бледная кожа с темнеющими бурыми разводами. Джи сглотнул.

– Так, значит, Ной был прав, – произнесла Ли.

Непривычное имя Младшего резануло слух. Джи прокашлялся.

– Прав в чем?

– Он сказал, что ты никуда не денешься. – Ли присела напротив. – Я приняла это за плохую шутку. Но вот мы с тобой говорим. Возможно, тоже исключительно потому, что отсюда никуда не убраться.

– Я сожалею.

Эти слова, произнесенные опять, показались отвратительно пресными. Как будто раз за разом выговаривание их отнимало какую-то часть, какую-то важную наполненность, выжимая досуха. И вот от слов осталась только форма, лишенная всякого смысла.

– О том, что отсюда не убраться, или о том, что мы говорим?

Губы девушки искривились, словно она собиралась заплакать. Но слез почему-то не последовало. И Джи вдруг понял: смеется. Ли улыбалась, и это было не менее дико и странно, чем недавний разговор с Коно.

– Ну что ж, – неожиданно спокойно сказала она, – истерить не буду. Что случилось, то случилось. Альтернативой была смерть, да и не знаю, предпочла бы я ее. В моей жизни вообще сложновато с выбором. Поэтому – спасибо. За все. И что спас, и что выбрал за меня.

Он ожидал чего угодно – упреков, рыданий, обид или даже попытки прикончить. Но благодарность выбила из колеи сильнее, чем если бы Ли приставила ему к виску пистолет.

– Ведь это из-за меня у вас стой девушкой конфликт? – Внимательные серые глаза смотрели в душу. – Но ревность явно ни при чем.

– Да, тут все... несколько сложнее. – Джи поморщился. Под проницательным взглядом было неуютно. Как под прицелом расстрельной команды.

– И?..

– Я не имел права навязывать тебе дар «детей ночи», – выдохнул он, – но ты умирала...

Горькое слово затопило рот, вынудив запнуться. Джи облизнул пересохшие губы, сжал пальцами виски. В голове пульсировала тупая боль – первый знак надвигающегося голода.

На запястье Ли блестела полоса серебристого металла. Браслет. Его браслет – мини-помпа для введения «феррита». Он надел его ей сразу же, едва оказавшись в бункере. Знал – пригодится. Но это тоже еще предстоит объяснить...

Ли выжидающе смотрела на него, и Джи заставил себя сосредоточиться. Кивнул на ее изодранный костюм, и этого жеста, видимо, оказалось достаточно.

– Как? – коротко спросила она.

– Случайность... – Джи с усилием покачал головой. – Могу поклясться, это не я.

– Еще бы! – Девушка усмехнулась. Поддернула сползающий плед, и Джи вдруг заметил на ее шее тот самый цветок – изящная подвеска, казалось, дышала вместе со своей обладательницей. Ажурные лепестки то смыкались, то вновь распрямлялись в такт легко вздымающейся груди. – Смысл был тебе ждать, пока я погибну...

Она тряхнула волосами, рассыпав по плечам непривычные русые пряди. Все еще непривычные – несмотря на прошедшие часы. Но что значат часы в сравнении с веками, заполненными бережно хранимым в памяти образом? Что значат часы – даже если это часы реальности?..

– Ладно. Просто хочется знать, как все случилось.

– А что ты помнишь?

Меж бровей Ли пролегла хмурая складка.

– Мы «вели» тебя. Получили приказ задержать и доставить в отдел координации.

– Приказ? От кого?

– От непосредственного начальства.

Это было сказано таким тоном, что сразу становилось ясно: расспрашивать бесполезно. Никто и никогда не отчитывается о своих планах перед рядовыми сотрудниками, и от кого на самом деле исходил приказ, переданный вниз по цепочке, теперь можно было только гадать.

– Ваше начальство не очень-то умно. – Джи потер шею. Горло саднило. – Разве пуристы не в курсе, что «детей ночи» можно вязать, только если вы способны выставить против одного нашего как минимум пятьдесят своих?

– Это формула для людей, – резко ответила Ли, – не для нас.

Разговор приобретал какой-то неприятный оттенок. Но Джи все же спросил:

– Когда вы пришли в «Две петли», Гнев Господень уже начался. Вы рисковали... Ты рисковала, но все равно выполняла приказ. Почему?

Серые глаза на мгновение словно бы потемнели.

– Ты ведь ничего не знаешь о пуристах, – прозвучало утвердительно. – Видишь ли, приказ для нас равносилен закону. А закон – не просто буквы. Это определенные четкие принципы. Те принципы, которые мы выбираем душой и сердцем задолго до того, как стать пуристами.

Негромкий голос Ли разносился по закутку, ограниченному развешанным тряпьем и стеною. Отражался от крашеного металла и грязного полотна, наслаивался сам на себя, концентрируясь и заполняя собой весь этот крохотный мир.

– Хочешь, я расскажу тебе, как на самом деле отбирают пуристов? О наших «вступительных тестах» ходит масса легенд. Знаешь, в чем правда? – Серые глаза сверкнули. – Их нет. Нет никаких тестов. Никто не может просто прийти и заявить о своем желании стать пуристом. Да и некуда приходить – у нас нет институтов с днями открытых дверей. Мы не зазываем молодняк обещаниями трудоустройства и стипендий. Просто однажды к тебе могут постучать – и сделать предложение, от которого трудно отказаться. Трудно потому, что ты всю жизнь об этом мечтал – мечтал быть чистым. И вот наконец тебя поняли, ты перестал быть фриком и вдруг оказался своим. Это бесценно.

– Значит, пуристы отслеживают тех, кто разделяет их взгляды. – Джи невольно подхватил тон девушки, рассуждая об организации в настоящем времени.

– Так и есть. – Ли кивнула. Убрала за ухо непослушную прядь. – У нас целая сеть агентов среди гражданских. Они ведут наблюдение, подмечают потенциальных кандидатов. Иногда подобная слежка длится годами. Но оно того стоит. – Девушка улыбнулась. – Можно вложить в голову человека любые идеи, но подлинным идеалом останется только то, к чему он искренне пришел сам. Только за это он будет готов убивать и умереть. Только это будет стоить его жизни.

Джи понимал, о чем она говорит. И выражение ее лица было ему слишком хорошо знакомо – гораздо лучше, чем он бы хотел.

Фанатики. Спокойно отдающие все за идею.

Он смотрел на Ли – и видел, как затопляет ее глаза чернота, проступая сквозь серую радужку. Чернота глаз Коно...

Джи тряхнул головой, прогоняя наваждение.

– Поэтому приказ для нас – часть нашего личного смысла, – закончила Ли, – и ослушаться – все равно что потерять этот смысл... все равно что умереть.

Последние слова почти растворились в тихом гуле рециркуляторов.

Это имеет смысл для меня.

– Когда вы пришли за мной, на город уже падали бомбы, – произнес Джи негромко. Так, будто тишина была стеклянной, и неосторожное слово могло ее разбить. – Плита.

– Что?..

– Ты же хотела знать, как все было. Бетонная плита перекрытия – она обрушилась от взрыва, когда ты нырнула за мной в подвал. И было много осколков... Очень много и очень острых. Потом я привез тебя сюда.

Тишина осыпалась хрустальными искрами. Лицо девушки побледнело, став мертвенно-белым.

– Расскажи мне, – наконец заговорила она вновь, – расскажи, кто я такая – теперь.

Джи ответил не сразу. В голове роились сотни слов и образов, но выбрать что-то одно – самое важное – никак не получалось. А когда наконец удалось, стало ясно, что девушке это вряд ли понравится.

– Ты ведь охотилась на таких, как мы. – Джи зябко поежился.

Постеленное на полу одеяло вдруг показалось ледяным, словно холод глубокой шахты, на дне которой теперь покоилась ячейка-бункер, пробился сквозь толщу наружного слоя, изоляции и отделки.

– Да, и многое знаю о вас. – Еле заметная запинка перед последним словом. – Знаю о потребности в крови, о долгой жизни, об ускоренной регенерации и выносливости. Даже об эффекте КНИ. Но мне бы хотелось услышать из первых уст – возможно, в чем-то мы ошибались.

– Я был бы рад, будь это так.

Серые глаза взглянули с подозрением, но Джи не лукавил. Девушка во всем была права. Она спокойно говорила о вещах, которые многих поражали, – и это, в свою очередь, не могло не удивлять.

Возможно, просто шок. Столько всего случилось за последние сутки. Весь мир перевернулся с ног на голову, и остаться спокойным здесь можно было, разве что отстранившись от этого. Ли до сих пор говорила о пуристах так, словно они все еще существовали. И о «детях ночи» – будто она не стала теперь одной из них. Будто это все – лишь спектакль, сон, игра. «Как было бы, если».

Жуткая усталость вдруг навалилась разом, легла свинцовым покрывалом на плечи. Джи зажмурился. Глаза жгло.

– Ты понимаешь, где мы? Знаешь, что произошло наверху?

Он мысленно обругал себя за последний вопрос, но Ли кивнула все так же легко:

– Ной рассказал мне. – Короткая улыбка тронула неяркие губы. – Ты, наверное, считаешь меня чокнутой.

Должно быть, выражение его лица сказало все без слов. Улыбка стала чуть шире.

– Я отдаю себе отчет в том, что нахожусь в бункере глубоко под землей. Что в десятках футов над нами сейчас бушует радиоактивный шторм. Что города, где я жила, больше нет. Нет моего дома, нет моих соседей, нет коллег. Больше нет пуристов, и даже я не могу назвать себя последней из них. Потому что меня прежней нет тоже. Возможно, эта ячейка – единственная, и все, кто в ней, – последние на Земле люди... – Невесомая пауза. – И нелюди.

Ли все так же сидела напротив, подогнув ноги. Левая ладонь упиралась в пол, правая рассеянно водила по коленке, обтянутой штаниной пуристского комбинезона.

И что-то в ее хрупкой фигурке вдруг четко и однозначно отсекло все сомнения. Она не тронулась умом, не отстранилась от происходящего из-за шока. Ей просто было нечего терять.

Она не упомянула ни о близких, ни о друзьях. Ни слова о семье, о любимых, о дорогих людях. Только коллеги и соседи. И, глядя на нее, одновременно такую уязвимую и сильную, Джи вдруг осознал: для Ли ничего не изменилось. Она так же одинока, как и была.

Внутри все сжалось, заныло в груди. Захотелось обнять ее, притянуть к себе и не отпускать. Но он не двинулся с места. По едва уловимой настороженности – ощущению сжатой пружины – он понимал, что Ли его не помнит. Вернее, не совсем так: она его еще не знает. Еще не было той встречи в миланском дворце, хоть та и случилась века назад. Но Ли сейчас здесь, и им только предстоит познакомиться. Узнать друг друга и вместе пройти через что-то, что сначала сблизит их, а потом – разлучит.

– Зачем я был нужен пуристам? – Джи заставил себя переключиться.

– Ты убил одну из наших. Такое не прощается.

На миг ее голос стал жестким, а глаза вновь застлала тьма. Джи вздрогнул – лицо девушки исказилось, и сквозь него проступили черты Коно.

– Я пытался ее спасти.

Жесткость сменилась горечью:

– Пытался и не смог.

– Как и многих других. – Мир вокруг терял цвета, становясь черно-серым. – Ты была права. Есть одна вещь, о которой не знают пуристы. – Бесцветные пылинки медленно оседали в белесом свете ламп. – Долгая жизнь – это еще и долгое сожаление. А оно порой убивает вернее, чем нож.

Мастер хмуро смотрел на неподвижное тело бывшей травницы. Привычно грязный палец почесывал кончик носа.

– Ну, ты же понимаешь, что мы не сможем проводить ее достойно. – Ной снял очки, повертел в руках и водрузил обратно. – Разумеется, здесь предусмотрена система утилизации трупов, но вряд ли это назовешь торжественными похоронами. К тому же... – Мастер покосился на неестественно вывернутую шею Коно и вздохнул. – Паника нам не нужна. Пойдут слухи... Пока что народ не успел друг с другом перезнакомиться, и ее исчезновение никто не заметит. Давай похороним по-тихому.

Джи сплел руки на груди. Плечо все еще ныло, но он намеренно повел ключицей в сторону – сустав отозвался пронзительной болью.

Мастер, конечно, прав. Коно стоит упокоить без торжественных проводов – все равно в бункере вряд ли найдутся те, кто захочет с ней попрощаться. Но что-то внутри противилось этому. Ныло сильнее, чем раненое плечо, кололо и мучило.

У нее была своя правда, и она этой правде следовала. Кто и что сделали ее такой – второй вопрос. Джи так и не узнал историю Коно, но почему-то был уверен: вряд ли в случившемся есть ее вина. Она просто хотела жить и быть кому-то нужной. Пусть даже так.

И вот теперь она лежит здесь, мертвая, и все, на что может рассчитывать, – быстрые и тихие похороны, украдкой, исподтишка. Как будто само ее существование кому-то мешало, было лишним и о ней даже стыдились упоминать. А сейчас, когда ее не стало, всем будет только легче.

Мастер был прав. Но что-то не давало сказать об этом, подтвердить свое согласие.

Джи облизнул пересохшие губы. Он все сделал верно – с любой точки зрения. Даже, возможно, с точки зрения самой Коно. Как бы она ни цеплялась за свою правду, жизнь была ей в тягость – он видел это в ее потухших глазах.

Эта борьба обречена.

Он глубоко вздохнул. Впился пальцами в собственное запястье. Плечо разрывалось болью, но он что было сил выпрямился – словно пытался расправить несуществующие крылья. В глазах потемнело. И тогда наконец удалось выговорить:

– Делай что должен, Младший.

Глава 12

Больше пятидесяти

– Мы похоронили ее. – Голос выродка звучал тише обычного. – Ну, если это можно назвать похоронами...

Предусмотрительный Мастер обо всем позаботился. В бункере имелась система утилизации, рассчитанная на переработку биологического материала. Младший попытался объяснить принцип ее функционирования, но быстро осекся, взглянув в лицо Джи.

Система анализировала поступающий биоматериал и раскладывала его по косточкам – в буквальном смысле. А потом отжимала и концентрировала, пуская жидкость в очистку, а остальное – на удобрения для гидропонных установок.

– Несколько дней я не мог пить воду. – Джи не мигая смотрел на костер. – Меня выворачивало от одной только мысли, что она... Там...

Но все проходит, прошло и это. Зажило плечо, напоминая о себе лишь редкими толчками тупой боли, зажила рана в сердце, сменившись тусклой тоской. Джи проводил много времени с Ли и Мастером, решая скучные бытовые проблемы. Проблем возникало немало: ячейка все-таки была несовершенна, а большое количество людей в бункере только осложняло задачу. Дни сменялись днями – течение времени отмечалось лишь блекнущими люминесцентными панелями, когда система автоматически приглушала свет. Монотонность на всех действовала по-разному: кого-то успокаивала, кого-то сводила сума. Несколько раз пришлось пустить в ход грубую силу, усмиряя не в меру разошедшихся «постояльцев».

Джи заново познакомился с № 4 и № 9 – грустноватая серьезная Элла и весельчак Торнбьерн его не помнили. Не знали они и о своей миссии. Их воспоминания начинались с момента, когда оба очнулись возле разбитых капсул в старом логове Мастера. Та ситуация не располагала к изучению окружающей обстановки, и они, найдя в завалах какое-то тряпье, по-быстрому покинули негостеприимное логово, не дав себе труда даже как следует рассмотреть капсулы. В убежище не было ничего, что могло бы напомнить им о «Гнозисе», – ничего, кроме Джи, но, видимо, он сегодняшний слишком отличался оттого, которым должен был стать в неизвестном «потом».

Они оба смирились со своей «потерянностью» и не пытались ничего прояснить – должно быть, понимая всю бессмысленность этой затеи в сложившихся обстоятельствах. А Джи не спешил им рассказывать.

Люди в бункере понемногу осваивались. Разгородили просторный зал на отсеки, возведя стены из подручных материалов, чемоданов и тряпья. Какого-либо распорядка в системе не было, если не считать смены «дня» и «ночи», – каждый просыпался, когда хотел, и, когда хотел, ложился спать.

Младший пытался найти всем занятие, но делать в системе было, в общем-то, нечего. Просчет в этом плане влек за собой куда более серьезные последствия, чем сам избыток народа. Люди маялись от безделья, становясь склочными и раздражительными. Время от времени вспыхивали драки.

Объединившись с Торнбьерном и Ли, Джи создал подобие дружины. Сменяя друг друга, они поочередно следили за порядком. Люди пугались снежноволосого гиганта с грубым лицом, и Джи каждый раз фыркал, когда добродушный Торнбьерн едва ли не смущенно заламывал руки очередному чересчур активному выжившему. Крупная фигура скандинава со временем сама стала напоминать о том, что следует вести себя тихо, как и хрупкий, но стремительный силуэт Ли.

Отношение к девушке было двояким: одни побаивались ее навыков, безошибочно распознавая в ней пуристку, других, напротив, пленяла ее теплота. Ли не была суровой или злой, не использовала свою силу, чтобы возвыситься. Наблюдая за ней, Джи чувствовал, как растворяется внутри тугой комок вины и отчаяния. Он все сделал правильно, подарив ей способности «детей ночи». Лишь малая часть новичков могли устоять перед соблазном использовать открывшиеся умения в эгоистичных целях, и Ли оказалась одной из них. Ей словно все это было ни к чему.

Других «детей ночи» в бункере не нашлось. Ной не солгал: система сумела синтезировать «феррит», и проблема питания отпала сама собой. Однако осталась загвоздка с историей.

С каждым днем Джи все больше сомневался, стоит ли дальше молчать. Внутри росла гора невысказанных фактов. Он ни словом не обмолвился Ли о Милане, так же как ничего не сказал Элле и Торнбьерну о «Гнозисе». Они не спрашивали – как можно спросить о том, чего не знаешь? Но порой, глядя вечерами на Ли, на ее тонкий профиль, очерчиваемый тусклыми лампами, Джи ловил в ее взгляде неясную задумчивость и странное отчаяние – то самое, с которым однажды «невидимая ведьма» молила его о спасении в бальной зале миланского дворца.

Они так и не сблизились. Девушка оставалась отрешенной, будто выстраивая между собой и своим Старшим невидимые барьеры. Она держалась с ним ровно, но не более того, а любые попытки сломать стену приводили лишь к тому, что эта стена становилась прочнее и толще. Ли словно замыкалась в скорлупу, добровольно заключая себя в кокон наедине со своими сомнениями и страхами. И все чаще в причудливых извивах теней Джи виделась та, другая Ли из далекого прошлого. Все чаще казалось, что вот-вот мелькнет призраком черно-желтое сплетение волос и взглянут на него из-под диадемы молящие серые глаза, – но наваждение рассеивалось, а в глубине монохромной радужки по-прежнему оставалась непроницаемая отстраненность.

Время шло. Обитатели бункера дряхлели, некоторые умирали, но жизнь кипела по-прежнему. Рождались дети. Животные, привезенные с собой, тоже давали потомство – для них Ной отвел специальный загон, разделив его на отсеки.

– Я недаром назвал свой проект Ковчегом, – улыбался он, затягивая крепления очередной перегородки, и его сморщенное лицо еще больше съеживалось, походя на печеное яблоко. – Каждой твари по паре.

Население давно с подозрением косилось на нестареющих Джи, Ли, Мастера и Торнбьерна с Эллой. Люди, разумеется, знали, что бок о бок с ними живут «дети ночи», и волей-неволей приходилось быть настороже – не только пуристы недолюбливали долгоживущих. А Джи повидал достаточно, чтобы понимать: самыми стойкими всегда оказываются предрассудки – эту дрянь не истребит даже конец света.

Произошедшее с планетой тысячи раз обсудили, обмусолили и перетерли. Много теорий было выстроено, еще больше воображаемых копий сломано в словесных боях. Не один раз звучали предложения выбраться наружу – на разведку. И Джи знал: если дойдет до открытого бунта, выйти придется им. Ему, Элле и Торнбьерну. Потому что только они смогут оттуда вернуться.

И тогда всем троим придется немало потрудиться, чтобы объяснить, как они выжили там, где выжить невозможно.

Угли в костре потрескивали, и в наступившей тишине этот звук раздавался особенно громко, разносясь звонкими щелчками под сводом пещеры. Воздух прогрелся, но тело все равно била мелкая дрожь – не то от зябкой сырости, не то от услышанного.

– Почему вы трое?

– Что?.. – Джи будто не понял вопроса, но нечто, промелькнувшее в его лице, однозначно сказало: все понял и все расслышал. Просто ему нужно чуть больше времени, чтобы собраться с мыслями для ответа.

– Почему выйти должны были вы трое? – повторил Тесла. – Почему не Ли и не Мастер?

– Да все очень просто. – Отродье пожал плечами. Щелчком пальца стряхнул с рукава пепел. – «Дитя ночи» убить в разы сложнее, чем человека, но все же можно. Они не бессмертны. – Глаза Джи, совершенно прозрачные, уставились на меня. – Больше пятидесяти, конечно.

Я поняла не сразу. Долгую секунду осознавала его реплику – ответ на мой вопрос, прозвучавший часом ранее. Больше пятидесяти человек Алва выставил на арену. Стаким количеством не мог справиться «дитя ночи».

– Так кто ты тогда? И что такое «Гнозис»?

Джи улыбнулся:

– Поняли, да? Я, Элла с Торнбьерном, Росс и... еще кое-кто. Всего двенадцать человек. Двенадцать участников «Гнозиса», добровольцев, ставших Наблюдателями. Когда-то был – вернее, будет – запущен этот проект... Смотреть, выжидать, подмечать ошибки человечества, чтобы потом – гипотетически – их исправить. От древних времен и до наших дней... – Выродок тряхнул головой. – Я упоминал про Т-людей – так вот, разработчик «Гнозиса» пошел еще дальше. Он усовершенствовал нас, сделав почти неуязвимыми. Модифицировал, чтобы мы не старели и не умирали: внедрил нанитов – крошечных ботов, воспроизводящих каждого в случае гибели. Рекомбинация. Наблюдателей нельзя уничтожить, пока целы наниты. Наши тела восстанавливаются... – Отродье помедлил. – Но, к сожалению, только тела.

– У Алвы не было шансов. – Тесла подбросил в костер хворостину. – Любопытно, кому понадобился этот проект.

Джи промолчал. Сквозняк, долетавший от входа, трепал его рубашку, распахивая ворот. На бледной коже виднелись темные следы. Я поежилась. Бессмертие... Неуязвимость...

Нет, не так – бесконечная боль. Сотни и тысячи воспоминаний, терзающих хуже раскаленного железа. Вечная каторга памяти, от которой нет спасения.

Внутри вдруг что-то отпустило, расслабилось и обмякло, будто лопнула невидимая пружина, много дней остававшаяся скрученной. Устал металл, надломившись, и на его место пришла пустота.

Мать Ньют. Синие глаза на сером лице, остановившийся взгляд в никуда. Карабин в окоченевших ладонях.

Мы боимся смерти, сопротивляемся ей, оттягиваем момент, когда придется сдаться на милость небытию. И всегда забываем, что она несет с собой не только трагедию, а еще и то, о чем многие мечтали всю жизнь.

Избавление.

– Бунта не случилось.

По губам Джи скользила задумчивая улыбка, а прозрачный взгляд был устремлен сквозь нас – казалось, он проникает через стену пещеры и за ней, как за стеклом, отродье видит нечто недоступное людям.

– Когда стало ясно, что еще немного, и одуревшие жители начнут разносить осточертевшую ячейку в клочки, Мастер запустил механизм подъема.

Не все прошло гладко. Перед финальным шлюзом система дала сбой – видимо, верхние ворота оказались чем-то повреждены. Ячейка прошла почти всю шахту и намертво застряла на самом верху, повиснув на креплениях. Население Ковчега, уже готовое ликовать и встречать солнце, зароптало. Мастер задействовал внешние щупы и манипуляторы, но все, чего добился, это поломки последних. Исполинский бункер покачивался, сотрясаемый гомоном и волнением толпы.

– Нужно было выходить. – На лице Джи играли отсветы костра. – И даже дурак мог догадаться, кому предназначена эта почетная роль.

Вскрывать ячейку или нет, вопрос тоже не стоял. Система была рассчитана на многократное использование, но принудительная разгерметизация ставила под угрозу возможность последующего закрытия бункера. Если условия наверху непригодны для жизни – погибнут все.

– Впрочем, меня это как раз волновало в последнюю очередь. – Голос отродья был ровен и сух. – Если эти балбесы согласны были послать псу под хвост все годы, проведенные в бункере, и все пережитые трудности, я бы первым вручил им флаг в руки. В конце концов, нам троим надземная дрянь была нипочем. Но не Ли и Младшему.

Мастер честно озвучил проблему жителям ячейки. Его морщинистое лицо блестело от пота, а вздрагивающие руки крепко сжимали дужку очков. Без привычной оправы глаза Младшего казались какими-то растерянными – словно он действительно ничего не видел перед собой.

Решение было единогласным. Выходить, выбираться наружу – любой ценой и с любыми рисками. Джи, стоя поодаль позади Мастера, смотрел в лица матерей, прижимающих к себе младенцев и кричащих «Выходить!» – и видел толпу, беснующуюся перед сложенным для аутодафе костром.

Ной кивнул – коротко, молча – и повернулся спиной к людям:

– Я все подготовлю. Вернись.

Дужка в прокуренных пальцах с треском сломалась.

Глава 13

Насильно не спасешь

Снаружи ячейки было холодно. Корпус поверх грязи оброс тонким слоем инея, который местами уже начал подтаивать. Холод шел именно от металла – сам воздух был душным и спертым, но без ощутимой морозной ноты.

Пригибаясь под низко нависшими шлюзовыми створками, Джи пробирался по верхней плоскости куба. Все вокруг виделось черно-серым – жидкий свет налобного фонаря лишь едва рассеивал мрак. Выступающие ребра жесткости блестели от изморози, металл скользил под рукой, ноги то и дело разъезжались на смеси глины и растаявшего инея.

За краем Ковчега зияла пустота. Луч фонаря растворился в ней, как капля воды – в чернилах. Джи попытался разглядеть стену шахты, но она терялась во мраке – сколько он ни напрягал глаза, даже зрение «детей ночи» не помогало.

От корпуса ячейки вбок уходили металлические захваты, напоминающие решетчатые стрелы подъемных кранов. Мастер говорил, что бункер держится на восьми таких захватах, противоположные концы которых движутся по зубчатым рельсам, укрепленным в стенках шахты. Сейчас все сотни тысяч фунтов куба зависли на стальных кремальерах над пропастью. Лопнет хотя бы одна – и бункер полетит вниз, в жадный черный зев.

Джи направил луч фонаря вверх, туда, где смыкались над головой глухие затворы. Шлюзы были оснащены автоматическим приводом, открывающим створки по команде системы, но что-то блокировало его работу. Мастер дважды проверил все и пришел к выводу, что это не программная ошибка. Команды на привод шли успешно, но он не срабатывал. Для таких случаев были предусмотрены механические рычаги, которые приводились в действие внешними манипуляторами, однако после их поломки остался только вариант «открыть вручную».

На шлюзовых створках осела мокрая пыль. Грязь и песок забили все углубления, толстым слоем покрыли ребристый металл и кожухи приводов. Но вряд ли это могло быть причиной несрабатывания замков.

Блеклый свет расплывался на плотно сомкнутых краях гермозатворов. Задрав голову, Джи рассматривал створки, совершенно целые на вид. Что-то не давало им открыться снаружи – что-то, что сначала чуть не сожгло приводы, не справившиеся с непомерной нагрузкой, а потом сломало манипуляторы.

Согнувшаяся стрела манипулятора торчала из корпуса ячейки, как огромная толстая заноза. Под вспученной краской блестел металл. Луч фонаря выхватывал свежие надломы на решетчатых фермах. То, что блокировало шлюз сверху, было очень тяжелым.

Из четырех манипуляторов уцелело два. Стальные «клещи», намертво вцепившиеся в рычаги, выглядели непоколебимыми – но их сломанные собратья рядом прозрачно намекали, что это не так.

Джи обошел всю ячейку, внимательно осмотрев каждое сочленение и каждый шарнир. Фонарь уже начинал гаснуть, когда он спустился обратно через люк в крыше.

Мастер, конечно же, ждал. Оттеснил в сторону самых любопытных, тоже сгрудившихся под люком. Маленькие глазки за неизменными излишними очками жадно ощупывали взглядом фигуру Джи. Сломанная дужка была замотана синей лентой.

– Я в порядке. – Джи стянул почти разряженный фонарь, потер лоб. Взяв Младшего за локоть, отвел в сторону. Любопытствующие тянули шеи, но последовать за двумя отродьями не решались. – Надо подвести энергию на оставшиеся манипуляторы, – негромко сказал он. Устало повел плечами – на одежду, казалось, налипли горы грязи, а сама ткань набухла влагой и теперь отдавала телу эту зябкую мерзь. Холод вползал в мышцы, сырость впитывалась в кожу, заставляя дрожать. Впрочем, возможно, он просто слишком долго не ел. – Что-то не дает створкам раскрыться. Наверное, их перекосило за эти годы. Ну, сам посмотри.

Привычным движением он закатал рукав рубашки и поднес запястье к лицу. Острая кромка зубов полоснула кожу. Скорость «детей ночи» позволяла проделывать такое незаметно – со стороны казалось, что Джи просто провел ладонью по губам.

Мастер порывисто вздохнул, мазнул пальцем по каплям, выступившим на бледной коже. Лизнул подушечку, окрасившуюся из желтого алым. Прикрыл глаза – пергаментные веки чуть вздрагивали.

– Распределенная нагрузка слишком мала. – Джи подождал, пока Ной усвоит полученную информацию. – Если сконцентрировать усилие на двух манипуляторах, возможно, удастся сдвинуть створку. Хотя бы одну. Дальше выберемся поодиночке.

Мастер медлил. Смотрел куда-то мимо Джи – в блеклую стену бункера, скупо политую жиденьким рассеянным светом.

Джи ждал. Он не спрашивал, почему молчит Младший, о чем думает. Все было написано на лице – росчерками глубоких морщин, скорбных складок. Решалась судьба его детища, проекта, которому Ной посвятил свою жизнь.

– Ты прав, – наконец сказал Мастер, – оставаться здесь все равно смысла нет. Нас попросту растерзают. – Он снял очки и потер глаза грязным пальцем. – Кто хочет уйти, пусть уходит. Насильно все равно не спасешь. А если и спасешь – не жди благодарности...

С приводами разобрались быстро. Мастер перераспределил подачу энергии на уцелевшие рычаги, для проверки слегка потянув каждый. Манипуляторы слушались безупречно. Джи с Торнбьерном закрыли верхний люк – и Младший дал полную мощность.

Свет мигнул. По бункеру прокатился скрежет, и вслед за ним – протяжный металлический стон. Послышались испуганные крики. Люди жались друг к другу, пригибая головы.

Стон не умолкал. С потолка посыпался мусор, свет мигнул снова, погас на долгую секунду и загорелся опять, но гораздо более тускло. Джи бросил взгляд на Младшего – тот склонился над контрольной панелью, без конца бегая пальцами по сенсорам. Над закушенной губой выступили капли пота.

Ячейка затряслась. К стону и скрежету добавился звук разрываемого металла – как будто спаянные ржавчиной гигантские железные листы натужно расходились, отдирая куски друг от друга.

Что-то ударило в крышу – еще и еще. Люди кричали уже беспрестанно, визжали животные, пронзительно заходились младенцы. Стук зазвучал гуще, превращаясь в непрерывную дробь. Лампы часто заморгали и погасли, на несколько мгновений бункер затопила тьма – пока не вспыхнул багровый ореол аварийного освещения.

На панели один за другим загорались алые индикаторы. Растрепанный Мастер метался вдоль нее, но ничего не помогало. Сплошная красная река затопила консоль, пронзительно заверещала сирена.

Перегрузка системы. Отказ... Перегрузка системы... Регулятор энергии неисправен. Внимание, регулятор энергии неисправен... Предельная мощность, угроза выхода из...

Дробь ударов вдруг стихла. И в секундной тишине отчетливо раздался нарастающий тяжелый гул.

– К стенам! В стороны!

Потолок бункера прогнулся, словно бумажная воронка. Литые стальные плиты разошлись в середине, как мокрые листы, с облаком искр лопнула проводка, и в трещину, скрежеща, посыпались каменные глыбы.

Закрывая собой Ли, Джи прижимался к стене. Град мелких камней сыпался сверху, потолок рвался, как старая тряпка по швам. Все новые и новые трещины змеились по стали, и в кривые разломы ползли камни. Аварийное освещение погасло, и в кромешной тьме сквозь вопли и гул Джи отчетливо слышал рядом частое дыхание девушки и бешеный перестук сердец.

Безумная какофония длилась и длилась. Казалось, ей не будет конца – но вдруг все стихло, резко, словно обрубили звук.

Бункер вздрогнул. По корпусу ячейки прошла дрожь, будто трясся в агонии старый больной зверь. Что-то коротко скрежетнуло – и куб полетел вниз.

Круговерть камней, песка и обломков взвилась в воздух. Камни ударяли в плечи, спину, затылок, били по рукам, закрывавшим Ли. Джи сжимал ее в объятиях, отгораживая хрупкую фигурку от обломков.

Бессмысленно.

Для чего, если через несколько секунд бункер врежется в землю и чудовищный удар превратит всех в кровавое месиво?

– Стопоры!

Крик Мастера долетел сквозь звон в ушах. Что-то ударило Джи по руке, резанул по глазам луч, мелькнул смазанной тенью силуэт Младшего.

Бункер содрогнулся в конвульсиях. Визг металла, шипение и скрежет слились с многоголосыми криками. Ячейка дернулась, сползла еще немного и замерла.

Пыль оседала вокруг и внутри. Во рту стоял привкус железа и бетона. Руки задеревенели и почти не чувствовались.

Джи с трудом повернул ладонь. Под пальцами в ответ шевельнулось теплое, сжало запястье.

Жива.

Остальное – неважно.

Бункер по-прежнему заливала чернота. Одуряюще пахло кровью, отовсюду сразу, невыносимо и липко. Запахи сотен разных оттенков мешались друг с другом в один невозможный комок, в единую волну, затопляющую сознание.

Джи вдруг осознал, что металлический вкус во рту – это тоже она. Кровь.

Ли завозилась, отталкивая его. Джи вздрогнул и потянулся к ней, пальцы лихорадочно пробежались по бархатистой коже.

– Я цела, – сказала девушка тихо, но с ощутимым недовольством, – а вот люди, кажется, не очень.

Джи нащупал на запястье рубленый металлический корпус наручного «помощника». Батарея старенькой Крошки села еще лет десять назад, но Мастер нашел в своих закромах похожую и подсуетился – времени на рукоделие было полно. Тогда.

Встроенный в Крошку фонарик выбросил узкий голубоватый луч. Но Джи не нужен был свет, чтобы понять: вокруг слишком много крови. Не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что глаза Ли сейчас затопляет непроглядная тьма.

Стоны и плач наконец-то пробились сквозь оглушающий звон пульса в ушах. Джи опустил руку, луч света уперся в пол. В бурую лужу, натекшую к самым ботинкам.

– Совсем голову потерял, – донеслось откуда-то сбоку.

Мастер, лохматый, в разорванном свитере, пробирался через груды обломков и тел. Угрюмо взглянул из-под бровей. Правая линза его очков треснула, на лбу расползалось грязное пятно.

– Я же тебе рассказывал про стопоры, – буркнул Младший, снимая очки. – Небось не обломилось бы самому кран дернуть, а?

Джи промолчал. Ной, несомненно, был прав, но о стопорах вспомнилось лишь сейчас. С момента первого удара по крыше бункера в голове билась единственная мысль: Ли.

– Ладно, – продолжал Мастер. Из его голоса исчезла привычная ворчливость, сменившись странной интонацией, которую Джи слышал от Младшего впервые. – Ячейка остановилась. Будем собирать камни.

Он сунул очки в карман и шагнул прочь, растворяясь во мраке. И лишь долгое мгновение спустя Джи понял, что в голосе Мастера звучало отчаяние.

– Насколько мы высоко?

Тихий вопрос Ли вернул к реальности. Тонкие пальцы тронули за плечо – будто вспыхнула яркая искра, разлившись жаром по телу. Вспыхнула и пропала, исчезнув вместе с прикосновением.

– Даже примерно не знаю. – Джи поморщился, вспоминая, как бункер летел вниз. Сколько секунд прошло? Кажется, целая вечность. – Все шлюзы открыты, створки герметизируются, только когда куб на дне шахты.

– Значит, надо выбираться и смотреть, – спокойно резюмировала Ли.

С первого взгляда стало ясно: Мастер не напрасно пал духом. Ячейка была уничтожена безвозвратно. Развороченная крыша бункера заставляла раз и навсегда забыть о восстановлении герметичности. Свет отключился – не работало даже аварийное освещение, а это означало, что обе питающие системы, основная и дублирующая, вышли из строя. Но хуже всего были трупы.

Каменные глыбы, рухнувшие на бункер из раскрытого шлюза, превратили внутренности ячейки в кровавый ад. Мало кто успел прижаться к стенам – большинство людей так и остались стоять посреди. Камни весом в десятки и сотни фунтов упали прямо на них.

От запаха крови мутило. Но Джи заставлял себя пробираться между телами – вернее, тем, что отдаленно напоминало тела.

Должно быть, нижняя несущая плита ячейки была более прочной – камни не пробили ее. А вот потолок для облегчения конструкции сделали относительно тонким – вряд ли кто-то предполагал, что на бункер сверху сбросят глыбы массой с дом. Кто-то... Мастер работал над Ковчегом в одиночку, и этот просчет целиком ложился на его плечи.

Джи сглотнул. Этот удар будет для Младшего очень тяжелым – тяжелее всех глыб, что упали на Ковчег.

Но это будет потом – потом Мастер будет бессильно выть, ломая очки в мелкую крошку. Потом будет биться в объятиях Старшего, колотя окровавленными кулаками по груди, по лицу – без разбора. Потом, обессиленный, забьется в угол, всхлипывая уже без слез. Все потом. А сейчас Ной прав: пора собирать камни.

Среди глыб виднелись люди. Бестолково тыкались вслепую, елозили руками в крови. Тут и там вспыхивали редкие зеленые росчерки химических палочек, превращавшие кровавые озера в сюрреалистические зеркала. Всхлипы, стоны и вой сливались в какофонию, раздирающую слух и сердце.

Между бесчисленных обломков в луче фонаря мелькнула белая шевелюра Торнбьерна. Джи приблизился.

Снежноволосый гигант стоял на коленях. Огромные чашеобразные ладони нежно баюкали голову Эллы – казалось, девушка просто прилегла отдохнуть. Ее лицо выглядело умиротворенным, и, если бы не разлившаяся по виску кровь, Эллу можно было бы счесть спящей.

Ли тихой тенью встала рядом. Торнбьерн не обращал на обоих никакого внимания. Его грубое лицо искажалось бессловесной мукой. Кем была Элла для него? Джи не знал. Они всегда держались вместе, как попугаи-неразлучники, но ни разу не обнялись, не поцеловались. Кто-то принял бы их за сводных брата и сестру – и, возможно, так оно и было.

Джи бросил взгляд на часы и мысленно пообещал себе спросить.

Элла вздрогнула. Вздрогнул и Торнбьерн, едва не отдернув руки. Джи наблюдал. Луч света скользил по фигуре девушки.

Элла закашлялась, перевернулась на бок, сгибаясь в мучительном спазме. На лице Торнбьерна, наполовину скрытом в тени, проступила гримаса ужаса – и вдруг оно застыло, а мгновением позже гримаса оплавилась, будто свеча, уступив место неверию, а затем тому, чего Джи ждал так долго.

Узнаванию.

– Что с ним?.. – прошептала Ли.

– Идем, – так же тихо отозвался Джи, беря девушку за руку, – с ними все будет в порядке.

Глава 14

Светлячки

Выживших оказалось немного. Из обитателей бункера уцелела едва пятая часть – но и многим, кто еще был жив, уже вряд ли что-то могло помочь.

От стонов, криков и запаха крови внутри все переворачивалось. Джи сам не заметил, как оказался в углу – там, куда почти не долетели камни и где плотный удушающий запах становился чуть-чуть, хоть на самую капельку, слабее.

Сжимая руками виски, Джи опустился на пол. Бункер по-прежнему заливала темнота, кое-где прорезаемая вялым мерцанием химических палочек и фонарей. Но он уже видел достаточно – эту картину не мог стереть самый кромешный мрак.

Даже работающая система утилизации не справилась бы с таким количеством трупов. А теперь...

Бесконечные тягучие вопли резали слух и еще больше – сердце. Джи заткнул уши, зажмурился – внутри пульсировала багровая пустота. Пульс колотился в висках, отдавался в горле, в сжатых до боли челюстях. Пустота то расширялась так, что перехватывало дыхание, выжимала из легких весь воздух, то схлопывалась, стискивая сердце в ладонях, холодных, как космос. Ремешок наручного «помощника» впивался в запястье – Джи сорвал его, отшвыривая прочь, и металлический звон вдруг разбил пустоту, она разлетелась с треском, выплескивая наружу то, что все это время таилось внутри. Едкая желчь затопила горло, и Джи едва успел повернуть голову в сторону.

Рвотные спазмы еще долго сотрясали тело, пока в желудке, и без того пустом, не осталось ни капли. Кое-как утерев рот рукой, Джи поднялся с колен. Нашарил на полу плетеный металлический ремешок – Крошка не улетела далеко, уткнувшись в каменный обломок. Рассеянный свет фонаря выхватил бурые разводы. Снова захотелось зажмуриться, но Джи упрямо раскрыл глаза шире.

Все эти люди погибли зря. Дело жизни Мастера угроблено зря. Все зря, если он не возьмет себя в руки.

Камни, стекло и пластик трещали под ногами, хрупко ломались осколки, придавленные подошвой ботинка. Джи шел сквозь алый дым и багровый воздух, в уши рвались стоны, рвалась сама ткань бытия, словно камни пробили ее вместе с крышей.

Ли сидела, скорчившись, у груды мятого тряпья. Ее худенькое тело дернулось, когда Джи осторожно положил руки ей на плечи.

– Надо уходить, – мягко произнес он.

В глазах Ли клубилась ночь. Ее лицо побледнело, черты заострились. Она пошатнулась, вставая, Джи подставил ладонь – на него пахнуло холодной сухостью застывшей крови. Девушка молча кивнула. Несколько секунд она была совсем близко – он чувствовал ее запах, мелкую дрожь напряженных мускулов, видел багровые отметины на искусанных губах и блестящую меж ними кромку заостренных резцов...

Ли отстранилась. Вздохнула, держась на ногах уже тверже. В глазах мелькнул немой вопрос.

Неизменный «Сфинкс» привычно лег в ладонь. Патрон с сухим щелчком скользнул в патронник, блестящий ствол выплюнул пулю, и звон ее удара в развороченный потолок раскатился по бункеру.

Звуки стихли, словно их срезало. Огромную ячейку заполнила тишина.

– Значит, так. – Собственный голос в этой тишине казался оглушающим – куда больше, чем выстрел, куда сильнее, чем пульсирующий шум в ушах. – Вы просились наружу – дверь открыта.

Ствол «Сфинкса» указал на зияющее отверстие в стальных плитах.

– Хотели выйти? – Джи усмехнулся уголком рта. – Выходите.

Тишина зашевелилась. Люди, будто только сейчас осознавшие возможность покинуть бункер, задвигались, вновь оживая. Отчетливо прозвучал чей-то стон.

– А как же они?.. – выкрикнул кто-то. – Мы оставим их? Оставим здесь?..

– Тут наши дети! Они не...

– Вы не можете!

– Нет, это вы не можете. – Носок ботинка уперся в каменный обломок. – Кто способен подняться – вперед.

Пальцы ухватились за край стального листа. Джи подтянулся, выбираясь на крышу. Подал ладонь Ли – девушка была легкой как перышко.

В глазах подошедшего Мастера плескалось море. Он помедлил, ступая на импровизированную лестницу. Снял надтреснутые очки, зажмурился, потер переносицу. Тряхнул головой и, не оборачиваясь больше, протянул Джи сухую морщинистую ладонь.

Очки стукнули о пол, с легким звоном разбилось стекло, и измазанная в крови подошва башмака оставила на камне багровый отпечаток.

– До верха сможете добраться?

Свет наручного «помощника» плясал по фигурам Мастера и Ли. Черные сгорбленные силуэты в черной пустоте.

– Доберемся, – за обоих ответила девушка.

В ее руке с хрустом зажглась химическая палочка. Гнилушковый отблеск рассеял мрак, выхватив зубчатые рельсы на стенах шахты.

– Верхний шлюз должен быть открыт, – донесся глухой голос Младшего. – Открыт или сломан. Как-то же эта каменная дрянь сюда попала.

Джи кивнул, не глядя Ною в лицо. Шахта разгерметизирована: шлюзовые створки частично или полностью удалось сдвинуть. Темнота могла объясняться поздним временем – часы показывали полночь. Или чем-то еще, о чем думать пока не хотелось.

Не проронив больше ни слова, Мастер направился по крыше бункера к стене. Помятый металл глухо рокотал под его ботинками. Ли подсвечивала ему тощей пластиковой гнилушкой.

Джи смотрел им вслед. Добравшись до стальной фермы захвата, Младший дюйм за дюймом двинулся по ней к стенке шахты. Маленькая фигурка над пропастью. Одно неверное движение – и вниз, в непроглядную черную пустоту...

Ладони Ноя легли на металлические выступы рельсов. Сгорбленный силуэт пополз вверх, словно муравей, цепляясь за зубцы на отвесной стене. Ли, зажав химическую палочку во рту, следовала за ним. Блеклый огонек удалялся, терялся в вышине, пока не превратился в точку. И только тогда Джи перевел взгляд в пролом.

Люди в ячейке все еще колебались. Внизу колыхалось море одинаковых лиц – растерянных, злобных, напуганных. Стоны и вопли мешались с проклятиями и мольбами.

Джи наклонился к разлому. Груда камней, по которой он взобрался на крышу, лежала нетронутой – толпа обтекала ее, как вода. Он опустился на колени и протянул руку в дыру, другой ладонью упираясь в металл с ее края. Взгляд шарил по лицам. Неужели никто?..

Неужели люди так легко отказываются от своих стремлений, едва на их пути появляется малейшая трудность? Кажется, за все минувшие века он так и не привык к этой загадочной природе человека, переменчивой и непостоянной, будто погода в ветреный день. И вряд ли привыкнет – особенно теперь, когда людей осталось так мало. Впрочем, есть в их непредсказуемости и кое-что стабильное. Сейчас они делают то же, что и всегда: вставляют палки в колеса собственной жизни.

– Пустите! Я! Я выхожу!.. Дайте!..

Заскрипели камни под чьими-то подошвами. Парень, совсем еще юный. Волосы неровно острижены, на чумазом лице – смесь отчаяния, решительности и ужаса.

– Хватайся.

Парень вздохнул. Зачем-то обернулся, словно ища у кого-то поддержки. Секунду колебался, глядя на протянутую навстречу руку. А потом – не то со стоном, не то со всхлипом – крепко ее сжал.

И, будто только того и ждав, за ним потянулись другие. Матери подсаживали детей, мужья помогали женам. Один за одним они выбирались из бункера, еще вчера бывшего ковчегом жизни – а сегодня ставшего обителью гибели. Выбирались, приняв помощь ненавидимого ими отродья.

Джи подавал им руку – раз за разом, одному за другим. В глазах рябило от обилия лиц, болезненно ныло плечо, но он не останавливался. Люди шли за ним. Снова. Однажды он уже подвел их – да, слабых и глупых, да, доверчивых и беспечных. Но теперь он сделает все, что сможет.

Перед ним мелькали лица крестьян, идущих следом за своим новым пастырем.

И лишь когда последний из покидающих бункер оказался на крыше, Джи выпрямился. Встряхнул зудящую кисть – на ботинок упали тяжелые бурые капли. Джи поднес руку к глазам. На ладони алели глубокие рваные полосы – следы порезов о край стального листа. И только сейчас, когда все уцелевшие выбрались, тупым отголоском пришла боль.

Джи смотрел, как люди-муравьи расползаются по крыше, стекаясь к зубчатым рельсам у стен. Руку дергало и обжигало липкой болью, но он знал, что это скоро пройдет.

Зато им не пришлось делать также.

Фонарей не хватило на всех. Их вообще почти никому не досталось – те немногие источники света, что уцелели, редкими каплями блестели во мраке. Люди поднимались – медленно, упорно. Цеплялись за стальные зубцы рельсов по четырем стенам шахты в едва рассеиваемой темноте. Казалось, вдоль бетонного колодца карабкается вверх огромная стая угасающих светлячков.

Джи стоял у пролома. Луч Крошки лился внутрь сквозь рваные края. Там, в ячейке, все еще копошилось – шевелилось, стонало, ползло. Не раз и не два пальцы сжимали прохладную рукоять «Сфинкса», скользили по влажным от пота рифленым накладкам. Сколько патронов – шесть? Восемь? А сколько людей там, внутри? Сколько тех, кто обречен на мучительную гибель – от жажды, голода, холода, от полученных ран; сколько тех, кто умрет в вязком мраке с последней мыслью о том, что никогда уже не увидит солнце?..

На зубах скрипели пыль и эмалевые осколки. Вздрагивал палец на спусковом крючке, уже готовый нажать, – но распрямлялся в последнюю секунду.

Они все равно обречены. Пусть остаются. Патроны пригодятся наверху – кто знает, что там?

Луч скользнул по багровым пятнам на полуячейки. Заколебался, моргнул, словно батарея Крошки разряжалась. И остановился, ловя в пляшущий круг все ту же бурую лужу. Рука с браслетом «помощника» вдруг стала свинцовой, а другая, с зажатым в ней «Сфинксом», – легкой, как облако. Луч замер, замерла ладонь, не в силах двинуться дальше.

Патроны нужны наверху. Защищать живых. Те, кто в ячейке, – мертвы, а мертвым не поможешь...

Мертвым не поможешь.

Не поможешь...

Ладонь ударила по корпусу Крошки, гася луч фонаря. Палец отпустил спусковой крючок, и Джи спрыгнул в пролом.

Тишина казалась странной и непривычной. Мертвой, упорно стучалось в мысли злое сравнение. «Сфинкс» оттягивал ремень. Шесть патронов, и все на месте. Ни один выстрел так и не прозвучал.

Крыша ячейки бугрилась какими-то выступами. «Светлячки» уползли высоко, их блеклые точки почти затерялись во мраке. Крошка тяжелила руку, но фонарь не горел.

Джи шел вслепую по крыше бункера. В ушах гулко бухала кровь, и вместе с этими толчками раздавались другие – глухие редкие удары, неравномерные и неритмичные. Их всегда сопровождал короткий вскрик.

Воняло кровью – уже не только из пролома, а отовсюду. Собственная одежда смердела этим тошнотворно-сладким железистым запахом, он забивал ноздри, мешал дышать. Воздух шахты насквозь пропитался назойливой вонью.

Возможно, там, наверху, будет лучше. Но сначала нужно добраться...

Что-то мягкое упруго подавалось под ногами. Одно, другое, третье... Ступни механически отмеряли шаги, пока с очередным шагом ботинок не поймал пустоту.

Джи остановился на краю крыши. Глаза различали далеко вверху проблески фонарей. Одна из светящихся точек вдруг сорвалась – еще секунда, и до ушей донесся крик, а мимо промелькнул, сверкая, огненный след. Влажный удар оборвал и звук, и свет.

Минус «светлячок».

Ячейка покачнулась. Джи ухватился за какую-то надстройку, но колени подкосились, чернота вокруг завертелась, лишая опоры. Пол дернулся, ухнул куда-то вбок. Рука беспомощно схватила воздух – и вдруг по глазам резанул яркий луч, в котором мелькнули снежно-белые волосы Торнбьерна, а ладонь ощутила крепкий уверенный хват.

– Ты вспомнил, – констатировал Джи.

Они сидели вдвоем на краю бункера, свесив ноги в чернеющий зев пустоты.

Торнбьерн молча кивнул. Видимо, возвращение памяти о «Гнозисе» далось ему нелегко. Джи похлопал его по плечу. Сплюнул. Хотелось курить. Рука по привычке потянулась к нагрудному карману – сигареты много лет как закончились, а привычка осталась. Но вместо пачки в кармане нашелся лишь крошечный камень.

Он ни разу не рекомбинировался на глазах у скандинава. А, может быть, стоило – тогда добродушному гиганту не пришлось бы смотреть, как умирает его сестра.

– Спасибо тебе.

Торнбьерн снова кивнул – и без того немногословный, он будто утратил дар речи.

Мимо пролетали «светлячки» – всегда одинаковые, неразличимые в последний миг своих коротких жизней.

– Где Элла?

– Ждет, – коротко ответил скандинав. – Я обещал помочь ей забраться, когда разыщу тебя.

Фонарь в руке Торнбьерна сочился гнойно-желтым.

Значит, он все видел. Все то, что делал Джи там, внутри развороченного бункера. Видел каждый взмах рук, слышал каждый хруст позвонков, чуял повисший в воздухе алый туман.

Видел – и все равно вернулся.

– Ну что ж, – в горле вдруг пересохло, – не будем больше заставлять ее ждать.

Джи сжал камень в руке и швырнул вниз.

– Ты мог упасть и все равно бы выжил, – заметил Тесла.

Отродье помолчал.

– Так-то оно так. Но пришлось бы долго ждать, пока срастутся переломы. Конечно, еды там лежало достаточно. – Джи усмехнулся. – Но ползать с раздробленными ногами – удовольствие так себе. Да еще под висящими сверху тысячами фунтов металла.

Повисла пауза. Я задумалась о том, что было бы, если бы Мастер решил опустить бункер снова. Стальная ячейка бы просто раздавила Джи. Интересно, а это его бы прикончило?..

Но, прежде чем я успела раскрыть рот, чтобы поинтересоваться, до каких все-таки пределов простирается удивительная живучесть отродья, Джи сказал:

– Собственно, поэтому, едва выбравшись, я не стал ждать, пока условия наверху станут хотя бы сносными. У меня было одно дельце...

Глава 15

Когда канарейки начнут умирать?

Наверху и впрямь было не очень. Стояла ночь, и это отчасти спасало – темнота скрывала творящийся хаос. Небо затягивали плотные тучи, ни один лунный луч не касался земли. Фонари и химические палочки, которых стало значительно меньше, выхватывали абрисы древесных стволов, каких-то земляных куч, насыпей, обломков. Холм, в котором некогда прятался ангар, осел и осыпался. Ворота бункера, утопленные в почву, криво скалились одной раскрытой створкой. Провал шахты зиял чернотой.

Джи сделал шаг. Ботинки утопали в непривычно мягком – после жесткого стального пола ячейки земля казалась пуховой. Земля, которая хранила и оберегала их столько лет... Джи наклонился, касаясь ладонью почвы. Пальцы нащупали сухую ветку – или, может быть, обломок кости. Во рту стало горько. Почему, ну почему... Годы прошли, а ту бессмысленную ночь вытравить так и не удалось. Жители бункера сложили легенды, окрестив ее ночью Гнева Господня. Но он-то знал, что ИИ «Бог» пытался изменить заложенную программу отнюдь не в сторону истребления всех и вся.

Он пытался спасти. Кого именно – не так важно. Гораздо важнее, от кого.

От человека, которого Джи обещал отыскать.

Включив фонарик на Крошке, Джи выпрямился. Белый луч метался по рассеявшимся вокруг фигуркам. Ли и Мастер – они шли в первых рядах уцелевших и должны были подняться раньше всех. Но не стали бы уходить далеко – дождались бы здесь, они же знают, что он задержался...

Рука дрожала. Луч плясал, как припадочный шут. Не те, не те...

Держать равновесие было трудно. Голова кружилась – то ли от темноты, то ли после спертого воздуха шахты, то ли из-за долгого голодания. Возможно, было и что-то еще – что-то в воздухе...

В свете фонаря блеснули сальные, как всегда, волосы Мастера. Он стоял, подслеповато щурясь и прикрывая рукой глаза. Без привычных очков Младший выглядел странно потерянным и беззащитным – будто разом утратил понимание, где он и куда ему дальше идти. А впрочем, так оно и было.

Ли держалась рядом с ним. Ее худенькая рука обнимала Мастера за плечи.

Сердце дрогнуло и оборвалось, жаркая пустота расползлась в груди. Живы...

Молча Джи шагнул к двум самым дорогим для себя существам. Так же ни слова не говоря, обнял обоих, вдыхая их запахи вместе с полузабытым ароматом земли.

Оба были в порядке. Ли казалась бледнее обычного, но Джи подозревал, что и сам сейчас выглядит не лучше. Фонарный луч снова зашарил по фигуркам людей. Некстати вспомнилась история, давным-давно рассказанная знакомым шахтером. «У нас в забое, – говорил тот, – всегда была канарейка в клетке. Под землей частенько скапливается метан, а он, сам знаешь, опасен. Так вот мы птичку с собой таскали. И коли брыкнется она лапками кверху – тут и сигнал нам, что с воздухом неладно...»

Люди продолжали бродить. Натыкались в потемках на ветки, ходили кругами, как слепые котята. Уже не светлячки – канарейки.

Джи смотрел на них и видел птицу в клетке.

Когда канарейки начнут умирать?..

Парадоксально, но жители Ковчега, с таким остервенением стремившиеся вырваться наружу, не спешили воспользоваться желанной свободой. Они в нерешительности топтались близ бункера, сбиваясь в пары и кучки. Никому не хотелось уходить в темноту – в неизвестность.

Все как всегда. Те, кто громко кричат о свободе, никогда не знают, что с ней делать.

Джи на ощупь подобрал обломок ветки. Надавил на концы – тот с сухим хрустом раскололся пополам. Ну что ж. Одно из двух – либо свет и тепло, либо смерть.

– Отойдите, – негромко попросил он Ли и Мастера.

Люди и так держались поодаль, не торопясь приближаться к тому, за чью руку еще недавно отчаянно хватались.

Младший приподнял брови:

– Думаешь, метан?

– Лучше перестраховаться.

Ли молча кивнула. В луче фонаря ее лицо казалось белым, как бумага.

Дождавшись, пока оба отойдут, Джи положил обломок палки на землю, зажал второй меж ладонями так, чтобы он концом касался первого. И начал быстро вращать.

Не сразу, но из-под ветки потянулся дымок. В воздухе едко запахло подпаленным деревом. И наконец на кончике деревяшки затлела алая точка.

Джи зажмурился, ожидая чего угодно: вспышки, мгновенной боли, невыносимого жара вокруг, – но ничего не происходило. Обломок продолжал тлеть, от него уже занималась на земле сухая трава. Робко пробился первый оранжевый огонек.

Ничего.

Крохотный костер набирал силу, разгораясь. Джи осторожно опустил палочку в центр костра и носком ботинка подгреб ближе траву.

– Значит, по крайней мере здесь чисто, – резюмировал Мастер, подходя.

Джи кивнул. Метан не имеет запаха, а при определенной концентрации становится взрывоопасен. Но об этом не узнаешь, пока не щелкнешь зажигалкой. Или пока не начнешь задыхаться.

Ли присела у костра. Оранжевое пламя оживляло ее усталое лицо, возвращая ему краски. Девушка вытянула ладони к огню, словно мерзла, хотя вокруг стояла плотная духота.

– Огонь! Смотрите, огонь!

Удивленные и радостные выкрики людей стихали по мере того, как те приближались к костру. Сесть у огня осмелились лишь четверо – остальные кольцом окружили пятачок, на котором горело почти забытое живое пламя. Джи непроизвольно подобрался. Взгляд привычно скользил по толпе, подсчитывая уцелевших.

Находиться в замкнутом кольце было неприятно – но люди, кажется, не собирались нападать. Они как завороженные смотрели в огонь. Кто-то подкидывал в костер ветки. И стоило Джи шагнуть к границе круга, как собравшиеся расступились, безмолвно пропуская его.

Он подобрал для вида пучок сухой травы, скормил жадному пламени. У огня было жарко, рубашка уже начинала пропитываться потом. Часы на Крошке показывали начало четвертого. Еще немного, и займется рассвет. А это значит, что нужно искать укрытие от солнца.

Не для себя – для Ли и Младшего.

Краем глаза следя за людьми, Джи отошел к бункеру. Костер разбавил предутреннюю тьму, превратив ее из непроглядно-черной в багровую. Подсвеченные оранжевым силуэты сами казались объятыми огнем.

Крошка послушно отсчитывала секунды. Мелкие циферки календаря утверждали, что сегодня восьмое августа. На этой широте летом светает рано. И в запасе не так уж много времени.

Холм, в котором когда-то укрывался ангар, превратился в еле заметную насыпь. Высохшие комья земли хрустели под ногами. Джи обошел шахту по кругу, глядя на полузасыпанную заклинившую створку. В памяти всплывали образы огромного «муравейника», прятавшего в своих недрах автономную ячейку. И пламени, охватившего города и пустыни...

Нам еще повезло.

Остановившись у провала шахты, Джи приложил руку к груди. Солнце ему не страшно – спасибо Айвану. И спасибо Ли, чье «второе сердце» он носит рядом со своим.

Джи обернулся. Мастер, склонившись к девушке, что-то размеренно говорил. Ли слушала внимательно, но ее губы оставались плотно сжатыми. Что бы ни втолковывал Младший, ей явно это было не по душе.

Закрытая створка шлюза скалилась зубчатым краем. Когда взойдет солнце, тень от нее будет частично скрывать провал. Спрятаться в шахте можно, но лишь на несколько часов: рано или поздно косые лучи дотянутся до теневой стороны.

Джи вызвал на Крошке компас и прищурился на разноцветную стрелку. Заклинившая створка смотрит с запада на восток – значит, солнце заглянет под нее на закате. Еще небольшая отсрочка. Как сигарета перед казнью.

Спускаться обратно в ячейку – не вариант. Хорошо, если никто не сорвется по пути. Но если они и спустятся, то там и останутся: сил выбраться наверх уже не будет.

Перед глазами вспыхнул залитый кровью пол бункера, и Джи зажмурился. Нет. Он поступил верно. Возвращаться нельзя, ячейка в любой момент может рухнуть. Нужно искать укрытие здесь.

В голове зашумело. Организм уже давно требовал пищи. Люди возле костра продолжали переговариваться, многие блаженно улыбались. Джи скрипнул зубами. На виду нельзя... Стоит напасть на одного, и их, всех троих, растерзают.

От костра отделилась тень. Судя по силуэту и размашистым движениям – мужчина. Джи подобрался. Внутри будто натянулась тонкая струна – полузабытый хищнический инстинкт снова давал о себе знать.

Мужчина, то и дело спотыкаясь в темноте, отошел туда, где свет костра был еле различимым. Повернулся к людям спиной. Послышался характерный звук расстегиваемой молнии на брюках, и следом – журчание.

Джи неслышно обогнул костер по широкой дуге. Зрение «детей ночи» позволяло отчетливо различать фигуру мужчины и даже сосредоточенное выражение его лица. Еще пара шагов – и Джи оказался у него за спиной. Журчание стихло. Снова чиркнула застежка, и этот звук заглушил собой короткий хруст позвонков.

Джи аккуратно опустил обмякшее тело на землю. Голова кружилась. Сердце глухо стучало где-то в горле. Бесценная пища была совсем рядом, он почти чувствовал ее одуряющий запах.

Нет. Сначала – им...

Бесшумно, как тень, Джи скользнул обратно к костру. Многие уже спали – кошмары пережитого и утомительный подъем по шахте сделали свое дело. Пробравшись между спящими, Джи тронул за плечо задремавшую Ли. Взгляд ее черных глаз несколько секунд оставался бессмысленным, прежде чем сфокусировался на нем. Скорчившийся рядом Мастер вопросительно приподнял бровь.

«Идемте со мной», – хотел шепнуть Джи. Но не успел.

– Па-а-а-а-па! А-а-а! Где па-а-а-па-а?!

Пронзительный крик раскатился по сонному лагерю. Люди встрепенулись, протирая глаза.

– А-а-а! – продолжал вопить детский голос. – Па-а-а!..

Он умолк, сипло выдохнув, и принялся вновь.

Джи замер. Сердце пропустило удар. Проклятье! Сейчас парнишка, не найдя отца, переполошит всех. Люди пойдут искать пропавшего – и очень быстро наткнутся на труп. А догадаться, что мужик не сам сломал себе шею, будет делом секунды.

Холодная волна адреналина еще катилась по телу, а руки уже подхватывали Ли, помогая ей встать. Убраться отсюда, как можно быстрее! С такой толпой, особенно сейчас, им не справиться. Укрытие потом, все потом, сейчас главное – уйти...

– Да уймись ты! Нету твоего папки, замолкни!

Грубый мужской окрик прервал плач. Ребенок и впрямь замолчал – видимо, от неожиданности. Джи наконец разглядел пацаненка, совсем мелкого, лет шести. Тот уже набирал в грудь воздух для нового вопля, но какая-то женщина, оказавшаяся рядом, привлекла его к себе. Пацан уткнулся ей в грудь и глухо зарыдал. Грубый мужик усаживался на место, бурча себе под нос, что уже много кого нет и вовсе незачем тут орать на весь лагерь. Его вяло упрекали: мол, это ребенок. Плачущий паренек и утешающая его женщина скрылись за людскими спинами. А Джи наконец-то вздохнул.

– Уходим, – еле слышно проговорил он, едва не касаясь губами уха Ли, – потом все объясню.

Девушка послушно двинулась прочь от костра. Ее слегка пошатывало, и люди возмущенно ворчали, когда Ли задевала их, проходя мимо. Мастер плелся следом, угрюмый и взлохмаченный.

Когда лагерь остался позади и свет пламени превратился в рассеянную кисею, Джи обернулся. Толкнул ногой тело – жара не давала ему остыть, но еще немного, и кровь из живительной субстанции станет ядом

– Быстро.

Дважды повторять не пришлось. Младший припал к запястью убитого – и всего мгновением позже то же сделала Ли. В мутнеющем сумраке Джи видел, как зубы рвут кожу, вгрызаются в плоть, как брызжет на мертвую землю почти мертвая кровь. Все звуки отдалились, умолкли, и, будто в немом кино, две черные фигуры застыли над третьей. Весь мир стал черно-красным, закачался под ногами, и руки стиснулись в кулаки – долго, до боли. В ушах зашумело, запульсировала кровь – не то своя, не то чужая, затопила все вокруг. Земля ткнулась в колени, дурманяще-соленый запах ударил в ноздри – и, почти уже ничего не видя, Джи наконец тоже потянулся к убитому, дарящему жизнь своей смертью.

Глава 16

Неравноценные

Несколько жадных глотков дали сытость, но не покой. Джи то и дело оглядывался, не заметил ли кто из людей, чем тут заняты три «теневика». К счастью, измотанных обитателей бункера больше интересовал уютный огонек костра, чем то, как проводят время отродья.

Но на востоке наливалась вишневым неумолимая полоска рассвета. Нужно было уходить.

Сумрак все еще оставался достаточно густым, чтобы скрывать удаляющиеся фигуры от слабых человеческих глаз. И достаточно редким, чтобы можно было идти не спотыкаясь. Кровь придала сил – двигаться стало легко, по телу разливалась энергия. Джи казалось, что он может прошагать без устали весь день. Возможно, будь он один, так бы и сделал. Но его Младшим нужно было укрытие.

Кривая улыбка исказила рот. Его Младшим... Он звал так только Мастера и сам не мог себе этого объяснить. К Ли же всегда обращался по имени, даже в мыслях. Может быть, за все годы, что он твердил про себя ее имя, оно въелось в рассудок, как въедается в кожу угольная пыль. А возможно, просто не мог поставить себя выше, над ней, даже словом. Он хотел быть вровень, хотел быть рядом. И любая мелочь, разделяющая с Ли, оказывалась равносильна ножу в сердце.

Костер давно остался позади. Лес, когда-то скрывавший подступы к бункеру, теперь превратился в скопление мертвых стволов, торчащих из земли, как гнилые зубы. От дороги не осталось и следа. Джи выбрал направление на северо-запад, словно инстинктивно убегая от рассвета. Ли и Мастер послушно следовали за ним, не задавая вопросов.

Сухие пни тянулись и тянулись. За столько лет воспоминания о пути к бункеру выветрились и стерлись, но Джи был почти уверен, что где-то в окрестностях раньше стояли отели. Озеро Силвер, услужливо подсказала память. До катастрофы здесь был зеленый район с сосновыми лесами и водоемами – не может быть, чтобы кто-то не построил тут загородную гостиницу. Или клуб. Или дом, да хоть завалящую сторожку! Должна же человеческая жадность когда-то сыграть на руку...

Серо-черные пни не заканчивались. От однообразных полос рябило в глазах. Блеклые тени скелетов-стволов уже обозначились на земле. Воздух стал ощутимо жарче, спина под рубашкой намокла от пота.

Почва вдруг словно бы уплотнилась. Джи остановился. Ботинком разгреб обломки веток и сухие комки.

Под наносами мусора проступил растрескавшийся асфальт. А в деревьях наметился явственный просвет.

– Дороги всегда ведут к тем, кто их строил, – пробормотал сзади Мастер.

Полузасыпанная асфальтовая лента вывела к поляне – когда-то ее, видимо, очищали от деревьев, но сейчас обширное пространство было завалено сломанными сучьями. А из них, как грибы из мха, торчали остатки строений.

А вот и человеческая жадность.

– Сюда! – Джи бросился к ближайшему относительно целому домику.

Крыша здания давно провалилась, осыпалась и часть стены, но несущие конструкции еще держались. Внутри было душно, пыльно и тесно. Сохранившиеся комнаты почти наполовину завалило битым кирпичом, у оконных провалов громоздились горы нанесенной ветрами почвы. Утренний свет бил сквозь многочисленные прорехи в стенах.

– На день сойдет.

Джи наблюдал, как Ли и Младший, осторожно ступая по обломкам, забираются в самый темный угол. До вечера проблема решена. С наступлением ночи можно будет найти другое укрытие. Главное, держаться подальше от мегаполисов. Здесь, в глуши, разрушения наверняка не настолько сильны, как в крупных городах, по которым «Бог» лупил что было мочи – всем, что человечество годами создавало якобы для самозащиты, но, как выяснилось, для самоуничтожения.

Делать было нечего. Время, так быстро бежавшее в преддверии рассвета, теперь тянулось издевательски неторопливо. Стрелка на электронном циферблате Крошки еле ползла. Забившись в угол вместе с Ли и Мастером, Джи сидел на куче обломков и наблюдал, как движется по битым кирпичам солнечный луч. Внутри вместе с сытой истомой и усталостью расползлась вялая отрешенность. Не хотелось и думать, что люди, возможно, сейчас уже прочесывают мертвый лес в поисках трех укрывшихся отродий, которые обескровили выжившего. Шанс на то, что труп человека посреди трупа леса останется незамеченным, был исчезающе мал.

Солнце припекало все больше. Развалины перегревались, дышать становилось тяжело. О творящемся снаружи было противно даже помышлять – зато зарождалась зыбкая надежда, что люди тоже предпочтут отсидеться в тени, а не рыскать под палящим светилом.

Колючая жара сочилась сквозь трещины в стенах. Ярко-желтые пятна усеяли пол. Несмотря на отсутствие окон и наполовину обвалившийся угол, воздуха в доме как будто становилось все меньше. Пот градом катился по спине. Джи снял рубашку, зацепил насквозь мокрую ткань за торчащие куски штукатурки, закрывая несколько пробоин. Солнечных пятен стало меньше, но это не помогло. Не было никакого сквозняка, ни малейшего движения – воздух застыл, как желе. В нем словно не осталось ни молекулы кислорода. От спертой перегретой духоты начинало подташнивать. В висках часто-часто стучало, пересохшее горло царапало, голова казалась отлитой из чугуна.

Ли и Мастеру, видимо, тоже было нехорошо. Девушка закатала рукава футболки, а подол связала узлом под грудью. Младший стащил с себя все, кроме брюк, и сидел, привалившись к стене. Лица обоих покрылись каплями пота.

Джи бросил взгляд на Крошку. Едва полдень. До заката еще далеко. Выдержат ли они?

Где-то рядом точно есть озеро. Возможно, стоит выйти и поискать его – как знать, вдруг вода там пригодна для питья?..

Размышления прервал негромкий голос Ли. Девушка говорила так тихо, что Джи даже не сразу расслышал – казалось, она обращается к самой себе.

– Что?

– Тот мальчик. Это ведь его отца мы...

Она не закончила – будто произнесенные слова тоже были преступлением. Будто именно они делали случившееся реальным.

– Об этом стоило подумать, когда вы пили его кровь.

Вышло резко – может, из-за отвратного самочувствия. А может потому, что Ли была права.

– Извини. – Джи поморщился. – Я узнал про пацана слишком поздно.

– Ничего – все так. Нам стоило подумать.

Ровный голос девушки звучал странно. Словно из него вытравили все эмоции, как вытравляют ржавчину с металла.

– А если бы ты знал?

– Послушай... – Джи поднялся. Ноги казались ватными. Он сделал пару шагов – не для того, чтобы размяться, а, скорее, чтобы выиграть время. Ответ не находился. Мысли расползались полудохлыми тараканами. – Люди умирают. Умирают быстрее, чем мы, и когда-нибудь ты к этому привыкнешь.

Он остановился рядом с Ли. Присел, опираясь спиной на стену. Кирпич был горячим.

– Дело говорит, – вставил Мастер, слушавший с закрытыми глазами. – Уж поверь старику, я поболе тебя с людьми живу бок о бок.

– Ты сам попросил его сделать тебя отродьем! – Глаза Ли сверкнули. – А разве он спрашивал, хотела ли этого я?

Джи промолчал. Шпилька была по делу. Не раз и не два она проскальзывала в их разговорах, как невидимая нить, разделяющая, вместо того чтобы связывать. Несмотря на все слова благодарности, невзирая на внешнее спокойствие, Ли носила в себе упрек. Она не смирилась – что бы ни говорила, как бы ни делала вид. Не простила Джи, что он решил за нее, кем ей быть. И быть ли вообще.

– Такой выбор никогда не бывает добровольным, моя милая... – вздохнул Мастер. – Я умирал. Умирала и ты.

– Но у тебя этот выбор хотя бы был! – перебила девушка. Ее голос задрожал и сорвался.

– Уж лучше бы он за меня его сделал... – Ной потянулся к носу за несуществующими очками. Хмыкнул, махнув рукой. – Понимаешь, я ведь тоже решал, умру или буду убивать. Это очень трудно, милая. Очень.

– Ну уж теперь-то я знаю. – В словах Ли ехидство мешалось с отчаянием. – Жить, только если убиваешь! Несешь смерть и боль, разрушаешь чьи-то судьбы... Это чудовищно, это... – Она прерывисто всхлипнула. Зажала ладонью рот – не то стыдясь своей несдержанности, не то пытаясь справиться с тошнотой. – Мы как животные, – выговорила наконец. – Дикие звери, которые рвут плоть людей. Я и не думала... что это так... отвратительно...

Каждое слово отдавалось ударом внутри. Джи смотрел, как бьется на шее Ли голубая жилка – так же, как в ту страшную ночь, когда он едва ее не потерял. Делал ли он выбор? Нет, его не было и быть не могло. Только единственно верное решение, оставляющее в живых их обоих. Но, кажется, Ли об этом никогда не задумывалась.

Он все понимал. Понимал, что она посвятила жизнь защите людей, отстаиванию чистоты и совершенства человеческого тела. То, что он сделал с ней, сломало все ее догмы, поставило ее на одну ступень с теми, против кого она билась до крови. Сломало ее... Хотя он все же надеялся, что нет. И что ее холодность, стеклянной стеной стоящая меж ними, относится только к нему.

Пусть ненавидит. Пусть презирает, пусть даже хочет отомстить. Только пусть живет...

– Пока что тебе тяжело. – Нужные фразы складывались с трудом. – Ты все еще смотришь на них как на равных себе. Но это не так. Они – не мы, они другие. Это непросто, но тебе придется поменять свое отношение к ним. Иначе ты так и будешь каждый раз делать этот выбор, сводящий с ума. Выбор между собственной жизнью и чужой, которые ты считаешь равноценными.

Губы Ли дрогнули. Джи почти слышал готовые сорваться слова: но ведь они и есть равноценные. И не знал, что ей возразить. Потому что сам поступал так же, несмотря на все минувшие века, несмотря на все пережитые смерти. Он спасал их – тех, кого стоило считать лишь пищей. Подавал им руку, подставлялся за них под пули. Умирал за них. И – убивал их, когда это было необходимо. Но ему было проще делать этот выбор, потому что он выбирал между любимыми и чужими.

– Видимо, придется, – наконец сказала Ли, – ведь больше никакого «феррита», да?

Бесполезный теперь браслет-помпа на ее запястье тускло блеснул в лучах солнца.

Джи осторожно протянул руку и обнял девушку за плечи, словно она была пугливым зверьком, готовым рвануться бежать от любого движения. Она все еще вздрагивала от шока и омерзения, но держалась – гораздо лучше, чем многие из «детей ночи», впервые попробовавших кровь.

– Попробуй взглянуть на это иначе. Ведь только мы находим в смерти жизнь. Если бы не мы, люди умирали бы напрасно. А так в этом есть хотя бы какая-то польза.

– Думаешь, им это по нраву? – Ли скривилась. – И, кстати, очень часто именно мы становимся причиной их смерти.

– Да гораздо чаще они сами себя доводят! – хохотнул Мастер. – Нигде люди не изобретательны так, как в способах самоуничтожения. – Он потянулся, выпятив худую впалую грудь. – Вот возьми бункер, – продолжил Ной, ероша пятерней мокрые волосы. – Жили бы и жили еще. Ан нет, поди ж, наверх им захотелось. И где теперь эти красавцы?..

Снаружи вдруг хрустнуло. Звук был тихим, едва различимым, но обостренный слух уловил его так, как если бы прогремел выстрел.

Джи вскинулся, мгновенно подобравшись. «Сфинкс» уже влился в ладонь, ноги распрямились сами. Краем глаза Джи отслеживал движения Ли и Мастера – собранные, точные. Они тоже все слышали. Он коротко кивнул, и оба поднялись. Сверкнул на солнце вороненый металл, еле слышно щелкнули в унисон два предохранителя.

И в мимолетном взгляде Ли Джи уловил благодарность.

Хруст повторился. Ветка. Ветка под чьей-то ногой...

Сжимая в руке «Сфинкс», Джи неслышно двинулся к выходу. Шум доносился со стороны разрушенной стены – там, где угол дома осыпался, став грудой разномастных обломков. И звук приближался. К зданию кто-то шел.

Джи замер на границе света и тени. Солнечное пятно дрожало впереди, от накалившихся кирпичей шел жар, будто от печи. По вискам стекали капли, соль щипала кожу.

Хруст раздался совсем рядом. На залитый солнцем пол легла тень – кривая, изломанная. А следом за тенью в дом ввалился человек.

Он шел напрямик, словно не замечая нацеленных на него пистолетов, дергано и коряво. Из одежды на нем оставалась только какая-то рваная хламида, едва прикрывающая плечи и спину. Человек смотрел перед собой, но будто не видел – вытянутые дрожащие пальцы ощупывали воздух. Кожа на руках, лице и груди была темно-красной, почти бурой.

За спиной коротко выдохнула Ли. Человек вздрогнул. Раззявил рот – и вдруг бросился вперед. Босая нога зацепилась за камень, грохнул выстрел, но пуля прошла выше – а незнакомец уже падал, увлекая за собой Джи. Его лицо со страшными глазами, где радужку почти целиком залила краснота, оказалось совсем близко, из раскрытого рта текла слюна. Человек замахнулся рукой, пытаясь ударить наотмашь. Джи перехватил ладонь, и тот завопил, толкая его от себя – прямо на солнце.

Спину обожгло. Невыносимый жар навалился сверху, дыхание сбилось. По глазам резануло сиянием. Зажмурившись, Джи на ощупь ухватил нападавшего за горло. Вопль оборвался хрипом. Джи стиснул пальцы, чувствуя, как ногти царапают его кисть, пытаясь разжать хватку. По рукам текло горячее – не то кровь, не то струи пота. Человек хрипел, царапался и лягался, но Джи не отпускал, пока удары не прекратились, а тело в его руках не обмякло. Отшвырнув труп, он перекатился обратно в тень и наконец распахнул глаза – чтобы увидеть прямо перед собой белое от ужаса лицо Ли.

Глава 17

Вернись

Джи медленно поднялся. Девушка неотрывно следила за ним, за каждым его действием, словно он тоже оставался кем-то недружелюбным. Чужим – и, пожалуй, так оно и было. В ее глазах.

– Сейчас объясню...

Джи вздохнул. Поморщился, глядя на мертвое тело. Как некстати. Хотя чего он ждал? День снаружи долгий. Рано или поздно пришлось бы выйти на солнце. И пришлось бы объяснять.

– Что, ультрафиолет больше не вреден? – На лице девушки ужас сменялся враждебностью. – Может, мы зря тут сидим?

– Не зря.

Джи потер руки. Кожа горела – все-таки солнце давало о себе знать. От ногтей убитого на тыльной стороне ладони остались кривые красные полосы.

– Серьезно? – Ехидство, казалось, вот-вот затопит крошечный домик. – А может, я проверю?

Тело само метнулось вперед. Рука перехватила бледную узкую ладонь за миг до того, как она нырнула в полосу света.

– Отойди обратно, – медленно и раздельно произнес Джи.

Серые глаза, казалось, вот-вот прожгут в нем дыру – хуже всякого солнца. Но Ли отступила. Шагнула назад в тень, не опуская взгляда.

– Когда ты собирался нам рассказать?

Джи отпустил ее руку. Покосился на Мастера – тот сидел, методично полируя пистолет краем футболки. Не «нам», конечно, а «мне». Младший давно в курсе, потому и спокоен сейчас как удав. О вживленном генераторе защиты Джи сообщил ему буквально на следующий день после того, как за спасенными закрылись шлюзы бункера. И взял с Младшего слово ничего не говорить Ли.

В ячейке, конечно, был свет, но его спектр отличался от природного ультрафиолетового. Мастер проектировал систему под себя, и ему совсем не улыбалось подставляться под ожоги. В оранжереях и теплицах, разумеется, приходилось включать ультрафиолет, но поливом там заведовала автоматика, а на время сбора плодов освещение всегда можно было погасить.

Джи многое рассказал Ли о «детях ночи» – все, что знал сам, все, что было важно. Объяснил, само собой, и про чувствительность к солнцу. Но так и не нашел слов, чтобы признаться в собственной неуязвимости. Что-то мешало – каждый раз, когда он начинал думать об этом, мысли уплывали в сторону, как бумажный кораблик, уносимый течением ручья.

Он так и не смог. И теперь стоял, глядя в серые глаза, и пытался подобрать те слова, которые не сумел отыскать за минувшие годы.

– Ну что же, я слушаю.

Джи вздохнул. Снова медленно потер руки, подавив порыв коснуться ладонью груди.

– Была технология, разработанная специально для нас. Защита от солнца. Экспериментальный проект, я был подопытным... – В памяти живо встала лаборатория Айвана. – Испытания прошли успешно, как видишь. Но в массовое пользование технологию запустить не успели.

– Как она работает? – Ли обшаривала его взглядом, словно видя впервые.

– Да откуда мне знать? Я не ученый.

– Спрошу проще: каков принцип? – Прищуренные глаза сосредоточенно следили за ним. – Это ведь не генетические модификации, так? – Ли усмехнулась уголком рта. – Да, я кое-что знаю о ваших исследованиях.

Слово «ваших» резануло слух.

– Итак?

– Нет. – Душная усталость вдруг навалилась на плечи. Джи тяжело опустился на пол, прислонившись спиной к горячим камням. – Это имплант. Мини-генератор. Он формирует защитную пленку. Больше я ничего не смогу тебе объяснить.

– И что, оно стоило того, чтобы скрывать? – В голосе слышалась горечь. – Сверхсекретные нацбезовские проекты закончились, когда не стало наций. Или все еще боишься нарушить подписку о неразглашении?

Знала бы ты, чего я на самом деле боюсь...

– Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя ущемленной, – вслух произнес Джи.

– А вон твой Младший вообще никак не ущемлен и не переживает. – Ли кивнула на Ноя. – С чего я должна?

Твой Младший. Уже не в первый раз Ли называла Мастера так, словно открещиваясь от сходства с ним. Ведь и она была Младшей... Его, Джи, Младшей, но будто бы не воспринимала себя таковой. И почему-то сейчас эта ее намеренная оговорка особенно больно отозвалась в груди.

– Этот эксперимент был единственным в своем роде, – пробурчал Мастер, – и Джи, между прочим, сильно рисковал.

– Вот как? – Ли повернулась к нему. – А почему, собственно, он? Что, умереть не боится?

– Ли, хватит. – Джи поднял взгляд на девушку. – Я рассказал тебе правду. Довольно.

– Полагаю, не всю.

Ли задумчиво подцепила пальцем рубашку, завешивавшую прореху в стене. Джи напрягся, готовый броситься наперерез, но поймал ответный насмешливый взгляд.

– Мы к этому еще вернемся. – В ее тоне звучали колючие ноты, обжигающие холодом даже среди безумной жары. – А сейчас, раз уж тебе разрешено загорать, было бы неплохо осмотреть труп нашего незваного гостя. Уж больно странно этот человек себя вел.

Джи кивнул и молча поднялся, не став спорить. Она была права: поведение незнакомца не поддавалось логике, и труп стоило изучить. Но еще сильнее ему хотелось закончить этот разговор. Он чувствовал себя вором, которого поймали с поличным. Ведь это он был виноват в том, что Ли осталась беззащитной перед солнечными лучами. Когда он забрал генератор, наверное, что-то нарушилось во временной цепочке – иначе почему наука «детей ночи» пошла по другому пути, выискивая способы справиться с чувствительностью к ультрафиолету не в защитных пленках, а в генетике?

Тело убитого лежало на солнцепеке, и обжигающая тяжесть придавила к земле, стоило шагнуть из тени на свет. Прикрывая лицо ладонью от слепящего солнца, Джи ухватил труп за руку и втащил в дом.

Кожу саднило. Глаза застила черная пелена – та, что бывает, если долго смотреть на светило в зените. Джи зажмурился. Нет, дело не в генераторе: если бы тот вышел из строя, легким ожогом отделаться бы не удалось.

Это солнце.

«Бог» прожигает озоновые дыры...

– Он из наших, – донесся голос Мастера.

Джи открыл глаза, поморщившись от рези под веками. Младший стоял, склонившись над трупом, и что-то внимательно изучал на одежде убитого.

– Это человек из убежища. – Ной поддел пальцем ворот хламиды. – Видите ярлыки?

Действительно, на внутренней стороне ткани виднелось несколько криво нашитых ярлычков. Н&М, PALIL's, LACOSTE – разобрал Джи. В бункере бытовала странная, но объяснимая традиция нашивать на одежду метки с истрепавшихся или переделанных вещей. Сначала пришивали по одной, подражая привычному формату, потом стали цеплять все, что удавалось найти. Люди, скучавшие по канувшей в Лету жизни, пытались воссоздавать знакомые мелочи. До тех пор, пока и эту возможность не загубили собственными руками.

– Но что с ним случилось?..

Подошедшая Ли смотрела на труп со смесью страха и брезгливости.

– Солнце. – Мастер, кряхтя, присел рядом с телом и осторожно поднял веко мертвецу, открывая закатившийся глаз. – Оно выжгло ему сетчатку.

– Он не видел... – медленно проговорил Джи, вспоминая рваную походку незнакомца. – Он не видел, он шел на звук.

– Думаю, про ожоги не надо пояснять. – Ной тронул ладонью грудь убитого, где в распахнутом вороте виднелась граница между бурой опаленной кожей и относительно светлым пятном.

– Но если так, – нахмурилась Ли, – выходит, что все, кто остался снаружи, уже трупы?

– Или близки к тому, – кивнул Мастер. – Если не нашли укрытие, конечно.

Повисла тишина. Добавить было нечего. Люди, которые всегда приветствовали солнце, оказались в смертельной ловушке, поплатившись за свою беспечность. А отродья, прослывшие такими именно из-за нелюбви к дневному светилу, спаслись – благодаря собственному «уродству».

И он, Джи, спасся – благодаря тому, что у него нашлось о ком позаботиться.

Ной аккуратно запахнул на мертвом хламиду и поднялся, рассеянно покивав каким-то собственным мыслям. Медленно, словно каждый шаг давался с трудом, отошел в угол и сел, сгорбившись и спрятав лицо в ладонях.

Все зря. Все годы, что Младший строил систему; все годы, что люди укрывались в ней, каждая ступень, преодоленная на пути наружу.

Все напрасно.

Джи молча стоял и смотрел на тело, с которым так безжалостно обошлось солнце. Снова смерть. И снова он извлек из нее пользу.

Вот только почему-то это не приносило никакой радости.

– Знаешь... – Неслышно подошедшая Ли тоже взглянула на труп. – Может, быть ночной тварью не так уж и плохо. В конце концов, неприязнь к солнцу сослужила нам добрую службу.

Джи вздрогнул, по спине, невзирая на жару, прошел озноб. Девушка словно озвучивала его мысли.

Ли помолчала мгновение, будто не решаясь что-то добавить.

– Я слышала все, – наконец сказала она, по-прежнему глядя в сторону. – Когда приближался этот человек, я слышала его шаги наравне с вами. И знала, что смогу за себя постоять. Что не буду обузой. Спасибо.

Последнее слово растворилось в шелесте ее шагов по битому кирпичу. Растаяло в дуновении жаркого ветра крупинкой сахара в горячей воде.

И как растворившийся сахар делает воду слаще, так и одно это слово вернуло краски в омертвевший было мир.

С наступлением сумерек стало полегче. Духота никуда не ушла, однако слепящий глаз солнца исчез и стало возможно хотя бы смотреть по сторонам, не боясь повторить печальную участь погибшего.

Когда стемнело настолько, что различать предметы вокруг помогало лишь зрение «детей ночи», Джи выбрался из развалин домика первым. Какое-то время стоял, прислушиваясь к ночной тишине и собственным ощущениям, но все было спокойно. Кожу больше не жгло – спрятавшееся за горизонт солнце милостиво позволяло всем, кто остался в живых, выйти и поискать средства, чтобы просуществовать еще один день.

– Идемте. – Джи набросил рубашку, покрывшуюся изрядным количеством пыли и белесой трухи.

Снаружи царило плотное сухое безмолвие. Шаги хрустко раздавались в нем, разносясь, должно быть, далеко вокруг. Прошлой ночью в окрестностях не появилось ни единого зверя, но животных могли отпугнуть огонь и шумная толпа. Даже стая вряд ли сунется к такому. Другое дело – трое беззащитных людей. Ну, почти беззащитных. И не совсем, конечно, людей.

Но местность вокруг казалась окончательно мертвой. Ни звука, ни дуновения ветра, ни шевеления среди бесчисленных гнилых пней. Все ночные шорохи, что раньше были привычными – чириканье птиц, возня грызунов, шуршание насекомых, – исчезли. Ни стрекота кузнечика, ни шелеста травы. Никаких признаков жизни. И это здесь, вдали от городов, ставших главными целями «Бога». Что же творится в мегаполисах?..

Шли долго. Летняя ночь, хоть и короткая, все же давала желанный глоток относительной прохлады. Джи напрягал память, пытаясь сообразить, куда лучше двигаться, чтобы оказаться подальше от крупных поселков. Вокруг озера Силвер раньше простиралась довольно обширная лесная зона. До ближайшего города было несколько десятков миль – Мастер знал, где строить свое убежище.

А «Бог» знал, куда вести людей...

Очень хотелось вернуться к костру, но это было рискованно. Кто-то из выживших мог уцелеть, укрывшись в шахте или под каким-нибудь импровизированным навесом.

Поспешное бегство разделило с Эллой и Торнбьерном, но только из-за этого поворачивать назад Джи не мог. Оба Наблюдателя, случись что, все равно вернутся к жизни. А Ли и Младший – нет.

Неожиданный шорох прервал тишину ночи. Дрогнуло и оборвалось сердце. Девушка и Мастер рядом замерли.

Шорох повторился. Где-то шуршала сухая земля, словно по ней водили ладонью. Где-то совсем близко.

Джи поднял руку, скомандовав Ли и Младшему оставаться на месте, и неслышно двинулся в сторону звука. Тот становился все громче по мере приближения – источник шороха не удалялся, оставаясь на одном месте.

Впереди, в сером сумраке, очертилась какая-то темная груда. Держа ее на прицеле, Джи приблизился.

Это было мертвое тело – вероятно, еще один спасенный из бункера. Он застыл на боку в неестественной позе, изогнувшись назад, будто его кто-то тянул одновременно за волосы и за пятки. Скрюченные пальцы покрылись пылью, под ногти набилась земля. Белесые невидящие глаза на черно-багровом лице смотрели в небо.

Шорох повторился. Теперь он звучал совсем рядом, отдаваясь в ушах противным скребущим эхом, и Джи, прищурившись, рассмотрел за мертвым телом еще одно.

Второй человек был жив – еще жив, но ему явно осталось недолго. Он выгибался дугой и беззвучно стонал, раззявив в немом крике сухой рот. Пальцы скребли по земле, ноги конвульсивно подергивались, загребая комки почвы. Джи махнул ладонью у него перед лицом – тот не отреагировал. Сунув «Сфинкс» за ремень, выродок нагнулся.

От побуревшей кожи шел жар. Умирающий дышал часто-часто, словно ему не хватало воздуха, прерывистое дыхание было горячим и будто бы лихорадочным.

– Легкие обожжены, – послышался голос Мастера.

Младший подошел бесшумно и стоял теперь рядом, разглядывая лежащего человека.

– Я видел такое еще в Подземном городе. – Ной потянулся к несуществующим очкам, тихо выругался и сплюнул на землю. – Ему пара часов осталась в лучшем случае.

– Это ведь солнце? – негромко спросила Ли, подошедшая следом за Мастером.

– Я же просил вас оставаться на месте! – не выдержал Джи.

– Ага, и бросить тебя наедине с неведомым злом, – ухмыльнулся Мастер. – Если ты бессмертный, это еще не значит, что всем безразличный.

– Солнце. – Джи мысленно махнул рукой: переспорить Младшего было ничуть не легче, чем сдвинуть с места замкнутую систему.

– Значит, у нас примерно три часа, чтобы не повторить участь этого бедолаги, – невозмутимо отметил Ной. – Ну а пока, раз уж мы здесь, давайте-ка убьем двух зайцев. – Он осторожно коснулся ботинком руки умирающего. – Никто же не будет против того, чтобы закончить его страдания? А нам не помешает подкрепиться.

Укрытие обнаружилось быстро. Буквально в получасе ходьбы от места, где обрели последнее пристанище двое несчастных, нашлось обширное расчищенное пространство, посреди которого торчали из земли остатки строений. Большинство домов были одноэтажными, но встречались и более высокие постройки. Наверняка здесь тоже когда-то стоял отель, и, к счастью, его владельцы не поскупились на материалы: коттеджи были выстроены из кирпича и каменных блоков, с добротными металлическими балками, которые теперь торчали наружу из полуразрушенных стен.

При взгляде на эти стены, бурые, как кожа погибших, сердце защемило. Люди не дошли до спасительного убежища совсем чуть-чуть и умерли в муках.

Если бы не мы, они умирали бы напрасно...

Джи облизнул губы, еще хранящие солоновато-горький привкус крови. Нет. Этихлюдей сгубили не «дети ночи» и даже не солнце. Их сгубили собственные глупость, непоследовательность и нетерпеливость. И больше ничего.

Больше ничего.

В одном из домов нашлась пара почти не разрушенных комнат, где даже сохранились остатки мебели. Джи стоял, прислонившись к дверной лутке, и наблюдал, как Младший и Ли стаскивают к разбитым окнам доски, закрывая проемы.

– А ты чего не участвуешь? – пропыхтел Ной, волоча мимо кусок фанеры. – Сфилонить решил?

Джи взглянул на часы. До рассвета еще оставалось время. К тому же небо помутнело, затягиваясь тучами и обещая пасмурный день.

– Я ухожу.

– Ты... что?! – От неожиданности Мастер выронил фанеру, и та, глухо стукнувшись о пол, подняла облако белесой пыли.

Ли молча замерла у окна. Ее черный силуэт на сероватом фоне проема казался плоским, словно девушка была просто неудачной картонной копией себя.

– Оставайтесь пока здесь – укрытие достаточно надежно. – Джи потер лоб, передернул плечами – кожа зудела от пыли, набившейся в каждую пору. – Забаррикадируйте окна и двери. Это...

– Это не ответ на мой вопрос! – перебил Мастер. – Куда, ради всех богов этого сраного мира, ты собрался?!

– Мне нужно кое-кого разыскать.

– Что, таких же неуязвимых, как ты? – Голос Ли был полон насмешки. – Наша скромная компания тебя уже не устраивает?

Джи не стал ее поправлять. Не стал объяснять, что его вовсе нельзя назвать неуязвимым. И что искать он будет одного-единственного человека, и совсем не ради того, чтобы посудачить за жизнь.

– Оставайтесь здесь, – повторил он, – я вернусь.

Рукопожатие Мастера было сухим и крепким. Ной ничего не сказал, лишь молча кивнул, глядя Джи в глаза. Ли равнодушно ответила на объятие, с видимым облегчением отстранившись.

Джи уже вышел за дверь, когда голос девушки догнал его:

– Подожди!

Ли торопливо приблизилась, опасливо косясь на светлеющее, хоть и сумрачное небо.

– Этот твой генератор... Его ведь можно извлечь, изучить и воспроизвести?

Джи замялся. Изучить генератор смог только Айван, но даже тот, скорее всего, не взялся бы воспроизвести подобный прибор. Вещица на столетия опередила его время – время до катастрофы. И вряд ли сейчас нашелся бы кто-то, кто сумел бы повторить изделие неизвестных инженеров.

– Я не знаю, – наконец ответил он. – Это единственный экземпляр, и тех, кто работал с ним, давно нет.

Ли кивнула – не ему, скорее, собственным мыслям. И коротко добавила:

– Вернись.

Глава 18

Шаг-два, три-четыре

Вернись – это слово звучало в голове, как назойливая мелодия. Билось, не утихая, пока Джи шагал прочь от убежища, где осталась та, кто его произнесла. Вер-нись, вер-нись. Шаг-два, три-четыре.

Рассвет вступал в свои права, наполняя воздух уже знакомой душной тяжестью. Поглядывая на часы и небо, Джи держался руин, непрестанно возникающих на пути. Жадность человеческая здесь воистину приобрела масштабные размеры – когда-то девственный массив леса превратили в сплошную застройку из куцых недопоселков, где раньше толстосумы наверняка могли получить желанные уединение и тишину.

Уж сейчас-то тут тишины навалом, усмехнулся Джи. Идти близ руин было легче – местами еще сохранились остатки дороги, щербатые полотна асфальта шуршали под ногами. Солнце уже взошло, но плотные тучи надежно скрывали его жаркий круг. Джи решил идти, пока будет возможность. Он уже знал, что перед прямыми лучами бессилен даже его генератор, и был готов в любой момент нырнуть в спасительный сумрак руин. Солнце за прошедшие годы стало в разы злее – хотя, конечно, дело было не в нем, а в озоновом слое Земли. Но когда кого волновали истинные причины?..

Раз-два, три-четыре. Размеренные шаги в унисон с ровным ритмом сердца.

Так же спокойно и ровно звучал пульс Ли, когда он уходил. На краткий миг их объятий Джи ощутил равномерное сердцебиение девушки – такое же, как и всегда. Обостренный слух «детей ночи» позволял различать чужие удары пульса. И Джи ни разу не слышал, чтобы в его присутствии сердце Ли забилось чаще.

Эта горькая мысль вползла коварной змеей. Такая очевидная, она тем не менее никогда раньше не приходила ему в голову. Словно тело и разум пытались отвратить ее, защитить, будто от смертельного яда.

Нога вдруг запнулась о выбоину в асфальте, и Джи остановился. Его собственное сердце глухо колотилось в груди, и виной тому был совсем не размеренный шаг.

Ли. Ей все равно...

Ей было все равно с самого начала. Все равно, что он ее спас. Все равно, что любит ее, что готов на какие угодно безумства и глупости ради одной ее улыбки. Что от каждого ее взгляда у него замирает душа; что он безнадежно и страстно ищет в любом ее движении, в любом случайно оброненном слове намек на ответное чувство. Ищет, но не может смириться, не находя, и тогда начинает придумывать, создавать несуществующие связи, снова и снова прокручивая в мыслях каждый жест. Он, видевший века, страдал с безнадежностью влюбленного юноши. И ненавидел себя – за то, что, невзирая на все свои старания, на все достижения и заслуги, оставался по-прежнему невыносимо жалок и мал для нее.

Крошка показывала девять утра. Он шел уже больше пяти часов. Серое небо давило сверху на серый мир, словно желая сплавиться с ним. Джи смотрел на свои ботинки, покрытые пылью и ржавой трухой, на изорванные у щиколоток брюки, на грязные запястья в истрепанных манжетах рубашки. Этими руками он вынес ее из огня. Этими руками он убивал, год за годом прокладывая себе путь к ней. Но так и не смог проложить путь к ее сердцу.

Джи сжал кулаки. Что бы он ни сделал... Что бы ни сделал, кем бы ни был, ему никогда не стать единственным, кем он хотел бы: тем, кого она полюбит. Он навеки останется для нее подонком, открывшим ей дверь во тьму. Один-единственный поступок раз и навсегда перечеркнул все прочие, прошлые и будущие. И его не изменить. Ли должна была стать ночной тварью, и он должен был ее сделать такой. Все.

И что бы он ни совершил теперь – даже спаси он мир, – прошлого не исправить.

Ногти впились в ладони, словно эхо вонзившейся в сердце иглы. Чернота застила взор – отклик затопившего душу отчаяния. Он знал, что Ли суждено стать отродьем. Но и не предполагал, что в этом будет повинен он сам...

Тьма давила, отзывалась в ушах глухими стонами. Руки уперлись в колени, будто на плечи вдруг лег страшный груз. Стоны, идущие из его рта, становились все громче, боль разрывала грудь, раскалывала ребра, а груз все сильнее давил, все безжалостнее прижимая к земле, словно указывая истинное место.

Из груди, сжатой тисками, вырвался отчаянный крик, а следом за ним, на исходе вздоха, – тоскливые безнадежные рыдания. Веки пронзила жгучая резь, и брызнули слезы, с которыми, как с кровью из раны, полился болезненный яд.

Сколько прошло времени, прежде чем удалось остановить этот поток, Джи не знал. Мутный круг солнца обозначился сквозь тучи. Глаза жгло.

Ботинок придавил пыльный камень. Выпрямившись, Джи шагнул по дороге вперед.

Ему оставалось лишь продолжать делать то, что должно. И то, чего хочет она. А значит, он обязан вернуться.

Станция упала в океан. На последних кадрах, словно в издевку переданных «Богом», Джи узнал очертания далекого тихоокеанского побережья с огромной высоты. Именно там теперь покоился Росс – где-то под грудами стальных ферм и пластика, посреди обломков недостроенного рая. В издевку, а может, специально – ведь «Бог» наверняка слышал их с Россом переговоры и знал, что Ворон просил Джи вытащить его. Эту мысль Джи прокручивал в голове, не отпуская и не позволяя уйти, будто спасительную заглушку, не дающую снова хлынуть черному потоку отчаяния.

Хотел ли ИИ, чтобы Джи нашел своего старого друга? Испытывал ли сентиментальные чувства к создателю – если набор команд вообще способен испытывать чувства? Как бы то ни было, «Бог» мертв, а Росса, вполне вероятно, еще можно спасти.

ИИ позаботился о том, чтобы зашвырнуть «Рай» как можно дальше от берегов. Хотя, может быть, он просто позволил станции свободно падать, просчитав ее примерную траекторию. Как бы там ни было, недостроенный гигант рухнул посреди Тихого океана. Пытаться достать оттуда модуль Росса – все равно что стараться в одиночку сдвинуть горы. Чтобы найти станцию в необъятных водных глубинах и суметь до нее донырнуть, понадобится техника, на постройку которой уйдут годы, – если вообще ее можно собрать в текущих условиях. И еще годы уйдут на сам поиск.

Так, должно быть, рассуждал «Бог», злорадно отправляя Росса на дно. К счастью, кое о чем он не знал.

Джи поправил на запястье ремень Крошки. Дисплей наручного «помощника» светился слабо – батарея в очередной раз садилась. Но нужды смотреть на него не было. Полученные координаты «дитя ночи» давно выучил наизусть.

В первый раз они пришли на Крошку через день после закрытия шлюзов. Набор цифр, разделенных пробелом. Что они означают, стало ясно, когда цифры начали меняться: Росс подавал сигнал.

Координаты обновились спустя неделю и с тех пор менялись регулярно. Джи много раз пытался связаться с Россом, но в ответ получал только шум. Он передал несколько сообщений, но дошли ли они – так и осталось загадкой. Зато координаты доходили исправно. По имевшейся в бункере карте Джи проследил отмеченный ими путь – станция или, что вероятнее, отстыкованный модуль двигался в направлении Олд-Йорка. И замер в районе залива Лоуэр через месяц после получения первых координат.

На то, чтобы добраться до залива, ушло три дня. Точнее, три ночи – Джи шел в темноте, пережидая часы палящего солнца в руинах, которые укрывали территорию бывшего мегаполиса густым ковром. Мир все-таки не был окончательно мертв. Несколько раз на пути попадались шакалы, а ближе к побережью – странного вида птицы, отдаленно напоминавшие чаек. И те и другие вели себя крайне недружелюбно, при первой же встрече пытаясь сделать из Джи если не обед, то хотя бы смертельного вражину. К счастью, зверюги передвигались поодиночке, иначе предсказать исход столкновений было бы трудно. Отделавшись парой царапин, Джи заполучил неплохой перекус. Деликатесом назвать эту дрянь было трудно, но она давала возможность не умереть прямо сейчас – кажется, высшую награду в этом новом мире.

Мост Веррацано устоял. Искореженные балки, когда-то пленявшие туристов, по-прежнему гордо высились над потемневшими водами залива. Полотно моста рухнуло, лишь несколько разрозненных фрагментов асфальта зацепилось за арматуру.

Джи вышел на берег залива. Колосс моста чернел прямо перед ним, словно раненый, но непокорный гладиатор, вызывающий на бой.

Ну что ж. Поглядим.

Крайние секции, когда-то упиравшиеся в берега, теперь вгрызались в размытую почву длинными клыками арматуры. Вода в заливе явно поднялась – уцелевшие секции нависали над серыми волнами совсем низко. Порывы ветра всплескивали брызги, швыряя их в изъеденные ржавчиной, как оспой, опоры.

Вода оказалась холодной и вместе с тем странно жгучей – едва коснувшись ее, Джи отдернул руку. Кожу опалило, будто он притронулся к кипятку. Рецепторы совершенно отчетливо уловили прохладу, но покрасневшие пальцы недвусмысленно намекали на легкий ожог. Что бы это ни было, генератор с таким не справлялся.

Джи прикрыл глаза ладонью, вглядываясь сквозь жаркую дымку вдаль. Солнце опять пряталось за тучами, разливая вокруг вялый свет. Но и в этом рассеянном мареве отчетливо были видны опоры моста, сужающиеся книзу. Там, где железо и бетон соприкасались с водой, опоры словно что-то подтачивало, медленно, но неуклонно стирая металл. Когда беспокойные волны слегка отступали, из воды показывалась скрытая ими часть, вся в неровных оспенных пятнах. И граница этой части пролегала как раз по волнам.

Вода. Джи еще раз взглянул на прибой, почти лижущий его ноги, и отступил. В воде явно была растворена кислота – концентрация слабая, но достаточная, чтобы оставить ожоги и истончить за годы металл. Возможно, кислотные примеси попали в залив из каких-то резервуаров, разрушенных, когда «Бог» играл планетой, как теннисным мячиком. Джи прищурился на едва уловимое взглядом течение, заметное посередине серебристой чешуйчатой глади. Воды проточные. Почему они не очищаются?

Он медленно двинулся вдоль берега. Вероятно, резервуар дал трещину недавно – возможность сомнительная, но в целом реальная. Выискивать источник кислоты – дело неблагодарное, которое может растянуться на недели. А этого времени у него нет.

Джи задумчиво смотрел на отливающие металлом волны. Нечего было и думать о том, чтобы нырять в это без всякой защиты.

Мертвый город за спиной выжидал, наблюдая за гостем слепыми глазницами. «Дитя ночи» в последний раз окинул взглядом залив и повернулся лицом к небоскребам.

Извини, Росс, тебе придется еще чуть-чуть подождать.

Искомое нашлось далеко не сразу. Джи обходил квартал за кварталом, скрупулезно проверяя все, что мало-мальски могло быть похоже на магазины подводного снаряжения. Уцелевших домов в городе почти не осталось: Олд-Йорк был слишком привлекательной и крупной мишенью, чтобы свихнувшийся ИИ мог отказать себе в удовольствии сбросить на него парочку бомб. Джи поймал себя на мысли, что снова думает о программе как о живом существе, и досадливо выругался. Эхо разнесло нецензурную брань средь притихших кварталов – слова отразились от искалеченных стен, умноженные причудливой акустикой, и унеслись вдаль, уступив вековой тишине.

Джи кропотливо исследовал одно здание за другим, избегая разве что тех, где по виду было понятно: ничего, кроме осколков, оттуда не вынести. Хмурая погода позволяла почти беспрепятственно двигаться вдоль бывших проспектов – конечно, если не считать препятствиями провалы в асфальте, щерящиеся зубьями разрушенных коммуникаций, и нагромождения битых камней. Но поиски необходимого все равно заняли почти двое суток.

Разумеется, ни о каком сжатом воздухе не шло и речи: нырять предстояло без акваланга. Не могло быть речи и о гидрокостюме, однако в руинах музея удалось найти почти целый водолазный наряд образца XX века. Не бог весть что – от этой присказки Джи криво усмехнулся, – но все же лучше, чем погружаться в кислоту голышом.

Он опробовал находку на озерце застоявшейся воды, в которое превратился один из городских бассейнов. Древнее снаряжение держало исправно, не давая жидкости просачиваться внутрь. Но насколько хватит костюма, прежде чем кислотная вода разъест его, еще предстояло выяснить.

Глава 19

Живой пес, мертвый лев

Залив встречал угрюмым тусклым блеском. Переливалась свинцом и сталью вода, будто впитавшая в себя частично расплавленный мост. Впрочем, так оно и было.

Неприветливая поверхность залива не торопилась открывать свои тайны. Короткие злобные волны перекатывались, захлестывая друг друга, словно пытались одним только видом отвратить и напугать. Солнце падало в них, полускрытое тучами, посылая вдогонку свой все еще жгучий привет.

Джи, облаченный в водолазный костюм, стоял у кромки воды, которая не лизала, а, скорее, покусывала ноги – как злой, пусть и трусливый, пес. Крошка осталась на запястье, поверх рукава костюма. Электронные цифры показывали «19.00»: до полной темноты еще часа полтора. Джи глубоко вздохнул и шагнул в волны.

Вода оказалась холодной – намного холоднее, чем в первый раз. Костюм сохранял герметичность, но от холода не спасал. Все мускулы тут же отозвались мелкой дрожью. Джи встряхнулся и погрузился с головой.

Залив был мутным: постоянное течение не давало мусору и наносной грязи осесть, поднимая потоки со дна. Очки моментально залепило серым. Джи протер их рукой. Фонарик на Крошке слабо разгонял темноту, высвечивая перед собой всего пару футов.

Разводя муть ладонями, Джи медленно продвигался вперед. Завихрения мусора и глинистой взвеси, взбаламученные течениями, закручивались рядом крошечными воронками. Блеклый луч высвечивал бесчисленные мелкие обломки.

Прошла, казалось, вечность, прежде чем ладонь неожиданно наткнулась на что-то твердое. Джи осторожно ощупал находку, подсвечивая себе фонарем. Это оказался прут – нечто вроде куска арматуры, покрытого ржавчиной и слизью. Прут уходил в глубину.

Воздух заканчивался: легкие уже начинало жечь. Пришлось подниматься.

Вынырнув, Джи сбросил маску и несколько секунд жадно глотал солоноватый влажный воздух. Вокруг плескалась едкая вода, норовя укусить обнаженную кожу на лице. Отдышавшись, Джи глубоко вдохнул, приладил маску на место и нырнул снова, надеясь, что находка – не просто обломок.

Ржавый металл расслаивался под пальцами, сбрасывая рыжие чешуйки. Они кружились в мутной воде, как причудливый грязный снег. Прут все тянулся и тянулся, углубляясь туда, где вода становилась непроглядной. Тусклое солнце не пробивалось сквозь толщу глинистой взвеси, и единственным источником света оставался луч фонаря.

Масса воды давила сверху – с каждым пройденным футом все сильнее ощущался ее вес. Джи торопливо перебирал руками, хватаясь за утолщающийся книзу прут, пока наконец на пути не выросло переплетение каких-то лопастей. Луча Крошки хватало лишь на то, чтобы высветить их края, изъеденные коррозией. Конструкция напоминала гребной винт, заржавевший до такой степени, что он даже не дрогнул, когда Джи уперся в него коленями.

Винт на длинной оси крепился к выпуклому металлическому боку. Пробравшись между лопастей, Джи дотронулся до стены. Сквозь налипшие слизь и мусор отчетливо проступали симметричные ребра жесткости. Чуть в стороне из корпуса торчал обломок металлической фермы, изогнутый под немыслимым углом. Оттолкнувшись ногами, Джи ухватился за него – искореженный металл проскальзывал в ладони. Луч Крошки высветил поодаль еще один такой же фрагмент. Должно быть, при падении недостроенной станции фермы приняли на себя основную часть удара.

Впрочем, корпусу тоже досталось. Стальные стены тут и там были испещрены вмятинами. Удар о воду погнул даже некоторые поперечные балки, хотя его силы все-таки не хватило, чтобы сломать каркас.

Джи медленно продвигался вдоль затонувшего модуля. Было очевидно, что здесь лежит не вся станция: искореженные фермы обрывались с одной стороны в черную муть. Он добрался до конца перекрученных балок и посветил туда, но, кроме пустоты и плывущего мимо мусора, ничего не увидел.

Вынырнув и набрав воздуха снова, Джи повторил путь к модулю – теперь уже быстрее. Но входной люк, бывший когда-то стыковочным, нашелся не сразу. Одна из погнутых ферм частично закрыла овальную створку, и «дитя ночи» едва не пропустил ее в темноте.

Наружный рычаг люка покрылся ржавчиной и хлопьями слизи. Джи раз за разом дергал неподатливый механизм, но тот заклинило намертво. Рука, сжавшись в кулак, досадливо ударила по металлу – Росс был совсем близко, за одной-единственной стеной, но недосягаем.

Фонарик на Крошке тускнел, едва справляясь с затапливающей все темнотой.

Оттолкнувшись от корпуса модуля, Джи нырнул глубже. Где-то внизу должны быть железки, которые можно использовать как лом. Пальцы шарили в скользкой мути, натыкаясь на камни. За спиной скрипнуло, хрустнуло. Он вслепую цеплялся за склизкие глыбы, сжав зубы. Наконец рука наткнулась на подобие металлической арматурины – достаточно толстой, чтобы не сломаться. Рванув железку на себя, Джи оттолкнулся ею как багром.

Металл тянул вниз. Обломок оказался тяжелым, будто якорь. «Дитя ночи» изо всех сил молотил ногами мутную воду, дюйм за дюймом продвигаясь наверх. К моменту, когда ладонь коснулась выпуклого бока модуля, легкие жгло огнем. Уцепившись за выступающую балку, Джи сжал железку ногами. Перехватил лом освободившейся рукой и вогнал между люком и рычагом.

И снова наверх. В горло хлынул прохладный воздух, и выродок едва не закашлялся. Торопливо сглотнул, отдышался и нырнул опять.

Лом тоже был скользким, как рыба. Но Джи, наваливаясь на него, упорно сдвигал заржавевший рычаг. Пласты ржавчины отваливались и, кружась, исчезали в водяной толще. Он нажал сильнее, и механизм наконец с протяжным стоном поддался.

Люк распахнулся, вталкиваемый внутрь чудовищным водным давлением. Джи едва успел ухватиться за створку. Поток хлестал безумным водопадом – за какую-то долю секунды крохотное помещение заполнилось водой. К счастью, это был всего лишь шлюз: в модуле, как и в других стандартных секциях, имелась шлюзовая камера. Внутренний люк выглядел гораздо лучше внешнего – штурвал гермозатвора на нем не заржавел, лишь слегка подернулся пятнами. Сквозь крохотное смотровое окошко в створке сочилась чернота.

Набрав воздуха еще раз, Джи погрузился так быстро, как мог, и захлопнул наружный люк. Повернул рычаг, блокируя вход, и взялся за внутреннюю створку.

Она открылась легко, словно только этого и ждала. Вода из шлюза хлынула внутрь, растекаясь по полу. Джи шагнул в модуль.

Тот почти не изменился – будто еще вчера Росс, меря своей неритмичной походкой комнату, рассказывал историю о «Боге». Все так же стоял посередине стол, все так же прислонилось к нему массивное кресло. Только молчал глухой экран на стене и не горела вмонтированная в обшивку лампа.

И все так же здесь был Росс. Лежал у дальней стены – в знакомой шведке и походных брюках. Кобура с пистолетом валялась поодаль, из вынутого магазина рассыпались матовые патроны. Свет Крошки играл на округлых латунных боках гильз.

Джи опустился на колени рядом с телом. Ворон не дышал – в модуле давным-давно не осталось воздуха. Сердце не билось, кожа была мертвенно-бледна. Луч скользнул по стене над ним, и в меркнущем свете Джи разобрал криво нацарапанные слова: «Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву»^[2].

В груди сдавило. Еще никогда Джи не видел Наблюдателя между жизнью и смертью, если не считать короткого эпизода с Эллой. Только сейчас он заметил, как истрепана одежда Росса, как измучено его исхудавшее лицо. Сколько раз наниты пытались вернуть его к жизни? И сколько раз он погибал в муках без глотка воздуха? В нескольких футах от спасительной поверхности, не в силах преодолеть их и выплыть...

Ворон лежал неподвижно. Джи взял его за руку – тело казалось каменно-тяжелым.

Неизвестно, когда он очнется и как себя поведет, – так что чем скорее оба окажутся наверху, тем лучше.

Обхватив Росса за плечи, Джи доволок его до шлюза. И повернул рычаг.

Водный поток сбил с ног, вжал в стену, хлестнул по лицу. Джи мертвой хваткой вцепился в Росса, не позволяя течению снова увлечь его внутрь. Помещение вмиг затопило – и, едва вода заполнила отсек, «дитя ночи» выбрался наружу и потянул за собой Росса.

Обратный путь занял целую вечность. Неподвижное тело утаскивало в глубину, словно Ворон хотел вернуться в свой модуль. Сжав зубы, Джи из последних сил греб к поверхности. В глазах темнело. Фонарь на Крошке почти погас, но выродок продолжал упорно двигаться туда, где воспаленно-плесневым пятном просвечивало солнце.

Наконец ладони разбили густую грязную пленку наверху. Вцепившись обеими руками в тело Росса, Джи со всхлипом втянул душный воздух.

Закат угасал. Раскаленный шар почти целиком скрылся в воде, бросая последние алые отсветы на щербатое зеркало залива. В их переливчатом блеске берег казался кошмарно далеким.

Отдышавшись, Джи перехватил Ворона под мышки одной рукой и поплыл в сторону моста. Плеск волн и шум ветра глушили все звуки, поэтому он не услышал, а, скорее, почувствовал чье-то приближение. В лицо ударило вихрем рассекаемого воздуха, перед глазами мелькнуло белое – а в следующий миг что-то острое врезалось в плечо, вспарывая кожу.

Джи нырнул, утягивая следом Росса. Перевернулся лицом вверх. Грязь и муть мешали рассмотреть хоть что-то – в поле зрения плыло бесконечное размытое пятно. Сквозь костюм, порванный на плече, заливалась вода; кожу жгло растворенной кислотой, отравленная жидкость просачивалась дальше, обдавая холодом и жжением.

В груди закололо, и Джи вынырнул, хватая ртом воздух. Перед лицом тут же снова мелькнула белая молния, и острый, как бритва, клюв пронесся в дюйме от глаз. Бросаясь под воду опять, выродок успел разглядеть крупную птицу, заходящую по дуге для следующего броска. А чуть поодаль на фоне темнеющего неба белело еще несколько таких же силуэтов. И они приближались.

Дело принимало скверный оборот. Даже если удастся добраться до берега, мост вряд ли послужит защитой. За себя Джи не волновался, но вытаскивать Росса ради того, чтобы его сожрала стая мутировавших чаек, явно не стоило.

Птица уже кружила поблизости. Дождавшись, когда белый силуэт окажется сверху, Джи вынырнул, одновременно вскидывая руку. Удар кулаком пришелся чайке в бок – та успела увернуться, оставив в воздухе пару грязных перьев. Птица ушла в кульбит, крепкий клюв промелькнул мимо. А Джи заметил в нескольких футах от себя выступающий из воды клочок суши, на котором темнел остов какой-то башни.

Бывший маяк.

Следующая птица с визгливым криком спикировала вниз. Джи нырнул, но поздно: когти прошили воду, цепляя спину и раненое плечо. От неожиданности и боли он захлебнулся, едва не выпустив Росса. Вода тянула в глубину. Джи кое-как оттолкнулся ногами, вынырнул, хватая воздух, и тут же снова погрузился с головой.

Теперь муть залива играла на руку, скрывая обоих. Птицы, судя по всему, не ожидали, что жертва попытается удрать, – когда в следующий раз Джи выплыл ближе к маяку, стая кружила в стороне, явно нацеливаясь на прежнее место. С резкими воплями чайки бросились в атаку, но «дитя ночи» уже получил фору в пару секунд и успел нырнуть, прежде чем птицы снова добрались до него.

Из-за Росса плыть быстро не получалось. Плечо жгло огнем, кислотные брызги обжигали губы. Чайки кружили прямо над головой, на этот раз безошибочно угадывая направление. Джи двигался зигзагом, уходя из-под ударов крепких клювов. Проклятый маяк приближался мучительно медленно – казалось, он тоже движется вместе с водами залива и его относит течением прочь.

Росс все еще не дышал. Его кожа покраснела от кислоты, обмякшее тело как будто напитывалось водой больше и больше. Джи с трудом удерживал его под мышки. Выныривать за глотком воздуха с каждым разом становилось все тяжелее. Чайки не отставали. Очередной удар клюва пришелся в лицо, пластик водолазной маски с хрустом треснул, но выдержал. «Дитя ночи» наобум ударил кулаком – кожу на тыльной стороне ладони оцарапали острые когти. Перчатка лопнула, и кисть тут же обожгло растворенной кислотой.

Он резко вдохнул и ушел под воду. До маяка оставались считаные футы – уже различимы были блики на мокрых камнях. Росс тянул ко дну, будто гиря. Стиснув зубы, Джи загребал рукой грязную жижу. Каждое движение отдавалось тупыми ударами боли в плече. Перед глазами разбегались отблескивающие трещины – сквозь разбитую маску начинала сочиться вода. Фонарик Крошки померк окончательно, и последние дюймы Джи преодолел вслепую.

Берега островка оказались склизкими и крутыми. Пальцы соскальзывали с обросших тиной и грязью камней, но Джи упорно цеплялся за каждую выемку. Ему удалось подтянуть тело Росса к берегу и вытолкнуть на сушу, прежде чем налетели птицы.

Белое облако накрыло островок. В воздухе замелькали клювы, лапы, когти. Схватив камень, Джи размахивал им, отгоняя крылатых тварей. Пара чаек уже валялись с перебитыми крыльями, но их место занимали новые.

Джи вцепился Россу в ногу и поволок его спиной по камням, другой рукой заслоняясь от птиц. Несколько шагов до маяка превратились в вечность. Когда «дитя ночи» наконец втолкнул тело Ворона в дверной проем, ввалился следом сам и захлопнул створку, он уже почти ничего не видел. Перед глазами плясала багровая муть. По плечам и ладоням текло – не то вода, не то кровь. Из последних сил Джи подпер дверь каким-то обломком и отключился.

Глава 20

Смертью больше, смертью меньше

Монотонный гул вливался в уши – назойливо, как жужжание мух, не давал забыться, выдергивал из черноты. Он длился и длился, тянулся на одной ноте, и в конце концов Джи открыл глаза.

Вокруг было темно. Дисплей Крошки больше не давал света. Снаружи в островок настойчиво бились волны, но гул раздавался где-то внутри. Рядом.

Все тело отозвалось глухой болью, стоило пошевелиться. Казалось, на нем не осталось живого места. Изодранный костюм облепил кожу омерзительной сырой оболочкой.

Кое-как Джи приподнялся. В прочных стенах маяка почти не было трещин – свет луны едва проникал сквозь редкие бреши в толстенной кладке. Зрение «детей ночи» еле справлялось, но Джи все-таки разглядел неподалеку от себя темную фигуру Росса. Она шевелилась.

Гул – точнее, стон – шел оттуда.

Опираясь на локти, Джи сел. Ладони жгло, жгло плечо, огнем горело все тело. Но Росс был жив – и, значит, авантюра оказалась не напрасна.

Голова кружилась – не то от боли, не то от ядовитых паров кислоты. Джи заставил себя встать на четвереньки и подполз к Россу. Рассеянный лунный луч касался истрепанной куртки, высвечивал безвольно лежащую ладонь.

Чистую. Без следов кислотного ожога.

Видимо, это уже случилось. Росс переродился, пока Джи валялся в отключке. Наниты в очередной раз сделали свое дело. Но так ли, как надо?..

Стон повторился. Джи осторожно коснулся ладони Росса, но реакции не последовало. Тогда он чуть сдвинул тяжелое тело – так, чтобы лицо Ворона оказалось в полосе лунного света.

Его глаза были закрыты. Короткие ресницы едва заметно вздрагивали, словно Росс видел сон. Грудь часто вздымалась – Ворон дышал беспокойно. Как будто его сон был кошмаром.

Джи положил ладонь на лоб Росса. Пальцы ощутили холодную испарину. Ворон вздрогнул – и в следующий миг на Джи уставились безумные глаза.

А еще через секунду кулак Росса врезался в скулу Джи.

Удар был слабым: за долгие годы бесконечных перерождений Росс обессилел настолько, что вряд ли мог самостоятельно ходить, не то что драться. Но Джи отшатнулся – скорее от неожиданности, чем от боли. Перехватил руку Ворона, уже занесенную для нового хука.

– Росс! Хватит! Это же я!

Ворон не слышал. Хрипя и вращая глазами, он все порывался ударить. С губ слетали бессвязные звуки – не слоги и не слова. Как будто Росс разучился говорить.

– Все хорошо! – Удерживать запястья Росса было все равно что ловить бабочку. – Ты в безопасности. Я тебя вытащил. Мы наверху. Дыши. Дыши, дыши...

Ворон бился в захвате обезумевшей слабой птицей. Но Джи продолжал говорить, повторяя одно и то же. И мало-помалу во впалых глазах Росса засветилась искра понимания.

Джи выпустил его руки, и очередной удар оборвался на середине, так и не достигнув цели. Кулаки Росса разжались.

– О... до...

Ворон прокашлялся. Сплюнул, с усилием повернув голову.

– Долго же ты, – невнятно выговорил он, – твою мать.

Рукопожатие после ударов выглядело почти издевкой. Но Джи не мог не пожать Россу руки – за все, что тот сделал, что пережил. Что дождался. За то, что сумел не пустить себе пулю в висок, как наверняка сделали бы многие на его месте.

Чувствуя под пальцами сухую пергаментную ладонь, Джи приобнял Ворона. Легонько хлопнул по спине. В душе сплетался сложный комок чувств. Только сейчас Джи понял, насколько дорог ему Росс. Не единственно потому, что оставался связующей ниточкой к прежнему миру, напоминанием о былых временах. И не оттого, что тоже носил на себе невидимое клеймо «Гнозиса». Просто Росс был одним из тех немногих, кто мог понять Джи, был способен на это и, самое главное, этого хотел.

Но в то же время Ворон оставался и тем, кто разрушил этот мир. И это еще предстояло принять.

– Я же обещал тебя вытащить.

Росс усмехнулся:

– Послание-то получил? Небось хотелось свое обещание к черту отправить, а?

– Хотелось. – Джи не стал кривить душой. – Но соблазн лично набить тебе морду был слишком велик.

– Долго ж ты ждал! – Росс хохотнул, но его лицо тут же стало серьезным. – Ладно, это я так. Спасибо тебе.

– Спаси и схорони... – Джи потер скулу. – И еще кто тут кому морду бьет.

Ворон скривился. Попытался сесть, но все мышцы дрожали. Джи помог ему прислониться к стене маяка. В лунном свете лицо Росса выглядело мучнисто-белым. На висках выступила испарина, как будто он пробежал марафон.

– Ладно, я не в обиде. – Джи отстранился и начал стягивать с себя водолазный костюм. – Тебе там несладко пришлось.

– Где мы?

– В заднице. – Скользкий материал шлепнулся на пол. – Это старый маяк. В том самом заливе, где лежит твой модуль. Обрисую кратко: у нас примерно четыре часа на то, чтобы отсюда убраться, прежде чем солнце начнет делать из наших бренных тел жаркое. А, забыл: снаружи уже ждут чайки, которые не прочь отведать нас и сырыми. Напомни, ты хорошо плаваешь? Бассейн, правда, немного кислотный, но уж какой есть.

– А ты не растерял чувства юмора, – ухмыльнулся Росс.

Улыбка на исхудавшем лице выглядела жутким оскалом.

– Тренировался и оттачивал, – парировал Джи. Его одежда под костюмом промокла до нитки. – Надо ж было как-то скоротать время, пока ты помирал.

Глаза Росса сверкнули.

– Что там сейчас? – спросил он после паузы.

– Ты видел трансляцию «Бога»? – вопросом на вопрос ответил Джи, выжимая рубашку. Плечо, задетое чаячьим клювом, саднило. Из-за нехватки крови порез затягивался долго – почти как у людей. Ныла спина, исполосованная когтями, жгло все тело от едкой кислотной воды.

– Видел. – Ворон поморщился.

– Ну и что там, по-твоему, может быть?

Росс не ответил. В маяке повисла тишина, разбиваемая только шелестом волн и их глухими ударами о камни.

Вряд ли Ворон протянул в тесной капсуле слишком долго. Модуль полз почти месяц – запасы воздуха не были рассчитаны на такой срок. Последние дни он точно двигался автономно. Росс, скорее всего, настроил регулярную передачу координат, и те обновлялись, пока модуль не замер – не добравшись до побережья всего ничего. То ли заряд батарей кончился, то ли неуклюжая конструкция просто за что-то зацепилась. К счастью, стенки капсулы оказались достаточно толстыми, чтобы выдержать разбавленную кислоту. Иначе, возможно, вытаскивать было бы некого.

Джи вздрогнул. Собрали бы наниты Ворона заново, побывав в кислоте? Или...

В любом случае к лучшему, что Росс не выбрался. Теперь он обязан Джи.

– В общем, так. – «Дитя ночи» поднялся. В глазах тут же потемнело. Пришлось ухватиться за стену, чтобы сохранить равновесие. – Разбираться, кто и в чем виноват, будем позже. А сейчас, если мы хотим отсюда выбраться живыми... – Губы сами собой сложились в усмешку. – Надо друг другу помочь.

– Убей, не пойму, чем сейчас могу быть полезен. – Ворон в упор смотрел на Джи.

– Что, мало раз со Старухой встречался?

Джи оказался рядом с Россом так стремительно, что тот отшатнулся. Дернулся, но с порывом врезать совладал. А может, просто сил не хватило.

– Совсем забыл, что ты выродок, – процедил Ворон сквозь зубы.

– Выродок, – спокойно согласился Джи, – и скажи отдельное спасибо, что так. Потому что иначе гнить бы нам тут до скончания века.

Росс окинул Джи взглядом – спокойным, пронзительным. Оценил все: и изодранные руки, и покрасневшую кожу, и наверняка черные от голода глаза. Спросил:

– А мой способ тебя, значит, не устраивает?

– Устраивает, – холодно кивнул Джи, – но не рядом с тобой.

– Не доверяешь... – протянул Росс. Кивнул. И закатал рукав куртки.

Ворон действительно ослаб настолько, что почти не мог двигаться. Но медлить было нельзя. Луна неуклонно катилась книзу, уступая право солнцу. Еще немного – и начнется адское пекло.

Пережидать день на маяке казалось не лучшей затеей. Бетонный колодец нагреется так, что жара снаружи покажется легкой прохладой. Пригодной для питья воды тоже нет – и перспектива провести почти сутки в раскаленной каменной печи, мучаясь от жажды, не вдохновляла.

Джи облизнул потрескавшиеся губы. Взглянул на Росса – он сидел все в той же позе. Тоненькая струйка крови уже перестала сочиться по его руке, оставив только бледный подсохший след. Лицо Ворона было белым как мел, но он держался в сознании. Впрочем, это тоже не имело значения: даже хлопнись Росс в обморок, Джи дотащил бы его до берега.

Прежде чем от нас останется бледный подсохший след...

Отодвинув в сторону обломок, Джи приоткрыл дверь. В щель пахнуло соленым ветром и брызгами, донесся мерзкий чаячий крик. Настырные птицы ожидаемо никуда не делись – смысл улетать, когда рядом почти готовая еда.

Ладно.

Раскрытая створка глухо стукнула за спиной. Чайки соображали долго – прошло целых пять секунд, прежде чем белая тень мелькнула перед глазами.

Очень медлительная белая тень.

Первую птицу Джи ухватил за шею. Чайка таращила глаза, безуспешно пытаясь достать клювом руку. Она еще трепыхалась, когда подоспела вторая. И третья. И...

Чаячьи кости хрустели под пальцами. Их позвонки ломались легко, словно были стеклянными. Крылья, порой задевавшие лицо, шуршали погребальным саваном, перья сыпались ворохом пепла. Здесь, на суше, двигаться было куда проще, чем в воде, – к тому же движения больше не сковывал Росс и обе руки оставались свободными. Чайки потеряли свое преимущество. Они беспорядочно бросались, попадая клювами друг в друга, вопя и сталкиваясь. Хоровод перьев кружился в светлеющем воздухе.

Когда последняя птица со свернутой шеей упала под ноги, Джи утер лоб рукой. На ладони остались красные следы – какая-то из чаек все же его задела. Джи сплюнул на горку пернатых трупов. Пнул ногой вялую жилистую тушку. Вдалеке, у горизонта, небо начинало бледнеть. Меркли звезды, угасая до следующей ночи. В воздухе разливалось тепло.

Кровь Росса вернула силы. Вернула способность двигаться так быстро, как требовалось, чтобы в одиночку перебить стаю птиц. И чтобы снова добраться до берега.

Джи столкнул труп чайки в воду, и белое тело жадно сожрали волны – наверное, единственные, кто вообще способен поглощать чаек. Омерзительные и на вид, и на вкус птицы после Гнева Господня стали еще агрессивнее. Увы, эволюция не всем идет на пользу.

Джи взялся за ручку двери, жалея лишь об одном: что кровь этих тварей настолько отвратна, что он не выпил бы ее и под страхом смерти.

К счастью, сейчас у него был запас.

Путь к берегу оказался не таким уж и долгим. Солнце едва-едва золотило кромку воды у горизонта, когда ноги коснулись илистого песка. Джи помог Россу доковылять до какой-то кучи обломков, и Ворон грузно привалился к рассыпающимся кирпичам.

– Как будто не ты меня волок, а я тебя, – усмехнулся он.

Джи хмыкнул. Выкопал из соседней кучи оставленный там пистолет.

– Еще немного, и будем как дома.

Росс выглядел жалко. Массивная фигура будто бы съежилась. Кожа покраснела от кислотной воды, и такие же красные глаза расчертились сплошной сеткой лопнувших сосудов. На исхудавшем теле одежда смотрелась мешком – очень мокрым мешком, облепившим тощий торс.

– Красавчик, а, – фыркнул в бороду Росс, уловив направленный на себя взгляд.

Через полчаса добрались до укрытия – остатков небоскреба, сохранившегося чуть лучше прочих. Россу нужна была еда, и Джи надеялся встретить какого-нибудь шакала. Он намеренно не стал выбирать укромный угол – достаточно было того, что руины защищали от солнца. А оно, невзирая на облачность, уже припекало.

Росс морщился и кряхтел: кислотные ожоги наверняка причиняли боль. Джи и сам терпел их с трудом, но знал, что восстановится быстрее.

– Может, рекомбинировать тебя? – полушутливо спросил Джи, наблюдая за Вороном.

– Смертью больше, смертью меньше, да?! – огрызнулся тот. И добавил со вздохом: – В это трудно поверить, но я все-таки предпочту меньше.

Глава 21

Не всемогущий

Безжизненный на первый взгляд мегаполис все-таки не был полностью мертв. В руинах обитали крысы – ну или нечто очень похожее на них. Они не замедлили себя обнаружить: Джи слышал мелкий дробный перестук лап и частое биение сердец. Хмыкнул в ответ на недоумевающий взгляд Росса:

– Я вроде недавно уже доказал, что отродьем быть выгодно. Впрочем, скоро напомню еще раз.

На вкус крысоподобные твари оказались не очень, но выбирать не приходилось. Заканчивалась вода – запас, который Джи раздобыл по пути в мегаполис и припрятал, стремительно таял, – поэтому оставаться в руинах дольше, чем на день, точно не стоило. В городе не было источников и ключей – по крайней мере, Джи их не нашел. Все обнаруженные водоемы оказались либо пересохшими, либо безнадежно загаженными всякой дрянью. Возможно, более тщательный поиск что-нибудь дал бы, но уповать на это не хотелось. К тому же надо было возвращаться к Ли – мысль о ней тянула назад сильнее любой жажды.

Он исполнил свое обещание. Больше в этих развалинах нечего делать.

О том, что в принципе делать дальше, Джи старался не думать. Как пытался не думать и о том, ради кого он сейчас здесь. Мир вокруг угнетал – он оказался еще более мертв, чем Джи представлял себе, сидя в бункере. И виновник всего этого был рядом. Сидел на полу, раздирая ногтями крысиную тушку, и чавкал. Бурые струйки текли по бороде.

Создал ли Росс «Бога»? Нет, не так – создал ли Росс того «Бога», который выполнил бесстрастный расчет и отдал команду на уничтожение человечества? Позволил ли Ворон своему детищу сделать это? Выпустил ли из-под контроля или захотел, чтобы оно вышло?..

И мог ли Джи нарушить обещание?

Росс бросил объеденную крысу и потянулся за водой. Джи смотрел, как измазанные в крови пальцы пятнают бутылку, как в чистой жидкости остаются бурые капли, расплываются и вся вода приобретает грязновато-розовый оттенок.

Однажды этот человек уже поступил так же – запятнал весь мир, искупал его в крови. И вряд ли изменил свои взгляды.

«Бог» уничтожил почти всех, но все же кое-кого спас. А программа, изначально заложенная Россом, подразумевала полное уничтожение. Возможно, Ворон желал, чтобы в мире остались только Наблюдатели. Но тогда сам «Гнозис» теряет смысл: зачем исправлять ошибки человечества, если человечества нет?..

Вода в бутылке окрасилась кровью.

Росс будет разочарован, узнав, что его план провалился.

Казалось, Ворона совсем не смущало, что мясо сырое. Он с упоением поглощал крыс, сверкая глазами. Джи поморщился. Он сам не брезговал свежатинкой, но и подумать не мог, что это способно выглядеть так мерзко.

Хотя, умирая от голода, не думаешь о правилах этикета.

Росс сыто рыгнул и вновь подгреб к себе бутылку. Джи не возражал – в крысиной крови было достаточно воды, чтобы утолить его собственную жажду.

Ворон прикрыл глаза, откинувшись на стену. Выродок не торопил. Солнце едва переползло в зенит, но дело было не только в этом. За все годы, проведенные в бункере Мастера, Джи так и этак обдумывал поступок Росса, но не сумел решить, как относиться к нему. Он вывел для себя десятки гипотез и медлил сейчас – потому, что теперь все они могли пойти прахом. Всегда страшно терять почву под ногами, даже если она – всего лишь зыбкий песок убедительной лжи.

Глядя на исхудавшее лицо Росса, Джи понимал: тому сполна досталось. Он расплатился за все, что сделал, много раз. Он пережил каждую смерть – каждого из тех, кого отправил на тот свет. И если существует ад для палачей, то Ворон там побывал.

После такого не остаются прежними. Собственная смерть меняет все. Веками люди искали ответ на вопрос, что же там, за чертой. И ожидаемо не нашли, просто потому, что этот ответ недоступен умирающим лишь однажды. Но, когда осознание и переосмысление достаются такой чудовищной ценой, начинаешь задумываться, стоило ли оно того.

Ведь тем, кто утратил рассудок, ответы уже ни к чему.

Слепящее солнце забиралось в пустые провалы окон, нещадно резало глаза. Наблюдая за Вороном из-под полуопущенных век, Джи пытался понять, чего ждать. Насколько изменился Росс, каким он стал? В памяти всплывала Безумная Ю, тоже испытавшая множество перерождений. И Джи знал, что прежнего Ворона больше нет.

А еще – что обещание нарушить все-таки не мог. Но вовсе не из-за собственной честности. А потому, что, останься Росс там, Джи уже никогда не узнал бы ответов. Ведь обещания куда проще сдержать, когда они выгодны нам.

А это оказалось выгодным для обоих.

Размышления прервал неожиданный звук, донесшийся с улицы – сразу со всех сторон. Густой плотный шум, обрушившийся стеной, мгновенно заполнил потемневшую комнату.

Дождь.

– Вот так сюрприз! – прогудел Росс, разлепляя веки. – Водички наберем.

Джи вытянул руку. Капли, влетавшие в оконный проем, мгновенно осели на коже, и он тут же отдернул кисть. Выругался, отирая ладонь о рубашку.

Так вот почему вода в заливе не очищалась. Трудно очистить водоем, когда в него регулярно вливают помои.

– Набирай, если хочешь, чтобы эта водичка сожгла тебя изнутри.

Ворон ответил непонимающим взглядом.

– Кислотный дождь, – негромко произнес Джи, – вот где реальный сюрприз. Не ожидал, да? Бьюсь об заклад, ты вообще многого не ожидал, когда жал на красную кнопку. Так ведь?

Росс отвел глаза. Какое-то время сидел, уставившись в пол. На скулах ходили желваки, словно Ворон пытался подобрать достойный ответ – и не мог.

– Нам тут еще долго сидеть, – сообщил Джи, выглядывая в окно, – так что давай начинай. Рассказывай.

– Ожидал ли я? – заговорил Росс. – Точнее, не так: чего я ожидал? Честно признаться – конца света. Не того кастрированного варианта, что мы получили в итоге. А полного, абсолютного и окончательного финала. Но, видишь ли, «Бог» меня подвел.

Джи кивнул своим мыслям. Значит, их с Мастером давешние выкладки были верны: Росс действительно написал программу для ИИ и задал целью тотальное уничтожение. А «Бог» ее скорректировал, рассчитав, сколько человек нужно спасти, чтобы дать населению Земли и самой планете новый шанс. Шанс через боль и кровь.

Но самое главное – ИИ выбрал, кого оставить. Он не просто спасал людей, он направлял их, пытался проложить новое русло истории.

Джи поежился, несмотря на жару. Еще в бункере он выяснил, чем занимались все спасенные: кибернетика, «зеленая» энергия, химия, медицина, инженерия. Если в других ячейках-Ковчегах состав поселенцев примерно совпадал, легко было понять: «Бог» предусмотрительно позаботился о том, чтобы обновленное человечество имело в своем распоряжении все необходимые знания. Но даже ИИ не мог просчитать все. При всех своих невероятных вычислительных ресурсах искусственный интеллект не имел возможности учесть одну-единственную, но ключевую переменную.

Слепой случай.

Часть замкнутых систем наверняка не сработала. Часть людей не добрались – не поверили, не захотели, не смогли. Человеческий фактор, непредсказуемая натура хомо сапиенс, которая переворачивает приоритеты с ног на голову и рушит самые безупречные, с точки зрения холодной логики, планы. ИИ не мог привести каждого в укрытие за ручку. Мог только направить – и ждать.

А еще был Росс. Росс, который заставил ИИ ударить по бедной Земле-матушке всем, что только сумело накопить человечество за годы старательной клепки всевозможных оружий массового поражения. Как итог – уцелевшим пришлось провести в бункерах не месяцы, а во много раз больше времени. Поколения сменялись, знания утрачивались. Даже судя лишь по одной ячейке, уже наметился перекос. Если в других бункерах – разумеется, при условии, что они есть, – такая же ситуация, то от плана ИИ остались жалкие ошметки.

«Бог» оказался отнюдь не всемогущим. Нашлось то, что стало выше него, – и звать ли это судьбой, случаем, предопределенностью или Богом без кавычек, уже не так важно.

– Зачем? – негромко спросил Джи. Слова упали в душную застывшую пустоту, как дождевые капли. – Зачем тебе это понадобилось?

– Поставить точку? – Росс пожал плечами. Провел рукой по бороде. – Не думал, что об этом спросишь ты. Это ж люди обычно души не чают в своих жалких годишках, глотки драть готовы, лишь бы протянуть еще хоть день. Вот кто жизнь ценит. А мы...

Он замолчал, уставившись в одну точку. Но больше слов и не требовалось. Джи кивнул – все было просто и ясно.

Ворон устал. Устал так, как может устать только тот, кто познал настоящую суть вечной жизни.

Ее проклятие.

– Решил, значит, за всех, – подвел итог Джи, – эгоистичный подонок.

– И спорить не буду, – отозвался Росс, – именно подонок и именно эгоистичный. И за вас я решил. Скажешь, сам бы не хотел упокоиться? А прочие жертвы «Гнозиса», а?

Почему-то слово «жертвы» болезненно укололо внутри. Никогда еще Джи не рассматривал так операцию «Гнозис», никогда не воспринимал Наблюдателей как жертв. Прекрасно зная, что двенадцать человек позволили себя изуродовать и сделать бессмертными в обмен на призрачный шанс изменить историю, он мог счесть это чем угодно – актом героизма, глупостью, ошибкой. Но только не жертвой.

А теперь перед глазами всплывали лица Торнбьерна и Эллы, светились полные отчаяния глаза Безумной Ю. Хотели бы они все закончить? Наверное. Но это означало бы, что предыдущие страдания – годы и века страданий – прошли напрасно.

Так и не найдя ответа, Джи тряхнул головой:

– Ну и когда же ты понял, что твой гениальный план провалился?

– Да как только «Бог» начал действовать сам по себе, – усмехнулся в бороду Росс. – Когда составил свою программу на базе моей. Этот ублюдок был очень умен. Начал отключать HAARP'ы, как и было задумано. Внедрился в сети, в вирт. Я пытался ему помешать, но куда там.

– Забавно. – Джи рассмеялся. За окном продолжал падать дождь. – Ты, значит, пытался помешать злобному ИИ хоть кого-то спасти?

Ответный смех Росса раскатился вороньим карканьем.

– Выходит, что так, – отсмеявшись, сообщил он. – Я боролся за право помереть. Окончательно. Потому, кстати, и тебя попросил меня вытащить.

Перспектива годами перерождаться и снова умирать в муках пугала до дрожи, до черноты перед глазами. Но Росс принял этот вариант как единственно возможный. Когда «Бог» отправил станцию «Рай» в океан, Ворон загерметизировал свой модуль и послал Джи координаты.

Видимо, спутники еще какое-то время продолжали функционировать, исправно принимая и транслируя сигнал. «Бог» не отключил связь полностью, созерцая гибель планеты, и это сыграло против него. ИИ не заметил в потоках данных одной крохотной ниточки, которую протянул Росс.

– Ну и что теперь? – Джи взглянул на Ворона. – Попросишь прикончить тебя? Так я не в курсе как. Понятия не имею, что уничтожит нанитов. Впрочем, можешь попробовать вон там постоять. – Он кивнул в сторону двери, за которой сгущалась стена ливня. – Может, кислота их расплавит. Лет через пятьсот, когда доберется сквозь кожу и кости.

Ворон поморщился. Ему явно не доставляло удовольствия это обсуждать, как не нравились и намеки на пережитое.

– Не хочешь? – Джи развел руками. – Ну тогда извини. Я свое слово сдержал. Можешь катиться теперь на все четыре стороны. – Он пнул ногой кирпичный обломок. – Как только дождь кончится, я уйду. И не приведи тебе бог, – усмехнулся «дитя ночи», – за мной двинуться. С этого дня каждый сам по себе.

Глава 22

Поступки и помыслы

– И так оно и было. – Отродье поворошил полуостывшие угли в костре. – До определенного момента. Росс даром времени не терял – пока я оставался с Мастером и Ли, он ступил на привычную дорожку. Нашел единомышленников, сколотил банду, обзавелся махинами. Он в этом мире как рыба в воде.

Джи подбросил ветку в огонь. Сырое дерево затрещало. Олень у входа шевельнул ухом и лениво покосился на нас.

Я бросила взгляд на Теслу. Тюбик с надписью «В_Рай», найденный им когда-то давно... Значит, та посылка – контейнер с тортами в тюбиках – предназначалась для станции.

– А что с Младшими? – поинтересовался мой спутник.

На лице Джи появилось странное выражение – как будто глаза подернулись дымкой, за которой стало трудно разглядеть, куда он смотрит.

– Мастер одержим своей идеей... – Джи помедлил. – Что-то про совершенствование человека и его разума, я не вникал. А Ли...

Вздох спугнул тонкую струйку дыма. Рассеял повисшую в воздухе пелену.

– Она осталась с ним.

– Ты знаешь, где они сейчас?

На этот раз молчание длилось дольше.

– Знаю, – наконец ответил Джи. – Но мне там места нет.

От входа повеяло холодом, и я поежилась, несмотря на близость костра. Камни снаружи продолжали постукивать, словно напоминая, что и нам нет места в этом мире.

– А Торнбьерн и Элла? – снова нарушил тишину Тесла.

Джи покачал головой:

– Про них ничего. В последний раз я видел их после шахты. – Он на миг зажмурился. Потер глаза и продолжил: – Смысл «Гнозиса» – в том, чтобы предотвратить катастрофу.

– Но она уже произошла, – осторожно вставила я.

Джи ответил мне долгим взглядом.

– Не эту, – наконец сказал он, – не Гнев Господень. Хотя как знать? Я даже не в курсе, когда стартует проект. Может быть, в этот раз – никогда. И катастрофа, несмотря ни на что, уже случилась. Может быть, Росс опередил нас, хотя он и сам – один из двенадцати. Один из Наблюдателей-добровольцев.

– Подожди, – перебил Тесла, – ты же сказал, что «Гнозис» уже начался.

– В этом и суть, – усмехнулся Джи. Алые отблески огня играли на его бледной коже, странным образом лишь подчеркивая ее белизну, но не оживляя, не придавая тепла. – Он начался в будущем. Когда-то – или лучше сказать «когда-нибудь». А нас, Наблюдателей, отправили в прошлое. Собирать информацию. Смотреть на развитие человечества своими глазами, чтобы понять, где оно свернуло не туда. Но мы так и не поняли. А может быть... – Он помолчал. – Может быть, действительно есть вещи, которые не изменить.

Несколько секунд царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в костре да стуком падающего каменного снега. Я пыталась осмыслить услышанное. Значит, он не просто ночное отродье, а... кто? Пришелец из прошлого? Или из будущего? Голова шла кругом. Может, он все это выдумал. Какие у него доказательства? Ну, кроме того, что выжил на арене... Но я ведь не видела его смерть. Только толпу солдат, только бой. Он мог одолеть их. Мог, в конце концов, и правда прикинуться мертвым...

– В «Гнозисе» сделали столько ошибок, что проще сказать, где мы не накосячили, – прервал мои размышления голос Джи, – но я еще надеюсь дожить до его нового запуска. Может быть, в следующий раз все получится провернуть по уму.

– Ошибок? Каких ошибок?

– Мы не запоминаем все данные. – Тон неуловимо изменился, став безжизненным – словно отключили эмоции. – В сохранении информации был смысл проекта. Но она стирается, потому что мозг не справляется с перегрузкой. Кто-то сходит с ума...

Он замолчал, снова устремив взгляд куда-то внутрь себя, будто вспоминая. Я вздохнула. Безумие. Вот и ответ. Наверное, долгая жизнь ночного отродья все-таки действительно не сахар.

Я отодвинулась всего на дюйм, но Джи уловил движение. Сверкнули в улыбке слегка заостренные зубы:

– Боишься, девочка? Наверное, считаешь меня сумасшедшим?

Я не ответила. Что бы там ни делал и ни говорил Джи, поводов верить ему нет. И все сказанное нужно делить на четыре.

– Ты помнишь что-нибудь про сам проект? – услышала я голос Теслы. – Про момент запуска?

Джи медленно покачал головой. По гладким черным волосам разливалась плавящаяся медь огненных отсветов.

– Росс говорил, что «Гнозис» воплощали в спешке – отсюда и все косяки. Но у меня не больше поводов верить ему, чем у вас – мне.

Я мысленно поаплодировала отродью. Как бы безумен он ни был, а считывать чужое отношение умеет на ура.

– Но ты воспользовался его помощью, – заметил Тесла, – доверился ему.

– Пользоваться не значит доверять! – резковато парировал Джи. – И в любом случае я был нужен ему больше, чем он мне.

– Серьезно? Зачем?

– А ты что-нибудь знаешь о том, чем промышляет твой братец? – неожиданно спросил выродок.

Тесла нахмурился при последнем слове, однако не стал поправлять. Джи намеренно или случайно его провоцировал, но подколка осталась без ответа. Мой спутник качнул головой:

– Я знаю только, что он против беспроводной технологии. Алва упоминал Буксефьорд – как будто идея наладить передачу электроэнергии с помощью башен ему угрожает.

– Значит, я был прав, – кивнул Джи, – Алва восстановил электростанцию в Буксефьорде. Вот откуда его ресурсы, вот почему он держит себя как король. И если вы воплотите в жизнь свою идею, Волшебник окажется не удел.

– Но он ищет башни. – В глазах Теслы плясало пламя костра. – Зачем? Уничтожить? Слишком сложно. Проще прикончить меня.

– Думаешь, он способен? – Джи прищурился. – Ставлю сто к одному, ты бы не смог.

– Он – не я, – оборвал Тесла. – Так для чего Россу ты?

Вопрос повис в воздухе – не о Россе, об Алве. Зачем ему башни – чтобы взорвать? Но Тесла прав: куда легче убить единственного, кто знает, как заставить беспроводную передачу работать. В чем смысл?..

– Видишь ли, – наконец прервал молчание Джи, – многочисленные смерти не проходят даром. Росс... изменился. Он и раньше не был образцом добродетели – трудно считать таковым того, кто пытался утащить с собой в могилу все человечество. Но сейчас... Ладно, надеюсь, вы с ним близко не столкнетесь.

– Позволю себе напомнить, что это его махины пытались нас раздавить. – Голос Теслы сочился непривычным ядом.

– Тогда вы понимаете, – невозмутимо продолжал выродок. – И Росс, и его ребята – своеобразная компания. Особенно те, кто предпочитает жить, не выбираясь из махин. Я говорил про Т-людей – ну так вот, Росс довел свою приверженность модификациям до абсурда.

Подключение напрямую к махинам... Я вспомнила жуткие шипастые обводы «железных монстров». Кем надо быть, чтобы существовать в подобном?

– Он и сам-то... не слишком жалует ходьбу по земле, – добавил Джи, – но у него просто нет выбора. Не было, точнее. Прячась за железкой, не войдешь в доверие к нафтерам.

– При чем тут они?..

Отродье улыбнулся:

– Росс вбил себе в голову, что ему стоит искупить свою вину за создание «Бога». Уж не знаю, какими путями он к этому пришел, но факт есть факт. Он связался со мной несколько лет назад, когда у него уже были крепкая команда и договоренность с Алвой: махины патрулируют дороги на север, а наш дорогой Колдун снабжает их горючкой и годным железом. Видели символ Т-людей на махинах? Треугольник с точкой. Это с давних времен, еще до Гнева. Росс верен себе. Ресурсы, понятное дело, поставляют дизельщики – собственно, кроме них, горючки ни у кого нет. Так что по факту не Алва нанял Росса с ребятами, а нафтеры. Колдун – всего лишь посредник.

– Зачем нафтерам закрывать северное направление?

Я поежилась – даже сказанные теплым голосом Теслы, эти слова отдавались внутри ледяным холодом.

– А вот тут начинается самое интересное... Росс был не в курсе причин. Но понимал, что там дело нечисто. Он разыскал меня и поделился своими соображениями. Ворон знал, что Алва ведет дела с нафтерами. А я знал, что Волшебник что-то скрывает.

– И вы с Россом решили ему помешать.

– Что может быть лучше, чем сорвать чужие планы, правда? – усмехнулся Джи. – Особенно когда это убивает двух зайцев. Росс получил шанс загладить вину, помогая мне, а я собирался выяснить, в чем секрет Волшебника.

Если он единолично прибрал к рукам кусочек пригодного для жизни мира, это бы надо исправить. Люди должны иметь шанс.

– И что, все дело в Буксефьорде? Власть и богатство? – Голос Теслы зазвучал глухо. – Из-за этого весь сыр-бор? Сотни людей свято верят, будто север опасен, только потому, что нафтеры распространяют этот миф, чтобы один-единственный человек жил как король? Разведчики погибают, потому что Алва хочет вкусно есть и сладко спать?

– Видимо, так, – пожал плечами Джи. – Иногда большие поступки оправдываются мелкими помыслами. А благодаря вам я теперь знаю, что Алва не заинтересован в работе башен.

– А нафтерам с этого что?

– А где, по-твоему, они берут горючку? – «Дитя ночи» прищурился. – Ты хоть раз видел сохранившиеся нефтебазы? Скважины? Что-нибудь? Все это давно сгорело. Кроме одного... Того, что таилось подо льдом. – Он щелкнул языком, глядя в наши лица. – Нефтяные поля Гренландии. До Гнева Господня они лежали под слоем вечной мерзлоты. Разработка почти не велась. Зато сейчас – поле непаханое, простите за каламбур. Нафтеры таскают горючку отсюда. А свою золотую жилу надо защищать. Алва допускает дизельщиков на поля – те патрулируют подходы. Распространяют слухи, чтобы даже и в голову никому не пришло двинуть на север.

– А если кто-то пойдет – там их уже ждут махины... – горько заключил Тесла.

– Махин никто не свяжет ни с нафтерами, ни с Алвой, – добавил Джи, – они как бы сами по себе. Полумифические жуткие существа. Слышал я легенды, которые ходят о севере. Росс бы посмеялся.

– Но зачем нафтерам Алва?.. – Какое-то смутное ощущение недосказанности царапало и скребло, не давая сложиться картинке. – Он больше помеха, чем помощь.

У дизельщиков достаточно ресурсов, чтобы самим качать нефть с местных полей, и вряд ли они настолько глупы, чтобы не понимать этого.

– Вот-вот, – кивнул Джи. – И на месте Алвы я бы предусмотрел что-нибудь, что помешало бы нафтерам меня грохнуть. Защиту вокруг базы видели? Волшебник явно не доверяет своим друзьям.

– Уверен, у него друзей куда меньше, чем врагов, – заметил Тесла. – Люди, напавшие на базу, – не дизельщики.

Отродье задумчиво покивал:

– У Волшебника наверняка есть чем ответить и нафтерам, и мародерам. Но что это? И для чего ему все-таки башни? Он искал бумаги во втором Уорденклиффе – зачем? Когда собираешься все подчистую сжечь, ни к чему предварительно наводить порядок.

– Если только Алва не хотел убедиться, что чертежи Николы Теслы больше не достанутся никому, – сказал мой спутник. – Но он их не нашел, а значит...

– Значит, продолжит поиски, – согласился Джи. – Вряд ли, конечно, все так просто: если бы у Алвы были ресурсы, он давно бы послал по маленькой армии на поиски обеих башен. Но у Волшебника такой роскоши явно нет... Иначе он бы не стал выпытывать координаты.

– Он спрашивал у меня про третий Уорденклифф, – добавил Тесла.

– Вот-вот. – Отродье прикусил губу. – Значит, людей ему не хватает. Те ребята с арены – невольники. А более-менее преданных подчиненныху него мало. И отправить их выяснять, где башня, – значит оставить базу без охраны на неопределенный срок. Особенно если Волшебник замахнется на оба Уорденклиффа сразу.

– Вторую башню он сможет найти... – медленно проговорил Тесла. – При желании. У Алвы нет четких координат, но разыскать Инувик по памяти – вопрос времени.

А вот третью... О третьей он не знает ничего. Но думает, что я знаю.

– Зачем рисковать и плутать, если можно выпытать... – Джи задумчиво отвел назад волосы. – Наш Волшебник не очень-то прочно стоит на ногах. И может лишиться своего королевства при малейшей промашке. Он однажды уже рискнул, следя за вами, и едва не стал пленником в собственном доме. Но во второй раз, полагаю, эту ошибку Алва не совершит. Он найдет другой способ отыскать башни. И уничтожить.

Повисла тишина. Я молча смотрела в костер, где вспыхивали и гасли обугленные ветки, рождались и тут же умирали крошечные огоньки.

– Ладно! – Джи хлопнул ладонью по земле, словно очнувшись. – Не скрою – когда я сюда плыл, то собирался положить конец царствованию Алвы, на чем бы оно ни зиждилось. Увы, мои планы нарушили дважды: сначала ребята Росса, потом неизвестные мародеры. Но испорченный план все равно остается планом. – Он поднялся и начал мерить шагами пещеру. – А огромный остров все равно остается островом. И сейчас мы заперты именно на таком. Корабль у Алвы всего один – если, конечно, нафтеры не подгонят еще что-нибудь. Но пока «Каролина» под контролем его подручных. И это минус – ведь наш дорогой Волшебник сможет при желании смотать удочки быстрее, чем мы. Запереть его тут вместе с нами не удастся. И выбраться отсюда сейчас мы не сумеем. Значит, придется использовать то, что есть здесь.

– Собираешься захватить Буксефьорд?

Тесла не удивлялся и не осуждал – спрашивал так, будто обговаривал с отродьем, сколько веток бросить в костер. И неудивительно: ведь совсем недавно он рассуждал точно так же. Говорил один в один то же, что и выродок; разделял его взгляды – но не мои.

– Прямо сейчас, конечно же, нет. – Джи улыбнулся, и блеснувший в его глазах огонь вдруг живо напомнил мне, кто рядом с нами. – А вот послать весточку Россу, пожалуй, стоит.

Я сидела у костра и ковыряла носком ботинка землю. В голове было пусто – почти как в желудке. Мысли ворочались вяло, будто их обложили сырым песком.

Идея Джи казалась безумной. Где-то в Гренландии еще до катастрофы работали станции тропосферной связи и радиомачты. Сам огромный остров не был привлекательной мишенью для «Бога» – инфраструктура сохранилась значительно лучше, чем на материке. Шанс обнаружить уцелевшие узлы был довольно велик.

– Во времена до Гнева Господня большая часть этой земли представляла собой сплошной ледник, малопригодный для жизни, – покусывая веточку, рассказывал Джи. – На весь остров имелась пара городов, да и над теми житель какого-нибудь Олд-Йорка долго бы хохотал. А зря. Потому что людей тут обитало немного, а вот технологии держались на уровне. Иначе было нельзя: когда за бортом мороз такой, что зубы трескаются, волей-неволей станешь заботиться о собственном комфорте.

Комфорт автоматически приравнивался к выживанию. И Джи уповал на то, что надежные и прочные постройки, которые должны были год за годом выдерживать лютый холод и не менее лютые ветра, уцелели в хаосе катастрофы.

– Двинемся на север вдоль побережья. – Черные глаза отродья смотрели куда-то вдаль. – Рано или поздно доберемся до города. Насколько помню, основные крупные поселения как раз концентрировались у прибрежной линии. Может быть, повезет.

Возражать не было смысла. Нам действительно мало что оставалось – либо сидеть в пещере и ждать неизвестно чего, либо попробовать разыскать узел связи. Получится ли заставить его работать – об этом думать не хотелось. Но, по крайней мере, мы удалимся от Алвы, который вряд ли рад нашему побегу. Да и просто шагать вперед – какая-никакая, а иллюзия прогресса. Лучше, чем ничего.

Однако иногда мне казалось, что если бы люди умели просто сидеть на месте, то многих бед удалось бы избежать.

– И еще кое-что, – добавил «дитя ночи» после паузы. – Если Алва решит двинуть обратно на поиски башни, нам надо его опередить. Я пошлю Россу координаты Уорденклиффа-два. Пусть подгонит туда своих железяк. Да и горячий прием Волшебнику стоит устроить. Убивать не будут, – усмехнулся Джи, поймав взгляд Теслы, – во всяком случае, я попрошу.

– Да зачем тебе это?! – вырвалось у меня.

Выродок приподнял бровь. Я прекрасно понимала, о чем он думает – как читает меня, будто открытую книгу. Ты же бессмертный. Живи себе и живи. Тебе ни к чему заботиться о людях – тем более что все, кто тебе дорог, тоже бессмертны. И даже если все человечество вымрет, вы спокойно протянете на крови животных...

Джи ответил, когда мне уже стало казаться, что он промолчит:

– Я слишком долго просто наблюдал.

Глава 23

Точки в пустоте

Каменный снег закончился. Джи, отправив в костер изгрызенную ветку, какое-то время сидел и смотрел на оленя своими непроглядными глазищами. Потом поднялся и, бросив «скоро вернусь», вышел.

Светать и не думало – ночь была долгой. Ветер утих, в воздухе повисла какая-то хрупкая неподвижность. Казалось, еще чуть-чуть, и она зазвенит, будто туго натянутая струна.

На небе мерцали звезды. Со своего места я видела кусочек небосвода – черное полотно, забрызганное серебристой краской.

Костер тихо трещал, щелкая почти через равные промежутки, как большие огненные часы. Мерное потрескивание успокаивало и усыпляло. Я потерла пальцами горящие веки и зевнула.

Тесла заметил мой жест:

– Поспи. До утра все равно останемся здесь. Ночью мы не найдем ни дороги, ни пищи.

– А на этом куске земли, который болтается у края света, вообще есть шанс раздобыть еду?

Почти одновременно мы взглянули на оленя. Тот со спокойным достоинством повернул голову, одарив нас блеском синих глаз, и вновь занялся созерцанием снежных просторов. Кажется, он уже стал почти своим – еще одним членом нашей маленькой команды.

– Имеется как минимум то, что едят олени. И наверняка – те, кто ест их.

– Лишь бы те, кто ест их, не решили отобедать и нами, – проворчала я, пытаясь устроиться поудобнее. – У нас что-нибудь получится? Мне кажется, мы просто пытаемся втроем сдвинуть гору.

– Раньше была такая поговорка: слова не могут сдвинуть гору, но могут заставить людей сделать это.

Из костра выкатился уголек. Я потянулась к нему веткой, чтобы подтолкнуть обратно, но не успела – ботинок Теслы накрыл его раньше. Рифленая подошва неторопливо вдавила пылающий кусочек в рыхлый грунт пещеры. Тот еще несколько долгих мгновений мерцал, прежде чем погаснуть окончательно под натиском армированного полимера.

Что-то заворожило меня в этом медленном угасании. Я смотрела, как упрямо борется с наступающей тьмой оранжевая точка, как продолжает светиться где-то в глубине полураздавленного уголька... Но в конце концов и она потухла, уступив черноте.

– Даже костер можно затоптать. – Тесла склонился ко мне. В его глазах сияли огненные блики. – Свеча может гореть как угодно ярко, но этот свет бессилен перед ударом ноги.

Его лицо было совсем близко. Крохотные лучики в уголках глаз, окаймленные алым веки, золотистые ресницы. Неровный скошенный шрам, в котором я изучила и запомнила каждый дюйм.

– Однако это не означает, что она горела напрасно.

Тесла придвинулся ближе. Осторожно обнял за плечи, и я как-то привычно склонила голову к нему на грудь.

Тук-тук. Тик-так. Щелк-щелк...

Еще спокойная минута. Или даже час. Может, и больше.

Но что-то не давало мне расслабиться. Я не чувствовала себя в безопасности, и вовсе не из-за странного оленя, не из-за пещеры, не из-за Джи. Какое-то смутное грызущее чувство на самом краю осознания тянуло и ныло, и я беспокойно ворочалась, тщетно стараясь найти удобную позу. Пустой желудок тоже ныл, но дело было не в голоде. Что-то изменилось, что-то ушло – нечто очень важное, для чего я пока не могла найти слов.

Тесла подбросил в костер еще веток.

– Представляешь, – улыбнулся он, – раньше люди находили в созвездиях какие-то совершенно удивительные фигуры и давали им названия. Вот, например, треугольник – это Заяц. Буква W – Кассиопея. А что видишь ты?

Далекие звезды мерцали в его глазах. И сейчас я видела только их – чужие и непонятные. Неважно, что я там захочу разглядеть, это будет всего лишь плодом моего воображения. А звезды останутся звездами – там нет никаких зайцев и никаких Кассиопей. Это всего лишь яркие точки в пустоте. Бесконечно иные и бесконечно холодные...

Холод. Вот что изменилось.

Я видела холод в его глазах – и не могла понять, кажется это мне или он действительно смотрит иначе. Но в любом случае уже ничего не будет по-прежнему. Даже если заяц всего лишь чудится – на это тоже есть своя причина.

Понимание пришло неожиданно и так просто, что я удивилась, почему до сих пор не смогла осознать эту мысль. Кристально ясная прозрачная правда: я больше не могу ему доверять. Не потому, что предаст или струсит, нет. Просто потому, что изменились приоритеты и стало больше вещей, которые для него важнее, чем я. А может, и не изменились – всего лишь открылись мне полностью. Ведь только такая дура, как я, могла слепо верить, что останется на первом месте.

Нет, нет и нет.

Его красивые слова про свечу... Ведь это же не обо мне, а о башне. О том, что Алва разрушит ее. Но даже если обо мне, то я свое уже отгорела.

А удар ноги – это тогда про шаманку... И пусть все действительно произошло не напрасно, моя роль сыграна. Зачем я ему, зачем я им всем? Джи был прав – еще там, на ледоколе, и когда не стал останавливать лодки, пока Тесла не прыгнул за мной...

Но он прыгнул. Он решил спасти «ненужную».

Я отогнала эту мысль, как назойливого комара. Прыгнул, конечно. Ведь я – его запасной план, так он сказал. Я всего лишь запасной план...

Бессмысленный план. Координаты чертовой второй башни Джи знает и так. Выродок не сбросил меня за борт «Каролины» лишь из-за Теслы – только потому, что иначе бы их сделка сорвалась. Тесла не уплыл бы один, он для этого чересчур благороден.

У выродка есть точка на карте, у моего спутника – знания. А у меня? Необходимость доказывать, что все же имею право дышать?..

Я этого не просила. Не хотела играть никакой роли в чужих для меня партиях. Но здесь как с жизнью – хочешь не хочешь, а живешь, пусть и не просил приводить тебя в этот мир. Потому что выход только один, и он тебя не устраивает.

Пальцы сами стиснулись в кулак. Столько времени я упорно игнорировала факты, не хотела замечать то, что было неудобным, нежелательным. Когда все изменилось – с появлением Алвы? Или после шаманки?

Шаманка... Ведь Тесла мог тогда повернуть назад. Но предпочел оплатить наш путь моей кровью.

Я больше не смею ему доверять, потому что в критическую минуту он выберет не меня. Он отвернется. Вот откуда это страшное ощущение уязвимости и колючего холода.

У меня больше нет опоры.

Я слушала стук его сердца и смотрела ему в глаза, не отвечая. В холодные глаза цвета сказочного меда.

Просто яркие точки в пустоте.

Мы ушли на рассвете. Новый день тускло брезжил сквозь тьму, неохотно разбавляя ее до блеклости, когда наш маленький отряд выдвинулся прочь из пещеры. Упорный олень не желал покидать людскую компанию – про себя я по-прежнему называла нас именно так, невзирая на присутствие Джи. Наверное, наше простое численное превосходство все-таки перевешивало, несмотря на то что силой мы многократно уступали отродью тьмы. Ну хоть в чем-то оказались первыми.

Должно быть, четвероногому зверю не хватало общения, ведь если он был разумен – а это уже почти не подлежало сомнению, – то нуждался в ком-нибудь, кто обращал бы на него больше внимания, чем на кусок мяса. Я попыталась представить, что группа подобных существ бредет куда-то, время от времени перекликаясь. Как они могут общаться? Как вообще чувствует себя разум в животном теле? Поневоле вспомнился психопес. И почему-то – Ньют. Ведь мы не животные...

Джи явно воспринимал зверя более прозаично. Как аборигена, который, раз уж его нельзя сожрать, может хотя бы помочь найти нужное место.

– Город, – повторял он, глядя в синие оленьи глазищи. – Где город?

– Они же не знают, что такое город, – усмехнулся наконец Тесла. – Давай я попробую.

– Ну, я в оленьем не силен, – блеснул зубами Джи. – Удачи.

Тесла нагнал ушедшего вперед зверя, оставив меня наедине с отродьем. Джи шагал легко, несмотря на тяжесть баула со свертками. Его глаза, выцветшие до серости холодного утра, пристально смотрели на горизонт – туда, где набирал силу день.

Ночью он вернулся на удивление быстро. И принес еду – тушку какого-то лохматого зверя с непропорционально огромными лапами. Широкие пальцы на лапах увенчивались жуткими когтями, острыми даже на вид. Зверь был размером с собаку и явно мог неслабо вломить. Я задалась вопросом, оказался Джи проворнее волосатого чудища или просто подобрал где-то труп, но пулевое отверстие в боку добычи быстро расставило все точки. Как и рваные раны на горле, окрасившие коричневатую шерсть в бурый.

– Спрашивай уже. – Привычно-насмешливый голос заставил меня вздрогнуть и вернуться к реальности.

– С чего ты взял, что я хочу что-то спросить? – проворчала я, в который раз неприятно пораженная его проницательностью.

Обращаться к отродью на «вы» тоже больше не хотелось: при всем уважении к его опыту и силе выказывать почтение представлялось излишним. Ктому же случившееся на базе вдруг как-то стерло барьер, который сохранялся между нами в пути. Впрочем, Джи явно было на такие нюансы плевать.

– Ну должен же я был чему-то научиться за те жалкие сотни лет, что прожил! – Насмешка в голосе стала ярче. – Вы, люди, совершенно не умеете скрывать любопытство. Вас читать можно, как листовку на стене, по одному-единственному признаку.

– По какому? – Я постаралась не подать виду, что слова выродка меня уязвили.

– Нет уж, хитрая девочка. – Джи прищурился. – Сначала твой первый вопрос.

Я пожала плечами. Поправила сумку.

– Ты рассказывал про способность считывать информацию из крови. И про предел в сто пятьдесят дней, по истечении которого воспоминания стираются.

– Все верно, – кивнул «дитя ночи».

– И когда ты Алву... Когда его...

– Смелее, – подбодрил меня отродье, – скажи это.

– Когда ты пил его кровь! – зло выплюнула я. – Ты сказал, что память о Буксефьорде стерлась. Но Алва должен был думать о своей станции. Не мог не думать все это время. Размышления не ограничены каким-то пределом... Почему ты ничего не узнал?

– Потому что есть виденное, а есть просто мысли. – Голос Джи звучал почти ласково, и не сразу я поняла, что это снисходительность. – Я открываю альбом и вижу рисунок, но никогда не пойму точно, о чем думал художник в этот момент. Так же и здесь. Нам доступны объективные воспоминания – то, что произошло с человеком, что он действительно наблюдал. Как немое кино... – «Дитя ночи» осекся, видимо, заметив непонимание на моем лице. – Движущаяся картинка без звука. Мысли способны придать этой картинке тот или иной оттенок, но они не изменят ее. Никогда. Я могу уловить настрой – например, беспокойство. Но я не дорисую сам объект эмоций – о чем думает человек, что его тревожит. Я увижу только то, что видел он. И то нечетко.

– Всесильное отродье тьмы не всесильно? – усмехнулась я.

– Разумеется, нет, – невозмутимо ответил Джи.

– А на север ты собрался потому, что здесь нет солнца, которое так не жалуешь?

Выродок блеснул зубами:

– Тут бывает и полярный день. Но, к счастью, местное солнышко для меня теперь не опаснее, чем для вас: озоновый слой восстанавливается, как ты знаешь. А мой генератор прекрасно работает. Нетяжело, кстати?

Он кивнул на мою сумку. И на ноги, увязавшие в снегу.

Я проигнорировала неприятную подколку:

– Второй вопрос все еще актуален.

– Конечно. Признак. Как ты уже знаешь, у нас, отродий тьмы, обостренный слух.

Мне тут же вспомнились охранники Алвы, чьи шаги Джи различил гораздо раньше нас.

– Настолько, что мы слышим ваш пульс. – Его голос стал тихим и вкрадчивым, как шелест снежинок по ткани куртки. Тот шелест, когда снег засыпает тебя с головой. – И он изменяется, если вы волнуетесь. А вы всегда волнуетесь, собираясь что-то спросить. – Джи вдруг остановился. Повернулся ко мне, и взгляд полупрозрачных глаз уперся в мое лицо. – Твой пульс сбивает меня с шага. И вовсе не из-за волнения. Он такой всегда.

Я отступила. Близость отродья была неприятна, несмотря на все, что он для нас делал.

Холодные глаза немигающе смотрели на меня, словно ожидая ответа. Казалось, мы стоим так с начала времен – лицом к лицу, плывя в ледяной пустоте. Я видела упрямый излом его губ, каждую искорку в глубине льдистых глаз, каждый волосок небрежного росчерка бровей. Каждую потрепанную нитку в сложном сплетении шнурков на шее.

Я моргнула, и наваждение пропало. Тесла успел удалиться буквально на пару шагов.

– Я не выдам. – Джи отвернулся. – Но будь готова – скоро он узнает сам.

К полудню ничего не изменилось. День оставался все таким же бесцветным, как и пейзажи вокруг. Ветер утих, и безмолвие опустилось на мир серым саваном.

Я шла и думала о том, что сказал Джи. Значит, тогда, на ледоколе, он знал, что Алва нас слушает. Отродье уловил пульс Волшебника – и не удивлюсь, если все сказанное о соотношении силы людей и «детей ночи» прозвучало отнюдь не для меня. Ночная тварь ничего не делает и не говорит просто так, пора уже усвоить. А это значит, что в случившемся с ним на арене нет моей вины.

Но гораздо больше меня волновало другое. Тесла узнает. Конечно, он не может не узнать – точнее, не заметить. Он же «врач».

Чужое слово колюче отозвалось внутри. И, будто в ответ, сбивчиво затрепыхалось сердце.

Я глубоко вздохнула, украдкой бросив взгляд на Теслу. Пока что мне удавалось скрывать. Но такие моменты, когда пульс вдруг начинал метаться, как пойманный зверь, случались все чаще. Я привыкла терпеть, лишь молча набирая в грудь больше воздуха, – в эти секунды казалось, будто нечем дышать, – и втайне надеялась, что все образуется. Но становилось лишь хуже. Сердце колотилось где-то в горле, превращаясь в липкий комок, а по всей груди разносились его гулкие беспорядочные удары. Это длилось несколько мгновений – и отпускало, чтобы вскоре повториться вновь.

Я не знала, в чем причина, и не хотела знать. Слишком многое произошло, и слишком многое изменилось. Все, чего я желала, – иметь возможность идти. Давно минули времена, когда больных и слабых изо всех сил вытягивали к жизни. Сегодняшний мир не терпит слабаков, и это правильно. Я должна идти, чтобы не задерживать команду. И чтобы меня не оставили здесь, потому что если ты не можешь позаботиться о себе сам, то этого не сделает никто.

Твоя жизнь зависит только от тебя. Хочешь протянуть еще день – найди силы двигаться дальше.

Глава 24

Воронка

И мы двигались. Дни шли за днями, а мы словно пытались угнаться следом. Было решено не терять из виду берег, и у горизонта по левую руку постоянно маячила свинцовоблестящая тень. Море.

К самому побережью мы не спускались. Суровые ветра, кажется, обычные для этого негостеприимного края, вполне способны были сбросить с утеса в холодные волны. К тому же причудливо изрезанная береговая линия открывалась не только сквознякам, но и снегу, и всему, что могло падать с неба, – а падать тут могло что угодно, кроме, видимо, манны.

Олень исчез через несколько дней. Просто ушел, пока на него не обращали внимания. Быть может, ему надоела бессмысленная ходьба, или он испугался, что мы в конце концов все-таки захотим его съесть. Это он, разумеется, зря: вокруг было достаточно дичи, чтобы не жрать своих. Но порой даже человека невозможно убедить в искренности намерений.

Я скучала по животному, к которому успела привязаться. По его умным синим глазам, по смешному движению челюстей, когда олень жевал ягель. По изящным рогам, которые оказались приятно-нежными на ощупь, словно покрытыми мягким мохом. Но больше всего я скучала по его неторопливости и легкости. А еще – какой-то детской простоте, с которой он воспринимал все вокруг. И, может быть, я уже начала считать дикого зверя нашим питомцем. Кем-то, о ком можно заботиться, всегда зная, что он воспримет это с благодарностью – и никак иначе. Мне не хватало этой честности и открытости, возможности не думать, как будет истолкован каждый мой жест и что он за собой повлечет.

В общине, где я росла, держали животных – в основном для еды, хотя было и несколько крупных гиенообразных собак. Ни к тем, ни к другим не хотелось привязываться: первые слишком быстро погибали, а вторые были настолько злобными, что порой думалось, лучше бы и они разделили участь своих «кормовых» собратьев.

Поэтому, впервые видя рядом с собой спокойного и умного зверя, который к тому же имел все шансы прожить даже дольше меня, я не могла оставаться к нему равнодушной. И поэтому, когда он ушел, я скучала. Меня вновь настигла та же пустота, что и по дороге с базы Алвы. Особенно теперь, когда все изменилось, мне очень не хватало кого-нибудь, кого я могла бы любить.

Конечно, я не подавала виду. Нас всегда учили быть сильными. Доверять только себе. Не показывать слез. Кто знает о твоей слабости – враг. Человек близок лишь до того момента, пока не откроет в тебе уязвимость. Как только это случилось, жди удара в спину. И он последует – он следует всегда, рано или поздно. Неизбежно.

Близкие не предают, и это правда. Но лишь потому, что они не знают, где твое слабое место. Где незащищенный нервный центр, в который можно ударить. Близкий – не тот, кому ты можешь доверять. А тот, кого ты сумел подпустить достаточно, но не раскрыться.

Наставница иногда сравнивала это с дракой. Если человек стоит к тебе вплотную, но без агрессии, драки не будет. Но, если его отношение изменилось, жди беды – потому что он уже слишком приблизился. Ты подпустил его на расстояние удара, и, когда он решит этим воспользоваться, виноват будешь только ты сам. Потому что людям нельзя доверять. Почуяв соблазн ударить, они будут бить.

Поэтому я никогда не подпускала людей к себе близко.

Нас учили быть сильными. И я беспрекословно следовала этому правилу, веря, что судьба не посылает нам испытаний больших, чем мы можем выдержать. Я и выдерживала – раз за разом. Но не учла одного: каждый такой раз что-то от меня отщипывал. Я сдерживала боль, но вместе с ней сдерживалась и радость. Я словно мертвела внутри.

Нельзя просто быть сильной и ничем за это не платить. И я платила – тоской, потускневшими чувствами, одеревеневшей душой – за возможность не плакать. Жаль, слишком поздно поняла это.

Очередной день начался с метели. Временное укрытие, которым служил хилый шалаш из трех веток и плаща, продувалось насквозь. Стуча зубами, мы с Теслой быстро убрали конструкцию – до следующего раза. Джи опять куда-то исчез. За ним водилась привычка пропадать на пару часов, и я догадывалась для чего. Но вслух мы это никогда не обсуждали – тем более что он частенько приносил с собой добычу.

– Надеюсь, наш друг не слишком задержится, – сказал Тесла, увязывая оструганные ветки одну к одной. Густеющий снег оседал на его волосах.

– Если я задержусь, вы тут навеки останетесь, – донесся приближающийся голос.

Я хмыкнула. Отродье, при всем его безразличии к холоду, не забывал о нас, всегда возвращаясь вовремя. Ни разу нам не пришлось ждать его после рассвета: как только чернила ночи разбавлялись настолько, чтобы можно было видеть дорогу, Джи объявлялся в лагере – неизменно со светлыми, почти прозрачными глазами и колючей усмешкой на губах. В нем парадоксальным образом сочетались ехидство и заботливость – он не мог ни слова сказать без подколки, но в каждом его поступке ощущалась оглядка на нас. Насмехаясь над слабостями смертных, «дитя ночи» настойчиво эти самые слабости оберегал и учитывал. Как будто в них хранил то, что потерял сам.

Мы покинули место ночлега, не став даже разводить костер, чтобы вскипятить воду. Впрочем, вряд ли снегопад позволил бы нам это сделать. В рюкзаках еще осталось немного жареного мяса со вчерашнего дня, и мы грызли его на ходу, зажевывая снегом.

Метель все усиливалась, и уже спустя час стало возможно двигаться только по компасу. Ветер гнал тучи, и порой в их грязных прорехах мелькало тусклое бессолнечное небо. В сплошной белой пелене не различалось ни единого ориентира. Мы шли друг за другом, ступая след в след. Отпечатки наших ног заносило снегом – секунда-другая, и казалось, что нас здесь никогда не было. Все стиралось, оставляя после себя только гладкую ровную пустоту. И хотя умом я понимала, что это на пользу – так нас не смогут обнаружить, – душа почему-то сопротивлялась. Наверное, меня пугала эта бесследность, это бесповоротное исчезновение. Эта пустота, словно олицетворявшая такую же внутри меня.

Рельеф менялся. Равнина уступила место холмам, едва заметным в сумрачной метели. А спустя еще пару часов мы оказались перед воронкой.

Она была неглубокой. Вялый день еще не сдался скорой ночи, демонстрируя нам расстилающуюся впереди гладь. Края воронки полого спускались к обширному ровному полотну в середине.

– Обойдем? – Джи прищурился на странный участок. – Не нравится мне эта яма.

Воронка и впрямь выглядела подозрительно. Чересчур симметричная для того, чтобы быть природной, и недостаточно глубокая для следа от взрыва. Тут раньше явно что-то находилось, и это «что-то» могло быть чем угодно.

– Обойти не так просто. – Тесла рассматривал загадочную яму в бинокль. – Здесь начинается горная цепь.

– Давай угадаю, – проворчал Джи, – конца-краю горам не видно, а единственный простой путь – через эту колдобину?

– Ты сам сказал, – улыбнулся Тесла.

Мне улыбаться не хотелось. Я была, скорее, солидарна с Джи, как ни претила мне сама мысль в чем-то сходиться с отродьем. Но он был прав: от воронки за милю разило ловушкой.

Я достала свой бинокль. В потрескавшемся окуляре отчетливо виднелись горные склоны. Довольно крутые – взбираться по таким, да еще в пургу, грозило если не свернутой шеей, то как минимум риском сломать себе ноги. Так что Тесла тоже был прав.

– Голосуем? – В тоне Джи слышалась скука. Казалось, ему все равно, куда идти – хоть на убийственный склон, хоть в подозрительную яму.

А ведь олень-то покинул нас не просто так.

Эта мысль возникла и расцвела, как распускается ветвистый куст молнии на небосводе. Разумный зверь наверняка знал местность – и предпочел держаться подальше от этой воронки.

Взгляды скрестились на мне. Мой голос как-то неожиданно становился решающим.

Я подняла голову. Горный склон вдруг проступил из снежной пелены. И там, среди нагромождений камней, блеснули призрачные линии опор...

Будешь платить за двоих.

Метельное кружево вновь занавесило склон. Призрак исчез, обернувшись угрюмыми серыми скалами.

Я вздохнула, унимая колотящееся сердце. Поправила повязку на лице.

– Идем напрямик.

Спуск в воронку оказался недолгим. Ее края были удивительно гладкими – ни камней, ни выбоин. Под наносами снега прощупывалась ровная почва.

– В лучшие времена тут на машине можно было ездить, – заметил Джи.

Он шел впереди, проверяя дорогу палкой. В котловине, к тому же защищенной с двух сторон горными кряжами, царил почти полный штиль. Бушующая сверху метель здесь утихла, и снег медленно падал крупными хлопьями. Сквозь рваные облака проблескивали первые звезды.

Но в этом обманчивом спокойствии таилась угроза. Рукотворная яма рассекала собой горную цепь – и это снова наводило на мысли о взрыве. Когда-то кому-то оказалось очень важно сделать здесь проход. Небольшая глубина могла означать, что воронку частично засыпало, но камнями, землей или снегом – неизвестно. Поэтому мы шли осторожно, выверяя каждый шаг.

Я время от времени поглядывала на скалы, сжимающие котлован по бокам. В горах могли скрываться звери или кто-то похуже, но могло никого и не быть. А я предпочла угрозе призрачной реальную опасность. Глупо, нелепо, нерационально. Но иначе я не могла поступить.

Выбор был сделан, и близилось время принимать его последствия.

Джи вдруг остановился.

– В чем дело? – Тесла шагнул к нему, но отродье поднял руку:

– Что-то не так.

Его голос звучал настороженно-тихо – тот самый парадоксальный тембр, который не могло заглушить даже завывание ветра.

– Что...

– Стой, где стоишь! – Джи повел головой, будто принюхиваясь. Ноздри тонкого носа и впрямь раздувались, словно «дитя ночи» чуял в сыром воздухе нечто, недоступное нам. – Не подходите.

Мы замерли. Я до рези всматривалась в пространство перед собой, но глаза улавливали только бесчисленные оттенки белого.

Однако что-то вокруг изменилось. И лишь несколько секунд спустя я поняла, что нужно было не всматриваться, а вслушиваться.

Едва уловимый треск, будто ломалась снежная корка, дрогнул на грани восприятия – и тут же взорвался оглушительным шумом. А еще через мгновение земля под ногами провалилась.

Глава 25

Погребенный во мраке

В ушах стоял звон. Тонко, пронзительно пело где-то внутри, однообразно и до тошноты ровно. Я тряхнула головой, прогоняя назойливый звук, и тут же скривилась от боли, прошившей виски. Сквозь постепенно утихающий звон начали проступать голоса.

– ...здесь. Нет, не вижу. Сейчас...

Темнота вокруг прорезалась ярким белым лучом, заставившим боль вспыхнуть с новой силой. Я зажмурилась. В носу свербело от пыли.

– Ника, ты как?

На плечо легла рука; мягко, но настойчиво сжала.

– Ничего... – Я кашлянула и сплюнула песчаные крупинки. – Нормально. Мы где?

– Хороший вопрос. – Голос Джи, как всегда, сочился насмешливостью. – Дам миллион тому, кто ответит.

– Опоздал на пару сотен лет, – буркнула я, поднимаясь.

Хоть что-нибудь способно выбить этого невыносимого хлыща из колеи?!

Вокруг было тихо. Темно, тихо и очень пыльно. Фонари разгоняли мрак, высвечивая абрисы полукруглых вогнутых балок, уходящих ввысь.

– Это какой-то тоннель. – Тесла направил свой подствольник вверх, и рассеивающийся луч подсветил неровный провал над нами. В провале блестели звезды.

Под ногой хрустнуло. Я опустила фонарь, и посреди серых хлопьев сверкнули осколки, словно отражение звезд, сияющих в прорехах облаков.

– Стекло?..

– Похоже на то.

Белый луч медленно пополз вниз, вырисовывая контуры балок с прозрачными листами, тускло поблескивающими между ними.

– И кто бы мог подумать, – пробормотал Джи, разглядывая дыру в потолке. Сквозь нее долетали снежинки.

О том, чтобы выбраться тем же путем, не шло и речи. Литые изогнутые балки казались абсолютно гладкими – ни выступа, ни перекладины. Взобраться по ним смог бы только слизняк, да и тот бы, наверное, все тридцать раз проклял.

– Тут что-то вроде конвейера. – Присев, Тесла разгребал пыль каким-то обломком. – Смотрите.

Под наслоениями мусора обнаружилась толстенная резиновая лента. Она тянулась в обе стороны и исчезала в темноте, а возле стен обрывалась, не доставая до балок с полшага.

– Катки или нечто подобное, – сообщил Джи, заглянув в брешь. – Это действительно конвейер. И раз есть он, значит, есть и то, куда он выводит. Например, наверх. Пойдемте взглянем.

Мы двинулись по засыпанному пылью полотну. Лента ощутимо шла в гору. Стеклянные стены, казалось, сжимают нас в прозрачных объятиях – хотя тоннель был настолько широким, что позволял свободно идти втроем, а сами стены выглядели монолитно-темными из-за давно облепившего их слежавшегося снега. Снег уплотнился, впитал в себя грязь и влагу, став словно второй наружной оболочкой этого странного тоннеля.

Наши шаги глухо раскатывались под стеклянными сводами. Толстое резиновое покрытие скрадывало звук – подошвы утопали в слое пыли и мягко пружинили, коснувшись полотна. Нам повезло, думала я, время от времени бросая взгляды на высокие скругленные стены. Если бы не резина, падение оказалось бы куда менее приятным.

Тоннель оборвался внезапно, окончившись грудой земли, камней и покореженных балок. Из осыпи торчали кривые обломки железных дуг.

– Очевидно, здесь он не выводит никуда. – Подствольник Теслы бросал ровный свет на спрессованную массу почвы и мусора. – Минус шанс.

– Направо пойдешь... – пробормотал Джи, перебирая пальцами шнурки на шее. – А вы заметили, что здесь тепло?

– Вот уж от кого не ожидала такой внимательности к температуре! – не удержавшись, фыркнула я.

– Неприятно, что какое-то отродье оказалось наблюдательнее тебя? – В голосе Джи сквозил лед, словно принесенный им с собой извне. Будто выродок специально набрал в грудь больше холодного воздуха еще там, наверху, и теперь постепенно выпускал этот хрусткий от мороза запас с каждым своим словом. Казалось, еще немного, и из его рта покажутся иголочки инея, а вокруг губ появится полоска изморози. – Ничто человеческое нам не чуждо, хоть нас и считают зверьми.

– Лишь бы вы и в самом деле не становились теми, кем вас считают. – Я отвернулась и первой зашагала назад.

Мы миновали место нашего бесславного падения – под проломом уже нанесло кучку снега, который успел растаять и превратил пыль на резиновой ленте в грязь. Я обошла темную лужицу. Тоннельный воздух действительно был теплым. Но при этом не затхлым, не удушливым и не гнилым. Словно где-то все-таки имелся приток и была вентиляция, не дающая воздуху застояться.

В эту сторону лента конвейера шла под уклон. Мы спускались – вероятно, под землю.

– Это может быть город, который нам нужен?

Мой вопрос прозвучал странно глухо – будто прозрачные выпуклые листы сглаживали звуки, урезая их до какого-то неизвестного уровня.

Джи пожал плечами:

– Это может быть что угодно. Город, музей, туристический центр, загородная вилла богатого придурка... Какая разница? Если здесь есть то, что поможет нам связаться с Россом, пусть это место хоть отстойником окажется.

– Надеюсь, все же чем-то получше, – улыбнулся Тесла.

Его улыбка, такая открытая и всегда согревающая, на этот раз вдруг показалась оскорбительной. Словно он насмехался над моим вопросом. Улыбался отродью тьмы, соглашаясь с ним – с ним, а не со мной.

Я не стала отвечать. Тоннель меж тем закончился, неожиданно раздавшись в стороны. Лучи фонарей заплясали по потолку обширного зала, где мог бы уместиться целый дом.

Зал был пуст. Если не считать нескольких деревяшек и вездесущей пыли, в нем ничего не нашлось.

– Не похоже на музей, – буркнула я.

Джи, нагнувшись, разглядывал ленту конвейера. Рукой смахнул пыль с полотна.

– Что-то здесь явно перевозили регулярно... Что-то довольно тяжелое. – Тонкие пальцы пробежались по трещинам и выбоинам в плотной резине. – Причем ставили по центру, видимо, чтобы не цеплять стенки.

– Возможно, хрупкое? – предположил Тесла.

Я отошла в сторону, мало интересуясь их пустым обменом фразами. Огромное помещение занимало меня куда больше. Его потолок, казалось, был тоже выполнен из стекла или чего-то очень похожего – гладкий и слегка поблескивающий. Свет оставлял на нем рассыпчатые блики. Широкие перекрытия чередовались с прозрачными участками, сквозь которые просвечивал снег. Наклонный конвейер вывел нас еще ниже, на уровень, лежащий почти под землей, – несмотря на внушительную высоту, зал полностью скрывали сугробы. Это объясняло, почему мы не видели в «воронке» ничего, кроме ровного белого покрывала.

Толстый слой снега не пропускал свет. Должно быть, раньше прозрачную крышу регулярно чистили, добиваясь естественного освещения, но сейчас вокруг царила темнота. Впрочем, снаружи уже все равно сгустились сумерки.

Я разглядывала блестящие листы – наверное, все же поликарбонатные – и ждала, когда мужчины закончат изучать конвейер. Тщательно сберегаемый заряд акума сейчас улетал с бешеной скоростью: я видела, как тускнеет луч фонаря. Наконец, не выдержав, щелкнула кнопкой. Вокруг разом стало темнее, и Джи с Теслой тут же повернулись ко мне. Видимо, я все-таки сумела привлечь их внимание.

– Идем или нет?

Вышло резковато. Во взгляде Теслы мелькнуло нечто странное: будто он ожидал, что меня за его спиной пожирает чудовище, но монстра не оказалось. Разочарован он или рад, я так и не сумела понять.

Мы пересекли зал. В противоположной от конвейера стене виднелось несколько дверей.

– Налево пойдешь... – хмыкнула я, поглядывая на Джи.

Тот смолчал, едва заметно усмехнувшись.

Две крайние слева двери оказались запертыми. За третьей чернел кишкообразный коридор, уползающий куда-то далеко в темноту.

– Определенно не музей. – Тесла посветил фонарем на стену коридора. В металлической обшивке, прочной даже на вид, темнели створки, окованные стальными пластинами.

– Арсенал? – Зубы отродья блеснули в улыбке. – Как-то уж очень контрастно со стеклянной крышей.

Мне тоже не нравилось это странное противоречие. Казалось, два соседних помещения – зал и коридор – не должны были сосуществовать рядом. Между ними так и напрашивался некий переход, что-то среднее, уравновешивающее. Я не понимала назначения загадочной постройки, не могла представить, что здесь располагалось когда-то. Исследовательский центр? Военная база? Фабрика? Зачем помещения утоплены в почву и почему пустует огромный зал? Тут что-то должно было находиться, но ничего не было. И это отсутствие заставляло каждый мускул подрагивать от напряжения – потому что неясная и неявная угроза всегда страшнее прямой.

Пол коридора тоже шел под уклон, причем еще ощутимее, чем на конвейере. И, в отличие от последнего, вместо рифленой резиновой ленты здесь было уложено простое ровное покрытие, вроде крашеного металла. Ботинки, сырые от растаявшего снега, то и дело оскальзывались на гладком полу. Я чертыхалась сквозь зубы, чувствуя себя неуклюжим мясопадом, попавшим на лед.

Двери оказались не заперты – просто потому, что оберегать там было нечего. Все помещения, куда вели бронированные створки, пустовали. Да и помещениями это было сложно назвать – скорее, закутки. Без окон, неправильной формы, без намека на мебель. Из стен торчали огрызки труб: зачем-то в эти аппендиксы были подведены коммуникации.

– Срезано. – Джи тронул пальцем неровно обкромсанную трубу. – Давно. Плазменный резак или вроде того.

Не знаю почему, но от его слов меня пробрал озноб. Опять неизвестно кто, непонятно что и зачем.

– Это тюрьма, – вдруг сказал Тесла. – Возможно, недостроенная. Или определенная под снос.

Резон в его словах был. Я снова оглядела комнатушку, где мы стояли: трубы, наверняка подведенные к умывальнику, отсутствие окон, непробиваемая дверь. Достаточно места, чтобы поставить кровать. Может быть, даже двухъярусную – высота потолка позволяет. Подземная тюрьма... С огромным прогулочным двором под прозрачной крышей.

– Идемте отсюда, – прошептала я.

И в этот момент в коридоре раздался гул.

Не сговариваясь, мы бросились к двери, но Джи опередил всех. Мгновенная тень метнулась к бронированной створке и тут же застыла, быстро, но аккуратно закрывая ее. Еле слышно щелкнул засов.

Джи отступил, гася свой фонарь. Жестом велел нам сделать то же самое, и подствольники один за другим померкли, оставляя нас во тьме.

Гул приближался. Теперь в нем можно было различить некий ритм, словно поступь тяжелых шагов. Бух-бух. Бух-бух. Четкий марш усиливался, и в унисон с ним бухало сердце.

Я стояла в кромешном мраке, ощущая рядом живое тепло. Тесла был буквально в полушаге – я не успела заметить, как он приблизился, но чувствовала, что мы почти касаемся плечами. И мне не хотелось отступать. Темнота, укрывавшая нас, делала возможной эту близость. Он не мог видеть меня, и, что важнее, я не видела его. Не замечала в его взгляде ни ранящего сочувствия, ни мучительно подавляемого отвращения. Ничего из того, что было на самом деле или всего лишь казалось. Мы словно оба были слепы и лишь в этой слепоте могли обрести счастье вновь наслаждаться друг другом.

Но вблизи ощущалось еще одно, неживое, а за металлической створкой – неизвестное. До звона в ушах я вслушивалась в нарастающий шум, который заглушал все звуки. Внутри все смешалось в кипучий коктейль: облегчение от того, что Тесла не может слышать стук моего сердца, не может уловить его рваный ритм; тепло неожиданной близости, страх и какое-то странное скребущее чувство, будто я упустила нечто важное. В тот момент, когда Джи запирал дверь...

Шум заполнил собой все пространство. Казалось, он доносится отовсюду – от стен, потолка, от двери, будто вибрирующей из-за оглушительного грохота. Словно сам подземный комплекс содрогается и кричит, надрывается каждым дюймом своих перекрытий, похороненных под снегами и почвой. Стальное полотно, погребенное во тьме, выгибается и корчится, разрываемое невыносимыми стонами...

Картины, порождаемые мраком, одна за другой проносились перед глазами, невидяще глядящими в темноту. Я шагнула вперед – коснуться дверной створки, убедиться, что все это мне только чудится, – но тут же горячая рука обхватила мои плечи, мягко разворачивая, заставляя остановиться. Я замерла на миг, возвращаясь в реальность. Прижалась к родной теплой груди под шершавым плащом. А потом отшатнулась, спохватываясь.

Нельзя. Нельзя, чтобы он слышал. Это причинит ему боль, но еще хуже – он поймет, что я уже никуда не гожусь. И они меня бросят. Оставят здесь...

Пусть лучше считает, что мне его объятия неприятны.

Если Тесла что-то и сказал, то его слова потонули в грохоте. Но даже в движении его ладони, отпускавшей мое плечо, в ослабшем нажиме ощущались растерянность и боль.

Эгоистка...

Гул стал удаляться. Достигнув своего пика, он слабел и будто растворялся в темноте. То, что создавало этот шагообразный шум, уходило.

Целую вечность мы вслушивались в тишину. Даже когда умолк последний отголосок шагов, разносимых эхом по металлическому коридору, ни один из нас не решался заговорить и пошевелиться, словно малейшее движение или звук могли распахнуть толстую запертую дверь. Сердце колотилось с оглушительным стуком.

Джи первым нарушил молчание. Щелкнула кнопка подствольника, отдавшись внутри грохотом пистолетного выстрела, и яркий свет залил помещение, заставляя щуриться. Отродье повел плечами, склонил набок голову. Черные волосы блестели в луче фонаря.

– Я его не слышу. Что бы это ни было, оно убралось.

Джи шагнул к двери. Бледная ладонь легла на задвижку засова – и в этот момент ослепительно, как вспыхнувший свет, пришло понимание.

В тюрьмах не бывает засовов изнутри.

Глава 26

Не позволь монстру войти

Выйти решились не сразу – несмотря на заверения Джи и царившую вокруг тишину. Тишина теперь таила угрозу. Казалось, стоит покинуть убежище, стоит даже чихнуть – и из мрака мгновенно возникнет новый монстр, который тут же набросится на нас.

Однако вечно отсиживаться в комнатушке не вышло бы. То, что шумело за дверью, удалилось – судя по звуку, в сторону зала. Но не торопилось возвращаться, а затишье недвусмысленно утверждало: источник шума убрался достаточно далеко. Будь он в зале, мы бы точно его услышали. Значит, неведомое нечто ушло еще дальше. Либо по конвейеру, и тогда оно неминуемо скоро вернется, либо направилось в другой коридор за одной из дверей, до которых мы не добрались. И тогда оно может вернуться еще быстрее, потому что расположения коридоров мы не знаем.

Первый шаг из комнаты дался не легче, чем первое в жизни погружение под воду. Затаив дыхание, я смотрела, как Тесла и Джи неслышно выскальзывают за дверь, прикрывая фонари ладонями. На пороге Тесла, не оборачиваясь, махнул рукой, подавая мне знак: снаружи безопасно.

Я глубоко вздохнула и вышла.

На полу коридора не было никаких следов. Кажется, я подсознательно ожидала увидеть что-нибудь жуткое: отпечатки гигантских ног, грязь, может быть, даже лужи крови. Ничего. Пол, местами потертый и исцарапанный, оставался девственно-чистым.

Вопрос, куда идти, даже не поднимался. Вернуться в зал означало остаться посреди огромного пустого пространства, где в любой момент может появиться чудовище. Выбраться наружу тем же путем, что и попали сюда, мы тоже не сумеем. Оставалась одна надежда – что из этого странного комплекса есть другой выход. И что мы его рано или поздно найдем.

Коридор извивался и петлял, поворачивая под странными углами. Периодически в стенах мелькали двери, но мы даже не проверяли, заперты ли они и что за ними. Мы шли торопливо, все так же пригасив руками свет фонарей. Почему-то было важно убраться подальше от зала, хотя никто не знал наверняка, там ли чудовище или уже поджидает нас за следующим поворотом.

Наверное, нам просто хотелось, чтобы все чудовища остались позади.

Комплекс казался безжизненным. Не покинутым, а именно неживым, будто в нем никогда никого не было. Мне случалось заходить в недостроенные здания – там властвовал точно такой же дух отсутствия жизни. Никаких мелочей, создававшихлюдской быт, никакой мебели, мусора, обрывков... Подобный хлам всегда говорит о том, что в доме когда-то, пусть очень давно, были люди. Напоминает о них. Но здешние коридоры и комнаты были этого лишены. Их не успели наполнить – и комплекс погиб, так и не вдохнув частичку жизни.

Как младенец, родившийся мертвым.

Мы шли и шли, давно потеряв любой ориентир. Иногда от коридора ответвлялись боковые проходы, такие же чистые и темные, но мы держались основного пути. Может быть, так шанс найти выход казался чуть больше – ведь вряд ли дверь наружу стали бы устраивать где-нибудь в конце одного из многочисленных «отростков».

Тесла шел впереди, высвечивая дорогу, а Джи замыкал наш маленький отряд. Обостренный слух «детей ночи» давал чуть больше времени на то, чтобы укрыться в случае нового появления монстра. Но тишину по-прежнему нарушали лишь наши осторожные шаги.

В какой-то момент мне стало казаться, что мы идем по кругу. Стрелка компаса беспорядочно вертелась – сплошной металл не давал прибору работать нормально. Все двери и стены выглядели одинаково, тусклый свет не позволял различить детали, и это лишь добавляло уверенности в том, что я уже видела именно эту стену и именно этот поворот.

Я так и не сумела понять, что раньше здесь находилось или, скорее, должно было находиться. Однообразные пустые коридоры не давали никакой информации. Ни надписи, ни таблички, ни завалящего указателя – ничего. И все это еще раз подтверждало версию о недостроенности.

Страх отпустил. Наверное, я просто устала бояться – а может, утомившийся за долгий день организм просто выработал свой ресурс, и на панику сил не осталось. Изматывающее чувство вездесущей опасности ушло; рутинный шаг притуплял ощущения, делая обстановку нереалистичной, словно отдаляя ее. Я машинально переставляла ноги, глядя на происходящее как будто со стороны.

Поэтому и не сразу осознала перемену, когда коридор вдруг расширился. Лучи фонарей, разбросавшись в открытом пространстве, рассеивались, едва достигая противоположного края обширного помещения.

– Некисло! – присвистнул Джи, опуская руку со Спрингфилдом. – У них тут что, подземный стадион планировался?

Я покосилась на отродье. Зрение «детей ночи» позволяло ему лучше, чем нам, ориентироваться в сумраке.

Пальцы свободной руки сжались в кулак, стискивая ремень сумки. Был бы у меня «глаз на затылке» или визор, еще посмотрели бы, кто кого...

– Нет, не стадион. – Джи сощурился в темноту.

– Что там? – спросил Тесла.

– Механизмы... – Приглушенный голос отродья прозрачным эхом разносился под сводами. – Отсюда не разглядеть какие.

– Посмотрим. – Тесла первым шагнул вперед, и я последовала за ним.

Часть огромного помещения с неожиданно низким потолком занимала техника. Казалось, здесь устроили целый склад механизмов – каких-то странных приземистых машин на огромных, в два моих роста, колесах; чего-то похожего на экскаваторы с широкими ковшами, осадистых цистерн. Бочкообразные обводы последних напомнили «железных монстров» Росса, и я поежилась, не приближаясь к механизмам и на всякий случай держа их на прицеле.

– Давно стоят. – Джи тем временем уже скользнул меж двумя машинами, пиная носком ботинка громадное колесо. – Резина почти не рассохлась – думаю, из-за высокой влажности. – Он повернулся ко мне, бледный в рассеянном свете фонарей. – Недостроено.

Почему-то это простое слово отозвалось внутри холодом. Я ни разу не озвучивала свои мысли насчет комплекса – за меня это сделал Тесла. Но проклятая тварь будто уловила их.

Черные глаза Джи не мигая буравили мое лицо. Казалось, это длилось целую вечность – но он отвернулся, и невидимые путы, сковавшие меня, исчезли.

– А перед вами, дорогие друзья, – выродок широко развел руки, – образцы подземной техники минувших лет. Собственно, вот этим всем и строился сей комплекс.

Его неуместное позерство коробило. Джи явно знал, чем были и каким целям служили брошенные машины. Но гораздо больше, чем все эти познания, меня волновал другой вопрос. Здесь, под землей, наверняка нет никаких животных. Что же перевесит в отродье тьмы, когда голод затмит его разум: человеческая природа или звериная?..

А еще, глядя на его фигуру, свободно стоящую меж колоссальными механизмами, я не могла отделаться от мысли, что этот напускной пафос – всего лишь попытка прикрыть собственную бесполезность.

Он мог знать сколько угодно названий, поименовать всю ржавеющую здесь технику – это ничего не давало ни нам, ни ему. Я прищурилась. Стройный силуэт Джи казался странно хрупким на фоне огромных машин – и в то же время неуязвимым. Это противоречие сбивало с толку, как и двойственность самой натуры отродья.

«Дети ночи» могли стать бесценным кладезем знаний. Джи видел своими глазами не только день Гнева Господня, но и многое, что случилось задолго до него. Он впитывал и собирал сведения, таящиеся в крови его жертв, – сотни и тысячи историй, откровений, открытий. И со всем этим немыслимым богатством он был бесполезен в сегодняшнем мире.

Джи не мог подарить человечеству новую жизнь. Вернуть ему свет, принести надежду. Он ничего не мог и прятал свою немощь под стальной маской холодной циничности. Владея силой, недоступной людям, обманывая саму смерть, он оставался пустышкой.

Если ты прочтешь несколько глав из учебника по ядерной физике, это не сделает тебя ученым. Ты всего лишь механически запомнишь набор букв.

Столетия, прожитые этим отродьем, не сделали его ученым. Ни ученым, ни кракером, ни вождем. Никем – он был и оставался всего лишь машиной убийства. Такой же холодной и такой же прочной, как мертвый металл.

Но эту машину можно и нужно было использовать. Нам – тем, за кем на самом деле будущее.

Мой взгляд перескочил на Теслу. Скользнул по лицу, полускрытому тенью, – там, где ровные черты рассекал надвое скошенный шрам. Сколько отмерено ему – сотая часть срока отродья, тысячная? Но именно он и такие, как он, – хрупкие, смертные, уязвимые, – надежда человечества. Он знает, как вновь оживить истерзанную планету. Как подарить людям возможность думать о чем-то еще, кроме шанса протянуть завтрашний день.

Он сделает в миллиарды раз больше, чем вечный не-людь. И он уже сделал многое – то, что не под силу ни одному ночному отродью.

Он несет не знания, нет. Он несет нечто куда более важное – возвращает нам веру в самих себя. В нашу собственную ценность, нашу значимость. Мы перестанем быть расходными кусками мяса. Мы снова будем людьми.

Но, разумеется, только те из нас, кто таковыми быть достоин. Те, кто сумеет это звание заслужить.

И вряд ли мне найдется место в их рядах.

Я отвернулась от Джи и, обойдя скопление брошенной техники, двинулась в противоположную часть помещения.

Оно оказалось еще больше, чем первое обнаруженное нами. Асимметричный потолок, низкий у стен, повышался к центру, и я с удивлением заметила, что в самой его середине поблескивают, отражая лучи фонарей, прозрачные вставки – такие же, как в предыдущем зале. Стеклянная «решетка», засыпанная снаружи снегом, оказалась неожиданно целой: прочный материал выдержал давление снежных наносов.

Здесь же обнаружились непонятные конструкции: несколько десятков бетонных блоков, подогнанных встык один к другому, огораживали фрагмент помещения, создавая подобие комнаты в комнате. Внутри этого импровизированного закутка стояли ряды металлических стеллажей. На полках ржавели продолговатые ящики, полные какой-то черной субстанции.

– Земля, – сказал Тесла, посветив в один из ящиков. – Похоже, здесь была оранжерея.

Подтверждение его догадки нашлось буквально через несколько шагов: из очередного ящика торчал сухой стебель растения.

– Кажется, оранжерею они все же доделали. – Подствольник Теслы бросал блики на прозрачные фрагменты решетки над нашими головами.

– Странный выбор, – заметил Джи.

– Более чем, – кивнул Тесла, продолжая высвечивать решетчатое полотно. Пятно прохладного света скользило по ровным квадратам. – Идите, я догоню.

Джи пожал плечами и зашагал дальше. Я задержалась на секунду, не понимая, что могло привлечь Теслу в старой оранжерее. Вокруг не было ровным счетом ничего интересного – только чуть покосившиеся стеллажи, только коричневые от ржавчины ящики.

Тесла стоял, подняв голову. Рука с глоком застыла, полусогнутая в локте, – манжета рубашки сползла, открывая запястье. Его фигура тонула в темноте; я едва различала абрисы плеч, и то лишь там, где отраженный от стекол луч света бликовал на складках плаща.

Я стояла, направив свой фонарь вниз, и смотрела на него. Одну долгую бесконечную секунду, одно мгновение длиной в целую жизнь.

Наверное, он что-то почувствовал. Повернулся – блик сверкнул в его глазах. Легонько кивнул, давая мне знак идти дальше, и снова взглянул наверх.

– Кажется, в этой оранжерее не только цветочки росли, – заметил Джи, когда я с ним поравнялась, – у них тут целый огород был.

Я еще не успела спросить, с чего он так решил, как отродье указал на один из ящиков. Я посветила внутрь.

В тусклом луче переливалась зелень. Блестящие листья тянулись вверх – туда, где врезалось в потолок огромное решетчатое окно. На листьях поблескивала вода, и только сейчас я рассмотрела, что сверкающая решетка покрыта не инеем, а капельками конденсата.

– Овощи и фрукты. – Пальцы Джи коснулись стебелька. – Оранжерея служила заодно и плантацией. Интересно, сколько лет назад это было?

– Мне больше интересно другое: почему тут все еще что-то растет?

Потрясенная, я рассматривала кудрявящуюся зелень, боясь даже дотронуться до резных узорчатых листьев. Казалось невозможным, что здесь, посреди ледяного мертвого царства, существует жизнь – такая тоненькая и хрупкая и такая невероятно сильная.

– Я уже говорил, что тут намного теплее, чем снаружи? – невозмутимо поинтересовался отродье. И, не давая мне опомниться, добавил: – Где-то есть источник обогрева. Возможно, автономный. Я ставлю на солнечные батареи. Комплекс наверняка почти герметичен – если не считать дырки, которую мы проделали, и вентиляции. Так что растениям здесь вполне комфортно. Решетка промерзает, конденсат скапливается – вот вам полив. Днем светит солнце – его достаточно для фотосинтеза. С опылением, конечно, проблема, так что полакомиться огурцами мы вряд ли сможем.

– Если никто тут не захочет полакомиться нами, меня это уже вполне устроит, – хмыкнула я.

Далекий шум прозвучал ответом на мои слова. Позади нас, в недавно пройденном коридоре, раздался глухой скрежет. Я вздрогнула, успев – не без злорадства – заметить, как дернулись и плечи Джи.

Взгляд метнулся туда, где оставался Тесла. Пятно света, приглушенное ладонью, мелькнуло в частоколе стеллажей и скрылось. Мгновением позже Тесла стоял рядом – а за его спиной во тьме нарастал и ширился уже знакомый ритмичный стук.

– Бежим!

Мы бросились прочь из оранжереи. Стеллажи с кадками, выраставшие из темноты, еще несколько секунд давали иллюзию ненадежного укрытия. За ними простиралось открытое пространство – лучи подствольников заплясали по стене в поисках выхода.

При мысли, что оранжерея может оказаться тупиком, спину обдало холодом. Если отсюда нет другого выхода, нам негде будет спрятаться. Десяток решетчатых железок – неподходящий вариант...

– Туда!

Я вскинула фонарь. Лучи скрестились на узком проеме, смещенном вправо от центра зала.

Выход. Коридор.

Мы рванули по диагонали. Топот тяжелых шагов звучал все громче: что бы ни преследовало нас, оно видело или слышало наши перемещения. И приближалось.

Коридор оказался длинным – лучи мгновенно затерялись во тьме, поглощающей его противоположный конец. Серая пустота распахнула жадный зев, словно готовясь нас сожрать.

– Твою мать!

Щелкнул затвор Спрингфилда – еле слышно в грохоте металлической поступи. Джи прижался к стене, пропуская нас, жестом показал: не оглядывайтесь.

– Со мной ему придется повозиться, – долетело отрывистое.

Я бросилась по коридору. Пятно света скользнуло вдоль серой панели – и тут же пропало, нырнув в неприметный боковой проем.

– Сворачивай! – крикнул Тесла.

Я оглянулась – провал входа в оранжерею был темным, но нарастающий шум не оставлял надежды на то, что мы оторвались. Казалось, сама тьма разбухает и пульсирует в этом проеме и вот-вот ее жадные щупальца метнутся к нам, чтобы обхватить своими присосками.

Вздрогнув, я скрылась за углом, успев ухватить краем глаза почти незаметное движение позади: Джи нагонял нас.

Тесла свернул вслед за мной. Луч его фонаря облизывал стены.

Двери, двери – одинаковые стальные полотна мелькали по сторонам. Ни одно не поддавалось, потемневшие ручки не отзывались на нажатие. Заперто, заперто... заперто.

– Черт!

– Гасите!

Короткая команда Джи перекрыла металлический грохот. Подствольники погасли. Я замерла в темноте – мрак обрушился, как удар, оглушая и ослепляя. Липкие щупальца подползли к горлу.

– За мной. – Прохладная рука стиснула мои пальцы. В уши просочился настойчивый шепот – тот самый, что легко расслышать даже через вой ветра.

Шаг, еще шаг. Безумный набат сердца. Густой вязкий мрак, заполняющий легкие. Еще шаг – куда-то в сторону... Дверь? Плеча вдруг касается холод. Ниша...

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно даже сквозь грохот шагов. Незримое нечто уже в коридоре. Спина вжимается в стену – мой неритмичный пульс диссонирует с размеренной поступью преследователя, и этот сбой невозможно не слышать... Он нас найдет. Найдет обязательно.

Я втягиваю липкий мрак сквозь зубы. Вдох-выдох. Закрываю глаза. Если ты не видишь монстра, то монстр не видит тебя.

Вдох-выдох. Сумасшедшая дробь замедляется. Я знаю, что Тесла рядом, я чувствую его прохладный запах, слышу кожей его дыхание. Вдох-выдох. Я здесь не одна. Они помогают мне, а я должна помочь им.

Монстр не видит меня. Монстр не видит нас. Монстр не войдет, если ты не позволишь...

Пожалуйста, не позволь монстру войти.

Детская присказка звучит в ушах вместе с близящимся гулом. Ниша растворяется в битумном космосе, мы плывем в пустоте. Беззащитные и открытые. Джи где-то рядом – еще один монстр... Монстр, которому мы доверились. Стоило ли?

Грохот приближается. Воздух дрожит от ритмичного буханья. Холод сковывает все тело, виски разрывает боль. Ближе... ближе... тише.

Шаги удаляются, замирая вдали. Тьма разреживается, становится легкой. Я снова вдыхаю – впервые за тысячу лет. Металл, соль, резина и кожа. Тепло.

Пожалуйста, не позволь монстру войти...

Глава 27

Белое пламя

Как только грохочущие шаги затихли, удалившись, я осмелилась пошевелиться. Облизнула пересохшие губы.

– Ну что, два – ноль в нашу пользу, – раздался насмешливый голос Джи.

– Куда нам идти? Видишь что-нибудь? – спросил Тесла.

– Ни зги, – спокойно ответил отродье. – У меня глаза, а не ПНВ-шка.

Вспыхнул луч, вынуждая зажмуриться. Я прикрыла лицо рукой, а Джи усмехнулся:

– Так гораздо лучше.

Узкий коридор утягивался вдаль. Казалось, его стены сходятся друг с другом там, куда не достают лучи фонарей. Оптический обман был настолько убедителен, что я вздрогнула. Нет, невозможно, чтобы этот проход упирался в тупик. Ведь если так – то альтернативой будет только возвращение...

Впрочем, мы все равно не знали, где находимся. Позади осталась, наверное, уже сотня запертых дверей, а коридор не заканчивался. Я нервно оборачивалась, хотя вряд ли разглядела бы что-нибудь во тьме, пожирающей пространство.

А вот звук расслышала.

Едва уловимая дрожь прошла по полу, по стенам, всколыхнула застоявшийся воздух. Мы замерли на секунду, прислушиваясь, – тонко звенела тишина, подрагивали светлые дорожки фонарей.

– Уходим.

Единственное слово упало в вязкую неподвижность. Джи не потребовалось повторять дважды – мы бросились вперед, мимо одинаковых серых створок. Тишина разрывалась лишь нашим дыханием и топотом ног. И только несколько секунд спустя до слуха донесся знакомый монотонный ритм.

Он нарастал быстро, гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Сердце колотилось как бешеное.

Не оборачиваться, только не оборачиваться... Что бы там ни было – не смотреть. Монстр не войдет, пока ты не впустишь...

– Черт! Дерьмо, проклятье, твою мать!

Монолитная преграда выросла впереди, словно срезав остаток коридора. Дверь. Последняя в этом длинном ряду.

Оптический обман оказался не обманом.

Сдвоенные створки перекрывали проход. Между ними оставался лишь крохотный зазор – там, где рассохлись и осыпались резиновые уплотнители. В щель не прошел бы и палец.

Лучи фонарей метались по створкам. Ни скважины, ни ручки, ни засова... Я ударила ладонью по двери в бессильном отчаянии. Ногти царапнули равнодушный металл.

Краем глаза я видела, как Джи разворачивается лицом к коридору. Видела отблеск фонаря на вороненом стволе Спрингфилда, желтые искры в непроглядно-черных глазах. Грохот позади становился оглушительным, отдавался в ушах, звенел в голове.

Я повернулась.

И увидела, как в конце коридора вспыхивает белое пламя.

Пальцы стиснули вальтер. Пламя приближалось, поглощая лучи наших фонарей, окрашивало кожу мертвенно-бледным, выбеливало металл стен, растворяя контуры. Ослепляло.

– Ну, давай же!

Короткий вскрик почти потонул в грохоте. Мелькнула призраком голубоватая вспышка – где-то позади и сбоку, там, где в свете ледяного пламени застыл силуэт Теслы, словно вылитый из стекла. Резкое шипение ударило по ушам, лопатки обдало струей воздуха, и из-за спины хлынул красноватый свет.

– Быстрее!

Полуослепленная, я неуклюже развернулась. Чья-то рука схватила меня за плечо, подталкивая, ботинки цокнули о металл. Ледяное пламя смешалось с жарким огнем, прочертив длинные тени, – но лишь на секунду, а потом створки снова захлопнулись, отрезав нас от преследователя.

– Аварийная блокировка!

Щурясь, я терла глаза. Пол под ногами вдруг дернулся, я выставила ладонь, хватаясь за стену. Затхлый воздух наполнил легкие, в горле засвербело от пыли.

Белесая пелена рассеивалась. Мы стояли в тесной лифтовой кабине, по центру которой высилась какая-то громоздкая колонна с рядами кнопок. Кабину заполнял тревожный алый свет. В этом приглушенном свечении лицо Теслы казалось парадоксально бледным – он замер у стенки, опираясь на нее одной рукой.

Внутри что-то оборвалось. Захотелось шагнуть к нему... Нет, не шагнуть – броситься! Обнять. Заглянуть в глаза. И...

И что?

Что я могла сделать?

Пальцы сжались в кулак. Ничего. Ни сейчас и никогда. Бесполезная тварь. Бесполезная и ненужная.

Кожу резануло болью – ногти впились в ладонь слишком сильно. И только тогда я заставила себя отвернуться.

– Посмотрим, куда эта штука нас вывезет. – Джи стоял возле колонны, нервные пальцы бегали по кнопкам, едва касаясь вытертых поверхностей. – Команды с консоли должны быть в приоритете. Вряд ли то, что преследовало нас, сумеет вернуть лифт вниз...

Будто отвечая на его слова, кабина дернулась. За стенками скрежетнуло, красные лампы моргнули.

– Хрен тебе! – бросил Джи.

Лифт прополз еще немного и остановился. Лампы снова мигнули – и резко погасли. Кабина погрузилась во мрак.

– Давно не было, – донесся голос отродья.

Что-то несколько раз щелкнуло, и Джи выругался:

– Он нас обесточил! Сможешь запустить снова?

Это, видимо, было адресовано Тесле.

– Нет. – В ответной реплике сквозила усталость. – Не сейчас.

– Тогда придется как-то иначе выбираться отсюда.

Луч подствольника заплясал по стенкам кабины. Настороженная тишина, заполнявшая все вокруг, казалось, готова была оборваться в любую секунду. Лифт завис где-то между уровнями комплекса – в щели между створками виднелась бетонная стена шахты.

Если то, что преследовало нас, сумело отключить подачу энергии, то рано или поздно оно доберется и сюда. Или просто уронит лифт.

– Тут вентиляция.

Фонарь Джи высветил решетку, укрепленную на консоли под самым потолком кабины. Четыре болта по углам решетки проржавели, ржавчина покрыла и сами наклонные ламели.

– Ну-ка, подсвети. – Сунув Спрингфилд за ремень, Джи потянулся к находке.

Я послушно направила луч вверх. Пальцы отродья, крепко ухватившись за ржавые ламели, рванули кусок металла. Взвизгнули выворачиваемые с мясом болты, и решетка полетела на пол, звякнув искореженным краем.

Джи, подтянувшись, завис у провала вентшахты. Квадратное отверстие было узким – плечи отродья едва не касались краев.

– Темно как у черта в... – Джи усмехнулся, обернувшись. – Ладно, кто за мной?

И исчез в провале.

– Давай, Ника.

Я не услышала, а, скорее, почувствовала, как Тесла оказался рядом. Свет его фонаря скользнул по консоли и уперся в шахту.

– Я помогу.

Края отверстия резали ладони. Ухватившись за ржавый металл, я подтянулась – луч света сместился, в подошвы ботинок уперлось твердое.

– Смелее, не бойся. Держу.

«Держу. Или не доверяешь?..»

Резь в ладонях стала меньше. Холодное железо уже не впивалось так в кожу – но лишь потому, что теперь мои ботинки впивались в его руки.

Сжав зубы до хруста, я подтащила себя вверх и протиснулась в вентиляционный проем. Луч тут же метнулся за мной, высвечивая шахту. Она оказалась неожиданно просторной – в ней свободно уместились бы двое взрослых людей спина к спине. Вдоль стенки шахты сбегала узкая лестница. Я ухватилась за холодную перекладину, свободной рукой отщелкивая фонарь. Обернулась.

Кабина вздрогнула. Проем, очерченный пляшущим светом, сдвинулся.

– Тесла!

Крик вырвался помимо воли. Я рванулась к проему, цепляясь ледяными пальцами за скошенную перекладину. Бог-из-машины, он же останется там!

В провале показалась рука. Ладонь, обтянутая серой гловой, потянулась ко мне, и я схватила ее, сплетая наши пальцы.

Время застыло. Каждая секунда теперь длилась вечность – и у меня была вечность на то, чтобы его вытащить. Чтобы помочь. Сделать то, что я на этот раз – наконец-то – могла. Не знаю, откуда взялись силы: упершись ногами в перекладину лестницы, я держала намертво.

Кабина ползла вниз. Абрис проема сдвигался, дюйм за дюймом. Фонарь Теслы бил мне в лицо, и я не видела его фигуру, но чувствовала, как ослабевает хватка. Он выбирался.

И только когда смазанный луч скользнул по стенке шахты, а моего плеча коснулось тепло, я смогла выпустить горячую ладонь.

Мягкое касание сказало все без слов.

Спасибо тебе.

Всегда. Ты знаешь.

Все мышцы ныли. Левую руку тянуло непривычной даже для меня колючей болью – я ощутила это лишь сейчас. На миг прислонилась лбом к ледяному металлу лестницы.

Плохо. Заряженных акумов осталось критически мало: имплант и подствольник опустошали запас, а дохлые сумерки вместо дня не давали его восполнить. Полотно солнечного зарядника бесполезным свертком болталось на сумке.

Где-то вверху раздался смешок:

– Ожидал вас чуть позже, голубки. Быстро управились.

Секундная передышка позволила сдержать стон. Подавив уже привычное желание прострелить отродью что-то не в меру длинное, я полезла наверх.

Кабина рухнула, когда мы были почти у цели. Шахту сотрясла конвульсия, уши заложило от грохота, снизу рванулся столб воздуха, перемешанного с пылью.

Я ухватилась за перекладину лестницы, вжимаясь в холодный металл. Сердце сбивчиво колотилось в груди. Он мог быть там. Мы все могли быть там.

Но «мы все» почему-то страшило не так сильно.

Глухой скрежет донесся снизу вслед за грохотом упавшей кабины. В облаке пыли и мусора, ворвавшегося сквозь вентиляционные прорези в стенах, ничего нельзя было разглядеть – лучи фонарей терялись в плотной завесе.

Шахта вдруг завибрировала снова – слабее, но явственно. По стенам пробежала дрожь.

– Что-то мне это не нравится, – пробормотал Джи. – Ладно, давайте, мы почти наверху.

Вентшахта заканчивалась чуть суженным отверстием, забранным железной сеткой и прикрытым помятым листом металла. Скошенный лист крепился на штырях, приваренных по окружности шахты, возвышаясь над ней на несколько дюймов.

– Придется повозиться. – Выродок зажал фонарь в зубах и потянулся к креплениям сетки.

Скрежет, раздавшийся в очередной раз, заставил вздрогнуть. Показалось или на этот раз он прозвучал ближе?..

В воздухе танцевала пыль. Мириады крохотных соринок закручивались в сложный хоровод, оседали на одежде, скрипели на зубах.

Пыль. Только пыль, и больше ничего...

– На совесть сваривали, чтоб их, – невнятно пробормотал Джи. – Вот где не надо...

Крепление хрустнуло. Старая сварка все-таки не выдержала, на меня посыпались чешуйки ржавчины.

Джи, держась одной рукой за лестницу, второй снова потянулся к сетке. Растопырил пальцы и нажал, выламывая многострадальный кусок металла. Преграда в последний раз протестующе скрипнула и сдалась.

– Все, валим!

Отродье вытолкнул сетку наружу. И в этот момент шахту сотряс чудовищный удар.

Лестница задрожала, застонала, раскачиваясь. Где-то внизу глухо щелкнуло, зазвенело железом.

– Болты!

Лестница ходила ходуном. Цепляясь за перекладину, я бросила взгляд вниз – очередной болт, привинчивавший лестницу к стене шахты, не выдержал нагрузки и полетел в пыльную бездну. И там, в этой мутной завесе, мелькнуло то, что заставило все внутри похолодеть.

Из бокового отверстия, где-то на самой границе пылевого облака, выметнулось длинное железное щупальце.

– Быстро!

Окрик Джи окатил холодом. Я вздрогнула, но ладони словно приросли к шершавому железу. Я смотрела вниз – туда, где темная жадная сталь едва не касалась ботинок Теслы.

– Эта дрянь в лифте!

Слова будто толкнули меня. Оторвавшись от ржавого металла, я полезла дальше. Джи уже выбирался наружу, протискиваясь в продолговатое отверстие. До слуха донеслась отборная ругань.

Щупальце внизу металось, хлестая воздух. В луче фонаря я видела потемневшие сочленения на железном жгуте, слепо шарящем вдоль стен шахты.

– Ника, быстрее!

Фигура Джи уже исчезла в отверстии. В глаза летели пыль и мелкий мусор. Щурясь, я уцепилась за край. Перевалила через него непослушное тело. Нависающий сверху металлический лист гремел и хлопал, цеплялся за одежду рваными кромками. Кое-как выбравшись, я неуклюже развернулась. Луч фонаря скользнул в шахту, отразившись в янтарных глазах. Тесла был уже рядом – ладонь в истрепанной глове легла на край. Блеклая световая дорожка стекла вниз, и в ее рассеянной пыльце я увидела, что стальное щупальце обвивается вокруг лестницы.

Звон вырванного болта донесся тупым отголоском. Фонарь в ладони дрогнул, заплясал, свет расплескался золотыми брызгами в черноте.

– Руку!

«Руку! Руку, Ника!..»

Искры золота в потемневшей радужке. Монстр в провале колодца – он все-таки существует, он там, в этой чернильной тьме, он таился до времени, отпустив нас однажды, но хочет взять свое сейчас...

Горячая ладонь сплавляется с моей. Я тяну изо всех сил – сквозь боль, которая отступает, исчезает, ненужная и неуместная. Ноги скользят по снегу, упираются в обледенелый край. Собственный крик бьется под листом стали.

Я... не могу...

Лестница кренится. На зубах хрустит – пыль, крошка, песок.

Мне легче врасти в землю, чтобы тебя удержать, чем отпустить.

Меня тянет вниз. Жадный монстр тянет нас обоих, дюйм за дюймом. Фонарь давно на земле, и я вижу лишь тьму, но знаю: в блестящих глазах просьба, на которую я не могу сказать «да».

«Брось».

Ни за что.

Под ботинками трещит лед. Еще секунда, полсекунды... Еще полсекунды вдвоем. Мои намертво сжатые пальцы не отпустят, даже если отпустишь ты.

Крепкая холодная рука перехватывает мою – и боль возвращается, вспыхивая в обмякающих мышцах. Исчезает тяжесть, ноги перестают крошить лед. А над ухом звучит насмешливое:

– И что бы вы без меня делали, голубки?

Глава 28

Ноль на алтаре

На четвереньках я отползла от проклятого колодца. Снег забивался в ботинки, колюче кусал ладони, но я едва его чувствовала. Холод, который должен был обжигать и сковывать, превратился в тусклый призрак.

Тесла, окончательно выбравшись из вентшахты, хлопнул выродка по плечу. Тот кивнул: мол, сочтемся.

– Давайте, надо отсюда валить. – В голосе Джи не было привычной язвительности. – Вдруг эта хрень вылезет следом.

Тесла подал мне руку, помогая встать. Бросил взгляд на выродка:

– Куда?

– Да без разницы, – скривился тот.

Из шахты не доносилось ни звука – словно чудовище, кем бы оно ни было, сдалось. Или отправилось искать другой выход, чтобы все-таки нас достать. Совсем некстати вспомнилось разбитое стекло в тоннеле.

Снег валил все гуще, сыпался за воротник. Со всех сторон нас окружала белесая полумгла. Где-то там наверняка выход из котловины и просвет в горной цепи, но сейчас все сливалось в одну сплошную белую тучу.

– Северо-северо-запад. – Тесла сверился с компасом. – Мы шли примерно туда.

Он указал рукой направление. На черном рукаве оседали белые снежинки.

Я снова огляделась. Казалось, тварь сразу везде – в любом месте этой непроглядной пелены; и справа, и слева, и позади нас, и вот-вот вынырнет... В груди сжалось, засосало под ложечкой.

Джи кивнул:

– Вперед, голубки. Прикрою вас на всякий случай.

Я стиснула зубы. Держать себя в руках становилось с каждым разом все трудней, а отродье словно намеренно нас провоцировал. Возможно, Тесла тоже скрывал за непроницаемо-спокойным лицом океан бурлящих эмоций, и я подозревала, что внешне выгляжу едва ли не более равнодушной. Но Джи умел подмечать малейшие проявления чувств – а то, что случилось в шахте, нельзя было назвать малейшим.

Очень хотелось врезать ему. По самодовольной циничной роже. Так, чтобы расквасить в кашу этот тонкий нос. Но я понимала – не поможет. Он продолжит посмеиваться, сплевывая кровь, потому что все это для него не просто игра. Я достаточно хорошо узнала Джи, чтобы понимать: он ничего не делает просто так. И, подначивая нас, преследует свою цель, так же как и спасая.

Я понятия не имела, что это за цель. Отродье, конечно, не торопился делиться планами – он всегда был себе на уме. Но, отмеряя вязкий снег шаг за шагом, я не могла отделаться от ощущения, что нас имеют. Используют.

От этой мысли становилось мерзко, как будто внутрь засунули тухлую рыбу и она смердит – но эту вонь чувствуешь только ты. Смрад заполняет тебя, каждую клеточку тела, въедается в мышцы и кости. Он делает кровь густой, а движения – вялыми. И самое страшное – ты не можешь отмыться. Потому что нельзя смыть грязь с поруганной души.

Силуэт Теслы впереди очерчивался белесыми линиями. Всего пара шагов – но густой снегопад искажал перспективу. Просто снег, однако его оказалось достаточно, чтобы нас отдалить. Как достаточно порой бывает одного слова.

Джи шел сзади, неслышно, но я его чувствовала. Мне даже не требовался радар, чтобы улавливать присутствие отродья. Рядом с ним затылок щекотало ощущение непрестанной опасности. Недоверия. И злости.

Я поправила повязку на лице, стряхнув с нее налипший снег. Да, он нас спас. И, возможно, спасет еще раз – и продолжит до тех пор, пока мы будем нужны. Он ничем не рискует, ему не впервой умирать. А когда кто-то ради тебя готов положить на алтарь ровно ноль – его помощь во столько и ценится.

Я снова взглянула на Теслу. Снег таял на ресницах, стекая холодными каплями.

Вот кто ставит на этот поход все. Свою жизнь, свои идеи, свое будущее. Он честен, а Джи ведет двойную игру.

Пальцы впились в рукоять вальтера. Черноволосый выродок даже не берет меня в расчет, а зря. Один раз он уже облажался – там, на палубе «Каролины Квин» – и, кажется, склонен дважды падать в одну мутову нору.

А второе падение будет болезненным. Потому что используй он только меня, я еще могла бы простить. Но не Теслу.

Даже песчинка склоняет чашу весов. И пока я дышу, я буду этой песчинкой.

Нас никто не преследовал. Сочла ли тварь наше трио недостойной добычей или просто не сумела выбраться из подземного комплекса, но факт оставался фактом: мы уходили все дальше от странной потаенной постройки, а за нами никто не пытался гнаться.

Ландшафт был все так же скрыт за снежной пеленой, однако уклон рельефа ощутимо шел вверх. Мы выбирались из котловины.

Я механически шагала, стараясь попадать в следы Теслы, – так было легче идти. Снег продолжал валить, покрывая одежду, залепляя лицо, оставался сырыми потеками на щеках и ладонях. Я смахнула очередной пласт с рукава и зажмурилась: в глаз вместе со снегом ветер занес песчинку.

Под веком резало, и я досадливо потерла его пальцем. И откуда только здесь этот песок...

В самом деле, откуда песок посреди мира, сплошь облепленного снегом?

На рукав осели крупные хлопья. Серые.

– Камни! Бежим!..

Тело среагировало раньше, чем мозг осознал суть команды. Бежать куда? – забилось в голове, а ноги уже взрыхляли снежную кашу.

Сверху сыпалось – сначала редко, потом все гуще и гуще. Прикрывая голову руками, я мчалась сквозь каменноснежную пелену.

Где-то должна быть гора. Горная цепь, она рядом. Там найдется укрытие. Если мы не ошиблись с направлением...

Удар в плечо швырнул меня на землю. В лицо брызнуло снежной пылью, лопатку прошила горячая боль. Рука, подставленная в последний момент, нырнула в ледяное крошево.

– Мутово дерьмо!

Я вскочила, заслоняясь ладонью. Град мелких обломков барабанил по плечам. Снег не утихал, становясь, напротив, все сильнее. Сквозь плотную пелену я не видела ничего – только бесконечные серо-белые кляксы. Мокрые ресницы слиплись, мешая смотреть, в лицо летела снежная морось вперемешку с пылью и песком.

Я сморгнула, и тут же сверху обрушился новый удар. Где-то внутри хрустнуло, из груди выбило воздух с коротким вскриком. Я упала на колени, по спине разлилась жаркая пульсирующая волна.

– Ника!

Меня подхватили под мышки. Пахнуло пряным, резкой нотой соли и железа.

– Пригнись!

Я послушно согнулась. Ветер продолжал нести пыль в лицо, но удары теперь почти не ощущались. Тесла прикрывал меня собой – я чувствовала, как вздрагивает его тело с каждым новым камнем, и эта дрожь пронзала и меня, словно разряд тока.

Не думать. Не смотреть. Идти – бежать, ведь чем быстрее мы бежим, тем меньше ему придется терпеть.

Грязь на моих ботинках. Снег на коленях, на рукавах. И на ладонях – влажный, тающий красноватый снег...

– Давайте сюда! – Окрик Джи донесся эхом сквозь бьющуюся в ушах кровь.

Луч фонаря скользнул по снегу, разрезая монохромную мглу. Световая дорожка расстелилась, указывая направление. Отсветы луча блестели в растаявших каплях.

Дорожка уперлась в скалу – гладкий монолит вырос средь снежной завесы внезапно, будто тоже обрушился из нависающих туч. Но за секунду до этого удары прекратились: мы вбежали под какой-то козырек.

Тесла отстранился. Я выпрямилась. Ноги подрагивали, все тело мелко тряслось. Спину жгло.

– Целы?

Световой луч сместился – теперь он выбеливал мокрую кашу под нашими ногами.

– Да, – за нас двоих ответил Тесла.

Он стоял, прислонившись плечом к скале. Серый камень покрывали мелкие кристаллики изморози, превращавшиеся в капли по контуру его плаща.

Я огляделась. Джи привел нас в какую-то полупещеру – один бог-из-машины ведает, как он вообще ее отыскал в снежно-каменной круговерти. Небольшое углубление в скальной породе оказалось достаточно просторным, чтобы вместить нас троих. «Козырек», нависающий над нашими головами, закрывал от камней – смертоносный снег остался снаружи.

Ноги подогнулись, и я ухватилась за покрытый изморозью выступ, чтобы не осесть прямо в мутно-серую хлябь. Все. На час, на два, на день – все. Можно выдохнуть.

Я старалась не думать о том, сколько продлится каменный снег. О том, что мы в этой нише как в ловушке и в случае чего отступать будет некуда. Что тварь из подземного комплекса все-таки сможет – или захочет? – найти выход и доберется сюда. Перед глазами мелькнуло призрачное железное щупальце. Если эта гадина целиком из металла, камни ей нипочем. В отличие от нас – нас, загнанных в эту скальную мышеловку...

– Надо бы осмотреться. – Реплика Джи прилетела эхом моих мыслей.

Осматриваться в закутке, где едва умещались мы трое, явно было ни к чему. Джи собирался выйти – снова. И я даже не думала его останавливать. Коротко кивнула. Отродье бросил на меня странный взгляд и шагнул из-под козырька.

Он играл в какую-то свою игру. Но помог вытащить Теслу. Выбил решетку в шахте. Прикрывал нас от чудовища, нашел укрытие... Ради собственных целей, бесспорно. Но разве не для того же он был нужен нам?..

– Будь осторожен. – Слова, вертевшиеся на языке, все-таки пришлось вытолкнуть.

Джи не обернулся.

Мы не включали фонари. Выбралась тварь или нет, кто поручился бы, что она тут единственная? Свет мог привлечь внимание хищников или еще кого похуже. Камни продолжали падать – их глухой стук доносился из снежной пелены, – и в какой-то мере смертоносный снег, едва нас не убивший, теперь защищал. Но кто знает? Достаточно было того, что Джи уже высветил наше убежище.

Отродье канул в грязноватой мгле, словно растворившись. Он тоже не включал подствольник, но ему это и не было нужно: я прекрасно помнила, как он ориентировался в сумраке, будто на солнце. Джи подсветил дорогу к укрытию для нас, и от такого проявления заботы почему-то все сжималось внутри.

Он, безусловно, хорошо знает людей. Понимает их – наши – слабости. И учитывает, а это уже что-то другое, нежели просто использование.

Хотя кормовых животных ведь тоже холят и греют.

От висящей в воздухе сырости пробирал озноб. По позвоночнику скатывались волны противной дрожи, ныла ушибленная лопатка, горела ладонь – там, где колючие снежные крупицы ободрали кожу.

Тесла сидел, прислонившись плечом к скале и закрыв глаза. Я последовала его примеру. Говорить не хотелось. Ни о чем – ни о том, что случилось, ни о том, что будет. Словно удары камней вышибли изнутри все: мысли, тревоги, желания. Блеклые призраки эмоций и вещей, волновавших меня, остались где-то глубоко, как осадок на дне бутылки. И этот осадок не хотелось даже трогать – чтобы он не замутил во мне чистую пустоту.

Неритмичные удары камней отзывались в груди тупым эхом. Холодное оцепенение сковало все тело, мысли стали вязкими, как смола.

Однако на раздавшийся скрип тело среагировало мгновенно – рассудок еще воспринимал информацию, а ноги уже распрямлялись и ладонь сжимала рукоять пистолета. Мгновенная задержка в реакции мышц – плохо, но разберусь позже.

Я напряженно вглядывалась в полумрак, испещренный крупинками снега вперемешку с серыми пятнами. Скрип доносился откуда-то слева, как будто от самой скалы. Не похоже на камни – слишком ритмично. И не шаги – чересчур металлический звук.

Тварь?..

Справа от меня Тесла замер с глоком в руке. Боковым зрением я ловила непривычное подрагивание вытянутой ладони.

Скрип прекратился. И тут же его сменила поступь – отчетливый близкий хруст снега.

– Простите, ребятки, больше времени я вам дать не могу. – Насмешливая фраза донеслась до слуха раньше, чем Джи шагнул в нишу.

Я опустила вальтер. Отродье, как всегда, ухмылялся, но выглядел неважно. Лицо и кисти рук покрывали ссадины, на тыльной стороне левой ладони алела длинная глубокая царапина.

– Что там? – Тесла кивнул влево.

– О, а вот тут я как раз вынужден попросить вас прервать интимное уединение и пойти со мной. – Темные глаза отродья сверкнули. – Нам оставили кое-что интересное.

Глава 29

Железная птица

Мы двигались друг за другом вдоль скалы, уходившей куда-то в темноту. Небо продолжало швырять в нас обломки камней вперемешку со снегом, но слегка нависающий склон прикрывал. Казалось, мы бредем по краю пропасти – бесцветная круговерть смешивала небо и землю воедино, размазывая ландшафт в белесый туман.

Осколки впивались в кожу, рикошетя от скалы. Я кое-как прикрывалась руками, стараясь держаться к ней боком. Обломки редели, но свое дело каменный снег уже сделал: плечи и спина ныли от многочисленных ударов – проклятые булыжники постарались превратить меня в один сплошной синяк.

Чертово отродье! Хоть бы сказал, куда мы премся!

Будто услышав мои мысли, Джи замедлил шаг. Но незаданный вопрос замер у меня на губах.

Скала вдруг словно вытянулась, уплощившись и разровнявшись. Серый оттенок породы сменился рыжевато-блестящим цветом тронутого ржавчиной металла, и пальцы вместо шершавой поверхности камня ощутили железную гладь.

Еще пара шагов – и мы вновь оказались в нише. Только уже не природной, а рукотворной. Выдолбленное в скале углубление окаймляли листы металла. А по центру поблескивали огромные, высотой в три моих роста, створки ворот.

Сердце вздрогнуло и затрепыхалось. Я отшатнулась, напрочь позабыв про каменный снег.

– Эй, не так резво! – Джи обернулся. – Только пришли и уже собираетесь слинять? А наш камушек-то с секретом.

В насмешливом, как обычно, голосе проскользнула странная интонация: не то превосходство, не то опасение.

– Что это? – Я вернулась под прикрытие скалы, стараясь держаться от ворот как можно дальше. После подземного комплекса мне за такими конструкциями не виделось ничего хорошего.

– Надеюсь, скоро узнаем, – отозвался отродье.

– Уверен, что это стоит открывать? – спросил Тесла.

– Более чем. Я тут прогулялся немного – ну, насколько позволяли осадки. И нашел кое-что любопытное. – Помолчав, Джи добавил: – Надеюсь, вот эта штука вам о чем-нибудь скажет.

Он вдруг шагнул прочь, растворяясь в белесом тумане. Послышался скрип – тот самый, что раздавался чуть раньше. Вспыхнул луч фонаря, и в его блеклом свете проступил небольшой, высотой едва ли по колено, столбик, увенчанный, как гриб шляпкой, какой-то выпуклой крышкой. Эту крышку Джи держал за вмонтированное в ее центр кольцо, и, приподнимаясь, «шляпка» скрипела.

– Два ряда таких, – донесся сквозь скрежет голос отродья, – два очень длинных ряда.

Джи поставил крышку вертикально, держа фонарь позади нее, и луч света расчертился на ровные квадратики: «шляпка гриба» оказалась сетчатой. Она упала на место с глухим недовольным стуком, которому тут же ответил удар упавшего камня.

– Ну, кто угадает? – поинтересовался отродье, возвращаясь к нам. На расплесканных по плечам волосах таял снег. – Два длинных, идеально прямых ряда вот этих фиговин с сетчатыми верхушками. Итак, что за дверью?

Я пожала плечами и отвернулась. Звякнув, в ладонь легли отмычки. Огромные створки запирались на внушительный засов, но в его дужки был продет обыкновенный навесной замок. К этому амбарному чудищу у меня точно найдется ключ.

Джи за спиной хмыкнул. Но я не собиралась играть в его игры. Он явно знал, что скрывает гора, и это не было опасным – или как минимум могло оказаться и опасным, и полезным, иначе отродье не стал бы так рисковать. Даже кормовых животных не убивают раньше времени.

– И что, совсем никаких версий? – ехидно поинтересовался Джи.

Тесла молчал. Мне не хотелось даже думать над шарадами черноволосого выродка – я методично перебирала отмычки, пробуя те, что казались подходящими.

– Когда-то давно, – задумчиво проговорил Джи, – незадолго до Гнева Господня, здесь, в Гренландии, шли очень масштабные стройки.

Он вдруг как-то незаметно очутился в поле моего зрения. Скользнул, прислоняясь плечом к дверной створке. Парадоксально, но гигантский рифленый лист металла рядом с ним будто съежился, утратив свою монументальность. Эффект был настолько странным и неприятным, что вдоль позвоночника пополз липкий холодок.

Я поежилась, стряхивая наваждение, и сосредоточилась на отмычках. Джи продолжал, словно ничего не заметив, – хотя я прекрасно знала, что он видит и отслеживает малейшее движение:

– Тут пытались построить убежища – уютные, долговечные и, разумеется, очень прочные. Северомания – так это назвали тогда.

– Та хрень, что мы видели, ни черта на убежище не похожа, – буркнула я.

Нужный ключ все никак не находился, и приходилось выслушивать весь этот бред.

– А это и не оно, – пожал плечами отродье. – Бункеры не достроили. Не успели.

– Выходит, люди знали, что скоро произойдет катастрофа? – донесся голос Теслы.

– Еще б им не знать! – фыркнул Джи. – Когда куришь рядом с бензобаком, жди взрыва – так любил говаривать Росс. А когда готовишь апокалипсис – строй бункер.

Дужка замка с визгливым лязгом отскочила. Я вздрогнула, машинально отшатываясь.

– Ну а раз никто не разгадал мой ребус... – С притворным вздохом Джи взялся за поперечину засова. – То остается надеяться, что ответы все-таки находятся внутри.

С этими словами он поднял металлическую перекладину. Я отступила, сжимая вальтер.

Двери не распахнулись. Не вылетел из-за них яростно ревущий монстр, не ударил луч света или залп огня. Едва-едва, на долю дюйма, сдвинулась правая створка, и черная трещина-щель расколола стальной монолит.

Джи толкнул двери. За ними была темнота – она словно хлынула из мгновенно расширившегося проема. Только темнота, и больше ничего.

Лучи подствольников ворвались в плотный мрак, разрезая его. Золотистый блик скользнул по выпуклому металлу – сердце дрогнуло, но уже в следующий миг я поняла, что скрытая за дверьми железная фигура, чем бы она ни была, неподвижна.

– Ну что, так сложно было догадаться?

Внутри стоял самолет. Маленький, какой-то неказистый, будто съежившийся. Совсем не похожий на те лайнеры, которые я видела несколько раз на бывших аэродромах. Гигантские железные птицы, пусть и потрепанные кислотными дождями, все равно оставались гордыми и величественными. Их слепые, лишенные стекол «глаза» невидяще смотрели вдаль, словно хмуро прозревая для человечества еще худшую участь, а развороченная мародерами и штормами обшивка хлопала на ветру, будто пытаясь заменить навеки замершие крылья. Будто самолет тосковал по небу, оставаясь прикованным к земле. Он давно врос в почву сгнившими колесами, но не хотел сдаваться – и бессильно бил своей железной кожей в глупой надежде взлететь.

Этот же самолет поблескивал совершенно целыми стеклами. Потертая обшивка с местами ободранной краской придавала ему облик шелудивого пса, но сами листы, плотно пригнанные заклепками, выглядели невредимыми. Исправными казались и колеса – маленькие, с толстой даже на вид резиной.

Небольшая машина занимала едва треть ангара. Когда мы вошли внутрь и свет фонарей отразился от противоположной стены, стало ясно, что эта рукотворная пещера способна вместить несколько таких металлических птиц.

– Выглядит рабочим, – заметил Джи, кивая на самолет.

– Но кто-то его здесь оставил, – отозвался Тесла, обходя неожиданную находку по кругу. – Зачем?

Я посмотрела на него, гадая, видел ли он самолеты раньше. Те столбики, которые показал нам Джи, могли обозначать взлетную полосу – нечто подобное имелось на старых аэродромах. Но Тесла не догадался. Впрочем, и мне в голову приходило все что угодно, кроме этого.

– Думаю, они просто улетели на другом, – пожал плечами Джи. – Здесь еще один точно поместится.

Улетели на другом. А может, остались в подземном комплексе. И больше никогда никуда не улетят.

Джи подошел к самолету и пнул колесо носком ботинка. Зачем-то провел рукой по обшивке.

– Умеешь этим управлять? – спросил Тесла.

– Не умел бы – я бы вас сюда не привел. – Ехидством в тоне выродка можно было плавить железо. Я всерьез забеспокоилась, что металл в тех местах, где его касаются пальцы Джи, задымится. – Но сначала надо подумать, как нам обеспечить себе безопасный взлет.

Теперь пожала плечами я. Идея изначально выглядела скверной – хотя бы потому, что после взлета предстояла еще и посадка, а сажать самолет, пусть даже такой небольшой, среди скал и снега... Но Джи уже принял решение, и вряд ли мой голос мог тут на что-то повлиять.

Выродок отошел от самолета и двинулся к противоположной стене ангара. Его силуэт мелькал в лучах наших подствольников – сам он почему-то предпочитал не включать свой фонарь, словно в сумраке видел лучше, чем на свету.

Я молча смотрела на бока железной птицы, круто возвышающейся надо мной. Самолет. Возможность увидеть мир сверху. С большой высоты – гораздо большей, чем любые небоскребы мегаполисов-призраков. Мы сумеем разглядеть город. Сумеем стать недосягаемыми для любых угроз с земли – мутов, аборигенов, ублюдков человеческих и звериных. Останемся только мы...

Но внешние угрозы – далеко не всегда самые страшные.

А пуля в спину прилетает с той стороны, откуда ее меньше всего ждешь.

Я прикусила губу. Язык сам коснулся шрамов-бугорков на ее внутренней стороне. Откуда меньше всего ждешь...

Каменный снег закончился, сменившись обычным. Холодный ветер доносил сквозь открытую дверь ангара снежинки. Проем неправильной формы казался бледным на фоне царящей внутри темноты. Тяжелые тучи как будто слегка светились – должно быть, проглядывала луна.

Тесла стоял чуть поодаль, наблюдая за входом. Поймав мой взгляд, кивнул в сторону Джи:

– Как думаешь, у него получится?

Отродье приглушенно ругался где-то в глубине ангара – эхо перебрасывало обрывки фраз под сводами. Что бы он ни делал, я слабо верила в успех: когда все хорошо, обычно не желают этому миру повторно катиться в ад. Но что-то в голосе Теслы, а может, в его глазах заставило скептическое «нет» замереть на кончике языка.

– Да, конечно.

Он с легкой улыбкой кивнул. А внутри вдруг стало как-то свободнее – будто нечто колючее долго давило в груди, но сейчас исчезло. Больше не мучило неясное беспокойство, ощущение чего-то томящего, недосказанного, несделанного, однако нужного и необходимого.

Раньше говорили, что последней умирает надежда. Нет, не так – последней умирает вера. Нельзя надеяться, не веря, потому что это самообман.

И, кажется, простые слова только что вернули мне толику веры.

Металлический звон оборвал мысли. Что-то с грохотом покатилось по полу, сопровождаемое очередным ругательством Джи.

– Этой рухляди стоило бы провалиться к чертям вместе со всем этим гребаным миром! – сообщил «дитя ночи», подходя. – Уж не знаю, как они освещают тут взлетную полосу – свечами, кострами или еще чем, – но явно не тем барахлом, которое отсюда не выкинули разве что по недоразумению. – Закончив витиеватую тираду, Джи сплюнул и добавил: – Взлетать будем вслепую.

Ремарка не добавила оптимизма. Вспомнились железные столбики вдоль взлетной полосы. Сетчатые крышки – явно для того, чтобы фонари внутри не побило камнями. Но как-то же эти фонари запитывались. Или местные пилоты летают только днем?..

Джи уже возился с дверцей самолета, пытаясь провернуть рычаг. Тот сопротивлялся недолго – с резким щелчком дверь отскочила, повиснув на дугообразных креплениях.

– Как некая птица, что в силах взлететь, но не в силах спуститься...^[4] – протянул Джи. – Добро пожаловать на борт.

В самолете было тихо и пыльно. Толстый корпус глушил все наружные звуки – когда выродок захлопнул дверь, вой ветра словно отрезало. В тесном и темном пространстве хватало единственного луча фонаря. Тесла и Джи сразу направились в переднюю часть, отделенную тонкой перегородкой. Снова послышалась ругань – похоже, рухлядь в этом ангаре была не только за бортом самолета.

Ничего интересного внутри не нашлось: четыре изрядно потрепанных кресла и обшарпанный сундук, видимо, служивший столом. Сундук был плотно привинчен к полу дном вверх.

За перегородкой обнаружилась тесная кабина с двумя ложементами и панелью управления, несуразно огромной для такой крохи. Разобраться в бесчисленных тумблерах и рычагах, наверное, не смог бы и сам бог-из-машины, но Джи явно решил заставить того прикурить. Склонившись над приборкой, он щелкал переключателями – на первый взгляд, хаотично. Ничего не происходило.

– Запас топлива может быть на нуле, – заметил Тесла, внимательно рассматривая панель.

– Разберемся! – бросил Джи.

Ладонь отродья легла на какую-то прозрачную пластину – та закрывала собой три ряда кнопок и небольшой дисплей, возвышаясь над ними на пару дюймов.

– Ну конечно, – пробормотал «дитя ночи».

В следующий миг пластина с хрустом разлетелась, осколки брызнули на пол. Смахнув их рукой, Джи нажал центральную кнопку.

Самолет вздрогнул. Что-то зашумело, завибрировало, по корпусу прошла мелкая дрожь. Я ухватилась за перегородку, инстинктивно сгруппировываясь.

– Вас приветствует авиакомпания «Пора валить»! – Джи тряхнул волосами, устраиваясь в ложементе. – Пристегните ремни, дамы и господа.

Приборная панель засветилась разноцветными лампочками. И среди них ярче всех горела та кнопка, которую нажал выродок. На оранжевом пластике замерли мелкие, словно роса, капли крови.

Джи бросил взгляд на меня:

– Особое приглашение?..

Пришлось вернуться в салон. Жесткое кресло казалось непривычно огромным. Сквозь окошко рядом вползала темнота – на потолке салона бледно светились продолговатые лампы, но стекло оставалось непроницаемо-черным.

Самолет снова вздрогнул и тронулся с места. Корпус то и дело сотрясался – должно быть, колеса запинались о неровности пола. Я прижалась носом к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но видела только блеклый след от наших огней.

Новый толчок заставил пригнуться – однако больше ударов не последовало. А тьма за окном вдруг размылась до молочной серости: мы покинули ангар.

Вдалеке мрачными силуэтами высились горы. Снег прекратился, тучи рассеялись, освободив яркую и почти полную луну.

– Теперь нас отлично видно сверху, – послышался голос Джи. – Но вряд ли у Алвы есть дроны или ветролеты^[5].

Последние два слова остались мне непонятными, но уточнять я не стала.

Железная птица замедлилась – и вдруг резко рванула вперед. Ускорение вжало меня в спинку кресла, в ушах зашумело. И насмешливая реплика отродья донеслась как сквозь воду:

– Наша авиакомпания желает вам счастливого пути!

Глава 30

Близкий контакт

Должно быть, в момент взлета я зажмурилась – потому что секундой позже, решившись глянуть в окно, увидела землю далеко внизу. Самолет стремительно набирал высоту – фут за футом, и оторваться от чарующего и одновременно пугающего зрелища не было сил. Никогда, даже в самых смелых мечтах, я не могла представить, что буду летать...

Земля отсюда казалась другой: менялись пропорции, горы съеживались, а равнины расширялись. Казалось, кто-то взял резиновый мячик с нарисованным ландшафтом и играючи сжимает его в руках. Это было и страшно, и прекрасно. Отступили куда-то назад все тревоги, все мысли, что тяжелили голову грудой битого кирпича. Я смотрела и смотрела – на игрушечные скалы, на темные пятна подмерзших озер, на расплывчатые неправильные кляксы проталин.

Голоса Джи и Теслы доносились как сквозь воду – какие-то далекие невнятные фразы. Под ложечкой сосало, уши будто забило снегом. А железная птица все рвалась и рвалась ввысь, отдаляя нас от игрушечного мячика земли...

Луна горела ровным кружком фонаря – так ярко, как никогда не виделась снизу. В ее холодном сиянии каждый камень отбрасывал четкую тень. Мир стал черно-белым, похожим на странный набросок углем. На миг мне почудилось, что я даже вижу рамку листа, в которую вписан этот удивительный рисунок. И за ней с матового темного неба внимательно смотрят на меня глаза Ньют...

Наваждение исчезло, стоило моргнуть. Я наконец-то отвела взгляд от окна.

В узком проходе между креслами блекло мерцала световая дорожка, рассеивая царящий в салоне мрак. Из-за перегородки выбивался тусклый прямоугольник зеленоватого сияния. Тесла и Джи что-то негромко обсуждали – сквозь мерное гудение двигателей я улавливала обрывки слов.

Тело напряглось, уже готовое подняться, но следующая мысль заставила съежиться на протертом сиденье. Зачем мне туда идти? Чем я смогу там помочь?

Ощущение собственной бесполезности вдруг нахлынуло с новой силой. Никчемный балласт – вот кто я. Просто кусок мяса, который таскают за собой по привычке или потому, что жаль бросить, ведь благородные люди – и нелюди – так не поступают. Они делают это не для меня, а для себя.

«Да что ты? – шепнул внутренний голос. – Перед кем им тут бахвалиться своим благородством? Сбрось они тебя сейчас за борт – и никто не узнает, никто не вспомнит вообще о тебе. Не спросит, куда ты подевалась. Серьезно?»

Я мысленно приказала ему заткнуться. Совсем не обязательно красоваться широтой душевных порывов перед кем-то – это с успехом можно делать и перед собой.

Сжавшись в кресле, я ковыряла ногтем подлокотник. На старой обивке появлялись новые царапины – кривые и колючие. Такие же, как я.

Искореженный кусок мяса...

Царапины растворялись, темнели, пропадали в сумраке. Казалось, обивка впитывает их и снова разглаживается, будто не желая, чтобы я оставила на ней хоть какой-то, хоть малейший след.

Мотнув головой, я сжала подлокотник. Пальцы ощутили мелкие зазубрины.

Дорожка на полу по-прежнему светилась, слегка пульсируя, но в салоне стало сумрачнее. Белые лучи, сочащиеся сквозь окошки, потускнели, как будто стекла запорошило липкой пылью.

Секунду я собиралась с духом, чтобы выглянуть. Воображение рисовало вновь сгустившиеся тучи, которые закрыли луну и из которых вот-вот обрушится на нас каменный снег...

Небо было чистым. Абсолютно чистым, без единого облака. На нем сияли звезды – неожиданно ярко, куда ярче, чем минуту назад. Небосвод потемнел, оттеняя блестящие крапинки. Но не из-за туч.

Луна, еще несколько минут назад ровно-круглая, теперь превратилась в неправильный овал. Ее левый бок словно замазали черным, и это темное пятно наползало и ширилось.

Затмение.

Я видела его лишь однажды – в далеком детстве. Сарос – период затмений, почему-то всплыло в голове. Вот и прошел целый сарос...

Самолет вздрогнул. Земля за стеклом покачнулась и стала приближаться.

Внутри стремительно темнело. Дорожка на полу едва размазывала мрак, но ее света оказалось достаточно, чтобы добраться до кабины.

– Сядь! – рявкнул Джи, стоило мне приблизиться.

– Там...

– Не слепой, вижу, – бросил выродок.

Луна таяла, растворяясь в плывущих чернилах. Но в бледном гаснущем свете я все-таки рассмотрела внизу под нами темные полосы – слишком правильные и слишком ровные, чтобы быть творением природы.

– Это город!

– Сообразительность на отлично, – едко ответил Джи. – А теперь вернись в свое кресло, потому что, насколько я помню, присоединяться к миру не-мертвых ты не изъявила желания.

– Ника, сядь, – напряженно перебил его Тесла, – пожалуйста.

Двигатели взвыли. Я пошатнулась и поспешила упасть в ближайшее кресло, вцепившись в подлокотники.

Два снопа света вспыхнули впереди железной птицы. Земля за стеклом неслась навстречу. Огни выхватывали из мрака смазанные темные полосы... дома... фигурки, замершие с поднятыми головами. Мы мчались прямо на них.

– Высота семьдесят... Пятьдесят... Тридцать...

Твою мать, Джи, ублюдок!..

– Двадцать... Десять...

Ты нас угробишь!

– Держитесь!

– Да чтоб ты сдох тоже!..

Самолет тряхнуло. Мой крик утонул в визге и скрежете, меня бросило вперед – прямо на перегородку. Махина подпрыгнула и обрушилась всем своим весом. Мир вокруг перекосился, меня отшвырнуло назад и снова впечатало в стену. Внутри что-то вспыхнуло, и все померкло.

Самолет рухнул в огромный сугроб, подняв тучу белой пыли. Сквозь влагу, застившую глаза, я видела, как со всех сторон к нам стремятся оживающие фигуры. Они росли и трансформировались, теряя человеческие черты, обрастали уродливыми конечностями прямо на ходу – и продолжали мчаться ломаными скачками, глухо рыча.

Муты!

– Бегите!

Мой голос раскатился эхом, отражаясь от металлических стен, и затих, оборвавшись. Ответом была тишина – и вой ветра среди ровных рядов зданий, лишенных дверей и окон.

– Где вы?!

Вместо крика из горла вырвалось лишь придушенное бормотание. Хруст снега нарастал, становясь оглушительным.

Я бросилась прочь от самолета, мимо немых построек из рифленого металла. Муты кинулись вслед, сбиваясь в нелепую стаю. Стены завибрировали, затряслись – все так же беззвучно. А за спиной раздался близкий топот.

Один из стаи вырвался вперед. Огромный бесформенный зверь тянул ко мне щупальца, увенчанные ледяными наростами. Меня обдало волной холода, в спину полетело мелкое колючее стекло.

Монстр догонял – он был уже рядом, непрерывно воя. От гулкого рыка закладывало уши. Я рвалась что было сил, но с каждым шагом ноги все больше увязали в снегу. Снежная каша густела, застывая комьями льда. Дыхание монстра обжигало холодом. Ботинки вмерзли в жесткую корку, ступни сковало. Кровь заледенела, как вода в полынье, я попыталась вздохнуть – и очнулась.

Самолет лежал на брюхе во взрыхленной им снежной массе; за железным хвостом тянулся длинный прямой след. Это была самая окраина поселения, дальше начиналась равнина. Луна снова сияла в полную силу, позволяя различить и невысокие дома, и какие-то обломки в снежной колее, и силуэты вдали.

Силуэты приближались.

Все это так походило на кошмарное видение, что я вздрогнула. Но двуногие фигуры не спешили превращаться в монстров.

Люди. Обычные люди.

Я пошевелилась – сугроб под спиной ответил глухим шуршанием. Ноги заледенели, пальцы кололо сотней игл, но все кости вроде были целы.

– А вот вам и близкие контакты третьей степени. – Джи вынырнул откуда-то из-за самолета, зыркнул на меня непроглядными глазищами и двинулся навстречу чужакам.

Тесла замер неподалеку – тень от крыла наполовину скрывала его. Поблескивал металлом глок.

Интересно, кто из них двоих меня вытащил?

Почему-то этот вопрос занимал больше, чем встреча с обитателями города. Может быть, потому, что встречей, как всегда, рулил Джи, а я оставалась сторонним наблюдателем.

Поселенцы остановились поодаль. Их было девять – все в теплых куртках из шкур, меховых сапогах и при оружии. На лица надвинуты глубокие капюшоны.

Я не видела смысла доставать вальтер. Завяжись перестрелка, и нас положат как беспомощных кутят. Отступать некуда, позади голое поле, а эти меховые небось уже втихаря пустили отряд нам за спины.

– Это наша территория, незнакомцы. – Первым заговорил плечистый поселенец с двустволкой в руках. – Еще со времен, когда с неба падали не ujarak – камни, а только лишь снег.

Джи сунул руки в карманы. Ветер трепал его волосы, закручивая непослушные черные пряди. Я не видела лица выродка, но легко могла представить насмешливый прищур темных глаз. Наверное, у него одно выражение на все ситуации – и на случай, когда хочется меня поддеть, и на случай внезапной смерти.

– Если ты из тех, то тебе должно быть знакомо имя Росс. Ворон Росс.

Плечистый замер. Вздрогнула двустволка, сжатая крупными ладонями в рукавицах.

– Откуда ты его знаешь?

«Дитя ночи» пожал плечами:

– Я его спас.

Порыв ветра свистнул, стукнула обшивка самолета.

– Станция «Рай»! – крикнул Джи, перекрывая шум. – Уверен, это тебе о чем-то говорит.

Плечистый секунду молчал. Потом кивнул, забросил двустволку за спину и шагнул к Джи, протягивая руку:

– Можешь звать меня Флекс.

Ладони встретились. Короткое рукопожатие – и Флекс откинул капюшон.

На месте глаз у поселенца блестела какая-то конструкция, напоминающая не то маску, не то ПНВ. Две плоские затемненные линзы, встроенные в изогнутый каркас, который будто бы спаялся с кожей – тоже темной, словно натертой углем.

Я вздрогнула. Так вот кто пробрался на базу Алвы. И раскидал охранников, как дохлых мутов...

Джи, однако, никак не отреагировал. Представился и кивнул на нас:

– Они со мной.

Флекс скользнул по нам взглядом своих черных линз. По спине пробежал холодок. Если этот абориген вместе с прочими побывал на базе, он наверняка видел Алву. И вряд ли оставит без внимания то, что сейчас перед ним стоит двойник Волшебника...

– Узнаешь? – опередил меня Джи, явно подумавший о том же.

Поселенец хмыкнул:

– А должен? – И прежде чем выродок осмыслил ответ, продолжил: – Облик – всего лишь картинка, обертка. А суть-то под ней. Я вижу разницу – и это не шрам.

За спинами остальных поселенцев вдруг шевельнулась тень. Легко зашуршал снег, и в полосу лунного света выступил олень.

Если я кого и ожидала увидеть здесь меньше, чем нагнувших спесивого Алву ребят, так это нашего четвероногого знакомца. Это точно был он – в умных синих глазах светилось узнавание.

Флекс протянул руку и погладил животное по шее:

– Его зовут Мяндаш.

– Любопытная кличка... – отметил Джи. – Не знаешь легенду о Мяндаше?

Флекс покачал головой.

– Она из северного фольклора, – пояснил «дитя ночи». – А с чего ты решил, что этого красавца так зовут?

Флекс усмехнулся, показав крупные зубы:

– Он мне сказал.

Синие оленьи глаза уставились на Джи.

– М-м-мя-а-анда-а-аш-ш-ш... – протянуло животное, словно бы намеренно четко выговаривая слоги.

– Ого! – ухмыльнулся выродок. – А что-нибудь еще он умеет?

Олень протестующе замычал. Флекс хлопнул его по шее:

– Ему не нравится, что ты о нем говоришь в третьем лице. Он же здесь, да, Мянди?

Олень кивнул. Джи слегка отодвинулся. Пристальный взгляд пронзительно-синих глаз мог напугать кого угодно, с учетом, что это смотрел зверь. Но выродок уже был знаком с животным. И сейчас ломал комедию, явно не собираясь показывать поселенцам, что мы встречали их рогатого приятеля раньше.

Флекс добавил, продолжая гладить оленя:

– Они разумны. На уровне детишек. И говорить с ними надо, как с детьми.

Джи приблизился к зверю.

– Ты позволишь? – Он протянул руку к шерстяной шее. – Я друг.

Олень кивнул. Бледная ладонь легла на холку животного. Мяндаш фыркнул. Я – про себя – тоже. Выродок справлялся на ура. Не знай я, что Джи провел бок о бок с животным несколько дней, тоже поверила бы.

Флекс расхохотался:

– Он не очень-то высокого мнения о людях!

– Это заметно, – усмехнулся в ответ Джи, снова похлопал оленя по шее и отошел. – Хорошо, что я не человек... Эти слова, произнесенные совсем тихо, донес порыв ветра.

До меня вдруг дошло, что олень все слышал. Все наши разговоры, истории Джи, размышления о маршруте... о башне. Насколько он разумен на самом деле? И случайность ли то, что он здесь – в поселении, где обитают враги Алвы?

– Идемте, – прервал мои мысли голос Флекса, – нам надо о многом поговорить.

Глава 31

Приоритеты расставлены

Несмотря на дружелюбный тон и кажущуюся открытость, Флекс нам явно не доверял. Как только мы вслед за ним двинулись по улице, остальные поселенцы ненавязчивым конвоем окружили нашу маленькую процессию. Они держались поодаль и не выставляли оружие напоказ, но само их присутствие и поведение однозначно намекали: мы тут не гости, а пленники.

Олень куда-то испарился, едва Флекс пригласил нас следовать за собой. Похоже, животное обладало не только зачатками разума, но и умением незаметно исчезать тогда, когда это ему было нужно.

Флекс и Джи шли впереди, почти непринужденно болтая. Наверное, черноволосому выродку не впервой было оказываться в подобных ситуациях – он держался свободно и раскованно, как будто не его вели неизвестно куда, а он вел. Я исподтишка разглядывала поселенцев. Их неровные рваные движения живо воскресили в памяти слова Джи, сказанные во время атаки на базу Алвы. «Используют радары... Задержки в обработке сигнала...»

Капюшоны по-прежнему скрывали лица конвоиров, но я была почти уверена, что у этих ребят вместо глаз такая же аугментика, как у Флекса. Поглядывая на меховые куртки, вздрагивающие в такт припадочной походке, я пыталась понять, знает ли Флекс, кто мы. Вряд ли, конечно, Джи станет трепаться о подробностях – отродье умел заговаривать зубы и плести замысловатые истории, уж тут я ему доверяла.

Тесла шагал чуть поодаль. Улучив момент, я приблизилась и быстро шепнула:

– Они видели вас на базе?

Мой спутник коротко качнул головой.

Так. Значит, поселенцы не в курсе, что мы побывали в гостях у Волшебника и испытали на себе широту его души.

Что это нам дает, я пока не могла понять. Но сделала мысленную пометку: не торопиться с откровениями. Интересно, а что не поделили Флекс и Алва?..

Луна вновь освещала все вокруг не хуже солнца, словно и не было недавнего затмения. В ее холодных лучах четко просматривались ровные улицы поселка. Впрочем, улицами это было трудно назвать: в отличие от привычных мне городов и укрытий, здесь дома не лепились друг к другу, а будто старались отстраниться. Невысокие строения в один, редко два этажа разделяло не меньше полусотни футов, и от этого терялось бы всякое понимание улиц, если бы не снежные заносы между домами. Дорога, по которой мы шли, была словно чисто выметена – ветер превратил ее в гладкое полотно, а вот в просветах между строениями поблескивали серебром сугробы. Однако сами дома как будто парили над снегом. Окна и двери не были занесены, а темнели ровными прямоугольниками на несколько дюймов выше снежного покрывала.

Впрочем, долго гадать о причинах такого странного расположения мне не пришлось: очередной дом, к которому мы приблизились, оказался расчищен по периметру, и я увидела массивные сваи, держащие постройку. На обмерзшем металле поблескивал иней.

Дом был жилым – окна заливало теплое желтое свечение. Сквозь мутные листы плексигласа, заменившие стекла, мелькали какие-то тени.

– Погреемся здесь, – на ходу сообщил Флекс, поднимаясь по ступеням неширокого крыльца. – Сейчас-то, конечно, теплее, чем до катастрофы, но все же.

Мы проследовали в дом, оставляя безмолвных конвоиров снаружи. В лицо тут же ударила горячая воздушная волна, заставив на миг зажмуриться.

В обширном помещении было жарко натоплено. По центру стояла круглая печь – железный монстр в три обхвата, пышущий огнем сквозь приоткрытую дверцу. Внутри бочкообразного корпуса горели дрова.

Вокруг печи хаотично высились скамейки, столы и стулья, какие-то похожие на стеллажи конструкции и деревянные колоды. У окон примостилась пара шкафов, служащих одновременно подобием перегородок. С потолка свисали коптящие плошки с горящим не то маслом, не то жиром.

В помещении собралось человек пятнадцать, не меньше, – по первым быстрым прикидкам. Кто-то изучал разложенные на столах бумаги, кто-то чистил оружие, кто-то просто ковырялся ножом в деревянном бруске. На звук открывшейся двери все как один повернули головы, но кивок Флекса заставил поселенцев вернуться к делам. Бросились в глаза все те же приспособления, закрывающие верхнюю часть лица и придающие местным какое-то неприятное сходство. Почти киборги-зомби, подумала я, глядя, как поселенцы вновь синхронно принимаются за свои занятия. Впрочем, то один, то другой настороженно оборачивались на нас – вернее, на Теслу.

– На втором этаже есть отдельные комнаты, – сообщил Флекс, приглашая следовать за собой по винтовой лестнице. Ажурные кованые ступени, обвивающиеся вокруг железного столба, сочетались с обстановкой, как цветок с кучей дров.

– Общую протопить проще, особенно если в ней много народа, – зачем-то продолжал рассказывать Флекс, поднимаясь. Его сапоги глухо ударялись о ступени, отвечавшие гулкой дрожью.

Второй этаж действительно был разделен на обособленные отсеки. По периметру шел узкий коридор, из которого открывались двери в комнаты – очевидно, без окон. Причина такой странной планировки прояснилась, стоило Флексу распахнуть одну из дверей. Угол комнаты занимала широкая металлическая труба, скорее всего, поднимающаяся от нижней печи. Лунный свет, проникающий сквозь коридорные окна, отразился от плотно пригнанных жестяных листов.

– Королевской роскоши не предлагаю, мы люди простые. – Поселенец кивнул на обстановку, и впрямь достаточно скудную: койки и стол. – Но согреться и отдохнуть сможете. Завтракаем внизу, с рассветом. Располагайтесь. – Он повернулся к Джи. – Тебя я попрошу пойти со мной – есть еще пара вопросов.

Отродье пожал плечами. Казалось, ему было наплевать, что прямо сейчас не удастся вольготно растянуться на койке. Интересно, Флекс понял, кто перед ним?..

Вспомнилось «правило пятидесяти». Сколько всего человек в доме и рядом? Оружие у нас не отобрали, но продемонстрированное в нижней комнате красноречиво намекало: не суйтесь.

– Увидимся позже, – бросил нам Джи. Метнул быстрый взгляд в сторону коек и подмигнул. Я мысленно показала ему средний палец и пожелала быть сожранным мутами – наверное, уже в сотый раз.

В комнате было прохладнее, чем в общем зале, но не совсем стыло. Помещением явно пользовались редко: здесь царил казенный порядок, совершенно не похожий на легкий бардак обжитого места. Как в мотеле. Три койки, каждая в два яруса, жались по углам, не занятым печной трубой. На койках были постелены шкуры и какие-то круглые коврики, видимо, служащие одеялами. Единственный стол торчал посреди комнаты, как пень из болота.

– Гостевая, – заметил Тесла, бросая рюкзак на ближайшую койку.

Он прикрыл дверь, одновременно включая фонарик. Комната тут же сжалась, из углов выступили плотные тени.

Я обошла помещение, с трудом протиснувшись между столом и кроватями. Протянула ладонь к трубе – от той шло тепло. Горячий воздух приятно овевал кожу. Я опустилась на шкуру, стягивая с плеча сумку. Шкура нещадно колола жестким ворсом, зато коврик-одеяло оказался на удивление нежным. Он был не плотным, а каким-то странно ажурным, сплетенным из множества нитей, складывавшихся в замысловатый узор.

– Вязаный, – озвучил Тесла вертящееся на языке полузабытое слово. – Давно я такого не видел.

– Этот Флекс – темная лошадка, – перевела я тему. Почему-то обсуждать коврики не хотелось.

– Разобщил нас, чтобы исключить сговор, – безразлично ответил Тесла. – Обычное дело, я сам бы так поступил.

Повисла тишина. От трубы веяло жаром, согревающим продрогшее тело. Казалось, только сейчас я ощутила, как на самом деле мерзла все это время. Знобливая дрожь, постоянный спутник последних дней в холоде и сырости, наконец-то ушла, сменившись вялой расслабленностью. Окончательно выдохнуть я не могла: чуждый дом и не до конца понятное отношение Флекса мешали чувствовать себя в безопасности. Впрочем, чувствовала ли я так себя хоть когда-нибудь? Полностью, на все сто процентов?..

Вспомнилась община. Детство. Наставницы были суровыми и не давали нам спуску, но рядом с ними мы никогда не ощущали угрозы. Знали: если по кому и пройдутся палкой, то за дело. А случись что, неприветливые угрюмые женщины жизнь за нас отдадут, ни на миг не задумавшись.

И почему-то вспомнился брошенный дом в мегаполисе-призраке. Алое озеро за провалами окон, теплое плечо Теслы под моей щекой. Безопасность. Защита. Отдал бы он за меня жизнь?..

Я зажмурилась, прогоняя видение. Он многое сделал, но в конечном итоге – как и Джи – ради себя. Себя и своих планов. И когда вновь придется выбирать, эти планы окажутся на первом месте, а я, при лучшем раскладе, на втором. Приоритеты расставлены. И любое тепло, любая защита служат им. Не мне. Я ему зачем-то нужна, как и он нужен Джи.

«Дура, зачем? – шепнул мерзкий внутренний голос. – Зачем ты вообще можешь быть нужна? Разве что для подстраховки. Мутов корм! Вот увидишь, он бросит тебя очередным язычникам, когда будет надо».

Я сунула ладони в карманы и сжала кулаки. Быть не нужной совсем или оставаться просто частью чьего-то плана – я не знала, что ранило сильнее. Впрочем, по сути, и то и другое ничем не различалось: за обоими вариантами стояло равнодушие.

Усталость все-таки давала о себе знать. Пережитое прошло, забрав с собой страх и оставив взамен тоскливую пустоту. Не то от тепла, не то от голода и измотанности тело стало вялым, как тряпка. Любое движение давалось с трудом. Шевелиться не хотелось вообще: меня словно окунули в какую-то вязкую смолу, и я медленно застывала в ней, будто пойманное насекомое.

Несколько минут я просто сидела, тупо глядя в пол перед собой. На потертых досках расплывались мокрые пятна подтаявшего снега. Наконец я заставила себя расшнуровать ботинки и вытянуть к теплой трубе насквозь промокшие стопы.

– Отдохни, я подежурю. – В голосе Теслы прозвучало даже не предложение, а просьба.

Я молча кивнула, благодарная не столько за возможность поспать, сколько за то, что мне не пришлось заговаривать самой. Аккуратно сдвинула к стене вязаный коврик – почему-то казалось кощунственным ложиться на него в грязной одежде – и вытянулась на койке, подложив под голову сумку.

«А ведь заснешь, – не преминул ввернуть внутренний голос. – Доверяешь».

Я закрыла глаза, слишком уставшая, чтобы с ним спорить, и провалилась в сон.

Меня разбудило ощущение близкого рассвета. Внутренние часы, натренированные годами, не подводили и здесь, где разница между ночью и днем сводилась только к степени насыщенности мрака.

В комнатке по-прежнему горел фонарь, развернутый к двери, – луч света бил в деревянную створку. Я поморгала, рассматривая круглые сучки на грубо отесанной древесине. Зрение никак не хотело фокусироваться. Глаза, уставшие от постоянного ветра с секущим снегом, горели; под веками жгло – будто я и не спала вовсе.

Тесла, казалось, дремал на своей койке, но стоило мне пошевелиться, как раздался негромкий вопрос:

– Выспалась?

Я неопределенно хмыкнула, садясь на край постели. Щурясь, поднесла к глазам хрономер – прошло почти два десятичных часа. Вполне достаточно, чтобы отдохнуть.

И я действительно отдохнула. Мертвый сон, без видений и отголосков прошлого, позволил наконец-то прийти в себя. Мышцы еще слегка ныли, но это было ерундой. Зато напомнил о себе желудок.

Джи так и не объявился – в комнате мы по-прежнему оставались вдвоем. Я натянула подсохшие ботинки, мрачно представляя очередные подколки на тему «голубков». Ладно, может, хоть на людях сдержится.

Мысли об отродье закономерно привели к вопросу его питания. Вряд ли Флекс предложил новому знакомому чашечку крови. Интересно, как Джи решил эту проблему?.. И сколько времени может голодать, прежде чем подохнет?

Позлорадствовав насчет мучительной смерти выродка, я со вздохом подхватила сумку. Ну, по крайней мере, внизу нас ждет не только ехидная черноволосая зараза.

Глава 32

Ни любви, ни памяти

На первом этаже было шумно. Поселенцы гремели посудой, хаотично, но при этом удивительно слаженно соображая нехитрый завтрак. Условный рассвет робко заглядывал в окна, окрашивая плексиглас серо-розовым. Масло в плошках больше не горело, и в комнате царил сумрак, разбавляемый лишь яркими пятнами от полыхающих в печи дров.

В этой полутьме поселенцы, однако, ориентировались прекрасно. Впрочем, так бы могла ориентироваться и я, поставь в свое время «ночник».

– Давайте сюда! – донесся сквозь стук кружек голос Флекса.

Он и Джи сидели за столом почти возле самой печи – огонь бросал на их лица красные всполохи. При виде нас «дитя ночи» ухмыльнулся уголком рта и подмигнул. А я подавила желание запустить в него сумкой.

Мы присоединились к компании радушного хозяина и гораздо менее располагающего к себе отродья. Стол, кажется, был облюбован Флексом не просто так: отсюда прекрасно просматривалась большая часть комнаты, а расположение скамеек по периметру позволяло нам четверым видеть, что происходит со всех сторон.

На столешнице, испещренной царапинами и подпалинами, уже стояла еда: миски с кашей, полоски вяленого мяса и мутноватый пластиковый кувшин, полный прозрачной жидкости. Рука потянулась к несуществующей сигналке – почти рефлекторное движение, не исчезнувшее даже после того, как приборчик растоптала Улуу. Каша пахла так, что желудок тут же возмутился любому промедлению. Я втянула носом аромат. Над мисками еще поднимался парок, хотя в комнате ощущалась зябкая прохлада. Значит, стол накрыли недавно.

Флекс кивнул на миски:

– Угощайтесь.

Порций было четыре. Беря грубо обтесанную деревянную ложку, я с ехидством покосилась на Джи. Но, против моих ожиданий, отродье так же спокойно подгреб к себе свою миску и с удовольствием отправил в рот первую ложку каши.

Клоун хренов.

Джи сидел спиной к печке, и отсвет огня бил ему в затылок, не давая толком рассмотреть лицо. Но почему-то я была уверена, что темными его глаза кажутся не только из-за плохого освещения и расширенных зрачков.

Я стянула платок на подбородок и наклонилась пониже к миске, чтобы волосы, свесившись, закрывали лицо. Умопомрачительный запах каши почти ощутимо щекотал ноздри. Пряди лезли в рот, но неудобство от них можно было стерпеть – в отличие от неудобства изумленно-сочувствующих взглядов.

Расправляясь со своей долей, я исподтишка поглядывала на поселенцев. Каждый из них сам соображал себе что-то поесть – не было никакого общего котла, откуда всякий желающий черпал бы сколько душа попросит. Приносили, кто чем был богат: какие-то куски мяса, жестяные банки, тарелки с насыпанной в них крупой или непонятными, малосъедобными на вид смесями. То и дело кто-нибудь подходил к печи, чтобы запалить лучину и разжечь одну из многочисленных жаровен, стоящих посреди прочей мебели. Комната наполнялась запахами топленого жира, подрумяненного мяса и пряных трав. Густые ароматы дразнили. Я торопливо жевала кашу, радуясь, что не нужно ждать, пока еда приготовится. Иначе рисковала бы захлебнуться слюной.

– Большая кухня, – заметил Джи, отставляя в сторону опустевшую миску. И когда только успел?!

– Точно, – широко улыбнулся Флекс. – Сюда приходят и приготовить, и поесть. Кто что сумел добыть или вырастить.

А вы... – Он обвел рукой стол, предупреждая назревающий вопрос. – Вы гости.

– Чем мы должны будем вам отплатить? – хмуро поинтересовалась я.

Гости гостями, но никто за просто так не станет кормить. Этому пройдохе что-то нужно, иначе он бы нас и на окраину поселка не пустил.

Непроницаемые линзы Флекса уставились на меня. Его губы подрагивали, готовясь не то расплыться в улыбке, не то послать куда-то подальше окраины.

А я исподлобья рассматривала его. Пялиться в затемненный пластик было неуютно, и взгляд невольно соскальзывал на щеки, нос и подбородок.

И сейчас, когда нас разделял только стол, я наконец разглядела, что кожа Флекса вовсе не черна от природы. Ее плотно покрывали бесчисленные татуировки, перетекающие одна в другую.

Сердце дрогнуло. На миг замерло, будто раздумывая, стоит ли возобновлять свой сбивчивый стук, и заколотилось дальше – часто-часто, словно я только что пробежала целую милю, не меньше.

Я уткнулась взглядом в тарелку, пытаясь привести мысли в порядок. О бог-из-машины, как хорошо, что ночью я не разглядела Флекса толком! Иначе предпочла бы ночевать в сугробе, чем войти в его дом.

Каша разом потеряла свой вкус. Я запихивала в рот ложку за ложкой, кое-как двигала челюстями, заставляя зубы перемалывать рассыпчатую мягкую крупу.

Он не может быть одним из них. Не может. Так не бывает. Они далеко, слишком далеко отсюда. Он тебя не тронет. Успокойся...

Когда я вновь сумела поднять взгляд на Флекса, он улыбался. Так и не ответив на мой вопрос. Покрытая узорными разводами ладонь указала на мою миску:

– Невкусно?

– Замечательно, – выдавила я и зачерпнула остатки каши.

– Вот и славно. – Не переставая лыбиться, Флекс, к счастью, переключился на моих спутников. – Жестко вы приземлились, ребята.

– Посадочной полосы не увидели, – развел руками Джи.

– Ты пилотировал? – хмыкнул поселенец.

– Мы оба, – вклинился Тесла.

Я потянулась к кувшину, налила себе мутноватого пойла, оказавшегося подобием привычной жички, и спряталась за кружкой, продолжая исподтишка рассматривать Флекса.

Его татуировки, в отличие от шаманских, выглядели гармонично: никакого хаоса ломаных линий. Оттенок краски менялся от более темного к более светлому – то, что я вначале приняла за естественные неровности кожи, было сложной игрой полутонов. В красноватом свете огня эти узоры казались абстракцией. Но когда Флекс мельком взглянул на меня, в переплетениях теней проступил четкий и понятный рисунок.

Череп.

– Вообще-то посадочная полоса у нас есть, – подсмеиваясь, сообщил Флекс.

Брови Джи изогнулись:

– Самолет ваш?

– А вы не знали? – вопросом на вопрос ответил поселенец. И тут же расхохотался. – Ну вы, однако ж, даете! Угнать самолет, не представляя, чей он и где его сажать! Можно подумать, тут на каждом шагу ВПП обустроены. Как вы вообще его нашли?

– Случайно, – спокойно ответил Тесла.

От этого ровного тона ехидная улыбка сползла с разукрашенного лица.

– Ну что ж, а теперь он случайно оказался здесь на вечной стоянке. – Флекс опрокинул в себя пойло и пояснил: – Шасси сломаны. И починить их мы вряд ли сумеем. Но. – Он поднял руку, пресекая извинения или возражения. – Вы направили птичку на единственную улицу, где не было людей. И посадили так, чтобы единственными жертвами оказались несчастные стойки тех самых шасси. За это я вам признателен.

– Может, это тоже вышло случайно, – заметил Джи, в упор глядя на Флекса.

Уголки губ поселенца чуть дрогнули. Почему-то казалось, что улыбаются и его глаза под маской – если, конечно, они там есть.

– Я видел траекторию, – наконец сказал Флекс, – вы взяли правее. Так что не надо изображать злобных диверсантов – у вас это плоховато выходит.

Джи сверкнул зубами – всего на миг, тут же пригасив улыбку:

– Так а что с посадочной полосой?

– Она под снегом, – пожал плечами Флекс. – Мы тут не каждый день воздушное шоу устраиваем. Горючка, знаете ли, не бесконечная.

В последней фразе прозвучала какая-то странная злоба.

– Мы чистим и освещаем полосу только перед вылетом и прилетом.

Столбики с решетками. Отродье был прав – это система освещения. Рабочая ли – вот вопрос. Но как-то же поселенцы ей пользуются, и, даже если нет, они регулярно летают к подземному комплексу. Интересно зачем?

– Нам особо не с руки лишний раз светиться, – продолжил между тем Флекс, усмехаясь собственному каламбуру. – Поверьте, если бы не скрылась луна, вы бы нас и не обнаружили. Как вам вообще пришло в голову лететь во время ersinarpoq^[6]?

– Во время чего? – переспросил Джи.

– Так мы называем время, когда свет оставляет планету. – Усмешку стерли с лица Флекса. – Часы страха и тьмы, в которые мы можем лишь просить светило, дневное или ночное, милостиво вернуться к нам.

– Для этого вы смотрите в небо? – В тоне Теслы не было ни малейшей издевки.

– Разумеется, – кивнул поселенец. – Каждый должен время от времени поднимать взгляд к небесам. Но в повседневных делах мы забываем об этом. И тогда свет уходит – ведь зачем оставаться, если ты не нужен? Мы напоминаем светилу, что помним и любим его.

Помним и любим... Я резко отставила кружку и вернула на место платок.

Помните, когда оно вам нужно. И любите – тогда же. Потребительство. Все как с людьми.

Вы ничему не учитесь. Вы молитесь и просите прощения – до следующего раза. Потому что, едва убедившись, что нужный объект снова с вами, вы опять возвращаетесь к привычным делам, вновь забывая уделять ему внимание. Вы не меняете свое поведение, потому что на самом деле тут нет ни любви, ни памяти, есть лишь потребность.

Ведь настоящая любовь не нуждается в напоминаниях.

Джи скептически хмыкнул:

– И это ваше эрсин... Эрсни... Что, неужели все прочее время вы сидите по домам, как мыши в норах?

– Ersinarpoq, – поправил Флекс. – Нет, конечно. Пойдемте – кое-что покажу.

Я выбралась из-за стола вместе с остальными. В животе разливалась приятная тяжесть, голова слегка кружилась от уже порядком забытого ощущения сытости.

На нас, кажется, никто не обратил внимания. Остальные поселенцы, давно расправившись с завтраком, разбрелись кто куда. Немногие оставшиеся возились с оружием, каким-то скарбом, кусками гладкой древесины, облизанной морем. Впрочем, из-за масок, скрывающих глаза жителей, трудно было точно понять, куда они смотрят.

Мы вчетвером вышли наружу. Бледно светились серые облака, окрашивая мир в тусклые оттенки.

– Оглядитесь вокруг, – предложил Флекс. – Что вы видите?

Поселение казалось мертвым. Кроме теплящихся окошек дома на сваях, не заметно было ни единого огонька. Шеренги редких домов уходили в белесую даль. Выметенные ветрами улицы и огромные сугробы у стен. И ни одного человека.

– Все-таки мыши в норах? – не удержался от ехидства отродье.

А я в очередной раз подивилась, как он с таким длинным языком и неуемной жаждой всех подкалывать до сих пор не нажил себе врагов во всех обитаемых землях. Впрочем, возможно, враги просто умирали раньше него.

– Смотри внимательнее. Глаза на что? – поддел Флекс в ответ.

Поселение вдруг изменилось, будто только и ожидало этих слов. Между сугробами проступили узкие вытоптанные тропы – прямо в снегу, стиснутые с обеих сторон белыми искристыми стенами. Этакие рукотворные лабиринты. Кое-где снежные стены еще хранили на себе следы инструментов, их вырезавших.

– Сюда. – Флекс первым шагнул в лабиринт, приглашая нас следом.

И у первого же дома снег окрасился теплым оранжевым светом. Казалось, свечение исходит прямо из-под земли – но, подойдя ближе, я рассмотрела выкопанное в снежных наносах углубление, скрывающее в своей сердцевине маленькое полуподвальное окно. Свет лился оттуда, невидимый ни со стороны, ни – я была уверена – сверху.

– Это наши raekkehusi – дома, укрытия, – пояснил Флекс, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

Я уже привыкла к его мимике, видимой лишь на нижней части лица, и научилась распознавать эмоции. Пальцы вдруг сами потянулись к повязке, закрывающей мое собственное лицо ниже носа. Было что-то холодно-беспощадное в этом нашем сходстве с поселенцем – каждый раз, глядя на него, я чувствовала, как по спине пробегает озноб. Он был слишком похож на меня – и в то же время на шаманку. Как будто кто-то смешал нас с ней воедино и выплавил новую форму, вобравшую в себя черты обеих. Но мне была омерзительна сама мысль о том, чтобы иметь с Улуу что-нибудь общее. А потому я не могла заставить себя смотреть на Флекса хотя бы нейтрально. Весь его облик будто смеялся надо мной. Ненамеренно – но факт от этого не переставал быть фактом.

– В обычное время поселок выглядитзаброшенным, – продолжал поселенец. – Нам не нужно лишнее внимание.

– Что, сюда частенько забредают? – как бы невзначай спросил Джи.

– Нет, конечно. – Флекс передернул плечами. – Кто ж сунется в заброшенный городок?

Мы двинулись дальше по снежному тоннелю. Кое-где прокопанные в сугробах ходы укреплялись подпорками и деревянными каркасами, стоящими здесь, судя по сколам и потемневшей от гнили поверхности, не один год.

– Далековато от дома до дома, конечно, – на ходу рассказывал Флекс, идя впереди, – но так уж раньше строили. Этот поселок ведь стоит еще с самого issilerpoq – со времен холода. Не меньше тридцати шагов между домами, чтобы при пожаре огонь не перекинулся на соседние постройки. Ветра здесь суровые, сами знаете. – Поселенец обернулся. Сверкнули темные линзы. – Если что-то и сохранилось неизменным с тех пор, то это kaavittuliorneq – сильный ветер. Но еще задолго до нас люди научились ставить его себе на службу. Обратили внимание на улицы? Они располагаются строго с севера на юг – по самому частому направлению ветра. Kaavittuliorneq выдувает снег и избавляет от утомительной расчистки.

– На такую площадь и людей-то не напасешься, каждый день расчищать, – заметил Джи.

Флекс остановился. Повернулся к отродью. Он и Джи стояли друг напротив друга – черное против белого. Затемненные линзы поселенца сливались с татуированной кожей, перетекающей в складки меховой куртки. Четкий силуэт выделялся на фоне белоснежной стены. Отродье же весь словно состоял из противоречий – черные глаза на бледном лице, угольные волосы и искристый блестящий снег за ними.

– Ты можешь спрашивать прямо, – сказал Флекс. – Всяко лучше, чем equsaarpoq – юлить. Хочешь знать, сколько здесь жителей? Так я скажу тебе: не много. Все, кого ты видел на подлете.

– Вы не демонстрируете свою силу, – заметил Джи.

– Отчего же? – возразил поселенец. – Или, считаешь, напугать врага можно только легионами воинов? Зажмурься... Чувствуешь? Ты беззащитен. Неизвестность – вот что страшнее всего.

Джи вздрогнул. Открыл глаза – на Флекса уставилась непроглядная чернота.

– Никто не знает, сколько нас, – сказал поселенец. – Считающие, что мало, придут малым числом и погибнут. Считающие, что много, – не придут вовсе.

– И тем не менее вы скрытны, – вмешался Тесла.

Флекс пару секунд буравил его взглядом непроницаемых линз.

– Потому что ненужная бравада уносит больше жизней, чем страх, – наконец произнес он.

Снежный тоннель тянулся вдаль, кое-где мерцая отблесками света из окошек. Длинная кишка тоннеля слегка изгибалась, вихляла в стороны и вновь выпрямлялась, чтобы затеряться в полутьме.

Откуда-то сбоку вынырнула фигура. Мы молча подвинулись к стенам, пропуская ее, и она так же молча скользнула мимо, обдав нас запахом копоти и железа.

– Итак, если вы нашли самолет, – вновь заговорил Флекс, – значит, видели и подземку. – В ответ на последовавшее молчание поселенец усмехнулся: – Да бросьте! Эту громадину трудно не заметить. К тому же наш скромный ангар примостился аккурат посреди горной цепи... – Он чуть склонил голову набок. Темные линзы, казалось, сканировали нас. – И, как известно, умный в гору не пойдет. А вы не похожи на дурачков.

– Что это за место? – наконец спросил Джи.

– Какая-то недостроенная база, – пожал плечами Флекс так, будто это все объясняло. – Во времена issilerpoq тут многое строили. И многое же уцелело, хотя ветры и стараются исправить эту досадную ошибку. – Он сплел руки на груди, и черные кисти тут же потерялись на фоне темной меховой куртки. – Там, однако, нашлось много интересного – куда больше, чем в обжитых городках. А эту досадную ошибку исправили уже мы.

Живо вспомнились обрезанные трубы. Пустые комнаты, словно выметенные подчистую. Железные ящики в оранжерее, где что-то проросло лишь по недоразумению. И – таинственный страж коридоров, готовый разорвать незваных гостей.

– Так это вы обчистили комплекс? – Отродье выдал кривую улыбку.

– Да, мы, – лениво протянул Флекс. – Вернее, те, кто были до меня. Тогда. И мебель вывезли, и оружие. Трубы даже посрезали. В хозяйстве все пригодится.

– А как же... Тот?

Флекс широко улыбнулся. Черные губы разошлись в стороны, обнажая ряд зубов, казавшихся на контрасте с татуированной кожей сахарно-белыми.

– А того мы запустили, когда вывозить стало нечего. Красавчик питается от солнца. А мы очищаем стеклянную крышу, чтобы он мог подзаряжаться. Всем хорошо – и нам, и ему.

– Мы не были в особом восторге, – заметил Джи.

Поселенец развел руками:

– Ну уж простите. Тот не разбирает, где чужие, где свои. Но что вы сумели вырваться... – Флекс задумчиво прикусил нижнюю губу. – Это говорит и о вас, и о нас. Ваша сила. И наша недоработка.

– Зачем вообще охранять давно разграбленный комплекс? – Тесла пристально посмотрел на Флекса.

С лица поселенца исчезла улыбка. Рот сжался в жесткую линию, на изукрашенных щеках заходили желваки.

– Чтобы людям Алвы неповадно было совать свои длинные носы куда не следует, – наконец ответил он.

Глава 33

Пока не иссякнут силы

Повисла тишина – холодная, гораздо холоднее окружающего снега. Мы все молчали. Не зная, о чем Джи говорил ночью с Флексом, Тесла и я негласно отдавали ему инициативу в беседе. Но отродье не торопился нас просвещать. И, кажется, не спешил откровенничать с поселенцем. Он оставался себе на уме – как, впрочем, и всегда.

Выродок недобитый.

Хрупкое доверие, едва наметившееся между нами и Флексом, готово было рассеяться как туман. Я сжимала ремень сумки, стараясь не смотреть в сторону поселенца. Мысли вихрем кружились в голове. Если Флекс не в курсе насчет нас и Алвы, то наверняка ожидает вопросов. И очень удивится, не получив их. А если в курсе – то будет весьма изумлен, получив.

Ситуация казалась безвыходной. Молчание затягивалось уже до того предела, когда пауза в разговоре перестает казаться просто странной и начинает выглядеть подозрительной. Я проклинала выродка всеми известными мне словами, призывая на его голову мыслимые и немыслимые кары, и, кажется, так увлеклась, что не сразу услышала голос Флекса:

– ...что мы обитаем здесь уже очень давно. И у нас с этим новоявленным корольком с самого начала не заладилось.

Продолжая говорить как ни в чем не бывало, он двинулся дальше по снежному тоннелю, жестом приглашая нас следовать за собой. Я выдохнула сквозь сжатые зубы и мысленно показала отродью кулак. Останемся наедине – покажу по-настоящему. И пусть только попробует возразить.

Бешенство внутри постепенно спадало. В ушах перестало звенеть, и слова Флекса зазвучали четче.

Поселенец шел впереди не оглядываясь, будто точно знал, что мы последуем за ним. И не боялся – хотя у него за спиной были трое вооруженных чужаков. Невольно вспомнился конвой, сопровождавший нас во время первой встречи. Что-то изменилось?..

Словно бы невзначай, я потянулась к вальтеру – и тут же услышала хорошо знакомый щелчок передергиваемого затвора. Звук донесся откуда-то слева, со стороны полузасыпанных снегом стен. Я убрала ладонь от оружия.

Все ясно. Бдят.

– Когда начался supoortappa – огонь с неба – наши предки не стали убегать, – продолжал Флекс. – Справедливости ради, бежать было и некуда. Хотя многие пытались.

Джи, идущий за поселенцем, вдруг будто запнулся, сбившись с шага. Миг – и его поступь выровнялась, но я отметила эту заминку. Неужели совесть?..

– Они остались и выживали здесь. – В голосе Флекса прорезалась сталь. – Сначала под огнем, затем в холоде. Год за годом и затмение за затмением. А потом явились люди с illorungasigaa – далекой большой земли. Они пришли, чтобы забрать у нас то, что мы хранили и передавали нашим детям. И по какому праву? Только лишь потому, что их больше? Или потому, что они скорее полагаются на мощь железных машин, чем на преданность верных питомцев?

– Не думаю, что у них есть говорящие олени, – ввернула я.

– Нет, конечно! – фыркнул Флекс. – Еще бы мы им такое позволили! Подобные Мяндашу всегда жили бок о бок с нами. Мы – часть их жизни, а они – часть нашей. А кто такие эти пришельцы, чтобы отдавать им жизнь?

Слова поселенца эхом отозвались внутри, расползлись серым холодом. Кто такие... чтобы отдавать жизнь... А разве не это случилось там, у темного провала колодца в далеком Олд-Йорке, сейчас кажущемся сном? Разве не выбрала я именно такую дорогу, разве не вручила свою жизнь полузнакомому человеку – слепо, не понимая даже толком, куда это меня приведет?

Но может ли быть иначе, если выбор за тебя уже сделало сердце?

– Наши sakkivaantodd – предки – почитали и взращивали оленей задолго до того, как с неба упал огонь. И продолжали делать это после. Даже когда нечистый ветер изменил наших четвероногих друзей и они впервые сумели нам ответить. Мы уживались раньше и уживаемся теперь, потому что так было всегда и потому что нас это устраивает. А если кто-то хочет помешать – пусть попробует.

– У вас, наверное, много таких, как Мяндаш? – спросил Тесла.

– Не у нас, – поправил его Флекс. – Олени больше не собственность. Это вид, разумный вид, живущий рядом. Мы не пасем их, как раньше, не загоняем в стойла. Ведь где это видано – держать в стойлах разумных созданий? Мы сосуществуем. И помогаем друг другу, где и как можем. А считать оленей – примета дурная, всегда так было и остается по сей день.

– Воистину, лишь предрассудки всех переживут... – пробормотал Джи. – Но вы ведь не из-за оленей сцепились с пришельцами?

– Земля, – коротко ответил Флекс. – Каждый дюйм этой земли – наш, хранит ли он что-то большее, чем просто камни, или нет.

– Разве Алва претендует на землю? – удивился Джи. – Ну, если не считать того клочка, что он отхапал себе под базу.

Мысленно я усмехнулась. Каков, а! Ведь прекрасно же знает, что именно с ведома Алвы дизельщики наведываются к местным нефтяным полям.

– Не претендовал бы – мы бы не возражали! – резковато сообщил Флекс.

– Думается мне, не слишком-то она вам нужна, земля эта, – небрежно продолжал Джи. – Ну, к чему? Вас не так уж и много. Весь остров не заселите. Повеяло жадностью, не находишь?

– Это не жадность, – спокойно парировал поселенец. – Я говорил, что наши предки жили здесь поколениями. И наши дети будут жить. Это история всего гренландского народа. И это не просто земля, а наша суть.

Открытость Флекса подкупала. Кажется, я почти забыла о том, каково это – когда с тобой искренни, когда не пытаются юлить, играть, вести свои многоходовки. Equsaarpoq – так вроде бы он это называл. Увиливать.

Я искоса взглянула на Теслу. Он ведь тоже юлил. И как же вышло, что незнакомый поселенец оказался с нами более честен и прям, чем мы, прошедшие вместе камни и воду, – друг с другом?..

Я слушала Флекса вполуха, безуспешно пытаясь найти ответ. Он чем-то располагал к себе, этот странный человек. Может быть, как раз открытостью. Флекс не был глуп, но был достаточно смел, чтобы откровенничать первым. И, кажется, это оказалось наилучшей стратегией.

Ведь когда с тобой честны, ты хочешь быть честным в ответ. Если, конечно, у тебя имеется совесть.

– И именно поэтому мы делаем все что можем в попытках выбить отсюда пришельцев, – резюмировал поселенец. – Да, эти потуги могут казаться смешными. Но вода точит не только лед, а еще и камень. И, быть может, однажды этот колосс упадет. По крайней мере, мы его хоть чуть-чуть раскачаем.

Разговор снова притих. Мы не спеша шли вдоль снежных стен, периодически минуя тепло светящиеся окошки домов.

Там, за стенами лабиринта, эти же самые дома кажутся мертвыми. Но стоит подойти ближе, отыскать путь, заглянуть внутрь – и мнимый холод обернется уютом. Отчужденность станет близостью, непроницаемость – открытостью. Все как с людьми. Надо только отыскать путь...

Я тряхнула головой, возвращаясь мыслями к услышанному от Флекса. Что ж, теперь, по крайней мере, многое стало понятным. Мародеры-поселенцы периодически кошмарят Алву в надежде, что тот уберется вон. Алва, в свою очередь, усиливает охрану, ожидая, что местным рано или поздно надоест. Энергия от работающей станции в Буксе-фьорде идет на защиту базы и, скорее всего, нефтяных полей. Если электростанция перестанет работать, вся тщательно налаженная схема осыплется, как игрушечный костяной домик. А сам Колдун станет легкой добычей для местных, давно точащих на него зубы.

Хуже будет только в том случае, если энергетической монополии Алвы кто-то захочет составить конкуренцию. А сделать это способен только один человек – Тесла.

Волшебник никак не может допустить, чтобы беспроводная передача заработала. Тогда он лишится всего – власти, земли, защиты. Его королевство построено на страхе и взаимном использовании. Он не доверяет нафтерам, и правильно делает: Алва нужен им постольку, поскольку обеспечивает безопасность, больше ничего. А они, вероятно, нужны ему только как поставщики дизеля – ведь у нафтеров своя монополия, никто другой не имеет возможности перегонять сырую нефть в топливо. Без них Колдуну из Буксефьорда придется ходить пешком, и ни о каких поисках Уорденклиффа речи не будет. Но, если нафтеры поймут, что электричество можно брать просто из воздуха, Буксефьорд и вовсе станет лишней переменной... вместе с Колдуном.

Отчасти я даже посочувствовала Алве. Оказаться меж двух огней – мародеров и дизельщиков – ох как непросто. Но, с другой стороны, никто его за уши не тащил. Сам решил стать королем – пусть сам и отдувается.

Когда Флекс вновь заговорил, в его тоне звучала усталость:

– Мы бы, конечно, хотели вернуть все наши земли себе. Но куда нам тягаться с пришлыми? У завоевателей всегда всего больше: ресурсов, людей, поддержки. Они просчиты-ваютходы и планируют свои злые деяния. А мы можем только собирать волю в кулак и бить в ответ. Они не приходят к нам в дом, потому что боятся. Мы приходим к ним, но не способны их победить. Это пат. – Поселенец на миг приостановился. Вздохнул. – И так будет продолжаться, пока не иссякнут чьи-нибудь силы. И я, кажется, знаю чьи.

Последний дом остался позади. За разговором мы вышли к окраине – здесь рукотворный тоннель заканчивался, и впереди расстилалось бескрайнее поле. Чуть правее поодаль стоял самолет – тот самый, на котором прилетели мы. Его серебристые обводы тускло поблескивали. Возле машины суетились двое поселенцев.

Флекс кивнул на самолет:

– Птичку бы убрать со всеобщего обозрения, да, боюсь, не выйдет. Попробуем, конечно, как-нибудь приспособить. Летать она уже не будет, но, может, хоть на что-то еще сгодится. Ребята разбираются.

Будто услышав его слова, один из поселенцев, возившихся с самолетом, обернулся. Порыв ветра стряхнул с его головы капюшон, и на нас уставились пронзительные прищуренные глаза.

– Нанук, – произнес с каким-то гортанным призвуком Флекс. – Один из наших пилотов.

– Он не... – Я неопределенно махнула ладонью перед лицом.

– Нет. – Поселенец качнул головой. – Увы. При управлении самолетом нужны мгновенная реакция и четкое зрение.

– А зачем вы вообще?..

Я не договорила. Но Флекс понял и так.

– Пришельцы с большой земли принесли с собой не только раздор. Они принесли огромное желание сеять страх. И так уж вышло, что я им помог.

Глава 34

Возможность решать

– Вы можете принять меня за одного из местных, – начал поселенец, прислонившись плечом к снежной стене, – но я не всегда жил здесь.

Глаза Флекса, скрытые аугментикой, казалось, смотрели вдаль на что-то, для нас невидимое. Легкий ветерок, забираясь в арку искристого тоннеля, трепал мех на его капюшоне, бросал в лицо непослушные и наверняка колючие волоски. Но Флекс не обращал на них внимания.

– И сам поселок тоже не всегда был обитаем. Во времена холода, конечно, здесь жили люди. Мы нашли то, что от них осталось, придя сюда... Сейчас они там, – кивнул Флекс куда-то в сторону заснеженной равнины. – И я иногда спрашиваю себя, как они умерли. Была ли это быстрая смерть или же долгие мучения? Потому что если первое – то, пожалуй, у нас с ними мало общего...

Непонятная фраза застыла в воздухе, будто замерзнув: казалось, сейчас посыплются, кружась, кристаллики тонкого льда. Поселенец усмехнулся – не то нам, не то собственным мыслям:

– Вы когда-нибудь задумывались о том, что человек умирает не единожды?

Меня передернуло. Снег словно разом стал на сотню градусов холоднее. Я сжалась в потрепанной парке – единственной тонкой преграде между мной и ледяным миром вокруг.

Джи, облокотившийся о выступ снежной стены, ухмыльнулся – слегка, еле заметно, но я уже научилась улавливать эту ухмылку, одновременно высокомерную и почему-то печальную. Как будто отродье сожалел о собственной сути.

Я мог бы многое тебе рассказать о сотнях смертей, маленький человек, почти слышала я его голос. Но он уронил лишь безразличное:

– Было не до того.

Флекс запустил руку в карман и вынул бутыль, плотно оплетенную джутом. С усилием свернул пробку – та скрипнула, и до меня донесся сладковато-терпкий аромат.

– Согрейтесь. – Он первым отхлебнул из бутыли и вытер губы рукавом. – Это imigassamik – наш местный напиток.

Изукрашенная узорами рука протянула емкость мне. Но, прежде чем я успела коснуться джута, бутылку перехватила затянутая в серую глову ладонь.

Тесла, не говоря ни слова, глотнул терпко пахнущего напитка. Джи приподнял брови. Выражение лица Флекса я так и не смогла прочитать. Темные губы поселенца дрогнули, но он промолчал.

Емкость пошла по кругу. Джи пригубил напиток с таким видом, будто у него в руках была не самодельная бутылка простецкого пойла, а хрустальный бокал с изысканным вином. Прицокнул языком и передал емкость мне.

Взгляды обжигали. Внимательно-пристальный – Джи, неразличимый и оттого кажущийся особо навязчивым – Флекса. И спокойный, но с каким-то неуловимым оттенком не то сожаления, не то опаски, – Теслы. В его глазах смешались золото солнца и серость облаков, как на закате перед бурей. И, как все бури и все закаты, этот взгляд был неизбежен.

Я приподняла повязку, закрывающую губы и подбородок, зажмурилась и сделала глоток.

Неведомый imigassamik был сладким, с легким оттенком горчинки и привкусом неизвестных мне трав. Он покалывал язык и оставался на небе едва уловимым онемением. В горле стало горячо, жар потек ниже, согревая меня изнутри.

– А теперь, – сказал Флекс, принимая у меня бутылку, – я расскажу вам про смерти.

Птица не унималась. Ее въедливый хриплый голос был слышен где-то в вышине. Он то приближался, то отдалялся, но никогда не умолкал, будто проклятая тварь задалась целью извести звуковой атакой.

Ветер усилился. Такой ветер – всегда предвестник снежной бури.

Из груди вырвался стон, такой же хриплый, как птичье карканье. Когда бы еще приближение бури стало добрым знаком, несущим надежду?.. Поистине, нет той боли, в сердце которой не крылась бы сладость, и нет того холода, который не закалял бы сталь.

Быть может, ветер опрокинет крест. Возможно, даже удачно – так, что получится перетереть веревки о камень или кусок льда. А может, чем черт не шутит, сломается и сама деревяшка.

О том, что будет, если треснет не крест, а кость, он старался не думать.

Ветер крепчал и нес с собой снег. Первые злые крупинки уже секли обнаженную кожу – на лбу, на щеках, на запястьях. Ублюдки оставили одежду, словно в насмешку, чтобы продлить агонию пленника, обреченного на гибель от голода и жажды. Бессердечные и безжалостные выродки, провонявшие бензином и маслом, такие же дикие и такие же чуждые природе, как и их машины. Они схватили его, когда он возвращался с охоты. Гнали, как дикого зверя, хохоча и ревя моторами, пока не взяли в кольцо на своих снегоходах. И привезли сюда...

Он жалел лишь об одном: что не смог никого убить или хотя бы ранить. Он был силен, но их было больше. Они легко скрутили его и отняли оружие. Но, трясясь в прицепе снегохода, глотая вонь выхлопов пополам с собственной кровью, он радовался – тому, что удаляется от своих. От тех, кто мог бы прийти ему на помощь и погибнуть.

Его никто не спасет, он это знал. Местность вокруг была незнакомой: ублюдки увезли пленника слишком далеко. Он не знал зачем, а они не говорили – ведь с добычей разговаривают охотники, а не мясники-головорезы. Но ему и не нужно было спрашивать – зло познается не по словам, а по поступкам.

Они бросили его посреди безжизненной снежной равнины, примотав за руки и ноги к вколоченному в землю кресту. Бросили и убрались, оставив после себя изрезанную полозьями землю.

Когда первый ужас прошел, он стал рассуждать здраво. Ублюдки обошлись с ним сравнительно мягко – всего лишь разбили нос и вломили по ребрам. Руки-ноги были целы, и, значит, он мог попробовать вырваться.

Но попытки оказались тщетными. Державшие его веревки толщиной и прочностью способны были сравниться с канатами. Он напрягал все мышцы до хруста, но узлы не ослабели и на чуть.

Холода он не чувствовал. Холод давно стал привычным, таким же родным, как дыхание. Напротив – ему было жарко. Он ловил ртом снежинки, делал несколько глубоких вдохов и снова продолжал растягивать узлы, извиваясь, как земляной червь.

Он не боялся мороза. Не страшился и жажды, а без пищи и вовсе привык обходиться по несколько дней. Но на горизонте собирались темные облака, которые могли нести с собой как снег, так и камни. И появилась птица.

Он снова рванулся, напрягая все жилы. Птица, будто поняв его намерения, заорала громче. Пронзительный крик ударил по ушам, отозвался где-то внутри черепа звоном.

Ветер свистел и закручивал внизу снежные воронки. Порывы налетали все чаще – буря приближалась.

Крест вдруг дрогнул, по брусьям пробежала мелкая вибрация, отдаваясь волной во всем теле.

– К-рра-р-р! – раздалось прямо над головой.

В груди похолодело. А чертова птица каркнула снова, и сквозь свист бури пока еще далеким эхом донесся ответный крик.

– А-а-а! – Он дернулся и забился в веревках, как рыба в сетях, но тщетно.

Птица ударила клювом в навершие креста и хищно зашипела. Вопль не спугнул ее, а лишь раззадорил.

Перед лицом мелькнули черные перья. И щеку пронзила мгновенная жгучая боль.

– Тварь!..

Птица заклекотала, разворачиваясь на второй круг. По лицу текло горячее, щека пылала огнем. Веревки вплавились в запястья, лавиной накатила тошнота.

– Пошла прочь! Прочь!!!

Пернатая тварь, раскинув крылья, неслась прямо на него. Он видел, как алчно блестят ее черные точки-глаза, как алеет на загнутом клюве кровавый росчерк.

– Про-о-очь!..

Острие клюва вонзилось в скулу. Вопль оборвался, захлебнулся в кашле. Из груди рванулся наружу жаркий комок, дыхание перехватило, в глазах почернело. Он попытался вдохнуть, но горло заполнила кислая жижа.

Все лицо превратилось в сплошной пожар боли. Зрение странно сузилось, по краям серела какая-то пелена. Он с хрипом втянул воздух, всхлипывая и давясь слюной. Изо рта текло, щека онемела, все тело мелко тряслось.

– Кр-ра-а-а!.. Крра! Р-ра!

Пятно неба заслонили раскинутые крылья. С сухим шелестом хлестнули по лбу, и свет растворился в оглушительной черной боли.

Кажется, он кричал. Или хрипел. Или беззвучно стонал – он не помнил. Вопли тварей, вкусивших его крови, заполонили весь мир. Птицы рвали его когтями и клювами, а он проваливался в слепую бездну и все никак не мог достичь дна.

– Буря спугнула птиц, но она пришла слишком поздно.

Пальцы Флекса скользили по снежной стене, словно ища выступ, за который можно было бы зацепиться – и не находя его.

– Помню, как упал крест. Как меня вместе с ним волокло по равнине. Помню, как думал лишь о том, чтобы рот не забило снегом и чтобы не перевернуться... Меня тащило на этих паскудных брусьях, а я благодарил небеса, что лежу не под ними, а над.

Пальцы замерли. Сжались. Ногти заскребли по утрамбованному снегу.

– Потом... потом не знаю. Меня подобрали. Сказали, что людей ко мне вывел олень, но, может, это я не так понял. Мне было не до того. Я цеплялся за жизнь. Я не мог говорить, пить, есть, не мог ничего – только лежал и слушал, как вскрикивают те, кто видит меня.

Он не знал, сколько прошло дней в этой черной пропасти наедине с бесконечными мыслями. Иногда с ним говорили, но он не мог отвечать. Время от времени в рот лилась теплая вода или бульон – он заставлял себя глотать все, что ему приносили. Часы от еды до еды тянулись как вечность. Не видя хрономера, света и тьмы, он отмерял дни и ночи только по вкусу бульона.

Постепенно зрение возвращалось. Он начал различать солнечные блики на стенах – сначала как бледные пятна, потом отчетливее. Появились оттенки, цвета. Мир вокруг перестал быть черным и превратился в набор разноцветных клякс. А он наконец-то решился ощупать лицо.

Левого глаза не было. На его месте зияла мягкая яма, отзывавшаяся пронзительной болью при каждом касании. Правый остался цел, но, судя по всему, лишь чудом. Кожа на лбу и щеках превратилась в лохмотья и заживала буграми. Он заставлял себя прижимать эти все еще живые кровоточащие лоскуты, разглаживая ладонью. Но все равно, несмотря на старания, когда спустя много декад он покинул приютивший его дом, его лицо напоминало изборожденное колесами поле. Когти и клювы птиц оставили глубокие раны, видимо, повредив нервы – кое-где чувствительность пропала полностью, другие участки, напротив, беспрестанно ныли тупой тягучей болью.

Зрение так и не восстановилось полностью. Он с трудом различал силуэты людей и обстановки – того, что он видел, едва хватало, чтобы не натыкаться на стены.

В бедной деревне, куда принесли его охотники, не было ни лекаря, ни тем более кракера. Зато были добрые люди – те, кто сначала выходил несчастного, а потом сопроводил до ближайшего относительно крупного поселка.

Кракер там был. И согласился оказать чужаку услугу, но, разумеется, не бесплатно – видимо, альтруизм заканчивался там, где начинались подсчеты.

Ему нечем было платить, но он сумел уговорить кракера на бартер. Хотя тот подозрительно косился на чужака, назвавшегося странным именем Джей, и восторга явно не испытывал.

В поселении не хватало рабочих рук, но полуслепой пришлый никому не был нужен. Он упросил кракера поколдовать с ПНВ, модифицировав прибор так, чтобы стало возможным прямое подключение. Тот запросил безумную цену, но вмешался глава поселения – скостил сумму вполовину и велел кракеру работать.

То ли из природного сволочизма, то ли из желания насолить чужаку умелец поставил ультиматум: аугментику получится приживить, только если собственное зрение пропадет полностью. В противном случае якобы будут конфликты между сигналом с сетчатки уцелевшего глаза и искусственной оптикой ПНВ.

Он слушал, как кракер, хекая, плетет какие-то витиеватые словеса, минут пять. Потом бросил короткое «о'кей» и вышел.

Цветные пятна вокруг кружились, как в старинном калейдоскопе. Такие яркие – будто назло. Должно быть, пробилось солнце. Он чувствовал слабое тепло лучей на щеках. Легкий мороз осторожно, почти бережно покусывал кожу.

Он медлил. Впитывал свет и цвет, все еще не готовый с ними расстаться. Еще минута... Секунда... Миг...

Шершавый осколок льда в кулаке плакал прозрачными слезами.

А потом мир вспыхнул алым, и наступила темнота – на этот раз навсегда.

Кракер сдержал обещание. Он вернул чужаку способность видеть, и, пусть все вокруг отныне оделось в зеленоватый монохром, этого было достаточно.

Отработав свое в теплицах и на расчистке, он пришел к главе поселения. У них состоялся долгий разговор, и не раз за это время жизнь чужака висела на волоске. Он предлагал то, что могло уничтожить общину, но могло и нанести ответный удар по тем, кто превращал жизнь охотников в ад.

Когда за окном занялась бесцветная заря, он вышел из дома главы на чуть заплетающихся ногах, однако с расправленными плечами. Старик не сказал ни да, ни нет, но предоставил жителям решать самим. И чужак уже знал, каким это решение будет.

За несколько следующих дней он собрал команду из шести человек и отбил два покушения на свою жизнь, причем одно – от ребенка. Дети и женщины не желали отпускать мужчин с ajoquttisimasoq – уродом. Но мужчины сделали выбор.

Он сидел на ступенях крыльца, затачивая лезвие и размешивая в жестянке чернила. Ему не нужно было рисовать эскиз, не нужно было смотреть в зеркало. Он и так знал каждый рубец на своем лице наизусть, как тысячи раз исхоженную местность. Пальцы бесчисленное множество минут до этого ощупывали нос, щеки и скулы, проходились по сгладившейся, но лишь слегка, коже.

Он не задумывался о том, что станет рисовать: ответ был очевиден, как очевиден восход после долгой ночи. Он всего лишь довершит то, чего не смогли сделать птицы. Но – по-своему.

Теперь он будет решать.

Когда опустела банка с краской, а лезвие покрыли темные разводы, он поднялся. Лицо уже привычно горело огнем – казалось, этот жар теперь с ним навсегда.

Но он больше не ajoquttisimasoq. И даже не Джей. Теперь он – Флекс^[7].

Глава 35

Помощь с большой земли

Шестеро ушли с ним. Ушли в холодные бескрайние просторы, чтобы противостоять истинным чужакам – людям с большой земли. Эти шестеро стали первыми из его гвардии. Вместе с ними он отыскал во льдах затерянный поселок и превратил его в тайную базу, в укрытие, до которого не смогли бы добраться ублюдки.

Вместе с ними он стал новой силой, незримой, но мощной. Первая же атака на недавно вновь запущенную электростанцию в Буксефьорде едва не вынудила дизельщиков убраться прочь: они не ожидали нападения и оказались совершенно не готовы к тому, что кто-то осмелится им противостоять. Но, к сожалению, гвардии Флекса не хватило людей, чтобы окончательно выгнать ублюдков. Семеро против десятков – ничто, пусть даже это тщательно спланированная диверсия.

Он стал расширять гвардию. Собирал людей по далеким селениям. Многих спасал. Чужаки продолжали издеваться над почти беззащитными аборигенами, но теперь у жертв появился хоть крошечный шанс. Правда, увы, не у всех.

– Теперь вы понимаете, что у меня имеются и личные причины ненавидеть дизельщиков.

Я вздрогнула – и впервые порадовалась, что глаза Флекса скрыты маской. Но после его рассказа я уже не могла не видеть бугры и шрамы на коже под чернильными пятнами. Не могла по-другому смотреть и на саму маску, уже зная, что под ней. Поцарапанный пластик будто бы стал прозрачным.

– Позже мы нашли других, – голос Флекса звучал отрывисто, будто то самое воронье карканье, – тех, кому не удалось спастись. Ублюдки хватали нас, одиноких охотников, и творили свое черное дело. Убивали не всех: кое-кого брали в плен.

Солдаты Алвы. Те, кого я видела на арене, – не прихлебатели и не подручные Волшебника. Это местные. Пленники, расходный материал. Вот почему двойник так легко отправил их на смерть...

Поселенец нетвердой рукой взял бутылку за горлышко и отхлебнул.

– Ни разу ублюдки не тронули женщину или ребенка. Только мужчин. Так они хотели продемонстрировать свою силу. Напугать нас. Но просчитались.

Не всех, над кем измывались ублюдки, удавалось найти и спасти. Многие спасенные стремились в гвардию Флекса. Однако стать ее частью было дано не всем.

Флекс предлагал каждому желающему выбор. В его гвардию нельзя было прийти на время – только навсегда. Сделать шаг назад и вернуться домой, к жизни охотников, гвардейцы уже не могли. Это было обязательным условием, и если кандидат соглашался, то Флекс подвергал его первому и единственному испытанию: пройти через то, через что прошел он.

Кусок льда, заостренная кость или рог – будущий гвардеец выбирал сам. Флекс не торопил. И всегда оставлял человека наедине – с его выбором и его болью.

Я смотрела на Флекса. На его скулы, полускрытые громоздкой маской. Зачем они это делают, почему?..

Наверное, невысказанный вопрос отразился на моем лице, потому что Флекс усмехнулся:

– Видишь ли, сложно требовать от солдат подчинения, если они не понимают тебя. Эти – понимают.

– Но так же труднее... вообще все!

Флекс хмыкнул:

– Правда?

Невольно вспомнилась база Алвы. Гвардейцы, крадущиеся в полутьме; охранники, разбросанные, как котята...

Нет, неправда. Неправда еще и потому, что «третий глаз» всегда дает тебе фору. С ПНВ ты видишь в темноте, с радаром – отслеживаешь движения противника. Таков мир. Времена, когда выжить можно было хоть голышом, прошли. Мы слабы и уязвимы, и кто не готов меняться, чтобы стать сильным, умрет. А настоящие перемены всегда приходят через боль.

Пройденное испытание становилось точкой в прежней жизни охотника и открывало чистую страницу. Уводя стонущего, плачущего или упрямо стискивающего зубы новобранца к прикормленному кракеру, Флекс точно знал: не предаст. Не предаст и не подведет, потому что такое решение невозможно подделать.

А еще – потому, что новоявленный гвардеец сам прошел через тот же ад.

Тех, кто достойно выдерживал испытание, Флекс забирал в поселок. Новобранцы вливались в гвардию, и многие из них, к удивлению самого Флекса, выбирали для себя некий рисунок – своеобразный тотем – и украшали им лицо. Грубые рисунки были отличительным знаком, индивидуальностью каждого воина. И по выпуклым контурам этих тотемов, дублирующимся на кистях рук, гвардейцы могли даже на ощупь узнавать друг друга.

Община жила небогато, но для своей гвардии Флекс всегда находил возможности приобрести лучшее: лучшее оружие, лучшие патроны, самые надежные запчасти к технике. Кракер приберегал для них лучшие ПНВ. Не за красивые глаза, разумеется, а за возможность быть под надежной охраной. Гвардия быстро приобрела славу единственной силы на острове, способной противопоставить чужакам что-то большее, чем тихую ненависть.

Но при всем этом она оставалась на вторых позициях. Даже лучшие из доступных вооружений пасовали перед технологиями чужаков. У поселенцев не было почти ничего из того, чем располагали пришельцы, – ни быстроходного транспорта, ни лекарств, ни энергии. Единственными преимуществами перед Алвой и дизельщиками оставались самолеты и хитрость, но запасы топлива стремительно таяли, а внезапные набеги с каждым разом приносили все меньше успеха.

– Последний наш акт мародерства мало что дал. – Флекс в очередной раз приложился к бутылке, в которой уже изрядно поубавилось напитка. – Это больше моральное удовлетворение, чем серьезный ущерб чужакам. Чтобы не расслаблялись, чтобы понимали и помнили, каково это – жить в страхе. – Его тон стал жестким. – Но они не дают забыть и нам. И за все свои потери отыгрываются на местных. Мы ничего не можем сделать...

Пальцы Флекса сжались на горлышке емкости – казалось, еще немного, и он запустит бутылкой в снег. Но поселенец сдержался и передал imigassamik Джи.

– У нас нет ни людей, ни ресурсов – ничего, чтобы выгнать ублюдков с нашей земли, – тихо проговорил Флекс. – С нашей земли, где мы имеем право жить без страха. Это тупик. И что хуже всего... – Поселенец мотнул головой в сторону самолета, где продолжали возиться двое. – Мои гвардейцы готовы рисковать, они не боятся ни боли, ни смерти. Но они не готовы рисковать впустую. Когда день за днем ты воюешь лишь во имя громких слов, рано или поздно запал иссякает. Моя гвардия ропщет, и я понимаю ее. Понимаю – и ничего не могу.

Повисла тишина. Бутылка ходила по кругу – безмолвно сочувствующий свидетель. Холод, щипавший кожу поначалу, уже давно не ощущался. Внутри было горячо, словно там горел костер. Лица собеседников слегка расплывались.

– Вы ведь не берете пленных?

Голос Теслы прозвучал резко, ударив по ушам странно надрывной нотой – но был ли тому виной только imigassamik, я не поняла.

– Никогда! – мгновенно ответил Флекс. – Пленник – это обуза. Это риск при отходе, это груз, это дополнительные порции еды каждый день. Нам такое не нужно.

– Вы могли бы менять ценных пленников на ресурс, – заметил Тесла уже мягче, но сталь в голосе не исчезла до конца.

– Все еще большой риск, – возразил поселенец. – К тому же шантаж здесь не сыграет. Ублюдки не ценят своих. Они скорее бросят пленного подыхать, чем попробуют выкупить. А ценных так просто не захватишь, да и как узнать, кто важней остальных? Мы у них бумаги не спрашиваем.

Тесла коротко кивнул – казалось, ответ удовлетворил его. Обхватил ладонью горлышко бутылки, глотнул и протянул мне.

Надколотое стекло хранило крохи тепла. Равнодушный посредник-передатчик. Я сжала емкость, исподлобья поглядывая на Теслу.

Его губы блестели темно-маслянистым. Отзвук вкуса, сложный след – сладость, горечь и неизвестность. Все о нем. Боль, онемение и жар. И невозможность оторваться, просто взять и отбросить прочь. Несмотря ни на что. Как не может бросить бутылку любитель крепкой браги, каждое утро страдающий от похмелья. Плачет, зарекается, мучается, но не может...

– Приток свежих сил помог бы вам, а?

Голос Джи выдернул меня из странных мыслей. Отродье, небрежно привалившись к снежной стене, постукивал об искристое полотно пальцами. Из-под его ногтей вылетали короткие белые фонтанчики.

– Боюсь, три человека ничего не решат. – Черные губы Флекса исказила кривая усмешка.

– А я и не про нас, – парировал Джи, никак не отреагировав на «человека». – Что, если мы вам предложим одну вещь, которая сведет на нет преимущество ублюдков?

– И что же это? – хмыкнул поселенец.

Отродье выдержал паузу, нарочито неспешно глотнув из бутылки. Аккуратно провел языком по губам. В издевательски распахнутом воротнике его рубашки под расстегнутой же легкой курткой метрично билась тонкая синяя жилка.

– Помощь с большой земли.

– Illorungasigaa... – певуче протянул Флекс. – Как?..

– Станции связи. – Ровный монотонный пульс не участился ни на мгновение. – Ты знаешь этот остров. Покажи, где найти их, и мы позовем на помощь.

Флекс молчал. Чуть покачивались полы куртки, треплемой ветром.

– Мы оба знаем Росса, – продолжал Джи. – Я могу послать ему сигнал. Ты ничем не рискуешь – просто укажи путь. С тобой или нет, но мы найдем эти станции. Однако без тебя на это уйдет больше времени. И каждый из этих дней твои люди будут думать, что живут и умирают зря.

Лицо поселенца, казалось, потемнело до непроницаемости. Он молчал еще несколько долгих секунд, сжимая пальцами снежный выступ.

– Не найдете, – наконец ответил он. – Но я покажу.

Глава 36

Солнце продолжит светить

– Почему не найдем? – приподнял брови Джи. – Эти ребята, – кивок на нас с Теслой, – способны откопать иголку в стоге сена. А потом еще и перепрятать так, что сам черт не сыщет.

– А плавать ребята хорошо умеют? – парировал Флекс. – Или, может, летать? Птичка-то наша теперь к земле прикована, вашими стараниями. Ладно... – Поселенец устало потер подбородок. – Хватит болтовни. Станции, о которых вы спрашиваете, в самом деле когда-то были здесь. Но потом холод сменился теплом, и льды начали таять. Вышки связи по-прежнему на острове. Только теперь этот остров – не часть нашей земли.

Джи сплел руки на груди. По его лицу было видно, что он не испытывает особой любви к воде и к плаванию в целом. Интересно, это особенность его вида или пережиток ныряний за Россом?

– Насколько далеко плыть? – спросил выродок.

Флекс ответил не сразу. Принял из рук Теслы бутылку, в которой уже плескалось на донышке. С заметным сожалением пригубил.

– Возможно, плыть и не придется, – наконец сказал он. – Если мы подгадаем время отлива. Раньше там была дамба, сейчас она под водой. Но отлив открывает ее. Правда, ненадолго.

– Значит, придется бегом, – пожал плечами Джи.

– Я ничего не гарантирую, – помолчав, предупредил Флекс. – Станциям много лет, они стоят там со времен холода.

– Все равно это шанс. – Голос Теслы прозвучал хрипло, как скрип ржавых петель. – Мы попробуем.

На меня он не смотрел.

– Что ж, тогда решено! – Флекс ударил кулаком о ладонь. – Выдвигаемся с темнотой. До дамбы ходу примерно часов десять, так что к рассвету мы будем на месте.

– Ты раньше был там, – прищурился Джи.

– И не раз, – не стал скрывать поселенец. – Но даже не забирался внутрь и уж тем более не проверял, работает ли хоть что-нибудь. Потому что просить о помощи мне все равно было некого.

Изукрашенная узорами рука протянула мне бутыль.

– Я никогда не думал, что с большой земли может прийти не только зло.

Нанук и второй пилот, возившиеся с самолетом, ушли. Проскользнули мимо нас двумя тенями, закутанными в шкуры и тряпье. Низко надвинутые капюшоны скрывали их лица – как будто в этом поселении иметь глаза было чем-то зазорным.

Флекс и Джи обменивались подробностями предстоящего марш-броска. Тесла ушел куда-то в сторону общего дома. Я, прислонившись к стене из снега, потихоньку цедила остатки пойла. В голове шумело – не то ветер, не то алкоголь.

Впереди был еще целый день на отдых и подготовку. Ни то ни другое мне не требовалось.

Ухватив бутылку за горло, я побрела к самолету. Железная птица, хромая, но все еще гордая, припала к сугробам, словно пытаясь не то залечить свои раны, не то спрятать их. Чтобы хотя бы выглядеть живой и невредимой.

– У нас с тобой есть кое-что общее. – Я коснулась ладонью округлого борта.

Металл был холодным – казалось, намного холоднее, чем лед. Я давно заметила этот странный эффект: на морозе железо дает льду сто очков вперед. И долгое время не понимала почему. А потом осознала.

Когда ждешь тепла, но наталкиваешься на холод, он всегда ударяет сильнее, чем если ты был готов встретить лед.

Дверца самолета осталась распахнутой. Внутрь уже намело горку пушистого снега. Я переступила ее и опустилась в ближайшее кресло. Отсюда просматривался вход в снежный тоннель, едва различимый среди окружающей пелены, – белое на белом. С другой стороны раскинулось пустынное поле. Где-то там, под слоем почвы и хрупкими кристаллами, покоятся давно ушедшие поселенцы – те, кто не пережил Гнев Господень. Сколько лет они ждали, когда придут их потомки и предадут прах земле? А умри я сейчас – сколько веков придется ждать мне?..

Сумрачный полудень хмуро заглядывал в окна. Серое линялое небо распласталось над такой же сероватой равниной, словно отражаясь в ней. А на застиранном полотне небосвода рассеянно переливалось пятно – цветное, похожее на размытый клочок радуги. Клочок неторопливо плыл в вышине, лениво цепляясь за плотную пелену облаков.

Негромкие шаги отдались застенчивым эхом. Порыв ветра смазал звук, будто пытаясь приглушить еще больше.

– Флекс сказал мне, что ты здесь.

Тесла остановился у двери. В овальном проеме за его спиной вертелись в своем танце снежинки.

– Понравилось? – Он кивнул на бутылку, уткнувшуюся горлышком в спинку сиденья.

– Ничего.

– Хорошая компания? – По его губам скользнула улыбка – словно еще одна радуга, мелькнувшая в капле воды. – Я могу уйти, если хочешь.

Останься.

Я так и не сумела выговорить это простое слово. Но мы давно перешагнули тот порог, за которым слова не нужны.

Он прикрыл дверь и, точно так же переступив горку снега, опустился в кресло напротив. Не рядом, но и не далеко.

На его волосах блестел тающий снег – тоже сотнями маленьких радуг.

Я молча потянулась к бутылке, но вместо холодного стекла рука коснулась обжигающих пальцев. Сердце дрогнуло, подскочило и ухнуло, кое-как выравнивая свой ритм.

А что, если, ожидая холода, ты ощутишь тепло? Будет ли тебе от этого легче?..

Тесла убрал ладонь, но я уже отстранилась. Мотнула головой на бутылку – бери. Я не пожалела для тебя своей крови, почему же стану жалеть этой браги?

Его лицо расчерчивали тени. Сумрачный свет сочился через окно, покрытое причудливыми царапинами, рисовал загадочные узоры – на спинках кресел, на истертом металле бортов. На его щеках.

– Ты веришь Флексу насчет пленных? – Я откинулась на жестковатом сиденье.

– Нет, – ровно ответил Тесла. – Но это мы еще проясним.

Дальше я расспрашивать не рискнула. Если он считает, что Алва может быть где-нибудь здесь, то, конечно, найдет способ прошерстить поселение от первого до последнего дома.

– Почему ты поддерживаешь Джи? – Слова, давно томившиеся внутри, вырвались сами. – Почему позволяешь решать, куда нам идти, если он хочет уничтожить Буксефьорд?

– Потому что Алва неправ. – Тесла повернулся ко мне. В его потемневших глазах, казалось, сверкает черная вода Уорденклиффского колодца. – Он выстроил свое царство на крови других.

– Все диктаторы делали так же. – Обрывки полученных в общине знаний сложились в вялый аргумент.

– И многие из них заканчивали жизнь на виселице. – Отточенная сталь проскользнула в голосе Теслы. – И тебе наплевать на диктатора, если ты не платишь в его казну – или не сидишь с ним за одним столом.

Стеклянные шары. Фигурный хрупкий лед, изящные бокалы – и змеиные глаза напротив.

Только тебе решать, когда это сделать – до того, как она сдохнет, или после...

– Я не хочу, чтобы Алва закончил, как они. – Голос Теслы вдруг стал очень тихим – казалось, еще немного, и ветер заглушит его слова. – Я не могу этого допустить. Он мне все еще дорог.

– Он подонок...

– И поступал как подонок, да, – перебил Тесла. – Но это не значит, что и мы должны вести себя так.

А как же я?..

Невысказанный вопрос витал в воздухе. Слишком назойливый, слишком насущный, чтобы его игнорировать, – как ветер, летящий в лицо, как голод, как жажда. И слишком мучительно ноющий, чтобы его касаться. Будто нарыв, который давно пора вскрыть, но больно даже притронуться.

– Ника. – Тесла наклонился ко мне. – Послушай... Я говорю о нем, но помню о тебе. Что бы ни случилось. Да, есть то, что для меня важно. И выбор никогда не бывает простым: чем больше поставлено на карту, тем труднее...

Он на миг прикрыл глаза. Червленое золото померкло и вспыхнуло вновь. Тусклее? Может быть, совсем чуть...

– Я знаю, – просто сказал он, беря мое лицо в ладони. – Я знаю, что никогда не смогу до конца понять тебя. Пережить то, что пережила ты.

Попробуй.

Хотелось сказать. Но куда больше хотелось слушать. Слушать и смотреть, не разрушая хрупкую иллюзию нужности.

Его руки согревали меня – совсем как раньше. Такие же теплые, словно ничего не изменилось. Меняется ли жар солнца оттого, что под ним сгорела букашка?

Даже если она воскреснет и сгорит снова, солнце продолжит светить.

Я сдернула с лица платок и вдохнула знакомый жар полной грудью, подаваясь навстречу.

На его губах таял пряный вкус браги. Сладкий, намного слаще, чем на равнодушном бутылочном стекле. С едва уловимой нотой дыма и соли, морозного ветра и льда. Его волосы пахли холодом и родниковой водой, на коже застыл кристальный след растаявшего снега. Как безвкусные пресные слезы.

Я коснулась языком капли на его виске. Погибшая снежинка – как и я, пойманная в жаркий плен.

Он не отводил взгляда ни на секунду. Смотрел, почти не моргая, жадно и бережно отвечая на мой поцелуй. Его взгляд блестел снежным золотом, расплывался и растворял в себе. Его ладони, казалось, были повсюду – обнимали за плечи, ласкали, сжимали, одновременно пылко и заботливо, и от этого невозможного сочетания меня начало лихорадить, словно мое тело окатывали ледяной водой и жгли огнем в одно и то же время.

Жар поднимался откуда-то изнутри. Я дрожала от него, как от холода, сердце бешено колотилось. Пальцы беспорядочно скользили по влажной рубашке, путались в пуговицах, зарывались в пряди волос. Радужное облако за окном сияло цветными переливами, и блестящие капли на коже отражали его свет сотнями крошечных бусин.

Холодный воздух обнял разгоряченное тело. Тесла склонился надо мной, заведя одну руку мне за спину. Шершавые полоски изоленты царапнули кожу, заставляя вздрогнуть в унисон вспыхнувшей памяти. Неужели я ждала? Хотела? Скучала?..

Его ладонь уперлась в подлокотник, и я накрыла ее своей. А потом перестала различать, где он, а где я: мы стали единым целым, застыло солнце, остановилось время, и исчезло все, кроме нас. Остались только тонкие пальцы в моей ладони, только золото глаз, только ритмы биения сердца – одного на двоих. Невозможно ровные, и все быстрее... быстрее... быстрее... А потом солнце вспыхнуло и поглотило и нас, и наш стон.

Блестящие закатные озера расплывались передо мной. На языке горела травянистая сладость, внутри разливался жар. И лишь в груди, где-то глубоко-глубоко, застыл кристаллик льда, который не удалось растопить никакому огню.

Не знаю, сколько мы оставались так – прижавшись друг к другу, словно бы сплавившись. Я обвивала руками теплые плечи Теслы, бездумно водила пальцами по его спине, по уже знакомым узорам шрамов, не обращая внимания на врезающийся в собственные плечи подлокотник кресла. Он также рассеянно перебирал мои волосы, потихоньку отводя пряди с лица. Касался губами – то лба, то носа, то щек. В эти моменты не было ничего, ни вокруг, ни внутри, кроме бесконечного, безграничного тепла, кроме невозможного покоя. Кроме его запаха, кроме касаний, согревающих больше душу, чем тело.

Но сквозь неплотно прикрытую дверь вползал холод. Ломал и разрушал наше хрупкое единение, кристаллизовывал остатки в осколки.

Двигаться не хотелось. Не хотелось выпускать – я цеплялась за плечи Теслы, за каждое мгновение, что мои ладони чувствовали его теплую кожу. Бессознательно гладила, словно пытаясь запомнить – каждую ломаную линию шрама, каждый выступ лопатки, каждую вену. Как будто в последний раз.

Но кожа под моими пальцами уже начинала покрываться пупырышками. Словно это я несла холод – там, где скользили мои ладони, оставался прохладный след.

– Ника, ты совсем замерзла.

Негромкие слова почему-то оглушили. Тело обдало ледяным сквозняком, и я только теперь ощутила, что действительно окоченела.

Тесла поднялся. Наклонился, подбирая мою блузку, которая успела соскользнуть на пол, и подал мне.

Оледеневшие ноги плохо слушались. Я кое-как сползла с кресла и взяла протянутую тряпку. Тесла смотрел на меня – внимательно, пристально. Может быть, даже слишком.

Колючий холод вдруг стал бритвенно-режущим. Я стояла обнаженная, открытая каждой клеткой тела – невозможно открытая, слишком. Больше, чем стоило видеть. Но он смотрел... смотрел и наверняка наслаждался. Как я могла бы наслаждаться, глядя на мута – ведь по сравнению с ним я идеал.

Кожу словно опалило. Краска бросилась в лицо, а собственное тело стало таким... слишком заметным. Слишком большим, занимающим непростительно много места. Захотелось сжаться, съежиться, усохнуть до размеров пылинки, которой я, по сути, и была. Потому что если ты – пыль, то не имеешь права притворяться камнем.

Я торопливо закуталась в блузку, едва попадая в рукава. Плечо, ребра, лицо – все словно пульсировало красным. Говорят, уродство еще привлекательнее красоты. Может быть – но только для того, кто смотрит.

В бутылке еще оставалось на дне. Защелкнув последнюю кнопку на куртке, я взболтнула емкость и опрокинула в себя терпкую брагу.

Тесла, тоже полностью одетый, больше не смотрел на меня. Подтягивал ремни кобуры, позвякивая застежками. В тусклом свете пасмурного дня его волосы отливали блеклым золотом.

– Ника, я слышал твой...

– Как думаешь, почему Джи расспрашивал Флекса?

Я не дала ему договорить. Коварный imigassamik шумел внутри, наполняя сердце странной равнодушной смелостью.

– О чем ты? – Тесла поднял голову. Упавшая на лицо полоса света вычертила чуть скошенный шрам отчетливой линией.

– Джи мог просто попробовать его кровь и узнать все, что нужно: о станциях связи, о пленниках, да хоть о том, где местные прячут запасы еды. Заодно бы и позавтракал. Но он предпочел говорить. Почему?

– Не все и не всегда решается силой. – Тесла вынул глок, зачем-то выщелкнул обойму. – Сотрудничество и доверие с наскока не взять.

– Совершенно верно, – раздался голос за легким скрипом двери. – Но наш разукрашенный друг прекрасно знает, кто ходит среди его людей.

С порывом ветра в проеме появился Джи. Ветер трепал его длинные волосы, перепутывал шнурки на шее, чуть прикрытой воротником куртки.

– Подслушиваешь... – прошипела я сквозь зубы. – Может, и подсматривал еще?

Джи стрельнул взглядом в мою сторону.

– Вряд ли вы меня чем-то сумеете удивить, голубки, – бросил он. – А вот я вас – попробую.

В лицо пахнуло холодным, перед глазами мелькнула тень.

– И для начала – кто сказал, что я не завтракал?

Джи усмехнулся – уже из противоположного угла салона. Я вздрогнула. Чертово отродье...

– Зачем тогда заставил нас все это слушать?! – На смену страху пришло возмущение.

– Ну, кое-что мне уже недоступно – и в первую очередь информация о станциях связи. Историю про сто пятьдесят дней я ведь рассказывал? Да и Флекса стоило проверить. И самое главное... – Выродок сплел руки на груди. – Мне бы пришлось вам все это передавать. А я и так уже достаточно трепался.

Глава 37

Гниль за красотой

– Зачем вообще пришел? – грубовато поинтересовалась я.

Хмель еще не выветрился, и появление отродья не столько пугало, сколько бесило. Привычка лезть не в свои дела и возникать как гром среди ясного неба раздражала.

– Соскучился, – невозмутимо парировал Джи. – Ладно, без шуток: мы с Флексом вчера побеседовали задушевно. Вы в курсе, что олень уже давно отирается здесь и успел о нас растрепать?

Я вздрогнула. Мяндаш все слышал...

– Но это неплохо, – продолжал выродок. – Флекс определенно решил, что с нами стоит сотрудничать. Враг моего врага и все такое. Не удивлюсь, если он чает завербовать нас в свою гвардию. Они тут знают про мое племя. – Отродье акцентировал предпоследнее слово. – И, видимо, не боятся. Хоть где-то адекватная реакция. – Он хохотнул. – Ну и Росс, опять же. Лично-то они не знакомы, но кто же из потомков Т-людей не слышал о легендарном «создателе „Бога“»! Правда, Флекс сильно удивился, узнав, что Росс до сих пор коптит небо. Небось счел его еще одной темной тварью... – Выродок сплел пальцы и легко ими хрустнул. – А я и не против. Пусть думает. Мою-то память он не прочтет. Ему достаточно знать, что я когда-то спас Ворона.

Холодный взгляд отродья тьмы скользил по нашим лицам – как скользит по водной глади кусок льда.

– Так что нам тут доверяют. Настолько, чтобы подставлять шею... но не настолько, чтобы позволить заглянуть в укромные уголки. Поэтому... – Джи подмигнул. – Там небольшой форс-мажорчик случился: большинство раскрашенных пожар тушат. Так что если есть желание по-тихому осмотреть базу на предмет пленных – лучшего времени не сыскать. Но побыстрее.

Тесла коротко кивнул. Щелчок обоймы слился со скрипом двери.

Я шагнула следом, но на плечо легла прохладная ладонь.

– Задержись, Ника. На минуточку.

Во вкрадчивом голосе не осталось и тени насмешки, звучавшей секунду назад. Вся моя смелость куда-то вдруг схлынула, по сердцу пробежал холодок.

Мы с ним вдвоем. Одни, в железном брюхе самолета, вдали от остальных. И Тесла может сколько угодно обещать отродью спустить шкуру за царапину на мне – бессмертному на это плевать.

И Теслы здесь нет. Он снова выбрал Алву. Не меня.

Я глубоко вдохнула и повернулась.

В конце концов, я всегда рассчитывала только на себя. И несколько случайных эпизодов это не изменят.

На меня в упор смотрели прозрачно-голубые глаза. На лице Джи не играла привычная усмешка – узкие губы были плотно сжаты.

– Ника, – наконец произнес он – после паузы, длившейся, казалось, сто лет, – я сейчас ничему не буду учить тебя. Просто послушай.

Он поднял руки, словно защищаясь. И этот жест, ожидаемый меньше всего, будто заставил внутри что-то лопнуть. Напряжение отпустило – порвалась какая-то струна, побуждавшая держать спину ровно и расправлять плечи.

Я прислонилась к вогнутой стене. А выродок говорил дальше:

– Ты не должна хранить это в себе. Ника, я знаю, что ты не можешь поговорить с ним, но со мной – можешь. И я сейчас не об этом... – Джи приложил руку к груди. – Я о том, что тебя гложет. Ты можешь мне доверять. Я ничего ему не сказал и не скажу, все будет только между нами.

Последняя фраза отчего-то взбесила. Благодетель выискался! Какого вообще черта?!

– Да чего с тобой говорить! – огрызнулась я. – Цапнешь – и весь разговор. Игра в одну дверь.

– В одни ворота, – как-то отстраненно, словно на автомате, поправил отродье. – Нет, Ника. Ты не поняла. Эта беседа – не для обмена информацией. Ты права, игра в одни ворота. Но не для меня – для тебя. – Он кивнул на окошко, за которым все еще переливалось радужное облако. – Знаешь, что это? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Озоновая дыра. Здесь, ближе к полюсу, истончения в стратосфере играют такими вот яркими красками. Красиво, согласен. Но за этой красотой – гниль.

Сквозняк играл его волосами, серебро блестело в них изморозью. Я слушала негромкий голос отродья и почему-то вспоминала Тьяну. Гниль в сердцевине красоты. Гнилое, тухлое сердце. А бывает ли наоборот?..

– Все это не проходит бесследно. – Джи смотрел на меня. В его холодных глазах светилось разноцветное небо. – Ты можешь сколько угодно думать, что выше этого, сильнее этого, что тебя это не коснется. Но оно, как рак, будет множиться и разрастаться в тебе. Сначала незаметно. А потом ты умрешь.

– Пугать вздумал? – Я прочистила горло. – Это все, чему ты научился за свои тысячи лет?

Джи покачал головой. Бросил взгляд за окно.

– Мое предложение в силе – бессрочно.

Воздух обдал прохладой с сухим запахом пыли и снега. Качнулась овальная створка двери, и я осталась в самолете одна. Но за миг до этого моих волос будто легонько коснулась заботливо-бережная рука.

После ухода Джи я опустилась в кресло. Из тела словно выкачали всю кровь – странная аналогия для последствий беседы с ночным отродьем. Хотя черт их разберет, может, эти нелюди и силы высасывать способны.

Выходить не хотелось. Но еще меньше хотелось признаваться себе, что Джи прав. И что мне сейчас так паршиво не потому, что он что-то там высосал, а оттого, что меня действительно разъедает изнутри – вся та дрянь, которую я не хочу выпускать наружу. Не хочу и не могу. Боюсь.

Я привалилась к холодной спинке. Радужное облако почти рассеялось, оставив бледный след. Может быть, я тоже такой бледный след, тень самой себя. Всего лишь оболочка, заполненная, как гнойник, вязкой дрянью.

В мутноватом стекле окошка отражалось мое лицо. Серые глаза казались прозрачными – словно я тоже была выродком. Серые... Как у Ли, девушки из бункера, которую «дитя ночи» звал своей Младшей. Они так и не нашли понимания, и Джи, при всей его циничности и непробиваемости, видимо, до сих пор о ней тосковал. Может, в нас он увидел какое-то сходство. И возможность хоть на этот раз поступить верно...

А значит, Джи все это делает не для меня – а для себя самого. Как обычно.

Пальцы оттянули ворот парки, ковырнули заглушку импланта. Индикатор уже моргал, требуя замены акума. Я вынула запасной «АнКер» из внутреннего кармана, размотала изоленту. По руке разлилась привычная прохладная неподвижность, и я помедлила, вертя в пальцах акум. То ли «АнКеры» вырабатывали свой ресурс, то ли сам имплант требовал внимания – отклик мышц запаздывал, на долю секунды, но все же... Может быть, встреча с шаманкой не прошла бесследно и для аугментики. Несмотря на то что Тесла все восстановил.

А у меня не было причин не доверять ему.

Я вогнала акум в гнездо. По нервам скользнула колючая боль – коротким, но ощутимым ударом тока. Заглушка вернулась на место – я приладила ее на ощупь, не глядя на изящно вырисованное имя на поверхности истертого металла. Дернула молнию, застегивая куртку под горло, и поднялась.

Обмякшие мышцы вновь наливались силой. Слова Джи отдалялись, становясь зыбкими и размытыми, как почти исчезнувшее радужное облако. Тело в наглухо застегнутой парке начинало согревать само себя. Как всегда.

А все, что внутри, должно там же и оставаться. Чем бы оно ни было.

Когда я наконец-то покинула самолет, радужное облако уже бесследно пропало. Все небо затянуло однотонным серым. Я медленно брела ко входу в тоннель. Ботинки месили мягковатый снег, оставляя в нем глубокие провалы.

Поселок, как и раньше, выглядел покинутым – со стороны не было заметно никакой суеты, ни единого шевеления. Впрочем, и внутри тоннеля тоже. О пожаре напоминали только флер гари в воздухе да беспорядочные темные пятна на снегу. Несколько встреченных поселенцев не казались ни встревоженными, ни напуганными – деловито огибали меня, едва взглянув, и торопились дальше. Как будто пожары у них тут каждый день по расписанию, перед обедом.

В общем доме было шумно, но в этом шуме не слышалось паники. Поселенцы, как и вчера, возились с оружием, что-то строгали, вытачивали, кто-то готовил еду – просторная комната наполнялась запахами жареного мяса.

На меня никто не обращал внимания. Я поднялась наверх, в закуток, отведенный нам Флексом. Он был пуст – на аккуратно застеленных кроватях ни складочки. Безлико и безжизненно.

Я присела на койку, выбранную еще в прошлый раз, сминая вязаное покрывало. Протянула ладони к печной трубе, только сейчас ощутив, как колет холодом кончики пальцев. Стылый самолет и еще более стылый тоннель выстудили меня изнутри, и продрогшее тело отзывалось на жар нагретого металла мурашечной дрожью.

Тепло и тишина разморили. Я задремала, прислонившись к стене. Внутренний хрономер успокаивающе обещал пару тихих часов до заката – вполне достаточно, чтобы поспать. Просто чтобы убить лишнее время.

Скрип петель выдернул меня из полудремы. Я вскинулась, машинально нащупывая вальтер, но тут же убрала руку.

В дверях стоял Тесла.

– Извини, я не знал, что ты здесь.

Он прикрыл за собой створку, впустив в комнату запах мороза и дыма. Оперся на стол, будто тот был препятствием и его нужно было сдвинуть.

– Есть новости? – Я не стала уточнять какие, но это и не требовалось.

Тесла качнул головой. Прядь влажных волос упала ему на лоб. Он досадливо смахнул ее рукой.

– Мы ничего не нашли.

– Мы? – Кажется, в этом коротком слове уместилось больше удивления, чем оно было способно выдержать.

– Без помощи Джи я бы вряд ли успел обыскать и половину поселка. – Тесла потер лоб ладонью. – Ты же понимаешь, что даже вдвоем нам пришлось торопиться. Слишком мало времени, и слишком мало нас.

В последних словах прозвучала укоризна. Или мне показалось?..

Но что не почудилось точно – так это то, что Тесла забыл обо мне, едва вспомнив про Алву. Бросился чуть не бегом, услышав о возможности его найти. А черноволосый ублюдок ему подсобил: в том, что пожар – дело рук Джи, я ни капли не сомневалась.

– Почему ты говоришь со мной так, как будто поучаешь? – Вышло обиженно, но я и не собиралась скрывать, что разговор мне неприятен.

– Ника, – ответил Тесла в той менторской манере, которая была, скорее, свойственна выродку и немало меня раздражала, – учат те, кто сам постиг предмет изучения. Учат тех, кто способен этот предмет понять и воспринять.

– Я не дурочка! – Возмущение стало откровенным. – Я умею читать и писать. В общине нам давали книги классиков и философские труды...

– А ну-ка, процитируй мне кого-нибудь из философов! – неожиданно перебил Тесла.

– Совесть – правильный суд доброго человека.

Это была моя любимая цитата, я выдала ее без запинки, и Тесла кивнул:

– Кто это сказал?

– Аристотель.

Если он собирался подловить меня, то ему придется разочароваться. Труды Аристотеля я знаю едва ли не наизусть. Собрание его работ было в общине единственным полностью уцелевшим, и все девчонки по очереди, а иногда и вместе, читали малопонятные, но красивые строки.

– Надо же. – Тесла покачал головой. В его глазах плясали бесенята. – А теперь скажи, что ты думаешь о совести.

– Совесть – это правильный суд... – снова начала я, но он перебил:

– Нет. Не повторяй чужих слов. Мнение давно умершего философа я слышал. Скажи, что думаешь ты.

Я пожала плечами:

– Да то же самое, наверное.

Тесла улыбнулся:

– У цилиндра фонографа тоже хорошая память. Но это не делает его способным рассуждать и мыслить. Это может только человек. Человек, которому мало заученных чужих выводов.

– Ты знаешь, мне как-то не до философствований было! – открыто огрызнулась я. – Я немножко пыталась выжить!

Тесла согласно наклонил голову:

– И у тебя это прекрасно получилось. Но я не думаю, что труды философов древности тебе в этом помогли.

– Мне помог мой вальтер, – буркнула я.

Горячая рука Теслы опустилась мне на плечо.

– У тебя есть база, Ника. А если есть фундамент – на нем можно многое создать... И ты упустила кое-что. Я сказал: учит тот, кто сам постиг предмет изучения. Я мог бы научить тебя стрелять. – На его лице заиграла усмешка. – Но это ты и так умеешь хорошо. А научить тебя жизни я не могу. И никто не может. Чтобы чему-то учить – нужно знать самому...

Он умолк, а я пристыженно смотрела в сторону. Взгляд цеплялся за кончики его пальцев в обмотках изоленты. Чтобы чему-то учить, нужно знать самому...

– Я совсем забыл, – сказал вдруг Тесла, – ведь у меня для тебя кое-что есть.

Движением плеча он сбросил рюкзак, отщелкнул карабины и вынул сверток – нечто длинное, аккуратно замотанное в тряпье. Ткань выглядела влажной.

– Что это?

– Сейчас увидишь.

Тесла осторожно развернул тряпье. Серая мокрая ткань шлепнулась на пол, а в его руке остался длинный шипастый стебель с нежно-розовым цветком на конце. Растрепанный пятилистный цветок окружали мелкие зеленые веточки.

– Это роза, Ника. – Его чуткие пальцы бережно огладили помятые лепестки. – И она – для тебя.

– Но... зачем? – Я взяла розу. Один из шипов тут же впился мне в палец. – Ее можно есть?

– Нет, глупышка. – Я еще не успела обидеться, а он продолжал: – Раньше существовала такая традиция: дарить цветы тем, кто тебе дорог. Так люди показывали свою привязанность.

– Почему бы просто об этом не сказать?

Я понюхала лепестки. Роза пахла сладко-сладко. Точь-в-точь как «торт» из тюбика.

– Слова могут лгать, Ника. – Тесла взглянул мне в лицо. В его светлых глазах застыло вечернее небо. – Поступки лгут куда реже.

– Где ты взял это чудо?

Роза колола мне пальцы, совсем как холод несколько минут назад. Но она была живой и словно бы даже теплой, как будто еще хранила на своих лепестках жар его рук.

Тесла мгновение молчал. Слегка приоткрытые губы подрагивали в зарождающейся улыбке.

– У Флекса есть теплицы, – наконец ответил он. – Здесь полно термальных источников. Облегчают выращивание чего угодно.

Почему-то мне показалось, что он собирался сказать совершенно другое. И совсем не про цветок.

– Ника... – Тесла коснулся стебля. – Эта роза выросла на грязной земле, но тем не менее она прекрасна.

Его пальцы, окантованные черным, замерли на острых шипах. Бесстрашно – еще бы, ведь сквозь изоленту эти колючки – не более чем легкий нажим.

Вот только сама изолента скрывает пальцы без ногтей.

– И даже с шипами – нежна.

Он говорил о розе, но смотрел на меня. Ладонь легко коснулась подбородка – я дернулась, но он мягко нажал, не давая мне отвести взгляд.

– Не...

– Не что? – негромко перебил он. – Не смотреть? Позволь мне самому решать, Ника.

Я замерла. Хочет смотреть – что ж, ладно, пусть смотрит. Пусть. Пусть любуется этим чудовищем, которое сам же и сотворил.

Роза в ладони вдруг показалась выточенной из хрустального льда. Я сжала стебель, снова колюче-холодный. Красивая, такая красивая... Такое чудо в руках чудовища.

Тесла не отводил взгляд. Не отводила и я – не дождется. Он принес красоту для контраста с уродством. Пусть смотрит, если ему так хочется, я не отвернусь.

Его лицо расплывалось, теряя четкость. Глаза жгло, но я продолжала смотреть не моргая – в золотые озера, наполненные насмешкой. Или торжеством. Или собственной гордостью.

Роза окаменела; окаменели на стебле мои пальцы, сжавшись до хруста. Лицо Теслы было совсем рядом. Его ладонь отводила с моего лба пряди волос, гладила по щеке, тепло и мягко касаясь. Заставляя вздрагивать – от нежности и страха. Когда-нибудь ласка уступит место пощечине, когда-нибудь обязательно, потому что нельзя бесконечно быть нежным с таким, нельзя... И я дергалась от каждого касания, словно уже от удара, – а где-то глубоко внутри расплывалась жаркая горечь, отзываясь на теплоту тонких пальцев.

Я думала, что он снимет повязку. Но Тесла лишь бережно поправил изрядно потертый платок. Коснулся губами моего лба – и вышел.

Тихий стук прикрывшейся за ним дверной створки отдался в ушах грохотом выстрела. И сразу, будто сработал спусковой крючок, из глаз хлынули слезы. Я сползла на пол, утыкаясь лбом в ножку стола. Почему, ну почему, почему?.. Разве я настолько ужасна, разве виновна в том, что так уродлива... теперь? Разве нет внутри меня ничего хорошего или это больше нельзя разглядеть?..

Грубое дерево царапало кожу там, где только что лица касались теплые пальцы. Роза в ладонях – мертвый бесполезный цветок. Погибший зря, лишь для того, чтобы его отдали чудовищу.

Я разжала руку, и роза упала. Колыхнулись и смялись нежные лепестки, покрываясь кривыми царапинами. Уродство, уродство на красоте... уродство, которое вновь несу я...

Кожу жгло – на раскрытой ладони алели рваные вмятины. И даже с шипами нежна...

Я схватила цветок, сжала в руках плотный стебель. Колючки впились в пальцы, но я нажимала сильнее... и сильнее... и сильнее...

Это они изуродовали меня. Проклятые язычники. Я не виновна. Я – нет. Нет. Нет!..

Стебель с хрустом переломился надвое. Лепестки осыпались мягким дождем, оседая на пыльный пол. И я опустилась следом – прямо на них и прямо на шипы, сминая нежное и колкое воедино. Шип впился мне в щеку, но я больше не могла шевелиться. Больше не было слез, больше не осталось крика – он замер в горле немым комком.

Осталась лишь пустота. Оболочка, наполненная ненавистью, грязью и болью, изломанная и страшная, как этот цветок, когда-то тоже бывший красивым.

Я ненавижу вас всех. Вас, кто привел меня сюда, кто сделал такой. Ненавижу шаманку – которая всего лишь исполняла обряд своей веры. Ненавижу язычников, просто потакавших ей. Ненавижу Теслу... который позволил все это.

Ты должен был их остановить.

Но зачем – если на кону стояла всего лишь я.

Такая мелочь. Мелочь... ради которой ничего не стоит делать, разменная монета с нулевой ценой. Они не виноваты. Они – нет. А я...

Шип вонзался в щеку острым осколком. Недостаточно острым для того, чего я заслуживала. Я прижалась к колючему стеблю лицом. Теснее. Ближе. Больнее... Обломки уничтоженной красоты резали кожу. Обломки к обломкам, все так.

Ты принес мне заботу и боль. А должен был – только второе.

Глава 38

«Эрик Отважный»

Прошел, казалось, год, прежде чем я заставила себя подняться с пола. Подствольник даже не стала включать. На ощупь собрала разбросанные лепестки и обломки стебля, затолкала их под кровать и рухнула сверху.

Сна не было. Не было ничего – только бесконечная усталость от невозможности что-либо изменить. Я плыла по течению и никуда не могла свернуть, и эта обреченность выматывала сильнее любых марш-бросков.

Тяжелые мысли мутными тучами плыли в голове – размытые и гнетущие, как небо перед дождем. Где-то между обрывками этих мыслей я проваливалась в зыбкую дрему, но тут же, вздрогнув, выныривала обратно. Как из колодца.

Хотелось остаться здесь. Просто остаться в благословенной темноте и тепле, которые не требовали ничего взамен. Чтобы меня забыли, покинули тут и больше никуда никогда не тянули. Смешно представить – еще недавно я этого так боялась...

Но даже балласт порой бывает нужен.

Видимо, я все же задремала, потому что, в очередной раз провалившись в смутное болото, пришла в себя от легкого касания пальцев.

– Просыпайся, Ника. – Тесла осторожно тронул меня за плечо. – Скоро в путь.

Я вздрогнула и поспешно отстранилась. Прикосновение руки, горячей даже через парку, было как удар.

– Вот. – Он протянул нечто, напоминающее сшитые вместе штаны и куртку. Полупрозрачный материал тускло поблескивал. – Флекс дал. Сказал, нам это понадобится, если в воду полезем.

Материал на ощупь оказался прохладным и гладким – скорее резина, чем ткань.

– Дай мне минуту.

Он ничего не заметил. Может, из-за темноты, едва рассеиваемой лучом его подствольника; может, просто потому, что как обычно ему оказалось не до того. Всегда есть что-то важнее меня. И что бы это ни было – поиски башни, спасение Алвы или сигнал Россу, – я останусь на втором месте.

Мы покинули селение с закатом. Застиранное небо едва-едва сменило тон на чуть более темный, когда Флекс дал команду выступать.

Погода испортилась. За стенами бушевала метель, выл ветер, пытаясь выдрать из окон листы плексигласа. Но мне хотелось туда – прочь из жарко натопленной залы, переполненной взглядами и ожиданием. Хотелось, чтобы ветер сек лицо, чтобы холод жалил тело. Если уж надо идти, то пусть хотя бы это поможет забыться на время.

Снаружи нас ждали. Четверо поселенцев, с головы до ног закутанных в шкуры, стояли у общего дома. А между ними, нетерпеливо переминаясь, топтались два массивных создания, больше всего напоминающие механических пауков. Впрочем, в отличие от пауков, у этих тварей было по шесть лап, и оканчивались они широкими пластинами. Тупые «морды» таращились выпуклыми зелеными глазищами, над которыми чуть шевелились и подергивались гибкие усы-антенны.

– Это наши iguutajugaqanngilaq – гексаподы, по-вашему, – снисходительно пояснил Флекс. – Умные тварюшки. Не бойтесь, не кусаются: мы им уже объяснили, кто тут свой.

Вблизи стало ясно, что гексаподы – механоиды лишь отчасти. Головы и туловища тварей тускло поблескивали настоящим хитином, а глаза оказались, против всех ожиданий, фасеточными, а не очередной хитровыдуманной приспособой.

Стоя у подножия лестницы, плавно сбегавшей с крыльца, я рассматривала гексаподов сквозь летящий снег. Приближаться к ним, несмотря на сказанное Флексом, не хотелось. Твари не выглядели агрессивными, но они были непонятными, а все непонятное и незнакомое – по умолчанию опасно.

– Мы этих красавчиков сами выращиваем. – В голосе Флекса звучала гордость. – Не образец грациозности, зато сильны, выносливы и неприхотливы. Одна беда – медленные. Зато идти могут сутками, как заведенные. Вряд ли вы таких видели, правда?

Одна из тварей повела башкой и тихо застрекотала. Я покосилась на Теслу и Джи. В словах поселенца проскальзывал явный намек на недавний обыск поселка. Неужели он знает?.. И где, черт возьми, Флекс прятал этих монстров?

– Смахивают на мутов, – небрежно ответил Джи. – Ездовые?

– Скорее, тягловые. – Флекс бесстрашно похлопал ближайшую зверюгу по спине. – Хотя возражать не будут и если оседлаете.

Определить, какое именно насекомое стало прародителем этих химер, я так и не смогла. Было в них что-то от мух и цикад, частично – от пауков и скорпионов, но извращенное, перемешанное и спутанное. Будто кто-то взял сразу несколько видов, скрестил их, взболтал этот адский коктейль и вылил, как жидкий металл, в готовую форму. А потом прицепил к получившемуся монстру железные ноги и, уж почти наверняка, сто фунтов оружия – вон какое брюхо. Любая из защитных пластин на нем могла откидываться, выпуская наружу черт знает что – от пулемета до гаубицы.

Огромные, чуть не в полморды, выпуклые глаза, казалось, смотрели сразу в трех направлениях. Треугольные головы, увенчанные ворсистыми усиками, время от времени неторопливо и словно бы даже меланхолично поворачивались туда-сюда, отчего сочленения хитиновой брони тихонько поскрипывали. Метель была тваринам нипочем – они совсем не замечали порывы ветра и снежную крупу.

– А нам эти звери для чего? – Тесла, прищурившись, разглядывал монстрюг. Он никак не отреагировал на вопрос Флекса и даже не смотрел в его сторону. Впрочем, в мою тоже.

– Страховка, – пожал плечами поселенец. – Кто знает, что нам встретится по пути. Гексаподы – это и живой щит, и подъемный кран, и медленная, зато надежная машина.

И существенный перевес поселенцев в случае конфликта с нами, мысленно добавила я.

Но возражать было явно бесполезно. Флекс отдал гортанную команду, которая с равным успехом могла быть приказом выдвигаться или прикончить чужаков при малейшем неповиновении, и двое завернутых в шкуры ухватили гексаподов за торчащие под мордой штырьки. Те вытянулись в недлинные гибкие тросики, и зверюги переступили лапами – они явно знали, что пора в путь.

Я поежилась, натягивая выше повязку. От шестиногих полупауков ничем не пахло, но мне казалось, что в воздухе разлита вонь страха – кислый едкий смрад недоверия и опаски. Флекс точно знал, как противостоять Джи. Тот факт, что он взял с собой этих уродов, а не просто пару сопровождающих, заставлял задуматься о многом – например, о том, что поселенец вовсе не так уж с нами откровенен.

Холодная сырость забиралась под воротник, заставляя вздрагивать. Подаренный Флексом комбинезон облепил тело, как вторая кожа, прохладная и совершенно не греющая.

Неуклюжие, на первый взгляд, гексаподы ловко развернулись и зашагали по снежному тоннелю, перебирая конечностями. Двое закутанных погонщиков вели монстров на импровизированных поводках, еще двое задержались, пропуская вперед нас и Флекса.

Все ясно – конвой. Ничего не изменилось.

А впрочем, вряд ли могло.

Метель не утихала. Ветер, казалось, поставил своей целью если не вернуть нас в поселок, то как минимум вынудить пожалеть о начатом путешествии. Колючий снег, больше похожий на мелкую разновидность своего каменного собрата, сек лицо даже через повязку. Ткань намокла от дыхания и противно обмерзла снаружи, превратившись в угловатый комок льда. Защитная лента, надвинутая на глаза, запотевала внутри и покрывалась белесыми хлопьями снаружи.

Мои спутники и даже Флекс двигались медленно, размешивая ногами снежную кашу. Зато гексаподам на стихию было плевать. Они мерно шагали, изредка оборачиваясь и смаргивая снег, и, наверное, если бы не погонщики, придерживавшие их, давно ушли бы далеко вперед. Тварям не нужен был отдых. Флекс не солгал: зверюги перли без устали.

К исходу первого десятичного часа пути я вымоталась так, словно мы шли уже сутки. В груди бешено бухало, спина взмокла, а руки, наоборот, окоченели. Холод кусал пальцы, нос, щеки, безбожно вгрызался в кожу на малейшем открытом участке. Безумная комбинация зябкости и жара измучивала не хуже бездорожья, вынуждая все мышцы трястись, как в лихорадке. Я проклинала каждый шаг, отчаянно завидуя меланхоличным тварюгам и Джи, с чьего лица не сходила еле заметная, но явная насмешка. Ему точно было проще, чем нам, – по крайней мере, выродок не мерз. Зато в аду, куда он когда-нибудь точно отправится, котлы натоплены как следует.

Согревая себя фантазиями на тему пыток отродья, я плелась, стараясь не замедлять темп. Вдох-выдох. Шаг, другой. Смахнуть снежную жижу с ленты, поправить сумку на плече. Вдох-выдох...

– Тут сделаем привал.

Шедший впереди Флекс притормозил неожиданно, и я едва не уткнулась носом ему в спину. Протерла защитку рукой – онемевшие пальцы слушались плохо, будто набитые снегом.

Давно стемнело, и я даже не сразу поняла, куда указывает поселенец. Серые тучи сливались с такими же серыми сугробами, липкая метель срезала видимость почти до нуля. Казалось, перед нами пустота. Но постепенно из этой пустоты выступили контуры какого-то громоздкого сооружения – чуть-чуть темнее, чем окружающий монохром. Гексаподы прошагали еще немного, и мы нагнали их, чтобы окончательно остановиться.

Я вгляделась из-под ладони в неизвестный объект. Почему-то его абрис казался знакомым – плавные обводы, расходящиеся в стороны линии полуовала...

– «Эрик Отважный», – сообщил Флекс, останавливаясь вполоборота. – Ему лет четыреста, наверное, по самым скромным прикидкам. Этот красавец помнит еще первые экспедиции с большой земли – действительно первые, в которых смелые люди покоряли ледяную пустыню, чтобы застолбить ее за собой.

Запрокинув голову, я смотрела на «Эрика». Древний корабль, навеки впаянный в твердь, вовсе не выглядел отважным – скорее, усталым и больным. Его нос задрался вверх, а корма провалилась, отчего корпус перекосился и треснул. Толстенные балки, державшие на себе палубу судна, частично упали и теперь торчали сломанными ребрами в брюхе корабля.

– Когда-то «Эрик» бороздил холодные моря вокруг нашего острова – когда-то, когда конец света был лишь страшилкой для верующих. – В тоне Флекса проскользнул странный оттенок – не то ностальгии, не то злобы. – И вот он здесь. Говорят, раньше корабли вмерзали в лед, и льдины ломали их – медленно, но верно. А команде оставалось либо погибать, либо пытаться добраться до суши, где тоже, скорее всего, ждала смерть – ведь что еще может ждать там, где тебе не рады?

Я подобралась. В сердце плеснуло холодом, по телу прокатилась жаркая волна.

Мы здесь одни – втроем против пятерых и двух монстров. Ледяная пустыня и большая земля. Что еще может ждать там, где тебе не рады?

Ну, пусть попробует. Шестилапые уроды – далеко, корабль нас прикроет. Двоих снимем сразу, еще двое – на Джи. Флекса не терять, он непредсказуем...

Рука потянулась к вальтеру. Но, прежде чем пальцы успели нырнуть в кобуру, поселенец широко улыбнулся:

– Однако упорные и жизнелюбивые порой творят невозможное.

Глава 39

Соль и металл

Конечно, внутрь мы не пошли. Корабль выглядел так, словно вот-вот развалится и ждет только, чтобы забрать кого-то с собой. Остановившись с подветренной стороны, мы опустились на снег. Уцелевший борт «Эрика» закрывал от метели, а гексаподы, развернувшиеся к нам боком и друг к другу задницами, создали дополнительный щит.

Меня трясло. Первые несколько минут, пока я восстанавливала дыхание, остатки тепла после быстрого шага еще согревали тело, но в неподвижности они вскоре угасли. Внутри воцарилась холодная темная пустота, тут же расползшаяся до кончиков пальцев. Я безуспешно терла ладони друг о друга, дышала на них – вместо горячего воздуха изо рта, казалось, вырывался лед.

Порывы ветра, несмотря ни на что, пробирались в укрытие. Парка на мне была словно сделана из сетки – ее продувало едва ли не насквозь. Холод снаружи сливался с холодом изнутри, и в какой-то момент я перестала ему сопротивляться. Прислонилась к промерзшему борту древнего «Эрика», нахохлилась и просто смотрела, как суетятся остальные.

Погонщики сменились, передав поводья двум другим поселенцам, и теперь пытались развести огонь из какого-то порошка с резким запахом. Порошок дымил, коптил и никак не желал разгораться. Почерневшая емкость, в которую его насыпали, проваливалась в снег. Поселенцы ругались вполголоса, но попыток не прекращали. Их собратья подсмеивались, то и дело утирая носы ладонями в черных разводах татуировок. Гексаподы пялились так внимательно, словно собирались поджечь порошок взглядами.

Джи наблюдал за этой вакханалией с привычной усмешкой – стоял, привалившись плечом к просмоленной балке, и смотрел почти так же пристально, как зверюги. Ну да, тварь к тварям.

Нелюдь, видимо, почувствовал мой взгляд и, неуловимо повернувшись, вдруг улыбнулся. Я закрыла глаза. Очень смешно. Ему-то небось не холодно, вон, выставил напоказ голую шею...

Флекс возился вместе с погонщиками, не забывая, впрочем, посматривать по сторонам. И каждый раз, встречаясь взглядом с линзами его маски, я вздрагивала сильнее, чем от холода. Флекс оставался загадкой – несмотря на свою прямоту. Неполная правда – не лучше лжи, а поселенец уже прибегал к ней.

Резкий запах дыма заставил поморщиться и чихнуть. Из банки с порошком наконец-то потянулись язычки пламени.

– Кому погреться – милости прошу! – Флекс потер руки. – Долго не рассиживаемся, путь дальний, а гексаподов заметет – не откопаем.

Твари, нечувствительные к холоду, и впрямь потихоньку превращались в шестилапые сугробы. Снег уже засыпал их по колени, а на широких спинах образовались плотные холмики. Усы-антенны зверюг иногда изгибались, будто ощупывая воздух, и если бы не это движение, гексаподов можно было бы принять за неживых. Они чем-то напоминали киборгов-зомби – такие же безучастные, механические и равнодушные.

Придвинувшись ближе к огню, я грела руки и рассматривала монстров. Определить, где там заканчивается хитин и начинается металл, было не так-то просто. Пластины переходили одна в другую, а залепивший сочленения снег только усложнял задачу. Полуживое. А, впрочем, чем я отличаюсь от них?.. Я, которая привыкла – почему-то – считать и называть себя живой.

По ладоням и кистям бежало тепло от огня. Я протянула левую руку ближе, почти к самым оранжевым язычкам. Чем я лучше? Вынь акум, и от тепла останется иллюзия. Вот и вся жизнь. Заключенная в коробке с электролитом.

Следующий привал мы сделали глубоко за полночь. Кажется, Флекс неплохо знал дорогу: в снежной пустыне, которую представляла собой местность, он уверенно находил ориентиры. Мы миновали несколько построек, ветхих даже по меркам этого мира. Пожалуй, они могли бы быть сверстниками отважного «Эрика».

– Дома первооткрывателей, – сообщил Флекс, кивая на одно из строений. – Трудно вообразить, как они тут выживали в те морозы.

Дрожь пробирала даже от взгляда на эти «дома». Стены, хоть и сложенные из бревен, казались тощими, как рыбья чешуя. Между бревнами торчали куски пакли, обмерзшей до белесости.

– Ружье, топор и котелок, – сказал Флекс, когда я заглянула в дверной проем, полузасыпанный снегом. – В таких домах мы находили только это. Тонковата граница между issilerpoq – холодом – и жизнью. Нам стоило бы многому у предков поучиться.

Один из таких домиков стал нашим укрытием на недолгие полчаса. Гексаподы с двумя погонщиками остались снаружи, а мы вшестером едва уместились в тесной комнатке, чуть ли не сталкиваясь плечами.

– Обычно здесь жили по двое, – пояснил Флекс, устраиваясь возле грубо сколоченного стола, сейчас больше напоминающего навес для снега. – Запасов еды на ораву не притащишь, да и бревна – стройматериал – мест в трюме занимали порядочно. У нас тут с лесами беда.

Поселенец выложил на стол сплющенную консервную банку, а поверх нее устроил кругляш, похожий на спрессованный ком песка. Пара ловких движений – и кругляш сначала зачадил, а потом разгорелся, освещая лачугу ровным желтым пламенем. По стенам заплясали тени, раскрашивая дряхлое дерево в гротескный оттиск с узоров на лице Флекса.

Лачуга была пуста, если не считать стола и нескольких полок. В заметенных снегом углах притаилась темнота. Ни обрывка, ни надписи, ни жестянки – ничего, что говорило бы о присутствии человека. За многие годы жизнь выветрилась отсюда, как запах костра. А местные, должно быть, разграбили останки.

– Пара – в самый раз, – продолжал Флекс, оборачиваясь к Джи. – Дружба, поддержка, взаимовыручка. И поговорить есть с кем. – Поселенец вдруг улыбнулся. – Но ты же это и так знаешь, правда?

На секунду повисла тишина. Двое гвардейцев черными истуканами застыли у стен.

– В Гренландии не бывал. – Джи усмехнулся. – Но в истории посильней тебя точно. Ты сразу ведь понял, кто я.

– Наслышан, – туманно ответил Флекс. – У нас тут свои предания. Говорят, раньше среди людей жили такие, как ты. Законные кровопийцы.

– Законные кровопийцы... – Отродье покатал слова, как снежные комки. – Неплохо, надо будет запомнить.

– Умеющие читать нас будто книги, если присосутся. – Флекс коснулся горла. – Информация.

– Ты поэтому нам не лгал? – Прозрачные глаза Джи казались еще холоднее на контрасте с улыбкой.

– Я не лгал потому, что я честен, – ответил Флекс. – Equsaarpoq – юлить – значит заключать сделку с совестью. У нас это не принято. Я лишь позволил тебе убедиться в моей прямоте.

Джи облизнул губы – медленно-медленно. Кончик языка нарисовал петлю.

– А гексаподы? – не выдержала я. – Если ты все узнал и если он, – кивок на Флекса, – действительно не скрыл... Ты-то почему молчал?!

– А в чем дело? – отозвался выродок. – Я сведения получил. Было бы надо – принял бы меры. Ну а так вы просто узнали чуть позже. Я же говорил, что не люблю много болтать?

Холодный воздух обжигал горло. Я переводила взгляд с Джи на Флекса и обратно. Отродье знал все – и про гексаподов, и бог-из-машины ведает, про что еще. Но ничего не сказал. И можно только догадываться, какие сюрпризы нас ждут впереди.

Нагло лгать или притворяться искренним – что хуже?

Я смотрела на бледное лицо Джи и на черный силуэт поселенца. Смотрела и понимала, что из этих двоих темная лошадка – совсем не Флекс.

К утру похолодало. Снег под ногами захрустел, став более плотным. Ботинки теперь меньше проваливались в ледяную кашу, и идти было чуть легче. Но мороз немилосердно терзал все тело – стоило хоть на минуту остановиться, и тут же начинала бить крупная дрожь. Я натянула платок по самые глаза, стараясь дышать равномерно и глубоко. Воздух, проходя через ткань, хоть чуть-чуть нагревался, и это позволяло мне не замедляться, шагая в ритме всей группы.

Хрономер показывал четыре десятичных часа, когда окружающий мрак начал рассеиваться. Густая темнота постепенно разбавлялась до полупрозрачности.

– Дамы и господа, наслаждаемся чудесными видами! – Джи щелкнул пальцами. – Не забывайте делать селфи и выкладывать в инстаграм.

Я даже не стала спрашивать, что он имел в виду. Шуточки отродья осточертели мне еще на ледоколе, и я бы с удовольствием его заткнула, но силы были слишком неравными.

Чернила ночи бледнели, однако на горизонте оставалась неизменной темная полоса. Я хотела вынуть бинокль, чтобы рассмотреть ее получше, но Флекс опередил меня:

– Это залив. К рассвету будем там.

Его слова согрели и обрадовали больше, чем «искрометные» шуточки выродка. На острове ждут укрытие, возможность развести огонь и наконец-то выдохнуть от бешеного темпа. Еще чуть-чуть.

Чем дальше мы шли, тем заметнее полоса становилась. А перед ней, прямо посреди заснеженной равнины, выступало из полумрака какое-то неровное пятно – будто на застывший снег кто-то плеснул кипятком, и тот протаял, открыв землю.

Впрочем, скоро стало ясно, что это не земля. В обрамлении снежных наносов колыхалось под ветром серое озеро.

– Пить из него не советую, – предостерег Флекс.

– Отравлено? – поинтересовался Джи.

– Соленое. – Наш провожатый поморщился. – Когда-то эта лужа была подо льдом. Лед растаял, и маленькая лужица превратилась в большую.

Мне тут же живо вспомнилась падь. Вонючая клякса со смертельно соленой водой, убивающей все живое. Омерзительная грязь вперемешку с песком, выбеленные скелеты зверей – и дурманящий мираж белых цветов...

Я покосилась на Теслу. Он шел поодаль, за время всего перехода сказав едва несколько слов. Помнит ли он, как вытащил меня из пади? Наверняка. Тогда еще нашелся смысл вытаскивать – ведь я была его проводником. А кто я сейчас?..

– Этот плевок едва нам по щиколотку, – продолжал Флекс, мерно шагая в ногу с гексаподами. – Обходить не будем, пройдем напрямик. Сэкономим часок.

В отличие от пади, озеро не воняло. Когда густая от мороза вода заплескалась у ног, я ощутила лишь слабый аромат влаги. А еще почему-то гари и дизеля.

Вдоль позвоночника пробежала дрожь, откликаясь на знакомые запахи опасности. Я вгляделась в озерную гладь, но та была пуста – если не считать какой-то неподвижной конструкции, замершей у противоположного края.

– Под ноги смотрите, – отрывисто бросил Флекс, – тут рельсы!

Я вздрогнула. Впереди и впрямь виднелись две нитки рельсов, пересекающие водоем и уходящие в сторону непонятной конструкции. Казалось, железо лежит прямо на воде, но, прищурившись, я разглядела тонкую земляную косу, разделяющую озеро на две неравные части. Рельсы тянулись по ней – как извилистый шрам, прорезавший кожу.

– Пришлые восстановили эту ветку, – все тем же тоном продолжал поселенец. Его башмаки звонко впечатывались в водную гладь. – Гоняют здесь свои вонючие поезда. Надеюсь, мы с ними не встретимся.

Нам действительно почти удалось перейти озеро. Противоположный берег уже блестел в нескольких футах, и непонятная конструкция на нем обрела черты моста, когда гексаподы резко остановились. Их антенны-усы вздернулись вверх и застыли. На мгновение замерло все, и в моменте воцарившейся тишины до слуха отчетливо донесся далекий металлический стук.

– Под мост!

Окрик Флекса разбил неподвижность. Погонщики синхронно дернули тросы. Тварюги застрекотали, вертя лобастыми бошками, и ринулись неуклюже бежать. Их ноги хлопали по воде с оглушительным плеском, поднимая тучи ледяных соленых брызг.

Соль оседала на лице, на повязке, на защитной ленте. Просоленный воздух со снегом врывался в рот, пока я мчалась вслед за тварями, стараясь не отставать. Сердце грохотало в груди стуком колес: догнать, догнать, догнать... Казалось, стоит обернуться, и в лицо дохнет вонью дизеля, вспыхнут слепящие фонари, и махина с торжествующим свистом ударит, сбивая с ног, сметая в труху и кровавую пыль...

Я ворвалась под мост сразу следом за Теслой. Решетчатые фермы дрожали, плита над нами ходила ходуном: поезд приближался. Мелко вздрагивали испуганные гексаподы, прижавшись к обросшим солью опорам.

Под ботинками скрипело и постанывало. За мостом, где кромка воды упиралась в крутой берег, песок и снег прорезала бурлящая лента реки, которая вытекала из озера. Вода закручивалась бурунами и обрушивалась под лед, и ее шум сливался с грохотом поезда.

Я прислонилась к железной опоре. Пальцы обхватили застывший металл, ломая кристаллы соли. Мерзлое стекло под ногами хрустело и трескалось, по блестящей глади расползалась сетчатая паутина. Ветер швырял в лицо иголки смерзшихся мокрых волос.

Рев нарастал. Железо под пальцами тряслось, вибрировало натянутым канатом, рокот бурлящей воды бил по нервам.

Я закрыла глаза. Нет ничего, кроме колючего металла под ладонью. Кроме соли на лице. Кроме бешеного стука сердца...

Теплые руки обняли меня, заключая в кольцо. Соль и металл. И сумасшедший пульс.

Грохот поезда обрушился оглушительной лавиной. Надрывно загудело железо, застонал лед, затрещала, осыпаясь мелкой крошкой, плита. Но пальцы в потрепанных гловах не дрогнули ни на дюйм.

Бессмысленно и нелепо. Случись что – сметет нас обоих, слепая смерть не разбирает, кого взять. Глупо. И даже смешно. Но почему так спокойно?..

Поезд ревел, проносясь над нашими головами. Бурлила и пенилась река под тонким льдом. И меж двух грохочущих гибелей я стояла, слыша лишь одно: размеренный стук самого близкого сердца.

Глава 40

Золото в волнах

Поезд скрылся вдали, превратившись в едва различимую точку за снежной пеленой, но мы не торопились покидать укрытие. Гексаподы нервно поводили усами и вздрагивали, сдерживаемые погонщиками. Я стояла, прижавшись к металлу опоры. Уши еще ловили отголоски колесного стука, но вскоре и этот звук растворился в шуме ветра и гуле воды.

– Пора идти. – Флекс обвел нас взглядом своих темных линз. – Поезда тут нечастые гости, но кто знает.

Попадаться на глаза нафтерам мне тоже не улыбалось. Я отлепилась от опоры и поежилась, только теперь ощутив, как окоченели все мышцы. Тесла, стоя поодаль, вглядывался в темнеющую полоску залива. Он отпустил меня почти сразу же, как только поезд миновал мост. Бросил короткий вопросительный взгляд, и я ответила таким же коротким кивком.

Не знаю, зачем он это сделал, зачем обнял меня. Пытался согреть? Защитить? Удержать, если вдруг подо мной треснет лед? Ни того, ни другого, ни третьего он бы не смог. Тогда для чего? Я крутила этот вопрос в голове и не находила ответа.

Один за другим мы выбрались из-под моста. Обошли стремнину с бурлящей водой и двинулись дальше, забирая левее, чтобы не приближаться к реке.

Сквозь завесу туч вяло розовел блеклый рассвет. Залив, оттененный грязноватыми лучами, казался разбавленной кровью. Тяжелые волны колыхались, набрасываясь на берег и с шипением рассыпаясь в пену. И я почему-то не могла отделаться от ощущения, что там, в этом заливе, бушует и пенится чья-то безумная ярость – как будто сотни мертвецов, сброшенных на дно неприютного моря, рвутся вверх, вытягивая израненные ладони, и кровь мешается с водой...

Я поморщилась, отгоняя дурацкие мысли. Залив был уже совсем рядом: до слуха доносились грохот воды и шуршание пены. В рассветных лучах из редеющей метели проступал и сам остров – призрачный силуэт, увенчанный контурами решетчатых антенн.

– Отлив еще не начался. – Линзы Флекса, казалось, были измазаны все в той же разбавленной крови: полированный пластик ловил тусклые отсветы. – Но, надеюсь, долго ждать не придется.

Мы расположились уже привычным двойным полукругом: гексаподы и погонщики снаружи, остальные внутри. Ветер дул в спину, взлохмачивая и без того бурную воду залива, нес мелкий снег. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела на злобные волны. Вдоль лопаток бежал холодок – тело еще помнило обжигающе-ледяную воду у берегов, где встала «Каролина». И я очень надеялась, что этот опыт не придется повторить.

Долгий переход давал о себе знать. Я сдерживала зевоту и поминутно терла под лентой слипающиеся глаза. Холод кусал пальцы – неподвижные ступни в ботинках мгновенно окоченели, и я, борясь со сном, заставляла себя шевелить ими. Промозглая зябкость не давала окончательно провалиться в дремоту, выдергивая из сонного оцепенения, но она же и выматывала изнурительной дрожью. Я ежилась и сжималась в комок, тщетно пытаясь согреться.

Рассвет без солнца обливал снег серовато-желтым полусветом. Иллюзия тепла – холодные лучи не грели, создавая лишь видимость, но я упорно смотрела, как зажигаются на снежных барханах редкие искры огня. Говорят, если нарисовать костер и долго глядеть на него, забываешь о холоде. Интересно, что нужно нарисовать, чтобы забыть ледяное равнодушие?..

Вода в заливе блестела старой медью. Решетчатые антенны раскинули свои ажурные крылья, как птицы, готовые вот-вот взлететь. Золотистая дорожка бежала к ним по волнам – широкая, ровная, гостеприимная...

– Дамба!

Я вздрогнула и распахнула глаза. Посреди залива и впрямь поднималась из воды бетонная стена – то, что я спросонья приняла за солнечную дорожку, оказалось бликами света на ее мокрой верхушке.

Отлив начался.

Дамба выступила над поверхностью воды едва ли на дюйм. Волны перекатывались через широкий плоский гребень, облизывали потрескавшийся бетон. Ветер гнал воду прочь, толкал в спину: пора.

– Интересно, зачем она здесь? – Голос Джи, как обычно, сочился ехидством. – Если раньше залива и в помине не было, на кой черт строить дамбу? Или прозорливые предки все знали?

– Мы думаем, что эта стена когда-то защищала комплекс от ветров с материка. – Ответ Флекса был спокойным, и я мысленно поставила поселенцу жирный «плюс»: на провокации он не велся. – Думаю, даже твою кожу пробирает этот свежий легкий бриз.

К первому «плюсу» добавился второй – за умение подколоть в ответ. И третий – за то, что поселенец никогда не нападал сам.

– Идемте. – Флекс шагнул к заливу. – Остров ждет.

Бетонная стена так и не оголилась полностью. Ветер отбросил воду лишь слегка, обнажив только вершину старой дамбы. Строение тянулось неровной выгнутой лентой, заключая вышки связи в свой полукруг, – совсем как мы недавно прятались за спинами гексаподов.

– Мы думаем, что вышек было больше! – обернувшись к нам, крикнул Флекс сквозь шум ветра. – Вон там!

Татуированная ладонь указала куда-то влево, в плещущиеся воды залива. Я взглянула туда – над медной водой будто бы мелькнуло что-то темное, округлое и блестящее. Мелькнуло и скрылось в волнах. А когда набежавшая вода схлынула, там уже не было ничего. Я протерла защитную ленту рукой – брызги расплывались, мешая видеть детали, – но так и не смогла снова разглядеть непонятный объект.

Ветер менял направление. Теперь он дул сбоку, то и дело хлестая по лицу снежными крупицами. Через дамбу перекатывались свинцовые волны. Солнце, так и не поднявшись из-за горизонта, окончательно утонуло в пелене туч, и о рассвете теперь напоминала лишь тонкая багровая полоса вдали.

Бетонная верхушка стены была узкой – мы шли гуськом, упираясь друг другу в спины. Гексаподы, как самые неуклюжие, тащились сзади. Вода явно была им чужда: зверюги то и дело беспокойно останавливались, шевеля усами, и погонщикам приходилось понукать их криками. Широкие ступни тварей скользили по мокрому бетону, и я всерьез опасалась, что рано или поздно кто-то из монстров сверзится в глубину.

Волны, перехлестывавшие через дамбу, становились все яростнее. Ледяная вода заливала ботинки, подбираясь к шнуровке на голенях. Штаны давно намокли выше колен и покрылись тонкой морозной корочкой – как, впрочем, и сумка, и парка, и даже повязка на лице. Наверное, если бы не комбинезон, я бы уже околела. Скользкий материал не пропускал воду, спасая если не от холода, то хотя бы от влаги.

Флекс все чаще беспокойно оглядывался назад. Погонщики отставали: напуганные гексаподы мотали бошками и упрямились.

Вода уже поднялась по щиколотку. Дамба скрылась под волнами – о бетонной стене теперь напоминали лишь редкие мелькания бледно-серого. Мы прошли едва половину.

Вышки связи впереди затягивало туманным маревом, залив вокруг пенился и бурлил – а мы оставались посреди него, окруженные холодными водами.

Флекс глухо ругался и брел, нащупывая ступнями опору. Джи двигался за ним след в след, повторяя движения поселенца.

Я старалась не отставать, но с каждым шагом это становилось все труднее. Несколько раз искрошенный бетон уходил из-под ног, и я оскальзывалась, едва не теряя равновесие. Вода поднималась – чудовищно холодная, она заставляла неметь мышцы, превращая каждую в вялый лоскут.

– Стойте!

Отчаянный крик заставил мгновенно остановиться. Я обернулась.

Гексаподы, по брюхо в воде, стояли, задрав головы. Даже отсюда я видела животный ужас в их, казалось бы, бессмысленных глазах. Погонщики тщетно дергали поводки – твари стрекотали, но не двигались, упираясь лапами. Руки поселенцев крепко сжимали тросики, но я понимала: соскользни зверюга в воду, и ее не удержит и десяток человек. Полуметаллическая туша вмиг окажется на дне и утянет туда же погонщиков.

– Бросайте их! Бросьте!

Голос Флекса рассеялся, едва долетев до меня. Поселенец замахал руками, но погонщики не сдвинулись с места.

– Бросьте, вашу ма...

Волна ударила переднего гексапода в бок. Тварь покачнулась, жалобно стрекотнула и дернулась. Погонщик, так и не выпустивший трос, дернулся вместе с ней, оступился – и оба полетели в воду.

Тесла, шедший за мной, повернулся. И бросился по дамбе назад.

– Не-е-ет!..

Мой крик раскатился над серыми водами. Сердце глухо стукнуло, плеснуло холодной волной – и замерло. И я рванулась за ним.

Вода уже доходила Тесле до пояса. Я видела, как его ладони разбивают свинцовую массу – все быстрее и быстрее. Я не успевала.

Проклятый погонщик болтался в волнах, хватаясь за трос-поводок гексапода. Тварь верещала, раззявив рот, дергала башкой, пытаясь подтянуть погонщика ближе, но тщетно: волны швыряли обоих как щепки. Секунда, другая – и поселенец выпустил трос, бесшумно исчезнув в воде.

И с таким же бесшумным всплеском Тесла прыгнул за ним.

Время застыло. Звуки исчезли, уши заложило плотной тишиной. Исчезли волны, ветер, проклятый остров и вышки. Весь мир сузился до одной точки – до темного золота его волос в свинцовых волнах.

– ...сама сгинешь!

Что-то мешало, не давало броситься вслед. Что-то крепко держало за пояс, до боли в ребрах, до невозможности вдохнуть.

– Забыла уже?!

Окрик отродья ворвался в уши, разбивая тишину. Ворвались плеск волн, оглушительный рев ветра; налетевший порыв едва не сбил с ног.

– Выберется!

– Пусти! Пусти, убью!..

Я колотила проклятые руки нелюдя, вцепившиеся в меня, царапала, ломая ногти. Но Джи не отпускал. И медленно, пятясь, волок меня к острову.

Соленые брызги мешались с солеными слезами. Я что-то кричала, вода заливала рот, и Джи выдергивал меня за волосы из налетавших волн. Сквозь мокрую ленту вдали расплывались очертания гексапода. И медленно исчезало в волнах темное золото.

Глава 41

Так сказал ветер

– ...меня? Слышишь?

Звуки нехотя возвращались. Возвращался грохот волн, соль долетающих брызг. Возвращалась память...

Я рванулась, но грудь тут же стиснуло обручем.

– Тихо-тихо... – шепнул в ухо ненавистный холодный голос. – Тихо, все, уже все...

– Нет!..

Глаза щипало и жгло. Лента, кажется, сползла на лоб – я видела четко, но словно сквозь линзу. Моргнула – веки пронзило режущей болью, и линза пропала.

– Отпусти...

Джи вздохнул – стиснувшие меня руки едва заметно сдвинулись.

– Не могу. Сейчас – нет.

Сил сопротивляться не было. Я обмякла, привалившись спиной к его груди. Он что-то нашептывал – неразборчиво, непонятно, – но рук не разжимал. Я смотрела на переплетения тонких пальцев, сцепленных так крепко, что побелели костяшки и ногти. Всматривалась, не моргая. Прозрачные капли срывались и падали на бледную кожу, и я смотрела, как играют издевательские блики в их выпуклых зеркальцах. Смотрела, потому что не могла поднять голову и взглянуть на проклятый залив.

На серые волны, под которыми...

А если нет?! А я – здесь...

Я дернулась, но Джи держал крепко. Я забилась в его руках, будто пойманная в ловушку. Ботинки скребли по песку, я изворачивалась, выгибая спину, выламывая руки так, что, казалось, вот-вот треснут кости. Он не отпускал. Я била его – локтями, коленями, головой, бодалась и лягалась, но «дитя ночи», способный не то что удержать – одним движением свернуть мне шею, – ни на секунду не ослабил твердой, но бережной хватки.

Я осела на песок, так и не вырвавшись. Воздуха не было – я хватала его ртом как рыба и никак не могла вдохнуть. Из груди рвались только короткие сиплые всхлипы.

– Все, все... – Мягкий шепот сливался с мягким покачиванием. Будто на волнах. Волны...

– Спаси его... – Выдох, и воздух закончился.

Казалось, на эти два слова ушли все оставшиеся силы. Будто я не сказала их – выкашляла кровью.

– Спаси, ты же можешь...

– Ника, уже поздно.

– Спаси! – упрямо продолжала я. Его голос звучал шумом ветра, а к шуму ветра не стоит прислушиваться. – Спаси, ты же вытаскивал Росса!..

– Росс другой. Ника, все конче...

– Нет! Вытащи, сделай его такой же тварью, но только вытащи!..

– Это так не работает. Прости... Время вышло.

Время вышло. Так сказал ветер, и на этом – все.

Я вздрогнула. И закрыла глаза.

Я думала, оно у нас еще есть. Время. Время обижаться, жалеть, сближаться и расходиться. Время думать, а не действовать. Но вот оно вышло – его больше нет. И никто не включал обратный отсчет, никто не предупредил, что пора сделать что-нибудь нужное, важное, правильное.

Мы всегда думаем, что успеем, что время еще есть. Но никто не включает обратный отсчет.

Никогда.

Что-то щекотало мне щеку. Легко-легко, будто паутинка. Почти невесомое, это прикосновение гладило кожу, заставляя, однако, морщиться...

Я дернулась и очнулась.

Джи дремал, так и не разжав руки. Я полулежала на спине в его объятиях, уткнувшись макушкой в живот. Голова выродка склонилась на грудь, и тонкая черная прядь щекотала мне щеку.

– Зачем... – беззвучно прошептала я. – Зачем – меня...

Конечно же, он услышал. Ветер все слышит, всегда. Поднял голову.

– Ты должен был прыгнуть за ним.

Он долго не отвечал. Непроглядные глаза смотрели мимо – казалось, из них сочится мрак и растворяется в стылом воздухе.

– Ты решилась раньше, – наконец сказал он. – Нет, не решилась... Бросилась, не думая. И мне пришлось делать выбор, кого из вас спасать.

Я смотрела на выродка снизу вверх. В эти источающие сумрак провалы на месте глаз. «Дети ночи». Вот почему их зовут именно так...

– Но у него был шанс. У тебя – не было.

– У меня – не было... – эхом повторили мои губы.

Но Джи создал его, этот шанс. Вмешался. И вот я здесь. А Тесла...

Ты тварь, хотела сказать я. Ты ублюдок. Урод. Я ненавижу тебя и убью, клянусь всеми богами.

Но я промолчала.

Он просто выбрал, послушавшись голоса логики. Не зная и не понимая, что выбирать надо было иначе.

По ценности. И по тому, кто из нас заслуживает спасения.

От мокрого песка шел холод. Он пробирался под куртку, выстужал тело. Только сейчас я ощутила, как хрустит на ботинках и брюках ледяная корка, как облепляет грудь резиновый комбинезон.

Меня начала бить дрожь. Все сильнее и сильнее, спазмы сотрясали тело, болью отдавались в коченеющих мышцах. Меня трясло, трясло этот проклятый кусок мяса, который не просто оказался бесполезным – теперь он стал убийцей.

Убийцей стала я. Потому что это не Джи бросил Теслу в волнах. Это я вынудила отродье остаться со мной.

Не будь меня, Тесла был бы жив. Джи вытащил бы его, и о выборе не шло бы и речи. Если бы я не прыгнула...

Я сжалась на мокром песке. Свернулась и съежилась, будто так можно было стать меньше. Песчинки блестели у моего лица, и я перебирала их взглядом. Много песчинок. Бесчисленное количество. И можно долго перебирать, не смея взглянуть на залив.

Я бы хотела стать такой песчинкой. Они не чувствуют и не осознают. И им не больно.

Говорят, тяжело потерять того, кого любишь. Врут. Тяжело не потерять – тяжело жить, каждую секунду зная, что это ты должен был сдохнуть.

Песчинки улетали в бесконечность. А я лежала, примерзнув к земле – нелепая, бесполезная, бессмысленная.

Нет, мне не быть одной из них, и это прекрасно. Потому что каждую секунду, каждый чертов миг своей чертовой жизни я должна буду помнить, что сделала. И будь я проклята, если позволю себе забыть.

Джи отпустил меня. Разжал наконец руки, размыкая кольцо.

– Не будешь делать глупостей?

Он спрашивал доброжелательно, но в черных глазах притаилась настороженность.

Я молча качнула головой. Все самое глупое уже сотворено.

Отродье кивнул. Повел плечами, разминая мышцы. Встряхнулся. На его рубашке блестела морозная пыль.

– Ты можешь плакать.

Он произнес это не сразу. И не сразу я поняла, что Джи имеет в виду.

– Если тебе хочется, – продолжал «дитя ночи». – Никто не осудит.

Мои губы расползлись в горькой улыбке. Не осудит? Правда? Не осудит за слабость, за трусость? Потому что ничем иным, кроме как слабостью, это нельзя будет назвать.

Нас учили не плакать, не показывать уязвимость врагу. Но слезы – это не только признание своего бессилия. Это поражение. Позволяя себе плакать, ты отказываешься от борьбы и переключаешься на страдания. А это – конец.

Но я не хочу, чтобы меня победили. «Они не победят, пока ты не позволишь» – он говорил так.

– Надо двигаться дальше. – Подошедший Флекс взглянул на меня. Линзы маски оставались непроницаемыми, но меж бровей и на лбу пролегли скорбные складки. – Мы почти на месте.

Он кивнул куда-то вбок, и я машинально обернулась. Там высились решетчатые силуэты антенн – наша цель.

Все это время они были у меня за спиной, но я даже не посмотрела на них. Мое лицо было обращено только к заливу, будто я боялась упустить его из виду. Словно если я сделаю это, то исчезнет последняя надежда.

Джи и Флекс смотрели на меня. Уцелевший гексапод поодаль жалобно стрекотал и поджимал лапы: тварюшке явно было неуютно на острове. Трое поселенцев рядом с ним хмуро отводили взгляды.

Я поднялась. Залив передо мной поблескивал свинцом и медью – бесконечные росчерки волн. На миг почудилось, что в них мелькнуло нечто. Как темный камень посреди рябящей воды. Но я моргнула, и видение исчезло, стертое движением века.

Бесконечно долгие секунды я смотрела на водную ширь. На блестящий простор, скрывший под собой смерть.

«Важно то, что внутри... Красота прячет гниль...»

Надежда плавилась и растворялась в свинцовых водах – как растворялась когда-то я в глубине его глаз.

Прощай.

Я отвернулась от водяной бездны и взглянула на контуры вышек.

– Идем.

Решетчатые крылья антенн сливались с тусклым сумрачным небом. За многие годы некогда изящные переплетения прутьев поржавели и стали темными, но эта ржавь лишь изредка пробивалась сквозь покрывшие их снежные наросты. Кристаллы соленого льда напоминали белую бахрому – пышную и холодную, как саван.

Мы почти достигли антенн, и с каждым мигом белая бахрома приближалась. Флекс размашисто шагал впереди, о чем-то вполголоса переговариваясь с одним из погонщиков. Изредка слабый ветер доносил обрывки непонятных фраз. Поселенцы могли обсуждать случившееся или планировать наше убийство – мне было все равно.

Джи бесшумно шагал позади меня, а за ним тащился гексапод с погонщиком. Странно, но к бесполезной тварюке я не испытывала зла. Может, потому, что эти химеры были подневольными – шли туда, куда скажут, куда потянет их поводок, и злиться в этом случае стоило только на Флекса. А может, я просто ощущала с ними родство. Подобное тянется к подобному – гексаподы были таким же полуживым бессмысленным балластом, как я. И мне почему-то было их жаль. Их, но не себя.

Я переставляла ноги, как заводная кукла, – когда-то в общине мы играли с такими. Они были уродливыми и корявыми, но умели шагать и взмахивать руками. А что еще нужно?..

Вышки были совсем рядом. Взгляд уже различал полускрытые сугробами фундаменты и надстройки. Я не знала, что Джи собирается делать, и не хотела знать. Пусть дальше тоже решает сам.

Его шаги сзади оставались неслышимыми, однако я спиной ощущала присутствие отродья. Тот самый холодок вдоль позвоночника – еще не опасность, но ее дальний предвестник. А сейчас к этому холодку примешивалось колкое отвращение.

Тесла был нужен отродью только как источник знаний. Как книга, как информация. А мне...

Наверное, только мне здесь Тесла был нужен как человек. Я плевать хотела на его знания, пусть их бы вообще не было – так даже лучше. Я и не вспомнила о них ни на миг, очнувшись в руках выродка и до сего момента, наплевала на утерянные бесценные возможности, на спасение гребаного человечества и все остальное. Я не пеклась об абстрактном спасении сразу всех – я прыгнула за ним. А черноволосый ублюдок посмел меня остановить...

«Единственного, кого я любил, я не спас...»

Я обернулась и в упор взглянула на Джи. Тот, притормозив, вопросительно вскинул брови.

Не понимает. Он даже не понимает...

Не удостоив «дитя ночи» ответом, я зашагала дальше.

Глава 42

Живее и человечнее

Вблизи узел связи выглядел не так чарующе, как на расстоянии. Антенны, покрытые ледяной бахромой, торчали на фоне неба, будто уродливые железные деревья. Их широко раскинутые вогнутые полотна напоминали гигантские листья, нелепо запутавшиеся в ветвях.

Сами антенны стояли на сваях – совсем как дома в поселении Флекса. Окружности из массивных железных столбов подпирали толстенные металлические кольца, к которым болтами толщиной с мою руку были прикручены опоры антенн. Краска на кольцах облупилась, а сваи наполовину ушли в снег.

– Тропосферная связь. – Джи, остановившийся рядом, кивнул на вогнутые «листья». – Я читал о такой. До эры спутников эти штуки были довольно популярны. К счастью, в некоторые уголки Земли-матушки прогресс так и не дошел.

Я пожала плечами, слушая его краем уха. Отвечать не хотелось. Мне было безразлично, какая это связь и куда что дошло. Было глубоко наплевать даже на то, работает эта хрень или нет, получится у отродья передать свое бесценное послание или мы зря сюда перлись. Если выродку хочется почесать языком, пусть делает это с его ненаглядными антеннами – хоть до нового Гнева Господня.

– А может, и дошел. В любом случае слава ретроградам и лени, – продолжал Джи. – Уж не знаю, что бы мы делали, если бы местные снесли эту красоту.

Ничего не ответив, я двинулась вдоль наклонной опоры. Что меня точно не интересовало, так это то, что делали бы они.

Где-то на периферии мелькнула вялая мысль: как Джи собирается заставить станцию работать теперь? Теперь, когда Теслы нет с нами... И если он не сможет – а он, скорее всего, не сможет, он умеет только убивать и болтать, – то, значит, мы напрасно шли, и так же напрасно Тесла...

Колючие злые слезы выступили на глазах, размывая очертания опор. Металл задрожал, расплываясь туманными штрихами. Я стиснула зубы, сжала пальцами ледяное железо, возвращая ему беспощадно-реальную твердость.

Хватит. Все уже произошло.

Ветер смахивал слезы, унося их блестящими брызгами. Когда-нибудь там, наверху, они превратятся в ледяные кристаллики и, кружась, опустятся на землю. И, может быть, прекрасные снежинки получатся даже из моих слез...

Я медленно брела вдоль антенн. Где-то позади остались Джи и Флекс, остались погонщики и бедная испуганная тварюшка. Они будут что-то делать, суетиться, выяснять. Пусть. Если понадоблюсь, меня позовут.

Но я вряд ли понадоблюсь.

За антеннами темнело вытянутое одноэтажное здание – наверняка техническое. А может, жилое. Еще чуть поодаль торчала квадратная постройка, от которой тянулись наполовину засыпанные снегом круглые трубы. Сквозь сугробы возле постройки проглядывали насквозь ржавые мятые бочки, сваленные неаккуратной грудой у одной из стен. Генераторная, возможно. Когда-то отсюда шли свет и тепло...

Дверь в генераторную оказалась плотно закрытой и даже заложенной засовом. Массивная полоска металла неожиданно легко вышла из пазов, когда я дернула за изогнутый край. Однако дверь не поддалась. Смахнув ладонью хрупкую изморозь, я разглядела под засовом темнеющую личинку замка.

Вот тебе и ленивые ретрограды.

Я вернула на место засов, еще раз удивившись, что он не приржавел, хотя сама металлическая полоса потемнела от коррозии. В предполагаемой генераторной не было окон – их заменяли узкие продолговатые отверстия под крышей, сквозь которые не пробрался бы и боррат. Впрочем, вряд ли внутри меня ждало что-нибудь интересное.

За генераторной высился дом – прямоугольная обшитая металлом коробка со множеством окон. Часть проемов была забита досками, другие поблескивали редкими осколками стекла в облезлых растресканных рамах.

Что-то в этих досках показалось мне странным. Какое-то зудящее чувство возникло на границе сознания – несоответствие, ошибочность... То, что, как правило, означает угрозу.

Я приблизилась. Доски выглядели вполне обычно – темное дерево, скрепленное ржавыми гвоздями. Кое-где шляпки гвоздей торчали наружу чуть ли не на полпальца, словно их забивали в спешке. Возможно, так оно и было.

На одном из окон гвоздь, напротив, вогнали так сильно, что он расколол доску. Острые края глубокой трещины скалились торчащими щепками.

Я коснулась пальцем скола. Колючее дерево. Колючее светлое дерево...

Сердце дернулось и застучало быстрее. Краски мира вокруг снова вспыхнули, звуки пробились сквозь плотную пелену отрешенности – шум ветра, гул морских волн, далекие голоса спутников.

Я выхватила вальтер. Вот оно – то, что насторожило меня. Древесина на сколе была чистой, еще свежей, не успевшей потемнеть. Гвозди вколотили недавно.

Держа антенны в поле зрения, я быстро заглянула в одну из комнат с выбитым окном. Ничего. Совершенно ничего – ни рухляди, ни обломков, ни мусора. Помещение оказалось чисто выметенным. И вряд ли это сделал ветер.

Дом был заперт на громоздкий висячий замок. Темный от времени, но так же легко ходящий дужкой в кольцах, как и засов на генераторной. А у входа ровной стопкой были сложены доски.

Я бросилась к антеннам. Голоса Джи и Флекса доносились из приземистого здания, развернутого окнами к опорам.

– ...если слышишь. Повторяю...

Джи обернулся. Массивная консоль перед ним гудела и перемигивалась огнями.

– Какого черта!.. – Я застыла посреди помещения. Вокруг трещало, шумело и щелкало – бесконечные стойки с аппаратурой, шкафы, набитые железными коробками с проводами и трубками, циферблаты, датчики... – Оно работает!

– Да, – коротко ответил Джи и нажал клавишу на консоли. – Росс, повторяю, если ты меня слышишь, выходи на Мастера. Скажи, мне нужна подмога, он поймет.

В ответ раздалось трескучее шипение. Я взглянула на Флекса – поселенец стоял, держа вход в прицеле двустволки. Я показала глазами туда, и Флекс коротко кивнул. Поняли.

– И позаботься о должной встрече нашего общего недруга, если он решит кое-что сровнять с землей. Подгони туда своих, возможно, ждать придется долго. Передаю координаты...

Вальтер подрагивал во вспотевшей ладони, пока Джи диктовал цифры. Флекс смотрел на распахнутую дверь, за которой вихрились снежинки.

– Делай поправку на место нашей встречи... – По губам Джи скользнула улыбка. – «Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву». Прием. – Нажав клавишу, он отвернулся от консоли. Улыбка исчезла, словно след на песке. – А теперь – быстро сваливаем.

– Это нафтеры!

– Или Алва, что, в общем-то, почти одно и то же, – кивнул Джи.

Взгляд его темных глаз обшаривал окрестности. Выродок шел в авангарде, и я едва поспевала за размашистыми шагами, стараясь не отставать. Мы миновали технические постройки, держась ближе к стенам. Открытая местность теперь представляла угрозу. Погонщики выстроились треугольником – двое впереди, один, с гексаподом на поводке, сзади. Притихшая зверюга служила щитом на случай нападения с тыла.

– Ты уверен, что Росс получил твое послание?

– Ни в чем я не уверен, – поморщился Джи. – Но, даже если Ворон все слышал, у него один черт нет корабля. Надеюсь, вместе с Мастером они что-то придумают. Но для этого нужно время.

– То есть на серьезное подкрепление прямо сейчас не стоит рассчитывать.

– А ты хотела, чтобы Росс тут из-под земли вырос? – едко поинтересовался отродье. – Желательно сразу с легионом. Двое из ларца, одинаковых с лица...

– Его парни уже однажды нас предали.

– У тебя есть идеи получше?

– Не лезть в это дерьмо! – шепотом огрызнулась я. – Что за хрень ты нес про поправку?

– А ты думала, я растреплю координаты башни на весь эфир? – холодно спросил Джи. – Одному дьяволу известно, кто еще может нас слушать. Я передал цифры, из которых Ворон получит верное местоположение Уорденклиффа-два, вычтя координаты «Рая» на момент нашей с ним встречи в заливе. И Росс сюда не поплывет: для этих целей у Мастера есть надежные люди. А теперь, ради бога, заткнись – за твоей болтовней я ни черта не слышу.

Я примолкла. Отродье прав: только он обладает достаточно острым слухом, чтобы уловить звук передергиваемого затвора раньше, чем в нас полетят пули.

В повисшей тишине свистел ветер. Скрипел под ногами снег, сухо стрекотала броня гексапода. Мы вышли на открытое пространство, оставив антенны позади. Затылок щекотало тревожное ощущение чужого взгляда – омерзительно-назойливое, изводящее скрытой враждебностью. Уж лучше бы просто стреляли.

Дамба с такого расстояния еще не была различима, но Джи шагал уверенно, словно знал: когда дойдем, она будет там. Это был наш единственный путь с острова, и казалось естественным рвануть сразу к нему. Но сейчас, приближаясь к заливу, мы торчали, как пни, на голой равнине. Здесь не было ничего, что могло бы служить укрытием, – ни постройки, ни холма, ни даже завалящего дерева. И наши фигуры посреди чисто-белой пустыни представляли собой отличные мишени. А как долго нам ждать отлива, можно было только догадываться.

Волны продолжали равномерно набегать на песок, перемешанный со снегом, когда мы достигли берега. Ни малейшего признака дамбы.

– Ждем! – распорядился Флекс.

– Сколько? – Я хмуро посмотрела на воду.

– Сколько понадобится, – напряженно ответил поселенец. – Ложитесь.

Мы залегли в снег, не спуская глаз с залива. Гексапод переместился вперед – теперь его туша защищала нас с воды. Двое поселенцев прикрывали тыл.

Хрономер монотонно отмерял минуты. Снег подо мной размокал, превращаясь в холодную жижу. Шевелиться было трудно, дышать – еще труднее. Будто воздух перестал быть проницаемым и превратился в леденистую хлябь.

Я заставляла себя смотреть на волнистое зеркало залива. Там. Это короткое слово было единственным, что я могла произнести или даже подумать, глядя на свинцовую рябь. Там... Дальше начиналась невозможная боль.

Промозглая сырость холодила, забираясь под парку. Я поерзала в снегу, подминая полы одежды под себя, и тут же услышала насмешливое:

– Я бы на твоем месте не беспокоился о сухости.

– У тебя свое место! – машинально огрызнулась я и мысленно добавила: «Там и сиди».

Джи усмехнулся:

– Да я не об этом. А о том, что сейчас все равно поплаваем.

Бледная ладонь указала вдаль. Туда, где над поверхностью залива едва заметно проступала темная полоса дамбы.

Гексапод заворчал, когда погонщики, дергая за тросик, потащили его к воде. Я не знала, способны ли эти зверюги запоминать и осмысливать, но уж на уровне инстинктов тварь точно опасалась глубины. И я ее прекрасно понимала...

Дамба стремительно обнажалась – гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Поселенцы и Флекс уже были на ней, и даже гексапод, вертя башкой и пощелкивая, торопливо перебирал лапами. А я все стояла на берегу, не решаясь ступить на бетонную ленту.

– Это просто кусок стены.

Голос отродья, тихий и вкрадчивый, прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула.

– Песок и камни. – Джи протянул мне руку. – Пойдем.

Волны все еще перекатывались через дамбу, оставляя на ее спине широкие блестящие полосы. Волны... в которых исчез он. Я тупо смотрела на носки своих ботинок, не в силах сдвинуться, будто парализованная. Те самые волны, касавшиеся его тела... Разве можно, чтобы я топтала их ногами?

Отродье взглянул мне в лицо:

– В одну реку нельзя войти дважды, так говорят. Та вода утекла. Навсегда, насовсем. А это – просто волны.

Прохладные пальцы аккуратно, но крепко стиснули мою руку. И это холодное, почти неживое касание обожгло непривычностью. Казалось, ладонь еще помнит заботливое тепло... но этого тепла больше нет. Теперь есть только холод, снаружи и внутри.

Сжимая чужую стылую ладонь, я шагнула в залив.

Мы с выродком едва успели нагнать остальных, когда дамба снова начала скрываться под волнами. Вода прибывала стремительно; несколько шагов – и ноги по щиколотку погрузились в холодную плотную массу.

– Короткий отлив! – обернувшись, бросил нам Флекс. – Надо ускориться!

Но ускориться не получилось. Мы продвинулись едва на пару футов, а волны уже захлестывали колени. От ледяной воды мышцы сводило судорогой. Пальцы в ботинках онемели и почти не ощущались. И с каждым шагом становилось все труднее – чем выше поднималась вода, тем сложнее было преодолевать сковывающее онемение, тем плотнее казалась толща, которую приходилось раздвигать.

– Поворачиваем!

Окрик Джи едва перекрыл грохот волн. Но Флекс расслышал. Сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул.

Погонщики развернулись.

– Какого черта?! – прошипела я выродку.

Мои слова слились с шуршанием брызг, но Джи, конечно, разобрал их.

– Мы не успеем. – Он быстро кивнул на берег, виднеющийся вдалеке.

Вода уже доходила до бедер. Я колебалась еще секунду, прежде чем броситься назад.

Вокруг шумно плескались волны – те самые, хищные, ненасытные. Я хрипло дышала, отплевываясь, шаг за шагом продвигаясь к острову. А вода, как обезумевший зверь, рычала и хватала холодными лапами. По пояс. По грудь. По шею...

Дамба исчезла из-под ног, и я повисла в нигде. Шипящая волна толкнула в бок, ужалила в ребра. Все тело застыло, скованное ледяным кошмаром.

Что бы ни говорил Джи – это те самые волны. Они.

«Но они не победят, пока ты не позволишь».

Я оттолкнула проклятую воду ногой и, разбивая ненавистные потоки, устремилась к берегу. Брызги летели в глаза и нос, я жадно хватала ртом воздух, выплевывая сводящую зубы жижу. Волна накрыла с головой, и с ней обрушился липкий черный ужас перед бездной – но в ту же секунду ботинок коснулся дна.

Я рванулась вверх. Мелькнуло небо, тусклое и серое. Я взмахнула руками и снова толкнула себя вперед. Истоптанный снег уже мерцал совсем рядом. Последние дюймы в воде я проползла, почти не дыша, и рухнула на берег.

Над головой свистнуло. Меня обдало холодом, колючий порыв резанул щеку.

– На землю! Все вниз!

Окрик Джи хлестнул по нервам. Я вжалась носом в снег, распластываясь на нем. Сердце бешено стучало, заглушая звуки вокруг.

Стреляли с залива.

– Щит!

Свистнуло снова и снова – пули летели над головой, не давая подняться ни на дюйм. Я замерла. Вокруг была лишь белесая пелена. Лицо обжигали кристаллики льда.

Очередной выстрел вдруг оборвался – вместо пронзительного свиста рядом пуля металлически щелкнула где-то чуть сзади. За ней еще одна и еще. Я приподняла голову и обернулась.

Гексапод, широко расставив массивные лапы, выгнул спину. Его треугольная морда была повернута к нам, усы-антенны воинственно топорщились. Пули одна за другой щелкали по броневым пластинам на спине зверюги.

– Бегом!

Повторять дважды Флексу не пришлось. Поселенцы один за другим рванули прочь под прикрытием гексапода. Я вскочила, едва не поскользнувшись в снежной каше, и бросилась следом. Затылок и спину колола цепкая ненависть – чужие злые взгляды сквозь прицел. Я обернулась.

Далеко позади, на том берегу залива, чернели силуэты-фигурки у кажущихся игрушками машин. А здесь, на этом маленьком острове, у самой воды замер полумеханический жук, в круглых застывших глазах которого сквозила совершенно человеческая обреченность.

Мы укрылись за постройками станции связи. Поодаль темнели нагромождения скал, слегка присыпанных снегом. Обстрел стих – то ли оружие нафтеров сюда не добивало, то ли они решили не тратить патроны зря.

Держась за широким зданием, мы пробрались к скалам и обогнули их. Здесь было тихо и пусто. Ветер умолк, и с похмурневшего неба медленно сыпался снег. А перед нами в нескольких шагах тяжело перекатывались плотные сизые волны.

Мы вышли к противоположному берегу острова.

Флекс витиевато и неясно выругался и сплюнул в снег. Погонщики, так и не сказавшие ни слова, топтались с потерянным видом. Да они и стали потерянными – теперь. Ведь зачем нужен пастух, если у него нет стада?..

Я прислонилась спиной к скале. Вот и все. Через несколько часов – а может, минут – начнется новый отлив, и вся шайка дизельщиков окажется здесь. Единственная дамба – под их прицелом, и даже если бы нас чудом провел по ней гексапод, прикрывая собой, с таким количеством вооруженных громил нам не справиться.

Гексапод... Бедная тварь, пожертвовавшая собой во имя нашей трусости. Хотел ли он этого? Или просто не мог ослушаться команды? Как бы то ни было, несчастный полумеханический зверь оказался гораздо живее и человечнее многих из нас.

Промерзший камень холодил спину. А я смотрела в свинцовые волны и ждала. И, кажется, даже хотела ускорить отлив.

Глава 43

То, что стоило бы отменить

Хрономер отщелкивал секунды. Медленно и ровно – будто само время растянулось и замедлилось, издеваясь. Стук сердца играл с хрономером в салки, то запаздывая, то обгоняя.

Я ждала. Просто ждала, как нас учили делать – в засаде, или в схроне, или в убежище. Везде, где умение оставаться невидимым и терпеливым могло спасти жизнь.

Вот только сейчас ожидание не спасало, а приближало к гибели.

Серое небо сливалось с такими же волнами. Занавес – когда-то в общине мы разыгрывали сценки на фоне натянутой застиранной тряпки. Такой же линялой тряпкой виделся сейчас небосвод, стекающий в чашу залива. А скалы, земля, постройки станции за спиной – всего лишь декорациями к спектаклю, где мы были даже не актерами, а картонными фигурками.

Джи рядом со мной молча смотрел в залив. Его губы были сжаты в полоску, в прищуренные глаза ветер бросал черные пряди. Пальцы постукивали по камню – тук-тук. Тук-тук. Неторопливо и размеренно, в такт пульсации жилки на шее. Выродок был спокоен, и это не удивляло – ведь после всего, что случится, он единственный останется в живых.

Продумывал ли Джи какой-нибудь план? Или просто ждал, как и я, – с той лишь разницей, что для него это ожидание не станет последним?..

Я смотрела на его профиль, непривычно сосредоточенный, без вечной усмешки. Джи ошибся. Он должен был выбрать Теслу, спасать его, а не меня, ведь Тесла был полезен. Возможно, сейчас это дало бы им шанс. А что могу дать я? Пару выстрелов, прежде чем нас положат?

Внутри все сжалось, холодом обдало сердце. Да, это было подло – сама мысль о подобном «отборе по полезности» колола и жалила, словно я разом отбрасывала все чувства к нему, всю боль и всю готовность отдать свою никчемную жизнь за одну минуту его бесценной, – но это было правильно. Джи должен был рассуждать так. И, возможно, до какого-то момента он так и рассуждал, так и относился к моему спутнику – как к ресурсу. Но прыгнул за мной.

Прохладные невидимые пальцы погладили щеку – не его пальцы... Ветер, всего лишь ветер... Я коснулась кожи там, где на ней оставила призрачный след теплая ладонь. Выродок решил за меня...

Массивные часы на руке Джи блестели каплями воды. Прозрачные бусины осели на тусклом корпусе, на потертом ремешке, плотно охватившем запястье. Я даже не знала, идут ли они, эти часы, или отродье таскает их как память о прошлом. Исцарапанный дисплей оставался матово-черным. А сами часы – странно уродливыми, и даже блестящие стеклышки капель не смогли их украсить. Ведь если прицепить мясопаду крылья, это не сделает его мотыльком.

Вряд ли выродку нужно знать время. Он просто пытается быть похожим на нас. Нацепив крылья...

Прищуренные глаза Джи заполняла тень – не то внешняя, от ресниц, не то исходящая изнутри. Он ошибся. Все могут ошибаться, даже те, кому сотни лет. Интересно, сколько ему на самом деле... Хотя нет – не интересно. Сколько бы ни было, итог останется неизменным.

Он сделал неправильный выбор.

Я тоже когда-то его сделала. А может, и не раз. Когда согласилась двинуть на север, спасаясь от банды Немого. Когда пошла дальше, узнав, что наша дорога не заканчивается на руинах Олд-Йорка. Когда взошла на борт «Каролины Квин»... Где был он, тот переломный момент, тот выбор, который привел меня на проклятую дамбу? Что мне жаждать отменить, чтобы никогда вновь не оказаться там, между Теслой и Джи, – там, где не сработал и никогда не сумел бы сработать разум? О чем мечтать, чтобы не повторить ту попытку броситься в волны? Попытку, которая унесла его жизнь... Ведь стой я на месте, Джи нырнул бы за ним.

Но о чем ни проси, как ни умоляй, все останется по-прежнему. Ошибся не выродок – ошиблась я. И этому нет прощения.

Призрачное касание таяло на щеке. А я все прижимала ладонь к ледяной коже, бессмысленно пытаясь его удержать.

Прощать стоит тех, кто этого заслуживает. Тех, в ком есть смысл. Они могут ошибаться, имеют право на это. А я лишь несу беды – как будто та никчемность, что составляет мою суть, пятнает всех вокруг, стоит мне оступиться...

Я – вот то, что стоило бы отменить.

Обе ладони холодило. Волосы, слипшиеся мерзлыми сосульками, позвякивали на ветру: комбинезон защищал от воды лишь по горло. Моя кожа под ним казалась такой же неживой. Мороз пробирался под парку, оглаживал запястья вкрадчивыми прикосновениями. Я молча стояла, отстраненно фиксируя, как распространяется холод по телу. Отродье рядом, так же замерев, смотрел на залив. Ветер играл распахнутым воротом его рубашки.

Пусть. Картонные фигурки не мерзнут.

Зажатый в руке пистолет казался смешным и ненужным. Верный вальтер, столько раз спасавший мне жизнь... Вот бы всадить пулю в чертова выродка – и снова, и снова, одну за другой, пока не опустеет обойма... Но толку? Он встанет опять, а я... А я даже не могу его убить. Я ничего не могу. Ничего.

Ветер нежно коснулся моего лица, будто напоминая. Зовя.

Онемевшие пальцы разжались, едва ощутив, как выскользнул из них вальтер. Это неправда, что я не могу ничего. Я могу. Мне оставили выбор. Наверное, даже самый важный.

Я оттолкнулась от скалы и шагнула к заливу. К застиранному полотну вокруг сцены. Шаг и другой – просто роль. Просто кукла, картонная марионетка на паутинках воздушных нитей.

Остальные – немые фигуры – застыли где-то на периферии. Занавесом упала тишина, отрезав все звуки.

Я не хочу так, как они. Не хочу – под пулями ублюдков... Раз уж настала пора, я выберу сама, и вдруг хоть на этот раз – верно.

Я иду к тебе.

Меня никто не остановил. Может быть, они не понимали, что я собираюсь сделать. А может, им просто было все равно.

Я шаг за шагом приближалась к заливу. Дистанция, такая короткая, почему-то казалась бесконечной, растянутой до невозможности. Будто еще секунда – и она схлопнется, отшвырнув меня назад. Я словно перебирала ногами на месте, изо всех сил пытаясь догнать ускользающий берег.

Вода лизнула ботинки. Осторожно и даже ласково, как преданный пес. Как будто впитала его нежность.

Я шагнула в волны, позволяя им обнимать мои ноги. Страха не было. Я больше не боялась волн – теперь они несли заботу и бережность. И это будет последним, что я почувствую...

Вода впереди забурлила. Крупные пузыри один за другим лопались над поверхностью волн. Я вздрогнула и попятилась, когда на месте пузырей вдруг показался черный круг. А еще через секунду передо мной появился человек.

Ладонь рефлекторно дернулась к вальтеру, оставшемуся на берегу. Пальцы наткнулись на пустоту, и в груди вспыхнул холод. Я вскинула левую руку, правой сдвигая заглушку импланта под вздернувшимся рукавом. Не позволю! Никому не дам меня остановить!..

Но незнакомец и не собирался останавливать. Он протянул руку – обычную бледную руку с блестящей от воды влажной кожей, – и я превратилась в пыль.

На его ладони лежала булавка. Та самая булавка Ньют, похожая на миниатюрный клинок. Которую она когда-то подарила Тесле и которая украшала его рюкзак...

– Где?.. – Я бросилась к незнакомцу, схватила его за узкие плечи. – Где?..

На большее сил недостало. Дыхание сбилось, и я закашлялась, хватая ртом воздух.

Он молча кивнул, приглашая с собой. Прямо в волны.

– Ника!

Окрик Джи донесся странным отзвуком. Как неуместный шум ветра.

– Это может...

Я взяла у незнакомца булавку и крепко сжала в кулаке. Взглянула на воду, куда еще миг назад собиралась уйти навсегда. И шагнула вперед.

Макушка незнакомца уже скрылась под волнами, а мгновение спустя погрузилась и я. Уши заложило. Я дернулась – тело инстинктивно просилось назад, из враждебной среды, но булавка в ладони якорем тянула меня вниз.

Я открыла глаза. Вокруг бурлила серая муть, она давила и стискивала, мешая смотреть, слушать, дышать... Я крутанулась на месте, разбивая ладонями плотную взвесь. Где, куда?..

Что-то коснулось моего плеча. И тут же из мутной темноты рядом выплыл крупный черный полушар. Его придерживал сбоку тот самый незнакомец. И знаками показывал мне забираться внутрь.

Я заелозила руками по скользкой поверхности. Булавка, только бы не уронить булавку!.. Сердце бешено стучало, в груди уже начинало ломить. Ладонь нащупала какой-то выступ, ухватилась за него, и я бросила непослушное тело под полушар.

Меня толкнуло и едва не перевернуло вверх ногами – я забарахталась, чтобы хоть как-то удержаться. Расставила в стороны руки, упираясь в черные стенки. И вдруг поняла, что могу дышать.

Под круглым куполом был воздух. Я втянула его носом, выплевывая остатки воды. Шумно выдохнула и задышала уже спокойнее.

Купол опускался. Движение воды оглаживало мои ноги сквозь брюки. Я цеплялась за вогнутые стенки и упиралась ладонью в верхушку купола, стараясь удерживаться на месте. Прохладный воздух с едва уловимым запахом рыбы касался щек, и я бережно вдыхала его, словно он был последним в моей жизни.

Свободная рука крепко сжимала булавку. Сердце бешено билось, заглушая шепот мыслей – о том, что подарок Ньют незнакомец вполне мог снять с рюкзака Теслы сам, и, значит... Я зажмурилась. Кем бы ни был этот человек, он что-то знает. Это единственное – важно.

Каждая секунда казалась вечностью. Я сжимала зубы, отсчитывая удары сердца. Внутри расползался лед, сковывал, замораживал душу – если, конечно, там было что замораживать. Крохотного скрюченного червяка, полудохлого, забившегося в темный уголок – выжидать.

Еще немного, и я узнаю правду. Наверное, только сейчас я поняла, что до сих пор надеялась. Надеялась, хоть и готова была уйти. И что мне была дорога эта надежда, потому что она отсекала невыносимую боль неизбежности, безжалостного факта. А что я буду делать, когда окончательно потеряю ее?

Ладонь скользнула по гладкому куполу. Мы на глубине. Если его больше нет, я просто сделаю то, что собиралась.

Сто сорок пять. Сто сорок шесть. Сто сорок семь...

Ноги коснулись дна. Сердце колотилось до боли. Я не готова была, не готова встретиться с правдой... Со смертью, с чем угодно, но не с истиной.

Купол мягко потянуло в сторону: незнакомец куда-то меня вел. Одеревеневшие ноги с трудом слушались в воде, заплетаясь и путаясь. Я тащилась сквозь водную толщу, с каждым шагом двигаясь все медленнее. В глазах темнело. В ушах стоял тоненький свист, и где-то глубоко внутри съеживался все сильнее полудохлый перепуганный червяк.

Незнакомец остановился. В полной темноте под куполом оглушительно стучало мое сердце.

Вода тяжело колыхнулась. Провожатый еще раз потянул купол вбок – вправо, потом влево. Полушар чиркнул обо что-то снаружи, вода снова толкнулась в мои ноги и тут же с грохотом опала.

Оглушительный шум больно ударил по ушам. Я пошатнулась, теряя равновесие без привычной уже плотной толщи вокруг. И рухнула на четвереньки – прямо на скользкую мокрую плитку.

Руки зашарили по выщербленным квадратам, пальцы заскребли кафель. Что, откуда... Я сипло закашлялась и втянула воздух.

Глаза понемногу привыкали к неяркому освещению. В маленьком квадратном закутке не было ничего, кроме пары шлюзовых дверей. Утопленные в стены диоды сочили блеклый желтоватый свет. Купол покачивался сверху, подвешенный, видимо, на чем-то вроде крюка. Тихо журчала вода, стекая в решетки по периметру пола.

Незнакомец стоял рядом – худой, по-рыбьи бледный. Хрупкую фигуру обтягивала плотная серая ткань. Он молча кивнул, посмотрев на меня сверху вниз, и повернул рычаг на двери. Толстая створка, чавкнув, приоткрылась. Незнакомец указал на нее, выразительно посмотрев на булавку в моей ладони.

Я поднялась. Голова кружилась, перед глазами вертелись круги. Опираясь на стену, я шагнула к двери. Уцепилась за выступающую перекладину и переступила высокий порог.

За спиной тут же звучно стукнуло. Со скрежетом вновь провернулся рычаг. А мне в глаза брызнул свет.

Глава 44

Луч в капле

Золотое, медовое, медное заливало все вокруг. Я зажмурилась – свет резанул по глазам, заставив сомкнуть веки до боли.

Мир превратился в оранжевое пятно. На три удара сердца – раз, два, три, не больше. Невозможность видеть пугала больше, чем любые зримые угрозы.

Заслоняясь рукой, я приоткрыла глаза.

Прямо в лицо бил яркий свет. Рассеянный – но после тьмы в водной толще он ослеплял. Веки защипало, сквозь глазные яблоки словно продернули раскаленный прут. По щекам побежали слезы, еще и еще, они скапливались в глазах, смазывая картину. Я зажмурилась на мгновение, но слезы тут же выступили вновь.

И сквозь них на фоне золота чернел размытый силуэт.

– Ника...

Сердце остановилось. Остановилась я, не в силах двигаться дальше. Булавка впивалась в ладонь. Слишком много воздуха, слишком много, зачем...

Теплые руки подхватили меня, прежде чем я осела на пол. Сжали в объятиях.

Он что-то шептал, но смысл слов ускользал. Я ловила только голос – такой же теплый, как знакомые касания пальцев, которые невозможно было спутать ни с чьими другими. Пальцы осторожно раскрыли мою ладонь и вынули булавку. Каждое прикосновение будто ударяло током и в то же время ласкало. Как огонь, к которому протянул руку слишком близко. Как солнце, что греет и убивает...

Меня начала бить дрожь. Мелкие противные спазмы сотрясали все тело, облепленное ледяной одеждой. Цепляясь скрюченными пальцами за рубашку Теслы, я обернулась – на шлюз, за которым остались вода и черный купол. Взгляд заскользил по потолку в размытых цветных квадратах. Там, над головой, десятки футов смерти. Мерзкой серой смерти, сквозь которую я только что прошла...

К горлу подкатил ком, я дернулась и закашлялась, выплевывая воду. Твердый влажный пол расплывался перед глазами.

Тесла поддерживал меня, что-то негромко говоря. Я вздохнула, стараясь дышать в ритме его спокойного ровного голоса. Вдох. Еще. Еще. Еще...

Мало-помалу дыхание выровнялось. Я съежилась, прислоняясь к груди Теслы. Холод все еще расползался по телу, меня трясло от озноба, который лишь сейчас я стала замечать.

– Как?..

Вышло хрипло, почти беззвучно. Но он услышал.

– Они нашли меня. – Кивок в сторону шлюза. – Ника, ты совсем замерзла...

– Как? – упрямо перебила я. – Я думала, что ты... тебя... что я тебя больше...

Он что-то ответил, но слова вновь расплылись, заглушенные шумом в ушах. Глаза заволокла черная пелена, и я отчаянно ухватилась за его плечи, затягиваемая в холодную бездну.

Только вместе...

Золотистый свет пробивался сквозь веки. Что-то теплое гладило меня по щеке, мягко, но настойчиво побуждая вернуться к реальности. Вокруг царил холод, стискивал и царапал кожу, и тепло на щеке оставалось единственно близким... родным... безопасным...

Я дернулась, хватая пальцами воздух. Не ускользай, не исчезай в никуда, я больше тебя не пущу!

– Нет! – выкрикнула я, судорожно взмахнув рукой.

Теплое коснулось пальцев, и я стиснула горячую ладонь в знакомой обтрепанной глове. Пальцы скользили по шершавым обмоткам изоленты, а сердце замедляло безумный рваный ритм.

Второй рукой Тесла приобнял меня, помогая подняться. Я села, открывая глаза.

Все вокруг заливало сияние. Лучи струились из сотен диодов, укрепленных под потолком. Цветной пол оказался выложен плитками – толстыми даже на вид, со слегка неровными краями. Диоды бросали на них желтоватые блики. Один из бликов падал мне на коленку – маленькое искусственное солнце.

– Что это... Что за место?

Тесла улыбнулся:

– Подводное поселение.

По глазам вновь резануло – его улыбка, такая знакомая и вместе с тем настолько новая, уже непривычная... Я почти отчаялась увидеть ее еще раз, но вот – вижу. И мне почему-то так больно...

Это просто соль. Соль от морской воды, попавшей в глаза.

– Чье поселение? – Я потерла веки. – Флекс опять от нас что-то скрыл?

– А это ты сама у него спросишь, – усмехнулся Тесла.

– Они... здесь? – Только сейчас я вспомнила о своих спутниках, оставшихся наверху, ждать прилива – и нафтеров.

– Все здесь. Как и я.

– А ты...

Горло перехватило. Даже сейчас, уже зная, что все закончилось благополучно, я не могла вспоминать о том миге на дамбе. Просто не могла.

Он обхватил мои плечи, привлекая к себе.

– Когда я нырнул, то долго пытался найти погонщика. Наверное, волнами его отнесло дальше от дамбы – в той мути сложно было что-то разобрать.

Тесла безуспешно вглядывался в мутную толщу. А волны разошлись не на шутку. Подводное течение, наверняка унесшее погонщика, завертело, швырнуло – Тесла тщетно пытался совладать с ним и вынырнуть. Грудь стиснуло мучительным обручем, и сознание отключилось.

– Я пришел в себя здесь, – продолжал он. – Меня вытащили подводники. Погонщика и тварюшку они тоже нашли – но, увы, слишком поздно.

Худой бледный мужчина, видимо, терпеливо дожидавшийся рядом, когда спасенный придет в себя, кивнул и знаками показал, что все в порядке. Велел подождать и куда-то ушел, а ему на смену появился другой – такой же худой, но уже слегка загорелый и говорящий на сносном английском. Он объяснил, что случилось. И тогда Тесла передал ему булавку и попросил найти своих спутников.

Я молча смотрела на стену, возле которой мы сидели, – гладкую, выложенную плотно пригнанными друг к другу крошечными квадратиками. Луч блестел на этих квадратиках, заставляя вспыхивать скопившиеся на них капли воды. Как россыпь осколков в ладони. Как звезды, сверкающие в небесах.

Я даже не думала, что это может быть так красиво. Что вода, уже связанная для меня со смертью, может вновь засиять живым светом.

Вокруг царила тишина – полная, почти осязаемая, густая. Ее не нарушало ничто, и даже наше дыхание будто бы приглушалось. Воздух в зале словно уплотнился, как если бы его сдавливала со всех сторон окружающая толща воды.

Ладонь Теслы мягко гладила меня по голове, едва касаясь мокрых волос. Я прижималась к его груди, бессмысленно глядя в стену. Озноб уходил, исчезала противная дрожь. Слова рассказа долетали странным набором звуков – мне было почти все равно, что он говорит, лишь бы говорил. Лишь бы он.

– Прости меня, Ника...

Эта фраза вспыхнула ярким солнцем – как луч в капле воды, ожививший серую гладь. Я вздрогнула. Сцепила пальцы на его спине, обтянутой потертой рубашкой.

– Я представляю, что ты пережила.

Его голос резонировал где-то глубоко внутри меня. Как будто говорил не он, а я сама – беззвучно повторяла слова, впитывающиеся в мою душу.

– Знаю, – глухо ответила я. – Ты ведь тоже терял... думал, что потерял Алву.

Его лицо помрачнело. На бледной коже отчетливее выделился шрам. Я мысленно пожелала себе провалиться в ад, в обитель пустынных чертей и бензиновых демонов.

– Я верю, что он жив, – наконец ответил Тесла.

Его рука, застывшая на моем плече, едва заметно вздрагивала.

Я промолчала. Внутри боролись смешанные чувства: мне стало бы намного легче, если бы Алва погиб, но я не желала и не пожелала бы никогда, чтобы Тесла прошел через то же, через что прошла я в этот бесконечный день.

– Что дальше? – наконец прозвучал вопрос.

Говорить не хотелось – каждое слово давалось с трудом, как будто для него мне приходилось заново изобретать буквы.

– Попробуем договориться. – Тесла бережно провел ладонью по моей спине. Его касание словно оставляло золотистые полосы – теплые гладкие дорожки, греющие даже сквозь одежду. – Подводники не похожи на нас, но, быть может, удастся найти с ними кое-что общее.

Я хотела пожать плечами, но сдержала это движение. Казалось, шевельнусь – и спугну бережное прикосновение, как хрупкую бабочку.

– Кто они такие?

Не то чтобы мне было это действительно важно. Но привычка к недоверию стучалась изнутри, заставляя выстраивать сетку координат даже тогда, когда мне хотелось лишь одного: замерев, слушать ровный стук сердца.

– Не знаю, – равнодушно сказал Тесла, – не спрашивал. Не до того было.

Эти слова отозвались в груди странным покалыванием. Было не до того... Может, он просто спешил забрать нас сюда, в этот загадочный подводный город? Но зачем, если даже не знал про нафтеров у вышек связи?

Картина не складывалась. Я не могла понять, зачем Тесла так торопился, передавая подводнику «опознавательный знак» для меня. Почему? Может быть, тоже перестраховывался?

Я закрыла глаза. Сквозь веки сочился рыжий свет. Тепло окутывало снаружи и изнутри, и я не двигалась, впитывая его, растворяясь в нем. Мысли уплывали куда-то вдаль, отодвигались, размывались, будто капли краски в воде. Неважно – зачем, почему... Пусть царапает эта маленькая неизвестность – я разберусь позже. Догадаюсь. Спрошу. Или нет...

– Кажется, прерывать ваше трогательное единение уже стало моей работой.

Насмешливый голос ворвался в уши, разбивая блаженную расслабленость. Я поморщилась. Открыла глаза, непроизвольно разжимая руки и отодвигаясь от Теслы, – как будто в близости с ним было что-то предосудительное.

Джи, конечно, заметил это мое движение – от прищуренных темных глаз, казалось, вообще ничто не способно было укрыться.

– О, я заставал вас и в более интересных ситуациях! – Отродье широко улыбнулся, шагая к нам со стороны шлюза.

Я поймала себя на мысли, что хочу отвести взгляд от его улыбки – словно боюсь увидеть на белых, чуть заостренных зубах капли крови.

– Ты в порядке? – Тесла поднялся навстречу выродку.

– Всегда мечтал побывать человеком-амфибией, – усмехнулся Джи, протягивая ладонь. – Спасибо тебе.

Для этого тебе сначала придется побывать хотя бы человеком, мысленно возразила я. Но не стала озвучивать подколку: все-таки «дитя ночи», при всей его чуждости, защищал меня и помогал мне. Да и сил на препирательства не было.

– Остальные наверху, – продолжал Джи, подавая мне вальтер. – Ну, если это так можно назвать.

Тесла приобнял меня за плечи, помогая встать.

– Я так спешил... спешил сообщить, что жив. Тебе, в первую очередь. – Его пальцы коснулись булавки, снова поблескивающей на клапане рюкзака. – Я знал, что ты поймешь.

Я молча кивнула. И под насмешливым взглядом отродья мы двинулись к шлюзу.

Глава 45

Два вида

Вопреки моим предположениям, в шлюзе нас никто не ждал. Не было там и давешнего черного купола. Наружная дверь, за которой, как я уже знала, скрывалась вода, была заперта. А в потолке шлюза обнаружился люк, не замеченный мной в прошлый раз. К люку вела короткая настенная лесенка.

– Дежавю, а? – подмигнул Джи и первым, уцепившись за перекладину, подтянулся и легко нырнул в люк.

Я последовала за ним. Прохладный металл лестницы врезался в ладони. Попыталась тоже подтянуться, но тело неожиданно стало тяжелым, как мокрый мешок. Левая рука дернулась в судороге и едва не разжалась. Я заскребла ногами по стенке, ботинок натолкнулся на какой-то выступ, и я с облегчением уперлась в него подошвой. Напрягла все силы и наконец-то сумела ухватиться за следующую перекладину. Дальше пошло легче.

Тесла не помогал, и я была ему за это благодарна. Он достаточно насмотрелся на мою слабость: не хотелось больше давать ему повода видеть во мне лишь обузу.

За люком обнаружилось помещение, напоминающее галерею, – узкое, с высокими длинными окнами. Судя по всему, пол галереи располагался где-то на уровне середины стен нижнего зала, а потолки приблизительно совпадали.

Зачем понадобилось возводить такое нелепое строение, я даже представить не могла. Вероятно, все это было просто частью какого-то развлекательного комплекса – наблюдение за рыбами, панорамные окна... Сейчас наблюдать, пожалуй, можно было только за трупами. Ни одной рыбы я так и не заметила.

В галерее царила странная тишина. Как под водой, невольно запросилось сравнение. И вновь – никого из подводников. У окна маячила одинокая фигура Джи.

– Им наплевать, что мы тут можем сделать? – прямо спросила я, подходя к отродью.

– А что мы можем? – Джи поднял брови в издевательски-удивленном вопросе. – Разбить окно? Украсть пару плиток? Ника, вот это, – его ладонь коснулась стальной рамы окна, – дисциплинирует нас лучше всяких стражей. Уверен, ты бы не хотела опять оказаться снаружи без воздушного купола. И еще больше уверен: местные могут это мигом устроить, если мы чихнем не так, как им по нраву.

– Тебя тоже провели сюда под куполом? – зачем-то спросила я. Может, просто чтобы не возражать выродку, который был – в который уже раз – отвратительно прав.

– Я бы мог повторить опыт с Россом, но при наличии более удобного способа предпочитаю его.

Взгляд отродья устремился куда-то вдаль, за окно, где темнела водная толща.

– Всех провели под куполом – и Джи, и остальных, – добавил Тесла, подходя. – Местный сообщил мне это, пока ты...

– А он не сообщил, на кой черт они так радушно нас тут приняли? – перебила я. – Или тоже спят и видят, как насолить нафтерам?

– А вот это мы сейчас и узнаем. – Тесла жестом указал в дальний конец галереи.

Я проследила за его рукой. В узком проеме стоял уже знакомый мне подводник в сером. Впрочем, когда мы приблизились, стало ясно, что это другой – просто похожий. Такой же худой, бледный, с вытянутым лицом и почти лысым черепом. Серый костюм плотно обтягивал жилистую фигуру от щиколоток до горла. В полурасстегнутой горловине – единственной детали костюма, снабженной молнией, – виднелась неожиданно темная шея, словно кожу подводника натерли пылью.

Мужчина жестом пригласил нас следовать за собой.

– Они не говорят, – тихо сказал Тесла, чуть наклонившись ко мне.

– Почему?..

– Полагаю, потому что не могут, – пожал он плечами. – Но тут есть и другие – способные говорить. Возможно, это два разных вида.

Подводник нетерпеливо щелкнул пальцами, и беседу пришлось прервать. Следом за ним мы прошли в помещение, смежное с галереей, – просторный зал, разделенный на десятки маленьких клетушек. Дверей в клетушках не было, и я видела суетящихся внутри подводников – мужчин и женщин в комбинезонах и брюках неожиданно разных цветов. Кое-кто с любопытством поглядывал на нас, но этим все и ограничивалось. Ни один из жителей этого странного места даже не попытался заговорить, пусть бы и жестами.

В одной из клетушек мелькнуло окно с поблескивающей за ним водой. Я нахмурилась. Нечто свербело внутри, какая-то мелочь, не дававшая покоя с того момента, как я попала сюда.

Моей руки что-то робко коснулось. Я вздрогнула, опуская взгляд.

Передо мной стоял мальчик-подводник с какой-то плетеной сеткой в руке. Его огромные светло-серые глазищи таращились на меня, как на диковинное животное. Кажется, пацан хотел пройти – выбраться из клетушки, а я нечаянно загородила ему путь.

«Извини», – жестом показала я и отодвинулась.

Мальчишка открыл рот и что-то просигналил в ответ – что-то совсем непонятное, чего не существовало ни в общепринятом жестовом языке, ни в известных мне его разновидностях. Пока я соображала, как ответить, пацан прошмыгнул мимо.

Но далеко убежать не успел. Наш провожатый уцепил его за шкирку, поставил перед собой и начал за что-то сурово выговаривать – беззвучно, естественно. В чем он обвинял пацана, оставалось загадкой. Я не понимала ни единого жеста, но выражение лица мужчины говорило само за себя.

Странная молчаливая брань продолжалась недолго. Провожатый отпустил пацаненка, и тот поспешил убраться прочь. А я, застыв на месте как приклеенная, смотрела на темную кожу аборигена в горловине костюма.

Тот, кто привел меня сюда сквозь воду, обошелся без воздушного пузыря. Значит, он либо мог задерживать дыхание на несколько минут, что маловероятно, либо умел дышать в воде. А что может быть более очевидным решением для подводного дыхания, чем жабры?

Провожатый, будто рассерженный инцидентом, зашагал вперед еще быстрее, и мы поспешили за ним. Зал с клетушками вскоре закончился, сменившись тем, что я меньше всего ожидала увидеть.

Когда мы прошли через странно узкий и низкий овальный проем с высоченным порогом, за ним открылась длинная квадратная труба высотой едва в половину моего роста. В трубе царил полумрак, разгоняемый лишь падающим снопом света из открытой двери в противоположном конце. Наш провожатый, нагибаясь, ловко пробирался вперед, лавируя между многочисленными выступами, которыми были усеяны все четыре поверхности трубы. Я попыталась повторить его трюк, но едва не встретилась лбом с металлической блямбой и притормозила.

Коридор – если это, конечно, был он – выглядел более чем необычно. Он не походил ни на что из виденного мной ранее. Ни в поездах, ни на «Каролине», ни в одном из заброшенных зданий я не встречала ничего даже отдаленно похожего.

Казалось, это помещение вообще не предназначено для того, чтобы по нему ходили люди. И не только из-за издевательски малой высоты и выступов, о которые легко можно было расшибить голову, ступню или локоть. Со всех сторон торчали бесконечные обрезки и обрывки кабелей. Колючие жилы проводов, когда-то туго скрученные, давно растрепались и свисали неаккуратными пучками, похожими на порыжевшие веревки. Многие из нихявно обрезали в спешке, не заботясь о том, чтобы сделать это ровно. Между кабелями зачем-то были прикреплены ручки – вполне обыкновенные полукруглые дуги из пластика, за которые оказалось удобно хвататься.

Железные блямбы, раздражавшие своей многочисленностью и неприятным свойством возникать ниоткуда, при ближайшем рассмотрении оказались не просто выступами, а выпуклыми крышками, раньше наверняка что-то прятавшими. Кое-где между ними поблескивали остатки разбитых дисплеев, торчали пучки проводов, какие-то решетки и рычаги – причем как на стенах, так и на полу и на потолке загадочной трубы.

– Сообразишь, что это? – подмигнул мне отродье, скользящий между бесконечными выступами и остатками оборудования почти так же ловко, как наш провожатый.

– Какая-то техническая часть... чего-то. – Отвлекшись на болтовню, я споткнулась о торчащий снизу рычаг и выругалась. – Это явно не для людей строили.

– Мимо. – Джи подарил мне снисходительную улыбку. – Вон то видишь? – Тонкий палец указал на дисплей с набором кнопок под ним. – Думаешь, на эти кнопочки силой мысли нажимали?

– Думаю, что тут работали карлики! – огрызнулась я. – Или эта хрень изначально для рыб была сделана, а то, что сейчас она не затоплена, – простое недоразумение.

– А вот тут ты уже ближе к истине.

Джи задумчиво постучал по выпуклой крышке и жестом успокоил провожатого, который в очередной раз нетерпеливо оглянулся на нас.

Казавшаяся бескрайней труба, к счастью, закончилась. Мы пробрались через круглый люк, окантованный тронутым ржавчиной металлом. Толщина стены в месте стыка с примыкающим помещением поражала – наверное, я легко могла бы улечься в люке во весь рост, вытянув ноги.

За трубой открылась гостеприимно освещенная квадратная комнатка, похожая на недавно виденный шлюз. С двух сторон темнели наглухо закрытые двери с таким же высоким порогом, как и тот, что вел в трубу. Невольно вспомнились комингсы на «Каролине».

– Корабль? – предположила я.

– Горячо, – хмыкнул Джи.

В дверях блестели маленькие стекла-иллюминаторы. Приподнявшись на цыпочки, я заглянула в один из них и тут же отпрянула – за толстым поцарапанным стеклом туго колыхалась вода. И, кажется, в ее мутноватой толще среди поднятого штормом песка я разглядела промелькнувшую серую фигуру.

Третью сторону комнатушки занимала такая же дверь, но распахнутая. Теплый светлился из нее. Провожатый жестом велел нам двигаться туда, а сам повернул рычаг на одной из закрытых створок. Я вздрогнула, но ничего не случилось – в комнатку не хлынул поток воды, а движение воздуха донесло лишь прохладный запах подсоленной сырости. Подводник захлопнул дверь, и она отсекла все звуки. Сквозь крошечное стекло я видела, как он поворачивает рычаг с той стороны, жмет какую-то кнопку и невидимая до того переборка медленно поднимается, впуская пенящиеся волны.

– С ним все будет нормально. – Ладонь отродья опустилась мне на плечо, и я вздрогнула. – Даже больше скажу: он наконец-то в своей стихии.

Дернув плечом, я сбросила его руку. Отвернулась от окошка и следом за Теслой шагнула на свет.

Глава 46

Ценный дар

Первым, что бросилось в глаза, когда я миновала короткий коридор, стал огромный круглый иллюминатор. Окруженный со всех сторон трапециевидными собратьями поменьше, он поблескивал, впуская тусклые водные блики в довольно тесное помещение. Стены, утыканные рычагами, кнопками и выступами, придавали комнатке неприятное сходство с давешней «трубой». Я поежилась.

– Наконец-то! – От иллюминатора нам навстречу шагнул невысокий мужчина в балахонистом подобии комбинезона. Проигнорировав протянутую руку, он заявил: – Вы уже можете вон. Далеко проводят.

– Нам тут не очень-то рады, – шепнул Джи.

Приземистый покосился на него.

– Ваши там. – Он махнул рукой куда-то в сторону, где от помещения ответвлялся темный и даже на вид тесный проход. – Уходите.

– Видимо, красной дорожки и лекции об этом чудном месте мы не дождемся, – буркнул выродок.

Я пожала плечами. Очень хотелось прислониться к одному из несуразных металлических выступов и закрыть глаза. Я забыла, когда в последний раз ела, а все кошмары и облегчения уходящего дня слились в одну сплошную изматывающую ленту. Но местный явно спешил нас спровадить – на его некрасивом плоском лице с узкими глазками читалось желание избавиться от незваных гостей.

Тесла кивнул и первым направился к проходу. Я подтолкнула себя следом. Слова аборигена о том, что нас «проводят далеко», обнадеживали: перспектива вновь оказаться на острове и столкнуться нос к носу с нафтерами, вооруженными и злыми, как стая голодных шакалов, не вдохновляла.

Уже у перехода я обернулась. Приземистый мужчина внимательно смотрел на нас.

– Интересно, на кой черт эти ихтиандры расщедрились на наше спасение? – вслух подумал Джи. – Если теперь так торопятся выгнать?

Ответ на этот вопрос пришел внезапно – и вряд ли кто-нибудь угадал бы его заранее. Миновав очередную развилку секций, где из четырех квадратных проемов три были плотно закрыты шлюзовыми дверьми, мы оказались в неожиданно просторном коридоре, чем-то напоминающем недавнюю галерею, с потолком нормальной высоты. Я облегченно выпрямилась. Спина ныла, отяжелевшая сумка с насквозь промокшим содержимым оттягивала плечо.

За панорамными окнами коридора блестела вода. Казалось, помещение когда-то было частью другого, более обширного, но потом его разделили – стыки оконных рам бугрились неаккуратными наслоениями сварки. Сами окна были разнокалиберными и явно подобранными по принципу достаточной толщины. Сквозь исцарапанные стекла просматривалась остальная часть залы. Там, в глубине серебристой воды, мелькали уже знакомые фигуры подводников в серых облегающих костюмах – без куполов и масок.

– Все-таки жабры, – пробормотала я, прижимаясь носом к стеклу.

Один из серых проплыл совсем близко, ловко передвигаясь в воде. Едва заметные движения рук и ног выглядели почти ленивыми, как у расслабленно идущего человека.

Подводник заметил меня и улыбнулся. Блеснули зубы.

– Рыбы и лягушки... – Тесла остановился рядом.

Он поднял ладонь, складывая пальцы в жесте приветствия. Подводник озадаченно нахмурился. Тесла помахал ему рукой, и «серый» тут же вновь расплылся в улыбке.

– У некоторых земноводных есть жабры во рту и в глотке, – продолжил мой спутник, глядя, как уплывает-уходит абориген.

– Собственно, сами челюсти – тоже наследие жабр, – добавил, усмехнувшись, отродье. – Да, и мои тоже.

– Поэтому подводные люди не говорят... – Тесла задумчиво сплел руки на груди. – Инволюция. Что-то заставило это племя уйти под воду и приспособиться к ней.

– Да, трудновато болтать, когда у тебя вместо языка жабры! – хохотнул Джи и подмигнул мне: – Увы, я вряд ли инволюционирую.

– Но некоторые общаются... – Я растерянно огляделась, игнорируя подколку отродья. – Да и эти воздушные галереи вряд ли сделаны специально для нас.

– В точку! – удовлетворенно заметил Джи. – Ладненько, дам подсказку. Ты, – кивок на Теслу, – еще не застал эту штуку, а ты, – взгляд на меня, – уже не застала. Это МКС.

– Что?!

Вышло одновременно. Незнакомое слово казалось колючим, каким-то угловатым и... чужим. Неподходящим не только подводному миру, но и в целом Земле.

– Международная космическая станция, – расшифровал Джи. – Когда-то вертелась вокруг нашей грустной планетки. А потом, видимо, рухнула в океан. Предполагаю, что вместе с экипажем. Обратили внимание на их лица? Экипаж станции был интернациональным – японцы, американцы, представители Китайской Евразии. Думаю, эти ребята в конце концов начали скрещиваться...

Я поморщилась. Отродье говорил о неведомом экипаже, как о каких-то животных. В его небрежном тоне отчетливо сквозило презрение к людям, хотя уж кто-кто, а он не имел никакого морального права их презирать. Я так и не сумела привыкнуть к этому его странному отношению – взгляду свысока, парадоксальным образом сочетающемуся с желанием (или привычкой?) людям помогать. Хотя, возможно, так он просто утверждал свое превосходство и лишний раз подчеркивал отличие от нас.

– Станция была рассчитана на автономную работу, но до полностью замкнутого цикла они так и не добрались, – продолжал Джи. – Так что, предполагаю, со временем им пришлось выйти наружу, и теперь всем этим серым без воды не по себе. Уж не знаю, как им удалось, – на МКС работали в том числе и генетики, – но факт остается фактом. Часть бывших космонавтов и астронавтов приобрели жабры. А часть остались чуть больше похожими на нас.

«Нас», как и всегда, резануло слух.

– То, что они не понимают общепринятый жестовый, указывает на редкие контакты с людьми поверхности. – Выродок постучал по стеклу. Несколько подводников обернулись на звук. – Возможно, станция не всегда была здесь.

– Полагаешь, она может перемещаться? – спросил Тесла.

– Сама или под внешним влиянием, – кивнул Джи. – Штормы – страшное дело. А подводные течения способны десятилетиями таскать всякий хлам с места на место.

– Так вот эти все коридоры... – начала я.

– Ага, – перебил выродок. – На МКС не было гравитации, а в невесомости перемещаться по узким трубкам вполне удобно. Все полезное место занимают приборы, а людям остается только необходимый минимум – впрочем, как и всегда.

Я поежилась. Неведомая МКС представлялась совсем неуютной – хотя, кажется, с ее падением в океан мало что изменилось.

– Видимо, мальчишка считал, что мы тоже общаемся только жестами. – Я вдруг вспомнила недавний случай в зале с клетушками. – Хотя сам явно умел говорить – если все, для кого здесь оставлены незатопленные отсеки, сохранили эту способность.

– Видимо, так, – пожал плечами Джи. – Они явно мало что о нас знают. Может, поэтому и стремятся избавиться. Чужой человек – опасный человек.

А не человек – опасный вдвойне, мысленно продолжила я.

– Ладно, идем. – Тесла отвернулся от стекла. – Флекс с ребятами уже, наверное, заждались.

– А где они? – поинтересовалась я, следуя за ним вдоль разномастных окон.

– Нас провели через другой шлюз, – вместо Теслы ответил выродок. – Думаю, у них тут целая система входов и выходов, раз уж жабрики шныряют туда-сюда.

Я задумчиво провела ладонью по сварному шву, намертво впаявшему оконную раму в металл перегородки. Итак, за Джи, Флексом и прочими явился другой подводник и притащил их сюда следом за мной. Для чего?..

Коридор тянулся и тянулся, открывая за стеклом все новые виды, – казалось, бесконечный зал, как и его окна, составлен из разных частей. Возможно, так оно и было.

И в какой-то момент среди колеблющихся водных масс мелькнуло нечто знакомое. Я притормозила. По спине пробежал холодок.

За стеклом копошились подводники, столпившиеся у чего-то напоминающего не то саркофаг, не то огромный прямоугольный стол со сплошным основанием. Колыхаемая их движениями вода мешала видеть детали, но я все же разглядела между стройными серыми фигурами узнаваемые очертания головы гексапода.

Мертвый зверь лежал, раскинутый на столе, с разбросанными в стороны лапами. Я напрягла зрение, пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь исцарапанное стекло, и вдруг поняла, что мутное облако вокруг собравшихся подводников окрашено в розоватый оттенок.

Серые люди разделывали погибшую тварюшку, и ее кровь расплывалась в толще воды.

Все мышцы разом окаменели. Я обернулась, готовая увидеть позади вооруженных скальпелями «серых», но там стоял только Джи, и на его лице таяла привычная усмешка.

– Так вот для чего они нас приняли, – кивнул выродок. – Надо же, а я верил в человеческий альтруизм.

– Ты думаешь, они и нас...

– Я думаю, они так отблагодарили за ценный дар. – Джи ухмыльнулся. – Не каждый день им с неба падает сто фунтов мяса и хитина. Эй, расслабься! – Он фыркнул. – Если бы жабрики собирались нас сожрать, то вряд ли перед этим устроили бы показательную прогулку.

– Но этого нельзя исключать, – заметил Тесла.

Его пальцы скользнули к ремню, сдвигая застежку ножен. Блеснула закаленная сталь.

– А мы и не будем, – согласился Джи. – Идемте. Надеюсь, Флекс со товарищи уже где-то рядом. И, хотелось бы верить, не в виде разделанных тушек.

Глава 47

Пропасть глубиной с океан

Флекс действительно нас ждал. Он и трое уцелевших погонщиков расхаживали по округлой комнате, явно предназначенной для людей невысокого роста – макушки поселенцев едва не задевали потолок. При виде них цепкое напряжение, державшее меня всю дорогу от коридора, отпустило. Однако я не могла избавиться от мысли, что утонувший последний погонщик сейчас лежит где-то так же, как и гексапод. И над его телом, уставившись выпуклыми глазами, колдуют немые серые люди...

– Я уже счел, что они вас сожрали, – вместо приветствия сообщил Флекс.

– Не поверишь – мы сочли так же, – парировал выродок. – Давайте двигаем отсюда. Жабрики ведь и передумать могут.

Я отметила, что Джи не стал распространяться насчет увиденного. И выводами, как и рассказом про МКС, делиться не спешил.

Впрочем, Флекс и не настаивал. Может, сам что-то прознал – наверняка ведь кто-то из местных сообщил ему о планах гостеприимного «руководства» выпнуть нас отсюда под зад. Поселенец был не из тех людей, которые станут сидеть сложа руки и ждать у пустоши погоды. Скорее уж сам начнет мутить воду, да так, что жабрики позавидуют.

– И как предлагаешь двигать? – поинтересовался Флекс.

Словно в ответ на его вопрос, позади Джи, все еще стоявшего спиной к двери, материализовался серый подводник.

– А вот и наш провожатый, – заметил Тесла, кивая на него.

Серый проскользнул между нами ко второй, закрытой двери. Повращал архаичное запорное колесо и знаками пригласил следовать за собой.

Дверь ожидаемо вела в шлюз – гораздо более просторный, чем тот, через который попала сюда я. У потолка были подвешены уже знакомые черные купола. Я насчитала девять штук, прицепленных аккуратными рядами.

Серый указал на металлические ручки, привинченные к стенам. Схватился за одну ладонью, поясняя, что надо делать.

Сталь была холодной и влажной. Я вцепилась в гладкую поверхность пальцами. Подводник, заперев за нами шлюз, повернул колесо на противоположной двери, и внутрь хлынула вода. Ноги обожгло: даже по сравнению с зябкой сыростью, царившей в шлюзе, волны были ледяными. Вода быстро заполнила помещение, плотно обхватывая щиколотки, колени, бедра...

Я цеплялась за ручку, стараясь сосредоточиться на ощущении холодного металла под пальцами. Сердце безумно трепыхалось, грудь разрывало нехваткой воздуха – словно я уже захлебывалась этой свинцовой жижей с привкусом крови. Ведь они могли заманить нас сюда, сразу всех, и просто открыть дверь. И недаром прислали серого: он дышит под водой, а мы – нет...

Подводник повернул ручку, и дверь тяжело опустилась, отсекая поток. Вода доходила мне до плеч.

Вверху зашуршало, и черный купол плавно опустился надо мной, скрыв остальных. Я дернулась, но заставила себя глубоко вдохнуть. Это мы уже проходили. Все то же самое, только в обратку. Скоро нас отсюда выведут.

Я нащупала внутри купола какой-то выступ и ухватилась за него, отпустив металлический поручень. И вовремя – что-то или кто-то плавно потянул купол в сторону, туда, где был выход из шлюза.

Я послушно зашевелила ногами. Барахтаться в воде было уже проще – кажется, этот навык приобретался быстрее, чем отсутствие страха перед глубиной. Неудивительно, что подводники так шустро освоились в новой стихии.

После мучительно долгого движения вбок купол потянуло наверх. Я порывисто вдохнула. Воздух под черной перевернутой чашей показался вдруг легким и свежим, будто я уже была на поверхности.

Еще немного, и мы покинем этот странный противоречивый мир, двоякий и двусмысленный, как и населяющие его обитатели. Еще немного... Я старалась не думать о том, что могла не вернуться. Что готова была остаться здесь, если бы в потоках золотистого света увидела пустой зал. Если бы «серые», проводившие нас сюда, развели бы руками в ответ на мои вопросы и если бы булавка осталась единственным, что я сохранила бы в память о нем...

Купол поднимался. Я закрыла глаза, отдаваясь движению волн.

Все это было неважно. Уже неважно – не будет никаких страшных картин с распяленными на столах телами, никаких молчаливых людей с жабрами вместо языков, играющих жуткую роль бессловесных хирургов. Больше не будет. И боль тоже уже позади – та боль, что можно вытерпеть лишь один раз...

С мягким чмоканьем купол вынырнул на поверхность. Меня колыхнуло на волнах, и я опрокинула ладонью скользкую гладкую чашу.

Свет ударил по глазам. Вечерний сумрак смягчался тучами, но я все равно прищурилась. Цепляясь за срез колышущейся на волнах чаши, забарахталась в воде. Купол едва не перевернулся обратно – мокрый плотный материал выскальзывал из пальцев, но я все же сумела удержать несуразную штуковину и удержаться сама. Плеснувшая волна обдала брызгами, залила нос. Я выплюнула воду. По лицу текли струи, размазывая картинку. Я смахнула их, пытаясь повернуться.

– О дивный старый мир... – Вездесущий Джи подплыл откуда-то сбоку. Свой купол он небрежно придерживал за край.

Я оглядывалась, игнорируя выродка, пока не рассмотрела чуть поодаль знакомый профиль, блестящий от воды. Сердце глухо стукнуло и вновь забилось спокойнее. А я наконец вдохнула холодный сырой воздух.

Нас вывели к незнакомому побережью. Острова с антеннами не было видно – возможно, он остался за длинным выступом скалистой косы, которая вырастала из берега и тянулась закругляющейся лентой вдаль. До побережья было неблизко: я едва различала валуны на серой, смешанной с песком гальке. Берег выглядел пустынным. Среди бесчисленных камней – ни следа нафтеров. Подводники не обманули. То ли тоже не питали любви к дизельщикам, то ли пожертвованный гексапод уж очень пришелся им по вкусу.

Тесла приблизился в два легких гребка; не задавая вопросов, подхватил меня под руку. Секунду спустя купол резко повело в сторону, вырывая из пальцев. А над водой мелькнула, тут же скрываясь в волнах, огромная гребенчатая пластина.

– О бог-из-машины, что это?!

Я дернулась и точно ушла бы на глубину, если бы Тесла меня не держал. Его рука крепко, но бережно обхватила мои плечи.

– Не бойся. Это крабы. Смотри.

Он указал вниз. Я, помедлив, взглянула туда.

Сквозь сизо-серебристую толщу плавно опускались гиганты. Под нашими ногами проплывали огромные суставчатые клешни, покрытые устрашающими зубцами хитина.

– Они вытащили нас на поверхность. – Глаза Теслы отражали тусклое море. – Думаю, подводникам было бы трудновато.

Величавые создания медленно уходили на глубину, словно застывая в полупрозрачной бесцветной смоле.

Я смотрела, как они исчезают, стираясь за колеблющимся водным стеклом.

– Крабы-пауки, – негромко пояснил Тесла. – Я видел таких. Но в мое время они были поменьше.

Последние слова отозвались внутри диссонирующей нотой. В мое время... Почему из всех, с кем меня могла свести жизнь, дороги пересеклись именно с ним, с этим чуждым эпохе человеком? Почему он, несмотря ни на что, остается рядом – и не эта ли самая чуждость так тянет к нему? А может, привычные старые нравы и не позволяют ему сделать то, что вписано кровью в кодекс нашего сверхнового завета, – бросить балласт?..

Его лицо было совсем близко. Пряди волос прилипли к вискам, с мокрых ресниц срывались прозрачные капли – как будто он плакал. Но губы, приоткрытые в легкой улыбке, безмолвно извинялись – за все века, что разделяли нас. И за все то, что случилось и отделяло его от меня даже теперь – сильнее, чем любые барьеры пространства и времени.

Его рука обнимала мои плечи, но между нами была пропасть глубиной с океан.

– Смотрите-ка! – Окрик выродка заставил вздрогнуть, очнувшись от странной отрешенности. – А я все думал: и как они там дышат?

Я взглянула на Джи. Он показывал рукой куда-то в сторону, невозмутимо загребая воду другой ладонью и даже не пытаясь меня поддеть – как будто вдруг утратил все свое ехидство.

Неподалеку от нас высился крохотный островок. Нагромождение камней, облизанных волнами, не уместило бы на себе, наверное, и птицу – острые верхушки скал враждебно скалились, а в расщелинах между ними бурлила вода. Но именно там, среди зазубренных пиков, поблескивал округлый металл, вытягивающийся к небу.

– Вентиляционная труба, – пояснил Джи. – Неплохо замаскировали.

– Полагаю, подводный город все-таки нашел себе постоянное пристанище, – заметил Тесла. Он не отпускал мои плечи, но что-то в его касании неуловимо изменилось. Так, будто он все еще не мог меня не держать, однако теперь ему было за это неловко. – Они пробили камень, чтобы спрятать трубу.

– Или использовали природные причуды, но в любом случае... – Джи усмехнулся и бросил взгляд на Флекса, вместе с погонщиками покачивающегося на волнах неподалеку. – Кажется, местным придется научиться с «серыми» жить.

Глава 48

Шум в скалах

Когда мы добрались до берега, уже почти стемнело. Последние футы вплавь дались нелегко: я с трудом расталкивала окоченевшими руками плотную черную воду. Вечер иссяк, оставив взамен себя холодные сумерки, и с каждой минутой воздух все больше промерзал. Волнам, казалось, промерзать уже некуда – соленая вода просто густела, не в силах затвердеть окончательно. Но сведенные судорогой мышцы сковывали движения сильнее всякого льда.

Мокрая галька заскрипела под ладонями, когда я наконец вытолкнула себя на берег. Сердце прерывисто колотилось где-то в горле, с трудом разгоняя кровь по обледеневшему телу. Я заставила себя сжать кулаки и подняться. Безумно хотелось лечь – прямо на камни, под опрокинутым ковшом чернеющего неба, – лечь и забыться, закрыть глаза, как будто это могло отвести прочь изматывающий холод, от которого беспрерывно тряслось все тело. Но ложиться было нельзя. Нельзя было даже останавливаться ни на секунду – если, конечно, я не собиралась сделать унылое побережье своей могилой.

Промокшая насквозь одежда мгновенно схватилась хрусткой ледяной коркой, лопающейся при каждом движении. Сумка, и так не легкая, превратилась в обмерзший кирпич. Я мысленно перебрала ее содержимое, с трудом припоминая отдельные предметы. Соображалось туго – мысли то вязли сами в себе, закольцовываясь по кругу, то уплывали куда-то, как клочья тумана в ветреный день. Возможно, что-то стоило бы выбросить... Соленая вода наверняка не пощадила акумы и запасные обоймы. Но потом, все потом...

Другим приходилось не слаще. Я видела, как трясутся погонщики, как дрожит даже привыкший к морозу Флекс. Как с трудом выпрямляется Тесла, сжимая в нитку побелевшие губы. И только Джи, казалось, плевал на нечеловеческий холод – словно из-за того, что и сам был чужд роду людскому.

– Дальше что? – Хриплый голос Флекса нарушил инеистую тишину пустынного побережья.

– Вернемся в поселок. – Ответ Джи прозвучал так, будто выродок сообщал прописные истины, немало при этом удивляясь, отчего все прочие их упускают. – И будем ждать. Если Росс получил сигнал, рано или поздно он объявится. И тогда мы...

– А если нет? – Черные линзы Флекса, казалось, вобрали в себя всю тьму сгущающейся ночи. – Если мы ничего не дождемся? Что тогда?

– Тогда для вас все останется по-прежнему. – Джи ответил поселенцу долгим пристальным взглядом. Его глаза словно отражали черноту линз.

– Если бы я хотел, чтобы все осталось по-прежнему, я бы с тобой не пошел, – после паузы сказал Флекс. На мгновение мне показалось, что он подобрался, – будто вот-вот бросится на Джи с кулаками. По лицу поселенца скользнула тень; впрочем, ее легко было списать на игру причудливых сумерек. – Однако ты прав. Сейчас мы можем только ждать.

Джи кивнул – так, словно ничего не случилось:

– Найдем место для ночлега, всем нужно согреться.

Вам. Вам, а не «всем», стучало у меня в голове, пока мы брели к расплывающимся в сумерках скалам. Широкая коса, увенчанная гребнем колючих пиков, маячила издевательски далеко и не приближалась – как будто я впустую переставляла ноги на месте. Слева шумел прибой. Холодные волны несли с собой пронизывающий ветер. Он выстужал каждый дюйм кожи, каждую клеточку, каждую пору – казалось, в меня со всех сторон вбивают ледяные клинья.

Сама кровь превратилась в лед, густой, как черные воды в заливе. И только где-то внутри затаился крошечный источник тепла, тот самый, что не давал остановиться. А может, он грел вовсе не изнутри – а извне.

Вблизи скал ветер был тише. Он злобно бросался на каменные выросты и разбивался о них, рыча от бессилия. Как мы, пришла отстраненная мысль. Мы все пытаемся побороть этот мир, но люди – просто шум в скалах...

Я прислонилась к обледенелому выступу, едва ощутив онемевшей спиной касание твердого камня. Если я останусь здесь, то срастусь со скалой – уж очень я на нее похожа. Мы почти одинаковые – камень и лед, а ударь посильнее, и монолит, вроде бы твердый, расколется на сотни ненужных кусочков, бесполезных, как разбитое стекло...

Колени предательски дрогнули, и я осела на землю. Пальцы загребли промороженную гальку.

Я смотрела, как рядом суетятся поселенцы, собирая топляк. Как вполголоса ругается Джи, пытаясь высечь искру и поджечь насквозь мокрое дерево, как Тесла ему что-то втолковывает. Вялая мысль скреблась в подсознание: надо бы шевелиться, двигаться, действовать... Помочь, в конце концов.

Я закрыла глаза. Будь что будет. У меня не было ни желаний, ни сил – ни на что. Но почему-то не было и страха. Совсем как тогда, в безумно далеком покинутом доме, когда я, лежа на теплом плече Теслы, точно знала: мы встретим с ним завтрашний день.

Вокруг разливалось тепло. Оранжевое ласкающее тепло – оно трогало щеки, бережно касалось окоченевших рук, мягко оглаживало ступни. Тепло закутывало в свой кокон, обещая бесконечную негу... Но что-то настойчивое не давало отдаться ему, раствориться в мягком поглаживании. Что-то...

Я приоткрыла глаза. Передо мной мерцал костер, сложенный прямо на гальке. В округлых очертаниях деревяшек под языками пламени угадывался давешний топляк. Еще один рыжий огонь горел чуть поодаль, и в склоненных к нему фигурах я узнала Флекса с погонщиками.

Огонь потрескивал, разбавляя ночную тишину. Надо мной блестело сотнями звездных осколков холодное небо. Темнота вокруг едва рассеивалась двумя оранжевыми пятнами – казалось, за их пределами мир растворяется, превращаясь в сплошную черную, как космос, пустоту.

Я шевельнулась, и тело отдалось колючей болью. Одежда на спине, еще не успевшая высохнуть, прилипла к комбинезону мокрым комком. Вдоль позвоночника прокатилась холодная волна. Сколько я пролежала вот так?..

Хрономер спрятался под рукавом куртки. Я сдвинула влажную ткань и повернула запястье, чтобы взглянуть на циферблат... Но рука осталась неподвижной. Корпус хрономера поблескивал в свете костра.

– Черт!

Остатки заторможенной истомы слетели, как шелуха. Опираясь правой ладонью на гальку, я села. Мелкие камешки впились в кожу, но я едва это заметила. Дернула молнию на куртке, распахивая воротник, расстегнула комбез и скосила взгляд к плечу.

Индикатор импланта моргал умирающим красным. Дерьмо...

Я потянулась к сумке, валяющейся поодаль. Там должны быть запасные акумы. О том, что они могли не пережить погружение, я старалась больше не думать. В голове билась назойливая мысль: я снова оказалась обузой. Опять кому-то – и я догадывалась кому – пришлось разводить костер и укладывать меня рядом, чтобы согреть. Опять моя жизнь очутилась в руках другого, и за последние дни это повторялось слишком часто, чтобы быть допустимой случайностью.

– Тебе помочь?

Негромкий голос прозвучал оглушительным ударом. Я дернулась, непроизвольно выпрямляясь. Проклятая сумка осталась лежать на мокрых камнях.

Тесла опустился рядом. Быстрый, но внимательный взгляд темных в сумраке глаз заставил поежиться – как будто на меня набросили пуховую накидку, в которую кто-то вплел иглы.

– Я сделаю это быстрее. – Проворные пальцы откинули клапан сумки. – Ты же знаешь.

Я молча нашарила в кармашке за подкладкой запасные акумы. Протянула ему. Тесла чуть сдвинулся, закрывая меня от второго костра, – как стена, отсекающая любопытные взгляды.

– Иди сюда.

Я послушно склонилась к нему – к прохладной ткани плаща, пахнущей солью и пеплом, к блестящим пряжкам с застывшими крохами льда. К горячим, как солнце, ладоням, обнявшим плечо.

Он действительно сделал все быстро. По руке побежали короткие теплые волны, старый акум вернулся к собратьям. А Тесла отстранился, запахнув на мне куртку.

Я посмотрела через его плечо и столкнулась взглядом с Флексом. Поселенец тут же отвернулся. А меня словно окатило холодной водой.

Флекс мог все увидеть – мог, если бы не Тесла. Я почувствовала, как горят щеки от одной этой мысли, которая пробилась в сознание так поздно. Мне в тот момент было плевать, но...

Легкая улыбка скользнула по губам Теслы. Он коснулся ладонью моих волос и тут же отвел руку. В глубине темных глаз мерцали золотые звезды.

Но ему было не все равно.

Утро принесло с собой зябкую сырость. Костер не погас, но заметно съежился – остатки топляка догорали, облепленные сизым пеплом. Второй огонек едва теплился, и поселенцы, дремавшие возле него, то и дело вздрагивали сквозь сон. Флекса среди них не было. Куда-то запропастился и Джи. Наверняка черноволосый выродок отправился искать себе жратву. Долго же ему придется это делать, мстительно подумала я. В мертвых скалах, казалось, не торопился обживаться даже мох.

За скалами занимался рассвет, окрашивая влажные камни в оттенки розового. Я пошевелилась, кутаясь в парку и жалея, что нельзя спрятаться в ней целиком. За ночь у костра одежда высохла, но утренняя сырость уже начинала пропитывать ее вновь. Близкий залив щедро делился холодом и влагой. Ветер сменился, почти утихнув, однако вместо него пришел ощутимый мороз – который, впрочем, никак не мешал зябким соленым каплям покрывать все вокруг.

Ботинки еще оставались мокрыми, и ступни окоченели в этих ледяных колодках, с трудом двигаясь. Я кое-как села: после ночи на камнях спина и бока ныли так, словно меня пропустили через пресс. Расшнуровала ботинки и протянула ноги к огню.

Тесла еще спал. Съежился поодаль, подложив под голову рюкзак. Ладонь обнимала рукоять глока. Та самая ладонь, что ночью так бережно и нежно касалась моего плеча.

Я ни о чем его не просила. Не делилась переживаниями, не говорила о своей неловкости, не требовала меня прикрывать. В конце концов, моя несостоятельность – только моя, и никто о ней знать не обязан. И учитывать ее – тоже. Но Тесла учел. Без просьб, без слов, просто понял и принял. Считал – по глазам, по движениям – мое желание оставить имплант в тайне от Флекса и прочих. Уловил мой страх даже раньше, чем я сама.

Сейчас, глядя на дремлющих поселенцев, я понимала, что за попытками скрыть «Симбэкзо» стояло кое-что большее, чем простая неловкость. И даже большее, чем привычное правило «Пусть твои навороты станут сюрпризом для врага». Флекс все еще оставался для меня в категории потенциальных противников, но не это побуждало меня к скрытности. Вовсе не это – а воспоминания об Улуу. О той, кто, увидев «железо», возжелала забрать его себе.

И Тесла уловил этот страх.

Где-то в груди болезненно заныло. Неужели все настолько очевидно, что бросается в глаза? Неужели я больше не могу скрывать свои опасения... как не могу больше и не быть обузой?

И неужели он действительно видит и принимает это?

Я изо всех сил сжала пальцы. Имплант работал безукоризненно – ногти царапнули мокрую гальку, отзываясь на команду нервов и мышц. Но мучительная ноющая боль не отпускала, почти ощутимо стискивая сердце. Зачем он так? Зачем делает то, чего никто и никогда не делал, – слушает меня даже без слов, считывает мои желания...

Я скорчилась на влажных камнях. Это было непривычно и оттого – странно и страшно, так страшно, что хотелось исчезнуть. Сбежать, скрыться, потому что нет ничего хуже и ничего ужаснее неизвестности. Кто знает, что стоит за таким отношением? И как мне отвечать на подобное?.. Простой бартер всегда понятнее: ты мне, я тебе. Как и простая вражда: ты мой противник, я твой, и все ясно. Но я не могла ничего ему предложить, а врагами мы все-таки не были. И я не знала, что делать.

Его ресницы чуть вздрагивали в унисон с неизвестными картинами сна. Я смотрела ему в лицо, и мне казалось, что я плыву в пустоте. Как тогда, в далеком черном колодце первого Уорденклиффа. Только теперь меня больше не удерживали теплые руки.

Он подвесил меня над бездной. Несколькими словами и одним простым жестом. Не подумав, нужно ли это мне. А теперь я пытаюсь вернуться на землю, но не могу.

Лицо Теслы вдруг исказилось гримасой – губы дрогнули и скривились, меж бровями очертилась глубокая складка. Он будто бы хмурился во сне. Его глаза оставались закрытыми, но я чувствовала на себе его взгляд – пронзительный взгляд сквозь плотно сжатые веки.

Я вздрогнула. Картинка сложилась – нашелся тот маленький осколок стекла, который не давал собрать полноценный витраж.

Тесла просто стыдился. Он знал, что поселенцы видят в нас пару, и стыдился меня. Поэтому и сделал все скрытно. Действительно, кому захочется хвастаться тем, что его женщина – неполноценный урод?..

«Вы ни словом, ни делом не выдали своих отношений», – заметил ехидный внутренний голос, в котором почему-то послышались знакомые насмешливые нотки Джи. Я мысленно послала его к черту – их обоих. Небось выродок растрепал Флексу про нас с Теслой. Вот и все.

Вот и все. Так привычнее. Ненависть, презрение, отвращение – это то, что я могу и готова понять. Это логично и справедливо. Куда справедливей, чем неожиданная мнимая забота.

Глава 49

Болотные люди

Джи и Флекс появились внезапно – вынырнули откуда-то из-за скал, оживленно переговариваясь. В руке у каждого что-то белело.

– Проснись и пой, скорей вставай и бодро в новый день вступай! – пропел выродок, приближаясь к кострам.

Разбуженные поселенцы заворочались. Я хмыкнула: в исполнении Джи фраза звучала так, будто он предлагал вступать не в новый день, а в свеженаложенную кучу. Впрочем, тут спорить было трудновато.

Тесла открыл глаза, едва до лагеря донесся шорох гальки под ногами вернувшихся. Улыбнулся дурацкой песенке и взглянул на меня, но я торопливо отвернулась, сосредоточившись на шнуровке. Его взгляд жег. Казалось, если я лягу спиной в костер, меня и то обожжет меньше.

– И в меню сегодня – мясо птицы на углях! – объявил Джи.

Он бросил на камни у костра свою ношу – три птичьи тушки со свернутыми шеями. Мертвые глаза злобно выпучились в огонь, на белых перьях запеклась кровь. Рядом со стуком приземлилась горка топляка.

– Не могу обещать, что получится вкусно, – в отсутствие тимьяна, чернослива и апельсиновой глазури, – добавил отродье, откровенно веселясь, – но, сдается мне, вы сейчас в таком состоянии, что и сырую утку сожрете.

Его радужки блестели прозрачным голубоватым льдом. От сплошной черноты не осталось и следа.

Нашел-таки свою жертву. Я брезгливо покосилась на окровавленные перья.

– Это не похоже на утку, – заметил Тесла, беря одну из тушек.

– Да оно вообще ни на что не похоже, – кивнул Джи. – Зато работать клювом умело отменно.

Он поддернул рукава рубашки и ухватил второй птичий трупик за лапу. На предплечье выродка алела глубокая рваная царапина. Еще несколько таких же виднелись на другой руке, исчезая под одеждой.

Я вздрогнула, подкинула топляка в костер и тоже взяла птицу. Тушка оказалась неожиданно тяжелой, несмотря на достаточно скромные размеры. Пальцы механически заработали, выдергивая перья, а я уставилась в помутневший птичий глаз, не поднимая голову и стараясь не думать о том, что с этой тварью случилось.

Флекс, раздав свою добычу на ощипывание погонщикам у второго костра, присоединился к нам. Уселся между Джи и Теслой – галька скрипнула под его массивным телом.

– Я тут подумал об одной детали, – заговорил поселенец, ловко оголяя пупырчатую птичью шкуру. – А точнее, о прибытии помощи. Как Росс узнает, где нас искать?

Я бросила быстрый взгляд на Джи и успела заметить, как выродок слегка поморщился. Но злорадствовать на этот раз не хотелось. Недоработки плана Джи затрагивали всех, и Флекс был абсолютно прав: даже если сюда явится целый легион подмоги, мы можем элементарно с ним разминуться. Выродок передал Россу координаты Уорденклиффа-два, но не назвал наши – ведь это было бы все равно что вывесить над нами жирную мишень и ждать пули.

– Никак не узнает, – нехотя ответил Джи наконец. – И, опережая твой следующий вопрос, – да, он поплывет к Буксефьорду. Если, конечно, вообще поплывет.

– Значит, нам придется двинуть прямо в лапы к Алве. – Казалось, за непроницаемой маской Флекс насмешливо щурится. Вряд ли он был на это способен, но в голосе поселенца отчетливо звучала ухмылка.

– Ладно, колись, что придумал, – хмыкнул в ответ «дитя ночи». – По глазам вижу, у тебя созрел план.

Оговорка, допущенная наверняка умышленно, не произвела на поселенца никакого эффекта. Продолжая спокойно ощипывать птичье тельце, он обернулся к погонщикам, сидевшим у второго костра, и что-то крикнул на непонятном языке. Прозвучало знакомое имя Нанук. Погонщики переглянулись и закивали, как мне показалось, с воодушевлением.

– Пилот? – Джи приподнял брови. – Серьезно? Я думал, ваша птичка больше не взлетит.

С этими словами выродок швырнул ощипанную тушку на камень.

– Она и не взлетит, – кивнул поселенец. Очередное перо, выскользнув из его руки, спланировало прямо в огонь. Завоняло горелым. – Но ты ведь не думаешь, что та птичка у нас единственная?

Сразу вспомнился ангар, устроенный в толще скалы. Огромное пространство, рассчитанное явно минимум на два самолета. Значит, так и есть: у местных где-то припрятано еще одно крылатое чудо.

– И где же вторая? – невозмутимо поинтересовался Джи.

Флекс улыбнулся. Блеснули крупные зубы.

– Есть только один способ получить преимущество над ублюдками. А заодно избежать утомительных переходов и быстро найти вновь прибывших. – Он вынул нож и вспорол птице брюхо. Сизые внутренности нехотя выползли наружу. – Мы двинемся в Питуффик – когда-то там была авиабаза. А мои ребята вернутся в поселение и приведут пилотов.

Я в очередной раз подавила рвотный позыв и заставила себя проглотить кусок жесткого мяса. Даже прожаренное и сдобренное какими-то незнакомыми специями из подмокших запасов Флекса, оно все равно оставалось отвратительным. Жилистые волокна застревали в зубах, оставляя после себя привкус тухловатой мерзости. Казалось, птица сгнила еще при жизни.

– Как падаль жрешь, – повторил мои мысли вслух Флекс. – Ну и дрянь.

– Принести вам жалобную книгу? – преувеличенно-учтиво спросил Джи.

Я с отвращением швырнула в костер так и не пережеванный комок жил и хрящей. Казалось, выродок получает нескрываемое удовольствие от подчеркивания разницы между собой и нами. Он с откровенным наслаждением бравировал знаниями о давно исчезнувших вещах, и все, что нам оставалось, – игнорировать его бесчисленные подколки.

Сам Джи к жареной тухлятине не притронулся. Сидел у костра, блестел прозрачными глазами и балагурил, наблюдая, как мы давимся омерзительным мясом. Его издевки были отвратительны, но еще отвратительнее было ощущение, нараставшее внутри: никогда не думала, что стану завидовать ночному отродью.

Когда с худшим в моей жизни завтраком было покончено, мы затушили и затоптали костры, зарыли в каменистую землю обглоданные птичьи кости. Вскоре о нашей стоянке напоминал лишь взрыхленный подтопленный снег. Впрочем, над головой уже скапливались тучи, ветер нес с собой холодную сырость, и спустя час-другой и эти следы должно было засыпать ледяной крупой без остатка.

Скальную гряду огибали с опаской, не снимая пальцев со спусковых крючков и настороженно вслушиваясь. Нафтеры могли все еще ошиваться поблизости, и, хотя до дамбы отсюда было прилично – в дымке повисшей сырости едва просматривались абрисы антенн, – с ублюдков сталось бы караулить нас где-нибудь рядом. Снег скрипел и хрустел под подошвами, мешая слушать, и я то и дело поглядывала на Джи, идущего в авангарде. Проклятая зависть не делась никуда.

Но дизельщиков не было. Мы долго разглядывали окрестности в бинокли, притаившись за выступом скалы, однако местность оставалась пустынной. И когда наш отряд наконец покинул укрытие и вышел на равнину, ни одна пуля в нас не полетела. Возможно, нафтеры убрались; возможно, хотя и маловероятно, остались на острове. Как бы то ни было, мы обошли дамбу по широкой дуге, удаляясь от берега и ныряя за любой встреченный холм. И только когда последняя решетчатая мачта скрылась за горизонтом, я вздохнула свободнее.

Подручные Флекса покинули нас, едва мы убедились в отсутствии рядом дизельщиков. Бросили на прощание несколько гортанных слов, кивнули Флексу и растворились в белом мареве.

Ледяная крупа действительно посыпалась с неба, стоило стрелке хрономера перескочить на полдень. И продолжала сыпаться без остановки до вечера, словно кто-то там, наверху, порвал огромный мешок со снегом. В темноте свежевыпавшие сугробы немного облегчали видимость, но затрудняли движение. Ноги вязли во влажной белой массе, и к полуночи мы, вконец измотавшись, упали и уснули прямо посреди безбрежного снежного моря, оставив на карауле ехидно ухмыляющегося Джи.

Следующие несколько дней прошли как в тумане – впрочем, порой вокруг скапливалась настолько плотная белая мгла, что сравнение переставало быть просто красивым оборотом. Выручал только компас. Даже Флекс, который, по его словам, неплохо знал окрестности, пасовал перед мутной однотонной пеленой. Мы ползли в этом киселе, как черви, угодившие в трясину, и порой мне казалось, что хлюпающая жижа под ногами – на самом деле не снег, а гиблая падь.

В воображении падь поднималась до неба, заглатывая нас и жадно чавкая беззубым мягким ртом – ртом, распростершимся на сотни миль вокруг, полным воды, льда и тумана... Я встряхивалась и с усилием возвращалась в реальность, напоминая себе, что чавканье подошв – это просто звуки наших шагов, а туман – явление природы, а вовсе не влажное дыхание исполинского существа. И даже птицы, порой встречающиеся нам и неизменно становящиеся ужином или обедом, – всего лишь птицы, а не паразиты в желудке неведомой твари. Хотя на вкус они, пожалуй, были хуже любого глиста.

К вечеру пятых суток птицы оставались единственными живыми существами, которых мы встретили. Впрочем, мне трудно было поверить, что кто-то добровольно может населять этот унылый, насквозь мокрый и одновременно мерзлый край. Здесь не было ничего – кроме сырых скал и сырого снега, кроме камней, отвратительно голых в своей мертвой неподвижности. Редкие остовы каких-то старинных строений казались чужеродными вкраплениями, с преступной небрежностью оставленными посреди идеально однообразной равнины.

О-днообразной. Я повторяла про себя эти ритмичные слоги, шагая им в такт. О-дно, одно, дно. Я уже была на дне, и меня вернули. Но почему-то казалось, что я так и осталась там, в холодных водах безымянного залива, с тысячами фунтов жидкого свинца над головой. И этот свинец вот-вот обрушится и раздавит, окончательно погребя под собой.

Я старалась не думать. Не думать и не вспоминать, оставить прошлое позади, как мы оставили проклятый залив. Но какая-то невидимая нить будто привязывала меня к нему. Словно паутинка, зацепившаяся за подводный камень и никак не желающая порваться. Она все тянулась и натягивалась, и я не знала, что произойдет раньше: лопнет неведомая нить или сожмется, как пружина, отбрасывая меня назад, в бездну.

Наступала ночь. Очередная ночь, сгустившаяся из монохромного сумрака, – просто чуть более плотная концентрация серости. Я механически переставляла ноги в окончательно отсыревших ботинках. Когда-нибудь у нас будет привал. А там – костер. Тепло, свет и цвет, хоть какое-то разнообразие посреди белесой бесконечности. Я жила от костра до костра, и не только потому, что огонь давал возможность согреться, поесть и отдохнуть. Живые рыжие язычки пламени выдергивали меня из омута прошлого, отвлекая и напоминая, что в мире есть что-то еще, кроме замкнутой круговерти мыслей.

– Дьявол бы побрал эти тучи! – вполголоса выругался Флекс и добавил нечто непонятное, но звучащее весьма замысловато.

Джи, шедший рядом с поселенцем, ухмыльнулся и уже открыл рот для ответа, но вдруг замер. Вскинул руку, призывая к молчанию. Как по команде мы остановились. Ладони легли на рукояти оружия.

– Что? – одними губами спросил Флекс.

– Там! – почти беззвучно бросил выродок.

Я проследила направление его взгляда. Снег, валуны, темное пятно почти у самого горизонта – наверняка еще одно озеро, соленое и оттого не замерзающее. Ничего, что могло бы насторожить.

– Люди. – Джи кивнул на озеро. – Ну, по крайней мере, нечто на двух ногах.

– Люди, – подтвердил Тесла, успевший достать бинокль. – Не дизельщики и не вояки. Аборигены, возможно.

Я вынула свой бинокль. Изображение в единственном целом окуляре дрожало и смазывалось, искажаясь царапинами, но я все же сумела разглядеть несколько десятков фигурок. Замотанные в темное тряпье, издалека они почти сливались с таким же темным озером. И это точно были не люди Алвы и не нафтеры.

Скуластые, с причудливо намотанными на головах полотнищами, они напоминали пустынных кочевников с картинок в старых книгах. Сходство усиливали объемистые не то обозы, не то домики на полозьях, которые «кочевники» тащили за собой. Они двигались так медленно, что, казалось, топтались на месте. И только постепенно скрывающееся за ними озеро позволяло распознать движение.

– Знаешь их? – Джи повернулся к Флексу.

Тот пожал плечами:

– Я с такого расстояния не разгляжу. А ваши игрушки, – он кивнул на бинокли, – мне без толку.

– Значит, подберемся поближе, – решил выродок.

Кем бы ни были таинственные «кочевники», нападать они не спешили. Впрочем, идти на контакт – тоже. Когда мы, не убирая оружия, приблизились на расстояние выстрела, несколько лиц обернулись к нам. Но и только. Странные бедуины видели, что мы идем следом, но не сделали ни малейшей попытки остановиться или среагировать хоть как-нибудь еще.

– Это immuattalik, – наконец сказал Флекс. – Болотные люди.

– Почему они не останавливаются? – Я, прищурившись, смотрела, как покачиваются повозки на снежных ухабах.

– Они следуют за водой, – непонятно ответил Флекс. – Куда вода – жизнь, – туда и они, и никак иначе.

– Безобидные? – коротко поинтересовался Джи.

И, будто в ответ на его слова, в воздухе просвистел дротик.

Глава 50

Вы муха или вода?

Секунду спустя мы лежали носами в снег. Впервые с момента гибели гексапода я пожалела, что с нами нет этой медлительной уродливой зверюги, этого удобного щита, под прикрытием которого мы могли бы подобраться к болотным людям поближе.

Дротики продолжали свистеть, но ложились вокруг – ни одна заостренная палка не вонзилась и в дюйме от нашего отряда. Словно кочевники вовсе не старались нас ранить.

– Они предупреждают. – Кажется, Флексу пришла в голову та же мысль. – Чтобы не приближались.

Однако очень скоро стало ясно, что кочевники предупреждают совсем не о том. Их дротики все так же сыпались в нас, но лишь справа и слева – как будто болотные люди не хотели, чтобы мы отклонялись от курса. Путь вперед оставался свободен.

– Приглашают, – сообразил Джи. – Эти ребята нас зовут.

Впрочем, «зовут» было не совсем верным определением. Скорее, настойчиво требуют. Едва мы, осторожно поднявшись и убедившись, что болотники не стремятся нас всех положить, попытались двинуться в сторону и обойти медлительное племя по широкой дуге, как направление дротиков изменилось. Очередной острый штырь вонзился в снег прямо у ботинка Джи, недвусмысленно намекая.

– Назойливые ребята, – пробормотал выродок, наклоняясь и поднимая искусно оструганную палку. – И не жалко им деревьев-то.

Болотникам явно было не жалко. Они продолжали метать в нас дротики, умудряясь при этом по-черепашьи продвигаться вперед. Нам ничего не оставалось, кроме как пойти следом: теперь дождь из заостренных палок закрывал и обратную дорогу. Джи сделал было попытку прицелиться в кочевников, но Флекс отвел его руку.

– Вот эти штуки, – поселенец указал на дротики, – окажутся в тебе раньше, чем ты нажмешь на спуск второй раз. – Флекс настойчиво стиснул ладонью ствол пистолета, вынуждая Джи опустить Спрингфилд. – И если тебе наплевать на такие вещи, то нам – нет. – Линзы поселенца угрожающе блеснули.

Мгновение помедлив, выродок кивнул и убрал оружие. Он мог бы играючи сбросить ладонь Флекса, мог бы сломать тому руку и даже шею и не заметить этого.

Но не все и не всегда решается силой.

Следуя странным «коридором», очерченным дротиками с обеих сторон, мы приблизились к кочевникам. Один из них, шедший в числе последних, приглашающе махал рукой, при этом не останавливаясь.

Флекс выкрикнул несколько слов на местном наречии, но болотник лишь пожал плечами. Поселенец чертыхнулся.

– Какой-то локальный диалект, значит. – Он пожевал губами, будто перебирая варианты, и вопросительно произнес: – Tuule-e?.. Qaanaaq?..

Болотник вздрогнул и ответил что-то, звучащее набором бессмысленных рваных слогов. Таинственное Tuule-e повторилось среди них несколько раз.

– Они идут к Тууле, – нахмурившись, наконец перевел поселенец. – В Каанаак. То есть примерно туда же, куда и мы.

Подобное совпадение в первые минуты казалось счастливым. Но, когда мы подошли к болотникам вплотную, оно перестало выглядеть таковым.

Тот кочевник, который махал нам рукой, пристально оглядел каждого. Он был стар, очень стар – коричневую кожу избороздили глубокие морщины, как трещины в иссохшей земле. Этих морщин не могла скрыть даже маска – пергаментно-желтая, искусно вырезанная овальная личина, в прорезях которой блестели прищуренные темные глаза. Личину к носу пришпиливало несколько колец, вдетых в широкие, хищно раздувающиеся ноздри. Клочки выгоревших волос торчали на месте бровей, придавая маске комичное выражение. Вот только смеяться почему-то не хотелось.

Пронзительный взгляд старика на мгновение замер на мне, и я поежилась. Сжала руку в кулак, чтобы не отступить, – казалось, колючие глазки-буравчики протыкают меня насквозь и вот-вот из дыр польется кровь.

Старик отвернулся. Чалма на его голове накренилась, сползая. И, прежде чем иссохшая ладонь сумела ее поправить, я разглядела то, от чего все внутри покрылось льдом.

Пергаментная маска по краям была пришита к лицу. Грубые темные нитки местами вросли в плоть, вытягиваясь из нее, как жуткие тонкие щупальца. Там, где между стежками оставался зазор, проглядывала коричневая сморщенная кожа. А на аккуратно срезанных краях «маски» серели давно высохшие остатки жил.

Я согнулась пополам, задыхаясь от рвотных позывов. Сердце дико стучало, разгоняя кровь. Неужели опять?.. Снова безумные люди с сумасшедшими ритуалами, имеющими смысл лишь для одних – и навсегда переворачивающими жизнь других...

– Что... это... – кое-как удалось выговорить между спазмами.

– Понятия не имею! – огрызнулся побледневший Флекс.

– А стоило бы, – равнодушно заметил Джи. – Вдруг они эти маски срезают с пришлых – вроде нас.

Дикие, неуместные слова прозвучали как удар – болезненный, но вместе с тем отрезвляющий. В голове прояснилось. Выпрямившись, я сплюнула и заметила, что не буду против, если он станет первым в списке жертв. И ехидно поинтересовалась, отрастет ли у него кожа обратно.

– Не сразу, – спокойно ответил Джи. – Полегчало?

Я с удивлением обнаружила, что да. Спазмы действительно перестали сжимать горло, лишь где-то в груди остался мерзкий комок, о который билось перепуганное сердце.

Выродок, видимо и не ждавший ответа, удовлетворенно кивнул. Я стиснула зубы. Он снова меня переиграл.

Коричневокожий старик меж тем нетерпеливо щелкнул пальцами, напоминая, что нам тоже пора идти. Мы двинулись следом, нагоняя последних кочевников.

– Может, все-таки спросишь? – Откашлявшись, я перевела взгляд на Флекса. – Ты ведь говоришь с ними.

– Я понимаю с пятого на десятое. – Поселенец с трудом подстраивал свою размашистую походку под неторопливый шаг болотников. – Да и если бы знал диалект, это мало что изменило бы. Говорить на одном языке – еще не значит понимать друг друга.

На это мне было нечего возразить. Какое-то время мы шли молча. Я старалась не смотреть на старика. Тот, к счастью, намотал платок обратно, скрыв ужасные швы. И мне показалось, что в его влажно блестящих глазах, взглянувших на меня, мелькнуло понимание.

– Они что, и спят, и едят на ходу? – Тесла настороженно рассматривал кочевников. Те, кажется, были не против. Думаю, им было решительно наплевать, что мы делаем и о чем говорим, лишь бы тащились следом.

Флекс пожал плечами:

– Immuattalik – скрытное племя. Я видел их всего пару раз. В наших языках есть кое-что общее, но их диалект куда более архаичен. Наверное, он устарел еще до supoortappa.

Старый кочевник тем временем, одарив нас еще одним пронзительным взглядом, неожиданно ускорился и с удивительной для своих лет легкостью вырвался вперед. От неторопливой ковыляющей походки не осталось и следа.

– А дед-то спортсмен, – прицыкнул Джи. – Ишь как носится. Чего это он?

Мне поведение старика не понравилось. И стало нравиться еще меньше, когда он отдал несколько резких команд другим болотникам. Сердце вновь трепыхнулось; вздрогнули и напряглись ноги, уже готовые бежать.

– Старик, видимо, здесь кто-то вроде вождя... – медленно произнес Тесла.

Его ладонь легла на рукоять ножа. Шаг – и он придвинулся ближе, обдавая теплом и горячим запахом соли.

– Надеюсь, этот вождь не решит, что гости им больше ни к чему. Или что наши скальпы будут лучше смотреться на ком-то из них. – Потемневшие глаза Джи внимательно следили за болотником.

Старик между тем приостановился. Казалось, он успел уйти далеко вперед, но мы поравнялись с ним спустя минуту. Блестящие глаза вдруг уставились на нас.

Флекс нахмурился и произнес пару резких слогов. Отчетливо прозвучала вопросительная интонация.

– Su, – коротко ответил болотник. И добавил: – Un ta isu uja. Un ta mean. Itsar kii taa'n un'g.

– Он говорит... – Флекс мучительно долго подбирал слова. – Что он тут – последний камень. Он тот, кто есть сейчас. И еще... – Его губы на миг сжались. – Я не уверен, что правильно перевожу... Он сказал, что прошлое лицо создает его.

– Этот урод нацепил на себя лицо своего предшественника. – Джи вздрогнул, и я поежилась: мало что могло вывести ночную тварь из равновесия. – Ну и порядочки. Интересно, он его прикончил, сожрал или...

– Чего ему надо от нас? – перебил Тесла.

Поселенец замычал, выискивая новые слоговые комбинации, но старик опередил его:

– Un ta isu кка un-qat ganaq ta naa nunga lavik. Kuuk nunga'n lavik. Un matu. – Пронзительные черные глазки в обрамлении съеженной высохшей кожи, не мигая, смотрели на нас. – Un isiga ро naauni naa kilavoq. Kingu ta ipiler.

Флекс, сбитый с толку тирадой, примолк, очевидно, переваривая услышанное.

– Понял только в общих чертах, – наконец сказал он. – «Я последний, потому что моя задача – не указывать путь. Путь указывает вода. Я прикрываю тыл. Я слежу, чтобы никто не шел обратно. Это смерть».

– Чудесно. – Выродок пнул ботинком валун. – Что тут принято спать на ходу в буквальном смысле, мы уже поняли. Как и то, что шаг влево-вправо-назад – и дротик в спину. Нас они для чего притащили? Не для того же, чтоб лекцию прочесть о своих заморочках?

Старик таращился то на Джи, то на Флекса, явно ожидая, когда поселенец переведет.

– Ganaq uni Hi? – сорвались с татуированных губ колючие слоги.

Вождь помотал головой.

– Qat ganaq uni ili'l? – попытался Флекс еще раз.

– Kingu ta ipiler, – повторил старик уже знакомые комбинации звуков.

Его ноги, обмотанные тканью и кусками резины, почти беззвучно погружались в снег.

Флекс развел руками:

– Говорит, что разворот – это смерть.

– А ему не наплевать на чужие жизни? – В тоне отродья ехидство причудливо переплеталось с раздражением. – Скажи, что мы сами о себе позаботимся, ладно?

Флекс перевел, но старик то ли не понял, то ли не захотел понять. Он долго косился на поселенца, ничего не отвечая. Сухие губы под прорезью маски то сжимались в нитку, то выпячивались.

– Uni takusa kka kussa ta! – наконец выплюнул он. – Uni takusaa ili'g. Neer ili'l ta uni-gat atturi. Ki uni nallo' uniqat ataq kuva. Tamma' suun kuva.

– Мы видим, потому что у нас есть глаза, – бесстрастно озвучил Флекс. – Они увидели нас и теперь считают, что обязаны нам помогать. Иначе это смертельная обида. В прямом смысле, кажется.

– «Имеющий глаза да увидит...» – Отродье сплюнул в снег. – Абзац, приплыли. Тысячу лет этого дерьма не слышал и еще столько бы слушать не стал, и вот, пожалуйста. Даже апокалипсис не вытравил верунов.

– Ты о чем? – не понял поселенец.

– Библия, – вместо выродка ответил Тесла. – Вождь цитирует Святое Писание.

– Иными словами, он нас не отпустит. – Джи стрельнул взглядом в сторону вождя. Если бы выражением лица можно было убивать, старик уже лежал бы мертвым. – Потому как, отказавшись от их бессмысленной помощи, мы нанесем им ужасное оскорбление. А такие, как он, во все века готовы были прощать убийства за горстку монет, но, не задумываясь, слали на костер после резкого слова в свой адрес.

– Ну, если помощь заключается только в том, чтобы тащиться за ними, почему бы и нет? – Тесла пожал плечами.

Впереди вдруг замерли три фигуры. Кочевники обтекали их, как море обтекает скалы. Мы поравнялись с ними – четверо нас и старый вождь. И в этот момент фигуры протянули к нам руки.

– Видимо, не только в этом, – успел сказать Джи.

Фигуры синхронно застыли, удерживая перед собой ладони, сжатые в кулак. Другие кочевники, обходя нас с боков, теперь останавливались – секунда, другая, и мы оказались заключены в живой круг.

В груди заледенело. Сердце дрогнуло, болезненно заколотившись. Поймали. Вот сейчас, сейчас...

Сейчас шаман, уродливый от старости и безумия, отдаст команду. Схватить, стравить, затоптать... Связать и выдрать наживую – неважно что: кости, жилы, импланты... И снова я, снова я буду в первых рядах – буду жертвой, платой за дальнейший путь...

Горячие пальцы стиснули мою руку. Я подняла взгляд. Тесла, заслоняя меня собой, прищурясь смотрел на болотников. В другой его руке блестел нож.

Я вздрогнула. Обрывки мыслей вихрем закружились в голове. Не отдаст? Не вытолкнет вперед, а встанет на защиту?..

Почему?..

Живой круг начал вращаться. Аборигены с обветренными лицами молча двигались друг за другом, и это жуткое безмолвное кружение сливало их в одну сплошную полосу.

Тесла был рядом, но он не мог закрыть меня сразу от всех.

Пронзительный свист разорвал густой воздух, хлестнул по нервам невидимой плетью. Я дернулась. Обернулась – один из кочевников поднял ладонь и ударил ею по плоскому диску, зажатому в руке. Тот завибрировал, издав новый свист.

Вслед за свистом последовал грохот – откуда-то из-за спины. Другой болотник, вынув из складок хламиды деревянный молоток, стучал им по железным браслетам, увешавшим его запястье.

К грохоту присоединилось щелканье, клацанье, треск. Кочевники, не прерывая жуткого движения, монотонно звенели, стучали и трясли самыми странными предметами. На худых пальцах выступила кровь – первые алые капли упали на снег, втаптываемые ногами. Казалось, каждый инструмент унизан шипами. Кромки звучащих дисков блестели острыми краями, браслеты щерились зубьями, дудки и бубны рвали кожу крошечными стальными заусенцами. Я видела, как немолодой кочевник, закатив глаза, ударяет рукой по колючему шару, и в сторону летят брызги крови. Как старуха лупит скрюченными пальцами по растрепанным железным жгутам на деревянной рамке. Как девушка раз за разом прикусывает язычок вибрирующего стального зажима...

Три фигуры продолжали стоять, протягивая к нам руки, – не нападая, не прося, а будто предлагая.

– Ili attun iivaa suun... – певуче произнес старик. – Poq taa inuni^[8].

Он стоял совсем рядом, и его скрипучий голос звучал жуткой песнью под аккомпанемент кровавой мелодии.

– Laa iivaa'n kuuk'g, kuuk iivaa'n laa'g. – Губы на безглазой маске-лице не шевелились. – Ili ta laa ki kuuk? Por Hi ta laa, uni iivaa' ili'g. Por ili ta kuuk, Hi kuulavoq' ba uni^[9].

Одна из фигур приподняла сжатый кулак. Темные пальцы застыли напротив рта Флекса.

– Isa laa ta' ba ila'g, kiij laa, – неожиданно ласково проговорил вождь. – Maaju. Ki laa ta' laar ba ila'g Hoq^[10].

Поселенец дернулся. Едва не шагнул назад, но вовремя опомнился, наткнувшись на суровый взгляд старика.

– Что?! – выкрикнула я. – Что он сказал?..

Но Флекс уже, сглотнув, коротко кивнул. Молчаливая фигура снова вскинула кулак – и вдруг, резко разжав его, припечатала к приоткрытому рту Флекса.

Поселенец качнулся. Его пальцы медленно-медленно скрючились и наконец сжались, словно не решившись сделать это сразу. Он дернул челюстью, как будто его ударили в подбородок. Еще и еще раз, судорожно, точно пытаясь разгрызть неподатливую кость. А потом схватился за горло.

Тесла бросился к нему, но Флекс жестом остановил его. Медленно отнял руку от шеи. Его кадык ходил вверх-вниз, часто-часто, будто поселенец без конца пытался что-то проглотить – и не мог. Наконец он шумно выдохнул. Закашлялся, давя позывы к рвоте. Вздохнул еще раз и медленно кивнул:

– Uni kuulavoq' ba ili^[11].

Глава 51

Мы польемся с вами

Слова Флекса растворились в звуках жуткой музыки. Алая мелодия продолжала греметь и стонать, выплескивая не то призывы, не то проклятия. Круг стал шире. Застывшие фигуры, наоборот, как будто приблизились. Они стояли не шелохнувшись, но на их лицах отчетливо проступала каждая линия.

Все тело одеревенело, закоченело, отдалившись. Осталось где-то там, в другой вселенной. Я плыла над утоптанным розовым снегом – к огромным черным глазам болотников, к сжатым кулакам замерших фигур...

– Слушайте внимательно. – Голос Флекса ворвался в уши, возвращая к реальности. Я вздрогнула. Порыв ветра обдал холодом, под ботинками хрустнул влажный снег. – Болотникам нужно, чтобы вы съели муху...

– Чего?! – присвистнул Джи.

Я закашлялась. Сплюнула – во рту стало горько и мерзко. Как будто насекомое уже было там, ползло, копошилось грязными лапками.

– Просто муху, – торопливо продолжал Флекс. – Они жрут гнус, как мы – рыбу. Покажите сопричастность, или...

– Понял! – оборвал Джи.

Он шагнул к фигурам. Насмешливые темные глаза не мигая смотрели на замерших болотников.

Я сглотнула. Плечи Теслы, стоящего рядом со мной, вздрогнули.

– Вождь дал совет, – негромко сказал Флекс, проводив выродка взглядом. – Когда муха будет во рту, раскусите ее. Это мерзко, но иначе она влетит в горло и будет жужжать внутри. Поверьте, это гораздо хуже... – Поселенец наклонился ближе. – Потому что они еще и кусаются.

Комок подкатил к горлу и рванулся наружу. Я сжала зубы. Ерунда. Мне приходилось глотать и не такое.

Двинувшись к фигурам, я поравнялась с Джи. Краем глаза поймала силуэт Теслы – уже на одной линии с нами. Безумные инструменты трещали под руками бесноватых музыкантов. Круг вращался, головокружительный и тошнотворный, все быстрее... и быстрее... и быстрее...

Выродок усмехнулся. Оскалился, показывая зубы. И широко открыл рот.

Фигуры выбросили руки вперед. Шершавая ладонь на миг прилепилась к моим губам, сдвигая повязку, сухо скользнула по ним – и исчезла. А мне в нёбо ударились жесткие дребезжащие крылья.

Я содрогнулась в рвотном позыве, но чья-то рука зажала мне рот. По лицу хлестнуло колючим, и на меня сквозь прорези жуткой маски уставились глаза вождя. Сухая ладонь стискивала мне нос и нижнюю челюсть, от нее несло сыростью и почему-то пылью, как от мокрого бетона. Мертвое содранное лицо было совсем близко – ветер трепал высохшие жилы.

Я замотала головой, но старик держал намертво. Волосатое мушиное тельце билось о зубы, жужжало – казалось, это не одна муха, а стая, и они уже в моей голове, в ушах, в глазах, в мозгу... Царапающие лапки поползли к горлу.

Вывернув язык, я подцепила им насекомое и что было сил сжала челюсти. Хрустнул хитин, рот наполнился едким, горьким и тошнотным, и я сглотнула все это вместе с кислым комком, рвущимся из желудка.

Музыка смолкла. Болотники остановились, круг прекратил вращение. Медленно-медленно падали в снег последние алые капли.

Старик отпустил меня. Блеснули глаза в прорезях мертвой кожи, и шершавые пальцы исчезли, на миг задержавшись на шрамах у губ.

С того момента болотники приняли нас как равных. Старый вождь, замыкавший огромную процессию, поглядывал уже не настороженно, а с ухмылкой. Добродушная улыбка смотрелась дико в прорези сморщенного рта, застывшего в вечном безмолвном крике, – казалось, двуликий старик одновременно смеется и вопит. И я старалась лишний раз не бросать на него взгляд.

После «мушиного ритуала» кочевники довольно быстро перестали обращать на нас внимание. Не отреагировали они и на то, как мы жадно грызли снег, забрасывая его в рот целыми горстями в попытке вытравить омерзительный вкус насекомых. Несколько болотников снисходительно усмехнулись, и только.

К счастью, мухами рацион не ограничивался. Кочевники, при всей их медлительности в продвижении вперед, оказались ловкими охотниками. Их дротики с равным успехом сбивали птиц, разили незнакомых мне мелких зубастых зверюг и протыкали рыбу. Нам дротиков никто не дал, но и не возражал, когда Джи и Тесла подобрали несколько штук, попавших мимо цели. На наше оружие кочевники тоже не обратили внимания.

– Одна муха – и ты в мафии, удобно, – ухмыльнулся Джи. – Раньше пропуск в семью подороже стоил.

– Их просто больше, – лаконично ответил Флекс.

Я молча шла рядом, подстраиваясь под неторопливый темп кочевников. Поселенец был прав: болотникам не имело смысла нас опасаться. Их численный перевес вкупе с виртуозным владением дротиками не оставляли нам шансов.

Первой же ночью стало ясно, что шуточки насчет сна на ходу – вовсе не шуточки. Болотники действительно не останавливались. Однако домики на полозьях, как выяснилось, служили не просто вместилищами скарба.

Каждый такой домик тащили несколько быков. Огромные животные с загнутыми кверху рогами и длиннющей, почти до копыт, шерстью волокли прямоугольные крытые обозы, сколоченные из топляка и металлических обломков.

– Овцебыки, – шепнул Джи, когда мы приблизились к меланхоличным животным. – Чудная штука. И шерсть, и мясо.

– Заметно. – Тесла кивнул на сплетенные из толстых пушистых нитей накидки некоторых кочевников.

Овцебыки шли неспешно, перебирая мохнатыми ногами и лишь изредка косясь на нас. Трудно было представить животных, которые больше подходили бы этому странному племени.

Внутри обозов, которые тащили быки, были устроены спальные места. Высота домиков позволяла стоять только согнувшись, но повозки явно строились с расчетом на то, что там будут лишь есть и спать. Чем-то они напомнили мне поезда нафтеров – грубо сколоченные полки для сна и сидения перемежались с узкими столиками. Посреди каждой полки торчала поставленная на ребро длинная доска, служащая одновременно перегородкой и спинкой. Жестко, но практично.

В некоторых домиках, впрочем, полки располагались вдоль стен. Такие обозы оказались менее удобными, потому что все свободное пространство посередине занимал один длинный стол, а спать кочевники укладывались своеобразным валетом – ноги к ногам и голова к голове. Впервые попав в такой обоз, я удивилась свободным местам у самого входа. И, только улегшись, поняла, почему болотники предпочитают занимать дальние края полок. От входа, прикрытого лишь шкурой, нещадно сквозило, а все вновь прибывающие или, наоборот, выходящие непременно задевали меня, пробираясь между полкой и столом.

Никакого распределения мест или личных «кроватей» у болотников не было. Кто зашел – тот и лег куда получилось. Распорядка дня как такового не было тоже. Старики и дети, которых тут оказалось на удивление много, спали дольше и чаще – исключением был разве что вождь. В какое бы время суток я ни выбралась из обоза, коричневокожий старик в своей жуткой личине неизменно шел в конце процессии.

Болотники сменяли друг друга по какой-то молчаливой договоренности, которая, наверное, была для них так же естественна, как для нас – жест удачи. Пока одни спали, другие следили за быками, охотились, латали повозки, играли с детьми. Несколько малышей, закутанных в платки и шерстяные накидки, осторожно приближались и к нам, но, в отличие от взрослых, для которых мы уже стали своими, не торопились идти на контакт.

В свои обозы болотники впускали нас на равных. Ни один из кочевников не возмутился и даже не поморщился, когда мы в первый раз зашли в домик и, оглядываясь, неловко стали устраиваться на ночлег. Как будто у них тут каждый день к процессии прибиваются чужаки.

– Муха, – многозначительно заметил Джи, ерзая на жесткой полке.

Я фыркнула.

Удивительно, но мы привыкли к странному укладу жизни болотников так же быстро, как кочевники – к нам. Бесконечная круговерть повседневных дел в этой общине, никогда не засыпающей полностью, невольно затягивала. Уже пару дней спустя я поймала себя на мысли, что привычно задремываю в обозе под стук ножей, которыми кочевник за столом разделывает рыбу, и окрики идущих снаружи. А еще через какое-то время осознала, что мой взгляд спокойно скользит по маске вождя.

Впрочем, оставалась в общине одна вещь, которая изумила в первую секунду и продолжала изумлять. Здесь был свет.

Впервые войдя в домик на полозьях, я сощурилась от брызнувшего в глаза золотистого сияния. В первый миг показалось, что это пылают плошки с жиром, зачем-то расставленные везде. Но, когда глаза привыкли, я разглядела сияющие лампочки, укрепленные на стенах. До слуха донеслись восхищенный вздох Теслы и не менее восхищенное ругательство Джи.

– Вот это в буквальном смысле офонареть! – Выродок коснулся лампочки, от которой вверх тянулся плотный черный провод. Этот провод соединялся с другими такими же в толстый пучок и исчезал в потолочном отверстии. – Интересно, что тут у них – генератор на дохлых жабах?

Ответ нашелся быстро. В самом центре процессии десять быков были запряжены в обоз, отличавшийся от прочих более крупными размерами. К этому обозу, который я поначалу приняла за личный дом вождя, тянулись провода от всех остальных домиков.

– Динамо, – проговорил Тесла, ведя ладонью вдоль укрепленного на стенке пучка кабелей. – Вечное движение... Вот почему они не останавливаются.

Я подняла голову. Вечернее небо над нами расчерчивали десятки проводов, сплетающихся и пересекающихся, словно причудливая паутина. А на концах паутинок сияли, как светлячки, окошки обозов.

– Это... прекрасно...

Слова сорвались с губ сами – тихие, приглушенные повязкой еще больше. Скрипели, покачиваясь, обозы, скрипел под полозьями снег. В золотистом теплом свете ламп блестели срывающиеся с неба снежинки. Мерно шагающие кочевники молчали – их фигуры то и дело мелькали за стенами.

Я остановилась. Приподняв бровь, обошел меня Джи; безмолвно скрылся за домиком Флекс. Время застыло, растягиваясь, как смола. Блестели в вышине звезды, разрезанные сеткой проводов. Легкими касаниями ложились на подставленные ладони золотые снежинки. На миг, всего лишь на миг, растянувшийся в вечность, ушел холод – исчез, смытый странным уютом момента, бережным светом искусственных солнц. Я была здесь – на своем месте. Не чужая. Не лишняя. Просто одна из многих, такая, как все. Я была здесь – под прозрачными лучами звезд, на скрипучем теплом снегу, среди ласково-безразличных взглядов.

Ладонь зачерпнула хрустящие кристаллики. Погладила блеснувшую каплей снежинку. Еще секунду. Еще миг ощущать – колючий снег, легкий ветер, пряный запах бычьей шерсти. Еще на мгновение остаться в реальности, прежде чем снова упасть в серую внутреннюю бесконечность. Еще чуть-чуть...

Снег, сжатый в руке, стек по пальцам холодными струйками. Лампы моргнули, ветер утих. Болотники где-то вдали продолжали отмерять шаг за шагом.

Я съежилась. Зажмурилась, выдохнула горький воздух. Все... Пора идти.

– Когда-нибудь везде будет так.

Негромкий голос плеснул жаром в сердце. Я открыла глаза. Тесла стоял передо мной. На его волосах блестел золотой снег, свет электрических ламп отражался в янтарной радужке.

– Красиво, правда?

Он улыбался. И смотрел на меня – не на залитые светом дома, не на паутину кабелей-вен, по которым бежала жизнь этой странной общины. Только на меня.

Тесла шагнул ближе. Знакомым жестом приподнял подбородок – слишком знакомым, таким, что я лишь ждала этого касания, чтобы взглянуть глаза в глаза. Как будто мне требовалось разрешение – его позволение поднимать голову выше, без стеснения и страха.

Но разве это что-то изменит? Лишь сделает уродство видимым всем.

Его ладонь скользнула по моей щеке, легла на повязку. Я молча качнула головой. Янтарные солнца блеснули в ответ. Но Тесла не стал настаивать. Без слова привлек меня к себе. Я вдохнула запахи соли, дыма и металла. Уткнулась лицом во влажный от тающего снега плащ, порывисто обвила ладонями талию, сцепляя пальцы в замок.

Его теплые руки мягко и бережно обнимали меня.

– Время лечит любые раны. – Тихий голос звучал снежным шелестом. – Но для одних требуются декады, а для других – целая жизнь.

Глава 52

Хватит на всех

Дни шли за днями – похожие друг на друга, но этим странно успокаивающие. Размеренное движение вгоняло в состояние настороженной меланхолии. Я всегда была готова дать отпор, но в то же время отрешалась от происходящего – как будто дремала, не снимая руки с пистолета.

Влившись в общину, мы невольно перенимали ее привычки, все больше узнавая о болотниках. Кочевники могли говорить с нами только через Флекса, но постепенно их трескучий диалект стал приоткрывать свои секреты. От нечего делать Флекс учил нас тем словам, что были известны ему. В противовес певучему наречию поселенцев, болотные люди изъяснялись короткими рваными фразами, где практически все слова состояли из пары-тройки слогов.

– Su, – наставлял нас Флекс, – означает согласие. А иногда, видимо, еще и благодарность. И не путайте с suu – это у них удивление, причем с негативным оттенком.

– Теперь я почти знаю, что надо говорить, впервые попробовав муху, – замечал Джи, и мы покатывались со смеху.

Одной из самых больших ценностей болотников, помимо динамо-машины, была коллекция книг. Для нее имелся отдельный обоз, крепко сбитый и укрытый от ветра и снега гораздо лучше, чем спальные домики.

– Приоритеты расставлены, – хмыкал Джи, глядя на швы в стенах «книжного дома», тщательно уплотненные и обшитые кожаными полосками.

Разумеется, нам книги не показали: рослый болотник, шагающий у входа в обоз, недвусмысленно загородил дверь рукой. Но не успела я ощутить себя чужой – почти забытое и оттого странное чувство, – как он точно так же отстранил какого-то парня, тоже подошедшего к «библиотеке».

– Святыня, – кивнул Тесла. – Не для всех.

Старый вождь, заметив наш интерес к книгам, снизошел до пространных разъяснений, которые вызвали у Флекса явные страдания. На черно-белом лице отражалась напряженная работа мысли, пока поселенец, морщась, пытался уловить суть. Вождь, закончив тираду, удовлетворенно хмыкнул и умолк, оставив Флекса переваривать сказанное.

– Он говорит, что это их язык... – Вытатуированный череп причудливо менялся и принимал самые разные выражения, в принципе не свойственные черепам, пока поселенец слово за словом осиливал перевод. – Старые книги. Без них болотники станут немы.

– А было б неплохо? – поддел Джи, наблюдая за мучениями Флекса. Тот молча вздохнул.

Служили древние фолианты словарем болотникам или нет, но диалект кочевников оказался действительно архаичным. Флекс упоминал такие слова, переводить которые приходилось уже Джи: «икона», «молебен», «алтарь» и «манна».

– Странно, что у них тут есть электричество, – бубнил выродок, который на удивление быстро осваивал язык. – Небось считают его священным потоком небесной силы.

Впрочем, терминами исчезнувшей религии речь болотников не ограничивалась. Джи с куда большим удовольствием и уже не кривясь растолковывал «гейзеры», «ладьи» и «саги». Когда дошло до «граммофонов» и «кэбов», подключился Тесла. Теперь уже мы с Флексом внимали и морщились на пару.

Кочевники умели писать – наверняка тоже благодаря словарям. Их алфавит состоял из закорючек, обозначавших не буквы, а слоги. Зачастую для различения слогов между собой служили еле заметные точки и черточки, что делало чтение для нас, почти не знакомых с грамматикой, близким к невозможному.

Старый вождь, наблюдавший за нашими лингвистическими экскурсами, тоже оказался очень интересной фигурой. Время от времени он подходил к нам, легко нагоняя, и выдавал какой-нибудь список фактов, после чего мы, как правило, раскрывали рты и некоторое время приходили в себя. Старик же, которого это явно забавляло, с довольным видом возвращался на свое место в конце процессии.

Так мы узнали, что «должность» вождя в кочевом племени – выборная. За какие заслуги, осталось не до конца ясно, но, видимо, бестолковым и слабым на этом почетном месте делать было нечего. Выбирали, кажется, не глядя на возраст: молодой кочевник вполне мог побороться за звание наравне с пожилыми, если племя сочло его достойным. При этом отказаться от участия в выборах кандидаты права не имели – посмевшего заикнуться «ой, лучше без меня» ждала казнь.

А смысл отказываться был. Потому что вождь – Последний Камень – выбирался не пожизненно, как можно было подумать, глядя на дряхлого старика, замыкающего процессию. На почетном месте глава племени проводил несколько лет. «От воды до воды, и так по кругу, пока не сменится земля десять раз», – туманно перевел Флекс. По истечении этого срока его убивали. А срезанное лицо убитого переходило к следующему вождю, который, по задумке, должен был с этой маской унаследовать все лучшие качества предшественника.

– Можно сказать, все же пожизненно, – хмыкнул Джи. – Только я не понял, когда кожу срезают – до или после казни?

К счастью, вопрос остался без ответа. Зато стали очевидными привилегии, которые все же имел только вождь. Помимо освобождения от охоты (ему приносили уже готовую еду), Последний Камень получал лучшую и самую теплую одежду, самую чистую воду, а также имел право уединяться в любом из домов (неслыханная роскошь!) с женщинами, которых пожелает. Подобная забота объяснялась тем, что вождь должен был сосредотачиваться на нуждах и целях общины, не отвлекаясь на свои. Ему не приходилось беспокоиться о том, как добыть пищу и где переждать приступ боли в животе после паршивой воды, – он денно и нощно пекся о племени.

– Да, тут небось не забалуешь, – прищурился Джи, наблюдая, как старик то и дело обходит процессию, что-то горячо обсуждает с кочевниками, всматривается в горизонт, указывая направление пути. – Или трудись, или народу каюк. Сенаторам бы не понравилось.

Последняя фраза осталась непонятой, но я мысленно махнула рукой. Неважно. Мы и так слишком много смотрели назад.

Ко второй декаде пути с нами свыклись и дети. Бегали вокруг, что-то выкрикивая, – наверное, придумали новую игру. Я поглядывала на них, удивляясь. Мелюзга здесь росла, с первых дней испытывая на себе все тяготы кочевой жизни. У болотников не было ни отдельных домиков для малышни, ни обозов для беременных или недавно родивших женщин. Все шли как могли. Если не могли, то уходили в общие дома. О роженицах заботились мужчины и старухи – первые приносили еду и питье, вторые помогали с пеленками. Дети копошились среди взрослых, и я так и не сумела понять, принадлежали ли они, да и женщины, кому-то конкретному или тоже были общими. Понятия семьи здесь, видимо, не существовало, или оно было таким же изощренным и странным, как и быт в домах-обозах, как и весь уклад жизни кочевников.

Очередной ребенок с воплями пробежал мимо, путаясь в длинной накидке. Запустил снежком в товарища, не попал и, нимало не расстроенный, понесся дальше.

В общине, где росла я, детей воспитывали отдельно. Условия были далеки от тепличных, зато нам ничто не угрожало. Наш «детский дом» был защищен от хищников высоченным забором, и пробиться к нему можно было, лишь преодолев кольцо из прочих домов укрытия, обступавших его со всех сторон. До десяти лет нас не выпускали в пустошь – мы знали только наш тесный мирок, порой жаркий и душный, иногда промозглый, почти всегда голодный и полный мелких дрязг. Но сохраняющий жизни.

Детей в общине берегли. И не только потому, что вынашивать и рожать соглашались немногие. Дети расходовали ресурс, повышая нагрузку на трудоспособных жителей укрытия. И позволить им глупо погибнуть было бы непростительной ошибкой, означавшей, что годы кормежки прошли впустую.

Единственной реальной опасностью для детей было нападение извне. Но на моей памяти такого не случалось. Мелкие атаки чужаков успешно отражались, обогащая укрытие одеждой и диковинными артефактами. Ни разу пришлые не сумели пробиться во внутренний круг, но я знала: случись такое, и наставницы лягут костьми, чтобы защитить нас...

Совсем мелкая девчушка, утопая по колено в рыхлом снегу, деловито прошлепала к обозу. Я задумчиво посмотрела ей вслед. Где она будет, если на процессию нападут? Успеет ли укрыться от пуль и шакалов; позаботится ли кто-то о ней – или предоставит ей возможность пройти первую в жизни «проверку на прочность»?..

В плечо что-то ткнулось. Я дернулась, разворачиваясь. Позади стоял пацан лет пяти и сконфуженно отряхивал налипший на руки снег.

– Промахнулся. – Я счистила с куртки остатки снежка. Мальчишка что-то пробормотал, явно не понимая, чего от меня ожидать.

– Иди сюда! – Тесла, наблюдавший за сценой, поманил пацаненка рукой. Вторую ладонь он держал в кармане.

На мгновение мне показалось, что ребенок даст деру. Но любопытство пересилило, и он приблизился, коряво переступая ногами.

– Смотри... – Тесла медленно потянул руку из кармана.

Пацан как завороженный уставился на нее. Серые глаза блестели.

– Вот это – тебе.

На раскрытой ладони темнела игрушка. Маленькая лошадка, ловко скрученная из проволоки и обмотанная изолентой.

Сердце глухо ударилось в ребра. Фигурка едва занимала половину ладони, но весь мир вокруг нее расплылся и поблек, заслоненный крошечной поделкой. Черная игрушка – в пальцах, окольцованных такой же чернотой. Жизнь и смерть. Такие разные вещи – из одного и того же...

– Играть. Понимаешь? Ilisim?

Словарного запаса явно не хватало, но пацан сообразил. Цапнул лошадку и, выкрикнув благодарность, умчался.

Я вздрогнула. Фигурку выдернули из пальцев, как пробку из дырявого таза, – и в неровное отверстие хлынула реальность...

– Ника?..

Ладонь в серой глове, еще секунду назад державшая лошадку, легла на мою руку. Золотые глаза заглянули в душу.

Я отвела взгляд. Пацан поодаль размахивал новой игрушкой перед малышней, уже собравшейся поглазеть на диковинку.

– Жди, скоро прибегут остальные. – Я шагнула вперед. – Надеюсь, тебя хватит на всех.

Глава 53

Каанаак

Однако малышня не набежала. Лошадка ходила по рукам совершенно свободно: каждый мог играть с ней сколько захочет, и пацан, получивший ее, не спешил предъявлять свое право собственности. Впрочем, судя по всему, это понятие вряд ли было ему знакомо – как и всем кочевникам.

По расчетам Флекса, мы могли прибыть к Каанааку со дня на день. И если среди выглаженной снегом равнины не было заметно ни единого признака города, то поведение болотников явно намекало на приближение к чему-то. Кочевники все более затихали, точно боялись кощунственным словом разрушить какое-то хрупкое равновесие. Примолкли даже дети, перестав играть в шумные догонялки. Казалось, все племя вдруг стало ступать по тончайшему льду – так плавны и осторожны теперь были движения. Даже овцебыки, эти громадные массивные туши, будто бы обрели некую тихую грацию.

Очередным ранним утром я выбралась из обоза. Рассвет и не думал наставать, но звездное небо обещало ясный день. Уже привычная тишина словно слегка заложила уши, не позволяя расслышать даже случайный громкий звук.

Но никакой шум не нарушал ровного спокойствия процессии. Тихонько покачивались обозы, переваливались с ноги на ногу овцебыки. Даже снег будто смягчился, став похожим на пух.

Мимо прошла девушка в накидке из шкур. Улыбнулась – ее лицо словно подсвечивалось изнутри, как будто сквозь кожу сияли маленькие солнца. Я обернулась, но позади не было никого. Лишь старый вождь на своем неизменном месте переступал кривоватыми ногами. И мне показалось, что его давным-давно задубевшая маска тоже улыбается.

– А народ-то в восторге, а? – заметил Джи, выглядывая из дома.

Я молча пожала плечами. Белая пустыня вокруг оставалась неизменной – ни намека на город. Только пухлые холмы, напоминающие упавшие на землю облака. Я несколько раз смотрела на них в бинокль, но так и не увидела ничего, что могло бы напоминать город.

Процессия шла и шла, озаряемая тусклым рассветом и улыбками поселенцев. Притихли и мы, словно затянутые в это общее восторженное молчание. Светало, и горизонт заблестел битым стеклом: мы приближались к океану.

– Надеюсь, хоть этот город не под водой, – иронично уронил Джи.

Его слова упали в хрупкую тишину крупной каплей. А секунду спустя поселенцы, все как один, вздохнули и пали ниц.

– Вот он – Каанаак, – негромко проговорил Флекс.

Я непонимающе уставилась на снег. Теплая рука мягко легла мне на плечо, подталкивая вперед.

– Просто сделай шаг.

Я послушалась. И ахнула.

Передо мной расстилался город. Он возник, как фантом, из ниоткуда – узкая полоса между холмами и океаном. Ряды игрушечных домов лепились к заливу, блестя посеребренными инеем крышами. Лента прибоя касалась подножия стен.

– Обрыв, – пояснил Тесла, кивая на снег. – Город стоит под скалой.

Кочевники, поднимаясь, светились от радости. Первые в процессии уже начали отводить быков в сторону, чтобы те не упали с отвесного козырька. Цепочка людей и животных потянулась изогнутой змейкой, обходя обрыв. А я все смотрела и смотрела – на кукольный город-фантом, объятый снегами и морем.

– Издалека его не видно. – Остановившийся рядом Флекс смахнул снежную пыль с черных линз маски. – Найти Каанаак может только тот, кто знает, где искать. Или тот, у кого есть крылья.

Поселенцы мягким зигзагом спускались к городу, оставляя в пушистом снегу отпечатки полозьев и ног. Тихая величественная процессия. Мелькнули парочки присмиревших детей, взявшихся за руки; проплыла, покачивая балахоном, фигура вождя. Из прорезей усохшей личины глянули блестящие глаза.

Эти люди вернулись в оставленный дом.

Что-то несильно ударило меня по руке. Я вздрогнула.

Небо скрылось за набежавшими тучами – мгновенный порыв смел призрачный свет, сменив его на серость. Серый ветер ударил в процессию, сминая и ее, высекая испуганные вскрики.

– Камни!

– Бегом! – рявкнул Джи.

Я метнулась прочь. Обломки, пока еще мелкие, взрыхляли снег справа, и слева, и, наверное, сзади, но я не оборачивалась туда. Камни – как дротики: только вперед, остановка – смерть...

Впереди, безумно далеко, темнели обозы поселенцев. Ревели испуганные быки, обломки щелкали о деревянные стенки. Визжащие малыши ныряли в дверные проемы. Я мчалась, расшвыривая снег ботинками, – еще несколько шагов, еще, еще...

У обоза мелькнул детский силуэт. Крохотная девчонка в накидке, запутавшись в снежной мешанине, споткнулась. Безразмерный сапог слетел с ноги, малышка заворочалась, пытаясь его достать, и тут же рядом врезался камень.

Огромные глаза на белом от ужаса личике медленномедленно наполнились слезами. Малышка беззвучно раскрыла рот.

Я бросилась к ней. Кроха, сидя на снегу, закрыла голову ладошками.

Из обоза выскочила девушка. Выкрикнув что-то, метнулась к малышке. В воздухе свистнуло, щелкнуло, и девушка упала, разбрызгивая розовый снег.

– О бог-из-машины, нет!..

Рванувшись из последних сил, я схватила малышку. Укрыла собой – в шею часто-часто засопело, перепуганное сердечко забилось, как птица в силках.

По спине ударило – раз и другой. Обоз маячил совсем рядом – я видела его исцарапанную выгоревшую стенку. Всего несколько шагов, ну же, давай...

Я согнулась. Девочка, такая маленькая, весила сотни фунтов. Она застыла, тихо-тихо, обхватив мою шею ручонками. Я держала ее, чувствуя, как колет пальцы грубая шерстяная ткань.

– Сейчас будем дома...

Снег и стена. Стена и снег. Шаг, еще шаг...

Серый камень вонзился в снежное месиво. Я крепче обхватила малышку, держа ее обеими руками. Только бы не упасть...

Удар в плечо едва не опрокинул нас обеих. Я пошатнулась, в глазах потемнело от боли. Девочка взвизгнула – пронзительно, над самым ухом, цепляясь за меня, как звереныш за мать.

– Не бойся, – прошептала я в спутанные волосы, – мы идем до...

Спину обожгло, и я рухнула на колени. Следующий удар пришелся по бедру. Малышка вздрогнула.

Сил подняться не было. Я скорчилась, закрывая девочку собой. Переждать... Пережить... Не мне – ей...

Что-то потянуло меня за шиворот, подхватило под мышки, вздергивая на ноги. Я покачнулась, вцепившись в ребенка мертвой хваткой.

– Быстрее, я держу!

Соль и металл... И ржавый запах крови, чьей – непонятно... Розовый снег под ногами, розовая муть в глазах, изрезанная стенка обоза – все ближе... Удары, глухие, как сквозь толстое одеяло. И вздрагивающие в унисон им руки, вздрагивающие – но продолжающие держать...

Резкий свет брызнул в глаза, заставляя зажмуриться. Снег исчез, под ботинками проступило твердое.

– Все, все, отпусти...

Пальцы одеревенели. Чьи-то руки разжали их, аккуратно, но настойчиво. Девочка хныкнула – короткий всхлип над ухом, и все дальше, дальше... Я потянулась за ней, но скрюченная ладонь лишь царапнула занозистую доску. Из горла вырвался хрип. Свет качнулся, моргнул, и, прежде чем он погас, в желтом круге рядом очертилась неподвижная фигура.

Меня привела в чувство тишина. Холодная и непривычная тишина – ни стука ножа, ни шороха одежды, ни слова. Не может быть так тихо в обозе кочевников, только если...

Я дернулась, будто от удара, и открыла глаза. Высоко вверху темнел выщербленный потолок. Слишком высоко вверху...

Это точно был не обоз. Крохотная комнатка, едва вмещавшая горку шкур и какой-то ящик, оказалась пуста. Сквозь редко заколоченное окно просвечивал блеклый день.

Дрожащее предчувствие еще клубилось где-то внутри. Я села на шкурах и еле сдержала стон. На плечах и спине, казалось, не осталось живого места – как будто меня долгодолго били. Впрочем, так ведь оно и было.

Камни... Я вздрогнула, вспоминая. Камни... Девочка... Тесла.

От шкур пряно пахло зверем и сыростью. Я сползла к краю, шипя сквозь зубы при каждом движении. Сердце рвалось туда, наружу, за неплотно прикрытую дверь, но истерзанное тело упрямо противилось.

Кое-как удалось подняться. Ногу тут же прошила боль, и я едва не упала. Ругаясь сквозь зубы, выпрямилась и похромала к двери.

За ней стоял Джи. Застыл, привалившись к косяку странным кривым изваянием, и курил. Серый дым закручивался к потолку.

– Там. – Он кивнул на соседнюю дверь раньше, чем я что-то спросила. – Все хорошо.

Я рванулась туда, едва не задев его. Но нога, пылающая огнем, опять подломилась, и я неловко взмахнула ладонью, пытаясь удержать равновесие. Прохладные сухие пальцы сжали мой локоть.

– Ты только помешаешь, Ника. Дай им сделать свою работу.

– Помешаю?.. Я – помешаю?.. – Холодная ярость приглушила голос. Я вырвала руку из клещей нелюдя. – Собрался мне указывать?

Вопрос прозвучал тихо, но выродок расслышал.

– Предупреждаю, Ника. Из лучших побуждений.

– Предупреждаешь, значит?!

Ладонь поползла к вальтеру.

Джи качнул головой:

– Не стоит.

– А то что?! – выкрикнула я. – А ты – где ты был? Где ты был, пока нас забрасывало камнями? Где был ты со своей хваленой скоростью, со своей чертовой неуязвимостью, где ты прятался, ты, трус?! – Я ткнула его раскрытой ладонью в грудь – словно ударила скалу. – Надеюсь, когда-нибудь тебя так же бросят умирать!

Я плюнула ему под ноги и отвернулась, чтобы не видеть это непроницаемое лицо. Хотелось сказать ему еще многое, но последние слова будто вытянули все силы. А может быть, после них просто стало нечего добавить.

Опираясь на шершавую бетонную стену, я доползла до двери. И только на пороге услышала короткое:

– Уже.

Их было много. Безумно много, сотни и тысячи, они заполняли все помещение – бесчисленные пятна одинаковых обветренных лиц. Я пошатнулась, хватаясь за дверной косяк. Стиснула грубую створку, моргнула – и лица слились, из сотен превращаясь в несколько.

– Вон! – хрипло выплюнула я. – Вон отсюда!

Кочевники вздрогнули. Белесые лица задвигались.

– Вон! – заорала я, выхватывая вальтер. – Идите к черту, пошли, пошли прочь!..

Пистолет дрожал в вытянутой руке. Испуганные болотники, непонимающе таращась, шмыгнули в дверной проем. Я захлопнула створку за последним из них – в узкой щели мелькнул силуэт Джи. Выродок бросил окурок на пол, и на меня сквозь кольца сизого дыма уставились черные глаза.

На двери не нашлось засова, и я подперла ее каким-то чурбаком. Сползла на пол и повернулась.

Тесла лежал у стены – на такой же груде шкур, как недавно я. Изодранный плащ укрывал его поверх шерстяной накидки. На бледном лице в бурых разводах косой чертой темнел шрам, у висков выступили капли пота. Он тихо дышал, вздрагивали ресницы в полукружиях темных теней. Мокрая золотистая прядь прилипла ко лбу. Из-под накидки виднелась ладонь в обтрепанной грязной глове.

Я стиснула вальтер. Никто сюда не войдет. Никто, пока я здесь, – и неважно, что это их земля и их город. То, что в этой комнате, – мое. И никак иначе.

Замусоренный пол холодил кожу. Я легла на бок. Протянула свободную руку и сжала теплую ладонь.

Мое. И никак иначе...

Глава 54

Воск на льду

Меня разбудил озноб. Остатки забытья еще упрямо пробивались – какие-то обрывки сонных картин, где посреди белой пустыни рушились с небес обгорелые скалы, – но сознание уже включилось, возвращая к действительности.

Я поджала под себя ноги и вздрогнула: казалось, вместо кожи меня обтянули утыканным иголками полотном. Каждое движение причиняло боль. Я скорчилась, дыша быстро-быстро, загоняя крик внутрь.

В комнате было темно. Окошко, завешенное куском тряпки, очерчивалось еле видимым бледным абрисом: снаружи светила луна.

Тесла был рядом – я слышала его дыхание. Пальцы снова зашарили в темноте, стиснули горячую руку, успокаивая безумный пульс. Ворчливо шевельнулась боль – но схлынула, едва мою ладонь сжали в ответ.

– Иди сюда, – тихонько проговорил он.

Я вползла на шкуры, под колючую накидку и шершавый потертый плащ. Прислонилась ухом к груди с часто бьющимся сердцем.

– Все хорошо... Все хорошо, Ника. Все кончено.

И все действительно стало хорошо.

Казалось, мы лежали так целую вечность. Время перестало существовать, луна остановила свой бег по небу – а может, там, снаружи, уже случилось новое затмение, и минули века, и земля вновь расцвела, в пышных джунглях побежали динозавры... А мы все лежали, бездвижно, безмолвно – наверное, уже окаменев. И когда-нибудь, через тысячи лет, новый человек, покоривший Луну и звезды, обратит наконец свой взор вниз и придет, чтобы из-под вековой пыли извлечь нас...

– Ты давно здесь?

Вопрос заставил поежиться. Тесла, почувствовав это, крепче обнял меня.

– Кажется, что всю жизнь... – Я прижалась к его плечу. – Это Каанаак, да?

– Думаю, да. – Тонкие пальцы бережно перебрали мои волосы. – Я помню обрывками... Камни не разбирают, куда летят.

Я вздрогнула. Неподвижная фигура в желтом круге света... Он вытащил меня, привел к обозу, укрывая собой. Зачем... Ах да. Ребенок. Девочка, которую я бросилась спасать.

– Малышка в порядке. – Тесла будто читал мои мысли. – Я видел, как ее уводили. – Его ладони осторожно огладили мои плечи. – Ты спасла ей жизнь.

– Она была там совсем одна... – Голос вдруг дрогнул. – Одна и... камни...

– Я знаю.

Теплые касания легко скользили по спине, убирая боль. И по лицу – стирая незамеченные слезы. На губах было солоно. Я облизнула их сухим языком.

Прошуршала ткань, и со щелчком сбоку вспыхнул огонек зажигалки. Комната осветилась бледно-оранжевым – обшитые рубероидом стены, узенькое оконце, какие-то свертки в углу. Прямо на полу у шкур стояла керосинка. Сняв растресканный колпак, Тесла поджег фитиль.

– Я порядочно их напугала... – При виде свертков вспомнились болотники. – Побросали все, и бежать.

Тесла тихонько рассмеялся:

– Я думал, мне это приснилось.

– Они что-то хотели... – Вдоль позвоночника прокралась дрожь – сначала холодная, потом обжигающая. – Хотели что-то сделать с тобой, я не знаю...

– Да, их методы порой вызывают вопросы. – В свете огня глаза Теслы казались наполненными лавой. – Как и их рацион.

Его зубы сверкнули в улыбке. И я рассмеялась, не в силах сдержать нахлынувшую вдруг радость. Жив... он жив, он рядом, он не остался там, в темной бездне воды и камней, не исчез среди белой пустыни!.. Я хохотала и хохотала, выплескивая со смехом остатки страха и бурю восторга, будто только сейчас осознав, что он здесь. Будто наконец получила доказательства – в горячих объятиях, в бережных касаниях рук. В гладкости изоленты под пальцами, в спутанных волосах, в еле заметной выпуклости шрама. В сладости губ с едва уловимым привкусом соли...

Соль сменилась прохладой пластика. Губ коснулось влажное горлышко бутылки.

– Выпей. – Тесла осторожно приподнял мне голову, поддерживая затылок. – Давай... Вот так.

Я присосалась к горлышку, как умирающий от жажды. Будто это была последняя в мире вода, последняя и оттого самая вкусная – с оттенком земли и нотами снега. С живительным холодом талого льда...

После нескольких жадных глотков стало легче. Я шумно выдохнула, отрываясь от бутылки, и села.

Тесла молча кивнул. Забрал емкость и поднялся. Пламя под дырявым колпаком колыхнулось, смазывая силуэт, который будто бы качнулся вместе с ним. Или, возможно, мне это не показалось.

Присев у брошенного возле стены рюкзака, Тесла щелкнул застежками. Что-то зашуршало, звякнуло. В желтом пляшущем пламени я видела только его спину – тени на ней складывались в причудливый узор.

Он не смотрел на меня, отвернувшись, и я поспешно сбросила накидку.

На куртке зияли разрывы. Саднило горло, почему-то болела шея – так, словно меня пытались придушить. Я сняла куртку и торопливо расстегнула ветровку. Пальцы слушались прекрасно. Индикатор импланта ровно горел голубым – видимо, большая часть ударов пришлась по спине. Я покрутила запястьем, проверяя реакцию мышц. Привычная короткая задержка, и ничего больше. Повезло. А могло и не повезти. Один неудачный «прилет» – и хана электронике. Но в тот момент я как-то об этом не думала.

Оттянув ворот блузки, я попыталась рассмотреть спину. От плеча и ниже, там, где металл бионики сплавлялся с кожей, расползался уродливый кровоподтек, исчезая под блузкой.

Да к черту. Я кое-как накинула шмотки и слезла со шкур.

– У меня тут мало что осталось... – Тесла продолжал рыться в рюкзаке. – Но, думаю, болотники не будут в восторге, если мы распотрошим их свертки.

– Мне ничего не надо, – на всякий случай сказала я.

Он поднялся. В глазах блестело пламя.

– Ника, я видел.

Он не стал уточнять что. Не стал напоминать – об осколках, бьющих по шее, по спине, по ногам. Об ужасе, от которого стынет внутри, о сводящем с ума чувстве беспомощной беззащитности под открытым небом.

Я сглотнула. Повинуясь молчаливой просьбе, вновь сбросила куртку. Колючая боль притупилась, открыв дорогу стыду. И я порадовалась, что комнату освещает лишь тусклый чадящий огонек керосинки.

Тесла взглядом указал на блузку, и я потянула ее через голову. Холод куснул кожу. Пламя затрепетало, колеблемое движением воздуха. Захотелось выдохнуть – и задуть его, погасить, чтобы снова остаться в спасительной темноте...

– Все не так страшно. – Неожиданно прохладные пальцы прошлись по спине – странный контраст горячей кожи и стыло-холодного. Как будто расплавленный воск плеснули на лед. Вот только отчего-то их поменяли местами – ведь льдом должна быть я... – Постой спокойно, пожалуйста.

Я послушалась – и стояла не шевелясь, хотя от каждого касания тянуло вздрогнуть. Но не послушаться я не могла. Как порой сверкала в его голосе сталь, так сейчас звучала теплая забота. Приказ – и мягкая просьба, такие разные и такие неотличимые друг от друга. Вели он мне сейчас выйти под камни, и я повинуюсь, даже не запнувшись.

– Нам еще повезло, – говорил меж тем Тесла. – Некоторым – не очень...

Девушка. Та, что выбежала за малышкой. Розовый снег...

– Они остались там. Я видел...

Его голос уплывал в темноту – теплый голос, говорящий о холодных вещах. Застывшая мазь, плавящаяся на пальцах. Как воск на льду...

– Ну вот и все.

Не глядя на него, я оделась. Почему-то было стыдно – и даже не за то, что он видел уродливый сплав металла и плоти. В конце концов, он смотрел на это много раз, а если долгое время смотришь на мута, то и он покажется цветком.

К уродству привыкаешь. Начинаешь воспринимать как что-то обычное. И вот это и есть самое страшное – потому что всегда найдется кто-то новый, не привыкший, который ткнет тебя носом в это уродство даже без слов, одним своим видом, одним безмолвным выражением лица...

Но мне было совестно не за это. Я не видела, как смотрит на меня Тесла – с жалостью, отвращением или равнодушно. Я стыдилась того, что он тратит на меня свое время. Время и силы, зачем-то заботится об этом куске мяса, зачем-то из-за него переживает – хотя стоило бы подумать о себе. И мне стоило бы – подумать о нем, а не поддаваться мягкому голосу. Он мог ошибаться, считая, что я заслужила, но я-то ошибаться не могла. Не имела права.

Мне стоило подумать о нем. Еще тогда, когда я выскочила под каменный снег. Стоило знать, что он бросится следом. Знать – и остановиться...

Он молча сбросил рубашку. Я так же молча отвела его ладонь от бутылки с водой. Взяла сама, вцепившись в прохладную емкость, как в спасительный плот.

По его рукам ветвились серебристые молнии, тускло отблескивая в свете огня. Как вены, полные жидкой стали.

На спине разводами темнела подсохшая кровь. Неизвестный мне рисунок, новый, вбитый в кожу ударами острых камней.

Я стиснула зубы. Свинтила крышку бутылки и плеснула водой – прямо в эти узоры, словно пытаясь их смыть. Его плечи вздрогнули, и вместе с ними вздрогнула я – дрожь отозвалась эхом в сердце, расходясь волнами.

По коже побежали розовые ручейки. Я ловила их куском ткани, и тот впитывал растворенные рисунки. Из-под бурой корки проступала уже знакомая вязь давно заживших шрамов, но теперь дополненная новыми алыми штрихами. Хаотичные полосы – их хотелось потрогать руками, сгладить рваные края... стереть, в конце концов. Когда-нибудь они станут просто очередными линиями в сложных витках этих письмен. Но и тогда, утратив алый цвет, останутся напоминанием о моей ошибке... Напоминанием, выбитым на его спине.

В ладони Теслы что-то блеснуло. Завертелось в пальцах, искрясь. Булавка Ньют...

Рука стиснула мокрую ткань. Когда-то Ньют так же бросилась нас спасать. Но в тот раз в ее поступке был смысл. Она спасала не меня – она спасала Теслу. А кто я такая, чтобы стоить чьих-либо жертв...

«Но почему тогда ты принимаешь их? Почему раз за разом для тебя готовы встать под удар?»

Ехидный внутренний голос насмешливо спрашивал, не ожидая ответа. Ответ уже был – прятался в самом вопросе, как бабочка в цветке. Ведь они решают сами – те, кто идет ради меня под камни и пули. Именно они делают этот выбор...

Потому что у них есть совесть. Глупый пережиток прошлого, не позволяющий бросить бесполезный хлам. То, что загрызет и замучает, если ослушаешься. И дело здесь не в том, достойна я или нет. Я просто их вынуждаю решить именно так: самим своим существованием, тем, что оказываюсь в беде.

И если бы меня не было...

Розовые ручейки бледнели, обнажая молчаливый рваный укор. Булавка плясала в ладони, чуть вздрагивали озябшие плечи. Тряпка напитывалась водой. И я, будто такая же тряпка, напитывалась болью.

Если бы меня не было – он бы не пострадал.

Глава 55

Шрамы внутри

Прошло четыре дня – одинаково серых, сменяющихся лишь более густой бесцветностью. Мы приходили в себя, изредка выбираясь наружу. Безмолвные болотники, видимо, до сих пор напуганные моей вспышкой, не беспокоили – молча забрали свои манатки и так же молча исчезли.

Джи приносил еду – заботиться о чужаках уже никто не собирался. Впрочем, и гнать нас болотники не спешили. Казалось, им было просто наплевать, есть мы или нет. Может быть, мой поступок как-то уравновесился тем, что я спасла девочку. А может и нет. Ведь, судя по брошенным среди снегов телам, кочевники относились к смерти очень просто.

Домик, где нас поместили, был небольшим: несколько комнат, кажется, все как одна пустующих. И порой, выходя на полуобрушенное, просевшее крыльцо, я доставала бинокль и всматривалась вдаль – туда, где черными кляксами вплавились в лед мертвецы. Снег, как назло, не спешил укрывать их. И день за днем я наблюдала, как синеют лица и смерзается комьями побуревшая кровь. А однажды ночью меня разбудили близкий вой и потявкивание. И на следующий день я уже не смогла заставить себя взглянуть на трупы.

Раны от камней затягивались, но по мере того, как отступала эта боль, все сильнее раскалялась другая. Та, для которой нет лекарства, кроме смерти и сна.

А для меня сон не был спасением. Мне снилась шаманка. Может быть, потому, что боль от камней была чем-то созвучна той боли. Может быть, созвучны были мысли. Или ни то ни другое – а просто горячечный полубред, порой накрывавший меня, вызывал к жизни тщетно хоронимые образы...

– Думаеш-шь, это все?..

Голос шаманки впивался в уши – негромкий, он тем не менее резал барабанные перепонки, словно оглушительный рев. Он парализовал. Я пыталась пошевелиться и не могла. Мое тело, привязанное к кресту за руки и за ноги, больше не было моим – оно стало чужой мяклой куклой. И вокруг этой куклы вилась и отплясывала шаманка.

– Думаеш-шь, больше не выдержиш-шь?..

Кривой нож в ее руке снова взметнулся и полоснул куклу. Грязные юбки взвились и опали.

Я безучастно смотрела, как кукла истекает кровью. Десятки неглубоких, но болезненных порезов сочились алым. Я больше не возражала. Шаманка имела надо мной власть, и это было правильно. Не куклам править бал.

– Это еще не все-о...

Я смотрела – словно со стороны. Смотрела, как раз за разом ее нож, будто инструмент искусного резчика, создает причудливые узоры. Слушала протяжный напевный голос и ритмичные удары босых ног.

...Солнце палит вовсю, но мне холодно. Меня бьет озноб. Лицо Улуу все ближе. Разводы черных линий мелькают и плавятся, сливаются, тают. В них есть своя красота, непостижимая ранее, но заметная теперь. Она красива, эта немолодая шаманка. Красива по-своему, дико и страшно, буйственно и безумно. И я тянусь к ней, жаждая рассмотреть это лицо, еще раз, пока не размылись черты. Линии шрамов меняются, и из мутного тумана выступаю... я.

«Чудовище» – от слова «чудо».

Вот только из чудовища невозможно это чудо сотворить... Сколько ни отрезай, сколько ни пытайся отделить кусок за куском – нельзя отрезать уродство, нельзя сделать из него красоту. Только наоборот. Путь в один конец. Чудовище.

Нож взвивается последний раз и летит мне в лицо...

Я вздрагивала и просыпалась. Сердце глухо колотилось где-то в горле, на висках выступала зябкая испарина. Я стирала ее рукой. Меня трясло, ладони были ледяными. В комнате стоял лютый холод, куртка не грела – на потертом материале белел инеистый налет.

Я сжималась в комок. Ладони закрывали рот, царапали шрамы. Улуу...

Я ненавидела себя за то, что она со мной сделала. Ненавидела то, во что она меня превратила. Не ее – себя. Не ее, потому что она тоже поступила правильно. Око за око. Я заслужила это, заслужила много раз: своей бесполезностью, ненужностью, слабостью. Своими пороками, которые проступали сквозь кожу, – а ей оставалось только срезать эту никчемную плоть и обнажить меня настоящую.

Не она сделала выбор. Я. Я не оставила выбора ей – своей неправильностью. И в этом тоже была виновата.

Я поднималась. Обхватывала себя руками, пытаясь унять дрожь и хоть немного согреться.

В одном Улуу была права: я еще многое могу выдержать. Могу и должна. Я не имею права сдаваться – как бы ни было плохо, как бы ни казалось, что сил больше нет. Потому что я нужна ему. Наверное...

Сон больше не приносил облегчения. Я стала бояться засыпать – каждый вечер, когда темнота окончательно проглатывала домик, я сжимала зубы и кулаки, чтобы не кричать. Меня не страшили волки, шальная пуля или новый камнепад. Самое пугающее таилось не в будущем – в прошлом. Там, где уже ничего не изменить. Там, куда недаром запрещают возвращаться в воспоминаниях.

И я терпела, сживаясь с этим страхом, с мучительным стыдом и ненавистью. Лежа во мраке, вгоняла ногти в ладони, чтобы заглушить мысли. Кусала губы, порой прокусывая их до крови – там все равно никто не увидит, – если становилось совсем уж невмочь. Тогда получалось молчать. Тогда физическая боль переключала, наконец, измученный разум на себя.

Порой мне казалось, что есть какой-то объем боли, который всегда должен присутствовать в жизни – просто распределяться по-разному. Как будто душа и тело – это сообщающиеся сосуды, и когда одно болит меньше, второе наполняется мучением до краев. Но ни на каплю больше не становится нигде – словно существует некий предел, максимум, который еще можно вытерпеть. Что за ним – мы никогда не узнаем, так же как и не узнаем, что по ту сторону черты. Ведь когда приходит смерть – нас уже нет.

Я почему-то верила в этот предел. Может быть, просто потому, что это как-то спасало. Помогало держаться, надеяться на свои силы. Ведь каждый раз, когда я тщетно пыталась уснуть, погружаясь вместо сна в бездну явственного кошмара, я думала, что это не сосуд переполняется – это просто предел еще не достигнут. А значит, я еще могу выдержать.

Время лечит любые раны, сказал Тесла. Но самые болезненные шрамы всегда остаются внутри.

Авиабаза, о которой говорил Флекс, оказалась не так уж и близко к городу. Из-за таяния льдов береговая линия изменилась, и теперь пройти напрямик, как раньше, было нельзя. Чтобы добраться до базы, пришлось бы повернуть назад и, обогнув причудливо изрезанный берегом залив, выйти на длинный узкий полуостров, в самом конце которого, как маяк, торчала радиовышка в окружении вспомогательных построек.

Такой вариант для болотников, разумеется, был неприемлем. Они даже не забирали одежду своих мертвецов, не говоря уж о том, чтобы упокоить их, – оставляли на милость шакалов и льда, настолько категоричным было их нежелание поворачивать назад.

– Они ходят по кругу и в конце концов возвращаются на то же место, это их не пугает? – хмыкнул Джи как-то раз.

Логика в его словах была, и я не нашла что возразить. Да и зачем возражать – тоже.

Ведь самое пугающее – в прошлом.

Выродок приносил нам не только еду, но и сигареты – вернее, то, что у болотников ими считалось. Крученые листья, набитые какой-то сушеной травой, на вкус были странными, но не гадкими. Легкая горечь щипала язык, терпкий дым приятно кружил голову.

– Не увлекайся, – советовал мне отродье, прищуриваясь от густых дымных облаков. – Штука забористая. Круче, пожалуй, только мушиное пойло.

Кочевники действительно разводили мух: сушили их и ели, настаивали на крылатых трупиках какую-то ядреную бурду. Мушиную «ферму» мы с удивлением обнаружили в одном из обозов еще в первые дни путешествия с этим странным племенем. А вместе с ней нашли и совсем уж удивительную штуку – нечто вроде садка из мелкоячеистой сетки. В садке копошились паукообразные насекомые. Взрослые особи и личинки сливались в одну сплошную шевелящуюся массу, нижний слой которой почему-то оставался неподвижным. И лишь приглядевшись, я заметила, что это мертвые «пауки».

Неизвестные насекомые чем-то привлекали, и я зачастила к садку. «Пауки» жили с немыслимой скоростью. За считаные дни личинка вырастала во взрослое насекомое, которое откладывало яйца и благополучно подыхало, выполнив свою миссию. Из кладки так же шустро вылуплялись желтовато-белесые червячки, мигом принимавшиеся грызть остатки яиц. Вырастали, и цикл повторялся.

Я ни разу не видела, чтобы кочевники открывали садок и клали туда хоть какой-нибудь корм. Впрочем, количество трупиков и живых «пауков» периодически сокращалось. А у меня в голове вертелась дурацкая шутка Джи – о том, зачем кормить еду.

Увиденное, при всей его мерзости, помогло поставить точку во многих вопросах. После этого они просто отпали: люди, питающиеся гнусом, имеют право быть странными.

К счастью, больше нас никто не стремился попотчевать крылатым деликатесом. Разве что Джи, видя мое лицо, скривившееся от очередного мерзкого мяса, участливо предлагал «заесть мушкой». Впрочем, скоро ему надоело. А у нас появилась более серьезная проблема.

Каанаак оказался для вечно кочующего племени чем-то вроде наших пустошных убежищ: местом отдыха и возможностью ненадолго расслабиться, прервав бесконечное движение. Болотники остановились. Расположили обозы в центре городка, протянули кабели к домам. Пустили часть меланхоличных овцебыков по кругу, чтобы работало динамо, а прочих оставили поодаль – отдыхать. Промерзшие улицы впервые за многие дни осветились. Теплое желтое сияние придавало покинутым жилищам какой-то странный, противоречивый вид. Как будто те удивлялись, что вновь обитаемы.

Почти все кочевники перебрались из обозов в постройки. Разбились на группы и поселились в комнатах, натащив туда шкур и досок. Лампочки, питаемые динамо, светили, но, конечно, не грели, и многие болотники разводили огонь прямо посреди комнат, выкладывая примитивные очаги из камней. Видя сквозь окна их темные от грязи лица, сгорбленные силуэты, зубы с зажатыми щепками и обглоданными костями, я не могла отделаться от чувства, что время все-таки раздвоилось – и сейчас эти первобытные люди, невесть каким образом перенесясь в будущее, пожинают плоды цивилизации в окружении домов и ламп. Болотники настолько же не подходили этому месту, как венок из цветов – пустынному волку. И от этого еще большим казалось немое удивление старых домов.

Казалось, кочевники готовятся к чему-то. В первые дни, наблюдая с крыльца, я принимала их суету за обычные хлопоты с обустройством быта. Но позже стало ясно, что это не так.

Старый вождь, по-видимому, оставшийся жить в одном из обозов, постоянно мелькал на улицах, раздавая команды. Под его руководством болотники стащили к центру огромное количество топляка, выброшенного морем, и кучу прочего мусора: проржавевшие бочки без днищ, гнутую арматуру, какую-то ветошь и множество хлама, прогнившего и истрепанного настолько, что он уже не поддавался идентификации.

– Что-то будет, – озвучил Флекс наши общие выводы.

Возможно, стоило уйти, не дожидаясь этого «чего-то». Просто тихо слинять под покровом ночи. За нами никто не следил, и в целом болотники чихать хотели на наше существование. Вряд ли пышная церемония, чем бы она ни была, затевалась для нас, хотя настороженный холодок внутри возникал всякий раз при взгляде на суетящиеся фигуры. Зря, конечно: как-то вечером Джи и Флекс решили разведать дорогу к авиабазе и покинули город. Их никто не остановил, никто даже не обратил внимания.

– Обидно, – заметил Тесла на это. – Кочевники так пеклись о нашем благополучии, а стоило присоединиться к их племени – и все, давайте сами как-нибудь.

Я тоже не видела здесь никакого смысла. Но, как сказал Джи, старый вождь был помешан на еще более старой религии, и во что могли смешаться две тухлятины, приправленные мушиной бодягой и травой, даже представлять не хотелось. От нормальной логики действия племени были так же далеки, как мы сейчас – от привычного мне мира. И искать что-то знакомое в окружающей обстановке и поведении аборигенов становилось все сложней.

– Дорогой это трудно назвать, – сообщил Джи, вернувшийся глубокой ночью. – Часть засыпана снегом, часть – камнями. Флекс ругался как сапожник, притом что у него ПНВ. Много обвалов, придется попотеть.

Взгляд черных пронзительных глаз уперся на миг в мою ногу.

Да хоть сейчас, мгновенно возникли слова. Повисли на кончике языка острой балансирующей иглой.

– Мне нужна еще пара дней, – ответил Тесла, прежде чем я успела хоть что-то озвучить.

Он не смотрел на меня, даже не поворачивался в мою сторону. Но я знала, что сказал он это не ради себя.

Щеки залила краска. Я подтянула повыше платок. Хотелось сбежать – но даже на это я сейчас была не способна.

Джи коротко кивнул, закрыв тему, и переключился на обсуждение припасов. Я пыталась слушать, но фразы куда-то ускользали, оставляя в воздухе бессвязные, ничего не значащие обрывки. В конце концов я встала и двинулась к выходу, стараясь держаться ровно. Джи продолжал говорить – однако спину сквозь все слои одежды обжигал его колючий пристальный взгляд.

Я миновала коридор и вышла на крыльцо. И только там, надежно заслоненная стеной, скорчилась и глухо взвыла сквозь зубы. Нога горела огнем. С каждым днем становилось легче, но ходить быстро и не хромая я по-прежнему не могла. Проклятый выродок все это, конечно же, знал. Знал и Тесла – вот почему попросил пару дней...

Я съежилась на притоптанном снегу, утыкаясь лбом в колени. Он вступился за меня, а я снова оказалась камнем на шее... Это жгло, скручивало и испепеляло внутри гораздо сильнее, чем ноющее бедро. И я ничего не могла с этим сделать. Ни-че-го.

Хотелось уйти. Попросить у болотников их мерзкую мушиную брагу и вливать в себя, снова и снова, пока мир вокруг не расплывется до неузнаваемости. А если расплывется только он, оставив внутренний ад неизменным, – продолжить... Продолжить с брагой, с травяными самокрутками, с ножом или куском стекла. С чем угодно или со всем сразу, лишь бы закончить безумную внутреннюю круговерть.

Останавливало одно: он без меня не уйдет. Потащит на себе, если будет нужно, – глупо, рискованно и с трудом. Из всех неписаных правил нашего времени, и так ему чуждых, он почему-то больше всего презрел именно это – гласящее, что бесполезных нужно бросать. Что каждый сам за себя. И причина, побуждавшая его плевать на это правило, вела на новый круг ада.

Потому что я нужна ему. Для чего-то – как обмен, как залог, как пропускной билет. Для каких-то неведомых целей. О которых он не скажет. Аяне спрошу.

Потому что иногда хочется верить в чудо вопреки всем фактам, отрицающим его. И потому, что, видимо, есть нечто страшнее прошлого и страшнее всех кругов ада. То, что способно переполнить предел боли.

Правда.

Глава 56

Если ты стал чьей-то жизнью

Выродок появился на крыльце минут через десять, когда я уже пришла в себя, – бесшумно, как умел только он. Чертова тень, которой напрасно пугаешься. Бросил на меня свой жуткий взгляд, но ничего не сказал – молча растворился в ночи, ловко проскользнув между пятнами света из окон.

Возвращаться в дом не хотелось. Непривычно чистое небо блестело сотнями звезд. Луна где-то заблудилась, и от этого ночь казалась еще темнее. Если бы не отблески рыжих огней на снегу, город утонул бы во мраке.

Холод покусывал кожу. Я посидела еще немного и со вздохом поднялась.

В комнатке было тепло и душно. Сложенный в углу очаг – такой же, как у кочевников, – едва слышно потрескивал. Низкое пламя лениво облизывало топляк. Дымоход, кое-как залатанный, справлялся со своими обязанностями еще более лениво: сквозь заткнутые тряпками дыры сочился белесый дым.

Тесла сидел у огня, тоже совсем как кочевник. Только вместо кости в зубах тлела сигарета.

Он молча подал мне баночку с мазью, так же молча поднялся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я стянула брюки. Отвратительный синяк, расплывшийся по всей ноге выше колена, уже начинал желтеть, приобретая в свете огня жутковатый оттенок. Да он, собственно, и был жутковатым – как и все это уродливое, исковерканное тело.

Баночка была наполовину пуста. От прохладного воздуха кожа покрылась пупырышками, но я не стала двигаться к огню. Чем ближе очаг – тем больше света и тем лучше видно это все.

Даже я содрогалась от омерзения, глядя на кошмарную оболочку, в которой была заточена. Что же могли думать другие...

Я схватила банку, скрутила крышку и зачерпнула горсть остро пахнущей мази. Шлепнула густую массу на бедро и с усилием начала втирать в кожу. Все старательнее и старательнее, сильнее и сильнее, до боли, до судорог, расходящихся глубоко внутри. Меньше всего мне хотелось облегчения – будь моя воля, я бы оставила все как есть, плюнула и послала к черту, ни капли ценной мази не истратила бы на себя. Но я не имела права подвести его. Он выгораживал меня, спасал и защищал. Я не хотела доставлять ему проблемы. И даже если была нужна лишь для очередной подставы – пусть так. Кто я такая, чтобы рушить его план, чтобы вставать выше его целей, выше всего человечества? Если меня хотят использовать – пусть. Ведь разве можно со мной по-другому?..

Что бы я ни думала, Тесла был прав: идти прямо сейчас не стоило. Когда утром я спросонья пошевелилась, в ногу будто вцепились клыками. Остатки сна слетели вмиг. Я сжала зубы, глотая рвущийся стон. Тс-с-с... Молчи, молчи, терпи. Не показывай. Твоя боль – только твоя, и это слабость. Молчи...

Мало-помалу отпустило. Я слезла со шкур, кутаясь в парку. За ночь огонь прогорел, угли в очаге покрылись, как снегом, слоем белесого пепла, и мороз стискивал старенький дом, запуская в него свои щупальца.

Угол, куда складывали топляк, был пуст: за ночь ушел весь запас, и того не хватило. Здесь, на краю света, так же, как в пустошах, темнота несла с собой холод, словно тот был растворен в чернильном воздухе.

Тесла уже ушел. Оставленный рюкзак тускло поблескивал волокнами кевлара. Я кое-как распутала пальцами волосы, скрутила их в пучок и выбралась на крыльцо.

Занимался рассвет, нехотя выползая сквозь комки облаков. По серо-розовым улицам двигались укутанные фигурки болотников. За ночь подсыпало снега, и на крыльце в свежем пухе отчетливо виднелись отпечатки ботинок. Знакомый рифленый след, с глубокими выемками от рисунка протектора. Из клочков туч летели лохматые снежинки, но канавки, оставленные подошвой, были ровными. Тесла ушел совсем недавно.

Я зачерпнула ладонью горсть пушистого снега и отвернулась к стене. Торопливо сдернула повязку и плеснула в лицо колюче-холодным. Растерла, царапая и обжигая кожу, размазала обеими руками тающую крупянистую влагу по щекам и поспешно натянула платок вновь. Обернулась и быстро огляделась по сторонам, будто вор. Никому не было до меня дела. Болотники сновали туда-сюда, и только дома глядели в упор темными холодными глазницами. Но я не знала, есть ли кто-то за ними. Ведь если есть – то вполне может смотреть.

Поправив повязку, я спустилась с крыльца. Оставалось еще кое-что.

Ботинки провалились в рыхлый снег, и ногу тут же свело. Я ругнулась сквозь зубы и торопливо похромала за дом – туда, где в закутке полуобрушенной мелкой хибары было устроено отхожее место.

Убедившись, что внутри никого, я прикрыла дверь и быстро стянула штаны. Скорее, для проформы – самочувствие и так сказало мне все, что было нужно.

Тряпка, много раз стиранная, оставалась чистой. На серой ткани, давно приобретшей розоватый оттенок, не было ни единого алого пятна. Хотя они должны были появиться уже много дней назад.

Я застегнула ремень и поправила куртку. Ничего. Конечно же, ничего – можно было и не проверять. Я всегда знала о приближении этого мерзкого периода по тянущему чувству внизу живота и какой-то странной рассеянной слабости. Через каждые две-три декады приходилось терпеть – и это, и боли, и влагу. Никогда не думала, что буду желать повторения...

Я вышла на улицу и побрела к берегу за топляком. Порывистый ветер кусал нос и лоб, заставлял щуриться. В желудке урчало. Но, прежде чем жрать пищу, которую нам любезно притащит Джи, стоило принести пользу.

У берега было зябко и сыро. Бесцветные волны лизали промерзлый песок, гладили камни. Я побрела вдоль кромки прибоя, высматривая обглоданные водой деревяшки – скудные дары ненасытного моря.

Случившееся – точнее, не случающееся – не шло из головы. Я не понимала, в чем дело, и это, как любая неизвестность, настораживало и тревожило. Нельзя бороться с врагом, не зная, кто он. А единственная логичная причина ко мне отношения не имела.

У меня не могло быть детей. Я решила это давно, раз и навсегда, а такие поступки не имеют обратного хода: если ты ложишься на стол к кракеру, то прежним уже не встанешь...

Мы принимали это решение кто в десять, кто в двенадцать лет – с появлением первых кровавых пятен на белье. К этому возрасту мы были достаточно умны и самостоятельны, чтобы совершать вылазки в пустошь, а раз уж могли распоряжаться своей жизнью, то вполне способны были взять ответственность и за чужую.

Говорят, раньше подростки тоже выбирали себе профессию, только гораздо позже – к семнадцати, а то и к двадцати годам. Наставница рассказывала, что это был трудный выбор, но от ее слов нам хотелось не посочувствовать бедным ребятам, а посмеяться над ними. Потому что нет смысла сочувствовать тем, кто в семнадцать не обрел ума. Люди прошлого не умели ценить время, вечно раздували из мута слона и надумывали проблемы на пустом месте, игнорируя их там, где действительно требовалось пошевелить мозгами. И порой мне казалось, что «Бог» был прав, уничтожив почти все человечество. Сегодняшний мир, в отличие от прежнего, оставлял в живых только тех, кто свое право жить доказывал.

Наш выбор, по сути, оказывался двойным. Решая, хотим ли иметь детей, мы либо открывали для себя все дороги, либо соглашались добровольно остаться в тесном, зато защищенном мирке поселения. Вторых было немало. Да, нас готовили убивать, но и создавать жизнь – тоже. И, несмотря на боевой характер девчонок, многие выбирали скучную долю «животов».

Я оказалась в числе исключений. И по времени принятия решения – едва ли не на год позже большинства, – и по сделанному выбору. Почти все девчонки к одиннадцати уже имели опыт с мужчиной: мужиков в поселении хватало. Я тоже не стала тянуть, а вот пятен пришлось ждать аж до двенадцати лет, и к моменту их появления на меня уже косо поглядывала наставница, подозревая бог-из-машины знает в чем.

Тех, кто выбирал вольную жизнь, отправляли «на бойню» – к кракеру. Этот сморщенный и скорченный урод с ухмылкой маньяка навсегда лишал девчонок возможности материнства: у него имелся целый набор устрашающих железяк, которые кракер неспешно раскладывал перед бледной от ужаса девочкой. Конечно, потом следовал глубокий сон, но урод не упускал шанса поиздеваться над нами. Поговаривали, он пользовал спящих девчонок – не знаю, правда или нет, но, очнувшись на его столе, я чувствовала себя так, будто меня вытащили из-под копыт мясопада.

Зато я раз и навсегда была избавлена от риска понести – совершенно не нужного риска, когда ты жив и сыт лишь благодаря быстрым ногам и меткому глазу. И все годы после той памятной «бойни» спокойно впускала в себя мужчин, ничего не опасаясь.

До недавнего времени...

Я подобрала оглаженную морем палку. Пальцы стиснули холодное мокрое дерево. Наверное, когда-то это был фрагмент корабля – может, такого же старого, как «Эрик Отважный». Десятки лет море ласкало ее, эту косточку древнего скелета, чтобы она сгорела в нашем очаге за один миг...

Камни у самого берега чернели голыми лысинами. Соленые брызги растопили снег, стерли изморозь и оставили валуны беспомощно лежать в мокрой полосе прибоя.

Я присела на валун, катая в ладони деревяшку. Десятки лет ради одного мига... Все как с людьми. Можно жить годами, убивая и поедая, потребляя воздух и воду, и умереть в один день ни за что. Перечеркнув все эти годы и все эти траты. Зачем?..

Рассвет все еще лениво боролся с тучами, изредка одерживая победу, и тогда снег окрашивался в блекло-розоватый. Серо-розовое полотно... Может быть, когда-то и на нем расцветали алые капли. Во времена отважных Эриков и безымянных матросов, ступивших на этот чужой враждебный берег.

Наверное, они тоже умирали вмиг. Но оставляли после себя города и новые метки на карте. Они оставили целый мир, ранее бывший холодным и мертвым. Дали ему жизнь.

А если ты стал чьей-то жизнью – может, все было не зря?..

За первой деревяшкой последовала вторая, за второй – третья. Я шла, глядя то под ноги, то по сторонам. На всякий случай. Привычка, выработанная еще в пустошах, въелась в кожу как грязь.

Море угрюмо ворчало. Топляка было мало, большую часть собрали мы и кочевники еще в первые дни. Высматривая среди темных камней чуть менее темное дерево, я механически сожалела, что не поставила себе Sr4R. «Сёрчер», он же «сыч» или «глазастик», упрощал распознавание объектов, не свойственных естественному ландшафту, и пользовался огромной популярностью у хабарщиков. А кем, как не хабарщиком, я сейчас была?

Увлекшись поисками, я приблизилась к городской черте – за каменистым выступом начиналась маленькая гавань, в которую наверняка когда-то входили лодки горожан. И, привычно бросив взгляд поверх валунов, замерла.

Все побережье гавани покрывали незажженные костры. Горки топляка растянулись вдоль побережья, будто еще одна вздыбившаяся линия прибоя. Между кострами мелькали силуэты кочевников. Болотники тащили хлам, еще вчера сваленный в центре поселения: ржавые бочки, железки, обломки кирпичей. Но не складировали в новую кучу, а расставляли между кострами – по одной им ведомой схеме.

Что-то будет – уже совсем скоро.

Влажный топляк выскользнул из рук. Я пригнулась, укрываясь за каменистым выступом, и побежала прочь от гавани.

– Сегодня!.. – выдохнула я, распахивая дверь, и осеклась.

Джи, Флекс и Тесла стояли посреди промерзшей комнаты. Огонь не горел, шкуры были небрежно сдвинуты в угол.

– Все в сборе, – без привычной иронии бросил Джи. – Полагаю, ты видела?

Я кивнула. Дыхание еще не выровнялось, в груди горело от быстрого бега.

– Что бы это ни было, рисковать не станем. Пока светло, надо уходить.

В тоне выродка не звучало вопроса.

– Я жду пилотов со дня на день. – Флекс зачем-то взглянул через окно на небо. Черные зеркала его маски блеснули. – Они пойдут сразу на базу. Встретим их там.

Джи коротко кивнул и первым вышел из комнаты, не оглядываясь. Флекс последовал за ним.

Я подхватила сумку. Сердце сбивчиво колотилось. Кочевники... Язычники... Ритуал...

Будешь платить за двоих.

Плеча что-то коснулось, и я дернулась, разворачиваясь. На меня смотрели золотистые глаза.

Тесла убрал ладонь. Отщелкнул замок кобуры.

– Я буду рядом. Держись за меня – если что.

Глава 57

Когда сердце ноет, заставь поныть ноги

Погода портилась. Небо окончательно сдалось, скрывшись за тучами, сверху летел мелкий снег. Мы обогнули дома и вышли к границе города. У последней хибары задержались. Кочевников не было видно – они все наверняка суетились на берегу, готовясь к неведомой церемонии.

– Никого, – сообщил Джи.

Но, несмотря на уверенность и острый слух выродка, ощущение чужого взгляда не переставало сверлить спину. И только усилилось, когда мы двинулись прочь, пересекая незримую черту между городом и снежной пустыней.

Я съежилась, будто пытаясь стать невидимкой. Казалось, вот-вот в лопатку вопьется дротик. Джи шел последним, прикрывая нас, но я все равно чувствовала себя мишенью. Одиноким деревом, открытым всем ветрам. Меня как будто обнажили: холод кусал кожу на спине, колол позвонки, и казалось, достаточно малейшего касания, чтобы острие прошло насквозь.

Но нас и правда никто не преследовал. Мы оставили город позади, забирая вправо, к длинной косе-полуострову с авиабазой. Усилившийся снег засыпал наши следы и скрывал Каанаак. И вскоре кругом воцарилось белое безмолвие.

Впрочем, глазеть по сторонам очень быстро стало некогда. Джи не соврал: дорога до базы была весьма условной. Ботинки то и дело соскальзывали с камней, предательски посыпанных снегом. Несколько раз нога уходила глубоко в щель между булыжниками. Ругаясь про себя, я вместе с тем радовалась, что не надо бежать – иначе дело точно закончилось бы сломанной лодыжкой.

Остальным было не легче. Даже Джи шел медленно, время от времени точно так же оказываясь в снегу, как и мы. Все-таки кое-что объединяет людей и выродков.

Флекс не стеснялся в выражениях, порой употребляя и такие, каких я до сих пор от него не слышала. Неизбежная задержка в передаче сигнала с датчиков его маски приводила к тому, что он спотыкался чаще других. Запястья и кисти рук поселенца покраснели от постоянных ледяных прикосновений. Снег забивался в варежки, и в конце концов Флекс снял их, сопроводив жест очередным изощренным ругательством.

Время шло. Я не отвлекалась на хрономер, глубоко запрятанный в натянутых друг на друга рукавах одежды. Тухлый рассвет переполз в такой же тухлый день, и сверяться с циферблатом нужды не было: какая разница, который час, если над головой одинаково серое небо. По оценкам Флекса, мы могли достичь базы к ночи, а наступление сумерек было трудно пропустить. Вместо хрономера я поглядывала на компас. Мы двигались на запад, постепенно смещаясь к северу. Еще пара часов – и наш путь совпадет с направлением компасной стрелки.

Пара часов, которые я раньше могла пройти и не заметить, теперь казались вечностью. Каждый шаг изматывал, высасывая силы, – как будто ко мне прилепилась тонна голодных пиявок. Я пыталась убедить себя, что причина в дороге. Идти по скользким камням действительно было сложно, любое движение приходилось тщательно выверять: малейшая ошибка грозила полетом лицом в валуны. Непрерывная сосредоточенность истощала, к тому же поесть мы так и не успели. Сгрызли на ходу по куску вяленой рыбы и зажевали снегом. Желудок возмущенно урчал, но тянущая боль внизу живота, которой я уже ждала и желала, к нему не присоединялась.

Я старалась об этом не думать. Отгоняла сумбурные мысли о возможной болезни и еще более сумбурные – о том, что кракер ошибся. Но они упорно лезли в голову. Старый ублюдок мог где-нибудь накосячить, сохранив мне возможность материнства. И тогда...

Лицо кракера вставало передо мной – глубоко запавшие глаза, морщинистые щеки. Взгляд садиста из-под клочковатых бровей. Этот урод любил приложиться к бутылке, и, если бы он не был единственным в общине, кто умел, как он сам выражался, «работать с девочками», его бы давно вышвырнули вон, на съедение шакалам и белой горячке. Ублюдок, к сожалению, прекрасно понимал это даже своим пропитым мозгом, поэтому не спешил готовить себе замену. Да и стоило отдать ему должное: этот усохший садист все-таки был хорош. Ни одна девчонка, прошедшая через его стол, не забеременела. Ни одна...

Но от ошибок не застрахован никто.

Упорные мысли вертелись по кругу. Испитое лицо кракера, седые пучки волос, нелепо торчащие уши... Он был охоч до женского внимания, этот вонючий стручок, но, ясное дело, девчонки предпочитали своих сверстников. Старый ублюдок, впрочем, не оставлял попыток – как откровенных, так и исподтишка, за что неоднократно был бит. Но пьяного пыла это никак не умерило.

– Давай, лапуся, тебе понравится, – пыхтел он мне в лицо кислой вонью, заступив дорогу как-то поздним вечером. – Я знаю, ты уже все извидала, ну что тебе стоит еще разок...

Пламенную речь тогда оборвал ботинок, от души вмазавший придурку по голени. Кракер оскалился, цепкие лапы ухватили меня за грудь, но уже секунду спустя старый ублюдок валялся в пыли, скуля и размазывая по лицу кровь из сломанного носа.

– Сука! – провыл он, отплевываясь. – Мелкая сука, я тебе это припомню!..

И сейчас этот давно забытый вопль снова звучал в ушах. Я не сомневалась, что урод возьмет свое, когда я окажусь на его столе, – он делал так со всеми. Все месяцы, прошедшие с той стычки до самого дня «бойни», я готовила себя к предстоящему. Сотни раз проигрывала в голове сценарий, воображая, как мое бесчувственное тело щупают грязные корявые пальцы, как вонючий рот впивается в губы, как урод расстегивает штаны... А очнувшись, постаралась забыть все, что продумывала. Я не помнила «бойню», конечно же, – ничего, кроме похотливой ухмылки кракера и терпкого запаха усыпляющей смеси, наложившегося на вонь перегара и немытого тела. И хитрого прищура блеклых глаз, встретившего меня, когда я очнулась.

Тогда я списала этот взгляд на удовлетворенность старого ублюдка. И постаралась забыть вместе со всем остальным. Но сейчас в тех тусклых глазах мне виделось торжество победителя. Он отомстил. Но только ли насилием? Ведь иногда для того, чтобы причинить боль, не нужно шевелить и пальцем – достаточно просто ничего не делать...

Пара часов прошла, а стрелка едва-едва приблизилась к нашему направлению. То есть, конечно, это мы приблизились к ней – колючка указателя всегда оставалась неподвижной, но почему-то приятнее было думать, что это именно она идет за нами, а не наоборот.

Мы шли медленнее, чем рассчитывал Флекс. Не из-за меня – тяжело было всем. Я держала темп наравне с остальными. Сердце надрывно билось о ребра, иногда замирая, и казалось, что последний отчаянный удар действительно был последним. Но чертов кусок мяса каждый раз оказывался упорным и продолжал.

Полуразрушенная радиовышка мелькала сквозь метельные полосы, будто маяк. Ее верхушка терялась в низких облаках, а рыже-белый стан протыкал туманные клочья огромной полосатой иглой. Мы держали курс на эту древнюю мачту, которая и не думала приближаться. Снег скрадывал ее силуэт, и казалось, что старинная постройка то парит в воздухе, то вовсе исчезает.

Однако спустя пять десятичных часов изматывающего марша мы все же достигли базы. К этому времени за плечами были миллионы проклятых скользких камней и всего один привал. Я едва волочила ноги. В теле не осталось ни единой мышцы, которая не вопила бы об отдыхе и пощаде. Брюки намокли до самых бедер, в ботинках хлюпало. Щеки горели от секущего ветра со снегом. Ныло плечо, сумка казалась каменной. Вальтер, куртка, даже хрономер – все будто потяжелело в тысячу раз.

Остальные выглядели не лучше. Снег выбелил волосы и плечи, оставил на лицах блестящие капли. Флекс то и дело тер руки и смахивал с линз своей маски назойливую морось. Тесла стискивал лямки рюкзака, сжимая губы. Даже Джи притих, а по его неизменной усмешке словно провели тряпкой.

Мы остановились. Вокруг расстилалась белизна. Хаотично раскиданные постройки авиабазы казались укрытыми пуховым одеялом.

– Птичка там. – Флекс кивнул на ангар, выпуклая крыша которого возвышалась над прочими приземистыми строениями. – А нам – сюда.

Проваливаясь по колено в снег, он побрел к ничем не примечательному двухэтажному домику. Ставни домика были наглухо заколочены, как и дверь; крыша в нескольких местах просела, однако поселенец шел уверенно. Я пожала плечами и двинулась следом, стараясь попадать в отпечатки его ног.

Перед дверью Флекс притормозил. Провел рукой вдоль косяка, будто что-то нащупывая. Темная ладонь надавила на доски, и те вдруг, скрипнув, отошли и закачались на гвоздях.

– Обманка, – бросил поселенец через плечо. – Кто знает...

Не договорив, он толкнул дверь, и его крупную фигуру поглотил сумрак.

Внутри дом выглядел лучше, чем снаружи. Несколько комнат, впрочем, оказались действительно запертыми: двери туда были заколочены без обмана.

– Так проще, чем латать крышу, – пояснил Флекс, разводя огонь в огромном камине.

Каминный дымоход оказался выведенным как раз в одну из заколоченных комнат, откуда, видимо, дым рассеивался через разбитое окно. В маленькой поленнице у стены были припасены дрова, и вскоре они уже вовсю полыхали, разбрасывая оранжевые отблески.

Я подобралась ближе к камину. Долгожданное тепло мгновенно разморило. Руки и ноги, наконец-то согревшиеся, обмякли, став будто тряпичными. Я кое-как заставила себя стащить сырые ботинки и вытянула стопы к огню, опершись спиной о какой-то ящик.

Перед прикрытыми веками плясали оранжевые круги. От ступней вверх бежало тепло, обнимая усталое тело. Я слышала, как возятся остальные – чем-то шуршат, брякают, постукивают. Половицы скрипели от близких шагов. Слух ловил обрывки разговора.

– ...жили военные. Да уж на совесть строили, конечно...

– ...работает?

– ...отсюда увидеть, но если можно...

Говорить не хотелось. Вникать в услышанное – тоже. И тело, и голову словно набили мокрым песком, так что с трудом ворочались даже мысли. На все было как-то странно плевать – я даже не проверила, заперта ли входная дверь. Почему-то казалось, что об этом уж точно кто-нибудь позаботится. Кто-то, кто не я.

Не было ни страха, ни волнения, ни радости – как будто вместе с мышцами измоталась душа. Я много раз бывала в трудных затяжных переходах, и порой после них и впрямь плоховато соображалось, а эмоции отступали на второй план. «Клин клином, – говорила об этом наставница. – Если твое сердце ноет, заставь поныть ноги».

Нехитрый совет работал безотказно – как и любая простая надежная вещь. Но сейчас и с ним было что-то не так. Раньше после нелегкой дороги я ощущала себя разряженным акумом – энергия едва теплится, но акум все же есть, напоминает о себе своей тяжестью, успокаивает возможностью вновь зарядить. Сейчас же его словно вынули вовсе.

– ...пока есть возможность?

Реплика прозвучала над ухом, как-то уж совсем близко. Вопросительная интонация и повисшая вслед за ней пауза царапнули где-то внутри, заставляя включиться в реальность.

Я открыла глаза. На меня смотрел Джи – стоял рядом и смотрел, без привычной усмешки. Даже ехидный прищур будто поблек.

– Что?.. – Я хотела подняться, но только неловко поерзала.

– Я спрашиваю, – терпеливо повторил «дитя ночи», – не хочешь ли ты привести себя в порядок, пока есть возможность?

– А где остальные?.. – Внезапная тишина неприятно ударила по нервам.

– Пошли осмотреться. – Он скрестил руки на груди. – За нашими болотными друзьями нужен пригляд – кто знает, что они там затеяли.

– А ты почему остался?

Мгновение Джи молчал, а потом рассмеялся. Короткий смех, как искра, вспыхнул и так же быстро угас.

– Ты ведь не думаешь, что я их сожрал и явился теперь по твою душу? – Остатки усмешки еще мелькали на его губах, как огоньки на гаснущих углях. – Давай, пошли. Мы все заслужили немножко приятного.

Глава 58

Чистое чудовище останется таковым

– Ничего я не думаю, – буркнула я, бросив взгляд в черные глазищи не-человека и игнорируя протянутую руку.

Ботинки все еще были сырыми, и стоило сунуть в них ноги, как стопы мгновенно замерзли вновь.

– Ладно. – Джи посерьезнел. – Про меня можешь фантазировать что хочешь, но и о себе не забывай.

– Чего? – Я поморщилась. Непонятные фразочки отродья всегда раздражали своей высокомерностью.

Джи притормозил, пропуская меня на выход из комнаты. Усмехнулся, когда я – видимо, ожидаемо – не купилась на дешевую уловку, и вышел первым сам, пробормотав что-то вроде «дамы, вперед».

– Если бы я не пришел, ты бы так и сидела на полу в мокрой одежде, – донесся до меня его голос.

– А тебе-то что? – снова поморщилась я.

Разговор становился каким-то уж совсем... запредельным. Слишком личным – будто Джи застал меня сидящей в трусах.

– Мне – ничего, – спокойно ответил выродок.

– Ну и какого тогда черта? – грубо поинтересовалась я.

Мне была неприятна его забота. Неприятна, подозрительна и неуместна. Он лез не в свое дело; он пекся о том, о чем не стоило; он наверняка что-то хотел взамен, или все просчитал наперед, или элементарно надеялся, что я не стану обузой... Надо было послать его сразу, но я почему-то продолжала следовать за ним вглубь дома.

Джи, ничего не ответив, молча распахнул дверь. На меня повеяло жаром и влагой, сырым деревом, прокопченным камнем.

– Не джакузи, но тебе должно понравиться. – Выродок подмигнул. – Как минимум согреешься и смоешь грязь. Да расслабься! – Он усмехнулся, видя, что я медлю. – Ребята бдят. Можешь позволить себе чуточку отдыха.

Похоже, настала моя очередь молчать и соглашаться. Джи стоял, прислонившись к дверной лутке, и с усмешкой смотрел на меня. Я прошла мимо него в комнатушку, едва не задев выродка плечом. Но он и не подумал отстраниться.

Комнатка, смежная с «каминным залом», оказалась крошечной. Без единого окна – свет давали несколько коптящих оплывших свечей. Кирпичная труба дымохода, занимающая полстены, испускала волны жара. А возле трубы примостилась низкая, словно обкромсанная, железная бочка с водой.

– Теплая, – подтвердил из-за спины Джи, когда я попробовала воду ладонью. – И чистая. Наслаждайся. Это все для тебя.

«С чего такая забота?» – едва не буркнула я, но вовремя вспомнила об остром слухе отродья. Однако вопрос грыз. Я обошла бочку, пытаясь представить, что ему нужно. Крови?..

– Просто так, – ответил Джи на мой незаданный вопрос. – У тебя на лице все написано, Ника. – Он сплел руки на груди, вновь наблюдая за мной с привычным насмешливым прищуром. – Вы, люди, такие хрупкие и уязвимые. И вам так много нужно – в отличие от нас, полубогов...

Я замерла, а Джи расхохотался.

– Ты же это хотела услышать, да? – спросил он, отсмеявшись. – Что я тут свое превосходство выпячиваю? Брось. – Усмешка вдруг неуловимо изменилась. Не исчезла, а будто смягчилась, огладилась, перестав быть колючей. Превратилась в улыбку. – Просто лезь в эту чертову бочку, о'кей?

Он повернулся, берясь за ручку двери. Черные волосы взметнулись и хлестнули воздух.

– Подожди!.. – Окрик вырвался раньше, чем я успела сообразить и сдержаться. – Я...

Дальше слова не шли. К щекам вдруг прилила краска, в лицо бросился жар. Джи остановился, глядя на меня. Бледные губы едва уловимо подрагивали: казалось, он вот-вот скажет что-нибудь вроде «эй, тебе помочь?» или «может, потереть спинку?» – одну из тех глупых фраз, что до сих пор оставались в ходу. Но отродье молчал.

– Не уходи... – наконец выдавила я.

Он приподнял брови. Мои щеки вспыхнули еще сильнее – будто их подожгли.

– Это не то, что ты думаешь! – огрызнулась я. – И вообще, можешь валить, куда хочешь!

Джи шагнул ближе. «Не могу», – прозвучал в голове его голос. Хотя, возможно, мне всего лишь почудилось.

– Не кусайся, – произнес выродок вслух.

Что-то дрогнуло внутри – на мгновение. Так вздрагивает льдина, на которую падает уголек.

– Любая собака кусается, если ее бить.

– Но ты кусаешь еще до удара.

Я долго молчала. А потом все же ответила:

– Нет, не до. После. После всех тех ударов, что уже были.

И отвернулась. Внутри поселилась холодная темнота. Было без разницы, позади ли он, рядом ли. Захочет ли потереть спину или перегрызть горло. Я чувствовала его присутствие – незримое, но весомое. Как будто Джи занимал половину комнаты, втягивал в себя наполняющий помещение воздух. Словно стены сужались, и комната становилась тесней.

Но я не хотела, чтобы он уходил. Я желала этой тесноты, потому что иначе вместо нее придет тьма. Ночной выродок, которого вроде бы полагалось считать олицетворением мрака, сейчас казался еще одной свечой – яркой, распугивающей демонов по углам.

– Зачем ты это делаешь?

Джи прищурился, не отвечая.

– Зачем это делаешь ты? – поправилась я.

– Ты хотела спросить «почему»?

В голосе отродья не было привычной колкости. Ни ехидства, ни снисходительности, ни превосходства. Я даже не знала, что он может звучать так – мягко и словно почти даже нежно. Заботливо.

И это подкосило. Что-то сломалось внутри, будто выдернули позвоночник, и просто стоять на ногах вдруг стало неимоверно трудно. Словно я и впрямь была льдом, оседающим от теплоты.

Что-то прохладное и жесткое стиснуло плечи, и я вдруг обнаружила себя в объятиях выродка. Он просто стоял, придерживая меня и легко поглаживая по волосам. А я уткнулась лбом ему в грудь, слыша, как еле заметно постукивают у меня над ухом его амулеты.

– Любой бы сделал то же самое. – Негромкий голос Джи резонировал где-то глубоко внутри. – Ты привыкла рассчитывать только на себя. Но иногда нужно просто позволить кому-то о тебе позаботиться.

Глаза жгло. Я стиснула зубы, чтобы не разрыдаться. Какого черта!.. Он точно что-то захочет взамен, эти выродки иначе не могут...

Пустые мысли растворялись в тишине, не задевая сердце. Чужие, неуместные и неубедительные. Если бы Джи сейчас вцепился мне в глотку, это было бы далеко не так больно, как его мягкие объятия.

Однако почему я вообще здесь, почему позволяю себя обнимать? Кому-то другому, ведь я и Тесла...

А где, собственно, он? Здесь его нет. Он ничего для меня не сделал.

Но я, конечно, и рада повестись на сладкие слова! Где мое терпение, где понимание, что есть вещи важнее меня? Кто я такая? Какая разница, чего я хочу?..

Сама разберусь – мне никто не обязан. Ни Джи, ни Тесла, ни кто-то другой. Не стоит тратить время, не надо, вообще не надо ничего. От этого так больно каждый раз...

Объятия Джи казались сотней иголок. Меня словно завернули в огромный моток мерзлой колючей проволоки. Сердце бешено трепыхалось. Зачем, о боги, о демоны ада, зачем?.. Мне было бы проще одной, зачем переворачивать душу, зачем колыхать в ней всю эту муть, поднимая со дна?..

– Ника... – Джи чуть отодвинулся, все еще не отпуская. – Тебе можно.

Можно... что можно, что? И за что, почему я заслужила это тепло, что я сделала, чем оплатила? Ничем!

«Другие тоже не платят», – шепнуло внутри голосом Джи.

Другие... Им можно. Они лучше. Умнее, красивее, полезнее. А я – кусок мяса...

Я съежилась под ладонями Джи. Словно он не обнимал, а бил. Выродок смотрел на меня.

– В тебе много силы. – Он говорил совершенно серьезно: в глубине черных глаз не было и искры насмешки, и эти слова из уст того, кто мог переломить меня пополам одним движением, заставляли мелко вздрагивать. – Но и она не бесконечна. Если кожу долго обжигать пламенем, в конце концов она обуглится и омертвеет. И почему ты думаешь, что с душой происходит иначе?

Я молчала. Отродье прав: именно так все и происходит. Но что, если я хочу этого омертвения? Ведь умершее не болит. Ему все равно.

– Не мучай себя. – Джи отстранился и внимательно посмотрел мне в глаза. – Не испытывай на прочность. То, что ты сдерживаешь, тебя убивает. Не надо выяснять, где твой предел: это проклятое знание. Есть вещи, после которых не можешь быть прежним.

Он отпустил мои плечи – с них будто соскользнула легкая прохладная накидка. Но что-то во мне осталось, словно он продолжал держать, только теперь изнутри.

– Я всегда тебя выслушаю, – напоследок сказал «дитя ночи». – Мне не все равно.

И ушел, больше не оборачиваясь и не спрашивая ни о чем. Аяне стала его останавливать.

Когда дверь за Джи закрылась с тихим стуком, я вздрогнула. Вжала голову в плечи, будто ожидая, что огоньки свечей тут же погаснут и тьма набросится на меня. Но ничего не случилось. Пламя легко трепетало, чуть колеблемое движением воздуха, – откуда-то поддувало. Впрочем, этот сквозняк был даже приятен. От раскаленной трубы шел жар, и в комнатке царила влажная духота. Почти как в пустоши после редкого ливня.

От полузабытого ощущения сырого тепла сердце сжалось. Неужели я скучаю по пустошам? После всего, на что там насмотрелась?..

А, к черту! Все равно я туда не вернусь. Путь обратно заказан, так что нечего и думать об этом. Теперь мое место здесь, среди скал и снегов. На этом все.

Я дернула молнию на куртке. Медленно, старательно расстегнула каждую кнопку, стянула блузку. Тряпки, влажные от воды и пота, повисли на бортике импровизированной ванны.

Рука, потянувшаяся было к ремню, легла на живот. Пояс брюк привычно болтался: штаны были мне чуть велики и на талии собирались складками, но все равно между ремнем и кожей свободно проходил палец.

Я расстегнула ремень, и брюки тут же поползли вниз. Над плоским животом отчетливо выступали ребра: я уже не помнила, когда в последний раз ела досыта. Темная ямка пупка будто бы даже ввалилась глубже. Я коснулась ее ладонью. А вдруг?..

Взгляд сместился выше, туда, где кожу перечеркивал неровный бугристый шрам «адрена». Что там может быть? Только пустота... Внутри меня только она.

...Теплое дыхание над ухом. Маленькие ручонки, цепляющиеся за мои плечи. Мягкий, сладкий запах, тоненький голосок...

Я тряхнула головой. Это чужая девочка. Неважно, кто ее мать, – малышка принадлежит племени. А я просто понадобилась ненадолго. Как инструмент.

Содрав с себя остатки одежды, я забралась в бочку. Кожу защипало: соль от подсохшего пота, растворяясь в воде, лезла в недозажившие ссадины. Я съежилась в бочке, сползая так, чтобы погрузиться по шею. Щипание перешло в дергающую боль, но я просто закрыла глаза.

Джи ведь старался. Нельзя пренебречь...

Секунды уходили ломаными ударами пульса. Уходила боль, смазываясь и растворяясь, словно смытая водой вместе с потом. Но что-то не давало покоя, зудело внутри, как муха, попавшая вместо рта в сердце.

Здесь был не Тесла. Тесла предпочел смотреть на болотников, на старую вышку, на что угодно – не на меня. Он снова выбрал другое.

Холодная волна поднялась изнутри, вмиг остужая разгоряченное водой тело. Ему наплевать. Снова. «Мне не все равно», – сказал выродок. А ему... Ему – да. Он даже не хочет смотреть...

Я сжала руками край бочки. Ногти скрипнули по темному металлу. Холод внутри был злостью. Гневом. Ненавистью. Но – к кому?..

Как я могла ненавидеть его за то, что ему плевать на меня? Как вообще можно ненавидеть человека потому, что он не способен испытывать чувства к уроду? Нет. Ненавидеть нужно урода. Ведь это он виноват.

Я сдернула с бортика первую попавшуюся тряпку, швырнула в воду и с размаху впечатала в кожу, подняв тучу брызг. Нажала и с усилием провела по руке, будто хотела вместе с грязью смыть с себя свою оболочку. Рука тут же отозвалась вспышкой боли, словно я плеснула на нее кипятком. И на секунду, на какое-то неимоверно краткое мгновение перестало существовать все, кроме этой алой ошпаривающей боли.

А потом я повторила.

Я терла и терла. Плечи, ноги, грудь, даже спину, выворачивая запястье. Кожа покраснела, многочисленные белесые черточки – следы камней, ножей, ногтей и лезвий – выступили четче.

Вот так. Пусть будет чистой. Меньше риска подхватить через ссадины какое-нибудь дерьмо. Мне ни к чему трястись в лихорадке и снова превращаться в обузу.

Я встала и выпрямилась. Сквозняк дунул на кожу, и я покачнулась – меня словно бросили из огня в лед. Сердце подпрыгнуло и оборвалось, но уже спустя секунду мушки перед глазами рассеялись, и я шагнула через бортик.

Мокрое белье исходило паром у кирпичной трубы. Я натянула еще сыроватую одежду. Кожа, непривычно чистая, казалась бледнее обычного – наверное, под блеклым и низким северным солнцем весь загар пустошей слез с меня, как шелуха.

Пустоши... Место, где я родилась и где, казалось бы, должна была сдохнуть. Но судьба распорядилась иначе. Я никогда не мечтала покинуть жаркий, обглоданный палящими лучами край – потому что не верила, будто может быть жизнь где-то за его пределами. Как рыба не знает о жизни за границей своего озерца.

За городом ничего нет...

Пустоши остались позади, как остается позади вчерашний день, дурной сон или – для тех, кто в это верит, – прежнее воплощение. Жаркие баррены были моей родиной, которая, как клеймо, неизменна, какой бы она ни была.

Я застегнула брюки, плотно затянув ремень. Когда-то эта одежда защищала меня от убийственного солнца. Теперь она защищает совсем от другого.

Пальцы расправили платок, накрепко стянули узел на затылке. Проверили все застежки, оправили рукава. Вот так. Чем меньше видно – тем лучше. Тем меньше вопросов и косых взглядов.

Одежда осталась той же, и солнце – тоже. Но кажется, что вокруг иной мир и я сама – другая.

Влажное тепло, как ветер после дождя, овевало мне лоб и макушку. А я разглядывала свои руки, где впервые за вечность ногти на пальцах не были обведены черной каймой.

Джи сделал прекрасную вещь для меня.

Но уродство нельзя смыть. И даже чистое чудовище все равно останется таковым.

Глава 59

К сожалению или к счастью

Когда я наконец-то вышла из «ванной», Джи одобрительно хмыкнул. Хрономер показывал, что я проплескалась почти треть десятичного часа – непозволительно долго, если учесть, что я здесь не одна.

Впрочем, отродье по-прежнему оставался в каминном зале в одиночестве. Сидел у огня, щуря на него свои глазищи, и время от времени скармливал пламени дрова.

– Ребята на вышке, – сообщил он мне. – Хочешь, сходи. Там еще светло, следы не потеряешь.

Я кивнула. И вышла – скорее чтобы скрыться от пронзительного взгляда.

Снаружи стоял хрусткий мороз. Свежевыпавший снег подернулся тоненькой корочкой, оглушительно ломающейся при каждом шаге. Блеклые сумерки медленно растворялись в подступающей ночи.

Следы виделись четко. Двойная темная цепочка уходила вдаль, к чернеющему силуэту радиовышки. Я двинулась по этим следам, стараясь попадать подошвами в подмерзшие ямки. Ломкая корочка с шорохом осыпалась с краев, когда я убирала ногу. Под ботинками хрустели замороженные отпечатки протекторов, рассыпающиеся в снежную пыль. Еще влажные волосы холодил ветер.

Я медленно брела к вышке. После ванны или из-за голода сил не осталось совсем. Вялые ноги кое-как тащили такое же вялое тело. Но не идти я почему-то не могла. Меня никто не ждал, я никому и ничем не была там обязана. И все-таки плелась вперед вместо того, чтобы свернуть или вовсе остановиться.

«Разворот значит смерть», – вспомнились слова старого вождя. Вероятно, кочевниками тоже двигало что-то, чего они не могли объяснить толком даже себе, не то что пришлым. Нечто эфемерное, не осознаваемое до конца, но оттого только более сильное.

Я взглянула туда, где остался Каанаак. Базу от него отделяла гряда невысоких гор. За ними скрывался залив, за ними сейчас болотники наверняка жгли свои костры. И, возможно, совершали что-то еще – что-то, чего лучше не видеть, но на что нельзя не смотреть.

Шаг, еще шаг. Колючая корочка льда осыпается со звоном.

Залив должен быть виден с вышки. Но я иду туда совсем не затем. Меня тянет не парадоксальная привлекательность жути и не загадка. Я иду, потому что не могу не идти.

К нему.

Шаг. Еще шаг. Небо обливает горы растопленным оловом. Блестят инеисто-обмерзшие стены, будто разом став металлическими.

Я буду смотреть на вещи, на которые смотреть не стоит. И совершать поступки, которые не надо совершать. Потому что не могу не. Потому что есть то, перед чем замолкает рассудок, и есть совершенно особая боль, ломающая на раз любую волю. Боль, у которой две стороны: сладкая и мучительная. Как будто из тебя заживо вытягивают позвоночник, медленно-медленно, дюйм за дюймом, и тебе и щекотно, и невыносимо... И ты чувствуешь каждым пальцем, каждой мышцей, каждой клеточкой тела, как звеняще-колючие, будто жесткая проволока, нервы выползают из плоти, оставляя зудящие кровавые следы... От малейшего слова, взгляда, даже мысли эта боль, как переполненная чаша от капли, качается, опрокидываясь на тебя. Ты знаешь, что будешь страдать в любом случае, – но, когда вы рядом, это сладкая мука.

И ты будешь делать все, чтобы боль обернулась сладкой стороной. Идти, брести, ползти, смотреть на пытки. Стирать в кровь душу и тихо, незаметно смывать слезами алый след – чтобы завтра повторить. И ждать, и жаждать, и ненавидеть каждого, кто не он... Ни за что, просто за то, что это кто-то другой.

И – себя. За то, что ты из тех, кого нельзя любить.

Однажды я, еще будучи подростком, из очередной вылазки в пустошь притащила пистолет. Это был какой-то совсем древний экземпляр, наверняка из музея. Скорее всего, его бросил за ненадобностью проходящий искатель – иначе нельзя было объяснить, откуда взялось оружие посреди развалюхи, вылизанной до идеальной пустоты. Он бросил, а я подобрала. Подобрать мог кто угодно, но именно я, со своей неугомонной жаждой исследования, оказалась первой.

Я принесла пистолет в общину. К оружию не было патронов, магазин оказался заклинившим, а предохранитель отсутствовал как данность. Однако штуковина вызвала дикий восторг у остальных воспитанников. Девчонки и пацаны таскались за мной с просьбами посмотреть, подержать и даже попробовать починить. Ничего удивительного в этом не было: примерно так мы все реагировали на любую редкую находку. Но что-то мешало мне отдать пистолет в руки любопытных. Не жадность – древняя железяка не имела ценности и досталась легко. Но я прекрасно понимала: будь на моем месте кто-нибудь другой, таскались бы за ним. Окажись огнестрельная игрушка у Коры или Зазы – про меня тут же забудут. Интересна была не я, а моя находка.

И я стала прятать пистолет от любопытных. Опасаясь, что его могут украсть, везде носила с собой. Однако запретный плод сладок – и в одну далеко не прекрасную ночь я оказалась зажатой в углу десятком злобно пыхтящих воспитанников. Пистолет быстро нашли и отобрали, не преминув заодно облапать меня даже там, где он в принципе не мог быть, а напоследок расквасили нос.

На следующее утро ко мне подошла Кси.

– Я в курсе случившегося, – спокойно сказала наставница.

Мне даже не хотелось спрашивать, кто ей сказал.

– Иди сюда. – Она отвела меня в сторону, подальше от шумной оравы детей. – Что думаешь?

Я, ожидавшая взбучки, недоумевающе захлопала глазами.

– О них что думаешь? – пояснила свой вопрос Кси. – Как относишься к их поступку?

– Ну... – Я замялась. Облекать свои чувства в слова было непривычно: нас никто не учил о таком говорить. – Им было интересно.

– Но у тебя нашлась причина не потакать их интересу, так? – Голубые глаза Кси внимательно смотрели на меня.

Я пожала плечами. Наставница, видимо, истолковала этот жест как согласие и продолжила:

– А они устроили подлянку.

Я опять пожала плечами, не понимая, куда она клонит. Отчитывать будет все-таки, что ли, просто заходит издалека?

– Ты злишься? – прямо спросила Кси. – На них.

– Нет! – От неожиданности я выпалила правду раньше, чем успела подумать, как лучше ответить.

– Зря, – ровно возразила наставница. – Стоило бы. Попробуй, тебе будет легче.

Она присела на корточки, глядя на меня снизу вверх. Крупная Кси разом стала как будто меньше, а я, теперь смотрящая на нее свысока, наоборот, словно увеличилась. Выросла.

– Они поступили гадко, и это факт. – В глазах наставницы блестело жаркое небо. – Ты имеешь право на них злиться.

– Но мне не хочется, – возразила я.

– А почему? – невозмутимо спросила Кси.

Вопрос был сложным. Наверное, самым сложным из всех, на которые мне до сих пор приходилось отвечать. Как хорошо, что на экзаменах такое не спрашивают, почему-то пришла в голову нелепая мысль. Пришла и завертелась, как гнус, еще больше мешая сосредоточиться.

– Потому что я их понимаю, – наконец удалось выдавить.

Кси несколько секунд смотрела на меня. Потом встала и похлопала по плечу.

– Ты не тварь, – сказала она непонятно. – Это редкость. К сожалению или к счастью – решай сама.

И ушла, оставив меня наедине с ворохом обрывочных мыслей.

Много позже я поняла урок Кси. Большинство людей в мире – именно твари. Эгоистичные, злобные, жадные; трусливые или агрессивные, но всегда одинаково зацикленные на себе. Они не могут думать ни о чем, кроме собственной персоны; их мир, как стеклянный шар, ограничен их «я». Но именно они захватывают, властвуют и процветают. А подобным мне остается лишь выживать.

Через несколько дней после того памятного разговора пистолет выстрелил. Шев, таскавший его тогда, получил пулю в живот. Кракер выходил парня, нещадно ругая за корявые руки: придурок пытался расклинить магазин, направив ствол на себя. Но слава «дурного оружия», приправленная изрядной дозой мистики, осталась при пистолете. Больше к нему никто даже притрагиваться не хотел.

– Карма, – подмигнула мне Кси, проходя мимо.

Вскоре пистолет исчез – думаю, наставницы разобрали его на детали или попросту зарыли где-нибудь в пустоши. А я еще долго содрогалась, вспоминая, как затыкала за пояс это дьявольское оружие, как прятала его под одеждой и клала в карман. Игрушка могла сработать в любую секунду. Или нет? Были в том виноваты кривые грабли Шева, или и впрямь таинственная карма решила наказать любопытных – так и осталось загадкой.

Время прошло, история подзабылась. Однако я нет-нет да и возвращалась мыслями к тому дню. «Ты не тварь», – сказала тогда мне наставница. Но была ли она права?

Я знала, чего хотят ребята. Разве многого мне стоило удовлетворить их интерес? Я прикрылась какими-то абстрактными сожалениями, лелеяла свои переживания, не хотела остаться забытой. Так чем же я лучше всех остальных, которые поступают так же?

«Ты имеешь право на них злиться», – говорила Кси. Но я злилась на себя. Ведь я же их понимала. А понимать – значит что-то делать. Иначе какой в этом понимании смысл?

Чем больше я узнавала мир, тем больше завидовала тем, кто живет в «стеклянном шаре». В таких шарах нет места проклятому пониманию других – тому, которое исключает возможность справедливого гнева. Ведь если ты знаешь, что двигало человеком, ты влезаешь в его шкуру. В его стеклянный шар, откуда любой кошмар можно только оправдать.

Но со временем я научилась привносить в этот шар свою злость. На себя, потому что другой у меня не было. Я проклинала ублюдков и желала им смерти, оказываясь в их стеклянных шарах, и у меня это прекрасно получалось. Потому что, по сути, я проклинала себя.

Я научилась злиться и ненавидеть. Но так и не разучилась понимать.

К сожалению или к счастью – решай сама.

И сейчас, плетясь к башне, я делала то же самое. Только за того, в чьем стеклянном шаре расплескивалась моя ненависть, я готова была отдать жизнь.

Вблизи вышка оказалась не такой стройной и огромной, как виделась издалека. Ее верхушка давно была обломана – не то ветрами, не то безумными волнами Гнева Господня. Перекрученные полосы металла торчали с боков, как гигантская шипастая корона. А сами фермы, составляющие решетчатый каркас, покрылись плотным слоем ржави и наледи.

Исполинский силуэт мачты поддерживали толстые тросы-растяжки, уходящие одним концом в лед. Под квадратным основанием башни распласталась приземистая постройка, из крыши которой вырастала толстая прямая труба. Эта труба, как сердцевина вышки, тянулась до самого верха перекрещенных ферм и еще на несколько футов над ним, криво обрываясь смятым закрученным концом, – будто кто-то с силой сдавил металл в кулаке и дернул, срывая.

Трубу внутри мачты удерживали короткие полосы стали, не то приваренные, не то привинченные к каркасу. Приземистый домику подножия оказался тоже привинченным, но не к мачте, а к огромным сваям, возвышающимся надо льдом примерно на треть моего роста. Вокруг домика темнели изъеденные пятнами коррозии листы какого-то металла. Когда-то они, видимо, были укреплены наподобие забора, но теперь от него остались лишь разрозненные погнутые столбы, на которых висело несколько металлических секций.

В постройку вела единственная дверь. За порогом, заваленным мусором и обломками, было сумрачно – кажется, окон у домика не имелось. Зато в стенах время щедро наделало дыр и щелей, сквозь которые просачивались сумерки. Тусклый свет обнажал изъеденные гнилью доски, потемневшие железные шкафы и разбитые приборы, о назначении которых можно было только догадываться. На полу похрустывали осколки.

Посреди строения, занимая большую его часть, чернело основание мачтовой трубы. Полукруглые двери, когда-то врезанные в металл, грудой смятого железа валялись рядом.

Внутри трубы гулял ветер. На поржавевших стенах плясали сизые пятна – последние плевки умирающих сумерек. Полое тело трубы пронизывали решетчатые площадки, расчерчивая металл причудливыми клетками.

Наверх вела единственная лестница – уходящий в бесконечную высь ряд перекладин. Где-то в вышине качалось небо. Ветер глухо бился в железные стены, как попавший в ловушку дикий зверь.

Я взглянула наверх. На решетчатых площадках не было заметно никакого движения. И только очередной порыв донес едва уловимый аромат дыма.

Подтянув рукава, я полезла вверх. Ржавый металл холодил ладони, как будто подгоняя: лишняя секунда, и кожа примерзнет к железу. А горьковато-сладкий запах все усиливался, дразня и зовя.

Первая площадка выводила наружу – на крошечный уступ, невидимый снизу в переплетении мачтовых ферм. Стальная пластина уступа, ограниченная низкими перильцами, прилепилась к трубе, как нарост – на череп мута. Площадка располагалась невысоко – я едва миновала десяток лестничных перекладин, – и отсюда можно было разглядеть мои следы, ведущие к мачте.

Проем второй площадки оказался завален обломками. Вечер сочился сквозь нагромождения металла, когда-то, видимо, бывшие еще одним выступом. Труба здесь выгибалась внутрь, словно кто-то ударил по ней снаружи исполинским молотом. Несколько лестничных перекладин отсутствовали – я подтянулась, цепляясь одной рукой за край решетки, и выбралась на площадку сквозь проем.

Лестница уходила выше. Ветер смеялся и стонал, как полоумный, и подбадривая меня, и насмехаясь. Запах дыма стал резче – тот самый аромат, которым пропиталось поселение кочевников. И было в нем что-то еще: что-то новое, тревожное, чужое. Как будто аромат сигареты смешали с вонью гари от пожара.

Третий проем оказался значительно дальше. Я перебирала руками ступени, одну за другой, давно потеряв им счет. Провал, залитый блекнущим светом, маячил высоко наверху, невозможно высоко, безумно – казалось, я карабкаюсь на самое солнце. Погасшее, выцветшее солнце оттенка потускневшей стали.

Свинцовое небо брызнуло мне в глаза, когда я ступила на решетчатое перекрытие. В лицо дохнул ветер – ветер с ароматом жженых трав. Я сощурилась и шагнула наружу.

Выступ, зажатый меж двух стальных балок, обрывался в никуда. От ограждения остались только несколько сломанных столбиков, протыкающих воздух. С другой стороны площадка была словно оплавлена – ее край, на котором не осталось и следа ограждения, блестел гладким бугристым металлом с цветными разводами.

– Здесь прекрасный вид.

Тесла смотрел на меня снизу вверх. Он сидел, прислонившись спиной к трубе, и подошвы его ботинок касались оплавленного края. Бинокль в левой руке поблескивал тусклой окантовкой окуляров. В пальцах правой дымилась сигарета.

Я присела рядом, и он молча достал еще одну. Наклонился ко мне, и я вдохнула его запах – теплый, соленый и терпкий. Сквозь дымную завесу блеснули темно-янтарные глаза.

– Это место когда-то называлось Уманак, – его голос звучал в унисон с песнью ветра, – что на местном диалекте означает «в форме сердца». – Тесла улыбнулся, отстраняясь, и мое собственное сердце дрогнуло, сбиваясь даже с привычного рваного ритма. – Флекс рассказал.

– Где он? – Я затянулась, впуская в легкие режущий дым.

– Ушел проверить птичку. – Тесла кивнул на бинокль. – Хочешь взглянуть? Правда, там мало что видно: туман.

Непривычная тяжесть металла легла в руку. Истертая кожаная оплетка еще хранила его теплый след.

Я взглянула в окуляр.

Седая туча, зацепившаяся за скалистый выступ, жидким туманом стекала по склону в залив. Туманные клубы плавились в пенных объятиях. А на берегу, за сине-серыми волнами, поблескивал искристый снег.

– Красиво, правда?

Я смогла только молча кивнуть. Как и всегда при встрече с чем-то прекрасным, мне захотелось исчезнуть – просто раствориться, развеяться на невидимые частицы, которые, возможно, хотя бы напитают почву собой. Наставница как-то сказала, что все мы – земля и вода. Но во мне они почему-то соединялись в нечто омерзительное, теряя в этом сочетании свою красоту.

Тесла смотрел на меня. Небо отражалось в его прищуренных глазах, бросало мягкие тени на скулы. Нас разделял едва фут, но казалось, что между его пальцами, зажавшими сигарету, и моей ладонью, вцепившейся в бинокль, – целая пропасть высотой в эту башню. Сердце сбивчиво трепыхалось, как каждый раз, когда я была с ним рядом – так близко и в то же время невыносимо далеко. Мне хотелось и броситься к нему, и кинуться прочь; чем ближе я становилась, тем острее ощущала эту пропасть между нами, эту разницу, собственное уродство и ничтожность – и его недосягаемую высоту. Это ощущение нарастало с каждым шагом, каждым дюймом, каждым прикосновением. Чем ближе, тем больнее. Но я знала: отстранись – и легче не станет.

Он продолжал смотреть. Странно пристально, так, будто видел впервые. Один из тех взглядов, заставляющих мечтать о том, чтобы исчезнуть. Взглядов, которые режут сердце, выставляют напоказ, вынуждают чувствовать себя обнаженной, слишком большой, занимающей чересчур много места, – и терзают сильнее любого ножа.

– Что? – не выдержала я.

Улыбка скользнула по губам Теслы – как полузабытое солнце.

– Я просто любуюсь тобой. «Ты – луч, отраженный в закатной воде; ты – сердца услада, спасенье в беде...»

Я промолчала. Мне была неприятна его похвала, его неуместные и неумелые попытки спорить со мной – а ничем иным, кроме как спором, я не могла это счесть. Он знал, он наверняка видел, как мне хочется сжаться под его взглядом. И пытался возразить.

Он стремился заставить меня иначе к себе относиться. Иначе смотреть – но это было нелепо. Объективная реальность одна, как на нее ни смотри. И чем дальше твой взгляд от этой реальности, тем больнее ты о нее разобьешься – однажды, когда кто-то другой ткнет тебя в нее носом.

То, что делал Тесла, было злом. Двойным злом, потому что обрекало меня на боль и потому что истинной целью всех этих попыток было его самолюбование. Он рисовал хорошим и заботливым себя – и так достаточно хорошего, недоступно хорошего для меня. Но я не могла не видеть, как кривится его лицо при взгляде на мое, как изменяется выражение. Такое не забывается, такое невозможно не заметить, когда это относится к тебе. И что бы он ни говорил, я всегда видела в эти моменты исключительно его отвращение. Не боль, не сострадание, не сдерживаемую печаль. Только гадливость.

А может быть, ему было неприятно именно это отношение. Мое отношение к себе. Он чувствовал вину передо мной и пытался заставить меня покончить с этой опустошающей ненавистью. Опять-таки – ради себя самого. Ради собственного душевного спокойствия...

Я схватила бинокль и поднесла к глазам. Металлическая окантовка окуляров больно ужалила холодом кожу, но миг спустя в сердце плеснуло расплавленным льдом, заставив забыть обо всем.

– О боги...

Похолодевшие пальцы застыли на рубчатом колесике верньера. Последний отблеск сумерек погас. Ветер унес туман, смел, как сухие листья. А я зависла где-то в ледяной пустоте, не в силах поверить увиденному.

Глава 60

Покаяние

То, что лучше не видеть, но на что нельзя не смотреть. То, что лучше не видеть...

Фраза крутилась в голове как зацикленный звук. Билась в уши грохотом налетающих волн. То, что лучше не...

– Что там? – Горячая ладонь легла на мою руку.

Я вздрогнула:

– Это... это...

Пальцы мягко, но настойчиво потянули к себе бинокль. Я оттолкнула прибор, как будто все увиденное было лишь там, в крошечных линзах окуляров. Тесла бросил на меня встревоженный взгляд и поднял бинокль. А я судорожно выхватила из сумки свой.

Побережье горело. Вся кромка прибоя была охвачена огнем – настоящим, не эфемерно-закатным. Огонь плясал и переливался, но глаза все равно начинали различать в кружении пламени отдельные силуэты.

То, что лучше не видеть. Чего лучше не знать...

...На кривом железном столбе, вбитом в песок, висит человек. Обнаженный до пояса, он еще корчится, и его руки, прикрученные к верхушке столба, дергаются в конвульсиях. А между вывернутых ребер, внутри алой скользкой пустоты, горит криво закрепленная на железной распорке свеча...

...Огромная ржавая бочка полна темной воды. И в ней, в этой воде, бледными лунами светятся зеленоватые мертвые лица. Закутанный в шкуру болотник подходит к бочке. В его грязной руке зажат кривой нож. Лезвие взмывает и входит в бледную плоть – страшно-беззвучно, как в немом кошмаре. И грязный дикарь, оторвав надрезанный кусок мяса, сует его себе в рот...

...В огромном грубо скроенном чучеле, набитом трухой и мусором, мелькает человеческое лицо. Чучело, еще не до конца сшитое, зияет распоротым животом, и двое кочевников суетятся, скрепляя края тонкой веревкой. Лицо исчезает в трухе и ветках – неподвижное, будто мертвое. И лишь в последний миг широко раскрытые глаза наконец моргают. А потом «швеи» хватают чучело и волокут к одному из костров...

...Блики пламени пляшут на лицах – гротескных, уродливых масках из черно-красных полос. Безглазых, безносых, безгубых. А потом маски начинают двигаться. Пытаются моргать веки, пришитые к коже над глазницами. Раздуваются ноздри, надрезанные и сращенные со щеками. Нелепо и жутко дергаются задранные губы, обнажая потемневший ряд зубов и белесые десны... И во главе процессии уродов стоит меж двух костров старый вождь, воздев к небу руку с зажатым в ней железным крестом. А перед ним на коленях дрожит полуголый кочевник и трясущейся ладонью сжимает осколок стекла. Шамкает ввалившийся рот старика, и болотник, следуя немому приказу, медленно ведет по своему лбу острым стеклянным краем...

Гарь от пожара. Дым от сгорающих тел...

– Ника! Ника, ответь! Ника!..

Голос вспорол кошмарную вязкую тишину. Тело била крупная дрожь, и лишь бесконечность спустя пришло ощущение теплых рук, трясущих меня за плечи. Изображение в окуляре размылось и смазалось. Но происходящее на побережье так легко не стереть.

Страшные планы кочевников стали реальностью.

– Мы были там... – Непослушные губы с трудом протолкнули слова. – Мы этого не видели... О бог-из-машины, мы все это время были там...

Меня снова стало трясти, теперь от холода. Порыв ветра ударился в вышку, и площадка качнулась.

– Идем отсюда! – Тесла уже тянул меня прочь, в спасительный зев черной трубы. Туда, где можно укрыться, спрятаться и не видеть... – Идем, давай же!

Он поднял меня на ноги. Я вцепилась в его ладонь, другой рукой опираясь на трубу. Пальцы скребли по шершавому металлу. Кое-как, переставляя непослушные онемевшие ноги, я вползла внутрь, на решетчатую площадку. Со щелчком зажегся фонарь, и блики заметались между округлых стен. Темнота заключила нас в объятия, отсекая творящийся снаружи кошмар.

Металл решетки ватно ткнулся в колени. Перед глазами пульсировали багровые круги.

– Ника?..

Бледное лицо Теслы проступило сквозь бурые пятна. На висках застыли прозрачные капли.

– Ника, ты...

– Заче-е-ем?.. – вырвался не то стон, не то вой. – Зачем они, зачем...

Пальцы вцепились в рубашку, сминая влажную от снега ткань.

– Они же были так счастливы... дом...

Бессвязные слова вырывались сквозь всхлипы. В горле стоял липкий ком, не дающий дышать. Пальцы хватались за теплые плечи – за что-то надежное, единственно безопасное здесь.

Горячая рука бережно гладила меня по спине.

– Нам нужно идти. Слышишь?

Я всхлипнула. Идти. Ну конечно... Бежать дальше от ада...

– Спуститься сможешь?

Я тупо кивнула. Лестница, уходящая вниз, терялась в темноте. Бесконечная и пугающая.

Но мы должны спуститься. Рассказать об увиденном, убраться отсюда...

А впрочем – он ведь может сделать это сам.

– От площадки до площадки, хорошо? – Темные глаза Теслы отражали блики фонаря. – Я буду тебя страховать.

Зачем, билось в голове, пока я, хватаясь дрожащими руками за перекладины лестницы, ползла вниз. Зачем, зачем, зачем... Зачем ты меня ждешь, иди, беги, спеши, вдруг они все же за нами вернутся, наплевав на свой принцип, – мы же о них ничего не знаем, вообще ничего, а они безумны, и у безумцев не может быть нашей логики...

Труба содрогнулась. Новый порыв качнул опоры мачты, и стены глухо завыли, будто жалуясь на жестокий удар.

Зачем я полезла сюда, меня тут не ждали, это был просто каприз, мой каприз... Я могла подождать там, внизу, среди домов и, возможно, принесла бы больше пользы. А теперь ты здесь, с этим грузом на шее...

Ветер усиливался. Когда мы добрались до низа, труба ходила ходуном. Мачтовые растяжки дребезжали и дергались – казалось, они вот-вот лопнут, словно стальные канаты в руку толщиной вдруг превратились в паутинки.

Мы замерли у выхода из постройки. Снаружи бушевала метель, закручивала снежные воронки. Ветер врывался в открытый проем, швырял в лицо колючую крупу и мусор.

– Идет к урагану! – крикнул Тесла. – Надо спешить!

Он крепко сжал мою руку. Глаза, уже прикрытые маской, блеснули сквозь поцарапанный пластик.

– Что бы ни случилось – не отпускай. – В голосе на миг прорезалась сталь. – Поняла?

Я кивнула. Надвинула защитную ленту, спрятала подбородок в воротник куртки. И мы шагнули наружу.

Первый же порыв ударил в грудь, сбивая с ног. Я пошатнулась, но устояла – а крепкие пальцы сильнее стиснули мою ладонь. По лицу чиркали обломки вперемешку со снегом. Я пригнула голову. Сквозь маску виднелось лишь мутное серое месиво – ни зданий, ни гор. Ни единого ориентира.

Ветер выл и стонал, будто разъяренное чудище. В беснующейся круговерти исчезло все, все постройки, вся база. И лишь мачта позади нас надрывно скрипела, с усилием пытаясь противостоять напору стихии.

Тесла шагнул вперед. Я едва различала его силуэт в безумной карусели обломков и снега: опущенная голова, упрямо расправленные плечи. Он шагнул вперед, и я шагнула следом – неважно куда.

Ветер налетал со всех сторон, ударяя то справа, то слева, швырял нас, как щепки. Наши следы давно замело, сгладило вместе с любыми другими. Мы брели куда-то, сгибаясь под порывами, оступаясь и проваливаясь в снег. В лицо ударило крупным обломком, и я вздрогнула, едва успев заслониться рукой, – кусок прилетел будто бы ниоткуда, возникнув из серой бушующей мглы.

Силуэт Теслы окончательно скрылся в снежной круговерти. Я закрыла глаза. Пальцы, уже не горячие, но по-прежнему крепкие, сжимали мою руку, и я позволяла вести себя, другой ладонью закрывая лицо.

Время исчезло, потерялось и смазалось в беснующемся буране, словно и его унес ветер – подхватил и швырнул, разбивая о дома и о скалы. Осталась только холодная серая тьма, которая, казалось, будет длиться вечно. И где-то в этой тьме крылись чудовищные картины, которые, должно быть, не смоет и не сметет никакая стихия, и крались страшные существа, прячущие под масками людей рыла чудовищ...

Серость вдруг вспыхнула, прорезанная светом. Я распахнула глаза и тут же прищурилась от яркого луча. Ладонь непроизвольно дернулась к вальтеру, пальцы Теслы на моих дрогнули, беззвучно взметнулась рука с хищным глоком. И тут же луч исчез, чтобы через мгновение вспыхнуть сбоку, а перед глазами мелькнули черные пряди волос и лицо – бледное, как снежная пелена вокруг.

Джи.

Выродок повел нас. Луч его подствольника плясал впереди, блестя сквозь мутные заносы. Ветер пригибал к земле, бесновался, словно обозлившись на неожиданное препятствие, хлестал уже не сдерживаясь. Упругая волна толкнула в грудь, и я потеряла равновесие, заваливаясь на спину, – но Тесла удержал. Потянул на себя, помогая выровняться. Я заскребла ногтями по насту, отталкиваясь от проваливающейся корки, царапая ладонь.

Надо идти.

Свет фонаря звал – как далекий огонь, как путеводная Киносура^[12]. Шаг. Еще шаг...

Луч заплясал в черноте, вдруг сгустившейся. Я ступила следом, и ветер тут же опал, стих, будто отсеченный.

– Добрались.

Я проморгалась. Стянула ленту. Позади со стуком закрылась дверь.

Джи довел нас до дома с камином.

– Флекс не пришел, – коротко бросил выродок.

Подствольник в его руке высвечивал ровный круг.

Я вздрогнула. И вдруг ощутила, как холодно в доме.

Камин погас. Или был потушен.

– Он мог спрятаться в ангаре. – Тесла, сняв маску, вытирал лицо. На коже блестела талая вода вперемешку с кровью: несколько осколков рассекло щеку и скулу, оставив глубокие порезы. – Что с огнем?

– Я погасил. – Джи повернулся, и я вздрогнула. Его рубашка была разорвана в нескольких местах, на ткани и на коже под ней темнели угольные пятна. Лоб пересекала свежая рваная ссадина. Такие же ссадины и пятна виднелись на кистях. – Ветер пытался спалить дом. Решил, что он Санта-Клаус.

Привычная ирония в голосе выродка показалась вдруг какой-то наигранной. Или нерешительной. Словно Джи не был уверен, стоит ли насмехаться сейчас. И если бы я знала, что этот полумут может чего-то бояться, то сказала бы, что в его тоне звучит именно страх.

Перед камином были разбросаны уголья. Уже остывшие: ни один не светился даже бледным алым огнем. Часть была раздавлена, другая – засыпана снегом, превратившимся в грязные лужи.

– Переждем это безобразие, потом погреемся. – Джи бросил пистолет на стол. Луч подствольника уперся в стену, рассеивая мрак.

– Есть другая проблема. – Тесла, сплетя пальцы рук, взглянул на отродье. С глов капала розовая вода. Еще несколько мутно-розовых ручейков стекали по его лицу. – Болотники устроили кровавую баню у залива, – ровным тоном продолжил он. – Нам не стоит здесь задерживаться. Как только ветер утихнет, пойдем в ангар: там Флекс или нет, нужно его найти и предупредить. И быть начеку, пока ждем пилотов.

Джи приподнял брови, но ничего не сказал. Молча кивнул и отошел в сторону от рассеянного круга света.

Я присела у поленницы. В ней еще оставались дрова – достаточно для того, чтобы растопить камин снова и согреть промерзающий дом. Но Тесла прав. Это уже ни к чему.

Хибара содрогнулась: очередной порыв ветра обрушился на нее, пытаясь сломить упорное сопротивление. Однако старый дом все еще стоял. Продолжал жить, неизвестно для чего. Так же, как делали мы.

Наверное, многие живут только лишь потому, что слишком боятся смерти.

Откуда-то засквозило, и меня пробрал озноб. Сквозь щелястые стены быстро рассеивалось тепло. Я обхватила себя ладонями и не сдержала нервный смешок.

Мои руки выглядели не лучше, чем у выродка. Кисти и запястья покрывали бесчисленные мелкие порезы, накладываясь поверх давно заживших – странная красная сетка на белой. Кожу саднило – я заметила это только сейчас. Ощущения возвращались холодными волнами. Заныло бедро, тупая боль прокатилась по всей ноге и застыла где-то в глубине костей затихающим отголоском. Лицо щипало и жгло, и, когда я коснулась его, на пальцах остались розоватые полосы. Но я не стала снимать повязку – просто вытерла краем ткани открытые участки.

Джи возился около двери, ругаясь вполголоса. Он пытался заклинить створку, используя одно из поленьев. Я перевела взгляд на его руки, покрытые копотью и сажей. Они дрожали.

Значит, Джи погасил камин, когда ветер начал разносить уголья по всей комнате. Но неужели простой пожар так напугал выродка? Тот, кто усмехаясь идет под пули и поднимает в воздух железную птицу, боится огня?

Я не замечала за ним этого раньше. Но, может быть, напугал его не огонь, а угроза сгореть?

И вдруг это и есть она – его личная гибель?

Прищурившись, я наблюдала за выродком. Он наконец-то приладил полено, перегородив дверь наискось и уперев один край в пол, а второй – в притолоку. Вытер ладони о брюки и повернулся:

– Так-то лучше. Что, говорите, любители мух там устроили?

Я вздрогнула. Тесла, бросив на меня быстрый взгляд, поспешно кивнул Джи, предлагая отойти. Колючие глаза выродка сузились, и он двинулся следом в противоположный угол комнаты.

Я зажмурилась. Тесла говорил быстро и негромко, и мне был слышен лишь неразборчивый полушепот, заглушаемый воем ветра и скрипом старых стен. Но для того, чтобы воскресить в памяти жуткую картину, не требовались слова.

– ...покаяние, – вдруг отчетливо прозвучал голос отродья в паузе между двумя порывами ветра. – Через боль. Они утрируют и искажают церковные ритуалы...

Налетевший вновь ветер смел его слова. Джи продолжал что-то говорить – я видела, как движутся его губы, – а глаза выродка вдруг уставились на меня. Непроглядные черные омуты, в которых, как в колодцах, исчезал и тонул любой свет.

– В чем виноват, такую метку и получишь...

Джи говорил, обращаясь к Тесле, а его взгляд впивался в мое лицо. Холодный и острый, как зубы, касающиеся кожи. И я вдруг поняла, что мы заперты в этом ветхом доме на неопределенный срок. С отродьем, для которого люди – пища.

Меня и Джи разделяло несколько шагов, но я все равно с трудом подавила порыв отодвинуться. Поерзала, вжимаясь в стену. Острый угол поленницы колол бок. Дом почти выстыл, и я вздрагивала от пробирающего озноба. Одежда, казалось, так и не высохла окончательно – блузка и даже белье были ледяными и вместо того, чтобы греть, остужали еще больше, словно сливаясь с наружным холодом в одни большие тиски.

Отродье и Тесла умолкли, видимо, обсудив все, что хотели. Джи погасил фонарь, уже начинающий тускнеть, и комнату тут же затопил сумрак. Нам оставалось только ждать конца бури.

Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела перед собой. По полу метались короткие тени: в щели стен светила луна. Тени то появлялись, то вновь исчезали; ветер бешено гнал облака, и снеговые шквалы обрушивались на бедный домишко, который так же замерз, как и мы.

Время шло. Стучало ударами пульса, дребезжало знобливой дрожью. Шуршало снегом по стенам, холодное и равнодушное, как и все в этом странном краю.

Я не смотрела на хрономер. Отслеживать прошедшие минуты есть смысл, если знаешь, что и когда случится. Если у твоего ожидания присутствует конечный пункт.

Я не видела остальных, не слышала их движения: шум ветра глушил любые шорохи. Порой лунный блик падал на пряжку ремня или вороненую сталь затвора – и я понимала, что Джи и Тесла все еще здесь. Но темнота вновь скрывала в себе силуэты, растворяла зыбкие образы, и я оставалась одна – до следующего случайного блика. Наедине с темнотой, как всегда.

А в темноте, как известно, скрываются монстры. И один из них прямо здесь, рядом. В порывах ветра на моем лице – его дыхание, в ледяном воздухе дома – холод, исходящий от него. В его глазах – такой же мрак, как вокруг.

И в слепой темноте зрячи только они.

Глава 61

Адская карусель

Буря начала стихать лишь через час. Ветер, словно отчаявшись обрушить дом, отдалился с угрюмым завыванием ворчащего великана.

Стены больше не содрогались под натиском шторма, лишь редкие отдельные порывы ударяли в дверь. И когда в очередной раз загрохотало и заскрипело старое железо, я даже не сразу поняла, что это не ветер.

Стук повторился – снова и снова, настойчивый и ритмичный. Кто-то очень хотел попасть внутрь.

Джи, неслышно скользнув к двери, замер у входа. Приложил палец к губам и будто бы потянул носом воздух. А потом одним движением сбросил подпорку и распахнул дверь.

Лучи подствольников скрестились на фигуре у порога.

– Какого черта!.. – За дверью, заслоняясь ладонью от света, стоял Флекс. – Вашу ж мать...

Джи, не говоря ни слова, схватил поселенца за руку и втащил внутрь. Еще несколько секунд ушло на то, чтобы заблокировать вход.

– Что тут происходит? – Флекс, стоя посреди комнаты, поочередно обводил нас взглядом. Одна линза его маски была надтреснута, и он постоянно чуть-чуть поворачивал голову, чтобы смотреть уцелевшей стороной.

– Меры предосторожности. – Джи толкнул дверь и обернулся к поселенцу. – Болотники устроили расправу над своими. Ты видел что-нибудь? Кого-нибудь?

Флекс покачал головой. С его лица, иссеченного почти незаметными на темной коже царапинами, медленно сползали струйки тающего снега.

– Не видел, – наконец ответил он, грузно опускаясь на пол. – Но задерживаться здесь нам нельзя. Я вернулся, как только сумел. Чертова буря...

Он поднял руку и отер лицо, шумно хлюпнув носом. Зачем-то взглянул на пальцы и поднял голову. Я вздрогнула – казалось, на меня смотрит лицо глубокого старика.

– Меня нашел Мяндаш.

– Что?!

Я вскрикнула и подалась вперед. А Флекс продолжал:

– Он пришел предупредить. Чтобы мы не ждали пилотов. – Каждое слово поселенцу будто приходилось выталкивать с трудом. – Моя гвардия, мой город... Их больше нет.

Воцарилась тишина. Где-то тихо капала вода, отсчитывая стеклянные секунды.

– Что произошло? – наконец спросил Тесла.

Флекс ответил не сразу. Несколько мгновений он просто покачивался из стороны в сторону, как огромный неуклюжий маятник.

– Это ублюдки, – наконец проговорил он. – Они пришли в поселение. С огнем.

Он больше ничего не добавил. Но все и так было ясно.

– Кто-то мог уцелеть, – тихо сказал Джи.

Флекс равнодушно кивнул – как если бы выродок предположил, что существуют феи.

– Мяндаш сообщил мне, что твари перехватили наших гонцов и... выведали у них информацию... – Голос поселенца прервался на последнем слове. Флекс глухо прокашлялся и добавил: – Так они нашли мой город, чтобы расправиться с пилотами и остальными. Так найдут и нас.

Он замолчал, глядя в никуда. Непроницаемые линзы будто стали прозрачными – мне казалось, я могу угадать, куда смотрит Флекс. По трещине бежал серебристый блик фонаря.

– Пора уходить.

Слова выродка упали в холодную тишину, как градины. Джи хлопнул в ладони, и Флекс вздрогнул, словно пробуждаясь от сна.

– Покажешь мне «птичку». – Отродье уже распахивал дверь. – Одну поднял – и вторую попробую. Давай, пошли! Веди к ангару.

Поселенец, как загипнотизированный, послушно встал и вышел. Джи метнул на нас быстрый взгляд и шагнул следом. Мы двинулись за ним.

Снаружи было холодно. Колючий мороз хлестнул по щекам, перехватил дыхание. Я закашлялась, стараясь дышать медленнее. Выстывший воздух старого дома показался жарой в сравнении с этим морозом.

Ветер разогнал облака, на черном небе сияли звезды. Ярко светила луна, разливая вокруг себя молочное пятно. Наметенные бурей сугробы казались собранными из мельчайших стеклянных осколков. Снег похрустывал, усиливая это впечатление, и в стылой тишине каждый звук разносился вокруг, как выстрел. Я то и дело оглядывалась, пытаясь рассмотреть малейшее движение в сплетениях теней. Порой казалось, что я ловлю краем глаза чей-то мелькающий силуэт, но стоило взглянуть в упор, и тень замирала, вновь обращаясь застывшим пятном на снегу.

Мы обогнули вышку по широкой дуге, забирая левее. Флекс шел уверенно, прокладывая путь в снежных наносах. Кое-где еще сохранились его следы – те, что не успел замести утихающий ветер. Прерывистая цепочка следов вела к ангару – огромному строению, похожему на трубу, уложенную набок и наполовину вкопанную в землю.

Ангар был уже почти рядом – его широкий торец заслонял луну, кладя на снег плотную серую тень, – когда Джи остановился. Обернулся, всматриваясь куда-то вдаль.

Мы замерли. Стеклянно хрустнул наст, и все стихло. И в этом лунном безмолвии отчетливо донесся далекий вой мотора.

– Нафтеры!

Я оцепенела. Сжимая вальтер, стояла по колено в снегу – и смотрела, как загораются где-то у горизонта, будто новые звезды, крохотные желтые огоньки.

Опять. Как тогда, у второго Уорденклиффа...

– Быстрее! – крикнул Флекс. – Надо выводить самолет!

Поселенец рванулся вперед, но бледная ладонь отродья сжала его руку:

– Ты не летишь. – Тон Джи не допускал возражений.

– Что?..

– Я не знаю, что будет дальше. – Черные глаза не мигая смотрели Флексу в лицо. – Даже если птичка поднимется, даже если доберемся до Буксефьорда. Ты достаточно рисковал. Уходи.

Флекс покачал головой – медленно, словно неуверенно:

– И не подумаю.

Порыв ветра взметнул снег, заглушая голос поселенца.

– Ты нужен своим людям! – крикнул Джи.

– Моих людей больше нет! – огрызнулся Флекс. – Нет из-за этих ублюдков! И я не стану бежать от них, как крыса!

Он шагнул было дальше, но тут же отшатнулся. Рука отродья мелькнула почти незаметно, преграждая дорогу.

– Вот это все – твоя земля! – Выродок повел раскрытой ладонью. – На ней – твои люди. Такие, как ты; хозяева этой земли. И ты нужен им. Живой.

В мгновении тишины отчетливо взревели моторы. Ветер швырнул горсть снежной пыли и завыл, сливаясь с близящимся гулом.

– Беги.

Секунду Флекс колебался. Всего секунду, долгую, бесконечную. Потом коротко кивнул и шагнул в сторону. Ветер взметнул облако снега, и фигура поселенца растворилась в белой мути.

Ангар маячил впереди – заснеженная громада, словно туша исполинского зверя, которого победил холод, но еще не сумел победить снег. Покатая крыша блестела в свете луны.

Ноги застревали в сугробах, проваливаясь почти по колено. Воздуха не было – он вдруг весь кончился, исчез, будто выкачанный гигантским насосом. Я тщетно хватала ртом холодную пустоту. Она обжигала горло, легкие горели огнем. Ветер хлестал по лицу, швыряя в глаза колючие ледяные крупицы.

Бежать. Не останавливаться. И – не оглядываться...

Джи был уже у ангара. Скользнул в приоткрытую дверь, сливаясь с чернотой.

Тесла обернулся – в его глазах мелькнул отблеск далеких огней. Порыв ветра донес угрюмый рык моторов, пока еще приглушенный, смазанный расстоянием и пургой, но настойчивый. И неизбежный.

Дверца ангара казалась вырезанной из картона – нелепая неровная дыра с гофрированной створкой. Рука в серой глове смахнула инеистую пыль с промороженного железа, скрываясь внутри.

Ветер взвыл, будто хищник, не желающий выпустить жертву. В лицо полетел снег, и я зажмурилась, выставляя вперед ладонь. Шаг – и пальцы коснулись ледяного металла.

Тишина упала резко, оглушив. Стены ангара отсекли завывания ветра и шум моторов. Я моргнула. В расплывчатой темноте вспыхнул луч подствольника.

– Сюда!

Желтый свет, разрезая мрак, плясал на серых обводах. Округлый бок железной птицы вздымался к потолку – еще одна стена, застывшая среди ангара.

– Живее, внутрь!

Что-то в голосе Джи заставило вздрогнуть. Секундная заминка, скользнувшая нотка неуверенности – то, что замечаешь, лишь когда оно возникает. Что-то...

– Ника! Бегом!

Железная лесенка загрохотала под ногами. Три ступени – и я в брюхе металлической птицы. Тесном и мрачном, как гроб.

Луч подствольника мечется, натыкаясь на стенки. Холодный металл сверху и снизу, справа и слева. Железная могила... Мы бежали от смерти и к смерти пришли.

Оглушительно хлопает дверца. Щелчок, скрежет – крышка гроба отсекает внешний мир.

– Поднимешь?

Силуэт Теслы в свете фонаря – лишь тень на стене. Распахнутый плащ темнеет саваном.

– Постараюсь.

Отродье цедит слова сквозь зубы. Пальцы бегают по консоли – я вдруг вижу, какие они тонкие, хрупкие. Слишком слабые, чтобы поднять в воздух такую махину. Что он может? Ничего... И, кажется, знает это.

Холодок бежит по спине, струйкой скользит меж лопаток. Джи все понимает...

Запертый в тесноте свет бессмысленно застывает – луч утыкается в пол, словно устав. На обшарпанном металле блестят капли. Темнота разливается вокруг, ползет, обхватывая нас... и вдруг взрывается золотым блеском. В железных стенах вспыхивают крошечные окошки, свет бьет в глаза, ослепляя, и в уши рвется вой двигателей.

– Они здесь! Поднимай, ну же!..

Железная птица вздрагивает. Тускло загорается консоль, ползут по металлу световые полоски.

– Выводи его!

Окрик Теслы тонет в реве и гуле. Вой разрывает перепонки, бьет в уши, отдается внутри. Самолет содрогается снова и вдруг рвется вперед. Металл больно бьет в плечо и колени, пальцы вцепляются в ледяное и мокрое. Свет снаружи на миг пропадает и вспыхивает снова. Что-то ударяется в стену рядом – что-то мелкое, частое и железное. Внутри все дрожит в унисон с содроганием самолета.

Давай, маленькая! Не подведи! Бог-из-машины... Защити, помоги, спаси нас...

Самолет дергается, тряска прижимает к полу. Пальцы скрючиваются в жесте удачи, пока другая рука хватается за какие-то выступы. Бог-из-машины, бог... Ты не подведешь, лишь тебе можно верить, и вся надежда только на тебя! Больше не на кого...

Железная птица сотрясается. Судорожно вздрагивает в конвульсиях. Удары в стену становятся чаще – их звук теряется в вое самолетных двигателей, но корпус дрожит, отвечая вибрацией. Дрожат стены, пол, дрожит все вокруг – вся махина трясется, как в лихорадке, ревя и натужно воя. С очередным ударом разлетается окно – всплеском осколков, и новая волна шума обрушивается на нас. Воздух наполняется вонью сгоревшего масла и выхлопов, и в стену напротив врезается пуля, оставив на металле вмятину.

Мокрое железо бьет в грудь. Ладони скользят, тело распластывается на скользком и ледяном. А сверху вдруг – теплое. Запах соли пробивается сквозь выхлопную вонь, жар ладоней обжигает. Плащ шуршит не саваном, а ворохом опавших листьев – громче выстрелов, громче рева моторов.

Я поднимаю голову. Лицо отродья мелькает вдали в призрачном свете консоли.

Самолет содрогается. Взвывает раненым зверем, трясясь от носа до хвоста. Дрожь пробивает корпус, моторы натужно взревывают – железная птица накреняется, задирая нос.

Взлетай. Пока мы живы, мы можем подняться в небо – даже если у нас нет крыльев. Пока мы живы...

Очередь прошивает бок самолета. С беззвучной вспышкой разлетается второе окно, на металле вокруг расцветают рваные дыры. Раненая птица вздрагивает – и запинается, будто споткнувшись. Гул моторов захлебывается, что-то оглушительно хлопает, потолок и пол меняются местами, и все вокруг сметает в адской карусели.

Глава 62

Не могу просить тебя

Шум. Наплывающий волной и стихающий, чтобы нахлынуть вновь. Рваный, неритмичный гул – вой захлебывающегося мотора, хаотичный трепет безумного пульса...

Я открыла глаза. В ушах продолжало шуметь, голова разрывалась от боли. В воздухе мелькали цветные круги – призрачные, едва уловимые. Я протянула руку, но радужное пятно рассеялось, а плечо отозвалось тупой ноющей болью.

– Где... я...

Собственный голос прозвучал еле слышно, едва пробившись сквозь шум в ушах. Казалось, я все еще слышу гул двигателей. Моторы... самолет... Джи...

– Эй!..

Я сфокусировала зрение. Сквозь цветные круги проступил серый бетон. А где-то в стороне послышался шорох.

Повернуться удалось не сразу. В бок что-то давило – что-то холодное и твердое, как кирпич. Левая рука не слушалась: наверняка поврежден имплант. Тянуще ныли ребра, и что-то не так было с левым коленом. Мозг механически регистрировал повреждения, как кракерский прибор. А я, скользя ладонью по шершавому полу, упорно разворачивалась на звук.

Тусклый свет сочился откуда-то сверху – непонятный и неуловимый. В бледном дрожащем сумраке моя тень казалась огромной, расплывчатой, как масляное пятно.

Что-то серое, изодранное и рваное вдруг проступило впереди, почти сливаясь с окружающим полумраком. Плащ... Край плаща, посеревший от грязи. Между стежками шва – белесая пыль. А дальше...

Я рванулась туда. Схватила серую ткань, смяла в ладони. Стиснула пальцами изо всех оставшихся сил.

– Не... не надо...

Животный страх поднялся изнутри – тот самый, что был там, в городе подводников. Я снова стояла у камеры шлюза, и свет слепил мне глаза, мешая разглядеть, что впереди: пустота или...

Я поползла на ощупь. Свет куда-то пропал, моргнув яркой вспышкой. Непослушное тело еле тащилось вперед; я продвигалась по дюйму, отталкиваясь от пола ботинком. Подошва скользила по сырому бетону, но я все равно ползла – медленно, упорно – сжимая в руке край бесконечного плаща.

И лишь когда пальцы нащупали теплое, я остановилась. Приподняла голову, вслушиваясь в дыхание. И свернулась рядом клубком – а мой маленький темный мир свернулся вместе со мной.

Я очнулась от шороха. Что-то шуршало поодаль, не давая отключиться, выдергивая из благословенной темноты без боли и чувств. Пробуждая, заставляя ожить дремлющие защитные инстинкты лучше всякого «адрена».

Рука машинально поползла к вальтеру, но наткнулась на пустоту. Сердце трепыхнулось. Пальцы скользнули к левому рукаву, пробираясь под парку, нащупали заглушку импланта. Острые края заточенной металлической пластины беззвучно вышли из пазов.

– Ника...

Я вздрогнула. Разжала ладонь и потянулась на звук.

Меня приподняли, голова легла на мягкое. Моя рука нашарила ладонь Теслы – безошибочно, как слепой котенок находит мать. Стиснула теплые пальцы.

Мы живы. Все.

Он долго молчал. Молчала и я. В голове вертелись десятки вопросов – где мы, что случилось, что будет дальше, – но все они казались такими мелкими, такими незначительными перед этим молчанием. Перед теплой шершавой ладонью в моей руке, перед каждой рваной царапиной на этой ладони.

– Нам повезло, что не успели взлететь, – наконец негромко проговорил Тесла. – Ты как?

– Нормально.

Я постаралась вложить в это короткое слово всю уверенность – как будто выскребла ее полузасохшие крохи откуда-то со дна банки, которую давно считала пустой.

– Я думаю, это база Алвы, – продолжал Тесла. – Нас везли достаточно долго. И не нафтеры, а подручные моего двойника.

– А что...

Свет вспыхнул неожиданно – ослепительный после кромешного мрака. Я дернулась, зажмуриваясь. Мир залило сплошь оранжевым, глаза резануло, словно в них швырнули песка. Горячие пальцы крепче сжали мою ладонь.

Постепенно резь утихла. Рыжее сияние померкло, и я приоткрыла глаза.

Силуэт Теслы вырисовывался смутными очертаниями в серой полутьме. Мой спутник сидел, прислонившись к стене, а я лежала головой у него на коленях. Показавшиеся яркими лампы тускло мерцали где-то под потолком, таким же серым, как окружающий сумрак. В тревожном свете тени казались глубже, а линии – резче. Лампы неравномерно моргали, и комната то и дело на миг погружалась во мрак.

Я приподнялась, жадно вглядываясь в лицо Теслы, обшаривая взглядом фигуру. Свет ламп придавал его коже странный нездоровый оттенок. Вдоль лба шла глубокая царапина, еще несколько подсохших порезов покрывало руки и скулу. На шее сбоку запеклась кровь.

– Все в порядке. – Тесла приобнял меня.

Я прерывисто выдохнула и огляделась. Блеклый холодный свет, похожий на лунный, обливал крошечную комнатушку без окон. Мы были здесь вдвоем – в абсолютно пустой комнате с глухой железной дверью.

– А что с Джи?.. – Я села рядом с Теслой, стараясь меньше шевелиться. Рано или поздно он заметит, что моя левая рука не двигается. Но потом, все потом.

– Он был жив, когда нас увозили... – Тесла помедлил. – Но его забрали в другую машину. Сразу же, как только вошли в самолет.

– Птичка так и не взлетела...

Выстрелы. Удар. Натужный рев двигателей, хлопок и... Я вздрогнула, вспоминая. Ладонь сама метнулась к животу. О черт, могло быть что угодно... Меня наверняка болтало и швыряло внутри самолета, как тряпку. А вдруг...

Я глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Убрала руку, для вида расправив ей куртку. Что бы там ни было, это уже произошло. И что бы ни было внутри меня – если, конечно, это не плод лишь фантазии, – оно либо живо, либо мертво. И скоро я об этом узнаю.

Тесла внимательно посмотрел на меня. Взгляд потемневших в сумраке глаз уперся в мои пальцы, мнущие ткань.

– Ты бы видела эту бедную птичку после всего, – наконец сказал он. – На ней живого места не осталось. Наши преследователи точно знали, кого и как им придется ловить. И хорошо подготовились.

– Люди Флекса выложили им все... – сказала я, просто чтобы хоть что-нибудь сказать. Отпустила куртку и сунула руку в карман. Взглянуть в темно-янтарные глаза сейчас было выше моих сил.

– Алва не остановится, пока не заполучит Уорденклифф... – Голос Теслы дрогнул на последнем слове. – Оба Уорденклиффа. Ни перед чем...

Он не договорил. Но все и так было ясно. Двойник начал с Джи. И если отродье не расколется – а Волшебник точно знает немало магических приемов, способных развязать язык даже такому упорному выродку, как «дитя ночи», – то придет наша очередь.

Непонятно только, почему Алва предпочел вначале «поработать» с Джи. Уж он-то должен был понимать, что черноволосый психопат за свою долгую жизнь повидал много всякого и наверняка окажется покрепче нас. Личная неприязнь?..

– Ника. – Ладонь, обнимавшая мое плечо, едва заметно дрогнула. – Я не могу просить тебя не выдавать координаты башни...

Скрежет металла прервал его слова. Дверь открылась, и в комнатку втолкнули Джи.

Он продержался на ногах полсекунды и рухнул на пол. Створка за его спиной захлопнулась – мелькнули чьи-то руки, и заскрипел в замке ключ.

Мы бросились к выродку. Он был в сознании – с потемневшего от крови лица дико сверкнули безумные глаза. Потом взгляд сфокусировался. И я отшатнулась, увидев, как заливает радужку чернота.

– Отойдите... – прохрипел «дитя ночи», пытаясь подняться.

Тесла подхватил его под мышки и усадил спиной к стене. Джи привалился к бетонной поверхности, тяжело и часто дыша. От рубашки на нем остались одни обрывки – выдранные с мясом пуговицы и распоротые рукава открывали окровавленный торс. Глубокие порезы пересекали грудь и живот. Содранная кожа на локтях и предплечьях висела лохмотьями, правое запястье было неестественно вывернуто.

– Хрен... им... – Выродок сплюнул кровь и, с усилием подняв ладонь, отер лоб. – Я ничего не сказал.

– Но они продолжат. – Тесла, стоя на коленях рядом с отродьем, уже закатывал рукав. – Тебе нужно...

– Нет! – С неожиданной силой Джи оттолкнул его руку. – Даже не начинай.

Он вдруг усмехнулся. Блеснули зубы – заостренные, бледно-розовые от крови, смешанной со слюной. Я вздрогнула. Улыбка на обычно бледном лице, сейчас покрытом темными разводами, выглядела жуткой инверсией. Чем-то неправильным, словно повернутым наизнанку.

– Но тебе надо восстановиться, – возразил Тесла.

Джи покачал головой:

– Вы не дадите мне столько, чтобы было достаточно. Вернее, так... – Он перевел дух. – Вы не сможете дать мне достаточно и после этого выжить.

Повисла пауза. Выродок шевельнулся и поморщился.

– Так что даже не предлагай. – Взгляд его черных глаз уперся в запястье Теслы. – Оба не предлагайте. Чем меньше соблазна... тем проще мне будет сдержаться.

– Ты умрешь, – тихо проговорил Тесла, будто пропустив мимо ушей последние слова.

– Да. – Джи спокойно кивнул. – Но я вернусь. А вы – нет.

Я отодвинулась в сторону, глядя, как медленно, нехотя Тесла расправляет рукав. Сдержаться... Алва вернул выродка в камеру – избитого и голодного, жаждущего крови как никогда. Вернул не потому, что сжалился, не потому, что отчаялся выбить из него информацию. Волшебник знает, кто такой Джи. И знает, чего тот захочет.

Он бросил отродье к нам, чтобы поиздеваться. Чтобы стравить – обезумевшую от жажды ночную тварь и двоих человек.

Я перевела взгляд на Джи. Он смотрел перед собой не мигая, как киборг-зомби. По краям радужки еще просвечивала голубизна. Но даже я знала, что это ненадолго.

– Такие, как я, умеют себя контролировать, – будто прочтя мои мысли, сказал выродок. – Ваши сказки о безудержном голоде «ночных» – просто сказки. Как, впрочем, и многое другое...

Он криво усмехнулся. Потянулся здоровой рукой к висящим на шее амулетам. Истрепанные шнурки почернели, но были целы. А я с ужасом заметила на шее отродья, под слоями запекшейся крови, поперечные темные полосы.

– Ничего... – выдохнул Джи. – Я уже бывал по ту сторону и еще побываю. Влезу, так сказать, в шкуру Росса... Но на всякий случай держитесь подальше, когда это произойдет. Я бы хотел пообещать, что вас не трону. Но не могу.

Он умолк. Мне тоже было нечего сказать. Тесла хмурился, видимо, обдумывая услышанное и пытаясь найти выход. Я смотрела, как мрачнеет его лицо, как прорезают лоб складки.

Какой выход здесь мог быть? Я не знала, что испытывают такие, как Джи, в момент смерти и тем более – возрождения. Но выродок говорил, что подобное не проходит бесследно для рассудка. Агония – всегда агония, и после нее не бываешь прежним. А Джи к тому же голоден. И что бы он ни плел о контроле, всему есть предел. Даже обычная жажда сводит с ума, а эта... Рано или поздно он свихнется. И бросится на нас, уже не задумываясь о том, чтобы остановиться вовремя: до того, как изорвет в клочья, а не после.

Тесла тронул лоб рукой и скривился. Из потревоженного пореза побежала тонкая алая струйка, и он поспешно стер ее тыльной стороной ладони. Изодранная ткань перчатки тут же побурела.

Я знала, что он будет меня защищать. Когда выродок кинется, чтобы перегрызть нам шеи, Тесла подставит свою. Он погибнет... А отродье вновь возродится. И все окажется зря.

Я съежилась в углу, наблюдая исподлобья за ними обоими. Сколько времени у нас есть? Несколько дней? Или часов?

Хрономер равнодушно отсчитывал минуты. Я не могу просить тебя не выдавать координаты башни. Конечно, не можешь. Да и не нужно. Ведь я все равно буду молчать – пока сумею. Сколько сумею и сколько выдержу. До тех пор, пока не перестану верить, что оно того стоит.

Я ковырнула ногтем подсохшую корку царапины на щеке. А стоит ли? Если бы не эта проклятая башня, мы бы сейчас не сидели здесь. Джи не валялся бы в полубеспамятстве, а я не думала бы о том, когда явятся бугаи Алвы и начнут выбивать из нас ответы. Не ждала бы ежесекундно, что щелкнет замок...

Замок щелкнул.

Глава 63

Под крыло

– Развлечемся чуток, а?

С железным грохотом по полу что-то прокатилось – и остановилось у моих ног. Я опустила взгляд.

Пистолет.

– Ты! Подбери!

В дверях стоял бугай. Проем перегораживала толстенная стальная решетка – в полумраке она сливалась со створкой, но теперь, когда створка была распахнута и из коридора падал свет, металлические прутья виднелись отчетливо. Пол расчертили квадратные тени. Пистолет лежал прямо посреди такого квадрата – в маленьком светлом окошечке. Тусклый отблеск лампы лизал исцарапанный затвор.

– Живо!

Я протянула руку. Пальцы сжали оружие, холодная рукоять тяжело легла в ладонь. В правой руке пистолет казался непривычным и чуждым. Но от этого он не переставал быть опасным. Я сжимала в ладони смерть. Вот только чью?

– Ну, выбирай! – Бугай усмехнулся. – Видишь ли, вас слишком много. Решай, кто останется: ты или он.

Кивок охранника указал на Теслу.

В сердце плеснуло холодом. Пальцы онемели, как будто и из правой руки вынули акум. Как я могу решать?.. Как?..

– Подсказка: ты можешь выбрать себя, – веселился бугай. На его лице сияла широкая улыбка. – Давай, не заставляй долго ждать!

Холод разлился по венам, сковал могильным льдом все тело. Невозможно...

– Ника...

– Молчать! – рявкнул охранник. – Если не хочешь ты, решу я, – уже без улыбки добавил он.

Я перевела взгляд на его грудь, поперек которой на ремне висел короткоствольный автомат.

Решу я... Нет.

Я вздохнула. Думай.

Если я выберу Теслу... О боги, да как... Нет, думай. Если выберу его – он уже никогда не вернет миру свет. Пока он жив, остается надежда. Пока он жив... Черт, проклятье, да к пустошам мир – как мне жить без него?!

Но можно выбрать себя. Что, если вот он – наш выход? И мой смысл.

Палец дрогнул на спусковом крючке. Рука, скованная льдом, медленно поднялась...

Удар по запястью выбил оружие, прошил предплечье колючей болью. Пальцы разжались, и пистолет упал в подставленную ладонь.

На бугая смотрели золотистые глаза Теслы.

– Ты хочешь выбирать? – прищурился охранник. – Что, думаешь так цыпочку спасешь?

Тесла молча сдвинул предохранитель. Поднял руку – таким же жестом, как я мгновение назад. Вороненая сталь уперлась в его висок.

– Не надо, нет!..

Мой крик еще не успел рассеяться в воздухе, а черный зрачок ствола уже уставился мне в лицо.

Я вздрогнула. Отшатнулась. Холодная стена ударила в лопатки.

Рука Теслы не дрожала – блестяще-черная смерть замерла в воздухе, и сквозь прорезь мушки в упор смотрел на меня янтарный глаз. Цвета солнца, которого я больше не увижу.

Пусть... Я и сама готова была сделать именно такой выбор, и если он решил мне помочь... Или не знаю... Неважно... я запомню его, запомню это последнее, что вижу в жизни... лучшее...

Я зажмурилась.

– Про...

Щелк.

Откуда-то сбоку донесся смех.

– Думал, я вручу вам заряженное оружие?

Я открыла глаза. Тесла, глядя на охранника, опускал руку. Ствол все еще был направлен в грудь бугаю.

Я сползла по стене. Все тело сотрясала дрожь, в нем будто не осталось ни одной целой кости – все они разом превратились в воду.

Тесла бросил бесполезную железку на пол и склонился надо мной. Положил ладони на мои плечи.

– Ты играла по его подлым правилам, – негромко проговорил он. – Это не обязательно.

– Сюда давай! – скомандовал бугай. От его веселья не осталось и следа.

Тесла, не оборачиваясь, ногой толкнул пистолет к дверной решетке. Он словно забыл, что за его спиной стоит человек, чье оружие уж точно заряжено. Солнечные глаза смотрели мне в лицо.

Он не знал, что в магазине пистолета нет патронов.

Он был готов меня убить. Но чтобы избавить от мучений или чтобы защитить проклятую башню?

Я отвернулась, боясь увидеть в солнечных глазах змеиный яд.

Бугай убрался. Поднял свою игрушку и ушел, напоследок пообещав нам еще немало веселеньких дней.

– А ты теперь личная шлюшка Алвы? – ухмыльнулся Джи, наблюдая, как охранник прячет пистолет в кобуру. – Он тебе на ухо свои планы нашептал под одеялком?

Бугай метнул на выродка косой взгляд, но на провокацию не повелся.

– Небось в теплой постели-то лучше, чем на ободранной койке. – Джи приподнялся на локтях. Прищуренные темные глаза не мигая смотрели на охранника. – Я тебя помню. Ты был на «Каролине».

– Был да сплыл. – Бугай сплюнул на пол. – И я, по крайней мере, жив и здоров – чего о вас, куски мяса, не скажешь.

Он с грохотом захлопнул створку. Скрежетнул замок, простучали удаляющиеся шаги, и все стихло.

– Вот дерьмо, – пробормотал Джи. – Вечно об этом забываю... Вы так боитесь умереть, что на все готовы ради жизни...

Он умолк. Запрокинул голову вверх и стал смотреть в потолок. Спутанные черные волосы мели пол.

– Ты не передумаешь? – тихо спросил Тесла.

Выродок молча покачал головой. С хриплым вздохом вновь опустился на спину:

– Даже не заговаривай больше об этом.

– Боишься, что не сдержишься?

– За вас боюсь! – огрызнулся Джи. – И хватит уже!

Я тупо слушала перепалку. Вот так – то, чего мы столько раз опасались, в итоге случилось. Наверное, когда кошмар становится реальностью, положено бояться. Но страха почему-то не было. Только простая констатация факта: здесь мы и здесь полузверь.

Вы так боитесь умереть...

Я провела рукой по шершавому бетону стены. Нет, не боимся. Мне не было страшно, когда в мое лицо смотрел пистолетный ствол. Я много раз оказывалась на волосок от смерти. И знаю, что есть вещи страшнее нее.

Поэтому мое сердце оборвалось, только когда пистолет уперся в висок Теслы.

Бетон был холодным и сырым. Холод медленно, но упорно просачивался внутрь. Я повернулась так, чтобы прислоняться к стене левым плечом, – зябкость слегка отступила, как будто между мной и бетоном вложили деревянную прослойку. Наверное, стоило бы взглянуть, что там с акумом, да и с имплантом вообще. Вот только чем мне это знание поможет...

– Не работает?

Полуутвердительный вопрос Теслы пробился в сознание не сразу. Я неопределенно пожала плечом, запоздало сообразив, что это неловкое движение и есть ответ.

Пальцы механически заскользили по рукаву, комкая ткань. Потянули, задрали, нащупали металлическую пластину. Может быть, это все-таки выход?.. Сначала я, потом он... Хоть на что-нибудь повлияем. Нельзя же просто сидеть и ждать... Или можно?

Мы сдадимся. Поставим точку во всех наших планах. Но, с другой стороны, ведь нам уже будет тогда все равно.

Нет смысла опасаться смерти. Смерть – это просто еще один первый шаг. Еще один пока что неизвестный опыт, которому никто не может научить. А неизвестности не нужно бояться. Ее нужно преодолевать.

– Давай посмотрю. – Тесла уже сидел рядом.

Крошечная комнатушка словно то растягивалась, то сжималась. Казалось, протяни руку – и дотронешься до противоположной стены. Или, наоборот, она исчезнет где-то в зыбкой дали, вместе с Джи, вместе с клочьями сумрака в углах.

– Ника?..

Касание ладони было таким же странно далеким. Как будто онемела не только левая рука, а вместе с ней и я вся. Словно меня разбили и склеили – как после той аварии в «Сверни или столкнись», но склеили просто фигуру, забыв вложить что-то важное. Оставив только набор кусков...

– Мы могли бы все закончить... или нет? Как думаешь? – Пластина заглушки холодила ладонь. Мертвый металл, неживое к неживому.

– Это не выход, – качнул головой Тесла.

В сумраке его лицо казалось точно так же собранным из осколков: хаотичные отметины ссадин и порезов расчертили кожу на неровные фрагменты. Я протянула руку и убрала прядь волос с его лба. Одной тенью меньше... Если бы можно было так же легко убрать все остальное.

– Джи все равно выживет, – продолжал Тесла. – Выживет и сдаст башню Алве – рано или поздно.

Я взглянула на выродка. Конечно, он должен был все услышать. Но лицо Джи оставалось равнодушно-спокойным, ресницы опущенных век еле заметно подрагивали. Казалось, он спит – безмятежно и тихо, как младенец. Если только у младенцев бывают такие обведенные черными кругами веки, такие неестественно вывернутые запястья. Такие разводы крови на лице...

– И что же теперь? – Я упорно избегала взгляда Теслы. – Думаешь, это вопрос времени?..

Он ответил не сразу. Я чувствовала, что он смотрит на меня – внимательно, пристально. Его ладонь жгла кожу. Он так и не убрал руку, будто надеясь, что я передумаю.

– Джи в любом случае выдержит дольше, чем мы, – наконец произнес Тесла. – Но перерождения, как он сам говорил, что-то ломают. И, возможно, в конце концов Джи забудет координаты.

– Ты так считаешь? – Кривая усмешка растянула мои губы, оставив на них горький привкус. – Это и есть то, на что стоит надеяться?..

– Лучше, чем ничего, правда? – донеслось сбоку.

Джи, приоткрыв глаза, усмехался мне в ответ.

– Слушайте сюда, ребята. – Голос отродья вдруг сменил тон, став сосредоточенным и каким-то приглушенноплавным. – Алва не знает, что я рекомбинируюсь. И не должен знать. Иначе вы станете не нужны. Пока мы держим этот маленький секрет в тайне, у нас есть шанс. Считайте его нашим залогом.

Джи вздохнул, будто долгая речь его утомила.

– Я не знаю, что будет со мной после многих перерождений. – Эти слова, такие простые и откровенные, казалось, были сказаны кем-то другим: они никак не могли принадлежать отродью, привыкшему язвить, насмехаться и изворачиваться. – Я могу все забыть, а могу сам развязать себе язык. Не рассчитывайте на это.

– А если и тебя прикончить? – тоже прямо спросила я.

Время уверток и словесных состязаний прошло.

– Девочка... – Впервые это обращение из его уст прозвучало не снисходительно, а печально. – Если бы я знал как... Неужели ты думаешь, что не подсказал бы вам?

И снова тупик. Я стиснула железку в руке, острые края впились в кожу.

– Дай-ка мне это. – Джи взглянул на меня.

– Зачем?..

– Давай-давай. – Выродок приподнялся, опираясь на локоть. – Есть одна идея.

Я медлила. Отдать единственное оружие твари, которая, возможно, уже не в себе?

– Ладно, вижу, не доверяешь. – Джи рывком сел. На секунду закрыл глаза. Сквозь кровавые пятна проступила мертвенная бледность. – Драться сможешь? Если придется.

Я кивнула. Одна рука – не две, но в случае чего справлюсь и так. А надо будет – начну грызть зубами.

– Ты? – Холодные глаза отродья уставились на Теслу. От голубого ободка вокруг радужки не осталось и следа.

– Все, что понадобится.

Я знала, что это значит. Взгляд сам скользнул на тонкие пальцы в обтрепанных гловах. На оплавленные, истертые кольца изоленты.

Все, что понадобится...

– Я хочу вытащить нас отсюда, – буднично сообщил Джи. – Но придется разыграть небольшой спектакль.

– Что нужно?

Тесла спрашивал Джи, но смотрел на меня.

– Держитесь ближе ко мне, – ответил выродок. – И делайте то, что скажу. Все еще не доверяешь?

Это было уже в мой адрес. Я молча вложила заточенную пластинку металла в ладонь отродья.

– Под крыло, цыпляточки, под крыло! – Джи повел здоровой рукой. Приглашающий жест и сжатая в кулаке заточка вместе смотрелись настолько комично, что я едва не рассмеялась. Вся суть противоречивой натуры выродка в одном движении.

Я сдвинулась первая. Высвободилась из-под теплой ладони – будто из-под лежащего на плече камня. И скользнула к отродью, к холодному непредсказуемому не-человеку, разоружившему меня одним словом.

– Теперь ждем, – шепнул рядом вкрадчивый голос.

Глава 64

Большое Ничто

Я не знала, сколько прошло времени. На хрономер не хотелось смотреть – то, что он показывал, никак не совпадало с ощущениями.

Мы были здесь целую вечность. Прожили жизнь и успели состариться – совсем как отродье, внешне не изменившись. Не обязательно покрываться морщинами, чтобы стать стариком.

Свернувшись клубком у стены, я смотрела на дверь, изредка ловя краем глаза силуэты Джи и Теслы. Я оказалась между ними: с одной стороны – обманчиво-расслабленный выродок, с другой – сосредоточенный человек. Грудь Джи под обрывками рубашки прерывисто вздымалась. Он продолжал сжимать в ладони заточку, но я больше на нее не смотрела. Если бы он хотел нас убить, то давно сделал бы это.

Смерть... За минувшую вечность это понятие стало таким привычным и близким. Я представляла себе смерть в виде большого черного полотна, похожего на беззвездное небо. Просто бескрайнее ничто, которое опустится и накроет. И больше не будет ни звука, ни слова, ни образа...

Большое Ничто не пугало меня. Но оно несло с собой другую боль. Смерть, как кракерский нож, вскрывала и обнажала перед своим лицом суть многих поступков.

Я взглянула на Теслу из-под полуприкрытых век. Он не знал о ребенке, когда целился в меня. Да, может быть, там ничего нет. Но если есть – и если бы знал – это бы что-то изменило?..

Его профиль темнел на фоне стены. Поблескивающие в сумраке глаза, упрямо сжатые губы.

Он верит – в то, что делает, к чему идет. Он за это готов отдать жизнь. И, наверное, не только свою. Но, видимо, только за это.

Его стеклянный шар... Там нет места мне, там только проклятая башня. Но он верит. И я верю вместе с ним, потому что это его жизнь, его суть. Потому что в том, кто дорог, дорого все.

Джи, полулежащий с закрытыми глазами, вдруг пошевелился. В черных зрачках сверкнул блик.

– Так, а теперь без вопросов.

И с этими словами он, ухватив заточку зубами, полоснул себя вдоль предплечья.

Темная кровь брызнула не сразу – на секунду застыла, будто задумавшись, и вдруг полилась широкой рекой. Кровавый поток расплескался по полу, окрашивая серый бетон в охру.

– Ложитесь!

Я растянулась в бурой луже. И тут же в замке заворочался ключ, а моей ладони коснулась мертвенно-холодная сталь. Я сжала скользкий металл в кулаке и закрыла глаза.

– Ну, как тут пожива... Какого черта?!

Незнакомый голос донесся одновременно со скрипом двери. Я застыла, почти не дыша. В нос бил резкий ржавый запах, соленый привкус застыл на губах.

– Берт! Давай сюда! Кажется, они...

– Твою мать!

Секунда тишины показалась вечностью. Я ждала, вжавшись в пропитанный кровью бетон. Рука предательски подрагивала – напряженные до предела мышцы никак не удавалось расслабить. Ну же, давай... Открывай и решетку...

Что-то щелкнуло. И лишь долгое мгновение спустя я поняла, что это не звук отпираемого замка. А щелчок взвода.

Тело одеревенело. Превратилось в одну большую мишень – как пугало, которое выставляют на стрельбище. Жалкое распластанное пугало, измазанное чужой кровью...

Выстрел, пусть и смягченный глушителем, прогремел будто взрыв. Казалось, он раздался сразу со всех сторон: и сверху, и снизу, даже оттуда, где были лишь сталь и бетон, и пули – не одна, а тысячи – заполнили все пространство, превращая нас в решето...

– Смотри, кажется, и правда сдох! Даже не дернулся!

О бог-из-машины... Только бы не...

Я приоткрыла глаза. Сквозь дрожащие ресницы был виден все тот же бетон и блестящая густо-бурая лужа на нем. И крошечный алый ручеек, вливающийся в эту лужу.

Ручеек сочился слева – оттуда, где был Джи.

– А эти?

Воздух вдруг кончился. Я не могла вдохнуть, словно парализованная, – в венах тек холодный липкий ужас, будто это моя кровь сейчас застывала пленкой на полу, и вместе с ней застывала и я...

Что-то толкнуло меня в левую руку. Медленно, отстраненно, как сквозь толстое полотно. Словно запястье наткнулось на камень.

– Девка вроде тоже готова.

Еще один ручеек заблестел перед моими глазами – сначала тонкий, потом все шире и шире. Пополз к лицу, к волосам, щекоча ухо мокрым теплом... Кровь. Моя кровь.

Желудок рванулся наружу. Рот наполнился горьким и кислым, но я сглотнула, давя тошноту, загоняя внутрь рвотные позывы. О боги... Неужели теперь Тесла...

– Я доложу. Оставайся пока тут. И дьявол тебя упаси туда заходить!

Топот шагов. Снова щелчок – и новая волна ледяного ужаса, до тошноты, до рвущегося из горла крика...

– Да кого тут охранять – трупы, что ли?

Снова шаги. Тише... тише... дальше.

Я распахнула глаза. С всхлипом втянула воздух и приподняла голову.

Перемазанная алым ладонь накрыла мою руку. На побуревших пальцах блестели кольца изоленты.

– О господи, Ника...

Он был в порядке: ни одного нового пятна крови, ни одной новой раны. Я жадно шарила взглядом по его лицу, груди, плечам, отмечая каждую ссадину – кажется, я уже успела изучить их все... И лишь потом опустила взгляд на свои руки.

Левое запястье было разорвано. Края костей, лохмотья кожи и блестящие нити вплавленного металла дрожали в зыбком свете ламп. Кровь короткими толчками выплескивалась из пробитой вены.

В глазах потемнело. Отвратительно-горькая муть опять поднялась откуда-то изнутри, затопляя сознание.

– Ника, ты истечешь кровью! Надо...

– Нет... – прохрипела я. – Иначе все зря...

Я повернулась. Джи рядом неподвижно полулежал, привалившись спиной к стене. По его груди сочился красный ручеек.

– Ничего... – выдохнул «дитя ночи» на мой немой вопрос. – Бывало и хуже... Держитесь... Сейчас второй акт.

Я вторично растянулась на полу – на этот раз почти без притворства. Кровь в луже пропитывала одежду, душила пряной металлической вонью. Несколько долгих секунд царила тишина – и лишь потом раздались далекие звуки шагов. Закрывая глаза, я успела увидеть скользнувшую по лицу Джи ухмылку.

Ну конечно – он же все слышит. Лучше. Раньше. Издалека...

– Заходим!

Загрохотали ключи. Со скрежетом отворилась распахиваемая решетка, ударилась о стену. Чьи-то подошвы стукнули о бетон – ближе... ближе... ближе...

Рядом.

– Давай!

Я распахнула глаза. Сжатая в кулаке заточка полоснула ближайшего охранника по щиколотке. Он взвыл, а я уже всаживала острие в голень следующего. Тот вскинул пистолет, но тут же грохнулся, сбитый подсечкой.

Где-то сбоку сверкнуло, вспышка ослепила на миг. Дикий вопль разорвал воздух: бугай, только что раздававший удары, завертелся волчком и вдруг бросился прочь, сбивая с ног своих же подельников. Мелькнуло искаженное ужасом лицо со страшными выжженными дырами вместо глаз.

– Ублюдок!..

Над головой взметнулся кулак, и я кинулась в сторону. Удар прошел по касательной. Сверкнула новая вспышка, и бугая отбросило на пол, он всхлипнул и затих.

– Ника! Держись бли...

Треск выстрела оглушил, отдался внутри безумным ревом. Ослепленный охранник, держась одной рукой за стену, жал на спуск, и пистолет выплевывал пули – безжалостную равнодушную смерть, такую же незрячую, как и этот бугай.

Я нырнула в гущу крови и тел. Укрыться, спрятаться... Выстрелы рикошетили от стен, грохот разрывал перепонки.

Оглушенный амбал вздрогнул, когда в его тело вошла пуля. Я вжалась носом в бетон. Мелькнули рядом тонкие пальцы, сверкнул на их кончиках металл – черно-красный от копоти и крови.

Очередной выстрел и крик слились воедино. Слепой завертелся волчком и сполз по стене.

– Ника, слева!

Я неловко вскочила, оскальзываясь в луже крови. Увернулась от кулака, нацеленного в лицо, и боднула бугая лбом в живот.

Краем глаза ухватила движение – Джи, как вихрь, разбрасывал наседающих на него охранников. Потемневшее лицо и бурый от крови торс мелькали безумным торнадо. Сверкнули черные глаза, и Джи вцепился зубами в шею бугая. Брызнула кровь с ошметками мяса, охранник мешком повалился на пол. Но на его место уже спешили два новых.

– Их больше!

Я видела, как Джи скрывается под лавиной тел, обрушивающихся на него. Как оседает под градом ударов. Как стволы выплевывают свинец и блестящая смерть расцветает на груди выродка алыми розами.

И как, пошатываясь, поднимает руку Тесла. Как сверкает серебристый металл сквозь бурые разводы на предплечьях. Как поворачивается охранник, вскидывая пистолет...

– Не убивать!

Окрик эхом отдался в ушах. Не убивать, не убивать... Нас, но не нам!

Заточка вонзилась в бок ближайшего амбала. Тот вздрогнул, сгибаясь. Я швырнула железку и выдрала автомат из его пальцев, с хрустом ломая суставы. Медленно, слишком медленно!.. Проклятая непослушная рука нащупала спуск, ствол развернулся к бугаю с пистолетом...

Рукоять пистолета ударила Теслу в висок. Он покачнулся. Еще мгновение стоял, словно не веря в случившееся. И упал на колени.

А позади него, где-то за мускулистыми спинами, медленно закрывались черные глаза выродка.

Удар сбил меня с ног. Я отлетела к стене и с размаху впечаталась в нее. В глазах потемнело, автомат глухо стукнулся о бетон.

– Стоп!

Короткий приказ эхом раскатился по камере. Сквозь мутную пелену проступил силуэт Теслы. Он все еще стоял на коленях, опираясь ладонью о пол. Я застыла, не выпуская его из поля зрения, не моргая – как будто стоило на миг закрыть глаза, и он бы исчез...

– Я что, неясно выразился?!

Голос... Его голос... С той самой стальной нотой, которая так пугала меня.

Но белые бескровные губы оставались плотно сжатыми.

– Болваны! Кретины, идиоты убогие! Вы чуть не грохнули их!

Стукнули каблуки. Потертый грубый ботинок остановился в дюйме от лужи крови.

Я подняла взгляд.

В камере стоял Алва.

Темно-синяя рубашка, заправленная в черные походные брюки, казалась клочком беззвездного неба – тем самым Большим Ничто. Издевательски белоснежные манжеты охватывали запястья, в прорезях поблескивали запонки – саркастической насмешкой над металлом, вплавленным в кожу запястий Теслы. Такой же белый воротник, распахнутый на груди, открывал чистую светлую кожу.

– Если они сдохнут, я с каждого из вас шкуру сдеру и подвешу снаружи!

Лицо двойника искажала бешеная злоба. Он говорил тихо, но от этого слова казались лишь страшнее: негромкий голос заставлял вслушиваться, впитывать угрозы, ощущать, как они проникают до самого сердца.

Тесла выпрямился. Оттолкнулся рукой от пола и расправил плечи, все еще стоя на коленях. Взгляд его глаз, обведенных красными кругами, устремился на двойника.

– Они пока живы, босс, – пробасил один из амбалов. – Хотя и пытались...

– Пока – и вы тоже «пока»! – отчеканил Алва. – Живы они – живы и вы, и наоборот! Может, хоть так дойдет.

– Но они сами...

– Ай-яй-яй, а что же это за кровавый бал без королевы?

Дробно простучали шажки.

– Ты бы мог меня пригласить. Или хотел, чтобы я опять пропустила все веселье?

Тело будто покрылось льдом. Он расползся по лицу, по плечам, груди и животу, охватил ноги – до самых кончиков пальцев, когда-то собранных по частям искусным кракером... Лед, который испускали глаза Тьяны.

– Золотко мое... – В голосе двойника прорезалось недовольство. – Какого черта ты тут делаешь?

– Скажем так: хочу внести свой вклад. Ты же не позволяешь мне играть с тобой...

– Приступай! – резко перебил ее Алва. – Но без фанатизма. Они нужны мне живыми.

– Зря не доверяешь. – Тьяна обиженно надула губы. – Ты же знаешь, я лучшая.

Она завела руки за спину, нежно огладила себя по бокам – будто оправляла короткое открытое платье. И вдруг...

В воздухе что-то сверкнуло, и Тесла молча согнулся пополам. Из-под его ребер торчало тонкое длинное лезвие, похожее на расплющенную иглу.

Движение вышло настолько быстрым, что я не успела его проследить – словно Тьяна тоже была выродком. Впрочем, она и была. Мерзким извращенным выродком, садистской тварью во много раз хуже Джи.

Я бросилась вперед. Забыв о заточке, о пистолете, обо всем – кинулась на стройную фигуру в платье, скаля зубы, как дикий зверь.

– Сука!..

Тьяна размахнулась – медленно, как-то даже лениво, будто нарочито демонстрируя движение. Удар наотмашь обжег лицо, отбрасывая меня прочь. Спина проскользила в холодной крови на полу, плечо врезалось в стену.

Я упала рядом с Джи – он все еще был без сознания. Но залитая кровью грудь выродка едва заметно дрогнула, совсем слегка, словно в агонии – или в попытке вздохнуть. Я попробовала выпрямиться, хотя бы сесть... Пальцы скользили в смеси моей и чужой крови, в глазах плясали мушки. Я бессильно сползла на бок. Плечо Джи было ледяным – совсем как у трупа.

– Тварь, только тронь!.. – Полустон-полувой вырвался сам, глупый и жалостливый, совершенно не страшный. Глаза обожгло, словно и в них попала сверкающая молния, и я почувствовала, как сползает по виску неожиданно теплая слеза.

– Да что ты сделаешь! – расплылась в улыбке Тьяна.

– Золотце, ты не спросила, с кого начинать, – заметил Алва, пряча руки в карманах. – Но... – Взгляд его золотистых глаз остановился на мне. – Кажется, ты сделала правильный выбор. Продолжай.

Следующие несколько секунд – или часов? – слились в одно нескончаемо долгое мгновение. Время раздвоилось, несясь с безумной скоростью и растягивая каждый момент. Каждый удар, который наносила Тьяна, каждый новый росчерк ножа, каждый следующий алый ручеек... Сквозь круговерть блестящих мушек я, не отрываясь, смотрела – будто смотреть было моим долгом, единственным, который я еще могла выполнить.

Или нет?

Я не могу просить тебя не выдавать координаты...

Зрение мутилось. По бокам плыли темные пятна, словно мне в глаза капнули чернил. Сверкающие точки вертелись металлической стружкой – будто они слетели с его рук и осели на моих ресницах.

Я не могу просить...

Ты думал, что они возьмутся за меня. Что эта боль будет самой страшной... Но ты ошибся.

Кажется, я что-то кричала. Или шептала. Или выла. Просила, умоляла, плакала. В какой-то момент Алва присел передо мной, заглядывая в глаза.

– Просто подожди. – Его голос был доверительным, почти участливым. – Как только он скажет то, что мне нужно, все кончится. Ты ни на что не можешь повлиять.

Не можешь повлиять, не можешь... Что ты сделаешь...

Лежа в кровавой луже, я могла только смотреть.

– Радость моя, ты же помнишь, что он нужен мне живым?

Вопрос Волшебника донесся будто сквозь стекло – холодным эхом того, теплого голоса. Голоса, который я не слышала с тех пор, как Алва вошел в камеру. За всю эту безумную кровавую вечность Тесла не произнес ни слова.

Не выдавать...

Башню. Он защищает ее. Не меня и не Джи. Ведь после того, как эта мразь закончит с ним, она возьмется за нас...

Или нет? Или это будет бесконечно? Вечная пытка, на которую я обречена смотреть? Он подумал об этом? Такой вариант он предусмотрел?..

– Помню, конечно, – ответ Тьяны прозвенел льдом. – Жизненно важные точки я не задеваю. Но есть же много всего, без чего он сможет прекрасно жить. Например, глаза. Он же сможет жить без глаз, как считаешь?..

Заливистый смех. Снисходительная ухмылка. Сверкающее лезвие ножа...

– Стойте!..

Долгая секунда прошла, прежде чем я осознала сказанное. Прежде чем поняла, что хриплый крик вырвался из моего горла.

Говорить. Я могу говорить. Вот то, о чем они все забыли.

Я все-таки могу что-то сделать. Повлиять на исход. Я не бесполезная тварь, не помеха, не лишняя переменная. Я могу решать.

И буду.

– Я все скажу. Прекратите...

– О, ты смотри, кто заговорил! – Точеная фигурка в платье повернулась ко мне.

– Золотко, все рассчитано, – небрежно бросил Алва.

Тесла поднял голову. И я отвернулась.

В глазах двойника сверкало холодное зимнее солнце. Два маленьких светила, когда-то застывших отражениями, пронзенных черными иглами зрачков. Отражения – отражению. Призрак – призраку. Но порой именно фантомы решают за нас.

– Башня нахо...

Что-то толкнуло в висок. Мир качнулся, расплываясь, исчезая в стремительной черноте. И последним гаснущим образом перед глазами мелькнул опускающийся кулак Джи.

Глава 65

Я и моя тьма

Я пришла в себя от тепла. Чувство непривычной согревающей нежности диссонансом ворвалось в сознание, настойчиво, как сигнал опасности. Я распахнула глаза, дернулась, уходя от удара выродка... и окончательно очнулась.

В нескольких шагах передо мной неярко светил камин. Горячие угли переливались оттенками красного, изредка вспыхивали язычки огня. Тепло шло оттуда – от пышущих жаром дров.

И от одеяла, которым меня кто-то накрыл.

Я лежала на диване – широком и, кажется, мягком. По крайней мере, в спину ничего не врезалось, а под головой было что-то удобное. Скосив глаза, я увидела еще одно одеяло, скатанное в валик.

Я пошевелилась и едва сдержала стон. Все тело болело и ныло, словно меня пинали ногами. Левая рука по-прежнему не ощущалась, но, откинув одеяло, я обнаружила, что запястье туго перемотано чистым холстом.

Сердце подпрыгнуло. Я здесь, а это может означать, что Тесла... Ведь я так и не сказала ничего, а все выродок! Проклятый подонок, он не дал мне спасти Теслу!..

Сжав зубы, я отшвырнула одеяло и почти свалилась с дивана. Ладонь утонула в жестковатом ворсе. Шкура... Изжелта-белая шкура перед камином, так вот почему комната кажется знакомой!

Я вскинула голову. Прикрыла глаза, пережидая секундный приступ тошноты и головокружения. Но, когда мушки рассеялись, взгляду открылась глухая стена на месте бывшего панорамного окна.

С воем я сползла со шкуры. Прижалась к стене, к ее холодной неровной поверхности. Ногти со скрипом заскребли по шершавому камню, ломаясь. Я ударила кулаком, обдирая костяшки в кровь, но стена и не шелохнулась.

Та же комната. Та же, где были мы с ним в самом начале. Только теперь без окна. И без него. Круг замкнулся.

И больше нет выхода. Нет света снаружи, нет ничего... Только я и моя тьма.

Окно заложили камнями... Все.

Я сидела так, наверное, долго-долго. Обрывки сумбурных мыслей метались в голове. Сил не было – ни поднять руку, ни встать, ни на что. Я то закрывала глаза, то тупо смотрела на мерцающее пламя в камине. Когда-нибудь погаснет и оно. Когда-нибудь...

Щелкнул замок. Я медленно повернула голову. Дверь... Надо же, совсем забыла о ней. Может быть, и из этой тьмы есть еще выход?..

В распахнутый проем брызнул луч света. Я сощурилась, невнятно мыча. Свет резал глаза, и фигура, стоящая на пороге, казалась размытой. Темный силуэт, очерченный сияющим контуром – как нимбом на старых иконах. Абрисы плеч. Собранные в хвост волосы...

Родной голос. Но совершенно чужой тон.

Алва шагнул в комнату, по-хозяйски оглядываясь. Его глаза, янтарно-огненные от пляшущего в них пламени, равнодушно обводили обстановку: камин, диван, шкуру... меня. В лавовой радужке блестел яд.

– Очнулась? Замечательно. – Судя по тону, ничего замечательного он в этом не находил. – Продолжим наш разговор? Ты, кажется, хотела мне что-то сказать.

– Он... жив?

Двойник хмыкнул. Сплел на груди руки, стоя посреди комнаты. Подошвы ботинок утопали в ворсе желтоватой шкуры.

– А судьба вашего кровососущего приятеля тебя, стало быть, не интересует? Честно говоря, я был весьма удивлен, встретив его с вами. Видимо, на арене мои ребята плоховато старались.

– Он жив или нет?! – выкрикнула я. – Ничего не скажу, пока не увижу!..

Алва приподнял брови. Взял из поленницы щепку и бросил в камин. Сухое дерево ярко вспыхнуло, на миг осветив комнату.

Меня трясло. Внутри все горело – как будто я сама была такой щепкой. Взгляд не отрывался от лица Алвы, от его губ. Скажи же... Скажи!

Губы дрогнули.

– Он жив и даже почти в порядке. – Двойник усмехнулся. – Моему золотку надо отдохнуть.

– Я хочу... увидеть его...

– Ц-ц-ц! – Алва покачал головой. – Тебе придется поверить мне на слово, крошка. Но у меня есть и хорошие новости.

Он шагнул ко мне. Нагнулся, глядя в лицо.

– Ты же понимаешь, что теперь все зависит от тебя, правда? – Голос двойника звучал тихо и вкрадчиво. – Скоро Тьяна отдохнет, и веселье продолжится. О, она хороша... – Алва улыбнулся. – И ей это доставляет огромное удовольствие. Так что продолжать моя радость может долго. Но ты...

Его рука коснулась моего подбородка. Приподняла – таким знакомым жестом... Я хотела дернуться, отстраниться, вырваться – но вместо этого ощутила, как бегут по щекам отчаянные слезы.

– Подумай, – почти ласково сказал Алва, – и сделай правильный выбор. Чем скорее, тем лучше.

Он ушел. Рассеялся в воздухе его запах, испарилось тепло. Но слова остались витать.

Сделай правильный выбор...

Но какой будет правильным? Прямо сейчас, возможно, Тесла снова кричит от боли. И если я скажу, все будет напрасно... Но тогда эта стерва прекратит. Или нет? Или Алва позволит ей «развлекаться» и дальше, потому что мы уже не будем нужны? Залог... Ведь об этом же говорил Джи. Если я выдам башню, нас могут просто убить – в лучшем случае быстро.

А может, Алва солгал. И Теслы уже нет в живых.

Огонь в камине постепенно угасал. От стены тянуло холодом. Где-то там, по ту сторону камней и досок, – искрящийся снег. Где-то там Флекс... и олень Мяндаш... и малышка болотница. Помнит ли она меня? Жива ли?..

Рука легла на живот. Я не вспоминала о ребенке с того момента, как Джи озвучил свой безумный план.

Перед глазами встал ослепленный охранник, палящий без разбора во всех подряд. Случайная пуля... Она могла стать моей. Я не боялась смерти. Но я забыла, что, возможно, ношу в себе новую жизнь...

А разве я вправе решать за двоих?

Нас могут отпустить. Или убить. Или пытать до смерти. И как знать, что будет, даже если я скажу?..

Сделай правильный выбор.

Я уткнулась лбом в колени. Съежилась на полу, сжимая пальцы в кулак. Если бы Тесла был здесь... Я бы все ему рассказала. Мы бы приняли решение вместе. Почему я молчала? Ведь еще час назад могла спросить его совета. Тысячу раз могла, за все прошедшие тысячи часов. Почему?..

Холод пробирался под куртку – вкрадчивый, всепроникающий. Как голос отродья.

Джи... «Твоя сила не бесконечна», – так он сказал. И был прав. Всему есть предел.

А еще он сказал, что всегда меня выслушает. И если бы только сейчас это было возможно...

Еле слышно потрескивали остывающие угли в камине. Комната погружалась во мрак. Я лежала на полу и смотрела, как темнота пожирает дюйм за дюймом: диван, пушистый ворс шкуры с отпечатками ботинок, поленницу, каминные кирпичи... Вскоре остался лишь крошечный овал красноватого света у самой каминной решетки. Еще немного, и угли погаснут. А тьма – моя тьма – поглотит все целиком, и меня тоже.

Время шло. Стучало ударами сердца, всхлипывало злыми слезами. Бессильно скребло заледеневшими пальцами по полу.

Время... То, что всегда движется вперед. И что бы ни было – оно проходит. Таков секрет терпения, и таково проклятие. И пытка, и минута радости пройдет. Первую нужно вытерпеть, вторую – сохранить. И после обеих уже не останешься прежней...

Но смерть останавливает время.

Хрономер тихо отсчитывал мгновения. Во тьме всплывало лицо Тьяны. Она может долго продолжать... Алва не убьет своего названого брата. Но то, что с ним делает эта сука, может быть хуже смерти.

Будешь платить за двоих...

Когда-то я, наверное, хотела, чтобы он почувствовал то же, что и я тогда. Чтобы лучше понял. Но теперь...

Глухие рыдания вырвались сквозь стиснутые зубы. Как можно было ему этого желать, как?! Проклятая мстительная эгоистка!

Мучительный стыд пеленой застил глаза. Немыслимо... Бойся своих желаний, говорили раньше. Бойся... Потому что реальность страшнее мечты.

Секунды улетали в никуда. Раз... Раз... Раз... Может быть, еще не поздно? Может быть, он жив... И я сумею сказать ему обо всем. Обо всем, в чем боялась признаться. Неужели же башня нужнее? Неужели этот проклятый набор деревяшек важнее наших жизней?

Слезы ползли и ползли, оставляя прохладные дорожки на коже. А силуэт башни мерцал в каминных углях.

Она сыграла свою роль. Соединила нас, а теперь разделяет. Если бы не чертов Уорденклифф-два, не было бы этого кошмара. И Тесла думал бы обо мне. И о нашем возможном ребенке.

Образ башни рос и рос – огромный, мрачный, поглощающий свет. Один за другим угли гасли, раздавленные его чернотой.

Я не мигая смотрела, как подбирается ко мне мрак. И не боялась его.

Алва сровняет башню с землей. И она больше никогда не встанет между мной и Теслой.

Нужно только его попросить.

Я уснула. Или, может быть, попросту отключилась – прямо там, на полу у стены. Когда не осталось ни слез, ни слов, пришло милосердное забвение...

...но ненадолго.

Где-то рядом стукнуло, зашуршало и треснуло. Я дернулась, рефлекторно пытаясь вскочить и нащупать пистолет. Ни то ни другое не получилось.

В комнате было по-прежнему темно. Темно и холодно: угли погасли. Я давно сроднилась с холодом, и он не смог меня разбудить. Это сделал треск поленьев.

Фигура у камина застыла, словно вырезанная из спрессованного пепла. Растрепанные волосы, закатанные рукава рубашки. В тонких пальцах – такое же тонкое поленце. Чуть склоненная голова, ровный профиль – черный на фоне рыжего пламени.

– Тесла!..

Я бросилась к нему, но нога подломилась. В голове изнутри будто толкнулось горячее, перед глазами все поплыло. Пол ударился в ладонь, в локоть, в плечо. Я неловко завалилась на бок. Комната закружилась насмешливой каруселью.

– Выспалась?

Алва, обернувшись, бросил на меня взгляд и кивнул – словно все шло так, как должно было.

Я медленно выдохнула. После сна на полу болело все: колени, голова, грудь, даже шея. Неловкое движение до сих пор ноюще отзывалось где-то внутри. Но сильнее всего болела душа, болела я сама, насильно выдернутая вновь в этот мир.

Хрономер показывал шесть, но утра или вечера, я не знала. Заложенное камнями окно превращало время в вечную ночь.

Двойник что-то еле слышно насвистывал, методично складывая горкой дрова. Огонь полз по нижним поленьям, и они трещали, занимаясь. Оранжевые отсветы плясали по рукам Алвы. На нем была все та же рубашка, кажущаяся черной в полумраке. Светлые манжеты исчезли в закатанных рукавах, а белоснежный воротник казался алым – будто шею двойника залили кровью...

Огонь разгорался, распугивая тени по углам. В комнате больше никого не было. Никакой охраны – только я и Алва. Он даже не был вооружен – за поясом небрежно торчала лишь сложенная бумажка.

Он не боится меня. В самом деле, с чего бы?

Словно почувствовав мой взгляд, двойник обернулся. Я взглянула в светло-карие глаза и вдруг будто увидела в них свое отражение – жалкую, побитую тощую девчонку в грязной одежде.

Алва выдернул из-за пояса бумажку и развернул. В зыбком свете огня заплясали печатные буквы. Не глядя на них, даже не попытавшись прочесть, двойник швырнул листок в пламя. Его губы оставались плотно сжатыми.

Страница неведомой книги вспыхнула и исчезла в огне – вместе со всей мудростью, которую могла хранить.

– Замшелые знания я уже сберегал, – с усмешкой процедил Алва. – Перейдем к делу. Раздевайся.

Колкое слово упало в подсвеченный полумрак. Слилось с треском поленьев, отозвалось зябкой дрожью внутри.

Что? Зачем? Он хочет...

– Ну же, давай! – нетерпеливо проговорил двойник. – Я не зря тут камин топил. Живее, в комнате уже тепло.

Тепло... Камин... Камин и мягкая шкура перед ним. И Алва, глядящий с насмешливым прищуром. Алва, пришедший не мучить и не допрашивать. Но почему?..

Мысли вертелись бешеным водоворотом. А тело уже действовало, подчиняясь не то приказу, не то просьбе. Неловкая рука расстегивала пуговицы – медленно и неуклюже, стягивала задубевшую от грязи одежду.

Куртка. Ветровка. Ботинки.

Пальцы скользят по ткани, сгребают в горсть, тянут, сдирая. Двойник молча смотрит.

Блузка. Ремень.

Внимательный взгляд светлых глаз упирается в неподвижную левую руку. Задерживается на миг и скользит дальше – к обнаженному животу, к груди, едва прикрытой куском ткани. К чудовищному шраму на ребрах, к металлу, вплавленному в ключицу, к кривым пальцам ног...

Я вздрагиваю. Что может он в этом найти? В этом, где жалкие крохи достоинств перекрываются бросающимся в глаза уродством?

Брюки...

На миг промелькнуло видение – почти забытым полусном. Развалины первого Уорденклиффа, колодец с чернильной водой. И я – на краю бездны, готовая броситься вниз. Точно так же в одном белье, дрожащая не от холода, а от страха. И впереди – неизвестность.

Но тогда я делала это ради Теслы. Во имя чего же – сейчас?..

Белье неаккуратной кучкой осело к ногам. Алва усмехнулся. Он все еще ждал.

Ладонь потянулась к повязке на лице. К последней преграде перед моим полным позором.

Кое-что еще изменилось – изменилось с тех пор, как я стояла у колодца первой башни. Вроде бы незначительно. Всего на одну тряпку больше, на один кусок ткани. Просто обрывок. Но порой выдох ветра сдвигает неустойчивый камень.

Пальцы сдернули повязку – одним быстрым жестом, пока я не успела передумать. Швырнули на пол. Я выпрямилась – насколько могла.

Если он хочет вот это – что ж, пусть.

Алва хмыкнул. Шагнул – не ко мне, а к камину. Наклонился, поднимая что-то из тени у поленницы.

На диван полетело тряпье.

– Чистое, – бросил двойник. – Душ работает.

И, не оборачиваясь больше, вышел.

Глава 66

Предел достигнут

Чистая одежда белела в полумраке как призрак. Холод пробирался под кожу – не снаружи, изнутри.

Алва мог просто оставить белье и уйти. К чему весь этот спектакль? Зачем?..

Он не хотел меня взять, это ясно. Не собирался заполучить женщину Теслы как символ своего триумфа – хотя мог, легко и без усилий. Я бы и не пискнула.

Нет, он хотел знать. Обнажить меня полностью, лишить последней тайны. Заставить раскрыться, вывернуть душу в стыде и отвращении. И это было гораздо страшнее, чем если бы он изнасиловал тело...

Душ работает.

Нагнувшись – неловко, как деревянная, – я подхватила с пола свою одежду и похромала в ванную. Чего бы двойник ни хотел, я стерплю. Вдруг это как-то поможет...

Вода брызнула из крана тугой струей. Ворох тряпья полетел на пол. Я оперлась рукой о бортик. Поможет... Как я могу плескаться в душе, когда там... Там...

Ухмылка Алвы стояла перед глазами. Насмешливая и снисходительная. Такая, какой никогда не позволял себе его близнец.

Но все же он принес мне одежду. Разжег камин. И не тронул. Хотя мог бы, мог сделать со мной что угодно. Даже отдать Тьяне.

Тьяна... Сука с холодными глазами, садистка, тварь... Рука сама собой сжалась в кулак. Я не убью ее. Я заставлю отплатить за каждый шрам на теле Теслы. За каждый – вдвойне.

«А как насчет тебя?»

Насмешливый внутренний голос звенел нотками превосходства. Алва – теперь это были его интонации.

«Ты подставила его под камни – забыла?»

– Я не могу забыть...

Мой собственный голос хрипел, как железо, проржавевшее до дыр. Не могу... Если бы только стереть, вытравить эти воспоминания... Эти и многие другие. Но так вышло бы слишком легко.

Я помню. И точно так же, как Тьяну, готова заставить расплачиваться себя.

Мы с этой сукой похожи.

– Тьяна! Тьянка, мут тебя раздери!

Оборачиваюсь. Наставница смотрит сурово. Кажется, я снова отвлеклась.

Мне девять. И меня все еще зовут первым именем – условным, предварительным, данным при рождении, чтобы просто отличать детей друг от друга. Условные имена ничего не значат, они всего лишь огрызки старых. До дня, когда я выберу себе настоящее имя, еще семь лет... В тот день я повзрослею и навсегда стану Никой...

Вода журчала и журчала, стекая в сливное отверстие. Тьяна осталась Тьяной. Камень не меняет форму от одного лишь названия.

Но от удара ножа – да. И раз уж мы схожи, я позабочусь о том, чтобы это сходство усилить.

Я заставлю отплатить ее... себя.

Рука потянулась к грязной одежде. Что бы там ни придумывал Алва...

«А может, он просто хочет позаботиться о тебе?»

Несколько секунд я стояла, невидяще уставившись в стену. Потом шагнула через бортик и подставила ладони воде.

Вода была теплой. Мягкой и бережной, как заботливые руки; она ласкала кожу, еле касаясь. Глаза защипало, а по щекам вновь – в который раз – потекли соленые струйки.

Алва принес мне одежду. Разжег камин и даже оставил на полочке мыло. А что сделал Тесла? Привел меня сюда?

Слезы текли и текли, смешиваясь с водой и мыльной пеной. Неужели ему настолько плевать? Неужто я настолько ничтожна, что Тесла ставит меня ниже башни?

«Она будет вашим запасным планом», – так он сказал, впервые встретившись с Джи. Неужели вся забота – лишь показная, лишь во имя расчетов?

Но в чем тут расчет? Я больше не нужна. Джи и так знает координаты, даже случись что-то с Теслой – найдет башню сам. Яник чему им – им обоим...

«Он пообещал отродью сотрудничество, только чтобы получить акум для твоего импланта, – напомнил ехидный внутренний голос. – А Джи согласился взять тебя, ненужную, с собой, просто потому что иначе бы Тесла никуда не поплыл. Без тебя не поплыл. Понимаешь?»

Я зажмурилась. Глаза жгло: мыло с крошками золы и сухих листьев царапало и кололо, слезы лились неудержимым потоком. Конечно, он выменял все на акум! Запасной план – многоступенчатый и просчитанный. Я всегда была лишь запасным планом. И если не ради координат, то ради чего-то еще, о чем я пока просто не знаю...

И даже здесь он просил о башне. Не выдавать – пусть меня будут мучить. Ему наплевать. Ну конечно – не первый же раз. Язычники... Тогда он сам взял в свои руки клинок, чтобы ценой моей боли мы сумели пройти дальше. К проклятому Уорденклиффу. А ведь можно было просто повернуть назад.

Ты предал меня, позволив изуродовать. Так зачем мне хранить твою тайну? И зачем мне ты, если я тебе – незачем? Тем более что рядом есть тот, кто заботлив... Пусть и по-своему.

Акум... Усмешка Алвы вновь встала перед глазами. Тесла не стал бы молча стоять и смотреть, зная, что мой имплант не работает. Он сделал бы что-нибудь, что угодно, даже если бы это означало его боль.

Алва ничего не сделал. Хотя, безусловно, мог, и это не стоило бы ему ни малейших усилий. Он мог принести мне десяток акумов. Но принес только одежду.

Нежные струйки воды оглаживали лицо, смывая колючую пену. Мягкие, как руки... Как пальцы без царапающих колец изоленты. Мог бы Алва быть нежным со мной?..

Кусочек сухого листа зацепился за ресницу. Я моргнула, и он, слетев, затерялся в мыльном водовороте.

Алва груб. Но разве я заслуживаю лучшего?..

Теплые ладони на моих плечах. Бережные касания. Мягкие губы. И глаза – закатные глаза без тени насмешки.

Я скорчилась на дне ванны. Вода падала сверху, ударяя струей по спине.

Как же мне этого не хватает...

Но все еще можно исправить. Послать башню к чертям, забыть – и Тесла вернется. Вернутся его заботливые руки, его внимательный взгляд. Все вернется, все станет как было, и больше не нужно будет жертвовать ничем.

Чужие планы... Зачем нам эти безумные идеи? Это ведь Джи решил плыть в Буксефьорд, это его и Алвы война. Мне на это плевать. Мне плевать на выродка, и на башню, и на то, кто стоит у руля. Я просто хочу, чтобы рядом был тот, кому я нужна.

Потому что, однажды испробовав это, я уже не могу отказаться...

«Есть вещи, после которых не можешь быть прежним».

Хрономер вместе со всей сброшенной одеждой остался лежать на полу. Я не смотрела на него – поворошила груду тряпья и выудила повязку. Блеснул циферблат, но я оттолкнула его ладонью. Каждая минута, проведенная здесь, означала боль Теслы. И не только его, а и мою тоже. Ведь именно я позволяла пытке длиться – и это разрывало меня на куски.

А мой предел, кажется, все-таки был достигнут.

Выйдя из душа, я сама себе показалась пластиковой куклой. Будто вместе с потом и грязью в слив утекло что-то еще, что-то, бывшее мной. Теперь онемевшей была не только левая рука – я словно онемела вся. Казалось, ударь меня – и я не почувствую. Убей Тьяна Теслу на моих глазах – я буду молча смотреть и не дрогну. Ничто внутри не дрогнет, потому что нечему больше.

Но если ничто не может меня ранить – значит, я неуязвима?..

Тряпка скользила в руке, но я все же кое-как затянула узел зубами и закрепила повязку на затылке. С мокрых волос капало, и ткань быстро пропиталась водой. Рот наполнился привкусом соли и грязи.

Не глядя больше на остальную одежду, я вышла в комнату. Принесенное Алвой терпеливо дожидалось меня на диване. Бесформенное, балахонистое, но чистое – белье, безразмерный свитер и брюки.

Целая вечность ушла на то, чтобы одеться. Свитер был мне по колено, и я расправила его, кое-как подкатав рукава. Правый пришлось задирать зубами, и он все время норовил соскользнуть обратно. Повязка на левой руке намокла – я заметила это только сейчас, когда по ткани свитера поползли влажные пятна. На самой повязке расплывались алые разводы.

Подвернув левый рукав выше, я отложила брюки и села на диван. Обняла согнутые колени ладонью. Огонь в камине плясал, бросая текучие отсветы на пушистую шкуру.

Сейчас я здесь. А могла бы быть там, с ним. Смотреть. Но и это даже не обязательно – достаточно того, что я знаю.

Многие боятся смерти. Напрасно. Когда тебя нет, ты не знаешь. И не страдаешь от боли тех, кто дорог. Жить и знать – во сто крат страшнее.

Пламя распускалось цветами оттенка крови.

Но самое страшное – даже не пытка. Самое страшное – обреченность. На круговерть воспоминаний и мыслей, на вечную пустоту. На бессильное повторение одного и того же, растянутое в бесконечности. Вот что убивает хуже всякого ножа. Когда ты просто ждешь, минута за минутой, час за часом, не в силах ни на что повлиять...

И я бы поменялась сейчас с ним. Но даже этого не могу.

Огонь вспыхивал и гас, становясь все тусклее. Время летело искрами в темноте.

Я поднялась и шагнула к поленнице. Протянула руку к сложенным горкой дровам – и застыла.

На поленьях лежала роза.

Глава 67

Реальность страшнее мечты

Живая.

Это слово билось в голове, пока я смотрела на розу, не решаясь коснуться ее. Цветок и впрямь был живым – он будто дышал, едва шевелились резные листья, подрагивая в такт волнам горячего воздуха. Отсветы огня матово блестели на бархатных лепестках.

Живая.

Цветок словно наполнил комнату чем-то, чего ей недоставало, – наверное, той самой жизнью, которую принес с собой. Я протянула руку и дотронулась до стебля. Он оказался колючим и твердым – совсем таким же, как стебель той, давней розы, которую Тесла когда-то принес для меня.

Но у этого цветка среди листьев что-то белело. Приподняв розу, я осторожно сняла с шипа наколотую на него записку.

«Человек ценен поступками».

Три слова. Три слова плясали на белом листе, дрожащем в моих пальцах.

Сделай правильный выбор.

Листок, кружась, опустился на шкуру. Я осторожно уложила розу сверху, расправила чуть смятые лепестки. Медленно, как под водой, вынула из поленницы несколько деревяшек и бросила в камин.

Огонь жадно вспыхнул, облизывая поленья. Лепестки цветка заиграли ало-багровым.

Я опустилась на пол. Прислонилась спиной к дивану. Меня и розу разделяла пара шагов – цветок лежал посередине мягкой шкуры, и идущее от камина тепло согревало его.

Роза... Ее наверняка принес Алва. Два близнеца, две почти одинаковые розы.

Но Алва честен. Он говорит прямо, что ему нужно. И за что на самом деле ценит меня.

Если бы только... Судорожный вздох вырвался против воли. Тесла... Если бы только и ты делал так.

Я съежилась на полу. Почему все не может быть просто? Ведь любят всегда за что-то. За внешность, за умения, за пользу. Как вышло, что ничего из этого я не могу ему дать?

«Зато можешь мне».

Тихий вкрадчивый шепот – внутри. Голос Алвы. Того, кому я могу быть полезна, действительно могу. Полезна и нужна.

Дрова в камине потрескивали – отзвуком трусливо забытого хрономера. Сколько миллионов лет минуло? И что происходит сейчас там, за стенами комнаты? Что происходит в сырой бетонной каморке, где пол почернел от крови? Веселье продолжится... Даже если подстилка Алвы и не возьмет в руки нож, останется Джи. Не-человек на грани безумия. Тот, с кем рядом опасно всегда.

Сколько продержится Тесла, прежде чем сломается? Сколько продержится Джи, прежде чем сойдет с ума? Сколько времени осталось до момента, когда бетон вновь окрасится кровью? И какая часть уже утекла в никуда?

Сделай правильный выбор. Чем скорее, тем лучше.

Я вцепилась пальцами в густой ворс шкуры. В висках стучало.

Башня... Башен должно быть три. Так сказал Джи. Значит, где-то есть еще одна. И даже если Алва разрушит вторую, это будет еще не конец. Ничего страшного.

Ни-че-го. Ничего, ничего...

Я ведь могу выдать только вторую башню – собственно, лишь это я и могу. Да, с двойника станется пытать Теслу дальше, чтобы выведать координаты третьего Уорденклиффа... А что, если нет? Вдруг Алве этого хватит? Это хоть крошечный шанс остановить творящийся кошмар...

Я могу сделать что-нибудь, я не бесполезна. Я могу его спасти, хотя бы попытаться!.. Черт с ними, с башнями, – все это будет когда-то потом. А сейчас надо действовать, прямо сейчас... Ведь иначе, возможно, уже будет поздно.

Но что, если Тесла и впрямь не знает, где третья башня? И что, если она уже разрушена? Ведь и первая не пережила Гнева. Тогда я отдам Алве последнюю надежду человечества. Вручу в его жадные руки, и один бог-из-машины знает, что он с ней сделает...

Я сжалась в комок. Босые ноги были ледяными. Волосы слиплись сосульками и зябко холодили шею.

Это не моя вина. Я не могу знать. Я не могу отвечать за других...

Тесла ничего мне не сказал про третий Уорденклифф. Не знает или решил промолчать, и если второе, то почему – уже не так важно. Возможно, боялся и не доверял. Сейчас это все не имеет значения. Важно другое. И я должна действовать.

– Как некая птица, – прошептала я, – что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

Если бы я только могла спуститься обратно – туда, где не было всех этих башен, и вышек, и самолетов... Вернуться к простому и ясному существованию, к привычной каждодневной борьбе за жизнь, где все определяется тем, кто выстрелит первым.

Но я не могу.

Зато я могу принять решение. И сделать свой выбор.

Да, я уничтожу его мечту. Но эта мечта убивает нас обоих. Убивает нас. И даже если Тесла способен терпеть что угодно ради нее – я не могу. А он, как всегда, об этом не подумал...

Ты больше никогда не испытаешь боль из-за меня...

Он мне солгал. Снова.

Отблески пламени плясали на каменной кладке, закрывшей проем бывшего окна. Грубые шершавые камни – вместо гладкого стекла. Это уже не та комната. Та исчезла, растворилась в памяти, и ей на смену пришла другая. Камни вместо стекла, тьма вместо света. Все меняется. Нельзя пройти через огонь и не опалить кожу.

И нельзя делать это бесконечно.

Я протянула руку и коснулась розы. Нежные лепестки вздохнули со мной в унисон. Знал ли Алва о том, первом цветке?

Хотя – какая разница?

Дарить цветы тем, кто дорог... Поступки лгут куда реже...

И это правда. Как правда и то, что порой даже ложь не нужна – достаточно просто не желать видеть истину.

Он предавал меня множество раз. Когда выбирал башню, когда хотел спасти Алву. Башня завела его сюда, Алва причиняет ему боль. Надеюсь, теперь он понял, как ошибался.

Сухо щелкнул уголек в камине. Еще секунда прошла – еще секунда его боли. Может быть, старая Кси была права и карма действительно существует.

Щелк. Щелк. Щелк. Огонь отсчитывал мгновения. Я не шевелилась, застыв, как собственная тень. Где-то глубоко внутри еще теплилось, еще пыталось вздрагивать что-то – что-то, из-за чего я была готова вскочить, колотить в дверь, умолять, кричать, раздеваться или жрать землю. Лишь бы Алва дал команду прекратить. Лишь бы ни секундой больше.

Щелк.

Я моргнула. И не двинулась с места.

Мы все получаем то, чего заслужили. Кто-то – страдания, кто-то – издевку. Так должно быть, и не нам нарушать этот давний порядок. Ни к чему жалеть мута. И незачем ждать от пустынного волка любви.

Холод разливался внутри. Полз и полз, заполняя все тело, затапливая его, словно в пустую оболочку налили воду и теперь она стремительно застывала. Я вытянула пальцы к огню – и удивилась, почему они не плавятся.

Может быть, просто оболочка стала достаточно прочна.

Грубоватая ткань свитера покалывала кожу. Колючая забота. Как мыло с сухими листьями, как комната без окна. Как весь он, двойник, – жестокий и грубый, но способный прикрыть это мягкостью. Антипод, прямая противоположность, заключенная в такое же тело, невыносимо, болезненно схожее...

Я зажмурилась. Под веками переливался янтарь.

Не могу... не могу больше вот так. Не могу смотреть в глаза цвета вечернего неба – и видеть свое искаженное криком лицо. Не могу чувствовать притворную заботу, зная, что она притворная. Зная, что за ней – всего лишь холодный расчет. Правда горька. Но добровольное заблуждение горше.

Не могу и не хочу.

Я хочу честности. Хочу правды. Пусть она будет какой угодно горькой – я стерплю. Пластиковые куклы не плачут. Я хочу правды, той правды, где мне будут смеяться в лицо, где будут бить и я сумею ударить в ответ. Потому что это честно и справедливо, это заслуженно.

Плечи обнимал колюче-мягкий свитер, кожа пахла мылом с осколками сушеных трав. Огонь в камине играл блеском золота с каплей змеиного яда.

Наслаждайся, но помни о боли. И помни о том, кто ты есть.

Я помню. И знаю, что мне нужно именно это. Истина – какой бы она ни была. Истина и открытость. Больше никаких запасных планов и расчетов, никаких игр.

Да, я хочу, чтобы рядом был тот, кому я нужна. Тесла. Или – не обязательно он?..

«Я вижу разницу – и это не шрам...» Так сказал Флекс. Можно скопировать внешность, но не то, что скрыто под ней. Так говорил и Тесла: они с Алвой разные. Фундаментально. А что важнее мне – то, что снаружи, или то, что внутри?..

Можно ведь оставить не суть, но оболочку; не душу, но тело. Можно сделать так, чтобы в закатных глазах больше не отражались мои крики. Пусть закат погаснет – и его место займет яд.

Мы все получаем то, чего заслужили.

Комната вдруг неуловимо изменилась – словно чуть сдвинулись стены, и мебель, и углы. Чуть-чуть, но этого хватило, чтобы убрать и сгладить мучительную неправильность. Будто наконец-то сошлись пазы и выступы – все, какие только возможно.

Картина сложилась. Так просто и так очевидно, что я должна была понять это давным-давно.

Решение уже было принято. Единственно верное со всех сторон.

Можно спасти, отомстив. Можно причинить одну боль, избавляя от другой. Можно оставить жизнь, лишив ее смысла. Все можно.

Даже много раз пройти через огонь.

Холодный металл хрономера обнял запястье. Лед ко льду, яд к яду. Невозможно соединить солнце и ночь: каждой вещи свое место. Каждому человеку и каждой пластиковой кукле – своя роль.

Больше никаких тайн и недоговоренностей.

Больше никакой боли. И никаких преград. И никаких чужих путей.

Я стану нужной. Пусть и не тому, кому хотела. Но хоть где-то, хоть как-то, хоть в чем-то конкретном – не в эфемерных планах, не в недомолвках, не в выдумках. Не в моих грезах.

В реальности.

Той самой, которая страшнее мечты.

Эпилог

Уголек выкатился из камина, подталкиваемый кочергой. Еще чуть тлеющий, он оставил на полу черный след. Комната вновь остывала – угасал огонь, мерк его свет, ускользало тепло сквозь щели между камнями. Поленница была почти полна, но дрова в ней остались нетронутыми.

Ни к чему.

Холод обнимал тело, поглаживал кожу зябкими, до мурашек, касаниями. Темнота нашептывала треском сгорающих дров. Холодному – холод, темному – тьма. Все как надо.

Пальцы стиснули уголек. Секундная вспышка жара – и черный комочек остыл, выстуженный льдом, идущим от кожи.

«Человек ценен поступками». Три слова остались на обороте. А на белой поверхности листка неловкие пальцы прочертили первую кривоватую линию.

Я рисовала по памяти – линию за линией, черту за чертой. Алва поймет. Он наверняка умеет читать карты.

Знак за знаком. Горные цепи, реки, озера, поселки, градирни. Алва поймет, но он никогда не узнает, что стояло за этим. Его не было там – у Маккензи, у Инувика. У язычников. У холодного света в «Процедурной № 1». Его там не было. А если бы был?..

Последняя черта – последний значок. Три перекрещенные линии. Башня. Размашистые цифры – координаты, вплавленные в память. Кривые злые росчерки. Листок с треском прорвался от нажима полустертого угля. Если бы можно было выплеснуть, вытравить это все, оставив лишь на бумаге...

Треугольник с точкой – символ махин Росса. Да, Росс тоже будет там. И Алве следует об этом знать.

Агонизирующее пламя плясало на мертвых обрубках деревьев. Ржавые отблески ложились на лист. Рука вывела последние цифры – уже в полутьме.

Роза была еще теплой – ее согрело умирающее пламя. Ее, но не меня.

Пальцы бросили уголек. Нежно огладили уже чуть поникшие лепестки.

Когда-то и ты была прекрасной. Но все уходит, все умирает, и снаружи, и изнутри. Прости – тебя всего лишь использовали. Нас обеих...

Багровые лепестки увяли, но стебель цветка по-прежнему остался тверд. Тверды были и шипы – колючие, острые. Бумажный листок вернулся на место – шип проткнул его там, где уже прорвал раньше. Белый листок, ставший почти черным.

Время лечит любые раны. Но шрамы остаются навсегда.

Бумажный лист занял место рядом с резными зелеными. Мертвое к умирающему. Пройдет время – и зеленое почернеет, как исписанная бумага, став почти неотличимым от нее. Пройдет еще время, и живое рассыплется в труху, а неживое выстоит века.

Нельзя сломать то, что уже сломано. И нельзя уничтожить то, что не живо.

Что-то прозрачное сверкнуло на ресницах, упало на шкуру – еле заметной каплей, прямо на отпечаток ботинка. Что-то... Помедлив, я подняла руку и стерла со щеки влажный след. А мгновением позже нога опустилась на блестящую каплю, растаптывая ее.

Роза осталась лежать на пушистом ворсе шкуры, в бликах угасающего огня. Черно-белый листок трепетал в последних вздохах тепла.

Я отступила и опустилась на пол. Прислонилась к дивану спиной. Внутри было тихо-тихо. Тихо и пусто, как у той самой куклы. Мертвая оболочка. Та, которую нельзя убить.

Пластиковые куклы не плачут.

Где-то вдалеке послышались шаги. Один и другой, еще и еще. Ближе и ближе.

Я выбрала себе имя богини победы. Но самую главную битву умудрилась проиграть.

Дверь открылась.