1

Мальчик захлебнулся в море.

Сидра Тамерлейн стояла на коленях на влажном песке рядом с телом, пробуя нащупать пульс. Кожа была холодной и голубоватой, глаза – открытыми и остекленевшими, будто он заглядывал в другой мир. Золотистая водоросль прилипла к каштановым волосам, как уродливая корона, а из уголков рта стекала вода, поблескивая осколками ракушек и струйками крови.

Сидра попыталась вернуть мальчика к жизни, прыгнув в волны и вытащив из воды. Она выволокла его на берег и ритмично надавливала на грудь, вдувая воздух ему в рот. Она повторяла это снова и снова, будто могла высосать его душу, а за ней – легкие и сердце. Но вскоре Сидра почувствовала, что внутри нет ничего, кроме бесконечного моря – соленой воды, холодных глубин, переливчатой пены, – и тогда ей пришлось взглянуть правде в глаза.

Какой бы искусной целительницей она ни была, сколько бы ран ни залатала и сколько бы сломанных костей ни срастила, сколько хворей и лихорадок ни прогнала бы прочь. Сколько бы лет она ни посвятила своему ремеслу, держась на грани жизни и смерти. На этот раз она опоздала, и, когда Сидра закрыла мутные глаза ребенка, это стало ей напоминанием о том, как опасно море.

– Мы рыбачили с берега, – сказал один из приятелей мальчика. Он стоял рядом с Сидрой, и в его речи звучали нотки надежды. Надежды, что она сможет вернуть друга к жизни. – Только что Хэмиш стоял тут, вон на том камне. А в следующий миг, гляжу, он соскользнул и ушел под воду. Говорил же ему не ходить купаться в сапогах. Ни за что не хотел их снимать!

Сидра молчала, прислушиваясь к шуму прилива. Пенный рокот моря, одновременно сердитый и извиняющийся, казалось, говорил, что духи воды не виноваты в гибели мальчика.

Она перевела взгляд на ноги Хэмиша. Его сапоги из толстой кожи были зашнурованы до колен, а его приятели бегали босыми, как и положено ребятам, которые купаются у берега. Бабушка как-то раз сказала Сидре, что большинство целителей обладают даром предчувствия, что она должна всегда прислушиваться к своим ощущениям, какими бы странными они ни были, но сейчас Сидра никак не могла объяснить, почему по рукам побежали мурашки. Она потянулась было к шнуровке, но отдернула руку и обернулась к троим мальчишкам, окружившим ее.

– Леди Сидра?

«Если бы я только пришла чуть пораньше», – подумала она.

Днем дул ветер, с силой налетая с востока. Сидра шла по северной дороге, огибавшей берег, и несла корзинку с теплыми овсяными лепешками и пузырьками травяных настоев, щурясь от резких порывов ветра. Ее внимание привлекли истошные крики мальчишек, и она бросилась на помощь, но в итоге опоздала.

– Не может быть, чтобы он умер, – все повторял один из ребят, пока Сидра не взяла его за руку. – Не может этого быть! Вы же целительница! Вы его спасете!

У Сидры перехватило горло так, что она не могла говорить, но мальчишки, дрожавшие на ветру рядом с ней, должно быть, все поняли по ее лицу. Помрачнели.

– Сбегайте за отцом Хэмиша и за его мамой, – наконец сказала она. Песок набился ей под ногти и между пальцами, скрипел на зубах. – Я останусь здесь с ним.

Целительница следила, как трое ребят припустили по берегу к тропинке, петлявшей вверх по поросшему травой склону, в спешке забыв обувь, завернутый с собой перекус и удочки. Был полдень, и солнце стояло в зените, отчего тени на берегу стали совсем короткими. Небо было синим и до рези в глазах ярким, и Сидра зажмурилась на миг, прислушиваясь.

Лето на острове было в самом разгаре. Ночи стояли теплые и пропитанные звездным светом, дни омывались ливнями, и сады наливались мягкой темной землей и ждали урожая. На диком винограде поспевали сладкие ягоды, во время отлива в заводях между камней собирались береговые улитки, а на холмах нередко встречались оленята, спешившие за мамами сквозь заросли папоротника и высоких луговых цветов. В Восточной Каденции наступила пора, славная своей щедростью и покоем. Пора и труда, и отдыха. Однако Сидра никогда не чувствовала такой пустоты, усталости и неуверенности.

Это лето было другим, будто между летним солнцестоянием и осенним равноденствием просочилась новая интерлюдия. Но, возможно, так казалось лишь из-за того, что все изменилось к худшему, и Сидра все еще пыталась приспособиться к новому порядку жизни.

Ей не верилось, что с тех пор, как Адайра уехала на Запад, минуло всего четыре недели. Иногда по утрам Сидре казалось, что она только вчера обнимала подругу в последний раз, а на другой день ей чудилось, будто прошли годы.

Нахлынула волна, и показалось, будто вода ухватила Сидру за ноги холодными когтистыми руками. Вернула девушку к реальности. Вздрогнув, она открыла глаза и прищурилась от солнца. Черные пряди выбились из косы, и с них по рукам струилась соленая вода, а Сидра все прислушивалась к своей интуиции.

Она принялась расшнуровывать мокрые сапоги Хэмиша. Когда она сняла левый, показалась бледная нога – огромная обувь была на вырост. Ничего необычного. Возможно, Сидра ошиблась. Она чуть не бросила свое расследование, но тут набежала еще одна волна, подгоняя ее. Рядом закружилась пена, обломки ракушек, загнутый кончик акульего зуба.

Она сняла правый сапог – толстая кожа с плеском шлепнулась на мелководье.

Сидра застыла.

Вся стопа у Хэмиша была сплошь покрыта фиолетовыми и синими пятнами, напоминавшими по виду свежий синяк. Под ними виднелись прожилки, отсвечивавшие золотом. Казалось, что эта цветная отметина ползла вверх и была близка к тому, чтобы захватить колено. По-видимому, мальчик скрывал недуг от друзей под сапогами и, наверное, страдал им уже давно, раз болезнь зашла так далеко.

Сидра еще не видала такой таинственной болезни и стала вспоминать колдовские недуги, которые ей приходилось исцелять. Они были двух видов: раны, нанесенные заколдованными клинками, и хвори, которые служат расплатой за колдовство. У ткачей, вплетавших тайные чары в тартановые накидки, и у кузнецов, вплавлявших заклятия в сталь. У рыбаков, вязавших сети с заговорами, и у сапожников, мастеривших обувь из кожи и снов. На Востоке колдовство в ремесле приводило к мучительным последствиям, и у Сидры имелось множество настоев для облегчения симптомов.

Но нога Хэмиша? Девушка терялась в догадках, откуда могла взяться эта хворь. Никакой раны не было, значит, изменение цвета произошло не от удара клинком. Да и у колдовавших ремесленников она таких симптомов не видела. Даже у Джека, когда он пел для духов.

«Почему же ты не пришел ко мне? – хотелось ей сквозь слезы спросить у мальчишки. – Зачем скрывал?»

Сидра заслышала крики в отдалении. Шел отец Хэмиша. Она не знала, рассказал ли паренек о своем таинственном недуге родителям, но, скорее всего, нет. Если бы они знали, наверняка привели бы его к Сидре за исцелением.

Она поспешила зашнуровать сапоги, спрятав пятна на коже. Этот разговор нужно отложить на потом, ведь горе вот-вот завладеет сердцами родителей мальчика и испортит этот теплый солнечный день.

Волны с шепотом отступили. На севере начали собираться тучи. Ветер переменился, вдруг похолодало, а в вышине каркнул ворон.

Сидра не отходила от Хэмиша. Она не знала, что за хворь поразила мальчика, проникнув ему под кожу и заразив кровь, утянув его под воду и утопив.

Единственное, что было известно, – ничего подобного она прежде не видала.

* * *

В нескольких километрах от побережья Торин стоял под тем же самым солнцем и темно-синим небом, глядя на южный сад. Было душно, тянуло гнилью. Ему приходилось вдыхать этот воздух: влажная почва, дерево с каплями сока, испорченные фрукты. Он не хотел признаваться в том, что видит перед собой, даже ощутив этот запах.

– Когда ты заметила? – спросил он, не отводя взгляда от яблонь и сочащейся из лопнувших стволов смолы. Она была густой, фиолетовой и блестела на солнце, будто в вязкой сердцевине плавали крошечные золотые чешуйки.

Крофтерше Роудине было почти восемьдесят. Она стояла рядом с Торином, едва доходя ему до плеча, и хмурилась от солнца. На первый взгляд казалось, что заболевший сад ее не заботит. Но Торин заметил, как она поплотнее завернулась в тартановую накидку, словно хотела спрятаться под заколдованной материей.

– Две недели назад, лэрд, – ответила Роудина. – Сначала я решила, что это пустяки. Всего одно дерево. Но потом заболели другие растения в этом ряду. Боюсь, что скоро хворь весь сад охватит, и урожай пропадет.

Торин перевел взгляд на землю. Трава была усыпана мелкими неспелыми яблоками. Плоды, не дозрев, падали с больных деревьев, и было видно, что мякоть у них рыхлая. Некоторые уже распадались, обнажая кишащую червями сердцевину.

Он едва не пнул одно из валявшихся яблок, но остановился.

– Ты трогала фрукты, Роудина? Или деревья?

– Конечно, нет, лэрд.

– Кто-то еще бывал в саду?

– Поденщик, – ответила Роудина. – Он-то первым и заметил порчу.

– И кто же это?

– Хэмиш Бриндл.

Торин замолчал, пытаясь припомнить. Имена ему никогда не давались, хотя лица он запоминал хорошо. Настоящее бедствие для капитана стражи, а ныне – лэрда. Он всегда восхищался Сидрой, которая извлекала имена из памяти словно по волшебству. Она уже не единожды выручала его из неловкой ситуации. Торин грешил на навалившиеся в последний месяц переживания.

– Долговязый паренек с каштановыми вихрами и бровями-гусеничками, – подсказала Роудина, догадавшись, что он в затруднении. – Ему четырнадцать, он не болтун, но очень смышленый. И работяга. Никогда не жалуется, когда я ему что-нибудь поручаю.

Торин кивнул, сообразив, почему имя казалось ему таким знакомым. Хэмиш Бриндл был младшим сыном Джеймса и Тристы, крофтера и учительницы. Мальчик недавно пожелал вступить в Восточную Стражу. Хотя несколько недель назад Торину пришлось отказаться от звания капитана Стражи, уступив его Ивейн, своей заместительнице, он не мог удержаться и не лезть в военные дела. К счастью, терпеливая Ивейн позволяла ему приходить, когда угодно: завтракать в казарме, следить за строевой подготовкой на плацу и оценивать новобранцев, будто он по-прежнему один из стражников, а не новый лэрд, который пытается привыкнуть к своей роли. А ведь Адайра в свое время, кажется, вжилась в эту роль так естественно!

Но Торин всегда с трудом отпускал. Должности, которые ему подходили. Места, к которым привык. Людей, которых любил.

– Сегодня утром Хэмиш был здесь? – спросил Торин.

Он не мог не заметить холодка, тронувшего его плечи, будто на него натянули саван. Взглянув на сад, Торин с трудом сдержал дрожь.

– Он отпросился утром порыбачить с друзьями, – сказала Роудина. – Почему ты спрашиваешь, лэрд? Тебе нужно поговорить с ним?

– Думаю, надо бы. – Торин осторожно повел Роудину подальше от деревьев. Гнилостный запах преследовал их до самого огорода. – Хочу попросить его оградить сад веревкой. А пока не трогай ни деревья, ни плоды. Пока я не разузнаю об этой порче побольше.

– А как же урожай, лэрд? – спросила Роудина, останавливаясь у ржавой садовой калитки. Одна из ее кошек – Торин даже знать не хотел, сколько их у женщины, – вспрыгнула на каменную ограду, мяукая, и потерлась о руку хозяйки.

Торин задумался, но выдержал настойчивый взгляд женщины. Она верила, что урожай можно спасти, но Торин чувствовал, что тут все не так просто. С тех пор как Джек с Адайрой стали играть для духов воды, земли и ветра и общаться с ними, Торин больше узнал о духах острова. Например, об их иерархии. О том, что они могут и чего не могут. Какой страх они питают перед своим владыкой, Бэйном Губителем, повелителем северного ветра. Похоже, что в царстве духов было не все ладно. Он не удивится, если порча поразит все деревья. «Такой хвори я прежде не видывал», – подумал Торин, ероша рукой волосы. А ведь он почти двадцать семь лет бороздил восточную часть острова.

– Постарайся не тревожиться об урожае, – сказал Торин, улыбнувшись одними губами. – Я скоро вернусь, проверить надежно ли огорожен сад.

Роудина кивнула, но нахмурилась, глядя, как он садится в седло. Возможно, она, как и Торин, чувствовала, как безнадежна судьба деревьев, которые были старше их обоих. Их корни разветвлялись и уходили в самую глубь Каденции, в неведомую заколдованную обитель, которую Торин видел только в своих грезах.

Бессмертные были скрытны и непостоянны, отзывались только на музыку барда и, насколько известно Торину, Джек с Адайрой были единственными из ныне живущих Тамерлейнов, которым они явились. Однако немало Тамерлейнов поклонялись земле и воде, ветру и огню. В отличие от суеверной Сидры, Торин редко отправлял обряды. Но несмотря на недостаток славословия, он был воспитан, зная о духах все. Его отец, Грэм, каждый вечер кормил его рассказами о духах, словно хлебом, и Торину было известно о балансе смертных и духов на острове Каденция, о том, как два мира влияют друг на друга.

По дороге на крофт Бриндлов он размышлял, что можно сделать. Назревала обычная послеполуденная гроза, и в тени посвежело, когда Торин заметил впереди женщину с ребенком, которые шли по дороге. Он сразу понял, что это мать Джека, Мирин, с младшей дочерью Фрей. Торин натянул поводья.

– Мой капит... лэрд, – кивнула ему Мирин.

Торин уже привык к такому обращению. Когда его старый титул на полуслове заменяли новым. Он гадал, приживется ли когда-нибудь новый титул, или для клана он навсегда останется капитаном.

– Мирин, милая Фрей, – приветствовал он и заметил в руках у Мирин пирог. – Похоже, вы на праздник собрались?

– Нет, не на праздник, – печально ответила ткачиха. – Вижу, ты не слыхал вестей, принесенных ветром?

У Торина сжалось в груди. Обычно он прислушивался к ветру на случай, если его позовет Сидра или отец. Но сегодня ему было не до этого.

– Что стряслось?

Мирин взглянула на Фрей. Глаза у девчушки были большими и печальными, и она опустила взгляд, словно не хотела видеть, какое впечатление произведут на него эти вести.

– Что случилось, Мирин? – спросил Торин.

Конь почувствовал его тревогу и сошел с дороги, растоптав куст маргариток у обочины.

– В море утонул мальчик.

– Что за мальчик?

– Младший сын Тристы, Хэмиш.

Торин не сразу поверил своим ушам. А потом ему будто всадили в сердце нож. Он не мог вымолвить ни слова и, пришпорив коня, проскакал до самого крофта Бриндлов галопом.

Когда он добрался до места, его светлые волосы растрепались, а зашнурованные до колен сапоги и тартановую накидку забрызгала грязь. На крофте уже собралась толпа. Дорожка к огороду была уставлена фургонами, лошадьми и посохами. Двери были распахнуты, а изнутри доносились горестные возгласы.

Торин спешился и привязал коня к вязу, но не торопился выходить из-под сени дерева, охваченный сомнениями. Он взглянул на свои руки, на загрубевшие ладони, покрытые шрамами. На указательном пальце сидел перстень с печатью Тамерлейнов. На золоте был выгравирован затейливый символ клана: олень с двенадцатиконечными рогами прыгал через обруч из можжевельника. Иногда Торину нужно было взглянуть на перстень, почувствовать, как тот врезается в палец, когда мужчина сгибает его, чтобы напомнить себе, что все вокруг не страшный сон.

За пять недель этот перстень носили три разных лэрда. Аластер. Адайра. И вот теперь Торин.

Аластер, который покоится в могиле. Адайра, которая ныне живет с Брекканами. И Торин, который никогда не желал обременять себя ни титулом лэрда, ни его грозной властью. Тем не менее перстень оказался у него на пальце, как проклятие.

Торин сжал руку в кулак, глядя, как украшение сверкнуло в свете молний.

Нет, это не сон.

Накрапывал дождь. Торин закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Он попробовал распутать клубок своих мыслей: загадка пораженного порчей сада, парнишка, который там работал, а теперь утонул, и разбитые горем родители. Что сказать им, когда он войдет в дом? Что сделать, чтобы облегчить их боль?

Если кто-то считал, что должность капитана стражи подготовила его к исполнению обязанностей лэрда, этот кто-то ошибался. Потому что Торин теперь понял, что отдача приказаний, выполнение правил и поиск решений не подготовили его к тому, что придется выступать от имени народа, а значит, взвалить на свои плечи все их мечты, надежды, страхи, заботы и горе.

«Ади», – подумал он, ощутив острую боль в груди.

Торин нечасто позволял себе вспоминать о ней, потому что неизменно начинал думать о самом плохом. Он представлял, что в западных землях Адайру заковали в цепи. Воображал, что она больна и что ее истязают. Или что она мертва и лежит в сырой земле Запада. А может, счастлива рядом с кровными родителями в родном клане и думать забыла о другой родне и друзьях на Востоке.

«Серьезно, Торин?»

Он представлял, как она стоит рядом – с заплетенными в косы волосами, в забрызганном грязью платье, со скрещенными на груди руками и веселой насмешкой в голосе, готовая съязвить насчет его пессимизма. Адайра была его кузиной, а он считал ее младшей сестрой, о которой всегда мечтал, но которой у него никогда не было. Торин почти физически ощущал ее присутствие, потому что она всегда была рядом: и в радости, и в беде. С тех самых пор, как детьми они, не зная страха, играли в догонялки в зарослях вереска, купались в море, лазили по пещерам. А когда повзрослели – вместе переживали разочарования, свадьбы, рождения и смерти.

Адайра всегда была рядом. И Торин усмехнулся, пожурив сам себя. Ему следовало бы знать. От всех женщин в его жизни остались лишь воспоминания, будто он был обречен терять их. Маму. Первую жену, Донеллу. Мэйзи – на несколько дней в середине лета, пока они не забрали ее с Запада. И вот теперь – Адайру.

«Мне кажется, если я умру, ты почувствуешь это», – сказала она.

– Думаешь? – с горечью отозвался Торин, и ее образ растворился. – Тогда почему ты мне не пишешь?

Налетел ветер, смахнув волосы с его лба. Рядом никого не было, только дождь шелестел по ветвям у него над головой. Торин открыл глаза, вспомнив, где он и что нужно делать.

Он прошел через сад и переступил порог дома.

Его глаза не сразу привыкли к освещению внутри, но вскоре Торин увидел, что все собрались в гостиной. Он увидел еду, которую принесли семье покойного: корзины с пресными лепешками, горшки с маслом и сыром, блюда с жареными кусками мяса и картофелем, травами, медом и ягодами и чайник горячего чая. За открытой дверью он увидел тело Хэмиша, лежавшее на постели, будто мальчик просто заснул.

– Мой лэрд! – приветствовал его Джеймс Бриндл, выходя из толпы скорбящих.

Торин протянул руку, но передумал и обнял Джеймса.

– Спасибо, что пришел, – сказал Джеймс позже, отступив назад, чтобы встретиться взглядом с Торином. Глаза крофтера покраснели от слез, кожа приобрела землистый оттенок. Плечи поникли, будто на них легла тяжелая ноша.

– Мне очень жаль, – прошептал Торин. – Если вам с Тристой что-нибудь понадобится... дай мне знать.

Он не мог поверить, что клан снова потерял ребенка. Торин, казалось, только что разгадал страшную тайну девочек, пропадавших без следа: Морэй Бреккан, наследник клана Западной Каденции, признался в похищениях и теперь отбывал наказание в темнице Тамерлейнов. Всех девочек благополучно вернули родным, но Хэмиша Торин вернуть не мог.

Джеймс кивнул, с неожиданной силой сжав руку Торина.

– Ты должен кое-что увидеть, лэрд. Это тут, иди за мной. Сидра... Сидра тоже здесь.

При звуке ее имени напряжение отпустило Торина, и он пошел за Джеймсом в маленькую спаленку.

Мужчина быстро огляделся: каменные стены, пахнувшие сыростью, узкое окно с запертыми ставнями, которые задребезжали, когда началась гроза, множество горящих свечей, оплывавших воском на деревянный стол. Хэмиш, облаченный в самую лучшую свою одежду и лежавший на кровати со скрещенными на груди руками. Триста, сидевшая рядом с ним и утиравшая глаза клетчатой шалью. Опечаленная Сидра, стоявшая тут же. Подол ее платья был облеплен песком.

Джеймс закрыл дверь, и в комнате с телом мальчика остались только они вчетвером. Торин взглянул на Сидру.

– Нужно, чтобы ты кое-что увидел, Торин, – сказала она, и его сердце учащенно забилось.

– Показывайте.

Сидра подошла к кровати. Она что-то прошептала Тристе, и та встала, закрывшись шалью, приглушая рыдания. Джеймс обнял жену за плечи, и они посторонились, чтобы Торину было видно, как Сидра снимает правый сапог с ноги Хэмиша.

Меньше всего Торин ожидал увидеть ногу, напомнившую ему о порче в саду. Тот же цвет, те же завораживающие золотистые переливы.

– Не знаю, что это за хворь, – сказала Сидра. Она говорила тихо, но кусала губу, поэтому Торин понял, что она нервничает. – Джеймс и Триста и не подозревали, поэтому неизвестно, как давно Хэмиш заболел и что стало причиной. На коже нет ни раны, ни повреждений. Не знаю, что это и как называется.

У Торина была догадка. В груди забурлил панический страх, подступавший к горлу, заставлявший зубы стучать. Но он подавил его. Три раза глубоко вдохнул. Выдохнул через рот. Спокойствие. Он должен сохранять спокойствие и быть уверен в своих догадках, прежде чем пускать подобные заявления по ветру, сея в клане страх и тревогу.

– Мне очень жаль, – сказал Торин, оборачиваясь к Джеймсу и Тристе. – И жаль, что такая участь постигла вас и вашего сына. У меня пока нет ответов, но я надеюсь, что скоро получу их.

Джеймс склонил голову, а Триста продолжила плакать, уткнувшись ему в плечо.

Торин взглянул на Сидру, и она будто прочитала его мысли. Кивнула мужу, а потом начала зашнуровывать сапог Хэмиша, пряча покрытую пятнами кожу.

* * *

С тех пор, как Торин стал лэрдом, Сидра усвоила: если нужно переговорить с мужем наедине, придется ждать ночи и перешептываться в спальне, нередко над спящей дочерью, не желавшей спать отдельно.

Сидра сидела за столом, записывая все, что видела за день, в свою лекарскую тетрадь. Скрипя пером по пергаменту, она страницу за страницей по памяти заполняла подробным описанием ноги Хэмиша. Цвет, запах, плотность ткани, вес. Она не знала, пригодится ли это, ведь знания были получены в ходе посмертного осмотра, и остановилась, заметив, что у нее дрожит рука.

День был длинным, отнял у нее все силы. Сидра слушала, как в кровати Торин читает Мэйзи сказку.

Им втроем следовало бы жить в замке. Они должны были занимать предназначенную для лэрда половину с просторными покоями, стенами, увешенными гобеленами. С разделенными перегородками окнами, преломляющими лучи света на многоугольники. Со слугами, которые позаботятся о разведении огня, свежем белье и чистоте. Но этот маленький крофт на холме был их домом, и никто из них не хотел отсюда уезжать, хотя титул лэрда прилип к ним, как паутина.

Подняв глаза от работы, Сидра поймала отражение Торина и Мэйзи в покрытом пятнами зеркале на стене перед ней. Она видела, что веки дочери тяжелелели: низкий голос отца постепенно убаюкивал девочку.

Мэйзи только что исполнилось шесть. Трудно поверить, что прошло столько лет с тех пор, как Сидра впервые взяла ее на руки, и женщина часто вспоминала, какой была ее жизнь до встречи с Торином и Мэйзи. Сидра была юной девушкой с беспокойной душой, целительницей, постигавшей ремесло своей бабушки. Она ухаживала за овцами и отцовским огородом и была уверена, что ее жизнь предсказуема, уже расписана для нее, хотя сама жаждала чего-то иного. Это что-то и привело ее сюда, к происходившему сейчас.

Мэйзи засопела, и Торин закрыл книгу.

– Перенести ее к себе? – спросил он, не вынимая руки из-под спящей дочки.

Он указал на кроватку в углу. Вот уже несколько дней они пытались уговорить Мэйзи спать в собственной постели, но безуспешно. Ей нужно было втиснуться между ними, и поначалу Сидру успокаивало, что и Мэйзи, и Торин спят с ней рядом. Но в лунном свете она нередко ловила на себе взгляд Торина, смотревшего на нее поверх спящей Мэйзи.

Тогда им приходилось что-то придумывать, спешить воспользоваться случаем в темном углу, в пыльной кладовой или даже на кухонном столе, пока Мэйзи спала.

– Нет, пусть поспит сегодня с нами, – ответила Сидра.

То и дело она думала о Джеймсе с Тристой, о том, как, должно быть, ныли их руки этой ночью. Не так давно она ощутила отголоски этой боли и не могла не задержать взгляд на Мэйзи, прежде чем закрыть чернильницу пробкой и отложить перо.

Несколько минут Сидра перечитывала свои записи. Она вдруг заметила, как тихо стало в комнате – даже ветер не шумел за стеной. Тишина была зловещей, будто перед страшной грозой, и Сидра развернулась на стуле, чтобы посмотреть, уснул ли Торин. Он не спал, нахмурившись глядя в темноту. Казалось, он где-то далеко, погруженный в свои тревожные мысли.

– Ты хотел со мной поговорить, – сказала Сидра как можно тише, чтобы не разбудить Мэйзи. – Про Хэмиша.

Торин встрепенулся.

– Да. Не хотел, чтобы его родители слышали, что я скажу.

Вздрогнув, Сидра встала.

– Что же это?

– Сначала ляг. Ты слишком далеко.

Несмотря на гнетущий ее страх, Сидра улыбнулась. Она начала одну за одной задувать свечи, пока не осталась только самая тусклая, освещавшая путь до ее половины кровати.

Она скользнула под одеяло и повернулась к Торину, их дочь мирно спала между ними.

Некоторое время Торин молчал. Он перебирал волосы Мэйзи, словно ему нужно было прикоснуться к чему-то мягкому, осязаемому. Но потом рассказал о саде, пораженном порчей. О сочащейся переливчатой смоле. О гнилых недозрелых плодах – плодах, упавших с деревьев, за которыми ухаживал Хэмиш.

Сердце у Сидры заколотилось.

– Он заразился порчей от деревьев, от духов, – с трудом проговорила она.

Торин встретил ее взгляд. Глаза у него покраснели. Его бороду тронула седина, несколько седых прядей было и на голове. В этот миг он казался старым и печальным, и Сидра взяла мужа за руку.

– Да, – прошептал Торин, – я тоже так думаю.

– Как ты считаешь, это связано с музыкой Джека?

Торин задумался. Сидра почти читала его мысли.

Когда Торин стал лэрдом, Джек поведал им обоим, что Лорна Тамерлейн в свое время каждый год играла для духов моря и земли. Она возносила им хвалу, и Восток процветал, а раз теперь Джек стал бардом клана, он продолжит ее традицию. Лэрд и бард хранили эту тайну из уважения к бессмертным, но утаить ее от Сидры было бы невозможно, потому что она уже заподозрила, что Джек поет духам. После этого ему всякий раз становилось нехорошо.

– Он пел духам земли и моря месяц назад, когда они с Адайрой искали девочек.

– А еще он играл ветру, из-за чего несколько дней свирепствовала буря.

Торин поморщился.

– Так, может, мы чем-то не угодили северному ветру?

– Может быть, – ответила Сидра. – Но я хочу сама взглянуть на сад.

– По-твоему, ты найдешь там ответы, Сид?

Девушка открыла было рот, чтобы что-то сказать, но задумалась. Ей пока не хотелось давать никаких надежд. Пока она сама лишь нащупывала, в чем дело.

– Не знаю, Торин. Но мне начинает казаться, что порча – симптом чего-то куда более тревожного, и только духи пораженных деревьев знают ответ. А значит...

Торин вздохнул и, откинув голову, уставился в потолок.

– Нужно, чтобы Джек снова спел для духов земли.

2

– Вот дерьмо!

Джек поскользнулся на коровьей лепешке. Он едва не потерял равновесие и взмахнул руками, чтобы удержаться на ногах, и лишь потом заметил, что младшая сестренка смотрит на него широко открытыми глазами. Фрей застыла на месте, словно бранное слово пригвоздило ее к грядке.

– Я совсем не то хотел сказать, – поспешил успокоить ее Джек. Но врать у него никогда не получалось. Весь день был дерьмовым, как и весь прошедший месяц, и они с Фрей пытались прогнать соседскую корову, не растоптав весь огород.

Корова замычала, снова завладев вниманием Фрей.

– О нет! – воскликнула девочка, увидев, что незваная гостья начала топтать бобы.

Джек посторонился, чтобы погнать скотину к открытой калитке. Она запаниковала и развернулась, ломая стебли, и Джеку не осталось ничего иного, как снова наступить в навозную лепешку, чтобы перекрыть животному путь.

– Джек!

Он обернулся направо, где на выложенной камнями дорожке стояла Мирин, держа в руках полоску клетчатой ткани. Ему не нужно было спрашивать зачем – он взял ленту у матери из рук и погнал корову на задний двор.

Совершив еще несколько хитрых маневров, Джек наконец набросил ленту корове на шею, соорудив нестрогий поводок. Оценив ущерб, он вздохнул. У Фрей был измученный вид.

– Все будет хорошо, сестренка, – сказал он, потрепав ее по подбородку.

Совсем скоро, зимой, Фрей должно было исполниться девять, но она уже подросла с тех пор, как всего месяц назад Джек впервые увидел ее. Выросла уже на целую ладонь, и он гадал, догонит ли она его.

Пока мама с сестрой принялись наводить порядок в саду, Джек потянул корову прочь. Надежно закрыв калитку, он повел животное на север, где в нескольких километрах от дома Джека стоял крофт Эллиотов, почти невидимый между укрытыми вереском холмами.

Во время последнего налета Брекканов Эллиоты все потеряли. Весь их скот угнали за клановую границу. Дом и надворные постройки сожгли. Но крофт потихоньку восстанавливали. Недавно возвели новый дом, амбар и коровник, а изгороди были наименее важной задачей и оставались в плачевном состоянии. Новое стадо коров частенько заходило на землю Мирин, и Джек, который уже подумывал, не завести ли собаку, добросовестно приводил животных назад. Но он начал уставать. Ему казалось, что изо дня в день, раз за разом происходит одно и тоже.

Сердце у него сжалось, когда он посмотрел налево, где вздымалась густая чаща Приграничного Леса, пестрая под лучами утреннего солнца. За стеной деревьев проходила граница клана, а за границей лежали западные земли. Когда-то Джек беспокоился, что Мирин живет так близко к владениям Брекканов. Много лет назад, когда он был маленьким, западный клан совершил налет на их дом, похитив все запасы на зиму. Эта ночь ярко отпечаталась в его памяти, оставив рубцы страха и ненависти.

Приходившая вместе с зимой тревога была неотъемлемой частью жизненного уклада Тамерлейнов, несмотря на заколдованную границу кланов – когда жители одной стороны пересекали этот рубеж, противники получали сигнал тревоги. Брекканы обычно заходили на чужую территорию, воруя припасы и угоняя скот, в скудные холодные месяцы. Им приходилось действовать быстро, пока их не обнаруживала Восточная Стража.

Такую цену Брекканы платили за чары, наложенные на границу кланов. Колдовство давалось им легко, а вот их земля с трудом удовлетворяла потребности народа, и они прибегали к воровству ради выживания. У Тамерлейнов все было наоборот: от колдовства они заболевали, зато природные богатства у них имелись в изобилии, позволяя зимовать благополучно. Потому-то и случались жестокие набеги, а иногда и кровопролития при столкновении кланов. Джек гадал, изменится ли все с переездом Адайры на Запад.

Она вызвалась обменять себя на Морэя. Ее брат-близнец будет закован в цепи на Востоке, пока Адайра остается на Западе. Это был обмен пленниками, хотя Джек видел, как Иннес Бреккан, лэрд Запада, смотрела на Адайру. Иннес не считала Адайру инструментом влияния или врагом, на которого нужно надеть кандалы. Она видела в девушке давно потерянную дочь, ту, кого хотела лучше узнать теперь, когда открылась правда.

«Я хочу, чтобы на острове воцарился мир, – сказала Адайра Иннес, когда обмен пленниками был согласован. – Раз я еду с тобой на Запад, я хочу, чтобы набеги на земли Тамерлейнов прекратились».

Иннес не давала никаких обещаний, но Джек, зная свою жену, подозревал, что Адайра сделает все, чтобы предотвратить возобновление набегов, чтобы сохранить хотя бы шаткий мир на острове. Ее преданность Каденции была такова, что она предпочла долг велению сердца и, уехав, не взяла Джека с собой.

«На Западе музыка под запретом».

Адайра бросила эти слова, словно камень, в последний миг перед отъездом. Она не могла представить, как он будет жить там без своей первой любви, ведь он музыкант. Но чем чаще Джек воскрешал в памяти этот мучительный разговор, тем острее понимал, что Адайра, наверное, хотела, чтобы на Западе ее не считали опасной. А Джек был угрозой в двух отношениях: как бард и как внебрачный сын Бреккана, который несколько десятков лет назад передал Адайру Тамерлейнам.

Джек уже запыхался. Корова еле волочила ноги, бредя за ним.

– Знаешь, она написала мне всего два раза, – сообщил бард своей спутнице, когда они взобрались на вершину пригорка. Вдали уже показался крофт Эллиотов. – Два раза за почти пять недель, словно ей не до меня. Вся в каких-то брекканских делах.

Ему полегчало оттого, что он произнес вслух эти слова – слова, которые он прежде глотал, будто камни. Но Джек почувствовал, как южный ветер толкнул его в спину, взъерошил ему волосы. Если не остеречься, ветер подхватит сказанное и на своих крыльях разнесет повсюду, а Джек испытал уже достаточно унижений.

И все же он продолжил беседу с коровой:

– Конечно, в первом письме она сказала, что скучает. Я ответил не сразу.

Корова ткнулась носом ему в локоть. Джек хмуро на нее взглянул.

– Ладно! Я написал ответ, едва пришло письмо. Просто отправил не сразу. Через пять дней, если быть точным.

Это были пять долгих, страшных дней. Джека тоже можно было ранить и уязвить его гордость, а Адайра дала понять, что он ей не нужен. Потом он понял, как был неправ, что так долго тянул с отправкой. Потому что прошло много дней, прежде чем Адайра ответила, словно почувствовала, как между ними ширится пропасть. Но, может, они оба просто пытались оградить себя от неизбежного – разрыва брачного союза по сговору, когда пройдет, как полагается, один год и один день, – потому что Джек не понимал, как можно оставаться мужем и женой, живя в разлуке.

Он положил руку на грудь, нащупав под туникой половинку монеты. Ему было любопытно, носит ли Адайра свою половинку. Во время обряда сплетения рук для них разрубили золотую монету, и каждый получил по половине. Она символизировала данный друг другу обет, и Джек еще ни разу не снимал ее с шеи.

Корова замычала. Джек вздохнул.

– Кстати, последним написал я. Это было девять дней назад. Ты страшно удивишься, но она еще не ответила!

Снова налетел порыв ветра.

Джек на миг закрыл глаза и задумался, что будет, если ветер унесет эти слова за границу кланов, в царящий на Западе сумрак, к Адайре. Как она поступит, услышав его голос на ветру? Напишет ли, попросит ли приехать?

Вот чего он хотел.

Он хотел, чтобы Адайра позвала его. Чтобы снова быть вместе. Потому что сам он попросить не сможет, и он боялся оказаться там, где его не ждут. Он не желал ставить себя в такое положение, и поэтому оставалось только делать вид, что он не унывает и ждет ее решения об их дальнейшей судьбе.

– Знаешь, это несправедливо, – раздался голос, и Джек вздрогнул от ощущения, будто кто-то прочел его мысли.

«Несправедливо позволять ей нести эту ношу в одиночку, ведь ты знаешь, что ее жизнь разрушили и перевернули с ног на голову».

Сглотнув застрявший в горле комок, Джек заслонил глаза от солнца. По поросшему травой косогору навстречу ему поднимался Джендри Эллиот, немолодой уже мужчина. Он улыбался, а его щека была испачкана землей.

– Сколько я ни старался возвести изгороди заново, а коровы все равно находят лазейку, – сказал он. – Еще раз прошу прощения, если они побеспокоили тебя и маму.

– Не стоит извиняться, – ответил Джек, передавая наконец злосчастную корову хозяину. – Надеюсь, у тебя и твоих домашних все хорошо.

– Все хорошо, спасибо! – Джендри взглянул на Джека повнимательнее. – Как ты держишься, бард?

Джек почувствовал, что у него сжались челюсти.

– Как никогда лучше!

Старик лишь печально улыбнулся, и Джек, чтобы отвлечься, похлопал корову по боку, словно они с ней подружились.

Бард бодро попрощался с Джендри и с коровой и пустился в неблизкий путь до крофта матери. Земля, наверное, почувствовала, с каким трудом он волочил ноги по траве и папоротнику, и километры дороги растворились, холмы сгладились. Иногда духи земли были благосклонны, и путь по лугам оказывался гораздо быстрее, чем по дороге. В другой раз их шалости плодились, как бурьян, – они переставляли деревья, камни, траву, холмы и овраги. Джеку несколько раз случалось заблудиться на острове после того, как духи меняли ландшафт, один раз – совсем недавно, и он возблагодарил судьбу, когда вдалеке показался домик Мирин.

Из трубы поднимался дым, заслоняя полуденное солнце. Дом был сложен из камня, а крыша крыта соломой. Он стоял на пригорке, с которого виднелось извилистое русло предательской реки, текущей с Запада на Восток. Реки, которая когда-то все изменила.

Джек не стал любоваться блеском далеких порогов, а, подходя ближе, вглядывался в огород. Мать с Фрей как могли поправили грядки, и, входя в дом, Джек вспоминал все, что еще нужно сделать: залатать крышу до следующего дождя, помочь Фрей испечь пирог для Бриндлов, набрать побольше речной гальки, чтобы поупражняться в метании из пращи.

– Фрей, ты уже подготовила ягоды для пирога? – спросил Джек, отодвигая разделявшие комнату занавески.

Дом наполняли знакомые запахи шерстяной пыли и золотистой корочки свежеиспеченных лепешек, солоноватый аромат супа из береговых улиток. Поднимая взгляд, Джек ожидал увидеть Мирин за ткацким станком и Фрей, которая помогает матери или учит уроки за столом. Меньше всего посреди маминой гостиной он ожидал обнаружить стоявшего столбом Торина Тамерлейна.

Джек остановился как вкопанный, встречаясь взглядом с Торином. Лэрд стоял у очага, и пламя подсвечивало серебристые нити на его короткой кожаной куртке, эфес торчавшего из ножен меча, золото его волос и седину, блестевшую, как снег, в его бороде, хотя ему еще не было тридцати.

– Мой лэрд, – сказал Джек, испугавшись еще сильнее.

Ни с чем хорошим Торин не пришел бы. Он был не из тех, кто наносит визиты вежливости.

– Джек! – сдержанно отозвался Торин, и бард в тот же миг понял, что Торину от него что-то нужно – что-то такое, что Джеку, скорее всего, не захочется делать.

Он бросил быстрый взгляд на мать, которая отошла от станка. На Фрей, которая раскатывала тесто для пирога.

– Ничего не случилось? – спросил он, снова посмотрев на Торина.

– Нет. Мне нужно с тобой потолковать, Джек.

– Мы будем в саду, – сказала Мирин, за руку потянув Фрей к задней двери.

Джек увидел, что сестренка оставила тесто, бросив на него обеспокоенный взгляд. Он улыбнулся девочке и кивнул, надеясь ободрить, хотя и сам был бы не прочь успокоиться.

Совсем скоро в доме, где все двери и ставни были закрыты от любопытного ветра, стало тихо. Джек провел рукой по спутанным волосам. Они были цвета темной бронзы и отросли за последнее время. Седая прядь, ярко выделявшаяся на левом виске, напоминала о том, что он испытал на себе гнев Бэйна и выжил. После встречи со смертью он еще не скоро захочет сыграть для духов.

– Принести тебе выпить, лэрд? – спросил Джек.

Торин остался стоять на прежнем месте. Но он плотно сжал губы, нервно перебирая пальцами.

– Просто Торин. И нет. Твоя мама налила мне чашку чая, пока я тебя ждал.

Было странно вспоминать, как сильно Джеку в детстве хотелось во всем походить на Торина, потому что тот был смелым, сильным и уважаемым воином стражи. Теперь он был человеком, которым Джек восхищался – и порой считал отвратительным упрямцем, – а самое главное, другом, которому он доверял.

– Зачем ты тогда пришел?

– Нужно, чтобы ты сыграл для духов.

Джек медлил. Он до сих пор ощущал отголоски боли в руках и в висках от одной только мысли о песне для бессмертных. Но это входило в его обязанности в качестве барда Востока.

– Я уже играл для воды и земли.

– Знаю, – сказал Торин, – но пришла беда, и мне нужно поговорить с духами.

Он рассказал про пораженный порчей сад и про то, как от этого заболел Хэмиш Бриндл.

– Тот, что вчера утонул? – вскинув брови, спросил Джек.

– Да. По-моему, в царстве духов такой беспорядок, что он проникает и в нашу жизнь, и от нашего неведения дальше будет только хуже. Если бы удалось выманить духа из больного сада, он мог бы рассказать нам, что происходит и что можно сделать для его исцеления. Тогда мы бы узнали, как защититься самим и не дать порче расползтись повсюду.

Джек молчал, потому что задумался, сможет ли он еще раз сыграть балладу Лорны и вызвать дев земли, или придется сочинять собственную мелодию. Когда он попытался представить, как записывает ноты своей песни, у него в горле будто встал огромный ком. Он ощущал такое опустошение.

Глядя в очаг, на пламя с голубой сердцевиной, он вдруг почувствовал тепло у себя за спиной, словно кто-то стоял позади. Он услышал голос, такой знакомый, что он узнал бы его где угодно, шепот у себя в волосах.

«Твой час пришел, мой давний соперник. Сыграй для сада».

Джек не мог устоять, обернулся, словно ожидал увидеть за спиной Адайру. Но там был лишь луч света, проникший сквозь щель в ставнях.

Он мог бы удивиться, что она является ему в такой момент, но был уже научен опытом. Ведь именно для этого Адайра и вызвала его на остров. Она попросила его песней поднять духов из морских глубин, напеть что-нибудь духам земли и выманить духов ветра. И Джек выполнил ее просьбу, будто слившись с волнами, скалами и ветрами Каденции. Он сделал это, даже когда сомневался в себе, потому что Адайра верила в его руки, в его голос и в его музыку.

– Я бы сыграл, – сказал Джек, снова взглянув на Торина. – Но у меня нет арфы. Мою сломал северный ветер, когда я играл духам воздуха.

– Есть же арфа Лорны.

– Есть ее большая арфа, но она для зала. Мне нужен инструмент поменьше. Чтобы сыграть духам, мне придется пойти к ним. Расположиться в их владениях.

– Ты думаешь, у Лорны такой не было? – возразил Торин. – Она тайно играла для них все эти годы. Как и ты летом. Наверняка где-то в замке есть еще одна маленькая арфа.

Джек резко втянул воздух, приготовившись ответить. Но слова замерли у него на губах, когда он понял, что Торин прав. У Лорны наверняка где-то припрятана другая арфа.

– Ты боишься боли, Джек? – осторожно спросил Торин. – Сидра говорила, что ты физически страдаешь после пения духам. Она сказала, что мне нужно знать. Я буду рядом, когда ты обратишься к ним. Как раньше Адайра.

Джек возмущенно посмотрел на лэрда.

– Не в этом дело.

– Значит, есть другая причина?

От этого вопроса Джейк весь сжался. Он скользнул взглядом по комнате. По полоскам теста на кухонном столе и банке красных ягод, сбереженных с лета. По ткацкому станку в углу с торчавшим куском ткани с клетчатым узором, возникавшим из переплетения множества нитей. По пуфику со стопкой задачников с пращой на открытой странице.

Джек не знал, как объяснить. Он не знал, как придать своему горю форму, имя, потому что в прошлом месяце он отлично справлялся, пока боль потихоньку бурлила в его душе. Он спал, ел, работал на крофте. Однако эти занятия не приносили ему радости. Он просто зря тратил воздух, и ему было это известно и страшно претило.

Истинная причина была в том, что... ему не хотелось играть. C тех пор как Адайра покинула его, он утратил интерес к любимому занятию. У него не хватало духу. Но если Торину и острову нужно, чтобы Джек снова запел, он соберет все остатки музыки в своей душе. Пусть после угрозы северного ветра, чтобы он прекратил играть, это и стало опасно.

– Ладно, – сказал Джек. – Если нам удастся найти арфу, я сыграю для сада.

– Хорошо, – ответил Торин, не в силах скрыть облегчение. – Тогда пойдем в замок. У меня есть ключ от всех дверей. Мы прочешем все помещения.

Джек и глазом не успел моргнуть, как Торин прошагал мимо него к двери.

«Так-так, сегодня все идет не по плану», – проворчал про себя Джек, словно у него имелся список важных дел.

Разумеется, никакого списка не было. Но если уж Торин в поисках арфы, которая то ли существует, то ли нет, твердо нацелился заглянуть под каждый гобелен и перевернуть каждый камень, у Джека были все шансы надолго застрять в замке.

Он взял свою тартановую накидку и отправился вслед за Торином. Не успев выйти за порог, он обнаружил, что натащил в дом коровьего навоза на сапогах. Джек остановился, представив, что скажет Мирин, и вздохнул.

«Вот дерьмо!»

3

Казалось бы, Торину, три года занимавшему пост капитана Восточной Стражи, племяннику Аластера Тамерлейна, были знакомы все уголки и закоулки в замке. Однако он с удивлением обнаружил множество потайных дверей и комнат, о существовании которых даже не подозревал. У него неизбежно возник вопрос, знала ли о них Адайра.

– Никаких следов, – вздохнул Джек, стряхивая с одежды пыль.

Торин обыскал жилые покои. В каждом углу стояли штабеля ящиков, которые они с Джеком уже перерыли сверху донизу. Они раскопали потускневшие канделябры, рулоны побитого молью полотна, гобелены с оленями и фазами луны, бронзовые горшки, чугунные сковородки, клетчатые пледы и серебряные блюда. Но даже спустя много часов тщательных поисков они не нашли ни следа второй арфы Лорны.

Они начали с музыкальной башни, хотя Джек уверял, что там ее нет. Начав с южной башни, они прочесали все коридоры, не пропустив ни одной двери. Джек с Торином распахивали створки, украшенные резными цветами и зверями, забранные железными и серебряными решетками двери, такие низенькие, что приходилось пригибаться, чтобы войти. Скромные, прятавшиеся в сумрачной глубине стен, и гордые позолоченные, сверкавшие в свете факелов. Торину казалось, будто он вернулся в детство, охваченный верой в то, что одна из дверей непременно ведет в другой мир, в другое царство. Как врата в царство духов, о которых ему в детстве так часто рассказывал отец.

К его разочарованию, двери вели в кладовые, залы для собраний и необычайное множество спален, в части из которых жили слуги.

И вот много часов спустя Торин почувствовал, что Джек устал и ему не терпится вернуться домой. Но Торин был не из тех, кто легко отказывается от борьбы или поисков. Он облокотился на один из ящиков.

– Мы еще кое-где не искали. На половине Аластера.

По глазам Джека невозможно было ничего понять. Но махнув рукой, он с легким намеком на усталость велел Торину указывать путь.

Да, в первую очередь, пожалуй даже прежде музыкальной башни, им следовало обыскать половину лэрда, но Торин не решался туда войти. Эти покои были полны воспоминаний, образов, о которых он одновременно хотел забыть и которые жаждал воскресить. К тому же именно здесь они с Сидрой и Мэйзи должны были поселиться, когда он стал лэрдом, и он не знал, что именно там увидит.

Торин поднялся по застеленной ковром лестнице, потом прошел по широкому коридору, стены которого были увешаны гобеленами. В этой части замка было тихо и светло от заглядывавших лучей послеполуденного солнца. Но, подойдя к двери в покои лэрда, он остановился, прислушиваясь. Издалека доносились голоса. Это слуги занимались своими делами. Эдна, ключница, кого-то отчитывала. Взрыв смеха и звон кастрюль говорили о приближении ужина.

– Не сегодня – завтра, – сказал Джек.

Торин вздрогнул. Как же долго они уже тут стояли? Он выдохнул сквозь стиснутые зубы и с пылающими щеками вставил железный ключ в замочную скважину.

Даже Адайра не жила в этих покоях. Когда Торин приходил сюда в последний раз, Аластер лежал на смертном одре при последнем издыхании и звал дочь, которая была далеко, где-то на склонах Клонящегося Тома с Джеком, пока он пел для духов.

Торин распахнул двери.

Он вглядывался вглубь темной комнаты, вдыхая легкий запах мастики, будто Эдна велела натереть полы. Помедлив, он переступил порог и, полагаясь на память, направился к дальней стене. Одну за другой он раздвинул шторы, открыв арочные окна. В комнату полились потоки света, освещая большую кровать и красный балдахин, картины и гобелены, приглушавшие эхо и придававшие красок в остальном скучному помещению с мебелью, закрытой белыми чехлами.

Джек последовал за Торином. По-видимому не заинтересовавшись главной комнатой, он направился к двери на северной стене, которая вела во внутренние помещения. Она была не заперта, и Джек проскользнул дальше, а Торин последовал за ним. Они обнаружили несколько гардеробных, ванную комнату с выложенными плиткой полами и витражными окнами, еще две спальни, гостиную с камином и небольшую библиотеку.

«Мэйзи тут понравится», – поймал себя на мысли Торин. Но когда он попытался представить в этих покоях Сидру, то мог думать только о том, какой путь ей придется пройти, чтобы оказаться в огороде возле замка. По множеству холодных коридоров и лестничных пролетов, через бессчетное множество дверей. Для Сидры, которая выросла на равнине, бродила вместе с отцовским стадом и каждый день вместе с бабушкой ухаживала за садом, это расстояние будет ощутимым.

– Эта заперта, – позвал его Джек. Послышалось нетерпеливое звяканье чугунной ручки.

Нахмурившись, Торин шагнул в глубину темного коридора. Джек стоял за гобеленом, висевшем на стене, и дергал дверь, которую Торин ни за что бы не заметил.

– Откуда ты узнал, что там дверь? – резко спросил он.

Джек высвободился из-под тяжелого гобелена. Его волосы облепила паутина.

– У нас с Адайрой была потайная дверь, соединявшая наши комнаты. Я подумал, что и тут будет нечто подобное.

Торин проворчал что-то, недовольный закравшимся в душу сомнением. Сомнением, из-за которого он чувствовал себя подлецом. Но Джек придерживал ковер, чтобы было видно дверь, и он направился к ней с ключом.

Дверь со скрипом отворилась.

Торин невольно поежился, и, когда вошел в потайную комнату, по всему телу у него пробежали мурашки. Это было шестиугольное помещение со множеством книжных полок и ромбовидными окнами. Со стропил свисали длинные разноцветные ленты. К одним были подвязаны засушенные цветы и ветки чертополоха, на другие нанизаны самодельные звезды. Пол застилал вытертый ковер с единорогом, в центре стоял стол и стул с высокой спинкой, а на подушках лежала арфа.

– Вот, – сказал Торин, и во рту у него вдруг пересохло. – Сможешь сыграть на такой?

Джек ринулся мимо него к инструменту. Он медлил, словно боялся прикоснуться к незнакомым струнам. Но арфа будто ждала его. Наконец Джек взял ее в руки и, сев на стул, стал пристально разглядывать.

– Да, – сказал он. – После смерти Лорны за ней заботливо ухаживали.

– Кто же? Аластер? – вслух размышлял Торин, отметив серебряный чайничек и чашку с темным недопитым чаем на столе.

Он представил дядю на стуле с чашкой чая и инструментом Лорны в руках, будто это было вчера, и снова поежился.

– Нет, – ответил Джек, тронув струну. Раздался звон, нежный, но очень одинокий звук. – Скорее всего, Адайра. Она рассказывала, что Лорна как-то пыталась научить ее играть, но музыка никогда ей не давалась. Зато она наловчилась ухаживать за инструментами. Наверное, она приглядывала за арфой, пока я не вернусь.

Как известно, у музыки на острове была капризная натура. Мало кто вообще умел обращаться с музыкальными инструментами, а если кто и умел, то вызывать духов могли только бард и арфа. Сколько Торин себя помнил, Восток никогда не оставался без барда, умевшего петь эпосы и древние баллады, не считая нескольких лет между смертью Лорны и возвращением Джека. Но музыка всегда была вплетена в жизнь острова, еще задолго до сотворения клановой границы.

Торин посмотрел на Джека. Глаза у того сверкали, а челюсти были крепко сжаты. Джек первым отвел взгляд, принявшись рассматривать арфу. Торин воспользовался моментом, чтобы взглянуть на книжные полки, вынул несколько томов, оставив Джека в покое, чему тот только обрадовался.

«Какие еще у тебя были секреты, Ади?» – подумал Торин, изучая полки.

Вдруг его взгляд наткнулся на книгу с торчавшим между страниц листом. Он снял ее с полки и с удивлением обнаружил на вставленном листе детский рисунок. Он тут же понял, что это рисовала Адайра в детстве.

Она изобразила трех человечков из палочек, но Торин их узнал. Адайра нарисовала себя между Аластером и Лорной, которые держали ее за руки. В небесах над ними парил конь, как умеют фантазировать только дети. Один угол листа полностью зарос чертополохом, а другой был покрыт звездами. Под рисунком стояло ее имя, с буквой «р», написанной в обратную сторону, и Торин заулыбался так, что сердце чуть не разорвалось.

«Все случилось так быстро», – подумал он. Когда правда о рождении Адайры открылась, у Торина не было времени подумать, как эти новости отразились на ней. Он ничего вокруг не видел, пытаясь разобраться с собственными чувствами. Да к тому же куда проще было с упоением все отрицать. Проще было задавить всякую память о ее последних днях на Востоке.

Но теперь он это представил.

Он задумался, каково было Адайре, когда она поняла, что выросла во лжи: что любимые родители ей не родные, хотя Аластер с Лорной заставили всех в это поверить; что она – дочь западного лэрда, их заклятого врага; что ее в младенчестве тайно переправили через границу кланов и подбросили Лорне Тамерлейн. Каково ей было, когда клан, прежде ее обожавший, ополчился против нее и вздохнул с облегчением, когда она вызвалась обменять себя на Морэя?

Торин закрыл книгу, не в силах смотреть на этот рисунок ни минутой дольше.

– Как по-твоему, она когда-нибудь вернется на Восток, Джек? – Эти слова вырвались у него сами собой.

– Не могу себе такого представить. – Джек извлек еще одну печальную ноту. – До тех пор, пока она не сочтет, что Морэй расплатился за свои грехи в наших владениях.

Через десять лет. Брат-близнец Адайры совершил страшное преступление против Тамерлейнов – похищал девочек из жестокой мести. Восточный клан разлучил Адайру с кровными родичами, и это служило действиям Морэя – по его собственному мнению – оправданием, когда он раз за разом уносил детей с одной-единственной надеждой, что похищения сподвигнут Аластера рассказать правду о дочери. Правду, которая даст Адайре шанс вернуться по своей воле.

– Адайра не писала тебе ничего, что бы тебя встревожило? – был следующий вопрос Торина.

– Нет, – ответил Джек, но прищурился. – А что? Она тебе написала, и, по-твоему, она в беде?

Торин провел пальцем по позолоченным корешкам на полке.

– Она почти не писала. Всего одно письмо сразу после отъезда с сообщением, что она обосновалась и все хорошо. Так же и Сидре. – Лэрд замолчал, вытирая пыль с кончиков пальцев. – Но она не ответила ни на одно из писем, которые я ей отправлял. Сидра считает, что Ади просто пытается наладить отношения с родителями и для этого ей нужно от нас отдалиться. Но вдруг Брекканы перехватывают адресованные ей письма, и наши послания вообще до нее не доходят?

– Я как раз жду от нее ответ, – сказал Джек, поднимаясь с арфой под мышкой. – Но она никак не намекала, что ей грозит опасность. Мне кажется, Сидра права, и Адайра предпочитает держать нас на расстоянии. Мне трудно представить, чтобы Иннес Бреккан хотела ей навредить, тем более что ее преемник сидит в нашей темнице. Однако не удивлюсь, если Иннес по-прежнему думает, что мы опасны – и для Морэя, и для Адайры. Так что, возможно, лэрда Запада твои письма настораживают. Возможно, она считает, что не может не вмешаться, как ты и сказал. Только что тут поделаешь?

«Ничего!»

Абсолютно ничего нельзя было поделать, только если объявить войну Брекканам, но этого Торину не хотелось.

– Ты будешь еще ей писать, Джек? – спросил Торин. – И сообщишь, когда напишет она?

Джек ответил не сразу, но лицо у него побледнело, а щеки стали неестественно впалыми, словно он затаил дыхание. Значит, Джек тоже тревожится об Адайре. Видимость спокойствия он пытался сохранять ради Торина.

– Да, сообщу, – сказал бард. – Пойду, подготовлю песню для сада.

Торин кивнул в знак благодарности, но, когда Джек ушел, ненадолго задержался. Он вернулся в главную спальню и перевел взгляд на зачехленную мебель, на кровать, в которой умер его дядя.

Огромная разница – когда кто-то умирает и когда уезжает. Аластер умер, а Адайра решила уехать. И хотя Торин знал, что она сделала это ради сохранения мира на острове, ради прекращения зимних набегов, ради возможности заключить Морэя в тюрьму клана Тамерлейнов без объявления войны, ее решение все равно вызывало у него смешанные чувства. Он не мог не вспомнить старой жгучей обиды на мать, свою родную мать, которая бросила его, когда он был маленьким, даже ни разу не оглянувшись.

Но по правде говоря... он злился на себя за то, что позволил Адайре заключить с Иннес Бреккан такую страшную сделку и обменять себя на Морэя. За то, что позволил Адайре отказаться от права главенствовать в клане и стать пленницей на Западе. Он злился на клан Тамерлейнов за то, что поспешили отвернуться от нее, тогда как Адайра принесла ради них такую жертву. Он злился, что теперь даже не представляет, что происходит с ней на другой стороне острова.

Да что он за лэрд такой?

Торин стянул с кровати покрывало, а затем простыни и подушки. Сорвал чехлы, закрывавшие мебель, и оголил стол, где лежали стопки пергаментов, перья и стояла высокая бутылка виски, которая чуть не перевернулась. Торин подхватил ее на лету, вспомнив, что это был любимый виски Аластера. Он поглядел на бутылку, едва удержавшись, чтобы не швырнуть ее об стену и посмотреть, как она разлетится на сотни радужных осколков. Но вместо этого Торин вздохнул, и льдинки гнева в его душе растаяли, оставив лишь печаль.

Он смирился и сел на пол. Над ним кружили пылинки. Он прислушивался к своему тяжелому дыханию, наполнявшему пустую комнату прерывистым шумом.

Он знал, кем должен быть лэрд.

Голосом клана. Тем, кто прислушивается к нуждам и бедам людей, помогает удовлетворить и решить их. Лидером, который стремится улучшить все сферы жизни: от воспитания до целительства, размеров земельных наделов, восстановления домов, законов, запасов, правосудия. Тем, кто знает своих подданных поименно и без промедления приветствует их, встретив на дороге. Кто следит за тем, чтобы Восток жил в гармонии с духами, а также служит щитом от Брекканов и их набегов.

Адайра без труда выполняла все эти обязанности, и Торин пожалел, что был недостаточно внимателен к тому, как у нее и ее отца это получалось. Даже сейчас, за много километров отсюда, Адайра служила щитом для Востока, а он сидел на полу, пытаясь осмыслить все, что пошло не так.

Раздался громкий стук в забранную железной решеткой дверь.

Торин поморщился. Он слишком устал, чтобы разговаривать, слишком устал, чтобы подняться на ноги. Он смотрел, как дверь со скрипом открылась и на пороге появилась Эдна.

– Мой лэрд? Я услышала шум, – сказала она. Эта сухонькая женщина многое повидала, долгие годы присматривая за крепостью, но при виде Торина, сидевшего на полу, глаза у нее широко распахнулись, став похожими на диски луны. – Что-то стряслось?

– Нет, – ответил Торин, жестом остановив ее. – Я просто готовил комнату для Сидры. Мы собираемся переехать.

– Да что вы?

Надо отдать Эдне должное – в ее голосе звучала скорее радость, чем неприятное удивление.

– Отличные новости, мой лэрд. Мы очень надеялись, что вы с женой и дочуркой поселитесь здесь. Есть какой-то срок, когда я должна все подготовить?

Торин представил, как Сидра входит в эти покои. Тут ему суждено лежать с ней в одной постели. Тут ночь за ночью он будет исторгать из нее стоны и прижиматься к ее телу. Эти стены будут наблюдать за ними и защищать их до конца дней.

– К следующей неделе, – сказал Торин, откашливаясь. – И не обращайте внимание на этот... беспорядок. Я все уберу.

– Как угодно, мой лэрд. – Эдна поклонилась и выскользнула из комнаты, закрыв за собой дверь.

Торин со стоном откинул голову назад. Он остановил взгляд на деревянных потолочных балках. Одиночество одновременно и успокаивало, и терзало его, но он наконец вспомнил, что у него есть бутылка виски.

В стекле отражался угасающий солнечный свет, окрашивавший руку Торина янтарным цветом.

Он откупорил пробку, вдохнул аромат жженого дерева и меда с дымком и отпил глоток. Потом еще один.

Торин пил, пока жар не заглушил боль от его ран.

* * *

Сидра, повесив корзину на руку, постучала в дверь Роудины Грайм. Она знала, что сад расположен за домом, отсюда его не видно, но до нее доносился легкий запах гнили. Перебродившей сладости с кисловатым душком.

Сидра подавила дрожь, когда Роудина открыла ей.

– Входи, Сидра, – сказала Роудина. – Я приготовила чай, пока тебя ждала.

Сидра улыбнулась и прошла вслед за крофтершей в безупречно чистую кухню. Она принесла с собой пирог, зная, что хотя Роудина зачастую казалась отчужденной и равнодушной, смерть Хэмиша ее потрясла. Старушка жила одна с котами, овцами и своим садом с тех пор, как много лет назад умер ее супруг. Скорее всего, ей нужно с кем-то поговорить о случившемся.

Сидра отрезала им по куску ягодного пирога и шуганула со стола одну из кошек, а Роудина уселась на стул с плетеной спинкой. Она была угрюмой замкнутой женщиной, не любившей болтать. Но что-то в этой внезапной смерти потрясло ее до самой глубины души. Тем более что смерть унесла такую юную душу.

– Славный, честный паренек, – сказала Роудина, поправляя клетчатую шаль и натягивая ее на грудь, словно замерзла. Она взяла у Сидры пирог, но забыла про чай, поэтому Сидра разлила его сама. – Никогда не жаловался. Всегда приходил вовремя, как раз на рассвете. Я подумывала оставить ему свой крофт, детей-то у меня нет. Хэмиш бы хорошенько за ним смотрел, это уж как пить дать.

Сидра поставила чайник на стол. Она положила ложку меда и налила сливки в чашку себе и Роудине, когда та кивнула. На стол вспрыгнула еще одна кошка, и Сидра, взяв ее к себе на колени, уселась напротив старушки-крофтерши.

Она еще некоторое время слушала, как Роудина нахваливает Хэмиша, а сама ела пирог, запивая чаем, пока кошка мурлыкала на коленях. Тем временем у нее в голове бушевал вихрь мыслей. Сидра не знала, как сказать Роудине, что Хэмиш утонул из-за порчи, которой заразился в ее саду. Не знала, следует ли сообщать такие новости, но ей нужно было столько ответов, сколько удастся добыть.

– Не могу скрывать это от тебя ни минутой дольше, – вдруг пробормотала Роудина, скорчившись и обнажив кривые зубы. – Я солгала твоему мужу вчера, когда он приходил посмотреть на сад.

– И о чем же ты солгала? – спокойно спросила Сидра.

Кошка у нее на коленях перестала мурлыкать и приоткрыла глаза, почувствовав напряжение.

– Торин спрашивал меня, не трогала ли я больные деревья или фрукты, – начала Роудина.

Она помедлила, снова поправляя шаль. На этот раз Сидра поняла почему. Крофтерша прятала свою правую руку. Поэтому-то она и не стала разливать чай, поэтому-то так медленно ела пирог.

Сидра встала. Кошка перекувырнулась, но приземлилась на лапы. Ее возмущенный вопль Сидра не услышала.

– Можно осмотреть твою руку, Роудина?

– Наверное, у меня нет выбора, – печально сказала та. – Только, пожалуйста, будь осторожна, Сидра. Если ты заразишься, мне не сносить головы – твой супруг уж позаботится.

– Ничего подобного он не сделает, – сказала Сидра, обходя стол. – Кроме того, у меня есть все основания полагать, что друг от друга мы не заразимся. Заразиться можно только от пораженных деревьев и плодов.

Роудина нахмурилась.

– Откуда ты знаешь?

Сидра легонько коснулась плеча крофтерши.

– Потому что у Хэмиша было то же самое, на ноге. У них с братом были одни сапоги на двоих, и они порой делили одну постель. И брат не заболел, хотя я уверена, что Хэмиш подхватил эту хворь довольно давно.

У Роудины слезы навернулись на глаза. Она отвела взгляд, пока Сидра не заметила.

– Я боялась, вдруг он тоже захворал. Надо было сразу сказать.

– Некогда горевать, Роудина. Ты не знала, не знал и Хэмиш. Раз уж мы поняли, в чем дело, мне нужно как можно скорее найти ответ. И ты мне можешь помочь.

Сидра ждала. Наконец Роудина кивнула и вытянула руку.

Четыре дня назад она подняла яблоко. Сидра заметила, что порча начала распространяться от основания ладони, где виднелся маленький безобидный синяк. С каждым днем он разрастался. Теперь вся ладонь покрылась фиолетовыми и синими пятнами. В то же время линии руки сияли золотистой филигранью. Возможно, еще одна ночь – и порча распространится на сгибы пальцев.

Сидра на всякий случай старалась не трогать ладонь Роудины, но внимательно ее рассмотрела и записала все симптомы, которые та могла припомнить. Рука часто болела, пальцы немели. Подвижность была нарушена, но это могло быть из-за того, что кисти отекали. В последнее время у старушки участились головные боли, а несколько дней назад расстроился живот.

– Думаешь, ты сумеешь меня исцелить, Сидра? – спросила крофтерша. Она спрашивала сурово, но Сидру было не провести. Роудина не хотела тешить себя ложной надеждой.

Сидра отложила перо.

– Начистоту? Не знаю, Роудина. Но я сделаю все, чтобы тебе помочь, чтобы остановить болезнь и облегчить твое состояние. – Она порылась в корзине, доставая пузырьки с домашними целебными и укрепляющими снадобьями. На них были бирки с именем другого пациента, но Сидре хотелось, чтобы Роудина поскорее начала что-то принимать.

Она написала, что нужно делать, и вырвала листок из своей тетради.

Роудина вздохнула, снова спрятав пораженную руку под шаль.

– Спасибо тебе.

– Я зайду навестить тебя завтра утром, – сказала Сидра. – Но если я понадоблюсь тебе раньше, позови меня с ветром.

Крофтерша кивнула, а потом изогнула бровь.

– Наверное, ты хочешь сама посмотреть на сад?

– Хочу.

– Я так и думала. – Роудина указала на заднюю дверь. – Он сразу за огородом. Только, пожалуйста... осторожнее, Сидра.

* * *

Сидра стояла перед пораженным порчей садом в полном одиночестве, не считая мяукающей кошки и северного ветра. Она разглядывала деревья, и ей казалось, будто они тоже смотрят на нее, пока она примечала вздувшиеся наплывы на яблонях, дрожь веток на ветру, покрытые пятнами плоды, сочившуюся смолу, тронутую гнилью.

Первое, о чем она подумала: не связана ли порча с отъездом Адайры. Восток отказался от нее и поплатился за это. Сидра гадала, вдруг именно пребывание Адайры в клане Тамерлейнов поддерживало шаткое равновесие на острове. Вдруг оно нарушилось, как только наследница перешла границу кланов? Или вдруг Тамерлейнов наконец постигло наказание за присвоение того, что принадлежало другой части острова? Они забрали Адайру и без зазрения совести воспитали ее как свою, так же запросто, как Брекканы зимой совершали набеги на Восток.

Но увидев порчу своими глазами, Сидра поняла, что уже встречала ее, в другом месте. Тогда это было больное дерево – Сидра почувствовала страдания древесного духа, который истекал фиолетовым и золотистым соком. Она потянулась, чтобы успокоить его, но сама земля приказала ей остановиться.

Значит, порча появилась не сейчас. Она таилась на острове с середины лета, еще до отъезда Адайры, но какие-то недавние события усугубили ее. На Востоке могли пострадать и другие места, другие деревья, от которых могут заразиться люди клана.

Торину нужно сделать официальное объявление.

Сидра попятилась, собираясь уходить. Налетел ветер, обдав обжигающим холодом, бросив пряди волос ей в лицо и срывая шаль. Она поскользнулась, наступив сапогом на что-то мягкое, но удержала равновесие. Нахмурившись, Сидра посмотрела на высокую траву, подтянула подол и приподняла ногу, чтобы лучше разглядеть.

В лучах утреннего солнца блеснуло гнилое яблоко. Оно размазалось по левой подошве, превратившись в фиолетово-золотистое пятно с извивающимся червяком. Сидра глядела на свой сапог в оцепенении, будто окаменев. Она не могла понять, как гнилой плод подвернулся ей под ногу, ведь подходила очень осторожно. Вокруг была лишь трава да кошка, которая умчалась обратно в огород.

Сидра аккуратно очистила подошву с помощью граблей, которые Роудина предусмотрительно оставила в сторонке, чтобы сгребать гнилые фрукты к стволам, не наступая под деревья.

На подошве остался только легкий золотистый след. Сидра поняла, что ей придется идти домой босиком и немедленно сжечь сапоги на костре. Сначала такой план показался излишней предосторожностью, и она попыталась спокойно поразмыслить.

Она не дотрагивалась до плода, как Роудина. С ним соприкасалась только подошва, но Сидра начала сомневаться, не так ли вышло с Хэмишем. Вдруг порча просочилась сквозь кожу его сапог.

– Успокойся! – прошептала Сидра, снимая обувь и стараясь не касаться подошвы.

Она пошла по дороге, сожженная солнцем земля грела ее босые ноги. Она ускорила шаг, на сгибе локтя у нее покачивалась корзина, а в руке болтались сапоги.

«С тобой ничего не случится».

4

Адайра стояла в побитой ветрами лачуге, глядя на мертвое тело, распластавшееся на полу.

Стул был перевернут, как и миска с жидкой кашей. Разлившееся по полу содержимое вперемешку с кровью привлекало мух, залетавших через трещины в стенах мазанки. С низких балок свисали пучки трав, оставлявшие пыльные клочки на заплетенных в косы волосах Адайры. Долгое время в комнате был слышен только треск огня на брикетах торфа в очаге. Ставни были закрыты от ветра, и в доме стоял мрак, даже в полдень. Однако на Западе солнце редко припекало сквозь облака.

Холод пробрал Адайру до самых костей, и она поежилась.

Несмотря на темноту, ей было видно, что покойник был худым и седым, а его одежда заношена до дыр. Руки у него были вывернуты под причудливым углом, а заколдованная синяя тартановая накидка, завязанная на плече, защищала грудь, но открывала шею. Кровь, вытекшая из перерезанного горла, давно засохла круглой лужей вокруг него и была цвета вина в зимнем свете.

Адайре хотелось отвернуться. «Отвернись!» – подсказывало ей сердце, но взгляд по-прежнему был прикован к телу. Ей уже приходилось видеть страшные раны и смерть, но она ни разу не оказывалась в комнате, где совершилось убийство.

Иннес Бреккан что-то говорила. Ее голос был низким и хриплым, как гул пилы, врезавшейся в сырую древесину. Лэрд Запада не показывала своих чувств, неизменно сохраняя выдержку – она была холодной, сдержанной загадкой. Но прожив с ней четыре недели, Адайра научилась кое-что различать по голосу матери: Иннес страшно устала, словно давно не спала, и ничуть не удивилась, узнав, что на ее земле кого-то зарезали.

– Оружие было зачарованным, Рэб? – спросила Иннес. – Если да, можешь сказать, какое именно?

Не такой вопрос Адайра ожидала услышать от матери первым. Но девушка выросла там, где зачарованное оружие было редкостью. Немногие кузнецы клана Тамерлейнов были готовы поплатиться за колдовство. На Западе же такое оружие имелось почти у каждого взрослого Бреккана.

Рэб Пирс присел, чтобы повнимательнее рассмотреть тело. Его доспехи заскрипели, а синяя тартановая накидка собралась в складки на груди, когда он вытянул руку. Ему только что исполнилось двадцать пять лет, и, несмотря на мускулистое тело, щеки у него были по-юношески округлые. Соломенные волосы были коротко острижены. А еще он всегда выглядел загорелым – наверное, потому что подолгу скакал на ветру под дождем, ведь на Западе небо закрывали густые и низкие тучи.

Адайра следила, как Рэб осматривает горло покойника. Наконец он покачал головой.

– Похоже, его зарезали обычным клинком, – сказал Рэб, поднимая взгляд на Иннес. – Скорее всего, кинжалом. Лэрд, еще я заметил, что и в доме, и в амбаре пусто, и в загонах никого. Этот человек был одним из надежнейших пастухов моей матушки.

– Значит, его убили, чтобы похитить припасы и скот? – спросила Адайра.

Она не хотела показывать своего ужаса, но не могла отмахнуться от подозрения, от которого ощутила холодок на затылке.

Крофт покойника стоял недалеко от клановой границы, и его овцы вполне могли быть прежде украдены у Тамерлейнов. Не поживился ли он в прошлом добычей брекканских набегов, присвоив имущество и скот восточного клана?

Ее сочувствие к убитому стало таять. Она вспомнила, как в детстве зимние ночи были пронизаны тревогой и ужасом. Вспомнила, как просыпалась от топота ног по коридору и голосов, доносившихся через приоткрытые двери. Вспомнила, как Аластер с Лорной отдавали приказы и созывали стражу на защиту и помощь жителям, пострадавшим от разбоя Брекканов.

Тогда Адайра не могла взять в толк, отчего случаются эти набеги. Она знала только то, что ей говорили: Брекканы – их враги. Они кровожадны и грубы, алчны и бессердечны. Они живут за счет невинных жителей Востока.

Однако, повзрослев, Адайра узнала, как сильны предрассудки, и пожелала докопаться до правды. До фактов, не пересказанных так, чтобы один клан выглядел лучше другого. Она изучила местные легенды и предания и выяснила, что Брекканы совершали набеги еще до того, как колдовство разделило Каденцию на две части. Брекканы, потомки свирепого и гордого народа, рождались с мечами в руках, горячим нравом и собственническими инстинктами.

Но когда из-за заранее обреченного союза и смерти Джоан Тамерлейн и Фингала Бреккана возникла клановая граница, западная часть Каденции стала хиреть. Какой прок от колдовства в твоих руках, если тебе не прокормиться с огорода и не пережить зиму? Какой прок от бесконечного запаса заколдованных мечей и тартановых накидок, если овцам не хватает пастбищ? Если вода мутная, а ветер с севера дует так неистово, что приходится переделывать дома и надворные постройки, устраивая входы с юга?

Адайра не понимала, каково приходится Брекканам, пока не пожила на Западе и своими глазами не увидела скудность их земли, недостаток солнца, постоянную угрозу северного ветра. Увидела, что они ограничивают себя в еде летом в надежде, что ее хватит на всю зиму, но продуктов неизбежно не хватало. Увидела, что им куда проще красть у Тамерлейнов, чем у собственных соседей.

В долине она проходила мимо множества могил. Могил детей и молодых.

И сердце болело при мысли о том, что они умерли от голода с первым снегом.

Рэб перевел взгляд на Адайру, будто услышал, о чем она думала. Глаза у него были полуприкрыты тяжелыми нависшими веками. Девушка выдержала его взгляд, не дрогнув.

О Рэбе Пирсе ей было известно три факта.

Во-первых, он был любимым сыном одного из тринадцати западных танов, и поэтому должен был унаследовать крупное земельное владение и считался влиятельным аристократом.

Во-вторых, он нередко появлялся в самые подходящие, а также в самые неподходящие моменты, словно подстраивал встречи с Адайрой.

В-третьих, частенько переводил взгляд на половину монеты, которую девушка носила на шее.

– Да, его ограбили, – в конце концов ответил Рэб, вставая. – Но только потому, что лето выдалось неурожайным и запасы истощились.

Когда он снова обратился к Иннес, его взгляд смягчился, стал просительным.

– Я прошу тебя принять мудрое решение, лэрд.

Адайра не уловила, что он имел в виду – в его словах, похоже, был какой-то скрытый смысл, – но ее мать поняла.

– Я подумаю о твоей просьбе. Если у этого человека угнали овец, ты сможешь выследить их и отыскать преступника. А пока, будь добр, позаботься о его погребении.

Рэб склонил голову.

Вслед за Иннес Адайра вышла из лачуги в убогий огород, где стояли жидкие и слабенькие посевы, а плоды были мелкими от сильного ветра и нехватки солнца. Она села на лошадь, которую оставила у калитки, рядом с конем матери.

Пока они ехали по слякотной дороге, тучи опустились совсем низко, поглотив вершины гор и всякое чувство времени. Когда полил дождь, Адайра вдохнула влажный воздух, чувствуя, как на лице и на руках остаются мелкие капли воды, но под заколдованной тартановой накидкой ей было тепло и сухо. На Востоке у нее была одна накидка, которую она носила повсюду, зная, чего Мирин Тамерлейн стоило ее соткать. Зато на Западе Адайре подарили целых пять, а еще заколдованное одеяло, чтобы укрываться по ночам. Ее до сих пор изумляло обилие зачарованной одежды у Брекканов.

Адайра обернулась налево – она знала, что там вздымается густая чаща Приграничного Леса. Будь день ясным, она бы увидела его опушку и, наверное, представила бы себе домик на пригорке вглубине. Место, где вырос Джек. Место, где она видела его в последний раз.

– Остановимся здесь, – резко скомандовала Иннес, поворачивая коня с дороги.

Адайра не понимала, где будет остановка – сквозь туман не было видно ни строений, ни крофтов, – но последовала за матерью. Казалось, Иннес пустилась по коровьей тропе, превратившейся в кашу, а еще сильнее Адайра удивилась, когда мать спешилась.

Иннес оставила коня под кривой рябиной, переступила через ручей и скрылась в тумане, не сказав ни слова и не обернувшись. Догадавшись, что лэрд не намерена ее ждать, Адайра спрыгнула со своего овчинного седла. Она привязала лошадь рядом конем Иннес и поспешила вслед за матерью через ручей по тропинке, проложенной через заросли подернутого медью папоротника.

Адайра пыталась понять, в чем дело, но это был всего четвертый ее выезд с Иннес за пределы замка. Она с напряжением всматривалась в серый туман, но не могла разглядеть даже силуэт матери. Девушка ускорила шаг, задевая коленями листья папоротника, но не знала, в правильном ли направлении идет. Не знала, не испытывает ли ее лэрд: то ли желая посмотреть, послушается ли она и последует ли за ней без колебаний, то ли чтобы проверить, как ее примет здешняя земля. Вдруг холмы сдвинутся, и она будет день за днем плутать, как пришлый с материка? Как тот, кому здесь не место.

Адайра еще ни разу не решалась в одиночку пуститься в путь по западным землям и проверить, попытаются ли духи ее заморочить. Всякий раз с ней была Иннес, а бессмертные, похоже, знали, что с лэрдом Запада шутки плохи. Но Адайра не удивилась бы, если у западных духов просто не хватало сил на шалости.

Она открыла было рот, но потом передумала звать мать.

Адайра прищурилась, всматриваясь в тропу, по которой шла. Через каждые девять шагов лежал камень, словно указывая ей путь. Несмотря на летнюю пору, у нее замерзли руки, она запыхалась и ощущала тучи на вкус, но теперь, когда вокруг были заросли папоротника, ей стало спокойнее.

И тут она почувствовала нечто.

Она подходила к чему-то большому – к постройке или, скорее, к холму, потому что в воздухе вдруг запахло землей. Адайра заметила, как стих задувающий в лицо ветер и как изменились звуки. Когда холм, словно тень, показался из тумана, она замедлила шаг. Иннес ждала ее у подножия.

– Мне хотелось показать тебе это место, – сказала лэрд. – На случай, если тебе понадобится укрыться.

– Что это за место? – спросила Адайра, прищурившись, разглядывая склон.

– Подойди, увидишь, как найти вход.

Адайра подошла, и Иннес положила руку на большой выступающий камень. Он вспыхнул синим светом, заморгав, будто глаз, и земля задрожала в ответ. Адайра в страхе попятилась, когда камни вспучились и образовали проем в стене. Затем появилась дверь из гладкого светлого дерева, и Адайра чуть не рассмеялась, не веря своим глазам.

– Это что, врата в царство духов?

– Это убежище, – ответила Иннес. – Укрытие от ветра, которое построено орудиями, выкованными над зачарованным пламенем. На Западе всего десять таких убежищ в разных местах. Большинство легко найти по направленным на юг входам, но некоторые задуманы так, что отыскать их непросто. Это место из таких. Моя бабушка лично устроила его, когда была лэрдом, и, если ты когда-нибудь заплутаешь во время северной бури или тебе понадобится спрятаться, приходи сюда.

Адайра молчала. На Востоке укрытия от ветра были не нужны, и сам замысел казался ей странным, но любопытным. Она кивнула, чувствуя, что Иннес ждет от нее какой-то видимой реакции.

Лэрд повернулась к ней спиной и открыла дверь. Она вошла внутрь, а Адайра медлила, застыв в нерешительности. Откуда ей знать, что Иннес ее не обманывает? Откуда ей знать, что та не привела ее в подземелье, чтобы заточить в нем навечно?

Адайра не могла отрицать, что, приехав на Запад, ожидала заточения. Ее брат закован в цепи в темнице клана Тамерлейнов, поэтому вполне естественно было предположить, что Иннес поступит с ней точно так же. В конце концов, Адайра согласилась стать пленницей Брекканов, и они были вправе обращаться с ней, как пожелают, пока сохраняется мир.

Однако ее жизнь на Западе оказалась совсем не такой, как она думала.

Иннес отвела ей в замке удобную спальню с видом на пустоши – так назывались участки земли, которые оберегались и на которые никто не мог притязать. Никакой охоты, строительства или сбора произраставших там даров земли. Брекканам, которые хотели проехать по пустоши, приходилось держаться оленьих троп и разрешенных дорог. Адайре такой перечень требований казался странным, но раз земля с трудом давала урожай, вполне естественно, что лэрду нужно было вводить законы для ее защиты.

Первую неделю после прибытия Адайра почти не выходила из комнаты. Она стояла перед окном, глядя, как на пустоши опускается туман, и слушая, как каждый час в башне замка звонит колокол, отсчитывая время. Ей казалось, что Запад отличается непривычной, печальной красотой. Очертания здесь были резче, цвета – более тусклыми, и повсюду царило отчаяние. Пейзаж навевал Адайре мысли о сне или о похоронной песне. Он был одновременно привычным и незнакомым, и она с трудом отрывала от него взгляд. Девушка думала: что, если в этом и заключалась одна из немногих, но неотразимых прелестей здешнего края – в его жестокой прямоте и неукрощенной дикости?

Когда Адайра поняла, что Иннес не собирается держать ее взаперти, то начала нащупывать свои новые границы.

Она узнала, что может перемещаться по брекканскому замку без стражника. Однако кое-что оставалось для нее недоступным. Ей можно было купаться в подземной купальне, если она сообщала Иннес, когда планирует пойти туда. И Адайре понравилось погружаться в темную теплую воду в этой огромной пещере. Но когда она приходила, в купальне, месте общественном, всегда было безлюдно, а значит, Иннес не хотела, чтобы дочь встречалась с кем-то из клана. Адайра плавала в одиночестве, если не считать стражницы, которая за ней присматривала. Будто девушка стала бы топиться.

Ей можно было читать в библиотеке. Можно было ходить в сад и на конюшню, но нельзя было покидать территорию замка без Иннес или Дэвида, отца Адайры и супруга лэрда. Нельзя было забредать в южное и в восточное крыло крепости и спускаться в темницу, где держали узников. Ей разрешалось есть одной в своих покоях или у родителей. Можно было писать письма, но ей всегда приходилось относить их сначала Дэвиду. Он же приносил письма, которые приходили ей.

Очень скоро Адайра заметила, что сургучные печати на письмах от Торина, Джека и Сидры кем-то вскрывались. Отец читал ее почту перед тем, как отдать ей, а значит, скорее всего, читал и то, что отправляла она. После этого открытия она рассердилась было и знала, что ее гнев был бы оправдан.

Но Адайра была не так глупа.

Конечно, ее письма будут читать, чтобы убедиться, что она не замышляет их погибель в сговоре со своей семьей с Востока. Конечно, ей пока не доверяют. Лучше всего сделать вид, что она ничего не знает, и следить, чтобы переписка была как можно безобиднее.

Каждую неделю Адайру поджидали многочисленные мелкие проверки и молчаливое наблюдение, чтобы испытать ее связь с Востоком и ее будущее на Западе. Иннес с Дэвидом оценивали, готова ли она уступать и сможет ли приспособиться к их образу жизни.

До сих пор Адайра была чрезвычайно уступчивой. Но нельзя было отрицать постоянную боль во всем теле, словно она за ночь состарилась на сто лет. Каждое утро, просыпаясь в одиночестве и видя тусклую западную зарю, она чувствовала холод и пустоту.

– Иди за мной, – сказала Иннес. Она растворилась в темноте убежища и ждала Адайру. – И закрой за собой дверь.

Адайра выдохнула. Мысли разбегались в разные стороны. Она пыталась успокоить стук сердца, убеждая себя, что убежище – лишь очередное испытание. Что ей не нужно бояться, хотя на самом деле она вся была как на иголках, живо представляя, как ей бежать или сражаться.

«И куда ты побежишь? – спрашивал ее внутренний голос. – На Востоке тебя не примут. А чем ты будешь сражаться? Голыми руками? Зубами? Словами?»

– Кора! – снова позвала Иннес, чувствуя ее нерешительность.

Это имя она получила при рождении – имя, данное болезненной малышке, принадлежавшей, как казалось Иннес, скорее царству духов, чем Западу. И вот много лет спустя это имя по-прежнему нисколько ей не подходило, стекая с нее, как капли дождя.

Адайра стояла в скудном свете на пороге убежища, вглядываясь в темноту. Она не видела Иннес, но судя по доносившемуся голосу, та находилась где-то справа. Невозможно было разглядеть, насколько просторно внутри и что там скрывается.

Адайра сделала первый шаг. Когда она закрывала дверь, запираясь в темноте наедине с Иннес, ее рука дрожала.

– Зачем, по-твоему, я тебя сюда привела? – тихо спросила Иннес.

Адайра молчала. Пока она взвешивала ответ, на ладонях выступили капельки пота.

– Ты хочешь, чтобы я тебе доверяла, – наконец сказала она.

– А ты доверяешь, Кора? Или все еще боишься меня?

Говорить правду в темноте, которая служила щитом, было до странности легко. Адайре казалось, что под взглядом Иннес она бы не отважилась сказать эти слова.

– Мне хочется доверять тебе. Но я тебя пока не знаю.

Иннес молчала, но Адайра слышала, как она дышит. Долгие ровные вдохи и выдохи. Вдруг послышался шорох – стук сапог по земле.

– Вытяни левую руку. Когда нащупаешь стену, иди вдоль нее. Ты поймешь, когда остановиться.

Адайра вытянула руку в темноте, и ее пальцы коснулись прохладной глинистой стены. Она сделала, как велела Иннес, и пошла под переплетением корней, пока не наткнулась ногой на что-то твердое.

– Молодец! – прозвучал голос Иннес. – Наклонись. Там кремень и зачарованное оружие. Возьми их и зажги огонь.

Адайра пошарила перед собой и нащупала края ящика. Но все было, как сказала Иннес: на деревянной поверхности лежали большой угловатый кусок кремня и кинжал с рукояткой из оленьего рога. С первого же удара кончик клинка вспыхнул, как свеча.

Неровное пламя отбрасывало круг света. Адайра разглядывала видимое теперь убежище. Оно оказалось не таким большим, как она подумала сначала. Ей был виден самый дальний угол, где рядышком стояли две кровати, а на соломенных матрасах лежали стопки синих клетчатых пледов. Вдоль стены друг на друге высились ящики с глиняными кувшинами и бутылями. Все горизонтальные поверхности были уставлены свечами, затянутыми паутиной. В центре комнаты стояли два стула. На одном из них сидела Иннес, скрестив ноги и переплетя пальцы на коленях, и наблюдала, как Адайра осматривается.

– Сядь рядом, – сказала Иннес, когда их взгляды встретились. – Нам нужно поговорить.

Адайра прошла в центр убежища и зажгла свечи на перевернутом ящике между стульями. Она села лицом к Иннес, хотя ее внимание отвлекал зачарованный кинжал в руке. На Востоке не было клинков с такими колдовскими свойствами, чтобы зажигать огонь, хотя кузнецы из клана Тамерлейнов были вполне способны выковать такие. Но им пришлось бы дорого заплатить своим здоровьем за подобное колдовство, и немногие были на это готовы.

Адайра задула клинок, а затем положила его на ящик рядом со свечами. Она смотрела на Иннес, наблюдая, как отблески огня плясали на худом лице ее матери. Татуировки, нанесенные пигментом из вайды, резко выделялись на ее бледной шее.

– Ты говоришь, что пока не доверяешь мне всецело, потому что плохо меня знаешь, – сказала Иннес. – Но ты моя дочь, и тебе нечего опасаться с моей стороны. – Женщина замолчала, глядя на свои руки, на голубой узор на тыльной стороне пальцев. – Сейчас ты можешь спрашивать меня о чем угодно. Если сумею, я отвечу.

Адайру ошеломило это предложение. Несколько вопросов крутилось у нее в голове с тех пор, как она приехала, но ей нужно было собраться с мыслями.

Ей хотелось узнать, почему на Западе запрещена музыка. Если бы она это поняла, то, возможно, смогла бы без опаски позвать Джека. Но прежде чем звать его к себе, нужно узнать, где его отец – тот, кто тайно передал ее Тамерлейнам после того, как Иннес приказала оставить ее в Приграничном Лесу.

Может, его казнили? Или он еще жив? Адайра не знала и не могла встретиться с Джеком, не зная ответа на этот вопрос. Это было еще одной причиной, почему она приостановила переписку с ним: она каждый день боялась, что он спросит об отце, и Дэвид, прочитав, поймет, кому Джек приходится сыном.

Адайра надеялась лишь на то, что Джек сообразит и прочтет между строк, что он догадается: их переписка перестала быть личной. Что он не обижается на ее отчужденность. Но когда Адайра надолго задумывалась об этом, ей становилось нехорошо, будто она хлебнула морской воды.

Заправив прядь влажных волос за ухо, она выкинула из головы мысли о Джеке и натянутой переписке. Помедлила, стряхнув соринку с клетчатой накидки. Жгучий вопрос вертелся у нее на языке – кем был тот, кто отнес меня на Запад? – но когда Адайра подняла взгляд, то увидела такую нежность в глазах Иннес, какой прежде не замечала на лице лэрда, и слова растаяли на губах.

Адайра пока не могла задать этот вопрос. Он вобьет между ними клин, а кто знает, когда еще Иннес даст ей такой шанс. Придется подождать еще немного.

– Ты вспоминала обо мне? – прошептала она. – В те годы, пока меня не было... мысль обо мне приходила тебе на ум, хоть ты и считала меня мертвой?

«Ты жалела о своем решении бросить меня?»

– Да, – ответила Иннес. – Хоть я и не думала, что ты мертва. Я верила, что тебя забрали духи воздуха. В моей жизни были времена, когда не проходило ни дня, чтобы я не думала о тебе. Я шла в Приграничный Лес и слушала ветер, представляла тебя духом, витающим над пустошами. Небольшое утешение, но я и такого не заслуживала.

Адайра опустила взгляд в земляной пол. Она не знала, что ответить и что подумать. Ответ матери пронзил ее, словно копьем.

– После тебя у меня была еще одна дочь, – продолжила Иннес. – Через три года после вашего с Морэем рождения. Она появилась на свет слабой и крошечной, совсем как ты, только на этот раз я не стала принимать на веру, что она подменыш, и отдавать ее духам.

– Как ее зовут?

У Адайры заколотилось сердце. Она не знала, что выражало ее лицо, но, наверное, надежду, потому что лэрд отвела взгляд, уставившись в темноту.

– Ее звали Ская.

Звали.

– Что с ней случилось? – спросила Адайра.

– Ее отравил один из танов.

– Мне... мне очень жаль.

– Он тоже сожалел. После того, как я с ним расправилась.

– С таном?

Иннес кивнула и засунула руку во внутренний карман безрукавки. Она достала стеклянный пузырек и поднесла его к пламени свечи, разглядывая прозрачную жидкость, переливавшуюся внутри.

– Зачем, по-твоему, я взяла тебя с собой осматривать тело пастуха? – спросила лэрд.

Адайра поежилась. Ее промокшая от измороси одежда начала тяжелеть и раздражать кожу. Она занервничала от того, какой оборот принял их разговор, и еле сдерживалась, чтобы не хрустеть пальцами.

– Ты хотела, чтобы я увидела: твои подданные так бедствуют и голодают, что готовы убивать друг друга за еду.

– Ничего подобного на Востоке ты не встречала, я думаю? Ведь Тамерлейнам не знакомы настоящий голод и нужда, – сказала Иннес. – Ты не знаешь, что они могут довести до такого, о чем ты и не помышлял.

Это была правда: даже если у соседа случился неурожай или его ограбили Брекканы, другие Тамерлейны сплотятся и помогут восполнить потерю. Лэрд мог даже выделить продовольствие из кладовых замка. Не было необходимости прятать или воровать, хотя такое изредка и случалось.

– Отчасти я даже рада этому, – продолжила Иннес. – Меня утешает, что не было дня, когда ты ничего не ела или пила воду, от которой становилось плохо. Что тебе не приходилось с боем отбирать что-то у прежде любимых людей. Но ты стала слишком мягкой, Кора. А чтобы жить здесь, тебе придется избавиться от мягкости.

– Я понимаю, – ответила Адайра, пожалуй, чересчур поспешно.

Но ей очень хотелось заслужить одобрение кровных родичей, добиться, чтобы на нее перестали смотреть с недоверием, следить за каждым ее шагом, сомневаться в каждом ее слове.

И в самом дальнем уголке души, в существовании которого она боялась себе признаться, Адайра хотела завоевать уважение матери.

Иннес прищурилась, сжав пузырек в руке так, что он полностью скрылся в ее ладони. Мать на мгновение поднесла кулак ко рту, и Адайра почувствовала, как пот течет у нее по спине. Она гадала, не придется ли ей сейчас выдержать первое испытание, чтобы избавиться от мягкости.

– Когда Рэб Пирс просил меня о «мудром решении», он хотел, чтобы я подумала и благословила набег на Восток, – объяснила Иннес. – Набеги позволяют избежать преступлений и отчаяния среди моих подданных, ведь подземелья и без того полны узников. Когда Рэб отыщет преступника, зарезавшего пастуха, еще один голодающий окажется в темнице.

Адайра молчала. Внутри нее закипал протест, но она прикусила язык и проглотила готовые вырваться слова.

– Пока твой брат остается во владениях Тамерлейнов, я не могу благословить набег. Но есть еще один способ утолить растущий голод клана. О нем я объявлю завтра вечером, когда созову своих танов и их наследников на пир в замке.

Иннес бросила ей пузырек. Адайра неловко взмахнула руками от неожиданности, но успела поймать его, прежде чем он упал.

– Что это? – хрипло спросила она, глядя, как оседает содержимое.

– Эфин, – ответила Иннес. – Им отравили твою сестру. Это единственный яд на Западе, против которого нет противоядия. У него нет ни запаха, ни вкуса, поэтому можно отравить любой напиток – никто и не догадается.

Адайра почувствовала свинцовую тяжесть во всем теле. Если бы Иннес велела ей встать, она бы не смогла. Но кровь, быстрая и горячая, продолжала бежать по ее венам.

– Ты хочешь, чтобы завтра я отравила одного из танов?

Иннес не отвечала дольше, чем хотелось бы Адайре.

– Нет. Я прошу тебя прийти на пир, чтобы я официально представила тебя брекканской знати как свою дочь. Но ты не можешь сесть с ними за один стол без подготовки.

– И ты просишь, чтобы я сама приняла яд?

– Да. Здесь малая доза.

– Я могу умереть?

– От такого количества – нет. Он замедлит действие яда и защитит тебя, если твой кубок отравят смертельной дозой. Но кое-что ты почувствуешь, а чтобы выработать устойчивость к эфину, тебе придется принимать его и дальше.

Адайра рассмеялась, удивляясь, не сон ли это. Но увидев, как окаменело лицо Иннес, прикусила язык.

– А что, если я не хочу принимать яд? – спросила она. – Что тогда?

– Тогда завтра ты останешься у себя. Не пойдешь на пир и не будешь официально представлена знати, – ответила Иннес, поднимаясь.

Она принялась пальцами гасить свечи. Убежище снова постепенно погружалось в темноту.

– Но выбор за тобой, Кора.

5

Фрей растянулась на ковре перед очагом и читала книгу, когда огонь ни с того ни с сего потух. Полыхнула вспышка, и раздался хлопок, а потом головешки рассыпались в пепел. Фрей ахнула и отшатнулась, увидев, как от пламени осталась лишь струйка дыма.

Она так удивилась такому поведению огня – ведь только что подбросила чурбачок, – что не сразу поняла, как быть. Без огня в очаге дом, казалось, погрузился в хаос. Фрей закрыла книгу и осторожно поднялась. Мирин велела ей заварить чаю к ужину, а висевший на крюке котелок еще не закипел. Девочка решила заново разжечь огонь и взяла лежавшую в корзине лучину для растопки и кремень, но хотя искры летели, огонь не загорался. И Фрей поняла: что-то не так.

Мирин вышла в огород срезать зелень к ужину, а Джек был в спальне. Фрей видела новую арфу, которую он вчера принес, и ей стоило огромных усилий удержаться от вопросов, которыми она готова была его забросать.

«Откуда у тебя эта арфа? Значит, ты снова собираешься играть?»

Хотя Джек прежде всегда был ласков и добр с ней, она боялась, что, если спрашивать его обо всем сразу, он рассердится или почему-нибудь передумает браться за новый инструмент. И Фрей знала, что брат, наверное, занят чем-то важным, раз со вчерашнего дня закрылся у себя.

Она решила все-таки сначала сходить со своей бедой к нему. Фрей подошла к двери и постучала.

– Джек?

– Заходи, Фрей.

Приоткрыв скрипнувшую створку, Фрей вежливо заглянула внутрь. Она увидела, что старший брат сидит за столом у окна. Ставни были открыты, впуская прохладу летних сумерек и песню филина, а перед Джеком был выложен причудливый узор из мха, листьев папоротника, завядших полевых цветов, веточек и сплетенной в жгуты травы.

– Что ты делаешь? – спросила она, привлеченная необычной композицией.

Девочка подошла ближе и увидела, что Джек записывает на пергаменте ноты.

– Сочиняю новую мелодию, – ответил он, положив перо и улыбнувшись сестре.

Пальцы у него были перепачканы чернилами, а волосы взъерошены, но Фрей ничего не сказала. Она уже заметила, что Джек не отличался аккуратностью, и нередко его тартановая накидка и остальные вещи грудой валялись на полу.

– Смогу я послушать?

– Может быть. Эта баллада нужна для важного дела, но я сыграю другую для тебя одной.

– Сегодня?

– Вряд ли, – признался он. – Боюсь, мне нужно поскорее закончить с этой песней.

– Вот как!

– Тебе нужна помощь, Фрей?

Тут она вспомнила.

– Огонь потух, – выпалила она.

Джек нахмурился.

– Хочешь, чтобы я заново разжег его?

– Да, ведь я пыталась, – сказала Фрей. – Он не разгорается. Не знаю, что делать.

Брат поднялся со стула и направился в неосвещенную гостиную. Фрей пошла за ним, грызя заусенец. Она смотрела, как Джек взял из корзины лучину для растопки, как подбросил дров. В руке у него сверкнул кремень, но огонь не занимался. Наконец Джек сел, глядя на золу.

– Думаешь, это из-за арфы? – прошептала Фрей.

Джек бросил на нее быстрый взгляд.

– Из-за арфы?

– Той, новой, что ты вчера принес. Огонь, наверное, хочет, чтобы ты ему сыграл.

Джек не успел ничего ответить. Входная дверь отворилась, впустив Мирин, которая вернулась с огорода. Она повесила накидку возле входа и посмотрела на детей.

– Что с огнем? – спросила она, поставив корзину с овощами и зеленью на стол.

– Кажется, лучина и хворост никуда не годятся, – сказал Джек, вставая во весь рост.

Мирин изогнула темную бровь, взглянув на сложенную у очага вязанку хвороста. Они с Фрей собрали его в Приграничном Лесу всего пару дней назад. И прежде он никогда не отказывался гореть.

– Пойду принесу из лесу еще, – предложил Джек.

Сердце у Фрей подпрыгнуло. Она ухватила Джека за рукав.

– Но уже почти ночь! Нельзя ходить в лес, когда стемнело.

– Я буду осторожен, – пообещал он.

Фрей еле удержалась, чтобы не закатить глаза. Иногда Джек слушал невнимательно, особенно когда с головой уходил в музыку и будто забывал, где живет.

– Твоя сестра права, Джек, – сказала Мирин. – Оставим это до завтра. Сегодня можем пообедать холодным супом при свечах.

Фрей смотрела, как Мирин пытается зажечь фитили. Солнце уже село, и в доме воцарилась темнота. Но Фрей видела, как мама борется с кремнем. Ее пальцы онемели от недавнего колдовского ткачества. Даже целебные снадобья Сидры не помогали унять воспаление, и Фрей поежилась, когда Мирин, сдавшись, отдала кремень Джеку.

Но когда Джек попробовал зажечь свечи, фитили тоже не загорались. И в темноте Фрей видела нахмуренные брови брата и обеспокоенный блеск в его глазах.

– Что нам делать? – спросила она.

– Давайте обе садитесь за стол! – неестественно бодро велел Джек, откладывая кремень.

Когда ни Мирин, ни Фрей не сдвинулись с места, изумленные его веселостью, он взял их за руки и сам отвел к столу. Он усадил сначала Мирин, потом Фрей, а затем повернулся к буфету и стал в нем шарить.

– Джек, что ты делаешь? – спросила Фрей, вставая со стула.

Он вел себя так, словно ничего не случилось, и девочка была в замешательстве.

– Я подаю вам ужин. Фрей, сядь, пожалуйста!

– Но ведь огонь!..

– Сегодня он нам не понадобится, – бросил Джек через плечо.

И этот жизнерадостный ответ был совершенно не в его духе. Но Фрей не могла отрицать, что от его веселости все казалось уже не таким страшным.

Если Джек не тревожится, то и ей нечего бояться.

Фрей вернулась на место, взглянув на Мирин. Мать смотрела на нее. Вид у нее был печальный, пока их взгляды не встретились. Тогда Мирин ободряюще улыбнулась, но Фрей снова кольнула тревога. В последнее время мама слишком много ткала, и оттого, что колдовала, ей становилось худо. Фрей нужно больше ей помогать. Но раз огонь в очаге не хочет разгораться, они не смогут работать по вечерам...

От этих мыслей ее отвлек Джек, который наконец поставил ужин на стол.

Он принес им нарезанную ломтиками лепешку, свежесбитое масло, горшочек меда, копченую сельдь и круг сыра. Фрей с трудом разглядела, что стоит на столе, но когда учуяла запах, желудок у нее заурчал.

– Кому вообще нужен горячий суп? – сказал Джек, наливая всем по кружке молока, ведь чай так и не заварился. – Перед вами кушанья, как в таверне, где рождаются предания и баллады.

– Как в таверне? – повторила Фрей.

– Да. Накладывай и ешь, а я расскажу тебе историю, – пообещал Джек, усаживаясь на стул. – Историю, которую сегодня поведаю на этом острове впервые.

У Фрей пробудилось любопытство. Она поспешила наполнить свою тарелку и принялась есть, слушая, как Джек потчует их историей с материка. Или якобы с материка, и Фрей гадала, не выдумывает ли он на ходу.

Как бы то ни было, история была хороша, и девочка не замечала темноты, пока все не доела.

– Пойдем, Фрей, – позвала Мирин, вставая из-за стола. – Кажется, сегодня надо пораньше лечь спать. Огонь дал понять, что нужно отдохнуть. Поблагодари брата за ужин и пойдем.

Фрей встала, держа пустую тарелку. Она хотела поставить ее в корыто, но Джек забрал посудину у девочки из рук.

– Я все сделаю, – сказал он. – Иди с мамой, сестренка.

Фрей обняла его и поблагодарила за историю. Когда Мирин взяла ее за руку и повела в темноте в спальню, девочка послушно пошла с ней.

Фрей сняла сапоги. Ничего не было видно, но она отыскала дубовый сундук и нащупала там ночную сорочку. Когда ей, наконец, удалось переодеться в темноте, Мирин уже ждала дочь в постели.

– Мамочка, почему огонь не горит? – спросила Фрей, устраиваясь под боком у Мирин.

Мать натянула одеяло ей на плечи.

– Не знаю, милая. Но с этим мы разберемся завтра. Спи, дочка.

Фрей казалось, что этой ночью она вообще не заснет. Она долго лежала без сна, глядя в темноту и прокручивая в голове мысли и вопросы. Но наконец задремала. И ей снова приснился Бреккан – тот самый, которого несколько недель назад втащили к ним в дом. Пленник, называвший Мирин по имени. Человек с рыжими волосами, совсем как у Фрей.

Увидев его, она нисколько не испугалась, хоть он и был врагом. Фрей чувствовала, что сейчас он в беде, поэтому-то и являлся ей во снах. Каждый раз он звал ее по имени, а потом исчезал прежде, чем девочка успевала ответить.

Но Фрей не знала, кто он такой и как ему помочь – ни наяву, ни во сне.

Она не знала, как его спасти.

* * *

Джек бесшумно убрался на темной кухне. Когда Фрей с Мирин ушли спать, он наконец смог расслабиться. Сев за кухонный стол, он вздохнул, закрыл лицо руками и задумался, что же ему делать с огнем.

Без огня их ждет медленная смерть. Им останется только бросить дом, свой крофт и уйти, а он знал, что Мирин откажется из-за ткацкого станка. С помощью станка она добывала себе пропитание и ни за что его не оставит. Но Джек также понимал, что дело было не в хворосте, не в лучине и даже не в кремне. Дело было в самом огне, и это злило Джека. Его злило, что дух огня, охранявший очаг матери, стал враждебным, отказываясь воспламеняться.

Джек встал из-за стола и наощупь пробрался в спальню.

Ставни были по-прежнему открыты, и над холмами виднелось ночное небо. Зажглись звезды, словно кристаллы, рассыпавшиеся по темной шерсти. Из-за обрывков облаков поднималась луна. Джек подошел к столу, гадая, сможет ли продолжить сочинять балладу при свете звезд, но он с трудом различал ноты, которые уже написал.

Значит, нужно было идти спать. Что еще оставалось делать в темноте?

Бард начал развязывать шнуровку на сапогах, сел на кровать и нащупал арфу Лорны на покрывале. Он нечаянно задел струну. Она тихонько загудела, готовая петь, и Джек почувствовал, как в душе у него что-то всколыхнулось, как угольки, вспыхнувшие, когда на них подули.

Он замер, судорожно соображая. Последние несколько недель у него не просыпалось желания спеть или сыграть. Адайра называла музыку его первой любовью, и вот она снова шевельнулась в его душе, словно цветок, расцветший под коркой льда. Джек знал, что музыка к нему вернется, но думал, что придется ждать, пока без сочинительства станет невмочь, и тогда он перестанет сопротивляться. Тогда ему не останется ничего иного, как искромсать свою упрямую грудь и отыскать проблески музыки в самом сердце.

Джек немного помедлил и сдался на волю нот. Он взялся за деревянную раму и понес арфу к задней двери.

Он нашел место, где пел и играл в последний раз – отлогий участок с видом на реку и Приграничный Лес, – и сел на залитую светом звезд траву лицом на запад.

Здесь Джек играл на арфе, пока кровь не пошла из-под ногтей. Он играл и играл, пока голос не осип, а сердце не оплавилось, словно золото в огне. Тогда он молил реку, леса, цветок Оренны привести к нему Морэя вместе с Фрей. И духи ответили Джеку и сделали, как он просил. Такое могущество опьяняло, и он втайне наслаждался им.

Но этой ночью ему нужно было другое.

Вглядываясь в темноту Приграничного Леса, он прижал арфу Лорны к груди и перекинул кожаный ремень через плечо. Казалось, будто в его объятиях незнакомка, но он знал, что скоро они с арфой согреют друг друга. Найдут свой ритм и гармонию, узнав причуды, тайны и склонности друг друга.

Нужно просто играть.

Джек положил пальцы на струны, но играть не спешил. Пока не спешил.

Он снова написал ей, как просил Торин. Накануне он отправил письмо с вороном, но Адайра не отвечала. Ее молчание раздражало, тревожило, угнетало Джека. Ему хотелось верить, что несмотря на разделявшее их расстояние, он узнает, если кто-то причинит ей зло. Он был ее половинкой, и он связан с ней, как она с ним. Но, наверное, Джек спел слишком много баллад о вечной любви и предназначенных друг другу партнерах.

Наверное, любовь делает человека глупым и слабым.

Он позволил себе поддаться этой слабости, вспомнив, как они купались в море, как он пел духам, сидя рядом с ней. Он вспомнил протяжность ее речи, когда она называла его «своим грозным соперником». Как цветки расторопши, вплетенные в ее косы, подчеркивали ее резкую красоту. Как однажды она встала перед ним на колено – она была немногословна, но очень мила, делая ему предложение. Как она улыбалась ему во время обряда переплетения рук.

Он вспомнил вкус ее губ, нежность кожи, ритм дыхания. Вспомнил, как соприкасались и подходили друг другу их тела, когда они ложились в постель. Слова, которые он говорил ей, уязвимой, обнаженной, залитой светом.

Джек дернул струну, и та прозвенела ярко, как звезды в вышине. Он почувствовал, как этот звук отразился эхом в его груди. Он осторожно извлек следующую ноту и прислушался, как та зазвучала на воле. Теперь она была нежной и теплой, как солнечный луч в ночной тьме.

– Ты мне нужна, и, если в этом моя слабость, я охотно ее приму и сделаю своей силой, – сказал Джек, упрямо глядя на Запад. – Если твой образ должен неотступно преследовать меня, то и я не оставлю тебя в покое.

Он начал играть. Восточный ветер хлестнул ему в спину, спутал волосы, и Джек закрыл глаза. Под его руками начал распускаться мотив, естественный и непроизвольный. Эту песню Джек нащупывал на ходу и позволил себе свободно выплеснуть накопившиеся страхи, тревоги, неуверенность. Расслабиться и просто выдыхать мелодию. Раствориться в пламени своей музыки.

Он пел не ради острова и не ради себя. Он пел ради того, что было и что еще может быть.

Он пел для Адайры.

6

Адайра вошла в чертог Брекканов с вплетенными в волосы драгоценными камнями, которые напоминали льдинки, блестевшие на кончиках ее пальцев. Яд проникал в кровь, и она все время мерзла. Чтобы убедиться, что еще не заледенела насквозь, девушка сжала руки так, что на ладонях остались полукруглые следы от ногтей.

Адайра выпила яд, потому что ей хотелось прийти на пир и познакомиться со знатью. Ей хотелось послушать разговоры и показать, что для нее есть место за их столом. Но она не могла отмахнуться от кольнувшего ее мрачного предчувствия, когда вспоминала об Иннес и возможном набеге.

Если уже в разгар лета Брекканы оголодали и стали воровать и убивать среди своих, с началом осени и зимы их отчаяние только возрастет. В конце концов Иннес уступит и благословит набег. Тогда положение Адайры на Западе станет ненадежным. В случае набега Торин тоже окажется в опасной ситуации. Ему придется выбирать: то ли убивать нарушивших границу Брекканов, то ли нет. То ли требовать возврата к прежним договоренностям, то ли нет. Адайра боялась, что из-за набега на острове вспыхнет война.

Но ей казалось, что если она будет сидеть за столом, глядя Иннес в глаза, лэрду не захочется одобрять нападение.

Ее сердце билось медленно, даже слишком. Адайра чувствовала, как его стук отдавался в горле, словно соль с хрустом рассыпалась по венам. Она думала: вдруг сосуд в ее груди и вовсе остановится, едва она сядет за стол? Вдруг на этом коварном пиру она сделает свой последний вдох? От ненадежного биения сердца она была будто пьяная и вялая. Как ни странно, в душе не было страха, хотя она знала, что должна чувствовать его острые уколы.

Девушка впервые оказалась в чертоге, который представляла закоптелой, покрытой сажей комнатой с узкими окнами и засыпанным соломой земляным полом. Она представляла примитивное помещение, потрепанное стихиями и покрытое пятнами застарелой крови.

Но от увиденного у нее перехватило и без того затрудненное дыхание.

Колонны были вытесаны из дерева и напоминали могучие рябины. Их ветви затейливо сплетались, образуя свод в самой высокой точке потолка. С них свисали цепи из красных камней и чугунные люстры. Наверху горели сотни свечей, с которых стекал воск, спускаясь сталактитами. Каменный пол был так тщательно натерт, что Адайра видела в нем свое отражение. Окна, вытянувшиеся арками вдоль стен, украшало витражное стекло с узором в виде цветка Оренны – четыре красных лепестка, припорошенных золотом. Адайре оставалось только догадываться, как эти окна выглядят при ярком свете солнца.

Она замедлила шаг, обратив внимание в центр комнаты, где для пиршества был накрыт длинный стол. Таны со своими наследниками уже сидели на своих местах. Чертог гудел, как улей, от их разговоров, прерываемых звоном серебряных приборов и кубков.

Адайра остановилась меж двух рябиновых стволов.

Она опоздала. Пир уже начался, хотя она пришла ровно тогда, когда велела Иннес. Девушка понимала, что сейчас ее сердце должно было учащенно забиться. Оно должно было бешено колотиться, а вместо этого едва трепыхалось. Лед сковывал ее кровь по мере того, как эфин вгрызался в ее плоть.

Никто не заметил, как она вошла, кроме стражников, стоявших у дверей, но они не шевелились, будто статуи, и лишь молча наблюдали за ней. Адайра окинула быстрым взглядом собравшуюся знать. Некоторых она узнала, а других видела впервые. Наконец она отыскала мать, которая сидела во главе стола.

Адайра с трудом ее узнала.

Иннес надела черное платье с лунами, вышитыми золотыми нитями. Квадратный вырез открывал переплетение причудливых линий, вытатуированных пигментом из вайды на груди женщины. Ее белые волосы, длинные, водопадом спадавшие по спине, украшала сетка из синих самоцветов.

Иннес не сразу почувствовала, что Адайра смотрит на нее.

Лэрд перевела взгляд на вход в чертог. В ее глазах мелькали отсветы огней и скука, словно от танов нечего было ожидать чего-то нового. Но, заметив в тени колонн Адайру, мать прищурилась.

«Ты меня обманула, – хотелось прошипеть Адайре. – Из-за тебя я выгляжу глупо, опоздав на ужин, ради которого приняла яд».

Она устала от проверок, испытаний и вмешательства в ее жизнь. Она устала делать все, о чем бы Иннес с Дэвидом ее ни попросили. Она прожила в их владениях пять недель и осталась целой и невредимой, но у нее больше не было сил.

Адайра приподняла подол платья из тяжелой синей материи, расшитой мелкими серебристыми звездами, и собралась уже повернуться к Иннес спиной и уйти, когда лэрд поднялась. Стул с высокой спинкой громко заскрипел по полу, обратив на нее внимание знатных гостей. Когда лэрд вытянула руку, разговоры оборвались на полуслове, и таны обернулись к Иннес, не догадываясь, что прервало их ужин.

– Моя дочь, Кора! – объявила Иннес.

Ее голос был низким и приглушенным, словно она произносила это имя сотни раз. Возможно, так и было. Возможно, она выдыхала его на ветру, год за годом, в надежде, что Адайра услышит и ответит ей.

Чертог вдруг огласился какофонией звуков, когда таны бросились вставать со своих мест. Один за другим они поднимались навстречу Адайре.

Она не спеша шла по залу. Она не смотрела на мужчин и женщин, собравшихся за столом в самых изысканных нарядах и сверкающих драгоценностях. Она не смотрела даже на Дэвида, стоявшего по левую руку от лэрда.

Адайра не спускала глаз с Иннес. Со своей матери, с самоцветов, горевших в ее волосах, с лун на ее платье и с руки, которую она протянула к ней. Адайра читала мысли Иннес и видела какое-то звериное выражение на ее лице: это моя плоть и кровь, мы из одного теста, она моя.

Адайра пыталась вспомнить, бывало ли, чтобы Лорна или Аластер смотрели на нее так, будто готовы вырвать сердце у любого, кто осмелится ее обидеть. Она пыталась вспомнить, но ее воспоминания о них были нежными, окутанными теплотой, смехом и спокойствием.

На Востоке Адайра никогда не боялась своих родителей.

Она отчетливо помнила, как в детстве по вечерам сидела на коленях у Аластера и слушала его рассказы из жизни клана. Он научил ее обращаться с мечом, когда девочка окончательно довела его просьбами об этом, и они провели бессчетное количество часов с учебным оружием под палящим солнцем на лужайке, пока она не усвоила все оборонительные приемы и не наловчилась защищаться. Адайра помнила, как, когда подросла, он звал ее в зал заседаний и спрашивал совета по разным вопросам, всегда готовый ее выслушать.

Девушка помнила, как они с Лорной скакали по холмам, пока лошади не покрывались потом. Ветер уносил их смех к югу. Они часто сидели на траве и глядели на море, ели угощения, что привезли с собой в седельных сумках, и болтали о своих мечтах. Адайра помнила, как лежала на полу в музыкальной башне, читала и слушала, как Лорна упражняется на арфе, пребирая струны и напевая баллады, которые наполняли ее смелостью и тоской по дому.

Любовь, которую проявляла к ней Иннес, нисколько не походила на чувства Аластера и Лорны. Она была резкой и угловатой, как синие камни в ее волосах. Она была неистовой и собственнической, основанной на кровных узах, традициях и ране, которая продолжала болеть даже двадцать три года спустя. И все же Адайре стало легче, когда она, наконец, увидела и поняла это – узнала, что в душе Иннес теплится любовь. Будто ветер обточил ее, превратив в копье, которое может разить, но может и до последнего защищать. Быть любимой Иннес означало спрятаться за ней, как за щитом, в краю, где таны подсыпали девочкам яд.

Тогда Адайра поняла, что обладает здесь куда большей властью, чем осмеливалась предположить. Быть может, бессердечная лэрд Запада отчаянно хочет заслужить ее ответную любовь и не уверена, что после стольких лет разлуки это возможно.

Еще Адайра поняла, что Иннес велела ей прийти позже только потому, что ее появление обескуражило танов, у которых на зубах уже навязла еда, а по венам разлилось вино. Коварный, но блестящий ход.

Адайра подошла к стулу, который дожидался ее по правую руку от Иннес. Она села, и лишь тогда отец и гости последовали ее примеру. Последней на свое место опустилась сама лэрд.

Подошел слуга и наполнил кубок Адайры вином. Она взглянула на ряд блюд, хребтом вытянувшийся вдоль стола. На них лежали разломанные ковриги темного хлеба, жареная баранина, картофель и морковь, посыпанные травами, трюфели и крапчатые грибы, головки сыра и кувшины квашеных фруктов.

– Угощайся, Кора, – вполголоса предложила Иннес.

Адайра была не голодна – еще одно побочное действие эфина, – но положила себе разных кушаний, ощущая направленные на себя взгляды высокородных гостей. Они следили за каждым ее движением, и, только положив в рот первый кусок, она поняла, почему некоторые из них так пристально на нее смотрели.

Она сидела на месте, которое прежде занимал Морэй.

– Всякий раз приятно тебя видеть, Кора, – сказал Рэб Пирс, поднимая свой кубок.

Адайра разглядела его за столом, в трех стульях от себя. Она прекрасно знала, почему он обязательно хотел заговорить с ней. Большинству собравшихся танов только предстояло познакомиться с ней, и Рэб хотел показать свое превосходство, назвав ее по имени и обратившись к ней так фамильярно.

Рядом с ним сидела его мать, тан Гризельда. Ее рыжеватые волосы и пальцы обеих рук, которыми она прижимала кубок к своей груди, унизывали самоцветы. У нее было исхудалое лицо, а кожа бледная, словно сливки, – видно, она нечасто выходила из дому. Тан смотрела, как Адайра ест, и ее глаза под нависающими веками блестели, как у кошки, следившей за мышью.

Адайра покрутила рукой под столом, ощущая хруст льда под кожей.

– Взаимно, Рэб, – сказала она. – Надеюсь, ты уладил давешние неприятности на своей земле?

– Могу тебя обрадовать, да, – не замедлил ответить он. – Может, поговорим об этом позже?

Он опустил взгляд на глубокий вырез ее платья, где на груди виднелась половинка золотой монеты.

Адайра знала, что Брекканы в качестве символа своих брачных обетов носят кольца. Знала, что они не носят половинки монет на шее, как некоторые Тамерлейны, но она ясно дала понять Рэбу, что замужем и не свободна. И все же его взгляд задержался на ее груди, словно выставленная ею напоказ половина золотой монеты казалась ему вызовом.

Она не успела ответить, когда Иннес перевела разговор на другие темы. И Адайра предпочла сидеть молча и слушать, пытаясь разобраться во взаимоотношениях знати. Некоторые говорили много, другие больше задумчиво молчали. Одним из тех, кто помалкивал, был Дэвид, и Адайра несколько раз ловила на себе его взгляд.

Отец пристально за ней наблюдал, нахмурив брови.

Может, ему не нравилось, что она сидит на месте Морэя.

У нее не было сил переживать, что Дэвид думает, и она потягивала вино. Живот начал болеть. Руки были уже не просто ледяными, а покрылись холодным потом, и Адайра гадала, не доконает ли ее этот эфин.

Она чуть не опрокинула кубок, ставя его на стол. Он звякнул о тарелку, и Иннес посмотрела в ее сторону.

– Я собрала вас сегодня здесь, чтобы сделать объявление, – вдруг заговорила лэрд, и ее голос перекрыл все разговоры. За столом наступила мертвая тишина. – Мне стало известно, что преступления опять множатся, а припасы истощаются. Что наш народ голодает, а до осенних морозов еще несколько недель.

– Ты благословляешь набег, лэрд? – спросил один из танов. – Если так, я готов его возглавить.

Адайра застыла на месте. Она чувствовала на себе прожигающий взгляд Рэба и его матери. Таны сверлили ее взглядами, снедаемые любопытством, как она отреагирует, объяви ее мать о нападении.

– Набегов не будет, – отрезала Иннес. – Зато я отменяю запрет на охоту. Всего два дня вы можете охотиться в пустошах и лесах Запада. Каждый род имеет возможность убить пять животных, будь то кабаны или олени, и до двадцати птиц, но не больше. Вы должны проявить практичность и заботу, решая, как поделить добычу, а в случае конфликтов – быстро их уладить.

За столом зашептались. Адайра видела, что таны и их наследники удивлены заявлением Иннес.

– Ты предпочитаешь рискнуть сохранностью наших земель вместо того, чтобы разрешить нам поживиться на Востоке? – переспросил один из танов. – Уж не знаю, мудро ли это, лэрд.

– Эти земли никто не трогал уже несколько месяцев, – сказала Иннес. – При условии, что вы будете придерживаться установленных правил, к осеннему охотничьему сезону пустоши оправятся.

Она встала, завершая пиршество.

– Теперь ступайте и готовьтесь. Охота начинается завтра на рассвете.

Адайра встала вместе со всеми. Бросив беглый взгляд на Иннес, она тут же вспомнила ее указания: «Как только я объявлю новость, возвращайся к себе». Адайра направилась к выходу.

Она шла под резным сводом рябиновых ветвей, когда рядом, почти касаясь ее плеча, появился Рэб.

– Поедешь завтра на охоту вместе с матерью? – спросил он.

Адайра отодвинулась от него, но ей пришлось замедлить шаг, чтобы ответить.

– Нет. Не поеду.

– А что так?

– Охота меня не интересует.

– А разве не должна?

Вздохнув, Адайра неохотно встретилась взглядом с Рэбом.

– С чего все эти вопросы?

– Иннес сваливает все на то, что Морэй в плену у Тамерлейнов, но истинная причина отказа в набеге – ты, – сказал Рэб, понижая голос. – Кажется, многие начинают задумываться: вдруг ты и правда наполовину фея и наложила заклятье на лэрда, чтобы та поступала по-твоему.

Адайра стиснула зубы, не зная, что ответить.

– Поехали завтра со мной, – прошептал Рэб, подходя еще ближе. Адайра упрямо не отстранялась, чтобы не сдавать позиции, даже когда он обдал ее пропитанным винными парами дыханием. – Докажи, что ты одна из нас, а не какой-то дух ветра. Докажи, что в тебе течет кровь Запада и что у тебя нет умысла навредить нашему клану.

– Мне не нужно ничего доказывать, – сквозь зубы проговорила Адайра. – И не понимаю, зачем продолжать за мной ходить, если ты меня нисколько не интересуешь.

– Затем, что тебе одиноко, – тихо сказал он, не отводя взгляда. – Я вижу это по глазам. Вижу по твоей походке. Тебе нужен друг.

Сердце у Адайры сжалось. Ей было противно, что Рэб прав. Противно, что от его проницательности она еще острее ощутила свое одиночество.

– И скоро ты поймешь, Кора, – продолжил он, – что в наших краях ночи длинные, холодные и коварные. Пожалуй, ты не удивишься, если я скажу, что мне так же одиноко, как и тебе.

– Я замужем, – сказала она, наконец позволив себе отступить и проложив дистанцию между ними. – Я уже говорила, что мне не интересен ни ты, ни твое предложение.

Она пошла прочь.

– Это сейчас ты так говоришь, – крикнул ей вслед Рэб. – Но обещаю: пройдет время, твой муж не приедет к тебе, и ты передумаешь!

Адайра обернулась и пронзила его холодным взглядом.

– Насчет тебя я не передумаю.

– Рэб! – резко окликнула его Гризельда, сконфуженная тем, что ее сын так откровенно волочится за Адайрой. – Нам пора.

Рэб едва обозначил изысканный поклон и растворился в толпе.

Адайра с облегчением выдохнула, надеясь, что ее лицо осталось невозмутимым. Она заметила, что кое-кто из толкавшихся вокруг танов наблюдал за ее напряженным диалогом с Рэбом, и не знала, что и думать. Вдруг она выглядела уязвимой и слабой? На Востоке не строили козней, не было кровожадных придворных, с которыми нужно было водить хороводы.

«Ты продержалась пять недель. Выдержишь и дольше, если будешь сохранять самообладание», – говорила она себе.

Но уже выходя из чертога, Адайра увидела, что Иннес продолжает стоять у стола, глядя на нее темными, непроницаемыми глазами.

* * *

Недомогание настигло ее через полчаса, когда она расплетала волосы и выуживала из них холодные синие каменья, сидя у себя в спальне. Последняя ледяная капля эфина растворилась, и Адайра задрожала. Она ухватилась за стол, чтобы не упасть. Перед глазами все поплыло. По шее заструился пот. Снова и снова подступала тошнота, как волны во время шторма.

Иннес предупреждала ее, что будет неприятно, когда действие первой дозы яда закончится. С каждым разом будет легче, но только если ей удастся удержать содержимое желудка внутри.

– Всесильные духи! – прошептала Адайра, хватаясь за живот.

Она закрыла глаза и затряслась. Кожа блестела от пота. От горевшего в камине огня было жарко, и девушка побрела к окну. Руки так вспотели, что лишь с третьей попытки ей удалось открыть створку с витражным стеклом. Но наконец окно распахнулось, и в него пахнуло прохладой.

Адайра закрыла глаза, пытаясь не думать о боли, рвавшей ее изнутри. Вскоре она уже не могла стоять. Оскалившись и сдерживая крик, девушка скорчилась на ковре.

«Будет казаться, что ты умираешь, – говорила ей Иннес. – Ты решишь, что я тебя обманула и дала смертельную дозу. Но боль быстро пройдет, если ты переборешь тошноту и перетерпишь самый острый приступ».

– Не могу, – заплакала Адайра, подползая к горшку. – Я не справлюсь.

Ее руки обессилели прежде, чем она добралась до шкафчика, где стоял горшок. Она упала на пол, пытаясь перебороть эту муку, и все тело до последней клеточки натянулось, как тетива, а мышцы и вены, казалось, были готовы полопаться. Адайра впивалась ногтями в ковер, в свои волосы. Она пыталась не думать о боли, которая жгла ее, словно огнем. Никогда прежде Адайра не чувствовала себя такой слабой и беспомощной.

Она нащупала половинку монеты у себя на груди. Та была словно якорь, и девушка сжала золотистый полукруг в ладони так, что края вонзились в кожу. Она стала думать о Джеке, пока мысли о нем не стали почти так же невыносимы, как боль, и с трудом поползла дальше. Но сквозь отдававшийся в ушах стук сердца и гул воспоминаний вдруг услышала... слабые обрывки музыки.

Адайра замерла. Согнувшись на полу, она сосредоточилась на этой мелодии. Это были еле различимые звуки арфы, на которой играли где-то далеко. Музыка становилась все громче и громче – ее нес ветер, легкое дыхание которого задувало в комнату.

«Кто посмел бы играть на Западе?»

Адайра гадала, не галлюцинация ли это. Думала, вдруг она умирает. И тут он начал петь.

– Джек, – прошептала она.

Сначала Адайра была ошеломлена тем, что слышит его, и не могла разобрать слов. Но от музыки ее кровь взволновалась. Девушка жадно слушала его голос, мелодию, которую он дарил ей, и вскоре невыносимое напряжение стало отпускать.

Адайра закрыла глаза, легла на спину и слушала, как Джек поет о том, что было прежде, о том, что еще может быть. Она дышала вместе с ним. Ее грудь поднималась и опускалась снова и снова вместе с мелодией, пока звуки не пронизали ее насквозь, придав мужества. Девушка представляла, как он сидит на пригорке в темноте под светом звезд, обратив лицо на Запад.

И когда песня закончилась, когда его голос и музыка затихли, Адайра открыла глаза.

Девушка смотрела в потолок, наблюдая за танцем теней и продолжая медленно и глубоко дышать. Она почти заснула, когда раскат грома сотряс замок. Каменные плиты под ней задрожали, на приставном столике зазвенели кувшин и тазик для умывания. Двери шкафа распахнулись. На каминной полке подпрыгнули книги и свечи. В камине погас огонь.

Беспорядочно били молнии и завывал ветер. Стало холодно, словно лето оборвалось и нагрянула зима. В окна замолотил дождь, и Адайра на полу задрожала. Разразившаяся гроза была, наверное, самой страшной на ее памяти. Страх заставил ее на подкашивавшихся ногах поспешить закрыть окно, пока ветер не сорвал ставни с петель. Она заметила, что стекло уже треснуло.

Снова грянул гром, пошатнув крепость до самого основания.

Адайра попятилась от окна. Сердце ушло в пятки, когда темноту прорезала молния, распустив по всему небосводу свои стрелы, похожие на древесные корни. Упершись в кровать, Адайра села. Моргая и пытаясь избавиться от тумана перед глазами, девушка смотрела, как бушует гроза.

Воспоминания вернули ее в прошлое.

Ей уже было так же страшно – на уступе Клонящегося Тома. Разъярившись на Джека за его пение, Бэйн Губитель принял физический облик. Гроза, которую он послал барду в наказание, была ужасающей... Но тогда Адайра была не одна. С ней был Джек. Они переплели пальцы, держась за руки.

«Ты одинока... Я вижу по глазам. Вижу по твоей походке».

Меньше всего Адайре хотелось слышать голос Рэба, но его слова звучали в ее голове, ударяя по больному. Она подтянула колени к груди, размышляя, в кого превращается. Девушка пыталась представить, какой станет через месяц, через год. Весна будет сменяться летом, осень – зимой, ливни – засухой, голод – изобилием. Вдруг она состарится здесь, проживая день за днем в пустой оболочке прежней Адайры? Каково ее истинное место среди Брекканов?

Как она ни старалась, ей не удавалось увидеть желанный путь. Но, возможно, только потому, что она пока не знала, где ее место.

– Кора?

Адайра осторожно встала на стук в дверь и в коридоре увидела Иннес. Наверное, она выглядела хуже, чем думала, потому что мать, войдя и закрыв за собой дверь, озабоченно взглянула на дочь.

– Не волнуйся, – неестественным голосом проговорила Адайра. Ее голос казался старческим и разбитым. Она сама не узнала его. – Меня не вырвало.

Иннес промолчала, но потом нежно провела рукой по влажным волосам Адайры.

– Присядь, – сказала лэрд.

Адайра устало опустилась в мягкое кресло у камина. Она удивилась, когда Иннес начала осторожно вытаскивать у нее из волос оставшиеся камни, складывая их в деревянную коробочку, в которой их и принесли. Это были не сапфиры, но все равно очень красивые камни, маленькие, но суровые, сверкавшие, словно льдинки. Адайра недоумевала, откуда они взялись, и попадаются ли в западных шахтах драгоценные камни, когда лэрд принялась расчесывать ее спутанные волосы. И девушка вспомнила Лорну и вечера, когда та делала то же самое.

Она закрыла глаза, чтобы слезы растаяли под ресницами. И надеялась, что Иннес не заметит.

– Ты сказала, дальше будет легче? – прошептала она, чтобы отвлечься.

– Да. Хочешь продолжить принимать яд?

Адайра молчала, пока Иннес продолжала расчесывать волосы, чтобы они стали шелковистыми. Подумала, что Иннес вполне могла и благословить набег, не будь ее за столом. Многие стороны своей кровной матери она не до конца понимала. Адайра вздохнула.

– Да. – Она замолчала, прислушиваясь к грозе, а потом спросила: – Сколько было моей сестре, когда она умерла?

Иннес не сразу ответила, а когда заговорила, голос у нее был хриплым.

– Скае было двенадцать.

Адайра представила сестру – с длинными светлыми волосами и ярко-голубыми глазами, девочку, готовую стать женщиной, – на полу, скорчившуюся, погибавшую медленной, мучительной смертью. Иннес – на коленях, беспомощно наблюдавшую и обнимавшую ее до самого конца.

Стены сотряс очередной раскат грома.

– Смогут ли таны поохотиться завтра, если будет гроза? – спросила Адайра.

– Это будет очень непросто. – Иннес положила расческу. – И это не может повториться, Кора.

Адайра застыла.

– Ты слышала, как он играл?

– Да. Из-за него гроза и началась, и трудно сказать, как долго она будет теперь продолжаться. – Иннес прошла в дальний конец комнаты и открыла гардероб, чтобы найти чистую сорочку. Она положила ее в изножье кровати.

– Не понимаю, почему страдает Запад, если Джек играет на Востоке? – удивилась Адайра. – Его мелодию занесло сюда просто по прихоти ветра.

– Я расскажу тебе, что однажды сказала мне бабушка, – ответила Иннес. – Музыка на Западе тревожит северный ветер. Духи тянутся к арфе, когда она в хороших руках. И песни могут придать им сил или ослабить, в зависимости от замысла бардовой баллады. Песней бард способен усыпить их или заставить пойти друг на друга войной. Зная о проклятии клановой границы, подозреваю, что на Востоке бард платит высокую цену за пение духам. Но на Западе музыка сделает его невероятно могущественным. Барда здесь ничего не сдерживает, поэтому ограничивать его взялся северный ветер, подстегиваемый страхом, что смертный сможет контролировать духов.

Адайра ничего не сказала, но вспомнила все те случаи, когда Джек мучился после пения бессмертным. Вспомнила боль и мучения, которые он испытал. Как нередко у него шла носом кровь, как трескались ногти и как он начинал хрипеть. Он играл, пока колдовство не истощало его.

Но выслушав объяснения Иннес, Адайра не могла удержаться и представила, как Джек поет на Западе. Не могла не услышать, как он играет духам без всяких болезненных последствий. Она поежилась, не в силах скрыть, как внутри прокатилась волна тепла.

– Клану Брекканов долгое время удавалось выживать под неусыпным взором северного ветра, – продолжила Иннес, – но только потому, что мы боимся его, внимаем ему и спрятали и музыку, и инструменты под замок. Не для того я так долго правила, чтобы сглупить и бросить вызов Бэйну Губителю, когда запасы на зиму истощаются, а люди голодают. Поэтому твой бард никогда больше не должен петь тебе, даже оставаясь на Востоке. И не должен приходить сюда с намерением играть. Ты поняла, Кора?

Адайра вспомнила, когда в последний раз видела Джека, когда в последний раз с ним разговаривала.

Иногда она снова переживала этот мучительный момент во снах, от которых просыпалась посреди ночи вся в слезах.

Она любила его настолько, что отпустила. Однако от этого она не почувствовала себя сильнее. Она понимала, что на это решение ее сподвиг страх.

Адайра часто представляла, какой была бы ее жизнь, позволь она Джеку отправиться с ней на Запад. Его лишили бы музыки, запретили бы играть. Он оказался бы в краю, полном врагов, в первую очередь, из-за своего призвания, а во вторую – из-за того, чья кровь текла в его жилах. Он был бы разлучен с матерью и сестрой, с которыми только что воссоединился на Востоке.

Тогда Адайре, испытавшей муки разбитого сердца в первой любви и еще не оправившейся от ее глубоких ран, казалось, что Джек не будет с ней счастлив. Только не ценой отказа от собственной сути. В конце концов он бы захотел уйти. Он бы оставил ее, как неизменно поступали все, кого она любила.

Но слова, прозвучавшие этой ночью в его песне, слова, преодолевшие во мраке многие километры... Он тосковал по ней даже после того, как она отстранилась от него, даже несмотря на все ее страхи, ошибки, раны.

Она была ему по-прежнему нужна.

– Я напишу ему, – прошептала Адайра.

7

Джек получил письмо Адайры только после рассвета, когда шел через огород. Утром огонь по-прежнему отказывался разгораться в очаге, и Джек был замучен странными ночными кошмарами, когда увидел на окне ворона, терпеливо сидевшего на ставнях. Джек подошел, гадая, давно ли птица его дожидается. Как только он забрал сумку с почтой, закрепленный на груди у ворона, тот каркнул, взмахнул переливающимися крыльями и улетел прочь.

Джек откинул кожаную лопасть со следами капель дождя и извлек сложенное письмо. Он узнал почерк Адайры на передней стороне, где она крупными буквами с завитушками написала свое имя. Он сломал было печать, но остановился, заметив нечто странное. Под кружочком воска виднелось еле заметное красное пятно. Будто бы прежнюю печать с письма сняли и наложили новую.

Его прошиб озноб.

«Не может быть», – подумал он, осторожно вскрывая письмо. Так и есть, на пергаменте ясно виднелась царапина. Кто-то снял печать и заменил ее точно такой же.

Сердце бешено колотилось, когда бард читал письмо.

«Мой давний соперник,

терпеть не могу приносить плохие вести, но боюсь, придется тебе сказать: песню, которую ты сыграл вчера для меня, подхватил ветер и принес на Запад. Стоит ли и начинать рассказывать, как сладостно было услышать твой голос? Вряд ли, поэтому читай между строк и дай волю своему воображению.

К сожалению, из-за грозы, разразившейся после твоего пения, я вынуждена теперь просить тебя воздержаться и больше не исполнять ничего для меня или сделать так, чтобы музыка не пересекала клановую границу. Я понимаю, что это письмо может тебя встревожить, но, пожалуйста, не беспокойся. Я отлично справляюсь. С каждым новым днем я определяюсь со своим местом здесь. У меня было много дел, как я тебе уже говорила, и я еще раз прошу прощения, что редко пишу.

Конечно, я скучаю и очень рада (да, это эгоистично) узнать хотя бы то – не будем о грозах, – что ты вновь играешь и поешь.

Передавай привет Мирин и Фрей,

твоя А.»

У Джека перехватило дыхание.

Она слышала его пение. Восточный ветер подхватил его голос, мелодию и отнес за границу кланов. Бард посмотрел наверх и остановил взгляд на западном небосклоне, потемневшем от грозовых туч.

Брекканские владения слыли пасмурным краем, затянутым густыми облаками. Но теперь Джек переживал... переживал, что, наверное, принес неприятности Адайре.

Он перечитал ее письмо и еще раз осмотрел странную печать. В душу ему закралось подозрение, от которого никак не мог избавиться. Это чувство заставило его вернуться в темный, лишенный огня дом, где Мирин ткала в полумраке, терпеливо дожидаясь, пока солнечные лучи прольются в окна и полностью осветят ее станок. Фрей еще спала. Джек молча кивнул матери и проскользнул к себе, где отыскал два предыдущих письма Адайры, заложенные между страницами книги.

Внимательно их рассмотрев, он увидел, что все три сургучные печати похожи. На первом письме это не так заметно, но на втором было видно.

Вот мерзавцы!

Брекканы читают ее письма, а значит, скорее всего, читают и те, что пишет Джек. Наверное, это открытие не должно было его удивить, но он удивился. Будучи ее мужем, он рассчитывал – самое меньшее, – что ему любезно предоставят право на личную жизнь, на переписку.

Он заново просмотрел все три письма и на этот раз увидел то, чего не замечал раньше. Все стало очевидным, когда Адайра велела ему «читать между строк».

– Какой тонкий намек, Адайра! – пробормотал он, но щеки залились краской.

Бард пришел в ужас: как долго до него доходило. Джек сел за стол и задумался, не смогут ли они общаться с помощью шифра?

Он отложил лист с музыкальной композицией и взял чистый пергамент. Открыл чернильницу, нашел перо с почти стертым кончиком и написал:

«Милая Адайра,

я все принял к сведению.

И ты права (неудивительно): твое письмо действительно застало меня врасплох. Но позволь мне добавить: меньше всего мне хотелось причинить неприятности тебе и западному краю. Прими мои искренние извинения, что я об этом не подумал. Но теперь я вижу и знаю. Отныне я буду делать все, что в моих силах, чтобы исправить свою ошибку.

И я счастлив слышать, что ты жива и здорова. С нетерпением жду следующего письма,

твой единственный Д. С.

P. S. Я представил твои чувства, прочитав между строк. Теперь и ты представь мои.

P. S. S. Забыл добавить, что Мирин и Фрей передают привет».

Джек потянулся за ложкой для сургуча, но вспомнил, что его не на чем разогреть. Он откинулся на стуле, сердито взъерошив волосы. Кто их ближайшие соседи? Эллиоты, если духи не сыграют злую шутку и не приладят еще несколько километров пути.

Джек вообразил, как он попросит «одолжить огоньку», и подумал, как нелепо это звучит. А потом стал гадать: а что, если прошлой ночью потухли и другие очаги на Востоке?

Тут его осенило, и он взял письмо. Помимо Эллиотов, ему нужно зайти еще к кое-кому.

* * *

Сидра толкла пестиком смесь трав в ступке, над огнем кипел котелок с овсянкой, когда она услышала, как лает собака. Она уже выучила все виды лая у Йирра, и этот означал, что кто-то подошел к калитке.

Она отложила пестик, спокойно приоткрыла дверь и увидела, что на дорожке стоит Джек, настороженно глядя на пса.

– Тихо, Йирр! – сказала Сидра псу. – Успокойся. Свои.

Черно-белая шотландская овчарка заскулила, но отошла, пропуская Джека.

– Ты рано, – заметила Сидра.

Джек улыбнулся, но вид у него был смущенный.

– Прости. Я не подумал. Надеюсь, не разбудил ни тебя, ни Торина, но мне нужен огонь и нужно показать вам кое-что важное.

– Огонь? – заинтересованно переспросила Сидра, приглашая Джека войти. – И нет, Торин уже ушел в замок на весь день. Но Мэйзи спит, так что не мог бы ты говорить потише?

Джек кивнул и вошел. Сидра заперла дверь и предложила ему присесть за кухонный стол, сдвинув пучки трав в сторону.

– Хочешь что-нибудь поесть или выпить, Джек? У меня в очаге стоит каша и чайник с водой на чай.

– Нет, спасибо, Сидра. Мне бы только огня и твою печать.

Когда она изумленно посмотрела на гостя, Джек показал ей письмо.

– Это Адайре, – объяснил он.

Сидра закрыла рот и потихоньку прокралась в спальню, чтобы взять сургуч и печать со стола. Мэйзи по-прежнему спала в центре кровати, запутавшись в одеялах, и Сидра бросила на дочь нежный взгляд, прежде чем вернуться в гостиную.

– Могу я спросить, что стряслось? – полюбопытствовала Сидра, наблюдая, как Джек принялся нагревать сургуч над свечой.

– Конечно, – сказал он. – Перво-наперво у Мирин в очаге погас огонь.

У Сидры замерло сердце.

– Что?

Она выслушала рассказ Джека о предыдущей ночи и нынешнем утре. Как ничего не разгоралось: ни растопка, ни дрова, ни торф, ни даже свечи.

– Это тревожные вести, – сказала Сидра, но тут ее внимание вдруг привлекло, как плохо у Джека вышло запечатать письмо. – Немаленький же кусок сургуча ты взял!

– Вот именно, – бойко ответил он. – Желаю удачи мерзавцу, который первым вскроет его.

Сидра опустилась на стул, глядя как Джек прижимает печать Тамерлейнов к огромному сургучному комку.

– Они читают почту Адайры, – протянула целительница, не в силах в это поверить.

– Да, – ответил Джек. – И мне следовало бы раньше догадаться. Всем нам следовало. Скажи Торину, чтобы не писал ей ничего важного, потому что письма читают Брекканы.

– Откуда ты знаешь, Джек?

Джек рассказал, показав отпечаток на последнем письме Адайры, которое принес с собой.

– Они снимают ее печать или нашу, читают письмо и заново его запечатывают.

– Это... даже не знаю, как это назвать!

– Недостойно? – предложил Джек.

– Точно, – прошипела Сидра. – Бедная Ади. Как ты думаешь?..

– С ней все хорошо, но теперь понятно, почему она писала так мало и так редко.

В очаге зашипел чайник. Сидра хотела было встать, но почувствовала острую боль в левой ступне. Это было так неожиданно, что она чуть не упала, и Джек вскочил, протянув руку, чтобы поймать ее.

– Все прошло, – сказала она, отмахиваясь от его беспокойства. – Вот, хочешь чашку чая на дорожку?

– Нет, но спасибо за сургуч и за огонь, – ответил Джек. – Я еще хотел попросить пару твоих укрепляющих средств.

– Для чего? – спросила Сидра, снимая чайник с железного крюка.

Джек не сразу ответил, и она обернулась к нему. Он смотрел на письмо с выпуклой печатью, но когда поднял глаза, на его губах была слабая улыбка.

– Я собираюсь вновь петь для духов.

* * *

Сидра дождалась, когда Джек ушел и в доме снова стало тихо.

Она без сил опустилась на стул, где раньше сидел призрак Донеллы, когда регулярно наведывался к ней. Сидра налила себе чаю и смотрела, как в утренних лучах над чашкой поднимается пар.

«Ты тянешь время».

Она вздохнула, расшнуровала сапог, и тот соскользнул с ноги. Сидра стянула чулок. Эта острая боль в ноге могла возникнуть по множеству причин, и ей хотелось успокоить себя, отбросить тревогу. Утром, когда она одевалась, ничего не было видно. Она знала, потому что наблюдала за своей ногой.

Сняв чулок, Сидра стала разглядывать подъем стопы. Она протерла глаза. Сердце заболело, будто грудь пронзило шипами. На ноге появилось пятнышко, которое можно было принять за синяк, но это был не он. Едва заметная золотисто-фиолетовая отметина на подошве. Под ее смуглую кожу просочилась порча.

Сидра снова натянула чулок.

8

Адайра никогда не видела такой унылой мрачной библиотеки. Она стояла перед голыми полками, перебирая скудное собрание потрепанных томов. Страницы были порваны и заляпаны, чернила смазаны, а корешки растрескались и едва держались на истертых нитках. Она медлила, осторожно листая одну из книг, но читать ей не хотелось. В висках еще пульсировала боль после дозы эфина, а зрение по-прежнему было отчасти затуманено.

– Так и знал, что найду тебя здесь.

Она обернулась, ничуть не удивившись при виде отца, стоявшего у залитого струйками дождя окна – высокий силуэт в грозовом освещении. Иннес на ближайшие пару дней уехала охотиться с вельможами, поэтому Адайра предполагала, что Дэвид будет за ней присматривать.

– Как ты себя чувствуешь сегодня? – спросил он.

– Нормально, – ответила девушка, вернув книгу на полку. – Брекканы что, берут книги в библиотеке и оставляют себе?

– Наше собрание тебя разочаровало?

Адайра, прикусив губу, оглядывала пустое пространство вокруг.

– Кажется, я не найду того, что ищу.

– Потому что ты в старой библиотеке.

– А есть другая?

Дэвид лишь склонил голову, молча приглашая ее, и пошел прочь. Адайра последовала за ним по высеченным в камне проходам, глядя на его распущенные длинные светлые волосы, прихваченные серебряным венцом. На Дэвиде была синяя туника и доспехи: кожаный нагрудник с изящным шитьем и наручи, а еще сапоги, на которых поблескивали потайные заколдованные нити, и перчатки, которые он никогда не снимал. На боку висел в ножнах меч, как будто мужчина направлялся на учебный манеж, а потом решил завернуть в библиотеку. Дэвид остановился в темном проеме двери из бледного сияющего дерева.

– Она заперта, я уже пыталась ее открыть, – сказала Адайра.

– Конечно, заперта, – насмешливо ответил Дэвид, словно его позабавило, что она попыталась войти. – Дай мне руку.

Адайра помедлила, но ей было любопытно, и она протянула руку. Когда Дэвид достал кинжал, Адайра не дрогнула. Но когда он проткнул ей подушечку пальца и из нее заструилась яркая, как рубин, кровь, девушка прикусила губу.

– Теперь дотронься до двери, – велел он.

Она поежилась, но положила ладонь на дерево, чтобы то почувствовало ее кровь. Дверь отворилась со скрипом. Адайра заглянула внутрь, в зал со множеством книг, свитков и свечей.

До сих пор она не задумывалась о сотворенном смертными колдовстве, которое может скрываться в брекканской крепости, потому что на Востоке ничего подобного не было. А теперь казалось, что отец только что поделился с ней тайной, совсем как Иннес в убежище. Ей отмерили еще немного доверия и свободы, по которым она истосковалась. Она сможет перемещаться по замку и открывать двери, которые прежде считала закрытыми.

– Новая библиотека, – сказал Дэвид, будто почувствовав глубину водоворота ее мыслей.

Адайра взглянула на него. Он не улыбался, но девушка на миг удивилась, заметив, что его карие глаза светились радостью, и словно увидела собственное отражение в его душе. Она зашла внутрь.

Ее встретил аромат старинных пергаментов и кожи, железных канделябров и восковых свечей, винного цвета чернил и кедрового дерева. Этот зал был не таким большим, как первая библиотека, но выглядел и не таким древним. Адайра прошлась по проходам, отметив, что полки вытесаны из дерева, которое слегка переливалось.

– Зачарованная библиотека? – спросила она.

– Некоторым образом, – ответил Дэвид. – Замок был построен до появления клановой границы, когда колдовство стало щедро даваться нам и нашим ремеслам. Но эти полки гораздо младше, они вырублены зачарованным топором. Положи руку на любую и скажи, что ищешь. Если такая книга есть в библиотеке, она появится.

Адайра остановилась перед одной из полок, не зная, хватит ли смелости назвать то, что ей нужно. Говорить вслух о таком было опасно. Но после беседы с Иннес накануне Адайра больше ни о чем не могла думать. «Мы спрятали музыку и инструменты под замок». Значит, они не уничтожены, а по-прежнему где-то здесь, на Западе. Поэтому Адайра решила, что Брекканы все еще таят искру надежды, что они тоскуют по прошлому, когда в их чертогах звучала музыка, когда они не пригибались из страха перед ветром.

К тому же Иннес рассказала ей не все, знала ли сама лэрд правду?

Адайра провела пальцами по дереву, не отнимая руки от полки.

– Я ищу книгу с нотами, – прошептала она. – Я ищу записи последнего барда Запада.

Ответом ей была тишина. Адайра опустила руку и обернулась, когда подошел Дэвид.

– Таких книг ты здесь не найдешь, – сказал он.

В его голосе не было ни гнева, ни раздражения, как опасалась Адайра. Он казался усталым и печальным.

– Почему? У Брекканов наверняка когда-то был бард. Хранитель истории и преданий вашего народа.

– Был. И принес клану массу бед, – ответил Дэвид. – Вместо того, чтобы давать людям силы, он играл ради власти. Вместо того, чтобы создавать гармонию в царстве духов, он играл ради господства над ними. Очень скоро огонь ослабел, посевы погибли, воды вышли из берегов, а ветер стал злее, чем следовало.

– И давно это было? – спросила Адайра.

– Когда Джоан Тамерлейн отправилась на Запад и вышла за Фингала Бреккана, – сказал Дэвид. – Тогда-то и начались беды. Уверен, ты хорошо знаешь эту легенду.

Адайра знала, хотя история, которую ей рассказывали, наверняка отличалась от той, которую слышал Дэвид. Ей было знакомо ее восточное переложение, где Джоан изображалась самоотверженной женщиной, связавшей себя с брекканским лэрдом ради мира на острове. А Фингалу она была нужна только из-за красоты, у него и в мыслях не было прекратить жестокие набеги на Восток. Джоан с Фингалом поссорились и убили друг друга в самом центре Каденции, где, истекая кровью, умерли в объятиях друг друга, полные ненависти и презрения. Из их вражды и возникла граница кланов, заколдованный рубеж, разделивший Запад и Восток. Духи острова и их колдовские силы серьезно пострадали от этого.

– Да, я ее знаю, – сказала Адайра.

Мысли о Джоан напомнили ей о разорванной книге, которую ей дала Мэйзи. В потрепаном томике недоставало одной половины, зато в нем были от руки записанные легенды и предания. Книга некогда принадлежала Джоан, и Адайра вдруг подумала: «Что, если вторая половина находится здесь, в брекканской библиотеке?» Может, Джоан оставила ее тут, когда пыталась бежать на Восток.

Адайра положила руку на полку.

– Мне нужна вторая половина тетради Джоан.

Полка вновь осталась пустой – ни шелеста страниц, ни всполоха колдовства. Девушка вздохнула.

– Морок какой-то! Мне кажется, ты был не вполне честен со мной.

– Просто ты просишь то, чего у нас нет, – сказал Дэвид и удивил ее, вдруг добавив: – Восточный лэрд научил тебя обращаться с мечом?

– Конечно, – ответила Адайра, невольно вспомнив Аластера. – А что?

– Мне бы хотелось оценить твои умения, – сказал Дэвид, направляясь к двери. – Собственными глазами увидеть, чему тебя научили.

– Под таким ливнем?

Дэвид остановился на пороге, сцепив руки за спиной.

– Скоро ты поймешь, что, если бы мы бросали дела всякий раз, когда идет дождь, никакой жизни не хватило бы. Мы радуемся тому, что имеем.

* * *

Через полчаса Адайра уже выбрала длинный меч из арсенала и шла за Дэвидом на учебный манеж. Вернее, она так думала. Но оказавшись в центре площадки, она поняла, что стоит на открытой арене. Их окружали деревянные помосты для большого числа зрителей. Песок под ее сапогами был весь в лужах, глубоких – по щиколотку. Она запнулась о бугорок и почувствовала, как вода просочилась внутрь.

– Что это за место? – спросила девушка, повысив голос, чтобы Дэвид услышал ее сквозь шум ливня.

– Это место, где я испытаю твои навыки, – ответил он, выходя в центр арены.

Адайра пошла вслед за ним, пытаясь разглядеть его за стеной дождя. Ее волосы насквозь промокли, а одежда отяжелела и натирала кожу. Она чувствовала необъяснимую тревогу и не знала, что было ей причиной. Зловещая пустая арена. Неровная площадка, где ей предстояло вступить в спортивный поединок. Плохая видимость из-за ливня. Остаточное действие эфина в крови.

– Ты передумала, Кора? – спросил Дэвид, чувствуя ее нерешительность.

Адайра остановилась в трех шагах от него.

– Нет.

– Тогда обнажай меч.

Она нащупала рукоять. Достав меч из ножен, взяв в руки оружие впервые после прибытия на Запад, Адайра гадала: может, это очередное испытание? Она плохо знала Дэвида. Они разговаривали, только когда ужинали вместе с Иннес в их покоях и когда он приносил письма. Письма, которые он читал, словно не доверял ни ей, ни Джеку, ни Сидре с Торином. Словно Адайра стала с ними жить только ради того, чтобы организовать заговор и погубить Брекканов. Подняв меч перед собой, Адайра почувствовала, как внутри у нее закипает гнев.

– Иннес знает, что ты дал мне оружие? – спросила она чуть насмешливо.

– Я ничего не делаю без ведома Иннес, – совершенно серьезно ответил Дэвид. – Теперь... наноси удар.

Адайра, стиснув зубы, сделала выпад вперед. Она с силой замахнулась на Дэвида, но он отскочил с такой легкостью, будто слился с дождем. Он отразил удар, и Адайра попятилась, а ее руки пронзила жгучая боль от столкнувшихся клинков.

– Еще! – велел он.

Адайра заморгала от стекавшей по лицу воды. Из глаз у нее летели искры, в голове по-прежнему пульсировала боль, но ей не хотелось выглядеть слабой перед Дэвидом. Вскоре она приноровилась к ливню и неровной площадке, действуя по памяти. Вспомнила уроки, которые ей давал Аластер, и Торина, который наблюдал и выкрикивал советы. Теплые солнечные деньки на учебной лужайке замка Слоун.

Дэвид без труда отражал ее удары – раз за разом, словно читал ее мысли, предугадывал действия еще до того, как она их совершала.

Это начинало ее раздражать. Адайре не удавалось даже потеснить его. Не удавалось спровоцировать на ответный удар – во время их поединка она только нападала, а он отражал ее атаки, – и она начала атаковать жестче, протоптав в песке вокруг него траншею.

– Ты бросаешься на меня со злостью, – наконец сказал Дэвид. – Почему?

Адайра отступила. Она задыхалась, руки тряслись. Она посмотрела на Дэвида сквозь пелену дождя и попыталась понять, что написано у него на лице, но то было словно каменное.

Девушка постаралась обуздать злость, но корни той уходили очень глубоко. Она злилась на Дэвида за то, что он позволил Иннес бросить ее. За то, что решил: этой хилой малышке, которая была его собственной плотью и кровью, будет лучше в чужом краю. За то, что не боролся за нее.

Однако, не откажись он от нее, Адайра никогда бы не узнала Тамерлейнов. Лорну и Аластера, которые любили ее, как собственное дитя, хоть и лгали ей. Торина, Сидру и Мэйзи. Джека, который и не родился бы, если бы Брекканы не отдали ее смотрителю Приграничного Леса.

Ее чувства вдруг будто смешались, сердце сжалось, и грудь пронзила боль. Но на ум пришло только одно.

– Ты читаешь мои письма.

Дэвид молчал. Адайра поняла, что застала его врасплох.

– По-твоему, это нехорошо с моей стороны? – в конце концов спросил он.

– Как для супруга лэрда – нет, – ответила Адайра. – Но как для отца – да.

На этот раз, когда она занесла над ним меч, Дэвид не стал бездействовать. Он отразил ее удар и бросился вперед, вынудив защищаться на близком расстоянии. Они затеяли замысловатый боевой танец, сшибая кучки песка и шлепая по разбегавшимся ручейкам. Если бы это происходило неделю назад, Адайру кольнул бы страх. Страх, что Дэвид привел ее на арену, чтобы испытать не только ее навыки. Но сейчас она понимала, что он дал ей возможность направить затаившиеся в ней гнев и обиду в нужное русло. Он позволил ей выплеснуть на него злость, словно знал, что они не сдвинутся с мертвой точки без этого столкновения.

Адайра оскалилась и застала Дэвида врасплох, сделав ложный выпад влево. Он не успел отразить удар и поморщился, словно от боли. Адайра отреагировала, не раздумывая. Ее меч задел его сбоку. Размахнись она чуть сильнее, и пронзила бы соперника.

Дэвид охнул и развернулся с такой скоростью, что Адайра не смогла отбить его клинок. Тот вонзился ей в предплечье, вспоров промокший рукав. Она пошатнулась, выронив оружие. Жгучая боль оглушила ее, все вокруг поплыло перед глазами. Адайра схватилась за руку, кровь полилась сквозь пальцы.

– Проклятье! – воскликнул Дэвид, засовывая меч в ножны. – Кора? Кора!

Она опустилась на колени. Ей казалось, будто ее засасывает в трясину, и она стала хватать ртом воздух, чувствую соленую дождевую воду на губах. Кровь словно остыла и захрустела, как ломающийся лед. Неужели нож был заколдован? Она не заметила характерного блеска, но, может, просто не обратила внимания из-за дождя. Когда она отняла руку от раны, то увидела, что кровь превратилась в шарики, которые прилипли к ее пальцам. Они были похожи на красные драгоценные камушки. Застывая, капли приобретали тускло-синий оттенок и блестели у нее на руке, как осколки льда.

– Что это? – прошептала она, ссыпая камни с ладони.

– Кора, посмотри на меня.

С неожиданным облегчением Адайра увидела перед собой мужчину на фоне серой пелены дождя. Это был Аластер, протянувший руки, чтобы она не упала.

– Отец? – выдохнула она.

Надежда сдавила ей грудь, и Адайра провалилась в темноту.

* * *

Когда она пришла в себя, то поняла, что лежит на скамье, глядя на погруженный в полумрак потолок. В воздухе пахло толчеными травами, терпкими снадобьями, медом и черным чаем. На миг Адайре показалось, что она в доме Сидры, но сердце у нее сжалось, когда память вдруг вернулась.

Она была на Западе, и они с Дэвидом упражнялись с мечами под дождем. Ее кровь пролилась на ладонь, превратившись в самоцветы.

Адайра повернула голову, сощурившись от света свечей.

Дэвид сидел на табурете за видавшим виды рабочим столом. Каменная стена перед ним была увешана полками, на которых теснились стеклянные банки и глиняные сосуды, пестики и ступки, пучки сушеных трав. Наверное, почувствовав ее взгляд, мужчина обернулся.

– Я упала в обморок? – сгорая от стыда, спросила Адайра.

– Да. Хочешь сесть?

Она кивнула, позволив ему помочь ей. На миг перед глазами все поплыло, но девушка проморгалась, и стало лучше.

– Не понимаю, что случилось, – сказала она. – Никогда не теряла сознания при виде крови.

– Тебе нужно было сказать, что ты еще ощущаешь действие эфина, – мягко укорил он.

Адайра облизнула пересохшие губы. Когда Дэвид подал стакан воды, она заметила синие камушки, блестевшие на столе.

– Я подумала, что у тебя заколдованный меч.

– Нет. В твоей крови еще оставался яд.

Он зажал один из камней между пальцами затянутой в перчатку руки и поднес к свету, а потом положил Адайре на ладонь. Рассмотрев его, она поняла, что камень был таким же, как те, что украшали ее волосы во время ужина с танами. Таким же, какие носила в волосах Иннес.

– Чья кровь была на моих волосах прошлой ночью? – дрожащим голосом спросила Адайра.

– Она принадлежала тану, отравившему твою сестру, – ответил Дэвид.

– Ничего не понимаю.

– Эфин – это цветок, который растет у нас, – сказал мужчина, наливая в стакан еще воды, когда Адайра все выпила. – Он цветет только в самых труднодоступных местах, поэтому собирать его смертельно опасно. Но если сборщику удастся выжить, то проявляется истинная сила цветка, и он выделяет яд, который застывает в крови, будто лед. Этот яд замедляет сердце, разум и душу. В больших дозах он смертелен, и противоядия от него нет. Дозы поменьше вырабатывают устойчивость к яду. Также их можно использовать, чтобы наказать врагов. Во всяком случае, пролитую кровь он превращает в синие драгоценные камни, и многие таны носят их в качестве украшений, демонстрируя свою беспощадность.

Адайра по-прежнему смотрела на камень в своей ладони. Он был крошечным, куда меньше тех, что были у нее в волосах. Кровь человека, убившего Скаю.

– Я так понимаю, что чем выше доза, тем крупнее камни? – спросила она.

Дэвид помедлил.

– Да. Судя по твоей крови на арене, у тебя в организме осталась лишь капля яда.

– Почему же моя кровь не превратилась в камни, когда ты уколол мне палец, чтобы отворить дверь? – Адайра заглянула в глаза Дэвиду.

– Потому что дверь успела впитать ее, – ответил он.

Адайра сдерживала дрожь. Ее одежда еще не высохла после дождя, и она чувствовала, что в сапогах песок. Ей хотелось погрузиться в воду теплой купальни, смыть с себя последние несколько часов. Но когда девушка отставила стакан, руку пронзила резкая боль. Адайра приподняла рукав.

Предплечье опоясывал длинный тонкий порез, но кожа была стянута плотными стежками. Она провела по ним пальцем, ощупывая края, и почувствовала тупую боль.

– Прости меня, – хрипло сказал Дэвид. – Я совсем не хотел тебя ранить.

Адайра опустила рукав. Ей было страшно посмотреть на Дэвида, потому что она боялась услышать, что скрывалось под его извинением.

«Прости, что ранил тебя. Прости, что читал твои письма. Прости, что отдал тебя бессмертным. Прости, что не стал за тебя бороться».

Она ощущала рваную рану на сердце. Перед ее мысленным взором еще стоял образ Аластера, который протягивал руки, чтобы поднять ее, чтобы избавить ее от боли и сомнений. Только вот его там не было. Это был лишь порожденный ядом мираж: она увидела то, что хотела видеть в тот миг.

– Боишься, что сделает Иннес, узнав, что ты меня ранил? – откашлявшись, протянула она.

Дэвид засмеялся, да так искренне и от души, что Адайра удивилась, но вскоре не удержалась и сама заулыбалась.

– Да, Иннес будет очень мною недовольна, – сказал он, взяв полотняную полоску со стола. – Мне предстоит за это поплатиться. Постой, дай посмотреть твою руку.

Адайра снова приподняла рукав и стала смотреть, как Дэвид осторожно наложил на швы медовое снадобье.

– Ты целитель, – подытожила она.

– Да. Это тебя удивляет?

Адайра прикусила губу, взглянув на перчатки, которые он не снимал, словно не хотел ни к кому прикасаться.

– Да, немного.

Он принялся заматывать ее предплечье полотняным бинтом.

– Вот так и вышло, что я полюбил Иннес.

– Звучит как начало баллады, – сказала Адайра.

Дэвид улыбнулся было уголком рта, но сдержался.

– Иннес была третьим ребенком лэрда. Самой младшей. Ей казалось, что нужно многое доказать, чтобы ее выбрали следующим правителем Запада, поэтому беспрестанно тренировалась, напрягала все силы, чтобы быть быстрее и сильнее своих братьев. Она непрерывно упражнялась с мечом, пока выбранное ею оружие не срасталось с ней.

Мужчина замолчал и закончил перевязывать руку Адайры.

– Как ты уже, наверное, догадалась, за эти годы она заработала немало ран. Всякий раз она приходила ко мне и просила ее исцелить. Я так и делал, хотя сердился, что она слишком часто стучала в мою дверь, в крови и в синяках, а порой такая ослабшая, что ей приходилось ночевать в моей постели, чтобы я мог присматривать за ней. Я сердился не потому, что она доставляла мне неудобства, а потому что боялся, что однажды она перестарается и не сможет доползти до моей двери.

Адайра притихла, представляя себе молодую Иннес. Этот образ всколыхнул в девушке нежные и печальные чувства, и плечи у нее поникли.

– Она всегда говорила, что раны делают ее более гибкой, что шрамы готовят ее к обязанностям лэрда лучше, чем изысканные покои, богатые одежды и обильные пиры, – сказал Дэвид, вставая с табурета. – Но на сегодня достаточно. Тебе, наверное, захочется зайти в купальню?

Такая резкая смена темы разговора смутила Адайру, но она поняла, что Дэвид закрыл дверь, которая для нее приоткрылась лишь чуть-чуть. Он покраснел, словно жалел, что так разоткровенничался.

– Да, было бы здорово, – призналась Адайра.

– Тогда я распоряжусь, чтобы к твоему приходу все было готово, – предложил Дэвид. – Кстати, меч теперь твой.

Он указал на клинок, вложенный в ножны и прислоненный к стене возле двери. Тот самый, что Адайра выбрала для их поединка. Меч был не зачарованным, а обычным оружием в ее руках.

Она выгнула бровь.

– Ты официально вооружаешь меня?

– Думаешь, это ошибка?

– Нет. Но вы, похоже, опасаетесь, что я имею злой умысел в отношении Запада.

Дэвид присел на край стола, скрестив руки на груди.

– Ты о письмах?

Она кивнула.

– Если бы я написал письмо Морэю, – начал он, – восточный лэрд прочел бы его? И если бы Морэй написал мне – а он не писал, – прочтет ли восточный лэрд это письмо перед отправкой?

Адайра почувствовала, как кровь прилила к щекам.

– Мне кажется, это нечестное сравнение, ведь я не делала того, что натворил Морэй.

– Верно, Кора. Но даже в свете этих фактов ты не можешь отрицать, что у Брекканов и Тамерлейнов долгая и кровавая история, а ты, к сожалению, оказалась меж двух кланов.

– Не по своей воле, – напомнила она.

Дэвид ничего не ответил, но Адайра знала, что он почувствовал укол в ее словах.

Вздохнув, девушка встала, радуясь, что удержалась на ногах. Она пристегнула свой новый меч к поясу. Ей нравилось ощущать его тяжесть и то, какую уверенность он придавал. В нем чувствовалась сила.

– Что с ним случилось? – отважилась спросить Адайра.

– С кем?

– С человеком, который отнес меня на Восток.

Дэвид отвернулся и принялся убирать со стола. Но между ними пробежал холодок. Когда он наконец заговорил, его речь была отрывистой, словно установившегося между ними взаимопонимания и не бывало.

– Боюсь, я не могу ответить на этот вопрос, Кора.

После того как Дэвид отпустил Адайру, она вышла из комнаты и попала в арсенал. В конце концов ей удалось выбраться в извилистые коридоры замка.

Девушка медленно брела по ним, погруженная в свои мысли, и размышляла о том, что только что узнала. На сердце у нее было тяжело, пока она не переосмыслила последние слова Дэвида. Раз он отказался отвечать на ее вопрос, вполне вероятно, что отец Джека не погиб.

Он жив.

9

– Ты уверен, Джек? – в третий раз спросил его Торин, шагая по высокой траве.

Джек искоса взглянул на него, подумав, что сейчас не лучшее время для сомнений. Когда он с новой арфой в руках стоит перед больным садом, покрытым узором теней. Но он также не мог всерьез осудить Торина за недоверие. Джек прекрасно помнил ту ночь, когда впервые пел для духов. Он с трудом верил в безумное утверждение Адайры, будто его музыка обладает достаточной мощью и связующей силой, чтобы бессмертный народ захотел принять физический облик.

– Уверен, – ответил он.

Синие вечерние сумерки складками опустились на сад, который порча поглотила уже наполовину. Роудину с крофта отослали, и в темном огороде остались только Торин с Джеком. Изловили даже всех кошек, что было задачей не из легких.

Джек подошел ближе к деревьям, чтобы рассмотреть переливавшуюся смолу. Когда месяц назад он пел духам земли, ольховые деревья вокруг него стали прекрасными девами. Щитолистники обратились юношами. Луговые цветы сплелись между собой, приняв облик величественной правительницы. Камни обрели лица.

Поэтому глядя на пораженные порчей яблони, Джек видел в них дев из потустороннего царства, духов, обитающих в деревьях и страдающих от страшной болезни. Если ему удастся призвать деву одного из здоровых деревьев, возможно, она даст ответ.

– Когда ты начнешь? – спросил Торин.

– Я готов, – ответил Джек. Устроившись на траве, он поставил арфу на колени и принялся разогревать пальцы, играя гамму. – Что бы ни явилось нам, не обнажай оружия, Торин.

Торин ничего не сказал, но краем глаза Джек заметил, что рука лэрда потянулась было к эфесу спрятанного в ножнах меча.

Джек заиграл балладу, которую посвятил постигшей сад напасти. Он пропел деревьям приглашение, пропел им хвалу за то, что они есть. Его мелодия звенела в воздухе, опускаясь на ветви, словно снег, мерцая на коре, словно иней. Он почувствовал, что деревья стали серьезными, их тени на траве удлинились и изогнулись, и они ответили на его зов.

Из ветвей и листьев постепенно воплотилась дева с белым яблоневым цветом в изумрудных волосах. Ее лицо, которое только начало проглядывать в древесном наплыве, было сморщенным, будто от боли.

Джек неотрывно следил за ее перевоплощением и не заметил, как налетел ветер, не почувствовал холода, пока не стало слишком поздно. Северный ветер обрушился на рощу, унося последний вечерний свет. Джек поднял взгляд, чтобы рассмотреть клубившиеся над головой тучи. Начал хлестать дождь.

Джек узнал этот ветер.

– Может, прервешься? – спросил Торин, чувствуя таившуюся за тучами опасность.

Джек задумался об этом, но всего на миг. Ему пришлось задаться вопросом: каким он хочет стать бардом? Станет ли он тем, кто пел наперекор северному ветру? Или падет жертвой страха и покорится желанию Бэйна Губителя, который хочет, чтобы он замолчал навсегда?

Джек рассердился и продолжил играть, все быстрее и быстрее дергая ногтями струны, будто мог переиграть бурю. Но по телу прокатилась странная дрожь. Он почувствовал, как она отдавалась у него в зубах. Предостерегающий гул.

С ним такое уже случалось – на вершине горы с Адайрой, когда он обратился ко всем четырем ветрам, не зная, какова будет цена такой безрассудной храбрости. Когда он одно прекрасное, но в то же время страшное мгновение держал Бэйна в плену.

В тот день музыка чуть не погубила его.

– Остановись, Джек! – закричал Торин, за воем бури его было едва слышно. – Остановись!

Джек и не думал сдаваться, его голос звучал все громче, переплетаясь с ревом урагана. Тучи потемнели, порывы усилились, чуть не поднимая барда в воздух. Дождь бил по лицу и по рукам, но Джек не остановился, не дрогнул, не склонился перед северным ветром.

На миг он испытал внезапное облегчение, несмотря на то что бушующий ураган был устрашающе близок. Если Бэйн был здесь, значит, он не свирепствует на Западе. Возможно, Адайра стоит под ясным небом, наслаждаясь просветом в облаках.

Эта мысль придала Джеку сил, и он продолжил петь саду, но по сравнению с воем северного ветра его голос звучал тихо и слабо. Он сделал глубокий вдох, набрав в грудь воздуха, который оказался холодным, как зимой. Джек играл дальше, хотя пальцы у него начали слабеть.

Колдовство истощало его силу. Он почувствовал волну боли.

«Я зашел слишком далеко», – подумал бард. Но в сумке у него были припасены укрепляющие снадобья Сидры, и он знал, что силы еще остались.

– Джек! Хватит! Прекрати!

Приказ Торина растаял в рокоте бури, а самого его сбило с ног, и лэрду пришлось ухватиться за траву.

Джек видел, как темные тучи у него над головой разорвало вспышкой молнии. Чувствовал, как вокруг шуршат невидимые крылья, будто насмехаясь над ним. Вдруг они пропали, бросив его совсем одного и без всякой защиты. Он был в одном куплете от последнего удара. Джек чувствовал это, слышал треск накалявшейся атмосферы. Волосы у него на руках встали дыбом.

«Я не уступлю... я не уступлю... я не...»

Он сдался.

Уступил.

Уронил арфу и упал на колени.

Последний аккорд угас в ураганном вое. Он стиснул зубы и проглотил конец своей баллады.

Бэйн Губитель ударил молнией в ближайшую яблоню. Это была дева, воплощавшаяся в ответ на зов Джека. Молния разрубила ее пополам, попав прямо в сердце. Раскат грома рассек воздух, и земля затряслась и зарыдала.

По саду разнесся резкий запах паленой древесины. Над кронами поднялся дым, кружась на ветру.

Джек остро ощутил свою смертность. В страхе он упал лицом на траву.

Грудь его разрывалась от хлеставших через край чувств. Он испытывал облегчение оттого, что Бэйн Губитель поразил не его. Джек был напуган, что всего один куплет отделял его от того, чтобы быть разрубленным пополам. Один куплет отделял его от того, чтобы молния пронзила его сердце. Ему было стыдно, что он не смог противостоять северному ветру дольше и что за его неповиновение расплатилось дерево.

Теперь, лежа в оцепенении лицом в грязи, Джек понял, что он за бард – слабый и глупый.

* * *

Адайра была в конюшнях замка, расчесывала одного из коней и слушала, как дождь льет с крыши. Ей нравилось приходить сюда, прятаться за успокаивающим запахом лошадей и кожи, за сладковатым ароматом летнего зерна. Здесь ей было уютно, здесь она чувствовала себя как дома. В конце концов конюхи привыкли к ее ежедневным посещениям и охотнее разрешали самостоятельно чистить лошадей.

В стойло залетела птица и уселась в уголке. Адайра смотрела, как она отряхивает с крыльев капли дождя. Продолжая чистить коня скребницей, девушка представляла, каково быть пташкой, иметь возможность перелетать с места на место.

В следующий миг гроза утихла.

Адайра остановилась, а потом обошла коня, чтобы открыть окно. В темных тучах появился просвет, северный ветер отступил.

В конюшне раздались возгласы. Лошади заржали и застучали копытами. Птица, чирикнув, вылетела в окно.

Адайра выскользнула из стойла и пошла вслед за конюхами во двор замка. Она оглядела западный горизонт, щурясь на яркое солнце. Непривычный в краю туч и ветров, пролился свет, слабый, но лучистый, превращающий серые западные земли в мир сверкающих стекол и испускающей пар брусчатки.

Взглянув на заходящее солнце, Адайра улыбнулась.

* * *

Торин, сердитый и уставший, терзаемый призраками молний в глазах, брел домой под дождем. С песней для сада ничего не вышло, и теперь ему был нужен новый план.

Он не представлял, что делать дальше.

Лэрд зашел в дом, сбросил промокшую накидку, покрытые грязью сапоги, свою злость и нерешительность в одну кучу у дверей. И только тогда заметил, как тихо и спокойно в доме.

В очаге догорал огонь, отбрасывая розоватые отсветы на стены, превращая в чудовищ тени от пучков трав, которые Сидра развешивала на потолочных балках. На коврике, приоткрыв один глаз, свернулся калачиком Йирр. Пахло ужином: теплым хлебом, жареной перепелкой с картошкой, розмарином и яблочным сидром. Пол был чисто выметен, а по ставням стучал дождь.

В дверях спальни в свете свечей появилась Сидра. Ее темные волосы волнами спускались по плечам. На ней была сорочка и чулки, а глаза были заспанными. Он ее разбудил. Неужели уже так поздно? Похоже, Торин потерял счет времени.

– А Мэйзи?..

– Сегодня она у твоего отца, – ответила Сидра. Она молча смотрела на Торина, и он боялся, как бы Сидра не спросила, что случилось. Но она не спрашивала.

– Ты голоден? Я подогрею тебе ужин, – прошептала она.

– Как волк, – сказал он и перехватил ее по дороге к кухне.

Его душа беспорядочно металась, пока он не обнял жену и, ощутив ее мягкость, теплоту, оживился и собрался. Торин услышал, как у нее перехватило дыхание, когда он прижался губами к ее шее, развязывая шнурки на сорочке.

– Торин, – сдавленно проговорила Сидра.

Мужчина почувствовал, как она напряглась, когда начал стягивать с нее одежду. Такая реакция была непривычной, неожиданной. Торин сразу же остановился.

– Сид? Что-то не так? – Он заправил прядь волос ей за ухо, желая увидеть ее лицо. Сидра не глядела на него, и Торин нежно потянул ее за подбородок, чтобы посмотреть в глаза. – Тебя что-то беспокоит?

Он подумал, что ее, наверное, расстроили новости об угасшем пламени в очаге у Мирин. Или она боится, что порча начнет распространяться. Каждый час, казалось, приносил печальные или чудные вести.

Сидра глубоко вздохнула, и Торин мог поклясться, что заметил проблеск грусти у нее в глазах. Но он тут же рассеялся, словно тучи после грозы. Сидра улыбнулась, и при виде ее улыбки он забыл обо всем на свете. Она взяла его за руки и повела в спальню.

Торин в который раз изумился, что ему удалось завоевать ее любовь, что остров свел их вместе. Ее пальцы выскользнули из его руки, и он остановился, неотрывно наблюдая, как она отдалялась от него. Сидра одну за другой задула свечи. Разлилась темнота, и комната показалась слишком просторной, а расстояние между ними мучительным.

Сердце у Торина учащенно забилось, когда он услышал, как ее одежда упала на пол где-то слева. Босиком она снова подошла к нему, нашарила его в темноте, расстегнула ремень и стянула с него тунику через голову.

Они кое-как добрались до кровати. Кожа у Торина покрылась мурашками от уверенности Сидры, а с волос по-прежнему стекала вода после дождя. Но губы Сидры были горячими, когда она прижалась к нему в поцелуе. Он знал ее всю на память, ему не нужен был свет, как и ей.

Сидра провела пальцами по его спине. Торин слышал ее дыхание в темноте, поверхностное и частое, в отличие от его собственного. Она двигалась так, будто в мире остались только они вдвоем, и он подался вперед, уткнувшись лицом ей в шею. От ее кожи немного пахло землей – глиной, травами, толчеными цветами, – и он целовал ее в губы, ключицы, сгиб локтя, ощущая вкус ее пота. Внутри нее он одновременно терял и находил себя, а когда она закричала, он достиг пика вскоре вслед за ней.

Потом Торин не сразу вспомнил промелькнувшую в глазах Сидры грусть. Она лежала рядом, разметав волосы у него на груди, прижимаясь влажной кожей к его боку. Он провел пальцами по ее бедру, дожидаясь, чтобы сердце успокоилось.

– Что ты хотела сказать, Сид?

– М-м-м?

– Прежде. Когда я только пришел. Ты начала что-то говорить...

Сидра отстранилась. Торин прижал ее к себе покрепче, и она с довольным видом рассмеялась от его настойчивости и поцеловала в плечо.

– Я хотела спросить про песню для сада. Как все прошло? Получилось ли у Джека? Удалось ли поговорить с духами про порчу?

Торин застонал, воспоминания тут же нахлынули на него.

– Нет.

Он рассказал, какая их постигла неудача, как Джек не подчинился его приказу и не прекратил петь. Как молния ударила всего в нескольких шагах от барда, и как в тот момент все будто разбилось вдребезги: земля, небо, дождь, свет. Разбилось, а потом с пугающей ясностью стало как раньше.

– Я не знаю, что делать, Сид, – прошептал он, гладя ее по волосам. – Не знаю, что делать. И не могу думать ни о чем другом, лишь о том, что не гожусь в лэрды. Наверное, это мне в наказание. Наверное, острову от меня нет толку.

– Довольно! – резко оборвала его Сидра. – Ты отличный лэрд нашего клана.

Он нашарил в темноте ее лицо и провел большим пальцем по губам.

– Когда ты рядом со мной.

– Да, – прошептала Сидра, но убрала его руку, поцеловав ладонь, поцеловав его в губы. – А теперь поспи, Торин.

У него не было сил ей возражать. Она устроилась у него под боком, и он натянул одеяло на них обоих. Дождь убаюкивал, навевая сны, и Торин почти заснул. Но вдруг очнулся. Мысли беспорядочно разбегались.

– Ты не спишь, Сид?

– Нет.

На миг у него перехватило дыхание, и Сидра завозилась и повернулась к нему лицом в темноте, словно почувствовав его тревогу.

– Если я вдруг стану бессердечным... черствым, – прошептал он. – Если я когда-нибудь сделаю что-то, с чем ты будешь не согласна, я хочу, чтобы ты сказала мне об этом.

– Непременно, – пообещала она.

В ее голосе была спокойная, непоколебимая уверенность. Никогда Торин не чувствовал такой надежности, как сейчас, лежа в ее объятиях, в темноте, под стук дождя за окном. И ему снились дни попроще, когда он мальчишкой носился по вересковым лугам.

* * *

Сидра лежала без сна, глядя в ночь. Она не спала уже много часов, пока ровное дыхание Торина шевелило ее волосы, а рука приятно давила на грудь.

Сегодня она должна была ему сказать. Она хотела сказать, но когда настало время, оказалось, что она не может выговорить ни слова.

Пусть так, она была готова и к такому исходу. К тому, что слова ее подведут. Тогда она планировала показать ему. Она приведет его в спальню и усадит на кровать. Снимет чулки и покажет то место на ступне. Порча расползалась, и быстрее, чем Сидра надеялась. Она уже достигла пальцев, а целительница еще не нашла от нее средства, несмотря на бессчетные часы, что Сидра трудилась над его поиском и что молилась духам.

«Что исцелит от этой порчи?»

Она боялась, что духи не смогут ей ответить. И она не хотела рассказывать Торину, что заразилась, пока у нее не будет плана, лекарства.

Пусть еще один день он проживет в неведении.

10

Джек не пошел в замок после провала в саду. Он знал, что там Мирин и Фрей ночуют в одном из гостевых покоев, и на миг представил их: Мирин не находит себе места без ткацкого станка, а Фрей учит уроки и наверняка читает вслух, чтобы развлечь мать. Зато они в тепле и в безопасности, сидят у потрескивающего огонька в камине.

Джек был глубоко благодарен, что Сидра распорядилась, чтобы его мать с сестрой ночевали в замке, пока огонь не вернется в очаг Мирин. То, что огонь не исчез ни в одном другом доме, было одновременно и облегчением, и загадкой. Он не горел только у Мирин.

В такие мысли был погружен Джек, пока брел по размокшим от дождя холмам к своему погруженному в темноту дому под тяжестью голода, поражения и арфы Лорны.

Дом казался пустым без огня, без матери и сестры. Джек остановился в темноте, оставив за собой лужи дождевой воды на полу. Он прислушался к звукам внутри, будто мог найти вдохновение в глубоком сумраке дома – начало песни, которой он еще не слыхал на острове, – но раздавался только стук дождя по ставням и скрип запертой двери. Гроза за промокшими стенами мало-помалу стихала.

Вздохнув, Джек снял сырую одежду, а потом принялся неловко шарить в темной спальне в поисках дубового сундука. Переодевшись в сухое, он наощупь направился в гостиную. Споткнулся о шаль Фрей, запнулся о подушку, на которой сидела Мирин. Но наконец добрался до очага, полного холодной золы.

Джек давно ждал этого мига, когда окажется наедине с непослушным духом огня. Он сел на пол у самого очага с арфой на коленях, а потом достал из сумки снадобья, которые для него сделала Сидра. Он уже выпил одно в саду, а теперь принял еще одно, чтобы унять боль, пульсирующую где-то внутри глазниц. Потом открыл жестянку с мазью и втер ее в ладони. У него болели суставы пальцев, а ногти казались обломанными, но вскоре колдовство целебных трав Сидры заструилось по его телу, и боль отступила.

Бард смотрел в темноту, и его одолевали понятные опасения.

Духи огня были единственными, с кем он еще не встречался лицом к лицу. В прошлом месяце Джек обращался к бессмертным обитателям моря, земли и воздуха. А к покровителям огня – нет. Общаясь с другими духами, он обнаружил, что огонь находится на низшей ступеньке в их иерархии. Он был ниже воздуха с его огромным могуществом, ниже земли с ее мощным влиянием, ниже моря с его силой. Духи огня считались слабейшими среди бессмертных, и Джек не понимал, почему такое жизненно важное явление занимает столь скромное положение.

Он глубоко выдохнул и задумался, какую мелодию сыграет духам огня и какие слова им споет. В голове у него начала складываться баллада, и Джек решил поддаться порыву и сымпровизировать, как было, когда он пел для Адайры. Он начинал понимать, что в такой музыке, когда даешь себе волю, таится большая сила.

Он прижал арфу к плечу, закрыл глаза и стал перебирать струны. Мелодия взвилась ему навстречу, и Джек запел, подыскивая подходящие музыке слова.

Он ощущал лишь холодную темноту. Он хотел только огня – и ничего, кроме огня.

Джек пел духам, пел остывшей золе в очаге. Он играл огню и воспоминаниям о пламени. Он сидел с закрытыми глазами, но почувствовал тепло на коленях, на лице. Понял, что становится светлее. И открыв глаза, увидел, что растопка ярко и бодро затрещала. Огонь перекинулся на дрова, со вдохом разгорелся и вдруг заполыхал, бурно и без всяких помех. Пламя неистово плясало в очаге. Невыносимый жар обжигал кожу, и Джеку пришлось отсесть подальше.

«Что я такого сделал?» – удивился он, но продолжил играть и петь, заставляя пламя разгораться и подниматься все выше. Вскоре оно уже не помещалось в очаге.

«Так я спалю весь дом».

Когда Джеку показалось, что он больше не в силах играть – арфа дымилась в его руках, струны разбрызгивали искры, – пламя вытянулось в высокий мужской силуэт. Смотреть ему в лицо поначалу было трудно. Джек прищурился и замолчал, окончив балладу. Но жар и яркий свет наконец утихли, и он c благоговением разглядывал духа огня.

Дух был полупрозрачным, но тело казалось плотным и лучилось разными оттенками пламени: синим и золотым, алым и охрой. Лицо у него было, как у смертного, – узкое, с нависшим лбом, длинным носом, раздвоенным подбородком и плотно сжатыми тонкими губами. Но глаза мерцали, как разгорающиеся угли. У него были длинные, все время меняющие цвет волосы и тонкие, жилистые руки, зато кулаки были крепкими, а кончики пальцев напоминали пламя свечи. Он действительно выглядел истощенным, будто знал, что сжигает последние запасы, и их не хватит для поддержания жизни.

– Наконец-то, бард! – проговорил дух огня. По телу Джека пошла дрожь от голоса, похожего на сплошное шипение, будто все слова сливались у него во рту. – Наконец-то ты позвал меня.

Лицо у Джека горело, но он не решался отстраниться.

– Разве не наоборот?

Дух усмехнулся, развеселившись.

– Ты про остывшую золу? Да, другого способа привлечь твое внимание я не придумал.

– Зачем я тебе понадобился? Что нужно сделать, чтобы в очаге у моей матери и сестры горел огонь? Без тебя нам не жить. Тебе это, конечно, известно.

Джек пожалел о своих словах, едва они сорвались с губ. Заключать сделки с духами глупо.

– Мне и правда кое-что нужно от тебя, – сказал бессмертный.

– И что же?

Дух отрыл рот. Внутри плясали языки пламени, но с его губ сорвался лишь пепел. Джек понял, что Бэйн Губитель заглушил его голос.

– Тебя сковал северный ветер, – прошептал Джек.

Он все еще чувствовал привкус молний во рту. Еще чувствовал покалывание по коже.

Как духу северного ветра удалось достичь такого могущества? Кто короновал Бэйна, поставив его повелителем над остальными бессмертными?

Огненный дух ссутулился в измождении.

– Так и есть, бард. Северный ветр, мой повелитель, наложил на меня оковы. Я смогу говорить недолго, и мое время подходит к концу.

– Мне сыграть для тебя еще? Может, это даст тебе сил?

– Нет-нет. Арфа... Он может услышать и явиться, чтобы помешать тебе, как в саду. – Дух замолчал, взвешивая свои слова. – Я здесь, чтобы предостеречь тебя, Джек из клана Тамерлейнов, Джек из клана Брекканов. Мой повелитель боится... не могу сказать, но скоро он обрушится на остров. Твоему клану не выстоять в одиночку. Не выстоят и духи земли и воды. Вам придется объединиться с ними и с противоборствующим кланом. В сплочении остров сильнее. И быть может, вам удастся... одолеть... свергнуть... его.

Джек подался вперед, широко распахнув глаза.

– Ты говоришь о союзе Тамерлейнов и Брекканов? – Бард чуть не рассмеялся, но успел сдержаться прежде, чем смех сорвался с его губ. – Не может быть, чтобы ты подумал про меня. Мне такая задача не под силу.

«Потому что она невыполнима, – хотел сказать он. – Недостижима». Однако огненный дух смотрел на Джека, видел его насквозь, вместе с его предубеждениями, суждениями и всей родословной.

Джек был и Тамерлейном, и Брекканом.

Щеки у него вспыхнули. Его пугали непреодолимые трудности этой задачи.

– Ты тот, кто добьется единства, Джек. Брекканы нужны Тамерлейнам, а Тамерлейны – Брекканам. Не забудь о духах земли и моря. Они страдают за свою непокорность, сопротивляются его призыву обратиться против смертных.

– Значит, поэтому сад заболел?

– Да...

Голос духа начал слабеть, его тело постепенно становилось прозрачным. Джек почувствовал, что у него осталось всего несколько мгновений наедине с духом. В голове роились вопросы, на которые ему нужен был ответ. Он судорожно пытался решить, какой из них задать, о чем важнее всего спросить, пока огонь не потух.

– Скажи, как мне свергнуть Бэйна Губителя.

Дух зашипел от боли.

– Не могу... мои уста запечатаны, этой тайны я не раскрою. Тебе придется отправиться на Запад, бард. Ответ ты найдешь у Брекканов.

Сердце Джека яростно заколотилось. Отправиться на Запад. К Адайре.

– Как нам остановить распространение порчи?

– Это мне неизвестно. Нужно искать ответ у духов земли.

– Обещаешь поддерживать огонь в этом очаге?

Дух поклонился. От его плеч повалил дым.

– Клянусь, бард. При условии, что ты постараешься выполнить то, о чем я прошу.

Объединить кланы. Найти способ свергнуть деспота Бэйна.

«Что может быть проще!» – подумал Джек, чуть не схватившись за голову, осознав, что это невозможно.

– Береги свою арфу. А теперь мне пора. Больше не зови меня, не то он узнает.

Однако дух подошел вплотную. Джек совладал с искушением – не съежился, не отшатнулся от внезапной волны жара. Широко раскрыв глаза, Джек смотрел, как дух протянул руку и объятым пламенем пальцем коснулся его губ.

На этот раз Джек дрогнул. Боль была резкой, будто от ожога, но тут же прошла, только губы словно онемели.

Джек видел, как дух вернулся в очаг и съежился, оставив вместо силуэта языки пламени. Но его лицо продолжало смотреть на Джека, и ему пришло в голову, что дух наблюдал за ним из очага с самого его детства.

– Кто ты? – спросил Джек.

– Я – Пепел, лорд Пламенного рода. Будь храбр, не сдавайся, пока не наступит мир. Я буду ждать тебя, Джек.

Дух исчез, но огонь остался гореть в очаге, окутывая Джека, который по-прежнему сидел на полу, светом и теплом. Никогда еще он не чувствовал такого холода в сердце, такой тревоги и беспомощности.

Но удивительнее всего... он чувствовал вкус пепла на губах.

11

Ясной теплой ночью на Востоке взошла полная луна. Поток ее серебряного света залил Торина, сидевшего в библиотеке замка со стаканом виски в руке. Перед ним был стол Аластера с разложенными бумагами, конторскими книгами и картой Восточного острова Каденции. На столе горели свечи, отбрасывая круги света на кипы пергаментных листов, но вокруг в комнате царила сплошная темнота, сгущавшаяся по углам и между балками.

– Лэрд?

Торин поднял голову и посмотрел на Ивейн, которая вошла в библиотеку. Эта женщина была на несколько лет старше его. У нее были курчавые темные волосы и шрам на щеке, который она заработала во время налета Брекканов. Плед в коричнево-красную клетку был скреплен пряжкой у нее на плече, а на поясе в ножнах висел меч. Зачарованная рана на ладони, которую Торин нанес ей несколько недель назад, чтобы привязать к восточным землям, еще не зажила.

– Капитан, – приветствовал он, – полагаю, ты пришла рассказать о новобранцах?

– Нет. – Она остановилась у стола, заметив в его руке стакан виски. – Порча перекинулась на сад Ранальдов.

У Торина заныло сердце, но, к сожалению, он не удивился.

– Кто-нибудь заразился?

– Да. Их младший сын. Я огородила сад веревками и строго-настрого наказала остальным членам семьи держаться подальше от деревьев, даже здоровых. Но я хотела, чтобы ты знал.

– Спасибо, Ивейн. – Торин взглянул на карту и на те места, которые он на ней обозначил. Места, где появилась порча. Пока их было три, и он опасался, что их число будет только расти. – Сообщу Сидре.

Ивейн долго не отвечала. Это молчание заставило Торина поднять на нее покрасневшие глаза.

– Что-то еще? – угрюмо спросил он.

– Вы с ней еще не обсуждали переезд в замок?

– Нет.

– Мне кажется, пора поставить стражу у вашего крофта, Торин.

– Не вздумай, Ивейн!

– Ты ведь понимаешь, почему мне так кажется?

Торин не хотел начинать этот разговор. Но, конечно, он понимал. Он был лэрдом, а жил в простом доме на открытом всем ветрам косогоре. Каждое утро и каждый вечер, иногда еще до восхода или заката солнца, он шел оттуда в замок или обратно.

– Что, если с тобой что-то случится? – проворчала Ивейн. – Кто унаследует титул? К кому мне идти, если с тобой что-то произойдет из-за того, что ты упрямо отказываешься от стражи?

– К Сидре, – сказал Торин. – Если со мной что-то случится, обращайся к ней. Титул лэрда переходит сначала к ней, а потом к Мэйзи.

– Не к твоему отцу?

Торин подумал о Грэме. Он жил на крофте по соседству с Торином, но стал затворником с тех самых пор, как его оставила жена.

– Мой отец давно отказался от своего права возглавить клан, – ответил он.

– А Сидра знает, что она будет следующим лэрдом?

Торин потер лоб. Нет, Сидра не знала. Это еще не обсуждалось и было еще одной темой, о которой он не решался заговорить с женой.

Ивейн вздохнула.

– Торин, иди домой. Иди домой к Сидре и поговори с ней. Вы и без того несете тяжкий груз, но мне кажется, в замке вам обоим будет проще и безопаснее.

– Проще? – усмехнулся Торин. – Разве ты не понимаешь, что моя жена любит свой крофт и огород? Что она выросла в долине, и ей нужен простор?

– Так же, как многим из нас, – кротко сказала Ивейн. – Но иногда приходится обходиться тем, что дает судьба.

Торин слишком устал, чтобы спорить. Он только кивнул, и капитан ушла ночевать в казармы.

Лэрд взял перо и пометил крофт Ранальдов крестиком на карте. Еще один очаг порчи, еще один заразившийся.

Восток менялся, превращаясь в нечто совсем Торину не знакомое. Казалось, что это начало конца.

Он плеснул себе в стакан еще виски, переливавшееся в косых лучах лунного света. Вскоре он налил себе еще, а потом еще. И вот он уже ничего не чувствовал. Не помнил, как уснул, прижавшись щекой к карте.

* * *

Ясной теплой ночью на Западе взошла полная луна. Адайра открыла в спальне окна и вдыхала сладковатый запах дождя, сидя у камина и читая письмо Джека.

«Я представил твои чувства, прочитав между строк. Теперь и ты представь мои».

Она улыбнулась. Значит, он догадался. Наконец-то он догадался, что их переписку читают. У нее не хватало слов, чтобы описать, какое облегчение и радость она испытала. Девушка склонилась над пергаментом, чтобы перечитать каждое слово, гадая, нет ли в письме скрытого сообщения, которое нужно расшифровать, когда раздался стук в дверь.

Адайра поспешно сложила письмо и засунула его в половину тетради Джоан Тамерлейн. Она встала, чтобы открыть дверь, но уже знала, кто пришел. Она ждала этого визита с тех пор, как закончилась охота.

В коридоре стояла Иннес в своей обычной тунике, кожаных доспехах и зачарованной накидке в синюю клетку. На боку в ножнах висел меч, словно она пришла прямо с пустошей, но ее серебристые волосы были влажными и заплетены в косы, а грязь и пот смыты с кожи. Значит, она уже побывала в купальне. В свете факелов на голове у нее поблескивал золотой венец.

– Как прошла охота? – спросила Адайра.

– Хорошо, – кратко ответила Иннес. – Дэвид рассказал, что поранил тебе руку.

– Пустяки...

– Дай мне посмотреть.

Адайра подавила вздох и закатала рукав. Иннес осторожно размотала перевязь и осмотрела швы, которые заживали и начали зудеть. Лэрд прижала к ним большой палец, и Адайра не знала, что она делает, пока та не кивнула и не перебинтовала рану заново.

– Лихорадки нет, но, если появится гной, скажи мне.

Адайра кивнула, обратив внимание на перекрещивающиеся шрамы на руках, запястьях и пальцах Иннес. Часть из них почти полностью скрывалась под переплетением ее синих татуировок, а другие обрамлялись пигментом из вайды, будто бы на память.

Адайра гадала, есть ли шрамы у нее под одеждой – шрамы, свидетельствовавшие о полученных почти смертельных ранах. Глубоких резаных и колотых ранах, которые мучили ее на протяжении нескольких лунных месяцев, для исцеления которых требовалось терпение и истовые молитвы.

– С тобой такое случалось? – спросила Адайра. – Были у тебя раны, от которых ты чуть не умерла?

– С чего ты это взяла? – вопросом на вопрос ответила Иннес, но ее голос звучал насмешливо.

– Дэвид рассказывал мне, как вы познакомились, – тихо заговорила Адайра. – О том, как однажды ты спала в его постели, чтобы он мог присмотреть за тобой, потому что боялся, как бы ты не перестала дышать. Он не мог вынести даже мысли об этом.

В уголках глаз у Иннес собрались морщинки. Предвестники улыбки. Адайра еще не видела такого выражения на непроницаемом лице лэрда и с нетерпением ожидала, как оно ее преобразит.

Этого не произошло. Улыбка превратилась в гримасу.

– На мою долю досталось немало ран, и Дэвиду все они известны. Но я пришла не за этим. Я хочу, чтобы ты кое-что увидела сегодня, так что бери плед и пойдем со мной.

Адайре стало любопытно, и она сделала, как велела Иннес. Она взяла тартановую накидку и застегнула ее на плече, а потом пошла вслед за матерью по затейливому лабиринту коридоров.

Она еще только запоминала расположение помещений в замке, но с тех пор, как Дэвид показал ей, как открывать заколдованные двери, и дал ей меч – наверняка он сделал это, чтобы она могла защититься от Рэба Пирса и ему подобных, – Адайра охотно отправлялась в самостоятельные вылазки, чтобы исследовать укромные уголки и тайны брекканской крепости.

Она узнала, куда ведет ее Иннес. Это был тот же путь, которым Дэвид вел ее в арсенал, только Иннес направилась не вниз, а поднялась по лестнице. На следующем этаже они подошли к дверям с вырезанными на них волками и виноградными лозами. Когда Иннес взялась за ручки и толкнула створки, они со скрипом открылись, и за ними оказался балкон с видом на арену.

Адайра остановилась и посмотрела вниз. Это был тот же ринг, где у них с Дэвидом состоялся поединок в грозу.

Песок был выровнен граблями в ожидании новых отпечатков ног. Адайра не удержалась и вздрогнула, вспомнив, как упала на колени и увидела, что ее кровь превращается в самоцветы. Ей было любопытно, неужели эти сверкающие частички ее существа зарыты теперь под слоем песка.

Она посмотрела вокруг. В ясную погоду арена выглядела так, словно Адайра видела ее впервые: ярко освещенная факелами на железных скобах, а деревянные трибуны, окружавшие ринг, были переполнены зрителями. Брекканы сидели плечом к плечу, держа в руках кружки эля или вина, закусывая холодными припасами из сумок. Их волосы развевал ветер, на плечи были наброшены тартановые накидки, укрывавшие от ночной прохлады. Одни беседовали, у других был такой усталый вид, словно они вот-вот уснут. Среди зрителей попадались и дети – они ныли, плакали или спали на руках у родителей. Ребята постарше развлекались, гоняясь друг за другом вверх и вниз по трибунам.

Брекканы скоро заметили ее на балконе. Гул толпы нарастал, как волна, от их пристальных взглядов у Адайры побежали мурашки.

Они смотрели на нее, а она смотрела на них.

Но вскоре она почувствовала, что Брекканы собрались здесь по приказу. Когда девушка подошла к краю балкона, ее охватило то же чувство, что и накануне, когда она вслед за Дэвидом вышла на песчаную арену, – страха и тревоги. Это место ей не нравилось. Даже при свете факелов и великом множестве народу в нем было что-то зловещее.

– Иди ко мне, Кора.

Голос Иннес был спокойным и низким. Будто она почувствовала отвращение, которое испытывала ее дочь.

Адайра отвернулась от арены, чтобы разглядеть балкон, освещенный канделябрами и обрамленный синими портьерами. Он был небольшим. Рядом с каменной балюстрадой стояли два стула с высокими спинками, где лэрд могла сидеть, наблюдая за происходящим на арене, и маленький стол. На нем была бутылка охлажденного вина и два золотых инкрустированных самоцветами кубка.

Иннес уже уселась и разливала вино по кубкам. Адайра подошла и села, хрустнув левой коленкой.

– Сегодня какое-то событие? – спросила она, принимая кубок из рук Иннес.

– Да.

Адайра ожидала, что Иннес объяснит, какое именно, однако начинала понимать, что мать не из разговорчивых. Ее односложные ответы сводили Адайру с ума, и она уже хотела огрызнуться, но прикусила язык, когда Иннес указала на небо.

– Всякий раз, когда я объявляю бой на выбывание, – тихо начала лэрд, – тучи расходятся, будто северный властелин желает посмотреть на него сам. Только поэтому мне и кажется, что духам нравится наблюдать за течением нашей жизни на острове.

Адайра посмотрела вверх. Тучи раздвинулись, как длинные бледные гребни, обнажив яркую полную луну и горстку звезд.

Девушка смотрела в ночное небо, пленившись его красотой, которую она так часто видела и принимала как должное на Востоке. Эта картина смягчила ее, и напряжение, нараставшее с той минуты, как она увидела арену, ослабло. Она вспомнила Торина, Сидру, Джека. У нее в голове возникли их живые образы. Торин скачет верхом по холмам. Сидра собирает ночной цвет в саду. Джек идет по берегу с арфой в руках. Каждый из них смотрит на ту же самую луну, на те же самые звезды. Как они близко и так при этом далеко!

От этой мысли сердце Адайры пронзила такая боль, будто в него всадили кинжал по самую рукоятку.

Навеянные луной видения исчезли, когда ворота с шумом распахнулись.

На арену вышел высокий человек в доспехах. Его сапоги продавливали песок, а стальной нагрудник сверкал в свете факелов. На тыльной стороне рук, жилистой шее и выбритых участках его головы пигментом из вайды был нанесен орнамент. Лицо было суровым, пока мужчина не улыбнулся. А когда он поднял руки, народ приветствовал его громкими возгласами.

Адайра чувствовала, как от рева толпы сотрясаются доски у нее под ногами. Она выдохнула, глядя, как человек опустил руки. И зрители тут же затихли. Посмотрев на балкон, он тут же забыл о собравшейся толпе. Адайра чувствовала, как его глаза изучали ее лицо, когда он подошел ближе, а затем остановился в центре арены.

– Лэрд Иннес, – сказал человек на арене, его голос был хриплым, словно ему много лет приходилось кричать. – Леди Кора. – Он поклонился им и не разгибался, пока Иннес не заговорила.

– Начинай бой, Годфри!

Он встал во весь рост, его губы изогнулись в кривой улыбке. Он повернулся, чтобы теперь обратиться к толпе, и пошел вокруг арены.

– За минувший месяц темницы набились битком. В ожидании этого вечера все камеры заполнились. Точильным камнем отшлифовали все мечи, до блеска заточили все топоры. Однако сегодняшний день всецело посвящен леди Коре, которая вернулась к нам, вернулась домой после долгих лет разлуки.

Адайра окаменела.

– Кто этот человек? – шепотом спросила она у Иннес.

– Смотритель темниц, – ответила Иннес.

– А почему этот вечер посвящен мне?

Лэрд ничего не сказала, не спуская глаз с Годфри, который остановился посреди арены. Адайра уже собиралась переспросить, на этот раз резче, когда смотритель темниц продолжил свою речь.

– В нынешнее полнолуние я представляю вам того, кого вы уже видели в бою. Вы его хорошо знаете, хотя он был лишен и имени, и чести. Я представляю вам Клятвопреступника!

В толпе раздались негодующие возгласы. Адайра нахмурилась, подавшись вперед, когда на арену вывели высокого человека. На нем была ветхая туника и сапоги, а его бледные ноги и руки были измазаны грязью. Грудь закрывал кожаный нагрудник с брызгами застарелой крови. Его лицо скрывал глухой шлем, руки были закованы за спиной, пока его не подвели к Годфри. Один из стражников освободил узника, сняв с него железные оковы, и дал ему в руки какой-то тупой, ничем не примечательный меч.

Адайра не сводила глаз с того, кого назвали Клятвопреступником, удивляясь, что он так спокойно и неподвижно, как гора, стоит на арене. Определить его возраст или даже уловить выражение его лица не представлялось возможным. Он был будто вытесан из камня, и Адайра ощутила колючий озноб, потому что ей казалось, что сквозь щелочки в шлеме он смотрит на нее.

– Следующим, – громовым голосом продолжил Годфри, – я представляю вам того, чья нога еще не ступала на эту арену. Юношу, перед которым лежала вся жизнь, полная великих устремлений, пока он не совершил непоправимого.

Адайра оцепенела, когда на ринг вывели второго узника. На нем тоже была обтрепанная туника, сапоги из мягкой кожи и кожаный нагрудник, который выглядел так, будто в нем кто-то умер. Но шлема ему не дали, чтобы толпа видела его лицо.

Узник был молод, на несколько лет моложе ее. Его перепачканное лицо исказил страх, и он будто кого-то искал среди зрителей.

– Я представляю вам Уильяма Дана, – объявил Годфри, – который убил пастуха, чтобы украсть его припасы и увести скот. А ведь мы знаем, что делают с теми, кто убивает и берет то, что им не принадлежит!

Толпа зашикала и засвистела.

– Прошу тебя, лэрд! – взмолился Уильям, падая на колени. – Смилуйся! Я не ви...

Годфри кивнул стражнику, который поспешил заткнуть Уильяму рот куском тартановой ткани. Адайра поморщилась. Голос юноши смолк. За ревом зрителей и сквозь шерстяной кляп его мучительных воплей было не слышно, а один из стражников нахлобучил ему на голову дырявый шлем.

– Ему не позволено говорить? – с тревогой спросила Адайра у Иннес.

Иннес отпила глоточек вина.

– Помнишь тот день? – сказала она, не отводя взгляда от арены. – Когда мы с тобой стояли в доме пастуха, глядя на его труп? Я велела Рэбу отправиться по следу за скотом, чтобы найти виновника.

– Да, помню, – отозвалась Адайра, похолодев, когда услышала имя Рэба.

– Все указывало на крофт этого мальчишки. Его мать заявила, что, когда он пришел домой, на его сапогах была кровь и что она видела, как он прятал краденых овец среди их собственного стада.

– И вы решили не вершить над ним суд? – проворчала Адайра, не в силах сдержать возмущения. – Опираясь на сведения, собранные Рэбом?

– Не знаю, что представляют собой суды у вас на Востоке, Кора, – сказала Иннес, оборачиваясь к ней, – но здесь за нас говорит меч. Мы взяли меч, от меча и погибнем. Нет большей чести. И состязание дает преступникам шанс либо искупить свою вину, погибнув смертью храбрых, либо доказать, что они заслуживают прощения и возможности вернуться в клан.

– И все?

Но Иннес не ответила, не желая спорить. Она снова обратила взгляд на арену.

У Адайры это не укладывалось в голове. На Востоке Тамерлейны проводили турниры, имитировавшие реальные поединки, но когда совершались преступления, назначался суд. Виновным разрешалось представить доводы в свою защиту, и лишь потом лэрд выносил справедливое решение.

Адайра отставила кубок, не в силах сделать больше ни глотка. Годфри посторонился. Протрубил рог, объявив начало поединка.

Толпа взревела. Адайра почувствовала, как этот звук отдавался внутри нее. Она сидела неподвижно, стиснув руки так, что побелели костяшки, а Клятвопреступник занес меч над Уильямом Даном. Клинок чуть-чуть не задел юношу, тот отступил, неловко взмахивая мечом в жалкой попытке отразить удар.

В этом поединке у Клятвопреступника было преимущество – в силе, в размере, в мастерстве. Он не стал медлить и погнал удирающего Уильяма вокруг арены. Толпе уже начало надоедать смотреть на этот неравный бой, когда Клятвопреступник наконец выбил меч из рук мальчишки. Безоружный Уильям пустился бежать – его единственной защитой было проворство.

– Иннес, – прошептала Адайра. – Иннес, прошу тебя...

– Кора.

Звук ее имени будто кнутом стегнул по сердцу и одновременно предостерег. Одни Брекканы следили за схваткой, но другие наблюдали за происходящим на балконе, оценивая их реакцию.

Адайра прекратила мольбы и продолжила смотреть на поединок, но кровь стыла у нее в жилах. Ей казалось, будто она снова приняла эфин. Внутри все сжалось, на ладонях выступил пот, поблескивая, как паутина после дождя. Она вытерла руки о тартановый плед, но тут же почувствовала, как пот пропитывает ее тунику и сапоги, словно она горит в лихорадке.

Девушка видела, как Уильям в конце концов споткнулся и распластался на песке. На том же песке, где пролилась ее кровь и где она упала без чувств. Там, где отец поднял ее на ноги под дождем.

Клятвопреступник встал над упавшим мальчиком, но что-то в его позе и осанке выдавало усталость. Словно он прожил целый век и повидал слишком много. Словно ему не хотелось доводить этот поединок до конца.

Чуть помедлив, он всадил меч Уильяму в горло.

Раздался треск костей, и хлынула кровь.

Адайра закрыла глаза. Она сосредоточилась на собственном дыхании, на том, как воздух со свистом проходит сквозь зубы.

«Пусть все закончится, пусть я очнусь на Востоке».

Но от этого кошмара было не пробудиться. Было не пробудиться в своих покоях в Слоуне с расписными панелями на стенах, полками, заставленными книгами, и лучами солнца, струившимися в окна. Не было ни Джека, ни Торина, ни Сидры.

Адайра открыла глаза, когда мертвое тело юноши уже лежало на песке в луже крови, повторявшей его контуры.

Она перевела взгляд на Иннес.

Мать сидела в кресле, выпрямив спину и опустив руки на колени. Ее лицо было таким спокойным и бесстрастным, словно вытесанное из камня. Она не выглядела черствой, но не казалась и радостной. Ее профиль резко выделялся в свете факелов. Лэрд не моргая смотрела на арену, а ее голубые глаза были похожи на покрытое льдом озеро посреди зимы.

Адайра гадала: то ли Иннес воплотила собой образ лэрда, то ли титул сделал ее такой, какой она была теперь. Но это была женщина, которая ее родила. Ее собственная плоть и кровь. Женщина, благословлявшая набеги и объявлявшая состязания, чтобы освободить темницы от преступников. Женщина, скрывавшая свои шрамы и никогда не показывавшая слабости перед теми, кому не доверяла. Женщина, бросившая своего преемника и единственного сына ради того, чтобы вернуть Адайру домой.

Девушка хотела было встать. Она больше ни минуты не желала участвовать в этом, но тихий голос Иннес ее остановил.

– Если ты уйдешь сейчас, то не получишь ответа на свой вопрос.

Адайра медленно опустилась на свое место.

– На какой вопрос?

Иннес лишь указала на арену. Клятвопреступник, мрачный и забрызганный кровью, теперь стоял перед балконом. Адайра задавалась вопросом: даруют ли ему свободу, раз он остался победителем в этом поединке? Будут ли прощены его проступки, раз он мечом доказал, что достоин жить?

– Вернуть в темницу! – приказала Иннес.

Клятвопреступник на миг задержался, и Адайра засомневалась, услышал ли он решение ее матери. Но затем он склонил голову и, сняв шлем, открыл свое лицо.

Адайра увидела, что он немолод, уже в зрелом возрасте. Его волосы и борода были растрепаны, кое-где виднелась седина, однако даже воздуху темницы было не под силу погасить их золотистое сияние. Медный оттенок притягивал взоры, и сердце у Адайры заколотилось. Он казался таким знакомым, и она задумалась... где же видела его раньше?

«Что за клятву он нарушил?»

Но заметив печаль в опущенных уголках его рта, в блеске его глаз, по-прежнему обращенных к ней, Адайра все поняла.

Он выронил меч, зная, что потерпел поражение.

– Ты спрашивала Дэвида, что случилось с ним, – сказала Иннес, наблюдая за Адайрой, – с человеком, который отнес тебя на Восток.

Клятвопреступник пошел прочь, оставляя на песке красные созвездия капель от стекавшей с доспехов крови, и у Адайры перехватило дыхание. К горлу у нее подкатил ком, и дыхание на миг остановилось. Она лишь смотрела на него сквозь слезы, которые жгли ей глаза. Слезы, которые она не желала проливать. Только не здесь, где на нее направлены взгляды сотен глаз.

Она смотрела, как отец Джека скрылся за воротами, вернувшись в мрачное чрево темницы.

12

– Я ухожу, – выпалил Джек, едва войдя в библиотеку замка.

Ему так не терпелось объявить об этом, что он не сразу заметил, что Торин, повалившийся на стол, поморщился и заслонил глаза от солнечного света, заливавшего комнату через окно.

– Ты – что? – проворчал Торин, с большим трудом обмакивая перо в чернильницу.

Он, похоже, пытался что-то записывать в конторскую книгу, но у него плохо получалось. Строчки ползли вкривь и вкось, и почти каждое слово было замарано кляксой.

Закрыв за собой дверь, Джек пригляделся к Торину и остаткам виски в бутылке, стоявшей у его локтя.

– Долгая ночь?

– Вроде того. – Торин вздохнул, отбросив перо. – Ты сказал, что уходишь. Куда?

Джек медлил. Заготовленные слова показались какими-то странными. Он думал, что знает, как сообщить об этом Торину – во власти которого было не дозволить Джеку уйти, – однако его тщательно продуманные доводы в этот миг рассыпались в прах.

Торин насупился.

– Только не говори, что собрался обратно на материк.

– Нет. – Джек едва не расхохотался. – Конечно, нет.

– Тогда куда же? Не выношу неопределенности, Джек.

– Я отправляюсь на Запад, – сказал он. – Чтобы быть с Адайрой.

Торин, казалось, смотрел на него целый час. Мрачным, сердитым взглядом, разозлившим Джека.

– Значит, она тебя позвала?

Джек резко перевел дух.

– Нет.

Торин усмехнулся и откинулся на спинку стула. Джек нахмурился, думая, уж не пьян ли Торин до сих пор. Может, этот разговор с самого начала был обречен?

– Ты нужен мне здесь, Джек.

– Для чего? Я уже доказал, что бесполезен. Если нужно подтверждение, спроси у сада.

– Наоборот. Ты – надежда клана.

Джек поморщился, но он был готов к этому возражению. Может, с его стороны слишком эгоистично думать сначала о себе и Адайре, потом об острове и только после этого – о клане. Но он никогда не забудет, как быстро клан ополчился против Адайры. Он никогда не забудет их сомнений, едких суждений, колких замечаний, когда они поняли, что она урожденная Бреккан. Как глубоко ее ранило людское предательство, хоть она изо всех сил старалась скрыть боль.

Нет, Джек никогда этого не забудет. Он помнил имена и лица и кто что сказал. Очень нескоро ему захочется играть для этих людей. Во всяком случае, пока они не попросят у Адайры прощения.

А чем потерять ее сейчас – уж лучше утонуть, уж лучше сгореть. Раз он тот, кто будет играть ради объединения острова, раз ему велено свергнуть деспотичного повелителя духов, то ему нужна Адайра рядом, чтобы осуществить эти невыполнимые задачи.

– Я говорил с духом огня, – сказал Джек.

Он не планировал выкладывать Торину все подробности, как он, признав поражение, потащился в погрузившийся в темноту дом и стал петь пеплу. Но Джек не видел иного способа убедить лэрда. Торин слушал, прищурившись, но, похоже, внимал каждому слову, что произносил Джек, и даже тем, что не прозвучали. Тому, что Джек подразумевал.

Торин подался вперед, облокотившись на стол. На указательном пальце сверкнул перстень, когда он на миг закрыл лицо руками, словно хотел очнуться ото сна. Но когда он убрал руки, Джек увидел в его затуманенных усталостью глазах смирение.

– Тогда кто я такой, чтобы тебя удерживать? – сказал лэрд, в его мрачном тоне сквозила печаль. – Раз так повелел дух, нужно отправляться в путь, Джек. Иди и будь с Адайрой. Спой, чтобы остров стал единым. Мы останемся и будем ждать твоего возвращения, если такова будет воля судьбы.

Джек затих в полном изумлении. Губы Торина тронула улыбка.

– А ты думал, я буду возражать?

– Да, – признался Джек. – Знаю: кажется, будто я бросаю клан и свои обязанности.

– Не переживай о том, что подумают другие. Но, думаю, я должен спросить тебя, как и когда ты собираешься отправиться в путь.

– Я пойду по реке, – ответил Джек. – Как можно скорее.

– То есть сегодня?

– Наверное.

– Не терпится, а? – поддразнил Торин.

– Кажется, я уже немало с ней в разлуке.

Некоторое время Торин смотрел Джеку прямо в глаза, но потом кивнул.

– Вижу, тебя не удержать, что бы я ни сказал. Даже то, какая глупость – идти на ту сторону, не предупредив Адайру.

– За нашей с ней перепиской внимательно следили. Ничего из того, что я ей пишу, не остается между нами.

– Да, Сидра мне говорила, – сказал Торин. – И все же, по-твоему, мудро огорошить Ади своим появлением?

– Я написал ей шифрованное письмо. Думаю, она прочтет между строк и поймет, что я иду к ней.

– Значит, ты оставляешь все на волю случая? – Торин скрестил руки. – Что, если Адайра не получит письма или твой шифр окажется таким хитрым, что она не догадается, что ты буквально идешь к ней? Что тогда?

– Тогда она удивится, когда меня увидит, – сказал Джек и прежде, чем Торин успел возразить, добавил: – И мне бы хотелось, чтобы ты написал письмо о моих намерениях. Я возьму его с собой на случай, если попаду в беду.

Торин нахмурился, но взял лист пергамента со стола и начал писать – вкривь и вкось, так что смотреть было больно. Он дал Джеку прочесть. Письмо было кратким, но по делу – в нем говорилось, что Джек прибыл на Запад, чтобы воссоединиться со своей женой, Адайрой, и не имеет никаких недобрых намерений в отношении клана Брекканов.

– Хорошо, – сказал Джек. – Запечатаешь его для меня?

Торин, похоже, был слегка раздосадован, но выполнил просьбу Джека и запечатал письмо сургучной печатью со своим оттиском.

– Могу я еще чем-то тебе помочь, бард? – протянул Торин.

Джек покачал головой, но потом спохватился.

– Присмотришь за мамой и сестрой, пока меня не будет? Последние лет восемь они отлично без меня справлялись, но я все равно переживаю. Не знаю, как долго меня не будет.

Торин помрачнел.

– Не волнуйся. О Мирин и Фрей позаботятся. И я хочу, чтобы ты мне написал, как только встретишься с Адайрой на Западе, чтобы никто тут о тебе не тревожился. – Он замолчал, будто хотел еще что-то сказать.

– Я извещу.

Торин по-прежнему выглядел тихим, задумчивым.

– Что случилось? – спросил Джек, начиная терять терпение.

– Ты же знаешь, что тебе нужно не только мое разрешение, чтобы уехать, – сказал Торин.

Да, Джек знал. Он вздохнул. Ему все-таки придется поговорить с Мирин.

* * *

Он застал мать дома. Их крофт снова стал пригодным для жилья, когда огонь вернулся в очаг. Мирин стояла у станка и ткала. В доме было тихо, в воздухе витали пылинки и дивные ароматы каши и теплого меда. Фрей ушла в школу в Слоуне.

– Только не говори, что в сад снова забрела корова, – сказала Мирин, не отрывая глаз от работы.

– Нет, – ответил Джек. – Я пришел спросить тебя об отце.

Пальцы Мирин застыли над станком, но ее взгляд метнулся к Джеку, стоявшему в другом конце комнаты. Он думал, что она может отмахнуться от его вопросов. Она так поступала много лет, когда он был маленьким, когда ему отчаянно хотелось узнать, кто его отец и почему его нет с ними. Но Мирин заметила решимость в его позе и в отчужденном взгляде, будто Джек был уже на полпути на Запад.

Мать редко отрывалась от работы, но на этот раз отошла от станка.

– Сядь, Джек, – сказала она, начав заваривать чай, чтобы занять руки.

Джек сел за стол, терпеливо наблюдая за матерью. Она налила им по чашке чая, прежде чем сесть за стол напротив него, и он заметил, что мать выглядит бледной и изнуренной. Все оттого, что она ткала тартановые пледы. И Джек едва удержался, чтобы не оглянуться на станок.

– Что ты хочешь знать? – спросила Мирин.

– Для начала – как его зовут.

Она помедлила, но, когда ответила, голос ее звучал уверенно.

– Найл. Найл Бреккан. Он взял эту фамилию, когда его сделали Хранителем Приграничного Леса, как символ его верности.

Джек на мгновение замолчал, задумавшись об отцовском имени. Найл Бреккан.

– И ты говоришь, он живет вверх по реке, недалеко отсюда?

– Да. В домике в лесу, на берегу реки.

Мирин обводила пальцами край своей чашки.

– Он живет там один?

– Насколько я знаю, да. А что? Почему ты об этом спрашиваешь, Джек?

– Потому что я отправляюсь на Запад к Адайре и хочу его найти.

Мирин почти не удивилась. И тут Джек понял, что она ждала этого мгновения. С тех самых пор, как открылась правда и Адайра уехала, она надеялась, что он соберет вещи и отправится на другой конец острова. Он целый месяц тянул с отбытием, и, по-видимому, это оказалось дольше, чем рассчитывала Мирин.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, Джек, – прошептала она, и его сердце сжалось от страха. – Я виделась с твоим отцом несколько недель назад. В ту самую ночь, когда сюда явились Брекканы, требуя встречи с Адайрой. В ту ночь, когда все изменилось. – Мирин замолчала и схватилась за горло, будто у нее перехватило дыхание. Джек слушал, стараясь не пропустить ни слова. – Как ты знаешь, твой отец выдал тайну реки Морэю Бреккану. Найл тогда, наверное, заключил сделку, благодаря которой смог в последний раз увидеться со мной, прежде чем понести наказание за свое преступление, за то, что отнес Адайру на Восток. Поэтому его привели ко мне. Мы с Фрей... мы были там, в том углу, приготовившись к набегу, а Брекканы приволокли твоего отца в дом, связанного, словно преступника.

Удивляясь, почему Мирин не рассказала об этой встрече раньше, Джек хотел было рассердиться на нее, но увидел, как она утирает слезы.

– Они назвали его Клятвопреступником и лишили титула и имени, – продолжила она. – Я едва успела перевести дух, так удивилась, снова увидев его. И когда они его уводили, я ничего не сказала.

Джек обошел стол, чтобы сесть рядом с Мирин. Он взял ее за руку, почувствовав, какая она холодная и худая. Рука, которая вплела несметное множество чар в тартановые накидки. Теперь он держал мать за руку, пока она плакала. Мирин не давала воли слезам много недель, много лет, и вот они пролились стремительным, бурным потоком, от звука которого разрывалось сердце. Джек стал безмолвным свидетелем материнской боли, жертв, на которые она шла, бремени, которое несла на своих плечах, совсем одна, как женщина, полюбившая мужчину, которого не могла назвать своим.

– Мама, мне очень жаль, – прошептал Джек, сжимая ее ладонь.

Мирин смахнула последнюю слезу.

– Я рассказываю это тебе, Джек, потому что не знаю, жив ли твой отец. Они могли давно казнить его за то преступление.

Эта мысль уже приходила Джеку в голову, но, когда Мирин высказала ее вслух, она вдруг показалась куда более реальной. Он не выпускал руки матери, но на сердце у него было тяжело.

– Я знала, что этот день наступит, – продолжила Мирин, глядя на Джека своими темными глазами. Темными, как океан ночью. – Я знала, что ты перейдешь клановую границу, чтобы быть с Адайрой и найти ответы, которые всегда желал отыскать. Знаю, что ты торопишься уйти, не хочешь терять ни минуты. Но я осмелюсь попросить тебя, Джек: побудь с нами еще один день. Останься со мной и с Фрей еще на одну ночь. В последний раз раздели с нами утреннюю трапезу.

Он едва удержался, чтобы не поморщиться, потому что его решимость была тверда. Он отправил Адайре письмо и хотел немедля последовать за ним. Он хотел оказаться на западной земле еще до захода солнца.

– У меня предчувствие, Джек, – продолжила Мирин. – Что когда ты уйдешь на Запад, то уже не вернешься. Никогда не вернешься на Восток.

Ее признание уняло его нетерпение. Его разум успокоился, а на душе стало пусто. Остались лишь дыхание и стук сердца, отдающийся в ушах.

Джек кивнул, потому что ему нечего было возразить на ее справедливую просьбу. Он сказал себе, что с удовольствием проведет еще один вечер с матерью и Фрей. Еще один вечер он сможет поужинать за этим столом, посидеть у очага и с удовольствием послушать мамины рассказы. Сможет спеть балладу сестренке, которая по-прежнему охотно слушает песни клана Тамерлейнов. Сможет еще раз проснуться на Востоке и полюбоваться восходом солнца.

– Ладно, – прошептал он. – Я отправлюсь завтра утром.

Мирин обмякла от облегчения.

– Спасибо, Джек.

Он слабо ей улыбнулся, но в глубине душе ему было грустно. А под слоем печали в его сердце бушевала злость. Его возмущало, что он и те, кого он любит, не могут быть вместе и живут врозь. От мысли, что он может никогда больше не увидеть Мирин и Фрей, его охватывала дрожь, но он не хотел жить в разлуке с Адайрой, и не зная своего отца.

«Я примирю две половины, – думал он, хотя это казалось настолько невероятным, что было смешно. – Я буду играть ради мира на Западе и еще увижу, как моя семья воссоединится».

– Пообещай мне кое-что, Джек, – сказала Мирин, прерывая эти мечты и обхватив его лицо ладонями.

– Что угодно, – ответил он.

– Не говори там, что ты сын Найла.

Он кивнул, но его надежды начали таять. Его оживление угасло. Ему снова придется остаться ничейным. Ему придется вести себя так, будто на Западе у него нет корней. После просьбы матери он почувствовал себя старым и усталым.

– Храни свои кровные узы в тайне, – горячо прошептала Мирин.

– Не волнуйся, мам, – сказал Джек. – Там ничего не узнают.

13

– Мэйзи, ешь капусту, – сказала Сидра, посмотрев на дочь через стол.

– Папочка не заставляет меня ее есть, – заявила Мэйзи, недовольно глядя на овощи.

Сидра не поддалась искушению и не обернулась на пустой стул Торина, где стояла уже остывшая тарелка с ужином.

– Папа сказал бы тебе то же самое, будь он здесь. Ешь капусту, Мэйзи.

– На вкус как грязь.

– На вкус как земля, – ласково поправила Сидра. Видят духи, она так устала! Голова раскалывалась, нога болела... – На вкус как жизнь, яркое солнышко и чары, скрытые глубоко под землей. Чары, от которых ты станешь сильной и умной, если будешь есть овощи.

Мэйзи перестала дуться и принялась со сдержанным любопытством возить ложкой в тарелке, но положив капусту в рот, тут же выплюнула ее на стол.

– Фу, гадость!

– Мэйзи Тамерлейн! – одернула ее Сидра. – Ну-ка, хватит! Раньше ты всегда все доедала.

Мэйзи нахмурилась и покачала головой.

– Не хочу.

Сидра закрыла глаза и потерла гудевшие от боли виски. Ее терпение было на исходе, и она не могла припомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой усталой, такой вымотанной. Она пыталась убедить себя: все от того, что она весь день изо всех сил старалась отыскать средство от порчи. Толкла травы и делала смеси, какие еще ни разу не пробовала. Заваривала из них крепкие чаи и готовила целебные мази. Клала ногу на подушки. Давала ей физическую нагрузку, ходя по косогорам к своим пациентам. Укутывала ее теплым полотном, а потом опускала в холодные речные воды, пока нога не закоченеет.

Сидра испробовала все, что только приходило в голову, надеясь остановить и обратить вспять порчу, расползавшуюся по ступне. Но она боялась, что только со временем станет ясно, были ли какие-то методы эффективны, а время было не на ее стороне. Судя по тому, как быстро порча поразила руку Роудины, Сидра предполагала, что, наверное, еще неделя – и болезнь охватит всю ногу.

Еще Роудина сказала, что недавно у нее появились головные боли и проблемы с желудком, от которых теперь мучилась и Сидра. Она чувствовала усталость во всем теле, и пропал аппетит. Ей ничего не хотелось, только лежать и спать.

«Ты устала, потому что сегодня много работала. Ты плохо спала накануне. Погода меняется...»

Она пыталась себя убедить, что усталость можно объяснить как-то иначе. Что терзающие ее упадок сил, головные боли и вспыльчивость не из-за порчи, мало-помалу охватывавшей подъем стопы.

– Что случилось?

Голос Мэйзи вернул Сидру в реальность. Как долго она так просидела, с закрытыми глазами, подперев щеку рукой? Довольно долго, раз шестилетняя упрямица успела забеспокоиться. Сидра попыталась улыбнуться дочери, успокоить ее, хотя казалось, что она вот-вот расплачется.

– Наверное, я просто устала, Мэйзи.

– Тогда ешь капусту, мамочка.

Сидра захлопала глазами и поняла, что не притронулась к ужину. Ее подташнивало.

Сегодня нужно рассказать Торину. Нужно сказать, что она заразилась. Если он вообще придет домой, конечно. Накануне он не приходил ночевать, и его отсутствие тревожило ее больше, чем хотелось бы. Она припомнила все ночи, которые провела в одиночестве, когда он работал по ночам.

Сидра вдруг почувствовала, будто ее разделили надвое. Она хотела увидеться и с нетерпением ждала мужа, прислушиваясь, не раздастся ли стук его сапог у входной двери. Она ждала, что дверь распахнется, что она почувствует на себе его взгляд, а вскоре и касание рук. Пока перед ее мысленным взором не вставало его лицо, когда он все узнает.

«Как мне ему рассказать?»

– Мамочка, ты заболела? – настойчиво продолжила Мэйзи, обеспокоенно нахмурившись.

– У меня просто немного болит голова, лапушка.

Днем Сидра была очень осторожна. Пока Мэйзи оставалась дома, она ходила в чулках и сапогах, чтобы скрыть заражение. Только когда Мэйзи уходила к отцу Торина, Грэму Тамерлейну, на его крофт по соседству, Сидра до седьмого пота трудилась в поисках противоядия.

Но дети бывают очень проницательны. Сидра заставила себя оторвать руки ото лба и доесть капусту.

Похоже, Торин не будет с ними ужинать.

Сидра встала и соскребла еду с его тарелки собаке. Зачем она вообще для него готовила? Почему он не мог послать ей записку с вороном, раз так нужно было остаться в замке?

Когда она надумала уложить Мэйзи спать пораньше, девочка расхныкалась еще больше. Она хотела взять с собой одну из кошек, что Торин разрешал только по особым случаям. Сидра разрешила впустить двух. Потом Мэйзи захотела послушать какой-нибудь рассказ, но не из тех, что были в книге преданий. Сгодится только что-нибудь новенькое. У Сидры так устали глаза, что она едва разбирала слова на страницах, не говоря уже о том, чтобы сочинять историю на ходу. Но она с горем пополам припомнила легенду о Леди Вереск из Полевых Цветов, добавив, что та выращивала лучшие овощи и исправно ела их по вечерам.

– Хочу другую историю, – заявила Мэйзи.

– Завтра, если будешь хорошей девочкой, – сказала Сидра, задувая свечи. – Я расскажу тебе другую историю. Давай-ка, ложись спать, Мэйзи.

Сидра закрыла дверь в спальню и прислонилась к ней спиной, глядя на стол. На столе по-прежнему стояли грязные тарелки с остатками еды. Она пожалела, что оставила все как есть. Может, Торин уберет, когда надумает прийти домой?

Сидра фыркнула. Зная, что такому не бывать, она отнесла тарелки в корыто для мытья посуды. Одна чашка разбилась, когда девушка начала ее тереть. Сидра остановилась, с удивлением обнаружив, что порезала палец. Она смотрела, как кровь тонкой струйкой стекает в воду.

Когда Торин наконец пришел, она так и стояла, отрешенно глядя в корыто.

Он снял сапоги, повесил плед и посмотрел на Сидру. Лицо у него осунулось, глаза покраснели. И тут его взгляд упал на стол, где по-прежнему царил беспорядок.

Когда Сидра почувствовала, как он устал, сердце у нее смягчилось. Но тут он резко обратился к ней.

– Где мой ужин?

Ей потребовалось вся выдержка, чтобы не расколотить посуду в корыте.

– Я скормила его собаке.

Она вновь взялась тереть посуду, стук сердца отдавался в порезе на пальце.

– Мог бы догадаться! – проворчал Торин, а Сидра снова подумала, что может потерять голову. Но прикусила язык, только румянец выдавал бурливший в ней гнев. Она видела, как Торин вздохнул и сел на место Мэйзи. Он принялся доедать остывший ужин дочери, но тут заметил недожеваный лист капусты на столе рядом с прибором. – Не обращай внимания! Мне следовало остаться в замке.

Сидра вихрем развернулась к нему, на этот раз намеренно разбив тарелку о буфет. Торин знал, что она отличалась кротким нравом, и при виде выражения ее глаз он на миг оцепенел, пока глиняные осколки сыпались на пол.

– Если бы я знала, когда ты придешь, то могла бы приготовить ужин к твоему приходу, – сказала она.

– Если бы я знал, когда приду, я бы тебе сообщил. – Он встал из-за стола, и посуда зазвенела. – Но чаще всего я не знаю, Сидра. Если бы мы переехали в замок, это сильно облегчило бы мне жизнь.

Она окаменела, понимая, что к этому все и шло. Страх вдруг сдавил ей грудь, и она почувствовала себя птицей, запертой в железной клетке. Она представила себе лестницы в замке, по которым придется ходить вниз и вверх. От этой мысли ногу пронзила боль.

– Это облегчит жизнь тебе, а не мне, Торин.

– Почему, Сидра?

– Потому что здесь я работаю, – проговорила она сквозь зубы. – Все мои травы растут в этом огороде. Чтобы отыскать средство от порчи, мне нужно остаться здесь.

– Выращивай их в огороде замка! – тряхнул головой Торин.

– Если тебе проще жить там, – начала она, – то и живи. Как прежде. Нам с Мэйзи и здесь хорошо.

Это был удар под дых. Сидра видела по глазам, что она будто ударила его. Между ними разверзлась пропасть. Словно по полу прошла трещина.

Ее гнев стал затухать, сменяясь тоской при виде направившегося к выходу Торина. Лицо у него было напряженным, бледным. Будто он ничего не чувствовал, надевая сапоги, забирая накидку.

«Останови его. Не дай уйти».

Но Сидра оцепенела, оставаясь в плену гордости и страха. Торин ушел, хлопнув за собой дверью. Ставни загремели, а пламя в очаге затрепетало. Сидра прислушивалась к его удалявшимся шагам, пока он уходил в ночь.

Во дворе несколько раз тявкнул Йирр, словно предостерегая. Или, может, прося Торина вернуться.

Затем все стихло.

Сидра осела на пол, где валялись осколки разбитой ею тарелки. Она подтянула колени к груди и уставилась в темноту перед собой.

* * *

Торин не пошел в замок и не стал держаться дороги. Он свернул в вересковые заросли, залитые лунным светом, и бродил по лугам, пока не устал и не стер сапогами пятки. Ему страшно хотелось выпить. Хотелось чего-то, что позволило бы забыться. У него тряслись руки. Только тогда он остановился. Звезды смотрели, как он завернулся в тартановую накидку и улегся в траве, надеясь, что сон притупит его жажду.

Но сон не шел, а мысли уносились в мрачные бездны.

Сидра выгнала его из дома.

Он не мог в это поверить и сердился, пока не вспомнил прошлую ночь. Он выпил столько виски, что заснул в библиотеке замка. Он не пошел домой и не дал знать Сидре. Она наверняка волновалась, лежа в темноте и гадая, где он.

Это неминуемо напомнило ему о покоях в замке, которые уже были заново отделаны и ждали, пока они там поселятся. Торин знал, что переезд дастся Сидре нелегко. Он знал это и все равно умудрился все испортить, подступившись к разговору без всякого терпения и понимания, поэтому не мог винить ее за то, что она велела ему уходить.

Лэрд застонал. Вся его злость растаяла в свете звезд. Он поежился, вспомнив еще одну недавнюю ночь, когда Сидра лежала с ним в темноте, охваченная страстью. И что за проблеск грусти он заметил тогда в ее глазах?

Ее что-то тревожило, и на сердце тяжким камнем легла мысль о том, что она была не вполне уверена в нем, чтобы поделиться своими тревогами.

«А с чего ей тебе что-то рассказывать? Ты вспыльчивый, непрозорливый и никогда не приходишь домой вовремя. Ты слишком много пьешь и застрял в прошлом».

Торин сидел в траве, погруженный в воспоминания. Всего несколько недель назад его ранили зачарованным клинком, лишив голоса. Слова, которые он был не в силах произнести, жгли его, как угли. Как ему хотелось рассказать Сидре все, о чем он молчал!

Он больше не хотел тратить время, которое не наверстать. Неужели он не усвоил этого самого жестокого урока? «Очнись! – казалось, кричал ему остров. – Открой глаза, Торин. Посмотри, в кого ты превращаешься».

Торин встал, стряхнув росу с накидки. Он не хотел ни на миг продлевать разлуку с Сидрой. Не хотел, чтобы что-то встало между ними.

Он зашагал к дому и краем глаза заметил огонек, привлекший его внимание. Будто бы вдалеке виднелся свет из открытой двери.

Торин остановился. Когда он спускался в долину, то не заметил домов. Но не было никаких сомнений, что теперь он видел волшебную дверь, и ее свет пронзал покрывавшую холмы темноту. Она так и манила его к себе.

Торин подошел с большой осторожностью, держась за рукоять кинжала.

Полукруглая дверь открывалась прямо из склона холма, а над притолокой свисали длинные пучки травы. Торин стоял у порога, не в силах сдвинуться с места. Прищурившись, он заглядывал в проем, пытаясь рассмотреть, куда он ведет, но дальше был поворот, уводящий вглубь земли. Туда, куда взор Торина не мог проникнуть.

Это были врата в царство духов.

Когда он был маленьким, то мечтал их найти. Наслушавшись сказок, рассказанных отцом, он начал искать эти врата по всему острову, хоть они и были скрыты от глаз смертных. Они прятались среди скал, под водопадами и деревьями. В траве, под водой и в садах. Врата являлись только тем, кого духи высоко чтили.

И вот Торин стоял перед открытой дверью, которая звала его неведомо куда, и обмирал от страха.

«Куда ты меня приведешь? Почему открылась мне?»

Свет начал меркнуть. Дверь была готова закрыться, и Торину пришлось поспешно взвесить все риски и выгоды такой авантюры.

Если он войдет, ему представится возможность лицом к лицу поговорить с духами. Он знал, что приглашен из-за порчи, и отчаянно хотел найти ответы на свои вопросы. Если он откажется и дверь закроется, вдруг у него больше не появится шанса узнать, с чем они на самом деле столкнулись в садах? Вдруг порча продолжит переходить от деревьев к людям и, возможно, в конце концов поразит всех вокруг?

Но если он войдет... трудно сказать наверняка, как долго он там пробудет. Скорее всего, день-два, но Сидра не будет знать, где он. Мысль о том, как она будет тревожиться, пронзила Торина, будто копьем. Он представил, что может статься с ней из-за его пропажи.

Однако мужчина твердо знал одно: она сильная и проживет без него. Она продолжит жить дальше, даже если он сгинет. Она позаботится, чтобы в клане все шло по-прежнему, пока он не вернется.

«Сидра», – выдохнул он так, чтобы ветер подхватил.

Торин знал, что бы выбрала она, окажись сама перед такой дверью. Помедлив еще немного, лэрд шагнул за порог.

14

Джек стоял в реке, глядя вверх по течению.

Было позднее утро, и он задержался, насколько мог, позавтракав с Мирин и Фрей и разбираясь с возникшими в последнюю минуту делами на крофте. И вот настало время уходить.

Он шел налегке – положив в сумку несколько запасных туник, письмо Торина и арфу.

«Ответ ты найдешь у Брекканов».

Голос Лорда Пепла раздался у Джека в голове, когда он шагнул вперед.

Потоки воды обегали его щиколотки, просачиваясь в сапоги. Вдоль берега росли пучки похожей на белую пену таволги. Чем выше по течению поднимался Джек, тем более дремучим и корявым становился Приграничный Лес с плотно сомкнутыми стволами сосен, елей, тсуг и рябин. У их корней бурно цвела россыпь фиалок и подмаренника, узорчатые тени от древесных крон ложились Джеку на плечи, защищая его от солнца. Несколько листочков спланировали на поверхность воды, Джек медленно вытащил кинжал из ножен на поясе.

Он ждал, когда окажется на клановой границе, на рубеже двух владений. Он подумал о своем отце, который нес по этой реке Адайру двадцать три года назад, пока она была еще болезненной малышкой. Кровь, смешавшаяся с водой, помогла Найлу Бреккану скрывать свои перемещения через границу, когда он неоднократно приходил к Мирин в ее дом на холме. Морэй также пользовался этой тайной брешью в зачарованной границе, с помощью цветков Оренны похищал девочек и без опаски бродил по восточным землям.

Джек был не первым, кто использовал реку в своих целях, кто проливал кровь в ее бурные потоки, чтобы перейти с одной стороны границы на другую. Он был не первым, но надеялся стать последним. Возможно, силы его музыки хватит, чтобы залатать эту рану на теле острова.

Он полоснул клинком по ладони. Боль была резкой, но тут же прошла. Когда кровь начала стекать с пальцев, растворяясь в воде, он шагнул вперед, перешел границу и вступил на Запад.

* * *

Адайра стояла перед зачарованной дверью новой библиотеки. На поясе у нее висел меч, а на плече – сумка, набитая листами пергамента. Она не знала, что найдет за этой сияющей деревянной створкой, но надеялась увидеть безлюдный зал, где будут только книги и свитки. После поединка она избегала Иннес и Дэвида, отказываясь от трапез в их покоях и верховых поездок по пустошам. Адайра понимала, что не сможет долго прятаться, но хотела располагать всеми сведениями, какие только сумеет собрать, когда снова окажется с ними лицом к лицу.

Она хотела изложить свою позицию.

Адайра проколола палец и приложила руку к дереву. Дерево впитало ее кровь, и зачарованный замок открылся.

Девушка робко переступила порог, оглядывая зал. Но ее надежды оправдались: она была здесь единственным посетителем. Она положила сумку на стол переписчика, стоявший перед тройным арочным окном. Было раннее утро, и сероватый свет был еще слишком тусклым, чтобы как следует писать или читать, поэтому она принялась неспеша зажигать свечи в зале.

Адайра глубоко вдохнула, наслаждаясь вековым ароматом бумаги и чернил. Она положила руку на ближайшую полку.

– Покажи мне все книги и летописи о состязаниях, – прошептала девушка, не смея надеяться на ответ, пока не услышала шуршание и не увидела, что на полку, чуть не свалившись на пол, выкатились два свитка.

Она осторожно взяла их, перенесла на стол и принялась читать.

Вскоре стало ясно: решавшие судьбу преступников поединки начали проводить после создания границы кланов, почти два столетия назад. Когда Джоан и Фингал поделили колдовство бессмертных надвое и нарушили равновесие. На Западе люди вдруг получили в свое распоряжение уйму колдовских ремесел, однако взамен их сады начали гибнуть, а запасы – истощаться. Народ вскоре изголодался и пришел в отчаяние, поэтому на крофтах и в городах, как сорняки, стали множиться злодеяния.

Адайра, как ни странно, вздохнула с облегчением, узнав, что не Иннес ввела эту традицию, а лишь унаследовала, когда стала лэрдом.

Адайра продолжила читать и в конце концов собрала сведения, которые больше всего хотела отыскать: освободить узника из темницы невозможно без участия в состязании. Благодаря поединку у преступников не только появлялась возможность умереть с честью, как и сказала Иннес, но они к тому же могли искупить вину, доказав, что заслуживают второго шанса. Другая важная цель состязания заключалась в предотвращении будущих преступлений, ведь народ клана должен был наблюдать за боем.

Адайра принялась записывать, что узнала, заполняя страницу за страницей своими заметками, соображениями и оставшимися вопросами. Она пропустила завтрак, и когда в желудке начало урчать, прервала писанину. Девушка откинулась на стул, глядя на собранные сведения.

– Как мне тебя освободить? – прошептала она, снова видя перед мысленным взором отца Джека.

По всем правилам его должны были освободить после того, как он убил Уильяма. Но Иннес отказалась его помиловать, и Адайре не приходило в голову ничего иного, как то, что ее мать хотела, чтобы он поплатился за свои деяния. Сколько раз он выходил на арену? Сколько еще товарищей по темнице он должен убить, чтобы искупить вину в глазах Иннес?

«Должен быть иной способ дать ему свободу», – рассудила Адайра, вставая со свитками в руках. Она вернула их на полки и на миг задумалась, чего попросить дальше. Она снова прикоснулась к полке.

– Покажи мне все книги и свитки с описанием традиций и законов клана Бреккан.

Казалось, выдвинулась половина книг и свитков в библиотеке, и Адайра вздохнула, вдруг растерявшись. Cледовало получше сформулировать, что она ищет, но девушка выбрала книги, лежавшие ближе всего, и отнесла их на стол.

Она начала читать, выписывая то, что или было интересно, или могло пригодиться для просьбы об освобождении свекра. Но, похоже, даже при наличии правовых лазеек и странных традиций из прошлого один закон было никак не обойти.

Последнее слово всегда оставалось за лэрдом клана, и в особых обстоятельствах он мог пренебречь любым законом. Чаще всего лэрды пользовались этим правом, когда им наносили личную обиду – например, если тот, кому они прежде доверяли, отдал дочь лэрда врагу.

«Почему ты не скажешь Иннес правду?»

Закусив губу, Адайра размышляла, поможет или навредит делу, если она расскажет Иннес, что тот, кто отдал ее на Восток, был отцом Джека? Сначала, когда Адайра еще не знала, насколько Иннес с Дэвидом гневаются и хотят отомстить за прошлое, ей казалось, что безопаснее скрыть этот факт, чтобы защитить Джека, Мирин и Фрей. Она переживала, что Иннес может наложить на отца Джека жестокую кару – например, стереть с лица земли всю семью или наказать его еще суровее за то, что он завел детей от врага.

Она гадала, поможет ли довод о том, что Адайра, выйдя замуж, стала его родственницей, убедить Иннес освободить Клятвопреступника. Но Адайра помнила, что от одного вопроса о нем Дэвид стал холоден, разрушив установившееся между ними согласие. А потом Иннес позвала Адайру смотреть, как отец Джека бьется насмерть, будто его жизнь ничего не стоит.

Девушка еще раз просмотрела свои записи и заметила один неприметный обычай, который показался ей интересным. Это был ритуал облачения в накидку, что означало взять кого-то под покровительство, поручившись своим именем и доблестью. В прошлом такое покровительство оказывали таны или лэрд, обладавшие большой властью и влиянием на Западе и потому способные послужить надежной защитой тем, кто не пользовался авторитетом. Но даже в этом случае нужно было соблюсти некоторые условия.

Жизнь того, кому оказывают покровительство, должна быть в опасности. Тан или лэрд должны были снять тартановую накидку и облачить в нее того, кого хотят защитить, произнеся особые слова. Самое главное – облачение в накидку должно происходить прилюдно, чтобы весь клан знал о последствиях в случае нанесения вреда оказавшемуся под защитой.

Адайра размышляла, может ли она воспользоваться этим обычаем, не обидев людей клана. Не обидев Иннес. Может ли она облачить в накидку своего свекра по старинному обычаю? Если так, то никто не сможет навредить ему, не нанеся оскорбления ей.

Она обдумывала эту возможность, пытаясь предвидеть, чем все это может обернуться и что может на это возразить Иннес, когда стол вдруг согрел нежданный луч солнца.

Адайра выглянула в окно. Тучи расступились не просто так: в просвете между ними что-то пронеслось. Сначала она решила, что видела большую птицу, упавшую вниз. Раненое существо. Но потом заметила серебристую вспышку, похожую на свет звезды. Руки и ноги, пытавшиеся оседлать ветер. А позади этого силуэта, словно порванный парус, развевался переливчатый шлейф.

Ее словно ударило электрическим разрядом. Адайра подскочила и прильнула к окну. На ее глазах на землю рухнула фея с волосами цвета индиго и изорванными в клочья крыльями.

15

Сидра и не догадывалась, что Торин пропал, до тех пор, пока около полудня в ее дверь не постучала недавно назначенная капитан Восточной Стражи.

– Ивейн? – с порога спросила Сидра в уверенности, что та пришла с какой-то хворью. – Чем тебе помочь?

– Здравствуй, Сидра! – Голос Ивейн был на редкость мрачен. – Торин дома?

Этого вопроса Сидра ожидала меньше всего. Сначала она лишь захлопала глазами, потому что он был нелепым. Торин никогда не бывал дома днем. Уж Ивейн-то это должно быть известно!

К тому же этот вопрос в ярких деталях воскресил в памяти прошлый вечер. У нее перед глазами до сих пор стояло лицо Торина, когда она велела ему уходить. На лице мужа были написаны боль и изумление. Она до сих пор ощущала аромат теплого ветра, ворвавшегося в дом, когда он распахнул дверь и ушел в ночь.

Тем утром ее раскаяние было будто ушиб на руке, к которому до сих пор больно прикоснуться.

– Его здесь нет, – ответила Сидра, хотя сердце у нее сжалось. – А что?

– Я надеялась, что найду его тут.

– Разве он не в замке? Я думала, что он будет со стражниками во время полуденных учений.

– Сегодня я его еще не видела, – ответила Ивейн. – Утром у нас была запланирована встреча с Советом насчет порчи. Он не пришел, а мы обе знаем, что это на него не похоже.

– Мы с ним поругались накануне, – хриплым голосом призналась Сидра. – Он ушел сердитый. Я решила, что он переночует в замке.

– Если и так, то его никто не видел.

– Значит, с ним что-то случилось после того, как он ушел. Я... – Сидра была не в силах говорить о том, что могло произойти. Казалось, рот у нее был полон битого стекла, которое ее исполосует, произнеси она еще хоть слово. Но перед мысленным взором проносились всевозможные картины. Торин стремительно уходит в темноту. Идет по холмам. Падает в болото. Ломает ногу, сделав неверный шаг. Плутает, замороченный переместившимися холмами, озерами и долинами.

– Мамочка! – Мэйзи потянула ее за юбку. – Можно овсяную лепешку?

Сидра очнулась от этих мыслей, но страх ее не отпускал. Она резко втянула воздух и взглянула на дочь, румяную и доверчиво улыбавшуюся.

– Да, только одну, – сказала Сидра.

Мэйзи потрусила к кухонному столу, и Сидра снова посмотрела на Ивейн. Лицо у капитана ничего не выражало, но в ее темных глазах мелькали проблески страха – того же, что испытывала Сидра, словно они стояли на тонущем судне, теряя драгоценное время, а холодная вода поднималась все выше и выше.

– Куда он мог пойти? – вполголоса продолжила Ивейн. – Я могу начать прочесывать холмы, но поиски пойдут быстрее, если ты сможешь указать какое-то значимое для него место. Или, может, для тебя?

Сидра задумалась. Воспоминания мерцали у нее в голове, неуловимые, как лучи солнца на озерной глади, но на ум ничего не приходило. Она подумала о своем прежнем доме, где они с Торином впервые встретились. Где решили стать одним целым, хотя все вокруг, казалось, шло прахом.

– Может, долина Скалистой Гавани, – ответила Сидра.

Это было безмятежное местечко, поросшее густой сочной травой, на которой паслись стада овец. Время там будто замедлялось. Представив себе долину, Сидра вдруг поняла: трудно вообразить, чтобы Торин там пострадал.

– Честное слово, больше ничего не приходит в голову, – сказала она. – Но дай я отведу Мэйзи к Грэму. Это быстро, и я поеду с тобой.

Ивейн кивнула и вернулась к привязанной у калитки лошади.

Сидра оставила дверь открытой и попятилась. Ноги налились свинцом, а страхи стали множиться устрашающими темпами. Она неотрывно глядела туда, где в последний раз видела Торина, а за порогом назревала гроза. Вскоре полил дождь, а ветер взметнул опавшие листья. Сад склонился перед грозой, зелень поникла, капуста покрылась брызгами грязи.

Только почувствовав на лице мелкие капли летнего дождя, Сидра стала намечать в голове четкий план действий. Она отыщет Торина, но сначала нужно отвести Мэйзи к Грэму. Она застегнула зеленую тартановую накидку пряжкой на плече и заплела волосы в косу, готовясь к длинному и тяжелому дню под дождем. Потом надела на Мэйзи кожаные сапожки и завернула ее в толстую шаль. Вместе они поспешили вверх по холму, где жил отец Торина.

Грэм удивился, но очень обрадовался, увидев их у себя на крыльце, забрызганном каплями дождя.

– А, Сидра! Мэйзи! Проходите-проходите!

Мэйзи поспешила войти и тут же отвлеклась на чашу с безделушками, которые Грэм привез с материка и держал на табурете. В его доме царили полный хаос и беспорядок, зато было полно разных сокровищ. Сидра не возражала против такого бедлама, а вот Торин его не выносил. Она закрыла за собой дверь и попыталась унять сердцебиение.

– Папа, могу я с тобой поговорить? – тихо спросила она.

– Конечно, – сказал Грэм. – Садись за стол. Давай налью тебе чаю.

Сидра не двинулась с места. Сердце у нее билось так сильно, что она чувствовала, как его стук отдается в запястьях, на шее. Ее начало тошнить, и она еле сдержалась, чтобы не заткнуть нос. Она не знала: то ли от волнения, то ли от странного неприятного запаха в доме, но она пыталась удержать завтрак внутри.

– Я не могу остаться, – удалось проговорить ей. Грэм заметил ее натянутый тон.

– Вот как! – Ее свекр, приподняв брови, поставил чашку на стол. – Присядь хотя бы на минуту. Пусть гроза немного утихнет.

– Ивейн ждет меня на дороге, – сказала Сидра.

Она дрожала и никак не могла успокоиться. Грэм поспешил к ней и осторожно взял ее под руку.

– Ну-ка, присядь, девочка, – прошептал он. – Ты бледна, как привидение.

– Я... – Сидра вздохнула, и страх будто тисками сдавил ее грудь. Она послушно пошла за Грэмом к столу.

– Расскажи, что тебя тревожит, Сидра, – попросил Грэм, наливая ей чаю.

Она села на лавку и взяла у него из рук чашку, хотя чувствовала, что время поджимает. Нужно было спешить к Ивейн. Нужно прочесывать холмы в поисках Торина. Она теряет ценные мгновения, рассиживаясь здесь с чашкой теплого чая в руках.

Но Грэм знал Торина почти так же хорошо, как Сидра. Вдруг ему в голову придет какая-то неочевидная догадка о том, где может быть его сын? Что-то, до чего она сама не додумалась.

Сидра убедилась, что Мэйзи занята – девочка как раз обнаружила кошку, свернувшуюся у очага, – и прошептала:

– Торин пропал.

Грэм опустился на стул напротив и стал слушать ее рассказ о событиях прошлой ночи. Закончив, она совсем охрипла.

– У тебя есть предположения, куда он мог пойти? Мы можем сначала поискать там.

Грэм с шумом выдохнул. Рассказ Сидры был для него будто удар под дых. Он поскреб седую бороду – жест, тут же напомнивший Сидре о Торине. Целительница сморгнула слезы, ожидая ответа.

– Я знаю не больше твоего, Сидра, – наконец печально ответил он. – Но вчера ночью я слышал, как он тебя звал.

– Что? – воскликнула она, вскакивая с лавки. – Он больше ничего не сказал? Он попал в беду?

– Не похоже, чтобы он был в беде, – поспешил возразить Грэм, тоже вставая. Старик наклонил голову в сторону Мэйзи, которая уже встревоженно смотрела на них, широко открыв глаза. – Он произнес твое имя с любовью, но будто бы вздохнул со смирением. Словно прощаясь.

Сидра не знала, как это понимать. Это известие было для нее как удар кинжалом под ребра: она представила, что ветер принес предсмертный вздох Торина. Он звал ее, а она не услышала.

– Мне нужно идти, – сказала она, выходя из-за стола. Она не чувствовала пола у себя под ногами. Ее снова затошнило. – Если бы ты присмотрел за Мэйзи... Я скоро вернусь.

– Сидра? Сидра, постой, – начал Грэм, но она была уже за дверью.

На дороге ее дожидались Ивейн и шестеро стражников верхом на забрызганных грязью лошадях. Дождь не прекратился, но летние грозы на острове были непредсказуемы, и лучше было продолжать свои дела, чем дожидаться чистого неба.

Сидра подошла к свободной лошади, которую капитан подготовила для нее, и села в седло. Ногу пронзила боль, и девушка стиснула зубы. Сидра позабыла свои беды с порчей, и ее раздражало, что этот страх засвербел в глубине души теперь, когда ей нужно во что бы то ни стало отыскать Торина.

Она была не в силах сдерживать сразу все свои переживания: предчувствия, страхи и опасения.

«Успокойся! – велела она себе, втягивая воздух, пахнувший дождем. – Ты найдешь Торина. А потом разберешься с порчей».

Ивейн подождала, пока Сидра усядется, возьмет в руки поводья, а потом отдала стражникам приказ разбиться по парам. Каждая пара возьмет участок для поисков и на закате доложит о результатах в замок. Но самое главное – поиски должны вестись тайно. Ни Ивейн, ни Сидра не хотели, чтобы народ клана знал о пропаже Торина.

Стражники поскакали под дождем, куда было велено. Сидра смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду, а потом взглянула на Ивейн.

– А где будем искать мы? – спросила она.

– В долине, как ты предлагала, – ответила капитан. – Но я только об одном хочу тебя попросить, Сидра. – Лошадь под ней шагнула в сторону, почувствовав напряжение. – Будь все время у меня на виду. Согласна?

– Конечно, – удивленно сказала Сидра, поежившись, потому что Ивейн смотрела на нее так, будто она вот-вот тоже исчезнет.

Гроза закончилась как раз, когда они подъехали к долине, которая была залита солнцем, а над землей поднимался пар. На листьях папоротника сверкали капли дождя, а ручьи, сделавшись полноводными, прорезали дно долины извилистыми руслами.

Они не обнаружили ни единого следа Торина.

Ивейн с Сидрой поспешили на север, проверяя пещеры, густые рощи, побережье.

– Мне кажется, он бы не ушел так далеко, – сказала Сидра, пытаясь побороть тошноту, снова подкатившую к горлу. Она выпила пару глотков из фляги Ивейн и поела чуть-чуть из того, что было припасено в седельных сумках, когда они сделали небольшой привал для отдыха лошадей. Но они скакали без устали уже четыре часа, и солнце начало клониться на запад.

– Куда ты хочешь направиться теперь? – спросила Ивейн.

Сидра поскакала к топям. Она боялась, вдруг Торин забрел туда, хотя это было маловероятно, потому что он знал восточные земли как свои пять пальцев. Он никогда не плутал, даже когда холмы сдвигались. Даже в темноте топи не застигли бы его врасплох.

Но Сидре все же хотелось убедиться самой. Когда они доехали до болота, перед ней открылась его безмятежная поверхность. Над головой порхали птицы, а гладь мелководья пестрела стрекозами. Кусты восковницы и усыпанные золотистыми звездочками стебли асфоделя покачивались на ветру.

Сидра вспомнила, что Грэм описал зов Торина как «смиренный вздох». Ей было сложно это представить. Торин был не из тех, кто охотно уступает, и впервые после того, как Ивейн постучала в дверь и сообщила ей дурные вести, Сидра начала подумывать: а вдруг Торин ушел? Вдруг он не лежит раненый в овраге? Вдруг он жив и здоров и просто... ушел прочь?

Эта мысль засела у нее в мозгу, как заноза. Сидра пыталась ее изгнать, отмахнуться. Но встречая сопротивление, та лишь укоренялась еще глубже.

Рядом с ними существует иное царство, и оно начинает проникать в их мир в виде порчи. Сидре нужно реально смотреть на вещи. Вовсе не исключено, что Торина увели духи – может, в коварное ущелье или холм, не доступные ее взору. Если так, Сидра бессильна его отыскать.

– Сидра, – позвала Ивейн, прерывая ход ее мыслей. – Наверное, мне пора отвезти тебя к Грэму. Солнце садится, и похоже, к ночи соберется очередная гроза.

– Я вполне могу продолжить поиски, – возразила Сидра, но ее голос звучал слабо. Голова у нее снова начала раскалываться, и спина разболелась.

– Нет, – твердо ответила капитан. – Сегодня тебе нужно хорошенько поесть и отдохнуть в безопасности, у Грэма. Я приеду за тобой завтра на рассвете, и мы еще раз все обсудим.

– Обсудим что? – резко спросила Сидра, но ее гнев угас, словно искра.

Она посмотрела Ивейн в глаза и прочитала по лицу воительницы то же, о чем думала сама. Торин не погиб и не пропал. Он ушел неведомо куда – туда, где им его не найти.

Сидра вздохнула. Она поскакала с Ивейн назад на крофт Грэма, а на небе вздымались чернильно-черные грозовые тучи. Она поблагодарила Ивейн и лошадь, которая весь день ее носила, а потом проводила их взглядом, когда они направились в Слоун.

Сидра доковыляла через сад до крыльца. После нескольких часов верховой езды ноги у нее болели, и она не понимала, то ли голодна, то ее снова тошнит, пока не вошла в дом.

Мэйзи сидела за столом, собираясь ужинать. На сковороде у Грэма что-то шкворчало. Он поднял взгляд и обрадовался, увидев ее.

– Вот и ты! – приветствовал он Сидру. – Как раз к ужину. Я и тарелку тебе поставил...

Запах еды резко ударил ей в нос, так что ее чуть не вывернуло. Зажав нос и рот рукой, Сидра, спотыкаясь, помчалась в огород, пытаясь добежать до калитки, но не успела. Она упала на колени, впившись пальцами в мокрую землю, и ее вырвало между грядками. Ее рвало снова и снова, пока желудок не опустел, и она сидела под дождем, тихо шуршавшим по листьям.

Слезы капали у нее с ресниц. Дрожа всем телом, девушка вытерла рот и закрыла глаза. «Успокойся», – велела она себе. Над головой заворчал гром, и ветер стих.

Она почувствовала у себя на плече теплую, уверенную руку. Она знала, что это Грэм, и села на корточки.

– Прости, – начала она, но мужчина лишь крепче сжал ее плечо, безмолвно оборвав извинения.

– Похоже, вы его не нашли, – печально сказал Грэм.

Сидра смотрела вдаль, в сгущавшуюся ночь.

– Нет. Никаких следов.

– Думаешь, его увели духи?

Она кивнула.

– Тогда ты должна знать, что раз он ушел, значит, считал, что другого выхода нет, – сказал Грэм. – Особенно зная о твоем состоянии.

Сидра застыла на месте. Откуда Грэм узнал, что она подхватила порчу? Он никак не мог узнать, и она подняла на старика темные, блестящие от слез глаза.

– Как ты догадался? – хрипло спросила Сидра. – Я никому не рассказывала. Даже Торину.

– Ну, все просто. Понимаешь, у моей жены было так же, – сказал Грэм, и в его голосе сквозила такая тоска, что Сидра взглянула на него в невольном изумлении. – Когда она носила Торина. Прежде кровяной пудинг был ее любимым блюдом, и вдруг она на дух его не выносит. Много лет я не ел пудинга, даже после рождения Торина. Потому что Эмма терпеть не могла этот запах.

– Я... – Голос у Сидры сорвался.

Она принялась перебирать симптомы. Усталость, головные боли, раздражительность, приступы тошноты.

Она была так занята попытками разобраться с порчей, на которую сваливала все проявления, что перестала следить за своим лунным циклом. Теперь она поняла, что у нее задержка.

Сидра положила руку на живот. Она стала вспоминать, как часто они с Торином в последнее время были вместе. С тех пор, как он стал приходить домой по вечерам, спать рядом с ней. Они тогда говорили о пополнении семейства. И она, и Торин хотели еще ребенка, общего, и решили прекратить принимать противозачаточные и попробовать. Однако Сидра не думала, что это случится так скоро. И конечно, не ожидала, что ей придется радоваться этой новости без Торина, но как только в голове все сложилось, Сидра поняла, что так и есть.

Подождав, пока волна изумления пройдет, она шевельнулась и почувствовала неприятное онемение в левой ступне, остро напомнившее, что порча под кожей растет, пробирается вверх. Вскоре хворь поглотит ее целиком, и что тогда? Выживет ли она, не говоря уже о ребенке?

– Сидра, – сказал Грэм. – Если Торина и правда забрали духи, ты должна быть готова к тому, что он вернется нескоро.

– Что? – задыхаясь, переспросила она, витая где-то в своих мыслях.

– Он может вернуться через несколько недель. Месяцев. Не хочу об этом говорить, но могут пройти даже годы.

Сидра непонимающе смотрела на Грэма. Она пыталась вообразить то, что он описал, но от этих слов ее сердце раскололось на части, будто под ударом топора.

– Нет, они наверняка не будут так долго держать его, – проговорила она. – Земля... духи не поступят со мной так.

Грэм не сразу ответил ей.

– Я как-то раз прочел стихотворение в тетради Джоан. Она упомянула балладу о том, что в царстве духов время течет куда медленнее. За один день в их мире в нашем может пройти сотня.

Сидра открыла рот, чтобы возразить, но слова замерли у нее на языке. Она знала, что Грэм прав. Она представила, как Торин возвращается в мир смертных таким же, как ушел. Молодым и красивым, преисполненным сил. Как входит в дом и обнаруживает, что тот пуст и зарос паутиной. Как находит ее надгробие на погосте, рядом с Донеллой. Как понимает, что Мэйзи выросла и поседела и что другой ребенок – сын или дочь, – о существовании которого он даже не подозревал, тоже прожил долгую жизнь. Понимает, что он все это пропустил.

– Что ты говоришь, Грэм? – прошептала Сидра, впиваясь пальцами в грунт. Она набрала полную горсть земли, пытаясь прийти в себя.

– Я давным-давно отказался от права возглавлять клан, – сказал он, снова сжимая ее плечо. – Ты знаешь, что с тех пор, как Эмма уехала, я был не в силах покинуть крофт. Но и прежде у меня не возникало желания править, и Аластеру это было известно. Как и Адайре. Передав титул Торину, она выбрала правильный порядок преемственности. А раз присутствие Торина невозможно, Восток отходит тебе, Сидра.

– Я не хочу править, – задумчиво сказала она. Грудь ей снова начал распирать тот же страх, который она почувствовала, когда Торин сказал о переезде в замок, – страх необратимых перемен и неизвестности. – Я не могу.

– Ты должна, Сидра. Должна сохранить единство Востока. Должна воспрянуть и повести клан за собой.

– Не могу.

– Почему ты так говоришь?

Она прикусила губу так, что стало больно.

– Потому что и так тащу на себе достаточно! Больше мне не вынести. Это меня раздавит, Грэм.

– Тогда скажи, как тебе помочь. Переложи на нас часть своей ноши, то, что тебя гнетет. Ты вовсе не должна нести ее одна.

Сидра не знала, что сказать. Не могла охватить всего, задуматься о том, чтобы разделить свои обязанности и кому-то их передать.

– На днях, – сказал Грэм, – я думал о том, какими разными путями идет наша жизнь, как те или иные мелкие решения приводят нас к самым неожиданным результатам. Как иногда даже худшие переживания превращают нас в тех, кем мы должны стать, хоть мы и предпочли бы избежать боли. Но мы становимся сильнее – становимся хитрее. Не успеешь и глазом моргнуть, как это уже только воспоминание. Мы видим, кем были, и видим, кем стали. Поэтому-то духи наблюдают за нами и дивятся.

Сидра ничего не сказала, по-прежнему сжимая почву в ладони.

– Мамочка! – раздался в ночной темноте голос Мэйзи. – Почему ты на земле?

– Я как раз иду положить тебе еду, – бодро ответил ей Грэм, пока Сидра пыталась натянуть улыбку. – Ступай в дом, пока не промочила ноги, малышка. Я за тобой.

Сидра слышала, как Мэйзи затрусила прочь. Она вздохнула, чувствуя такую усталость, что даже не знала, как удастся встать.

Грэм поднялся, и его рука соскользнула с ее плеча.

– Обожди еще минуту, – ласково сказал он. – А потом заходи и садись у огня. Я выкину пудинг, проветрю дом и найду тебе что-нибудь другое. Пожалуй, что-нибудь простое, вроде каши и сливок?

– Это годится, – прошептала Сидра. – Спасибо.

Грэм вернулся в дом, оставив дверь открытой. Он отомкнул ставни, как и обещал, чтобы запах выветрился, и Сидра закрыла глаза, прислушиваясь к грому и дождю. К бешеному стуку сердца.

Она постаралась побороть страх, а потом высыпала из ладони землю и посмотрела на измазанные руки. Она будто слышала голос Торина, шептавшего ей в волосы:

«Вставай, моя любовь! Вставай!»

16

Джек нашел дом, расположившийся на берегу реки, как описывала Мирин. Кровь на ладони засохла. Бард стоял в холодной стремнине и смотрел на жилище, принадлежавшее его отцу.

Обнесенное изгородью из вековых стволов Приграничного Леса, строение выглядело самобытно. Сложенные из камня стены, окна со ставнями, соломенная крыша, кое-где поросшая лишайником. Тонкая струйка дыма уверенно поднималась из трубы, а с берега к калитке в огород шла тропинка. Словно молчаливое приглашение для тех, кто пришел по реке.

Идиллическую картину портил только сад. Зелень была тощей и клонилась к югу, будто по ней от души прошелся северный ветер. И хотя грозы не ожидалось, было пасмурно.

Джек вышел из воды и направился вдоль каменной стены к дому. Стоя с северной стороны, он пока не увидел никаких признаков жизни, кроме кур в загоне, и ждал, не заметят ли его. Но изнутри не доносилось ни звука. Он осторожно подошел по дорожке к входной двери и постучал.

Джек не знал, чего ожидал – Мирин намекала, что отца может не быть в живых, – и поэтому, когда дверь открыла пожилая женщина, бард лишь с изумлением уставился на нее.

Она широко распахнула глаза, удивившись не меньше его самого. Ее взгляд скользнул ему за спину, словно она ожидала увидеть там его спутников.

– Я один, – тихо сказал бард. – Я...

– Подожди, не говори, – предостерегла она.

Джек почувствовал, как ветерок коснулся волос. Ветер был западным, ему Джек доверял больше всего, хотя внутри еще не утих страх при воспоминании о принявших физический облик духах ветра.

– Заходи, сынок.

Войдя, Джек окинул помещение взглядом. Дом отца был незамысловатым жилищем с установленным в гостиной камином. Его кладка почернела от сажи. На каминной полке, сделанной из переплетенных ветвей, красовалась коллекция черепов животных и замысловато расставленных свечей. Письменный стол, стоявший у стены, был беспорядочно завален книгами в кожаных переплетах и листами пергамента и уставлен чернильницами. У задней двери виднелась высокая корзина с целым пучком тростей. К потолочным балкам на кухне были подвешены чугунные котелки и пучки трав.

Джек пытался представить, чтобы его отец жил в таком месте, но не мог вообразить эту картину. Наконец он обернулся к встретившей его женщине.

– А где Хранитель Приграничного Леса?

– Моего сына здесь нет, – ответила она.

Джеку еле-еле удалось сохранить самообладание. Но сердце у него заколотилось в смятении и изумлении, когда он понял, что перед ним его бабушка. Он не мог себе даже представить, что когда-нибудь встретится с ней. Вот и еще одна ниточка, еще один корешок, соединявший его с Западом.

Он беспомощно разглядывал бабулю. У нее были посеребренные сединой волосы, заплетенные в косы и уложенные вокруг головы. Лицо покрывали крапинки и глубокие морщины от многолетнего противостояния натиску ветра. Она была маленькой и жилистой. Поверх простого домотканого платья на ней был надет тартановый фартук в брекканских оттенках. Спина у нее ссутулилась, словно всю жизнь она несла тяжкую ношу, а глаза были цвета восточного неба после грозы.

– У меня что, второй нос вырос? – спросила она, но тон был несерьезным, хозяйка дома его дразнила.

Джек заморгал и вспыхнул.

– Прости меня. Я...

– Ты голоден? Садись у огня, я тебе чего-нибудь принесу.

Он продолжал стоять, опешив от ее доверия и гостеприимства. Но потом заметил, что старушка тоже его изучает. Его длинные каштановые волосы с одной серебристой прядью, высокую хрупкую фигуру, изящные руки и глаза, похожие на две полных луны. И он подумал: «Вдруг она видит во мне что-то от своего сына? Вдруг знает, кто я ей?»

– Давай же! – поторопила она, и Джек понял, что этой женщине глупо перечить.

Он не мог не улыбнуться, снимая кожаную котомку. Сел на стул у очага, где неярко горел огонь, и стал смотреть, как бабушка прошла к кухонному столу, где рядом с пучком трав стоял пирог. Джек не хотел есть, но, когда бабушка принесла ему кусок, не отказался.

– Ты – сын Найла, – сказала она.

Джек застыл, не донеся кусок до рта. Вот он и нарушил данное Мирин обещание с первым же встречным Брекканом.

Его страх, наверное, был написан у него на лице, потому что бабушка сказала:

– Не переживай. Я сохраню твой секрет, как вот уже многие годы храню другие. Тебя выдала улыбка.

– Улыбка?

Бабушка кивнула.

– Да-да. Ты, должно быть, почти во всем пошел в мать, но улыбка у тебя от моего сына. Я ее везде узнаю.

От этих слов Джек чуть не расплакался. До сих пор он и не знал, как истосковался без родства, без семьи. Он принялся есть пирог, чтобы отвлечься, в надежде едой заполнить пустоту, которую ощущал. Бабушка приготовила им по чашке чая и села напротив него у очага. Молчание становилось неловким, будто никто из них не знал, как его нарушить.

– У тебя есть имя? – ласково спросила она наконец.

– Меня назвали Джоном, но все зовут Джеком.

Бабушка наморщила лоб. Она хмурилась, и сначала Джек решил, что она сердится, но когда она заговорила, голос у нее дрожал от переполнявших ее чувств.

– Джоном звали моего мужа.

Все эти годы Джек терпеть не мог имя, которое Мирин дала ему при рождении, и ни за что не хотел на него отзываться. А теперь взглянул на него как на еще одну нить, связывавшую его с семьей, о которой он мечтал.

– Я – Элспет, – сказала старушка, откашливаясь. – Но ты можешь называть меня как угодно.

«Она что, намекает, что я могу называть ее бабушкой?»

Джек отхлебнул глоток чая. Тот был слабым, словно хозяйка заваривала один сбор уже несколько раз, зато слаще того, что делала Мирин. И Джек с удовольствием выпил всю чашку.

– А зачем тебе понадобилось идти на Запад, Джек? – спросила Элспет.

Он снова улыбнулся, потому что ответы казались странными и невероятными, будто он был во сне. Но нет, он сидел напротив своей бабушки в доме отца в западных владениях – такого бард и представить себе не мог.

– Я пришел, чтобы быть рядом с женой.

– Ты женился на женщине из клана Бреккан?

Он кивнул и чуть не произнес имя Адайры, но спохватился.

– На леди Коре.

У Элспет округлились глаза. Она отпила чаю, будто пыталась запить то, что хотела сказать на самом деле. От этого жеста Джек занервничал и начал лихорадочно соображать.

– У нее здесь все складывалось хорошо? – осмелился спросить он. – Я надеялся, что народ клана проявит гостеприимство.

– Да-да. Похоже, леди Кора нашла свое место среди нас, хотя с тех пор, как открылась правда, меня сослали в этот дом. А ветер порой не желает нести вести вглубь леса.

– Значит, ты в Приграничном Лесу вместо моего отца?

– Не совсем, – ответила Элспет, склонив голову набок и продолжая разглядывать Джека. – Что тебе вообще известно, деточка?

– Об отце? Немногое, – признался Джек. – Я надеялся найти его здесь.

– Мне жаль, но он больше не вернется в этот лес.

Сердце у Джека учащенно забилось, пока он ждал, когда она продолжит. Но молчание затянулось.

– Отца казнили? – прошептал Джек.

Элспет вздохнула.

– Нет. Он жив, но сидит в темнице замка, покрытый позором и лишенный имени. И наверное, останется там до конца своих дней.

Узник без надежды на помилование. О таком и подумать было страшно, однако при одной только мысли о том, что отец жив, в душе Джека снова затеплилась надежда.

– Расскажи о себе, Джек, – попросила Элспет, возвращая его на землю. – Как ты жил на Востоке?

Джек помедлил, размышляя, чем может с ней поделиться.

– Я бард, – сказал он, решив, что другого случая может и не быть. – Десять лет я учился в университете на материке, а потом вернулся домой – играть для Тамерлейнов.

Элспет застыла, не донеся чашку до рта.

– Бард?

Джек кивнул, чувствуя, как на ладонях выступают капельки пота. Он надеялся, что не ошибся, признавшись бабушке, кто он на самом деле такой. Она вызывала у него доверие. И все же Джек заметил, что старушка бросила взгляд на котомку, лежавшую у его ног, а потом посмотрела на окна, закрытые ставнями от любопытного ветра.

– Я знаю, что на Западе музыка запрещена, – сказал он. – Но я...

– Так и есть, – подтвердила бабушка. – И не зря.

– Можешь рассказать почему?

Элспет отставила чашку, а потом переплела скрюченные пальцы на коленях.

– Легенда гласит, что печальная история музыки на Западе началась почти сразу после возникновения границы кланов. Я уверена, ты знаешь судьбу Джоан и Фингала и как их роковой союз и смерть разделили остров на части?

– Очень хорошо знаю, – кивнул Джек.

– Я так и думала. Ты же бард, – сказала Элспет. – Но до того, как остров разделился, Запад славился музыкой. В этих краях нередко бывало по несколько бардов, каждый сезон сплетавших из воздуха баллады. Каждый вечер чертог был полон музыки.

– Жил тогда один бард по имени Игэн, который был лучше всех остальных и чью музыку почитали и любили в каждом доме на Западе. Вскоре сама мысль о том, что барды соперничают между собой, стала ему претить, и он решил, что лучше, если в клане будет один назначенный бард. Эта идея быстро прижилась, музыканты на Западе сложили свои инструменты, и остался один-единственный бард, Игэн, который от всего сердца играл для клана Брекканов.

– Однако вскоре произошел раскол. Остров изменился, Запад был проклят и начал приходить в упадок. Наши духи ослабли из-за разобщенности, а музыка Игэна стала приносить больше бед, чем пользы.

– Как это? – спросил Джек, слушавший ее сказ, затаив дыхание.

– Ей не было конца, – продолжила Элспет. – Его музыка не знала никаких границ, ее никак нельзя было удержать. Когда Игэн играл, через него проходил огромный поток жизненных сил, и земля от этого страдала еще больше, потому что он заставлял духов служить ему, направляя их колдовство не на землю, море, огонь и воздух, а на себя самого. Вскоре народ клана начал сердиться и бояться. От музыки, под которую они некогда танцевали в чертоге, в их огородах теперь чах урожай, на пастбищах высыхали ручьи, в очагах затухал огонь, а дома сотрясал безжалостный ветер. Они умоляли Игэна прекратить, отложить арфу и найти иной способ послужить клану. Но Игэн, посвятивший себя музыке с малых лет, и подумать не мог о том, чтобы бросить то, что любил больше собственной жизни.

– Его изгнали из замка, отправили жить в одиночестве на пустоши. Но он продолжал играть, разрушая хрупкий баланс в царстве духов. Видишь ли, у жителей Запада всего-то и было, что умение вплести чуть-чуть колдовства в свое ремесло: ткать тартановые накидки, плотные, как сталь, ковать зачарованные клинки. Но когда Игэн играл, он забирал себе даже это, пока Брекканы не остались с пустыми руками и голодными животами.

– В конце концов ему пришлось расплатиться за свою музыку. Кучка Брекканов решила, что им не осталось ничего иного, как убить барда. Они окружили его дом, оскалившись, обнажив мечи и приготовившись пролить на западную землю его кровь. Но когда дело доходит до развязки... что ж, они бывают очень разными, правда?

– Одни легенды гласят, что толпа отрубила Игэну руки и отрезала язык, оставив умирать медленной, безмолвной смертью. Другие – что Игэн уступил народу клана, поклявшись никогда больше не извлечь ни единой ноты, если его оставят в живых. В-третьих рассказывается, что его тело не нашли, что Игэн вместе с арфой, должно быть, утонул в водах окружавшего дом озера.

– Любая из этих развязок может быть правдой, но мы знаем только то, что в тот день налетела страшная и беспощадная буря, нагнавшая ледяной ветер и темноту, с ударами молний и раскатами грома. Ходят толки, что ее пробудила толпа или Игэн, но с тех пор тьма так и не рассеялась, и Запад превратился в серый безмолвный край.

Джек молчал, осмысливая эту историю. Он догадывался, что играть для духов на Западе совсем не то же самое, что играть для них на Востоке. На миг он вообразил, что испытывал Игэн: опьянение от того, что творит такое колдовство без всяких последствий, вбирает в себя все колдовские силы острова. Хвала, поклонение. Власть.

Джеку пришлось разрушить возникший в голове образ, пока тот совсем не увлек его.

– И теперь я должна тебя спросить, Джек, – сказала Элспет, снова взглянув на его котомку. – С собой ли у тебя инструмент и что ты намерен с ним делать?

– Арфа у меня с собой, – ответил он, глядя, как бабушка неодобрительно нахмурилась. – Я получил указание взять ее. Но я буду очень внимателен и осторожен.

– Не следует тебе брать арфу, – резко объявила бабушка. – Спрячь ее где-нибудь подальше или отдай реке и никому не говори, что ты бард. Иначе, боюсь, тебя из-за нее убьют, Джек. Брекканы до сих пор боятся силы музыки, и узнай они, что ты осмелился принести инструмент с собой... – Она покачала головой, словно не могла даже вообразить, что тогда будет.

От ее слов Джека прошиб холодный пот, и он засомневался, правда ли он беседовал с Лордом Пеплом несколько дней назад.

«Вдруг я все придумал? Вдруг схожу с ума?» – думал Джек.

Он вспомнил ту встречу, и ему вдруг показалось, будто это был лихорадочный сон. Может, Джек так стосковался по Адайре, что услышал лишь то, что хотел, получил предлог, чтобы пересечь границу кланов. Выслушав рассказ Элспет, Джек понял, что явиться на Запад с арфой было глупой и опасной ошибкой.

В очаге раздался громкий хлопок, из пламени вылетела искра и, описав дугу в темноте, упала на сапог Джека. Элспет ничего не заметила, но Джек почувствовал, что Пепел снова обращался к нему – возможно, протянул руку и похлопал его по ноге, чтобы подбодрить. Джек почувствовал облегчение и отпил глоток чая.

– Спасибо за историю, – сказал он. – Раньше я такой не слыхал. Я ее запомню.

Элспет это, похоже, не успокоило, но она устало кивнула. Кажется, она понимала, что Джека невозможно переубедить.

– Я вижу блеск в твоих глазах, мальчик. Словно тебя снедает какой-то вопрос.

Джек допил чай, оставив на дне чаинки, и поднял глаза на Элспет, едва дыша. Его сердце бешено колотилось, будто он много часов бежал без остановки.

– Так и есть. Скажи, где мне найти Кору?

17

Торин шел по земляному проходу, пригибаясь, когда вьющиеся стебли, словно пальцы, дергали его за волосы. Коридор поворачивал за угол, путь освещали странные пучки ежевики, воткнутые в стены.

«Это ненастоящий огонь», – думал Торин, хмурясь всякий раз, когда проходил мимо факела. Свет был бледным, с голубой сердцевиной. От него веяло не теплом, а будто какими-то чарами. Торин боялся, что если засмотрится на эти огоньки, то забудет, кто он.

Наконец он подошел к двери. Торин был совершенно уверен, что через нее-то он и вошел, и засомневался. Когда он переступил этот порог несколько минут назад, то был охвачен благоговением. Он думал, что этот проход куда-то его приведет. К другой двери.

Почему же он привел его туда, откуда лэрд пришел?

Торин вздохнул, догадавшись, что земляной коридор был лишь огромной петлей, прорытой под холмом, как кроличья нора. Какой прок от такой штуки?

Торин в полном разочаровании открыл дверь и вышел из-под земли. Его тут же удивило, какая тишина и покой вокруг. Казалось, будто он оказался внутри картины, будто время замерло. Потом он заметил, что стоят сумерки, когда день и ночь в равных правах. Холмы окутывал слабый свет и тени, и у Торина участился пульс.

Когда он переступил этот заколдованный порог, уже наступила ночь. А сейчас сумерки?

Торин взглянул на небо в поисках следов заходящего солнца, чтобы определить, где юг. Но заката не было видно. Все небо покрывала мозаика из лавандовой, лазурной и золотистой ряби, будто солнце село сразу со всех сторон. У Торина голова пошла кругом, когда он пытался это осмыслить. Вокруг луны блестело несколько звезд.

– Приветствую тебя, смертный лэрд!

Голос был низким и веселым, и Торин вздрогнул. Он обернулся и изумился, увидев рядом с собой человека.

Нет, не человека. Бессмертного.

Незнакомец был высок и широк в груди, а его кожа отливала зеленью. Лицо с квадратной челюстью было безупречно вылеплено и украшено улыбкой с ямочками, а глаза были темными, как земля летом, с длинными ресницами. Уши заострялись на концах, а волосы, свободно развевавшиеся за спиной, походили на тонкую траву, и в ее спутанных прядях прорастали мелкие желтые цветы и сердцелистные вьюнки. Дух был босоног – на кончиках пальцев на ногах и на руках у него цвели цветы. Из одежды на нем были только штаны, скроенные словно из коры и мха.

«Наконец-то», – подумал Торин, дивясь на духа холмов и не в силах пошевелиться. Он еще ни разу не видел принявшего физический облик бессмертного. Еще ни разу так ясно не слышал, чтобы дух говорил.

– Тебя удивляет, что мы тебя радушно принимаем здесь, Торин из клана Тамерлейнов? – спросил бессмертный.

«Да». – Слово вертелось у Торина в голове, но никак не шло с языка. И он просто стоял неподвижно.

– Не удивляйся, – продолжил дух, и, когда он взмахнул руками, с кончиков пальцев слетели лепестки, закружившись в воздухе, как снежинки. – Пойдем, мы все собрались и ждем тебя.

Бессмертный повернулся, чтобы идти через вересковые заросли, и у Торина наконец прорезался голос.

– Сначала я должен зайти к жене. Она будет беспокоиться обо мне. Меня не было дольше, чем я думал.

Дух остановился и взглянул на Торина со странным, чуть ли не грозным блеском в глазах.

– Сидра и правда недоумевает, где ты, – сказал дух холмов, и у Торина замерло сердце, когда он услышал, как низкий голос духа произнес ее имя. Словно был с ней хорошо знаком. – Ты вскоре с ней встретишься, а пока я должен попросить тебя поторопиться на собрание. Наше время на исходе.

Торин уступил и пошел вслед за духом, но внимательно смотрел под ноги. Он вдруг увидел ребятишек вместо пучков щитолистника, голодные пасти вместо грязных луж, лица спящих вместо камней и маленьких человечков, сплетенных из травы. На одного он чуть не наступил, и тот злобно зашелестел на него.

– Эй, берегись, смертный лэрд! – сказал дух холмов, но ему было смешно. – Ферли могут ужалить, если их разозлить. Ступай по моим следам.

Торин прислушался к совету духа и начал повторять его широкую поступь. С каждым вдохом он будто пролетал многие километры.

– Прежде я не замечал этих существ.

– Существ?

– Духов, – поправился Торин, поморщился.

– Не замечал, потому что твои глаза были закрыты для нас. Сейчас ты в нашем царстве. Пойдем, это здесь.

Они ускорили шаг. И снова Торину показалось, что с каждым его шагом расстояние сокращается, и у него закружилась голова. Свет нисколько не изменился. Торин застрял в сумерках и подумал о жене.

«Сидра, я иду к тебе, я иду...»

Дух холмов привел его в знакомое место. На священный холм Каменного Эри.

Тут уже собралась большая компания. Гибкие девы с листьями в длинных распущенных волосах, юноши с тонкими, как щепки, руками и ногами. Старики, вырубленные из дерева, с красными наростами вместо носа, и старухи, свитые из лоз с серебристыми листьями. В центре этого сборища стояла Леди Вереск из Полевых Цветов, правительница духов земли на Востоке, с длинными темными волосами, золотистыми глазами и венцом из желтого дрока. Ее кожа была верескового – нежно-фиолетового – оттенка, и на кончиках пальцев у нее цвели цветы, как и у духа холмов. Бессмертная протянула ему руку, дух холмов подошел, и их пальцы переплелись. Он прошептал что-то ей на ухо, и вокруг них закружились лепестки.

Торин остановился как вкопанный, когда Леди Вереск взглянула на него.

Многочисленные взгляды вонзились в него, как иголки, и Торина прошиб пот. Все собравшиеся духи рассматривали его, а он не знал, что сказать и куда деть глаза. Не грубо ли посмотреть на них в ответ? Не глупо ли заговорить первым?

Он ждал, и наконец дух холмов отошел от Вереск.

– Я привел вам Торина из клана Тамерлейнов, – прозвучал его низкий и ласковый голос, похожий на мелодию вершин и долин. – Смертного лэрда Востока.

Духи молчали, но склонили головы перед ним в знак уважения.

– Добро пожаловать, лэрд! – сказала Леди Вереск. – Минуло немало лет – по вашему исчислению – с тех пор, как смертного приглашали в наше царство.

Торин нерешительно поклонился.

– Для меня честь быть здесь, Леди Вереск.

«А теперь скажи мне, зачем ты меня позвала. Скажи, что тебе нужно».

Вереск улыбнулась, словно прочитала его мысли.

– Ты гадаешь, зачем мы тебя позвали?

– Верно. Хотя у меня есть подозрение, что приглашение как-то связано с порчей.

Тут же похолодало, а тени удлинились. Духи были заметно опечалены, напуганы. Торин чувствовал, как их тревога слегка пульсировала под землей.

– Пострадали наши сестры из сада, – сказала Вереск, и ее слова стали вязкими, как мед на языке. Словно она говорила, преодолевая какое-то сопротивление. – Мы... мы не подчинились... приказу нашего властелина и теперь сносим его гнев. Первым он поразил сад, но грядет следующий удар.

В голове у Торина роились вопросы. Ему хотелось потребовать ответов на них, но он сделал глубокий вдох.

– Жаль это слышать. Порча поразила и нескольких смертных из моего клана. Я не знаю, что делать, и надеюсь, что вы научите меня. Подскажите, как мне решить эту страшную головоломку.

Вереск посмотрела на духа холмов, стоявшего подле нее и следившего за Торином своим непостижимым взглядом.

– Но поэтому-то мы и позвали тебя, Торин Тамерлейн, – сказала Леди Вереск. – Потому что нам нужна твоя помощь.

– Моя? Чем я могу помочь?

– Ты тот, кто решит загадку порчи, – объяснила она. – Мы бессильны против нее, но ты... в твоих силах нас излечить.

Торин в изумлении округлил глаза. Он почувствовал, как кровь отхлынула от его лица, под ложечкой засосало.

– Прости меня, Леди Вереск, но я не обладаю ни познаниями, ни проницательностью. Я даже не представляю, как вам помочь.

– Тогда тебе придется быть очень внимательным, – сказал дух холмов. – Наш властелин оставил загадку, и, если ты ее разгадаешь, порча исчезнет.

«Во имя всех духов! – подумал Торин. – Мне, наверное, снится кошмар...»

Он взъерошил бороду, переступил с ноги на ногу. У него не было на это ни времени, ни сил. Но тут его озарило.

– Позвольте мне вернуться к смертным. Я приведу вам барда, который решит эту загадку.

Духи зашептались. От упоминания о Джеке они заметно заволновались – одних, казалось, охватила надежда, других сомнения.

Приятное лицо Леди Вереск стало суровым.

– Ваш бард не должен здесь появляться.

– Но он очень сообразительный и ловко разгадывает загадки, – сказал Торин, хоть и знал, что Джек к этому времени был уже на Западе.

– Нет, смертный лэрд. Мы чуть не пригласили его в свои владения, когда он своим пением пытался очаровать нас, – ответила Леди Вереск, но потом замолчала, не в силах продолжать объяснения. При воспоминании об этом по ее телу прошла дрожь.

– Нам надо было тогда забрать его себе, – сказал один из стариков с носом-наростом.

Дух холмов бросил на него острый взгляд.

– Но бард вошел бы в нашу обитель не по своей воле. Он должен прийти добровольно. Нам пришлось бы заплатить высокую цену, забери мы его без согласия.

– Да теперь мы и не сможем. Пепел, – добавила Вереск и поджала губы, произнеся его имя, – позаботился об этом.

– Если бы Пепел был расторопнее, – проворчал кто-то, – все бы уже закончилось.

– Пепел едва не потух. Как мы можем ему доверять?

– Нельзя доверять огню, – сказала одна из сплетенных из лоз старух. – Никогда-никогда не доверяйте огню!

– Ничего не понимаю, – сказал Торин, умоляюще обращаясь к Леди Вереск. – Почему не пригласить барда? Почему не позвать того, кто справится лучше меня?

Духи молча смотрели на него.

– Прошу вас, – пробормотал Торин, протягивая к ним руки. – Прошу, в клане не все благополучно. Я нужен моему народу. Я не могу долго быть в отлучке. Выберите кого-нибудь другого, кто поможет вам в вашем царстве. А я сделаю все, что смогу, в своем.

Снова молчание. И долгие, пронзающие взгляды.

Торин покраснел. Он чувствовал себя странно уязвимым и не мог понять почему.

– Скажи ему, Леди Вереск. Он постарается помочь нам, если узнает. Скажи ему о его...

– Замолчи! – велела Вереск, и дева поникла.

Торин пригляделся к ольховой деве, заметив, что глаза у нее словно капли росы. Он обернулся к Леди Вереск.

– О чем это она?

Вереск не выдержала его взгляд. Она отвернулась, и Торина пронзил страх.

– Скажи мне!

– Это не в нашей власти. Ты сумеешь разгадать загадку сада, – сказала она. – Чем скорее ты это сделаешь, тем быстрее мы исцелимся и тем быстрее ты сможешь вернуться. Но не раньше, смертный лэрд.

Торин в растерянности смотрел, как духи расходились, оставив его на вершине священного холма. Он развернулся и осмелился удержать духа холмов за руку.

– Прошу тебя, – стал молить он. – Мне нужно домой. Ты сказал, что я смогу увидеть Сидру после собрания.

Дух холмов вздохнул. Он вдруг показался старым и уставшим, словно увядал.

– Да. Иди посмотри на нее, смертный.

Торин подождал, но ничего не произошло. Дух освободился от его руки и направился прочь вместе с Леди Вереск, за ними тянулся шлейф кружащих цветов.

Что ж, ладно. Торин сам отыщет врата, ведущие домой.

Он знал, где находится, и потому уверенно зашагал по вересковым пустошам, топча пучки шипящих ферли и пиная хмурые камни на своем пути. Вскоре перед ним показалась дорога, и Торин побежал ее извилистым путем, а свет и тьма по-прежнему хранили застывшее равновесие. На дворе был ни день, ни ночь, но у него было жуткое ощущение, что в царстве смертных время продолжало бежать, как прежде.

Торин увидел вдалеке их с Сидрой крофт и воспрял духом. Он еще не знал, что скажет ей, но мольба о прощении уже была готова сорваться с его губ, когда он протянул руку к калитке в огород. Пальцы прошли насквозь.

Торин остановился в замешательстве.

Он попробовал снова, но его рука – которая выглядела ничуть не менее осязаемой, чем обычно, – опять прошла сквозь железные скобы, будто была бесплотной. Он осторожно шагнул вперед, пройдя через калитку. Торин не почувствовал боли. Только возраставшую тревогу.

– Сидра? – позвал он, и его голос зазвенел в неизменных сумерках. – Сид?

Он протянул руку к двери, но она прошла сквозь деревянную створку. Торин посмотрел на дверь, а потом на руку и увидел, что та цела, невредима. Он ощущал физические границы своего тела и ритм сердца. Он ощущал, как воздух наполняет его легкие. И однако не мог нащупать ни калитки, ни деревянной двери.

Сбитый с толку, Торин прошел сквозь дверь и оказался в темной горнице. Огня в очаге не было. Свечи не горели. На столе не был накрыт ужин.

– Сидра! Мэйзи? – звал Торин, проходя через стол, через стены.

Он обыскал весь дом, в его душе рос страх, но ни жены, ни дочери нигде не было.

Торин снова встал посреди гостиной, прерывисто дыша и уговаривая себя успокоиться. Ему нужно собраться с мыслями и решить эту загадку.

Он начал замечать и многое другое. Нигде не было видно трав Сидры. Исчезла ее одежда, как и платья Мэйзи. Здесь больше не было их вещей. Они переехали. Переехали...

Торин вспомнил одну из последних фраз, которые он ей сказал.

«Если бы мы переехали в замок, это облегчило бы мне жизнь».

Сглотнув вставший в горле ком, он снова прошел входную дверь насквозь и побежал по дороге к Слоуну. На главной улице было шумно, как всегда бывало в полдень. Здесь кипела жизнь, и Торин обратился к одному из своих стражников, стоявших у ворот.

– Эндрю? Эндрю, ты видел Сидру?

Эндрю не слышал Торина и не видел его. Даже когда тот встал прямо перед ним, буквально нос к носу.

– Слышишь меня? Эндрю!

Но стражник совершенно не замечал его. Торину не оставалось ничего иного, как обойти Эндрю и продолжить свой путь. Он ждал, что встретится с кем-нибудь взглядом. Ждал, что кто-нибудь окликнет его, как случалось обычно, когда люди встречали Торина.

Никто его не видел.

Когда какой-то малец проскочил сквозь него, Торин остановился и обернулся посмотреть, как мальчишка побежал дальше, даже не подозревая, что только что прошел сквозь живого человека.

Торин не поддался панике и вошел в замок, поднявшись на звук оживленной беседы в покоях лэрда. Он услышал голос Сидры. От голоса любимой его пронзила острая боль, словно он не слышал его много лет. Двери были открыты, и Торин остановился на пороге, отыскивая ее глазами.

Сидра стояла посередине комнаты лицом к нему. В окно позади нее, должно быть, падал свет, потому что она казалась золотистой. Озаренной светом.

– Мы так рады, что вы будете жить здесь, леди Сидра, – сказала служанка. – Велеть принести маленькую кроватку? Для малышки?

Сидра улыбнулась.

– Нет, спасибо, Лилит. Мэйзи пока поспит со мной.

– Пока лэрд не вернется?

– Да.

– Слушаюсь, миледи. А вот твой дневной чай.

Торин смутно почувствовал какое-то движение воздуха вокруг. Это сквозь него прошла другая служанка. Он смотрел на Сидру, отчаянно желая, чтобы она перевела взгляд, увидела, что он стоит на пороге.

«Сидра!»

Но она обернулась на служанку, которая внесла поднос и поставила его на круглый стол у окна. На нем был серебряный чайник, испускавший прозрачный пар, и мясной пирог только что из печи.

– Спасибо, Рози, – сказала Сидра девушке, которая принесла закуски, но голос ее звучал натянуто.

Рози присела в реверансе и вышла, снова пройдя сквозь Торина. Лилит осталась прислуживать Сидре. Служанка что-то говорила, разрезая пирог, когда Сидра вдруг закрыла рот рукой.

– Г-где горшок?

Лилит, округлив глаза, со звоном бросила нож, а Сидра принялась возиться с двойной дверцей шкафчика в поисках горшка. Служанка кинулась ей на помощь, но Сидра уже опустилась на пол, склонившись над емкостью.

– Ш-ш-ш, миледи. Все хорошо, – по-матерински приговаривала Лилит, придерживая Сидре волосы, пока ее тошнило. – Все хорошо.

Торин застыл в проеме, не в силах двинуться с места.

«Что происходит? – недоумевал он, пока сердце бешено колотилось в груди. – Почему ее стошнило?»

– Это от пирога, миледи? – спросила Лилит, забирая горшок, когда Сидре наконец стало лучше.

– Наверно, – еле слышно проговорила Сидра, продолжая сидеть на полу. – Еще я не выношу запаха кровяного пудинга.

«С каких это пор ты не любишь кровяной пудинг, Сид?» – забеспокоился Торин.

– Вот как! Тогда мы позаботимся, чтобы эти блюда пока не готовили. Дай-ка я тебе помогу. – Лилит подняла Сидру на ноги. – У меня было так же с моим первенцем. Я не выносила запаха вареной капусты. Что было очень некстати. Меня тошнило несколько месяцев.

«Первенец?»

Сидра с несчастным видом вытерла рот.

– Но это не значит, что и у тебя так затянется, – поспешила поправиться Лилит. – Первые три месяца трудные, но я уверена, очень скоро ты снова будешь чувствовать себя хорошо.

Сидра молчала, погрузившись в собственные мысли.

Торин перестал дышать.

– Сколько уже? – ласково спросила Лилит.

– Вчера было семь недель. – Сидра провела пальцами по волосам, по бледному лицу. – И я прошу тебя хранить это в тайне, Лилит. Я пока не хочу, чтобы в клане знали.

– Ни слова не скажу, миледи, – уверила ее служанка. – Но я рада, что сама знаю. Так я смогу тебе помочь. Например, велю кухарке не печь больше мясных пирогов. – Она начала составлять посуду на поднос. – Сейчас тебе ничего не хочется? Может, овсяную лепешку?

– Нет, – ответила Сидра, бледно улыбаясь. – Я, наверное, пока прилягу.

Лилит кивнула и направилась к двери, но остановилась и обернулась к Сидре.

– Лэрд уже знает? – с оттенком гордости спросила она.

Сидра на миг прикрыла глаза.

– Нет. Пока нет. Я... собираюсь сказать ему, когда он вернется с материка.

– Хорошо, миледи. Позови, если что-то понадобится.

Лилит прошла сквозь Торина. Двери закрылись, обитые железом доски оказались вровень с его грудной клеткой. Торин медленно шагнул вперед и оказался внутри новой спальни Сидры.

Он даже не догадывался, как ему хотелось, чтобы она его увидела, услышала. Не догадывался, пока, чуть-чуть не дойдя до нее, не обнаружил, что не может больше ни шагу ступить, так бешено билось сердце.

Она стояла в лучах света, глубоко и медленно дыша и прижимая ладонь к груди.

Радость захлестнула Торина, затуманила взор. Чувства переполняли его, ему хотелось погрузиться в этот восторг вместе с ней. Они с Сидрой зачали ребенка. Он забыл о том, что он дух. Забыл, что сделан из тени и воздуха, и шагнул прямо к ней.

– Сидра, – пылко прошептал он.

Торин протянул руку, чтобы погладить ее по волосам, но не почувствовал их. Его пальцы прошли насквозь, будто он видел ее во сне.

Сидра его не слышала. Она закрыла лицо руками, подавив рыдание.

Радость Торина улетучилась в тот же миг, как ее руки упали, в тот миг, когда она подняла на него свои покрасневшие глаза. Ее лицо ничего не выражало. На нем не промелькнуло ни искорки узнавания. Она не видела его, ее отсутствующий взгляд упирался в стену.

– Сид, – сказал он. – Ты видишь меня? Слышишь?

Она вздохнула и прошла сквозь него. Он внутренне содрогнулся. Его прошиб озноб. Еще никогда в жизни ему не было так холодно.

Торин обернулся и увидел, что Сидра подошла к окну, немного повозилась, но наконец смогла открыть створку. Она стояла, овеваемая потоком прохладного, свежего воздуха.

Он вспомнил, что она сказала Лилит. Что он уехал на материк. Сидра уже скрыла его отсутствие обманом, чтобы поддержать порядок и обычный ход жизни. Торин подумал, что это мудро с ее стороны, хоть ему и не нравилось, что ей пришлось из-за него лгать. И пришлось переехать в замок, создавая видимость, что все хорошо.

– Я здесь, с тобой, Сидра, – прошептал Торин, переживая за нее.

Она подняла голову. Ветерок сдул волосы у нее с плеч. Торин в надежде выжидал. Неужели она его услышала? Где-то в глубине души он верил, что так и было. Что она сердцем почувствовала: он рядом.

Сидра задернула занавеси. Заливавший ее золотистый свет померк, но Торин по-прежнему хорошо видел. Сидра подошла к кровати и села на край. Помедлив, она потянулась к сапогам, озабоченно нахмурившись. Но затем это прошло, сменившись усталостью, она сбросила обувь, забралась в постель прямо в платье и чулках и натянула одеяло до плеч.

Сидра лежала молча и не шевелясь.

Торин дождался, пока ее дыхание не станет ровным и глубоким, и понял, что она заснула.

Он чувствовал себя совершенно потерянным, пока не вспомнил про загадку сада. Он заперт в царстве духов, пока не разгадает ее.

Торин дал своему гневу вспыхнуть, разгореться. Он шел напролом сквозь двери, стены, смертных. По холмам и по долам, туда, где рос сад.

18

Джек понял, что, когда выйдет из Приграничного Леса, перед ним встанет выбор, который может изменить его судьбу. Адайра жила в брекканском городе, в самом сердце западных владений, и он мог добраться туда двумя путями: северной дорогой или южной.

– Обе дороги приведут тебя в обход гор прямо в Кирстрон, – сказала Элспет, собирая ему провизию в долгий путь. – И обе несут для тебя разные опасности. Если пойдешь северной дорогой, придется идти мимо владений и угодий тана Пирса, которых нужно во бы то ни стало избегать. Если пойдешь по южной – придется пересечь Веретенную Долину, очень оживленный и очень коварный тракт. В любом случае следует глядеть в оба.

– Тан Пирс? – повторил Джек.

– Знатное семейство любителей позадираться, – презрительно проворчала бабушка. – Даже если выберешь южную дорогу, чтобы обойти их владения, все равно будь готов наткнуться на Рэба Пирса. Он со своими ребятами, как известно, вечно рыскает повсюду, а в последнее время они патрулировали дороги как самозванная Стража Запада. Этим летом преступлений было больше, чем обычно, а сыновья танов, вроде Рэба, любят вершить «правосудие» и много о себе мнить.

Джеку не понравился Рэб уже по одному этому описанию. В конце концов он решил пойти по южной дороге, через долину, чтобы не заходить на земли Пирса. Пешком до города он дойдет за два дня, если поспешит. Эти два дня наверняка покажутся ему двумя годами, ведь он будет знать, что до Адайры рукой подать, и Джека так и подмывало припустить напрямик, посмотреть, не ужмется ли земля, сократив для него расстояние.

– От дороги далеко не уходи, – сказала Элспет, прочитав его мысли. – Как я сказала, долина известна своим коварством. Туманы бывают густыми, а без солнца или луны, которые укажут путь, легко заблудиться. Но если придется сойти с дороги, иди по оленьим тропам. Животные здесь очень разумны – знают, куда можно идти, а куда лучше не забредать.

Джек кивнул и с благодарностью взял съестное.

– А что насчет города и замка? Нужно что-то о них знать?

– Да, – сказала Элспет. – Войти в город не сложно. Он раскинулся вокруг замка, так что тебе придется пройти по его улицам, откуда бы ты ни подошел – с севера или с юга. Сам замок почти неприступен. Он окружен рвом и стоит на холме. В эту крепость есть только один путь, и он лежит через мост. Мост строго охраняется, и придется придумать причину, зачем тебе надо в замок. Может, выдашь себя за купца или торговца?

– Так и сделаю, – сказал Джек. – Спасибо, Элспет.

Бабушка подбоченилась, слонила голову и внимательно посмотрела на него.

– Тебе что, нисколечки не страшно, Джек? Я рассказала, что предстоящий путь полон невероятных трудностей и опасностей, а у тебя такой радостный вид, словно тебя с уроков отпустили.

Джек чуть не рассмеялся.

– Знаю, что должен бы бояться. Но я там, где мне предназначено быть. И я точно пожалею, если променяю свою судьбу на безопасность.

Элспет только фыркнула, но Джек чувствовал, что его слова ее тронули.

– Тогда ступай, Джек, – сказала она, погладив его по щеке.

Попрощавшись с бабушкой, он вышел из сада. Старушка стояла у калитки и смотрела ему вслед, когда он направился вверх по реке. Джек гадал, доведется ли ему еще когда-нибудь навестить ее или этот раз будет одним-единственным.

Вскоре Приграничный Лес начал редеть. Джек приближался к опушке. Сквозь лесной полог падали бледные лучи света, похожие на бруски закаленной стали. Он замедлил шаг, увидев в тени золотистые проблески, почувствовав знакомый сладковатый запах гнили.

Джек осторожно подошел к больной рябине. Он сам не знал, удивляло ли его, что порча проникла и на Запад, или этого и следовало ожидать. Бард не спеша осмотрел другие деревья вокруг и заметил, что еще одно тоже, похоже, недавно заразилось. Пытались ли Брекканы как-то сдержать ее распространение или еще не знали, что эта разрушительная хворь расползается по их землям?

Он поговорит об этом с Адайрой – вдруг она знает что-то, чего не знает он. Но тут Джек вспомнил об Иннес Бреккан. Хотел бы он, чтобы ей стало известно, что на Востоке борются с порчей? Следует ли ему скрыть это от жителей Запада?

Джек был в нерешительности. Он разберется с этим потом, после того как воссоединится с Адайрой.

Он осторожно прошел остаток пути и добрался до края леса – туда, где заканчивались деревья и открывался простор.

Джек впервые как следует разглядел западные земли.

Холмы, покрытые россыпью медно-красных папоротников и желтых головок вайды, сменялись высоким горным хребтом с вершинами, увенчанными низко нависшими тучами. Откуда-то из складки между двух пиков бежала река, с журчанием катившая свои прозрачные воды по большим гладким камням. В воздухе пахло горелым торфом, влажным мхом и солью далекого моря.

Джек повернул налево и поспешил в путь. Твердо решив думать только о дороге и не отвлекаться, он замечал каждое корявое дерево, под которым проходил, каждую птичку, пролетавшую мимо. Прислушивался к ветру, к звукам, которые тот нес на своих крыльях. Шел по узким полоскам вереска и взбирался на поросшие мягким мхом скалы.

Вскоре Джеку повстречался первый крофт – обширный земельный надел, обнесенный каменной изгородью, слякотный двор и дом, будто покосившийся от ветра. Крофт выглядел мрачным и заброшенным. Джек в смятении поспешил дальше в поисках южной дороги.

Он миновал несколько других крофтов и наконец нашел островки жизни. Овцы блеяли, а дети перекрикивались, занимаясь повседневной работой по хозяйству. От очагов поднимался дым, а женщины трудились в саду. Когда по пути стали попадаться люди, Джек совсем растревожился.

Не поднимая головы, он продолжал размеренно шагать, хоть его так и подмывало сойти с дороги. Клубившийся туман был одновременно ему на руку и осложнял путь: он скрывал путника, но затруднял видимость.

К наступлению сумерек Джек потерял счет пройденным километрам, а его ноги покрылись волдырями. Он решил найти место для ночлега. Элспет собрала ему простой, но сытной еды и положила фляжку с элем. Вспоминая, что бабушка рассказывала об Игэне, он зашагал по оленьей тропе вбок от дороги. Наконец бард отыскал заросли папоротника, в которых можно было заночевать.

В долине со свистом задувал восточный ветер. Для летней ночи было холодновато, и Джек ел пирог с сыром и дрожал, жалея, что у него нет с собой пледа. Он не слышал всадников, пока они не оказались прямо перед ним, но тогда было уже поздно, и он не успел найти укрытие за камнями.

Джек замер в кустах, глядя, как шестеро всадников в сумерках подъезжают все ближе. Молодые воины, одетые в кожу и охотничьи тартановые накидки, на взмыленных лошадях. Они были вооружены мечами, большими луками, стрелами и топорами. У некоторых грудь была забрызгана кровью.

«Проезжайте мимо, – мысленно взмолился Джек. – Не смотрите на меня. Я маленький человек, не стою вашего внимания...»

– И что ты за птица? – спросил один из всадников с соломенной шевелюрой и румяным лицом, вынудив коня обойти Джека по кругу.

Джек встал, надеясь, что его котомка останется незамеченной под листьями папоротника. Он медлил с ответом, выдержав их испытующие взгляды со всем достоинством, на какое был способен. Они разглядели все: кожу без татуировок, отсутствие накидки, простую, но добротную одежду, кожаную перекрестную шнуровку сапог, доходившую ему до колен. Тесемки в волосах.

– Меня зовут Джон, – сказал он.

– Джон, а дальше? – спросил другой всадник, с подозрением прищурившись.

– У меня нет фамилии, – ответил Джек. – Я ношу ту, что дал мне глава клана.

– Куда ты идешь, Джон Бреккан? – обратился к нему светловолосый всадник. Его конь наконец остановился. Пятеро других воинов повторили его действия, окружив Джека.

– В замок Кирстрон.

– Тебя там кто-то ждет?

– Моя жена.

– Вот как! Ей, должно быть, не терпится с тобой встретиться. Поедем с нами. Ночью путешествовать по долине в одиночку неразумно. Можешь погреться у нашего костра.

Джек лихорадочно соображал, подыскивая вежливую отговорку, но не смог найти выхода из положения, поэтому кивнул и последовал за отрядом охотников в небольшую лощину. Когда Джек заметил, что один из всадников поднял из зарослей его котомку, внутри вспыхнул страх, охвативший все его существо.

Лагерь разбили быстро. В круге из камней развели огонь, а над ним установили вертела с кроликом и картофелем. Лошадей стреножили, напоили и накормили, а на траве расстелили походные постели. По кругу пустили фляги с элем, и Джек сделал вид, что пьет, в надежде усыпить их недоверие.

– Без пледа? – заметил светловолосый.

Джек, который, конечно, обратил внимание на то, что все шестеро были закутаны в тартановые пледы, покачал головой. Ткань, несомненно, была зачарованной, хотя Джек не мог определить это, не пощупав.

– Он у ткача. – Бард рискнул повнимательнее рассмотреть своих спутников. Из-за света, падавшего на их носы и губы, лица казались изможденными. – Вы не сказали, как вас зовут.

Светловолосый – по всей видимости, главный – отпил из фляги.

– Я – Рэб Пирс, а это – мои ребята.

«Чудеса! – мысленно протянул Джек. – Я выбрал южную дорогу, чтобы обойти владения Пирсов, и все равно умудрился попасться Рэбу».

– Я тебя раньше не видел, – сказал Рэб. – Где ты живешь?

– На маленьком крофте поблизости.

– М-м-м. – Рэб, похоже, не поверил, но не стал дальше допрашивать. – И часто ты гуляешь по ночам?

Джек кивнул, хотя его туника начала промокать от пота. Один из спутников Рэба с прищуренными, похожими на бусинки глазами и вытатуированной цепью вокруг шеи подал ему лепешку. Тут-то это и произошло: только Джек потянулся за предложенной едой, как в следующий миг ему заломили руку за спину и грубо бросили его лицом в траву. Джек сдержался и не стал выворачиваться, сопротивляться.

Он лежал молча и дышал сквозь стиснутые зубы, а один из всадников вытащил из ножен на его поясе кинжал. Единственное оружие Джека.

– Свяжите ему руки и ноги, – скомандовал Рэб.

– Зачем вы меня связываете? – Джек поднял голову от земли. – Я для вас не опасен.

Он чувствовал, как узкоглазый начал туго связывать ему запястья, а потом и щиколотки. В конце концов Джека усадили, как тряпичную куклу, и он стал смотреть, как Рэб шарит в его припасах, разделяя провизию между своими людьми. А потом он достал арфу.

Джек слышал в голове эхо бабушкиного предостережения: «Тебе не следует брать арфу, спрячь ее где-нибудь подальше или отдай реке и никому не говори, что ты бард». Он увидел, как Рэб вытащил арфу из чехла. Инструмент засверкал в свете костра; незамысловатая резьба на раме будто задвигалась и задышала.

– Зачем тебе арфа? – спросил Рэб, заглядывая Джеку в глаза.

– Мне ее дали.

– Кто же тебе ее дал, Джон Бреккан?

Джек не ответил. Он едва дышал, чувствуя, как ветер шевелил его волосы, словно касался холодными пальцами.

– Узнаешь ее, Малкольм? – обратился Рэб к узкоглазому.

– Да. Похожа на один из инструментов Игэна.

– Я так и думал. – Улыбка Рэба была похожа на острый серп. – Ты украл ее с озера Иворра.

Джек нахмурился.

– Я не бывал на озере Иворра. И не крал арфы.

Рэб осторожно засунул инструмент обратно в чехол, но оставил лежать на траве рядом.

– Я знаю, кто ты, Джон.

– Раз так, – сказал Джек, повысив голос и выдав свое волнение, – то ты понимаешь, почему я принес с собой арфу, которую мне дали.

Рэб наклонился к нему.

– Ты лжец и вор. Я не верю ни единому твоему слову. И ты никуда не пойдешь, пока не скажешь правду. Всю правду.

Джек выдержал взгляд Рэба. Сердце бешено колотилось у него в груди, а руки онемели. Не так все должно было сложиться на Западе. Не так должен был закончиться его поход. И его надежды начали таять.

– Я посланник мира, – сказал он, что вызвало дружное хихиканье у людей Пирса.

– Еще бы, – усмехнулся Рэб.

– У меня с собой только клинок правды, который ты забрал, и нет накидки, – продолжил Джек. – Я бард, и эту арфу мне дал лэрд Торин Тамерлейн. Он написал письмо, которое валяется у тебя под ногами. Оно подтвердит мои слова. Прочти сам.

Это смелое заявление положило конец веселью. В лагере воцарилась мертвая тишина. Слышалось только потрескивание костра и завывание ветра вдали, на входе в лощину.

– У тебя нет иного оружия, кроме клинка правды, – наконец повторил за ним Рэб, игнорируя колкое замечание о письме Торина. – Но это тоже вранье. Твоя арфа, пожалуй, опаснее любой зачарованной стали.

– Она не опасна, пока на ней не играют, – сказал Джек. – И вам лучше меня отпустить, пока об этом не узнала моя жена.

– Твоя жена, наверное, леди Кора? – поддразнил его Рэб, и его товарищи захохотали.

– Да.

Воины оцепенели.

– Леди Кора – моя жена, – спокойно повторил Джек. – Когда она жила на Востоке, когда мы поженились, ее звали Адайрой. И теперь я иду к ней, и буду благодарен, если вы меня отпустите и не будете препятствовать...

Рэб действовал быстро. Он резко ударил Джека по лицу, чтобы тот замолчал. Барда на миг оглушило. Он ощутил вкус крови во рту и сплюнул на траву, на глазах выступили слезы, когда он взглянул на Рэба, который едва сдерживал ярость.

– Никакой ты не бард! Ты просто самозванец!

– Если сомневаешься, – просипел Джек, – дай мне арфу, и я докажу.

– Скорее я отрублю тебе руки, чем дам арфу.

Рэб приставил острие кинжала к вороту туники Джека. Сначала Джек подумал, что тот перережет ему горло, но Пирс нашел под туникой золотую цепочку, его половину монеты. Один взмах – и цепочка с металлическим щелчком лопнула.

Джек не снимал монеты с тех пор, как Аластер надел на него цепочку. С того дня, как он связал себя с Адайрой брачным союзом. Его грудь затопила волна боли. Он увидел, как Рэб сунул половинку монеты в карман.

– Ты не кто иной, как вор и обманщик, – насмешливо ухмыльнулся Рэб. – А мы на Западе не жалуем ни тех, ни других.

– Значит, ты боишься меня? – воскликнул Джек с гневом в голосе. Он потянул свои путы. – Ты что...

Рэб схватил Джека за волосы и пригнул ему голову. Он опустил пылающее лицо Джека к самому огню. Жар становился все невыносимее.

– Скажи правду, вор, – глумился Рэб, наклоняя Джека еще ниже. – Скажи, кто ты такой и зачем украл арфу с озера Иворра. Тогда, может быть, мы отпустим тебя, и ты сможешь тешить себя фантазиями о женитьбе на дочери лэрда.

Джек закрыл глаза, чувствуя, как огонь начинает жечь лицо.

– Я уже сказал... правду. Если не верите, воспользуйтесь клинком.

Рэб еще ниже пригнул его. Джек не открывал глаз, ожидая в любой момент почувствовать языки пламени на лице. Но этого не произошло, а жар и свет вдруг исчезли.

Посыпался поток проклятий. Пальцы Рэба лишь крепче вцепились Джеку в волосы. Дрожа всем телом, бард открыл глаза. Огонь погас, прогорев до пепла. Осталась только еле заметная вьющаяся струйка дыма.

– Наверное, ветер задул, – предположил один из спутников Рэба, но его голос звучал неуверенно.

Джек с облегчением вздохнул. С носа у него лился пот. Он знал, что это не ветер, и разглядывал пепел в поисках знака, слова, лица. Но перед глазами все поплыло, а Рэб рывком поднял его и отбросил на траву.

– Лучше отпустите меня, – сказал Джек. – Лучше отпустите, пока не столкнулись с тем, о чем не имеете никакого понятия и, пожалуй, не захотите связываться.

– О, я тебя непременно отпущу, – пригрозил Рэб, нависая над ним. – Но не сейчас, вор.

Джек попытался подготовиться к удару, но он был беззащитен. Сапог Рэба попал ему в висок. Из глаз посыпались искры, он услышал взрыв хохота. Он смотрел на арфу, на нераспечатанное письмо Торина, когда Рэб снова ударил его. Джек провалился в темноту.

19

На Востоке Адайра овладела искусством тайком выскальзывать из замка Слоун. Она говорила себе, что и здесь, на Западе, в замке Кирстрон наверняка все почти так же, хотя брекканская крепость задумывалась так, чтобы в нее было трудно войти снаружи, а внутри оставалось еще множество проходов, куда Адайре пока не разрешалось забредать.

Уверенности ей придавали три соображения.

Теперь она умела отпирать зачарованные двери своей кровью.

У нее был меч, который можно было куда угодно брать с собой.

Она столько раз проезжала по пустошам с Иннес, что успела неплохо изучить местность.

Адайра надела тунику с длинными рукавами и кожаную куртку. Ее волосы были такого же цвета, как у Иннес, и они тут же выдадут ее, поэтому девушка прикрыла их полой синей тартановой накидки. Затем она прикрепила меч к поясу и сложила в кожаную котомку все, что Дэвид оставил ей для обработки швов: чистые полотняные бинты и склянку с целебной мазью. Еще она положила флягу с вином и лепешку, оставшуюся с завтрака.

Миновав все коридоры, девушка вышла во двор.

Никто не обращал на нее внимания.

Адайра стояла на каменных плитах двора, размышляя. Она пыталась сообразить, как далеко упала фея. Это случилось за городскими стенами, где-то на пустоши, в нескольких километрах от замка. Она представила, как бессмертная лежит где-нибудь на склоне холма, искалеченная и беззащитная. Адайра бросила взгляд на шумную конюшню, и сердце у нее забилось чаще.

Она должна добраться до духа первой, прежде всех остальных. И она найдет ее быстрее, если будет верхом, но, если попросить лошадь у конюшего, родители насторожатся.

Адайра сомневалась. Ей не давали разрешения на самостоятельные вылазки, и она знала, что рискует навлечь на себя гнев Иннес.

Налетел ветер, прозвонив в колокол и отбив очередной час.

Значит, придется идти пешком. Адайра повернула к опускной решетке и с опаской пошла к мосту. Там миновала еще один строго охраняемый проход, где удалось пройти до западных ворот, ведь она выглядела как любая другая женщина клана Бреккана, направлявшаяся из крепости в город. Она рассчитывала, что услышит толки об упавшем духе, но на рынках и на улицах всех занимали лишь повседневные заботы.

«Неужели только я видела, как она упала?» – подумала Адайра, когда наконец вышла из города.

Перед ней открылись холмистые просторы пустоши, и девушка начала свой путь. Но это оказалось куда труднее, чем она ожидала. Западные холмы были краем, наводившем морок и обман, со множеством долин, клубившимся туманом, прожилками скал. Адайра поднималась на вершину, уверенная, что нашла место, где упала бессмертная, но видела еще один холм вдали.

Она миновала лощину и рощу, вспугнув семейство благородных оленей и пару голубей. Там, где в деревьях появился просвет, Адайра увидела озеро – небольшой круглый водоем с темной водой, окруженный холмами. В самой середине озера лежал крохотный остров, на котором стоял дом, чьи ветхие каменные стены были почти полностью захвачены вьюнками, лишайниками и невероятной высоты чертополохом. С острова на землю отважно бежала узкая тропинка, дав проход к дому.

Адайра взглянула туда, поежившись. Дом выглядел заброшенным, и, продолжая свой путь, она гадала, кто там когда-то жил.

Вскоре девушка увидела обнадеживающий знак. На одиноком вязе были обломаны ветки, словно дерево пыталось поймать падающего духа.

Адайра направилась прямиком туда. Она оглядела ствол, отметила поврежденные места в кроне. Сквозь нее действительно что-то свалилось. На изуродованном суке примостился ворон, смотревший на девушку любопытными, похожими на бусинки глазами. И тут Адайра нащупала что-то липкое и влажное. Она медленно отняла руку и принялась изучать медвяную субстанцию, блестевшую на кончиках ее пальцев. Жидкость была золотистой и пахла сладковато, как нектар.

Адайра вытерла кровь духа о тартановую накидку и стала разглядывать землю, пока не заметила почти невидимую полосу примятой травы. Девушка проследила, куда она ведет. След оставил некто с узкими стопами, по-видимому, еле волочивший ноги. Через каждые несколько шагов на траве блестели капельки сладко пахнувшей крови, переливавшиеся в тусклом дневном свете, словно росинки. Следы крови привели Адайру в долину, а оттуда – на склон устрашающей гряды зубчатых скал, многочисленные изломы которых походили на хмурые лица.

Взглянув на тропу, по которой ей нужно было взобраться на самый верх, Адайра подула себе на ладони, чтобы согреться. Она так давно не бродила одна по горам. Не забиралась в пещеры и не купалась в море. Девушка испытала острый приступ ностальгии, но стряхнула тоску, пока та не вонзила в нее когти. Адайра начала подниматься по склону.

Она забралась на небольшой уступ, где кровь натекла густыми каплями. Здесь след, казалось, заканчивался, и Адайра стала осматривать окружавшие ее скалы в надежде найти следующую подсказку. Но вскоре поняла, что все кончено. След оборвался. Девушка склонилась над шариками золотистой крови, не зная, что делать дальше, пока не почувствовала дуновение ветра у себя в волосах.

– Ну, конечно! – воскликнула Адайра, не в силах скрыть своего разочарования.

«С чего я взяла, что смогу тебя найти? Что тебе вообще нужна моя помощь...»

Девушка встала и попыталась уговорить себя, что пора спускаться. Но тут она почувствовала легкую дрожь под ногами. Еле заметное сотрясение, похожее на смех в груди. А потом до нее донесся влажный запах пещеры, еле ощутимое приглашение.

Адайра обернулась и с удивлением разглядела узкий проем в скале. Она была уверена, что прежде его там не было, и почувствовала, что скала зовет ее войти в этот зев, если хватит смелости. С трепетом Адайра вошла, опасаясь, что ей понадобится факел. Но вскоре девушка увидела, что вдоль стен пещеры горели таинственные огни, похожие на пучки ежевики, и эти огни были белыми. Огни, которые не были огнем. Нахмурившись, Адайра наклонилась поближе, чтобы рассмотреть их...

До нее донесся шорох шагов. Звон подвесных колокольчиков на ветру, а затем шипение.

Адайра посмотрела направо. Упавшая бессмертная стояла в двух шагах от нее, вытянув руки и безмолвно веля Адайре остановиться.

Сначала Адайра просто разглядывала духа. Бессмертная в своем физическом облике была чуть выше ее, стройная, сложенная из изящных линий и изгибов. Длинные волосы в свете волшебных огней были цвета насыщенного индиго. Уши сужались к кончикам, лицо было расцарапано, как и руки. Ногти на руках и на ногах были острыми, а кожа – бледно-синей, кроме отдельных участков: правое плечо, левую ключицу и частично ноги покрывали переливающиеся золотистые пятна, словно там мазнули кисточкой. На бессмертной были доспехи из серебристых звеньев, которые звенели, как колокольчики, при каждом ее движении, а на бедре зияла глубокая рана. По ноге медленно стекала янтарная кровь.

У духа было всего два левых крыла, одно больше другого, и оба в розовато-лиловых пятнах. В необычном свете пещеры они переливались всеми цветами радуги, пронизанные замысловатыми прожилками, как стрекозиные. Оба были изорваны в клочья и безжизненно висели у нее за спиной, волочась по полу пещеры.

– Я пришла тебе помочь, – сказала Адайра. – Я видела, как ты упала с облаков, – добавила она, сделав шаг вперед.

И снова бессмертная велела ей не приближаться – ее глаза предостерегающе сверкнули.

– Я не причиню тебе вреда, – прошептала Адайра, уязвленная холодностью духа. – Позволь мне помочь тебе.

Лицо бессмертной смягчилось.

«Она меня узнала», – подумала Адайра.

Она продолжила разглядывать духа и поняла, что та, наверное, была в тот день, когда Джек обращался к четырем ветрам. В день, когда Адайра стояла лицом к лицу с Бэйном Губителем, и тот насмехался над ней.

Бессмертная открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла произнести ни звука. На ее истерзанном лице отразилась полная растерянность. Она схватилась рукой за горло, словно туда всадили крюк, не дававший ей говорить.

– Ты потеряла голос? – с сожалением догадалась Адайра.

Бессмертная кивнула. Утрата голоса, похоже, была такой же свежей, как и рана на бедре.

– Позволишь мне позаботиться о тебе?

Адайра показала свою котомку, но терпеливо ждала и удивилась, когда бессмертная кивнула и подошла сама. Дух хромала, но не показывала ни страха, ни сомнений. Почему же тогда она прежде не подпускала Адайру?

Бессмертная, должно быть, прочитала ее мысли. Она указала на странный свет, а потом на Адайру и замахала руками.

«Не смотри на огни!»

– Я поняла, – сказала Адайра.

Они стояли меж двух царств, в опасном, ненадежном месте, не принадлежавшем ни смертным, ни духам.

Бессмертная опустилась на землю, подальше от заколдованных огней, и Адайра встала на колени возле нее. Она открыла котомку и достала все, что нужно, жалея, что, когда была возможность, не запомнила многое из того, что делала Сидра.

Адайра осторожно дотронулась до колена духа. В тот миг, когда их кожа – теплая и холодная – соприкоснулась, на Адайру обрушился головокружительный поток образов.

Она увидела чертог в облаках, высокие колонны, исчезавшие в ночных небесах. Звезды, сверкавшие в светильниках. Шуршание сотен крыльев. И Бэйна Губителя, восседавшего на троне с копьем из молнии.

«Кая... почему ты заставила меня ждать?»

Адайра вздрогнула, услышав голос северного властелина. Она отдернула руку, и как только их пальцы расцепились, все образы испарились. У девушки перехватило дыхание, когда она взглянула на бессмертную и увидела такое же изумление в ее глазах.

– Я видела твои воспоминания, так ведь? – прошептала Адайра. – Тебя зовут Кая.

Та кивнула. Казалось, ей стало одновременно и тревожно, и легко. Властелин вырвал ей крылья и забрал голос, но не додумался наложить запрет на память.

Кая протянула свою тонкую руку с острыми ногтями. Адайра взяла ее ладонь в свою. Она закрыла глаза и снова погрузилась в воспоминания, ощущая обрывки чувств. Неповиновение, раскаяние, желание, злость, печаль. Чувства Каи, как поняла девушка. Когда Кае оторвали крылья и она стала падать, сердце у Адайры колотилось так сильно, что пришлось отнять руку.

Она немного успокоилась и снова посмотрела в глаза Кае.

– Бэйн спрашивал о Джеке, – сказала Адайра, превозмогая страх, зарождавшийся в ее душе. – Мой... он в беде?

Кая замахала руками, но Адайра ничего не поняла по ее изящным жестам.

– Можешь показать мне, когда ты видела его в последний раз? – хрипло спросила Адайра, надеясь, что не слишком многого просит.

Кая задумалась, словно перебирала свои воспоминания. Но вот она снова протянула руку, и Адайра взяла ее ладонь.

Девушка провалилась в череду обрывочных сумбурных воспоминаний. Они были залиты золотистым светом, и Адайра догадалась, что Кая летела, паря над островом.

Она увидела, как Джек стоит на коленях в огороде Мирин, глядя вдаль. На его лице лежала тень отчаяния – такого выражения Адайра никогда у него не видела, – и ее сердце сжалось. «Я его ранила и даже не представляла себе, насколько сильно», – подумала она с уколом вины. Джек так и стоял, не шевелясь, пока Мирин не окликнула его, и он принялся выдергивать морковку.

Джек вел Фрей в школу, держа ее за руку и слушая, что она говорит.

Джек сидел на склоне холма в темноте, играя балладу для Адайры. Струны арфы поблескивали в свете звезд, когда он извлекал из них мелодичные звуки.

Ей хотелось остаться с ним навечно. Она не могла на него наглядеться. Кровь быстрее бежала по ее венам, но вдруг картинка сменилась. У Адайры закружилась голова, но она не выпускала руки Каи, помня, что это воспоминания бессмертной. Кая оставила Джека на склоне и погналась за духом восточного ветра – за златовласой феей с шипастыми крыльями, уносившей мелодию Джека в своих когтистых лапах.

«Не вздумай пересечь границу кланов с этой музыкой», – шипела ей Кая.

Фея восточного ветра только расхохоталась, набирая скорость и продолжая путь.

На короткий миг Кая поймала духа, впившись зубами в край его правого крыла. Фея замешкалась, но затем вырвалась и помчалась дальше. Приграничный Лес стонал под их вихрями – один догонял, другой убегал, – но вскоре они унеслись на Запад. Кая отпустила восточную фею с ее порванным крылом и жестоким весельем.

Кая в отчаянии пустилась на север, но Бэйн Губитель уже услышал музыку и почувствовал пробуждение древнего колдовства.

Джек тогда сидел в саду, играя на арфе, посвящая песнь деревьям. Адайра пыталась понять его намерения. Кому он пел? Земле? Саду? Но обзор у Каи сузился, управляя вниманием Адайры.

Чувства бессмертной будто смешались, превратившись в нагромождение страха, тревоги и раздражения. Кая крыльями вздымала потоки холодного воздуха, задувая их Джеку в лицо.

«Прекрати играть! Он тебя услышал. Он идет!»

Джек не обращал на Каю внимания и продолжал петь. Разразилась гроза, и бессмертная съежилась. Она отступила, наблюдая издалека. Она видела, как молния Бэйна чуть не попала в Джека.

Кая дождалась, когда гроза прошла. Дождалась, чтобы увидеть, что Джек смог встать и осмотреть дымившийся сад. Встать и забрать арфу. Пролетая мимо, она крылом ласково откинула волосы у него со лба.

В предостережение. С упреком. В знак поддержки и утешения.

Кая отпустила руку Адайры.

Адайра не сразу пришла в себя, хоть воспоминания Каи и привели ее в уныние. Она проморгалась, чтобы образ Джека растаял. И только тогда посмотрела на Каю, как следует разглядев ее изящную фигуру, резкие черты лица, золотистые пятна на плече, ключице и голенях.

– Ты его защищала, – сказала Адайра, задрожав от благоговения и признательности. – Почему? Почему ты так собой рисковала?

Кая снова протянула руку. Адайра задумчиво взяла тонкую ладонь, чувствуя, как сердце застучало от мрачных опасений. Она не знала, что еще покажет ей Кая, и приготовилась снова увидеть Джека. Она приготовилась увидеть Бэйна Губителя и вспышки его беспощадных молний.

Не появился ни тот, ни другой.

Перед ее глазами в ночи простиралось безмятежное восточное побережье. Был отлив, и волны вынесли на берег духов океана. Леди Рим Морская Пена, повелительница народа воды, сидела на берегу рядом с женщиной, державшей в руках арфу. С женщиной, при виде которой у Адайры заболело в груди. Она резко втянула воздух, будто ей пронзили сердце.

Это была Лорна. Она была молода. Ее лицо было бледным и гладким, глаза блестели в свете луны. Ее темные волосы свободно струились, их игриво трепал легкий западный ветерок.

«Странно смотреть на собственную маму, когда ей было столько же лет, сколько мне сейчас», – подумала Адайра, одновременно радуясь и печалясь.

Лорна беседовала с Рим, будто со старой подругой, и Адайре захотелось узнать, о чем они говорят. Она попыталась подойти ближе, но потом вспомнила, что привязана к телу и воспоминаниям Каи. Кая стояла так, чтобы ни Лорна с Рим, ни другие собравшиеся морские духи ее не заметили, но чтобы при этом руководить ветрами и отгонять восточных, южных и северных ветряных фей.

Однако западному ветру Кая доверяла. Адайра чувствовала его в груди Каи, словно зажженное пламя, и видела, как он ласково бежал по песку с развевающимися волосами цвета ночи и мягкими, как у мотылька, крыльями.

Кая будто задремала на мгновенье. Она потеряла бдительность, любуясь Лорной.

Откуда ни возьмись появилась северная ветряная фея – ее родня с острыми зубами, злобной улыбкой, волнистыми соломенными волосами и алыми крыльями. Кая поймала ее, прежде чем та успела подхватить слова Лорны. Она искусала залетной фее руки, изорвала края крыльев.

Та сопротивлялась, впившись острыми ногтями Кае в ключицу, пролив ее густую, золотистую кровь. Но залетная фея была не ровня Кае и сама это знала. Она сдалась, сложила крылья и исчезла на усыпанном звездами севере.

Кая осталась и продолжала любоваться Лорной, пока Аластер не увел жену к залитым лунным светом холмам. У барда текла кровь из носа, а лицо исказилось от боли.

«Почему ты не взяла меня с собой, Лорна? – говорил он, с озабоченным видом укутывая ее в тартановый плед. – Я всегда должен быть рядом».

У Адайры слезы навернулись на глаза, пока она смотрела на родителей. Девушка уже не понимала, какие чувства ее собственные, а какие принадлежат Кае. Они будто смешались, а воспоминание тем временем растаяло.

Их руки расцепились.

Адайра вытерла слезы, сердце у нее болело. Ей не сразу удалось подавить рыдание, которое было готово растерзать ее грудь, оставив девушку лежать на полу пещеры. Но Адайра собралась, полная решимости осмыслить свои чувства.

Она и не догадывалась, насколько свежо ее горе, пока не увидела родителей живыми и здоровыми в этом воспоминании. Как же ей их не хватало, и как она скорбела! Адайра и не догадывалась, как тоскует по ним, как не догадывалась и о том, как зла на них за то, что ее воспитали как одну из Тамерлейнов и не сказали, что на самом деле она Бреккан.

Но такая злость лишь спалила бы ее изнутри, оставив дымящийся пепел, потому что ни Лорны, ни Аластера не было в живых. Оба покоились в восточной земле. Им от ее гнева не будет ни тепло, ни холодно, а вот сама она за это чувство поплатится – злость сотрет ее в прах. Адайра предпочла бы избежать такой судьбы. Ей не хотелось, чтобы все хорошее в ее жизни обернулось разочарованием.

Вскоре она увидела, что Кая смотрит на нее, будто пытаясь по лицу понять ее чувства. Адайра встретила взгляд духа. Кая выглядела усталой, лицо у нее блестело от пота, словно делиться воспоминаниями было не так-то легко. Но Адайра услышала, что Кая хотела сказать в тот момент.

Всякий раз, когда Лорна играла для волшебного народа, Кая была поблизости, знала бард об этом или нет. Кая наблюдала за Лорной, чтобы оградить и обезопасить ее, пока та поет. Бессмертная прогоняла других фей, нанося раны и получая их сама.

Всякий раз, когда Джек играл для волшебного народа, Кая тоже была рядом, изо всех сил стараясь защитить его от Бэйна и других духов, которые хотели обидеть или поддразнить барда.

«Жаль, что я раньше не знала», – подумала Адайра, остановив взгляд на истрепанных крыльях духа, на опасно острых ногтях. На ее бледно-синей коже в золотистых пятнах. На ранах и царапинах, из которых текла кровь, капая на пол пещеры.

Адайра почитала духов и верила в них, когда следовало. Нередко девушка думала, что они капризны по своей природе, переменчивы, как летняя гроза на острове, не считала их ни хорошими, ни плохими. Они несутся, куда захотят. Адайра и представить не могла, что нечто столь свирепое, когтистое, холодное и беспредельное, как северный ветер, может полюбить что-то нежное, ласковое и смертное.

И тогда Адайра поняла. Золотистые пятна на ногах, плечах и ключицах Каи не были ее естественной расцветкой, как сначала подумала девушка. Они были свидетельствами стычек и сражений, полученных ею ран. Это были шрамы.

* * *

Адайра спустилась со скалистого склона. Оказавшись на ровной земле, она обернулась посмотреть, как спускается Кая, взглянула на ее искалеченную спину и остатки крыльев.

Раны у бессмертной уже начали затягиваться, превращаясь в покрытые золотистыми перышками шрамы. Адайра смазала их своей целебной мазью, не уверенная, насколько земные снадобья помогут духу воздуха, но ее забота, похоже, утешила Каю.

Адайра вытащила листья из синих волос и вычистила мусор из порезов.

– Ты не можешь здесь оставаться, – сказала она Кае, оглядывая холодную зачарованную пещеру. – Тут неподалеку есть одно место. Дом, где ты сможешь отдохнуть и поправиться, и где я смогу тебя навещать.

Кая, видимо, сомневалась, словно боялась идти по открытой местности под затянутым тучами небом, но все же без возражений последовала за Адайрой. Ей нельзя было оставаться в пещере, особенно если Адайре нужно будет ее снова быстро отыскать. А узнать, надолго ли Каю выгнали из родного дома, было невозможно.

Адайра дожидалась, когда Кая не ступит босыми узкими ногами на землю. И вместе они пошли вверх и вниз по холмам, пока Адайра не нашла рощу, скрывавшую озеро с заброшенным домом.

– Мне кажется, тут никто не живет, но дай я сначала проверю, – сказала девушка. – Подожди меня здесь, под деревьями. Я махну тебе, когда можно подойти.

Кая кивнула, но глаза у нее были широко раскрыты, и она настороженно хмурилась. Адайра гадала, знает ли Кая, что это за место и кто здесь когда-то жил. Девушке казалось, что Кае, бессмертному и обладавшему большой силой духу северного ветра, известны почти все секреты Каденции.

От этой мысли у Адайры побежали мурашки, пока она в одиночку двинулась по узкому земляному мостику к островку. К дому ей пришлось пробираться через кусты чертополоха и гибкой цепкой поросли, которые захватили крошечный огород. Она сорвала вьюнок, плотным слоем опутавший дверь, и увидела, что от дерева исходит еле заметное сияние. Вход был запечатан колдовством.

Адайра медлила, разглядывая древесную поверхность. То, что находилось за ней, было либо ценным, либо опасным. И капля крови, скорее всего, откроет дверь.

Она высвободила из ножен висевший на поясе меч. В клинке мелькнуло ее отражение. Адайра прижала палец к кромке, пока не почувствовала жжение от пореза. Она приложила руку к створке, которая открылась, как только кровь впиталась в дерево. Адайра осторожно потянула дверь и неуверенно переступила через порог, обводя помещение взглядом.

В единственной комнате были земляные полы и деревянные балки над головой. Мебель покрывал давний слой пыли и паутины. Виднелся очаг, кухонный закуток с проржавевшими чугунными котелками. В одном из углов стояла койка с побитыми молью одеялами и стол, заваленный древними книгами. В торце стола притулилась миска с разбросанными вокруг листами пергамента, словно того, кто здесь жил, оторвали от завтрака.

В доме царила неестественная тишина, словно под водой или под землей. Или, может, так казалось из-за того, что за стенами молчал ветер, будто этот островок посреди озера застыл во времени. Воздух был душным и слишком неподвижным.

Адайра остановилась у стола и посмотрела на разбросанные листы пергамента. Они были исписаны нотами. Она замерла, не веря своим глазам, сердце у нее учащенно забилось.

Иннес сказала, что на Западе музыку и инструменты заперли в надежном месте. Только что Адайра их нашла. Она прошла в другой конец темной комнаты и в сумеречном свете разглядела дальнюю стену. Та переливалась, словно дышала.

Адайра нащупала рукоять меча и, нахмурившись, отважилась сделать еще один шаг. Увидев, что было на стене, она будто получила удар под дых и остановилась как вкопанная, глядя на коллекцию арф.

Несколько инструментов с целыми струнами висели на стене. Большинство треснули оттого, что к ним долгие годы не прикасались, и валялись на полу. Но на стене, слабо мерцая, виднелось еще кое-что.

Когда Адайра взглянула на эти вытянутые сегменты, у нее кровь застыла в жилах.

Кости.

На стене висел скелет.

20

Сидра села на стул перед камерой Морэя Бреккана. В подземелье было холодно и темно. С потолка капала вода, и чем только ни пахло – мокрыми камнями, горящим дегтем, затхлыми соломенными матрасами и нечистотами.

Ее чуть не вырвало, но усилием воли она сдержалась.

Морэй сидел на краю койки, пристально глядя на жену лэрда сквозь железную решетку. Сначала его приковали к стене. В конце концов Торин приказал, чтобы Морэю освободили руки и ноги, но он по-прежнему оставался в крошечной камере. Еще некоторое время спустя Торин согласился, что Морэй может просить книги в библиотеке и получить приличное одеяло, чтобы греться, и накидку без всяких чар, чтобы кутаться. Накидка, разумеется, была красно-зеленой, любимой расцветки Тамерлейнов. Несколько дней в ледяном чреве замка – и Морэй все-таки сдался и начал ее носить.

– Есть вести от Коры? – хрипло спросил Морэй.

Сидра продолжила молча смотреть на него. Ей никогда не забыть, как он пнул ее ногой в грудь, опрокинув в вересковые заросли. Как он похитил ее дочь, причинив Сидре ужасные муки.

– Есть вести от моей сестры? – настаивал Морэй.

– У Адайры все хорошо, – отрывисто сказала Сидра. – О чем ты хотел поговорить со мной?

– Могу я ей написать?

– Нет.

– А если я надиктую, ты запишешь за мной?

– Нет.

Глаза у Морэя потемнели, словно на озеро опустилась ночь. Но Сидра стойко выдержала его взгляд.

– Где лэрд? – наконец спросил он, и голос его звучал надменно. – Я уже давно не видел твоего мужа. Как он здравствует?

– Я передам, что ты спрашивал о нем, – ответила Сидра, собираясь встать.

Морэй заволновался и вскочил на ноги, протягивая к ней перепачканную руку.

– Постой, миледи! Я хотел кое о чем попросить.

Сидра осталась на месте, но только потому, что ногу ломило от боли.

– Если тебе нужны книги, у тебя их в достатке. Если еще одно одеяло, то я подумаю. Если ты хочешь написать родителям, ответ будет «нет».

– Долго еще? – спросил Морэй, медленно опускаясь на матрас. Он поплотнее завернулся в плед цветов клана Тамерлейн. – Долго мне еще здесь сидеть? Могу я как-то заслужить обратно свое доброе имя? Выберите лучшего, сильнейшего воина, мы сразимся с ним не на жизнь, а на смерть.

Сидра пришла в ужас, и Морэй, наверное, понял это по ее лицу.

– Пусть меч решит, заслуживаю я жизни или смерти, – сказал он.

– Нет.

Она не стала говорить, но Совет решил оставить его в темнице на десять лет. Целых десять лет. К тому времени гнев Тамерлейнов за его проступки утихнет, и его вернут на Запад с длинным перечнем условий. А самое главное – тогда Адайра наконец сможет вернуться домой, если захочет.

Десять лет.

Адайре будет тридцать три года.

Морэй заерзал. Было видно, что он раздражен, но он удивил Сидру еще больше.

– У тебя есть братья или сестры, леди Сидра?

Ей не хотелось отвечать на личные вопросы. Не хотелось сообщать этому человеку что-то о себе и своем прошлом. Она молчала, но он улыбнулся.

– Буду считать, что да, – сказал Морэй. – У меня есть сестра-близнец, как ты уже знаешь. Но у меня была еще и младшая сестра. Ее звали Ская.

Сидра молчала. Как было ни противно, у нее разгорелось любопытство.

– Ская была не такой, как все мы, – продолжил он. – Ее не тянуло к мечам, поединкам или трудным испытаниям. Она предпочитала книги, искусство и так нежно относилась к животным, что отказывалась есть мясо. Родители обожали ее, хотя среди нас она и казалась очень странным созданием. И когда пошли толки – толки о том, что ей суждено стать правителем более выдающимся, чем я, – в моем сердце не нашлось места зависти. Она была лучиком света в нашей тьме. Созвездием, светившим сквозь тучи.

Сидра слушала, дрожа под теплым покровом тартановой накидки.

– И что случилось со Скаей?

Морэй опустил взгляд в пол.

– Каждый месяц родители созывают в замок танов с наследниками на пир. Это опасный и непредсказуемый вечер, потому что всегда найдется один-другой, замышляющий захватить власть. Поскольку я – преемник, родители следили, чтобы я принимал небольшие дозы яда, одевался только в зачарованную одежду и всегда имел при себе оружие. Они, как видишь, были просто одержимы. Они лишились Коры, отдав ее «ветру», и не могли позволить себе потерять еще одного ребенка. Никогда не перестану удивляться, почему они не приняли таких же мер в отношении Скаи. Но, может, они думали, что весь клан ее любит.

– Через две недели после того, как Скае исполнилось двенадцать, был пир. По обычаю, мы оба присутствовали, и она сидела справа от меня. Помню, волосы у нее были украшены цветами. Она вся сияла, смеялась над какими-то словами дочери одного из танов. Тут-то это и произошло. Так быстро!

Морэй замолчал, погрузившись в воспоминания.

– Что произошло? – переспросила Сидра.

Бреккан снова перевел на нее взгляд.

– Ская закашлялась и отпила глоток вина. А потом я заметил, что она то и дело сжимает и разжимает ладони, затем стала вялой. Вскоре она тяжело и поверхностно задышала, словно ее сердце билось все реже. Я прикоснулся к ней – она была холодной, будто под кожей застыл лед. Тогда я все понял. Я уже испытывал нечто подобное на себе, давно, когда только начал принимать эфин в безопасных дозах. Но убедиться можно только одним способом. Я вытащил из-за пояса кинжал и рассек ей ладонь.

– Зачем? – спросила Сидра. – Ты думал, что так выйдет яд?

– От эфина нет ни лекарства, ни противоядия, – ответил Морэй. – Но он превращает пролитую кровь в драгоценные камни. И я смотрел, как кровь сестры стекает с ее ладони. Смотрел, как она превращается в холодные самоцветы, такие сияющие, будто внутри горел огонь. Даже по размеру я понял, что не пройдет и часа, как она умрет. Никогда не забуду ни страха в ее глазах, когда она взглянула на меня, ни вскрика, вырвавшегося у матери, когда она увидела кровь Скаи, переливавшуюся самоцветами на столе.

Сидра долго молчала.

– Мне очень жаль.

– Мне не нужно ни твоих соболезнований, ни жалости, – тихо сказал Морэй. – Я лишь хочу знать, как долго буду здесь узником. Я хочу знать, как долго вы собираетесь не пускать меня к единственной оставшейся в живых сестре. К моему близнецу.

Сидра встала, не обращая внимания на боль в ноге. В напряженном молчании она долго удерживала его взгляд.

Когда-то такой рассказ смягчил бы ее, пусть и исходил из уст врага. Он вызвал бы у нее сочувствие, и она сочла бы, что обязана что-то предпринять, чем-то помочь. Но с тех пор, как Торин ушел... с тех пор, как она почувствовала, как под кожей расползается порча, превращая вены в золотистые нити... ей осталось только ожесточиться. Превратить сердце в твердый и холодный камень.

– Бывает, что дни тянутся как годы, правда? – сказала она. – Я помню, у меня было точно такое же чувство, когда похитили мою дочь. Помню, как каждый день казался десятилетием, пока я гадала, где она, и тревожилась за нее. Жалела о тех часах, что не была рядом и что уже не вернуть. Тосковала по дочери, зная, что этот страх навсегда запечатлелся у нее в памяти.

Уверенность слетела с лица Морэя. Он ссутулился, шумно дыша сквозь стиснутые зубы. Сидра знала, что язык у него хорошо подвешен. Она и прежде слышала, как он рассказывал историю, и знала, что он говорил так складно, будто читал заклинание. Может, будь его жизнь иной, он стал бы бардом, пустив свой талант на благо, а не пользуясь им ради собственной выгоды.

– Наверное, тебе следовало подумать о таком исходе, Морэй, – сказала Сидра, поворачиваясь к нему спиной. Ее голос отражался от стен темницы, прорезая темноту и свет факелов. – Тебя приговорили к десяти годам.

* * *

Когда Торин пришел в сад, он был зол, голоден и перспектива решать заданную духами загадку нисколько его не радовала. На этих сумеречных просторах все шло своим чередом: солнце садилось, луна вставала, звезды сияли, как алмазные крошки. Показалось голубое небо с полосками облаков, но Торин заметил, что на севере горизонт потемнел и предвещал грозу. Он видел отблески молний среди туч вдалеке.

– Вот и он наконец, – протянул знакомый голос, и Торин, обернувшись, снова увидел духа холмов, который стоял на безопасном расстоянии от сада.

– Где эта загадка? – спросил Торин.

Дух с запутавшимися в волосах вьюнками и цветами улыбнулся такой краткости.

– Помнишь яблоню, в которую ударила молния, когда бард играл для сада? – спросил дух.

– Как я могу забыть эту ночь?

– Загадка нашего повелителя написана на расколотом дереве. Пойдем, я тебе ее прочитаю. Но будь осторожен в саду. Если коснешься порчи здесь, тоже станешь жертвой этой хвори.

Торин кивнул и с большой осторожностью пошел за духом холмов в сад Роудины.

Восточный лэрд уже осматривал деревья со стороны царства смертных, а теперь видел захворавших духов. При виде этой картины он остановился как вкопанный. Девы сада сидели у подножия своих деревьев. Их длинные волосы пересохли и свалялись, как выжженная солнцем летняя трава, а лица сделались болезненными и покрылись капельками янтарного сока. Яблоневый цвет, украшавший их волосы и облетавший с кончиков пальцев, пожух, а кожа от порчи покрылась фиолетовыми пятнами с золотистыми прожилками. Одна дева, сидевшая у очень больного дерева, похоже, расхворалась хуже всех.

Торин остановился возле нее и знал, что не должен подходить ближе, но на сердце тяжелым грузом легла печаль.

– Это Мотти, – сказал дух холмов. – Она хозяйка сада и заболела первой.

– Что она сделала? – тихо спросил Торин, но тут же пожалел о своих словах, когда дух холмов резко взглянул на него.

– Она отказалась повиноваться приказу нашего властелина. Приказу, который обрек бы ваш край на голод.

– Вашего властелина... – Торин в нерешительности замолчал.

– Его имя произносить можно, но будь осмотрителен, – посоветовал дух холмов.

– Бэйна Губителя?

– Его самого.

Торин провел рукой по волосам в замешательстве.

– Не похоже, чтобы он был достойным правителем.

– Я вынужден воздержаться от высказывания по этому поводу, смертный лэрд.

– И давно он правит? Нельзя ли его... свергнуть? Разве вы не управитесь сами?

Губы духа изогнулись в печальной улыбке.

– В нашем царстве обязательно должен быть правитель. Так же, как в вашем. Бэйн Губитель правит вот уже почти двести лет. По исчислению смертных, довольно долго. За его свержение придется дорого поплатиться, и большинство не готовы к этому.

Желая узнать больше, Торин помедлил, а потом стал перебирать накопившиеся вопросы. Но дух холмов, похоже, устал и поспешил к расщепленному стволу, к тому самому месту, где Джек играл в грозу.

– Пойдем, смертный. Вот загадка.

Торин вспомнил про Мотти и поклонился ей, но хозяйка сада не ответила на его поклон. Она остекленевшим взглядом смотрела, как лэрд пошел к пострадавшей яблоне, обломки ствола которой лежали на траве.

– Эту яблоню звали Старной, но теперь мы ее лишились. Когда властелин обрушил на нее свой гнев из-за музыки барда, то оставил на ее сердцевине эти выжженные слова. Сможешь прочесть их, смертный лэрд?

Торин встал перед стволом и прищурился. Перед ним были только древесные круги, красные и каштаново-коричневые, и полоса, оставшаяся от удара молнии. Белый беспощадный зигзаг.

– Ничего не вижу.

– Приглядись.

Подавив вздох, Торин присел, чтобы рассмотреть линии на древесине. И вот наконец разглядел слова.

– Это на другом языке. Я не могу прочесть.

– Так я и думал, – сказал дух холмов. – Поэтому-то я здесь, с тобой.

– Прочитай мне, – сказал Торин и, когда молчание затянулось, добавил: – Пожалуйста.

– Загадка такова: «Лед и пламя сделай одним целым. Разлученных сестер примири и сведи вместе. Омой солью и напитай кровью – все вместе сложи, и будет уплачен твой долг».

Торин продолжал слушать. Но на этом было все, и он только еще больше прежнего растерялся и раздосадовался.

– Что это значит, дух холмов?

– Если бы я и знал, не смог бы тебе сказать.

– Прочти еще раз.

Дух повторил загадку ровным и спокойным тоном, и Торин задумался над словами. Но они казались бессмысленными, и он, тяжело вздохнув, встал.

– Это невозможно, – сказал лэрд, разводя руками. – Как мне такое разгадать?

– Если бы ты не годился для такой трудной задачи, мы не избрали бы тебя, – ответил дух холмов. – Неужели мы ошиблись, Торин из клана Тамерлейнов?

Торин уставился на ствол, на гладкие контуры букв, которые не мог прочесть. Тайну, которую не знал, как разгадать. «Лед и пламя, разлученные сестры, соль и кровь».

– Моя жена поняла бы, – сказал он, встретив твердый взгляд духа. – Если бы мне позволили с ней поговорить, увидеться с ней. Она могла бы мне помочь.

– Боюсь, это невозможно, – сказал дух, но в его голосе не звучало ни капли сожаления. – Покинув наше царство, ты не сможешь вернуться сюда прежним.

– Мне нужно с ней поговорить, – настаивал Торин. Его преследовало воспоминание, как Сидру рвало, как она с несчастным видом стояла в покоях замка, где никогда не хотела жить. Одинокая, обремененная множеством обязательств и уверенная, что он бросил ее с ребенком, растущим в ее утробе. – Мне не продвинуться в решении этой загадки, пока вы не окажете мне это небольшое снисхождение.

– Можешь смотреть на нее, сколько тебе угодно, смертный лэрд.

– Но она-то не может смотреть на меня. Она не знает, где я.

– Она знает, – сказал дух холмов, и Торин замер. – Знает и понимает, почему и что ты должен сделать.

– Ты ведешь себя так, будто говорил с ней, – проговорил Торин сквозь зубы.

Дух только улыбнулся.

Торин начал закипать от гнева. Руки у него сжались в кулаки.

– Мы не можем сказать тебе, как решить загадку, – сказал дух. – Но если ты будешь внимателен, мы можем тебя направить.

– Так направьте же! – окончательно рассердился Торин.

Дух холмов наклонил голову, будто жалел, что выбрал такого помощника. А потом развоплотился. Только что он стоял перед Торином и вот стал травой, холмами и цветами, всей природной красотой, цветущей его заботами.

Торина охватила досада. Он посмотрел на дорогу, откуда пришел, дорогу, которая приведет его в замок, к Сидре и дочери. Он скучал по дому и тосковал по ним.

Лэрд не заметил, что луговые цветы соткали для него тропинку в траве.

* * *

Теперь, когда Джек ушел и не мог больше провожать Фрей в школу и обратно, она ходила с группой других детей. Ее спутники, мальчики и девочки, жили на крофтах, разбросанных по всей Восточной Каденции. Фрей жила дальше всего от Слоуна и поэтому последний отрезок пути шла одна. Но тогда ей оставалось пройти всего два километра, и дом Мирин уже виднелся вдали. В тот день мама обещала, что будет встречать ее у калитки.

Отныне всем школьникам нужно было соблюдать новые правила. Фрей нравилось повторять их про себя, потому что она не хотела нарушить какое-нибудь случайно.

Правило номер один состояло в том, чтобы идти домой вместе и следить, чтобы младшие не отставали.

Правило номер два гласило, что они не должны сходить с дороги, чтобы никакие чары их не заморочили.

А если случится нарушить правило номер два, то самое главное было сторониться деревьев с симптомами порчи и тех, что стражники огородили веревками. Кроме Хэмиша, с хворью слегло уже трое ребят, и Фрей очень боялась тоже заразиться. Она была рада, что на мамином крофте росло немного деревьев, если не считать Приграничного Леса. А глубоко в чащу Фрей заходила редко.

Шагая по дороге, девочка щурилась от света клонившегося к горизонту солнца. Она еще считалась одной из младших, поэтому шла позади остальных. Но она не отставала, несмотря на перекинутую через плечо котомку с книгами. За пояс у нее был заткнут деревянный учебный меч, а в руках она бережно несла миску, сделанную на уроке керамики, – она не хотела класть ее в сумку, опасаясь, как бы поделка не разбилась. Девочка думала, как в следующий раз смастерит миску побольше и получше, когда что-то ударило ее в грудь.

Удар пришелся чуть выше сердца, и, несмотря на защищавшую ее заколдованную накидку, Фрей споткнулась. Руки у нее дрогнули, и миска упала и разлетелась на куски у ног.

На миг Фрей остолбенела и лишь изумленно смотрела на осколки. На ее глазах разбилась миска, которой она так старалась придать нужную форму и оттенок. Миска, ради которой она терпеливо дожидалась своей очереди к горну. Это случилось так просто, словно все часы ее работы ничего не значили. Но вот в нее бросили еще что-то. Она уклонилась, и это что-то пролетело мимо, едва не попав ей в лицо.

Кто-то бросался в нее комьями грязи. Тот, что попал ей в грудь, прилип к тартановой ткани, и от него несло зловонным болотом.

Фрей подняла глаза. Она не понимала, кто в нее кидался и зачем. Может, это было случайно?

– Мама сказала, что ее папаша – Бреккан, – сказал один из шедших впереди старших мальчишек приятелям. Он насмешливо оглянулся и засмеялся, увидев прилипшую к накидке грязь.

– Брекканское отродье, – прошипел другой.

– Она не должна носить эту накидку.

– Гадость какая!

Во Фрей полетел третий комок грязи, и она так расстроилась, что застыла, не в силах двинуться с места. Она ждала, пока комок попадет в нее, собьет с ног и разобьет на куски, как миску, но этого не произошло. Фрей в изумлении увидела, как одна из старших девочек перехватила брошенный ком, вытянув руку с книгой и остановив его на лету.

Грязь шлепнулась об обложку учебника. Девочка стряхнула ее на землю, словно такое случалось с ней каждый день, а потом вытерла остатки о тунику. Она обернулась и остановила ледяной взгляд на мальчишках, которые встали как вкопанные и смотрели на нее, разинув рты.

Девочка не сказала ни слова. Ей и не надо было, потому что мальчишки развернулись и поспешили продолжить путь.

– Фрей, мне так жаль, – сказала девочка.

И Фрей не знала, что ее удивило больше: что старшей ученице известно ее имя или что она смахнула с Фрей грязь.

– Тебя не сильно задело? – Девочка, встав на колени, начала собирать глиняные осколки.

– Я... – Голос у Фрей задрожал. Она проглотила слова, опасаясь, что расплачется.

«Если бы Джек был тут, – подумала она, вытирая непрошеную слезу. – Если бы он был рядом, этого бы не произошло!»

– Очень красивая миска, – сказала девочка, восхищаясь гравюрами, которыми украсила ее Фрей. – Твоя вышла куда лучше моей.

Она взглянула на Фрей и улыбнулась. У нее были ямочки на щеках и веснушки на носу, а каштановые волосы были заплетены в одну длинную толстую косу. Фрей молча моргала, все еще не придя в себя оттого, что девочка с ней заговорила.

– Кстати, меня зовут Элла. Слушай, давай пойдем вместе.

Прежде чем Фрей успела придумать, что ответить, Элла отчистила от ее тартановой накидки оставшуюся грязь и потянула девочку за собой.

– Тебе необязательно со мной идти, – наконец прошептала Фрей.

– Но мне хочется. Если ты не против.

Фрей помотала головой, но так нервничала, что не могла ни посмотреть на Эллу, ни придумать, что сказать.

Девочки пошли вместе, глядя, как шедшие впереди дети начали один за другим, доходя до своих крофтов, сворачивать с дороги. Фрей понимала, что Элла, наверное, уже прошла свой дом, потому что вскоре они остались вдвоем, а вдалеке показался холм Мирин.

– Вон там моя мама. Она меня ждет, – сказала Фрей, показывая пальцем.

– О, передавай ей привет, – сказала Элла, осторожно вручая Фрей ее разбитую миску. – Может, завтра снова пойдем вместе?

Фрей было стыдно, что Элла все это время несла глиняные осколки.

«Нужно было их забрать, чтобы не утруждать ее!»

Но Фрей робела и не решилась заговорить. У нее и теперь голова шла кругом, и она лишь кивнула.

– Хорошо. Тогда увидимся, Фрей!

Элла улыбнулась и повернула назад. Ее длинная коса покачивалась из стороны в сторону на ходу.

А Фрей свернула на тропинку, которая вела к дому. Она остановилась, еще раз взглянув на осколки. Ей не хотелось, чтобы разбитую миску увидела мама, поэтому закинула их в высокую траву. Потом Фрей испугалась, потому что ей не хотелось, чтобы Мирин узнала и про то, что мальчишки кидались в нее грязью – ей не хотелось, чтобы Мирин узнала, что они сказали, – но шерстяная накидка в зелено-красную клетку была испачкана. Она быстро сняла ее, вывернула наизнанку и снова накинула на голову. Вот. Мирин и не догадается.

Фрей вздохнула и пошла дальше, повеселев при виде Мирин, поджидавшей ее у садовой калитки.

* * *

– Фрей! Что это такое?

Вечером Фрей читала, сидя у очага, но услышав возглас Мирин, оцепенела. Еще не оторвав глаз от книги, она уже знала, о чем спрашивает мама.

Фрей медленно подняла взгляд. Мирин держала ее перепачканную накидку, которую Фрей пыталась спрятать, засунув за дубовый сундук.

– Почему твоя накидка такая грязная, милая?

– Я поскользнулась по дороге, – пробормотала Фрей, отводя глаза.

Лицо у нее горело, она терпеть не могла врать. Вранье она не терпела, но и правду сказать Мирин не могла.

«Ее папаша – Бреккан».

Фрей было стыдно от этих слов. Она не знала, что делать, но еще страшнее было повторить это вслух при матери. Потому что... а вдруг это правда?

– Нужно было раньше сказать, Фрей, – ласково упрекнула ее Мирин. – Тогда я успела бы застирать ее до захода солнца. Завтра придется надеть старую.

Фрей кивнула, почувствовав облегчение, когда Мирин отложила запачканную накидку в сторону.

Пока мама ткала, стоя за станком, Фрей продолжила читать. Или попыталась. Слова на странице расплывались, а на сердце у Фрей было тяжело и грустно. Она скучала по Джеку, а ведь прошел всего один день с тех пор, как он ушел. Без него в доме все казалось другим, словно стена обрушилась и внутрь ворвался холодный ветер.

– Мама, нет вестей от Джека? – с надеждой спросила Фрей.

Мирин опустила челнок.

– Нет, но помнишь, что он сказал перед уходом? Ему потребуется несколько дней, чтобы добраться до Адайры. А потом он даст нам знать.

– Скажешь мне, когда придет письмо? – спросила Фрей, переживая, как бы не пропустить.

Мирин улыбнулась.

– Конечно. Мы прочтем его вместе. Как тебе?

– Здорово! – сказала Фрей, снова взявшись за книгу. Но слова по-прежнему сливались в одну линию. Она не могла сосредоточиться и вздохнула. – Мама?

– Что, Фрей?

– Как ты думаешь, что сейчас делает Джек?

Мирин не сразу ответила.

– Мне кажется, он спит под западным звездным небом в долине.

– Спит?

– Да. Если он в пути и стало темно, лучше всего сделать привал и отдохнуть.

– Он не с Адайрой?

– Пока нет. Говорят, Запад большой. Там множество холмов, укутанных папоротником, вайдой, луговыми цветами и туманами.

Фрей навострила уши.

– Откуда ты это знаешь, мама?

– Кое-кто мне рассказывал об этом, милая.

– Кто?

Мирин замолчала, и Фрей показалось, что губы матери плотно сжались. Но ей, наверное, это почудилось, потому что Мирин продолжила ткать без остановки.

– Друг. А теперь почему бы тебе не почитать мне вслух, Фрей? Мне бы очень хотелось послушать какой-нибудь рассказ из твоей книги.

Фрей посмотрела на открытую страницу. Она на миг задумалась, грызя ноготь.

«Если у меня отец – Бреккан, значит, и у Джека тоже?» – подумала она.

Фрей и сама не знала почему, но эта мысль ее утешила. Убедила в том, что на Западе Джеку ничего не грозит.

И Фрей начала читать Мирин вслух.

21

Когда Джек очнулся, голова у него раскалывалась, а щекой он прижимался к холодному камню. Он не знал, где находится, и сердце у него заколотилось.

«Не шевелись! Не теряй голову!»

Джек лежал, распластавшись на полу, и пытался рассмотреть, что его окружало.

Необработанные каменные стены, звук капающей воды, затхлая солома вместо постели, отхожее ведро в углу, сплошная темнота с единственным рассеивающим ее источником света – факелом, укрепленном за решетчатой дверью.

Он оказался в темнице.

Джек попытался подавить страх, но тот встал комом в горле. Во рту пересохло, будто он не пил несколько часов. Словно примерзнув к полу, Джек продолжал лежать, не двигаясь с места.

Но мысли у него путались, в голове все помутилось. Сначала он ничего не мог вспомнить. Воспоминания ускользали, как вода, как ветер.

«Не теряй голову! – снова повторил он себе. – Расслабься и вспомни, что случилось. Как ты здесь оказался и как тебе отсюда выбраться?»

Стиснув зубы, он пытался дышать ровно, делая медленные глубокие вдохи. Напряжение, стальной хваткой сдавившее его грудь, стало отпускать, и он силился восстановить события.

Он вспомнил холм, заросли папоротника. Рэба Пирса и его конных спутников. Костер, притворное дружелюбие. Джек вспомнил, что они забрали арфу и половину золотой монеты. Вспомнил, как ему показалось, что Рэб перережет ему горло. Что когда его прижали лицом к огню, пламя вдруг потухло, оставив от себя лишь дым.

Джек поежился, гадая, как долго он пролежал на этом полу. Потом задумался, как бы ему освободиться. Он пошевелился, проверяя, действуют ли руки. В них чувствовалась слабость, когда он поднялся.

– А, полоумный воришка наконец очнулся, – послышался до странности веселый голос.

Он раздался так близко, что Джек мог дотянуться рукой до его обладателя. С ним в камере кто-то был. Страх пронзил его грудь, как стрелой, и бард медленно повернул голову налево.

Сокамерник сидел, прислонившись к стене и вытянув перед собой скрещенные ноги. Он был молод и бледен, от него веяло какой-то фальшью. Щеку рассекал шрам, задравший уголок рта в вечную гримасу. Когда он взглянул на Джека, в глазах под набрякшими веками отразился свет факела.

– Где я? – прокаркал Джек. Он снова попытался сглотнуть.

– Вот так-так! Не знаешь, куда попал! Да ведь они сказали, что мозгов у тебя негусто.

Джек молча глядел на сокамерника.

– Ты в темнице замка Кирстрон, полоумный воришка, – вздохнув, ответил тот.

– Почему ты меня так называешь?

– Так заведено. Мы друг друга называем по преступлениям. Это как точильный камень, что тебя шлифует раз за разом.

Джек стиснул зубы. Его переполняли возражения, вопросы и эмоции, которые ему очень хотелось выпустить, как пар. Но он угодил в паутину, и, если потеряешь голову, только скорее привлечешь паука.

– Тогда как мне называть тебя? – спросил он.

Сокамерник склонил голову набок, отчего прядь грязных светлых волос закрыла ему один глаз.

– Я тоже вор. Как и большинство тут.

– Но не полоумный, как я?

– Нет. Тебе гордиться нужно, что заслужил такой титул. А что ты спер?

Джек отвел взгляд, пытаясь как можно удобнее устроиться на полу. Правые ребра пронзила жгучая боль, и он, морщась, осторожно их пощупал. Его, должно быть, перекинули через седло Рэба, а потом мчались тряским галопом до самого Кирстрона.

– Я ничего не крал, – наконец ответил Джек.

– А, так ты из этих, – задумчиво протянул его сокамерник.

– Из каких – «из этих»?

– Из тех, кто, попавшись, отпирается. Спустя несколько дней, а может, недель – смотря сколько у тебя упрямства. Но скоро ты сознаешься, лишь бы в последний раз увидеть луну и звезды. Глянуть на любимое лицо в толпе, хотя бы издали.

Джек навострил уши, пытаясь понять, о чем толкует этот человек.

– Есть какой-то способ невиновному выбраться отсюда? Какой-то судебный процесс или разбирательство?

Узник фыркнул.

– О, конечно, есть. Странно, что ты о нем не слыхал.

– Я не из этих краев. Просвети меня, Вор.

Тот улыбнулся, и шрам скривил его щеку.

– Есть масса способов, чтобы сюда попасть, полоумный воришка. Но только два – чтобы выйти. Первый – ты умрешь от холода и от сырости. Второй – ты отправишься на поединок.

* * *

Если что и получалось у Джека по-настоящему скверно, так это бой на мечах. Он с пугающей меткостью бросал камни из пращи и ловко перебирался из одного укрытия в другое. Он даже неплохо стрелял и прилично обращался с луком. Но когда учился в Слоуне и ходил на занятия с другими ребятами с острова, был не силен в поединках. Эти тренировки на лужайке замка давались ему с трудом и нередко с позором. Смешно вспомнить, ведь Джек когда-то рвался вступить в Восточную Стражу.

Он сидел, прислонившись к стене камеры, и размышлял о том, что Вор поведал о поединках. Этот рассказ казался каким-то неправдоподобным, и поначалу Джек сомневался, не пытается ли сокамерник подшутить, насмехаясь над его невежеством. Но ему пришлось напомнить себе, что он на Западе, в самом сердце клана Брекканов. Неудивительно, что, взявшись за меч, они от меча и погибали и что даже преступникам было важно умереть с честью.

По словам Вора, поединки проводили на арене, и смотреть на них приходил почти весь клан. Страшно было представить, что придется биться насмерть на глазах у сотен зрителей, но пока это было единственным лучиком надежды для Джека. Если смотреть приходит весь клан, велики шансы, что там будет Адайра. Лэрд-то точно явится, а Иннес его узнает.

Так что Джеку нужно оказаться избранным для следующего поединка. Только так можно отсюда выбраться, если сырость и холод не доконают его раньше. Он так стремился на свободу, что мысль о возможной гибели на арене его не тревожила. Пока.

– Как выбирают участников поединка? – спросил он.

– По-разному, – ответил Вор. – Иногда смотрят по тому, как долго узник здесь сидит. Иногда выбирают первого попавшегося. Но поэтому-то меня к тебе и посадили. Завтра драться буду я.

Джеку пришлось прикусить язык, чтобы не выдать нетерпения. Он пару раз вдохнул и выдохнул, прежде чем заговорить.

– Не хочешь, чтобы я пошел вместо тебя?

– Ты, значит, хочешь завтра умереть?

– Я сумею постоять за себя с мечом, – соврал Джек.

– Не в тебе дело. А в том, с кем придется завтра биться, если я уступлю тебе место.

– Ты вроде говорил, что тех, кто побеждает, милуют и принимают обратно в клан.

– Но не Клятвопреступника.

У Джека волосы на руках встали дыбом. Он поежился и стиснул зубы, чтобы они не стучали. Ведь это имя было ему знакомо, он помнил, что слышал его от Мирин.

«Они назвали его Клятвопреступником и лишили титула и имени».

Где-то в этой темнице был его отец. Сидел один в стылой темноте, дышал той же сыростью, что и Джек. Он был здесь и раз за разом бился в смертельном поединке. Уже много раз его должны были помиловать, но что-то или кто-то удерживал его, дожидаясь, пока кто-нибудь не прикончит изменника.

– Вижу, ты слыхал про печально известного Клятвопреступника, – протянул Вор. – Раз не донимаешь меня расспросами.

– Сколько раз он сражался? Почему его не освободили?

– И не сосчитать. Потому что лэрд не пожелала. Только и всего.

– Как «справедливо» с ее стороны.

– Берегись, полоумный! Не забывай, где ты. Не говори дурного о лэрде.

Джек замолчал, стиснув зубы при мысли, что его отец, закованный в кандалы и не получивший прощения, вынужден сражаться и убивать. Снова, и снова, и снова. Джек даже не знал, как отец выглядит: он никогда не видел Найла Бреккана. А вот узнает ли отец его, встреться они на арене? Увидит ли Найл в лице Джека черты Мирин?

Джек в отчаянии взъерошил волосы. Это была очень рискованная затея, и он будто почувствовал вкус крови во рту. Большая глупость – встретиться в поединке с собственным отцом. С человеком сильным и свирепым, которого никто не мог победить. С человеком, который видел и держал Джека на руках лишь однажды, когда тот был младенцем.

– Так ты поменяешься со мной местами? – снова спросил он.

– Может быть, – ответил Вор, зевая. – А может, я устал сидеть в этой камере? Может, завтра я хочу попытать счастья на арене? – Он принялся укладываться на соломе. – Одно я знаю точно: не вздумай меня будить, полоумный. Или я сам тебя убью.

* * *

В темнице время будто растворялось.

Джек не понимал, утро ли на дворе, полдень или ночь. Он шагал по камере, чтобы согреться. Думал о письме, которое отправил Адайре. Оно должно было уже дойти, и Джек гадал, сумеет ли она прочесть между строк. Поймет ли, что он уже Западе, и будет ли его искать.

Она ни за что не догадается проверить в темнице. Или догадается?

По каменному коридору разнесся лязг. Джек остановился, глядя на железную решетчатую дверь.

– Ужин, – объяснил Вор.

Он не стал подниматься с соломенного ложа, а лишь сел на корточки. А Джек подошел к двери, пытаясь как можно дальше разглядеть коридор. Стражник толкал шаткую тележку с подносами, останавливаясь у каждой камеры и просовывая еду под дверь. Дойдя до камеры Джека, притормозил.

– Отойди, – нетерпеливо рявкнул он.

Джек подивился его грубости, но посторонился.

– Могу я поговорить с леди Корой?

– Пирс предупреждал, что ты об этом попросишь. Нет, не можешь.

Он толкнул поднос под дверь. На нем был ломтик хлеба с горелой коркой, миска водянистого супа, рыхлое яблоко и клинышек сыра. Вор подскочил и заграбастал поднос, утащив его в свой угол. Он начал набивать рот хлебом, наблюдая за Джеком с безудержным весельем.

– Пожалуйста! – обратился Джек к стражнику, не в силах скрыть отчаяния. – Кора захочет меня видеть. Это правда.

Стражник, не обращая на него внимания, двинулся к следующей камере.

Джек в изнеможении привалился к стене. Он медленно сполз на пол и уставился перед собой пустым взглядом. В этот момент он был так погружен в свои мысли, что чуть не забыл про Вора, который тем временем успел выхлебать всю миску супа.

– Кем тебе приходится леди Кора? – наконец спросил сокамерник.

Джек не хотел отвечать. Но ему нужно было сохранить хорошие отношения с Вором, раз оставался шанс поменяться с ним местами.

– Она моя жена.

В ответ была полнейшая тишина.

Искоса взглянув на Вора, Джек увидел, что сокамерник глядит на него, разинув рот. И тут узник расхохотался, как и думал Джек. Не говоря ни слова и глубоко задумавшись, бард мужественно переждал, пока тот закончит. Наконец Вор утер слезы.

– Женат на Коре! Такого я еще не слыхал.

Усмехнувшись, он бросил Джеку рыхлое яблоко – единственную часть ужина, которой собирался с ним поделиться.

Джек вздохнул и откусил кусок, чувствуя, как по подбородку потек сок.

– Понимаю теперь, почему тебя назвали полоумным, – сказал Вор.

* * *

Когда стражники наконец пришли за Вором, Джек спал. Дверь с грохотом распахнулась, и он вскочил.

– Подъем, Вор! – сказал один из стражников. – Пора отстоять свою честь на арене!

Джек смотрел, как Вор медленно встал, стряхивая соломинки с туники. Он сделал шаг, но остановился, взглянув на Джека.

– Полоумный воришка хочет занять мое место в сегодняшнем поединке, – объявил он. – Я не против.

Сердце у Джека заколотилось сильнее, забилось так часто, что из глаз посыпались искры. Он заставил себя подняться.

– Это правда? – резко спросил стражник. – Хочешь сегодня биться?

– Да, – прошептал Джек.

Ему стало досадно, как тихо и слабо прозвучал его голос.

– Это тот вор, которого привел Пирс, – сказал стражник, стоявший позади всех. – Он захочет присутствовать, когда этот умрет.

– Ладно, иди спроси, можно ли сегодня. Он уже здесь, на арене.

Один из конвоиров поспешил прочь, держа в руках факел, а остальные вышли из камеры, дожидаясь одобрения Рэба. И они его, конечно, получили, как Джек и думал. Он знал, что Рэбу Пирсу не терпится посмотреть, как прольется его кровь.

Отойдя от стены, чтобы стражники могли сковать ему за спиной руки, Джек в последний раз взглянул на Вора, который сидел, прислонившись к камням, на том же самом месте, где Джек впервые его увидел.

– Удачи, полоумный! – сказал узник, откинув голову к стене, когда Джека повели из камеры. – Боюсь, при встрече с Клятвопреступником тебе ее понадобится немало.

22

«Милая Адайра!

Ты удивишься, получив это письмо. Удивишься, что я пишу тебе так скоро, особенно помня, как я отвечал на твои письма раньше. Мне стыдно, как долго я, бывало, тянул с ответом, и в этом виноваты мои гордость и упрямство.

Однако я надеюсь понести наказание, какое только пожелаешь.

Кстати, можешь рассчитывать, что я еще раз напишу тебе сег завтра. Возможно, мое письмо задержится на несколько дней – в последнее время вороны так медленно летают, – но когда оно дойдет... когда окажется у тебя в руках... тогда, надеюсь, ты повернешься на Восток и представишь, как я иду по холмам и по долам, думая о тебе.

А случись еще раз долгий перерыв между моими письмами... будь уверена, что на то есть важные причины.

Твой давний соперник».

Адайра дважды перечитала письмо Джека, ломая голову. Сначала его странная шутливость заставила ее улыбнуться, но потом ее стали одолевать неотвязные подозрения.

Он понял, что их письма просматривают. Так что же бард пытается ей донести? За странным выбором слов, умышленными кляксами, зачеркнутыми словами должен скрываться какой-то другой смысл. Джек был из тех, кто перед отправкой четыре раза перепишет письмо, чтобы и вид, и тон были безупречными.

Адайра отнесла письмо на стол и села, отодвинув недоеденный ужин и заметки из новой библиотеки. Она склонилась над мятым пергаментом и принялась изучать его при свете свечи, выбирая отдельные написанные им слова и вертя их так и этак.

«Сег завтра» заинтриговало ее больше всего. Когда он это писал, что-то должно было произойти на следующий день, который был, наверное, вчера, а может, даже позавчера. Адайра не знала, как долго Дэвид держал ее письма у себя. Ей уже несколько раз приходило на ум, что возможно, ее отец не сразу их отдает.

Эта мысль встревожила ее, ведь то, что Джек пытался ей сообщить, было срочным.

«Возможно, мое письмо задержится на несколько дней».

Речь явно шла о другом письме, но что, если он имел в виду что-то другое?

Стук в дверь напугал Адайру, прервав ее размышления. Она уже научилась различать, кто как стучит, и знала, что это была Иннес. Девушка поморщилась, подходя к двери. Адайра избегала мать со дня поединка и с того же дня она начала украдкой выходить из замка. Но понимая, что дольше откладывать нельзя, она открыла дверь.

Некоторое время Иннес молчала, холодно глядя на дочь без всякого выражения. Ее серебристые волосы были заплетены в косы, на ней была синяя туника, простроченная толстой золотой нитью. Наручи она не надевала, и обвивавшие ее руки татуировки были на виду. Переплетающийся орнамент, рассказывающий историю ее шрамов.

– Может быть, войдешь? – тихо предложила Адайра.

– Нет, сегодня вечером мне кое-куда нужно, – ответила Иннес. – Но я давно тебя не видела и хотела убедиться, что у тебя все хорошо и что тебе ничего не надо.

– Вот как! – Адайре не удалось скрыть удивления. – У меня все хорошо, и пока ничего не нужно. Но спасибо, что спросила.

Иннес кивнула, но не торопилась уходить. Она хотела еще что-то сказать, и Адайра внутренне собралась.

– В следующий раз, когда будешь уходить из Кирстрона, – наконец сказала Иннес, – будь добра, сообщи куда.

Адайра прикусила щеку изнутри. Как глупо было думать, что раз она беспрепятственно уходила и приходила, то Иннес ничего не знала. У матери, похоже, были глаза повсюду.

– И бери лошадь из конюшни, – угрюмо добавила Иннес. – Я велела главному конюшему подобрать тебе подходящую. В следующий раз просто попроси коня, а не выскальзывай пешком.

– Так и сделаю, – ответила Адайра. – Спасибо, Иннес.

– Когда я представляла тебя танам как свою дочь, я сделала публичное объявление. Если кто-то попытается обидеть тебя, он обидит и меня, и в ответ я буду вольна поступить, как пожелаю. – Иннес замолчала, но лицо у нее смягчилось, будто маска, которую она надела, дала трещину. – Именно потому, что я публично объявила тебя своей, некоторые в клане отныне будут рассматривать тебя как мишень, как угрозу, как средство нанести удар мне. Так что у меня к тебе всего три просьбы: сообщать мне, когда уходишь из замка, носить с собой меч и ездить верхом. Договорились?

– Да, – сказала Адайра.

– Хорошо. Вот тебе еще доза яда. Увидимся завтра.

Не успев собраться с мыслями, Адайра взяла пузырек эфина, глядя, как мать уходит по коридору прочь. Она сунула яд в карман и закрыла дверь, дивясь, какую ей теперь дали свободу. Девушка вошла в спальню и остановилась у очага, задумавшись о Кае и о доме барда на озере. Завтра ей снова нужно навестить бессмертную, а верхом это будет гораздо проще.

Она поежилась, удивляясь, как холодно в комнате. Огонь по-прежнему потрескивал в очаге, но не давал тепла. Потянуло зимой, и Адайра взяла зачарованный тартановый плед, укуталась в него, чтобы согреться, и вернулась к столу.

Она еще раз прочитала заляпанные кляксами слова, написанные Джеком. Через пару минут ее осенила такая безумная догадка, что перехватило дыхание.

Джек не посылал другого письма.

Он сам идет на Запад.

* * *

Стражники проводили его в обшарпанное помещение и велели ждать. На железных крюках висели потрепанные доспехи, вдоль стены поблескивали мечи. Джек успел только мельком разглядеть все это, прежде чем увидел Рэба Пирса, который стоял посреди зала. Бреккан был румян и весел, его светлые волосы – расчесаны, намаслены и украшены сверкающими синими самоцветами.

– Давай-ка принарядим тебя к поединку, – любезнейшим тоном предложил Рэб, направляясь к вешалке. – Однако ты щупленький. Пожалуй, придется уместить тебя в детские доспехи.

Джек молча снес это оскорбление, следя за каждым движением Рэба. Руки у Джека были по-прежнему скованы за спиной, а позади стояли четверо стражников. Однако в этот момент в зале словно остались только Джек с Рэбом – бард и избалованный отпрыск тана. Они дышали одним воздухом, занимали одно помещение.

– Ага, вот! – объявил Рэб, держа в руках забрызганный кровью нагрудник с глубокой бороздой, рассекавшей его спереди. – По-моему, этот будет как раз впору.

– Почему ты меня так боишься? – спросил Джек.

Рэб замер, не сумев скрыть удивления. Но потом фыркнул, бросив на Джека апатичный взгляд.

– Я тебя не боюсь, полоумный воришка. Трудно представить, чтобы ты мог меня напугать.

– Тогда зачем ты соврал? – совершенно спокойно заговорил Джек, хотя сердце подводило его, с каждой минутой стуча все сильнее по мере того, как приближалось время выхода на арену. – Зачем так непочтительно обошелся со мной? Зачем незаслуженно заковал в цепи и бросил в темницу? Зачем заставляешь всех поверить, будто я безумен, когда я и есть тот, кем себя назвал?

Рэб подошел к Джеку вплотную. Взглянул ему за спину и кивнул стражнику, чтобы тот расковал его.

– Подними руки, – велел Рэб.

Джек слышал снисходительность в его тоне, от которой хотелось разорвать Пирса в клочья. Но у него не было выбора – пришлось сделать, как сказал Рэб, и позволить тому надеть на Джека нагрудник. Доспехи легли на его плечи, стеснив грудь, словно нежеланные объятия. Пока Рэб затягивал кожаные ремешки по бокам, Джек разглядывал его. Жидкую светлую щетину, проросшую на подбородке. Татуировку вайдой, обхватившую его шею, как ожерелье. Лопнувшие сосуды на носу.

– Кажется, последний, кто носил эти доспехи, в них и помер, – со вздохом сказал Рэб, выпрямляясь, чтобы оглядеть Джека. Стражники снова послушно связали Джеку руки за спиной. – Надеюсь, тебе повезет больше, Джон Бреккан.

– А я должен поблагодарить тебя, Рэб Пирс, – ответил Джек. – Ты думаешь, что провернул какую-то серьезную хитрость. Ты сейчас, наверное, гордишься собой, но знай: умереть мне суждено не сегодня. Тут действуют силы, которые ты своим умишком даже представить не можешь. И я бы даже сказал, что мне всегда было уготовано здесь оказаться. Ты стал лишь пешкой в руках духов и помог мне сюда добраться.

Рэб слушал, и на его скулах ходили желваки. Он прищурился, но смог выдавить из себя похожую на оскал улыбку.

– Закончил, полоумный?

Джек ответил ему с не менее злобной улыбкой:

– Нет. Когда я буду сегодня лежать рядом со своей женой, когда она узнает, что ты натворил, чтобы мы с ней воссоединились, я уверен, она захочет лично тебя отблагодарить.

– О да! – сказал Рэб, подойдя к Джеку так близко, что тот почувствовал, как от него разит чесноком. – Кора.

В груди у Джека все связалось в холодный узел, когда он услышал, как Рэб произносит западное имя Адайры. Как он его тянет. Джеку захотелось набить Пирсу полный рот земли. Рассечь его язык надвое. Выбить все зубы и заставить их проглотить.

– Может, духи смилостивятся и позволят тебе безболезненно истечь кровью сегодня, – вполголоса проговорил Рэб. – Может, ты обретешь вечный покой, зная, что ее постель согрею я. Что мое имя будет слетать с ее губ в темноте. Потому что она не узнает, что ты был здесь.

Джек ощерился, вконец потеряв всякое самообладание. Оскалившись, он бросился на Рэба, но тут стражник грубо завязал ему рот полоской клетчатой шерсти, на вкус отдававшей дымом и солью.

– Надень на него лунный шлем, – только и сказал Пирс. – Дважды проверь, чтобы он был застегнут. Его лица ни в коем случае не должно быть видно сегодня, понял?

Джек впился зубами в кляп. В душе у него, словно пламя, бушевала злость. Он не обратил внимания на слова Рэба, пока ему на голову не натянули не единожды пробитый шлем. Джек почувствовал, как под подбородком затянулась металлическая застежка, а потом раздался громкий щелчок. Он оказался в ловушке, запертый внутри тяжелого шлема с двумя прорезями для глаз. Дыхание у него участилось, он вгрызался в кляп, но тот был туго завязан.

Сквозь прорези Джек увидел, как Рэб скрестил руки на груди и ухмыльнулся.

– Трус! – сказал было Джек, но сквозь шерсть слов было не разобрать. Он напряг голос и закричал, как можно четче. – Трус!

Рэб услышал его и вздрогнул, но время Джека в темнице истекло. Стражники поволокли его дальше, к двери, ведущей на лестницу. Они поднимались в холодной темноте. Их шаги эхом отражались от стен. У Джека было слишком много времени для раздумий. Страх успел вызреть и завладеть всем его существом. Он успел приготовиться к худшему, как бы уверенно ни разговаривал с Рэбом.

Поднимаясь по лестнице, приближаясь к месту назначения, Джек ощущал, как воздух менялся, как отступала промозглость подземелья.

«Сосредоточься! – лихорадочно кричал ему внутренний голос. – Времени почти не осталось. Придумай новый план!»

С кляпом во рту и со шлемом, скрывавшим лицо, первоначальный план Джека объявить на арене, кто он такой, был обречен на провал. Но вместо того, чтобы искать другое решение, бард неизменно представлял Рэба в постели с Адайрой, и кровь у него вновь закипала. Пирс брякнул это, только чтобы уязвить Джека, но танский отпрыск, видимо, забыл, как яростно борются уязвленные.

Когда Джек поднялся на самый верх, ему, наконец, удалось обуздать свою злость. Он расправил плечи, шагая под конвоем стражников по длинному коридору к толстым деревянным воротам. Но даже в гневе невозможно было забыть о страхе перед ареной, предназначенной для кровопролития.

Джек запнулся на песке и закрыл глаза от яркого света факелов. Он слышал собственное дыхание – громкие прерывистые вдохи и выдохи, заполнявшие шлем и нагревавшие металл у его лица. Сердце дрогнуло, тая, как воск. Он поднял взгляд на толпу, ища Адайру. Синих тартановых пледов было такое множество, что они сливались в одно мутное пятно. Но Джек заметил балкон и остановил на нем взгляд. Стук сердца отдавался у него в ушах, пока он напрягал глаза, пытаясь разглядеть... Да, на балконе, откуда было видно всю арену, сидела женщина со светлыми волосами лунного оттенка и резкими чертами лица.

Джек едва не бросился бежать к ней, когда понял, что это Иннес.

Лэрд сидела в одиночестве, глядя на арену с безучастным выражением лица. Глядя, как он идет по песку.

Стражники остановили его, и последняя надежда в душе у Джека угасла. У него не было никакого плана. У него не было никакого выхода. Ему расковали руки, но он совершенно оцепенел. Ему казалось, будто его засыпало снегом и холод сковал все тело, пожирая заживо, косточку за косточкой.

Ему в руки вложили меч. Джек чуть не выронил оружие. Пришлось заставить себя сомкнуть пальцы вокруг истертой рукояти. Раздавался чей-то раскатистый голос, одобрительные крики и улюлюканье толпы. Все это превратилось в неразборчивый гул, когда Джек увидел, как по песку движется чья-то тень, а потом кто-то встал рядом с ним. Повернув голову, в трех шагах от себя он увидел своего отца.

Найл Бреккан был высоким, каким Джек его всегда и представлял. Худощавым, как сам Джек. Его кожа была бледной, покрытой татуировками и грязной после многих недель в подземелье. На нем была жалкая туника, сапоги из мягкой кожи и кожаный нагрудник с пятнами застарелой крови. Лицо и волосы скрывал шлем, а в правой руке он держал меч.

Джек не мог оторвать взгляд от этого незнакомца, который был его отцом.

Найл стоял, не шевелясь, терпеливо дожидаясь начала поединка. Он не замечал пристального взгляда Джека, а если и видел, то не обращал внимания. Он, кажется, даже не дышал, словно был уже мертв.

Толпа вновь взревела. Джек почувствовал, как этот звук отдается дрожью у него по телу, и прищурился, потому что пот начал щипать ему глаза.

Вдруг Найл резко развернулся к нему. Он занес меч и сделал шаг вперед, готовясь нанести удар. Поединок начался, и Джек отступил, пытаясь удержать безопасную дистанцию.

– Я твой сын! – кричал он Найлу, но его голос заглушал кляп и рев зрителей. – Я твой сын! – попробовал он еще раз.

Джек уронил меч и коснулся своей груди. Он показал на Найла, а потом постучал кулаком в области сердца.

Найл покачал головой и шагнул еще ближе.

– Подними меч и бейся! Не заставляй меня гоняться за тобой, как за последним трусом.

Эти слова вонзились Джеку в самое сердце, словно шипы. Но он и пальцем не пошевелил, чтобы поднять меч. Он стоял перед своим отцом в ожидании чуда.

– Подними меч! – повторил Найл. Его голос из-под шлема был похож на низкий тревожный раскат грома.

Джек поднял руки. Он не собирался биться. Если начать, Найл лишь еще быстрее убьет его.

Отец свирепо взмахнул мечом. Стальной клинок блеснул в свете факелов, в свете сверкавших в небе звезд и царапнул по нагруднику Джека. Тот неловко попятился, вызвав смех и веселье зрителей.

Найл продолжал наступать, снова занося меч. Джек, увернувшись, был вынужден перебежать на другую сторону арены.

– Мирин! – закричал он, когда Найл погнался за ним. Он выставил имя матери как щит, чтобы оно достигло его слуха. – Мирин!

Найл не слушал. Он попытался еще раз попасть по Джеку, и тому пришлось уворачиваться и опять убегать. Он думал в такт дыханию.

Мирин.

Фрей.

Мирин.

Фрей.

Мирин.

Фрей.

Если Джеку суждено умереть так, он надеялся, что мать с сестрой не узнают об этом.

Он слышал, что Найл его нагоняет, и не останавливался. Он будет бежать и бежать по кругу, пока не откажут ноги. Джек не желал брать в руки меч, который остался лежать, блестя на песке.

Они пробежали еще пять кругов. Зрители уже вовсю свистели, но вот Найлу удалось зацепить Джека за рукав. Он дернул с такой силой, что сбил Джека с ног. Бард растянулся на земле. От удара перехватило дыхание. Грудь стеснило, и он понял, что Найл прижал его сапогом, не давая подняться.

Джеку не хватало ни дыхания, ни голоса, чтобы сделать последнюю попытку обратиться к отцу. Он дрожал от страха, и от этого страха во рту стоял неприятный привкус. Но имена любимых, имена, придававшие ему сил до сих пор, снова прозвенели у него в душе, успокаивая сердце.

Мирин.

Фрей.

Адайра.

Найл снял шлем и отбросил его в сторону, открыв лицо. Его волосы были рыжими, как медь. Глаза – голубыми, как середина лета.

Фрей. Он был так похож на Фрей!

Найл занес меч, нацелившись перерезать Джеку горло. Быстрая, аккуратная смерть.

И Джек не хотел смотреть. Не хотел видеть лед в глазах Найла, глубокие морщины, прорезавшие лоб. Злость, жестокость, боль.

Джек выдохнул. Сердце бешено колотилось у него в груди. Он закрыл глаза.

* * *

«Милый Джек!»

Адайра остановилась, глядя на его имя на пергаменте, укрощенное ее пером. Она прокручивала в голове одно и то же, пытаясь убедить себя, что преувеличила прочитанное между строк. Что Джек не поступил бы так безрассудно и не пустился бы через границу кланов ни с того ни с сего, не предупредив ее как подобает.

Но если он идет к ней, ее письмо будет напрасным. Оно не застанет Джека на Востоке.

Адайра отбросила лист и взяла чистый, на этот раз написав на нем: «Дорогой Торин».

Однако слова путались у нее в голове. Она глядела на выведенное имя. Как ей написать кузену, чтобы он прочел между строк? Как объяснить, что нужно подтвердить местонахождение Джека, не насторожив Дэвида? А может, Адайре нужно перестать беспокоиться. Если Джек здесь, ее родители вскоре узнают об этом. На самом деле, нужно сообщить Иннес и выяснить, сможет ли мать...

В комнате погас свет. Огонь, плясавший в камине и горевший на фитилях свечей, на миг вспыхнул и потух с печальным вздохом. Адайра оказалась в полной темноте и застыла на месте, широко раскрыв глаза от изумления. Она отложила перо и встала, завязав тартановый плед на плече для защиты. Она пошарила в поисках меча, прислоненного к стене, и пристегнула его к поясу, а потом направилась к двери.

В коридоре факелы еще горели, но Адайра заметила, что один уже оплывал, будто собирался вот-вот угаснуть. Нахмурившись, она подошла поближе, не в силах отделаться от пробиравшего ее озноба.

Что-то было не так.

Дальше по коридору лихорадочно замерцал другой факел, привлекая ее взгляд. Адайра пошла к нему. Когда то же произошло с еще одним светильником, она поняла, что огонь хочет куда-то ее отвести.

Она пошла от одного мерцающего факела к другому, не повстречав в извилистых коридорах ни единой души. Да и весь замок казался необычайно безлюдным, и сердце у нее тревожно екнуло. Услышав отдаленный рев, Адайра остановилась как вкопанная.

– Что там происходит? – прошептала она, схватившись за рукоятку меча на поясе.

Но она уже слышала такой звук прежде. Это была арена. Поединок. Девушка ахнула, догадавшись, куда направлял ее огонь.

Адайра бросилась бежать.

Она неслась по коридорам, которые уже успела запомнить, минуя холодные темные углы и освещенные факелами проходы. Волосы упали ей на лицо, когда она завернула за угол, мчась все быстрее и быстрее, пока не показалось, будто тело воспламенится. Она чуть не поскользнулась, когда пыталась взбежать по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Когда показались двери на балкон арены, Адайра уже так запыхалась, что у нее закололо в груди. Она могла думать лишь о том, как бы не было слишком поздно. Этой ночью ее свекра убьют в поединке, и она не успеет его спасти.

Адайра распахнула двери. Створы громко стукнули о стены, испугав сидевшую в кресле Иннес.

– Кора?

Адайра не обратила на нее внимания. С бешено колотившимся сердцем она бросилась к балюстраде, глядя только на арену, где шел поединок.

Он был жив. Клятвопреступник был жив, и Адайра чуть не осела на колени от обрушившегося на нее облегчения. Она ухватилась ледяными руками за каменное ограждение, чтобы удержаться на ногах, наблюдая, как ее свекор свалил противника с ног и прижал к земле. Он занес меч, готовый вонзить его в горло поверженному узнику. И Адайра могла думать только о том, что с нее хватит. Она уже видела, как отец Джека убил человека. Она была не в силах молча смотреть, как он еще больше обагряет руки кровью.

– Отойди, Клятвопреступник! – обратилась она к нему. – Опусти меч.

На арене воцарилась тишина. Адайра чувствовала, как в нее впились сотни взглядов, но не отводила взгляда от Клятвопреступника. Он услышал ее и выполнил приказ. Медленно отступил, освободив поверженного противника.

Ее свекор повернулся к ней, опустив меч, но глаза Адайры были прикованы к тому, кто лежал на песке. К высокому и худощавому узнику, который поднялся и, глядя на нее из-под помятого шлема, вдруг уверенно зашагал в ее сторону.

Девушка смотрела, как он приближается к балкону. Тут сердце у нее замерло, будто угодив в капкан, прежде чем кровь снова побежала по жилам, горячая и быстрая. Словно Адайра все это время спала и только сейчас открыла глаза и проснулась.

Она видела, как узник преклонил перед ней колено. Видела, как приложил руку к груди, к сердцу. Рука была бледной и изящной. Адайра резко втянула воздух.

Его руки, манеру держаться, телосложение она узнала бы где угодно. Она столько раз наблюдала за ним, когда он играл на арфе. Когда он столько часов шел бок о бок с ней. Когда они лежали в темноте, тесно прижавшись друг к другу.

Джек.

Адайра недоумевала, почему он ничего не говорит, почему не хочет снять шлем.

– Леди Кора! – Звонкий голос прорезал напряженную тишину. – Позволь спросить, почему ты прервала поединок?

Она медленно перевела взгляд с Джека на Годфри, смотрителя темницы, надзиравшего за схватками. Он шел с другого конца арены, раскинув руки с озадаченной улыбкой, исказившей лицо. Годфри старался говорить любезно, но Адайра слышала, что он раздражен ее вмешательством.

О, ей не терпелось поговорить с Джеком. Она впилась пальцами в балюстраду, царапая камни ногтями. Но сначала Адайра оглянулась, ожидая возражений. Иннес стояла у нее за спиной, наблюдая за разыгравшейся сценой непроницаемым взглядом, изумленно вскинув брови, словно она не меньше остальных Брекканов была изумлена, что Адайра прервала бой.

Мать еле заметно ей кивнула, будто веля продолжать.

– Годфри, – бодро приветствовала его Адайра. – Как зовут человека, который сражается с Клятвопреступником?

Смотритель темницы остановился возле Джека.

– Это Джон Бреккан.

– И какое преступление он совершил?

– Он вор.

– Что он украл?

Годфри замялся, а потом ухмыльнулся. Он посмотрел Адайре за спину, и она поняла, что тюремщик глядит на Иннес.

– Не смотри на мою мать, – сказала Адайра. – Смотри на меня. К тебе обращаюсь я.

Годфри захлопал глазами, смутившись от ее слов. Он оставил свои ужимки и взглянул на нее.

– Этот вор украл арфу, леди Кора. Серьезный проступок на Западе.

– Проступок, который, без всяких сомнений, невозможно доказать. А кто привел его в темницу?

– Боюсь, я не могу ответить на этот вопрос, миледи, а теперь, когда ты...

– Почему он не снял шлем? – спросила она.

Годфри посмотрел на Джека.

– Шлем застегнут у него под подбородком.

– Застегнут? Вы что, его в нем заперли?

– Да.

– Расстегните! Немедленно. Я хочу видеть его лицо.

Годфри вздохнул, что ему причиняют такие неудобства, но сделал, как было велено. Он взял связку ключей, висевшую на поясе, и расстегнул шлем.

Когда Джек обхватил шлем, Адайра затаила дыхание. Бард стянул его, и волосы упали ему на лицо. Он вытащил изо рта кляп и отбросил в сторону.

Адайра не могла на него наглядеться. На темные, как океан, глаза, на насмешливый изгиб губ, на алчущее выражение лица, когда он поднял на нее взгляд, по-прежнему стоя на одном колене. Джек оказался совсем рядом, и арена, Брекканы, звезды, луна, ночь – все отошло на второй план. Грудь девушки заходила ходуном, и кровь в венах загудела.

С губ сорвался слабый возглас, звук, чуть не лишивший ее самообладания. Адайра подавила его, велев себе держать себя в руках. Она даст волю чувствам позже, за закрытыми дверями.

Девушка развязала узел накидки на плече. Ей до боли хотелось самой набросить ее на Джека, но если спрыгнуть с балкона на песок, переломаешь ноги. Можно было бы по внутреннему коридору пройти до ворот на арену, но она не решалась выпускать Джека из виду, пока не заявит свои права на него.

– Годфри! – обратилась она к смотрителю темницы. – Возьми мою накидку и набрось ее на плечи моему мужу.

– Мужу, леди Кора?

– Да. Подойди.

Годфри побледнел, как смерть, будто из него выкачали всю кровь. До него наконец дошло, кто чуть не погиб на арене в его присутствии, и он робко протянул руку и поймал накидку, брошенную ему Адайрой.

Девушка смотрела, как смотритель расправил сине-фиолетовую тартановую накидку и набросил ее на плечи Джека. Адайра приложила руку к груди, где оглушительно колотилось сердце, и произнесла над ним древние слова:

– Я объявляю, что ты – мой, Джек Тамерлейн. Отныне ты живешь под моим кровом, пьешь из моего кубка и при мне обретешь покой. Кто поднимет на тебя меч, поднимет его на меня. Такой вызов не останется без ответа. Ты – мой, и я буду защищать тебя, пока остров не заберет твое тело или ты сам не пожелаешь иного. Встань и воспрянь духом.

Джек поднялся на ноги.

По рядам зрителей прокатился ропот. Брекканы приросли к месту, остолбенев от совершившегося ритуала, поэтому когда кто-то стал пробираться сквозь толпу, Адайра отвела от Джека взгляд. Она увидела, что Рэб Пирс поспешил уйти с трибун.

В тот же миг Адайра обо всем догадалась. Она догадалась, кто обнаружил Джека, когда тот был в пути. Кто незаслуженно бросил его в темницу. Кто заткнул ему рот кляпом, застегнул на нем шлем и бросил на арену сражаться с собственным отцом.

Адайра продолжала смотреть на Рэба с лицом, холодным, словно камень, хотя в голове у нее рассыпались сотни разных мыслей. Должно быть, он почувствовал ее взгляд, ощутил, как в него впивается ее гнев. Пирс рискнул оглянуться, и их взгляды встретились. Он споткнулся, еле удержался на ногах и бросился прочь.

– Иннес, – сказала Адайра, плавно отступая от балюстрады. Она не отводила глаз с Рэба, следя, в какую дверь он проскользнет, каким путем побежит к конюшне. – Не могла бы ты лично проследить, чтобы Джека благополучно проводили в мои покои? Чтобы ему приготовили теплую ванну и принесли вкусный ужин?

Иннес взяла ее за руку.

– Куда ты собралась?

Адайра перевела взгляд на Иннес.

– Никто не смеет причинять вред тем, кого я люблю. Никто, – прошептала она. Ее голос был спокойным, но зубы опасно блеснули в свете факелов.

Адайра не знала, услышала ли мать намек в ее словах. Была ли Иннес осведомлена о том, что Джек на арене. Но подозрения Адайры крепли, отращивая шипы и разрывая хрупкую связь, которую она с таким трудом установила с матерью.

Иннес раздула ноздри. Да, она услышала безмолвную угрозу, но они обсудят это позже.

– Я прослежу, чтобы твоя просьба была исполнена, Кора. Но не убивай Рэба, если не хочешь войны.

– Я не собираюсь его убивать.

Иннес ничего не сказала, но посмотрела Адайре в глаза. Должно быть, она увидела, что хотела. Увидела пыл в крови дочери, по-видимому унаследованный от матери. Пыл, спавший в ней, пока она жила на Востоке.

Иннес отпустила ее руку.

Адайра знала, что Джек смотрит на нее. Но у нее не было времени, чтобы его успокоить. Рэб скрылся с трибун, и Адайра вышла с балкона, снова с громким стуком распахнув двери. Девушка помчалась по коридорам замка в погоне за наследником тана.

23

Адайра ушла с балкона, даже не взглянув на Джека. Но он видел, куда она смотрела. Он видел, как Рэб убегал с трибун, и расправил под доспехами плечи. Его грудь наполнилась свежим ночным воздухом, светом факелов, справедливостью и волнующим кровь благоговением перед Адайрой.

«Удачи тебе, Рэб!»

Но потом волнение улеглось, и Джек поежился, возвращаясь к реальности. Он стоял на арене, где его кровь едва не пролилась на глазах сотен Брекканов. На глазах совершенно незнакомых людей, которые продолжали смотреть на него, будто он был каким-то чудищем. Джек чувствовал себя раздетым, хоть и был закутан в теплую накидку Адайры, хранившую ее запах, аромат лаванды с медом. Он стоял на песке со следами, оставленными им самим, когда он убегал от собственного отца. Отца, о котором он и думать забыл, услышав голос Адайры.

Джек снова поежился, поплотнее натягивая на плечи накидку. Краем глаза он заметил какое-то движение. Кто-то шел, пристально глядя на него. Джек победил соблазн обернуться, когда на него нахлынул страх.

– Джек?

Голос был низким и ласковым, хриплым от изумления. Он звучал совсем не так, как несколько мгновений назад, сквозь сталь шлема и в угаре спасения собственной жизни.

Джек посмотрел на отца.

Найл был бледен, отмечая, какие черты лица Джека были неповторимы, а какие он взял от Мирин. Ее глаза, ее цвет волос. Гордая покатость плеч. Все это он унаследовал от матери. И Джек видел, что Найл заметил его сходство с Мирин. Заметил его сходство с собой.

– Джек, – повторил Найл, протягивая руку.

Расстояние между ними вдруг показалось огромным, непреодолимым. Джек не знал, что подумать, что сказать. Слова не шли с языка, и он мог лишь стоять и дышать.

Найл подошел еще ближе, но, должно быть, почувствовал, что их что-то разделяет. Должно быть, почувствовал, что двадцать два года прошли зря. Эта истина поразила его в самое сердце, и он рухнул на колени. Найл Бреккан, непобедимый Клятвопреступник, рыдал, упав на песок.

Джек дрогнул, не в силах смотреть, не в силах слушать, как скорбит его отец. Он стал медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, продвигаться к нему. Он бы перешагнул разделявшую их пропасть, но вмешался Годфри.

Смотритель темницы железной хваткой вцепился Джеку в руку и потащил с арены.

– Пойдем, Джек Тамерлейн. Тебя призывает лэрд.

Джек почти не слышал Годфри, потому что его нервы снова зазвенели, как натянутые струны. Он послушно пошел к двери, но оглянулся и увидел, как отца окружают стражники. В груди Джека вспыхнуло сопротивление.

Пришлось его подавить, хотя чувство несправедливости мучительно рвалось наружу. Пришлось оторвать взгляд от Найла и позволить Годфри отвести себя в замок.

Джек не знал, что ожидал здесь увидеть, но коридоры оказались такими же, как в Слоуне на Востоке. В воздухе пахло ветвями можжевельника, ярко горел огонь, полы были натерты. По стенам висели гобелены, окна запотели.

Джек стоял рядом с Годфри и ждал появления Иннес. Казалось, прошел целый год, когда он услышал приближающиеся шаги.

– На сегодня все, Годфри, – сказала Иннес, выходя из-за угла и ни на миг не отводя взгляд от Джека.

Смотритель темницы поклонился и вернулся на арену, оставив Джека наедине с лэрдом. Они уже виделись три раза. Первый раз – когда Иннес принесла компенсацию в счет похищенного во время набега. В следующий раз Джек увидел ее, когда Адайра заключила сделку с матерью в доме Мирин. И наконец в день, когда Адайра покидала клан Тамерлейнов. Тогда Иннес смотрела на Джека так же, как сейчас, словно не прошло ни дня и он по-прежнему был для нее серьезным препятствием.

– Прошу прощения за это... достойное сожаления недоразумение, – сказала Иннес. – Мне было неизвестно, что ты в замке. И надеюсь, ты сможешь простить мне этот недосмотр.

– Конечно, лэрд, – прохладно ответил Джек.

– Пойдем. Моя дочь просила проводить тебя в ее покои.

Джек молча пошел за лэрдом по головокружительному лабиринту коридоров. Он пытался запомнить, куда они поворачивали, сколько лестничных пролетов прошли, но не мог сосредоточиться, думая только об одном: вот-вот он снова будет рядом с Адайрой.

Иннес резко остановилась у резной двери.

– Ты здесь желанный гость, Джек Тамерлейн, – сказала она. – Оставайся, сколько пожелаешь. Но хочу попросить тебя об одном.

Джек поднял на нее взгляд, уже зная, что она скажет.

– Не играй, пока ты на моей земле.

Иннес подождала, пока он не согласится с ее просьбой, прежде чем открыть дверь в покои Адайры.

Две служанки спешили закончить свою работу. Одна выливала последнее ведро горячей воды в круглую ванну, а вторая ставила серебряный поднос с ужином на стол у камина. При звуке открывшейся двери обе вздрогнули и заторопились, присели, приветствуя Джека и лэрда, а потом выскользнули в коридор.

– Моя дочь скоро придет, – сказала Иннес, но Джек расслышал нотку беспокойства в ее голосе.

Даже она не знала, где сейчас Адайра, и Джек не понимал, должно ли это его встревожить. Он вошел в комнату жены и услышал, как за его спиной щелкнул замок.

«Наконец-то один», – подумал Джек и выдохнул.

Покои Адайры были просторными и яркими. В расписной стене с позолоченными изображениями разнообразных растений, животных и луны в разных фазах был прорублен выложенный камнем камин. На другой стене располагались арочные окна с мягким сиденьем в углублении. Там стоял стол, словно Адайра любила сидеть и писать, глядя на улицу. У нее был гардероб, книжный шкаф, гобелен с вытканной химерой и кровать с пологом, застланная синим покрывалом.

Была ли эта та самая комната, в которой Адайра жила бы, если бы той роковой ночью родители решили не отдавать ее? Или другая – допустим, спальня для гостей, которую отделали для нее? Помещение было очень уютным, но Джек не чувствовал в нем присутствия Адайры.

Он остановился возле стола, на деревянной поверхности которого лежало его письмо. Потянулся за ним, собираясь перечитать, и тут увидел, какие у него грязные руки. Ногти почернели, предплечья были все перепачканы. Туника выглядела отвратительно, а от него самого несло потом.

Джек набросил тартановую накидку Адайры на спинку ближайшего стула и содрал с себя нагрудник. Все свое облачение он бросил в огонь. Он подошел к наполненной горячей водой ванне и только захлопал глазами.

– Это что, какая-то шутка? – спросил он.

Ванна была крошечной, словно бочка в конюшне, и Джек не знал, поместится ли в нее. Когда он опустился в воду, ему кое-как удалось подогнуть свои длинные ноги. Поглядывая на дверь, Джек торопливо тер кожу и волосы щетинной щеткой с мылом, смывая грязь.

Он опасался, как бы Адайра не вошла, пока он вылезает из потемневшей воды и тянется за полотенцем. Она не пришла. Джек почувствовал облегчение, но ненадолго: полотенце тоже оказалось крошечным, просто смехотворным. Он, фыркая, поспешил вытереться, греясь у камина. Потом Джек понял, что туника превратилась в горку пепла, а сменной одежды у него нет. Оставалось только пойти в гардероб Адайры и поискать там. Он переворошил бесконечную массу одежды, выудив наконец темный отороченный мехом халат.

– Пойдет, – усмехнулся бард, зная, что Адайра была такой же высокой и худощавой, как и он.

Джек сдернул халат с вешалки и тут же надел. Плотно запахнувшись, он подпоясался и взглянул на ноги – подол доходил до середины икр.

Он вернулся к камину и сел перед подносом с едой. Джек был голоден как волк, и в желудке урчало. Но он не хотел есть без Адайры, поэтому решил подождать.

«Так можно прождать всю ночь», – со стоном подумал он, откинув голову на спинку кресла.

Бард немного посидел с закрытыми глазами, чувствуя, как часто бьется сердце, как вода с волос стекает на плечи. Наконец решил налить себе кубок вина, надеясь, что напиток его успокоит.

Он взялся за бутылку, когда раздался стук в дверь.

Джек замер, не в силах вымолвить ни слова и неотрывно глядя на медленно отворявшуюся створку. Адайра переступила через порог. В руках у нее было что-то похожее на стопку одежды. И она не сразу повернулась к нему. Девушка закрыла дверь, а потом прислонилась к ней спиной – такое знакомое и милое Джеку движение, что показалось, будто их отбросило в прошлое, в ночь, когда они заключили брачный союз.

Бард понял, что она нервничала не меньше, чем он, перед встречей после разлуки. Джек молчал. До тех пор, пока Адайра не подняла взгляд и наконец не посмотрела на него.

– У тебя на лице кровь, – сказал он.

Адайра подняла руку, чтобы нащупать брызги крови у себя на щеке. Когда Джек заметил подтеки крови и на руке, сердце у него учащенно забилось.

– А ты в моем халате.

Джек взглянул на себя, чтобы убедиться, что тот не подвел его и не распахнулся.

– Я решил, что тебе это понравится больше, чем второй вариант.

Адайра подошла ближе. Джек наблюдал за ней, пытаясь прочесть ее чувства, чтобы понимать, куда направить свои. Глаза у нее блестели – от слез или от радости, он не знал, – но тут она улыбнулась, и дыхание замерло у него в груди.

– Мне кажется, на тебе этот халат смотрится лучше, – заявила Адайра, окинув его взглядом.

– Сомневаюсь, – возразил Джек, встав ей навстречу. Он все еще держал бутылку вина, обхватив за горлышко. – Хотя нужно бы посмотреть на тебя в этом халате, прежде чем делать выводы.

Хмыкнув в ответ, Адайра остановилась на расстоянии вытянутой руки от Джека. Свет заливал ее лицо и длинные распущенные волосы. Золотил меч, висевший в ножнах на поясе, и половину монеты на груди. Джек мог смотреть на нее всю ночь. Улыбка на лице Адайры угасла, но глаза хранили тепло.

– Я не хотела заставлять тебя так долго ждать, но искала тебе одежду. И нужно было обязательно позаботиться кое о чем еще. – Она протянула Джеку стопку вещей. – Твою арфу вернут завтра. А также все остальное, что забрал Рэб.

Джек потставил бутылку и взял одежду, с облегчением заметив поверх стопки свою половину монеты.

– Цепочка порвалась, но я велела ювелиру ее починить, – сказала Адайра.

– Спасибо.

Джек помедлил, отложив одежду в сторону. Он оглядел Адайру с ног до головы, страстно желая коснуться ее. Между ними оставалось столько невысказанного, и он чувствовал, как оно нависало, словно гроза.

– Адайра, – прошептал он. – Адайра, я...

Услышав свое имя, она потеряла всякое самообладание. Только мгновенье спустя Джек сообразил, что она несколько недель не слышала его, что она отзывалась на Кору.

Будто камень пробил лед на замерзшем озере.

Она шагнула вперед, оказавшись вплотную к нему, так что он разглядел веснушки, рассыпавшиеся по ее лицу. Джек резко втянул воздух, потому что глаза у нее сверкали огнем, и он был заворожен и даже слегка напуган такой страстью. Особенно когда она замахнулась на него кулаком.

– Глупый, невыносимый, гадкий бард! – говорила Адайра, с каждым словом толкая барда ладонями в грудь, там, где у него бешено стучало сердце. Когда она толкнула Джека в третий раз, ему пришлось отступить назад.

«Злость от страха», – понял Джек, заметив в ее глазах слезы. И он бы с удовольствием позволил ей колотить себя кулаками в грудь, если нужно. Пусть бы она обзывала его, как пожелает, потому что он был рядом с ней и только это имело значение. Они дышали одним воздухом, стоя лицом к лицу.

Джек ждал, что она ударит его еще раз, выражая ей поддержку глазами и широко раскинутыми руками.

«Да, дай волю чувствам, Адайра, – думал он. – Не сдерживайся!»

– Я чуть не стала свидетелем твоей смерти! – закричала она, на этот раз ударяя в грудь себя. Раз, второй, третий! Словно ей нужно было заставить свое сердце биться. – И я...

Голос у нее сорвался. Девушка резко отвернулась, разжав наконец кулак и уронив синие самоцветы, которые, переливаясь на свету, рассыпались по полу. Но Джек не обратил внимания на их необычный вид. Он смотрел на Адайру, а она согнулась, будто от боли. Ее вдох прервал всхлип. Девушка опустилась на пол и зарыдала, закрыв лицо руками.

Джек никогда не видел, чтобы она плакала. Никогда не слышал, чтобы такой сверхъестественный звук вырывался из ее груди, и от ее всхлипов у него побежали мурашки. Кровь застыла в жилах, когда он ощутил ее боль, ее горе. Он тут же понял, что Адайра держала это в себе много дней, много недель. Чувства, которые она молча похоронила в замке, в окружении чужих людей, в краю, где на нее по-прежнему смотрели с подозрением. В месте, которое должно бы быть ее домом, но не стало им.

В глазах у Джека стояли слезы, когда он пошел к ней. Рассыпанные по полу синие камни врезались в голые ступни, но он почти ничего не чувствовал. Он поднял Адайру на руки и отнес в кресло. Девушка сидела у него на коленях, уткнувшись лицом ему в волосы и прильнув к его груди. Она продолжала плакать, и Джек гладил ее по плечам, по спине, по бокам. Он чувствовал, как она содрогается от судорожных вдохов, и покрепче прижал ее к себе, делясь своим теплом. В конце концов и он не смог сдержать слез и заплакал вместе с ней.

Прошел, наверное, целый час. Время, казалось, растворилось, и Адайра наконец отстранилась, чтобы взглянуть на Джека, смахнуть пальцами слезы с его лица.

– Мой давний соперник, – проговорила она. – Я скучала по тебе.

Джек улыбнулся, и от этого по щекам снова полились слезы. Он шмыгнул носом, борясь с некстати начавшимся насморком.

– Вижу, ты получила мое письмо, – хрипло сказал он.

– Да. Еще чуть-чуть – и было бы поздно, Джек.

– Значит, на арену тебя привели мои слова, наследница?

Он почувствовал, как девушка напряглась. Так он называл ее раньше, по ее титулу, который она когда-то носила в клане Тамерлейнов. Джек тут же пожалел о том, что произнес это прозвище, хотя оно само слетело у него с языка.

– Нет, – ответила Адайра, отворачиваясь. – Это было так странно!

Джек видел, что она унеслась мыслями куда-то далеко. Он покрепче обнял жену за талию, страстно желая, чтобы она снова обратила свой взгляд на него.

– Что же произошло?

– Огонь, – прошептала Адайра, глядя в камин. – Пламя потухло. К тебе меня привел огонь.

Джек рад был бы удивиться, но ему вспомнился Лорд Пепел, поднявшийся из очага Мирин. Пепел, подбивший его отправиться на Запад.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, Адайра, – сказал он.

Она так внимательно смотрела на него, что бард чуть не сбился с мысли. Она слушала, как очаг Мирин погас и как Джек играл для духов огня. Как Лорд Пепел поведал ему, что он найдет ответы на Западе.

– Понятно, – сказала Адайра, но Джек почувствовал, как она отстраняется. – Ты здесь, потому что так велел Пепел?

– Да, – ответил Джек. – Но, честно говоря, я ждал только повода перейти границу кланов. Ждал повода прийти к тебе – ты ли позовешь меня, или что-то другое укажет мне путь.

Адайра молчала. Джеку не нравилось, что он вдруг не может ничего прочесть по ее лицу, угадать, о чем она думает. Казалось, что свет внутри нее угас, будто девушка снова задавила свои чувства. Он этого не хотел. Не хотел, чтобы она скрывала, что чувствует, и собирался протянуть руку и коснуться ее лица, когда его желудок издал громкое, жалобное урчание.

– Когда ты в последний раз ел, бард? – протянула Адайра.

Джек вздохнул.

– Не так уж давно.

– Хватит врать. Ты совсем голодный, так ведь? Почему бы тебе не поесть, пока я переоденусь и смою с себя кровь?

Она встала с его коленей, и Джек неохотно выпустил ее из объятий.

– Не хочешь поесть со мной? – немного обиженно спросил он.

Адайра лишь улыбнулась, расстегнув пояс и прислонив меч к стене.

– Я уже поужинала. Но налей мне кубок гра. Я выпью с тобой.

Джек взглянул на зеленую бутылку. Он думал, что в ней вино, но теперь вспомнил, что Брекканы готовят особенный напиток, который пьют только с теми, кому доверяют. Он налил им по кубку, пока Адайра пошла к умывальнику с кувшином, чтобы смыть кровь с рук, лица и с прядей волос.

«Всемилостивые духи! Что она сделала с Рэбом? – задумался Джек. – Неужели убила?» Но он не мог представить, чтобы Адайра пошла на такой шаг. Или... пожалуй, мог. Он видел Адайру, которая казалась ему такой знакомой, – ту, которая стояла рядом с ним в темноте, пока он пел духам, которая любила дразнить его и проверять на прочность. Но он видел в ней и новые грани. Словно среди Брекканов ей не оставалось ничего иного, как ожесточиться.

– Любопытно узнать, как тебе понравилось на Западе, Джек? – спросила Адайра, вытираясь клетчатой материей. – Мне жаль, что тебя встретили не самым любезным образом, но в следующий раз сообщи мне за несколько дней до своего появления.

– В следующий раз? – огрызнулся Джек, удивившись, как от ее слов у него вскипела кровь. «Она что, думает, будто я собираюсь уйти?»

Адайра ничего не ответила, направившись к гардеробу. Джек смотрел, как она ходит по комнате, открывая деревянные двери и перебирая вещи. Она отвернулась от него, начав раздеваться и сбросив тунику.

Перед ним мелькнули ее растрепавшиеся волосы, бледные покатые плечи, изгиб спины. У него перехватило дыхание. Бард отвел взгляд, посмотрел на стоявший перед ним подносе с ужином. Но, слушая, как девушка переодевается, он чувствовал, что лицо горит.

– Ты сказал, сюда тебя отправил Лорд Пепел, – сказала Адайра. – Что, если он велит тебе вернуться на Восток? Что, если ты понадобишься Мирин и Фрей? Или Торину с Сидрой? Клану Тамерлейнов?

Она замолчала, но ее голые ноги по-прежнему шлепали по комнате. Только когда девушка села в кресло напротив него, Джек отважился снова взглянуть на нее.

Адайра переоделась в белую сорочку с длинными рукавами. Шнурок на шее был развязан, и казалось, ткань вот-вот соскользнет с плеч. Джек прошел взглядом от половины золотой монеты вверх по ее шее и заглянул жене в глаза. В них была печаль. Печаль и смирение. Джек взъерошил влажные волосы.

– Ты не птица, чтобы держать тебя в клетке, – сказала она. – Как бы я ни хотела, чтобы ты остался, даже причина, по которой ты здесь, напоминает мне о других людях, которые на тебя притязают. Да и как мне тягаться с огнем? С моей стороны было бы нехорошо отвлекать тебя от твоих обязанностей.

– Боюсь, мы неправильно смотрим на это, – сказал Джек, хотя знал, что Адайра с детства усвоила, что долг превыше чувств. При первых же проблесках уязвимости у нее возникнет соблазн вернуться к тому, чему ее учили как дочь лэрда, так же как Джек станет прикрываться музыкой. Но он не допустит, чтобы они с Адайрой возвращались к прежним безопасным прибежищам. Во всяком случае, не раньше, чем выскажет все, что осталось недосказанным.

– Ты думаешь, что Лорд Пепел послал меня сюда только для выполнения поручения и ни для чего больше? Может, он знал, что ты мне нужна больше, чем воздух, тепло и свет. Что, продолжи я жить так, как жил на Востоке без тебя, вскоре от меня не осталось бы ничего, кроме горстки праха.

– Джек, – прошептала Адайра. Она отвернулась, но Джек внимательно за ней наблюдал и видел страх, который жена пыталась задушить. Страх, который она хотела от него скрыть.

– Адайра, – сказал Джек, наклоняясь к ней. – Адайра, посмотри на меня.

Девушка снова перевела на него взгляд.

Джек задумался, как резко за прошедший месяц изменилась ее жизнь. Родители, которых она считала родными, ложь, в которой она выросла. Бард задумался, что Адайра должна была почувствовать, когда перестала быть нужной клану, которому служила и который любила? Когда все, во что она верила, рухнуло.

Ему было знакомо это леденящее чувство самосохранения, инстинкт, требующий отсечь что-то здоровое из страха, что потом оно тебя погубит. Знакомо, каково это – быть вынужденным защищаться, когда кажется, что ты один против всех.

– Помнишь, когда мы виделись в последний раз? – начал он. – Мы стояли в мамином амбаре.

Адайра прищурилась.

– Конечно. Думаешь, я бы это забыла, мой давний соперник?

– Нет. Но позволь мне вернуть тебя в тот день, – сказал Джек. – Я был обижен, что ты решила меня не брать. Сначала я не понимал, потому что думал только о собственных чувствах и переживаниях, а они тесно переплетались с тобой и, как я надеялся, с нами. Но я знал, что прежде всего ты хотела, чтобы я был в безопасности. Не хотела брать меня на Запад, потому что боялась за мою жизнь. И я это понимал, хотя без тебя моя жизнь на Востоке была жалкой. Я не жил, а просто зря тратил воздух и занимал место. И в разлуке с тобой мне кое-что стало ясно.

Джек замолчал, подняв кубки с гра. Один он протянул Адайре, и она взяла его.

– Что же тебе стало ясно, Джек? – спросила она.

– Что один год и один день все еще наши, – ответил он. – У нас еще осталась осень, зима и весна. И ничто – ни духи, ни ложь, ни интриги, ни смертельные поединки – не может встать между нами. Я прежде всего твой, а ты прежде всего моя. А все остальное – потом. Мы можем не спеша стать чем захотим. Можем работать над этим день за днем, если ты будешь не против, чтобы я остался с тобой.

– Ты этого хочешь, Джек? – спросила она. – Ты хочешь остаться здесь, со мной?

– Да, – выдохнул он. – Но мне нужно знать, что ты желаешь того же, Адайра. И это решение ты должна принять ради себя, а не ради того, чтобы пощадить мои чувства.

Адайра молчала так долго, что к тому времени, когда она подняла свой кубок и чокнулась с ним, сердце у барда уже чуть не выпрыгивало из груди.

– Что ж, давай проживем наш один год и один день, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты остался со мной, Джек. На осень, зиму, весну... и еще дольше, если мы того пожелаем.

Они выпили друг за друга, и гра оказалась сладкой и приятной на вкус, словно туман над холмами, словно утренняя роса на вересковых кустах. Джек почувствовал, как напиток обжег ему горло. Он продолжал смотреть Адайре в глаза.

– Прости меня, – вдруг сказала она. – Прости, что обидела, не взяв с собой. Я не думала, что это так глубоко ранит тебя, хотя следовало бы. В тот день я должна была справиться лучше.

– Мне не за что тебя прощать, Адайра, – ответил Джек. – Ты сделала то, что сочла лучшим решением, и не нужно за это извиняться.

Она кивнула.

– Мне совсем не хотелось обижать тебя, даже нечаянно. Надеюсь, ты это знаешь.

– Знаю, – прошептал он.

У Джека снова заурчал желудок, все испортив. Адайра заставила его сесть за еду, но напряжение еще не отпустило его, так что бард не мог как следует есть. Девушка заметила это.

– Пойдем в постель, – сказала она, вставая. – В стопке, что я принесла, есть ночная сорочка.

Пока Адайра откидывала покрывала, Джек со слипающимися глазами перебирал сложенные вещи. Он нашел сорочку и торопливо переоделся, ахнув, какой мягкой она оказалась. Он подошел к кровати и лег, утонув в пуховой перине.

Адайра задула свечи. Ее освещал лишь догоравший в камине огонь, когда она забиралась в постель рядом с Джеком. Он повернулся к девушке.

Она натянула одеяло до самого подбородка, но тоже повернулась к нему, глядя мужу в лицо, как он глядел на нее, пока пламя заливало их обоих золотистым светом.

– Ты меня разглядываешь, Джек, – прошептала Адайра.

Он придвинулся ближе.

– Кажется, я не могу оторвать от тебя глаз.

Девушка улыбнулась, когда он навис над ней, чувствуя жар ее кожи, но почти не касаясь ее. Он провел пальцем по ее губам, глядя, как они приоткрылись. Адайра закрыла глаза. Джек нежно поцеловал ее, скользнув губами по шее. Поцеловал ее там, где пульсировала венка, в выемке у ключицы. Когда она застонала, когда ее пальцы царапнули по спине, его охватило желание. Он нащупал ворот ее сорочки, развязал шнурок и скользнул ниже.

– Я думал об этом каждую ночь с тех пор, как ты ушла, – прошептал он, целуя ее колени, внутреннюю теплую поверхность ее бедер.

Когда бард попробовал ее на вкус, Адайра застонала. Ее стон пронзил его насквозь, будто молния, и Джек упивался этим мгновением. В темноте были только он и она. За дверью и за стенами комнаты ничего не существовало. Не существовало ничего, кроме нее, огня, который она пробуждала в его крови, и старинных обетов, которые они дали на чертополоховом лугу под грозовым небом. Кроме выбора, который они сделали, чтобы связать себя узами. Не существовало ничего, кроме того, как она произносила его имя – словно молитву и мольбу одновременно, и как он отвечал ей без единого слова.

– Джек! – Адайра потянула его за сорочку, и он снова нашел ртом ее губы, прижавшись к ней всем телом.

Они достигли экстаза вместе. Он смотрел на нее, а она на него, и он был ею заворожен. Заворожен тем, как она двигалась и как к нему прикасалась. Заворожен розоватым румянцем на ее щеках и темной одержимостью в глазах.

Джек зарылся лицом ей в волосы и вдыхал этот запах, утонув в ее объятиях. Так они и лежали, слившись друг с другом, и Адайра гладила его плечи. Джек почти уснул, когда услышал ее голос. Ее шепот догнал его во сне.

– Мой давний соперник.

24

Торин ходил за Сидрой по пятам.

Когда она стояла на учебной площадке, глядя, как стражники упражняются в ведении боя, он стоял рядом. Когда она шла по коридорам замка, он шел за ней. Когда она навещала пациентов, он был неподалеку, внимательно подмечая, как она промывала раны и ожоги. Какие травы и растения она собирала и измельчала пестиком в ступке и что смешивала, чтобы приготовить целебные снадобья и мази. Когда она вечером укладывала Мэйзи спать и рассказывала ей чудесные истории о духах, Торин слушал.

Больше всего на свете он желал, чтобы Сидра увидела его. Поговорить с ней. Иметь возможность дотронуться до нее.

Он был рядом, когда ей становилось дурно и рвало над ночной вазой за закрытыми дверями ее покоев. Когда она гладила свой живот, где, словно искра в темноте, возник их малыш. Торин заметил, что она ест с трудом и очень мало. И видел, что, несмотря на усталость и бесконечные заботы, легшие ей на плечи, Сидра прикладывала только больше усилий, чтобы отыскать лекарство от порчи.

Заболели еще несколько человек из клана. Торин знал, что нужно постараться решить загадку, пока он в царстве духов, но был в растерянности. Он думал лишь о том, чтобы научиться чему-нибудь у Сидры, наблюдая за ней, ведь ответ уже наверняка у нее в руках. Но время шло. Хотя в вечных сумерках царства духов оно будто остановилось, Торин чувствовал, что в мире смертных дни пролетают один за другим.

«Лед и пламя сделай одним целым. Разлученных сестер примири и сведи вместе. Омой солью и напитай кровью – все вместе сложи, и будет уплачен твой долг».

С этой загадкой он даже не знал, с чего начать.

Однажды вечером он внимательно наблюдал за Сидрой, пока она укладывала Мэйзи в их общую постель.

– Расскажи какую-нибудь историю, – попросила девочка, глубже зарываясь в одеяла.

Сидра примостилась с краешка.

– Какую ты хочешь послушать сегодня?

– Про сестер.

– Каких сестер, Мэйзи?

– Помнишь, в книжке? В той, что дал дедуля? Цветочные сестры.

У Торина вдруг разгорелось любопытство. Он раз за разом прокручивал загадку в голове, подходя ближе и выходя на свет.

– Ты про Оренну и Леди Вереск?

Мэйзи кивнула.

– Я не очень хорошо помню эту историю, – сказала Сидра, – но постараюсь как смогу.

Она начала рассказ, и Торин слушал, не пропуская ни единого слова. Сидра рассказывала об Оренне, которая некогда дерзко растила свои кроваво-красные цветки в самых необычных местах, вызывая гнев других духов тем, что подслушивала. Леди Вереск из Полевых Цветов не осталось ничего иного, как велеть сестре расти только там, где ее ждут. Оренна, разумеется, рассвирепела, что ей сделали замечание, и не послушалась, продолжая растить цветы, где ей вздумается, выведывая тайны духов огня, воды и ветра. Кончилось дело тем, что Каменный Эри наказал ее и сослал на самую скорбную почву – только там ей и было позволено расти. Оренне придется всякий раз прокалывать палец и проливать на землю золотистую кровь, чтобы появились цветки, а если их сорвет смертный и проглотит лепестки, то проведает все ее знания и тайны.

Когда рассказ подошел к концу, сердце у Торина бешено колотилось. В голове у него вихрем кружили мысли, догадки и вопросы. Сможет ли он беспрепятственно пересечь границу кланов, раз он в царстве духов? Сможет ли отыскать на Западе погост, где растет Оренна? Неужели Оренна и Вереск и были сестрами из загадки?

– Спокойной ночи, сердце мое, – прошептала Сидра, наклонившись, чтобы чмокнуть Мэйзи в лоб.

Их дочь заснула, широко раскинув руки. Сидра осталась сидеть на кровати рядом с ней, прикрыв глаза и словно сбросив маску, которую носила целый день. Казалось, она совершенно выбилась из сил. Девушка была мертвенно бледной, под глазами залегли тени. Торин шагнул еще ближе, отчаянно желая погладить ее по волосам, шепнуть что-нибудь утешительное.

– Тебе нужно отдохнуть, Сидра, – проговорил он.

Сидра вздохнула. Наконец она встала и начала распускать шнуровку на лифе. В этот момент Торин всегда уходил. Каждый вечер, прежде чем она начинала раздеваться, он просачивался сквозь дверь и шел гулять по саду вокруг замка в поисках ответов. Он как раз собирался уйти, когда с губ Сидры сорвался вздох. Нахмурившись, он обернулся и увидел, как она похромала к камину.

Сидра опустилась в кресло, закусив губу, будто чтобы сдержать очередной мучительный стон. Торин пошел за ней, словно они были связаны веревкой. Он остановился в нескольких шагах от жены, снедаемый тревогой, а Сидра, не снимая сапога, потирала левую щиколотку. Торин весь день ходил за ней, как тень, но не помнил, чтобы она ушиблась.

Сидра прерывисто выдохнула, взглянув в его сторону. Торин затаил дыхание, чувствуя на себе ее взгляд.

– Сидра! – прошептал он с надеждой в голосе. – Сид!

Она не отвечала. Торин вскоре понял, что она смотрит сквозь него – ему уже следовало это знать, – и ее взгляд остановился на Мэйзи, продолжавшей мирно спать. Торин сглотнул комок в горле, глядя, как Сидра осторожно развязывает доходившую до колен шнуровку сапог.

На щиколотке у нее была повязка. Торин нахмурился. Он и не догадывался, что у нее что-то болит, хотя если подумать, он приходил к ней по утрам, когда Сидра была уже собрана. Он ни разу не замечал повязки, скрывавшейся под сапогом и юбкой.

Торин подошел ближе. Когда же она успела повредить ногу?

Сидра сняла повязку и положила на пол, а потом принялась стягивать чулок. Вся стопа была покрыта синяками, будто по ней проехала телега.

Шумно выдохнув сквозь зубы, Торин бросился к жене и встал на колени.

– Что случилось? Когда это произошло? Я все время был рядом!

Сидра лишь поморщилась, потирая ногу. Торина осенило. Он вдруг все понял. Приглядевшись, мужчина заметил золотистые прожилки, просвечивавшие сквозь кожу. Он осел на пол и взъерошил руками волосы.

– Сидра!

Сердце у него разрывалось. Он чувствовал себя будто стекло, исполосованное трещинами. Будто он вот-вот разобьется вдребезги. Глаза щипало от слез, пока его жена медленно натягивала чулок обратно.

Она не знала, как исцелить себя. Не знала, как побороть порчу, даже после того, как провела столько часов в поисках.

Торину никогда не было так страшно. Этот страх был словно коготь, пронзивший его до самой глубины души, задевший все его внутренности и все тайны. Этот страх обладал властью пригвоздить его к месту в ее покоях, лишить способности шевелиться и размышлять. Обратить его в дым и воспоминание. Торин поддался этому ужасу, который нашептывал ему: «Могила заберет ее у тебя». Они уже оказались в разных царствах, а смерть – такое место, куда даже духи острова не забредают.

Сидра встала. Она готовилась ко сну, а Торин остекленевшим взглядом смотрел на пламя, плясавшее в камине. Когда Сидра прошла сквозь него, он заплакал, и его слезы были густыми, как мед. Рыдания то накатывали, то стихали, будто волны, но никто их не слышал. Некому было стать свидетелем его горя и ужаса.

Огонь издал громкий хлопок. Из камина выскочил уголек и, пролетев сквозь полумрак, упал Торину на ногу. Прогорел сквозь нее, сквозь окружавший Торина туман, и лэрд посмотрел вниз, удивившись, что наконец испытал что-то, кроме собственных эмоций.

– Адайра, – прошипел уголек за миг до того, как погаснуть.

Торин отступил, глядя на горку пепла у своих ног. Он собрался с мыслями, хотя его все еще опутывали сети страха, но он нашел соломинку логики, за которую смог ухватиться. Торин вспомнил все, что видел и слышал за последние несколько дней.

Он направился к двери, но, прежде чем выйти, оглянулся на Сидру и Мэйзи, которые уже спали в кровати. Он вышел во двор и, вышагивая огромными шагами, пересек город за считанные мгновения. Оказавшись среди холмов, Торин остановился.

– Укажи мне, где Запад, – сказал он, не в состоянии определить, в каком направлении смотрит. – Отведи к Адайре.

Склон у него под ногами задрожал. Торин увидел, как перед ним возник дух холмов, восставший из земли.

– Я могу проводить тебя до границы кланов, – слабым голосом проговорил дух. – Но не могу ее перейти.

Торин присмотрелся к нему.

– Ты болен?

– Я устал.

– Из-за проклятия?

– Из-за многих обстоятельств, смертный лэрд.

Торину казалось, что он отчасти понимал его усталость.

– Как тебя зовут? Ты не говорил.

Вопрос вызвал у духа улыбку.

– Ты не спрашивал. Но можешь звать меня Хэп Покров.

– Хэп Покров, – повторил Торин, пробуя звучание этого имени. Оно вызывало образы летних холмов, покрытых густой травой и вереском. Той поры, когда земля нагрета солнцем и размыта дождем. – Покажешь путь до границы кланов?

Хэп развернулся.

– Покажу. Держись в моей тени, Торин.

Хэп устремился прочь, и Торин двинулся вслед за ним. Куда бы ни наступал дух, туда же делал шаг Торин. Озера сворачивались, предлагая короткий путь по их песчаным ложам. Скалы опускались, поднимаясь снова только после того, как они миновали их. Холмы сглаживались, позволяя идти без всяких усилий и напряжения. Даже водопад задержал дыхание, чтобы они смогли пройти по сухому, взбираясь на вершину, с которой он обрушивался.

Когда они добрались до Приграничного Леса, деревья зашелестели и застонали, приподнимая ветви и подбирая корни. Появился свободный проход, устланный мхом, и у Торина снова заколотилось сердце. Он никогда не был на Западе и не знал, что найдет там.

Хэп Покров остановился на безопасном расстоянии от клановой границы.

Торин колебался, ощущая гул колдовства у себя под ногами. Его это тоже настораживало, и на лбу выступил пот.

– Будут ли духи Запада ко мне благосклонны или мне готовиться к бою?

– Боюсь, что не могу ответить, – сказал Хэп. С его волос упал цветок и опустился на землю между его босых ног. – Прошло немало времени с тех пор, как я мог бродить по западным землям. Не знаю, как поживают мои сородичи на той стороне границы, но, по слухам, не слишком благополучно. Так что не забывай смотреть, куда ступаешь.

Торин давно так не нервничал, и рука сама тянулась к мечу на поясе. Разумеется, его там не оказалось. Оружие не пережило перехода между двумя царствами. В распоряжении Торина оставались только руки, которые были пусты, и ноги, которым следовало ступать осторожно.

Он заглядывал в сумеречную даль, где его поджидала западная половина леса, которая будто с любопытством наблюдала за ним. Делая первые опасливые шаги по западной земле, Торин думал о Мэйзи. Думал о порче, о загадке и о золотистых прожилках, просвечивающих под кожей Сидры.

25

Сидра выходила с крофта Роудины, повесив корзину на руку, когда мимо нее галопом промчались пятеро стражников верхом на конях. Целительница заслонила глаза от солнца, глядя, как они скачут прочь, а их лошади вздымают облака медно-красной пыли. У них будто выросли крылья, так они спешили, направляясь на Запад. Сидру кольнуло беспокойство, но она попыталась отбросить его и направилась к калитке.

Блэр, приставленный к ней стражник, поджидал ее с двумя лошадьми. Он был одним из старейших солдат Восточной Стражи, человеком, не имевшим ни жены, ни детей и всю жизнь посвятившим служению Востоку. Блэр не любил болтать, но всегда держал ухо востро. У него была седая борода, темные глаза и длинные каштановые волосы, начинающие седеть на висках. Он был силен, как бык, но умел двигаться совершенно бесшумно.

Ивейн лично выбрала Блэра в сопровождающие для Сидры, когда она будет навещать пациентов. Сидре сначала совсем не понравилось, что за ней повсюду будет ходить стражник. Но потом поняла, что ей становится тяжело забираться в седло, а затем спешиваться, и так по много раз в день. Нога непрерывно болела, но девушка не могла заглушать боль травами, потому что зареклась их принимать с тех пор, как поняла, что беременна.

Блэр вскоре сослужил ей хорошую службу. Он был сильным и высоким и без труда поднимал ее в седло и помогал спуститься, так что девушка почти не чувствовала боль в ноге, когда та касалась земли. Иногда Сидра спрашивала себя, не догадывается ли он, что у нее порча, не видит ли, что одну ногу она бережет больше, хотя она старалась как можно надежнее скрыть ее под юбками и спрятанной под сапогом повязкой.

Сидра взглянула на Блэра, ведь он тоже обратил внимание на промчавшихся мимо них стражников.

– Что ты думаешь? – спросила она, выскальзывая из калитки.

– Не знаю, миледи, – нахмурился Блэр.

Сидра глубоко вздохнула, задумавшись, сколько еще бед она сможет вынести. Возможно, просто стадо овец забрело слишком далеко, или бык вырвался из загона, или даже холмы, подвинувшись, сыграли над каким-нибудь крофтером злую шутку. В последнее время ни за что не угадаешь.

Блэр мягко взял ее за талию и собирался уже поднять и усадить в седло, когда оба услышали ритмичный стук копыт. Приближался всадник. Сидра обошла лошадей, Блэр держался рядом. Они увидели, что подъехала Ивейн, плавно остановив жеребца в траве.

Сидра взглянула в глаза капитана и тут же поняла, что дело плохо. Она приготовилась к худшему, гадая, кто заболел, кто умер, какой еще уголок острова поразила порча.

– Пойдем, миледи, – сказала Ивейн, торопливо спешиваясь, – в амбар, подальше от ветра.

Сидра послушалась, оставив Блэра с лошадьми. Амбар стоял на задней части крофта, откуда был виден сад, уже полностью захваченный порчей. Строение было маленьким и круглым, крытым соломенной, поросшей мхом крышей. Внутри было прохладно и темно, а пропыленные полки были уставлены запасенным на зиму консервами.

Едва не чихнув, Сидра привалилась к стене, чтобы не нагружать больную ногу.

– Говори, Ивейн. Что стряслось?

Ивейн молчала. От этого молчания страх в груди Сидры превратился в глыбу льда. Она задрожала, несмотря на жаркий день, а платье промокло от холодного пота.

– Не могу поверить, что я сейчас тебе это скажу, Сидра, – проговорила Ивейн, проведя руками по лицу и выдохнув в ладони.

Сидра первый раз видела, чтобы Ивейн открыто показывала огорчение, но, как ни странно, ей стало легче оттого, что капитан настолько в ней уверена, что перестала сдерживаться. Пусть лишь на краткий миг.

Сидра чуть не сбросила и свою маску. В тот момент она чуть не сказала Ивейн, что заразилась порчей и не знает, сколько ей осталось. Что больше не может себя исцелить, потому что да, она еще и беременна от Торина, который до сих пор не объявился, хотя они обе считали, что он находится в царстве духов. Но нет, все это было чересчур. По событиям последних дней можно было сложить страшную балладу.

Но Сидра не стала этого говорить, а лишь ждала, закусив щеку, что скажет Ивейн. Та опустила руки и сглотнула под взглядом Сидры.

Капитан была права. К вестям, которые она принесла Сидре, подготовиться было никак не возможно. Глаза Ивейн блестели от ужаса, когда она наконец заговорила:

– Морэй Бреккан сбежал из темницы.

* * *

Когда Сидра была девчушкой из долины, она часто уходила вглубь холмов, если ее что-то тревожило или огорчало. Она брала посох, иногда гнала с собой овец, но чаще всего предпочитала одиночество. Она шла, и шла, и шла. Сидра брела до тех пор, пока не находила какой-нибудь знак, какой угодно: камень странной формы, тонкую струйку водопада, полянку луговых цветов, облако, отбрасывавшее на траву четкую тень. Тогда она останавливалась и садилась рядом с ним. К тому времени Сидра обычно уже так уставала, что тревоги лишались своей остроты, и она начинала видеть выход.

Сейчас ей больше всего на свете хотелось отправиться бродить по холмам.

– Мне нужно сделать еще одну остановку, – сказала Сидра Блэру после того, как он поднял ее в седло.

Ивейн уже давно оставила Блэра с Сидрой на крофте Роудины и ускакала прочь, чтобы вести поиски вместе со стражниками. Блэр даже бровью не повел, когда капитан нашептала ему на ухо о побеге Морэя, но глаза у него забегали по сторонам, примечая каждую промелькнувшую тень, будто узник мог в любой момент выскочить откуда угодно.

– Я поеду с тобой, – ответил Блэр, и Сидра кивнула, дожидаясь, пока он сядет в седло.

Они ехали мягкой рысью бок о бок, оставляя позади белую звездчатку и сиреневый просвирник, цветущие по обочинам дороги. С юга дул теплый ветер, разгонявший на небе облака, пока солнце продолжало утренний подъем. Олениха с пятнистым детенышем выскочила из зарослей кустарника и остановилась на полпути вверх по склону, с любопытством глядя на Сидру.

Сидра не могла бродить по холмам, поэтому поехала домой. В дом на крофте, теперь тихий, пустой и полный теней, где огород потихоньку зарастал сорняками.

Блэр помог ей спешиться. На этот раз девушка поморщилась, когда нога коснулась земли, и он заметил. «Наверняка заметил», – подумала Сидра, такая уставшая, что готова была повалиться прямо на траву. Блэр, наверное, почувствовал какой-то непорядок, но только убедился, что она стоит на ногах, и пошел осматривать дом. Внутри никого не была, в чем Сидра и не сомневалась, и Блэр ждал снаружи, пока она сидела за своим прежним кухонным столом, пытаясь придумать, что делать. Как наладить сложившуюся ситуацию, с которой ей совсем не хотелось разбираться.

Она закрыла глаза, но в доме было пусто и непривычно. Сидра слышала, как ветер грохочет ставнями, дышит на давнишнюю золу в очаге. Здесь ей не найти ответов, хоть Морэй когда-то и стоял на этом самом месте. Вспомнив ту ночь, Сидра поежилась.

Она стиснула зубы. Заставила себя встать из-за стола и снова выйти в залитый солнцем сад. Блэр, как она и ожидала, стоял у калитки. Сидра задержалась, чтобы набрать полную охапку целебных трав и прихватить немного сорных. Она по несколько часов в день пыталась найти средство для исцеления порчи, но ничего не помогало остановить ее распространение. Сидра лечила лишь незначительные симптомы у пациентов, которые тоже заразились. Вздохнув, она засунула собранные травы в корзину.

Сидра рассеянно перевела взгляд на холм – туда, где она когда-то ранила Морэя кинжалом.

– Я заскочу к свекру на минутку, – сказала она Блэру.

Стражник взял их лошадей и пошел рядом с ней по склону к крофту Грэма. Когда Сидра остановилась на полдороге, Блэр предложил ей руку. Она помедлила, но согласилась и, подавив смущение, оперлась на него. Если Блэр будет везде ходить с ней еще несколько недель, или месяцев, или сколько понадобится, пока Торин не вернется, то в конце концов узнает, что у нее с ногой. Он в конце концов узнает и о том, что она носит ребенка. У Сидры голова пошла кругом при мысли, не следует ли ей просто пойти и объявить клану о том и о другом.

«Нет, не могу. Не сейчас».

Иногда она не спала по ночам и в эти безмолвные часы тревожилась за ребенка. Она не знала, навредит ли порча малышу, растущему у нее внутри. Вполне возможно, учитывая, какая эта хворь ползучая. Но даже если порча не затронет ребенка, неизвестно, не навредили ли ему травы, которые она принимала прежде. Однако, когда бессонными ночами Сидра лежала в темноте совсем одна с широко открытыми глазами и тяжелым сердцем, думать об этом было слишком тяжело.

Добравшись до калитки Грэма и отпустив руку Блэра, Сидра вздохнула с облегчением.

– Я подожду тебя здесь, – сказал он.

Девушка поблагодарила его и пошла в дом к Грэму, который сидел у очага, читая толстый том с материка.

– Сидра! – удивленно воскликнул он. Грэм встал и снял очки. – Хочешь, чтобы я присмотрел за Мэйзи?

– Нет, сегодня она с воспитательницей в замке, – сказала Сидра. – Мне нужен твой совет. При мне пропал еще один человек, и я не знаю, что делать.

– Для такого дела нужен чай. И овсяные лепешки с джемом. Ну-ка, садись, что же ты?

Грэм всегда пытался ее накормить. Сидра могла есть только определенные блюда, но, к счастью, овсяные лепешки были в их числе. Она не стала возражать, когда Грэм расставил на столе чай и лепешки, хотя была нисколько не голодна.

– Так кто же пропал? – спросил он, садясь за стол напротив.

– Морэй Бреккан.

Грэм не отвечал целых три секунды.

– Ладно, – немного растерянно проговорил он. – И как же он выбрался из темницы?

– На днях он хотел поговорить со мной, – сказала Сидра, глядя в чашку с чаем. – Я пришла к нему в камеру. Он спросил, может ли написать письмо Адайре. Я не разрешила. Когда заступила ночная смена, он попросил у одного из стражников перо, чернила и пергамент для письма. Стражник принес, не догадываясь, что я отказала ему в этой просьбе. Морэй использовал перо как оружие и всадил его стражнику в горло. Потом забрал у него ключи и зарезал еще четверых стражников украденным кинжалом. Ивейн считает, что он переоделся стражником и выскользнул из Слоуна, потому что, когда следующая смена нашла тела, на одном не было одежды. Тогда-то Ивейн и сообщили о побеге.

Грэм потер подбородок.

– Наверное, сейчас его ищут?

– Да. Ивейн со стражниками прочесывает холмы, обыскивает амбары, крофты, пещеры. К несчастью, он хорошо знает восточные земли, ведь он столько раз здесь рыскал. Но я... – Сидра замолчала, на миг закрыв глаза. – Я боюсь, как бы он не натворил что-то страшное. Не отплатил бы мне. Не навредил клану.

– Ты думаешь, он попытается напасть здесь на невинную душу?

– Думаю, он так и сделает. Он уже так делал.

– И что же я могу тебе посоветовать, Сидра?

– Что мне делать, если я его не верну? – спросила она. – Что мне делать, если его найдут? Как мне его наказать за убийство пятерых стражников? Должна ли я снова заковать его и продлить ему наказание? Что хочешь не хочешь затронет Адайру на Западе и не даст ей вернуться к нам еще дольше? Должна ли я его казнить? Должна ли написать Иннес Бреккан и спросить, что она предпочтет для своего наследника? Все ждут от меня мудрости и плана действий, а я в полнейшей растерянности.

– Сидра, – ласково проговорил Грэм.

Девушка замолчала, но сердце у нее отчаянно колотилось. Она отпила глоток чая, чтобы заглушить неприятный привкус во рту.

– Ты сказала, он хотел написать письмо Адайре?

– Да.

– Тогда, мне кажется, у тебя есть ответ.

Сидра ждала, нахмурив лоб.

– Ты о чем?

– Мне кажется, не стоит переживать, что тебе делать с Морэем, когда он найдется, – ответил Грэм, – по той простой причине, что на Востоке его нет. Он уже давно ушел отсюда.

Сидра не хотела думать об этой возможности. Восточный клан не мог позволить себе потерять Морэя. Но чем дольше она смотрела на Грэма и в его тоскливо блестевшие глаза, тем увереннее она становилась, что он прав.

Однако вслух это сказал Грэм. Потому что Сидра не могла.

– Мне кажется, Морэй отправился домой, чтобы быть рядом с сестрой.

26

Адайра проснулась в обнимку с Джеком. Бард перекинул через нее руку и глубоко дышал, погрузившись в крепкий сон. Одна нога у нее была зажата между его бедрами, и некоторое время Адайра просто нежилась в его надежном тепле, потихоньку просыпаясь.

Она наблюдала, как рассвет окрашивает окна, заливая их сероватым светом. Адайра подумала, как ей было одиноко просыпаться каждое утро на постели, которая была слишком велика для нее. Как она вспоминала Джека и тосковала по нему.

Ей и до сих пор не верилось, что он здесь.

Адайра поежилась, но не от холода.

Она выскользнула из постели, постаравшись не разбудить Джека. Тихонько открыла дверь и попросила служанку принести поднос с завтраком, а потом поворошила угли в камине. Она любовалась, как пляшут язычки пламени, когда наступила на что-то твердое и холодное.

Нахмурившись, Адайра посмотрела вниз и увидела синий камушек.

Она совершенно забыла об отравленной крови Рэба и о кристаллах, которые накануне принесла с собой. Она встала на колени и собрала разбросанные самоцветы, отнесла их к шкафчику и высыпала в пустую миску. Потом она занялась утренним туалетом, но перед глазами у нее все еще стоял Рэб.

Адайра нагнала его в конюшне, когда он собирался сесть на коня и ускакать домой. Но когда она окликнула его, Пирс остановился, не желая выглядеть трусом перед ней и конюшими, которые подошли поближе, чтобы посмотреть на ссору.

У Рэба в кармане Адайра нашла половину монеты Джека – такое подтверждение ей и требовалось. Она вложила ему в руку пузырек с эфином и велела выпить. Потом дождалась, когда яд начнет действовать, не зная, насколько серьезным будет воздействие и не принимал ли Рэб его прежде.

Как она и думала, яд не сильно на нем отразился. Вполне вероятно, что, как танский наследник, он пил его многие годы. Девушка вынула кинжал из его ножен, чтобы не пришлось браться за собственный меч, и полоснула острым клинком по щеке, оставив открытую рану. Адайра видела, как он отпрянул и зашипел от боли.

– Пусть этот шрам напоминает о твоей глупости, – сказала она, глядя, как кровь стекает по его лицу, капая на солому. И превращаясь в синие самоцветы. – Пусть напоминает тебе: никогда больше не трогай то, что я люблю, иначе в следующий раз я буду не столь милосердна. Понял меня, Рэб?

– Я понял, Кора, – прохрипел он.

Ей все равно было мало. Ударив его по лицу, она почувствовала, как кровь обрызгала ей щеки и размазалась по костяшкам пальцев. Только тогда Адайра его отпустила, но сначала велела вернуть все, что он украл у Джека.

Девушка смотрела, как Рэб скрылся в темноте, а у нее за спиной зашептались перепуганные, а может, изумленные конюшие. До сих пор Адайра появлялась в конюшне так тихо, что ее было легко не заметить. Она наклонилась собрать самоцветы, которые сотворила.

Адайра замерла в утреннем свете, глядя на руки, покрытые каплями воды. Она не знала, как Иннес с Дэвидом отнесутся к «предупреждению», которое она выдала Рэбу. Она и сама не понимала, откуда что взялось, но, видимо, это было естественной реакцией. Реакцией той части ее натуры, которую она так долго подавляла, что даже не догадывалась о ее существовании.

Стук в дверь прервал ее размышления. Она вытерла руки и пошла открывать, заметив, что Джек заворочался в кровати.

– Не вставай, мой давний соперник, – сказала она, когда он, весь взъерошенный, сел на постели.

Джек только нахмурился, глядя на нее сонными глазами. Адайра открыла дверь и поблагодарила служанку, которая принесла завтрак. Она забрала у нее поднос и отнесла в постель, осторожно поставив на матрас.

– Что это такое? – спросил Джек, его голос звучал глухо после сна. – Завтрак в постель?

Адайра ухмыльнулась, опускаясь рядом.

– Вчера у тебя был тяжелый бой. Это меньшее, что я могу сделать.

Джек улыбнулся ей в ответ и взял дымящийся чайник. Он налил две чашки, и Адайра потянулась за своей, но он ее остановил, словно весь поднос был для него.

– А где твой завтрак? – поддразнил он.

Адайра от изумления открыла рот, но ей было приятно, что он шутит.

– Мне что, умолять тебя, чтобы ты меня накормил?

– О, больше всего на свете мне хотелось бы тебя накормить, – сказал Джек, разглядывая ее растрепанные волосы и мятую сорочку. Адайра под одеялом поджала пальцы на ногах, но не успела придумать достойный ответ, как Джек продолжил: – С чего ты хочешь начать? С чая или каши?

– С чая, – ответила она, наконец забрав у него чашку.

Адайра добавила меда и сливок, они сели, прислонившись к изголовью, и стали пить чай в приятном молчании. Наконец девушка искоса взглянула на Джека. Ее переполняли вопросы.

– Как дела у Мирин и Фрей? – спросила она.

– У них обеих все хорошо. Фрей особенно просила, чтобы я тебя обнял за нее.

– Рада слышать. Я соскучилась по ним, – сказала Адайра, водя пальцем по краю чашки. – А что у Сидры и Торина?

Джек замолчал, и у Адайры сердце сжалось от страха.

– Что такое? – требовательно спросила она. – У них все хорошо? Что-то стряслось?

– У них все нормально, – поспешил успокоить ее Джек. – Но кое-что произошло, и мне нужно тебе об этом рассказать.

Адайра выслушала его рассказ о порче. Она оцепенела от ужаса, забыв про чашку чая в руке. Он поведал, как эта хворь передавалась людям, как он пытался сыграть для сада, чтобы найти ответы на вопросы. Как Бэйн Губитель помешал ему и поразил молнией дерево – этот обрывок воспоминаний Каи Адайра видела, – и как Торин рвал на себе волосы и не знал, что делать.

– Не могу поверить, что такое происходит, – сказала Адайра, когда Джек замолчал. – Я должна ему написать. И Сидре тоже.

– Кстати, я как раз хотел добавить еще кое-что, – вздохнул Джек. – Торин не хочет допустить огласки вестей о порче за пределами Востока, но я заметил ее и на Западе.

Адайра нахмурилась.

– Где?

– В Приграничном Лесу. Я повстречал больное дерево после того, как перешел границу.

– Мои родители ни разу об этом не упоминали, – сказала она. – И другие тоже.

Джек мрачно на нее взглянул.

– Тогда есть шанс, что она только что перешла на Запад. А может, твои родители знают о порче, но держат это в тайне.

Последнее казалось более вероятным. Пока Джек раскладывал кашу по тарелкам, Адайра думала, как ей начать разговор с Иннес. Станет ли лэрд вообще обсуждать с ней такой щекотливый вопрос?

– Значит, Торин не хочет, чтобы Брекканы узнали, что на Востоке распространяется хворь? – спросила Адайра, забирая у Джека тарелку. Он положил сверху щедрую порцию ягод и сливок, и она размешала все это ложкой.

– Верно, – ответил Джек. – Но это было до того, как я узнал, что Запад тоже пострадал. Об этом Торин еще не знает. Думаю, это заставит его передумать.

– Хм.

Адайра наклонилась, чтобы налить еще чаю. Сорочка соскользнула с плеча до самого локтя.

– Что это такое? – отрывисто поинтересовался Джек.

– Что? Ты опять хочешь забрать себе весь чай? – возразила она, не зная, о чем бард говорит, пока не заметила, что он смотрит на ее обнажившееся предплечье и ряд стежков, стянувших рану. – Ах, это! Пустяки!

Но Джек провел по шву пальцем, его глаза помрачнели и заблестели, пока он разглядывал рану.

– Не похоже на пустяки, – сказал Джек. – Кто это сделал?

– Это была случайность.

– Чья?

– Дэвида, – ответила Адайра. – У нас был тренировочный поединок под дождем.

Она пожалела о своих словах, как только произнесла их. Они тут же вызвали воспоминания о том, как Джек сражался с отцом на арене. Адайра видела, что бард подумал о том же, и выражение его лица стало отсутствующим, словно он пытался запереть свои чувства.

Адайра отставила миску с кашей.

– Я хочу его освободить, – сказала она. – По-хорошему, он должен быть на свободе. Для этого он одержал достаточно побед в поединках.

– Иннес не хочет, чтобы его снова приняли в клан, – осторожно заметил Джек. – Я понимаю ход ее мыслей, зная, что сделал Найл.

– Я с ней поговорю, – пообещала Адайра.

Они закончили завтрак в натянутом молчании. В конце концов Адайра решила, что для подъема настроения нет ничего лучше верховой прогулки по пустошам.

– День проходит, – сказала она, направляясь к гардеробу. Она сбросила сорочку на пол, ощущая на себе взгляд Джека. Обернувшись, Адайра без смущения посмотрела ему в глаза. – Одевайся, Джек. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

* * *

Весь Запад казался одним сплошным погостом с толпой голодных чахнущих духов. Торин внимательно смотрел, куда наступает, но все же умудрился привлечь излишнее внимание. В траве за ним по пятам, хищно облизываясь, следовали ферли. По вересковым лугам на его пути шла рябь, а скалы отказывались его пропускать. Здешние духи земли не доверяли ему, и Торину оставалось только быть осторожным и смотреть в оба в поисках одновременно Адайры и цветка Оренны.

В конце концов он вышел к реке – гадая, тот ли это поток, что течет через чащу Приграничного Леса, а оттуда на Восток, – и уже собирался перейти на другой берег, когда из воды поднялся оскалившийся дух.

Торин, чуть не свалившись, выскочил на берег. Он изумленно моргал, а дух принял физический облик, оказавшись старухой с голубоватой кожей, жидкими седыми волосами и затянутыми белесой пленкой глазами. Она принюхалась и улыбнулась, обнажив ряды жутких острых, как иголки, зубов. Ее пальцы были длинными и когтистыми, на жилистой шее трепетали жабры.

– Ты смеешь проходить через мои владения, смертный? – спросила она.

У Торина волосы на руках встали дыбом, но ему удалось ответить ровным голосом:

– Да. Прости, если я тебя обидел, фея реки.

Бессмертная хрипло расхохоталась. Это был звук из ночного кошмара, от которого по спине у Торина заструился пот.

– Что ты делаешь в нашем царстве? – Она подобралась ближе к берегу, и вода обтекала ее узловатые колени. Торин гадал, может ли бессмертная выйти из реки. Если нет, суша оставалась единственной надеждой, что его не сожрут. – Давно никто из твоих сородичей сюда не захаживал.

Торин задумался. Он не догадался спросить у Хэпа, стоит ли сообщать о своей цели другим духам. Если среди водных духов поплывут такие слухи, это может быть небезопасно, но, похоже, Запад отчаянно нуждался в надежде.

– Меня призвали, чтобы помочь излечить остров, – со вздохом ответил он.

Речная фея склонила голову.

– Излечить нас? – переспросила старуха, бросив взгляд на север, говоривший, что она понимает, о чем речь. – Он знает, что ты здесь?

– Нет.

Минуты проходили в молчании. Еще чуть-чуть, и Торин узнает, суждено ли ему погибнуть здесь – от рук самого Бэйна Губителя или от скользких речей этой водной карги.

– Я знаю, кто ты такой, – с улыбкой прошипела она.

Торин разглядывал ее, гадая, как ответить.

– И кто же?

– Некогда командир Восточной Стражи, ныне лэрд Востока.

Торин поежился. Теперь он был уверен, что это та самая река, что текла с Запада на Восток, потому что проклятая бессмертная, похоже, знала слишком много.

– Не так давно, – продолжила она, – ты прошелся по моим волосам с окровавленной рукой. Тогда ты давал обет охранять Восток. С тех пор мне приходилось терпеть, как твои солдаты, охраняя лес, топтались по мне, будто я пустое место.

– Прости меня, – от души проговорил Торин. – Тогда ты была скрыта от моих глаз. Как до сих пор скрыта для моих солдат.

Она прошипела, и он не понимал, обидел ли старуху еще больше или она приняла его извинения. Но тут он понял, что фея бывала на Востоке.

– Ты обладаешь даром пересекать границу кланов. Ты зришь и тех, кто на Западе, и тех, кто на Востоке. Другие духи не так могущественны, как ты.

Бессмертная заулыбалась шире. Зубов у нее будто прибавилось.

– Да! Да. Я не такая, как другие, потому что повелитель даровал мне такую силу.

У Торина сердце ушло в пятки. Она, наверное, любимица Бэйна, и у лэрда зародилось страшное подозрение, что бессмертная вот-вот позовет своего властелина.

– Тебе даровали такую силу, но все же ты голодна, так ведь? Как и остальные духи Запада, даже когда ты течешь на Востоке. Тебе хочется снова стать полной, освободить свои стремнины от проклятья.

Веселье речной феи тут же схлынуло. Ее белесые глаза помрачнели, и Торин понял, что попал в самую точку.

– Ты голодна, – продолжил он, подняв с берега камень. Камень с зазубренным краем. – Но я знаю твой секрет. Знаю, что тебе нужно, и, если я тебя накормлю, ты дашь мне пройти через твои быстрые воды, не выдав и не причинив никакого вреда. Потому что я пришел излечить остров, а ты же хочешь поправиться, соединить две части, на которые тебя разделили вопреки твоей природе. Это возможно, только если ты дашь мне пройти.

Бессмертная молчала, размышляя. Жабры у нее на шее подрагивали, течение у ее колен замедлило бег.

Торин осмелился рассечь камнем ладонь на той самой руке, где был старый заколдованный шрам. Он почувствовал вспышку боли, а потом из раны потекла кровь, яркая, как рубины в тусклом сероватом свете. Он шагнул к реке. Его сердце колотилось, когда сапоги оказались под водой. Она была холодной, и чудилось, будто сотни крошечных ладошек тянут его вниз.

Сдерживая дрожь, Торин протянул окровавленную руку бессмертной.

По ее лицу скользнула печаль, отчего лоб у старухи сморщился. Но затем дух шагнула Торину навстречу и принялась пить предложенную кровь. Прикосновение рта бессмертной, сосущей из него кровь, вызывало странное ощущение. На миг его охватила паника – вдруг старуха выпьет все до капли, – но когда Торин, наконец, потянул руку, она его отпустила.

Вдоволь наевшись, речная фея вздохнула. Она уже не выглядела такой старой и изможденной и, не сказав больше ни слова, растворилась в волнах. Торин лишь дивился, пытаясь собраться с мыслями и унять стук сердца. Но тут бессмертная поразила его еще больше: будто подобрав волосы, она остановила течение реки, открыв проход по сухому руслу.

– Спасибо, – прошептал он.

Шагая по речным валунам и мягкому илу, мужчина перебрался на другой берег. Снова оказавшись на мшистом склоне, он обернулся посмотреть, как река продолжила свой бег.

Его дальнейший путь в поисках Адайры уже не был таким страшным.

Может, другие духи стали приветливее, потому что слышали разговор с рекой. А может, Торин сам стал увереннее и начал думать, что, пожалуй, ему удастся решить загадку быстрее, чем казалось прежде.

Он отыскал дорогу и шел по ней, когда заслышал отдаленный топот копыт. Торин остановился на вершине холма в ожидании. Когда показались всадники, у него перехватило дыхание.

Бок о бок скакали две лошади. Одного из всадников Торин издалека не разглядел. А вот второго... Эту всадницу он узнал бы где угодно.

– Адайра, – проговорил он, пускаясь бежать.

Его шаги снова стали размашистыми, пересекая огромное расстояние. Торин нагнал Адайру и ее спутника, в котором тут же узнал Джека. Он последовал за ними, когда всадники свернули с дороги и углубились в опасную, поросшую вереском холмистую пустошь.

– Куда это вы собрались? – удивился Торин, замечая по пути каждое хмурое лицо на камнях, каждого голодного ферли в траве. Дул восточный ветер, оставляя в вышине мазки крыльев, от которых у Торина шел мороз по коже еще хлеще, чем от встречи с рекой. Но он упорно следовал за Адайрой и Джеком, радуясь, что они снова вместе, как и положено, и вспоминал, как уголек из очага прошептал имя его кузины.

Торин до сих пор не знал, зачем ему нужно ее отыскать. Он гадал, не отведена ли ей какая-то роль в решении загадки, но начинал думать, что это не так. Возможно, уголек не нашел иного способа подсказать ему отправиться на Запад. Торин переживал, что тратит время, преследуя кузину, пока Адайра с Джеком не остановились в небольшой роще.

Они стреножили лошадей и вошли в сумрак леса. Торин не отставал. Ему было непривычно оставаться невидимым и приходилось бороться с искушением обнять Адайру, привлечь ее внимание.

«Уже скоро, – говорил себе Торин. Эти слова помогали ему держаться и не сдаваться. – Уже скоро она снова тебя увидит. Скоро ты будешь дома».

Торин дошел вслед за Джеком и Адайрой до темного озера. Он остановился, чтобы разглядеть это странное место. На островке в центре стоял ветхий домишко, но еще страннее казалось все вокруг: было холодно и пусто. Торин вскоре понял, что здесь не дул ветер. Адайра с Джеком будто попали во временной провал, где все еще жило прошлое.

– Это озеро Иворра? – спросил Джек.

Адайра обернулась к нему.

– Что такое озеро Иворра?

– Тут жил последний бард Запада до того, как музыка оказалась в опале, – объяснил Джек.

По лицу Адайры проскользнуло недоверчивое, но довольное выражение.

– Откуда ты это знаешь, мой соперник?

– Рэб, – просто ответил Джек. – Он думал, что отсюда я украл арфу.

Адайра ничего не сказала, а только поджала губы. Она повела Джека к домику по узкому земляному мостику. Торин не отставал. Ему не нравилось ощущение, которое вызывало это место, и он заглянул в спокойные неподвижные воды озера. Духа этих вод нигде не было видно, но Торин чувствовал, что он где-то поблизости. Древнее и опасное существо, притаившееся под темной гладью.

– Нужно ли мне опасаться того, что ты мне собираешься показать, Адайра? – спросил Джек, когда они подошли к двери.

В огороде творилось полное безобразие. Кусты чертополоха гнулись, навострив шипы, а сорняки тянули обсыпанные пыльцой усики, будто хотели схватить Адайру с Джеком. Торин поспешил вслед за ними, хмуро глядя на духов, пока они не опомнились, послушно отступив.

– Нет, – сказала Адайра, но потом вдруг рассекла палец о лезвие ножа.

– Что ты делаешь? – прошипел Джек, когда она приложила окровавленную руку к створке.

Раздался характерный щелчок открывшегося замка.

– Зачарованная дверь, – ответила девушка, толкнув ее.

Адайра первой переступила через порог. За ней зашел Джек. Вслед за ними в дом вошел Торин под впечатлением от того, как Адайра отперла дверь. Он отметил, что в воздухе пахло гнилью. Сладковатый запах, похожий на мед и отсыревшую бумагу, как на погосте. Но Торин тут же забыл о запахе, едва увидев, что было внутри.

На краешке соломенного тюфяка сидела фея ветра. Волосы цвета индиго каскадом рассыпались у нее по плечам. Она была тонкой и стройной, с кожей оттенка весеннего неба, и облачена в доспехи из серебристых колечек. Бессмертная медленно встала. У нее за спиной по земле волочились потрепанные переливающиеся крылья.

Торин молча смотрел на нее с изумлением и тревогой. Он не думал, что Адайра с Джеком тоже видят ее, пока кузина не представила бессмертную Джеку.

– Джек, это моя подруга Кая.

Джек протяжно выдохнул. Увидев духа во плоти, он был изумлен и охвачен благоговейным трепетом не меньше самого Торина. А у лэрда голова шла кругом. Ему не терпелось узнать, что произошло и почему эта фея в физическом обличье находится в царстве людей. Может, это было обычным делом?

И тут случилось нечто, выходящее из ряда вон. Бессмертная посмотрела за спину Джека и Адайры, в тень, где стоял Торин. Он ждал, что ее взгляд пройдет сквозь него, как взгляды Сидры и Мэйзи. Он начинал привыкать к этому, будто всю жизнь был призраком. Но фея обвела взором всю его широкую фигуру и черты лица. Когда их глаза встретились, у Торина перехватило дыхание.

27

Джек сидел напротив Каи за видавшим виды кухонным столом и смотрел, как Адайра расставляла блюда к скромной трапезе: темный хлеб из непросеянной муки, маринованный лук, круг мягкого сыра и дикую вишню. Она как раз наливала им по чашке гра, когда взгляд Джека упал на ноты, лежавшие в беспорядке на дальнем конце стола. Хрупкие листы пергамента приобрели медовый оттенок, обтрепались по краям, а выведенные чернилами ноты выцвели и смазались.

Он перевел взгляд на скелет на стене. На арфы, которые были нетронуты и висели на гвоздях, на те, что были разбиты и разбросаны по полу. На безмолвные останки отшельника или, вернее, барда в изгнании. На треснутый чайник на полке, собрание разномастных чашек, дырявую жестянку с чайными листьями, банки с консервацией, помутневшие от старости. На бугристую постель в углу, ставни, заклиненные снаружи плетями растений, и пучки целебных трав, чьи листья рассыпались в труху, а стебли продолжали свисать с потолочных балок, словно длинные причудливые пальцы.

Это место одновременно и нравилось, и не нравилось Джеку.

Он думал, что бард нашел бы тут уютный дом, где можно жить и сочинять музыку в окружении воды и пустошей. Никто не побеспокоит, не помешает работать. Однако тут витал странный и печальный дух. Все было будто в зловещем сне, от которого хочешь, но не можешь очнуться.

Джек подавил дрожь, чувствуя на себе взгляд Каи. Он тоже посмотрел на нее, и в его глазах читались вопросы, которые он не решался задать. Что случилось с ней и с ее крыльями и почему она застряла в своем физическом обличье? Почему глядела на него с такой теплотой, словно они были старыми друзьями?

– Бэйн Губитель покалечил Каю и изгнал из своей свиты, – сказала Адайра, садясь на стул рядом с Джеком. – Я увидела, как она сверглась с небес. Мне повезло отыскать ее на пустоши.

– Могу я спросить, что произошло, Кая? – обратился к ней Джек. – Почему тебя изгнали?

Кая молчала.

– Еще он лишил ее голоса, – объяснила Адайра. – Но мы нашли способ общаться.

– И какой же?

Адайра переглянулась с Каей.

– Как ты думаешь, могу я показать ему то, что ты показала мне?

Кая кивнула. Она протянула Джеку руку. Ее длинные ногти с синими кончиками казались прозрачными на свету. Бард в растерянности лишь молча смотрел на нее, пока Адайра не подсказала ему коснуться протянутой руки.

Он так и сделал, не в силах полностью скрыть настороженность, проступавшую стальным блеском. Едва он дотронулся до Каи – когда его живое тепло встретилось с ее вечным холодом, – на него нахлынули цвета и образы. Джек шумно втянул воздух, пытаясь справиться с переполнявшими его чувствами и сориентироваться.

Он увидел свиту Бэйна Губителя и изгнание Каи. Ее падение с небес. Увидел самого себя в темноте на холме с арфой в руках и вздрогнул. Смотреть на себя чужими глазами было странно. Он вращался в головокружительном калейдоскопе воспоминаний, пока не сложилась единая картина, и он едва дышал, едва соображал. Он не понимал, где он...

Кая отпустила его руку.

У Джека все еще кружилась голова, и он, зажмурившись, облокотился на стол. Бард почувствовал, как Адайра провела по его волосам. Когда сердце снова забилось ровно, Джек открыл глаза и изумленно взглянул на Каю.

Она уже смотрела на него. На коже у нее выступили золотистые капельки пота. Бессмертная выглядела уставшей и встревоженной, словно не знала, что он подумает.

– Ты оберегала меня... мою музыку... все это время? – спросил он.

Кая кивнула.

Джек хотел знать почему. Почему она получала шрамы ради него? Что для нее значила его музыка?

Но бард не стал задавать эти вопросы. Ответы на них он узнает, когда придет время.

– Благодарю тебя! – вместо этого прошептал Джек.

Они вместе поели. Джек слушал, как Адайра рассказывала Кае про смертельный поединок и про то, как она еле успела прибежать на арену и спасти ему жизнь.

– Если бы не огонь... – Она умолкла, взглянув на Джека.

Джек тоже смотрел на нее. Только когда Адайра упомянула о пламени, угасшем в ее камине, он снова подумал о Лорде Пепле и вспомнил, как он поднялся из очага Мирин.

«Ответы найдутся, – сказал ему тогда Пепел, – если их искать».

Джек взглянул на Каю, которая смотрела на Адайру с нежностью, какой он не ожидал увидеть на лице феи. Эта сцена заставила его задуматься о бессмертии. Он гадал, каково это – никогда не стареть и не умирать. Как нечто вечное может полюбить то, что подвластно ходу времени.

– Что тебе известно о Лорде Пепле, Кая? – спросил Джек.

Кая снова перевела на него взгляд, изогнув бровь. Бард не знал, благосклонна ли она к Пеплу или нет, и гадал, не ошибся ли, упомянув обессиленного лорда Пламенного рода. Но потом вспомнил характер и атмосферу ее воспоминаний и как доблестно она раз за разом его защищала.

Джек ее не боялся. Не так, как большинства других духов, которым пел и с которыми встречался лицом к лицу.

Кая протянула через стол обе руки – одну для Адайры, другую для Джека. Он коснулся ее ладони, так же поступила и Адайра. Как только все трое взялись за руки, Кая призвала воспоминания.

Она парила над островом. Джек не узнавал землю, на которую она смотрела. Холмы покрывал пышный ковер из папоротника, красного щавеля и дрока. В зарослях зрели дикие ягоды, а между камней цвели белые цветы. Чистая и холодная река, журча, вытекала из ущелья между двух вершин. Джек вдруг понял, что перед ним.

Запад до того, как по земле прошла клановая граница. Он был так красив!

Кая опустилась ниже, разгоняя крыльями утренний туман, клубившийся в низинах. Она несла полные пригоршни людской молвы, готовясь выпустить ее над стоявшим под ней крофтом, когда ее внимание привлек еле слышный звон струн.

Фея нашла барда в долине под сенью рябины. Когда она его увидела, ее вдруг охватили смешанные чувства. Она испытывала злость и отвращение, но при этом ее непреодолимо тянуло к нему и к мелодии, которую музыкант извлекал из струн своей арфы. А его песня была обращена даже не к духам воздуха. Он призывал огонь.

Кая спряталась в тени, глядя, как играет Игэн.

У него были длинные, соломенного цвета волосы, привлекавшие взгляды, когда на них падало солнце. Он отличался резкими чертами лица, а бледная кожа покрылась румянцем от летней жары. Длинными ногтями он извлекал звуки из арфы, которая блестела у него в объятиях, а его голос звучал таинственно и гулко.

Лорд Пепел принял физический облик неспешно, словно был утомлен. Он поднялся из вихря искр, обратившись в высокого представительного мужа. Но когда он оказался перед Игэном, в его взгляде не отразилось ни удивления, ни восхищения.

– Зачем ты снова призвал меня? Чего тебе нужно? – прошипел он, сурово глядя на барда.

Игэн прекратил играть. Он остался на своем месте под кроной дерева.

– Ты знаешь, что мне нужно.

– И не желаю отдавать.

– Я всего-то прошу дать мне частичку твоего могущества, чтобы я стал бессмертным, – сказал бард. – Чтобы я прославился в своем клане и среди твоего народа. Если ты согласишься, я буду вечно воспевать твою доблесть.

Лорд Пепел посмотрел на Игэна в упор и обнажил острые зубы.

– Нет. Ты этого недостоин.

Игэн побагровел, но его голос звучал бесстрастно.

– Как это недостоин? Разве я не пою для тебя? Не играю для тебя? Неужели моя музыка недостаточно хороша?

– Когда ты играешь, я вижу твою душу, – сказал Пепел. – Я вижу твою сущность и твою алчность. Ты играешь единственно для себя и своих желаний. Ты не отдаешь. Ты хочешь только брать. Лишь по этой причине я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Это не для тебя.

В глазах Игэна сверкнула ярость.

– Я больше не буду просить, Пепел. В следующий раз я просто возьму.

– Попробуй, бард, – высокомерно проговорил дух и скрылся под покровом углей и искр.

Игэн встал, но его гнев был осязаем. Он швырнул арфу, и та со звоном улетела в заросли папоротника. Он вытащил из ножен меч и принялся рубить им по стволу рябины, кромсая листья, ветки, гроздья ягод. Разлетелись прочь птицы. Из-под корней стремглав выскочил кролик. Даже тени на земле задрожали.

Кая вздрогнула. Насмотревшись вдоволь, она растворилась в порыве ветра.

Следующее воспоминание было не таким болезненным. Оно было немного размытым по краям, и Джеку приходилось приглядываться, чтобы все рассмотреть. Теперь западные земли выглядели истощенными, и тучи серым щитом закрывали небо. Джек понял: это воспоминание было о временах после возникновения границы кланов. Он увидел, как Игэн бредет по дороге с арфой под мышкой. Он казался старше, суровее. В его светлых волосах блестели серебряные нити, а глаза были проникнуты гордыней, сияя, как синие самоцветы в хмуром свете дня.

– Игэн! – раздался голос, прерывистый от гнева.

Игэн остановился и обернулся – по дороге его нагоняли трое Брекканов.

– Мы знаем, что ты продолжаешь играть, – сказал один из них. – Ты должен прекратить. Никто не может творить колдовство, когда ты играешь. Наши семьи голодают.

– Вы что, испугались коротенькой баллады? – со смехом возразил Игэн. – Когда-то ты звал меня играть на свадьбе дочери, Аарон. Я очень хорошо помню, как ты пел и плясал, пока не напился так, что падал с ног.

– Это было прежде, – ответил Аарон. – Те дни уже миновали. И твоя музыка небезобидна. От нее одни беды. А тебе было велено прекратить играть.

– Все это, – сказал Игэн, обводя рукой поредевшие папоротники, поникший вереск, затянутое тучами небо, – случилось не по моей вине. Это дело рук Джоан и Фингала.

По глади воспоминания пошла рябь. Джек цеплялся за него, пытаясь услышать, что говорилось дальше. Игэн, похоже, вел себя дерзко, и они продолжали ругаться. Но Джек отчасти понимал, перед какой дилеммой стоял Игэн. Он понимал, что музыка у барда в крови, кипит и бьется в каждой вене. Что она въедается в каждую косточку и во все части тела, стремясь освободиться единственным возможным способом. Через мелодии, струны и голос.

Когда Брекканы начали бить Игэна, Джек почувствовал, как в душе зашевелилось что-то холодное и скользкое. Они били барда снова и снова, пока тот не свалился на обочину, истекая кровью в траве и уронив сломанную арфу.

Некоторое время Игэн лежал, не двигаясь. Началась гроза, над его головой завыл ветер, взъерошив ему волосы. Наконец дождь заставил его пошевелиться, и Игэн пополз домой. Но им двигала не любовь к музыке, а злоба, острым, сверкающим клинком вонзившаяся ему в сердце.

Воспоминание оборвалось.

Джек поежился, приходя в чувство. Но тут же открыл глаза, когда услышал голос Адайры.

– Кая!

Бессмертная, похоже, выбилась из последних сил, пока делилась своим прошлым, и в изнеможении откинулась на спинку стула. Адайра поспешила о ней позаботиться, встала и нежно промокнула пот у нее со лба.

– Вот, сделай глоток, если сможешь. – Она поднесла чашку гра к губам Каи.

Та вздохнула, но выпила. К ней постепенно вернулся нормальный цвет лица, и фея взглянула на Джека – ей было любопытно, что он думал о барде из ее воспоминаний.

Джек был в растерянности. Он нахмурился и встал, беспокойно вертя головой, пока не хрустнули шейные позвонки. Он подошел рассмотреть висевший на стене скелет, гадая, Игэн ли это. Элспет говорила, что никто не знает, как Игэн на самом деле закончил свои дни, но раз Брекканы относились к нему настолько враждебно, как Джек увидел в воспоминании Каи, вполне вероятно, что бард принял мучительную смерть.

Джек стал вспоминать, что еще Элспет рассказывала об Игэне.

Одни легенды гласят, что толпа отрубила Игэну руки и отрезала язык, оставив умирать медленной, беззвучной смертью. Другие – что Игэн уступил народу клана, поклявшись никогда больше не извлечь ни единой ноты, если его оставят в живых. В-третьих рассказывается, что его тело не нашли, что Игэн вместе с арфой, должно быть, утонул в водах окружавшего дом озера.

Джек принялся перебирать ноты на столе. Он пробежал их глазами, и его пронзила тревога от того, что он увидел. Музыка была зловещей, искореженной завистью, алчностью и гневом. Джек нагнулся, чтобы прочесть все, хоть мелодия и вселяла в него тревогу.

Это была баллада об огне. О Лорде Пепле.

Джек собрал все страницы. Ему нужно было изучить мелодию позже, разобрать ее по косточкам. Подойдя к стене с останками и сломанными арфами, он обнаружил полку с покрытыми плесенью книгами и свитками. Он принялся шарить по ней и нашел и другие ноты – на отдельных листах, в сшитых тетрадях, заполненных корявым почерком Игэна.

Джек просматривал недописанную балладу, когда с полки прямо ему на ногу упала какая-то книжка. Он прервался взглянуть, что это, и удивился, заметив, что почерк был явно не похож на каракули Игэна. Джек поднял книгу. Первая половина была оторвала, а то, что осталось, грозило того и гляди развалиться. Он осторожно пролистал хрупкие страницы.

«А вот и другие истории, которые я собрала на Западе...»

Джек не почувствовал, что Адайра подошла к нему сзади, пока она не обняла его за пояс, положив подбородок ему на плечо. Она прочла эти строки вместе с ним и в тот же миг вздрогнула.

– Всемилостивые духи! – прошептала она.

– Что такое, Адайра?

Она опустила руки. Джек повернулся, чтобы хорошенько взглянуть на нее. Адайра смотрела на выведенные на усеянной пятнами странице слова с возбужденным блеском в глазах.

– Вторая половина этой книжки у меня.

* * *

Торин узнал порванную книгу, как только она, будто подарок, свалилась с полки Джеку на ногу. Ее другую половину Грэм сначала дал Торину, думая, что она поможет ему раскрыть тайну пропавших девочек. Торин, упрямо полагавший, что записанные в ней предания о духах просто детские сказки, отдал ее Сидре и Мэйзи, которые подарили книжку Адайре перед ее отъездом с Востока.

От одной мысли, через чьи руки прошла эта тетрадь, становилось не по себе. Торин знал, кто давным-давно ее написал – Джоан Тамерлейн, лэрд, некогда мечтавшая помирить кланы.

Он не знал, почему книжка была разорвана пополам и как именно разделили ее половинки, но теперь у Джека с Адайрой были обе части.

У стола послышался звон посуды.

Кая все еще сидела на стуле с плетеной спинкой, но теперь, когда Адайра с Джеком ушли, наблюдала за ним с большим недоверием. Торин повернулся к ней.

– Ты меня видишь даже из царства смертных?

Фея отрывисто кивнула. Он решил довериться бессмертной, ведь Адайра ей верила. Торин подошел к столу и сел. Он почти ожидал, что стул не удержит его, что он провалится насквозь. Но дерево оказалось крепким и дало лэрду возможность сесть.

– Спасибо, – вполголоса сказал Торин и вспыхнул: он что, и вправду только что поблагодарил стул? Мужчина сцепил пальцы и взглянул на Каю. – Я пытаюсь решить загадку, и мне кажется, ты можешь помочь.

Кая склонила голову набок, ожидая продолжения.

Торин рассказал ей загадку слово в слово. Ту самую, что Бэйн Губитель выжег своей яростью на сердцевине ствола. Мудреное решение для избавления порчи.

Выслушав его, Кая помрачнела. Значит, она знала, чьей рукой выведены слова, произнесенные Торином. Она покачала головой, воздев руки к небу. Торин без труда разгадал, что она хочет сказать.

«Прости, но я не знаю ответа».

Он был готов впасть в уныние. Не стоило давать волю такой пьянящей надежде. Но потом решил, что познания Каи куда глубже и обширнее, чем его, и еще есть шанс, что она сможет помочь.

– Мне кажется, что сестры из загадки – это Вереск и Оренна, – начал он, пристально наблюдая за Каей. Она удивленно сморгнула, но жестом велела ему продолжать. – Когда ты вместе со своими сородичами летала с востока на запад и с севера на юг, ты наверняка многое повидала на острове. Наверняка ты застала тот день, когда Оренну изгнали на сухие, истощенные земли, а позже и тот, когда после создания границы кланов Вереск оказалась разлучена с сестрой.

Казалось, Кая сомневалась. Но потом протянула ему руку, любезно приглашая Торина заглянуть в ее память и прошлое.

Мужчина протянул руку в ответ. Соприкосновение с ней его удивило – ее пальцы не прошли насквозь, – и он заметил, что его кожа была гораздо холоднее ее. Закрыв глаза, он ждал видений, как это было с Джеком и Адайрой. Но его сознание осталось при нем, лишенное всяких мыслей от ожидания, и он снова посмотрел на Каю.

Она качала головой.

С ним такое не пройдет. Хотя она его видела и могла взять за руку, он находился в одном царстве, а она – в другом.

Рука Торина выскользнула из ее ладони. Он хотел было дать волю разочарованию, стукнуть кулаком по столу, но не желал, чтобы злость и раздражительность взяли над ним верх.

– Ты случайно не знаешь, где теперь обитает Оренна? – спросил лэрд. – Буду тебе благодарен, если укажешь мне путь к погосту, где она цветет.

Кая кивнула, вставая из-за стола. Она повела Торина наружу, передвигаясь очень медленно. Он подумал, что, наверное, заживающие раны причиняют ей боль и не стоило просить провожать его. Но потом заметил, то фея внимательно следит, какой дует ветер и куда и какой тропой идти по холмам. Иногда она пряталась за камнями, жестом веля Торину поступить так же. Он слушался, держа язык за зубами и не задавая накопившихся вопросов. Он ничего не понимал, пока не увидел над головой золотистые тропинки, указывавшие направления ветров.

Кая не хотела привлекать внимание северного ветра.

Когда путь был свободен, они спешили дальше. Торин примечал, куда направлялась Кая, не отставая от нее ни на подъеме к вершине холма, ни на спуске в широкую лощину. В долине было холодно от тумана и гулко от пустоты. Постепенно под ногами исчезли трава, мох и папоротники, и даже камни стали попадаться реже. Когда они пришли туда, где была только земля и галька, Торин понял, что цель уже близка.

Они поднялись по крутому склону. До Торина доносился шум разбивающихся о скалы волн. А в воздухе чувствовался запах соли. Они почти дошли до северного побережья.

Наконец Торин увидел могильные камни. Сначала он даже не понял, что это перед ним, потому что цветы Оренны росли на мемориальных досках и на могилах, и шагу нельзя было ступить – все было покрыто толстым ковром из красных лепестков. При виде этой картины Торин встал как вкопанный. Он смотрел на цветы, которые на фоне сухой потрескавшейся земли казались ярче крови.

Лэрд медленно опустился на колени. Он не знал, где находится дух, но чувствовал ее присутствие, словно она пряталась за цветами.

– Можно сорвать несколько твоих цветков, Оренна? – спросил Торин.

На некоторое время наступила тишина. Его одиночество на этой скале, возвышавшейся над пенными волнами, было почти осязаемым. Он не знал, как долго сможет здесь продержаться. Казалось, что свирепый ветер может в любой момент свалить его с ног.

– Никто никогда не спрашивал. Ты первый, – ответила Оренна. Торин не видел ее, но низкий голос доносился откуда-то рядом. – Бери, сколько сможешь унести.

Торин начал собирать цветы. Вскоре у него были полные ладони мягких соцветий с золотистыми прожилками. Он осторожно рассовал их по карманам, когда уголком глаза вдруг заметил, как Кая бросилась за выступ скалы.

Лэрд взглянул туда, где она спряталась. Сердце у него заколотилось.

– Что случилось, Кая?

Скрывшаяся из виду бессмертная не отвечала. Но за воем ветра и ревом прибоя Торин услышал шаги у себя за спиной. Кто-то еще думал об Оренне и взбирался на эту голую скалу, где цвели ее цветы.

Лэрд медленно обернулся.

К своему бесконечному изумлению, он нос к носу столкнулся с тем, кого меньше всего ожидал увидеть. С Морэем Брекканом.

28

Морэй, конечно, его не видел.

Застыв в изумлении, Торин впервые порадовался своей невидимости. На его глазах Морэй встал на колени и принялся выдирать из земли пучки цветов. Руки у него были еще грязными после темницы, а пшеничные пряди спутались. На руках и подбородке виднелись брызги крови, но хуже всего было то, что на нем было облачение Восточной Стражи.

– Что ты делаешь? – закричал ему Торин, а затем передумал и прорычал: – Что ты делаешь здесь? Ты должен быть в заключении!

Его крики остались неуслышанными. Торину оставалось лишь, застыв от ужаса, наблюдать, как Морэй затолкал в рот три цветка Оренны и проглотил их, не жуя.

Наследник западного лэрда вздохнул. Плечи у него расслабились, и он закрыл глаза, продолжая стоять на коленях. Он ждал, пока внутри не заискрится колдовство.

У Торина екнуло сердце. Что случилось на Востоке, пока его не было? Почему Морэй на свободе? Наверное, произошло что-то страшное, а он тут, застрял в другом царстве, на Западе, с нерешенной головоломкой.

По затылку у Торина пробежал холодок, предупреждая об опасности, и лэрд посторонился в тот самый миг, когда Морэй открыл глаза с расширившимися зрачками. Торин никогда не пробовал цветки Оренны, но знал, что они придают смертным быстроту и силу. Позволяют им заглянуть в мир духов, узнать то, что им знать не положено.

Торин присел, вцепившись пальцами в землю, чтобы удержать равновесие, и напрягся всем телом, приготовившись к бою. Сначала ему показалось, что Морэй его увидел, но тот торопливо рассовал оставшиеся цветки по карманам туники, вскочил на ноги и пустился бежать по каменистому обрыву. Торин в замешательстве выпрямился.

Услышав всхлип, он снова обернулся к цветочной поляне.

Он увидел Оренну. Она склонилась над местом, где только что был Морэй. Она упиралась шишковатыми пальцами в землю, и темно-красные волосы падали ей на лицо. Тело сотрясали рыдания, словно ее мучила невыносимая боль. Торин медлил, не зная, что делать. Он был готов уже встать на колени рядом с ней, погладить ее руку, когда она вскинула голову.

Пряди ее волос раздвинулись, словно занавес, открыв худое угловатое лицо, залитое слезами, сверкающими, как капельки росы. На щеках горел румянец цвета заходящего солнца, фиолетовые глаза были огромными и лучистыми, и она обратила их на Торина. Ее губы приоткрылись, обнажив ряд острых, как шипы, зубов.

– Он меня обокрал, – проговорила фея. – Он раз за разом берет без спросу, без единого слова благодарности. Он использовал мою мудрость со злым умыслом, и не будь я проклята – будь я в силах уйти с этого погоста, – то догнала бы его и вспорола ему горло.

Торин не знал, что сказать, но вспомнил, как и сам не раз принимал колдовство и дары острова как должное. Только теперь, когда его взгляду стали доступны духи, он научился останавливаться и просить позволения. Благодарить бессмертных за их дары.

Он с ужасом увидел, каким мог стать: понял, как запросто мог превратиться в такого, как Морэй Бреккан.

– Значит, мы оба от него пострадали, – сказал Торин, поднимаясь. – И я буду твоим отмщением.

Он развернулся и погнался за Морэем. От преемника западного лэрда, который мчался вдоль северного побережья с поразительной скоростью, уже осталась только тень вдалеке. Но Торин набирал силу от волшебного народа, и он быстро нагнал Морэя.

Северное побережье представляло собой длинную и отвесную скалу. Внизу не было пологого спуска, только бьющий о каменную стену прибой. При падении с такой высоты человек погибнет, и Торин недоумевал, почему Морэй решил бежать вдоль этого изломанного обрыва. В этом был смысл, только если он планировал вернуться к Тамерлейнам и натворить каких-то серьезных бед.

У Торина быстро забилось сердце, кровь вскипела.

Он подумал о Сидре. О Мэйзи.

Торин почти нагнал Морэя. Он почти протянул руку, чтобы посмотреть, сможет ли его схватить, и, если сможет, был готов его убить. Был готов вспороть ему глотку. Был готов расколоть его череп о первый попавшийся камень...

Морэй вдруг остановился. И Торин проскользнул сквозь него, как туман. Сбавив скорость и с шумным вздохом остановившись на траве, он понял, что не стоит ни удивляться, ни расстраиваться, ведь ему уже следовало знать. Он не может прикоснуться к смертному. Стиснув зубы, Торин обернулся посмотреть, что заставило Морэя так резко остановиться.

Морэй низко припал к земле в позе загнанного в угол животного. Он шарил глазами по камням, пытаясь что-то разглядеть в сгущавшемся тумане, и прислушивался к вою ветра.

– Кто здесь? – отрывисто выкрикнул он.

Торин шагнул в сторону. Морэй, почувствовав движение, обернулся к нему.

– Ты кто? – рявкнул Морэй, щурясь. – Что тебе нужно?

Торина так и подмывало ответить, но он прикусил язык. Пусть лучше Морэй остается гадать, кто его преследует. Торин сделал еще один шаг влево. Морэй, конечно, заметил, зато Торин убедился, что хоть Морэй и улавливает его передвижения, но не может хорошенько разглядеть.

Торин стал пятиться, пока подозрения Морэя не развеялись. Потом он крадучись вернулся и удивился, когда увидел, что Бреккан, встав на колени, спускается с края скалы. Вскоре светлая голова Морэя скрылась из виду. Торин подошел к обрыву и заглянул вниз.

Морэй спускался по каменной стене, хватаясь то за одну крошечную зацепку, то за другую и удерживаясь благодаря силе Оренны. Впечатляющий трюк, который окончился бы смертью для любого, кто попытался бы проделать его, полагаясь лишь на собственные силы.

Торин изогнул бровь, недоумевая, куда направляется Морэй. Он решил, что безопаснее всего подождать на ровном и надежном месте, пока тот не вернется. Но потом передумал: любопытство так разыгралось, что он не мог просто стоять и смотреть. Торин осторожно перевесился через край, зная, что пожалеет об этом. Он пригляделся к протяженной, гладкой поверхности, где обнаружились золотистые углубления, череда трещин, за которые он мог зацепиться пальцами рук и ногами во время длинного и трудного спуска.

Морэй был уже далеко, превращаясь в размытое пятно по мере того, как приближался к клубам тумана, поднимавшегося от волн.

Торин вздохнул и последовал за ним.

Спустившись примерно до половины стены, он наконец увидел, что ищет Морэй. Из пены прибоя по скале поднималась вьющаяся плеть. Ее покрывали мелкие белые цветочки, и Морэй срывал их один за другим, сколько удавалось собрать, не потеряв равновесия. Он набивал ими карманы, будто эти цветки были дороже золота.

Торин, хмурясь, наконец добрался до растения и смог поближе взглянуть на сияющие цветы. Дотронувшись до одного, удивился, какой он холодный. Лепестки были покрыты льдом посреди лета. Он никогда не видел ничего подобного и недоумевал, что это за растение. И зачем оно понадобилось Морэю?

– Можно сорвать несколько твоих цветков? – прошептал Торин вьюнку.

Сначала ничего не произошло. Торин ждал ответа, пытаясь расслышать его сквозь рев волн и хлеставшего ветра. Никто не ответил, но Торин был внимателен и заметил, что на нескольких цветках лопнула и сползла ледяная корка.

Он быстро сорвал все три с ветки в тот самый момент, когда к нему подобрался Морэй. Бреккан снова прополз сквозь Торина, сквозь его руки, торс, ноги. Морэй оказался почти таким же холодным, как цветы в руке у Торина, будто лед сковал и его кожу.

– Вижу, ты продолжаешь ходить за мной? – протянул Морэй. – Тогда давай посмотрим, сможешь ли за мной угнаться?

Он начал взбираться по скале с устрашающей скоростью, и Торин с трудом поспевал и чуть не соскользнул с одной из узких опор.

Он с облегчением выбрался на твердую землю и с удовольствием полежал бы на траве, чтобы отдышаться и успокоить сердцебиение, но кучка ферли зашипела на него, подгоняя вперед.

– Ты обещал отомстить, – нетерпеливо напоминали они. – Значит, слово смертного – вранье?

Лицо у Торина вспыхнуло от гнева. Как он покарает Морэя, если не может даже схватить его? Если не может вырвать ему горло и отмстить за Оренну? Разве не так он всегда поступал прежде? Рубил головы и пронзал сердца мечом. Ему не составило бы труда взяться за старое, и потому он не стал спешить, чтобы разобраться в своих чувствах. В своем желании проливать кровь и стремлении стать не таким, как прежде. Стать тем, кто не ранит, а исцеляет.

Торин прищурился, отыскивая Морэя на горизонте. Он заметил, что тот свернул на юг, вглубь сумрака брекканских земель.

Торин решил продолжить преследование. Его ноги поглощали километр за километром и, быстро нагнав Морэя, он шел за ним на безопасном расстоянии. Но его тревога возросла, когда лэрд понял, куда направляется Морэй.

Брекканская крепость, построенная на холме и окруженная рвом, была безобразна, но неприступна: к единственному мосту можно было подобраться только из города. Город, раскинувшийся в долине, представлял собой лабиринт из строений с обросшими лишайниками крышами, соединенных между собой немощеными улицами, где на каждом углу дымила кузня.

Наверное, наступала ночь, потому что в железных скобах горели факелы. Морэй украл плед, чтобы прикрыть голову, и без труда вошел в город, никем не замеченный. Он перебегал из тени в тень, то и дело оглядываясь через плечо и проверяя, идет ли за ним Торин. Когда Бреккан усмехнулся, Торин понял, что тот по-прежнему его видит, и гадал, как это выглядит. Может, он оставляет золотистый контур или его смертная сущность отбрасывает слабое свечение, выдавая его?

– Не отставай, ублюдок, – сказал Морэй и юркнул в таверну.

Торин закатил глаза и прошел сквозь каменную стену. Морэй сбежал из темницы, совершил переход с Востока на Запад, съел горсть цветов, нарвал других цветов со скалы и после всего этого подался в питейное заведение. Торин не мог поверить в происходящее.

Таверна пустовала, если не считать молодого человека, с хмурым видом сидевшего в углу с бутылкой вина. Вокруг стояли разномастные столы и стулья, натертый пол был засыпан соломой, а в очаге уныло догорал огонь.

Морэй подошел к одинокому гостю. У того на румяном лице виднелась, по-видимому, недавно зашитая рана. Он как раз приложился к бутылке, когда к нему приблизился наследник лэрда.

– Рэб! – прошипел Морэй. – Рэб, это я!

Тот поперхнулся. Он утер стекавшую из уголка рта кроваво-красную струйку и изумленно взглянул на Морэя.

– Морэй? Что ты...

– Мне нужно, чтобы ты тайком провел меня в замок. Сейчас же!

Рэб выпрямился на стуле, но обшарил глазами таверну.

– Как ты выбрался?

– Долгая история. Нет времени рассказывать, – ответил Морэй и нахмурился. – Что случилось с твоим лицом?

Рэб будто поник.

– Тоже долгая история. И если хочешь, чтобы я провел тебя в замок, тебе придется предложить мне что-то такое, от чего я не смогу отказаться. Потому что если твоя мать узнает, что я тебе помог...

Морэй залез в карман. Он вытащил горсть белых цветков и силой вложил их в мясистую ладонь Рэба. Тот взглянул на них, хлопая глазами, и стал перебирать пальцами, считая ледяные соцветия.

– Пришлось проделать неблизкий путь, да?

– Туда, где прибой встречается со скалой, – сказал Морэй. Заметив, что Рэб по-прежнему сомневается, он продолжил: – Когда-то мы с тобой скакали бок о бок, и ночью, и в бурю, и во время набегов. Ты был мне щитом и другом, Рэб. Братом. Тем, кому я доверял. Я и теперь тебе доверяю, иначе не пришел бы.

Рэб вздохнул, но спрятал белые цветы в карман.

– Ладно. Я провезу тебя с партией вина. Но нужно спешить. Решетка опустится со следующим ударом колокола.

Морэй взмахнул руками.

– Пойдем же!

* * *

Торин шел вслед за фургоном Рэба по мосту. Морэя поместили в потайном отделении, и Торин понял, что Рэб провозил в замок много неположенного. А также что он был здесь не последним человеком, потому что стража возле опускной решетки ни о чем его не спросила.

Рэб проехал на фургоне через площадь по покрытым мхом каменным плитам, потом по извилистой улочке и оказался во внутреннем дворике. Он остановился возле арочного прохода. Судя по виду и запаху, тот вел в кладовые замка.

Рэб подвинул несколько винных бутылок, открыв отделение, где прятался Морэй.

– Что ты намерен делать? – вполголоса спросил Рэб.

«Вот именно, что?» – подумал Торин.

Морэй будто не слышал. Внутри у него еще струилась сила Оренны, его зрачки были расширены, а руки дрожали, словно он беспокоился или волновался. Наклонив голову набок, он прислушивался к тихим отзвукам, доносившимся из замка.

Он ушел, оставив Рэба в проходе и совершенно забыв про него.

Торин последовал за Морэем.

Они шли по извилистым коридорам, поднимались по лестничным пролетам, останавливаясь в тени, когда появлялись стражники или прислуга. В какой-то момент Морэй прихватил кувшин и таз с водой и остановился, только оказавшись перед зарешеченной дверью.

Он проскользнул в нее, в темноте нашарил на каминной полке зачарованный клинок, взмахнул им, чтобы появилось пламя, и зажег свечи. Торин все прекрасно видел, ведь ночь не была помехой его глазам, и понял, что они, наверное, в покоях Морэя. Здесь была кровать с синим пологом, переливающиеся, как самоцветы, гобелены на стенах, полный одежды и обуви гардероб, стойка с оружием в углу и наброшенная на кресло волчья шкура.

Торин смотрел, как Морэй смывал с лица и рук тюремную грязь. Он расчесал спутанные волосы и, сняв украденную у Тамерлейнов одежду, переоделся в темно-синюю тунику, расшитую ярко-красными нитками. Он зашнуровал сапоги до колен, пристегнул к поясу кинжал и надел на голову плетеный серебряный венец.

Преобразившись, Морэй вздохнул и откинул голову назад, закрыв глаза.

Торину не нравилось выражение его лица. Спокойное, уверенное. Ему не нравилось, как Морэй обхватывал рукоять кинжала и как серебро сверкало у него на голове, когда он двигался.

– Если ты вернулся домой, чтобы что-то ей сделать... – начал Торин, но в груди у него словно разгорались угли. От жгучего жара заболело горло. Он не смог договорить свою угрозу, но заметил, что его голос напугал Морэя.

Бреккан открыл глаза и повернулся к Торину, щурясь.

– Ах, да! Совсем про тебя забыл.

Морэй направился к нему, Торин не двигался. Но сердце у него бешено колотилось. В нем смешались страх и гнев.

– По-твоему, я бы сделал что-то собственной сестре? – лениво протянул Морэй. – После всего, на что я пошел, чтобы вернуть ее домой?

Торин понимал, что Морэй его дразнит. Понимал и все равно разгорячился. Но слова ранят не хуже, чем сталь. И тем вечером они стали его оружием.

– Она никогда не станет для тебя такой сестрой, какой останется для меня.

Морэй побелел от гнева. На виске у него затрепетала вена, а губы изогнулись, обнажив стиснутые зубы. Но потом выражение его лица снова стало бесстрастным.

– Здравствуй, лэрд, – сказал он с ноткой веселости в голосе. – Я гадал, что с тобой, с тех самых пор, как Сидра приходила меня навестить.

Услышать имя Сидры из уст Морэя для Торина было плевком в душу. Он нахмурился, и руки сжались в кулаки. Морэй снова его дразнил, и на этот раз проглотить обиду придется Торину. Забыть о своих опасениях и чувствах, похоронить их во мраке. Нужно было возвращаться к своей главной задаче.

Но нужно было и пробить брешь в уверенности Бреккана.

– Сила, которую ты украл у Оренны, иссякает, – спокойно проговорил Торин. – Что бы ты ни задумал, стоит поторопиться.

Его слова попали в цель.

Морэй выскочил из комнаты и снова помчался по извилистым, освещенным факелами коридорам. Дважды он чуть не столкнулся со слугами, которые несли подносы с ужином. На это-то и надеялся Торин – что планы Морэя сорвутся, когда он потеряет бдительность и его обнаружат. Но тот достиг своей цели, остановившись у резной двери.

Бреккан, прищурившись, взялся за железную ручку, будто ожидал, что она окажется заперта. Дверь открылась, и Морэй переступил через порог.

Торин прошел сквозь стену. Он знал, что это была комната Адайры. Знал, потому что, хотя ее самой не было, за столом сидел Джек, записывая что-то на листе пергамента.

Морэй остановился как вкопанный. Он не ожидал встретить Джека, но тут же выхватил из ножен кинжал.

– Джек! – закричал Торин. – Джек, за спиной!

Джек его не слышал. Он был увлечен письмом, и даже звук открывшейся и захлопнувшейся двери не привлек его внимания. Но потом он заговорил.

– Как прошел разговор с родителями?

Ответом ему была тишина, и Джек поднял голову, почувствовав, как на комнату опустились сумерки. Как у Торина колотилось сердце. Как тускло горел в камине огонь. И холодную, вкрадчивую близость Морэя.

Джек уронил перо и встал, в спешке опрокинув стул. Но Морэй оказался совсем рядом с кинжалом в руке. Его зубы блеснули в широкой ухмылке.

– И снова здравствуй, бард!

29

Адайра взяла кубок гра, который протягивала Иннес. Они сидели у камина в покоях лэрда, в лабиринте комнат, оказавшихся на удивление уютными. С потолочных балок свисали ветки можжевельника, распространявшие сладковатый аромат. Сотни свечей горели на книжных и каминных полках и мерцали на железных люстрах на потолке. Мягкий свет опускался на гобелены и раскрашенные панели на стенах, и Адайра неспеша любовалась историями, которые они рассказывали. Единороги гнались за упавшими лунами. Из отпечатков волчьих лап вырастали цветы. Из морских волн выходило невиданное чудовище.

– Ты о чем-то хотела спросить, – напомнила Иннес.

Адайра отвела взгляд от стен и поглубже зарылась в овечью шкуру, наброшенную на спинку ее кресла. Да, она хотела кое-что сказать Иннес и не знала, как подойти к этому трудному разговору. Со дня поединка она чувствовала, что между ними что-то изменилось, и знала, что Иннес тоже это чувствует. Прежде чем заговорить, Адайра сделала глоток гра.

– Да.

– Так говори не таясь, Кора.

Адайра бросила взгляд на дверь в соседнюю комнату. Она была открыта, и девушка видела, что Дэвид сидит за столом, перебирая сушеные травы.

– Я могу его отослать, если хочешь, – сказала Иннес.

– Нет, я не против. А он нас слышит?

– Слышу-слышу, – протянул Дэвид.

– Хорошо. Потому что мне не хочется повторять дважды.

Адайра еще раз отпила из кубка, пытаясь набраться смелости.

– Ты хочешь выяснить, знала ли я, что Джек на арене, – осторожно подсказала Иннес.

Адайра сглотнула.

– Да.

– Даже не подозревала, Кора. Его вывели из темницы в закрытом шлеме и представили Джоном Брекканом. Никто не говорил, что он украл арфу.

– Неужели тебя это не беспокоит? – спросила Адайра. – Что людей твоего клана убивают за преступления, о которых ты не знаешь. Что в кляпах и под закрытыми шлемами погибают невинные люди?

Иннес молчала. Казалось, она даже перестала дышать. Краем глаза Адайра заметила, что Дэвид тоже застыл на месте, повернувшись к ним спиной.

– Разве это достойная смерть, если она несправедлива?

– Твоему мужу следовало дать нам знать, что он на Западе, – резко возразила Иннес. – А он пришел по реке. Вторгся в мои владения. Если бы я знала, что он идет сюда, он бы не угодил в темницу.

– Не стану отрицать, не было бы лишним, если бы он сказал напрямик, – заметила Адайра. – Но он написал мне о своем намерении. Мы писали друг другу шифром, потому что вы продолжаете читать мои письма, будто я... – Она осеклась.

– Будто ты узница? – закончила за нее Иннес с ледяными нотками в голосе. – Разве так мы к тебе относились?

– Нет. Но...

– Дело в том, что твой муж принадлежит к вражескому клану. Кроме того, он принес с собой арфу, – сказала Иннес. – А это против наших законов.

– Арфу, на которой не играл.

– Но собирается?

Адайра молчала. Она не будет перечить Джеку, если он пожелает.

Иннес допила остатки гра и отставила кубок.

– Как я и думала. Джек здесь желанный гость, но он должен блюсти закон. Я не могу рисковать тем, что он снова вызовет грозу.

– Знаю.

Наступило молчание. Адайре хотелось спросить о Найле, но она слышала, как натянуто разговаривает Иннес, – похоже, момент был неподходящим. Девушка медлила, чувствуя, что у нее осталось совсем мало времени, чтобы выручить отца Джека. Но она также чувствовала, что стоит на зыбкой почве, – ей нужно было найти более твердую опору, прежде чем затевать разговор, который наверняка разбередит старые раны. Не помог делу и ее намек на то, что Иннес была замешана в смертельном злоключении Джека.

– Что-то еще? – уточнила Иннес.

Адайра решила перейти к последнему пункту в своем списке. К порче.

Она принялась рассказывать Иннес, что поведал ей Джек. Что на восточные сады напала хворь, и что духи страдают. Что порча поражает и людей клана Тамерлейнов. Когда Адайра закончила свой рассказ, Дэвид уже стоял на пороге, привлеченный ее словами. Однако лицо Иннес выражало полное равнодушие, что тут же вызвало у Адайры подозрения, потому что она уже выучила многочисленные маски своей матери.

– Это большое несчастье для Востока, – проговорила Иннес. – Но я не знаю, как мы можем им помочь в таком деле, Кора.

– Но ты ведь знаешь, что порча перекинулась уже и на Запад? – спросила Адайра. – Давно это произошло? Когда вы впервые заметили?

– Шесть недель назад, – тихо сказал Дэвид. – Сначала она появилась в роще далеко на юге.

– Сколько Брекканов заболели?

– Мы точно не знаем, – ответил Дэвид.

Адайра не знала, правда ли это или родители хотят скрыть от нее число. Она не стала тратить время на обиды.

– Мне бы хотелось написать об этом Сидре, с вашего разрешения, конечно. На Востоке она считается прославленной целительницей, и раз они тоже столкнулись с порчей, у Сидры, возможно, есть ответ.

– Нет, – тут же ответила Иннес.

– Почему? – возразила Адайра. – Дело же не в том, что одна из сторон будет выглядеть слабее или уязвимее. Не в том случае, когда от этого страдают обе стороны.

Она замолчала, решая, нужно ли настаивать. Иннес отвернулась и смотрела в огонь, и у Адайры сложилось впечатление, что мать чувствует себя неловко. Но девушка очень надеялась, что если Восток и Запад смогут объединить усилия, чтобы побороть порчу, тогда сотрудничество возможно и в других делах. Например, в торговле, которую Адайра прежде уже пробовала наладить, – почин, который, к сожалению, пошел прахом, когда открылось, что череду похищений совершил Морэй. Последние несколько недель она думала, что эту мечту можно уже похоронить, но теперь почувствовала, что она снова пробудилась в ее душе, готовая вспыхнуть с новой силой.

Торговля между кланами положит конец набегам. Если Брекканы смогут честно получать то, что им нужно от Тамерлейнов, то в будущем острову надежно гарантирован мир.

– Что, если пригласить Сидру? – продолжила Адайра. – Так у меня будет шанс снова с ней увидеться и начать выстраивать взаимоотношения между кланами. К тому же она будет готова вместе с Дэвидом искать средство, которым можно излечить порчу.

Дэвид молчал, но, похоже, не возражал против этой идеи. Но он вглядывался в Иннес, словно читал опасения и мысли, проносившиеся в голове жены.

– Не знаю, Кора, – наконец ответила Иннес. – Сидра – супруга восточного лэрда, не так ли? Случись с ней что-нибудь здесь, на моей земле, начнется война, которой я не желаю.

– Тогда давай я приглашу и Торина, – сказала Адайра, зная, что такое было маловероятно. Она и сама с трудом это представляла: и Торин, и Сидра приезжают на Запад. Она сможет их увидеть, обнять. Поговорить с ними лицом к лицу. От одной тоски у нее чуть не разбилось сердце.

– Значит, мало мне было барда в моих владениях, – насмешливо проговорила Иннес, – не хватало еще восточного лэрда с женой под моей крышей!

Адайра усмехнулась.

– Что плохого может случиться?

Иннес вздохнула, хотя почти улыбнулась в ответ.

– Многое.

– Но ты подумаешь?

Иннес открыла было рот, чтобы ответить, но ее прервал шум в коридоре. Обернувшись, Адайра увидела, как дверь с грохотом распахнулась. Первым перед ее глазами возник Джек – его темные волосы с седой прядью, побелевшее лицо, взгляд, метнувшийся к ней с предостережением. Адайра увидела приставленный к его горлу кинжал, контролировавший его движения. Кинжал в руке светловолосого мужчины с дикими глазами, которого она не узнала с первого взгляда.

Адайра вскочила на ноги. Сердце колотилось так сильно, что кровь будто вскипела. Она не видела ничего, кроме клинка, блестевшего у самого горла Джека.

– Отпусти его, Морэй, – спокойно и холодно сказала Иннес.

Морэй!

Звук этого имени поразил Адайру в самое сердце, и она подняла глаза. Ее брат уже ждал, когда она на него посмотрит. Когда их взгляды встретились, он убрал кинжал от горла Джека и слегка подтолкнул барда.

– Не смотри на меня так, Кора, – сказал Морэй. – Я бы ничего ему не сделал.

Не успев собраться с мыслями, Адайра прошла через всю комнату. Она схватила Джека за руку, оттащив его себе за спину и загородив собой. Но испытанное облегчение не смягчило ее. В ее крови полыхали молнии, и одна была в одном вздохе от того, чтобы растерзать Морэя. Словами и руками, чем угодно, что можно было подобрать и швырнуть в него, но тут между ними встала Иннес.

– Что ты здесь делаешь?

– Вот как ты приветствуешь своего наследника? Своего единственного сына? – спросил Морэй. Он все еще держал в руке кинжал, легкомысленно поигрывая им. – Я думал, ты хотя бы обрадуешься мне, Иннес. Я проделал неблизкий путь.

Иннес стиснула зубы.

– Ты должен находиться под стражей Тамерлейнов. Раз ты здесь, им позволено прийти искать тебя.

Морэй расхохотался.

– Уверяю тебя, на такой подвиг они не способны.

– Мне кажется, ты не вполне понимаешь, что натворил, Морэй, – сказала Иннес, – и какими будут последствия.

Морэй молчал, но совсем не выглядел раскаявшимся или озабоченным. Он снова заглянул за спину Иннес, отыскивая взглядом Адайру.

– Я спрошу еще раз, – повторила Иннес, подвинувшись и заслонив ему видимость. – Что ты здесь делаешь?

– Ты встанешь между мной и сестрой? – возмутился Морэй. – Если бы не я, ты бы все еще считала ее частичкой ветра! Ты бы обманывала себя, убеждая, что она гладит тебя своим крылом по волосам, когда ты скачешь по пустошам. Ты бы не стояла здесь рядом с ней, не поила бы ее приготовленным тобой ядом, вплетая ей волосы эти синие самоцветы и...

Иннес ударила его по лицу.

– Хватит! – сказала она. – Ты совершил преступление, а теперь бежишь от наказания. Нет большего позора, и мне не остается ничего иного, как заковать тебя в кандалы, пока мы не известим лэрда Тамерлейнов о твоем нахождении.

Морэй дотронулся до своей губы. На ней показалась кровь от пореза о край наруча Иннес. Но мужчина лишь усмехнулся.

– Ты будешь бороться, чтобы удержать ее, а не меня?

Иннес надолго замолчала. У Адайры судорожно сжимались и разжимались пальцы, пока она слушала медленное и ровное дыхание матери.

– Она не позорит меня так, как ты, – наконец ответила Иннес.

Морэй с поразительной скоростью бросился на нее.

Иннес ожидала его нападения, но чуть-чуть замешкалась. Она перехватила и больно вывернула ему руку, но Морэй успел рассечь матери ладонь. У нее фонтаном брызнула яркая, как розы, кровь, когда лэрд повалила его на землю.

Морэй, брыкнувшись, перевернул столик. Бутылка гра и миска с синими самоцветами – вероятно, теми, что некогда были отравленной кровью врага Иннес, – разбились, и камни рассыпались по полу. Гра разлилась по ковру, и в воздухе вдруг запахло влажным от тумана вереском, холодным северным ветром.

Адайре пришлось попятиться. Она уперлась спиной в надежный и теплый торс Джека, и муж обнял ее за талию, отводя подальше. Но девушка оцепенела, глядя в изумлении, как Иннес с Морэем борются, наносят друг другу удары и раны. Она никогда не задумывалась, каковы отношения матери с ее братом, но такого и представить себе не могла. Лэрд, который не доверяет и не уважает своего наследника. Мать, которой не остается ничего иного, как заламывать сыну руки, пока тот не окажется лицом на полу.

Когда Морэю не удалось освободиться, он наконец затих. Он снова нашел взглядом Адайру, но в них больше не было вызова, лишь печаль.

– Я еще раз спрашиваю тебя, Морэй, – сказала Иннес, упершись коленом ему в спину. – Почему ты здесь?

– Я не намерен десять лет чахнуть в темнице Тамерлейнов, – прохрипел он. – Я не намерен обратиться в кучку праха, закованный в кандалы, пока ты и Дэвид будете жить припеваючи рядом с Корой.

– Это твое наказание.

– Я требую справедливости. Дай мне сразиться на арене. Пусть в мою защиту выскажется меч.

У Адайры побежали мурашки. Он просил смертельного поединка, и она не знала, что об этом думать. Лучше ли дать Морэю шанс сразиться и, возможно, умереть? Или его нужно вернуть в темницу Тамерлейнов, где он проведет десять лет во мраке?

Иннес, видимо, тоже сомневалась. Когда вошла стража, окружив Морэя, по ее лицу промелькнула тень.

– Если ты без сопротивления отправишься в темницу, я рассмотрю твою просьбу.

Морэй кивнул.

Иннес отпустила его, и ее сменили стражники, защелкнувшие кандалы у беглеца на запястьях и поднявшие его на ноги. Когда Морэя уводили, Адайре не было видно его лица, промелькнули только волосы.

В комнате воцарилась мучительная тишина.

Дэвид начал собирать с пола синие самоцветы. Иннес сжимала и разжимала руку, и по ее пальцам стекала кровь.

– Кора, оставь нас, пожалуйста, – сказала она, поворачиваясь к Адайре спиной.

Казалось, столько всего нужно было сказать. Однако девушка не смогла подобрать слов.

Она взяла Джека за руку и повела из комнаты.

* * *

Торин все это время оставался в покоях лэрда. Он не знал, чего ожидать, когда последовал за Морэем и Джеком, но только не такой яркой стычки между лэрдом Запада и ее сыном. Он не ожидал, что испытает не только приступ уважения к Иннес Бреккан, но и тихое восхищение тем, как она управилась с Морэем. Она совладала с ним без оружия, голыми руками, одна из которых кровоточила.

Торин смотрел, как Дэвид собирает самоцветы, в которые превращалась пролитая кровь Иннес. Его так заворожило это зрелище – что за колдовство у нее в венах? – что он чуть не прослушал сказанное лэрдом.

– Что мне делать с Морэем? – устало спросила она. – В чем я с ним ошиблась?

– У нас вся ночь впереди, чтобы подумать об этом, – ласково ответил Дэвид. – А сейчас садись и дай мне обработать твою рану.

Иннес опустилась в кресло, поддерживая окровавленную руку. Ее взгляд затуманился, она погрузилась в думы, дожидаясь Дэвида, который направился в примыкающую комнату. Он тут же вернулся с рулоном полотняных бинтов и полной миской целебной мази и встал рядом с лэрдом на колени.

– Сними их, – хрипло прошептала Иннес.

Дэвид помедлил, но отложил свои принадлежности. Он начал палец за пальцем стягивать перчатки, пока те с шелестом не упали на пол.

Торин поперхнулся.

Вся левая рука у Дэвида была поражена порчей. Кожа пестрела синими и фиолетовыми пятнами, будто покрытая синяками. Вены просвечивали золотистым светом.

Иннес взглянула на руку супруга с застывшим на лице выражением страха и страдания. В этот миг, гладя пальцы Дэвида, она выглядела такой беззащитной, что Торин почувствовал, что должен отвернуться. Она провела пальцами по его руке, ласково коснулась лица. Она наклонилась и прислонилась лбом к его лбу, и они замерли, дыша одним воздухом, одними тревогами.

– Ты всегда лечил мои раны, раз за разом, – вполголоса проговорила Иннес. – А я ничем не могу тебе помочь. Жестокая судьба: тебе суждено умереть раньше меня.

Дэвид молчал, но потом отпрянул, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Кое-что ты можешь сделать.

Иннес закрыла глаза.

– Ты о предложении Коры?

– Да, нашей дочери. – Дэвид принялся обрабатывать рану Иннес. Смывать кровь, втирать мазь. Перевязывать полотняным бинтом. – Иннес? Иннес, открой глаза. Посмотри на меня.

Иннес выдохнула, но открыла глаза. Дэвид провел большим пальцем по вытатуированным линиям у нее на шее, словно знал всю историю этих синих переплетений. Словно их перекрещивающиеся орнаменты были навеяны тем, что они делали вместе.

– Пусть она напишет Сидре.

Торин вздрогнул. На этот раз имя Сидры было будто пламя, растапливающее границы царств. Он довольно насмотрелся на Западе. Настала пора отправиться домой и решить загадку. Морэй понесет наказание от других рук, а Торин отказался от прежнего мучительного стремления к отмщению.

Он повернулся спиной к Дэвиду и Иннес и ушел прочь.

Но имя Сидры продолжало звучать у него внутри, когда он направился к западным холмам. Оно звенело у него в крови, когда он спешил на Восток.

30

Когда пробило полночь, тени в комнате Адайры были длинны и холодны. Джек при свечах стоял перед столиком, наливая воду в таз. За стенами замка рокотал гром, и дождь лихорадочно стучал по стеклам в такт сердцу Джека.

После вечерних событий бард был выбит из колеи.

Он был липким от холодного пота и учащенно дышал. Он все еще чувствовал у горла острие кинжала Морэя. Зачерпнув в ладони воды, Джек пытался прогнать это воспоминание. Он смыл с лица пот, но по-прежнему видел Морэя у дверей. Морэя, который так легко его одолел.

– Вот уже второй раз я видела, как тебе приставили клинок к горлу, Джек. – Голос у Адайры был сиплым, печальным. – Прости меня.

Он взял лежавший рядом кусок клетчатой ткани и вытер воду с лица, а Адайра обвила его руками за пояс, прижалась щекой к его плечу.

– Он просто хотел привлечь внимание, – сказал Джек. – Он меня не поранил, Адайра. И ты ни в чем не виновата.

Девушка выдохнула в его тунику. Он почувствовал жар ее дыхания на коже и закрыл глаза.

– Ты устал? – прошептала она.

– Нет.

– Если я расскажу тебе одну историю, это поможет тебе заснуть, мой давний соперник?

Джек не мог не улыбнуться.

– Пожалуй.

– Тогда пойдем в кровать.

Джек пошел за ней и скользнул под одеяла. Он лег на спину с закрытыми глазами и стал прислушиваться, как Адайра устраивается рядом. Девушка так долго молчала, что он все-таки, приоткрыв один глаз, посмотрел на нее. Она сидела, прислонившись к изголовью и разглядывая свои ногти.

– Где история? – спросил он.

– Пытаюсь вспомнить что-нибудь подходящее. Это, знаешь ли, непросто. Найти достойную историю для барда, такую, что не нагонит на него скуку.

Джек рассмеялся. Он повернулся к ней лицом, проведя рукой по ее голым ногам.

– Тогда, пожалуй, я сам тебе кое-что расскажу.

У Адайры перехватило дыхание, но тут их прервал стук в дверь. Она выругалась и неохотно вылезла из постели, и пальцы Джека соскользнули с ее бедер. Он сел на кровати и сначала рассердился, а потом встревожился, подумав, что тот, кто пришел в такое время, не мог принести ничего хорошего.

Это оказалась Иннес.

Лэрд вошла в их комнату. Могло показаться, что между ними с Морэем и не было никакой стычки, пока Джек не встретился с ней взглядом. В ее глазах он увидел какую-то печаль и тревогу. Он поспешил встать с кровати.

– Твой отец хочет поговорить с тобой, Кора, – сказала Иннес. – Он ждет тебя в моих покоях.

У Адайры округлились глаза.

– Что-то случилось?

– Нет, – ответила Иннес, бросив взгляд на Джека. – Но я бы тоже хотела поговорить с твоим мужем наедине.

Адайра не сразу ответила, но взяв халат, накинула его поверх сорочки.

– Хорошо.

Джек провожал ее глазами, а сердце чуть не выпрыгивало у него из груди. Почувствовав, что Иннес молча смотрит на него, перевел взгляд на позднюю гостью.

– Чем я могу тебе помочь, лэрд? – спросил он.

– Нам нужно поговорить о твоем отце.

Услышав это, Джек перестал дышать.

– Адайра сказала тебе?

– Нет. Я догадалась о твоем родстве с Найлом, когда много недель назад приезжала в дом к твоей матери. Когда увидела, как близко к клановой границе живет Мирин. Когда увидела твою сестру с ее рыжими локонами. – Иннес замолчала и отвела взгляд от Джека. – Меня не должно было это удивлять после того, как я узнала, что на самом деле случилось с Корой. Как Найл отдал ее. Меня не должно было это удивлять, когда я поняла, что он полюбил женщину из клана Тамерлейнов и у них родились дети.

Джек старался, чтобы его лицо ничего не выражало. Он не знал, к чему клонит Иннес. Не знал, нужно ли ему оставаться бесстрастным или лучше показать хоть каплю чувств. Несмотря на мучившие его душу сомнения, Джек понимал, что жизнь Найла висит на волоске. Словно звезда, что может вспыхнуть еще ярче или погаснуть.

– Значит, ты знала, что Адайра в родстве с Найлом через мужа? – осторожно начал Джек. – И не запретила ему раз за разом сражаться в смертельных поединках? С какой целью? Чтобы кто-нибудь наконец его убил?

– Я не рассчитываю, что ты поймешь мои решения или мотивы, – сказала Иннес. – И я пришла поговорить с тобой не об этом. А вот о чем. Морэй – узник восточного клана, и все же он здесь, в моей власти. Он попросился выйти на смертельный поединок, и я хочу дать ему эту возможность.

– Ты хочешь дать ему шанс получить прощение? – огрызнулся Джек, не в силах проглотить гнев. – Оказаться на свободе, пробыв в темнице не больше месяца?

– Нет, – ответила Иннес. – Я хочу дать ему умереть с честью. Если я верну его Тамерлейнам, его казнят. Его кости сгниют от стыда за то, что он натворил.

От удивления Джек лишь молча смотрел на нее, лихорадочно соображая.

– Он должен встретиться с соперником, который будет сильнее его, – продолжила Иннес. – Найл непобедим.

– А что, если Морэй убьет моего отца? – поинтересовался Джек. – То окажется на свободе?

– Нет. Он останется в темнице и будет продолжать сражаться, пока его не победит кто-то другой.

Джек задумался.

– Ладно. Чего тебе нужно от меня?

– Чтобы ты выступил представителем клана Тамерлейнов, – сказала Иннес. – И смотрел поединок вместе со мной. Стал свидетелем смерти Морэя, чтобы твой лэрд знал, что здесь, на Западе, с Морэем по справедливости расквитались за его злодеяния. Сможешь это сделать?

Она просила его, чтобы он смотрел, как его отец будет биться в поединке... и, возможно, погибнет, если Морэю посчастливится. Под напором чувств, которые охватывали его всякий раз при мысли о Найле, Джеку хотелось съежиться, согнуться. Но бард выдержал твердый взгляд Иннес, понимая, что именно этого он всегда ждал. Просто все случилось не так, как он думал.

– Я сделаю это для тебя, лэрд, – сказал Джек. – Но у меня есть условия.

– Назови их.

– Во-первых, за несколько часов до поединка я хочу поужинать с отцом. Пусть нам подадут добрый сытный ужин где-нибудь в покоях замка.

– Хорошо. Я распоряжусь об этом. Что еще?

Джек помедлил, но когда заговорил, его голос звучал ровно. Не дрогнул.

– Если мой отец одержит верх над твоим сыном, Найл будет освобожден. Ему вернут имя, титул, земли и честь. Он перестанет быть узником.

Иннес молчала, но потом протянула ему руку.

– Я согласна на твои условия, Джек.

Он взял протянутую руку, и ее пожатие оказалось таким крепким, что у него хрустнули пальцы. Они скрепили устный уговор.

Джек и рад был бы упиваться надеждой и уверенностью, но все еще чувствовал у горла острие кинжала Морэя. Все еще чувствовал лютый холод темницы, пробирающий до костей. Все еще слышал, как Найл произнес его имя на арене, словно что-то внутри отца оборвалось.

Джек начал готовиться к худшему.

* * *

Адайра застала Дэвида в покоях лэрда. Мужчина ждал ее, сидя за столом, где лежал лист пергамента, свежеочиненное перо и чернильница. Горели расставленные в ряд свечи, отбрасывая круги света и оставляя на дереве лужицы воска.

– Иннес сказала, ты хочешь меня видеть?

– Да, – ответил Дэвид, отодвинув стул от стола. – Я хотел, чтобы ты написала письмо Сидре.

Адайра так изумилась, что застыла как вкопанная, молча глядя на отца.

– Ты же сказала, что она целительница и мы вместе можем поискать средство от порчи?

– Да. – Адайра подошла. Она села на стул и взяла перо. – Что ты хочешь, чтобы я написала.

– Передай приглашение. Мы с Иннес хотим, чтобы она приехала. Скажи, что она может взять с собой свиту из четырех человек. Стражников, или служанок, или даже своего мужа, если он захочет сопроводить ее. Еще попроси ее привезти записи, а также снадобья или травы, которые, по ее мнению, помогали, чтобы можно было посмотреть на проделанную ею работу и сравнить ее с моей.

Адайра с готовностью принялась писать. Она думала, что отец будет читать из-за ее плеча, но, когда перо заскрипело по пергаменту, с удивлением заметила, что Дэвид отошел и стал переставлять книги на полке. Адайра поняла, что он решил не мешать ей, и от благодарности на душе у нее потеплело. Закончив, она поставила свою подпись, но остановилась в нерешительности.

– Не хочешь прочесть, прежде чем я запечатаю его? – спросила она.

– Нет, – ответил Дэвид. – Я тебе доверяю. Запечатывай, Кора.

Адайра нагрела сургуч над пламенем свечи. Она приложила к письму брекканскую печать и подала его Дэвиду, ожидая, что тот возьмет письмо.

– Пойдем со мной, – сказал он, зашагав прочь.

Адайра направилась с Дэвидом в авиарий, где в железных клетках на насестах сидели вороны. Письмо убрали в кожаный мешочек и прикрепили к лапе одной из птиц. Адайра стояла рядом с отцом и смотрела, как сквозь грозу ворон полетел на Восток. От дождя с ветром поднимался туман, который окутывал ее лицо и оставлял капельки на волосах. Она закрыла глаза и вдохнула его.

– Я знаю, ты часто вспоминаешь о родителях, – ласково проговорил Дэвид. – Знаю, что ты по ним скучаешь. Возможно, даже сравниваешь их с Иннес и со мной, и я тебя не осуждаю. Но надеюсь, что ты знаешь, как сильно мы хотим войти в твою жизнь, и не только как правительница с супругом.

Адайра открыла глаза. Сердце у нее учащенно забилось от слов Дэвида, всколыхнувших мучительные воспоминания. Воспоминания об Аластере, Лорне и о Востоке.

Она повернулась к отцу лицом. Дэвид ласково провел по ее щеке затянутой в перчатку рукой, коснувшись тумана, окутавшего ее кожу. Адайра действительно не знала, что сказать. У нее в горле встал ком, а глаза наполнились слезами.

«Да, понимаю», – хотелось сказать ей, но так и не открыла рта.

Дэвид только молча улыбнулся ей, опустив руку. Он ушел, а она осталась в авиарии, продолжая смотреть на грозу.

* * *

Сидра была в огороде замка, когда на рассвете явилась Ивейн с двумя закапанными дождем письмами в руках. Солнце вставало из-за полосы истрепанных ветром облаков, обещая жаркий день. Туман в долине уже рассеялся, а пчелы и стрекозы кружили в медлительном полете. Виднелись только остатки росы на стеблях, которые Сидра срезала и складывала себе в корзину.

– Одно – для тебя, а другое – для Торина, – сказала командир. – Оба с Запада.

Вытерев землю с пальцев и сунув садовые ножницы в карман фартука, Сидра взяла письма. Адресованное ей было написано знакомой рукой Адайры. То, что предназначалось Торину, было выведено изящным почерком Джека.

Сидра смотрела на письма, понимая, что каково бы ни было их содержание, оно все изменит. Она чувствовала это так же, как за много часов чуяла приближение грозы. Как электрический разряд, когда, поворошив только что спряденную шерсть, дотронешься до рукоятки меча.

Она знала, что в этих письмах был ответ о местонахождении Морэя. Их поиски не принесли плодов, и Грэм, предсказавший, что Морэй отправился на Запад, скорее всего, был прав, потому что на Востоке его и след простыл. Сидра заняла выжидательную позицию. Затаив дыхание, она ждала, какой ход сделают Брекканы: честный или обманный. Спрячут Морэя или снова выдадут его.

– Ты уже ела? – спросила Сидра у Ивейн, когда они шли по садовой тропинке, возвращаясь в прохладу замка.

– Да, но от чашки чая я бы не отказалась.

Они уединились в библиотеке и сели за круглый столик. Эдна принесла поднос с чаем, тарелкой сливочных сконов, протертыми ягодами и миской сливок, и Сидра попыталась успокоиться, неспешно разливая чай.

– Какое открыть первым? – спросила она.

– То, что для Торина, – ответила Ивейн.

Сидра сломала печать и развернула пергамент. Она прочитала написанные Джеком строки, которые не были неожиданными, но привели ее в полное замешательство.

– Что там? – нетерпеливо спросила Ивейн, вглядываясь в лицо Сидры.

– Морэй на Западе, как мы и думали. – Сидра протянула письмо командиру. – Но они предлагают какое-то странное решение.

Пока Ивейн читала, Сидра выпила чай, но вскоре нервно забарабанила пальцами по столу, желая поскорее узнать, что об этом думает начальница стражи.

Ивейн отложила письмо и откинулась на спинку кресла, переплетя руки за головой.

– Что ж, это не то, о чем я подумала.

– Ну что, понадеемся, что его убьют на их арене? – спросила Сидра. – Или потребуем, чтобы его немедленно вернули нам?

– Если мы потребуем его вернуть, – начала Ивейн, – тебе придется его казнить здесь, Сидра. Он убил пятерых моих солдат. Такое не может остаться безнаказанным. Число его злодеяний только выросло с тех пор, как мы его отправили в темницу первый раз. Не представляю, чтобы теперь Тамерлейны согласились на что-то, кроме кровопролития.

– Я тоже так думаю, – сказала Сидра, хотя у нее мороз пробежал по коже. Обезглавить Морэя придется ей, а она никогда прежде не убивала человека. – Но если мы его казним за преступления, разве не начнется война с Западом?

– С Брекканами не угадаешь, но, наверное, да, возможно. Поэтому мне и кажется, что тебе нужно позволить им самим с ним расправиться. Пусть его кровь будет на их руках.

Сидра замолчала, глядя на письмо.

– Но удовольствуются ли этим Тамерлейны? – наконец спросила она. – Если смерть настанет не на их глазах?

– При расправе будут присутствовать и Адайра, и Джек, – ответила Ивейн. – Джек может написать балладу и спеть клану про смерть Морэя.

Сидра кивнула, но ее все равно что-то беспокоило. Она провела пальцами по верхней губе, почувствовав запах земли из-под ногтей.

– Почему Иннес Бреккан на это согласилась? Согласилась потерять собственного наследника?

– У меня есть несколько гипотез, – сказала Ивейн, наклонившись, чтобы подлить себе еще чаю. – Но сначала прочитай письмо Адайры.

Сидра взяла свиток, хотя на душе у нее было тяжело от тревоги. Но второй раз за это утро ее подстерегала неожиданность. Когда она читала написанное Адайрой, сдавившие ее грудь тиски начали разжиматься.

Она вдохнула раз, другой.

Ивейн пристально следила за ней и ждала.

Сидра положила письмо на стол лицом вверх.

– Они тоже страдают от порчи. И зовут меня приехать, чтобы вместе найти лекарство.

– Ни в коем случае, лэрд! – тут же последовал резкий ответ Ивейн. – Я не могу выпустить тебя из-под присмотра.

– Я не лэрд! – начала Сидра, и щеки у нее вспыхнули. – И я...

– Нет, лэрд! – повторила капитан, на этот раз еще резче. – Если с тобой что-то случится на Западе... Я даже не хочу об этом думать. Мы не можем тебя потерять.

– Однако и на Востоке со мной кое-что может случиться, – возразила Сидра. И в душе у нее, как ни странно, воцарился мир. Она ощутила спокойствие и уверенность. Ее разум больше не затуманивали сомнения. – Я больна, Ивейн.

Ивейн ничего не сказала, но ее суровость сменилась изумлением.

– У меня порча, – повторила Сидра, – и я ношу ребенка от Торина. И я не знаю, сколько мне осталось. Я истощила все свои познания и все свои ресурсы здесь, на Востоке, пытаясь отыскать лекарство, однако... Я не могу не задумываться. Я вспоминаю цветок Оренны – тот, что растет только на Западе и не растет на Востоке, и думаю: вдруг по ту сторону границы кланов есть растения, которые мне нужны? Я бы не удивилась: остров будто хочет снова быть единым.

Ивейн вздохнула, но ее прежняя решимость ослабла.

– Я подозревала, что ты беременна, Сидра. Но о порче я не знала. – Она замолчала, глядя в глаза целительницы. – Мне жаль. Если бы я могла взять эту болезнь на себя, я бы так и сделала.

Сидра сморгнула подступившие слезы, но они встали в уголках ее глаз, сверкая, словно звезды.

– Я бы этого не позволила.

– Еще бы, – усмехнулась Ивейн, но ее глаза тоже блестели от нахлынувших чувств. – Поэтому-то я убью любого, кто поднимет на тебя руку на Западе.

– Об этом я не переживаю, – сказала Сидра. – Я возьму с собой Блэра и еще троих стражников. Я возьму травы, которые в моих руках острее любого ножа. И я буду с Адайрой, которой полностью доверяю.

Ивейн стиснула зубы. Ей все же хотелось возразить.

– Знаешь, я хочу поехать с тобой.

– Нет, – сказала Сидра.

– Но я...

– Нет. Ты мне нужна здесь.

Ивейн тяжело вздохнула, взъерошив свои черные волосы.

– Ладно. Когда ты планируешь выезжать?

Сидра встала из-за стола. В последнее время нога непрерывно болела, но целительница уже привыкла к боли. Она научилась ее обходить и удивлялась, что с трудом вспоминает, каково это было до того, как она заразилась.

И вот впервые за несколько недель она увидела искорку надежды, что лекарство можно найти. Благодаря этому приглашению у нее появится шанс увидеть западный край, собственными руками прикоснуться к местным травам, цветам и лозам.

Сидра вдруг почувствовала, будто запросто взойдет на любую вершину.

– Наверное, как можно скорее, – сказала она. – Я напишу Джеку и дам свое благословение на поединок. И напишу Адайре, чтобы сообщить о том, что приеду. Думаю, я смогу отправиться в путь послезавтра, чтобы дать им время подготовиться к моему приезду.

– Как угодно, лэрд, – сказала Ивейн, осушив чашку и встав с кресла. – Я поговорю с Блэром и подготовлю твою свиту.

– Спасибо тебе.

Ивейн ушла без лишних слов, а Сидра по освещенному солнечным лучом участку пола подошла к окну. Она стояла в его безмолвной теплоте, напитываясь светом, и вспоминала, где она была всего несколько недель назад. Потом ее мысли вернулись туда, где она была сейчас.

Сидра поежилась в теплых лучах солнца.

31

Хэп Покров дожидался Торина под сенью Приграничного Леса.

– Вижу, ты выбрался с Запада живым и невредимым, – бодро проговорил дух холмов, как только Торин переступил границу кланов.

Торин фыркнул, но он был не расположен шутить. Голова была забита всем тем, что он видел и слышал, а его тревога за Сидру усилилась десятикратно.

– Где Леди Вереск? Можешь меня к ней отвести?

Хэп наморщил лоб, хотя, казалось, привык к немногословности Торина. Он повел лэрда через лес по туманным холмам и остановился в одной из долин.

– Зачем тебе Вереск? – спросил Хэп.

– Я думаю, что она – сестра из загадки, – ответил Торин, опускаясь на колени на траву.

Он стал подготавливать рабочее место, вдохновляясь воспоминаниями о том, как Сидра на его глазах готовила целебные и укрепляющие снадобья. Он попросил о помощи два ближайших к нему камня: одного – послужить ступой, другого – пестиком, а затем разложил свои щедрые дары. Цветы Оренны, яркие, как кровь на траве, и цветы, собранные на скале, белые как снег.

«Разлученных сестер примири и сведи вместе. Лед и пламя. Соль и кровь».

– Ты говорил с ней?

Торин обернулся и увидел у себя за спиной Вереск, которая не отрывала глаз от цветов своей сестры.

– Не дольше мгновения, – сказал Торин. Он замолчал в нерешительности, видя отразившееся на лице Леди Вереск страдание. – Позволь мне попросить несколько цветков из твоего венца... Я думаю, это последнее, что мне нужно, чтобы решить загадку.

Вереск сорвала несколько цветков дрока с венца и подала Торину. А потом исчезла, словно не могла смотреть на его работу.

С Торином остался только Хэп и несколько любопытных ферли, сбившихся в кучку в траве.

– Сколько, сколько же? – приговаривал про себя Торин, складывая цветки на камень.

В загадке ничего не говорилось о количественном соотношении. Торин решил положить по одному цветку, потом вытер руки о себя.

Он считал, что белый цветок – это лед, если вспомнить, каким тот был холодным, когда рос на ветке. Но у Торина все еще не было соли и пламени.

Он побежал на ближайший крофт, случайно оказавшийся крофтом Мирин. Прошел через южную стену и застал Мирин у ткацкого станка.

– Я прошу прощения за это, – сказал лэрд, хотя его голос был недоступен для ее ушей.

Торин взял из кухни деревянную бадью и свечку с каминной полки. Еще он забрал кремень, а потом бросился обратно в долину, где его с простодушным нетерпением и надеждой ждали Хэп и ферли.

Торин положил свечу и кремень на камень – он уже весь дрожал, как в тот раз, когда впервые убил человека. Но теперь его дрожь была вызвана лишь возбуждением, кипевшим в крови, из-за чего дыхание стало прерывистым, а зрение обострилось. Схватив бадью, лэрд помчался к берегу, замечая по пути каждую тень, каждую хранимую землей тайну.

Он опустился на песок, глядя как приливает и отливает волна.

– Можно взять у тебя немного соленой воды? – спросил он у моря.

Океан ответил страшной волной и сбил Торина с ног. Вода прошла сквозь него, и его пробрал озноб. Торин не мог понять Леди Рим Морскую Пену: было это разрешение или отказ, но лэрд был готов на все. Он зачерпнул полную бадью соленой воды и заглянул в нее, чтобы убедиться, что там не прячется никто из морских духов. Вода была чистой, без следа золотистых нитей, плавников или глаз, и Торин понес бадью в долину.

Неподалеку уже сгрудилось несколько камней со старательно нахмуренными лицами, а три ольховых девы в ожидании нервно переплетали длинные, похожие на побеги пальцы.

Торин слышал, как они перешептываются, когда снова опустился на колени. По бороде у него стекал пот, он посмотрел на все, что собрал, и повторил про себя загадку: «Лед и пламя сделай одним целым. Разлученных сестер примири и сведи вместе. Омой солью и напитай кровью – все вместе сложи, и будет уплачен твой долг».

Без сомнения, все на месте.

Торин взял импровизированный пестик и принялся измельчать цветы, лежавшие на камне. Когда подошли другие духи, цветы уже превратились в ароматную кашицу. Торин чувствовал, как духи сверлят его взглядами, и ему хотелось прогнать их прочь. Ему не нужны были зрители, но казалось, что несправедливо отказывать им в этом зрелище.

Он прервал работу, глядя на размазню из толченых лепестков. Что дальше? Соль или пламя? Или может, ему нужно сделать надрез на руке и капнуть сначала крови?

Торин решил начать с огня, добавить воду, а в конце кровь. Он взял кремень, чтобы выжечь искру, и когда зажигал свечу, то услышал, как стоявшие вокруг духи ахнули. Взглянув на них, он увидел, что они отпрянули с искаженными лицами.

– В чем дело? – резко спросил он.

Рядом остался только Хэп, хотя даже духа холмов встревожил огонь.

– Торин, ты уверен?

– «Лед и пламя», – повторил лэрд. – Да, я уверен. Почему ты во мне сомневаешься?

– Я...

Слова, которые хотел сказать Хэп, замерли у него на языке, едва он открыл рот. Дух холмов только покачал головой, отчего с его волос дождем посыпались цветы, и отступил.

Торина так одолевала досада, тревога и усталость, что он даже не задумался, что мог неправильно разгадать загадку. Он поджег цветы и смотрел, как они занялись. Он уже зачерпывал ладонями соленую воду, когда раздался гулкий хлопок, и его сбило с ног ударной волной.

Торин в изумлении поднялся. В тунике, промокшей от пролитой воды и собственного пота, он смотрел, как над камнем поднимается струйка дыма.

– Нет, – прошептал он, в исступлении подползая к нему. – Нет!

Понурив головы и опечалившись, духи стали один за другим расходиться. Исчезли все, кроме Хэпа, который наблюдал, как Торин взял дымящийся камень.

На нем не осталось ничего, кроме подпалины. Торин провел по камню рукой, понимая, что пропало все: цветы, его надежды и уверенность.

* * *

Джек завязывал шнуровку сапог вокруг колен, когда огонь в камине Адайры погас. Взглянув на угли, он увидел, что над ними, клубясь, поднимается дымок. Потухли даже свечи, на которых в сером утреннем свете виднелись только рдеющие фитильки.

Адайра вздохнула, завязывая косу тартановой лентой.

– Что он пытается нам сказать?

Джек опустил ногу на пол. Он не знал, что хочет сообщить Лорд Пепел, а его собственные мысли были забиты делами смертных. Через несколько часов его ждал ужин с отцом. Джек даже не знал, что хочет сказать Найлу и как подготовиться к этой встрече, которая наверняка будет непростой. Потом, еще через несколько часов, начнется поединок между Найлом и Морэем, где Джеку предстояло стать свидетелем либо освобождения своего отца, либо его смерти.

В голове Джека словно уже не хватало места для мыслей о том, зачем его вообще отправили на Запад. Но раз Пепел снова прибег к погашению огня, Джек решил, что у него, наверное, осталось совсем мало времени. Духу огня была нужна помощь, и тут Джеку пришло на ум воспоминание Каи о стычке лорда Пламенного рода с Игэном.

Джек перевел взгляд на стол Адайры. Там его дожидалась беспорядочная стопка с нотами Игэна.

– Кажется, сегодня мне нужно остаться здесь, – сказал Джек. Он встал и посмотрел на Адайру, которая закалывала на плече тартановую накидку. – Мне нужно время, чтобы внимательно разобрать ноты, которые я забрал из домика на озере Иворра.

Адайра не сразу ответила и поджала губы.

– Как хочешь. Я распоряжусь, чтобы обед прислали в комнату, и тебе не придется выходить. Но держи мой меч при себе. – Она протянула убранный в ножны меч.

Джек взял его, но тут же обернул пояс с ножнами вокруг ее талии и крепко застегнул.

– На тебе он смотрится лучше, – сказал бард, восхитившись, как ей идет оружие. Адайра всегда была высокой, стройной и бледной, как луна, даже когда была девочкой. Девочкой, которую он когда-то любил ненавидеть. Блестевший у пояса меч отлично ей подходил. – А я буду только переживать, как ты поедешь по пустоши без меня и без меча.

Адайра смотрела на него из-под полуприкрытых век.

– Я должна тебя вооружить, мой соперник.

– Я взял с собой кинжал, когда отправился на Запад, – ответил он. – Кинжал правды. Он, наверное, все еще у Рэба. Как и арфа.

– Точно. Я проверю.

Она начала пятиться, но Джек притянул жену обратно и наклонился, чтобы прикоснуться губами к ее губам.

– Будь осторожна, Адайра, – прошептал он.

Девушка запустила пальцы ему в волосы и ответила легким дразнящим поцелуем, от которого у него взволновалась кровь. Но Джек заметил, что мыслями она далеко. Он чувствовал это, прикасаясь к ее телу, скованному тем же напряжением, какое владело и им.

Через несколько часов ей предстоял ужин наедине с Морэем. Через несколько часов ей предстояло смотреть, как ее брат либо истечет кровью на песке, либо убьет отца Джека.

Этот день был уже отмечен болью и противоречивыми переживаниями, а на дворе стояло только утро.

– Я скоро вернусь, – сказала Адайра, и ее пальцы выскользнули из его волос. Джек выпустил ее из объятий. – Закрой за мной, бард.

Он кивнул.

– Передай Кае привет.

– Передам, – сказала Адайра, переступая через порог.

Выходя в коридор, девушка не обернулась, но она была не из тех, кто мешкает, глядя назад. Джек смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Он запер дверь и сел за стол.

С чего же начать?

Джек взял разорванную книгу Джоан. Ему было любопытно посмотреть, что содержалось в каждой из частей. Пробежав глазами первую половину, он узнал некоторые из преданий. Когда же пролистал вторую, там повстречались истории о духах, которые ему никто не рассказывал. Рассказы и песни, уходящие корнями на Запад.

А потом, что страннее всего, он нашел записку, спрятанную между страниц.

«Игэн меня пугает. Я больше не доверяю ни его музыке, ни его словам. Когда он играет и поет, в его глазах просвечивает нечто страшное и невыразимое».

Джек замер, глядя на написанные рукой Джоан слова. Вдруг из-за этой записки книгу и разорвали пополам? Вдруг кто-то боялся, что об опасениях Джоан узнают другие?

Утратив равновесие, Джек аккуратно отложил обе половинки книги и стал просматривать сочинение Игэна. Чем дальше он углублялся в балладу, тем ярче разгорались огонь в очаге и свечи, словно внимание Джека оживило Лорда Пепла.

Его занятие прервал вежливый стук в дверь. Подошло время обеда, утренние часы утекли как вода сквозь пальцы. В коридоре стояли две служанки: одна держала в руках поднос с хлебом и супом, другая – бесформенный узелок, в котором скрывалась арфа Джека и клинок правды.

Бард вздохнул, получив назад инструмент и кинжал. Он долго и неспеша рассматривал их, проводя пальцами по рукоятке кинжала и по струнам. И то, и другое оказалось в хорошем состоянии, вопреки его опасениям: он переживал, что Рэб разобьет арфу и сломает кинжал. Что он лишится и того, и другого.

Джек заставил себя немного поесть, прежде чем вернуться к своему занятию.

Он нашел баллады, посвященные каждой из четырех стихий. Песня для Пепла оказалась самой страшной, превратившей ноты и слова в оковы и оскорбления с намерением унизить огонь. Эта песня требовала от Лорда Пепла обломки его короны, мантию его власти, блеск его скипетра. Далее шли баллады для моря, для земли и для ветров. Эти песни были не так жестоки, как те, что посвящались духам огня, но в их основе лежали запреты и ограничения, а слова, как и ноты, были пронизаны желанием контролировать и управлять.

Баллады Игэна были словно клетки. Словно тюрьма.

У Джека перехватило дыхание, когда он понял весь замысел этой композиции, как ее части отталкивались друг от друга. Все четыре баллады вместе отражали иерархию царства духов.

До сих пор Джек думал, что иерархию установил Бэйн Губитель, и только затем, чтобы подчинить себе бессмертных. Закрыть им рты, заставить молчать. Контролировать, что они могут делать и говорить, каким могуществом обладать.

Но она вовсе не была делом рук Бэйна.

Иерархию породила музыка Игэна.

* * *

Торин предпринял вторую попытку.

У него оставалась еще целая горсть цветов Оренны и два белых цветка, а также ветка из венца Леди Вереск. Он растолок на камне очередную порцию лепестков, но теперь сложнее всего было попытаться понять, какое пламя требовалось для разгадки. Если это не огонь, тогда что же?

– Ты, конечно, не можешь дать мне никакой подсказки? – насмешливо поинтересовался он у Хэпа, пока они брели по холмам: Торин – праздно, а Хэп – настороженно, будто опасался, что его единственный смертный помощник провалится в болото, если он не будет за ним присматривать.

– Моим устам разрешено произнести немногое, – прошептал Хэп, будто какая-то огромная сила мешала ему говорить. – Но вдруг тебе поможет, если думать об этом так: в мире смертных все требует равновесия, верно? То же можно сказать и о нашем царстве. Или... может, не равновесия, а дополнений и... противоположностей.

Торин нахмурился. Он понятия не имел, что Хэп пытается ему сказать. И блуждание по холмам тоже не помогло ничего придумать.

Он решил отправиться в Слоун, куда старался не заглядывать из опасения встретить Сидру. Торину казалось, что если он ее увидит, то сойдет с ума. Вдруг он окажется не в силах уйти от нее, не в силах здраво рассуждать и решить загадку. Однако ему снова были нужны познания Сидры, чтобы как-то продвинуться.

– Если бы моя жена не заразилась, вы бы выбрали ее? – спросил Торин Хэпа, который по-прежнему шел рядом, когда они углубились в лабиринт городских улиц.

Хэп закусил губу, а потом ответил:

– Да.

– Я так и знал, – фыркнул Торин.

– Ее вера в нас глубока. Сидра дает нам силу, а мы даем силу ей.

– И не забудь про порчу. Ее тоже дали ей вы.

Хэп замер. Торин прошел еще несколько шагов, прежде чем его обдало жгучей волной стыда. Он остановился и обернулся на духа, который вдруг принял такой вид, будто вот-вот рассыпется по холмам.

– Ветер, – проговорил Хэп, и травы в его волосах пожухли. – Это был ветер. Он подкатил к ней яблоко. Он подбросил его ей под ноги, и я... я ничего не мог поделать.

Торин открыл было рот, но Хэп исчез, обратившись в мох, проросший между булыжниками мостовой.

Торин продолжал путь к замку в одиночестве и печали.

Подойдя к покоям Сидры, он остановился в нерешительности. Лэрд жаждал увидеть жену, но знал, что эта жажда медленно губит его с каждым вздохом. К тому же он не мог смотреть, как порча расползается по ее коже.

Отважившись наконец пройти сквозь дверь, Торин с облегчением обнаружил, что комната пуста. Он подошел к столу, где лежали тетради с ее лекарскими записями.

Тетрадь позволила ему коснуться своих страниц не с первой попытки, но вскоре Торин листал ее, просматривая записи Сидры и ее бабушки, которая писала до нее.

Если три элемента загадки были растениями, значит, должно быть и четвертое? Четное число, напоминающее о четырех точках на компасе? Четырех направлениях ветра? Четырех стихиях духов? Решив, что источником крови, соли и пламени из загадки может оказаться еще один цветок, Торин пробегал глазами страницы.

«Равновесие, дополнения, противоположности».

Он размышлял над непонятными словами Хэпа, но все же не мог понять их смысла.

Вздохнув, Торин поставил одну тетрадь на полку и снял другую. В ней оказались недавние записи, все они были сделаны аккуратным почерком Сидры, и глаза у него затуманились, но тут его внимание привлекла одна запись.

«Лечение раны, нанесенной Торину заговоренным на молчание оружием», – написала Сидра. Далее один за другим следовали рецепты, которые не помогли его исцелить – пока Сидра не попробовала добавить огненный молочай.

У Торина перехватило дыхание. Он захлопнул тетрадь, рассеянно поглаживая шрам на руке. Вспомнил! Колдовская рана, лишившая его голоса, была такой холодной. Теперь он вспомнил, каким жгучим был молочай, который медленно, но верно помог ему поправиться.

Торин бросился из замка по людным улицам. Вернулся к холмам и стал звать духа:

– Хэп! Хэп!

Дух не отвечал. Торин поник, остро ощущая свое одиночество. Но внутри у него все гудело, и он принялся прочесывать вересковые пустоши в поисках огненного молочая. В тетради Сидра все описала: она нашла это растение в перемещающемся ущелье, в расщелине между скал.

Поиски были бесплодны. Наконец появилась Леди Вереск, наблюдавшая, как он ползал на четвереньках.

– Что ты ищешь, смертный лэрд? – спросила она, но ее голос стал холодным, как иней на траве.

Торин сел и взглянул на нее.

– Я прошу прощения за свои неосторожные слова. Я не виню духов земли за то, что случилось, за то, что Сидра заболела. Я сказал это Хэпу в сердцах.

Леди Вереск вздохнула.

– Что ты ищешь? – повторила она.

– Огненный молочай, – ответил Торин. – Он растет в одном из тех ущелий, что перемещаются. Ты можешь указать мне путь туда?

Вереск долго и пронзительно на него смотрела. Торин подумал, что она ничего не ответит, но потом фея развернулась и пошла к южному холму, оставляя за собой след из луговых цветов. Торин пошел за ней. Они спустились в покрытую туманом долину. Вереск остановилась у входа в ущелье, прорезавшее долину, как рана.

Торин ни за что бы не нашел его сам.

Он поблагодарил Леди Вереск, но она ничего не ответила, а лишь смотрела, как лэрд направился вглубь. С обеих сторон от него возвышались каменные стены, покрытые капельками осевшего тумана. Здесь слышалось эхо его дыхания, и мужчина поежился, глядя на скалы вокруг. Ярко-красные цветки огненного молочая просвечивали сквозь туман, привлекая его взгляд к расщелине.

Торин тут же начал взбираться по скале. Он был погружен в мысли о доме, когда коснулся стебля. Боль ослепила его яркой и резкой вспышкой, прострелив руку до самого плеча. Он отдернул пальцы и уставился на ярко-красное пятно на ладони, где уже начали появляться волдыри.

Вот что Сидра пережила ради него. Вот что за боль она вынесла, чтобы излечить его, и у Торина дрожали руки, когда он попытался снова, сжав зубы, чтобы перетерпеть мучительное жжение. Он сорвал ветку молочая, и ему казалось, будто ладони охвачены пламенем. Другой рукой он тут же сорвал еще одну. Боль была такой невыносимой, что Торину с трудом удалось спуститься.

Кое-как он справился и спрыгнул.

Теперь у него было пламя из загадки.

* * *

Он вернулся к своему рабочему месту, где его ждал прежний опаленный камень со свежей порцией толченых лепестков. Торин опустился на колени, бросив огненный молочай в траву. Он решил добавить в смесь только один цветок, сохранив второй на случай очередной неудачи.

Рядом стояла Леди Вереск, оставшись единственным свидетелем. Торин недоумевал, куда подевался Хэп – может, дух холмов наблюдал за ним снизу? – но некогда было переживать о его отсутствии. Нужно было сосредоточиться на деле. Нужно было растолочь молочай руками, покрытыми волдырями, и мужчина медлил в ожидании боли.

Сморщившись, Торин взял импровизированный пестик и принялся как можно лучше размалывать молочай. Волдыри на ладони грозились вот-вот лопнуть. Это было сплошное мучение, и Торин перекрикивал боль сквозь гущу тумана.

«Кровь и соль, кровь и соль», – повторял он про себя, выжидая, пока руки отдохнут, прежде чем опустить их в морскую воду. Волдыри защипало еще сильнее, и он поспешил вылить зачерпнутую воду на кашицу из лепестков.

Под ногами у него зарокотало. Опаленный камень будто застонал и раскололся надвое, и Торина снова отбросило назад. Он лежал в зарослях папоротника, смаргивая пыль с ресниц и глядя на звезды, солнце и луну.

Ладони горели, и он рассмеялся, не веря в происходящее. Даже не глядя на камень, он уже знал, что все его старания пошли насмарку.

Он снова потерпел неудачу.

32

Адайра шла за стражником по коридорам замка. К ее сапогам присохла грязь, а платье облепили семена чертополоха. Тартановая накидка помялась, потому что весь день была заколота на плече, а дыхание было частым и поверхностным. Девушка опаздывала на ужин с Морэем, и некого было в этом винить, кроме себя.

Она заблудилась на пустоши по дороге домой после того, как навестила Каю на озере Иворра. Холмы и долины сменялись у нее на пути, и Адайра скакала час за часом, глядя, как тускнеет свет, и отчаянно отыскивая глазами что-нибудь знакомое. Но без солнца, которое указало бы ей направление, она безнадежно заплутала.

Впервые за долгое время Адайра почувствовала вкус страха. К горлу подступил ком, она сглотнула его, и ее замутило. Грудь сковало льдом, но она пыталась сохранять спокойствие, продолжая преодолевать холм за холмом в надежде, что духи отпустят ее из своей игры. Потом опустился туман, и Адайре не осталось ничего иного, как спешиться.

Она пыталась представить, что будет, если ей не удастся найти дорогу домой. Если холмы в конце концов заберут ее себе, трава обовьет ей волосы, а луговые цветы прорастут меж ребер. Она представила, как Джек день за днем будет ждать ее возвращения. Как Иннес будет скакать по пустоши в бесплодных поисках.

Адайра брела по холмам и по долам, ведя за собой коня. Она брела, пока почти не стемнело, и лишь тогда туман рассеялся, открыв ей огни города вдалеке.

Это воспоминание заставило ее поежиться, пока девушка продолжала шагать по коридорам замка.

«Ты дома. В безопасности», – повторяла она себе, но не могла отмахнуться от гнетущего страха.

– Меч, – сказал стражник, когда они остановились у двери, которую Адайра раньше не видела.

– Ах да!

Девушка совсем забыла, что меч висит у нее на поясе. Адайра отдала оружие и попыталась стряхнуть семена чертополоха с одежды. «В конце концов это и неважно», – подумала она. Скорее всего, это будет ее последний разговор с Морэем.

Стражник отворил дверь.

Адайра в последний момент попыталась собраться с духом. А потом вошла в маленькую, ярко освещенную комнату. На столе стояли две тарелки с уже остывшей едой. Морэй сидел, прикованный к стулу, на одном конце стола и ждал ее с нетерпеливым блеском в глазах. Он молчал, пока стражник не закрыл дверь и они не остались одни.

– Заблудилась в пустоши, сестрица? – спросил он.

Адайра не поддалась искушению потрогать свою косу, которая была растрепана ветром.

– Я пока осваиваюсь. Тебе не нужно было меня ждать.

– Если я проиграю сегодняшний поединок из-за того, что еда остыла, буду знать, кого винить, – сказал он.

Адайра поджала губы, но от его слов у нее побежали мурашки. Она села на стул напротив и взглянула на фазана и кусочки груши у себя в тарелке. Есть нисколько не хотелось.

Морэй принялся за еду, и цепи у него на запястьях звякнули.

– Расскажи, где ты была, – сказал он, проглотив очередной кусок.

Адайра не видела смысла врать.

– На озере Иворра, – ответила она, встретив его взгляд.

Этого узник не ожидал. Морэй изогнул бровь, но поспешил скрыть свое изумление.

– Наверное, просто полюбовалась со стороны, ведь вход туда запрещен. Заколдован.

– Я знаю, как открывать заколдованные двери.

– Вот как! И кто же тебя научил? Дэвид или Иннес?

– Дэвид, – сказала Адайра.

– Значит, Иннес, ведь он ничего не делает без ее позволения.

Адайра промолчала.

– Что ты о ней думаешь? – поинтересовался Морэй.

– О ком?

– Об Иннес.

– Ты не называешь ее матерью или мамой?

– Нет, – ответил Морэй. – Она не хотела, чтобы ее так величали.

Адайра ему не верила. И ей не нравилось, какой оборот принимает их беседа. От разговора об Иннес ладони у нее стали липкими, а затылок похолодел, будто в предостережение. Но Адайра улыбнулась, словно замечание Морэя показалось ей забавным.

– Она хороший лэрд, как по-твоему? – продолжил брат.

Адайра пожала плечами.

– Да, судя по тому, что я успела увидеть.

Морэй задумчиво уставился на сестру.

– По-твоему, ты будешь править лучше?

– Лучше ее? – повторила Адайра. – Честно сказать, я не задумывалась об этом, Морэй.

– Но ты бы хотела, Кора?

– Хотела бы я править Западом? Нет!

– Не Западом. Востоком!

Этот вопрос застал ее врасплох. Она холодно посмотрела на Морэя.

– Когда-то так и было, но этому пришел конец. Ты лишил меня этого.

– А что, если я помогу тебе вернуть власть?

– И какова будет цена?

Морэй улыбнулся, будто довольный, что она догадалась о возможном подвохе.

– Ты поможешь мне свергнуть Иннес, а я помогу тебе вернуть себе Восток. Мы можем править всем островом бок о бок.

Адайре потребовались все душевные силы, чтобы усидеть на месте и не выйти вон. Выражение ее лица не дрогнуло и осталось спокойным, а глаза были полусонными, словно девушка скучала.

– Вот как? И как мы провернем свержение Иннес? – спросила она.

– Отравление эфином невозможно. Она принимает его так давно, что, наверное, поэтому и стала такой холодной. – Морэй продолжил есть, не торопясь объяснить, что у него на уме, хотя Адайра чувствовала, что он уже все продумал. – Думаю, есть только один способ ее свергнуть.

– И это?..

Морэй с полуулыбкой поднял на сестру глаза.

– Кинжал под ребра. Удар, который пронзит ее насквозь. Медленная и мучительная смерть.

Адайра на миг вообразила эту картину. Сталь, вонзившуюся Иннес в живот, там, где заканчивается тартановая накидка. Звук, сорвавшийся с ее губ, когда она упадет на колени. Кровь, залившую пол. Этот образ пронесся у Адайры в голове, потрескивая, как потемневший лед. Она удивилась, как быстро в ней вскипел гнев, загудев, как потревоженный улей, но не показала его брату.

– Звучит рискованно, Морэй, – осторожно проговорила Адайра. – Зная, как Иннес уложила тебя на лопатки безо всякого оружия.

Морэй усмехнулся, откинувшись на стуле.

– Я ей поддавался. Но ты затронула серьезный вопрос, сестрица. Мне Иннес не доверяет. Вот уже много лет, и я знаю: сегодня она не намерена позволить мне вернуть свое доброе имя и выйти на свободу. Знаю: она надеется, что меня убьют, а если нет? Она собирается держать меня в кандалах и заставлять сражаться в поединках, как Клятвопреступника, пока кто-нибудь в конце концов меня не одолеет. А я не намерен сидеть сложа руки и гнить в темнице. Я не намерен позволять отбирать у меня то, что принадлежит мне по праву рождения.

Адайра поежилась. Его голос упал до шепота, стал хриплым, но в глазах был лихорадочный блеск, словно наследник распалился.

– Поэтому-то мне и нужна ты, Кора, – прошептал он. – Нужно, чтобы ты нанесла Иннес смертельный удар. От тебя она этого не ожидает – какая ирония, ведь тебя воспитали в ненависти к нам! Но я вижу это по тому, как она на тебя смотрит. Ты – ее слабость. Зазор в ее доспехах. Она видит в тебе свою тень и проблеск Скаи. Пусть такая любовь тебя не обманывает. Она станет клеткой, способом тебя контролировать. Принуждать делать только то, что она хочет.

Адайра молчала, но не отводила взгляда от брата. Она не знала, что сказать, – ее переполняли чувства, вызванные его словами.

– Но если делать это... то сегодня, Кора, – продолжил Морэй, в ком ее молчание заронило надежду. – Если ты со мной, ты должна дать мне знак, что тебе хватит духу предать Иннес. Когда меня выведут на песок, нужно, чтобы ты вынула цветок из своих волос и бросила его мне. Всем, кто будет смотреть со стороны, это покажется просто пожеланием удачи. Я же буду знать, что ты готова принять этот вызов. Когда я убью Клятвопреступника, я хочу, чтобы ты всадила кинжал Иннес в сердце. Затем сбрось ее с балкона.

– Ты хочешь, чтобы я убила лэрда во время весьма многолюдного зрелища? – сказала Адайра.

– Люди клана только зауважают тебя за это. Кроме того, это вызовет хаос, – объяснил Морэй. – И поможет мне скрыться.

– А ее стражники тут же прикончат меня.

– Нет. В худшем случае тебя ранят. А скорее всего, закуют в кандалы и бросят в темницу. К тому времени мои люди уже придут ко мне на подмогу, и мы тебя сможем освободить.

Адайра закрыла глаза и вздохнула, закрывшись ладонями. Такого разговора она ожидала меньше всего.

– Кора! – позвал Морэй, пытаясь вернуть ее к действительности.

Она медленно опустила руки. Открыла глаза и посмотрела на него.

– Ты со мной? – спросил он.

Адайра уже знала ответ. Она ни минуты не сомневалась, ни минуты ей не понадобилось на раздумья, какой путь выбрать. Но она не хотела, чтобы Морэй об этом знал. Во всяком случае, пока.

– Дай мне подумать, – ответила она. – Ты получишь мой ответ сегодня вечером, когда я увижу тебя на арене.

* * *

В холодном северном крыле замка, в комнатушке без окон, Джек ждал отца. В простой комнате имелся глазурованный камин, потертый гобелен на одной из стен, стол и два стула с плетеными спинками. На деревянных блюдах был подан ужин: жареный фазан, картофель с травами, пряные груши, морковь под темным сливочным маслом и еще теплые, свежеиспеченные пресные лепешки. Джек смотрел, как над тарелками поднимается пар, пытаясь умерить свои ожидания.

Найл должен был появиться с минуты на минуту. А Джек все еще не знал, что хочет сказать отцу. Он знал только, что Иннес дала им один час и что поединок начнется ближе к полуночи.

В комнате было душно от ярко горевшего огня в камине, но за его веселым потрескиванием Джек расслышал приближающиеся шаги вдалеке. Из коридора донеслись тяжелая поступь и лязг кандалов.

Найл был на подходе.

Джек встал, не сводя глаз с двери. Арочная створка из светлого дерева, железная ручка в виде лозы с листьями. Когда она наконец со скрипом отворилась, Джек увидел стражника. А потом на пороге показался Найл, весь грязный после темницы.

Стражники сняли оковы с его рук, но оставили те, что были на ногах, чтобы узник не мог передвигаться, случись какая напасть вроде попытки побега. Найл с трудом переступил через порог, и стражники закрыли за ним дверь.

Джек с бьющимся сердцем смотрел на отца. Он ждал, чтобы тот взглянул на него, произнес что-нибудь в знак того, что признает его. Чего угодно! Но Найл лишь мрачно смотрел в пол. Его худое изможденное лицо будто окаменело. Рыжие волосы торчали яркой спутанной копной, а кожа была бледной после долгих недель без солнца. Он был покрыт веснушками, шрамами и татуировками, нанесенными пигментом из вайды.

Находиться с ним в одной комнате было странно. Это было будто сон, который не хотел кончаться. Перед Джеком стоял человек, которого тайно любила его мать. Человек, который ослушался лэрда и отнес Адайру на Восток. Человек, давший ему жизнь. Их связывали невидимые, кровью созданные нити, и Джеку казалось, что он чувствует, как они стягивают ему грудь при каждом вздохе.

«Он что, так и думает простоять целый час? – с ноткой раздражения вскоре подумал Джек, когда неловкое молчание затянулось. – Почему он не хочет смотреть на меня?»

Но когда Джек заметил, как отец массирует натертые запястья, до него вдруг дошло. Найл переживал и стыдился. В последний раз они виделись на арене.

– Не хочешь сесть? – спросил Джек.

Найл наконец поднял глаза и взглянул на накрытый стол.

– Не стоило так беспокоиться из-за меня.

– Никакого беспокойства, – сказал Джек, сдерживая нахлынувшие чувства, пока не задрожал голос. – Я хотел снова тебя увидеть.

«Хотел поговорить с тобой наедине. Хотел тебя накормить. Хотел убедиться, что у тебя достанет уверенности победить сегодня».

Джек сел первым, надеясь, что, если займет себя едой, Найлу будет не так неловко присоединиться к нему. Не сразу, но Найл так и сделал. Джек наблюдал краем глаза, как отец нерешительно подошел к столу. Под звон цепей его длинная тень поползла по полу.

Наконец Найл взял стул и сел.

– Давай тарелку, – сказал Джек, не глядя на отца.

Он не раз видел, как это делала Мирин – накладывала кому-нибудь в миску еду. Не отводя взгляда от того, что делала.

Найл послушался. Он взял деревянную тарелку и протянул ее Джеку.

Джек принялся накладывать угощения. Он не знал, хорошо ли Найла кормят в темнице, и меньше всего ему хотелось, чтобы тому стало плохо перед самым поединком. Джек помнил, как сам сидел в камере с Вором. То, что им принесли на обед, было лучше, чем в большинстве тюрем, хотя Вор оставил ему лишь самую малость.

«Возьми эту пищу, и пусть она укрепит твое тело, – молился Джек над тарелкой. – Пусть она усладит твою душу и напомнит обо всем хорошем, что ждет тебя в жизни».

– Держи.

Он протянул тарелку Найлу. Но по-прежнему старался не смотреть на него, потому что от его взгляда отец цепенел.

Найл взял посудину из рук Джека.

– Спасибо.

Джек потянулся за кувшином. Вода была холодной, родниковой, и он налил им по кубку.

Что же делать дальше? Нужно ли что-то сказать? Или промолчать?

Джек взял вилку и начал есть, и Найл последовал его примеру. Но Джеку хотелось посмотреть на отца. Ему хотелось пристально взглянуть на него и рассматривать его лицо, пока не отыщет в нем все следы их сходства. Джеку хотелось задать множество вопросов хотя бы для того, чтобы просто услышать голос отца, восполнить пробелы в своих познаниях, но подойти к этому нужно тихо, как по весеннему льду.

Ему придется действовать медленно и осторожно. Не нужно думать, что этим вечером они видят друг друга и разговаривают в последний раз, хотя такое вполне возможно. Нужно твердо верить, что они с Найлом еще не раз будут сидеть за столом – может, на Западе, а может, и на Востоке. В домике на холме, за обедом у Мирин. В окружении тех, кого он любит.

От этой картины у Джека защипало глаза и заболело в груди, словно что-то сломалось.

– Ты знал, что на материке еда совершенно безвкусная? – спросил Джек.

Он чувствовал себя дураком оттого, что выпалил первое, что в голову пришло, но потом понял, что еда – самая безопасная тема. Точка отсчета для них, ведь они разделяли трапезу.

– Я... нет, – сказал Найл. Его низкий голос прозвучал удивленно. – Никогда не ел еды с материка.

– А я ел много лет, пока был в университете.

Так началось одно из лучших представлений Джека: он развлекал отца рассказом обо всех блюдах, которые отведал на материке. Он никогда прежде не молол такого вздора, и в глубине души сгорал от стыда. Но он переборол себя, а потом сумел плавно перевести разговор с еды на музыку. Он рассказал Найлу обо всех инструментах, на каких умел играть, и об арфе, которая была его призванием. О музыке, которую сочинял, и о своем пути от нерадивого ученика до неуверенного ворчливого учителя, а потом и до строгого ворчливого учителя.

Вскоре он почувствовал на себе взгляд Найла. Слушая рассказ, отец пристально глядел на него. Однако Джек удержался и не стал сразу смотреть в ответ. Он продолжал болтать о музыке, об арфе, о своих учениках, соскребая последнюю картофелину с тарелки. Тут рассказ подошел к тому дню, когда все изменилось. Когда пришло письмо, где его звали домой.

Повествование увлекло Найла.

– Что же привело тебя на остров? – в конце концов спросил он.

Джек улыбнулся и, наконец, поднял голову, встречаясь взглядом с отцом.

– Адайра.

Он не знал, что случится, когда он произнесет ее имя. Не отбросит ли оно Найла в прошлое и не заставит ли его снова закрыться в себе.

– Ты женился на ней, – к удивлению Джека, сказал Найл.

– Да.

– Выходит, я поступил правильно, раз вы нашли свое счастье друг в друге. – Найл резко поднялся, задев стол.

Джек удивился, догадавшись, что тот собирается уходить. Он прерывал их встречу, и Джек запаниковал. Не так он хотел ее закончить. Ему еще столько всего нужно было сказать, хотелось сказать, и он тоже поспешил встать.

– Отец, – проговорил бард, и это слово далось ему легко, как выдох. – Отец, постой!

Найл замер. Но потом развернулся лицом к Джеку. На лбу у него залегла глубокая складка, а в уголках рта появились напряженные морщинки, словно он мучился от боли.

– Зачем тебе понадобилось снова меня видеть? – резко спросил он. – Что тебе может понадобиться от меня после всего, что я натворил?

Джек обомлел от прямоты Найла. Вспышка раздражения разгорячила его кровь, и он был готов так же резко ответить. Но решил затоптать разгоравшиеся угли своего гнева.

– С самого детства, – тихо начал он, – мне очень хотелось тебя узнать. Мне хотелось увидеть тебя, произнести твое имя. И вот наконец мне представился такой случай, а ты спрашиваешь зачем?

Найл зажмурился.

– Прости меня, Джек. Но я – нехороший человек, и ты скоро это поймешь.

– Тебе не надо быть хорошим, – сказал Джек. – Надо быть просто честным.

Отец снова посмотрел на Джека. Его голубые глаза покраснели, словно летнее небо на закате, и преисполнились сожаления.

– Хорошо, – сказал Найл. – Тогда я честно тебе признаюсь. Я воровал. Лгал. Убивал. Я трус. Я оставил твою мать, и она одна воспитывала тебя с сестрой. Я бросил ее. Бросил тебя. Бросил Фрей. Я недостоин твоих надежд, потому что никогда не боролся за твою маму, за тебя и за твою сестру, когда должен был.

– Так сразись за нас сейчас! – резко ответил Джек. Он ударил себя в грудь, почувствовав, как этот удар отдается внутри. – Пусть наши имена станут мечом в твоей руке. Пусть мы станем твоим щитом и доспехами. Сразись сегодня за нас. Потому что на той стороне границы кланов, под сенью Приграничного Леса, тебя до сих пор ждет моя мать, вплетая твою историю в материю на своем станке. Встречи с тобой, как и я когда-то, ждет моя сестра, думая, где ты, и надеясь, что однажды постучишь в дверь и с гордостью признаешь ее. А мне больше всего на свете хотелось бы день за днем рассказывать истории о жизни на материке, пока тебе не наскучит, и петь тебе, пока чувство вины не слезет с тебя, как старая кожа, и ты не выберешь ту жизнь, какую хочешь, а не ту, какую, по-твоему, ты заслуживаешь.

Найл молчал, но в глазах у него стояли слезы.

– Слишком поздно, – хрипло прошептал он.

– Неужели? – возразил Джек. – Ведь я здесь.

Найл задержал на нем взгляд, а потом повернулся и пошел прочь. Джек был не в силах шевельнуться, не в силах вздохнуть, глядя, как Найл открывает дверь и любезно просит стражников отвести его назад в темницу.

Оковы защелкнулись на его руках, и дверь закрылась.

Оставшись один, Джек вздохнул, больше не сдерживаясь, и согнулся от терзавшей его боли. Он позволил своим мыслям бродить и бродить по замкнутому кругу.

«Неужели я сказал слишком много? Неужели сказал недостаточно?»

Ему придется ждать, когда пробьет полночь, чтобы узнать наверняка.

* * *

В тот день по дороге домой Фрей наконец набралась храбрости задать Элле вопрос, который преследовал ее, словно тень.

– Что, если мой папа и правда Бреккан? – Фрей поддела ногой камушек на дороге, не поднимая глаз от земли. – Ты тогда не захочешь ходить со мной домой?

Элла не сразу ответила, но, может, только потому, что вопрос застал ее врасплох.

Фрей украдкой посмотрела на девочку. Последние несколько дней они вместе возвращались из школы, и мальчишки больше не приставали к Фрей. Но толки и многозначительные взгляды никуда не делись.

– Если твой папа и правда Бреккан, – начала Элла, – то нет, я все равно буду ходить с тобой домой, и ты все равно останешься моей подругой, Фрей. Хочешь знать почему?

Фрей кивнула, но почувствовала, как ее лицо залилось краской. К нахлынувшему облегчению примешивался стыд, что ей вообще пришлось об этом спрашивать, тогда как никто из знакомых детей так не делал.

– Потому что у тебя доброе и смелое сердце, – ответила Элла. – Ты заботливая и умная. А с такими я и хочу дружить. А не с теми, кто считает себя лучше других. Кто хмурится, судит о том, чего не понимает, бросается грязью и вообще малодушен.

Слова Эллы были для Фрей словно бальзам на душу. Они согрели ее, как мягкая тартановая накидка, и девочка вдруг зашагала быстрее с высоко поднятой головой.

– К тому же, – добавила Элла с озорной улыбкой, – ты печешь лучшие ягодные пироги.

Фрей хихикнула.

– Приходи завтра после школы. Я тебя научу, как приготовить такой.

– С удовольствием!

Они еще о многом поболтали, и Фрей удивилась, как скоро вдали показался дом Мирин. Ей показалось, что они дошли очень быстро. Девочка помахала подруге и пошла по тропинке в высокой траве, кустиках луговых цветов и восковницы.

Мирин, как обычно, ждала Фрей у калитки. Но на этот раз у нее в руке было письмо.

– Твой брат написал нам, – сказала она, в знак приветствия погладив девочку по голове. – Пойдем, вместе прочитаем.

Фрей вбежала в дом, бросив котомку с книжками. Запрыгнула на диван и села, подтянув колени к груди и дожидаясь Мирин.

– Сапоги с сиденья, Фрей, – ласково укорила ее Мирин, и девочка тут же спустила ноги. – Хочешь сама прочитать или мне?

Фрей на миг задумалась.

– Прочитай ты, мама.

Мирин улыбнулась и села рядом. Грызя заусенец, девочка смотрела, как мама сломала печать и развернула пергамент, исписанный почерком Джека.

– Дорогие мама и Фрей, – начала она читать, откашлявшись. – Я благополучно добрался до места, хотя и пришлось немного отклониться от маршрута. Но не переживайте. Я снова рядом с Адайрой, и я... – Мирин остановилась, чтобы откашляться.

Кашель был грубым и влажным, и она закашлялась снова, закрывая рот рукой. Фрей вся сжалась. Она заметила, что в последнее время кашель участился. Еще девочка заметила, что Мирин стала ткать медленнее, а значит, ей требовалось больше времени, чтобы закончить тартановую накидку. Теперь к Мирин мало кто обращался, да и они приходили по ночам, будто не хотели, чтобы кто-то видел, как они стучат в их дверь.

– Может, ты мне прочтешь, Фрей? – прошептала Мирин.

Фрей кивнула и взяла письмо. Но она видела, как мать украдкой стерла с пальцев кровь. Мирин побледнела, словно внутри у нее что-то сломалось.

Фрей сделала вид, что ничего не заметила, потому что Мирин не хотела, чтобы она знала. Но от тревоги девочку затрясло, и она запиналась, читая письмо Джека.

«Возвращайся домой, Джек, – хотелось взмолиться Фрей, когда она дочитала до конца. – Пожалуйста, возвращайся».

33

Джек вернулся в спальню первым. Адайра еще не пришла со встречи с Морэем, и в комнате стояла тишина, подернутая голубым вечерним светом. Джек в оцепенении встал перед камином, отмечая, как постепенно меркнет свет с заходом солнца.

Он снова и снова прокручивал в памяти разговор с Найлом, пока не почувствовал внутри полную опустошенность.

Когда он наконец пошел подбросить еще торфа в огонь и зажечь расставленные по комнате свечи, уже почти стемнело. Джек смотрел на пляшущее пламя, пока перед глазами не поплыли черные точки, и он закрыл глаза, зная, что до поединка осталось всего несколько часов.

Нужно было отвлечься.

Сев за стол Адайры, Джек снова взглянул на сочинение Игэна. Насмотревшись на чужие ноты, Джеку захотелось написать что-то свое, превратить эти зловещие звуки из холодного пепла в жаркий огонь. Он открыл ящик в поисках чистого листа, но нашел адресованное ему письмо.

Джек нахмурился и вытащил его на свет. Он узнал почерк Адайры, и его сердце радостно забилось, как всегда, когда дело касалось ее. Приглядевшись, он понял, что девушка написала послание, но так и не отправила.

Он вскрыл печать и развернул пергамент. Когда он прочитал написанное, его часто забившееся сердце чуть не остановилось.

«Мой давний соперник!

Сегодня я выложу все, что думаю и чувствую, потому что никогда не отправлю этого письма. Я теперь знаю, что эта штука здорово помогает. Писать без стеснения. Писать то, что чувствуешь на самом деле. Запечатлеть это в памяти навечно. Чернилами. На бумаге. Своей собственной рукой.

Сегодня я слышала, как ты пел для меня. Слышала, как ты играл для меня.

И ты никогда не узнаешь, как сильно мне нужна твоя музыка. Как отчаянно я хотела услышать твой голос через километры тумана, камней, папоротников и бесплодных земель. Ты никогда не узнаешь, потому что я не найду в себе сил тебе сказать, поэтому лучше изложу на бумаге.

Сегодня я выпила яд, и он превратил меня в иней и лед. Я выпила яд, и сначала мне казалось, будто я состою сплошь из металла, уверенности и острых граней нашего царства, пока все не переменилось. И я корчилась на полу с самоцветами из свернувшейся крови в волосах. Я корчилась, я рыдала, я никогда не испытывала такой боли – от одиночества, пустоты, горя. Боли от яда, который не следовало пить.

На меня навалилась такая тяжесть, что я и ползла с трудом. Но тут, на полу, меня нашла твоя музыка. В час моей слабости, в самый темный час меня нашли твои слова. Ты напомнил мне, что нужно дышать – вдыхать и выдыхать. Напомнил мне о самых светлых моментах, что мы пережили вместе, пусть нам был отведен недолгий срок. Напомнил о том, что еще может быть, отважься я этого потребовать.

И я велю тебе вызвать своей музыкой сотню гроз, только чтобы снова услышать ее красоту и истину. Почувствовать, как она проникает до самых костей и согревает кровь. Узнать, что она моя и никто больше не может на нее претендовать.

Я люблю тебя так, что не передать этими жалкими словами и вечными чернилами. Я люблю тебя, Джек.

Твоя А.»

Слова начали расплываться у него перед глазами. Джек сморгнул слезы, но у него вырвался вздох – вздох огромного облегчения и изумления. От того, что он видит написанные ею слова, чувствует, как они расправляются в его душе, словно крылья.

Джек не мог пошевелиться, сжимая письмо в руках.

Сквозь затуманившие его взор слезы он посмотрел на пол, представив, как Адайра корчилась от боли. Зачем она выпила яд?

Только представив это, он упал на колени.

Джек подполз к камину и лег. Он раскинулся на спине, пытаясь переварить все приятные переживания и неопределенность. Все, что еще обещала принести эта ночь.

Он уставился в потолок, вспоминая все написанное Адайрой в сотый раз.

* * *

Когда Адайра вернулась к себе, меньше всего она ожидала увидеть Джека на полу. Страх пронзил ее раскаленной иглой, заставив начисто забыть о Морэе и его замысле убить Иннес, пока Джек не поднял голову.

– Со мной все хорошо. Иди, ляг со мной. Отсюда открывается безупречный вид.

Адайра заперла дверь, изогнув бровь.

– И что же это за вид, бард?

– Тебе нужно подойти, чтобы увидеть, Адайра.

Она подошла, опустившись на ковер рядом с ним. И тут она увидела на полу письмо с выведенными темными чернилами словами. Ее тревога тут же сменилась облегчением. Адайра легла рядом с Джеком и остановила взгляд на потолочных балках.

– Вижу, ты читаешь мою почту.

– Адресованную мне, – не медля, ответил Джек.

– Хм.

Наступило молчание. Оно не было напряженным, но Адайра могла только гадать, о чем думает Джек, какие чувства в нем вызвали ее слова. Ей до сих пор не всегда удавалось заглянуть ему в душу.

Бард перевернулся на бок, лицом к ней и обнял.

– Зачем ты приняла яд? – тихо спросил он.

Адайра вздохнула.

– В тот раз я выпила его, чтобы сесть за один стол с местной знатью. Я хотела предотвратить очередной набег, потому что была уверена: из-за него между кланами вспыхнет война. А теперь? Наверное, потому что мне отчаянно хотелось показать матери, что для меня здесь есть место. Что я достаточно сильная, чтобы выжить среди Брекканов, несмотря на яд.

Джек молчал, слушая, как она рассказывает обо всем. О Скае, о том, как эфин, попадая в кровь, превращает ее в самоцветы. О том, как Иннес боялась, что Адайре уготована такая же мучительная смерть, какой умерла ее младшая сестра.

– Вполне возможно, что вскоре Иннес снова велит мне принять эфин, – сказала Адайра. – Она может и тебя попросить об этом, Джек.

Он молчал, ведя рукой вдоль ее тела и остановившись у самого сердца.

– Я не смогу этого сделать.

– Почему?

– Потому что мне нужно быть готовым в любой момент сыграть на арфе. Глупо пить то, что мне помешает.

– Ты намерен играть вопреки запрету моей матери?

Джек провел рукой в обратную сторону. Словно считал ее вдохи.

– Да. Когда наступит время. Это может быть через час, через день, через месяц. – Он замолчал, наблюдая за Адайрой. – А ты хочешь снова его выпить?

– Не знаю, – честно призналась она.

Она боялась, что Джек продолжит расспросы, и уже собиралась поинтересоваться, как прошел ужин с Найлом, когда он заговорил.

– Мы с тобой много чего пережили поодиночке, – вполголоса сказал Джек. – На материке и на острове, на Востоке и на Западе мы несли свои беды в гордом одиночестве. Словно разделить свое бремя с другим – признак слабости. Но теперь я с тобой. Я – твой, и я хочу, чтобы ты переложила свою ношу на мои плечи, Адайра.

Слушая эти слова, она едва дышала. Девушка повернулась к нему лицом, и бард обнял ее сильной и уверенной рукой. Джек прижал ее к себе, и Адайра наслаждалась его теплом.

Она вспомнила, как заблудилась утром и блуждала по пустошам. Если бы она не вернулась, если бы земля поглотила ее целиком и лишила ее этого мгновения, она бы умерла от сожалений. Она бы сошла с ума, думая обо всем, что хотела, но не сказала и не сделала по причинам, которые переплелись у нее внутри, будто лозы. Адайра чувствовала, что ее замкнутость проистекает из гордости, несокрушимой, словно сталь, и из чувства долга, которому ее с детства учили повиноваться. Ни в коем случае не терять самообладания и казаться несгибаемой, ведь у лэрдов нет иного выбора.

– Мне не нужно ждать осени, зимы или весны, – сказала Адайра, не сдерживая слов. – Я хочу быть с тобой всегда. Поклянемся на крови, Джек?

Он промолчал, но его темные глаза блестели в свете огня. От часто забившегося сердца Адайре стало трудно дышать, когда Джек вынул из ножен на поясе кинжал, свой старый клинок правды. Они уже однажды пользовались им, чтобы открыть друг другу душу. У Адайры остался от этого еле заметный шрам на ладони, и она задрожала, когда Джек сел, потянув ее за собой.

– Я думал, ты никогда не попросишь об этом!

– Это «да», бард? – хитро улыбнулась Адайра.

– Да.

Адайра встала на колени, понимая, что нужно было более тщательно все спланировать. У них не было ни полотняного бинта, чтобы обвязать окровавленные ладони. Ни того, кто стал бы свидетелем их клятвы. Не было никого, кроме них, огня, горевшего в камине, и кинжала правды. Однако казалось, так и должно быть. Будто им всегда было суждено оказаться здесь, на коленях, лицом друг к другу, с единственным зрителем – огнем.

Джек клялся первым, надрезав кинжалом ладонь.

– Кость моей кости. Плоть моей плоти. Кровь моей крови, – произнес он, когда полилась кровь.

Адайра сделала то же самое, когда Джек передал ей кинжал. На поверхности лезвия блеснули отсветы пламени, и на мгновенье мелькнуло ее лицо, когда девушка повторила эти слова и рассекла ладонь.

– Кость моей кости. Плоть моей плоти. Кровь моей крови.

Она приложила рассеченную ладонь к ладони Джека, и их пальцы переплелись. Несколько минут они стояли на коленях с сомкнутыми руками, пока их кровь смешивалась и стекала на пол. Адайра чувствовала, как в ране зудит колдовство, как она тут же затягивается. От нее останется небольшой шрам, чему девушка была рада. Ей хотелось запомнить эту ночь, ощущать ее рубец на ладони. Запомнить, как все было просто и искренне. Как на нее смотрел Джек. Никогда прежде она не видела в его глазах такого желания, и ее кровь звенела.

– Я хочу прижаться к тебе кожей, – прошептала она. – Не хочу, чтобы хоть что-то нас разделяло.

– Тогда раздень меня, наследница, – сказал он.

Она расплела их пальцы. Расстегнула его пояс, стянула с него тунику, расшнуровала сапоги. Адайра уложила его обнаженным на полу и вся задрожала, когда он принялся распускать завязки ее платья. Когда он освободил ее от одежды, и на ней не осталось ничего, кроме бликов пламени.

Всего несколько дней назад девушка лежала на этом же полу, терзаясь от одиночества и от яда, корчась от боли и рыданий. Всего несколько дней назад она была неуверенна, тиха и измучена сомнениями.

Тогда Адайра не знала, где ее место. Но теперь она могла бы высечь его на камне. Могла бы найти среди звезд, когда разойдутся облака. Отыскать по линиям на ладони Джека. По слабому отражению его шрама. По вкусу его губ.

Адайра застонала, впуская в себя Джека. Она двигалась, дышала и закрывала глаза, чувствуя его руки у себя на талии и царапающий колени пол. Никогда прежде она не чувствовала в себе столько жизни, и ей хотелось догнать этот огонь.

– Адайра, – прошептал он.

Девушка открыла глаза и увидела, что Джек смотрит на нее, будто хочет запомнить такой, сияющей и задыхающейся. Когда он вдыхал, она выдыхала, словно воздух был у них один на двоих. Он двигался вместе с ней, впиваясь ногтями ей в кожу, будто заявляя на нее свои права, помечая ее. Его лицо выражало отчаяние, и Адайра знала, что бард отбросил сдержанность. Она видела его целиком, до самых дальних уголков души.

И позволила и ему увидеть в ней то же. Желание, страсть, шрамы. Письма, которые она написала, но не отправила. Душу, которая будто нигде не находила места. Наконец-то она не боялась показать эти свои грани, соединиться с Джеком.

Адайра отбросила все, что ее сдерживало, потому что Джек был ее домом, ее прибежищем. Ее бесконечным пламенем, горевшим во тьме.

34

Когда наступила поздняя ночь, весь клан Брекканов молча собрался на трибунах арены. Адайра стояла на балконе, глядя, как люди проходят под светом факела. Она была укутана в тартановую накидку, защищавшую от холода. В ее волосы, уложенные в косу вокруг головы, был воткнут цветок чертополоха. Адайра перевела взгляд на выровненный граблями песок, над которым поднимался туман.

Она почувствовала, как Джек положил руку ей на спину.

Несколько часов назад они лежали в обнимку на полу, укрывшись одеялом, и рассказывали друг другу, как прошли их встречи. Джек ужаснулся тому, что произошло между Адайрой и Морэем; она огорчилась, как мало он провел времени с отцом. Девушка не знала, что скажет Джеку, если Найл проиграет бой. Пытаясь представить это, чтобы как-то подготовиться к такому исходу, Адайра почувствовала такую усталость, будто за один вечер прошли годы.

«Что я могу сказать? Что могу сделать?»

Эти вопросы повторялись в голове, словно подхваченные эхом. Невозможность вмешаться в ход поединка, если что-то пойдет не так, разжигала ее тревогу. За Найла и за Джека. Но в глубине души таилась искорка надежды, что истории, изложенные Джеком отцу, и все сказанные им слова, помогут Найлу выдержать еще один поединок.

Перед тем, как колокол отбил полночь, на балкон пришла Иннес.

Лэрд села в кресло, скрестив ноги и сцепив пальцы рук на колене. На ней был венец, тартановая накидка и меч, и когда Адайра обернулась посмотреть на мать, та казалась спокойной, уверенной и хладнокровной. Иннес выглядела так, будто ночь была обыкновенной, а не обреченной разбить ей сердце, каков бы ни был исход. Либо она утратит Морэя и будет обязана помиловать того, кто украл у нее дочь, либо ей придется запереть сына в темнице.

Когда Иннес взглянула Адайре в глаза, в памяти девушки всплыли слова Морэя: «Ты ее слабость. Зазор в доспехах».

Адайра не знала, можно ли верить брату. Если это так, разве Иннес не должна убрать ее? Став лэрдом, эта женщина совершала набеги, сражалась, пила яд и расслаблялась только с теми, кому доверяла больше всего, а таких можно пересчитать по пальцам одной руки. Год за годом Иннес сохраняла свою власть только благодаря собственной доблести, и казалось, никому не достанет силы свергнуть ее. Никому, кроме Адайры, решись она вонзить нож в сердце матери.

В одном Морэй был прав: Иннес ни за что не заподозрит такого предательства. Она совершенно не ожидала такого. И всякий раз, стоило Адайре представить, каково это, нанести матери смертельный удар, увидеть, как Иннес истекает кровью и в ее глазах меркнет свет, она чувствовала, как в груди разверзалась пропасть, высасывавшая из души все тепло.

Адайра снова перевела взгляд на арену.

Если Морэй действительно погибнет сегодня, кто унаследует Запад после Иннес? По-видимому, люди клана жаждали узнать ответ на этот вопрос, потому что арена едва вмещала всех. Брекканы толпились на задних рядах, собирались на лестницах, толкались на скамьях. Тут были даже дети, сидевшие на коленях у родителей и моргавшие сонными глазами.

С Востока подул ветер, разгоняя клубы тумана. Тучи на небе разошлись, и показалась россыпь звезд, сиявших, словно самоцветы на мантии ночи. Все было так, как когда-то сказала Иннес: в ночь поединка тучи всегда расступаются, и поток любопытного лунного света окрашивает арену серебром.

Появился Годфри, жизнерадостно приветствовавший людей клана своим раскатистым голосом. Но Адайра не слушала его вступительную речь, потому что не отрывала глаз от ворот, ведущих в коридор темницы.

Она нашла руку Джека. Его пальцы были холодными, как сама зима. Ни один из них не смог бы усидеть во время этого поединка, и оба остались стоять у балюстрады, бок о бок, в ожидании. Капельки тумана блестели у них в волосах.

Зарешеченные ворота со скрипом отворились.

Первым вышел Найл, ссутулившись и еле волоча ноги по песку. На нем была туника, потертый нагрудник и изношенные сапоги. Он смотрел в землю, словно боялся поднять взгляд и увидеть на балконе Джека. Стражники грубо остановили его в центре ринга и освободили от оков. Только получив дырявый шлем и меч, Найл поднял взгляд.

И посмотрел прямо на сына.

Адайра почувствовала, как Джек сжал ее руку. Она знала, что сердце у мужа лихорадочно бьется, что ему трудно дышать от тревоги и страха. Тут Найл склонил голову. Адайра не знала, что это значит. Знак смирения или обет сражаться до конца? Джек наверняка тоже не знал, потому что она почувствовала, как барда охватила дрожь.

Найл надел шлем, скрыв под ним печаль на лице и ярко-рыжую копну волос. С мечом в руках он ждал своего противника. Адайра гадала, не в последний ли раз видит Найла живым и здоровым, пока свет в его глазах не померк.

Ворота вновь распахнулись.

На арену вывели Морэя. Он вышел, гордо вскинув голову, и на его губах играла кривая ухмылка. Волосы были зачесаны назад. Облачен он был в новенький нагрудник – на кожаной поверхности не было ни царапины, – а сапоги были будто сшиты из свежевыдубленной кожи. Стражники отвели его в центр арены, остановив в нескольких шагах слева от Найла, и тоже освободили от оков. Морэю дали натертый до блеска шлем и меч с ярко сверкающим лезвием, словно только что из кузни.

Адайра почувствовала, как ее накрыла мрачная тень.

Смотритель темницы и стражники явно благоволили Морэю. Они дали ему лучшее снаряжение, какое только было в их распоряжении, а Найлу подбросили видавшее виды затупившееся старье.

Это было непохоже на честный поединок, и девушка стиснула зубы, раздумывая, нужно ли сказать об этом.

Джек, должно быть, прочитал ее мысли, потому что сжал руку, привлекая внимание.

«Не надо», – говорил его взгляд.

Адайра вздохнула, но понимала, о чем он. Исход этого поединка, извилистые корни которого уходили глубоко, за пределы понимания Джека и Адайры, был предопределен. Во время встреч за ужином они воспользовались случаем как-то повлиять на него или исправить положение, а теперь все решат мечи и те, кто эти мечи держит.

Девушка почувствовала на себе чей-то взгляд.

Адайра снова обернулась к арене. Морэй не спускал с нее глаз в ожидании знака. Его шлем лежал на сгибе левой руки, а в правой он держал меч. Годфри не умолкал, разглагольствуя о преступлениях и наказаниях, чести и кровопролитии, но в этот миг будто не существовало никого, кроме Адайры и Морэя.

Это был миг, который мог все изменить. Излом времени, который был словно клинок в руках у Адайры. Узелок на гобелене, за который нужно только потянуть, чтобы все полотно распустилось.

Она закусила губу, судорожно соображая, пытаясь предсказать, как все может обернуться этой ночью. Но она не сомневалась, как должна поступить. Адайра равнодушно посмотрела на брата. Цветок чертополоха остался на своем месте в ее волосах.

Она наблюдала, как Морэя озарило понимание.

Адайра не собиралась предавать Иннес. Она не собиралась исполнять его коварные замыслы.

И прежде, чем Морэй надел шлем, его бледное лицо исказила страшная гримаса.

* * *

Первым удар нанес Морэй, как и предполагал Джек. Найл отразил атаку, но, похоже, не спешил отвечать тем же. Нет, его отец продолжал обороняться, пока Морэй напрыгивал, нападал и кружил, отыскивая слабое место.

С Джеком Найл бился иначе. Тогда отец с самого начала был беспощадным, сильным соперником, который точно знал, чего хочет и как этого достичь. Он жаждал победы так же, как Морэй сегодня. Наследник сражался так, словно победа стала единственным смыслом. Победить и пробить себе выход с этой арены.

Джек страшно занервничал.

Он следил за отцом, который двигался плавно, но все время уступал. Найл лишь отбивался, и Джек гадал почему.

«Почему ты не даешь ему отпор? Почему не нападаешь?»

Он думал: может, Найл не решается убить преемника лэрда, особенно зная всю предысторию. Джек скривился. Нужно было за ужином упомянуть, что Иннес хочет смерти Морэя.

Найл споткнулся.

Когда отец упал на песок, Джек в ужасе замер.

Все было кончено. Он не сопротивлялся, просто тянул время, чтобы Морэй успел показать свою ловкость.

Джек закрыл глаза, не в силах на это смотреть, хоть и согласился быть представителем Тамерлейнов. Он не мог стать свидетелем последних мгновений жизни собственного отца. Джек помнил, каково это, лежать на песке под взглядами сотен глаз. Охватившие его беспомощность и уязвимость превратили страх в свинец, пригвоздивший барда к месту.

Джек глубоко вдохнул, слыша стук сердца в ушах. Он чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Ждал, что услышит, как меч Морэя вонзается в плоть, – звук разрубающей кости стали и брызжущей крови. Ждал, что услышит, как наступит конец, но до Джека донеслось только шипение и вздох. Нарастающий гул удивленной толпы.

Джек открыл глаза и увидел, как Найл откатился по песку из-под эффектного удара Морэя.

«Пусть наши имена станут мечом в твоей руке».

Найл поднялся на ноги. Он широко размахнулся, занося меч над Морэем. Их клинки сошлись, не отпуская друг друга. Казалось, будто противники склеились, и Джек гадал, переговариваются ли они сквозь шлемы. Что бы они ни говорили друг другу, беседа явно была напряженной. Найл отшвырнул Морэя мощным движением меча.

«Пусть мы станем твоим щитом и доспехами».

Морэй чуть не упал. Он поймал равновесие, но не успел отдышаться. Найл налетел на него, как ураган, собравший по пути ветра и мусор. Теперь он изучил все удары и любимые движения Морэя, насмотревшись на них вначале, когда отражал один за другим. Когда Джек думал, что отец сдастся без боя.

«Сразись сегодня за нас».

Джек боялся даже надеяться, что его слова попали в цель. Боялся верить, что Найл прислушался и представляет жизнь за пределами арены – жизнь, в которой его чувство вины и прошлое постепенно сойдут, как мозоли с кожи. Тихую и спокойную жизнь, которую он может наладить с Мирин и Фрей. С Джеком.

Однако... как такая жизнь возможна, пока их разделяет граница кланов?

Адайра сжала его пальцы.

Джек сосредоточился на арене. Морэй, похоже, злился и дрался, как загнанный в угол зверь, но Найл предвидел каждое его движение. Он был старше, сильнее. Меньше подвержен эмоциям. Одним взмахом меча он разоружил наследника.

Морэй был явно потрясен. Его грудь тяжело вздымалась под доспехами, когда он поднял руки. Морэй метнулся в сторону, надеясь подобрать меч, но Найл встал между ним и упавшим клинком.

Найл сорвал с Морэя шлем и приставил меч к его горлу. Одно нажатие, и он проткнет жизненно важную артерию, положив конец поединку. Найл взглянул на балкон, где Иннес встала рядом с Адайрой. Он ждал от лэрда позволения убить ее сына. Джеку пришлось прислониться к балюстраде от внезапного страха, что правительница пойдет на попятную.

Иннес смотрела вниз на участников поединка. На следы на песке. На меч, в котором отражались звезды. На раскрасневшиеся щеки Морэя и его широко распахнутые, полные отчаяния глаза.

Она вздохнула, и в ее вздохе звучала многолетняя горькая печаль. Вся суть поражения.

В конце концов Иннес кивнула.

Морэй вздрогнул, его лицо исказилось от страха.

– Мама!

Это было его последнее слово. Взмахнув мечом, Найл перерезал ему горло. Кровь хлынула рекой, залив его доспехи и стекая на песок. Морэй вздохнул, упал ничком и испустил дух в луже собственной крови.

Наследник Запада умер. Люди клана Брекканов молча смотрели, как Найл снял шлем и преклонил колени перед Иннес.

– Ты отвоевал свое доброе имя, Найл Бреккан, – сказала она, и ее низкий и сильный голос разнесся по арене, словно не она только что потеряла сына. – Твой меч все сказал за тебя. Ты прощен за свои преступления и волен вернуться в клан, потому что духи признали тебя достойным жизни.

Найл склонил голову, и его прямые медные волосы упали ему на глаза.

Задул ветер, огни факелов затрепетали. По песку протянулись длинные тонкие тени. Тучи на небе сомкнулись, поглотив звезды и луну. Опустился туман, ложась росой на волосы, плечи и тартановые накидки.

Люди клана начали расходиться.

Джек был не в силах пошевелиться. Он смотрел на Найла, пока тот вставал с колен. Джек думал, отец взглянет на него, но Найл лишь расстегнул нагрудник и сбросил на землю. Мужчина оставил свои доспехи и меч возле Морэя и вышел через ворота арены.

– Мне нужно с ним поговорить, – вполголоса сказал Джек Адайре.

Девушка ничего не сказала, но щеки у нее покраснели, а глаза заблестели. Она отпустила руку Джека, когда он повернулся, чтобы уйти. Иннес уже не было на балконе – лэрд выскользнула бесшумно. Джек поспешил по коридорам замка, и сердце едва не выскакивало у него из груди.

Дважды ему приходилось поворачивать и возвращаться, но в конце концов он вышел во двор, битком забитый спешившими домой людьми. Джеку казалось, будто его несет течением, но он отчаянно высматривал Найла. Отца нигде не было видно. Барду ничего не оставалось, как пробиться через просвет в толпе к кузне, заколоченной досками на ночь.

Он стоял в тени, растерянно глядя на тянувшихся через двор Брекканов.

– Если ты ищешь своего отца, – проговорил чей-то голос, – то здесь ты его не найдешь.

Джек вздрогнул от неожиданности и повернулся налево. Шагах в четырех от него, прислонившись к каменной стене, стоял Дэвид Бреккан.

– Ты его видел? – спросил бард.

– Не я. Стражники у ворот, – ответил Дэвид, показывая на поднятую решетку. – Он первым прошел по мосту.

Джек задумался над этими словами, и они были словно соль на рану. Он не понимал, что это значит, почему отец не захотел ни видеть его, ни поговорить. Может, Джек ошибся, решив, что Найл хочет начать новую жизнь, впустив в нее сына. Может, он просто хотел, чтобы его оставили в покое.

Джек вглядывался в туман.

Где-то там его отец брел по холмам в темноте. Одинокий, но свободный.

И было только одно место, куда он мог направиться.

Домой, в свою хижину в лесу.

35

Торин направился домой.

Не в то жилище, которое он когда-то построил с Донеллой и потом превратил в убежище с Сидрой. Он прошел через эти пустые каменные стены и поднялся по заросшему вереском склону, где лежали земли его отца и стоял его отчий дом. Крофт, где он вырос.

Торин остановился в огороде. Когда-то, всякий раз приходя сюда, он видел беспорядок, но тогда его глаза были закрыты. В саду и в доме Грэма он замечал лишь ветхость и запустение, и это зрелище его раздражало. Но теперь Торин увидел под пологом чар жизнь, сияющую добром. Множество нитей, которые соединялись, играя каждая свою роль в составлении целого.

Торин опустился на колени.

Духи огорода были молодыми и робкими, но чем дольше лэрд оставался с ними, тем они становились смелее – лианы и цветы, сорняки и камни. Их мигающие глаза были преисполнены любопытства. Торин не знал, сколько прошло времени – в царстве духов его было невозможно измерить, – но в конце концов к нему подошел сплетенный из лиан малыш. Дух положил свою детскую ручку Торину на лоб, легким касанием выведя его из задумчивости. Мужчина попытался улыбнуться маленькому духу, но в нем не осталось ни капли радости, какой он мог бы поделиться.

– Попробуй еще раз, – сказал малыш.

Торин покачал головой, слишком уставший даже для разговоров.

– Попробуй, – настаивал дух ласковым, полным надежд голосом.

Торину не хотелось пробовать. Волдыри у него на руках еще не прошли, и ему еще никогда не было так одиноко и страшно. Даже когда умерла Донелла. Даже когда давно, не один десяток лет назад, его бросила мать. Ему было всего шесть лет, но он помнил, как силился понять, почему она вдруг исчезла. Как ждал ее возвращения под дверью.

В саду было тихо, и Торину казалось, будто он провалится сквозь землю под тяжестью свалившихся на него напастей. Но вскоре услышал голос Грэма из дома. Отец что-то напевал. Его сильный и низкий голос доносился из треснувшего окна и заставил Торина подняться. Лэрд подошел к окну и заглянул внутрь. Сквозь треснувшие ставни он с трудом рассмотрел отца – тот сидел за кухонным столом, напевая и собирая очередной корабль в бутылке.

Грэм пел старую балладу, ту, что они с сыном когда-то пели вместе, когда Торин был маленьким.

– Если поешь, работа спорится быстрее, – говаривал отец, когда они ремонтировали дом, работали в саду, готовили себе ужин или штопали прорехи на одежде. Выполняли работу, которую Грэм делал за обоих родителей, чтобы дни детства Торина шли спокойно и предсказуемо.

Торин понаблюдал немного за Грэмом, успокоившись. Когда он снова обернулся к саду, то увидел, что на его пути каким-то подозрительным образом оказался камень. В центре валуна была впадина, будто много лет туда капала дождевая вода, истирая его. Идеальное место, чтобы толочь травы.

– Спасибо! – вполголоса сказал Торин огороду, снова опускаясь на колени.

Он достал из карманов цветы и разложил полукругом перед собой. Казалось, что у него есть все необходимое, но чувство, что чего-то не хватает, не давало покоя. Торин начал подпевать Грэму, положив на камень цветы двух сестер – Оренны и Леди Вереск. Затем – последний белый цветок с Запада и огненный молочай с Востока. Он использовал все цветы, не оставив ни одного на потом, если и в третий раз потерпит неудачу.

Торин взял камушек поменьше и принялся измельчать лепестки. Волдыри на ладонях так бурно протестовали, что боль отдавалась в висках. Но лэрд не останавливался, терпел. Волдыри полопались один за другим. Сквозь сжатые зубы у Торина вырвался стон. Вскоре ладони стали скользкими, и у него не осталось сил подпевать отцовой песне.

Замолчав, Торин взглянул на руки и увидел, что они все в крови. Яркая, как летнее вино, кровь стекала по пальцам в кашицу, которую он размалывал, капля за каплей, пока содержимое каменной выемки не окрасилось в алый.

Он подумал о Сидре, и у него защемило сердце, когда представил, как жена ждет его возвращения, пока времена года сменяют друг друга и звезды продолжают свой ход. Вскоре она устанет от холода ожидания. Она станет править кланом куда лучше, чем получалось у него, исцелять нуждающихся, воспитывать его детей и, может, даже полюбит кого-то другого, а однажды обратится в прах.

Торин подумал о днях, которые потратил зря, о мгновениях, которым дал пройти мимо. Если удастся вернуться домой, он больше не потратит даром ни дня, ни часа, ни минуты рядом с любимыми. Он не пожалуется на тяготы управления кланом, не станет противиться навещать отца. Наоборот, Торин постарается привести Сидру с Мэйзи сюда, к Грэму, поскорее, и они будут сидеть в залитом солнцем саду, есть овсяные лепешки и смеяться над старыми историями...

Торин зарыдал.

Склонившись над миской, он перестал толочь свое снадобье. Рыдания сотрясали его, вырываясь из глубокой пропасти, образовавшейся в груди. Из того разбитого уголка его сердца, который он долгие годы скрывал, боясь признаться, что внутри у него таится такая разруха. Но никуда не деться, и он чувствовал зазубренные осколки скорби.

Слезы стекали по бороде. Капали ему на руки и на камень, шурша, словно дождь, и смешиваясь с кровью и цветами.

Торин почти ничего не видел, но продолжал размешивать, пока у него перед глазами не остались только кровь, соль его слез и множество сожалений. Боль от стертых ладоней в конце концов заслонила собой смятение в душе.

Лэрд уронил импровизированный пестик, закрыл глаза и лег ничком, позволив усталости перенести его туда, где не было ничего, кроме темноты и звезд.

* * *

Сидра ехала северной дорогой на Запад. Она взяла с собой Блэра и еще троих солдат, свою лекарскую тетрадь, сундук, полный восточных трав и приготовленных ею снадобий, а также подарок для своих врагов – мешок золотистого овса, банку меда с сотами и бутылку вина.

Все казалось каким-то неопределенным, однако, когда утром Сидра приготовилась ехать, ей стало так спокойно, как уже очень давно не было.

Она надела облачение лэрда: ярко-красную тунику, кожаную куртку, прошитую серебристыми нитями, наручи и высокие кожаные сапоги, скрывавшие порчу, которая дошла уже почти до колена. Вместо доспехов Сидра закуталась в заколдованную зеленую тартановую накидку, заказанную для нее Торином, и скрепила ее на плече брошью в форме прыгающего оленя с рубиновым глазом.

Девушка встала перед зеркалом, глядя на себя как на незнакомку, которой она глубоко восхищалась. Сидра заплела в косу часть своих длинных черных волос, а потом надела на голову серебряный венец. У Торина была печатка, но когда Брекканы ее увидят, то и без перстня поймут, кто она такая. В самом конце она пристегнула к поясу палаш.

Раньше Сидра никогда не ходила с мечом. Она не брала с собой никакого оружия, кроме кухонного ножа и иногда кинжала. Но меч был одним из условий, поставленных Ивейн. Сидра может поехать на Запад на пять дней и не дольше и взять немного продуктов в качестве дара. Она может остаться у Брекканов под защитой Адайры и поделиться тем, что ей удалось узнать, чтобы помочь Западу в борьбе с порчей. Все это возможно, только если ее будут сопровождать солдаты и она будет постоянно вооружена.

Сидра безропотно согласилась.

Когда она собралась в поездку, нужно было проследить за последними и самыми важными приготовлениями. Сидра усадила Мэйзи в седло и повезла к Грэму.

Отец Торина стоял во дворе, глядя, как Сидра с дочерью поднимаются по склону холма. При виде дедушки Мэйзи взвизгнула от радости, и Сидра улыбнулась, хотя сердце у нее болело. Она выпустила руку дочери.

Грэм подхватил Мэйзи на руки.

– Кто эта малышка? Не припомню, чтобы видел ее раньше!

Хихикнув, Мэйзи обняла старика за шею.

– Это я, дедушка! Мэйзи!

– А, Мэйзи! Как же, одна из самых храбрых девочек на Востоке! Я про тебя слышал! – подмигнув ей, сказал Грэм и взглянул на Сидру.

Целительница стояла в саду, а ветер трепал ее волосы. Она заметила во взгляде свекра восхищение и искорку тревоги, ведь от него не укрылось, что Сидра оделась как на войну.

– Помнишь, что я тебе говорила, Мэйзи? – спросила Сидра, взяв руку дочери, чтобы считать на пальцах. – Меня не будет пять восходов и пять закатов, а потом я вернусь. Слушайся дедушку.

Мэйзи кивнула, и Грэм поставил ее на вымощенную камнем дорожку.

– У меня на сковородке овсяные лепешки, и Табиту нужно причесать. Хочешь мне помочь, малышка?

Мэйзи улыбнулась и помчалась в дом. Девочке было спокойно и надежно. Она не переживала из-за отъезда матери, и от этого Сидра ощутила слабость в коленях. Это была мелочь, но очень утешительная, и Сидра еще смотрела в оставшуюся открытой за Мэйзи дверь, когда Грэм подошел ближе. Он споткнулся о камень посреди садовой дорожки, и Сидра протянула руку, чтобы поддержать свекра.

– Неподходящее место для камня, пап, – задумчиво проговорила она, разглядывая странный булыжник. Тот выглядел протертым посредине.

– Да, и прежде я его не видел, – ответил Грэм, почесывая бороду. – Наверное, дело рук духов.

Он снова взглянул на Сидру.

– Значит, едешь на Запад? – вздохнув, прошептал Грэм.

– Да. Спасибо, что присмотришь за Мэйзи. Я скоро вернусь.

Она не стала говорить, что, если с ней что-то случится, Грэму придется воспитать Мэйзи как следующего лэрда. Не стала говорить, что у нее сосало под ложечкой, так ей было страшно пересекать границу кланов. Что впервые в жизни она даже не представляла, что будет дальше: ждет ли ее что-то хорошее или нечто ужасное.

Грэм заметил сомнение в глазах Сидры и с нежностью обхватил ее лицо ладонями.

– Желаю тебе сил и отваги! – сказал он. – Пусть враги падут пред тобой на колени! Желаю найти ответы на все свои вопросы! Желаю победы и благословения духов, и да сопутствует тебе повсюду мир!

Сидра знала, что это древнее благословение говорится лэрду перед неизбежным сражением. Эти слова овладели ее мыслями, проникли ей в душу. Однако чем дольше целительница размышляла над ними, тем больше успокаивалась. Несколько недель назад она бы не поверила, что окажется в такой ситуации, и обвинила бы во всем злую иронию судьбы. Но теперь казалось, что, наверное, ей это было суждено всегда. Долгие часы работы в саду рядом с бабушкой, изучение тайн целебных трав. Долгие часы одиноких прогулок по холмам под звездами и размышлений о том, куда она хочет отправиться и кем стать.

«Тебе это было на роду написано», – шептал голос у нее в голове.

Грэм поцеловал ее в лоб и отпустил. Сидра отвернулась, пока он не заметил слез у нее в глазах.

Она не обернулась, спускаясь по холму к лошади, дожидавшейся ее на дороге со стражниками. Садясь в седло, Сидра поморщилась, когда от боли в ступне перехватило дыхание. Ее хромота стала теперь заметнее, и девушка решила в конце концов признаться Блэру. Стражник хранил ее тайну, как свою собственную, хотя скоро о ее недуге станет известно. Сидра лишь надеялась, что это произойдет после ее поездки на Запад.

Подъехав к клановой границе, Сидра вспомнила благословение Грэма, цепляясь за эти ободряющие древние слова. Она была почти на месте, хотя ее лошадь перешла с галопа на рысь, а потом и вовсе на шаг. Сердце у Сидры сильно забилось, и кровь забурлила от волнения.

Она увидела северную веху, выветрившуюся от старости, и дикие травы, цветущие между деревьями. Увидела, как дорога поворачивает, а потом идет под откос, словно покоряясь Западу, и остановила лошадь.

Их ждал отряд Брекканов в синих тартановых накидках поперек груди и с бесстрастными лицами. На их волосах – светлых, каштановых, рыжих и черных – и замысловатых татуировках, нанесенных пигментом вайды, плясали блики солнечного света. Но Сидра видела только Адайру, стоявшую впереди всех в ожидании ее.

Целительница быстро спешилась. От прыжка на землю неприятно дернуло в щиколотке, но когда девушка зашагала к Адайре, от боли в ноге остались одни воспоминания. В какой-то момент Сидра испугалась, что рассмеется от радости или заплачет от облегчения, так ее переполняли эмоции.

Она безбоязненно переступила границу кланов и оказалась на Западе, словно делала это уже сотню раз. И тут же очутилась в горячих объятиях Адайры.

Подруги приветствовали друг друга, задыхаясь и смеясь так, словно и не было разлуки.

* * *

Торин не понял, что заставило его очнуться, пока не услышал, как кто-то зовет его из темноты.

– Торин!

Он открыл глаза и увидел перед собой землю. Во рту у него был песок, а в бороде – трава. Он застонал и медленно поднялся на колени.

– Торин.

Он проморгался, пока туман перед глазами не рассеялся, и узнал голос, который заставил Торина встать. Поодаль, скрестив ноги и глядя на него широко открытыми глазами, сидел Хэп Покров.

– Хэп, – отозвался Торин, удивившись, как хрипло прозвучал его голос. – Кажется, мне тебя не хватало.

Дух лишь улыбнулся.

Тут Торин понял, что в огороде Грэма толпятся духи земли. Маленький сад был полон бессмертных, преисполненных радости и удивления. Торин буквально ощутил это при вдохе – запах земли после летнего дождя, цветочного нектара и росы на траве.

– Зачем вы все пришли? – спросил он, переполняемый чувствами.

– Оглянись, – ответил Хэп.

Торин оглянулся и увидел камень с полой серединкой. Сначала он не понял, что перед ним. Там, где была кровь, цветы и его боль, виднелось нечто другое. Нечто гладкое, яркое и холодное.

В углублении камня ослепительно, как лунный свет, сияло снадобье от порчи.

36

Сидра стояла рядом с Дэвидом Брекканом у рабочего стола, разглядывая гербарий в кожаном переплете. Ее впечатлила его тетрадь с вложенными растениями, срезанными, расплющенными под прессом и пришитыми к страницам. Некоторые ей были знакомы и хорошо известны. Другие оставались загадкой.

– Можно? – спросила она, и когда Бреккан кивнул, начала осторожно листать.

Сидра остановилась, когда увидела прикрепленный к пергаменту маленький белый цветок с легким золотистым отливом. Сидра знала, что это колдовское растение. Под ним рукой Дэвида было написано: «Эфин».

Сидра медлила, копаясь в памяти. Этот западный цветок был ей знаком. Первый и единственный раз она услышала его название в темнице замка Слоун, в разговоре с Морэем.

«От эфина нет ни лекарства, ни противоядия. Но он превращает пролитую кровь в драгоценные камни».

Это был тот самый цветок, ядом которого убили Скаю. Младшую дочь лэрда.

– Тебе знаком эфин? – спросил Дэвид, заметив, что она остановилась.

– На Востоке он не растет, – ответила Сидра. – Но да, я о нем слышала.

Целительница не стала говорить, откуда знает о цветке. Адайра сказала ей, что Морэй Бреккан мертв, убит накануне в поединке. Находясь в западных владениях, Сидра старалась быть осторожной в том, что говорила, как и в том, о чем молчала.

Упоминание имени Морэя или даже Скаи могло вскрыть рану, которую Сидра не сможет исцелить.

Будто прочитав ее мысли, Блэр придвинулся ближе. Он стал ее тенью и после перехода границы не произнес еще ни слова. Но Сидра чувствовала, как напряжен он и трое других солдат. Они были лучшими воинами, какие только нашлись на Востоке, отобранными лично Ивейн, однако они ни разу не попадали в такую переделку – ни разу не ходили по западным землям, не таясь, бок о бок с Брекканами.

Это казалось странным даже Сидре. На фоне истории отношений Тамерлейнов и Брекканов инстинкт подсказывал ей готовиться к ловушке. Несмотря на оптимизм, она не могла заглушить мрачные мысли, возникавшие по пути.

Вдруг это стадо овец, которое они только что миновали, угнано с Востока? Вдруг стражники, которых они видели у ворот города, раньше пересекали границу кланов во время набегов? Вдруг решетка, преграждавшая единственный вход и выход из замка, опустится навсегда, заперев Сидру с ее свитой внутри?

Сидра мысленно встряхнулась. Она не могла позволить себе так думать, если не хотела зря тратить время и собиралась работать вместе с Дэвидом.

Адайра взяла со стола склянку с сушеными травами. Она тоже не отходила от Сидры, и от одного ее присутствия доверие целительницы крепло.

– Как, по-твоему, может ли лекарство от порчи получиться из смеси двух растений? – спросила Адайра. – Одного, произрастающего на Западе, и одного – с Востока?

– Признаюсь, такая возможность не раз приходила мне в голову, – ответила Сидра.

Она взглянула на Дэвида, который не отводил глаз от цветка эфина.

Супруг лэрда оказался не таким, как она ожидала: он отличался суровой, почти поблекшей красотой, был строен и изящен, учтив и сдержан. Однако у целительницы было немало предубеждений против Брекканов, их земель и владений.

– Что растет на Востоке, чего нет у нас? – спросил Дэвид.

Сидра перевернула страницу.

– Пока не знаю. Но твой гербарий прольет на это свет.

Дело было небыстрое. В конце концов Дэвид велел принести чаю и вишневого печенья, и они с Адайрой сели за стол, пока Сидра продолжила листать его сборник. Она передала Дэвиду рецепты своих снадобий и мазей, которыми пыталась вылечить порчу, и краем глаза следила, как Дэвид, нахмурив лоб, изучает ее записи. Сидра заметила, что он не снимал перчаток. Когда они встретились у границы кланов, она решила, что это перчатки для верховой езды. Но мужчина не снял их, и когда они приехали в замок. Хотя это было не ее дело, девушка догадывалась почему.

Порчу на ноге было нетрудно скрывать под сапогами, чулками и юбками. Но окажись порча у нее на руках, ей бы не осталось ничего иного, как носить перчатки. Если у мужа лэрда порча, тогда понятно, почему Брекканы так ее ждали.

– Могу я спросить, сколько человек у вас заболело?

Дэвид помедлил, словно не хотел называть число. Но, наверное, пришел к такому же выводу, как и она: если им и правда предстоит работать вместе и решать эту задачу, нужно быть честными друг с другом.

– Тридцать четыре человека, по последним подсчетам, – сказал он. – Хотя наверняка больше. Я понял, что люди стыдятся об этом говорить.

«Верно», – подумала Сидра. Похоже, некоторые симптомы порчи незаметны глазу, но ощутимы. Страх, тревога, стыд. Отрицание и отчаяние.

– А в твоем клане? – спросил Дэвид. – Сколько больных у вас?

– Пятнадцать, насколько мне известно, – сказала Сидра.

Это число едва не застряло в горле. С ума сойти, как легко люди заражались, даже зная об опасности и изо всех сил ее избегая. Она вспомнила, как сама подхватила заразу. Сидра была так осторожна, но все равно умудрилась наступить на больное яблоко.

– Я вижу, ты пробовала мазь из бересклета, примулы, крапивы и барвинка для облегчения боли в месте заражения, – сказал Дэвид, показывая на один из ее рецептов. – Я пробовал то же и обнаружил, что, если в смесь добавить немного можжевельника, это весьма помогает от скованности суставов.

Заинтересовавшись, Сидра подалась вперед. Она едва удержалась, чтобы не пошевелить ногой и проверить, как трудно стало двигать лодыжкой от порчи, словно мышцы с каждым днем становились все более тугими.

– Я до этого не додумалась. Спасибо за подсказку.

– Вот, держи.

Дэвид встал и подошел к занимающим всю стену полкам. Его рабочий кабинет был небольшим, но уютным, увешанным пучками целебных трав и заставленным разнообразными пузырьками и склянками. Сидра и сама не отказалась бы от такого кабинета вместо того, чтобы работать на кухне.

Дэвид пошарил на полках и принес ей деревянный коробок, в котором обнаружилась мазь. По одному только резкому холодящему запаху Сидра догадалась, что это и есть то, о чем он говорил.

– Да, нужно попробовать можжевельник, – повторила целительница.

– Можешь взять себе, – к ее удивлению, сказал Дэвид.

Она встретилась с ним взглядом. Значит, мужчина догадался. Догадался, что она тоже больна. Как ни старалась девушка скрыть свою хромоту, видимо, он все же заметил.

– Спасибо, – ответила Сидра, забирая коробок.

Адайра была необычайно молчалива, но пристально наблюдала за ними. Девушка почувствовала, что у целителей есть что-то общее, хотя и не догадывалась, что именно, – Сидра это поняла. Хотя, может, Адайра просто готовилась к тому, что отец с Сидрой будут ругаться, ссориться и скрывать друг от друга свои знания, как драконы – золото. Так легко установившаяся между ними дружба слегка удивляла, хотя Сидре всегда казалось, что целители владеют никому не доступным языком.

Они оставались в кабинете, пока день не начал клониться к закату. Назревала гроза, и Сидра слышала, как ветер свистит в щелях каменных стен замка. Оконные стекла плакали дождем, и пока Адайра вела Сидру по лабиринту коридоров, дневной свет вдруг угас, и замок погрузился в темноту.

– Я покажу твою комнату, чтобы ты успела отдохнуть перед ужином, – сказала Адайра, когда они подошли к длинной винтовой лестнице.

Сидра взглянула на бесконечную череду ступенек, не спеша начать подъем, пока к ней не подошел Блэр, предложив руку. Она с благодарностью взяла его под локоть и позволила себе опереться на стражника, чтобы не наступать на больную ногу, когда они вслед за Адайрой пошли наверх. Но когда та обернулась, Сидра невольно ощутила укол беспокойства.

От Адайры не укрылось, что Сидра опиралась на стражника. И как он был к ней внимателен.

Они прошли еще один коридор и оказались в покоях для гостей. Комната была просторной, убранной гобеленами и коврами, с застеленной овечьей шкурой кроватью под балдахином. В камине горел огонь, а каминная полка была густо украшена ароматными можжевеловыми ветвями. В углу стоял гардероб, а рядом с ним расположились столик для умывания и кресло. Из окна открывался прекрасный вид на покрытые туманом холмы.

– Я хочу остаться наедине с Адайрой, – сказала Сидра стражникам, которые остановились на пороге.

Блэр кивнул, подтолкнув остальных к выходу. Когда дверь закрылась, Сидра взглянула на Адайру с бьющимся от облегчения и тревоги сердцем.

За весь день с самой их встречи они впервые остались одни. Обе отбросили все церемонии и вернулись к приятной легкости их дружеских отношений. Однако за последний месяц столько всего произошло, что казалось, будто их разлука длилась годы.

– Я так рада, что ты здесь, Сид, – сказала Адайра. – Но я должна спросить... у вас с Торином все хорошо? Я не могла не заметить твоего стражника. Мне казалось, что тебя будет сопровождать Торин. И Джек сказал, что Торин не ответил на его письмо. Ответила ты.

Сидра глубоко вздохнула. Пора было сказать Адайре, но для такого разговора ей нужно было сесть.

– У нас все хорошо. Не волнуйся. – Сидра подошла к креслу и с легким стоном села. – Но Торина с нами нет, Ади.

На лице Адайры обозначилась тревога. Она придвинула стул и села лицом к Сидре.

– Тогда где же он?

– Его забрали духи.

Адайра оцепенела, побледнев.

– Что значит – забрали?

Сидра объяснила как могла, сообщив Адайре те обрывочные сведения, какие у нее были. Но тут же пожалела о своих словах, что Торин может вернуться через много лет. Адайра выглядела убитой горем. Она упала на колени, зажала рот рукой, в глазах у нее светился ужас.

– Знаю, что ты будешь беспокоиться, – сказала Сидра, – но мне бы этого не хотелось, и ему тоже. Наверняка он вернется раньше, чем я ожидаю. Поэтому, пожалуйста, Ади, не расстраивайся.

Адайра долго молчала.

– Сид, мне так жаль, – прошептала она, отнимая пальцы ото рта.

Сидра кивнула, пытаясь растопить лед, сковавший ее душу. Прогнать холод, который нередко охватывал ее ночью, когда она, дрожа и глядя в темноту, пыталась представить остаток своей жизни без Торина. Если ее не погубит порча, разбитое сердце сведет Сидру в могилу до срока.

Но ей не хотелось давать этим мыслям власти над собой. Отбросив их, она обратилась к Адайре:

– Расскажи, что у тебя было интересного здесь.

Адайра со вздохом села.

– Словами не описать, как много было интересного!

Сидра слушала, а Адайра рассказывала ей про свою жизнь на Западе. Пока она говорила, тени продолжали сгущаться, хотя до вечера было еще далеко. В конце концов Адайра встала, чтобы зажечь в комнате свечи, и с тревогой выглянула в окно.

– Я должна предупредить тебя, чего ожидать вечером, Сид, – сказала она, вернувшись на место. – Иннес пригласила на ужин в чертоге танов с наследниками и захочет, чтобы ты тоже пришла, чтобы представить тебя и объяснить им, зачем ты здесь.

Сидра тут же почувствовала холодный укол в сердце. В ее голове снова прозвучал голос Морэя, будто его призрак явился перед ней.

«Каждый месяц родители созывают в замок танов с наследниками на пир. Это опасный и непредсказуемый вечер, потому что всегда найдется один-другой, замышляющий захватить власть».

Адайра рассказала об опасности эфина и о профилактических дозах. Сидра отвлеклась было, но заставила себя собраться с мыслями и слушать внимательнее. Когда Адайра протянула ей на ладони пузырек с прозрачной жидкостью, Сидра сглотнула подступивший к горлу комок.

– Что это, Ади?

– Это эфин. Зная, как опасно садиться за стол со здешними вельможами, и Иннес, и Дэвид хотели, чтобы я попросила тебя выпить его на всякий случай.

Сидра не могла отвести глаз от яда. В конце концов она перевела взгляд на Адайру.

– Вы с Джеком его пьете?

Адайра не сразу ответила.

– Джек сказал, что не может. А я еще думаю. Но должна предупредить, что побочное действие будет ужасным.

– А какие у него побочные действия?

Адайра принялась описывать. Сидра поняла, что та знает о них, потому что испытала на себе, и от этой мысли у целительницы заболело сердце. Только подумать, как Адайре было больно и одиноко, как ей казалось, что не остается ничего иного, как выпить яд.

– Я не стану тебя осуждать, если ты откажешься, – подвела итог Адайра. – Но не хочешь хотя бы подумать?

Сидра молча встала. Взяла пузырек и поднесла его к свету.

– Честно говоря, тут не о чем думать, Ади.

– Значит, выпьешь?

– Нет, не могу, – сказала Сидра, чувствуя, как сердце учащенно забилось. – Я беременна.

Адайра на миг застыла, но потом ее лицо озарила широкая улыбка.

– Сидра!

– Только не надо поднимать суету, Ади!

Адайра не обратила на эти слова никакого внимания и обняла Сидру так крепко, что той стало нечем дышать. Но все чувства, которые Сидра прежде сдерживала, вдруг разом нахлынули на нее. Она прижалась к Адайре, смаргивая слезы, а от радостного смеха подруги ее будто осветило солнцем.

«Все будет хорошо, – подумала она. – Все будет хорошо у меня и у малыша».

Сидра удивилась, как ей спокойно в присутствии Адайры. Все прежние страхи виделись теперь мелкими и несущественными. Грядущие дни стали казаться светлее и теплее, как вечное лето.

– Я так за тебя рада, – сказала Адайра, отстраняясь. – Ты не представляешь, как мне не хватало хороших новостей.

– Мы с Торином рады стараться для тебя, – ответила Сидра.

– Он, наверное, сам не свой от счастья.

– Он еще не знает.

Улыбка Адайры угасла, а на лице снова появилось прежнее страдальческое выражение.

– Но он обрадуется этой новости, когда вернется, – поспешила добавить Сидра.

– Да, обрадуется.

Их прервал громкий раскат грома. Сидра вздрогнула, почувствовав, как замок пошатнулся у нее под ногами. Адайра снова выглянула в окно. Ее одолевала тревога, и Сидра заподозрила, что это беспокойство как-то связано с Джеком.

– Мне нужно идти, – сказала Адайра. – Но я зайду за тобой, когда придет время идти на пир.

Сидра кивнула. Она проводила Адайру до двери и только тогда позвала стражников в комнату.

Блэр с солдатами – Мейридом, Кейреном и Шеной – обступили Сидру. Напряжение струилось от них, как мелодия со струн арфы. Слишком многое от них не зависело: погода, порча, Брекканы, шанс быть отравленным за ужином.

– Что стряслось? – спросил ее Блэр.

Вздохнув, Сидра медленно раскрыла ладонь, на которой лежал пузырек эфина. Она взглянула на него, размышляя. Девушка не могла выпить яд, солдаты тоже не станут. Но не могла она и отправиться на пир, где и ей, и ребенку будет грозить опасность.

Сидра перебирала в уме все западные растения, которые видела в гербарии Дэвида. Все цветы и травы, которые привезла с Востока. Восстанавливала в памяти долгие годы, что она имела дело с растениями, мстительными и покладистыми, извлекала из одного за другим самое главное, чтобы исцелять и заживлять.

Сидра не боялась яда. Она не станет прогибаться перед ним.

Когда девушка взглянула на солдат, ее сердце билось ровно.

– Я хочу попросить вас о чем-то ужасном.

* * *

Торину была нужна миска – что-то, в чем можно будет нести снадобье, потому что у него не хватило бы сил повсюду таскать с собой полый камень. Он со всех ног бросился в дом Грэма и, к своему удивлению, увидел, что отец читает Мэйзи.

Торин остановился как вкопанный, будто влип в паутину. Он смотрел, как Мэйзи улыбается, слушая историю, которую читал Грэм. Его голос был низким, словно раскаты грома, но умиротворяющим и ровным. Их лица заливал свет от огня в очаге, и Торин понял, что в царстве смертных, наверное, вечер. А если Мэйзи здесь... то где же Сидра?

– Торин! – позвал его Хэп из сада. – У нас не так много времени!

Торин, как потерянный, сходил на кухню и взял одну из деревянных мисок Грэма. Но ему хотелось на мгновение задержаться подле отца и дочери. Хотелось пустить корни и остаться, и потребовались все силы – каждый неровный вздох, каждая случайная мысль, каждый удар сердца, – чтобы вспомнить, что поставлено на карту и что он должен сделать.

Вернувшись во двор, Торин заметил, что небо стало другим, будто бы темнее, а воздух наэлектризовался. Горизонт затянули тучи, поглотившие звезды, солнце и луну. Поежившись от тревоги, Торин опустился на колени.

– Что случилось? – спросил он.

Задул холодный северный ветер. Хэп не отрывал взгляда от неба. Длинные волосы упали ему на лицо.

– Он знает.

Торин снова замер, занеся руку над снадобьем.

– Что он знает?

– Что ты разгадал загадку, – ответил Хэп.

На глазах у Торина духи схлынули со двора, скрываясь от ветра. Они попрятались, но Хэп остался с лэрдом, не сгибаясь от порывов, срывавших цветы с его волос.

Как только Торин коснулся снадобья, все стихло, и у него возникло чувство, будто он спит, зачерпывая лунный свет горстями. Ему никогда не было так спокойно на душе, и мужчина вздохнул. Он осторожно перелил холодное снадобье в миску и посмотрел на свою руку, которая светилась в сумраке надвигающейся грозы.

– Скорее, мой друг! – торопил его Хэп. – Сними сапоги и бежим со мной! Босыми ногами по сырой земле будет быстрее, и если мы успеем, то сможем исцелить деревья прежде, чем явится он.

Торин поспешил стянуть обувь. Он взял миску и вслед за Хэпом вышел через калитку, но не смог удержаться и последний раз обернулся на дом Грэма.

Начался дождь, и Торин обнаружил, что обращается с мольбой к каменным стенам, соломенной крыше и деревянным дверям...

«Крепитесь! Выдюжите грозу! Сберегите их для меня!»

Дом, в котором он вырос, отбросил еле заметный блик, словно молитва Торина придала ему сил.

Только тогда Торин побежал босиком догонять Хэпа. Безжалостный ветер крепчал, и они припустили по холмам, направляясь к саду, безупречно попадая в ногу.

* * *

Джек дождался, пока встречавшая Сидру свита не выехала на северную дорогу по направлению к Кирстрону. Он придержал лошадь, чтобы оказаться в хвосте, как велела Адайра. Когда дорога повернула на юг, жена оглянулась на него, и Джек отстал и направил лошадь на запад, в пустошь.

Ему нужно было еще раз поговорить с Каей, и сейчас время было самое подходящее.

Адайра согласилась, хотя сначала неохотно, лишь потому, что ему придется одному ехать по холмам. Но приезд Сидры был очень важен, и Адайра не могла не присутствовать. Проколов палец и нацедив в пузырек крови, девушка дала его Джеку, чтобы он открыл дверь домика на озере. Еще она дала ему наказ: «В пустоши держись оленьих троп. Чтобы отыскать озеро, оставь горы за спиной. Следи, чтобы тебе хватило времени вернуться домой задолго до темноты».

Пустив лошадь по извилистой тропинке среди вереска, Джек ощутил одновременно уязвимость и свободу оттого, что ехал по пустоши один. Поднявшись на одну из вершин, он остановился и оглянулся, чтобы убедиться, что горы по-прежнему за спиной. При виде этого скалистого сердца Запада, едва видневшегося в сумраке, Джек снова вспомнил о Приграничном Лесе. Встретив Сидру со стражниками, он чуть не повернул лошадь на юг. Его так и подмывало отступить от намеченного плана и поскакать через лес к дому Найла.

Разумеется, он так не поступил. Бард боялся, что Найл его прогонит или даже не откроет, если сын постучит в дверь. А Джеку нужно увидеться с Каей. С тех пор как он начал изучать творение Игэна, вопросы жгли его, словно горячие угли.

Джек продолжил свой путь.

Вскоре он узнал рощу, окружавшую озеро Иворра, а затем и домик, спокойно стоявший на своем островке. Джек оставил лошадь под деревьями и пошел по узкому мосту, обратив внимание, как неподвижна под ним вода. Он задумался, насколько тут глубоко и что за духи населяют илистое дно Иворры, кружа в его холодных и темных водах.

Подойдя к двери, он постучал, предупредив Каю, что собирается войти. Джек вынул пузырек, который ему дала Адайра, – ее кровь окрасила стенки в алый цвет – и капнул немного на кончик пальца.

Дверь открылась, и Джек вошел.

Кая ждала его в нескольких шагах от входа. Она выглядела хорошо отдохнувшей и выздоровевшей. Ее раны полностью зажили, оставив золотистые шрамы на синеватой коже.

– Здравствуй! – сказал Джек, неловко помахав ей рукой. – Я без Адайры, но меня кое-что тревожит, и мне кажется, в твоей памяти может быть ответ на мой вопрос. Если только ты не против еще раз поделиться своими воспоминаниями.

Кая кивнула и села за стол. Джек сел напротив.

– Мне нужно посмотреть, как Игэн создал иерархию духов своей песней, – попросил бард. – Как его музыка опутала духов острова паутиной контроля.

Кая, похоже, не удивилась, но от нее тут же повеяло тревожностью, словно она знала, что воспоминание, которое Джек хочет увидеть, будет непростым. Но все же дух протянула руку, и бард осторожно сжал ее ладонь.

Вместе они погрузились в яркий поток ее памяти.

Кая парила над островом, когда вдруг заслышала музыку. Она почувствовала, как мелодия тянет ее, лишая сил ее крылья. Фее пришлось ответить на зов, иначе заколдованная мелодия грозила разорвать ее в клочья.

Она увидела, что Игэн играет в Приграничном Лесу у самой границы кланов, на западной стороне. У него за спиной была река. Бард пел духам воздуха – южным, западным, восточным и северным ветрам. Они принимали физический облик и собирались в лесу, одни – неохотно, но большинство – с любопытством. Кая вместе со всеми ждала, чтобы узнать, чего хочет бард, потому что Игэн прежде не играл во благо острова.

Сначала его песнь была красивой и ласково приветствовала их. Но потом начала меняться, а когда изменилась, Кая почувствовала, как мелодия завладела всем ее существом. Ее крылья и горло обожгло резкой болью, словно она проглотила крюк. Кая хотела уйти, но не могла.

Когда Игэн тихо и проникновенно запел Хиндеру, одному из самых могущественных духов северного ветра, на Каю вдруг нахлынул страх. Хиндер через силу покорился песне. Он вырвал свои крылья и сложил их к ногам Игэна у границы кланов, где они, сияя багрянцем и золотом, заливали траву кровью.

Хиндер отполз в сторону и заплакал, не в силах подняться.

Кая стояла, не смея пошевелиться. Она боялась, что, если двинется, Игэн запоет что-то, что обойдется ей так же дорого, как песнь, которой был вынужден подчиниться Хиндер. Поэтому она как зачарованная смотрела на Игэна, который обратился к духам земли, вызывая фей леса, травы и камней. Они пришли с обеих сторон границы кланов. С Востока явилась Леди Вереск. Она была бледна и разгневана, роняя лепестки луговых цветов с кончиков пальцев. Когда Игэн запел, требуя у нее часть ее венца, ей не оставалось ничего иного, кроме как опуститься на колени и отдать ему то, что бард просит. Она положила ветку дрока рядом с крыльями Хиндера.

Затем Игэн запел для духов воды, призывая их из озер, рек и океанских волн. Леди Рим Морской Пене со свитой пришлось проделать неблизкий путь с побережья. Явившись, хозяйка моря выглядела бледной и изнуренной. Кая помнила ее сильной и неукротимой, и теперь было больно видеть, как та, срывая с кожи ракушки, ползет, чтобы положить их рядом с крыльями Хиндера и дроком Вереск.

Кае казалось, будто баллада Игэна не закончится никогда. Она понимала, что бард высасывает из Запада все колдовство, которое тянется к нему по земле и по воздуху, из кузен и ткацких станков, отовсюду, где его творят люди. Колдовство наполняло его, оседая на плечах, словно звездная мантия. В конце концов он затянул песнь для Лорда Пепла и духов огня.

Пепел явился с вихрем искр, но сопротивляться было невозможно: музыка Игэна обладала таким могуществом, что одолела его в тот же миг. Посвященная Пеплу баллада свивала проклятье, которому Лорд Огня был не в силах противостоять. Он отдал свой скипетр, положив его рядом с крыльями, дроком и ракушками. Музыка потушила его, оставив лишь тлеющие угли, и он угас, став полупрозрачным, почти невидимым. Лорд Огня упал ниц у ног Игэна, не в силах пошевелиться. Тут все предметы, отданные бессмертными, поднялись в воздух.

Игэн озарился сиянием. Его смертная оболочка треснула и облетела, как ледяная корка. Крылья приросли к его спине, а дрок с ракушками развеялись, как дым, втянувшись в скипетр. Его кровь стала золотистой, а музыка превратилась в звезды, застрявшие в волосах. И лишь тогда его пение оборвалось. Голос его арфы вдруг исказился, словно пальцы забыли, как играть.

Инструмент выпал у него из рук. Вместо арфы Игэн, нагнувшись, взял скипетр, который тоже преобразился, отражая его новое могущество. Из жезла били молнии, освещая все вокруг, как днем.

Кая упала на колени. Она была не в силах противиться его приказу, могущественному повелению Игэна, хоть тот и перестал быть бардом. У нее перехватило дыхание, а глаза закатились, когда она почувствовала, как гром и туман поглотили остров.

У феи закружилась голова, и она погрузилась во тьму.

Джек отпустил ее руку.

Их обоих трясло, и Джеку пришлось закрыть глаза, пока все вокруг не перестало вертеться. Когда он снова взглянул на Каю, ему в ослепительном блеске открылась истина.

Игэн не погиб.

Песней он проложил себе путь к власти и вечной жизни, украв то, что принадлежит бессмертным.

Он стал Бэйном Губителем.

37

– Как мне их исцелить? – спросил Торин.

Он тяжело дышал, стоя перед пораженным порчей садом, где болезнь охватила каждое дерево. Хэп стоял рядом, и на этот раз даже дух холмов не знал, что сказать. В небе над ними по-прежнему клубились тучи. Лил дождь, и вдалеке гремел гром. Торин чувствовал, как гроза отдавалась у него под ногами. Земля дрожала, объятая страхом.

Он сделал медленный глубокий вдох и снова сосредоточился на деревьях.

С тех самых пор, как Торин впервые увидел порчу, стоя на этом самом месте с Роудиной, он знал, что трогать ее нельзя. Он всегда держался от нее подальше, сжимая руки в кулаки на безопасном расстоянии. Был осторожен даже в царстве духов.

Но теперь, чтобы исцелить сад, ему придется коснуться хвори.

Торин подошел к ближайшему дереву. У корней сидела юная дева с увядшими цветами в длинных зеленых волосах. Порча поразила ей грудь, и из самого сердца сочилась фиолетовая смола с золотистыми прожилками.

Лэрд опустился на колени. Он обмакнул пальцы в снадобье и приложил их к ране. Торин почувствовал, как от него к деве течет сила, как целебная мазь с ледяным треском проникает в ее разгоряченную кровь. Он смотрел, как внутри девы разливается свет, изгоняя прочь Бэйново проклятие. Кровь продолжала сочиться, пока снова не стала чистой, сияющей, как золото, а рана сама собой не затянулась.

Торин подошел к следующей бессмертной и приложил руку к ее ране, потом к следующей, и сияние целебной смеси выжигало порчу у одной феи за другой. Хэп шел по саду. Ветер крепчал, и ветви скрипели под его порывами, грозя вот-вот сломаться. Яблоневый цвет сыпался на землю, будто снег.

– Держитесь! – закричал Хэп, и его голос разнесся вокруг, поднимаясь от земли и из травы. Торин почувствовал, как слова отдаются у него внутри, пока он продолжал лечить деревья. – Не уступайте ему. Не сдавайтесь. Сопротивляйтесь. Это конец!

Торин исцелил последнюю деву сада. Голова у него раскалывалась, мысли путались. Но встретив взгляд Хэпа, он поднялся и стал ждать.

– Здесь есть еще те, кому ты нужен, – сказал Хэп.

Торин медлил в нерешительности, разрываясь между желанием вернуться домой и долгом перед бессмертными. Он подумал о Сидре и Мэйзи. Подумал об Адайре и Джеке. Наконец, сделав выбор, он подошел к Хэпу.

– Веди меня к ним!

* * *

Когда Джек подъехал к мосту перед замком, почти стемнело.

Выйдя из домика на озере Иворра, он попал под дождь. Стало холодно, будто зима наступила раньше срока, и заросли папоротника были усыпаны градом. Его лошадь, прижав уши, била копытами под содрогающимися деревьями. Гроза, наступавшая из-за северного горизонта, обещала быть неумолимой, и Джек, задыхаясь и дрожа, вскочил в мокрое седло.

Он не мог думать ни о чем, кроме воспоминания Каи. Вновь и вновь то представало перед глазами.

Пока Джек ехал по пустоши, облака начали чернеть, покрываясь сетью грозовых разрядов. Завыл ветер, и быстро стемнело. Пригнувшись к шее лошади, Джек гнал ее вперед.

Он наконец понял, почему Бэйн Губитель запрещал ему играть, особенно на Западе. Почему Бэйн так неистово боролся с музыкой Джека и считал ее угрозой.

Раз Игэн стал повелителем духов благодаря музыке, значит, с помощью музыки его наверняка можно и свергнуть.

По счастливой случайности Джек отыскал дорогу, которая даже в сумерках не сместилась и не обманула его. Он пустил лошадь вскачь, вздымая брызги грязи, и прискакал к городским воротам как раз перед тем, как их закрыли из предосторожности во время грозы.

Лошадь шла рысью по извилистым опустевшим улицам, направляясь к замку на холме. Джек заметил, что все двери были заперты, все ставни закрыты. Нигде не было никаких признаков жизни, Брекканы не высовывали носа из дому, а ветер рвал лишайники и солому с крыш. Джек вдруг задумался, что будет делать, если решетку уже опустили и он не сможет попасть в замок. Куда ему тогда деваться?

В грозу ехать по мосту верхом было глупо, но Джек рискнул.

Ветер был таким сильным, что казалось, всадника вместе с лошадью в любой момент сдует в ров. Подгоняя кобылу вперед, без остановок, Джек чувствовал дуновение смерти, и зубы у него стучали. Вскоре решетка замаячила в сумраке, как тень в темноте. А под ней, не давая опуститься, в свете факела стояла Адайра.

Вид у нее был разгневанный.

Выражение ее лица придало Джеку ровно столько сил, чтобы въехать во двор и, оказавшись в безопасности, сползти с седла и рухнуть, не устояв на подкосившихся ногах. Конюший бросился забрать лошадь, и в промежутках между раскатами грома Джек слышал, как Адайра велела опустить решетку. Раздался скрежет цепей, и ворота начали опускаться.

Джек перевернулся и почувствовал, как жена отчаянно и зло схватила его, вцепившись в тунику. Адайра промокла до нитки, одежда облепила ее тело, а волосы растрепались по спине. Сколько же она простояла под ливнем, ожидая его?

Она толкала мужа через весь двор, пока Джек не уперся спиной в каменную стену, и они прижались друг к другу под ледяным проливным дождем.

– Я уже собиралась ехать за тобой, – выдохнула девушка.

Джек обрадовался, что она этого не сделала. Он обхватил любимое лицо ладонями, покоряясь ее резкости, ее уверенности.

– Молодец, что не поехала, – сказал он. – Только не в грозу.

Адайра сердито его поцеловала, и Джек почувствовал острые края ее зубов, боль желания и страха. Она раздула в нем огонь, словно пошевелив тлеющие угли, и Джек ответил на поцелуй, запустив руку ей в волосы и прижав девушку к себе.

Адайра оторвалась от него.

– Придется потом тебя наказать за то, что заставил меня так волноваться, – прошептала она, касаясь его уха губами.

Джек провел большими пальцами по ее шее, пока она не откинула голову назад.

– Каким же будем мое наказание, наследница?

Адайра не ответила, хотя ему показалось, что он все понял по глазам. Над ними ударила ветвистая молния, залив все серебряным светом. Они вздрогнули от грома, и Адайра за руку потащила Джека к черному ходу.

– Кая?

Можно было сделать бесконечное множество выводов, о чем девушка спрашивала, произнося это имя, которое снова вызвало в памяти Джека образ Игэна и мучительное воспоминание феи. Об этом они поговорят позже, за закрытыми дверями.

– У нее все хорошо, – сказал он, вслед за Адайрой поднимаясь в спальню.

– Теперь мы опоздаем на пир, – устало вздохнула она, оставляя за собой мокрые следы сапог. – И приготовься. Ради встречи с Сидрой в замке собрались все таны с наследниками. Они останутся здесь на ночь, потому что Иннес приказала опустить решетку.

Эта новость застала Джека врасплох. Мысль о том, чтобы спать под одной крышей с Рэбом Пирсом, напугала его куда больше грозы.

* * *

Брекканский чертог оказался не таким, как Сидра ожидала. Она помедлила, чтобы полюбоваться его великолепием: колоннами, искусно вырезанными в виде рябин, витражными окнами, ожерельями из красных самоцветов и зелеными ветвями, длинным столом, накрытым для пиршества. Она разглядывала обстановку – ароматные можжевеловые ветви, уютное мерцание свечей, гладкие каменные плиты, – чтобы обрести твердую почву под ногами, потому что не знала, чего ждать от этого вечера. И от неопределенности сердце у нее бешено колотилось.

Сидра постаралась с пользой провести несколько остававшихся до ужина часов. Но несмотря на принятые меры, все могло пойти наперекосяк.

Она вслед за Джеком и Адайрой прошла к столу, и ее стражники не отставали. Сидра попробовала сосчитать собравшихся знатных гостей, у каждого из которых был на поясе вложенный в ножны меч, но успела дойти только до двенадцати, когда пришлось отвлечься. Во главе стола стояла Иннес, наблюдая за ее появлением. Сидра не позволила лэрду смутить ее, но не могла отрицать, что Иннес вызывала уважение даже у врагов.

Сидра так погрузилась в собственные мысли, гадая, сильно ли оскорбится Иннес, когда она претворит свой план в жизнь, что не сразу поняла, что в зале воцарилась тишина. Все таны с наследниками замолчали, глядя, как гостья усаживается между Дэвидом и Джеком.

Щиколотку по-прежнему ломило от боли после использования мази, которую ей дал Дэвид, хотя Сидра удивилась, как хорошо бальзам помог снять скованность и уменьшить хромоту. Несмотря на боль, она гордо держала голову и стойко сносила направленные на нее взгляды. На ее волосах сверкал венец.

– Спасибо, что так быстро отозвались на мой зов, – сказала Иннес вельможам. – Я знаю, что это нежданное событие и доселе такого не бывало, но Запад столкнулся с новой бедой. Порча расползается, и мы не знаем, как ее остановить и как излечиться от нее. Некоторые из вас обращались ко мне, перечисляя заразившихся подданных, но я подозреваю, что их куда больше, чем мы думаем, ведь порча заставляет больных стыдиться. Когда моя дочь предложила пригласить целительницу с Востока, чтобы вместе искать лекарство, я сомневалась. Не только из-за давней вражды кланов, но и оттого, что мне не хотелось, чтобы на Востоке знали о наших трудностях. Но тучи над нами только сгущались, и мне пришлось признать страшную правду: настало время отбросить гордость, пока она не утянула нас в могилу.

Иннес замолчала, глядя на Сидру.

– Я хочу представить вам Сидру Тамерлейн, – вытянув руку, сказала правительница, – супругу лэрда Востока, которая славится своими познаниями в целительстве. Она прибыла по приглашению моей дочери и останется под моим кровом на пять дней, помогая искать лекарство от порчи. Сидра со своими стражниками находится под моей защитой. Кто рискнет их обидеть, того ждет немедленная смерть.

Сидра не ожидала таких речей от Иннес и нервно провела руками по бедрам, нащупав спрятанный в кармане юбки пузырек эфина и волдыри, вздувшиеся на большом и указательном пальцах. На миг она заколебалась в нерешительности – может, стоит отказаться от своих планов? – но потом встретила уверенный взгляд Блэра. Он стоял напротив нее, за стулом Адайры. Старый солдат чуть кивнул, ободряя Сидру.

Иннес подняла кубок вина. Дэвид последовал ее примеру, как и остальные сидевшие за столом в ожидании тоста. Рука Сидры была скользкой от пота, когда она взялась за свой кубок. Целительница взглянула на темно-красную жидкость, в которой отражалось ее лицо. Может, она все напридумывала и нелепо переживать, что напиток отправлен. Но вспомнив о ребенке, который рос у нее внутри, она поняла, что не может рисковать. Как не может рисковать и теми, кого любит и кто сидит рядом с ней – Джеком и Адайрой, которые тоже не стали пить эфин. Все трое были сейчас уязвимы. Сидра встала.

Иннес удивилась и взглянула на нее, изогнув бровь.

– Благодарю за теплый прием, лэрд, – с улыбкой сказала Сидра. – Для меня большая честь – оказаться в гостях у тебя и твоего клана, ходить по западному краю рядом с тобой не как враг, но как друг. Хоть я и не могу пообещать, что лекарство будет найдено, но пока я здесь, я приложу к этому все свои силы.

Иннес кивнула, поднимая кубок, чтобы произнести тост.

– На всякий случай, – осмелилась добавить Сидра, – я хочу попросить, чтобы мои солдаты выступили как виночерпии для меня, а также моего барда, Джека Тамерлейна, и твоей дочери, Адайры. Совместная работа будет невозможна, если я паду жертвой яда. Я не могу позволить и Джеку с Адайрой подвергаться такому риску, ведь они мои ближайшие наперсники.

Никто не шелохнулся. Слова Сидры будто заколдовали собравшихся. Даже Джек и Адайра не знали о ее планах, и Адайра первой пришла в движение, будто хотела возразить. Сидра бросила на нее быстрый взгляд. Что бы Адайра ни увидела в ее глазах, она поджала губы и кивнула, хотя вид у нее был встревоженный. Мгновенье спустя Сидра поняла почему.

– Конечно, леди Сидра, – сдержанно проговорила Иннес, но Сидра уловила нотку раздражения в ее голосе. Как и ожидала, ее просьба обидела правительницу, однако девушка не могла позволить себе тревожиться из-за этого, пусть в дальнейшем ее наверняка ждали неприятности. – Хотя мне стоило больших трудов проверить, что вино не отравлено.

– И все же, лэрд, – повторила Сидра, – мои стражники готовы быть виночерпиями, и я должна быть совершенно уверена, прежде чем отпить хоть глоток.

– Тогда пусть приступают.

Блэр подошел к Сидре и взял кубок из ее рук. Мейрид забрал кубок у Адайры, а Кейрен – у Джека. Шена, единственный из солдат, который не пил, стоял подле рябиновой колонны с лекарской котомкой Сидры в руках, готовый броситься к ней по первому зову.

Блэр без колебаний отпил из ее кубка. Он нисколько не боялся, потому ли, что в своей жизни подвергался опасностям без счету, или потому, что безоговорочно верил, что Сидра спасет его, если понадобится.

Мейрид отпил из кубка Адайры, а Кейрен – из кубка Джека.

Напряженно тянулись минуты, все ждали. Сидра чувствовала, как горит у нее лицо, как пот выступает блестящими каплями на коже. Брекканские вельможи повставали от нетерпения, чтобы получше видеть, как трое стражников отступили от стола, приготовившись пустить себе кровь.

Блэр, Мейрид и Кейрен выхватили из-за пояса кинжалы и дружно рассекли себе ладони. Потекла, капая с пальцев, кровь.

Сидра смотрела на собиравшиеся на каменном полу лужицы. Когда она увидела, что кровь Блэра предательски превращается в синие самоцветы, у нее перехватило дыхание. То же случилось и с кровью Кейрена. Кровь Мейрида осталась красной.

Кто-то отравил кубки Сидры и Джека.

И теперь двое стражников умрут, если Сидра неправильно истолковала прежние наблюдения.

Наступило странное минутное затишье, словно время остановилось. Иннес глядела на самоцветы вместе с Адайрой и Джеком. Наконец оцепенение прошло, и Иннес обернулась к вельможам.

– Чьих это рук дело? Кто отравил вино? – ледяным многозначительным тоном спросила она.

Поднялся, клубясь, словно дым, гвалт из ответов и обвинений.

– Не я, лэрд! Это все они!

Сидра ничего не соображала от этого шума. Таны спорили и ругались, громко разносился гневный голос Иннес. Смерть двух Тамерлейнов на брекканской земле развяжет войну – войну, которую ни Восток, ни Запад не могли себе позволить. Глядя на творившуюся сумятицу, Сидра поежилась.

Она была готова засомневаться в себе, пожалеть о решении позволить Блэру выпить яд вместо нее. Но коснувшись волдырей на большом и указательном пальцах, вспомнила, кто она такая. Она знала противоядие от эфина, надо лишь довериться себе и дать волю своим познаниям и многолетнему опыту.

Целительница обернулась к Дэвиду, который стоял рядом с ней, помрачневший от ужаса.

– Можешь принести чугунный котелок с водой, чтобы вскипятить ее над огнем? А еще нож и деревянную доску для нарезки, – попросила Сидра.

Дэвид кивнул. Он поспешил к ведущим на кухню дверям, а Сидра собралась подвинуть стул к камину.

– Позволь мне, – сказал Блэр, но голос у него охрип, и воин поморщился, откашливаясь, словно ему было больно говорить.

Сидра пригляделась к нему. Наверное, в ее кубке была большая доза эфина, потому что Блэр уже побледнел, а на лице у него проступил холодный пот.

– Тебе нужно сесть, Блэр, – сказала Сидра.

Джек уже принес второй стул, предвидя, что тот понадобится. Бард помрачнел, а глаза у него блестели от чувства вины, когда Кейрен тоже уселся перед огнем.

– Чем я могу помочь? – в отчаянии спросил Джек. – Я не хотел...

Сидра взяла его за руку.

– Не переживай. Они пошли на это, зная, чем рискуют.

Однако от этого наблюдать за страданиями воинов было не легче. Она знала, что Джек чувствует вину, потому что и у нее самой она легла, будто камнем на сердце.

Сидра сглотнула подступивший к горлу комок и стиснула зубы.

«Вы не умрете. Во всяком случае, пока это зависит от меня», – подумала она, взглянув на Блэра и Кейрена.

Дэвид вернулся в сопровождении трех служанок, которые принесли что требовалось. Потом подошел Шена, передав Сидре котомку. Получив все необходимое и опустившись на колени, она подготовила себе рабочее место на полу.

Перво-наперво Сидра достала из кармана пузырек. Она поднесла его к свету, разглядывая, как изменился цвет. Прежде жидкость была прозрачной и без всякого запаха. Но после того, как она добавила немного огненного молочая, произошла реакция: снадобье стало кроваво-красным и теплым.

Сидра вспомнила про молочай, как только услышала рассказ Адайры о симптомах отравления эфином: что девушка похолодела, словно в жилах застыл лед, а сердце стало биться совсем слабо. И ей пришло в голову: как еще бороться с ледяным ядом, если не огненной травой? К тому же, не обнаружив молочая в гербарии Дэвида, она сделала вывод, что это растение встречается только на Востоке. Теперь стало ясно, почему Брекканам не удалось найти противоядия от нередкой у них отравы.

Сидра открыла котомку, вынула молочай, закусив губу, когда на руках вскочили волдыри. Целительница действовала быстро, не зная, сколько у нее времени. Нарезала молочай полосками и бросила в котелок с кипящей водой.

Только тут Сидра заметила, какая гнетущая тишина стоит в зале. Брекканы наблюдали за ней, открыв рты, словно не могли поверить своим глазам. Ее бурная деятельность обрубила их возражения, словно мечом. Даже Иннес с Адайрой глядели на целительницу как зачарованные.

Сидра не осознавала масштаб того, что затеяла, пока не сняла котелок с огня и не разлила отвар огненного молочая по чашам. Она отогнала рукой пар, который наполнил воздух ароматом горящего вереска и лавровых листьев, запахом летнего костра.

«Если я права, я перевернула жизнь на Западе», – подумала девушка.

Больше не нужно пить эфин малыми дозами. Не нужно заставлять Адайру принимать яд и извиваться на полу от боли спустя несколько часов. Юным созданиям вроде Скаи больше не нужно умирать от козней вельмож в борьбе за власть. Невинным солдатам больше не нужно становиться виночерпиями и рисковать жизнью вдали от дома.

Наконец отвар остыл, и его можно было пить.

Сидра взяла чашу и подала ее первому Блэру. Она видела, что силы покидают воина, что его жизнь угасает. Целительница вспомнила, как неутомимо он ей служил, провожая к больным, поднимая на руки, когда нужно, подхватывая, когда она уставала, и давая ей опору, когда хромала. Как он отказался от брака и детей, чтобы посвятить свою жизнь Страже и Востоку.

Сморгнув слезы, Сидра поднесла чашу к его губам.

– Выпей, друг, – прошептала она, и ее молитвы стали жаркими, словно в душе разгорелся пожар.

«Я не вынесу, если он умрет ради меня. Пожалуйста, пусть он останется жив. Не дай мне ошибиться».

Блэр закрыл глаза и чуть-чуть отпил.

Сидра уговорила его сделать три глотка, а потом отставила чашу в сторону. Она взяла его окровавленную ладонь. Синие самоцветы были рассыпаны у него на коленях и поблескивали на полу. Она ждала, чтобы посмотреть, превратится ли его кровь, натекшая в ее ладонь, в холодные и колкие камни.

Сидра ждала, но у нее на ладони была только кровь.

Блэр глубоко вдохнул. На его лицо постепенно возвращался румянец, хотя сам воин по-прежнему дрожал от боли. Но когда он взглянул на Сидру, девушка увидела, что глаза у него прояснились.

Она поспешила к Кейрену. Когда целительница увидела, что второй стражник начал приходить в себя, у нее учащенно забилось сердце и вырвался вздох облегчения. Сидра могла поклясться: у нее за спиной стоит бабушка и глядит на внучку с гордостью.

Наваждение прошло. Вельможи снова принялись спорить, и некоторые потянулись к выходу. Голос Иннес заставил всех замолчать:

– Из зала никому не выходить!

38

Двери чертога закрыли и поставили возле них стражу, а Иннес велела танам с наследниками вернуться на свои места за столом. Нетронутое угощение остыло, свечи начали оплывать, обтекая воском, как слезами. Адайра осталась на ногах, переводя взгляд с Иннес, которая излучала гнев, на Сидру, которая заботливо ухаживала за стражниками. Будто столкнулись два мира, и Адайра не знала, где ее место, перейти ли ей на сторону Сидры или остаться в тени Иннес.

Джек, похоже, тоже не мог сделать выбор. На его лице отражалась тревога. Он остался стоять возле тамерлейнских стражников, но смотрел на Иннес. Адайра задержала на муже взгляд. Мысли у нее путались.

Не догадайся Сидра дать стражникам отпить из кубков, Адайра одним махом лишилась бы и Сидры, и Джека.

– Кто отравил вино? – повторила Иннес свой вопрос, обходя стол.

Таны не поднимали глаз, когда она проходила.

– Мы останемся здесь на всю ночь и на весь день, и на следующий, и так далее, пока один из вас не сознается в содеянном, – добавила Иннес.

– Ты не можешь нас тут запереть, – вполголоса проговорил Рэб.

Иннес остановилась.

– Что такое? Говори громче и смотри на того, к кому обращаешься.

Рэб осмелился поднять глаза и встретить ее пронзающий, словно меч, взгляд. Лицо его горело, а вид был мрачным.

– Я сказал, что ты не можешь держать нас здесь, лэрд. Всего-то какое-то отравление, никто даже не умер.

– Решетка опущена, и гроза бушует, – ответила Иннес. – Вам некуда идти.

– Он хочет сказать, лэрд, – поспешила добавить его мать, Гризельда, нервно постукивая по столу унизанными драгоценностями пальцами, – что это гнусное деяние мог совершить не кто-то из нас. А кто-то из вашей же прислуги. Я слыхала, на кухне среди поварят ходили какие-то толки.

Иннес стиснула зубы.

– Приведи, пожалуйста, всю прислугу с кухни, – сказала она, обернувшись к Дэвиду.

Тот кивнул и второй раз за вечер вышел из чертога. Стражники, стоявшие у дверей, пропустили его, и потянулись минуты напряженного молчания.

Адайра почувствовала на себе взгляд Джека. Она посмотрела на него в ответ, и их мысли были как зеркала, отражавшие друг друга.

«Что задумала Иннес?»

«Не знаю».

Неопределенность, будто тяжелая мантия, давила на плечи Адайры.

Вскоре из кухни пришли слуги. Они выстроились в шеренгу, растерянно нахмурившись при виде нетронутого угощения, сидевших в напряженных позах танов и Иннес, застывшей, словно статуя.

– Сегодня в кубки двух Тамерлейнов подлили яд, – объявила она. – Может кто-то из вас сообщить что-то о виновнике этого преступления?

Слуги молчали, не решаясь заговорить. Но тут руку подняла одна служанка, девушка с рыжей косой и в обсыпанном мукой фартуке.

– Я сделала это по приказу, лэрд, – призналась она. – Я не хотела, но у меня не было выбора.

– А кто отдал тебе такой приказ?

Девушка посмотрела на гостей и вытянула палец.

– Рэб Пирс, – сказала она.

Адайре не следовало удивляться. Но при взгляде на Рэба в ушах у нее зашумело, а сердце затрепыхалось. Она засомневалась, не сама ли отчасти виновата в этом, ведь теперь у него на лице красовался корявый шрам после того, как она гнала его, словно дичь. После того, как заставила его выпить эфин.

Теперь Пирс возвращал ей долг, угрожая двум ее самым любимым людям.

Рэб вскочил из-за стола, но в лице у него не было ни кровинки.

– Лгунья! – вскричал он. – Первый раз тебя вижу и ни за что бы не отдал такого приказа!

– Прошлой ночью в моей постели ты говорил совсем другое, когда рассказывал, как ненавидишь Кору, – спокойно возразила служанка. – Или когда вкладывал мне в руку яд. Когда перечислял, как со мной разделаешься, если я не сделаю что велишь и если не буду держать язык за зубами.

Рэб продолжил возмущаться, но чем больше он возражал, тем более виноватым выглядел. Его мать вскочила с места, пытаясь успокоить сына.

– Уверена, это просто ссора двух влюбленных, – с нервным смешком проговорила Гризельда. – Сядь, Рэб. Не стоит так разоряться.

Иннес уже увидела, что должна была. Она поджала губы, а ее глаза пылали гневом. Она повернулась к одному из стражников, стоявших у дверей.

– Принеси колоду. Свяжите им руки и ноги.

– Лэрд! Ты поверишь не нам, а какой-то прислуге? – в изумлении воскликнула Гризельда.

– Вот именно, – сказала Иннес. – А теперь – на колени!

Когда стражники приблизились к Рэбу с Гризельдой, произошла потасовка. Но обоих скрутили, заломив им руки за спины и связав ноги. Их подтащили к Иннес и бросили на колени. Рядом поставили колоду. Адайра не сразу сообразила, что темные пятна на ней были застарелой кровью, а вмятины оставлены мечами.

Иннес собиралась обезглавить Рэба и Гризельду Пирсов прямо здесь, в чертоге.

У Адайры внутри все похолодело. Она попятилась, но тут Иннес повернулась к ней лицом.

– Вот уже дважды Пирсы чуть не лишили тебя того, что принадлежит тебе. По закону ты можешь забрать их жизнь – я тебя благословляю. – Иннес вынула из ножен меч. Лезвие переливалось, говоря о том, что оружие зачаровано. Глядя на него, Адайра гадала, что за чары закованы в его сталь. На ладонях у нее выступил пот, когда Иннес протянула ей меч. – Возьми мой клинок. Сверши правосудие.

Адайра двигалась оцепенело и замедленно, словно под водой, но забрала меч из рук Иннес. Взялась за холодную и гладкую рукоять. Клинок был тяжелым. Девушка держала его обеими руками и вдруг заметила свое отражение в отполированной поверхности стали. Она была бледна и охвачена сомнениями.

Первым к колоде Иннес подвела Рэба, пригнув его голову к дереву.

В чертоге воцарилась гробовая тишина, и Адайра взглянула на Рэба. Он тяжело дышал, на губах блестела стекавшая слюна. Когда он посмотрел на девушку, в глазах у него стояли слезы. Гризельда зарыдала.

– Кора, – прошептал Рэб. – Прошу тебя, Кора!

Она знала, что он виноват, и не только в этом. И в ней пробудилась темная ненасытная сущность, которой хотелось увидеть, как прольется его кровь.

Адайра занесла меч.

Она никогда прежде никого не убивала. Никогда не рубила никому головы и запросто могла все испортить. Адайра рассердилась и опечалилась, сердце у нее заболело, когда она подумала о Джеке на арене в закрывающем лицо шлеме. Когда подумала о том, что Торин пропал, что его забрали духи. Когда представила, как Сидра умирает за столом от того же яда, что забрал Скаю. Когда подумала о ребенке Торина и Сидры, которого Адайре хотелось держать на руках, глядя, как он растет.

«Можно ли, пролив кровь, добиться мира?» – подумала она.

Ее хищная сущность вдруг съежилась, и Адайра ощутила в груди странную пустоту, словно она могла стать кем угодно.

«Это не тот путь, который я хочу выбрать».

Адайра медленно опустила меч. Выпустила его из рук, и клинок, зазвенев, упал у ее ног.

Она подняла глаза, встретив взгляды Брекканов.

– Я пригласила на Запад Сидру Тамерлейн со свитой стражников, потому что знала, что она может нам помочь, – начала Адайра. – Мы умираем от порчи. Мы голодаем по милости ветра. Запад не может жить так дальше. И когда я привела ту, которая может нам помочь, вы подливаете отраву в ее кубок.

Адайра взглянула на Рэба, который закрыл глаза от облегчения.

– Я стою здесь и спрашиваю себя: почему? Почему вы хотите убить Тамерлейнов, которые поверили нам после многовековой вражды? Почему, если не из страха и невежества? Вы глядите в прошлое, где одно кровопролитие. Вы творите настоящее, исходя из того, что было сделано и что произошло в прошлом, будто с ним невозможно покончить.

Адайра зашагала вдоль стола так же, как до этого вышагивала Иннес. Она обращалась уже не к Пирсам, а ко всем собравшимся вельможам. Сердце у нее учащенно билось, но голос звучал уверенно, разгоняя тени.

– Я сейчас прошу вас взглянуть на будущее, которое может наступить, – сказала она. – Чего вы хотите для своих дочерей и сыновей? Чего вы хотите для Запада? Будем ли мы и дальше жить в пораженном порчей и безмолвием краю, обреченные скрывать свои раны и недуги и упиваясь ядом и недоверием? Или направим свою судьбу по иному пути?

Адайра посмотрела на родителей. Иннес с Дэвидом стояли бок о бок, глядя на нее. Дэвид выглядел восхищенным, Иннес – разгневанной, но оба слушали, ожидая, что она продолжит.

Адайра снова остановилась возле колоды. Рэб сидел на корточках и смотрел на нее.

– Я прошу вас сложить оружие, – сказала она. – Прошу отбросить предрассудки, злость и все, чему вас учили в прошлом. Прошу представить остров единым и благоденствующим, но сначала... мы должны доверять друг другу.

Все молчали.

Адайра чувствовала гнет этого молчания, и в душу снова начали закрадываться сомнения. Сомнения, тревога и назойливое ощущение несоответствия ожиданиям. Но тут она услышала, как кто-то встал из-за стола. Раздался звон брошенного меча. Адайра обернулась на звук. Одна из вельможных дам сложила оружие. Ее примеру последовали другие, пока все двенадцать танов с наследниками не преклонили перед ней колена, разоружившись.

Девушка не сразу осознала важность происходящего, и понимание разлилось по ее венам, как крепкое вино.

* * *

Адайра знала, что Иннес ею недовольна.

Когда вельможи разошлись по покоям, чтобы переночевать в замке, Адайра пошла за Иннес в ее комнату, чтобы поговорить один на один. Она думала, что мать сердится на нее за произнесенную речь, за слова, которые полились из нее без всякого труда, словно дыхание. Слова, которые сидели у нее внутри, словно вонзившаяся в грудь стрела. Словно камень, который она держала за пазухой вот уже много недель. Ей давно не было так легко и свободно, как в тот миг, когда она избавилась от этих слов вместе с мечом.

Но теперь, глядя, как Иннес вышагивает перед камином, Адайра поняла, что недовольство лэрда имеет и другие причины.

– Ты сердишься на меня. Скажи, за что.

Иннес резко остановилась, но не отрывала взгляда от пламени. Огонь подсвечивал резкие черты ее профиля, серебро волос, венец на голове. В покоях лэрда стало будто бы необычайно темно, и Адайра поняла, что огонь в камине горит слабо и тускло, словно вот-вот погаснет.

– Я не знаю, что чувствую, Адайра, – сказала Иннес.

Услышав, как мать назвала ее восточным именем, Адайра чуть не расплакалась. Она почувствовала, что ее замечают и принимают. Ей пришлось ухватиться за ближайший стул, пока не подкосились ноги.

– Я не сержусь на тебя, – продолжила Иннес. – Просто не знаю, что о тебе думать.

– Из-за того, что я сказала?

– Из-за того, чего ты не сделала.

Адайра в замешательстве нахмурилась. Иннес повернулась к ней лицом, и их взгляды встретились.

– Ты должна была обезглавить Пирсов, – начала Иннес. – Если бы их замысел удался, потянулась бы бесконечная вражда, и ты была вправе оборвать их род. Однако ты этого не сделала, и они будут считать тебя слабой и нападут снова. В следующий раз они лишат тебя всего. Понимаешь? Это был твой шанс возвыситься и показать вельможам, кто ты и что бывает, если перейти тебе дорогу.

Адайра наконец взглянула на события с точки зрения Иннес.

– Возвыситься до кого? – возразила она.

Иннес стиснула зубы.

– Раз уж тебе приходится меня об этом спрашивать...

– Я просто хочу услышать это от тебя.

Они смотрели друг на друга, не желая идти на попятную.

Наконец Адайра решила уступить:

– Ты хочешь, чтобы я стала твоей наследницей, однако упускаешь, что я воспитана иначе. По убеждениям я куда больше Тамерлейн, чем Бреккан, а потому мне суждено неизменно разочаровывать и тебя, и клан.

– Неправда, – огрызнулась Иннес.

Адайра отшатнулась, удивившись прорвавшимся чувствам в голосе матери. Иннес, похоже, тоже огорчилась, что не сдержалась. Она отвернулась, пытаясь собраться.

При виде терзаний Иннес у Адайры защемило сердце. Ей было больно, что матери пришлось многого лишиться и от многого отказаться, чтобы стать той, кем она стала.

«Стоило ли это того?»

– Чтобы прожить свою жизнь, ты стала сильной, – сказала Адайра. – Ты выковала себя, как клинок, который плавят в огне и охлаждают водой. День за днем. Но ведь быть мягкой и доброй – это не слабость.

Иннес молчала, глядя в пол.

– Я не в силах изменить свою сущность, – прошептала Адайра, – не больше, чем ты, мама.

Иннес отвернулась, пряча лицо, но Адайра успела заметить слезы у нее в глазах.

– Оставь меня.

Это был приказ, охладивший Адайру и оставивший ее в неопределенности. Но она ушла, как велела Иннес. Девушка шла по коридорам, снова удивляясь, как естественно это слово сорвалось у нее с языка, будто она долгие годы хотела его произнести. За долгие годы до того, как узнать, кем ей приходится Иннес.

Мама.

39

Джек видел свое дыхание.

Было уже поздно, и он сидел за столом Адайры, закутавшись в синюю тартановую накидку и снова вчитываясь в ноты Игэна. Он еще слышал эту мелодию, словно воспоминание Каи стало его собственным. Он еще видел крылья, вырванные у Хиндера, дрок, украденный из венца Леди Вереск. Ракушки, отобранные у Леди Рим, и скипетр, вырванный из рук Лорда Пепла.

Будь у Джека побольше времени, он бы разобрал балладу Игэна, ноту за нотой. Он бы украл его мелодию и превратил ее в нечто новое и прекрасное. В длинную, размеренную песнь, вдохновляющую добрых людей острова и духов. Он бы безжалостно разрушил созданную Игэном иерархию. Если бы хватило времени, Джек сочинил бы искусную, продуманную до мелочей балладу, которая его обессмертит. Но за стенами замка ревела буря, и стало так холодно, что казалось, будто наступила зима, и Джек знал, что его час уже почти пришел.

Ему придется импровизировать. Придется петь, что подскажет сердце, и он не знал, чего ожидать.

Джек терпеть не мог неожиданностей и ненавидел быть неготовым к чему-то. Однако прислушиваясь к буре, он понимал, что ему не остается ничего иного, как попробовать, пока Бэйн Губитель не снес с поверхности острова все до единого деревья и строения, не оставив камня на камне.

Джек поднялся из-за стола и взял арфу. Он встал перед камином и принялся подготавливать инструмент, но руки у него замерзли, и пальцы не гнулись. Он присел, чтобы подкинуть дров в огонь, но тот горел будто с трудом, отбрасывая крошечный кружок света и тепла.

– Когда мне начать? – прошептал Джек, обращаясь к огню.

Пепел ничего не ответил, хотя Джек чувствовал, что дух где-то рядом. Он все еще смотрел на теплившееся пламя, когда в комнату вошла Адайра. Девушка была у Иннес, чтобы обсудить события вечера, а потом заходила к Сидре.

Джек встал ей навстречу, бережно держа арфу.

Когда Адайра подошла к нему, у нее был усталый вид. Но при виде арфы у барда в руках морщинки на ее лице разгладились. Это был инструмент Лорны, за которым Адайра ухаживала, пока ждала возвращения Джека на остров. Она ласково провела пальцем по раме, и Джек понял, что арфа, наверное, окутана для нее бесчисленными воспоминаниями.

– Как прошел разговор с Иннес? – спросил он, сгорая от нетерпения прикоснуться к жене. Он провел тыльной стороной руки по ее щеке.

– Хорошо, – ответила Адайра таким тоном, что стало ясно: все наоборот. – А руки у тебя ледяные, Джек.

– Может, ты их согреешь?

Он уже собирался потихоньку подтолкнуть ее к кровати, когда девушка улыбнулась.

– Я могу согреть не только твои руки, – пообещала она, но ускользнула из-под его ладони, пятясь к дверям с озорным блеском в глазах. – Но тебе придется пойти за мной, мой давний соперник.

Джек нахмурился.

– О чем это ты?

– Положи арфу. Не хочу, чтобы она заржавела, – сказала Адайра, открывая дверь. – И не забудь накидку.

Заинтригованный, Джек опустил инструмент и поплотнее завернулся в тартановый плед. Он шел вслед за Адайрой по тихим извилистым коридорам, даже не догадываясь, куда она его ведет. Было поздно, наверное около полуночи, и замок спал. К тому же сейчас казалось темнее, чем помнилось Джеку. Факелы, освещавшие коридоры, горели тускло, совсем как огонь в их камине. От вида их угасающих голубоватых язычков Джеку стало тревожно.

«Дай мне провести с ней эту ночь, и к рассвету я готов играть, что бы там ни было», – мысленно взмолился он.

Торговаться с духами – глупее не придумаешь! Но в этот холодный и мрачный миг Джек был готов на все.

– Ты помнишь первую ночь в моей спальне? – спросила Адайра, когда они подошли к высоким сводчатым дверям. – Как ты принимал ванну?

– Разве такое забудешь? – протянул он. – Я едва в нее поместился.

– Это потому, что Брекканы не принимают ванну у себя в спальнях, – объяснила Адайра. – Они отправляются либо к озеру, либо сюда.

И девушка распахнула дверь.

Джек следом за ней вступил в пышущий влажностью коридор. Здесь было значительно теплее, и каменные плиты под ногами были скользкими. Адайра осторожно вела его вниз по винтовой лестнице к огромному подземному водоему, свод над которым поддерживали каменные колонны. Факелы отбрасывали на гладь воды тусклый свет, и Джек заметил, что в воду ведет несколько лестничных спусков.

Адайра была не единственной, кто вспомнил об этом месте в такую длинную ночь, когда дул ледяной ветер, а огонь еле теплился. Джек заметил несколько человек, которые находились в воде. Их голоса приглушенным эхом отражались от каменных стен. Джек последовал за Адайрой в более укромный уголок.

Без лишних слов она начала раздеваться, аккуратно складывая одежду и тартановую накидку на сухом камне. Джек еще пытался постичь увиденное – прежде он не бывал в местах, подобных этому, казавшемуся сокровенным сердцем острова, – а Адайра уже спустилась в купальню. Темная вода поглотила ее бледные ноги, а вокруг поднялся пар. Она вошла глубже, погрузившись до самых плеч, и светлые лунные волосы заструились по водной глади у нее за спиной. Почувствовав его взгляд, девушка обернулась.

– Ты идешь, мой соперник?

Джек улыбнулся, подумав, как это похоже на то, что уже было. Он вспомнил ночь, когда впервые пел духам моря, когда они с Адайрой застряли на скале Келпи. Потом она, как и теперь, заманила его за собой в воду, хотя он страшно боялся океана.

Джек разделся, оставив свою одежду рядом с ее вещами. Он осторожно попробовал воду ногой. Та оказалась теплее, чем он думал, и пришлось сдержать стон, когда погрузился в нее по плечи.

Тут Джек обнаружил, что Адайры нигде нет. Он нахмурился, отыскивая ее глазами на темной глади воды, в клубах шипящего пара, щурясь от слепящего света факелов.

– Адайра? – позвал бард, и его голос эхом отразился от каменного свода. Он заплыл поглубже, хотя внутри у него все сжалось, когда он оказался далеко от надежной опоры ступенек и от света. – Адайра!

Что-то скользнуло по ногам. Он громко выругался и взмахнул руками, глотнув воды. Адайра вынырнула перед ним, словно прекрасная обитательница глубин, с искрящимися от смеха глазами и волосами, блестящими, как звездный свет.

Джек сердито смотрел на нее, даже когда Адайра одарила его такой улыбкой, какую он еще не видел. Такой, что пронзила бы его сердце насквозь, решись он поцеловать ее.

– Тебе плевать, каково мне? – сухо спросил он.

– Конечно, нет, но ведь я обещала тебя наказать, – ответила она, заплывая спиной в темные глубины купальни.

– Должен признаться, я думал, что меня ждет наказание иного рода, – сказал Джек, глядя, как Адайра удаляется от него.

– Такое тоже будет, но сначала я должна увести тебя вон туда, бард, чтобы нас никто не услышал.

Этого ему хватило бы, чтобы рискнуть остаться без скользкой каменной опоры под ногами, но Адайра уплывала все дальше, а он медлил.

– Плыви за мной, Джек! – услышал он ее шепот над водой, где-то в клубах пара. – За мной, в темноту, в глубину!

Он решил, что девушка, наверное, смерти его хочет, но поплыл вглубь, стараясь дотянуться до нее рукой. И Адайра хохотала над его неуклюжим попытками удержаться на воде, поднимая фонтаны брызг. Но вскоре они оказались так далеко, что свет факелов уже не достигал их. Тут Джек остановился, кружась в теплой воде.

– Адайра, я тебя не вижу, – прохрипел он.

Он услышал легкий всплеск и вздрогнул, почувствовав, как девушка коснулась его руки, и их пальцы сплелись.

– Осталось совсем чуть-чуть, – сказала она и потянула его дальше. – Почти на месте.

Вскоре Джек увидел, куда она его ведет. В каменной стене показалась расщелина, сквозь которую лился свет, маня их к себе. Вслед за Адайрой он вступил в небольшую пещеру и с облегчением вздохнул, заметив закрепленный на стене факел и почувствовав каменное дно под ногами. Вода, к счастью, теплая, доходила до пояса, а в каменных бортах было выбито два уступа, образовавших подводные сиденья.

Джек, обрадовавшись, сел и прислонился к каменной спинке. Адайра устроилась напротив.

– Как ты вообще нашла этот закуток? – спросил он. – И кто в здравом уме будет плыть так далеко с факелом в руках?

– Этот факел не гаснет, – ответила она, поднимая взгляд. – Во всяком случае, он всегда горел, когда я приплывала. Это место мне попалось случайно. Однажды, много недель назад, я пришла в купальню. Обычно я не отхожу от ступеней и дверей – и мои родители предпочитают, чтобы так и было. Но в тот день я решила заплыть поглубже и посмотреть, куда заведет меня вода.

Адайра замолчала, разглядывая свои коротко подстриженные ногти.

– Я заметила блики на воде, поплыла на свет, и он привел меня в это тайное убежище.

Джек еще раз оглядел пещеру. Здесь определенно было уединенно, и он точно знал, для чего ее используют.

– И я часто приплывала сюда и думала о тебе, – сказала Адайра, будто прочитав его мысли.

Он обвел девушку внимательным взглядом. Кожа порозовела от тепла, глаза лучились. Пряди волос покачивались на поверхности воды, как паутина.

– И о чем же именно ты думала? – спросил он.

Адайра улыбнулась.

– Я думала, как было бы чудесно привести тебя в сюда, как ты будешь размахивать руками и возражать и как чуть не потонешь по пути.

Джек пустил ей в лицо каскад брызг, а девушка только засмеялась, протерев глаза от воды.

– Значит, твои фантазии воплотились, – сказал он, – но лишь отчасти.

– Верно, – согласилась Адайра, снова глядя ему в глаза. – На самом деле, сидя здесь в одиночестве, я думала о многом.

Голос у нее изменился. Адайра уже не дразнила его, и Джек почувствовал, что настроение у нее стало совсем другим. Какая-то мысль не давала девушке покоя, тяготила ее.

– О чем же еще ты думала? – ласково спросил он.

– О своих страхах, – сказала она. – На Западе я каждый день просыпалась со страхом. Наверное, потому что часто чувствовала себя здесь чужой, словно теряла себя или забывала, кто я. И тогда я приходила сюда, чтобы искупаться в темноте, хотя она и пугала. Но я себя успокаивала: «Если я заплыву поглубже, подальше, то доплыву до края. Найду, где она кончается».

Адайра замолчала, поджав губы. Ее лицо покрывали капельки воды, блестевшие, будто крошечные самоцветы.

– Найду, где кончается мой страх, или, наконец, признаю его и обращу в нечто иное. Но оказалось, что доплыви я хоть до самого края смертного царства, я не перестану бояться.

– Дай имя своему страху, – сказал Джек, вспомнив, что когда-то такой совет Адайра дала Торину. – Получив имя, он стает понятным и потеряет над тобой власть.

Она покосилась на выход из пещеры, за которым открывался внешний мир, безмолвный и погруженный во тьму.

– Я боюсь стать следующим лэрдом Запада.

Джек выдохнул. Он уже давно об этом думал, особенно после произошедшего вечером в чертоге – после вероломства Рэба Пирса, речи Адайры, обращенной к вельможам, и брошенных к ее ногам мечам. Сам того не желая, Джек увидел ее с венцом Запада на голове.

– Ты не хочешь быть наследницей?

Она перевела на него взгляд своих больших темных глаз.

– Нет. После того, что произошло с Тамерлейнами, – ни за что. Я не хочу стоять во главе клана. Не хочу нести такое бремя.

– И я тебя не осуждаю, – сказал Джек. – Тамерлейны повели себя постыдно, когда ты уезжала на Запад. Мне жаль, что тебе пришлось это пережить.

– Твоей вины тут нет, Джек, – прошептала она. – Но сейчас я оказалась в странном положении, когда мне нужно сказать родителям, что я не встану во главе клана после них. И я хочу, чтобы у меня был план, хочу что-то делать. Просто не знаю что.

Джек молчал, думая, что ей ответить.

– Много месяцев назад, – начал он, – когда я еще учительствовал на материке, меня мучили сомнения вроде твоих, когда я пытался выбрать свой путь. Мне хотелось все спланировать и знать, куда я иду и какой будет моя цель. Однако даже имея план на ближайшие пять лет, однажды ночью, лежа без сна и размышляя, я запаниковал. Помню, глядел в темноту, чувствуя, что каменные стены смыкаются вокруг меня. Помню, как попытался вообразить свою жизнь и кем я хочу стать, и не смог. Но, наверное, это было бессознательное предчувствие, что мои дни на материке сочтены. Что скоро я оставлю эту жизнь и эти планы, хотя тогда это казалось невероятным и невыносимым.

Адайра слушала, не сводя с Джека глаз.

– Мне кажется, тебе не нужно давать родителям ответ, – продолжил он. – Во всяком случае, пока. Но и исключать такую возможность для себя не нужно. Быть может, через несколько лет окажется, что ты передумала.

Девушка кивнула, но он видел искорку сомнения у нее в глазах.

– Не хочешь подойти поближе? – чуть хрипло спросил он.

Адайра посмотрела ему прямо в глаза, и он с трудом продолжал дышать ровно. Но ее прежние слова неотступно преследовали его, волнуя кровь. Ему хотелось пропеть их ей: «За мной, в темноту, в глубину». Ему хотелось дойти вместе с ней до того края, о котором она говорила, когда одно становится другим. Когда лишнее исчезает, оставляя только соль, кости, кровь и дыхание – лишь то, что имеет значение. До края, где обнажается самая суть каждого из них.

Адайра, должно быть, увидела желание в его взгляде. Она подошла и устроилась у него на коленях, лицом к лицу, глаза в глаза. Джек еле сдержал стон. Для него всякий раз было неожиданностью, насколько ему нравилось быть таким уязвимым в присутствии другого человека.

Он дивился, как его собственное сердце способно существовать отдельно от тела.

– Ты не представляешь, что делаешь со мной, – прошептал он. – Ты одна способна меня погубить.

Адайра мокрой от воды рукой провела по его плечам, по половине золотой монеты, блестевшей в свете факела.

– Я это прекрасно знаю, – ответила она. – Но только потому, что то же самое ты сотворил со мной.

Она поцеловала его, нежно проведя губами по его коже, и Джек закрыл глаза. Он гадал, это ли представляла Адайра, сидя здесь одна. Тут бард почувствовал, как она зубами скользнула вниз по его шее, утверждая свои права на него, и он последовал ее примеру и, не выпуская Адайру из объятий, встал, подняв брызги.

Какая здорово, что она позвала его в глубь купальни, в пещеру, где не было ничего, кроме каменных стен, воды и пламени вечно горевшего факела. В уголок, не тронутый ни луной, ни звездами, ни солнцем, ни ветром. Хорошо, что она заставила его заплыть на глубину, где он чуть не утонул, хотя Джеку было бы плевать, если бы кто-то услышал прерывистые стоны, которые она из него исторгала, или вскрики, которых он добивался от нее.

Джек прижал девушку к каменной стене, а она обвила его ногами за пояс. Он полностью утонул в ней, утонул в том, чем они занимались. Они достигали того края, того момента, где оба растворялись, и он знал, что Адайра – единственная, кого он хочет найти во тьме. Единственная, кому он хотел доверить свою душу, со всеми ее колючками, мечтами, ранами.

Джек полностью ей доверял. И никому прежде он не доверял настолько.

Он увидел, как на ее лице мелькнуло выражение экстаза, и у него перехватило дыхание. Адайра вцепилась ему в волосы, и он уже не различал, где боль, а где наслаждение. Джек отдался этим ощущениям.

В конце концов они затихли, сплетясь друг с другом отяжелевшими руками и ногами. Они сползли на подводную лавку, и Джек прижал Адайру к себе, словно у него остановилось бы сердце, окажись они порознь. Девушка уткнулась ему в шею, дыхание у нее успокаивалось, а кожа перестала гореть.

Джек закрыл глаза, кончиками пальцев водя по изгибу ее спины, будто запоминая его. «Проживи я темную и холодную вечность, мне ни за что не забыть эту ночь», – подумал бард.

Он мог остаться так насовсем. С ней он мог остаться вдали от всего мира: она была его пищей и сталью, заостряя и подкрепляя его. Она была всем, что было ему нужно, и музыка бледнела в сравнении с ней. Он бы предпочел Адайру всему остальному, даже своему ремеслу.

Пламя факела заколыхалось, словно услышав его мысли.

Джек резко открыл глаза. Он взглянул на почти потухший огонек, и Адайра замерла в его объятиях, похоже представив, как будет страшно здесь в кромешной темноте.

– Джек, – прошептала она, высвобождаясь, чтобы посмотреть на факел.

Он не отводил взгляда от огня, пока глаза будто бы не обожгло, и велел ему гореть: «Сегодня я принадлежу ей, и ты должен гореть до тех пор. Гореть до рассвета, когда я смогу спеть для тебя».

Пламя заискрило, но возобновило свой танец, хотя отбрасываемый свет стал более тусклым, чем прежде.

– Кажется, пора возвращаться, – сказал Джек, сплетая пальцы с пальцами жены.

Она ничего не ответила, но поспешила провести его назад через купальню, глубины которой вызывали в нем дрожь. Когда они вернулись на каменный берег, Джек увидел, что кроме них никого не осталось. Все ушли, и даже факелы вдоль стен горели слабее. Выбравшись из воды, Джек еле разглядел сложенную стопкой одежду.

Они с Адайрой вытерлись тартановыми пледами и тороливо оделись. Холодный воздух будто хлестал по коже, пока они петляли по коридорам, в которые неуклонно вторгался сумрак после того, как часть факелов погасла.

Но огонь в их камине, к облегчению Джека, не погас. От него остались почти одни только угли, но он по-прежнему горел, а ветер по-прежнему ревел за окнами.

Второй раз за ночь Джек разделся и забрался в кровать рядом с Адайрой. В угасающем свете он снова видел облачка собственного дыхания.

– Ты дрожишь, – сказала Адайра и провела пальцем по его плечу, по выступам его груди. – Тебе холодно?

– Мне страшно, – признался он.

Адайра прижалась к нему, пока ее тело не поглотило его дрожь, а ее жар не проник ему внутрь.

– Чего ты боишься?

– Я не знаю, что принесет утро, – прошептал он. – Не знаю, что случится, когда я спою в знак противостояния Бэйну Губителю.

Джек вспомнил, как играл для духов. Для моря, для земли. Для ветра. Адайра была с ним и была его якорем. Когда он пел для бессмертных, то забывал, кто он, а ее присутствие напоминало ему, что он смертен и хрупок.

Он слушал, как дыхание Адайры становится все глубже. Скоро она заснет, но Джек лежал без сна, втягивая холодный ночной воздух.

Когда огонь совсем потух, он понял, что хочет сказать Лорд Пепел. Джеку нужно играть в одиночестве. Если Адайра будет рядом, бард предпочтет ее. Его сердце принадлежало ей, а огню нужно безраздельное внимание.

На покрытых инеем окнах занялся серый свет.

Время пришло, и Джек осторожно поднялся с кровати. Пока Адайра спала, он бесшумно оделся, натянув тунику, тартановую накидку и прочные, подбитые мехом сапоги. Он сунул арфу в котомку и перекинул ее через плечо.

– Не знаю, где тебе сыграть, – прошептал бард, вглядываясь в оставшийся в камине пепел.

Не получив ответа, Джек испугался, что Пепел окончательно покорился Бэйну, ускользнув туда, где его не отыщет даже мелодия Джека. Но тут Адайра вздохнула, и Джек обернулся к ней.

Девушка протянула руку на его половину кровати, но не проснулась.

Он вспомнил, что сказал Морэй Бреккан в день, перевернувший их жизни. Слова, вызванные появлением Адайры на свет.

«Поручите человеку, которому вы доверяете, поместить эту девочку в такое место, где дует слабый ветер, где земля мягкая, огонь может вспыхнуть в одно мгновение, а вода течет с успокаивающей песней. Место, где собираются древние духи...»

Джек представил себе Приграничный Лес. Это было место, где все не только заканчивалось, но и начиналось. Смерть Джоан и Фингала. Граница кланов. Свобода духов. Смертная сущность и правление Игэна. Путь Адайры на Запад. Жилище отца Джека.

Теперь Лес звал и самого Джека.

Он написал Адайре записку и оставил ее на столе.

«Любимая!

Я ушел играть духам. Лучше мне сделать это одному, хоть я и желал бы, чтобы ты была рядом. Прости меня, но я не хотел тебя будить. Надеюсь скоро вернуться.

Вечно твой

Джек».

Во рту он ощущал легкий привкус пепла. Джек в последний раз взглянул на Адайру, а потом выскользнул из комнаты.

40

Проснувшись, Адайра услышала причитание ветра и почувствовала, как холодно в постели. Она поежилась, щурясь от сумрачного света. Поняла, что даже не представляет, который час, и села.

– Джек?

Адайра огляделась в темноте. Она заметила, что постель рядом с ней примята, и провела рукой там, где лежал Джек. Простыни были холодны – он ушел давно. Девушка соскользнула с кровати, поморщившись, когда ноги коснулись ледяного пола.

Его сапоги пропали, так же как тартановая накидка и арфа. Тут Адайра обнаружила его записку на столе и дважды прочла ее, прежде чем смять в кулаке.

Девушка бросилась в гардероб и спешно надела все самое теплое, что только смогла найти. Но не могла отделаться от дрожи в руках и нараставшей тревоги, от которой перехватывало дыхание.

«Почему он меня не разбудил?»

Адайра поняла, что без огня остался весь замок, только когда пришла в чертог. Здесь было битком народу, и казалось, будто время застыло в сумерках. Девушка вглядывалась в волновавшуюся толпу, удивившись, что Сидра была уже здесь.

Адайра направилась прямо к ней, лавируя между собравшимися. Женщины с детьми, закутанные в тартановые накидки, ели простое угощение, состоявшее из хлеба и сыра, а мужчины приносили из кладовых ящик за ящиком.

– Сид, – позвала Адайра, добравшись до целительницы.

В скудном свете она видела, что Сидра разложила свои лекарские припасы на столе, рядом с тем местом, где накануне произошло отравление. Сидра занималась мальчиком с порезом на руке, и Адайра смотрела, как она заканчивает зашивать рану.

– Как хорошо, что ты встала, – сказала Сидра, взглянув на Адайру. – Не могла бы ты подать мне вон тот рулон бинта?

Адайра выполнила ее просьбу, не в силах побороть изумление от того, что Сидра так естественно заботилась о маленьком Бреккане, словно делала это уже не первый раз. Потом Адайра заметила очередь из Брекканов, уже ожидавших, чтобы их полечили.

– Здесь что, все ждут, пока ты их осмотришь? – прошептала Адайра.

Сидра забинтовала мальчику ладонь и улыбнулась ему. Не сказав ни слова, он спрыгнул на пол и растворился в толпе.

– Нет, – сказала Сидра, отирая кровь с ладоней. – Твоя мать превратила чертог в убежище. Несколько домов в городе обрушилось из-за ненастья. Боюсь, погода только ухудшается. Все время говорят о том, чтобы заколотить как можно больше окон, но тогда мы останемся совсем без света.

Адайра закусила губу.

– Ты не знаешь, который час?

– Нет, но я, кажется, слышала будто колокола сняли, – ответила Сидра, перебирая привезенные пузырьки с травами. – Тоже, думаю, из-за ветра.

– Не могу поверить, что ты проснулась раньше меня, Сид!

– Ну, без огня было холодновато, и я решила, что в движении будет теплее.

– Прости, – сказала Адайра, словно была виновата, что от огня остался лишь пепел. – Ты не видела Джека?

Сидра наконец посмотрела на Адайру.

– Боюсь, что нет.

Адайра хрустнула пальцами. То страшное чувство снова закрадывалось ей в душу, будто тень, от которой она не могла отделаться.

– Хочешь, принесу тебе поесть? – спросила она Сидру. – Чаю?

Сидра поморщила нос.

– Боюсь, без огня никакого чая не будет.

– Ах да! – опомнилась Адайра, но тут вдруг покачнулась, и пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть.

Сидра, конечно, заметила.

– Что случилось, Адайра?

– Ничего. Мне просто нужно найти Джека. Уверена, он где-то здесь. Он просто... проснулся раньше, и я не представляю, где его искать.

Сидра нахмурилась. Она вдруг показалась Адайре очень бледной в тусклом свете, будто вспоминала день, когда пропал Торин.

– Интересно, а...

– Где тут тамерлейнская целительница?

И Адайра, и Сидра обернулись и увидели двух Брекканов, которые несли раненую женщину. Та стонала и прижимала к голове окровавленную тартановую накидку. Сидра тут же подозвала их и расчистила место на столе.

Адайра закатала рукава, чтобы быть на подхвате, когда почувствовала, как кто-то взял ее за руку и отодвинул.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Иннес. – Во дворе рухнула одна из кладовых, и ветер вот-вот унесет все наши запасы на зиму.

Адайра взглянула на мать, испугавшись при виде пятен крови на ее тунике.

– Ты ранена. Давай я отведу тебя к Сидре. Она может...

– Это не моя кровь, – возразила Иннес, но голос у нее был усталым. – Ранены были другие, в основном, из города, где крыши и стены не такие крепкие. Твой отец отправился им на помощь, но скоро ходить по мосту станет слишком опасно, и мне придется приказать, чтобы ворота не открывали, пока гроза не закончится.

Адайра резко втянула воздух, но расспрашивать мать и долго рассуждать о том, каким натянутым был их разговор накануне, не было времени. Они с Иннес вышли во внутренний двор, где ветер бушевал так, что едва не сбивал их с ног.

Несколько построек лишились крыши. Солому унесло ветром, и когда Адайра осторожно ступила на двор, то увидела груду камней и деревянных балок, словно на домишки наступил великан. Под обломками лежали раздавленные мешки зерна и ящики с припасами. Один мешок порвался, и из него высыпался овес. Ветер поднимал и уносил зерно прочь. В этом хаосе и отчаянном шуме туда-сюда бегали Брекканы, пытаясь хоть что-нибудь спасти.

Ветер хлестнул Адайру по глицу, когда она бросилась помогать. Дождь уже закончился, и северный ветер сдувал всю влагу до последней капли, делая воздух холодным и мучительно сухим. Тучи теперь повисли низко над головой, кружа в устрашающем вихре.

Страх разгонял кровь. Адайра не сразу собралась с силами, чтобы начать складывать мешки. Она гадала, где Джек. Сыграл уже или только собирается? Сможет ли его музыка остановить грозу или от нее буря только усилится?

Адайра ходила туда-сюда, работая бок о бок с Иннес и другими Брекканами и относя все, что можно было спасти, в замок. Казалось, будто прошло много часов, однако Адайра потеряла всякое чувство времени. В конце концов Иннес заставила ее вернуться в чертог.

– Выпей, – велела ей мать, сунув в руку кубок вина.

Адайра не догадывалась, как хочет пить, пока не сделала первый глоток. Кожа у нее была утыкана занозами, а на пятках вздулись волдыри. Однако она почти не чувствовала боли. Все ее мысли по-прежнему были о Джеке.

– Ты сказала, что отец в городе? – решилась спросить Адайра, отдавая Иннес пустой кубок.

Мать не сразу ответила, наливая вина себе.

– Да.

– Смогу ли я безопасно пройти туда? Ты говорила, что собираешься закрыть мост.

– Ты хочешь отправиться вслед за Джеком? – спросила Иннес.

– Ты видела, как он уходил?

– Да. Мне пришлось поднять ему решетку, но только потому, что он обещал положить конец буре. – Иннес осушила свой кубок и поставила его на стол. – Пойдем, я провожу тебя до моста.

Адайра пыталась скрыть облегчение, когда последовала за Иннес назад во двор. Ветер становился только сильней. Обе пригибались, ковыляя по каменным плитам к воротам с решеткой.

В дозорной башне расположилось несколько брекканских стражников, и один из них вышел навстречу Иннес и Адайре, словно только и ждал прихода лэрда. Они укрылись в нише, защищавшей от самого сильного натиска ветра.

– Закрыть ворота, лэрд? – спросил стражник, перекрикивая ветер.

– Нет. – Голос Иннес был низким и спокойным. – Моя дочь желает пройти.

Стражник взглянул на Адайру, но, казалось, не удивился. Она представила, как недавно на этом самом месте стоял Джек, собираясь пройти по мосту со своей арфой.

Вдруг она поняла, где именно он будет играть.

– Мне нужно спешить, – сказала девушка.

Иннес посмотрела на нее в отсветах сумрачного света. Адайра снова увидела в глазах матери страх, яркий, как пламя свечи. Страх, порожденный разлукой, утратой и многими месяцами одиночества.

– Я постараюсь вернуться поскорее, – хрипло ответила Адайра. – Он собирается петь, чтобы закончилась гроза, и мне нужно быть рядом.

Иннес кивнула, но тыльной стороной руки коснулась холодной щеки дочери. Этот ласковый жест был мимолетным, но он восстановил мужество Адайры.

– Ты проследишь, чтобы о Сидре позаботились, пока меня нет? – спросила она.

– Пока я здесь, целительница в безопасности, – ответила Иннес, переводя взгляд обратно на стражника. – Подготовь ее к переходу.

Стражник взял Адайру за локоть и вывел из ниши к мосту. Девушка увидела, что от ворот замка до города протянута веревка, за которую можно держаться, пока идешь по мосту. Но хотя веревка была толстой, Адайра представила, как легко можно поскользнуться и упасть, как ветер сдует ее с моста в темную воду рва.

– Обвяжи вокруг пояса, – сказал стражник, подавая Адайре веревку покороче.

Девушка так и сделала, хотя ее руки тряслись от волнения. Она смотрела, как стражник привязывает короткую веревку к основной.

– Не отпускай, – предостерег он.

Адайра подошла к мосту. Даже под защитой опускной решетки она чувствовала, как ветер ее тянет, как стремится унести ее прочь.

– Адайра! – крикнула Иннес, но ее голос еле доносился. – Если увидишь в городе отца, пошли его назад.

Девушка кивнула.

Сердце колотилось, когда она сделала первый шаг на мост.

* * *

Торин исцелил последнее дерево на Востоке. К его изумлению, снадобья в миске не становилось меньше. Он мог сотню раз обмакивать пальцы в его холодное сияние, но бальзам обновлялся. Облегчение стало для него утешением, пока не вспомнил о Сидре и других заразившихся Тамерлейнах. Он понял, что не знает, исцелит ли это снадобье их.

– Хэп, – позвал Торин дрогнувшим голосом.

Дух холмов стоял рядом с ним. Теперь ветер дул безжалостно, и земля стонала, содрогаясь под гневом Бэйна Губителя. Торин видел золотистые нити в траве, на деревьях, в вереске и на камнях. Духи держались, противостоя своему повелителю. Торину даже удалось набраться их несгибаемой силы через босые ступни, чтобы и самому устоять, хотя ветер так и норовил подкосить его. Несмотря на ужас, обрушившийся с неба, темного и бушующего гневом, Торин сохранял веру. Он верил, что у земли хватит сил противостоять ветру.

– Время пришло, – сказал Хэп. – Ты нужен своему царству – пора возвращаться.

У Торина чуть сердце не выскочило из груди.

– Можешь сделать для меня дверь поближе к Слоуну? Мне нужно отправиться прямиком в город.

Ему нужно было как можно скорее добраться до Сидры. Казалось, что он не видел ее много лет, и его душу пронизывала тревога. Торин не знал, сколько здоровья уже забрала у нее порча, как быстро хворь распространяется. Ему было страшно спрашивать у Хэпа, даже если дух и знал.

– Хорошо. Иди сюда, – сказал Хэп.

Торин пошел вслед за духом к холму. Скалы крошились, их обломки катились вниз по склону. Трава поникла, а цветы завяли. Однако духи не сдавались, уступая ненужное, чтобы сохранить то, чего не могли лишиться.

Хэп коснулся земли, и на склоне появилась дверь – та же самая, которая прежде заколдовала Торина. Она распахнулась, снова маня его колдовским светом.

Крепко прижимая к груди миску снадобья, Торин шагнул было к ней, но остановился, чтобы оглянуться на Хэпа.

– Мы увидимся снова? – спросил Торин.

Хэп хитро улыбнулся.

– Может статься. Теперь не знаешь, чего и ожидать. – Но тут его веселье испарилось, и глаза у духа потемнели. – Мне никогда сполна не отблагодарить тебя, смертный лэрд, за то, что ты для нас сделал. Мне никогда не расплатиться за твое великодушие. Пусть этот холм стоит вечно, как свидетельство твоего свершения.

Торин был глубоко тронут. Он пожал Хэпу руку повыше запястья, обрадовавшись, когда дух ответил ему тем же. Рука Хэпа была холодной и гладкой. Когда он отпустил Торина, с волос у него посыпались цветы.

– Иди, мой друг, – поторопил Хэп.

Торин развернулся и переступил через порог. Он слышал, как замок щелкнул, заперев его внутри врат. Лэрд чувствовал аромат плодородной земли, ощущал влажность почвы под ногами. Здесь стояла полная тишина, и он понял, как звенело в ушах от ветра, только когда спрятался от его рева.

Торин шел по подземному проходу. Горевшие пучки ежевики мигали, когда он проходил мимо. Земляной коридор завернул, и лэрд, сделав полный круг, вернулся к двери и остановился в нерешительности. Что, если все это обман и он снова выйдет в царство духов? Он дал бессмертным все, что они хотели и в чем нуждались, но вдруг они теперь над ним посмеются?

«Глупый доверчивый смертный!»

Торин взглянул на миску в руках и увидел, что снадобье по-прежнему сияло, как луна. Он глубоко вздохнул и открыл дверь.

Сначала его поразило, каким серым казался мир. Не было ни золотистых нитей, пронизывающих землю, ни следа духов. В небе клубились тучи, будто готовые лечь на землю, сквозь них сверкали молнии. Выл ветер, такой холодный, что у Торина перехватило дух.

Однако все его внимание было приковано к тому, что лежало перед ним. Город был темным, словно покинутым. Сколько времени прошло? Вдруг сменилась сотня лет, пока он бродил с духами?

Торин побежал, бросая вызов ветру, до самого города. Главная улица была пуста, не считая сора, который ветер гнал по переулкам. Не было видно ни стражников, ни горожан. Никаких признаков жизни. Торин был так изумлен и напуган, что остановился. Вокруг него кружились пучки соломы, сорванной с крыши. На булыжной мостовой трепыхалась тартановая накидка. Прокатились несколько ведер и в щепки разбились о стену. Под ногами, словно звезды, блестели осколки стекла.

Торин посмотрел на замок, возвышавшийся вдали, темный и мрачный. Лэрд направился к нему, припустив по коварной дороге. Скоро он оказался у железных ворот, открытых и приглашавших всех и вся пройти внутрь. Хотя, если весь город и замок опустели, пожалуй, не стоит удивляться...

– Лэрд!

Голос пронзил Торина, как стрела. Он остановился и обернулся, глядя, как один из стражников вышел из двери во внешней стене.

– Эндрю? – уточнил Торин.

Эндрю расплылся в улыбке и, отбросив всякую субординацию, обнял своего лэрда. Торину пришлось подавить рыдание, когда он обнял стражника в ответ.

Его видно и слышно. Его можно потрогать. Он вернулся в свою жизнь и в свое время. Торин чуть не рухнул на колени.

– Мой лэрд, мы тебя не ждали, – сказал Эндрю, отстраняясь и морщась, когда ветер едва не свалил их обоих с ног. – Пойдем-ка внутрь.

Торин позволил Эндрю проводить его на другую сторону двора. Как только он ступил в холл, то тут же понял, что стряслась беда. Торин прищурился, вглядываясь в кромешную тьму.

– Где все? Почему не горит огонь? – спросил он.

– Огонь погас с утра, – объяснил Эндрю, ведя Торина в темноте. – Во всех наших каминах и очагах, даже у крофтеров. Большинство укрываются по домам, дожидаясь, пока гроза не утихнет. Остальные здесь. Мы оставили ворота открытыми на случай, если кому-нибудь понадобится укрытие в замке.

Они пришли в зал, где в окна струился скудный серый свет.

Торин остановился, глядя на собравшуюся толпу. Тамерлейны сидели за столами, прижавшись друг к другу и закутавшись в тартановые накидки. Одни пытались скоротать время, беседуя и потягивая эль или вино. Другие старались занять напуганных детей играми и рассказами. Некоторые дремали, свернувшись на полу.

Но всякие занятия прекратились, когда люди клана увидели, что их лэрд вернулся.

Народ окружил его, смеясь и улыбаясь от облегчения. Торин едва справлялся с нахлынувшими чувствами, когда к нему прикасалось столько рук. Он крепко сжимал миску со снадобьем и искал Сидру среди бесчисленных лиц. Искал ее длинные черные волосы и янтарные глаза, ласковую улыбку и изящные руки.

Он удивился, что ее нет среди собравшихся. Но не успел спросить о жене, когда Эндрю потянул его к столу.

– Сядь, лэрд. У тебя усталый вид.

Торин сел.

– Хочешь, принесу тебе что-нибудь выпить? Поесть? – спросил стражник.

– Ступай и принеси лэрду сапоги! – раздался чей-то крик.

– И тунику!

– У тебя в волосах трава, лэрд. А на руках – грязь. Принести тебе кувшин и расческу? Или ты хочешь пойти к себе?

Торин стиснул зубы. Он резко встал, благодарный, что все голоса стихли. Он снова оглядел зал в поисках Сидры – ее нигде не было.

– Я бы выпил воды. Мне не нужны ни сапоги, ни туника. Приведите всех Тамерлейнов, которых поразила порча. И пусть кто-нибудь скажет моей жене, что я здесь.

Люди вокруг Торина обменивались нерешительными взглядами. Он нахмурился, пытаясь понять, что происходит, но тут натянутость прошла, и зал снова забурлил суетой, разговорами и удивленными возгласами.

Стол вокруг Торина расчистили, и он поставил на него миску со снадобьем. Тамерлейны из числа заболевших – их количество выросло с тех пор, как он уехал, – сели напротив. Торин решил, что лучше сначала испытать снадобье на Сидре. Она не побоится попробовать, и мужчина подумал, что она благодаря своим познания поможет ему накладывать лекарство. В зале снова наступила тишина. Все смотрели на Торина в ожидании.

Он взглянул на Эдну, ключницу, стоявшую у его локтя с кубком воды.

– Приведи мне, пожалуйста, Сидру, – попросил он.

Снова это странное, страшное замешательство.

– Ее здесь нет, лэрд, – глубоко вздохнув, сказала Эдна.

В груди у Торина все сжалось.

– Где же она?

Перед его мысленным взором тут же мрачной тенью встал образ могилы. Свежевскопанная земля и луговые цветы, а еще могильный камень с высеченным на нем именем Сидры. Он уже почувствовал в душе первые укусы невыразимого горя.

– Она на Западе, – ответила Эдна. – Отправилась вчера, с четырьмя лучшими стражниками.

Торин ухватился за спинку ближайшего стула. От облегчения его охватила дрожь, но всего на миг.

– Зачем она там? – спросил он.

– Она отправилась на помощь Брекканам, – сказала Ивейн, пробираясь через толпу. – Ей написала Адайра, сообщив, что им не обойтись без ее мастерства.

Торин молчал, задумавшись. Он вспомнил подслушанный им разговор между Иннес и Дэвидом, когда те говорили об Адайре: «Пусть она напишет Сидре». Конечно, Торина не должно было удивлять, что, получив приглашение, Сидра с готовностью поехала.

– А где моя дочь?

– С твоим отцом на крофте.

Торин кивнул. Ему ничего не оставалось, как попытаться исцелить тех, кто его дожидался. Лэрд пробежал взглядом по каждому из лиц, пока в голове роились бессвязные мысли.

«Сид, что бы ты сделала? Направь меня».

Среди заболевших было двое его солдат, которые теперь сидели за столом. Он решил сначала испытать снадобье на одном из них – на том, что был постарше, закаленном воине по имени Йен.

– Йен, подойди, – сказал Торин.

Стражник тут же подчинился. Он осторожно снял тунику, обнажив участок тела, пораженный порчей. Правое плечо у него было покрыто золотистыми прожилками и круглыми фиолетовыми пятнами. Торин осторожно прикоснулся к обезображенной коже. Она была мягкой на ощупь, и он вспомнил, как врачевал духов. У всех бессмертных были открытые раны, откуда вытекала зараженная смола.

– Дай мне свое оружие, Йен, – велел Торин.

Солдат без колебаний достал клинок из висевших на поясе ножен. Это был лишенный всяких чар кинжал, самый подходящий Торину. Он с большой осторожностью сделал надрез в центре пораженного порчей участка. Йен поморщился, когда кожа разошлась, но из раны полилась не кровь. А золотистое проклятье. Торин быстро обмакнул пальцы в снадобье и нанес его на открытую рану, размазывая густую золотую жидкость. Затем он стал ждать, слыша, как кровь стучит в висках.

Он не знал, что будет делать, если ничего не выйдет. Вся его надежда была на это снадобье.

Рана Йена по-прежнему сочилась золотом, источая запах гнилых фруктов и плесневелого пергамента. Жидкость струилась по руке и капала с локтя, но Торин не отнимал руки со снадобьем. Он видел, как свет постепенно изгонял остатки хвори, и, когда кровь Йена стала красной, зал огласили радостные возгласы.

* * *

Торин стоял на пороге, глядя во двор замка. Ветер по-прежнему ревел, а тучи продолжали клубиться. До западного края было далеко, особенно по меркам царства смертных. Он больше не обладал способностью шагать так же широко, как бессмертные, однако и ждать, пока гроза утихнет, тоже не мог.

Он излечил всех пораженных недугом Тамерлейнов. Всех, кроме одной, а она была за много километров от него.

– Лэрд!

Торин обернулся и увидел Эдну, державшую кожаную котомку, как он и просил.

– Спасибо, – сказал Торин.

Он надежно убрал миску со снадобьем в сумку, а потом перекинул ремешок через голову. Эндрю стоял в коридоре, сурово поджав губы, совсем как Ивейн.

– Лэрд! – обратилась к нему Ивейн. – Позволь нам отправиться с тобой.

Торин покачал головой.

– Я хочу, чтобы вы остались здесь. Несите дозор и будьте готовы помочь любому, кому это понадобится.

Ивейн нахмурилась. Ей хотелось поспорить, но после долгих лет тренировок бок о бок с Торином она знала, что не стоит. А вот Эндрю не знал.

– Лэрд, разве можно ехать в такую погоду?

– Я пойду пешком, – отрезал Торин.

Эндрю, Ивейн и Эдна дружно опустили взгляд на его грязные босые ноги.

– Можно я хотя бы сбегаю принесу сапоги? – с отчаянием спросила Эдна.

– Нет, – сказал Торин, уже ступив на двор, где бушевал ветер.

– Возьми хотя бы мою накидку, – вскричал Эндрю, спеша расстегнуть тартановый плед. – И меч. Ты не можешь отправиться на Запад безоружным!

Торин поднял руки, отклоняя все, что ему предлагали.

– Я пойду как есть. И сообщу о себе, когда гроза закончится. А пока держитесь!

Торин ушел, а люди изумленно глядели ему вслед, но вскоре он пустился по главной улице Слоуна и начисто забыл, какой у них был недоверчивый вид. На одном доме развалилась труба, и камни осыпались на дорогу. От крыши остались только стропила. Торин встал, чтобы заглянуть в дом и убедиться, что там никого не покалечило. В пострадавшем от ветра строении не было ни души, и он поспешил дальше.

Когда булыжная мостовая сменилась грунтовой дорогой, Торин остановился. Ему было видно холм, подаренный ему Хэпом, холм, который никуда не сдвинется и не исчезнет. Напоминание о том, что случившееся с ним не было сном. Ветер чуть не сбил Торина с ног, и, бросившись к холму, мужчина укрылся на его южном склоне.

Он не знал, как ему удастся преодолеть весь путь на Запад, когда ветер хлестал с севера, будто решив унести его через весь остров в море.

Дрожа, Торин присел в тени холма. Он заключил, что неважно, сколько времени займет его путь. Если понадобится, он будет ползти до самой границы кланов. Торин сделал шаг на траву, затем еще один, сгорбился, чтобы не упасть. Но ветер свалил его на колени.

– Хэп! Мне нужна твоя помощь! – закричал Торин.

Он не ожидал, что дух холмов так быстро ответит и одолжит ему своей силы, чтобы сдвинуть холмы. Но на глазах Торина перед ним расстелилась узкая долина, возвышенный гребень которой принимал на себя основной удар гнева Бэйна.

Торин побежал по поросшему травой дну лощины. Километры таяли, и он вмиг добрался до опушки Приграничного Леса. Мужчина припустил напрямик между стонущими стволами, чувствуя, как под ногами убывает сила Хэпа. Когда впереди вздыбилась клановая граница, Торин без всякого колебания перешел ее и вступил в западную часть леса.

Он ясно представлял себе замок Кирстрон, но напоминал себе, что видел его из потустороннего мира. Торин не знал, сколько километров придется пробежать, чтобы добраться до крепости, а западная часть острова, похоже, была во власти того же урагана, что сотрясал Восток. Если уж на то пошло, с этой стороны клановой границы буря была еще сильнее.

Но тут, едва Торин заковылял дальше, он почувствовал, как ландшафт переменился, позволяя ему срезать путь. Неужели здешние духи прослышали о его делах? Или может, почувствовали, что он несет им избавление? Дивиться было некогда, и Торин решил довериться бессмертным и пустился бежать под их защитой, пока впереди не показался город.

Кирстрон напомнил Торину Слоун – погруженный в темноту и пронизанный ощущением пустоты. Двери были заперты, а ставни закрыты. По улицам носило мусор. Дома в возвышенной части города обрушились, превратившись в груды обломков.

Лэрд вспомнил, что где-то был мост, ведущий в замок. Чтобы перейти ров, он направился извилистыми переулками в северную часть города, где наконец увидел какое-то движение. Торин тут же узнал Дэвида Бреккана. Супруг лэрда в сопровождении трех стражников спешил в сторону моста.

Торин последовал за ними.

Вскоре он сквозь ветер увидел ворота и мост. Тут царил хаос: людей привязывали к тросу и подгоняли вперед. Створки ворот уже заскрипели и сдвинулись с места, и Торин понял, что как только Дэвид пройдет, те закроются.

Он бросился к воротам через толпу. Никто не обращал на него внимания, и ничто в его внешности не указывало на то, кто он такой. Когда один из стражников велел ему держаться за веревку и двигаться, Торин лишь кивнул.

Идя по мосту по следам Дэвида Бреккана, Торин не отрывал глаз от его светло-каштановых волос. Как от ориентира в бурю.

Переход был медленным и опасным. У Торина не было обвязанной вокруг пояса веревки, и чтобы благополучно, шаг за шагом, добраться на другую сторону, ему оставалось полагаться лишь на силу рук и твердость духа. Ветер рвал на нем одежду и хлестал по лицу. Но Торин не останавливался, не медлил и не оскальзывался. Босыми ногами он крепко ступал по деревянным доскам моста.

И все же, когда он достиг ворот замка и проскользнул под опускную решетку, его захлестнула волна облегчения. Тут снова поднялась суматоха. Подбежали еще стражники, навалились и закрыли ворота, отрезав путь ветру, бушевавшему во дворе. Только теперь Торин вздохнул, но вдруг увидел, что посреди этого хаоса, как скала, стоит Иннес Бреккан, вытянув руку, чтобы ухватить мужа за локоть.

Она оглядела Дэвида с ног до головы. На одежде у него была кровь, он ссутулился от изнеможения, но, похоже, был цел и невредим. Торин вдруг оцепенел при виде того, как от нахлынувших чувств на лице Иннес собираются морщины. И тут она почувствовала на себе его взгляд, потому что обернулась и пронзительно посмотрела на чужака.

– Кто у тебя за спиной? – резко спросила Иннес у Дэвида.

Ее вопрос был словно пощечина. Под подозрительными взглядами Брекканов Торин развернул плечи так, что они заныли. Он знал, что должен что-то сказать и объясниться. Но так устал, что голос не шел из груди.

– Я не знаю, кто это, – ответил Дэвид, разглядев Торина.

Но чем дольше Торин смотрел на Иннес, тем больше округлялись ее глаза. Она издала какой-то невнятный звук – то ли фыркнула, то ли усмехнулась, – будто не могла поверить, кого ветер только что занес ей во двор.

– Да поразят меня духи! Это же лэрд Востока!

* * *

Сидра размалывала в ступке травы, когда на брекканский чертог опустилась неестественная тишина. Это было похоже на затишье во время первого снега, холодное, свежее и необычайно мирное. Она почувствовала, что кто-то на нее смотрит, но не подняла взгляд. С тех пор как она впервые вошла в залитый тусклым светом зал, на нее смотрело бессчетное множество глаз. Брекканы наблюдали за ней, одни – с недоверием, другие – с любопытством, и Сидра сказала себе, что потерпит, по крайней мере, еще немного. Пока гроза не снесет замок вместе с фундаментом, или пока песнь Джека не укротит ненастье.

– Сидра.

Не ее имя, произнесенное в тишине, потрясло девушку, а голос – любимый, низкий и ласковый, как летняя долина. Голос, который, как ей казалось, она больше никогда не услышит.

Сидра подняла голову. Она вглядывалась в сумрак, во множество окружавших ее лиц. Может, она только вообразила этот голос, но сердце у нее бешено колотилось. Народ зашевелился и зашаркал по полу, давая кому-то дорогу.

Толпа расступилась, и она наконец увидела его.

Торин стоял в каких-то нескольких шагах от нее, высокий, стройный, забрызганный грязью. Он был бос, а туника его истрепалась. В бороде застряли травинки, в длинных соломенных волосах – голубые цветы. У него был какой-то неземной вид, но он смотрел на нее и ни на кого другого, словно в чертоге больше не было никого. Никого во всем мире, кроме нее.

Сидра выронила пестик.

Она подбежала к мужу. Ногу разрывало от боли, но она почти не ощущала этого. За ней и Торин сбросил с себя овладевшее им оцепенение. Он бросился навстречу, и они столкнулись в центре брекканского чертога, в толпе чужаков. Сидра ощутила прикосновение рук Торина, вдохнула его запах, и в тот же миг все кануло в небытие.

– Торин! – выдохнула она, прильнув к мужу.

Он обнял ее крепкой и уверенной рукой, а другую запустил ей в волосы, притянув Сидру к своим губам. Никогда прежде Торин не целовал ее так, словно ему не хватало чего-то, что таилось в самой глубине ее души. Его поцелуй был жадным, отчаянным и безжалостным, и Сидра почувствовала, как он пронзил ее до самых кончиков пальцев. Она чувствовала в нем вкус земли – первобытную, зеленую свежесть – и недоумевала, где Торин был. Гадала, что он видел и как нашел дорогу домой, к ней.

Торин оторвался от ее губ, прерывисто дыша. Их взгляды на миг встретились, и он прошептал ее имя, целуя жену в лоб, в щеки, и Сидра старалась сохранить самообладание, не упасть, когда его борода оцарапала ей кожу, опалив сердце огнем.

– Как... – пыталась сказать она, судорожно ощупывая ладонями его грудь, – как ты меня здесь нашел?

Торин поднял голову, взглянув ей в глаза. Он не выпускал ее из объятий, не убирая руку с ее волос.

– Сначала я отправился домой, – ответил он. – А потом пришел к тебе.

– Один?

Торин кивнул.

– Как ты одолел такой путь в грозу? – прошептала Сидра.

– Мне помогали, – ответил Торин и улыбнулся.

Сидра поняла, что у него в глазах стоят слезы, и провела пальцами по его лицу, пытаясь сглотнуть вставший в горле комок.

– Я не знала, когда ты вернешься, – призналась она.

– Знаю, и мне жаль, – сказал лэрд. – Ты была такой храброй, Сидра. Ты была такой сильной без меня, старалась сплотить клан и Восток. Позволь же мне помочь тебе сейчас, любимая. Позволь понести эту ношу вместе с тобой.

От его слов Сидра затрепетала. Тяжесть того бремени, что она несла, свалилась с плеч, будто давивший на нее камень рухнул, и она смогла наконец глубоко вдохнуть и расправить спину.

– Позволь мне тебя исцелить, Сид, – прошептал Торин, и внутри у нее все затихло в изумлении.

Сидра ничего не сказала, когда он отвел ее к стулу. Но когда Торин встал перед женой на колени, сердце у нее учащенно забилось, а руки вдруг похолодели. Тут она вспомнила про Брекканов. Они собрались вокруг и смотрели. Сидра увидела среди них Иннес и Дэвида.

Но когда Торин начал расшнуровывать ее левый сапог, он не отрывал от нее взгляда.

На Сидру нахлынула паника.

– Торин, постой! – сказала она, удерживая его за руки.

Он остановился.

– Позволь мне тебя исцелить, – снова прошептал он.

Она не представляла, откуда Торин узнал, что она заболела, но кивнула, хотя в сердце у нее, как заноза, сидела тревога. Сидра откинулась на спинку и позволила Торину развязать сапог. Кожаные шнурки и дубленая кожа упали на пол, затем он осторожно развязал самодельную повязку и стянул чулок, явив Брекканам ее хворь.

По толпе пополз шепоток. Сидра была не в силах поднять взгляд, пока Торин не взялся за ее нож, лежавший на столе. Атмосфера искрилась от напряжения, но Иннес вскинула руку, велев людям клана сохранять тишину.

Торин достал из кожаной котомки деревянную миску, полную сияющей жидкости. Сидра затаила дыхание, когда он снова посмотрел ей в глаза.

– Ты мне доверяешь? – спросил он.

– Да.

– Больно будет всего мгновение.

– Знаю. Это ничего.

Даже поднеся острие ножа к ее ноге, он все еще медлил в нерешительности. Наконец слегка надрезал кожу. Сидра закусила губу, глядя, как по ноге потекло и закапало золото. Торин отложил нож и обмакнул пальцы в снадобье. Он приложил его к ране, и Сидра ахнула, ощутив, какое оно холодное.

Кровь все текла и текла, пока золото не залило Торину всю руку до локтя, образовав лужицу у ног Сидры. Но тут она почувствовала – тот самый миг, когда снадобье начало выжигать порчу. У нее на глазах, в которых стояли слезы, из нее выходила хворь, а кровь снова стала ее собственной.

Торин осторожно перевязал рану полотняным бинтом. Он улыбнулся, и грудь у Сидры затопило нежностью.

– Нужно ли здесь еще кого-то излечить? – спросил Торин, вставая. – У меня есть снадобье от порчи.

Его предложение было встречено молчанием, каменными лицами и мрачным недоверием. Сидра знала, что среди собравшихся Брекканов есть те, кто заразился, однако они не раскрывали рта. Когда она увидела, что заразившиеся ни за что не хотят идти навстречу, ее радость стала угасать.

Торин ждал, но когда никто не шевельнулся, то начал убирать миску со средством обратно в котомку. Он снова посмотрел на Сидру, обводя взглядом каждую ее черточку и изгиб, когда тишину наконец прорезал чей-то голос:

– Мне нужно исцеление.

Сидра обернулась и увидела, что вперед выступил Дэвид Бреккан.

Он снял перчатки, и те упали к его ногам, открыв взорам пораженную порчей руку. Дэвид протянул ее к свету, полностью доверившись Торину.

В толпе зашептались.

Торин очистил нож, взял снадобье и подошел к Дэвиду.

И Сидра в изумлении смотрела, как Торин собственными руками исцелял Запад.

41

Джек без особого труда преодолел Веретенную долину – духи земли встали ему на помощь, дав поскорее пройти в бурю. Миновав долину, он увидел, что Приграничный Лес рядом, виднеется вдалеке. Бард уже различал его тень во мраке, когда у него над головой ударила ветвистая молния, осветив низкие взбухающие тучи.

Молния ударила в дерево прямо перед ним, в каких-то шести шагах, и Джек в страхе отскочил. Он с ужасом смотрел, как дерево раскололось пополам и со страшным треском рухнуло, обдав его жаром пламени. Молния должна была вот-вот ударить вновь, и Джек понял, что Бэйн Губитель видел его. Бэйн знал, где он, и, если Джек не поспешит найти укрытие, его располосует прежде, чем удастся спеть.

Он пустился бежать.

Колени ломило, в груди закололо, когда снова ударила молния. Следующий разряд должен был попасть в него – Джек чуял это в воздухе, по тому, как он звенел и свистел. Бэйн собирался его прикончить, и Джек понимал, что ему не убежать от северного ветра. Не здесь, не на открытой местности, где-то между горами и лесом.

За миг до удара молнии вокруг Джека вдруг поднялись густые и высокие заросли вереска, сиреневые цветы которого не желали уступать ветру. Они были словно щит, и Джек, упав на колени, пополз, скрываясь в тени стеблей.

Молния ударила всего в нескольких метрах позади. Вереск задрожал, но продолжил расти все шире и гуще, пользуясь теми скудными запасами колдовства, какие мог вытянуть из земли. Джек полз, а Бэйн продолжал метать молнии, пытаясь попасть в него в разрастающемся бурьяне.

Джек остановился, тяжело дыша. Он совершенно потерялся, не зная, в каком направлении лежит лес, и прижался к земле, весь в поту.

Бард удивлялся, с чего вообще взял, что ему достанет храбрости или силы, чтобы спеть наперекор Бэйну Губителю? Все это казалось глупой, недостижимой мечтой, и он подумывал, не повернуть ли назад, когда увидел, как перед ним в вереске появилось лицо. Это была фея – женщина с заостренными ушами, острыми зубами, растрепанными волосами и кошачьим разрезом золотистых глаз. У нее был болезненный вид, на бессмертном лице залегли морщины, и Джек понял, что она отдает все свои силы, чтобы защитить его, обращаясь против своего повелителя.

– Лес прямо перед тобой, Бард, – прошептала фея. – Деревья сильнее меня. Они укроют тебя лучше.

Джек медлил.

Но тут лицо у нее исказилось.

– Беги! – приказала она.

Он вскочил и помчался со всех ног, и в тот же миг Бэйн Губитель метнул молнию в фею из зарослей. Джек хотел остановиться и обернуться, но услышал ее предсмертный крик. Дух пожертвовала собой ради него, и ветер донес до барда легкий аромат горящего вереска. Чувства накрыли его, когда он вбежал под сень Приграничного Леса, где переплетавшиеся высоко над головой ветви скрывали его от Бэйна.

Джек остановился и оперся о дерево, чтобы не упасть. Тяжело дыша, он согнулся, пытаясь овладеть собой. Слезы жгли ему глаза и застревали комом в горле. Он не знал, как будет петь, когда он в таком унынии и не имеет иных ориентиров, кроме своего сердца.

Его размышления оборвались, когда Бэйн снова нанес удар. Молния поразила дуб неподалеку от Джека, и ему пришлось проглотить слезы и припустить дальше. Нужно было найти укрытие – место, чтобы прийти в себя и перевести дух. Где он мог взять в руки арфу и положить пальцы на струны.

Джек посмотрел в темную чащу леса.

И побежал к дому отца.

* * *

Он боялся, что будет стоять под дверью Найла, стучать и стучать без ответа. Джек не знал, откуда взялся этот страх, – знал лишь, что тот будто въелся в него с самого детства. Странно, что теперь, когда Джек узнал, как зовут отца и где он живет, тревога лишь усилилась – да так, что войдя в огород, на полпути к двери бард не мог сдвинуться с места.

Он не сводил глаз с дома.

Вокруг него в саду колыхались растения, ломаясь под напором бури. Деревья стонали, а в воздухе появился запах паленой древесины. Джек знал, что он на виду. Он стоял на единственном открытом участке во всем Приграничном Лесу, во дворе отцовского дома. Всего в нескольких километрах отсюда Бэйн метал молнии в погоне за ним. И все же Джек боялся идти дальше.

Дверь распахнулась.

На пороге появился Найл, будто почувствовавший, что Джек здесь. Они стояли друг против друга, оба одинаково изумленные.

– Джек! – в конце концов проговорил Найл.

– Мне нужно... где-то спрятаться, – запинаясь, сказал Джек. – Я не знал, куда еще пойти.

– Тогда проходи, – позвал Найл. – Пока тебя не сдуло.

Джек с облегчением поспешил к двери. Он вошел в дом, удивившись, как по-другому все выглядит без огня, во время бушующей за стенами бури. Жилище окутывала темнота, но внутри было тепло и надежно. Джек вздохнул. Он перекидывал арфу со спины, когда увидел, что из тени к нему вышла Элспет.

– Я волновалась за тебя, Джек, – сказала бабушка, сцепив руки. – Но Найл рассказал, что ты для него сделал.

«Сделал для него?» – удивился Джек, глядя на стоявшего тут же Найла.

Отец, сунув руки в карманы, смотрел в стену, явно смущенный.

– Я... – начал было Джек, но его голос утонул в грянувшем совсем рядом раскате грома.

Пол задрожал у них под ногами. На кухонном столе задребезжала посуда. С каминной полки упала свеча. Качнувшиеся пучки трав смахнули пыль с потолочных балок.

У Джека на мгновение перехватило дыхание. Его душу снова охватил страх при мысли о том, что Бэйн, полный решимости его отыскать, переломает все деревья в Приграничном Лесу. О том, что вдруг повелитель духов скоро вспомнит о доме Найла. Джек не вынесет, если что-то случится с отцом и с бабушкой.

– Я так рад снова с тобой увидеться, Элспет, – сказал Джек. – Но за мной гонится северный ветер, и боюсь, что я принес вам только беды.

Найл, сдвинув брови, взглянул на него.

– Что за беды?

Джек посмотрел отцу в глаза.

– Мне нужно спеть духам, а Бэйн Губитель хочет заставить меня молчать. Мне очень жаль, что я принес это к вашему порогу, но...

– Скажи, что я могу сделать, – ласково перебил его Найл. – Как мне тебя защитить? Чем тебе помочь?

Джек был так удивлен пылким предложением Найла, что молча смотрел на него. Но потом его память всколыхнулась, как уголь разгорается из пепла. Джек вспомнил, что сказал отцу всего несколько ночей назад.

«Пусть мы станем твоим щитом и доспехами».

К Джеку начала возвращаться уверенность. Пальцы у него подергивались – настолько ему не терпелось коснуться струн своей арфы. Он начал представлять, какую балладу будет петь, чтобы разрушить созданную Игэном иерархию – песней освободить огонь, воду, землю и воздух, – и почувствовал, как внутри него поднимаются слова, а легкие наполняются свежим лесным воздухом.

– Если вы спуститесь вниз по реке и переждете самый разгул стихии с Мирин и Фрей, – сказал Джек, – мне будет легче на душе.

На лице Найла промелькнуло страдание – то ли от упоминания имени Мирин или Фрей, то ли от многолетней тоски. А может, его осенило, что он вот-вот воссоединится с теми, кого он любил втайне.

– Ты уверен, Джек? – спросил Найл. – Я могу остаться с тобой, если нужно.

От его предложения Джек едва не расплакался. Но лишь улыбнулся, его уверенность крепла, хотя гром гремел все громче и ближе. Джек был готов петь.

– Спасибо, – ответил он, – но мне нужно играть в одиночестве.

Найл кивнул, ероша волосы.

– Ладно. Дай мне кое-что захватить, а потом мы отправимся на Восток.

Джек поставил арфу на стол, а отец и Элспет бросились собирать котомки. Стены дома застонали. Ветер срывал с крыши солому. Сквозь щели в ставнях Джек видел всполохи молний. Бард сделал глубокий вдох, понимая, что его время почти пришло.

– Мы готовы, – сказал Найл.

Он приоткрыл заднюю дверь, стоя в узкой полоске света.

Снаружи проник порыв ветра, смахнув прядь волос со лба Джека, пока он обнимал Элспет.

– Спой, чтобы наступил мир, Джек, – сказала бабушка, положив свою обветренную ладонь ему на щеку. – Если кому-то это по силам, то только тебе.

Она отошла, уступая место Найлу.

Джек судорожно соображал, пытаясь придумать, что сказать, но Найл заговорил первым:

– Я не совсем понимаю, что ты намерен делать и что от тебя потребуется. Я не стану просить тебя забыть о долге и пойти с нами, потому что вижу в тебе отпечаток высокого призвания. Пламени, которое будет гореть вечно, куда бы ты ни отправился.

Найл замолчал, но он улыбался. И Джек наконец увидел в отце что-то от себя. Улыбку, которую он взял от Найла.

– Но я не могу позволить тебе уйти, не сказав, что я с гордостью назвал тебя своим тогда, – прошептал Найл, – хотя свидетелями были только твоя мать и духи. И я с гордостью называю тебя своим сейчас.

Джек вбирал в себя слова отца. Они успокоили его душу и укрепили решимость. Джек закрыл глаза, когда Найл поцеловал его в лоб. Тепло отца растворилось, и Джек оказался к этому не готов. Найл вывел Элспет за дверь, и Джек пошел за ними, словно тень. Он остановился в огороде и увидел, что деревья на опушке скрипят и стонут. Их ветви оголились, потеряв все листья.

«Это конец, – подумал Джек, глядя, как Найл с Элспет уходят вниз по течению, пока они не скрылись из виду. – Конец и начало».

Джек вернулся в дом и запер дверь на щеколду. Затем он вынул арфу из чехла и перекинул ремень через голову. Инструмент удобно лег на плечо, и Джек задумался о мелодии и о зачине баллады, когда заметил яркий золотистый свет, просачивающийся сквозь ставни.

Он понял, что молнии прекратились. Гром затих. Однако темноту поглощало какое-то сияние.

Джек поспешил к окну и открыл ставни. Он почувствовал, как его кожу будто опалило солнцем, и оцепенело уставился вглубь горящего леса. На его глазах пламя росло ввысь, вширь, раздуваемое ветром. Огонь трещал у самого двора, готовый охватить его и Джека целиком.

* * *

Адайра думала, что ветер разорвет ее. Она пробиралась по долине, отчаянно пытаясь нащупать точку опоры. Она с трудом могла разглядеть что-то и в двух шагах от себя; весь мир превратился в размытое сине-серое пятно. Бэйн Губитель продолжал свирепствовать, раздувая ей волосы, не давая вздохнуть, грозя перевернуть ее вверх тормашками.

Адайра стиснула зубы, чувствуя, что теряет почву под ногами. Ветер был готов подхватить и унести ее. Она отчаянно вцепилась в землю.

«Помогите мне! – готова была крикнуть она земле, траве, вереску, холмам. – Помогите мне его отыскать!»

Она ухватилась за камень, не в силах ни встать, ни двинуться вперед. Адайра прижалась к нему, и время словно остановилось. Она боялась, что ей не найти Джека. Что она погибнет в одиночестве, в плену у ветра.

Но открыв глаза, увидела глубокий примятый след в зарослях вереска и поняла, что место выглядит очень знакомым. Адайра пошла по извилистой тропинке, которая вела ее к холму. Когда она его узнала, у девушки перехватило дыхание.

Здесь находилось убежище, которое когда-то показала ей Иннес. Место, где она может укрыться, если попадет в беду.

Адайра побрела к склону и нашла нужный камень. Участок склона пришел в движение, и показалась дверь, скрытая под дерном. Адайра открыла ее, спеша спрятаться от грозы.

Девушка проскользнула внутрь. Огня не было даже здесь, и даже из зачарованного клинка невозможно было высечь ни искорки. Адайра оставила дверь открытой, чтобы было хоть немного света.

Она села на пол. Уши и щеки горели от ветра. Подтянув колени к груди, она пыталась унять дрожь.

Адайра не знала, сколько просидела там в холоде и одиночестве, когда почувствовала, что на нее упала чья-то тень. Кто-то стоял в проеме дверей. Не открывая глаза и с бешено заколотившимся сердцем, Адайра потянулась к поясу за кинжалом, готовясь открыть глаза и нанести удар, как вдруг кто-то схватил ее за руку... длинными пальцами с острыми ногтями.

Вздрогнув, Адайра открыла глаза. Это была Кая. Глаза феи округлились от тревоги, но на лице была написана решимость, и Адайра вдруг поняла, что Кая способна противостоять буре. Сохранившиеся крылья служили щитом, со свистом рассекая ветер.

Кая подняла Адайру на ноги. Вместе они поспешили по пустынной долине на Восток. Адайра пряталась под крыльями Каи, и казалось, будто обе застряли в сновидении. Тут Адайра завидела вдали какой-то яркий, завораживающий свет. Сначала она не могла понять, что это, но потом встала как вкопанная, прижавшись к бессмертной.

– Кая, – выдохнула Адайра в ужасе.

Фея содрогнулась.

Приграничный Лес горел.

* * *

Джек знал, что Бэйн использует огонь против его воли. Знал, что Пепел в плену, где-то внутри этого неукротимого пламени.

Бард открыл дверь, прошел через огород и вышел за калитку. Ему не хотелось, чтобы отцовский дом сгорел. Однако огонь надвигался, подползая все ближе, поглощая дерево за деревом вместе с обитавшими в них духами.

Джек смотрел на пламя. Ему казалось, что он видит очерченный голубым и золотистым силуэт Лорда Пепла, который, обливаясь слезами, ползет по лесной подстилке.

Джек заиграл и запел, обращаясь к огню. Он взял мелодию Игэна, смешав все ноты, но вскоре жар огня стал невыносим. Продолжая играть и петь, бард направился к реке, а пожар шел за ним, словно по-прежнему подчиняясь Бэйну, однако он пощадил дом и огород Найла. Вода в реке была прозрачной и холодной. Стоя в стремнине, Джек запел, обращаясь к духам воды: озер, ручьев, рек и морей. И вновь он изменил балладу Игэна и пел во благо волшебного народа, вспомнив, как это бывало в давние времена. Его голос и мелодия звучали то громче, то тише, совсем не похожие на зловещую музыку Игэна, и когда Джек посмотрел под ноги, то увидел притаившуюся в глубине кровожадную речную фею. У нее была голубоватая кожа, белесые глаза и оскаленные зубы, острые, как иголки. Она слушала его песню, зачарованная звучанием. Однако пожар продолжал бушевать. Он перекинулся на другой берег, и Джек чувствовал, что вода понемногу становится горячее.

– Не останавливайся! – прошипела ему речная фея как раз перед тем, как вскипевшая вода вынудила его выйти на противоположный берег.

«Не останавливайся!»

Хотя Джек даже не знал, есть ли от его музыки толк. На первый взгляд, иерархия Бэйна осталась неизменной, целой и невредимой, как паутина, но Джек не сдавался, огибая деревья по пути к границе кланов и продолжая играть и петь. Он шел по краю владений и видел и Восток, и Запад, обращаясь к духам земли, к деревьям и холмам, к вереску и камням, к луговым цветами и сорным травам, к горам и долинам.

Тут-то Джек и ощутил это – силу, собиравшуюся у него под ногами. Золотистые ручейки, струйки колдовства. Магию притягивала музыка, всасывая с кровью, как дерево пьет воду корнями. Джек вдруг почувствовал, словно может пропеть хоть сотню дней, хоть сотню лет. Его голос обрел глубину и силу, перекрывая шум бури. Он перебирал струны все быстрее и быстрее, и звуки вылетали из-под пальцев, будто искры.

Пожар, пышущий жаром, не отставал, но Джек его не боялся. Огонь был словно мантия, волочившаяся у него за спиной, и бард знал, что сила Игэна уже на исходе. Настало время обратиться к ветру.

Он бесстрашно оборвал путы, удерживавшие южный ветер. Восточный ветер. Западный ветер. Он пел, а вокруг беспорядочно били молнии. Их удары валили деревья, рассекая их залитые смолой сердцевины. Древние деревья, наверное знавшие все тайны острова. Их духи ахали и погибали, оставляя после себя лишь дым.

Джек продолжал петь, хотя земля дрожала под ногами, а над головой выл ветер. Он знал, что духи отдают свои жизни ради того, чтобы защитить его, и он просто обязан держаться до конца. Он впитывал колдовство, отдаваемое Западом, пока в нем не засветилась каждая косточка и жилка, словно бард проглотил целую горсть звезд с ночного неба.

Он вдруг забыл собственное имя и откуда он родом. Он не помнил ничего, кроме трескучего пламени, раскинувшегося, словно мантия у него за спиной... деревьев с древними лицами и историями, окружившими его, как придворные, и поглощавшие гнев Бэйна, чтобы защитить его... цветов, распускавших бутоны у него под ногами будто в знак приветствия... начавшегося дождя со вкусом моря.

Но где-то между звуков мелодии и строк песни маячила женщина с глазами, голубыми, как летнее небо, и волосами оттенка молодой луны. Женщина со шрамом на ладони, точь-в-точь как у него самого, и с улыбкой, от которой сердце у него начинало биться чаще.

«Кто она?» – думал бард, отвлекаясь на ее образ, мелькавший перед его закрытыми глазами. Ему хотелось догнать ее в темноте, дотронуться до ее кожи. Руки у него вдруг заныли, хоть он и продолжал дергать за струны. Исполнение стало замедленным, отчужденным. Ему хотелось приложить их шрамы друг к другу, словно так открылась бы связывавшая их тайна...

Прямо перед ним сверкнула молния. Белая вспышка опалила барду лицо, и он вздрогнул и открыл глаза. Арфа полыхнула невыносимым жаром, но Джеку остался всего один куплет.

Он припустил дальше вдоль границы клана, шагая по обгорелым цветам и земле. Джек запел северному ветру.

По ветвям деревьев стали бить крылья, отбрасывая яркие отсветы. Стало жарче, а свет померк, и казалось, что наступил вечер.

Джек понял, что Бэйн принял физический облик, но ждал, пока в темноте между ветвей не увидел светящиеся глаза северного повелителя. В руках у духа было копье, сыпавшее всполохами молний.

Бард ждал, пока повелитель не подойдет ближе, чтобы увидеть его в полный рост. Он был точно таким, каким его запомнил Джек: высокого роста, с белой кожей и длинными волосами цвета тусклого золота, похожими на струящийся эль. Алые крылья отбрасывали слабые блики, окрашивая серебристые кольчужные доспехи в красноватый цвет. Венцом ему служило ожерелье из звезд.

Вопреки бессмертию Бэйна Джек видел в нем отпечаток Игэна – смертного, каким он был прежде, словно многовековое владычество и вечная жизнь так и не смогли уничтожить эту тень.

– Брось арфу, – сказал Бэйн Губитель, но голос у него был слабым. – Брось арфу, и я тебя пощажу.

Только тогда Джек одарил повелителя ядовитой улыбкой. Он продолжил песнь, обращаясь к некогда украденным Бэйном предметам. Вырванным крыльям и сверкающим цветкам дрока. Отломанным переливчатым ракушкам и огненному скипетру.

Духи стали свободны. Они сбросили бремя жестокой баллады Игэна, и все вокруг показалось более ярким, суровым, на какое-то мгновение просто невыносимым.

На глазах Джека Бэйн дернулся от боли. Крылья оторвались и упали. Молнии внутри копья погасли, а само копье рассыпалось, превратившись в пепел, дрок и ракушки.

– Моя песня... – проговорил Бэйн со страданием в голосе.

Он сделал шаг к Джеку, потом еще один, и земля содрогалась у него под ногами.

Джек судорожно вдохнул, чувствуя дым, пламя и переливы своей мелодии. Пока Бэйн нависал над ним, глядя на его руки и на его арфу, бард продолжал петь.

Затем Джек замолчал. Подняв взгляд на Бэйна, он заметил, что его кожа потрескалась, словно покрытая коркой льда. Сиявшие в волосах звезды начали рассеиваться.

– Ты украл у меня песню, – сказал Бэйн. – Ты украл ее и перепел, и так украл у меня корону.

Звезды, украшавшие его волосы, теперь парили между Джеком и Бэйном, который вдруг со стоном рухнул на колени. Его кожу исполосовало еще больше трещин, обнажив тьму внутри – темно-синюю и холодную, как северная полночь.

Когда-то музыка подарила ему власть. Теперь музыка этой власти его лишила.

Звезды скользнули к Джеку. Он не смел дышать, когда они стали вплетать свой голубоватый свет ему в волосы. С арфой в руках он глядел на Бэйна, у которого трещины дошли до лица. Северный повелитель содрогнулся и обратился в прах.

На глазах у Джека северный ветер умолк навсегда.

* * *

Адайра брела вдоль границы клана. Она почти ничего не видела сквозь дымку, но шла за тем, что сулил огонь, свет которого ее манил. Деревья вокруг стояли молча и неподвижно. Было душно и смрадно, и Адайра спешила, дрожа от дурного предчувствия.

Кая шла за ней по пятам и вдруг ахнула.

Адайра развернулась, готовая ко всему. Но она не ожидала увидеть, что крылья у Каи расправились, целые и невредимые, а сама бессмертная, широко распахнув глаза, смотрит вверх. Тучи расступились, и в просвет хлынуло солнце.

Кая выдохнула и растаяла в лучах света.

Ее исчезновение лишило Адайру мужества. Не зная, вернулась ли Кая в свое царство или уничтожена, девушка поспешила дальше.

Вскоре послышалось потрескивание лесного пожара. Ее обдало волной жара.

Сквозь стволы деревьев Адайра увидела Джека.

Он стоял на границе кланов с арфой в руках. У него за спиной, в опасной близости, горело пламя, и казалось, он и сам вот-вот вспыхнет. Его каштановую голову венчали звезды, а взгляд был опущен вниз, будто он видел на земле перед собой что-то, чего не видела она.

Адайра отважилась подойти ближе. Сердце у нее бешено колотилось. Наверное, Джек уже пропел балладу без нее, и девушка не знала, что произошло.

Под сапогом хрустнула ветка.

Джек вскинул голову. Глаза у него были темными и страшными, будто он смотрел сквозь нее. Адайра остановилась, не заметив в его взгляде узнавания. Он видел ее, но не узнавал, и она протянула к барду руку.

– Джек, – прошептала она.

Бард резко втянул воздух. Она поняла, что в этот миг он узнал ее, потому что его лицо исказилось одновременно от облегчения и страдания, словно ее голос пробудил его ото сна.

– Адайра, – сказал он, делая шаг к ней.

Арфа выпала из его рук, упав на землю с металлическим звоном, от которого Адайра вздрогнула. Джек никогда не обращался с инструментом так неосторожно.

Он протянул к ней руку с отчаянием на лице, когда из огня выбросило язык пламени. Между ними вспыхнул огонь, неровный, с синей сердцевиной, и Адайре не оставалось ничего иного, как попятиться от обжигающего жара. Он был таким ярким, что девушка закрыла глаза. Пот выступил у нее на лбу, пропитал ее одежду.

Адайра встала на колени на границе кланов, опершись руками о землю, в ожидании, пока пламя утихнет. Когда жар спал, она открыла глаза. Огонь погас сам собой, а лес заволокло дымом.

– Джек, – крикнула Адайра, вставая. Она закашлялась от едкого воздуха и поспешила вперед. – Джек!

Девушка вышла туда, где он стоял. Шарила в дыму, по углям, тлеющим на земле, как осколки рубина. Страх будто когтистой лапой впился ей в грудь, и она подавила рыдание, пытаясь отыскать на земле обгорелое тело.

От Джека не осталось ни следа. Никакого намека на то, куда он подевался. Вокруг были лишь пепел и обугленная линия на земле – граница, отметившая, где закончился пожар. Тут Адайра заметила что-то блестящее, что-то целое и невредимое среди дымившихся руин.

И девушка застыла на месте, глядя на нее.

На арфу Джека.

42

Когда ветер только-только задул с севера, Фрей забеспокоилась. Они с Мирин заперли ставни и собрали в саду последние плоды, но мама вела себя спокойно: заварила чай и ткала на станке, как в любой другой день.

– Не бойся, – с улыбкой сказала она.

Девочка пыталась отыскать в себе такое же мужество, каким обладала ее мать, но тут завыл ветер. Стены задрожали, а двери задребезжали, будто кто-то хотел ворваться в дом. В щелях засвистел холодный и безжалостный ветер, и огонь в очаге вдруг погас. Потухли и лучины, пока в доме не осталось ни одного огонька, разгонявшего темноту.

Фрей тогда очень испугалась, но Мирин по-прежнему спокойно заговорила с ней:

– Гроза скоро пройдет, милая. Иди-ка, ложись ко мне в кровать, и я расскажу тебе историю.

Фрей сняла сапоги и сделала, как велела Мирин, устроившись под теплым боком у мамы в темной спальне. Но голос Мирин звучал странно и хрипло, будто слабел.

– Кажется, мне нужно вздремнуть, Фрей, – сказала она, не в силах закончить рассказ.

Фрей слушала, как дыхание матери становится глубже, когда та засыпала. Пока Мирин спала, девочка лежала с широко открытыми глазами и смотрела в потолок, опасаясь, что ветер в любой момент сорвет крышу.

– Мама, – позвала Фрей, не в силах больше тревожиться в одиночестве. – Мама, проснись.

Женщина не отзывалась. Фрей стала звать громче, трясти мать за плечи. Но Мирин крепко спала, и ее дыхание было медленным и затрудненным.

Маме нужно было выпить укрепляющее снадобье. Оно ей поможет.

Фрей спрыгнула с кровати, но тут же вспомнила... огня-то нет! Она не сможет заварить маме отвар. Девочка стояла посреди стылой комнаты, глядя на потемневший очаг, на станок Мирин, в неизвестность.

Прежде ей был не знаком такой страх, и он пригвоздил девочку к полу. Дыхание стало таким частым и поверхностным, словно она и вовсе не дышала, словно сердце ей сжали железные тиски. Фрей жалела, что Джека нет рядом и некому ей помочь. Некому подсказать, что делать, чтобы спасти маму.

Она дрожала, не в силах вырваться из объятий страха, когда раздался стук в дверь. Фрей вздрогнула, охваченная паникой. Кто мог явиться в такой час? В самую страшную бурю на памяти Фрей?

Она съежилась, не осмеливаясь открыть. Но потом подумала: «Вдруг это Джек или Сидра? Что, если кто-то пришел к нам на помощь?»

Фрей бросилась к двери, ледяными пальцами отодвигая щеколду.

К ее удивлению, на крыльце оказался рыжеволосый человек в перекинутой через плечо синей тартановой накидке. Рядом с ним, щурясь от ветра, стояла старушка. Фрей заморгала и в испуге попятилась, но потом поняла, что уже видела этого человека. Однажды он стоял на их заднем дворе, защищая их от налета. Его, пленного, втащили к ним в дом, и он со слезами произнес мамино имя.

– Можно укрыться у тебя, Фрей? – спросил незнакомец.

Девочка кивнула, гадая, откуда он ее знает. А когда чужак со старушкой вошли, Фрей, как ни странно, испытала облегчение. Наконец она не одна, и хоть на этих двоих и были синие накидки, она им доверяла.

Чужаку пришлось помочь Фрей запереть дверь, таким сильным был ветер. А потом она не знала, что сказать. Не было ни огня, ни чая, и девочка взглянула на чужака, смутно различая его лицо в сумраке.

– Твоя мама дома, Фрей? – спросил он, и девочка поняла, что ее-то гость и ищет.

– Она больна, – прошептала девочка.

Фрей услышала, как у мужчины перехватило дыхание, будто ее слова пронзили его, как ножом.

– Можешь проводить меня к ней?

Фрей отвела его в спальню. Все еще было очень темно, но она слышала тяжелое дыхание Мирин и подвела к ней чужака. Он сел на край кровати.

– Мирин, – ласково и проникновенно проговорил он. Ответа не было. И он снова настойчиво позвал ее: – Мирин, открой глаза. Вернись к нам.

Фрей надеялась, что услышав его голос, мама проснется, но она продолжала спать.

– Мне кажется, ей нужно укрепляющее снадобье, – прошептала Фрей, совсем упав духом. – Она болеет от колдовства.

Чужак перевел взгляд на девочку.

– Сможем мы его приготовить без огня?

– Нет.

Наступило долгое и страшное молчание. Но потом он снова повернулся к ее маме, и в сумерках Фрей были видны лишь его яркие волосы.

– Пойдем, дитя, – сказала старушка, взяв Фрей за руку. – У меня есть имбирный пирог и книжка, которая так и просится, чтобы ее прочитали.

Фрей подсела к старушке на диван. Они прижались друг к другу, чтобы согреться, и когда старушка предложила девочке кусок пышного ароматного пирога, та не отказалась. Мирин наверняка отругала бы ее за то, что она взяла угощение от посторонней женщины клана Бреккан, но Фрей съела пирог за один присест, найдя утешение в сладком вкусе.

Она увидела перед собой раскрытую книгу, какой еще не видала, и решила, что книга, наверное, принадлежит старушке.

– Как тебя зовут? – спросила Фрей.

– Элспет, – ответила та. – Я живу неподалеку от тебя.

– Ты живешь вверх по течению?

– Да.

Фрей представила себе: река соединяет ее и Мирин с Элспет. Девочка взглянула на книжку.

– Можно почитать?

– На это я и надеялась, хотя тут темновато, – ответила Элспет. – Не хочу, чтобы ты напрягала глаза.

– Ничего страшного. Мама говорит, у меня очень хорошее зрение.

Фрей положила книжку на коленки и стала читать вслух, разгоняя мрак. Вскоре история ее увлекла, и страхи отступили: страх за Мирин, страх из-за того, кем им приходится рыжеволосый чужак, страх из-за грозы. Страх, вернется ли к ним когда-нибудь Джек.

Позже Фрей будет гадать, что случилось раньше: закончилась гроза или снова загорелся огонь. Она не могла вспомнить – наверное, одновременно. Но в очаге вдруг с громким хлопком вспыхнуло пламя, и лучины вновь обрели свои огоньки, ярко осветив стол. Ветер стих, а сквозь щели ставней заструились лучи солнца.

Девочка ахнула. Она в изумлении глядела на огонь, когда услышала за спиной шаги.

– Фрей, поможешь мне заварить укрепляющее снадобье для твоей мамы?

– Конечно! – воскликнула она, осторожно отложив книгу. – Пойдем, я покажу, как его готовить.

Чужак внимательно следил, как Фрей ставит вскипятить чайник и собрает целебные травы в сито. Огонь горел так ярко, что вода, к огромному облегчению Фрей, вскипела в считаные мгновения, и девочка немедленно погрузила в нее листья.

– Не знаю, как ее напоить, – сказала Фрей, налив пахучий отвар в любимую чашку Мирин.

Рыжеволосый взял у девочки из рук чашку и понес в спальню.

Мирин по-прежнему спала, темные волосы разметались вокруг головы, поблескивая серебристыми нитями на висках. Под глазами у нее залегли фиолетовые тени, а лицо стало мертвенно-бледным. Фрей показалось, что у мамы совсем больной вид, как будто она не доживет до вечера. Малышка заломила руки от отчаяния, а потом забралась к ней на постель.

Девочка села с одной стороны от матери, а чужак – с другой, и она смотрела, как мужчина обмакнул пальцы в отвар и поднес их к губам Мирин. Сначала Фрей это показалось странным, но она видела, как чужак был настойчив и заботлив. Вскоре Мирин проглотила бессчетное число капель с его пальцев, на ее лицо вернулся румянец, и дыхание изменилось.

Фрей не забыть тот миг, когда мама открыла глаза и увидела рядом с собой этого чужака. Ей не забыть, как Мирин улыбнулась – сначала ему, а потом Фрей.

Девочке всегда хотелось знать, какое оно, колдовство. Иногда ей чудилось, что она его поймала, когда собирала луговые цветы в долинах или пила воду из проточных заводей. Когда смотрела на звезды безлунной ночью. Но теперь она точно знала.

Фрей почувствовала колдовство, ласковое и нежное, когда Мирин взяла ее за руку и улыбнулась.

* * *

– Как ты узнал? – спросила Сидра, гладя Торина по волосам. – Как узнал, что я больна?

В уединении ее спальни, в глубине брекканского замка, они лежали в постели в объятиях друг друга. Прошло много часов с тех пор, как закончилась гроза и появилось солнце, осветив западные земли. Все это время Торин с Сидрой без устали трудились бок о бок с Дэвидом и Иннес, исцеляя тех, кто был ранен или страдал от хвори, разбирая завалы, исправляя поломки. Они трудились плечом к плечу с Брекканами, и никто не возражал, не находил это странным. Нет, казалось, будто так было всегда – что один клан помогал другому.

Стыдно подумать, что такое сотрудничество стало возможным из-за порчи и бури.

Когда вечерний воздух согрелся от солнца, Иннес отправила Сидру с Торином отдохнуть перед ужином. Вечером им предстояла трапеза с лэрдом и ее супругом, а также Адайрой и Джеком, когда те вернутся. Сидра не знала, чего ждать от этого ужина, но надеялась, что он отметит начало чего-то нового. Что эта общая трапеза породит понимание, а может, даже дружбу.

Торин подвинулся и прижался к ней теплым телом. Оба были грязными – у нее у самой осталась земля под ногтями, а в волосах пыль, – но Сидре было все равно. Поднявшись в комнату, она освободилась от одежды и, усталая, повалилась в кровать, пока Торин не лег к ней под одеяло.

Теперь он смотрел на нее. Глаза у него были синими, как васильки, с коричневым ободком внутри. Как небо и земля. Сидра заметила, что в волосах у мужа застряли цветы. Девушка подумала, что ему идет, и не стала трогать.

– Ты меня не видела, но я был рядом, Сид, – сказал Торин, проводя пальцами по ее руке. – Даже из потустороннего мира я отлично тебя видел.

Она задумалась, вспоминая, ощущала ли его присутствие. Может, раз или два, когда чувствовала в замке сквозняк.

– Я не знал, как подойти к решению загадки, – продолжил Торин. – Загадки, которая дала бы мне ответ, как побороть порчу. И я смотрел, как ты готовила снадобья и лечила больных в надежде ничего не пропустить и найти ответ в твоих руках.

– И получилось? – прошептала она.

– Да, – улыбнулся лэрд, переплетая свои пальцы с ее. – И Мэйзи мне тоже помогла.

Сидра слушала, а Торин поведал ей обо всем. Она была зачарована его рассказом, загадкой и трудностями на пути к разгадке, собранными им цветами и неудачными попытками. Хэпом, духом холмов, который стал Торину другом в его невзгодах.

– Не раз мне казалось, что я так и не найду разгадки, – признался лэрд. – Пожалуй, я бы до сих пор бродил в царстве духов, беспомощный и неприкаянный, если бы не понял, что ты тоже заразилась.

Он умолк, перебирая ее черные спутанные пряди.

– Порой я недоумевал, почему ты мне не рассказала, и мне было очень больно. А потом я понял, что ты делала все, чтобы нас спасти, и мне нужно изо всех сил вместе с тобой пытаться отыскать ответ.

Сидра на миг зажмурилась от эмоций, нахлынувших после его ласковых слов.

– Раз ты видел, что я страдала от порчи, – начала девушка, снова взглянув на мужа, – значит, ты видел и...

Она не успела договорить. Торин под одеялом положил руку ей на живот.

– Да, – сказал он с улыбкой, от которой возле глаз у него появились морщинки. – Еще одна причина, почему я так отчаянно стремился домой, к тебе.

Сидра рассмеялась, и от этого звука у Торина перехватило дыхание.

– Я до сих пор не могу прийти в себя.

– И я, – согласился он. Его голос был наполнен счастьем. – Но для меня нет большей радости, Сид. У нас с тобой будет ребенок!

Он перевернулся и оказался над ней, опираясь на локти и колени, словно боясь раздавить.

– Надеюсь, у малыша будут твои глаза и улыбка, твой смех и отвага. Твоя ловкость, терпение и доброта. – Торин поцеловал ее в шею над пульсировавшей жилкой. – Надеюсь, наш ребенок унаследует все твои черты и лишь немного моих.

– Половину моих и половину твоих, – заупрямилась Сидра. – Пока не вырастет в самостоятельную личность.

Торин смотрел на нее. Девушке показалось, что она заметила в его взгляде гордость и, пожалуй, тень страха.

– Как ты думаешь, Мэйзи обрадуется таким вестям?

Торин усмехнулся.

– Она наверняка будет в восторге. У нас с тобой хлопот будет полон рот, Сид. – Но тут улыбка у него угасла, и целительница увидела, что в глазах мужа отразилось нечто иное.

Девушка коснулась его щеки, и он нахмурился – то ли от муки, то ли от наслаждения.

– Я не хочу сделать больно тебе, – сказал он, – или малышу.

– Ни мне, ни малышу ты не навредишь, – ответила целительница, притягивая мужа к себе.

Когда их тела соприкоснулись, оба застонали. Сидра знала, что они были вместе всего несколько недель назад, но их разделяли царства. Это были несколько недель, когда она не знала, обнимет ли и увидит ли его еще раз. Почувствует ли его дыхание на своей коже или прикосновение его губ и услышит ли его голос в темноте.

Сидра была дома с Торином. Пусть она сейчас на Западе и в окно струится солнце, но в его объятиях она дома. Она никогда не чувствовала такое спокойствие, такое глубокое понимание и любовь, как когда он шептал ее имя.

И Сидра смотрела, как с волос Торина облетают цветы.

* * *

Адайра несла арфу Джека по холмам Запада. Над головой у нее показалось яркое голубое небо, когда солнце разогнало тучи. Буря унесла листья с деревьев, и в послеполуденном свете их торчащие голые ветки отбрасывали корявые тени на траве. Вереск был примят, а луговые цветы поломаны. Однако с каждым мигом земля будто оживала, согреваясь на солнце.

Адайра миновала несколько крофтов, но не останавливалась и не говорила с Брекканами, которые ремонтировали дома и убирали мусор. Она сошла с дороги и пошла знакомой долиной в лес, а оттуда дальше, к озеру.

Дом, где когда-то укрывалась Кая, был таким же, как несколько дней назад, когда Адайра ушла оттуда. Буря не тронула его. Девушка прошла по земляному мосту к двери, которая была настежь распахнута. Запиравшее ее колдовство оказалось разрушено.

Адайра вошла в сумрачную прохладу дома. Она не знала, зачем пришла к этому проклятому озеру. Не знала, почему ее тянуло сюда, и взглянув на висевший на стене скелет, почувствовала, как ее последняя надежда тает.

Конечно, Джека здесь не будет. Он уже не здесь – его призвал огонь, и Адайра опустилась на край соломенного матраса, не в силах стоять на ногах от сердечной тоски. Она долго сидела так, глядя, как солнечные лучи приобретают густой золотистый оттенок. Из огорода доносились птичьи трели. Их нежное пение смешивалось со стрекотом цикад и редким плеском поднявшейся к поверхности рыбы. За стенами дома шелестел легкий ветерок, покачивая высокую траву и чертополох. Через открытую дверь его нежное дыхание любящей рукой коснулось щеки Адайры.

Она подумала: вдруг это Кая присматривает за ней?

Адайра хотела оставить арфу Джека в этом доме, но потом передумала. Арфа останется с ней, хотя с тех пор, когда Лорна Тамерлейн пыталась научить ее играть, прошло много лет. Много лет прошло с тех пор, как Адайра сидела, положив пальцы на струны, и пыталась овладеть нотами. Музыка не давалась ей, но возможно, лишь потому, что она и сама ей не отдавалась.

Теперь Адайра нежно провела пальцами по раме. Опускался вечер, ей нужно было возвращаться домой к родителям, пока те не встревожились, что ее долго нет. Однако Адайра ждала, пока на небе не зажжется первая звезда – далекий, холодный огонек, горевший ровно и ярко, как те звезды, которые она видела в венце на голове у Джека.

Отбросив страх, девушка дернула звонкую струну.

43

Адайра не знала, чего ожидать от ужина. Она чуть не сказала родителям, что не пойдет – слишком устала, была удручена и ни капли не голодна, – но войдя в покои Иннес, чтобы присоединиться к трапезе... Адайра, к своему изумлению, увидела, что за столом рядом с Сидрой сидит Торин. Их взгляды встретились, и в тот же миг будто прорвало дамбу и на нее обрушилось прошлое. Ей действительно показалось, словно никакой разлуки не было – разве не только вчера они с Торином скакали по вересковым пустошам на Востоке? И тогда девушка рассмеялась, а кузен встал и бросился обнимать ее.

– Когда ты приехал? – воскликнула Адайра, отстраняясь, чтобы хорошенько разглядеть его.

Торин улыбнулся.

– Не знаю, который был час. Была гроза.

– Наверное, мы разминулись, – сказала она. – Я так рада, что ты здесь, Торин.

– И я рад, Ади. Пойдем, мы тебя ждали.

Они пошли к столу, и Адайре показалось, что в нем что-то изменилось. Она не могла понять, что именно, но что-то почувствовала. В этом не было ничего дурного – скорее, словно он повзрослел. Словно стал нежнее и стройнее, как будто что-то в нем утратилось. Девушка догадалась, что пребывание в царстве духов наложило на кузена отпечаток, и у нее тут же снова сжалось сердце.

Адайра прошла на свое место за столом и на миг закрыла глаза, вспоминая. Она видела Джека как живого. Как его, со звездами в волосах и таинственным светом в глазах, поглотило пламя. Повелителя среди бессмертных.

– Где Джек? – спросила Сидра.

Адайра взглянула на его пустой стул рядом, словно от упоминания своего имени он бы появился. Она смотрела на накрытый для него стол и взяла свой бокал вина. Отпила большой глоток, прежде чем сделать объявление.

– Он сгинул.

Ее слова будто сковали все вокруг льдом. Но Адайра чувствовала взгляды родителей, заботливо и растерянно склонившихся к ней, сочувствие Сидры и мрачное понимание Торина.

– Он пел, чтобы закончилась гроза, – объяснила Адайра, – и для этого ему пришлось пожертвовать своей смертной сущностью. Его забрали духи. – Она не хотела больше говорить об этом, как не желала и принимать соболезнования, поэтому принялась накладывать на тарелку еду.

Торин последовал ее примеру, а за ним и Сидра, хотя и сильно побледнела.

Но Иннес никогда не увиливала от разговоров.

– Мне жаль, Адайра, – сказала она.

Девушка стиснула зубы и чуть не потеряла самообладание – она почувствовала, как слезы защипали глаза. Она не могла не задумываться, что бы произошло, если бы она была рядом с Джеком, когда он пел. Если бы она стояла рядом с ним, когда разгорелся пожар.

Он бы остался с ней – это она знала точно. Его удержали бы клятва, выбор и любовь – три оковы, которые не так-то просто разрушить. Бэйн Губитель остался бы повелителем по ту сторону острова, а Запад был бы по-прежнему покрыт сумраком. «Нет, – сказала она себе, отгоняя нахлынувшие эмоции. – Именно так и было суждено!» И она не могла винить Джека за то, что он тоже это знал, и за то, что не разбудил ее, уходя.

Она была и его силой, и его слабостью.

– Тут не о чем жалеть, – сказала Адайра, встречая взгляд матери. – Играть духам, одолеть ветер – это всегда было его предназначением.

К счастью, Иннес не стала развивать тему, и трапеза продолжилась в напряженной тишине. Адайра была горячо благодарна отцу, когда он заговорил о другом и сразу перешел к делу.

– Мы бы хотели поддерживать отношения с вами, когда вы будете на Востоке, – обратился Дэвид к Торину и Сидре. – Нам кажется, что лучший способ установить связь между кланами – торговля.

Торин взглянул на Сидру, но та смотрела на Адайру. Это она всегда мечтала начать торговлю между Востоком и Западом.

Адайра молчала. Конечно, ей по-прежнему хотелось, чтобы торговля велась. Просто у нее было слишком пусто на душе, чтобы вести эту беседу, которой она никогда не представляла без Джека рядом. Это ведь было одной из причин, почему они так быстро заключили брачный союз: Джек должен был стоять рядом с ней, чтобы следить за первой сделкой, а возможно, и за всеми будущими. Стать партнером, который поддержит ее в новом и, казалось бы, невыполнимом начинании.

Она снова перевела взгляд на пустую тарелку Джека.

– Нам бы тоже этого хотелось, – ответила Сидра, чувствуя скорбь Адайры, и взглянула на Дэвида. – Вы не думали, как к этому приступить?

– Нам кажется, лучше всего встречаться раз в месяц, – начала Иннес. – Брекканы не забудут, что вы сделали для нас в трудный момент, и большинство людей клана будут только рады обмену товарами. Нам просто нужно еще придумать подходящее место – я знаю, в этом была главная загвоздка, ведь нас разделяет граница кланов.

Адайра была на этом рубеже всего несколько часов назад. Она не заметила, чтобы что-то изменилось, но она и не обращала внимания на колодовство внутри земли. Джек исчез на границе кланов. Там же встретил свой конец Бэйн Губитель. Теперь Адайра задумалась: вдруг проклятие, столько лет разделявшее остров, снято? Она вспомнила, что в тот миг, когда Джек надел корону, расступились тучи. Солнце снова залило Запад.

Иногда она представляла это: проклятие рушится, и остров снова становится единым.

– Ты что-нибудь почувствовал, Торин? – спросила она кузена.

Он понял, что Адайра говорит о заколдованном шраме у него на ладони. Том, что Торин получил, когда его назначили командиром Восточной Стражи. Он сжал и разжал руку, глядя на рубец.

– Честно говоря, я вообще ничего не чувствовал с тех пор, как прошел через волшебные врата.

«Но когда Торин вернулся, остров был на грани гибели, – подумала Адайра. – Может, чары границы кланов никуда не делись, просто все думали только о буре и ничего не замечали».

– Завтра нам с Сидрой нужно возвращаться в свой клан, – продолжал Торин, встретив взгляд Иннес. – По дороге домой я взгляну на границу кланов и проверю, сохранилось ли колдовство. И дома мы продолжим обдумывать, как приступить к торговле. Думаю, мы найдем подходящее место.

Он умолк и поднял кубок с вином, глядя на Адайру.

– Самое главное – поддерживать связь друг с другом.

Адайра скупо улыбнулась, но чокнулась с ним кубками в знак согласия. Она и не догадывалась, как отчаянно ей хотелось посмотреть, как четверо вождей острова сплотятся, как поднимут тосты друг за друга и за торговлю между кланами, пока не увидела это собственными глазами.

* * *

Сидра с Торином и Адайрой ехали на Восток в сопровождении Блэра и других стражников. Ей не терпелось вернуться домой, лечь в собственную постель и обнять Мэйзи, однако ее тревожили мысли о том, что уготовано острову в будущем, как пойдет торговля и какие еще шаги им нужно предпринять.

Однако при виде обугленных стволов, оставшихся от Приграничного Леса, ее разум смолк.

Вялыми струйками еще поднимался дым. Выгорела огромная полоса леса, хотя отдельные участки – северная верхушка и южная оконечность – остались нетронутыми. Подъехав ближе, Сидра решила, что, если не обращать внимания на пепел и обугленные скелеты стволов, все выглядит так, словно сердцевину леса вырубили.

Целительница пустила лошадь шагом, а когда их маленький отряд подъехал к самому лесу, спешилась. Стражники остались с лошадьми, а Торин, Сидра и Адайра побрели по выжженной земле. Сидра представила, как Джек стоял тут и пел, сгорев и исчезнув без следа. Ей все еще было трудно осознать, что его действительно нет – что, в отличие от Торина, ему нет пути назад, к смертной жизни.

– Вот и пришли, – нарушил тишину голос Торина.

Подходя к границе кланов, Сидра замедлила шаг. Как и Торин с Адайрой, она вся была в полосках сажи оттого, что задевала обгоревшие стволы. Словно по этой части леса было нельзя пройти без того, чтобы случившееся здесь не затронуло и тебя.

Втроем они стояли и глядели на границу. И тут Торин взял Сидру за руку.

– Не переступишь, Сид? Хочу проверить, будут ли какие-то ощущения в шраме.

Кивнув, она перешла на другую сторону и оглянулась на Торина. Он хмурился, глядя на ладонь, сгибая и разгибая пальцы.

– Почувствовал что-то? – спросила Адайра.

– Нет, – ответил он. – Ничего. Здесь чары разрушены.

– Проверим дальше в лесу? – предложила Сидра. – Там, где деревья остались целы?

– Давай. Пойдем, Сид.

Торин снова взял ее за руку и потянул обратно через границу. Они пошли сначала на север, дойдя до того места, где огонь погас. Это было похоже на переход из одного мира в другой, из покрытой пеплом пустоши в зеленое изобилие. На этот раз, переходя границу, Сидра поежилась и увидела, что Торин нахмурился.

– Теперь я почувствовал, – сказал он. – Здесь проклятье сохранилось.

– Значит, оно наверняка сохранилось и в южной части леса, – сказала Адайра, но голос ее был слабым и странным, будто она с трудом дышала. – Нужно идти туда.

Она развернулась и снова зашагала по выжженной прогалине.

Сидра вернулась на западную сторону границы и подумала, что, наверное, именно здесь это произошло. Здесь Джек стал огнем.

Они прошли через весь выгоревший Приграничный Лес и оказались возле необычной впадины – широкой и неглубокой ложбины, покрытой золотистым песком и гладкими камушками.

– Всемогущие духи! – прошептала Сидра, вдруг догадавшись, что это такое. – Река...

– Пересохла, – закончила Адайра, искоса взглянув на подругу.

Сидра тоже посмотрела на нее. Глаза у Адайры лихорадочно блестели, а лицо было перемазано сажей. Сидре так и хотелось дотронуться до ее руки, поддержать, ведь этот лес хранил для Адайры целую гамму переживаний. Здесь решилась ее судьба. Она лежала на мягком мху меж древних стволов, как жертвоприношение, которое осталось невостребованным. И эта река унесла ее на Восток, в руки Тамерлейнов.

Под взглядом Сидры Адайра перешла обнажившееся русло реки, оставив на нем следы своих сапог. Но не осталась на границе кланов, чтобы проверить их гипотезу, а свернула вдоль выгоревшего ложа вверх по течению исчезнувшей реки.

Адайра скрылась в лесу.

– Давай оставим ее в покое, – предложил Торин.

Сидра кивнула.

Они с Торином заключили, что Джек пожертвовал собой и часть проклятия разрушилась, но его музыки хватило не на весь лес. Взявшись за руки, они пошли вверх по реке, гадая, что их открытие значит для всего острова, и вскоре вышли к жилью. Перед ними стоял каменный дом с соломенной крышей и огород, еще не оправившийся от бури. Изнутри ставни открыла Адайра, и Сидра робко прошла к ней.

– Ты знаешь, кто здесь живет? – спросила целительница, обратив внимание на кухонный стол и свисающие с балок пучки трав.

– Найл Бреккан, – ответила Адайра. – Отец Джека.

Сидра остолбенела. Не стоило удивляться, но эта новость глубоко поразила ее.

– Отец Джека – Бреккан?

– Да, – ответила Адайра, высовываясь из окна. – Торин! Торин, иди в дом. Я хочу кое-что рассказать вам с Сидрой и не хочу повторять дважды.

Спустя мгновение, Торин появился на пороге черного хода, подсвеченный солнцем.

– Это что, здесь держали Мэйзи? – спросил он. – И других девочек, когда Морэй их похищал?

– Да, – подтвердила Адайра, садясь за стол.

Сидра тоже села, вдруг почувствовав слабость в коленях. Торин сначала осмотрел гостиную, взглянув на свечи на каминной полке, стоявшие в углу посохи, стол возле стены. Наконец он тоже присел к Адайре и Сидре. Все молчали, и Адайра поведала им, как отец Джека отнес ее на Восток к Мирин.

К концу ее рассказа борода у Торина оказалась вся в саже оттого, что он беспрестанно ерошил ее. Облокотившись на стол, лэрд вздохнул.

– Значит, это дом Найла Бреккана. Где же он сейчас?

– Не знаю, – ответила Адайра. – Может, он и не возвращался сюда после того, как его освободили.

– Думаю, возвращался, – сказал Торин. – Кое-каких вещей нет, словно кто-то в спешке собирался.

Сидра закусила губу, встретив уверенный взгляд Адайры. У обеих остались вопросы, но пока говорить или даже удивляться вслух было слишком больно. В доме воцарилась тишина, которую скрашивали птичье пение и легкий ветерок. В конце концов Адайра поднялась.

– Знаю, я вас задержала. Наверняка вы спешите домой, и уже близится вечер.

Сидра с Торином пошли за ней к задней двери. Это было странное, но милое местечко, и Сидра пыталась справиться со смешанными чувствами, которые к нему испытывала. Здесь когда-то держали Мэйзи, но отец Джека был хорошим человеком в ужасных обстоятельствах. Она не могла разобраться в своих переживаниях и вздохнула, заправив выбившуюся прядь за ухо.

Адайра снова стояла в русле реки, глядя вниз по течению. Глядя на Восток.

Сидра остановилась рядом с ней, сдвинув ногой камни.

– На что это похоже, Сид? – спросила Адайра.

Сидра посмотрела вдаль, сначала неуверенная. Но потом увидела то же, что и Адайра, и в душе у нее потеплело.

– На дорогу.

* * *

Фрей стояла на коленях в огороде рядом с рыжеволосым человеком – Найлом, так называла его мама, – когда наконец набралась смелости произнести то, что хотела сказать:

– Ты мой отец, Найл?

Найл замер, не отняв татуированной руки от капустной грядки. Но он взглянул на девочку, и его взгляд был ласковым.

– Да, Фрей.

– Джеку ты тоже отец?

– Да.

– Но ты – Бреккан?

– Верно. Это тебя пугает?

– Нет, – честно ответила она, поднимая взгляд. – Я знаю, что ты хороший.

Он улыбнулся, а потом закашлялся и снова отвернулся к грядке. Фрей подумала, что он, наверное, скрывает слезы.

– Я так рад это слышать. И я счастлив быть твоим отцом. Мне жаль, что меня не было рядом до сих пор.

– Ты останешься с нами? Со мной и с мамой? – спросила Фрей. – И с Джеком, когда он вернется домой?

Найл помедлил, будто глубоко задумавшись. От его молчания Фрей занервничала, и сердце у нее вдруг часто забилось, когда она представила, что он уйдет. Она не хотела, чтобы Найл уходил. Однако сказать ему, что чувствует, стеснялась.

– Мне бы очень хотелось остаться здесь с тобой и с твоей мамой. И с Элспет тоже, если вы ее пустите.

– Точно, Элспет! – воскликнула Фрей, шлепнув себя по лбу. Девочку захлестнула вина за то, что она забыла о своем новом друге. – Она может жить в моей комнате. То есть в комнате Джека. Она была его, а потом моей.

– Ты очень добра, дочка, – сказал Найл, положив в корзинку Фрей кочан капусты. Отец подмигнул ей, и Фрей улыбнулась. Грудь у нее чуть не разрывалась от счастья. – Держи. А теперь, может, наберем морковки? Мне кажется, твоей маме она понадобится.

Фрей кивнула, и они пошли к грядкам, где росла морковь. Дело было к вечеру, и ветер стих. На небе не было ни облачка, и солнце ярко светило. Казалось, был отличный денек, и Фрей рассказывала отцу про трех своих коров, когда показались всадники.

Это были дозорные из Приграничного Леса. Самые сильные воины Восточной Стражи, караулившие границу кланов. Фрей всегда смотрела на них с восхищением. Они оберегали их с Мирин, и девочка всегда им доверяла. Но когда всадники остановились возле стены вокруг сада, они наложили стрелы на тетивы.

– Встать, Бреккан! – скомандовал один из стражников. – Руки вверх!

Сначала Фрей просто уставилась на них в изумлении. Отец снял синюю тартановую накидку, но татуировки он скрыть не мог. Найл медленно поднял руки и поднялся сам.

– Следуй за нами, – велел другой стражник. – Быстро! Отойди от девочки!

Когда Найл неохотно пошел к ним, Фрей крепко обхватила его за пояс.

– Нет! Нет! Это мой папа!

На ее глазах слова отрастили крылья и ударили тамерлейнских стражников по лицу. Солдаты нахмурились и стиснули зубы.

– Пойдем, Фрей. Этот человек опасен, он нарушил границу. Отпусти его, – сказал один из них.

Но девочка лишь крепче прижалась к Найлу, уткнувшись лицом ему в тунику. Ей хотелось плакать от того, как жесток мир, как несправедливо, что ее папа наконец пришел к ним с Мирин, и вот стражники уже отнимают его у них.

– Ничего страшного, Фрей, – прошептал ей Найл.

– Нет, неправда! – закричала она. Фрей резко втянула воздух, запрокинув голову, и казалось, что ее лицо горит. Она была так зла, так сердита. Она еще никогда не кричала на взрослого, но на этот раз повысила голос. – Я всю жизнь тебя ждала! Скажи им, что ты хороший, папа! Скажи им!

– Фрей! – Голос Мирин прорезал солнечный день. Но она не ругала дочь, она хотела ее успокоить, и Фрей взглянула на мать.

– Ты по доброй воле укрываешь этого человека, Мирин? – спросил один из стражников. Их стрелы по-прежнему были нацелены на Найла. И на Фрей, ведь девочка не желала его отпускать.

Мирин встала рядом с Найлом. Ее взгляд был мрачным и решительным. Она высоко подняла голову и взглянула на солдат.

– Да, он мой гость.

– Он – Бреккан.

– И он мой, – бесстрастно возразила Мирин. – Опустите стрелы, пока вы не застрелили невинного.

– Ты говоришь, он твой. Что это значит? Ты связана с ним узами, Мирин?

Фрей видела, как мама посмотрела на Найла.

– Да. Много лет назад при свете луны на этом самом холме мы произнесли клятвы. Он – мой, и если вы причините ему вред, то окажетесь передо мной в неоплатном долгу.

Атмосфера искрилась от напряжения. Никто не проронил ни слова и не шевельнулся – все будто угодили в паутину, – и Фрей не знала, что будет дальше. Как им с Мирин удастся уберечь Найла и Элспет? К ее удивлению, тут раздался голос, заставивший всех обернуться к калитке.

– Опустите луки, – скомандовал Торин стражникам. – Возвращайтесь в казармы и оставайтесь там до получения дальнейших распоряжений.

Изумленные воины побледнели, но тут же послушались приказа. Они убрали стрелы в колчаны за спиной и ускакали, оставив за собой облако пыли.

Фрей поежилась от облегчения и отпустила Найла. Она смотрела на Торина, удивляясь, что лицо и одежда у него измазаны сажей. Казалось, будто лэрд вылез из дымохода. Рядом с ним стояла Сидра, тоже вся в золе. У Фрей затеплилась искорка надежды, пока не заговорила Мирин.

– Лэрд и леди, прошу вас, позвольте этому человеку остаться у меня. Он ничем не угрожает клану.

– Это же Найл Бреккан? – спросил Торин, переводя взгляд с Мирин на Найла. – Можно мы пройдем в дом и поговорим?

Фрей гадала, к худу это или к добру. Послушают ли их Торин с Сидрой? Она дала Найлу руку, и вместе они пошли в дом вслед за лэрдом и целительницей.

Элспет, наверное, слышала разговор через окно. Старушка накрыла стол к чаю, и все сидели в напряженном молчании, пока его не нарушила Сидра.

– Мы только что были в твоем доме в Приграничном Лесу, Найл.

Фрей взглянула на отца. Он ерошил волосы и, по-видимому, переживал.

– Так он не сгорел?

– Нет.

– Мне радостно это слышать.

– Мы хотели спросить, планируешь ли ты туда возвращаться? – спросил Торин.

– К себе домой? – Найл умолк, взглянув на Мирин. – Я надеялся остаться здесь, с Мирин и Фрей, вместе со своей матерью, Элспет.

Фрей грызла ногти, чувствуя на языке землю из сада. Вот оно! Сейчас она узнает, позволят, ли отцу остаться с ними или нет.

– Конечно, оставайся! – сказал Торин, взмахнув рукой. – Тут твоя семья и твое место – рядом с ними. Но мы хотели спросить, можем ли мы использовать твой дом в лесу?

– Использовать? – удивился Найл. – Для чего?

– Мы хотим вести там торговлю, – ответила Сидра. – Там Брекканы и Тамерлейны будут встречаться и обмениваться товарами, а также садиться за общую трапезу и рассказывать друг другу истории. Там можно будет выковать мир.

Найл ответил не сразу, но на лицо ему вернулся румянец, а на губах появилась улыбка.

– Это было бы здорово. Можете пользоваться моим домом, как вам вздумается.

– Спасибо, – сказал Торин, отпив чаю, который ему налила Элспет. Он поджал губы, и Фрей испугалась, вдруг чай совсем не вкусный. Но лэрд сказал: – Нам нужно еще кое-что обсудить.

Фрей подалась вперед от нетерпения. Торин все медлил, и Сидра откашлялась.

– На участке границы кланов проклятье потеряло силу, – сказала она. – Там, где горел Приграничный Лес, где пел Джек.

– Джек? – с надеждой воскликнула Фрей. – Он скоро вернется?

Теперь в нерешительности умолкла Сидра. Мирин схватила Фрей за руку и крепко сжала ее ладонь. Девочка переводила взгляд с матери на целительницу, и сердце у нее заколотилось.

– Где мой брат? – спрашивала она. – Он с Адайрой?

– Фрей, боюсь, когда твой брат пел духам, кое-что произошло, – сказала Сидра. – Ты наверняка заметила, что часть Приграничного Леса сгорела?

Фрей кивнула. Конечно, она заметила. Это первое, что она увидела, выйдя из дома после грозы. Она и сейчас иногда чувствовала запах дыма, когда ветер дул с запада.

– Джек пострадал? – прошептала она.

– Нет, – ответила Сидра. – Но он отправился к духам.

– Как это?

Взрослые замолчали, но у всех был печальный и растерянный вид. Фрей вглядывалась в их лица, и сердце у нее забилось еще чаще, а под ложечкой засосало.

– Он что, не вернется? – спросила девочка.

– Нет, милая, – проговорила Мирин, гладя дочь по голове. – Но он...

– Он мне обещал, – прошипела Фрей. И снова в ней закипела прежняя злость. Злость и еще что-то – на вкус как соль и кровь. И она вскочила из-за стола, вырвав пальцы из руки Мирин. – Он сказал, что скоро вернется. Он обещал!

– Фрей... – Мирин протянула к ней руки.

Из груди девочки вырвалось рыдание. Она развернулась и помчалась прочь, стыдясь плакать перед Торином, Сидрой, Найлом и Элспет. Выскользнула через заднюю дверь и, побежав через сад, наткнулась на калитку. Фрей ничего не видела, все было размыто слезами. Она перелезла через низкую каменную стену и бросилась вниз по склону, где когда-то текла река.

Фрей села на берегу, там, где Джек учил ее метать из пращи и выбирать самые удобные камни. До нее никак не доходило то, что сказала Сидра, – как ее брат мог сгинуть? Фрей встала и сошла на песчаное русло, чтобы набрать камней.

Она бросала их один за другим, пока не заболела рука. Когда она снова села на траву, подтянув колени к груди, подошла Мирин и села рядом. Стемнело и стало холодно, и Фрей дрожала. Ее гнев перегорел, и осталась только тяжесть на сердце и печаль.

– Я не хочу, чтобы Джек был мертв, – прошептала Фрей.

– А Джек и не умер.

– Но ведь он сгинул!

– Да. Но он живет.

– Где?

– Посмотри наверх, Фрей, – сказала Мирин тихим от удивления голосом.

Фрей не хотелось, но она подняла голову, не в силах спорить.

– Скажи, что ты видишь, милая.

– Облака, – упрямо ответила Фрей.

– А еще что?

– Небо.

– А еще что, кроме неба и облаков?

Фрей прищурилась. Только-только показалось первое созвездие, пробившись сквозь лавандовую мантию сумрака.

– Я вижу звезды. И луну.

Мирин притянула ее к себе, и Фрей покрепче прижалась к матери. Они смотрели, как на небе одна за одной зажигаются звезды.

– Вот где твой брат. Он – огонь и свет острова. Пока горят звезды, он всегда будет с тобой.

Фрей молчала, размышляя об этом. На этот раз, заплакав, она позволила Мирин утереть ей слезы.

44

В доме Найла Бреккана, в самом сердце Пиграничного Леса, прошла первая ярмарка. Целых две недели Адайра с Сидрой не покладая рук мыли дом и приводили в порядок сад. Они расставили во дворе столы и сложили костровую чашу, где будет готовиться еда для всех.

– Думаешь, кто-нибудь придет сегодня? – спросила Адайра.

Сидра помешивала суп в огромном котле над огнем.

– Думаю, ты удивишься, Ади.

– По-хорошему или по-плохому?

Сидра лишь улыбнулась.

Адайра не удивилась, когда первой по речной дороге пришла Мирин. Она принесла ткани, а еще корзину свежевыкрашенной пряжи. За Мирин появилась Уна Карлоу, и хоть мастерица ничего и не принесла на обмен, зато с удовольствием взяла миску супа, предложенную Сидрой. По речному руслу пришла еще одна представительница Тамерлейнов с ожерельями из ракушек и разноцветных стеклянных бусин.

Адайра разве что нервно не вышагивала в ожидании хотя бы одного Бреккана.

В конце концов показалась группа из семи человек. Двое стали торговаться с Мирин, а трое направились к ювелирше. Почти все явившиеся Брекканы и Тамерлейны остались отведать то, что приготовила Сидра. Хоть представители двух кланов и сидели за разными столами, Адайра была страшно довольна.

– Хорошее начало, – сказала Иннес, когда пришла посмотреть, как дела на ярмарке.

Они решили провести следующую ярмарку через две недели, а не ждать следующего полнолуния. Пришли еще Тамерлейны и Брекканы. На этот раз они сели за общий стол, пробуя предложенное угощение и обмениваясь товарами.

Все по-прежнему осторожничали и временами напрягались, но Адайра никогда и не мечтала дожить до такого дня. Она наблюдала, молча дивясь и радуясь происходящему, – пока не наткнулась взглядом на обугленные стволы вокруг дома Найла. От этого зрелища у нее снова стало тяжело на душе, словно ее скорбь превратилась в камень.

Иногда девушка бродила по выгоревшему лесу. Там было мрачно и жутко, словно этот участок острова вымер. Адайра гадала, вернутся ли сюда духи или гарь останется вечным свидетельством того, что здесь случилось.

Лето уступало место осени, приближалась зима, и дни становились короче, а ночи длиннее.

Выпал первый снег, и Адайра заметила, что запасы Брекканов на грани полного истощения. Даже после того, как рухнуло проклятие Бэйна Губителя, Западу потребуется немало времени, чтобы наверстать упущенное из-за вечных туч. Иногда Адайра ложилась спать голодной, хотя Иннес всегда уверяла, что еды на ее долю хватает. Адайра подозревала, что мать не ест, чтобы накормить ее.

Адайра написала Торину и Сидре.

На ярмарке, которую теперь проводили раз в неделю, появилось больше продуктов. На Западе пошла молва, и все больше Брекканов приходили обменять свои товары на овес и консервированные фрукты, головки сыра и крынки со сметаной и маслом, травы и вяленое мясо, на рыбу или на скот. Они приносили лучшие тканые изделия и оружие, самые красивые корзины и сапоги, ювелирные украшения и меха, и Тамерлейны с удовольствием менялись, хоть и не забывали торговаться.

Однажды вечером Адайра сидела в покоях Иннес. Они молча читали при свете огня.

– Я сегодня размышляла о границе кланов, – вдруг сказала лэрд.

Адайра подняла взгляд от страницы.

– И что же ты надумала, мама?

– Как так вышло, что проклятие разрушилось только в одном месте? – Иннес захлопнула книгу и взглянула на Адайру. – Почему, как по-твоему?

– Не знаю. Я и сама удивлялась и обсуждала с Торином и Сидрой.

– Мне кажется, это потому, что проклятие создали двое, – сказала Иннес. – Значит, и конец ему положит пара.

Адайра молчала, взвешивая ответ. Она задумалась о происхождении границы кланов, созданной двести лет назад Джоан Тамерлейн и Фингалом Брекканом. Проклятие вспыхнуло от их последних слов в тот самый миг, когда они умерли в объятиях друг друга.

– Не знаю, как мне это поправить, – сказала Адайра.

Ее действительно почему-то терзало чувство вины. Иногда оно просачивалось в ее сны, и девушка видела, как они с Джеком умирают вместе, уносимые огнем. От этих кошмаров она пробуждалась в холодном поту, мучимая угрызениями совести.

Она не успела к нему.

– Мне кажется, тут ничего не поделаешь, – сказала Иннес. – Просто пришло в голову.

Они умолкли. Адайра старалась не смотреть на огонь и сосредоточиться на книге. Но на нее вдруг нахлынули вопросы о границе кланов, которые ей не удавалось выбросить из головы. Вечером, вернувшись к себе, она взяла разорванную тетрадь Джоан и принялась ее листать.

Адайра ни разу не доходила до последней страницы второй части, но теперь прочла ее. Финальная запись Джоан удивила.

«Я думала, что смогу изменить Запад, но мечтать о таком было нелепо. Они бессердечны и жестоки, двуличны и заносчивы, и я возненавидела того, с кем связала себя узами брака. Завтра я отправлюсь на границу в лесу, вспорю шрам на ладони, символизирующий мою принадлежность Фингалу, и вернусь в дом своей матери и сестер, в тот край, где находится могила моего отца. Я вернусь на Восток и стану готовиться к войне с Западом, ведь кроме раздора, острову больше не на что надеяться».

Адайра дважды перечитала эту запись, прежде чем отложить тетрадь. Она взглянула на свой шрам – эту рану она нанесла собственной рукой, когда они с Джеком произносили клятву на крови. Такое обещание нелегко нарушить, и она живо представила, как Джоан в чаще Приграничного Леса пытается рассечь рубец на ладони. Мысленным взором Адайра видела, как под сенью деревьев Фингал находит Джоан. Наверняка рука у нее в крови, она сердится и хочет уйти.

Раз кровь и слова двух человек из разных кланов смогли создать границу, наверняка им под силу разрушить ее.

Адайра взяла перо и пергамент. Она не знала, что выйдет из ее задумки, но нужно было хотя бы попробовать.

«Дорогой Торин!

Встретимся у самой северной точки клановой границы завтра на рассвете.

А.»

* * *

Когда Торин пришел на встречу с Адайрой, падал снежок. Утренний свет был голубоватым, а воздух – холодным и свежим. Из-за деревьев до Адайры доносился рев приливных волн, бьющих о скалы на северном побережье.

– У тебя возникла идея. Я угадал? – предположил Торин, оставаясь на своей стороне.

Проходившая между их сапогами граница кланов была похожа на борозду. На нее не ложился даже снег.

– Да, – ответила Адайра. – Благодаря тетради Джоан. Второй ее половине, которую мы нашли в домике на озере Иворра.

Она вытащила из ножен принадлежавший Джеку клинок правды.

– Если двое из разных кланов создали этот рубеж с помощью своей крови и проклятий, то наверняка двое других способны его уничтожить с помощью крови и благословения.

Адайра вытянула руку. Она рассечет другую ладонь, не ту, что отмечена шрамом от кровной клятвы.

– Это клинок правды. Он принадлежал Джеку. Если сделаешь надрез на ладони и совершишь со мной этот путь, то все, что ты ни скажешь, будет чистой правдой. Ты благословишь Запад, а я – Восток.

Торин молчал, но Адайра знала направление его мыслей. Некогда он считал Брекканов врагами. Он боролся с ними всю свою жизнь, порой даже убивая тех, кто забредал за границу кланов. Но Адайра надеялась, что теперь Торин сможет от души пожелать Западу добра.

– Идет! – мрачно кивнув, сказал он.

Адайра рассекла ладонь. Она ощутила резкую боль и, поморщившись, передала кинжал Торину. Кузен проделал то же самое, выбрав руку, где уже был заколдованный шрам. Тот, благодаря которому он стал командиром Восточной Стражи.

– Возьми меня за руку, – прошептала ему Адайра.

Торин послушался. Пальцы у них скользили, но Адайра и лэрд пошли вперед, оставляя за собой красный, как цветки Оренны, след из капель крови на снегу и на границе кланов.

Адайра начала произносить слова благословения Востоку. Она не знала, что сказать и как приступить, но тут слова вдруг полились сами собой. Она желала здоровья и счастья Тамерлейнам, благословляла урожаи и сады, детей, духов, времена года. Сулила Востоку благополучие и долгую жизнь. Когда девушка закончила, сердце бешено колотилось у нее в груди.

Они с Торином продолжили идти вдоль границы кланов, держась за руки, оставляя за собой капли крови и хрустя сапогами по снегу. Торин молчал, и Адайра думала, что ему трудно от души благословить Запад.

Но тут он ее удивил.

– Благословляю клан Брекканов на Западе, – начал Торин, выпуская из себя слова, будто дым. Он благословил западные огороды и озера, ручьи и долины. Благословил детей, пожелав им здоровья, и духов. Отныне и во веки веков.

После того как Торин закончил, они молча пошли дальше до того места, где начинался выгоревший лес. Где сгинул Джек.

Адайра не знала, чего ожидать. На этом отрезке границы кланов Джек разрушил проклятие вопреки огню и грому, с помощью музыки и самопожертвования. Но когда Адайра остановилась и обернулась туда, откуда они с Торином пришли... она увидела, что капли крови на снегу растворяются. Клановая граница начала исчезать. Постепенно она зарастала – так неспешно, что можно было бы и не заметить, если бы они не ждали, не надеялись на это.

Адайра взглянула на Торина и увидела, что он улыбается ей со слезами на глазах.

* * *

Вести разлетелись быстро. Адайра с Торином сняли проклятие с оставшейся части границы кланов, и ее больше нет. Заколдованная расщелина, разделявшая Восток и Запад, исчезла. Как это отразится на будущем Каденции, оставалось тайной – его жители никогда не видели остров единым. «Будем жить день за днем, Ади», – только и сказал Торин.

Она вздохнула, положившись на этот план. Впервые за долгое время ей не нужны были ответы на все вопросы.

Однажды вечером вскоре после исчезновения границы Иннес застала Адайру в новой библиотеке. Та оторвалась от книги, ожидая, что Иннес снова будет расспрашивать ее о событиях того дня.

– Что случилось, мама?

– Когда-то давным-давно мне хотелось, чтобы мои дочери были похожи на меня. Были моим отражением. – Иннес замолчала, словно погрузившись в воспоминания. – Теперь мне радостно от мысли, что ты совершенно другая. Ты – личность, а я никак не участвовала в твоем формировании и развитии. По иронии судьбы мои враги сделали тебя лучше, чем получилось бы у меня самой.

Адайра сморгнула слезы, не зная, что сказать, но слова Иннес ее глубоко тронули.

– Скоро мне нужно будет объявить клану, кто станет моим наследником, – продолжила Иннес. – Ты – мой первый и единственный выбор. Не представляю, чтобы я благословила кого-то, кроме тебя, Адайра. Но если ты откажешься, я пойму и подберу другого.

Адайра ждала этого момента – чтобы Иннес открыто и вслух подтвердила свой выбор. Чтобы Иннес заявила, что это – ее желание. Однако Адайра не знала, чего хочет она сама. Девушка гадала, совпадет ли ее представление со взглядами Иннес. Хватит ли у нее смелости снова взять на себя эту роль.

– Тебе не нужно давать мне ответ сразу, – сказала Иннес, видя сомнения на лице Адайры. – Но ты подумаешь?

Девушка взглянула на свечи, горевшие на столе перед ней. Она смотрела на танец огня, думая о Джеке. Она думала о том, как изменилась ее жизнь, совершила такой поворот, какого Адайра не могла предвидеть. В чем-то эти изменения были к лучшему, а в остальном? Она совершенно пала духом, будто ее жизнь вдребезги разбилась.

– Я очень польщена, что ты просишь меня об этом, мама, – наконец сказала Адайра. – Я подумаю.

Иннес кивнула и ушла, ничего больше не говоря. А Адайра еще долго сидела, глядя все на ту же страницу, не в силах сосредоточиться.

* * *

Через неделю после этого разговора Адайре приснилось, что она – лэрд клана Бреккан. Даже во сне ей было не отделаться от этих мыслей. Вскоре девушка спустилась в купальню и разделась. Она вошла в теплую воду и поплыла в глубину.

Она думала о Джеке. Думала, как ему было страшно той ночью, когда она его привела сюда, – их последней совместной ночью.

Он не знал, что глубина страшила ее ничуть не меньше.

И Адайра заплывала все глубже, и от страха у нее сосало под ложечкой, а мысли путались. Она заставляла себя плыть дальше, пока не стало казаться, что она вот-вот заплачет, но тут увидела свет в расщелине. Факел с вечным пламенем.

Из последних сил Адайра заплыла в пещеру. Девушка устроилась на уступе, где некогда сидел Джек, и надолго задумалась о своей жизни и куда она ведет. Что с ней делать теперь, когда возлюбленный исчез.

Девушка взглянула на факел и стала смотреть на пламя.

– Джек, – прошептала она и тут же упрекнула себя.

Она сойдет с ума, если станет разговаривать с огнем, думая, что это он. Почему-то Адайра знала, что Джек далеко. Знала, что он не рядом, и потихоньку выскользнула из пещеры.

Когда Адайра доплыла до лестницы и оделась, решение было принято. Ответ жег ее изнутри, и она направилась прямиком в покои родителей.

Иннес с Дэвидом сидели за скромной трапезой и, взглянув на дочь, оба удивились ее мокрым волосам и разгоряченной коже.

– Поужинаешь с нами, Адайра? – спросил отец.

– У меня готов ответ, – выпалила она.

Адайра перевела взгляд на Иннес, которая встала, будто навстречу противнику.

– И каков же он?

– Можешь объявить меня наследницей, – сказала Адайра. – Я готова встать во главе Запада.

45

Джек стоял в тронном зале, в пространстве, воплотившемся из снов. Здесь не было ни стен, ни потолка. Колонны по обе стороны от него растворялись в ночи, где горели тысячи звезд, некоторые висели так низко, что до них можно было дотянуться рукой. Меж колонн помещались железные светильники, в которых пылал огонь, а за каждым светильником был проход из облаков и света. Под его босыми ступнями расстилался прозрачный гладкий пол, а под полом сиял яркий закат.

На Джеке были одежды из ночного неба с созвездиями, рассыпанными по всему полотну. Его звездный венец поблескивал в полутьме, а на кончиках пальцев плясали язычки пламени. Иногда, заходя в глубь твердыни, сотворенной из полированной бронзы и дыма, он ловил свое отражение. Джек не любил долго смотреть на себя, потому что глаза у него стали другими: они светились, как угли. Под определенным углом Джек казался прозрачным, словно сквозь него можно было пройти. Черты лица у него стали резче, тоньше, будто вырезанные из лучины.

Но иногда он видел следы того, кем был раньше. Он часто касался шрама на ладони, серебристой пряди в волосах.

И вот в тронном зале он смотрел и ждал, пока соберутся духи.

Все до одного почувствовали это – перемену, когда исчезла граница кланов. Тени сжались, цвета стали ярче. На небе загорались безымянные созвездия, словно кто-то развернул новую карту.

Чувствовалась какая-то нежность, как когда просыпаешься от накрапывающего дождя. И тут Джек понял, что нужно делать.

Он стал повелителем совсем недавно, но вот уже собрал всех своих подданных – каждое крыло ветра, плод земли, создание из океанских глубин, уголек из жаркого пламени. Они стояли группами, не желая отделяться от своих, перешептывались, хмурились и ждали. В этом отношении они не отличались от людей, и перед мысленным взором Джека вспыхнули воспоминания.

Он увидел, как Адайра стоит перед ним на коленях, с окровавленной ладонью. Услышал, как она шепчет его имя, почувствовал ее дыхание на своей коже. Иногда ему казалось, что она мелькает среди духов его свиты, а в ее волосах отражаются лучи заходящего солнца.

Одеяния служили Джеку щитом, скрывали его дрожь, ту боль, которая его терзала. Духи не видели и не понимали его мучений – болезненной раны от оторванной половинки себя. Раны, которая никогда не перестанет болеть.

– Мы все здесь, – сказал Лорд Пепел. – Зачем ты позвал нас, повелитель?

Воспоминания растаяли, и Джек ощутил холод и пустоту.

– У меня к вам просьба, духи острова.

– Говори! – подала голос Леди Рим Морская Пена.

Глаза у нее переливались, как устричная раковина. Вода с длинных зеленых волос стекала на пол. Она нервничала, ей не терпелось вернуться в родные волны.

– Я услужил вам и сверг вашего повелителя, – сказал Джек, – а теперь я прошу об услуге вас. Заберите мой венец и отдайте одному из своих сородичей, кому-нибудь достойному. Прошу, позвольте мне вернуться к моей смертной жизни.

Толпа заколыхалась и зашепталась. С учащенно бьющимся сердцем Джек наблюдал за духами с помоста.

Слово взяла Леди Вереск из Полевых Цветов, рядом с которой стояла ее сестра Оренна.

– Но ты наш бессмертный повелитель. Если ты вернешься к смертным, твои дни вновь будут сочтены. Ты обратишься в прах и сгниешь в могиле.

– Такой судьбы я не страшусь, – сказал Джек. – Чего я страшусь, так это вечно жить с раной, которой не суждено затянуться.

Волшебный народ, похоже, был не силах это постичь.

– Но, повелитель, твое владычество заслужит славу среди смертных. Будущие поколения будут воспевать твои свершения. Твоя сила возрастет, но только если ты останешься среди нас, – возразила фея южного ветра.

– Я не хочу, чтобы мои свершения воспевали, – ответил Джек. – Я лучше сделаю что-нибудь наяву.

Лорд Пепел выглядел озабоченным. Он нахмурил брови, плотно сжал губы.

– Музыка стала твоим венцом, повелитель. Если ты отдашь его нам, ты лишишься своего ремесла, когда возвратишься на землю.

– Я и здесь его лишен, – тихо проговорил Джек. – Лучше я проживу свой краткий срок, работая собственными руками, пусть больше не смогу играть на арфе, зато буду рядом с теми, кого люблю. Если вы удержите меня здесь, я лишь ослабну. Я не смогу быть тем повелителем, на какого вы рассчитываете, ведь в вашем царстве я не целостен.

Духи принялись спорить между собой, расстроенные его признанием, а Джек молча стоял, наблюдая за обсуждением. Вскоре духи моря смешались с другими феями, их примеру последовали духи земли, пока все стихии не оказались бок о бок друг с другом, но никто не мог прийти к удовлетворительному решению. В конце концов, перекрикивая шум, заговорил дух холмов по имени Хэп Покров.

– Повелитель, кого бы из нас выбрал ты? Кто из нас достоин носить твой венец?

После этого шум смолк. Все взгляды вдруг устремились на Джека. Ответить на вопрос Хэпа ему было легко. Он знал, кого выберет, как только увидел, как она проскользнула в зал. Плотно сложив крылья, она стояла в задних рядах подле Леди Вереск.

– Кая! – позвал Джек.

Кая округлила глаза, но когда духи расступились перед ней, вышла вперед.

– Да, повелитель, – отозвалась она.

И голос ее был низким и ласковым. Джек впервые слышал его наяву, а не внутри ее воспоминаний, и он улыбнулся, узнав, что голос к ней вернулся.

– Ты столь же добросердечна, сколь и неистова, – сказал он. – Тебе знакомо множество ликов острова, его секреты и чудеса. Ты добра и к людям, и к духам. Ты помогла нам в беде, и ты не боишься выбрать трудный, но верный путь. Без тебя я бы ни за что не догадался, как одолеть Бэйна Губителя. Если ты согласишься принять у меня венец, я с радостью передам его тебе. Если ты примешь мое предложение, отнеси меня обратно в царство смертных, чтобы я вернул свою жизнь.

Кая медлила в нерешительности. Она резко втянула воздух и посмотрела на Вереск. Леди из Полевых Цветов ласково глядела на нее. Казалось, две феи вели безмолвный разговор. Затем Кая вновь перевела взгляд на Джека.

И преклонила колени.

Джек сошел с помоста по полукруглым ступеням. Едва он коснулся ее головы, звезды его венца воспарили. Они заскользили по воздуху, вновь собравшись в тиару на синих волосах Каи. Джек знал, что принял правильное решение: духами должен повелевать один из них, а не очередной бард.

Когда Кая выпрямилась, духи склонились перед ней.

Джек вдруг почувствовал слабость и с трудом удержался на ногах. Неизвестно, то ли после отказа от власти, то ли из-за того, что он вот-вот снова будет ступать по царству смертных.

Кая взяла его за руку. В тронном зале поднялся ветер. Он растрепал похожие на гриву келпи волосы Леди Рим Морской Пены и сорвал лепестки с пальцев Леди Вереск. Заставил плясать язычки огня в светильниках, и Джек в последний раз посмотрел в глаза Пеплу.

Лорд Пламенного рода склонил голову, не скрывая своей печали.

Кая призвала ветер.

И унесла Джека прочь.

* * *

Стояла зима.

Джек открыл глаза и увидел, что идет снег.

Он оказался на границе кланов, на том самом месте, откуда огонь когда-то его забрал. Там, где он в последний раз видел Адайру. Конечно, сюда-то и принесла его Кая.

Стволы вокруг были обожжены и припорошены снегом. Джек – босой, замерзший и нагой – зашагал по разрухе, которую сам же и устроил. На этой земле не было духов, и она казалась опустелой. Джек скорбел по ним, по пути проводя рукой по обгорелым стволам, оставлявшим сажу на его пальцах.

Джек весь дрожал, при этом наслаждаясь обжигающе холодным воздухом, покалыванием кожи, порозовевшей от мороза, – напоминаниями о том, что он жив.

Вскоре он заслышал голоса, эхом разносившиеся по лесу. Кто-то смеялся, а другой что-то громко говорил. Джек понял, что они, наверное, доносятся из дома его отца. Потихоньку бард подошел поближе и остановился, завидев строение сквозь обломки стволов.

Он не знал, чего ожидал, но только не расставленные во дворе столы и людей, набиравших товары в корзины. Словно на ярмарке. Пока Тамерлейны с Брекканами расходились по домам, раз торговлю пришлось завершить раньше из-за снега, Джек прятался за деревьями.

Он узнал Адайру, которая несла в дом какой-то ящик. Чуть не выбежал к ней, но вспомнил, что на нем ничего нет, а неподалеку торчала еще парочка Брекканов. Джек стал ждать, хотя ноги у него уже онемели на снегу.

Наконец Адайра снова вышла во двор, накинув на плечи плащ. Волосы у нее были заплетены в косы, а на лбу сверкало серебро.

– Привести тебе коня, наследница? – спросил один из Брекканов, по-видимому, стражник.

Адайра медлила будто в нерешительности. Джеку оставалось только гадать, не чувствовала ли она его присутствие. Он молился об этом, не зная, что будет делать, если она уедет со своими стражниками.

– Нет, – ответила Адайра. – У меня есть еще дела здесь. Поезжайте без меня и передайте матери, что к вечеру я буду дома.

Брекканы один за другим ушли, оставляя за собой глубокие следы на снегу.

Адайра засыпала кострище снегом, и пламя громко зашипело. Наконец она осталась одна. С бешено колотившимся сердцем Джек стал пробираться сквозь стволы.

Она, должно быть, услышала его. Вскинула голову и прищурилась, вглядываясь в темноту Приграничного Леса.

Джек остановился у опушки, дожидаясь, чтобы она его заметила. Он стоял по щиколотку в снегу и медленно и глубоко дышал. Ее взгляд пронзил Джека, когда она увидела его в голубоватом зимнем сумраке.

Адайра приоткрыла рот. И выдохнула облачко пара.

– Джек! – воскликнула она.

– Адайра, – отозвался он срывающимся голосом, словно молчал много лет.

Она бегом преодолела пересохшее русло, развязывая ворот плаща. Накинула его на плечи Джеку, и он охнул, ощутив его тепло и жар ее рук, обхвативших его.

– Джек, это что, сон? – прошептала Адайра, уткнувшись ему в волосы.

Руки у него одеревенели, но он постарался обнять жену в ответ. Она была словно пробуждение. Кровь у него звенела оттого, что Адайра была рядом, у него перед глазами, в его объятиях. Джек рассмеялся, прижимая ее крепче.

– Нет, – ответил он. – Я вернулся к тебе.

Она откинулась назад, чтобы разглядеть его лицо, потом посмотрела вниз и увидела его покрасневшие ступни.

– Совсем голый, – проговорила она, будто не веря своим глазам. – Всемогущие духи! Заходи скорее в дом, пока не замерз насмерть!

Джек послушно последовал за Адайрой через русло реки, по двору, в дом. Он удивился, насколько тут все изменилось. Пока девушка спешно искала ему одежду среди запасов торговцев, он разглядывал расставленные столы, кое-где заваленные товарами.

– Здесь все по-другому, – сказал он.

– Так и есть. Твой отец тут больше не живет, если хочешь знать, – сказала Адайра, принеся мужу тунику и сапоги.

Джек сбросил плащ на пол и начал одеваться, стоя на негнущихся ногах.

– А где же он?

Адайра стряхнула с плаща снег.

– Поселился с твоей мамой и Фрей вместе с твоей бабушкой.

Джек заглянул в очаг. Огонь горел слабо, но золотистым пламенем. На миг он задумался, вспоминая проведенное с духами время, пока Адайра не коснулась его руки.

– Как ты себя чувствуешь, Джек?

– Хорошо. Скажи, как долго меня не было?

– Ты сначала сядь, – сказала Адайра, подводя его к столу. – Дай я заварю тебе чаю.

Он сел на скамью, глядя, как Адайра взяла с полки жестянку с сушеными листьями.

– Тебя не было сто одиннадцать дней.

Джек выругался, взъерошив волосы. Адайра посмотрела на него через плечо.

– Здорово, что кто-то считал, – протянул он.

Она лишь улыбнулась и, повернувшись к нему спиной, поставила чайник на огонь.

– Стало быть, ты не так уж плохо провел время с духами?

– Да, но с ними я не был счастлив.

Адайра молчала, и Джек следил, как она накрыла на стол и села напротив.

– Расскажи, что случилось, пока меня не было, – попросил он. – Расскажи, как вышло, что тут проводится ярмарка, и как у тебя на голове оказалась эта серебряная тиара, наследница.

На миг Адайра прикрыла рот рукой, словно не знала, с чего начать, но потом повела свой рассказ. Джек слушал и любовался, как светились ее глаза, когда она объясняла, как река стала дорогой и как дом его отца превратился в место встречи кланов. Как все хорошо обернулось, и как сложилась совершенно неожиданная дружба. Как Адайра согласилась принять мантию у своей матери и стать лэрдом Запада.

Джек улыбнулся. Пока она говорила, его чай остыл, однако он никогда прежде не ощущал такой теплоты внутри. Даже когда был повелителем огня.

– Значит, ты обратила свой страх в нечто иное, – сказал он. – Ты нашла свое место, хоть и не думала, что получится, и заявила свои права на него. Какая ты молодец, любимая!

Адайра умолкла, вспоминая их разговор в пещере. Но потом улыбнулась, зардевшись, и Джеку вдруг показалось невыносимым то расстояние, что их разделяло, хотя оно и было небольшим.

– Может, подойдешь ко мне? – прошептал он.

Адайра встала и обогнула стол. Джек развернулся к ней лицом, девушка шагнула вплотную к нему, их взгляды встретились, а сердца забились в такт.

– Я скучал по тебе, – сказал он. – Мне казалось, что меня разорвали пополам. Я сразу понял, что совершил ошибку, не взяв тебя с собой тем утром. Я думал, что, если ты будешь рядом, пока я играю, то буду метаться, что предпочту тебя духам. Но теперь я понимаю, что ты должна была быть рядом, ведь когда огонь забрал меня, у него осталась лишь половинка смертного. Духи забрали мою смертную сущность и тело, но мое сердце осталось с тобой.

Адайра выдохнула и закрыла глаза, когда Джек завел выбившуюся у нее прядь волос ей за ухо.

– Я так боялась, – чуть слышно проговорила девушка, снова взглянув на него. – Так боялась, что в своем новом царстве ты позабудешь обо мне и о том, как мы были вместе. Что, если мы увидимся вновь, ты меня не узнаешь.

– Проживи я в огне хоть тысячу лет, я не позабуду тебя. Не допущу этого.

Губы Адайры тронула улыбка.

– Это что, начало новой баллады, мой давний соперник?

Джек улыбнулся ей в ответ, но почувствовал, как правда царапнула по стенкам дыры, оставленной покинувшей его музыкой. При мысли об этой утрате на миг стало больно, но тут Адайра провела пальцами по тыльной стороне ладони, и его снова залил свет и надежда.

– Кстати, твоя арфа цела и невредима, – сказала она. – Огонь забрал тебя, оставив инструмент на земле. И могу добавить: в прекрасном состоянии. Она у меня в покоях, ждет тебя.

– Очень любезно с твоей стороны, что ты сохранила ее. Но мне она больше ни к чему.

Адайра нахмурилась.

– Как это, Джек?

– Музыка стала моим венцом. А его я отдал ради того, чтобы вернуться к смертной жизни.

Она ничего не ответила, но побледнела. Адайра горевала о его потере, пожалуй, больше его самого, и Джеку хотелось облегчить ее муки.

– Пусть я больше не могу играть на арфе и петь для клана, – сказал он. – Но я понял, что это – моя песня. Это – моя музыка. – И он заключил ее лицо в свои ладони. – Много месяцев назад я сказал, что я – стих, вдохновленный твоим хором. Мне казалось, я знаю, что значат эти слова, но теперь я до конца понял всю их глубину и смысл. Я хочу написать балладу с тобой, но взяв не ноты, а наши решения, простоту и повседневность нашей совместной жизни. Пробуждения рядом с тобой с каждым рассветом и сон в твоих объятиях с каждым закатом. Склонившись рядом с тобой над грядками и стоя во главе клана, приглядывая за ярмаркой и сидя за трапезой за столом твоих родителей. Совершая ошибки, ведь я наверняка их совершу, а потом исправляя их, ведь когда я с тобой, я лучше, чем мог надеяться.

Адайра нагнулась и поцеловала его ладонь, где по-прежнему яркой нитью красовался шрам от их кровной клятвы. Когда она подняла на него глаза, в них стояли слезы.

– О чем ты думаешь, наследница? – прошептал Джек, потому что ему вдруг стало необходимо узнать ее мысли. Узнать, что она чувствует.

Адайра наклонилась, коснувшись его губ.

– Мне кажется, я хочу сочинять эту музыку вместе с тобой до конца своих дней, когда остров заберет мои кости. Мне кажется, ты – та самая песня, которую я желала, которую ждала. И я буду вечно благодарна, что ты вернулся ко мне.

Джек нежно поцеловал ее. Вкус и прикосновение ее губ было знакомым, любимым, и он погрузился в эту негу. Пропуская ее волосы сквозь пальцы, заставляя ее стонать и ощущая, как она льнет к нему. Он не чувствовал себя таким живым еще никогда, даже когда играл на арфе и пел, обращаясь к духам. Он еще никогда не испытывал такого чуда, и оно отдавалось в его душе, как финальная нота песни.

Вскоре Адайра высвободилась и откинулась назад, улыбаясь ему. Джек даже не представлял, сколько прошло времени, и удивился, что огонь почти догорел. Морозный свет за окном стал голубоватым, и он понял, что наступил вечер.

– Может, пойдем к Мирин? Вдруг она найдет и для нас место за столом? – спросила Адайра.

Сердце у Джека забилось чаще, переполняя его чувствами.

– Я бы с удовольствием.

– Пойдем же, мой давний соперник.

Вслед за Адайрой он поднялся на ноги. Они затушили огонь в очаге и одну за одной погасили свечи.

Когда они вышли из дома, медленно падал густой снег. Адайра, взяв Джека за руку, повела его по речной дороге, через затянувшуюся границу кланов. Они и не поняли, что оказались уже на Востоке, пока деревья, одно за другим, не закончились и на снег вдруг не лег свет.

Впереди показался дом Мирин. Луч прорезал темноту, и Джек на миг остановил на нем взгляд. Он задумался, что принесет завтрашний день. Какими будут грядущие дни в этом новом мире, на острове, который больше не разделен на части. Его рука лежала в руке Адайры, шрам к шраму.

Но это история уже для другой ветренной, освещенной светом пламени ночи.