Тощие коровы

– И граппы теперь днем с огнем не сыщешь! А нынешние, с позволения сказать, сомелье, даже не знают, что это такое!

– Ну, Екатерина Аркадьевна, – со всей возможной вежливостью сказал Костров, – если в наше время самая большая ваша проблема – отсутствие в продаже граппы, я вам завидую.

От Сасагоновой – она предпочитала именовать себя на псевдонародный лад Катериной – можно было ждать в ответ чего угодно. То, что женщина в ее возрасте и статусе во весь голос способна рассуждать о преимуществах тех или иных алкогольных напитков – и где? – свидетельствовало за себя. Она, например, вполне могла разразиться речью, что работникам сферы культуры более пристало пить граппу, чем ракию или чачу, не говоря уж о родном самогоне. Но она только широко улыбнулась, показав щучью пасть.

– Да пожалуйста, завидуйте...

Кострова передернуло. Эта женщина раздражала его по факту существования. Не говоря уж о манерах и внешнем виде – любая одежда выглядела на ней так, будто была куплена на блошином рынке, даже если эта блошка располагалась в Париже или Барселоне. Впрочем, это чувство определенно возникло после того, как литературно-краеведческий музей, коим заведовал Костров, волею местных властей перевели из ведения городских структур в областные. До этого он с Катериной Сасагоновой, директрисой музея-заповедника «Медвежий Дол», в городе появлявшейся не так часто, почти не пересекался и тем более не конфликтовал. Увы, нынешняя печальная ситуация, когда музеи не могли существовать без дотаций от властей, а дотации эти с каждым кварталом таяли, превратила их в естественных соперников, чтоб не сказать хуже.

Забормотал коммутатор, и секретарша, сидевшая, уткнувшись в экран компа (наверняка зависает во вконтактике или чем-то подобном), вышла из транса.

– Павел Иванович вас примет.

П. И. Гонобобель, заместитель областного министра культуры, полковник ракетных войск в отставке (хотя говаривали, что будто бы служба Гонобобеля была интендантской, но может и врали), пересидел не меньше пяти министров культуры – с тех пор, как в области вообще завелись министры. Под него копали, но безуспешно. Этот лысый толстячок с кустистыми бровями был в своем роде феноменом – он не присваивал казенных денег. Зато и к выделению денег нуждающимся относился так, словно их тянут из его собственного кармана, и цеплялся за них до последнего. Если Катерина напоминала Кострову щуку, то Гонобобель – бультерьера, и порою Кострову приходила мысль – лучше бы П. И. был хапугой, проще было бы договариваться.

Разумеется, он выдаст грант – если выдаст – только под один проект. Кто помоложе и поглупее, полез бы вперед, но нет – пусть сперва Катерина устраивает цирк с конями, а Костров посидит и подождет.

Головною болью местных чиновников от культуры Медвежий Дол и его директриса стали в конце прошлого тысячелетия. Тогда в сферах почти заоблачных свершилась перекройка территориальных границ, в результате чего от сопредельной Черемисской Автономной республики отчекрыжили целый район и пришили к Итильгородской области. По той причине, что этот район, а до того уезд, всегда принадлежал к Итильгородской губернии, и черемисам его подарили только после войны. А имелись там, помимо лесов и буераков, свойственных всему региону, пароходная пристань, приписанная к райцентру Великая Синь (в прошлом – образцовый совхоз имени красной революционерки Марьяны Берг) да музей писательской династии Медвежих. Одновременно он являлся усадьбой-заповедником князей Длиннопястых. Князья эти сидели в тамошних лесах с незапамятных веков, но со временем захудали, их вотчина Великая Синь, тогда еще богатое торговое село, еще в середине ХIХ века была продана государству, а из всех имений осталась только деревенька Медвежий Дол и господский дом. Последний отпрыск княжеской фамилии, однако, сумел продвинуться на литературном поприще и снискал определенный успех как сатирик и критик Дмитрий Медвежий. После революции он не только выжил, но и сумел сохранить за собой имение, представив новым властям свидетельство о том, что никакой он не классово чуждый князь, а приемыш, рожденный от кухарки Матрены Степановой и заезжего студента Матвея Зинзивера. Определенную роль сыграла и охранная грамота, выданная Медвежему со всем семейством легендарной комиссаршей Марьяной Берг. Она со своими ушкуйниками и жителями Великой Сини обороняла окрестности от белочехов, сумевших прорваться сюда из Сибири.

Дмитрий Медвежий после этих бурных лет переквалифицировался из сатириков в детские писатели и стал в этой области весьма знаменит, главным образом как автор любимой многими поколениями детей сказки «Зеленая Бабушка».

Потомки Медвежего также вошли в историю литературы. Сын Никита тяготел к военно-морской тематике и создал монументальную эпопею «Линкоры и броненосцы», но главным образом был уважаем читателями как военный корреспондент. Он был приписан поначалу к Северному, а потом к Балтийскому флотам, и газеты с его репортажами в военные годы буквально рвали из рук. В конце 50-х он скоропостижно скончался от болезни сердца. Внучка Флора, взраставшая в тени знаменитого деда и безупречного отца, сумела найти свою нишу в отечественной культуре и даже в определенный период затмила славных предшественников. Она стала активной диссиденткой, выпускала машинописные журналы, где всячески клеймился кровавый большевистский режим. Дабы не упрекнули авторессу, что режим оставил в ее распоряжении княжеское имение, Флора Никитична в доме не жила, объявив его музеем. А себе приспособила под жилье дровяной сарай. Все книги Ф. Н. Медвежей выходили за рубежом и по понятным причинам не приносили ей дохода. Она жила на наследственные отчисления с переизданий детских книг деда и «Линкоров и броненосцев». После того как рухнула ненавистная Флоре Никитичне власть и отчисления перестали поступать, зарубежные издатели могли бы и выплатить ей положенное, но она то ли не умела стребовать гонорары, то ли не хотела. Лишившись главной цели в жизни, она умерла.

В 90-е годы усадьба пришла в полное запустение, и только удаленность от больших городов помешала имению попасть в руки какого-нибудь нувориша. Дом тихо разрушался, пока не появилась невесть откуда взявшаяся дама с дипломом доктора филологических наук, манерами городской сумасшедшей и чудовищной хваткой.

Катерина Сасагонова добилась, чтоб дом был отремонтирован и музей вновь заработал. О том, как выбивались фонды, рассказывали легенды. Катерина непостижимым образом вырвала у иностранных издателей пресловутые гонорары Флоры Никитичны. Разумеется, не сразу. Те утверждали, что не извлекали из публикаций сочинений диссидентки коммерческой выгоды, наоборот, вкладывали в это предприятие собственные средства, и вообще неизвестно, кто кому обязан платить. Тут пошли какие-то мутные разборки между теми издателями и некоторыми зарубежными фондами, утверждавшими, будто средства издатели вкладывали, но вовсе не свои, и при этом часть сумм, выделяемых спонсорами, присваивалась. Начался скандал, чем Катерина и воспользовалась. Может и не все положенное, но часть денег она получила.

В последующее десятилетие имя Флоры Медвежей перестало котироваться на книжном рынке. Зато вновь стали активно издаваться книги деда и отца Флоры. «Зеленая Бабушка» по-прежнему пользовалась популярностью, да и у «Линкоров и броненосцев» имелись почитатели. И это, доказывала Катерина, вырывая дотации у областных властей, делает Медвежий Дол привлекательным для туристов. И действительно, туристы приезжали, но только в летний период, когда непроходимые дороги очищались от снега, а у пристани Великой Сини вновь останавливались пароходы. В последние кризисные годы всего этого было недостаточно для нормального функционирования музея, однако Катерина развила бурную деятельность. Она быстро смекнула, что времена тучных коров прошли, культурные программы рушатся быстрее песчаных замков, а за слово «гуманитарий» могут запросто дать в глаз. Что ж, принципов у нее не было. Она принялась торговать усадьбой, сдавая ее под различные торжества и официальные конференции. В ход пошли не только литературная слава Медвежих, но и княжеская история Длиннопястых, благо это вновь было в ходу. Затевались самые дикие фестивали и выставки, вроде той, о которой она теперь вещала Гонобобелю. Экспозиция носила завлекательное название «Бронелифчик – наше всё!» и должна была демонстрировать достижения женских доспехов и прочей дамской военной моды от Индии до Австрии.

Тут даже многоопытный Гонобобель озадачился.

– Правительство области выделяет дотации на пропаганду истории и культуры нашего края! Традиционных ценностей! При чем здесь вот это вот все? И тем более к усадьбе Длиннопястых?

– Как при чем? Зеленая Бабушка, согласно бессмертному произведению Дмитрия Медвежего, – защитница природы, наших лесов и рек. А вот это вот все, как вы изволили выразиться, вполне в русле наших исконных традиций. Алена Арзамасская! Катерина Приволжская! Марьяна Берг!

Если бы Сасагонова не вырывала у него кусок хлеба, Костров бы восхитился подобным фортелем, но перечень имен и его добил.

– Катерина – это из «Грозы»? – осведомился он. – А доспехи – чтоб топиться вернее?

– Островский все наврал про Катерину, – безапелляционно заявила Сасагонова. – Авторитетные источники рисуют Катерину сильной и ловкой женщиной, владеющей многими знаниями. Цитирую: «Как завидит Катерина-разбойница богатые купеческие суда, так и остановит их на середине реки. А потом садится на воду и на своем сарафане, без лодки и плота, плывет к тому судну, что посреди реки остановила, и заставляет купцов раскошелиться, возьмет деньги или ценности какие – и к берегу. А если хозяин заартачится и платить не станет, то Катерина на судно выходила и никому пощады не давала». Конец цитаты.

– Я понял, – сурово сказал отставной интендант-ракетчик. И правда, трудно было не понять намека. Однако полковник Гонобобель не был намерен легко расставаться с деньгами и ценностями.

– Вадим Николаевич, я вас внимательно слушаю.

Костров выложил на стол полковника папочку с документами. Ну не любят такие товарищи презентации на электронных носителях, все им на бумаге подавай – ну что ж, извольте.

– Здесь, Павел Иванович, план-проспект изданий, подготовленных сотрудниками нашего музея – как строго научных, так и популярных. Это, во-первых, сборник статей, посвященных международному значению собраний литературно-краеведческого музея, написанных нашими сотрудниками, а также представителями гуманитарных кафедр университетов и академий города. Предполагается привлечь зарубежных участников и инвесторов. Затем каталог библиотеки музея, с параллельными текстами на английском, немецком, французском и китайском языках. И, наконец, иллюстрированный альбом, посвященный нашим экспозициям. Все предварительные переговоры с издателями проведены, смета составлена и прилагается.

Его речь выглядела настолько разумной и внятной на фоне бредятины, которую несла Сасагонова, что ежу понятно, кому следовало выделить жизненно необходимые для культурных мероприятий средства. Но Гонобобель никак ежом не был, разве что противотанковым. Костров неоднократно совершал ошибки, полагая, что действия министерства, а в прошлом департамента, а в прошлом – отдела культуры, диктуются логикой или хотя бы соображениями простого расчета. А чем они руководствуются – этого Костров не постигал.

– Все это очень интересно. – Гонобобель постучал карандашом по папке. Этих карандашей, угрожающе остро заточенных, стоял у него на столе целый стакан – и для чего они могут понадобиться в работе современному чиновнику? – Но вы, как и уважаемая Екатерина Аркадьевна, не вникаете в суть проблемы. Этот год у нас в области проходит под девизом «Возрождение истории и традиций». И дотации выделяются на мероприятия, дол-жен-ству-ю-щие привлечь внимание к вышеупомянутым пунктам. А также их пропаганде! Вот вы, Екатерина Аркадьевна, предлагаете провести мероприятие, возможно, представляющее интерес для публики, но сомнительное с точки зрения наших традиций. А ваши планы, Вадим Николаевич, с исторической точки зрения безупречны, но я не вижу, каким образом подобные издания способны увлечь за собою широкие слои населения, и молодое, не побоюсь этого слова, поколение!

– И что, кто-то сумел найти подход, позволяющий объединить собственно культурную деятельность и пропаганду?

– Отчего же нет? Оставим в покое Музей изящных искусств и этнографическую деревню, но заповедник рукокрылых, например, предлагает интересную программу.

– Рукокрылые-то к культуре каким местом? – Сасагонова удивилась столь же явно, как Гонобобель при проекте выставки про бронелифчики. – У нас не Трансильвания, чай!

– А чего нам равняться на всякую, прости господи, Румынию? Распиарили себя, а сами в сравнении с нами в данной области... это... картонный тигр! – Очевидно, полковник вспомнил какие-то методички времен конфликта на Даманском полуострове. – У нас крупнейший в мире заповедник этих самых... и мероприятия, приуроченные к международному фольклорному фестивалю, могут привлечь в нашу область значительные инвестиции. – Он со значением посмотрел на командирские часы, оставшиеся еще от прежней службы. – Короче, товарищи дорогие, рекомендую внести необходимые правки в ваши заявки. В таком виде принять их я никак не могу.

Отвергнутые культуртрегеры двинулись к выходу.

– А потом пришел лесник и всех прогнал, – сквозь зубы пробормотала Катерина. – А вот фиг ему!

Костров молча кивнул. Расстались они в более дружелюбном расположении духа, чем обычно.

Собственно, признал Костров, подобное развитие событий следовало предвидеть. На министерские дотации претендуют не только их с Катериной музеи, и среди них есть учреждения покрупнее. И похищнее.

По должности Кострову полагалась служебная машина, и он для сохранения имиджа на ней и приехал на совещание. И сразу же отпустил водителя. По части пробок город уже перегнал столицу, потому что метро успели протянуть лишь в паре районов. Собственно, местный рельеф вообще противоречил строительству метрополитена. Но иначе наступил бы транспортный коллапс. В любом случае, в центре быстрее передвигаться пешком. Проблему решили бы велосипеды, но на кой строить велосипедные дорожки, когда три четверти года здесь лежит снег?

И музей, и квартира Кострова располагались примерно на одном расстоянии от министерства, хоть и на разных улицах, по краткому размышлению Костров решил пройти домой – пообедать. Он жил в ведомственной квартире, выделявшейся директорам с самого основания музея, то есть с начала двадцатых годов прошлого века.

То ли по недомыслию современных застройщиков, то ли наоборот, по чьему-то высокому умыслу, в городе еще сохранялись улицы наподобие Крайней, где обитал директор. Порою даже местные жители, мчащиеся по трассам, окружавшим квартал, не подозревали, что стоит свернуть за угол – и нечувствительным образом провалишься на пару столетий назад. Улица узка по современным меркам, но весьма просторна по меркам начала ХIХ века, когда была распланирована и застроена, обсажена титаническими вязами и платанами и почти всегда совершенно безлюдна. Только растрескавшийся асфальт вместо мостовой да приткнувшиеся к тротуару редкие автомобили – здесь не вставал вопрос о парковке – напоминали, что машину времени еще не изобрели. Что касается домов, то знаток архитектуры изрядно бы озадачился. Здесь царил старинный колониальный стиль – белые дорические колонны, эркеры, маскароны, что в сочетании с платанами, никак не характерными для здешних широт – традиционно на улицах высаживали липы, – и густо увивающими решетки балконов виноградными лозами, позволяло предположить, что улица сместилась не только во времени, но и в пространстве. Возможно, причиной тому было то, что именитый зодчий и градостроитель, коему была доверена планировка окраин, был по национальности испанец, молодость свою провел на далеких южных островах и, проектируя застройку, отдал дань ностальгическим воспоминаниям.

Большая часть домов ограждалась от улицы не типовым забором, а основательной стеной из двух ярусов. Нижний – каменный, у некоторых домов кирпичный, на нем же крепилась решетка, увенчанная копейными остриями. В арках ворот решетка изгибалась в замысловатый узор. Как ни странно, в годы дикого капитализма и расцвета демократии, когда крали даже мусорные урны, все это не ободрали на продажу – торговцам ли цветным металлом или скоробогатеям для их новодельных усадеб. Должно быть, слишком прочно закрепили решетки те, кто ставили ограды.

Пройдя сквозь такие решетчатые ворота и миновав палисадник, Костров поднялся к себе на второй этаж – а их и всего в доме было два, не считая мансарды.

В доме было четыре квартиры. Нижний этаж занимали две ветхие старушки-сестры, которые закрывали окна досками во время салютов и фейерверков в центре, – это напоминало им немецкие бомбежки и трассирующие обстрелы, – и чиновник речного пароходства. Верхний этаж отводил жилье директору музея и профессорам Политехнической академии – на данный момент это была пожилая супружеская пара, чей буйный отпрыск отправился было делать карьеру в Европу, но застрял на полпути, в Питере. В общем, все очень тихо и благоприлично.

Надобно заметить, что литературно-краеведческий музей тоже пережил период упадка, пусть это и не выглядело столь колоритно, как в истории с Медвежьим Долом. В советскую эпоху музей процветал. Но к концу 80-х, после смерти директора, много лет твердой рукою правившего вверенным ему заведением, началась характерная для того десятилетия свистопляска. Директора менялись быстрее, чем сотрудники успевали запомнить их в лицо, собственно и сотрудники, которым не выплачивали их копеечные оклады, уходили нестройными рядами. На службе оставались только фанатики (главным образом фанатички) музейного дела и те, кому непременно надо было дотянуть стаж до пенсии. Оставшиеся без присмотра собрания передавались в ведение других музеев, причем в процессе часть их испарялась, и хорошо еще, если потом обнаруживалась на заграничных аукционах или черном рынке, а бывало, и пропадала бесследно. Только Костров, занявший место директора в начале нулевых, сумел положить конец этим безобразиям. Он прекратил разбазаривание фондов и наладил бесперебойное финансирование. Сотрудники стали получать регулярную зарплату, и на службе, помимо бабушек-энтузиасток, появились молодые специалисты. Ему ставили в упрек, что он не добился реконструкции и ремонта здания – он отвечал, что это привело бы к многолетнему закрытию музея, что в данной ситуации было бы губительно. При нем начали выходить разнообразные издания, посвященные музейным коллекциям – от туристических буклетов до серьезных научных трудов. Устраивались тематические выставки, выезжавшие не только по соседним регионам, но и за рубеж. Все это приносило музею не только престиж, но и некоторый доход. Но, увы, тощие коровы пожрали тучных.

В квартире было три комнаты, а если считать и лоджию, более просторную, чем это бывает в современных домах, то и все четыре. Кажется, единственное изменение, которое постигло ее за последние сто лет, касалось центрального отопления. Когда его провели, то служившая для обогрева печь была замурована, а выступы в стене, напоминавшие о её существовании, прикрыли книжными стеллажами. Книги вообще господствовали в квартире – типическом профессорском обиталище минувших времен. Большая часть книжного собрания приобреталась предшественниками директора и числилась собственностью музея – равно как и мебель: тяжелая, массивная, красного дерева, мореного дуба. На полу – стершиеся почти до основы турецкие ковры времен чуть ли не очаковских. Кровати не было, ее заменял кожаный диван формата «китайская пытка». Отсутствие телевизора вряд ли кого в наше время удивило бы, приличные люди зомбоящик не смотрят, но здесь не имелось также и компьютера. Директор не пренебрегал современными технологиями, стационарный комп был у него на работе, а дома Костров обходился смартфоном.

Пожалуй, все здесь оставалось в том виде, в каком пребывало при достопочтенном последнем директоре советских времен, профессоре Костромине. Последующие мимолетные начальники не задержались в апартаментах достаточно, чтоб оставить следы своего пребывания. Костров жил здесь долго и мог бы сделать перестановки по собственному вкусу – но не стал. Его устраивало абсолютно все. Единственное, что он позволил себе сделать – перенес один из столов на лоджию, где и раньше стояли плетеные кресла. Здесь он работал, когда позволяла погода, иногда обедал, а в особо жаркое время года и ночевал, вытащив из чулана допотопную брезентовую раскладушку. Прочее пребывало, как при покойном Костромине. Правда, портретов профессора или хотя бы захудалой фотографии в квартире не обнаружилось. Но это не было следствием неблагодарности нынешнего директора к предшественнику. Никто из директоров, управлявших литературно-краеведческим музеем со времен основания, не имел привычки оставлять свои изображения. Зеркало, хранившее память об их череде, в квартире имелось – старинное, добротное, венецианского стекла, почти в человеческий рост, с рамой, более подходившей картинам, хранившимся в музее. Оно встречало входящего в длинном и темном коридоре.

Повесив плащ на вешалку (оленьи рога, служившие основой, повергли бы в истерику защитников природы), Костров встретился взглядом с человеком средних лет, в приличном темном костюме. Ревнители здорового образа жизни с одобрением отметили бы его худощавость и осудили бы некоторую сутулость. У него были впалые щеки, прямой нос, узкие губы, карие глаза и волосы того неопределенного серо-русого цвета, который встречается у каждого третьего аборигена и в зимнюю пору кажется почти каштановым, летом же выгорает до оттенка некрашеного льна.

– Что ж, – сказал директор Костров своему отражению. – Нужно все тщательно проверить. Прямой уверенности нет, но вероятность допустима.

Катерина Сасагонова обитала при усадьбе, городской квартиры не имела и от своего района до министерства добиралась общественным транспортом – это было дешевле, чем тратить казенный бензин. Правда, давиться в пригородных электричках ей не приходилось по той простой причине, что в лесной район, где находилась усадьба, рельсы так и не протянули. По счастью, суда на подводных крыльях, исчезнувшие было из транспортного обихода, в последнее десятилетие снова стали ходить – на них получалось добираться удобнее, да и быстрее, чем на рейсовых автобусах. Поэтому Катерина, покинув министерство, села в маршрутку и через пару остановок высадилась у речного порта. Бросив мимолетный и вполне дружелюбный взгляд на монумент Красным матросам, возвышавшийся напротив входа, направилась к кассе. Привычно прикинула, не купить ли проездной, и столь же привычно подсчитала, что никакой экономии не получится. Через четверть часа она погрузилась в параплан, расположилась у окна, хотя ничего нового для себя не увидела бы, и стала смотреть, как исчезает из вида набережная с памятником матросам Речной военной флотилии, явившей последний отблеск славы речных разбойников, примерно пятьсот лет бороздивших набежавшую волну. Чем хороши эти края – здесь не любят сносить памятники. И памятник Марьяне Берг в райцентре, прежде носившем ее имя, не снесли – его просто никогда не было. Сначала все как-то не до того было, потом забыли. А потом старались не вспоминать.

Но Катерина, по причине работы в музее, имела некоторое понятие о легендарной комиссарше, а также о том, что касалось ее пребывания в Поволжье. Добраться до документов, связанных с началом и концом жизни Марьяны Берг, не представлялось возможным, и оставалось довольствоваться легендами.

Девичья фамилия Марьяны оставалась неизвестной, но уверяли, будто была она уездной барышней, проживавшей близ Мариуполя и увлеченной поэзией. Девичья любовь к поэзии до хорошего, как правило, не доводит, и данный случай не стал исключением. Чувства к поэзии, как водится, были перенесены на поэта – подающего надежды акмеиста, сменившего свое слишком уж местечковое прозвание на звучный псевдоним Юлий Берг. Они поженились, и первый свой сборник тиражом в 200 экземпляров, оказавшийся и последним, Берг посвятил жене. Увы, славы поэту и его музе это не принесло, во всяком случае литературной. Через неделю после выхода книги Берг, поселившийся с Марьяной на хуторе, принадлежавшем ее родителям, поехал в город, чтобы привести тираж. На обратном пути его схватила одна из орудовавших в тех местах банд. Псевдоним не ввел гайдамаков в заблуждение – национальность Берга была написана на лице. Акмеиста пытали, а затем заживо сожгли вместе с его книгами. Поскольку провинциальные журналы, где ранее печатался Берг, не сохранились, ни одна его строка до нашего времени не дошла.

Марьяна, казалось, потеряла рассудок от горя и вскоре исчезла. Близкие считали, что она утопилась. И, вероятно, никто из жителей этого южного края не слышал имени комиссара Речной военной флотилии Марьяны Берг.

С какой стати ее занесло так далеко на север, Катерина была не в курсе. Может, разыскивала убийц своего мужа, а может, просто партия сказала «надо». Но зато, работая с архивами Медвежьего Дола, Катерина выяснила причину, по которой Марьяна взяла под защиту обитателей усадьбы. Дело в том, что паспортная фамилия покойного Берга была Зинзивер, и с определенной долей вероятности он приходился литератору Дмитрию Медвежему единокровным братом.

После того как бои в этом регионе прекратились, Марьяна Берг покинула Поволжье и никогда более не возвращалась. Десять лет спустя она сгинула то ли на Памире, то ли на Тянь-Шане. Почему-то в инстанциях решили, что товарищ Берг, столь хорошо зарекомендовавшая себя на воде, не хуже будет действовать в горах. Или фамилия сыграла свою роль? Так или иначе, погибла она ранее тех лет, когда упоминать некоторых героев Гражданской стало опасно, и пресловутая охранная грамота сохранялась в доме на почетном месте, покуда в доме не стала хозяйкою Флора, поспешившая убрать проклятую бумажонку с глаз долой. Однако та сохранилась в архиве дома-музея, равно как и несколько писем Марьяны к «племяннику Никитушке», в основном заполненные рисунками, изображавшими всяческие военные корабли. Возможно, именно эти письма определили литературные склонности будущего мариниста. Писала ли Марьяна, помимо малолетнего Никиты, его отцу? Таких писем Катерина не обнаружила. Флора ненавидела все, связанное с комиссарами, но уж если бы взялась за ликвидацию, уничтожила бы и письма к Никите. Катерина склонялась к мысли, что, если письма и были, их уничтожил сам Дмитрий Медвежий, просто из предосторожности. В конце 30-х вовсю жгли личную переписку. Да и с чего считать, будто эти письма существовали?

Предаваясь подобным размышлениям и озирая волжские просторы, Катерина часа через три добралась до Великой Сини – на автобусе путь занял бы вдвое больше времени.

На причале поблескивал под солнцем флюгер с силуэтом медведя. Туристы считали это данью моде на «новый патриотизм» и были неправы. Медведь был изображен на гербе князей Длиннопястых, а Великая Синь, как сказано, исходно принадлежала им.

Народу на стоянке сошло немало – как туристов, так и местных жителей, мотавшихся в город на работу или за покупками. Поэтому никто особо не таращился на женщину в костюме, который, вероятно, в регионе реки Твид назвали бы охотничьим, в шнурованных ботинках и с браслетом из круглых стеклянных бусин, на которых выгравированы названия восьми буддийских добродетелей.

До Медвежьего Дола был примерно час пешего пути. Можно было подождать местный автобус, ходивший, впрочем, нерегулярно, или поймать попутку. Будь дело зимой, Катерина так бы и сделала, но теперь дороги оттаяли, и чем торчать на обочине, проще было дотопать на своих двоих. Дорогу окружал лес, в былинные времена считавшийся непроходимым. Во времена последующие по нему прошлись порубщики, а в приближенные к современности, когда многие заводы и фабрики, нуждающиеся в древесине, встали, леса снова приобрели изначальный вид.

По пути Катерине никто не встретился, только пришлось отступить на обочину, чтоб пропустить грузовик, приписанный к соседнему фермерскому хозяйству «Волчья поляна».

Усадьба Длиннопястых была построена в том месте, где высокий берег спускался к реке просторными террасами. Когда-то здесь тоже имелась пристань, у которой чалились грузовые баржи и прогулочные яхты. Но, когда богатству князей пришел конец, то есть еще до литературной эпохи, содержать пристань стало нецелесообразно, и ныне от нее не осталось и следа, зато у кромки воды тянулся весьма недурной пляж. Выше пролегала та самая дорога, по которой шла Катерина, за ней – деревня Медвежий Дол и собственно усадьба. А еще выше – сколько мог видеть глаз, снова тянулся лес.

На деревенской площади высилась известная фигура в кепке, указующая непосредственно на ворота усадьбы – правильной дорогой идете, товарищи! Нет, здесь определенно не сносили памятников.

Стены, окружавшие усадьбу, были таковы, что ими не погнушался бы и европейский замок. Они были выстроены в пору процветания князей, дабы вонючие мужики не оскорбляли видом своим господского взора. Катерина предполагала, что Марьяна Берг первоначально приехала сюда, чтобы осмотреть Медвежий Дол как оборонительное сооружение. Но этого, как мы знаем, не понадобилось. Не штурмовали эти мощные стены ни контрики, ни восставшие крестьяне – они как были декоративными, так и остались. А сражения происходили на воде.

Когда-то здесь был разбит сад на английский манер, с гротами, беседками и прочими забавами. От них тоже почти ничего не осталось, разве что неизвестного предназначения холм и торчащий среди аллей то ли менгир, то ли дольмен – плод исторических увлечений одного из трудившихся здесь архитекторов. Старый сад был почти полностью вырублен, позже кустарники и цветы были заново высажены Дмитрием Медвежим. При Флоре они одичали, нынче же дирекция музея постаралась привести их в соответствие с посадками Медвежего.

Обогнув лужайку с «венериными башмачками», изначально вывезенными писателем из путешествия на Урал, и пройдя между грядками шлемника, еще не начавшего зацветать, Катерина подошла к огромной березе, которая определенно была старше нынешнего сада и никак с ним не сочеталась. Во время реконструкции поместья ландшафтный дизайнер совокупно со своей бригадой активно порывались ее срубить. Но Катерина встала накрепко – береза осталась от прежнего княжеского сада и представляет собою историческую ценность. Возражений, что березы столько не живут, это не дубы и не вязы, она слушать не желала, и дизайнер вынужден был отступить.

Она уперлась ладонью в ствол, на котором по шелковистой древесине шли наросты, рассеянные в замысловатом порядке, и произнесла единственное слово.

– Идемевзь.

А потом, развернувшись, побрела к дому.

Костров вовсе не думал вводить в заблуждение министерство культуры, утверждая, что хочет привлечь зарубежных спонсоров. Ну, может быть, несколько преувеличивал.

Предполагаемый спонсор был у него всего один. Зато вполне солидный. Пусть он не являлся представителем крупной международной фирмы, производящей, скажем, автомобили или что-нибудь приятно хайтековское – такие бы не помешали, но они почему-то не жаждали, чтоб провинциальный русский музей рекламировал их бренд. Но и ходоком от желтых изданий, падких на скандалы, кои в изобилии рождает земля русская, доктор Шаверни тоже не был. Доктором он был от философии и выпустил несколько книг, посвященных русской культуре, а также являлся автором полутора десятков статей в серьезных научных журналах, через которые Костров на него и вышел.

Костров не особо ждал, что Шаверни откликнется на его письмо, однако тот ответил. Отчасти его интерес к России и русской культуре объяснялся тем, что в жилах доктора, чья полная фамилия была Шаверни-Пяст, текла славянская кровь (возможно и литовская. Но кто там, на Западе, видит разницу?). Но главная причина была в том, что Шаверни был учеником покойного профессора Блэза, главы одной из самых уважаемых во Франции школ славистики. Блэз в двадцатые – начале тридцатых годов прошлого века жил в Стране Советов и неоднократно приезжал в Итиль-город, ибо считал, что именно Поволжье, а не столичные города, и не Урал и Сибирь, являющиеся, по сути дела, если не по форме, иными странами, представляет собой средоточие русской духовности. Эта увлеченность не помешала ему заметить некоторые происходящие в социалистическом государстве изменения, быть может, раньше, чем их заметили сами граждане государства, и благополучно переместиться со Святой Руси обратно в belle France. Там на собранном материале он создал несколько титанических трудов и вскормил плеяду славистов, ставших, помимо прочего, наставниками советских диссидентов и эмигрантов третьей волны. По этой причине долгое время имя профессора Блэза, ничего против Советской России не предпринимавшего, предпочитали не упоминать, а когда причина исчезла, попросту забыли. Но по прошествии пары десятилетий оказалось, что из визитов в здешние края более заметных зарубежных деятелей культуры – от Льюиса Кэрролла до Теодора Драйзера – историки, краеведы и литераторы выжали все без остатка. Начали скрести по сусекам, и тут из сумрачных глубин торжественно выплыл профессор Блэз. Его подняли на щит, как едва ли не единственного иностранца, постигшего русскую душу. Решено было переиздать его труды – но у тех были правообладатели. Начали собирать воспоминания о нем, однако из местных жителей, общавшихся с профессором, никого в живых не осталось. Надобно было обращаться к ученикам – а все они жили за пределами России. Все это требовало переписки, благо в наше время дело оно нехитрое.

Итак, профессор Шаверни проявил интерес к мероприятиям, посвященным памяти его учителя. Взаимный интерес Кострова был бы чисто академическим, если б он не выяснил, что Шаверни живет не на доходы со своих научных трудов, что нынче затруднительно на любых широтах. Но Шаверни был не только ученым, но и деловым человеком. Он владел небольшой фармацевтической компанией и, вдобавок, виноградниками в долине Луары, и производимое там вино «шато дю Шаверни» поступало на европейский рынок, хотя неизвестно, имелось ли там какое-либо шато.

Стало быть, Шаверни откликнулся на письмо Кострова весьма живо – и даже изъявил желание приехать лично – взглянуть на экспозицию, посвященную профессору Блэзу, и на любимые его учителем края. Традиционных для французов проблем с языком для него не существовало. Шаверни, уподобляясь Блэзу, свободно говорил по-русски. Притом что французская скупость столь же легендарна, как русское раздолбайство, все же, судя по заочному общению, имелся шанс раскрутить доктора Шаверни хотя бы на оплату изданий, куда должны были войти и его статьи.

Когда доктор Шаверни предложил появиться воочию, это было принято со всем радушием. Большинство иностранцев добиралось сюда с пересадкой – самолетом до Москвы, а оттуда уж поездом. Но Шаверни летел напрямик, чартерным рейсом. Впрочем, в Москве он наверняка уже бывал, и все положенные достопримечательности осмотрел. Поскольку доктор оплачивал перелет, Костров сделал широкий жест и из скудных музейных средств забронировал номер в гостинице. Был бы это соотечественник, пригласил бы пожить у себя, но иностранец такое приглашение может истолковать превратно.

Местный аэропорт Неклюдово имел перед столичными то преимущество, что добраться от него до центра можно было относительно быстро и без проблем – в автобусах и маршрутках недостатка не было. Но, разумеется, именитого гостя сажать в автобус не подобало, Костров должен был лично его встретить.

У директора не было собственной машины, хотя, казалось бы, куда в наше время без нее. Но он не испытывал в машине особой нужды, а если возникала необходимость, хватало и казенной. Для музея он приобрел «жатву», подержанную, но не то чтоб старую, руководствуясь в выборе не столько патриотизмом, сколько ценой.

Водитель Семен был армейский пенсионер, то есть достиг средних лет. Он был изрядных физических кондиций, молчалив и невозмутим. Почти. Вывести из себя его могли только итоги очередного чемпионата по футболу. Той зарплаты, которую платил ему музей, на жизнь, а тем более, на прокорм семьи не хватило бы, но она служила лишь добавкой к армейской пенсии. Так что Сеня на жизнь не жаловался. Он вообще не жаловался.

День был прохладный, но ясный. И Сеня справедливо опасался, что они застрянут при выезде из города – в хорошую погоду все норовят ломануться на волю, как будто уже и не работает никто. Беспокоились напрасно, доехали раньше положенного, пришлось ждать. Семен включил «Футбол FM» – единственный канал, который он слушал. По мнению Кострова, по нынешним временам на такое был способен только мазохист, но он дружески относился к водителю и мнения своего не высказывал.

Директор вышел размять ноги.

Трудно было найти более прозаичное место, чем Неклюдово. И уж вовсе оно не напоминало международный аэропорт. Больше – площадь в каком-нибудь райцентре. Пыльный битый асфальт, скопление автобусов, облезлые типовые здания – включая коробку самого аэропорта. Провинция, воплощенная провинция.

Объявили о посадке парижского борта. Костров достал из внутреннего кармана пиджака табличку с именем и двинулся в зал. Шаверни он видел на фотографиях, но так все же привычнее.

Внутри пришлось ждать еще минут сорок. Таможня работала не столько тщательно, сколь медленно. Наконец, заморский гость был явлен взору директора. От фотографий его отличало то, что виртуальный Шаверни не казался длинноволосым – должно быть, при съемке убирал волосы назад. Шаверни реальный свои длинные и почти совершенно седые кудри скалывал в хвост, болтавшийся по спине.

Он был в вельветовых джинсах, по случаю прохладной погоды нацепил поверх джемпера просторную черную футболку с принтом Mother Russia, очевидно, купленную в дьюти-фри. В целом доктор имел вид весьма неряшливый. Говорят, по привычке к внешней аккуратности в столицах распознают понаехавших. Только провинциал на официальной встрече будет париться в костюме с галстуком, а провинциалка ни за что не выйдет из дому с немытыми волосами, даже если времени в обрез. По тем же признакам в Европе распознают русских. Тем не понять, что человек должен чувствовать себя комфортно, и к чертям условности! В этом смысле, подумал с раздражением Костров, Катерина вполне в европейском тренде, правда, нужно отдать ей должное, голову она моет.

К одежде и стрижке гостя Костров отнесся неодобрительно из-за ее излишнего уклона в молодежный стиль. Сам он занял свою должность в возрасте весьма молодом, в русской провинции это вовсе не считалось достоинством, и Кострову пришлось потратить немало усилий, чтобы выглядеть старше своих лет и достаточно солидно. Впрочем, бог с ним, с внешним видом француза, не дочку же за него выдавать, да и нету у Кострова дочки.

Вообще хорошо, что он француз, а не американец, не надо демонстрировать фальшивый оптимизм и позитивное отношение к жизни. Обременен гость был двумя сумками – одна через плечо, другая, побольше, на колесиках. Тоже неплохо – не придется париться с багажом.

– Доктор Шаверни?

– Господин Костров? Очень рад вас видеть.

Говорил месье ле доктер по-русски бегло, хотя за туземца его вряд ли бы кто принял. Впрочем, Костров уже слышал его по скайпу.

Костров выразил взаимную радость и предложил пойти к выходу. По пути излагал:

– Сейчас проедем в гостиницу. Возможно, вам захочется немного отдохнуть с дороги – все-таки смена часовых поясов. Затем я заеду за вами, пообедаем – и в музей. Если, конечно, у вас нет других планов.

– Что вы, господин Костров... позвольте, как вас по батюшке? Вадим Николаевич? Меня это вполне устраивает.

Он осматривался с любопытством, свойственным европейцам, попавшим в экзотические края, хотя, по мнению Кострова, вокруг не было ничего интересного. В городе – да, во многих районах области – да, но только не в Неклюдове. Однако объяснить это представлялось затруднительным.

Сеня по возвращении работодателя выключил свой футбольный канал. Вид у водителя был еще более мрачный, чем обычно. И не только потому, что «наши опять продули». Он знал – даже если они благополучно въедут в город, ехать придется к гостинице близ набережной, а там найти место для парковки – мука мученическая.

Гость о печалях водителя осведомлен не был и окинул его таким же взглядом, каким обозревал аэропорт. Наверное, с точки зрения иностранца, Семен выглядел как типичный русский мужик – если у него отобрать балалайку, бутылку водки и ездового медведя, побрить и обрядить в кожаную куртку и джинсы. Хотя Шаверни не первый раз в России, удивляться не должен.

Директор забронировал для гостя номер в гостинице «Ампир», за несколько кварталов от музея. Прежде «Ампир» именовался «Октябрем», и на памяти старших горожан служил ведомственной гостиницей итильгородского обкома. (А раньше, говорят, здесь жили сотрудники НКВД, но тому свидетелей не осталась.) Здесь останавливались деятели, приезжавшие на различные партийные конференции и прочие необходимые для социалистической родины мероприятия. Простым смертным был туда вход заказан, и о благах, окружавших постояльцев, ходили легенды. Теперь «Ампир» был самой обычной гостиницей, не самой дорогой, но и не дешевой, если судить по местным, а не столичным меркам.

Типовые гостиницы советских времен – которые по большей части теперь посносили – это здание ничуть не напоминало. На взгляд Кострова, было в его очертаниях нечто умилительное. Тонконогие колонны, поддерживающие купол. Стрельчатые окна – как будто архитектор силился создать для высоких гостей подобие никогда не виденного им восточного дворца. Или даже усыпальницы.

Нынешние владельцы были далеки от подобных ассоциаций, хотя что-то об архитектурных терминах слышали. Здание белое? С колоннами? С куполом? Значит, стиль ампир. И будет «Ампир».

Удача способствовала – место на парковке отыскалось. Высадили гостя, Семен помог занести вещи в холл, а когда Шаверни получил ключ от номера, Костров сказал, что заедет за ним часа через два.

– Может, не стоит заезжать? – предложил Шаверни. – Я видел по карте – музей отсюда неподалеку. Не лучше ли пройти пешком?

Костров согласился.

– Приличный человек, однако, – определил Сеня, когда они снова садились в машину. Он понимал, что второй раз подряд с парковкой так бы не повезло.

Костров же думал о несколько старомодной манере доктора строить фразы. Должно быть, его наставниками в русском языке были эмигранты первой волны – или их дети. Или, скорее всего, профессор Блэз. Он скончался в 70-х, но учиться языку начал еще в старой, дореволюционной России.

Да, профессор Блэз. Ради его памяти доктор Шаверни и приехал в эту дикую русскую провинцию. И надо, чтобы экспозиция была в полном порядке. По прибытии, оставив Сеню до особых распоряжений курить и внимать очередным пениям «Футбола FM», директор поднялся на второй этаж, чтобы дать распоряжения своей заместительнице Евстолии Рубцовой.

Она превосходила годами своего начальника, на вид – типичная почтенная старая дева, притом что состояла во вполне благополучном браке и стала уже дважды бабушкой. Может, музейная атмосфера сыграла свою роль, а может, довлело имя – спасибо родителям, любителям имен редких и старинных. Вообще музейное дело – та область, в которой женщинам в России разрешено делать карьеру, и Евстолия, придя на работу еще во времена достославного Костромина, после его смерти вполне могла бы стать директором. Но почему-то не пробивалась наверх, довольствуясь местом заместителя и меланхолически наблюдая за чредой варягов, предшествовавших нынешнему директору. Не то чтоб, как нынче принято подчеркивать, семья ей была важнее карьеры. В свое время, закончив с красным дипломом романо-германский факультет Калязинского университета и вернувшись в родной город, она обнаружила, что специалисты по творчеству Берты Септиманской и Геррады Ландсбергской тут не нужны и необходимости не предвидится и в будущем. Да и вообще никто не жаждет брать на работу молодую девицу (все равно скоро выйдет замуж, начнет рожать, брать больничный по уходу за детьми...), кроме совсем уж мелких библиотек – в ту пору они еще существовали, с мизерной зарплатой. В лучшем случае предлагали внештатную работу. Единственный, кто отнесся с доверием к познаниям и способностям Евстолии и взял ее в штат, был покойный профессор Костромин.

С тех пор Евстолия позволила себе счесть увлечение творчеством европейских писательниц раннего средневековья девическими бреднями и позволила им расточиться, аки дым от лица Всевышнего. И стала служить делам музейным с энтузиастической яростью. Ибо таково было ее истинное призвание – служить. А не руководить. Профессор Костромин как руководитель произвел на нее сильнейшее впечатление. Она стала его верной помощницей и соратницей, и, когда его не стало, покушение на его должность было бы в глазах Евстолии кощунством. Нет, она не мешала мелким карьеристам, выдвиженцам тогда еще департамента культуры, чьим-то зятьям и сватьям, но ее задачей было – дождаться достойного преемника. И дождалась, и стала служить ему столь же истово. Костров мог доверять ей если не во всем, – а кому можно доверять во всем? – то в очень многом.

В данном случае она могла быть еще и хорошей помощницей при общении с Шаверни благодаря своей исконной романо-германской специальности. Собственно, с самого начала тем, что касалось профессора Блэза, занималась она. Труды самого Блэза, хоть и посвященные русской истории и культуре, были написаны по-французски, равно как большинство работ его учеников и последователей, а Костров во французском не был силен. Зато Евстолия читала свободно. С разговорным, правда, были у нее проблемы, но разговорного тут и не требовалось.

Убедившись, что во вверенном ему заведении все в порядке, Костров вернулся в гостиницу. Шаверни уже ждал его в холле. На предложение пойти пообедать отвечал любезно:

– Спасибо, но я решил сэкономить вам время и заказал полдник в номер... кажется, теперь не говорят «полдник»?

– Теперь говорят «ланч». Смесь английского с итильгородским. Но это неважно. Погода хорошая, вы ведь хотели пройтись?

Время он сэкономил Кострову, но отнюдь не деньги – гостиничные счета оплачивал музей. Ну, неизвестно еще, сколько бы пришлось потратить в ресторане... все-таки насколько проще с соотечественниками, они приглашение на домашний обед воспринимают адекватно, без вычитывания в этом дополнительных намеков.

Они вышли на Верхнюю набережную, которая, в отличие от Нижней, примыкавшей непосредственно к речному порту, и являвшейся исходно местом сугубо деловым, была задумана как улица для особняков аристократов и променад чистой публики. Аристократия, правда, была денежная, родовая предпочитала селиться в имениях. Даже когда век имений стал клониться к закату, строиться князьям и графьям среди промышленных магнатов и пароходчиков не подобало. Зато уж владельцы заводов и пароходов вывели себе хоромы на загляденье. В известный исторический период магнаты кончились как класс, а дома остались, и кровавый большевистский режим передал их под музеи. По прошествии положенного времени кончился режим, а дворцов и особняков возжелали новые магнаты. Что характерно, вовсе не потомки старых, хотя некоторые из них вполне здравствовали.

Периода борьбы за дворцы Костров не застал, и, возможно, кабы новые господа жизни покусились на здание литературно-краеведческого музея, мимолетные предшественники не сумели бы его отстоять. Но как раз ЛКМ и не трогали. К тому времени, когда Костров принял должность, все уже улеглось, музеи остались музеями, возможно, противная сторона потеряла интерес к этим играм.

По пути от гостиницы никак нельзя было миновать владения главных конкурентов Кострова – Исторического музея и Музея изящных искусств. И это-таки были вправду дворцы, «старые русские» мерялись здесь состояниями, а нанятые ими архитекторы – умениями.

Шаверни, разумеется, не мог оставить эти здания без внимания. Он даже остановился и произнес речь относительно Исторического музея, где избыточность лепнины, барельефов, статуй и колонн настолько чудовищна, что начинает казаться прекрасной.

И то – за это здание пресловутая борьба шла особенно жестокая, про нее даже фильм сняли, под названием «Жмурики», но об этом Костров напоминать не стал. Эпопея с Историческим музеем относилась к прошлому десятилетию, когда ЛКМ Кострова находился на городском финансировании и мог подбирать лишь жалкие крохи, остававшиеся от дотаций для Исторического. Теперь с тамошним руководством он почти не встречался, да и черт с ним.

Затем зашла речь вообще о судьбах старых зданий, ставших приютами музейных коллекций. Здесь парижанину было о чем рассказать, в наибольших подробностях повествовал он об оригинальном решении превратить в музей современного искусства здание вокзала Орсэ.

В Итиль-городе тоже имелся заброшенный вокзал – Князь-Кесарский. Он был выстроен в конце позапрошлого века у изножия высокого правого берега реки, и оттуда шли поезда восточного направления. Поезда в столицы и на запад шли с другого вокзала – за рекой. Однако постоянные оползни – бич прибрежных городов – то и дело сметали рельсы. В итоге городские власти подсчитали, что, чем постоянно чинить пути, дешевле будет построить железнодорожный мост и объединить все направления на одном вокзале. А этот закрыли.

Десятилетиями здание вокзала тихо разрушалось, но в годы тучных коров его выкупил какой-то бизнесмен и устроил там фабрику. Теперь вроде бы бизнесмен был не прочь найти для здания какое-то другое применение, но Шаверни об этом знать ни к чему. У самого француза средств, чтобы перекупить бывший вокзал, наверняка не хватит, но поднять звон в СМИ на тему «создадим в русской провинции свой музей Орсэ» он способен. А оно нам надо?

За мирной беседою они свернули с набережной, углубились в старый город на пару кварталов и остановились у двухэтажного дома, окруженного вековыми липами.

– Ну вот, – Костров развел руками, – извольте видеть.

После дворцов на набережной здание ЛКМ производило довольно скромное впечатление, хоть и окутывал его флер почтенной старины. Исходно это был доходный дом. Нет, не меблирашки для бедняков, таковых на этой улице не строили. Здесь сдавалось в наем жилье для людей достаточных. И под литературный музей после революции дом отвели по той причине, что в позапрошлом веке в доме снимал квартиру классик местного разлива Мамаев-Панский. Загородная усадьба Панское, от которой чиновник Мамаев взял свой псевдоним, до нового времени не дотянула. И неизвестно, что стало бы с сатрапом царского режима Мамаевым, живи он несколько позже. Но жизнь его пришлась на относительно мирный век, и хотя в когорту великих он не попал, но стяжал известность как бытописатель, а с подачи советских критиков и «разоблачитель нравов». Книги его благополучно издавались, вне зависимости от того, какая власть стояла на дворе, тиражи их исчислялись миллионами, и первоначально, в знак памяти выдающегося земляка, был открыт «музей-квартира П. П. Мамаева-Панского». В дальнейшем стало ясно, что имя одного лишь Мамаева не привлекает достаточного числа посетителей, да и специалистов тоже. Экспозиция была расширена, под музей отвели все здание, и желающие могли здесь ознакомиться с литературной жизнью города в ХIХ – начале ХХ вв. В общем, как водится в подобных заведениях – чинно-благородно, но несколько скудно. Ну а что вы хотите? Литература никогда не приносит больших денег, если, конечно, она литература.

Шаверни смотрел на дом спокойно, благожелательно. Такая благожелательность, как правило, есть другое имя равнодушия. Он определенно знает, что его любимый наставник не бывал в этом доме. А вот известно ли ему, как связаны между собой интересы профессора Блэза и чиновника Мамаева?

Между тем были, были общие интересы у выходца из Оверни, философа-идеалиста, автора монументального труда «Русская Фиваида» и чиновника для особых поручений при итильгородском губернаторе.

Старообрядцы.

Задачей Петра Мамаева было искоренение раскола, и выполнял он ее столь рьяно, что пословицу «как Мамай прошел» в этих краях применяли вовсе не к татарам. По правде говоря, к татарам здесь относились гораздо лучше. Но притом Мамаев собрал столько интересного материала, что жаль было употреблять его исключительно на служебные записки. Так возникли многотомные «Заволжские хроники», первоначально публиковавшиеся в газетах в качестве романа-фельетона. Это сочинение, наполненное любовными и криминальными интригами, вызвало такой интерес у публики, что автору было сделано строгое внушение – фамилия уважаемого чиновника не должна быть связана с развлекательным чтивом! Мамаев начальству внял и в дальнейшем беллетристику публиковал под псевдонимом, взятом от названия имения. Поскольку внешний декорум был соблюден, больше начальство к нему не цеплялось – к тому же говорили, что свежие выпуски «Заволжских хроник» почитывают в сферах куда как выше губернаторских.

А полвека спустя, когда инквизитора-беллетриста давно не было в живых, в здешние края приехал Жак Блэз – ходить по скитам, которые столь усердно закрывал, но не успел полностью выкорчевать Мамаев, читать старообрядческие рукописи, беседовать с уцелевшими старцами и старицами. Каким образом он сумел убедить свое руководство, что сии занятия пойдут на благо Коминтерна – загадка. Так же загадкой было, почему Блэз, с юных лет и до конца жизни остававшийся ревностным католиком, столь сильно прикипел к старообрядчеству, каковое считается русским аналогом протестантизма. Даже его коммунистические увлечения проще понять. И вот теперь ученик Блэза стоит перед домом Мамаева.

– Прошу вас.

Если Шаверни и был чем-то разочарован, то никак этого не выдал. Он любезно поздоровался с сотрудниками, сделал комплимент Оле, практикантке из университета (француз, старая школа, и не боится, что привлекут за харрасмент), благосклонно кивнул в ответ на замечание Евстолии, что после осмотра экспозиции в кабинете директора гостя ждет небольшой фуршет.

День был рабочий, и разгонять посетителей ради визита высокого гостя никто не стал. Напротив, в интересах музея было показать высокую посещаемость. Школьных экскурсий в наши времена стало сильно меньше, чем в советские, тем более сейчас, накануне экзаменов. Зато уже начался туристический сезон, и любопытствующая иногородняя публика появлялась в достаточных количествах. Особенно это касалось столичных жителей. С приходом тощих коров иные из тех, кто раньше мотался на уик-энд в Европу, вынуждены были довольствоваться погружением в Замкадье, и тамошняя экзотика повергала их в состояние, которое Оля называла «полный потрясец». Впрочем, Костров удерживал Олю и подобную ей борзую молодежь от того, чтоб вешать приезжим на уши лапшу. У нас приличный музей. А не какой-нибудь Медвежий, прости господи, Дол.

Пока туристы, приоткрыв рты, слушали треп дежурных экскурсоводов про культурную жизнь Итиль-города в Серебряном веке, Шаверни повели к стендам, посвященным пребыванию в здешних краях профессора Блэза. Издания «Русской Фиваиды» на разных языках вряд ли могли заинтересовать гостя, он наверняка и поболе видел. Зато здесь могли показать то, о чем в европейских изданиях не пишут.

– В архиве технологического университета, который перешел к нам, нашлись уникальные фотографии, предположительно, датируемые 1927 г. Это сотрудники Лаборатории дальней связи... немногие знают, что со времен Гражданской войны наш город стал центром разработки высоких технологий, уникальных в ту эпоху. Первые опыты в области не только междугородной, но и международной радио- и видеосвязи проводились здесь. Отчасти это объясняется тем, что еще в Первую мировую сюда эвакуировались технические институты из Варшавы и Риги, а после революции – из Петрограда.

А отчасти, подумал Костров, но вслух не сказал, потому, что здесь базировалась Речная военная флотилия. Скорость передачи информации, точность и секретность – великое дело в военные времена... правда, война кончилась раньше, чем они достигли практических успехов.

– В середине 20-х здесь приступили к работе над созданием того, что позже назовут телевидением. Вот эти фотографии запечатлели сотрудников отдела, занимавшихся этой проблемой. А теперь посмотрите внимательнее – вон... третий во втором ряду. А вот на этой – сидит за столом. Узнаете? Да-да, вы не ошиблись. Архивные документы подтверждают, что товарищ Блэз несколько раз посещал ЛДС.

– Но почему иностранца допускали к секретным экспериментам? Рассчитывали, что он, как сугубый гуманитарий, ничего не поймет?

– Разработки в те времена еще не были секретными, а Жак Блэз не был иностранцем. Он был советским гражданином и сотрудником Коминтерна. Полагаю, его начальство надеялось использовать разработки ЛДС в деле грядущей мировой революции, и Блэз посещал лабораторию не праздного любопытства ради. Вся секретность началась позже, с конца 20-х, когда ЛДС закрыли, а сотрудников перевели в столицу.

– Да... случись эта история несколько позже, профессора Блэза непременно арестовали бы как шпиона, – заметил Шаверни.

– Скорее всего, – будь Блэз англичанином или немцем, Костров поставил бы на то, что он и был шпионом. Но с французами не так просто, да и дальнейшая биография Блэза вроде не дает тому подтверждения... хотя кто его знает. – А теперь отвлечемся от этого технологически-шпионского сюжета и вернемся к тому, ради чего Блэз сюда ехал. Он уподоблял, как вы знаете, обитателей заволжских скитов отшельникам древней Фиваиды. Тогда эти скиты еще существовали, хотя православные монастыри их вовсю закрывали. Может быть, потому, что староверы прежде сами были гонимы от царских властей. Позже ситуация изменилась... но Блэз их еще застал. Его интересовал тот пласт духовной литературы, что был мало известен как тогда, так и сейчас. Религиозные повести, написанные в этой среде, поучения старцев... парадокс – у старообрядцев была почти стопроцентная грамотность, но они с подозрением относились к печатным текстам. Свои духовные книги они переписывали. Авторство не имело значения. Средневековая традиция, дожившая до начала ХХ века... Сейчас рукописные традиции, увы, утеряны, но многие рукописи сохранились. Часть их находится в наших фондах. А здесь выставлены «Сказание от отца к сыну о некоем невидимом ските», «Моление Прасковьи Праведной»...

Внезапно Шаверни перебил его.

– Кстати, о гонителях. Это ведь Петра Мамаева дом?

Костров не ожидал этого вопроса, но не особо удивился – француз вполне мог прочитать об этом, собираясь с визитом.

– Здесь была его городская квартира. Не слишком удобно добираться в присутствие из имения, да и далековато по тогдашним меркам.

А вот следующий вопрос директора озадачил.

– Профессор Блэз искал на городском кладбище могилу Мамаева, но не нашел. Она не сохранилась?

Не то чтобы Костров не знал ответа. Просто никак не ожидал, что разговор примет подобный оборот.

– Разумеется, сохранилась, но, видите ли... на городском кладбище, вы сказали?

– Да, и в справочной литературе мне попадались упоминания, что Мамаев похоронен именно там.

– Теперь – да. Но первоначально Мамаев был погребен на кладбище Святопущенского монастыря. Вы ведь знаете, что первоначально погосты у нас были при церквях и монастырях. И даже после того, как местные власти стали отводить участки земли под кладбища, старые монастырские были более почтенны... престижны, я бы сказал. Святопущенская обитель, находившаяся за чертой города, была женской, одно время там была игуменьей сестра супруги Мамаева, и потому семья решила похоронить его там. После революции монастырь закрыли, насельниц разогнали. Позже постройки снесли. Погост застроили. Часть захоронений, в том числе могилу Мамаева, перенесли на Первое городское кладбище, которое и посещал профессор Блэз. Но это произошло, насколько я помню, в 1930 году, а Блэз последний раз приезжал сюда в 29-м. Потому он могилу и не нашел. Он просто не знал о Святопущенском погосте.

– Вот, значит, как.

Пока продолжалась экскурсия, Шаверни больше вопросов не задавал, но Костров видел, что мысли его где-то далеко от приключений месье Блэза в стране большевиков. В свою очередь у директора тоже возникли кое-какие вопросы. И когда они благополучно переместились в кабинет, Костров немного выждал, чтоб француз несколько расслабился, дабы вынуть из него информацию.

Приготовлены были закуски и выпивка. Никакого вина, боже упаси. Наши края им не славятся, а предлагать привозное владельцу собственных виноградников – это моветон. Только водка и кой-какие наливки для Евстолии и прочих научных дам.

Гостя все же спросили, что он предпочитает, и он ожидаемо отказался от наливок, зато графинчику с водкой милостиво кивнул, процитировав сакраментальное: «Сие и монаси приемлют».

Евстолия, насколько Костров знал ее вкусы, тоже предпочла бы тяпнуть стопку водочки, но перед гостем решила эти вкусы не демонстрировать.

И вот, когда они выпили (хорошо пошла, и ступайте вы лесом со своей граппой), директор спросил:

– Господин Шаверни, а откуда вам известно, что профессор Блэз искал могилу Мамаева? Он вам сам рассказал? Потому что я об этом ничего не слышал, но я же не знал профессора лично...

Гостя вопрос вроде бы не насторожил.

– Нет, об этом у нас с учителем речь не заходила. Если бы я тогда знал, что когда-нибудь приеду сюда... но это было еще во времена холодной войны, такого и представить было невозможно. Нет, упоминание о поисках могилы и тщетном визите на кладбище я прочел в дневниках профессора.

– Правда? Не припомню такого. Или я что-то упустил? – обратился Костров к Евстолии, но она подтвердила, что тоже не помнит, хотя читала все издания дневников.

– Просто они опубликованы не полностью, – пояснил Шаверни. – Университет Эно, который занимался публикацией наследия моего наставника, издал только те части дневника, которые одобрили представители их кафедры славистики. Они не включили в книгу то, что, по их мнению, не представляло научной ценности. Но ведь я-то прочел эти дневники полностью...

– Стало быть, они не стали издавать... а у кого теперь права на эти неопубликованные фрагменты? У семьи Блэза?

– Нет. Он завещал права университету, а те, так сказать, сняв сливки, принялись ими приторговывать... короче, права на неопубликованные фрагменты дневников выкупил я.

Костров взглянул на гостя с новым интересом.

– И где вы планируете их издавать?

Шаверни приятно улыбнулся.

– Мне кажется, было бы уместно выпустить их в том самом городе, о котором пишет профессор, и где его так хорошо помнят. Ведь ваш музей занимается издательской деятельностью?

Вот и встретились два одиночества. Костров намеревался раскрутить француза, а Шаверни, похоже, ехал сюда с той же целью по отношению к Кострову. Нет, как сказано, скупость и расчетливость французов общеизвестна, но кем надо быть, чтоб не слыхать, что у нас годы тощих коров?

– Господин доктор, – Костров тоже улыбнулся широко и простодушно, – еще совсем недавно, заслышав такое предложение, я немедленно ответил бы согласием. Я и сейчас готов ответить согласием. Но наш музей – не федерального, а областного подчинения. Я постараюсь донести до местного министерства культуры всю важность вашего предложения, но...

– ...могут возникнуть сложности с финансированием, я понимаю. Полагаю, затраты я мог бы взять на себя.

Не успел Костров укорить себя, что слишком плохо подумал о человеке, как Шаверни продолжил:

– Но и от вас тоже потребуются некоторые усилия. Объем текста невелик. Однако если мы сделаем двуязычное издание, может получиться вполне достойная книга. Однако русский перевод – это ваша задача.

– Само собой.

– Ну и в качестве ответной услуги я хотел бы попросить вас помочь мне увидеть некоторые достопримечательности. Все-таки иностранцу трудно сориентироваться здесь, этого даже мой наставник не сумел. А я хотел бы пройти по его следам.

– Хотите увидеть могилу Мамаева?

– Верно. – Шаверни шутки не поддержал, он был совершенно серьезен. – А еще я бы хотел посетить одну усадьбу за пределами города, там теперь тоже музей. Вы, возможно, слышали... как же он называется... Медвежий Дол.

Встреча незваных

– А вот здесь имела место последняя в нашем городе публичная казнь, – меланхолично сообщил Костров. – В 1869 году.

Казенная «жатва» огибала сквер посреди площади, над декоративными кустарниками висел утренний туман. Как обычно, Семен настоял, чтоб выехать пораньше – до пробок.

– Мамаев был к ней как-то причастен? – Шаверни зевнул, он явно не выспался.

– Ну что вы. Он занимался раскольниками и разнообразными сектами, а их смертью не казнили. Нет, здесь вешали за разбой и грабежи. Золотой век речного пиратства был уже позади, все местные робингуды – Галанка, Заря, Крутижопка – ушли в легенды, но в окрестностях города, бывало, пошаливали. Да и на городских окраинах тоже. Леса тогда кое-где совсем к границам подходили... Вот такую шайку, что по пригородным зарослям хоронилась, тогда и повязали.

– Вы с таким увлечением об этом рассказываете.

– Но разве и впрямь не увлекательно? От музея мы ехали по улице Звездной. Именно там и орудовала эта шайка. Теперь там один из самых престижных кварталов, заповедник новорусских особняков, нефтяных и газовых компаний – а полтораста лет назад там были сплошные болотные топи, заросшие тростником и ольхою. А здесь, – Костров оглядел нарядную площадь в обрамлении бутиков и ресторанов, – аккурат проходила городская черта, за которой совершались казни.

– Полтора столетия? – Шаверни задумался. – Значит, Мамаев при этой казни мог присутствовать?

– Скорее всего да. Вряд ли чиновник для особых поручений мог этого избежать.

Костров вынужден был признать искренность интереса зарубежного гостя ко всему, связанному с Мамаевым. Что ж, при своей должности и осведомленности Костров мог ответить на многие его вопросы и препроводить туда, куда гостя влекло любопытство. В частности, на кладбище.

Этот визит Шаверни, похоже, разочаровал. Место упокоения бытописателя заволжских страстей было не из тех, куда стекаются толпы читателей и почитателей. Или хотя бы ручейки. По распоряжению дирекции кладбища вокруг могилы убирали мусор – и это все. Стандартная стела с барельефом, на котором можно было разглядеть разве только бороду, облезлая оградка. Костров и Шаверни были единственными посетителями. И то – Барсукова Роща – не Литераторские мостки. Это одно из старых городских кладбищ, куда ходят навестить могилы родных, а у Мамаева родни не осталось.

Летом и осенью здесь довольно живописно – на старых кладбищах в Итиль-городе традиционно высаживают дубы, величественно роняющие листы свои на дорожки. Но все же это не место любования красотами.

Однако Шаверни довольно долго ходил вокруг ограды и придирчиво расспрашивал Кострова о том, как происходило перезахоронение, и не проводилось ли потом вскрытия могилы, и не сохранились ли фотографии этих действ.

Пришлось его огорчить. Перезахоронение происходило в 30-х годах, когда в городе царили другие заботы – великие стройки, индустриализация, развитие тяжелого машиностроения, то-се. Останки писателя перенесли без какого-либо шума и внимания со стороны как властей, так и фоторепортеров. В каком-то смысле могиле Мамаева еще повезло. Не потому лишь, что ее не закатали бульдозером. В начале прошлого века, когда гонения на раскольников прекратились, в Барсуковой Роще построили старообрядческую церковь, и именно здесь хоронили ревнителей древнего благочестия. Если бы прах Мамаева перенесли сюда раньше, это вызвало бы взрыв возмущения. Но, как сказано, в 30-е всем было не до того.

Шаверни не унимался и продолжал расспросы, причем интересовала его не литературная деятельность Мамаева, а некоторые аспекты трудов чиновника по особым поручениям. Это было, пожалуй, логично – старообрядцы оставались здесь главным связующим звеном. Костров отвечал осторожно, стараясь не ляпнуть лишнего – кто может угадать реакцию просвещенного европейца на наши дикие нравы? Это они вправе своих катаров и гугенотов геноцидить, а мы должны сидеть как мышь под веником.

Впрочем, мысль о катарах и гугенотах призвала из памяти фразу какого-то мемуариста, что Мамаев преследовал старообрядцев «со рвением средневекового инквизитора». Каковую Костров и процитировал.

– Староверов особенно пугала и неожиданность его появлений, и точность, с которой Мамаев находил спрятанные рукописи и разнообразные староверческие святыни.

– Я читал, была какая-то громкая история с чудотворной иконой.

– Вы о Сарпанском ските? О, тут целый пласт местного фольклора. Мамаев конфисковал икону, принадлежавшую Прасковье Праведной. Лишенный главной своей святыни скит был закрыт. – Костров сделал паузу, чтобы тщательней подобрать слова. Поскольку Шаверни не задавал наводящих вопросов, директор продолжал. – Разумеется, потом стали ходить слухи, что Мамаеву досталась не подлинная икона, а новейший список; что скит не был ликвидирован, а попросту исчез. Перестал быть видимым грешными взорами. Равно как и могила праведницы.

– Это как в легенде о граде Китеже?

– Вы угадали – ведь сама эта легенда есть переделка старообрядческого сказания.

– Но в действительности скит был закрыт.

– Да. Еще в конце прошлого века особо доверенным людям там показывали могилы Двенадцати стражей – спутников Прасковьи Праведной во время ее скитаний. А сейчас и от них ничего не осталось.

Костров ожидал вопросов о самой Прасковье и о том, что сталось с иконой, но дотошный иностранец на сей раз промолчал. Возможно, его наставник что-то написал в дневниках на этот счет. Странно – тут любопытство Шаверни было бы понятно, Костров понял бы даже, если француз возжелал проехаться на место невидимого скита. Все-таки Старый Сарпан связан и с Мамаевым, и со старообрядцами. То есть наоборот. А Шаверни с какого-то беса понесло в Медвежий Дол, не имевший ко всему этому никакого отношения.

Что ж, будем чтить традиции русского гостеприимства.

Падать на голову Катерине без предупреждения он не собирался. При усадьбе имелась гостиница, но очень маленькая, и летом, в сезон, нужно было бронировать номера заранее. Сейчас гостиница вряд ли была забита, но в жизни всякое бывает. И хотя Костров не планировал оставаться в Медвежьем Доле на ночлег, кто знает, какая вожжа попадет Шаверни под университетскую мантию.

Он позвонил Катерине, спросил, как обстоят дела с выставкой бронелифчиков, пропустил ответ мимо ушей, а потом вкратце изложил проблему.

– Поняла, не дура, – ответствовала Катерина. – Ночевать на улице не оставим.

– Только прошу вас, – Костров поморщился, – никаких застолий и банкетов. Это не тот гость, что в них нуждается.

– Вы б еще попросили его в баню с девочками не водить, – Катерина хмыкнула и отключилась.

Костров не солгал – Шаверни проявлял столь же мало интереса к развлечениям и чревоугодию в том числе, сколь много к подробностям жизни писателя-инквизитора. И не то чтобы он питал отвращение к русской кухне и ненавязчивому местному сервису. Достаточно часто встречался Костров с иностранцами, чтоб уяснить – на халяву жрать ни один гурмэ не отказывается. Но Шаверни это было безразлично.

Выдвижение Костров назначил на будний день, когда туристов определенно должно быть меньше. Кроме того, меньше шансов нарваться на какое-либо мероприятие, затеянное Катериной, вроде съезда косплееров. Он по-прежнему не мог понять, что Шаверни там понадобилось – может, как-то связан с французскими издателями Флоры? По-любому, раньше сядешь – раньше слезешь, в данном случае и в буквальном смысле тоже. Семён не зря занудствовал. Если успеть проскочить пригородную трассу, дальше можно гнать на предельной скорости, единственное, что будет создавать проблемы – это качество дороги, но это уж как водится, это Россия.

Шаверни все еще не вошел в местный временной ритм, но не жаловался и поддерживал разговор. Впрочем, когда, наконец, музейная машина рванула по шоссейной дороге вглубь лесов, задремал, благо на заднем сиденье места было достаточно. Костров смог сделать перерыв в повествованиях о местных достопримечательностях, достал бутылку минералки, сделал пару глотков, уставился в окно. Ничего нового он для себя не увидел бы, просто не хотел спать, а читать или слушать аудиозаписи в дороге не любил.

Деревушки, иногда возникавшие на обочине, скоро будут выглядеть весьма живописно – когда яблони и вишни в палисадниках покроются цветами. Но не сейчас. Резьба на наличниках и коньки на крышах выглядят одинаково в любое время года, и ценитель деревянной архитектуры мог бы узреть что-то для себя полезное, однако Костров видел все это бесчисленное множество раз. Что до местных жителей, то они начнут обращать внимание на мимоезжую публику не раньше лета, когда станут выносить на обочину то, что произвели их сады и огороды. Сейчас же – езжай себе мимо, родимый, не задерживайся.

Часа через полтора деревни стали попадаться реже, смешанный лес сменился хвойным. Семену приходилось внимательней смотреть на дорогу, и вовсе не из опасения налететь на встречную машину. Медведи, если тут и водились, вопреки представлениям иностранцев, на дорогу все же не выскакивали. А вот лоси – вполне. Что там на дорогу – особо любопытные и в город забредали, откуда их приходилось транспортировать обратно в леса. И хорошо, если при этом удавалось отрапортовать: «Ни одно животное не пострадало».

Шаверни пришел в себя после дремы. Его опасность столкновения с крупным рогатым вряд ли волновала, хотя бы потому, что он о ней не знал. Но машину стало ощутимо встряхивать. Не разоспишься.

– Уже скоро, – успокоил его Костров. – Волчью Поляну проедем, а там уж рукой подать.

– Вы раньше там бывали?

– Нет, представьте себе. – Директор вкратце поведал историю с перекройкой областных границ. – Но, разумеется, я в курсе, что у нас где расположено.

– Значит, Черемисская республика? – уточнил Шаверни. – Черемисы ведь были язычниками, если мне память не изменяет.

– Все народы мира когда-то были язычниками... так что это было очень, очень давно. И в здешних краях вряд ли стоит искать угро-финнов как таковых, они полностью ассимилировались, их от славян не отличишь. И меряне здесь жили, и эрзяне. Длиннопястые, хозяева Медвежьего Дола, вроде из эрзянских вождей были, а может, из мокшанских...

– Я это к тому, что тут нет старообрядцев. И черемисская традиция это объясняет. Здешние жители в пору раскола были привержены еще более старой вере, чем последователи Иоанна Неронова и Аввакума Петрова.

– Ах, да. Конечно.

Машину тряхнуло еще сильнее. Костров вспомнил давнюю шуточку, слышанную от Семена – «там, где кончается асфальт, начинается Черемись». Шутка была еще советских времен. Власть сменилась, границы тоже, асфальта же все не было. Был, правда, гравий. За Волчьей Поляной и того не светит.

– А почему, собственно, Волчья Поляна? – спросил Шаверни. – С волками связаны какие-то местные верования?

– Нет, насколько мне известно, все гораздо проще. Здесь и правда было много волков, да и сейчас немало их водится. Видите, какие леса? Конечно, не столь впечатляющие, как за Волгой. Там уже фактически тайга начинается. Так что правы столичные жители, когда от нас шарахаются – вроде несколько часов на поезде от Москвы, а края кругом дикие, незнаемые...

Под монолог Кострова на вечнозеленую тему «Москва и Россия» они миновали упомянутое село – размером заметно побольше, чем прежде попадавшиеся – с церквушкой, парой магазинов, площадью и несколькими теснившимися там грузовиками. Когда-то Волчья Поляна была лесхозом, потом его ликвидировали. Сбывать дерево на экспорт стало невыгодно, слишком далеко от границ, отечественная же деревообрабатывающая промышленность испустила дух с тихим писком. Это, конечно, сильно ударило по карманам местных жителей, зато столь же способствовало возрождению лесов. Впрочем, в прошлом десятилетии несколько мебельных фабрик обратило на Волчью Поляну благосклонное внимание, и жизнь здесь понемногу пришла в движение, но все же вырубка и близко не достигала прежних масштабов. Потому Волчья Поляна и числилась фермерским хозяйством, лесопилка не обеспечивала всех жителей рабочими местами. И деревья, почти сплошь покрывавшие высокий берег Волги, отбрасывали на трассу сумрачную тень.

Костров глянул на часы. Без двадцати одиннадцать. Недурно. Они будут в Медвежьем Доле еще до полудня, и если все пойдет без осложнений, к вечеру сумеют вернуться в город.

Если...

Кто знает, что взбредет в голову Сасагоновой. И у нее есть опыт выбивания денег у иностранцев. Хотя профессора Блэза вроде бы ничего не связывало с писательской династией Медвежих. Слишком различны были интересы. Хотя... среди учеников профессора числились деятели, поддерживавшие диссидентское движение. И они могли состоять в переписке с Флорой Медвежей. Даже странно, как эта мысль раньше его не посетила. Неприятно, но понятно. Но Шаверни-то каков!

Коварный француз тем временем щурился на стены усадьбы, обозначившиеся в поле зрения. Но, прежде чем путешественники достигли места своего назначения, пришлось познакомиться с такими рытвинами, что можно было откусить себе языки. Казалось бы, кто-то – либо мебельщики в Медвежьей Поляне, либо администрация музея могли бы озаботиться ремонтом дороги, но нет. Что это – обычная безалаберность или демонстрация аттракциона «две беды России»?

Костров достал смартфон, набрал номер Сасагоновой.

– Добрый день. Мы подъезжаем.

– Ага. Верунь, скажи, чтоб дядя Костя ворота отпер, – крикнула Катерина то ли в окно, то ли в коммутатор. – Как открыты? Какие китайцы? А, ясно. – И уже снова Кострову: – Проезжайте давайте.

Живописную старую стену, благородно заросшую многолетними слоями вьюнка, осквернял плакат, призывающий на помянутую выставку про бронелифчики. Изображал он против ожидания не фигуристую фемину в том самом предмете туалета, а роскошное платье с кринолином, полностью – от воротника-фрезы до оборок на подоле из хромированного металла. И все это на сочно-малиновом фоне. Так что взор Кострова оскорблял не сам плакат как таковой, а сознание, что дама в такой броне могла бы передвигаться только с помощью подъемного крана.

Дядька в телогрейке и камуфляжных штанах, маячивший у ворот, походил на постаревшего и плохо выбритого монстра Франкенштейна. Должно быть, это и был дядя Костя – охранник, чернорабочий и кем он там по платежной ведомости числился. Он мазнул по «ниве» взглядом из-под тяжелых век и снова уставился на экскурсионный автобус. Оттуда сыпалась стайка юнцов и юниц азиатской наружности, но в стандартных для здешних широт прикидах. Однако по часто повторявшемуся в их щебетании слову «чифань» ясно было, что это не татары. Тем более что местные татары порою больше похожи на славян, чем сами славяне.

Одна из таких представительниц славянского племени – не сильно на себя похожего, решительным шагом приблизилась со стороны усадьбы. Это была невысокая, коренастенькая особа лет тридцати. Скуластая, темноволосая, в вязаной кофте цвета «пепел розы» и черных брюках капри на крепеньких коротких ногах. Построив китайское юношество, она вывела его на лужайку перед усадьбой и звучным голосом, долетавшим даже до Кострова и Шаверни, как раз выгрузившихся из машины, произнесла:

– Вы видите памятник русской архитектуры ХIХ века – усадьбу князей Длиннопястых, представляющую собой яркий образец художественной эклектики...

Китайцы послушно подняли головы, Костров и Шаверни машинально – тоже, и только Семён, также покинувший водительское место, не поддался порыву.

Китайцы никак не среагировали на открывшееся им зрелище. Очевидно, они полагали, что русская усадьба в глубокой провинции так и должна выглядеть. Отечественные же экскурсанты, как правило, задавались вопросом, что курил архитектор. Экскурсоводша, несомненно, не раз это слышала, и сейчас словно бы в ответ говорила:

– Специфический вид данной постройки объясняется тем, что поместье в его нынешнем виде строили несколько поколений князей. Они то разорялись, то снова богатели. Соответственно, зодчих то увольняли, то снова нанимали, и каждый из них стремился внести в первоначальный план что-то свое. Впрочем, это только одна из версий. Существует предположение, что князь Иван Матвеевич Длиннопястый, входивший в свиту Александра I, во время Венского конгресса был принят в орден иллюминатов. Со временем он занял высокое место в иерархии ордена и велел снести прежнее здание поместья, и нынешнее строилось в строгом соответствии с составленным им планом, чтобы служить местом собраний капитула.

Божечки. Только иллюминатов в Медвежьем Доле и не хватало. Раз уж старообрядцы не водятся. Впрочем, любая усадьба имеет про запас фамильную легенду для привлечения публики, а иллюминаты всяко свежее утопившихся пейзанок, обесчещенных барином, замурованных любовников жен и прочего паршивого поволжского романтизма.

В легенде романтизма не было, зато в здании можно было углядеть сколько угодно. Оно было не особенно большим – усадьба все же, не дворец. Зато даже на небольшой площади чреда зодчих умудрилась соорудить какой-то безумный микст готики с мавританским стилем веселенькой расцветки – левое крыло в бело-зеленую клетку, правое в черно-красную полоску, для Гауди масштаб мелковат, а вот упившийся местного самогона Пиранези такой мог бы придумать.

– В пользу этой версии говорит ясно прочитывающаяся в деталях символика, – вещала экскурсоводша, увлекая группу по дорожке. – Взгляните на композицию над фасадом, получившую название «поющие волхвы». На первый взгляд это просто слуховые окна, над которыми расположены дымовые трубы. Но приглядевшись, мы разглядим очертания трех мужских голов в коронах, а круглые окна – это рты, выпевающие гимн.

– По-моему, они не поют, они от ужаса орут, – пробормотал Костров, и ответом ему было хмыканье.

Катерина вошла незаметно. Охотничий костюм сменился длинной вязаной юбкой и серой бархатной блузой, имевшими столь же секондхендовский вид. Дополнением служили жуткая винтажная брошь, изображавшая паука, и кроссовки.

– Позвольте вам представить... – начал было Костров, но директриса его перебила.

– Катерина Сасагонова, управляю вот этим всем. – И мотнула головой. Руки не подала, возможно, чтоб не ставить гостя в неловкое положение, ибо русские дамы все еще ожидали, что им будут прикладываться к ручке, тогда как в других странах полагали это неполиткорректным.

– Бернар Шаверни, профессор Сорбонны-16 по кафедре славистики.

«Они здороваются так, словно раньше не общались даже по почте, – отметил Костров. – А ведь он не полковник Гонобобель, чтоб перед ним конспирацию разводить. Впрочем, когда речь идет о финансировании, тут еще та конспирация возможна».

Он тоже поприветствовал «уважаемую коллегу» и между делом поинтересовался, откуда здесь взялись китайцы.

– Из консерватории, – охотно пояснила она. – Группа с вокального факультета. Они там сейчас «Снегурочку» ставят, вот и ездят, проникаются русской культурой. Поездку в Щелыково им консерватория оплатить не может, а по области – вполне.

– Будете рассказывать бедным китайским детям, как Островский все наврал.

– Так он и наврал! Знал, как было дело, но... – на сей раз Катерина воздержалась от пересказа своей версии событий.

Шаверни выслушал этот бредовый диалог, не моргнув глазом.

– Ну-с, господа, какие планы? Хотите передохнуть, перекусить?

Слава богу, Катерина еще не совсем забыла о правилах гостеприимства.

– Для начала я хотел бы осмотреть дом.

– Хорошо. – Она обернулась к монстру Франкенштейна. – Дядя Костя, ты уж озаботься, покажи товарищу, где здесь отдохнуть и поесть можно.

Водитель и охранник уже нашли тем временем общую тему для разговора.

– Атаковать с реки надо, – говорил Семён. – Я посмотрел – стена тут годная, ее разве что танками ломать. А с воды все открыто, рота десантников управится...

Дядя Костя одобрительно кивал.

– Ясно, без нас разберутся. – Катерина вновь поворотилась к гостям. – Ну что, идем?

Они двинулись по дорожке. Гости разглядывали зацветающие цветочные гряды, менгиродольмен, еще какую-то аккуратную круглую насыпь.

– А это что еще за полый холм? – поинтересовался Костров. – На фотографиях усадьбы я его не видел.

– Ротонда, – отозвалась Катерина. – Когда сад совсем одичал, ее засыпали, теперь расчищаем. Такие постройки обычно делались на декоративных островах в прудах, но здесь, как видите, пруда нет.

– Действительно, зачем копать пруд в нескольких метрах от Волги...

– А вот это, как вам, вероятно, известно, – то самое дерево, которое отобразил Медвежий в своей сказке. – Катерина указала на титаническую березу. – Приют Зеленой Бабушки.

Шаверни не ответил, а Костров спросил:

– И как с этим сочетается выставка про бронелифчики?

Катерина, надо отдать ей должное, не стала исполнять ту же песнь, что в приемной у Гонобобеля.

– Да никак. Экспозиция еще не открыта. Вот транш от спонсора придет, тогда и откроем.

– А кто у нас спонсор? – деловито поинтересовался Костров.

– «Красная Батавия».

– Понятно. – «Красная Батавия» – это был пивной завод в областном центре Растяпино. До революции он, разумеется, назывался просто «Батавия» по капризу основателя, Яна ван Везена, который после ликвидации своего бизнеса на Яве почему-то перевел активы в Россию. Увы, несмотря на то, что завод был старейшим – и почтенным – пивоваренным предприятием в области, продукцию его теснили с рынка более крупные фирмы с более агрессивным маркетингом. Очевидно, поэтому нынешние хозяева «Красной Батавии» решили привлекать к себе внимание любыми способами, даже самыми экстравагантными.

Они вошли через парадную дверь и оказались в просторном светлом холле, где топталась консерваторская экскурсия.

– На щите над входом вы видите изображение стоящего на задних лапах медведя, – вещала экскурсоводша. – Это герб рода Длиннопястых, высочайше утвержденный императрицей Екатериной Великой. А княжеский титул Длиннопястые получили еще во времена Ивана Грозного.

– Верунь, объясни детям, что Екатерина – это наша императрица У Цзэтянь, а Иван Грозный – это Цинь Ши Хуан-ди, – сказала Катерина, проходя мимо.

Безразличные ранее китайцы, заслышав знакомые имена, заметно оживились, а Катерина пробормотала:

– Хотя, конечно, Иоанн Васильевич до Ши Хуана недотягивает. Методы те же, но масштаб не тот, нет, не тот.

Они стали подниматься по крутой лестнице.

– В правом крыле, аккурат под башенкой, сейчас гостиница. Небольшая, но вполне уютная. Центральные комнаты, галереи и помещения в левом крыле открыты для экскурсий.

– А сколько человек здесь живет и работает? – спросил Шаверни.

– Живет и работает – это непостоянные величины. В штате музея и гостиницы – шесть человек, но постоянно живут здесь четверо – я, экскурсовод, дежурный администратор и охранник. Горничная и повар живут в деревне, а здесь только работают. В сезон здесь трудятся человек 10–12, в основном временных сотрудников нанимаем в Великой Сини на договорной основе. А зимой, когда дороги занесены, бывает, и четверо не всегда собираются.

– Я понял. Вижу, дом в хорошем состоянии... даже отличном. Это реконструкция?

– Вовсе нет. Разумеется, ремонт здесь был, и основательный. Но усадьбе несказанно повезло – после революции она оставалась жилым домом, а не была обращена в школу, больницу или сельский клуб. Кто спорит, школы, больницы и клубы необходимы, но исторические здания, отведенные под эти заведения, как показывает опыт, сильно страдают. А так усадьба дошла до нас почти в том самом виде, в каком была при Длиннопястых. При Флоре Медвежей, правда, все изрядно обветшало, но могло быть хуже. Так... мы входим в зал Альгамбры. Так его назвали, потому что окна выходят во внутренний дворик, декорированный в мавританском стиле.

– Кошмар, – буркнул Костров.

– Многие годы здесь находилась библиотека. Но в конце жизни Дмитрий Медвежий передал ее в дар городу Великая Синь, в те времена колхозу имени Марьяны Берг. К сожалению, в последнее десятилетие прошлого века библиотека была ликвидирована, и вот это, уважаемый коллега, действительно кошмар. А в зале сейчас проводятся разнообразные конференции и праздничные мероприятия. В частности, сюда периодически выезжают любители исторических танцев...

Костров едва не хмыкнул, но удержался.

Следом была большая гостиная с камином, исполнявшим ныне чисто декоративную роль. В целях пожарной безопасности.

– Первоначально в имении было собрание картин, – повествовала Катерина, – но от собрания Длиннопястых мало что сохранилось. Частично оно было распродано предпоследним князем, Василием Длиннопястым, остальное было реквизировано комиссией по художественному наследию и ныне хранится в Итильгородским музее изящных искусств. Осталось лишь несколько картин, которые, по мнению комиссии, не представляли художественной ценности. Вот эта, например, – она указала на картину, висевшую напротив камина, – «Дама с лаской», копия Леонардо работы неизвестного художника.

– С горностаем, – поправил ее Костров.

– Это на оригинале горностай, а на копии – определенно ласка.

– Да и дама не слишком похожа на Чечилию Галерани, – сказал Шаверни.

– Вот поэтому, надо думать, комиссия и сочла картину не стоящей внимания.

Они вышли из зала, прошли извилистым коридором и вновь наткнулись на китайцев, внимавших Веруне, расположившейся у стрельчатого окна. На сей раз она вещала о том самом князе Василии, что распродал фамильную коллекцию.

– ...благодаря этим кутежам и карточным играм почти полностью промотал когда-то значительное состояние Длиннопястых. Он также был категорически не намерен вступать в законный брак, что не мешало ему предаваться оргиям с заезжими актрисами и преследовать крепостных крестьянок. Согласно легенде, одна из таких крестьянок, насильно увезенная князем из отчего дома, бросилась из этого самого окна и разбилась и ее призрак до сих пор является в темные безлунные ночи.

«Ну вот, все-таки без призрака несчастной девицы не обошлось, – подумал Костров. – Этот маркетинговый прием работает безотказно».

– По другой версии легенды, – невозмутимо продолжала Веруня, – девушка успела выбежать из дома и, спасаясь от преследователей, попыталась переплыть Волгу. Но, не достигнув противоположного берега, утонула. Ее длинные косы продолжают расти и после смерти, словно водоросли. Когда они полностью перекроют реку, Волга прекратит течение свое, и настанет конец света. Таким образом, – невозмутимо продолжала она, – Василий Длиннопястый скончался бездетным, и наследником его стал племянник Николай, сын Михаила, младшего брата Василия. Будучи гвардейским офицером, он, унаследовав имение и титул, вышел в отставку и перебрался в Медвежий Дол. Однако имение было сильно обременено долгами. Николай Михайлович предпринял попытки восстановить разрозненное хозяйство и удержать дом Длиннопястых от полного разорения. Он скончался в 1910 г., а его вдова год спустя навсегда покинула Медвежий Дол, переехав во Францию. В браке детей Длиннопястые не имели, и имение перешло в руки Дмитрия, внебрачного сына последнего князя...

– Или усыновленного, – негромко прокомментировал Шаверни.

– Совершенно верно, – столь же тихо откликнулась Катерина. – Сейчас экскурсовод будет рассказывать, как княжеский род трансформировался в писательскую династию, но, поскольку вам это наверняка известно, мы не станем задерживаться и пройдем вперед, туда, где вы можете посмотреть экспозицию, посвященную непосредственно Медвежим.

Они поднялись по лесенке, на сей раз не такой внушительной, как парадная, и без гербовых щитов, прошли по извилистому коридору, снова спустились («Что за безумная планировка», – заметил Костров, на что Катерина посоветовала ему обращаться с претензиями к иллюминатам) и оказались на площадке, где висели большие фотографии Медвежих.

В центре располагался портрет весьма немолодого человека с ежиком седых волос и пронзительными черными глазами. Правильные резкие черты худого лица, длинный горбатый нос, саркастическая усмешка могли одинаково свидетельствовать как в пользу княжеской крови, так и за происхождение от студента Зинзивера. Так или иначе, эта фотография была растиражирована в сотнях тысяч копий во всех изданиях «Зеленой Бабушки».

Никита Медвежий выглядел полной противоположностью отцу – крупный, круглолицый, нескладный, он казался человеком совершенно домашним, несмотря на военно-морской китель: фотография была сделана в пору, когда он был корреспондентом газеты Балтийского флота.

А вот Флора была вылитый дед. Неизвестно, каким был бы Никита Дмитриевич в старости, до которой не дожил. Но Флора предстала перед объективом в преклонные годы. И лишь длинные, собранные в пучок волосы свидетельствовали, что это не классик детской литературы – тем более что, имея аскетические привычки, Флора Никитична косметикой не пользовалась и украшений не носила.

– Рабочий кабинет Дмитрия Медвежего оставлен в таком виде, в каком он находился при жизни писателя. На его неприкосновенности настаивала последняя владелица дома – Флора Никитична Медвежая, и я не вижу причины нарушать данное требование. В комнатах семьи размещается выставка книг всех трех авторов, как отечественных, так и в переводах на разные языки мира, фотографии, документы эпохи...

– И письма Марьяны Берг тоже? – полюбопытствовал Костров.

– Да, конечно. Кстати, ваш водитель не ошибся. И Медвежий, и Марьяна предполагали, что если белочехи дойдут до Медвежьего Дола, то будут атаковать с воды – имение лучше укреплено, чем Великая Синь, и не защищено только со стороны реки. А у чехов были свои суда. В основном захваченные на Каме. Создание военной флотилии на Волге не было показательной акцией, здесь шли серьезные бои. Командующий флотилией Разумихин отправил к Великой Сини отряд из трех плавсредств ... пройдемте. Я покажу их фотографии, – тема явно увлекала Сасагонову, она говорила так, что невозможно было не последовать за ней. – Вот они. Канонерка «Акация», построена в 1913 г, длина 45 метров, ширина 11,9 метра, осадка – 0,8 метра. Двигатель – 200 лошадиных сил. Вооружение – две 76-миллиметровые горные пушки и шесть пулеметов. Бронированный катер «Беззаветный герой», до революции «Персей», построен в 1899 г. в качестве корабельного буксира, модернизирован в 1918 г. на Костанжогловской верфи, длина 22 метра, ширина – 3,5 метра, осадка 0,6 метра, два двигателя до 800 лошадиных сил, вооружение – пушка системы Канэ калибром 75/50 мм, два пулемета. И артиллерийская батарея «Стенька Разин», до революции – баржа «Теща», год постройки – 1914-й, водоизмещение 1900 тонн, длина 106 метров, ширина 17 метров, осадка 2 метра. Четыре пушки калибра 130/55 мм, 8 пулеметов. – Все это она выдала тем мечтательным тоном, каким женщины обычно говорят о коллекции нового сезона. Затем опомнилась. – Ах, да. Вот именно «Тещу», то есть «Разина», Марьяна Берг и планировала разместить у старой пристани Длиннопястых, чтоб замкнуть кольцо обороны, и при необходимости превратить Медвежий Дол в крепость. Но этого, как мы знаем, не понадобилось – белочехи избрали объектом нападения Великую Синь, а не Медвежий Дол. Но «Акация» и «Беззаветный герой» приняли бой...

– Эти корабли сохранились? – Шаверни рассматривал фотографии.

– Нет. От флотилии не осталось почти ничего. Большинство кораблей пустили на лом еще в тридцатые.

– А подробности о предполагаемой обороне вы узнали из писем Марьяны.

– Ну, в общем, да. Никита Медвежий, которому она писала, во время Гражданской был ребенком и не мог правильно оценить происходящее... даже если запомнил. Кстати, о детях. В бывшей детской Медвежих – сперва Никиты, а потом Флоры, мы устроили другую выставку. Ведь книги Дмитрия Медвежего не утеряли своей популярности до сих пор, и дети продолжают рисовать иллюстрации к его сказкам. Многие из них присылают свои творения нам. Поэтому, естественно, дом-музей открыл здесь выставку детского рисунка, посвященного книгам Медвежих...

Она повлекла гостей дальше, оставив за собой комнату с витринами (где под стеклом желтели старые письма, а стены украшались фотографиями военных кораблей и обитателей, вернее обитательниц, дома, не имевших прямого отношения к литературе: супруга Дмитрия, она же матушка Никиты, и жена самого Никиты, а также экономки и домработницы, на которых держалось хозяйство (они исчезли из дома только в период Флоры).

– Все-таки, смотрю, вы утомились, – констатировала Сасагонова. – Давайте-ка пройдем пообедаем. У нас есть небольшой ресторанчик при гостинице. Постояльцы по собственному выбору могут заказывать еду там или питаться в деревне – там есть придорожное кафе.

– Да, если вы постоянно здесь, то без собственной кухни не обойтись, – сказал Шаверни. – А, кстати, где именно вы живете?

Катерина указала на потолок.

– Наверху. В башне еще при князьях было нечто вроде студии, потом помещение забросили.

– Так вот, – медленно произнес Шаверни. – Я собственно, имею к вам деловой разговор. Но прежде должен был убедиться, что усадьба находится в приемлемом состоянии. Теперь мы можем побеседовать – и желательно без посторонних ушей. Я, разумеется, не вас, господин Костров, имею в виду. Ваше присутствие как раз желательно.

– Вот как? – Катерина зыркнула сначала на француза, потом на директора музея.

– Да, мне кажется, специалист по Мамаеву-Панскому был бы не лишним, а господин Костров таков и есть.

Костров развел руками, что долженствовало показать Катерине «сам удивляюсь».

– Что ж, – Катерина извлекла мобильник. – Момент, я на кухню просигналю. Валечка, обед на трех человек ко мне в кабинет. Да, конечно, как же без этого... Идемте, господа.

Еще один коридорчик вывел их к площадке под витой деревянной лестницей.

– Она трещит, – предупредила Сасагонова. – Но не бойтесь, ступеньки крепкие, во всяком случае, я ни разу не проваливалась.

Несмотря на предупреждение, лестница показалась Кострову весьма ветхой, и он посочувствовал поварихе, которой придется нести сюда обед. Вдобавок от подъема по спирали кружилась голова, и казалось, что стены раздвигаются вширь и башня как будто перевернута. О чем Костров не преминул сообщить Катерине.

– А так и есть. – Она пожала плечами. – Причуда заказчика.

Студия изначально представляла собою одну большую горницу, но уже при нынешней жилице ее разделили на спальню и кабинет, куда Катерина и привела своих гостей. Единственным украшением его был свет из круглых окон. В остальном комната выглядела аскетично. Кроме рабочего стола, где были в беспорядке свалены ноутбуки, папки с документами, ежедневники, драйв-диски, там имелся тяжелый дубовый стол, очевидно собранный здесь еще в княжеские времена, ибо втащить его по лестнице не представлялось возможным, и три венских стула. На полу вытоптанный ковер, где почти невозможно разобрать узора. Стены обшиты деревянными панелями, и нет на них ни картин, ни фотографий.

– Присаживайтесь. Сейчас подам на стол.

Тут разрешилась сама собою проблема снабжения верхнего этажа кушаньями. Катерина отодвинула одну из панелей, и за ней обнаружился поднос, заставленный посудой.

– Подъемник. Князюшка, который здесь изящными искусствами баловался, откушать любил, не отвлекаясь от творчества. Конечно, подъемник сломан был – а мы починили.

Круглый стол, только что зиявший пустотой, тут же украсился тарелками, мисками и кастрюльками, ибо неведомая Валечка послала директрисе и ее гостям рассольник рыбный, азу по-татарски, кулебяку, чай с земляничным вареньем (прошлого года) да пару графинчиков с водкою – чистой и настоянной на калгане.

Костров изрядно проголодался, и меню несколько примирило его с тем, что стулья издавали душераздирающий скрип при каждом движении.

– Ну-с, со свиданьицем. – Катерина разлила водку по стопкам.

Они выпили, и Костров припал к живительному рассольнику.

Но тут Шаверни сказал:

– Скорее со знакомством.

– Но вы представились.

– Представился, но не полностью. Видите ли, мою фамилию трудно полностью произносить у меня на родине. А звучит она так: Шаверни-Длиннопястый.

Костров едва не поперхнулся супом. Ведь ждал же он, ждал подсознательно какой-то подлянки – и дождался.

Катерина допила стопку – она выбрала настойку на калгане, зажевала ее куском кулебяки и задумчиво произнесла:

– Барин! Из Парижа!

– Мне кажется, сарказм здесь неуместен.

– Ну какой же это сарказм. Это цитата из классиков.

– Я в курсе. И знаю, что род Длиннопястых официально считается пресекшимся. Настолько пресекшимся, что наследником в свое время был признан Дмитрий Медвежий, чье родство с Длиннопястыми крайне сомнительно – и он сам его отрицал. Я так же не претендую на происхождение от Длиннопястых по крови. Последняя княгиня, по праву носившая этот титул, Аделина Длиннопястая, урожденная Деклерк, еще до большевистской революции вернулась на родину предков. Она прожила долгую жизнь, и, не имея детей, усыновила сироту по имени Альфонс Шаверни, который стал моим отцом. Документы, доказывающие, что на данный момент я являюсь единственным законным наследником Длиннопястых и носителем их фамилии, в полном порядке. И я приехал предъявить свои права.

Катерина покачала головой – то ли выражала сомнение, то ли разминала шейные позвонки.

– Господин Шаверни... Длиннопястый, вам должно быть известно, что в нашей стране не принят закон о реституции.

– А вы, мадам, должны понимать, что речь идет не о материальном владении усадьбой.

– Вот как.

Последовала длительная пауза. Рассольник стыл.

Потом Шаверни – или как его теперь называть? – продолжил.

– Бабушка многое рассказывала мне о роде Длиннопястых... о здешних верованиях... обо всем, с чем ей пришлось столкнуться, когда она попала из Петербурга в эту глушь. Отец не верил ей, считал ее истории следствием старческой деменции и увлечения русскими сказками. Я бы тоже не поверил, если б не общение с профессором Блэзом и не чтение его дневников – тех самых, публикацию которых университет счел антинаучной. Он ведь бывал здесь, когда исконные верования были еще живы.

– Блэз никогда не бывал в Медвежьем Доле, – возразил Костров.

– И его не интересовали Длиннопястые. Его интересовали старообрядцы. И Мамаев. Профессор тщательнейшим образом записал легенды, ходившие о Мамаеве. Вы ведь тоже с ними знакомы? Раскольники считали его оборотнем. И то – сверхъестественное чутье на тайники и схроны, умение подчинять себе окружающих и входить в доверие, – и это с людьми, по определению не доверявшими посторонним.

– Не вижу ничего сверхъестественного. Все это вполне человеческие качества, хотя и выдающиеся.

– Да, если бы не мутная история с захоронением. Эта могила на городском кладбище – она пуста, верно?

Костров медлил с ответом. Неожиданно Катерина пришла на помощь.

– Господин Шаверни... эээ... Длиннопястый, не будем отвлекаться. Правление музея готово выслушать ваши претензии.

– То есть вы мне не отказываете?

– С чего бы? Я не владелица усадьбы, я лишь храню ее для истинных владельцев.

– И все? Так просто?

– Ну, есть некоторые формальности. Не бумажные, конечно, такие вещи на бумаге не пишутся. Но вы должны пройти определенное посвящение. Так сказать, обряд дома Длиннопястых. Помните, у другого классика? «Кому это принадлежит? – Тому, кто ушел. – Кому это будет принадлежать? – Тому, кто придет»...

– Это... как у вас нынче говорят, какая-то подстава? Бабушка ни о чем подобном не рассказывала.

– Потому что испытание проходит глава рода. На тот момент главой был ее муж, князь Длиннопястый, а она, вероятнее всего, даже не слыхивала об обряде. Но князь не был последним человеком, прошедшим обряд. Последним пока что остается Дмитрий Медвежий.

– Вот, значит, откуда вы все знаете. Литературные архивы...

Катерина неопределенно пожала плечами.

– Итак, – продолжал Шаверни, – Медвежий прошел испытание. Сын его Никита скончался раньше отца, а внучка Флора обряда не проходила.

– Вы совершенно правы.

– Флора Никитична, – вставил приумолкший было Костров, – была женщина суровая и отвергала то, что считала пустыми литературными играми, до которых был так охоч ее дед. А всяческие суеверия ненавидела еще больше, чем большевики.

– И потому усадьба пришла в упадок, – завершил Шаверни. Потом встрепенулся. – Так вы ездили во Францию, чтобы разыскать меня?

– Врать не стану – о вашем существовании я не знала. Мы не пытались отслеживать линию наследников бывшей княгини Длиннопястой, поскольку владельцами числились Медвежие. Да и трудно было это сделать – времена были досетевые, переписка с зарубежными архивами находилась под плотным контролем государства. Так что когда Медвежий Дол остался без хозяев, я раздобыла денег. Усадьбу удалось восстановить в более-менее аутентичном виде. И мы стали ждать.

– Забросили наживку, так сказать. Что ж, эта тактика обычно себя оправдывает. Но вы говорите «мы», стало быть, кроме вас, кто-то еще в курсе.

– Сотрудники музея, постоянно живущие здесь – все из местных жителей. Странно, если бы они не знали того, что им положено. Ну, а городские музейщики... – Катерина кивнула в сторону Кострова, – если не знают, так догадываются.

– И как, по-вашему, я должен пройти этот обряд посвящения? И когда?

– А что откладывать, туристы к вечеру разъедутся, а кто останется, спать залягут... так что сегодня, как стемнеет, и сделаем все, как положено. Не беспокойтесь, я в курсе, все расскажу и покажу. До вечера отдохните в гостинице... у нас не хуже, чем в городе, уверяю. А пока – угощайтесь, господа, пока не остыло. Азу просто отличное. В Волжской Булгарии понимали насчет покушать...

Номера, отведенные им, может быть, и не блистали роскошью, но были гораздо приличнее тех, что Костров видывал в некоторых городских гостиницах. Все новенькое, все с иголочки. Ванная надраена до блеска. На полах ковры, на стенах экраны – как же современному туристу без телевизора? Костров не знал, имеется ли здесь вай-фай, но предполагал, что камеры наблюдения в номерах установлены. С Катерины станется.

Но Шаверни, кажется, было безразлично. Вскорости он постучал в дверь костровского номера. Он заново побрился, седеющие волосы свои заплел в косу, а свитер переменил на чистую рубашку. За проведенные бок о бок с профессором дни Костров не замечал, чтоб тот особо заботился о своем внешнем виде. Но, как бы ни относился Шаверни к назначенной на ночь церемонии, приличия он решил соблюсти.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – сказал он, усаживаясь в обтянутое бархатом кресло.

– Какой?

– О могиле Мамаева.

– Вам это в самом деле интересно?

– Постольку, поскольку это интересовало профессора Блэза. Как вы думаете, зачем он искал могилу? Хотел проверить свою гипотезу о том, что сокрытие захоронения не случайно. Так пуста ли могила?

– Понятия не имею. Мамаев – не особа императорской крови и не кандидат на беатификацию, чьи останки должны быть нетленны. После перезахоронения его могила не вскрывалась.

– Но вы как будто не были удивлены моим вопросом... Не сочли меня безумцем, когда я заговорил о двойственной природе Мамаева... как будто вы уже знали об этом.

– Помилуйте! – Костров развел руками, хрустнул суставами. – Как я мог не знать! Я – директор местного литературного музея. А всякий, кто начнет вплотную изучать документы, связанные с биографией Мамаева-Панского, рано или поздно прочтет, что его считали оборотнем. Причины вы перечислили за обедом.

– А вы сами в это верите?

– Какая разница? Моя задача – охрана творческого наследия местных писателей, не менее, но и не более.

– Но вы допускаете такую возможность.

– А вы допускаете, что, пройдя обряд дома Длиннопястых, обретете некие новые силы и способности?

– Это другое. Я с этим вырос. Хотел я этого или нет – это вошло в мою плоть и кровь.

– Так и я вырос не на Камчатке и не на Азорских островах. Местные верования отнюдь не чужды мне. Но лишь те, что связаны с городом. По поводу Длиннопястых – заранее предупреждаю – не осведомлен. Не моя епархия.

– Так, вернемся к Мамаеву. Предположим, что молва не лгала, кем, по-вашему, он был, какой нечеловеческий облик принимал?

– Без понятия. Вам наверняка известно верование русского крестьянства, что оборотень может перекинуться в любое животное, кроме голубя и осла. Поскольку голубь есть образ Духа Святого, а на осляти ездил Спаситель. Но это представление позднейших времен, когда население России в основе своей стало христианским. Суеверия же, связанные с оборотничеством, восходят к более ранней эпохе. Так что мы можем руководствоваться лишь методом исключения.

– То есть?

– Я полагаю, при обращении меняется облик, но некоторые параметры, к примеру, общая масса тела, должны сохраняться. Поэтому следует исключить мелких животных – зайцев, белок. А также всех обитающих к наших краях птиц. Мы также должны помнить, какие животные водились в окрестностях Итиль-города в ХIХ веке. Туров и камышовых котов к тому времени уже истребили. А кабаны появились позже, их завезли в область в ХХ веке. Лоси, как и туры, впрочем, представляются мне слишком крупными...

– Но говоря об оборотнях, как правило, подразумевают волков – а в них здесь, по вашим же словам, недостатка не было.

– Если вы внимательно читали Мамаева, то смело можете исключить волков из списка. Разве иначе стал бы Мамаев в «Заволжских хрониках» сообщать, что «волк» в здешних краях прозвище презрительное и оскорбительное – полагаю, отсюда выражение «волк позорный» перешло в тюремный жаргон. И описывать обычай, по которому проворовавшегося крестьянина водили по деревне в волчьей шкуре?

– Этот обычай как раз и восходит к помянутым представлениям.

– Потому Мамаев и не стал бы его упоминать. Так что остались лисы и барсуки...

– Это звучит как будто по-китайски. Или по-японски.

– А, по-вашему, на Дальнем Востоке напрасно именно этих животных считали главными оборотнями, а не волков, как в Западной Европе? Мы тут граничим с Азией, знаете ли...

– И, кажется, у Пу Сун-лина говорится, что после смерти оборотень обретает собственный облик. Могу себе представить, каково пришлось семье уважаемого чиновника и популярного писателя... У него ведь были жена и дети, не так ли?

– Тут мы вторгаемся в область домыслов. Могу лишь добавить, что при перезахоронении прах Мамаева был перенесен на кладбище, которое, если помните, именуется Барсукова Роща, в закрытом гробу, что породило новый всплеск пересудов, что гроб этот пуст. Однако этого ваш учитель уже не застал.

– А вам откуда все известно?

– Так документы о перезахоронении сохранились как раз. В городском архиве, в открытом доступе...

– Стало быть, вы также интересовались вопросом, раз обращались к архивам? – Поскольку Костров не отвечал, Шаверни продолжил: – Однако в вашем перечне перевертышей вы не упомянули медведей. Каковые в этих краях встречаются до сей поры, а ранее водились в больших количествах.

– Да, – согласился Костров.

– И в самом деле, вакансия ведь занята, верно?

– Это вам бабушка рассказала?

– Зачем же непременно бабушка? Мы находимся в поместье, именуемом Медвежий Дол. И повсюду здесь изображения фамильных медведей. Даже основатель писательской династии не нашел лучшего псевдонима, чем Медвежий. Если столь откровенно являть миру свою сущность, никто в неё не поверит.

– Ну, знаете, так и сказку «Три медведя» можно в этом смысле трактовать.

– А кто сказал, что ее нельзя в этом смысле трактовать? Так же, как обычай рядить преступника в волчью шкуру. Соседняя деревня называется Волчья Поляна, если я не забыл?

Открылась дверь, и вошла Катерина. Она не потрудилась постучать, что еще раз утвердило Кострова в мысли, что в номерах установлены камеры слежения.

– Извините, господа, что задержалась. Эти туристы... непременно во всякий заезд находятся желающие заснять призрак утопленницы, и шастают, как стемнеет, по коридорам.

– Что, китайцы?

– Нет, китайцы как раз дисциплинированные, да они и уехали уже. Лирическая парочка из соседней области.

– И как вы с ними справились?

– Объяснили, что призрак появляется только в полнолуние. А сегодня, наоборот, новолуние. Ну что, идемте? Господин Шаверни, вы не возражаете, если Вадим Николаевич пойдет с нами? В качестве, так сказать, свидетеля.

– Почему бы нет? Но вы так и не рассказали, как проходит посвящение.

– Все достаточно просто, по пути расскажу... И куртки не забудьте, ночи еще холодные.

К счастью, в коридоре горели приглушенные ночные светильники, иначе на замысловатых здешних лестницах легко можно было свернуть шею. Тем более что Катерина вела их не к главной двери, а какой-то из боковых, и они двигались не тем путем, каким пришли в гостиничное крыло. Когда вышли наружу, Костров ощутил, что предупреждение насчет куртки было не ради красного словца.

– Для начала надо пройти лабиринт, – в голосе Катерины послышались совершенно несвойственные виноватые ноты. – Понимаете, прежде здесь был самый настоящий садовый лабиринт, но когда сад одичал, кусты варварски вырубили, аллеи уничтожили. Со временем мы это, конечно, восстановим, но пока что только проложили схему и обозначили дорожки. Так что условия будут соблюдены.

Они принялись петлять. Было совсем темно, и все же Костров догадывался, каким образом Катерина находит во мраке пресловутые дорожки – границы их были выложены камушками по земле. С засыпанными щебнем дорожками, по которым шли днем, эти пути не пересекались.

Ходили они словно бы по спирали. Костров смутно припомнил историю о том, что первый в мире лабиринт был вдохновлен муравьем, пробравшимся через раковину. Сейчас они выступали в роли того муравья, но, на удачу, находились на открытой местности.

Но обрадовался он рано. Во всяком случае, за Шаверни. Блуждая в темноте, Костров несколько потерял представление, в какой части имения они находятся. Пока скитальцы не остановились у «полого холма».

– Здесь мы оставим кандидата, – сказала Катерина. – Он спустится вниз и должен будет провести некоторое время в одиночестве и размышлениях. Затем за ним придет наш сотрудник и выведет в другую часть усадьбы, к так называемому «дольмену». Там и произойдет обряд. После чего мы встретимся снова.

– Все это чрезвычайно напоминает классический масонский ритуал, – несколько брюзгливо заметил Шаверни.

– А вы как думали! Отсюда и слухи, что Медвежий Дол – цитадель масонства, и даже выстроен по какому-то хитрому иллюминатскому плану. Слухи о посвящениях, разумеется, не могли не просочиться. Но масонство для провинциального дворянства – это более понятно, и уж, конечно, более почтенно, чем обряды, восходящие ко временам дикого язычества.

– Но как он войдет? – Кострова интересовала практическая сторона вопроса.

– Ах да, вы же не видите. У вас мобильник с собой? Подсветите.

Совет был дельным. Даже при таком слабом свете можно было разглядеть, что с одной стороны холма аккуратно срезан дерн и открывается квадратное отверстие. За ним виднелись ступени, ведущие вниз.

– Классика, – выдохнул Шаверни. – Подземелье, символизирующее материнскую утробу. Посвящаемый некоторое время находится там в темноте и одиночестве, затем по узкому коридору выбирается наружу, что знаменует новое рождение. В точности, как у масонов. Или иллюминатов, да.

– Вот видите, мне даже не надо ничего объяснять. Традиция-с.

Захрустели камешки под чьими-то ногами – приближался некто, пренебрегавший ограничениями лабиринта. Судя по реакции Катерины, точнее, ее отсутствию, для Сасагоновой это не было неожиданностью. И то – пришелец оказался знаком Кострову. Это был сторож, с которым сегодня Семён обсуждал вопросы тактики и фортификации.

– Вот привратник, что проводит кандидата к месту испытания, – сообщила Катерина.

– Угу, – согласился сторож.

– Ваши сотрудники также участвуют в обряде? – поинтересовался Костров, скорее из вежливости – ответ был очевиден.

– Те, кто занят в ночную смену. Вопросы кандидату буду задавать не я, мне не положено. Ну что, господа-товарищи. Нечего волка за хвост тянуть. Господин Шаверни-Длиннопястый, извольте спуститься. Можете светить себе под ноги. Не бойтесь, там чисто, сегодня прибрались. Дядя Костя зайдет за вами между полуночью и часом. Ждать осталось не так долго. Вперед.

Она проговорила это деревянным голосом, по которому невозможно было определить, волнуется она или издевается.

– Почему не ровно в полночь? – А вот Шаверни, кажется, пытался оттянуть неприятный момент спуска.

– Потому что в полночь мы начинаем собирать угольную воду. Медвежий Дол – как раз такое место, где это можно сделать. Тут у Волги два притока.

– Угольная вода?

– Уго́льная. Не от угля, а от угла. Ее берут в полночь из трех рек, или трех родников, или трех колодцев, молча и не оглядываясь. Омывшись ею, приобретаешь защиту от злых сил и можешь видеть невидимое. Лучше всего искупаться, но сейчас холодно. Поэтому вам принесут для умывания. Ступайте. – Голос ее внезапно стал властным, ясно стало, что тянуть время более нельзя.

– Идите, – сказал Костров. – Помните, я жду вас.

Шаверни сглотнул и, подсвечивая земляные ступени мобильником, побрел вниз и вскоре исчез из виду.

– Курить-то можно? – спросил сторож.

– Кури, дядь Кость, только время не пропусти. Идемте, – обратилась Катерина к Кострову, – тут больше ничего интересного не будет. Я знаю, что он на вашей ответственности, но не переживайте – в любом случае мы вернем его в целости и сохранности. Сакральная жертва – не наш метод, вы же знаете.

– Ничего я не знаю о ваших методах.

– Ах да, вы же всегда старались не соприкасаться. Тогда вам следует знать, что это мне следует переживать. Потому что в большинстве случаев обряд перехода – это просто обряд. Но иногда он работает.

– Куда мы теперь?

Прежде, чем ответить, Сасагонова сделала предостерегающий жест. Территорию усадьбы пересекал кто-то еще – по направлению к реке.

– За угольной водой? – догадался Костров.

– Да, это Веруня. Подождем. Она не должна никого видеть, такое правило. Она, конечно, и не видит. «Спи, глазок, спи, другой» было произнесено заранее. Но все-таки лучше не пересекать ей дорогу.

– Как же она идет, если глаза закрыты? Как сомнамбула?

– Так третий же глаз не спит. Вы должны быть в курсе – их три сестры – Одноглазка, Двуглазка и Трехглазка. Старшие не выжили, а младшая у нас... Ага, она спускается к реке, можно идти. Наш путь теперь в поместье, на смотровую площадку.

– Темно же, не видно ничего.

– Оттуда будет видно.

Она определенно не сомневалась в своих словах, если и сомневалась, то в чем-то ином.

К смотровой площадке снова пришлось взбираться по винтовой лестнице – строители или владельцы имения имели к ним явное пристрастие. Располагался наблюдательный пункт не на башне, как жилье Сасагоновой, а над фасадом и являл собой комнату с низким потолком и тремя круглыми окнами. В них Костров, несколько освоившись в пространстве, опознал распяленные рты поющих волхвов. Здесь не чувствовалось ни пыли, ни затхлости. Пока Костров и Шаверни умывались и переодевались, Катерина, похоже, пригнала сюда своих работничков – сделать влажную уборку. У каждого окна стояло такое же кресло, как в кабинете Катерины, явно из того же гарнитура. У противоположной стены виднелся то ли шкаф, то ли буфет.

– Располагайтесь.

Костров оглянулся.

– А почему кресел три?

– Одно для меня. Второе для такого, как вы. Свидетеля. Третье, символическое, для того, кто должен прийти. Оно всегда пустует. – Катерина прошла к буфету. – Выпить не хотите? Тут есть бутылка коньяку, еще шустовского. Собирались распить еще на прошлое посвящение, но Медвежие, вся династия, были непьющие.

– Нет, не стоит. Водку с коньяком мешать нехорошо.

– А я, пожалуй, выпью. Такой случай и правда выпадает раз в сто лет. – Она достала бутылку, откупорила, пробормотав: «а рюмок-то и нет», глотнула драгоценный напиток прямо из горлышка.

А ведь она напугана, догадался Костров. В самом деле напугана. Непонятно только, чего она боится – того, что ритуал не сработает, или, наоборот, что он пройдет успешно и у Медвежьего Дола вновь появится хозяин.

Значит, и у нее.

Кстати, в какой мере это осложнит жизнь Кострова, тоже неизвестно.

Он уселся в кресле поудобнее, пристально глядя в круглое окно. То ли в иллюминаторе использовалась какая-то хитрая оптика, то ли выбран удачный угол зрения, но, вопреки ожиданию, можно было видеть происходящее внизу. Шаверни – или лучше назвать его кандидат? – в сопровождении угрюмого дяди Кости появился среди каменных столбов. Сейчас они вовсе не выглядели украшением сада скучающего аристократа, а были тем, чем являлись всегда – древним святилищем, где стоячие камни указывали ход светил, смену сезонов и вращение тверди. Вид у кандидата был не то чтоб недовольный, но вовсе не испуганный. Неудобство, с которым пришлось преодолевать подземный лаз, перекрыло первоначальные страхи. Он отряхивал куртку, в то время как сторож стоял неподвижно, подобно соседствующим каменным столбам.

Подошла Вера, держа бадейку с водой. Поклонилась, что-то сказала Шаверни. Как бы ни была хороша здесь видимость, слова до слуха наблюдателя не долетали. Затем Вера подала бадью, и Шаверни умылся. Он определенно следовал указаниям, потому что действовал в некоем порядке. Сперва он отпил воды, омыл глаза, потом уши. Тщательно умыл лицо. Погрузил руки в бадью и вымыл, поднял ладони кверху, не встряхивая, покуда последние капли воды не высохли на коже.

И Костров увидел Медвежий Дол так, как видели его здешние обитатели. Он, конечно, ожидал чего-то подобного – но все же дыхание у него перехватило, особенно когда он увидел чудовищное создание рядом с Шаверни.

– Я думал, Костяной Мужик – это вымысел, – сказал он, заставляя свой голос звучать ровно.

– Это Костяная Баба – вымысел, – отозвалась Сасагонова, возвращая бутылку на полку. – Не бойтесь, он совершенно безопасен.

Костров с трудом оторвал взгляд от фигуры, собранной из множества человеческих костей – о, не один скелет пошел на это, может быть, десятки – и встретился с другим взглядом. Темный большой глаз, напоминающий коровий, моргал во лбу Веры над двумя закрытыми, человеческими. Ну, насчет этого Катерина предупредила... о чем она не предупредила, хотя следовало готовиться, – о зверьках, гибких, пушистых, кишащих у ног Трехглазки. Увидев такого зверька на картине или экране, сторонний зритель впадет в умиление, а владелец птичника завопит от ужаса. Потому что ласка – единственный зверь, который убивает не ради пропитания, а просто ради радости убийства.

Ты знал, куда ехал.

Он снова посмотрел на творящееся перед каменными столбами. И все смотрели на обряд – с кромки леса, вынырнув из глубин могучей реки, с высоты откоса. Все те, кому дозволено принимать свой облик в час полночный и в час полуденный. Но они не были самыми главными.

– Вот, значит, как.

– А вы чего хотели? Как это у не нашего всего: «трубы и факелы»? – голос Катерины внезапно стал скрипучим, словно все рассохшиеся здешние лестницы и мебель обрели речь. – «Когда б удар – и делу бы конец... и с плеч долой! Минуты бы не медлил»...

Человек, стоявший в фокусе всеобщего внимания, сохранял полнейшее спокойствие. Неужели обретенная сила дала ему такую уверенность?

Но обряд еще не подошел к концу.

Катерина, наконец, расположилась в кресле. А Костров внезапно услышал голоса, будто сила угольной воды уничтожила расстояние. Вера подсказывала, Шаверни повторял.

– Встану, умоюсь водою от трех рек, трех земель, трех лесов. Увижу звезду падучую, птицу летучую, тварь поедучую. С ними же говорю, с ними всем союз творю: с землей, водой, ветрами злыми, снегами пустыми, со всеми, кто там обитает, ползает, плавает, летает, а пуще всего обязуюсь чтить исток, от кого пошел наш извечный род, кто поныне держит небесный свод.

– Теперь три поклона, – сказала Вера. – Идите к поместью и поклонитесь земле, воде и истоку.

Шаверни отважно прошел в указанном направлении, минуя грядки с цветами и деревья. Остановился. Несомненно, он должен был догадаться, в какие стороны кланяться. В этом и состоял смысл обряда. И если где здесь находится вода, догадался бы и слепой, то другие стороны следовало вычислить.

Что ж, испытуемый не растерялся. Земля – стихия противоположная воде, стало быть, и кланяться надо в противоположную сторону. Поклон земле, поклон воде... оставалось самое трудное – исток. Мгновение колебаний – и Шаверни повернулся к гербу над входом, изображающему медведя, и поклонился ему.

И замер, будто прирос к месту.

Тут до Кострова дошло. Вовсе не обретенная сила давала Шаверни бесстрашие.

– Он ничего не видел! – воскликнул Костров. – Он не увидел Ту-Что-в-Березе!

Катерина молчала. В тишине послышался бойкий топоток маленьких лапок. В комнату вбежала ласка – до сих пор Костров был уверен, что эти животные передвигаются бесшумно. Вспрыгнула на колени Катерине, затем вскарабкалась ей на шею, обвилась воротником.

– Нет, – произнесла Катерина. – Пусть Вера даст ему выпить отвар забвенной травы. И унесите его.

Ласка соскользнула на пол и побежала прочь.

Потом Катерина ответила на невысказанный вопрос.

– Раньше так и было. Ласки разрывали горло тому, кто не прошел обряд, и выедали внутренности. Кровь его кропила землю, кости забирал себе Костяной Мужик. Но теперь все проще, по-вегетариански. – Она встала, глянула в окно, но там уже ничего не было видно. – И да, вы были правы. Он угадал прародителя. Но смысл обряда не в том, чтоб угадать, а в том, чтобы увидеть. Дмитрий Медвежий увидел Богиню в Мировом Древе, пусть он называл ее Зеленой Бабушкой. Поэтому он был признан наследником, а чья в нем текла кровь, медвежья или синичья, нам было совершенно все равно. Вы точно не хотите выпить? Сегодня уже ничего не будет, а когда состоится следующий обряд, никому не известно.

Уезжали рано. Шаверни разбудил Кострова и напомнил, что если они, как намеревались, собираются посетить могилу Прасковьи Праведной, точнее, место, где она, предположительно, находится, и сегодня же вернуться в город, то это не ближний свет – надо на левый берег перебираться, на мосту наверняка будут пробки, и задерживаться не стоит.

Обитатели музея-усадьбы, впрочем, уже встали. Ворота стояли нараспашку, и это было кстати, поскольку сторожа нигде не было видно. Зато из окна несся голос директрисы, внушавшей экскурсоводше:

– Надеюсь, ты не забыла сказать китайцам, что имя Мизгирь означает «паук»? Иначе они никогда не поймут смысла «Снегурочки».

Семен что-то бубнил в адрес парочки из соседнего номера, которая ночью шарахалась по коридору, пытаясь сфоткать призрак утопленницы, и мешала порядочным людям спать. Но это не помешало ему завести машину. И они тронулись, оставив за собой имение, где не водилось никаких призраков, зато висел портрет женщины с хищным зверьком на руках. Его никто не догадывался соотнести с фотографией в писательской экспозиции, где другая женщина – то ли нянька, то ли экономка, стояла рядом с Агнией Медвежей, держа на руках маленького Никитушку.

Костров тоже не догадывался.

Он знал.

Мертвый барин

«Итак, мы вернулись туда же, откуда начинали...»

А что еще мог подумать Костров, наблюдая совещание в министерстве культуры? Что бы ни произошло в Медвежьем Доле, проблема финансирования никуда не исчезла. Шаверни уехал, не сказав ничего конкретного. Он, разумеется, обещал вложиться в издание очередного сборника научных работ, но без всякого энтузиазма. Создавалось впечатление, что он потерял интерес к публикации дневников профессора Блэза. И по мере того, как проходили дни, Костров все меньше верил обещаниям француза. Что ж, оставалось искать другие источники. И вновь припадать к стопам полковника Гонобобеля. Пусть он и был лишь заместителем. Действующий министр культуры до вопросов финансирования не снисходил.

Несомненно, только навыки отставного военного помогали тому справляться с натиском алчущих гуманитариев. Сейчас он выглядел даже бодро. Перед этим он отразил атаку издателей, вот уж где истинные звери. Перед ними музейщики – дети малые. Впрочем, и состав детей нынче был не полон. Кроме Катерины, приветствовавшей Кострова бестактным: «Профессор Блэз на дерево влез!», в совещании приняли участие следующие персоны.

Гранд-дама сообщества – директор этнографического парка Ядвига Трембовецкая. Несмотря на гордое шляхетское имя, она смотрелась доброй деревенской бабушкой. Впору усадить ее на завалинку и саму выставлять в том парке, куда со всей области свезены наиболее колоритные образцы сельской архитектуры. Опасное заблуждение. Ядвига Збигневовна вполне могла бы командовать танковым корпусом.

Рядом с ней восседал председатель местного союза театральных работников, народный артист СССР Евгений Щастьев. Он, как всегда, находился в образе русского барина, настолько преувеличенном, что только слепой и глухой не распознал бы в нем актера. Эти барственные манеры долженствовали скрывать, что Щастьев начинал свой трудовой путь учеником слесаря-фрезеровщика на заводе «Красный шинник». Что, по мнению Кострова, вообще-то служило к его чести. Делать Щастьеву на этом собрании, по мнению остальных, было совершенно нечего, так как финансирование театров шло по другой статье. Однако формальный повод у него имелся. В ведении союза театральных работников числилось два музея театрального костюма (при драматическом театре) и кукольный (при театре кукол, само собой). Вдобавок половина местных театров занимала исторические здания, имевшие статус памятников архитектуры, и также могли считаться музеями. Все это давало повод Щастьеву рассчитывать на долю в общем пироге.

Но что Щастьев! Главную проблему в черте города составляла Анастасия Шмальц, директор Музея изящных искусств, мимо здания которого Костров не так давно вел Шаверни. Увы. Изящные искусства всегда получали большие дотации из казны, ибо со своими собраниями живописи и скульптуры, а также объектов прикладного искусства, являлись в своем роде «витриной города».

Шмальц была тем, кем могла, но не пожелала стать Евстолия Рубцова, заместительница Кострова, тем солдатиком от науки, что выбился в генералы. Она начинала свой путь младшим научным сотрудником, по совместительству экскурсоводом, потом стала начальником отдела, потом продвинулась в замдиректора и в этом качестве успешно скушала свое начальство. Теперь она, набирая нужное количество публикаций, пропихивала в разнообразные сборники труды, посвященные собранию музея. По мнению Кострова, эти труды были сущей дребеденью, что не мешало Шмальц получать очередные степени и звания. Она была доктором и членом-корреспондентом АН (что давало повод к не вполне приличным шуткам). По внешности это была типичная «строгая дама». Диеты, бассейн и фитнес помогали ее фигуре удерживаться в европейских стандартах, более того, она, пожалуй, была почти анорексично худа. Светлые волосы, минимум косметики, неизменно элегантные темные костюмы, только хлыстика в руках не хватает.

Не все претендующие на финансирование собрались здесь – кто-то болел, кто-то в командировке. Их проблемы, кто не успел – тот опоздал. И так каждый из присутствующих считал ближнего своего лишним в собрании. А что делать, если область выделяет денег больше, нежели город? Костров был морально готов, что его и Щастьева будут отсюда выпирать в первую очередь. И не потому, что дамы войдут в сговор. Шмальц и Трембовецкую просто не сдвинешь.

Именно Трембовецкая и вела сейчас речь о предстоящем фольклорном празднике, который во всей широте и полноте должен был представить народные традиции края, и посильном вкладе, какой способны внести туда музеи. И не потому, что она была здесь старшей по возрасту. Праздник был приурочен к Дню города, и решением губернатора основные мероприятия должны были проходить не в центре, а в этнографической деревне, в лесопарке. Костров решил было, что власти вняли жалобным пеням жителей главных площадей и улиц, глохнувших от шума, производимого сводными силами рок-групп, духовых оркестров и фейерверков. И как всегда ошибся. Просто решено было сделать упор на исконное, народное, фольклорное... а приглашенные рок-группы стали обходиться слишком дорого. Фольклорные коллективы бюджету встанут дешевле, а какие-нибудь деревенские бабушки или школьники и вовсе даром споют и спляшут.

Вот тут в речь Ядвиги вклинился Щастьев: зачем нам мучить бабушек и тащить их из дальних деревень, вы на транспортные расходы больше потратите с этим «даром», а у нас театральный сезон заканчивается. Артисты наши люди нетребовательные, зато высокопрофессиональные. Они все вам исполнят в лучшем виде за очень небольшую плату.

– И что именно ваши высокопрофессиональные исполнят? – сварливо поинтересовалась Трембовецкая. – У фольклорных коллективов наработанный материал. А театральные актеры играют то, что им напишут.

– Ядзя, сердце мое! – Щастьев картинно взмахнул руками. – Можно подумать, наши ребята не знают русских народных песен.

– Женечка, деточка, – ехидно откликнулась Трембовецкая. – Ты дожил до седых волос и не усвоил, что истинное народное творчество не сводится к частушкам, «И за борт ее бросает» и танцу «барыня». Мы не признаем новодела, всех этих гармошек-матрешек-балалаек. У нас все аутентично. Обряды, заплачки, колядки...

– Колядки – нынче не сезон, – веско обронил Гонобобель.

– Во именно! – Щастьев счел эту реплику за поддержку начальства. – А если что – вот представители литературных музеев, у них наверняка какие-то сценарии имеются.

– Елочка, гори! – буркнула Катерина.

Шмальц милостиво улыбнулась, Щастьев сделал вид, что не расслышал.

А Костров не стал уточнять, что «колядки» – это южный термин, здесь этот жанр назывался «овсень» или «таусень».

– А что... – Гонобобель наморщил лоб. – Вот это и будет тот самый вклад, который литературные музеи способны внести в общее дело народного праздника.

«Ишь, как гладко полковник вещает», – подумал Костров, а вслух произнес:

– Вообще-то у нашего музея другие планы относительно... хм... общего дела. Совместно с Балабановской библиотекой мы проводим акцию «Читай, Итиль!» с бесплатной раздачей книг наших местных классиков.

На самом деле областная библиотека просто искала возможность избавиться от списанных экземпляров, которых с каждым годом почему-то становилось все больше, и если б не предложение Кострова, книги могли бы просто выбросить, что не слишком приятно. Гонобобель не мог об этом не знать, но волшебное слово «бесплатно» всегда действует безотказно.

– Разумеется, разумеется, это очень удачная мысль. И все же... – определенно полковник был не прочь остричь одну и ту же овцу дважды.

– А почему бы и нет? – Катерина, уловив, куда ветер дует, также сменила курс на противоположный. – В конце концов всенародно любимая сказка про Зеленую Бабушку также может считаться фольклором.

– Что да, то да, – пробормотал Костров.

– Значит, представители литмузеев согласны... – начал было Гонобобель, но тут пискнул внутренний телефон.

– Павел Иванович, тут Сидоренков пришел, – сообщила секретарша.

Вид у полковника стал недовольный. Относилось это не к личности посетителя. Никакое начальство, даже не имеющее военного бэкграунда, не любит, когда опаздывают на совещания. Потом Гонобобель смилостивился.

– Пусть войдет.

Золтан Сидоренков возглавлял заповедник рукокрылых «Большие Провалы». При свойственном здешним краям тотальном смешении племен определить национальную его принадлежность было невозможно. Тем более что отчество, по которому обычно определяется национальность, почему-то никто не мог запомнить. Это был вполне молодой человек, темноволосый, с выпуклыми темными же глазами, тонким носом и аккуратно подстриженной бородой. К костюму его вряд ли могла бы придраться и сама Шмальц, но вот украшавшие его пальцы перстни-печатки, какие носили в последнее десятилетие прошлого века, сейчас считались вульгарными.

– Опаздываете, – брюзгливо произнес Гонобобель.

– Извините, Павел Иванович. Большие Провалы от города далеко, Еланский район, а дороги у нас – сами знаете...

Катерина, которая могла бы резонно заметить, что нужно не пижонить, а ездить рейсовым автобусом, на сей раз предпочла воздержаться от замечаний.

Сидоренков переместился за стол. Двигался он – о мужчине можно сказать «грациозно», если он не артист балета, – но другого слова было не подобрать.

Прочие участники совещания воззрились на него с нескрываемой враждебностью. Если уж почтенного Щастьева здесь склонны были считать самозванцем, то что об этом говорить? Заповедники должны проходить по природоохранному ведомству, не по департаменту культуры!

Однако хитрый Золтан сумел без мыла влезть в музейное сообщество. Заповедник не зря носил такое название. Рукокрылые, как всякому известно, обычно гнездятся в пещерах. А пещеры на подведомственной Сидоренкову территории имелись в изобилии. Поскольку Итильгородская область расположена не в гористой местности, пещеры эти образованы карстовыми провалами. Когда-то провалы эти были довольно оживленным местом – там велась добыча гипса, алебастра и разных поделочных камней. Потом, как водится, разработка месторождений перестала окупать себя, шахты были заброшены, и там расплодилось невиданное количество летучих мышей. Еще на излете прежней эпохи какой-то умник сообразил превратить этот кошмар в достопримечательность, и был основан заповедник. Золтан Сидоренков проявил себя еще большим умником. Он очистил несколько шахт и, добившись поддержки администрации соседнего городка Елань, устроил там музей горного дела. Затем грамотно пропиарил свое детище. Поскольку в последние годы в стране внутренний туризм возобладал, в Большие Провалы потянулись экскурсанты. Такой успех всячески одобряли власти области, зато те, кто паслись на ниве музейной, обнаружили, что столкнулись с новым и весьма борзым конкурентом.

– А скажите-ка, любезный, – интонации Щастьева в точности взяты были из постановок Островского. Или Сухово-Кобылина. – Какое отношение имеют ваши летучие мыши к фольклорному празднику?

Трембовецкая, забыв о недавнем споре, поддержала его, прибегнув примерно к тому же доводу, что и Катерина месяц назад.

– Постановку «Дракулы» устраивать будете?

– Смею напомнить, – сухо возразил Сидоренков, нимало не смутившись, – что на шахтах работал народ. И у него имелось собственное творчество.

– И молодого коногона несут с пробитой головой, – прогудела под нос Сасагонова.

– Именно. Это классическая шахтерская песня. Но мы, разумеется, не собираемся ограничиваться этим. Вы помните, Павел Иванович, я говорил, что у музея есть проект, способный привлечь в нашу область туристов и инвесторов. Вот тут презентация, ознакомьтесь, пожалуйста. – Золтан выщелкнул на стол флэшку. – В расширенном виде мы представим ее на празднике.

Гонобобель глянул на флэшку с подозрением. Хотя в наше время без электронных носителей никак не обойтись, для него единственно правильными документами оставались лишь те документы, что на бумаге.

– Нам дозволено будет узнать, что это за проект такой, или это коммерческая тайна? – спросила Трембовецкая.

– Отчего ж непременно тайна? Извольте. В этом году ровно триста лет с появления Зареченского ящера.

История о Зареченском ящере, он же Еланский гад, нынче у музейщиков не котировалась даже в качестве первоапрельского розыгрыша. Никто не ожидал, что такой серьезный человек и ответственный чиновник, как Гонобобель, может на нее повестись.

– Ящер – это утка, – веско обронила Ядвига, но сообразив, как это звучит, поправилась. – Вымысел местных сочинителей. В других краях увлекались поисками снежных человеков и разных прочих Несси, а у нас, чтоб не отстать, придумали этого гада.

– А я даже и не слышал про такое, – искренне удивился Щастьев, ибо, по правде, музейщик он был не настоящий.

Костров пояснил.

– Будто бы в петровские времена в лесах близ Елани был пойман крылатый дракон, заспиртован и отправлен в Питер-бурх, в кунсткамеру. Но до места не доехал, потому что сопровождающие выжрали весь спирт. Якобы отчет об этих событиях хранится в Еланском архиве, но оригинала его никто никогда не видел. Только перепечатки в местных изданиях. Также публикаторы расходятся в трактовке событий – то ли бедным ящером закусили, то ли без спирта он просто протух.

– Короче, это легенда, – подтвердила Трембовецкая.

– Вообще-то в отчете сохранилось довольно точное описание «летающего дракона», – возразил Сидоренков. Прикрыв глаза, он процитировал наизусть: «В длину сей монструз от пасти до конца хвоста спаленного в десять аршин и пять вершков, и зубья в пасти той, яко у щуки, но, более того, и кривые, а спереди еще более в два вершка, а крылья, яко у нетопыря кожаные, и одно крыло от хребта змиева длиной аж в девять аршин и десять вершков, а хвост зело длинен, уж в четыре аршина и пять вершков, лапы голые, с когтями, яко у орла и более, и лапы на крыльях четырехперстные с когтями ж, а глаза блеклы, но весьма свирепы». И описание это было сделано в те времена, когда ученые, а тем более представители уездной администрации понятия не имели о птеродактилях.

– Откуда птеродактили в ХVIII веке? Они мильонов пятьдесят лет как вымерли.

– О, наши пещеры тянутся вглубь и вширь настолько, что даже теперь трудно определить их площадь. До петровских времен, когда впервые определили, что там залежи гипсового камня, их не тревожили. И колония птеродактилей могла сохраниться. А потом началась разведка недр, и ящеры были обнаружены. Мне такая теория представляется вполне правдоподобной. Мы реконструировали облик ящера, и в экспозиции музея он привлекает больше всего посетителей. Фото на флэшке, сами убедитесь.

Гонобобель одобрительно кивнул.

– Однако тут прозвучало слово «легенда», – продолжил Золтан. – Что же такое легенда, как не фольклор? Зареченский ящер – истинный и исконный персонаж местного фольклора и в этом смысле имеет полное право быть представлен на празднике.

– Неизвестно еще, одобрит ли это епархия.

А вот это уже был запрещенный прием. Если Трембовецкая к нему прибегла, значит, дала слабину. И Сидоренков не преминул это отметить.

– Ядвига Збигневовна! Если подходить с этой точки зрения, то следует отказаться от публичных масленичных гуляний с печением блинов и сожжением чучел, а также от заламывания берез и плетения венков на Троицу как пережитков язычества.

– Масленица давно прошла, а жечь что-либо на территории парка запрещено правилами пожарной безопасности, – продолжала обороняться Ядвига.

– Поэтому и надо использовать новые, современные методы при демонстрации наших достижений. И я полагаю, в обстановке этнографического парка это будет смотреться особенно эффектно.

– Ящер над селом летал и пронзительно орал. Много стало в наши дни неопознанной фигни, – прокомментировала Катерина.

Щастьев гыгыкнул, несколько выйдя из образа скучающего аристократа.

– Вот видите, – благосклонно отметил Гонобобель, – это и в народном творчестве отражено. – И внезапно сменил тему. – А сейчас хотелось бы услышать, что скажет уважаемая Анастасия Георгиевна.

Действительно, за все время Шмальц не проронила ни слова, и, конечно же, не случайно. Наиболее впечатляющий выход – всегда в финале, а значит, близится конец совещания.

На холодном правильном лице Шмальц появилась милостивая улыбка.

– О да, у меня есть что сказать. Я думаю, большинство собравшихся уже в курсе, что мы собирались представлять на празднике новый альбом «История народного костюма Итильгородской области». Но теперь я рада сообщить вам, что, несмотря на финансовый кризис, еще есть предприниматели, вкладывающие средства в культуру. Господин Шеин, владелец сети компаний «Итильпром», выкупивший и отремонтировавший старое здание Князь-Кесарского вокзала, предоставил нам его под выставку «Эпоха пара и дизеля», первую в цикле, посвященном собранию техники в наших запасниках.

Это был удар под дых. Собственно, разговоры о том, что в помещении старого вокзала хотят сделать музей или художественную галерею, ходили уже давно, однако денег у департамента на это решительно не было. Никто не ожидал, что Анастасия сумеет раскрутить частного инвестора. Вопросов «при чем оно к народному творчеству» никто не задавал. Уж если рукокрылых к фольклору разрешили прицепить, то почему паровые машины нельзя?

– Поздравляю, – с неподражаемой интонацией протянула Ядвига.

– Ну что ж, не худший способ отмыть... то есть вложить капитал, – подхватил Щастьев.

От Катерины, которая нынче ударилась в песенное цитирование, ожидалось что-то типа «Мы с Михалычем вдвоем работаем на дизеле», однако она снова предпочла воздержаться. Костров и Сидоренков тоже промолчали, причем Золтан внимательно оглядывал собравшихся, точно выбирал цель.

– Ну что же, товарищи дорогие, на этом собрание можно считать законченным, – заявил Гонобобель. – Министерство рассмотрит ваши предложения, и от того, как они будут выполнены, зависит дальнейшее финансирование. И помните, что время поджимает.

На ступенях особняка, служившего приютом чиновникам от культуры, представители музейного сообщества несколько задержались.

– Ядвига Збигневовна, вы на машине? – полюбопытствовал Сидоренков.

– Да уж не пешком, – сварливо отвечала Ядвига, – только водителя отпустила. Сейчас вызову. – Она полезла в сумку за мобильником.

– Не стоит, я вас подвезу – нам по дороге.

Пока Ядвига размышляла, стоит ли принять подобное предложение от конкурента, да еще недавно одержавшего над ней тактическую победу, Шмальц процокала на высоких каблуках к своему серебристому «ауди», красовавшемуся на парковке рядом с внедорожником Золтана. Щастьев, явно пришедший именно пешком, переминался с ноги на ногу, ища, к кому бы набиться в попутчики. Выбор был невелик. Костров тоже пришел пешком, а Сасагонова, как обычно, сохраняла верность общественному транспорту.

Покуда престарелая этнографиня предавалась сомнениям, Золтан пытался развлечь ее беседою. До Кострова долетали увлекательные термины вроде «гигантская вечерница», «водяная ночница» и «двухцветный кожан».

– Пройдемся, что ли, тепло уже, – предложила Катерина.

Действительно, солнце пригревало почти по-летнему.

– Я провожу вас до остановки.

Когда они отдалились от коллег, Катерина угрюмо произнесла:

– Все хуже, чем я думала. Полковник прав – время поджимает.

– Но ведь мы этого ждали, не так ли? Промежутки между вторжениями бывают разными, но так или иначе, он все равно приходит. Но каждый раз его удавалось отразить.

– Удавалось. – В голосе Катерины не было ни тени оптимизма. – Но триста лет назад князья отдавали Вирь-Аве всю силу, и победа была легка. Сто лет назад тут творилась такая неразбериха, что люди вообще ничего не заметили... к тому же Медвежий оказался вполне годным наследником. Теперь все не так. Мать Леса ослабела, а без наследника я не могу действовать как должно. Была надежда на этого французика. Но он нас подвел.

– Однако не все потеряно. Похоже, некоторые представители нашего сообщества могут найти союзников в борьбе.

– Если я правильно понимаю – а я всегда все понимаю правильно, некоторым людям не стоит этого делать. Бывают такие союзники, с которыми никакие враги не нужны. О, мой автобус!

И не успел Костров привести свой аргумент, Катерина вскочила на подножку автобуса и была такова.

По-любому надо было возвращаться к работе. Костров прошагал по знакомым улицам к музею. Стоило свернуть с набережной, как открылась картина наподобие тех, что так любят воспевать ценители старинных тенистых улочек в провинциальных городах. Золотые от одуванчиков обочины, жасмин в палисадниках, яркая, не успевшая запылиться зелень на вековых липах. Идиллия-с. А поработайте-ка в сфере культуры при наших раскладах, любая идиллия покажется кошмаром, господа хорошие. Впрочем, «господ в 18 году шлепнули», как любил выражаться профессор Костромин. Марьяна Берг могла бы подтвердить.

Пресловутую акцию по совместной с библиотекой раздаче книг Костров решил свалить на стажерку Олечку. Совесть его не мучила. Олечка определенно была намерена после защиты диплома искать более хлебное место, так пусть потрудится напоследок. Сейчас она вместе с Семеном уехала забирать книги из библиотечного хранилища. В остальном все было тихо. Туристический сезон только начинался, наплыв экскурсантов ожидался позже, недели через две, пока же сюда в основном пригоняли школьников. Занятия по факту уже кончились, а учебный год формально еще длился, вот и надо было отроков чем-то занять. А отроки спешили смыться как можно быстрее.

Костров прошел к себе в кабинет, раздумывая, на кого из сотрудниц повесить сценарий для псевдофольклорного коллектива. Хорошо Катерине – взяла практически любой текст Дмитрия Медвежего и может гнать как народный. У нас музей серьезный, у нас такой номер не пройдет.

Пока он размышлял, постукивая карандашом по столу, вошла Евстолия. Вид у нее был такой виноватый, что Костров ожидал вести о только что обнаруженной очередной финансовой заднице, накрывшей музей. Но заместительница сообщила:

– Там Вайнонен сидит.

– Опять! – невольно вырвалось у Кострова.

Евстолия скорбно поникла головой.

– Я ее увела к себе чай пить, когда в окно увидела, что вы идете, а потом хотела выпроводить, но нет, она уперлась.

Софья Вайнонен была одной из тех городских сумасшедших, без которых не обходится жизнь музеев, библиотек, редакций и вещательных каналов. В целом безобидных, но настолько надоедливых, что хотелось проклясть большевиков с их декретом о всеобщем среднем образовании. Иными словами, это были особи, прочитавшие некие книги, сделавшие на основании прочитанного Великое Открытие и желавшие непременно его донести до Понимающих Людей. Изобретатели вечного двигателя и супербомб, разоблачители мировой закулисы и теории Дарвина, а также поэты районного масштаба, конечно, страшнее, но и эти способны выпить немало жизненной энергии.

Вайнонен когда-то училась с Евстолией на одном факультете, правда, двумя курсами младше, и когда Софья перебралась из Калязина в Итиль-город, Евстолия-сэмпай по старой памяти дала слабину и допустила новоприбывшую в святая святых – служебную часть музея. После чего Софья и протоптала сюда дорожку – вовсе не с целью устроиться на работу или сосватать статью в сборник. Нет, ей казалось, что здесь она нашла Понимающих Людей. Оттого-то Евстолия и чувствовала себя виноватой.

Увы, Софья, в отличие от Евстолии, Анастасии Шмальц и множества других, получивших совершенно ненужное и даже вредное в наше время образование, не сумела встроиться в реальность, получить нормальную работу, за которую платят зарплату, или превратить свою манию в источник заработка, подобно сторонникам новой хронологии или контактерам. В музее понятия не имели, на какие средства она живет – может быть, родственники поддерживают или квартиру сдает. Во всяком случае, жила она не материализацией своих идей.

А идеи у нее были вот какие: Софья Вайнонен была фанатичной поклонницей теорий Роберта Грейвза, который везде и во всем искал – и находил следы матриархата. И подобно тому, как Грейвз, пересказывая классические греческие мифы, пытался выявить их первоначально-архаичную матриархальную основу, искаженную за века и тысячелетия владычества мужских богов, Вайнонен взялась препарировать русские былины. По ее мнению, до богатырского эпоса, сравнительно позднего – ведь былины начали записывать только в ХVIII веке, а основной корпус текстов зафиксирован вообще в новое время, – существовал исходный эпический цикл о воительницах-поляницах. Надо отметить, что этот бред родился не на пустом месте. Поляницы действительно фигурируют в ряде былин, по ходу они либо выходят замуж за богатырей, либо гибнут через их посредство, причем довольно часто обе версии совмещаются. Однако Вайнонен настаивала на том, что первоначальные, исконные былины были посвящены именно поляницам, и только им. Богатырь – это вообще чуждый образ, само слово есть искаженное «бахадур» или «батыр» и привнесено во время татаро-монгольского нашествия. «Поляница» же происходит от исконно славянского слова «поле», первоначально выражение «выезжать в поле», «полевать» означало воинский поход, а затем охоту.

Имена героинь архаического эпоса известны. Первой и самой старшей была Златогорка, она же Лытогорка, которая позже, в патриархальной версии, превращается в Святогора. И каноничная троица – Настасья, Авдотья и Марина, в сказках именуемая Марьей Моревной, дочерью моря.

Позже так называемые богатыри с исключительной, садистской жестокостью будут уничтожать собственных жен и даже дочерей – поляниц (как в былине про Илью Муромца) – эти подробности обычно копируются в популярных изданиях. Но черта с два бы они управились сами. Как правило, богатырям помогают их матери или тетки, откровенно изображенные колдуньями, то есть фактически поляницы-ренегатки. Даже в сугубо бытовом изводе о Василисе Микулишне героиня превосходит всех мужчин как в боевых искусствах, так и интеллектуально.

Костров, закаленный в общении с разнообразными безумцами, не стал убеждать Софью в ошибочности ее теории, а также напоминать, что для пропаганды ее выбрано не самое подходящее время. Он лишь сказал, что в Итиль-городе она вряд ли найдет материал для своих изысканий. Все былины, где так или иначе появляются поляницы, связаны с югом России, а не с Поволжьем. А Итиль-город, в отличие от Новгорода, не породил собственной эпической традиции, хоть и богат всяческими легендами. Но в целом наследие эрзян и черемисов совершенно отличается от скифско-сарматского...

И, увы, именно благодаря этим замечаниям был отнесен к разряду Понимающих Людей.

С тех пор Софья завела привычку заходить в музей потолковать о сделанных ею открытиях. Происходило это не то чтоб часто. Но достаточно, чтоб Евстолия не могла измыкать вину.

Придя к выводу, что традиционный способ борьбы с занудами есть единственно верный, Костров разрешил впустить блаженную. Чем скорей выговорится, тем скорей уйдет. Тем более что ее поляницы не имели отношения к проблемам директора музея. Пусть журчит.

Неизвестно, увлекалась ли Вайнонен в юности, помимо русского эпоса, бардовской песней или туризмом или и тем и другим. Но выглядела она в точности как фанаты гитарных переборов у костра, застрявшие в своем увлечении как мухи в янтаре. Коротко стриженная (темные волосы изрядно пробила седина), коренастая, в ветровке, джинсах и кроссовках. Одежда и обувь отнюдь не новые, но прочные и, если присмотреться, не из дешевых.

Так же, как туристы-бардофилы, она могла поглощать чай в немереных количествах и, откушав его в закутке у Евстолии, не отказалась еще от чашки.

Вещала она о том же и о тех же.

В данном случае ниспровергала тех, кто утверждал, будто бы прообразом Маринки Игнатьевны из эпоса является Марина Мнишек.

– Это совершеннейшая нелепость! Каждому здравомыслящему человеку ясно, что это позднейшее наслоение на образ, возникшее благодаря созвучию имен. Столь же неправы и те, кто считает эпическую Марину воплощением Мораны-смерти. Совершенно понятно, что славянская Марина есть аналог кельтской Морганы – Морриган, средиземноморской Мирины, ближневосточной Мариманы – воплощения войны и магии, а также водной стихии...

– Вы еще Марьяну Берг вспомните, она тоже по воде плавала, – пробормотал Костров.

И тут его торкнуло.

Вот кого на Катерину натравить надо! Она его сегодня подставила со сценариями, пусть расхлебывает взаимообразно. А может, они даже найдут общий язык. Даже наверняка. Бронелифчик – наше все. Белая богиня как Зеленая Бабушка.

– А скажите, – вежливо поинтересовался он, – вы когда-нибудь посещали музей-заповедник Медвежий Дол?

Оказалось, что Софья не только не посещала, но даже и не слышала о таком – что ж, родом она была не местная, а творчество Дмитрия Медвежего находилось вне сферы интересов Вайнонен.

В кратких, но пленительных выражениях Костров обрисовал ей историю музея и его деятельность. Вайнонен восприняла его рассказ с энтузиазмом и вскричала, что, конечно же, должна посетить такое примечательное место. Костров не поленился записать ей координаты музея, хоть и не сомневался, что Софья, при всей своей одержимости, умеет пользоваться компьютером и способна выяснить подробности в сети.

– Как же это замечательно – пообщаться с Понимающими Людьми! – Софья с благодарностью приняла записку. – У вас совсем не то, что в музее изящных искусств. Эта Шмальц... ей бы вещевым рынком заведовать, а не музеем!

– Что она вам сказала?

– Да ничего! Она вообще отказалась меня принять. Они там у себя вообще исключительно надменные, среди этих изящных искусств, словно в Эрмитаже, сидят.

Из местного патриотизма следовало бы сказать, что, хотя подведомственное хозяйство Шмальц, безусловно, уступает Эрмитажу, Русскому музею, Третьяковке и еще паре столичных музеев, но уж среди провинциальных равных себе не имеет. Но это же смешно...

– Что вам понадобилось в музее изящных искусств? – спросил Костров.

– Я хотела взглянуть на Сарматский клад. Вы совершенно верно говорили, что эпос о поляницах имеет скифские и сарматские корни. И утварь из Серебряной кладовой могла бы дать тому материальное свидетельство.

Именно потому, что Итильгородский музей не мог соперничать со столичными, особый отдел, где хранились предметы прикладного искусства, изготовленные из драгоценных металлов, именовался Серебряной кладовой, а не золотой. Зато слово «кладовая» достойно обнаруживало свой корень, поскольку основу собрания составляли клады, найденные как при археологических раскопках, так и случайно, при сносе старых домов и прокладке дорог. Так называемый Сарматский клад принадлежал к первым. Название было дано условно, так как серебряная утварь, обнаруженная на южной границе области, по мнению археологов, не носила следов влияния культур финно-угорских народов, населявших регион до прихода славян. Изготовлены эти чаши, кубки и мисы были не позднее VI века н. э., а вот насчет их происхождения имелись различные мнения, благо изображения на посуде были сделаны довольно примитивно, и их при желании можно было отнести к какой угодно мифологии. Большинство сходилось на том, что здесь имеет место изрядно выродившееся эллинистическое влияние, а фигурки на посудинах изображают поход Диониса в Индию. Ну что еще можно изобразить на чашах и кубках?

Однако Вайнонен была с этим категорически не согласна. По ее мнению, изображены там были не менады с тирсами, а воительницы с мечами. Причем мнение она составила, видев Сарматский клад исключительно на репродукциях в альбомах и буклетах, выпущенных музеем. А вот когда она решила взглянуть на объект своего интереса воочию, ее бортанули.

– Они говорят, что для посещения Серебряной кладовой нужно особое разрешение. Даже не от мэра, а от губернатора! А то и из столицы! Я, конечно, понимаю, что там ценности, их нужно охранять! Но я же не грабительница, это сразу видно!

Действительно, на томбрейдера Вайнонен, несмотря на походный прикид, мало походила.

– Они все думают, что раз у них правительственный бункер был, то им все можно!

Костров словно бы очнулся от полудрёмы.

– А вы где про бункер слышали? Это сугубо местная легенда, за пределами города она мало известна.

– Где слышала? – Софья помотала головой. – Не помню. То ли кто из преподавателей с гуманитарного факультета рассказывал, то ли в агентстве новостей... И вы опять совершенно, совершенно правы. Кто же поверит, что именно под зданием музея перед войной рыли бункер, куда в случае чего должны эвакуировать правительство, прорыли его на глубину десятиэтажного дома, а потом вдруг все-все залили бетоном?

– Вот именно. Те, кто это болтает, конкретно могут представить себе, как возможно прорыть – даже не бункер, а шахту, – глубиной в десятиэтажный дом? И сколько ушло бы бетона, чтоб все это залить?

Софья довольно хохотнула, приняв эти риторические вопросы за выражение сочувствия. Потом снова пообещала, что непременно съездит в Медвежий Дол, и удалилась, оставив директора с нерешенными проблемами, и сценарий к фольклорному празднику был наименьшей из них.

Катерина обладала даром говорить неприятные вещи, но ошибалась редко.

Союзники, которые могут быть хуже врагов.

Он не знал, какой именно глубины был прокопанный бункер и сколько понадобилось бетона, чтоб его залить столько, сколько надо, когда докопались до чего-то определенного.

Ладно, сказал он себе, нечего пугаться заранее. Ничего ведь не случилось тогда. И метро потом построили в Заречье, и тоже ничего не случилось.

Надо думать о том, что можем сделать мы, а не о том, что способна сделать Шмальц. А самого главного там мы сделать не можем, увы. На территории этнографического парка, не зря напомнила Ядвига, запрещено разжигать костры. Но это крайний метод. Последний, но не единственный. О, возможно, старина Щастьев, человек, совершенно чуждый музейному сообществу, а потому понятия не имеющий, что может произойти в обозримом будущем, со своим предложением оказал нам услугу.

«Заволжские хроники» и дневники профессора Блэза питали наши прежние надежды, но надежды эти оказались тщетны. Но ничего – фонды литературного музея этим не исчерпываются.

Шаверни многое угадал про Мамаева (а скорее вычитал в дневниках своего наставника), но так и не понял, кем именно тот являлся. А ведь именно благодаря своей природе Мамаев сделал все, чтоб сохранить то, что ему вверено. Кому, как не директору литературного музея, это знать. И на сей раз мы обратимся не к художественным произведениям писателя Панского, а отчетам чиновника Мамаева. Там содержится немало полезного. Впрочем, и в романах кое-что есть. Один из вариантов «волчьей песни», например...

Общество охотников и рыболовов являло собой удручающее зрелище. И следует признаться, причиной тому не был нынешний финансовый кризис. Мало кто в городе помнил времена, когда общество процветало. Костров уж точно их не застал. Где-то в середине прошлого века общество обязали заниматься культурно-просветительской работой, выделили под это определенные фонды, в здании был открыт зверинец. Зоопарком назвать это заведение язык не поворачивался. Просуществовал зверинец недолго – или условия содержания животных были неподходящие, или фонды урезали, или зверей исподтишка распродали. А может, все это вместе.

Так или иначе, здание, выделенное обществу, по-прежнему было слишком велико для одной бюрократической конторы, и ту часть помещения, что прежде занимал зверинец, перестроили под кинотеатр, носивший звучное название «Егерь». Его Костров тоже не застал, зато застала Евстолия. Какое отношение он имел к обществу, заместительница объяснить не могла. Вероятно, «Егерь» первоначально планировался как тематический кинотеатр, где должны были идти фильмы, посвященные охоте и рыболовству. Может, доходы с продажи билетов должны были отчисляться обществу. Евстолия не знала, и не интересовало это ее вовсе. Но, по ее словам, «Егерь» был из худших киношек в городе.

– Я даже объяснить не могу. – Она разводила руками. – Вроде и зал большой, и вентиляция хорошая, и все такое... а впечатление гнетущее. Как будто ты в огромном темном сарае. Угнетало ужасно, просто в депрессию вгоняло.

Вероятно, эту гнетущую атмосферу помогли обеспечить тени несчастных зверей, некогда томившихся здесь в клетках. Так или иначе, «Егерь», находясь рядом с центром города, что по тем временам почти автоматически обещало посещаемость, не собирал зрителей. Ни удобство расположения, ни дешевизна билетов (10 копеек утренний сеанс, 25 – дневные и вечерние) не могли обеспечить полного зала. Не то чтоб он совсем пустовал – но туда забредали лишь алкоголики, желавшие раздавить поллитру в относительном тепле и вдали от милицейских патрулей, парочки, которым надо было срочно уединиться, и в лучшем случае школьники-прогульщики. И не говорите нам про репертуар, у всех тогдашних киношек был один репертуар.

С приходом новых времен позакрывались как нерентабельные и более приличные кинотеатры, а платить за аренду стало и вовсе невмочь. Большую часть помещения откупил у охотников какой-то новый русский, заявивший, что собирается сделать из этой развалюхи самый шикарный ресторан в городе. Зверинец-кинотеатр снова перестроили – в новом имперском стиле. В последнее десятилетие прошлого века ресторан «Егерь» не сходил со страниц местной светской хроники. Но мечтой владельца определенно было – попасть в светскую хронику столицы. Он устраивал здесь банкеты для самопровозглашенных представителей царской фамилии и выходящих в тираж голливудских звезд – и те и другие активно паслись в те годы на просторах русских провинций. Не были забыты и вечно голодные литераторы, которые, по замыслу, отведав соленых груздей под водочку, должны были воспеть мецената в бессмертных строках.

С великими князьями и стареющими кинозвездунами Костров компании не водил, а вот литераторов местных, по понятным причинам, знал хорошо. И признавались они, что, несмотря на халявную еду и выпивку, посещать «Егерь» не слишком хотелось – уж очень место было угнетающее. Никакие евроремонты, зеркала, хрустали и имитации дубовых панелей не могли истребить дух сарая, где топтались и ворочались на прелом сене несчастные звери, и дешевой киношки, где по вечерам уборщицы выгребали из-под сидений пустые бутылки.

Местный стихотворец Гоша Надточий рассказывал Кострову, что больше всего действовала на нервы растянутая под потолком медвежья шкура с оскаленной пастью.

– Как будто прям щаз с мишки шкуру содрали и сушиться повесили, тудыть-растудыть таких дизайнеров! – восклицал он. – И хочешь не хочешь, а ужрешься, чтоб не видеть!

Затем из разряда светской хроники «Егерь» перешел в хронику криминальную. Настали годы большого передела имущества, и в газетах-интернетах стали пописывать, что под хрустальными люстрами, меж которыми растянута медвежья шкура, нехорошие дела творятся, подпадающие под целый букет статей УК. На понятном простому человеку языке это называлось – у владельца пытаются отжать заведение. В итоге его и отжали, снова перестроили, хотя рестораном оставили. Теперь он назвался «Привал». Никаких понтов новые хозяева миру не предъявляли, никаких сенсационных новостей о «Привале» в СМИ не поступало. И владельцы, и посетители вели себя тихо. И не то чтобы обитатели благословенного Итиль-города внезапно оценили прелести трезвой жизни. Но если в «Привале» пили-гуляли, то за очень плотно закрытыми дверьми.

Но были в этом здании и другие двери, закрытые не столь плотно, а вдобавок изрядно покосившиеся. Если обойти «Привал», на другой стороне дома, с торца, на этой покосившейся двери и можно было узреть жестяную табличку «Областное общество охотников и рыболовов». Рядом, сквозь мутное окно, можно было разглядеть выцветшие занавески и чахлый фикус в горшке. Грустное зрелище, как и было сказано.

Но это по-прежнему было общество охотников и рыболовов. Другие конторы, куда как более крутые, схлопывались, а эти пересидели и нищие перестроечные, и буйные 90-е, и сытые нулевые. Как раньше пересидели пару революций, Гражданскую войну, военный коммунизм, НЭП и все последующие социальные потрясения. Здание, правда, изменилось, от того, которое общество, организованное во второй половине позапрошлого века, занимало прежде, не осталось и следа.

Судя по вывешенным в прихожей плакатикам, объявлениям и графикам, общество, как ему и полагалось, выдавало лицензии на время охотничьих сезонов, проводило соревнования спиннингистов и собаководов, занималось пропагандой экологии («Береги природу, мать вашу!») и даже издавало собственный журнал. Извещение о том, где его можно приобрести, висело рядом с портретиком пожилой женщины – подпись под ним сообщала, что дама – инструктор в секции норных, на днях отмечает свой юбилей. Вахтер, коротавший время у входа, читал, однако, не охотничий журнал, а «Футбольный вестник». Оторвавшись от спортивного чтива, он вопросительно взглянул на Кострова, но услышав «я к Тимофею Арсеньевичу», снова уткнулся в газету. И даже документ не спросил. Вряд ли он знал Кострова в лицо – директор литмузея нечасто здесь бывал. Обычное провинциальное разгильдяйство. А ведь это контора, которая имеет дело с оружием... впрочем, в этом здании его нет, и потенциальным грабителям это наверняка известно.

Костров постучал в очередную хлипкую дверь в конце коридора и вошел.

Председатель общества Т. А. Волкогонов сидел за столом и тыкал пальцами в кнопки калькулятора. Не иначе взносы для отчета подсчитывал. Меньше всего Т. А. походил на охотника. На рыболова, впрочем, тоже не походил. Бледный, отличавшийся нездоровой полнотой дядечка в скучном костюме, скроенном по лекалам фабрики «Красный индпошив», для полноты картины только нарукавников и не хватает – а кстати, сейчас кто-то носит нарукавники?

Кабинет, как и его хозяин, был выдержан в стиле «бедненько, но чистенько». Никаких охотничьих трофеев, никаких, прости господи, чучел и рогов на стенах, местное руководство это почитало за моветон, и Костров был с ним согласен. Стеллажи с папками от канцелярской фирмы «Генрих Кляузе», книжная полка с изданиями по охоте и рыболовству (включая «Записки об ужении рыбы» и, разумеется, «Записки охотника»), на стенках несколько гравюр, акварелей и фотографий – речные и лесные просторы, портреты отцов-основателей.

Волкогонов завершил свои подсчеты, отложил калькулятор.

– Привет, Вадим Николаич. Какими судьбами?

– По делу, Тимофей Арсеньевич.

Никаких упреков, что, мол, «забегаешь только по необходимости, а нет, чтоб просто так зайти, для души, чайку попить, или чего покрепче», Костров не услышал. Не та это была контора и не те в ней работники. Костров изложил главе всех охотников свою проблему и выложил листочки с ксерокопией этнографического очерка, который находился в музейном издании.

Волкогонов почитал, вытер лоб несвежим носовым платком.

– Да, совершенно верно, есть такой обычай, которым пользовались, чтоб отгонять хищников. Жалко, что о нем почти забыли. Сейчас отстрел диких животных очень ограничен, так что с хищниками в отдаленных деревнях действительно проблемы. И никак это в министерстве не объяснишь. Как что, чуть не в глаза смеются, вы, мол, еще расскажите, что у вас медведи с балалайками по улицам ходят.

– Медведи нет, а лоси периодически ходят. Хотя и без балалаек.

Волкогонов не стал отвлекаться.

– Вот еще что, это самое лучше работает на ритмической основе. Наши сотрудники тут, прямо скажем, не мастера. У тебя есть, кому этим заняться?

– Найдется. «Припряжем стажерку, – подумал Костров, – а не осилит, местные литераторы алчут во все дни. Тот же Надточий. Пусть-ка вспомнит водочку с груздями в «Егере».

– Тогда, – Волкогонов извлек из кармана мобильник, набрал номер, не здороваясь, спросил: – У тебя через неделю кто свободен? Какого конкретно числа? – Он глянул на Кострова, тот назвал дату фольклорного праздника, Волкогонов довел до сведения. – Район? Нет, в городе. Бывает, бывает. Что значит юбилей? Это работа. – Затем сообщил: – Хорошо. Татьяна Григорьевна подгонит вам своих ребят. Но и ты должен будешь выдать им инструкцию.

– Это та дама-юбилярша?

– А в чем дело? Она превосходный инструктор, ветеран собаководства. В любом случае работать будет не она, а ее ученики. – После паузы он заметил: – Вообще-то странно... в городе, да и время не вполне подходящее.

– Я сам понимаю, что такие вещи традиционно приурочивают к Рождеству или Масленице. Но что делать? Да и этнографический парк – не вполне город.

– Ясно. – Глаза главного охотника смотрели из-под набрякших век очень пристально. – Что, все так серьезно?

– Все может быть. – Кострову не хотелось рассказывать о предчувствиях Катерины. – Но есть основания полагать, что представители некоторых сил могут... мобилизоваться.

– Что ж, сделаем все, что сможем. Ведь для этого мы здесь и поставлены, верно?

Уходя, Костров бросил взгляд на скромную гравюрку над председательским столом. Портрет основателя общества охотников и рыболовов – Павла Петровича Мамаева-Панского.

Стажерка Оля со слезами на глазах призналась, что стихов писать не умеет, хоть за деньги, хоть так. И даже бабушке родной поздравления на дни рождения из Интернета черпает. А вот Надточий оживился, стоило только нажать на нужные точки – напомнить о сумрачных пьянках в «Егере», проехаться по чиновникам от культурки, которые ни черта не дают и вечно требуют. Хотя от водки пришлось отказаться. У поэта пошаливала печень, и он перешел на пиво. Костров не был уверен, что в данном случае пиво может быть целительным напитком, но Гоше виднее. Гоша вообще-то давно должен был называться по имени-отчеству, но, как это нередко бывает у представителей творческих профессий, уменьшительное имя закрепилось за ним прочно и, вероятно, будет сопровождать до глубокой старости – если печень позволит поэту до нее дожить.

Мыслил он после пары кружек светлого вполне здраво, но удивился, почему в сценарии фигурирует волк.

– Обычно же в скоморошьих представлениях медведь был?

– Да, «медвежья комедия» была гораздо шире распространена. Где-то водили настоящих дрессированных медведей, где-то – ряженых в медвежьих шкурах. Но мы должны придерживаться сюжетов нашего классика. А он описывает обычай изгнания зла именно в образе волка. Вообще-то... – Костров поколебался. Он не был уверен, что Надточему следует знать дальнейшее. Но, может, это подстегнет поэтическое вдохновение? Исходно это не был праздничный ритуал, и Мамаев-Панский вовсе этого не скрывает. Так наказывали преступников. Крестьянина, пойманного на воровстве в своей общине, обряжали в волчью шкуру и водили по округе – с побоями, осмеянием, пением специальной песни и руганью, чтобы потом изгнать с позором.

– Ого! Сурово у нас было.

– Ну как тебе сказать... в иных губерниях с ворами более жестоко поступали, топили, например...

А то, что еще раньше волк – или человек в волчьей шкуре – был ритуальной жертвой, поэту уж точно знать не стоит, иначе муза понесет его в такие дали, что светлое пенное от «Красной Батавии» точно не поможет. То же происходило с главным действующим лицом «медвежьей комедии». Впрочем, все это происходило за сотни лет до Мамаева-Панского и в его книгах не описано.

Любопытно, появится ли медведь в сценарии Сасагоновой? Трудно обойтись без этого персонажа музею в честь рода Медвежих. Но это ее дело.

Длинная холодная весна сменилась муторной влажной жарой. Природа спешила отыграться. Даже на улице, где был расположен музей, всегда темной и тенистой, цветы на газонах перли в рост со страшной силой, а воздух был тяжел от запахов сирени и жасмина. А уж что за городом! Но нам не до загородных прогулок, не до любования красотами.

Все пока шло по плану. Пиво оказало на поэта благотворное действие: он едва ли не за час накатал необходимую сценку. Не шедевр, но нам ведь совсем другое надо? Один экземпляр Костров отправил Гонобобелю – пусть сам разбирается с исполнителями. Второй передал зашедшими в срок выучениками ветеранши собаководства. Их было трое: парень с девушкой, довольно похожие внешне, хотя и не с лица – невысокие, крепкие, подвижные. И крупный, несколько тяжеловесный мужчина средних лет.

– Вы тоже в секции норных занимаетесь? – поинтересовался Костров. Как-то плохо этот охотник сочетался с фокстерьером или таксой.

– Нет, я из крупнопсовых. Татьяна Григорьевна у нас раньше была инструктором, а как возраст пенсионный подошел, к норным перешла.

– А, так она раньше по другим породам специализировалась?

– Ага. У нас там и хаски, и ньюфы, и овчарки, и бердоги.

– Даже не слышал про такую породу.

– Это для охоты на медведей специально. Порода вымершей считалась, а у нас восстановили, – с гордостью поведал представитель крупнопсовых. Потом опечалился. – Но до охоты редко их допускают, только до соревнований. А жаль. Это же все охотничьи породы, не бойцовые.

– Возможно, на нашем мероприятии тоже понадобятся только показательные выступления, – осторожно сказал Костров.

Мальчик с девочкой из секции норных насторожились.

– Однако специалисты вашего профиля могут понадобиться. Поэтому я прошу вас подготовиться и действовать по инструкции, но при этом по ситуации.

Фраза получилась совершенно корявой, однако крупнопсовый ответил: – Понял, не дурак, – а норные только кивнули.

– В любом случае я там буду, – добавил Костров. Ему пришлось бы посетить мероприятие, даже если там не ожидалось никаких экстраординарных событий, первоначальный план книжной акции этого требовал.

Итак, на данном этапе вопрос был решен. Впавший в состояние умиления Надточий заявил, что стишок написан чисто по дружбе, и он сам знает, что у музея денег нет, но Костров честно проставился, ибо всякий труд должен быть оплачен. И к лучшему, что поэт перешел на пиво, потому как водка в жару изрядно утомляет. Они неплохо посидели в приличной пивнушке «Старая Прага», после чего разбежались. И тут Костров внезапно ощутил верность поговорки насчет «пиво дырочку найдет». Терпеть до музея не имело смысла – ближайший туалет располагался у смотровой площадки на набережной. А отдав дань природе, Костров прошел на эту площадку подышать – при нынешних погодах ветер с реки был приятен – и внезапно столкнулся с Вайнонен. Она, как большинство толпившихся здесь, вкушала мороженое из рожка, любовалась видом Заречья и пропускала мимо ушей выкрики экскурсовода, пытавшегося, закрепившись на гранитной тумбе, привлечь внимание публики и собрать группу. Костров попытался было произвести тактическое отступление, но Софья заметила его и радостно подскочила, заглатывая остатки мороженого, как удав. Оставалось только поздороваться и спросить, как прошла поездка в Медвежий Дол.

– Прекрасно, прекрасно! Огромное вам спасибо, что дали мне такой ценный совет! – Вайнонен благодарно протянула к директору лапку, нацелившись на благодарственное рукопожатие, но вовремя сообразила, что руки у нее липкие от мороженого. – Вы к себе в музей? Давайте я вам по пути расскажу.

Смиряться легче со знакомым злом, напомнил себе Костров и согласился. Вежливо спросил:

– Так вам понравилось?

– Нет слов! – Слов у неё в запасе вообще-то было очень много. – Я даже не могла вообразить, что открою целый пласт по своей тематике!

Неужто Катерина сразила Вайнонен выставкой про бронелифчики? С нее станется.

– Но мне кажется, мы уже говорили, что Поволжье – не тот регион, где следует ловить ваши мифологемы. Здесь сюжетообразующий рельеф – река, а не поле.

– Вот именно! Вот именно! Катерина Аркадьевна указала мне, насколько я суживаю область поисков. Вы обратили внимание, сколько топонимов на Волге связаны с убийством женщин? Все эти Девичьи горы, Коромысловы башни, Аннушкины боры и прочие. Самое известное литературное произведение про Волгу – «Гроза», самая популярная песня – «Из-за острова на стрежень»...

– Так ведь разве только на Волге? Романтики... – начал было Костров, но Вайнонен его не слушала.

– Однако Катерина указала, и вполне справедливо, что, как правило, женщины были не просто невинными жертвами. Да, все истории здесь происходят на реке и вокруг реки, если на юге, в Диком поле, действуют поляницы и богатыри, то здесь – разбойники, по факту – речные пираты. Причем гендерное соотношение между персонажами примерно одинаковое. Разбойницы и атаманши упоминаются в местных легендах чаще, чем где-либо еще.

– Я вас умоляю. В местных преданиях даже монгольского полководца Арапшу умудрились превратить в княжну Анну Татарку.

– Это неважно. Важно то, что здесь мы обнаруживаем одну из трех великих поляниц основного цикла – Марину. И представьте себе, здесь ее и вправду отождествляют с Мариной Мнишек. Которая якобы с помощью колдовства бежала из заточения и принялась разбойничать на Волге. Ряд преданий изображает ее соратницей Степана Разина.

– Просто предание, которому наплевать на хронологию, смешивает двух исторических персонажей: Марину Мнишек и Алену Арзамасскую. Хотя Алена жила гораздо позже и действительно возглавляла местных повстанцев во время разинского возмущения.

– О, нас сейчас не интересуют исторические личности. Я о мифологии. Волжская Марина являет собою тот же архетип воительницы-ведуньи, что и Марина южного цикла.

– Ведьмы, – уточнил Костров. Он не стал вдаваться в подробности, например, что Маринка Игнатьевна из былин ни разу воительницей не была.

– Неважно. Важно другое – она причастна тайным знаниям, связана с миром чародейства. Согласно одним версиям, она вступила на этот путь по собственной воле, но чаще утверждается, что на нее были наложены злые чары неким злым колдуном, которому Марина отказалась покориться. Многие легенды утверждают, что Марина вовсе не умерла. Ее гроб спрятан в одной из подземных пещер на берегу Волги вместе с несчитаными сокровищами. Лежит она в том гробу и спит...

– Но согласитесь, что это уже сказочный мотив, а не мифологический, – перебил ее Костров.

Вайнонен не нашлась с ответом, что бывало с ней довольно редко. Сказка противоречила ее теории, что предания о воительницах являются первичными по отношению к былинам. И, очевидно, Софья еще не придумала, как встроить в эту теорию новые сведения.

Костров решил ей помочь, сменив тему.

– А как насчет сценария для фольклорного праздника? Катерина рассказывала что-нибудь?

– Конечно. Оказывается, писатель Медвежий записывал местный фольклор, чтобы творчески переработать в своих книгах.

Ого, какое открытие. Неужели Сасагонова что-то про Зеленую Бабушку намекнула?

– ...и в том числе он интересовался народными пьесами, я даже не знала, что это было здесь распространено.

– Было, было, – подтвердил Костров. – Народные драмы тут игрались на праздниках вплоть до войны, когда стало не до подобных развлечений. А потом все забылось, и эти драмы вытеснила советская самодеятельность. Но фольклорные тексты записывались, и множество вариантов сохранилось в архивах.

– Ага, и в Медвежьем Доле есть.

Вот, значит, как Катерина выкрутилась. Ничего удивительного, в Великой Сини при Дмитрии Медвежем такие драмы наверняка игрались. Что ж, могло быть хуже.

Костров никогда не задавался вопросом, сколько о происходящем знает Евстолия. Разумеется, она должна была знать многое – ведь она начинала службу еще при прежнем директоре и оставалась единственной из сотрудников музея, кто его помнил – остальные умерли либо давно были на пенсии. Но всего она не могла знать по определению. Поэтому Костров был несколько озадачен, когда Евстолия решительно заявила, что в день города не отправится на дачу с внуками, как сделала бы любая нормальная женщина её возраста, а пойдет вместе с директором на фольклорный праздник.

– В этом нет необходимости, – сказал он. – Мы с Семеном отлично справимся.

Семен должен был отвезти книги и помочь их выгрузить. Накладные были подписаны, печати проставлены, присутствие кого-то еще из сотрудников музея было совершенно излишним.

Однако Евстолия уперлась, заявив, что в таком мероприятии ответственность должна быть поделена и на директора, и на заместителя. Никто же не говорит, что на празднике должны быть экскурсоводы или сторожа.

– В таком случае, – Костров открыл ящик рабочего стола и вынул оттуда туго набитый тряпичный мешочек на шнурке, – пожалуйста, возьмите это с собой. На шею надевать необязательно, просто имейте при себе.

Евстолия подержала мешочек в руке – он почти ничего не весил, потом кивнула. Такой же мешочек Костров отдал Семену. На вид они смотрелись как те, что набивают целебными травами и кладут под подушки, чтоб хорошо спалось. Или совсем другими травами – совсем с другими целями.

На самом деле содержимое в конверте большого формата передал Волкогонов через своих ребят. А Костров уж разложил по мешочкам. Чистую, недавно остриженную собачью шерсть.

Этнографическая деревня была одним из последних детищ советской эпохи. Притом что этнографические отделы имелись в большинстве здешних музеев. В отличие от парков, которые все же были искусственными насаждениями, пусть и выглядели порою, в силу старости и запущенности, настоящими чащобами, здесь когда-то, и не так давно, был настоящий лес. Раньше он примыкал к городской черте, а когда застройка поползла дальше, лес оказался внутри города. Никому не ведомо, почему изрядный кусок полезной площади не вырубили и не застроили, но факт остается фактом: в пределах досягаемости оказался лес с холмами и цепочкой озер. Туда не надо было добираться на машине или давиться в электричке, достаточно было проехать несколько остановок на автобусе. Утомленные то жарой, то морозами горожане стремились туда летом – поплавать в лодках, зимой – покататься на лыжах.

На каком-то этапе городские власти решили, что лес надо использовать так, чтоб жители могли не только развлекаться, но и просвещаться. В чью-то светлую голову пришла идея устроить здесь некие материковые Кижи, заповедник деревянной архитектуры. Да, мы не славимся в этом плане архитектурой храмовой. Зато у нас совершенно уникальные образцы архитектуры жилой, особенно на севере области. И теперь, когда эти уникальные памятники под угрозой гибели...

Как раз в ту пору остро встала проблема малых деревень, которые массово исчезали с карты. Население там вымирало от старости, а кто помоложе, бросали свои уникальные избы и уезжали в города, где в квартирах не было ничего уникального, зато имелись горячая вода, газ и центральное отопление.

Так что вслед за беглыми хозяевами в город должны были направиться их жилища, продолжали светлые головы. Конечно, для этого понадобятся средства, и немалые, но все равно встанет дешевле, чем сохранять избы в заброшенных деревнях – а если их не сохранять, они погибнут в ежегодных лесных пожарах или попросту сгниют.

Обсуждение переноса памятников деревянного зодчества длилось годами, в нем принимал участие еще профессор Костромин. И, наконец, решение было принято, и лет сорок назад была заложена этнографическая деревня. Ядвига Трембовецкая работала здесь с самого основания. Карьера ее была традиционна на музейном поприще – от юной младшей сотрудницы до директорского поста. И пост этот вовсе не был синекурой. Конечно, такое мог сказать директор любого музея. Но Ядвиге, во-первых, пришлось преодолевать инерцию отношения.

Горожане по-прежнему воспринимали лес как место для пикников и лыжных прогулок. Ну, зимой еще ладно, а как проводить культурную работу под плеск, визги, нестройные хоры, шипение жарящихся шашлыков и среди разбросанных бутылок? Вдобавок аккурат к тому времени, когда Ядвига заняла директорское кресло, ручеек государственного финансирования стал мелеть, а потом и вовсе высох. Приходилось изыскивать другие источники.

Самое тяжелое десятилетие этнографический музей пережил с помощью важнейшего из искусств и детей его – сериалов. Этнографическая деревня служила местом съемок разнообразных псевдоисторических опусов, а также фильмов в жанре «славянской фэнтези». Разумеется, съемки велись не беспрерывно, но сам их факт привлекал экскурсантов. Многим хотелось в натуре увидеть хоромы, засвеченные в монументальной мелодраме «Вишневый сад дяди Вани», или место, где снималась погоня по крышам в многосерийном детективе «На секретной службе его императорского величества». Позже этот источник дохода также иссяк. Нет, фильмов и сериалов в стране не стали снимать меньше, напротив, их стали снимать больше, но костюмные драмы уже не вызывали интереса у зрителей и стоили слишком дорого. Так что кино в этнографической деревне уже не снимали. Но жители города за минувшие десятилетия уже привыкли посещать музей и не воспринимали его как помеху развлечениям на пленэре. Казалось, можно вздохнуть свободно. Но тут пришла пора очередного кризиса, горожане стали считать каждый мятый рубль, а на новую волну киношников рассчитывать не приходилось. Надо было выгребать самим. Помимо всяческих тематических выставок, сюда стали зазывать реконструкторов – сейчас они в какой-то мере заменяли киношников и вдобавок стабильно обеспечивали деревне рекламу в СМИ и соцсетях. Тут устраивали свадьбы и детские праздники. В общем, имела место примерно та же картина, что в Медвежьем Доле, только в городе и без историко-легендарной базы.

Как обычно в Итиль-городе, проблема была не в том, чтоб доехать, а в том, чтоб припарковаться. Семен сначала искал место, чтоб приткнуть машину. То есть места были, но так далеко, что с пачками книг можно было упариться. Из чего следовало, что народу собралось много, и праздник удался.

Оставив Семена разгружаться, Костров неспешным шагом двинулся к владениям Ядвиги. И правда, народу толпилось изрядно. По случаю праздника посещения музеев были объявлены бесплатными, и горожане, влекомые дивным словом «халява», рванули приобщаться к культуре. Так что трудно было различить, где тут кончается лесопарк и начинается собственно территория музея. Впрочем, администрация явно рассчитывала отбить потерянные деньги за билеты за счет продажи сувениров и всяческих кушаний. Для этих надежд имелись основания. Представители разных районов готовили на празднике региональные и национальные блюда, которые люд гуляющий готовился смести. Вместе с запахами съестного наплывал шум – работала ярмарка ремесел, пели и вопили фольклорные коллективы, купленные с лотков свистульки и трещотки немедленно пускались в ход.

По нынешним временам любое скопление народа не должно было оставаться без присмотра. Костров приметил молодого человека в камуфляже, с шевроном известной охранной фирмы, представился, обозначил свои цели. Молчел по рации вызвал пару местных охранников, и они отравились вслед за Семеном за книгами. Кострову сообщили, что литературному музею отведено место справа от ветряной мельницы, «там табличка, увидите». И Костров, не торопясь, вошел в этнографическую деревню.

Человеку, незнакомому с традициями, могло бы показаться, что это деревня и есть. Все как настоящее. Избы, амбары, баньки, ветряк на холме и даже часовенка в наличии. То есть оно и было настоящее, только перевезенное из разных мест. Это ключевое слово – из разных. На юге и в центре области жилые и хозяйственные постройки стояли отдельно, на севере же все усадебные постройки собраны под одной крышей. Требование жизни – долгими и суровыми зимами все работы по хозяйству можно было исполнять, не выходя из дому.

В музее можно было видеть избы, выстроенные и «брусом», и «глаголем», и «кошелем» – именно последние, в два этажа, с помостом – взвозом, ведущим на верхний этаж, и галереями у светлиц особенно любили снимать в кино. Хотя такие постройки встречались лишь на северной границе области. В иных районах избушки были поменьше, зато на южных домах попадалась удивительной тонкости резьба, от наличников до коньков крыш, да что там, до самых дымников. Гляди и умиляйся на эти деревянные кружева, да на амбары на столбах, дети, еще знающие русские сказки, примут их за избушки на курьих ножках. Все такое подлинное... но наметанный глаз сразу отличит искусственность этой деревни. И дело даже не в путанице стилей. И не в том, что деревни всегда строились возле рек или больших озер. А здесь из всех водоемов, разбросанных по лесопарку – самый невеликий, так, прудик. Не в этом дело. На горизонте не видно того, что есть рядом с людскими поселениями – кладбища. Здесь никто не умирал, потому что никто по-настоящему не жил.

Обогнув группу живописных бабулек (рубахи и поневы вышиты красным по белому, типичное для Поволжья сочетание цветов), сидевших за прялками, и навес с надписью на растяжке «Бешбармак и ишпычмек», Костров оказался перед холмом, увенчанным ветряком. Водяную мельницу ставить на тутошнем пруду не имело смысла, пришлось обойтись ветряком. Практической пользы никакой, зато красиво. Избушка с крыльями-лопастями располагалась на сложенной из бревен пирамиде.

Если бы здесь действительно мололи хлеб, мельница бы полностью оборачивалась вокруг оси, чтоб лучше улавливать ветер – вот откуда взялось «встань к лесу задом, ко мне передом». Но в качестве музейного экспоната она было просто закреплена на своей основе. Из курса этнографии Костров помнил, что осью для ветряка служит толстый столб, глубоко врытый в землю, именуемый «мертвяк», а вот этот бревенчатый сруб, которым мертвяк для прочности обстроен... да, он называется «костёр».

Желающих посмотреть на то, как вертятся лопасти, всегда хватало, так что Ядвига, можно сказать, оказала литературному музею любезность, выделив ему место на этом маршруте.

Правда, стенд надо было делить с областной библиотекой. И у стенда уже с задумчивым видом сидела какая-то дева. Костров справедливо предположил, что директриса библиотеки госпожа Лапченко в столь жаркий день предпочла отправиться на дачу, а отдуваться – во всех смыслах этого слова – отправила наиболее безответную из сотрудниц.

Поинтересовался, что дева знает о Мамаеве-Панском. Оказалось, что безответная в данном случае вполне способна на ответ. Она обиженно заявила, что заканчивала педагогический институт, и, хотя лекции про «Заволжские хроники» у них читались факультативно, она их все посещала. Отлично, на обиженных воду возят. Когда принесли пачки книг и общими усилиями расставили на стенде, а оставшиеся разложили на столе, Костров препоручил деве пропагандировать местного классика, буде желающие найдутся, а сам продолжил обход.

Он приехал в лесопарк не то чтоб ранним, но утром. Сейчас время приближалось к полудню и, по его расчетам, и самодеятельные артисты, и выученики Щастьева должны были приступить к выступлениям. Игровых площадок намечалось несколько, и разные коллективы могли представлять одновременно и вдобавок перемещаться по территории музея.

Возле озера толпилось народу больше, чем когда Костров шел здесь ранее. От воды неслись пронзительные голоса:

– А вот и я с жалованьем!

– Да и я с жалованьем! А отчего крышка помята?

– А оттого, ершом была в пол загната!

– Отчего же Атаман дома, а нейдет?

– Он кладовку очищает.

– А много ли там добра?

– Да кой-какую дрянь выбирает...

Ну так и есть, играли «Лодку». И словно в подтверждение диагноза, откуда-то вынырнула Софья, схватила Кострова за руку и повлекла за собой. Костров не сумел бы растолкать публику с такой энергией.

На бережку, где была выгорожена площадка, уже появился Атаман – в малиновой рубахе, епанче, плисовых штанах, с лихо закрученными усами и арией: «Не шуми, осина злая, не мешай грибам цвести».

Костров огляделся. Катерины нигде не было видно, хотя сомнительно, что она осталось в Медвежьем Доле.

Тем временем Атаман потребовал, чтоб ему немедля соорудили разбойничью лодку. Каковая на самом деле была пришвартована к берегу и позаимствована из имущества лесопарка. На ней разбойники исполнили песню о том, как они знатно пограбят барина.

– Смотрите, смотрите, сейчас самое интересное начнется! – возбужденно спойлерила Софья.

Ничего интересного для себя Костров увидеть не предполагал. Он не знал «Лодку» наизусть, тем более что у нее множество вариантов, но содержание было ему хорошо известно. Ну про что еще сочинять в краях, где больше двухсот лет процветало речное пиратство? А лодка прочно ассоциировалась с образом грабителя, речные ватаги именно в лодках нападали на купеческие расшивы и беляны. Самого знаменитого из волжских разбойников, Галанку, как говорят, похоронили именно в лодке, доверху заполненной золотом. Кстати, предположительно, именно Галанка был прототипом Атамана из этой пьесы. Вот только где золото искать, ни в одном варианте пьесы не указано. Все это Костров знал много лет. И он ждал только, чтоб Софья отцепилась, – и тогда уйти.

Действие шло своим чередом. Разбойники нападали на поместье Барина (фуражка с околышем, венгерка с золотым шнуром, густо набеленное лицо), он сражался с лихим Атаманом, но падал, сраженный геройской саблей. Как правило, на этом месте пьеса заканчивалась, и Костров уже приготовился аплодировать – это был хороший предлог, чтобы стряхнуть Вайнонен с рукава. Но тут, едва только разбойники уволокли труп Барина, явилась Красна Девица (сарафан и вправду красный, парик с длиннющей русой косой). Ага, значит, они решили играть развернутый вариант.

– Я села царского, роду боярского, мать моя Дарья, звать меня Марья, – канонично представилась Девица.

– Как смеешь ты ходить по моим заповедным лугам и рвать алые цветы? – рявкнул Атаман. Затем внезапно заблажил гнусавым козлетоном. – Милая Машенька, вот тебе все брильянты и яхонты. Будь ты моя, а я твой, и живи со мной.

Добродетельная Девица сурово отвечала:

– Я лучше жизни решусь, но жить с тобой не соглашусь.

Атаман снова зарычал: – За непокорные слова полетит с плеч твоя голова! Прими достойное наказание от руки грозного Атамана! – и взмахнул саблею.

Теперь уж точно все... Хотя нет, есть варианты, где должен еще появиться Гусар, брат убиенной Машеньки, и мстить за сестру.

Но тут Кострова ожидал обещанный сюрприз.

Девица отскочила в сторону и крутанула в воздухе своей длинной косой, точно арканом. Та захлестнула лезвие, и сабля вылетела из руки Атамана. Машенька ловко перехватила ее.

– Стой, волшебник, изверг ада, чертов брат! Думал, напал на девицу, как волк на лисицу – да не тут-то было. На колени, свиное рыло!

Пнув Атамана, отчего он пал на землю, Машенька обратилась к разбойникам:

Она взмахнула саблей, и публика вначале охнула, увидев, как отрубленная голова покатилась по песку, а потом захохотала. Пока Машенька произносила свой монолог, актер, игравший Атамана, втянул голову под епанчу, а на ее место водрузил доселе скрываемый кочан капусты.

Вот это поворот, как нынче принято выражаться. Хотя отсебятина в тексте практически отсутствует – это контаминация реплик злого разбойника Бурлы и Гусара. Каковые наша пропагандистка бронелифчиков объединила в один монолог. Немудрено, что Вайнонен так довольна.

Красна Девица подцепила кочан саблей и, уперев другую руку в бок (под сарафаном обозначились берцы), обратилась к разбойникам.

– Да прославится атаманша Марьяна! – хором грянули разбойники, а потом затянули, выстроившись возле лодки, «Вниз по матушке по Волге». Возможно, по первоначальному замыслу они должны были на той лодке и отплыть, но она была слишком хлипкой.

А может быть, подумал Костров, хлопнув пару раз в ладони, это вовсе и не творчество Катерины. Именно в таком виде в 20-х годах, когда память о Гражданской войне и Марьяне Берг была еще свежа, пьесу могли играть в Великой Сини. И не исключено, что автором переделки был Дмитрий Медвежий. Сделал подарочек родственнице...

Не дожидаясь, пока хор закончит исполнение и народ начнет разбредаться, Костров поспешил удалиться, благо Вайнонен перестала обращать на него внимание.

Снова протолкавшись к главной улице, Костров услышал, как его окликнули. Голос был женский, но, к счастью, это не Софья кинулась ему вдогон. А вот считать ли за счастье то, что заместительница все же последовала за начальством – это вопрос. Евстолия по жаре облачилась в платье-сафари из джинсовой ткани и сабо. С некоторым удовлетворением Костров заметил, что оберег из собачьей шерсти она не забыла. Несмотря на то, что синоптики твердили, что осадков не будет и на небе не видно ни облачка, Евстолия прихватила с собой зонт – не легкий, цветастый, от солнца, а большой, солидный, в черную и серую клетку. Что ж, народная примета «возьмешь с собой зонт – дождя не будет, забудешь – польет как из ведра», обманывала редко.

Костров поздоровался и спросил, как дела.

– Вот, сходила к нашему стеллажу.

– Народ есть?

– Берут книги, берут. На халяву и уксус сладок. – Из уст достойной немолодой дамы это прозвучало грубо.

– Будем искать, где выступают с нашим сценарием.

– Зачем искать? Я связалась с администрацией. Сейчас, – Евстолия глянула на часы, – половина двенадцатого. Скоро они должны пройти по улице мимо нас.

Костров кивнул. Так даже лучше.

Долго ждать не пришлось – о приближении возвестил гром колотушек. Зеваки, наблюдавшие за другими выступлениями, начали подтягиваться – поглазеть на новое зрелище. Костров напрягся, хотя старался этого не показывать. Вовсе не значит, что противник проявит себя именно сейчас. Но исключать этого нельзя. Поэтому он и предпочел подстраховаться заранее. Где-то тут, в толпе, должны быть ребята из общества охотников. И им обереги не нужны.

– Не спать! Не спать! – вопили зазывалы. – Все сюда! Все сюда! И не говорите, что ерунда, иначе будет большая беда!

«Напиши что-нибудь в духе раёшника, – сказал Костров Надточему, – не напрягайся, просто чтоб было более-менее в рифму».

Теперь, сообразно сценарию, обряженные в крестьянские рубахи актеры волокли на веревке своего собрата. На него была напялена волчья маска, и ему, можно сказать, повезло. По традиции «волка» должны были рядить в волчью шкуру, а сейчас для этого было слишком жарко. Если, конечно, в этой роли могла идти речь о везении. Особенно, если помнить, чем когда-то заканчивался обряд. Но и потом «волка» били взаправду, а не хлестали прутьями понарошку для вида, как сейчас.

– Гляньте, добрые люди, что сейчас мы делать будем, и не дивитеся нашей злости, что так провожаем мы незваного гостя!

– Не виноватый я, добрые люди! – возопил «волк». – Не губите, и счастье вам будет. Ничего я не сделал дурного, не брал ничего чужого, не тревожил ни пашен, ни брашен, да и сам я невыразимо няшен!

Волк определенно сбивался на рэп, возможно, так и было задумано.

– Вот животина, врет, как умеет, в лучших традициях Диснея! А сам день и ночь озорует, у своих соседей ворует, прыгнет на полок, схватит за бочок, уволокет в лесок и опосля молчок, типа, это не я, и вина здесь не моя! – Снова свист, гуделки и сопелки сопроводили удары. – Думал, попал на поварню, или в овчарню, на худой конец в пивоварню, а сам – на псарню. Тут-то его поймали. Схватили, связали, как бы своим ни прикидывался, в собаку не перекидывался. Собаки-то его отличили, в воровстве уличили...

Кажется, автор несколько перебарщивает в заимствованиях у великого уроженца Калязина. Впрочем, дедушке Крылову не привыкать.

– Не губите, на копья не берите, огнем не сжигайте, шанс на исправление дайте!

– Добро, жечь тебя не будем, совсем не погубим. Но не будет никакого толка от серого волка. Простить не простим, а хорошенько дубиною угостим, а еще березовой кашей, чтоб помнил наказание наше, и прогоним отсюда подальше, обещаем без всякой фальши!

И с гиканьем волка повлекли прочь, чтобы вновь повторить представление на другом конце улицы.

Ничего дурного не произошло.

– Ничего дурного не произошло. – Катерина стояла прямо перед ним, за ее плечом мячиком подпрыгивала Вайнонен. – Пока.

– И вам здравствуйте, – ответил Костров.

Сасагонова на сей раз облачилась в тунику защитного цвета и юбку-брюки. На запястьях красовались кожаные браслеты.

Никого из сотрудников ее музея поблизости не наблюдалось. Хотя по программе от Медвежьего Дола была представлена только что разыгранная «Лодка» и все. Нечего им было здесь делать.

На другом конце деревни возопили так, что Вайнонен вздрогнула.

– Этто что такое?

Евстолия снова глянула на часы.

– Сейчас свою программу представляют хозяева праздника.

С противоположной стороны приближалась процессия, более впечатляющая, чем игрецы с волком. Впереди всех шествовал «поп» с мочальной бородой, лихо размахивая кадилом из старого ботинка, позади выступали старухи-вопленицы, которые были такими же старухами, как поп – священнослужителем, а посередине...

– Ах, вот это что, – пробормотала Евстолия. – «Маврух».

– А что это? – заинтересовалась Софья. Наверняка в ее мозгу выстраивалось действо про некую Мавру.

– Такая же народная пьеса, как «Лодка». Но если «Лодка» – инсценировка песен про речных разбойников, то здесь у нас невесть как проникшее в крестьянскую среду «Мальбрук в поход собрался». В разговорном произношении Мальбрук превратился в Мавруха, как, собственно, Мальбрук образовался из Мальборо.

Словно в ответ похоронная процессия хором возопила:

– Пусть барина положат на помост, как воина, четыре капитана, – прокомментировал Костров. Трактовка, предложенная Евстолией, его вполне устраивала. Судя по тому, что Катерина промолчала, она тоже не собиралась сообщать исходное название пьесы.

Четыре обозначенных офицера, в гусарских киверах, разномастных кителях и неизменных камуфляжных штанах, несли надувную лодку, прикрытую простыней. Они гудели басами:

Публика, которая к полудню должна была уже пресытиться пением и криками, подтягивалась поглазеть на похоронную процессию очень активно. Когда по обе стороны улицы собралось вдосталь зрителей, явно не подозревавших, что их ожидает, четыре офицера опустили ношу на землю. Простыня полетела прочь, «покойник» поднялся на ноги. Особо нервные зрительницы завизжали, как на берегу, когда покатилась кочанная голова. Но, в отличие от эпизода с убиением Атамана, явление из гроба не было новшеством, а входило в обрядовую игру. Просто большинство зрителей с ритуальными играми своих предков не было знакомо.

Этого актера Костров сегодня уже видел. Ему не понадобилось даже переодеваться после «Лодки». Та же фуражка с околышем, та же венгерка, что были на нем, когда его убили разбойники. Только лицо, что в прежней пьесе было набелено, сейчас выкрашено сажей. Нет, он вовсе не изображал негра, или, толерантно выражаясь, афророссиянина. Этот персонаж в разных районах области именовался «черный барин» или «мертвый барин».

Или так, как игра называлась изначально.

«Поп», мотая мочальной бородой, провозгласил:

– Черный барин по ваши души пришел! Кого отметит, того пометит. Кто не сдержится и начнет визжать, тому барина целовать, на том будет баринова печать!

В руке «покойника» что-то блеснуло. Костров знал, что это должно быть. Вязальная спица, а чаще – сапожное шило. По правде говоря, Костров не ожидал, что «барин» пустит его в ход. Обряд заключался в том, что «барин» колол окружающих, как правило, женщин или девушек. А которая не сдержится и вскрикнет, обязана «барина» поцеловать. А поскольку он всегда перемазан сажей или грязью, после останется след. Печать.

Но, по нынешним временам, на администрацию музея могут и в суд подать – за причинение вреда здоровью.

Однако, видимо, актеру даны были четкие инструкции. Он направился к толпе.

Вопленица в процессии зычно выводила:

Поскольку нынешнюю публику никто не предупреждал, что ойкать и визжать нельзя, уколотые дергались и вскрикивали, а «поп» вещал:

– Цалуй! Не балуй, а в рыло цалуй. А кто не поцелует, того ремнем отхлещут, дубиной изувещут. У него в руце нож, не поцалуешь – помрешь, а и поцалуешь – тож.

Поняв условия игры, уколотые выстроились целовать барина под хохот тех, кого прикосновение острия миновало. Барин молчал – так полагалось.

– Он что, наподобие зомби? – спросил подошедший Семен.

Вот Сеня мужик простой, кроме футбола, ничем не интересуется, а понимает. А может, в родной деревне в детстве еще застал эту игру.

Черный барин, восставший из гроба – посланец смерти. Умрун. Именно так первоначально именовалась игра, и только потом, когда смысл ее забылся, название трансформировалось в «Мавруха». А не наоборот, как предполагали некоторые фольклористы.

А если здесь появился умрун, должны быть и те, кто наслал его на людей.

Темная тень плавно прошла над головами зрителей. Евстолия машинально потянулась за зонтиком.

Но сегодня не должно быть дождя.

Тень, кружившая по земле, была недостаточно велика, чтоб принадлежать дождевой туче. Но она быстро увеличивалась, потому что снижалось то, что ее отбрасывало.

Потом кто-то закричал – гораздо громче, чем при виде умруна, вылезавшего из надувной лодки. Люди задирали головы, указывали вверх. Поначалу казалось, что над игрушечной деревней парит огромная птица. Это было странно, потому что птиц таких размеров в Поволжье не водится.

Но того, что снижалось на толпу, не водится нигде.

Перепончатые крылья, зубастая пасть, поджатые когтистые лапы. Все как обещано. Реконструкция Зареченского ящера. Модель коего Золтан Сидоренков собирался представить на празднике. Вот и представил. Наверняка это и в программе обозначено, да кто ж программы у нас читает?

А пока кто-то кричал от ужаса, а кто-то старательно снимал кружащегося ящера со всех ракурсов и тут же выкладывал фотки в сеть, они появились.

Молодой человек в летнем льняном костюме – на ком другом костюмчик смотрелся бы мятым, а на нем – дизайнерским изыском, в шелковом шейном платке и в мокасинах – уж не из ящеричьей ли кожи? – поддерживал под локоток почтенную старую даму в длинном платье из лилового шелка, с кружевным воротом, скрепленным старинной брошью.

Золтан улыбался, поводя бровями, Ядвига смотрела невозмутимо.

Их появление со стороны часовни было встречено громким яростным лаем.

– Откуда здесь собаки? – недоуменно спросила Вайнонен. Она так ничего и не поняла.

Костров оглянулся на Катерину. Она опустила голову, ковыряя уличную пыль носком сандалии.

Еще миг – и ящер рухнет на толпу. Он, конечно, всего лишь модель, но закон симпатического действия никто не отменял. А в толпе многие помечены умруном...

Порыв ветра, такого сильного, что затрещали деревянные постройки, колесо ветряка закрутилось, как бешеное, а палатки и навесы сорвало с места, обрушился на деревню. Моментально забыв о ящере, люди кинулись ловить унесенные шляпы, пакеты и прочее незакрепленное имущество. Хозяева лотков сноровисто сворачивались. Небо потемнело, как внезапно темнеют глаза человека, охваченного яростью.

– Сейчас ливанет, – спокойно заметил Семен.

Евстолия раскрыла зонтик. Такие неожиданные смены погоды были свойственны местному климату, и Евстолия достаточно долго жила здесь, чтоб не удивляться.

Костров обратился к своим сотрудникам:

– Так, быстро идите к нашему стенду и помогите библиотекарше убрать книги. Потом ждите меня в машине. Вы, Софья, тоже с ними идите, мы вас подбросим.

Едва Семен, Евстолия и Вайнонен успели отчалить, как было сказано, ливануло так, словно музейная деревня находилась не в средней полосе России, а в тропическом лесу. Костров глянул вверх, но ничего не увидел. На чем бы не крепилась модель ящера, тросы или веревки оборвало еще порывами ветра. Гроза довершила остальное.

Может, Софья права, и былины не оригинальны. Но в истории про Тугарина Змиевича изложен универсальный рецепт борьбы с тварями, у которых бумажные крылья. Польет дождь – и он упадет. Этот, судя по направлению ветра, упал в озеро.

Судьба ящера сейчас никого не интересовала. Зрители, актеры, бабушки в спартаковских цветах, торговцы бросились прочь, ища спасения от ливня. На какой-то миг дома в этой деревне перестали быть экспонатами, а стали тем, чем должны быть – приютом от непогоды. Улицы превращались в ручьи, по которым плыли, размокая в воде, маски, кивера и прочая бутафория. В темном небе глухо грохотало.

Под дождем оставалось лишь четверо: мужчина и женщина с каждой стороны улицы. И еще три собаки – лохматый кавказец и два шустрых терьера. Из-за домов, отряхиваясь, выбежала старая борзая, ткнулась в ногу Катерины. Та погладила собаку по голове.

Еще одна женщина, в чьем костюме деловой стиль сочетался с нарядом доминатрикс, взирала на них, удобно расположившись на галерее усадьбы, когда-то любимой киношниками.

Ослепительный зверь

Прежде чем пройти в служебное помещение, Костров прогулялся по залам, отведенным западноевропейскому искусству. Коллекция зарубежной живописи здесь сильно уступала русской, которая и вправду была одной из лучших в стране. В основном это были реквизированные из барских усадеб картины, приобретенные в позапрошлом веке, когда провинциальное дворянство, свершая туры по Европе, прикупало себе что-нибудь из старых мастеров. Живописные сливки уже были сняты государственными музеями, вельможами и промышленными магнатами. Опоздавшим достались анонимные немцы веков ХV – ХVI и итальянцы века галантного. Все эти «Видения Магдалины в пустыне», «Легенды о святом Евстафии», «Труды святого Элигия в его мастерской», а также разнообразные сцены из комедии дель арте и виды венецианских каналов нынче бы проходили по категории «наивное искусство». Основным их достоинством была подлинность. Шедевры, вроде затесавшейся среди анонимных немцев «Юдифи с головой Олоферна» Кранаха-старшего, а среди итальянцев «Моста Риальто» Каналетто, можно было счесть по пальцам одной руки, но Костров подле них не задержался. Не останавливался он и у сцен из комедий. Слишком уж это «дель арте» напоминало народные пьесы, разыгранные на фольклорном празднике.

Ничего страшного, кстати, в тот день не случилось, кроме того, что из-за сильнейшего ливня десяток машин застряло в грязи, повалило полдюжины деревьев и оборвало провода на ближайшей линии. Но такие вещи обычны в здешних местах, и люди, выругав клятых синоптиков, быстро о них забывают.

Зато по крайней мере прояснилась расстановка фигур. Ядвига предпочла примкнуть к Сидоренкову, в то время как Костров с Катериной волею судеб оказались на одной стороне. Анастасия Шмальц держалась особняком. Остальные не в счет, сколько бы их ни было – они определенно не понимают, какая игра здесь ведется. Покамест казалось, что установился некий паритет, но долго так продолжаться не могло. Многое зависело от того, решится ли Шмальц примкнуть к одному из альянсов, и Костров вызвался поговорить с нею лично. Доселе она держалась отчужденно, но это ничего не значило. С Катериной у Кострова отношения были, прямо скажем, не из лучших, но при необходимости они могли выступить против общего врага.

Он созвонился со Шмальц, и та предложила ему зайти.

И теперь он шел по анфиладам этого здания, единственного, которое в ХIХ веке в этом городе именовалось дворцом. И это при том, что в Итиль-городе имели дома старинные княжеские и графские роды. Но то были городские усадьбы, не более. Иное дело особняки новой знати, финансовой и промышленной. Тем нужно было поразить окружающих зрелищем невиданной в провинции роскоши. И первым среди них был сталелитейный магнат Барышников, прозванный «железным старцем». Он вложил в строительство астрономические по тем временам суммы, потребовав, чтоб ему «сделали богато». И стало так. Дворец на набережной являлся одной из главных достопримечательностей города. Разумеется, он со своими стадами кариатид, маскотами, вазонами и прочими атрибутами «богатого и красивого» был чудовищно эклектичен, но по сравнению с укуренным имением Длиннопястых являл пример гармонии.

Железный старец был много богаче, чем князья Длиннопястые в лучшую свою пору, и следы былой роскоши дворец его хранил до сих пор. Как уже говорилось, галерея изящных искусств была призвана служить музейной витриной города, и мраморы лестниц, венецианские зеркала, наборные потолки, титанические люстры, панели из красного дерева и карельской березы не могли исчезнуть полностью. Даже в конце прошлого века – годы более тяжкие для дворца, чем послереволюционные и военные, они не были расхищены полностью. Может быть, потому, что их было слишком много.

А вот картины – картины появились здесь в более поздний период, Барышников в них не вкладывался.

Обойдя избранные залы, Костров замедлил шаг у картины, висевшей подле резной дубовой лестницы, уводившей в правое крыло. Она называлась «Масленичные гулянья в Бамберге» и была написана не слишком удачливым подражателем то ли позднего Босха, то ли раннего Брейгеля. И, если отвлечься от топорной манеры исполнения, можно было понять, что эти масленичные гулянья были довольно жуткими. Особенно жуткой выглядела пляшущая в центре особь в саване поверх шутовского наряда, брадатой деревянной маске и с дудкой в руке.

Затем Костров поднялся по этой самой лестнице в служебную часть. По крайней мере, с секретуткой выяснять отношения не пришлось, она была в курсе, что встреча назначена.

Кабинет Шмальц резко контрастировал с ее имиджем «строгой дамы». Венская мебель, отлично отреставрированная, мягкий диван, пуфы, бисер, вышивки, бахрома, акварели на стенах, и все это каких-то блеклых цветов, от розоватого до бледно-зеленого, оттенка болотной ряски. Как будто комната кого-то из тетушек или незамужних кузин, кормившихся от клана Барышниковых, сохранилась в первозданном виде. Если здесь имелась какая-то техника, то она была успешно скрыта в шкафах или за гобеленами.

Сама Шмальц восседала не за письменным столом, а возле столика кофейного, покрытого кружевными салфеточками. Эта диспозиция как бы указывала на неформальный характер встречи. Хотя, конечно, обедом, а тем паче, чем-то крепче кофе, как в усадьбе Медвежих, здесь не угостят.

Костров предпочел бы официоз. И дело не в том, с кем Шмальц заключит союз. Когда Костров шел к Волкогонову, то знал, как говорить с ним, потому что его природа была Кострову известна. Иное дело Шмальц. Она была хранителем музея, а в Итиль-городе это могло означать и очень много, и очень мало. Судя по доходившим до Кострова слухам, Анастасия обладала необходимой суммой знаний. Но как она ею распорядится, вот в чем вопрос.

Он поздоровался, Анастасия любезно ответила, и как следовало из местоположения, предложила ему кофе. Костров согласился, кофе возник мгновенно. Секретарша, видимо, приготовила, как только посетитель вошел. Хороший знак. Но кофе оказался растворимым, из самых дешевых. Плохой знак. Костров для приличия отпил, отставил фарфоровую чашку – ладно, хоть богомерзкими пластиковыми стаканами здесь не пользовались. Приличия соблюдены, два шага направо, два шага налево, шаг вперед и поворот, а теперь начинаем.

– Полагаю, вы знаете о цели моего прихода.

– Юный Сидоренков достаточно ясно объявил о грядущих действиях. – Гладкое лицо Анастасии было безмятежным. Костров подумал, что гладкость ее кожи достигнута не только стараниями косметолога. Шмальц явно скупилась на мимику. Некий обитатель недр снова выходит на свет. И Золтан, как смотритель заповедника рукокрылых, не может его не поддержать.

– Намерения Золтана ясны, а ваши?

– А вы как думаете?

Опять двадцать пять. У нас тут Итиль-город, а не что-нибудь, отвечать вопросом на вопрос – моветон.

– Видите ли, – медленно начал он, – участники этой игры следуют определенным традициям. В прошлый раз этот, как вы изволили выразиться, обитатель явился на свет в разгар Гражданской войны. Литературно-краеведческий музей и Медвежий Дол пусть и не были официально общественными учреждениями, но являлись жилищами людей, занимавших в этой игре ясную позицию. Но вот ваше учреждение... наследники Барышниковых только-только передали дворец новой власти. Этнографической деревни не существовало и в прожекте. Поэтому действий нынешних хранителей я предугадать не в состоянии. Мы все видели, какую сторону выбрала Ядвига Трембовецкая. Поэтому я спрашиваю без экивоков – на чьей стороне намерены выступить вы?

– На своей собственной. – Анастасия полюбовалась идеальным маникюром.

– То есть вы будете сохранять нейтралитет.

– Отнюдь. Просто я не собираюсь ни с кем кооперироваться.

– Мне кажется, вы не вполне представляете, с кем и с чем имеете дело.

– Это оскорбление? – наконец, какое-то движение на этом лице: чуть приподнялась безупречно выщипанная бровь.

Ох уж эти строгие дамы.

– Вовсе нет. Просто среди здравствующих людей нет никого, кто мог бы помнить, что это такое. Даже в теории наши сограждане плохо это представляют. Все-таки мы имеем дело с персонажем дославянского и дописьменного периода.

– Я совсем о другом. Вы изволили намекнуть, что выступаете от имени старейших культурных объектов города и области, а мой – своего рода выскочка, парвеню в калашном ряду.

– Позвольте, я и в мыслях не имел...

– Тем хуже. Потому что я предположила, что вы упомянули Барышниковых не случайно.

– Ну разумеется, все мы здесь уважаем наследие Барышниковых. Но и железный старец, и Мамаев-Панский принадлежат фактически новому времени. А наш противник – от времен столь давних, что о них не имеют понятия даже специалисты.

– Уверяю вас, о проблемах хтонических железный старец имел понятие гораздо большее, чем какой-нибудь пес-перевертыш.

– Но при чем здесь Барышниковы? Они ведь люди.

Анастасия посмотрела на него, будто прицеливаясь.

– Признаться, я была о вас лучшего мнения. Поскольку от вас, в отличие от многих здешних, я ни разу не слыхала о «проклятии железного старца». Однако представить, что это объясняется простым невежеством...

– Разумеется, я слышал эту легенду. Более того, наследники железного старца сами утверждали, будто на их семействе лежит проклятие – расплата за родовое богатство. Это зафиксировано во многих исторических источниках. Но какое отношение это имеет к теме нашего разговора?

– Непосредственное. Вы сами верите, что семья была проклята?

Костров пожал плечами.

– Вам ли не знать, что потомки Барышниковых прекрасно здравствуют и поныне. В отличие, скажем, от Длиннопястых, которых вроде бы никто не проклинал.

– О, да. Они настолько боялись родового проклятия, что предпочли передать дворец со всеми ценностями большевикам, не дожидаясь реквизиции. Благодаря чему успешно избежали репрессий. И, полагаю, нынешние Барышниковы уверены, что от проклятия тоже избавлены.

– Судя по вашему саркастическому тону, никакого проклятия не существовало.

– Разумеется, его не было. А что было – вот вопрос. Почему рядовой промышленник внезапно превращается в магната? Почему понадобилось строить чересчур монументальное для провинциального города здание именно здесь, на высоком берегу? Только не повторяйте расхожего – Барышников подгадал к эпохе индустриального подъема и этим дворцом хотел продемонстрировать всем свое богатство. Демонстрация обычно служит для того, чтоб нечто скрыть.

Она сделала паузу, дожидаясь, что Костров задаст наводящий вопрос, но он предпочел промолчать. Несколько оскорбленная тем, что ее ораторский прием пропал втуне, Анастасия продолжала:

– В отличие от большинства промышленников этого региона, которые сделали ставку на мукомольное дело и производство текстиля, старик Барышников, точнее, еще молодой Барышников строил литейные заводы. А для их функционирования необходима разведка недр и добыча руды. А наша губерния не славится обилием полезных ископаемых. И все же Барышников преуспел. Конечно, можно счесть, что сырье для его заводов было привозным. И да, после того, как чугунка стала ходить до Урала, так и было. Но заводы Барышникова успешно работали и раньше. Притом что сведений о том, что он находил здесь богатые месторождения, нету. Однако что-то во время своих изысканий, а он разъезжал сам, не доверяя это нанятым инженерам, Барышников нашел.

Она снова сделала паузу. На сей раз Костров не отказался от возможности подать реплику.

– Что-то. Или кого-то.

Шмальц довольно улыбнулась.

– А вы все-таки не столь невежественны, как хотели показать. Барышников нашел нечто, благодаря чему или кому мог добывать руду там, где другие не могли ее найти. И, похоже, вы не очень удивлены постановкой вопроса.

– Кажется, я довольно ясно выразился, когда ответил, что нынешние Барышниковы избавились от проклятия.

– Нет, вы выразились весьма уклончиво. Но я понимаю вашу мысль. Дети, а затем внуки железного старца не понимали природы существа, нашедшего приют под их дворцом. И уж тем более не умели им управлять. Для них то, что совершил Барышников, было подобно сделке с дьяволом. Им легче было отказаться от наследия, чем принять его. И они отказались и уехали из Итиль-города в столицу и, как верно подмечено, сбросив эту ношу, вполне благоденствуют. Но наследие никуда не делось. И оно не имеет с дьяволом ничего общего.

– «Ходы кривые роет подземный умный крот», – пробормотал Костров.

– Вот именно. Барышниковы-младшие изобразили собою Дюймовочек, убежавших от крота. Но ведь крот владел богатством, которое Дюймовочке и предлагал.

– Оставим околичности. Я вас понял. Вы отказываетесь быть Дюймовочкой и хотите добиться соглашения с кротом.

– Вы неправильно поняли. Я действительно не Дюймовочка и в соглашениях не нуждаюсь. Как хранитель этого дворца, я собираюсь делать то же, что его строитель. Управлять.

– Вы уверены, что справитесь? Ведь на это не пошли даже во время войны.

– Тогдашние хранители подчинились приказу властей. А те после нескольких неудачных инцидентов, обжегшись на молоке, дули на воду. В данном случае на землю. Поэтому шахта была замурована. Но у меня было время подготовиться.

– Вот, значит, для чего была затея с ремонтом и реконструкцией здания. Все это время вы расчищали шахту.

– Не только. – На сей раз она смотрела на Кострова, как на слабоумного ребенка. – Вы же не думаете, что я бы приступила к делу, не располагая надлежащей инструкцией? Я знала, что у Барышникова она была, и не верила, что наследники ее уничтожили. Как бы ни были они суеверны, страсть к собирательству старинных вещей, в том числе рукописей, в них была очень сильна.

– Полный экземпляр «Голубиной книги», – медленно произнес Костров. – Выходит, он существует.

– Разумеется! У многих народов есть книга – сокровищница тайн. У кого-то «Изумрудная скрижаль» или «Сефер йецира», а у нас – «Голубиная книга». Что характерно, подлинный древний текст, не новодел и не выдумка, Велесовы дщицы и Некрономикон. Пусть даже книга и не выпала из грозовой тучи, как верили в народе. Эта тайна – давно не тайна. Ее можно найти в любой хрестоматии по древнерусской литературе, в Интернете она открывается в один клик. И никто не догадывается, что доступный текст – это лишь первые главы.

– Ну, не то чтобы никто...

– Я прекрасно осведомлена о разысканиях, проводимых Институтом древнерусской книги. Но они, как и их предшественники, допустили принципиальную ошибку. Они отряжали экспедиции в старообрядческие поселения, в которых действительно сохранялся, да и сейчас сохраняется, огромный корпус рукописей. Но Барышников не был старообрядцем и не имел доступа к их хранилищам. Более того, книга написана до раскола, а ее первоначальный вариант – и до крещения Руси. Этот вариант не сохранился, что верно, то верно. Но и того, который еще-не-старик Барышников обнаружил, когда разведывал места для добычи руды, достаточно. И, представьте себе, эта рукопись свыше ста лет провалялась сначала в семейном, потом в музейном собрании, среди всяческих «Сказаний о походе Иоанна Грозного на Казань» и «Странствий некоего паломника благочестивого на гору Афон».

– Представляю. В собраниях здешних музеев, храмов и библиотек можно найти исключительные артефакты, прошу простить мне это слово.

– Прощу. – Анастасия решила проявить несвойственное ей великодушие. – Теперь я полностью объяснила вам ситуацию, и, надеюсь, вы понимаете, что ни в каких альянсах я не нуждаюсь.

– Вероятно, в альянсах вы не нуждаетесь. – Костров встал. – Но будете нуждаться в помощи, если не в спасении. Вы действительно думаете, что Старик-из-Горы будет вас слушаться?

Ее губы изогнулись в усмешке, хотя такое способствует появлению морщин.

– Он уже слушается, уверяю вас. Вы, как и прочие, слышавшие об этой силе, склонны придавать ей антропоморфный облик. Стариком-из-Горы его назвали местные жители, но наш исходный текст именует его «всем зверям зверь». А звери поддаются дрессировке. Не смею больше вас задерживать.

Костров не стал продолжать увещевания, только спросил:

– Вы не напомните, когда намечается открытие вашей выставки? Той, что в здании бывшего вокзала.

– Дата еще не определена. Безусловно, вам будет послано приглашение, – сухо ответил Шмальц.

– И вот еще напоследок. Копия «Дамы с горностаем» ведь была реквизирована из собрания Длиннопястых, я читал об этом. Но я видел картину в усадьбе. Это копия копии?

Этот вопрос, казалось, удивил Анастасию больше всего высказанного за время разговора.

– Да, комиссия по возвращению народу художественных ценностей доставила ее в наше собрание в 1920 году. Но вскоре после этого Дмитрий Медвежий обратился с ходатайством о возвращении, мотивируя это тем, что картина не представляет собою той самой художественной ценности. И ходатайство его было удовлетворено. – Анастасия не могла закончить беседу без заключительного вывода. – И уж точно тот, кто намалевал эту так называемую копию, понятия не имел о горностаях. Это ласка, сколько можно повторять!

– Да, – смиренно согласился Костров. – Это ласка.

На обратном пути он не стал возвращаться в зал, где отсвечивала бородатая масленичная маска. Хотя «Дама с лаской» могла бы неплохо смотреться напротив Юдифи, что, жеманно изогнув тонкий стан, поднимала отрубленную голову.

Он шел и вспоминал последний разговор с Катериной. Это было после грозы. Из-за разбухших дорог автобус, арендованный для бутафории и актеров, игравших «Лодку» (художественная самодеятельность из Великой Сини), не мог выехать в область, и Костров разрешил поставить злосчастное средство передвижения во дворе литературного музея. Самодеятельность, воспользовавшись случаем, разбежалась развлекаться в город, а Сасагонову Костров пригласил к себе.

– Вы меня обедом угощали, – сказал он, – настало время вернуть должок.

Катерина согласилась без жеманства – явно хотела есть.

Разносолов, какими угощали в Медвежьем Доле, здесь не имелось, но все же жареная картошка с котлетами, банка соленых огурцов и черный хлеб могли насытить невзыскательные желудки. А для сугреву, помимо чая, выпили по стопке водки. Это было не лишнее – после грозы утренняя жара спала настолько, что впору было извлекать попрятанную в шкафы теплую одежду. Сасагонова не выказывала особого любопытства и не рвалась осматривать квартиру, хотя была у Кострова впервые.

Стол он, как водится, накрыл на балконе. Дождь еще шел, но не настолько сильный, чтоб мешать трапезе.

Когда они насытились и Костров вернулся с кухни с чайником, Катерина внезапно заговорила.

– Были племена Медведя, что от сотворения мира жили в этих лесах. Потом пришли те из племен Коня, которым не было места на равнине. Они принялись леса рубить. А потом на открытых местах построили города, где поселились племена Пчелы. Там они живут и доселе.

– Помилуйте, что за экскурс в мифологию угро-финнов Поволжья?

– Ну, мы-то знаем, что так оно все и было.

– А это, как известно, гораздо хуже, чем факт, – машинально откликнулся Костров, разливая чай. – И тем не менее объект, что я храню, возник гораздо позже.

– Не совсем так. Мы знаем, что города и те, кто в них обитают, нынче правят. Даже там, где когда-то царила Мать-Медведица, Моска-Ава. Но и те, кто помнит о Матери Леса, и Матери Земли, и Матери Воды, еще живут. Но живут и те, кто поклоняется совсем другим началам. Великий Нетопырь принадлежит тем же временам до начала времен, что и Матери. И он же является их врагом. Я даже не могу сказать, что он является воплощением зла. Добро и зло – более поздние понятия, а тьма, холод и смерть – его стихии, необходимы для существования мира во всей полноте так же, как свет, тепло и жизнь.

– Я также не могу признать Мать Земли воплощением добра. Разве ей не приносили человеческие жертвы?

– Так было во всех культурах. Весь вопрос в грамотном пиаре. Поэтому, когда говорят о Деметре, мы получаем в сухом остатке Элевсинские мистерии, а о Модаве – Мултанское дело. Но к чему я веду... Иногда, скажем так, владения разных сил пересекаются. Иногда мне трудно бывает разграничить сферы деятельности Ведязоравы, Матери Ветра, Вирь-Авы, Матери Леса, и Модавы, Матери Земли. Великий Нетопырь – порождение подземного мира и его правитель. Но он – не единственный, сами понимаете. А хтонические силы не могут сосуществовать мирно, как Авы. Поэтому им лучше не пересекаться. Ни за что. Никогда. Это чревато большими разрушениями. Человеческое сознание склонно придавать этим силам человекоподобный облик или хотя бы наделять их разумом. И напрасно.

– А еще оно склонно вытеснять память о них. И, – поразмыслив, добавил Костров, – хотя это порой наносит нам определенный урон, иногда кажется, что это было бы лучше.

Так было бы лучше, думал Костров, покидая галерею изящных искусств. Потому что ситуация сильно осложнилась. Шмальц мнит себя преемницей железного старца, но у Кострова были большие сомнения насчет того, обладает ли она надлежащими качествами. Вдобавок жизнь старика Барышникова пришлась на относительно стабильный период времени, когда Великий Нетопырь спал в своих пещерах, и прокладывать ходы и раскапывать шахты можно было без боязни. Кстати, откуда вообще взялось прозвище «Старик-из-Горы»? В ранних местных преданиях оно отсутствует. Не перенесли ли на того, кто прокладывал ходы, представление о самом Барышникове? Ведь в местных представлениях он всегда старик, хотя, как все люди, прошел через детство и молодость? Костров раньше не задавался этой мыслью. Не было необходимости.

Что ж, прежде чем Шмальц сделает свой ход – ошибочный, в этом Костров не сомневался, надо что-то предпринять. И для этого Костров не собирался обращаться к Катерине. Она определенно была права – пусть она и Золтан связаны с силами одного порядка, теми, кого боялись и чтили племена Медведя, но силами полярными. Они не способны войти на территорию противника, кроме как с воинственными намерениями. А вот Костров, принадлежащий к другой культуре, вполне способен с Сидоренковым просто общаться. О нет, Костров вовсе не собирался заключать с ним пакт, но выведать намерения оппонента был в состоянии. И потому следует нанести очередной визит, на сей раз за пределы города.

Костров позвонил в Большие Провалы, и здесь его поджидал сюрприз. Автоответчик сообщил, что в связи с повышенной пожароопасностью заповедник временно закрыт, до особого распоряжения правительства области.

Не иначе Гонобобель расстарался. И ведь не придерешься. Там кругом леса, а в лесах летом часто случаются пожары, как правило, по вине туристов-раздолбаев, любителей шашлыков на пленэре. Вот только нынешним летом про лесные пожары что-то не слыхать. Однако в свете назревающих событий чем меньше людей будет вблизи пещер, тем лучше. А летом в местном туристическом бизнесе самый сенокос, особенно по нынешним временам, когда ездить за границу большинству граждан не по карману. И какой предлог для закрытия объекта может быть лучше, чем пожароопасность?

Вполне вероятно также, что Сидоренков сам подтолкнул Гонобобеля к этому решению. Он ведет подготовку, и обилие свидетелей в пещерах ему ни к чему. Но в том, что сам Золтан от подведомственного заповедника надолго не удаляется, Костров был уверен.

Личного телефона Золтана Костров не знал, однако на сайте Больших Провалов имелся контактный электронный адрес. Если не сам Золтан, то кто-то из его сотрудников почту наверняка просматривает. Костров отправил краткое, но вежливое послание, где выражал намерение встретиться. Ответ пришел не сразу, но в тот же день. Сидоренков сообщал, что в пятницу он может встретиться с Костровым в главном офисе заповедника. И выпишет пропуск для КПП.

Офис, понимаешь ли, прежнее «контора» теперь никого не устраивает.

Семен к сообщению о том, что понадобится директору в пятницу, отнесся без энтузиазма. Летом каждый нормальный горожанин стремится в уик-энд свалить с работы пораньше, даже если у него нету дачи. А у Семена она была. Забавно – у водителя дача имеется, а у директора ее нет. Роится в городе. Племя Пчел, как сказала бы Катерина.

Впрочем, Кострову приходилось слышать и другой миф о первопредках. Ничего удивительного – в этих краях смешалось множество племен и верований задолго до того, как на простор речной волны выплыли острогрудые челны разбойничьих атаманов, и даже до того, как племена лесовиков привели к покорности пришедшие от заката всадники в кольчугах и с длинными мечами. Согласно этой версии, всеотцом и тотемом здешних племен был Удод, у которого, как водится, было от человеческих женщин три сына – Соловей, Скворец и Дятел. С Соловьем и его потомством, как известно, позже нехорошо обошелся Илья Муромец, Скворец основал городище на высоком берегу Волги, где нынче расположен Итиль-город, а Дятел ушел в лесные чащобы, и никто не знает, где и когда он умер.

Столичный житель бы непременно поинтересовался, не было ли среди первочеловеков некоего Воробья, и, услышав отрицательный ответ, промолвил бы нечто ироническое насчет провинциальных дятлов.

Но все это к делу отношения не имело. Так же как дятел не имеет ничего общего с нетопырем. Разве что крылья...

До пятницы ничего экстраординарного не произошло. Пришлось выдержать натиск одного местного краеведа, который утверждал, будто одна из уездных усадеб вдохновила Чехова на создание «Вишневого сада». В доказательство потрясал выписками из архивных документов насчет возов с вишнею, направляемых владельцами усадьбы в Москву – а этот факт четко и недвусмысленно упоминается в тексте чеховской пьесы. Это же открытие! Об этом непременно надо известить прессу и научные инстанции! Да-да, отвечал Костров, конечно же, открытие, попробуйте написать об этом статью. Предложение действовало практически безотказно – такие энтузиасты редко бывают писучи, слава богу. Они предпочитают раздавать интервью, и одно время, что скрывать, подобными «открытиями» обильно подпитывалась местная пресса. Но времена те давно прошли. И не стоит убеждать энтузиаста, что вишня в позапрошлом веке здесь очень активно культивировалась, так что возы со спелой ягодой тянулись к Белокаменной от десятков усадеб. Если б энтузиаст действительно знал местную историю, он бы был в курсе. Дилетант, что с него взять, хуже Вайнонен.

Выехали в пятницу рано утром. Костров не знал, что его ожидает, поэтому предпочтительнее было вернуться до ночи.

Их путь лежал в направлении, противоположном тому, которое они проделали вместе с Шаверни. Здесь присутствие племени Пчел поначалу ощущалось весьма заметно – на подступах к городу леса были почти полностью вырублены, в чистом поле строились микрорайоны и поселки городского типа. Затем, перемежаясь рощами, пошли дачные поселки и достаточно благоустроенные деревни, где обитатели жили не столько плодами сельского труда, сколько сдавая дома тем же дачникам, либо выезжая на работу в город, благо он рядом. Трасса все более удалялась от Волги, но деревни и поселки питались от множества мелких рек, а также озер, в чьих водах отражались ухоженные церкви и монастыри. Так что зрелище в первые часы представало довольно благостное, если забыть о сюрреалистической картине торчащих посреди поля многоэтажек. Но постепенно рощицы сменялись рощами, а те лесами, где лиственные деревья безуспешно боролись с хвойными. Деревни на пути попадались все реже, и вместо нарядных домиков, выкрашенных голубой либо зеленой краской, из окна видны были избы, не такие, как в этнографическом музее, – порой совсем обветшалые, с провалившимися крышами. Вот озера – те по-прежнему попадались. Если б их в таком количестве было в стране размерами поменьше, непременно образовалась бы какая-нибудь местная Озерная школа, прославлявшая тутошние красоты. Но нет, при наших просторах людям подавай размеры и масштабы. Писатели, поэты и художники обращают взоры свои к Волге, Оке и Каме, а на небольшие водоемы, большинство из которых даже названия не имеет, не обращает внимания. А зря.

Все эти многочисленные озера – настоящая геологическая поэма. Или роман-эпопея.

Сказано было, что Итильгородская область не славится полезными ископаемыми, и оттого пришлось искать другие источники дохода. Это верно относительно настоящего времени и почти всего ХХ века. Однако, начиная с петровских времен и почти до самой революции, разработки в этих краях велись, и, помимо железной руды, добывалось множество разновидностей поделочного камня – не так много, как на Урале, но все же в промышленных масштабах. Добывался также известняк для строительства.

Дело в том, что часть области изобиловала карстовыми провалами, отсюда пришло и название заповедника. Иногда они представали озерами, иногда пещерами. Так что, когда при Петре начались изыскания по части всяких промышленных полезностей, поначалу даже не пришлось рыть шахты. Специально обученные люди спускались в пещеры и проводили поиски там – а уж после начиналась добыча. Потом, конечно, стали копать, а там, где копать неудобно – взрывать... как говорили, варварский способ добычи, не принимавший во внимание рельеф местности, привел к тому, что некоторые шахты обрушились, и восстановление их обошлось бы слишком дорого. Но большинство рудников просто истощилось. И в самом деле – не Урал, не Урал ведь.

И шахты, уже в начале прошлого века еле дышавшие, одна за другой закрывались, пока не закрылись совсем.

Но пещеры никуда не делись. И теперь, когда никто не мешал их обитателям, летучие мыши расплодились в пещерах в невиданном количестве. Тогда и был создан заповедник рукокрылых, единственный в России, и кажется, чуть ли не единственный в Европе. Цели при этом были сугубо научные, какие-то специалисты изучали мир кожистокрылых обитателей тьмы. Вопрос о сохранении популяции не стоял. И уж, конечно, по тем временам никому и в голову не приходило завлекать туда посетителей, разве что какие-то маньяки от спелеологии шастали по собственной инициативе. Так себе заповедник тихо и мирно существовал вплоть до последнего десятилетия, и даже большинство коренных итильгородцев слыхом не слыхивало, что в области таковой имеется.

Однако несколько лет назад Большие Провалы дали знать о себе. Объяснялось это просто. Те научные организации, ради которых природоохранная зона была образована изначально, тихо-тихо сходили на нет, да и сошли. Заповедник сменил собственника, и новый был намерен получить с недвижимости определенный доход. Наступили годы тощих коров, ездить накладно стало не только за границу, но и за пределы области, и это несчастье способствовало расцвету туризма на местах. Конечно, это требовало первоначальных вложений, особенно на таком объекте, как пещеры. Капитал откуда-то нашелся. Тем более что в шахтах близ Елани, где десятилетиями царило безмолвие, вновь начались работы. Там провели электричество, укрепили опоры, заменили подъемники. Закупили партию шахтерских касок. А там, где работы не велись, устроили музей горнодобывающего дела. Следующим этапом была широкая рекламная кампания. В ход шло все: от псевдоготичных историй, связанных с кожистокрылыми, до упора на местный патриотизм – мы уникальны! Мы единственные! Мы самые большие! Публика потянулась, но, судя по эпизоду с презентацией ящера, была еще в недостаточном количестве.

Кстати, байка про ящера была единственной частью рекламной кампании, которая была реально связана со здешними преданиями и легендами. Как справедливо замечено, у нас здесь не Трансильвания, а Мамаев-Панский уж точно не Брэм Стокер. Нету никаких преданий о поволжских вампирах, овеянных взмахами кожистых крыл. А раз их не было, приходилось срочно изобретать, благо мастера на это дело всегда найдутся. В Медвежьем Доле этим тоже не брезговали, втирая экскурсантам готичненькую историю о бродящей по имению утопленнице. Призрак – это хороший маркетинговый ход, сказала Катерина. Нетопыри, превращенные в упырей, ничем не хуже.

А еще новодельные легенды служат для того, чтоб скрыть собою предания старые. Они нечто вроде пластиковых синих заборов, ограждающих строительные площадки. Не влезай за ограждение, иначе оступишься и упадешь в котлован. Старые предания и есть этот котлован. Или колодец.

Или, в данном случае, пещера.

Въезд в заповедную зону был закрыт. Пусть не синим забором, а обычным шлагбаумом. После того как Семен свернул с главной трассы, им не встретилась ни одна машина. Рядом с дощатым домиком, скорее даже будкой, на пропускном пункте, тоже никого не было. Костров усомнился, что охранник на месте. Экскурсионные автобусы не ходят, для одиночек хватит шлагбаума и угрожающего плаката на стенке будки – насчет пожароопасности и штрафа за нарушение запрета на проезд. Положим, наших сограждан опасность скорее привлечет, так уж они устроены, а вот денег будет жалко.

Но когда Семен посигналил, из будки вышел хмурый дядька в традиционной камуфле. Ага, здесь не дорожная полиция работает, а какая-то охранная фирма, надо учесть.

Костров, высунувшись в окно, показал свой паспорт. И сообщил, что едет к директору заповедника.

– Ага, – сказал охранник. – Предупреждал директор-то.

Он не назвал Сидоренкова. Ничего особенного в этом не было. В наших краях народ не слишком любит слово «господин». Так что «господин Сидоренков» – это для официоза. В быту уважительно обращаются по имени-отчеству. Но Костров ни разу не слышал, чтоб Золтана величали по отчеству, вроде как молод еще. Похоже, охранник тоже не знал отчества директора, а называть его просто по имени не подобало.

За время этих умопостроений охранник поднял шлагбаум, и Семен въехал во владения рукокрылых.

Что еще Костров знал о директоре заповедника, кроме того, что его отчество никому не ведомо? Крайне мало, почти ничего. Притом что он возник на горизонте примерно в одно время с Катериной, ну, может, на несколько лет позже, и также неизвестно откуда. Но Катерина была привычной соперницей в борьбе за финансирование, и о ней Костров знал куда как больше. Золтан появлялся в городе реже и до недавнего времени не участвовал в проектах музейного сообщества.

Когда Сидоренков только вступил в должность, Костров проверил его через общество охотников – у них были обширные связи в заповедниках и охотхозяйствах, но там о Сидоренкове тоже ничего не знали. Во всяком случае, он точно не их породы, заверил Волкогонов. А точнее он сказать не мог – мол, летучие мыши – особая статья, мы тут все по теплокровным и млекопитающим, уж так исторически сложилось...

Что вообще могло привести на этот пост молодого – ему на вид определенно не больше тридцатника – человека редкой для провинции разновидности «метросексуал»? Такие у нас и в городе нечасты... а в глуши вроде Еланского района вообще не встречаются. Научный интерес? Но НИИ, ведавшее заповедником, закрылось. Дауншифтинг? Это явление опять-таки не связывается с русской провинцией. Дауншифтеры водятся на Гоа, так же, как метросексуалы – в Москве. Ну или в Лондоне. А этот вот здесь, со своими перстнями и мнимо простыми костюмчиками. И без отчества. Ладно, хоть полным именем величают. Костров терпеть не мог манеру нынешней тусовочки до седых волос именоваться уменьшительно. Возможно, оставаясь Машами, Славами, Борями и Дунями, они надеялись навечно удержать уходящую молодость. Но надежда эта была тщетной, инфантилы с детскими именами были так же смешны и нелепы, как вечные «чуваки» и «чувихи» в поколении их родителей. Однако Золтану возраст еще позволял называться уменьшительно – ан нет. Не придумали. Имя его наводило на мысли о гуляше и токае, чардаше и вампирах.

Стокер сделал Дракулу венгром, хотя тот валашский господарь. Влад в реальности никаким венгром не был. Впрочем, он и вампиром не был...

Увы, за шлагбаумом сколько-нибудь приличная дорога закончилась. К счастью, навигатор показывал, что контора заповедника находится в 250 метрах, и долго трястись не придется. Костров спохватился, что так и не удосужился узнать у Золтана номер телефона. Ну да ладно, назначено так назначено.

Контора оказалась типовым домиком из разряда «бесплатное жилье для молодых специалистов». Его определенно поставили недавно, рядом виднелся полуразрушенный старый сруб. Располагалась контора на невысоком холме, за которым вилась речка, полузатянутая ряской и кувшинками.

Костров был в курсе, что исходно река называлась Похмельна («течет, как с похмелья бредет»), но потом сократилась просто в Хмельну.

– Хорошо, что речка тут, – сказал практичный Семен. – Можно машину помыть и водой залиться.

– Не торопись, – осадил его Костров. – Заповедник же, кто знает, какие тут правила.

Во дворе, кроме заросшего травой палисадника, обнаружилось несколько валунов. То ли они лежали здесь издревле за недосугом убрать, то ли у нынешнего директора было такое представление о саде камней. Нормальных сада и огорода не было.

Остановив машину, Семен вышел за Костровым, вытащил было пачку сигарет, но, увидев табличку «На территории заповедника курить запрещено, высокая пожароопасность!», досадливо поморщился. Может, он бы и нарушил запрет, но при начальстве это было нехорошо.

Звонка на двери не было. Костров постучал. Не дождавшись ответа, толкнул дверь – та оказалась не заперта.

Еще из прихожей он услышал голос Золтана.

– Ну, Аверьян Зелимханович, что я могу сделать? Вы уверены, что это куницы, а не ласки? Что значит – «какая разница»? Куница – особо ценный пушной зверь, за уменьшение поголовья нас по головке не погладят. Да, это одно с ласками семейство, но закон говорит именно о куницах. Нет, заповедник не может выдать разрешения на отстрел... Да, рукокрылые – это наш основной профиль, но заповедник есть заповедник. В каком смысле – нетрадиционными методами? – Последовала продолжительная пауза, после которой Сидоренков в основном предоставил говорить собеседнику, сам же изредка вставлял: «да», «конечно», «хорошо, я постараюсь поскорее», и, наконец, умолк, видимо, отключился.

Тогда Костров снова постучался и вошел.

Золтан, зажав в руке айфон, расхаживал по кабинету, вполне подходящему менеджеру среднего звена. О специфике его деятельности напоминали развешанные по стенам изображения летучих мышей – как фотографии, так и гравюры. Чучел, каковых предполагал увидеть здесь Костров, не имелось. На полках выстроились папки с документами – и вполне современного вида, и картонные с кальсонными тесемочками, а также несколько амбарных книг, несомненно, заполненных от руки. Компьютера или ноутбука, непременных атрибутов современных кабинетов, Костров не заметил, видимо, в заповеднике Золтану хватало и айфона. Облачен Сидоренков был в джинсы и синюю водолазку.

Не здороваясь, он с некоторой горячностью обратился к Кострову, явно понимая, что тот слышал предшествующий разговор:

– Вот, звонил мэр Елани. У них, видите ли, этим летом нашествие куньих. Елань – город маленький, почти у всех подсобное хозяйство, куры, утки. А эти твари душат несчастных птиц, выпивают кровь, а тушки бросают нетронутыми. Мерзость какая! И после этого люди еще верят в клевету о несчастных летучих мышах! – Он справился с негодованием. – Короче, огромный урон у людей в хозяйстве, они идут с просьбами к мэру, чтоб разрешил травить, стрелять и капканы ставить. А у мэра выборы на носу, он в заповедник и обратился.

– Но вы же сказали, что не можете дать разрешения на уничтожение куньих.

– Не можем. Но у нас свои методики. – Тут он снова умолк, потом спросил внезапно: – И как вам тут у нас, нравится?

– Я еще не определился, – честно сказал Костров. – Кстати, где ваша знаменитая модель зареченского ящера?

– Так в музее же! А музей в шахтах, близ города, – отвечал Золтан тоном, каким говорят с непонятливыми детьми, притом что Костров определенно был старше. – Организованному туристу что надо? Поесть, сходить, пардон, в туалет, закупиться сувенирами. В Елани хоть какая-то инфраструктура да имеется. Магазины, кафе, гостиница. Обычно люди добираются до города, осматривают музей и уж оттуда организованно следуют в заповедник, это вы прямиком сюда приехали. Другое дело что сейчас туристические маршруты отложены. Но в любом случае, заповедник связан с музеем и они взаимозависимы. Хотя, конечно, сувенирных киосков и кафе тут нет. Первозданная природа во всей красе. Желаете убедиться?

– Если у вас нет других планов...

– Отнюдь. Предлагаю вот что. Вы ведь хотите взглянуть на пещеры, верно? А мне все равно надо туда наведаться. Так вот, на машине до этой части заповедника не добраться. Пусть водитель подождет вас в Елани. Пока вы будет договариваться о месте встречи, я свяжусь с дежурным егерем. Он подбросит нас еще на пару километров. А дальше уж извольте пешком.

– Раз для машины нет пути, егеря верхом ездят?

– Да, практически.

Костров вернулся во двор – благо Семен еще не отогнал машину к речке, разъяснил диспозицию. На лице водителя отчетливо читалось «и стоило тащиться в такую глушь, когда здесь собственный транспорт имеется?» С другой стороны, Елань – пусть и заштатный, но все же город. Там можно и машину заправить, и поесть нормально. Так что критиковать действия начальства Семен не стал.

Костров прикинул, что с учетом пешего марш-броска к пещерам на все про все уйдет не меньше трех часов. И они с Семеном договорились встретиться по истечении этого времени на площади в Елани, благо она там одна.

Золтан, похоже, успел отзвониться в лесхоз и теперь был занят тем, что извлекал из подсобки какую-то одежду. Предупредив вопрос, пояснил:

– Обувь у вас ничего, крепкая. А то некоторые думают – раз лето, можно в сандалиях. Между тем у нас это категорически запрещено. Змеи же. А вот ветровку я вам выдам, и не говорите, что жарко. Вашу рубашку рискуете порвать и запачкать. И непременно – перчатки.

– Тоже от змей?

– Нет. Там спуск неудобный. Руки обдерете.

– И много у вас желающих спускаться при таких условиях?

– Вы бы удивились, увидев, сколько. Русский человек – по натуре экстремал. Как это уживается с природной ленью, ума не приложу.

Он протянул Кострову ветровку и перчатки. Сам взял небольшой, но плотно набитый рюкзачок, несомненно, там была его собственная амуниция.

– Сейчас Джабраил приедет и отправимся.

Костров предположил, что егерь – татарин, каковых в области проживало много. Кроме того, он уже знал от Волкогонова, что здешние егеря охотхозяйству не подчинены.

– И конечно, хоть и верхом, но не на лошади, – продолжал Золтан. – Егерей у нас квадроциклами снабдили.

– Областные власти расщедрились? – с нескрываемым интересом полюбопытствовал Костров.

– Ну что вы. От них дождешься. Подарок заповеднику от господина Варанова.

– Где-то я слышал эту фамилию, но не помню, в какой связи.

– В городе про это мало знают, это все дела областные... Тутошние промышленники на нас рукой махнули, а вот столичным мы оказались вполне интересны. И два, как в недавние годы выражались, олигарха бьются за то, чтобы полностью возобновить работу шахт. Конечно, их большей частью не добыча мраморов и гипсов интересует – поделочный камень нынче себя не окупает. В основном нужен камень для щебенки. Дороги у нас – вечная проблема, и ее вечно будут решать, а щебень всегда нужен, и в промышленных масштабах. Экологи, разумеется, бунтуют – у нас, мол, уникальная природа, заповедник и все такое. Но господа промышленники изрядно вложились во все отрасли здешней жизни, опять же, народу рабочие места нужны, и все идет к тому, что шахты постепенно начнут выдавать продукт на-гора по полной программе.

– Действительно, у вас тут жизнь бьет ключом, страсти кипят. А городские-то и не в курсе. Стало быть, фамилия одного благодетеля-варяга Варанов, а другого?

– Ну, Варанов, собственно, не совсем варяг. Он в прежние времена был руководителем образцового совхоза, или чего-то в этом духе, потом ушел в бизнес, а теперь к родным корням потянуло.

– Вот теперь я вспомнил, откуда я про него слышал. Точно было образцовое хозяйство Вараново, товарищ Варанов был зачинателем коллективизации в нашей области, а его дети-внуки дело продолжали. Такие красные бояре.

– А господин Шеин, хотя и не имеет корней в здешних краях, зато имеет интересы...

– Шеин, – повторил Костров и посмотрел на собеседника внимательно. – Это который «Итильпром» и Князь-Кесарский вокзал?

Золтан и глазом не повел.

– Теперь вы понимаете, почему он заинтересован в строительной щебенке?

Затарахтел мотор, и во двор въехал егерь на вышеупомянутом средстве передвижения. Костров не то чтоб одобрял, но мог понять распространившуюся в последние годы моду на квадроциклы. Российское бездорожье одолеть можно на джипе или вездеходе. Ну или на танке, если очень надо. А квадроцикл, являясь упрощенной версией джипа, стоит в разы дешевле. Так что Кострова больше заинтересовал егерь. Он определенно не был татарином. Волжские татары, по правде говоря, от этнических русских внешне отличались только национальным костюмом – а по нынешним временам и костюмом не отличаются.

Костюм егеря был тот же, что и всех, кто работает в охранной сфере – что бы эта сфера ни охраняла. Камуфляжный комбинезон, берцы. Правда, очень многие смотрятся в таком прикиде нелепо или комично. А на этом сухощавом парне форма сидела как родная. Лицо у егеря было явно кавказской национальности – смуглое, жесткое, горбоносое. Джигит, туды его в качель. Впечатление усугубляла винтовка на переднем сиденье.

– Сотрудникам лесхоза разрешено оружие? – поинтересовался Костров, когда егерь притормозил. – У вас же охота запрещена.

Ответил не егерь, а Сидоренков.

– Им потому и выдается оружие, что охота запрещена. Не против зверя, а против браконьеров. Тут желающих поживиться за счет заповедника в прежнем десятилетии было множество, а как егерям оружие выдали – сразу поубавилось.

Егерь продолжал молчать, сохраняя каменную физиономию, и Золтан пояснил:

– Вы, ежели что, у меня спрашивайте, Джабраил по-русски плохо говорит. Он – курд, пару лет как к родственникам сюда переехал. У нас в Елани довольно большая езидская община.

– Не слышал, – честно признался Костров.

– Вот, ничего вы в большом городе про наши районные дела не знаете. А народ сюда с Кавказа лет двадцать как потянулся, как только там трясти начало – во всех смыслах.

– А вы, стало быть, по-курдски говорите?

– По-курдски – нет, но кое-что в тюркских языках смыслю. Ладно, грузимся.

Сидоренков забросил на заднее сиденье свой рюкзак, забрался сам. Костров последовал за ним, и Джабраил газанул. Прежде чем Костров успел оглянуться, контора заповедника осталась позади, а они неслись, подскакивая, между холмов, то густо заросших диким кустарником или одичавшими яблонями, то голых, где из-под жухлой травы выпирали камни. Речка Хмельна непостижимым образом возникала то слева, то справа.

Джабраил вел совсем не так, как осторожный Семен, оберегавший казенную машину. Джигит он джигит и есть, даже если превратности судьбы перенесли его с пламенного Кавказа в прохладу среднерусских равнин. Впрочем, сейчас было вовсе не прохладно.

Сидоренкова лихачество водителя, видимо, тоже беспокоило, и он произнес несколько слов, после которых Джабраил несколько сбавил скорость. Но волновали директора заповедника вовсе не овраги и буераки, где квадроцикл мог перевернуться.

– Я предупредил – пусть посматривает, не выскочил ли кабан на дорогу. Эти тоже расплодились со страшной силой. А столкнешься с секачом – испугом не отделаешься.

– Вроде кабаны в вашем уезде, то бишь районе, не водились? Ближе к черемисской автономии разводить в прошлом веке начали, но здесь – не знал. Волки, медведи, лоси – про них всю жизнь слышу, а вот кабаны...

– Из соседних областей набежали. Там поголовье тоже растет. Это у прежней властной элиты увлечение было – кабанья охота, у нынешних – нет. Вот они и плодятся, тем более у нас с браконьерами сурово.

А братцы-егеря свинину не едят. Хотя... Костров не помнил, как у езидов по этой части. Честно говоря, он вообще мало знал про езидов, кроме того, что они чтут павлина, ибо он – образ Божий, и первосозданный ангел, как его там – Азраил? Или Гавриил?

Еще вроде он низвергнут под землю, павлин этот.

Вот чего-чего, а павлинов у нас не водится, даже в заповедниках.

Покуда Костров представлял себе павлинов на фоне здешней природы, природа явила себя во всей мощи.

Квадроцикл остановился, словно упершись в стену. Собственно, стена перед ними и стояла – плотная, шелестящая, дышащая хвоей. Величественность картины несколько портил вбитый в землю столб с табличкой «проезд запрещен».

Выскользнув на землю, Золтан тоном завзятого экскурсовода объявил:

– Добро пожаловать в Край Тысячи Пещер!

– Их здесь и вправду тысяча? – уточнил Костров, двигаясь след в след за Золтаном.

– А кто их знает. Пока никому сосчитать не удалось. Несколько сотен – это определенно... Осторожнее, смотрите под ноги. Запрет на проезд здесь не просто так. Провалы в земле зачастую не видны, если пешеход упадет, может обойтись синяками, а вот автомобилисту или байкеру будет туго. Тут, кстати, еще и связь не ловится, магнитная аномалия или что-то в этом духе. Мобильники отключаются напрочь. Техническую или медицинскую помощь по телефону не вызвать. И все равно едут, никакими предупреждениями или штрафами не остановить. Только в такой период, когда из-за пожарной опасности дороги перекрыты, можно передохнуть.

Тут Костров ничего не мог возразить. На территории Больших Провалов можно было наглядно убедиться, что означает выражение «непроходимый лес». И не потому, что лес был таким уж густым и мрачным. В отличие от еловых боров в северной части области здесь большей частью росли сосны, из тех, что в прежние времена именовались корабельными. Днем такие леса пронизаны солнечным светом, в них не страшно заблудиться – и здесь это чувство было крайне обманчивым, потому что, заглядевшись на стройные сосны, можно было в любой момент рухнуть вниз. Или просто споткнуться, потому что ровных мест здесь только поискать. И искать осторожно, ибо каждый безобидный холмик, покрытый папоротником, мог скрывать за собой провал.

Золтан, однако, явно знал, куда идти, за годы работы в заповеднике изучив тропы, не видимые глазу чужака. Он двигался легко и уверенно, словно какой-нибудь индеец или, с учетом местной специфики, мордвин-охотник, а не городской мальчик-пижон. Костров не выпендривался и двигался, не сбиваясь ни вправо, ни влево.

– Главной пещерой в заповеднике является так называемая Бездонная, – вещал Золтан. – Прежде туда сбрасывали трупы самоубийц и неизвестных умерших. Как правило, это были путники, зарезанные придорожными грабителями – а тут, как водится, пошаливали. Местное руководство не одобряет экскурсий туда – подобное прошлое порочит облик района, то-се. Но, главное, там действительно опасно. Пещера очень глубока и имеет множество разветвленных ходов, тянущихся на километры. Если туда идти, то в сопровождении спелеологов, а заповедник себе такого позволить не может. И мы туда сегодня не пойдем. В основном туристов водят к так называемой Вещей пещере. Опять-таки, в незапамятные времена там, по преданию, жил вещий праведный отшельник. Он хранил обет молчания и ни с кем не вступал в разговор, но если у его пещеры оставляли записку с каким-то желанием, то желание сбывалось по его молитве. Говорят, это и сейчас действует, так что записок у пещеры, конечно, поменее, чем в Стене Плача, но достаточно для провинциального заповедника.

– Хороший маркетинговый ход, – одобрил Костров. – Но туда мы тоже не пойдем, верно?

– Угадали. Это слишком исхоженный туристами маршрут. Сейчас мы одолеем Совиный переход – это естественный мост между двумя провалами, похожими на распростертые крылья. Потом свернем вправо и углубимся в чащу. Напоминаю – держитесь рядом со мной. Сейчас день, хищники не выходят на добычу, но все равно, можно встретить... всякое.

– Медведя-шатуна?

– Нет, медведи здесь не водятся. – Сидоренков был совершенно серьезен.

Было душно, что несвойственно сосновым лесам. Или, может быть, Костров просто упарился в выданной ветровке, она была слишком плотной для сегодняшней погоды. Но, как бы ни было жарко, Костров не стал ее снимать. В том, как здесь нужно себя вести, одеваться и обуваться, он доверял Золтану.

Они петляли, перешагивали через упавшие стволы, Костров несколько раз спотыкался о кочки, по которым Сидоренков скользил, как по паркету. Наконец Золтан остановился и сказал:

– Спускаемся.

Сначала Костров ничего не увидел, потом за покосившейся сосной разглядел обрыв. И Золтан, не дожидаясь ответа, полез вниз по отвесной, казалось бы, стене. Потом спохватился, крикнул, уже почти достигнув дна провала:

– Веревку бросить?

– Нет. – Костров осмотрелся. Все же это в основном земля, а не скальная стена. Здесь есть за что уцепиться и найти опору. В первую очередь это корни – еще живых деревьев и уже отмерших, они словно змеи оплетали стены оврага. Цепляясь за них, можно было спуститься не то чтоб без труда, но все-таки без больших сложностей. Мысленно Костров поблагодарил своего спутника за предложенные перчатки.

– У вас везде спуск такой? – спросил он, ступив на дно.

– Более-менее. Представьте, даже пенсионеры, да что там, пенсионерки умудряются по стенам лазать. Я же сказал – экстремалы!

Под ногами, среди крупного галечника бежал ручей, чтобы далее вновь пропасть под землей по пути к петлистой Хмельне.

Путники проследовали против течения ручья и достигли места, откуда он вытекал.

– Черная пещера, – негромко произнес Золтан.

Вход в пещеру был почти правильной квадратной формы. Однако шутить насчет «черного квадрата» не хотелось. Приложили здесь усилия человеческие руки, или только воды, некогда плескавшиеся здесь, да ветер создали эти врата – трудно определить. Но зато не собьешься с дороги.

Когда они вошли под каменный свод, тьма обступила их не сразу. Все же снаружи был солнечный день, и свет проникал в пещеру. Зато сразу почувствовалось, что ветровки будет недостаточно. Ощущение было такое, будто из парной бани шагнул в погреб. Ну, это в сущности погреб и был. Свод был достаточно высок, нагибаться не приходилось. И два человека могли двигаться по коридору, не вжимаясь в стены. Но Костров понимал, что дальше идти будет не столь удобно. Прежде чем они свернули за поворот, над головами их что-то прошелестело. Костров инстинктивно вздрогнул, хоть и догадывался, что это. Или кто.

– Водяная ночница, – пояснил Золтан. – Маленькая совсем.

В голосе его как будто прозвучала определенная нежность.

Чем дальше они удалялись от входа, тем становилось темнее, коридор – у́же. Золтан притом не зажигал фонаря. Как и в лесу, он двигался вполне уверенно. Костров обнаружил, что его собственное зрение также приспособилось к мраку подземелья. Ему даже казалось, что различает поблескивание маленьких глазок, следящих из-под свода. Впрочем, если бы он и не видел рукокрылых, о них бы напоминало еще кое-что.

Запах. В основном в пещере, как водится, несло сыростью, но примешивалась еще специфическая вонь, впрочем, не настолько сильная, чтоб трудно было дышать.

Сколько они шли, Костров не мог бы сказать. В пещере терялось всякое представление о времени. И пусть он свыкся с темнотой, разобрать, что показывает циферблат, не было возможности. Часы у Кострова были старые, еще от «Павла Буре», и, разумеется, без подсветки. Можно было достать смартфон, но Костров не был уверен, что он здесь включится. И не стал проверять, правду ли говорил Золтан на сей счет.

Наконец, извилистый коридор вывел их к подземному залу с озером, из которого и вытекал ручей. Размеры зала и озера лишь угадывались, как и сталактиты, нависавшие над водоемом.

Золтан поставил рюкзак.

– Мне нужно работать, – сказал он. – Вы посидите, отдохните пока. Главное, не вмешивайтесь. Все вопросы – потом.

Он лишь на миг обернулся, когда говорил эти слова, но и того было достаточно, чтоб Кострову стало не по себе. Лицо милого молодого человека, столичного метросексуала, невесть как занесенного в глухомань, напоминало жуткую маску.

Золтан нагнулся, достал что-то из рюкзака. Кострову не было видно, что именно, и манипуляции Золтана тоже не были понятны – то ли он что-то нацепил на себя, то ли отмахивался, а может, что-то бросал в черное озеро. То бишь разбрасывал... вот он ходит по берегу, то пригибается, то выпрямляется, будто высматривает нечто.

Только когда Золтан запел, Костров понял смысл его дерганых телодвижений.

Золтан танцевал. Это очень мало походило на танец в привычном смысле слова. Золтан топтался с ноги на ногу, срывался на бег, останавливался, крутился, мотал головой, размахивал руками. И все же это был танец.

То, что вырывалось из горла Золтана, так же трудно было назвать пением, но это определенно было пение. Притом что Костров не мог разобрать ни единого слова. Да и были ли слова в этой песне? Вой, плач, клекот... самые разнообразные звуки, если слова, то не на человеческом языке.

Когда Золтан в очередной раз крутанулся на месте и повернулся к Кострову, тот едва не испугался, а потом сразу успокоился. Теперь он понял, что еще за рабочий инструмент нес Золтан в рюкзаке и достал перед началом танца. Лицо Золтана уже не выглядело маской – оно и было прикрыто маской. Куском кожи, поверх которой намалевана морда с острым носом и клыками, выступающими из пасти.

Золтан не сразу надел маску, ему требовалось предварительно подготовиться. Он ввел себя в транс, вот что. Это дилетантам надо ждать, пока на них снизойдет дух. Профессионалы его вызывают.

А дойдя до нужной стадии, Золтан поднял над головой бубен, к которому были прикреплены десятки мелких косточек, и ударил.

Пляс продолжался, он становился все быстрее, Золтан бил и бил, но странно – Костров не слышал ударов. Вообще ни звука. Золтан даже перестал петь. Ну, это понятно, пение было определенным элементом самогипноза. Но почему бубен молчит, ведь не для украшения же он используется?

А потом Костров услышал... нет, не удары. И понял, почему Золтан велел ему сесть. А лучше было бы лечь, что Костров и сделал, расположившись на земле и камнях. И вовремя.

Темная туча пронеслась, обдав его резкой вонью и писком. Летучие мыши, находившие приют под сводами подземных переходов, устремились к шаману, который их призывал.

Золтан продолжал кружиться на месте. А нетопыри – как он назвал? Кожаны? Ушаны? Ночницы? – собирались вокруг него, образуя словно бы живой вихрь, подземное торнадо. Поначалу Костров различал в этом вихре отдельные морды, оскаленные зубы, распахнутые крылья, но потом все слилось воедино. Он вдруг вспомнил – читал где-то: рукокрылые воспринимают звуки в другом регистре, чем большинство животных. Золтан вызывал их не пением, пение нужно было, чтоб вогнать себя в транс. Но его бубен, казавшийся немым, вовсе не был нем. Он был натянут так, чтоб издавать звуки, неслышимые человеческим ухом. И сейчас, вращаясь сам и вращая вокруг себя эту чудовищную живую воронку, Золтан выбивал на бубне нужную команду, понятную только своим рукокрылым.

Подсознательно Костров ощущал, что иных существ из подземных глубин не появится. Сейчас – не появится. Сейчас у Сидоренкова рутинный рабочий сеанс, иначе бы он не позвал постороннего наблюдателя. Но, по всей вероятности, при желании Золтан мог бы вызвать и нечто иное. Он не повел Кострова в Бездонную яму. Но подземные лабиринты под лесом тянутся на километры, они могут быть связаны между собой, и даже не спускаясь туда, куда веками сбрасывали мертвецов, можно вызвать нечто, обитающее в бездне.

Может быть, не этим бубном. Может быть, вообще не бубном. Что там было у промышленников Барышниковых? Чем владеет Шмальц?

Рукокрылые, полностью закрывавшие от Кострова фигуру шамана, внезапно устремились в разные стороны, так что живой столп распался. Кострову пришлось уткнуться лицом в сложенные на земле руки, чтоб его не задело.

Лежа на пузе и ожидая, пока все утихнет, Костров внезапно вспомнил – вот ведь внезапно в голову ассоциации лезут! – о «проклятии фараона». Об экспедиции, которая нашла гробницу Тутанхамона, и о том, что все, кто в эту гробницу проник, вскорости скончались. Ну, почти все. Тогда и сложилась легенда, что Тутанхамон проклял тех, кто потревожил его покой. И только много позже установили, что археологи подхватили острое вирусное заболевание. А вирус находился в помете летучих мышей, облюбовавших гробницу. Не романтично, но логично.

А ведь тут эти ушаны и ночницы тоже столетиями гадили, кто знает, какую заразу скрывают в себе эти пещеры?

Хотя... Золтан же здесь регулярно бывает, да и вентиляция в пещерах есть, это вам не египетские гробницы.

Когда Костров смог приподнять голову, то увидел Золтана, без движения лежавшего возле озерца. Поначалу Кострову показалось, что Сидоренков полностью лишился чувств, и попытался припомнить, что он знает о первой медицинской помощи. Но тут он услышал слабый надтреснутый голос:

– Флягу... в рюкзаке... пить...

И вправду, в рюкзаке Сидоренкова нашлась оплетенная фляжка, наподобие охотничьей.

Когда Костров отвинтил крышку, то почуял запах, определенно растительный, но не слишком приятный. Но Сидоренкову виднее, чем поправлять силы, лекарства в аптеках тоже не всегда ласкают вкус и обоняние.

Он стащил с Золтана маску и поднес фляжку к его губам. Сидоренков был смертельно бледен, но по мере того, как он глотал, эта меловая белизна отступала. Наконец, он оторвался от живительной фляги и глубоко вздохнул.

– Лучше? – спросил Костров.

– Ага. По уму надо бы выспаться... но место здесь неподходящее.

– Идти сможете?

– До выхода из леса как-нибудь... а там уже Джабраил...

Он завозился, собирая свой шаманский реквизит. Потом Костров помог ему встать на ноги. Тут Золтан снова стал заваливаться, и к выходу Костров тащил его на себе. Сидоренков обвис на плече директора музея тряпочкой, хотя весу в Золтане было, при его изяществе, куда как поболе тряпичного. Несмотря на это, Костров пытался оценить ситуацию.

Шаман, значит. И это, как говорится, многое объясняет. Лично Кострову не приходилось иметь дело с шаманами. Даже Катерина, при всех ее специфических умениях, шаманкой не была. Но кое-что о том, что собою представляют шаманы, он слышал.

Вот почему рафинированного молодого человека понесло сюда. Шаман физически не может жить в городе, для него тяжело пребывание даже в такой дыре, как Елань. И высшее образование вкупе с хорошим происхождением здесь не поможет. Шаманская болезнь – она болезнь и есть. А ведь следовало догадаться. Разве здоровый человек пойдет на контакт с Великим Нетопырем?

И – да. Хитрый, расчетливый Золтан, способный переиграть куда как более опытных игроков, сумевший захомутать старую стерву Трембовецкую – на самом деле безумен. Потому что иначе никак.

Итак, примем к сведению, что Сидоренков способен в трансе связываться с Нижним миром. Тварями, принадлежавшими этому миру, он способен повелевать. Но вот Идемевзь... Кострову сейчас не хотелось думать о природе этой силы, но все известное ему время противостояния не было слышно, чтоб человек сумел его подчинить. Нет, Сидоренков определенно действует не ради собственной выгоды, как Шмальц. Он – фигура подчинения? Или им движут инстинкты?

Джабраил ждал их на опушке со своей тарахтелкой. Он нисколько не был удивлен, увидев Золтана в полуобморочном состоянии. Впрочем, Золтан сумел распорядиться, чтоб ехали к городу. Джабраил молча кивнул, помог загрузить начальство в квадроцикл и рванул с места.

Дорога до Елани была чудовищная, но она хотя бы была. Когда скакали по кочкам и буеракам, это как-то не располагало к задушевным разговорам. Поэтому большую часть пути проделали в молчании. Ближе к городу Золтан прошелестел:

– Я все-таки посоветовал бы вам посетить музей. Тамошняя модель... она дает лучшее представление... на празднике была просто кукла.

– Вам бы в больницу надо, – сказал Костров. Он, честно говоря, не особо беспокоился о здоровье Золтана, читал, что шаманы после камлания некоторое время бывают без сил, а потом ничего, как огурчики. Но надо же соблюдать приличия.

– Ничего, Джабраил отвезет куда надо...

Вот еще проблема. Езиды. Неужто в игру включилась новая сила, или просто люди, оторванные от родных краев, ищут возможности подзаработать... а где им здесь работать, без знания языка?

Елань, пока они пересекали город, глянулась довольно привлекательно – если, конечно, не жить в этом городишке постоянно. Знаем мы эти милые провинциальные городки. Нет, для старушек и старичков вполне ничего здесь, особенно если дети деньжонок подбрасывают. Как бы и деревня, воздух чистый, сад, огород. А в то же время городские удобства в наличии – центральное отопление, водопровод. Но молодежь-то с ума рехнуться может. Развлечений нет, с работой тоже проблемы... хотя, если шахту вновь открыли, с работой стало получше, а с чистым воздухом похуже.

Они пересекли город меньше чем за полчаса, и лишь после этого Костров по-настоящему ощутил, какая стоит жара. В лесу все же спасала тень, да и в Елани было немало деревьев. А дальше все было вырублено подчистую, и давно, только холмы кругом, покрытые высохшей от жары травой. Зато дорога выровнялась. Судя по всему, ее проложили еще в позапрошлом веке, а сейчас регулярно латали, чтоб была проходима не только для машин, но и для автобусов. А в последнее время и для грузового транспорта. Мимо как раз прогрохотал фургон. Но Джабраил за ним не поехал, а свернул, благо дорога разветвилась.

Обернувшись, Костров увидел, что Золтан что-то набирает в айфоне. Очевидно, аномалия, глушившая связь, за пределы леса не распространялась. Поймав взгляд Кострова, Золтан пояснил:

– Я в музей... его-то, в отличие от заповедника, от пожаров не закрыли. Но посетителей все равно стало меньше. А спуск в старую шахту осуществляется только тогда, когда наберется достаточно человек для экскурсии.

Золтан был уже в состоянии говорить правильными закругленными фразами, но это явно давалось ему не без труда. Посему Костров прервал его.

– Вы хотите, чтоб для меня провели персональную экскурсию, даже если посетителей нет? Право же, не стоит утруждаться. Я видел достаточно.

– Не достаточно, нет, – Золтан помотал головой. – Вас проводят, пока я отдохну немного.

Ага, стало быть, сам он в шахту лезть не собирается.

Место назначения обозначилось за соседним холмом, причем Костров его сперва услышал, а уж потом увидел. За оградой шли какие-то строительные работы, и судя про стуку, грохоту, визгу дрелей и электропил, шли весьма активно.

Тяжелые врата, где висела табличка «Елань Горнорудная», открылись, и квадроцикл въехал внутрь. Стройка века, кипевшая подле здания музея, делала проезд квадроцикла почти бесшумным.

Само здание бывшей рудничной конторы было отремонтировано, обшито пластиком с имитацией старого дерева, крыша недавно заново крыта, деревянные колонны и крыльцо свежевыкрашены. Непосредственно у крыльца моталось человек пять, явно не имевших отношения к стройке. Очевидно, туристы, которых обнадежили, что экскурсия все-таки будет.

Когда квадроцикл затормозил, с крыльца скатился лысоватый мужчинка лет полста. Именно мужчинка, а не мужичок. Что-то в нем было несерьезное. Костров не мог определить, что. Клетчатая рубашка, из тех, что в прошлом тысячелетии именовались ковбойками? Джинсы малазийского пошива, безыскусно облегавшие выпиравшее пузцо? Нет, явно не в прикиде дело. Катерина, к примеру, и похлеще чучелом выглядит.

– Позвольте представить. – Золтан не дал себе труда вылезти из квадроцикла. – Ефрем Зозуля, знаток истории Елани и ваш сегодняшний проводник. А это наш уважаемый гость...

– Очень, очень приятно! – Зозуля всплеснул руками. По-бабьи, принято говорить о таком жесте, хотя Костров не мог припомнить его ни за одной знакомой женщиной.

– Оставляю господина Кострова на ваше попечение. После экскурсии мы с Джабраилом его заберем.

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь. Я все сделаю как надо. Прямо сейчас и начнем.

Пока они поднимались на крыльцо, Зозуля бормотал: – Пойдемте в офис, подождите несколько минуточек, я должен рассказать группе о правилах безопасности, но вы ведь знаете, все знаете...

– Шумно тут у вас, – заметил Костров. Грохот стройки проникал и в помещение.

– И не говорите! Но это необходимость. Строится парк развлечений. Понимаете, иначе нельзя. По инструкции, дети до четырнадцати лет не допускаются в шахту. А туристы не читают инструкции. Приезжают с детьми, потом возмущаются, пишут жалобы, в сети ругаются... музей несет убытки. Вот господин Варанов и задумал этот «парк Итильского периода». Как бы Еланский ящер принимает гостей, да...

– Варанов? Это владелец шахты?

– Ну да, и музей же частный, ему принадлежит. Мы многим, очень многим ему обязаны, и господину Сидоренкову тоже.

Варанов, значит. Что-то слишком часто стала всплывать эта фамилия. Он еще и покровитель заповедника... При этом в Итиль-городе не светится.

Топоча, ввалилась группа: супружеская пара с чадом, едва достигшим допустимого инструкцией возраста, бодрая старушка, которой пенсия не позволяла выезжать за пределы области, и дядька средних лет, которого жена, похоже, выпихнула из дома на время генеральной уборки, а пить с приятелями ему печень мешает. Все они смотрели на Кострова как на врага народа, хотя, не будь его, экскурсия вряд ли бы состоялась – та же инструкция требовала, чтоб в группе было не меньше двенадцати человек. Однако слово Золтана перевешивало силу инструкции.

Начиналась экскурсия с экспозиции, расположенной непосредственно в здании конторы. В основном здесь были представлены изделия из местного поделочного камня, производимые Еланской камнерезной фабрикой. По мнению Кострова, сугубый кич и торжество новодела. А как иначе – фабрика была открыта сравнительно недавно, после того, как шахта возобновила работу. Кроме этих кошмарных ваз, шкатулок и статуэток, можно было узреть орудия труда, которыми здесь пользовались в прежние века: ломы, кайла, шахтерские тачки. Зозуля немного покуковал о том, как тяжек был труд тогдашних шахтеров, но не стал распространяться об ужасах капитализма – сейчас это было не принято. Он сразу перешел на то, что механизировали труд рабочих только в середине прошлого века. Тогда же была прорыта новая шахта. Та самая, которая работает теперь. Прежняя же, вкупе с прилегающими к ней подземельями, используется исключительно как музей. Закончив вводную часть, Зозуля предложил посетителям пройти в так называемую «экипировочную», там, согласно все той же инструкции, посетителям должны были выдать спецодежду, каски, а тем, кто легкомысленно заявился в сандалиях – бахилы, и не нынешние, пластиковые, а как одежда, брезентовые.

Старушка и выгнанный супруг беспрекословно облачились в теплые куртки и штаны, а вот в семействе случился казус. Пацан заявил, что эти вонючие тряпки на себя не наденет, и вообще, жарко в них! Никакие убеждения Зозули, что внизу очень, очень холодно, на недоросля не действовали, он корчил брезгливые рожи и фыркал. Дело решилось просто – папаша заявил, что они по требованию недоросля, который непременно хотел посмотреть на ящера, потратили деньги на автобус и билеты в музей. И если они сейчас вернутся не солоно хлебавши, то все затраты будут вычтены из недорослевых карманных средств. Угроза возымела действие, юнец с невыразимой тоской в очах натянул поверх майки и шортов брезентовые куртку и штаны. Судя по крою, они сохранились на складе еще с дореформенных времен. Костров опасался, что и подъемник с тех же времен стоит, но его, к счастью, заменили. Ну и дежурный был наверху, следил за работой подъемника.

– А сейчас мы начинаем самую значительную и впечатляющую часть нашего путешествия, – провозгласил Зозуля. – Нам предстоит спуск в таинственное подземное царство, где вы встретитесь с порождением первозданного мрака!

Добро пожаловать в край тысячи пещер, вспомнил Костров. По крайней мере, шахта выгодно отличалась от пещеры тем, что спуск здесь налажен.

Спускались медленно, гораздо медленнее, чем в обычном грузовом лифте. Правила безопасности, так? Слышно было, как поскрипывают стропы. Когда автоматические двери открылись, Костров был приятно удивлен тем, что внизу горел свет. Действительно, раз подъемник работает, значит, с электричеством все в порядке. Зато холод и впрямь был собачий, без спецодежды можно было дать дуба.

– Поначалу мы проследуем по коридору, по которому вагонетки с добычей везли к подъемнику. Не к этому, разумеется. А затем мы пройдем в подземные залы, где нас ждут встречи с тайнами и загадками подземелий.

Очевидно, для большей загадочности в коридоре лампы не горели. Но в полной тьме экскурсанты не оказались. Зозуля извлек из своей куртки достаточно мощный фонарь и эффектно поиграл лучом по стенам.

– Следуем за мной, не отстаем!

Экскурсанты последовали – и недоросль тут же зашипел, споткнувшись о ржавые рельсы.

– Это еще что? – спросил недовольный папаша.

– Я же вам сказал – здесь был путь для вагонеток. Для удобства продвижения для них продолжены рельсы.

– А в новой шахте как дело обстоит? – поинтересовался Костров.

– Там, разумеется, все механизировано. Для перевозки камня используется электровоз.

– Как в метро? – спросила мать семейства.

– Да, примерно. А здесь применялся ручной труд...

– Надо же, все как в мое время осталось, – умиленно подала голос бабулька.

– В смысле? – уточнил Костров.

– Так я ж, милок, здесь работала, камушки ломала, аккурат до тех времен, пока шахту не закрыли.

– Что ж вы сразу не сказали?

– Так ведь не было тогда никаких музеев, любопытно же, что ученые люди говорят.

– А я читал, что женщинам в шахтах запрещено работать, – веско сказал изгнанный супруг. – Закон такой. И вообще, примета плохая.

– Это там, где уголек рубают, запрещено, и по закону, и по приметам. А у нас никто на такие вещи не смотрел. Ну, тогда. Сейчас не знаю.

– Сейчас запрещено в соответствии с трудовым законодательством, – вмешался Зозуля. Он был явно недоволен тем, что разговор отклонился от непосредственной темы экскурсии. Хотя Костров старушку бы еще порасспрашивал.

Зозуля погнал свою паству вперед, посвечивая фонарем. Тени метались по стенам, иногда среди теней мерещились провалы, а может, они и в самом деле там были. Удостоверившись, что экскурсанты получили должное впечатление, Зозуля продолжил:

– Вы уже ознакомились с историей нашей шахты. Теперь пришла пора рассказать, какие породы здесь разрабатывались. По богатству залежей наш край сильно уступает Уралу и Сибири, это естественно, здесь равнина, а не горы. В первую очередь здесь добывался гипс. Его название происходит от греческого «гипсос», что означает «мел» или «известь».

– Гипс? – удивился отец семейства. – Он разве не на заводах производится?

– И жидкий он! – поддержал папу сын. Очевидно, он уже имел понятие, что такое перелом.

– Разумеется, тот гипс, что сейчас применяется в медицине, строительстве, а также используется скульпторами, обработан, точнее, размолот в порошок. Но в своем исходном виде он мало напоминает тот гипс, который вы видели. Он и сейчас добывается в промышленных масштабах. В новой шахте добывается, здесь его запасы практически исчерпаны. Но добычей гипса работы не ограничиваются. Я не зря упомянул об Урале. Как и там, здесь добывались разные виды поделочных камней, в просторечии именуемых самоцветами.

Тут интерес проявила мать семейства, и Зозуля пустился в объяснения. Нет, говорил он, прославленного в сказках и легендах малахита здесь нет и не было. Зато есть другие интересные камни – собственно, ради них и была прорыта такая длинная и глубокая шахта, гипсы изначально добывались прямо с поверхности. Но в глубине есть пласты алебастра, селенита, лунного камня. Из этих кристаллов – белых, розовых, оранжевых, с прожилками, изготовляются различные украшения, шкатулки, вазы, ночники, статуэтки – образцы вы можете приобрести в магазине при музее...

Костров не был геммологом, но знал, что все вышеперечисленные минералы являются разновидностями гипса. Но вмешиваться не стал. Не его это дело.

– Встречались здесь жилы такого ценного минерала, как кварц. Наиболее ценимых в ювелирном деле разновидностей, таких, как аметист, здесь не попадалось, но мы можем похвастаться жилами дымчатых, молочных или черных кварцев. Сейчас поиск новых жил не ведется, так как подобные минералы в больших количествах выращиваются искусственно. Еще одна порода, которой может гордиться местное месторождение, – это аспидный камень, черный сланец.

– Разве это не разновидность серпентинита? – подал голос Костров.

Почему-то у Зозули это не вызвало раздражения, наоборот, он засмеялся.

– Это очень распространенная ошибка. Все из-за того, что названия минералов связаны со змеями – а также из-за цвета. Серпентинит – зеленый с желтыми прожилками, подобно коже многих ядовитых змей. Аспид – тоже ядовитая змея, но черная. Поэтому так назвали минерал, имеющий глубокий черный цвет.

– Вот его-то в мое время и рубали! – отозвалась бабулька. – В прежние времена, при царе еще, его ж за уголь принимали, хотели большую добычу развернуть – ан нет, не горит! Плюнули на это. А потом разобрались – вроде мрамора он, только ломкий, потому и дешевле. Зато сколь строений этим камнем облицовано! Все дворцы культуры по области здесь закупали, да если б только в нашей! Вот когда метро начали строить, шахту закрыли, и облицовка там не отсюда...

– Змеи, змеи, змеи, – бормотала дама, спотыкаясь о рельсы. – А настоящие здесь водятся? Нас предупреждали... что в заповеднике...

– Нет, что вы, – успокоил ее экскурсовод. – Тут для них слишком глубоко.

– А летучие мыши? – Костров не мог избавиться от воспоминания о шевелящемся покрове, облепившем Золтана.

– Бывает. Но редко. Они же в тех пещерах обитают, что в заповеднике. Но тут много подземных ходов, связанных друг с другом, иногда мыши залетают и в здешние подземные залы.

– Но ведь это же опасно! – зашумело семейство. – Они же кровь пьют!

– Уверяю вас, рукокрылые нашего региона совершенно безопасны для человека.

– Как сказать, как сказать... – внесла свой вклад бабулька. – Старики Великого Нетопыря всяко боялись. Задабривали его. Это еще с давних времен обычай пошел, наши, говорят, его у мордвы переняли, которая прежде здесь жила.

– Это как? – поинтересовался Костров.

– Известно как. Петуху голову отхватить. Лучше черному. Он без башки по штольне и побегает. А кровушка брызжет. Говорили, нетопырь кровушки той насосется и людей в покое оставит.

– Фу! – городскую даму передернуло, но старушка бодро продолжала:

– Хотя, конечно, какой толк от петуха? Прежде, баяли, барана резали, а то и телка, по уму резали, с молитвою. Но я уж после войны пришла, какие тогда бараны или телята в хозяйстве? Собак хотели резать, их тут полно бродячих шастало, но народ возроптал. Обидится нетопырь, у собак мясо поганое...

– А корейцы собак едят, – заметил отец семейства, но был проигнорирован.

– Короче, так на птице и сошлись. Оно, конечно, против линии партии, жертвы приносить. Но парторг у нас был местный, понимающий. Непременно на Петровки лекцию прочтет на предмет мракобесия и пережитков темного прошлого, а уж потом голову петуху и рубит.

– А Петровки – это что? – спросил мальчик.

– Ну ты, парень, прямо как не русский. Петровки – святых апостолов Петра и Павла памятование.

– Это когда Петр и Павел час убавил?

– Он, он. Тогда много чего отмечали...

О да, Кострову ли не знать. В других странах этот день приходит после середины лета, но в этих холодных краях в Петров день заканчивалась весна, и лето вступало в свои права в полной силе. И местные жители, кем бы они ни были – русскими, эрзянами, мерянами, марийцами, чувашами или теми, кто жил в здешних лесах до них, провожали весну и встречали лето множеством обрядов. Кстати, Мамаев-Панский в своей эпопее некоторые из них зафиксировал, включая принесение в жертву моленного барана или тельца, которое в Правобережье было распространено во многих поселениях, и лишь в середине прошлого века было вытеснено под влиянием старообрядцев. Сохранился обычай лишь в таких местах, как Елань, где сторонники древлего благочестия не имели силы.

Лица экскурсовода нельзя было разглядеть, но, судя по голосу, Зозуля был недоволен тем, что туристы отвлеклись.

– А сейчас, – откашлявшись, продолжил он, – мы на пороге нашей главной достопримечательности. Можно сказать, жемчужины подземного царства. Заранее предупреждаю – если вы страдаете от нервных или сердечных заболеваний, предварительно примите лекарства, или вовсе воздержитесь от посещения следующего зала, зала черных зеркал!

Пафос заявления несколько снижался слишком визгливым тембром голоса. Разумеется, никто из экскурсантов не отказался идти дальше. Деньги пло́чены, и никто не желал тратить их зазря.

Они свернули влево, в какой-то боковой переход. Зозуля двигался уверенно, все-таки дело свое он знал.

Глаза посетителей уже привыкли к мраку, и когда вокруг замерцали блики, они показались излишне, ослепляюще яркими.

Второй раз за сутки Костров оказался в подземном зале, но, в отличие от пещеры в лесу, этот был явно обихожен человеческими руками. И не зря была прочитана экскурсантам лекция о добыче гадючьего камня. Здесь этот поделочный материал был использован в полной мере. Отшлифованные плиты были вмурованы в стены и в пол, и впрямь создавая эффект черных зеркал. Впрочем, наверняка среди них разместили и обычные зеркала, иначе светильники, автоматически включившиеся, когда посетители вступили в зал, не отражались и не дробились бы в таком количестве, свет бы не казался столь ярким.

А посредине зала, на возвышении, сработанном из того же черного камня, стоял он.

Конечно же, это было не то чучело, что витало над этнографической деревней, что бы там ни утверждал Золтан. Хотя нет, он же сегодня честно признал, что там была довольно примитивная копия. Здесь же... о нет, не зря тащились сюда экскурсанты. А ведь они, даже живя в провинции, все-таки видели – на гастрольных выставках, в кино, в сети, в играх – всяческие модели разнообразных монстров. Потому что никакие тираннозавры с игуанодонами, выставленные в Большом ярмарочном доме или новом здании цирка, не производили такого впечатления, как фигура, распростершая крылья здесь, в пропастях земли. Фигура, чьи отражения бесконечно повторялись в черных каменных зеркалах, из-за чего казалось, что зал бесконечен и заполнен чудовищами.

Мамаша с сыном тихо взвизгнули в унисон, мужчины засопели, старая шахтерка пробормотала что-то вроде: «как есть Великий Нетопырь».

Это, разумеется, не был нетопырь. Это был ящер – широко раскинувший огромные кожистые крылья и скалящий зубастую пасть. Но местным жителям – и тем, кто под руководством попов и парторгов резал петухов и баранов в штольнях, и тем, кто до них сбрасывал в провалы пещер трупы случайных путников, а может, и не случайных, было недосуг разбираться. Костров знал, что это реплика – всего лишь реплика... но он также знал, что такое симпатическая магия и на что она способна. Даже то пугало из бумаги и папье-маше, что запускали во время фольклорного праздника, было опасно, и понадобилось много сил, чтобы отвести его влияние, а этот, приманивший к себе столько народу...

И как только эта мысль посетила его, свет в зале погас. Костров ожидал услышать крики и ругань своих спутников, но не услышал ничего. А через миг свет загорелся снова... нет, это был не свет, а то, что именуют «слепящая тьма». Костров мог видеть в подобной тьме, но с большим трудом – столь сильным, что мерещилось, будто очертания ящера посреди пещеры расплываются, а зубастые челюсти движутся.

Потом он услышал голос. И точно знал, что этот голос из всех присутствующих слышит только он.

– Ты пришел, тот, что от народа Коня. Вы решили склониться предо мной?

– Нет, – Костров сглотнул. – И народ Коня, и народ Медведя, даже народ Пчелы – все против тебя. Как всегда.

– Вы глупы. И смертны. А я вечен.

– Ты всего лишь чучело.

– Я говорю с тобой через эту фигуру, потому что, если бы ты увидел меня воочию, умер бы от страха.

– Те, кто были до меня, видели тебя и изгоняли тебя.

– Теперь у вас нет сил. Иные даже хотят заемных сил. Вот почему я позвал тебя. Знай – всё, что под землей – мое, и все – мои. Те, кто забывает об этом, пожалеют. Пусть не пытаются призвать ходящих по моему царству.

Он знает. Знает о замыслах Шмальц и об ее желании призвать всем-зверям-зверя. Откуда? Впрочем, дурацкий вопрос.

Голос меж тем перестал звучать. Да он, собственно, и не звучал нигде, кроме как в сознании Кострова, и потому директор музея не мог определить, каким он был. Ящер не может говорить, его пасть и голосовые связки не приспособлены для этого. Он использует чужие голоса, человеческие. И Кострову казалось, что там был не один голос, а множество, слитых воедино. О нет, не хор, в котором можно различить разные голоса. Один – из многих. Голоса тех, кого бросали в пещеры? Или призывавших Нетопыря шаманов?

– Эй, милок, ты что задумался? – сухонькая лапка легла ему на плечо. – Народ наружу идет, а ты тут стоишь. Было б на что любоваться, тьфу!

Это была старушка-шахтерка. Никто в зале не заметил смены освещения – да и была ли она? И уж тем более не слышал разговора ящера с Костровым. Они получили дозу страха, за которую платили деньги, и теперь с чистой совестью шли за Зозулей. Который приговаривал:

– Подтягиваемся, подтягиваемся, не задерживаемся!

– А не страшно было, бабушка? – спросил Костров, продвигаясь следом за старушкой. – Вы ж в те времена работали, когда... – он не сразу сумел сформулировать, – люди много чего помнили. Вот жертвы эти...

– А чего бояться, милый? Он же не настоящий. Похож на того, как рассказывали – сама я не видала, врать не буду, но слышала. Похож, верно. А все же годен лишь на то, чтоб городских пугать. А жертвы-то что? В те времена люди в шахтах работали, и если кровушки ему не поднести, Нетопырь на людей кидаться бы стал. А сейчас работы нет, людей нет. – Экскурсантов она, очевидно, за людей не считала. – Он, наверное, с голодухи издох.

То, о чем говорила бабка, некоторым образом напоминало Кострову их беседу с Катериной. Но не только.

Кровь... Подземные жилы... Все, что под землей, принадлежит Идемевзю... заповедник рукокрылых и особые методы борьбы с хищниками семейства куньих, охота на которых запрещена...

Что ж, Золтан обещал дождаться его.

И шаман сдержал обещание. Костров увидел его, не возвращаясь в здание музейчика. Золтан вышел на парковку и о чем-то договаривался с Джабраилом. Егерь внимательно слушал. Когда Золтан повернулся к Кострову, то улыбнулся, и улыбка его Кострову не понравилась. Он знал, он определенно знал.

– Садитесь, – сказал Золтан, – мы подбросим вас до Елани.

Костров молча поместился в квадроцикл.

День перевалил на вторую половину, и жара несколько спала. Но было по-прежнему душно. Поднявшись наверх, экскурсанты вернули казенную одежду – Зозуля бдил, чтоб ничего не утащили в качестве сувенира, наш народ на такое мастак. Интересно, на чем приезжала и будет уезжать старушка? У остальных скорее всего собственные машины, а она на автовладелицу не похожа. Экскурсионные автобусы сейчас не ходят... Впрочем, неважно.

Одежда из-за духоты липла к телу, из-за перепада температур начала ныть голова, и это ощущение усиливалось при тарахтении квадроцикла. Черт, эта таратайка словно нарочно приспособлена, чтоб невозможно было поговорить.

Но вряд ли Золтан удержится от того, чтобы задать вопрос. Нужно же покрасоваться.

Костров не ошибся. Когда они достигли Елани и миновали простиравший длань монумент вождя, Золтан велел егерю притормозить.

– Я хочу показать вам еще одну местную достопримечательность, – сказал он.

Костров не стал возражать. В любом случае, до площади, где должен был ждать Семен, не более десяти минут ходу.

Они миновали переулок между густо заросшими палисадниками и вышли на пятачок перед типовой для учебного заведения прошлого века постройкой, теперь совершенно обветшавшей. Окна, впрочем, были целы, а двери не заколочены.

Перед зданием высился еще один памятник – что-то слишком много их сегодня. В отличие от вполне ухоженного Ильича этот монумент пребывал в плачевном состоянии. Изображал топорно – во всех смыслах – сработанную женскую фигуру, облаченную во что-то наподобие хитона. Обилие трещин придавало одеянию вид узорного. Черты лица ее почти стерлись, и она воздымала вверх единственную руку. Вторая отвалилась, из плеча торчал заржавленный железный штырь.

– Официально считается, что это памятник отечественной науке, – пояснил Золтан. – Раньше здесь был горнодобывающий техникум, перед ним эту тетку и водрузили. В руках она держала не то модель атома, не то ракету, не знаю, я не застал. А когда шахты закрылись, учиться стало некому. Какое-то время в здании был собес, а сейчас столовая для неимущих пенсионеров, ее господин Варанов спонсирует. Однако, – Сидоренков сделал паузу, – есть мнение, что памятником науке местные власти назвали эту фигуру лишь для того, чтоб успокоить более важное руководство. Вы же знаете, что это за края, прежние верования держатся крепко. Так вот, старожилы говорят, что на самом деле это идол одной из местных богинь-матерей, в которых верили племена, жившие здесь изначально.

– И теперь она разрушается – вы это хотели мне сказать?

– Вы прекрасно все поняли. И, надеюсь, сделаете надлежащие выводы. В конце концов, вы ведь не из тех, кто служит Авам. Ваш народ пришел сюда позже.

– Забавно, – пробормотал Костров. – Вы самый молодой из нас. Слишком молодой, я бы сказал. И притом отстаиваете самую архаичную, самую примитивную позицию.

Золтан снова улыбнулся.

– Забавно другое. Слышать слово «примитивный» в наш политкорректный век. Нет, я привык, что люди забыли исходное значение слова primitivus – первый, самый ранний, которое, кстати в превосходной степени звучит как prior – старший и главный, но от вас как-то не ожидал.

– Вы еще примус вспомните, тоже однокорневое слово.

Золтан пропустил замечание мимо ушей.

– Вы ведь убедились, что примитивные методы – самые действенные.

– То, что вы пообещали мэру Елани?

– Я совместил полезное... с полезным. Ласки, куницы и прочая хищная мелочь – они ведь слуги матерей. Ибо Авы тоже любят кровавые жертвы, а куньи – самые злобные и жестокие из хищников, куда там волкам и медведям. Я послал слуг подземелья против слуг матерей. И, между прочим, оказал благодеяние городу.

– А Великий Нетопырь получил свою кровавую жертву. И напитавшись, смог обрести голос – так?

Золтан благосклонно кивнул.

– Эта земля пронизана ходами и пещерами. Ты должен был знать – но тебе необходимо было увидеть. Кто узрел в дебрях ослепительного зверя, не может противостоять ему. – Он спохватился, сообразив, что вещает чересчур пафосно, и закончил прозаически: – А теперь нам пора. Джабраилу все-таки нужно возвращаться к обязанностям егеря.

– Езидов-то ты зачем в это втянул? – устало спросил Костров. – Они ни при чем в нашей вражде.

– А вот именно поэтому. Они здесь все приезжие. Местные – русские, эрзяне, татары, марийцы, чуваши – все равно местные, они что-то да слышали, они поймут, что происходит. А эти нет. Очень удачно.

– Знаешь, в чем-то ты прав, – медленно произнес Костров вслед уходящему Золтану. – Конечно, не все местные жители знают о вековечной борьбе с Идемевзем. Но достаточно тех, кто посвящен в тайну. Поэтому каждый раз они находят возможность объединиться. У нас нет великих воинов, это вообще не в нашем характере. Мы просто не даем подземной тьме выйти на волю. И, сколько бы ты ни починял свой примус, в этот раз тоже не дадим.

Золтан обернулся на ходу.

– А вот на это Великий Нетопырь велел сказать: посмотрим.

Силы потайные

Жара закончилась так же радикально, как началась. Вокруг стояла зеленая зима – это определение, если верить Александру Дюма, выдала Екатерина II, посетив здешние края.

Впрочем, за четыреста лет до императрицы местный летописец описывал это так: «Бысть знамения на небеси: облака овогда кровавы являхуся, овогда черны. И мгла стояла три месяца. И людям бысть тяготно и скорбно, и рыба в реках мерла».

Однако с тех пор это явление повторялось так часто – а в последние сто лет особенно с дохнувшей рыбой, что люди просто перестали обращать на него внимание.

Потому что, как бы тебе ни было тяготно и скорбно, все равно нужно каждый день идти отбывать барщину, стоять у заводского станка, принимать хворых в клинике, учить школьников и студентов. А те, кто имел время скорбеть и страдать, не отвлекаясь на работу, обычно обладали и средствами податься в края иные.

Но на календаре значилось лето, а летом, столь недолгим в Средней полосе России, люди хотят развлекаться. Так было даже в те далекие времена, когда итильгородский летописец записывал свои печальные наблюдения над окружающей природой, и тем более теперь, когда у горожан появилось гораздо больше свободного времени. Дожди и пронзительный ветер прогнали с улиц выступающие строем духовые оркестры, толпы футбольных фанатов и даже особо упорных танцоров, пляшущих брейк и тверк. Надо заметить, жители центральных улиц были весьма благодарны холодам, ибо давали возможность отдохнуть от грома труб и барабанов, дудения вувузел и впервые за лето выспаться. Но на общее настроение это не повлияло.

Что ж, культурно развлекаться можно не только на улицах. Добрые люди перемещаются под крышу, не так ли?

Увы, финансовый кризис лишил город таких явлений, как театральные гастроли и кинофестивали. Но ничего, справлялись и сами. И более чем справлялись. В последние недели все местные СМИ были переполнены сообщениями об открытии выставочного зала в бывшем здании Князь-Кесарского вокзала, особо напирая на то, что из городского бюджета не было потрачено ни рубля. Все расходы взял на себя глава группы компаний «Итильпром» Никита Викентьевич Шеин.

В отличие от большинства местных олигархов провинциального масштаба, которые произросли на почве, густо унавоженной криминалом, Шеин вроде бы ни в чем особо отвратном замечен не был. Он принадлежал к династии «красных директоров». Отец его, насколько известно было Кострову, возглавлял нефтеперерабатывающий комбинат «Земляничные поляны», в пору великих перемен комбинат перешел в частную собственность Шеиных. Сейчас, кроме него, Никита Викентьевич владел еще рядом заводов, а также строительной и транспортной компаниями. А что, вполне достойные предприятия, обеспечивающие многих горожан рабочими местами, что во времена тощих коров очень важно. Да, Шеин не то, что магнаты прошлого десятилетия, сделавшие состояние на торговле турецкими тряпками, тайваньскими компьютерами, оружием и одноразовыми шприцами. У него было не стыдно попытаться стрясти денег на музейные нужды. Но Костров как-то умудрился ни разу с Шеиным не пересечься. Слишком уж в разных сферах протекала их жизнедеятельность. А ведь Шеин и жил, как выяснил Костров, покопавшись в Интернете, в пятнадцати минутах от его жилища, на Звездной.

Улица имела колоритную историю. Собственно, когда-то это была не улица, а цепь длинных оврагов, весной и осенью превращавшихся в болота, и называлась соответственно – Овражной. Потом ее переименовали в Звездную – потому что какому-то поэтически настроенному топографу показалось, что вид оврагов на карте напоминает звездное небо. Об этой улице и о том, как она из трущобы и прибежища разбойников превратилась в заповедник местных богатеев, Костров рассказывал приснопамятному профессору Шаверни, когда они проезжали здесь весной. Овраги засыпали и заасфальтировали еще в прошлой исторической формации, а вот дома здесь стояли до возвращения капитализма старые и ветхие. Потом понимающие люди спохватились, что это безобразие находится в непосредственной близости к центру города. Земельные участки стали скупаться со страшной силой, обитателей халуп выселили на края географии, а на месте этих халуп выстроили элитное жилье и все, что к нему прилагается. Тогда-то Шеин и переехал в этот суперпрестижный район из Земляничных Полян, которые все же находились на окраине города. И Костров даже не мог его за это упрекать. Очень часто – Итиль-город в этом смысле не исключение – новая элита сжирает под свои обиталища историческую застройку. Но старые дома на Звездной действительно были ветхими. Городская архитектура не пострадала. Люди... ну кто в те времена, да и в наши тоже, думал о людях.

В годы тучных коров архитекторы, местные и заезжие, порезвились на Звездной вовсю, застроив ее домами во всех известных и неизвестных культурологам стилях. Сюда же потянулись дизайнеры интерьеров, жаждущие сделать квартиры тутошних обитателей модными, стильными и эффектными. И конечно же, неиздохший тогда глянец спешил об этом оповестить. Разумеется, закон запрещает прессе выкладывать на общее обозрение личные данные, в том числе адреса. И те журналы и сайты, кто хоть немного были в курсе этого запрета, не называли улицу или номера домов. Но те, кто хорошо знал город, опознали бы без труда. Да и не очень шифровались обитатели особнячков и теремов – Звездная все же не Рублевка и не отгорожена от мира.

Так или иначе, Шеин жил неподалеку, но директору литературного музея даже не приходила мысль поискать с ним встречи. А вот Шмальц до этого додумалась, и результат был налицо.

Костров мог бы корить себя за то, что упустил завидного спонсора, гоняясь за призрачным французским прожектом, но теперь его беспокоило совсем другое чувство. Шеин мог быть совсем ни при чем к интригам гранд-дамы музея изящных искусств. Но после визита в Елань у него было плохое предчувствие.

Семена в этот раз вызывать он не стал. Поехал на метро. Этот вид транспорта завелся в Итиль-городе в последнее десятилетие, хотя строить его начали значительно раньше, и развивался в основном в пролетарских районах Заречья, где был жизненно необходим. На Горе, в исторической части города, строительство велось медленно. Здесь была всего пара станций. Конечная, она же и начальная, была расположена на площади, аккурат под тем самым местом, где сообразно правдивому рассказу Кострова, совершались публичные казни. Основная линия соединяла ее с упомянутыми пролетарскими районами. Еще одна ветка, боковая, вела к улицам, расположенным у подножия Горы. Оттуда до старого вокзала рукой подать.

Как уже говорилось, улица Звездная выходила прямиком на площадь, если бы господин Шеин захотел воспользоваться общественным транспортом, он бы попал на открытие выставки в считаные минуты. А так он наверняка парился в пробках. Но ничего не поделаешь, статус не позволял ему ездить в метро. А вот Костров мог себе это позволить.

Итильгородская подземка сильно отличалась от столичной, в первую очередь отсутствием имперской пышности. Никаких мозаик, статуй и позолоты. Просто плитка по стенам, в лучшем случае поделочный камень, не аспидный, если верить старой шахтерке, в два цвета, черный и белый. И хорошо. Метро не роскошь, а средство передвижения. Чисто – и ладно.

В этой части города эскалатор в несколько ярусов спускался глубоко под землю, учитывая местный рельеф. По-другому проложить безопасный путь для подземки было нельзя.

Народу по боковой ветке ехало немного, можно было без труда найти сидячее место в вагоне, но не стоило и искать. Механический голос объявил название остановки, и Костров вышел наружу. Свернув от Нижней набережной за арт-кафе «Морж и плотник», он прошел туда, где белело здание Князь-Кесарского вокзала.

Господин Шеин не пожалел расходов на реставрацию здания. А ведь оно, пожалуй, было одной из лучших в городе построек конца позапрошлого века. В те времена архитекторы еще не увлеклись модерном и византийским стилем, так что это был вполне достойный образчик русского классицизма. Увы, после того как вокзал закрыли из-за постоянных оползней, здание ветшало, и просто чудо, что не развалилось до тех пор, когда явился спонсор.

Идею создать русский аналог музея Орсэ Шеину, скорее всего, подсказала Анастасия Шмальц. А может, сам додумался, наверняка бывал в Париже. И не только в нем одном.

От здания вокзала тянулась насыпь, по которой прежде была проложена железнодорожная колея. Рельсы давно сняли, шпалы сгнили, и насыпь на сотни километров заросла дурной травой. Тем не менее в городе ходили слухи, что если выйти к насыпи темной ночью или в сильный туман, то можно увидеть огни и услышать грохот проносящегося состава. Будто бы поезда, которые сняли с уничтоженного маршрута, не нашли покоя и продолжают ходить по несуществующим путям, а кого они везут и куда – кто знает?

Но, поскольку призрачные поезда никак не были связаны с явлением Великого Нетопыря, Костров не обращал на эти слухи внимания.

Во время реставрации здания травяные заросли на той части насыпи, что примыкала к бывшему вокзалу, скосили, придав местности цивилизованный вид. На Князь-Кесарской площади, очень небольшой по современным меркам, рядами мостились автомобили, скорее всего, принадлежавшие не только гостям мероприятия, но и сотрудникам «Итильпрома».

Костров был уверен, что многие посетители нынешней выставки, с какой бы помпой она ни открывалась, добирались общественным транспортом, а те, кто жили на Нижней набережной и прилегающих улицах – пешком. Это провинция, не столица, и стоит пусть угрюмое, но лето. То же сказывалось и на внешнем виде собравшейся публики. Еще не войдя, Костров был уверен, что не увидит здесь дам в вечерних туалетах или коктейльных платьицах и мужчин в дорогих костюмах, блещущих брендовыми часами. И оказался прав. Народ вырядился, как бог на душу положит, независимо от достатка. И хорошо, что жара спала, а то многие не постеснялись бы заявиться в майках и шортах. В этом плане, говорила ему как-то Катерина, Итиль-город ближе к Европе, чем Москва. Для людей главное в одежде – удобство и непринужденность, а не демонстрация статуса. И если для варианта «майка-шорты» было прохладно, то для рубах с бриджами в самый раз, независимо от гендерной принадлежности. Женщины, впрочем, как обычно, позволяли себе большее разнообразие в одежде. Льняные костюмчики, вышивка, блузы с бахромой и, разумеется, старательно драные джинсы. Вязки бус, причудливые браслеты и прочие вытребеньки для оживления нарядов. Мужчины выглядели не столь броско, но вполне по-пижонски. Галеристы, журналисты, художники и прочие представители местной la boheme. Просто публика, увидевшая интересное объявление на улицах и в сети, а также те, кто заявился в надежде на халявную выпивку и угощение. Костров, впрочем, сомневался, что таковые воспоследуют. Прошли времена тучных коров, когда открытие каждой выставки сопровождалось фуршетом. Хотя кто знает, у «Итильпрома» средств пока достаточно.

К счастью, не было ни одного политика, действующего или бывшего. Для действующих – даже провинциальных, мероприятие было недостаточно круто, а для бывших... ей-богу, нет ничего печальнее зрелища вышедшего в тираж политика. Костров наблюдал на каком-то вернисаже одного из бывших мэров, отправленных на пенсию. Тот нарезал круги по залу, заглядывая жующим и глотающим журналюгам в лица, а на его собственном было написано: но вот же я! Я же здесь! Все отводили глаза и объективы. Вскоре экс-мэр умер. Впрочем, это было давно. Теперь такое увидишь редко – мэры, если и становятся бывшими, то отправляются не на пенсию, а за решетку. Да, печальнее зрелища бывшего политика – только бывшая жена политика... но все это совершенно не имеет отношения к делу.

По-любому сегодня вход был бесплатный, и этого было достаточно.

Выставка открывалась в семь часов вечера, Костров пришел без пяти семь и не сомневался, что вовремя мероприятие не начнется. Он встретил нескольких знакомых, поздоровался. Что его удивило – Катерины среди собравшихся не было, а ведь именно она первой обеспокоилась замыслами Шмальц. Да и добраться сюда по реке было без проблем – параплан из Великой Сини останавливался как раз на пристани у Нижней набережной. Не было видно и Золтана – но он, прах его побери, уже сделал свой ход и, скорее всего, сегодня не появится.

Задумавшись, Костров не сразу обратил внимание, как охранники деликатно, но непреклонно потеснили толпу. Из главного входа на площадку вышли Анастасия Шмальц и мужчина, который должен был оказаться не кем иным, как господином Шеиным. Разумеется, Кострову попадались его фотографии в сети. Но встреться они при других обстоятельствах, Костров не обратил бы на него внимания. Совершенно стандартная внешность, такие здесь через одного. Круглое скуластое лицо, нос уточкой, глубоко сидящие глаза невнятного цвета, изрядные залысины в темно-русых волосах. Человек он был довольно корпулентный, как раньше говорили – апоплексического сложения. А поскольку Шеин был нынче едва ли не единственным, кто соблюдал дресс-код и облачился в приличный костюм-тройку, кровь приливала к его полным щекам. То ли галстук был слишком туго завязан, то ли жилет тесноват.

Шмальц также выглядела более чем достойно – в маленьком черном платье с ниткой крупного жемчуга, в туфлях на шпильках, при макияже в стиле «вамп».

Короче, эта пара вполне была бы уместна на светском приеме, а не полубогемной тусовке. Что ж, подумал Костров, в новостях по ТВ именно достойную пару и покажут, а толпу отсекут.

В руках Шмальц оказался микрофон, но в данной ситуации правило «дамы первыми» не работало, и она перевручила микрофон спонсору.

Шеин разразился приветственной речью. Она была столь же стандартной, как и его лицо. Некоторые деятели в своих выступлениях пытаются острить, но Шеин отделался ритуальными фразами – про великое историческое наследие Итиль-города, про необходимость сотрудничества промышленников и деятелей культуры, каковое, собственно, и воплощает данная выставка, и тому подобным. Он понимал что необходимо соблюдать условности, но ему хотелось побыстрее покончить с официальной частью. Определенно узел галстука был слишком тесен. А ведь Шеину еще беседовать с журналистами...

Затем микрофон снова перекочевал к Анастасии. Она держалась куда как более непринужденно. Разумеется, начала речь с благодарностей дорогому Никите Викентьевичу, без которого нынешнее мероприятие, да и само создание музея современного арт-дизайна как филиала музея изящных искусств, не могло бы воплотиться в жизнь. Затем она также перешла к теме исторических традиций и содружества искусства и капитала, напомнив, что, собственно, главный городской музей расположен во дворце Барышниковых. Она не стала напирать на то, что дворец был реквизирован у сталелитейных магнатов после революции. Зато подробно остановилась на том, как внезапно актуальна стала эстетика времен паровых машин и дизельных генераторов.

Кто-то записывал ее речь на диктофон, но в основном публика уже начинала скучать. Вдобавок ветер с реки задувал прохладный, и стоять снаружи стало зябко. Наконец выставку объявили открытой, и продрогшая публика ломанулась внутрь. Молодежь и журналисты тут же взвизгнули: «Стимпанк! Стимпанк!»

Действительно, могло показаться, что посетители попадают в мир, который с упоением описывают новейшие фантастические романы, а вслед за ними рисуют кино и сериалы. Техника, представленная на выставке, зачастую выглядела совершенно бредовой, но была подлинной. Отнюдь не вся она работала когда-то на паровых двигателях. Некоторые приводила в движение педальная тяга, от первых моделей велосипедов, напоминавших скелеты верблюдов, до совершенно чудовищных бормашин, один вид которых наводил на мысль об изощренных пытках. Были здесь и чудеса механики – дагерротипические и витаграфоскопические аппараты, гигантские водолазные костюмы, будто только что исхищенные с «Наутилуса» и устрашившие бы Годзиллу. Были мотоциклетки и моториссы. Были зингеровские швейные машинки, повергавшие собравшихся в умиление – через одного у бабушки или прабабушки была такая же. Но все же выставка посвящалась веку пара, и паровые машины, все еще находившиеся в рабочем состоянии, были звездами программы. Наверное, некоторые из них когда-то преумножали состояние Барышниковых.

А в самой глубине экспозиции поблескивал надраенными до блеска бронзовыми ручками дверей и латунными накладками паровоз – как же без него, ведь музей располагался в здании вокзала.

Вряд ли этот паровоз и пара прицепленных к нему вагончиков, желтый и синий, сохранились при Князь-Кесарском вокзале – он все-таки работал еще полвека назад, и поезда, что ходили отсюда на восток, были совсем другие. Вроде у Барышниковых, помимо прочего, имелся собственный состав, припомнил Костров. Как он сохранился и попал сюда, вероятно, знает Шмальц, ей по должности положено. Она, кстати, сразу после открытия исчезла из поля зрения. Костров ожидал, что именно она будет примадонной вечера, но Анастасия, похоже, решила дать возможность спонсору явить себя публике и журналистам во всей красе. Или бросила его прессе, аки мученицу львам.

Костров огляделся. Кругом мелькали вспышки фотоаппаратов, девушки разносили подносы, где были расставлены бокалы с чем-то пузырящимся. Костров попробовал – это оказался сидр фабрики «Красная Батавия», каковая, вероятно, тоже входила в число спонсоров мероприятия.

Одеты официантки были странно – в обшитые металлическими полосами корсажи фасона «бронелифчик – наше все», короткие юбки, гетры, ботинки, а лица их почти скрывали очки-консервы. Все вместе должно было символизировать тот самый стимпанк – точно Костров не знал, не читал.

Оглядываясь, он обнаружил, что сквозь толпу к нему проталкиваются Ядвига Трембовецкая под руку со Щастьевым. Этнографиня драпировалась в накинутую поверх флисового платья широкую шаль с кистями, на театральном деятеле был не слишком модный бежевый костюмчик с искрой. Они поздоровались, и стимпанковская дева, заметив вновь прибывших, явилась со своим подносом. Музейщики цапнули по бокалу и Щастьев, пригубив, поморщился.

– Фу, дешевка. Могли бы и на шампанское разориться.

– Увы, – вежливо ответил Костров, – не произрастает виноград в наших палестинах. А яблоки произрастают, и в больших количествах.

Это, разумеется, Щастьеву и так было известно, и он предпочел сменить тему.

– Ядзя, дорогая, что-то не видно твоего юного чичероне? – клюнул он Трембовецкую.

– Ты про Золтана, что ли? – Ядвига ничуть не смутилась. – С какой стати ему тащиться из своих гребеней на чужой праздник, где, как ты только что изволил заметить, даже шампанского не наливают? Вот и Катерина не приехала. Хотя она предпочитает напитки покрепче, верно, Вадим Николаич?

Костров на подначку не ответил. Хотя мог бы напомнить, что Гонобобель тоже отсутствует, хотя ему и путь недалек, и казенная машина с шофером в наличии. Ладно, покусывать друг друга – в обычае у здешней публики. Но в курсе ли Ядвига Збигневовна, что Шмальц нечто затевает? Трембовецкую могли не поставить в известность, но она достаточна стара и опытна, чтоб о многом догадаться. Ее этнографическая деревня – творение искусственное, хоть и состоит из обломков подлинного и не имеет своего покровителя. Вот Ядвига и мечется в поисках союзников. А поскольку суета не пристала ее возрасту, пытается держать лицо.

Внезапно Кострову показалось, что общий гул стал потише. Обратив взгляд к виновнику торжества, он увидел, что рядом с Шеиным вновь возникла Анастасия, а охранники ненавязчиво оттирают прессу и зевак. В руке у Анастасии была какая-то палка, менее полуметра длиной. Это несколько контрастировало с ее элегантным видом, но обстановка была достаточно неформальная, и никто не удивился.

– Господа! – Микрофон у Шеина работал плохо, и Анастасии пришлось хлопнуть в ладоши, призывая к общей тишине. Палку при этом она засунула под мышку. – Вы уже ознакомились с экспозицией, и мы переходим ко второй части вечера.

– Неужто пожрать дадут? – пробормотал Щастьев.

Шеин и Анастасия переглянулись, и директриса подхватила речь спонсора.

– Напомню вам, что современное искусство – это не просто парад арт-объектов, это акционизм. Искусство действия. И сегодня мы представим вам перфоманс, связывающий объекты старинные, я бы даже сказала, архаичные, с технологиями, еще не известными широкой публике.

Шеин извлек из кармана пиджака пульт. Затем Анастасия взмахнула рукой, в которой снова зажата была палочка.

– Редикулус! – пискнул кто-то начитанный.

И словно бы по мановению волшебной палочки задняя стена с негромким скрежетом поехала в сторону. За ней открывалась не сцена и не другое помещение. Железнодорожная насыпь предстала глазам собравшихся. Насыпь, заросшая дикой травой, уходящая вдаль под нависающим над уничтоженной железной дорогой лесистым склоном. Наступали сумерки, и с реки к насыпи и лесу полз вечерний туман. От этого зрелища почему-то щемило сердце, и, стремясь прогнать морок, публика зааплодировала.

Но это было лишь начало перфоманса. Или хэппенинга, бес их разберет. Что-то зашипело, загудело, клацнуло, и начищенный, надраенный паровоз сдвинулся с места. Теперь стало заметно, что возвышение, на котором он был установлен, располагалось как раз напротив насыпи и на ее уровне. Именно туда, в направлении насыпи и двинулся паровоз. За ним – подрагивая и скрипя, прицепленные вагоны.

– Но позвольте же, там машиниста нет, – хорошо поставленный баритон Щастьева перекрыл гомон остальных. – Кабина пуста!

– Нет машиниста, – согласился Шеин. – И кочегара нет. Полностью дистанционное управление.

В подтверждение своих слов он нажал очередную кнопку на пульте. Из трубы паровоза вырвался воспетый классиками гудок. А вот обязанное сопровождать его облачко пара не вырвалось, что бы там ни обещало название выставки.

– Именно это мы имели в виду, когда упоминали неизвестные пока технологии, – вступила Шмальц. Голос ее звучал ровно, но щеки, обычно бледные, разрумянились, словно от натуги. Палочку она прижимала к груди, и Кострову вдруг стало не по себе.

Потому что не палочка это была вовсе.

Сам он эту вещь никогда не видел, но мельком и смутно слышал об ее существовании. И от души надеялся, что потомки старика Барышникова ее уничтожили. Ибо она не всплывала больше столетия.

Иногда люди что-то соображают. Хватило же ума властям – и местным, и тем, кто над ними, – засыпать шахту под дворцом. И когда он гадал, что может быть у Анастасии в противовес шаманскому бубну Золтана, мысль о наследии железного старика ему в голову не пришла.

Ведь Барышниковы, лишившись родового имущества, жили себе вполне благополучно.

О да, они избавились от наследия старого магната. Только не уничтожили то, что следовало уничтожить, а тупо потеряли. И она лежала где-то в задних комнатах, а то и в подвалах дворца, а потом в запасниках музея.

Должно быть, ее нашли во время войны – тогда работников музея благовидно отправили в эвакуацию, а для постройки секретного бункера из столицы прислали специалистов самых разных профилей. Об этом Костров читал в записках своего предшественника, тот этих спецов консультировал. Вот, вероятно, кто-то из них, осматривая то, что музейщики не сочли необходимым вывезти из хранилища, и обнаружил там старую костяную дудку. А поскольку в те времена специалисты действительно знали толк в своих профессиях, ибо от этого зависели их жизни, он сумел определить, для чего эта дудка нужна, и отписал в столицу по своему ведомству. Объект, скорее всего, проверили, испытали радиус действия. А может, наоборот, не стали трогать – из соображений «как бы чего не вышло». И сочли непригодным к практическому использованию и не забрали в Москву, а оставили в хранилище, ну разве что поместили в сейф и прикрепили соответственную бирочку. А полвека спустя эту бирочку удосужилась разглядеть Анастасия Шмальц.

Костяная флейта, как скажет вам любой археолог или этнограф – древнейший в мире музыкальный инструмент, известный еще неандертальцам. Лепить из глины или резать камыш или бамбук и уж тем более обрабатывать дерево они еще не умели, а вот подходящую кость можно было найти после любой трапезы. Или почти любой. И виднейшие умы ученого мира по сию пору ведут прения: являются ли находки, сделанные в пещерах, музыкальными инструментами, или просто обглоданными медвежьими, кабаньими либо птичьими костями, а дырки в них – лишь следы зубов, а не дыхательные отверстия. Но, в общем, все знают, что эта костяная трубка – предшественница всех последующих свирелей, сопелок, окарин, кураев, дицзи и прочих.

А вот для чего служила дудка из берцовой человеческой кости, скрепленная человеческим же мозгом, знали только очень старые шаманы. Ну, может еще братья Гримм и китайские сериальщики. И Анастасия Шмальц.

Шеин продолжил:

– Итак, у вас есть уникальная возможность воспользоваться нашими достижениями и совершить ...ээээ... уникальную поездку на обновленном поезде, воплощающем синтез старинного и современного. Поездку короткую, но СОВЕРШЕННО БЕСПЛАТНУЮ!

Публика не сразу сорвалась с места, несмотря на волшебное слово «бесплатно».

– Так рельсов же нет, – пискнул кто-то.

– Этот поезд не нуждается в рельсах, – сказала Анастасия. – Многие из вас слышали легенду о поезде-призраке, который по ночам скользит над этой самой насыпью. Теперь вы убедитесь, что легенда может стать былью. И ради этого не стоит ждать ночи. – После короткой паузы она добавила: – А если кто-то считает, что наши новации небезопасны, я сама отправлюсь с вами, чтобы убедить в обратном.

И она решительной походкой направилась к паровозу – не к пассажирским вагончикам.

Шеин остался на месте, но, видимо, пример Анастасии был достаточно заразителен. Публика, вооруженная айфонами и планшетами, двинулась рассаживаться.

Костров промедлил несколько мгновений и устремился к составу.

– Куда, идиот? – крикнула ему вслед Трембовецкая.

Оглянувшись, он увидел, что лицо старухи исказил страх, и она схватила за руку Щастьева, сунувшегося было вперед. И это окончательно убедило Кострова в том, что он не может оставаться просто наблюдателем.

Знала ли Ядвига об истинной причине закрытия Князь-Кесарского вокзала? У него не было времени гадать, что именно открыл этнографине Золтан. Но он-то знал, почему здесь постоянно происходят оползни. И Катерина знала. И уж, конечно, об этом должна быть осведомлена Шмальц.

Река, именем которой назвали город, испокон века делила обитаемый мир пополам. На правом берегу, за полосой возделанных земель и поселений, тянулась степь. На левом, вплоть до земель, намертво скованных льдом, простирались леса. Даже теперь, когда их старательно вырубали, леса все еще стояли, настолько они были обширны. Из степей веками приходила опасность, все оборонные валы, рвы и стены были обращены к ней. Лес был убежищем, приютом, домом, а то и крепостью. И задолго до того, как возникли города, и даже до того, как известные нынче народы стали возносить молитвы в священных рощах и дубравах, жители лесов поклонялись зверям, почитая их за предков и покровителей. Это было слишком давно, чтоб можно было с уверенностью сказать, что звери для них были богами, а их боги были зверями. Но столь долгое поклонение не могло не сказаться на тех, кому поклонялись. Даже если они исчезли с лица земли, в прямом смысле слова – уйдя с ее поверхности в недра. И лишь смутная память о них сохранилась – у тех, кто был связан с местами, где являлись боги-звери.

По правде говоря, они все-таки были прежде всего зверями, и то, что можно было считать разумом, у них было на зверином уровне.

Кое-кто осведомленный в течение столетий умел с ними бороться, как князья Длиннопястые и причисленные к ним.

Кое-кто умел их использовать, как железный старик Барышников, когда-то выменявший на водку костяную дудку у тунгусского шамана.

Костров не успел догнать Анастасию. Дверь машинного отделения захлопнулась перед ним.

Вот только машины там только для виду. Поезд приводит в движение нечто совсем другое. Некто.

Тот, кто бродит в глубине, разрывая землю своим гигантским острым рогом и прокладывая себе ходы. Когда-то он находил залежи руды для старика Барышникова, не бывшего тогда стариком, и рыл для него шахты и штольни. Это был единственный известный Кострову случай, когда человек сумел использовать порождение бездны. Возможно, в своих путешествиях по северу, «железный старик» многому научился у тамошних шаманов. Другие такими знаниями не обладали. Даже когда на город сыпались бомбы и горели целые кварталы, в итоге было принято решение не выпускать тварь из глубин. Некоторые утверждали, что он способен принимать человеческий облик – хотя бы в видениях, и с ним можно договориться. Но Шмальц, насколько было известно Кострову, даром путешествовать в мир видений не обладала. И она что же, считает, что дудки из кости и мозга жертвы – сотни, а то и тысячи лет назад добровольно отданной ради этой цели, – достаточно, чтоб управлять?

Тот, в Гаммельне, в Бамберге и других германских городах, именуемый шембартом, был способен на это, и, возможно, глядя на его бородатую рожу на стене своего музея, она преисполнилась уверенности, что тоже способна. Но здесь предстояло управлять не крысами. Существо было одно, но оно было гигантским. Подцепить рогом состав и заставить его двигаться для него не составит труда.

И все это, чтобы произвести впечатление на одного недоолигарха, дабы тот щедро спонсировал музей?

Возможно. Но могло быть и хуже. К истории про черного дудочника, он же шембарт, он же Крысолов, обычно приделывают относительно благополучный финал. Пусть он увел за собой детей, но они прошли через подземный ход в другую страну, где зажили счастливо. Прямо-таки «Золотой ключик», графа Толстого сочинение. Только это неправда. Как и «Золотой ключик». Обычно никто не выходит наружу. Те, кто слышат голос костяной дудки, обречены блуждать под землей.

Но люди здесь как раз его и не слышат! Та дудка, что звучит сейчас, сделана из кости и мозга добровольной жертвы. Но жертвы не всегда бывают добровольными. Чаще всего – нет. А тем, кто обитает под землей, жертвы бывают необходимы. Люди, приказавшие залить цементом шахту под зданием музея, про это знали. Чего они испугались? Шла война, число жертв было огромно, даже в городе, далеко отстоявшем от линии фронта, – бомбежки их обеспечивали. Может быть, те, от кого зависело решение, боялись, что жертвами могут стать они сами?

И Золтан наверняка знает о жертвах. Всякий, кто связан с Идемевзем, обязан о них знать. Не зря же Великий Нетопырь обычно появляется во времена гражданских бедствий. Он должен утолить голод – так, кажется, говорила Катерина, – а собак, кур и баранов, которых резали в шахтах, уже не хватало. Однако ж, какие бы бедствия ни творились в других регионах, в Итиль-городе и окрестностях сейчас было относительно спокойно. Да и Золтана нынче здесь не было. Так что если кто и замыслил жертвоприношение, так это Анастасия Шмальц. Не исключено, что она даже не подозревает об этом, считает, что у нее и правда все под контролем. Но Костров не мог допустить катастрофы. Именно поэтому он в этом городе и находится. Он не мог призвать богов и чудовищ, как это делали Золтан, Анастасия и Катерина. Он не шаман и не жрец. Но он обязан делать то, что должен.

Анастасия заперлась в машинном отделении, но двери вагонов были открыты. Нужно попробовать проникнуть изнутри...

Он успел вскочить в лаково-блестящий синий вагончик прежде, чем двери захлопнулись. Снова раздался гудок, что-то щелкнуло, хрустнуло, грохнуло, и поезд тронулся с места. Почти все пассажиры припали к окнам, будто ожидали увидеть нечто неожиданное, а не с детства знакомый каждому горожанину пейзаж: высокий берег по левую сторону от насыпи, тускло поблескивающую поверхность реки по правую. Странным образом привычность этого зрелища никого не разочаровывала. Многие, как нынче водится, пустили в ход гаджеты и принялись печатлеть проплывавший мимо откос. Кто-то напевал: «Голубой вагон бежит, качается, скорый поезд набирает ход...», хотя вагон был синий, а поезд вовсе не скорый. Рядом с Костровым два джентльмена с ученым видом знатоков обсуждали тему воздушных поездов, писали же, что только в Китае такой построили, а оказывается, и у нас есть, – да нет же, не в Китае, а в Японии, возражал второй, у них там землетрясения все время, вот они и построили такой, экспериментальный, противосейсмический. Если тряхнет, он с рельс не сойдет, а полетит над ними. – Нет, в Китае, настаивал первый, я сам на Фейсбуке видео смотрел. И в Твиттере фотки есть!

Костров не стал более прислушиваться. Он не сомневался, что в Китае нечто подобное есть. Там, начиная с 40-х годов, пытались приспособить к делу Бэ-юя, рогатого речного и подземного дракона. Исследования прервались в годы культурной революции, когда специалистов разослали по деревням на перевоспитание, но потом они возобновились и когда-то должны были принести плоды.

А у нас тут таковых существ не водится. У нас водятся те, о которых рассказано в «Голубиной книге», которая на самом деле «Глубинная».

Этот древний текст неизвестного происхождения и авторства сохранился во множестве вариантов. Анастасия похвалялась, что у них в музее находится самая полная версия. Как раз во время визита, когда зашла речь об этом, Костров увидел изображение шембарта. Неважно.

Индрик, в отличие от иных божественных зверей, не является в определенное время. Он бродит под землей постоянно. И, лишившись направляющей воли «железного старика», бродит где хочет. Наверное, у него есть излюбленные места, не зря же оползни здесь происходили на протяжении десятилетий, а потому поезда сходили с рельсов. Но сейчас рельсов нет, и потому Шмальц решила привести зверя именно сюда – здесь он пойдет легче, здесь с ним проще справиться.

Но Великий Нетопырь через своего служителя дал понять, что сделает свой ход, и неважно, что Золтан не явился на выставку. Может случиться все, что угодно. Что ж, Анастасия должна отвечать за свои действия. Но только она одна. Костров по-любому должен ее остановить, а нет – отцепить состав от паровоза, и пусть Индрик на своем роге тащит паровоз куда угодно, хоть до самой Казани, где ему предстоит столкнуться с хозяином тамошних мест – обитающим в прибрежных пещерах крылатым змеем Зилантом. Впрочем, скорее всего, далеко он не продвинется, Анастасия просто устанет дудеть в свою дудку. Если Костров ее не отберет.

В прежние времена в тамбуре наверняка толпились бы курильщики. Но то ли пропаганда здорового образа жизни сыграла роль, то ли публика подобралась иного разлива – в тамбуре никого не было. Тем лучше. Костров перепрыгнул через сцепление и дернул ручку. Бесполезно. Что ж, надеяться, что Шмальц забыла запереть дверь изнутри, было бы слишком легкомысленно. Все равно придется отцеплять состав. Весь вопрос чем, не голыми же руками. Он огляделся. И понял, что ему повезло.

Может, техника в этом поезде и не работала, но все, что в нем было во оны времена, здесь скопировали. Огнетушителя не было, потому что не существовало в эпоху Барышниковых огнетушителей. А вот ведро, лопата и багор висели на стене. То, что нужно. Пожарная инспекция наверняка сюда заглядывала. Олигархи рулят или не олигархи, а ТБ, в отличие от прочих разных техник, соблюдать необходимо.

Костров не стал проверять, есть ли в ведре песок. Схватил лишь багор. Несколько секунд колебался, попробовать отцепить вагон или все же выбить дверь.

И на эти несколько секунд опоздал. Поезд тряхнуло, как трясет, наверное, в этой самой Японии, где плохая сейсмическая обстановка. Не то, что здесь. Здесь не бывает землетрясений, по крайней мере не бывало в последнюю тысячу лет. Здесь регулярно бывают оползни. Такой рельеф, и воды кругом много – не только Волга, но еще в количестве разных рек и озер. Со временем с этим научились как-то справляться. Высокий берег, на котором расположены самые старые районы города, теперь прочно укреплен. Да и о нижней набережной тоже позаботились. Но теперь поезд вышел за пределы городской черты, и... что произошло? Индрик вышел из-под контроля?

Из вагонов слышались дикие крики, визг, вопли. Нет, похоже, еще никто не пострадал, но все перепуганы – там же многие с детьми. Сейчас они постараются вырваться из поезда... удивительно, что сразу этого не сделали, наверное, слишком напуганы, оцепенели. Самое кошмарное, что поезд продолжал двигаться. Земля под ним расползалась, а он двигался. Костров постарался зацепить сцепление багром, но тут снова тряхнуло так, что он упал на колени. Визг из вагонов достиг степени ультразвука. Состав покачнулся. Проклятье! Даже если они всего лишь упадут набок, жертвы будут неизбежны. Сейчас же наверняка кто-то попытается разбить окна, выбраться наружу... Костров снова поднялся, взялся за багор, и ему показалось, что на состав рухнула тьма.

Нет, не показалось. И не тьма. Из-за оползня деревья со склона вырвались из-под земли, покатились вниз, ветви и корни заслонили окна, закрывая обзор, погружая во мрак, грозя расплющить и без того падающий в бездну состав.

И кренящийся поезд, вздрогнув в последний раз, остановился.

Ошеломленный Костров замер, пытаясь понять, что происходит.

Ему не мерещилось. Ветки и корни оплели состав, стволы подпирали его, удерживая от падения.

Наверху тяжело затопали. Раздалось брюзгливое:

– Чего встал? Отцепляй давай!

Катерина свешивалась с крыши вагона. Разумеется, она не могла спрыгнуть с откоса. И не ехала на крыше с момента отхода. Это не вестерн, это совсем другой жанр.

Но если протянувшиеся сверху ветви смогли удержать поезд, они могли также и подсадить Сасагонову.

Костров столь же недружелюбно ответил:

– Поздновато ты явилась.

Он прекрасно понимал, что в городе у Матери Леса нет власти, и надо было подождать, пока поезд удалится на достаточное расстояние. И то чудо – в прямом смысле, что Катерина все же убедила Зеленую Бабушку вмешаться. Но Костров не мог удержаться, чтоб не попрекнуть.

Катерина, пыхтя, спустилась вниз по пожарной лесенке. Выдернула у Кострова из рук багор и принялась работать со сцеплением. Действовала она с удивительной сноровкой. Впрочем, почему удивительной? Кто знает, чем ей приходилось заниматься за то время, что она состоит на своем месте.

Одежда у нее была вполне удобная для такой работы. Старые (действительно старые, а не состаренные) джинсы, водолазка и безрукавка со множеством карманцев – Костров видел такие у фотографов. Кстати о фотографах... Теперь он мог позволить себе отвлечься на подобную мысль, несмотря на то, что из вагона по-прежнему неслись крики, к которым добавился треск выбиваемых окон. Судя по отдельным выкрикам, связь, которая отказала при начале катастрофы, снова работала. Сейчас примчатся спасатели, а с ними и журналисты. Да, черт побери, и сами пассажиры уже наверняка выкладывают фоточки в сеть. И даже если там есть пострадавшие – а кто-то наверняка травмировался, к гадалке не ходи – это не помешает дорогим согражданам сделать снимки. Что делать, люди есть люди, социальные сети только слегка испортили их...

Катерина закончила свой труд, но багор не выпустила. Рыкнула: – Лопату хватай! – и перебралась на сцепление.

И верно. Погорячился он, решив, что она закончила. Скорее всего, все только начинается. Будь время, он бы выругал Сасагонову за то, что она поторопилась расцепить состав. Теперь высадить дверь будет труднее. Но времени не было. Ладно, теперь, когда поезд стоит на месте, прыгать не так страшно. И вообще, надо покончить с этим, пока сюда не добрались эмчеэсовцы. Он подхватил лопату – ей выбивать дверь и правда будет сподручнее, чем багром, размахнулся и ударил по двери.

– Да не так! Кто ж так двери вышибает! – рявкнула Катерина. – Тебе на что лопата дана? Отжимай!

Костров чертыхнулся. Да, проломить лопатой металлическую дверь было невозможно, об этом он как-то не подумал. Он крепче ухватился за черенок, просунул штык в зазор и начал жать, в то время как Сасагонова тянула на себя дверь за ручку.

Но тут под ногами снова дрогнуло. Нет, вагоны остались на прежнем месте, ветви, оплетавшие их, не подвели. А вот паровоз... случилось именно то, чего с самого начала опасался Костров. Земля под ним словно бы превратилась в кашу и потянула паровоз вниз.

– Что творит эта падла? – выдохнул Костров. Имел в виду он, разумеется, Шмальц, а не мать-сыру землю.

– Боюсь, что уже ничего, – пробормотала Катерина.

Костров не успел понять, что означают эти слова. За расползающейся землей открылся провал, и паровоз ухнул в него. Поначалу единственным инстинктивным действием было удержаться, затем дыхание перехватило, в голову изнутри ударила острая боль, руки и ноги отказали, и Костров отключился.

Он лежал и слышал мерный громкий стук. Или грохот. Он не знал, что это – бой барабана или перестук вагонных колес. Тот еще звук, что встречает после смерти... но он не мог умереть так. Точно не мог.

Костров приоткрыл глаза. Как ни странно, дышать было можно, его не засыпало и не завалило, и он даже был способен кое-что разглядеть. Он находился в подземелье, точнее, в обширном подземном коридоре – но не таком, где он побывал недавно, это явно была не шахта. Никаких следов строительных работ. Откуда же свет? А свет был, и он не мог идти сверху, снаружи уже ночь.

Кряхтя, он постарался приподняться. Рука уперлась во что-то металлическое – рядом валялась пресловутая лопата. А впереди, покосившись, угнездился несчастный паровоз. Свет исходил именно от него. Должно быть, фары были включены и каким-то образом уцелели. Дверь болталась на одной петле, должно быть, ее снесло при падении.

Никого не было видно. А вот стук продолжался, и Кострову он напоминал уже не столько шум поезда, сколько стук шаманского бубна. Но почему? Костров не должен был его слышать, даже если Золтан неподалеку. И где Катерина? Она не должна так просто погибнуть, уж точно не она.

Неправильный вопрос, поправил он себя. Где Анастасия? Ведь от ее костяной дудки зависит дальнейшее развитие событий.

Опираясь на лопату, он с трудом встал. Идти было тяжело, но руки-ноги вроде были целы. Это хорошо. Да, так умереть он не мог, но от травм все же не был застрахован. И еще этот шум в ушах...

Доковыляв до паровоза, остановился. Крикнул: – Есть кто? – и не услышал собственного голоса. Так и есть, что-то с барабанными перепонками. Он не слышит нормальных звуков, но стал различать те, что не предназначены для его ушей. Однако тишина внутри вряд ли связана с его избирательной глухотой.

Костров пошарил по карманам, вытащил смартфон. Сигнал, как и ожидалось, не ловил, но гаджет можно было использовать вместо фонарика.

Посветив себе. Костров заглянул внутрь. Анастасия лежала на полу. Жемчуга ее рассыпались, элегантное платьице превратилось в рваную тряпку. И не только из-за последствий падения. Широкий оторванный лоскут обхватывал ее голову в качестве перевязки.

Из чего мы делаем логические выводы: Шмальц жива, а Катерина здесь уже побывала. Оказывать первую помощь она умела быстро и сноровисто. Раненые бойцы Речной военной флотилии, побывавшие в Медвежьем Доле, когда там устроили передвижной госпиталь, могли бы это подтвердить.

Что ж, можно не тратить силы и время на поиски костяной дудки. Если та вообще уцелела.

Он побрел дальше, хотя не был уверен, что выбрал правильное направление. По коридору гулял ветер, не сквозняк, именно порывы ветра, неизвестно, сверху долетали или через другие подземные ходы. Стук в голове был уже неотличим от звона в ушах.

Он свернул за угол и порадовался, что оглох. Но зрения он не лишился. При этом Катерину увидел не сразу, она была слишком незаметна рядом с тем, что там происходило.

Они сражались, оба двое. Костров видел две модели Великого Нетопыря – на фольклорном празднике и в шахте. Обе не имели ничего общего с прототипом. Да и был ли перед ним сам Идемевзь – или кто-то из его стаи? Память не могла подсказать ему ничего.

Что же до Индрика... большинство слышавших о нем почему-то уверены, что это мамонт. Особенно здесь – и это в общем-то, объяснимо – в южной части губернии некогда степные мамонты водились в изрядных количествах, тамошние деревни до сих пор носят названия типа «Слониха», а раскопы там – просто рай для палеонтологов. Но Индрик был приведен с севера. И выглядел по-иному, как явствует из имени. Индрик-Инрог-Единорог.

Нет, ничего общего с грациозным геральдическим животным. Гигантское мохнатое чудовище с мощным рогом во лбу, коим он прокладывал ходы в земле и тащил состав.

Катерина недвижно стояла, сжимая в руке багор, и смотрела, как древние звери терзают друг друга. Костяная дудка торчала из одного карманца ее безрукавки, но Катерина не пыталась ей воспользоваться.

Служительница Вирь-Авы, повелевавшая зверями лесными, под землей она не имела власти. Для того, чтобы противостоять тварям подземным, нужен был герой, победитель хтонических чудищ. Так было во всех странах. А в этих краях должность героя отводилась потомку Матери Леса и Отца-Медведя.

После того, что случилось здесь в петровские времена, слухи дошли до столицы, и для следствия императором был наряжен князь-кесарь Ромодановский. Что именно он докладывал Петру, неизвестно. Однако Ромодановский был жалован землями в Итильгородской губернии. А князья Длиннопястые остались в Медвежьем Доле.

Костров тоже остановился, глядя, как в сумраке темная кровь течет по шкурам божественных зверей. Он вспомнил свои размышления – что их, прежде всего, ведет инстинкт. То, что он слышал от Идемевзя в пещере, транслировал Золтан, а он мог интерпретировать желания своего зверя по-своему. И не стравливали ли зверей сознательно? Действия Шмальц можно было расценить именно так.

А Идемевзь... этот стук не воспроизводит ли удары бубна, повелевающие рукокрылыми? Золтану даже не надо быть здесь. Он мог передать запись Трембовецкой. А та, например, установила плеер еще на выставке.

Однако рог Индрика казался более грозным оружием, чем когти и крылья Идемевзя, и Катерине не нужно было пользоваться дудкой. Возможно, она права, что выжидает. Так думал Костров, пока не появилась третья сила.

Костров поначалу не понял, что это и кто это. Среди здешних божественных тварей таких не было.

Он летел по подземелью... нет, парил с невероятной для парения скоростью. И уж он, в отличие от здешней хтони, выглядел вполне геральдично. Гордо поднятая голова, увенчанная короной, шлейфом раскинувшийся хвост, – даже в сумраке можно было разглядеть, как он переливается. По хвосту-то Костров его и опознал.

Жители Средней полосы России видят павлинов только в зоопарках да еще в кино. Для них это ленивая и глупая птица, обитающая в садах восточных владык и имениях зажравшихся олигархов, и умеющая разве что противно орать и распускать хвост. Они не знают, что в естественной среде обитания павлин – хищник, гоняющий всех, кроме разве что орлов. И езиды совсем не случайно поклоняются Малаки-Таузу, Ангелу-Павлину.

Новый для наших краев божественный зверь?

Прежде чем Костров успел предположить, в чем цель его явления, Малаки-Тауз, сделав круг над сражавшимися, вцепился в глаза Индрику. Даже если Индрик был слеп – а это вполне вероятно, боль, должно быть, он испытал адскую. Рванулся, поднялся на дыбы, молотя чудовищными копытами воздух и пытаясь ударить противника рогом. Но Малаки-Тауз, если не брать в расчет хвост, гораздо меньше Идемевзя и притом гораздо маневреннее. И не было никаких сомнений – Великий Нетопырь и Ангел-Павлин действуют совместно. Еще немного, и Индрику конец, отстраненно подумал Костров, не обращая внимания, как странно подобралась Катерина. Потом над ним пролетело копье... да нет, не копье, багор, вонзившийся под крыло Малаки-Тауза.

Тот ведь не принадлежал подземному миру, и жрица Вирь-Авы, имевшая долгий опыт священных охот, могла с ним справиться. Обычная птица, скорее всего, была бы убита. Но Малаки-Тауз – птица-божество. Вдобавок багор – все же не копье. Павлин стал лишь заваливаться набок.

И заорал.

Этот мерзкий скрежещущий вопль был свидетельством того, что глухота Кострова прошла.

Малаки-Тауз выпустил жертву, и Индрик немедленно ринулся прочь, пробивая рогом земляную стену. Поле боя осталось за Великим Нетопырем, но, поскольку союзник был выведен из строя, тот не стал гнаться за Индриком, но полетел прочь, во тьму. Подбитый Малаки-Тауз двигался за ним рывками.

Костров больше не слышал ударов бубна, зато доносился до него какой-то другой шум и треск.

– Что это? – спросил он.

– Поезд. Натуральный поезд, метро тут рядом. И... – Катерина прислушалась, – что-то вроде байка.

– Квадроцикл. – Костров вспомнил егеря Джабраила. Похоже, он напрасно винил Трембовицкую. Впрочем, кто ее знает. – У тебя оружие есть? – Джабраил точно был вооружен, это он тоже помнил.

– Нету, – вздохнула она. – Хотела гантели взять, да тяжелые больно...

– Ну что за детский сад! У тебя же в музее маузер Никиты Медвежего есть, я сам видел.

– Он мне еще про детский сад будет! ТТ это, а не маузер! Маузер упоминается в письмах Марьяны Берг к племяннику, у нее был табельный. Сломан он, Флора постаралась. Да и был бы цел, Вирь-Ава не позволила бы взять, не одобряет она такого...

– Шмальц ты приложила?

– Не, не успела. Сама она головой стукнулась. Если хочешь, вызови «скорую». – Костров кинул взгляд на смартфон, который так и держал в руке, и обнаружил, что сигнал вновь ловится. – Но она выкрутится. Такие всегда выкручиваются.

В последующие дни на Кострова накатила апатия, он даже на работе не бывал, свалив все дела на Евстолию. Никаких нареканий от высокого руководства в целом и полковника Гонобобеля в частности не последовало. После катастрофы у Князь-Кесарского вокзала всем было не до литературного музея. При крушении поезда было немало раненых разной степи тяжести, просто чудо, что обошлось без смертельных случаев. Вдобавок из-за провалов в земле закрыли ближнюю ветку метро, а она, как говорилось, в этой части города была одна. Из-за этого целые кварталы часами стояли в пробках, горожане, обычно терпеливые, были в ярости, и слухи кругом ползли самые невероятные.

Катерина, однако, переживала приступ активности. Она носилась по городу, и никакие пробки ей не мешали. Наводила справки, восстанавливала былые связи. К Кострову заявлялась «чтобы пожрать», совершенно бесцеремонно. Он был не против, так как новости узнавал только от нее.

Вот от Катерины-то он и услышал то, что заставило его несколько заинтересоваться происходящим.

– Варанов? Тот, что в Елани предприятия держит? Спонсор заповедника рукокрылых и пещерного музея?

– Он самый. Полковник зуб дает, лично от губера слышал – все тендеры, что выиграл Шеин, теперь перейдут к Варанову. А Шеин, даже если не сядет, будет в большом проигрыше.

Костров мрачно усмехнулся.

– Я думал, что Шмальц и Золтан используют в своей борьбе дельцов, которые их донатят. А оказывается, все обстояло ровным счетом наоборот.

– Ну да, официально вражда между семействами Варановых и Шеиных восходит к 30-м годам прошлого века. Кто-то кого-то в результате соцсоревнования то ли посадил, то ли расстрелял. Потом, конечно, всех реабилитировали, но осадочек остался. А вообще-то это больше трехсот лет назад началось, когда они еще боярами были, а не красными директорами – впрочем, невелика разница.

– Почему я не в курсе?

– Так это в области все происходило, а твоя сфера деятельности – город.

– Золтан, представь себе, примерно то же самое говорил. Ладно. Что со Шмальц?

– В больнице. Ее пытались допрашивать, но по состоянию здоровья пока оставили в покое. Я бы не о ней беспокоилась, тем более что Индрик во всех своих воплощениях вышел из игры.

– А Малаки-Тауз?

– Что ему сделается... Павлины, они жутко живучие твари, всеядные вдобавок, и климат наш переносят запросто. Но развернуть хвост в полную силу пока не может – езидская община немногочисленна, да и появилась недавно, вот он и пристраивается под одного из здешних хозяев. Вот потом, со временем... Если выживет, конечно. Если мы все выживем.

– Все так серьезно?

– Куда уж больше. Я тебе говорила – мы не были в таком положении даже во времена Смуты, даже в годы Гражданской. И никто на это не обращает внимания, потому что сейчас у нас относительно мирно, и никто покамест не умер.

– И что, по-твоему, будет, если Идемевзь одержит верх?

– Гонобобель сказал – город может уйти под землю. И не только он так думает. Оттого-то вся эта свистопляска с закрытием метро и затеялась.

– А Золтану что с этого?

– Он же шаман Нижнего мира, ему только того и надо. Ну и дао с ним, с Золтаном. Провалы и оползни – это еще цветочки. – Она поморщилась. – То, что все здесь изрыто пещерами и подземными ходами – это следствие, а не причина. Мы находимся на стыке двух тектонических плит. Собственно, исходно плита была одна, но раскололась, когда образовались Лавразия и Гондвана. Это было так давно, что даже Вирь-Ава не помнит, потому что не было тогда леса здесь. И Ведязорава – Мать Воды не помнит, потому что она пришла с рекой, которая заменила море. Помнит только Модава – Мать Земли. Да, они раскололись, столкнулись и остановились, образовав рельеф, которому нет подобных. Но ты представляешь себе, что будет, если в результате всех этих провалов и землетрясений плиты сдвинутся вновь? В масштабах материка хотя бы?

– Но что мы можем сделать? – в отчаянии спросил Костров. И уже знал ответ.

– Мы – ничего. Ты – можешь. Ты – не шаман и не жрец. Ты – бог.

– Такой бог, как я, может сделать только одно, – с горечью сказал он.

Она промолчала.

На воротах музея-усадьбы «Медвежий Дол» висело объявление: «Закрыто на время проведения историко-этнографической конференции». Просто закрыть было бы невозможно – то и дело подъезжали машины и рейсовые автобусы, а посетителей не пускают – что за дела? Другое дело конференция, ученые люди тараканов в башке разводят, и что кругом делается, им без разницы.

Стояли у ворот и автофургоны, заменившие в последние десятилетия цыганские кибитки, и побитые на здешних ухабистых проселках мотоциклы из отдаленных лесных хозяйств. Съехались те, с кем Катерина вела переговоры в эти дни. А иные и сами пришли нежданными – хранители священных источников, окружавших невидимую гробницу Прасковьи Праведной. Они всегда держались наособицу, а тут появились.

И все они сейчас столпились перед княжеским имением: ревнители древлего благочестия, черемисские карты, служители священных рощ, суфии и ромы, оборотни из городского общества охотников и рыболовов, волколаки из Волчьей Поляны, все, чьи племена веками населяли эти края, и, конечно же, те, кто считал себя исконными обитателями, потомки Народа Медведя, старейшины из Великой Сини, еще помнившие древние обычаи.

А над ними высилась огромная береза – дерево трех миров, подземного, земного и небесного.

Старики, а большей частью старухи говорят, что не было берез в прежние времена. Первая береза выросла из могилы храброй воительницы, что погибла в бою, одни говорят – с булгарами, другие – с ногайцами, а иные – с татарами. Давно это было, что никто не помнит, с кем на самом деле она сражалась, и почему именно березу, а не дуб и не ясень сделали боги мировым древом, и по какой причине в ней отдыхает Мать Леса.

И Дмитрий Медвежий, написавший сказку о Зеленой Бабушке, не знал. Только слышал толки в Великой Сини, а может, различал нечто в шелесте листвы, в скрипении древнего ствола – еще до того, как прошел испытание, и увидел то, что мог увидеть лишь истинный наследник.

Все собравшиеся не проявляли признаков нетерпения. Степенно толковали между собой, правильно ли выбран день. Все сходились на том, что сильно задержались с обрядом. Лучше было бы выбрать Петровки или, еще лучше, память Огненной Марии, сиречь святой Марины Антиохийской, Огненосной. Но они уже миновали. А Илья-Пророк хоть и гонит грозовые тучи и молниями нахлестывает, не порадуется, что собрались почтить другое божество, не Перуна, как звали Илью раньше. Дождь прольет, а молонью не бросит.

И верно, день был пасмурный, небо затянуто тучами, казалось, в любую минуту начнет лить, но грома не было слышно.

А может, стоило бы дождаться дождинок, тогда в рябиновые ночи молнии бьют одна за другой... но с началом рябиновых ночей известно, кто силу набирает. И городские жители согласно кивали – да, да, не зря же последнее воскресенье августа всемирным днем рукокрылых назвали. И никто не говорил о празднике, с которым связано было сегодняшнее событие. Нынче тот праздник – он тьфу, потеха, там чучело жгут.

Посреди лабиринта, на дорожках которого топтались гости, был сложен костер. Аккуратный, из сухого дерева, доставленного из старых лесов, покрытый вязанками хвороста и полосками коры.

На парадном крыльце имения, украшенном гербом с медведем, показались две белых фигуры. Гул и болботание стихли.

Мужчина и женщина были в одежде из некрашеного льна. На плече женщины сидела ласка. Ибо ласка, а не белка, как некоторые думают, единственный зверь, который может служить гонцом между мирами.

Они спустились с лестницы и медленно, очень медленно двинулись по направлению к костру.

Костров шагал так не ради торжественности момента. Он с трудом передвигал ноги. Ему было страшно. Он всегда знал, что рано или поздно это произойдет, что только ради этих мгновений он и появился на свет. Но это не отменяло страха. Его предшественник покинул мир глубоким стариком, и видовая память не подсказывала, зачем он это сделал. Тогда в том не было большой необходимости. Вероятно, профессор Костромин просто осознал, что сильно зажился и пора освободить место молодому воплощению.

Все смотрели на него. Профессор Костромин ушел без свидетелей, так что никто из живущих не видел, как это происходит на самом деле. Никто, кроме Катерины, видевшей это бессчетное количество раз. Может быть, поэтому Костров и возненавидел ее с первой встречи. Но это тоже ничего не могло изменить.

Во многих краях умирающее и воскресающее божество, чье чучело жгут на костре, представляют женщиной, и на праздниках Кострому представляет молодая девушка.

Но здесь, где изначальная древность слишком плотно смешалась с повседневной жизнью, знают, каков должен быть бог-жертва.

Катерина тревожно оглядывалась вокруг. Ее тоже беспокоила погода. Помимо дождевых туч, с реки наползал густой туман. Обычное дело в последний месяц лета, но сегодня не обычный день. Чтобы костер запылал, нужен небесный огонь.

Она протянула руку и помогла богу-жертве подняться по сложенным вязанкам. Ласка соскользнула с ее плеча и побежала прочь.

Прежде, чем улечься на вязанки, Костров в последний раз окинул взглядом собравшихся. Ему казалось, что он видит гораздо меньше человеческих лиц, чем вначале. Кто-то прикрылся личиной, кто-то обрел собственный облик.

Но Катерина была прежней. Она что-то проговаривала по-русски, по-мерянски, по-марийски, а то и на таких языках, что никто бы не узнал здесь. Костров разбирал только русские слова.

– Заря-Перуница, красная девица. Вынь ты, девица, отеческий меч-кладенец, достань панцырь дедовский, шлем богатырский, отопри коня ворона, выйди ты во чисто поле, а в чистом поле стоит рать могучая, а в рати оружью нет счета... – и снова переходила на непонятные языки.

И словно в ответ, наконец, дождевые облака раздвинулись, показался клок ясного вечернего неба. Туман отступил к реке.

Катерина спрыгнула с костра. Как по сигналу, собравшиеся затянули старинную погребальную песню:

И тогда с ясного неба прянула молния такой яркости и силы, что все закрыли глаза или заслонились руками. И никто не увидел, ударил ли небесный огонь в грудь жертвы или прямо в костер. Когда все осмелились глянуть, костер уже пылал, и жертва с ним.

вновь грянул хор.

– Калмонь-паз, собери его, возьми правой рукой, поставь возле себя с правого бока, покажи те тропы, где люди не ходят, где птицы не летают, там ходят лишь следов не оставляющие, зеленой бабочкой порхающие, – проговаривала Катерина молитву Матери Смерти.

Время потеряло свое значение, настала ночь, но никто не заметил этого. Пусть они не исполняли ритуала прежде, но не смогли бы уйти прежде, чем огонь прогорит. И пели.

Катерина обернулась. Как бы громко ни вопил хор, она услышала скрежет по камню, потом шаги.

Потом из полого холма, что по весне служил для испытания наследника, а раньше – для сборищ иллюминатов, вышла женщина в потертой кожаной куртке, перехваченной ремнями, и штанах, заправленных в сапоги. Ни меча, ни панциря, о которых поминал заговор, при ней не было. Только на ремне – устрашающего вида деревянная кобура.

Когда она приблизилась, хор смолк. В отсвете пламени было видно, что женщине лет за тридцать, у нее правильные черты лица, темные волосы скручены на затылке в узел, но надо лбом явственно виднеется белая прядь.

Фотографии этой женщины раньше можно было видеть на стенах музея, но теперь их не было, Флора постаралась. Но Катерине не нужны были фотографии, чтобы ее узнать.

– Здравствуйте, товарищ Берг, мы вас ждали.

«Марьяна Огняна!» – пискнул кто-то в толпе.

Женщина склонила голову к плечу.

– Екатерина Аркадьевна? Сколько лет, сколько зим...

– Сто с небольшим.

Женщина нахмурилась.

– Да? И что – опять?

Катерина развела руками.

– Опять. И племянников ваших уж нет, так что пришлось прибегнуть к крайним мерам.

Женщина по-прежнему хмурилась – мрачная, темная, в рыжих отблесках костра.

Наверное, сообщение о том, что ее родственников больше нет в этом мире, ей сильно не понравилось.

Катерина определенно чувствовала себя неловко. Постаралась отвлечь внимание.

– И как, товарищ Берг, нашли вы Агарту?

– Нашли, – сказала Марьяна Берг. – Лучше б не находили. Говорила я руководству – не надо Рериха этого слушать, он, может, и не шпион, он хуже, чем шпион, сам не понимает, что несет. Хорошо еще, успели определить до начала экспедиции, что никакая там не Шамбала, а совсем наоборот. А прочее в отчете написано. – Она хлопнула по брезентовому планшету, свисавшему с другого ремня. – А то, понимаешь, развели тут временные петли, мутации разные, некоторые товарищи вследствие перестройки организма вообще на поверхность выйти не могут... Ну ладно, что тут у вас?

И все, как по команде, вновь повернулись к костру.

Человеческое тело горит долго, и даже после многих часов остается обгорелый остов. А уж какую вонь издает сгорающая плоть, лучше и не поминать. Но сейчас все было иначе. Не было останков в прогорающем костре. Сгорела ли жертва полностью, так что и кости обратились в прах, или просто ушла из этого мира по тропе, где люди не ходят и птицы не летают, не оставив следов – кто мог сказать?

Зато среди тлеющих угольев лежала металлическая стрела, отливавшая алым золотом. Порождение небесного огня, обретшее нынешний облик в огне жертвенном.

Марьяна Берг, не обращая внимания на жар, исходивший от кострища, и все еще лижущие бревна языки огня, вытащила стрелу из углей и подняла над головой, чтоб молнию, ставшую оружием, увидели все. Она держала стрелу, ничем не защитив руки, но раскаленный металл не причинял ей вреда.

Затем она извлекла из кобуры маузер. Пояснила:

– Именной. Лично товарищ Разумихин вручал. Только там, в Агарте, когда с ящероидами заваруха была, оказалось, что пули их не берут. Ничего. У нас в экспедиции умельцы есть, поправили. А в случае чего и патроны имеются в достаточном количестве.

И она зарядила переработанное творение сумрачного германского гения небесной стрелой. Кто другой на ее месте процитировал бы популярную некогда фразу «Ваше слово, товарищ маузер!», но Марьяна Берг не любила футуристов. Она предпочитала акмеистов, к коим причислял себя ее покойный муж.

Она развернулась и пошла к причалу, бездействовавшему со времен Гражданской. Те, кто молча наблюдали за ней, выхватили головни из костра и отправились следом.

В свете факелов стало видно, что Марьяна Берг идет не одна. Из-под земли, из камней и деревьев, из тумана подтягивались ее прежние бойцы, последние викинги и ушкуйники этих мирных ныне краев – в бескозырках, клешах, бушлатах, схваченных пулеметными лентами.

Небо вновь затянуло тучами, ни единой звезды нельзя было разглядеть в клубящейся тьме. И что угодно могло прилететь оттуда на кожистых крыльях. Но та, кого призвала огненная жертва, и ее спутники не боялись тьмы и ее порождений.

Шествие остановилось у причала. Одна из помощниц Катерины, музейных сотрудниц, протянула Марьяне ценный трофей – костяную дудку. Марьяна Берг сделала отрицательный жест. Кивнула своим бойцам. Из их рядов выдвинул сигнальщик, откинул голову назад, поднес к губам корабельный горн и сыграл «к походу готовьсь» и «корабль к бою». Из тумана ответил другой сигнал – точно отдаваясь эхом. Затем на реке показался темный силуэт. Он неуклонно приближался к берегу. В последние десятилетия Волга сильно обмелела, но надвигавшемуся плавсредству, при всей его величине, тяжести и видимой неуклюжести, это ничуть не мешало. Посетители музея могли бы узнать в этом плавучем монстре артиллерийскую батарею «Степан Разин», в довоенные времена баржу «Теща». Фотографии сохранились, поскольку именно «Теща-Разин» должна была прикрывать Медвежий Дол в случае нападения с воды. Позже, во время броска через Каспий на шахристан Энзели, «Разин» с моря выбивал из города английский гарнизон и служил базой для гидросамолетов, но об этом последнем в истории походе за зипунами мало кто помнил.

С батареи сбросили сходни, и Марьяна Берг сотоварищи поднялась на борт. Туман, накативший после этого, был так плотен, что полностью скрыл и корабль, и его цель. Лишь факелы пылали во мраке.

пел хор.

Эпилог

– А денег нет, говорит, и в перспективе не будет. Так что как-нибудь сами, – сдержанно повествовала Евстолия.

Они с Вайнонен гоняли чаи на рабочем месте заместительницы. Занимать директорский кабинет Евстолия решительно отказывалась, хотя сейчас исполняла обязанности директора. Только что вернулась с совещания у Гонобобеля – и нате, здрасте, у дверей наткнулась на Вайнонен, избавиться от которой не было никакой возможности.

Какой-то неосторожный человек поведал этой восторженной даме, что, сообразно заволжским преданиям, Прасковья Праведная – не кто иная как царевна Софья, сумевшая бежать из заточения. И Вайнонен немедленно желала донести до окружающих свое открытие: Петр-император не зря сжег в Итиль-городе мосты и впредь запретил строить, он опасался, что Софья со своими стрельцами высадится с противоположного берега!

Объяснять, что все эти домыслы о Прасковье с исторической точки зрения не выдерживают критики, даже если предположить, что Софья каким-то образом сумела инсценировать свою смерть и бежать из заточения, она ни за что не стала бы искать приюта в старообрядческих скитах, и тем более возглавлять – она была последовательной противницей раскола, – у Евстолии не было ни сил, ни желания, поэтому она перевела разговор на рабочие темы.

Холодный и сырой август ушел в невозвратное прошлое, стояла столь же холодная, но ясная осень с неизменными квартальными отчетами и сдачей планов проектов, требующих правительственных дотаций. В которых было категорически отказано – все средства из бюджета, которые планировали подбросить на культурку, по словам полковника, ушли на дорожные работы, долженствующие ликвидировать последствия оползней.

– И вот так всегда, – вздохнула Вайнонен. И наябедничала: – А Шмальц-то денежки нашла, чтоб в швейцарской клинике лечиться!

– Так она не на казенные.

– Не на свои же! А спонсор тю-тю! То есть, может, и не сядет теперь – говорят, кто-то очень под Варанова копает, но денег господин Шеин на музей не даст.

И обе женщины отпили чаю, пока не остыл.

В одном Софья Вайнонен была права – Анастасия Шмальц взяла продолжительный отпуск по болезни, и ясно было, что пока скандал с Князь-Кесарским вокзалом не забудется, в музейном сообществе она не появится.

И не только она одна. Золтан вот тоже куда-то подевался, видно, чует, его спонсор тоже накрылся, и благоденствию Больших Провалов пришел конец. На прежних местах кряхтят-скрипят только Щастьев и Трембовецкая. Отбывшего директора замещала Евстолия, а музей изящных искусств сегодня на совещании, как ни странно, представляла недавняя стажерка Олечка, нынче Ольга Ивановна. Она в прошлом месяце перевелась из литературного музея. Наверняка намерена съесть Анастасию, пока та на лечении. Ну, поглядим.

И, конечно, Катерина.

– Привет, девушки! – раздался знакомый голос. – Чаи на рабочем месте хлещете?

– О волке толк, а вот и волк, – пробормотала Евстолия. Сасагонову она недолюбливала. Она переняла это отношение от прежнего директора, вдобавок ей казалось, что Катерина рассчитывает на какие-то поблажки от Гонобобеля, не зря же та задержалась после совещания. Повысив голос, Евстолия добавила: – Не водку же, как некоторые!

Сама Евстолия вовсе не была абстиненткой, но Катерине об этом знать не обязательно.

– Граппу, уважаемая, граппу! – Катерина ничуть не смутилась. – В крайнем случае чачу или кизлярку. Скорее последнюю, потому что граппа по нынешним временам – не по нашим глоткам. Цены-то как скакнули, а? Хотя в произведениях господина Мамаева-Панского кизлярку пьют только отрицательные персонажи...

Упоминание Мамаева-Панского смягчило Евстолию, она пригласила гостью к столу. Спросила:

– Ну как, обещал полковник денег?

– Нет. – Катерина махнула рукой. – Хотя мероприятие у меня совершенно скрепное. Традиции почитания иконы «Прибавление ума». Читает главный архивариус города Яков Пеппер.

– Да уж, – заявила вдруг Вайнонен. – С тех пор как Вадим Николаевич уехал, и поговорить не с кем.

Евстолия передернулась от такой бестактности.

– Что делать, – вежливо сказала она. – Человек он еще не старый, не век же сидеть в нашем захолустье. Пошел на повышение. А я так же, как после ухода профессора Костромина, буду его замещать.

Катерина не вмешивалась в разговор. Даже не поправила Евстолию, что не подобает сравнивать с волком ту, чьим тотемом является медведь. Сейчас ее занимали сугубо музейные дела, от всего прочего можно было отдохнуть. Великий Нетопырь, конечно, никогда не погибает окончательно, даже если его съесть, как это сделали в петровские времена бодрые молодцы, коим велено было сопровождать заспиртованную тушу в Кунсткамеру, в Санкт-Питербурх. Но пройдет достаточно времени, чтоб он возродился.

Марьяна Берг вернулась к своим товарищам, которые не могли подняться наружу из-за временных петель и мутаций. Вдобавок не все ходы, ведущие из Агарты, были изучены, а значит, экспедиция должна была продолжаться. И это хорошо, что она ушла, очень хорошо. Герои, а тем паче героини, хороши только в случае необходимости, в остальное время от них одна морока. Бойцы Речной флотилии вместе с артиллерийской батареей расточились в тумане после того, как Идемевзь был сражен огненной стрелой из комиссарского маузера. А вот отчет о проделанной работе Марьяна оставила. Поначалу хотела, чтоб Катерина перенаправила его товарищам из правительства, но, выслушав, какова сейчас политическая ситуация, согласилась, что Катерине следует поступать сообразно с текущей обстановкой.

Ничего нового для себя в этом отчете Катерина найти не предполагала, но все же... Наследников Матери Леса и Отца-Медведя пока в наличии нет, вдруг найдется какой-то вариант?

Потому что да, товарищи дорогие, Идемевзя мы на какой-то срок запечатали, и город не ушел под землю, увлекая за собой всю Среднерусскую равнину. Но ведь твари-то сохранились не только у нас. И кто знает, какая хтонь где-то еще полезет наружу, и какими способами с ней еще вздумают бороться. Может, даже кто-то попробует эту хтонь сожрать, как те молодцы нетопыря... И нигде не сказано, что конец света достигается непременно столкновением тектонических плит.

Марьяна Берг крепко, по-флотски, обматерила тех посвященных в Агарте, к которым ее направил ее Секретный отдел при Совете народных комиссаров, по рекомендации опального уже на тот момент товарища Блюмкина, знавшего ее по рейду в Энзели (а тому, разумеется, напел Рерих). Но за то время, что экспедиция бродила по временным петлям, дожидаясь контрольного сигнала из Медвежьего Дола, она повидала много того, что деятелям из Секретного отдела и не снилось. И когда надвинется очередной конец света, может, что-то из отчета и пригодится.

Задребезжал звонок у входной двери. Евстолия с досадой отставила чашку. Сегодня музей был закрыт для посетителей, но народ идет и идет. На место Олечки... тьфу ты, Ольги Ивановны, еще никого не взяли, приходится полагаться на Семена. Но, судя по тому, как звонок продолжает дребезжать, Семена нет – то ли машиной занимается, то ли на обед ушел.

– Сидите, я посмотрю, кто там, – сказала Евстолия, поняв, что настырный посетитель не уйдет, и направилась в прихожую.

– Музей сегодня закрыт! – сердито возгласила она.

– Я по работе, – откликнулся мужской голос.

Евстолия отодвинула задвижку.

На лицо человека, стоявшего на пороге, падала тень. Можно было лишь рассмотреть, что он среднего роста, худощав и, кажется, довольно молод.

– Здравствуйте. Меня направили к вам из Калязинского университета на должность директора. Моя фамилия – Кострубонько...

Эпилог

Айсингеро Сань Юн благополучно вернулся в Цин, где смог представить императору живых и здоровых братьев Цивэй и доказательства виновности Ли Хунчжэна. Тот был лишен должности, старая императрица отстранена от власти.

Затем начался период реформ. Казалось, история Китая пошла по новому пути.

По прошествии ста дней императрица Цыси, бывший канцлер и их сторонники совершили государственный переворот. Император был заключен под домашний арест, где оставался до конца жизни. Казалось, все вернулось на круги своя. Но тут грянуло восстание ихэтуаней, коих на западе именовали «боксерами». Мастера боевых искусств повели народ против иностранцев и иноверцев, от которых, как известно, все беды. Императрица и правительство поддержали их призывы.

Но когда коалиция восьми великих держав ввела в Китай свои войска, оказалось, что древние боевые искусства бессильны против пулеметов «максим» и тяжелой артиллерии. Цыси тут же переметнулась на сторону коалиции. Она сохранила власть до самой смерти, и уже на смертном одре приказала отравить императора Гуаньсюя.

О дальнейшей судьбе князя Айсингеро история умалчивает, в конце концов этих маньчжурских князей было так много, всех не упомнишь. Храм хранителей печатей сохраняется в Запретном городе, но его обитатели так привыкли прятаться от японцев и коммунистов, что об их местопребывании ничего не известно.

До Итиль-города доходили отголоски этих событий, но ими мало интересовались – здесь были свои проблемы.

Евстифей Бодров выкупил у города участок земли из-под погорелого театра, застроил его и вновь подарил городу, при условии, что здешние постройки не будут использованы в развлекательных и непристойных целях. Там разместилась городская дума. Было ли соблюдено при этом условие дарения, историки спорят до сих пор.

Новый театр в Итиль-городе все же построили, и он с большим успехом открылся гастролями Федора Шаляпина, что освещено в ряде статей Анны Вельзе. В промежутках между написанием репортажей, театральных рецензий, уголовной и деловой хроники она написала трактат о мирах, открывшихся ее взору. Много позже ее смерти этот труд был опубликован стараниями Сергия Булгакова и Павла Флоренского, которые считали, что он должен стать классикой мировой философии. Но тут как раз восстали российские ихэтуани, всем стало не до мистических прозрений, и книга Анны оказалась забыта.

Через несколько лет после описанных здесь событий в Россию приехал популярный французский беллетрист и, наслушавшись историй о гастролях Эрика Дикреди на ярмарке, вставил их в свой роман, снискавший международную известность. Но, как обычно, все напутал.

Индрик-зверь, который помог старому Барышникову создать его литейные заводы, как говорят старики, по-прежнему бродит под высокими волжскими берегами, где стоит Итиль-город, прорывая рогом бесконечные подземные ходы.

Все прочее скрыто туманом.

Послесловие автора

Все, что здесь относится к китайской истории: борьба молодого императора Гуаньсюя с императрицей Цыси и канцлером, «сто дней реформ», восстание ихэтуаней, на Западе именуемых «боксерами», оккупация Китая войсками коалиции, имело место быть в реальности и достаточно известно. Но князь Айсингеро – вымышленный персонаж. В действительности в России и конкретно в Нижнем Новгороде побывал канцлер Ли Хунчжэн (тогдашняя пресса называла его вице-королем Ли Хунг Ченгом).

Все итильгородские персонажи имеют прототипов, которые воспроизведены по возможности близко к оригиналам:

Константин Барышников – Сергей Рукавишников, представитель одной из богатейших в Нижнем семьи промышленников. Именно в его особняке останавливался Ли Хунчжэн.

Евстифей Бодров – Николай Бугров, промышленник, хлеботорговец, старообрядец, одна из легендарных фигур в истории города.

Генерал-губернатор Овечкин – генерал-губернатор Баранов.

Анна Вельзе – Анна Шмит (Шмидт) – репортерша, философ-мистик, визионерка. Ее трактат «Третий Завет» был опубликован Павлом Флоренским и о. Сергием Булгаковым, которые одно время находились под влиянием идей Анны, в 1916 г.

Упомянуты: чиновник для особых поручений Мамаев – в реальности П. Мельников (Печерский), больше известный как писатель.

Вагнер, певец, владелец театра – Николай Фигнер.

Поскольку Итиль-город – не совсем Нижний Новгород, некоторые события произвольно передвинуты во времени.

Так, Гарри Гудини (Эрик Вайс) гастролировал на Нижегородской ярмарке летом 1903 г. Его ассистенткой была жена Бесс. Он оставил об этой гастроли мемуар в стиле «развесистая клюква», который, однако, здесь использован.

Гастон Леру приехал в Россию в качестве корреспондента парижской газеты годом позже. То, что нижегородский эпизод в «Призраке оперы» навеян гастролями Гудини – исключительно мои домыслы, но они, мне кажется, не противоречат истории.

Эпизод со сгоревшим театром и выстроенном на этом месте зданием городской думы произошел в действительности. Однако новый городской театр был построен годом раньше описанных здесь событий и действительно открылся гастролями труппы Мамонтова с участием молодого и малоизвестного тогда Шаляпина.

Подделка чая местными старообрядцами, трафик опиума из Ирана в Китай через Нижегородскую ярмарку – имели место в действительности.

Названия торговых кварталов, пассажей и театров – подлинные. Ничего из этого не сохранилось.

Ложнорогатая паучья гадюка, подвид ложнорогатой гадюки персидской, существует, но описан только в 2006 г.