Name: Сто жизней Сузуки Хаято – 2
ISBN: 978-5-17-185278-8

Сора Наумова, Мария Дубинина
Сто жизней Сузуки Хаято – 2

Хаято перерождался сотню раз и никогда не сомневался, что должен сделать. Его вела ненависть к Ишинори, всё сильнее отравляя душу. Но правда – тоже яд, и сожаления способны причинить не меньше страданий.

Теперь Хаято предстоит поставить точку в череде бесконечных смертей, но перед этим узнать, почему этот мир отличается от его воспоминаний, что так отчаянно скрывает Ишинори, и так ли всё спокойно на вершине Канашиямы. Пока морская песня заманивает рыбаков в пучину, а на болотах пропадают люди, двум ученикам оммёдзи придется сделать непростой выбор, от которого зависит буквально всё.

Копирование, тиражирование и распространение материалов, содержащихся в книге, допускается только с письменного разрешения правообладателей.

* * *

Список действующих лиц^[1]

Оммёдзи и его ученики с Канашиямы

Куматани Акира – оммёдзи.

Рюичи – первый ученик Куматани Акиры.

Ишинори – второй ученик Куматани Акиры.

Сузуки Хаято – четвертый ученик Куматани Акиры.

Сога Киёхико – третий ученик Куматани Акиры.

Прочие персонажи

Ёко и Икудзи – приемные родители Хаято и Ишинори.

Сэй – куноичи из клана Мидзуно.

Куматáни Акиёси – старший брат Куматани Акиры.

Сугисáки Рюнóске – лучший друг Куматани Акиры.

Итагáми и Ёкура – морские разбойники.

Дзанни́н – богатый торговец из Сакаи.

Курóмэ – его жена.

Хонáми – дочь Дзаннина и Куромэ.

Сэкия и его племянник Нáру – слуги в доме Дзаннина.

Буни́чи и Нáгико – супруги из рыбацкой деревни.

Фуминó – их дочь.

Гэнки – юноша из рыбацкой деревни.

Ку́до – староста деревни у болота.

Нáцуми – его жена.

Исáо и Юри́на – пропавшие дети.

Лао Чэн – учитель Ишинори.

Мирáй – мать Ишинори.

Система времени

Час Обезьяны – с 3 до 5 дня.

Час Курицы – с 5 до 7 вечера.

Час Пса – с 7 до 9 вечера.

Час Свиньи – с 9 до 11 вечера.

Час Мыши – с 11 до 1 часа ночи.

Час Быка – с 1 до 3 ночи.

Час Тигра – с 3 до 5 утра.

Час Кролика – с 5 до 7 утра.

Час Дракона – с 7 до 9 утра.

Календарь (названия месяцев, принятые в книге)

Январь – митсуки – месяц гармонии, месяц пионов.

Февраль – кисараги – месяц, когда надевают много одежд, месяц камелии.

Март – яёй – месяц произрастания, месяц сливы.

Апрель – удзуки – месяц дейции, месяц сакуры.

Май – сатсуки – месяц рисовых посевов, месяц глицинии.

Июнь – минадзуки – месяц без дождей, месяц гортензий.

Июль – фумидзуки – месяц литературы, месяц лотосов.

Август – хадзуки – месяц опадающих листьев, месяц космеи.

Сентябрь – нагатсуки – месяц длинных ночей, месяц хризантем.

Октябрь – каннадзуки – месяц без богов, месяц георгин.

Ноябрь – симотсуки – месяц заморозков, месяц кленов.

Декабрь – сивасу – месяц окончания дел, месяц увядания.

Глава 16,5. Откуда я тебя знаю?

– Я дома!

Пустая квартира ответила тишиной, ожидаемой, но от этого не менее горькой. Ишинори разулся, аккуратно выровнял кроссовки и по привычке на цыпочках прошел мимо кухни. Матери не было, наверное, еще не вернулась с работы, а значит, у него есть немного времени, чтобы собраться на репетицию и ускользнуть раньше, чем будет замечен и остановлен. Ишинори с облегчением выдохнул и сбросил рюкзак с плеча.

После переезда в новый дом ему выделили комнату гораздо меньше по размеру, чем была у него раньше, и стало сложнее прятать сценическую одежду и грим. Мама была категорически против его увлечения музыкой и частенько поколачивала, пока он не научился скрываться и выкручиваться. Но все равно от мысли, что она узнает не только о том, что он поддерживает связь с единомышленниками, но и что нашел продюсера, пробирала дрожь и накатывала нервная тошнота. Впрочем, что тошнило его уже по-настоящему, Ишинори понял по неприятной горечи в горле. С самого утра он ничего не ел: деньги на покупку обеда ушли на ярко-красные серьги-кисточки. Проходил мимо витрины по пути в школу и не удержался. Они были такими изящными, гладкими, шелковыми, подходящими к образу «Принца тэнгу», – красота, к которой он безуспешно стремился и к которой не мог приблизиться. Красота, к которой он прикасался обманом, надеясь, что никто из знакомых не узнает.

Он успел собрать рюкзак до того, как хлопнула входная дверь и квартира наполнилась шорохом пакетов, шелестом одежды, приторным ароматом духов – и ощущением надвигающейся катастрофы. Ишинори бросил взгляд в зеркало, натянул на лицо улыбку, такую, что и сам готов был поверить в ее искренность, и вышел в коридор.

– С возвращением!

Мама повесила сумку на спинку стула и устало махнула рукой.

– Разогрей обед в микроволновке, у меня нет сил.

– Я поем позже, мы с ребятами договорились поиграть в баскетбол на площадке.

Врать не так уж и сложно, если к этому привыкнуть. Ишинори закинул рюкзак на плечо и прошел мимо к порожку. Мамины туфли стояли неровно, и он по привычке их поправил.

– Какими еще ребятами? Разве у тебя уже появились здесь друзья? – спросила мама, уперев руки в бока. В электрическом свете ее длинные черные волосы, собранные заколкой на затылке, масляно блестели, Ишинори с трудом оторвал от них взгляд.

– Да. Это... мы будем учиться вместе. Они хорошие.

– Ладно, иди. Только не задерживайся, – разрешила она, но едва Ишинори завязал шнурки и повернулся к двери, как снова позвала его: – Погоди-ка. Посмотри на меня.

Ишинори покорно замер, и мама, возвышаясь над ним, провела ладонью по едва отросшим волосам. Ее лицо сморщилось, будто она собиралась заплакать, но Ишинори знал, что это не жалость, не сожаление.

Это отвращение.

– Завтра встань пораньше, займемся твоей прической.

– Мама, не надо, – вырвалось у Ишинори, и он попятился.

– Они слишком длинные, все на тебя смотрят. Мало этого жуткого пятна было! Разве ты не понимаешь? Тебе совсем наплевать, что про нас будут говорить?! Тебе совсем все равно?!

Ишинори сглотнул комок в горле, накрыл ладонью большое родимое пятно на шее под ухом (то, что под короткими волосами оно становилось едва ли не единственным, что видели окружающие, маму почему-то не беспокоило) и дрожащим голосом ответил:

– Не все равно...

Мама смотрела на него, но при этом словно сквозь, будто он был прозрачным, ненастоящим. В последние годы становилось только хуже, и он прикусил кончик языка, чтобы не сорваться.

– Я пошел.

– Хорошо отдохни там, дорогой, – снова улыбнулась мама.

Ишинори вышел и прижался спиной к закрытой двери. Его потряхивало. Закатное солнце облизывало лестницы, делало унылый металл и бетон похожими на тусклое золото. Наверное, оно золотило и волосы Ишинори – изуродованные машинкой, настолько короткие, что не понять их цвета, но Ишинори помнил – они серебристо-белые, каких ни у кого больше нет. Они – и светлые глаза – делали его настоящим. Но все вокруг изо всех сил стремились скрыть это, спрятать, словно он должен стыдиться.

Сколько Ишинори помнил, мама воспитывала его одна. Про отца дома не говорили, но, кажется, он умер от какой-то редкой генетической болезни, и мама боялась, что то же случится и с Ишинори. И только с годами он понял – она просто не хочет видеть в нем хоть какое-то напоминание о муже, поэтому замазывала его волосы краской в младшей школе и сбривала машинкой – в средней и старшей. И как будто этого было мало, завтра Ишинори пойдет в новый класс, в новую школу – и все это посреди выпускного года! Его успокаивала только мысль, что это однажды закончится. Это... унижение. Он провалился в мир фантазий и музыки, чтобы найти там то, за что стоит держаться, чтобы выплыть. Он стал тем, кого называют подпольными айдолами, и если мать узнает, что он не бросил музыку, точно его убьет.

Репетиция номера прошла лучше, чем Ишинори рассчитывал. Он еще не привык к тяжести нового парика – длинные, почти до поясницы, белоснежные волосы, стянутые шнурком ближе к кончикам, оттягивали затылок, но вместе с остальным костюмом образ получался волшебным. Ишинори повторил последнее танцевальное движение и замер, тяжело дыша.

– Мы взорвем зал! – воскликнул один из близнецов, кажется, Кодай, закончив снимать на камеру. – Это будет мега-супер-бомбически!

Его брат Кодзи улыбнулся, как всегда с восторгом принимая любое его слово. Ютака, старше них на год, был настроен более прагматично:

– Выступление «Принца тэнгу» запланировано на следующую субботу. Кодзи, твоя задача – смонтировать промо-ролик и выложить в сеть, желательно до завтра. Ивамото-сан нашел для нас клуб и сделал дизайн флаеров. Нужно будет раздать их все.

– Я возьму в школу, – поднял руку пятый и последний член группы, Такэнори. – У меня по пути есть компьютерный клуб, попрошу их взять.

Ишинори продолжал улыбаться. Он уже видел, как свет бьет в лицо и люди у сцены машут руками в едином ритме – том, который задает «Принц тэнгу». Их первое настоящее выступление в Киото.

– О нас узнают, – сказал он тихо, но уверенно. Наверное, больше самому себе, чем товарищам. Они станут знаменитыми, выйдут из подполья, и тогда Ишинори бросит все и станет собой. Маме придется понять, что он вырос.

Ишинори возвращался домой гораздо позже, чем рассчитывал. Им с Такэнори было по пути, но большую часть времени шли молча. Небо было ясным и пронзительно-синим, таким глубоким, словно над головой раскинулся океан. А опускаешь взгляд, и улицу обнимают теплые огни фонарей.

Такэнори то и дело посматривал в телефон и хмурился. Наконец он не выдержал и воскликнул:

– Пусть только попробует!

– Кто? – спросил Ишинори, хватаясь за возможность начать разговор, хотя проблемы Такэнори волновали мало. Из группы он был самым старшим и учился на первом курсе университета, Ишинори немного робел перед ним.

– Какой-то сэмпай из школы младшего брата. Брат боится, что он его побьет.

– А он может?

– Говорят, в прошлом году он подрался со студентом. Ну и держит в страхе учителей, но уверен, это только слухи.

– Вот как, – отозвался Ишинори. – Наверняка он совсем не такой страшный. Как его фамилия?

– Сузуки. Знаешь его? Хотя откуда бы...

Ишинори пожал плечами. Это правда, он еще плохо ориентировался в этом районе, да и в принципе не отличался общительностью, но на то были причины. Фамилия Сузуки ему ни о чем не говорила, и Такэнори знал об этом.

– У его семьи гадальный салон, – вдруг продолжил Такэнори. – «Сэмбу» или как-то так. Может, зайду туда перед выступлением, проверю, что за пацан такой. Если будет слишком дерзким, придется с ним по-другому поговорить. Ну и заодно узнаем, как пройдет шоу.

– Все будет хорошо! – горячо воскликнул Ишинори и добавил тише: – Я и без гадания знаю.

– Мы слишком мало репетировали в новом составе. Ютака все еще зажат, а «Принц тэнгу» должен двигаться как одно целое.

Это было правдой – группа не всегда состояла из них пятерых. Не всем нравилось ютиться в дешевых клубах, петь для десяти преданных фанатов и экономить на любой мелочи ради нового сценического костюма. Да и что говорить: Ишинори тоже грезил о настоящей сцене, о дорогих нарядах и профессиональном гриме, которые превратят их из никому не известных парней в чью-то мечту.

Ишинори задумался и не заметил, как они дошли до перекрестка, где их с Такэнори пути расходились. Сэмпай хлопнул Ишинори по плечу и сказал:

– Из нас всех именно в тебе есть что-то особенное. Может, пора оставить «Принца тэнгу» и заняться чем-то действительно значимым?

– Но во мне нет ничего особенного, – возразил Ишинори.

Такэнори хмыкнул и, пожелав хорошо добраться, перешёл дорогу направо, а Ишинори остался стоять в отсветах мигающей зелени светофора. «В тебе есть что-то особенное»... Ишинори не приходилось слышать в свой адрес таких слов. Он даже не понимал, хорошо это или плохо. Мама хотела, чтобы он был похож на других детей, и он честно старался ее не расстраивать. Но что, если он и впрямь особенный? Что, если ему уготован иной, особенный путь?

Свет сменился на красный, и Ишинори один так и не перешёл дорогу. В своих фантазиях он был не здесь. Но где тогда?

И тут он вспомнил, что идёт домой, время позднее и его точно ждет неприятный разговор с мамой. А за ним – не менее неприятное утро. И тут не в первый раз Ишинори посетила мысль вовсе не возвращаться, но он знал, что не поступит так, ведь тогда мама останется совсем одна. Может быть, потом, когда он окончит школу и полностью посвятит себя сцене, где будет уже другим Сайто Ишинори – свободным, известным, счастливым.

Он перешёл дорогу и возле магазина увидел пса породы сиба-ину. Он смотрел на пустынную улицу, и в его темных глазах отражался блеск городских огней.

– Ты ждёшь своего хозяина? – спросил Ишинори, подходя ближе. Пёс не повернул головы, выслеживая что-то невидимое. Он был очень милым: с густой рыжей шерсткой, хвостом-колечком, белой грудкой и будто бы застывшей на морде широкой улыбкой. Вот только этот сиба-ину казался очень грустным, и Ишинори протянул руку, чтобы погладить его между ушей. В последнюю секунду передумал – зазвенел колокольчик, дверь открылась, выпуская позднего покупателя. Ишинори отошёл на шаг от пса, а когда снова опустил взгляд, то уже не увидел его.

Ишинори тоже стало грустно. Он продолжил путь, неохотно переставляя ноги и изо всех сил оттягивая момент возвращения. Воздух остыл и, несмотря на дневную жару, почему-то пах именно осенью. Лето закончится сегодня, и в желтом свете уличных фонарей мерещилось что-то страшное, что неумолимо надвигалось, как туча, заволакивающая горизонт.

Впереди показался его новый район: одинаковые многоквартирные дома, словно запечатывающие в себе таких же одинаковых усталых людей. Большинство окон горели, и Ишинори напряженно всматривался, пытаясь найти свет в их квартире. Вроде бы темно...

Он поднялся по лестнице, осторожно приблизился к двери и полез за ключами в сумку, стараясь не бренчать ими. Когда вошел, разулся и подкрался к кухне, то увидел мать, уснувшую прямо за столом, опустив голову на сложенные руки.

Ишинори устыдился. Мама теперь так много работает, чтобы они жили не хуже прежнего, а он все больше от нее отдалялся. Поборов желание окликнуть ее, Ишинори прошел в свою крохотную комнатку и с чувством полнейшего опустошения сел на край кровати. Настольная лампа очерчивала под собой четкий круг света, но за его пределами мрак все равно оказывался сильнее. Ишинори подумалось, что внутри него мрак тоже начал побеждать. Он долго сидел без движения, потом достал из кармана телефон и разблокировал дисплей.

Кому бы позвонить?

И именно сегодня, когда Ишинори было хуже обычного, он понял, что звонить некому. Конечно, в телефоне остались контакты одноклассников из прошлой школы, но Ишинори не знал, что сказал бы им, если они вообще захотят ответить. Он посидел еще немного, открыл чат «Принца тэнгу» и перечитал последние сообщения ребят. Кодзи прислал фото брата, уплетающего поздний ужин. Ютака закидал изображение смеющимися стикерами – он чаще использовал их, чем просто писал сообщения. Такэнори прислал в ответ снимок неба над крышей его дома. Ишинори обвел взглядом комнату – и закрыл чат.

Всю ночь он писал новую песню. Жаль, что до концерта в субботу они не успеют ее отрепетировать, но Ишинори не сомкнул глаз до самого утра, так торопился закончить. Едва проснувшись, Ишинори испуганно прислушался. Тихо... Тогда он выглянул за дверь, убедиться, что мама и правда ушла на работу и забыла про обещанное накануне. Еще не веря своему счастью, Ишинори поторопился собраться в школу и выдохнул только когда отошел от дома достаточно далеко, чтобы не услышать свое имя.

Путь до школы предстояло преодолеть на электричке, тогда как в прошлую Ишинори ходил пешком, она была совсем рядом. Еще один минус в копилку их новой реальности. Люди спешили по своим делам, стройными косяками мигрируя между вагонами и платформой, как бесконечный поток маленьких деловых рыбок. Ишинори даже усмехнулся такому сравнению, а потом его чуть подтолкнули в спину, наверняка случайно, и пришлось вливаться в толпу, чтобы не опоздать на первый урок. Только стоя между школьницей в клетчатой юбке и сонным парнем, почти повисшим на поручне, он подумал о том, что неизбежно приближался момент знакомства с новым классом. Точнее уж нового класса с ним. Какими будут его одноклассники? Как воспримут его привычки, увлечения, его внешность? В вагоне было душно, но Ишинори вдруг стало холодно. Он поежился и закрыл глаза, мысленно напевая написанную ночью песню.

«Привет, меня зовут Сайто Ишинори, прошу, позаботьтесь обо мне». Так он сказал, когда учитель вызвал его к доске и велел представиться. Ишинори поклонился, смотря на мыски своей обуви и ощущая на себе любопытные взгляды. Они преследовали его полдня, пока он не сел на перемене перекусить скромным бенто, который сам себе и собрал перед выходом: омлет, брокколи и рисовый колобок.

– Слышали, в субботу вечером будет выступать какая-то группа? – Ишинори поднял голову, прислушиваясь к разговору девочек, собравшихся за одним из столов. – Принц... Нет. Не могу вспомнить.

– «Принц тэнгу», – подсказала одна. – Моя подруга Нана уже ходила на их концерт, ей очень понравилось.

– Я никогда раньше о них не слышала, – поделилась третья.

– Ничего удивительного. Это же подпольные айдолы. Сейчас покажу видео...

Она произнесла это так, будто само существование Ишинори и его друзей – что-то запретное, но манящее. Как серебристые волосы, которые необходимо прятать, чтобы никто не задавал вопросов. Захотелось подняться и сказать: это я, я «Принц тэнгу»! Но, разумеется, он остался сидеть неподвижно, с застрявшим в горле сухим комком риса. В субботу он обязан выложиться на все сто. В последнее время его преследовала тревога, объяснения которой он не мог найти. Ему казалось: вот-вот что-то произойдет, вот-вот что-то такое случится, отчего вся его жизнь изменится. Может, как раз в эту субботу. Он накрыл почти нетронутый обед крышкой и отвернулся к окну. По прозрачно-голубому небу лениво ползли легкие перистые облака – день будет ясным.

И все же Ишинори ошибся.

К последнему уроку пейзаж за окном затянуло сплошной серостью, а пока Ишинори переобувался возле своего шкафчика, начался дождь. В фойе сразу потемнело, послышался шорох капель. Ишинори метнул взгляд к стойке с зонтами, и тут...

– Эй, давай пойдем домой вместе?

Сердце ёкнуло, и Ишинори быстро обернулся на голос.

– Я... – только открыл он рот, и его одноклассник прошел мимо. Вроде ничего особенного, простое недоразумение, но Ишинори почувствовал себя так глупо! Лицо вспыхнуло от стыда, и он, торопливо хлопнув дверцей шкафчика, поспешил к выходу. Спрятался за полупрозрачным куполом зонта и быстрым шагом двинулся через школьный двор к воротам. Дождь упруго стегал, пытаясь добраться до лица, но Ишинори лишь еще ниже опускал зонт и стискивал ручку до боли в пальцах.

Что-то скоро случится. Что-то случится... Вот бы оно было хорошим.

Мама ждала его дома, и Ишинори с мрачной обреченностью приготовился к худшему. Переоделся, поужинал и сел на стул спиной к матери. Как и обычно, крепко зажмурился, когда лезвие машинки для стрижки с жужжанием коснулось головы. Невесомое, воздушное ощущение – и такая же фантомная легкость, словно он лишился не сантиметра волос, а сбросил тяжелый сценический парик. Едва подумал о нем, как на глаза навернулись слезы, и Ишинори впился пальцами в колени, чтобы себя не выдать.

Жужжание стихло, и мама с облегчением произнесла:

– Вот и все. Так гораздо лучше.

У корней волосы казались темнее, и с такой стрижкой Ишинори мог сойти за «нормального» мальчика.

– Вчера я случайно уснула, – продолжила она, сметая волоски с пола. – Надеюсь, над тобой никто не смеялся?

Ишинори молчал, глотал постыдные слезы и все еще не мог разомкнуть губ.

– Как тебе эта школа, понравилась?

– Нормально, – наконец выдавил он и улыбнулся, когда мама заглянула в лицо. Она так много работала, чтобы они жили не хуже, чем раньше. Она так старается ради него. – Кажется, я всем понравился.

Ложь успокоила ее, и Ишинори улыбнулся чуть искреннее. Он тоже должен стараться, очень сильно стараться. И тогда все будут счастливы.

Всю неделю чат «Принца тэнгу» гудел от сообщений. Промо-ролик, сделанный близнецами, собрал кучу просмотров, листовки тоже удалось раздать подчистую. Ишинори так и не нашел возможности поделиться новой песней, все время казалось, момент неудачный, а потом тайные репетиции после уроков поглотили его, он даже перестал вздрагивать от шорохов в квартире, когда возвращался. Мама ни о чем не догадывалась, и стало казаться, что все наконец идет так, как и должно. Идеально. И только слова в блокноте, родившиеся в ту ночь, нет-нет да всплывали в памяти, грустные слова про человека, который проживает жизнь за жизнью в поисках того, кто для него ближе всех на свете, но в конце погибает от его же руки.

...время не властно над сердцем горячим,

Но сколько еще тебя ждать, подскажи?

Мы с каждым рождением тратим удачу,

Лишь сожаленья все так же свежи...

Ишинори никогда не влюблялся, поэтому был уверен, что песня не о любви, а о чем-то большем, о том, что сильнее жизни и смерти, о чем-то горьком и сокровенном. О том, что он никогда не испытывал и едва ли испытает. Может, поэтому он не торопился делиться с товарищами – боялся оказаться непонятым.

В субботу он проснулся с бешено колотящимся сердцем. Ему снился кошмар, в нем было много дыма и огня, и кто-то кричал от ярости и боли, а на фоне безмолвно корчились черные человеческие фигуры. Даже проснувшись, Ишинори продолжал ощущать вонь горелой плоти, хотя никогда раньше ее не ощущал. Понадобилось несколько минут, чтобы остатки жуткого сна развеялись в солнечных лучах, пробивающихся сквозь не до конца опущенные жалюзи. Только после этого он почувствовал ароматы с кухни – вовсе даже не противные. Однако весь день Ишинори кусок в горло не лез от дурного предчувствия. Ему надо было под любым предлогом сбежать из дома, чтобы приехать в клуб пораньше и еще раз прогнать главный номер сегодняшнего выступления. От волнения его подташнивало и голова шла кругом.

– Я обещал позаниматься вечером с одноклассником, – как бы между прочим сообщил он матери после ужина. – С... Тоцуги. Его фамилия Тоцуги.

– Нет. Ты никуда не пойдешь.

Ишинори растерянно заморгал, не ожидал такого категоричного отказа.

– Но я уже пообещал, – попробовал он возразить. – Обещал помочь ему с английским.

Мамина спина была такой ровной, когда она поставила посуду в раковину, будто деревянная. Часы тикали, отмеряя оставшееся до старта время.

– Ты обещал мне! – вдруг сорвалась мама, и ее голос опасно зазвенел. – Ты обещал бросить эту... эту ерунду!

Она развернулась, и Ишинори увидел, что ее глаза влажно блестят, а потом она бросила на стол перед ним смятую цветную листовку: ту самую рекламку «Принца тэнгу», которую ребята обещали продюсеру распространить до субботы. Тогда Ишинори витал в облаках и даже не взглянул на нее, а стоило бы.

Потому что там было и его лицо тоже. Пусть в гриме, но не настолько, чтобы мать не узнала родного сына.

– Это... – проронил он, холодея от ужаса.

– Я знаю, что это!

– Я просто...

– Ты просто обманывал меня! – Мама все-таки заплакала, но злыми слезами, и Ишинори вместо стыда испытал ярость. Он не помнил, когда в последний раз позволял себе разозлиться, да и поводы всегда были такими банальными, что сейчас казались пустяком, недостойным упоминания. А вот теперь он действительно злился. «Это не ерунда! – хотелось выкрикнуть ему. – Это мечта! Это то, ради чего я живу!» Но если он так скажет, пути назад не будет. Следом за отцом он лишится и матери.

– Иди в свою комнату, Ишинори, – строго велела она, быстро смахивая слезинки с ресниц. – И ни шагу на улицу до понедельника.

Это был конец. Ишинори видел прямоугольник электронных часов за ее левым плечом, и цифры мигали все быстрее, в такт его сердцебиению, хотя, конечно, ему только мерещилось.

– В комнату! – поторопила мама. Ишинори опустил голову и прошел мимо. – Телефон. Живо.

Ишинори отдал его, и когда за спиной хлопнула дверь, злость и обида все-таки выплеснулись наружу. Ишинори сжал голову ладонями и зажмурился, давя крик. Пульс отдавался в ушах барабанным боем, и все прочие звуки исчезли.

Это не ерунда!

Не ерунда!

Не... ерунда...

Ишинори медленно расслабил руки, они опустились вдоль тела и безвольно повисли. Скользя по темной комнате невидящим взглядом, он заметил торчащий из школьного портфеля блокнот с набросками текстов и скетчами сценических образов. Достал и бездумно долистал до припева последней песни.

«Если лицо мое вспомнишь – тут же забудь.

Разный нам небом был уготован путь.

Если ты имя мое тихо произнесешь,

Вместе со мной умрешь,

Снова умрешь...»

Ишинори заметил, как сильно сжал пальцы, по шороху смятой бумаги. Эти строки преследовали его, даже когда он о них не думал. «Принц тэнгу» должен продолжать выступать, ведь тогда Ишинори сможет спеть их с настоящей сцены. И быть может... Может, они и впрямь что-то значат.

Он достал припрятанную сумку с костюмом и париком, быстро переоделся, перед зеркалом надел парик. Накинул поверх светлой одежды тонкую темную куртку и, оглянувшись напоследок, открыл окно. Он торопился. От сегодняшнего выступления зависело слишком многое, и как бы ни пыталась его остановить острая интуиция, он все равно выбрался из квартиры, рискуя жизнью, добежал до дороги и поймал такси. На оплату ушли последние отложенные деньги. Водитель ничем не выдал удивления, наверное, за свою жизнь встречал и не таких клиентов, но машина, словно назло, еле ползла в вечерних пробках. Ишинори смотрел, как за стеклом подмигивали яркие огни, и нервно наматывал на палец и подергивал кончик серебристо-белого локона. Он так сроднился с этим выдуманным образом, что почти не замечал его.

Телефон дома наверняка разрывается от сообщений встревоженных товарищей. Читает ли их мама? Если да, теперь она знает даже больше, чем хотела бы. Ни машинка для стрижки, ни новый, бедный район, ни смена школы не смогли отобрать у него мечту о мире, где он будет счастлив таким, какой он есть. Такси остановилось у заднего входа в клуб, Ишинори вышел и направился к двери, постепенно обретая уверенность.

– Эй! – позвал кто-то, и от стены отделилась высокая фигура в худи с накинутым на голову капюшоном. – Есть минутка? Надо кое-что обсудить.

Человек скинул капюшон и уставился на Ишинори тяжёлым взглядом.

– Я спешу, – ответил он максимально спокойно. Но когда лицо парня стало видно, Ишинори будто пригвоздило к месту. Они не знакомы, тогда откуда же это чувство? Радость?..

– Это недолго.

Свет тревожно замигал. Ишинори заставил себя говорить естественно, а сердце бешено билось.

– Если нужен автограф, то...

– На черта мне твой автограф?! Живо отвечай, зачем вы с Рюноске делали из меня дурака?

Ишинори испугался. Метнулся к двери, дернул на себя, но в последний момент не выдержал и обернулся. Псих в пыльных кедах смотрел с такой яростью, какой Ишинори никогда ни у кого не видел. И что-то между ними – и в них – неуловимо менялось.

– Ишинори, – проскрежетал незнакомец. И в голове само собой всплыло имя.

– Хаято? – неуверенно пробормотал Ишинори. – Откуда...

– ...я тебя знаю? – одновременно с ним закончил Хаято.

Хаято рванул к нему, однако преодолел только половину разделяющего их расстояния, как в недрах клуба что-то оглушительно взорвалось, и стало нестерпимо ярко и горячо. Ишинори ничего не успел понять – в спину ударило раскаленным воздухом, а после накрыла волна огня. Он должен был умереть сразу, но невероятным образом еще продолжал мыслить – а может, последние секунды для него просто так растянулись.

Концерта не будет. Он подвел группу. Мама не узнает, почему он это делал.

И последнее, о чем успел подумать Сайто Ишинори перед смертью: «Прости меня! Прости меня, Хаято...»

Глава 17. Вы – наша последняя надежда!

Ишинори пришел в себя сразу после того, как его тело сгорело в огне взрыва. Резко открыл глаза, и изо рта вырвался сдавленный хрип – так и не родившийся крик. Деревянные перекладины под потолком, как ни странно, быстро вернули в действительность, в которой он по-прежнему был вторым учеником оммёдзи Куматани Акиры с Канашиямы, и все пережитое осталось там, где ему и положено, – в воспоминаниях о... будущем?

Отдыхать в размышлениях было некогда, Ишинори сел и, борясь с дурнотой и головокружением, оглядел скромную обстановку комнаты, за которую он лично заплатил пышнотелому хозяину рёкана на окраине города Сакаи. Свеча в высокой подставке не горела, однако в жаровне теплились угли, разгоняя навязчивую прохладу месяца георгин, усиленную ветрами с близкого океана. Точно, они же пришли сюда, сопровождая торговый обоз братьев Тоцуги! В горном ущелье угодили в плен к черному оммёдзи, желающему кровавыми жертвами проложить дорожку в мир людей для демона-бабочки. Ее ядовитую пыльцу передала Ишинори куноичи Сэй – именно ее послали за ним те люди...

Все это быстро-быстро раскладывалось по полочкам в голове Ишинори, пока он не вздохнул спокойнее. Вот бы еще просто списать то пламя, те стихотворные строки, то узнавание на болезненный кошмар после опасного путешествия, но не получалось. Ишинори прижал холодную ладонь к шее возле уха, будто убеждаясь, что шрамы на месте. Его это успокаивало. Он – все еще он.

А Хаято?..

Мог ли он пережить ту страшную смерть в чуждом его пониманию будущем вместе с ним? И сам себе ответил с горечью – мог. Но почему тогда молчал? Почему сразу не поделился? Ишинори до боли закусил губу, понимая, что есть лишь одна причина: он не доверял Ишинори. Больше не доверял.

И тут же новая вспышка воспоминаний заставила беспокойно заозираться. Флакон с ядом. Надо скорее найти его, убедиться, что он тот самый. Ишинори рванулся с футона, но сразу повалился на бок, ударившись локтем. Тело подвело, стало мягким и рыхлым. Лежа, Ишинори обратился к своей ки и с замиранием сердца прислушался к ее слабому отклику. Насколько же он себя истощил той схваткой?! Если сейчас кто-то из Фудзимикё ворвется в комнату, Ишинори ничего не сможет им противопоставить. И все же он загнал страх поглубже и осторожно поднялся на колени.

Узел с вещами и аптечный короб нашлись тут же. Ишинори испустил долгий выдох облегчения, подполз ближе и проверил сохранность подаренных Сэй вещей – флакон с ядом и сверток с демонической пыльцой на месте. «Слава богам! – мысленно воскликнул Ишинори и дрожащими руками спрятал свои сокровища обратно. – Мне это не приснилось». Лишь на миг, но он едва не перепутал реальность и сон. То, что было недавно, и что было давным-давно.

Или только будет.

Ишинори зажал нужные точки на ладонях и затылке, чтобы прояснить разум и охладить эмоции. Сейчас важнее другое – необходимо найти Хаято и убедиться, что с ним все хорошо, что он не ушел.

За пределами комнаты гулял сквозняк. Денег хватило лишь на такое жилье, где скрипели ветхие доски и пахло потрошеной рыбой. Ишинори держался за стену одной рукой, стараясь идти медленно, но ровно, стискивал зубы, когда силы его покидали. Возле лестницы замер и прислушался к шуму голосов внизу: за столами располагался люд, пришедший подкрепиться или пропустить по пиале дешевого пойла. Накануне поздним вечером все казалось иным, особенно там, возле пруда во внутреннем дворе. А может, Ишинори начал смотреть на вещи по-другому. Он раздраженно мотнул головой, роняя на лицо длинную прядь, выскользнувшую из-под ослабшей тесьмы, и тогда различил голос Хаято. Он говорил неразборчиво, но довольно громко и бодро. Привлеченный им, как мотылек огнем, Ишинори продолжил путь.

Хаято, скрестив ноги, сидел за низким столиком в компании пары бедняков в линялых то ли синих, то ли серых кимоно. Их голые икры были мускулистыми, тела – худощавыми, а кожа – темной от солнца.

– Ишинори? – Хаято поднял взгляд и увидел его на верхних ступенях. – Как ты...

Договорить не успел: вскочил и кинулся на помощь, когда Ишинори опасно покачнулся, балансируя на краешке ступеньки. Пахнуло горячей, дымной – аж в горле запершило – ки, и вот уже Хаято стоит рядом и держит за плечи.

– Ты нездоров, – с укором обратился он к Ишинори. – Полежал бы еще немного, мы никуда не спешим.

– Где учитель? – первым делом поинтересовался Ишинори.

– Ушел.

– Ушел? – переспросил он недоуменно. – Он хотя бы возвращался из ущелья?

Взгляд Хаято потяжелел и изучал Ишинори уже не с волнением, а с тревогой. Впрочем, рук он так и не отнял, продолжая бережно удерживать от падения, пусть Ишинори падать и передумал.

– Ты пролежал два дня. Учитель вернулся, но вскоре снова ушел, потому что его попросили о помощи. Ты знаешь, его только помани необычной историей.

Все, что Ишинори аккуратно расставил в своей голове по местам, вновь перепуталось. Наверное, лицо у него было совсем уж растерянное, раз Хаято потянул его за собой вниз.

– Идем, тебе надо присесть и чем-нибудь перекусить. Так сразу не скажешь, но здесь варят вкусный рыбный суп с водорослями.

Ишинори позволил обращаться с собой, как с больным ребенком, и под любопытными взглядами пары за столом опустился на промятый дзабутон. Так и впрямь стало лучше, по крайней мере, земля больше не уходила из-под ног. Хаято махнул молоденькому мальчишке-подавальщику, велел принести еды и новый чайник, а после кивнул Ишинори на робеющих от такого соседства людей.

– Они из рыбацкой деревеньки к западу отсюда. Пришли в город в поисках оммёдзи.

– Господа, – оба мужчины в разнобой принялись кланяться, – не откажите в помощи! Вы – наша последняя надежда!

На них лениво оборачивались, не прекращая разговоров и не отвлекаясь от еды. Видно, в здешних местах привыкли ко всему.

Ишинори вздрогнул от громких голосов и виновато улыбнулся Хаято, мол, не обращай внимания. Тот нахмурился, глядя с сомнением и беспокойством, и Ишинори отвел взгляд, привычно пригладил волосы на плече, не уверенный, что не выдаст себя. Пока Хаято казался ему чужаком даже больше, чем в первые дни после выздоровления, но хуже всего становилось от мысли, что, возможно, настоящий чужак из них двоих – именно Ишинори.

– Расскажите ещё раз, в чем дело? – попросил Ишинори.

– Беда, господин оммёдзи, ой, большая беда, – не разгибая спины, заговорил один. – На нашу деревню напали крабы!

Ишинори молча переглянулся с Хаято, тот пожал плечами, подтверждая слова просителя.

– Но это не простые крабы, – продолжил он. – Из моря вышли сотни ёкаев, все смели на своем пути, порвали сети, затоптали огороды, напугали женщин и детишек. Не иначе как проклятье на нас обрушилось.

Перед Ишинори поставили миску дымящегося супа и чайник. Хаято взялся разлить чай по пиалам, пока второй проситель подхватил рассказ:

– Мы уж подумали, миновало самое страшное, но не тут-то было. Той же ночью вода у берегов окрасилась в красный, и клянусь всеми богами, до утра не смолкало пение! У нас даже бывалые рыбаки, которым и Умибозу нипочем, и те тряслись от страха. А если прислушаться как следует, так и тянут выйти из дома и того... пойти к морю. В первую-то ночь старик Рикуго и пошел. Говорит, «море меня любит, и кто его уважает, тому бояться нечего». И не вернулся.

– Сколько прошло времени? – спросил Ишинори.

– Сегодня будет третья ночь.

Ишинори задумался. Прежде он бы не особо сомневался, помогать этим людям или нет, но нынче их беда казалась смешной в сравнении с его собственной. А стоило только подумать о ней, как на голову будто опускался тяжелый самурайский шлем, а от вида и запаха еды начинало тошнить.

– Эй, – Хаято тронул его за плечо. – Ты оставайся, отдыхай, как велел Куматани-сэнсэй, а я проверю, что за песнопения у них в деревне. Одна нога тут, другая там.

Он уже собрался дать ответ, как Ишинори схватил Хаято за руку, напугав и его, и себя.

– Нет! Один ты не пойдешь.

– Да что со мной сделается? После той крылатой... – Хаято понизил голос, – мне, кажется, уже ничего не страшно.

– Все равно. – Ишинори так встревожился, что кровь отхлынула от лица, и снова стало нехорошо. – Идем вместе, иначе никак.

Навязчивый рыбный запах супа забивал ноздри и чем дальше, тем сильнее становился ненавистен. Ишинори сглотнул и потянулся к грубой глиняной чашке, но пальцы дрогнули, и чай вылился на стол, промочил рукав кимоно и обжег запястье.

– Сегодня до ночи мы придем в вашу деревню, обещаю, – обратился к просителям Хаято, и они поклонились друг другу на прощание. Ишинори от головокружения уже едва видел их удаляющиеся фигуры. Он бы непременно упал, если бы не плечо, вовремя подставленное Хаято. Лишь на пару мгновений позволив себе на него опереться, Ишинори выпрямился и с сожалением посмотрел на обвисший рукав.

– Если бы знал, что путь так опасен и длинен, взял бы больше сменной одежды.

– Нашел чем голову забивать, – хмыкнул Хаято. – И к чему это упрямство? Видно же, что ты на ногах не стоишь. Я бы и один сходил, быстрее бы вышло.

– Со мной все хорошо. – Ишинори огляделся по сторонам и добавил тише: – Лучше поговорить за закрытыми дверьми.

Так они и поступили. Ишинори по привычке потянулся за талисманами, чтобы оградить их разговор от любопытных ушей, но за пазухой ничего не было – офуда закончились еще там, в глубине пещеры. Ишинори почувствовал себя вдруг таким беззащитным и уязвимым, что не смог скрыть исказившей лицо гримасы не то страха, не то злости. Хаято стоял рядом и, разумеется, ее заметил.

– Сядь, если тебе плохо. Не издевайся над собой, – предложил он и кивнул на футон, с которого Ишинори не так давно поднялся.

Ишинори послушно сел, но прежде взял набор игл – следовало привести тело в порядок.

Хаято прошелся по комнате, будто нарочно избегая долго смотреть на Ишинори. Его широкая спина маячила перед глазами. Он то проверял жаровню, подержав перемотанную тканью ладонь над углями, то подходил к закрытой перегородке, ведущей на внешнюю галерею. Ишинори плотно сжимал губы, пока втыкал в себя длинные тонкие иглы, и приносимая ими краткая боль не давала ему забыть, в каком он положении. Если об этом вообще можно было забыть...

– Душно, – произнес Хаято и распахнул перегородку, впуская в комнату ароматы влажной земли вечно затемненного дворика и шорох медленно опадающих листьев. Снаружи было свежо, но вовсе не так холодно из-за яркого полуденного солнца, но Ишинори мгновенно покрылся мурашками. Последняя игла выскользнула из пальцев, едва Хаято повернулся к нему лицом. Его крепкая фигура заслонила свет сжавшемуся на футоне Ишинори.

– Иши... – проронил Хаято и замолчал, будто больше сказать было нечего. – Иши, нам надо поговорить.

– Ты давно так меня не называл, – слабо улыбнулся Ишинори, бережно складывая иглы. – Навевает воспоминания.

И сам же поежился от того, как прозвучало это слово.

– Именно об этом я хотел поговорить. – Хаято перестал метаться и выдохнул. – Неужели тебя все еще разыскивает твоя...

– Они мне не семья, – перебил Ишинори, умудрившись даже не повысить голоса.

– Да плевать, кто они, – так же резко ответил Хаято. – Мне важно знать, что они могут сделать, если найдут тебя. И почему до сих пор ищут? Даже наняли... – губы недовольно дрогнули, – куноичи.

Ишинори ждал и боялся этих вопросов. Ответить по-прежнему было нечего, он лишь жалел, что не может просто солгать так, чтобы Хаято поверил. Кому угодно мог, а ему – нет.

– Почему молчишь? – продолжал допытываться Хаято. Его спокойно вытянутые вдоль тела руки напряглись, проступил рельеф натруженных ежедневными тренировками мышц. – Так сложно ответить честно?

«Да», – в мыслях признался Ишинори, а вслух произнес:

– Я просто не знаю ответа, – почти не покривил он душой. – Но Хаято... Это страшные люди. Я не хотел, чтобы вы с учителем когда-либо узнали об их существовании.

– Что за чушь ты несешь, а?! – сорвался Хаято. Его голос стал похож на ворчание хищника. – Мы для тебя настолько чужие, что даже в свои проблемы нас посвящать не желаешь?

– Не в этом дело, – стушевался Ишинори. – Ты меня хоть слышишь? Это знание опасно.

– Опаснее демона из Ёми? Я его, если ты видел, уложил своей новой техникой.

Ишинори не мог не улыбнуться, глядя на Хаято. Наверное, он жаждал похвалы, ведь его упрямство окупилось, и удар с применением ки был действительно и сильным, и красивым.

– Возможно, – ответил он тихо. – Много времени прошло.

Хаято резко подался вперед и опустился на одно колено. Его лицо оказалось точно напротив: ни отвернуться, ни спрятаться.

– Тогда тем более. Не желаешь пока говорить, не говори. Но не думай, что удастся, как в детстве, отделаться жалостливой мордашкой. Я должен знать все, если хочу... если я хочу...

Он замолк, и Ишинори воспользовался паузой.

– Ты обещал верить мне, и я не смею больше просить тебя держать обещание. Когда мы дождемся учителя, я уйду.

– Как? – опешил Хаято. – Куда уйдешь?

– Этого я тоже пока не знаю. В Ямато полно дорог, по которым можно странствовать, а чем заработать себе на горстку риса, я найду.

Едва Ишинори договорил, Хаято схватил его за плечи и тряхнул с такой силой, что зубы клацнули друг о друга.

– Не смей так больше говорить! – рыкнул он. – Понял? Если вздумаешь бросить нас... меня, то лучше начинай молиться всем богам, потому что я тебя все равно найду, и мало не покажется.

И столько праведной ярости было в голосе, в блеске глаз, в напряженной шее, что впору залюбоваться. Ишинори положил ладони на его предплечья и мягко, но настойчиво отстранил от себя.

– Если ты так говоришь, хорошо. Не уйду.

Разумеется, если придется, Ишинори нарушит слово – не привыкать. Просто эта сцена напомнила детство, окунула в прошлое, и в груди тонко заныло что-то забытое и оттого тревожное. На Хаято он больше не смотрел, а вот его взгляд продолжал ощущать горячей тяжестью. Хаято всегда был упрямцем, только на каждое упрямство найдется своя хитрость.

«Подлость, – подсказала совесть. – Трусость». И пусть так. Главное, чтобы дорогие люди не пострадали.

– Лучше скажи наконец, где учитель? – перевел он тему. – Зачем он понадобился местным? Разве в таком большом городе нет своего оммёдзи?

Хаято сел там же, подогнув под себя ногу. Он тоже был вынужден сменить наряд после битвы с демоницей, и кимоно оттенка опавших листьев, рыже-коричневое, с рисунком из мелких цветков широколистника, очень шло его густым волосам с удивительным красноватым отливом и смуглой коже. Из-под ворота выглядывали края сине-зеленого нижнего платья. Ишинори смотрел, ловя себя на мысли, что видит друга будто впервые после долгой разлуки. Так изменился... Возмужал... Откуда в нем эта сила, это ощущение спокойной надежности? Ишинори моргнул и заставил себя отвернуться.

– Может, и есть, – меж тем ответил Хаято на последний вопрос. – Но этому подавай самого хорошего. И откуда узнал, что Куматани-сэнсэй в городе? Знаешь, – он усмехнулся, – иногда мне начинало казаться, будто учитель все про себя придумал, ну, что он крутой оммёдзи из столицы. Но вот когда перед ним так рассыпаются в лести, начинаю снова верить.

Слово за слово, Ишинори узнал-таки, что накануне приходил богатый торговец из местных, слезно просил снять проклятие с единственной дочери. Проявлялось оно в том, что бедняжка, едва только касалась воды, делалась лицом как уродливая рыбина. А возраст у нее самый подходящий для замужества, и напасть эта будто нарочно подобрала время, чтобы распугать женихов.

– Папаша боится, что слухи разойдутся, и тогда дочку его никто в свой дом не возьмет. Если не врет, то девчонку и правда жалко, так и помрет от жажды.

– Далеко дом этого торговца?

– Хм... – Хаято задумчиво поворошил волосы на затылке. – Я не спросил.

– А имя его хоть спросил?

– Вроде Дзиннан или Дзаннин. Да, кажется, Дзаннин.

Ишинори потянулся, проверил, как отзывается сначала тело, а следом и ки, после чего решительно поднялся на ноги.

– Тогда займемся бедой этих рыбаков с их крабами, а потом разыщем торговца Дзаннина и узнаем, не нужна ли учителю помощь. А пока мне надо сходить кое-куда.

– Куда? – разумеется, спросил Хаято.

– Для начала на рынок.

Хаято нутром чуял: с Ишинори что-то не так. Нет, он по-прежнему не ощущал духовной связи, однако тут и невооруженным глазом заметно, как нервно он себя ведет. Эта ниндзя ему что-то сказала? Сделала? Хаято терялся в догадках, но куда страшнее было понимать, как сильно ошибался все это время. Не год, не два, не всю жизнь – а, возможно, много-много жизней подряд. Так, как Хаято, наверное, не облажался ни один человек в мире.

Невиновен. Пока Ишинори лежал в забытьи, Хаято постоянно прокручивал в мыслях это слово. Он невиновен. Стоило признаться себе, что Хаято всегда это чувствовал, просто разум застилала пелена тупой ярости, накопленной за века. Наверняка так оно и было, и Хаято нес эту ярость, эту ненависть, как знамя, неспособный увидеть истину.

Ишинори невиновен.

Он может быть невиновен.

Обтирая его лицо, шею и руки влажным полотенцем, Хаято видел перед собой не убийцу, а жертву. Кто-то преследовал его, мог найти и подставить. Эта догадка и приносила ни с чем не сравнимое облегчение, и стягивала сердце тугой петлей вины и сожаления. Пусть Хаято пока вспомнил не все свои перерождения (он и поверил-то в них окончательно только после разговора с Котаро и взгляда на ущелье с высоты), уже представлял, сколько зла причинил Ишинори. И получается... ни за что? Их семья погибла не от его рук, и деревня сгинула в огне не по его желанию. Так, что ли?

И тогда голова начинала невыносимо болеть, будто в виски и затылок забивали раскаленные гвозди. Усмиренная злость пыталась воскреснуть, голос внутри велел одуматься, завершить бесконечную погоню, сжав беззащитное горло или прижав ладонь к блестящему от пота лицу спящего. И самое жуткое: Хаято почти видел, как делает это, и поспешно покидал рёкан, чтобы побродить по чужому городу. Поэтому просьбу отвести на рынок исполнил с легкостью. Ишинори принял ванну – после нескольких дней в горячке это было необходимо – и подготовил талисманы, без которых наотрез отказался покидать рёкан. Солнце начало свой путь к закату, хотя на шум и толкотню рынка это не повлияло. Сакаи – портовый город, один из тех, кто торговал с далекими землями. Здесь с раннего утра, еще до восхода, и до темноты бурлила жизнь, хотя даже беззвездными ночами нельзя быть уверенным, что не встретишь на улице бродягу, пьяницу, а то и грабителя, способного убить за пару медных монов. Однако сейчас еще было светло, и рынок гудел на все лады, предлагая наперебой диковинные сладости, пряно пахнущие травы, пилюли от всех болезней, яркие ткани, золотые и серебряные украшения, перламутровые гребни, свитки с живописью и даже оружие. Никто здесь не знал, что мимо проходят ученики оммёдзи, и голоса не стихали ни на мгновение.

Хаято поморщился от тяжелого рыбного запаха и локтем легко сдвинул с дороги зазевавшегося покупателя.

– И все-таки что нам здесь надо? – спросил у Ишинори.

– Помнишь Окамото Такаюки? – издалека начал тот, ловко просачиваясь сквозь людскую массу.

– Хотел бы, да не забуду, – процедил Хаято. Рана на животе пусть и не причиняла прежних страданий, никуда исчезать не спешила, и бинты стали обязательным элементом его нарядов. – А при чем тут он? Разве старик не сошел с ума?

– Ты не задумывался, почему он из всех оммёдзи выбрал именно Куматани-сэнсэя?

Ишинори ненадолго скрылся с глаз за растянутым двумя торговцами отрезом алого шелка. Хаято поспешил за ним и обнаружил терпеливо ждущим возле лотка с побрякушками из жемчуга и морских ракушек. Торговала молодая женщина с усталым взглядом, и улыбка Ишинори заставила ее саму улыбнуться в ответ.

– Возьмите, не пожалеете. – Она протянула гребень, инкрустированный мелким розовым жемчугом. – Никакая красавица не устоит перед таким подарком. Если ваша избранница расчешет им волосы, ее сердце навеки станет вашим.

Ишинори хитро подмигнул Хаято и ответил ей с притворным огорчением:

– Боюсь, в волосах моей «избранницы» этот гребень растеряет все зубья.

Оставив продавщицу в растерянности, он пошел дальше, и когда Хаято снова нагнал его, собираясь потребовать объяснений, увидел, что нежная улыбка погасла, уголки губ опустились, и Ишинори беспомощным жестом обхватил себя за запястье.

– Здесь так шумно, – пожаловался он. – Кажется, я поторопился с прогулками.

Хаято тронуло, что он признался в слабости перед ним, чего редко себе позволял. Прикоснулся к его плечу – точнее, попытался. Ишинори будто невзначай отошел на шаг и поправил рукав кимоно.

– Так вот, Окамото Такаюки. На мысль искать помощи именно на Канашияме его навел владелец судна, который наверняка связан с Фудзимикё. Я не могу успокоиться, пока не поговорю с ним.

Он смотрел в сторону, и Хаято не удавалось поймать его взгляд. Да и слова звучали как-то...

– Это было весной, зачем продолжать копаться в той истории?

Ишинори молчал, и тогда до Хаято дошло.

– Ты думаешь, что это твоя... те, кто тебя ищет?

Ишинори поджал губы, и тревожная морщинка залегла меж бровей, когда он обернулся.

– Я понимаю, что напрасно втягиваю тебя в это дело. Наверное, мне вовсе не стоило говорить, куда я иду и зачем. Я... – Тонкая рука взметнулась, и пальцы прижались к виску. – Устал.

Хаято никогда не считал себя психологом, а уж в случае с Ишинори и подавно не мог угадать, что скрывается за его улыбками и речами. И все же сейчас почувствовал за коротким «устал» нечто большее, чем физическое недомогание после проклятого ущелья Айсё.

Но что именно, так и не понял.

– Эй, купите шерсти на новое кимоно! – громко выкрикнули сбоку. – Тончайшая ткань, но какая теплая!

– Лучшие мастера расписывали эти веера! Горы, моря, луга! Все что душе угодно!

Хаято отвлекся на секунду, а Ишинори снова растворился в толпе. Замелькали перед глазами пестрые краски, одинаковые лица, блеск серебра и бронзы. Хаято не заботился, толкнет он кого или собьет с ног, – он искал Ишинори. Вдруг перед ним как из-под земли возник высокий крепкий мужчина, проверяющий на прочность самурайский доспех. Хаято задел его плечом, торопясь вперед.

Но не тут-то было.

– Демоны Ёми! – взревел здоровяк и схватил Хаято за воротник. – А ну стоять, бедняцкое отродье!

Хаято от неожиданности позволил притянуть себя и вырвался только когда бежать было поздно. Вокруг мгновенно образовалась пустота – люди расступились, теснясь и перешептываясь. Продавец вжал голову в плечи, шепотом бормоча молитвы.

– Мне некогда, я спешу, – бросил Хаято и оглянулся туда, где исчез Ишинори. Не стоило слушать его и выпускать из комнаты. Ишинори снова обманул.

– Наглец! Ты как разговариваешь с Великим Тацуоми?!

Здоровяк навис над Хаято, красный от гнева. Пальцы сомкнулись на металлической пластине доспеха и смяли, как лист бумаги. Продавец от молитв перешел к жалобному скулежу.

Хаято нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Оказавшись в дураках в очередной раз, он тоже готов был рычать и ругаться.

– Молчишь?! Тогда умри!

Толпа отшатнулась как один, заплакал ребенок. Кто-то велел звать начальника городской стражи, но его быстро заткнули. Видно, Великий Тацуоми был известной личностью, впрочем, Хаято это не волновало. Удар могучего кулака он встретил открытой ладонью и тут же послал ки от средоточия вверх, по руке до самых пальцев. Не задумываясь, не сомневаясь. Тацуоми взвыл от боли, и только тогда Хаято понял, что сделал, и волна ки хлынула обратно, обжигая до невидимых волдырей. Он замахал рукой, будто она и правда горела, но Великому Тацуоми пришлось куда хуже. Проклиная Хаято на чем свет стоит, он звал на помощь стражу, целителей и самого префекта, а бедный продавец уже не знал, доживет ли до вечера.

– Видели парнишку с белыми волосами? – спросил Хаято, пока все взгляды были обращены к нему. – Невысокий, худенький.

Время уходило. Ишинори уходил тоже – все дальше и дальше.

«Когда мы дождемся учителя, я уйду».

А что, если он не стал ждать?

Мальчишки, клянчившие монеты у богачей, вышли вперед.

– Я видел, – шмыгнул он носом. – Туда пошел.

И указал направление грязным пальцем. Хаято полез за пояс, где прятал деньги, и отдал почти все.

Рынок, наконец, остался позади, и перед Хаято блестела на солнце полоска морской глади, которую загораживали суда, пришвартованные в порту Сакаи. Что бы в таком месте делать Ишинори? Разве только уплыть...

Мысль оборвалась от удара по затылку. Хаято еще немного продержался в сознании, пока его не повалили и вонючая влажная ткань не заслонила собой свет...

Глава 18. Как раньше уже не будет

Очнулся Хаято в полнейшей ярости!

Его окружала темнота, твердая поверхность стискивала со всех сторон, словно он очутился в гробу. Пахло солью, рыбой и мокрым деревом. Сначала Хаято задергался, пытаясь выбраться, но ударился макушкой и притих. Последнее, что помнил, – силуэты корабельных мачт в порту, потом новый удар, и злость возросла в разы. Хаято уперся ногами в одну преграду, спиной – в другую и напрягся. Его усилия сопровождались скрипом, но ни к чему не приводили.

– Демоны Ёми! – вырвалось громко. – Выпустите меня!

Он уже сообразил, что его похитили. Его! Похитили! В памяти всплыли обрывки схожих воспоминаний. Возможно, такое происходило с ним не впервые, но конкретно сейчас Хаято не знал, что делать. Кричать и угрожать бессмысленно, едва ли к его словам прислушаются. А Ишинори? Может, тоже схвачен?

Хаято стиснул зубы и уперся сильнее. Из-за тесноты приходилось скрючиваться до боли в спине, лишь бы поместиться, а по тому, как затекло тело, ясно, что времени прошло достаточно много.

– Да чтоб вас... – пробормотал он неизвестно кому, и в животе погорячело. Ки поспешила на помощь хозяину, и тотчас же запахло тлеющей древесиной. Испугавшись, как бы не сжечь самого себя, Хаято постарался взять энергию под контроль, но куда там! Она так и рвалась из него, будто ей тоже не нравились темнота и теснота. Зарычав от усилий, он резко выпрямился, и стенки деревянной клетушки развалились, распространяя щекочущий нос душок гари.

Хаято быстро вскочил и огляделся: хоть особо светлее и не стало, из маленьких окошек по обеим сторонам проникал свежий воздух и вместе с ним – скудные крохи закатного света. Еще не вечер, значит, Хаято пробыл в плену от силы пару часов. За это время Ишинори мог уйти уже очень и очень далеко. Или уплыть.

Тут Хаято ощутил легкое покачивание под ногами, а накатившая следом волна заставила его пошатнуться.

Он на корабле.

Открытие не радовало, покидать Сакаи настолько радикальным способом он пока не планировал. В недрах корабля тоже оказался впервые, но догадался, что если хочет выбраться, то нужно искать лестницу. Сделал шаг и снова пошатнулся – хоть качка и едва ощущалась, в животе от нее образовалась неприятная легкость. Так, шажок за шажком, постепенно привыкая к движению пола, Хаято добрался до лестницы и уже почти взялся за перекладины, намереваясь вскарабкаться и откинуть крышку люка, как вовремя одумался. Кто знает, что ждет его наверху. Размял пальцы, ощущая беспокойство ки. Как живая, она предвкушала схватку.

– Так не пойдет, – сам себе тихо сказал Хаято и запрокинул голову. Где-то там мог быть Ишинори, и первое, что Хаято надо было сделать, – найти его.

Он отошел ближе к нагромождению перетянутых канатами тюков и прислушался – на этот раз не к звукам извне, а к ощущениям внутри. Он искал тонкую ниточку, связывающую их с Ишинори, она ведь не могла исчезнуть бесследно. Что-то же не давало Хаято потерять его среди десятков перерождений, тянуло к Ишинори. Хаято закрыл глаза, чтобы ничего не отвлекало, и на обратной стороне век словно вспыхнула необъятная галактика. Он парил в ней крохотной точкой света, мельчайшей звездной пылинкой, и мимо проносились целые вселенные, прекрасные и непостижимые. Хаято был таким маленьким рядом с ними и все же ощущал в себе невиданную доселе мощь. Он был ничем – и всем одновременно.

Наконец среди многоцветья созвездий появился теплый огонек. Он мерцал, словно посылал сигналы. «Найди меня», – говорил он. И Хаято сразу узнал его. Вселенная схлопнулась, и осталась лишь невесомая, легкая и прозрачная алая нить, тянущаяся от его мизинца. Хаято растерянно смотрел на нее, пока та не начала блекнуть под натиском окружающей темноты. Тогда Хаято опомнился и поспешил туда, куда она направляла.

Крышка люка тяжело ударилась о просоленные доски, и в отверстие хлынул свет. Хаято выбрался и первым делом убедился, что нить никуда не делась. Извиваясь, она прошла сквозь закрытую дверь палубной надстройки. Хаято поспешил вперед, и на его везение замок оказался не заперт, а внутри спиной к нему на одно колено припал Ишинори, а циновки под ним пропитались кровью.

– Ишинори? – зачем-то уточнил Хаято. – Что ты...

Ишинори обернулся, и наконец стало видно, над чем он склонился.

Хаято невольно отступил на шаг, и они оба услышали голоса снаружи.

– Тс-с-с... Ни слова, – одними губами велел Ишинори, а Хаято не сводил глаз с мертвого тела перед ним. Мужчина в коротком темно-красном кимоно раскинулся на циновках, сильно запрокинув голову, а рядом валялся самурайский рогатый шлем. Грудь и живот прикрывал доспех вроде того, что сегодня на рынке присматривал Великий Тацуоми, но он его не спас – резаная рана пересекала горло, запах крови ржавчиной оседал на языке. Хаято забыл опыт всех своих смертей перед лицом смерти вполне реальной, той, что смотрела на него закатившимися зрачками покойника. Ишинори смотрел тоже, и его ладони, белые и нежные, отвратительно багровели.

– Я хотел ему помочь, но поздно, – шепотом оправдался он.

Хаято молчал.

– Ты мне не веришь? – Ишинори посмотрел на свои руки, и гримаса омерзения на миг исказила черты. – Это не я его убил.

Голоса за дверью приближались. Хаято оглядел помещение – спрятаться негде. Единственное окошко высоко, да и решетку быстро не выломать, никакой мебели, кроме низкого стола, вокруг которого сгрудились промятые подушки и звериные шкуры. Здесь же была лестница, ведущая, вероятно, на смотровую площадку. Хаято поспешно заблокировал дверь брусом, а Ишинори все это время не отрывал от него взгляда, не делая попыток помочь.

– Ты видел убийцу? – наконец спросил Хаято. Ишинори помотал головой. – Кто это вообще такой?

Ответить Ишинори было не суждено.

Дверь рассекли ударом катаны, а следом разнесли в щепки. Хаято только успел отскочить, как в раскуроченный проем втиснулось сразу трое, на вид – отъявленные головорезы: двое в коротких кимоно, подпоясанных простой веревкой, один и вовсе голый, в одних только фундоси. Все трое босые, но направленные на Хаято острия мечей быстро отбили желание их разглядывать.

– Итагами-сама! – один из них, чью щеку изуродовал след старого ожога, первым заметил труп. – Убью-у-у!

Он вскинул катану над головой, намереваясь разрубить Ишинори напополам, и тело Хаято опередило разум. Он метнулся наперерез и успел отвести удар в сторону. Катана вошла глубоко в доски пола. Тощий с перебитым носом кинулся на выручку, и тут-то Ишинори отмер и крикнул:

– Фудзимикё!

Незнакомое слово остановило троицу. Тот, что был крепче и старше остальных, с сединой в грязных волосах, собранных в слабый узел, жестом велел товарищам прекратить.

– Ты один из них? – спросил он сиплым голосом.

Хаято переместился поближе к Ишинори, но так, чтобы одновременно видеть всех. В каюте стало тесно, трое сразу не смогли бы орудовать мечами, однако хватило бы и единого сильного взмаха, чтобы кто-нибудь пострадал. Хаято помнил драку с капитаном Ватанабэ из поместья Окамото и повторять не желал. Меж тем старший (так Хаято решил его называть) бросил взгляд на мертвеца и помянул демонов. Ишинори молчал так долго, что Хаято забеспокоился. Но все же ответил:

– Меня прислал Окамото Такаюки.

– Этот старый лис? – презрительно выплюнул старший.

– Верно, – кивнул Ишинори, и его поза и голос стали увереннее. Ничего не напоминало о той растерянности и мольбе, что Хаято видел минуты назад.

– Они убили Итагами, – встрял обожженный. – Разрубим их на куски!

Он освободил застрявшую катану и снова направил на Ишинори. Кончик клинка подрагивал в опасной близости.

– Он не убивал, – вмешался Хаято. – Выслушайте сначала.

– Всякий раз, когда к Итагами являлся кто-то из Фудзимикё, дело не сулило ничего хорошего, – мрачно нахмурился старший. – Убьем вас и сбросим морским ёкаям свежего мяска.

Хаято сглотнул. Он чувствовал себя в ловушке, кругом стены, а за ними – глубокие воды. О смысле разговора он подумает позже, а пока надо найти способ сбежать.

– А ну разошлись, Умибозу вас сожри! – раскатистым басом донеслось с палубы, следом тощий и обожженный разлетелись, как соломенные куклы, а в дверях вырос Великий Тацуоми. Хаято понял, что их тяжелое положение стало совсем безвыходным. Здоровяк, само собой, первым делом узнал Хаято, и глаза налились кровью.

– Мелкий гаденыш! – взревел он. – Да я тебе голову оторву!

А потом увидел мертвого Итагами, и квадратное, багровое от ярости лицо мигом побледнело.

– Ка... капи...

Хаято сделал шаг назад и вбок, загораживая Ишинори. Куматани-сэнсэй заклинал не использовать оммёдо против людей, какими бы дурными они ни были, но, кажется, сейчас самое время нарушить правила.

– Почему он в крови? – как-то по-детски спросил Великий Тацуоми.

– Он мертв, болван! – рявкнул обожженный. – Сам, что ли, не видишь?!

– Но, Ики, он же шевелится...

Хаято сглотнул. Он видел настоящего демона из Ёми, а вот ожившего мертвеца – никогда. И хотелось бы посмеяться над глупой шуткой, только вот за спиной что-то закопошилось, зашуршало и заскребло, будто ногтями. Ишинори оказался смелее. Развернувшись, он успел уклониться, и скрюченные темные пальцы едва не полоснули ногтями его по лицу.

– В сторону! Все прочь! – приказал он. Никто не дрогнул, их взгляды пристыли к чему-то позади Хаято. Он обернулся, и внутри все вскипело от буйства ки. Только это его и спасло, и существо, бывшее недавно Итагами, с рокочущим рыком отшатнулось от него. Ишинори выхватил бумажный талисман, вспыхнувший голубым пламенем, и мертвец взвыл по-звериному, отпрыгнул к стене и быстро вскарабкался к потолку. Когти оставляли глубокие отверстия.

– Колдовство! – ахнул тощий.

Хаято вспомнил, что он тоже ученик оммёдзи, а заодно порадовался, что Ишинори настоял на талисманах перед выходом. Без прежнего ужаса он посмотрел наверх – Итагами распластался в углу, вывернув шею, и перерезанное горло едва держало голову, отчего она заваливалась назад, открывая смертельную рану. Черные глаза смотрели с голодной жадностью, рот стал шире, от его уголков разошлись неровные трещины, и когда Итагами облизнулся, в жуткой пасти блеснули иглоподобные зубы.

– Итагами-сама, – проронил обожженный.

И мертвец кинулся на него.

Крик несчастного оглушил, но перед этим Хаято услышал треск рвущейся плоти. Брызнула кровь. Хаято забыл и про талисманы, и про заклинания – голыми руками схватил монстра за плечи и с воплем отшвырнул к окну. Тварь ловко перевернулась в воздухе и приземлилась на все четыре конечности, точно зверь. Ишинори метнул в него целую россыпь талисманов, и они заключили Итагами в круг из парящих бумажных полосок. С ревом мертвец попытался вырваться, однако к талисманам прибавилось заклинание – Ишинори опустил ресницы и читал его ровно, будто сидел подле учителя на солнечном склоне Канашиямы. Кровь, обагрявшая пальцы, запятнала еще и подбородок и оставила след на нижней губе. Теперь сам Ишинори, бледный и беловолосый, напоминал восставшего покойника. Хаято опустился на пол, скрестив ноги, и присоединился к заклинанию Ишинори своей ки. Мертвец протяжно взвыл, и из всех его отверстий засочилась черная жижа. Срываясь каплями, она оставляла на циновках дымящийся след. Удушливо-сладкий запах заполнил помещение в противовес жуткому виду корчащегося в новой агонии мертвеца.

И вдруг Ишинори сбился.

Простой человек не заметил бы, но оммёдо не терпело ошибок. Плавный поток ки дрогнул и прервался, Хаято почти видел это, хотя его глаза тоже были закрыты. Вспыхнули и осыпались пеплом талисманы. Итагами раскинул руки и бросился вперед. На его пути немедля вырос Великий Тацуоми и могучим ударом прибил к полу. Раздался треск шейных позвонков. Хаято, позабыв о страхе, оседлал отчаянно царапающего мертвеца и призвал ки. Талисман будто сам прыгнул в руку, а Ишинори начал заклинание сначала, и его голос зазвучал крепче и увереннее прежнего, словно и не было той странной заминки.

Что все закончилось, Хаято понял по звенящей тишине. Пораженные люди не могли вымолвить ни слова, только тощий беззвучно шевелил губами в молитве, однако все трое держали оружие наготове. Хаято скатился с теперь уже точно мертвого капитана и не успел встать, когда Ишинори с еле слышным вздохом повалился на пол.

– Иши! – испугался Хаято. Белое лицо с пятнами крови не могло принадлежать живому человеку, но ки трепетала внутри, как нежные лепестки сливы на холодном ветру, и у Хаято вырвался вздох облегчения.

Старший из моряков указал острием катаны на Итагами.

– Оно сдохло? Вы его изгнали?

Хаято опустился на колени рядом с Ишинори и помог ему подняться. Несмотря на изможденный вид, он оставался в сознании и даже сам ответил на вопрос.

– Да, изгнали, – подтвердил он. – Но если вы будете чинить нам препятствия, оно вернется.

– Угрожаешь, колдун? – набычился здоровяк. – Я, Великий Тацуоми, не боюсь каких-то там... – Взгляд его упал на исковерканное тело у ног, и голос осип. – Светлые ками...

– Что случилось с нашим капитаном? – потребовал объяснений старший. Его руки не дрожали, несмотря на увиденное. – Это ваше колдовство? Лучше не врите нам!

Хаято разозлился.

– Вы меня похитили! Ударили по голове и сунули в ящик. Будьте благодарны, что мой друг не бросил вас на съедение этой твари.

– Тогда что он делал рядом с Итагами? Если не он его убил, то зачем скрывался тут?

Ишинори вздохнул и выпрямился, отстранившись от Хаято. Краски возвращались к нему, и щеки перестали казаться фарфорово-белыми. Он даже не взглянул на мертвеца, что чуть не убил их всех, и гордо произнес:

– Я пришел для важного разговора, но кто-то опередил меня. Ждал ли ваш капитан гостей, или, может, кто-то подозрительный крутился поблизости?

Моряки переглянулись. Великий Тацуоми поскреб в бритом затылке.

– Так вот он и вертелся, – ткнул мечом в Хаято. – Подозрительнее некуда.

– Значит, ты меня ударил?

– Не я. Проще зарубить, и дело с концом.

– Да что ж вы за люди такие? – в сердцах воскликнул Хаято. Ишинори незаметно пнул его, но было поздно. Моряки снова похватались за оружие.

– Вы не из Фудзимикё, – догадался наконец старший. – А с лжецами у нас разговор короткий.

Кажется, это был третий раз за день, когда Хаято угрожали расправой. Или четвертый? Он уже перестал считать. Почувствовав себя вдруг донельзя глупо, он сжал кулак и со всей дури врезал по стене. Тонкая перегородка хрустнула на прощание, и в неровную дыру с тлеющими краями пробился свет. Честно говоря, Хаято не знал, что так умеет, но эффект ему понравился.

– Кто хочет, чтобы это корыто осталось на плаву, опустите оружие, – велел он.

– Ты потонешь с нами, колдун, – рискнул возразить тощий.

– Вот давай и проверим.

Проверять никто не решился. Когда мечи были убраны в ножны, Ишинори снова взял переговоры в свои руки.

– Я не убивал вашего капитана, и я действительно... связан с Фудзимикё, но пришел не от них, а от себя. И Итагами был мне нужнее живым, нежели мертвым. Дайте нам уйти, и мы обязательно разберемся, кто лишил его жизни.

– Ты мне не нравишься, – процедил старший. – Как мне убедиться, что ты не врешь?

Хаято мало что понимал из этого диалога, кроме того, что у старшего была речь образованного человека, в отличие от его товарищей. Шишка на затылке болела, наверное, ее оставил тот, кто убил Итагами. Но зачем ему было тащить сюда лишнего свидетеля? Или... еще одного подозреваемого. Тогда все сходилось. Хаято привлек внимание Великого Тацуоми, и если попадется неподалеку от тела, то точно станет козлом отпущения.

– Боишься, что мы сбежим, – кивнул Ишинори. – Но и кучке вокоу^[2] веры тоже немного. Может, этот человек пал от вашей руки? Деньги ослепляют, не так ли?

– Да как ты смеешь?! – взревел Великий Тацуоми. Выпрямившись и выпятив грудь, он почти уперся макушкой в потолок. Не хотел бы Хаято с ним драться.

Но тут старший расхохотался.

– Так уж и быть, колдун. За смелость у нас умеют уважать. Может, и не ты зарезал Итагами, но тогда не твой ли товарищ?

Если сейчас все снова начнут тыкать в него катанами, Хаято взорвется, точно взорвется.

– Не убивал я, – насупился он. – Я не знаю, кто меня сюда принес, но я очнулся в деревянном коробе под палубой. Можете проверить, что от этого короба осталось.

Свет за окошком совсем затух, а они все еще торчали здесь, вместо того чтобы идти на помощь бедным рыбакам. Слышался плеск волн о борта, птичьи крики над морем и отдаленные голоса – совсем рядом были люди, но они понятия не имели, что творится у них под боком. Впрочем, Хаято догадывался, что вряд ли в подобных портах кто-то стал бы соваться в чужие разборки. Быть может, в нем говорила память прошлых жизней.

Ишинори, аккуратно придерживая рукав, перевернул тело Итагами лицом вверх. Полуотрезанная голова мотнулась и глухо ударилась затылком.

– Это странно... – пробормотал он. – Его не зарезали.

– Не держи нас за слепых, – выплюнул тощий. – Ему горло вскрыли!

– Его не зарезали, – задумчиво повторил Ишинори, не обратив на него внимания. – Его чем-то отравили.

Хаято опустился рядом на одно колено, перебарывая отвращение перед уродством смерти, и тоже взглянул. Все казалось, покойник вот-вот завращает глазами, разинет зубастый рот и кинется на него.

– Посмотри на эту черную слизь, – указал Ишинори.

– И что она значит? Разве не то, что эта тва... Итагами был одержим злым духом, которого мы изгнали?

– Все-таки ты недостаточно прилежно слушал нашего учителя. У одержимого может пойти кровь из всех телесных отверстий, но вот это... – он бесстрашно мазнул пальцем по подтеку возле рта и, не успел никто удивиться, сунул в рот. Хаято хоть и видел уже такое, с трудом сдержал тошноту. – Это что-то другое.

– Не делай так! – укоризненно воскликнул он.

– Ничего мне не будет, – успокоил Ишинори и поморщился. – Мне не знаком этот яд.

Хаято невольно прикоснулся к своему животу, вспомнив и про другой не известный Ишинори яд, которым его наградила Лин Юй перед смертью. Тем же ядом Ютака, слуга Окамото, хотел убить своего хозяина. Не надо быть особо умным, чтобы почувствовать неслучайность таких совпадений.

Ненадолго он даже забыл про свидетелей, все еще преграждающих им путь к свободе.

– Он правду говорит, – сообщил тощий, вернувшись из трюма. – Ящик в щепки! И паленым воняет.

– Я же говорил, – бросил Хаято, оглянувшись. Ишинори его сейчас заботил куда больше. Он шевелил губами, будто все еще перекатывая во рту вкус этой черной дряни, а может, размышляя. Смотреть на темные пятна на его лице было неприятно, и Хаято потянулся, чтобы стереть их, но лишь сильнее размазал. На большом пальце остался след, и Хаято брезгливо вытер его о хакама. Глаза Ишинори запоздало расширились от удивления, но тут заговорил старший.

– Мы поверим вам, колдуны, – сипло пробасил он. – Но повинный в смерти Итагами должен быть наказан. У вокоу тоже есть своя честь. За смерть карают смертью.

Ишинори поднялся с колен и поклонился.

– Я смогу найти вас, как бы далеко вы ни были, и передам весточку. Клянусь, что убийца вашего капитана – и мой враг тоже.

– А рука-то не дрогнет, мальчик? – с усмешкой спросил тот. Ишинори не ответил, но Хаято видел легкую улыбку, тронувшую бледные губы. И именно она почему-то окончательно убедила старшего.

– Зовите меня Ёкура, – сказал он. – И уходите. Скоро остальной экипаж вернется, и никто из нас не даст за ваши жизни и медного мона.

Проходя мимо Великого Тацуоми, Хаято услышал сердитое сопение и очень обрадовался, когда под ногами снова оказалась твердая, устойчивая земля. Солнце почти скрылось в море, рыжим пятном растекаясь по линии горизонта, будто в воду капнули расплавленным золотом. Скоро оно обретет оттенок листьев клена поздней осенью, а после и вовсе до утра погрузится в мрачную пучину. Но до того момента им двоим следовало перенестись далеко отсюда, в рыбацкую деревеньку, ждущую помощи оммёдзи. А еще раньше...

– Ты же не собирался сбежать? – первым заговорил Хаято, стоило им отойти подальше от извечной сутолоки порта. Что утро, что день, что вечер – здесь не смолкали голоса торговцев, рыбаков, рабочих, слышалась порой даже чужеземная речь. Хаято это напомнило дни из будущего, где тишина редко бывала абсолютной.

Ишинори шел рядом, больше не пытаясь вырваться вперед и слиться с удлиняющимися тенями. Его вид все еще казался диковатым из-за корки подсохшей крови, и странно было, что он до сих пор не кинулся от нее избавляться.

– Каюсь, я нарочно бросил тебя на рынке, – признался он. – Так было надо.

– Кому надо?! – сорвался Хаято, рывком остановил Ишинори и, развернув к себе, сильно стиснул плечи.

– Мне.

Ишинори отвернулся, и его равнодушное лицо подбросило поленьев в костер ярости Хаято. Он скрипнул зубами и толкнул Ишинори спиной к невысокому глинобитному забору. Думал, что злость больше не вернется, что он поборол ее навсегда, когда в нем зародились сомнения, но она снова выжигала разум. Кричала: «Он лжец! Он предатель!»

– Почему ты... такой? – процедил Хаято, стараясь не сорваться на крик. – Я хочу, чтобы все стало как раньше. А ты? Ты разве не хотел того же?

– Как раньше? – отозвался Ишинори, по-прежнему глядя в сторону из-под полуопущенных ресниц. – Так уже не будет.

– Потому что ты так сказал?!

Хотелось, чтобы он перестал уже уклоняться и посмотрел прямо. Хотелось прочитать истинный ответ в его глазах, ведь как бы ни был он хорош во лжи, глаза не могут обмануть. Ишинори медленно повернул голову, и Хаято обожгло... тоской?

– Потому что ты тоже это чувствуешь. И начал чувствовать гораздо раньше меня. Скажи, что я ошибаюсь.

Не просьба – мольба. Руки вмиг ослабли, и Хаято отпустил его и сделал шаг назад. Ведь Ишинори прав, но едва ли он понимает, что в действительности творилось в душе и в голове Хаято эти полгода. Если бы он только мог представить! Если бы Хаято только мог рассказать...

– Идем, – бесцветным голосом произнес Ишинори. – У нас еще много дел на сегодня, если ты не передумал.

Через час они уже шли вдоль побережья, и густые сумерки укрывали их фиолетовым бархатом. Умиротворяющий рокот волн сопровождал негромкий разговор, завязавшийся совсем недавно, – Ишинори упрямо отмалчивался, а Хаято стыдился своего грубого порыва там, возле порта. Но обсудить было что, и Хаято не выдержал первым.

– Если я скажу, что тебе не стоит этого знать? – спросил Ишинори вместо ответов на вопросы Хаято, а их накопилось немало. Холодный ветер покрыл щеки красными пятнами, он постоянно поправлял волосы, но они неизменно оказывались в беспорядке.

– Ты не можешь сделать вид, что меня там не было, – возразил Хаято. – Я там был и, между прочим, рисковал жизнью. Вообще-то, – задумался он, – дважды.

– Я не просил меня преследовать.

– Ах, преследовать?! – снова взвился Хаято и усилием воли заставил себя говорить спокойнее. Будто потревоженное его возгласом, море выбросило на берег особенно высокую волну. Месяц каннадзуки не баловал двоих поздних путешественников, и усилившийся ветер упрямо заползал под ворот кимоно и в рукава теплого хаори. Но Хаято был даже рад его остужающей свежести. – Что, по-твоему, я должен был сказать учителю, когда он вернется? Что потерял тебя?

– Он бы понял, – с уверенностью заявил Ишинори.

– А я вот не понимаю, – буркнул Хаято. Ишинори оказался не менее упрям, и его слова были не менее неприступной стеной, чем его молчание.

Ишинори запрокинул голову к серо-синему небу с только-только проклевывающимися точками холодных звезд. С губ срывались облачка пара.

– Фудзимикё – те, кто назвался моей семьей и те, кого я ненавижу больше всего на свете.

– Это какой-то клан?

– Можно и так сказать.

– Получается, ты аристократ?

Ишинори невесело усмехнулся:

– Не более твоего, насколько я помню. Эти люди не остановятся ни перед чем, если чего-то хотят. Ты себе даже не можешь вообразить, какие жестокие вещи они могут сотворить.

– Поэтому ты сбежал? Они... они плохо с тобой обращались?

На этот вопрос Ишинори не ответил, но его плечи приподнялись в неосознанном желании защититься. По крайней мере, Хаято так показалось.

– Мне нравится жизнь на Канашияме, с вами и учителем. Мне больше ничего не нужно было. – Ишинори поднес ладони к лицу и согрел дыханием. – Но они меня нашли...

– Зачем ты искал капитана Итагами? При чем здесь Окамото Такаюки и эти... Фудзимикё?

– В детстве ты никогда не задавал вопросов, – припомнил Ишинори.

– Это было давно.

Гораздо более давно, чем Ишинори мог подумать. На Хаято с новой силой навалился груз прожитого, забытого и вновь возрождающегося в памяти. Все эти жизни, смерти, эта ярость и эта отчаянная тоска по утерянному теплу... На какое-то время появилась иллюзия, что все наконец на своих местах, и ее сдуло ветром и смыло волнами. Хаято снова остался один на один с нерешенными вопросами и неразгаданными загадками – и тишиной в ответ.

Впрочем, кое-что все-таки начинало проясняться.

Каменистый берег, присыпанный песком, тянулся далеко вперед. Они припозднились, и поздний вечер застал их здесь, в стороне от человеческого жилья. Хаято тоже поежился от холода. Загорелись еще звездочки, рокот моря вдруг смолк, словно непокорные волны в одночасье заледенели. Откуда ни возьмись возникла серебристая лунная дорожка, тянущаяся из темноты по притихшей воде – к размытой кромке земли. Запах соли разбавился легким ароматом цветущей глицинии, сладковато-медовым и одновременно терпким и свежим, как цветы жасмина. Голову повело, и Хаято очнулся в шаге от того, чтобы замочить в расплавленном серебре ноги. Ишинори крепко держал его за локоть, но и у самого взгляд был затуманен.

Тогда-то они и услышали песню.

Нежный напев будто поднимался из морских глубин и проникал прямиком в сердце. Ни слова не разобрать – лишь мелодия, рождающая в мыслях образ прекрасной незнакомки, целомудренно скрытой трепещущей белоснежной кисеей. Хаято видел взмах шелкового рукава, изящный изгиб тонкой шеи, струящийся поток гладких волос – и слышал голос.

Хватка на руке усилилась. Боль ненадолго прояснила сознание, и мощная волна ударила по ногам, уронила, закрутила. В открытый рот попала вода, в тело впились мелкие острые камни. Дно беспрерывно двигалось, и если бы не Ишинори, его бы так и смыло в море, непроглядно черное в темноте безлунной ночи.

Никакой серебряной дорожки, никакой танцующей красавицы, никакой песни... Только мокрая одежда да стучащие друг о друга зубы.

– Ч... что это б... было? – спросил он кое-как.

– Похоже, какой-то морской ёкай, – не очень уверенно ответил Ишинори и помотал головой. – И сильный.

– Ты как?

– Не обо мне надо беспокоиться, – беззлобно хмыкнул Ишинори и помог отойти подальше от воды. Ветер тут же взялся за нее, раздувая холод в теле, как будто пожар из огонька свечи. Ноги то и дело спотыкались о камни, Хаято чувствовал себя отвратительно. Внушенное восхищение уступило место обиде и злости. Его чуть не утопили! И не очень-то и красивой была та девушка. Да и была ли она вообще?

Об увиденном он тут же рассказал Ишинори.

– Это был какой-то морок, насланное видение, – решил тот.

– Ты тоже его видел?

– Нет, – ответил Ишинори с запинкой. – Только пение.

Глава 19. Я не дам тебе утонуть

Они двигались медленно, но вскоре впереди показались огни – окна домов. Хаято воспрял духом. Под тусклым светом звезд вошли в небольшое рыбацкое поселение на возвышенности. В крайнем доме им долго не открывали, пока на стук и голоса не распахнулась дверь по соседству, и наружу вышел мужчина со свечой. Бережно прикрывая огонек от ветра, он разглядел лица пришедших и обрадованно воскликнул:

– Господа оммёдзи! Идите сюда скорее!

Ишинори пропустил Хаято вперед, и он первым оказался в душном тепле скромного жилища. У очага собралась вся семья: смуглая женщина с пухлыми натруженными руками и четверо детей возрастом примерно от пяти до пятнадцати лет. Старшая дочь хозяина, в отличие от остальных, смотрела не на гостей, а сквозь огонь на стену, увешанную сетями. Ее пальцы ловко вязали узлы на длинном шнуре – узелок за узелком. От дыма ирори, пара от котла над огнем и густого, насыщенного запаха золы, потрошеной рыбы и травяного чая все казалось каким-то ненастоящим, зыбким. Хаято сделал еще шаг вперед, и в животе заурчало от голода. Как неловко...

– Садитесь, если не брезгуете, – смущенно предложил хозяин. – Эй, Нагико, накорми гостей да выбери чего получше. Фумино, а ты принеси-ка кувшинчик из моих запасов и подогрей. Смотри, господин весь промок.

Девушка молча отложила странное рукоделие и скрылась за простой ширмой без рисунка. Жена хозяина, Нагико, с поклоном поднесла Хаято и Ишинори миски с густой похлебкой с рисом и рыбой, а к ней поставила небогатые закуски: соленые овощи и рисовые колобки без начинки. Фумино присела на почтительном расстоянии от чужих мужчин.

– Неужели вы слышали песню и смогли выжить? – спросил хозяин. Его звали Буничи, и это он вместе с товарищем искал в городе оммёдзи.

– Как видите, – пожал плечами отогревшийся у огня Хаято. – Вы об этом нам рассказывали?

– Боги нас за что-то наказывают, – вырвалось у женщины.

– Молчи, если не хочешь накликать, – шикнул на нее Буничи.

– Наши деды приносили дары морскому ками, – не замолчала она, – а мы? Неудивительно, что нас постигли все эти беды. Небеса карают нас за неблагодарность.

Ишинори дождался паузы и спокойно произнес:

– Боги не так скоры на расправу, как вам кажется. Прежде чем гневить их напраслиной, давайте лучше поищем причину здесь, на земле.

Нагико побледнела и испуганно прижала ладонь ко рту.

– Она у меня болтлива сверх меры, – посетовал Буничи. – Ну да есть грехи и пострашнее длинного языка. Слышала, Нагико? Погоди пугать нас божественным судом.

Уютно трещал огонь в углублении ирори, тепло проникало в каждую клеточку тела, и ими постепенно овладевала сонливая расслабленность. Муж и жена забавно переругивались, так по-семейному. Порой Икудзи мог прикрикнуть на Ёко, но никогда всерьез. Икудзи, Ёко... Отец, мать... Хаято вспомнил и те лица, что осели на дно памяти за последние полгода, и вспомнил он их с теплом, но без тоски.

– Я уложу ребят, – тихо подала голос юная Фумино. И правда, малышня уже клевала носом, но не желала расходиться – еще бы, любопытство было сильнее усталости.

Вскоре у затухающего очага остались сидеть только мужчины. Буничи сам подлил себе, выпил залпом, и прозрачные капли в избытке потекли по подбородку. Утерев его рукой, он протяжно вздохнул.

– Боги не боги, но чем-то мы прогневали морских духов, не иначе. Где это такое видано, чтобы опытные рыбаки, чьи отцы и отцы их отцов промышляли в море, боялись его? Эх... Темные нынче времена, темные...

Он налил себе еще и потянулся к пиале Ишинори, но она была полна наполовину.

– И никто в деревне не догадывается, с чего все это с вами происходит? – спросил он тихо и вкрадчиво. От его голоса спать захотелось еще сильнее. – Я имею в виду вовсе не гнев богов, а более... земные причины.

– Да что же это может быть? – удивился Буничи.

– Нет ли у кого-то из рыбаков и их семей таких врагов, которые могли бы прибегнуть, скажем, к проклятию?

«Ерунда эти ваши проклятия», – прозвучало в голове ясно и четко, и Хаято вздрогнул, потому что узнал собственный голос. Как же много изменилось с тех пор, как он уверенно бросался подобными заявлениями. Он уже надумал что-нибудь добавить к вопросам Ишинори, как снова услышал нежный, печальный напев. Обмазанные снаружи глиной тонкие стены приглушали колдовскую песню, но даже так сердце немедленно сковала тоска – хоть вой. Хаято понял, что смотрит на дверь не мигая, когда ладонь Ишинори легла ему на колено, и ки отозвалась на это прикосновение искорками жара в животе. Буничи сидел, заткнув уши, губы его дрожали.

– Она зовет меня, – произнес Хаято и испугался, ведь он не думал ни о чем таком, но почему-то слова сами соскочили с языка. – Не пускай меня к ней.

– Не пущу, – пообещал Ишинори.

Спать ложились бок о бок – места на всех едва хватало, и чтобы не стеснять женщин за ширмой, Хаято и Ишинори, как в детстве, расположились на одной циновке. Ишинори надумал даже связать их запястья шнурком, чтобы не дать Хаято отозваться на призыв, но тот заартачился. Но заснул с трудом: все прислушивался, не донесется ли снова голос неведомой певуньи. Лишь в тишине, тепле и покое он в полной мере осознал, как это страшно – не иметь контроля над своими мыслями и поступками. Даже столкновение с агрессивно настроенными вокоу не шло ни в какое сравнение с холодом осеннего моря, едва не проглотившего его по чужой злой воле. Хаято в очередной раз перевернулся и столкнулся взглядом с Ишинори.

– Спи, – одними губами велел он и добавил: – Я присмотрю.

– А ты?

– Не хочу.

Конечно, Хаято не поверил. Утром Ишинори валился с ног, уходя с корабля – плевался кровью. Сложно оставаться бодрым после такого.

И все же усталость и тревоги оказались сильнее благородных побуждений. Хаято перекатился на спину и, повздыхав немного, отключился. Ему снилась совсем другая жизнь совсем в другое время: там небо было ближе, и он рассекал его, не ведая страха, а юноша с белыми волосами наблюдал за ним сквозь толстое стекло с затаенной мольбой. Он будто звал. Звал... Он звал...

Сквозь сон Хаято казалось, чья-то тень движется между спящими, выскальзывает наружу, на пару мгновений пустив с улицы пахнущий близким морем и осенними холодами воздух. Но глаза снова закрылись, а увиденное смешалось с бесформенной массой вполне обычных сновидений. А наутро Хаято открыл глаза и не сразу понял, что именно его окончательно разбудило. Дети еще спали, за ширмой слышалась тихая возня женщин. Буничи громко храпел, перебрав накануне. Ишинори...

Ишинори не дышал.

От ужаса все мысли ненадолго исчезли из головы, и Хаято остался в звенящей пустоте, будто оторванный от собственного тела. Но оцепенение слетело, и он кинулся тормошить Ишинори, яростно хлестать по щекам.

– Проснись, ну же, – приговаривал он. – Проснись!

Белесые ресницы слабо затрепетали, губы разомкнулись, и грудь медленно поднялась, делая вдох. Мутный взгляд так же медленно наполнялся осмысленностью, словно Ишинори был где-то очень далеко и его оттуда грубо выдернули.

– Уже утро? – хрипло спросил он.

Хаято только шумно выдохнул и приложил ладонь к взмокшему лбу.

– Да... Уже утро.

Ишинори сел, торопливо пригладил встрепанные волосы, прижимая длинный хвост к плечу. Прежде Хаято казалось, он чрезмерно озабочен своим внешним видом, но, как и многое другое, это мнение начало меняться.

Что еще Ишинори не рассказал? Что еще он бы с удовольствием не рассказал никогда?

После еды и умывания холодной водой из бочки под открытым небом ученики оммёдзи решили прогуляться по деревне и побережью. Наутро ночные страхи перестали казаться такими уж жуткими, на память осталась лишь непросохшая одежда Хаято, взамен которой ему выдали залатанное кимоно и короткие крестьянские штаны. Все это невыносимо сильно пахло рыбьими внутренностями, но выбора не было – или так, или замерзнуть вконец и заболеть.

День обещал быть хмурым, возможно, к вечеру пойдет дождь, но сейчас солнце пыталось пробиться сквозь облака, и на землю ложился тусклый, рассеянный свет. Опрос жителей не привел ни к чему: люди искренне верили, что не угодили богам, и те наслали на них проклятие. А оммёдзи был нужен, чтобы понять волю богов. На вопрос о священнике только поморщились. В округе был лишь буддийский храм, но далеко, да и бритоголовым монахам рыбаки не особо-то доверяли, а вот слух о пришлом оммёдзи разошелся быстрее ветра.

– Куматани-сэнсэй и впрямь знаменит, – хмыкнул тогда Хаято.

– Не знай я тебя с детства, решил бы, что ты насмехаешься над учителем, – укорил его Ишинори. – Разумеется, он знаменит. Он из древнего рода столичных оммёдзи.

– Да-да, я помню, – отмахнулся Хаято. – И Рюноске тоже...

Ишинори бросил на него недоверчивый взгляд, а Хаято с опозданием сообразил, что этого неприятного человека тут почему-то никто не знает.

Беспокойное море как раз выбросило на берег новую пенистую волну и с грозным рокотом отступило, отвлекая их от последней фразы. Хаято остановился, глядя вдаль.

– Мы испробовали все талисманы обнаружения, но не нашли ни проклятия, ни ёкая, ни духа, ни демона, что желали бы вреда людям. Если бы не слышал вчера то, что слышал, подумал бы, что нам врут.

Ишинори отошел дальше, и его хрупкую, болезненно-слабую фигуру за волосы и кимоно трепал одержимый ветер. Хаято нахмурился и поспешил за ним, оставляя следы на песке.

– Они не врут, – сказал Ишинори, не обернувшись. – Но и грязи проклятия я на людях не нашел. Ничего подозрительного в деревню не приносили, чужаки не появлялись. Я думаю, нам остается только еще раз послушать ночную песню.

– Что?!

Ишинори терпеливо повторил:

– Нам надо еще раз послушать ночную песню, и раз на меня она действует иначе, слушать будешь ты.

Тонкий бледный палец уверенно указал Хаято в грудь.

– Ты смерти моей хочешь?

– Не бойся, я не дам тебе уйти в море, – успокоил Ишинори. – Пойми, мы ничего не можем сделать с загадочным нашествием крабов, поскольку оно уже случилось, но песня-то осталась. Значит, именно в ней главная опасность для жителей.

С этим Хаято поспорить не мог, однако идея не особенно его вдохновила. При свете дня он даже примерную мелодию вспомнить не мог и все равно боялся снова ее услышать – и потерять контроль над собой.

– Я не дам тебе утонуть, – повторил Ишинори.

– А если решишь сбежать, как вчера? – вырвалось у Хаято. Ишинори отшатнулся и плотно сжал губы.

– Ночью надо быть тут, а пока можем вернуться в город и поискать того торговца... Дзаннина.

Хаято и думать забыл про него и работу Куматани Акиры. А время меж тем шло, может, учитель уже ждет их в рёкане, который они покинули накануне. Определенно им стоило поскорее вернуться. Он оглянулся на дома на возвышенности и увидел идущего к воде человека. Он был далеко, но угадать в тоненькой фигурке юную Фумино получилось сразу. Девушка проворно спустилась по каменистому склону, ненадолго скрылась за валунами, а потом темно-зеленый цвет ее одежды мелькнул уже на самой границе суши и моря. Вздыбилась волна, набрасываясь на берег в отчаянном порыве, и Хаято испугался за Фумино. Он первым побежал к ней на помощь, Ишинори – за ним.

Девушка не сдвинулась с места и не сразу заметила чужаков. Ее взгляд был обращен к серой линии горизонта, а пальцы безостановочно двигались, хотя в них ничего не было.

– С ума сошла? – сразу напустился на нее Хаято. – А если тебя в море смоет? Ты о родителях подумала? О братьях и сестрах?

Ишинори предостерегающе положил ладонь ему на плечо, но Хаято было не остановить.

– Или забыла, что у вас тут какая-то тварь завелась?

Фумино повернулась, и взгляд непроглядно-черных раскосых глаз безразлично скользнул по его лицу. Длинные волосы, не знавшие иной заботы, кроме пронизывающего ветра, соленой воды и деревянного гребня, свободно развевались за спиной.

– Я не боюсь моря, – заявила она с неожиданной гордостью. – Море меня не обидит.

И будто в ответ, новая волна докатилась до ее ступней и окутала пенной шапкой. Хаято аж мороз пробрал от такой картины.

– Ты замерзнешь, – сказал он.

– Мне ничуть не холодно, – возразила Фумино и посмотрела сквозь него. – Ему холодно.

Хаято оглянулся, но увидел только Ишинори. Тот пожал плечами и нетерпеливо напомнил:

– Мы собирались в город.

Фумино снова сосредоточилась на своем странном занятии – смотреть на море и рисовать в воздухе загадочные узоры беспокойными тонкими пальцами.

С обратной дорогой повезло – их подвез на телеге припозднившийся крестьянин, едущий на рынок. Дряхлый мул старался изо всех сил, тянул вперед телегу с удвоившимся грузом, а погонявший его старик с удовольствием делился новостями. По его словам, жуткая орда кани-они^[3] напала на дальнюю рыбацкую деревеньку. Ишинори поддержал беседу, но, к сожалению, никаких деталей старик не знал.

– А где эта деревня? – спросил Хаято.

– Во-о-он там, – махнул тот рукой. Направление ни о чем Хаято не говорило. Возможно, переродившиеся крабы пошли дальше, перемещаясь от одного поселения к другому?

На рынке они с Ишинори распрощались с добрым человеком и направились в рёкан – их комната была оплачена вперед и там оставались кое-какие вещи. А вот надежда на возвращение учителя не оправдалась. Комната выстыла за минувшую ночь, хозяин заверил, что никто не появлялся и не искал их. Впервые Хаято почувствовал волнение. Он не сомневался в силе и знаниях учителя, но вовсе не был так же уверен в его везении. И, как бы странно это ни звучало из уст парня, не достигшего и двадцати полных лет, – в его самостоятельности.

– Пойдем разыщем этого Дзаннина, – бросил он.

Ишинори взвалил на плечи аптекарский короб.

– Спросим у хозяина, где искать этого господина.

Пока Ишинори разговаривал с владельцем рёкана и передавал ему пару лишних монет «за беспокойство», Хаято стоял в стороне и хмурился. Ишинори вновь вел себя как обычно, и все же чем больше времени проходило, тем тревожнее Хаято становилось. Может, дело в пропавшем учителе, может, в событиях минувшей ночи, но ощущение надвигающейся катастрофы поднималось в нем подобно волне. Все так переплелось, запуталось, что он уже начинал теряться, что действительно важно, а что нет.

– Хаято? – Ишинори подошел к нему незаметно. – На тебе лица нет.

– Что сообщил хозяин?

Ишинори поманил его на улицу и там заговорил:

– Есть такой зажиточный торговец, Дзаннин. Раньше он был простым рыбаком, не богаче и не знатнее Буничи и его семьи, но в довольно короткий срок дела его пошли в гору, он перебрался в город, купил дом, построил вокруг небольшую усадьбу. Сам уже в море не выходил, но работников нанимал много и платил им щедро. Сейчас он переключился на ткани, держит известную в Сакаи лавку и пошивочную при ней.

– Прям история успеха, – хмыкнул Хаято. – Только вот что-то не верится, что мужику просто повезло.

– Может, боги на стороне трудолюбивых и честных? – поинтересовался Ишинори, но видно было, что он и сам настроен скептически.

– Честных ли?

Вокруг вновь завертелась рыночная суматоха. Среди громких криков зазывал чуткое ухо выловило один, самый притягательный – уличного продавца еды. В животе как по заказу заурчало, и Хаято накрыл его ладонью.

– Сначала надо перекусить, – согласился Ишинори. – Я видел неподалеку одно заведение.

Под навесом открытой террасы стояли крепко сколоченные простые длинные столы с лавками по обеим сторонам. Свободных почти не было, дородная женщина с щербатой улыбкой неожиданно ловко огибала препятствия, разнося заказы. Внутри пряталось еще помещение, но Ишинори предпочел остаться на свежем воздухе, выбрал место подальше от других и сел лицом к рыночной площади. Хаято опустился напротив, и перед ними тут же возникла та самая женщина. От нее пахло чем-то кислым и мало аппетитным, но голод был сильнее брезгливости.

– Чего-нибудь горячего, пожалуйста, – попросил он. – И чаю. На двоих.

Ишинори кивнул, соглашаясь. Женщина хихикнула и, бросив на Хаято хитрый взгляд, упорхнула исполнять заказ.

– Может, с нас даже возьмут поменьше, – вдруг сказал Ишинори.

– С чего бы это?

– Ты приглянулся этой женщине. Если будешь достаточно мил с ней, сбережешь пару монет. Их не так много осталось.

Хаято вспыхнул и воровато оглянулся проверить – слышал ли кто-то их.

– Вот сам и будь милым, – прошипел он, стараясь не повышать голос. – Обычно у тебя хорошо получается.

Ишинори перестал улыбаться и опустил взгляд. Хаято показалось, слова его чем-то расстроили, но вот чем – понять не мог. После ущелья Айсё Ишинори стал каким-то не таким, как будто знал то, чего никто не знал, и это его тяготило. Хаято мог бы посочувствовать, ведь сам вынужденно скрывал очень многое, но это совсем другое. Тайна Хаято слишком сложная, чтобы в нее можно было поверить.

– Кушайте, мальчики, кушайте, красивые, – Женщина поставила на стол две большие миски с дымящейся лапшой, плошки с соленой редькой и баклажанами и блюдо с полосками свежей рыбы. Последним перед Хаято оказался чайник и две немного побитые жизнью чашки. – Видно, вы из далеких краев прибыли?

– Да не особо... – начал Хаято, но женщина снова кокетливо хихикнула и, прикрыв рот обветренной ладонью, убежала.

– Надеюсь, нам хватит денег расплатиться за этот пир, – протянул Ишинори, глядя на лапшу с легкой растерянностью.

Еда и впрямь соответствовала этому слову: сытная, вкусная, горячая, а закуски приятно разнообразили ее. Допивая чай, Хаято чувствовал себя уже гораздо лучше. Ишинори еще не доел, но его взгляд нет-нет да настороженно скользил по прохожим за спиной Хаято. Такое поведение нервировало, и Хаято тоже стало казаться, что они в опасности, хотя ничего об этом не говорило.

– Да что с тобой не так? – наконец спросил он. – После ущелья ты ведешь себя странно.

– Странно? – без особого удивления переспросил Ишинори. Чашка с щербинкой на краю перекатывалась из одной руки в другую, а чай быстро остывал на свежем воздухе.

– Мы заселились в рёкан вместе с учителем, ты был... нормальным. Потом пришла та девушка, которую мы спасли из пещеры черного оммёдзи. Точнее, девушка, которая разыскивала тебя по заказу твоей се... Фудзимикё. Я не знаю, о чем вы беседовали, но потом ты потерял сознание на несколько дней и после пробуждения... – Хаято замолчал, потому что никак не мог облечь в слова свои ощущения. – Расскажи мне, что тебя терзает. Пожалуйста. Мы же друзья.

– То же самое я могу сказать тебе, – вдруг ожесточился Ишинори. – После болезни ты стал сам на себя не похож. Что тебя гложет? Расскажешь?

Хаято застыл, примороженный к месту тяжестью, с которой Ишинори смотрел на него. Но о секрете Хаято просто невозможно догадаться, будь ты сколь угодно умным. Это слишком фантастично даже для ученика оммёдзи.

– Не неси ерунды, – отмахнулся он. – Что мне скрывать? Это же просто я, просто Хаято.

Ишинори не улыбнулся, но хотя бы перестал буравить взглядом. Сделав глоток остывшего чая, он слизнул с губы задержавшиеся на ней капли.

– Наша первоочередная задача сейчас – найти учителя и вместе с ним помочь людям из рыбацкой деревни. Может, не только им. Все остальное подождет.

– Ты сам-то в это веришь? – с горечью и немного с обидой спросил Хаято.

– Это неважно. Учись уже мыслить как оммёдзи, а не как «просто Хаято», – вернул Ишинори его же слова и поднялся из-за стола.

Монет хватило, даже осталось. А еще остались разочарование и досадная недосказанность и недопонятость. Хаято нужно было больше времени – в идеале бумага и письменные принадлежности, – чтобы уложить в голове все события последних дней. Они сильно выбивались из того, что он помнил о своей прошлой жизни, и от этого порой неприятно холодело в желудке. Хаято никогда не был особенно умным, но его сообразительности хватало, чтобы понять – Ишинори умалчивал о чем-то важном и правду из него не выбить даже кулаками.

А иногда очень хотелось.

Оставив позади гостеприимное заведение, они, следуя размытым указаниям владельца рёкана и подсказкам прохожих, выбрались из шумной портовой части Сакаи ближе к противоположной окраине, для чего пришлось пройти пешком через весь город. Центр был не менее оживлен, движение осложняли повозки, запряженные неповоротливой скотиной, и неприлично вычурные паланкины местной знати. Последних приходилось пропускать, чтобы не нарваться на переполненную гордостью вооруженную охрану. Наконец стало заметно тише, а вскоре одна из улиц вывела их в квартал с высокими заборами, за которыми виднелись не менее величественные дома с гнутыми карнизами в окружении потускневших до следующей весны деревьев в небольших садиках. Сама дорога здесь тоже стала лучше и чище, а из воздуха пропала надоевшая рыбная вонь.

– Неплохо этот Дзаннин устроился, – присвистнул Хаято при виде нужного им участка.

– Похоже, ткани – прибыльное дело, – согласился Ишинори.

Собственно, они заговорили впервые после ухода из закусочной. В этот раз молчание не тяготило Хаято, а злило, и он был рад, что не успел разозлиться слишком сильно.

Черепичная крыша главного строения возвышалась над молодыми сосенками, попасть во двор можно было через массивные кованые ворота, от которых расходились монолитные стены глинобитного ограждения на каменном фундаменте. Несмотря на мирный вид, жилище торговца Дзаннина наводило на мысли о том, что его владелец не очень-то хочет взаимодействовать с окружающим миром.

Ишинори взялся за тяжелое бронзовое кольцо на воротах, постучал трижды и громко позвал:

– Откройте! Мы оммёдзи с Канашиямы!

– Может, они не слышали про нашу гору? – тихо предположил Хаято.

– Они наняли учителя, – вскинул светлые брови Ишинори – разумеется, они слышали про Канашияму.

Отворили им далеко не сразу. Хаято вслед за Ишинори попробовал почувствовать присутствие внутри Куматани-сэнсэя, но уловил лишь жизненную энергию простых людей. Он еще не вышел из этого особого состояния, как заскрипели петли и в щель просунулась голова мальчишки лет десяти-двенадцати.

– Правда, оммёдзи? – спросил он с подозрением. – А чем докажете?

Ишинори достал из-за пояса круглую печать и без слов сунул мальчишке под нос. Тут же ворота распахнулись шире, и бдительного ребенка за шкирку втянули во двор, а ему на смену вышел пожилой мужчина с сединой в волосах.

– Имеют ли молодые господа отношение к оммёдзи по имени Куматани Акира?

– Имеют, – подтвердил Хаято.

– Тогда не знаете ли вы, куда он делся?

Еще была надежда, что это шутка такая, но мужчина смотрел серьезно, без тени насмешки, и Хаято уточнил:

– В каком смысле – делся? Разве вы не знаете? Он же вашим делом занимается.

– Прошу вас, проходите внутрь, – вместо ответа произнес мужчина и посторонился. – Нару, а ну живо в дом, извести господина о гостях.

Седого мужчину звали Сэкия, он управлял делами усадьбы, чтобы у хозяина было больше времени на работу. Мальчик Нару был его племянником.

– В доме, кроме хозяина, постоянно находится супруга, госпожа Куромэ, и дочь – юная госпожа Хонами. С юной госпожой приключилось несчастье, и оммёдзи обещал помочь. Однако с тех пор, как он вышел за ворота, он больше не возвращался и не давал о себе знать.

– И что же, вы не заволновались? – вспылил Хаято. – Человек пропал! Вы могли бы хоть нам сообщить.

Сэкия не выглядел пристыженным, как и всерьез обеспокоенным пропажей какого-то там оммёдзи. Так и хотелось съездить ему по надменной физиономии! Ведя их мимо маленьких летних павильонов к господскому дому, он спокойно пояснил:

– Дело в том, что мы все сильно переживаем за юную госпожу и стараемся не оставлять ее без присмотра.

– Ее... хворь опасна для жизни? – уточнил Ишинори.

– Вам стоит взглянуть самим.

Дом, казалось, был погружен в траур. Слуги передвигались на цыпочках, все ставни были наглухо закрыты – ни дуновения свежего ветерка. Сэкия остановил служанку и, наклонившись, что-то тихо сказал или спросил. Она бросила на Хаято и Ишинори испуганный взгляд и быстро упорхнула, даже не скрипнув половицами.

– Господин Дзаннин примет вас, – обратился к ним Сэкия. – Пожалуйста, – он посмотрел на Хаято, – будьте снисходительны к его горю.

«У нас, может быть, тоже горе», – подумал Хаято, но в действительности, несмотря на резкие слова, не чувствовал такого уж страха за жизнь учителя. Привык, что в его воспоминаниях он всегда был всесильным, всезнающим и непогрешимым. Оммёдзи в белых одеждах, с черными как смоль волосами. Посмотрел на Ишинори – тот хмурился и настороженно осматривался. И здесь ищет опасность? Это уже тянуло на паранойю.

Возле кабинета Дзаннина им повстречался Нару, он один смотрел на пришлых оммёдзи не со страхом, а с интересом.

– Вы поможете юной госпоже? – спросил он прямо.

– Нару-кун, листва сама себя не сметет, – осадил его Сэкия, и дядя с племянником ушли.

Ишинори, не оглядываясь, громко представился:

– Мы ученики оммёдзи Куматани Акиры.

– Заходите, – незамедлительно донесся ответ.

Дзаннин оказался полноватым и невысоким, с аккуратной бородкой, еще не седой, но серебристые волоски уже проскальзывали на висках, туго стянутые вместе с остальной шевелюрой в узел на макушке. Следы горя считывались с темных кругов вокруг глаз, глубоких складок у рта, с морщинок на лбу. Но ярче всего говорил взгляд – затравленный взгляд человека, загнанного в угол.

– Прошу, присядьте, – махнул он рукой. На столике перед ним были разложены бумаги, но растертая тушь, кажется, уже затвердела. – Боюсь, мне нечего вам сказать. Я не видел вашего учителя после того, как он побывал в этом доме и ушел, не поделившись своими планами. С тех пор моей дочери ничуть не полегчало, а оммёдзи не возвращался.

– Уж не думаете ли вы, будто Куматани-сэнсэй вас обманул? – прищурился Хаято. Слишком настойчиво этот Дзаннин намекал на то, что учитель просто бросил их.

– Я не знаю, что думать, – честно ответит тот. – Может, вы мне подскажете?

Даже дерзость из уст этого уставшего человека звучала не остро, и Хаято решил оставить ее без ответа. В это время Ишинори смотрел по сторонам, и его пальцы постукивали по коленям.

– Мы должны найти учителя, – заговорил он. – Для этого нам надо пройти его путем. Прошу вас, примите нашу скромную помощь.

На широком лице Дзаннина промелькнуло сомнение. Видимо, исчезновение Куматани-сэнсэя разочаровало его, и от пары учеников он уже не ждал ничего хорошего. Однако отчаяния в нем было больше, чем недоверия.

– Хонами сейчас отдыхает во внутреннем дворе вместе с матерью. Я сам вас туда провожу.

Хаято был счастлив покинуть душный, закрытый, точно коробка, дом и вдохнуть воздух со сладким привкусом гнильцы – юный Нару не очень хорошо справлялся с уборкой опавших листьев, и старые уже сопрели и скомковались в мягкий темно-коричневый ковер, окружающий плодовые деревья. Внутренний двор был маленьким, и изящную беседку с изогнутыми карнизами в окружении давно отцветших кустарников они увидели сразу. Внутри на низенькой скамеечке сидела девушка, а женщина постарше бережно расчесывала ей волосы. Девушка, очевидно, Хонами, ничем не напоминала коренастого отца, а вот с матерью их объединяло хрупкое сложение и кроткий взгляд, очаровывающий своей нежной мечтательностью. Хаято даже стало неловко перед такой красотой, и он едва ли не впервые застеснялся своих нелепо остриженных по весне буйно вьющихся волос, придающих ему несколько диковатый вид.

Женщина, госпожа Куромэ, испуганно вскрикнула при виде незнакомцев и выронила гребень. Хонами прижала ладони к лицу, глядя поверх тоненьких пальчиков.

– Это ученики Куматани Акиры, – без лишних слов представил их Дзаннин. – Они собираются доделать то, что обещал он.

Госпожа Куромэ молча поклонилась, а Хонами опустила голову, будто пряча свое хорошенькое личико.

– Молю вас, избавьте мою дочь от проклятия, – попросила несчастная мать. – Она ничем его не заслужила.

– Вы не можете знать наверняка, – заявил Ишинори и вышел вперед. И хоть эти женщины были не самого высокого происхождения и их лица не прятали за ширмами и покровами, вот так пристально на них смотреть было неприлично. Это понимал даже Хаято, чьи представления о правилах изрядно запутались.

– Но это же всего лишь невинное дитя! – воскликнул Дзаннин.

– Дитя, – согласился Ишинори и обратился к девушке: – Опусти руки, я не причиню вреда. Я не только оммёдзи, но и лекарь. Дай мне на тебя взглянуть.

Его голос звучал мягко, даже ласково, так что Хонами подчинилась. Хаято тоже сдвинулся ближе и наконец-то разглядел, какой болезненной и слабой выглядела Хонами. Ее лицо, наверняка округлое и пышущее свежестью прежде, в безжалостном дневном свете казалось восковым, щеки впали, и косметика не могла этого скрыть.

– Как давно ты не пьешь? – спросил Ишинори.

Хонами отвела взгляд. Хаято поднял с пола гребень – между зубьев застряли длинные черные волоски, много волосков.

– Она отказывается пить, – пожаловалась госпожа Куромэ.

Ишинори обернулся к Дзаннину.

– Немедленно принесите воды!

Когда поручение было исполнено, Ишинори протянул наполненную пиалу из расписного фарфора девушке.

– Пожалуйста, не заставляйте меня, – прохныкала она. – Я не могу! Это слишком... унизительно... Папа, мама, – она бросила взгляд влажных глаз на отца, – не заставляйте меня!

Тогда Ишинори опустился на колени возле Хонами.

– Ты должна быть храброй, Хонами-тян. Зло способно заползти в любую душу, но лишь та, что отчается, никогда не отыщет спасения. Ты понимаешь меня? Это проклятие пожрет сначала твое тело, а потом примется за твою душу. Такой судьбы ты хочешь? Такой подарок сделаешь своим родителям? Пока ты сильнее этой пакости, ей тебя не одолеть.

Хаято никак не ждал от него столь проникновенной речи, успел позабыть, каким ласковым и милым он может быть перед чужими людьми. Конечно же, девушка дрогнула. Бледное лицо тронул смущенный румянец, она бросила робкий взгляд на отца и кивнула.

– Хорошо. Я сделаю это.

Она приняла пиалу, но руки так дрожали, что до губ она донесла лишь пару глотков воды. Впрочем, и их хватило. Хонами жадно припала к тонкому фарфору, несколько капель сорвались с края и жемчугом застыли на подбородке. А после впитались без следа.

Хонами скривилась, будто почувствовала острую резкую боль. Пиала выпала из пальцев, и Ишинори не успел ее поймать, пристально глядя на происходящие с девушкой изменения. У всех на глазах она потемнела лицом, уголки маленького рта растянулись в стороны едва не до ушей, губы истончились, и сквозь красную краску проступила мертвенная синева. Хонами горестно вздохнула, явив ряды острых рыбьих зубов. И только Хаято моргнул, как на щеках и лбу у нее выступили серебристые чешуйки, глаза выпучились, а ресницы пропали вместе с веками. На скамеечке под сенью садовой беседки сидела жуткая рыбина с тусклыми длинными волосами, наряженная, будто в злой шутке, в многослойное женское платье с парчовой накидкой.

– А-а-а-а... – промычала она, и круглые глазища наполнились слезами. – А-а-а-а!..

Похоже, в таком отвратительном обличии она не могла говорить, только тянула одну горестную ноту. Хаято поначалу испугался, а потом за испуг стало безумно стыдно. Он опустился на колени рядом с Ишинори и взял девушку за руку.

– Мы все исправим, – пообещал он, чувствуя небывалый подъем сил. – Клянусь!

Девушка-рыба вырвала у него ладонь и закрыла лицо широкими рукавами. Мать обняла ее, позволяя спрятаться на своей груди. Ветер качнул ветви гинкго^[4] над беседкой, и с них сорвался сухой листок и не спеша пролетел перед лицом Хаято, чтобы упасть в ноги опозоренной красавицы.

Глава 20. Они вышли из моря

Чуть позже, когда Хонами опустила руки и показала свой прежний облик, мать увела ее в дом, а отец позволил ученикам оммёдзи свободно ходить где им вздумается. Казалось, вновь увидев дочь такой, он совсем потерял надежду и веру, что кто-то сможет это остановить. Хонами таяла, и не ясно, какой восход солнца станет для нее последним.

– Учитель что-то выяснил, – сказал Хаято. – Он бы не пропал, если бы не взял след.

Он обращался к Ишинори, однако тот уже скрылся за красно-желтыми деревьями.

– Эй! Ты меня слушаешь? – громче позвал Хаято.

В ответ лишь тихий шорох листвы и скрип потревоженных веток. Хаято пошел за Ишинори, и его шаги заставляли ломкий опавший ковер громко шелестеть. Дневной свет померк, запутавшись в слоях серо-синих облаков, предвестников дождя. Мелькнули белые волосы в переплетении веток, и Хаято попер напролом.

– Мы не в прятки тут... – начал он, но замолчал, увидев, что Ишинори поднял с земли.

– Эй, Нару-кун! – позвал Ишинори мальчика, который как раз появился в саду. – Подойди-ка сюда.

Мальчишка едва не бросил метлу, так обрадовался вниманию, а вот при виде браслета из красного шнурка с узелками насупился и надул губы.

– Откуда тут этот предмет? Ты его принес? – спросил Ишинори.

– Не, не я, – ответил Нару, но и голос, и выражение лица его выдавали.

– Правду говори, не то хуже будет, – посоветовал Хаято.

– Только не проклинайте! – испугался Нару. – Я все скажу! Я этот шнурок нашел у ворот, подумал, может, это все тот же, что дядя велел мне выкинуть на днях, но это точно другой. Я подумал, а вдруг важная штука? Ну и подобрал...

– Нельзя подбирать всякую дрянь и тащить в дом, – отругал его Хаято.

– Верно, – кивнул Ишинори, – так ты можешь принести злого духа или чужое проклятие.

На мальчишку стало больно смотреть. Он побледнел и выронил метлу.

– Это что же... Это я юную госпожу...

В черных, как угольки, глазах тут же скопились слезы, нижняя губа задрожала, а голос сделался по-девчачьи тонким. Ишинори выдержал паузу и сурово произнес:

– Мы заберем эту вещь. Кто-нибудь, кроме твоего дяди, знал о находке?

– Не-е-ет...

– Тогда молчи и дальше. Мы поможем твоей госпоже, но и ты впредь будь умнее.

Хаято на прощание потрепал мальчишку по волосам и поспешил за Ишинори. Тот уверенно направился к воротам, и, никому не сказав, они покинули дом торговца Дзаннина. Хмурое небо все же выдавило из себя мелкий, похожий на пыль дождь, и эта серая мокрая взвесь неприятно липла к коже и гасила краски осени, которыми украшали улицу пожелтевшие деревья за оградами. Все стало тусклым и сырым, а при мысли о воде память сразу подкидывала уродливый образ то ли рыбы, то ли девы. Хаято передернул плечами и только хотел заговорить, как Ишинори покачнулся и начал медленно заваливаться набок. Хаято подхватил его у самой земли и не дал удариться и вдобавок испачкать одежду.

– Да что с тобой опять?! – воскликнул он. – Подожди, я позову кого-нибудь на помощь.

– Нет! – Слабая рука вцепилась ему в воротник.

– Почему нет? С тобой же что-то не так. Надо найти док... лекаря! – От волнения Хаято едва не предложил вызвать «скорую», забыл, что они остались в двадцать первом веке. А жаль...

– Мне просто надо... в рёкан. Отдохнуть, – пробормотал Ишинори и, цепляясь за Хаято, встал на ноги и выпрямился.

– Я понесу тебя.

– Что за вздор? – отмахнулся смертельно-бледный Ишинори. – Я вполне в состоянии дойти сам.

Хаято повернулся к нему спиной и опустился на одно колено.

– Или так, или я понесу тебя как принцессу, – поставил он условие.

– Не надо, говорю же.

– Ишинори-химэ, – поддел Хаято, и на спину все-таки навалилась тяжесть. Ишинори был совсем холодным, Хаято легко поднял его, даже не покачнувшись, и стиснул зубы. Он не понимал, что происходит с Ишинори, не мог добиться от него правдивого ответа даже на простой вопрос и чувствовал себя вдвойне бессильным, ведь обычно это он лечил Хаято, а не наоборот.

Обратный путь дался непросто – дождь усилился, а у них не было зонта или хотя бы шляпы. Каким бы легким ни был Ишинори, вскоре заболели руки, в пояснице появилось жжение. Но зато центр Сакаи опустел из-за непогоды, и они миновали рыночную площадь без происшествий. Ишинори, похоже, задремал, тихо сопя Хаято в ухо, видимо, на чужой спине ему спалось особенно сладко. «Зачем я все это делаю? – спросил у себя Хаято. – Разве я с первого дня не мечтал убить его? А вместо этого переживаю, как бы он не заболел». «Потому что ты ошибался, и твоя ошибка стоила вам обоим слишком дорого», – ответил он сам себе, а может, это его внутренний голос наконец одумался.

Мелкие холодные капли стекали по лицу, будто небеса оплакивали сто неудавшихся жизней вместо него.

Ишинори снился яркий сон. Он сжимает ружье в руках, и они не дрожат, когда он наводит ствол на человека перед собой. Тот стоит на коленях, но покорности в нем столько же, сколько в диком звере, угодившем в капкан. Ишинори ощущает горький запах порохового дыма, железистый – пролитой крови, сырой и пряный – изрытой земли и прошлогодней листвы. Сердце быстро-быстро бьется, не понятно, от какого чувства – азарта или ужаса.

– Вот и свиделись снова, Хаято-кун, – сказал Ишинори, и губы против воли растянулись в улыбке.

– Сдохни! – прорычал его друг-враг и рванулся из держащих рук. У него получилось освободиться, но Ишинори не испугался. На них смотрели выжившие и, что гораздо важнее, погибшие. Если Ишинори поддастся чувствам, все эти смерти, что с одной стороны, что с другой, окажутся напрасными. И все начнется сначала.

Хаято схватил чужую катану и с воплем ринулся в глупую, самоубийственную атаку.

Все смотрели.

«Прости, Хаято».

Раздался выстрел.

«Так для тебя будет лучше».

Хаято рухнул как подкошенный. Запах пороха и крови усилился во много раз, он окутал Ишинори плотным облаком, стал грязью, от которой не отмыться.

– Молодец, Сайто, – хлопнул его по плечу товарищ по оружию – Не зря носишь эту фамилию^[5].

Люди в покрытых пылью голубых с белым хаори удалялись, оставив место побоища за спиной. Ишинори стоял над телом юноши, чьи волосы в солнечный день горели как кленовые листья осенью, а нынче были перепачканы, покрыты пеплом и запекшейся кровью от полученных ран.

«Так мы представляли наше будущее, Хаято?»

Они выбрали строить его по-разному, и правда Ишинори оказалась сильнее. Он все-таки сумел отвернуться, но не сделал и десяти шагов, как боль пронзила грудь. Он опустил взгляд на кончик клинка, торчащий из плоти, и кровь наполнила горло. Падая на землю, Ишинори думал о том, что его будущее никогда не наступит, ведь в нем не будет их двоих – его и Хаято. Пусть теперь другие строят мир, который нужен им. Ишинори устал.

Ишинори улыбался.

Еще не различив, где сон, а где явь, Ишинори вскинул руку, метя навершием явары в беззащитное горло врага, однако тот ловко уклонился. Да и верной явары не было, а удар вышел слишком слабым, чтобы нанести реальный вред. Только прогнав это все в голове, Ишинори полностью очнулся.

– Навевает воспоминания, – пробурчал Хаято, сидя возле его футона. Жаровню передвинули ближе к постели, и сухое тепло покалывало кожу. Ишинори потер лицо, чувствуя, как медленно возвращаются силы, а еще – что кое-кто помог это ускорить.

– Ты делился со мной своей ки? – удивился Ишинори. Он не понимал, почему Хаято... такой. Он правда не знает, с каким ужасным человеком находится рядом?

Нет, конечно, не знает. Откуда бы ему знать.

– Имеешь что-то против? – тут же насупился Хаято, оперся локтем о колено, сурово наклонившись вперед. – Учти, ты еще должен мне за доставку до порога.

Ишинори прислушался: дождь уже не шуршал, ветра тоже не слышно. Мокрая одежда висела на шестах, а они оба остались в исподнем. Цвет ао оокатабиру Хаято шел к его волосам, но стоило опустить взгляд на небрежно распахнутый ворот, как новая волна горечи поднялась внутри. Ишинори сел и коснулся пальцем, едва-едва, бинтов, выглядывающих из-под зеленой ткани.

– Их давно пора поменять...

– А? – Хаято перехватил его руку и отвел. – Ерунда. Не до них. Ты сам как?

Ишинори отреагировал не сразу. Ему претило это состояние непроходящей слабости, унизительной беспомощности, но сейчас он на удивление неплохо себя чувствовал. В нем вихрилась языками пламени чужая ки, и от нее было одновременно тепло и жгуче стыдно.

– Мне жаль, что я доставляю столько хлопот, – произнес он и склонил голову. Перекинутый на левое плечо хвост свесился до колен, уже почти не сдерживаемый расслабившейся тесьмой.

– Не беси меня, – пригрозил Хаято. Его глаза ловили отблески света и сами казались огнями – темно-вишневыми огнями Ёми.

– Но мы теряем время. Дай мне помочь тебе, и я расскажу все, что думаю по поводу проклятия Хонами-тян.

Уговаривать не пришлось. Хаято скинул нижнее кимоно, расправил плечи, и Ишинори с величайшей осторожностью принялся разматывать бинты. Совсем рядом было спрятано сокровище – образец яда Сэй, но пока он не изучит его и не превратит в лекарство, от него нет толка.

– Болит? – спросил Ишинори, боясь даже прикоснуться к черным узорам отравленных вен.

– Нет. Если честно, я начал забывать о том, что меня отравили.

– Лжешь ведь.

– Ничуть, – покачал Хаято головой. – Поначалу и правда болело, но после ярмарки в Харе рана ни разу не побеспокоила. Ты зря надо мной трясешься, я сильный – справлюсь.

– Что сильный, это я вижу. – Ишинори оценил, как изменилось тело друга за минувшее лето и начало осени, как окрепли мышцы, твердые словно камень. Хотя, казалось, куда уж дальше. Хаято с детства был крепышом, драться с ним побаивались даже старшие ребята.

– Тебе кошмар снился? – вдруг спросил Хаято, оглянувшись через плечо. – Ты стонал и... Что тебе снилось?

– Прошлое.

– Наше или то, в Фудзимикё?

– Еще раньше, – вздохнул Ишинори. – Много-много раньше.

Хаято остался озадачен таким ответом, однако Ишинори ничего не добавил. То ли сон, то ли ки Хаято, но теперь он ощущал, как разрозненные кусочки, так ужаснувшие его после разговора с Сэй, что он потерял сознание, начинали вставать на свои места. Это было похоже на сказку, на одну из легенд, в которые верят только дети, и все же Ишинори не сомневался – он вспоминает свои прошлые жизни. Душа ведь не просто так обречена на забвение. Зачем-то она забывает все, что было с ней, для жизни новой. Если Ишинори открылось содеянное им прежде зло, значит, боги наказывают его? Они хотят, чтобы он страдал еще больше, чем, ему казалось, он уже страдает?

Так почему они не обрушат свой гнев и на тех людей тоже?

– Ай! Иши!

Ишинори разжал пальцы, и на плече Хаято остались полумесяцы от ногтей.

– Прости, я просто задумался, – покаялся Ишинори. – Сейчас я нанесу мазь, потерпи еще немного.

Он смешивал ингредиенты по привычке, сам же пытался отбросить лишнее, мешающее. Пальцы не дрожали, и закончил он почти спокойно. Хаято морщился, когда холодная кашица ложилась на тело и налипала бурыми лепешками. Ишинори затянул бинты и достал набор игл. Для того чтобы лекарство скорее подействовало, важно активировать нужные точки – и это Хаято тоже не нравилось. Как ребенок, он кривился и ворчал, пока Ишинори втыкал иглы, легко находя точку за точкой. Комната пропиталась резковатым запахом снадобий, и это внушало обманчивое чувство покоя и безопасности.

– Так что ты там надумал по поводу этого дела? – нарушил молчание Хаято. Он старался не шевелиться, но тонкие, почти невидимые иглы все равно задрожали, когда он заговорил. Заметив это, Хаято снова застыл каменным Дзидзо^[6].

Ишинори не спешил отвечать. Ему не нравилось, чем все это пахло. Уж точно не морской свежестью, а скорее гниющими водорослями, а под седыми волнами можно было случайно отыскать вовсе не раковину с жемчугом, а распухший труп.

– Наверняка ты обратил внимание на вещицу, что нашел у ворот Нару-кун, – заговорил он наконец. – Браслет с узелками.

– Какая-то женская побрякушка, – нахмурился Хаято. Ишинори терпеливо ждал и дождался. – Погоди-ка! Я уже видел такое, но попроще.

Он также вспомнил и где он встречал подобную вещь. В чьих руках.

– Женщины могут быть коварны, – произнес Ишинори.

– Не верю я, что Фумино стала бы насылать проклятие на дочь торговца. Они же из двух разных миров... – и тут Хаято снова осекся. – Сейчас.

– Но родились они в одном мире, – закончил его мысль Ишинори и опустил взгляд на свои руки. «Мы с ним тоже из одного мира, а вроде и из совершенно разных, – подумал он. – И мы неизбежно становимся все дальше друг от друга».

– А причина?

– Зависть? Обида? – Ишинори пожал плечами. – Мы ничего не знаем об этих людях, кроме того, что они нам сами показали. Эти девушки почти ровесницы. Даже могли быть раньше знакомы. Но сейчас одна помогает отцу плести сети и с матерью присматривает за младшими сестрами и братьями, а другая одевается в парчу и шелка и живет в большом доме с прислугой. Скажи мне, что Фумино не такая.

Но Хаято не сказал.

– Сдается мне, нашествие крабов на деревню рыбаков как-то связано с проклятием Хонами, – заключил Ишинори и достал узелковый браслет. – Давай посмотрим, что это украшение в себе таит.

– А тебе не рано использовать ки? – обеспокоено спросил Хаято, иглы в его животе дрогнули, и он зло вырвал одну из них. – Надоели! Вынь уже из меня эту дрянь.

Тончайший металл в его пальцах грозил переломиться от неосторожного нажатия. Ишинори поспешил собрать свои инструменты, пока их не лишился, а Хаято с наслаждением потянулся и накинул кимоно на плечи.

– Наоборот, чем скорее я войду в гармонию с внутренним потоком энергии, тем быстрее восстановится тело. Эти уроки учителя ты тоже проспал?

Оба сразу посмурнели. Судьба учителя все еще была туманна. Куда он отправился после разговора с Дзаннином? В рёкан он не возвращался, рыбак Буничи тоже не видел других оммёдзи, кроме них. Не в воздухе же он растворился? Или...

– Мне неспокойно, – немного опередил его Хаято. – Хочу вернуться в рыбацкую деревню и поговорить с Фумино. Пусть сама все объяснит. У нас мало времени.

Ишинори кивнул. Мало времени, чтобы найти учителя, пока не случилось беды, мало времени, чтобы спасти умирающую от жажды девушку, которая скорее умрет, чем вынесет позор своей ужасающей личины. Мало времени найти противоядие для Хаято и еще меньше, чтобы решить – уйти или остаться.

Он снова взял в руки алый шнурок. Ощущения ничего не подсказывали, вещь казалась вполне обычной, но это могло значить и то, что она безвредна, и то, что злая воля, заключенная в нее, уже перешла на объект проклятия. В отличие от Хаято, Ишинори привык никому не верить на слово и тем более – не доверять милой внешности и доброму взгляду. Он знал, что порой очаровательная улыбка и кроткий взор из-под ресниц разили ничуть не хуже заточенной катаны.

Вскоре все было готово для ритуала.

Хаято закончил запечатывать помещение талисманами тишины, Ишинори настроился и положил браслет в центр знака сэман, нарисованного кусочком мела на столе, и когда Хаято занял место напротив, начал читать заклинание. Ки откликнулась, наполнила тело силой, и древние слова обретали тяжесть, едва срывались с губ. Хаято даже не нужно было участвовать – Ишинори отлично умел находить связи, как тогда, когда отслеживал источник яда в деревне возле поместья Окамото. Если бы не слабость и не люди с оружием, он бы и на корабле смог отыскать ведущий к убийце след, однако прошлого не вернешь. Ишинори сосредоточился на деле, и наконец веревочный браслет приподнялся над столом и быстро-быстро завертелся. Ишинори смотрел и ждал, когда от него потянется нужная нить.

– Иши! – отчего-то воскликнул Хаято, но еще раньше браслет порвался и бесполезной веревкой упал на стол. – У тебя кровь!

Теплая жидкость запачкала верхнюю губу, а после Ишинори почувствовал и ее солоноватый вкус. За этим навалилась дикая усталость, руки и ноги объял холод, и, что еще страшнее, – Ишинори перестал ощущать свою внутреннюю ки! Густая капля сорвалась с подбородка и разбилась рядом с порванным браслетом, таким же красным, как она.

– Да что ж такое! Только не отключайся, я сейчас.

Ишинори его не совсем понял. В голове зашумело, но даже этот звук не смог заполнить образовавшуюся в средоточии ки пустоту. Для Ишинори это было хуже, чем смерть. Это был самый глубокий уровень дзигоку^[7].

– Да где же эта трава?.. – бормотал на фоне Хаято. Даже то, что он отвратительным образом, без всякой осторожности и почтения рылся в его вещах, не тронуло Ишинори. Он все глубже падал в бездну ужаса, пока резкий запах не ворвался в ноздри и внутри все не всколыхнулось от отвращения.

– Вот! Я знал, что поможет!

Запах быстро перестал вызывать омерзение, ведь Ишинори узнал его – так пах сбор от желудочных болезней, который он добавлял в состав мази для Хаято в надежде, что она поможет очистить кровь. В голове немного прояснилось, а когда Хаято опустил ладонь ему на плечо, сосущая пустота в животе наполнилась щекочущим теплом.

– Ты меня пугаешь, – серьезно сказал Хаято, убирая руку. Ишинори невольно качнулся вслед за ней, боялся, что снова потеряет себя. – Может, все-таки поискать лекаря?

– Я сам ле...

– Да знаю я, – перебил Хаято. – Один человек однажды сказал мне, что нельзя гадать самому себе. Может, это и на лечение распространяется?

– Тот человек, видимо, ничего не понимал ни в лекарском деле, ни в оммёдо.

Ишинори расправил плечи, взгляд его упал на порванный браслет. Ритуал не сработал – может, по вине самого Ишинори, может, им противостоит слишком сильное колдовство.

– Ладно, делай что хочешь. Но как нам теперь быть с этим? – Хаято тоже кивнул на центр сэмана.

– Избавимся, – решил Ишинори. – Раз мы не знаем наверняка, несет эта вещь вред или пользу, лучше никому больше ее не находить.

Веревку они сожгли в пламени огненного талисмана, чтобы наверняка. Ишинори постоянно прислушивался к себе, но признаков потери ки больше не ощущал. За пределами рёкана все так же моросил дождь, и сырой холод проникал сквозь тонкие стенки, добираясь до уставшего тела. Ишинори поежился и плотнее запахнул не просохшее до конца хаори.

Хозяин рёкана продал им один зонт на двоих, и денег стало еще меньше, но хотя бы не пришлось снова мокнуть. От влажности нелепо остриженные волосы Хаято вились сильнее обычного, крупные завитки тыкались в глаза закрученными кончиками. Пасмурная погода каннадзуки лишила их блеска переспелой вишни, а минувшие месяцы добавили длины. Скоро, когда он сможет завязывать их в хвост, на странного юношу перестанут обращать внимание, и Ишинори вдруг подумал, что не хочет видеть его другим. Такой, как сейчас, Хаято был... правильным, настоящим.

– Я понесу, – услышал Ишинори, и над ним раскрылся круг самого простого, дешевого зонта. К звукам улицы добавился стук капель по промасленной бумаге, быстро превратившийся в монотонный шелест. Ишинори шел рядом с Хаято в поисках извозчика, который бы подбросил их поближе к рыбацкой деревне, и тут с веранды той самой закусочной, где они ели вчера, им помахал незнакомый юноша.

Ишинори насторожился.

– Ты знаешь его? – тихо спросил он у Хаято, хотя откуда бы ему знать? В Сакаи они оба впервые.

Юноша меж тем выскочил прямо под дождь и, прикрывая макушку ладонями, подбежал к ним.

– Вы ученики оммёдзи, которых позвал Буничи-сан? – выпалил юноша. Имя рыбака немного успокоило, однако не до конца.

– Верно, – кивнул Хаято. – А ты кто такой?

– Ах, да. Мое имя Гэнки, я родом из той деревни. Мой отец был другом Буничи-сана.

Возможно, боги снизошли до милости и послали этого юношу им в помощь, потому как выяснилось, что он собирался домой и договорился со знакомым, едущим примерно в ту сторону. Пока разделяли с Гэнки его скромную трапезу под крышей, дождь сошел на нет, оставив после себя грязь на дорогах и мутную воду в ямах и рытвинах. В телеге едва хватило места для троих, а этот Гэнки еще и болтал без умолку. Чем-то он Ишинори не нравился: вроде бы симпатичный парень, крепкий, вежливый без подобострастия, улыбчивый и говорливый, а все равно не тянуло поддерживать разговор. Повезло, что Хаято подобной сложности не испытывал.

– Как же! Конечно, видел, – с охотой ответил на вопрос Гэнки. – До захода солнца еще было время, рыбаки уже вернулись с дневной ловли, а в такую погоду, как тогда, охотников мерзнуть вечером не нашлось. Как наступают холода, редко кто постоянно выходит в море. И вот слышим мы с матерью – будто волна огромная накатывает. Гул такой стоял, нарастающий. Жутко! Я велел ей спрятаться, а сам вместе с другими мужчинами вышел посмотреть. А там, вы бы видели! Целая туча кани-они! Стук от их клешней на все побережье стоял. Зеленые панцири что твой доспех. И как двинется эта туча на деревню...

– Они вышли из моря? – спросил Хаято.

– А откуда ж еще? – удивился Гэнки. – Даже наши старики никогда подобного не видели и о таком не слышали.

За проклятием дочери Дзаннина, пропажей учителя, убийством вокоу Итагами и воспоминаниями, которым бы лучше никогда не возвращаться, Ишинори и думать забыл, что все началось со злосчастных крабов. Какую роль они играли в этой истории? Были ли причиной или следствием чего-то, а может, и вовсе не имели никакого значения? Покачиваясь на телеге, которую унылый мул медленно тащил по раскисшей дороге, Ишинори рассматривал серую полоску моря по левую руку. Оно шумело вдалеке, и небо низко нависало над водой, будто хотело обнять – или поглотить. Постепенно им овладела болезненная сонливость, веки отяжелели, и только Ишинори поддался слабости, как снова очутился в тесном ущелье, заваленном мертвыми и умирающими, звенящем эхом яростных криков и забивающим глотку пороховым дымом. Холод взялся за сердце крепкой хваткой, и Ишинори стоял посреди кошмара еще не случившейся войны и будто бы видел самого себя, но другого – покрытого копотью, со светлыми дорожками от слез на щеках. Тот Ишинори тоже пах дымом, но не таким. Тот дым пах мучительной смертью, страданием и виной. Редкие выстрелы разрывали воздух совсем рядом, но Ишинори смотрел на самого себя, и страх в нем превращался в ужас, а ужас – в понимание. Оно еще не стало уверенностью, но и так Ишинори не устоял на ногах и рухнул коленями на орошенную кровью землю. Его двойник сделал то же самое, и между ними неподвижно лежал мертвый Сузуки Хаято с дырой в груди.

Раздался выстрел...

– Нет! – воскликнул Ишинори и сверзился бы с края телеги, если бы не сильная рука Хаято. – Не трогай!

Тяжело дыша, он огляделся мутным взглядом – повозка остановилась, и с пригорка было отлично видно прибрежную полосу. Солнце клонилось к закату, небо наконец потеряло унылую серость, и сквозь нее прорвались багряные, рыжие и розово-голубые краски. Лишь море продолжало мрачно темнеть, перекатываясь волнами в бесконечном беге. Ишинори положил ладонь на живот – ки беспокоилась, но хотя бы была – и тихо выдохнул.

– Вовсе не обязательно рычать, – укорил его Хаято и махнул рукой. – Смотри.

Другие уже не сводили глаз со странного движения среди песка и камней внизу. Ишинори сморгнул с ресниц остатки сонливости и выдохнул:

– Светлые ками! Вот это да...

– А я тебе о чем? – Хаято спрыгнул с телеги и подбоченился. Встав рядом с ним, Ишинори смотрел, как десятки, а может, сотни крабов единым потоком выходят из воды и ползут по берегу... куда-то. Сине-зеленые панцири, облепленные водорослями и мелкими ракушками, вместе создавали иллюзию плавно текущей реки, но если прислушаться, сквозь шум волн можно разобрать треск и щелканье суставчатых конечностей и мощных клешней. Среди кани-они мелькали и обычные крабы, они были мельче и от них не исходило особой ауры – осорэ, присущей всем ёкаям и духам, обитающим в мире людей. Осорэ такой толпы способна привести в ужас небольшой поселок, что и происходило, судя по рассказам.

– Куда вы? – первым опомнился Гэнки, но Хаято уже спускался по склону. Как всегда, сначала делает, потом думает. – Вы не пойдете за ним?

– Он способен за себя постоять, – ответил Ишинори и зажал в пальцах шелковые нити серьги.

Хаято тем временем подобрался почти вплотную к потоку кани-они. Клешни щелкали в опасной близости от его ног. Он обернулся дать знак, что все в порядке, как поток сместился, и Хаято оказался на его пути. Тут же его повалило и накрыло массой твердых хитиновых тел. Ишинори нервно дернул за серьгу, и боль прострелила ухо. Гэнки что-то причитал на пару с возницей, шумело море.

А потом из-под груды крабов показалась перебинтованная рука. Хаято с трудом поднялся, и кани-они продолжили путь, обтекая его, как вода в горном ручье обтекает камень.

– Слава богам! – воскликнул Гэнки.

Постояв немного, Хаято вернулся к телеге. Не считая пары синяков, он был в порядке, разве что малость потрепан, и вид имел самый что ни на есть бандитский.

– Не уверен, что когда-нибудь снова смогу есть крабовое мясо, – пожаловался он, потирая локоть.

– Они чуть не убили вас! – ужаснулся Гэнки. – Правду говорят, что оммёдзи ничего на свете не боятся.

– Что мне сделают крабы? – фыркнул Хаято. – Сварят из меня суп?

Ишинори видел: он бодрится, но разоблачать не стал.

– Что ты почувствовал там? – спросил он.

Хаято вмиг посерьезнел и, нахмурив брови, ответил:

– Они спасаются бегством.

– От чего?

– Не знаю, – пожал плечами Хаято. – Но я почувствовал страх.

Побережье давно опустело, о нашествии ёкаев напомнил лишь разворошенный песок. Солнце закатилось еще немного ниже, и тучи снова затянули его со всех сторон, позволив лишь нескольким лучам света скользнуть по воде. Поднялся ветер, и взъерошенные волосы Хаято зашевелились, как живые.

– Может, они боятся того, с чем столкнулся учитель? – предположил он. Ишинори промолчал в ответ, в его голове созревал план, реализовать который он сможет разве что чудом. Но чутье подсказывало – именно так и стоит поступить, чтобы все поскорее закончилось.

– Мне надо вернуться в Сакаи.

– Что? Зачем? – не понял Хаято, и его лицо посуровело. – Сбежать хочешь?

Ишинори внимательно наблюдал за ним последние полгода и без труда уловил смену настроения, только если прежде гнев друга удивлял и огорчал, то теперь Ишинори знал, что заслуживает и худшего.

– Нет, – тихо произнес он. – Поверь мне. К ночи я обязательно приду к тебе.

Взгляд Хаято будто прожигал дыру, пытался проникнуть так глубоко, как мог, но Ишинори знал – в той тьме, что он в себе носил, ничего не разглядеть.

– Хорошо, – наконец кивнул Хаято.

– Ты мне... веришь?

– А у меня есть выбор? – поморщился Хаято и почесал затылок. – Ты только это... поосторожнее там. И не задерживайся, терпеть не могу ждать.

Вскоре телега продолжила неспешный путь, а Ишинори на своих двоих отправился обратно, то и дело бросая взгляды на тяжелое небо. Наверное, к ночи разразится настоящая буря, и он пока не знал, помешает она им или поможет. Все, о чем он мог думать, быстро перебирая ногами по грязи, это лицо Хаято – то, как недоверие и гнев на нем плавно сменились верой в него, в Ишинори. Разве он это заслужил? Всей своей прошлой жизнью, всеми своими прошлыми жизнями, он пачкал их дружбу ложью, кровью и грязью.

Ложью. Кровью. Грязью...

Он добрался до ворот дома торговца Дзаннина, когда солнечный свет скрылся за высокими крышами, а ветер скрипел ветвями в пышных садах чужих дворов. Холодные порывы толкали в спину, пихали в плечи, стегали по лицу. По пути Ишинори встречались только бездомные попрошайки, кутающиеся в рванье, не способное защитить от непогоды, да мокрые псины, рыщущие в поисках пропитания. Здесь же ничего не напоминало о темных трущобах и переулках: бумажные клетки фонарей висели возле каждого участка, в глубине дворов свет окрашивал тонкие стенки тускло-желтым. Ишинори постучал в молоточек, и ворота неожиданно быстро распахнулись.

– Оммёдзи-сама!.. – Нару аж рот открыл от изумления. – А я вас не нашел...

– Зачем ты меня искал?

– Вот. – Мальчик сунул руку за пазуху и достал помятый конверт со следами дождевых капель. – Хозяйка велела передать вам. Только это секрет.

От бумаги, несмотря на прошедшее время, тонко пахло цветочным маслом, очень нежный, женский запах. Послание изменило его планы. Ишинори спрятал конверт в рукав и поблагодарил Нару, напоследок велев никому не говорить, что видел его. Чуть позже, отойдя от дома Дзаннина подальше, Ишинори прочитал короткое послание от госпожи Куромэ, полное отчаяния матери, почти лишившейся своего дитя. Ишинори бережно убрал его, а взамен достал офуда. До полуночи предстоит сделать очень много работы.

Глава 21. Я знаю, чего ты жаждешь!

Хаято никогда не жил так близко к морю, и его зловещий гул впечатлял. Даже сидя у теплого очага под крышей дома Буничи, не получалось от него отмахнуться – будто нечто огромное и злое стоит прямо за твоей дверью. На лицах домочадцев тоже застыла тревога, и хоть ночь пока не наступила, заметно было, как люди готовятся пережить еще одно «выступление» неведомой певуньи. Гэнки заглянул к соседям в гости и без стеснения поглощал закуски со стола. Тяжелый рыбный дух стал более терпимым со временем, и Хаято тоже подкрепился, правда, до аппетита Гэнки ему было далеко.

– Спасибо за еду, тетушка Нагико, – поблагодарил Гэнки.

– К матери-то хоть зашел? – спросила та с укором, забирая пустые миски. – Страшно тут одной стало...

– Цыц! – шикнул на жену Буничи. – Не разводи воду.

Младшие дети закончили с ужином и играли с тряпичными куклами в стороне от взрослых. Фумино тоже отсела, занятая очередным непонятным рукоделием. Внимание Хаято привлек звук за стенами, похожий на протяжные стоны и скулеж.

– Что это? – спросил он напряженно. – Уже началось?

– А? – Буничи прислушался. – Нет, это ветер воет. В такую непогоду по осени он всегда будто шавка раненая скулит. Старики говорили, из-за местных скал.

Звук сменился вполне обычным свистом ветра, но вскоре стенания повторились, и так друг за другом. Хаято чувствовал себя неспокойно, несмотря на тепло, сытость и уютное потрескивание на дне ирори. Он думал о том, как там Ишинори. Нормально ли доберется впотьмах, да еще и в такую ветрину? И днем сложно найти того, кто едет в эту сторону, что говорить про ночь.

– И что же, вы один пойдете ловить оба́кэ^[8]? – спросил Гэнки. В его голосе слышались благоговение и ужас. Страх перед тем, что приносило им прежде родное и знакомое море. – Я думаю, что это какое-то чудище. Может, из самой Ёми!

– Не неси чепухи, Гэнки, – послышалось из угла, где притаилась Фумино.

– Это ты ничего не боишься, с детства носишься по мелководью. Удивительно, что тебя морские ёкаи не утащили.

– Вы знаете друг друга с детства? – спросил Хаято.

– А как иначе? – удивился Гэнки. – Все тут живем с рождения, а до нас наши отцы, деды и прадеды жили. Верно, Буничи-сан?

– Верно, верно, – подтвердил тот. – Фумино и правда от воды было не оттащить. Родилась бы парнем, стала бы отменным рыбаком.

Фумино тихо вздохнула, а Гэнки засмеялся.

– Была бы ты парнем, Фумино, стала бы моим лучшим другом. Братом бы тебя называл.

– А сейчас что же? – тихо спросила она.

– А сейчас... ну, сейчас ты просто Фуми-тян, – замялся Гэнки. – Ладно, пойду домой. Мать, наверное, ждет.

Он со всеми попрощался и вышел на улицу, пустив в нагретое помещение стылый сырой воздух и грохот набегающих на берег волн.

– Хороший парень, но ветер в голове свищет, – цокнула языком Нагико. – Как отец помер, так не удержишь его на месте. Нет бы делом занялся, женился, так его все в город тянет.

Хаято вдруг вспомнилась весна в поместье Окамото, где он неоднократно оказывался в дураках, делая неверные выводы или не делая их вовсе, а Ишинори вечно смотрел этим своим снисходительным взглядом, будто все было до неприличия очевидно, и только один Хаято ничего не замечал. Вот и сейчас казалось, он уловил связь между такими разными событиями у таких разных людей, в разных местах, но Ишинори, кажется, понял все еще раньше – поэтому его здесь и не было.

– Скажите, а Хонами, дочь Дзаннина, вам знакома? Может, Фумино ее знает?

Тишина в ответ ему не понравилась, нехорошая она была.

– Дзаннин, – после паузы все же заговорил Буничи. – Его отец с моим в море ходил, общим делом занимался, ну и мы с ним сызмальства по одним дорожкам пыль поднимали. Парнем он был неплохим, но невезучим. То у него сети порвутся и весь улов Умибозу в пасть. То лодка течь дает, сколько ни чини. Поговаривали, морские духи его невзлюбили.

Он замолк, погрузившись в воспоминания, и Хаято подсказал:

– А что, потом опять полюбили? Видел я его дом – целый дворец! Жена и дочь в шелках и золоте ходят.

Что семейство Буничи от шелка далеко, говорить не стал, но это и так понятно. Понизив голос и наклонившись к Хаято, Буничи сказал:

– А вот тут прав, парень, – он даже забыл про почтение перед оммёдзи, – неспроста у него дела в гору пошли, будто по щелчку пальцев. Оглянуться не успели, как он уже своих же соседей на работу нанимать начал, а после и до других деревень добрался. Домишко его опустел быстро – не чета мы ему стали, хотя Хонами с нашей Фуми-тян вместе по побережью бегали, ракушки собирали.

Вот оно! Хаято тоже подался к мужчине и спросил:

– Получается, и Гэнки с ними... бегал?

– Гэнки-то? – Буничи поскреб подбородок. – Он отцу помогал с детства.

– Мы думали, он к Фумино посватается, – подала голос Нагико, – да вот что-то не срослось.

– Мама! – воскликнула Фумино и метнулась к двери. Ветер снова ворвался в жилище, потревожив уютное, сонное тепло. Нагико заохала, кляня себя за неосторожные слова, Буничи покачал головой. Извинившись, Хаято поднялся и тоже вышел в ночь.

Девушка растворилась в темноте, и как бы Хаято ни хотел с ней поговорить, не отыскал бы. В отличие от него, пришельца, она знала каждый закуток. Хаято потер ладони друг о друга, запрокинув голову к беззвездному небу, проглядывающему в прорехи туч. Ветер пытался согнать их с места, но на смену одним приходили другие, затягивая эти прорехи, будто лед – полыньи. После тепла очага было холодно, кожу стянуло морозцем, и Хаято энергично подвигал руками, разгоняя кровь. Рокот закладывал уши, но так же, как к осеннему холоду, к нему оказалось возможно привыкнуть. Люди жили здесь, на побережье, поколениями и будут жить дальше. Хаято замер, пытаясь посмотреть на унылый пейзаж так, как смотрели они, – со смирением, гордостью и любовью. Гул штормового моря уже не оглушал, а упругие хлысты ветра не пытались повалить с ног. Хаято почувствовал себя ничтожным перед силой стихии, но и одновременно с этим – ее частью. Ки внутри, будто откликаясь на краткий момент спокойствия, приятно согрела озябшее тело. Далекий горизонт озарила вспышка молнии, и Хаято увидел впереди, у крайних домов перед самым спуском к пляжу, женскую фигуру. Ураган трепал распущенные волосы Фумино, и она была похожа не на живую девушку, а на мстительный призрак. Рядом с ней кто-то был, кто-то, с кем она разговаривала.

Гэнки?

Хаято не хотел вмешиваться, но на его глазах Гэнки оттолкнул девушку и скрылся в одном из домов. Небо над морем снова вспыхнуло ослепительно-белым, и Хаято помахал рукой

– Фумино? – позвал он. – Это ты?

– Ваш друг отправился помогать Хонами-тян, – откликнулась она, и пришлось напрячь слух, чтобы разобрать негромкий голос. – Почему же вы здесь?

– Ну... Потому что вам тоже требуется помощь. Разве нет?

Он пошел ей навстречу, боясь в темноте упустить из виду. Тонкая и хрупкая девушка, казалось, вот-вот переломится под следующим яростным порывом, и все же она стояла, прямая и напряженная, как молодой побег бамбука.

– Хонами-тян хорошая... – вздохнула Фумино и переплела пальцы перед собой, прижимая руки к груди. Ветер накинул ей волосы на лицо, а потом оттянул назад. Хаято откинул свои со лба и сделал еще шаг.

– Вы дружили, я угадал? – спросил он. – Ты навещаешь Хонами в городском доме?

– Нет, – качнула она головой, и не поймешь, на что именно ответ.

– А как же браслет с узелками? Разве не ты его принесла?

Фумино уже была совсем рядом, кончики ее развевающихся волос почти касались его, и все равно почему-то казалось, что девушка безумно далеко.

– Это подарок.

– Кому? Хонами?

– Просто... подарок...

Открылась дверь, и голос Нагико-сан позвал их обоих. Хаято обернулся.

– Твоя мать зовет. Надо вернуться в тепло.

– Я не хочу, – произнесла Фумино.

– Ночь почти, скоро начнется... это, – Хаято поморщился. – Опасно бродить тут в темноте.

– Мне – не опасно. Я скоро вернусь. Обещаю.

Не силком же ее тащить, подумал Хаято и пожал плечами. Женщины все странные, но некоторые просто непостижимы. В Фумино было что-то такое, что не только не поддавалось пониманию, но даже немного пугало. Напоследок она подошла вплотную, сунула ему в руку что-то и упорхнула, как птичка. Он не должен был поворачиваться к ней спиной и оставлять одну, но в тот миг это казалось ему правильным. Как бы хорошо Хаято ни прижился здесь – среди этих людей или в этом мире и времени, – в такие моменты чувствовал себя чужим. Ни одна дверь не приоткрылась, никто не выглянул проверить, кто ходит в такую погоду, и Хаято в одиночестве остановился возле дома Буничи, сжимая в кулаке веревку, впивающуюся в кожу маленькими узелками.

Ишинори так и не вернулся. Учитель пропал. Рюичи-сэмпай далеко. Люди ждали помощи, и как-то так вышло, что остался только Хаято, который полгода назад даже в проклятия не верил и изгонял нечисть разве что в компьютерных играх. Однако теперь все по-настоящему, и положиться больше не на кого. Похоже, нынешней ночью он окончательно расстанется с тем Хаято, который продавал клиентам фальшивые талисманы, играл в баскетбол с друзьями и засыпал на уроках математики. И сжимая в кулаке подарок Фумино, он решился. Он прямо сейчас пойдет к морю – и будь что будет.

Когда деревня осталась за спиной, а бурлящие воды раскинулись перед ним вплоть до горизонта, Хаято услышал песню. Она звучала негромко, будто из глубины, нежная, сладкая, чарующая. И снова Хаято не понимал ни слова, но душа с готовностью отозвалась на голос. Шум волн стих, море разгладилось, будто по шелку провели ладонью. Лунный свет падал с ясного неба и серебристой дорожкой тянулся к берегу – к Хаято. Он все пытался понять, о чем так проникновенно поется в песне, но вскоре и эти мысли покинули его, а по воде, точно по зеркалу, к нему плавно приближалась она.

Хаято забыл, как дышать, едва увидел подобную красоту: кожа – что мерцающий жемчуг, губы – алые вишенки, тонкая шея в вырезе многослойного дзюнихитоэ с голубым верхним платьем, шлейфом стелющимся за ней. Волосы у нее такие длинные и черные, словно сама ночь гладила ее по голове. А голос... Этот голос заставил бы смолкнуть самих богов. Хаято не почувствовал, как вода лизнула сначала его ступни, потом обхватила выше щиколоток. Лунная дорожка трепетала и мерцала перед глазами. Переливчатая мелодия нарастала ласковым приливом. Хаято протянул руку, а когда разжал кулак, на ладони увидел простенький браслет из веревки с мелкими тугими узелками. В тот же миг море вновь забурлило, накатило мощной волной и схлынуло, утягивая его за собой. Взревел рассерженным великаном-óни^[9] штормовой ветер, и вместо чарующей песни Хаято услышал лишь свист, вой и протяжные стоны в прибрежных скалах.

Он попытался выбраться на сушу, но дно превратилось в зыбучие пески, а мелкие камешки под ногами перекатывались в бесконечном движении к берегу и от него. Особенно высокая волна толкнула в спину, и Хаято упал на колени, а вода, отпрянув от полоски пляжа, перевернула на бок и потащила за собой. Его накрыло с головой, завертело, царапая кожу, поволокло в холодную пучину. Казалось, чьи-то скользкие руки хватали, щипали, толкали. Грохот волн заполнил голову непрерывным гулом...

Потеряв силы, Хаято почти позволил шторму поглотить себя, но даже сквозь запахи рыбы и соли, морскую воду в носу и ужас в сердце он уловил сладковатый аромат персика. Средоточие ки наполнилось теплом, и Хаято позволил ему захватить себя, растечься по меридианам обжигающим пламенем. Темная вода вокруг озарилась красно-рыжим светом, и море выплюнуло жертву. Щеку оцарапали осколки камней и ракушек

«Обещай, что не умрешь раньше меня».

«Разве можно обещать такое?»

«Тогда я просто не дам тебе нарушить это обещание».

Хаято шумно вдохнул. Его больше не швыряло из стороны в сторону, но тело будто продолжало покачиваться. В ушах все еще гудело море, и он принялся вытрясать из них воду, как мокрый пес. Когда стали слышны и другие звуки, он почти пожалел, что не остался под водой.

– Этого ты хочешь?! – звонко, перекрикивая шум бури, спросил Ишинори. Сначала Хаято услышал голос, а потом увидел и его самого, стоящего поодаль, ближе к песчаному склону. За руку он держал дрожащую от страха и холода Хонами, дочь Дзаннина. Хаято так удивился, что даже перестал реагировать на песню, продолжавшую литься откуда-то из морских глубин.

– Какого... – Хаято поперхнулся и закончил хрипло, – ты делаешь?

Ишинори подтянул Хонами к себе и вместе с ней шагнул вперед, немного ближе к кромке воды. Девушка едва стояла на ногах, лицо скрывалось за растрепавшимися волосами. Хаято поднялся и, пошатываясь, направился к ним.

– Ты сдурел?! – прорычал он. – Ты ее выкрал, что ли?

Взгляд Ишинори, холоднее осенней ночи, пригвоздил его к месту.

– Иначе никто бы не согласился с моим планом.

– Да что это за план такой? Почему я опять о нем не знаю?!

– Потому что я тебе о нем не сказал, – спокойно ответил Ишинори и прижал палец к губам. – А теперь помолчи. Возможно, будет посложнее, чем с демоном из ущелья.

«Вот... дерьмо», – про себя выругался Хаято. Так ждал прихода Ишинори, но вместо облегчения и радости испытывал только раздражение и злость. Как ему помогать, если он оказался недостоин даже быть посвященным в план?

Хонами вскрикнула и спрятала лицо на плече Ишинори. Волна длинных волос на несколько мгновений скрыла их обоих, а следом за этим Хаято с удивлением обнаружил, что больше не слышит пения. Обернулся – и увидел, как за вздымающимися бурунами появилось... что-то.

– Я знаю, чего ты жаждешь! – снова выкрикнул Ишинори. – Приди и забери это, если не боишься!

Гулкий, низкий, утробный вой разнесся над побережьем. Померещилось даже, что земля завибрировала и ветер стих, спрятавшись в лабиринтах скал. Хаято понял наконец, от чего убегали кани-они, он и сам в тот момент захотел убежать подальше, но, в отличие от мелких ёкаев, не имел на это права. Жуткий звук достиг апогея и смолк, волны взметнулись вверх, и среди пены и брызг Хаято увидел отвратительное существо, похожее одновременно и на человека, и на рыбу. Монстр обладал женским торсом, покрытым серебристыми чешуйками, плавно перетекающим в гибкий рыбий хвост с костяными наростами. На узких женских плечах сидела непомерно маленькая женская же голова с огромными заостренными ушами, короткими рожками и широкой зубастой пастью. Рук не было вовсе, и в тот миг, как изо рта чудища полилась нежная мелодия, Хаято замутило. Неужели это он считал невероятной красавицей, равной обитателям Такамагахары^[10]? К этому в пасть он шел добровольно?

– Заткни уши! – приказал Ишинори, и Хаято прижал ладони к голове, пока тот шевелил губами, наверное, читал заклинание. Теплое и ароматное дуновение его ки коснулось лица, и Хаято опустил руки.

Волна продолжала держать существо над водой не слишком близко, но и не слишком далеко от берега. Тучи разошлись, и луна озарила его, подчеркивая чудовищный силуэт.

– Что это такое? – пораженно спросил Хаято.

– Сатó, – ответил Ишинори, подводя Хонами к нему. Девушка отчаянно цеплялась за Ишинори, и оставалось надеяться, что он не заставил ее прийти сюда силой. – Морской ёкай, бывший прежде юной утопленницей. Но эта сато особенная...

Он будто восторгался ею, и Хаято поморщился.

– Утопленниц полно, и если все они становятся такими...

– Для перерождения девушка должна умереть, будучи обманутой мужчиной. А это несчастная была обманута дважды. Посмотри, Хонами-тян, – обратился он к ней, – вот она, виновница твоей беды. Одна из них.

Хонами затряслась сильнее прежнего и жалобно заплакала.

– Ты бы полегче с ней, – тихо попросил Хаято, но их перебил низкий гулкий голос, доносящийся точно из бочки:

– ОТДАЙТЕ ТО, ЧТО МНЕ ОБЕЩАНО.

Каждое слово ёкая звоном отдавалось в ушах и тяжестью ложилось на плечи. Прав Ишинори – в своей стихии сато пугающе мощна, сам океан на ее стороне. Но пока их разделяла прибрежная линия, люди находились в относительной безопасности. Но надолго ли?

Ишинори буквально толкнул Хонами в руки Хаято и опустился на колени, увязая ими в рыхлом сыром песке.

– Охраняй ее, – велел он.

– А что будешь делать ты?

– Отправлю сато обратно в пучину, откуда она выплыла на зов мужчины по имени Дзаннин.

Хонами подняла голову.

– О... тец?..

Прикасаться к девушке было неловко, но она едва не падала в обморок от шока и страха. Потом Хаято обязательно потолкует с Ишинори о том, что нельзя использовать людей в качестве наживки, но до этого момента надо еще дожить. Он поддержал бедняжку под локоть – она была ледяной! Сам Хаято холода уже не чувствовал: то ли притерпелся, то ли грела внутренняя ки. Он хотел бы поделиться этим огнем с Хонами, но его отвлек громкий вопль. Со стороны деревни к ним несся не кто иной, как Гэнки, на ходу размахивая длинным ножом. Ишинори сидел к нему спиной, полностью погруженный в подготовку к обряду изгнания, тяжелый бронзовый колокол в его руке ритмично вздрагивал, издавая тревожный высокий звон.

Гэнки пронесся мимо и устремился прямиком к воде.

– О, Гэнки! – воскликнула Хонами и обмякла. В этом испуганном возгласе был ответ на все вопросы, только думать было некогда. Велев ей не сходить с места, Хаято кинулся догонять безумца, ведь лишь совершенно чокнутый мог нападать на морское чудище с одним ножом. За спиной расцветало благоухающим узором заклинание Ишинори, оно накрывало землю, подбираясь к бушующей стихии. Волны оттолкнули Хаято, а вот Гэнки, напротив, увлекли прочь. Он что-то гневно кричал, размахивал бесполезным оружием, а Хаято ясно видел, как из пены к нему тянутся костлявые призрачные руки десятков мертвых душ, как они хватают его за ноги, цепляются крючковатыми пальцами за одежду.

– Да чтоб тебя! – рыкнул Хаято и, отбросив страх, зажал в зубах огненный талисман и нырнул за ним.

Под водой было удивительно тихо по сравнению с поверхностью, но ничего не видно. Его подхватили потоки, закружили, как в тот раз, но теперь Хаято боролся с ними не только с помощью рук и ног. Кое-как сумев активировать талисман, он увидел Гэнки в пронзившем подводный мрак тускло-красном свете. Будто стая медуз, его облепили души утопленников. Их полупрозрачные тела походили на скелеты, покрытые склизкой пленкой, сквозь которую проступало голубоватое мерцание. Хаято в пару мощных гребков подплыл к нему и попытался ударить в скопление душ кулаком, как сделал бы на земле, но не получилось. Ки растворилась, не сумев вовремя высвободиться, а от резкого движения Хаято случайно хлебнул воды. Грудь распирало от желания вдохнуть. Гэнки медленно отдалялся, и Хаято просто схватил его за плечо, чувствуя, как от соприкосновения с мертвецами немеют мышцы. Пустые глазницы вспыхнули синими огнями, руки потянулись к ускользающей добыче. Хаято вынырнул, волоча неподвижного Гэнки за собой, и сразу погреб к берегу. Море не желало его отпускать, но заклинание Ишинори уже протянулось над ним, оплетая обезумевшего ёкая.

Хаято из последних сил пытался нащупать ногами дно, но оно все никак не появлялось, а Гэнки тяжелой ношей тянул вниз. Берег оказался так далеко! Похоже, волны откидывали их обоих в открытое море. И только ужас от этого добрался до мозга, впереди показалась утлая рыбацкая лодка. С нее свесилась рука, облепленная мокрым белым рукавом.

«Учитель!» – промелькнуло в голове, однако на помощь пришел вовсе не он, а Рюичи, первый его ученик. Хаято ухватился за протянутую руку, и вместе с сэмпаем они вытащили Гэнки. Хаято старался не думать, жив он или нет, а вот у Рюичи спросил:

– Откуда ты здесь?

Разумеется, тот не ответил, сразу отвернувшись к силуэту сато, бьющейся в невидимых силках заклинания. Еще немного, и Ишинори одержит верх. Еще немного, и...

Заклинание рассыпалось прахом.

Хаято обернулся, пытаясь во мраке и водяных брызгах разобрать, что произошло на берегу. Ему мерещилась светлая фигура Ишинори, однако в ней не ощущалось движение ки. Но... как же такое возможно?!

– Рюичи, там что-то случилось, – бросил он через плечо. – Что-то не так с Ишинори.

Лодку сильно подкинуло, и Хаято прикусил язык и вцепился в низкие деревянные борта. Рюичи несгибаемо стоял на носу, вытянувшись в струнку, и его локти беспрестанно двигались – он складывал печати, ведь произносить древние слова он не мог. Сато издала тот самый утробный рев, подобный сигналу хорагай^[11], а в ответ на него с высоких скал понеслась песня. Хаято завертел головой. Тоненькая девичья фигурка на уступе опасно подобралась к краю и плавно двигалась в такт печальным словам, разнесшимся над бурей и вмиг усмирившим ее.

– Нет мне покоя, когда вдалеке

Лодка исчезнет в тумане.

Я подобна лишь тихой, спокойной реке,

А любимого море так манит...

Голос Фумино нарастал, звонкий, чистый, наполненный не приторной сладостью, а прозрачной, как слезы нелюбимой, тоской. Она пела о том, кто всегда уходит от нее, как бы она ни звала обратно, пела о море, которое и отнимает, и дарит равноценно. Звенела колокольчиком над успокоившимися волнами, внимающими ей, разделяющими ее одиночество. Ядовитая песня морской девы против мелодии чистого сердца, умеющего отпускать, и сато была обречена на поражение.

Удивительно, но Фумино удалось сделать то, чего не сумел Ишинори, и когда он снова взялся за обряд, сато, взвыв от ярости и бессилия, скрылась в глубине, и на том месте образовалась воронка. Над ней собрались тучи, загрохотал гром, сопровождаемый белыми зигзагами молний. Вся ярость океана сосредоточилась в одной точке, вся обида дважды преданной, давно умершей девы породила колдовской омут. И хоть за его пределами море успокоилось, лодка все равно со скрипом раскачивалась.

Рюичи обернулся и, указав на берег, продолжил складывать незнакомые Хаято печати. Его пальцы двигались с такой скоростью, что за ними невозможно было уследить. Куматани-сэнсэй, подумалось вдруг, никогда не учил их этому, разве что пару раз показал несложные печати, и сейчас Хаято предположить не мог, что сэмпай задумал.

– И ты тоже не скажешь мне, каков план. Я вообще не удивлен, – пробормотал Хаято и поглядел на Гэнки, раскинувшегося на дне лодки. – Ладно, будь по-вашему.

На скупом на эмоции лице Рюичи промелькнула и быстро растаяла благодарная улыбка. Он отвернулся, и порыв ки взметнул вверх хвост волос и рукава сокутай. Его духовная энергия не была какой-то особенной или выдающейся, однако Хаято отпрянул от мощи, что почувствовал в тот миг. Вода за бортами лодки забурлила, запенилась, и, не успел Хаято занервничать всерьез, поднялась вверх гибким жгутом. Быстро закручиваясь, жгут обратился в столб, а после – в длинное изящное тело морского дракона, созданное из воды. Дракон взмыл вверх, изогнул шею, разверз пасть – и нырнул, подняв тучу брызг. У Хаято подкосились ноги, и он шлепнулся на зад рядом с Гэнки и лишь тогда заметил, что Рюичи исчез.

– Рюичи-сэ... Рюичи... – Хаято привстал, вглядываясь в густо-серые воды. Воронка продолжала расширяться, грозя поглотить их лодчонку. Хаято опомнился и погреб к берегу. Молнии сверкали без остановки, но чем яростнее греб Хаято, тем дальше оставался эпицентр бури. Он уже видел Ишинори, видел Хонами, скорчившуюся на песке и прячущую лицо за волосами. Слышал пение Фумино – щемящая мелодия, исцеляющая саму природу.

А потом что-то ударило в дно лодки, и она перевернулась легко, как глиняный черепок в бурном ручье. В который раз за последние сутки Хаято оказался в воде, и, кроме него, тут был кто-то еще. Взгляд уловил быстрое движение, потом снова и снова. Нечто кружило рядом, подобно акуле. Хаято заработал руками, стараясь дотянуться до перевернутой лодки, но нога ниже колена словно попала в капкан. Его дернуло вниз, и слабый свет поверхности начал стремительно отдаляться. Хаято тянул к нему руку, пока горло наполняла ледяная вода. Наконец его опустили, и перед лицом возникла страшная не то человеческая, не то рыбья морда в облаке длинных волос. Ее круглые глаза в упор смотрели на Хаято, и в них он разглядел не злобу, а... скорбь.

Он не знал, что делает, откуда ему вообще пришла в голову эта мысль. Где-то там, наверху, звонкий голос Фумино продолжал петь, и Хаято вспомнил про ее странный подарок. Раньше, чем пожалеет об этом, накинул веревку с узелками на непропорционально маленькую голову сато. Размер пришелся как раз впору, и морская дева в ужасе отпрянула. Мелькнул перед глазами серебристый хвост с парой широких плавников, и ёкай камнем ушел на дно, невидимое за чернотой. Хаято выдохнул последние крупицы воздуха, и сознание заволокло пеленой, сквозь которую мерещилось, будто что-то светлое и прекрасное спускается к нему с небес, протягивает руки. Все казалось мутным и нереальным, и только запах персиков – странно, откуда бы ему взяться под водой? – был таким настоящим, таким родным...

Так Хаято наконец оказался на суше, уставший, мокрый и продрогший до костей, но живой. Он понял это, едва открыл глаза, и тут же исторг из себя, наверное, целое ведро воды. Когда она все-таки закончилась, Хаято сел и оказался лицом к лицу с Ишинори, таким же мокрым, как и он сам. Потемневшие от влаги волосы облепили осунувшееся лицо, худые плечи, и на миг почудилось, что это все тот же тощий мальчишка из прошлого.

– Ты как? – хрипло спросил Ишинори.

– Ну... Я наконец-то могу дышать, так что сносно, – ответил Хаято. Надо было еще что-то добавить, только слова не шли на язык. – Рю...

Ишинори молча кивнул ему за спину, и Хаято обернулся.

Гроза над водоворотом растворилась без следа, и о самой воронке уже ничего не напоминало, но прямо на их глазах море забурлило, и из пучины вынырнул прекрасный водяной дракон и стрелой устремился к берегу. На его загривке был человек, и когда дракон разбился о пляж и превратился в приливную волну, в лунном свете остался стоять Рюичи с учителем на руках. Сияние ки померкло, Рюичи сделал шаг и пошатнулся.

– Учитель! – одновременно воскликнули Хаято и Ишинори, и последний оказался быстрее и кинулся подхватить ценную ношу. Рюичи мотнул сырой челкой и прижал тело учителя к груди. Хаято бросило в жар, а потом в холод. Неужели...

– Он жив, – выдохнул Ишинори, замерев с протянутыми руками. – Хаято, учитель жив!

Следующая ленивая волна выбросила на берег Гэнки, и к нему кинулась растрепанная Хонами, уже совсем не похожая на утонченную деву в дорогом наряде. Пляж заполнился людьми, и от шума – и чувств – закружилась голова. И звук бури, и перелив голоса Фумино – все стихло, остался лишь спокойный шелест волн. Облака разошлись, и серебристо-серое небо подмигнуло сотнями сотен звезд.

– Милый Гэнки, – причитала Хонами, гладя возлюбленного по лицу. Появление Фумино было ею не замечено, и та застыла поодаль, с тревогой заламывая руки. – Очнись же, милый мой Гэнки!

Юноша пошевелился и открыл глаза. В тот же миг раздался вопль ужаса, и Гэнки, оттолкнув девушку, побежал прочь, пока не скрылся среди деревенских домов. Фумино подошла к бывшей подруге по детским играм и, опустившись на колени рядом, крепко обняла за плечи. Лицо Хонами, изуродованное проклятием, незаметно приняло прежний вид, и по гладким бледным щекам покатились слезы.

Ишинори подошел к Хаято и протянул руку.

– Вставай. Наша работа окончена.

Хаято ухватился за нее и поднялся. Да, их работа окончена, они завершили то, что начал учитель, помогли избавить деревню от морского ёкая, но почему тогда внутри такая пустота? Как будто на самом деле все закончилось вовсе не хорошо.

Мимо прошел Рюичи, так же не выпуская Куматани-сэнсэя из рук, как самое драгоценное сокровище. Люди из деревни рискнули покинуть дома и теперь встречали их с тревогой и надеждой, а воздух будто продолжал звенеть от неслышимой песни, оплакивая разбитые сердца.

Глава 22. Говорить вслух то, что чувствуешь

Дзаннин убил бы их всех своими руками, если бы не мистический страх перед грозным искусством оммёдзи, а их собралось аж целых четверо, точнее уж, три с половиной, поскольку учитель не участвовал в разговоре, погруженный Рюичи в целительную медитацию. Старший ученик и вовсе предпочел бы остаться с Куматани-сэнсэем, но был нужен для весомости. Честно говоря, Хаято боялся разгневанного отца Хонами больше, чем побежденную ими ночью сато.

После того как с пляжа все переместились в тепло, Дзаннин сообразил, где искать пропавшую дочку, и прибыл с подкреплением в виде слуг. Звать на помощь стражу он благоразумно не решился, чтобы взамен одного проклятия не получить новое. И теперь они сидели в кабинете Дзаннина в его усадьбе, и Ишинори пальцем прижимал к столу помятое и размокшее в воде послание.

– Это написала ваша жена, – сообщил он сухим и равнодушным голосом.

– Я ничего не понимаю, – уперся мужчина.

– Тогда я вам объясню, уважаемый. – Ишинори подтолкнул листок ближе к нему и опустил руки на колени. – Здесь сказано, что вашей супруге во сне из моря явилась девушка и сообщила, что вы, господин, задолжали ей благодарность за несколько лет, и раз обещания для вас ничего не значат, то и дочь вам ни к чему. Мне продолжить, или вы сами проясните эту темную историю? Какая связь между бывшим бедным рыбаком и морским ёкаем?

Хаято с трудом разобрался, что за отношения стянули в тугой узел участников ночной драмы, но вот при чем там Дзаннин, еще не знал, Ишинори, разумеется, ни словом о том не обмолвился, как, собственно, и о чем-то еще.

Дзаннин тяжко вздохнул и опустил голову.

– В том-то и дело, что бедный рыбак... – пробормотал он. – Даже в этом деле не было мне никакого везения. Соседи посмеивались, мол, Дзаннина даже рыба вокруг пальца обводит. Мы с Куромэ жили впроголодь, а надо было еще дочь кормить. Она такая слабая росла, едва догоняла сверстников. Фумино и Гэнки были чуток постарше, они единственные, кто брал ее в свои игры. И вот однажды я попал в ураган, лодка вместе со скудным уловом перевернулась, и конец бы мне пришел, но возникла передо мной прекрасная морская дева и спасла. Не знаю, что на меня тогда нашло, но я пообещал приносить ей дары каждый год в обмен на помощь. С тех пор мои сети всегда были полны рыбы, а от меня требовалось лишь раз в год спускать на воду бочку с дарами. Сначала овощи, фрукты и сакэ, потом к ним добавились всякие женские безделушки: расшитый пояс, нитка бус, красивая заколка или веер. Мне не в тягость было, ведь дела пошли в гору, я даже смог нанять работников вместо себя.

Он замолчал, и Хаято понял, что грядет что-то нехорошее.

– А потом? – поторопил он. – Что произошло потом?

– Однажды она захотела другой еды, и я положил в бочку взрослую курицу. На год этого хватило, но эта тварь просила больше крови и мяса. Я... я не мог ей отказать, ведь к тому времени мы уже достраивали дом в Сакаи. У моей дочери должно быть лучшее будущее. Понимаете?

Он посмотрел на Ишинори, на Рюичи, отстраненно глядящего куда-то выше его плеча, и остановился на Хаято.

– Понимаете? – повторил он беспомощно, отчего-то посчитав его самым человечным из троих. Тут его сложно было осудить, ведь Ишинори, как и Рюичи, казался совершенно отчужденным.

– Наверное, – ответил Хаято. – Но это же не вся история, да?

– Что было после кур? – спросил Ишинори.

– Бездомные псы, – покаялся Дзаннин. – Они понравились ей, и мне пришлось заказать другую бочку, чтобы помещалось... больше. Я даже купил для нее корову. Я боялся, что она перестанет помогать.

Неприятное предчувствие заставило сердце забиться чаще. Хаято не рискнул озвучить возникшее в голове предположение, ждал, когда Дзаннин скажет сам.

И он сказал.

– В этом году она захотела человека.

Эти слова камнем рухнули в тишине залитого предрассветной серостью кабинета. Не удивительно, что сато набралась такой силы, ведь ее долго и сытно кормили и дарили ей свой страх. Она почти стала ками – ками этого человека, чьей веры и чьего служения хватило бы сполна. Оставался последний шаг, но, к счастью, он так и не был сделан.

– Я не мог этого допустить, это уже слишком! – воскликнул Дзаннин. – Я не пришел в условленное время, и тогда она разгневалась и наслала проклятье на мою Хонами. Я ведь специально держал ее подальше от моря после переезда, не позволял ходить на побережье, разорвал все связи с бывшими соседями.

– Не со всеми, – произнес Хаято и пояснил: – Не с Гэнки.

– Этот наглец! – взвился Дзаннин. – Думал, что сможет претендовать на мою дочь! Он, нищий сирота!

Рюичи впервые пошевелился и посмотрел на мужчину. Тот едва ли что-то по нему понял, но Хаято представлял, как Рюичи поставил бы его на место в другой жизни. Но это сделал Ишинори.

– Вы тоже нищий, Дзаннин-сан. Все, что вы получили, было куплено дорогой ценой, и в этом нет ни капли вашего труда и ваших заслуг. Ну и как, нравилось жить в страхе, что кто-то раскроет секрет вашего успеха? Скажите, вам спокойно спалось? Думали, счастье и благополучие так легко дается?

Дзаннин понуро молчал. Он уже с лихвой расплатился за минувшие годы, но Хаято смотрел на него и не чувствовал ожидаемой жалости. Ему было больше жаль Хонами, которая рано или поздно обо всем узнает.

Рюичи поднялся первым и, не прощаясь, направился к выходу.

– Постойте! А вознаграждение?

Дзаннин выложил на стол мешочек с монетами. Хаято посмотрел на него с удивлением, почти с презрением, но Ишинори сгреб его и подкинул в ладони.

– Это оплатит нашу работу, но не оплатит вашу совесть. Подумайте, что вы можете сделать, чтобы обрести покой.

Их провожали настороженными взглядами. Раз Хаято показалось, он слышит женский плач, но и он остался за спиной. Рюичи повернулся к закрывшимся воротам и начертил на них какой-то знак, вспыхнувший и впитавшися в древесину. Хаято хотелось думать, что это на удачу.

В рёкане хозяин после доплаты договорился для них о купальне неподалеку. Сэнто держал его зять, так что им достался целый зал. Однако перед выходом выяснилось, что Рюичи не собирается больше оставлять учителя, а Ишинори по привычке не хочет купаться вместе со всеми – то есть с Хаято. Тот слишком устал, чтобы спорить, но кто бы знал, что Рюичи буквально выпихнет Ишинори из комнаты! Стоя в коридоре, Ишинори походил на обиженного котенка, и Хаято прыснул со смеху.

– Когда вы сговорились? – насупился Ишинори. – Вы же все время были на виду.

– А вот ты – нет. – Хаято скрестил руки на груди. – Если не хочешь, чтобы я тащил тебя в баню на плече, завязывай хмуриться и иди за мной.

Он даже не стал проверять, послушался ли друг, просто спустился по скрипучей лестнице и вышел на улицу. Утро разбудило город, и он зажужжал пчелиным ульем, заполняя свои улочки и площади людьми – простыми работягами, суетливыми торговцами, праздными прохожими, зачуханными попрошайками и мелкими воришками. Вчерашняя непогода сменилась ясным небом, и солнечный свет ласкал мокрую землю. Сэнто узнали издалека по норэ́ну^[12]. Там их ждал банщик, которого Ишинори отпустил. И вот они остались наедине.

– Так и будешь стоять или разденешься уже? – спросил Хаято, распахивая кимоно.

– Бинты намокнут, – совершенно не в тему тихо произнес Ишинори.

– А? Ну и что. Они мне и так уже осточертели.

Хаято сложил одежду в корзину и взял деревянный тазик. Ишинори все еще стоял с опущенными руками и выглядел донельзя растерянным. Хаято боялся, что едва отвернется, как он тут же сбежит, но и торчать голым на пороге – тоже так себе идея. Неловко кашлянув, он хотел еще что-нибудь сказать, однако Ишинори его опередил:

– Иди первым, я... скоро.

Это уже не было похоже на категоричный отказ, но, вспоминая случай на рынке, Хаято не спешил радоваться. Бросив на друга последний подозрительный взгляд, он ушел мыться.

Вскоре от горячей воды, которой он щедро окатывался, скобля мочалкой раскрасневшуюся кожу, помещение заволокло паром. Жар проник до самых костей, и Хаято чувствовал себя таким чистым, что наверняка сверкал, как новенькая монетка. Ощущение въевшегося в тело холода наконец отпустило, мышцы расслабились, и Хаято вдохнул горячий воздух, позволяя ему проникнуть в легкие. Его будто распирало изнутри, и он чувствовал себя почти что невесомым. Но когда за спиной раздались крадущиеся шаги, моментально развернулся, готовый защищаться.

– Это я, – поспешно заверил Ишинори. – Всего лишь я.

Хаято едва узнал его: бледный и тонкий без слоев свободной одежды, с распущенными волосами, он казался другим человеком. И этому человеку было очень неуютно – он переминался с ноги на ногу, прижимая к животу таз, будто щит.

– Прости, – извинился Хаято. – Я просто...

– Решил, что я ушел?

– Вообще, да.

– Я хотел так поступить, – признался Ишинори и отвернулся.

– Так почему не поступил?

Ишинори упорно смотрел в сторону, но в том, как сильно он сжимал деревянные бока таза, читалась решимость.

– Если помылся, уходи, – попросил он. – Я уже точно никуда отсюда не денусь.

Хаято хотел пошутить, что для полной уверенности надо бы припрятать его одежду, но не стал. Поднялся и, тряхнув мокрыми кудрями, прошел в соседний зал с небольшим бассейном, над которым тоже клубился полупрозрачный парок. Размякший от тепла, Хаято погрузился в воду по грудь и расслабленно раскинул руки. Вот она – наивысшая точка блаженства, когда напряжение отпускает тело! Нет ничего лучше онсэна, чтобы приблизиться к богам. Так думал Хаято, разумеется, не высказывая свое мнение рядом с монахами и служителями храмов. Усмехнувшись, он принялся ждать Ишинори. Знал, что тот неспроста вдруг нарушил многолетний принцип раздельного купания. Может, сегодня им удастся отпустить напряжение не только в теле, но и в душе?

Он почти задремал, когда рядом всколыхнулась вода, принимая второго человека. Сразу стало теснее и еще – тревожнее. Только что в голове Хаято бродила сотня бессвязных мыслей, и вот там уже всего одна, но очень громкая и настойчивая – почему? Почему Ишинори согласился?

– Я все вижу по твоему лицу, – усмехнулся Ишинори и потер плечи, словно ему стало холодно в горячей воде. – Ты такой... нетерпеливый, и...

– И? – уточнил Хаято.

– И мне стыдно, что я держу тебя в неведении.

– То есть ты признаешь, что скрываешь от меня что-то важное о себе?

Ишинори опустил голову, и длинные пряди светлых волос окружили его, серебряными змеями закручиваясь на поверхности воды. Они защищали его от взгляда Хаято, как тонкая ширма защищает честь придворной красавицы. И только яркие пятна кисточек в ушах проглядывали во влажном серебре.

– Разве ты поверишь, если я скажу, что нет? – вопросом на вопрос отозвался Ишинори. – Разве оставишь в покое тайны, которым лучше оставаться таковыми?

Хаято промолчал, потому что Ишинори и так знал ответ.

– Ты спрашивал, правда ли те люди... Фудзимикё так опасны, – продолжил Ишинори и впервые прямо посмотрел на Хаято. – Я тебе покажу.

Он повернулся к Хаято спиной, поднялся в полный рост и решительно перекинул через плечо волосы. Обнаженный и открытый, он не дрожал, но когда Хаято сдавленно выдохнул, его плечи дрогнули.

– Как... то есть я хотел сказать, за что... Демоны! – выругался Хаято, не в состоянии сразу подобрать нужные слова. – И ты скрывал это все годы?! От меня, от отца и матери?

– Мама знала, конечно, – ответил Ишинори. – И отец тоже.

– Выходит, только я, – кивнул Хаято и поднялся. От прикосновения к грубым рубцам Ишинори поежился, и Хаято вдруг испугался, что сделал ему больно, и убрал руку. – О! Извини, я не хотел.

– Мне не больно, – успокоил Ишинори. – Просто немного смущает.

– Ты трогаешь меня едва ли не каждый день, приставая с этой своей вонючей мазью, – усмехнулся Хаято.

– Это не считается.

Ишинори вернул волосы на место, вмиг закрываясь ими и снова опускаясь в воду. Повисло молчание, такое же душное и липкое, как пар, каплями оседающий на коже. Хаято не понимал, как мог столько лет быть таким слепым? Не смотрел, не спрашивал, не задумывался. Считал себя самым близким, но даже не пытался приблизиться по-настоящему. Неудивительно, что он так легко поверил в виновность Ишинори, ведь, как оказалось, совсем ничего о нем не знал.

– Фудзимикё – что-то вроде общины. Люди там живут по своим правилам, очень жестким правилам.

– Тебя там наказывали? – спросил Хаято.

– Не только, – уклончиво ответил Ишинори. – Это не то, что я хочу вспоминать, поверь. Мне удалось вырваться, но внутри я все еще там. Понимаешь? – Ишинори спрятал лицо в ладонях, но когда снова выпрямился, был совершенно спокоен. – Не заставляй меня.

– Они могли убить ради того, чтобы вернуть тебя? – спросил Хаято и затаил дыхание в ожидании ответа. От него зависело буквально все.

– Безусловно.

Кровь отхлынула от лица. Хаято сильно стиснул пальцы, чтобы сдержать рвущийся наружу рык. Вся его жизнь вдруг обратилась ничем, оказалась обманом самого себя. И ладно бы только одна! Но нет, он множество жизней тащил за собой груз своей ярости и обиды, умножая ее кратно с каждой бессмысленной смертью. Это ему должно быть стыдно, не Ишинори.

– Фудзимикё... – пробормотал Хаято. – Что значит это название?

– Неважно.

– Это какая-то секта, да?

– Неважно! – громче повторил Ишинори. – Не вынуждай меня пожалеть о своей откровенности.

– Ах, пожалеть?! – Хаято развернулся к нему, волнуя воду. – Я столько... столько времени знал тебя и не знал одновременно. Ты настоял на ритуале слияния душ, но просто поговорить со мной в голову не приходило? Я бы принял что угодно, даже то, что ты хладнокровный убийца!

Ишинори сжался под градом жестоких слов, казалось, еще немного, и расплачется. Но Ишинори – это Ишинори, и вместо слез и оправданий он вскинул подбородок и заявил:

– Если бы у нас был шанс прожить эту жизнь заново, я бы не изменил ничего. Я защищал вас так, как мог. Ты не вправе осуждать меня за это.

– Не вправе... – Хаято опустился обратно в воду и взъерошил волосы. – А что изменилось сейчас? С чего ты решил мне все это рассказать?

Ишинори долго молчал, и Хаято почувствовал, как перегревается. Надо было выбираться из бассейна, но любое движение могло все испортить. Он ждал, и его ожидание было вознаграждено, пусть он и надеялся на более развернутый ответ.

– Наверное, пришла пора, – пожал плечами Ишинори. – Возможно, я получил некий знак, на который не могу закрыть глаза.

– Знак? – не понял Хаято.

– Ты не поймешь, – мотнул головой Ишинори и поморщился. – Что-то мне нехорошо.

Хаято мигом оставил допрос и помог выбраться из горячей воды и усадил на скамеечку. Сумрак и пар не позволяли увидеть больше, чем Ишинори и сам ему недавно показал, а пялиться во все глаза было неловко. Хаято пока даже не мог определиться, считать ли сегодняшнюю беседу шагом вперед, к истине, либо она еще больше все запутывала. Знал лишь, что не может теперь видеть в Ишинори врага. Вот только кого же он видит перед собой теперь? Какого человека?

– Почему твое заклинание ночью оборвалось? – вдруг спросил он. Вопрос вырвался по наитию и, кажется, попал в цель. Ишинори испуганно распахнул глаза, губы приоткрылись, однако ни слова не прозвучало. – Что с тобой происходит, Иши?

Хаято подошел к нему, опустился на одно колено и приложил ладонь к чужому средоточию ки. Ишинори отреагировал с опозданием – оттолкнул его, но слабо, вполсилы.

– Хватит! – велел он, и румянец на щеках стал ярче. – Так нужен ответ? Будь по-твоему. После ущелья Айсё ки начала подводить меня.

– В каком смысле? – нахмурился Хаято. – То есть ты хочешь сказать, что...

– Что иногда я перестаю ее ощущать, – припечатал Ишинори и поджал губы. Для любого оммёдзи потеря связи с энергией ки сродни смертельной болезни. Ки есть во всем: она струится в воде и воздухе, наполняет землю и пронизывает каждое живое и неживое существо, но лишь особенные люди могут использовать ее для творения чудес. Познавший возможности оммёдо без него обречен на жалкое существование. Если же ки не просто перестала отзываться, а меридианы в теле человека повреждены или закупорены, то в таком случае животворящая энергия способна обратиться ядом.

Учитель рассказывал об этом, но именно сейчас Хаято в полной мере прочувствовал ужас его слов.

– Нет. – Хаято не хотел верить. – Это наверняка просто усталость. Надо поскорее вернуться на гору и как следует отдохнуть. И вкусно покушать. Это точно должно помочь тебе восстановиться.

Ишинори натянуто улыбнулся, хотя едва ли Хаято его убедил.

– Я и правда очень хочу домой, – сказал он. – Отведи меня, пожалуйста.

По пути в рёкан Ишинори притворялся нездоровым, чтобы остудить пыл Хаято. Сам не понимал, к чему решил заговорить с ним про Фудзимикё. Здравый смысл твердил, что тот уже знает слишком много или хотя бы догадывается, к тому же такие люди, как Котаро или Сэй, могли поведать то, чего ему точно не стоило знать. По крайней мере, не сейчас. Лучше поделиться хоть чем-то, чтобы занять его ум, чем плодить фантазии и подстегивать любопытство. Вместе с тем сердце металось в ужасе – ведь если Хаято узнает все, он может отвернуться от Ишинори. Станет презирать его, оскверненного смертью, отравленного ядом страха, жажды мести и трусливого нежелания ее свершать. Такой, как он, никогда не будет кому-то нужен.

– Мы все исправим, – пообещал Хаято. – Все будет хорошо.

Ишинори не верил в хороший исход для себя. Точнее, раньше верил или убеждал себя в этом, но с появлением Сэй прошлое опередило его и встало на пути непреодолимой стеной. Как только Ишинори создаст лекарство для Хаято, сразу уйдет – неважно куда, главное, подальше, лишь бы снова не стать причиной смерти друга.

Лишь бы снова не убить его, как уже когда-то было – или только будет.

Вслед за Хаято он шагнул в жарко нагретую комнату и первым делом увидел пьющего чай Куматани Акиру, а рядом сидел Рюичи и бережно расчесывал ему волосы.

– Вы вернулись! – обрадовался учитель. – Вижу, ваши тела очистились, но ваша ки в смятении. Садитесь же. Подведем итоги.

Ишинори опустился на дзабутон напротив учителя, Хаято сел по правую руку, скрестив ноги. Присутствие Куматани-сэнсэя чудесным образом внесло в чувства и мысли Ишинори покой, и он сосредоточился на его негромком мягком голосе.

– Прежде чем перейти к рассказу о том, что произошло после обморока Ишинори, я хочу поблагодарить вас за старание и мужество. Если бы не вы, многие люди пострадали бы. Вы повели себя как настоящие оммёдзи. Я вами очень горжусь.

Сердце Ишинори забилось сильнее. Пусть он не заслуживал доброты учителя, его похвала согревала изнутри. Как и всегда, Куматани-сэнсэй был светом, к которому Ишинори стремился изо всех сил.

– И вам наверняка любопытно, каким образом Рюичи-кун очутился здесь вместо того, чтобы ждать нас на Канашияме. Что ж, мне тоже, – и учитель с улыбкой развел руками. – Возможно, его привели добрые божества, иначе мне никак не объяснить этого чуда.

Рюичи приподнял уголки губ, но не было понятно, в одобрении или насмешке над оптимизмом учителя. Увы, сам он не мог поведать о своем поистине спасительном появлении. Впрочем, способ всегда найдется, было бы желание, а его у Рюичи, похоже, не было.

После Куматани-сэнсэй изъявил желание выслушать учеников, и Ишинори изложил все, избегая ненужных деталей. Хаято постоянно вставлял свои замечания и уточнения, и рассказ все-таки затянулся.

– Учитель, но что же случилось с вами? – закончив, спросил Ишинори.

– Боюсь, и на этот вопрос мне особенно нечего вам ответить, – покаялся Куматани-сэнсэй. – После беседы с юной госпожой Хонами я сразу понял – следует отправиться к морю, ведь совершенно ясно, что истоки проклятия идут из глубоких вод. Там мне стало ясно и то, что в море неспокойно и ёкаи послабее чем-то напуганы. Нелегко напугать того, кто обитает в морской стихии, поэтому я поспешил убедиться в своей правоте. И все же недооценил угрозу. Гнев сато был помножен на число подношений, что делал ей Дзаннин, а обида на этого мужчину отозвалась на ту, что нанесли ей при жизни.

Так простое стечение обстоятельств обратилось настоящей катастрофой. Пожалуй, мне следовало быть осмотрительнее, – Куматани сконфуженно почесал подбородок. – Все-таки я ваш учитель и не имел права столь глупо попасть в лапы ёкая.

Ишинори позволил себе перебить учителя:

– После схватки с демоном Ёми вам вовсе не стоило идти одному!

– И что же, Ишинори-кун, ты бы на моем месте оставил людей без защиты?

Ответить было нечего, и пока Ишинори молчал, за него заговорил Хаято:

– Он пошел со мной в рыбацкую деревню, хотя сам едва на ногах стоял.

– Я не обвиняю его в черствости, Хаято-кун, – успокоил учитель. – Я говорю о том, что, встав на путь свободного оммёдзи, мы более не принадлежим только себе. Имея в своих руках такую силу, мы обязаны использовать ее во благо тех, кто ее не имеет и вынужден склоняться не только перед богами, чиновниками и дворянами, но и перед ёкаями, демонами и духами. Простому человеку приходится нелегко, вы-то знаете.

Убедившись, что все трое достаточно прониклись, он закончил рассказ тем, что попытался прогнать морскую деву, но она хитростью заманила его в свои владения и увлекла в пучину. Куматани повезло, что убить оммёдзи сато не смогла и оставила в своем логове, а он лишь окружил себя заклинанием, как воздушным пузырем, и погрузился в транс.

– Но если бы мы не пришли и не сразились с сато и если бы Рюичи-сэмпай каким-то образом не узнал об этом, не примчался на помощь и не использовал то крышесносное заклинание, вам бы пришел конец, – выпалил Хаято.

Ишинори что-то царапнуло в его фразе, но ответ учителя не дал времени подумать.

– Так и было бы, но я верил, что рано или поздно вы во всем разберетесь лучше меня.

Рюичи закончил расчесывать учителю волосы, отложил гребень и замер как изваяние. Казалось, ему безынтересен этот разговор, и все, чего он хочет, это очутиться на Канашияме и навести учителю любимый чай. В этом не было ничего удивительного, но почему-то Ишинори снова поймал то странное ощущение несоответствия, какое испытал во время речи Хаято. Что-то было не так – и так одновременно, будто на идеальную картинку вдруг попала легкая пылинка, незаметная глазу, но безвозвратно испортившая замысел автора.

– Простите, что мы не пришли раньше. – Ишинори уперся ладонями в пол и низко поклонился.

Горячая рука учителя легла на макушку и взъерошила волосы.

– Все живы, и это само по себе благословение. Теперь семья Дзаннина узнает о его сделке с ёкаем, и уже им решать, как быть с этим дальше. Он ведь не совершил ничего ужасного.

– Еще не совершил, – поправил Хаято.

– Умение разбираться в людях – тоже магия, – сказал Куматани. – Этот человек не способен на злодеяние. Да, его пленило обещание лучшей жизни для его семьи, и никто не вправе осудить его за это. Повинен он лишь в том, что невольно разозлил морскую деву, и от этого начали страдать непричастные.

Но Хаято продолжал упорствовать:

– Дзаннин добился всего за счет подачек ёкаю, без сато он бы ничем не отличался от своих соседей, но теперь, вы сами слышали, Гэнки для него бедняк и неудачник и не годится в женихи его дочери. Разве это справедливо?

– Когда у тебя будут свои дети, ты поймешь, что ради их счастья пойдешь на многое.

– Но у вас тоже нет детей, – дерзко заметил Хаято. Ишинори захотелось ударить его по голове, чтобы выбить непочтение к учителю. Лучше сразу несколько раз. Не меньше пяти.

– Вы мои дети, – улыбнулся Куматани-сэнсэй. – Да, я взял вас в ученики, когда вы уже подросли, но тешу себя мыслью, что в чем-то воспитал вас наравне с настоящими родителями.

На глаза навернулись непрошенные слезы, и Ишинори опустил ресницы и посильнее сжал зубы. Родители... Ишинори помнил о них так мало, что давно заменил в памяти на Ёко и Икудзи. Чему бы они учили его, кроме смешивания трав и настоев и составления рецептов? И пусть в том не было их вины, всем действительно важным в жизни вещам его научили приемные мать и отец – и Куматани-сэнсэй, добрый, мудрый и сильный.

Рюичи настолько выразительно посмотрел на них, в особенности на Хаято, что продолжать тот не стал. Извинившись, он нахмурился, будто мысли его были слишком тяжелы. О чем же он думал? Что порой заставляло его морщить лоб и сжимать кулаки? Сколько бы отдал Ишинори, чтобы узнать это наверняка и, быть может, унять его тревоги. Но кого он обманывал? Тому, кто не способен помочь даже самому себе, не стоит тешить себя подобными мечтами.

– Я хочу, чтобы вы как следует запомнили эту историю, – меж тем напутствовал учитель. – Пытаясь спасти всех, вы обречете свое сердце на страдания, ведь в нашем мире каждому уготована своя чаша бедствий, никому ее не избежать. Но, – он улыбнулся так, как мог только он один, и внутри потеплело, – сострадайте. Смотрите в души, даже самые темные, и может случиться такое, что вы станете для них спасительным огоньком.

– Как думаете, учитель, – вдруг заговорил Хаято, – чем мы смогли помочь Фумино?

Поскольку учитель уже знал все, что произошло на пляже возле деревни, он ответил не задумываясь:

– Вы подарили ей избавление. Невысказанные чувства со временем превращаются в яд. Они могут отравить как самого человека, так и того, на кого направлены. Помните, что я говорил вам о самом страшном виде одержимости?

Все закивали.

– Постепенно любовь, прекрасная светлая любовь юной девушки, столкнувшись с безответностью и предательством, могла бы отравить душу Фумино и в самом худшем случае – обратилась бы темной энергией, которая накинулась бы на ее обидчиков, Гэнки и Хонами, а дальше и на всех, чья судьба чем-то схожа с их. И это только при жизни. После несчастная могла стать злым духом.

Хаято, кажется, впечатлился.

– Неужели все настолько плохо?

– Все может быть настолько плохо, – поправил учитель. – Похоже, Фумино сильна духом и потому не обязательно встала бы на этот путь. Но вы дали ей возможность превратить свою любовь в щит, и он защитил всех. Разве это не прекрасно?

«Прекрасно», – подумал Ишинори. Как бы и ему хотелось, чтобы его чувства стали кому-то опорой и защитой, а не паутиной, мешающей жить.

– Я понял! – Хаято на эмоциях ударил кулаком по раскрытой ладони. – Вы имеете в виду, что лучше говорить вслух то, что чувствуешь, чтобы не случилось непоправимого?

– Можно и так сказать, Хаято-кун, – кивнул Куматани и чуть поморщился. Рюичи тут же подхватил его руку и прижал пальцы к тонкому запястью, выглянувшему из складок широкого рукава. – Простите, кажется, мне потребуется еще немного времени.

Хаято и Ишинори поклонились и вышли из комнаты. Хаято тут же накрыл живот ладонью и выразительно подвигал бровями.

– Осталось у нас что-нибудь? – спросил он. – Я бы сейчас поел от души, да и учителю стоит подкрепиться.

Говорить вслух то, что чувствуешь...

– Ишинори?

Чтобы не случилось непоправимого...

– Эй, ты меня слышишь вообще? Я есть хочу. И только не говори, что не хочешь, я тебе не поверю.

Он вел себя спокойно, а Ишинори будто был все еще там, в холодной глубине, и видел, как тело друга медленно погружается в черноту. Пока не случилось непоправимого... Так может... может, оно уже происходит?

Глава 23. Вас всегда было двое

– Ненавижу вас! – первое, что услышали Ишинори с Хаято в свой адрес, едва учитель со старшим учеником скрылись в главном доме на Канашияме. Потоки энергии ки в теле Куматани Акиры все еще вызывали у Ишинори сомнение, но куда больше его волновали свои собственные. И пусть никто до сих пор не призвал к ответу, он еще не знал, как объяснит срыв заклинания против морской девы.

Хаято прошел мимо Соги Киёхико, как мимо пустого места, и тот раскраснелся пуще прежнего. Видно, проклятия и жалобы так распирали его, что щеки стали совсем круглыми, а уши сравнялись цветом с кленовыми листьями в месяц каннадзуки.

– Вы бы хоть подумали, что я чувствовал, когда Рюичи сорвался с места и бросил меня тут одного! – распинался Киёхико перед единственным оставшимся слушателем. – Вы все бросили меня! А если бы что-то случилось?

– С нами все в... – начал Ишинори.

– Если бы на меня напали демоны, пока вы где-то пропадаете, а? Если бы кто-то пришел просить помощи оммёдзи, а тут только я, и мне пришлось бы их прогнать?

– Почему прогнать? – удивился Ишинори. – Учитель велел оказывать помощь всем жаждущим ее.

– Но я же тут совсем один! – почти взвыл Киёхико и взмахнул руками. – Вам не понять. Вас всегда было двое.

Не дождавшись реакции, Киёхико совершенно не благородно цыкнул и ушел, громко ударив створкой сёдзи по раме. Хаято тоже скрылся в их домике. Хмурое небо обещало дожди, и Ишинори не нашел у него совета, как быть дальше. Кажется, он окончательно запутался, и виноват в этом только он сам.

Под крышей было сумрачно с непривычки, сухо пахло пылью. Хаято уже раскатал постель, но так и не лег, потому что на его макушке восседал их домашний ёкай адзуки-хакари и утробно то ли мурчал, то ли трещал. Мягкое бесформенное тело обтекло человеческую голову ворсистой шапкой с прищуренными желтыми глазами, и до того это выглядело смешно и мило, что Ишинори улыбнулся.

– Сёки-сёки! – пропищал ёкай с отчетливой скулящей интонацией, похоже, жаловался. – Сёки!

– Он его обижал, – уверенно заявил Хаято. – Если узнаю...

– Скорее просто игнорировал, – успокоил Ишинори и опустился на колени. – Ты знаешь Согу, он и с людьми-то не особо ладит.

– А попридержал бы свой поганый язык, и поладил бы.

Они обсуждали Киёхико как обычно, а меж тем у Ишинори голова шла кругом от того, что он почему-то точно знал, что никакого Киёхико и существовать-то не должно! Один учитель, три ученика. Так было. Так должно быть.

– Вообще не понимаю, что он делает на горе, – поморщился Хаято и повел плечами. Адзуки-хакари сполз с макушки и с пронзительным писком шлепнулся на пол, распластавшись плоской кляксой.

– Прости? Что ты сказал? – вскинулся Ишинори.

– Говорю, почему учитель взял его в ученики? Он же бестолочь.

– Я... не знаю, – ответил Ишинори и с удивлением понял, что и правда не знает. Совсем не помнит, как и когда Сога Киёхико появился на Канашияме, кроме того, что он был третьим и Ишинори точно должен был застать его приход. Но вместо воспоминаний – темнота.

– Может, Рюичи-сэмпай что-то знает, но точно не скажет, – продолжил Хаято, поглаживая собравшегося обратно в кучку ёкая. – О, наверное, он много интересного мог бы рассказать.

Мог бы... Но он не может. Почему не может? Когда дар речи покинул его? Реальность, какой Ишинори наблюдал ее всегда, вдруг будто раздвоилась, и сквозь нее Ишинори увидел дым и пламя. Стало так страшно, так невыносимо страшно, что он застыл, не в силах даже вдохнуть. Едкий запах горелой плоти, одновременно и сладковатый, и тошнотворный, окутал его смрадным облаком, и Ишинори не знал, откуда пришло это... воспоминание? Разве когда-то он переживал подобное?

– Ишинори? – позвал издалека голос Хаято.

– Мне надо, – выдавил Ишинори, – надо кое-куда.

Ничего глупее и не придумаешь, однако Хаято не остановил его, наверное, не заподозрил дурного, ведь он всегда был таким прямым, простым и бесхитростным. Откуда ему знать, какой хаос творится внутри Ишинори?

Он вышел на свежий воздух, сделал шаг, другой, а потом сорвался на бег. Он никогда не бегал по тропинкам Канашиямы, земля здесь будто излучала спокойствие, и Ишинори пропитывался им и сам успокаивался. Но не в этот момент. Сейчас он бежал прочь от вершины туда, откуда виднелись крыши деревенских домов – и крыша их дома тоже. Деревья неслись навстречу, сливались в красно-желтые полосы по обеим сторонам – за время их отсутствия листва совсем потеряла цвет и шуршала на ветру, как тончайшие лепестки золота. Цепляясь за ветки и почти не смотря под ноги, Ишинори чудом не сорвался с обрыва и замер на самом краю, впившись взглядом в полыхающее внизу пламя. Оно жадно пожирало дома и людей, вздымалось к небу яркими трепещущими языками и рассыпалось снопом красных искр.

Нет. Неправда!

Ишинори крепко зажмурился, а когда снова посмотрел вниз, увидел мирную картину – Каваками ловила редкие лучи заходящего солнца, и ничто не напоминало о недавнем кошмаре. Захотелось домой. Спуститься с горы, торопливо, вприпрыжку, как в детстве, ворваться с порога в облако дивных ароматов маминой стряпни, и пусть она никогда не готовила ничего особенного, довольствуясь тем, что они имели, вкуснее Ишинори до этого не ел. Или просто не помнил. Руки у Ёко мягкие, теплые, нежные, но ладони жесткие, мозолистые от работы по хозяйству. Колени у нее лучше любой постели, дыхание – благоуханнее храмовых курильниц. Когда больше не к кому было пойти, Ишинори шел к Ёко. Вот и сейчас, запутавшись в себе, он стремился туда, где его поймут, даже если он не произнесет ни слова.

Но сначала нужно убедиться, что демоническая пыльца и образец чужеземного яда надежно спрятаны и не испортятся до того, как Ишинори разберется, как их использовать.

Вернулся он уже в темноте. Лишенные густой листвы склоны Канашиямы жалостливо поскрипывали голыми ветвями, тени осиротевших плодовых деревьев и кустарников беззвучно царапали уложенные камнями тропинки на ее вершине. Одиноко покачивались бумажные каркасы фонарей, изо всех сил пытаясь разогнать осенний мрак. Когда Ишинори проходил мимо, они один за другим ярко вспыхивали внутри, будто приветствуя, а стайка заблудившихся цурубэ-би разлетелась в разные стороны и зелеными светлячками затаилась в черном переплетении ветвей, наблюдая оттуда, словно множество звериных глаз.

Хаято спал. Из-под матраса торчал уголок сшитых листов, которые он старательно прятал от Ишинори. В теплом воздухе еще висел аромат туши. И не столько Ишинори волновало, что пишет Хаято, сколько то, почему он скрывает это. И еще сильнее – почему скрывает это от Ишинори. Укладываясь под одеяло, Ишинори чувствовал холод, и его не разогнать ни горячим питьем, ни раскаленными углями. Этот холод пришел с ним с далекого побережья города Сакаи и забрал у него что-то важное, но взамен дал целый ворох вопросов и сомнений. Засыпая, Ишинори надеялся, что незыблемое спокойствие Канашиямы расставит все по местам к утру.

Возможно, на этот раз он ошибся, чуда не произошло.

Промаявшись большую часть ночи в мутных, неразборчивых кошмарах-видениях, на рассвете Ишинори ушел в свое место под землей, где ему было лучше всего. Там он посвятил время до общей медитации опытам с ядом от Сэй, однако не зря он не поддавался ему раньше – с таким мудреным составом Ишинори ещё не приходилось сталкиваться. Если его и правда создала та мертвая девушка, Юй Лин, то мир потерял талантливого лекаря. И даже несмотря на неудачу, Ишинори присоединился к товарищам в куда лучшем расположении духа, чем мог бы.

– Рюичи вызвал водного дракона? – услышал он обрывок разговора у пруда. Трое юношей стояли на берегу в ожидании учителя, и Хаято, видимо, пересказывал изнывающему от любопытства и зависти Киёхико подробности противостояния с сато.

– Не вызвал, а создал. Это было просто невероятное заклинание! Жалко, ты не видел.

Ишинори нисколько не сомневался: Хаято нарочно бахвалился, желая позлить ненавистного товарища. И получалось у него отлично.

– Я что, виноват, что вы у учителя в любимчиках? – тут же ощетинился Киёхико. – Просто я не заискиваю, как твой Ишинори, понял? Я благородных кровей, и мне не пристало...

– Прекрасный день сегодня будет, не правда ли? – громко обратился к ним Ишинори. Рот у Киёхико и впрямь был поганым, но раньше это не так бросалось в глаза, как и само его присутствие не казалось таким лишним. – Звезды предсказывают благоприятные дни для разрешения старых вопросов.

Рюичи кивнул и вернулся к разминке пальцев – он начинал утреннюю тренировку с этого неизменно день за днем. Вспоминая его заклинание в море, Ишинори с удивлением понял, что не замечал, с какой скоростью тот совершенствовался, пока остальные не обращали на него внимания. Или же он всегда был таким сильным?

Хаято хотел что-то спросить, это читалось по насупленным бровям, но появление Куматани Акиры прервало разговоры. Учитель поприветствовал их и занял свое место на дощатом настиле возле беседки, а ученики расстелили циновки и опустились на них по другую сторону пруда. Ни осень, ни даже зима не нарушали традиций Канашиямы, и в этом тоже была ее исцеляющая сила. Хаято больше ни разу не падал в воду, даже если, сидя на скользком камне, ему приходилось играть потоком ки как внутри себя, так и снаружи. Эта его сосредоточенная старательность отличалась от прежней твердолобой упертости, не замечающей не только преград, но и верных путей, и иногда, бросая на него быстрый косой взгляд, Ишинори будто видел другого человека в знакомом теле. На этом Ишинори ловил себя и весной, но только теперь стало страшно, что изменения эти касались вовсе даже не Хаято, а самого Ишинори. Это с ним было что-то не так.

– Гармония есть во всем, – наставлял учитель. – Стремитесь к ней каждый день, уравновесьте Инь и Ян в себе, и ваши возможности станут безграничны.

Сам он сидел на толстой подушке и пил чай. Раннее утро не радовало теплом, и лицо учителя было бледным от холода. Вдруг руки его дрогнули, и чай чуть не пролился на доски. Куматани вскинул голову, и в тот же миг ему на ладонь спикировал бумажный журавлик сикигами и развернулся обычным листком бумаги. Учитель прочитал написанное на нем, и уголки его губ, всегда приподнятые в легкой полуулыбке, горько опустились. Он смял листок, и тот рассыпался пеплом.

– Учитель, что-то случилось? – спросил он.

– Ах, ерунда, – отмахнулся тот. – Весточка от родных.

Но тревога еще не ушла с его лица, Ишинори это забеспокоило.

– Осторожно! – услышал он голос Киёхико, а после опора из-под Ишинори исчезла, и он полетел в стылую зеленоватую воду. Но только лишь ощутил ее холод лопатками, как тело объяла горячая, будто свежий пепел, ки и подняла обратно.

– Спасибо... – выдохнул Ишинори, слишком потрясенный своим позорным промахом, чтобы говорить. Хаято хмыкнул и, бросив: «Возвращаю должок», отвернулся. А ведь все так и было. Тогда Ишинори своей ки помог Хаято запрыгнуть на камень посреди пруда, а тот и не заметил будто.

Вот – оказалось, заметил.

Они поменялись местами, и это Хаято был спокоен и взвешен, а Ишинори метался, как воздушный змей на слишком длинной веревке. Ветер трепал его хрупкие крылья и сбивал с пути, и земля казалась недостижимо далекой. Так продолжалось два дня, а утром третьего Хаято встал раньше и еще до медитации растолкал Ишинори, вновь проведшего ночь в своей мастерской.

– Просыпайся ты! Давай же! Учитель отпустил нас домой, и если ты сейчас же не соберешься, я скину тебя с горы пинком.

Сонная вялость мигом слетела с Ишинори, и он так резво подскочил, что ударился лбом о подбородок слишком низко склонившегося Хаято. От столкновения оба охнули и отпрянули друг от друга.

– Прости, – извинился Ишинори и заторопился убрать постель. – Ты пошел к Куматани-сэнсэю один? Почему мне ничего не сказал?

– Потому что ты перед учителем сразу начинаешь мямлить, как ребенок, – жестко ответил Хаято. – А мы заслужили повидаться с родителями.

Ишинори услышал главное. Заслужили... Горькую усмешку он спрятал, отвернувшись к стенному шкафу. Наверное, поэтому Ишинори так редко просил учителя отпустить их домой – не считал себя заслужившим. У Хаято подобных сомнений, очевидно, не было.

Ученикам не дозволялось покидать гору без особого разрешения. Выбрав путь постижения оммёдо как отшельники, вдали от суеты и соблазнов, они должны отринуть прошлые связи, по крайней мере, до конца ученичества. А оно могло растянуться не на одно десятилетие. Для Ишинори это было наилучшим вариантом, и он до сих пор удивлялся, как на такое пошел Хаято, чье желание обрести новую семью было невероятно сильным с самого детства.

«Ты – моя семья».

Хаято не стал ждать его и вышел, а Ишинори опустился на пол и уставился на свои дрожащие руки. Он показал Хаято шрамы, дал понять, насколько опасно его прошлое, признался в обмане, пытался бросить и сбежать – и все равно он тут, будит его с хорошими новостями, не укоряет и не винит. Ишинори ничем этого не заслужил. Он накликает несчастья на дорогих людей, если будет делать вид, что все по-прежнему. Эти руки не должны дрожать, если хотят хоть кому-то помочь. Это сердце не должно сжиматься, если не хочет помешать разуму принять верное решение.

Единственное верное из возможных.

Ишинори выбрался наружу и первым делом услышал возмущения Киёхико, который еще ни разу не навещал семью. Он снова завидовал, и тут Ишинори не мог его за это ругать, ведь только у них с Хаято семья была достаточно близко, и нужно лишь спустить с горы и пройти вперед по дороге. Однако Киёхико не представлял, как бывало поначалу сложно каждый день смотреть с обрыва на то, куда не можешь попасть, как бы ни хотелось порой.

Учитель дал короткие наставления и, зевнув, отправился на утреннее занятие с другими учениками. Ишинори и Хаято прошли под перекладиной торий и зашагали по извилистой каменной лестнице мимо погасших до вечера фонарей. В этот раз спуск ощущался иначе, Ишинори прислушивался к легкости внутри себя, к предвкушению радости. Им не нужно было никого спасать, лечить или сопровождать – из учеников оммёдзи они постепенно становились детьми, возвращающимися к отцу и матери.

– Сто лет их не видел. – Хаято с улыбкой закинул руки за голову и потянулся.

– Не преувеличивай, – возразил Ишинори, и где-то на грани слышимости лопнула струна.

Каменные плиты-ступени закончились, и дальше пришлось идти по неровной, вытоптанной в земле тропе. Слабое осеннее солнце легко проходило сквозь истончившийся лесной покров, но не согревало, а только разгоняло ненастную серость.

– Если не понимаешь, то и молчи, – буркнул Хаято. – Эх, я так волнуюсь, будто увижу их впервые. А вдруг я их не узнаю? Или они меня?

– Что? – удивился Ишинори. – В каком смысле не узнаешь?

Где-то порвалась еще одна невидимая струна.

– Не бери в голову, это я просто чушь несу, – отмахнулся Хаято, но Ишинори так вовсе не показалось.

– И года не прошло, как мы навещали родителей, – напомнил он. – Едва ли с зимы ты сильно изменился.

Дзы-ы-ынь!..

Ишинори говорил и сам все меньше себе верил. Зимой они оба были совсем другими, Ёко точно заметит разницу. Она всегда чувствовала, когда Ишинори переживал из-за шепотков за спиной или злился на тех, с кем дрался Хаято, пусть и никто больше его злости не замечал. До деревни оставалось рукой подать, но ноги налились неподъемной тяжестью.

– Чего ты цепляешься к словам? – огрызнулся Хаято. – С тобой вообще что-то не так.

Он, должно быть, говорил дальше – а может, молчал, – но Ишинори его не слышал. Как бы ни были слабы ноги, они все равно двигались, и с этого места уже, он отлично помнил, до входа в долину оставалось всего ничего. Вот и развилка: если свернуть, рано или поздно выйдешь к большой дороге, если пойти прямо – то к Каваками. И свет солнца померк в глазах, и тепло покинуло тело. Ишинори смотрел, как Хаято обгоняет его, но сам едва ли себя контролировал. Шаг, еще шаг, еще... Он преодолевал сопротивление, словно перед ним был тот же барьер, что перед юным Хаято, не пожелавшим покидать своего единственного друга. И так же, как Хаято, Ишинори его преодолел, вот только при виде знакомых домов в нем ничего не отозвалось, в груди была пустота. Что-то не так, что-то неправильное с ним происходит. Он будто стоял на границе старого пепелища, а не места, ставшего ему домом.

– Больно, – проронил он и сам удивился, ведь никакой боли он тоже не чувствовал.

Хаято его не услышал, торопясь по единственной улице вперед. А у Ишинори в голове билось лишь две мысли. «Больно, – думал он. – Страшно». Почему ему страшно? От чего больно? Чем больше вопросов он себе задавал, тем спокойнее билось сердце. Он просто еще не совсем здоров. Ки восстановится, за ней придут в порядок и тело, и разум. Ишинори обязательно станет прежним, а пока он должен таким притвориться, это лучшее из того, что он умел. Даже лучше, чем лечить.

Ёко и Икудзи почти не изменились, и лишь спустя время, после объятий и обоюдных расспросов, стало видно, что серебра в волосах Ёко прибавилось и его больше, чем черных прядей. Широкие плечи Икудзи, на которые шесть лет назад он мог взвалить младшего из приемных сыновей (из-за роста и худобы им был назначен Ишинори) и еще корзину с овощами, опустились, лицо изрезала сеть морщин, будто паутинка, прилипшая на лесной прогулке. Их родители постарели ровно на столько, на сколько выросли они с Хаято. Но Ёко все так же споро собрала угощение, и так же, как раньше, они с мужем сели рядышком, и по-прежнему их окутывала незаметная глазу аура любви – друг к другу, к своим детям и ко всему на свете.

– Как же вы быстро растете! – причитала Ёко, глядя на сыновей с нежностью и гордостью. – Дорогой, скоро Хаято будет носить тебя на спине, точно пушинку. Настоящий мужчина!

Хаято смущенно почесал затылок, как в детстве.

– А почему наш Ишинори все еще такой худенький? – спросила Ёко, перекладывая ему маринованных овощей из своей миски. – Ты плохо питаешься?

– Я хорошо питаюсь, спасибо Хаято, – с улыбкой ответил Ишинори.

Родители волновались за них обоих, их мало интересовало, чему учат их детей, но как они спят и что едят, Ёко расспросила подробно. Ишинори слушал ее негромкий голос, и ему казалось, он не был дома не чуть меньше года, а много-много лет. Лицо матери ускользало от него, тогда как голос и прикосновения вызывали теплые воспоминания. Хаято тоже был немногословен, и после обеда Ёко и Икудзи отпустили их пройтись по деревне.

– Интересно, жив ли старик Масанобу? – спросил Хаято, выйдя за калитку.

Ишинори посмотрел на дом соседей и сразу понял – нет. И что-то еще тоже изменилось, и пока он думал, на улицу вышел юноша, которого Ишинори прежде в деревне не видел. Возрастом он приходился им ровесником. Вслед за ним вышла Саяка, та, что была кем-то проклята, а после спасена Куматани Акирой. Но кто он такой? Откуда взялся?

– Удачи, сынок! – громче произнесла Саяка, проводив юношу до калитки и помахав на прощание рукой. Тот поклонился матери и направился прочь с узлом за плечами.

– Сынок? – переспросил рядом Хаято. – Но...

Он не продолжил, потому что Саяка заметила их. Ишинори лишь кивнул ей и сбежал, пока Хаято отвечал на вопросы женщины. Как и всегда, единственным местом в деревне, где Ишинори мог найти покой, был лес. Хмурый и темный, по осени он не радовал глаз сочной зеленью и не укрывал ласковой тенью, но когда Ишинори торопливо пересек незримую границу, и впрямь стало легче дышать. Облетевшие до весны дубы и ясени соседствовали со сберегшими густо-зеленую хвою пушистыми соснами. Под ногами мягко проминался толстый слой перегноя, сдобренного недавно опавшими листьями и иголками. И чем сильнее удалялся Ишинори от человеческого жилья, тем чище и звонче становился воздух и прозрачней тишина. Даже глубокой осенью можно было найти в лесу полезные ингредиенты для снадобий и еще больше – для ядов. Багровел особый мох на древесной коре ближе к земле – если высушить его и положить в пищу, после пары глотков сакэ сердце навсегда остановится. А если добавить к мху-кровяннику кое-что особенное, то можно исцелить даже раны от меча. Ишинори гладил шершавые стволы, проходя мимо, здоровался с сонными кодама, прислушивался к голосам лесных духов, пробивающимся в шелесте и шорохе над головой и под ногами. Все это возвращало ощущение реальности, наполняло Ишинори энергией.

Он остановился и запрокинул голову к серому небу. Чем дольше в него вглядываешься, тем сильнее кружится голова. Вот бы улететь отсюда, как птице... Посмотреть вниз и не почувствовать ни сожалений, ни страха, ни злости. Ишинори медленно вдохнул воздух, более холодный, чем среди домов, и выдохнул. Облачко пара окутало его на мгновение, и когда Ишинори опустил голову, сквозь него проступили очертания человеческой фигуры.

– Сэй? – удивился Ишинори. – Откуда ты здесь?

Она стояла, не двигаясь. В отличие от платья горожанки или облачения мико, ее одежда была темной и невзрачной, под ней едва угадывались плавные изгибы женского тела. Ишинори вдруг стало нехорошо. Он прижался спиной к дереву, не сводя с куноичи взгляда.

– Сэй? – снова позвал он. – Чего ты хочешь?

Первой мыслью было, что она решила-таки выполнить задание Фудзимикё, но Сэй повернулась боком и посмотрела куда-то назад. Ишинори не успел заметить, когда ее вид изменился, но вот она уже одета в странную одежду: синие штаны из грубой ткани и такую же куртку. Джинсовку, понял Ишинори. На Сэй джинсы и джинсовка, и у Ишинори были такие же – мать достала их для него, и все ребята завидовали.

Ишинори коснулся виска похолодевшими пальцами. В голове будто образовалась дыра, и сквозь нее потекли воспоминания о вещах, которые не должны быть ему знакомы. Сэй менялась и менялась, будто пыталась показать то, что он сам видеть отказывался. Другие времена. Другие люди. Другие жизни. То, что было, что будет, что может быть. Ишинори спрятал лицо в ладонях, а когда отнял их, Сэй стояла так близко, что он мог почувствовать ее дыхание, но его не было. Ее кожа начала темнеть, обугливаться, пока на щеках не появились прожженные до кости раны, и из них повалил дым. Ишинори был словно околдован, не мог пошевелиться, пока глаза куноичи белели, волосы, брови и ресницы скручивались от внутреннего жара. Она вся потрескалась, как старая кукла, и трещины полыхали красным. Ишинори было горячо от ее близости и вместе с тем безумно, смертельно холодно.

– Чего ты хочешь? – шепотом спросил он. – Кто... что ты?

Едва вопрос отзвучал, как черты Сэй снова неуловимо изменились. Миг – и к нему почти прижимался, обдавая жаром тлеющей плоти... Хаято. Его глаза пылали внутренним огнем, отчего знакомое до каждой черточки лицо превратилось в маску демона. Но это все равно был Хаято, Ишинори и хотел бы усомниться, да не получалось. Он не плакал с раннего детства, из него выбили эту способность вместе со всем, что делало его обычным ребенком, однако щеки защипало, а язык нервно слизнул с губ соленый вкус.

– Ты виноват, – произнес Хаято (нет! Это не он!) глухо и низко. Сказал что прорычал. – Это все твоя вина.

Несложно было припомнить все свои грехи, но Ишинори смотрел на сеточку багровых трещин на лице перед собой и отметал их один за другим. Не то, все не то! В чем он виноват? Что заставляло его видеть этот кошмар наяву?

Ишинори хотел прижать ладони к распадающейся пеплом коже друга, унять смертельный жар, только бы руки подчинились. А они, как и все тело, оставались тяжелы и неподвижны, и лишь шершавость коры за спиной напоминала о том, что Ишинори все еще жив, все еще тут и это не один из его снов, из-за которых он стал спать хуже обычного.

– Ты убил их, – прозвучало в тишине, и тело Хаято вспыхнуло факелом и разлетелось искрами и пеплом за миг до того, как Ишинори смог-таки протянуть к нему руки. На дрожащие ладони осели черные хлопья, укололи быстро затухающим жаром. Остался только горько-сладкий запах, с которым все, что было Ишинори дорого, обратилось в прах.

И он закричал.

Крик лился из него, пока не превратился в хрип, пока не начал выворачивать наизнанку. Хмурый осенний лес принял его без остатка, впитал в мшистые стволы, вобрал в холодную землю, растворил в своей тишине. Ишинори оглох и ослеп, лесной сор впился ему в колени и ладони и ловил крупные капли, теплым дождем полившиеся из широко распахнутых глаз. Дыра, образовавшаяся в груди, истекала кровью, болью и черным дымом. Ишинори уже не кричал, но вопли продолжали раздаваться в его голове, многоголосые, отчаянные. Сколько бы он ни зажимал уши, их было не заглушить, потому что Ишинори знал – их не существует здесь и сейчас, они догнали его много жизней и смертей спустя. Докричались до спящей памяти и обрушились, как тот камнепад в ущелье. Только раны на теле не причиняли таких страданий, как раны в душе. Ишинори умывался слезами – кровью своей души, и мечтал только о том, чтобы умереть.

В свой сто первый раз...

Глава 24. Спасите моих детей!

Хаято снова почувствовал это – необъяснимую тревогу, которая тянула куда-то прочь от домов. Разговор с Саякой оставил его в полном недоумении, потому что образ счастливой матери троих мальчишек никак не вязался с несчастной женщиной, много лет не способной подарить любимому мужу дитя. И пусть ей все же удалось, не без помощи снадобий Ишинори, забеременеть, ребенку не могло быть больше пяти-шести лет, уж никак не шестнадцать. Еще одна нестыковка, еще одна изменившаяся деталь, вроде ни на что не влияющая, но сам факт Хаято беспокоил. И как только он отошел от соседского дома и обменялся парой слов со знакомыми старушками, в груди болезненно заныло. В этот раз Хаято долго не размышлял о причинах – знал, что дело в Ишинори.

– Да чтоб тебя, – пробормотал он, оглядываясь. Деревня была небольшой, пойти Ишинори некуда, кроме как домой, но Хаято отчего-то не сомневался, что его там нет. – Куда тебя понесло?

Разумеется, ответа не предполагалось, но тем не менее он нашелся. Не медля больше ни секунды, Хаято сначала пошел, а потом и вовсе побежал к лесной опушке. Каваками одним боком подступала к горе, а с двух других была окружена лесом, будто пряталась в уютном гнезде, защищенная почти со всех сторон. Впрочем, конкретно сейчас Хаято ощущал вовсе не безопасность. Он пронесся мимо крайних домов и замер. Лес вызывал в нем еще не страх, но уже смутное беспокойство, и если большую часть года он весело зеленел и пах свежестью и влажной землей, то под конец каннадзуки был похож на тесный строй мертвецов, ощетинившихся голыми сучьями, как костьми. Он неприветливо смотрел на человека сверху вниз, угрожающе поскрипывая и потрескивая. Лес был домом существ, с которыми лучше не встречаться лишний раз, и Хаято снова забыл, что он не ребенок, ищущий в ночной чаще товарища, а ученик оммёдзи. Вспомнил, когда до ушей донесся отголосок истошного вопля. Это мог быть птичий крик или обманка голодного ёкая, но едва Хаято его услышал, как его словно толкнули в спину, – и граница была пройдена.

Лес не пытался остановить, наоборот, будто нарочно клал под ноги самые удобные тропки, уводил туда, где деревья были выше, а щетинистые ветки вечнозеленых сосен встречались чаще лишенных листвы сучьев. Там, возле старого дуба, Хаято и увидел Ишинори.

– Иши? – позвал он, сам не зная, отчего так не уверен. Эти выбеленные волосы ни с чем не перепутать, да Хаято и не мог. Знал, и все. Если бы глаза завязали, почувствовал бы. – Это ты кричал?

И понял, что его смущало. Даже самый громкий голос с такого расстояния не донесся бы до центра деревни так ясно. Стало быть, Хаято слышал не ушами, а...

– Я не кричал, с чего ты взял?

Ишинори обернулся и спрятал кисти в рукавах теплого хаори. Их разделяло с десяток шагов, а словно целый континент. Хаято попробовал это расстояние сократить, но ощущение отчужденности никуда не уходило.

– Я, может, и тупой, но не глухой, – решил он настаивать на своем.

– Значит, ты ошибся. Это наверняка кричала птица.

– Почему ты тут? Зачем пошел один в лес?

– Я не терялся в нем в детстве, не потеряюсь и сейчас, – вместо ответа произнес Ишинори и поправил волосы на плече. – Совсем не обязательно ходить за мной по пятам.

Хаято хотел огрызнуться, но злые слова застряли в горле. Ишинори был не в порядке, и как бы ни прятал это за спокойным голосом и фальшивой улыбкой, руки выдавали. Хаято подошел к нему и бесцеремонно схватил за испачканную в земле ладонь.

– Что ты делал? – требовательно спросил он.

– Ты не поймешь.

– Верно, конечно, не пойму. Ты же ничего не объясняешь! – Хаято сжал его руку так, что губы Ишинори болезненно скривились. Бледные, бескровные губы. Но куда хуже глаза – такими красными и опухшими их делают только слезы.

– Просто скажи мне, – почти взмолился Хаято. – Просто скажи правду. Ведь ты уже начал. Не останавливайся.

Ишинори колебался. Хаято держал его взгляд, боясь упустить даже на миг. Он должен знать, что мучает Ишинори с того вечера, как они пришли в Сакаи. Хаято не мог разобраться в своей жизни, однако не понимать, что творится с другом, было страшнее.

– Я уже сказал, – холодно возразил Ишинори и отступил на шаг. Их руки разъединились, и Хаято застыл в глупой позе, будто пытался схватить воздух. – Я замерз. Идем домой.

Хаято же словно все еще слышал отчаянный крик, сотрясающий прозрачный осенний воздух, он осел в груди и ныл, натягивая и без того растрепанные нервы. Даже промелькнула шальная мысль, уж не понял ли Ишинори, что именно с Хаято не так. Может, он испуган, сбит с толку, поэтому отталкивает его и не желает быть откровенным? Кто захочет излить душу тому, кого, в сущности, даже не знаешь? Хаято выждал немного, не желая идти за Ишинори «по пятам», и только когда перестал слышать шорох его шагов, развернулся и... остался с лесом один на один. Тут же он, недавно легко пропустивший в свои недра, ощетинился сучками, вздыбил обнажившиеся корни наполнился непонятными звуками. Хаято сделал неуверенный шаг и услышал голос Ишинори.

– Ты идешь или нет?

– Иду! – Хаято ускорился и обнаружил, что Ишинори терпеливо ждет его, скрывшись за деревьями, и лес снова стал обычным.

– Иногда ты такой ребенок, – вздохнул Ишинори, то ли осуждая, то ли просто признавая факт. – Иди за мной, не отставай.

Они вышли к домам быстрее, чем ожидал Хаято. Над крышами, застеленными соломой и реже – деревянной дранкой, вился дым. Темнело рано, и вместе с вечером приходил уже почти зимний холод. Вот-вот начнутся первые заморозки. В доме Ёко и Икудзи было тепло, ирори в центре распространял ароматный дым, на крюке висел большой закопченный снизу чайник. Кто-то принес свежую рыбу, и Ёко потрошила ее, чтобы приготовить семье на ужин. На Хаято накатили воспоминания, и сегодня они были как никогда реальны и близки сердцу. Что-то еще внутри встало на свое место, и он почувствовал себя более цельным, более завершенным.

В отличие от Ишинори.

Он, любимец Ёко, мягкий, нежный, заботливый сын, будто сторонился родителей, смотрел настороженно. Гадкий голос в голове, от которого Хаято успел отвыкнуть, напомнил о том самом дне. «Он уже замыслил недоброе, – науськивал он. – Взгляни на него. Разве он любит свою семью так, как ты? Разве не похож он на того, кто готовится к предательству?»

– Как дела у Саяки? – спросил Ишинори.

– Хвала всем богам, хорошо. Младшенький расхворался прошлой зимой, но обошлось.

– Вот как...

Больше он ничего не добавил, но никто, кроме Хаято, не заметил странности. Ишинори занялся завариванием чая, и его спина не помогала Хаято разобраться, что происходит.

Вернувшийся с улицы Икудзи заполнил тишину рассказами про их обычную деревенскую жизнь, про соседей, про ярмарки, где ему довелось побывать летом. Хаято нравилось слушать эти незамысловатые истории, они его успокаивали. Ишинори протянул чай, горьковато пахнущий сушеными травами, но приятный на вкус и восхитительно горячий – самое то осенью.

И голоса снаружи не сразу вызвали у Хаято тревогу, но мгновенно всполошили Ишинори.

– Что-то случилось, – сказал он уверенно. – Надо выйти и узнать, отец.

Это напомнило ту ночь, когда Саяка впервые исторгла из себя змей вместе со словами, и маленькие Хаято с Ишинори вслед за взрослыми вышли узнать, в чем дело, а после встретили своего будущего учителя. Только теперь они сами были взрослыми и никто не запретил бы им покидать дом, что они и сделали. Другие тоже выходили на улицу, зажигали фонари, шумно переговаривались. Одна из соседок подошла к Ёко.

– Беда случилась, – сообщила она.

– Беда? Какая? С кем?

– Слава всем богам, ни с кем из наших. Возле деревни нашли женщину, она совсем без сил. Только повторяет, что ищет своих детей. Говорит, пропали уж дня три-четыре как. Пешком с рассвета идет, да ясно уж, не найдет... – она вздохнула. – Если зверь не задерет и ёкай какой на детскую плоть не позарится, то холода свое дело сделают.

Ёко побледнела, Хаято поддержал ее под локоть на всякий случай.

– Я хочу с ней поговорить, – вдруг сказал Ишинори. – Проводите меня к ней.

– Я с тобой, – торопливо вставил Хаято.

Вечер сгустил тени, даже днем наползающие на Каваками со стороны леса и горы. Хаято нес бумажный фонарь на вытянутой руке, хотя указанный соседкой дом был ему знаком, как и все в деревне. Не прошло и пяти минут, как они оказались внутри и увидели изможденную женщину, убитую горем. Ее саму едва сумели согреть, от долгой дороги волосы спутались, губы посинели от холода, а глаза покраснели от слез. Безутешная мать смотрела в одну точку и, кажется, тоже понимала, что ее поиски тщетны. Ишинори не стал подходить, и они просто послушали, как она отвечает на вопросы хозяев – устало, тихо. Четыре дня назад муж с детьми уехал к родственникам в другую деревню, должен был через два дня вернуться, но вместо него принесли весть о его смерти – мужчину задрали звери или кто похуже. А дети пропали. Мальчик и девочка, даже младше, чем был Хаято, когда остался без дома и семьи. Стоило только подумать, как им страшно, одиноко и холодно там, в темноте, и внутри все скручивалось в узел. Ишинори бесшумно выскользнул на улицу, и Хаято успел увидеть, что он сильно сжимает кулаки, – значит, чувствует то же самое.

Сквозь переплетение древесных крон, обнимающих Канашияму, проглядывал белесый глаз молодой луны, еще ущербной, неполной. Сумрачный вечер смешался с темнотой подступающей ночи, и люди, помня об опасностях, подстерегающих неосторожных смертных под ее покровом, разбрелись по домам, лишь они двое не спешили. У них было время до утра, потом надлежало вернуться на гору, и Хаято не представлял, как сделает это после того, что узнал.

– Никто, кроме нас, детей не найдет, – услышал он слова Ишинори. Стоя спиной к Хаято, он говорил глухо и тихо.

– Есть идеи?

– Пораскинь мозгами. Что можно сделать, не сходя с места, если у тебя есть дар к оммёдо?

Это его «пораскинь мозгами» неприятно царапнуло. Хаято поморщился и предположил:

– Мы можем провести обряд гадания или... использовать сикигами.

– Некогда ждать ответа небес, – Ишинори развернулся и показал только что сложенного из бумаги для талисманов журавлика, – ты ведь помнишь...

– Помню, – откликнулся Хаято. – Они обязательно выживут, как выживали мы.

– Дети не должны выживать. Дети должны жить.

Он поднес оригами к лицу, держа в сложенных лодочкой ладонях, и прошептал команду. Жесткие бумажные крылья тотчас затрепетали, с шорохом распрямились, и журавлик вспорхнул. Заклинание велело ему искать потерявшихся детей – пока это все, что можно было сделать.

Они не прошли и двух десятков шагов, как из дома позади с воем выбежала несчастная мать и рухнула на колени.

– Спасите моих детей! Вы оммёдзи, вы можете! Я все что угодно отдам! Жизнь отдам! Все заберите, только верните моих детей!..

Она повторяла это, как оммёдзи повторяют заклинания, все тише и тише, пока слова не превратились в скулеж. Ишинори подошел к ней и, опустившись на колени, крепко обнял, молча – без обещаний и утешений. Хаято моргнул, ощутив жжение в глазах, и зло утер нос кулаком. Они были теми детьми, которые нуждались в спасении, только их не искали сбившиеся с ног родители, по ним не горевали матери, но они были друг у друга. Если бы не это, Хаято не сомневался – сегодняшний день никогда бы не наступил, день, когда они сами могут кого-то найти и привести домой. И раз Ишинори молчит, Хаято скажет это сам:

– Мы вернем ваших детей. Просто ждите.

Все случилось совершенно не вовремя. Ишинори нужно побыть одному, понять, как быть дальше. Но времени не хватало ни на это: ни на рэйму, ни на другое гадание, как не было его и на извещение учителя. Ишинори не сомневался: Куматани-сэнсэй не останется безучастным к чужой трагедии, но его лицо после чтения того письма... Хорошие новости от родных не заставляют людей хмуриться и поджимать губы. Обычно. Ведь для Ишинори родственные отношения – кровные, настоящие – так же непонятны, как его заклинания для работяги Икудзи. Гораздо понятнее были чувства Хаято, которые он не слишком-то старался скрыть. Злой и встревоженный, он напоминал пса, почуявшего угрозу, но не понимающего, как с ней быть. Потому и был напряжен – только прикоснись, и ударит током. О том, что такое ток, Ишинори теперь знал, но счастья ему это знание не принесло, как и понимание того, что как раньше уже не будет. Он по крупицам неумолимо терял самого себя, и тот, кто в нем просыпался, ему не нравился.

Последней точкой стало видение в лесу. Никакой Сэй там, конечно, не было, это его измученный разум выбрал ее – и Хаято, – чтобы сломать последнюю преграду. Ишинори бы все отдал, лишь бы этого не знать. Его разум полнился жуткими картинами: горящие дома, корчащиеся в агонии люди, зарево в черном ночном небе и едкий дым. А еще – Хаято на коленях, сломленный, рыдающий, выкрикивающий слова, которых Ишинори не мог расслышать. Никогда еще видения о будущем не были такими реальными, словно Ишинори и правда стоял там, среди трупов и золы, и в нем не было сожаления, только уверенность в своей правоте. О... это было самым ужасным. Знать, что убьешь всех, кого любишь, множество невинных душ, но не сомневаться. Неужели Ишинори и впрямь такое чудовище? Неужели скоро эти руки обратят в прах Ёко, Икудзи, Саяку и других? За... за что?

Горло еще будто саднило от крика, а лицо пекло от рыданий, но внешне Ишинори этого не показывал. И объясняя родителям, куда и зачем они уходят на ночь глядя, думал о том, что цепляется за возможность сбежать подальше. Он труслив, и трусость столько лет помогала ему скрываться, вот только, сделав полный оборот, он снова стоял у пылающей черты, и запах гари, от которого не отделаться, говорил: «Ты приносишь несчастья. Неужели ты думал, что сможешь обмануть судьбу? Твое притворство погубит всех, и ты это чувствуешь».

– Ишинори? – Хаято отвлек его, тронув за плечо. – Все хорошо?

– Я не подведу.

– Я не об этом, хотя и об этом тоже, – замялся он. – Если что-то пойдет не так, не молчи. Лучше сразу скажи, ладно?

– Ки меня слушается, – заявил Ишинори, но любой бы распознал ложь в том, как дрогнул его голос. – Это была случайность.

Хаято не стал спорить:

– Случайность так случайность.

На горе их обучали использовать духовную энергию, чтобы ускорять свой бег. Ишинори редко применял этот навык, поскольку он забирал кучу сил, а он привык их беречь, но не сегодня. Они с Хаято преодолели много ри до рассвета, черно-серый однообразный пейзаж проносился мимо неразборчивой полосой. Скачки Хаято были не такими высокими, как у Ишинори, чуть пригнувшись, он отталкивался от земли и разом преодолевал два, а то и три дзё^[13], а Ишинори двигался легче и плавнее, но отставал в скорости. Ки теплом наполняла тело, как раньше, и оно, будто смирившись, отбросило загадочный недуг. Со стороны они, должно быть, походили на пару демонов, несущихся над землей в погоне за свежей плотью.

Но вот незаметно посерело небо, ночь ослабела и потускнела, а вместе с ней ослабел и Ишинори. В последний раз подбросив себя вверх и вперед, второй шаг он уже сделал как все простые люди. Хаято обогнал его и, остановившись, уперся ладонями в колени.

– Да уж... Я нескоро забуду этот марафон, – выдохнул он. – Ног не чую.

– Нужно восстановить ки, – сказал Ишинори, едва не падая от усталости. Чтобы продолжить в том же духе, им надо отдохнуть, а отдыхать некогда.

Хаято подождал его и кивнул на обочину. Лес здесь был реже и светлее, с поваленными деревьями, на одно из которых Хаято опустился, с наслаждением в лице вытянув ноги. Ишинори сел рядом и прикрыл глаза. Просыпались птицы. Их было меньше, чем летом, но звонкие голоса далеко разносились в предрассветной тишине. К дороге липли клочки белесого тумана. Хаято дышал часто и шумно, от него исходил жар, и Ишинори распахнул глаза, когда заметил, что клонится к чужому плечу в поисках тепла и опоры.

– Надеюсь, здесь нет змей, – произнес Хаято, вороша ногой траву.

– Змеи не любят холод, они уже уснули до весны.

– Это хорошо. Не люблю змей.

– А мне они нравятся, – протянул Ишинори сонно. – Их яд способен и убивать, и исцелять. Ты знал, что во многих лекарствах есть змеиный яд?

– Надеюсь, не в том, которым ты меня обмазываешь?

С Ишинори слетела расслабленная сонливость, и он вспомнил, что пренебрегал этим в последние дни. Сколько уже? Наверное, еще с Сакаи. Схватил Хаято за запястье, но что толку, если после бега пульс скакал как бешеный? Ничего не поймешь.

– Эй, ты чего? – не понял Хаято. – Опять, ну... это?

– Это? – Ишинори сообразил не сразу, и щеки защипало от неловкости. – Не говори так, будто это что-то неприличное. Я же объяснял. Просто усталость. Даже оммёдзи могут уставать.

– Тогда не надо было тебе идти на поиски. Я бы справился один.

– Нет, – отрезал Ишинори. Чужое тепло вдруг показалось ему испепеляющим жаром, и он отодвинулся. Хаято явно хотел возразить, но, поелозив задом по бревну, так ничего и не сказал. Тишина с новой силой навалилась на Ишинори, в ней он чувствовал себя потерянным, хотя прежде она его оберегала. Погрузившись в медитацию, он сосредоточился на равномерном течении ки внутри и потерял счет времени. Очнулся, когда Хаято совсем не деликатно потормошил его за плечо.

– Кто-то приближается.

По дороге лошадь тащила закрытую богатую повозку, какую не встретишь в их глуши, а управлял ей пожилой мужчина в темной одежде. Поравнявшись с ними, он натянул поводья, и лошадь встала, неодобрительно фыркая и постукивая копытом. Приоткрылась занавесь на окошке, и из-за нее выглянул молодой красивый мужчина с благородным лицом. Ишинори тотчас поднялся на ноги, Хаято с опозданием неохотно повторил за ним.

– Не откажете ли в помощи? – обратился к ним мужчина. – Мой слуга, похоже, заблудился, а мы в пути уже четвертый день.

– Чем мы можем помочь господину? – учтиво спросил Ишинори. Он еще не до конца понимал, но чувствовал, что имеет дело не с простым путешествующим дворянином. Например, потому что при нем был лишь один слуга, и, несмотря на длинный срок в дороге, едва ли в повозку поместилось много вещей, а за ним их никто не вез.

– Мне нужно попасть на Канашияму. Знаете, где это?

Он искал оммёдзи, но впервые в жизни Ишинори захотелось солгать. Пока он думал над ответом, Хаято махнул рукой.

– Вы правильно едете. По этой дороге все время прямо до первого поворота направо. Во-о-он та возвышенность и есть Канашияма.

– Благодарю за помощь, – кивнул дворянин. – Мой младший брат и впрямь далеко спрятался от своего долга.

Перед тем как задернуть занавеску и велеть слуге трогать, он бросил на Ишинори внимательный взгляд, и глаза его тускло блеснули знакомой темной зеленью, и будто нарочно вспыхнули, как блуждающие огни хи-но тама^[14].

– Я передам Акире, что его ученики живы и здоровы. Пусть боги будут благосклонны к вам.

Слуга прикрикнул на лошадь, и та с радостью поспешила вперед, таща повозку по ухабистой колее.

– А они точно заблудились? – выразил запоздалое сомнение Хаято. – О... Подожди, то есть это был брат Куматани-сэнсэя?

– А ты разве не слышал? – огрызнулся Ишинори. Тревога, едва кольнувшая его тем утром у пруда, расцвела под ребрами холодным цветком. – И хоть иногда подумай, прежде чем всем все рассказывать.

Тревога скрылась за злостью, Ишинори понимал, что зря напустился на друга, и все же сейчас любой маломальский подозрительный повод напоминал ему о горящей деревне и о себе на ее пылающем фоне. Кто знает, может, это появление старшего Куматани запустит процесс? Вдруг именно с этого момента у Ишинори не останется выбора? Глядя вслед повозке, он решил, что должен как можно скорее вспомнить все, что от него еще пряталось в уголках душных ночных кошмаров и в самых дальних закоулках изломанной памяти. Он должен вспомнить все и остановить самого себя, даже если для этого придется умереть.

– Учитель не велел отказывать тем, кто ищет помощи оммёдзи, – меж тем ответил Хаято несколько обиженно. – Я что, должен был ему соврать? Вот был бы номер, учитывая, что он уже знал, кто мы.

– Вот был бы номер... – задумчиво повторил Ишинори и провел ладонью по лицу. – К о́ни этого человека. Ты отдохнул? Пора двигаться дальше.

Возможно, рано или поздно они бы поругались всерьез, но повезло – вскоре их нагнал крестьянин из Хары, торгующий в другом крупном селе. Вместе с двумя сыновьями он как раз ехал туда и с удовольствием посадил в телегу еще пару попутчиков. И пусть солнце только поднялось над макушками деревьев, когда их пути с добрым человеком разошлись, Ишинори убедился, что они движутся в верном направлении. В придорожной идзакае подтвердили, что помнят мужчину с двумя детьми, он не ел сам, но купил еды для них. По времени совпадало с тем днем, когда они должны были возвращаться домой.

– Что же им помешало?

Хаято повернулся к Ишинори и пожал плечами.

– Да все что угодно. Не повезло столкнуться с какими-нибудь негодяями или с ёкаями. По осени многие из них дуреют от холодов.

– Вот бы взглянуть на тело того мужчины, – протянул Ишинори с сожалением, а Хаято поморщился.

– Иногда я тебя боюсь. Ты как будто получаешь удовольствие от копания в чужих болячках или в трупах. Будь моя воля, я бы держался от мертвых подальше.

Они стояли возле красного фонаря, приманивающего посетителей в идзакаю, только их все равно было немного – большинство выбирало главный тракт, да и с приходом холодов замирало сельское хозяйство, а вместе с ним и большая часть ярмарок и базаров, заставляющих людей отправляться в путь. Ишинори зябко подул на ладони и негромко ответил:

– Никто не станет добровольно касаться того, что было запачкано смертью, кроме тех, кто сам был запачкан.

– О чем ты?

Ишинори промолчал. Хаято едва ли хотел его оскорбить, но на душе и без того скребли кошки, и ясный день подернулся пеленой печали, как солнце – облаками. Чем сильнее отдалялась родная деревня, тем ближе казалась катастрофа, которую Ишинори пока себе даже вообразить до конца не мог. И от этого ладони становились ледяными, и он тер их друг о друга в тщетной попытке согреть.

– Снова играешь в молчанку, – хмыкнул Хаято и отвернулся. – Как хочешь. Если надумаешь поговорить как нормальные люди, знаешь, где меня найти.

И снова потянулась дорога, солнце двигалось над головой в обратную сторону, и короткий осенний день стремительно терял краски. Пару раз Ишинори порывался ускориться с помощью ки, но сил хватало ненадолго. Почтовая станция, где они остановились перевести дух и перехватить по паре рисовых колобков и миске супа, стала последним человеческим прибежищем, и без того запущенная дорога свернула в сторону и сузилась до размеров торговой повозки. К тому моменту солнце село, и чернота начала затягивать небосвод, сперва несмело, откусывая по кусочку от линии горизонта, и разливаться каплей туши, сорвавшейся с кончика кисти кого-то из зазевавшихся богов.

Теперь они шли медленно, утомленные и напряженные. Ишинори готов был поспорить, что Хаято перебирает в уме те же мысли, что и он сам. Успеют ли они? Смогут ли выполнить обещанное? Что скажет им по возвращении учитель и зачем его ищет брат, свалившийся как снег на голову?

– Смотри, там кто-то есть, – предупредил Хаято. И впрямь, дальше по дороге навстречу медленно шел кто-то, опиравшийся на палку.

– Поздновато для путешественников, – нахмурился Ишинори. – Будь готов.

Им и днем-то давно не встречались люди, что уж говорить о начале часа Пса. В это время люди оставляют подлунное пространство тем, кто охотится в темноте. И уж точно всем известно, кого можно повстречать на пустой дороге.

Они не сбавили скорость и вскоре разглядели в медленно бредущем силуэте сгорбленного высокого монаха. Его бамбуковый шест мерно ударялся о землю – тук, тук, тук – в такт шаркающим шагам. Ишинори уже видел лицо – неприятное, вытянутое и гладкое, как яйцо, разрезанное полоской тонкогубого рта. На шее висели четки из крупных светлых бусин. Ишинори сильнее потянуло вперед, но для этого надо было миновать странствующего монаха.

И прежде чем Ишинори успел предупредить, Хаято поклонился и произнес:

– Здравствуйте. Вы случайно не видели...

Сутулая фигура в монашеском балахоне выпрямилась и оказалась на голову выше Хаято. Тут-то Ишинори разглядел, из чего состояли четки. Это были нанизанные на нитку человеческие глаза!

– Это Микоси-нюдо^[15]! – выкрикнул Ишинори и метнулся вбок. Кровожадный ёкай вмиг вытянулся еще выше и навис над ними, меняясь на глазах. Тело его обросло черной шерстью, ногти стали звериными когтями, а зубы – клыками. Бамбуковый посох не выдержал и разлетелся в щепки, а следом Микоси-нюдо изогнулся дугой и, распахнув пасть, бросился на Хаято. Тот попятился, но куда там! От Микоси-нюдо так просто не уйдешь. Он стал еще выше, еще дальше протянул свое тощее косматое тело, раскинул костлявые руки. Ишинори выхватил из-за пояса связку талисманов, но не успел выбрать нужного.

– Ну ты и образина, – протянул Хаято, и стылый воздух вокруг него потеплел. Ки окутала его жарким летним маревом, и кулак обрушился на ёкая, вминая его лицо внутрь, словно оно было полым. Во тьме вспыхнуло рыжее пламя, не способное опались никого, кроме того, на кого направлено. Микоси-нюдо взвыл, отпрянул, длинное тело его зашаталось и начало быстро уменьшаться, пока ёкай не стал ростом Ишинори по пояс. След от кулака Хаято красным отпечатался на его лице.

– Кто вы такие?! – взвизгнул ёкай.

– Отвечай на вопросы, или я тебя изгоню, – пригрозил Ишинори. – Ты видел тут недавно двух маленьких человеческих детей?

Монах злобно скривился, но спорить не стал. Его осорэ расползалась холодком, но на Ишинори это не действовало, как и на Хаято. Он демонстративно размял кулаки, весьма собой довольный, и Микоси-нюдо указал когтистой рукой назад.

– На перекрестке пахнет ими. Сильно.

– Почему ты не пошел следом? Разве не проще запугать и съесть детей, чем взрослых путников?

Микоси-нюдо будто стал еще немного меньше ростом.

– Они ушли с дороги.

– А дороги дают тебе силы, – кивнул Ишинори. – Что ж, тогда...

Он с размаху приклеил ему на лоб талисман изгнания и произнес заклинание. Миг – и тело ёкая испарилось без следа.

– Ты его обманул, – сказал Хаято.

– А он обманул нас, притворившись безобидным монахом. Давай лучше проверим, не обманул ли он и насчет перекрестка.

Тут Микоси-нюдо не солгал – довольно скоро эту дорогу пересекла другая, более узкая и поросшая жухлой пожелтевшей травой. Ишинори сразу понял, куда им сворачивать. И вместе с этим мир завращался так быстро, что закружилась голова. Он наконец узнал окрестности, ведь он уже бывал здесь раньше, и не только он.

Это определенно было дурным предзнаменованием.

Глава 25. Первое воспоминание

Луна успела выкатиться на небосвод, освещая макушки деревьев. Без нее ночь была бы совершенно непроглядной, и серебристое, мертвенное сияние пришлось как раз кстати. Еще один посланный Ишинори сикигами вернулся и на его ладони вновь стал обычным листом бумаги. Увы, как бы ни хотелось обратного, уже ощущался сладковато-гнилостный душок болот. Путь до перекрестка лежал вдоль кромки леса, с другой стороны раскинулось пустое поле с сухой, ломкой травой на обочине. Где-то трижды прокричала сова, и ветки с треском распрямились, когда птица полетела на охоту.

– Навевает воспоминания, – негромко произнес Хаято.

– Да, – отозвался Ишинори. – Я нашел тебя, когда только выпал снег.

– У детей еще есть шанс. – Хаято запрокинул голову к темному небу, и Ишинори оглянулся на его четкий профиль с упавшими на лоб отросшими кудрями. – Если только...

Хаято посмотрел на Ишинори, и оба подумали об одном и том же. Если дети не мертвы. Сколько раз Ишинори казалось, что смерть – благословение, пока не встретил умирающего мальчика на лесной дороге. Болезнь пробралась в его тело, свила гнездо в груди, высасывала последние силы, подобно куро-бодзу^[16], забирающему дыхание спящих. Но сколько огня оказалось в этом мальчике! В то время как Ишинори выживал по привычке, Хаято боролся со всем миром ради жизни, о которой мечтал. Он столько раз вспоминал тот день с благодарностью, но это Ишинори должен был благодарить, потому что в нем почти погас огонек, и Хаято, сам того не ведая, раздул его в пламя.

– Они живы, – уверенно заявил Хаято, и его непрошибаемая решительность передалась Ишинори.

– Пусть боги услышат тебя, – кивнул он.

Стремительно холодало. Пустынная дорога освещалась лунным светом, пейзаж по обеим сторонам не менялся так долго, что стало казаться, будто они стоят на месте. Ишинори прислушивался к ощущениям в надежде, что вот-вот почует потерявшихся детей, однако чувствовал лишь беспомощность и холод. Хаято больше не заговаривал, наверное, тоже пытался услышать в ночной тиши детские голоса или разглядеть за деревьями маленькие силуэты. Ишинори вздохнул, и пар сорвался с губ.

Перекресток возник перед ними внезапно, Ишинори не нужно было снова спрашивать сикигами, чтобы выбрать правильный поворот. Оставалось только сказать Хаято, что...

– Подожди, – Хаято вдруг замер. – Там впереди дом, что ли?

– Верно. Дом.

– Откуда он тут взялся? Он... О!.. Быть не может!

Ишинори терпеливо ждал, пока эмоции улягутся. Хаято провел ладонью по вихрам, а потом наоборот взъерошил их. Кажется, в его голове части соединялись в целое, пока он не выпалил:

– Разбойничья хижина!

– Ты помнишь? – уточнил Ишинори.

– Как, по-твоему, я мог забыть? – поразился Хаято. – Я же тут... я тут человека... убил.

Его речь стала отрывистой, тон резким. Он посмотрел на темное низкое строение так, словно видел тело Ракуто с ножом в спине. Ишинори не жалел о его смерти ни мига, но Хаято – другой.

– Не верю, что мы снова оказались здесь, – наконец успокоился Хаято. – К демонам такие совпадения.

– Тебе страшно?

– Что? Страшно? Нет! – Он сжал кулак и поднял его к глазам. – Я уже не тот мальчишка. Пусть они меня боятся.

Кто именно эти «они», он не уточнил. Соваться на болота сразу, в темноте и без нормального отдыха – настоящее самоубийство, хотя риск никогда не найти пропавших детей возрастал. Обманчивая твердь земли, бездонные омуты темной воды, туман, ядовитые испарения и ночной холод, а еще – бакэмоно, бродящие меж чахлых деревьев и кустарников. Ишинори это совсем не нравилось, но, похоже, для него наступило время расплаты за все.

Внутри старой хижины ждали только мрак и стылость. С трудом удалось найти плошку с маслом на самом дне и поджечь фитиль. По стенам заплясали отблески огня, но они не способны были придать заброшенному жилищу ни тепла, ни уюта. Рассохшиеся, не доплетенные до конца корзины валялись в углу, вместо матрасов – сгнившая солома. Очаг в центре вобрал в себя множество сезонов дождя и снега, сменяющих друг друга много лет. Единственное достоинство этой лачуги – стены и крыша, как-то защищающие хотя бы от ветра.

– Даже не знаю, где лучше: здесь или на улице, – выразил сомнение Хаято.

– Соберем сухих веток и разведем костер, – решил Ишинори. – Нам надо переждать лишь самое темное время, а пойти дальше можем, не дожидаясь утра.

Хаято вышел первым, а Ишинори еще раз оглядел запустение и упадок. Ему почудилось, что он сам такой же изнутри. Только обломки чего-то настоящего, стоящего. Он так боялся, что Хаято однажды все узнает и бросит его, но вот уже почти мечтает об этом. Между ними снова затеплилась особенная связь, созданная по доброй воле, и разорвать ее стоило раньше, чем она обернется прочной нитью. Ишинори вдруг захотелось расплакаться, но он не делал этого даже в детстве, потому запер чувства на замок и вышел в ночь.

Собранного ими хвороста хватило для небольшого, но жаркого костра в яме ирори. Разделили напополам еду, выменянную у хозяина идзакаи на талисманы против злых духов. Хаято явно клонило ко сну, но он еще боролся. Сидя вплотную к огню, он будто впитывал его, и кожа золотилась в трепещущем свете.

– Не стесняйся, двигайся ближе. – Хаято поманил Ишинори к себе. – Ты весь синий уже.

Ишинори подчинился и оказался придавлен тяжестью чужой руки. И впрямь стало гораздо теплее, но въедливое чувство вины не давало насладиться им сполна. Глядя на сгорающие в огне ветки, он не мог не думать о будущем.

– Скажи, ты когда-нибудь ощущал, что грядет нечто неотвратимое? Ты не знаешь, что это, но сколько бы сил и умений у тебя ни было, ты совершенно беспомощен перед ним.

– Да, – последовал незамедлительный ответ. – И не раз. Когда мама едва не умерла и ты отправил меня за оммёдзи, я чувствовал себя примерно так.

– Но ты был ребенком, это не считается.

– Мой ответ не изменится. – Хаято вздохнул, Ишинори скорее ощутил это, чем услышал. – Я знаю, что случится ужасное, и мне страшно. Но я думаю, у меня есть силы это остановить.

– О чем ты? – заинтересовался Ишинори и попытался заглянуть ему в лицо, но Хаято смотрел прямо перед собой. – Что случится?

– Да неважно. Ты почему вообще спрашиваешь?

Ишинори помолчал немного и солгал:

– Просто боюсь, что мы шли слишком долго.

– Тогда давай больше не будем ждать. Пойдем искать прямо сейчас.

Хаято попытался встать, но охнул и сел обратно, держась за живот. У Ишинори кровь отхлынула от лица, он схватил Хаято за локоть и обеспокоенно спросил:

– Тебе все-таки не становится лучше? Но ты же говорил...

– А что я должен был сказать? – рыкнул Хаято и прикусил губу, пережидая приступ боли. – Ты бы связал меня и не выпускал из дома. Я не инвалид и не умирающий. Просто эта дрянь и впрямь ядовитая до одури. А я еще жалел эту Лин Юй...

Ишинори мысленно пожелал ей гореть в самом жарком из уровней дзигоку. Ничто не могло оправдать то, что она ранила Хаято!

– Я не должен был позволять тебе идти со мной, – покаялся он, на что Хаято оттолкнул его руку.

– Вот об этом я и говорил, – пожаловался он. – Со мной. Все. В порядке.

Ишинори не поверил. Он видел Хаято на коленях, видел мертвым, видел отчаяние в его глазах – пусть и то ли во снах, то ли в видениях о будущем, и даже легкий приступ боли теперь мнился ему мрачным пророчеством. Ах, если бы можно было с кем-то посоветоваться! С кем-то, кто способен справиться с чем угодно. Но в этом случае тот человек тоже окажется под угрозой.

Пока Ишинори молча смотрел на Хаято, а скорее даже сквозь него, снаружи раздался протяжный вой. Он проникал в самую душу, наполняя ее смертельным страхом. Хаято и Ишинори замерли, разом позабыв о споре. Вой достиг наивысшей точки и медленно затих. Несколько мгновений было тихо, а потом он раздался немного ближе и слишком походил на человеческий, чтобы списать его на диких зверей. Но и детским он тоже не был.

Хаято шумно сглотнул. Ишинори поднялся на ноги, глядя на хлипкую преграду двери, отделяющей их от мрака ночи и от того, кто издавал жуткие звуки.

– Думаешь, это те существа? – громким шепотом спросил Хаято. Он словно снова стал испуганным мальчишкой, жмущимся к Ишинори на одинокой кочке посреди тумана.

Вой не дал Ишинори ответить. На этот раз в нем сплелись несколько голосов, и такие в нем были тоска и голод, что руки покрылись мурашками.

– Столько лет прошло, – так же шепотом произнес Ишинори. Для него та ночь на болотах была лишь кратким эпизодом, к тому времени он точно знал, кого в мире действительно стоит бояться, но для Хаято все иначе. – Даже если так, здесь мы в безопасности до рассвета, и...

Он не договорил, потому что Хаято уже распахивал дверь. Отзвуки воя еще не растворились в тишине, и Хаято будто запустил их внутрь, разрушив и без того ненадежное убежище.

– Куда ты? Дурак! Погоди! – Ишинори кинулся за ним, но стоило отойти от хижины на пару шагов, как все потерялось в темноте. – Хаято!

– Ты что, не понимаешь? – голос раздался совсем рядом, и Ишинори так резко на него повернулся, что едва не упал. – Мы не можем ждать рассвета! Мальчик и девочка, Иши! Совсем одни!..

– Стой, – взмолился Ишинори, хватая рукой густую тьму там, где ему виделся силуэт друга. – Послушай...

Почему так темно? Ишинори вдруг померещилось, что он слышит шаги того разбойника – Души его, Ракуто! Сверни шею щенку! – и сердце подскочило к горлу. Он не боялся монстров и демонов. Он боялся людей.

– Или идем со мной, или сиди и жди здесь, – велел Хаято, удаляясь в сторону деревьев.

Ишинори не мог просто ждать и вовсе не по той же причине, что Хаято. Он догнал его и пошел след в след. Когда деревья начали редеть и чахнуть, почва стала более упругой и влажной. Сильно не хватало луны и звезд, но те, будто нарочно, спрятались за облаками. Вскоре при каждом шаге земля издавала чавкающий звук, и Ишинори схватил Хаято за плечо.

– Нельзя просто переть напролом. Мы не знаем, когда рискуем угодить в трясину. Остановись хоть на миг и подумай.

И Хаято действительно остановился. Впереди показались зеленые огоньки, похожие на могильные огни хака-но хи, а это уж точно не сулило ничего хорошего. Ишинори сильнее стиснул ткань чужого рукава в пальцах.

– Ты чувствуешь, какая ки здесь циркулирует? – спросил он. – Все вокруг пропитано скверной.

– В тот раз было так же?

Ишинори покачал головой.

– Я не знаю.

Где-то сбоку раздался шорох, качнулась высокая сухая осока, словно кто-то пробежал мимо. Ткань выскользнула из пальцев Ишинори, и Хаято устремился за беглецом. А ведь Ишинори просил подумать! Сколько нечисти притворяется людьми для охоты! Хаято же все это знает, тогда почему он такой дурак?!

Злость понесла Ишинори следом, но когда нога погрузилась в ледяную воду, быстро схлынула.

Где они? За чем гонятся? На что надеются в темноте?

– Хаято! – позвал он и прислушался к звенящей тишине. Над застывшей землей, пропитанной жижей насквозь, в ответ не донеслось ни звука. Совсем. Но так не бывает. Так не должно быть.

Ишинори вспомнил про талисманы, и один вспыхнул в руке, создав пятно ровного, но недостаточно яркого света. Он отразился от луж-осколков, разбросанных по округе. Из земли торчали кривые тонкие деревца и заросли кустарников. Щетка редкой травы покрывала относительно сухие участки. И ни души кругом. Ту же холодную воду, что промочила таби насквозь, он ощутил и внутри себя. Его заливало ужасом, и колючий воздух застрял в горле. Если с Хаято что-то случится, то это будет еще одна смерть на совести Ишинори. И тогда ему лучше вовсе никогда не покидать этих болот.

– Пожалуйста, Хаято, – почти проскулил он. – Пожалуйста. Не оставляй меня. Ты же обещал! Ты обещал...

И талисман выпал из ослабевших пальцев, погаснув в черной луже у ног.

* * *

Первое воспоминание Ишинори тоже было связано с темнотой. Ему сказали, что это такая игра: он будет прятаться, а мама с папой – его искать. Но сначала надо вести себя тихо, чтобы было интереснее. Но Ишинори быстро заскучал, он не хотел сидеть в глубине огромного сундука. Вдруг мама его тут никогда не найдет? Да и темнота ему не нравилась, и дышать стало сложно. Он четко помнил ощущение нарастающего страха, но только недавно вспомнил маленькую холодную ладонь, закрывшую ему рот, когда он решил позвать маму. Кто-то еще прижимался к нему на дне сундука под несколькими слоями ткани. Может, поэтому Ишинори не испугался, когда опустилась крышка, но испугался после, вообразив, что останется тут навсегда.

– Ма... – Он вцепился в ладонь обеими руками и смог укусить. – Мама! Я здесь!

Эта игра ему не нравилась. Он толкнул крышку – она такая тяжелая! – и выбрался наружу. Он прятался в дальней постройке, поэтому побежал через небольшой внутренний дворик туда, где мама днем смешивала пахучие травы и рассказывала Ишинори, для чего нужна каждая из них. Говорила, что когда он вырастет, они будут вместе ходить в лес и даже к реке, но пока он был слишком маленьким и мог только смотреть.

– Мама! Папа! – Он ворвался в дом, такой до странного тихий. – Бабушка! Вы меня не нашли!

Он пересек комнату, обогнул испачканную в чем-то мокром ширму и вдруг споткнулся. Ноги не удержали, и Ишинори с криком упал на что-то мягкое. Посмотрел на ладони – красные и сырые. И...

– Папа?

Он сел и потрогал отца за плечо.

– Папа, что с твоей спиной? Папа?

Ишинори был очень маленьким, но он видел людей, которым помогала мама. Они тоже бывали такими же бледными, и у них тоже иногда шла кровь. Это ведь кровь...

– Папа? – громче позвал он. – Папа, тебе больно? Я позову маму. Мама! Мама!

Ишинори вскочил на ноги и побежал к порогу. Тогда-то он наконец услышал голоса, далеко и сразу узнал среди незнакомых мужских – мамин. Она уже почти скрылась за воротами, какие-то люди уводили ее. Ишинори позабыл обо всем на свете. Спотыкаясь, он побежал за ней.

– Мама! Мама, ты куда? Мама! – Он снова упал, больно ушиб колени, и мама заметила его. – Мама! Папа заболел! Куда ты уходишь?

Ишинори еще не понимал, отчего лицо мамы стало таким белым и почему она не улыбнулась, а издала тот жуткий вопль.

– Ишинори, убегай! – закричала она, и чужаки схватили ее за руки с двух сторон. – Беги скорее! Прочь!

Она ругалась? Она разозлилась? Ишинори всхлипнул и уже не смог остановиться. Слезы лились, пока какой-то человек поднимал его на ноги, больно схватив за локоть.

– Я же велела ей присмотреть за тобой! – кричала мама, и эти страшные люди ударили ее по лицу. – Иши! Сыночек!..

Его закинули на плечо, и он начал сопротивляться. Сучил ногами, бил по спине слабыми кулачками, кричал, но ворота дома все отдалялись. Но там же остались папа, бабушка и дедушка!

– Пусти меня! Пусти! Пусти! – надрывался он, захлебываясь рыданиями. Он еще не понимал, что именно произошло, и не знал, что это был последний раз, когда он видел свой дом. Злой человек уносил его прочь под звук надвигающейся грозы. Небо стремительно темнело, погружая тесный мирок Ишинори в сумерки, которым не будет конца, набухало сизыми тучами, рокотало громом, но ничего не могло поделать.

Ишинори устал плакать, и когда его сунули в мешок и бросили на что-то твердое, он молчал. Молчал и после того, как долгий путь завершился и его вытряхнули из мешка. Лишь шумно дышал, сидя на земле, мокрый не только от слез.

– Фу, от него воняет, – услышал он чей-то голос. Повернулся и увидел страшного мужчину с одним глазом, второй был изуродован старой раной. – Зачем вы притащили щенка? Мастер ясно дал понять, что нужны муж и жена.

– Мама? – спросил Ишинори. – Где мама?

– Некогда было выбирать. Они оказали сопротивление, так что удалось забрать только женщину. Но я слышал, она гораздо опытнее мужа.

Одноглазый опустился на корточки перед Ишинори и больно схватил за подбородок. Ишинори задрожал, на глаза навернулись слезы, но от страха он не мог даже заплакать. Бабушка рассказывала, что однажды встретила в лесу дикую собаку, и Ишинори всегда пугался, сколько бы раз ни слышал эту историю. Но сейчас было гораздо страшнее!

– Ладно, на что-нибудь да сгодится. Тянь Е, слушай внимательно.

После Ишинори не смог понять ни слова, они говорили на каком-то диковинном языке, как будто повторяли одно и то же, но тот, второй, кивал и коротко отвечал, а потом поднял Ишинори на руки и снова куда-то понес. Одноглазый продолжал смотреть им вслед.

Так Ишинори оказался в месте, которое называлось общиной бессмертных, а господствовали тут люди, звавшие себя Фудзимикё, хотя вскоре Ишинори узнал, что многие из них, в том числе Мастер, родом из далекой страны. Сколько раз, засыпая, Ишинори молился, чтобы время повернулось вспять, и все их корабли забрал океан, чтобы боги раскрыли толщу воды и поглотили их без следа. Но боги если и умели такое, не захотели слушать ребенка, ведь, попав сюда, он осквернил свою душу. Он стал грязным, и эту грязь ему уже не отмыть.

– Я больше не буду! Пожалуйста, простите! Я больше никогда не буду прятать еду!

Каждое слово сопровождалось ударом палки, и на смуглой спине расцветали багровые кровоподтеки. Всех остальных собрали в доме наказаний, чтобы они усвоили урок. Ишинори сидел на коленях и молча смотрел на то, как кривится лицо мальчишки перед ним. Он плакал и каялся во всем на свете, лишь бы его больше не трогали, но воровство еды наказывалось даже более сурово, чем прочие провинности.

– Несите водяной гроб.

Ишинори сглотнул и сильнее сжал пальцами худые колени. Если он сейчас не выдержит и покажет страх, для него тоже такой найдется. Этого несчастного звали Му́го, он был взрослее Ишинори и среди других детей в общине считался кем-то вроде старшего брата. И они все знали, что он воровал еду не для себя, а для всех, кроме Ишинори. И все молчали – не хотели, чтобы что-то подобное случилось и с ними.

Смелость, какой Муго гордился, не спасла его от водяного гроба. В доме наказаний было много всего, что причиняло боль, но водяной гроб не делал больно, и все же Ишинори до дрожи боялся оказаться внутри узкого ящика, заполненного водой ровно настолько, чтобы не захлебнуться. Один-два суна^[17] до крышки, чтобы дышать. Но чем дольше находишься там, тем меньше сил дотягиваться до вожделенного воздуха, да и он быстро кончался. Иногда детей оттуда доставали едва живыми, и больше они не совершали ошибок.

Муго страшно закричал, но крышка опустилась, и какое-то время он пытался выбраться, а потом затих. Все рано или поздно затихают. Ишинори видел это уже много раз.

– Ты, мелкий, – указал на него длинным желтым ногтем один из хозяев. Они хотели, чтобы их так называли. – Иди сюда.

Ишинори подчинился, хотя понятия не имел, в чем провинился. Он делал все, что ему велели, однако иногда наказывали просто так, особенно часто – его.

– Твоя мамаша утром принесла плохие новости Мастеру, так что кому-то придется ответить за ее промах. Давай-давай, смелее. Ты знаешь, что делать.

Ишинори подошел к округлой деревянной подставке на двух ножках, стащил с себя тонкое вылинявшее кимоно и навалился на нее грудью, свесив руки и голову по другую сторону. Успел зажмуриться, прежде чем плеть со свистом рассекла воздух, а потом спину. Сначала похоже на ожог, позже боль менялась, и тогда Ишинори прикусывал губу, чтобы не кричать, и жалел о том, что не может сдержать слезы. Все сидели ровно и неподвижно, глядя на него точно так же, как он смотрел на истязание Муго, тусклыми, равнодушными глазами.

Ночью мама обработает свежие раны, утешит и поцелует. Она давно перестала плакать, и даже когда Ишинори приносили и клали у порога, потому что сам он идти не мог, она молча смывала с него кровь и доставала свои снадобья. И только когда ей становилось слишком грустно, она начинала петь.

– На высокой горе,

Где гнездится рассвет,

Нет ни слез и нет горя

И печали там нет.

На высокой горе

Словно жемчуг роса,

И стохвостые лисы

Стерегут чудеса.

Ишинори слушал ее голос, и все ужасы оставались где-то далеко-далеко, а они с мамой были на горе, куда никому не подняться. Там никто не заставлял его работать и прислуживать, не бил и не ругал. Ишинори хотел домой, но не смел попросить маму об этом, потому что тогда она перестанет петь и все-таки заплачет...

Мы попросим у солнца

Нас туда отвести.

Мой любимый, не бойся

И тоску отпусти...

Их увезли в начале осени, и вот наступала следующая зима. Кажется, Ишинори было пять. Он пока считал года, это еще имело какое-то значение. Наверное, мама делала все правильно, потому что их жалкую каморку сменили на отдельный домик, в нем было место для сна и место для маминой работы. Ишинори всегда знал, что они с папой лечили людей и продавали всякие лекарства, к ним даже приезжали из столицы. Мама, наверное, ждала, что кто-то заметит их исчезновение, но, видимо, столичные быстро нашли себе нового аптекаря. Кого мама могла лечить в общине бессмертных, Ишинори не знал, но вместе с ней работали и другие. У них не было детей, но иногда дети появлялись-таки в общине. С Ишинори на начало зимы их насчитывалось десять, все не местные. Может, своих детей хозяева где-то прятали или их не было вовсе, по крайней мере, Ишинори не встречал ни одного, кто не прислуживал бы и не работал по хозяйству.

Однажды он кормил кур и увидел, как к нему идет Одноглазый. Он был приближен к мастеру, поэтому нечасто общался с простыми людьми. Вместе с ним шла женщина, похожая на маму, но и на бабушку тоже – у нее были седые волосы. Ишинори так испугался, что выронил ведро, и зерно рассыпалось по примятой соломе, а он даже не подумал, какое наказание за это ждет. Все внимание приковал к себе Одноглазый.

– Вот этого можно забирать, – кивнул он на Ишинори. – От него все равно никакой пользы, только еду переводим.

Седая женщина наклонилась к нему, и Ишинори почувствовал ее запах – до противного сладкий.

– Идем со мной, малыш. Ты больше не будешь трудиться. Твоя работа на пути к вершине бессмертия отныне будет заключаться в другом.

– В чем? – робко спросил Ишинори.

– Идем со мной и увидишь. – Она взяла его за руку. – Но сначала тебя надо хорошо покормить, да?

Ее пальцы были шершавыми и горячими, Ишинори не нравилось их касаться, но он ни за что бы не решился вырваться. Оставив полупустое ведро валяться на земле, он под беспокойное квохтанье кур ушел вместе с седой женщиной. Они с мамой были одеты в одинаковые темно-синие кимоно, их рукава собраны поясками, а волосы спрятаны под косынку. В общине никто не носил ярких, красивых нарядов, а тех, кто постоянно жил в усадьбе мастера, Ишинори никогда не видел. Но у седой женщины волосы были распущены и неухоженными космами спускались ниже поясницы. Она напоминала горную старуху Ямаубу, но с молодым лицом. Ишинори наконец попытался вырвать руку из ее пальцев, но она стиснула их так, что стало больно.

– Не бойся, малыш. Тебя избрали для особенной миссии, – приговаривала она, почти волоча его за собой и не замечая сопротивления.

– Я хочу к маме! – выкрикнул он.

– Мама тоже там будет. Твоей маме очень повезло. Очень-очень повезло.

Почему-то ее слова не успокоили, а напротив, вселили ужас. Он не хотел, чтобы маму для чего-то выбирали. Вдруг она исчезнет так же, как папа? Как бабушка и дедушка? Как весь их большой светлый дом?

– Я сделаю все, что хотите, только не трогайте маму, – попросил он, глотая слезы раньше, чем их заметят.

– Какой послушный, хороший малыш. – Женщина остановилась и посмотрела на него сверху вниз, наклонилась и потрепала по щеке. – Мои детки тоже могли быть такими.

Ее некрасивое лицо сморщилось, но вопреки всему она улыбнулась.

Мамы в мрачном помещении без окон не было, но зато Ишинори и правда дали много еды, совсем не похожей на жидкую кашу и овощи, даже вместо простой воды – теплый чай с травами, как раньше любила заваривать бабушка. Здесь пахло домом, и Ишинори немного расслабился. Велик был соблазн припрятать что-нибудь вкусное для мамы, но тут открылась деревянная дверь в глубине комнаты, и из-за нее вышла мама в белом переднике. Она быстро закрыла за собой дверь и скомкала передник прежде, чем Ишинори рассмотрел, в чем он испачкан.

– Иши? Что... Зачем?.. – Она нашла взглядом седую женщину и ахнула. – Что ты наделала?! Он еще совсем маленький и такой слабый!

Та стояла у Ишинори за спиной, и он не мог видеть ее лица, но в тот момент почудилось, что она и впрямь демон из Ёми.

– Мои детки не смогли появиться на свет, Мирай-тян, ни в первый, ни во второй, ни в третий раз. Я пожертвовала ими ради великой цели мастера. Почему бы и тебе не показать свою преданность? Или хочешь покинуть уютный маленький домик и переселиться в...

Мама испуганно попятилась. Ишинори больше не чувствовал вкуса еды, она больше не радовала его. Он подбежал к маме и обхватил за бедра, вдыхая железистый запах, пропитавший ее одежду сегодня.

– Мне не страшно, мама, – заверил он. – Я сделаю все, что надо.

Ее рука мягко опустилась ему на макушку, и Ишинори передалась ее дрожь.

– Я знаю, милый, я знаю. И мне так жаль...

Седая женщина расхохоталась, как безумная, а мама молчала и гладила Ишинори по волосам дрожащей холодной ладонью.

Глава 26. Беги не оглядываясь

С того дня все изменилось.

Больше Ишинори не работал, а вместо этого каждый день ходил в тот самый дом с внутренней тяжелой дверью. Иногда он встречал там седую женщину, и ему больше нравилось, когда ее не было. Мама не рассказывала, что его ждет, может, сама до конца не знала, хотя ее работа в общине заключалась как раз в пребывании в лекарском доме. Она дни напролет смешивала лекарства, перебирала и подготавливала корни и травы для порошков и отваров, их ей приносили хозяева, потому что только они имели право покидать общину, окруженную лесом. Ишинори стал потихоньку помогать матери, о чем мечтал с тех пор, как впервые почувствовал запах высушенных на солнце трав, и теперь искал в этом занятии утешение.

Но вскоре уроки стали сложнее. Вместе с мамой в лекарском доме трудился пожилой мужчина. Он мало разговаривал, казалось, ему тяжело это делать. Мама объяснила, что дядя Чэн знает много языков, поэтому так долго подбирает слова. Именно Лао Чэн, как все его называли, стал первым учителем Ишинори. От него он выучился чужому языку, узнал разные свойства одних и тех же ингредиентов, вместе с ним смог прочитать древние трактаты по медицине, хотя понял их далеко не сразу. Лао Чэн не был злым человеком и никогда не ругал и не бил Ишинори.

– Почему он тебе не нравится? – простодушно спросил Ишинори как-то у матери. Она зашивала прореху на его старом кимоно и хмурилась. Снег уже давно стаял, но тепло в этом году не спешило будить уснувшую землю. Все словно замерло вместо того, чтобы цвести и тянуться к солнцу.

– Просто будь с ним...осторожнее, – мягко посоветовала мама, отрывая нить. – Ты же помнишь...

– Здесь не наш дом, – повторил Ишинори то, что мама постоянно ему твердила. – Я знаю. Но Лао Чэн не плохой. Он мой учитель.

– Ты такой добрый, Ишинори, – улыбнулась мама и, отложив шитье, притянула к себе. – За что боги так к тебе жестоки?

Ишинори казалось, что наконец-то стало хорошо, ему нравилось каждое утро приходить в лекарский дом, там давали еду, а после он помогал Лао Чэну и маме. Но он по-прежнему не видел, чтобы к ним приходили за лекарствами.

Однажды больного все-таки привели. Это был Муго. Ишинори не успел понять, что с ним случилось, потому что ему велели уйти. Мама осталась, и в тот день она вернулась, когда отбивали час Быка, измученная и бледная. Ничего не сказала, только обняла сонного Ишинори и еще долго тихо напевала ту самую песенку:

– На высокой горе,

Где гнездится рассвет,

Нет ни слез и нет горя

И печали там нет...

А на следующий день завернутого в тряпье Муго вынесли из лекарского дома, от него сильно пахло кровью, и Ишинори в страхе отпрянул. Что стало с телом Муго дальше, он не знал – с ним не позвали проститься, не развели погребальный костер. Он просто... исчез. И никому до этого не было дела.

Вскоре, когда наконец-то зазеленела трава и набухли почки на деревьях, Лао Чэн отправил маму с поручением, а сам посадил Ишинори перед собой и заговорил:

– Ты очень смышленый мальчик, Ишинори. Ты быстро учишься.

Ишинори несмело улыбнулся. Его нечасто хвалили, и сердце радостно забилось.

– Я хочу быть полезным, – смущенно пробормотал он.

– Пора приступить к работе, для которой тебя выбрали. Идем со мной.

– А мама? Мы не подождем маму?

Лао Чэн не ответил. Ишинори вдруг испугался. Сначала все ругали и били его – это было плохо. Потом стали кормить и учить – это было хорошо. Но что будет дальше? Ноги ослабли, Ишинори едва переставлял их, идя за Лао Чэном, благо тот открыл перед ним ту самую тяжелую дверь. Ишинори и не догадывался, что там скрывалось так много места! За ширмой обнаружился стол с ремнями. Ишинори хотел посмотреть поближе, но старик подтолкнул его в другую сторону, к спуску под землю. В темноте и холоде Ишинори сжался и невольно прильнул к сухой руке Лао Чэна. В незнакомом месте он один был для Ишинори защитой.

– Где мы? – спросил Ишинори. Лао Чэн зажег напольные фонарики в углах, но даже свет не смог сделать подземелье менее страшным.

– Садись, – велел Лао Чэн. Ишинори нашел только странное приспособление, похожее на стул, – он видел стулья в домах, в которых прислуживал, но этот был неудобным, высоким, с наклоненной спинкой. Ишинори почти не вырос с тех пор, как оказался в общине, и ему с трудом удалось вскарабкаться наверх. Он кое-как сел, свесив ноги и пристроив руки на подлокотники. Любопытство в нем смешивалось со страхом, но он верил Лао Чэну. Ведь это учитель.

– А это зачем? – спросил Ишинори. Лао Чэн примотал его руки и ноги к стулу, и голос у Ишинори дрогнул. – Я не хочу. Отпустите меня, пожалуйста.

– Так надо, – последовал ответ.

– Я провинился? – угадал Ишинори. – Вы меня накажете? Пожалуйста, не надо. Я больше так не буду.

Сам того не замечая, он повторял за мертвым Муго, который никогда не мог молча стерпеть наказаний. Ишинори мог, но куда все подевалось? Он заплакал, однако Лао Чэн заканчивал загадочные приготовления, не слушая его.

– Что вы делаете? – сквозь слезы спрашивал Ишинори. – Где мама?

Старик повернулся к нему и несильно ударил по щеке. Ишинори тотчас заткнулся.

– Молчи. Ты должен гордиться, что тебя выбрали.

– Для чего?

– Чтобы приблизить истинное бессмертие.

После Лао Чэн заставил Ишинори запрокинуть голову и силой влил ему в рот какое-то кислое пойло. Во рту от него жгло и щипало, а когда жидкость потекла вниз, Ишинори показалось, он горит заживо. Если бы не ремни, он бы точно себе навредил, но и так едва не вывернул руки, пытаясь освободиться и расцарапать горло. Мучения длились и длились, пока Лао Чэн не влил ему в рот другую жидкость, и жжение начало потихоньку стихать. Ишинори обмяк, тяжело дыша, он даже не мог стереть с лица слюни и слезы, только мелко вздрагивал и постанывал.

– Ты крепче, чем кажешься. Безумная Юка искала солому, а нашла серебро.

Ишинори едва мог разглядеть силуэт Лао Чэна, перед глазами все двоилось и расплывалось. Хотелось пить. Старый учитель превратился в еще одного демона, и Ишинори закусил губу. Он больше не мог плакать, иначе демон поймет, что Ишинори страшно.

С тех пор Ишинори стал часто спускаться в подземелье, и Лао Чэн давал ему все новые и новые зелья. От каких-то бросало в холод, и тело словно обрастало коркой льда, какие-то заставляли гореть в невидимом огне. Иногда Ишинори все-таки начинал кричать, но за это Лао Чэн бил его по щеке, не очень сильно, но Ишинори готов был прикусить язык до крови, лишь бы от пощечин тот не перешел к плети или палке. На днях Ишинори едва полз к дому и случайно не заметил одного из хозяев. Тот был пьян и отлупил Ишинори так, что он еще долго не мог подняться, и никто не смел ему помочь. Поэтому он стал покорен и принимал все, что давал Лао Чэн, даже если каждое новое зелье могло стать последним.

Мама знала, но ее не пускали вниз, а может, она сама не желала спускаться. По ночам она баюкала Ишинори на руках и пела, пока он не засыпал беспокойным сном, или перебирала пальцами его длинные тусклые волосы.

– Так будет не всегда, милый, – приговаривала она, стряхивая на пол выпавшие прядки. – Все наладится, я обещаю.

Ишинори только-только должно было исполниться шесть, но он уже не верил ее словам, не потому что она обманывала. Нет. Просто она обманывалась.

Ишинори узнал, чем еще занималась мама в лекарском доме, когда его допустили к столу за ширмой в тайной комнате. В тот день там лежал мертвец, и мама с Лао Чэном резали его и доставали наружу разные органы. Невыносимо сильно пахло кровью – и не только. Ишинори вырвало, и до вечера он просидел в колодках в доме наказаний после того, как его выпороли и облили ледяной водой. Второй раз он смог сдержаться, и ему позволили просто смотреть. Тело на столе было незнакомым, такой человек не жил в общине бессмертных. Кажется. Уже после Ишинори случайно услышал, что мертвецов привозили сюда из другого места. Порой у тел отсутствовала голова – Лао Чэн обмолвился, что это казненные преступники.

Хуже стало, когда Лао Чэн взялся обучать Ишинори, как резать трупы. Каждое соприкосновение со смертью несмываемым пятном ложилось на душу, так говорила бабушка, но тогда получается, и мама осквернена. Но ведь это же... мама. Она не может быть грязной. Ишинори раз от раза усваивал все больше, и Лао Чэн снова был им доволен, но все равно водил в подземелье, где Ишинори пил новые зелья. Его тело начало меняться, пусть сам он этого не замечал, потому что ему негде было рассмотреть себя, да и некогда тоже. А вот мама все замечала. Как она могла не увидеть, что ее ребенок седеет? Что его темные смышленые глазки светлеют, будто что-то вымывает из них цвет. Ишинори видел мало солнечного света, кожа всегда была тонкой и бледной. Он словно исчезал из этого мира. С ним случались припадки, которые почему-то радовали Лао Чэна. Он все записывал и обсуждал с Мастером. Ишинори и впрямь был особенным, он был выбран, но больше всего на свете ему хотелось, чтобы все закончилось.

Со временем он даже это перестал чувствовать. Поглощение знаний, которыми с ним делились мама и Лао Чэн, стало его жизнью. Он спокойно спускался в подземелье, ведь он понимал: ученые Фудзимикё пытались создать эликсир бессмертия, и все, что от него требовалось, это проверять опытные образцы на себе. Ишинори пил яды и противоядия, как иные пьют чай или сакэ. Ему не было еще и семи, а тело уже не реагировало на большинство из того, что давали. Все остальное время Ишинори помогал разделывать тела. Он знал, как причинить человеку боль, едва коснувшись, и как исцелить тяжелый недуг. Его стали отпускать в лес – под охраной, разумеется, – чтобы он сам собирал нужные травы и придумывал свои рецепты. Одного он не знал и не понимал – каково это, быть ребенком неполных семи лет.

Оказалось, даже к мучениям можно привыкнуть, и Ишинори правда привык. Его перестали наказывать, как остальных, он ел наравне со взрослыми и, в отличие от обычных жителей общины, умел читать и писать не только на языке своей родины, но и на том, который первые хозяева привезли сюда из-за океана, – на языке народа хань. Несмотря на то, что они с матерью много времени проводили вместе, прежней связи с ней у Ишинори больше не было. Он любил мать, но она для него стала символом страданий и лишений.

– Мастер недоволен. Может, нам поискать кого другого взамен тебе и твоему мелкому ублюдку?

Ишинори застыл за тонкой перегородкой, не решаясь войти. Было поздно, в их с мамой доме горела только одна свеча. Мама всегда дожидалась Ишинори, даже если он возвращался среди ночи, вялый, измученный и ни на что не реагирующий. Но сегодня в доме был кто-то еще.

– Не тронь Ишинори! Если хоть...

– Заткнись! – раздался звук удара, и тень матери пошатнулась и едва не упала. – Ты всего лишь жалкая потаскуха, которой позволили прикоснуться к величию мастера! Никто не показывал тебе твое место. Ну-ка, иди сюда, я покажу. Иди сюда!

Это был Одноглазый. Он – в их доме, с мамой. Ишинори вспомнил, что такое страх, когда Одноглазый склонился над мамой и рванул в стороны ворот ее кимоно. Во рту пересохло, горло сковало так, что воздух застревал в нем. Ишинори беззвучно кричал, пока мама изо всех сил отбивалась от мерзавца, но не звала на помощь – некого.

Если бы Ишинори был смелее! Если бы в нем было меньше страха и больше решимости! Если бы он был старше и сильнее... Но чем громче кричал и хохотал Одноглазый, тем стремительнее пустело у Ишинори в голове. Он видел перед собой их светлый дом далеко отсюда, тело отца с кровавой раной на спине, мертвых бабушку и дедушку, слышал громовые раскаты, заглушающие его надрывный плач. И темноту тесного сундука он тоже вспомнил и понесся прочь. Сам не понял, как оказался на окраине общины, в курятнике. Птицы встретили его встревоженным кудахтаньем, и Ишинори упал лицом в солому и сжался в комок. Он маленький и слабый, он даже больше не похож на других детей. Все это происходит из-за него, из-за того, что его выбрали. Он один во всем виноват.

Ишинори долго лежал без движения, пока куры не успокоились. Потом тихонько встал и снял со стены серп. Он был острым, должно быть, недавно заточен. Такой острый, что легко оборвет жизнь. Ишинори смотрел, как лунный свет падает на изогнутое лезвие, но стоило только представить, как оно касается кожи, пальцы вмиг ослабли. Ишинори побежал обратно и ворвался в дом, где мать распутывала волосы, сидя на циновке возле столика со свечой.

– Ты поздно вернулся, – сказала она, не осуждая, не беспокоясь. Со временем и она становилась пустым сосудом и все реже улыбалась или пела. Желтоватый колышущийся свет рисовал на ее лице и руках некрасивые тени, похожие на синяки. – Подойди, милый.

Ишинори покорно приблизился. В маминых волосах проблескивали серебряные нити – скоро они с Ишинори снова станут похожи.

– Сделаешь для меня кое-что? – ласково попросила она. Ее руки были тонкими и белокожими, а хрупкие запястья опоясывали темные следы от пальцев. Ишинори видел все по отдельности, но был слишком мал и не сложил в одно поздний визит Одноглазого, следы на ее теле и заплаканные глаза. Он лишь хотел, чтобы мама перестала так смотреть.

– Хорошо, – сказал он. – Что мне сделать?

Он привык слушаться, но где-то в его исковерканном нутре билась мысль, что на эту просьбу нельзя соглашаться. Случится нечто непоправимое, ужасное, если он позволит маме усадить себя спиной к ней и расчесать.

– С тобой все будет хорошо, – говорила она, мягко разделяя пальцами потерявшие цвет волосы. – Мама знает, что надо делать.

Тревога росла, Ишинори заерзал, и тут почувствовал, как его по шее за ухом скользит лезвие и тонкие белые пряди падают на пол. А потом по беззащитной коже влажно проходится тонкая кисть.

– Мама? Что ты делаешь?

– Тихо, мой хороший. Надо совсем немного потерпеть.

Дрожало пламя свечи, дрожал мамин голос. Мягко скользили ворсинки кисти. Ишинори стискивал пальцами колени, стараясь дышать ровно. В животе было до странного жарко, будто в нем что-то взволнованно ворочалось, отзываясь на расцветающий на коже рисунок.

– Вот так, милый, – мама погладила его по голове, – наклонись вперед. Будет немного больно, но ты ведь умеешь терпеть? Потерпи ради меня, хорошо? Совсем чуть-чуть.

Она никогда так не говорила и никогда не делала Ишинори больно. Он прикусил язык до крови, когда что-то раскаленное коснулось шеи возле уха и выше. Ишинори сжался, зажмурился, но терпел. Слезы срывались с ресниц на сжатые кулачки, пока обжигающая боль двигалась по его коже, повторяя линии загадочного рисунка.

– Ты такой молодец, – похвалила мама, закончив. Ишинори не мог заставить себя повернуться, не желал видеть, с каким выражением она сейчас смотрела на него. Вдруг и у нее теперь лицо демона? Тогда Ишинори останется совсем-совсем один. Он потянулся к шее, и пальцы нащупали пылающий болью ожог странной формы. Ишинори отдернул руку и все-таки повернулся к маме и бросился ей на грудь.

– Зачем ты это сделала, мамочка? – спросил он. – Зачем мы все это делаем?

Она погладила его по волосам и мягко отстранила от себя за вздрагивающие плечи.

– Запомни, милый. Они никогда не получат то, чего так жаждут. Я об этом позабочусь, но и ты тоже постарайся. Пришло время отомстить. Ты понимаешь?

Ишинори молча смотрел на нее. Мама не стала демоном, как та седая женщина, но то, что она говорила, пугало.

– Я отдала тебе самое ценное, что у меня сейчас есть, сбереги это ото всех. Никому не показывай. Может, когда вырастешь, ты поймешь, почему я так поступила, но до того времени беги не оглядываясь.

– Бежать? Куда? – удивился Ишинори. – Отсюда нельзя убежать.

При мысли об Одноглазом и доме наказаний он едва не заскулил, но мама сжала его плечи сильнее и пылко продолжила:

– Я всех их усыпила, но скоро они проснутся и придут сюда. Так что беги, Ишинори. Так быстро, как только сможешь. На юге есть река, пересеки ее до рассвета, понял? И вот еще, держи.

Она протянула сверток.

– А ты? – Ишинори к нему даже не прикоснулся. – А ты убежишь?

– Возьми же! – прикрикнула мама. – Тут все, что поможет тебе скрыться среди других людей. Стань как они и живи, милый. Живи.

Она порывисто обняла его и поцеловала. Ишинори казалось, он спит и все это не по-настоящему. Он даже не знал, действительно ли хочет вырваться из общины бессмертных, из Фудзимикё, или оказаться за ее пределами все же страшнее?

– А ты? – упрямо повторил он. – Почему ты не идешь со мной? Идем, мама, убежим вместе. Я не хочу никуда без тебя.

– Я догоню. Мне надо закончить кое-что. Навестить Лао Чэна напоследок.

Ишинори нахмурился.

– Не ходи к нему.

– Так надо, милый. Пересеки реку до рассвета, и мы обязательно снова увидимся. Верь мне.

Ишинори очень стремился поверить, всей своей испачканной душой. Он взял сверток, выбежал из дома и помчался к лесу. Общину окружал забор, ворота охраняли днем и ночью, но сегодня было тихо. Ишинори оказался на свободе и... ничего не почувствовал.

«Пересеки реку до рассвета, и мы обязательно снова увидимся».

Он бежал, пока оставались силы. Лес будто пропускал его, раздвигая ветки на пути, подбирая змеящиеся по земле корни, чтобы Ишинори не споткнулся. Пару раз он все-таки падал и лежал, уткнувшись носом в прелую листву, и тяжело дышал. Плакать уже не получалось, и он просто хрипел, а потом вставал и бежал дальше, пошатываясь и цепляясь за сучья. Когда небо посерело, он достиг реки – и она показалась ему огромной! Ишинори не умел плавать, но наказ матери пульсировал в голове, и он ступил в воду. Сначала шел, сколько мог, потом пришлось плыть. Он бестолково молотил руками и ногами, поднимая тучу брызг, но лишь больше выбивался из сил. Противоположный берег был совсем рядом, расплывался перед глазами. Ишинори барахтался и вдруг почувствовал под ногами мягкое дно. Для него, маленького и уставшего, река выглядела непреодолимой преградой, но на деле была лишь широким спокойным ручьем. Ишинори выбрался на траву и замер. Все тело разрывалось от боли. Отдышавшись, он встал и поднялся на пригорок, откуда мог смотреть поверх деревьев, и взгляд его был обращен к столбу дыма. Еще не понимая, туда ли смотрит, он уже знал, что это горит лекарский дом. Ему следовало догадаться, что мама обманула, – на этот раз нарочно. Она не придет. Они не увидятся. Она унесла жизнь Лао Чэна за испорченную жизнь Ишинори, но и своей лишилась тоже. Ишинори чувствовал это так же ясно, как и пульсирующее жжение на шее под волосами. Он накрыл ожог ладонью и зажмурился.

Он сбережет последний мамин подарок, потому что это все, что у него осталось.

* * *

Хаято понял, что заблудиться тут легче легкого, слишком поздно. Пейзаж казался неизменным, куда бы он ни пошел, и страх липкой пленкой покрыл лоб и спину. Вроде отбежал не так далеко, но словно оказался отрезан от всего мира. Вязкая тишина изредка прерывалась странными вздохами и всплесками, облака быстро перемещались по слабо подсвеченному небу, не позволяя разглядеть ни звезд, ни луны. Кислый запах гниющей воды пропитал воздух, и он стал не лучше отравы. Как здесь может выжить хоть что-то?

Он остановился, ощущая себя единственной душой на много ри вокруг. Ни зверя, ни птицы, ни человека...

– Вот я дурак, – тихо пробормотал Хаято и стукнул кулаком по бедру. – Ишинори правду говорил.

Ишинори. Он тоже остался где-то позади, и мертвая тишина болот сожрала даже намек на его присутствие. Хаято постоянно оказывался в идиотском положении по своей же вине, но сегодня он, похоже, переплюнул себя. Не спас никого, еще и друга бросил где-то. Надо вернуться, знать бы только куда. Как назло, память подкидывала картины жутких длинноруких существ за пеленой тумана. Они были здесь раньше, возможно, до сих пор бродят в поисках жертвы. Хаято развернулся и попытался найти свои следы в раскисшей земле промеж матовых черных луж, но вода уже затянула отпечатки его ног, будто не желая отпускать.

И тогда он сделал еще одну безумную глупость. Он закричал:

– Ишинори! И-ши-но-ри!!!

Крик взорвал безмолвный покров, и все вокруг одновременно зашуршало, заскрипело, зашипело недовольно. Если кто-то еще не догадался о вторжении, теперь Хаято заявил о нем во все горло.

Ответа он не услышал и повторил снова, приложив ладони ко рту.

– Ишинори! Отзовись!

Все места в мире, будь то леса, горы, реки или болота, были так же пронизаны природной ки, как человеческие тела пронизаны меридианами, по которым течет духовная энергия. Природная ки чиста, безгранична и бесконечна, но она способна «запоминать». Это место помнило слишком много дурного, и его ки стала негативной. Так бы сказал Куматани-сэнсэй, но Хаято и без заумных объяснений чувствовал, как вибрирует земля и как пахнет скверной воздух. Нет, вряд ли тогда, в детстве, было то же самое. Может, дело еще и в том, как много времени прошло с тех пор?

– Иши!.. – начал он снова, но тут перед ним, будто из-под земли, выросла темная фигура, и Хаято поперхнулся. Даже отреагировать никак не успел, и промедление могло стоить ему жизни, однако в эту ночь боги были на его стороне. Фигура сделала шаг вперед, показывая лицо, и произнесла:

– Не надо кричать. Разбудишь их.

Вот кого Хаято никак не ожидал встретить на болоте за много ри от Сакаи и всего, что с ним связано, так это спасенную ими из пещеры черного оммёдзи девушку. Точнее куноичи из клана Мидзуно. Котаро назвал ее оммицу, а Хаято назвал бы ее большой проблемой, потому что понятия не имел, собирается она ему помочь или убить его.

– Кого разбужу? Ты же Сэй, да? Тебя так зовут?

Она кивнула и быстро огляделась по сторонам. В темно-коричневой мужской одежде и с платком на волосах она сливалась с ночной чернотой, но Хаято догадывался, что она слилась бы и с цветочным лугом, и с зимним лесом, если бы понадобилось.

– Идем, я провожу тебя к Ишинори, пока не стало поздно.

– Поздно для чего? И так уже за полночь.

Сэй отвернулась и заскользила по грязи совершенно бесшумно, как призрак. Испугавшись потерять ее из виду, Хаято поспешил следом куда более громко, земля хлюпала под его шагами и вздыхала, точно живая. Постепенно стало суше, поросль невысоких кустарников погустела. Сэй испарилась, а между двух кренящихся друг к другу деревцев Хаято увидел Ишинори, и сердце замерло.

– Иши! – Он опустился перед ним на колени и приподнял с земли. – Что с тобой? Ты меня слышишь?

Ишинори дрожал и, крепко зажмурив глаза, что-то тихо бормотал. Его обычно бледные щеки расцвели нездоровым румянцем, ресницы слиплись от влаги. Он плакал? Да ну, не может быть.

– Иши? Да блин! Что делать-то?

– Мама... – громче пробормотал Ишинори, ухватив Хаято за ворот теплого хаори. – Я обещаю, ты только... не... Мама!..

Хаято сразу понял, что речь не о Ёко, пусть даже Ишинори быстро привык называть ее матерью.

– Что же ты видишь сейчас? – прошептал Хаято и обхватил холодное тело обеими руками. Ишинори прижался к нему щекой и простонал:

– Если и ты меня покинешь, я умру. Пожалуйста, не бросай меня. Не бросай меня. Не бросай меня, Хаято...

Он повторял это раз за разом, и Хаято никогда не испытывал таких чувств. В груди щемило от горечи и нежности, стыда и злости на самого себя. Хорош друг, называется. Куда он все время смотрел? И еще смел бросать всем в лицо, что знает Ишинори, а в действительности даже не пытался.

– Я никуда не уйду, клянусь, – пообещал он, наклонившись к его уху. – Ну же, Иши, хватит. Я и так чувствую себя последним ублюдком.

На них двоих упала тень Сэй. Девушка протянула что-то маленькое на ладони и велела:

– Держи, пусть примет.

– Что это такое?

– Такие пилюли дают всем, кто уходит из клана на задание, мы называем их «второе дыхание».

– А-а-а, ясно. Давай ее сюда, эту твою пилюлю. Но если с Иши что-то случится...

– Я не причиню ему вреда, пока не верну долг крови, – перебила Сэй, и Хаято почему-то сразу ей поверил. Ишинори все еще слабо отзывался на происходящее вокруг, и пришлось силой протолкнуть ему в рот маленькую гладкую пилюлю. Губы у него были горячими и сухими, оставалось только надеяться, что чудо-лекарство поставит его на ноги и не даст простыть после лежания на холодной земле. Хаято помог Ишинори встать, а Сэй – забраться к нему на спину. Это даже стало похоже не традицию – носить Ишинори на себе, но лучше бы поводов было поменьше.

Вернулись к хижине без проблем, Сэй показывала дорогу, как если бы видела в темноте не хуже совы и ходила этой тропой по три раза на дню. У Хаято просто не было сил переживать еще и из-за нее. Привела под крышу, и на том спасибо. Огонь, разумеется, уже прогорел, но тепло пока ощущалось, особенно после лесных болот. Сэй ушла за хворостом, а Хаято уложил Ишинори поближе к ирори и отвел волосы от его лица. Прежде Хаято видел такое только в сериалах – паническая атака или что-то вроде того. Рассудительный, взвешенный, разумный Ишинори никак не ассоциировался с паникой. Но тот крик в лесу у деревни... Хаято готов поспорить, что Ишинори обманул, заявив, будто ничего не было. Хаято всегда полагался на него, не задумываясь, чего Ишинори это стоило.

Но теперь Хаято изменился. Хотелось верить, что опыт прошлых жизней поможет ему. Иначе зачем все это? Он уложил голову Ишинори к себе на колени и просидел так до возвращения Сэй. Она молча развела огонь и достала завернутые в ткань лепешки и флягу с водой. Более чем скромная трапеза, но Хаято кивнул и с жадностью накинулся на еду. Сэй сидела неподвижно на противоположной стороне очага и смотрела на пламя. Ее смуглое лицо с резкими линиями скул и бровей в золотистых отблесках казалось немного мягче, а в равнодушных черных глазах мерещилось какое-то чувство, глубокое, затаенное, очень личное. Иногда такой взгляд бывал у Ишинори.

– Почему ты помогла? – спросил Хаято. – Уже не в первый раз ведь.

– Я обязана ему жизнью и верну долг, чего бы это ни стоило.

– А твои, м-м-м... работодатели?

– Это не должно тебя касаться, – отбрила Сэй и отхлебнула из фляги, демонстрируя, что не намерена продолжать беседу.

– Вообще-то должно, – возразил Хаято. – Все, что касается Ишинори, касается и меня. Особенно, если ему угрожает опасность.

Черные глаза уставились на Хаято, и стало не по себе.

– Хочешь его защитить? – уточнила она. Хаято кивнул. – Тогда сначала спроси, хочет ли он спасения.

Ишинори зашевелился, нахмурился, но не проснулся. Он уже не был таким холодным, Хаято ощущал в нем движение ки, значит, скоро ему станет лучше.

– Даже не подумаю, – насупился Хаято. – Может, я не знаю, что случилось с ним в детстве, сейчас у него есть Ёко и Икудзи, Куматани-сэнсэй, Рюичи... есть я. Так что мы тоже имеем право голоса.

Кажется, Сэй усмехнулась, ее губы дрогнули едва заметно, но Хаято услышал тихий смешок.

– Ты странный, – сказала она. – Может, это именно то, что нужно.

– Нужно для чего? Что такое Фудзимикё?

Сэй перестала улыбаться и отвернулась.

– Секта ищущих бессмертие, одна из таких. Но Фудзимикё не остановится ни перед чем.

– Как это касается Ишинори? – не понял Хаято. – Если им нужно что-то... им нужно... О!

Он чуть не разбудил Ишинори, вовремя зажал себе рот ладонью. От дикой догадки стало страшно. Ведь не может же Ишинори быть ключом к достижению бессмертия? Его вообще возможно достичь? Фудзимикё возомнили себя богами, не иначе, и эти люди называют себя семьей Ишинори. От семьи не убегают без вещей и денег, не пытаются скрыть внешность и не рискуют умереть от холода, лишь бы не выходить к людям. И шрамы на спине... Что же с ним там происходило?!

– Если правда понял, то знаешь теперь – они не отступят. На мое место придут другие, и за ними потянутся реки крови. Тебе не защитить Ишинори.

– Это мы еще посмотрим.

Взгляд Сэй был не осуждающим, не насмешливым – строго говоря, никаким, но Хаято чувствовал в нем надежду. Кем бы ни была Сэй, кроме как куноичи из клана Мидзуно, долг крови не мог быть единственным, что привязывало ее к Ишинори.

– А...

– Больше никаких вопросов.

– Но...

– Спи.

– Я не...

Сэй взмахнула рукой, и Хаято успел увидеть серебристый порошок, осыпающийся в огонь, а потом глаза сами собой начали закрываться. Сэй натянула на лицо повязку, а дальше все растворилось в тумане.

Хаято снова стоял там, у заднего входа в клуб, куда сегодня собралась непривычно большая очередь. Проживая этот момент заново, Хаято мог заметить детали, ускользнувшие в первый раз, и подумать о том, о чем тогда просто не было времени подумать. Группа называлась «Принц тэнгу», о ней шептались девочки на переменах. Не популярные айдолы, чьи лица смотрят отовсюду, а простые ребята, горящие музыкой. Ишинори горел музыкой. Так получается?

В подворотне было неуютно и мрачно, металлические бачки для мусора сгрудились у забора. Хаято не стоило находиться здесь. Ярость затмила ему взор, затуманила разум. Чего он хотел добиться? Драки? О нем и так ходило немало тупых слухов. Тогда почему он здесь, прячется в тени капюшона толстовки?

Тот Хаято такими вопросами не задавался, зато задался этот. Возможно, им с Ишинори суждено было встретиться именно тут и именно так, как и во все их прошлые разы. Но кое-что изменилось, кое-что пошло не по сценарию.

– Эй! – услышал он свой голос. Хаято будто был собой и одновременно витал где-то в пустоте, как привидение. – Есть минутка? Надо кое-что обсудить.

Так бывало во сне, ничего удивительного, но никогда еще сны не были такими... настоящими.

– Я спешу, – ответил Ишинори, и его слова больше не казались Хаято надменными. Скорее уж в них угадывались тревога и легкая неуверенность. Он сказал так, потому что хотел скрыться побыстрее, а не потому что набивал себе цену.

«Откуда я тебя знаю?» – вот что они сказали друг другу прежде, чем прогремел взрыв. Никогда раньше Хаято так четко не осознавал, что видит перед собой друга, с которым их разделяли века обиды и недопонимания. Как будто им двоим наконец удалось открыть глаза и не только посмотреть друг на друга, но и увидеть. Но даже это не самое важное, что пришло к Хаято во сне-воспоминании.

Они с Ишинори умерли одновременно. Обжигающая волна, вырвавшаяся из здания, снесла их обоих, смяла и поглотила, не оставив ни единого шанса. Хаято всегда умирал первым и не знал, что происходило с Ишинори дальше, а накопившаяся злость не давала задать себе вопрос – почему так? Если это условие чего-то, чего Хаято еще не понимал, то, значит, они его нарушили? И вот Хаято здесь.

Хаято здесь. А Ишинори?

Он не понял, что за звук заставил его проснуться. Хаято вскинулся и едва не повалился на спину. От долго сидения в одном положении затекли мышцы, Ишинори все так же лежал на боку, устроив голову у него на коленях, и медленно, глубоко дышал. Беспокойный полусон-полуобморок перешел в целительный сон, может, под действием пилюли, может, от порошка, нокаутировавшего Хаято за секунды. Надо запомнить, что с Сэй лучше не ругаться, ведь в следующий раз она так же легко и быстро убьет его.

После того как действие порошка окончательно выветрилось, Хаято опустил взгляд на Ишинори, и от волнения вспотели ладони. Вдруг все эти его проблемы со здоровьем и с ки появились неспроста? Такой расслабленный, спокойный, с приоткрытыми губами и опущенными ресницами он безумно напоминал того ребенка, которого Хаято поклялся защищать. Тогда он не знал ни об оммёдо, ни о Фудзимикё, ни о том, что случится однажды весной. За полученный опыт приходится платить сожалениями.

Хаято потянулся к белоснежным волосам Ишинори и, помедлив секунду, осторожно отвел пряди от шеи. Еще одна тайна, которую Хаято всегда игнорировал, – что же там такого, что Ишинори так старательно прятал?

В тот момент, когда взгляду открылась татуировка, выбитая на белой коже и похожая на сложное переплетение разных символов, уходящих под волосы, Ишинори распахнул глаза. Еще даже не проснувшись до конца, он перехватил руку Хаято за запястье.

– Нет!

Только было поздно, и он это понимал.

Глава 27. Уродство, вылезшее наружу

– И что дальше? – спросил Хаято. Ишинори напряженно молчал. – Будешь делать загадочное и трагическое лицо? В этом еще есть смысл?

Хватка на запястье ослабла, Ишинори отпустил руку и сел, торопливо прикрывая шею волосами.

– Не находишь, что слишком много секретов для тебя одного? – продолжил давить Хаято. Возможно, сейчас самый лучший момент, чтобы проявить твердость.

– Просто забудь, что видел, – отозвался Ишинори. – Я прошу об этом не ради себя, а ради тебя.

– Ты боишься, – угадал Хаято. – Боишься!

– И что с того?!

Ишинори вдруг метнулся к нему и схватил за грудки, дернув вниз. Хаято от неожиданности прикусил язык.

– И что с того? – повторил Ишинори негромко, но с такой яростью, какой Хаято за ним не замечал. – В отличие от тебя, у меня хватает мозгов понять, когда стоит лезть напролом, а когда нет. Ты вообразить не можешь, на что способны люди из Фудзимикё! Если они придут на гору...

– ...то встретят там не беззащитных детей, а опытного оммёдзи с учениками. Они же не чудовища какие-то, а люди. Хотя Куматани-сэнсэй справится даже с демонами из Ёми. Так чего ты заладил одно и то же? Тебе не нужно больше бояться и прятаться. Мы можем встретить угрозу вместе, и вот увидишь, это им придется убегать. Ну? Веришь мне?

Хаято сжал его плечи, ловя в нем отголоски своего собственного безумия. Точно так же он кидался на Ишинори поначалу, а тот лишь покорно пережидал вспышку, глядя ему в глаза. На таком расстоянии Хаято видел фиолетовые прожилки в серой радужке у самого зрачка – необычно и очень красиво.

– Так что это у тебя на шее? – спросил он, не дождавшись реакции.

Ишинори отпустил его одежду и отодвинулся, сев на пятки. В нем явно происходила нешуточная борьба, но он все же заговорил:

– Это мамин подарок. Я должен его сохранить.

– Подарок? Он не очень-то... привлекательный. То есть я не хочу сказать, что он тебя портит! – Хаято вскинул руки. – Просто впервые вижу, чтобы матери дарили сыновьям татуировки.

Ишинори накрыл рисунок ладонью и отвел взгляд.

– Она и так отдала мне все, что могла. Все, что у нее было.

– Прости.

Хаято с волнением вслушивался в каждое его слово, ведь все это являлось для Хаято откровением. Они с Ишинори будто заново знакомились.

– Она умерла? – спросил он.

– Все умерли.

Для Хаято ответ прозвучал так, словно в действительности они говорили не о прошлом, а о будущем.

– Ты твердишь, что бояться нечего и на горе все могут за себя постоять, – мертвым голосом произнес Ишинори. – А о тех, кто под горой ты подумал?

Во рту пересохло. Хаято и рад бы что-то ответить, да язык онемел. Он же видел весь тот ужас, тот огненный ад своими глазами, помнил запах и вкус пепла на губах. Считал, что десятки перерождений сделали его умнее, но каким же идиотом он себя выставил!

– Я... – Хаято кашлянул, но голос все равно позорно хрипел. – Они же не...

Ишинори прямо посмотрел на него, и живот свело от боли, что Хаято увидел в его глазах.

– Ты как будто вообще меня не слушал.

Он поднялся, подошел к двери и отворил ее. В темную лачугу просочился слабый утренний свет и положил конец разговору. Хаято испугался, что вот сейчас Ишинори шагнет за порог и растворится без следа, как он умел, но на этот раз навсегда. И тогда неважно, что будет дальше, вообще все станет неважно.

– Кто-то едет в эту сторону, – сообщил Ишинори. – Дождемся и спросим про детей.

И все снова стало как обычно. Если бы только Хаято мог так же надевать маску спокойствия! Но он не может, и все эмоции тут же отражаются на лице. Глупый, наивный, недалекий Хаято – вот какой он.

Пока он пытался взять себя в руки, Ишинори вышел из хижины, и до Хаято донеслись обрывки беседы. Кажется, по дороге проезжала телега, человек был местным жителем и, увидев дым, решил проверить, не горит ли она. Лес сейчас сухой, хватит искры, чтобы он занялся. Выглянув наружу, Хаято успел услышать еще, что неподалеку есть небольшая деревенька, видимо, пряталась в лесу.

– Нехорошее место вы выбрали для жилья, – покачал головой Ишинори. – С этими болотами не все так просто.

– А вы откуда знаете? – громко изумился грузный мужчина, перепугав старого тощего вола, запряженного в телегу.

– Выходит, я прав, болота досаждают вам?

Хаято полностью выбрался из тени, чем еще сильнее напугал и животное, и человека.

– Светлые ками! – воскликнул он. – Я думал, это нечисть лезет!

Ишинори спрятал смешок в кулаке и бросил на Хаято хитрый взгляд.

– Нет, это всего лишь мой друг Хаято, а мое имя Ишинори. Скажите, господин, вы часто ездите этой дорогой?

– Да частенько. А чего?

– Не находили ли вы двух потерявшихся детей? Мальчик и девочка лет шести. Они пропали...

– Так они у нас, жена старосты за ними приглядывает. А вы, что ли, родня? Не больно похожи, уж простите.

– Мы не родня, мы оммёдзи, – сказал Хаято резче, чем собирался.

Крестьянин мигом спал с лица и зачастил:

– Простите мою дерзость! Простите, ради всех богов! Я это не со зла, клянусь.

Хаято раздраженно цыкнул. Все вечно судят по внешнему виду, а как слышат заветное «оммёдзи», так в ноги кланяются. Наверное, думают, что все оммёдзи выходят прямиком из императорского дворца и носят исключительно парадные платья. Впрочем, Хаято знал только Куматани Акиру и Сугисаки Рюноске, но тот не считается. Наверное.

О чем он вообще сейчас думает?!

Хаято несильно ударил себя по голове, и оба свидетеля с недоумением на него покосились.

– Что? – поежился он. – Вези нас в свою деревню.

Дома притулились меж раскидистых дубов и старых ясеней, жались друг к другу в поисках опоры. В долине, где расположилась Каваками, и то больше места, а тут все равно что один общий двор. Их привез Ацуши, двоюродный брат старосты, которого звали Кудо. Братья были очень похожи внешне, разве что Кудо старше и седой наполовину. Его жена вывела из дома двоих детей – тех самых мальчика и девочку, и Хаято не сдержал вздоха облегчения. Все это время он старался не думать о плохом исходе, но даже он понимал, что детей спасло чудо.

Жена старосты объяснила это вмешательством покровителя деревни, обитающего в многовековом камне на границе с болотом. Ему они молились и приносили дары, но люди все равно начали пропадать чаще обычного.

– Раньше куры перелетали за ограду и не возвращались. Болото их, стало быть, забирало, – рассказывал Кудо, устроив гостей в своем доме у очага. Настоящее тепло человеческого жилища согревало куда лучше наспех разведенного костра, и Хаято уже с трудом концентрировался на словах старосты. – Раз в год собака там заблудится и сгинет. Бывало и люди пропадали в трясине, но нечасто. Местные осторожны, не бродят там, где нельзя, а вот пришлые... Мы их, конечно, ищем, но дальше положенного вглубь не заходим. Каэру-сама, наш покровитель, запрещает.

– Ваш покровитель – это ками-хранитель деревни? – уточнил Ишинори.

– Верно. Когда-то, когда еще мой дед был ребенком, он слышал от своего отца легенду о том, как большая белая лягушка спасла на болотах тонущую женщину и укрывала ее в своем животе, пока не выбралась на сушу. После этого лягушка обратилась в камень и с тех пор отмечает границу, за которой начинается опасная, топкая земля. Исао и Юрине повезло, что они только-только зашли за камень, иначе никто бы их уже не спас.

Исао – мальчик с круглым хмурым лицом, будто у настоящего взрослого, а Юрина – хрупкая милая девочка с большими раскосыми глазами. Они не были похожи на них с Ишинори ни одной чертой, но глядя на них, Хаято не мог не вспоминать свое бродяжническое детство. Если бы дети не выжили, он бы не смог забыть об этом никогда.

Он повернулся к Кудо и его жене и низко поклонился.

– Спасибо за вашу доброту! – Он прижался лбом к тонким циновкам, не способным сдержать проникающий от земли холод, однако и ему Хаято был благодарен – внутри все бурлило и кипело, остудиться не помешает.

– Ну что вы, – подала голос жена старосты, Нацуми, – разве кто-то поступил бы иначе?

– Вы удивитесь, но многие, – заметил Ишинори. – Так что дальше насчет болота?

– Да там дело темное, – нахмурился Кудо. – По ночам видно, как над ним летают колдовские огни, а в ясную погоду слышен вой. Мы тут ко всякому привычны. Старики поговаривали, будто лет двадцать назад кто-то пустил слух, якобы мимо нас, окольной дорогой, тайно перевозили императорские сокровища, да тоже попали в ловушку болот. Куча всего тогда опустилось на дно на радость злым духам. Никто особо не верил. Ну кто бы повез сокровища через нашу-то глушь? Сказки все это, но... – Кудо сделал паузу. – Кое-кто верил. Всякое человеческое отребье нет-нет да забредало сюда в поисках богатства, да только все они наверняка рядом с ним и полегли. Неспокойные были времена. Слава богам и нашему ками, стало потише, до осени.

Его жена повздыхала с ним заодно и подлила гостям травяного отвара. Здешний был на вкус горьковат и даже будто пах болотной кислинкой, но согревал отлично, и в голове прояснилось.

– Мы в пути один день и две ночи, если позволите передохнуть, мы постараемся узнать, что происходит у вашего порога, – пообещал Ишинори, так и не сделав ни единого глотка. Не доверял гостеприимным хозяевам?

Кудо с радостью согласился, правда, посетовал, что оплатить услуги оммёдзи им не по карману, и получил ответ, что спасение детей – вполне достаточная цена. Хаято был счастлив наконец лечь в тепле, укрыться одеялом и позволить уставшему телу расслабиться. Семье со своими детьми и парой найденышей уже было тесновато, а еще двум взрослым юношам и подавно негде разместиться, поэтому Нацуми-сан с самыми младшими ушла к соседям, а староста Кудо отправился по делам вместе со старшим сыном. Так незаметно дом и вовсе опустел. Ишинори не спешил ложиться, сидел и глядел перед собой невидящим взором.

– Ты не рад, что все так разрешилось? – спросил Хаято.

– Как тут можно не порадоваться. Просто... Все так удачно сложилось. Несмотря ни на что, дети живы и в безопасности, а мы преодолели много ри, чтобы в итоге оказаться в знакомом нам месте именно тогда, когда нужна наша помощь. Если с нами так играют боги, я бы хотел заранее знать правила этой игры.

– Не думаю, что богам есть до нас дело, – отмахнулся Хаято. – Если бы было, разве нам бы пришлось пройти столько испытаний?

– Наивно полагать, что внимание богов – это лишь благо для человека. Иногда все ровно наоборот. Спи лучше. Отдохнем, сходим к их ками, попросим благословения.

Хаято лег на спину и закрыл глаза, вот только при всей усталости заснуть сразу не получилось. Он то погружался в темноту, то вновь выныривал и слышал каждый шорох в доме и за его пределами. В такие минуты он не мог не думать, и мысли плотной гурьбой теснились в голове. Как бы Хаято ни старался расставить их по порядку, они смешивались, раздваивались или же сливались в полнейшем хаосе. А когда казалось, что вот-вот сон поглотит его, вылезала какая-нибудь мыслишка и все портила. Хаято перевернулся на бок, спиной к Ишинори. Так почему-то стало немного проще, но одно продолжало терзать его.

Помнит ли Ишинори то же, что и он? Правда ли он проходил вместе с Хаято все эти бесславно оборвавшиеся жизни? До Сакаи Хаято такое и на ум бы не пришло – в самом деле, кто заподозрит в человеке память о прошлых жизнях, пока он сам не признается? А Ишинори не признается. Но если они с Хаято одинаковые, он знает, что через все перерождения его вела ненависть, причины для которой на самом деле не было, Хаято ее... придумал? Он едва не застонал в голос и прикусил губу. На месте Ишинори тоже бы возненавидел кого-то вроде себя. Наверное, отсюда его внезапная холодность.

Нет! Ишинори не такой человек! Он не станет ненавидеть Хаято, не выяснив всю правду, а для этого им надо поговорить, обсудить все, как оно было. Но Ишинори молчит, из него слова приходится вытаскивать едва ли не силой. Молчит, потому что не хочет сделать Хаято больно? Он скомкал край одеяла, с трудом сдерживая отчаяние. Или потому что все для себя решил?

Ни о каком сне уже не было и речи. Ишинори тихо посапывал рядом – только обернись, но Хаято упорно продолжал лежать к нему спиной, глядя в стену. Вопрос с Фудзимикё и их ролью в будущей трагедии тоже его мучил, но на фоне переживаний с Ишинори немного потускнел. Ясно, что Ишинори не хочет вспоминать детство до встречи с Хаято, потому что ему было плохо там, где он жил. Его очевидно истязали, мать умерла, сам он постоянно прятался от преследования и не мог верить никому из людей. А вот Хаято поверил. Наверное, потому что они оба были детьми. Во все это пока не вписывался рисунок на шее Ишинори, и Хаято ни за что не отгадать его значения, даже зацепиться не за что, а фантазия у него всегда была не очень. Запутавшись в собственных умозаключениях, Хаято все-таки не заметил, как задремал. Проснулся оттого, что отлежал руку, а еще от чьего-то пристального взгляда.

– Дядя, вы правда колдун?

Хаято спросонья не сразу заметил сидящую поодаль маленькую фигурку. Кажется, Исао, потерявшийся мальчик. Он смотрел на Хаято без страха, со взрослой серьезностью в глазах.

– Так вы правда колдун? – повторил он.

– Что-то вроде того, – ответил Хаято, усаживаясь и почесывая взъерошенный затылок. – Я оммёдзи и знаю много заклинаний.

– Точно-точно? – с сомнением уточнил Исао.

Детям Хаято еще свои силы не доказывал. Он хмыкнул и выставил перед собой руку ладонью вверх. Собрал ки и медленно и осторожно, чтобы, не приведите боги, не напугать и не покалечить ребенка, позволил ей сосредоточиться в пальцах, а после сжал кулак. Обычно Хаято было не до того, чтобы разглядывать, как это выглядит со стороны, но когда красновато-рыжая дымка окутала его стиснутые пальцы, на хмуром лице Исао расцвел детский восторг.

– Ух ты! – воскликнул он. – Как красиво! Значит, вы победите страшных бакэмоно?

Сияние ки померкло, Хаято опустил руку и спросил:

– Каких бакэмоно? Вы с сестрой видели что-то на болотах?

– Издалека... Сестра очень испугалась, и мы побежали. Потом спрятались под кустом, и они нас не заметили.

– Такие высокие, тощие, с длинными руками, – принялся перечислять Хаято, – глаза у них еще светятся, да? И они, – он поежился, вспомнив, – хихикают.

Исао вздрогнул и торопливо закивал.

– Они прошли мимо, а мы сидели и боялись выйти.

Хаято хорошо представлял себе, каких ужасов натерпелся Исао со своей сестрой, и с ними не было Ишинори, который бы поддержал их, как когда-то поддержал и успокоил Хаято.

– Мы обязательно прогоним бакэмоно, они больше никому не навредят. – пообещал он и оглянулся. – А... где Ишинори?

Он же не бросил его тут? Пустое спальное место еще никогда не выглядело таким пугающим.

– Седой дядя ушел. Он сказал, что... – Исао нахмурился, вспоминая, а Хаято едва заставил себя усидеть на месте и не ринуться в погоню, – пойдет приветствовать ками.

– Вот же... – выдохнул Хаято. – Договорились же вместе пойти.

Страх упустить Ишинори набирал обороты и уже напоминал одержимость. Хаято мысленно посмеялся над собой и, проходя мимо Исао, потрепал мальца по волосам.

– Мы прогоним бакэмоно и вернем вас к маме. Даю честное слово оммёдзи.

Исао кивнул и впервые улыбнулся.

О том, что наступила середина нового дня, говорил лишь рассеянный свет из-за облаков, в остальном же пасмурное небо походило на вечернее. Деревня была настолько мала, что Хаято без труда пересек ее и увидел светлую макушку Ишинори среди чахлой растительности. Болото и впрямь подобралось почти к самым домам, его смрадный дух пробивался сквозь прочие запахи. Тропа была выложена тонкими бревнышками и вела к большому камню, отдаленно напоминающему по форме лягушку, его покрывал серовато-белый лишайник. Ишинори стоял к нему лицом и до последнего не оборачивался. Ветра не было, но изредка слабые его порывы приносили из глубины болот миазмы гниения. Люди выбрали не самое лучшее место для жилья.

– Староста сказал, что в деревне осталось всего пять семей, – заговорил Ишинори ни с того ни с сего. – Раньше болото было далеко, но с годами оно расширялось, пока не подобралось вплотную к этому камню. Если их ками-хранитель не справится, через пару зим людям придется искать себе новое место.

– Давно пора. Я, конечно, вообще не лекарь, но мне кажется, дышать этой дрянью вредно для здоровья.

Ишинори наконец повернулся к нему.

– Ты прав. Но многим тяжело покинуть даже те места, где им плохо.

– Значит, болото расширяется? – после неловкой паузы переспросил Хаято и, закинув руки за голову, посмотрел вдаль. – И, возможно, в нем развелось больше чудовищ. Ну, раз люди стали пропадать чаще.

– Ты клонишь к тому, что это неспроста?

– Ты сам говорил про невозможность совпадений, – напомнил Хаято.

– Я говорил не совсем об этом, но неважно. – Ишинори кивнул на камень. – Поприветствуй хозяина, будь вежлив.

Хаято с сомнением поглядел на «лягушку», но поклонился ей.

– Д... добрый день. Мы пришли, чтобы помочь.

– Не стесняйся, – Ишинори вдруг схватил его за руку и потянул к камню, – вот. Чувствуешь?

Он прижал ладонь Хаято к неожиданно теплой шершавой поверхности. Сначала он был уверен, что трогает мертвый камень, но спустя пару мгновений ощущения изменились. Хаято округлил глаза, а Ишинори тихонько усмехнулся.

– У этого ками нет имени, но Каэру-сама его вполне устраивает.

Хаято прикасался к бархатистой и теплой лягушачьей шкуре, покрытой мелкими пупырышками. Ему даже показалось, что камень вздохнул. Невероятное, удивительное ощущение!

– Это ками, – поразился он.

– Каэру-сама, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы остановить поселившееся здесь зло, – с поклоном обратился к нему Ишинори. – А вы просто продолжайте охранять границу деревни.

Хаято спохватился и убрал руку. Показалось бестактным и дальше лапать божественную сущность, даже если это лишь слабый ками затерянной деревушки.

Они с Ишинори миновали символическую черту, и Хаято почувствовал, как воздух стал более стылым и влажным. И хоть до темноты оставалось еще много времени, захотелось поскорее со всем покончить и вернуться.

– У нас есть план? – как можно беззаботнее спросил Хаято. Шорох камышей должен был успокаивать, но слишком походил на зловещий шепот.

– А если нет? Вернешься?

– Да брось, у тебя всегда есть план, – отмахнулся Хаято. И чуть погодя осторожно уточнил: – Он ведь есть?

Ишинори вздохнул.

– Бакэмоно могут бродить и при свете дня, но, как и у всех существ, вредящих людям, сила их возрастает ночью. До темноты нам надо найти их и перебить.

– Вот прям так сразу? – замялся Хаято.

– Сразу. – Ишинори оглянулся и сурово произнес: – Бакэмоно – монстры, получившиеся в результате недоброго колдовства или переродившиеся от собственной злобы и тяжести грехов. Они не берутся из ниоткуда, не заслуживают чести перейти на новый уровень своими делами или накопленной веками силой, как вещи, которые становятся цукумогами, или ёкаи, которые становятся ками или даже богами. Бакэмоно – это уродство, вылезшее наружу.

– Когда ты объясняешь, звучит и впрямь жутко, – пожаловался Хаято. – Учитель не был так категоричен.

– Учитель милостив к любым созданиям, но даже он не сможет изгнать из того, что мы ищем, зло, потому что оно и есть зло. Противоестественное само по себе.

– Но тогда ты сказал, что это всего лишь души умерших в болотах, не нашедшие покоя.

Ишинори передернул плечами.

– Я был маленьким и глупым. Просто не найдя покоя, душа не станет... этим.

Хаято задумался над его словами и какое-то время молчал. Он не интересовался прежде, откуда берутся монстры – бакэмоно, а Куматани-сэнсэй не уделял этой теме особого внимания. С детства Хаято знал, что бакэмоно – это страшные чудища, для которых нет ничего важнее, чем убивать и есть людей. Как и любая детская сказка, она несла в себе предостережение, и тогда ночью на болотной кочке Хаято убедился, что монстры – это страшно. И вот он шел их убивать, хотя был в первую очередь обучен изгонять духов и злых ёкаев, снимать проклятия и очищать людей и землю. Получится ли у него сражаться с чем-то настолько жутким?

И вдруг вспомнил демона-бабочку из ущелья Айсё.

– Ну, дел на пять минут, – нарочито беззаботно произнес он. – Зашел и вышел.

Ишинори только хмыкнул и обогнал его, по пути отломив от сухого деревца длинную тонкую ветку, ею он проверял почву перед собой. Свет светом, а угодить в бездонную трясину они могли и под солнцем.

Унылый пейзаж как-то незаметно свел на нет желание разговаривать, если у Ишинори оно вообще было. Ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов, и вот уже Хаято готов бегать за Ишинори и с беспокойством заглядывать ему в лицо. «С тобой все в порядке?», «Ты ведешь себя странно». Самого от себя воротило, но чем больше Хаято думал, тем больше убеждался, что Ишинори может скрывать от него не только проблемы с владением ки или физический недуг. Но как заговорить об этом? «Слушай, я тут подумал, что ты, наверное, попал сюда из двадцать первого века. Я, кстати, тоже». Тупость какая-то. Хаято зло пнул маленькую кочку, оступился, и нога провалилась в яму, быстро наполнившуюся зеленовато-коричневой водой.

– Смотри, куда наступаешь. – Ишинори вернулся к нему и укоризненно покачал головой.

Болото с хлюпаньем выпустило несостоявшуюся жертву, и все снова стало тихо и спокойно.

– Я не заметил, буду внимательнее.

Ишинори прищурился и отвернулся, кажется, не сильно убежденный. Хаято же выбросил все из головы и сосредоточился на шагах. Постепенно местность изменилась: земля стала топкой и ненадежной, между возвышенностями она и вовсе была покрыта водой и затянута обманчивой зеленью. Запах сделался невыносимым, смердело аж до слез. Из деревьев здесь будто выпили соки, они иссохли, сжались, вытянув вверх искривленные тонкие сучья.

– Мы почти в центре, – сообщил Ишинори. – Надо выманить бакэмоно.

– Вы... выманить? – удивился Хаято.

– Это не очень... чистое дело, – не сразу подобрал слова Ишинори. – Я все сделаю сам, а ты следи за округой. Как только увидишь что-то странное, не мешкай.

– Ага, – кивнул Хаято, хотя не совсем понял, что делать.

Ишинори достал явара – те самые массажные палочки, которые носил с собой с детства, но использовал крайне редко, и вдруг разделил одну на две части. Блеснуло тонкое, похожее на шило острие, и Ишинори без раздумий вонзил его себе в палец.

– Ты полон сюрпризов, – протянул Хаято.

– Не тебе это говорить, – вернул Ишинори и выдавил больше крови, затем выбрал дерево и начертил незнакомые Хаято символы на коре. Получившиеся рисунки выглядели зловеще, Хаято начал сомневаться, что ему понравится результат.

Облака застлали небо сплошной серой пеленой, поднялся ветер, и Хаято поежился от холода. Вероятно, ночью может подморозить. Ишинори напряженно вглядывался куда-то вдаль, его губы побелели, и Хаято пожалел, что нельзя развести костер и согреться. Едва ли те, кого они призывали, обрадуются огню.

– Знаешь, мне кажется... – начал было Хаято, но умолк, заслышав плеск. – Неважно.

Ки сама вспыхнула в животе огнем, отзываясь на приближение чего-то жуткого. Впереди, за деревьями, раскинулось озеро зеленой воды, подернутое ряской, и сейчас оно пришло в движение. Сначала поверхность забурлила, потом показались холмики, и от них разошлись круги. Холмики поднимались, поднимались – пока не приняли форму похожих на сморщенные сливы голов. Водоросли налипли на серую кожу и свисали живой паутиной. Хаято навскидку насчитал пять голов. Уже больше, чем он ожидал.

– Самое время сказать, что план все-таки был, – попросил Хаято, не отрывая взгляда от медленно выходящих из воды существ.

– В моем плане ты всех их сжигаешь, а я запечатываю их навсегда и очищаю землю.

– То есть вся работа на мне? – возмутился Хаято, и в противовес его словам духовная энергия радостно забилась, стремясь поскорее вырваться наружу. В отличие от Хаято, она не испытывала ни страха, ни сомнений. Так чего же он тушуется?

Хаято скинул с плеч хаори, а за ним спустил до пояса кимоно и оокатабиру, и почти по-зимнему колкий воздух коснулся обнаженной кожи.

– Ну, кто первый на сожжение? – спросил Хаято с широкой ухмылкой и хрустнул пальцами.

Бакэмоно выбрались из воды до пояса, но кое-кто оказался быстрее. Похожее на богомола тело лишь отдаленно напоминало человеческое. Невообразимо складываясь, монстр выставил вперед длинную ногу и одним махом очутился на земле. В его пустых глазницах метались зеленые огоньки, голова на тонкой шее покачивалась, и отчего-то Хаято точно знал, что взгляд чудовища ищет Ишинори. Запах жертвенной крови манит его.

Миг – и Хаято закрывает собой не дрогнувшего Ишинори. Второй – и его окутывает жаркая дымка ки.

– Ты на кого польстился, образина? – Хаято сжал кулак. – Сначала поговори-ка со мной.

Бакэмоно запрокинул голову и дико взвыл. Уши заложило, и Хаято чуть не пропустил удар костлявой руки. В последний момент блокировал и тут же высвободил ки. Запахло горелым. Бакэмоно снова взвыл, на этот раз со злостью и отчаянием. Ему было больно. Хаято посильнее уперся ногами в зыбкую землю и, размахнувшись, ударил точно в центр серокожего тела. Отработанный прием заставил чудище вспыхнуть свечкой и упасть в воду, расталкивая собратьев. Окрыленный успехом, Хаято готов был бить и жечь врагов пачками, это у него явно получалось лучше, чем многословные заклинания и мудреные ритуалы. Он обернулся, чтобы увидеть одобрение на лице Ишинори, и застыл.

Над ним нависла длинная уродливая тварь с горящими глазницами, ее когтистые руки уже тянулись к Ишинори, будто желая обнять. Откуда он там взялся?! Хаято не мог ударить его так, как предыдущего, ведь между ними на земле сидел Ишинори. И словно зная это, бакэмоно устремил лицо-череп к нему и... хихикнул.

Хаято остолбенел. Надо было срочно что-то придумать, позади уже скрипели суставами четверо монстров, еще немного, и они достанут Хаято. А он стоял почти как тот испуганный мальчишка, жмущийся к другу в поисках защиты от чудовищ. Разве Хаято сам не обещал его защищать?

Что-то просвистело рядом с головой, и в землю у ног воткнулся кунай^[18]. Хаято не стал озираться, просто схватил его, и металл в мгновение ока потеплел в ладони. Сжав нож, Хаято действовал совершенно интуитивно – метнул его бакэмоно в морду. В последний момент сделал то, что делал обычно перед ударом, и кунай оставил в воздухе едва различимый мерцающий след, прежде чем глубоко вонзиться меж глаз-светлячков. Волосы Ишинори взметнулись от опаляющего жара, а Хаято все еще не мог отойти от шока. Он справился! Без подготовки, без предварительных тренировок смог передать свою ки в предмет. Когда он отказался от меча, ему и в голову не приходило, что он сможет делать что-то такое. Сердце билось где-то в горле, то ли от восторга, то ли он недавнего испуга кружилась голова.

– Ты видел?! – воскликнул он и едва не пошатнулся, ноги совсем ослабли на эмоциях. – Ну конечно, ты не мог видеть. О чем это я? Я...

Хаято тряхнул головой и увидел, как к Ишинори стремительно приближается Сэй. Ну да, кто еще мог кинуть ему кунай, как не куноичи.

– Скорее, его надо увести отсюда, – скомандовала она, вырастая рядом с Ишинори, как из-под земли. – Твоему другу нельзя здесь больше находиться.

Хаято не сразу понял, к кому она обращается и о ком говорит. А вот Ишинори понял.

– Что тебе известно? Не тяни же! – велел он нетерпеливо. Сэй подобрала из кучки пепла и обгоревших костей кунай и ловко спрятала в рукаве.

– На это нет времени, – сказала она. – Верь мне.

Сэй уже один раз помогла им, выведя с болота ночью, но Хаято все равно не спешил полностью ей доверяться. Они пришли сюда не баловаться, а защитить жителей деревни от бакэмоно. А те, между прочим, все еще тут, но почему-то больше не приближаются. Хаято хотел и об этом сообщить тоже, но язык онемел. Боль родилась в животе чуть выше средоточия ки и быстро распространилась по всему телу. Хаято бросило в жар, а после сковало холодом. Внутренности будто накрутили на раскаленный прут. Он посмотрел вниз и увидел на груди черноту, выползшую из-под плотных бинтов.

– Нет... – проронил Ишинори, и Хаято встретился с ним взглядами. Непонимающий его и полный ужаса – Ишинори. – Что я натворил?

Глава 28. Я сделал то, что ты велела

Ишинори некогда было задумываться о своей судьбе, как и некогда горевать о потере матери. Дым от пожарища в общине бессмертных еще поднимался над лесом, а он уже бежал дальше, сам не понимая куда. Его вело животное желание скрыться, спрятаться, затаиться. Наверное, благодаря этому низменному чувству он и смог пережить то ужасное время. Привыкший подчиняться, он вдруг остался один-одинешенек в мире, о котором ничего не знал.

Скоро ему захотелось есть. Община приучила его подолгу обходиться без еды, но Ишинори слишком устал, чтобы терпеть. Маленькое измученное тело не справлялось. И тогда он вспомнил все, что мама рассказывала о растениях, и первое, чем он смог набить желудок, это сырые грибы и кислые ягоды. Ишинори пил из ручьев и ночевал меж древесных корней, укрывшись еловыми лапами. Он замерзал ночью и выбивался из сил днем, стремясь уйти как можно дальше.

На третий день Ишинори вышел к дороге. Оборванный, тощий и грязный, он брел по ней, пока не попался на глаза женщине и мужчине. Он убежал от них обратно в лес, не веря, что они хотят помочь. Все люди отныне вызывали в нем страх.

Ишинори быстро сбился с числа дней. Возможно, прошло не так уж много с момента побега, но ему казалось, годы в общине остались в какой-то другой жизни. Он брел без цели, даже не зная уже, удаляется ли от того места или ходит кругами.

Ах, как бы ему хотелось, чтобы все это оказалось страшным сном! Мама непременно спела бы ему и развела кошмары, но никакая песня не могла обратить вспять то, что произошло одним пасмурным утром в начале лета.

Ишинори свыкся со своим существованием, научился выживать вдали от людских поселений, изредка приближаясь к ним, чтобы украсть еды. Много никогда не брал – не хотел причинять вреда, да и ему хватало малого. Однажды не повезло, и за ним увязалась мелкая собачонка. Ее визгливый заливистый лай мог поднять на уши всю деревню, и Ишинори побросал овощи и кинулся прочь под защиту леса. Унося ноги, он не знал, что был замечен хозяином пса и позже тот расскажет об этом двум хмурым мужчинам в темной дорожной одежде. У одного из них не было глаза.

Ишинори уснул голодным, забравшись на дерево, и до рассвета то и дело вскидывался, когда ему мерещились приближающиеся голоса. Наутро он снова перекусил ягодами и отправился дальше. Вскоре он вышел к дороге и, внимательно оглядевшись, боязливо выбрался на открытое пространство. Там-то его и обнаружили.

– Держи его! – услышал он знакомый хриплый голос, и в ногах откуда-то взялась сила. Ишинори понесся прочь так, что засвистело в ушах. «Быстрее, быстрее, быстрее», – билось в голове, и больше там не было ни единой мысли. С дороги он свернул на мокрый от росы луг, шелковистая трава скрывала собой выбоины и кочки. Ишинори падал, пачкаясь в земле и зеленом соке, поднимался и бежал дальше. Впереди маячили стройные березы, и Ишинори, как дикий зверек, верил, что деревья смогут его спасти. Он буквально влетел между шершавыми пятнистыми стволами, и там удача все-таки подвела. Не успев заметить овраг впереди, он кубарем покатился вниз, и один из преследователей тоже. По пути они сплелись в клубок. Ишинори отчаянно закричал, молотя руками и ногами, и уже на дне оттолкнул врага. Послышался неприятный хруст.

И воцарилась тишина.

Ишинори тяжело дышал. Его била крупная дрожь. Он подполз к неподвижно лежащему человеку и заглянул в лицо. Сначала показалось, он мертв, но дыхание все же срывалось с губ. Правая нога неправильно изогнулась, похоже, сломана. Ишинори чуть не задохнулся от радости, но сверху раздался громкий голос:

– Эй, ты его догнал? Я сейчас!

Одноглазый! Он пришел за ним!..

Ишинори оцепенел, кости в нем будто растаяли, и он обмяк. Все, что снилось ему в кошмарах, было так или иначе связано с Одноглазым. Он забрал его из дома. Он бахвалился, что убил отца. Он был груб с мамой. Он... Ишинори сжал кулаки и с непонятно откуда взявшейся решительностью вытащил из-за пояса раненого нож. Слишком тяжелый и неудобный для ребенка, в его руках он напоминал скорее вакидзаси. Одноглазый начал спускаться, не спеша, прекрасно видя, что Ишинори уже не сбежать, даже если попытается. И нож в дрожащих руках его тоже ничуть не пугал.

– Добегался, щенок? – оскалился Одноглазый. – Твоя шлюха-мать нас чуть не обманула. Сожгла вместе с собой какого-то мелкого ублюдка. Думала, никто не догадается. Но Мастер не такой дурак. Мастер велел нам найти тебя и привести живым. К сожалению...

Он навис над Ишинори, их разделяло несколько шагов, и как бы ни храбрился, Ишинори ничего не мог ему противопоставить.

– С каким удовольствием я бы спускал с тебя шкуру, – продолжал Одноглазый. – Знаешь, на родине моего отца есть такая пытка, она называется линчи. Я бы срезал кожу лоскуток за лоскутком, пока ты не превратишься в сочащийся кровью орущий кусок мяса.

Ишинори сглотнул. Кончик ножа в руках плясал, и он скорее поранился бы сам, чем навредил врагу. Одноглазый не рассмеялся над его наивной попыткой защититься. Он ударил наотмашь, выбил бесполезное оружие и сгреб Ишинори за шею. Земля ушла из-под ног, дыхание застряло в глотке. Искаженное злобой и торжеством лицо замаячило перед глазами.

– Твоя мамочка была хороша не только в лекарском деле, – ухмыльнулся он. – На кое-чего другое она тоже ой как сгодилась.

И тогда Ишинори снова закричал. Он вертелся, пытался достать до Одноглазого растопыренными пальцами с обломанными ногтями. Его переполняла ярость, ничего общего не имеющая с человеческими чувствами. Ишинори был зверем, детенышем, лишившимся матери. Ему даже удалось достать один раз до шершавой щеки, прежде чем хватка Одноглазого ослабла. Ишинори мешком повалился на землю, а Одноглазый пошатнулся и непонимающе помотал лохматой головой.

– Что со мной? – удивленно спросил он и снова встряхнулся. На коже выступили капли пота, губы побелели. – Что ты со мной сделал?!

Ишинори сидел неподвижно и смотрел, как самый страшный человек в его жизни – даже страшнее Лао Чэна – начинает ощущать боль. Спазмы скручивали его кишки, кровь превращалась в жидкий огонь. Выпучился единственный глаз, затряслись руки.

– Что ты сделал?! – вопил он, расцарапывая себе лицо. – Что сде-е-ела-а-а-ал?

Когда он упал и стал корчиться в адских муках, Ишинори ни разу не отвел от него взгляда. Маленькая царапинка от ножа, впопыхах смазанного одним из подарков матери, сделала из грозного мужчины воющую от боли жалкую тварь.

Ишинори рассмеялся.

А потом заплакал.

Он рыдал взахлеб, размазывая темнеющие от грязи на его лице слезы, скуля и хрипя, когда сил уже не осталось. С этими слезами он отпускал то, что умерло в нем вместе с Одноглазым. Ишинори не хотел ничьих смертей, как не хотел и чтобы их уютный светлый дом остался пустым и стихла мамина песня. Его не должны найти хотя бы ради того, чтобы она могла гордиться им.

– Я сделал то, что ты велела, мама, – прошептал он и погладил себя по шее под волосами. – И так будет всегда, честное слово.

Перед уходом он с трудом перевернул второго мужчину со сломанной ногой и раной на затылке лицом вниз, погрузив в неглубокую лужицу. Если не очнется, его смерть будет легкой, он захлебнется. Больше Ишинори ничего делать не стал и просто пошел куда глаза глядят. Разум прояснился, но сам он будто потяжелел и, наверное, повзрослел сразу на несколько лет. Жизнь в общине бессмертных сделала его умным и осторожным не по годам, а это утро сотворило из него взрослого в детском теле.

Потом наступило жаркое лето: Ишинори научился быть похожим на других – мама позаботилась и об этом, стал чуть меньше бояться, но никогда не забывал, кто он и от чего бежит. Он тщательно пополнял запасы лекарственных – и не только – ингредиентов. Еще один раз довелось повстречаться с теми, кто его искал, и эту встречу пережил только он. Ишинори не испытывал радости, ведь еще помнил, что мама и отец лечили людей, а как их убить, он выучился у других. Он ненавидел вид крови, но привык к нему раньше, чем ко всему остальному. Он мог бы сказать, что мечтает найти свое место и успокоиться, но такие мечты мнились ему слишком прекрасными.

А когда наступили холода и выживать стало сложнее, Ишинори шел по лесной тропе, с неба белой крупой сыпался мелкий сухой снежок. Тонкий его слой поскрипывал под ногами. Ишинори замерз и проголодался, он думал о том, что если снегопад усилится, краска на волосах начнет смываться, и тогда лучше не приближаться к людям, чтобы себя не выдать. Одним словом, Ишинори был погружен в свои сугубо практичные мысли, когда заметил впереди нечто странное. Это «странное» было похоже на человека, лежащего на земле, но снег уже почти скрыл его очертания. И все же он был жив, рука тянулась вперед, будто он пытался тащить свое окоченевшее тело дальше, не сдаваясь на милость смерти. Поначалу Ишинори решил избежать встречи и вернуться к развилке, потом остановился и, выдохнув облачко пара, подошел ближе.

– Ребенок? – удивился Ишинори вполголоса. Ему было особо не с кем разговаривать, и наедине с собой он привык говорить тихо. – Живой?

Отряхнув снег с его головы, Ишинори увидел густые нечесаные космы, похожие на свалявшуюся шерсть. Они были такими грязными, что Ишинори не сразу заметил, что они не черные, как у всех, кого он встречал по пути, а с удивительным красноватым отливом. Мальчик был весь горячий, несмотря на холод, и Ишинори сделал вывод, что тот подхватил лихорадку. Едва ли он выживет – худой, истощенный. Сколько он уже болеет? Как вообще оказался на лесной дороге в такую погоду? Потерялся?

Чем дольше Ишинори смотрел на мальчика, тем сложнее было уйти. Он присел рядом на корточки и потрогал пылающую жаром щеку.

– Мама... – прошептал мальчик. – Не умирай...

Ишинори словно ударили, так больно ему вдруг стало. Он положил ладонь мальчику на лоб, а потом погладил по волосам.

– Значит, мы похожи, – сказал он. Их свела вместе судьба, возможно. Ишинори подумает об этом потом, много-много позже, а пока он кое-как взвалил мальчика себе на плечо и поволок сквозь нарастающую метель и нашел старую хижину с дырой в крыше. Но даже так было лучше, чем вдвоем замерзнуть насмерть под открытым небом.

Несколько следующих дней Ишинори заботился о мальчике, а вскоре узнал и его имя – Хаято. Так маленький Ишинори нашел своего друга – единственного на множество жизней после, а может, и до этой.

То, что у Ёко больное сердце, Ишинори знал почти с самого начала. Эта женщина решила стать им обоим матерью, и пусть Ишинори далеко не сразу ее принял, был очень ей благодарен. Она не пела таких же песен, что его настоящая мама, но у нее были теплые мягкие руки и добрые глаза, она пахла горячим ужином и сухой землей. Ее песни – простые и понятные, и Ишинори почти забыл, о чем была та, другая. Он слишком быстро привык просыпаться под звуки готовки и к тому, что Хаято во сне часто пинается. Привык, что Икудзи сажал его к себе на плечи и показывал, как проходит работа в полях за деревней. Каваками тоже будто бы пряталась от остального мира в тени горы и леса, но не потому что замыслила дурное, а потому, что людям здесь не было дела до того, что происходит где-то там, далеко. Они жили сегодняшним днем, каждодневными заботами, жили друг другом – своими семьями и соседями. Ишинори долго отказывался понимать это, а потом незаметно для себя полюбил.

Возможно, это было его самой страшной ошибкой после того, как он решил выбраться из сундука и пойти искать маму в опустевшем доме.

Поэтому, когда он вошел и увидел Хаято на полу перед лежащей без движения Ёко, внутри что-то натянулось до боли, выворачивая наизнанку. Все дни с тех пор, как он покинул проклятый сундук, будто растворились, и наружу вышел тот детский страх, который не описать словами. И если бы не слезы и подвывания Хаято, Ишинори так бы и стоял в дверях, парализованный и совершенно беспомощный.

– Мамочка... – просипел Хаято. – Мамочке плохо, Иши.

– Беги за оммёдзи! – велел вдруг Ишинори.

– О... оммёдзи? Зачем?

– Беги!

Ишинори вложил в этот крик все, что бурлило внутри, и первый ужас наконец прошел. Хаято выскочил из дома, задев его плечом, а Ишинори закрыл дверь и опустился возле Ёко на колени.

– Я спасу тебя, мама, – он редко называл ее так, но сейчас все смешалось, и едва ли он на самом деле понимал, какую именно мать собирается спасать, – ты только подожди немного.

Ишинори взял ее за руку и, подчиняясь неведомому ранее инстинкту, обхватил за запястье, а другую ладонь положил ей на лоб. Он не знал заклинаний и техник, он вообще не думал, что оммёдо – это нечто, доступное таким, как он. Однако то, что он делал в сумрачной тишине своего нового дома, было чудом. Ишинори ощущал, как сквозь тело проходит теплое и живое, оно несло утешение, покой и исцеление. То, что он учился делать с помощью трав, настоев и порошков, ожило внутри и само стало силой. Ишинори слышал медленный стук сердца Ёко, и ему казалось, он ощущает его под пальцами. Ишинори охватил трепет. И чем в больший восторг он приходил, тем горячее и яростнее отзывалась в нем эта новая сила, и вот она уже не ласково согревает, а распирает, причиняя боль. Ему стало страшно. Он вспомнил вдруг Лао Чэна и каменное спокойствие, с каким он слушал крики Ишинори в мрачном подвале под лекарским домом. И Ишинори закричал, вконец теряя контроль. Да и был ли он еще собой, или та могущественная сила полностью подчинила его? Ишинори привык страдать, но всегда рядом был человек, который знал, когда страдания начнутся, а когда закончатся.

Теперь Ишинори был один, и он растворялся сам в себе...

«Она жива благодаря этому ребенку. Ее спасла сила его ки».

Тогда Ишинори впервые услышал о ней и зацепился за знакомый голос. Верно, это Куматани Акира, колдун с горы. Он спасет Ёко и позаботится о Хаято. Бояться больше нечего. Можно поддаться этому чувству пустоты и спокойствия. Пустоты и спокойствия...

«Он же просто чудовище!»

Этот голос громкий и жестокий. Ишинори сжался, не желая ни слышать его, ни видеть его обладателя. Такие, как он, делают больно. Ишинори хотел остаться в своем пузыре навечно, лишь бы больше не слышать ничего.

«Забери свои слова обратно! Иши не чудовище! Иши мой друг!»

Хаято! Он здесь! Ишинори потянулся за его голосом, пустота обратилась чернотой, а спокойствие – холодным одиночеством. Ишинори будто снова был внутри сундука, крышка слишком тяжелая, ему не поднять. Помогите! Помогите, я здесь! Выпустите меня! Я больше не буду! Я больше так не буду!..

Что-то теплое коснулось его, и это было первым, что Ишинори на самом деле почувствовал. Пузырь лопнул, и свет ослепил его. Так он познакомился с рассветом на Канашияме и полюбил всем сердцем. Солнце заглядывало в открытые седзи, и на пути золотисто-персиковых лучей сидел человек в белых одеждах. Он был не один, но едва Ишинори моргнул, тотчас же повернулся к нему с улыбкой.

– Ишинори-кун! Я рад, что ты справился. Теперь все будет по-другому.

– Хая... то, – пролепетал Ишинори сухими губами. – Ёко?

– С твоей мамой все хорошо, она поправилась. Ты помог ей.

Куматани Акира, это правда был он. Ишинори догадался, что они сейчас на Канашияме, но не понимал, как здесь очутился.

– А Хаято?

– Светлые ками! – перебил другой голос, жесткий и нетерпеливый. – Ты счастлив, Акира? Теперь мы можем вернуть его назад?

– Ах, Рюноске, в тебе совсем нет сострадания, – покачал головой Куматани, и его черные распущенные волосы заблестели на солнце. – Ребенок голоден. Ты посмотри на него, он совсем тощий. Не мог бы ты приготовить нам чего-нибудь?

– Я? Приготовить? – обладателя второго голоса все еще скрывался, и Ишинори сомневался, что хотел бы его увидеть. – Ты, верно, с ума сошел, дорогой друг.

– Я провел подле мальчика слишком много времени. Признаться, я тоже ужасно проголодался, у меня нет сил подняться.

Куматани с виноватой улыбкой посмотрел сначала на Ишинори, потом на того, с кем разговаривал.

– Однажды твое мягкосердечие тебя погубит. Сперва один ребенок, за ним второй. Что дальше? Заведешь себе толпу учеников?

Несмотря на споры, Рюноске и правда приготовил еду, но есть ее было решительно невозможно. Он утверждал, что происходит из знатного и влиятельного рода Сугисаки и ему не пристало опускаться до таких дел, как готовка, но он наверняка говорил так только потому, что не умеет. Хаято тоже бурчал, когда ему приходилось делать то, в чем он не силен. Этот Сугисаки Рюноске и правда был похож на дворянина – красивый и надменный, в дорогой одежде. Они с Куматани Акирой подходили друг другу и, несмотря на разницу в характерах, неплохо ладили. Ишинори провел на горе три дня и видел, как оба этих поразительных человека творили чудеса силой своей ки. Куматани Акира разговаривал с ёкаями и призывал духов-помощников. Как-то он решил показать Ишинори священного белого тигра Бьякко, пришедшего на его зов, и Ишинори не видел ничего прекраснее этого волшебного зверя. Будто не желая отставать, Сугисаки Рюноске на пруду позади дома создал водяного дракона, поднявшегося высоко к небу, это было устрашающе, но глаз не отвести. Жил на горе и мальчик чуть старше Ишинори, его звали Рюичи. Он обучался у Куматани всего полгода, но за этот срок уже использовал свою энергию ки как настоящий оммёдзи. Ишинори стеснялся его, однако Рюичи общался с ним как с ровней, не видя между ними различий.

Когда пришло время возвращаться домой, Куматани позвал Ишинори к себе и усадил пить чай.

– Знаю, для тебя все это большая неожиданность, – заговорил с ним Куматани, разливая чай по чашкам. – В доме, где я родился и вырос, все знали, что я стану оммёдзи и приумножу славу своего рода на службе в Оммё-рё. Может, мне бы даже удалось впечатлить самого императора, и тогда Куматани среди прочих родов оммёдзи приобрели бы особый вес. Так все и должно было случиться. – Он улыбнулся и поставил чайник на угли.

– Почему же вы тогда тут, а не в столице? – рискнул спросить Ишинори.

– Сложно сказать. Может, я испугался.

Ишинори не мог поверить. Чтобы такой, как Куматани Акира, испугался?

– Вижу на твоем лице сомнение, – подметил тот. – И верно, любой бы на моем месте стремился к такой судьбе всей душой. Но я чувствовал, что мой путь в ином. Женитьба на достойной девушке, выбранной родителями, работа в Департаменте оммёдо, участие в светской жизни Хэйан-кё... Думая об этом, я не видел там себя.

– А где вы себя видели? На горе?

Куматани рассмеялся, и Ишинори испугался, что тот начнет его ругать.

– Ну, на горе едва ли, хотя практиковаться на горе духа – честь для оммёдзи. Канашияма – особенное место, Ишинори-кун, природная ки здесь очень сильна и чиста. То, что я действительно хотел сказать тебе...

Ишинори стиснул чашку так, что заболели пальцы. Он не знал, что услышит, но заранее готовился к худшему.

– ...боюсь, тебе лучше жить здесь со мной и Рюичи. Твоя ки в беспорядке, и она удивительно сильна. Если оставить все как есть, внутренняя энергия приведет к безумию и... смерти. Прости, Ишинори-кун. Без обучения и присмотра оммёдзи ты навредишь себе и, что не менее вероятно, другим тоже. Я предлагаю тебе стать моим вторым учеником.

– А... – Ишинори не мог поверить в услышанное. – А как же Сугисаки-сан? Он не будет против?

– Рюно? Ох, не стоит бояться его, – отмахнулся Куматани. – Он лишь на словах колюч, точно ёж, но в душе он хороший человек. Я знаю его с детства. К тому же он скоро все равно вернется в Хэйан-кё. – И добавил тихо: – Как только закончит читать мне нотации.

Ишинори подумал о Ёко и Икудзи. И, конечно, о Хаято. Он не хотел причинить им боли, а словам Куматани поверил сразу же. Такой, как Ишинори, и без того слишком долго был счастлив.

– Я останусь с вами, – сказал он. – Позволите мне попрощаться?

Уже выходя, Ишинори замер на пороге и, поклонившись, спросил:

– Почему вы так добры ко мне?

– Разве должна быть особенная причина? – удивился Куматани Акира. – Ты ребенок, нуждающийся в помощи. Как я могу ее не оказать?

– На самом деле я сирота.

– Это не имеет значения. Для меня ты талант, который обидно было бы загубить.

– Вы не знаете, кто я и откуда пришел.

– Если ты не хочешь рассказывать сейчас, расскажешь, когда будешь готов.

Глаза защипало, в носу стало мокро, и Ишинори с удивлением понял, что вот-вот заплачет. Куматани Акира слишком добрый, Ишинори не должен оставаться рядом с ним, чтобы дурные люди не пришли к нему и не причинили вреда. И он чувствовал, что его место здесь, так же, как Куматани когда-то почувствовал, что не может остаться в столице и пойти уготованным ему путем. Он склонился ниже и молча ушел. В тот день Ишинори спустился с горы, пришел домой и сообщил всем, что станет учеником оммёдзи. А Хаято в ответ сказал, что пойдет с ним.

Пути двух людей, пересекшиеся раз на лесной заснеженной дороге, с этими словами завязались еще одним тугим узлом. Тогда они оба не знали, что много лет спустя в разгар весны все важное им сгорит в беспощадном огне, и останутся только ненависть одного и отчаяние другого.

И останется надежда, но ее еще надо было заметить.

* * *

Хаято вынырнул из боли, как выныривают из воды. Широко открыл рот, хватая воздух, по которому истосковался, разлепил мокрые ресницы и только после этого снова почувствовал себя собой. Все тело ныло, будто он тренировался сутки напролет, хотя такого не помнил. Он проспал в школу? Почему не прозвенел будильник?

– Хаято! – Его схватили за руку и крепко сжали. – Очнулся!

Так вот почему. Не было тут никакого будильника, да и школы тоже. Хаято не вернулся к прежней жизни, а все еще был здесь, где впервые родился и умер.

– Похоже на то, – просипел он. – Мне бы попить.

Ишинори прижал к его губам край плошки, и Хаято осушил ее полностью. Пока жадно пил, перебирал в уме последние воспоминания. Болото, жуткие твари, выходящие из трясины, Сэй и ее кунай. Боль...

– Прости, – тихо извинился Ишинори, бледный, непривычно растрепанный и пахнущий гнилой водой. – Я должен был это предвидеть.

– Предвидеть что?

– Я мог убить тебя.

– Но не убил же... – Хаято сел и бегло огляделся. – Я ничего не понимаю. Что случилось? Почему мы снова в деревне?

От тени в углу дома Кудо отделилась Сэй и произнесла:

– Я могу объяснить.

Ишинори кивнул и опустил голову.

– То, что местные жители когда-то приняли за перевозку императорских сокровищ, на самом деле ими не являлось. Здесь мало что происходит, и со временем любое событие искажается после множества пересказов и прикрас. В действительности через болото в общину возвращались люди из Фудзимикё. Они несли с собой нечто ценное.

– Все-таки сокровища? – не удержался Хаято.

– Для них – возможно. Для прочих же это были составляющие сильнейшего яда, похожего на тот, что находится в твоем теле.

Хаято положил ладонь на свежие бинты и нахмурился. Он уже догадывался, к чему куноичи вела.

– Для незараженных людей испарения с отравленных болот не так страшны, – продолжила она. – Ты же едва не лишился жизни.

– Снова Фудзимикё, – процедил Ишинори, сжимая кулаки. На Хаято он так и не взглянул. – Снова они... Почему не оставят меня в покое?

– Это знаешь только ты, – пожала плечами Сэй.

Забывшись, Ишинори потянулся ладонью к шее, и Хаято перехватил ее.

– Может, пора уже рассказать? – предложил он.

– Если я сделаю это, пути назад не будет, – проронил Ишинори, и его рука ослабла в руке Хаято.

– А он был?

Сэй с шорохом покинула дом, и снова стало тихо. Ишинори хрипло дышал, так что в какой-то момент показалось, он плачет, однако когда поднял голову, глаза были сухими.

– Мама оставила мне... это, велела оберегать любой ценой, – начал он, голос звучал пугающе отстраненно. – Если Фудзимикё доберутся до этого, все станет напрасным. Все... – снова сорвался, – что мы пережили.

– Что – это? – спросил Хаято. Пока он ничего не понимал, но и сильно торопить не решался.

Ишинори все-таки прижал ладонь к изгибу шеи, как делал всегда, сколько Хаято его помнил. Думал, что дело в привычке, просто успокаивающий жест вроде того, как некоторые крутят кольцо на пальце.

– Рецепт, – ответил Ишинори и убрал волосы от рисунка. Теперь Хаято видел его лучше – и правда татуировка, какие-то символы, переплетенные и вписанные в круг.

– Похоже на... – Хаято пожевал губу и растерянно закончил: – Даже не знаю, на что.

– Так и должно быть. Мама искала для Фудзимикё рецепт бессмертия, ее заставили. Наверное, что-то у нее все-таки получилось, и, чтобы им это не досталось, она зашифровала рецепт и отдала мне. Теперь понимаешь, почему мне не стоило рассказывать? Теперь ты видел, теперь они могут забрать и тебя!

Под конец Ишинори почти кричал. Бледные щеки разрумянились, глаза влажно заблестели. Хаято видел его настоящие чувства, и таким Ишинори открылся перед ним впервые.

– Никто меня не заберет, – пообещал он, обхватывая друга за нервно вздрагивающие плечи. – А если попробует, ему придется столкнуться с моими огненными кулаками.

– Маме не помог даже огонь, – проронил Ишинори.

– Значит, мне придется стать еще сильнее, чтобы тебе не пришлось больше бояться. Хватит, Иши. Хочу, чтобы все стало как раньше. А ты?

Хаято говорил и верил, что способен изменить будущее, но не один. Они должны изменить его вместе, ведь если бы это невозможно было сделать, Хаято не получил бы свой второй шанс на жизнь без ненависти и разочарования.

Когда Ишинори кивнул, Хаято почувствовал, как между ними снова ненадолго натянулась невидимая нить магической связи. Ишинори тоже ее ощутил, и его удивленные глаза вспыхнули голубым светом ки.

– Хочу! – горячо воскликнул он. – Но Хаято. Что же нам делать дальше? Яд внутри тебя снова начал распространяться, а я все еще не закончил лекарство. Нам нужно скорее вернуться на Канашияму, и там я смогу помочь тебе.

Хаято передавалась его надежда, как и его страх. Пусть на краткий срок, но их души стали единым целым. И тут снаружи послышались встревоженные голоса, а спустя мгновение в дом вбежала жена Кудо, смертельно бледная.

– Чудовища идут! Чудовища покидают болото!

Глава 29. Навсегда виновен

Они надвигались из желтовато-серого тумана подобно призракам. Вытянутые тощие фигуры брели единым фронтом, медленно, но неотвратимо приближаясь к границе, защищаемой ками деревни. Кудо заверял – бакэмоно прежде никогда не подходили к ней. Значит, сегодня что-то изменилось.

– Уводите людей, – скомандовал Хаято.

– Но куда? – удивился староста.

– Да плевать куда, лишь бы подальше! Вы не видите? Чудовища идут сюда.

Ишинори порадовался, что Хаято взял на себя общение с деревенскими. Его внимание было приковано к шеренге покачивающихся фигур. Он помнил, что именно говорил недавно о бакэмоно, и не собирался отказываться от своих слов, однако в этих тварях было нечто... Ишинори не мог пока этого уловить, лишь чувствовал, что все не так просто. Сэй исчезла, не собираясь помогать, а ее слова остались тяжестью на сердце. Фудзимикё были здесь, их люди постоянно покидали общину, Ишинори не полагалось знать причину, и все же нетрудно догадаться, откуда брались новые ингредиенты для опытов. И новые люди.

– Как же мы уйдем? – не унимался староста, будто не видел того же, что другие. – Здесь наш дом! Здесь покоятся наши предки.

– И вы тоже будете здесь покоиться, причем в самое ближайшее время, – прорычал Хаято, сграбастав Кудо за ворот и дернув на себя. – Тебе женщин и детей не жалко? Стариков не жалко? Хочешь, оставайся и сдохни, а дети не должны умирать из-за твоей тупости!

Вокруг Хаято замерцал воздух, обычным людям этого не увидеть, а вот Ишинори ясно различал буйство его ки. Опасно. Хаято нельзя было ослаблять контроль, иначе главным чудовищем здесь станет он сам. И все сгорит дотла.

Ишинори вздрогнул от этой странной, будто бы не его, мысли.

Жена старосты бросилась к ним и упала на колени.

– Я уведу всех, клянусь! – воскликнула она. – Господин оммёдзи, сжальтесь над дураком! Я все сделаю, я всех уведу.

Народ за ее спиной взволнованно перешептывался. Не паниковали, возможно, привыкли жить бок о бок с такой опасностью, что перестали бояться. Но им нужен был страх! Без страха они погибнут – Ишинори знал наверняка.

– Мамочка, мне страшно, – раздался вдруг голос младшего ребенка Кудо и Нацуми. Девочка шмыгнула носом и сжала маленькие кулачки.

Хаято оттолкнул старосту.

– Уходите, – уже спокойнее сказал он. – Остальным займемся мы.

Его уверенность сама по себе была заклинанием, и люди дрогнули. Семьи собрались вместе, пристыженный староста встал во главе своей деревни. Бакэмоно за это время дошли до камня – и первый из них сделал шаг на выложенную бамбуковыми стволами тропу. Туман поднялся выше, стал гуще. Он нес с собой вонь загнивающей воды, кислый, омерзительный, будто поднимающийся из самой непроглядной ее глубины. Ишинори вспоминал подходящее заклинание или ритуал, думать надо было быстро, а действовать еще быстрее. Рядом пахнуло жаром – это Хаято, оставив заботу о плане другу, готовился к схватке. Как дикарь, он надеялся лишь на кулаки, впрочем, уже не раз доказавшие свою силу.

– Их что-то многовато, да? – спросил Хаято, разматывая бинты на костяшках.

И впрямь, ожидая не более пяти чудовищ, они вдвоем стояли против не меньше, чем десятка. Одни выше, другие ниже, но все одинаково молчаливые, и это пугало сильнее рыка и воя.

– Думаешь, нам не стоило приходить? – Ишинори повернулся к нему.

– Что за глупости? – Хаято хрустнул пальцами. Длинная полоска белой ткани упала к его ногам. – Мы сделали то, что обязаны были. Какие могут быть сожаления?

Он во всем прав. А Ишинори слишком много и часто ошибался, просто умел хорошо прятать свои промахи. Вместе с невысказанными чувствами и темными секретами они тянули его на дно, даже если он обеими ногами стоял на твердой земле. Ишинори казалось, он готов утонуть, лишь бы не утащить никого за собой, но, глядя на неподвижную стену из бакэмоно, ощущая тепло по правую руку от себя, он отчаянно захотел выплыть. Они с Хаято больше не умрут в угоду судьбе, богам или проклятиям. Они не умрут.

Хаято громко и дерзко усмехнулся.

– План на тебе, Иши, – сказал он, – а я организую им огненное шоу.

Ишинори не ответил, он уже настроился и воззвал к внутренней ки. Куматани-сэнсэй всегда говорил, что ее поразительно много и она невероятно сильна, а он не использовал и трети из страха кому-то навредить. Но чего он боялся на самом деле? Он, поседевший от ежедневных пыток, изуродованный кнутом и убивавший ради того, чтобы выжить.

Только потерять Хаято.

– К четырем сторонам света взываю, пред пятью стихиями преклоняюсь, – Ишинори прикрыл глаза и сквозь ресницы смутно видел движение болотных монстров. – О, Священная Звезда Мекен, дай мне сил очистить то, что осквернено, помоги противостоять злу. Четырем сторонам света поклоняюсь, к двенадцати священным зверям взываю, да очистится то, что осквернено. Да будет так!

Он описал руками полный круг и сомкнул ладони. Одна печать сменяла другую – их он выучил благодаря Рюичи, но видел гораздо раньше. Древние, мощные печати. Они будоражили его средоточие ки и окутывали теплым весенним ветром. Ишинори открыл глаза и смело произнес последние слова заклинания. Сила Хаято влилась в него так легко и естественно, будто они всегда были едины, как две стороны одного целого: луна и солнце, вода и огонь – тот, что, не источая смертельного жара, разогнал клубы ядовитого тумана и выстроил стену между живыми и мертвыми. Ишинори ощущал восторг Хаято, и буйство его ки больше не тревожило, а наполняло безудержной радостью.

– У нас получается! – услышал он голос Хаято. – Им не пройти!

Ишинори выставил перед собой раскрытые ладони, продолжая щедро вливать ки в прозрачное пламя, по которому волной, снизу вверх, пробегали багровые вспышки. Белое и красное – Ишинори и Хаято.

– Вот дерьмо! – вдруг выругался Хаято, и Ишинори увидел, как бакэмоно, презрев опасность, продолжают неуклонное шествие. Их уродливые тела входили в магический огонь, и он вгрызался в них в попытке остановить. Но тщетно. Ишинори смотрел, а память накладывала сверху совсем другие картины. Он не мог зажмуриться, не мог отвернуться, не мог остановить этот поток в своей голове. В огненном танце он видел не монстров, а людей, и они так же молча отдавались огню, словно были бездушными куклами. Ки дрогнула, когда среди корчащихся в пламени силуэтов Ишинори разглядел родные лица.

– Ёко?.. – сорвалось с губ.

– А? – Хаято не расслышал и повернул к нему голову. – Что ты сказал?

А Ишинори был уже не здесь. Заклинание сдерживало бакэмоно, но сам он стоял на пепелище, жар сгоревших домов кусал за пятки. Что случилось? Почему? Как? Он еще не понимал, но это страшное знание было в нем всегда. Ведь все очень просто.

Он всех убил.

Ишинори взвыл. Его крик – единственный звук в царстве смерти и пепла. Почему тогда он не убил и себя тоже? Почему не позволил пламени поглотить грешное тело? Зачем остался смотреть на дело рук своих? Ишинори плакал, но слезы испарялись, едва сорвавшись с ресниц. «Будь ты проклят! – вот что он слышал в шорохе серой золы. – Ненавижу! Ненавижу тебя!» Боль скрутила Ишинори, и вместе с безумным криком он отпустил ки. В ту же секунду сгоревшая деревня растаяла как дым, и Ишинори обнаружил себя стоящим на коленях. Ки вихрилась вокруг порывами ураганного ветра, а он был его центром, сердцем шторма. Вместо мягкого весеннего тепла – только холод. Вот бы превратиться в глыбу льда и больше ничего не чувствовать...

«Ты ни в чем не был виноват! А я... Все время я думал... Прости! Прости меня, пожалуйста!»

Те слова Хаято вдруг обрели смысл. Мир вертелся вокруг Ишинори с бешеной скоростью, кусочки мозаики становились на свои места, и каждый из них бил его, точно дубина.

«Ты ни в чем не был виноват!» – сказал Хаято. Но истина в том, что Ишинори был виноват. Так сильно виноват! Никакие оправдания и благие намерения не могли исправить содеянного. Дар, что принес Ишинори счастье на Канашияме, друзей и призвание, стал мечом в его руках.

Виновен! Виновен! Навсегда виновен!

– Ишинори! – прорвался к нему голос Хаято, а следом горячие ладони обхватили мокрое лицо. – Ишинори, остановись!

Ветер стих как по щелчку. Напряжение схлынуло, и Ишинори опустил плечи, слабые руки больше не направляли ки, а безвольно упали вдоль тела.

– Какого демона ты творишь? – спросил Хаято, с тревогой заглядывая в глаза. – И это у меня безумие ки? Да я и рядом не стоял!

Ишинори перевел взгляд в сторону – чахлые деревья были вырваны из земли с корнем.

– Я справился?

– Ну как тебе сказать? – странно отреагировал Хаято. – Меня самого чуть не смело, что уж говорить о бакэмоно. Едва ли они в ближайшее время рискнут показаться на глаза. Где ты откопал это заклинание? Учитель не давал его нам.

– Не давал, – покорно согласился Ишинори. Слабость делала язык неповоротливым, в голове звенела пустота. – Меня научил Сугисаки-сан.

– Су... – Хаято дрогнул. – Сугисаки? Сугисаки Рюноске?

Ишинори кивнул, и голова тяжело мотнулась вперед, уткнувшись в грудь Хаято. Прошлое смешалось с будущим, и все потеряло прежнее значение.

– Ты сказал, что не знаешь его! – Хаято схватил Ишинори за плечи и встряхнул, вынуждая посмотреть на себя. – Ты сказал, что впервые слышишь об этом человеке! Ты меня обманул?

И снова зашевелились части мозаики. Ишинори испуганно замотал головой.

– Я не...

– Ты помнишь его! – не унимался Хаято, и черные вены ползли выше, раскрашивая грудь под распахнутым кимоно. – Тогда, выходит...

Он отпустил Ишинори и упал на задницу. На его лице Ишинори видел растерянность, смятение и нежелание верить. Все, что будет сказано дальше, лишь усугубит ситуацию, поэтому Ишинори поднялся и, пошатываясь, пошел обратно к домам.

– Ты не можешь уйти так! – донеслось в спину. – Ишинори!

Но Ишинори мог. Ему требовалось хотя бы немного времени, выигранного у судьбы, чтобы успокоить мысли. С каждым шагом он словно поднимал в воздух пыль прожитых жизней. Он успел смириться с тем, что причинял Хаято боль, но убеждал себя, что все это осталось в мирах, где их уже никогда не будет. Ишинори не знал, что существует еще и мир, к которому они двигались с весны этого года. Мир, в котором Ишинори станет убийцей.

Хаято точно знал правду, и это буквально вырывало Ишинори сердце.

– Постой! – Хаято все еще звал его, но почему-то не спешил догонять. Ишинори дошел до крайних домов и едва заметил на пути Нацуми, жену старосты. Она рухнула перед ним на колени и распростерлась по земле.

– Я не хотела! – взвыла она не своим голосом. – Я не думала, что так получится! Ой, горе мне! Будь я проклята! Будь я проклята!..

Ишинори остановился и с недоумением посмотрел на убивающуюся женщину – он уже почти забыл, зачем они вообще здесь находятся. Других людей поблизости не было, похоже, и правда ушли в безопасное место.

– Расскажи все, – велел он холодно. Женщина робко приподнялась и утерла слезы.

– Это я разбудила болотных чудовищ, – призналась она срывающимся голосом. – Я просто хотела, чтобы наши дети перестали болеть.

– Как же это связано?

– Если бы мы ушли искать другое место для жилья, всем стало бы лучше, но мой муж... Мой муж – упрямый человек. Раз сказал, что никто не покинет земли предков, значит, никто не покинет. Но какая же это земля, господин? – Нацуми с отчаянием посмотрела Ишинори в лицо. – Грязь и вода – вот «наша земля».

И она поведала, как однажды услышала от странствующих сказителей историю о том, что одно зеркало стало дорожкой для нечисти, по которой они приходили к людям. И эта история навела ее на страшные мысли. Нацуми решила, что если бросит в самое глубокое место болота бронзовое зеркало, то оно отразит живущих в нем тварей, и те, потревоженные, выйдут ближе к людям. Вот тогда староста и поймет, что нельзя больше ждать. И до того нелепо и вместе с тем жутко звучал рассказ, что Ишинори ему поверил.

– Зеркальце я обменяла, вырвавшись на ярмарку в конце лета. Потом все не могла решиться. Страшно же... Но кто, если не я? Кто еще всех спасет?

– Глупая, – вырвалось у Ишинори. – Неужели правда думала, что умножая зло, добьешься добра?

Женщина потупилась и снова зарыдала.

– Зеркало надо вернуть и особым образом уничтожить, – сказал Ишинори. – Я...

– Я принесу его.

Хаято стоял за спиной неизвестно уже сколько времени. Он выглядел непривычно серьезно, но не зло, а уж его злость Ишинори видел не раз и хорошо запомнил.

– Нет, – покачал головой Ишинори. – Тебе нельзя обратно.

– Кто так сказал? Ты? Тогда я точно пойду.

– Почему?! – воскликнул Ишинори, вновь теряя самообладание.

– Да потому что, идиот, я знаю это твое выражение лица. – Хаято ткнул его пальцем в грудь. – Собой пожертвуешь, лишь бы сохранить свои секреты. А у меня они уже знаешь, где сидят?

Ишинори вжал голову в плечи. Хаято хоть и не брызгал слюной и не изрыгал проклятия, но пугал почему-то не меньше. Человек, с которым он вырос, и человек, явившийся после лихорадки весной, словно объединились – и получился кто-то третий, кто-то, кому хотелось доверить свою жизнь и даже больше.

– Так что жди здесь, – подытожил Хаято и положил широкую тяжелую ладонь Ишинори на макушку, взъерошил волосы.

Ишинори так и стоял, пока Хаято почти не скрылся в ядовитом облаке.

– Хаято! – крикнул он. Тот обернулся. – Возвращайся скорее!

Он помахал рукой и нырнул в туман. Ишинори не должен был его отпускать, Сэй ясно дала понять, что это плохо для него кончится. И все же Ишинори рискнул. Было ли то слабостью, желанием оттянуть момент откровенного разговора или уважением к чужой воле и силе, он не знал. Просто выбрал верить.

Это оказалось сложно. Чтобы занять себя, Ишинори обошел деревню, создал защитный барьер на случай, если придется обороняться. Попробовал поговорить с ками, но тот или покинул свое обиталище, или растратил все силы. Бывает, даже боги погибают, куда там существам попроще. Это вернуло тревожные мысли о Хаято: ему предстояло не только пройти сквозь опасную территорию, но и на глазах у бакэмоно каким-то образом достать из трясины злополучное зеркало и вернуться живым и целым. Ишинори уже тысячу раз проклял себя за слабость и собрался идти за другом, как тот появился сам.

– Хаято! – вырвался у Ишинори вздох облегчения.

Хаято пересек черту защитного барьера, и воздух замерцал справа и слева от него. Перед Ишинори на землю упало грязное зеркальце, маленькое, но принесшее столько горя.

– И что с ним дальше делать? – спросил он.

Ишинори сперва бегло оглядел друга – вроде цел, только побледнел немного и испачкался, – а после склонился над зеркалом. В потускневшей поверхности уже ничего не отражалось.

– Его нужно запечатать и закопать в земле, где никто не ходит. Я займусь этим.

Хаято кивнул и прошел мимо, чуть пошатываясь. Что было с ним там, на болотах, Ишинори спросит потом. Пока же он выполнил обещанное: прочитал заклинание, поместил на заляпанную поверхность зеркала сдерживающие талисманы и захоронил в земле за деревней по всем правилам. Занятие отвлекло, однако и ему пришел конец. Вернувшись в дом старосты, Ишинори застал там Хаято сидящим спиной к выходу в полумраке.

Ишинори замер на пороге.

– Еще раз не сбежишь, – пригрозил Хаято, не оборачиваясь.

– Пожалуй, что так, – согласился Ишинори. Он не мог и дальше оставаться на ногах, но и сесть не мог, слишком неспокойно было. И вместе с тем все вдруг стало казаться нереальным, будто он перенесся в один из своих страшных снов.

– Давай я сам скажу, как было, а ты только подтвердишь, прав я или нет, – предложил Хаято и, не делая паузы, продолжил: – После того вечера в рёкане и разговора с Сэй ты потерял сознание и долго лежал в горячке, как я весной. Очнувшись, ты вспомнил, что эта жизнь – не первая, и до нее ты проживал множество других. Я прав?

Ишинори предпочел промолчать.

– Выходит, прав, – с облегчением произнес Хаято. – В последний раз мы оба погибли от взрыва, когда я, как дурак, подкараулил тебя за клубом. – Здесь Хаято ненадолго замолчал, собираясь с мыслями. – Я не виню тебя за все мои смерти. Ты не виноват, просто такова, видимо, была судьба.

– Нет, виноват, – перебил Ишинори, опускаясь на колени за его спиной. – Всякий раз ты умирал от моей руки, и не всегда это была случайность, как на мосту. Помнишь? Или когда я толкнул тебя в спину прямо перед прибытием поезда. Это было не нарочно, клянусь! Но я отравил тебя чаем, хоть он и предназначался твоему отцу, я выстрелил тебе в грудь в ущелье Айсё. Я много чего делал вовсе не случайно! Ты вправе ненавидеть меня, и я напрасно все это время считал твои чувства неоправданными.

Хаято развернулся к нему и уставился горящим взглядом.

– Глупости! Мы не знаем, почему это с нами происходило! Что именно заставляло нас возрождаться, а тебя – совершать то, чего ты не хотел на самом деле. Если это проклятие, то есть и наложивший его. Вместе мы обязательно найдем его, и весной...

Ишинори замер на вдохе. Хаято тоже – он не смог произнести то, что было важнее всего прочего.

– ...весной все останутся живы, – тихо закончил Хаято. – Я все понял, Иши. То, что случится в Каваками, не твоя вина. Все дело в Фудзимикё. Их я должен ненавидеть за смерть нашей семьи. Я так заблуждался, Иши. Я столько жизней вел себя как последний мерзавец, обвиняя тебя, а ты такая же жертва, как и остальные. Прости меня за это, прости, пожалуйста, если сможешь.

Ишинори хотел бы заплакать, но даже на это не имел права. «Ты снова заблуждаешься, – должен был сказать он. – Я правда сделал это. Я сжег нашу деревню и всех, кто там жил». И все же Ишинори промолчал. Как, глядя в лицо Хаято, он мог снова разочаровать его? Только бы их связь не возникла сейчас, ведь тогда правду не получится скрыть.

– Так я во всем прав? – с надеждой спросил Хаято. – Скажи, я прав?

– Прав, – проронил Ишинори, и ненависть к себе достигла апогея. Трус и лжец, он недостоин такого друга, вообще ничего недостоин. И все равно цепляется за то, что однажды посмел посчитать своим.

– И... много ты помнишь о той ночи? – спросил Хаято едва ли не шепотом, будто громкими словами мог навлечь новую беду.

– Не очень, – на удивление честно ответил Ишинори. – У меня было меньше времени, чем у тебя.

– И ты не догадывался, что я...

– Признаться, иногда мне тоже казалось, что ты одержим и в твоем теле очнулась другая душа. Но со временем я привык, ведь это все же ты.

Хаято улыбнулся. Хоть кому-то стало легче от разговора. Ишинори вообразить не мог, каково было больше полугода хранить такой секрет, не имея возможности попросить совета, поделиться с близкими. Наверное, Хаято был напуган, сбит с толку, и его поведение обретало смысл, даже вспышки ярости. С его привычкой больше делать и меньше размышлять такое испытание могло вылиться только в ярость. С интересом Ишинори выслушал и мысль о том, что окружающий их мир отличается от того, в котором они изначально родились.

– Я думал, хоть ты объяснишь мне, почему Рюичи-сэмпай немой, – сказал Хаято, подперев подбородок кулаком. – И откуда на горе этот прыщавый хлыщ Киёхико. Куда пропал Рюноске, то есть Сугисаки-сан? Почему у меня был друг с таким же именем, но его никто не видел и не слышал? Это все чересчур сложно для меня. А у тебя наверняка есть ответ.

Ишинори нечем было его порадовать, он и сам пока ничего не понимал.

– Я тоже удивлен и немотой сэмпая, и появлением четвертого ученика. Про существование Сугисаки Рюноске я вспомнил только что. Теперь, когда я думаю об этом... – Ишинори прижал палец к нижней губе, собираясь с мыслями. – Да, все очень странно. И разве меня не окружали люди, которых звали так же, как людей из нынешнего времени? Совпадение ли это?

Хаято растерянно заморгал, а потом его лицо прояснилось.

– Верно! Я не обратил на это внимания, но у моих школьных приятелей были фамилии Тоцуги и Ватанабэ.

– Торговцы братья Тоцуги и капитан стражи из поместья Окамото, – припомнил Ишинори. – Ты не очень умело выбирал приятелей. Впрочем, и у меня то же самое.

– К слову о поместье, – воодушевился Хаято. – Разве его архитектура похожа на традиционную? Что-то жуткое, а не дом.

– Прежде он мне не казался странным, у многих знатных особ такие дома за пределами столицы. Но сейчас я вижу несоответствие.

– Это же мой макет! – нетерпеливо воскликнул Хаято. – Я создал его для поступления в... Ой, не помню уже, какой это был год. Тогда меня у моста подкараулили хулиганы, а потом я упал в реку и утонул. Вот дела, – Хаято усмехнулся. – Мне же правда казалось, что макет гениален, а в действительности та еще страхолюдина.

– И лапши в наше время не было, – почему-то вспомнил Ишинори. – Но в Сакаи ее продают на каждом углу.

– Мама готовила невероятно вкусную лапшу, – улыбнулся Хаято. – Я научился у нее многим рецептам.

– Ты и раньше готовил лучше всех на Канашияме, – похвалил Ишинори.

Они задумались каждый о своем, пока Хаято не произнес:

– Что же получается? Я принес сюда лапшу и дурацкую планировку? Каким образом?

Если бы Ишинори знал! Однако для него эти вопросы так же не имели ответа, как и для Хаято. Они переглянулись, и Ишинори дорого бы заплатил, чтобы узнать, что теперь видит Хаято: друга, врага или незнакомца. Сам он на тот же вопрос ответил бы без промедления – друга. Даже после столь шокирующих признаний он лишь еще яснее ощутил – кроме Хаято, ему ничего не нужно. Он – все, что держит его в этом мире или в любом другом.

– Значит, главная задача – не дать Фудзимикё сжечь деревню, – подытожил Хаято. – Время еще есть. Вернемся на гору, надо будет рассказать учителю, он что-нибудь посоветует.

Ишинори едва сдержал протестующий возглас.

– Не думаю, что стоит отягощать учителя этим делом, – как можно спокойнее произнес он. – Похоже, ему сейчас и без нас хватает сложностей.

– О чем ты?

– А ты не понял? – Ишинори обрадовался шансу уйти от опасной темы. – Помнишь, к учителю приходил человек по имени Хироюки? Хотел стать учеником, но Куматани-сэнсэй отослал его обратно, не найдя в нем нужных для оммёдзи качеств. Похоже, он, в отличие от голоса Рюичи, никуда не делся, и тревожные сообщения, что получает учитель, касаются его бесчинств. Может, и брат Куматани-сэнсэя тоже явился из столицы по тому же поводу.

Хаято почесал затылок.

– Да, помню такого. Значит, придется разбираться с Фудзимикё самим.

Они замолчали снова, и это молчание, несмотря на открывшуюся правду, не было тягостным или неловким. Ишинори искренне не понимал, откуда в Хаято столько прощения? Сам бы он себя не простил.

Хаято поморщился, на его щеках появился болезненный румянец.

– Закончим на этом, – решил Ишинори. – Тебе надо скорее вернуться на гору, но пеший путь ты не выдержишь.

– Я сильнее, чем ты думаешь, – насупился Хаято.

– Поверь, у меня было много времени, чтобы в этом убедиться. Но я твой врач, – он забылся, и на язык легло слово из будущего, – и я считаю, что нам нужна повозка.

Он поднялся и направился к выходу. Деревенские уже вернулись, надо было заканчивать с делом и собираться домой, да и найденных детей ждала безутешная мать. Оглядев испуганные лица, Ишинори нашел среди них жену старосты. Она была повинна в буйстве бакэмоно не меньше, чем люди из Фудзимикё с их проклятыми снадобьями, но Ишинори все-таки решил умолчать об этом.

– Укажите мне место, куда никто не ходит. Я провел ритуал, и твари с болота вас больше не побеспокоят.

Хаято он оставил отдыхать, а когда вернулся вместе с сумерками, нашел его спящим. Осторожно подошел, стараясь не разбудить, а едва свет из окна упал на лицо Хаято, Ишинори увидел, что оно почернело...

Глава 30. Важное решение

Последовавшая за этим ночь запомнилась Ишинори бешеным стуком сердца, тогда как внешне он оставался спокоен, даже спокойнее, чем обычно. Возможно, богам было угодно, чтобы Хаято выжил, потому что не успел Ишинори потерять рассудок от страха, как кто-то с улицы крикнул, что прибыла повозка, – та самая, в которой путешествовал брат Куматани Акиры, только уже без него. Раздумывать о причинах было некогда, и, не прощаясь, Ишинори вместе с детьми и бессознательным другом разместился внутри и задернул штору. Быстрая лошадь, не то что ленивый старый мул, мчалась легко и резво. Ишинори беспрерывно делился с Хаято духовной энергией, держа за горячую руку. Хаято весь пылал, чернота яда отравила уже почти все его тело, мрачные разводы с груди и живота перебрались на шею, лицо и руки по самые запястья. Подобно дикарским рисункам, они вызывали оторопь у всякого, кто смотрел на них.

– Дядя колдун поправится? – робко спросил Исао, обнимая сонную сестренку.

– Поправится, – сам себе поклялся Ишинори. – Я его вылечу.

Лишь бы только не стало поздно. А ведь Сэй предупреждала! Ишинори готов был отдать Хаято всю свою энергию до последней капли, лишь бы исправить случившееся. Если бы он мог одновременно и лошадь подгонять, сделал бы и это. Хаято не должен снова умереть по вине Ишинори, они договорились справиться вместе, остановить бесконечную цепочку рождений и смертей.

– Долго еще? – крикнул он вознице, тот ответил, что Канашияма уже видна. Темнота за пределами повозки медленно серела. Ишинори хотелось спать, и он прогонял сон, заставляя себя вспоминать все самое плохое, что с ним случалось, ведь если они не успеют сейчас, прежние страдания покажутся детской шуткой.

«Живи, Хаято, – повторял он про себя. – Если ты умрешь, то я...»

Наступило утро, неприветливое солнце конца года неохотно освещало неровную дорогу, ведущую в долину у подножия горы. Дети давно спали, убаюканные тряской. Хаято так и не пришел в себя, но и хуже ему не стало. Его лихорадило, и жар через прикосновение передавался Ишинори. Самое страшное вроде бы миновало – черные узоры оставили лицо, но еще цеплялись за шею, стремясь коснуться подбородка. Ишинори проклял себя всеми возможными проклятиями, ругал за медлительность, за недостаток знаний. Если бы самобичевание могло исцелить дорогого человека! Но сделать это может только сам Ишинори.

Повозка оставила их у начала улицы. Люди, будто кем-то предупрежденные, тут же собрались встретить найденных детей и их спасителей, но Ишинори с Хаято удалось избежать внимания, покинув повозку чуть раньше, на перекрестке. Хаято не мог идти сам, и Ишинори нес его на спине, как тогда, когда они возвращались из поместья Окамото. Подъем дался тяжело, однако у самого верха им помог Куматани Акира. Не говоря ни слова, он забрал Хаято у падающего с ног ученика, и в этом молчании Ишинори почувствовал упрек. «Ты виноват. Ты и твои секреты».

И тем не менее Хаято уложили в их с Ишинори домике, а значит, он еще не потерял учительское доверие.

– Я создам лекарство, клянусь! – Ишинори опустился на колени перед Куматани. – Я все исправлю.

На макушку легла ладонь.

– Главное, чтобы ты знал, что именно нужно исправлять. Я старше тебя почти вдвое, и то не до конца это понял.

Куматани-сэнсэй ушел, пообещав вернуться позже и провести особый обряд для поддержания сил, а Ишинори поймал Киёхико и велел сторожить больного – тот даже пискнуть ничего против не успел. А сам побежал в свое тайное место на северном склоне горы. Он не был уверен, но, кажется, готов рискнуть. В его собственном подземном «лекарском доме» Ишинори сразу же избавился от неудачных попыток создать противоядие, но самый последний рецепт оставил. В нем все еще чего-то не хватало, и Ишинори с замиранием сердца достал с полки склянку с пыльцой с крыльев демона-бабочки. Драгоценный ингредиент, переданный Сэй, сам по себе был опаснейшим ядом, однако Ишинори не зря мысленно возвращался в дни, проведенные в общине бессмертных, и уроки Лао Чэна. Горе и боль обострили его чутье и разум, Ишинори перелистывал воспоминания, как исписанные страницы, и находил в них подсказки. Прежде страх делал его покорным, ныне – добавлял решимости. Ишинори закончил рецепт далеко за полдень, а лекарство создавал до позднего вечера. Все это время он молился только об одном – чтобы Хаято дождался, чтобы дал ему шанс.

Он вышел с закатом и направился к Хаято. Канашияма казалась непривычно пустынной, не шелестела листва, не слышалось эхо голосов. Да, на горе всегда было тихо и уютно, но Ишинори встретило мертвое безмолвие, освещенное последними лучами заходящего солнца. С замиранием сердца он оставил обувь у порога и сдвинул створку сёдзи.

– Явился, – процедил Киёхико. – Уж думал, ты сбежал. Я не нанимался присматривать за этим одержимым.

Как всегда колкие, слова соученика на этот раз действительно задели.

– Я бы ни за что не сбежал, – возразил он.

– Мне откуда знать? – Киёхико раздраженно передернул плечами. – Я о тебе вообще ничего не знаю.

И снова – прямо в цель. Ишинори нечего было на это сказать, и он молча сел перед спящим Хаято. Учителю удалось больше, и чернота спустилась на грудь, но один только ее вид ужасал.

– Я все исправлю, – тихо пообещал Ишинори. Веки Хаято оставались сомкнутыми, дыхание – слабым и прерывистым, будто ему снился страшный сон. Ишинори достал из рукава фарфоровый пузырек с запечатанным горлышком.

В комнате прибавилось людей: неслышно вошли Куматани-сэнсэй и Рюичи. Чувствуя на себе три взгляда, Ишинори медлил. Он мог казаться уверенным во всем, что делал и говорил, знать многое наперед, но он не знал, исцелит ли Хаято или же убьет его. Ему не хватало наставления, вот только никакой совет не помог бы сделать верный выбор. Ишинори снял печать с флакона, склонился над Хаято и влил лекарство в его рот.

Миг, другой, третий. Ишинори никогда так явно не ощущал течение времени. Хаято вздрогнул, но вместо того чтобы очнуться, забился в конвульсиях. Тело сотрясалось так яростно, что двум людям не удавалось удержать его на постели. Черные вены зашевелились, как змеи, то захватывая все больше участков, то уползая обратно под одежду. И пусть это длилось не так долго, как могло показаться, Ишинори весь взмок от напряжения.

Когда Хаято вновь затих, а тишину нарушало лишь хриплое дыхание, за спиной Ишинори раздался глухой удар – ни с того ни с сего Рюичи потерял сознание.

– Рюичи-сэмпай?! – вскрикнул Киёхико. Куматани склонился над старшим учеником и обхватил его безвольную руку за запястье.

– Жив, – констатировал он.

Ишинори не успел расслабиться, как снова за спиной зашуршало, и в следующее мгновенье на шее сомкнулись сильные пальцы...

С того вечера солнце трижды поднялось и трижды склонилось к закату. Хаято охватило безумие ки, и хоть яд в его теле начал отступать, прежним он так и не стал. Ишинори запомнил мертвую хватку на горле, а после все потерялось в тумане: голоса, жесты, люди. Всем своим существом он тогда ощутил чужое безумие, как свое, и этот хаос лишил его сознания. Возможно, к счастью. Вытерпеть страдания близкого человека тяжелее, чем свои.

Хаято пришлось запереть в одном и старых строений, когда-то принадлежавших заброшенному храму на горе. Оно находилось на достаточном удалении, чтобы крики не мешали оставшимся ученикам заниматься, только в такое время никто и не думал о занятиях. Ишинори догадывался, что Сога Киёхико винит его, и не потому что переживает за Хаято – едва ли его беспокоил «этот безродный», – а просто ему нравилось кого-то винить. К тому же Ишинори всегда был непогрешим, до этого дня. Куматани-сэнсэй разрывался между двумя пострадавшими учениками, писал старым знакомым, спрашивал совета. Ишинори видел, как он встревожен, даже больше – напуган. Их всесильный мудрый учитель все-таки еще слишком молод. Ишинори всегда смотрел на него снизу вверх. А заглянув прямо в глаза, увидел не мудреца, а просто доброго человека с мечтами.

Над Канашиямой сгустились мрачные тучи. А вместе с ними пришло важное решение, которое Ишинори следовало принять давно. Он снова закрылся ото всех и дни напролет работал. Ему предстояло совершить то, что когда-то погубило мать и превратило его собственную жизнь в непрерывный кошмар. Не тратя времени даже на еду и сон, он день за днем трудился над самым страшным своим творением – своим единственным наследством. А когда закончил, долго сидел прямо на холодной земле, ошеломленный тем, насколько на самом деле просто то, что может убить, и как тяжело то, что способно сохранить жизнь. Он знал это с раннего детства, но именно сейчас, придя к итогу, который долго откладывал, увидел в этом своеобразную иронию. Да, Ишинори создан вовсе не дарить жизнь. Он был рожден отбирать ее – и для этого судьба привела его в Фудзимикё. Так было правильно, так – справедливо.

Еще до рассвета Ишинори толкнул скрипучую дверь старого амбара и вошел. В темноте слышалось тяжелое дыхание и позвякивание цепи. Ишинори поставил фонарик-тёти́н^[19] на пол, и свет добрался до стоящей на коленях фигуры. Хаято наклонился вперед, до предела натянув цепи, тянущиеся от его запястий к крюкам в стене, и хрипло дышал, глядя на посетителя из-под спутанных кудрей. Обычных цепей хватало, ведь учителю пришлось еще и запечатать средоточие ки Хаято, чтобы в безумии он не навредил себе и всем вокруг.

– Я пришел тебя проведать, – натужно улыбнулся Ишинори и подошел так близко, что руки Хаято почти могли схватить его. – Почему ты не ешь? Это готовил я, не Киёхико.

В ответ Хаято по-звериному фыркнул и вдруг кинулся вперед в напрасной попытке вцепиться в лицо. Он вел себя так не первый день и не первую ночь, никого не узнавал, не разговаривал – только рычал. Лекарство все еще боролось с заразой, крепко впившейся в тело Хаято, пустившей корни в средоточии ки. Требовалось больше времени. Ишинори было невыносимо смотреть на друга, но он неизменно возвращался, чтобы принести еды, которую Хаято не ел, оставить воды и просто поговорить. Когда все засыпали, он тоже приходил сюда, как и сегодня.

– Все будет хорошо. Ты борешься и уже начинаешь побеждать, – сказал Ишинори. – Скоро остатки яда покинут тело, и твоя ки успокоится. Печать учителя упадет сама собой после этого. Ты снова станешь прежним.

Хаято фыркнул и мотнул головой, чтобы откинуть челку. Ишинори потянулся к его лицу, но так и не притронулся. Не имел права.

– Ты сказал мне, я не виноват и что в той, первой жизни деревню уничтожили люди из Фудзимикё, а не я. Ты говорил так радостно, с такой искренней верой, что я... я просто не смог возразить. Я не хотел тебя разочаровывать. Может, потому что ты не понимаешь меня сейчас, я наконец-то могу это сказать. – Ишинори опустился на колени перед Хаято, и тот повторил за ним, не сводя настороженного взгляда без тени разумности. Зазвенели, упав на пол, тяжелые цепи.

– Ты был прав и не прав одновременно. Это я. Я сжег деревню и всех, кто в ней находился. – Ишинори сглотнул. – Мое заклинание превратило все в пепел и даже убило нашего учителя. То, что со мной сделали в общине бессмертных... то, чем меня сделали... Я до сих пор не понимаю. Во мне никогда не было дара, я рос обычным ребенком, но их жуткие опыты, непонятные порошки, зелья что-то поменяли во мне, и Куматани-сэнсэй это увидел. Мое оммёдо нечистое, я очень хотел, чтобы оно помогало людям, но оно все равно тянется к разрушению. Уничтожить целую деревню было так легко, Хаято. Гораздо легче, чем исцелить одного человека. Ты непременно станешь презирать и ненавидеть меня, но не сильнее, чем я презираю и ненавижу сам себя. И все равно не могу не оправдываться. Что за глупость! Даже если я скажу, что наши близкие, наши соседи – все они уже перестали быть собой к тому моменту, разве это что-то изменит? Фудзимикё нашли меня, когда я в первый раз был в поместье Окамото, тогда я путешествовал без тебя, и это еще одно подтверждение, что мир, в котором мы сейчас живем, неправильный. Шпионы тут же доложили, что я лично создал лекарство от болезни деревенских и тем самым прошел проверку. Позже, когда мы все вместе побывали на ярмарке в Харе, ко мне подошли и сказали, что если я не вернусь «домой» сам, то они помогут мне вернуться. Я не понимал, на что они способны ради своей цели, хотя должен был. Кто еще лучше меня может это понять? Однако я стал беспечен и думал, что вместе с вами и учителем могу больше не бояться. Я ошибся.

Ишинори потребовалась пауза, чтобы успокоиться. Эта исповедь, больше перед самим собой, нежели перед другом, вытягивала из него душу. Вздохнув, он продолжил:

– Я редко спускался с горы навестить Ёко и Икудзи, поэтому не заметил, когда это произошло. Может, незадолго до письма, что я получил весной, может, гораздо раньше. Найти меня не было проблемой, поэтому следовало задуматься, почему Фудзимикё медлят аж с конца лета. Не думают же они всерьез, что я вернусь после того, чем маме пришлось пожертвовать ради моего спасения? Или же спасения того, что она оставила мне в наследство. – Он коснулся шеи и грустно улыбнулся. Хаято заворчал и снова дернулся вперед. – Они отравили всю деревню Каваками. Не пощадили никого, даже долгожданного ребенка Саяки. Постепенно каждый из тех, кого мы знали, превращался в куклу. Жизнь в них угасала, и ее место занимала мертвая покорность. Они стали марионеткам в руках мастера – господина Фудзимикё. Я никогда его не видел, но все в общине почитали его как божество. Но оправдывает ли меня это? Пусть я сжег ходячие трупы и, надеюсь, очистил огнем их несчастные души, случилось бы такое вообще, если бы не я? Если бы я не покинул общину, не встретил тебя, не остался в доме Ёко и Икудзи, не стал учеником Куматани-сэнсэя, не поверил в свою свободу. Их кровь на моих руках, и этого не изменить никакими доводами.

Ишинори все-таки коснулся горячей груди Хаято. Скованная энергия ки бушевала в нем в поисках выхода, а разум метался в темноте безумия. Это скоро пройдет. Ишинори сделал правильное лекарство, а еще принял правильное решение.

– То, что им нужно, находится на моем теле, – Ишинори снял бумажный абажур с фонаря и приготовил нож с широким лезвием, – и в моей голове. Сначала я сделаю так.

Он раскалил металл над пламенем свечи, откинул волосы на другое плечо и без жалости прижал лезвие к коже. Физическая боль показалась ему не страшнее пчелиного укуса. Она приносила облегчение и освобождение. Опустив руку, Ишинори столкнулся с внимательным взглядом Хаято.

– Теперь им придется быть со мной осторожнее, – через силу улыбнулся Ишинори.

Хаято втянул носом запах паленой кожи и отчаянно задергался. Их с Ишинори разделяло расстояние в один локоть, преодолеть которое они, наверное, уже не смогут.

– Давно надо было решиться – спокойно сказал Ишинори. – Когда тебе станет лучше, меня тут не будет. Живи счастливо, вкусно кушай, не оглядывайся на прошлое. Береги эти серьги как напоминание обо мне. Хорошо?

Говорить становилось все сложнее, в конечном итоге Ишинори плотно сжал губы и поднял с пола фонарь. Все, что должно было быть сказано, прозвучало, больше дел не осталось. Ишинори вернулся на северный склон, забрал все необходимое и обрушил свод землянки. Больше прощаться было не с чем и не с кем: учитель занят заботой о Рюичи, он поймет, почему Ишинори так поступил, и осуждать не станет.

Под покровом темноты холодной ночью конца осени Ишинори в последний раз спустился с горы.

* * *

Хаято сразу заподозрил неладное, когда, проснувшись, почувствовал ломоту в теле. Он помнил, как ждал Ишинори, вернувшись с болота, а вот после все путалось. Ему снился странный сон, в котором он слышал голос Ишинори, но не понимал ни одного слова и сильно злился. Потом был огонь, потом тоска. А потом Хаято проснулся.

В цепях.

– Эй! – позвал он. – Есть тут кто? Помогите!

Даже испугаться не получалось. Хаято был прикован к стене, и это напомнило эпизод из пребывания в поместье Окамото.

– Эй! Я здесь! – попробовал он еще раз. Его окружало запустение, сквозь окошко под крышей просачивался дневной свет, у ног стояла плошка с водой, а вокруг раскидана еда. И, как назло, заурчало в животе. Хаято напрягся, сжал кулаки и, призвав ки, вырвал крюки из стен. Намотал цепи на руки и собрался уже выйти, как в дверях столкнулся с Киёхико.

– Ох! – Тот отшатнулся, будто призрак увидел. – Не бей меня!

– Когда это я тебя бил? – фыркнул Хаято и посмотрел поверх его головы. – Почему я здесь? Где Ишинори?

Глазки у Киёхико забегали, и Хаято начал догадываться об ответе по крайней мере на второй вопрос.

– Где Ишинори?! – Он сгреб соученика за кимоно и дернул на себя. – Язык проглотил?

Киёхико даже не сообразил прибегнуть к духовной энергии, так и повис мешком. Хаято отпустил его и стремительно прошел мимо, срываясь на бег. Он знал гору, знал, куда бежать, чтобы выйти к дому учителя. Несмотря на разгар дня, Канашияма казалась безлюдной, будто все спрятались как в тот раз, когда он, еще маленький, пытался воссоединиться с Ишинори. Хаято остановился и услышал крик Киёхико.

– Он ушел! – словно бы радуясь чужому горю, его голос звучал с неуместным торжеством. – Твой Ишинори ушел навсегда!

И Хаято вспыхнул. Жар от него, видимый глазу красноватой дымкой, волной разошелся в стороны. Такая сильная вспышка ки едва не бросила Хаято на колени, но даже ее не хватило, чтобы унять ярость – и боль.

Он не почувствовал учителя и направился к пруду. С каждым шагом гнев испарялся, и им овладевала паника. Ишинори ушел, он все-таки сделал это. Почему? Разве теперь все не должно было наладиться? Яд больше не мучает его тело, они с Ишинори узнали правду друг о друге и о прошлом. Зачем теперь нужны дурацкие жертвы? Хаято добрался до водоема и на мостике перед беседкой увидел погруженного в медитацию Куматани Акиру. Его волосы были все так же распущены, но не блестели гладким шелком, а казались омертвевшими и тусклыми, как и взгляд, который он поднял на приближающегося ученика.

– Позволь для начала снять с тебя оковы, – предложил он.

– Нет. Лучше скажите, как вы могли отпустить Ишинори? Вы ведь понимаете, что он задумал? Понимаете, куда он пошел?

Куматани опустил голову, признавая поражение.

– Я оказался никудышным учителем, – тихо сказал он. – Кажется, кто-то предупреждал меня, что так и будет.

– Ваш брат?

– Акиёси? Ах, нет. – Куматани посмотрел на спокойную гладь воды и рассеянно улыбнулся. – Кто-то другой, но кто – я не помню.

– Может быть, его звали Сугисаки Рюноске?

– Я... – голос Куматани дрогнул. – Не знаю такого человека.

И все же он сомневался. Что бы ни происходило с этим миром, он начал давать трещину. Хаято мотнул головой.

– И все равно вы не должны были отпускать Ишинори!

– Так же, как не должен отпускать тебя идти за ним. Но ты пойдешь, и я тебя не остановлю. Я взял в руки судьбы детей, но ведь и своей собственной в них удержать не мог. Отныне не зови меня учителем, я не сумел заслужить это звание.

Хаято смотрел на него сверху вниз и все, что чувствовал, – сострадание.

– Вы были хорошим наставником и учителем, если бы не вы, умерла бы Ёко и мы с Ишинори не обрели место, какое не стыдно назвать домом. Человек, которого вы не можете вспомнить, просто не понимал вас до конца, но это здорово, что вы все равно поступили по-своему. Для этого нужна смелость.

– Говоришь как взрослый, – улыбнулся Куматани.

Хаято усмехнулся.

– В какой-то степени я старше вас, учитель. Хотя ума мне по-прежнему не хватает. И я пойду за Ишинори, понять бы только куда.

Куматани Акира поднялся и посмотрел ему в глаза.

– Между вам особая связь, и речь даже не о магии. Прислушайся к себе, и ты увидишь верный путь.

– Возможно, вы правы, – Хаято коснулся болтающейся в ухе сережки, – надо попробовать. Кстати, Рюичи-сэмпай не может знать о планах Ишинори? Уверен, с ним все советуются, я в том числе.

– Рюичи... – плечи учителя дрогнули. – Рюичи не просыпается.

Новость поразила Хаято. Их с Ишинори история была полна сюрпризов, но что могло произойти со старшим учеником, Хаято даже не догадывался. Со слов учителя, в тот момент, когда Хаято охватило безумие ки, Рюичи потерял сознание и с тех пор не приходил в себя. Вдруг показалось, что это может быть важно. Все как будто завертелось быстрее, и он перестал верить в совпадения. Надо взглянуть на Рюичи немедленно.

Возле дверей дежурил Сога Киёхико. Теперь, глядя на него, Хаято испытывал не презрение и не злость, а... тревогу. Сога Киёхико – невозможный человек. Ни Хаято, ни Ишинори не помнили такого ученика. Может, они зря так долго не придавали этому значения.

– Эй, не маячь тут, – Хаято окликнул его, – я хочу повидать сэмпая.

– Не пущу, – заявил Киёхико.

– Еще как пустишь. – Кулаки чесались съездить уже наконец по круглой прыщавой физиономии «соученика». Если он прибегнет к ки, Хаято в стороне не останется.

Однако Киёхико этого не сделал, Хаято с удивлением обнаружил, что его средоточие ки холодно. У него нет дара. Он не оммёдзи. Он... Что он делает на горе? Почему никто раньше этого не заметил?!

Хаято рванул вперед, грубо оттолкнул Киёхико и под его жалобы подошедшему учителю вошел в комнату. Рюичи лежал на постели, до пояса укрытый одеялом. От жаровни в углу исходило тепло, напольные светильники с двух сторон освещали неподвижное тело. Рюичи и правда будто спал, расслабленный и умиротворенный. Хаято и сам не знал, что ожидал увидеть, поэтому смущенно замер.

– Рюичи-сэмпай? – позвал он. – Хоть ты можешь объяснить, что происходит? Как же ты не вовремя заснул...

Он подошел ближе и опустился на колени. Руки Рюичи были сложены поверх одеяла, и Хаято захотелось коснуться их, чтобы убедиться, что сэмпай все еще жив.

– Стой! – завопил Киёхико. – Не прикасайся, мальчишка!

Хаято как молнией поразило. Он схватил Рюичи за руку и крепко зажмурился. В тот же миг плечо сжали пальцы Киёхико, Хаято ощутил его близость чуждой, инородной. Хотел стряхнуть, но только отпустил руку Рюичи, как тот открыл глаза.

– Рюичи-сэмпай?

– Рюичи-кун? – вторил ему учитель.

Рюичи сел, моргнул – и закричал.

Казалось, этот вопль исходит из самых глубин его души, громкий, отчаянный, наполненный страхом и болью. Хаято отшатнулся и упал к ногам Куматани Акиры, а тот замер, не зная, что делать. Когда все стихло, Рюичи выдохнул и, будто ничего и не было, сказал:

– Ну наконец-то.

Хаято успел позабыть звучание его голоса, возможно, поэтому показалось, что с ним что-то не так.

– Рюичи? – ошеломленно спросил учитель.

– Ты не узнал меня? – Рюичи перевел на него взгляд. – Это же я, Рюноске. Твой друг Сугисаки Рюноске.

Хаято схватился бы за голову, не упирайся он руками в пол. Какой еще Рюноске? Откуда? Он поднялся на ноги и оглянулся.

– Учитель? Вы понимаете, о чем он говорит?

Что он вообще снова говорит, можно было и не уточнять.

– Не помню, чтобы обращался к тебе, мальчишка, – перебил «Рюноске». – Акира. Акира, почему ты молчишь?

На учителе не было лица. Хаято заметил, что Киёхико куда-то подевался. Пока двое смотрели друг на друга, он спросил:

– А где Сога Киёхико? Он только что был здесь.

– Кто? – Куматани отмер и недоуменно нахмурился. – На горе нет никого с таким именем.

– Да вы издеваетесь?! – воскликнул Хаято.

– Как ты разговариваешь с учителем? Тебя не учили почтению? – повысил голос Рюноске. Хаято уже не сомневался, что он действительно непонятным образом появился в теле Рюичи. Сэмпай не позволял себе быть грубым ни с кем.

– Мне надо выйти, – наконец решил Куматани.

– Стой! Акира, подожди! – Рюноске тут же растерял всю спесь и потянулся к нему, но слабое тело подвело, и он распластался на полу перед Хаято. – Не покидай меня снова!

Очевидно, этим двоим надо было поговорить, и только Хаято мог сейчас помочь им разобраться. Может, заодно станет понятно, как они с Ишинори с этим связаны. Однако чем дольше Хаято медлил с погоней, тем дальше уходил Ишинори. «Между вам особая связь, и речь даже не о магии. Прислушайся к себе, и ты увидишь верный путь». Оставалось только верить и пытаться поступать разумно, а не на эмоциях.

А это была почти непосильная задача.

Глава 31. Проклятый одержимостью

Чуть позже, когда с Хаято сняли цепи, а Рюноске (непривычно было обращаться так к Рюичи) сменил одежду и перекусил тем, что нашел, все собрались в доме учителя. Некому было заняться чаем, и на столике между ними лежали лишь старые письма. Куматани Акира волновался и не мог этого скрыть, Рюноске выглядел не менее беспокойно. Оставаясь внешне старшим учеником по имени Рюичи, в жестах и мимике он изменился, напоминая надменного аристократа из прошлого. Хаято, хоть и повзрослел с тех пор и обрел невероятный опыт множества жизней, снова ощутил себя рядом с ним бесполезным деревенским сиротой. Гадкое чувство.

– Объясни, почему ты в теле Рюичи, – решил Хаято положить начало разговору. – И куда пропал Сога Киёхико?

– Оба этих человека – это я, – загадочно ответил Рюноске. Даже в роли допрашиваемого он держался с достоинством столичного оммёдзи. – Две стороны моей души: спокойствие и опыт в одном теле и... не самые мои лучшие черты в другом. Этот Рюичи – не тот, кого вы прежде знали, как и все вокруг вас. Окружающий вас мир – лишь отражение настоящего, и его создал я.

– Подожди-ка, – остановил Хаято. – Мы живем типа как... в иллюзии? Типа «Матрицы»? – Он помотал головой. – Нет, забудьте про «Матрицу».

– Если ты о том, что все вам лишь грезится, то нет. Горы, леса, люди – все реально. Но создано из ткани мира истинного, первичного, где Акира подобрал троих детей, один из которых принес с собой погибель, и отголосков пережитого в прошлом и будущем.

– Ишинори невиновен! – вскипел Хаято.

– Ты так в этом уверен? Попробуй задуматься, глупый мальчишка, может, вспомнишь чего.

Куматани тихо кашлянул, привлекая внимание.

– Боюсь, я все еще не понимаю, – признался он. – Кто такой Сугисаки Рюноске и о какой погибели речь?

Ответы на эти вопросы были одновременно простыми и нет. Рюноске помолчал немного, собираясь с мыслями, и заговорил:

– Меня зовут Рюноске из благородного рода Сугисаки из Хейан-кё. Мы с тобой были дружны с ранних лет, вместе постигали тайны оммёдо и вместе мечтали о том, какое великое и славное будущее нас ждет. Мне казалось, я знаю все о тебе, Акира, что мы мыслим одинаково и видим одну цель на двоих. Но позже я понял, как ошибался. С чего-то вдруг ты решил, будто бы служба в Оммё-рё унижает само понятие оммёдо, и сбежал из столицы в эту невыразимую глушь.

– Ты не прав, кем бы ты ни был, – поспешно возразил Куматани. – Дело не в унизительности службы в Департаменте как таковой, а в том, что ценность оммёдзи стала выражаться исключительно в его статусе и приближенности к императорскому двору. Мы все дальше и дальше отходим от народа, который призваны защищать. Погрязли в светских церемониях, зависти и жадности. Я просто не хотел, чтобы мои знания зачахли, задавленные ими.

– Выходит, я и правда плохо знал своего друга, потому что так и не принял твой выбор. Ты все еще не помнишь меня, надеюсь, к концу рассказа пелена спадет с твоих глаз, Акира.

Хаято молча выслушал рассказ о том, как Рюноске нашел Куматани Акиру на тогда еще пустой горе, как пытался уговорить вернуться. В той же части истории у Куматани появился первый ученик – сирота по имени Рюичи. После произошла встреча с Хаято и Ишинори, болезнь Ёко, которая повлекла за собой появление и второго ученика, Ишинори. О Хаято и его упорстве Рюноске высказался без прежнего презрения, но и одобрения Хаято не дождался.

– Трое детей! – воскликнул он, не сдержав чувств. – Мне ли не знать, что ты и о себе-то едва мог позаботиться. Твоя рассеянность была у всех на слуху во время обучения.

Куматани смущенно улыбнулся.

– Похоже, ты и впрямь знаешь обо мне многое.

– Я тот, кто затыкал рты самым болтливым, – ответил Рюноске. – Хотя тебе, кажется, было все равно.

А вот дальше он поведал то, чего Хаято прежде не знал.

– Твой бунт был ярким и заметным, но и я не во всем идеален. В то время меня сильно манило темное колдовство. Становиться черным оммёдзи я, само собой, не планировал, но даже среди запрещенных заклинаний можно найти полезные. Я верил, что могу преобразовать зло в добро, и мой разум заполнила идея переработать ритуал воскрешения из мертвых. Существующее, Тайдзан-фукун, слишком сложное, оно не каждому под силу. Я верил, что сделаю возвращение к жизни более доступным.

Хаято открыл было рот, но не решился прокомментировать его заносчивость. Высоко метил этот Сугисаки Рюноске.

– Я не мог найти удачного момента, чтобы поделиться с тобой наработками. На своей Канашияме ты постоянно был чем-то занят, твои мысли витали далеко от моих забот, и эти шумные дети требовали внимания. Если бы я мог предсказать, к чему все приведет, я был бы настойчивее. Я бы точно смог тебя уберечь.

В его голосе звучала такая неподдельная тоска, что все былые обиды потеряли значение. Хаято разделял с Рюноске это сожаление. Если бы предвидел. Если бы смог уберечь. Сказать бы, что прошлого не изменить, но, кажется, именно это и происходило.

– В ту ночь я должен был быть вместе с Акирой, – продолжил Рюноске. – Но решил вернуться в столицу. Возможно, боги наказали меня за заносчивость, потому что в пути меня охватило беспокойство. Я велел повернуть повозку, однако как бы быстро мы ни мчались, огонь я увидел раньше, чем добрался до Каваками. Все, что я скажу дальше, причинит тебе боль, Акира, но я должен закончить рассказ.

Когда Рюноске прибыл на место, дома уже горели вовсю. Яркое пламя превращало ночь в день, искры летели в черное небо и смешивались с блеском звезд. Хаято слушал и живо представлял те события. Сейчас, как никогда прежде, они ясно вырисовывались перед глазами.

– Я не успел, – покаялся Рюноске, – и очень виноват в этом. Ишинори стоял там, среди догорающего пожарища, покрытый пеплом и гарью. В тот миг мне почудилось, что передо мной демон Ёми, так страшен был его вид. Этот ребенок всегда казался мне жутковатым, я говорил, что тащить его на гору – ошибка.

– Иши... – проронил Хаято и замолк.

– Его окружала совершенно дикая, чудовищная ки. Не видел бы сам, не поверил, что люди могут обладать столь убийственной мощью. Такая ки способна нести лишь разрушение. Он сжег свою деревню и всех жителей – готов поклясться в том, что это так. Другой ученик, – Хаято вздрогнул, – стоял перед ним на коленях и рыдал. Я узнал его, упрямого мальчишку Хаято. До меня доносились обрывки фраз, но я быстро перестал слушать, потому что почувствовал тебя, Акира. Ты был еще жив, но стоило мне найти тебя среди пышущих жаром руин, как ты испустил дух. Скажи теперь, разве мог я не воспылать ненавистью к этому чудовищу? В мире не существовало человека, который бы ненавидел настолько же сильно, как я возненавидел Ишинори. И все же важнее, чем уничтожить его, было вернуть тебя к жизни, мой друг. Я забыл все сомнения и воспроизвел свое новое заклинание. Я не знал, сработает ли оно, ведь до этого ни разу его не испытывал. Могло произойти что угодно, но я верил, что верну тебе подло украденную жизнь. Одной только моей веры должно было хватить на сотни ритуалов Тайдзан-фукун.

Рюноске замолчал, закрыв лицо руками. Он был напряжен и вместе с тем совершенно разбит, будто заново вернулся в миг своей беспомощности. Хаято тоже был там, переживал собственное падение. Он стоял коленями в грязи и видел перед собой озаренное красным пламенем лицо Ишинори. Что они говорили друг другу? Он не мог вспомнить. То, что осталось в памяти, было слишком страшным. «Правда, красиво? – звучало мертвым голосом. – Тебе тоже нравится? Тебе нравится, Хаято-кун? Это все для тебя...»

Это не могло быть правдой. Не могло.

– Веры не хватило, – справился с собой Рюноске, его голос зазвучал хрипло. – Но зато ненависти хватило сполна. Она заменила мне ту часть ки, которой не доставало для завершения заклинания. Я не успел понять, что натворил, и лишь много позже, скитаясь бестелесным духом по разным мирам, я пришел к мысли, что оказался слишком слаб. И в то же время – мои чувства были слишком сильны. Я не вернул Акиру к жизни, но создал жизнь, в которой он еще не умер. Сам же я... исчез. Мое тело перестало существовать, а моя ненависть нашла себе новое вместилище. Мне жаль. – Он повернулся к Хаято и склонил голову. – Мне жаль, что я проклял тебя своей одержимостью.

– В... в каком смысле? – не понял Хаято. – Что-что ты сделал?

– Злоба или обида одного человека способны захватить другого и пожирать его, разрушая все внутри и рядом с ним, – внезапно произнес Куматани слова урока, данного когда-то ученикам. – Хаято стал одержим чужой ненавистью, не понимая этого. И пока он не мог осознать своего положения, не мог и бороться с ним.

– Верно, – кивнул Рюноске. – Мне стало известно, что мой ритуал имел и другие последствия: Хаято умер, но моя ненависть не дала его душе успокоиться и отправила бродить по разным своим воплощениям в поисках цели.

– Ишинори, – выдохнул Хаято. – Я искал Ишинори, чтобы убить. Получается... Получается, это было не мое желание?

– В тебе была подходящая почва. Вероятно, хотя бы на краткий миг, но ты тоже испытал ненависть к своему другу. И тогда заразился. Прости.

Он извинялся. Хаято хотелось рассмеяться ему в лицо, но смех застрял в горле. Столько исковерканных жизней ради чувства, которое ему даже не принадлежало! Да, Рюноске имел право на эмоции, но было ли истиной то, что он увидел в горящей деревне?

Что же тогда говорил Ишинори? Что-то очень важное.

– Не нужны мне твои извинения, – бросил Хаято. – Я знаю, что Ишинори никого не убивал, а если и сделал это, то имел на то причину. Я найду Ишинори и прямо спрошу. Можешь дальше вариться в своей злобе.

Хаято поднялся на ноги и посмотрел на Рюноске сверху вниз.

– Если ты остановишь своего друга, то я потеряю своего, – сказал тот.

– То есть ты ни капельки не сожалеешь?

– Сожалею. Я сожалею, что принес страдания, но не жалею, что вернул Акире жизнь. Не хватало лишь самой малости для полного счастья. Вы с Ишинори дали мне ее.

Хаято посмотрел на учителя. Он был тих и молчалив, по лицу не поймешь, как он относится к услышанному. Верит или нет? Вспомнил что-то, или для него все звучало бредом двух сумасшедших?

– Учитель... – проронил Хаято.

– Я просто пытался вернуть все на свои места, – тут голос Рюноске прозвучал почти виновато. – Ты вообразить не можешь, что я пережил, раз за разом попадая в реальность, где все повторяется с теми или иными отличиями. Я ни на что больше не мог повлиять, зеркальные миры множились, но не приносили желаемого, а я был лишь духом, сознанием, обреченным смотреть на дело рук своих.

– Мне тебе посочувствовать? – съязвил Хаято. – Вообще-то мне не легче было. Заканчивать каждую из ста жизней, не дожив и до двадцати, в ненависти к человеку, которого поклялся когда-то защищать. Не выставляй себя единственной жертвой!

Он совсем перестал видеть перед собой сурового надменного аристократа и разговаривал с ним соответствующе.

– Твое имя преследовало меня повсюду, – Хаято ткнул в него пальцем. – Видно, где-то глубоко в душе я знал, кого стоит винить в своих бедах.

Рюноске насупился. Лицо Рюичи отличалось подвижностью, и сейчас по нему легко читалась обида – и стыд, как ни странно.

– Ишинори не был виноват, вот в чем твоя самая большая ошибка, – подытожил Хаято уже спокойнее. – Виноваты люди из Фудзимикё, прямо или косвенно.

– Это не имеет значения, – вдруг покачал головой Рюноске. – Я добился идеала, насколько было возможно. Я снова я, Акира жив, и мы знаем, когда и как он умрет, так что я просто не дам этому случиться.

– А что будет с нами? – спросил Хаято. – Ишинори прямо сейчас, скорее всего, идет один бороться с целой сектой. Фудзимикё никуда не денется. И что будет с нами, если мы умрем здесь? Куда мы отправимся дальше, если этот мир ненастоящий?

Рюноске пожал плечами.

– Не знаю. По мне, хоть даже мы потом растворимся без следа, главное, что я спас Акиру.

Молчавший до того Куматани поднял голову и посмотрел на него с проблеском узнавания во взгляде. Хаято почувствовал это как щелчок вставшего на свое место кусочка пазла.

– Рюноске, – сказал он. – Сугисаки Рюноске.

– Да, это я! – образовался Рюноске. Он тоже это почувствовал.

– Я не стоил таких жертв, – грустно улыбнулся учитель. – И уж тем более не стоил того, чтобы ломать судьбы других людей. У каждого человека свой путь, и он должен по нему пройти. То, что происходит, неправильно.

– Акира? Что ты такое говоришь?

– Если ты правда мой друг, ты должен это остановить, – твердо произнес Куматани. – Я выслушал тебя, и у меня нет оснований не верить. Ведь я и сам чувствую, что ты – особенный для меня человек, и вовсе не потому, что выглядишь как мой первый ученик. Твоя ненависть никуда не денется, даже если мы проживем долгую счастливую жизнь здесь, все вместе. Она останется и продолжит тянуть Хаято и Ишинори дальше, сильнее отравляя их души и заставляя причинять друг другу боль. Как их учитель... Как их бывший учитель, я не могу смириться с этим.

– Ты что, не понял?! – взвился Рюноске. – Ты мертв там! Пытался остановить своего ученика, и твоя жизнь оборвалась. Мне все равно, был ты им убит, или это произошло как-то иначе, я не готов отказаться от всего, чего наконец добился!

– Даже ради меня? – тихо спросил Куматани.

Рюноске не смог ответить. На его лице гнев, обида, страх, понимание, ужас сменяли друг друга, пока он пытался найти в себе ответ. Поэтому за него сказал Хаято:

– А я не намерен оставлять все как есть. Простите, учитель, мне жаль, что с вами это происходит, но я поклялся защищать Ишинори, он – моя семья. Мне не будет покоя, если я дам ему совершить глупость.

Пока не передумал, он выскочил из дома. Холодный ветер ударил в грудь, будто молил остановиться. Странно и дико было ощущать это и понимать – ветер дует в придуманном кем-то мире. Деревья, гора, небо существует здесь и сейчас, потому что так захотел Сугисаки Рюноске, человек, сошедший с ума от горя. В душе всколыхнулась ярость, но теперь Хаято уже не мог сказать – злится он сам, или злость пришла к нему извне против его воли. Подумал о Ёко и Икудзи. Получается, Рюноске и их воспроизвел. Как он вообще добился такого? Он бог, что ли, или кто?

– Дерьмо! – Хаято пнул камешек, и тот по широкой дуге улетел в сухие придорожные кусты. – Я его даже ненавидеть не могу! Чтоб ему пусто было!

Кусты зашевелились, и Хаято заткнулся. Он уже спустился с горы и, почти добравшись до перекрестка, совсем потерял бдительность.

– Эй, выходи, – велел он, призывая ки. – Выходи по-хорошему!

Стало тихо, а потом на дорогу выбрался смутно знакомый юноша. Точно!

– Ютака? – припомнил Хаято и нахмурился. – Откуда ты здесь взялся?

Ютака был личным слугой торговца Окамото Такаюки, в чье поместье Хаято с Ишинори заманила куноичи Сэй при поддержке капитана вокоу Итагами. Ютака был повинен в отравлении целой деревни и в сговоре с китаянкой Лин Юй, задумавшей убить Окамото. Тогда юноше удалось сбежать, и Хаято был уверен, что племянник Окамото поймает его и сдаст властям. Но, видно, у него нашлись другие заботы.

– Не убивайте меня! – вскинул руки Ютака и сразу же низко поклонился. – Я здесь не по своей воле.

– И кто же тебя послал?

Ютака, не распрямляя спины, ответил:

– Когда я сбежал из поместья, меня нашли люди из общины бессмертных...

– Фудзимикё! – вырвалось у Хаято. Он разом растерял весь скепсис.

– Так они представились. Их интересовало все, что я знал про вашего друга. – Ютака поднял на Хаято свое смазливое лицо. – Я не мог им противиться, иначе меня ждала смерть. Но это очень дурные люди. Настоящие демоны в человеческом обличье.

Ютака еще не все сказал, но в голове у Хаято быстро-быстро складывалась картинка. Фудзимикё во что бы то ни стало собирались вернуть Ишинори, задействовали всех подряд, при этом продолжая сохранять скрытность. Ютака близко столкнулся с Ишинори, и его тоже заставили стать глазами секты вне общины.

– И давно ты следишь за нами?

– С конца лета.

– Дерь... – Хаято осекся и помотал головой. – С ума сойти можно. В этот раз хотя бы не только я один ничего не замечал.

– Ишинори-сан покинул гору, – произнес Ютака. – Я видел. Вы с ним были добрее ко мне, чем остальные. Я не хочу больше иметь дел с Фудзимикё и собираюсь бежать, но сначала отведу вас к другу.

Хаято не смел верить своей удаче. Ютака смотрел на него прямо и решительно, видно было, что ему надоело унижаться: сначала перед жестоким взбалмошным хозяином, потом перед Фудзимикё. Во взгляде Ютаки горел огонь, и Хаято кивнул.

– Хорошо. Мне надо взять кое-какие вещи и попрощаться. Встретимся на этом же месте, я скоро вернусь. И не вздумай обмануть – прокляну.

Испугался Ютака или нет, проверять не стал – побежал в деревню. Как бы ни было велико искушение отправиться за Ишинори немедля, сначала, как и сказал, Хаято хотел попрощаться с семьей. Грустно не было. Наверное, Хаято разучился привыкать, меняя одну жизнь на другую, даже не успев стать взрослым. Но глядя сейчас в обеспокоенное лицо Ёко и слушая голос отца, охрипший с возрастом, Хаято не мог не думать о том, что ему жаль. Жаль, что он отказывался принять сладкую иллюзию, где все еще можно изменить, ведь он так в это верил! Собирался остановить трагедию, но если он так поступит, будет ли это правильно? Рюноске уже раз пошатнул основы бытия, и что вышло? Никто из них по-настоящему не обрел счастье: сам Рюноске витал где-то бесплотным духом, сходя с ума от невозможности все изменить, а в итоге распался на две части – «Рюичи» и «Киёхико»; Куматани его вообще не помнил; страхи Ишинори никуда не делись, а Хаято носил в себе чужую одержимость. Будет ли дальше лучше, никто не знал. Хаято в этом сомневался, а неопределенность уже успела изрядно выбесить.

Он ничего не сказал родителям, но по его лицу, торопливости и свертку с вещами те поняли, что все серьезно. Они благословили его, и тяжесть этого последнего благословения сопровождала Хаято на пути к перекрестку.

Ютака ждал, прячась за кустами.

– Куда идти? Веди, – велел Хаято.

– Нам понадобятся лошади, чтобы его нагнать, – робко заметил Ютака. – Где поблизости можно ими разжиться?

Это было той еще задачкой.

– Отправимся в Хару, – решил Хаято. – За хорошее предсказание одну лошадку не пожалеют.

До деревни Хара добирались пешком, Ютака уверял, что Ишинори не мог миновать этой дороги, и они не разминутся. Говорил складно, да и Хаято хотелось верить, иначе все станет совсем беспросветным. В остальном, что не касалось ответов на вопросы, Ютака предпочитал помалкивать. Хаято только узнал, как несладко ему жилось все это время, – Фудзимикё со своими пешками не церемонились.

– Почему ты сразу не сбежал? – спросил Хаято на привале. К рассвету они планировали добраться до Хары, но Ютаке требовался отдых чаще, чем Хаято. Грея руки у костра, юноша ниже опустил голову.

– Легко вам говорить. Кто я такой? Беглый преступник. К тому же у меня осталась семья, я все еще надеюсь выкупить сестер и найти им пусть небогатых, но мужей, чтобы они больше не знали горя и унижений.

Хаято пошевелил золу палкой, и в поднявшихся языках огня увидел Ишинори из прошлого.

– Поверь, я ничем от тебя сейчас не отличаюсь, тоже наворотил дел, оказался втянут не пойми во что. Друга вот потерял. Никакое оммёдо мне тут не поможет.

Ютака, кажется, не поверил, но Хаято в целом было все равно. Он принял от него флягу и жадно глотнул бодрящую холодную воду. Чем сильнее они удалялись от Канашиямы, тем тоскливее становилось на душе. Может, и не стоило оставлять учителя наедине с Рюноске. Учитель, он добрый, его обмануть – раз плюнуть, только надави на жалость.

– Как же достало! – вполголоса прорычал он и отшвырнул палку. Повинуясь движению руки, пламя поднялось выше, плюнуло в небо снопом искр и с шипением погасло. – Этого еще не хватало...

Ютака сидел ни жив ни мертв. Он не почувствовал всплеска ки, которую Хаято не сумел вовремя обуздать, ему, наверное, случившееся показалось дурным знаком или играми злых духов.

– Ладно, посидели и хватит. – Хаято поднялся и размял плечи. Холод приближающейся зимы всерьез взялся за дело, землю приморозило, и долго на одном месте лучше не оставаться. Ютака и сам уже, скорее всего, пожалел, что вызвался помочь, но, к его чести, не жаловался, только выглядел подавленным. Может, устал.

До рассвета еще оставалось время, если поторопятся, с первыми лучами солнца их понесут дальше резвые лошадиные ноги.

– Снег пошел, – тихо сказал Ютака. Хаято с удивлением посмотрел наверх, и на нос ему приземлилась маленькая снежинка. Пока Ютака затаптывал следы костра, снежинок стало больше, они роились вокруг, напоминая тот день, когда Ишинори нашел его на лесной тропинке. Хаято подставил ладонь, но ветер сносил снежинки в сторону, никак не давая ощутить их быстрые ледяные уколы.

– Надо идти, – наконец опустил он руку. – Такими темпами нас тут заметет, и мы никогда не догоним Ишинори.

Он сделал шаг и покачнулся. Рой белых мух завертелся вокруг, размывая очертания деревьев вдалеке и Ютаки, угрюмо стоящего над кострищем.

– Неужели вы ничего не поняли? – спросил он, и Хаято, отмахнувшись, едва не упал. Снег мешал видеть, но ноги ослабли явно не от внезапной метели. – Я же намекал вам. Я правда намекал.

О чем он? Хаято пытался рассмотреть его лицо, но все было белым, мельтешащим, нечетким. Даже черное небо пропало за непрерывно сыплющимися крупными, как перья, снежинками.

– Ютака! – прорычал он. – Где ты? Покажись!

Голос юноши раздавался сразу отовсюду и все сильнее искажался.

– Мне уже не вернуться к прежней жизни, не увидеть мать и сестер, – говорил он из-за искрящейся пелены. – Но я все еще могу не дать причинить им вред. Вы же понимаете меня?

Хаято не мог сосредоточиться. Стало казаться, что и метель – не настоящая, как и все, что его окружало. Он чувствовал себя непроходимым идиотом. Настолько тупым, что это было даже почти смешно.

– Лучше не подходи, – предупредил Хаято, слепо щурясь. – Я...

Толчок в грудь лишил его равновесия. Ки не отзывалась, и вот тут-то стало по-настоящему страшно. Ютака не собирался искупать свои грехи и вести его к Ишинори. Только дурак поверил бы в такое. Предавший раз, предаст снова, какова бы ни была причина.

Еще один удар в грудь, и Хаято совсем теряется в пространстве. Вода! Не стоило пить чужую воду, но и тут Хаято оплошал. Ишинори бы схватился за голову и обозвал его последними словами. Но Ишинори здесь нет и, похоже, никогда не было.

– Простите, – попросил Ютака.

– Да пошел ты...

Удар ножом Хаято ни с чем бы не спутал. Такой смертью он уже умирал. Боль была похожа на огонь, распространяющийся от места удара. Его хватило как раз на то, чтобы окончательно пошатнуть Хаято, и тогда из-под ног вдруг ушла опора. Проклятый снег скрывал собой все, Хаято не понимал, что и как произошло, но тем не менее он летел вниз, а над головой рассыпалось белыми искрами темное безразличное небо.

Глава 32. Связь душ

Ему виделось окрашенное заревом пожара небо над родной деревней. И Ишинори, сжимающий пальцы так, что, если бы не треск сгорающих домов, можно было услышать хруст костей. Да, так все и было. Хаято стоял на коленях, потому что силы покинули его, а отчаяние прибило к земле. Ишинори не решался подойти, лишь смотрел издалека, окруженный дымом и огнем. Окруженный погибелью, которую принес с собой.

Хаято не мог мыслить здраво, его сознание затуманила боль – абсолютная и всепоглощающая, как тьма, глубокая и невыносимая, как смертельная рана. «Почему? – билось в его в голове. – Почему так? Почему он? Почему?» Только ответов не было. И тогда Хаято закричал, всего на мгновение позволил ярости и слепой ненависти охватить себя. Впервые в жизни направил эти чувства на единственного друга.

– Почему?! – выкрикнул он. – За что ты с так с ними?!

Волны жара колыхали белые волосы Ишинори, посреди пылающего ада он все равно оставался чистым, светлым, неземным. Как призрак.

– Прости, – проронил он, и до Хаято донеслись даже не слова, а намек на них. – Я не мог иначе. Ты не поймешь... Иначе было никак. Они убили всех, кого мы любили, а мы даже не заметили. Хаято! Мне так жаль. Так жаль!

– Я тебя не слышу, – Хаято обхватил голову ладонями и крепко зажмурился, – не слышу!

– Правда, красиво? Тебе тоже нравится? Тебе нравится, Хаято-кун? Это все для тебя...

Это звучало в ушах Хаято, а в действительности Ишинори, захлебываясь не пролитыми слезами, сказал ему:

– Это так ужасно! Но зато ничего не останется. Как мне объяснить тебе, Хаято-кун? Это все для того, чтобы освободить их души. Теперь они свободны.

Однако в памяти Хаято нашлось место лишь для одной правды, и она принадлежала другому человеку.

Хаято открыл глаза и с удивлением понял, что не умер. Сквозь окно под крышей светило яркое солнце, воздух был морозным и свежим. Пахло знакомо – рыбой, солью, морем. Показалось, что все было только сном и они с Ишинори в рыбацком поселке спасают пропавшего учителя. И чем дольше Хаято лежал, впитывая звуки и запахи, тем в большее замешательство приходил. Ему ведь это не мерещится? Далекий шум волн был слишком настоящим для воспоминания, но рана, нанесенная Ютакой, тоже болела весьма реально, так что в итоге Хаято отбросил сомнения, открыл глаза и сел.

Его окружала скромная, почти нищенская обстановка рыбацкого жилья. Эти сети в углу, должно быть, помогала плести юная Фумино, и Хаято как наяву увидел ее беспокойные тонкие пальчики, ловко связывающие узел за узлом. Да, определенно он каким-то волшебным образом очутился на побережье, хотя последним запомнил дно присыпанного снегом оврага далеко отсюда.

Он осмотрел себя – раненое плечо перевязали недавно, кровь только-только выступила на ткани – и поднялся. За пределами хижины ветер сбивал с ног, ледяной и пронизывающий до костей, серое море гулко перекатывалось волнами так близко, что его можно было увидеть с пригорка, если бы не низкие домишки. Хаято поежился от холода и поковылял на поиски людей.

Вскоре он узнал, как ему повезло: рыбаки помнили оммёдзи, отвадивших от деревни беду, и забрали раненого «бродягу» у торговцев, в свою очередь не прошедших мимо и спасших замерзающего юношу, припорошенного свежим снегом. Так череда добрых дел привела Хаято сюда. Да и, как оказалось, предательский удар ножом был пустяковым, будто нанесший его нарочно не хотел убить, а только ранить. Впрочем, Хаято еще слишком злился на Ютаку, чтобы прощать после внезапного приступа «милосердия». Если они увидятся снова, мало ему не покажется.

Вдруг ветер донес откуда-то отголосок песни, и Хаято настороженно завертел головой.

– Это моя дочь, – успокоил его Буничи, в чьем доме Хаято снова жил. – Каждый день поет на утесе, бедняжка. Ее сердце до сих пор не исцелилось.

Женский голос смолк, или Хаято просто перестал его слышать. Он помнил, по какой причине страдало сердце Фумино, – его разбила безответная любовь к юноше, который в итоге бросил обеих девушек, и бедную, и богатую. Хаято узнал у Буничи дорогу и направился прочь из деревни, где извилистая тропа поднималась на утес, нависший над бушующим морем. Еще на середине подъема он услышал песню Фумино и почувствовал в ней скрытую силу. Солнце светило по-зимнему ярко, но без тепла, лаская холодными лучами девичью фигуру, застывшую с раскинутыми в стороны руками в одном шаге от падения. Ветер играл с ее волосами, хлопал рукавами, трепал подол. Фумино казалась видением, посланным заманивать глупцов в морскую пучину.

– Я помешал? – спросил Хаято, когда девушка замолкла и опустила руки. Ветер ударил в спину, подталкивая вперед, и Хаято сделал еще один шаг.

Фумино обернулась, и на Хаято посмотрели неожиданно мудрые, взрослые глаза на юном личике.

– Море сказало мне, что вы вернетесь, – произнесла она без улыбки.

– Море сказало? – не понял Хаято.

– Море говорит со мной, – Фумино отвела от лица растрепанные волосы, показав ворох плетеных браслетов на тонком запястье, – всегда говорило, но я неправильно слушала. У каждой волны свой голос, вы знали?

Она сошла с ума от горя? Хаято бы так и подумал раньше, но именно песня Фумино успокоила бурю и не дала им утонуть. Да и Хаято ли подозревать кого-то в безумии? В таком случае он среди них – самый главный.

– И оно предупредило тебя о моем появлении? – спросил он.

– Вы пробудете здесь меньше времени, чем потребуется солнцу, чтобы подняться из моря и вновь уйти в него, – ответила Фумино. – И оно уже вышло.

Она снова повернулась лицом к бесконечному водному простору, Хаято встал рядом и заметил, как вдалеке небо медленно начало окрашиваться красным. Приближался час заката. И не сразу глаз выхватил на линии горизонта крохотную точку – корабль!

Фумино указала на нее рукой.

– Я буду петь для вас, чтобы море стелилось шелком и ветер обнимал паруса, – улыбнулась она. – Море сказало мне, что вас ждет большое испытание, и оно изменит все.

Едва ли она понимала, насколько масштабно это – «все». Хаято смотрел на девушку и думал о том, что станет с ней, с ее семьей, деревней, когда они с Ишинори разобьют созданный Рюноске мир? Исчезнут? Почувствуют ли они это, или в мгновение ока растворятся в вечности?

Должен ли Хаято переживать об этом, если сердце верит, что поступает по совести?

– Спасибо, – в итоге сказал он. – Спасибо тебе за все, Фумино-тян.

Девушка отвернулась и тихо затянула мелодию без слов.

Корабль приблизился к берегу через пару часов. День сменился вечером, промозглым и неуютным, как все вечера на пороге зимы. Ветер поумерил пыл, и волны мягко покачивали палубу под ногами. С потемневшего неба сыпалась мелкая снежная крупа. Голос Фумино будто застыл в воздухе, и хоть песня уже отзвучала, Хаято продолжал ощущать ее магию.

Из каюты вышел седовласый Ёкура, старший среди вокоу, сейчас, наверное, именно он возглавляет команду. За ним вышла Сэй, а к ним присоединился здоровяк Тацуоми. Хаято не рассчитывал снова увидеть этих людей и не смог скрыть удивления, потому что Сэй криво, не по-женски, усмехнулась.

– Я уж думала, ты струсишь, – сказала она.

– Еще чего, – буркнул он. – А ты заделалась морской разбойницей?

Сэй пожала плечами, на лице – ни тени эмоций, будто это застывшая маска.

– Ну что, колдун, – бросил ему Ёкура, – знаешь теперь, кто убил Итагами? Если нет, мигом пойдешь на дно.

Другие вокоу молчали, но смотрели кровожадно, будто только и мечтали отправить чужака за борт. Вода была слишком холодной для купания, поэтому Хаято постарался встать поувереннее, прежде чем сказать:

– Да, знаю. И если вы меня туда доставите, я заставлю их ответить за все преступления.

Он почти произнес «убить их», но не смог. К счастью, заминку заметила только Сэй, и уголки ее губ дрогнули.

– Чем поклянешься? – набычился Великий Тацуоми, с которым у Хаято с самого начала не заладилось.

– Своими будущими жизнями, – не задумываясь ответил он. – Пойдет?

Вокоу переглянулись, а потом посмотрели на капитана.

– Пойдет, колдун, – кивнул Ёкура.

– Но чтоб без обмана, – пригрозил тяжеленным кулаком Великий Тацуоми. – Иначе...

Хаято надеялся, что проверять это «иначе» ему не придется.

Корабль – а скорее просто большая лодка с крытым шатром-каютой и трюмом под палубой – заскользил по волнам прочь от берега, подгоняемый ветром и звенящим в ночной тишине девичьим пением. Фумино сдержала слово, и совпадение это или нет, но все благоприятствовало плаванию: ветер оставался попутным, а море притихло, лишь чуть раскачивая судно на седых волнах. Хаято не спешил укладываться спать – он один мог указать направление, он один ощущал не слышимый зов Ишинори, который испускала его душа, связанная с его душой. Казалось, расстояние между ними разрушило последние преграды, и из груди Хаято будто вырвалась алая нить, уходящая в темноту за бортом. И если бы она могла передавать чувства, Ишинори наверняка ощутил бы, как сильно Хаято за него боится...

– Ты можешь умереть там, – сказала Сэй, неслышно подкравшись со спины. Хаято вздрогнул и обернулся.

– Наверное, – ответил он задумчиво. – Мне не привыкать.

– Когда найдешь его, передай от меня кое-что.

Тут Хаято заинтересовался. Куноичи не отличалась откровенностью, собственно, он ничего не знал ни о ней, ни о ее целях, кроме того, что она сама им сказала. Отомстить Фудзимикё за подставу и вернуть Ишинори долг за спасение жизни – звучало вроде логично, но Хаято постоянно чудилось, что здесь дело нечисто.

Сэй посмотрела ему в глаза.

– Передай Ишинори, что мне жаль. Жаль, что я дала ему выбраться из сундука и струсила пойти следом. Что... – она вдруг сбилась, впервые показав что-то похожее на настоящие эмоции, – никому не сказала.

– Сундук? – не понял Хаято.

– Он знает.

– Хорошо. Я ему обязательно передам.

Сэй кивнула и устремила взгляд вдаль. Теперь Хаято терзался любопытством, но оно отошло на второй план, когда девушка спросила:

– А если спасти Ишинори будет означать убить его, ты справишься?

Хаято помотал головой, словно мог таким образом сбросить яд ее слов.

– Никто больше не умрет! – заявил он и поверил в это. – Теперь все точно должно закончиться.

Леденящий соленый ветер подхватил клятву и унес с собой в бескрайние океанские просторы. Да, так и будет. Хаято уже давно вышел за пределы сценария их прошлой жизни и следовать новому, написанному Рюноске, не собирался. Было страшно, было тревожно и волнительно. Может, за границей этого мирка нет ничего, может, они все просто перестанут существовать, но Хаято верил, что куда бы ни занесло дальше их несчастные души, они найдут способ снова отыскать друг друга – не для того, чтобы поквитаться, а чтобы понять и наконец простить.

Он не спал всю ночь и лишь под утро задремал, укутанный теплой шкурой, прямо на палубе, привалившись к борту. Наверное, кто-то укрыл его из жалости, и на суровых вокоу Хаято подумал в последнюю очередь.

Занимался рассвет, и хмурое серое небо медленно светлело и наливалось робким румянцем будущего ясного дня. Лодка придерживалась заданного курса, и впереди уже угадывался берег, поросший плотной стеной деревьев. Легкий морозец покусывал щеки, Хаято потянулся, чихнул и, кряхтя, поднялся на ноги. Несмотря на мрачные ночные разговоры и мысли, вместе с новым утром в нем крепла уверенность. Ишинори совсем близко, он почти ощущает его присутствие, и Ишинори, должно быть, чувствует то же самое.

– Я скоро, – тихо пообещал Хаято, широко расставив ноги для равновесия.

С ним никто не пошел, он высадился в одиночестве и напоследок оглянулся, прежде чем скрыться за деревьями. Благодаря Сэй наверняка удалось сократить отставание от Ишинори до минимума, возможно, Хаято даже успеет перехватить его раньше, чем тот доберется до цели. Углубляясь в застывший, мрачный лес, Хаято не мог не думать, что именно Ишинори собирался сделать. Никто не срывается с места просто так, не прощаясь, не объясняя ничего, если только не планирует никогда не вернуться.

Связь душ крепла с каждым шагом. Казалось, что такой сильной она не была даже в самом начале. И вместе с ней Хаято ощущал нарастающий страх. Что-то вот-вот должно произойти, что-то ужасное, и как бы он ни торопился, ему не успеть вовремя. Лишенный листвы лес просматривался далеко, но этого было недостаточно, не получалось пронзить его взглядом насквозь. И Хаято спешил, почти не глядя по сторонам, не ощущая холода и усталости. Не замечая пустоты вокруг: ни звука, ни шороха. Природа застыла... напуганная?

Вскоре солнце скрылось за облаками, на смену голым ясеням и лиственницам пришли хмурые ели, сгустились тени, отбрасываемые раскидистыми лапами. Хаято на миг остановился и посмотрел наверх – еще недавно ясное небо посмурнело, осыпаясь крохами снега. Хаято тряхнул головой и поторопился дальше, пока лес вдруг не расступился и за пустырем не появился покосившийся частокол. Сердце ёкнуло. Хаято понял, что опоздал. Это было не знание, а внутренняя уверенность, в которой он не сомневался. Замедлившись, он двинулся к распахнутым воротам в общину бессмертных.

Даже не зайдя внутрь, он почувствовал дыхание упадка – здесь не было жизни, причем уже довольно давно. Поселение выглядело заброшенным: пустые холодные дома, сгрудившиеся по обе стороны единственной улицы. Никакого движения, только медленно падал снег, добавляя белизны черно-серому пейзажу. Это не укладывалось у Хаято в голове. Разве это место похоже на средоточие зла? С кем тогда он собирался бороться за Ишинори?

Нет. Что-то тут не так.

Хаято остановился и поглубже вдохнул колкий морозный воздух, постаравшись отключить чувства и прислушаться к течению природной ки. И тут будто стрела вошла в сердце! На миг он увидел черный туман, сгустившийся над поселением, грязный, отравленный скверной, душащий страхом и отчаянием. Хаято схватился за голову и усилием воли заставил себя вынырнуть из транса, но дыхание все еще вырывалось со свистом, а в груди бил набат.

– Ишинори... – прошептал Хаято и, больше не тратя времени, ринулся вперед. Пробежал поселение насквозь, миновал хозяйственные постройки и прошел через барьер, скрывающий ото всех настоящее Фудзимикё.

Это было спрятанное за высокой стеной поместье, но ворота оказались открыты, и Хаято с волнением вошел в них. Перед ним раскинулась широкая пустая площадь перед богатым дворцом в несколько ярусов, украшенных разлетающимися карнизами и тонкой резьбой красных колонн. Хаято окинул его взглядом от ступеней до конька крыши и поежился. Снегопад остался за пределами поместья, будто Хаято попал в другое измерение. Ки в нем бесновалась, чувствуя опасность, которая пропитывала воздух и каждый сун земли. Хаято хрустнул пальцами, разминая их, и тут земля содрогнулась, послышался стремительно приближающийся гул, и из дворца выбежал Ишинори. Его лицо было белее снега, а когда он увидел Хаято, оно исказилось от ужаса.

– Прочь! – закричал Ишинори.

И прекрасный дворец за его спиной треснул, как игрушечный, и из его нутра выбралось чудовище.

Хаято отшатнулся. Головой подпирая второй этаж, монстр раскинул в стороны множество игольчатых ног, упираясь в уцелевшие стены, и навис над Ишинори мужским торсом, будто сшитым из лоскутов грубыми нитками. Грива нечесаных волос рассыпалась по могучим плечам и спине, неестественно длинные руки, словно плети, свисали вдоль уродливого тела.

– Прочь! Беги! – снова выкрикнул Ишинори, протягивая к нему руку, но острый коготь, венчающий одну из паучьих конечностей, за плечо пригвоздил его к порогу. Ишинори не издал ни звука, распластавшись в окружении испачканных кровью волос.

Чудовище расхохоталось скрежещущим, мерзким смехом. Хаято схватился за голову. Этот звук проникал в него, сбивал течение ки, сковывал тело невыразимым ужасом.

– Я убью твоего пса и выпотрошу ему кишки, а ты, Ишинори, будешь смотреть и молить меня о пощаде! – прогрохотал мужской голос, вдавливая Хаято в землю. – Умолять своего господина проявить милосердие, как молила твоя распутная мать.

Ишинори дернулся, и кровь все сильнее окрашивала его волосы и одежду, стекая по ступеням красными ручейками. Тучи сгущались, превращая день в ночь, и солнечный диск поблек и спрятался за ними. На двор опустилась тьма.

Хаято силился что-то сделать, рвался, но его будто парализовало заклятием. С рычанием зверя он призывал обезумевшую ки, пока она жгла изнутри, заставляя обливаться потом и тут же остывать.

Монстр выдернул коготь из тела Ишинори, и тот безвольно скатился по ступеням и упал на холодную землю.

– Я бессмертен! Бессмертен! Я – новый бог!

Волна гнилой энергии прошла по двору, врезалась в Хаято, но вместо того чтобы окончательно сломить, вдруг отрезвила. Он сжал кулаки и, не сводя взгляда с Ишинори, процедил:

– Чучело ты многоногое, а не бог.

И с криком обрушил кулак на землю. Ки прокатилась по телу от живота, выжигая себе путь, кипятя кровь, и вырвалась-таки на волю испепеляющей стрелой. Пронеслась над Ишинори и ударила в центр устрашающей махины. Монстр издал вопль боли, но Хаято только начал. Даже если он выжжет себя дотла, не даст какому-то неведомому уродцу издеваться над своим другом.

– Как ты посмел?! – взревело чудовище, размахивая руками-плетями. В груди от удара Хаято образовалась дымящаяся дыра, однако не прошло и пару секунд, как в ней закопошились тонкие щупальца и «зашили» ее.

Ну и мерзость!

– Получи! – рыкнул Хаято и повторил удар. На этот раз земля встала дыбом, ступени раскололись, и одна из согнутых ног чудовища переломилась. Хаято бросился вперед, окруженный оранжевой дымкой ки. Ему некогда было вспоминать заклинания, он просто раз за разом бил плетьми из чистой духовной энергии, пока еще оставались силы. Оказавшись рядом с Ишинори, он заметил, что тот пришел в себя и, зажимая кровоточащее плечо, отползает в сторону.

– Хаято... – проронил он. – Зачем?

Монстр вдруг присел, кроша остатки фундамента, а потом подпрыгнул и в два прыжка скрылся за воротами. Хаято выдохнул горячий пар и закашлялся. Внутри все будто в узел завязалось, было тошно, гадко. Он уперся ладонями в бедра, сильно наклонившись вперед, и сплюнул кровь.

– Это что такое сейчас было? – спросил он сам у себя.

Но получил ответ:

– Мастер. Господин Фудзимикё. То... чем он себя сделал.

Хаято вытер губы и повернулся к Ишинори. Тот сидел на земле, обнимая себя за раненое плечо, и недовольно хмурился. Как-то не так Хаято представлял их встречу.

– Кто просил тебя за мной идти? – спросил Ишинори. – Тебе здесь делать нечего. Это касается только меня.

– Да что ты говоришь?! – мгновенно завелся Хаято, но, наткнувшись на взгляд Ишинори, медленно выдохнул. – Так, я спокоен. Я совершенно спокоен.

Ишинори смотрел на него с отчаянием и страхом, вот только боялся он за него. Когда Хаято это понял, ярость испарилась без следа. Они чуть снова не повторили свои старые ошибки.

– Я не могу тебя оставить. Больше не могу, – сказал Хаято и опустился рядом на колени.

– Я почувствовал, – тихо отозвался Ишинори.

– И я все знаю теперь. Рюноске рассказал, а я... я вспомнил, Иши. На этот раз точно все.

Ишинори не выдержал – спрятал лицо за спутанными волосами, но Хаято схватил его за подбородок и заставил посмотреть на себя. Хотя бы сейчас, хотя один-единственный раз на сотню жизней они должны смело взглянуть друг другу в глаза.

– Ты не виноват, – сказал он, и голос едва не дрогнул. – Пойми же. Я вспомнил каждое слово. Я понимаю, почему ты это сделал. Я понимаю тебя. Послушай, Иши. Все, что мы творили, все, что происходило из раза в раз, из жизни в жизнь, не имеет к нам никакого отношения. Я имею в виду, к настоящим нам. Если кого и стоит обвинить, то Сугисаки Рюноске и его безумие. Это он, желая воскресить нашего учителя, сделал меня одержимым своей ненавистью, обрек нас на постоянный бег друг за другом в попытке отомстить. Он создал этот неправильный мир, в котором притворялся Рюичи. И он ни о чем не жалеет! Ему совершенно все равно, что будет с нами дальше!

– Не думаю, что в нашей истории есть виноватые и совершенно безвинные, – почти прошептал Ишинори сухими бледными губами. – Не могу винить Сугисаки, ведь на его месте сделал бы то же самое.

Он наконец смело встретил взгляд Хаято и повторил:

– Если бы ты умер, а я обладал нужными знаниями, я бы тоже попытался. И ни о чем не жалел бы.

Хаято промолчал в ответ. Что он мог ответить? Ишинори и так, безо всяких слов, ощущал правду, идущую прямиком из его сердца.

Если бы Хаято тогда оказался на месте Рюноске... Разве смог бы устоять?

Ишинори схватил Хаято за запястье скользкими от крови пальцами.

– Если ты знаешь, как все было, тогда понимаешь, как важно остановить Мастера, – горячо заговорил он. – Он не один десяток лет одержим желанием победить смерть и стать равным богам. Он родился здесь, но его предки родом из-за моря, и их знания медицины превосходили наши. Фудзимикё похищали тех, кто сведущ в лекарском деле, и вынуждали работать на себя... как мою мать.

– Он странновато выглядит даже для иностранца, – заметил Хаято.

– У всего есть побочные действия.

– И то верно. – Хаято поднялся и протянул руку. – Вставай. Остановим этого мутанта, пока он никого не напугал до седых волос.

Ишинори неуверенно улыбнулся, и его холодные пальцы легли в ладонь Хаято.

Расчет был на то, что Мастеру все еще нужен Ишинори и рецепт, переданный ему матерью. Зашифрованную формулу он выжег, но она осталась в голове. Это было умно – так Ишинори обезопасил себя от немедленной смерти. В теории. На практике же бакэмоно, в которого превратился хозяин общины бессмертных, атаковал его, едва увидел. Позже, когда все закончится, Хаято еще раз обсудит с Ишинори его самоубийственный поступок, но пока они шли через мертвую деревню. Ишинори старался не смотреть по сторонам, а если и оглядывался, то так, будто ждал удара. Сердце сжималось от мысли, что ему пришлось здесь пережить. Хаято не знал подробностей, но одного вида страшных старых шрамов на его спине хватало.

– Никого не осталось, – пробормотал Ишинори. Ранее он чем-то посыпал рану в плече и перетянул тугой повязкой, но это было временной мерой. – Я не понимаю. Как так вышло?

Он остановился напротив пустого места между хижинами и поежился.

– В чем дело? – спросил Хаято.

– Лекарский дом. Был раньше, пока не сгорел.

– Ты расскажешь мне потом? Все без утайки?

Ишинори привычным жестом накрыл шею ладонью, и она нащупала свежий ожог.

– Потом, – эхом отозвался он и пошел дальше.

Хотелось верить, что это уже не отговорка, а обещание. Хаято поспешил за ним и, когда впереди показались выломанные чем-то большим ворота, услышал странный звук. С самой первой минуты его высадки на берег он поражался неестественной тишине, мертвому безмолвию, а когда увидел черный туман скверны над поселением, понял причину. Но этот новый звук ему не померещился.

– Ишинори, – позвал он.

Раньше, чем друг обернулся, волна удушающего смрада прошлась по улице. Хаято закрыл нос и рот ладонью. Откуда-то он точно знал, что это запах темного колдовства, порожденного не только людьми, но и самой Ёми.

Ишинори попятился, едва не споткнувшись. Хаято поспешил к нему, и в этот момент из домов начали выходить люди. Хаято опешил. Он не чувствовал никого живого на много ри вокруг, да и до сих пор не чувствовал, потому что эти люди были мертвы.

Глава 33. Не хочу, чтобы ты исчез

– Этого еще не хватало! – вырвалось у Хаято. Он словно попал в эпизод фильма про зомби-апокалипсис, а ему они никогда не нравились. – Что за ерунда?

Хотелось высказаться крепче, но Ишинори повернулся к нему с таким лицом, что все лишнее мигом выветрилось из головы.

– Это они... – помертвевшими губами прошептал Ишинори.

– Они? – не понял Хаято? – Они – это...

Ну конечно! По спине пробежали мурашки, когда Хаято посмотрел на покачивающиеся фигуры другим взглядом. Откуда бы здесь взяться такой толпе? Эти люди всегда жили тут, они и были общиной бессмертных. Хаято нервно усмехнулся. Да уж, в какой-то степени они своей цели добились.

А вот Ишинори явно было не до иронии. Он весь затрясся, сжимая и разжимая пальцы. В таком состоянии боец из него был неважный. Хаято перевел взгляд на «людей». Все они встали вдоль дороги, и тусклый свет наконец упал на них. Если что и могло создать подобное, то оно шло прямиком из Ёми: серая кожа обтягивала костлявые фигуры, местами она потрескалась и разошлась, выражения лиц были одинаково застывшими, с приоткрытыми ртами и абсолютно белыми глазами. Когда они не двигались, походили на жуткие пугала, но стоило только пошевелиться, как ожившие мертвецы качнулись вперед единой волной и начали рваными, дергаными шагами смыкать строй на пути Хаято и Ишинори. И все это в полнейшем безмолвии. Казалось, сильнее напугать уже не получится, но в толпе Хаято заметил детей – не одного или двух, а больше, – и гнев едва не застил ему разум.

– Да что же это такое?! – вскричал он, беспомощно скользя взглядом от одного к другому.

– Марионетки, – ответил Ишинори. Его плечи опустились, спина согнулась, будто на нее опустился непосильный груз. – Я мог быть среди них. И... я уже видел таких.

Хаято даже думать об этом не хотелось, но когда он нашел в толпе женскую фигуру с седыми распущенными волосами, в горле встал ком.

– Ёко... – выдавил он. – Икудзи... Неужели они стали такими же?

– И остальные тоже, – подтвердил Ишинори. – Все до единого, даже младенцы.

Хаято больше не сомневался и не боялся. Марионетки продолжали перегораживать улицу, и Хаято даже вообразить не мог, какие чувства мучили Ишинори, когда он своими руками уничтожал исковерканные, поруганные тела тех, кого видел до этого каждый день, с кем здоровался, кому помогал, к кому привык, несмотря на свое прошлое. Этот ад до сих пор жил в нем.

– Когда я проложу тебе дорожку, беги вперед, не оглядываясь, – велел Хаято, разминая кулаки.

– Хаято... – заикнулся Ишинори, но тот толкнул его в спину.

– Не спорь! Теперь моя очередь.

Ишинори неуверенно кивнул и отвернулся. Это хорошо. Если бы он продолжил смотреть, увидел бы, какие чувства разрывают Хаято. Он положил ладонь на средоточие ки, медленно выдохнул и отвел руку в сторону, заставляя ки забурлить и устремиться к кончикам напряженных пальцев. Вернулась боль, но Хаято вытерпел бы и худшее. Сейчас или никогда – вот что билось в его голове. Энергии в нем было слишком много, ее подпитывала ярость, которая всегда жила в нем, только теперь она стала его силой. Он злился, и огонь танцевал на ладонях. Он злился, и дымка ки радостно обволакивала нагревшееся тело.

Он злился – и праведная злость выжигала все, что мешало им с Ишинори. Дотла. До знакомого запаха жженых волос и горящей плоти. До пепла, оседающего горечью на губах. Хаято выжигал свое несчастное прошлое и свои-чужие ошибки. Пусть все горит! И в пламени он видел то, что, наверное, видел когда-то Ишинори. Их чувства нельзя сравнить, но можно попытаться хотя бы понять.

Ишинори уже давно убежал. Хаято опустил руки и пошатнулся. Внутри осталась пустота, и все же она принесла облегчение. Пройдя по еще горячему пеплу, он покинул окончательно мертвую общину бессмертных и сосредоточился на главном.

В лесу что-то происходило, отсюда было видно, как раскачиваются макушки елей, слышался треск стволов. Хаято побежал на звук и вскоре оказался перед поваленным деревом, за ним были еще, они отмечали путь, которым двигался господин Фудзимикё. И Ишинори. Хаято перескочил через завал и поспешил в эпицентр битвы. В окружении покореженных деревьев бился пойманный в силки заклинания бакэмоно. Могучее тело силилось сбросить невидимые путы, мышцы сокращались, дергались паучьи ноги, скребли иглообразными когтями стылую землю. Ишинори тяжело дышал напротив, открывшаяся рана обильно кровоточила, насквозь пропитав повязку и одежду. Поднявшийся ветер метал в воздухе снежную пыль, быстро покрывая место сражения тонким белым кружевом.

– К четырем сторонам света взываю, хранителям Севера, Востока, Юга и Запада поклоняюсь! – твердым голосом читал заклинание Ишинори. – Пусть боги станут свидетелями и обрушится кара небес. Да будет очищено грязное и низвергнуто злое.

Бакэмоно взревел, одна из восьми чудовищных ног резко выпрямилась и вонзилась в мшистый еловый ствол. Ишинори пошатнулся, и заклинание на миг сбилось. Хаято почувствовал изменения в воздухе – будто порвалась струна, и ветер на секунду стих, прежде чем вновь закружить поземку.

– Иши!

Хаято кинулся к нему, но бакэмоно был быстрее. Порвав заклинание, он бросил вырванную с корнем ель в Хаято и навис над недрогнувшим Ишинори. Хаято пришлось отвлечься, спасаясь от летящего в него снаряда, а когда снова выпрямился, Ишинори приставлял к своему горлу нож.

– Если я умру, ты никогда не получишь желаемого, – заявил он. – Рецепт бессмертия, что ты ищешь, есть только в моей памяти, и...

– И что? – прогрохотал над ним гулкий голос. – Глупец! Все еще считаешь, что нужен мне? Взгляни на это тело! – Мастер раскинул тонкие слабые руки. – Я уже достиг совершенства! Я стал равен богам! Я могу карать и миловать! Захочу – обращу всех в рабов. Сам ваш император будет ползать у моих ног!

Спина Ишинори дрогнула. Он опустил руку с ножом, и Хаято закричал:

– Не слушай его!

– Тогда почему? – спросил Ишинори растерянно. – Почему?..

– Почему я велел превратить тех жалких людишек в своих марионеток? Почему посылал найти тебя и вернуть? – После паузы бакэмоно расхохотался. – Потому что ты мой раб! Такой же, как другие, но более крепкий. И никто не смеет предавать меня. Никто не смеет нарушать приказы!

Ишинори все-таки сломался. Хаято видел, как он делает шаг назад, еще шаг – и ноги подкашиваются. Связь, что еще недавно служила путеводной нитью, надеждой, ударила по Хаято таким отчаянием, что он едва не закричал. В этом отчаянии было все: боль, разочарование, неверие, ужас. Душа Ишинори будто превратилась в один сплошной натянутый нерв. И он вот-вот порвется.

Хаято взревел и откинул с пути последнее препятствие. Не видя больше ничего, кроме окутанного грязной, вязкой чернотой монстра с бьющимся где-то под слоем скверны таким же черным сердцем, он устремился к нему и заслонил собой Ишинори.

– Не тронь его! – закричал Хаято.

– Ты ничего не сможешь мне сделать, щенок! – презрительно выплюнул бакэмоно. – Я – бог!

– Ты – урод! Мерзкое насекомое, паразитирующее на людях. Жалкое, грязное, трусливое насекомое!

Бакэмоно замер, его человеческое тело качнулось вперед-назад, и один из швов на груди расползся наполовину. Хаято скривился от отвращения. Что бы ни сотворил с собой этот когда-то человек, он даже не понимал, как низко пал. Забрав себе все эти жизни, подчинив несчастные души, он не поднялся ближе к небесам, а открыл себе прямую дорожку в преисподнюю.

– Хаято, нет! – испуганно воскликнул Ишинори. – Пожалуйста, не надо! Ты умрешь!

– А вот это мы еще посмотрим.

Бакэмоно занес над Хаято две пары ног, и острые когти, венчающие их, хищно нацелились прямо на него. Но Хаято смотрел не на них, а на грудь человека, уже торжествующего победу. Вся его ненависть сконцентрировалась на этой точке. И Хаято был благодарен Рюноске, что, сам того не зная, тот дал ему так необходимую сейчас силу.

– Ишинори, доверься мне, – успел сказать Хаято. – Ты мне нужен.

Не дожидаясь ответа, он скрестил перед собой руки, и защитный доуман Ишинори возник из воздуха, загораживая от обрушившихся сверху когтей.

Хаято закричал. Вместе с криком из него полилась пылающая огненным цветом ки, и к ней серебряными ручейками устремилась ки, пахнущая мякотью персика. Она ласково обнимала, поддерживала со спины, дарила уверенность. С ней Хаято чувствовал себя непобедимым. Полноценным. Связь, что они когда-то создали в знак нерушимой дружбы, превратилась в живое, бьющееся сердце, и его наполняли уже не злость и не страх, не отчаяние или печаль. Хаято казалось, что, став с Ишинори единым целым, он наконец понял, о какой гармонии твердил учитель. Это был такой долгожданный, такой желанный покой.

Бакэмоно тоже почувствовал. Грязная энергия, окружающая его, сгустилась так, что невозможно стало на нее смотреть. Однако с Хаято был свет – и он сильнее.

Хаято сжал кулак и вспомнил все, ради чего стоило бороться. Знал, что будет только один шанс, только одна попытка. Он размахнулся, и когда бакэмоно с ревом кинулся на него, подпрыгнул и обрушил свой самый мощный удар прямо в исходящую тьмой грудь. Вся ки, что способно было собрать его нутро, вышла через этот удар и наполнила тело господина Фудзимикё огнем. Рыжий свет засквозил из швов-трещин, пожирая мрак. Хаято упал на землю и едва смог привстать на локте – в нем не осталось ни капли энергии, и сухие меридианы причиняли жгучую боль. Ишинори взял его за плечи и попытался оттащить подальше от обезумевшего монстра. А тот бился в агонии, свет в нем пульсировал, просвечивая сквозь тонкую серую кожу. Он горел изнутри, но не обычным огнем. Этот огонь жадно впивался в то темное и злое, чем наполнил себя хозяин общины бессмертных, жестокой секты, где множество жизней стало лишь кормом для монстра, живущего внутри одного человека.

– Он умирает, – тихо произнес Ишинори, и в его голосе слышалось удивление. Должно быть, он все еще не мог поверить в то, что главный страх его жизни был уничтожен так просто.

Бакэмоно припал к земле, испустил долгий яростный рев в небо, и вдруг что-то изменилось. Хаято напрягся, чувствуя, как руки Ишинори на его плечах становятся каменными.

Чудовище нестерпимо ярко вспыхнуло, как готовая погаснуть свеча, его тело разлетелось на куски, но остатки скверны, заменившей ему душу, устремились в небо. Облака почернели, и солнце окончательно померкло. Клубы ядовитой тьмы расползлись в стороны, и тень от них накрыла и лес, и опустевшую общину, а после медленно двинулась к морю. В воздухе, еще хранящем отголоски жара, кружился снег вперемешку с ошметками иссохшей кожи. Хаято запрокинул голову и услышал над ухом голос Ишинори.

– Проклятие! Нельзя чтобы это добралось до людей!

Хаято и сам уже догадался. От черного облака так и разило темной энергией. Будто злой рок, оно медленно двигалось против ветра, прочь от места своего рождения. Хаято попробовал встать, но охнул и осел обратно на землю. Ишинори едва ли чувствовал себя лучше, однако ему хватило упрямства подняться и сложить печать, концентрирующую ки.

– Так мало! – с досадой поморщился он. – Мы отдали все, что имели.

Хаято ощущал пугающую пустоту в средоточии ки. Магия покинула его, временно или навсегда, он еще не знал, но само чувство утраты чего-то настолько важного отдавалось холодом в сердце.

– Зато мы живы, – попробовал он найти плюсы.

– Мы – да, но ты знаешь, что будет с теми, на кого прольется дождь из этой тучи? – Хаято покачал головой, и Ишинори ответил: – Они превратятся втаких же марионеток, как те, кого ты сжег!

Хаято передернуло от отвращения. Такому извращенному колдовству не место на земле.

– Мастер все равно победил, – зло выплюнул Ишинори. – Даже развеявшись по ветру, он оставил последнее слово за собой!

– Но как? Я не понимаю.

– Во время бесконечных попыток создать рецепт настоящего бессмертия ученые Фудзимикё открыли немало смертоносных ядов, а вместе с украденными силами демонов, таких как та женщина-бабочка из ущелья, получили поистине устрашающее и омерзительное оружие. – Ишинори говорил быстро, попутно складывая из талисмана журавлика. – Уверен, один из братьев Тоцуги не просто пропал, он служил Фудзимикё и по их приказу повел нас именно через ущелье Скорби.

– Ютака тоже исполнял их приказы, – поделился Хаято, – но сейчас это неважно. Ты имеешь в виду, что яд, превращающий в зомби, в любой момент может пролиться на ничего не подозревающих людей? Но кому они будут подчиняться, если этот паукообразный мертв?..

И сам же себе ответил: никому. И это даже страшнее.

– Готово, – Ишинори закончил складывать журавлика, – можем послать просьбу о помощи, на это моих сил еще хватит. Куда его направить? На Канашияму?

Хаято проследил взглядом направление движения облака.

– Нет, отправь его Сэй. Можешь? Она тут рядом, скажи ей, что сейчас самое время вернуть долг.

– Сэй? – удивился Ишинори. – Это она помогла тебе добраться сюда?

– Если в двух словах, она просит прощения за сундук.

Ишинори вздрогнул, явно поняв, о чем речь.

– Сун...дук?

– Давай потом об этом, хорошо? – перебил Хаято, все-таки поднявшись на ноги. – Просто сделай это.

Ишинори кивнул и, нашептав журавлику послание, подбросил в воздух. Бумажная птичка махнула крыльями и устремилась прочь. Хаято беспокоило, куда именно несся яд, ведь в той стороне не просто жили люди. Если он не ошибался, столица Хэйан-кё тоже располагалась где-то там.

– Вот же мстительный ублюдок! – процедил Хаято.

Ишинори обессиленно провел ладонью по лицу и вздохнул.

– Если бы я знал, что этим закончится...

– То что? – нахмурился Хаято. – Какой еще самоубийственный план был у тебя в запасе?

– Теперь не имеет значения.

– Нет, имеет! Скажи честно, идя сюда, ты собирался вернуться?

Ишинори молчал.

– Ты собирался вернуться? – повторил Хаято громче. – Я так и знал!

Он схватил Ишинори за плечи, и тот зашипел сквозь зубы. Остро запахло кровью, но Хаято не собирался жалеть его.

– Наконец все стало предельно ясно, – заговорил он, стараясь не кричать. – Мы можем покончить с проклятием этих бессмысленных, жестоких перерождений, потому что нам известна вся правда. Заблуждения больше не навязывают нам чужие правила игры. Мы теперь настоящие, понимаешь? И я не хочу, чтобы именно сейчас ты исчез.

– Я тоже не хочу, чтобы ты исчез, – ответил Ишинори. – Именно поэтому я пришел сюда. Я думал, что если уничтожу общину бессмертных, стану свободным, очистившимся, и тогда смогу открыто смотреть тебе в глаза. Но Фудзимикё...

– Да плевал я на них! – перебил Хаято. – И на этого чокнувшегося монстра. Даже на ядовитое облако. Речь не о них, а о нас.

Хаято опустил руки, и Ишинори будто потерял опору. Его взгляд медленно поднялся и нашел взгляд Хаято.

– Если нам суждено будет снова умереть и снова родиться, клянусь, я буду искать тебя. Камнем у дороги, веткой дерева в саду, бездомным котом – буду искать тебя, если ты этого захочешь.

Хаято кивнул и вернул клятву:

– Я тоже буду искать тебя, чтобы прожить одну, но счастливую жизнь рука об руку со своим другом.

Между ними впорхнул бумажный журавлик, Ишинори подхватил его и, подержав у лица, сообщил:

– Сэй получила послание. Она отправит его дальше через сеть шиноби. Каждый, кто услышит, понесет его дальше, до самой столицы. Наша цель – Куматани Акиёси, брат учителя. Он служит в Оммё-рё и он единственный, кто отнесется к нашим словам серьезно.

Закончив, Ишинори смял журавлика, и он снова стал простым талисманом.

– Нам остается лишь ждать? – спросил Хаято. До него только-только начала доходить степень угрозы.

– Нет, пойдем отсюда. Я оставил лошадь у одного крестьянина за рекой. Возможно, мы еще сможем что-то сделать. Пусть без оммёдо, но мы живы, у нас есть руки и ноги. Поскачем за облаком.

Ишинори направился по тропе вглубь чудом уцелевшего леса. Хаято же что-то останавливало. Он не мог отделаться от странного предчувствия.

– Ишинори! – позвал он и, вскинув руку, увидел, что она золотисто мерцает. – Это еще что?

Тряхнул кистью, но мерцание доползло до локтя. Ишинори обернулся, и через секунду такой же свет охватил и его. Хаято ничего не чувствовал, ки не отзывалась, а без нее он не мог понять, что с ними происходит.

– Только не говори, что это еще какой-то прощальный подарок Фудзимикё, – нервно усмехнулся он, потирая запястье. Ишинори ушел слишком далеко, едва ли услышал, но зеркально отразил его жест.

Откуда ни возьмись поднялся туман, и в нем все вокруг потеряло привычные очертания. Хаято обнаружил, что стоит на крохотном пятачке земли, а справа, слева и позади него пейзаж будто стерли ластиком. Хотел пойти навстречу Ишинори, но ноги примерзли. Вот тут он занервничал всерьез.

– Ишинори! – громко окликнул он. Тот махнул рукой в ответ, видимо, испытывая те же трудности, и от этого движения с окровавленного разодранного рукава посыпались золотые искорки.

Снова какое-то колдовство. Хаято сосредоточился на попытке сдвинуться с места и пропустил момент, когда высоко поднявшийся туман не просто заволок пространство, но и создал подобие парящих зеркал. Хотя нет, не зеркал – экранов.

...на одном по серой глади океана на всех парусах мчалась лодка вокоу, на палубе стояла Сэй и напряженно смотрела вдаль.

...на другом всадники мчались по дороге, пока не встретили торговый обоз, во главе которого Хаято узнал Тоцуги Мамию.

...на третьем этот же обоз сообщает весть об угрозе на почтовой станции, и экитё послал гонца к заставе дальше по дороге.

Экраны множились, и Хаято ощущал себя в центре мира, который прямо сейчас пытался себя спасти. А они с Ишинори застряли тут, потому что ему не принадлежали.

...Фумино, обхватив себя за хрупкие плечи, глядит с утеса на зловещее облако, море бурлит в прибрежных камнях, будто отзывается на ее голос.

...в порту Сакаи непривычно тихо, люди шепотом передают друг другу новости...

Хаято скользнул взглядом в сторону и вздрогнул, увидев до боли знакомые места: вершина Канашиямы, домик учителя, двое за столом. Он слышал и разговор, будто стоял за плечом, а не за сотни ри.

...Куматани Акира поднялся, и Рюноске, до этого повесивший голову, вскинулся и с надеждой посмотрел на друга. «Ты подумал? – спросил он. – Ты согласен остаться со мной?» Акира долго молчал. Ответа ждал не только Сугисаки Рюноске. Ждал и Хаято, потому что вдруг необычайно ясно осознал – его слова поставят финальную точку. Только Куматани Акира – оммёдзи, выбравший путь отшельника, – своим выбором мог решить: жить этому миру или исчезнуть. Хаято и Ишинори свой выбор сделали и больше ни на что не влияли. Когда Куматани вздохнул, все замерло. «Пусть когда-то в другой жизни мы были друзьями, однако она подошла к концу, и не нам подвергать сомнению волю небес. Тот, кто был со мной в этой жизни, это Рюичи, мой старший ученик. Не ты. Мой ответ – нет».

Хаято видел, как погас свет в глазах Рюноске, а вместе с ним потускнело солнце. «Что ж. Видно, моя ошибка была в том, что я хотел заставить тебя ожить для меня, но на самом деле должен был умереть с тобой».

Экраны обратились в дым и растаяли в пустоте. Хаято вновь почувствовал свободу и тут же побежал навстречу Ишинори. Скорее, скорее! Только бы успеть коснуться, успеть раньше неведомого нечто, что устремилось по их следам, пожирая пространство. Только бы успеть сказать друг другу что-то еще, пока есть шанс.

– Иши! – Хаято врезался в прозрачную стену, и по ней прошла рябь, как по поверхности воды. – Нет! Иши! Ишинори!

Ишинори стоял по ту сторону стены и кричал, но до Хаято не долетало ни звука. Будто время вернулось в исходную точку, и он видел незнакомца в чуднóм костюме, тянущего к нему руки на пустой вечерней улице и в вагоне метро. Реальности накладывались одна на другую, но навсегда разделяли двоих людей. Ишинори повторял одно и то же, но что – этого уже не узнать. Хаято прижался лбом к проклятой преграде и пообещал:

– Мы еще увидимся. Еще увидимся, клянусь! Просто поверь мне.

...И через секунду тишину разорвал сигнал будильника. Пора было просыпаться.

Глава 34. Больше никакого оммёдо!

Хаято на ощупь нашел телефон на тумбочке и отключил будильник. Сквозь шторы просачивался утренний свет, на первом этаже слышался неразборчивый бубнеж включенного телевизора – значит, мама уже готовит завтрак и собирает непутевому сыну бенто. Хаято поднялся, подошел к окну и рывком раздвинул шторы.

Так и есть. Свою улицу он бы ни с какой другой не перепутал.

Он вернулся. Вернулся?

– Мама! – Хаято, все еще в пижаме, быстро спустился на кухню и застал мать у плиты, в фартуке и с лопаткой для омлета. Она удивленно обернулась и покачала головой.

– Во-первых, не шуми, сестренку разбудишь, – строго велела она. – Во-вторых, почему еще не в форме? Или ты на уроки не собираешься?

В своей комнате заплакала маленькая Канна, и мама закатила глаза, сунула Хаято в руки лопатку и поспешила к малышке. Хаято занял ее место и бездумно дожарил омлет, нарезал и уложил в почти законченный бенто. Мозг как будто встал на паузу, никак не получалось осознать – он дома, он снова там, откуда начал. Или ему это лишь кажется? Насколько может быть реальна иллюзия? Хаято ткнул пальцем в горячее дно сковороды и ойкнул от боли.

– Хаято? Ты что там делаешь? – спросила мама, спускаясь по лестнице. – Поторопись, а то не успеешь позавтракать.

– А где папа?

– Он вернется к пятнице, ты забыл?

– Выходит, что да, – рассеянно ответил Хаято. – Я не буду завтракать, я... спешу.

И он пронесся мимо в свою комнату, где первым делом выдвинул ящик стола и вместо гадальных палочек, сулящих большую неудачу, нашел пару сережек в виде красных продолговатых пластинок. Рука сама потянулась проверить мочки, и не обнаружить там ничего было... странно.

– Я или схожу с ума, или это опять какая-то подлянка от Рюноске, – рассудил Хаято и снял с крючка вешалку со школьной формой. Был только один способ проверить, что происходит, – это пойти в школу. Хаято собрался и, быстро попрощавшись с мамой, поспешил к станции метро. В вагоне было много людей, все погружены в свои мысли, и только Хаято глядел по сторонам, ожидая подвоха. Казалось, вот-вот погаснет свет, все исчезнут, и он увидит Ишинори, пытающегося докричаться до него откуда-то из-за грани времен. Теперь-то Хаято наконец понял, что именно он говорил – «прости». Ишинори извинялся.

Едва дождавшись нужной остановки, Хаято достал телефон, поискал информацию про «Принца тэнгу». Ничего. Такой группы не существовало. Тут пришло сообщение от Ватанабэ, фото с места субботнего взрыва. Хаято едва не споткнулся, узнав тот самый клуб, где он подкараулил Ишинори. Хаято не знал, как на это реагировать, но тут сам Ватанабэ помахал ему от школьных ворот.

– Видел фотки? – первым делом спросил он. – Такая жесть! Моя девушка сказала, грохнуло так, что у соседних домов стекла затряслись. Повезло, что в этот вечер не было никаких концертов и обошлось без жертв.

– Без жертв... – отозвался Хаято, ясно вспоминая волну жара, вырвавшуюся из-за двери.

– Эй, ты не проснулся еще, что ли? – друг пихнул его локтем и, увидев одноклассников, тут же переключился: – Как насчет в обед погонять мяч?

– Ага...

– Ты странный сегодня, – Ватанабэ цокнул языком и отошел к товарищам. Хаято его уход едва заметил, мысли занимало несоответствие. Взрыв был, а выступление Ишинори нет. Реальность изменилась. Это хорошо или плохо?

Со звонком школьные коридоры мгновенно опустели. Хаято завалился в кабинет последним и сел за свой стол у окна. Пока староста призывала к тишине, зашел классный руководитель. Хаято ждал, что он начнет речь о скором спортивном фестивале, от которого никак не отвертеться, хотя Хаято с трудом представлял себе, как будет учиться и вообще ходить в школу после всего пережитого. А что это было на самом деле, он не сомневался. Кому нужен баскетбол, марафон или что там еще, когда где-то в прошлом остался лучший друг, которому Хаято столько не сказал?

– ...надеюсь, вы быстро поладите. Я жду от вас поддержки, ведь наш класс...

Хаято отвернулся к окну. Яркое сентябрьское солнце так и манило выбежать из душного кабинета и отправиться... да куда угодно, лишь бы не торчать тут, будто ничего особенного не происходит.

– Здравствуйте. Меня зовут Сайто Ишинори, я рад учиться вместе с вами. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне.

Хаято не поверил своим ушам. Медленно обернувшись, он увидел на фоне доски худенького парня в школьной рубашке и брюках. Он склонился перед классом под одобрительную улыбку учителя, а когда выпрямился, Хаято резко вскочил.

– Сузуки, сядь немедленно, – осадил его учитель. – Не создавай о нас дурное первое впечатление.

Ишинори посмотрел на Хаято, но тут же перевел взгляд на соседний ряд. Ни жестом, ни мимикой, ни тем более словом не дал понять, что это он. Совершенно спокойно рассказал, что они с мамой переехали в другой район из-за ее работы и ездить в прежнюю школу стало далеко. Все изучали новенького с любопытством, особенно девочки. Еще бы: не каждый день встречаешь парня с полностью седой головой. Ишинори с улыбкой пояснил, что это врожденное, как и светлые глаза. Обмолвился про дальнюю родню откуда-то из Европы, чем добавил себе еще очков.

Хаято разве что зубами не скрипел. Учитель внимательно следил за ним, и приходилось сдерживать эмоции. Вот Ишинори подошел почти к самому его столу и занял место впереди, будто нарочно пустующее. Потянулся нереально скучный и долгий классный час, как Хаято и предполагал, посвященный участию в грядущем спортивном фестивале. Тут выяснилось, что новенький хорош в беге на короткие дистанции. «Само собой, – подумал Хаято, сверля его затылок взглядом, – он же с детства ото всех бегает».

Когда прозвенел звонок, народ повскакивал, гул голосов едва не оглушил с непривычки. Стол Ишинори тут же облепили, все желали лично познакомиться, узнать подробности, пригласить в свой клуб. Хаято с грохотом поднялся, растолкал ребят и, нависнув над Ишинори, схватил за руку и дернул на себя.

– А ну-ка, идем за мной.

Вслед понеслись возмущенные возгласы. Хаято тащил Ишинори к лестнице на крышу через все коридоры, ловя на себе удивленные и откровенно испуганные взгляды. Наверняка со стороны казалось, что он собирается устроить разборки. Почти у самой лестницы Ишинори смог скинуть хватку и попятился.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Собираюсь поговорить в месте без лишних ушей, – пояснил Хаято нетерпеливо. – Ты же не хочешь, чтобы наш секрет все узнали?

Кто-то выглянул из-за угла и быстро сбежал, напуганный выражением лица Хаято.

– Сузуки-кун, да? – осторожно уточнил Ишинори. – Прости, но ты меня, наверное, с кем-то перепутал.

Хаято ждал чего угодно, но не этого. Неверяще уставившись в знакомое лицо, разве что уже не в обрамлении длинных волос, он нахмурился.

– В каком смысле?

Ишинори молчал и смотрел невинными серыми глазами. Когда напряжение достигло пика и Хаято готов был просто разрыдаться от обиды, он тряхнул головой, заправил прядь за ухо, открывая родимое пятно на шее, и улыбнулся.

– Ладно, не делай такое лицо. Я же пошутил.

– Да ты!..

Ишинори звонко рассмеялся и, обойдя застывшего на месте Хаято, поманил его за собой.

На крыше никого больше не было, и Хаято дал волю чувствам.

– Ты меня чуть до инфаркта не довел! Я почти поверил, что ты снова все забыл! Меня забыл!

Ишинори выглядел пристыженным, но не слишком. Сунув руки в карманы, он отошел к перилам и подставил лицо солнечным лучам, в избытке палящим с безоблачного неба. Хаято выдохнул, взъерошил волосы и подошел ближе.

– Это все ведь было по-настоящему? – спросил он. – Фудзимикё, проклятие Сугисаки Рюноске, Канашияма, мы...

– Правда, – спокойно ответил Ишинори, опустил ладони на нагретое солнцем ограждение и запрокинул голову, прикрыв один глаз. – Признаться, в первую секунду мне самому показалось, что все было только сном. Но потом понял, что даже эта моя жизнь уже не та, какой была.

– В смысле?

Ишинори помрачнел и ответил не сразу.

– Мы с мамой сменили квартиру, потому что больше не могли позволить себе старое жилье. Мама... Она ни в чем не виновата, она делала все, что в ее силах, чтобы мы жили хорошо, но иногда мне казалось, ей невыносимо смотреть на меня, сам мой вид ей противен. Я делал все, что она велела, старался не выделяться и лишь «Принца тэнгу» бросить не мог, поэтому и умер. Сейчас же я обнаружил различия. Маму повысили на работе, поэтому мы переехали в жилье получше, она гордится мной и любит, несмотря на мою особенную внешность, и «Принц тэнгу» больше мне не нужен. Ради этого стоило пройти через ад.

Хаято встал рядом, пытаясь поймать его взгляд, но лицо друга было повернуто к свету. Он и не знал, какие проблемы и горести скрывались за бесячим образом подпольного айдола, поэтому мог только порадоваться, что теперь все наладилось. Оставалось лишь разобраться в происходящем.

– Тогда как же вышло, что мы здесь? Я имею в виду, мы оба, а не только я. И почему в таком случае мы не погибли во время взрыва?

Ишинори с сожалением повернулся к ограждению спиной.

– Я могу только предполагать, но почти уверен, что не ошибаюсь. Сугисаки Рюноске ведь пытался создать мир, в котором они с Куматани Акирой оба будут живы и счастливы? Не спрашивай, откуда мне это известно. Возможно, знание стало бонусом за прохождение последнего испытания. – Он усмехнулся. – Будто в компьютерной игре. Итак, Рюноске почти добился идеала, Акира жив, все словно повторяло истинную реальность, но сам он так и оставался бестелесным духом, и воплотиться у него получилось лишь в двух версиях – немого «Рюичи» и недалекого Киёхико. Увы, это вовсе не помогло быть с Акирой на равных, как раньше. Тогда Рюноске понял: тот заряд ненависти ко мне, что ты впитал, забрал и частичку его души. Вас связало во всех перерождениях, и Рюноске никогда не стать собой, пока ты далеко. Ну и, видимо, я, ведь мы всегда следовали друг за другом, когда и где бы ни рождались. За это тоже стоит поблагодарить Рюноске.

– Вот уж нет, – буркнул Хаято. – Перебьется.

– Ты должен признать, в Сугисаки Рюноске было что-то хорошее, иначе мы бы получили только гадкого Киёхико.

Хаято скривился, но кивнул. Зато стало понятно, откуда вымышленный лучший друг, которого знал он, но не видели его родители.

– Но как переместить нас обоих туда, куда ему надо? – продолжил Ишинори. – Ведь цепочка рождений и смертей запущена давно, и даже ее невольному инициатору не под силу вмешаться.

– Только не говори, что взрыв в клубе... – вдруг начал догадываться Хаято.

– Верно. – Ишинори достал телефон и нашел статью о безумце, утверждавшем, что совершить терракт его заставил призрак. – Главное условие было нарушено. Не я стал причиной твоей смерти, и не ты наконец смог отомстить мне. Мы погибли одновременно, и произошел сбой.

– Так мы оба оказались в мире, буквально списанном с реального, но пестревшем нестыковками, которые никому не бросались в глаза.

– Кроме нас, – кивнул Ишинори. – К сожалению, мне потребовалось больше времени, чтобы пробудить память. Хотя я бы предпочел никогда подобного не вспоминать...

– Не говори так, – мотнул головой Хаято и положил ладонь ему на плечо.

– Но даже козни Фудзимикё не отменяют того, что я сжег деревню, которая стала нашим домом.

– Не хочу больше это обсуждать. Ты вернул их душам покой, и мне жаль только, что ты не решился со мной поделиться еще тогда. Возможно, будь ты откровеннее и будь я внимательнее и умнее, трагедии вовсе удалось бы избежать. Акира бы не умер, а Рюноске не прибегнул к фатальному ритуалу.

Ишинори невесело улыбнулся.

– Если бы можно было знать заранее, какая беда и в какой момент нас настигнет. Но мы все равно рано или поздно получили свой шанс исправить хотя бы что-то.

– Как думаешь, в нашем настоящем прошлом что-то изменилось? – спросил Хаято.

– Сомневаюсь. То, что однажды произошло, уже стало частью истории.

Хаято тоже склонялся к этой версии. Рюноске создал зеркало реальности, потому что не мог смириться с потерей, и это пора было отпустить. Ишинори как-то сказал, что на его месте сделал бы то же самое. Что ж... наверное, Хаято тоже.

Ишинори посмотрел на часы.

– Скоро начнется следующий урок, надо возвращаться.

Хаято глядел на него и как будто все еще не до конца верил, что они оба здесь и больше ничего не сможет их разлучить. Ишинори с беспокойством всмотрелся в его глаза и сразу прочитал все мысли и страхи.

– Мы же поклялись, помнишь? – сказал он и похлопал Хаято по плечу. – Я знал, что ты не нарушишь клятву.

«Я буду искать тебя, чтобы прожить одну, но счастливую жизнь рука об руку со своим другом». Так Хаято сказал. И наконец тиски разжались, получилось вдохнуть полной грудью.

– Все уже хорошо, – улыбнулся он.

– Да, все хорошо.

Ишинори снова хлопнул его плечу и пошел к двери. Хаято опомнился и бросил ему в спину:

– Подожди! Чем ты теперь будешь заниматься без музыки? У моей семьи есть салон предсказаний. Хочешь, я попрошу папу взять тебя на работу?

Ишинори повернулся к нему и вскинул руки.

– Ну уж нет. Больше никакого оммёдо!

Они вместе отправились на занятия, вместе дождались последнего урока, вместе покинули школу и не спеша гуляли по городу. Расходиться не хотелось. Солнечный свет окрасился всеми оттенками красного, когда Ишинори остановился на площадке перед своим домом. Хаято опустился на качели и открутил крышку газировки. Чувство необыкновенного покоя и завершенности охватило его в том момент, когда он передавал бутылку Ишинори. Серебристые волосы на фоне заката, улыбающийся взгляд, небрежно расстегнутая верхняя пуговица школьной рубашки – неужели все это больше никогда не исчезнет?

– Давай завтра встретимся и пойдем в школу вместе? – предложил Ишинори.

Хаято очнулся и в ответ на недоуменный взгляд спросил:

– Если утром я проснусь, и все начнется сначала...

– Оно уже началось, – с улыбкой перебил Ишинори. – Это и есть наше новое начало, Хаято. Мы его заслужили, и, возможно, где-то в другом месте Куматани Акира и Сугисаки Рюноске тоже получили свой второй шанс. Если ты готов, – Ишинори протянул ему газировку, – давай с завтрашнего дня станем просто Сайто Ишинори и Сузуки Хаято.

– Лучшие друзья, – добавил Хаято. – Навсегда.

Ишинори кивнул, и новая клятва связала две души, чей путь раз за разом приводил их друг другу. Сколько еще перерождений их ожидало, никому неведомо, но тонкая красная нить, на миг мелькнувшая на фоне пылающего неба, останется все так же крепка. И это никогда не изменится.

Глоссарий

Подпольный айдол – термин из японской индустрии айдолов, обозначающий исполнителей, не появляющихся на телевидении или в журналах, но активно участвующих в живых выступлениях.

Адзуки-хакари – ёкай, живущий под крышей в некоторых домах и храмах. После полуночи он издает звук тяжелых шагов и шорох рассыпающейся фасоли.

Акумы – низший, слабый демон в мифологии книги.

Ао – зелено-голубой цвет.

Бакэмоно – в мифологии книги это злобные монстры, устрашающие чудища.

Вокоу – японские пираты.

Горё – разновидность мстительных призраков, дух мертвого аристократа.

Дерево гинкго – реликтовое дерево с веерообразными листьями, которое в Японии олицетворяет долголетие, выносливость и стойкость.

Дзабутон – традиционная подушка для сидения на полу.

Дзасики-вараси – разновидность ёкая, домовой дух, считается, что дзасики-вараси приносят в дом удачу.

Дзё – историческая японская мера длины, равная примерно 3,03 м.

Дзигоку – ад в японском языке.

Дзидзо – это статуя буддийского божества Дзидзо в виде лысого нищего монаха в традиционном одеянии с чашей для подаяний или руками, сложенными в молитвенном жесте. Считается, что он покровительствует путешественникам и защищает детей.

Дзиндзя – синтоистское святилище.

Дзори – это традиционные японские сандалии, которые обычно имеют плоскую подошву, сделанную из рисовой соломы или дерева.

Ёкаи – общее название для сверхъестественных существ японской мифологии. В книге являются одним из классов существ наряду со злыми духами, демонами, ками и богами.

Ёми – подземный мир, царство демонов.

Идзакая – это японское питейное заведение.

Какуни – японское блюдо из тушеной свиной грудинки в соевом соусе, мирине и коричневом сахаре.

Ками – синтоизме духовная сущность, присущая всему живому. В книге трактуется как мелкое божество места, имеющее свое святилище.

Кани-они – японские демонические крабы с шестью ногами и сине-зелеными колючими панцирями.

Комбини – круглосуточный магазин шаговой доступности в Японии.

Кунай – японский нож листообразной форму с кольцом на эфесе для крепления верёвки.

Куриный намбан – жареная курица в кляре, уксусном соусе и поданная с соусом тартар

Куро-бодзу – ёкай, который выглядит как лысый буддийский монах, по ночам он проникает в человеческое жилище и высасывает дыхание у спящих.

Микоси-нюдо – ёкай, чье название означает «ожидающий монах», по ночам он показывается одиноким путникам в виде безобидного монаха, однако если на него посмотреть, он вырастает и впивается жертве в горло.

Нии-сан – вежливое обращение к старшему брату.

Норэ́н – традиционный японский занавес, обычно используются магазинами и ресторанами как средство защиты от солнца, ветра и пыли, а также в качестве своеобразного бренда.

Обакэ – общее название для монстров, призраков или духов в японском фольклоре.

Омамори – японский оберег, выглядит как подвеска в виде тканевого мешочка с вложенным в него заклинанием на бумаге или деревянной табличке.

Омикудзи – японское гадание, практикующееся в синтоистских и буддийских храмах.

Оммёдо – традиционное японское оккультное учение. Пришло из Китая как система гаданий, изгнания злых духов и защиты от проклятий. Человека, практикующего оммёдо, называют оммёдзи. В книге оммёдо отождествляется с магией.

Óни – разновидность демона в японском фольклоре, известны свирепой и злой натурой. В контексте книги в том числе употребляются в значении «черт».

Оокатабиру – нижнее кимоно, одеваемое под сокутай или каригину.

Отоги-дзоси – жанр средневекового японского рассказа.

Оуни – горный ёкай, выглядящий как уродливая старуха, сплошь покрытая длинными волосами.

Реставрация Мэйдзи – комплекс реформ в Японии 1868–1889 годов.

Ри – историческая японская мера длины, равная примерно 4 км.

Ронин – воин феодального периода Японии, потерявший покровительство своего сюзерена.

Рэйдзан – гора духа, считающаяся обиталищем ками.

Рэйму – это гадание по снам.

Сайто Хадзимэ – командир третьего подразделения шинсэнгуми, отряда военной полиции города Киото.

Сакаки – священное дерево в синтоизме, чьи ветви используются в ритуалах и ими украшают домашние алтари.

Сёдзё – рыжий морской ёкай с красной кожей и поясом из зеленых водорослей, известен любовью к священному сакэ.

Сокутай – мужское парадное платье эпохи Хэйан для аристократов, придворных и оммёдзи.

Сун – историческая мера длины, равная примерно 3,03 см.

Сэйка тандэн – в восточных единоборствах это точка внизу живота, на два пальца ниже пупка, где ум соединяется с телом.

Сэмбу – в пер. с яп. означает «умиротворение»

Сяку – историческая японская мера длины, равная примерно 30 см.

Такамагахара – небесный мир, царство богов с нескончаемой весной.

Тёти́н – традиционные японские переносные фонарики с ручкой наверху.

Укэи – переводится как «клятва/заклятие/обет», форма гадания, при которой высшим силам предлагается выбрать из двух вариантов возможного развития событий.

Хикэси-баба – ёкай в образе седой старухи, бродящей от дома к дому и задувающий фонари.

Хи-но тама – блуждающие огни в японском фольклоре.

Хокора – миниатюрное синтоистское святилище, которое часто ставят на обочинах дорог.

Хорагай – это боевой сигнальный горн самураев и воинов-монахов, сделанный из большой морской раковины.

Цурубэ-би – в японской мифологии маленькие древесные духи, выглядящие как огненные шары, покачивающиеся в ветвях.

Эбису – один из семи богов удачи в синтоизме.

Экидэн – почтовая станция, ее начальник зовется экитё.

Юрэй – призрак умершего человека в японской мифологии.

Сноски

Здесь и далее примечания авторов. Для японских имен действует следующий порядок: сначала фамилия. потом имя.

Вокоу – японские пираты.

Кани-они – японские демонические крабы с шестью ногами и сине-зелеными колючими панцирями.

Отсылка к Сайто Хадзимэ – командиру третьего подразделения шинсэнгуми, отряда военной полиции города Киото.

Дзигоку – ад в японском языке.

Обáкэ – общее название для монстров, призраков или духов в японском фольклоре.

Такамагахара – небесный мир, царство богов с нескончаемой весной.

Хорагай – это боевой сигнальный горн самураев и воинов-монахов, сделанный из большой морской раковины.

Дзё – историческая японская мера длины, равная примерно 3,03 м.

Хи-но тама – блуждающие огни в японском фольклоре.

Сун – историческая мера длины, равная примерно 3,03 см.

Кунай – японский нож листообразной форму с кольцом на эфесе для крепления верёвки.

Тёти́н – традиционные японские переносные фонарики с ручкой наверху.

Сора Наумова, Мария ДубининаСто жизней Сузуки Хаято – 2

* * *

Список действующих лиц[1]

Система времени

Календарь (названия месяцев, принятые в книге)

Глава 16,5. Откуда я тебя знаю?

Глава 17. Вы – наша последняя надежда!

Глава 18. Как раньше уже не будет

Глава 19. Я не дам тебе утонуть

Глава 20. Они вышли из моря

Глава 21. Я знаю, чего ты жаждешь!

Глава 22. Говорить вслух то, что чувствуешь

Глава 23. Вас всегда было двое

Глава 24. Спасите моих детей!

Глава 25. Первое воспоминание

* * *

Глава 26. Беги не оглядываясь

* * *

Глава 27. Уродство, вылезшее наружу

Глава 28. Я сделал то, что ты велела

* * *

Глава 29. Навсегда виновен

Глава 30. Важное решение

* * *

Глава 31. Проклятый одержимостью

Глава 32. Связь душ

Глава 33. Не хочу, чтобы ты исчез

Глава 34. Больше никакого оммёдо!

Глоссарий

Сноски

Сора Наумова, Мария Дубинина
Сто жизней Сузуки Хаято – 2

Список действующих лиц^[1]