К. У. Джетер

Волчий ток

© А. Шабрин, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

1

Машина летела под сотню, когда они его вытолкнули. Одна из веревок – та, что стягивала запястья, – лопнула, и его руки при ударе оземь разлетелись в стороны, превращая его в гибрид распятия и флюгера.

Длинная лента шоссе тянулась от одного горизонта к другому. В выцветшем небе с ленцой снижался коршун, облюбовав себе для посадки поперечину телефонного столба. Асфальт дороги в знойном мареве переливчато дрожал. Коршун сложил крылья, высматривая в сухом кустарнике под проводами какую-нибудь мелочь, которой можно поживиться.

Несколько секунд птица хищно следила за тем, что перекатилось и замерло среди россыпи камней и гравия. Что бы это ни было, оно все еще жило; цепкие глаза следили за кровью, просачивающейся сквозь пыль на лице существа, и за тем, как в такт дыханию вздымается и опадает грудь. Нет, добыча чересчур велика. Может, чуть погодя, когда она издохнет, а кровь внутри будет еще теплой, охотник сможет на нее наброситься со всей остротой своего аппетита. Чарли посмотрел в зеркало заднего вида и как раз углядел того безмолвного наблюдателя.

Мир вокруг был желтовато-коричневым, цвета засухи, а коршун – единственным различимым пятнышком жизни в своем безмолвном терпеливом ожидании. Видно, терпения этой твари не занимать. А куда деваться?

– Ну-ка притормози, – глядя назад, заерзал на пассажирском сиденье Айч. Из того, что они сейчас вытворили, не было видно почти ничего, кроме снопа пыли над землей. В зеркале различались только его рыжеватые космы, расходящиеся, как при медленном взрыве.

– Тормози, ну! – прикрикнул Айч с капризностью дитяти. – Не слышишь, что ли?

Чарли легонько нажал педаль тормоза, давая пылевому шлейфу нагнать машину. Они остановились. В наступившей тишине, нарушаемой лишь урчанием холостых оборотов, стал слышен кассетник.

Звучало просто отвратно – какой-то старый хлам, от которого Айч был почему-то без ума. Там вопил и стенал какой-то старый долболоб – судя по всему, черный, – а музон звучал так, будто записывался с помощью жестянок и веревочных струн.

Вот так, под эту хренотень, они всю дорогу из города и ехали. Майк сидел между ними – разбитая голова бесчувственно моталась взад-вперед, – а Айч удерживал его за плечи, чтобы не свалился.

– Нет, ты послушай! Чумовой материал, – приговаривал Айч, подкручивая ручку громкости. – Тебя должно пронять, иначе я обижусь.

Вот так – подкручивал и скалился Майку в его лицо с закатившимися глазами, так что видны одни белки, и с кровью, размазанной и спекшейся черной коркой на носу, вокруг рта и на горле. Айч так веселился, что его даже не занимала кровь, которая просачивалась сквозь изорванную одежду Майка и пачкала, вместе с грязью и слизью, дорогой итальянский блейзер Айча. Он все продолжал скалиться, шало поблескивая глазами, и хохмил напропалую.

Пыль позади машины осела. Там, дальше, ею у обочины было припорошено что-то похожее на груду тряпья.

– Ну-ка сдай назад, – распорядился Айч. Он уже полностью развернулся на сиденье, приподнялся и с прищуром вглядывался в заднее стекло автомобиля.

– Чего?

Айч ожег его одним из своих поставленных взглядов.

– Просто езжай обратно, хорошо? Включил заднюю, и давай туда.

– Черт, – буркнул себе под нос Чарли, гадая, что еще за хрень мог затеять Айч на этот раз. Но заднюю передачу все-таки включил и, положив одну руку на спинку сиденья, второй стал рулить. Там, где машина невзначай свиливала с дороги, из-под колес сухо постреливал гравий.

Даже непонятно, почему Чарли мирился со всем этим дерьмом. Айча он превосходил на двадцать кило мускулатуры, ростом примерно на голову, а силой удара и того больше. Хотя ответ он прекрасно знал, и мириться с дерьмом Айча был вполне готов. Причиной всему нехилые деньги, которые притекали к нему от Айча. В этом суть. И это хорошо – но только до тех пор, пока на этой почве не впадаешь в дурость и жадность.

А вот Майк о последнем как-то подзабыл. Чарли остановил машину, при торможении слегка ее качнув. Майк лежал все там же, на земле, и по его лицу уже прогуливались мухи.

На вкус коршуна, вокруг этого места было излишне много возни с назойливым снованием туда-сюда этих двуногих. И он взлетел, чуть шевельнув кончиками крыльев в недвижном воздухе. С поворотом головы Чарли заметил, как крылатая тень невесомо скользнула по ломким от сухости травам и голой земле.

Айч взялся шумно рыться в бардачке. В этих безразмерных, громогласно клаксонящих американских корытах, что в фаворе у Айча, пространства внутри тоже немерено. Хотя Чарли все это было по барабану – все равно что управлять катером или чем-то еще в этом роде. Все равно в дороге укачивает. Лучше втиснуться за руль какого-нибудь компактного «порше» или чего-то наподобие. Ему все еще досадливо вспоминался красный «альфа-ромео», который Айч велел его вернуть туда, где взял. Однако кондюки у этих американских корыт что надо. Тут не поспоришь. Иначе бы они с Айчем уже изжарились, пока добирались сюда.

На напольный коврик с беспорядочным стуком выпала горсть кассет Айча. Айч практически по локоть засунул в бардачок руки, пока нашел то, чего хотел.

Небольшой «Полароид SX‐70», похожий на квадратную ракушку. Он открыл его, и на Чарли уставился глазок объектива.

Айч толкнул дверцу со своей стороны.

– Ну что, идем глянем?

«Да ну».

Чарли, не снимая рук с руля, покачал головой.

– Спасибо, воздержусь. А ты давай.

«Валяй, ублажись».

Видеть, как выглядит выброшенное из мчащейся машины тело, он не испытывал ни малейшего желания. Скорее всего, они ехали не быстрее восьмидесяти (Чарли инстинктивно отпустил педаль газа, из остатков сострадания к бедняге засранцу), в то время как Айч, прижав обмякшего Майка к двери, потянулся через него к ручке, а затем обеими руками пихнул его в поясницу. Однако скорость все равно была нешуточная.

Хуже всего то, что при столкновении с землей они даже необязательно умирали. Скорей всего, потому, что были уже без сознания или на грани отключки. Иначе, зная, что произойдет, они бы естественным образом напрягались и тогда при ударе разбивались бы в мясо. А так они просто катились кубарем. Хотя и с таким раскладом им доставалось по полной. Как тому парню Тони, которого они тоже «высадили» где-то здесь, каких-нибудь пару месяцев назад. В тот раз Чарли все-таки вышел из машины с Айчем, о чем потом пожалел. А вот история с камерой – это что-то новое. Из прохладного оазиса машины Чарли наблюдал, как Айч подходит к взлохмаченной груде тряпья. К этому времени вся пыль уже осела, помимо той, которую взбивали лаковые черные туфли Айча. Майка успела присыпать придорожная буроватая пудра, отчего он теперь сливался с пейзажем, вроде торчащего каменного выступа в нескольких метрах отсюда.

Айч поставил Майку ногу на плечо, частично поворачивая тело так, чтобы было видно лицо. Для более качественного снимка Айч слегка наклонился. Когда он убрал ногу, тело откинулось на прежнее место.

Наконец они тронулись обратно в город – путь предстоял неблизкий. У Чарли по коже забегали мурашки (что-то вроде холодного пальца, щекочущего ногтем вдоль хребта), когда в руке у сидящего рядом Айча он увидел полароидный снимок, выплывающий из аппарата. На нем уже проступали очертания изуродованного лица и грязно-зеленое пятно больничной пижамы, в которую Майк был одет, с трафаретной фамилией на нагрудном кармане.

Айч скользнул по Чарли взглядом.

– Я тут решил завести фотоальбом – ты не против?

Он криво улыбнулся, показывая, что шутит, и вместе с тем как бы защищается.

– С тобой все в порядке?

Чарли пожал плечами. Его руки свободно лежали на руле; чем занимается Айч, ему было откровенно наплевать. И лишь тихо вздохнул, когда Айч зарядил очередную из своих кассет, и машину снова заполнил тот стародавний музыкальный отстой.

* * *

Коршун вернулся к телефонному столбу и занял свое прежнее место. Те большие, шумные существа исчезли; вновь вернулась тишина пустынного плоскогорья. Коршуну это было куда больше по нраву.

То большое на земле все так и лежало. Лежало и не двигалось. Не двигалось уже долго. Коршун тяжело спорхнул перед ним на землю. Пахло мясом и кровью. От палящего в вышине солнца поврежденная кожа лица спеклась черной коркой. Темные волосы вокруг одного уха и на макушке слиплись в толстые шипы. Одна щека была прижата к гравию и пыли, а рот открыт так, будто пытался сосать сухую землю. Там в уголке образовалось пятнышко слюны с красноватым оттенком; посередке торчал осколок гладкой кости, острый и красный в том месте, где отломился от челюсти, а затем выпростался наружу, словно ущербная жемчужинка.

Коршун накренил голову, глядя в глаз большому существу. Веко дрогнуло и слегка приоткрылось, обнажив тусклый, бессмысленный взор. Коршун в ответ уставился точно так же, как уставился бы в блесткие глазки-бусинки полевой мыши, придавленной им к земле. Ребра существа вытеснили глухой стон, и тусклый беловатый глаз сомкнулся. Звук был настолько тих, что коршун не встревожился; посидев еще, он опять взлетел на столб.

То, что лежало внизу, выглядело многообещающе. Может, с холмов спустится койот и раздерет его на более мелкие, удобоваримые кусочки. Падаль коршуна не прельщала, но напитанная кровью земля могла привлечь существ помельче, на которые как раз можно будет прянуть. Так что стоит еще подождать.

* * *

В кабине «дизеля» валялись три журнала с порнушкой (один аж семьдесят девятого года выпуска) – часть общего завала, скопившегося возле сидений и под ними, вперемешку со сплющенными картонками из-под пончиков, треснутыми стаканами из-под кофе – большими, экономкласса, с высохшим бурым осадком на дне; оранжевыми обертками от гамбургеров, полупрозрачными там, где их пропитал жир; романчиком Гарольда Роббинса без обложки; на щитке две облупленных переводки с голышками, купленными за четвертак на блохаре в Ла-Гранде, и прочая лабуда. В спальном отсеке за сиденьями примерно то же самое, плюс черный лифчик с булавкой на бретельке – сувенир то ли от бывшей жены, то ли от той потрепанной цыпки с трак-паркинга на въезде в Рино.

Все здесь было с запашком пота и табака для самокруток. От водителя пахло ровно тем же, как будто он так долго мариновался в наглухо задраенной кабине своего «петербилта», что из его пор начало пованивать дизтопливом. Однажды водитель, не пожалев денег, позвал пинстрайпера^[2] со звучным именем Ван Датч, и тот вывел его имя на дверце кабины, но те витиеватые буквы со временем стерло солнце. А нынче водитель, похоже, в грузовике и жил. Был у него и дом, но он остался где-то позади, вместе с сыном от непрочного брака. Дом служил в основном для того, чтобы наспех принять там душ и отлежаться дня за три между дальними рейсами, заодно проверив почту и подкорректировав шпаргалки по межштатным маршрутам.

Прямо сейчас ему не терпелось отлить. Пневматика на водительском сиденье была ни к черту, и почки чересчур возбуждались от вибрации об асфальт и бетон. Дорога по-любому была дерьмом; с таким же успехом можно мчаться прямо по песку и камням.

Под шумный выдох пневмотормозов «петербилт» остановился. Дальнобойщик выбрался из кабины, не глуша мотор, урчание которого было единственным звуком в зыбкой тишине пустыни. От постоянной работы с педалями газа и сцепления каблуки на ботинках были изношены, особенно сзади. На нижней хромированной ступеньке он невзначай оступился. Сверху из открытой дверцы кабины вместе со всяким мусором вывалился пожелтевший романчик Роббинса.

Дальнобойщик угловатой походкой направился к камням в нескольких метрах от края дороги. Позвоночник ощущался как цельнолитая железная жлыга^[3]. Для всего этого дерьма он становился слишком стар. Может быть (последнее время он не раз об этом думал), удача улыбнется и он пристроится диспетчером в какую-нибудь транспортную контору. А что? Засесть где-нибудь в офисе с кондиционером, раскормить себе задницу и завести шашни с какой-нибудь разведенкой-бухгалтершей... Было бы неплохо. С вершины скалы за ним подглядывала ящерица, которая тут же шмыгнула прочь, оставив в пыли S‐образный след.

Возле горки камней он расстегнул ширинку. Вот у их основания образовался ручеек, огибая носок его правого ботинка. Моча закруглялась тонкой черной змейкой, проползая пару футов, после чего растворялась в пыли. Мочевой пузырь благодарно расслабился. Дальнобойщик огляделся, почесывая свободной рукой щеку. Времени у него было с лихвой.

Внезапно он прищурился, заметив что-то у обочины дороги, метрах в двадцати-тридцати от того места, где остановил грузовик. Что именно, сказать сложно – то ли просто бугорок, или же распростертая в грязи человеческая фигура. Такое, кстати, тоже не сюрприз. Он уже сталкивался с подобным дерьмом и примерно в этих же местах. Дальнобойщик закончил свои дела, после чего застегнул ширинку и неторопливо направился к тому предмету или что оно там было. Тот не двигался с места.

Как дальнобойщик и предполагал, там лежал какой-то несчастный. Упал или был выброшен: на гравии виднелись следы торможения, ведущие к телу. Руки парня были раскинуты, лицо уткнуто в землю, лодыжки связаны грубой джутовой веревкой, с одного запястья свисала петля из того же материала. Когда дальнобойщик присел на корточки и перевернул тело на спину, с одной из красно-черных ссадин на лице с сердитым жужжанием взвилась муха и унеслась прочь.

Парень выглядел не лучшим образом, но все еще был жив. Хотя и едва. Было видно, что он почти не дышит, а в углу рта вздувается красноватый пузырек. Парень еще молодой, хотя определить это тоже непросто – настолько хорошо его уработали. На нем были джинсы (несколько сантиметров шва снизу разорвались, и там, где просочилась кровь, ткань потемнела), а также что-то вроде зеленоватой рубашки без воротника. Ее тонкая ткань изорвалась, обнажая синяки и содранную на ребрах кожу. Причем вызвано это было не только тем, что его выбросили из машины. Парень был в плохой форме уже до того, как попал сюда. Дальнобойщик снова встал, и его тень упала парню на лицо. Глаза на разбитом лице приоткрылись. Взгляд на секунду сфокусировался, но затем человек снова впал в беспамятство.

– Эй. – Дальнобойщик осторожно ткнул парня в бок носком ботинка. По меньшей мере пара ребер сломана. Может, свежая боль снова приведет парня в чувство.

– Але, приятель? – Еще один аккуратный тычок. – Тук-тук, дома есть кто-нибудь?

Ответа не последовало. Глаза оставались закрытыми, а мелкое и частое дыхание скользило по красной мокроте, наполняющей рот.

– Вот же черт...

Дальнобойщик достал перочинный нож, нагнулся и перерезал веревку у парня на лодыжках. Ноги – одна в грязном белом носке, другая в потертой кроссовке – болтались бессвязно, как будто их к туловищу не крепило ничего, кроме штанин.

– Давай-давай, приятель. Идем погуляем.

Он взнуздал парня под руки и как-то сумел взвалить квелый вес себе на плечи. Запястья торчали перед его грудью, а руки дальнобойщик закинул себе на шею. Лицо с открытым ртом, из которого свисала нить красной слюны, беспомощно моталось возле головы. Эту ношу дальнобойщик поволок к грузовику, оставляя позади отпечатки собственных ботинок и две параллельных линии от волочащихся ног парня. В кабине «петербилта» он наискось привалил тело к правой двери, а сам забрался с другой стороны и скользнул за руль. Теперь разглядеть некоторые травмы парня было сподручней. Кто-то припечатал его по голове чем-то вроде стального прута; отпечаток был отчетливо виден на черепе сбоку. От этого кожа головы вскрылась, а волосы спутались и набухли кровью. При желании тот, кто это сделал, мог запросто снести парню всю макушку. Но его, должно быть, хотели оставить в живых, чтобы дольше мучился, а затем выбросили здесь: ночью в пустыне плоскогорья довольно холодно даже в это время года, и этот холод неминуемо бы его прикончил. Веселый, однако, оборот.

Парень теперь стонал, а его лицо искажалось гримасой быстрых, судорожных вдохов. Недолго думая, дальнобойщик порылся в вещах за сиденьем и достал оттуда термос. Кофе в нем болтался уже больше суток и совершенно остыл, но, по крайней мере, это было что-то влажное. Дальнобойщик плеснул его в пластиковый стаканчик и подлез с ним к парню.

– Ну-ка, летчик-ас. – Он поднес стаканчик парню ко рту, другой рукой придерживая ему затылок. – Постарайся хоть немного этого заглотить.

Часть кофе стекла по подбородку, но мышцы горла все-таки сжались, удерживая остальное. Парень закашлялся, содрогаясь плечами, и последний глоток оросил рваную зеленую рубашку. Голова откинулась, но прерывистое дыхание стало размеренней и глубже.

Дальнобойщик накрутил крышку обратно на термос и поставил его между сиденьями. После чего включил передачу и вывел грузовик обратно на трассу.

Когда была набрана скорость, парень медленно открыл глаза так, словно они освободились от швов. Болезненно морщась, он повернул лицо.

– Где... – с трудом выговорил он голосом немощным, как у старика. – Куда мы едем?

Дальнобойщик звучно хмыкнул.

– Ну а ты как думаешь, черт тебя дери? В больницу, понятное дело.

Тело парня напряглось, спина отлипла от сиденья. От внезапного усилия лицо под запекшейся кровью побелело. Щерясь от боли, он мотнул головой.

– Нет... никакой больницы...

Дальнобойщик не поверил своим ушам.

– Ты что несешь? Ты ж чуть живой, кореш. Тебе уход нужен, помощь.

Парень мучительно медленно подался вперед и повернулся так, чтобы просунуть руку между сиденьями. Было видно, что правая рука у него действует плохо; попытка дотянуться до термоса ему не удалась. С помощью дальнобойщика он снял чашку, а затем вынул пробку. Поднеся термос ко рту, он залпом выпил все, что оставалось внутри; остаток струйками потек по его горлу. Пустая посудина упала на пол, а парень вновь откинулся на спинку сиденья.

Дальнобойщик посмотрел на своего странного попутчика. Дорога впереди тянулась ровной лентой до горизонта, так что взгляд можно было удерживать в течение нескольких секунд.

– Дивлюсь я на тебя, друган. Сидишь выеживаешься. А тебе ведь нужен врач.

Губы парня исказило подобие бледной, кривой улыбки. Он даже, кажется, хохотнул.

– Так я и есть врач.

Дальнобойщик еще секунду на него глядел, а затем качнул головой и снова обернулся к дороге.

2

Коршун наблюдал, как забирали того, полумертвого. Это было несколько часов назад – ничто в сравнении с медлительным терпением коршуна, – когда солнце стало сдавать высоту по наклонной, превращаясь в огромный багряный шар. Вместе с этим начали редеть холмы, переходя в черноту, и видеть окружающее становилось все трудней.

На земле под проводами не осталось ничего, кроме взрыхленной земли – следов удара существа о землю, а затем как его оттаскивали к полосе дороги. Однако все еще чувствовался запах крови и мяса, впитавшийся в пыль там, где существо лежало.

Что-то – петляющий четвероногий силуэт – выбрело из-за невысокой скальной гряды на краю плоскогорья. Не поднимая головы, оно шаркало по обесцвеченной дневным зноем почве; длинные зубы на его морде обнажились, едва оно учуяло запах того, что находилось там, возле дороги. Где-то в укромных расселинах скал прятались и другие подобные ему, прислушиваясь к любому звуку, помимо поднимающегося ветра.

Животное подняло голову и посмотрело на коршуна. На несколько секунд взгляды двух хищников встретились: пустые золотистые монеты с красными напряженными точками зрачков, огнистыми от отблесков солнца, догорающего за холмами.

Затем коршун, тяжело взмахнув крыльями, оторвался от столба и вскружил над затененной землей. Его охота на сегодня была закончена. Теперь к ней могли приступать другие.

* * *

Просыпался он урывками. Да, в общем-то, и не просыпался, потому что не спал, а лишь погружался и всплывал из темноты, где боль не проходила, а становилась чем-то терпимым; красным приливным движением в такт медленному биению его пульса.

Он знал, что находится в грузовике – большом рокочущем «дизеле». Помнил, как кто-то поднял его и поволок на себе. Этот же человек сидел теперь за рулем, а по шуму двигателя и ударам ветра в стекло было понятно, что они движутся. Куда именно, он не знал. Открывая глаза, он мог фокусироваться всего на пару секунд – ровно настолько, чтобы распознать лицо, темное как дубленая кожа, под заношенной бейсболкой с козырьком. Затем в глазах начинало двоиться, лицо расплывалось, разлеталось и тошнотно плясало вместе со всем остальным в тесном пространстве кабины. Он снова закрыл глаза и погрузился в мягкую темноту.

Он снова там... Боль накатывала медленной волной, словно утягивая его под воду. Он податливо поплыл, наблюдая, как растворяется в ней. Затем исчезло и это.

* * *

Харли и его приятель сейчас должны были вкалывать у себя на карьере – дальнобойщик знал это наверняка. Они оба любили работать именно так, до пота – чтобы он лоснился на их голых спинах, ручейками стекал по толстому слою пыли на шее и предплечьях. Единственное, чем им нравилось заниматься еще (это он тоже знал досконально), это забуриваться куда-нибудь, где можно до бровей налиться холодным пивом, в порядке восполнения всех жидкостей организма, израсходованных под солнцем. А также чтобы наверстать время, потерянное ими в тюремной отсидке.

Карьер представлял собой ямину в земле, с лачугой из оцинкованных листов и грудами ржавеющей оснастки на верхотуре и внизу, в яме. Тонны добычи – вот почему Харли со своим приятелем торчали здесь, а дальнобойщик приезжал сюда со своей установкой два раза в неделю. Руля на «петербилте» по извилистой грунтовке, что уходила от главной дороги, он еще на подъезде увидел, как подъемная вышка на краю ямы просела, накренилась, а затем опрокинулась, взметнув тучу земли.

Возле лачуги была припаркована «колотушка» Харли – старый пикап с лысыми шинами. Приятель Харли, частично сокрытый его дырявой тенью, горбился со сварочной маской на лице, орудуя газовым резаком над кучей металлического хлама. Резак шипел и сыпал по грязи искрами.

«Петербилт» подъехал к лачуге. Дальнобойщик, толкнув со своей стороны дверцу, увидел Харли – большого, звероватого; вместе с приятелем они напоминали двух плохо выбритых горилл. Харли неторопливо приближался от обломков подъемной вышки, поигрывая на ходу кувалдой в своем мясистом кулаке.

Дальнобойщик спрыгнул с нижней ступеньки на землю.

– На-ка, зацени, – сказал он, ткнув большим пальцем через плечо.

Харли, почесывая небритую челюсть, секунду постоял, испытующе глядя, а затем прошел мимо и, отбросив кувалду, поднялся на пару ступенек к кабине, чтобы глянуть в ее приоткрытую дверцу.

– Ого! – он резко соскочил обратно вниз. Перед этим его лицо было красным и потным; теперь оно побурело от негодования.

– Это что еще за хер? – сердито уставился он.

– Да вот, нашел, – пожал плечами дальнобойщик. – Прямо возле дороги, пока ехал.

Приятель Харли, в сдвинутой на макушку маске сварщика, обошел лачугу с другой стороны и тоже заглянул в грузовик. Щерясь улыбкой, обнажающей прореху в его желтых зубах, он почесал волосатую грудь.

– Похоже, он кому-то не очень глянется.

– Черт. Гребаное дерьмо. – Харли повело рот на сторону. – Какого хера ты сюда его приволок?

– Ну а что делать-то оставалось? – дальнобойщик растерянно указал на сгорбленную фигуру внутри «дизеля». – Бросить его там?

– Вот именно что бросить, – сердито уперев руки в бедра, сказал Харли. – Этот тупой ублюдок, кем бы он ни был, явно влип по уши, а нам-то какое до этого дело?

«Вот же козлища, – с внешней бесстрастностью выслушивал эти слова дальнобойщик. – И как меня угораздило с ними связаться?»

– И зачем, по-твоему, таких вот бросают у черта на рогах? Ума не приложу, – вздохнул он, пожимая плечами.

Харли поглядел через плечо, затем снова на своего гостя.

– Тут и прикладывать нечего. Небось спалил кого-нибудь в сделке по наркоте. Так что получил за свою тупизну по заслугам. Оно ведь так просто не бывает.

Его гориллистый дружок со смехом кивнул:

– Это так. Так что ж теперь?

– Ничего! Не втюхивайте мне эту лапшу! – Физиономия Харли распалилась так, что того гляди взорвется. – Слышать не желаю. Что мы, по-твоему, тут делаем, чувак? У нас теперь тридцать-сорок тонн лома, который надо разобрать и по-тихому отсюда вывезти, пока никто не пронюхал, чем мы тут занимаемся. Это незаконный промысел, чувак! Ты улавливаешь суть?

– Да уж улавливаю.

Все то дерьмо, что ему приходилось терпеть от этого злыдня, просто с души воротило.

– А я вижу, не улавливаешь. Это ж не просто, что если нас раскусят, то ты не получишь свою долю. А то, что если нас подловят – меня и моего дружка, – то мы сядем обратно. А я уже там был, и снова меня туда нисколько не манит, ты меня понял? Если мы попадемся, окружной прокурор знаешь как мне яйца защемит? Влепит по самое не могу! Семерик огребу за милую душу уже за то, что нарушил свою гребаную условно-досрочку. А тут ты сюда притаскиваешь какого-то полудохлого наркоделягу. Ты что, реально спятил?

– Так что же мне, черт возьми, с ним делать? Послушай, он все равно уже не жилец...

– Мне насрать, жилец он или нет! – рявкнул Харли. – Так что пусть подыхает в каком-нибудь другом месте, ладно? Избавься от него, и дело с концом. Тащи его обратно, где нашел...

* * *

Его пробудили голоса. Крики где-то на расстоянии.

Он с трудом разлепил веки – щель, через которую брызнул жгучий свет. Его лицо было притиснуто к боковому окну кабины грузовика. Медленный поворот головы отозвался стержнем тусклого огня в шейных позвонках – пока не стало понятно, откуда доносятся голоса.

Через открытую дверь кабины он различил их. Человека, который был за рулем грузовика и который его подобрал. И еще одного, с красным потным лицом. Голос у него был громче, злее. Слова едва долетали:

«...Избавься... тащи его обратно... нашел...»

Голос свербел в ухе, отдаваясь эхом. В то же время лица расплывались и двоились – и водителя, и того красного, злобного. Смотреть было больше невмоготу. Он закрыл глаза, и часть его – та маленькая часть, которая слышала и помнила, – поплыла в ночи над слепым миром. Темнота нахлынула синхронно с тяжелым биением пульса, унося все дальше от мира.

Еще дальше. Туда, где последняя, ровная тьма.

«...избавься от него...» И эхом: «...бавься, бавься...»

* * *

Дальнобойщик неприязненно поглядел на Харли. В нем самом уже занимался гнев, что выразилось в кривой усмешке.

– Ну да, идейка отличная. Прямо так, со следами от шин, как раз возле того места...

– Да необязательно туда. Просто выброси его, где тебе удобно. – Харли махнул вдаль, на змею грунтовой дороги позади грузовика. – Лишь бы место было укромное, от глаз подальше. Подыщи какой-нибудь плоский камень, чтобы его туда приткнуть. – Он вытер руки о свои замызганные штаны. – А потом волоки свою задницу сюда. У нас вон сколько заготовлено для отгрузки.

Ухмыльнувшись, Харли отвернулся и двинулся к листовой лачуге.

Дальнобойщик провожал его взглядом. Приятель Харли устроил себе перерыв в тенечке, потягивая пиво из холодильника, что внутри. Одну банку он кинул Харли, и тот жадно заглотил ее содержимое, подергивая горлом в красных складках.

Ну этих субчиков к едреной матери. В сотый раз дальнобой задавался вопросом, как его вообще угораздило с ними связаться. Гребаные упыри.

Он развернулся на каблуках и пошагал к своему «петербилту».

* * *

Теперь было темно и снаружи; это можно было сказать, даже не открывая глаз. Должно быть, солнце уже село. Краем глаза он едва различал зеленое, призрачное свечение лампочек на приборной панели грузовика, отчего руки водителя превращались в скелетоподобные клешни, сжимающие руль. Припав лбом к холодному, вибрирующему стеклу бокового окна, он крепко зажмурился. Темнота снаружи, чернота внутри...

Снова придя в себя, он почувствовал, что грузовик стоит на месте. Может, даже стоит какое-то время; возможности узнать не было. Ясно только, что водитель вышел из-за руля, оставив его одного в тусклом, освещенном призрачно-зеленым светом пространстве кабины.

Между тем боль усиливалась. Каждый вдох вызывал в груди огненную вспышку. Одна рука – правая – была как чужая; он не мог ею пошевелить под весом своего тела, прижавшего ее к двери. Это было место, куда пришелся первый удар, против которого он, защищаясь, поднял предплечье. Металлическая труба длиной с метр, один конец которой был для прихвата обмотан изолентой. Раньше он видел ее в углу прихожей у Айча, но только лишь догадывался, для чего она может служить. А теперь изведал досконально.

Раздвоенность ненадолго исчезла. Через стекло, к которому была притиснута щека, он различил то, что снаружи грузовика. Нижнюю часть ночного неба заслоняло что-то большое – ближе, чем низкие холмы, – и состоящее из прямых линий. Фары грузовика были направлены мимо, но боковых отсветов хватало, чтобы уяснить контуры здания – массивного, с двумя рядами окон. Пара из них на верхнем этаже была выбита, и крупные осколки стекла в холодном синеватом свете луны смотрелись острыми хищными зубьями.

Он разглядел водителя грузовика или кого-то еще, кто двигался вдоль фасада, – человеческую фигуру, сходящую с чего-то похожего на крытое крыльцо или даже портик шириной в фасад. Человек направлялся обратно к грузовику.

Он закрыл глаза и стал ждать. Неимоверная усталость не давала даже беспокоиться о том, где это, черт возьми, происходит.

* * *

– Вот так, бро.

Дальнобойщик укутал парня одеялами, сорванными с узкой лежанки в спальном отсеке «петербилта». Своего подопечного он поместил у участка стены, где окна не пропускали холодного ночного ветра – во всяком случае, служили ему препятствием.

Луч лунного света падал на большой лестничный пролет в дальнем конце. Лицо парня, безжизненно белое под синяками и запекшейся кровью, смотрело в потолок старого вестибюля. Дыхание натужно вырывалось из открытого рта.

Вдобавок дальнобойщик снял свою джинсовую куртку, свернул и подоткнул парню под затылок. Нечеткие глаза прищурились от боли, затем веки расслабились, но все так же оставались закрытыми, когда он опустился хрупким черепом на импровизированную подушку.

– Теперь здесь и вода есть.

Дальнобойщик поставил на пол термос, а рядом уже наполненный пластиковый стаканчик. (Воду он зачерпнул из стоялой лужи, в которую случайно наступил у крыльца. Но это все-таки лучше, чем оставить парня вообще ни с чем.)

– Вот так, чтоб ты мог дотянуться. Так норм?

Страдалец кое-как пошевелил головой.

– Ага... спасибо... – голос прозвучал как из несусветной дали.

Если этот доходяга не пожелал ехать в больницу, то пусть на себя и пеняет. Проблем было бы еще меньше, оставь он этого бедолагу у обочины там, где валялся. А при сдаче его в медучреждение дальнобойщику, возможно, пришлось бы наспех выдумывать легенду о том, что он делал на своем габаритном транспорте в эдакой глуши. Особенно с учетом того, что свои отметины этот парень получил явно не при падении с кровати. А уж копам объяснять свои делишки с двумя зэками и их карьером было совсем уж не с руки. Так что, если этот дуролом решил на свой страх и риск обойтись без врачебной помощи, то так тому и быть... У всех от этого проблем сильно поубавится.

– Ничего, даст бог, сдюжишь. – Глядя на бедолагу сверху вниз, дальнобойщик потер подбородок. – Послушай, э‐э... Мне кажется, я понимаю, почему ты не захотел в больницу. Думаешь, ты первый дурила, которого вот так здесь находили? Вовсе нет. Просто ты первый и пока последний, кто оказался жив.

Парень силился приподнять голову – болезненно скривился, стиснул зубы, и снова упал затылком на скомканную куртку, мучительно всосав сквозь зубы воздух.

– Я... э-э-э... – слова едва вытеснялись наружу. – А, ладно.

Дальнобойщик покачал головой.

– Ну ладно, я погнал. – Носком ботинка он пододвинул термос ближе к руке парня. – Утром, как рассветет, попробую тебе кого-нибудь прислать глянуть, как ты тут.

Он повернулся и двинулся прочь; шаги отдавались от голого деревянного пола звучным эхом. Любопытно, что останется от этого страдальца к тому времени, как снова получится сюда подъехать.

* * *

Грузовик с рычанием завелся и отъехал; слышно было, как скрежетнула передача, возвещая о выезде на дорогу, что привела их сюда.

Он находился в комнате, где-то в глубине дома: это можно было сказать наверняка. Из-под обернутых вокруг одеял он с трудом выпростал руку – левую, которая все еще действовала. Рядом до пола свисала занавеска. Он ухватился, и в руке у него остался белый истлевший лоскут. Пыль от него кружилась в слабом голубоватом свете.

Ему удалось приподняться на локте. Комната вокруг накренилась, расплываясь и двоясь. Боль сковала грудь, прокатилась вверх по позвоночнику и шибанула в основание черепа.

Окно за занавеской было заколочено досками. Оставался лишь небольшой просвет, через который виднелось то, что снаружи: ночь и черные холмы, заслоняющие звезды; темнота наслаивалась сама на себя.

Что-то будто шевельнулось то ли снаружи, то ли внутри его головы; трудно сказать, где именно. Ему показалось, что он видит два красных пятнышка-огонька, расположенных друг к другу так близко, что напоминали глаза. А затем другие, подобные им – все они медленно блуждали по невидимому подножию холмов и постепенно обращались в его сторону, чувствуя живое присутствие в хрупком укрытии по запаху крови, доносящемуся до них по темному воздуху.

Красные точки расплывались, становясь газообразными и похожими на облачка, накладывались друг на друга. Боль и головокружение высосали из руки все силы, и он рухнул обратно на гнездо из одеял.

Он еще пытался вслушиваться, но мягкая мгла окутывала, заставляя слышать лишь учащенное биение собственного пульса. А дальше только безудержное падение.

3

После того как скинули Майка, обратно в квартиру они не вернулись (вообще, квартира принадлежала Айчу, но Чарли тоже там жил), что крайне досаждало: Чарли устал и проголодался, к тому же вымотался всей этой ездой на чертовом детройтском дредноуте, который облюбовал себе Айч. По его прихоти через неделю или хоть завтра машина могла поменяться, но на что-нибудь такое же громоздкое. Чарли чувствовал себя поистине утопающим в мягком подушечном логове «кадиллака» или чего-то другого из той же серии, обустроенного Айчем под себя и непременно с тем же долбаным «бу-бу-бу» в стереосистеме.

Сейчас Айч сидел, откинувшись на пассажирском сиденье. Одна рука у него обвила спинку, пальцами едва не касаясь плеча Чарли. Ссутулясь за рулем, Чарли смотрел (а что ему еще, блин, оставалось делать?) на многоэтажку через дорогу и дальше вдоль квартала.

Они припарковались где-то в северо-западной части города. Здесь Чарли ориентировался смутно. Помнится, где-то в паре кварталов отсюда существовала коммуна здорового питания, где тогда, много лет назад, всюду разгуливали хиппи с волосами до задницы, однако теперь район заметно облагородился. У Чарли, когда он еще жил в кампусе ближе к городскому центру, здесь была подружка. Она его то и дело таскала сюда за покупками здоровенных мешков цельного зерна, больше похожего, по его мнению, на корм для лошадей. Не исключено, что она все еще где-то здесь, разгуливает в своих юбках с индийскими узорами. Наверно, уже с проседью в волосах, обитает где-нибудь в квартале лесбийской богемы, в одном из причудливых старых домишек – впрочем, ему до нее и дела нет. Огромный горшок с замоченной чечевицей и дюжина кошек. От Айча (у него уши по всему городу) Чарли знал, что весь этот район с его облезлыми хибарами и черепицей, как из рыбьей чешуи, планируют снести под ноль и застроить кичевым новоделом. А его бывшей-сплывшей придется сместиться со своими кошками и чечевицей куда-нибудь вниз по I‐5^[4], возможно, в Юджин.

Такие вот мысли посещали его – мысли о старых подружках – за ночным бдением в краденом «кадике». Одно утешение: Айч, похоже, наконец, перегорел к своим чертовым кассетам. Теперь у них была «кладбищенская смена» на классической станции, благостно сочащейся из динамиков. Хоть какая-то передышка, где главное – не клевать носом под всю эту хренотень типа Моцарта. Вся эта мотовня взад-вперед – если посчитать, то набирается десять-двенадцать часов чистой езды – да еще предварительное окучивание Майка... неудивительно, что разбирает усталость. Плюс – Чарли повернул руки на руле, разглядывая свои ладони, – на наружной стороне левой у него реально коварный порез, глубокий настолько, что уже шла и успела запечься кровь. Наверное, это об один из зубов Майка, когда пришлось треснуть его по рту, чтоб не сопротивлялся и не вопил.

Чего бы сейчас действительно хотелось – помимо того, чтобы вернуться в квартиру Айча, что-нибудь съесть и завалиться спать, – так это промыть порез чем-нибудь спиртосодержащим (у Айча этого добра всегда завались), а то, не ровен час, может пойти заражение. Если уже не идет. Не зря же говорят, что собачья пасть чище человеческой. Хотя собака, если ее не одернуть, может жрать свое собственное дерьмо. Тьфу! Так что дело может обстоять из рук вон плохо...

Но вместо этого они торчали здесь, выжидая появления подруги Майка (еще одна шизохреническая идея Айча). Чарли убрал руку с руля и пару раз сжал-разжал кулак, задумчиво разглядывая порез на его наружной стороне.

– А вот и она. – Айч подобрался, пытливо вглядываясь через лобовое стекло. – Глянь-ка, подъезжает.

Чарли проследил за его взглядом и заметил «корвет», направляющийся в их сторону по улице. Красный номер, откидной верх; на взгляд Чарли, просто гламурный кусок дерьма. Представление подростка о шикарной тачке. Хороша для обгона на светофорах старушенций в «плимутах», но на этом и все. У подружки Майка (Чарли раньше ее уже встречал) как раз и должно быть что-нибудь такое. Уперевшись руками в руль, он пошевелил плечами, чтобы избавиться от скованности.

– Ох и будет же ей сюрприз, – сказал он, проникаясь юморком Айча, – когда она узнает, что ее бойфренд сделал ручкой.

Айч кивнул, смешливо фыркнув. Под их наблюдением «корвет» причалил к тротуару перед многоэтажкой. Отсюда хорошо проглядывали светлые волосы и большие солнцезащитные очки. Сама деваха была такая же вычурная, как и ее авто: по тротуару, направляясь к подъезду, звонко зацокали каблукастые туфли фасона «Ну-ка отымей». Наверное, подарить ей такую машину была идея Майка, чтобы на руках у него был полный ансамбль в стиле «испорченной Барби»; вложение определенно его. Вполне себе мило, при его дурацкой вкусовщине: упругая попка в эластичной юбчонке (небось три дня в неделю делает себе прокачку на степпере). То же и с маленькими, бойко торчащими сиськами (это уже «баттерфляй»; от него у девок спина выгибается, как будто им сзади давит коленом в хребет человек-невидимка).

Надменное личико, хотя под этим углом толком не разглядеть; сейчас она уже возилась с ключом от подъезда. Чарли как раз сейчас вспомнил, как она выглядела, когда он мимоходом видел ее у Майка. Одна из тех кукольных мордашек с вампирским красным ртом. Если взять за основу сто баллов айкью^[5], то половина из них приходится на шопинг, а остальное на секс с причудами.

Если это то, на что Майк предпочитал тратить свои деньги (теперь о нем все только в прошедшем времени), то и ладно. Хотя невооруженным глазом было видно – как рак на рентгеновском снимке, – к чему все это ведет: что его в конечном итоге изведут жадность и глупость. В потакание этой лахудре. Так бывает, когда спишь с себялюбивой, недалекой шлюшкой; ты к ней, а она от тебя. Лишая остатков рассудительности.

Эти отвязные стервозки со встрепанными начесами, у которых вид специально такой, будто они только что выбрались из постели, где до этого трахались до изнеможения, Чарли не прельщали. Ему больше нравилось посиживать в кофейне «У Пауэлла» – например, ожидая связи с Айчем по какому-нибудь деловому вопросу; сидеть вплотную к большим окнам, выходящим на тротуар Бернсайда, потягивать латте без кофеина и смотреть на окна балетной студии, что через дорогу на третьем этаже. Желательно каким-нибудь дождливым вечером. И мимолетом перехватывать томно-стеснительные или лукаво‐озорные взгляды тех нимфеток-балеток, с их милыми личиками и волосами, собранными сзади в аккуратные шишечки («шиньоны», пояснил ему кто-то). Те юные балетчицы возбуждали в нем страсть и томление, сами того и не сознавая. Вряд ли ему по роду занятий светит когда-нибудь повстречаться хотя бы с одной из них. Однако он читал, что, например, в Нью-Йорке некоторые из них из дерьма выбиваются чуть ли не в знаменитости. Хотя насчет этого чувства у Чарли были смешанные: сходиться с женщинами на этой основе, а уж тем более их содержать – это, знаете, все-таки отстой. В то же время, если он замечал, что у дверей балетной студии слоняются какие-нибудь подонки из ближнего хостела, сея вокруг окурки и бутылки из-под пойла, он выходил наружу и безжалостно их оттуда выпроваживал.

– Боже, – резко прервал молчание Айч, – ты глянь на эту пустоголовую!

Наблюдения за собой подруга Майка не замечала. Она сейчас возилась, силясь попасть в дом. «Наверно, под кайфом», – подумал Чарли. Возвращается домой с какой-нибудь вечеринки с подружками, такими же безмозглыми, как она. А в маленькой блестящей сумочке напитки, чтобы догнаться. Или кое-что еще, добытое через Майка. Наконец она совладала с входной дверью (похоже, действительно «ужаленная»). Чарли оглянулся на «корвет», косовато припаркованный у обочины, и спереди на правом переднем крыле заметил царапину, похожую на свежий шрам. Ключ деваха бросила обратно в сумочку. «Вот же идиотка», – покачал головой Чарли. Наверху ей заново придется проходить всю процедуру выкапывания.

Квартира находилась в передней части здания. Чарли с Айчем сидели в «кадиллаке», выжидая, пока в окне не зажегся свет. Чарли посмотрел краем глаза, не поворачивая головы. Айч сидел, глядя на квадрат света, и гаденько склабился одной из своих улыбок.

* * *

Она стояла в дверях, так и не отнимая руку от выключателя. Просто стояла и глазела, приоткрыв пунцовый рот; лямка сумочки соскользнула с плеча белой куртки из искусственного меха. Вот она моргнула, лоб наморщился. Попытка осмыслить увиденное или хотя бы его рассмотреть давалась с трудом. Как если бы идущее по зрительному нерву сообщение, прежде чем попасть в мозг, увязало в химическом барьере.

Квартира была разгромлена. Полностью, напрочь, к херам (это слово эхом кружилось у нее в голове). Вся мебель была опрокинута, за исключением большого итальянского кожаного дивана. Диван, за которым им с Майком пришлось проделать путь аж до Сиэтла, был вспорот ножом; мягкие как масло подушки теперь имели рты, ухмыляющиеся и изрыгающие белую хлопчатую набивку.

Один из торшеров был согнут вдвое, как будто кто-то перегнул его через колено, а затем швырнул на середину пола, с волочащимся сзади шнуром. На дальней стене, у двери в столовую, у «Мао» и «Мэрилин» Уорхола, которые висели у Майка еще до того, как она освоилась в его постели, из хромированных рам были выбиты стекла, а сами гравюры порезаны на сиротливо висящие ленточки.

Она сделала шаг вглубь квартиры, оглядывая разбросанный по полу мусор, блестящие осколки стекла, книги с выдранными корешками, брошенные лицевой стороной вниз.

– Майк?.. – робко позвала она.

Ни из спальни, ни откуда-либо из недр квартиры ответа не последовало.

– Бли-ин, – произнесла она шепотом, расширив глаза. Сквозь затуманенность в мозг начинала просачиваться паника. Сердце в груди неистово колотилось.

А обернувшись, на стене рядом с дверью она увидела в штукатурке углубление размером примерно с мужское лицо. По стене здесь размазался потек засохшей крови, прерванный красным отпечатком ладони.

* * *

Представлять, как она там шарится среди учиненного ими раскардаша, было весьма забавно.

Через ветровое стекло Чарли улыбнулся на освещенное окно дома.

– Ты как думаешь? – он азартно пихнул Айча кончиком локтя. – Может, нам на этом не останавливаться? Малышка Бимбо^[6] там, наверху – ей ведь, наверное, сейчас ужасно одиноко.

Айч бросил на него взгляд, полный отвращения. Он даже покачал головой, словно не в силах поверить, что слышит это от Чарли.

– Перестань. Катим отсюда.

Во, теперь его проняло – хочет ехать. Как раз тогда, когда все налаживается. Кто знает, может быть, подружка Майка – как там ее звали? Кажется, что-то на «Л» – может, она как раз сейчас выбежит из здания, вся перепуганная. Это тоже было бы забавно.

Чарли повернул ключ зажигания. Надо, однако, этот адресок запомнить. При всей любви к балеринкам, на них ведь свет клином тоже не сошелся.

4

Что-то произошло, и он мог двигаться. Более того, мог ходить.

«Это сон» – пронеслась в голове мысль; шепот его собственного голоса где-то внутри. Пространство вокруг наполнялось синеватым таинственным свечением, как будто крыша и полы в нем растаяли, давая луне омыть стены. Он поднял голову и посмотрел, но ночного неба не увидел. Там был купол из странных изогнутых лучей, которые взаимодействовали друг с другом, образуя квадраты и треугольники, а прямо по центру вырисовывались очертания шестиконечной звезды. Белая штукатурка между ними, с прожилками виноградных лоз, тоже светилась. С той центральной звезды свисала люстра, не зажженная; темные кусочки стекла звенели, словно колокольчики, под прикосновениями воздушного потока.

Он посмотрел на свои руки, перевернув их так, чтобы видеть ладони. Они выглядели почти прозрачными; казалось, что в них можно различить вены и сухожилия, их гармоничное, неповрежденное строение внутри. На правой ладони было заметно пятно крови; он оттер его большим пальцем другой руки, после чего крепко сомкнул обе ладони, сжав пальцы в кулаки.

Правая кисть и предплечье загадочно исцелились. Все это – и ходьба, и призрачный полусвет... Ему было все равно. «Может, я и не сплю. Может, я умер». Он знал, что Айч и Чарли отвесили ему по полной. Пальцы коснулись боковой части головы, нащупывая место, куда пришелся удар стальной трубы, припечатав его своим гибельным весом к углу квартирной стены. От удара не чувствовалось и следа; рука в этом убедилась.

Он опустил взгляд на кучу одеял на полу, почти ожидая увидеть там себя, свернувшегося калачиком; свое настоящее тело, истерзанное, из которого медленно истекали кровь и жизнь. Но его там не было. Он снова сжал кулаки, чувствуя, как кровь изнутри обтекает кости.

Это место тоже переменилось. Тишина окутывала, а голубое свечение ощущалось океанским приливом. Он оторвал взгляд от своих рук и увидел шторы – не рваную тленную дрянь, а белые сверкающие реки, вздувающиеся под ночным ветром, что проникал в незакрытые окна.

Перешагнув через одеяла, он выглянул наружу; кончики пальцев ощутили холод оконного стекла. Черные холмы были залиты все тем же дымчато-голубым свечением, а за ними медленно вращались звезды. Красные огоньки, похожие на пристальные глаза, дрейфовали вместе с другими, более черными силуэтами, выстроенными на фоне холмов. Он отпустил занавесь, и ее шелковистость невесомо поплыла куда-то за пределы видимости.

Он повернулся обратно к комнате. Стены отступили, открывая пространство, которое они окружали, незнакомому простору. Он знал, что может идти, протянув руку, и в движении сна никогда не достичь дальней двери, что открывалась в украшенный колоннами вестибюль. Он пребывал внутри, и путь наружу был ему закрыт. Он это знал. И откроется не раньше, чем ему здесь явится все: круглая стойка портье с панелями красного дерева, отполированными до зеркального блеска, и мраморной столешницей с серебристо-черной гравировкой (он положил на нее ладони: камень был таким же прохладным, как и его плоть); стойка с ключами от номеров, решетка с прорезями для почты; коммутатор – антикварный, с трубкой телефона на крючке и изогнутым, напоминающим черный цветок, переговорным устройством и змейками черных шнуров от одного отверстия к другому. Но дело было не в этом. Было что-то еще. Голубой свет плескался на уровне груди, увлекая, словно энергия отлива.

Столовая. Столы со скатертями до пола, свечи в серебряных канделябрах. Стулья с высокими спинками. В дальнем конце рояль рядом с маленькой сценой. Он стоял в широком дверном проеме, обозревая пустое пространство.

Снова в вестибюле он остановился у подножия потайной лестницы, ведущей на следующий этаж. Оттуда вниз по ступенькам струился свет, собираясь возле его ног.

Рука ухватилась за перила, как раз за резным деревянным столбиком на краю, где когтистая орлиная лапа держала полированный шар. Он сделал первый шаг, чутко высматривая, что последует наверху.

«Сновидец...» – снова сказал он себе, делая еще один шаг и скользя рукой по гладкой поверхности перил.

Лестничная площадка на полпути вверх, с окном; он припал лицом к стеклу. Вдалеке за пределами здания виднелась еще одна гряда холмов. Красные точки виднелись и там, словно отслеживая его продвижение из нижнего пространства.

Последний шаг. Давая себе передышку, он остановился посреди коридора с пронумерованными дверями в обоих направлениях. В дальнем углу виднелось окно без штор, из-за которого доносились приглушенные отзвуки голосов и смеха. Он тронулся на звук.

Они находились там, внизу. Из окна открывался внезапный вид на сады перед зданием, а также посыпанную белым гравием дорожку, петляющую среди ухоженных газонов. Лунный свет окрашивал все в беловато-голубые тона, скрадывая все остальные цвета. Фигуры внизу передвигались в бледном лунном свете, соприкасаясь друг с другом, и голоса их звучали подобно ломкому хрусталю.

Женский смех звенел россыпью нежных колокольчиков. Тут и там виднелись длинные платья с кружевными воротничками, облегающими шеи словно лепестки цветов. Завышенные талии, обилие кружев на груди и рукавах, сужающихся от плеч к рядам перламутровых пуговиц на запястьях. Волосы дам зачесаны наверх, и несколько прядей свободно свисают с лебединых шей.

Костюмированный бал среди глубокой ночи. Он оперся руками об оконную раму и, напрягшись, подался навстречу темноте и ночной прохладе. Неимоверность сходства поражала. Гибсоновские девушки, рубеж столетия^[7]. Вековая давность.

Воздух был напоен благоуханием летних цветов, что распускаются ночью – жасмина и чего-то терпковато-сладкого. А еще к этому примешивался запах денег. Именно так в те времена выглядели женщины с состоянием.

У двух, что помоложе, талии были утянуты так, что мужчина, если постарается, вполне может обвить пальцами. В руках у них были изящные ракетки, а между ними, прямо на ухоженной лужайке, натянута сеточка – бадминтон. Одна из них изящной рукой держала за перышки волан, со смехом рассказывая что-то своей подруге по ту сторону сетки.

Мужчины стояли в старомодных вычурных костюмах с высокими жесткими воротничками; один в чем-то ярко-клетчатом и в бриджах, из-под которых проглядывали клетчатые чулки. Усы и бакенбарды котлеткой. В сравнении с женщинами они разговаривали вполголоса и смеялись реже, коротким отрывистым взлаиванием.

Кое-кто сидел и в инвалидных креслах – старинных, с высокими плетеными спинками и деревянными подлокотниками. Их катали медсестры в накрахмаленных белых чепцах, в отличие от нынешних медицинских шапочек – в этих степенных дамах было что-то от Флоренс Найтингейл^[8], особенно из-за коротких синих накидок, едва прикрывающих плечи. Все это походило на какую-нибудь картину маслом, эстамп или старинный дагеротип – сцена из жизни или ее тень. В лунном свете фигуры в старомодных одеждах передвигались нехотя и плавно, будто под волнами затихшего моря. Их голоса и смех доносились до слуха, в то время как они сами фланировали с медленной грацией. Одна из молодых женщин взмахнула снизу вверх ракеткой, и на мгновение – а может, на всю вечность – волан недвижно завис над сеткой.

Но вот он уже на траве (как он упал, Майк не видел). Время снова двинулось, но теперь по-другому. Голоса и переливы смеха прекратились. Фигуры на просторе ухоженной лужайки стояли неподвижно, повернув только головы – и исключительно в его сторону. Их лица поднялись. Молодые женщины и те, что постарше; мужчины с жесткими воротничками и подусниками, а также те, что в инвалидных креслах, и медсестры, стоящие позади них... Все они смотрели вверх, на окно. На него. Бледный свет серебрил их глаза, похожие на монеты или ледяные искры. Они созерцали его – без движений, без улыбок; их лица потемнели, как будто на луну набежало облако. Они наблюдали, не сводя с него пристальных глаз.

Одна из молодых женщин, самая хорошенькая, поднесла свою ракетку к лицу, как будто это был веер, и ручкой коснулась ее изогнутого края. Из-за наклона головы ее взгляд был затенен ресницами. Быть может, она ему улыбалась – сложно сказать...

Он отодвинулся от открытого окна, но прежде, чем отошел хотя бы на шаг, его плеча коснулась чья-то рука. У него перехватило дыхание; глаза испуганно метнулись.

– Ну-ка идем.

Медсестра легко, одним движением повернула его к себе, как хиленького ребенка. На ней была униформа старого образца, как и у тех, что катали по лужайке инвалидные коляски. И такой же крахмальный чепец с крылышками, только без синей накидки (это, видимо, для улицы). Серьезное лицо, твердо очерченный рот: она была заметно старше тех миленьких девиц снаружи.

Осторожно, но твердо она взяла Майка за руку и повела по коридору.

– Нехорошо опаздывать, – слетело с ее тонкогубого рта. – Доктор уже ждет.

Что-либо ответить не было возможности: они уже стояли в конце коридора, перед одной из дверей. Эта пронумерована не была: четкими черными буквами с золотым обрезом на ней значилось: «Смотровой кабинет».

Медсестра толкнула дверь:

– Заходим.

Ее рука легонько подтолкнула его в поясницу, и он оказался внутри комнаты.

Слышно было, как за спиной закрылась дверь, причем непонятно, зашла ли сестра вместе с ним. Вспыхнул слепящий свет; он поднял руку, прикрывая глаза. Между пальцами просачивался все тот же нестерпимый огонек; из-под зажмуренных век потекли слезы.

Свет качнулся в сторону. Его остаточное изображение ярко впечаталось в центр сетчатки. Майк едва мог различить фигуру в белом халате; на ярком фоне лампы силуэт головы казался черным.

– Извольте-ка лечь на стол.

Доктор. В кармане белого халата можно разглядеть скрученные трубочки стетоскопа, торчащие наружу. Вот поднялась рука в белом рукаве, и ладонь прижалась к его груди. Он уперся, руками схватившись за край стола позади.

Затем он оказался на спине и на столе. Глаза вновь ослепил ярчайший свет: на него навели лампу для осмотра. Лица доктора из-за света по-прежнему было не разобрать. Майк повернул голову на тонкой подушке – комната вокруг закачалась. Были видны встроенные в дальнюю стену шкафчики со стеклянными дверцами, а в них темно-синие бутылочки с надписанными от руки этикетками. Шкафы и иные причиндалы в комнате смотрелись как антиквариат, но почему-то были новыми, как будто их только что изготовили и поместили сюда.

Здесь было что-то еще, ближе к столу; можно почти протянуть руку и дотронуться. Машина из черного лакированного металла, с золотыми буквами и завитушками. Потребовалось мгновение, чтобы понять, что это. Рентгеновский аппарат – старинный, можно сказать, музейный экспонат. Однако тоже новый, блестящий и функциональный. От аппарата исходил слабый запах озона.

Доктор повернулся к нему спиной. Послышалось металлическое звяканье: он перебирал на хромированном подносе какие-то мелкие предметы.

Майк не мог пошевелиться. Он попытался приподнять голову, но силы оставили его. Лишь напряженно скошенные глаза пытались разглядеть, чем там занят этот эскулап.

Фигура в белом халате обернулась, подходя ближе к столу. От скальпеля, зажатого в резиновой перчатке, искорками отстреливал свет. Над краем лезвия впервые вышло из тени лицо, выхваченное боковым отсветом лампы.

Старое, обтянутое пергаментной кожей, настолько прозрачной, что можно пересчитать зубы за неулыбчивыми губами. Глаза – черные дыры, поглощающие свет, но не выпускающие его обратно.

– Просто расслабьтесь. – Непроницаемо черные глаза перешли на скальпель, затем на пациента на столе. – Времени это почти не займет... Какую-то минуту...

Майк наблюдал, как скальпель опускается к его собственному лицу.

«Всего-то рандомные вспышки нейронов» – мелькнуло где-то в мозгу. Легкая дезорганизация коры головного мозга. Все это: фигуры снаружи на лужайке; голубой подводный свет на траве; воланчик, зависший в ночной теплыни; медсестра, доктор.

«Сновидение...»

– Процедура совсем не сложная...

Острие скальпеля коснулось щеки, в нескольких сантиметрах под глазом. Он почувствовал острое надавливание; затем кожа разошлась, и тонкий металл вошел внутрь. Ему перехватило дыхание, сердце заколотилось от страха, о котором он позабыл; который, как он думал, ушел навсегда – это снова сделало его ребенком, цепенеющим от вида осколков стекла, искрящихся вокруг руки, и алого взбухания, снова скрывающего то, что открылось там внутри; что-то сопливо‐белое, вроде склизкой как червь веревки. Это пугало еще больше, чем боль; пугало то, что он вообще это видит...

– Очень просто... Вы даже вряд ли что-то почувствуете...

Скальпель двигался, направляясь книзу. Глубже; язык ощутил привкус металла.

На лице было что-то мокрое, но это была не кровь, которая стекала по скальпелю к тонким резиновым пальцам, что его держали. Он еще крепче сжал веки; слезы просочились сквозь них и потекли, скатываясь к уголку челюсти. Сквозь его сдавленное дыхание прорвался детский всхлип.

– Не волнуйтесь... Все в порядке...

Слова в голове звучали громче, чем шепот доктора.

«Сновидец...» Ему захотелось это выкрикнуть. Стиснув зубы, он пытался проглотить страх, который запекся на языке.

Или же он умирал. Он знал, что и это может быть правдой, и это даже не самый худший вариант. Главное, чтобы оно быстрей закончилось.

– Просто великолепно...

Теперь уже все далеко. Свет погас, где-то глубоко внутри. Знакомая темнота вышла из черной глубины старческих глаз и окутала его своим уютом, все прощая. Он был глупцом, что так испугался. Чисто ребенок.

Враз от всего отрешившись, он полетел в глубокую мягкую мглу.

5

Он проснулся с болью в уголках челюсти. Брезжил вопрос – смутно, на краю сознания, – не вопил ли он с раззявленным ртом. Не на кого-то, а просто дурниной, в никуда.

Вокруг различался свет утра; тонкие бледные лучи пробивались в узкие щели между прибитыми к окнам досками. Неяркие блики четко очерчивались на голом полу.

Паника сна отступала вместе с замедлением пульса. Хотя он помнил и тот, другой мир, с его собственным светом... его призрачное навязчивое движение, как будто он зиждился в каком-то мягком, идеально прозрачном кристалле. Пока Майк сам в конце не оказался обездвижен (это, пожалуй, наихудшая часть припоминания). Он снова прикрыл глаза, делая один дрожащий вдох за другим, с ощущением, как каждый из этих вдохов с болью упирается в ребра. Там было что-то насчет... смотрового кабинета. Он лежал на столе, а на него сверху вниз падал свет. В той комнате все вокруг выглядело старинным: шкафы, черный рентгеновский аппарат с золотыми завитками надписей; даже само освещение – громоздкая лампа на складной лапе кронштейна. И в то же время все это было новым: шкафы как будто изготовлены совсем недавно, рентгеновский аппарат доставлен с завода... Это выглядело на редкость странным.

Все больше деталей воскресало вместе с тем, как он делал вдох за вдохом, скидывая с себя сонливость. Люди, что гуляли по лужайке в своей смешной старой одежде... хотя нет, не старой. Старинной – так будет точнее. Вроде антуража для костюмированного бала. Или как будто шли съемки фильма, только не было заметно камер. Что-то вроде «Великого Гэтсби»^[9]. Хотя нет; он качнул головой, морщась от резкой боли в шее. Это, пожалуй, поздновато. Хлопушки и прочее дерьмо. Скорее, что-нибудь из Генри Джеймса. Сибилл Шепард из «Дейзи Миллер»^[10]. Типа того. Зонтики и длинные платья с завышенной талией, так выгодно подчеркивающие девичьи груди, колье на шнуровках до подбородка...

Сухо сглатывая с зажмуренными глазами, он вдруг прыснул смехом, поняв, что нагнетает у себя стояк. «Значит, еще не сдох». Конечно, от этого ужас как много пользы («вот уж трахарь-горемычник»), и озорная вспышка уже угасала из-за боли, которую смех вышибал из ребер. Как в какой-нибудь гребаной интермедии Ленни Брюса^[11]: вы издыхаете, вас изметелили до смерти и вышвырнули пинком под зад: о чем вы думаете? «Дерьмо». Мелкими частыми вдохами он унимал боль, давая ей ужаться настолько, чтобы можно было, открыв глаза, ощущать у себя на лице полоску солнечного света.

И все же та девушка с бадминтонной ракеткой, самая молоденькая, была очень даже неплоха. Стройняшка. Даже если взирала на него снизу такими же безжизненно-пустыми глазами, что и все остальные с их бакенбардами-котлетками и моржовыми усами. «Они», в смысле вся та костюмированная братия на лужайке. Публика из сна.

Линди хорошо бы смотрелась в одном из тех старинных нарядов. При мысли об этом его невзначай охватила грусть; в уголке глаза навернулась слеза. С волосами, зачесанными назад и приподнятыми над шеей, а не с этой трендовой ботвой до плеч. Гребаный стиль бимбо. Если он сдюжит, если когда-нибудь вернется (что под большим вопросом), то он так и поступит: купит ей такое вот платье или пошьет. А что, она на это пойдет, если решит, что в этом есть достаточный изврат и некая особая фантазия, ради которой он ее в это обряжает и выпускает на люди. Контраст всему тому обтягу и облепону, который едва прикрывает ей задницу, и всему тому дерьму с Мелроуз-авеню.

Было бы неплохо... Надо будет подумать...

Он почувствовал, что снова падает в мягкую темноту, и силой вытянул себя обратно. Если сейчас пойти ко дну, то обратно к свету можно уже и не выбраться. Он был на волоске от этого; это чувствовалось так явственно, как если бы он в реанимации боролся с остановкой сердца и ощущал, как он уходит, оставаясь вне досягаемости его рук и всей их сноровки. Он заставил себя открыть веки. Солнечный клинышек ткнул прямо в глаза, на мгновение ослепив. Он отвернул голову. Прижавшись щекой к голому дощатому полу, через пространство этажа можно было видеть округлую стойку с мраморной столешницей и изгибающуюся за ней парадную лестницу. Такую же, что представала ему во сне, только всю в пыли и клочьях паутины. В одной из полированных панелей спереди прилавка зияла вмятина. Часть мраморной столешницы была сорвана со стойки и брошена на пол; бледные осколки с прожилками валялись по полу, как кусочки сахарной пастилы.

Что-то еще было не так. Совсем не так, как когда его притащил сюда и положил на пол тот водила. Он поднял руку (левую, правая по-прежнему была безвольным, бесполезным придатком) и дотронулся до своего бока. Оголенной кожи и запекшейся на ребрах крови там не ощущалось; вместо этого чувствовалась текстура мягкой, тугой ткани. Приподняв голову от одеяла, он притиснул подбородок к ключице и тогда разглядел белые бинты, обмотанные вокруг груди. Они были запачканы пылью с пола, а разорванный участок кожи под мышкой начинал сочиться красным. Бинты затрудняли дыхание, сломанные ребра резко ныли. Усилие, с которым он пошевелился, отняло силы. Он упал на спину, глухо стукнувшись головой об одеяло. Потолок сверху расплывался, глаза теряли фокусировку. Подняв руку, он дотронулся до своей головы сбоку: там тоже были бинты. Улавливался даже слабый запах какого-то антисептика.

Рука шлепнулась немного в сторону и задела обо что-то мягкое. Непослушными пальцами он подтянул это к себе. Уже по цвету сразу стало ясно, что это его зеленая врачебная роба с выведенным на нагрудном кармане именем, из больничной прачечной. Задыхаясь от приложенного усилия, он прижал ее к своей перебинтованной груди. Перед глазами продолжала расплываться потрескавшаяся штукатурка потолка; пришлось их закрыть.

Ход мыслей не давал ему снова соскользнуть вниз. Кто-то его перевязал, пока он был еще без сознания – возможно, именно в этом и состоит привязка к тому сну; во всяком случае, той его части, где доктор. Хотя доктор здесь, возможно, и ни при чем: любой бойскаут со значком «За оказание первой помощи» мог сделать то же самое. И тем не менее... Виденный образ костлявого лица, обтянутого морщинистой кожей, вернулся незваным гостем. Со скальпелем и всеми прочими жутковатыми причиндалами. Глаза тревожно распахнулись навстречу успокаивающему солнечному свету. Подъем с пола Майка чуть не доконал: при перекатывании на бок боль сполохом пронзила позвоночник, дыхание с шумом отдалось в сломанных ребрах. Затем он оттолкнулся здоровой рукой и, стоя на коленях, подогнул под себя парализованную руку. Из этого положения он бросил взгляд через все пространство на стойку и лестницу, находящиеся будто за много миль отсюда. Проползти такое расстояние было совершенно несбыточно, тем более с одной недействующей рукой. Он сгорбился, перенося вес на другое предплечье. Если бы получилось подняться на ноги, оставаться в вертикальном положении...

Истлевшая ткань занавесей разлетелась в пыльные клочки, стоило за нее схватиться. Он стал заваливаться, но падение приблизило его к стулу возле стены – деревянному, с овальной спинкой; пальцы сомкнулись на изогнутой ножке, и он потянул ее на себя.

Сиденье было продрано, и наружу неприглядно торчали ватные внутренности и клочья обивки. Кое-как выпрямившись, Майк налег животом на закругленный край спинки и, сжав здоровой рукой дерево, наконец смог перевести дух.

Отпускать стул он боялся. Если грохнуться с такой высоты, да еще головой, шансы остаться в сознании будут невелики. Можно и вообще отдать концы. Хрупкие сосуды внутри черепа уже раздулись от притока крови, как воздушный шарик, наполненный джемом; один нормальный толчок, и непомерно натянутая резина лопнет. Тогда уж никаких бойскаутских повязочек не хватит, чтобы это поправить.

Под его весом стул подвинулся вперед на пару дюймов. Теперь стало понятно, как можно это сделать. Майк толкнулся ногами, и стул скрежетнул по доскам пола, оставляя в пыли тонкие следы.

Так он добрался до стойки портье и, приподняв голову, глянул поверх мраморной столешницы. Он уже знал, что увидит. Все как в том сне – старомодный коммутатор со змеящимися шнурами, гнезда и концевики с латунными наконечниками; прорези для почты гостей с эмалированными циферками гостиничных номеров под каждой. А на прилавке колокольчик, как еще один реквизит из фильма. «Мальчик! Саквояж доктора в нумер 309, срочно!» Майк перенес свой вес на стул, протянул руку и ладонью ударил по рычажку звонка. В ответ лишь тусклый приглушенный звяк. Майку пришлось ухватиться за край стула, чтобы не упасть. «И пусть горничная приготовит ванну: доктор с дороги!» Он закрыл глаза, давая фантазии наводнить свою немощно трясущуюся голову. «Если постараешься, тебя ждет новенький блестящий четвертак!»

Зрение туманилось, и, открыв глаза, он увидел пожелтелый, с загнутыми краями лист бумаги, приколотый булавкой к распределительному щиту. Чернильные письмена на нем выцвели до серых завитушек, но в левом верхнем углу сохранилась виньетка здания в оттенках сепии: три этажа, ряды окон, что-то вроде крытой веранды или портика вдоль фасада, а вверху на металлическом каркасе большие буквы с надписью: «ТЕРМАЛИН». Ниже мелким курсивом фраза: «Здоровье – ваше единственное достояние». Затем бумажка, раздвоившись, поплыла, и глаза больше не различали ни слова.

Получается, это какой-то отель или курорт. Он оглянулся через вестибюль на заколоченные вдали двери. Интересно, как давно это место закрылось. Видимо, достаточно, чтобы все успело покрыться пылью, занавески и стулья сгнили, воздух сгустился за долгие годы безмолвия. Где-то в затылке ожил жужжащий голос: «Избавься от него... Тащи его обратно...»

Водитель грузовика справился с этим достаточно хорошо. Судя по всему, здесь внутри никто не бывал по меньшей мере полвека.

От першащей в горле пыли Майк согнулся в приступе кашля и распрямился только тогда, когда выхаркнул на пол красный сгусток. Вестибюль вокруг зыбко качался, пестря роем черных точек. Чтобы они исчезли, потребовалось несколько минут.

Вслед за стулом он зашаркал вдоль стойки портье. У конца стойки, где на полу валялись осколки разбитого мрамора, он прислонился плечом к панели из красного дерева. Отсюда в нескольких метрах находилось подножие парадной лестницы, ведущей на следующий этаж.

Идея реально сумасбродная – он это уже понял, оглядывая лестницу, что всходила подобно застывшему водопаду. Лучше было отползти обратно к гнезду из одеял, свернуться там калачиком и все свои силы, которые остались, направить на простые, бесхитростные действия – дыхание и перекачку крови по разбитому телу. Стараться просто выживать, так долго, насколько это возможно. В голове смутно помнилось, что водитель грузовика вроде как сулился прислать кого-нибудь его проведать. Если получится продержаться до этих пор... Если да, то тогда, может, все срастется. Весь путь к другой стороне. Где можно не быть мертвым, а еще позаботиться о том, что предстоит сделать.

«Возвращайся и ложись... Просто лежи и дыши: вдох-выдох, вдох-выдох...» Вода, которую оставил для него водитель, была все там же, рядом с одеялами. Внезапно пробило осознание, насколько он обезвожен; горло пересохло и потрескалось, как старая кожа.

Но было ясно, что если снова лечь, то больше встать он уже не сможет. Останется просто валяться там и ждать, пока кто-нибудь за чем-нибудь приедет, и надеяться, что тот парень с грузовиком ему не соврал и еще не забыл о сказанном.

Несколько минут он еще стоял возле стойки, собираясь с силами.

Лестница была всего в паре метров отсюда. Можно к ней подлезть с опорой на стул, а затем ухватиться за изогнутые деревянные перила. Шар в когтистой орлиной лапе – он узнавал его по своему сну. Если удачно схватиться за поручень, то можно будет удержаться на ногах.

Он оттолкнулся от стойки и тронулся, с каждым волочащимся шагом передвигая стул по полу, как какая-нибудь старушенция на ходунках (мысленно он видел картинку самого себя, шаркающего вперед).

Ножки стула со стуком уперлись в нижнюю ступеньку. В попытке дотянуться до перил он перегнулся через спинку. Вероятно, из-за смещения веса стул внезапно из-под него выскользнул, опрокинувшись набок. Здоровая рука вцепилась в поручень, неистово сжимая запыленное дерево. Колени подогнулись, но он сумел удержаться на ногах.

От напряжения, с которым он тянулся, что-то под бинтами порвалось: внизу из-под бинтов проплавилась красная полоска и стала подтекать кровью к поясу джинсов.

Запрокинув голову, он увидел над собой окно на площадке там, где лестница делала поворот. В отличие от вестибюля первого этажа, стекло не было заколочено досками. Яркий солнечный свет вольно лился сквозь него, струясь вниз по лестнице.

Он потянулся к свету. Каждые два-три шага приходилось останавливаться и унимать сердце коротким отдыхом, чтобы не колотилось о грудину.

На лестничной площадке перила заканчивались. Он прислонился к стене и глянул в окно. Сквозь запыленное стекло проглядывали невысокие холмы под солнцем, иссушающим бурый кустарник. Пустынный ландшафт уходил к далекой лиловато-серой гряде гор на горизонте.

Придерживаясь за оконную раму, он перебрался туда, где продолжалась лестница.

К тому времени как он ее одолел, черные пятна снова плясали перед глазами. Тяжело дыша и припав затылком к стене, он узнал еще один фрагмент своего сна: коридор с чередой пронумерованных дверей. Узкое пространство было темным, и освещалось всего одним окном в конце.

Именно через него он смотрел во сне; он помнил это. Стекло в нем было выбито, и сверху акульим зубом нависал треугольный осколок. Идти туда было необязательно (во сне он мог ходить, а не шаркать и ползти), чтобы знать: ничего он оттуда не увидит. Вечеринка на лужайке, женщины в платьях с высокой талией, девушка с бадминтонной ракеткой – все они исчезли. Давным-давно. Теперь там были лишь мертвые холмы, спекшиеся в камень. Прижимаясь плечом к стене, он двинулся в другом направлении, куда его вела медсестра из сна.

Золотые буквы на матовом стекле облупились и частично облетели: теперь на двери в другом конце коридора читалось только «...мотр... ой... аб... нет». Ржавая ручка под нажимом повернулась; протяжно заныли петли, приоткрывая дверное полотно. Опять фрагменты сна. Интерьер потрачен временем, как и все в этом здании. Дверцы покосившегося шкафчика распахнуты, синие склянки с надписанными от руки этикетками по большей части разбиты или опрокинуты, с клейкой черной смолой того, что вытекло из-под пробок, оставив на крашеной белизне дерева темные следы. Старинный рентгеновский аппарат похож на панцирь какого-нибудь гигантского насекомого, забившегося в угол и иссохшего в своей полой оболочке.

Он оперся о смотровой стол, который под его весом натужно заскрипел, словно его заржавленные ножки грозились вот-вот развалиться. Невзначай Майк ударился лбом о лампу, которая качнулась на своей шарнирной паучьей лапе. В ее креплении что-то хрустнуло, и она грохнулась, разбившись об пол. В поднявшейся пыли ярко брызнули осколки.

Стойка под шкафчиками была в относительной досягаемости. Он взял с подноса скальпель и поднес его к лицу. На мгновение концовка сна – все, что он мог о нем вспомнить, – суматошно пронеслась в голове. Тогда лезвие было безупречным и сияющим, как зеркало, в котором можно было видеть свое лицо, пока оно не оказалось слишком близко, вдавившись острием в кожу под глазом. Дыхание остановилось, застыв камнем в груди. Скальпель в его руке был покрыт рыжевато-коричневыми струпьями ржавчины. Он уронил его, и тот звякнул о другие древние инструменты на металлическом подносе.

Прижав предплечье к облезлой обшивке, он перегнулся через смотровой стол. Голова опустилась ниже сгорбленных плеч. Сон был другим миром, отделенным от этой картины распада. Сейчас он не имел с ней ничего общего.

Вот где они его оставили. Айч с Чарли. В этом гиблом месте. С внезапным криком гнева он накренился через стол, здоровой рукой сшибая ряды склянок на полках шкафа. Разлетаясь, они разбивались об пол; воздух наполнился миазмами гниения и старости.

Вслед за взмахом собственной руки он полетел на пол; удар выбил перед глазами оранжевую вспышку. Рука, возясь среди битого стекла, поймала деревянную занозу от одной из полок; ладонь сделалась скользкой от крови. Чтобы подняться, не хватало силы в ногах. Он ползком добрался до верхней площадки лестницы, волоча бесполезную руку, из которой сквозь пыль сочилась кровь.

Лестница, расплываясь, вращалась, проем впереди набирал глубину воронки. Вот она разрослась и всем своим черным зевом бросилась навстречу, поглощая пол, стены и свет. Теряя остаток сил, он подался вперед и полетел в безудержном падении.

Того, как ударился, он не ощутил. Чувствовать больше было нечем.

6

Красные глаза наблюдали за зданием пристально и чутко. Солнечный зной, даже в столь раннее утро, нисходил на холмы и пригнетал все вокруг; наблюдающие животные оставались в своих затененных расщелинах, прохладных местах под камнями и ждали.

В воздухе витал запах раненого существа – запах крови, запекшейся до черной корки, и свежей, еще влажной. Тонким следом, ниточкой в воздухе он выплывал из здания, и отличался от застарелых наслоений пыли и истресканного от сухости дерева.

Все теперь по-другому, хотя и то же самое, что было здесь раньше. Те, кто обитал среди холмов и долгими, невыносимо светлыми часами ждал наступления ночи, ведали, что это такое. Они помнили. Когда-то здание было наполнено этим запахом – того, что причиняет боль, а затем того, что ее заживляет. И наступает превращение во что-то иное. То было славное время. Если б у них были слова, чтобы говорить, они бы о нем рассказывали, передавая воспоминания друг другу, как золотую монету, что изглаживается прикосновением каждого, снова и снова.

Но словами они не располагали.

Они могли только наблюдать и ждать в своих прохладных тенистых убежищах. Раненое нечто находилось в том месте, где раньше правила боль, которой теперь уже долгое время не было – слишком долгое время. И уже иной голод – не тот, что в их желудках, – зашевелился, пробуждаясь.

Вот один поднял морду и втянул сухой, напитанный зноем воздух. Запах по-прежнему был там, красный и чистый. Раненое нечто еще не умерло.

Ближе к ночи, в темноте, они спускались с холмов и втягивали этот запах, прижимая острые кончики морд к заколоченным окнам и дверям. Они кружили вокруг здания, навострив уши и трепеща всеми своими чувствами. В своем собственном молчании... Сейчас они пережидали время до заката.

* * *

По округе, отражаясь от холмов, разлеталось тарахтенье мотоциклетного движка. Даже на расстоянии звук был такой, будто внутри пустой мусорки рвутся пачки петард. «Мотопердеж нон-стоп», – съязвил однажды учитель Дута по инглишу (коротышка в потасканных штанах, которого все считали гномом), когда услышал эти частые хлопки перед зданием школы.

В целом Дут клал три кучи, что тот или иной чудила нелестно отзывается о его моцике; главное, что этот конек исправно доставлял его туда, куда нужно. С машиной, понятно, было бы сподручней (он уже потихоньку на нее подкапливал), но все равно моцик по-любому лучше, чем ходьба пехом. Иначе, пока дойдешь из одного места в другое, все мозги поплавятся. Неохватные просторы, а между ними ничего. Вот что означает находиться в недрах пустыни.

И все же, когда рядом нет никого, кто капает на нервы, было в определенном смысле приятно. Отец Дута, когда рассказал, в чем дело и что ему нужно от сына, указал, что ему надо выехать пораньше, так как моцик на максималках превосходит ослика разве что железным упрямством. Поэтому на момент, когда отъехал грузовик отца, еще до света, Дут уже проснулся и натягивал джинсы и майку. А когда он уже был в дороге с вещами, что ему велел упаковать отец, холмы вокруг были красны от восходящего солнца, воздух еще пах ночью, а в груди было свежо, и ни один звук, кроме тарахтенья движка, не нарушал целомудренного покоя. Мотоцикл он заводил с сожалением; если бы в указанную точку Дут мог добраться пешком с едой, водой и прочей поклажей, он бы сделал именно так. А теперь движок нещадно вспарывал тишину, и так ему предстояло работать на износ вплоть до наступления темноты.

Дорога прорезала ландшафт напрямую, по обе стороны тянулись низкие заросли кустарника. Надеть шлем Дут не потрудился, оставив его пристегнутым к раме. В этих местах мир был настолько плоским, что вокруг себя можно было углядеть за множество миль все, что могло так или иначе сулить неприятности. Как, например, кого-нибудь из безбашенных старшеклассников, что гоняют на папашиных пикапах. Однажды в центре городка Дут уже здорово воткнулся – в единственном месте, где висит настоящий светофор (на который местные реднеки, собственно говоря, просто кладут). Этот подонок Гарза, который должен был окончить школу еще два года назад, но все еще в ней торчал, ища на что напороться и охотно это делая со своим дружком из окружной исправительной колонии, рванули тогда прямиком на Дута. Вылетев из-за угла на пикапе, оба ржали во весь оскал, в азарте колошматя пивными банками по торпеде. Дуту, чтобы не попасть под колеса, пришлось сигануть со своего двухколесного друга – пикап пронесся прямо по моцику, не задев, слава богу, седока, который отделался лишь кровавой ссадиной под рукавом джинсовки. Ну а эти ублюдки, все так же горланя, повыкидывали пустые жестянки из боковых окон и умчали дальше за город.

Это едва ли не главная причина, отчего здесь было так приятно. Отсутствие козлов и придурков. Пока Дут внимательно следил за выбоинами и вымоинами, образовавшимися после зимнего льда и снега, все шло гладко.

До старой клиники, что замаячила впереди, оставалось еще километра три. Она чем-то напоминала осколок сломанного зуба – грязно-белый, за исключением почернелой части с той стороны, где был пожар. Ветер доносил слабый сернистый дух, как от утиных яиц, что были отложены в сарае, а затем забыты, пока вилы не раскрошили их в старой соломе. За клиникой плоскость равнины оторачивала гряда невысоких холмов; точнее, первый ее ряд.

От шоссе ответвлялась дорога пожиже, в сторону клиники. В какой-то момент шины мотоцикла подскочили на ржавых рельсах железной дороги, проходившей здесь в незапамятные времена. Меж шпал торчали бурые сорняки. Справа тянулся застойный пруд с радужными разводами на маслянистой поверхности, возле которого притулилась одна из пристроек клиники – небольшой оштукатуренный флигелек. На полпути по подъездной дорожке Дут остановил мотоцикл. Отсюда виднелись заколоченные по всему первому этажу окна, а также черепица веранды, местами провисшая от подломившихся снизу досок. Поверх здания, над каркасом из теряющего прочность железа, читались большие буквы: «ТЕРМАЛИН». На конце там, по старой моде, была еще одна «Е», но ее сдуло во время урагана, и теперь она сиротливо лежала возле ступеней парадного входа, впечатавшись в сухую траву.

Дут на руках провел мотоцикл через канаву возле дорожки, а затем снова сел и крутанул ручку газа, продернув себя еще на десяток метров. Взревыванье движка отразилось от нависающего фасада, эхом резанув по ушам. Стоп, приехали. Соскочив с седла, Дут опустил подножку и пятерней зачесал себе волосы («зачесал» – понятие условное). Без шлема он всегда выглядел так, словно у него прямо изо лба торчит желтая солома; а в шлеме, если вспотеть, вид такой, будто солома облеплена по всему черепу.

Тишина холмов окутала место сразу, едва мотор оказался заглушен. Отвязывая от багажника рюкзак, Дут оглянулся через плечо. Сверху на него пустоглазо уставились темные проемы окон.

– Блин. – По недогляду Дут чиркнул пальцем о крючок на конце эластичного шнура; выступила капля крови. Пришлось сунуть палец в рот, а затем обсушить на ветерке. Вытекла еще одна капля, помельче. Значит, третью можно уже и не ждать. Он закинул лямку рюкзака на плечо и по прогибающимся ступенькам поднялся к дверям клиники.

– Эй, есть кто-нибудь?

Дут протиснулся грудью сквозь доски и оглядел то, что раньше было вестибюлем клиники. Вообще вопрос с его стороны глупый – можно подумать, тот парень мог куда-то уйти (отец сказал, он в глубокой заднице), но неизвестно, что еще можно спросить. Просто так врываться как-то неудобно. «Может, надо было постучать?» Да ну, дебилизм. Сказать кому – оборжутся.

Он раздвинул доски еще сильней, чтобы можно было пролезть внутрь со свертком. Его отец в свое время вытащил большую часть ржавых гвоздей из дверной коробки, оставив только пару сверху и снизу, чтобы их можно было вставлять обратно в отверстия с рыжеватой каемкой. И чтобы любой, кто будет проходить мимо, не заподозрил, что люди сюда свободно входят и выходят. То было давно, когда Дуту было лет десять или около того, а отец вскоре после развода попробовал освоить металлоискатель. Это повесил на него приятель как должок за то, что он вызволил отца из переделки с грузом цветной капусты, с которым тот погорел на перевале Голубых гор. Отец тогда работал на рефрижераторе, зарабатывая настолько хорошие деньги, что его больше интересовали уже не наличные, а всякие дурацкие прибамбасы.

Вот снова тот вестибюль с потрепанными шторами и стойкой из красного дерева в дальнем конце. Отколотые куски мрамора и всякое такое. А в голове запускается маленький фильм. Вот они с отцом осторожно ступают за круглым плоским рылом металлоискателя, обнюхивающим пол, и отец неподвижно смотрит на экранчик, прикрепленный наверху штанги. Дут следует за отцом по пятам, соблюдая выверенную дистанцию, которая показывает, что он якобы не боится какой-нибудь жути вроде призраков или бродяг (чего-то одного или того и другого вместе), которые вот-вот ринутся вниз по лестнице с ножами и стояками. Старшие ребята в школе рассказывали, что именно так поступают с тобой бродяги, если ловят, как ты шаришься возле их костров или подглядываешь за их бродячей жизнью. Одной рукой они держат нож у твоего горла, а другой – грязной, с черными ногтями – стягивают с тебя штаны. Насчет призраков Дут, честно сказать, немного сомневался уже тогда. Ну откуда у призраков стояк? Что-то зонтиком дыбится из-под белой простыни – так, что ли? Это лишний раз показывает, как давно он был ребенком. В наши дни малышня о призраках в белых простынях уж и не знает. Нынче они в масках вроде вратарских, а из пальцев торчат бензопилы, бритвы и прочее. Даже самые мелкие хохочут до икоты – «ай умора!» – когда смотрят старые ужастики на родительских видиках. Вот как все далеко ушло. Он и сам уже чувствует себя старым от таких мыслей, хотя ему всего-то гребаных семнадцать.

Затхлость воздуха внутри здания, спертого и пропеченного дневным зноем, – это он тоже помнил. А еще как сквозь щели в заколоченных рамах тянулись яркие узкие лучи солнца, в которых кружились золотые пылинки.

И мертвый покой. Никаких сокровищ с помощью металлоискателя они с отцом не нашли. Думая об этом теперь, Дут понимал, что его старик на самом деле ничего и не ожидал, а просто пребывал в каком-то дурацки лихом кураже. Единственной мало-мальски ценной вещью был серебряный доллар – старинный, с сидящей бабенцией, – который когда-то закатился в щель между половицами, но который отец выковырял ножом и отдал ему. Теперь та монета лежала под чистыми носками Дута, в ящике комода в спальне. И после того единственного раза они про это место забыли навсегда.

– Эй, – не дождавшись отклика, позвал он снова. Может, парень спит или все еще в отключке. А может, дал дуба? Старик говорил, что парень очень близок к этому. Находиться в одном месте с каким-то долбаным трупом было не тем, о чем хотелось даже думать. – Ты здесь? Але, чувак!

Тишина. В тусклом полумраке глаза видели достаточно, чтобы разглядеть пару одеял – плоский измятый призрак, скомканный посреди пола. Дут сразу узнал в них те, что отец обычно держал в спальном отсеке «петербилта». Термос рядом с ними, вероятно, тоже отцов: старик обмолвился, что оставил парню немного воды.

«Вот черт»... Дут прошел дальше в вестибюль, оглядываясь по сторонам. Того парня все не было. «Может, выполз наружу?» И что, вбил обратно гвозди, которыми крепились доски над дверью? Да ну, маловероятно.

Он стоял возле стойки, что раньше служила в той старой клинике приемной. На мраморной столешнице были следы, как будто кто-то провел рукой по пыли, и один четкий отпечаток ладони.

– Ты просто скажи, где ты находишься, ладно?

Дут поднял глаза, вслушиваясь. Голос сухо отразился от резных балок потолка. Дут затаил дыхание; когда эхо стихло, он уловил еще один звук. Кто-то дышал.

Подойдя к концу прилавка, Дут увидел его. Человек распластался на площадке большой лестницы, припав плечом и головой к стене; одна рука бессильно свисала со ступенек. Сквозь бинты вокруг груди парня сочилась кровь.

При попытке его поднять он застонал. Дут присел парой ступенек ниже, пробуя взвалить тяжесть на собственные плечи. Мелькнула мысль, что он, наверно, зря это делает: возможно, у парня одна из тех травм, которые при попытке сдвинуть раненого с места просто убивают его на месте. Но было уже поздно; он взвалил парня на себя и потащил (парняга, казалось, весил тонну, ужасно квелый и неподатливый). Удивительно, но с этой задачей Дут справился и кое-как спустился с ним в вестибюль. У него просто не умещалось в голове, как можно оставить человека скрюченным, как тряпичная кукла, на площадке лестницы.

Он подтащил парня к одеялам, бережно опустил его, и только тогда распрямился. Веки разомкнулись, обнажив плывущие, мутные глаза, но вот они остановились на лице Дута. Приоткрылись сухие потрескавшиеся губы, и по ним скользнул кончик языка. Голос проскрипел:

– Кто... – на секунду чел закрыл глаза, а затем снова открыл, видимо, сплотив в себе остатки сил: – Кто ты такой?

Дут вытер руки о джинсы. По ним размазалась кровь этого парня.

– Э‐э... меня послал отец. Сказал, что ты где-то здесь. И что тебе может что-то понадобиться.

Рюкзак он оставил возле одеял перед тем, как направиться к стойке администратора. Сейчас он присел на корточки, распаковал рюкзак и начал вытаскивать оттуда всякую всячину.

– Тут есть кое-что попить – пепси; нормально же? – Слова вырывались сами собой. Видеть человека в таком скверном состоянии Дуту прежде не доводилось. – Я тут еще наготовил сэндвичей и взял пару тушенок – если надо, можно типа развести костерок и разогреть...

Сидя на корточках, он поднял в руках две банки «Нэлли»^[12]. Между тем взгляд лежащего переместился с лица Дута на потолок.

– Там есть... – Шелест превратился в шепот. – Там, кажется, была вода... Он говорил...

Дут наполнил из термоса чашку и поднес к губам страдальца, другой рукой придерживая его забинтованный затылок. Часть воды стекала из уголков рта, розовея по мере того, как пробивалась сквозь красно-черную коросту и стекала в горло.

Чел отвел голову от чашки, и Дут с максимальной осторожностью опустил ее обратно. Одной рукой он провел челу ладонью по губам, отчего кровь и вода размазались у него на щеке рваной полосой.

– Спасибо...

Голос слегка окреп. Пристальный взгляд медленно вернулся к Дуту. Зрачок одного глаза был заметно крупнее другого; он походил на дырку, куда можно скидывать пятицентовики.

– Так это был твой отец? Тот парень с грузовиком?

Дут кивнул.

– Ага. Он мне сказал, у тебя такой вид, будто ты побывал в какой-то переделке.

Чел хмыкнул, даже выдавив подобие улыбки.

«Переделка»... Можно сказать, преуменьшение года. Майк перекатился на бок, отталкиваясь одной рукой, и Дут заметил, что другая, правая, никуда не годится – парализована или что-то в этом роде. Чел схватил один из сэндвичей и прижал к полу, чтобы содрать прозрачную пленку. Зубы впились в белый хлеб с розовой ветчиной.

– Он сказал, что это походило... – голос Дута зазвучал мягче, – на проблемы с законом или что-то типа того... Потому ты и не мог обратиться в больницу.

Глаза с разными зрачками неотрывно глядели на него поверх сэндвича.

Чел, прожевав, сглотнул.

– А у тебя с этим какие-то проблемы?

Дут поспешно тряхнул головой.

– Да ну! Мне вообще все по барабану. – Он давным-давно научился помалкивать насчет определенных вещей. Как, например, чем занимался нынче его отец. – Просто... ну это... интересно бывает спросить. А так, в общем-то, без разницы.

Снова жевание и проглатывание. Теперь чел откусывал куски поэкономнее.

– Просто есть в этом мире люди, – произнес он, глядя куда-то за Дута, – с которыми лучше соблюдать осторожность. Обходить их стороной.

Чел замолчал, дожевывая остаток сэндвича. Его лицо потускнело, сделалось задумчивым. Дут понял, что это и есть все объяснения, на которые можно рассчитывать.

Он снова наполнил пластиковую чашку, которую чел жадно осушил.

– Так где ж твой отец? – переводя дыхание, спросил чел. – Он сюда заедет?

Дут покачал головой.

– Уехал по работе. Какая-то халтура, я не знаю. – Дут пожал плечами. – Он вообще все время в разъездах. Неделями дома не бывает. Большую часть времени я сам по себе. Мать от него давным-давно ушла.

Дут тут же пожалел о сказанном: челу-то зачем знать обо всем этом дерьме?

Чел, похоже, не обратил на это никакого внимания. Перекатившись на поврежденной руке, он приблизил свое лицо. Под синяками и слипшимся от крови колтуном волос черты у него были резкие, с глубоко посаженными глазами; лет, должно быть, под тридцать. Сказать трудно, учитывая, какой он разуделанный.

– Как тебя зовут?

Дут почувствовал, что рдеет от смущения.

– Все Дутом кличут.

Скрывать не было никакого смысла: рано или поздно челу все равно станет известно. Он ткнул большим пальцем на дверь вестибюля.

– Погонялово из-за моего моцика. Типа «дут-дут-дут», как у движка, понимаешь?

Теперь он действительно ощущал себя придурком.

Чел нетерпеливо кивнул, а у самого в глазах проступила внезапная боль.

– Послушай, Дут, – впился он в него расширенными глазами. – Мне нужно от тебя вот такущее одолжение. Я хочу добраться до телефона. Немедленно. И так, чтобы меня никто не заметил. Ты как, сможешь с этим справиться?

Дуту стало откровенно жутковато. Этого парнягу он впервые увидел сколько... пятнадцать минут назад? Может, и того меньше. А ведь одному богу известно, какой глубины дерьмо его окружает. Чтобы тебя так уработали и выкинули на дорогу у черта на куличках, как описал отец, надо постараться сойтись с какой-то совсем уж отвязной компанией. Где если бьют, то до смерти. И этот чел, вероятно, тоже из таких. Плюс эта история с нежеланием ложиться в больницу – не нужно быть семи пядей, чтобы это догнать. Чел пытался избежать встречи с полицией.

Дут решил, что уже сделал свое доброе дело, приехав сюда и проведав доходягу, да еще привез еды и всего прочего. А отец выразил жалость, подобрав парня там, где его бросили. Что ж, прекрасно, больше они ему ничего не должны. Во всяком случае не до такой степени, чтобы по уши вляпываться в дерьмо, из-за которого парняга оказался в таком аховом положении. Разумнее всего было бы оставить парня здесь, со всеми сэндвичами, тушенками и пепси, фонариком и консервным ножом, которые Дут захватил с собой. А теперь надо ехать домой и уже там думать, что делать дальше.

«Не вздумай втыкаться, – сказал он себе, – и ввязываться в темные делишки этого чувака».

– Ну что, поможешь? – резко и призывно спросил его чел.

Дут с минуту колебался, стараясь, чтобы глаза не вспучивались, и вообще не выглядеть дураком. А затем кивнул.

7

В Лос-Анджелес Айч отправлялся с пустым дипломатом, а вернулся с полным. Чарли ждал его у соседнего выхода, буквально через проход, где никто не сидел. Оттуда было видно, как люди начали покидать самолет. Кто-то в толпе, заполнявшей ряды кресел в том секторе, курил сигару, от которой несло так, будто он ее обосрал, а затем поджег по какой-то своей персональной причине; потому Чарли и переместился.

Что за чушь собачья – устроить секции для курящих и некурящих бок о бок, а разделить их даже не перегородкой, а какой-то идиотской табличкой, свисающей с потолка. Как будто б пердеж когда-нибудь расползался по воздуху от сих до сих, и табличка служила ему неодолимой преградой. Так Чарли всю дорогу и сидел через проход, ютясь на своей сидушке (кожаные пластиковые стропы вроде лямок рогатки, привешенные к длинной хромированной раме), и с ненавистью смотрел в шею деловому костюму с сигарой. Разместить этих ублюдков скопом в отдельной тесной капсуле и задраить в ней дверь – вот это было бы решение. Господи, теперь этот запах доносился и сюда, через проход.

Чарли подобрал сложенную газету, оставленную кем-то на соседнем сиденье. Заголовки все как один были вчерашние; Чарли кинул газету обратно на пустое сиденье и мысленно воззвал, чтобы Айч поторопился. Из узкой кишки трапа показались первые пассажиры. Этот гребаный сигарный дым уже открыто провоцировал на рвотный рефлекс.

Наконец показался Айч, вразвалочку шагая с дипломатом в руке. По всей видимости, дипломат был полон, но не из-за мнимого веса или чего-то подобного (то, ради чего Айч ездил в Лос-Анджелес, физически весило не так уж много), а просто потому, что Айч не улыбался бы так, если бы вернулся с пустыми руками.

Чарли встал и подошел как раз вовремя: Айч скривил губы, сморщил нос и обратился к придурку с сигарой:

– Эй, бро. Здесь вокруг дети. Или ты не замечаешь?

Чарли ухватил Айча повыше локтя и вытянул его на дорожку.

– Давай рулить отсюда.

По дороге они обогнули металлодетекторы.

– Как дела? – чуть спокойнее поинтересовался Чарли.

– Прекрасно. Просто супер. Без проблем. Мы имеем дело с разумными людьми. – Айч на ходу оглянулся. – О боже, ты чуешь это амбре? Что за...

За пределами терминала было уже темно. Айч отсутствовал весь день. Чарли открыл багажник машины, и Айч бросил дипломат туда.

– Учти, это последний раз, когда я прилетаю в Лос-Анджелес и вылетаю из него же, – томно откинувшись на спинку сиденья, сказал он.

Чарли расплатился с девицей в будке гаража. Шлагбаум поднялся, и они направились к автостраде.

– Гребаный кошмар, – не унимался Айч. – Причем дело не в многолюдстве. Это я бы еще как-нибудь пережил. Но тебе приходится терпеть эти чертовы потуги на взлет. Ты, кстати, в курсе, что Лос-Анджелес – это аэропорт «черной звезды»?

– То есть? – переспросил Чарли, направляя машину вверх по пандусу.

– Я где-то об этом читал. – Айч был взвинчен и разговорчив от переизбытка кофеина (Чарли распознавал симптомы). – Пилоты авиакомпаний собираются вместе и присваивают «черную звезду» аэропортам, которые, по их мнению, опасны. В Лос-Анджелесе действуют ограничения по шуму. Из-за этого самолеты должны выползать из него на малой скорости, пока не окажутся над водой, тогда они уже могут жать на газ. А пока суд да дело, ты висишь там как над пропастью, гадая, вытянет эта махина или навернется. Так что, чувак, в следующий раз, когда мне придется туда отправляться, я полечу через Онтарио. Ты когда-нибудь летал из Онтарио? Не тот, который в Канаде, а тот, что в Южной Калифорнии.

Чарли вывел машину на центральную полосу и прибавил скорость.

– Нет, ни разу.

– Это просто трип. – Откинув голову назад, Айч приподнялся и выгнул на сиденье спину. – Взлет во всю мощь. Тем, кто там живет поблизости и кому не нравится, могут уезжать, никто не держит. Бум-м, и ты взмываешь в воздух как праща. Реально, трип категории А.

Чарли неопределенно хмыкнул. У Айча, куда ни глянь, везде трип.

Сейчас он, подавшись вперед, рылся в бардачке в поисках кассеты, которую хотел поставить. Искал долго, но наконец сдался и откинулся на спинку сиденья, оставив на радио мурчание классической станции.

– Ты ведь знаешь Холлиса? – спросил он внезапно. – Вы с ним, кажется, встречались.

Холлис был источником в Лос-Анджелесе, с которым Айч летал переговорить.

– Да, знаю.

Холлис – он же «мистер Ловкач» – имел обличье доктора, что позволяло ему легко вразумлять тех, кто зарывался сверх меры. Это было все равно что иметь дело со старшим коллегой. Или, например, со священником: ему должны были исповедоваться в грехах и нести епитимью^[13]. Вот откуда бралась маржа для Холлиса, а с ним и для Айча в их совместных делах. В частности то, чем был набит дипломат в багажнике. Подобные вещи в свободном обороте, вместо того чтобы лежать взаперти в больничном сейфе, доказывали, что кто-то проявляет преступную халатность.

– Холлис рассказал мне кое-что интересное. – Айч не сводил глаз с машин на соседней полосе. – Насчет скелетов. Ты знаешь, как трудно в наши дни заполучить хороший скелет? О‐о. Холлис об этом слышит, так сказать, по работе, в рамках общения со всеми этими врачами. Некоторые из них преподают, занимаются университетской деятельностью, они ему об этих проблемах и рассказывают. И, похоже, – Айч печально развел руками, – сейчас на рынке настоящая засуха в отношении действительно хороших человеческих скелетов класса «А». Всем приходится довольствоваться этими поделками из пластика или оргстекла. Раньше их, настоящих, доставляли из Индии и других подобных мест, сказал он мне, – настоящий, понимаешь ли, экспортный продукт из Третьего мира, но многие из тех мест сейчас позакрывались. Политика, всякое такое. Плюс сейчас – обрати внимание – многое из тех, что реально поступают в продажу, перехватывается всякими там конторами и конторками по интерьер-дизайну. Какими-нибудь денежными яппи, охочими до мотивов из костей. Сначала им подавай, чтобы на стенке уже висел череп водяного буйвола или чего-нибудь в этом роде, а затем их тянет уже и на человечинку, да еще и качество обеспечь. И качество, как ты понимаешь, хорошее, из-за которого они за ценой не постоят. Ну а это приводит к резкому росту цен.

Он знал, что Айч краем глаза за ним наблюдает, проверяя реакцию на такого рода разговоры. Нет ли в нем какой-нибудь брезгливости. Чарли сохранял неподвижность лица, просто наблюдая за уличным потоком. Тема была, скорее, деловой, чем о чем-то гнилостном.

Айч задумчиво выпятил нижнюю губу.

– Холлис сказал и еще об одном: что скелеты бывают разного качества. Особенно что касается черепов. По сути, градации «А», «В» и «С». В зависимости от того, сколько в наличии осталось зубов. Если зубы все как есть, – ну, с несколькими пломбами, – то это класс «А». Интересно... – Он зажал губу между большим и указательным пальцами, подержал и выпустил. – Ты ведь помнишь нашего приятеля Майка?

Он произнес это так, будто Майка они выбросили не день-другой, а несколько месяцев назад. Айчу словно приходилось недюжинно напрягать память, чтобы воскресить его в ней.

Чарли кивнул.

– Помню, и что?

– У него, кажется, были неплохие зубы, да? В смысле, он же был молод, да еще врач... То есть ухаживал за собой как надо. Может, пары зубов и лишился, когда ты припечатал его той трубой.

Вообще-то трубой Майка припечатал как раз Айч – наотмашь, тот аж полетел. Чарли посмотрел на Айча.

– Ты чего хочешь? Вернуться туда и забрать его, соскрести мясо с костей или что-то в этом роде?

– Да боже упаси! – отмахнулся Айч. – Вовсе нет. Я о том, что он там валяется у черта на куличках, и через какое-то время от него останутся одни кости. Снимать с них мясо будет и необязательно. Солнце само, знаешь, все высушит. И даже выбелит.

– Я так не думаю. В тех краях водятся койоты. Они его изорвут на куски. И кости все размелят, чтобы добраться до... как его... костного мозга. Даже если вернуться, то там не найти ни одного кусочка размером крупнее ногтя.

Чарли не знал, правда это или нет, но звучало правдоподобно.

– Да? Лажа. – Айч с грустью уставился в лобовое стекло. – Койоты, говоришь? – Он что-то прибрасывал. – Действительно скверно. Ведь иначе можно было выручить вполне достойную цену за симпатичный человеческий скелет, с зубами в хорошей сохранности. Речь не идет о миллионах, но все же...

Чарли знал, что Айч сейчас вовсе не о деньгах. Просто у какого-нибудь продвинутого яппи в коллекции костей есть человеческий скелет, а значит, и у Айча должен быть такой же. Этот ублюдок Холлис вложил эту идею ему в башку. К тому же, если это кто-то, кого ты знал... Бывший бизнес-партнер, а не какой-нибудь тупой дехканин из Индии... Это бы Айчу импонировало. Он бы его подвесил где-нибудь в углу своей спальни, возможно с какой-нибудь нарядной подсветкой, и отпускал насчет него лукавые фразки девочкам по вызову.

«Ах, это? Да так, одна знакомая мне жертва несчастного случая». Таинственные гангстерские флюиды. Девок это заводит.

Айч поднес к носу рукав своего пиджака и понюхал. Его лицо перекосилось.

– Нет, подумать только! Я мимо того смердуна всего-навсего прошел, и до сих пор чувствую запах его гребаной сигары!

– Да, он действительно въедается. – Чарли покорно двигался в потоке машин по направлению к городу. – А ты знаешь, я ведь раньше тоже курил?

– Да знаю. Кошмар. – Айч все еще выглядел недовольным.

– И вот бросил в одночасье из-за запаха и всего остального. Однажды утром встал, пошел в ванную и схаркнул в раковину вот такущий желтый сгусток – как какой-нибудь реквизит из фильма ужасов. Увидел и решил: «На этом все». Свое я откурил. А чтобы бросить, спросил у одного старого знакомого, и тот мне рассказал, как это сделать. Это примерно то же, что слезать с таблеток.

– Вот как? Ну-ка расскажи.

Чарли поднял над рулем указательный палец.

– Нужно так: сгрести все то, чего ты больше не желаешь – «колеса» ли, сигареты, – и смыть их в унитазе, при этом глядя, как все это происходит. Затем ты идешь и берешь еще немного этого – именно так, через покупку – относишь домой и снова смываешь. И проделываешь это до тех пор, пока уже не почувствуешь к этому равнодушие. – Он убрал с руля руку и постучал себе пальцем по голове. – В мозгу устанавливается связь между этими субстанциями и говном. Говно попадает в унитаз. Где ему и место. А кто в нем нуждается, в говне? Ты не задумывался?

Айч повернул голову и долго на него смотрел. А затем кивнул.

– Хорошо сказано. Мудро. К счастью, люди, с которыми мы имеем дело, не настолько умны. – Он снова откинулся на сиденье, глядя в боковое окно.

Для Чарли этот диалог с Айчем был самым длинным в его жизни. Обычно он говорил не помногу; по крайней мере, не все сразу. Но ему хотелось сменить тему, сбить Айка со всей этой чуши о скелетах – выбеленных костях Майка и прочем. Вот что было реально тошнотворно.

Он взглянул на Айча. Тот о чем-то раздумывал – во всяком случае, умудренно молчал, приоткрыв глаза.

– Может, – донеслось от него словно издали, – можно туда поехать и укрыть его чем-то вроде проволочной сетки. Чтобы не добрались койоты.

«Черт бы тебя подрал», – подумал Чарли. Этот бес никак не уймется.

8

Майк лежал на дощатом полу веранды. Внутри здания было так душно из-за солнечного зноя, превратившего помещение в духовку, что он попросил паренька вытащить его сюда – вместе с водой, которая оставалась в термосе, и большой бутылкой пепси. И ту и другую он уже почти опорожнил (сказывалась потеря жидкости после избиения и в те долгие часы, что он валялся без сознания на обочине дороги).

Покатая крыша над верандой тянулась вдоль всего фасада и сворачивала за угол, даруя благодатную тень. Сквозистый ветерок приносил слабый запах серы – по всей видимости, от водоема, слабо различимого со стороны дороги. Вероятно, там содержались какие-то минералы, поступающие из-под земли. Потому водоем и не испарялся на такой жаре.

В иные жаркие дни той стародавней поры (он думал об этом в странной полудреме) здесь в тени, наверное, располагались люди в инвалидных креслах со своими медсестрами за спиной, наблюдая за игрой молодых женщин в бадминтон.

Хотя еще вопрос, играли ли они в такую жару? Может, просто слонялись с зонтиками, отделанными кружевом в тон их платьям. И в тех соломенных шляпках с голубыми лентами, что так ладно сидели на их головках. Симпатичная картинка. Идиллическая. С закрытыми глазами он это видел почти воочию.

С заходом солнца температура стала падать. Парнишка (Дут, или как там его) через бесполезную руку натянул на Майка его зеленую докторскую рубаху. Он же притащил одно из одеял, хотя на тот момент Майк не видел в этом смысла. Теперь же он был рад, что парень сделал это. Он сам сумел обернуть им плечи, ютясь теперь в коконе тепла своего собственного тела. Парнишка жил здесь и был частью здешнего мира, а потому знал, что почем.

У парнишки были другие дела – всякие мелкие, связанные с беготней поручения, от которых не отвертишься. Тощий и мелкорослый, он напоминал пугало в выцветших джинсах, с торчащими во все стороны соломенными волосами. Достаточно смекалистый, чтобы выполнять порученное, но не более того – это Майка вполне устраивало. Он наказал пареньку вернуться, когда стемнеет. И вместе они приложат старания доставить Майка к телефону тогда, когда их, скорее всего, никто не заметит.

Если у него самого на это хватит сил. Те, что были, вконец истощились уже одним разговором с пареньком и составлением планов. А переход по лестнице здания (он знал, что подниматься туда затея скверная, но изменчивые припоминания о сне тянули его это сделать) усугубил дурноту сильнее прежнего. Зрение стало ни к черту: какая-то размытость, раздвоенность и тошнотная зыбкость. Все как один четкие признаки, что череп изнутри сочится кровью. Лицо того же Дута он успел разглядеть лишь мельком, после чего оно превратилось в подобие розового облачка с прикрепленным к нему голосом.

Боль стала чем-то таким, что ему приходилось превозмогать – или же наоборот; иного выбора у него не было. Как-то невзначай вспомнились слова, которые он однажды услышал от одного копа – о фальшивых кинобоевиках, где из кого-то выколачивают дерьмо, а назавтра он уже скачет как живчик и опять занимается своей херней, типа «Грязный Гарри»^[14] или еще что-нибудь из этой серии. «Слышь, если тебе под дых вломили как надо, то тебе назавтра не то что скакать, а и жить не захочется». В этом отношении у Майка тоже не было выбора. Если он хотел снова повстречаться с Айчем и Чарли...

Плохо, что начинала беспокоить рука, которая до этого не шевелилась. С помощью здоровой он плотнее закутался в одеяло и под ним снова попытался сжать правый кулак. Тот даже не ощущался. Что еще хуже, с этой же стороны начала отекать и нога; когда паренек вытаскивал его на веранду, она волочилась следом как чужая. Видимо, вследствие ударов по позвоночнику поврежден нерв или же другой симптом, вызванный отеком мозговой ткани. В любом случае, становилось все хуже.

Последнее, что Майк попросил мальца сделать, прежде чем тот умчал на своей тарахтелке, это помочь ему встать на краю веранды, в стороне от лестницы. Здоровой рукой он сумел расстегнуть себе ширинку. Струя мочи была красной от крови, а мочевой пузырь и почки саднили. В итоге оправления там образовалась темная лужица, которая затем впиталась в землю.

Где этот чертов малец? Дут с его дуциком. «Дут-дут-дут». Майк поднял голову, пытаясь расслышать хоть что-нибудь, доносящееся с шоссе за дорожкой, что пролегала через лохматые сорняки перед зданием. Ничего. Ночь, пустая и тихая, окутывала холмы. В своей бездонной высоте дрожали звезды, расплываясь и пританцовывая при взгляде на них.

– Ну давай же, давай, – вымученно проскрипел он горлом. «Ты, мелкий недоумок. Шевели скорей своей худосочной задницей». Майк сгорбился, чувствуя, как под одеяло проникает ночной холод.

Где-то на расстоянии шевельнулся другой огонек, ближе; бесшумно переместился в темноте ближе к зданию – красный, в отличие от холодного синевато-белого света звезд. Майк прищурился, пытаясь разглядеть, что это было. Получилось сфокусироваться достаточно хорошо, и красный свет сгустился в две точки. Как глаза; глаза смотрящего на него животного, молчаливые и настороженные. Обозначились и другие – пары красноватых искр, стекающие с холмов. Все останавливались на определенном расстоянии, как будто там, в десятке метров, была проведена невидимая линия.

«Блин». Только этого не хватало. Гребаные койоты, если не кое-что похуже. Койоты – это еще куда ни шло. А не водятся ли в эдакой глуши еще и волки? Интересно, как далеко на восток проехали Айч с Чарли, прежде чем его скинуть? Если ближе к границе с Айдахо, то там начинаются леса и горные озера, зимой там просто непролазно, прямо как в сериале «Царство животных». А еще там пропасть всяких тварей, включая волков.

Койоты. Он был в этом уверен; хотел быть уверен. Немногим крупнее тощих дворняг, умные и трусливые. К закраине веранды их, вероятно, подманил запах крови от его ссак, и эти твари подкрались, едва только стемнело. Теперь они маячат в сторонке, ожидая узнать, жив он или мертв. Не звери, а ерунда; на юге Калифорнии, к примеру, им надо совсем уж обезуметь от голода, чтобы подобраться и умыкнуть какого-нибудь пуделька у бассейна в Беверли-Хиллз.

– А ну! – каркнул он пересохлым горлом. – Проваливайте! Вот я вас!

Красные глаза – теперь в темноте их было пар вроде как шесть или семь – не сдвинулись с места. Причем по размеру эти волкудлаки смотрелись куда крупнее койотов. Майк согнулся, шаря рукой по веранде в поисках чего-нибудь, что можно метнуть.

Под руку подвернулся кусок дерева – заостренный обломок доски с полметра длиной. Выпрямившись, Майк ухватил его за узкий конец и пульнул. От усилия его завалило вперед; он едва успел выставить свою здоровую руку, уперев ее в наслоение пыли, и тем себя удержал.

Пролетая, деревяха отразилась в лунном свете; Майк поднял голову как раз в тот момент, когда одна из пар глаз неуловимо-плавным движением увильнула от попадания обломка.

Наблюдающие глаза оставались там, где и были. «Наверно, надо было оставить тот дрын себе». Острие, по крайней мере, было хоть каким-то оружием самозащиты на случай, если это зверье наберется смелости и станет бочком взбираться на веранду. Если они определят, уж как там устроен их разум, что он слаб и представляет собой легкую добычу...

Они смотрели на него, неподвижно и терпеливо. Ну где, где этот тупой ублюдок? Краем глаза Майк взглянул на далекую дорогу, после чего вновь обратился к животным в темноте. Двое из них успели бесшумно переместиться на новые позиции, где присели и опять недвижно уставились. Даже это короткое скольжение взгляда размыло фокусировку; кружки сделались красными расплывчатыми искрами.

– Ублюдки... – ослепленный, он чувствовал, что койоты подобрались ближе. – Сукины дети...

Горло стиснуло судорогой смеха. «Ну а кем им еще быть?»

На языке ощущался солоноватый привкус. Майк сплюнул, и... И тут вдалеке, нарастая, послышалось тарахтение мотора. Он повернул голову и увидел еще одну размытую точку, только не красную, а желтовато-белую. Луч мотоциклета сполохом очертил здание в тот момент, как ездок, сбавляя скорость, свернул на подъездную дорогу.

Ночные создания покорно растворились во тьме холмов. Мельком, всего на долю секунды, Майк углядел одного из них – неторопливый приземистый силуэт с острой мордой, который сейчас настигал скользящую впереди собственную тень. Секунда-другая, и они исчезли все.

Мотоцикл остановился перед зданием, и его двигатель, чихнув, умолк. Было лишь видно, как с сиденья слезает малыш Дут.

* * *

Впереди по ходу стали видны пикапы, а также несколько видавших виды «шевиков» и «фордов», припаркованных возле входа в закусочную. Вальяжно облокотясь на крылья своих машин, там стояли парни и перешучивались друг с другом. Их подружки – всего две – откровенно скучали. Время от времени в неподвижном ночном воздухе разносились раскаты смеха.

Дут заглушил мотоцикл у обочины, в полусотне метров от шума и огней. Никто не обернулся, не прервал разговор и даже не заметил вновь прибывших.

– Ну как? – Дут оглянулся через плечо. – Ты в порядке?

Чел выглядел просто адово. Его лицо болталось всего в нескольких дюймах, а грудь прижималась к спине Дута. Это был единственный способ вытащить его сюда, на такое отдаление от развалин клиники. У парня уже не оставалось сил хотя бы держаться на сиденье позади Дута. Пришлось прикрепить к багажнику банджи-шнур, обмотать его челу вокруг туловища, а карабины застегнуть у себя перед грудью. Чтобы скрыть шнур, Дут накинул парню на плечи свою джинсовую куртку, застегнув ее на верхнюю пуговицу, чтобы не слетела. Таким образом всякий, кто мог бы видеть их на дороге, решил бы, что за Дута сзади цепко держится пассажир. С собой Дут захватил вязаную шапочку отца и натянул ее поверх бинтов на голове парня, чтобы тот выглядел более-менее нормально и меньше походил на какого-нибудь шизоида, сбежавшего из больничной палаты.

С закрытыми глазами, дыша через рот, парень даже ничего не ответил. Лицо в синяках было почти таким же белым, как край бинтов, торчащий из-под шапочки.

Возможно, вибрация движка взболтала то, что было внутри парня повреждено. Да еще и дорога от здания клиники была, мягко говоря, не в лучшем состоянии. Самые крупные ямы и рытвины Дут старался обныривать, но все равно рама моцика наполучала множество хороших ударов. Последние пару миль голова парня тряслась у него на плече, подпрыгивая при каждом скачке на дороге. В какой-то момент Дуту в голову пришла мысль, что чел окочурился; что поездка его доконала, и часть дороги он мчался с привязанным к своей спине трупом. В самом деле, руки-ноги у чела свободно болтались, а из носа и рта шла кровь. Эта мысль напугала Дута так сильно, что он разогнался до максимальной скорости, стремясь добраться сюда как можно быстрее.

– Эй, мистер, – он изогнулся и осторожно ткнул парня в плечо. – Але, мы здесь. Не спи.

Голова чела накренилась назад, глаза приоткрылись. Мутный взгляд перемещался в какую-то точку, дрейфующую в нескольких метрах от Дута.

– Телефон... – тихим шелестом слетело с потрескавшихся губ. – Где... Где телефон...

Дут снял руку с руля и указал:

– Да вон там, чуток впереди.

Здешняя придорожная закусочная начинала свое существование как пивная франшиза. Давным-давно – наверное, еще в пятидесятых, – заведение обанкротилось и было переименовано в «Погребок Арни», но это его тоже не спасло, и теперь оно звалось «Бургер Большого Лу». Этот Лу, вероятно, катился по такой же наклонной: сюда не заглядывал никто, кроме заезжего молодняка, который для поддержки заведения на плаву тратил вопиюще мало. Нынче Лу и его жена, маленькая толстуха-мексиканка, больше даже не пытались никого завлекать, и не будь поблизости пацанвы, заведение выглядело бы настолько заброшенным, что любой проезжающий мимо даже бы, вероятно, не догадался, что место открыто для посетителей.

Лу с женой изо дня в день продолжали исправно открывать свои двери, потому что иного, кроме как катиться к банкротству, им ничего не оставалось. Поблизости продолжали околачиваться и школяры всех мастей: им тоже нечем было заняться в этой пародии на городок. Словно мухи, вьющиеся над последней оставшейся на бахче дыней, корка которой лопнула под солнцем. Сладости от нее никто не ждет – главное, чтобы она просто там была.

Телефонная будка находилась сбоку, на краю парковки. Пикапы и старые тачки стояли у входа, там, где горел свет. Вокруг фонаря кружили ночные жуки.

Дут дискутировал сам с собой, доставить этого парня сюда или все же к себе домой. Однако дом был на другом конце городка, в трех с лишним километрах отсюда; чел и без того выглядел так, будто уже не жилец. Зачем еще усугублять.

Чел вяло прищурился, глядя в сторону, куда указывал палец.

– Угу, – крякнув от натуги, с глубоким прерывистым вздохом он заставил себя выпрямиться и кивнул угловато, будто его хребет составлял с шеей одно целое. – Отведи меня... туда.

Никто из подростков, что маячили у входа, вновь прибывших у будки не заметили. Лу внутри закусочной металлической лопаткой соскабливал нагар с гриля. Дут отцепил банджи-шнур, придерживая его концы, чтобы чел не сверзился с сиденья. Проворно спрыгнув, он помог бедняге подняться.

В телефонной будке чел привалился спиной к стеклу. Дут держал его за руку выше локтя, удерживая в вертикальном положении.

Чел сунул здоровую руку в карман джинсов, и вытащил ее пустой.

– Черт... – Даже от этого небольшого усилия ему перехватывало дыхание. Лицо с болезненным прищуром посмотрело на Дута. – У тебя есть деньги? В смысле, монеты...

– Кажется, есть. – Дут порылся у себя в передних карманах и вытащил четвертак и два пятицентовика. Это было все, чем он располагал.

Чел поник головой.

– Этого... маловато. Мне надо по межгороду. Нужно больше, хотя бы немного. У тебя есть сколько-нибудь... бумажных?

– Есть пара баксов.

Чел начал сползать, царапая спиной стекло, и Дут напрягся, чтобы этому воспрепятствовать.

– Это, пожалуй, все.

– Сходи разменяй, – мотнул головой чел.

Дут опер его об угол кабинки, а сам побежал к закусочной.

– Э, Дут! Ты че тут вошкаешься? – окликнул паренька на полпути голос Стиви Гарзы. Дут перешел с бега на быструю ходьбу, стараясь не привлекать к себе внимания. Но подпирающий задом крыло отцова «ренджровера» Гарза заметил, как он огибает здание. – Ты где все это время тырсился?

Дут оперся ладонями об облупленные края прилавка, где за окошком Большой Лу хмуро осматривал почерневший от нагара гриль. Дут костяшками пальцев постучал по стеклу.

– Да слышу, – буркнул Лу, не оборачиваясь. – Там кому-то невтерпеж или просто понос?

Повеяло сладковатым перегарцем. Дута за плечи приобнял Гарза, у которого в руке торчала бутылка «бакарди». Физиономия этого утырка цвела гнилостной ухмылкой.

– Глянь, че у меня есть.

Дут знал, что никакой это не «бакарди». Гарза уже так давно таскался с этой несменяемой поллитрахой, что этикетка на ней истерлась по краям. Он что-то такое мутил из изюма, сахара и дрожжей в галлонном кувшине, который прятал на стропилах родительского гаража, а затем через пластиковую воронку переливал этот шмурдяк в бутылку. Вот и весь «бакарди». Блевота и по вкусу, и по запаху.

– А. Ну молодец. – Дут выскользнул из непрочных объятий. Опора исчезла, и Гарза, оступившись, чуть не упал. Приоткрыв рот, он с тупым недоумением поднял голову.

– Ну чего тебе? – подал из окошечка голос Лу.

– Да мне бы вот разменять. – Дут сунул в окошко две долларовых бумажки. – Четвертаками и десятниками.

– Меняют в банке. А здесь не банк.

Один из приятелей Гарзы, не настолько во хмелю, отвел того обратно к «ренджроверу» (Дут послеживал краем глаза).

– Ну тогда мне колу, – пошел в обход Дут. – Маленькую.

Лу презрительно скривился и вразвалку пошел к диспенсеру. Спустя минуту он вернулся и шмякнул на прилавок сдачу.

Дут выхватил свои две бумажки обратно и поднял вверх.

– А теперь можно разменять?

– Да боже ж ты мой! – Лу помрачнел еще сильней и, сердито схватив банкноты, отошел к кассовому аппарату. Монеты он ссыпал в тарелочку, игнорируя протянутую ладонь Дута.

– Дут! Эй, Дут! – снова загорланил прислоненный к «роверу» Гарза. Говно и кураж в нем так и бурлили, сдобренные выпитым. – Мы еще встретимся, чувак! Мы еще пересекемся...

Дут проигнорировал пьяное бухтенье и всех остальных тусовщиков. Едва завернув за угол и очутившись в темноте, он бегом припустил по пустой асфальтированной площадке.

Телефонная будка выглядела пустой. Только в паре метров от нее Дут разглядел скорченного в ней чела, который сидел, подтянув к себе колени. Дут рывком распахнул дверь, и навстречу ему буквально выпала полубесчувственная голова.

– Ну-ка, ну-ка. – Он приподнял чела под мышки. Тот был все еще жив; слышалось его неглубокое, прерывистое дыхание.

– Вот, мне разменяли монетами.

Глаза приоткрылись. Чел поднял здоровую руку и отер лоснящееся от пота лицо. Его плечи снова прижались к стеклу.

– Бл-лин. – Чел, натужно сопя, наклонил голову вперед. – Я даже не вижу эту сучью хрень. – Его рука неопределенно указала на телефон-автомат. – Ты должен будешь сделать это за меня... Я буду называть тебе номер, а ты наберешь...

Чтобы дотянуться до телефона, Дуту пришлось залезть глубже в будку. С хромированного крюка он снял трубку и поднес ее к уху; другой рукой опустил в прорезь четвертак.

– Так... – проговорил чел с закрытыми глазами. – Сначала набираешь единицу...

* * *

Обычно наедине с собой Линди так не набиралась. Сейчас она валялась на кровати поверх взъерошенных и скомканных простыней. На полу стояла бутылка односолодового скотча, приванивающего удобрениями (из спиртного единственное, что Майк держал у себя в квартире). Бутылка опрокинулась, оставив большое пятно на ковре. На подушке рядом с головой лежал пластиковый пакетик – пустой, за исключением пары таблеток и сине-желтой крышечки. Светлые волосы Линди неопрятно рассыпались по постели.

Применительно к ней, серьезно набираться можно было только тогда, когда ты в компании. Не только из-за того, что так эффективней уходишь в отрыв (какая же настоящая вечеринка без потери для здоровья), но и потому, что когда позволяешь себе чересчур многое, загружая организм фейерверком из шипучих химикатов, которые тело порой не в силах даже вынести, полезно иметь возле себя кого-нибудь, кто тебя через все это протащит. По крайней мере, перевернет тебя лицом вниз, чтобы ты не захлебнулась собственной рвотой, удушившись своим ужином. Позвонить в полицию по поводу мертвого тела – значило закончить вечеринку самым обломным образом. Не то чтобы она переживала, как бы в процессе не разблеваться. Линди ничего не ела с той поры, как вернулась в квартиру и обнаружила, что все здесь вверх дном, а Майк исчез. Не ушел типа в магазин или на смену в свою больницу, а именно совсем. Так, словно больше не возвратится. Ушел, как уходят мертвые.

Вот что означала кровь на стене у входной двери квартиры. Разгром был учинен не так, будто кто-то что-то искал (Линди проверила нычки Майка и нашла их все на своих местах, нетронутыми), но люди здесь дрались и катались по полу. Майк доставил им немало хлопот. По крайней мере поначалу. Вероятно, это сделали те двое – злыдень с острым языком и его верзила-компаньон. А потом они разодрали диванные подушки и вытворили кое-что еще – под одной из стен на кухне красовалась лужа, нассанная, судя по всему, из злого озорства. Чтобы хорошенько припугнуть.

Что ж, это сработало. Линди нырнула прямо за нычкой, которую Майк держал в пакетике, прилепленном скотчем к низу стереоусилителя: «мексиканские ботики» – то, чего он не мог добыть из больничных источников, поскольку фармкомпании их больше не производят. От этого ей сразу же вышибло пробки, как и всегда. Но когда страх ушел, растворенный забвением, новое одиночество осталось незыблемым, как скала. Метаквалон, даже разбодяженный, неизменно пробивал ее на трагизм. Так что к этому времени лицо ее было опухшим и влажным, как раскрасневшаяся губка, от слез по Майку. Она ведь и в самом деле любила его.

На прикроватном столике ожило радио. Канал, на который оно было настроено, сбился (возможно, один из тех ублюдков лягнул колоночку или что-нибудь в этом роде), и теперь там шуршали в основном помехи, а не голоса или музыка. Выключить его Линди не потрудилась. Не до этого.

Сквозь помехи и дальние, затушеванные на заднем фоне голоса вдруг пробился еще один звук. Звонил телефон. Звонок был приглушен второй подушкой с кровати, которая шлепнулась со столика и накрыла собою вещи.

Телефон продолжал звонить. Она это услышала (звон теперь звучал у нее в голове, перемещаясь внутри из уха в ухо), но не пошевелилась. Если не брать трубку, звук в конце концов оборвется. Всему так или иначе приходит конец.

Но здесь конец все не наступал. А длился и длился.

– Идите нах, – гукнула она в подушку у себя под лицом, чувствуя касание своих онемелых губ о ткань. Она нехотя подняла голову. Вся сторона лица онемела, как будто из нее выкачали кровь.

Убрав с глаз спутанные сухие волосы, другую руку Линди на ощупь протянула к источнику шума. Вторая подушка свалилась на пол, и телефонный звонок обрел отчетливость.

Кое-как она поднесла трубку к уху.

– Да? – Язык казался инопланетным существом, поселившимся у нее во рту и занявшим там все пространство. – Ну?

– Линди, это я... Майк...

Эти слова, этот голос толчком привели ее в полное сознание. Как будто химия в ее крови и мозге враз испарились, сменившись адреналином. Она резко села, поджав под себя ноги, и вцепилась обеими руками в телефон, в эту самую ценную вещь в мире.

– Майк... – Мозг мчался, набирая скорость; потребовалась секунда, чтобы ее собственные слова его нагнали. – Ты где? Как ты...

Его голос – нестойкий шепот, но его, безошибочно его, оборвал ее на полуслове:

– Тихо, послушай... Обо всем потом... когда ты сюда приедешь. Но сначала... ты должна мне помочь. – Несколько неимоверно длительных секунд она не слышала ничего, кроме его сорванного, прерывистого дыхания. Затем он заговорил снова: – Мне кое-что понадобится...

* * *

Дуту приходилось торчать в телефонной будке, высунув задницу из приоткрытой двери, чтобы чел удержался в стоячем положении. Кое-что из того, что он говорил кому-то на другом конце провода, имело смысл – типа аптечка, всякие докторские причиндалы, чтобы самостоятельно заботиться о себе. Но было и кое-что, чего вообще не понять. И звучало оно как-то нехорошо.

– Ладно... – голос чела понизился до измотанного шепота. – Только давай быстрее.

Трубка выпала у него из руки и повисла, качаясь, на конце шнура.

Руку чела он перекинул себе через плечо и потащил его из будки к мотоциклу. Чел выглядел еще хуже, чем раньше. Того гляди, в самом деле отдаст концы.

Лицо в месиве синяков повернулось к нему.

– Давай обратно... – Губы едва шевелились. – Теперь надо просто ждать.

Приходилось заново проделывать всю процедуру с банджи-шнуром. Дут продел его под джинсовой курткой, чтобы было обхвачено все туловище чела. Кое-как усадив доходягу на заднем сиденье, Дут вспрыгнул на свое и застегнул карабины на своей груди.

Моцик, цикнув, ожил. При выезде обратно на дорогу Дут черкнул пустынную стоянку лучом фары.

* * *

Линди металась по квартире, хватая вещи и убегая с ними в спальню, чтобы запихнуть в чемодан.

Некоторые найти было легко, даже среди этого разгрома. Вещи, которые законны, которые незачем скрывать. Докторский несессер Майка, антибиотики и тому подобные простые финтифлюшки. Их она бросала поверх одежды, как его, так и своей, вынутой из ящиков комода.

А вот другое... Секунду-другую она стояла возле кровати с закрытыми глазами, переводя дыхание. Затем проворно опустилась на колени и вытянула из-под кровати край ковра. Там в полу была треугольная выемка; Линди вынула клиновидную крышечку и из тайника в половице достала картонную коробку, клапаны которой были стянуты резинкой. Эту коробку Линди, выпрямляясь, кинула в чемодан. Резинка неожиданно лопнула, и оттуда наружу высыпалась разносортица шприцев, флакончиков и пластиковых колбочек с оранжевыми крышечками.

Линди встала и защелкнула замки на чемодане.

С ним в одной руке и с пальто на сгибе другой ей никак не удавалось закрыть за собой дверь квартиры.

– Да и хер бы с ней.

Дверь она оставила незапертой и направилась к лестнице. Внизу через стеклянную дверь виднелся ждущий у обочины «корвет».

9

Дут оставил чела на полу вестибюля клиники, завернув в одеяла, которые ему пришлось принести с прежнего места.

– Ну все, мне пора. – Он пододвинул к парняге бутылку с водой, пепси и остатки еды, после чего встал. – Утром я вернусь, посмотрю, как ты тут. Хорошо?

Чел слабо кивнул; голова его едва шевелилась. Все то время, что Дут местами тащил, а местами чуть ли не нес его обратно в здание, он почти не открывал глаз.

С минуту он наблюдал за челом; за легким, быстрым движением его вздымающейся и опадающей грудной клетки. Затем он нагнулся и выключил лежавший на полу фонарик. Стены вестибюля мгновенно растворились в темноте. Дут повернулся и тронулся к высвеченному луной контуру двери.

«Во что я такое, черт возьми, вляпался?» – изводил себя вопросом Дут, в то время как моцик мчался во весь опор по дороге. Свою джинсуху он, застегнув на все пуговицы, оставил на раненом, и теперь ночной холод свободно продувал сквозь тонкий хлопок его рубашки. Но холод ночи был не единственным, от чего руки и ноги Дута покрывали мурашки. Теперь, когда появилось время на раздумья (ночная езда всегда к этому располагала), в груди у него замер мутноватый страх.

Блин. Он ведь даже не знал, что это, черт возьми, за тип. В трубке при разговоре Дут вроде как слышал женский голос, звавший чела Майком, но на этом и все. Как бы этого чела ни звали, он по уши в дерьме. Не найди его отец Дута, те коричневые волны Майка давно бы уже захлестнули. Что тоже напрягало: если кто-то хотел смерти этого персонажа, то они, скорее всего, не очень обрадуются, узнав, что он все еще жив. И уж точно не проявят дружелюбия к тем, кто помог ему уцелеть.

«Осел долбаный». Дут прищурился на холодном ветру. Надо же было во все это въехать – да еще так, что и непонятно, как теперь выбираться. Если бы просто оставить парнягу там и больше туда не показываться... Может, так и сделать? Хотя любому понятно: в одиночку дотащить свою задницу до того старого здания, да еще в таком состоянии, этот Майк явно не мог. Кто-то должен был ему помочь. А если люди, что вышибли из Майка дерьмо, все еще где-то здесь или, не дай бог, вернулись, то их, безусловно, заинтересует, что там за местные добрые самаритяне ему помогли. А это означает еще больше дерьма, причем такого, что не разгрести. И для Дута, и для его отца.

Дут даже не знал, зачем ввязался в это дело. Съездить и привезти бедолаге немного воды и харчей, как велел отец, – это одно. А вот усадить его на свой моцик и мотаться с ним всюду, где он укажет, когда на дороге их запросто могла высветить фарами и даже сбить любая машина... Боже правый. Это ж надо быть совсем не в своем уме.

Жизнь здесь, у черта на куличках, сама по себе проблема. Об этом всегда говорила Энн, его школьная подруга, с десяти лет строившая планы, как бы отсюда сделать ноги. В такой дыре, как эта, люди скудеют умом и постепенно доходят до ручки (он представил себе Энн, как она взмахивает руками, неистово вопя в потолок своей комнатушки короткое слово – «тос-ка-а!» – и как они, чтобы как-то скрасить монотонность, кидаются с песчаного обрыва с охапками открытых пивных банок, щекочущих лицо пенными струйками; «жесть» в буквальном смысле). Понятно, она права. А для жизни это место в самый раз для тех, чье единственное желание – надраться в хлам и вмять папашин пикап в телефонный столб под громовой ор «Металлики» на кассете. Однако гляньте, как он сразу же кинулся выполнять все указания этого чувака. Хотя самому было видно, как вал дерьма уже накатывает подобно приливу, и не нужно было быть гребаным гением, чтобы в это врубиться, – но все равно он покорно шел на поводу. Дут прикусил губу, качнув на скорости головой. Где предел твоей глупости, придурок?

Да кто б знал. «Полагаю, у меня хороший шанс это выяснить». Что сейчас реально нужно, так это поспать; может, взвесить все это утром. Или, например, позвонить Энн и поговорить с ней, рассказать о происшедшем – она не разболтает. Он уже много рассказывал ей такого, чего не знал никто другой. Может, она прикинет, что ему делать сейчас.

Словно в порыве обогнать пятно света от фары, он резко прибавил газу, торопясь домой.

* * *

Майк слушал, как, слабея, отдаляется жужжание мотоцикла – миллион миль, затем еще больше, – по прямой дороге, пролегающей сквозь ночь. Любой другой звук перекрывал бы эту детскую трещотку. Майк работал над своим дыханием; каждый вдох давался мучительным усилием воли. Он попытался открыть глаза (это тоже потребовало усилий), но повторить попытку не рискнул. Ощущение кружащейся темени (ничего даже не видно, но чувствуется, как темнота вокруг скручивается жгутом и расплывается, словно он падает в бесконечный неосвещенный ствол шахты) рождало страх. Тут тихий спокойный голос в голове объявил, словно о каком-нибудь незнакомце, лежащем под наркозом на столе: «Вот это и есть умирать». Пальцы его здоровой руки впивались в руку паренька, когда тот затаскивал его в здание.

Если бы он просто молчал, просто оставался погруженным в пучину боли и головокружения... если б только можно было так дотянуть до утра, а затем превозмочь светлые часы... ровно столько времени, сколько понадобится Линди, чтобы добраться сюда...

Если бы можно было сделать еще один вдох, а затем еще один...

«Спокойней, – велел он сам себе. – Это наипростейшая вещь на свете». Сейчас заняться было решительно нечем. Весь мир сузился до этой темной, пустой, пропахшей пылью комнаты в каком-то обшарпанном, разрушающемся от ветхости строении.

«Надо было спросить...»

Мысли блуждали, дыхание сбивалось; впрочем, хорошо уже то, что оно есть. «Мне надо было его спросить, где я, черт возьми, нахожусь». Что это за место; наверно, что-то вроде больницы – если то, что там наверху, было на самом деле, а не навеяно сновидением. И, что ни говори, это забавно (он ощутил, как кожа на лице туго растягивается в перекошенной улыбке). Все, что ему экстренно требовалось, это лечь в больницу, и вот он в ней, только впечатление такое, будто он припозднился лет на сто.

(Укоризненное щебетанье секретарши на ресепшене: «Отведенное вам посещение вы пропустили. Но ничего, мы вас переназначим. Как насчет, скажем, завтра?»)

Из горла вырвался надтреснутый смех – и пресекся. Пришлось перекатиться на плечо, чтобы выхаркнуть кислый комок крови и слизи. В тишине, что снова нахлынула в тот момент, когда плечи коснулись одеяла, он услышал какое-то движение – призрачное, почти бесшумное, как будто кто-то пошевелил снаружи воздух, разъяв его, словно занавеску, и оставил ее слегка незадернутой. Невесомые шаги крадущегося животного, не обнаруживающего себя ничем, кроме следов на чуткой к прикосновениям пыли.

Глаза Майка тревожно распахнулись. Сердце подмывало горячими струями, обостряя чувства. Слышно было, как существо снаружи медленно обводит мордой стены здания. А с ним еще и другие, остальные – все, кто прихлынул с холмов на запах крови.

В мутно-синем свечении, что просачивалось внутрь, различались потолок и стены; прилив адреналина давал всему четкость. Майк повернулся на бок и подобрался к окну. Мучительно приподнявшись, он оперся локтем на подоконник и заглянул в наиболее широкую щель между досками.

Снаружи взад-вперед сновали красные огоньки глаз, меряя пределы территории своей ночной вылазки.

Он поднял взгляд к гребню холмов. Там проглядывало еще одно существо, смотрящее вниз на здание. Вздыбленный на фоне черного неба силуэт; застящая звезды дыра в форме человека. Фигура вдалеке стояла неподвижно, наблюдая, как и все остальные.

Майк отполз от окна и лег, закутавшись в одеяла. Мир снаружи, в ночи, уже ускользал, сменяясь тьмой иной, что взбухала внутри. Он закрыл глаза и отрешился, чувствуя, как пол под ним прогибается, вверяя его разверзшейся снизу бездне.

* * *

Окна дома, где жил Дут, вовсю светились. Даже сквозь стрекот мотора доносились раскаты развязного смеха и выкрики. Чей-то бумбокс вносил в звуки гульбища глухое басовое бумканье.

– Черт. – Дут произнес это вслух, в смятении озирая дом; его дом, а если точнее, то дом его отца. Нежданная гулянка, да еще такая шумная, была для него новостью. С подъездной дорожки он, сидя на моцике, заслышал пронзительный смех девки и ответный молодой гогот. Затем тенькнуло стекло – как будто бутылку с силой кокнули о бетонные ступени на заднем дворе.

Входная дверь была не заперта и даже приоткрыта. Толкнув ее, Дут зажмурился от нахлынувшей пестроты шума и света. Сердце упало.

– Дут! Дружбан! – у него на плечах, выронив из рук порожнюю пивную банку, повис Стиви Гарза. Его ненавистная харя, красная и потная, лезла лобызаться.

– Я же тебе говорил... Говорил, что мы еще пересекемся! Ну? – он ткнул пальцем Дуту в грудь. – Вишь, какую мы вечеринку в честь тебя отгрохали! Прям у тебя на дому!

Дут оттолкнул задрота, который грузно шатнулся и упал на кого-то из своих дружков. Протолкнувшись через толпу (в крохотной гостиной топталась по меньшей мере дюжина других юнцов), Дут прошел на кухню. Среди ржущих физиономий он признал кое-кого из школы, а других и вовсе нет. Всюду вонь сигаретного дыма, кисловатый запах пролитого пива, а из бумбокса на телевизоре не унимаясь скоргочет металл. Из-за тесноты набившихся помещение, и так небольшое, казалось еще меньше.

– Вы что, вообще?

Узкая дверь в кухонный чуланчик была открыта; они добрались до коробок с пивом, которые отец держал там стопкой. Он их добыл по дешевке у своего приятеля с пивного склада. Теперь шесть коробок, распотрошенные дочиста, валялись на полу и возле раковины, а вокруг не сосчитать пустых мятых жестянок.

Дут схватил за руку одного из парней, прислонившегося к стене. Пол у его ног был усеян затоптанными окурками.

– Вы как, язви вас, сюда попали?

Ответа, впрочем, можно было и не ждать. Окно возле задней двери было высажено, а на линолеуме россыпью блестели осколки.

– Вот черт...

Слышно было, как пара придурков пьяненько захихикала.

Кто-то сунул Дуту в руку початую банку пива.

– Да ладно тебе, остынь.

– Херня это все, не бери в голову. Твоего старика все равно нет в городе, – присоединился еще один голос.

У холодильника трахалась парочка. Она стояла к нему спиной, в спущенных джинсах проглядывала резинка трусиков. Руки парня блуждали под ее топиком.

Дуту оставалось только приложиться к банке и откочевать на другую сторону дома. Там в открытой двери туалета кто-то горбился в обнимку с унитазом, рыча что тот «харлей». Спина парня выгибалась дугой, будто он пытался вытошнить все свое нутро. Судя по надрыву с пристанываньем, он уже выблевал все что мог. Припав к стене коридора, Дут влил в себя остатки пива. Пульсация рока шибала сквозь гипсокартон прямо в затылок. Говнюков поналезло чертовски много, всех не выставишь. А копов звать нельзя ни в коем случае: загребут вместе со всеми, а отец, если ему придется засветиться в участке... Ох, лучше об этом даже не думать. Да и произойдет это только через несколько дней, когда он возвратится из своего рейса. Все эти придурки будут уже свободно разгуливать по улицам, а он, Дут, все еще будет мориться в исправительном центре (цугундер ему еще не положен по возрасту).

Придется как-то перемаяться. Утром можно будет оценить ущерб. А пока... Он смял в руке пустую жестянку, бросил ее и пошел на кухню поглядеть, удастся ли подрезать еще одну.

* * *

Солнце заливало зеленые лужайки и людей, стоящих, занятых беседой или просто гуляющих в томительной летней дымке.

Майк ощутил, как молодая женщина мягким прикосновением взяла его за руку.

– Не зайти ли нам внутрь? Здесь так жарко.

Она одарила его улыбкой. А когда укладывала бадминтонную ракетку на шезлонг, пушистые пряди ее волос соблазнительно рассыпались по шее. Глаза чем-то напоминали Линди, только без химического макияжа. А улыбка более милая, робкая и немного скрытная. По-прежнему улыбаясь, она склонила голову набок, и к легкому пожатию своей руки присоединила вторую. Он чувствовал каждый ее пальчик и жесткое кружево на рукавах, скользнувших ему по коже. Прикосновение наэлектризовало проволочку, ведущую ему прямо в пах.

Медсестра в синем чепце прокатила мимо инвалидную коляску, в которой обмахивалась бумажным веером седовласая дама. Легонько потянув Майка за рукав, девушка направила его по извилистой дорожке, ведущей к зданию клиники, в окнах которой ослепительно отражались лучи солнца.

Он остановился на первой ступеньке и через простор лужайки оглядел предзакатное, сияющее небо. За ширмой солнечного света, словно фон, прорисованный на тонком шелке, сквозила ночь с льдистыми точками звезд, сверкающих во мраке.

– Пойдем, – тихо позвала девушка в старинном платье со шнуровкой до шеи. Она уже преодолела первую пару ступенек, ведущих на веранду здания, и с игривой улыбкой потянула его за руку.

– Теперь никаких глупостей.

– Все в порядке, – пробормотал он, встретив ее глаза. – У нас полно времени. Ведь это просто сон.

Позади себя он почувствовал, как фланирующие фигуры на лужайке встрепенулись и сдвинулись с мест, будто легкий ветерок всколыхнул разрисованный занавес.

Он перевел взгляд на холмы. Животных с красными взыскующими глазами там больше не было; они вернулись в другой мир, где все еще царила ночь. Но силуэт, различимый на гребне ближайшего холма... Он по-прежнему был там и стоял на том же самом месте, при дневном освещении. В белом халате врача, со скрещенными на груди руками. С такого расстояния можно было различить его лицо. То самое, что уже снилось Майку раньше, с обтягивающей череп кожей; врач, подносивший скальпель под светильником смотровой.

Яркое солнце отблескивало от очков в тонкой железной оправе. Майк чувствовал на себе его пристальный взгляд; он, казалось, проникал вглубь черепа, взыскательно осматривая все, что там внутри.

Раньше он этого не видел, но теперь узрел: черное существо вроде собаки, с ощеренной зубастой пастью. Но крупнее, худее и крепче любой собаки. Оно сидело рядом с доктором, и взгляд красных кружков‐глаз был направлен по той же линии.

– Однако ты ошибаешься. – Девушка затянула его на ступеньку рядом с собой. – Никогда не теряй времени попусту. Тебе бы это уже следовало усвоить.

Крыша веранды своим углом перекрыла вид и на холмы, и на фигуру.

Майк повернулся к девушке.

– Но ведь я сплю? Я знаю, что это так.

Она с таинственной улыбкой покачала головой. А затем приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб.

– Нет, – шепнула она, прижимаясь щекой к его щеке. – Наоборот. Ты наконец-то пробудился.

Следом за ней Майк покорно пошел через вестибюль. В любую секунду он готов был вновь увидеть себя скорченным под одеялами на полу, но под ногами были прочные деревянные доски, вощеные и отполированные до блеска, а также ковры с индейскими орнаментами, молниями и изображениями духов. За отделанной мрамором стойкой стоял клерк, который обернулся было на Майка с девушкой, но деликатно потупился и вернулся к сортировке писем для гостей.

– Сюда, – тихо позвала она, обнажая в улыбке белые, безупречные зубы. – Там нас не найдут.

Наверху был уже знакомый коридор с пронумерованными дверями. Они прошли к двери без номера, с надписью «Смотровой кабинет». Под прикосновением к матовому стеклу в пупырышках дверь распахнулась, словно невесомая.

Запах антисептиков и стерильных бинтов причудливо смешивался с цветочным ароматом девушки. Свет бликовал на хромированных стеклянных поверхностях, выложенных на подносе инструментах и боках склянок в шкафу, выстроенных в созвездия ночного неба в том, ином мире.

Заняв место на просторном смотровом столе, она властным движением уложила Майка подле себя.

– Ни о чем не волнуйся.

Запустив пальцы во влажные волосы у него на затылке, она притянула его ближе.

– Ну вот...

Она приотпустила его, пальцами неторопливо пошевелив возле своего горла. Шнуровка разошлась, и показались ее груди, белые как кружева, приподнявшись холмиками по мере того, как она выгнула спину и сквозь кончики зубов втянула воздух.

Он нежно обхватил те холмики ладонями, впитывая знакомую упоительную тяжесть и птичьи-трепетное теплое подрагивание, согревающее кожу.

– Нас не найдут... – слабо промолвила она с закрытыми глазами.

– Кто? – он приблизил свой рот к ее уху, вдыхая тонкий цветочный аромат. – Кто не найдет?

Отчего-то знать это казалось крайне важным.

– Моя мать... и отец. – Она повернула голову, и он почувствовал на изгибе подбородка влажное прикосновение ее губ и кончика языка. – Они привезли меня сюда... О, я была так больна, так слаба... Мне сказали, что он меня исцелит...

Он открыл рот, вбирая ее вкус.

– И он тебя исцелил?

Он знал, о ком она. О том докторе на гребне холма. Между тем другая его рука проделывала путь под складками длинной юбки; кончики пальцев задели шелк на стыке с голой кожей.

– Да... да... Он меня исцелил.

Положив руки ему на плечи, она оттеснила его на ширину ладони. Глаза смотрели на него сквозь ресницы с детской серьезностью. С чуткой осторожностью она притронулась к белому промежутку у себя между грудями.

Под белизной кожи просматривалась едва заметная синеватая жилка. Балансируя на локтях и ладонях, он наблюдал за кончиками ее пальцев, за перламутровыми каемками ногтей, надавливающих на чуть заметную впадинку в том месте. Быстро ахнув, девушка на миг поперхнулась дыханием: плоть увлажнилась.

Там прорезалась красная черточка. Крепче зажмурив глаза, она на долю дюйма вдавила кончики пальцев под кожу.

Он наблюдал. Собственное дыхание застыло в горле, вызывая головокружение. А ее пальцы проникали все глубже и наконец разжались, раздвигая стенки красного отверстия.

– Вот, посмотри, – молвила она жарким шепотом. – Видишь...

Отверстие увеличивалось, края красной линии поднимались к ее горлу и спускались к пупку.

– Он исцелил меня...

Ее грудная клетка распахнулась подобно взмаху крыльев. Белое платье упало на ложе из кружев, свисающих с краев смотрового стола. Столь же белой была и ее нагота с оттенком текущей под кожей крови. Взору представало тайное место, трепещущее пунцовое средоточие...

Она лежала, простертая внизу. Ажурные извивы сосудов и тканей, более темные оттенки возле изящной флейты позвоночника – словно плоды, увлажненные летним дождем, берущие от него теплоту и упругую мягкость. Ее дыхание, прорывающееся сквозь прикусившие нижнюю губу зубы, надувало формы, сокрытые под ее грудями.

А посредине – живое движение ее сердца, сжимание и пульсация... Он видел это и прежде, осваивая свое ремесло. Но никогда в такой красоте, как эта.

«Сновидящий...» – едва услышал он голос у себя в голове; свой собственный голос. Он растворился и исчез, канув куда-то в свой, иной мир.

– Коснись меня... Здесь...

Ее рука взяла его за запястье и препроводила.

Тепло внутри облекало; влажность крови, трепещущей и насыщающей плоть, податливо‐мягкую, но настойчивую. Несказанно укромный, тайный мирок.

– Да... – не произнесла, а прошипела она сквозь зубы, отчего на губу выдавилась капелька крови.

Его ладонь сомкнулась, и трепет теперь ощущался в его руке. Он находился в самом ее средоточии, ее пульс бился в его кулаке и поднимался по руке к его собственному сердцу. Теперь этот пульс был един, у него и у этой женщины; красная слепящая волна захлестывала голову; череп был слишком слаб, чтобы сдерживать ее, не расколовшись...

– ...Да!

Крик, но не боли. Ее лицо преобразилось.

Капля крови – его крови – упала на белый шелк ее щеки, над изгибом скулы. И в кривом зеркале той капли он увидел свое собственное лицо. Его глаза блестели, будто он плакал.

И обнаженное тело под ним; он упал, обнимая...

* * *

Он очнулся в темноте; вокруг пустое пространство вестибюля, деревянный пол под тонкими одеялами.

Сновидение. Но не такое, каким бывает сон. Он мог вспомнить все: лицо девушки, ее тело, раскрывшее ему свои пунцовые тайны, принимая его в себя; сердце, бьющееся в его кулаке.

А до этого – фигура в белом докторском халате на гребне холма, с улыбчиво ощеренным зверем поблизости.

Он позволил себе погрузиться в воспоминания – девушка, ее улыбка с прикусыванием губы, капля крови на ее щеке...

Помнило это и его собственное тело. Он протянул руку вниз, под одеяло, коснувшись твердой выпуклости своей эрекции. Кровь только сейчас начала оттекать из паха обратно в море плоти.

Безмолвные наблюдатели снаружи по-прежнему рыскали, не сводя с него своих пристальных красных глаз. Он чувствовал, что они там, пока его не накрыл сон, погружая куда-то в пустоту.

10

В двух десятках миль от места, где от федеральной трассы отходит окружное шоссе, у старика была житница – беспрестанно восполняющийся источник богатств. Дело в том, что бензоколонка «Арко» на стыке была единственным местом, где можно заправиться на длинном отрезке пути в обоих направлениях. Большинство проезжающих, помимо заправки, наведывались и к автоматам с колой, чуть сбоку от будки заправщика. И на летней жаре не требовалось много времени, чтобы те баночки, уже пустые, вылетали на трассе из окон их машин. Так что дармовые деньги валялись вдоль шоссе всюду, на протяжении всего участка; лежали и поблескивали среди сухой травы. Хитрость состояла в том, чтобы собирать те жестянки не наклоняясь – во всяком случае, не так сильно, чтобы повредить больную спину. Можно было даже не слезать с велосипеда – дамского, светло-голубого под коркой ржавчины (как раз это давало старику возможность при посадке не перекидывать негнущуюся ногу через раму). При нем была его хитроумная палка – отпиленная ручка метлы с комком клейкой ленты на конце, которая держалась за счет пары пришпиленных к дереву кнопок. Липкости ленты хватало, чтобы подхватывать с земли банку из-под колы или чего еще. Но для этого требовалась еще и чистая меткая наводка (для этого старику приходилось щурить один глаз, как при стрельбе), чтобы прямо сквозь придорожные сорняки подцеплять жестянку, не испачкав ленту грязью, веточками и всяким дерьмом, – а иначе липкость страдала, и приходилось делать новый моток, присобачивая его к концу палки. Еще один трюк состоял в том, чтобы четко попадать подцепленной банкой в горловину одного из черных мусорных мешков, притороченных к велосипеду сзади, так, чтобы банка сразу отваливалась и пополняла число уже бряцающих внутри. Чтобы велосипед не кренило, старик броски чередовал – раз в левый мешок, раз в правый. Мешки – вещь непрочная, и их приходилось так часто латать изолентой, что они уже больше походили на сетки, где сквозь дыры проглядывают яркие жестяные ценности.

Он любил стартовать пораньше и делать изрядную часть добрых дел до того, как голову начнет напекать зноем. Солнышко только взошло (в воздухе еще чувствовался остаток ночного холода), а он уже наудил четыре-пять баночек из-под классической колы, пару «Доктора Пеппера» (эти попадаются нечасто, в автоматах заправки их нет; значит, от проезжающих туристов), «Рутбир» и «Севен-Ап». Народ совсем одурел – выбрасывает деньги в буквальном смысле на ветер.

Старик ехал по окружной дороге, направляясь к стыку и большому синему знаку «Арко», различимому за множество миль. На другой стороне добыча обещала быть еще лучше: автострада между штатами куда оживленней. К окончанию сбора черные мешки по бокам велосипеда будут выпирать как пыльцевые мешочки у какой-нибудь механической пчелы. Вообще было предчувствие, что сегодня улов предстоит знатный.

Автомобиль он услышал прежде, чем увидел. Кто-то переключил передачу, сбрасывая скорость, чтобы свернуть с федеральной трассы. Но, как видно, разгон был чересчур большой; старик поднял глаза и увидел облако пыли, в котором машина – красная, с низкой посадкой, соскочила с дороги на гравийную обочину.

Машина была всего в сотне метров от старика, прежде чем водителю удалось вернуть ее на дорогу. За собой авто потянуло смерч из пыли и камешков, окутавших старика в тот момент, когда машина проносилась мимо. Кабриолет с откидным верхом; сквозь режущее глаза взвихрение старик мельком углядел светловолосую женщину в черных солнцезащитных очках. На него она даже не взглянула, а вдавила педаль в пол и рванула дальше по шоссе. Пыль позади клубилась, медленно оседая на землю.

– Твою ж мать. – В бороде у старика застряли сухие травинки и прочий сор, взметенный промчавшимся кабриолетом. Он вычесал их своими узловатыми пальцами. – Ай да козочка, драть ее некому.

Что ж. Кое-кто, бывает, и спешит. Машина была уже красноватой точкой на горизонте. Старик вернулся к своему пути следования и неспешно крутил педали, осматривая обочину. Кто-то спешит, а он вот нет. Здесь земли для объезда немерено; вся жизнь может уйти, независимо от того, с какой скоростью ты движешься.

Да и пусть. У него с собою столько времени, сколько будет нужно. И такой день, как сегодня, может при желании длиться вечно.

* * *

Вечеринка догорела, остались только зола и шлак. Шлак – это Стиви Гарза и трое из его шоблы. Одного из них Дут даже не знал – не мог припомнить, знал ли его когда-нибудь по школе. Может, это какой-нибудь троюродный или сводный брат Гарзы; такая же клочковатая борода, придающая лицу какую-то немытость, такая же выцветшая джинсовка и майка с тура – униформа юного металлиста-пофигиста. Плюс такая же отвисшая челюсть, приоткрытый рот и запавшие, с розовинкой глаза. Впрочем, такая видуха была у них всех.

Все четверо напоминали выброшенных на берег китов, разбросанных по гостиной; при этом двое развалились на диване с таким видом, будто им хирургическим путем вынули хребты. Гарза упокоился в коричневом глубоком кресле (кстати, любимом месте отца). Четвертый, укуренный, плашмя лежал на полу и то ли играл на воздушной гитаре, то ли пробовал чесать свое белое пузо, торчащее из-под задранной футболки (сложно сказать, первое или второе). По телевизору давали видосы с какого-то местного канала, заполняющего пробелы в вещании попсой. Поскольку все шло в повторе, большинство подростков в городе изучили сетку наизусть и уже заранее знали, что идет за чем. В этой вселенской дыре кабельное ТВ не откроют еще до две тысячи хрен знает какого года (вероятно, проведут сразу вслед за Новой Гвинеей), так что о чем-то круглосуточном и клевом, вроде MTV, нельзя было и мечтать. Даже если чьи-то родственники разорялись здесь на спутниковую антенну, то все, что по ней шло, – это опять же треклятый футбол в количествах, непомерных для любого нормального человека, и пошлые латинос-варьете в духе Лоренса Велка^[15], сидящего на кислоте.

Дут прошелся по гостиной, переступая через жерди раскинувшейся на диване парочки, и собрал с пола пустые банки и бычки. Это были даже не остатки вечеринки, а сцена побоища, где согбенные фигуры ходят и подбирают с поля боя остатки снарядов и гильзы после того, как воюющие армии расползлись восвояси. Здесь даже пахло, как на поле сражения (во всяком случае, так представлял себе это Дут: вонючий запах гари от всех этих бычков и сигаретного дыма, въевшегося в занавески). А еще через сетчатую дверь доносился запах блевотины – деяние одного из перебухавших пива, от которого его выполоскало в кустах. Может, позже можно будет взять садовый шланг и попробовать смыть следы аварии: глядишь, из дерьма выйдет неплохое удобрение. Прямо сейчас голова немилосердно ныла, а во рту стояла такая сушь, будто все сигареты ему тушили об язык.

– Вот этим всем хер в зубы, – не отводя мутного взгляда от телика, из-под тяжело опущенных век объявил Гарза. – Вот такущий, мать его, волосатый, – закончил он и рыгнул.

– Не металл, а отстой. – Приподнял голову один из диванной пары, глазами напоминая тыкнутую палкой змею.

Дут вспомнил его разгуливающим по школе в самопальной майке «Металл или Смерть».

– «Ван Хален» ва-аще отстой – для одних телок играет.

Тот, что на полу, пялился в потолок, но голос тем не менее подал:

– Да не, раньше-то он ниче был.

– Раньше, может, и да, а теперь...

Дут приволок на кухню мусорный мешок. Час назад он прикрутил на телике звук, и никто из этих утырков не зароптал. Все они имели вид помятый и уязвимый.

На экране снова появился придурок в свитере – ведущий телеканала, со странной манерой двигать руками так, будто он кончиком указательного пальца пытается раздавить муху, – а с ним девчонка с задорным личиком, вся из себя на позитиве, подскакиваниях и игривых жестах. Гарза и утырки на диване зашевелились: «Ай! Дай за сиськи подержать!»

Ну что ж. По крайней мере, у него достаточно времени, чтобы привести в порядок дом, прежде чем отец закончит свою перевозку и вернется на передых. Мусорный мешок Дут запихал в угол кухни и изучил слой мусора на столешницах. Основную его часть можно выгрести, а помещение проветрить. Даже заменить разбитое окно (слава богу, вечеринка оказалась не настолько бурной, чтобы нанести какой-то реальный ущерб – а с остальным можно справиться достаточно легко). Надо будет на моцике отправиться в город, взять там уже готовую раму и вделать в нее лист стекла. А вот замена ящиков с пивом – это проблема.

«А может, – чувствовалось, что мозги работают вяло, батарейка в них здорово подсела, – может, оставить разбитое окно так, как есть? Сказать, что пиво умыкнули грабители». Тут главное, поведется ли на это отец. Еще одна проблема, которую надо было решать прямо сейчас, это как выставить Гарзу и его дружков за дверь. Сейчас все они в полубессознательном состоянии; по крайней мере, блекают глазами и издают изо рта звуки помимо храпа. Но надо постараться выпроводить их отсюда до того, как они повырубаются. Последнее, чего бы хотелось, это иметь здесь свору придурков в коматозе, разбросанную по всей мебели, с бормотанием и пердежем. В таком расслабоне их даже нельзя вытащить на лужайку и бросить там. Штука в том, как доставить этих хануриков к какому-нибудь другому источнику развлечений, жрачки или нового бухла. Пускай отрубятся хотя бы на парковке Большого Лу – тогда это будет уже его проблемой.

Через заднюю дверь Дут выволок мешок с мусором вниз по ступенькам, и с лязгом ухнул его в мусорный бак. Какое-то время он сидел на стальной крышке бака, вытянув перед собой ноги и скрестив руки на груди. Утренний воздух вокруг был еще прохладен, без вони пота и застоялого сигаретного дыма с вечеринки.

Туман в голове понемногу рассеивался, однако Дут все еще чувствовал себя до отвращения глупо. Отвращение он испытывал, главным образом, к самому себе. «Надо было ночью выпнуть их всех к едрене матери». На момент, когда он вернулся домой и обнаружил то гульбище, провернуть это было не так уж сложно. Гарза и другие застрельщики были уже чересчур на керогазе, чтобы учинить серьезный мордобой.

Этого он как раз не боялся – схлестнуться с какими-то пьяными ублюдками. Он спасовал перед их множеством и тем, что пострадает дом, а потому допустил, чтобы гульбище продолжалось. Это был их совокупный вес, давивший на него; как будто они всем скопом сели ему на голову, вдавливая то, что ими задумано: гулять до усера. Они так решили, и его мнение их не интересовало.

Блин, это примерно то же, что с тем увечным, которого он оставил в старой клинике. Тот чел говорил ему, что делать, а потом просто вытворял, что ему заблагорассудится, как будто он какой-то засранец-зомби у него на побегушках. «Слушаю, хозяин!» – и ж‐ж‐ж, как робот, по сигналу пульта. – «Чего изволите?» Вот так он, в том или ином виде, и вертится всю свою жизнь. Облокотясь о мусорный бак, Дут почувствовал, что ему сводит живот, но не от выпитого накануне.

Это было то, из-за чего его подруга Энн всегда встревала в его дела. Ты не желаешь, чтобы люди считали тебя занудой, лохом, не прикольным, и поэтому позволяешь им собою верховодить. Если не им, то учителям в гребаной школе. Твой папка водитель грузовика? Значит, они вещают тебе, что ты тупой, а ты все это хаваешь. Он видел это в глазах мисс Дик; то, как она над ним вздыхала еще в первом классе – ей даже не нужно было произносить вслух, кто он такой. Все было и так ясно. А там они уже просто продолжали гнуть свою линию; у тебя не было даже возможности проверять это или оспаривать.

Он посмотрел вдоль стены дома, через запущенный газон и коробки домиков в розовой штукатурке или голубом сайдинге, на такие же заросшие газоны по другую сторону улицы. В разгар вечеринки никто сюда не приходил, не велел пацанве вести себя потише, не грозился вызвать полицию. В этой части города – тупой его части – шумели все: если не кутежами всю ночь до утра, то уж драками как пить дать; где считалось, что все обошлось по-тихому, если старуха какого-нибудь чувака разрядила ружье, хранимое им под кроватью – бах! бах! бах! – прямо сквозь свою штукатурку, а заодно и вашу. Ну а если вы не позвонили копам по поводу их шума, то и они не позвонят им по поводу вашего – соглашение, которое вполне устраивало и копов. А за домами, вдалеке, чернела зубчатая линия гор... Только теперь они смотрелись не такими уж далекими; они как будто врезались в сам город, почти у него под носом; казалось, они от него на расстоянии вытянутой руки. Реально близкие, но вместе с тем и большие; слишком большие, чтобы перебраться через них и сбежать. Они окружали город как забором, превращая его в замкнутый мирок. Подступись горы еще ближе, еще плотнее, Дут не смог бы дышать. Вот и сейчас он едва мог втягивать в себя воздух.

Ладно. К черту все это. Дут заложил руки за спину и оттолкнулся от мусорного бака. Сейчас надо пойти и сказать Гарзе и всей его гоп-компании гулять лесом. На это его, по крайней мере, хватит.

Девчонка-переросток в берете и дурацких шортах с экрана исчезла. Теперь там пылала какая-то красотка с пышными светлыми волосами и подобием кольчуги на сиськах. Между пением ее красный ротик похотливо приоткрывался, будто в призыве, чтобы ее скорее трахнули.

– Ладно, парни, – перекрывая музон, сказал Дут. – Подъем, вечеринка окончена. Айда на выход. У меня на сегодня куча дел.

– Че? – нехотя выгнул шею Гарза, чтобы видеть стоящего за диваном Дута. – Каких еще дел?

В дом Дут вернулся настолько порывисто, что не придумал больше никаких фраз, кроме первых двух. Он уставился на Гарзу и двоих других давильщиков дивана.

– Да всяких, понимаешь, разных. – Дут развел руками. – Во‐первых, навести тут порядок, и... ну, в общем... – Его голос стих.

Гарза вяло отмахнулся, хлопнув рукой по обивке кресла.

– Ой, чувак, – с напускной сонливостью протянул он. – Не будь таким козлом.

Гарза снова уставился на экранную блондинку.

– Дут, а Дут, – с легким пренебрежением окликнул тот, что на диване. – Ты приторчи хоть немного, ладно? Уборка его, видите ли, волнует... В другой раз свою пыль смахнешь, никуда она не денется.

Рядом подхихикнул его приятель:

– Да, чувак. Можешь хоть одолжить пылесос у моей мамаши, она тоже любительница прибираться.

Оба обидно заржали. Их все-таки было слишком много, чтобы совладать. Тут и одного-то не осилить. Дут поглядел на Гарзу и встретил неподвижный взгляд из-под тяжелых век, похожий на взгляд рептилии, лукаво наблюдающей за тобой краем глаза. Для своей победы Гарзе не нужно было даже шевелиться; просто полеживать, раззявившись как черная дыра, и всасывать в себя вселенную со всем ее содержимым; верх уже одержан.

Вот что означал этот взгляд рептилоида. «Я для него козел» – подумал Дут. Как могло статься, чтобы кто-то, просто подумав так о человеке, уже лепит к нему ярлык?

– А глянь, цыпка-то о‐го-го, – кивнул на телик один из диванщиков.

Дут снова перестал для них существовать, это понятно; но в своих гнилых душонках они до сих пор смаковали, что взяли этого лошка за подбородок.

– Вот она сидит у тебя на лице, да так, что ты типа мог бы натянуть ее на свою башку и расхаживать с ней везде, как с гребаной шляпой. А?

«Блин, где-то мы это уже слышали». По чужим словам как блоха по яйцам. У самого одна извилина, но буровит с таким видом, будто он главный плясун во всей деревне. Дут угрюмо посмотрел на белокурую диву. Ее груди блестели от пота (не иначе как ей всю кольчугу и кожаное тряпье окатили из ведра, пока он не видел). Дым струился над округлостями крутых заголенных бедер. Сейчас она, наверное, смотрит из телика и тоже видит, что Дут козел.

Гарза прищурился, алчно вперившись в экран:

– Да ты че! Я ей весь свой язык вместо тампона отдам, реально!

Он и диванщики все еще глумливо потешались, когда с пола донесся чуть ли не крик:

– Ох епт!

Их приятель на полу был слово поражен священным ужасом. Приподнявшись на локте, он смотрел не на телик, а на сетчатую дверь, дрожащей рукой указывая на яркий утренний мир снаружи.

– Зацените!

Дут отступил на два шага за диван, почти к кухонному проему. Вместе со всеми его голова повернулась от экрана к сетчатой двери. Оттуда сквозь сетку, заглушая хилые басы от телика, доносилось утробное урчание мощного двигателя.

У тротуара перед домом затормозил красный «корвет». Машина выглядела глянцевой и дорогой даже под слоем дорожной пыли – кабриолет с опущенным верхом. Различался и водитель – женщина, которая потянулась вперед и загасила мотор. Ее светлые волосы, зачесанные назад и спутанные, словно в них до сих пор игрался ветер, казались золотистой вспышкой солнца.

– У‐ух, – утырки спинами вдавились в подушки дивана, надеясь слиться с обивкой.

Женщина вышла из машины (улица от зрелища остановившегося кабриолета, казалось, вымерла) и теперь по потрескавшейся бетонной дорожке шла к входной двери. У Гарзы шары вылупились луковицами; на миг его зрачки прыгнули обратно к телевизору, затем к видению за сетчатой дверью, словно он не мог определиться, что же здесь реальность. Может, и то, и другое?

Женщина была не та, что в телике. Но все равно как модель, сошедшая с того же конвейера. Вместо кольчуги и кожаных лохмашек на ней были раскрашенные джинсы – из сверхмодных, с маленькими молниями для плотного облегания икр, и меховая жакетка, несколько неуместная при здешнем зное – коротюсенькая, чуть ниже лопаток. А под жакеткой была майка настолько откровенного покроя, что подчеркивала изгибы грудей не только спереди, но и с боков. Туфельки без задников цокали по дорожке крошечными пулями, влетающими прямо в дом.

К двери она вышагивала не как та фря с экрана – дескать, «трахни меня»; у этой алые губы были сжаты и решительны.

Подойдя, она постучала по задребезжавшей раме сетчатой двери. Солнцезащитные очки женщина сдвинула на лоб, к зарослям своих золотистых волос. Сделав руку козырьком, она придвинулась к дверной сетке.

– Эй, але...

Гарза с дружками отшатнулись от этого неземного виденья.

Отсюда она могла их видеть.

– Мне здесь кое-кто нужен.

Из маленькой изящной сумочки на лямке она вынула листок бумаги и, поглядев на него, вернулась взглядом в дом.

– Который из вас... Дут?

Прошло мгновение, и имя, словно лист, упало в недвижном воздухе дома. Затем четыре физиономии медленно, с открытыми ртами, повернулись и уставились на Дута – с пола, с откидного кресла и через спинку дивана. Картина глубинного, растерянного изумления. Четыре карикатуры на ошеломленность.

Дут не знал, что это значит и кто она такая. Но он уже чувствовал, что это самый, язви его, величайший момент в его жизни.

11

Она отправилась вслед за мальчуганом (этим самым Дутом, или как его там), который на своем чихающем и фырчащем драндулете ехал сейчас по дороге впереди. После сумасшедшей езды от самого города у Линди было ощущение, что ее «корвет» не едет, а ползет.

Над горами взошло солнце, заливая своим светом бесплодные мили земли. Вдоль шоссе тянулись бурые сорняки и какая-то ржавая узкоколейка. Это действительно были богом забытые места – а приятели Майка, его бывшие компаньоны, и в самом деле приложили недюжинные усилия, чтобы от него избавиться.

Впереди мальчуган поднял над мотоциклетным рулем руку, подавая какой-то сигнал. Чтобы что-то разобрать, Линди прищурилась за своими солнечными очками. Мальчишка указывал в сторону от дороги, куда-то вдаль. Она повернула голову и увидела здание – какое-то большое ветхое строение с вывеской на крыше (с этого ракурса не разобрать, что там написано). Похоже на какой-нибудь отель, перенесенный со своего исконного места той героинькой с собачонкой из старого фильма (имен и названия Линди не помнила) и сброшенный затем на другой, кажется, планете. Сейчас ландшафт вокруг напоминал какой-нибудь чертов Марс. Кому, сдуру, взгрезилось строить здесь отель? На заднем крыле мотоциклета зажегся красный фонарь; мальчуган притормозил перед тем, как свернуть с дороги. Линди переключила «корвет» на вторую передачу, притормаживая вместе с ним. Мотоциклет перескочил через железнодорожные рельсы и спустился в какую-то поросшую сорняками ложбину.

По дороге вслед за мопедом к зданию Линди неприятно поразил запах. Справа за травами тянулся какой-то мертвый пруд. Запах исходил оттуда. Ее губы непроизвольно скривились; он был таким ядреным, что казалось, на языке ощущается вкус. Как от тухлых яиц, или если все в этом убогом городишке регулярно ходят сюда оправляться. Может, именно этим и заполнено углубление в земле.

Перед зданием (отелем, или чем там еще) мальчуган, раскинув в стороны свои длинные худые ноги, развернул и остановил свой драндулет. Линди подогнала сзади «корвет» и заглушила мотор.

Когда осела пыль, она смогла разглядеть здание более внимательно. Ну и видок. Нечто заброшенное, различимое с дороги за узкоколейкой, вблизи было еще хуже. Провисшие доски, прорехи в крыше и стенах, сквозь которые видны балки; заколоченные окна на первом этаже и выбитые стекла наверху. Хуже того: целое крыло, отходящее от основного строения, было порушено огнем, обратившись в обугленные бревна, беспорядочно нагроможденные друг на друга. Судя по виду, пожар здесь был давным-давно: сквозь обугленную древесину успели прорасти целые кущи.

– Нам сюда, – соскакивая с мотоцикла, кивнул на здание Дут. – Он там.

Входная дверь была заколочена, но мальчуган отодвинул доски настолько сноровисто, что оказалось возможным пробраться внутрь. Зайдя следом, он вернул барьер обратно на место.

Внутри пахло пылью – древним, прокаленным солнцем воздухом. Свет пронзал окна пыльными золотыми копьями, в которых, поминутно ныряя во тьму, плавали яркие пылинки.

– Вон там.

Мальчуган протиснулся мимо, проворно направляясь к чему-то темному на полу. Когда глаза привыкли к полумраку, она различила фигуру, лежащую вверх лицом на скомканном одеяле.

Она подбежала и опустилась рядом на колени.

– Майк...

Он повернул к ней голову, и на его лицо упал яркий клин света.

– О, Майк! – она невесомо провела рукой по его лбу, в смятении оглядывая избитую плоть. – Что произошло? Что они с тобой сделали?

Он шумно дышал через сухие потрескавшиеся губы. Мимо ее лица скользнул прозрачно-пустой взгляд. Качнув головой из стороны в сторону, он едва слышно произнес:

– Ты при...

Чтобы слышать его шепот, ей пришлось наклониться ближе.

– Ты принесла... все, что я тебе сказал?

Его веки изнеможенно закрылись. Было видно, что он задыхается.

Она повернулась к мальчугану, стоящему у нее за спиной.

– В машине, – бросила она. – За сиденьями.

Парнишка бросился к двери. Она опять повернулась к Майку, бережно приподняла его голову и положила к себе на колени.

Меньше чем через минуту мальчуган вернулся с чемоданом. Она взяла его у него и открыла на полу рядом с Майком. Неожиданно напрягшись, Майк перекатился на бок и протянул мимо нее руку, роясь в содержимом кейса. Оттуда он вытащил шприц и один из стеклянных флаконов, с которыми обессиленно откинулся, прижимая их одной рукой к груди.

Тяжело дыша, он завозился с иглой. Она заметила, что другой рукой он не владеет; та свободно болталась сбоку. Она вытащила шприц из его квелых пальцев и быстро зарядила, проткнув острием пластиковую пробку флакона. Затем на сгибе его руки она нашла вену (сам он никогда там не колол; всегда в другом месте, которое можно спрятать под одеждой), и ввела туда иглу. Из-под острия проступила капелька крови.

Под своими пальцами она ощутила перемену: кожа на его руке расслабилась, хотя до этого мелкая дрожь в мышцах под ней стягивала ее туго, как барабан. Изменилось и лицо; мертвенно-белая плоть под синяками зарозовела. Восставший из могилы. Вытащив иглу, крошечное отверстие она приткнула кончиком пальца, чтобы из него больше не вытекала жизнь. Его дыхание замедлилось, став более сильным и глубоким. В уголках губ появилось даже что-то, похожее на улыбку.

Растягивая сухожилия на шее, Майк приподнял подбородок и потерся затылком о местечко между ее коленями и животом.

– Линди, – вытеснил он. – Я... так тебя ждал. – Голос был невнятным, слова медленны и тяжелы. – Я знал, что ты сюда придешь.

– Я здесь, детка, – склонилась она над ним, скользнув прядью светлых волос по его щеке. – Ты же знаешь, я всегда рядом.

Мгновение они молчали; его рука нашла ладонь Линди и легонько ее стиснула.

– Майк... – Свободной рукой она отерла глаза. – Ты в плохой форме, Майк.

– Думаешь, я об этом не знаю? – его грудь сотряс болезненный смешок. – Огреб по полной программе. Тут, наверное... какая-нибудь церебральная гематома; хорошо, если эпидуральная. – Он выпустил ладонь Линди и притронулся сбоку к бинтам на голове. Ткань на том месте взбухла и потемнела от крови. – Похоже, перелом все-таки линейный... Кровь в основном оттуда, где ободрался скальп. Ну а если субдуральная, то это уже не так хорошо.

Она не понимала, о чем он. Вся эта медицинская заумь... Однако слышать, как он рассуждает сухим, слабым голосом – о себе, а не о каком-нибудь теле на столе, – пугало ее еще больше, чем вид ссадин и кровоподтеков.

Он продолжал, и слова вязли в наркотической дымке:

– Наверное, какая-нибудь спинальная травма... Не помню, я был уже на полу... Возможно, синдром Броун-Секара... не могу пошевелить рукой... Меня, кажется, пинали... – Голос Майка пошел на спад, но он вытянул себя обратно. – Сюда же и обычное: сотрясения, сломанные ребра, всякая хрень. Они меня хорошо уработали. Может, еще и почечная травма: все мочусь кровью... – Улыбка возвратилась, уже страдальческая. – Эти парни постарались на совесть.

– Айч?

Майк медленно кивнул.

– Он и Чарли. Видимо, им не понравилось, что их отрежут от бизнеса...

Линди видела, как он снова отплывает прочь от нее.

– Майк... Мы отвезем тебя в больницу.

– Нет! – Его глаза резко распахнулись. – Я знаю его методы. Дружки Айча: он рассказал им про меня все. Сомнений нет. И копы... они будут тут как тут, не успею я еще выйти из операционки. Друзья у него повсюду... В отличие от меня. – Он покачал головой: знакомое поматывание из стороны в сторону. – Не волнуйся, я продержусь. Главное, чтобы ты была рядом.

Он потянулся к ее руке и, поднеся к своему лицу, сжал изо всех оставшихся сил.

* * *

Огонь потрескивал, взвиваясь струйками рыжеватых искр. Дут присел возле ямки, обложенной землей камнями, и подкинул в огонь древесной мелочи. Большого костра он не разводил: этого было не нужно. Вечерний воздух еще лишь начинал остывать, и прогретая за день земля была по-прежнему теплой.

Он и Линди (теперь со слов чела он знал ее имя) вытащили Майка наружу, забросив его руки себе на плечи. Теперь Дут твердо знал по имени и его. При этом он держался в сторонке, слушал и смотрел, оставаясь незаметным и как бы невидимым, пока им не понадобится.

А нужен он им был чуть ли не постоянно. Линди не знала даже, как обращаться с открывашкой, которую он изначально привез вместе с другим барахлом. Так что он открывал мясные консервы, разводил огонь и даже смастерил приблуду из палок и проволоки, на которую банки можно вешать над огнем для разогрева. Консервы на донышке слегка пригорали, но Майку это было нипочем: он уметал все так, будто вернулся с голодного мыса. В каком-то смысле так оно и было. А его подруга Линди держала открытую банку углом одеяла, чтобы не обжечься, и с ложки кормила Майка.

Его девушка – вот кем она была. Видно невооруженным глазом. Дуту, в целом, было все равно. Он просто хотел знать, и теперь знал. Языки огня лизнули кончики пальцев, и он торопливо выпустил кончик веточки. В нескольких метрах от старого здания нашлось высохшее дерево, к которому Майк мог прислоняться спиной. Второе одеяло было расстелено под ним, как на пикнике. Линди сидела с Майком рядом, скрестив ноги, и, запрокинув голову, пила пепси прямо из бутылки.

– Эй, Дут.

Он отвел взгляд от костра и посмотрел на Майка, сидящего у дерева. Чел теперь выглядел не так уж плохо, хотя и ненамного. Как будто его отметелили вусмерть, но не так, чтобы он собирался дать дуба, по крайней мере в эту минуту. Что бы ни было в той игле (а у Дута имелись весьма веские подозрения о том, что там за вещество), но он за счет него так или иначе держался. По крайней мере, не лежал лежмя.

– Что?

Дут встал, разминая колени.

– А здесь нет никого поблизости? – Майк подбородком указал на здание и затененный ландшафт вокруг него. – В смысле... никто не ошивается?

Некоторая сонливость, сковывавшая его, рассеялась. И слова звучали быстрее, резче.

Дут пожал плечами.

– Есть один старик, только непонятно, здесь он или уже нет. Звать, кажись, Нелдер. Он тут вроде смотрителя или типа того. У него лачуга где-то в холмах. Но насчет него можно не переживать. – Дут поглядел на зазубренную линию, отделяющую от холмов звезды, а затем снова на Майка. – Обыкновенный старпер. Если еще не помер.

Майк повернул голову, оглядывая силуэт здания.

– А вообще, кому принадлежит это заведение?

Еще одно пожатие плеч.

– Не знаю. Мне отец говорил, были какие-то люди с Востока.

Майк, сидя спиной к дереву, флегматично кивнул, а затем повел глазами на Линди.

– Линд, – медленно произнес он. – Я бы, знаешь, не отказался еще от одной...

Она знала, о чем это. У Дута на глазах Линди поднялась и протиснулась мимо досок входной двери в здание. А вернулась уже с иглой и флакончиком.

Боковым зрением Дут видел, как она опускается рядом с Майком на колени, берет его руку и поворачивает бледной тыльной стороной к себе.

* * *

Вестибюль был залит светом. И не только от солнца, плещущего жидким горячим золотом сквозь хрусталь окон и занавеси в их мягком колыхании на ласковом ветерке. Здесь все сияло, освещенное изнутри. Майк стоял по центру комнаты, раскинув руки и купаясь в опиатном блаженстве.

Все снова стало новым, прошлое позабыто, словно это был некий сон, а не эта чудная явь. Древесина отполирована до блеска, мраморная столешница администратора цела и невредима; медные ручки, кольца для штор и детали на щитке коммутатора – все горит ярко как огонь.

Индейские ковры податливо утопали под ногами, делая его поступь бесшумной. Стоя на краю парадной лестницы, он посмотрел вверх, на солнечный свет, изливающийся из окна лестничной площадки. Взявшись за перила, он поднялся наверх.

Доктор уже ждал. Знакомая фигура в белом халате стояла к нему спиной возле стойки и перебирала инструменты.

Через плечо к нему обернулось строгое, изможденное лицо аскета. И улыбнулось. Доктор жестом указал Майку подойти ближе.

– Я рад, что вы совладали, – доверительным шепотом сказал он. – У нас бездна дел...

Его рука в резиновой перчатке протянула что-то Майку.

Тот почувствовал, как его собственные пальцы сомкнулись на холодном металле. Он посмотрел на свою руку и увидел скальпель, лезвие которого блестело, словно сделанное из серебряного огня.

– Ну вот.

Доктор стоял у смотрового стола над лежащей там фигурой, скрытой белой простыней.

В тот момент, когда доктор протянул руку и направил лампу, Майк опустил взгляд на стол. Луч направленного света выхватывал прядь светлых волос, выбившуюся из-под края простыни.

Доктор отвел над телом простыню, обнажив вначале ступни и голени, а затем обнаженный пах.

Труп, уже препарированный. Кожа надрезана и вскрыта, обнажая остовы костей и поперечно-полосатую мышечную ткань. Женские органы уютно устроены в чаше тазовой впадины, как нерожденные существа, так и не принявшие человеческое обличье.

– Вы видите? – вновь послышался вкрадчивый полушепот доктора. Он оттянул простыню еще дальше, чтобы показать свернувшиеся кольцами внутренности, проходящий под ними узловатый позвоночник – эдакая змея в мягком, влажном саду. Груди женщины прижимались к тонким бицепсам, словно присасываясь к красной ткани, соски были испещрены запекшейся кровью. Клетка из ребер защищала губчатые легкие и похожую на кулак форму между ними.

Простыня была обернута вокруг шеи фигуры, и лицо было все еще закрыто. Майк склонился над ней со скальпелем. Он не знал, с чего начать, что ему делать. Плоть, обнаженная сверх того, что от глаз скрывает кожа, блестела влажными драгоценными камнями.

На краю поля зрения мелькнула рука в резиновой перчатке. Доктор откинул простыню со стола и головы фигуры. Вслед движению взметнулись золотистые волосы.

Лицо Линди с закрытыми глазами, приоткрытым ртом, как будто замершее на последнем вздохе, – горло под подбородком вскрыто, обнажая трахею и проходящие рядом сухожилия, но лицо осталось не тронуто. Кожа там была по-прежнему идеальной, без единого пятнышка.

Он приблизил свое лицо к ее, восхищаясь ее красотой, и его губы приоткрылись как для поцелуя.

Ее глаза распахнулись. Сердцевинки зрачков, идеально черных в центре, сошлись с его взглядом.

Алый рот ширился в улыбке.

Скальпель со звоном упал на пол вместе с тем, как он повалился навзничь. Рука наткнулась на смотровую лампу, луч которой полоснул по его лицу дикой дугой.

Линди сидела на столе, улыбаясь, а ее груди скользнули по ребрам и повисли на полосках кожи, обтягивающих внутренности. Она улыбалась.

Красная голая рука призывно тянулась к нему, пальцы сжимались в желании притянуть его к себе для поцелуя. И объятий.

Снова качнулась лампа на кронштейне. Сияние вспыхнуло и ослепило его в момент падения.

* * *

Он проснулся от бьющего в глаза света фонарика. Луч с другого конца помещения был узок настолько, что его получалось заслонить поднятой рукой.

На мгновение ему показалось, что это снова вернулся паренек. Между тем Дут умотал на своей мотоциклетке домой. Майк сказал ему, что им с Линди хотелось бы немного побыть наедине.

Линди... Она приподнялась рядом с ним, прижимая к груди одно из одеял. Ее глаза растерянно скользнули по его лицу.

– Майк... – Остатки собственного сна и того, чем она разговелась в чемодане, все еще окутывали ее. – Майк, это что?

Луч фонарика скользнул по ней. Она отпрянула, натянув край одеяла до подбородка.

Это был не паренек. Когда фонарик вильнул в другую сторону, Майк сумел разглядеть за ним высокую худощавую фигуру.

Луч упирался в пол, образуя там яркий овал. Рассеянного по сторонам света хватало, чтобы разглядеть очертания вестибюля и рвань занавесок на окнах.

Сквозь тусклоту проглядывало изможденное лицо – едва ли не то самое, которое Майк видел во сне. Череп с иссохшей, обтягивающей костистые выступы кожей. На лице были темные очки – а точнее, круглые черные линзы, словно просверленные в черепе отверстия.

Белый докторский халат тоже отсутствовал. Этот кощей был обряжен в старый парусиновый комбез, мешком облекающий тщедушное на вид тело. Потрепанная рубашка в клетку была застегнута до самого кадыка. Над обтрепанным воротником виднелись обвислые кожистые брыли.

«Это же тот смотритель» – сообразил Майк. Старпер, рыщущий здесь с фонариком. Видимо, именно о нем трепался сегодня паренек.

Старпер улыбнулся, и поперек узкого лица как будто пролегла извилистая прореха.

– Не волнуйтесь, – сухим как пыль голосом прошелестел он. – Я так, просто заглянул посмотреть, как тут мои постояльцы.

Линди опасливо придвинулась к Майку. Он ощутил прикосновение ее обнаженной руки к своей. И при этом не сводил со старика пытливых глаз.

Смотритель подошел ближе, и лужица света подплыла перед ним.

– Ну как вам тут?

Майк смотрел на старика, остановившегося в паре метров от них.

– Да ничего, – ответил он, помедлив.

Черные линзы непроницаемо смотрели на него.

– Прошлой ночью вы выглядели не так чтобы хорошо. – Голос прозвучал еще суше, как шелест песка. – Когда я вас более-менее подлатал.

Майк взглянул на обмотанные вокруг своих ребер бинты, затем снова на старика.

– Спасибо, – сказал он с кивком.

– Положение у вас, молодой человек, незавидное. – Луч фонарика скользнул по полу, затем частично вверх по стене. Скрытый взгляд смотрителя снова возвратился к Майку. – Вам бы лечь в больницу. Повязками из бинтов ничего особо не сделать.

– Ничего, я справлюсь.

– Ну как знаете.

Смотритель повернулся и побрел к двери вестибюля. Майк за ним наблюдал, пока тот не скрылся из виду. Чтобы выбраться наружу, доски ему раздвигать особо не пришлось.

– Все в порядке, – посмотрел Майк на Линди. – Не думаю, что он будет нам надоедать.

Они снова легли, и она доверчиво приникла щекой к его плечу. Однако он не спал.

12

– Когда-то это было действительно место. – Смотритель остановился и обернулся через плечо. – Раньше его называли не иначе как «Клиникой Мейо» ^[16]Запада. – Тонкие губы скривились в печальной усмешке. – Это было, я вам скажу, нечто. Во всяком случае, по словам очевидцев.

Старик, можно сказать, давал им обзорную экскурсию. «Нелдер», – вспомнил Майк имя, которое назвал паренек. Точно. Старпер Нелдер с землистым лицом Уильяма Берроуза^[17], играющего Мистера Смерть.

Обратно в вестибюль здания смотритель пронырнул со сковородкой бекона и поджаренного на жиру хлеба. Наверное, его принесло уже с первым светом; небось развел костерок и там, сидя на корточках, жарил, а заодно грелся. По крайней мере, утром, с прибывающим светом, темные очки на костистом лице уже не выглядели такими странными.

– Раньше здесь была самая большая железнодорожная станция до Линкольна, в Небраске. – Нелдер продолжал идти, креня голову к плечу при разговоре. – Чтобы пройти здесь лечение, люди съезжались отовсюду.

Майк ковылял за ним, волоча одну ногу. Старик где-то добыл костыль – настоящий антиквариат с накладкой из потрескавшейся кожи и полочкой для руки, вырезанной не иначе как из пожелтелой слоновой кости. Это, плюс Линди с другой стороны, с которой он не мог пошевелиться, удерживали его в вертикальном положении. Удерживали по большей части, хотя, по крайней мере, один раз он уже навернулся, когда кончик костыля выскользнул из-под его веса, а Линди не смогла его удержать. Он грянулся об пол с такой силой, что перехватило дыхание. Морщась от боли, он поднял глаза и увидел смотрителя, который стоял в сторонке, ожидая и наблюдая с непроницаемым видом из-за черных очков.

Сейчас они находились в коридоре первого этажа, в сгоревшем крыле. Впереди, в том месте, где рухнули стены и потолок, небо криво прорезали обугленные балки.

Майк остановился, всем весом навалившись на костыль, а Линди подпирала его со своего края.

– А чем лечились? – спросил он сзади у Нелдера.

Черные очки обернулись.

– Водами. – Нелдер костлявым пальцем указал в пол. – Вот. Это место возведено прямо над природным минеральным источником. То, что называют геотермальной водой, просто поднимается и течет из-под земли. Еще в первой половине девятнадцатого века сюда приезжал один доктор и все это обнаружил. Понятно, этим уже вовсю пользовались индейцы. Но их отсюда вытеснили. И вот доктор построил здесь клинику. И назвал ее «Термалин». До сих пор видны буквы снаружи, на крыше здания – сохранились почти все. Утверждалось, что вода здесь обладает уникальными целебными свойствами – лечит все что угодно, от импетиго^[18] до обморочных припадков.

– Ух ты. – Майк недоверчиво повел головой. – Неужели?

Старик пожал плечами.

– Сомневаетесь? Людей не переспоришь.

Майк наблюдал, как Нелдер прошел еще несколько шагов по коридору и, толкнув какую-то дверь, повернулся к ним.

– Желаете взглянуть?

– Ну-ка давай... – Майк выставил вперед кончик костыля. Линди крепче ухватила его под руку. – Пойдем глянем, что здесь, черт возьми, было.

Линди брезгливо сморщила нос: на них пахнуло клоачным запахом.

Помещение походило на старомодную парную. Годы запустения, приведшие в упадок остальную часть здания, сказывались и здесь. Выложенные плиткой стены покрылись плесенью; бетонные ступени, ведущие вниз из коридора, были склизкими от гнилостной сырости. Дальнюю сторону здесь заполняли каменные тумбы, установленные вплотную друг к другу, с овальными продолговатыми полостями ванн. Над ними тянулись разветвления из труб. Вделанные в торцы ванн краны были обмотаны цепями, на звеньях которых висели большие ржавые замки.

– О господи. – Линди выглядела так, словно ее сейчас стошнит. – Запах такой, будто здесь кто-то издох.

Старик Нелдер снова тонко улыбнулся. Он шаркал впереди, спустился по ступеням и сейчас стоял возле круглого водостока в середине каменного пола.

– Это все вода, – сказал он. – Раньше люди выкладывали уйму денег, только чтобы приехать сюда и понежиться в ней. Да еще и попить.

Линди, высунув язык, скорчила рвотную гримасу.

Майк даже не взглянул. Выпустив костыль, он ухватился за железные перила рядом со ступенями. Металл был влажен, и облупившаяся ржавчина ссыпалась на его ладонь, в то время как он упорно шел, волоча за собой свою мертвую ногу. До дна ему удалось добраться, не упав. Линди поспешила следом и помогла ему встать тверже.

Майк оперся бедром о перила – металл натужно заскрипел, болты в каменной стене натянулись – и оглядел помещение.

– Так что же такое произошло? – Пятна плесени с барочными завитками были размером с чучела орлов. – Впечатление такое, что здесь давненько никого не было.

Нелдер пожал плечами.

– Все это было давным-давно. – Снова эта иезуитская улыбка. – Еще даже до меня. Наверное, из-за скандалов – старый шарлатан, заправлявший этим заведением, вероятно, попал в переделку. Внушал людям, что они вылечатся, а они, попав сюда, вдруг в этих водах окочуривались. Я полагаю, что-нибудь в этом роде. А затем еще и пожар; вы ведь сами видели, большая часть восточного крыла перестала существовать. – Улыбка исчезла с его лица. Черные очки озирали заплесневелые стены. – Ну а потом, спустя время, люди об этом месте просто забыли.

Линди потянула Майка за рукав.

– Эй, я не шучу. Меня от этой вони в самом деле стошнит.

Он дал ей втащить себя обратно по ступеням. Ожидая в коридоре, они наконец услышали, как Нелдер тяжелой поступью поднимается следом. Дверь он закрыл, но удушливая клоачная вонь все еще висела вокруг.

* * *

В смотровом кабинете Майк уже бывал: в сновидении, а еще когда ему удалось втащить себя по большой лестнице из вестибюля. Разумеется, здесь все было не таким, как во сне – ярким, блестящим и новым. Налицо был просто еще один очаг запустения и упадка. Ржавчина, битое стекло, а также грязная хлопчатая набивка, неряшливыми клочьями торчащая из обшивки смотрового стола. Темно-синие бутылки с надписанными от руки ярлыками лежали на боку в шкафчиках, опутанные паутиной.

– Интересно, что это за штуковина? – воскликнула Линди, обнаружив в углу затейливое приспособление. Она придвинулась ближе, вглядываясь в золотую вязь на черной эмали, покрытой слоями древней пыли.

Нелдер стоял в дверях, скрестив на груди костлявые руки.

– Это, юная леди, первый рентгеновский аппарат, проникший к западу от Миссисипи.

Майк, опершись о край смотрового стола, язвительно посмотрел на Нелдера.

– Неужели?

Смотритель после паузы ответил плоским голосом:

– Мне говорили, что так.

Стол возле застекленных шкафов был достаточно близко, и Майк сумел до него дотянуться. Здесь он прошелся по содержимому металлического подноса.

– Ого. Да у вас здесь настоящий антиквариат!

Он взял иглу для наложения швов, положил ее, затем что-то вроде кровоостанавливающего зажима. Он его даже не признал.

– В последний раз я подобные вещи видел, когда учился на медицинском факультете. У нас там был один инструктор, который имел коллекцию старинных хирургических инструментов. Всякие странные вещицы. Даже жутковато, когда знакомишься с акушерскими приспособлениями той эпохи – крюками для обезглавливания и всякое такое...

Круглые черные очки старика обратились на него.

– Вы доктор? – спросил он.

Майк бросил инструмент на поднос. Все они были покрыты пятнами ржавчины, лезвия затупились временем.

– Да, – кивнул он, подняв глаза на старика. – Фактически. Как раз заканчивал ординатуру, когда... вышла одна закавыка.

Костистое лицо оставалось бесстрастным. Молчание подстегивало Майка больше, чем любые вопросы.

– Я начал заниматься кое-чем, чем не следовало. Сначала ты оседлываешь эту тему... а затем она подминает тебя. Гребаный фентанил... – Он рассмеялся – мертвая имитация смеха. Этот самый фентанил все еще циркулировал в его крови после укола, который ему пару часов назад сделала Линди. Это было единственное, что позволяло ему передвигаться, не корежась от боли в изорванной плоти.

– Это такая мощная штука.

– Вы говорите о каком-то препарате? – Нелдер говорил так, словно речь шла не более чем о лягушке, препарированной на лабораторном столе. – Я так понимаю, о наркотическом?

Майк кивнул.

– Синтетический опиат. Незаменим при запущенной стадии рака, серьезнейших травмах, глубоких ожогах тканей. В сотню раз сильнее морфина. Спасителен для любого, кто от боли вопит дурниной; один укол, и агония проходит, набегают розовые облачка. – Он с мертвенной ухмылкой повернулся к Нелдеру. – Знаете, чем он еще хорош? Хорош, чтобы ощущать себя пружиной. Натянутой струной. А еще, что от него впадаешь в отупение и вытворяешь всякую несуразицу. Так вот, я выписывал эти препараты с легкостью формуляров в библиотеке. – Слова неудержимо лились из него, кружа голову. – То есть пациентов я обделял, давал им физраствор, а все вкусное откладывал себе. Подкапливал. Но затем, если допускаешь проколы... Ты можешь это скрывать, можешь даже скрывать реально долго, но когда-нибудь это просочится. Кто-нибудь да узнает; словно учует у тебя или что-то в этом роде. И я говорю не о копах. – Он мотнул головой. – А просто другие люди... Вот так р‐раз, и вызнают. И придут к тебе. Это их дело – разузнавать; и вот они приходят и заводят разговор о деньгах. У них-де есть и другие, кто этим занимается, так почему этим не заняться тебе? И уже довольно скоро ты получаешь и фентанил, и все остальное, и деньги. – Он снова рассмеялся, чувствуя, как ребра под бинтами начинают саднить. – И вот тогда с тобой происходит реальная лажа.

– Врач из вас был, пожалуй, не ахти, – едва заметно шевельнул губами старик.

– Напротив. – Майк взял с подноса инструмент и большим пальцем попробовал его острие. – Врач я на самом деле очень хороший. И свое дело знаю до тонкостей. А вот преступник из меня так себе. – Инструмент оставил на коже розовую черточку. – Хорошие преступники не делают глупостей и не палят тех, кого не надо.

– Я об этом не знал, – задумчиво промолвил Нелдер.

Линди отошла от рентгеновского аппарата. Она взяла Майка за руку и положила ему на плечо голову. На миг его пронизало отвращение, словно бы кто-то задел нерв. Он знал, что она все еще потарчивает на своей собственной дозе.

* * *

За зданием, в конце выложенной красным кирпичом дорожки, находился бассейн. По виду такой же старый, как и сама клиника, и даже облицованный такой же плиткой, что и стены в помещении с каменными ваннами.

Сейчас он пустовал – содержимое, видимо, было вылито еще в ту пору, когда клиника доживала свои последние дни. Дно бассейна за долгие годы заполнилось мусором: ветками деревьев (в нескольких метрах начиналась чахлая рощица), бурой листвой и обугленными бревнами, притащенными сюда и сваленными из сгоревшего крыла. На солнце прел и другой мусор – старые картонные коробки и бумаги; все это нынче высилось бесформенной, разлагающейся кучей.

Майк оперся на костыль, глядя через выложенное плиткой дно.

– Они, наверное, в этой хрени купались? То есть в воде.

Стоявший рядом Нелдер указал на группу клапанов у края бассейна. Железные вентили на паре идущих из земли U‐образных труб также были обмотаны цепями и заперты на висячие замки.

– Раньше его наполняли каждое утро, а на ночь сливали. По крайней мере, мне так рассказывали. – Его палец сдвинулся, указывая на третий вентиль в металлическом корпусе, заметно крупнее двух остальных. – Это чтобы вода всегда была свежей. – Старик повернулся, указывая в другом направлении, на обложенную камнем водопропускную трубу в нескольких метрах от них, с оголовником на конце. – Вот сюда она вытекала и уходила обратно под землю.

Майк закрыл глаза. Перед внутренним взором на секунду предстала картина: женщины в старомодных купальных костюмах до колен и с теми забавными шляпками, похожими на береты.

– Ах вот как.

Нелдер отдалялся, ступая по пыли и рыхлому гравию. Раздвигая цепкие сохлые сорняки, он направлялся к невысоким холмам. Майк заковылял было следом, но в изнеможении остановился. С одышкой немощи он оперся на костыль. Действие дозы начинало ослабевать. Подняв голову, он увидел, как Нелдер на отдалении остановился и обернулся, глядя на него.

– И это вся история об этом месте? – мотнул Майк головой в сторону здания клиники.

Солнце поднялось достаточно высоко, и теперь в перевернутых тенях на земле можно было прочесть слово «ТЕРМАЛИН»; последняя деревянная «Е» неприкаянно раскинулась в нескольких метрах.

– Всего какой-то шарлатан... втюхивавший чудодейственные снадобья? – Изгнанная боль возвращалась. По лопаткам тек озноб, зрение начинало туманиться.

Нелдер на расстоянии качнул головой:

– Ну да. Собственно, все. Было место, а теперь его нет.

– Это... весьма печально. – Майк выдавил мучительную улыбку. – Мне бы оно сейчас в самом деле не помешало. Я имею в виду, то чудодейственное средство. Вы уверены... что эти волшебные воды на самом деле не действуют?

Смотритель шутить был не в настроении. Скрытый чернотой пристальный взгляд без эмоций ощупывал Майка.

– Так разве ж об этом узнаешь? – старик посмотрел мимо него на здание. – Источник перекрыт вот уж невесть сколько лет. С тех самых пор, как клиника закрылась.

Нелдер повернулся и продолжил свой путь.

– Эй! – крикнул Майк ему вслед.

Черный взгляд смотрителя вновь обратился на него. Пыль вокруг его ног оседала на густые сорняки.

– Я хотел сказать спасибо.

– За что? – непроницаемо смотрел Нелдер.

Опершись всем весом на костыль, Майк дотронулся до бинтов на своих ребрах.

– За то, что меня подштопали. – Ему удалось жалко улыбнуться. – Работа что надо. Говорю как профессионал.

Смотритель ничего не сказал, но продолжал смотреть на Майка.

Майк чувствовал, что силы покидают его.

– Вам не надо было этого делать. – Он едва слышал свой собственный голос. – Можно было просто вышвырнуть меня на дорогу...

Черный взгляд и тишина. А затем:

– Я сделал это, чтобы ты мог уйти. – Голос старика звучал словно ветер, колышущий сухие травяные стебли. – Я не хотел, чтобы ты умер здесь. – Он начал отворачиваться. – Это нехорошее место для смерти.

Майк почувствовал, как кто-то взял его за руку – оказывается, Линди, которая вышла из здания и теперь стояла рядом, удерживая его от падения. Он смотрел, как старик идет, взбираясь на склон ближнего холма. Спустя какое-то время он скрылся за каменными выступами.

13

Чтобы заняться делом, они дожидались темноты. Чарли не возражал; у них с Айчем был нулевый «мерс» – полуночно-черный 450 SEL, на котором они раскатывали по городу, затем заехали перекусить, и вообще отдыхали. Чарли нравился запах кожаных сидений, да и все остальное было куда лучше, чем в детройтском утюге, в котором Айч обычно заставлял его ездить.

Айч сидел на заднем сиденье с чернокожим пацаном, которого они подобрали («черное на черном», – подумал Чарли, все еще любуясь сиятельными очертаниями «мерседеса»), и занимался тем же дерьмом, что и с Майком: заставлял парня слушать свой отстойный старый музон, от которого уши вянут, но от которого он тащился.

Айч подпевал вместе с кассетой.

– Блин, ну какая же круть!

Он приблизил свою улыбающуюся физиономию к лицу чернокожего пацана.

– Ну перестань ломаться. Ты должен это признать. Будь лапой и скажи, что тебе это нравится.

Сидевший на водительском сиденье Чарли повернул зеркало так, чтобы видеть происходящее. Чернокожий высоко держал голову, из-под полуприкрытых век бросая на Айча взгляд, полный убийственного презрения. Он выглядел так, словно в нем текла кровь африканских принцев; такая надменная властность на семнадцатилетнем лице. Даже при своей дебильной стрижке (непонятно, что больше напоминает: пуделя на выставке или нахлобученную на голову посудную губку) парень смотрелся крепким орешком. Во всяком случае, настолько, насколько это позволял айчевский «кольт», приставленный дулом к челюсти пацана.

– Ну-ка сделай громче, – сказал Айч не оборачиваясь. – Надо привить нашему гостю реальный музыкальный вкус.

Чарли слегка поддал на усилителе громкости. Регулятор при этом он перевел на задние динамики, чтобы не было громко вокруг него самого. Было неясно, как Айч думает обращать подопытного в свою веру. Либо вколачивать в него свое дерьмо чем-нибудь увесистым до тех пор, пока тот не потеряет сознание, как, например, Майк, либо щекотать ему шею доброй старой пушкой – иным образом искренне пересматривать свои музыкальные пристрастия люди не умеют.

Конечно, не это было причиной, по которой они уработали Майка или сейчас разъезжали с этим парнем. Это был бизнес. А еще немножко то, что Айч на досуге просто любил поприкалываться.

– Ладно, пока просто расслабься и слушай. – Айч провел дулом пистолета вверх по подбородку чернокожего парня, а затем к впадинке под ухом. – Тебе же сейчас все равно нечем заняться, верно? Так что выдели немного свободного времени в своем расписании. А чуть погодя еще поговорим.

Черный сидел, аккуратно положив руки с длинными пальцами на бедра. На нем был черный спортивный костюм с красной полосой, идущей по рукавам и штанинам. Вслух парнишка ничего не говорил, но холодный взгляд глаз свидетельствовал о том, что «кольт» сейчас единственное, что не дает ему снести башку этому безбашенному белому ублюдку с его гремящим старым дерьмом в колонках.

Сказать по правде, Чарли уже и самого это изрядно притомило. Иной раз он задавался вопросом, окрысился бы Айч, если бы на некоторые свои вылазки он иногда надевал бы плеер или что-нибудь в этом роде. Ставил свою собственную кассету – что-нибудь из того, что эта гнида насмешливо именует «музыкой для лифта». «Это то, что ты слушаешь, когда идешь к дантисту, – упивался собою Айч в одной из своих тирад. – Можно даже отказаться от новокаина: голова уже немеет к тому времени, как тебя усаживают в кресло». Вероятно, эта идея была не очень хорошая; потребовалось бы еще много времени, чтобы подобраться к тому моменту, когда Айч перестанет читать ему свои гребаные лекции.

Он украдкой поглядел в зеркало. Парнишка сидел прямо (а кто бы на его месте не сидел, когда к шее приткнута такая гадкая машинка?), а Айч откинулся на спинку сиденья, склабясь с довольством удава.

Чарли чувствовал знакомую легкую истому, что перекатывалась в недрах живота и опускалась-поднималась по конечностям, в то время как он гнал «мерс» темными улицами под автострадой. Прежде чем сцапать паренька, они успели оттянуться в одном заведении восточнее, где под пивко слушали «Mavther Brothers». Они ему нравились – было забавно наблюдать, как какой-то верзила выделывает с микрофоном движения Джеймса Брауна на фанерном пятачке размером с почтовую марку. Заодно они сумели вытащить на танцпол нескольких красавиц из тех, кто, вероятно, были «зажигалками» в шестидесятых – эдакие тинибопперши^[19] без лифчиков, которым все еще не зазорно выставлять свои буфера напоказ, только вот задницы у них сильно раздались от выпуливания на свет обильного потомства. Несколько другой ништяк, чем когда смотришь в окна центровой студии на балеринок, но по-своему тоже прикольно.

Несколько раз Айч водил его на «Марго Туфо Ревю», но для Чарли это было поистине испытание. Айч похотливо глазел и кивал в такт какому-то своему внутреннему ритму, а Чарли сидел рядом и напрягался. Публика в баре делилась примерно поровну: обкуренные реднеки и лесбийского вида байкерши – того и гляди огребешь не от тех, так от других. До сих пор судьба была милостива, но постоянно следить за спиной своей и Айча сильно нервировало.

Сегодня вечером, сразу после того, как «Mavthers» исполнили «Я бы лучше ослеп» – убойный медляк в их сете, от которого у Чарли всегда мурашки по коже, – Айч отодвинул свой пустой стакан и встал, двинув с наклоном головы к выходу под ночную уличную прохладу. Иными словами, время провернуть небольшое дельце.

Этот паренек там кого-то ждал, хотя и не их. То, что это подстава, он смекнул, как только они вошли в квартиру на Нордсайде. Он уже изготовился дать стрекача, когда Айч засветил свой «даймондбэк» и сказал с гниловатой улыбкой:

– Давай поговорим. Просто как следует покатаемся и перетрем.

До этого момента, пока они ехали в машине, паренек хранил молчание. А Айч о бизнесе еще и не заикался – просто выносил ему мозг своим музоном.

– Знаешь, это просто позор. – Айч погладил пистолетом пробритую часть черепа парня. – А ведь такой с виду умный пацан; мне просто жаль, как ты себя разбазариваешь. Ведь это ж должно быть твое наследие, чувак! – В голосе Айча чувствовалась неподдельная обида. – Не могу я вас понять, ребята. У тебя в генах есть это, – он головой указал как бы на музыку, что перла из динамиков, – а ты что слушаешь? Всякую херь от придурков на радио. Весь этот гребаный рэп. Но это же для дебилов, реально! Которые все это делают, чтобы продавать таким же дебилам. Но ты же не дебил, правда?

Парень молчал. «Мерседес» то и дело подпрыгивал на железнодорожных путях – в этом районе их было до черта, вокруг старых складов, – и от толчков пистолет оказался у пацана сбоку головы. В зеркало было видно, как на лбу у парня проступили блестящие росинки пота. Если бы Чарли не направлял машину как можно мягче и если бы она резко скакнула на рельсах, «пушка» невзначай могла бы сработать. Айч сейчас держал палец на спусковом крючке. Парень сидел истуканом, и только глаза, из которых сочился яд, обещали когда-нибудь отыграться на этом белом ублюдке.

Ликбез продолжался:

– И знаешь, если бы не белые люди, все это вымерло бы. Ну разве это не позор? У вас самих еще осталась пара старых музыкантов, вроде Джона Ли Хукера или типа того, но когда идешь на их концерты, там одни белые студенты колледжа. А когда он уйдет, уйдут и все остальные... Тогда, черт возьми, останутся только белые люди, играющие и слушающие этот черный материал. А тебе-то, наверное, и по барабану? – Айч ткнул в него пистолетом. – Ну-ка назови мне кого-нибудь. Держу пари, не сможешь. Просто назови хоть одного черного блюзмена, которого ты знаешь.

– Роберт Крэй, – подал голос паренек.

– О‐па! – вскинулся Айч. – Молодец. Я впечатлен. Ты, по крайней мере, знаешь своих? Да ты талант. Значит, еще есть надежда на этом свете. Конечно, он раскручен на радио, но все равно... – Он поводил дулом пистолета возле уха парня. – Я знал, что ты не дурак. Парень с умом.

В голосе Айча прорезалась нотка, дающая понять, что он больше не дурачится. Чарли свернул за угол (они как раз добрались до границы складского района) и свернул за него, подальше от глаз. На мгновение мелькнули огни центра города, отразившись от реки.

– Как, например, со ствольной артиллерией – я прав? Я многое о тебе знаю, – наседал Айч. – Знаю, что ты никогда не носишь с собой ничего подобного. А? Это, по-твоему, для пехотинцев, да? Пускай их арестовывают копы. Такой умный, как ты, хочет быть подальше от улицы, сидеть в какой-нибудь милой прохладной квартирке, подсчитывая циферки на своем старом компьютере, не так ли? – Рот Айча расползся в улыбке. – Заправлять делами. Вот это в твоем стиле. Ты ни хрена не знаешь о больших страшных пушках – вроде этой, – кроме того, что они бабахают и сносят людям черепа. И это умно. Надо отдать тебе должное. Разгуливать с оружием без надобности – верный способ нарваться на неприятности.

Паренек покосился на Айча. «Кольт» уткнулся обратно ему под челюсть.

– Так что же толкает тебя на глупости? А? – Обида в голосе Айча стала явственней, ближе к поверхности. – Влезать своими действиями в чью-то работу – это было действительно глупо.

– Не понимаю, о чем вы. – Челюсть парня, когда он заговорил, стукнулась о пистолет.

– Ой, да перестань. – Айч с актерским унынием покачал головой. – Не лей мне по ушам. Можно быть умным, а можно быть слишком умным для своего собственного блага. Слишком умный – это когда думаешь, что ты умнее всех, а вокруг тебя лохи, которые не знают, что происходит. Этим ты себя и подставил. Парни над тобой, эти заправилы из Лос-Анджелеса, сказали, что хотят с тобой встретиться и кое о чем перетереть – типа, бизнес и бла-бла-бла; подходи, они подойдут тоже, и у вас будет небольшая приятная беседа. Только они не появились, а появились я и мой коллега – ты начинаешь понимать картину? У тебя в голове что-нибудь позванивает? Эдакой тревожной кнопочкой.

Айч сейчас реально вбивал это в парня. В зеркало было видно, как он тычет стволом ему в шею, подчеркивая весомость своих слов.

– Я думаю, что все же до тебя достучался. – Айч немного остыл. – Я вижу, как там у тебя вращаются маленькие шестеренки. Теперь я и твои numero unos – высокие друзья – ребята, которым реально не нравятся некоторые из твоих маленьких блестящих идей, – заключили соглашение. Я не наступаю им на ноги, они не наступают мне. Я имею дело с довольно эксклюзивной клиентурой. Хочешь – верь, хочешь – нет, но не все в мире прямо-таки без ума от этого говно-крэка. Есть множество людей, которым нравится что-то... приятное. И чистое. Их не интересует низкопробный мусор, который кучка чумазых мексов лепит в номере дешевого мотеля с помощью кастрюли и паяльной лампы. Люди, с которыми имею дело я, желают получать только проверенные, химически чистые препараты. Им подавай «Мерк», им подавай «Лилли»^[20], и непременно с фирменным логотипом на этикетке.

Они хотят процедур, больничных по своей чистоте – стерильных, прямо у себя дома. И они могут за это платить, чувак. Я говорю об элитном, малообъемном бизнесе с высокой маржой. Меня не интересует снижение цены до бросовой, и чтоб мою продукцию в потной ладошке предлагала каждая сидящая на пособии домохозяйка – только затем, чтобы я поставил себе на зубы еще одну золотую коронку. Ты понимаешь, о чем я?

Шестеренки в голове у парня крутились как надо; это все можно было видеть в зеркало. Теперь все его темное лицо ртутно блестело от пота. Голос Айча стал холодным, жестким и пугающим.

– Теперь о моих клиентах... – Айч потер большим пальцем изгиб «даймондбэка». – Они не возражают против легкой зависимости – бог ты мой, да у меня в списке есть несколько старых мудлонов, которые сидят на этой хрени уже полвека и нисколько не думают с нее слезать. У тебя достаточно денег? Твое имя значится на бланке какой-нибудь почтенной юридической фирмы? Если да, то на их маленькие слабости люди склонны не обращать внимания.

Запись кончилась. В «мерсе» воцарилась тишина, нарушаемая только монологом Айча:

– Эти люди – им точно не нужно всякого дерьма, из-за которого они могут лишиться своих денег, своих красивых машин и офисов с угловыми окнами; всего их гребаного шика и лоска. Они также намерены радоваться жизни на широкую ногу и сохранять все, что у них есть. Им, безусловно, нужно все то, на чем эта жизнь держится. Ну а кто-то должен обеспечивать их чем-то вроде анальгетиков больничного класса – эти препараты превосходны. Ты держишь под собой синтетические опиаты – пожалуйста, берите хоть сейчас, в нужных вам количествах. К тому же, если вы имеете дело со мной, вы знаете, что все будет чисто, и ни один жирдяй отсюда до самой Турции не будет совать сюда свои лапы. За такого рода действия люди с деньгами готовы платить. И знаешь, что еще? Они тебе преданы. Они благодарны. Так какого же хрена ты пытался вот так, по-жлобски, вмешиваться в мои дела? У тебя даже нет того, чего хотят эти люди! А ты пытаешься мутить свои делишки, не ставя в известность парней выше тебя. Вот это с твоей стороны было верхом глупости. Ты, наверное, думал, что городишь себе маленькую империйку на стороне? Как бы не так. Засранец, вот ты кто. И тебя мне эти самые люди передали на блюдечке.

Молчание парня стало напряженным. Пальцы впились в выемки коленных чашечек.

– Вот видишь? Ты, возможно, и умный, но многого не знаешь. – Айч покачал головой; его голос был печален, даже добр. – Например, насчет стволов. Вот эта, к примеру, штука, мой верный «даймондбэк». Я тычу им тебе в голову, ты писаешь себе в штаники – а знаешь что? – Айч погладил дулом паренька по голове. – Все это время я держу его на предохранителе.

Глаза парня расширились.

– Да, он на предохранителе, – повторил Айч, – так что я с тобой немного поразвлекся. Хотелось просто немного пожурить, в чем-то предупредить. Я ведь не изувер какой.

Он по-прежнему держал пистолет приставленным к голове парня.

Было заметно, как тот оттаял, плечи его поникли. На лице заиграла робкая улыбка.

– Ч‐черт, чувак...

– А еще знаешь, чего ты не знаешь? Насчет стволов? – голос Айча стал совсем тихим. – У «даймондбэков» предохранителей нет.

И нажал на курок.

– Бли-ин! – В зеркале виднелся невообразимый беспорядок, по всему заднему стеклу и обивке салона. Айч, гребаный придурок. – Я‐то думал, хоть еще какое-то время на этой машине порулю!

Айч вытирал ствол о рукав парня.

– Переверни кассету, ладно? – поднял он невинные глаза.

14

«Просто расслабьтесь...»

Снова доктор – тот самый, с лицом-черепом Нелдера. В своем белом халате и блестких очках. Изможденное лицо нависало, становясь ближе.

Майк поднял руку, прикрывая глаза от нестерпимого света лампы, падающего у доктора из-за плеча. Свет облекал череп горящим ореолом, превращая лицо в черную маску, на котором блестела проволочная оправа.

Комната со стеклянными шкафами пузырилась как в линзе, в углу циклопическим насекомым громоздился рентгеновский аппарат.

«Сновидение...»

Доктор поднял скальпель – такой же безупречный, как когда-то прежде, – осторожно держа его рукой в резиновой перчатке. Майк отпрянул, вжимаясь спиной в обивку смотрового стола.

– Да что вы. Это совсем не больно...

Доктор наклонился, и толком нельзя было сказать, что он делает. А когда выпрямился, острие скальпеля было пунцовым. Алая полоска потекла вниз по металлической ручке и коснулась резинового кончика пальца.

– Видите? Бояться совершенно нечего, – улыбчиво промолвил доктор. – Простая хирургическая процедура... Только и всего.

«Только и всего...»

При закрытых глазах слова в голове резонировали эхом.

Сновидение... Сновидение, только и всего.

«Только и всего... – и так по кругу, под затаенное дыхание. – Простая хирургическая процедура...»

– Сами изволите видеть. Вы ведь тоже доктор?

Он открыл глаза. Его подбородок коснулся грудины, и стала видна красная линия, идущая вниз по груди и животу. От паники ему перехватило дыхание, и он приподнялся на локтях. Там, где заканчивалась красная линия, проступила капля крови, которая вороватой змейкой скользнула в пупок, превратившись там в сверкающий рубин.

Руки доктора прижали его обратно к смотровому столу.

– Тревожиться здесь не о чем.

«...тревожиться не о чем...»

Он попытался приподняться, но не смог, даже после того, как врач отвернулся, а резиновые перчатки бросили скальпель к остальным инструментам.

– С этого мы и начнем...

Доктор возложил руки Майку на грудь, большие пальцы в паре сантиметров по обе стороны от красной линии. Узкое лицо приблизилось, когда доктор надавил, с усилием разводя руки в стороны. Красная линия расширилась.

– На самом деле все весьма просто...

Майк схватил доктора за запястье, пытаясь подняться со стола.

– Нет... – было слышно, как надломился голос, как паника искажала слова. – Вы не понимаете: разрез сделан недостаточно глубоко... Так не получится...

– Просто расслабьтесь.

«...расслабьтесь...»

– Нет...

Когда он стиснул зубы, из глаз брызнули слезы.

«Сновидение», – снова сказал он себе. Сновидение, только и всего.

Плоть между руками доктора разошлась.

Он посмотрел и увидел уже не линию, а прямо-таки красную дверь, ширяющуюся по мере того, как доктор сжимал и толкал ее. Грудина треснула, и ребра раскрылись, словно веер голубиных крыльев. Трепеща, наверх поднялись легкие; он выдохнул и увидел, как они вздулись в ответ.

– Вот видите. – Рука доктора полезла внутрь, осторожно раздвигая скопление желтой соединительной ткани. – Все просто...

У него вырвался стон; спина выгнулась дугой, прижались к столу плечи.

«...Просто...»

Сердце забилось в своем мягком гнездышке. Живое, бьющееся все быстрее по мере того, как в ткани просачивался адреналин страха.

Рука доктора обхватила его, вкрадчиво заходя пальцами снизу.

– Вы видите? – В докторском голосе появился иной оттенок адреналина. – А теперь? Теперь видите?

– Нет... – хнычущим, детским голоском. Он откинул голову назад, подальше от этого зрелища. Крепко зажмурил глаза, отгораживаясь от всего...

«...От всего...»

* * *

Сон оборвался. Глаза распахнулись в безмолвную черноту. В груди не хватало воздуха, и слышно было, как сердце колотится о грудную клетку, словно пытаясь вырваться наружу.

Лицо холодила испарина. В ближнее окно падал ломающийся свет луны. Поведя взглядом, Майк различил левую руку Линди с посеребренной кожей, лежащую у него на груди. В судороге отвращения он ее оттолкнул. Линди сонно пошевелилась, но не проснулась.

Он выполз из сыроватого гнезда из одеял. Чувствовалось, как с лица сеются капли пота; ногти здоровой руки царапнули шершавый пол. Добравшись до двери, он сумел пролезть наружу, между царапнувшими по животу досками. Снаружи он рухнул на грудь, сквозь слой пыли на веранде жадно вдыхая ночную прохладу. Через несколько минут он поднял голову и совлек себя вниз по ступеням.

Позади в пыли оставался след покалеченного животного, как будто он волок по земле свой собственный труп. Рот наполнился чем-то соленым; он сплюнул и увидел, как в гравий ушел неприглядный сгусток. Отметина расплывалась, выходя из фокуса; голову заполняла дурная легкость. Он поднял глаза и увидел гребни холмов, черные на фоне ночного неба. По тем гребням рыскали животные с красными пристальными глазами. Затем красные искры и звезды позади них расплылись и стали крениться.

Он полз, упираясь рукой в землю и протягивая по ней свой вес; кончики пальцев раздирались о камни.

Смутно слышалось, как они сухо шуршат вниз по склону, пока их не поглощают травы. Когда он поднял голову, половина лица ему покрывала корка грязи и пота. Земля впереди расступилась, как будто сам холм исчез.

Он повернулся на своей безжизненной руке, оглядываясь туда, откуда пришел. На несколько секунд прояснившимся зрением он увидел здание – вдалеке под собой, у подножия холмов. Лунный свет пробивался сквозь укрепленные наверху буквы. Следы восхождения пролегали сквозь вырванные травы и взрыхленную грязь.

Он достиг вершины первого невысокого кольца холмов. Сухой ветер, кочующий над простором пустыни, коснулся его лица.

По другую сторону холма, в центре открытого пространства, стояла приземистая лачужка с крышей из толя. В синеватом свете луны и звезд четко просматривались детали. Рядом с дверью лачуги стояла каменная ванна вроде тех, что в той комнате внутри здания. С одного конца ванны из земли торчала металлическая труба с краном: оттуда хлестала вода, уже наполнив ванну едва ли не до кромки.

Задерживая неглубокое дыхание, Майк положил подбородок на гребень холма. Там внизу, в воде, кто-то был.

Тот старик – Нелдер. Его спина была повернута к холму. Но Майк различил, кто это, когда фигура запрокинула голову и резкие контуры лица тронул холодный свет луны. Старик нагишом сидел в воде, доходящей ему темной поверхностью до ребер; наружу торчали белые кости коленей. Сейчас он еще больше напоминал скелет, обтянутый тонким слоем плоти. Проступали сочленения позвоночника и лопаток, вервия сухожилий на руках. Кожа выглядела полупрозрачной и светящейся, словно она никогда не открывалась солнцу, а была сокрыта в глубоких пещерах под землей.

Свои ладони с большими костяшками пальцев Нелдер подставил под кран, приблизив к нему лицо. Вода плескалась на его вытянутых предплечьях, стекая струйками с кончиков локтей. На мертвенно-бледной коже влага казалась черной, отсвечивая маслянистым блеском. Свет играл рябью вокруг живота, словно отражение звезд было погружено несколько ниже поверхности.

Старик откинулся, растянувшись в воде во весь свой рост, и приоткрыл рот. Узкое лицо озарилось блаженством сродни трансу. На глазах у Майка, невидимого за гребнем холма, Нелдер набрал воды в сведенные ладони, поднял их и стал пить. Вода стекала по подбородку и шее, пятная кожу будто чернилами.

До Майка донесся запах воды – более сильный, чем раньше, сернистый и тяжелый. Не от гнилости, а от жизни, спрятанной и свернувшейся в самой себе. Нелдер внизу принял сидячее положение. Темная вода стекала с его поднятых рук. Руки сжались в кулаки, веревки мышц напряглись.

Голова запрокинулась назад в безмолвном экстазе.

В темноте на краю открытого пространства задвигались более темные силуэты животных с красными глазами, прикованными к бледной, поблескивающей фигуре. Одна фигура отделилась от теней и, бочком приблизившись к ванне, стала лакать из нее воду. Вот оно подняло голову, оскалив зубы, и его горло повторило положение горла человека в нескольких дюймах от него.

Майк толкнулся от гребня холма. Посыпались вниз камешки, когда он заскользил вниз по грязи, одной рукой нащупывая опору, чтобы не скатываться бесконтрольно.

* * *

Фонарик, который оставил парнишка, освещал каменные раковины и лабиринт труб над ними, отбрасывая во влажные углы комнаты сеть теней. Пятна плесени впитывали свет, словно были дырами в ночи снаружи.

Майк, еще толком не отдышавшийся от спуска по склону, а затем по коридору первого этажа, забрался на край одной из ванн. Запах серы в помещении сдавливал легкие.

Балансируя всем телом, он потянул за цепочку и висячий замок, плотно примотанные к крану. Руку испачкала короста ржавчины, но цепь держалась крепко. Дыхание Майка перешло в натужное всхлипывание – звенья пальцам не поддавались.

Он упал на пол, прижав боком свою парализованную правую руку. Голову от боли и усталости застилала тошноватая муть.

Луч фонарика выхватил что-то, втиснутое в углу между стеной и полом. Он потянулся и сомкнул вокруг той штуковины пальцы, с царапаньем подтягивая ее по плитке к себе. В итоге он перекатился на спину, прижимая к груди метровый кусок ржавой трубы.

От удара трубы по крану от стен отразился металлический лязг; при этом труба вырвалась из руки и, вращаясь, покатилась по полу. Он пополз за ней, подталкивая ее обратно к ванне.

При следующем ударе с замка посыпались буро-красные хлопья. Майк задыхался от напряжения и едва мог сосредоточиться на намеченной цели. Следующий удар пришелся на стену рядом с краном, разбив плитку. Майк снова взмахнул трубой, наклоняясь вперед, чтобы перенести на нее свой вес.

Замок сломался, болтаясь на одном проржавевшем звене. Майк выронил трубу и схватился за цепь. Вместе с ней он упал навзничь; после секундного сопротивления цепь заскрежетала по ручке крана. Когда он отпустился, металл звякнул о каменный борт ванны.

Вентиль не поворачивался.

– Ну давай же... – вырвалось сквозь натужный скулеж из стиснутых зубов. – Ты, гребаная сука, язви тебя...

Он поднял трубу и нанес еще один удар, от которого плашмя растянулся рядом с ванной. Труба стукнулась об одну из спиц вентиля, слегка его повернув. Внутри металла послышалось слабое шипение.

Вконец измотанный, Майк всполз обратно на закраину ванны и схватился за вентиль. Из прикушенной губы сочилась солоноватая на вкус кровь, рука предельно напряглась.

Металл снова слегка подался, и вентиль провернулся еще на сантиметр. Ржавчина царапнула по ржавчине; вниз посыпалась рыжеватая пыль. Затем вентиль освободился, повернувшись сразу на пол-оборота. Майк отчаянно его крутнул. Но из крана ничего не вытекало.

– Господи... давай же... – Он прислонился щекой к краю ванны. Из-под век выступили слезы.

Кран затрясся; ведущая к нему труба задребезжала о стену. Затем оттуда полилась черная ниточка, брызжа о каменное дно.

Он поднял голову, слыша влажный звук. Ниточка двоилась и расплывалась, но стала единой, едва он сосредоточил на ней взгляд. Затем, под стон крана, струйка окрепла. Послышалось громкое, похожее на треск фырканье, из крана вылетели хлопья ржавчины, какой-то сор... и в ванну резко, с плеском хлынула вода.

Вода стекала по руке, которую он держал в этом потоке. Она была теплой, хранящей тепло земли. Запах серы – теперь не тошнотворный, а живой и пьянящий – наполнил голову вместе со вдохом; ее вкус отчетливо ощущался на языке. По его руке стекал темный, но прозрачный ручеек – сквозь него проглядывала бледность его кожи, как будто это были разбавленные чернила или колышущийся серый целлофан. А там, где она скапливалась в ванне, уже образовав небольшую глубину, маслянисто-черная жидкость становилась непрозрачной. Отражаясь от выложенного плиткой потолка, в луче фонарика ее поверхность блестела.

Вода прибывала из крана бурно пенящимся потоком. Ванна была полна уже наполовину. На его глазах темная вода, плеща, поднималась к краю.

Он приподнялся, волочась животом по влажному краю, и плечом вперед погрузился в таз. Вода взбурлила вокруг, переливаясь через край и стекая по стенкам. Обессиленный, Майк привалился к наклонному бортику ванны. Повернул голову к плечу, он видел, как вода, извиваясь словно змея, стекает в сток по центру пола.

Закрыв глаза, он изнеможенно откинул голову, и вода коснулась его подбородка и выступа скул. Рот приоткрылся, вода стекала по уголкам губ. На языке ощущался привкус серы, и он сглотнул, чувствуя, как по пищеводу разливается тепло. Вода кружилась вокруг, лаская ребра и пах, растворяя боль. Его квелые руки всплыли в ней наверх.

На мгновение ему перехватило дыхание. Он соскользнул в ванне до уровня, где вода доходила до уровня скул. Тут он закашлялся, отплевываясь, и заставил себя выпрямиться. Его неживая рука вывалилась из бассейна; прикосновение каменного края к мягкой плоти подмышки удерживало его на месте; голова показалась над блестящей поверхностью. Он снова расслабился. Теплая вода струилась по груди.

Тыльная сторона его мертвой руки лежала на полу; черная змея извивалась рядом, направляясь к водостоку.

Голова откинулась назад, глаза были закрыты. Он не замечал, как пальцы руки, лежащей снаружи таза, дернулись, а затем медленно сжались в кулак.

15

Ранним утром Дут на своем моцике переехал железнодорожные пути. За ночь температура упала настолько, что пруд за дорогой курился струями пара.

Мотоциклет направлялся к старому зданию клиники. Красный «корвет» все так же стоял перед домом, как драгоценный камень в оправе из грязи. Ни того чела Майка, ни его подружки Линди видно нигде, разумеется, не было. Все еще, наверно, маринуются внутри. Если чел еще не проснулся и не сидит обсаженный. Перед отлучкой Дута все смотрелось именно так – зыбко, как на измене.

Спор о том, надо ли ему вообще сюда возвращаться, по-прежнему крутился у него в голове. Непохоже, чтобы парень теперь торчал здесь безвыходно; при нем была девушка с машиной. Она могла о нем позаботиться – не важно, означало ли это отвезти его, наконец, в неотложку или привезти ему все, что нужно, сюда.

Первый час после подъема Дут провел, расхаживая по отцовой кухне с кружкой растворимого кофе. Пока, наконец, не загрузил на багажник кое-какую провизию – буханку хлеба, пару банок супа «Кэмпбелл» и еще одну бутыль пепси.

Не повредит. Надо все же проверить, как они там. К тому ж заняться больше особо нечем.

Движок мотоцикла чихнул и смолк. Дут слез и отцепил от пакета с провизией страховочный трос. Держа его на сгибе руки, он прошел мимо заостренной морды «корвета».

Темень внутри здания окутала, едва он приткнул доски обратно к дырочкам в двери. Внутри на полу кто-то спал, завернувшись в одеяла. Светлые волосы, перевитые пыльной лентой света, – значит, та девчура, Линди. Подойдя ближе, Дут увидел, что она одна. Поставив сумку с продуктами, он присел и дотронулся до ее обнаженного плеча.

– Эй. Привет.

Мутноватые глаза неуверенно открылись; потребовалось несколько секунд, чтобы они сфокусировались на госте.

– Где Майк? – спросил Дут, распрямляясь и оглядывая вестибюль. – Куда-то вышел?

Линди озадаченно посмотрела снизу вверх; взъерошенные волосы скрывали ей половину лица. Смысл сказанного, похоже, дошел до нее только сейчас. Она резко села, проведя рукой по смятому одеялу возле себя.

– Майк? – Голос эхом отразился от стен.

Линди вскочила, отбросив одеяла в сторону.

– Майк! Ты где? – крикнула она севшим от тревоги голосом.

Оба обернулись, оглядывая пустой вестибюль.

– Снаружи я его не видел.

Они стояли неподвижно, а единственным звуком в затхлом воздухе было их дыхание. И тут где-то вдалеке послышался гулкий звук падающей в воду воды, после чего снова наступила тишина.

Сбегая в коридор нижнего этажа, у себя за спиной Дут слышал, как она снова заполошно выкрикивает имя Майка. Мимо дверей по обе стороны Дут спешил к сгоревшей секции с ее перекрестьями обугленных балок.

У последнего дверного проема он остановился и, повернув голову, крикнул Линди наверх:

– Он здесь!

Возле нижней ступени лестницы плескалась черная, маслянистого вида вода. Дут зашлепал по полу, где вода доходила ему до лодыжек. Так он добрался до каменной ванны, с краев которой завесой стекала вода, и ухватил под мышки бесчувственного Майка с изнеможенно откинутой головой.

Где-то рядом тоже послышались всплески – это оказалась Линди. Вода доходила до колен ее джинсов. Она стала помогать вытаскивать Майка из ванны. Его кожа была скользкой, с чернильным оттенком, отсыревшая повязка вокруг ребер розовела запекшейся снизу кровью. Дуту пришлось перенести вес чела на свои плечи, после чего он сумел его вытащить и поволок с болтающимися по сторонам руками. На пыльном полу вестибюля оставались мокрые следы. Дут опустил Майка на одеяла и отступил назад, тяжело переводя дух. Линди опустилась на колени и склонилась над Майком.

Чел был жив (Дут чувствовал его дыхание, когда тащил по коридору), но выглядел как без пяти минут утопленник. Мокрые волосы прилипли к черепу, с кожи стекали струйки воды.

– С ним все будет в порядке?

– А ну быстро. – Линди обернулась через плечо. – Принеси что-нибудь, чем его вытереть. Хоть что.

Дут растерянно оглядел вестибюль, после чего подбежал к ближайшему окну и сорвал там занавеску, взметнув клуб пыли.

Линди провела скомканной занавеской по груди и рукам Майка. Ткань почернела, вода размазалась по грязи. От запаха серы лицо девушки скривилось.

Дут увидел, как шевельнулась лежавшая на одеяле рука Майка. Линди этого не заметила; она вытирала с его лица воду. Рука приподнялась, сгибаясь в локте.

Дут открыл было рот, но осекся. Какое-то мгновение он не мог уяснить, что здесь не так, что изменилось. И тут понял. Раньше чел не мог этой рукой даже пошевелить. А сейчас скрючивал пальцы. «Это рука, которая была у него мертвой».

Внезапно Майк сел, обеими руками обхватив Линди за талию. От удивления та ахнула и лишь тихо вскрикнула, когда Майк притиснул ее к себе. Его глаза распахнулись, на лице играла улыбка. Чтобы не задохнуться, Линди уперлась ему в плечи.

– Майк... – то же самое осознание поразило и ее. Она посмотрела вниз, на обхватившие ее объятия. – Майк, твоя рука...

На глазах у Дута Майк поднялся на ноги, притянув к себе Линди. Отступив на шаг, он с улыбкой ее отпустил. Вокруг его ног скопилась лужица воды. Когда он согнул руки, та из них, что парализована, все еще была квелой, пальцы на ней сгибались медленней, чем на другой. Майк наблюдал, как его руки сжимаются в кулаки, а затем разжимаются. Правую руку он отвел в сторону неловко, как птица со сломанным крылом; паралич еще полностью не прошел.

Все с той же улыбкой Майк перевел взгляд с Линди на Дута. А затем рассмеялся – раскатисто, запрокинув голову, напрягая под бинтами грудь. Смех эхом отражался от потолка вестибюля.

* * *

Чел, руки в боки, стоял снаружи на веранде и, вдыхая воздух, оглядывал травы и пожженный солнцем пейзаж – ни дать ни взять король, озирающий свои владения.

Дут выскользнул из дверного проема и приблизился к нему со спины. Он все еще был поражен этой переменой.

– Как... как ты себя чувствуешь?

Майк оглянулся и с улыбкой кивнул головой.

– Лучше не ощущал себя никогда.

Его пристальный взгляд вернулся к горам.

– Никогда, – повторил он вполголоса, – за всю мою жизнь...

Это почему-то вселяло тревогу – еще сильнее, чем когда чел, казалось, вот-вот готов был откинуться. То, как он пружинисто расхаживал вокруг, болтал и улыбался с этой сумасшедшинкой в глазах, – Дут наблюдал за ним, держа осмотрительную дистанцию. Конец бинтов, обмотанных вокруг его груди, ослаб и болтался, как ленточка, у бедра, но чел, казалось, этого не замечал.

Внезапно он обернулся.

– А чего ты здесь, собственно, ошиваешься? – глядя прямиком на Дута, спросил он. – Зачем?

Дут пожал плечами. Голос чела, отрывистый и властный, вызывал внутри холодок.

– Не знаю. Так, просто... Любопытство, наверное.

– Да? Ну хорошо, вот что я в таком случае скажу. – Майк склонил голову набок. – Ты остаешься здесь, и я, пожалуй, найду тебе кое-какое применение. – Улыбка поползла шире. – А то, знаешь... Думаю, ты можешь мне быть действительно полезен. – Голос смягчился вместе с тем, как он отвел взгляд. – Полезен на самом деле...

* * *

Майк расхаживал по пустому вестибюлю. Линди поблизости видно не было; вероятно, куда-нибудь отошла, занимаясь тем, что делают в уединении девочки. Это не имело значения. Значения не имело вообще ничего, кроме ощущения, которое сейчас поднималось в груди и распространялось по мышцам рук и ног. Как будто кровь приливала к каждой клеточке, сильная и напряженная.

В тусклом свете вестибюля нога задела за край чемодана, который привезла с собой Линди. Внутри там что-то брякнуло. Он остановился, опустился на колени и откинул крышку.

Все нужное было здесь, на месте. То, с чем раньше было так хорошо. Он нежно провел рукой по шприцам и стеклянным флаконам, оранжевым колбочкам с белыми крышечками, внутри которых были штучки еще более ярких цветов.

Внезапно он зачерпнул солидную пригоршню и со смехом развернувшись все это швырнул. Вещички с мелким дребезгом разлетелись по полу.

* * *

Вода вытекла, оставив на кафельном полу темный скользковатый осадок. В изголовье ванны из крана сочилась капля; какое-то время она росла, а затем упала, смочив каменную поверхность внизу.

Какое-то время он сидел на корточках, наблюдая, как взбухает еще одна. Ее гладкая поверхность была зеркалом; он мог видеть в ней свое искаженное изгибом лицо, глаза, прикованные к темной жидкости.

Эта капля упала, образовалась другая. Он притронулся к ней, и влага смочила ему кончик пальца. Сунув его в рот, он ощутил на языке острый привкус серы.

Он протянул руку и повернул ручку крана. Вода потекла струйкой, затем побежала ровным потоком. Внизу, в сливном отверстии, образовалась темная лужица. Он ухватился за край ванны и наклонился. Зеркало воды там было крупнее, но рябило и колыхалось взад-вперед; отражение лица в нем разбивалось на танцующие фрагменты.

Когда он подставил под кран ладони, в них стало тепло. Влага стекала по запястьям к локтям; в этот момент он поднял руки и плеснул себе в лицо. Вода стекала по шее, ее струйки замедлялись на груди. Он слегка отвел руки от лица, а затем слизал с них воду.

* * *

Дут стоял в коридоре, наблюдая через дверной проем. Чел был настолько в ауте, настроен на какую-то свою волну (уж чем было это странное место в его голове), что за ним легко было не то что красться, а просто идти и проверять, что он там проделывает.

А проделывал он что-то реально жуткое. Сплошь выверты с этой вонючей водой... Вначале чел плюхнулся на колени у края каменной чаши, как будто поклонялся ей или что-то в этом роде. Затем долго смотрел на капельки воды, больше похожие на капли чернил. Как будто они его гипнотизировали. Дут, затаив дыхание, ждал, что Майк будет делать дальше. А дальше очередная жуть. Он пил ту воду из сведенных ладоней (от этой мысли Дуту крутило нутро), запрокидывая голову. И дрожал (вы слышите? дрожал!), как будто сам не мог поверить в свой кайф. Зачерпывая все больше и больше из-под струи, что била из крана, и все быстрее и жаднее, пока по лопаткам чела не начали бежать ручейки.

Но самое жуткое, это что чел начал при этом выглядеть крупнее. Свет был не очень хорош – только тот, что падал по коридору из сгоревшей секции, – но можно было поклясться, что это происходит на самом деле. Как будто чел подключился к какому-то мгновенному действию стероидов, и мышцы у него в верхней части спины взбухли и натянули кожу. Чертовски жутко.

После этого пить он перестал. Но по-прежнему стоял, перегнувшись через бортик чаши, и нагибал голову к струе воды. Плечи его поднимались и опускались, замедляясь по мере того, как он переводил дыхание.

Дут отступил к стене коридора. Не хватало, чтобы Майк застукал его за вынюхиванием. Особенно учитывая то, насколько чел был сейчас взвинчен. Майк стоял, выпрямляясь и опираясь рукой о чашу. Пора было выметаться – Дут заспешил по коридору с обугленными досками в конце. Оттуда можно было выскочить через большие щели в стенах и незамеченным вернуться к передней части здания.

«Ну и жуть» – подумал он, ныряя под почернелое бревно. Но... интересно. Это тоже надо признать.

* * *

– Майк, может, тебе стоит успокоиться...

Линди схватила его за руку при пересечении вестибюля. Мягко – но неудержимо – он высвободил себя из ее хватки и отставил в сторону. С саркастичной улыбкой. А затем как ни в чем не бывало снова двинулся к двери.

С собой он нес отрезок трубы, найденный где-то в здании. На краю пустого бассейна он встал перед клапанами и, примеряясь для удара, взмахнул трубой будто бейсбольной битой.

Резкий лязг металла о металл долетел до холмов. Майк поднял трубу для следующего удара.

Еще с полдюжины таких, и оборванные цепи грудами лежали у основания клапанов. Майк отбросил трубу и обеими руками взялся за ближайший вентиль; мышцы рук мучительно напряглись в попытке его повернуть.

Слыша близкое шипение воды, он принюхался. В ней чувствовалась сера и еще какой-то запах – живой, неразрывно с нею смешанный. От края бассейна стала видна темная жидкость, змеящаяся из отверстия примерно в полуметре от последнего ряда плитки. Шипучий напор воды падал на усыпанное деревяхами и мусором дно.

От этого вида сердце внутри ширилось и трепетало. С довольным кивком он повернулся и посмотрел в сторону холмов.

* * *

Палочка ткнулась рядом с пауком. Крошечное создание метнулось в другом направлении, старательно избегая направленного в него острия.

Рядом со своей хижиной сидел на камне Нелдер, держа в руке ту самую палочку. Он снова ткнул ею, удерживая паука в ловушке небольшого пыльного пятачка.

На землю упала тень. Нелдер перевел взгляд на фигуру, стоящую в паре метров от него. Паук сновал вокруг палки, волоча за собой свою ниточку, и скрылся в гальке и более крупных камнях.

Майк сверху вниз смотрел на старика и улыбался.

Мелкая искра узнавания, понимания всего, мелькнула между ними. От черных линз Нелдера до прищура его гостя – как зеркала, установленного между ними.

– Теперь ты знаешь, – тихо промолвил старик.

Майк усмехнулся половинкой лица:

– Теперь я знаю.

Двое посмотрели друг на друга, как смотрят двое, приобщенные к секрету. А в темных, затененных от солнца ущелинах земли за ними наблюдали иные глаза. Острые морды оторвались от прохладной почвы логовищ и почувствовали запах пота, а также другой, что безотлучно витал в воздухе.

16

Этот жутковатый чел Майк ушел широкими шагами в горы, черт знает по какому делу. Дут из-за угла здания смотрел ему вслед. Здесь творилось не разбери что – начать с того, чел теперь смотрелся никак не развалиной и паралитиком. По склону холма – даже по самым крутым его участкам – он поднимался шутя, как по рельсам.

А перед этим чел сбил цепи с регулирующих клапанов, и в бассейн полилась смердящая чернильная вода. Что тоже было странным – чел стоял там, уперев руки в бока, и выглядел очень довольным, как будто обнаружил фонтан нефти, а не хрень, воняющую так, будто в ней кто-то окочурился. За челом Дут мог наблюдать из своего убежища спереди здания. Сейчас он дернул головой и скрылся из виду за миг перед тем, как Майк повернулся и огляделся по сторонам – спрятаться получилось в самый раз.

Куда делся Майк в горах, видно не было. А вода все так и лилась в бассейн; слышались ее бульканье и плеск.

Бассейн для того, чего хотелось Дуту, годился. У него с собой как раз была пластиковая бутылка, которую он привез еще вначале. Сейчас она пустовала. Все, что надо было сделать, это подбежать к краю бассейна, подставить ее под хлещущую струю, наполнить и завинтить крышечку.

Однако вылезать из-за угла здания Дут остерегался. Сложно было сказать, где сейчас находится Майк, после всех его лазаний где ни попадя. Даже если он все еще на холмах, он может следить за тем, что там происходит внизу. Так или иначе Дут не хотел, чтобы его застукали за тем, как он шныряет вокруг. Он не доверял людям с безбашенно блестящими глазами, как у наглотавшихся колес фриков. Они, как правило, теряют башку из-за любого мелкого дерьма.

Он отступил от угла здания и посмотрел на другую сторону. Сгоревшее крыло: можно направиться туда (таким образом, подружка Майка не увидит, что он задумал) и заглянуть в ту комнату с кранами и ваннами. Это выглядело самым безопасным вариантом. Дут скрытно огляделся, после чего направился к почернелому торцу здания.

* * *

Они поднимались все выше по склону; сухие стебли цеплялись за ноги. Солнце удлиняло их тени. На гребне следующего холма Нелдер остановился и посмотрел. Далеко внизу здание клиники смотрелось кукольным домиком.

Майк выжидательно стоял рядом. Быть может, старик знал что-то еще; ему нужно было это услышать. Знать все как можно полнее.

Жаркое дыхание ветра вокруг уносило с собою пыль и тихий, бесстрастный голос Нелдера.

– Умнее всего с твоей стороны было бы уйти, – сказал старик, – причем не мешкая. – Черные очки отражали коричневатый пейзаж. – Ты уже попробовал это на вкус.

Майк рассмеялся.

– Ты, наверное, шутишь? – он с ухмылкой качнул головой.

Нелдер взглянул на него и снова отвел взгляд.

– Это недобрый знак. – Его голос зазвучал как-то задумчивей. – Я здесь уже давно. И знаю, на что способна вода. Она воздействует на людей... И воздействует по-разному. Слабо и сильно.

Какое-то время он молчал, а затем шепотом произнес:

– Оно чего-то потребует.

Тишина расползалась, окутывая землю. Майк поднял взгляд, но ничего не услышал, кроме своего собственного приглушенного голоса:

– А что именно?

– Да кто ж знает. – Нелдер покачал головой. – Оно старо. Старше людей. Возможно... – Черные линзы повернулись к Майку. – Возможно, это сделало людей... сделало их не такими, какими они были. Где-то там, в океанских глубинах или непроходимых лесах с густым, извечным сумраком... – с потаенным восторгом излагал Нелдер. – Возможно, оно нашло нас там и дало нам познать...

Старик рассказывал красивее и шире, чем, вероятно, есть на самом деле. «Старый маразматик, – вскипал потихоньку Майк. – Старый дряхлый ублюдок».

– По моему мнению, ты уже и так здесь задержался, – немногословно заметил старик.

Майк потер уголок глаза.

– Может, и так, язви его. Местами даже начинает кое-что мерещиться...

Нелдер с внезапным оживлением обернулся.

– Что, например?

Майк пожал плечами.

– Да так... Всякие странности. Ночами. Я как бы сплю, но и не сплю. Как будто все наяву. То, что здесь происходило. И будто было давным-давно. – Он изучающе поглядел на Нелдера. – И ты вроде как тоже там присутствовал. Так что, наверное, это был все-таки сон. – Он покачал головой. – Не знаю...

– Скверно. – Линзы смотрели на него двумя темными зеркальцами. – Ты ей глянешься.

– Это ты о ком?

Зеркальца черных линз оставались неподвижны.

– О воде. Так она делает, когда находит кого-то... себе по нраву. Ради которого она может что-то делать. С которым она может что-то сделать. Тогда она показывает ему... ну, всякое. – Старик оглянулся на отдаленное здание. – Так она поступала и со мной.

Майк бросил короткий, презрительный смешок.

– Ну да. Интересное наблюдение.

«Чокнутый старый хер».

Его собственный голос тек медленно, задумчиво:

– Главное, здесь есть то, что нужно мне. И теперь мне это под силу добыть. А те гребаные подонки... – В его словах проскрежетало что-то бритвенно-острое. – Представляешь, эти гниды бросили меня здесь подыхать. Сучьи дети...

Его лицо потемнело, внутри нарастала тяжелая ярость. Внезапно Майк сощурился и заморгал, как будто яркий свет солнца стал для него невыносим. Он протянул руку и протер глаза. А убрав, молчаливо на нее уставился.

Кончики его пальцев были запачканы кровью.

Он снова потер глаза. Теперь он мог это чувствовать – теплую влагу, исходящую наружу как слезы. Кровь на кончиках пальцев ярко блестела на солнце.

Нелдер поглядел на него; на кровавую маску, стекающую из уголков глаз Майка по щекам. На лице старика вновь прорезалась тонкая, усталая полуулыбка.

– Просто небольшой побочный эффект. – Старик слегка накренил голову. – С этого момента тебе нужно будет следить за своим норовом.

Майк оглядел свои руки, на которых уже подсыхала размазанная кровь. На секунду он почувствовал, что его подташнивает, но это прошло.

Подумаешь, кровь. А то он мало ее повидал.

Вверху на холмах что-то пошевелилось – худой силуэт собаки. Тревожным сполохом мелькнуло воспоминание о глазах, горящих красными огоньками в ночи. Майк подхватил случайный камень и швырнул его.

– А ну прочь отсюда, ублюдок! Убирайся...

Нелдер протянул руку и удержал его прежде, чем он успел потянуться еще за одним.

– Не следует этого делать. – Старик пристально посмотрел на холмы. Животное исчезло. – Они тоже живут здесь, причем очень давно. Уже так давно, что... У них можно поучиться.

Распаленный воспоминанием гнев начал в Майке угасать.

– Понял, – кивнул он. – Хорошо. Слежу за норовом...

* * *

Все выглядело вроде бы спокойно. Дут припал к стене коридора и огляделся. Никого не было видно и слышно до самых дверей, ведущих в вестибюль. Он толкнулся от кирпичей и штукатурки и проскользнул в комнату по другую сторону.

Пол там был все еще мокрым, с неровными пятнами на плитке, но большая часть стоялой воды ушла в водосток. В помещении по-прежнему пахло серой, если не чем похуже.

Он подобрался к каменной ванне, той самой, где нашелся бесчувственный Майк. Из крана капало – медленно, с промежутками в пару секунд между срывом капли и стуком от ее падения. Дут оглянулся на дверь, а затем потянулся и повернул ручку крана. Та заскрипела своими наростами ржавчины, а затем поддалась. Потекла тоненькая струйка.

Поймав каплю на ладонь, он поднес ее к носу и понюхал. Вблизи она пахла еще гнилостней. Дут насухо вытер руку о рубашку, после чего поднял пластиковую бутылку, приготовленную на полу. Вода в белом пластике явственно темнела. По мере того как посудина наполнялась струей, вода плавно меняла оттенок. Ух ты. Ну и дела – обхохочешься.

Когда вода поднялась примерно к горлышку, Дут бутылку завинтил и перекрыл кран. Посудину он заткнул себе под мышку и поспешил к ступенькам, ведущим к двери.

Свой ценный груз он едва закончил привязывать к багажнику, когда вдруг почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Дут набросил на сиденье свою джинсовку так, чтобы та скрывала бутылку.

– Что, сматываешь удочки? – спросил сзади голос Майка.

Дут обернулся – в самом деле, тот шагал со стороны здания. Лицо Майка было влажным, как и зеленая больничная рубашка, которую он надел; вид такой, будто он скребся, возможно, на краю бассейна, а рубашкой затем вытер чернильную воду.

Дут кивнул.

– Ну да. Надо и по хозяйству что-то сделать.

– Да? А я, между прочим, свои слова помню. – Майк прищурился от солнца; глаза его отчего-то были красны. – Ты для меня кое-что выполнишь, а я сделаю так, что твое время окупится. – Он порылся в кармане и вытащил несколько сложенных купюр. – Нам здесь кое-что понадобится – еда, что-нибудь попить. Ну типа того, что ты уже привозил.

Дут взял деньги из рук Майка. До этого у чела их точно не было; должно быть, что-то привезла с собой Линди. Он сунул купюры к себе в карман.

Майк пристально на него смотрел.

– Там ведь никто не знает, что я здесь? В смысле, ты же никому не рассказывал?

Дут покачал головой.

– Нам здесь не ждать незваных гостей?

Еще одно пожимание плечами:

– А зачем? Здесь рядом никто не ходит.

Майк удовлетворенно кивнул.

– Вот и хорошо, пусть так и будет.

Он повернулся и пошел обратно к зданию клиники.

Дут подождал, пока чел скроется внутри, после чего обмотал куртку шнуром, сел на мотоцикл и дал по педали стартера. Пустынный пейзаж поглотил тарахтенье движка и эхо, отразившееся от фасада здания. Через секунду-другую по грунтовке к дороге уже катилось пыльное облако.

* * *

Она ждала его. Привела себя в порядок, надела смену одежды из чемодана. Старалась смотреться желанной, привлекательной. В конце концов, это было одним из элементов ее ремесла.

Майк стоял на краю их ложа, глядя на Линди сверху вниз. Заодно она поживилась тем, что оставалось в недрах чемодана. Сейчас она лежала на спине, откинув одну руку в сторону ладонью вверх – без сознания. Во всяком случае, в максимальной расслабленности. Губы приоткрыты, дыхание замедлено.

При его прикосновении ее веки дрогнули, но не открылись. Он задрал ей топ на животе и выше, обнажая грудь. Рука обхватила одну – небольшую, крепкую; подушечка большого пальца поглаживала сосок. Она с тихим стоном вздохнула, выгнув под одеялом спину. Он наблюдал, отмечая ее реакции с клинической отстраненностью.

Руку с ее груди он убрал, приложив кончик указательного пальца к середине грудины, как раз под приподнятым краем ее топа. И медленно повел линию вниз, чертя ногтем между ее грудями, вплоть до пупка; под его нажимом на коже оставался белый следок, который затем опять медленно розовел.

Еще несколько минут он сидел рядом с ней, наблюдая. Она неловко заерзала, как будто острие его взгляда проникло сквозь ее дурман. Сновидение... Воспоминание об этом всколыхнуло память. О той, другой женщине, которая улыбалась и трогала себя. Проникая вглубь, до сердцевины. Предлагая себя ему там, где красная плоть дрожала и наливалась жаром крови, текущей под ней...

Примерно как тогда, еще в студенчестве. Он улыбнулся, вспомнив об этом. Как на практикуме по анатомии, только вместо холодного трупа какого-нибудь гнусного бомжа с циррозом печени – что-то упруго-теплое, которое движется и дышит. Поддаваясь мягкому прикосновению ножа, приветствуя его, втягивая внутрь себя, касаясь его руки своей красной влагой...

Он дал своей улыбке отцвести. И, сев поодаль, сложил на коленях руки.

«Приятно и легко...», – нашептывал, казалось, в голове голос старика. Было и еще кое-что, о чем необходимо позаботиться в первую очередь. А уж потом он собирался подумать об этом подробнее. О красном и мягком, что движется и дышит.

Он дал себе зарок, положив подбородок на предплечье и неотрывно глядя на спящую женщину... «Очень скоро». В кивке он потерся подбородком об руку. Предстояло еще о многом подумать.

17

С хлопком сетчатой двери Дут наконец вошел в дом с палящего послеполуденного зноя в относительную прохладу. По крайней мере, сейчас здесь было тихо.

Помнится, как Линди своим появлением и интересом к нему, Дуту (поистине золотой момент в его жизни!), вмиг заставила Гарзу и его дружков убраться. Они были так ослеплены этим явлением неземного во плоти (она, словно богиня, сошла в комнату с телеэкрана), что слиняли без всякого шума. Причем не просто ослеплены, а даже немного струхнули (Дут до сих пор подтаскивался от одной лишь мысли об этом. Хотя что она, по их мнению, собиралась сделать: загрызть их своими белыми зубками? Впрочем, в тот момент они, глупея от восторга, готовы были подставить свои шеи добровольно).

Может, сказался страх перед неизвестным. В выпускных классах была пара девчонок, которые тоже вот так пытались себя подавать, но было ясно, что под боевым макияжем и выпендрежем они все равно те самые школьницы, с кем ты учился в продленке, когда они только еще вынашивали планы, как бы им пройтись по улице в маминых туфлях на высоких каблуках.

Однако вокруг все еще виднелись следы той попойки.

С грохотом отлетела в сторону задетая ногой жестянка из-под пива. Надо закончить с уборкой и проветриванием этого вертепа, где все еще воняло застойным табачиной и прокислым пойлом, до того, как вернется отец. Хотя, если он вернется, а в доме будет пахнуть так, словно здесь взорвалась атомная бомба из лизола^[21], он поймет, что что-то здесь нечисто. А уж когда узнает о пропаже ящиков с пивом...

«Блин». Что ни говори, а делать с этим что-то придется. Но не сейчас. Прямо сейчас у него на уме было кое-что другое. Он занес к себе в спальню пластиковую бутылку, в которой побулькивала та вода.

Письменным столом Дуту служил длиннющий – от стены до стены – верстак на металлических ножках, норовящих сложиться при любой попытке его передвинуть. И вся его длина была завалена книгами, журналами, бумагами и прочим накопленным хламом. Все «доброе и вечное», вроде библиотечной некондиции, которую Энн скупала по пять центов за штуку и переправляла ему (стопка Габриэля Гарсиа Маркеса, потрепанная коллекция Кафки, еще что-то из классики), под весом своей премудрости утопло вниз, оставив на поверхности кучу «Плейбоев», дурацких комиксов и иного чтива, которое, как известно, не тонет. Люди вокруг почему-то думают, что если ты прочел комикс про Темного рыцаря^[22], то ты, блин, уже интеллектуал.

Дут локтем расчистил место на столе, спихнув для этого целую груду барахла на пол. Бутылку он водрузил на стол, а сам сел в паре метров на кровать, между подушкой и ворохом грязного белья. Сел и подпер руками подбородок, вперясь в белый пластик, из-за своего содержимого кажущийся еще темнее. Выше над столом висел плакат с изображением «ламборгини каунтач» – профиль в три четверти на черном фоне. На его переднее левое крыло вальяжно опиралась деваха в бикини, прикрывающем только ее киску, и в закрывающем всю голову шлеме. Энн жирным синим фломастером подрисовала к голове девахи речевое облачко: «Я изнывала от тоски, но нашла ведро, в котором таскать мои мозги». На фоне лощеного черного цвета слова едва читались.

Он подался вперед, поднял бутылку и отвинтил крышку. В комнату засочился запах серы. Дут опустил палец в горлышко бутылки и попробовал воду на вкус.

«Фу, гадость». В попытке избавиться от мерзкого вкуса он поскреб языком по передним зубам.

Поставив бутылку обратно, он оглядел спальню, встал и подошел к тумбочке, где стоял аквариум на полсотни литров – хромированные края в пятнышках ржавчины; вода в водорослях на пол-ладони испарилась, оставив на стекле беловатую с прозеленью кромку. Насосик рядом с аквариумом пыхтел, но трудился, посылая в одном из углов вверх ниточку из пузырьков.

Дут ногтем постучал по стеклу.

– Эй... Ребята, есть кто живой?

По утрам он сыпал в аквариум несколько щепоток корма – чисто по привычке, даже не интересуясь делами его обитателей. Фаза увлечения тропическими рыбками пару лет как миновала, когда друг почистил ему аквариум и подарил парочку цихлид, блю демпси и еще какую-то в серую полоску, названия которой Дут не запомнил. И то, и другое привело к уничтожению в аквариуме практически всего – те гребаные цихлиды оказались еще и убийцами.

Где-то в зеленоватом сумраке мелькнула розоватая вспышка. Здесь все еще плавали две оставшихся в живых гурами. При отсутствии конкурентов они вымахали до приличных размеров, с ладошку ребенка, и примерно такого же цвета.

Дут стоял и с минуту разглядывал рыбок. А затем сходил на кухню и вернулся с рулоном бумажных полотенец.

Выстелив двойной слой на столешнице, из коробки под столом он достал поделочный нож и положил рядом с бутылкой.

– Ну-ка, братка... – Шаря рукой в аквариуме, он загнал одну из рыбех в угол, схватил и отнес скользкое изгибистое тельце на стол, где положил на бумажные полотенца. Рыбка судорожно билась, сгибаясь посередке.

Дут с глубоким вздохом поднял нож.

– Дико перед тобой извиняюсь, но что делать.

Он качнул головой, вслед за чем медленно и осторожно стал опускать нож. Острие вонзилось в плоть, и Дут болезненно поморщился. Вид бьющейся рыбехи и сочащаяся на бумажные полотенца кровь вызывали тошноту. Дут сделал один глубокий надрез, длиной меньше полпальца. Через отверстие проглядывали рыбьи внутренности. Полотенца покраснели и набухли от воды и крови.

Наблюдая за мучениями живого существа, Дут прикусил губу. Сейчас все это казалось совсем не такой хорошей затеей.

Наконец рыбешка затихла. Он тронул ее пальцем, и она слабо дернулась. Стало быть, живая, но уже при смерти.

Из кухни он принес стеклянную миксерную чашу, до половины наполненную водой из-под крана. Ее он поставил рядом с безжизненной гурами. Из пластиковой бутылки Дут стал наливать в миску привезенную воду, остановившись, когда та приобрела сероватый оттенок, как будто бы кто-то опрокинул в нее чернильницу. Подняв рыбку за задний плавник, Дут опустил ее в чашу. Кровь, что сочилась из пореза, образовала вокруг рыбки красноватое облачко.

Дут отступил на шаг и стал наблюдать.

Издыхающая гурами висела в мутной воде, снуло шевеля плавниками и жабрами. Круглые глаза бессмысленно таращились на Дута.

«Вот же блин». Дут чувствовал себя идиотом. Прошло пять минут (время он засек по будильнику на комоде), и чем дальше, тем тошней и тошней становилось на душе. Та мелкая сволочужка, вероятно, уже издохла. Умерла если не от пореза, то оттого, что утонула (глупый, конечно же, конец для рыбы).

Чувствуя себя конченым глупцом, Дут тяжело опустился на край кровати. «Ох дебил. Ну и дебил». Вот взял и прикончил ни в чем не повинную рыбеху, у которой не то что умысла, а и мыслишек никаких не было, кроме как всю оставшуюся жизнь плавать взад-вперед в грязном чане с водой. И своей смертью она доказала, какой же он мудлон, что сам себе внушил ту странную чушь о гнилой воде из старой клиники. День тянулся нескончаемо долго. Дут плюхнулся обратно на кровать, вытащил из кипы возле кровати какой-то старый комикс, поднес к глазам и уставился на страницу, не перелистывая ее и даже не пытаясь прочесть слова.

Плеснула вода; Дут это отчетливо слышал. Он опустил комикс и посмотрел в сторону комода. Наверно, забыл закрыть аквариум крышкой. Что ж, если другая гурами выпрыгнула и испустила дух на полу, то это вполне в духе всего, что творится сегодня.

Однако крышка была где ей положено, на аквариуме. И было видно, как за стеклом там сонно плавает туда-сюда вторая гурами.

«Вот те раз. А ну-ка»... Он спустил ноги с кровати и сел, обеими руками вцепившись в матрас. Там на столе, всего в паре метров от него, в миске с мутноватой водой... Рыбеха – гурами, которую он разделал ножом, – металась взад-вперед, молотя хвостом по воде, да так, что через край перелетали капельки.

«Ни хрена себе. – Он встал и с изумлением смотрел на чашу. – Ах ты, хвостатая».

Рыбка шустро металась взад-вперед, бойко взбивая хвостиком воду.

* * *

Трейлеры смотрелись убого, как вагоны товарняка на захолустной станции. Вывеска возле парковки гласила «Передвижные дома», но они даже отдаленно не напоминали причудливые двухэтажные строения с навесами для автомобилей, что у более обеспеченных людей. Это были именно трейлеры.

И возле каждого бельевые веревки провисали под женским неглиже – какими-то здоровенными натитьниками и панталонами без размера.

Хоть заворачивайся в них, как привидение. Причем все это явно не из голливудских каталогов.

И почему везде возле трейлеров среди нестриженой травы валяются сломанные самокаты? Непонятно. Неужели ни у кого из здешней ребятни нет самоката нового, исправного? А еще везде куклы Берт и Эрни, а с ними Большая Птица^[23], и у всех вид такой, словно они побывали на войне и вернулись с отстреленными конечностями. Будто бы дети с ними не играли, а использовали как мишени для стрельбы из отцовских ружей.

Моцик с шумным стрекотом пронесся по центральной улочке трейлерного парка. Какая-то старушенция в выцветшем халате и очках «кошачий глаз» проводила его сердитым взглядом с облезлого шезлонга.

Своего железного коня Дут припарковал в конце улочки и снял с багажника картонную коробку. В ней бултыхалась та самая бутылка, содержимого которой убавилось буквально на мизинчик.

Из-за сетчатой двери трейлера плыл шум. Слышно было, как ссорятся детишки – мелкие, лет пяти-шести, с голосками такими высокими, что режет уши, а также бухтел телевизор, настроенный на канал с сериалами. Дут постучал по тонкой алюминиевой раме, накладывая поверх остального шума еще и свой.

– Але, Энн! – позвал он, постучав еще раз. – Ты дома?

Один из малышни заплакал – всхлипывающий, раздраженный жарой вопль. В окошке напротив гудел вентилятор, но толку от него было немного. Эти жестяные бочки на колесах в жару напоминают духовки. Уж это Дут знал.

– Сейчас! – донеслось из глубины трейлера.

Он стоял и ждал с коробкой в руках. Один из малых, с мордахой, мокрой от недавних слез, подошел к двери и вопросительно на него смотрел.

Чтобы подобраться к двери, Энн пришлось оттеснить ребенка с дороги. При виде гостя ее лицо просветлело.

– Дут? Привет! Как дела? – она отперла дверь и распахнула ее настежь. – Заходи.

В трейлере пахло подкисшим молоком, а еще стоящим где-то мусорным ведром, доверху набитым памперсами – первый и верный признак большого числа спиногрызов. Казалось, с его прошлого заезда малышни здесь еще прибавилось; отчиму Энн давно пора было повязать за это ленточку. Сетчатая дверь за спиной захлопнулась, оставив их в тускло освещенной жаре трейлера.

Дут пожал плечами.

– Да ничего, вроде все в порядке.

Казалось, что с его последнего приезда действительно прошла уйма времени.

На Энн были ее всегдашние линялые джинсы и майка не по размеру, с надписью «Precision Castparts»^[24].

– Это что у тебя там? – кивнула Энн на картонный ящик.

– Да вот, хотел тебе кое-что показать. – Дут поднял ящик. – Может, тебе даже покажется интересным.

– О? – Энн лукаво изогнула бровь. – Тогда давай сюда.

В ее комнатке пузом на кровати лежал кто-то из младших, возясь с парой трансформеров. Энн схватила игруна за лодыжки и подтянула через кровать.

– А ну кыш, мышь. Нам с приятелем Дутом надо потолковать. Давай-давай.

Она выпроводила младшего за дверь, легонько толкнув между лопатками, после чего села рядом с Дутом на кровать.

– Молодец, что хоть сподобился заглянуть. – Свою радость она выразила тычком ему в предплечье. – А то не виделись аж с выпускного – понятно, если б ты там был.

Ее нога была совсем рядом; чувствовалось ее тепло, проникающее через два слоя джинсы. Внутри томно замлело, но не так чтобы на реальный стояк – ничего такого, что пришлось бы скрывать. При желании Дут мог бы его у себя вызвать (в прошлом бывало), просто думая о некоторых частичках Энн. Под просторной майкой у нее их торчала целая пара. Да и ноги, и попа тоже вполне ничего себе. Она, между прочим, была первой девчонкой, которую он поцеловал, кажется, в шестом классе. Но это было еще до того, как ему открылось то, что, наверное, уже знали все его приятели. В том числе, что не стоит волочиться за девчонками, которые не красятся и у которых волосы коротко стрижены, а не собраны в большие жесткие пучки. А уж тем более за девчонками, которые играют на бонгах в школьном оркестре и учатся на четверки с пятерками – даже если они дерзят училке английского за то, что она обзывает Эмили Дикинсон^[25] старой девой и мужененавистницей. В любом случае, большинство старшеклассниц уже докумекали, что та училка сама без пяти минут лесбиянка. Во время контрольных она всегда стоит сзади и пялится на то, что у них под блузками. Ярлык лесбиянки присобачили и к Энн – видимо, из-за короткой стрижки и из-за того, что ноги она начала брить только к выпускному классу, – но ей на это было наплевать. Дуту она уже давно сказала, что весь этот цирк с конями когда-нибудь взорвет.

Сейчас он положил руки на средних размеров картонный ящик.

– Я даже не знал, здесь ты или нет. Думал, может, уже куда уехала.

Энн покачала головой.

– Да нет. Стипендию мне обещают только частичную. Так что думаю остаться здесь до сентября – может, найду работу и подкоплю деньжат.

– Все еще думаешь поступать?

– Да. Во всяком случае, попытаюсь.

Дут раскрыл клапаны ящика.

– Вот и хорошо. Значит, не зря ехал. Глянь, что привез. Тебе, наверно, это покажется, типа... прикольным.

Энн освободила место на столе в углу комнаты. Книги и бумаги она не спихнула, а переложила на пол аккуратными стопками. А Дут между тем стал вынимать из ящика свои причиндалы и выставлять их на стол.

Она взяла пластиковую бутылку, внутри которой, побулькивая, перекатывалась темная вода. Отвинтив колпачок, Энн нюхнула и брезгливо поморщилась.

– Бе-е! Что это за хрень?

– Погоди. Сейчас увидишь.

На столе он расстелил пару привезенных бумажных полотенец, а из ящика извлек банку с водой из-под крана – в ней плавала та, вторая гурами из аквариума. Дут сунул руку в горлышко банки, достаточно широкое для запястья, и поймал рыбку. Ее розоватое, судорожно бьющееся тельце он положил на полотенца.

Энн недоверчиво наблюдала, как он берется за поделочный нож, предварительно вытерев его о салфетку.

– Вообще-то с препарированием я знакома, – заметила она, скрестив на груди руки. – Помнишь, мы вместе делали лабораторную на биологии? Разделывали на доске лягушонку. – Она усмехнулась. – Точнее, разделывала я, а ты тогда сдрейфил.

Дут не ответил. С ножом в руке он склонился над рыбешкой.

Энн покачала головой.

– Вообще, знаешь, это не вполне этично: резать какую-то бедную тварюшку без веской на то причины...

Дут опустил острие ножа.

– Причина есть. Погоди немного. – Спустя секунду он отступил от стола. Лезвие ножа было окровавлено. Дут нагнулся и достал из картонной коробки стеклянную миксерную чашу. – Сейчас увидишь...

Вода из-под крана переплеснулась в чашу. Затем Дут подлил туда из пластиковой бутылки до тех пор, пока вода не приобрела сероватый оттенок. Помешав воду рукой, он запустил туда гурами. Рыбка зависла чуть ниже поверхности, истекая кровью и подергиваясь.

Энн приблизила лицо к краю чаши. Рыбеха перестала шевелиться, дрейфуя сейчас в облачке собственной крови.

– Ну ты молодец. – Энн с грустной иронией посмотрела на Дута. – Взял и прирезал ни за что ни про что бедную гурами. И что теперь, мне аплодировать?

Дут со скрытной улыбкой постучал ногтем по чаше.

– Ты погоди, погоди.

Вид у гурами теперь определенно неживой, и явственно виднелся на боку сырой разрез. Энн отступила, качнув головой.

– Не знаю, Дут. Ты, часом, на солнце не перегре...

Живой всплеск воды. А затем еще один, как будто кто-то щелкнул по поверхности пальцем.

Энн оглянулась через плечо, распахнув глаза.

– Что за...

Они оба склонились по обе стороны чаши. Искаженное водной линзой лицо Энн увеличилось, отчего изумленные глаза стали еще крупней.

– Ну ты даешь, – произнесла она. – Офигеть можно.

Между их лицами рыбка сновала взад-вперед в темноватой воде, сноровисто и прытко огибая стекло чаши.

18

– Знаешь, здесь так тихо. – Линди уютно пристроила голову у Майка на плече. Ее последний «приход» угасал, сменяясь ощущением безмятежности. – Просто очень, – бормотала она. – Я еще никогда не была нигде, где такая тишина.

Они сидели на ступенях, ведущих на веранду. Солнце понемногу опускалось за холмы, заливая желтоватым светом сухие долины. В далекой вышине медленно чертил круги коршун.

Линди взглянула на Майка, что сидел рядом с ней, но он ее как будто не слышал. А лицо его было темным и мрачным от каких-то мыслей.

– Я всегда, сколько себя помню, жила в городе. – В химическом дрейфе ее слова лились безудержно и самопроизвольно. – И на меня все всегда орали. Не то что здесь.

Она прикрыла глаза, чтобы просто ощущать его рядом с собой и не видеть, с какой хмуростью он озирает пейзаж.

– Я, наверное, могла бы приучиться любить это место... Здесь так спокойно, безмятежно. Ты знаешь, что я имею в виду.

Ее голова дернулась оттого, что Майк ее бесцеремонно стряхнул. Открыв глаза, Линди увидела, что он смотрит на нее с отвращением.

– Что за ахинею ты несешь? – процедил он, кривя рот. – Или у тебя такие шутки? Эта гребаная дыра – настоящая помойка. Ты хочешь уподобиться тем придуркам, что здесь живут? – На его губах белели крапинки слюны. – Как тот недоумок, что сюда наезжает? Ты этого хочешь? – Он рывком отвернулся, ссутулив плечи. – Да уж, мир и покой... Мир и покой до тех пор, пока твои долбаные мозги не превратятся в желе!

От такой вспышки гнева Линди отшатнулась и с дрожью смотрела, как он сжимает кулаки с такой силой, что костяшки пальцев начинают белеть.

* * *

Дут подал Энн бинокль – принадлежность отца, с которой тот в охотничий сезон отправлялся выслеживать косуль.

– Вон там, внизу, – сказал Дут, указывая рукой.

Энн, которая лежала рядом, приподнялась на локтях и оглядела местность внизу. Она говорила, не отрывая бинокля от глаз.

– Это из той вон развалюхи? Или откуда?

Чтобы оставаться незамеченными, они скрывались в сухой траве на вершине холма. Дут прихлопнул букаху, которая неимоверно чесала грудь. Перед этим они дождались, пока придет с работы мать Энн и займется присмотром за младшими, после чего смогли выбраться сюда (Энн ехала сзади Дута на мотоцикле).

– Там внизу, на первом этаже, что-то вроде комнаты с ваннами. Вон там, на стороне, где все к чертям погорело. – Он ткнул ей в плечо. – Вон там. И туда по трубам подведена вода. А вон тот, за зданием, типа бассейн – ага, вон там. Сегодня чел сорвал там замки и начал его заполнять.

Темная вода плескалась о кромку выложенного плиткой бассейна; отсюда, сверху, она посверкивала, словно отполированный кусок антрацита.

Энн, поведя биноклем, повернула голову. Далеко внизу в фокусе бинокля представали крохотные фигурки Майка и Линди. Чтобы лучше их видеть, Дут приподнял голову.

Парочка сидела на ступенях веранды; через некоторое время Майк встал. Кажется, он что-то кричал, но из-за расстояния было не разобрать, что именно. Линди от его гнева как будто ежилась.

Энн смотрела на ту сцену.

– Это и есть тот парень?

Дут кивнул.

– Да. С ним ухо держать надо востро. Он, как бы это сказать... Какой-то опасный.

Опустив бинокль, Энн пристально поглядела на Дута.

– И он назвался тебе врачом?

– Да. По крайней мере, он так сказал.

Энн покачала головой и снова поднесла бинокль к глазам.

– Да уж. Профессию и вправду выбирать надо тщательно.

Бинокль она все не отдавала, но Дут и не требовал. Смотреть туда, вниз, и видеть, как чел топчется и орет, а Линди ежится от его криков, вызывало странное ощущение в животе. И желание быть подальше.

* * *

– Я просто думала...

Гнев Майка полыхал безудержно. Линди еще никогда не видела его таким – лицо пылает, руки вскинуты, скрюченные пальцы трясутся.

– Она думала... Чем и о чем? – одну руку он отвел будто для удара. – Всего-то день в этой сраной дыре, а уже считает себя матушкой, язви ее, Терезой!

Он откинул Линди так, что та распростерлась на ступенях, а сам взбежал по лестнице в здание. Доски на входе хлопнулись на место. Линди рыдала, чувствуя у себя на лице жаркий град слез.

Спустя минуту Майк появился снова. Она повернулась и глянула вверх, где он возвышался, держа в руке ее миниатюрную сумочку. Из нее Майк выудил ключи от машины, а саму сумочку бросил, отчего все ее содержимое рассыпалось по веранде.

– У меня дела, – бросил он, без оглядки ступая вниз по лестнице. – Еще увидимся.

Линди приподнялась на ладонях, глядя ему вслед.

* * *

Чтобы видеть все это, Дуту не нужен был бинокль. Майк бросил Линди плашмя, а теперь рванул на ее красном «корвете». За мчащейся по шоссе машиной катилось облако пыли.

Энн отвела от глаз бинокль.

– Насколько, ты говоришь, этот парень был избит?

– Всмятку, – ответил Дут, глядя не на Энн, а в сторону здания, где на ступенях лежала Линди. Наверное, плачет.

– А сейчас он вполне себе ничего, – язвительно заметила Энн. – Сукин сын.

– Я ж тебе рассказывал, – вскинулся Дут. – Про то, как она действует.

Энн перекатилась на спину, положив бинокль себе на живот.

– Дут, ну ты же понимаешь, что это бред сивой кобылы. То есть будто бы есть какая-то живая вода... Звучит как какая-нибудь замануха для туристов.

– Но ты же сама все видела. Своими глазами смотрела на ее действие.

Энн пожала плечами.

– Не знаю... Тропическая рыбка, затем этот тип... Все равно как-то ненаучно, понимаешь? Может, этот парень не был настолько уж плох, как тебе показалось. Ну и, если на то пошло, ты ведь не доктор или там ученый.

Дут ощутил, как щеки ему распаляет жар.

– Я это видел. Это все правда.

В ответ упрямый наклон ее головы.

– Ну видел. Может, оно и так – какая-то чудо-вода хлещет здесь из-под земли. И ей можно воскрешать мертвых... Правда не знаю. – Голос Энн стал тише и ниже. – Просто хочется знать, тебе-то что с того?

– То есть? – вопрос застал Дута врасплох. – Ты о чем?

– Да о том, с чего тебе так уж важно во все это верить?

Дут уставился в замешательстве.

– Ну а как же неважно. Это ведь, типа... открытие.

– Да перестань. – Она села так, чтобы видеть его глаза. – Вокруг целый бескрайний мир, который ты еще даже не приоткрыл. – Ее голос снова стал загадочно тих. – Когда мы с тобой еще ходили в школу, ты, кажется, хотел стать доктором.

Дут молча отвернул лицо.

– И еще много кем хотел быть.

Он неловко мотнул головой, глядя на землю перед собой.

– Я, э‐э... не могу. Понимаешь? – Дут виновато повел глазами на Энн. – Надо помогать отцу с его бизнесом. Заполнять все эти бумаженции, пока он в дороге. А если он купит еще одну фуру, то ему понадобится еще один шофер. Мне вот о чем надо думать.

– Все это чушь собачья. – Энн от гнева перехватило голос. – В городишке полно безработных шоферюг. Он может нанять из них любого. И бланки он может заполнять сам, что до этого всегда и делал. Ты ему для этого не нужен. Просто тебе нужен повод, чтобы болтаться здесь вечно, как кусок тупого дерьма перед твоими так называемыми дружками. Вечно ошиваться здесь и никуда не выезжать, никогда не стать кем-то. Потому что ты трусишь.

Дут завозился и, поднявшись, встал над Энн.

– Зачем я вообще тебе все это показал! – прокричал он. – Ты мне не хочешь верить? Ну и ладно! Ты мне вообще ни в чем не верила, никогда!

И пошагал вниз по склону, взбивая пыль.

– Блин. – Энн перевернулась и уставилась в безоблачное небо. – Взял и все обгадил.

Единственный, кто ее услышал, это кузнечик, который размял свои задние лапки и скакнул прочь.

* * *

Тонкая лента окружного шоссе четко прорезала плоский, высохший пейзаж. От Майка не требовалось ничего, кроме как править «корвет» к горизонту и жать педаль газа. Ветер, обтекающий заляпанное насекомыми лобовое стекло, обдувал лицо.

Руки сжимали руль словно в попытке его вырвать. Сквозь стиснутые зубы прорывались ругательства – «пустоголовая тупица... иметь ее во все дыры... всех их...»

Он щурился на солнечный диск.

По щеке скатилась слеза. Ощутив капельку нежданной влаги, он отнял одну руку от руля и смахнул ее.

А когда посмотрел, то увидел у себя на кончиках пальцев красные пятнышки. Он потер себе щеку, а взглянув себе на руку, увидел красные пятна и на ней.

Тошнота внизу желудка на этот раз не накатывала. Он улыбнулся.

* * *

Лицо было мокрым и отекшим от слез. Подняв глаза, на углу здания она увидела того паренька. Джинсы и рубаха на нем были серыми от насевшей пыли.

Линди села на верхней ступеньке веранды и ладонью отерла слезы.

Дут стоял все там же, в нескольких метрах от нее.

– Вы в порядке?

Она кивнула:

– Все замечательно. – И издала что-то похожее на неудачный смешок. – А то не видно?

Он приблизился к лестнице.

– Может, что-нибудь принести?

– Не надо, – качнула она головой. Нос у нее был красноватым. Она громко им шмыгнула. – Только... только не уходи.

Он взобрался по ступеням и сел рядом с ней в полосатой тени потолочных стропил. От нее исходил сладковатый запах – наверно, парфюм или что-то вроде того. Что в ходу у девушек. Она это сделала для этого чела, затерянная среди безвестной глуши. На ее лице все еще виднелись полоски слез, а в углу глаза черное пятнышко от размазанной туши.

– Он меня пугает, – сказала она беззащитным голосом. – Он так изменился...

Дут не знал, что ответить. Просто положил руки себе на колени и сжал их.

– Я его таким никогда не видела...

Она положила голову ему на плечо. Он ощущал ее легкий вес, давление и дрожь при прерывистых вздохах, напоминающих спазмы слез. Одной рукой он обвил ей плечи, и внезапно ее лицо оказалось у его груди, ее волосы щекотали ему подбородок, и она плакала. Ее тело сотрясалось от рыданий; он обнял ее крепче, пытаясь их сдержать.

Затем она резко от него оттолкнулась, упершись ладонями в грудь; вытянутые руки разрушили объятие.

– Я больше не могу выносить это дерьмо. – Ее лицо под влагой слез стало как-то резче, отвердело. Она принялась яростно тереть свои ладони – крепко, до побеления. – Мне надо взбодриться.

Линди вскочила на ноги. Спустя секунду она раздвинула доски на двери и скользнула в темноту здания.

Дут вошел следом. В застойном воздухе стояла пыль. А в одной из пыльных лент света на коленях стояла Линди, роясь в чемодане возле горки одеял. Вскоре она нашла, что искала: закинула себе в рот тройку капсул и проглотила насухую.

Приближаясь сзади, он слышал ее тяжелое дыхание. Обернувшись, она открыла глаза, глядя на него через плечо. Капсулы уже начинали оказывать действие, даже еще не рассосавшись в кровеносной системе. Лицо Линди смягчилось и расслабло, как будто мышцы под кожей отделились от костей.

Она улыбнулась повлажневшими губами.

– Хочешь разочек? – медленно, с сипотцой вытеснилось наружу.

Дут покачал головой. У него на глазах она раскинулась на одеяле, разбросав в стороны руки.

– Я знаю, как взбодриться еще лучше, – мурлыкнула она.

И, ухватив Дута за руку, потянула к себе.

19

Идти домой было неблизко. У Энн по-прежнему оставался прихваченный Дутом бинокль; за кожаную лямку она повесила его через плечо, чтобы он при ходьбе висел на уровне бедра. Надо будет связаться с Дутом, вернуть ему вещь. Или просто дойти до дома его отца и повесить бинокль на ручку задней двери, где он будет на виду. Пропыленная и мучимая жаждой, она наконец поднялась по ступенькам родного трейлера. Ладно, с возвратом можно пока повременить.

Младшенькие братья и сестренки смотрели по телику что-то тупое, с быковатыми парнями в коповских рубашках. Энн мимоходом взяла пульт и воткнула репортаж Дэна Разера^[26]; малышня протестующе взвыла, и Энн кинула им пульт обратно.

У себя в комнате на диванчике лежала мама, все так же в своей белой униформе нянечки. На коврике валялись ее неуклюжие туфли-танкетки. Чтобы не разбудить мать, Энн прикрыла дверь ее спальни.

А в чаше на столе у Энн все так же плавала тропическая рыбка Дута. Вода заметно очистилась, но все еще была сероватой. Рыбка, розовая и блесткая, беспечно фланировала туда-сюда. Когда Энн поднесла лицо к чаше, ей показалось, что на боку у рыбешки – там, где был сделан надрез, – виднеется лишь тонкая белая черточка. «Может быть...» Энн, выпрямившись, тряхнула головой. Непонятно, что по этому поводу и думать.

Осторожно, стараясь, чтобы вода не перелилась через край, она взяла чашу и поставила на столик у своей кровати. Затем вернулась и села за письменный стол, придвинув к себе стопку книг – сплошь учебники и пособия по физиологии и анатомии для колледжа, с желтыми библиотечными наклейками на корешках. Верхнюю она раскрыла на закладке и стала читать, подперев ладонями лицо.

Было слышно, как плещется в чаше рыбка. Поглядев на нее через пару минут, Энн возобновила чтение.

А та все плавала, рассекая подкрашенную воду. За ней тянулся красноватый следок, похожий на красную нить, которая ширилась, тускнела и растворялась.

* * *

«Корвету» нужна была заправка. Индикатор указывал, что бак почти пуст. Линди – безмозглая курица, – должно быть, рванула к нему прямо из города, даже не остановившись. При ее затуманенной башке просто удивительно, что она не встала с заглохшим двигателем где-нибудь на хайвее.

Выбора у него не было: первая же заправка, которая только попадется. И лучше, черт возьми, если она будет открыта – цифровые часы на приборной панели уже перевалили за семь. Долбаные здешние реднеки ложатся спать ни свет ни заря.

Наконец впереди на фоне краснеющего неба показался знак – подсвеченный квадрат из желтого пластика.

Майк затормозил прямо у бензоколонки. Какая-то «левая» марка с трафаретным профилем индейца, нанесенным старой, шелушащейся краской. Рядом в павильончике виднелась неоновая пивная вывеска.

Сетчатая дверь сзади со стуком захлопнулась. За кассой сидел пацанчик, поглощенный номером «Трэшера»^[27].

– Мне заправиться. – Майк ткнул через плечо пальцем в сторону бензоколонки.

Пацанчик кивнул, не отрывая глаз от журнала.

– Сейчас.

– Сейчас же, – отрезал Майк. – Помочь?

Пацанчик взбросил на Майка всего один взгляд с открытым ртом, после чего выскользнул из-за кассы. Журнал соскользнул с табурета на пол. Слышно было, как пацанчик возится с топливным пистолетом и крышкой бензобака.

У двери стоял автомат с кока-колой. Майк вставил пару четвертаков, и вниз с грохотом упала банка. Сделав большой глоток, позади себя Майк услышал голоса и смех. Холодную банку он приложил к лицу, а сам обернулся.

В дальнем конце павильончика находился прозрачный холодильный шкаф с упаковками пива. А также прилавок с красным линолеумом, протертым местами до черноты бесчисленными локтями. Сейчас там сидели двое, выставив пыльные рабочие ботинки за щербатые хромированные кольца табуретов. Оба в отвес заливали себе в глотки пойло из потных коричневых бутылок, которые затем грохали в ящик для стекла, и ржали над тем, что им рассказывала деваха по другую сторону прилавка. У нее были светлые крашеные волосы, черные брови и шея как из пергамента. Она тоже смеялась, потряхивая лоснящимися от пота веснушчатыми грудями.

Майк отвел от лица банку с колой, повернулся и поглядел на тех двоих. За своим разухабистым занятием они его не замечали.

Раньше он их где-то уже видел. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где и когда.

В голове ожил голос; слова колебались и затухали, сначала громче, затем тише:

«Избавься от него, и дело с концом... Тащи его обратно, где нашел...»

Теперь он вспомнил. Но только одно лицо – того, что с более громким раскатистым смехом; его он запомнил отчетливо. Он наблюдал, как те двое хлещут пиво и выкобениваются перед девкой.

Хлопнула сетчатая дверь сзади. В метре от него стоял пацанчик.

– Ну вот, все. С вас четырнадцать пятьдесят...

Майк, не сводя глаз с тех двоих, достал из кармана пару купюр – десятку с пятеркой – и протянул подростку.

– Сдачи не надо.

Допив остатки колы, он смял в кулаке банку и бросил ее в ящик сбоку от автомата.

Красное небо снаружи начало остывать в темноту. Опершись о все еще теплый капот «корвета», он оглядел пространство вдоль дороги.

* * *

Харли пощупал карман своей рубашки.

– Тьфу блин, курево забыл.

Перед ним и его приятелем стояли только что начатые бутылки «Бада». Харли подмигнул девахе по другую сторону прилавка и пододвинул к ней свою бутылку.

– Пригляди за ней, ладно? А то этот старый забулдыга обмусолит всю ее своими губищами. Ишь как он их раскатал.

Его дружок рассмеялся, пригубив из своей бутылки.

– Я сейчас, – подмигнул Харли.

Он соскользнул с табурета и не вполне твердой походкой направился к сетчатой двери. Пикап стоял за магазином. Оставлять его возле дороги Харли не любил: срок действия номерных знаков пару лет назад истек. Не хватало, чтобы какой-нибудь коп стал докапываться. Шаркая ботинками по пыльному гравию, Харли направлялся к пикапу.

Он распахнул водительскую дверцу и влез на подножку, где, перегнувшись через сиденье, стал рыться в бардачке. Там у него должна была остаться по меньшей мере пара пачек. В свое время он запасся, купив несколько блоков – как раз когда они бросили свой карьер и перебрались в город.

– Эй... – послышался за спиной тихий голос.

Харли поднял голову и оглянулся. Там снаружи стоял какой-то мужик.

– Ну? – зыкнул он в пьяной воинственности. – Какого хера надо?

На лице того типа появилась тень улыбки.

– Ты меня узнаешь?

Харли выпрямился на подножке пикапа, озадаченно уставившись на парня. Где-то...

Глаза его расширились.

– Ох ё. Да... – промолвил он в изумлении. – Что-то такое припоминаю...

Улыбка того типа стала шире и неприятней.

– Ну вот и хорошо, – сказал он все с той же вкрадчивостью. – Я на это и надеялся.

Протягивая руку к дверце, он сделал шаг к пикапу.

* * *

В павильончик доносился назойливый гудеж клаксона. Успевший заглотить с полбутылки «Бада» приятель рассказывал своей собеседнице через прилавок о том, как повязали его вторую жену, прямо у сцены придорожного кафе близ Спокана: кажется, кидалась в кого-то сырыми яйцами.

– Какого хрена... – приятель оборвал рассказ на полуслове и оглянулся в сторону двери. Клаксон снаружи по-прежнему натужно гудел. И гудел примерно так, как пикап Харли.

Приятель решил, что лучше все же сходить проверить. И с пьяным назиданием поднял палец.

– Я сейчас, – сказал он девахе. – Не уходи.

Снаружи павильончика гудение зазвучало громче. Приятель свернул за угол и на расстоянии увидел пикап с открытой дверцей, где за рулем сидел вроде как Харли (кто ж еще?). А несколько ближе кто-то шел обратно к павильончику, как будто после разговора с Харли возле пикапа.

Парень прошел буквально в шаге, даже не поглядев в его сторону. Повернув голову, приятель наблюдал, как парень усаживается в «корвет», припаркованный возле бензоколонки.

Кажется, он этого типа раньше уже видел, и даже вспомнил, где именно. Тогда этот тип, кажется, лежал, обмякнув, в кабине «дизеля» и выглядел так, словно ему хорошенько навтыкали. Причем настолько от души, что он через пару часов готов был отдать концы.

Мотор «корвета» басовито взревел, заглушая гудеж клаксона. Что примечательно, этот парень теперь выглядел нормально, за исключением одной вещи. Это была еще одна причина, по которой при виде лица того парня отвисала челюсть.

По одной его щеке, все еще влажно блестя, сбегала красная полоска, будто бы он только что пролил единственную кровавую слезу.

«Корвет» рванул из-за угла магазина, разбросав гравий при выезде на дорогу. Немой страх сжал сердце приятеля. Он повернулся и побежал к пикапу.

– Эй! Что, черт возьми, происходит...

Харли навалился на руль, уткнувшись лицом прямо в его центр. Его руки при этом были раскинуты по сторонам; именно из-за этого клаксон не смолкая гудел. Приятель остановился в нескольких метрах, ошеломленно уставившись на своего дружка. Что-то здесь было не так... Лицо Харли было неестественно опущено, словно бы он каким-то образом умудрился засунуть себе в рот рычаг коробки скоростей. А затылок Харли – все его волосы – были темные и жирно блестели; при этом сквозь них что-то проглядывало. Что-то – теперь приятель это видел – красное, густое и кашеобразное, усеянное с краев твердыми зазубренными осколками и изогнутое как разбитая чаша.

В эту секунду произошел последний толчок крови, и осколки, что были внутри черепа, отвалились, оставляя на лице и шее мокрые красные дорожки. А на подножку пикапа шлепнулся грубый треугольник кости с волосами.

Там, где только что был затылок Харли, торчал рычаг переключения, с эмблемой из хрома и пластика в липком подобии паутины.

– Че-орт!

Вместе с выпитым эта тошнотворная картина выбила у приятеля всю почву из-под ног. Он грузно опустился на землю, глядя на то, что сталось с Харли, и слыша – за миллион миль отсюда – все длящийся надсадный вой клаксона.

* * *

Ветер холодил на щеке влагу, и Майк потер ее одной рукой. Кончики пальцев, когда он на них посмотрел, были вымазаны красным. Это вызвало у него улыбку; руки лишь крепче сжали руль, направляя машину по шоссе. Гнев, взбухший при виде того засранца и припоминании, кто он, вернулся в свое гнездышко под сердцем. Однако воспоминание о порывистой силе, словно вселившейся в его руки, – это осталось.

Все вышло на удивление легко – не сложнее, чем насадить на штакетник дыню. Не нужно было даже задумываться – просто делай, и все тут. У того ублюдка, тупого сукина сына, времени было только на один булькнувший вскрик, прежде чем его нос и рот оказались вмяты в череп.

Вот так с этим сраньем поступать и надо. Майк выпрямил руки, напрягая мышцы плеч. Именно это он собирался проделать со всеми тупыми ублюдками.

От вдавленной в пол педали «корвет» рванул по хайвею, сглатывая расстояние до города.

* * *

На улице уже стемнело, и пришлось включить на столе лампу. Энн сидела, подперев подбородок рукой и прижав к губам костяшку мизинца. Позади были двадцать страниц учебника по анатомии; если продолжать в том же духе, то, возможно, к полуночи можно будет добраться до раздела неврологии.

Было слышно, как мать собирает малышню, пытаясь разместить ее за обеденным столом на кухне трейлера.

– Энни, – позвала она в дверь спальни, – ужинать будешь?

– Нет! – отозвалась Энн, не отрывая глаз от учебника. – Потом, сама.

На углу стола лежало яблоко и стоял пакетик йогурта. Это, плюс пара вылазок за растворимым кофе, помогало дюжить. Было тихо, во всяком случае, настолько, насколько может быть внутри трейлера – иногда, когда вся детвора принималась носиться, внутри жилья дрожал пол. Сейчас позади себя Энн услышала всплеск.

Она обернулась. Круг от настольной лампы до прикроватной тумбочки не достигал. Были только видны темные мелкие очертания рыбешки Дута, плавающей взад-вперед в чаше. В неосвещенном углу комнаты вода была почти такой же темной.

Может, рыбка голодна? Энн призадумалась, что с этим делать. Наверно, через какое-то время надо будет сходить на кухню и собрать там хлебных крошек, которые бросить в чашу. Но едят ли их тропические рыбы? Им, наверное, больше по нраву битые мухи и всякое такое?

Склонясь над учебником анатомии, Энн сложила руки на столе. В конце концов, эта тропическая шелупонь принадлежит Дуту; и если она разок пропустит кормежку, перед тем как вернуться к хозяину, то это не Энн вина. За мыслями она даже не расслышала следующего быстрого всплеска из угла комнаты.

Рыбка в темной чаше без устали плавала взад-вперед, задевая стекло ртом при повороте хвостом.

Вода стала темнее, когда из жабр рыбки засочилась кровь, образуя разводы, которые растворялись позади нее черными вензелями.

20

Темноту пронизывала река огней автострады. Было уже за полночь, когда Майк добрался до окраин города. При выезде на межштатную автомагистраль ему пришлось сбавить скорость, чтобы не подцепить себе на хвост дорожных копов. Непосредственно сейчас связываться с полицией ему не хотелось: слишком много дел, о которых нужно позаботиться в первую очередь. Потребовалось реальное усилие воли, чтобы удержаться от вдавливания педали в пол.

Забирая вправо, он начал лавировать с полосы на полосу. Автострада делала изгиб в сам город. Убрав «корвет» с передачи, он на нейтральной подъехал к светофору, а с зеленым повел машину одной рукой, второй зачесывая назад волосы.

Ладонь он то сгибал в кулак, то разжимал, чувствуя, как славно напрягаются мышцы. Все работало идеально. Он улыбнулся, сжав кулак по максимуму.

Кое-кого его появление сильно удивит. От этой мысли уголки его губ приподнялись в улыбке. Удивит преизрядно – ему уже не терпелось увидеть выражение их лиц.

* * *

Стук в квартирную дверь вырвал Чарли из дремоты.

Щурясь, он поднял голову. Телевизор показывал Хамфри Богарта, похожего в подсветке то ли на фею, то ли на вампира, пускающего сигаретные дымы на пару с Лорен Бэколл^[28]. Но их двоих рядом с дверью не находилось, так что и стук издавали не они. Должно быть, это происходило здесь, в реальном мире.

Он повернул запястье, глядя на часы. Еще нет даже часа ночи, так что это не Айч. Тот отправился в «Уайт Игл» на «Paul DeLay Band» – верный знак, что раньше чем к утру он не объявится. У него сейчас там любовь-морковь с одной из барменш. И оттуда они наверняка поедут к ней домой. По твердому убеждению Айча, никогда не следует приводить посторонних – особенно женщин – туда, где они могут увидеть что-нибудь, чего им знать необязательно. Кто знает, не водит ли какая-то из них шашни заодно и с копом.

Кроме того, у Айча имелся свой ключ, чтобы войти. Так что это был кто-то нежданный, что никогда не сулит хороших новостей. Чарли пробудился полностью, а от прилива адреналина волосы у него на руках встали дыбом, когда тот, уж кто он там был, постучал снова.

Чарли поднялся с дивана и крадучись приблизился к двери. А посмотрев в глазок, увидел лицо, которое ему оттуда улыбалось. Он чуть не обделался, когда увидел, кто это.

– Эй, да брось ты, – приглушенно донеслось из-за двери. – Я знаю, что дома кто-то есть.

Чарли приоткрыл дверь на пол-ладони, предварительно взяв ее на цепочку.

– Привет, Чарли. – Майк посмотрел на него через щель и подмигнул. – Ничего, если я войду?

«Ёшь твою медь!» Чарли не мог в это поверить. Парень просто стоял там, живее всех живых. И склабился.

– Глянь. – Майк демонстративно показал руки. – Я чист. – Он похлопал себя по джинсам. – На мне ничего нет. Ну давай же, – подначивал он. – Просто впусти меня, и мы чуток поговорим, ладно? Ты бы знал, какой долгий путь я проделал только затем, чтобы поздороваться.

Его улыбка сделалась шире.

Как во сне, Чарли снял цепочку и распахнул дверь. Он отступил назад, бдительно соблюдая дистанцию, когда Майк вошел внутрь и закрыл дверь за собой.

– Ну как поживаешь, Чарли?

Чарли тупо пожал плечами. Его мысли все еще отскакивали от стенок черепа, просто от вида стоящего перед ним Майка. Надо же. Охренеть. Стоит и выглядит бодрым, даже поздоровевшим, а не истекающей кровью развалиной. Впечатление такое, что это даже какой-то другой Майк, а не тот, которого они выбросили в глуши. Единственным признаком того, что это все же не так и что это действительно он, была зеленая рубашка с короткими рукавами, из тех, что носят врачи в больницах. С пришитым к нагрудному карману именем. Это было как раз то, во что был одет Майк, когда они потащили его с собой на прогулку. И эта рубашка на нем выглядела потрепанной: зеленая ткань в паре мест порвана и измазана чем-то вроде старой засохлой крови. Низ одной джинсовой штанины, тоже порванной, болтался, демонстрируя грязно-желтый цвет заживающего под ней синяка.

Майк оглядел квартиру.

– А Айча что, нет? Я‐то надеялся, ребята, увидеть вас обоих.

Чарли стоял у него за спиной, чувствуя, как на шее проступает холодный пот.

– Он это... Ушел.

– Правда? – Майк посмотрел на него через плечо. – Видимо, по делишкам?

Чарли покачал головой:

– Нет... просто. Вышел.

Майк кивнул и с усмешкой в прищуренных глазах прошелся по квартире. По пути он взял пульт от телевизора и потыкал каналы – повтор Боба Ньюхарта, «Препарейшн Эйч», рекламный ролик автомобилей, снятый в блестяще мрачных тонах, – а затем выключил. Экран стал безжизненно-серым. Майк плюхнулся в одно из кресел сбоку от дивана.

– Эй. Да успокойся ты, ради бога. – Улыбка изогнулась в сторону Чарли. – Что ты так переживаешь? Ну? Мы ведь все здесь друзья, разве нет?

Чарли ничего не сказал. Он недоумевал, о чем он, черт возьми, думал – если вообще шевелил мозгами, – когда впускал этого парня внутрь. В задней спальне лежал пистолет – гнусный «даймондбэк» Айча, – но до него сейчас далеко. Что-то в том, как Майк на него смотрел, заставляло Чарли нервничать даже насчет попытки сходить за пистолетом.

Майк по-прежнему с показной невозмутимостью сидел, положив локти на подлокотники кресла.

– Там в холодильнике, наверно, есть пивко? – с бесцеремонным любопытством спросил он. – Я помню, оно там обычно водилось. Почему б тебе не сходить, принести парочку, тебе и мне? Может, тогда ты расслабишься.

Чарли утащился на кухню (все что угодно, лишь бы избавиться от этой улыбки), после чего вернулся с двумя охлажденными бутылками, уже открытыми. Одну он протянул Майку.

Запрокинув голову, Майк сделал несколько крупных глотков и опустил бутылку, сжав в кулаке вспотевшую этикетку.

– Уфф. А ты все еще какой-то взбудораженный, – небрежно заметил он. – Я‐то думал, ты будешь рад меня видеть. Старые друзья, всякое такое. Партнеры по бизнесу. – Улыбка стала лукавой. – Может быть... Может, ты просто слегка удивлен?

Чарли предусмотрительно сел в самый дальний угол дивана.

– Что ж, уработали мы тебя как следует, – выдавил он. Какой все-таки вздор – сидеть сейчас и разговаривать об этом. Он пригубил свое пиво и издал фальшивый смешок. – Мне, по крайней мере, так показалось.

– Вот те раз. – Майк обиженно повел плечами. – Почему бы нам не оставить прошлое в прошлом? Я даже могу понять, почему вы, ребята, были из-за меня немного расстроены. – Он подался вперед, большим пальцем поглаживая горлышко бутылки. – Просто иногда в бизнесе так бывает. Дерьмовые мелочи случаются, только и всего. Но ведь нет причин, по которым мы не могли бы оставаться друзьями? Может, даже продолжить так или иначе наш бизнес, а?

Вообще немыслимый вздор. Просто сюр.

– Да, конечно...

– Да уж. Конечно, – хрипловато выговорил Майк, показывая в улыбке зубы. – Ведь я так или иначе знаю, что могу вам доверять, ребята. Разве нет? Если возникает какая-то проблемка, мы всегда можем ее сообща уладить. Не парясь. – Костяшки его пальцев на бутылке побелели. Лицо стало жестче, зубы скрипнули. – Вы ведь давали своему другу шанс все объяснить, не так ли? Вместо того чтобы просто звездануть его по башке и бросить где-нибудь подыхать. Вы ведь с Айчем на такое не способны, правда? – Его голос стал острым, как лезвие ножа. – Я имею в виду, не способны сейчас...

Бутылка в руке Майка вдруг лопнула осколками, коричневое стекло вонзилось в центр кулака. По запястью стекала пена с красными прожилками.

Чарли почувствовал, как спина у него вжимается в диван, а ноги сами отодвигаются от человека, сидящего напротив. Он таращился на Майка, который сидел с опущенной головой и сгорбленными плечами, смахивая на ковер осколки стекла, пивную пену и обрывки этикетки. С кончиков его пальцев капала кровь.

– Господи Иисусе... – слова застряли у Чарли в горле.

Майк поднял голову. Теперь он не улыбался. Его глаза были мокрыми и красными.

Краснота переливалась через край и стекала по щеке вроде слезы, высеченной бритвой. Позвоночник Чарли чиркнула искра, вызванная видом кровоточащих глаз Майка, и он вскочил с дивана. Бутылка, которую он держал, стукнулась об пол и покатилась, расплескивая пиво.

Ему удалось обогнуть диван и подбежать к входной двери квартиры. Его руки уже тянулись к ручке...

Сзади его за шею ухватила рука Майка с ее красной ладонью. Удар, вызванный толчком Майка со стула – прыжок животного, по-звериному гибкий и длинный, – сбил их обоих с ног. От удара об пол у Чарли отшибло дыхание.

Все, чего он хотел, это убраться подальше от личины, что сейчас напоминала когтистую маску, кровавые дорожки на щеках которой смешивались на горле. Чарли перевернулся на плечо, и рука Майка скользнула по его шее. Он взбросил руки, стараясь оттолкнуть эту красную харю.

Ярость Майка тяжко взбухала; губы раздвинулись, обнажая зубы. Кровь не просто текла из глаз, но и сочилась из пор; Чарли чувствовал, как она распускается под его собственными напряженными руками.

Рука, в израненной ладони которой все еще остро поблескивал осколок стекла, потянулась вверх и вцепилась Чарли в лицо. Большой палец притиснулся к его зубам, перемычка между первыми двумя плотно прилегла к ноздрям. Чарли отчаянно пытался продыхнуть, чувствуя, как осколок стекла рассекает ему нижнюю губу.

Рука напряглась, кончики пальцев сжались. Он держал обе свои руки на запястье Майка, но не мог его согнуть.

Челюсть хрустнула, сустав разошелся под нажимом большого пальца Майка. Острая боль пронзила центр головы, прошив верхнюю часть черепа.

Слепая личина нависала над ним, скользкие красные нити свисали из глаз, изливаясь на его собственные. Шипение вырывалось из-за намертво сжатых зубов.

У Чарли была разодрана щека; кожа порвалась под ногтем большого пальца Майка. Чувствовалось, как сломался коренной зуб и кровь хлынула из лунки в тот момент, как большой палец прижался к его нёбу.

Боль звенела и жгла. Чужого лица над собой Чарли видеть больше не мог; оно скрылось за красной пеленой, застлавшей его собственные глаза.

Еще один ломающийся звук: хрупнула кость. Он не мог больше дышать. Багровый всплеск, агония превратилась в нечто черное, поглощающее.

Последнее, что он почувствовал – помимо адской муки, помимо красного, что затопляло ему мозг, – последнее, что он ощутил, была чужая рука; кончики пальцев, сходящихся вместе; кулак, сжимающий осколки кости и дрожащую мякоть.

* * *

Рука все равно что раздавила яйцо. Майк отшатнулся назад и нетвердо встал, приходя в равновесие. В голове все еще плыло, сердце билось с бешеной, неистовой силой.

Он дернул плечом и протер один глаз. Ресницы были липкими от крови, но видеть было можно. Он посмотрел на свою руку – ту, которой схватил Чарли за лицо, – и увидел густое, начинающее спекаться месиво с вкраплениями костей. Вся эта мерзкая жижа, когда он ее отер, размазалась спереди по рубашке. Майк стянул рубашку через голову и вытер ею лицо. От сырого запаха пота и крови перехватило дыхание. За несколько секунд рубашка напиталась красным. А внизу возле его ног лежал труп Чарли.

Руки были раскинуты ладонями вверх, пальцы скрючены. Они тоже были в красных пятнах от борьбы и толчков в лицо Майку.

А лицо... Теперь у Чарли его не было. Самым крупным оставшимся куском был осколок челюстной кости, торчащий из кровавой каши. А от линии лба и до полоски кожи, свисающей над неровным отверстием трахеи, пузырилась багровая масса, которая сейчас растекалась и впитывалась в ковер.

Майк закрыл глаза, расслабленно покачиваясь и чувствуя, как адреналин оттекает от рук. Были там и другие, более сильные потоки, что бурлили внутри. Гнев улегся, но воспоминание осталось.

Он улыбнулся, давая своему дыханию замедлиться, а сердцу собраться с силами.

Рубашку – теперь уже похожую на мокрую тряпку – он небрежно бросил Чарли на живот. Оставшуюся кровь можно будет смыть в ванной. А из шкафа в спальне взять свежую рубашку. Он отвернулся от безликого манекена на полу и направился вглубь квартиры, оставляя красные следы, которые с каждым шагом становились все светлей и прозрачней.

21

Почему-то ему казалось, что она выглядела по-другому. Подперев щеку рукой, Дут лежал на боку и задумчиво смотрел на нее. А может, он вообще об этом не думал; просто так случилось, и все. Лунный свет, проникающий сквозь оконные щели, окрашивал ее кожу в серебристо-загадочный цвет. Она медленно и неслышно дышала, закрыв глаза. Может, он ожидал, если вообще об этом думал, что ее груди будут больше. Судя по тому, как она одевалась, любой бы так и подумал. Но они были как у ребенка; можно накрыть одну из них ладонью, и мягкая округлость снизу упрется в подушечку его большого пальца. Он протянул руку и натянул на них край одеяла. Ночной воздух становился холодным.

Когда он убирал с ее лба прядку волос, она открыла глаза. Сонно улыбнулась и теснее прижалась к нему.

– Когда я впервые тебя увидал...

Он не был уверен, слышит ли она его. Выглядела она так, словно снова погрузилась в сон, прижав одну руку к его обнаженной груди.

– Когда ты вошла в дом, – прошептал он, – и спросила про меня, я никого подобного тебе просто не встречал. Никогда. Так, чтобы по-настоящему. Ты была такой... как из видео «ZZ Top».

Он сказал это вроде как в шутку, хотя это было правдой. Наверное, она все-таки не спала, потому что на ее лице снова проявилась улыбка.

Линди подняла на него глаза.

– Как приятно. – Она подняла голову и поцеловала его. – Ты тоже милый.

Они лежали рядом, и ночь струилась мимо них. Дут проснулся – даже непонятно, проспал ли он хоть больше минуты, – и увидел, что лунный свет изменил свой угол наклона. Теперь он падал в нескольких дюймах от него и спящей женщины, на открытый чемодан. Яркие предметы внутри – шприцы, ампулы, пластиковые цилиндрики с капсулами – тускловато светились.

Он высвободил руку из-под веса Линди, потянулся и опустил крышку чемоданчика, мягко, не издав ни звука. И оттолкнул его подальше, в темноту, где его не видать.

* * *

Старик шагал по холмам, ступая среди ночного простора неторопливо и уверенно. Вокруг бродили и другие существа – одни чуть дальше вытянутой руки, другие ниже и даже совсем низко, в черных ущелинах. Их красные глаза казались огоньками угасающего костра, плывущими параллельно земле.

С вершины хребта Нелдер посмотрел вниз. В свете луны и звезд здание отливало таинственной голубизной. Внутри его он мог ощущать живых существ, погруженных в сон или невнятно бормочущих в плену своих сновидений. Те, кто спал, кого оставили там... Они не знали.

А еще один – тот, что из крови и тьмы... Старик поднял лицо, вдыхая холодноватый разреженный воздух. Он мог сказать, чувствовал на вкус, что тот, другой, исчез.

Но он вернется.

Безмолвные животные крадучись спускались по склону холма. Нелдер смотрел, как они переныривают из тени в тень.

* * *

Вся одежда Айча провоняла сигаретным дымом, и это выводило его из себя. Пожалуй, единственное, что раздражало его в светских выходах, – это когда идешь послушать музыку, а возвращаешься, смердя как пепельница. И даже если в заведении предусмотрена пара столиков для некурящих (как будто от них есть прок в синих клубах дыма, висящих под потолком кучевыми облаками), то какой-нибудь засранец непременно начнет закуривать прямо у твоего локтя. А когда ты его просишь – вежливо, с почтением – временно свое занятие отложить, то засранец таращит на тебя глаза и ведет себя так, будто ты только что попросил его оттяпать свою долбаную башку и поднести ее тебе на тарелочке.

Пару раз он выводил таких мудлонов пообсуждать вопрос на свежем воздухе, но бармены в конце концов попросили его уняться; надзорные органы могли лишить заведение лицензии на спиртное за неумение контролировать порядок, к тому же любое заведение не красит, когда у него снаружи крутятся мигалки скорой, а парамедики отскребают кого-то от асфальта стоянки. Поэтому сейчас Айч просто терпел и старался держаться поближе к открытой двери, куда нет-нет да проникали струйки свежего воздуха.

Уже всходило, пригревая спину, солнце, когда Айч достал ключ от квартиры и отпер дверь. Шагнул внутрь, захлопнул ее за собой. А когда нажал на выключатель и расширенными глазами вобрал в себя то, что там на ковре, то невольно попятился.

– Проклятье!

Опасливо вслушиваясь, он оглядел квартиру. Вроде никого.

В тишине Айч осторожно обступил метровую лужу крови и ту колоду с изуродованным лицом. Сбоку от камина стояла кованая кочерга; он схватил ее и ткнул дверь спальни.

Опять никого. Вся квартира казалась пустой – теперь в ней не было даже этого бедного ублюдка Чарли. Однако Айч все равно вытащил из ящика комода «даймондбэк» и держал его начеку, проверяя шкафы и ванную.

В гостиной он включил стерео и вставил в деку кассету. Хриплый, стонущий голос Хаулин Вулфа заполнил пространство, тяжелое человеческое присутствие поползло по стенам. Айч стоял по центру ковра, прислушиваясь. Трека он не узнавал; слова почему-то утратили всякий смысл, словно были уже не на английском, а просто завыванием и стонами; злобным горем животного.

Тут наружу прорвался его собственный гнев. Пяткой ладони он хлопнул по кнопке извлечения и выхватил заряженную туда кассету. Что-то зацепилось за край механизма; вслед за кинутой через всю комнату кассетой полетел серпантин блесткой коричневой ленты. Тишина ощутимо давила на уши.

Айч плюхнулся на диван, руку с пистолетом свесив через подлокотник. Вспышка гнева начала уже остывать. С этого ракурса были видны только ноги неживого Чарли. Уже не так плохо.

Через пару минут Айч снова встал и подошел на это дело посмотреть. От первого взгляда, от потрясения, внутри все перевернулось. Стоя на краю пропитанного кровью участка ковра, он изогнул шею, чтобы лучше видеть.

Смотрелось так, будто кто-то, вооруженный молотком и зубилом, расковырял всю переднюю часть черепа сукиного сына. Из красного месива торчали обломки костей.

А на живот Чарли было накинуто что-то, похожее на тряпку.

Айч наклонился и воспользовался стволом «даймондбэка», чтобы ее поднять.

Кажется, рубаха; ткань порвана; незапятнанным осталось ровно столько, чтобы различить: когда-то она была зеленой. Айч подвесил ее на стволе перед собой, изучая. Без воротника, с короткими рукавами; роба больничного персонала. А к нагрудному карману еще и пришита бирка с именем. Тот, кто угрохал Чарли, с тем же успехом мог бы подписать свою работу жирным фломастером.

Имя на бирке Айчу даже не нужно было читать. Он бросил эту кровавую тряпку и вернулся в спальню. Из того же ящика, где хранился «даймондбэк», он достал конверт с полароидными снимками. Под верхним фото (откинувшийся на спинку сиденья чернокожий паренек без половины башки) он нашел то, что искал.

На снимке виднелась сухая бурая почва и спутанные желтоватые травы в углу. А прямо в центре лицо Майка в синяках и ссадинах. Снимок захватил верхнюю треть рубашки; на ней виднелась бирка с именем и прорехи на зеленой ткани.

Стоя у открытого ящика и разглядывая «полароид», Айч кивнул сам себе. Он не знал, как ублюдок все это провернул – как он все еще жив, – но надо отдать ему должное. Подобная хрень вызывала у Айча восхищение.

Через плечо он оглянулся на дверной проем спальни. Там виднелась одна из вытянутых рук Чарли. Айч поводил снимком по пальцам другой руки.

И покачал головой. Хотя лично Майк мог этого и не делать. К этому просто не было посыла.

* * *

К тому времени, как Майк вернулся к старой клинике, уже близилось утро, первые лучи которого показались из-за холмов. Еще с дороги он заметил мотоцикл Дута, припаркованный перед зданием. Мотор Майк заглушил, как только сделал поворот, и дальше подкатывал бесшумно, используя инерцию автомобиля.

Они его не услышали. Оба все еще спали, завернувшись в одеяла и в объятиях друг друга. Он стоял в дверях, молча их созерцая. А затем отступил назад и бесшумно вставил на место доски.

Осторожно спускаясь с веранды, он улыбался.

Приятно быть правым во всем. Предугадывать, что и как должно сложиться. Для начала, быть правым насчет нее – ну да это понятно, у нее выше пупка мозгов нет. Но паренек... «Мелкий гаденыш». Проходя вдоль фасада здания к сгоревшему крылу, он делал все, чтобы не прыснуть смехом. Оказавшись снова внутри, возле каменной ванны он опустился на колени и с поворотом головы вслушался. Линди и паренек по-прежнему доверчиво спали – он это знал. Мог это сказать наверняка: с каких-то пор его слух обострился, улавливая каждое, даже самое слабое, шевеление в воздухе.

Они не знали. Еще бы, друг у друга-то в руках. Да еще после соития. Таким, как они, этого было достаточно.

Он повернул кран, из которого потекла темная струйка. Вначале совсем тоненькая, затем потолще, разбрызгиваясь по камню внизу. Он подставил под струю ладони. В скудном свете выложенной кафелем комнаты вода блестела и словно танцевала на его запястьях.

В горло она скользнула бесформенным живым существом, и он, запрокинув голову, стал пить из сведенных ладоней.

Коленопреклоненный, с закрытыми глазами, он начал раскачиваться как в трансе. С дрожащих губ срывался тихий напевный звук.

Это было нечто большее, чем любовь. Это было причастие.

22

Чтобы она не отстранялась, он удерживал ее за руки.

– Ну давай же! – с жаром убеждал Дут.

Они стояли на коленях поверх мятых одеял, лицом друг к другу.

– Можно ведь просто уйти. Необязательно все время околачиваться здесь. – Он приопустил лицо, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Мы ведь не на привязи. Тебе необязательно оставаться... с ним.

Она тряхнула головой, отбросив с глаз волосы. В ее пристальном взгляде закипал угрюмый гнев.

– Да? По-твоему, это так просто? – Линди издала колкий, презрительный смешок. – Ты, наверное, думаешь обо мне заботиться, содержать? Доставать то, что мне нужно?

Она упрямо вырвала свои руки из его хватки. Дернулась вбок, затем снова выпрямилась, поддернув по полу чемодан. Из-под откинутой крышки она достала двойную горсть оранжевых цилиндриков и стеклянных флакончиков.

– Ты собираешься добывать мне это? Да? – Линди поднесла их к лицу Дута. – То, как может Майк...

Он выбил эту цветную дребедень из ее рук, и та рассыпалась по полу. Один флакон кокнулся о стену, и в углу образовалось мокрое пятно.

– Это дерьмо тебе не нужно.

Линди молча взирала на него. Теперь ее лицо выглядело старым, кожа потускнела и обтянула кости.

– Да что ты знаешь, – устало улыбнулась она наконец. – Что ты, черт возьми, в этом петришь? Ты, глупый мальчугашка. Ты и понятия не имеешь, каково это.

Отвернувшись, она порылась в одеялах, нашла свою сумочку, достала сколько-то денег и впихнула ему в руку.

– На. Сгоняй за едой и всякой там хренью. Выпить что-нибудь прихвати, что ли.

Она опустилась обратно на одеяла, положив голову на руку.

Дут секунду-другую смотрел, а затем смял деньги в кулаке, поднялся на ноги и потопал прочь, чувствуя, как его собственное лицо сводит от гнева. На выходе из здания злость улетучилась, сменившись удивлением. Чего Дут не ожидал, так это увидеть там «корвет». Машина была пуста. Он дотронулся до капота: холодный. Значит, стоит уже какое-то время.

Так что Майк должен быть где-то неподалеку. Кулаки у Дута нервно сжались, когда он из-за корпуса «корвета» вышел на открытое место. «Может быть, он нас видел»... Дут медленно повернулся на каблуках, осматриваясь во всех направлениях. Глаза слепило утреннее солнце. На заросших сорняками пустошах и холмах не было никаких признаков стороннего присутствия.

Может, Майк со своей шальной улыбкой любителя дури отправился в горы, повидаться со старым смотрителем Нелдером. Или – Дут наклонил голову, вслушиваясь в любой шорох, – может, он сейчас за зданием, занят ни свет ни заря заплывом в забитом мусором бассейне, который он наполнил чернильной водой.

До слуха ничего не доносилось. Все еще оглядываясь по сторонам, Дут забрался на моцик. Застрекотал мотор, и мотоцикл рванул в направлении дороги.

* * *

Она подняла лицо от раскрытой книги. Моргнула, проглотив кислый привкус во рту, и оглядела свою спальню. Сквозь занавески косо струился утренний свет. Энн обеими руками потерла глаза, протянула руку и выключила настольную лампу.

Мозг все еще туманила дымка сна. С глубоким вдохом Энн повела головой из стороны в сторону и, вытянув руки над головой, почувствовала, как позвоночник ме-едленно расклинивается. Вот так заснуть, вырубившись за столом – это с ней было не в первый раз, и всегда тело как бы занемевало. Может, принять долгий горячий душ – если ванная не забита малышней или не занята матерью, которая в это время собирается на работу; подлезть под струи на полном напоре и стоять, блаженствуя; не самый худший вариант побудки.

Что-то было не так. Энн медленно повернулась, в груди потянуло тревожным холодком. Душ, ванная... Она прислушалась, пытаясь уловить сквозь стенки трейлера, есть ли там уже кто-нибудь – звук бегущей воды, плесканье. Но ничего этого не было – только тишина. Энн посмотрела на кровать и тумбочку рядом с ней. Дневного света в комнате теперь было достаточно, чтобы разглядеть стоящую там стеклянную чашу. Темная вода в ней была совершенно неподвижна. Внутри ничего не шевелилось.

Она подошла к миске и наклонилась заглянуть в нее. Вода стала более мутной, с красноватым оттенком. В ней мелким овалом висела рыбка, медленно дрейфуя.

Вода липла к пальцам, когда Энн, протянув руку, вытаскивала рыбку. Она лежала у нее на ладони неподвижно. Блестко-розовый цвет стал пепельным, из-под жабр сочилась густая черная субстанция.

Свободной рукой она снова включила настольную лампу и подставила рыбку под нее, чтобы лучше разглядеть. Горло стиснул внезапный рвотный позыв: от тварюшки исходил запах серы, теперь еще более гнусный, будто смешанный с чем-то гнилостным. По руке до локтя стекала темная вода, смешанная с красным. Рыбка зашевелилась, внезапно дернувшись и конвульсивно согнувшись у нее на ладони. От испуга рука вздрогнула, и рыбка упала на стол, прямо на желтый блокнот Энн.

На бумагу расширяющимся кругом просачивалась разбавленная водой кровь. Рыбешка напряженно дрожала. Энн протянула руку и дотронулась до нее указательным пальцем. Серая кожа вздулась, словно надувающийся воздушный шар. Вот она лопнула, и внутри запульсировало красное вещество – волдырь, лопнувший под давлением. Энн отдернула палец, видя на кончике красное мокрое пятнышко. Она не могла дышать: смрад наполнял рот и горло, в то время как существо на ее глазах расползалось на части. Круглый крошечный рот раскрылся, извергая еще больше чего-то красного. Кожа распалась окончательно, и внутри пульсировали крохотные органы; в последнем спазме изгибался позвоночник.

Когда рыбка перестала шевелиться, на столе не оставалось ничего, кроме красного неровного пятна с несколькими яркими чешуйками. К краю стола побежала струйка крови и закапала вниз.

* * *

Перед домом стоял пожилой мужик и поливал газоны. Должно быть, старший по дому. Он наблюдал, как Айч стучит в дверь Линди.

Никакого ответа. Айч постучал снова, громче.

– Ее там нет.

Айч обернулся, оглядывая пожилого.

– Ты не знаешь, куда она пошла?

Тот пожал плечами, наблюдая, как струя из шланга плещет на тротуар.

– Спроси чего полегче, – проворчал он мрачным голосом. – На днях шел мимо, гляжу – дверь у нее открыта настежь, внутри кавардак. И машины тоже поблизости нет.

– Ну понял, – кивнул Айч, доставая ключи от машины. – Спасибо.

Примерно этого он и ожидал. Каким-то образом Майк с ней связался. Вероятно, прямо сейчас она где-то с ним.

Когда он уходил, управляющий крикнул ему вслед:

– Если найдешь, передай, что внесенного депозита за уборку ей не видать!

Айч улыбнулся. Это, пожалуй, будет для нее наименьшей из забот.

* * *

Почти весь день он провел, валяясь на кровати и глядя в потолок. Деньги, которые Линди сунула ему в руку, так и лежали скомканными на тумбочке.

Пару раз принимался звонить телефон, а затем кто-то стучал в дверь, но Дут не подошел и не открыл. Кто бы там ни ломился, катитесь к черту. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Как будто выеденным изнутри – такое вот чувство.

Только когда свет в спальне начал тускнеть, он сбросил с кровати ноги и сел. Взгляд остановился на скомканных купюрах. Надо, пожалуй, что-нибудь на них купить и отвезти им. Пускай сами разбираются со своими личностными, язви их, проблемами.

«Ты здесь вообще не при делах – так в чем твоя проблема, дебил?» Радуйся хотя бы этому. А не изводи себя тем, что она не унеслась с тобой в закат. На что они, в самом деле, могли рассчитывать? Сбежать в Рино и там пожениться – так, что ли? Вставая, он язвительно покачал головой. Вот же кретин. Деньги он сунул в карман джинсов и направился к двери.

Спустя десять минут он разгуливал по «Севен-Элевен», уже навьюченный всякой всячиной. Банки с супом, тушенка, пластиковые бутылки с минералкой – Дут не мог придумать, чего бы взять еще. Разве что еще немного пепси. Он направился к холодильнику в задней части магазина и, взяв пару бутылей, сунул их под мышку.

– Эй, Дут!

Гарза и пара пыхальщиков, что тогда зависали у него после вечеринки. Сейчас они слонялись возле стойки с журналами, высматривая бесплатные сиськи. По харе Гарзы расплывалась косая ухмылка.

– Ну как там твоя телка?

Дут остановился возле прохода и посмотрел на него:

– Ты о чем?

Теперь ухмылялась уже вся троица.

– А то ты сам не знаешь, – замаслился Гарза, опуская экземпляр «Пентхауса», который держал в руках. – Та чумовая чикса, которую ты упрятал подальше. Бьюсь об заклад, она насасывает что тот пылесос...

Двое других прыснули от смеха. Мысль о том, что кто-то вроде Дута может пользоваться успехом у глянцевых шикарных девах вроде той, что как видение возникла в дверях и спросила насчет него, видимо, вызывала у них глумливую зависть. Понятно, что ничего из ими сказанного на деле не происходило (по крайней мере, того, что сказал Гарза). Но видно, они уже все для себя навоображали.

– Эй...

– Чего? – гнило усмехнулся Гарза.

– Погоди, – сказал Дут, – я сейчас.

Он подошел к кассе и выложил на прилавок бутылки и банки. Парень за прилавком ковырял ногтем в зубах. До того, что происходит, ему не было никакого дела: магазин-то не его. Дут вернулся к стойке с журналами.

– Ну что, дружок. Поговорим?

Ухмылка с физиономии Гарзы сошла. Что-то в глазах Дута заставило его сделать боязливый шаг назад. Но Дут уже схватил его сзади за шею.

– Дай-ка я тебя угощу.

И Дут саданул Гарзу кулаком в живот. Тот согнулся пополам, и удар по дуге пришелся ему прямо в подбородок. Судорожно вздрыгнув руками, он отлетел и грянулся на пол, смахнув по инерции с полки несколько журналов.

– Бли-ин...

Приятели Гарзы выпученно уставились на дружка, распростертого на линолеумном полу с раскрытым на груди разворотом «Pet of the Month» (подбритая киска во всю страницу). Переведя глаза на Дута, они попятились к двери и, выбравшись наружу, дали деру через автостоянку.

Кассир уже все посчитал и разложил по пакетам. Дут пошел обратно к кассе, доставая из кармана джинсов деньги.

* * *

Он устанавливал на багажнике сумку, когда снова послышался частый стук бегущих ног, на этот раз близящийся к нему. Подняв глаза, он увидел Энн.

– Дут, ты где был? – схватив его за руку, срывающимся от одышки голосом выдохнула она. – Я с ног сбилась, везде тебя ищу! – Она убрала волосы со своего раскрасневшегося лица. – Нам нужно поговорить.

Закончив затягивать поверх сумки шнур, соединяя крючки вместе, Дут выдернул свою руку из ее хватки.

– Нет у меня времени на разговоры.

Она снова схватила его – обеими руками, разворачивая лицом к себе.

– Я про ту воду, которую ты мне показывал. – Ее лицо все еще рдело от беготни и поисков. Энн посмотрела ему в глаза горячим растерянным взглядом.

– С ней что-то не то... Она как-то воздействует...

Он оттолкнул ее настолько сильно, что она, пошатнувшись, отступила на пару шагов.

– Кто как не ты говорила, что ни во что это не веришь?

Он забрался на мотоцикл и завел мотор.

– Дут, подожди...

Она побежала следом, но его было уже не догнать. Энн стояла и растерянно смотрела, как мотоцикл разбрасывает гравий, пересекая полосу грунтовки перед выездом на шоссе.

23

Он поднял голову, выходя из плена своего темного сна и видений. Вокруг все тот же пол выложенной плиткой комнаты. Горло и легкие тяготил запах и вкус воды; в висках приглушенно била кровь. Снова та девушка – он видел ее смеющийся рот, влажный и алый как кровь. Кожа ее обнаженной шеи и грудей цвета идеальной, матово просвечивающей слоновой кости была упруго-податливой на ощупь, но без всяких признаков дыхания изнутри. В том сновидении была ночь – огромные холмистые поля за окнами смотровой и очертания гор, поглощающие собою звезды. Животные с красными глазами бродили взад-вперед, с молчаливой пристальностью наблюдая за зданием, вокруг которого рыскали. «Ну же», – поддразнивала девушка, отстраняясь. Она выскользнула из его объятий и поднялась со смотрового стола. Майка душил запах его собственного разгоряченного пота. При этом он наблюдал, как она что-то достает из стенного шкафчика – нет, не синюю стеклянную бутылочку и не хромированный инструмент с острыми краями, а книгу. Фолиант с линованными страницами, исписанными чьим-то плавным почерком. «Видишь?» – Книгу она держала под грудями, и кровяные бутончики сосков находились прямо над белой как плоть бумагой. Он приподнялся на локте. «Смотри. – Она обнажила в улыбке остренькие зубки. – Имеющий глаза да увидит».

Сновидящий. Он проснулся с памятью о ее улыбке, а также о книге, неожиданно прочно засевшей в памяти. Но не словами, что были в ней написаны. А сведениями иного рода.

Майк ладонью провел себе по груди. Взятая из шкафа Айча рубашка была все еще мокрой в тех местах, куда выливалась вода, когда он пил ее пригоршнями. Белая ткань с размывом кляксы, имеющей вид темного соцветия.

Стоя на коленях, он провел рукой по дну каменной ванны, после чего облизал себе пальцы. Вкус распустился на языке и скользнул вниз по горлу.

Он поднял голову и посмотрел в потолок. А через него – на этаж выше. Он уже мог видеть это, ждущее его там. И встал, вытирая руки о бедра.

* * *

Из сна Линди вырвал грохот наверху. Химическая дымка рассеялась от внезапного испуга. Глаза Линди распахнулись; лежа на спине, она испуганно вслушивалась, как что-то наверху со звоном врезалось в пол.

– Майк... что это...

Она стремительно взбежала по лестнице, при этом с каждым ее шагом звуки все нарастали. Сейчас она стояла в дверях смотрового кабинета, оторопело глядя, как Майк все там крушит.

На нее он даже не обернулся. Вместо этого он опрокинул смотровой стол, проведя руками по его хромированному низу в пятнах ржавчины. С маниакальной яростью Майк подлетел к одному из настенных шкафчиков и смахнул с полок стеклянные бутылки, которые полопались на полу; под ногами у Майка заскрежетали осколки.

– Она здесь... – сдавленно бормотал он сквозь стиснутые зубы. – Я знаю, что это...

– Майк...

Он бросил на нее взгляд, полный мутного гнева, в один шаг перемахнул комнату и врезал ладонью так, что Линди отлетела спиной к дверному косяку. Чувствуя, что соскальзывает вниз, она уцепилась руками за стену. В тонком кривом зеркале одной из ножек смотрового стола она увидела свое лицо с красным отпечатком его руки.

Майк уже возобновил свои поиски. Старинный рентгеновский аппарат накренился, а затем с грохотом упал на пол, когда он отпихнул его в сторону. За ним последовал один из аптечных шкафчиков, выдернутый из стены и брошенный вслед.

На секунду Майк приостановился, переводя дыхание. Линди с головой, кружащейся от удара, беспомощно наблюдала, припав спиной к нижней части двери.

В центре пространства, где крепился шкаф, в стену была утоплена ниша. Края грубой штукатурки с обеих сторон были обрамлены деревянными балками здания. Майк шагнул ближе к углублению, прижавшись животом к столешнице внизу. Он сунул туда руку и что-то вытащил. Теперь он держал свою находку обеими руками, глядя на нее сверху вниз.

Он улыбался, когда его поднятый взгляд остановился на Линди так, словно он видел ее впервые. От пота его волосы липли ко лбу и шее.

– Смотри.

Он присел перед ней на корточки, протягивая то, что нашел. Его голос дрожал от волнения.

Во рту Линди ощутила солоноватый вкус соли и поняла, что это кровь. Ее язык порезался о зубы, когда он дал ей пощечину. Она посмотрела вниз и увидела, что в руках у него книга.

Кожаная обложка была потрескавшейся и обожженной, а сверху на ней, выведенное выцветшими позолоченными буквами, виднелось единственное слово: «Реестр».

Майк открыл фолиант, перелистывая страницы, жесткие и пожелтелые от времени, с обугленными краями. Линди был виден перевернутый старомодный почерк с размашистыми завитками. Имена людей, затем какие-то слова и даты – все относящееся к 1890‐м годам.

Палец Майка повел по одной из строк.

– Вот видишь, – пробормотал он голосом, смягченным умилением. – Они записывали то, с чем сюда обращались. – Он коснулся одного из слов. – Их недуги. То, от чего они надеялись излечиться. Помутнения, припадки... – Он поднял голову с этой своей улыбкой. – Женские тягости...

Она сидела неподвижно, стараясь даже не дышать, в то время он листал книгу дальше. Лицо Линди все еще болело, но головокружение понемногу унялось.

В реестр был засунут сложенный листок бумаги – Майк вынул его и бережно развернул; в его руках сухо шуршали коричневатые поверхности.

Он кивнул, удовлетворенно прикрыв глаза.

– Это оно. Она мне сказала...

Линди не понимала, о чем он. То, как он себя ведет... Возникал даже вопрос, можно ли сейчас незаметно выскользнуть из его сферы внимания, выйти в коридор и уйти, уйти от него подальше. Рука потянулась к дверному косяку, делая освобождение на пол-ладони ближе.

Глаза Майка открылись. Он протянул ей развернутый листок бумаги.

– Вот. Взгляни сама.

Листок имел вид рекламной открытки. Верх заполняло название – слово «ТЕРМАЛИН», написанное крупными витиеватыми буквами. А ниже сероватые эстампы в овальчиках, похожие на фотографии, которые Линди, помнится, видела в фотоальбомах своей бабушки. Большая фотография самого здания клиники и фоточки поменьше – комнаты с каменными ваннами и вестибюль, пальмы в горшках, расставленные вокруг чинных, глубоких диванов и кресел.

– Вот. – Палец Майка коснулся бумаги. – Видишь это?

Внизу еще один овал, с мужским лицом. Облачен в белый врачебный халат. Темные волосы с прямым пробором, так что на вид немного моложе, но в целом точь-в‐точь как тот старик, что назвался здешним смотрителем. То же лицо – обтянутый кожей череп. Без темных очков, но с золотой оправой – прямо-таки фамильный портрет.

Палец Майка прошел по надписи под лицом мужчины.

– «Доктор Вильгельм Нельдер», – прочел он вслух. – Основатель и главный врач.

Линди не поняла. Она лишь чувствовала, как внутри Майка расцветает дикая, пугающая радость.

Он забрал листок, сложил его и сунул себе в карман рубашки. А затем кивнул, погруженный в свои мысли, как будто Линди для него больше не существовала.

– Стало быть, так, – выговорил он. – Теперь мне известно.

Он встал и вышел из смотровой, оставив ее согбенной на полу.

* * *

Старик сидел на камне возле своей лачуги – там, где Майк видел его прежде, когда уходил в горы.

Заслышав звук осыпающейся по склону гальки и пыли, он поднял голову. Солнце блеснуло на темных линзах его очков. Когда визитер спустился, он не пошевелился и лишь поднял взгляд на Майка, стоящего перед ним. И на потемневший от времени листок бумаги, который тот ему протянул. Старик на листок взглянул, но не притронулся.

– Оказывается, здесь куда больше, чем ты мне рассказывал. – Майк бросил листок на землю. – О воде. Гораздо больше.

Старик Нелдер пожал плечами, его изможденное лицо сохраняло полную бесстрастность.

– Гораздо больше, чем рассказывают, есть во многом.

Майк ткнул листок носком ботинка. Худощавое лицо в овале как будто подняло на него взгляд.

– Ты прожил до ужаса долго... доктор Нельдер. Если все сложить и посчитать – это сколько ж наберется? Лет под двести? Что-то вроде того. Это много. Непомерно долго, для человеческой жизни. И уж точно долго, чтобы распоряжаться всем этим одному. Себе в усладу.

Старик встал и повернулся к Майку лицом.

– Тебе нужно уходить, причем в самом скором времени. – Изнуренное лицо дрожало едва заметной мелкой дрожью, а кожу подернула еще большая бледность. – Лучше немедленно. Эта вода... – Голос старика взволнованно надломился. – Она действует целительно, но затем все меняется. Я это знаю, ведь я здесь уже очень давно. И знаю, чего ей нужно. – Голос теперь был торопливый, срывающийся. – Она хочет плохого, темного, подобного ей самой. Это заставляло меня совершать ужасные деяния... Толкало на безумства.

Майк пристально, с прищуром смотрел на старика, презрительно кривя уголки губ. Нелдер отвел взгляд. Годы давили ему на старые плечи, сгибая хребет.

– Но это же подвигло меня узнать то, что знает она... – промолвил он теперь уже шепотом. – Здесь все было в крови, и, глядя на меня, они кричали... Вода поддерживала в них жизнь, но они продолжали исходить воплями... Я должен был остановиться. Мне пришлось все прекратить.

Нелдер повернулся и схватил Майка за руку, длинные пальцы с крупными суставами впились в плоть. – Вот почему я поджег клинику. Чтобы покончить со всем этим. Ну а потом, когда все закончилось, когда все исчезло... вся эта скверна, крики... Я был вынужден здесь остаться. Чтобы охранять ее. И чтоб больше никто ее не отыскал. – Старческий голос скрежетнул Майку в лицо. – Я вынужден был остаться и продолжать ее пить, купаться в ней, впускать внутрь себя, давая ей продолжать жить и желать...

В стариковских темных очках Майк видел отражение своего собственного насмешливого лица. «Чушь собачья». Тупой старый хрен; тупой напуганный старый хрен. Майк почувствовал, как внутри у него растет ненасытная ярость.

– Ты боишься, старик. Она сберегала тебе жизнь, но ты состарился и теперь боишься. – Он покачал головой. – А вот я нет.

Он попытался высвободиться из хватки, но руки старика еще крепче вцепились в его предплечье.

– Нет, ты должен уйти! Сейчас же!

Вскипев гневом, Майк ударил старика по лицу тыльной стороной ладони. Нелдер повис на нем; костлявые руки сжались сильнее, чем можно было себе представить. В глазах у Майка побагровело – видимо, это кровь хлынула из глаз, красный пот засочился из пор лица. Вместе с гневом взбухла и его собственная сила, мышцы вздулись под влажной кожей. От следующего удара темные очки Нелдера полетели на землю. Линзы треснули, разбившись о камни.

Сквозь красную занавесь мир едва просматривался, но этого все же хватало. У Нелдера не было глаз; там, где им полагалось находиться, были лишь две глубокие впадины – красные с черным, уходящие в глубь черепа. Что-то влажное шевельнулось в основании тех двух дыр, и тут пронизывающий нелюдской взгляд прожег Майку голову, к тому же месту где-то в центре мозга.

Зубы Майка сжались в попытке оторвать от себя клешни мерзкого упыря. И у того вдруг иссякли силы; казалось, он съежился, стоило Майку сжать костлявые бугры его плеч.

А затем старик попросту распался у него в руках.

Рубашка Нелдера разошлась, обнажив белую впалую грудь. Тугая как барабан кожа лопнула, отслаиваясь от костей. Треснули ребра, вываливая наружу сердце и легкие – мягкие дрожащие массы, подвешенные на желтых сухожилиях.

Кожа рваными лоскутьями свисала с внутренностей, поверх дряблых петель кишок.

Майк ощутил, как пальцы погружаются в тонкую рыхлость кожи. Мокнущая плоть отваливалась, вместе с веретенами мышц рук, что отделялись от плечевых и локтевых суставов. Кости черепа Нелдера продрали лицо, пропоров тугие полосы вокруг рта и глазниц.

Майк отпрянул, брезгливо отбросив эту дохлятину подальше от себя. Та несколько секунд корчилась на земле, при этом от туловища отделялось все больше красных сегментов. Ноги переломились в бедрах и коленях, и из пропитанных кровью брюк торчали изодранные лодыжки. Потом все затихло, и вжалось в пыль слепое красное лицо.

Майк стоял, глядя вниз и делая один глубокий вдох за другим; гнев снова отступал по позвоночнику. Рукавом рубашки получилось вытереть кровь с лица.

В каменной ванне у двери лачуги была вода. Майк опустился на колени, зачерпнул ее руками и влил себе в рот, блаженно ощущая, как сернистый привкус проникает в горло. Он зачерпнул еще несколько раз и пил, запрокидывая голову, а солнце било ему в глаза. А внутри, под сердцем, вода растекалась, просачиваясь в руки и ноги, восстанавливая его всего.

Он вернулся к трупу Нелдера и некоторое время рассматривал его. Затем наклонился и схватил его за запястья с обнажившимися костями и сухожилиями. Когда он поволок труп по земле, руки вытянулись, но не отпали; соединительная ткань натянулась паутиной на ключице и верхних ребрах.

Осторожно, не желая потерять ни одного фрагмента, он потащил красную, перепачканную мертвечину вверх по тропинке через холмы тем же путем, которым пришел.

* * *

Темная вода была скрыта слоем обугленных бревен и прочего мусора, плавающего по ее поверхности. Майк присел на корточки у края бассейна и, подавшись, расчистил свободное пространство, отпихнув мусор от стороны, что выложена плиткой.

Труп Нелдера он опустил в воду. Сначала на глубину ушел череп со слепыми глазницами, затем туловище с болтающимися внутренностями. Изорванные и удлиненные камнями холмов конечности еще какое-то время плавали поверху, но затем и они погрузились в черноту и исчезли.

Майк встал, наблюдая, как обломки снова закрывают поверхность воды. К краю бассейна вела кровавая дорожка – пожалуй, единственный след того, что он только что сделал. Это действительно имело смысл; тут нечего и рассуждать. Он знал, что это именно то, чего хотела бы вода. Старик так долго ей принадлежал, что должен был, безусловно, к ней и вернуться.

Майк улыбнулся. Он был счастлив... когда была счастлива она.

Он посмотрел через плечо. На здание клиники. Там оставалось еще кое-что. Обещанное ему – то, что ему нужно выяснить, познать. Чего не знает больше никто.

Наклонившись, с края бассейна он зачерпнул пригоршню воды и выпил. После чего направился к зданию.

* * *

В темноте мягко дрейфовало то, разорванное. Вода наполнила ему рот и проникла в легкие. Оно утратило плавучесть и пошло вниз; руки колыхались над головой, словно нити водорослей. Его кровь смешалась с водой, и вокруг сердца образовалось непроницаемое облако. Безглазый череп был повернут кверху, навстречу тонким, бледным лучам солнечного света, проникающим через поверхность. Там, наверху, был теперь другой мир, круговорот которого был смещен, а кровь его обитателей аккуратно вплетена в них самих. Ну а этот мир был теперь его. Оно неспешно дрейфовало, и вода ласкала его пах и позвоночник. Дремотный покой. Оно плыло низом и ждало.

* * *

Она на четвереньках ползала по полу вестибюля. Искала раскиданные по всему помещению колбочки и оранжевые цилиндрики и, найдя, совала их обратно в чемодан. С ее стороны это было глупо – Майк стоял, скрестив на груди руки, и за нею наблюдал. Ей бы надо было просто сбежать, если это то, к чему она стремилась. А теперь было уже поздно.

Линди подняла глаза и тут увидела его, стоящего в дверях. Рот у нее приоткрылся, глаза округлились от страха.

– Ты куда-то засобиралась?

Он неторопливо подступал к ней.

Все так же стоя на четвереньках, она всполошенно отодвинулась.

Майк наклонился и что-то поднял с пола; что-то, ею не замеченное. И выставил, чтобы показать.

В одном из лучей света, сеющихся в помещение, блеснул кончик шприца.

– Знаешь, мне кажется, ты слегка переволновалась.

Линди вскочила на ноги и повернулась убежать, но Майк был уже рядом. Схватив за руку, он резко развернул ее лицом к себе.

– Майк... – Она завозилась, силясь вырвать свое запястье из его хватки. – Не на...

Он швырнул ее на пол. Линди растянулась лицом вниз, а он подошел к чемодану и, хозяйски порывшись, что-то там нашел. К Линди он вернулся, протыкая иглой пробку одного из стеклянных флаконов.

– Тебе, я полагаю, нужно что-нибудь для успокоения.

При его приближении она пугливо отпрянула.

– Ну куда ты, – улыбнулся он, притягивая ее за руку к себе. – Ты можешь мне довериться. Я же врач.

И вонзил ей острие в вену на сгибе локтя.

24

То место он нашел достаточно легко – по характерному каменному выступу в нескольких метрах от дороги.

Свой массивный «кадиллак» Айч причалил к обочине, хрустко проехав шинами по гравию. Вылезая из машины, кассетную деку и кондиционер он оставил включенными. Ощутимо придавливал послеполуденный зной, от которого точка дальнего схода с шоссе мерцала серебристым миражом.

Поигрывая в руке солнцезащитными очками, он оглядел окрестность. Такая же блеклая, как и тогда, во время выезда с Чарли. Только теперь Айч был единственным здесь присутствующим.

Носком туфли он шевельнул ногой пыль на обочине. Вот вроде бы следы от шин, частично стертые, и еще один, более широкий след, возможно, от какого-нибудь грузовика. Часть земли обесцветилась, схватившись тонкой корочкой. По всей видимости, это была кровь Майка после того момента, как его выбросили.

Вот, пожалуй, и все. Никаких торчащих из тряпок костей или кусочков кожи, высушенных до состояния шкурки. Айч снова надел очки и направился к машине.

В приятной прохладе салона, прибавив громкость кассеты, он протянул руку и открыл бардачок. Верный «даймондбэк» дремал там на боку, с полностью снаряженным барабаном. Уже один его вид вселял отрадную уверенность.

Айч захлопнул крышку бардачка, выпрямился за рулем и, включив передачу на вторую, вырулил обратно на трассу.

* * *

Стайка юнцов слонялась возле киоска с гамбургерами – заведение еще не выключило своей неоновой вывески, хотя вечер уже поглощал последние лучи дневного света. Через окна на лица лился голубоватый свет от флуоресцентных ламп внутри.

Все отметили взглядами подчаливший «кадиллак» и вышедшего из него Айча. Некоторые с нарочито скучающими лицами сидели на передках своих легковушек и пикапов.

Айч остановился перед ними.

– Я ищу одну молодую особу, – объявил он вслух.

Пара юнцов скабрезно захихикала.

Айчу было все нипочем.

– Ездит на красном «корвете». Может, вы видели ее где-нибудь поблизости?

Один из ребят, у которого на челюсти темнел расползающийся синяк, мрачно кивнул.

– Ну видели.

– Ты знаешь, где она сейчас?

Юный угрюмец ничего не ответил.

Айч достал из кармана бумажник.

– Я, между прочим, готов за это заплатить.

Угрюмец оглянулся на своих друзей, затем снова на Айча.

– Есть там одно заброшенное место. Вон в той стороне. – Он указал на одну из ответвляющихся дорог.

– Что за место? – спросил Айч.

В ответ пожатие плечами.

– Да так... Большое, старое. Раньше там была типа больница или как там ее. Там сейчас все заколочено. – Угрюмец еще немного подумал и добавил: – Там еще сверху надпись, типа название.

Айч вытащил пятерку и протянул парню:

– Держи.

Возвращаясь к машине, он знал, что все ему пялятся вслед.

* * *

Едва завидев то место, он выключил фары. Луна поднялась уже настолько, что была видна полоса дороги.

Здание с вывеской на крыше; вырезанные буквы, но под таким углом, что не прочесть. И темно, просто черный силуэт на фоне холмов.

В лунном свете поблескивал пруд, раскинувшийся у обочины дороги, что ответвлялась от шоссе. В ночном воздухе висел тяжелый запах тухлых яиц. Айч заглушил двигатель. Некоторое время он сидел с опущенным окном, прислушиваясь. А затем достал из бардачка «даймондбэк» и сунул в карман пиджака.

* * *

Он сидел на корточках возле каменных ванн. Раздетый до джинсов, ноги босые – так было комфортнее. В слабом свете, проникающем сквозь обгорелые стены за дверью комнаты, его влажная кожа блестела, словно умащенная маслом. Волосы плотно прилегали к черепу, темные завитки спускались на шею.

Майк поднял голову; из уголков рта стекала струйка воды. Он прислушался, медленно поворачиваясь ухом в сторону уловленного им слабого шума. Там что-то было, двигалось в эту сторону. Не животные с заостренными челюстями и красными глазами, которые всегда блудили где-нибудь поблизости, наблюдая и рыская по каменистым холмам; что-то другое. Или кто-то – он чувствовал запах человеческого пота, не его и не Линди. Значит, какого-то гостя.

И не какого-то, а того самого. Эта мысль заставила его улыбнуться. Он прекрасно понимал, кто это мог быть. Ведь он сам оставил свою визитную карточку – свой след – в качестве приглашения. Айч ни за что не смог бы устоять перед соблазном прийти сюда.

«Отлично». Он провел языком по губам, чувствуя на вкус темную воду, выступавшую там бисеринками. Он ждал этого.

* * *

Пожалуй, надо было взять с собой фонарик. Айч стоял непосредственно в дверном проеме здания (он уже обнаружил, что доски на входе расшатаны) и давал глазам привыкнуть к темноте. Ладонь приятно оттягивал вес «даймондбэка».

Сквозь заколоченные окна проникали косые полосы лунного света. Медленное, неглубокое дыхание Айч заслышал в тот же момент, как увидел лежащую на полу фигуру. По смятому одеялу были рассыпаны светлые волосы.

То, что она в отключке, Айч понял еще до того, как пихнул ее ногой. Линди протяжно застонала – тихий звук, похожий на стон существа, гибнущего в недрах химической пучины. А рядом с безжизненно откинутой рукой лежал шприц, игла которого в сумраке комнаты казалась такой же черной, что и пятнышки на сгибе руки этой девахи.

Айч направил пистолетный ствол на ее лоб. Предугадать результаты можно было уже сейчас: кровь и ошметки по стенам, примерно как у Чарли.

– Майк... – едва шевельнув губами, выдохнула она.

Айч, подняв пистолет, отступил на шаг. На эту шлюшку у него найдется время и попозже. А пока нежелательно, чтобы этот сукин сын получил предупреждение, что по его душу пришли. Айч стал оглядывать темный вестибюль и заметил тусклое свечение, исходящее откуда-то сверху.

На площадке, в полпути вверх по изогнутой лестнице, он выглянул в окно на залитые лунным светом холмы. И отпрянул, вскинув пистолет, когда увидел что-то, ответно смотрящее на него снаружи. Красные глаза, посверкивающие, словно крошечные зеркальца, и черные, похожие на собачьи, силуэты, снующие по камням. Усилием воли Айч расслабил мышцы плеч и рук.

Он добрался до верхней площадки лестницы и окинул взглядом коридор с пронумерованными дверями. Лунный свет лился через окно в конце коридора. Одна из дверей была приоткрыта. Айч стал подбираться туда, прижавшись спиной к стене и подняв на изготовку пистолет.

На той двери, в отличие от других, номера не было, а было лишь окно из матового стекла с частично стертыми позолоченными буквами. Свободной рукой Айч до упора толкнул дверь в комнату, находящуюся за ней.

Какой-то медицинский кабинет. Все здесь выглядело так, как будто в нем имела место драка. На полу блестело битое стекло, а смотровой стол был опрокинут. Айч стоял в дверном проеме, озирая комнату; дуло пистолета следовало за его взглядом.

– Айч... – послышался шепот у него за спиной. Стискивая рукоять «даймондбэка», Айч рывком развернулся. Никого – голос был таким тихим, что ему могло и померещиться. Он отступил обратно к двери, откуда выглянул в коридор.

Что-то шарахнуло его в грудь и плечо, да так быстро, что он не успел отреагировать. Упав и растянувшись на руке, он юзом проехал пару метров по коридору. А перекатившись на спину, увидел, как на него бросается Майк, и синеватый свет из окна блестит на его голом торсе.

Майк спереди схватил Айча за рубашку и вздернул на ноги. Лицо вблизи него исказилось ухмылкой, от которой у Айча струнами натянулись на шее жилы. Майк ударил его о стену раз, затем другой; старинная штукатурка треснула у него за головой и позвоночником. Пистолет вылетел из руки, когда Айч машинально раскинул в стороны руки. Ошеломленный, он услышал, как тот с грохотом улетел в темень дальше по коридору.

– Рад тебя видеть, Айч, – приподнимая, шепнул ему на ухо Майк. – Когда я заходил, тебя не оказалось дома. – Одна из рук Майка отпустила ему плечо и, сжавшись в кулак, саданула в живот. – Умница, что отреагировал на мое сообщение.

Другая рука, прижимавшая Айча к стене, отпустилась, и он грузно рухнул, хватая ртом воздух. Майк схватил его за волосы, поднимая голову кверху, и последовал удар коленом в челюсть.

Айч растянулся на полу. Уголок его окровавленного рта скользнул по мокрому камню. На пределе накренившегося сверху мира он едва различал лицо Майка, его горящие торжеством глаза.

* * *

Ублюдок был немертв, Майк это знал. Он слышал его прерывистое дыхание, видел, как подрагивают веки Айча, как закатываются под ними белки его глаз.

Он протащил сукиного сына вниз по лестнице так, что голова Айча сосчитала каждую ступеньку. И далее наружу, к краю бассейна за строением. Здесь он подхватил Айча под мышки и подтянул его ближе к своему лицу.

Из угла рта Айча сочилась струйка крови. Его глаза медленно обретали осмысленность.

Майк поддерживал его одной рукой, а другой нежно погладил по лицу.

– Айч, – протянул он со зловещей мягкостью. – Вот видишь, я не забываю своих друзей.

Майк выпрямил руку, отпуская его. Айч накренился назад и упал на слой мусора на поверхности воды. Его затылок стукнулся об одно из обугленных бревен. Айч со стоном перекатился на бок; обломки под его весом разошлись, и он наполовину погрузился в темноту. Вода взнялась вверх, о плитки бортиков хлюпнула небольшая волна. Рука Айча – последняя видимая часть его тела – скользнула по дереву и исчезла. Майк отвернулся от бассейна. И тут что-то услышал позади себя. Он оглянулся через плечо.

Там на поверхность с плеском вынырнул Айч, запрокинув голову и исступленно ловя ртом воздух. В попытке удержать тело над водой его руки скребли бортик бассейна. Но едва ему это удалось, как из-под воды появились две красных конечности из освежеванных мышц и сухожилий и обвились ему вокруг шеи. Вот они усилили свою нечеловеческую хватку, оттаскивая Айча назад, и его пальцы стали соскальзывать.

Эта возня приподняла ему грудь над водой, и его руки напряглись, цепляясь за движущиеся обломки. Но поднялась и та нежить, что цеплялась за него; из ее пустых глазниц текла темная жидкость, смешанная с кровью. Теперь Айч видел это – слепую личину, прижатую к его лицу, словно тот безгубый рот прижимался к его губам для поцелуя.

Череп Нелдера в облезлых лоскутьях плоти скалился, утаскивая Айча обратно под воду.

Стоя на краю бассейна, Майк зачарованно наблюдал, как в ходе той судорожной схватки Айч исчезает под поверхностью.

Опустившись на колени, он вглядывался в образовавшуюся небольшую полынью. Там внизу удлиненная тень Нелдера вцепилась Айчу в горло; на поверхности воды вспенились красные пузыри. Костяные ладони раздирали мягкую плоть, и руки Айча медленно поплыли в стороны, разжимая ладони.

По мере того как расползалось красное пятно, вода успокаивалась, пока там снова не воцарились тишь да гладь.

Пораженный, Майк присел на корточки. Одной рукой он потянулся и смахнул несколько мешающих обломков. Бледный труп Айча вращался, опускаясь все ниже; из его горла, распускаясь, вырывалось облако крови. Другой обитатель бассейна отодвинулся.

Голова Нелдера приподнялась над поверхностью воды. Глазницы повернулись к Майку. Он чувствовал, что каким-то непостижимым образом эта нежить может его видеть. Она знала, что он здесь.

– Ты жив, – прошептал Майк. Удивление и неистовая радость полыхнули в его сердце. – Ты по-прежнему жив.

Он зачерпнул немного воды и смотрел, как она стекает по запястью.

– Она поддерживает в тебе жизнь...

Майк протянул руку подальше и провел пальцами по воде, смешанной с кровью Айча. Нежить зашипела и отпрянула от руки Майка.

Вода стекала с кончика локтя. Он приложил ладонь ко рту. Благостный вкус воды мешался с солью.

Он встал с края бассейна. Нежить дрейфовала, и вода плескалась у краев ее глазниц. Лицо-череп повернулось, следя за его движениями.

– Что ж, почтенный коллега Нельдер... – Майк улыбнулся своей фразе. – Это... интересная медицинская разработка. Весьма любопытно.

Он задумчиво кивнул. Мысли с необузданной скоростью проносились в голове.

– Что сейчас нужно, так это... – Он повернулся, глядя на темные очертания клиники. – Да. Именно. – Он покатал на языке густой остаток воды и крови. – Еще ряд экспериментов точно не помешает.

Бросив последний взгляд на бассейн и то, что в нем находилось, он двинулся прочь.

25

Он подхватил ее на руки. Действие дозы начинало ослабевать. Линди очнулась от оцепенения, ее веки затрепетали и открылись. Лицо Майка появилось в фокусе, и она тихонько вскрикнула, слабо упираясь кулачками в его оголенную грудь.

– Тихо, тихо. – Он старался звучать мягко и увещевательно. – Не волнуйся. – Он чмокнул ее в щеку. – Я сделаю так, как лучше.

То, как он говорил и на нее смотрел, пугало ее еще больше. Она тщетно рвалась из его объятий, когда он выносил ее из вестибюля и спускался по каменным ступеням.

– Ну вот.

В скудном лунном свете вокруг кренились кафельные белые стены с инкрустацией черной плесени. Внезапно Майк ее отпустил, и она упала, удивленно ахнув.

Вокруг нее плескалась вода. Ее локоть ударился о край ванны, послав вверх по руке резкий электрический разряд. Темная вода плескалась по бортам, а затем снова в лицо, удушая своим сернистым запахом. Шок от внезапного погружения полностью привел ее в сознание; она затрепыхалась еще отчаянней, скребя руками по камню. Рука Майка у нее на грудине толкнула ее обратно в воду.

Ее волосы плыли вокруг лица, а изо рта с шипением вырывались пузыри. Вода попала ей в нос и горло, от ее испарений голова шла кругом.

Майк вытащил ее из бассейна, поддев ладонями под мышки. Она жадно вдохнула и закашлялась в спертом, влажном воздухе комнаты; вода стекала по ее лицу.

– Дура, ты должна радоваться! – В глубине глаз Майка, когда он на нее кричал, дрожали огоньки ярости. – Ты не представляешь, как тебе повезло! – Он тряс ее, как мокрую тряпичную куклу, и ее голова моталась взад-вперед.

Он заговорил напористо, непререкаемо:

– Это твоя золотая возможность – ты получишь полное излечение! – Перед ее затуманенным взором его лицо дрожало и плыло. – Тебе нужно лекарство? Я его тебе дам! Кое-что получше всех этих таблеток и прочего дерьма! То, что вылечит тебя навсегда, глупая ты сучка!

Она безвольно обвисла в его руках.

– Майк... ну пожалуйста...

Зло усмехнувшись, он швырнул ее в ванну, затем снова наклонился и поднял ее в сидячее положение. Затем черпнул одной рукой темную воду и поднес к ее рту. Линди поперхнулась, когда он запрокинул ей голову и заставил выпить.

Он позволил ей перевалиться через бортик, и вода потекла у нее изо рта. Выпитое шевелилось, как что-то живое, в глубине ее живота. Майк продолжал снова и снова, поднося руку к ее лицу, и каждый раз вливал ей в горло очередную пригоршню. Она пыталась это выблевывать, но тщетно.

– Да перестань, – в голосе Майка над ней прозвучало что-то похожее на брезгливую жалость. – Именно этим ты можешь внести ценный вклад в медицину.

Он схватил ее под мышки и поднял над ванной. Ее ноги взволоклись по каменному бортику.

* * *

В смотровом кабинете освещение было лучше: в окно заглядывала луна. Майк мог видеть, что делает. Он опустил ее обмякшее тело на пол, затем поднял смотровой стол. Наклонился, поднял Линди и положил ее на мягкую поверхность.

С нижней стороны стола свисали удерживающие ремни. Они были еще той, старинной поры; кожа на них потрескалась, но они по-прежнему были в рабочем состоянии. Он туго затянул ржавые крепления на запястьях и лодыжках Линди, разведя ей ноги в стороны.

Ее одежда промокла и потемнела от воды. Ножницами для бинтов, найденными на столешнице, Майк разрезал одежду вдоль ребер и бедер Линди, после чего бесцеремонно вытащил из-под нее мокрые тряпки.

Ее глаза неуверенно открылись, взгляд скользнул по потолку кабинета. Майк повернулся к ней спиной и принялся рыться в гремящих на хромированном подносе инструментах.

При виде поднятого в руке Майка заржавленного скальпеля глаза у Линди расширились, и она испуганно закричала.

– Перестань, – сказал он, склонившись над ней. – Просто расслабься. Снова улыбка и успокаивающий голос. – Больно не будет. Ну так, самую малость. И недолго.

Крик перешел в рыдания и хныканье, когда он поднес острие скальпеля к обнаженной, нежной плоти ее живота.

– Мне просто нужно знать... все. – Он прочертил поперек живота красную линию. – Все о том, как оно устроено... что оно делает. Все эти небольшие изменения.

Зачарованный, он наблюдал, как красная полоска расширяется, и похожая на драгоценный камень капля стекает к влажному треугольничку волос между ее ног. Он никогда не видел ничего более прекрасного; никогда прежде не видел ее такой красивой.

Он мог бы влюбиться снова. В нее – ту, какой она будет, после того как он закончит. К чему здесь бояться?

Ее кожа светилась, излучая сияние. Он поднял голову: в помещении вокруг стало светлее, лампа над столом излучала яростный блеск. На мгновение это ослепило его; он поднял руку, чтобы прикрыть глаза.

И тогда увидел их вместе с собой в комнате. Фигуру в белом халате. Изможденное, похожее на череп лицо наблюдало за ним. Нелдер, но с водянисто-голубыми глазами за очками в золотой оправе и черным прямым пробором волос. Таким, каким он выглядел на старинной фотографии в овальной рамке. Будучи еще Нельдером.

А рядом с ним стояла медсестра – молодая, в старомодной униформе с белым, словно крылатым, чепцом. Она улыбалась, а ее глаза были целомудренно, загадочно потуплены. Он почувствовал, как у него замлело в паху, когда он на нее посмотрел. Смотровой кабинет вокруг снова был новым, следы времени стерлись. Стены горели от потока света.

Молодая медсестра протянула сверкающий хромированный поднос. Нельдер кивнул головой в его сторону.

– Продолжайте. – Его шепот прорезал глухую тишину в комнате. – Вы же доктор.

Майк закрыл глаза. Этот момент разрастался внутри его, открывая сердце.

Время становилось все объемней – мир, в центре которого был он сам. Слышались звуки беготни за пределами комнаты, по полу вестибюля, вверх по лестнице и в коридоре. Но поступь была не людской, а быстрым, почти бесшумным движением животных; их красные глаза и мех, принявший от воды темный окрас. Они кидались на стены, совокуплялись со всем своим пылом; самцы кусали за шеи самок, покуда по их зубам не начинала течь кровь.

Мир снова измельчал до размеров смотрового кабинета. Он посмотрел на поднос с блесткими инструментами, на их изящные очертания. Ему не был нужен ни один из них. Он повернулся обратно к простертой на столе фигуре и поднял скальпель с обагренным кончиком острия.

* * *

Ночная тень здания пала на него, едва Дут остановил у входа мотоцикл. Когда умолк стрекот движка, тишина холмов вновь воцарилась во всей своей неохватной нерушимости.

Все привезенное так и было прикреплено к багажнику банджи-шнуром. Покупки Дут оставил на месте, а сам осторожно прошел спереди «корвета» и поднялся по лестнице на веранду.

Закрывающие дверь доски он отодвинул в сторону, толком не зная, чего ожидать внутри.

– Линди? – осторожно спросил он у темной пустоты. Одеяла и открытый чемодан по-прежнему стояли на местах. Но на оклик никто не ответил.

Дут двинулся дальше в тусклом сумраке, раскинув руки и нервно поглядывая из угла в угол. Нога задела за край одеял; он подцепил их носком ботинка, и что-то небольшое, выкатившись из-под одеяла, легковесно упало на пол.

Наклонившись, он поднял этот предмет – шприц со вдавленным до конца поршеньком. Дут оглядел помещение, и его сердце учащенно забилось.

Он что-то услышал – слабый шум, доносящийся откуда-то из-за потолка вестибюля. Его взгляд поднялся к резным балкам. Вроде как шорох, но какой-то влажный. Дут бросил шприц и побежал к парадной лестнице.

Шум доносился из коридора. Дут остановился на верхней площадке лестницы, судорожно глотая воздух. В проникающем через окно лунном свете он увидел, что дверь смотровой комнаты открыта.

Он толкнул дверь и остановился, чтобы заглянуть внутрь. Он никого не увидел, но звук стал громче. Там что-то дышало – он сделал шаг в комнату. Позади него раздался невнятный, почти неразборчивый голос. Его имя...

– Ду-ут...

Он резко обернулся и увидел это, лежащее на смотровом столе. Пятясь, он заскреб рукой притолоку; желудок подкатил к горлу.

Красное существо на столе все еще имело форму человеческого тела с раздвинутыми ногами и заведенными за голову руками. Кожаные ремни, скользкие от крови, удерживали на месте запястья и лодыжки. Кожа была содрана и свисала аккуратными лоскутами вдоль края стола. Длинные пучки мышц лежали обнаженными, опутанные сетью сухожилий. В центре существа замысловатым кольцом свивались внутренности; за хрупкой клеткой ребер пульсировал покрытый венами кулак сердца.

Глаза без век, полные боли и надрывной жалости, таращились с мокрых остатков лица. Рот двигался по измазанным красным зубам, силясь снова произнести его имя.

Крик застыл у Дута в горле, когда он увидел водопад золотистых волос, теперь уже с пятнами крови, струящийся с изголовья смотрового стола.

Одна из ее рук в попытке к нему дотянуться слабо шевелила кожаную лямку. Между пальцами свисали кусочки содранной ткани.

Голова его, казалось, вот-вот взорвется, как будто комната и это красное существо внутри ее раздули ему череп так, что он вот-вот лопнет. Чувствуя головокружение и привкус рвоты во рту, Дут нащупал позади себя дверь. Ему удалось, царапая о ее притолоку спину, кое-как упятиться в коридор.

То, что раньше было Линди, издало тихий мяукающий крик. Звук последовал за ним, и когда он рухнул на пол. Вслепую Дут пополз к лестнице.

* * *

Реакции той нежити в бассейне стоило изучить. Майк присел там на корточках с руками, полными красных мягких предметов. Их жидкости медленно стекали по его запястьям. Над открытым пространством в воде он подвесил ноздреватую часть почки. Из-под поверхности за его движениями следили пустые глазницы. Он намеренно выронил препарированный фрагмент; как только тот отдалился, нежить утянула его под воду своими костлявыми руками, отплыв на пару метров, чтобы можно было спокойно потеребить свою добычу.

Достающиеся ей кусочки она, похоже, не ела. Пищеварительные органы нежити теперь по большей части не функционировали; желудок его плавал, как воздушный шар, за пределами брюшной полости; кишечник тянулся позади будто праздничные ленты. Но (Майк внимательно за этим наблюдал, подавшись поближе к воде, чтобы лучше видеть) у этого существа, по-видимому, все еще сохранялась некоторая способность смаковать. Обнажившиеся зубы черепа не разрывали кусочки, а вонзались в них, словно могли вытянуть какую-то невыразимую субстанцию, более сладкую, чем кровь.

Крайне любопытно – пожалуй, на эту тему можно было бы написать целое исследование и отправить в какой-нибудь медицинский журнал. Хотя Майк не предполагал, что когда-нибудь это сделает. Это слегка печалило. Но все это было тайной; вода обещала ему, а затем показывала, и этого должно быть достаточно.

Он бросил в воду последние кусочки, которые извлек из другого существа – того, что находилось наверху в здании. Воспоминание о лице того существа перед тем, как он им занялся, тоже немного расстраивало. Оно продолжало выкрикивать его имя, хотя и непонятно почему. Еще одна загадка. А та нежить, похожая на Нелдера, сгребала кусочки, а затем скрывалась под слоем обломков.

За ним наблюдали другие существа – те, волкообразные, что появлялись на холмах. Спиной он чувствовал давление их красных глаз. Это заставило его улыбнуться. Теперь он знал то же, что и они.

Он поднял голову. Слуха достиг какой-то слабый, отдаленный звук. Он повернулся, глядя на здание позади себя. Там что-то двигалось. Он бесшумно поднялся с края бассейна и пошлепал по земле и камням вдоль стены здания.

Мотоцикл – он заметил его припаркованным у входа. Тот дурачок вернулся. Майк кивнул сам себе, и уголки его рта приподнялись в улыбке. Это было нормально. Паренек тоже мог оказаться интересным.

Майк сунул руку в задний карман джинсов и вытащил покрытый кровавой коркой скальпель. С неспешной деловитостью он взбежал по ступеням веранды.

* * *

Его охватила паника, лишив всякого самообладания. Дут упал с лестницы, зацепившись за перила прежде, чем достиг середины лестничной площадки. С их помощью он подтянулся и присел на корточки, прислушиваясь.

– Дут... – позвал его по имени другой голос. Голос Майка. – Эй, Дут, ты где?

Дут отпрянул в тень под окном лестничной площадки. Он увидел, как Майк, с мокрой и поблескивающей грудью, вышел в центр вестибюля. А в руке у него торчало что-то в темных пятнах, сияющее из-под них еще ярче.

– Дут, ну вылезай уже! – нетерпеливо понукал Майк, скользя взглядом по пространству. – Поговорить надо.

Дут застыл, прислонившись к стене. Если метнуться обратно по лестнице, Майк его услышит. И придет за ним, загнав в угол комнаты с распотрошенным телом Линди.

Майк отвернулся от лестницы и направился в другой конец вестибюля. Дут заставил себя выпрямиться, а затем врезал предплечьем о лестничное окно. Стекло брызнуло во тьму. Дут перебрался через зазубренные края подоконника. Осколки нестерпимо резали пальцы, когда он висел рядом со зданием. Наконец он разжал пальцы и упал. От удара о землю занемели ноги и позвоночник; Дут перекатился на бок, уткнувшись лицом в грязь. Пошатываясь, он поднялся на ноги.

Темнота его укрыла. На бегу он оглянулся через плечо и уже увидел в окне силуэт Майка. Тот перекинул ноги через подоконник и оттолкнулся от рамы.

Слышно было, как он с мягким стуком упал на землю под окном. Теперь его нельзя было видеть. С колотящимся в горле сердцем Дут оглядел открытое пространство вокруг себя в поисках пути к бегству.

Ему удалось отбежать на дюжину, может, и на двадцать метров от здания. Можно продолжать бежать, скажем, в горы. Но их склоны оголены лунным светом – Майк легко заметит его там и бросится вдогонку, своей прытью явно превосходя его вымученное бегство. Достаточно будет споткнуться о камень, и лезвие скальпеля окажется прямо у горла.

Место, где можно спрятаться – и быстро. Одна секунда уже упущена; больше их терять нельзя.

Бассейн – Дут заметил его сбоку от здания. Он побежал к нему.

Секунду он разглядывал темную, покрытую мусором поверхность. А затем, бросив последний взгляд через плечо, нагнулся и погрузился в воду, держась за приподнятый край бассейна. Теплые сернистые пары тяжелым слоем обволокли рот и нос. Когда вода дойдет до подбородка, можно будет просто наблюдать поверх облицованного плиткой бортика.

Майк был там, медленно прохаживаясь по владениям клиники. На острие скальпеля искрился синеватый огонек.

– Послушай, Дут. – Майк остановился и огляделся. – Ты меня действительно выводишь из себя.

Дут опустил голову. Он уже видел, как Майк сжимает ручку скальпеля – до побеления костяшек.

– Дут... Ну ты же не хочешь меня окончательно разозлить? – Лезвие торчало из сжатого кулака. Майк выпятил вперед челюсть, плечи под натянутой тканью рубашки напряженно ссутулились. – Говорю тебе...

Дут отпрянул от края бассейна, туда, где глубина уже выше рта.

Вода тяжело взбурлила. Он почувствовал и услышал, как перекрывающий друг друга слой обгоревших досок и другого мусора неожиданно сдвинулся.

Дут резко повернул голову, внезапно осознав, что вместе с ним в бассейне есть кто-то еще. На поверхности появился череп в маске из разорванной плоти. Похожие на вырезанные из кости крючья руки схватили его за шею, оттаскивая от бортика бассейна.

Рука с какой-то болтающейся мокрой требухой обхватила ему горло, оборвав крик, и властно потянула под воду. Руки Дута непроизвольно вцепились в эти крючья, и он ощутил, как его пальцы проваливаются сквозь нити плоти.

Легкие обжигало. В рот ему хлынула темная вода.

* * *

Он услышал вопль, оборвавшийся на первой же секунде, и звуки борьбы где-то в воде. Вдалеке послышался слабый плеск. В поисках пацана Майк дошел уже почти до края холмов. Он повернул голову, вслушиваясь; улыбка сменилась у него язвительным смехом.

На обратном пути к бассейну он небрежно поигрывал скальпелем в руке. Все становилось до упоения интересно.

26

Она продолжала бежать даже после того, как в боку внезапно ожило место, где был когда-то шов, и ожгло что твой нож; Энн чуть не согнулась пополам. В темноте, где длинную полосу дороги освещал лишь лунный свет, на черном фоне холмов она наконец заметила синеватые очертания старой клиники. Запыхавшись, она ненадолго остановилась, подавшись вперед и упершись руками в колени. Но затем выпрямилась и припустила по ответвлению грунтовки.

Всплески воды и резко оборвавшийся крик донеслись до нее, когда она была уже в каком-то десятке метров от фасада здания. Вопль донесся откуда-то сзади, эхом отразившись от голого склона холма. Она побежала на звук.

Поверхность бассейна бурлила черной пеной, у бортиков вздымались бревна и мусор. А в воде что-то исступленно билось. Энн углядела лицо Дута – высунувшись на воздух, дикоглазый, он судорожно дышал открытым ртом; горло ему обвивало что-то похожее на веревки, узлом завязанные на костях. Его руки отчаянно пытались разорвать ту удушающую хватку.

– Дут, сюда!

Энн прыжком опустилась на колени возле бортика и протянула руку. Он ее увидел и рванулся, несмотря на хватку у себя на шее. Его руки схватили ее и отчаянно сжали; ей пришлось изо всех сил упереться, чтобы не слететь туда же к нему.

Но та тварь от него не отцеплялась. Когда Дут подобрался ближе к краю бассейна, она его обхватила, и из воды показались его череп и грудь. От увиденного у Энн все сжалось внутри; в голове закружилось, к горлу подползла тошнота. Освежеванный труп, но каким-то образом все еще живой. Из его пустых глазниц лилась вода и заливала безгубый оскаленный рот.

И тут тварь увидела ее. Что-то красное на дне глазниц уставилось на ее лицо с алчным голодом, заставившим ее съежиться. Мелькнуло инстинктивное желание отцепиться от рук Дута и просто свернуться калачиком, зажмурив глаза, лишь бы не видеть этой мерзкой личины.

Хватка на шее Дута на секунду ослабла; он отнял одну руку от руки Энн и сорвал с себя ту осклизлую плоть. Тварь в ярости зашипела, царапая его когтями. Дут подтянул к животу ноги и с силой лягнул. Удар пришелся в центр грудины, прямо по костям и поганым внутренностям. Тварь отлетела, взмахивая костлявыми руками.

Дут обессиленно перевалился через край бассейна. Энн, схватив за локти, оттащила его чуть дальше. Он рухнул на бок, давясь и извергая воду, которую проглотил. Перед лицом у него, вместе с нитями слюны, растекалась темная лужица.

Тварь в бассейне отступила, вода плескалась у нижнего края ее глазниц. Слепой взгляд был прикован к человеческим фигурам, которые теперь были вне ее досягаемости.

Выяснять, в чем дело и что здесь произошло, не было времени. Сейчас не до этого.

Дут теперь стоял на четвереньках, темная вода стекала с его лица.

– Идем! – Энн настойчиво схватила его за руку и попыталась поднять на ноги. – Скорей уходим отсюда!

– Нет.

На секунду ей показалось, что это сказал Дут. Но это был не его голос – слово прозвучало холодно и жестко. Она обернулась и у себя за спиной увидела мужчину.

Она уже видела его раньше, в бинокль. Теперь он стоял с обнаженным торсом, а его кожа поблескивала, словно измазанная пятнами темного масла. Мужчина щерился в улыбке, из-под которой виднелись зубы.

– Никто никуда не пойдет, – сказал он тихо, пристальным взглядом пронизывая ее насквозь.

Дут поднял голову и слабо воздел руку, как бы отгораживаясь от мужчины, который шагнул вперед. Он бережно отодвинул ногой Дута и схватил Энн, притиснув ее руки к телу. Он поднял ее – легко, будто она весила не больше кошки.

Мгновение она смотрела вниз на волосы, облепившие ему череп, а затем почувствовала, что летит по воздуху – он ее бросил.

Энн спиной плюхнулась в воду, одной рукой больно стукнувшись о кусок древесины. Вода отхлынула, но тут же сомкнулась у нее над головой. В кромешной тьме она отчаянно задергалась, пытаясь всплыть, и наконец очутилась лицом над поверхностью.

А на краю бассейна мужчина поднимал Дута на ноги, осторожно подтягивая за предплечья.

– Идем, идем, – вкрадчивым голосом увещевал он. – Немного потолкуем.

Это все, что она успела увидеть. Обостренным чутьем Энн почувствовала, как что-то призрачно скользит к ней по воде, и ощутила толчок воды о ребра. А затем последовал выпад: цепкие неживые клешни обхватили ей грудь и потащили под воду. Вода окатила лицо сернистой вонью. Энн впилась в эти клешни пальцами и ощутила, как под ними разлезается рыхлая плоть. Но клешни-руки держали крепко, лишая дыхания, и нагнетали свой вес, увлекая вниз, на глубину.

* * *

– Дут... – Чья-то рука погладила его по лицу. – Я не хотел причинить тебе боль. – Увещевающий голос где-то на краю сознания. – Ты мне нужен, Дут.

Он разлепил глаза. Стены смотровой комнаты медленно обретали четкость. Чувствовалось, что в спину ему упирается дверной косяк, а руки безвольно лежат на полу. Вокруг натекла лужа темной воды.

Мягкий голос Майка продолжал вещать; чувствовалось, что он на коленях совсем рядом, нежно поводит рукой по его лбу.

– Мне нужна твоя помощь, Дут. Я не могу сделать все это сам. Мне нужна чья-то помощь. – Майк опустил голову, заглядывая Дуту прямо в глаза. – Того, кто знает, понимает. Ты ведь теперь понимаешь, правда?

Майк поднялся на ноги и отступил назад. Дут смотрел на себя вниз с растущим удивлением. Он широко развел руки, перевернул влажные ладони. Прежде он никогда не ощущал ничего подобного.

* * *

Упершись руками в торчащую грудину, ей удалось вывернуться из хватки. Толчок, и ее голова оказалась на поверхности воды; Энн взахлеб втянула воздух в свои горящие легкие.

Рот черепа широко раскрылся; тварь крепче обхватила ее изогнутый позвоночник. Рука соскользнула с грудины и зацепилась за изгиб челюсти; слой кожи под ее ладонью порвался, как промокшая бумага. Хрупнув, лопнул сустав, и челюсть надломилась, а нижний ряд зубов съехал набок. Натянулось, а затем лопнуло сухожилие, и в руке у Энн оказалась подковообразная кость с клочками плоти, плавающими между пальцами.

Открытая дыра в горле твари звучно булькнула, словно издавая крик боли. Дернулись руки-клешни, упуская свою добычу; плечи Энн упали обратно на слой плавучих обломков. Челюстная кость шлепнулась в воду, колышась там, как морская чудинка с извилистыми усиками.

Энн пробилась сквозь мешанину обломков, и рука ее наконец коснулась выложенного плиткой бортика. Она приподнялась на локтях, чувствуя животом край бассейна. Но, не успев взбрыкнуть ногами, чтобы выбраться окончательно, она почувствовала, как клешни твари сомкнулись у нее на голенях. Груди шаркнули по краю бассейна: мерзкая скелетная нежить утягивала ее обратно в воду. Пальцы цеплялись за бортик, но не находили опоры.

Какой-то металлический круг со спицами вблизи – Энн ухватилась за него, обжав пальцами нижний изгиб. Держась более-менее прочно, она стискивала железо кулаками. Лягнув что-то позади себя, другой рукой она вцепилась в колесо.

Та тварь не унималась. Глянув через плечо, Энн увидела оскал черепа с оторванной нижней половиной; тварь упорно тянулась к ней. Задыхаясь от страха и изнеможения, Энн одной рукой держала колесо, а другой ухватилась за спицу, вытаскивая себя еще на дюйм из воды.

Колесо натужно заскрипело, металл подавался сквозь ржавчину. Вес Энн и сила того, что ее удерживало, повернули колесо на несколько градусов; та спица ощутимо продвинулась вниз. Энн ахнула, чувствуя, как металл выскальзывает, а ржавый налет отслаивается в ладони. Ее талия снова соскользнула с бортика бассейна. Она перехватилась за следующую спицу, теперь обеими руками; края изъеденного металла больно впивались в ладони.

С еще более пронзительным скрежетом колесо провернулось на четверть. Энн ухватилась за его низ, подтянувшись так, что смогла просунуть руку и прижаться лицом к ступице колеса. Но ноги по-прежнему оставались в воде. Волна страха и отвращения сотрясла ее, и поток слез вымыл из глаз темную воду. Нежить в бассейне подтянулась к ее ногам, костяные кончики пальцев царапнули по пояснице.

Где-то – слышно, но непонятно, что это означает, – раздавался звук хлещущей воды, сердито бьющейся о сухую землю и камни. Энн вцепилась в железное колесо; последние силы покидали ее.

* * *

Улыбка Майка придвинулась к нему.

– Теперь ты попробовал это на вкус – ну ведь так, Дут? – Тлеющий неподвижный взгляд был уставлен в него. – Там, в бассейне. Ты выпил это. И знаешь, о чем я говорю. Ты можешь это чувствовать.

Он действительно чувствовал это. Теперь он знал. Он закрыл глаза, прислонясь затылком к стене. Мышцы рук и груди горели, жар опьянял. Во рту был привкус чего-то живительного. Сладостного, придающего силы.

Его руки сжались в кулаки. Он смотрел на них так, словно прежде никогда не видел. И не только это – замысловатая сеть вен внутри раскрывалась, натягивая струны связок. На сгибах локтей расплывались пятна от темной воды.

Майк склонился над ним, наслаждаясь маслянистостью его кожи.

– Это хорошо – разве не правда, Дут?

Он сжал челюсти; дрожь змеисто пробежала от паха к мышцам шеи.

– Да... – шепотом сорвалось с его губ.

От вида этого преображения улыбка Майка сделалась шире.

– Мы можем сделать это... Все, что захотим... – Его голос обвивался вокруг уха, проникал в мозг. – Только мы вдвоем, Дут... Мы и вода...

Он отступил на пару шагов, указывая на что-то в глубине комнаты.

– А все это, остальное... – Палец Майка дрожал. – Это для нас больше ничего не значит. Все они... Они ничто... Они не имеют значения, Дут... И только мы – да.

Дут заставил себя подняться с пола. Он шагнул к смотровому столу.

На нем возлежало что-то прекрасное.

Существо из крови и ткани, которое истекало кровью. Покрытие из кожи было снято – оно лежало на ней так, словно это была алая простыня, ниспадающая к полу, – и обнажались мягкие, радующие узоры. Мощные мышцы бедер, гнезда внутренностей, кулак сердца, что сладко сжимался и разжимался...

И лицо, во всей своей истинности – красная тайна, наконец-то раскрытая...

Золотистые волосы, испачканные и застывшие от крови, ниспадали с верхнего края стола.

Дут не мигая созерцал это творение, переполняясь восторгом и безудержной уверенностью. Она уже хлынула через край, словно пределов его черепа больше не существовало, а в его руках зиждился новый мир.

Тут одна из влажных рук творения вцепилась в кожаный ремешок, потянувшись к нему. Схватила его за предплечье, красные пальцы слабо напряглись.

Он опустил взгляд на эту руку, и мир ужался до нее, исключив все прочие пределы.

Где-то там, за пределами, шевельнулись обглоданные губы.

Творение выдохнуло его имя.

Мир взорвался, внутренности сжались от внезапного приступа тошноты и гнева. Он выдернул свою руку из чужой хватки.

– Не-ет!

Рука рубящей дугой ударила Майка наотмашь в грудь, отбросив его назад.

27

Тварь наконец отцепилась. Энн внезапно почувствовала, как ее ноги освободились от тяжести, и услышала всплеск, с которым нежить ухнула обратно в воду.

По-прежнему держась за железное колесо, Энн оглянулась на бассейн. Уровень воды у бортика понизился почти на треть метра; сместился и слой горелой древесины с прочим мусором, в более стесненном пространстве он стал кучней.

Существо из костей и разорванной плоти отплыло назад, в центр открытого пространства бассейна. Его лишенный челюсти череп ворочался из стороны в сторону, пустые глазницы смотрели на происходящее. Из открытого отверстия горла вырывалось шипение, а костлявые руки в ярости ударяли по черной поверхности. Теперь из бассейна можно было вылезти полностью. Энн с трудом поднялась на ноги. Чтобы не упасть, она придерживалась за колесо и металлический кожух позади него. Рубашка прилипла к телу, ночной воздух холодил кожу. Вода стекала с ее одежды, лужей растекаясь возле ног.

Бульканье и плеск становились все настойчивей и громче. «Сток». Энн повернулась и провела руками по изгибу железного колеса. А затем схватила его и стала крутить за спицы до тех пор, пока колесо не провернулось окончательно, до самого упора. Шум льющейся где-то поблизости на землю воды превратился в настоящий поток. Обломки в бассейне дали крен и стали снижаться. Шипение твари поднялось до пронзительного воя.

* * *

Майк грянулся спиной о столешницу для инструментов. Рука махнула по древним хирургическим причиндалам, и они со звоном попадали на пол. Он обеими руками ухватился за край, а когда поднял голову и посмотрел на Дута, лицо его было искажено лютой яростью.

Он наклонился к полу и поднялся, сжимая в руке скальпель с заржавленным лезвием. Когда Майк бросился через комнату, острие было направлено прямо на горло Дута.

Он схватил Майка за руку обеими руками. На мгновение они оказались прижаты друг к другу, и их лица сблизились. Глаза Майка увлажнились и покраснели, из уголков сочились кровавые слезы.

Они упали на смотровой стол, и тот опрокинулся. Распяленное на нем существо истошно вопило от боли, вонзаясь пальцами в собственную истерзанную плоть. Скальпель вылетел из рук Майка и унесся по полу. Майк обхватил Дута обеими руками за шею, прижимая к полу.

Дут боролся за дыхание, упираясь недругу в грудь. Внезапно лицо, стиснувшее над ним в безумии зубы, зажглось алыми стигматами. Дут ощутил, как по щекам текут и его собственные слезы, густые и теплые. Он моргнул, на секунду проясняя зрение, и в темных зеркальцах зрачков Майка увидел свое собственное лицо, из глаз которого сочилась кровь.

Волна гнева взмыла в сердце, и его руки выпрямились, отбрасывая Майка назад. Хватка на горле ослабла. Руки Дута обхватили Майку лицо, большие пальцы прижались к выступам скул.

Кожа надорвалась.

Он почувствовал, как его руки скользнули по влажной дрожащей плоти, когда кожа Майка слезла со рта и красных глаз, складками собираясь у ушей. Майк запрокинул голову; было явственно видно, как сквозь разодранный покров натянулись сухожилия шеи.

Дут схватил недруга за руки и толкнул. Плечи Майка выгнулись назад, обнажив грудную клетку. Влажная кожа разорвалась посередине, и мышцы под ней лопнули, обнажая ребра, легкие, а под ними и само сердце.

Майк завопил, ярость смешалась с агонией.

Плоть на руках под хваткой Дута разлезлась, кожа над мышцами и сухожилиями изорвалась в клочья.

Майк свернулся калачиком, красными руками хватаясь за собственную плоть, словно пытаясь удержать ее внутри, остановить процесс распада.

Дут вытер лицо рукой и нетвердо поднялся на ноги. Сверху вниз он взглянул на существо, что корчилось перед ним.

Стоять Майк не мог: рваная рана, распоровшая его грудную клетку, теперь тянулась по всему животу, вываливая петли кишечника. Внутри пропитанных кровью джинсов затрещали тазовые кости, раскорячивая в стороны ноги (ну просто марионетка с перерезанными ниточками). Кровь стекала по лодыжкам и скапливалась на полу.

Нагие легкие надсадно трудились, в то время как руки сдавливали грудную клетку, тщетно уберегая свисающие с ребер органы от проседания в лужу, что снизу. Красные глаза, безумные в своей израненной маске, не мигая пялились на Дута. Сырые как мясо мышцы лица напряглись – это существо протягивало к нему руку. Непристойное мяуканье вырвалось из красного рта, и этот звук смешался с исполненным боли подвыванием существа, прихваченного ремнями к опрокинутому смотровому столу.

Дут попятился к двери. Руки нащупали ее, и он, повернувшись, шаткой поступью вышел в коридор. Майк – вернее, то, во что превратилась его разлезшаяся плоть, – пополз следом, скребя выступающими костями одной руки по ноге Дута.

Дут отпихнул вяло цепляющиеся пальцы и побежал к лестнице.

На площадке он остановился, чтобы перевести дыхание, и тут заслышал вой – еще один животный звук, смешавшийся с теми, что сейчас доносились сверху. Сквозь разбитое окно он увидел красные, наблюдающие глаза, похожие на огненные точки. Темные сгорбленные силуэты бежали по гребням холмов или стояли неподвижно, подняв головы к ночному небу; дикие нотки их голосов сливались в единый крик ликования.

Спотыкаясь, с последней ступени парадной лестницы он спустился в вестибюль и оттуда поднял взгляд на резные потолочные балки. Сверху доносилось жалобное подвывание Линди – звук сочился из нее подобно крови, которой истекала ее плоть. А ближе слышалось мяуканье – невыразимая ненависть и желание – другого существа, ползущего к вершине лестницы.

Дут отступил назад, раскинув руки; звуки боли и безумия кружились вокруг него. Он повернулся и побежал к двери.

Его моцик стоял всего в нескольких метрах от ступеней веранды. Он поднял своего небольшого двухколесного друга на руки и, пошатываясь, направился с ним к зданию.

Внутри он открутил крышку бензобака, а сам моцик перевернул вверх колесами, чтобы удерживать в нужном положении. Бензин забулькал, выливаясь из бака, и стал растекаться ширящейся лужей вокруг. Наружу вылились последние капли, пары достигали ноздрей. Дут позволил мотоциклу завалиться на бок.

– Ду-ут...

Голос, который уже нельзя назвать человеческим, выкликал его имя. Дут поднял глаза и увидел Майка – существо из разорванной плоти и красных костей, – на лестничной площадке. Мокрые кровавые глаза сверкали алчным безумием. Он шлепал на своих бедрах со сломанными суставами по ступеням вниз, искалеченными ногами толкая себя вперед. Дрожащая рука медленно поднялась, кожа на ладони обвисала лоскутками. В ладони что-то было, кусок яркого металла. Скальпель.

В коричневом бумажном пакете лежали спички, которые Дут привез со всем остальным барахлом. Он разорвал пакет и нашел коробок, высыпав добрую половину спичек на пол, пока срывал обертку.

Оставляя за собой цепочку бензиновых следов, он тронулся к двери. Здесь, стоя спиной к дверным доскам, он зажег спичку, поднес ее к случайной книге и держал, пока огнем не занялись все ее страницы. Тогда он бросил ее на пятно, мокро блестевшее в лучах струящегося из окон лунного света.

Волна жара обдала лицо вместе с тем, как бензин обратился в пламя. По бокам вестибюля мгновенно вспыхнули сухие истлелые занавески, и огонь по ним взлетел вверх до потолка. Панели обшивки между балками тлели всего секунду, прежде чем вспыхнуть.

Дут вскинул руку, защищаясь от жара, становящегося все нестерпимей. Завеса пламени и черного клубящегося дыма заполнила пространство. У себя за спиной он нашарил доски входа и протиснулся между ними наружу. Ночная прохлада благостно объяла, когда он, пошатываясь, подошел к веранде.

Здесь, рядом со ступенями, он упал на колени и пополз на четвереньках; его тень удлинялась в растущем рыжеватом свете от полыхающего здания. Затем он рухнул плечом в пыль.

Перекатившись на спину, Дут приподнялся на локтях. Весь фасад здания был охвачен пламенем. Окна второго этажа трескались от жары, стреляя радужным фейерверком стекол.

Он поднялся было на ноги, но вал зноя отбросил его назад. Доски на входе с грохотом отвалились, и наружу вырвался столб пламени. В лицо и грудь ударил жар, на время ослепив.

А затем через прищуренные веки Дуту стало видно, как из гущи этого пожара выбирается нечто. Все еще живое, оно теперь превратилось в груду обугленной, окутанной дымом плоти. В горящем дверном проеме оно подняло свою тлеющую личину. Провалы глазниц на том месте, где раньше были глаза, все еще могли каким-то образом видеть; его пустой взгляд был уставлен на Дута. А сквозь треснутые осколки зубов просачивался гнусавый, полный голодной ярости рев.

Оно воздело обрубок руки – три спекшихся пальца, которые каким-то образом до сих пор удерживали скальпель. Гнусавый рев перешел в высокий, пронзительный вой звериной ненависти, с которым это страшное нечто скреблось по тлеющим доскам веранды.

Через недолгий промежуток оно околело.

Скукоженная оболочка свернулась и упала вперед на ступени. Ноги подогнулись к груди, кости коленей с треском прорвались сквозь ребра, разрывая на части сморщенные легкие. Черный кулак сердца сжался в последний раз и обвис в паутине соединительной ткани.

Слепая маска лица незряче уставилась наверх, где плясали длинные огневеющие змеи. Черная культя брякнулась о нижнюю ступеньку, обронив скальпель в пыль.

* * *

Ее он нашел на краю бассейна. Горящее здание озаряло территорию и склон холма неистовым, изменчивым оранжевым сиянием.

Дут поднял Энн, и ее руки безвольно выпустили железное колесо, управляющее клапанами бассейна. Измученная и промокшая насквозь, она прильнула к нему, вся в темных стекающих струях.

Еще подбегая к ней, он услышал звук воды, падающей в выложенный камнем сток. Тугой и хлесткий шум уже превращался в медленное журчание.

Обвивая руками Энн, он услышал еще один звук. Шипение вперемешку с чем-то похожим на рыдание – последние звуки той издыхающей твари. Все это доносилось из недр бассейна.

Удерживая Энн от этого зрелища, Дут глянул за выложенный плиткой бортик. Темная вода в бассейне сошла уже почти до дна. Та нежить лежала на самом углублении, застряв своим разваленным остовом во влажных, обугленных бревнах и обломках. Но скелетные руки на сухожилиях все еще шевелились, как клешни краба. Вот оно приподняло свой череп, без нижней челюсти напоминающий маску трагичного, бескрайнего уныния. Молчали черные дыры глазниц.

Энн он оттащил от бассейна на грязь.

Оранжевые отсветы пламени плясали по темной луже, из которой они выбрались.

Взгляд Дута остановился на мерцающей влаге. Энн отстранилась от его груди, изучающе оглядывая его лицо.

– Дут! – в ее голосе нарастала тревога. – Дут, что это?

Он отпустил ее и опустился на колени, проведя рукой по тонкому слою воды. Мокрую ладонь он поднес к своему лицу. В ноздри повеял запах серы.

Мир погрузился в тишину. За ревом взмывающего в небо огня зиждилась другая тишина – тишина тех, что наблюдают и ждут.

Существа в холмах – они перестали выть. Но они были по-прежнему там. Он чувствовал давление их выжидательных взглядов, неустанно следящих за каждым его движением.

Он слизнул со своей ладони воду. Ее сладостность взорвалась в голове мерцающим всполохом. Кровь воспела на пронзительно высокой ноте, приливая к мышцам груди и рук.

Энн схватила его за плечи, приблизив свое лицо к его.

– Дут, ты в порядке?

Он закрыл глаза, затем снова открыл, проведя языком по влажным губам. Мимо нее он посмотрел в загадочную темноту холмов.

– Я никогда не... – произнес он с медленным кивком, – не ощущал себя лучше.

Оттолкнув Энн в сторону, Дут направился к кожуху и сливной трубе бассейна. Здесь он опустился на колени и подставил ладони под темные струи. Он смотрел вниз, на черную воду, наполняющую его ладони, на тонкие струйки, стекающие по запястьям.

Он поднес пригоршню ко рту, чтобы выпить.

Тут по его рукам что-то резко ударило, выплескивая воду в грязь.

Голова Дута резко повернулась, напряглись мышцы плеч и рук.

Со стиснутыми от ярости зубами он вызверился взглядом на Энн.

А та, склонившись, решительно схватила его за запястья.

– Дут. – Она умоляюще посмотрела ему в глаза. – Не надо.

Ее хватка усилилась, напрягаясь против набухающих мышц его руки, которую он сейчас отводил для удара.

– Ты хочешь закончить так же, как они?

Занесенный над ее головой кулак застыл на месте.

Вода сочилась у него меж пальцев, стекая по локтю. Дут отвел взгляд, глядя на черную блестящую нить, сияющую в горячем свете.

А затем вскрикнул, запрокинув голову и выбросив руку перед собой. Черные капли рассеялись по пыли.

После

Тонкий дымок плавал в лучах раннего утра. Дальнобойщик остановил свой «петербилт» и распахнул дверцу кабины. В начале подъездной дорожки он остановился, оглядывая тлеющие руины.

Отсюда он заметил две фигуры, лежащие навзничь перед тем, что когда-то было зданием старой клиники. Он побежал к ним, уже узнав в одной из них своего сына.

– Ох драть же ж твою медь!

Вблизи все выглядело еще хуже. Рядом со сгоревшим зданием был припаркован «корвет», у которого красная краска на крыльях и капоте покрылась волдырями от жара. А на обугленных обломках распростерся почернелый труп, в котором едва можно было признать человека; из пепла торчали какие-то паучьи обрубки рук и ног.

Дальнобойщик опустился на колени и приподнял голову Дута. Глаза сына с трудом открылись; в них мелькнул проблеск узнавания, но затем снова поблек. Дальнобойщик встал, взнуздывая Дута на ноги. Тот, весь обмякший, безвольно привалился к отцу.

Он провел рукой по чумазому лбу сына.

– Что здесь, черт возьми, стряслось?

Дут открыл было рот, но вместо слов покачал головой. С этим придется подождать.

Вторая фигура – девчонка, которую он теперь узнал, из школы сына – зашевелилась и подняла лицо от земли. Одежда на ней была вся мокрая, в темных пятнах. Дальнобойщик на минуту оставил своего сына стоять-пошатываться и помог девушке подняться на ноги.

Он наклонился, заглядывая ей в глаза.

– С тобой все в порядке?

В ответ кивок.

– Со мной... – она сделала глубокий вдох. – С нами все норм.

Ступая между ними, он повел их к грузовику; их руки были закинуты ему на плечи.

На полпути по дорожке Дут вдруг остановился и повернул голову, озирая остатки здания. Дальнобойщик вблизи изучал лицо своего сына.

Таким он его прежде никогда не видел. Больше не долговязый пацан, а... кто-то другой. Старше и тверже, словно бы огонь что-то из него выплавил.

– В чем все-таки дело, сынок? – он пытался прочесть глаза Дута. – Что произошло?

Взгляд Дута откочевал к пустынным холмам. А затем он медленно покачал головой.

– Да так, ничего, – тихо промолвил он. – Хочется побыстрей отсюда выбраться.

Вслед за этим он снова повернулся к отцу, к своей девушке и улыбнулся своей настоящей улыбкой. Все трое дружней пошли к грузовику.

* * *

В сияющем небе кружил коршун. Его привлек запах дыма и пожарища; иногда, когда выгорал бескрайний травяной простор, пламя выгоняло на открытое место маленьких, нежных созданий. Или когда огонь угасал, не оставляя ничего, кроме почернелых полей, мертвые твари выманивали других, чтобы полакомиться их обгоревшими тушками. Тогда он мог бы кружить, нырять и наесться досыта.

Но только не в этот раз. Там в золе были мертвые существа – одно сгоревшее и само обратившееся в пепел; другое все еще мокрое и красное, с мягким обвисающим на руках мясом; оно вылезало со дна пустого бассейна. Куски еще одного увязали в густой мелкой воде. Но никто и ничто не приближалось к этой добыче, с тем чтобы разъять кости и найти то, что еще можно съесть. Те мертвые существа пахли смертью, и даже хуже: их разложение, проникая в землю, отравляло ее.

Крылья рассекали воздух, поднимая коршуна над сухими холмами. Его острый как бритва глаз ухватывал внизу лачугу на небольшом открытом пространстве. И каменную чашу, почти до краев полную темной, маслянистой на вид воды. По воде шла круговая рябь от медленного капанья из крана в оголовье чаши.

Коршун по спирали взмыл вверх, но по-прежнему мог видеть. Видеть все – такова его природа. И он увидел поджарый волчий силуэт, вышедший из затененных углублений холмов. Животное положило лапы на край чаши и наклонило свою заостренную морду. Оно пило, жадно лакая языком воду.

Сидя на задних лапах, волкудлак наблюдал за далеким коршуном; красные глаза цепко следили за черным пятнышком, чертящим круг в выцветшей небесной сини. Затем он отступил, чтобы присоединиться к остальным, подальше от нарастающего зноя.

Коршун улетел, оглядывая землю в поисках более мелкой жизни, которая питала его собственную. Он поднимался в небо, и покатый простор земли уходил вниз, сменяясь пустым пространством в ярком, немигающем поле зрения птицы.

Медленно тянулись часы – или же не тянулись вовсе, ведь их ничто не замечало и не отмечало.

Темная вода достигла края чаши, задрожала, а затем со следующей упавшей каплей полилась через край, тонкими струйками сбегая вниз по камню. В землю она не просочилась. Там образовалась извилистая, похожая на змейку форма, черное существо без глаз. На мгновение оно затихло.

А затем двинулось, медленно и вкрадчиво продвигаясь по сухой земле.