Линда БАКЛИ-АРЧЕР

ГИДЕОН

ВРЕМЯТРЯСЕНИЕ

Linda BUCKLEY-ARCHER

TIME QUAKE

К ЧИТАТЕЛЮ

Бывает, что незначительное событие меняет мир.

Мальчик Питер, поссорившись с отцом, уехал в Дербишир, на ферму, где познакомился с девочкой Кэйт. Золотистый лабрадор, принадлежавший Кэйт, неожиданно натолкнулся на генератор Ван дер Граафа и, испугавшись, помчался по коридору исследовательской лаборатории. Ребята кинулись догонять собаку и столкнулись с антигравитационным аппаратом, при помощи которого попали в другой век.

Ребята случайно открыли возможность путешествия во времени, доказав связь между силой притяжения и временем. Это событие имело весьма серьезные последствия. Одно из них угрожало будущему их страны. Судьбы множества людей зависят от одного человека?! Да, такое бывает. Порой достаточно одного-единственного поступка, чтобы управлять великой машиной истории, но требуется нечто гораздо большее, чтобы направить историю правильным курсом.

Так вот, эта книга завершает рассказ о приключениях Питера Скокка и Кэйт Дайер, из двадцать первого века, попавших в 1763 год. Питер и Кэйт оказались в гуще событий, с которыми не сталкивался ни один ребенок на свете и которые, конечно, напугали бы кого угодно. И все же ни один из взрослых не повел бы себя столь храбро, как эти дети,

В этом повествовании не менее важны судьбы и деяния двух непримиримых врагов: Гидеона Сеймура и Дегтярника. Гидеон Сеймур — бывший вор, вставший на путь истинный, благородный человек, рискуя жизнью помогавший Питеру и Кэйт. Дегтярник — постоянная угроза для Гидеона и, как выяснилось, его старший брат, опасный и талантливый негодяй, который заслужил дурную репутацию не только в своем XVIII веке, но и в XXI.

Я уже писала о том, как Дегтярник поступил с Питером и Кэйт, что сделал с двумя последними антигравитационными аппаратами и как вернулся в 1763 год. Один из аппаратов не принес Дегтярнику пользы, поскольку мошенник не знал, как его включить, а при помощи другого аппарата он надеялся подправить свою судьбу. Дегтярник редко ошибался, но однажды совершил губительную для себя ошибку — доверился своему хозяину, лорду Льюксону, и понадеялся на его помощь. Однако у лорда Льюксона были свои планы на антигравитационный аппарат: он украл его, чтобы путешествовать во времени. Дегтярник остался ни с чем в 1763 году.

У лорда Льюксона был столь же острый ум, сколь и мерзкая душа. Дегтярник, увы, слишком поздно сообразил, каковы планы лорда Льюксона.

Когда произошли все эти события в Дербиширской лаборатории, стала ясна цена вмешательства в течение времени. Формирование параллельного мира, первый сбой во времени и все ускоряющееся угасание Кэйт — вот каковы симптомы роковой болезни. Возможно, если бы лорд Льюксон не украл антигравитационный аппарат, у ученых было бы время спасти мир. Но во все времена существовал соблазн спросить у Истории: «А что, если?..»

Когда Питер сказал мне, что Дегтярник потерял аппарат и теперь им владеет мой бывший хозяин лорд Льюксон, я испугался. Поскольку мне лучше всех на свете было известно, каково сердце лорда Льюксона. Я понимал его зачерствевшую душу и знал, как далеко его могут завести азарт и жадность. Когда-то давно, не имея от этого никакой личной выгоды, он спас мне жизнь. Но теперь лорд Льюксон стал весьма опасным существом, хороший человек превратился в дурного.

Гидеон Сеймур

Линкольн-Инн-Филдс, 1763 год

Глава 1. МАНХЭТТЕН

В этой главе лорд Льюксон восторгается Нью-Йорком

Солнце освещало Манхэттен, его небоскребы изо всех сил соперничали друг с другом, каждый старался первым дотянуться до неба. Был август, стояла влажная жара, и глупо было покидать прохладу гигантских зданий, поскольку на раскаленной улице рубашки быстро прилипали к спинам людей. Взгляды многих жителей Нью-Йорка, сворачивавших с Шестой авеню на сравнительно спокойную Принс-стрит, скользили по человеку, чьи необычные поза и одежда выделяли его даже в Сохо.

На Принс-стрит здания были этажей в шесть, по стенам некоторых из них спускались к тротуарам железные лестницы, которые в середине дня уже были в глубокой тени. Лорд Льюксон, дожидаясь, когда его слуга окликнет кэб, стоял перед итальянской булочной, в окнах которой громоздились поджаристые булки, испеченные в форме пончиков огромного размера, и рассматривал свое отражение в пыльном окне. Мимо из одного здания с кондиционером в другое проносились люди разной степени оголенности, на них были черные очки, шорты и яркие разноцветные майки. Лорд Льюксон, однако, выглядел безупречно в тройке цвета слоновой кости, выкроенной из легчайшей ткани и отлично подчеркивавшей его стройную фигуру. Он принял свою привычную позу — ноги расставлены, одна рука изящно закинута за спину, другая покоится на серебряной рукоятке трости из черного дерева. Он сознательно напрягал мышцы шеи так, чтобы голова наклонялась точно под тем углом, который красноречиво заявлял: перед вами английский аристократ древнего рода, привыкший ко всему, что может предложить жизнь, в каком бы веке он ни оказался. Лорд Льюксон оглядел свой силуэт и поздравил себя с тем, что нашел такого талантливого портного.

Турист средних лет, с огромным животом, приостановился и внимательно осмотрел видение в кремовом льняном костюме. Лорд Льюксон взглянул на него с отвращением и подумал о своем сундуке из кедрового дерева, который остался в 1763 году. Сундук был привезен из Италии, в нем лежали прелестные шелка, пенистые кружева, расшитые туфли на высоких каблуках, треугольные шляпы и парчовые жилеты, а также парики, румяна и черные мушки в форме полумесяца. Как досадно, подумал лорд, что чувство моды у мужчин двадцать первого века не шагает в ногу с поразительным прогрессом, который наблюдался в других сторонах этой жизни. Хотя современная мода на пирсинг, татуировки и окраску волос в самые разные цвета показалась ему достаточно соблазнительной — в самом деле, должно быть, занятно украсить пупок рубином или, быть может, парочкой бриллиантов... Только подумайте, можно было бы покрыть татуировкой все руки до плеч! Это было бы восхитительно непристойно! И лорд Льюксон вдруг громко рассмеялся, отчего пузатый турист уставился на него, уже не скрывая любопытства.

Лорд Льюксон, все еще улыбаясь, оглядывался вокруг. Сколько невероятного открыл ему этот новый золотой век! И не удивительно, подумал он, что Дегтярник, его странствующий слуга, так привязался к этому веку чудес. Лишившись аппарата для путешествия во времени, Синекожий наверняка теперь воспринимает свой век как тюрьму... Лорд Льюксон представил себе выражение лица Дегтярника, его ярость, отчаяние и ужас, когда тот догадался, что хозяин стащил хитрую машину, и что он, как и остальное человечество, снова оказался заперт в своем собственном времени. И все же, хоть Дегтярник и был весьма необычным человеком, он разочаровал лорда Льюксона. Как, впрочем, и Гидеон. Но какое теперь это имеет значение?

Лорд Льюксон закрыл глаза и вслушался в пульсирующий рев города. Как удивительно смотреть на то, во что превратилась небольшая своенравная колония Британии! Первые посевы в Америке дали такой богатый урожай, что в это трудно было поверить! От этого перехватывало дыхание! Будто солнечный свет Манхэттена сжег облако пресыщенности и скуки, которое так редко покидало лорда Льюксона в его времени. Здесь он чувствовал энергию, возбуждение, живость и безудержно нахлынувший вкус к жизни. Здесь душа его стала выздоравливать, здесь восстановился аппетит — теперь ему было недостаточно хлеба и молока. Теперь он хотел МЯСА. Он верил, что найдет смысл жизни на этой земле, и, если его поиски окажутся успешными, то, благодаря всем богам, его имя, овеянное вечной славой, взлетит до небес...

Надоедливый толстяк продолжал глазеть на него, и лорд Льюксон, взглянув на его мятую, всю в пятнах пота рубашку, решил отметить свое присутствие пренебрежительным поклоном.

— Добрый день, — сказал лорд Льюксон. — Право слово, сэр, от вашего вида жара становится еще нестерпимее, если это вообще возможно...

— Простите?

— Что ж, в такой день, как этот, трудно даже подумать о таких понятиях, как лед или снег — хотя я сердечно рекомендовал бы вам попытаться...

На красном, блестящем лице мужчины промелькнуло выражение злости, он ничего не ответил, поскольку вовсе не понял, что хотел сказать лорд Льюксон, в надменной позе которого толстяку почудился намек на неуважение. Он нахмурился, сжал кулаки и шагнул к лорду Льюксону, но тут же обнаружил, что стоит лицом к лицу с чернобородым, краснощеким мужчиной со взглядом бульдога и широченной грудью размером с небольшой корабль. Краснощекий встал между пережарившимся на солнце туристом и своим хозяином и с угрозой вытянул руки. Турист только глянул на лакея лорда Льюксона и тут же кинулся бежать по направлению к Шестой авеню, ему даже показалось, что за спиной раздалось угрожающее рычание. Когда запыхавшийся турист почувствовал себя в безопасности, он оглянулся и увидел, что на каждой из площадок пожарной лестницы, которая взбиралась по стене кирпичного здания, стояли люди в белых штанах и алых куртках военного покроя.

— Кто эти парни? — задыхаясь, спросил он себя и почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

Глава 2. УВЯДАЮЩАЯ РОЗА

В этой главе вся компания старается понять, что делать с недугом Кэйт, а Гидеон приносит многообещающие новости

Жаркое лето 1763 года приближалось к концу. В воздухе чувствовалось что-то такое, что заставляло жителей Линкольн-Инн-Филдс радоваться каждому теплому летнему вечеру, пока прохлада осени не загнала их в дома. Пройдя несколько улиц, вы оказывались среди крикливых уличных разносчиков, несмолкаемого грохота повозок, воплей голодных детей, среди изувеченных прошлой войной солдат, которые топили свои беды в джине. Там, в темных переулках, грабители избивали попавшихся им на пути прохожих всего из-за нескольких монет. Но здесь, на Лондонской площади, было спокойно, уютно и респектабельно. Кто бы мог предположить, что за этими красивыми фасадами уже слышатся первые раскаты грома, который угрожал разрушить все на свете?

Смеркалось, в быстро тающем свете дня раздавались трели и щебет множества птиц. Черный дрозд взобрался на высокие, узорчатые железные ворота, которые украшали фасад внушительного дома с западной стороны Линкольн-Инн-Филдс. Благозвучная песня птицы и аромат кустов жимолости, растущих под окном, наполнили гостиную сэра Ричарда. В комнате находились преподобный Ледбьюри и двое ребят из двадцать первого века. Внешний вид детей ничем не соответствовал веку, который они называли своим, лишь приглядевшись, можно было заметить, что их обувь годится скорее для спортивного поля, чем для изысканной гостиной восемнадцатого века. Кэйт Дайер растянулась на кушетке под окном, ее рыжие волосы ярким пятном выделялись на фоне зеленого платья, расшитого узором из веточек. Питер Скокк сидел у круглого стола перед шахматной доской. Напротив него расположился дородный мужчина в косо сидящем белом парике. Опустошив одним глотком бокал с кларетом, преподобный с таким грохотом поставил его на стол, что вывел Кэйт из мечтательного настроения.

Питер Скокк, покачивая в пальцах шахматную фигуру белого офицера, обдумывал партию с преподобным Ледбьюри, временами посматривая на Кэйт. У нее слипались глаза, и девочка изо всех сил старалась не заснуть. Еще один день прошел в поисках Дегтярника и дубликата антигравитационного аппарата, который создали отец Кэйт и доктор Пирретти. Этот день расстроил Питера. А Кэйт сильно устала. Питер заметил, что теперь она слишком часто выглядит крайне утомленной. Гидеон и сэр Ричард собирались продолжить поиски, но, поглядев на бледное лицо Кэйт, настояли, чтобы преподобный отвез детей домой.

— Иди в постель, Кэйт, не то нам придется самим отнести тебя наверх, — сказал Питер.

Кэйт покачала головой и приподнялась.

— Нет. Сначала я хочу увидеть, как преподобный разгромит тебя.

Питер высунул язык.

— Коли ВЫ бросили мне вызов, мистрис Кэйт, то это совершенно меняет дело, — сказал преподобный.

Кэйт засмеялась и снова улеглась на кушетку, поправив оборки платья, забрызганного грязью из канав Ковент-Гарден. Она действительно изменилась, но все же... Быть может, надо больше отдыхать. Пронзительный крик ласточек заставил Кэйт обернуться и посмотреть в открытое окно. Глядя на птиц, охотившихся на мошек и то взлетающих вверх, то стрелой падающих вниз, Кэйт вдруг почувствовала острую боль тоски по дому. Как часто она с братьями и сестрами стояла во дворе фермы в Дербишире и наблюдала, как под карнизом строят свои гнезда ласточки. Кэйт на минутку задумалась: испытает ли такое еще когда-нибудь, но тут же отругала себя за то, что посмела в этом усомниться. Она посмотрела на купол собора Святого Павла, чей мощный силуэт, поднимавшийся в золотом вечернем небе, внушал ей надежду, и тяжело вздохнула.

Преподобный победил Питера за три хода, но к этому времени Кэйт уже спала, и даже крик победителя не разбудил ее. Оба игрока посмотрели сначала на нее, потом — друг на друга.

— Похоже, Кэйт теперь не нравится оставаться в одиночестве, — прошептал Питер.

— Думаю, дело не в страхе перед одиночеством, — сказал преподобный. — Мистрис Кэйт боится разлучаться именно с ТОБОЙ. Когда я шел за вами следом, я обратил внимание, что она идет за тобой просто по пятам, как ягненок за своей мамашей. А когда толпа становилась гуще, Кэйт начинала сильно волноваться.

Питеру так не хотелось это слышать. Он ведь тоже заметил. Мальчик нахмурился:

— Сегодня как-то прохожие особенно пристально смотрели на Кэйт. Если ее таяние будет продолжаться с такой скоростью, думаю, это заметят уже все. Пока еще ей удается держаться, но, боюсь, это ненадолго.

— Увы, у меня такое же мнение, мастер Питер. С той поры, как она вернулась в это время, ее состояние ухудшилось.

— Не понимаю почему. Я совершил такое же путешествие во времени. Но теперь она растворяется не так, как прежде... К тому же я-то ведь вообще не растворялся.

— Эх, подобный феномен — это самая странная вещь, которую мне за всю мою жизнь приходилось видеть. Право слово, то, что ты, Питер, по-прежнему в добром здравии, а твоя подруга поникла, подобно увядшей розе, совершенно недоступно моему пониманию.

— Как вы думаете, когда мы доставим Кэйт домой, ей станет лучше? — спросил Питер.

— Я убежден в этом, мой дорогой, — сказал преподобный, хотя в голосе его прозвучало сомнение. — Но для безопасности Кэйт следует пореже выходить на улицу, тем более под покровом темноты...

— Что?! Выходит, я стала вампиром? — Кэйт проснулась. Она вскочила с кушетки и с подозрением воззрилась на преподобного Ледбьюри.

Преподобный, ничего не понимая, смотрел на Кэйт.

— Вампиром?

— Вы оба решили поразить меня в самое сердце? В чем дело?

— Не глупи, Кэйт! — воскликнул Питер. — Мы просто беспокоимся за тебя, вот и все...

— Смиреннейшим образом прошу прощения, мистрис Кэйт, я думал, вы спите, — виновато сказал преподобный. — Меньше всего на свете я хотел бы вас огорчить...

— Я не растворяюсь! — закричала Кэйт. — Нет! Я — все еще я! Я — Кэйт Дайер, у меня пятеро братьев и сестер, я живу на ферме в Дербишире, у меня есть золотистый лабрадор по имени Молли, мой папа приедет и заберет меня отсюда! Увидите, он так и сделает!

Преподобный Ледбьюри и Питер переглянулись. Питер смотрел на порозовевшее от волнения лицо Кэйт и боялся, что сейчас увидит слезы, которые покатятся по ее щекам. Однако он ошибся, слезы не хлынули.

— Я глупейший старик, я просто не подумал... Надеюсь, вы простите меня, мистрис Кэйт, — сказал преподобный.

Питер опустился на кушетку рядом с Кэйт и обнял ее за плечи, Кэйт тут же уткнулась ему в шею и сильно сжала руку. Питер опустил глаза. Тело Кэйт казалось каким-то воздушным и слегка просвечивало, будто оно из воска. Мерещилось даже, что какая-то невидимая прослойка отделяет кожу Кэйт от самой Кэйт. А руки такие холодные... Питера охватило отчаяние. Ему так хотелось помочь Кэйт, но что он мог сделать?

— Обещаю, мы не допустим, чтобы с тобой что-нибудь случилось, мы будем...

Кэйт прервала его на середине фразы:

— Перестань. Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить.

— Приведу-ка я Ханну, — сказал преподобный. — Она-то уж наверняка знает, что надо делать в таких случаях... Может, нужна какая-нибудь ароматическая соль, а может, и капелька бренди...

Преподобный вышел на лестничную площадку и закрыл за собой дверь. Кэйт и Питер остались одни. Питер достал из кармана измятый и измазанный листок бумаги, сложенный в малюсенький квадратик.

— Смотри. Помнишь? Я и забыл, что он все еще у меня в кармане.

— Что это? — Кэйт вгляделась. — Твое рождественское домашнее задание?

Питер улыбнулся и кивнул. Он аккуратно развернул листок и прочел:

«Рождественское домашнее задание. Сдать мистеру Кармайклу 8 января. Написать сочинение на тему: «Мои лучшие каникулы».

Кэйт рассмеялась.

— Ты показывал мне это в тот первый день в Дербишире. Как смешно!

— Раз я его сохранил, как ты думаешь, может, это поможет нам вернуться домой?

— Вообще-то ты должен был отдать это...

— Ага, меня как будто что-то задержало...

— Дважды...

— А еще я обещал написать сто строчек, в том числе: Я НЕ ДОЛЖЕН ПУТЕШЕСТВОВАТЬ ВО ВРЕМЕНИ В ТЕЧЕНИЕ УЧЕБНОЙ ЧЕТВЕРТИ.

Питер сунул листок обратно в карман, и тут ребята услышали голоса в холле и звук закрывающейся двери, а потом стук каблуков по деревянной лестнице.

— Хочется верить, что мистрис Кэйт уже лучше, — сказал сэр Ричард, входя в комнату вместе с преподобным Ледбьюри. — Ах, — продолжил сэр Ричард, глянув на напряженное, бледное лицо Кэйт. — Вижу, что не так уж...

— Нет, мне лучше, спасибо. — Кэйт не любила, когда из-за нее беспокоятся, ну... если только мама...

— В таком случае искренне рад это слышать.

— Надеюсь, что после того, как мы покинули вас, сэр Ричард, удача вам улыбнулась, — сказал преподобный Ледбьюри. — Поскольку я уж потерял терпение в поисках неизвестно каких иголок в неизвестно каких стогах сена.

Сэр Ричард просиял.

— И в самом деле, удача улыбнулась нам, мой добрый друг. Хочу, чтобы Гидеон сам поведал вам свои новости. Кстати, сегодня и я услышал в городе кое-что интересное. Находясь в некотором унынии, я решил передохнуть в таверне «Митра» на Флит-стрит. И там случай свел меня со старым знакомым, богатым торговцем из Суррея — по счастливому совпадению, он большой любитель лошадей, а его загородный дом примыкает к Темпест-Хаузу.

— К дому лорда Льюксона? — уточнил Питер.

— Именно так, мастер Скокк. Когда я спросил своего знакомого, не видел ли он лорда Льюксона, он ответил, что видел его дня два тому назад в кофейне «Дитя» на площади у собора Святого Павла. Торговец грелся там у камина, скрывшись за «Лондонской газетой». Лорд Льюксон сидел за столом и вел серьезную беседу с джентльменом, в котором мой знакомый немедленно узнал художника-портретиста мистера Гейнсборо.

— О, я видела его картины в галерее Тэйт! — воскликнула Кэйт.

Сэр Ричард улыбнулся.

— Меня не удивляет, что его слава живет так долго — у него действительно выдающийся талант.

Питер пожал плечами.

— Никогда о нем не слышал.

— Мой знакомый признался, что беседа этих джентльменов была более интересной, чем его газета. Мистер Гейнсборо заявил, что устал от портретов и желал бы, захватив свою виолу-да-гамба, поехать в какую-нибудь славную деревню, где он мог бы писать пейзажи и радоваться осени своей жизни в покое и праздности. На это лорд Льюксон ответил: как только художник согласится продать то, что ему сейчас заказано, а также разные рисунки и наброски, он даст мистеру Гейнсборо много золота, чтобы тот мог отдохнуть от общества, если это именно то, чего он желает. Лорд Льюксон также предлагал мистеру Гейнсборо вложить свои капиталы в американские колонии, как сделал он сам, поскольку у этой страны великое будущее... Мой знакомый сказал, что собеседники пожали друг другу руки и покинули кофейню в отличном расположении духа.

— Значит, лорд Льюксон все еще в 1763 году! — воскликнул Питер.

— Или он просто вернулся сюда, — сказала Кэйт. — Если он знает об Америке, значит, он понял, как пользоваться антигравитационным аппаратом.

— И это плохо... — заметил Питер,

— Но какого дьявола этот парень заказывает картины? — удивился преподобный Ледбьюри.

— Дело в том, что картины Гейнсборо в наше время стоят миллионы, — сказала Кэйт.

— Ха! Немало! — воскликнул сэр Ричард. — Что ж, если милорд Льюксон склонен похищать прошлое, чтобы оплачивать свое будущее, то у нас, по крайней мере, появляется шанс участвовать в схватке.

Лицо Питера просветлело.

— Я уже послал парочку верных людей в Темпест-Хауз, а также в резиденцию лорда Льюксона в Берд-Кейдж-Уолк. Если лорд Льюксон все еще здесь, мы будем об этом знать еще до наступления утра.

Тут дверь распахнулась, и в гостиной появился сухощавый, подвижный Гидеон Сеймур. Гидеон оглядел комнату, и при взгляде на Кэйт его голубые глаза смягчились. Он кивнул преподобному и подошел к ребятам.

— У нас есть обнадеживающие новости, мистрис Кэйт. В нашем поле зрения возник Дегтярник. На ярмарке Бартоломью. Он, видно, не смог решить головоломку — как привести в действие вашу машину. Коли у нас появился шанс поймать его вместе с машиной, мы должны поторопиться. Вы, видимо, еще не совсем отдохнули... Разумно ли при вашем состоянии отправляться в погоню за этим мерзким негодяем, в котором коренится причина вашего несчастья? Вы все-таки хотите сопровождать нас, мистрис Кэйт?

Кэйт спрыгнула с кушетки.

— Вы, наверное, шутите? Конечно, я пойду с вами!

Глава 3. ВОЛК В ОВЕЧЬЕЙ ШКУРЕ

В этой главе английские солдаты плюют на орков, а лорду Льюксону удается познакомиться с молодой талантливой американкой

Уильям, доверенный слуга лорда Льюксона, который сменил свою ливрейную униформу на темный костюм, встал на край тротуара, надеясь остановить такси. Жара и шум надоели седовласому Уильяму, как и неуклюжая одежда людей, которые толпились на тротуарах Принс-стрит. Он тосковал по зеленым холмам Суррея и холодным каменным стенам Темпест-Хауза с его садами и фонтанами. Но Уильям уловил взгляд хозяина и понял, что следует набраться терпения и дожидаться завершения дела.

Оглушительный, яростный лай заставил Уильяма и его хозяина в тревоге посмотреть наверх. На втором пролете железной лестницы один из английских солдат, низенький, жилистый человек, опустился на колени и что-то говорил в массивное ухо собаки. Затем он вынул из кармана нечто, похожее на кусок сырого мяса, и подбросил вверх. Пес, ирландский волкодав, подпрыгнул и лязгнул могучими челюстями, ухватив подачку. Солдат потрепал его по голове, и животное мирно уселось у его ног.

— Откуда появился этот мерзкий дьявольский волкодав, сержант Томас? — крикнул Уильям. — Он лает так, будто палит шестидюймовка!

Сержант Томас встал и в упор посмотрел на слугу.

— Вот уж не думал, что вам доводилось участвовать в военных действиях и что вам знаком пушечный выстрел, мистер Пьюрфой, — с усмешкой ответил солдат.

Уильям покраснел. Этому грубияну, ветерану многих военных кампаний, нравилось насмехаться над камердинером своего хозяина. Сержант не понимал, зачем человек тратит свою жизнь на капризы лорда Льюксона и заботу о его гардеробе. Еще прошлым вечером, когда Уильям, сержант Томас и его люди вместе попивали холодное пиво, Томас хлопнул Уильяма по спине и назвал его канарейкой в клетке.

— Уверен, это очень симпатичная золотая клетка, — сказал он. — Там много еды, и ты наверняка защищен от резких ветров жизни. Но ты же МУЖЧИНА — не лучше ли расправить крылья, даже если это сулит трудную жизнь?

— Мой камердинер знает, что такое звук пушки, сержант Томас, даже если он и не стрелял из нее. Но что это за собака? — спросил лорд Льюксон.

— Эта псина привязалась ко мне, и я думаю, ее надо попридержать, — ответил сверху солдат. — Это здание должно чертовски сильно охраняться, и собака в этом деле дороже, чем полдюжины молодцов, которым платят за охрану. Ты ведь учуешь любого незваного гостя, правда, моя девочка?

У сержанта Томаса и его людей были собственные законы, и лорд Льюксон старался избегать прямого контакта с этими людьми, предпочитая оставлять каждодневные дела Уильяму.

— Мистер Пьюрфой, как посоветуете ее назвать?

Уильям посмотрел на собаку и на минуту задумался. Потом улыбнулся и сказал:

— Салли. Так зовут мою сестру. Это самая безобразная женщина во всем Суффолке, но она такая же здоровенная, как и вы, сержант Томас, и порвет всякого, кто попытается навредить ей или ее многочисленным выродкам.

Сержант Томас зашелся смехом.

— Так и порешим, мой друг, назовем ее Салли.

Собака, будто что-то понимая, подняла голову и завыла.

— А если она будет плохо себя вести, — тихо сказал лорд Льюксон Уильяму, — ты подсыплешь ей яду.

По лицу Уильяма скользнула улыбка.

— Да, милорд.

Когда наконец подъехало такси, Уильям, у которого с носа капал пот, поспешил открыть дверь хозяину, и лорд Льюксон погрузился на сиденье.

— Желаете, чтобы я сопровождал вас, милорд?

— Спасибо, не нужно, Уильям. Вряд ли есть повод волноваться за мою персону во время встречи с очаровательной миссис Стейси и ее умненькой племянницей. Кстати, мне кажется, наши солдатики нервничают. Их начинает поражать недуг, сопутствующий замкнутому образу жизни. Мы должны отнестись к вчерашнему инциденту, как к некоему предупреждению.

— Я рассказал о вашем неудовольствии сержанту Томасу, милорд, и знаю, что он довел это до сведения своих людей — хотя, боюсь, не от чистого сердца. Думаю, его люди рассматривают подобные инциденты не как проступки, а скорее, как военные трофеи.

— Военные трофеи! Обчистить каких-то жалких парней? Вряд ли сержант Томас не понимает, что сражение еще и не начиналось.

— При всем моем уважении, милорд, эти люди по-другому относятся к делу... Они многого ожидают от этой кампании, вы ведь и в самом деле столько им наобещали... Теперь же, живя среди искушений этого города, боюсь, они все больше устают от существования в ограниченном пространстве.

— Жизнь солдата не всегда действие, — рявкнул лорд Льюксон. — Эта нечесаная банда должна как следует подумать о той чести, которая выпала на их долю...

— И все же, милорд, — возразил Уильям, — они здесь по высочайшей рекомендации полковника. Сержант Томас говорит, что любой из них безропотно отдаст жизнь, если потребуется.

— Очень хорошо, Уильям, очень хорошо. Если племянница миссис Стейси владеет достаточной информацией, то очень скоро им не придется скучать... И правда, одной этой сумасшедшей жары хватит, чтобы святого превратить в мерзавца. Воспользуйся моим отсутствием и придумай им какое-нибудь развлечение.

— Может, посещение кино, милорд? — с надеждой предложил Уильям. — Я, разумеется, мог бы их сопровождать...

— Да, да, именно туда и веди, — сказал лорд Льюксон, взмахом руки отправляя слугу прочь. — Убавь дневную охрану до двух человек и вели им на дежурстве не плевать на пешеходов внизу.

Уильям постарался не ухмыльнуться. Да, правда, целились солдаты великолепно.

— Слушаюсь, милорд. — Уильям захлопнул дверцу машины и наклонился, чтобы назвать адрес шоферу.

— «Фронсис Таверн», будьте любезны, дружище, да поторопитесь.

Позже Уильям и солдаты, последний раз замеченные в военных действиях Семилетней войны осенью 1762 года, пили холодное пиво в баре на Шестой авеню. Бар принадлежал лохматому ирландцу Майклу. Майкл считал английских вояк актерами, не желавшими выходить из роли. «Актеры», взгромоздившись на высокие стулья и сгорбившись над барной стойкой, рассматривали фотографии большой семьи Майкла, а тот уговаривал гостей поездить по Америке, где можно добиться всего, если много и упорно работать. После бара компания отправилась в ближайший пустой кинотеатр на Вест-Хастон-стрит, где шла трилогия «Властелин колец». Они уже в третий раз сидели перед волшебным экраном, к тому же Уильям купил им огромное количество печенья. Когда первая серия подходила к концу и смертельно раненый Боромир храбро сражался против врагов, Уильям с трудом удержал солдат от того, чтобы они не кинулись на помощь герою. Когда же благородный Арагорн поразил своего мерзкого недруга, солдаты вскочили и одобрительно завопили. Они стали обниматься и, колотя по воздуху кулаками, во всю глотку орать: «Ура!» Когда Боромир умер и Арагорн произнес похоронную речь, солдаты расчувствовались до слез. Два подростка, смотревшие фильм, наверное, уже в тридцатый раз, с интересом поглядывали на крепких взрослых мужчин, которые явно испытывали те же чувства, что и они сами. Мальчики не могли бы объяснить, почему снова и снова возвращаются смотреть этот фильм и почему настоящая жизнь, по большей части, не соответствует сказке...

Уильям, будучи более сдержанным, лишь промокнул глаза платком. В будущем он увидел много чудес, но ни одно из них не произвело такого впечатления, как эти фильмы. Вообще-то Уильям часто испытывал тоску по дому. Но что будет, подумал он, когда придется привыкать к жизни без большого экрана? Ведь это наверняка однажды произойдет, его хозяин, в конце концов вернется домой...

Когда сержант Томас и его парни вернулись на Принс-стрит, лорд Льюксон выходил из представительного здания на углу Бродвея и Перла. Он посетил музей «Фронсис Таверн», чьи стенды с экспонатами времен американской революции натолкнули английского аристократа на мысли о преступных действиях. Когда лорд Льюксон проходил мимо портретов знаменитых сынов Америки, он вспомнил отца и его братьев, их портреты висели в Темпест-Хаузе. Эти гордые воины никогда не скрывали своего скверного мнения о Льюксоне, но теперь все их достижения, сложенные вместе, окажутся пустяком, по сравнению с дерзким планом, который ОН придумал.

Солнце палило, и лорд Льюксон щурился от слишком яркого света. Он шел в сопровождении двух тщательно выбранных манхэттенских знакомых — черноволосой миссис Стейси, в жемчугах и безупречном алом льняном костюме, и Алисой, ее племянницей, студенткой исторического факультета Принстона. Алисе было чуть больше двадцати, девушка с лицом эльфа, с блестящими, коротко стриженными каштановыми волосами. Она была одета в черные, модные шорты. То, как Алиса вела экскурсию по музею, превзошло все ожидания лорда Льюксона. Комментарии Алисы были проницательными и безупречными. «Я хорошо выбрал гида», — подумал лорд Льюксон. Девушка интересно мыслила — она знала о восемнадцатом веке больше, чем ОН САМ мог бы рассказать. Однако то, что леди посчитала для себя приемлемым надеть шорты, его поражало.

— Мадам, вы уверены, что это одно из старейших зданий Нью-Йорка? — с сардонической усмешкой спросил лорд Льюксон.

— Ну, ну, будьте умницей, лорд Льюксон, — засмеялась миссис Стейси и обернулась к племяннице. — Алиса, я вижу, трудно будет произвести впечатление на того, кто владеет в Шотландии замком тринадцатого века.

Алиса изумилась.

— Замком?

— О, я редко там бываю. Уверяю вас, мадам, на свете существует множество пещер, которые оборудованы более комфортабельно... Я обычно живу в моем поместье в Суррее или в городском доме на Берд-Кейдж-Уолк.

Алиса заправила прядь волос за ухо.

— Берд-Кейдж-Уолк?

— Да. Из моего дома открывается превосходный вид на Сент-Джеймс-Парк.

— Превосходный вид... — повторила Алиса, которую поразила эта фраза. — Я много раз проходила мимо вашего дома. Берд-Кейдж-Уолк — что за прекрасный адрес! И мне нравится, что Чарльз II ввел обычай называть улицы в честь животных из его зверинца.

— Желала бы я иметь такую голову, как у тебя, Алиса, чтобы помнить столько фактов, — сказала миссис Стейси. — Мне трудно даже запомнить, кто выиграл последний суперкубок.

— Простите, тетя Лаура, я бываю невыносима. Мне надо оставить занятия историей.

— Боже сохрани, ни в коем случае! — воскликнул лорд Льюксон. — О вас так много рассказывали. Именно потому, что я был наслышан о вашей образованности, я с таким нетерпением ждал этого рандеву — и, уверяю вас, нисколько не разочарован. Честно говоря, я рассчитывал поумнеть, побывав в вашем обществе.

Лорд Льюксон отвесил Алисе почтительный поклон.

— Ах, какой джентльмен! — воскликнула миссис Стейси, прижав руку к сердцу. — Вы существо редкостной породы. Надеюсь, вы не обернетесь волком в овечьей шкуре!

На что лорд Льюксон звучно завыл, немало удивив проходивших мимо людей. Обе спутницы громко рассмеялись.

Этот красивый милорд оказался интересным собеседником, хотя и упорно говорил языком какой-то исторической пьесы. Миссис Стейси даже предложила лорду Льюксону воспользоваться ее летним домом в Хэмптонс, если понадобится. На лорда Льюксона, впрочем, звездные светские связи миссис Стейси произвели меньшее впечатление, чем познания Алисы в американской истории. Алиса была заинтригована лордом Льюксоном, но что-то в нем ее настораживало. Он с восторженным вниманием слушал все, что она говорила об экспонатах музея; его манеры казались старомодными до эксцентричности — и это, несомненно, было притворством, но она чувствовала, что под холодной англо-саксонской внешностью скрывается какая-то тайна. И потому не могла ему довериться. Но по крайней мере, с ним не скучно...

— Ха! — воскликнула миссис Стейси, постукивая пальцами по музейному каталогу. — Вот то, что я искала. Прощальная речь Вашингтона.

— Вашингтон? Это имя мне незнакомо...

Алиса ухмыльнулась. Этому парню нравится всех разыгрывать.

— Генерал Джордж Вашингтон — первый президент Америки. Война за независимость, слышали о такой?

В ответ лорд Льюксон одарил Алису улыбкой.

— Неужто правда? Право слово! Очаровательно...

— Право слово... — медленно повторила Алиса.

— Только представьте, — продолжала миссис Стейси, — Вашингтон попрощался со своими людьми именно в этом здании. После такой громкой победы над британцами...

Алиса, не удержавшись, расхохоталась.

— Тетя Лаура, пощадите чувства нашего английского гостя!

Лорда Льюксона восхитило сверкание кроваво-красного лака на ногтях миссис Стейси.

— Слушайте: «С сердцем, полным любви и благодарности, я покидаю вас. Я благоговейно желаю, чтобы ваши последующие дни были бы такими же процветающими и счастливыми, как ваши прошлые были славными и благородными...» Разве не трогательно?

Лорд Льюксон подавил зевоту, и миссис Стейси похлопала его по руке, словно он был непослушным ребенком.

— Это так трогательно, — сказала Алиса.

— Вы должны простить меня, однако я не разделяю вашего патриотического пыла, — улыбнулся лорд Льюксон.

— Разве я не говорила тебе, что он ужасный насмешник? Не обращай на него внимания, Алиса, — захихикала миссис Стейси. — Много воды утекло с тех пор, как Британия потеряла Америку. Но теперь мы снова друзья, не так ли, лорд Льюксон?

— В самом деле, так и есть, мадам, неужто вы сомневаетесь в этом? Неужто британское могущество было столь нежелательным для Америки?

Алиса засмеялась, а миссис Стейси шутливо погрозила лорду Льюксону пальцем.

— Ну, лорд Льюксон, вы поразили меня до глубины души! Сейчас вы здесь, вы гость в Стране Свободы, вам должно быть стыдно.

— Стыдно, мадам? Увы, я давным-давно отбросил подобные понятия. Кроме того, как любил говорить мой друг Де Курси, стыд бывает ужасен лишь в одном положении...

— А вы изменили бы историю, если бы могли? — настойчиво спросила Алиса. — Интересно, вы допустили бы, чтобы Британия подавила американскую революцию?

— Я — англичанин, и уважаю короля и свою страну. Вы наверняка не дали бы мне убежища, верно? Определенно, я допустил бы. В САМОМ ДЕЛЕ, допустил бы! — Улыбка вдруг сошла с лица лорда Льюксона. — Я желал бы, чтобы наши солдаты растоптали вашего святого генерала Вашингтона...

Миссис Стейси чуть не задохнулась. Наступила продолжительная и неприятная пауза.

Алиса пыталась уловить смысл в этой вспышке гостя. Может быть, лорд Льюксон так шутит? Или ему нравится устраивать провокации? Но он спокойно, без намека на извинение, в упор смотрел на спутниц. А когда на лице миссис Стейси неожиданно расплылась улыбка, лорд Льюксон ответил ей тем же, и они расхохотались.

Алиса изучала лицо англичанина и улыбалась.

— Не знаю, играете ли вы в покер, лорд Льюксон, но если не играете, то непременно должны научиться! — сказала Алиса. Ей хотелось спросить, почему он сказал, что уважает КОРОЛЯ, а не КОРОЛЕВУ, но что-то заставило ее сдержаться. Она вдруг поняла — Льюксон заставил ее поверить, что вернул бы Америку королю Георгу III. Не часто бывало, чтобы ее так хитро подлавливали. Глаза Алисы сверкнули.

— И вы осмеливаетесь говорить подобное о Джордже Вашингтоне двум добропорядочным американкам! — воскликнула тетя. — Наконец-то я разгадала вас, лорд Льюксон! Вы насмешник, ужасный насмешник!

Лорд Льюксон склонил голову в легком поклоне, но смеяться не перестал, что вызвало ответный смех миссис Стейси и Алисы. Лорд Льюксон вынул платок и прикоснулся им к глазам.

— Насмешник? Напротив, милые дамы, — сквозь смех сказал он. — Уверяю вас, я говорил вполне серьезно...

Когда прошлым вечером, после ужина, я сказал Питеру, что хочу изложить на бумаге важные события, которым мы совсем недавно стали свидетелями, он вдруг оживился. К моему удивлению, Питер сообщил, что у его отца есть книга «ЖИЗНЬ И ВРЕМЕНА ГИДЕОНА СЕЙМУРА, КАРМАННИКА И ДЖЕНТЛЬМЕНА, 1792 год», книга, которую я закончил лишь к тому времени, когда встретил свое пятидесятилетие! Мой юный друг не мог постичь смятения, которое охватило мое сердце при этом сообщении, он с самой веселой улыбкой стал расспрашивать меня, как я отношусь к тому, что каждую секунду мы стираем наше предыдущее существование!

Покачав головой, поскольку не знал, что сказать, я отошел от него, чтобы немного поразмышлять в прохладе ночи. Возможно, все дело в том, что благодаря нежному возрасту Питера не слишком тревожит мысль о существовании, которое начисто стирается. Я же, более обремененный багажом прожитой жизни, ходил и ходил вокруг Линкольн-Инн-Филдс, преследуемый вопросами, которые вертелись у меня в голове.

Мысль о том, что существует другой Гидеон Сеймур, с той же плотью, с теми же волосами, с тем же аппетитом, чье сердце бьется в том же ритме, у которого, возможно, те же мечты и желания, терзала меня больше, чем я мог это выразить. И все же больше всего меня беспокоила мысль, что жизнь этого другого Гидеона Сеймура могла быть переписана мной самим, а значит, я становился своего рода кукушкой в собственном гнезде.

Вчера, проснувшись, я вовсе не сомневался в том, кто я есть, это было столь очевидно, как ощущение боли, если стукнуться костяшками пальцев. Но сегодня в определенности жизни образовалась большая трещина, разве не в нашей натуре желать стать таким же, как наши приятели, и в то же время — быть ДРУГИМ? А если я не один-единственный во всей Вселенной, то не значит ли это, что я — ничтожество?

Гидеон Сеймур

Линкольн-Инн-Филдс, 1763 год

Глава 4. ЯРМАРКА БАРТОЛОМЬЮ

В этой главе Гидеона ужасает обман лорда Льюксона, и вся компания посещает ярмарку Бартоломью

Все стояли на ступеньках, пока лакей и кучер заканчивали снаряжать карету сэра Ричарда, запряженную шестеркой лошадей. Лошади были испуганы, храпели и били копытами. Кэйт держала Питера за руку. Гряда кучевых облаков, прослоенных зловещими красными всполохами, неслась по бледному вечернему небу, ее подгонял сильный юго-западный ветер, сдувший треуголку с головы сэра Ричарда и покативший ее по мостовой. Питер кинулся догонять шляпу.

— Погода меняется, — заявил преподобный Ледбьюри, обернувшись к сэру Ричарду. — Лето закончилось, помяните мои слова.

Кэйт сжала руку Питера, когда он, отдав треуголку хозяину, вернулся на ступеньки. Она видела, что преподобный нахмурился и посмотрел сначала на нее, а потом на пустое место рядом с Ханной, туда, где Кэйт стояла минуту назад. Ледбьюри снова взглянул на девочку. Она знала, о чем он думает, — как ей удалось пройти перед ним так, что он этого не заметил? В недоумении преподобный потряс головой. Кэйт отвернулась, чтобы не встречаться с ним взглядом.

Над головами летали летучие мыши, вдалеке печально звонили церковные колокола. Наконец все разместились в карете. Кэйт устроилась между Ханной и Питером, крепко сжав его руку. Напротив сидели преподобный Ледбьюри, сэр Ричард и Гидеон. Питер подумал, что еще совсем недавно было невозможно представить, чтобы он позволил девочке держать его за руку. Но теперь он и не подумал отодвинуться и даже сам ободряюще пожал руку Кэйт. Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Все будет хорошо, — сказал Питер.

— Я знаю...

Карета сэра Ричарда, запряженная шестеркой лошадей, громыхала, отъезжая от Линкольн-Инн-Филдс. Улицы оказались на удивление пустынными. Странно, их карета была единственной на Хай-Холборн. Ханна сказала, что это, наверное, из-за большой ярмарки в Смитфилде, где собралась половина Лондона. Громадные вывески магазинов раскачивались и скрипели на ветру, и цокот подков по гранитной мостовой эхом отдавался по улицам. На углу Хай-Холборн и Грейс-Инн-Лэйн Кэйт увидела мопса, загипнотизированного сухими листьями, которые вихрем взвивались от порывов ветра. Собака попятилась, зарычала и помчалась по улице, лая без устали.

— Глупый... — засмеялась Кэйт и тут же вспомнила о своей собаке. — Интересно, что сейчас делает Молли? Надеюсь, с ней все в порядке.

Питер сообразил, что слово «сейчас» не имеет смысла, но ничего не сказал, только снова пожал руку Кэйт и прошептал ей на ухо:

— Слушай... Давай расскажем Гидеону о Дегтярнике, ведь теперь они, возможно, встретятся.

Надо ли? — тоже шепотом ответила Кэйт. — Подумай, а если это неправда?

— Но рассказать ему нужно, даже если это и неправда. Как ты считаешь?

— Ему это не понравится.

— Думаешь, я этого не понимаю? Кто будет говорить, — я или ты?

— Ты! Ну, конечно, ты.

Питер глубоко вдохнул и шумно выдохнул.

— Ладно...

— Что замышляют эти два мошенника? — требовательно спросил преподобный Ледбьюри.

Питер поднял глаза — трое мужчин выжидающе смотрели на него.

— Гидеон... — нерешительно произнес Питер. 

— Да, мастер Питер? — улыбнулся Гидеон. — Похоже, вы хотите в чем-то повиниться. Так что вы натворили, мой юный друг?

— Нет, ничего такого...

— Тогда что же вас так встревожило?

Питер помолчал и начал говорить:

— Когда антигравитационный аппарат забросил нас с Кэйт обратно в 1763 год, мы очутились в Хоторн-Коттедже, где услышали разговор Дегтярника и лорда Льюксона.

— И? — Гидеон подбадривающе улыбался.

— Мы не знаем наверняка, правда это или нет, вам ведь известно, как лорд Льюксон врет, когда ему надо добиться того, чего он хочет...

— Так что же он сказал?

— Ну...

— Выкладывай, парень...

Питер посмотрел на Кэйт, она кивнула:

— Продолжай Питер. Скажи, наконец...

— Ну, он... он... — Питер пытался добраться до конца фразы. — Он сказал, что вы и Дегтярник — братья и что он знал об этом с самого начала.

Ханна ахнула и зажала рот рукой. А потом долго еще были слышны только скрип колес и цокот подков. Сэр Ричард и преподобный Ледбьюри обменялись встревоженными взглядами. Все будто онемели. И тут Гидеон рассмеялся.

— Что за фантазии? Лорд Льюксон врет, хотя не могу сказать, по какой причине. Все мои братья умерли, в живых остался лишь брат Джошуа. И лорду Льюксону это известно.

Питер кивнул:

— Уверен, вы правы. Трудно представить себе, что вы и Дегтярник родственники.

— Право слово, — вступил преподобный Ледбьюри, — что за безумная идея! И думать не стоит о том, что ты и это чудовище из одного выводка, у меня от этого мороз по коже! — Преподобный почесал седую щетину на щеках и продолжил: — Но, правда, иногда случаются странные вещи... Нельзя отрицать, что причина, по которой Дегтярник так своевременно пришел к тебе на помощь в Тибурне, остается загадкой. Если он узнал, что в ваших жилах течет одна кровь, это могло стать веской причиной, разве не так? Пожалуй, мы все же должны признать, что в нем есть некоторая порядочность, возможно, он хотел спасти своего младшего брата.

— У нас не одна кровь! — крикнул Гидеон. — Повторяю, преподобный, — продолжал он сквозь стиснутые зубы. — У МЕНЯ НЕТ СТАРШЕГО БРАТА!

Преподобный хотел что-то сказать, но сэр Ричард остановил его, коснувшись рукой. Гидеон молча посмотрел в окно.

— Простите меня, Гидеон, — сказал Питер, — но я должен был сказать вам об этом.

Гидеон, не глядя на него, кивнул. Дети обменялись виноватыми взглядами.

Стемнело, и вдалеке зажглись покрытые копотью стеклянные шары, наполненные китовым жиром, которые служили уличными фонарями. Пассажиры в карете не видели даже собственных рук. Однако вскоре улицу осветил оранжевый свет и показалась толпа, теснившаяся около рычащего огня, который поглощал то, что прежде было стропилами. Гигантский костер потрескивал и шипел, а в ночное небо летел фейерверк искр. Дом осел, оставив черную прогалину в череде домов, это было похоже на беззубую улыбку. Зловонный смрад плесени, известки и пепла влетел в карету. Женщина, укутанная шалью, побежала за каретой и в мольбе протянула руки. Она что-то кричала, но ветер относил ее слова прочь. Сэр Ричард вытащил из кармана несколько монет и бросил их в окно, монеты покатились к ногам женщины. Питер увидел, что вся семья кинулась рыться в грязи, будто цыплята, клюющие зерно.

— Отчего дом рассыпался, как колода карт? — воскликнула Ханна. — Я никогда не видела ничего подобного.

— Увы, Ханна, такое происходит довольно часто. За последний месяц я вижу подобное уже во второй раз, — заметил сэр Ричард. — Эти жилища плохо построены, лето было жарким, и земля, на которой они стояли, высохла и растрескалась.

— Мне от всей души жалко этих несчастных, — сказала Ханна. — Как хорошо, что я живу в Дербишире, где дома делают из камня.

Кэйт внезапно вздрогнула и еще крепче сжала руку Питера. Питер посмотрел на нее с немым вопросом. Кэйт пожала плечами.

— Какой ветер! Я чувствую, что собирается гроза.

Питер покачал головой.

— Постой... а откуда тебе известно, что надвигается гроза? Непонятно...

На Сноу-Хилл движение стало более плотным, и карета сэра Ричарда оказалась окруженной фаэтонами, телегами с бочками пива и повозками, которые толкали друг друга, стараясь проехать. Все двигались в одном направлении — Смитфилд-Маркет, ярмарка Бартоломью. Карета двигалась черепашьим шагом, и пассажиры волей-неволей становились свидетелями человеческой непорядочности, например, два ирландских носильщика портшезов так хотели прорваться вперед, что умышленно ударили почтовую карету Хакни, отчего тощие лошади встали на дыбы.

Гидеон, обычно спокойный в сложных ситуациях, с каждой минутой все больше и больше волновался.

— Будь прокляты эти повозки! — выкрикнул он. — Если Синекожего не удержали все удовольствия ярмарки Бартоломью, то теперь он уже где-то далеко-далеко, за много миль отсюда.

После Кокк-Лэйн путешественники решили продолжать путь пешком. Кучеру велели ждать на Сноу-Хилл. Вокруг было столько народа, что сэр Ричард предложил пойти длинным путем, через лабиринт маленьких улиц. Преподобный, как и Гидеон, был недоволен этим решением.

— Поверьте мне, сэр Ричард, — сказал он, — ярмарка Бартоломью — магнит для всех воришек города. Смитфилд просто переполнен негодяями, которые прячутся в темноте.

Тут испуганно закричала Ханна. Ей преградил путь мужчина со скрипкой, у которого на голове болтались ослиные уши. Мужчина приблизился к Ханне и, наклонив голову, закричал петушком. Ханна вскрикнула, когда между ослиными ушами на голове мужчины возникла обезьянка, тоненькими пальчиками крепко ухватившая Ханну за нос.

— Ох! Ох! Ох! — кричала Ханна, размахивая руками, будто пыталась отогнать пауков. — Уберите от меня это дьявольское отродье!

Дурачок довольно рассмеялся и поскакал прочь. Он, пьяно пошатываясь, подошел к толпе лондонцев, вынул скрипку, смычок и начал играть быструю ирландскую джигу. Люди стали петь хором и отбивать ладонями ритм, а обезьяна танцевала на плечах дурачка.

— Ханна, все в порядке? — крикнула Кэйт.

— Дай вам Бог здоровья, мистрис Кэйт, спасибо, что спросили. Это невыносимо... Им главное — заставить народ смеяться, но важнее всего — унизить человека. Теперь эта обезьяна будет посещать меня в кошмарах — ее легко принять за маленького морщинистого человечка!

— А мой папа говорил, что люди и обезьяны произошли от одного предка...

Ханна смущенно посмотрела на Кэйт, чтобы удостовериться, не шутит ли она.

— Да вы что, мистрисс Кэйт, МОИ предки родом из Йоркшира.

Итак, расталкивая толпу, они продолжали свой путь, Гидеон и сэр Ричард показывали дорогу. Кэйт крепко держала Питера за руку, они оба с интересом и без малейшего страха разглядывали все вокруг. Вскоре шум толпы усилился, путешественники добрались до площади Смитфилд-Маркет. Они слышали бой барабана и настойчивый, лязгающий звон колокола уличного глашатая.

— Ярмарка! Ярмарка! Ярмарка! — ревел глашатай.

Ветер, уже настолько сильный, что мужчинам приходилось придерживать шляпы и парики, а леди — юбки, вдруг заревел так яростно, что наши путешественники уже не шли, а почти летели. И вот они выбрались из темноты на свет. Бесчисленные фонари и факелы из пакли, пропитанной смолой, освещали раскинувшийся перед ними волнующий, чудовищный, изумительный спектакль — ярмарку Бартоломью.

Толпа, высвободившаяся из тесной трубы улицы, растекалась по площади. Наша компания остановилась. Вокруг хлопали, взвиваясь и вздымаясь волнами, пологи холщовых палаток, мальчишки с тележками звонили в колокольчики, хрипло кричали разносчики, били в ладоши, кричали и смеялись гуляки, лаяли собаки, из ближайшей пивной палатки докатился громкий смех.

— У меня уже голова закружилась! — воскликнула Ханна.

Стараясь держаться вместе, наши путешественники начали продвигаться вперед. Согнувшийся вдвое, худой как скелет акробат, завязал тело узлом, и тут же из благодарной толпы раздались «охи» и «ахи». Жонглер соперничал с глотателем огня в погоне за вниманием модных леди и джентльменов, чьи напудренные лица, украшенные хорошенькими мушками, белели в мерцающем полусвете, как лица привидений. Цветочница подбирала яблочные огрызки и бросала их в бурого медведя. Зверь, прикованный тяжелой цепью к столбу, не двигался, и от выражения его печальных глаз можно было расплакаться.

— О нет! — крикнула Кэйт. — Это чудовищно!

Гидеон ласково отвел ее в сторону.

— Чувствуешь, какой жуткий запах? — спросил Питер, морща нос. — Как в мясной лавке. Даже хуже.

— Ничего удивительного, — сказал Гидеон. — Смитфилд, насколько я знаю, всегда был мясным рынком. В этом месте бойня постоянно источает зловоние.

Дети переглянулись. Теперь они почувствовали другой запах, тут и преподобный с удовольствием потянул носом воздух и увидел, как два силача медленно поворачивают гигантский вертел, на котором жарились свиные туши. Капли жира падали в янтарный огонь, и пламя громко шипело.

— Что-то у меня проснулся аппетит, — сказал преподобный. — Надеюсь, мы скоренько поймаем мастера Синекожего, поскольку, да будет вам известно, я желаю как следует потрудиться над парочкой свиных ребрышек.

— Мы нуждаемся в ваших ногах, а не в вашем желудке, — саркастически заметил сэр Ричард. — И до конца этого вечера — в вашем стойком сердце.

— Право слово, ни крошки не коснется моих губ, пока мы не усмирим этого мерзавца и не заставим его повиноваться. Только тогда, обещаю, я обращу внимание на свой аппетит и уж тут не буду себя сдерживать!

Гидеон улыбнулся.

— Видите? — сказал он, показывая на сооружение, похожее на большое колесо, возвышавшееся в самом центре ярмарки. — Это будет нашим местом встречи.

— В детстве мы называли это каруселью, — заметил сэр Ричард. — Но тогда я был лет на двадцать, по крайней мере, моложе вас, Гидеон.

Ребята посмотрели на колесо.

— Смотри-ка... Вот это да! Это же чертово колесо! — воскликнул Питер.

Сэр Ричард обернулся к Гидеону.

— Вы хотите сказать, что нам следует разделиться на две или даже на три группы?

— Как мне кажется — на три. Нужно осмотреть как можно большее пространство, и поскорее.

— Очень хорошо. Пусть преподобный Ледбьюри сопровождает Ханну, а вы, мистер Сеймур, возьмите с собой Питера. Ну, а если мне разрешено будет оказать честь, я буду сопровождать мистрис Кэйт, — сказал сэр Ричард.

Кэйт охватила паника. Как можно отказаться от любезного предложения сэра Ричарда? Но она просто должна быть рядом с Питером!

Питер почувствовал, как Кэйт сжала его руку. И тут на помощь пришел преподобный Ледбьюри.

— Думаю, мистрис Кэйт было бы спокойнее идти со своим другом, мой дорогой сэр Ричард. И поскольку мне все равно, сопровождать кого-то, или остаться одному, предлагаю вам сопровождать Ханну.

Однако сэр Ричард предпочел рискнуть и отправиться на поиски в одиночестве, сказав, что пойдет в северную часть площади. Преподобному и Ханне досталось искать в западной части, а Гидеону и ребятам — на востоке.

— Давайте встретимся у карусели через час, независимо от того, найдем мы Дегтярника или нет.

— Держитесь поближе ко мне, — велел Гидеон Питеру и Кэйт.

Он двигался быстрым шагом, а его юные компаньоны старались не отставать.

Питер обернулся к Кэйт:

— Я ничего такого не хочу сказать, Кэйт, но почему ты ВСЕ время держишь меня за руку? Будто боишься, что я куда-то уйду, если ты не будешь меня придерживать. Слушай, я КЛЯНУСЬ, что вовсе не собираюсь бросать тебя. Ты должна мне доверять!

Кэйт покраснела, и Питер тут же подумал, что лучше бы он ничего не говорил.

— Прости, — сказала Кэйт. — Я слишком крепко сжимаю твою руку, тебе, наверное, больно.

Кэйт, стараясь поспеть за Гидеоном, стала задыхаться. Питер время от времени поглядывал на нее. Кэйт выглядела плохо и не переставала сжимать его руку. Может, и не надо было брать Кэйт с собой, подумал Питер.

Они проходили мимо деревянных киосков с горами имбирных пряников, с кукольными представлениями, с игрой в кости. И всматривались в лица, выискивая белый шрам и тонкую, атлетически сложенную фигуру человека с большими темными глазами. У каждого из них были свои причины бояться встречи с этим человеком.

— Я забыла сказать, что теперь у Дегтярника белейшие зубы, — задыхаясь, сказала Кэйт Гидеону. — У нас такое делают. Думаю, ему вылечили и скрюченную шею, так что теперь его голова уже не склоняется к плечу.

— Право слово, — ответил Гидеон, — лучше не говорите мне, что эта скотина превратилась в красавца.

— Но так оно и есть, — вздохнула Кэйт. — Когда мы видели его в последний раз, он выглядел очень даже неплохо.

— Кэйт! — воскликнул Питер.

— Ну да, ведь это правда!

— Что за чудеса совершаются в вашем веке, — сказал Гидеон, но даже не улыбнулся.

Прошло, наверное, с полчаса бесплодных поисков, и Кэйт попросила на минутку остановиться, чтобы отдышаться. Они встали за холщовой палаткой, вход в которую охранял весьма упитанный человек в костюме турка. Человек застыл, скрестив руки на могучей груди, но когда женщина из соседней палатки принесла ему кружку эля, «турок» ответил ей с акцентом кокни.

— Видит Бог, — прогундосил он, — как я рад вас видеть. Я и представить себе не мог, что от обыкновенного стояния возникает такая жажда.

Дверь палатки распахнулась. Оттуда вышла черноволосая женщина в ярком шелковом платье цыганского покроя. За ней шла девушка с глазами лани. Девушка повернулась, и Кэйт увидела ее выпирающий живот.

— Господи помилуй, мадам, что же это я забыла спросить вас, сколько еще детей я принесу!

— Предсказывать будущее, детка, это тяжелое дело, и каждый раз, когда я вступаю в таинственный мир, мне это дорого обходится. Но посеребри мне руку, и я расскажу все, что жаждет узнать твое нежное молодое сердце.

Девушка открыла кошелек и заглянула внутрь.

— А может, лучше этого не знать... Ей-богу, нечего пугать мужа! Прощайте, мадам, спасибо вам.

Предсказательница пожала плечами и помахала девушке рукой.

— За что я тебе плачу? — рявкнула она, глянув на привратника, и кивнула на его пивную кружку. — Три посетителя за вечер не окупили этого пива!

Питер и Гидеон продолжали всматриваться в толпу, а Кэйт смотрела на предсказательницу. Женщина собиралась уже вернуться в палатку, но вдруг застыла и, не моргая, уставилась на Кэйт. Спустя мгновение она, прижав руку ко рту, испуганно попятилась. Лицо гадалки побледнело, в темных глазах мелькнул страх. Вытянув костлявый палец в направлении Кэйт, она стала медленно отступать в палатку и, быстро потянув полу холщовой двери, закрыла ее за собой. Никто этого не заметил. Но в груди у Кэйт бешено заколотилось сердце. ПРЕДСКАЗАТЕЛЬНИЦА ПОНЯЛА.

— Ух! — крикнул Питер. — Не впивайся мне в руку ногтями!

— Ой, прости, я как-то не почувствовала...

Гидеон обернулся.

— Вы чуток отдохнули? Можете продолжать путь, мистрис Кэйт?

Кэйт кивнула. Однако, пройдя лишь несколько шагов, они остановились, потому что Гидеона окликнул басовитый голос:

— Мистер Сеймур!

Гидеон обернулся — к нему направлялся мужчина величественных пропорций, с широкой улыбкой на лице. Гидеон шагнул ему навстречу.

— Мистер Фитерстоун! Рад вас видеть! Вы здесь? Кто же обслуживает ваших клиентов в «Розе»?

— Из-за этой ярмарки «Роза» на три четверти пуста, мистер Сеймур. Поэтому я сказал себе: почему бы старине Фитерстоуну немного не развлечься? Пойдемте, выпьем со мной стаканчик?

— С большим удовольствием, но в другой раз, мистер Фитерстоун. Я сейчас разыскиваю кое-кого и должен поспешить, иначе его и след простынет.

— Жаль. Рад был бы вашей компании. Кого вы ищете, если мне позволительно узнать?

— Синекожего.

Фитерстоун громко расхохотался.

— В таком случае вам на самом деле повезло, фортуна распорядилась, чтобы наши дороги пересеклись. Я перекинулся парочкой слов с Синекожим не более пяти минут назад!

Гидеон был на голову ниже, чем владелец таверны «Роза», но схватил его за плечи и чуть приподнял над землей.

— Вы разговаривали с Синекожим? Ну говорите же, добрый мистер Фитерстоун!

— Ну да, на Ньюгейт-Лэйн, что ведет на восток.

— Он был один?

— Похоже, рядом был Джо Каррик, хотя с ним я не разговаривал.

Гидеон попрощался с Фитерстоуном и кинулся с новостями к Питеру и Кэйт.

— Дегтярник с Джо Карриком в пяти минутах ходьбы отсюда. Я должен бежать, раз есть шанс его поймать. Идите к месту встречи и расскажите всем, что Дегтярника видели и я побежал его искать.

— Я пойду с вами! — воскликнул Питер. — Я отлично бегаю! Я выигрывал призы — ну... один только.

— У меня нет времени на споры, мастер Питер, — сказал Гидеон. — Оставайтесь с мистрис Кэйт. Я побежал!

Питер круто повернулся к Кэйт.

— Я ДОЛЖЕН пойти с Гидеоном. Если банда

Каррика с Дегтярником, Гидеону понадобится помощь! Ты тоже могла бы пойти... только не думаю, что ты выдержишь.

Кэйт испугалась.

— Нет! Пожалуйста! Не оставляй меня одну!

На что Питер сердито ответил:

— Кэйт, не задерживай меня! Мне нужно бежать. Я ненадолго. Иди к месту встречи и расскажи всем, что случилось.

— ПИТЕР! ПОЖАЛУЙСТА! Ты же говорил, что не оставишь меня...

— Да, верно, я говорил! И я вовсе НЕ СОБИРАЮСЬ оставлять тебя! Неужели ты на самом деле думаешь, что я не вернусь? И вообще, неужели мне нужно ежесекундно быть рядом с тобой? Разве ты не понимаешь: чем скорее мы поймаем Дегтярника, тем скорее окажемся дома?

Кэйт долго смотрела вслед удаляющемуся Питеру. Светлая голова Гидеона уже исчезла из виду. И когда же Кэйт снова сможет вот так мчаться вперед? От холодного, ползучего страха, который теперь стал ее постоянным компаньоном, плечи Кэйт опустились, и голова склонилась к груди. Мимо проплывали группы гуляк: бедные и богатые, молодые и старые, миловидные и простоватые — казалось, весь мир был в хорошем настроении... кроме Кэйт.

Рядом появился дурачок, он строил гримасы и колотил в барабан, чем привлекал внимание к шедшему за ним шуту. Шут неожиданно кувыркнулся и оказался так близко от Кэйт, что она увидела, как в его спутанных волосах ползет вошь... Кэйт непроизвольно оттолкнула его. Шут отступил на шаг и сделал ловкое сальто назад, отчего забренчали крошечные колокольчики, нашитые на его костюм. Раздались смех и жидкие аплодисменты.

Кэйт показалось, что кто-то задел ее юбку, девочка шагнула вперед, чтобы дать человеку пройти. Но никто не появился, а Кэйт почувствовала за спиной тепло. Кто-то прикоснулся к ее плечу. Она замерла. И тут другое ее плечо будто тисками сжала чья-то рука. Кэйт охнула, ладони ее вспотели, и волосы на затылке от страха встали дыбом. Шестое чувство подсказало ей, что это... Она обернулась:

— Вы!

— Привет, мистрис Дайер! — ответил Дегтярник.

— Я не понимаю, Гидеон...

— Не знаю, на что рассчитывает мистер Сеймур, но он и не должен находиться здесь, поскольку я ЕГО не вызывал.

В голове Кэйт лихорадочно неслись мысли. Гидеон и Питер теперь уже, должно быть, далеко. Остальные собрались на другой стороне этой огромной ярмарки... Может, надо завизжать? Или побежать? Или позвать на помощь? Отбросив все сомнения, Кэйт наклонилась и вцепилась зубами в руку Дегтярника...

Глава 5. БЕЗМЕРНОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО

В этой главе лорд Льюксон получает ответ на свой вопрос, а Алиса встречает собаку

Не успел лорд Льюксон сказать, что ему хотелось бы посмотреть на Нью-Йорк с моря, как миссис Стейси неожиданно вспомнила о важной встрече. Так что сопровождать лорда Льюксона в морской прогулке придется одной Алисе. Алиса хотела отказаться, но лорд Льюксон так настойчиво упрашивал, что она согласилась.

Миссис Стейси взмахом руки подозвала такси, и когда машина подъехала, прошептала на ухо племяннице:

— Часто ли тебе встречались мужчины, которые могли бы похвастаться замком в Шотландии?

— О, сто раз, — шепнула Алиса. — Хорошего тебе дня, тетя Лаура.

Миссис Стейси села в такси и добавила:

— Жду не дождусь, когда услышу твой ПОДРОБНЫЙ рассказ...

— БОЛЬШОЕ спасибо, тетя Лаура, — в тон ей ответила Алиса.

Миссис Стейси мило улыбнулась лорду Льюксону. Он привык к тому, что половина лондонских мамаш предлагали ему знакомство со своими дочками, и его лицо ничем не выдало, что он понял все намеки миссис Стейси.

Спустя полчаса лорд Льюксон и Алиса сидели на деревянных лавках круизного корабля, стоявшего у пирса номер восемьдесят три. Ржавый кораблик с пыхтением двинулся в мрачные коричневые волны нью-йоркского залива, и после душной жары города на пассажиров повеяло свежим морским ветром. Алиса подставила солнцу загорелое лицо, надела солнечные очки и с наслаждением вздохнула морской воздух, впитывая резкий запах соленой воды.

— Какое приятное ощущение, — сказала девушка. — В музее я чуть не расплавилась. — Она обернулась и посмотрела на своего спутника, облаченного в костюм цвета слоновой кости. — Если позволите, хотела бы вас спросить, при какой жаре вы все-таки снимете пиджак?

Лорд Льюксон ответил не сразу, уголки его рта растянулись в сардонической усмешке.

— Я носил бы этот пиджак при погоде и более жаркой, чем сегодняшняя, если бы того потребовали обстоятельства, мадам. По правде говоря, вижу, что у нас с вами очень разное отношение к моде...

— И потому вы полагаете, — Алиса опустила глаза на свои шорты и майку, — что люди, которые считают жизнь слишком короткой, чтобы проводить более, чем полминуты в день за выбором одежды, глупы?

— Нет, нет, — сказал он, — уверяю вас, меня весьма восхищает столь заметное отсутствие тщеславия, которое может считаться вполне... похвальным.

Алиса подняла брови. Она устояла перед искушением высказать ему, что граница между модой и примитивизмом весьма условна.

Тем временем лорд Льюксон попытался представить себе Алису в полном дворцовом туалете, с туго затянутым корсетом, с нижними юбками, с акрами тяжелых шелковых драпировок и в высоком напудренном парике, завершающем картину. Представив это, он улыбнулся и тактично перевел разговор на статую Свободы, в этот момент возникшую перед ними, как мираж. Если бы Алису перенесли в его век, подумал лорд Льюксон, и одели по моде тех дней, она тут же, без сомнения, упала бы в обморок.

К тому же, ему казалось, она не обладала самодисциплиной, необходимой леди, чтобы оставаться элегантной при ВСЕХ обстоятельствах. Лорд Льюксон знавал многих женщин, которые благодаря долгим годам, проведенным при дворе, могли бы соперничать в выдержке с солдатами на плацу. Целыми часами они стояли навытяжку, даже будучи беременными, или грустя об умершем муже, или сотрясаемые лихорадкой...

— Вообще-то, — сказала Алиса, — мне просто нравится эта майка.

Лорд Льюксон критически осмотрел ее черную майку, исписанную большими красными буквами. Он наклонил голову и прочитал, четко произнося каждое слово: «Plus je connais les homes, plus j aime mon chien».

— «Чем больше я узнаю мужчин, тем больше я люблю свою собаку», — перевела Алиса.

— Был бы рад случаю познакомиться с вашей собакой.

— А у меня нет собаки.

— Тогда, право слово, мадам, ваш выбор одежды меня озадачивает.

Алиса прыснула со смеху.

— Вы меня разыгрываете, да? Все эти ваши «МАДАМ!» и «ПРАВО СЛОВО!» — это потому, что я занимаюсь историей?

Лорд Льюксон удивленно вздернул брови.

— Я вас не понимаю, мадам.

Тут Алиса рассмеялась еще громче.

— А вот я, напротив, начинаю прекрасно ВАС понимать! — заявила она. — Вы хотите сделать из меня посмешище? Что ж, ладно... Я выросла с тремя братьями и привыкла к тому, что меня все изводят.

Лорд Льюксон посмотрел на нее вопросительно.

— Но скажите, — продолжала Алиса, — сколько вам лет? Вы разговариваете так, будто вам сто три года, но я подозреваю, что на самом деле вы ненамного старше меня... Двадцать шесть? Двадцать восемь? Угадала?

Лорд Льюксон не сводил глаз с чайки, скользящей в потоках воздуха, ее перья ослепительно белели на фоне глубокой лазури неба.

— Мадам, не буду скрывать, мне всего лишь двести семьдесят лет.

— В таком случае, сэр, для своего возраста вы выглядите чертовски хорошо.

— Вы так добры, мадам.

— Как вы думаете, можем мы называть друг друга по именам? — спросила Алиса. — Мне не нравится соблюдать все эти формальности.

— Если желаете, можете называть меня Эдвардом.

— Эдвард... Лорд Эдвард Льюксон. Хорошее имя.

— Я рад, что оно вам нравится. Меня назвали в честь отца.

— А я названа в честь «Алисы в Зазеркалье». Хотя я все еще жду, когда же наконец упаду в кроличью нору!

Лорд Льюксон, похоже, смутился.

— «Алиса в Зазеркалье» — детская книжка Льюиса Кэрролла. Знаете? Белый кролик, сумасшедший шляпник...

Лорд Льюксон покачал головой.

— Но вы должны это знать — вы ведь англичанин!

В их беседу ворвались громкие голоса, комментарии гида эхом отдавались от палубы корабля. Гид рассказывал историю статуи Свободы, и, кажется, этот рассказ поразил лорда Льюксона.

— Она великолепна, верно? — заметила Алиса.

— Просто не верится... размер статуи просто поражает... хотя, по правде говоря, я нахожу, что статуя скорее... Смешна.

— Как вы смеете называть статую Свободы смешной! — воскликнула Алиса. — За это вас нужно выкинуть за борт!

— С другой стороны, этот вид, — сказал лорд Льюксон, взмахом бледной руки указывая на Нью-Йорк, — грандиозен. Я мог бы вечно смотреть на него.

— Теперь моя очередь высказать благодарность за то, что это вам нравится.

Корабль, пройдя сквозь арку, повернул назад, к городу. Нью-Йорк, будто чудо, вырастал из моря.

— А кто владеет Манхэттеном? — спросил вдруг лорд Льюксон.

Алиса рассмеялась.

— Что за вопрос! Все и никто. А вы можете сказать, кто владеет Лондоном?

— Дело в том, что один мой знакомый как раз владеет большой его частью. Однажды он заключил пари, поставив на кон дома половины улицы, спор шел о том, что одна капля дождя достигнет подоконника прежде другой.

— Больной! — сказала Алиса, а после паузы спросила: — И он выиграл?

— Да. Ему чертовски повезло.

Туристы, не умолкая, комментировали все, что видели, и под их жужжание лорду Льюксону стало казаться, что корабль неподвижен, а мимо него скользит сам Нью-Йорк. Очертания города гигантских, поразительных размеров выплывали из голубой дали. Как он смеялся, когда миссис Стейси назвала город Большим Яблоком. Тогда Льюксон не увидел смысла в этом названии и вот теперь, глядя на город, желал жадно вгрызться в его плоть и почувствовать, как по подбородку потечет сок...

Солнце сверкало на ряби воды и ослепляло лорда Льюксона, который за неимением треуголки укрывался от палящих лучей рукой, приложенной ко лбу. Алиса покопалась в своей большой сумке и протянула ему солнечные очки.

— Вот — я всегда ношу с собой запасные.

Лорд Льюксон неуверенно поблагодарил ее, осторожно поместил очки на переносицу и посмотрел через овальные, обрамленные металлом линзы.

— Они вам идут, — сказала Алиса. — В них вы похожи на шведа.

— Право слово, — воскликнул лорд Льюксон, снимая и снова надевая очки, чтобы сравнить, как он видит в очках и как — без. Он поднялся и, наклонившись над поручнем, стал внимательно разглядывать зеленовато-коричневую воду. — Я вижу косяки рыб!

— Право слово! — улыбнулась Алиса. — Вы что, никогда не носили солнцезащитные очки? В них прекрасно видно, как блестит поверхность воды. Если они вам нравятся, оставьте их себе!

— Я не могу принять такой дорогой подарок...

— Я их купила в Кей-Март. Поверьте, они НЕДОРОГИЕ.

— Спасибо вам... Алиса...

Алисе показалось, что впервые за весь день лорд Льюксон был искренним. Выражение ее лица смягчилось, и лорд Льюксон это заметил. Он быстро вернулся на свое место и решил, что пришел момент рискнуть и задать вопрос, ради ответа на который он и искал Алису. Пока лорд Льюксон собирался с мыслями, Алиса сама заговорила о том, что его волновало.

— Насколько серьезно вы говорили в музее «Фронсис Таверн», что зачарованы определенным эпизодом американской истории? Это вас на самом деле интересует, или вы... проявили вежливость?

Лорд Льюксон посмотрел на свою спутницу и почувствовал ее беспокойство.

Могло ли так случится, думал лорд Льюксон, что эта сверхобразованная американка поверила ему, и он добился ее расположения? Возможно, теперь ей будет легче поделиться с ним своими знаниями...

— Уверяю вас, я страстно хочу узнать все об этом периоде истории. Хотя я безумно невежествен в деталях этой...

— Войны за независимость?

— Вот-вот. А вы правда изучаете военные и дипломатические ошибки Британии, благодаря которым Америка получила свою независимость?

— Откуда вы знаете? — воскликнула Алиса. — Это предмет моей докторской диссертации. Я работаю над книгой на эту тему. Пожалуйста, скажите, что напела вам обо мне тетя Лаура, чем она похвалялась?

— Нет, нет, ничего подобного... Но, Алиса, разрешите задать вам вопрос? Сомневаюсь, что среди ныне живущих людей, есть хоть горсточка таких, которые лучше вас ответят на него.

— Становится все занятней и занятней! — сказала Алиса. — Конечно, спрашивайте.

Лорд Льюксон уселся поудобнее и устремил взгляд на залив, усеянный снующими по воде судами. Алиса вдруг обнаружила, что ее восхищает красивый профиль лорда Льюксона и, несмотря ни на что, покрой его пиджака.

— Если бы вы могли отправиться в те времена и сорвать Войну за независимость — чтобы Британия победила, а Америка никогда не получила независимости, — что бы вы предприняли?

За несколько секунд выражение лица Алисы изменилось: сначала в нем появилось любопытство, потом удивление, она чуть не рассмеялась, поняв, что это всего лишь шутка.

— Хороший вопрос! Я обязательно задам его своим студентам-первокурсникам в Принстоне. Это хороший тест — можно будет узнать, как они понимают суть конфликта...

— Мне совершенно неинтересно мнение ваших студентов, мне важно ваше мнение. Как ВЫ ответили бы на мой вопрос, Алиса? Взгляните на прошлое объективным взглядом историка. Представьте, что вы человек, которому судьба определила быть героем. Что бы вы сделали, чтобы гарантировать победу Британии?

Алиса подняла голову.

— Вы и вправду так этим интересуетесь? Предупреждаю, я долго могу говорить на эту тему. Вы еще пожалеете, что задали этот вопрос!

— Напротив, уверяю вас, — сказал лорд Льюксон, вынув маленькую кожаную записную книжку и золотое перо.

Алиса прищурилась.

— Но почему это так вас интересует?

— А вас разве не волнует возможность существования альтернативной истории?

— В истории так много загадок, что нет нужды рассматривать некие возможные варианты!

Лорд Льюксон показал на город, мерцающий в мареве жары.

— Посмотрите, чем стала Америка. А что было бы, если бы она все еще оставалась частью Британской империи? Разве это не разжигает пламя вашего исторического любопытства — хоть самую малость?

Алиса рассмеялась.

— Пожалуй. Более или менее. Хотя я не уверена, что мне хочется рассказывать англичанину, как он мог бы вернуть Америку в ярмо колониализма!

— Это всего лишь фантазии, причуда!

— Правда, но не хотелось бы действовать в этой фантазии как ваш сообщник и предатель.

— Но это весьма интригующая фантазия, разве не так? Будьте снисходительны ко мне!

Алиса закрыла глаза и глубоко вздохнула. Лорд Льюксон терпеливо ждал, искренне надеясь, что она не заснет. Прошло несколько минут, он разволновался, потому что Алиса сидела без движения и молчала.

Наконец она заговорила:

— Думаю, Британия имела только два шанса одержать решительную победу. Первый — в течение кампании суровой зимы 1776/77 годов, когда Вашингтон намеревался расстроить планы британцев. Второй возник бы, вероятно, во время кампании 1778 года. Впрочем, нужно подумать...

Лорд Льюксон наблюдал за ее оживившимся лицом и улыбался. Он записывал. Писал он быстро, перо скрипело по толстой бумаге. Алиса, начав говорить, остановиться уже не могла. Из нее просто изливалась история жестокой войны, а лорду Льюксону приходилось своим красивым золотым пером записывать неизвестные ему слова — названия сражений, имена солдат и политиков: Вашингтон и Томас Пэйн, Клинтон и Бенедикт Арнольд, Трентон и Принстон, долина Фордж... Когда корабль подошел к пристани, голос Алисы охрип, а у лорда Льюксона от усердия заболела рука. Алиса представила настолько убедительную картину, что лорд Льюксон уже словно наяву видел длинные шеренги английских солдат и наемников с ружьями, слышал марш, который они пели. Как странно было снова оказаться в тумане Нью-Йорка с его августовской жарой и слиться с толпой американцев, спешащих по своим делам.

На этом Алиса и лорд Льюксон расстались, поскольку англичанин заявил, что намерен вернуться в отель, а Алиса решила поймать такси и поехать к тете Лауре, в ее квартиру около Центрального парка. Оба собеседника вдруг почувствовали такой упадок сил, такую усталость, будто произошло что-то таинственное и очень важное.

— Я ваш должник, Алиса, — сказал лорд Льюксон, целуя девушке руку. — Надеюсь, что буду иметь удовольствие снова оказаться в вашей компании. У меня еще много вопросов...

— Разумеется, я бы тоже хотела повидаться.

Лорд Льюксон проводил глазами ее такси, и вдруг пришел в ярость, обнаружив, что из ручки вытекли чернила, и большое чернильное пятно медленно просачивалось сквозь нагрудный карман пиджака цвета слоновой кости.

Что-то заставило миссис Стейси позвонить племяннице. Тетушка просто хотела спросить, как прошел день. Звук мобильного телефона Алисы был таким громким, что даже водитель такси вздрогнул. Он посмотрел на пассажирку в зеркало заднего вида, и она ответила ему виноватой улыбкой.

— Где ты встретила лорда Льюксона, тетя Лаура?

— В баре «Бимелмэнс»... А что?

— Значит, лорд Льюксон сам представился тебе?

— Нет, его представил мне твой старый профессор истории — тот, который работал в Принстоне, а теперь преподает в Колумбии. Как его имя? Стив... не помню...

— Стив Элиот?

— Да! Вот он и познакомил меня с лордом Льюксоном. И представил ему как тетю одной из своих прежних талантливых студенток.

— Так он использовал тебя, чтобы встретиться со мной! Почему ты мне этого не рассказала?

— Я рассказывала! Я сказала тебе, он хочет, чтобы кто-нибудь показал ему музей «Фронсис Таверн»...

— Я-то подумала, что ты подружилась с ним на какой-то вечеринке.

— Алиса! К чему все эти расспросы? — Тетя встревожилась. — Что случилось? Ты в порядке? Что он натворил?

— Нет, нет, все хорошо, тетя Лаура. И он понравился мне даже больше, чем я ожидала. Просто...

— Что просто?

— Просто я ему рассказывала, как изменить ход Войны за независимость.

Наступила пауза.

И вдруг Алиса услышала тетин хохот.

— Как это непатриотично, дорогая! Так вот, что тебя огорчает?

— Да, так уж получилось...

— Ох, Алиса! Думаю, ты перегрелась на солнце...

— Да все в порядке. — Алиса вдруг поняла, что это и правда смешно звучит, и закончила разговор: — Я тороплюсь...

Разозлившись на себя, Алиса швырнула мобильник в свою вместительную сумку, будто в глубокую воду. Жара была ужасной. Алиса вытерла лоб. Тетя Лаура права, подумала она, как можно настолько потерять самообладание?

Такси повернуло на Шестую авеню и оказалось в пробке. Было слишком жарко, чтобы сохранять спокойствие, и по всей улице раздавались гудки автомобилей. Алиса рассеянно смотрела на поток людей, лавиной спускавшихся, как лемминги, в подземный переход. И вдруг заметила лорда Льюксона. Он снял пиджак и перебросил его через плечо. Лорд Льюксон шагал вперед, прорезая толпу. Длинные рукава его снежно-белой рубашки раздувались, а туго затянутый жилет подчеркивал стройную фигуру. Многие оборачивались, чтобы посмотреть на него. Вот лорд Льюксон остановился и наклонился. Ей было видно, как шевелились его губы. Он разговаривает с ребенком? Или с собакой? Затем, взяв свой пиджак указательным и большим пальцами, он уронил его... И снова двинулся по Шестой авеню, его удаляющаяся белая фигура постепенно исчезала в плывущей массе радужных красок. Как только строй машин наконец двинулся, Алиса открыла окно и взглянула на то место на тротуаре, где останавливался лорд Льюксон. Лохматый, загорелый бродяга поднял пиджак лорда Льюксона, погладил его и запустил пальцы в карманы. Люди шарахались в стороны, чтобы не споткнуться о вытянутые ноги бродяги.

Кто бы мог подумать, что у него такое доброе сердце, ахнула Алиса. Так просто отдать свой прекрасный пиджак! Поддавшись внезапному импульсу, Алиса попросила шофера остановиться, протянула ему стопку долларовых бумажек и начала пробиваться сквозь толпу, не выпуская из виду светлую голову лорда Льюксона. Она старалась идти как можно быстрее, но все время приходилось сражаться с надвигающейся на нее толпой. Алиса увидела, что лорд Льюксон переходит на другую сторону Шестой авеню, и поспешила сделать то же самое, но светофор был против. Алисе пришлось, пританцовывая от нетерпения, ждать, пока она сможет пересечь улицу. Однако, когда она оказалась на противоположной стороне, лорд Льюксон исчез на Принс-стрит. Алиса побежала, только белые кроссовки засверкали. Наконец лорд Льюксон остановился перед фасадом шестиэтажного здания из красного кирпича. Она тоже остановилась, вдруг сообразив, как смешна эта погоня. «Что я делаю? — спросила себя Алиса. — Что я скажу, если он меня заметит? И не нужно никакой тети Лауры, я и без всякой помощи сгорю со стыда!»

Алиса попятилась и вошла в узкий, замусоренный проход между двумя зданиями. Она прислонилась плечом к почерневшей кирпичной стене и постаралась отдышаться. Но невозможно было удержаться от того, чтобы не кинуть еще один быстрый взгляд на лорда Льюксона. Алиса выглянула из-за угла, и то, что она увидела, заставило ее забыть о смущении и о желании оказаться около кондиционера.

Лорд Льюксон остановился у дома из красного кирпича, а над ним, на каждой площадке пожарной лестницы вытянулись на страже английские солдаты. Алисе показалось, что она находится не в Сохо, а около укрепленного замка, неприступного и загадочного. Один из солдат спустился по лестнице к лорду Льюксону, и по спине Алисы пробежал холодок. В глубине души она понимала: эти парни специально одеты в исторические костюмы — куртки середины восемнадцатого века. Но зачем весь этот маскарад?

Вскоре лорд Льюксон исчез в здании, а через минуту там же исчезли и три солдата. Алиса, не отрываясь, рассматривала оставшихся солдат, и вдруг один из них глянул на нее. Алиса немедленно спряталась. Когда она снова посмотрела наверх, солдат исчез. Алиса выждала несколько минут и, поскольку больше никто не появился, выскочила из-за утла и торопливо перешла дорогу.

Лорд Льюксон взбирался по пожарной лестнице через две ступеньки, потом пролез в люк на втором этаже. Металлическая площадка лестницы загромыхала, когда Уильям открыл лорду Льюксону тяжелую дверь. Наверху сержант Томас и его люди, с лицами, почти такими же красными, как их куртки, торопливо отдали честь. Лорд Льюксон прошел к раковине в углу темной комнаты, сорвал с себя жилет и расстегнул рубашку. Уильям почему-то не мог понять, каково настроение господина, не мог обнаружить в его поведении ни одного из обычных признаков. Не то хозяин чем-то возбужден, не то разозлен? Лорд Льюксон открыл кран, развязал ленточку, которая удерживала волосы, и подставил голову под струю холодной воды. Затем он разогнулся, встряхнул головой, как мокрая собака, и маленькие капли заскользили по его обнаженным плечам. Уильям испытал облегчение, увидев на лице хозяина улыбку.

Все жалюзи, как обычно, были плотно закрыты, но все же тонкие золотые полосы дневного света пробивались в комнату, освещая великолепные предметы старины. В этом полусвете поблескивали отдельные предметы мебели, инкрустированные перламутром или золотом. Среди мебели громоздились статуи, серебряные канделябры и сервизы блестящего, сине-белого дельфтского фарфора. Мраморная голова Папы с укором смотрела на группу танцующих на греческой вазе нимф; конная статуя выглядывала из-за высоких напольных часов; из позолоченных рам за каждым моментом жизни в сокровищнице лорда Льюксона следили с портретов глаза аристократов. Возле двери висела в простой раме картина маслом, гордость этого дома. На ней был изображен сын главного садовника Темпест-Хауза, но, правда, наряжен он был в одежду, приличествующую принцу. Мальчик с прозрачными глазами спокойно стоял под широким навесом листвы медно-красного бука. Над его головой порхали две бабочки, а вдали отступали к туманному, сине-зеленому горизонту округлые холмы Суррея. Мистер Гейнсборо пожелал добавить некоторые причудливые детали, которые намекали на происхождение его натурщика. В корнях большого дерева, подобно уликам, угнездились лопатка и какие-то коробки с семенами, на белых бриджах мальчика зеленело подозрительное пятно от травы. Картину в свое время доставил лорду Льюксону сам художник, она, несомненно, была шедевром. Лорд Льюксон алчно посмотрел на нее, не в последний раз сожалея, что вынужден ее продать.

— Найди мне кресло, Уильям! И принеси пива, прежде чем я скончаюсь от теплового удара. Пфух! Мне нравится этот город, но здесь такие толпы и такая жара! Приведи сержанта Томаса и его людей. Есть новости.

— Да, милорд, — сказал Уильям, поднимая с бетонного пола рубашку и жилет лорда Льюксона. Огромное, золотое кресло было слишком тяжелым, чтобы поднять, и слуга поволок его к центру комнаты. Лорд Льюксон тут же упал в кресло и скинул туфли. Он вытащил из кармана кожаную записную книжку и углубился в чтение.

Когда Уильям вернулся с сержантом Томасом и тремя солдатами, ему показалось, что кресло не только выглядит как трон, а в сущности, и есть трон. Интересно, подумал Уильям, из какого королевского двора, из какого века хозяин стащил эту необыкновенную вещь. Король мог бы и не расстроиться из-за пропажи картины или часов, но исчезновение трона...

Солдаты расслабились, войдя с жары в сравнительно прохладное помещение, и терпеливо ждали, когда лорд Льюксон заметит их. Он очень оживленно постукивал пальцами по открытым страницам книжки. Солдаты тоскливо смотрели на запотевшую пивную бутылку в руке лорда Льюксона и облизывались, мечтая оказаться в прохладе бара Майкла с расписными подставками для кружек.

— Джентльмены, наконец-то я увидел тропу через болото Истории. Я многого ждал от сегодняшней встречи с племянницей миссис Стейси, и ее прозорливость изумила меня. Она ясно определила цель нашей кампании. Мы уже совершили великий шаг — научились направлять наш путь сквозь время, притом с величайшей точностью. Но сегодня эта талантливая молодая американка самым удивительным образом невольно предала свою страну. Джентльмены, мы больше не ошибемся, теперь мы знаем, как пройти через тихие заводи Войны за независимость. Теперь у нас есть компас и военная хитрость. Мы, собравшиеся здесь, скоро получим привилегию засвидетельствовать тихое рождение независимой Америки...

Уильям, заметив огонь в глазах своего господина, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Камердинер не мог определить, что это — патриотизм, страх или ужас... Он посмотрел на сержанта Томаса. Но что бы ни почувствовал закаленный солдат, он сохранил это в тайне. Вдруг распахнулась дверь, и в комнату вошел светловолосый парень. Он был очень взволнован, но не решался заговорить.

— В чем дело, парень? — рявкнул сержант Томас.

— Там девушка, сэр. Мне показалось, что она следит за нами. Боюсь, сейчас она уже взбирается по лестнице.

— И никто ее не остановил? — сердито воскликнул лорд Льюксон.

Сержант Томас заметил раскаяние на лице Уильяма.

— Простите, милорд, — быстро сказал он. — Такое больше не повторится.

Сержант Томас кинулся к окну. Лорд Льюксон и все остальные последовали за ним. Сержант Томас вынул пистолет и указал им на девушку.

— Это же Алиса, племянница миссис Стейси! — прошептал лорд Льюксон.

— Она-то и отвечала на ваши вопросы? — спросил сержант Томас.

— Да, по крайней мере, на большую часть...

— Тогда лучше бы отправить ее подальше, да поскорее.

— Нет!

— Простите меня, милорд, но это война. Если она выследила вас, то ясно, что у нее возникли какие-то подозрения. Если вы ничего не предпримете, то, боюсь, пожалеете об этом.

— С каких это пор, — прошипел лорд Льюксон, — я должен слушаться советов простого сержанта?

— Как скажете, сэр.

Легкой тенью девушка бесшумно прошла мимо окна. Все отступили назад. В окне был четко виден контур головы, прижавшейся к стеклу. Девушка пыталась заглянуть внутрь. Тогда сержант Томас прошептал на ухо лорду Льюксону:

— Если мы не можем причинить ей вреда, то должны, по крайней мере, напугать ее.

Лорд Льюксон кивнул.

Сержант Томас присел у двери. Одной рукой он тихо повернул дверную ручку. Другой — сжал челюсти своей огромной дворняги. Приоткрыв дверь, сержант что-то прошептал на ухо Салли и вытолкнул ее на пожарную лестницу. Псина с рычанием повалила Алису. Девушка завизжала, отбиваясь от собаки, и резко ударила ее по носу своей тяжелой сумкой. Салли не ушла, но Алисе удалось подняться. Она побежала к лестнице. Томас прицелился. Салли оглушительно залаяла, и все на Принс-стрит задрали головы, посмотреть, что творится наверху.

— Одно ваше слово, — сказал сержант Томас лорду Льюксону, — и я проследую за ней в тихое местечко и сделаю все, что нужно...

Лорд Льюксон подошел к окну и проводил взглядом убегавшую Алису. Положив руку на пистолет сержанта, он опустил его вниз.

— Нет. Она отличный инструмент для нашей победы.

А Салли продолжала лаять, как сумасшедшая.

— Как желаете, — кивнул сержант Томас.

Лорд Льюксон отступил от окна, ему вдруг показалось, что Алиса, прежде чем помчаться по Шестой авеню, обернулась и посмотрела прямо на него, словно пронзила взглядом жалюзи.

Глава 6. ОРАКУЛ

В этой главе Дегтярник злится, а Кэйт показывает, чего она стоит

Дегтярник лишь глубоко вдохнул, когда зубы Кэйт прокусили ему кожу. Наклонившись, свободной рукой он больно схватил ее за шею. Кэйт пронзила острая, будто от удара током, боль, девочка закричала. Дегтярник завел обе руки Кэйт за спину и связал веревкой. Кэйт затошнило.

— Вам стоило бы вести себя повежливее, мистрис Дайер, советую поработать над своими манерами. Правда, и мастер Скокк не проявил галантность, оставив вас в одиночестве. Неужто он не знал, что ярмарка Бартоломью переполнена плутами, которые просто молятся на таких, как вы.

— Чего вы от меня хотите? — крикнула Кэйт.

— Всему свое время...

Не успела Кэйт открыть рот, чтобы позвать на помощь, как Дегтярник шлепнул ее по губам. Толпа все еще смотрела на ужимки дурачка, и только один человек заметил какую-то суету. Это был сторож у палатки предсказательницы. Кэйт, все еще извиваясь, как рыба на крючке, умоляюще, в упор, посмотрела на него. Однако он не обратил внимания на ее молчаливую мольбу. Дегтярник тоже посмотрел на сторожа-великана и движением головы приказал парню, чтобы тот сгинул с глаз долой.

— По-моему, вы торопитесь, мистер ОʼДоннелл.

— Ага, мастер Синекожий, так и есть. — И тут же высокая фигура в тюрбане бочком, бочком двинулась в сторону.

Дегтярник потащил Кэйт в палатку предсказательницы. Гадалка, все еще не придя в себя от вида прозрачной Кэйт, сидела у маленького стола и пила из оловянной кружки джин. Она вопросительно глянула на вошедших, изобразив на лице приятную улыбку. Но улыбка тут же увяла.

— Буду вам благодарен, мадам, если вы попридержите свой язык, — сказал Дегтярник, держа одной рукой сопротивлявшуюся Кэйт и указывая ножом на горло гадалки. Предсказательница смотрела то на Кэйт, то на Дегтярника, и на ее лице отразился такой ужас, что даже Дегтярник попятился. Она вытянула к ним дрожащий палец и нарисовала в воздухе какой-то странный знак.

— Оракул! — выдохнула предсказательница.

Лицо ее вдруг стало пепельно-серым, и она потеряла сознание. Дегтярник, хорошо знакомый со своей жертвой, знал, какие уловки она может использовать, и решил проверить, настоящий ли это обморок. Он поддел ногой кресло, в котором сидела женщина, и стал, как рычагом, поднимать его, пока законы гравитации не заставили предсказательницу выпасть из кресла, как мешок с картошкой. Кэйт заморгала, услышав, как голова женщины ударилась о ножку стола.

— Оракул? — повторил Дегтярник. — Что имела в виду эта девка? — Это был риторический вопрос, потому что его рука все еще зажимала рот Кэйт. Дегтярник пнул предсказательницу ногой, чтобы убедиться в том, что она действительно потеряла сознание.

Потом он наклонился, поднял кресло предсказательницы и толкнул в него Кэйт. Он нависал над ней как огромная тень. Кэйт лишь несколько секунд смогла выдержать его прожигающий взгляд. Она отвернула голову, но все равно чувствовала, как его глаза сверлят ее. Дегтярник был существом сильным, ловким, непредсказуемым... Джо Каррик, злобный предводитель банды разбойников, тоже приводил Кэйт в ужас, но он, по крайней мере, был ей понятен. А в присутствии Дегтярника ей казалось, что она барахтается в бездонной глубине. Кэйт вспомнились слова Гидеона: «Я думаю, он такой бесстрашный потому, что встречался лицом к лицу с самым худшим из того, с чем может столкнуться человек. Сердца многих бродяг не столь черны, как кажется, но его сердце похоронено так глубоко, что я сомневаюсь, увидит ли оно когда-нибудь дневной свет... Берегитесь его, дети, он всегда окажется на два шага впереди, хотя должен быть на два шага позади». Ну не может быть, чтобы Дегтярник и Гидеон были братьями!

Почему Дегтярник оказался здесь, почему смотрит на нее и ничего не говорит? Надо быть храброй. Во всяком случае постарается быть храброй. На улице залаяла собака, и целую секунду Кэйт радостно надеялась, что это Молли и папа промчались сквозь время, чтобы ее спасти. Как бы не так. Она — в палатке предсказательницы, где никто из друзей и не подумает ее искать, рядом — свирепый приспешник лорда Льюксона, которому неважно, будет она жива или умрет. Кто же ей поможет?

Наконец Дегтярник прервал молчание.

— Я все больше люблю ваш век, мистрис Дайер, — сказал он почти шепотом, слишком близко придвинувшись к лицу Кэйт. — Я обладал тайной, которой позавидовали бы все негодяи Лондона. Каждое утро я вставал и смотрел на мир, где возможно ВСЕ ЧТО УГОДНО. Я — человек, который не наделен особым воображением, но даже я обожал перемещаться в дом над Темзой, из окна которого открывался вид на весь Лондон; я носился в своем самолете, я летал везде, над землей и над морем, я видел растерянное выражение на лице Тома, когда он впервые стал свидетелем того, как я растворился, переходя в другое время...

Кэйт на какой-то момент забыла о своем страхе.

— Том! Том, который был с бандой Каррика?

— Да.

— Том — в двадцать первом веке?!

— Был. Он там умер.

— Ох, нет! Нет... — Глаза защипало от слез, но Кэйт сдержалась. — Но как?

— Из-за безрассудной девчонки, которую слишком любил... Он допустил, чтобы чувства возобладали над его действиями.

Дегтярник замолчал, и морщина на лбу, между черными бровями, углубилась. Кэйт рискнула взглянуть на него, пытаясь понять, что за мысли бродят в его голове. Он вздохнул и снова поднял на нее тяжелый взгляд.

— Значит, так, я собираюсь вернуться в век, который стал мне очень дорог, и, не остановлюсь ни перед чем, пока не добьюсь своего. Надеюсь, вы, мистрис Дайер, поможете мне выполнить это намерение.

— Но как же я вам помогу?! — воскликнула Кэйт. — Я не знаю, как получить аппарат обратно. Если бы он был у меня, я бы уже сидела дома!

Дегтярник ответил таким тихим и вкрадчивым голосом, что Кэйт с трудом его расслышала.

— Вы не поняли, я говорю именно о возвращении. Машина-то у меня. И она может отвезти домой нас обоих.

Кэйт с подозрением посмотрела на Дегтярника. Она ни капельки не верила ему.

— Ну... и чего же вы хотите от меня?

— Ваш отец построил машину, так? Вместе с прекрасной дамой, доктором Пирретти, так? Вам наверняка многое об этом известно. И я хочу, чтобы вы назвали мне секретный код.

— Но я его не знаю!

Дегтярник наклонился к лицу Кэйт так близко, что она видела каждую пору на его обветренной коже.

— Нет, вы его знаете, — прорычал он. — Зачем же тогда вы и ваши друзья идете по моему следу, как гончие собаки за лисой? Вы хотите получить мой аппарат! Но я не собираюсь отдавать вам его! Не притворяйтесь дурочкой, мистрис Дайер. Я не сомневаюсь, что вы желаете вернуться в будущее даже сильнее, чем я! Разве ваши родители не были бы счастливы, увидев вас? Ну... так назовите же мне код!

— Не могу! Я не знаю кода!

— Врете! — Он крикнул так громко, что Кэйт даже подпрыгнула. — Говорите!

Дегтярник вышел из себя. Кэйт никогда не видела его в таком безумии. Он вытащил из-за пояса нож, я развязал веревку, которой были связаны руки Кэйт и положил левую руку девочки на стол. Сжимая в руке нож, он воткнул лезвие в столешницу между дрожащими пальцами Кэйт.

— Пять минут на раздумье — и я примусь за ваши ручки!

От испуга Кэйт не могла сосредоточиться, не могла дышать, не могла говорить.

— Назовите код! — проревел Дегтярник.

Наступила невыносимо длинная пауза, во время которой на руке Дегтярника, сжимающей нож, вздулись вены. У Кэйт пересохло во рту, язык прилип к небу. Кровь колотилась в висках, девочке казалось, что сейчас с ней случится истерика. Лезвие ножа прижалось к ее коже! Она почувствовала, как что-то закапало с кисти. Дегтярник приступил к делу! В отчаянии Кэйт ударила его свободной рукой. Чудовище и в самом деле собиралось отрезать ее пальцы, один за другим! Из горла Кэйт вырвался крик:

— Я не знаю! Я не знаю! Я не знаю!

Дегтярник отступил и бесстрастно, пристально вгляделся в лицо Кэйт, будто доктор, выискивающий симптомы болезни. Он вдруг совершенно успокоился.

— Так, — сухо кивнул он. — Похоже, вы, и вправду не знаете.

Дегтярник опустил нож и задумался. Кровь все еще гулко стучала в висках Кэйт. Что же делать? Дрожа от пережитого страха, тяжело дыша, Кэйт вдруг поняла, что ее лицо корчится в странных гримасах, но слез она себе позволить не могла. Кэйт посмотрела на свои пальцы, боясь увидеть их уже висящими на одной ниточке, но, оказалось, мучитель даже не поцарапал их. Похоже, он вообще не собирался ее калечить... В ней поднималась волна злости. Ну, а если бы он был убежден, что Кэйт знает код? Да, подумала она, тогда Дегтярник не стал бы колебаться.

— Ладно, — сказал Дегтярник. — Жаль, конечно. Но, когда придет время, ваш отец не откажет мне... А теперь, мистрис Дайер, пожалуйста, будьте любезны, снимите туфли.

— Что?

— Мне нужны ваши туфли. В любом случае, их не назовешь изысканной обувью. Вам стоило бы выбрать более элегантный наряд.

Озадаченная Кэйт молчала, а Дегтярник схватил ее за ноги и потянул к себе кроссовки. Потом он с ухмылкой оглядел Кэйт с головы до ног, помолчал... и стал запихивать кроссовки в карманы своей куртки. Кэйт закрыла глаза. Он что, теперь намеревается отрезать ее пальцы на ногах? «Хорошо бы потерять сознание, как цыганка, и сбежать в другой мир, где он не сможет добраться до меня», — подумала Кэйт. А когда она снова открыла глаза, то оказалась, что ее желание... исполнилось.

Кэйт сидела на мешках в открытой повозке. После долгой ходьбы босиком ступни кровоточили. Она понимала, что ей будет трудно найти Ньюгейт-Лэйн и своих друзей. Кэйт посмотрела на окружающий ее полумертвый мир с разбросанными там и сям живыми статуями. Хотя рассудок подсказывал Кэйт, что все это из-за слишком большой скорости, с которой она мчится во времени, ей все-таки представилось, что мир охватило какое-то ужасное колдовство, и она с помощью волшебной палочки лишила жизни все живое, превратив его в камень. Около повозки застыл мальчик, который был даже моложе ее брата Сэма. Кэйт догадалась, что это мальчик-факельщик, нанятый семейной парой среднего возраста освещать им путь по темным улицам. Эти люди, несомненно, направлялись на ярмарку. У мужчины было суровое лицо, женщина — Кэйт решила, его жена — была одета в бесформенное серое платье. Горящий факел мальчика освещал морщинистые лица людей, и свет от него попадал и на повозку. Кэйт думала, что в повозке никого нет, но оказалось, что это не так. Возничего она не видела, но на набитом зерном мешке в углу повозки лежал маленький ребенок, кажется, девочка. Волосы падали ей на лицо мягкими золотыми кольцами, и она сосала свои пухлые пальчики. Кэйт потянулась и погладила щечки ребенка, они оказались холодными и твердыми, вовсе не такими, как у живых людей.

Кэйт не порадовал этот практический урок теории относительности. Тяжело вздохнув, она снова посмотрела на свои ноги. Почему она не попыталась вернуть кроссовки? Но при той скорости, с какой она двигалась, очень трудно было схватить что-либо. Казалось, все сопротивляется ее прикосновению.

Даже звуки теперь становились все более и более низкими, они превращались в такой шум, который ее сознание попросту не улавливало. Кэйт сообразила, что с каждым успешным эпизодом ее быстрого продвижения вперед, она двигалась по миру со все большей и большей скоростью.

Кэйт не почувствовала, когда во время своего бега наступила на что-то острое, но, рассмотрев левую ступню, увидела там ранку. Пустяки! Порез не смертельный, да и нет смысла его промывать, поскольку при ее скорости движения вода вела себя весьма странно.

Усталая и унылая Кэйт выпрыгнула из повозки и встала прямо перед мрачной парой.

— Я ищу своих друзей. Вы случайно не знаете, где находится Ньюгейт-Лэйн? Нет? Вижу, от вас нечего ждать помощи. — Кэйт поправила капор женщины и стряхнула пыль с сюртука мужчины. — Вы впервые в этом городе, да? Уверена, вы хорошо проведете время на ярмарке Бартоломью, только избегайте палатки предсказательницы...

«Держу пари, я выбрала неправильную дорогу», — сказала себе Кэйт, когда свернула в темноту еще одной безымянной улицы. Здесь не было больших вывесок, столь привычных для Лондона, и дорожные указатели располагались на большом расстоянии друг от друга. Теперь Кэйт поняла, почему Ханна всегда объясняла дорогу по названиям известных ей лавок. Вместо того чтобы сказать, например: «Хорошая мясная лавка находится на углу Шу-Лэйн и Флит-стрит», Ханна говорила: «Смотри, он между «Чеширским сыром» и вывеской «Баранья нога» напротив аптеки». Но здесь не было Ханны, которая помогла бы в блужданиях по темным продуваемых ветром улицам. Кэйт уже хотела было повернуть обратно, как вдруг заметила невдалеке несущуюся к ней атлетическую фигуру. Это, наклонившись вперед, застыв во времени и все же создавая впечатление движения, бежал Гидеон. Косичка его распустилась, и волосы светлыми волнами разлетались в стороны. Гидеон оглядывался через плечо на запыхавшегося, скрючившегося от боли Питера, с которого ручьями лился пот. Ясно, мальчик не мог угнаться за Гидеоном.

— Гидеон! — радостно воскликнула Кэйт.

Она помчалась к ним и, добежав до Гидеона, улыбнулась и нежно прикоснулась к его руке. Но ничего не произошло. Тогда она подбежала к Питеру.

Кэйт протянула к нему руку. Потом крепко обхватила себя руками, ожидая момента сильнейшего прорыва живой Вселенной в пустоту ее мира.

— Ты знаешь, что ты мой ангел-хранитель? — сказала она Питеру. — Не понимаю почему — но только ты, ты один можешь возвращать меня обратно.

Кэйт снова протянула руку к Питеру и, когда кончики пальцев были на расстоянии волоска от него, что-то заставило ее отдернуть руку. В сознании Кэйт взорвалась мысль, будто лопнул пузырек: «Я должна привязать его к себе!» Перед глазами Кэйт мелькнула картина: Дегтярник стоял в палатке предсказательницы и в изумлении смотрел на пустое кресло, где только что сидела маленькая пленница. Должно быть, он тут же выскочил из палатки и исчез в плотной толпе людей на ярмарке. «Какой я была идиоткой! Он убежит, и Гидеон не сможет догнать его!» Но тут совершенно неожиданно в голове Кэйт возник новый образ, да с такой силой, что, казалось, остальной мир исчез.

Кэйт увидела Питера, который стоял на верхней террасе очень высокого здания, возможно, башни или церкви, она не могла сказать точно. Под ним был Лондон, протянувшийся до туманного горизонта. В этом зрелище было что-то нехорошее, неправильное. Питер в отчаянии выкрикивал какие-то слова и колотил кулаком по каменной балюстраде. «Прекрати!» — закричала ему Кэйт. Но Питер не слышал ее. Образ начал медленно таять, и все же слабое эхо этого видения все возвращалось и возвращалось. Что это она увидела? Отчего Питер был так огорчен? Видение потрясло и напугало Кэйт. Она застыла и не знала, что делать. Это просто сон перед пробуждением, сказала она себе. Ничего особенного. Но Кэйт чувствовала, что это не сон. Если видения вызывают в воображении будущее, то эти неясные образы мгновенно войдут в жизнь. В ту ночь, когда они приехали в шато маркиза де Монфэрона, Кэйт предвидела, что Питер встретит на ферме маму. Так и вышло. И это тоже случится? Интересно, подумала Кэйт, это возможное будущее или то, что наверняка произойдет? Будущее так же не подлежит изменению, как и прошлое, или и то и другое теперь доступно для понимания всякому желающему?

Кэйт все еще тянулась к Питеру, ей так хотелось сжать его руку и вернуться в тепло жизни. Она пристально смотрела на лицо друга и думала о том, что случится, если она уступит своему желанию. Если она не сможет сейчас удержать Дегтярника, у них не будет другого шанса его поймать. Это ее дело. Если ничего не получится, это будет только на ее совести. Кэйт опустила руку и решительно повернула назад, к ярмарке Бартоломью.

Пока она шла туда, мысли все время возвращались к тому, что Дегтярник сказал о Томе. Кэйт вспомнила его маленькое лицо, похожее на сердечко, встревоженные глаза, разглядывавшие ее сквозь листву большого дуба в тот день, когда на них напала банда Каррика. Бедный Том. Избежать цепких рук Джо Каррика только для того, чтобы его потащили в будущее, где хозяин позволил ему умереть — наверняка в одиночестве. И никто, никто не положит цветы на его могилу... Потом она подумала о той безрассудной девушке, о которой говорил Дегтярник. Быть может, хоть она, надеялась Кэйт, была другом Тома.

Глава 7. ЭНДЖЕЛИ СОВЕРШАЕТ ПРАВИЛЬНЫЙ ПОСТУПОК

В этой главе Энджели заслуживает благодарности, а маленький зверек исполняет свой долг

По первому этажу флигеля шла медсестра в темно-голубой униформе, поверх которой был надет непромокаемый фартук. Она несла поднос из нержавеющей стали, на котором лежали шприцы. При каждом шаге клеенчатый передник поскрипывал. Медсестра остановилась, погасила свет и плотно закрыла за собой стеклянную дверь. Она быстро пошла но коридору, покрытому блестящим линолеумом и освещенному люминесцентными лампами, и свернула за угол. Ей показалось, что рядом щелкнула ручка закрывающейся двери. Медсестра на минуту остановилась и прислушалась, затем сняла передник и, осторожно открыв дверь, тихонько вошла в палату.

Она стояла в тени и разглядывала тоненькую фигурку, склонившуюся над только что застеленной кроватью. Короткие черные волосы девушки поблескивали синевой, за спиной небольшой рюкзачок, украшенный значками и металлическими бусинками. Пальцы, которые держали холодные, неподвижные руки мальчика, были унизаны серебряными кольцами. Медсестра подошла совсем близко и хотела дотронуться до плеча девушки. Но передумала и опустила руку.

— Он ваш друг?

Энджели вздрогнула и бросилась к дверям, но медсестра остановила ее.

— Не уходите! Я вижу вас не в первый раз...

Энджели обернулась.

— Держу пари, что вас зовут Энджели.

Большие черные глаза Энджели смотрели так, как смотрит кот на странное, внезапное движение в траве. Она молча внимательно разглядывала медсестру, которая чем-то напомнила ей первую, терпеливую учительницу. Энджели стояла около двери, но решила не убегать — пока.

— Поверьте, я рада, что вы пришли! У меня просто сердце разрывалось от мысли, что никому нет дела до того, жив он или мертв.

— Тут были полицейские...

— Они приходили два дня назад, но так ничего и не выяснили. Только мальчик знает, толкнули его, или он сам упал... Разумеется, полицейские просили нас сообщать, идет ли он на поправку. А так же о том, посещает ли его кто-нибудь...

Энджели испуганно вздрогнула.

— Но этот мальчик...

— Он поправится?

— Хотите, позову дежурного врача, он все вам расскажет?

— Нет! А вы сами не можете сказать?

Сестра поколебалась.

— У него образовался тромб.

Энджели опустила голову. Сестра подошла к ней и положила руку ей на плечо.

— Но осложнений нет, и, как вы видите, его уже перевели из реанимации...

— Он такой бледный...

— Подождем немного — все будет хорошо...

Энджели долго смотрела на перевязанную голову Тома, а потом спросила:

— Кто-нибудь опознал его?

— Нет.

— Значит, они не знают, где он живет?

— Нет. А вы?

— Не знаю.

Наступило молчание. Медсестра и девушка оценивающе изучали друг друга.

— Это вы толкнули его?

Энджели отчаянно затрясла головой.

— Нет... Он пытался меня спасти.

— Что ж, я рада. Значит вы и есть та самая Энджели?

Девушка кивнула.

— Вчера, когда я его мыла, я слышала, как он произносил ваше имя. В имени заложена могучая сила. Вы, должно быть, много для него значите. Хорошо бы узнать его имя. Хотя бы для начала.

— Том. Его зовут Том.

Медсестра улыбнулась, подошла к кровати и села на белую простыню. Она погладила щеку мальчика и ласково похлопала его по руке.

— Наконец-то! — прошептала сестра. — Теперь мы можем как следует познакомиться. Привет, Том. Меня зовут Бренда. Когда очнешься, увидишь, что у тебя посетительница. И очень хорошенькая.

Медсестра подозвала Энджели. Энджели опустилась на колени, ее лицо оказалось рядом с ухом Тома.

— А он слышит?

— Пока что он без сознания.

— Том, это я. Энджели.

Веки Тома задрожали, медсестра и Энджели с надеждой переглянулись. Несколько минут они выжидали, вглядываясь в восковое лицо Тома с темными ресницами, маленьким, остреньким носом и бледными губами, но он так и не пошевелился.

— У него есть семья?

Энджели покачала головой.

— Он сирота. А парень, который заботился о нем... — Она помолчала и глубоко вздохнула. — Он уехал...

— Вернется?

— Сомневаюсь.

— Значит, у него есть только вы?

Энджели погрустнела.

— Мы друзья. И все.

Сестра кивнула.

— Понятно.

На следующую ночь медсестра устроила так, чтобы быть около Тома, когда появится Энджели. Обе они сидели на серых больничных стульях и пили из кружек горячий шоколад, чтобы не уснуть.

— Я ему кое-что принесла.

Энджели подняла свой рюкзак, расстегнула застежки и осторожно вынула коробку из-под шоколадных конфет, перетянутую двумя зелеными резинками. В крышке коробки было проколото несколько маленьких дырочек, из них сыпался песок. Сестра схватилась за стул, когда услышала раздающийся из коробки тихий, но отчетливый звук.

— Я ухаживала за его мышкой. Малоприятное занятие. Я не против хомячков, но мышка воняет. — Энджели обернулась к Тому. — Ты уж поторопись, выздоравливай, просто я больше не могу заботиться о твоем вонючем маленьком дружке.

— Пожалуйста, не говорите мне, что там у вас мышь.

Энджели улыбнулась.

— Она всегда была у Тома в кармане и даже ползала по телу. Похоже, он свою мышку любит больше, чем людей.

Медсестра, прижав руку ко рту, смотрела, как Энджели стягивает резинки и поднимает крышку коробки, а потом, с дрожью отвращения вытаскивает за кончик хвоста извивающееся белое существо.

— Посмотри, кого я тебе принесла, — сказала Энджели.

Мышка запищала, когда Энджели подняла ее над кроватью, чтобы опустить на грудь Тома.

— Положите это назад! — воскликнула сестра, когда крошечное создание оказалось на груди Тома. Зверек немедленно начал забираться под больничную рубашку Тома. — Надо выбросить ее!

— Все в порядке, — сказала Энджели, — Том ее любит.

Медсестра была в ярости, но Энджели ослепила ее такой улыбкой, что она смягчилась.

— Если эта мышь сбежит, то не сносить мне головы...

— Не убежит. Том — это ее дом.

Медсестра передернулась.

— Как можно выносить, чтобы эти маленькие лапки царапали тебя, прогуливаясь по голой коже...

Медсестра протянула Энджели тампон с антисептиком и взяла один себе, хотя даже и не прикасалась к животному.

— Я понимаю, вы готовы меня убить за то, что я принесла в больницу мышь.

— Ну, я должна...

Энджели обернулась к медсестре.

— Спасибо. За то, что вы так добры к нему.

— А почему бы и нет?

— Не думаю, что он часто встречал в жизни таких людей. Включая меня.

— Вам нелегко было прийти сюда? Но вы поступили правильно.

Энджели хрипло ответила:

— Я в долгу перед ним.

Проходили минуты, проходили часы. Вдруг Энджели проснулась и обнаружила, что голова ее лежит на коленях медсестры. Она пробормотала извинения и потерла затекшую спину. В десять часов на несколько секунд высунулась мышь, но тут же снова исчезла. Около полуночи медсестру сменила Энджели.

Энджели сидела над своим другом в этой мрачной, тихой палате и вспоминала тот страшный момент. Она вспоминала бледное, страшное лицо Тома, когда он прыгнул на спину напавшего парня. Разница в силе была так очевидна, что Энджели вдруг вспомнила, как ее маленький котенок, шипя, вспрыгнул на спину рычащей овчарки. Парень скинул с себя Тома, как тот котенок, и Том покатился вниз по ступенькам лестницы, ударился головой о стену и застыл без движения. Энджели задумалась: а рискнула бы она своей жизнью ради другого человека... В жизни, решила она, героями становятся люди самого разного роста и веса...

Энджели со скрипом отодвинула стул, встала и потянулась. Если бы она танцевала в клубе, то ночь пролетела бы как один миг, но в полусвете тихой больничной палаты Энджели остро ощутила, какая теперь глубокая ночь. Тихонько зевнув, она собрала свои вещи. Энджели не знала, будить ли медсестру, чтобы сказать, что с нее хватит этого дежурства. Потом решила, что лучше просто уйти. Но когда уже застегивала молнию кожаной куртки, сообразила, что надо забрать мышь. Энджели неохотно приподняла простыню и стала осматривать пижаму Тома. Вдруг мышь выпрыгнула из рукава Тома и побежала по пальцам Энджели. Медсестра вздрогнула, услышав крик, что-то проворчала и открыла глаза. И тут увидела, что на пересохших губах Тома появилась улыбка. Медсестра схватила Энджели за руку:

— Он очнулся!

— И пошевельнулся! — сказала Энджели. Очень медленно правая рука Тома двигалась по простыне к левому плечу. Спустя мгновение там затрепетали белые усики — мышь осторожно выползла из складок бледно-голубого ситца и уселась на ладони Тома. Она нюхала и лизала его кожу. Улыбка на лице Тома становилась все шире, потом одно веко задрожало и открылось. Мышь тут же юркнула обратно в рукав.

— Том! — закричала Энджели, бросившись к нему. — Ты очнулся!

Медсестра кинулась спасать капельницу с лекарством от падения на пол.

— Энджели? — прошептал Том.

— Я здесь! Том, все будет хорошо!

Медсестра положила одну руку на голову Энджели, другую — на голову Тома.

— Я думала, ты умер, иначе я ни за что не оставила бы тебя! Только потому что парень в автобусе читал местную газету, я оказалась здесь...

Глаза Тома широко открылись и рассматривали комнату — он пытался понять, где это он... Энджели и медсестра молча смотрели на него. Как будто они стали свидетелями рождения человека. Энджели с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать. Медсестра погладила ее по щеке.

— Поплачь, детка. Можно, можно.

— Да я вовсе не плачу.

Тут Том заметил медсестру: странная униформа испугала его, он задрожал, попытался подняться — но не смог и в отчаянии вцепился в трубку капельницы.

— Шшшш! Полегче! Полегче! — Медсестра бережно уложила Тома назад на подушку. — Нечего нервничать... Мы делаем все, чтобы тебе стало лучше.

Энджели схватила его мышку, которая в этой сумятице вылезла из-под простыни, и ласково положила зверька Тому в руки.

— Я в тюрьме?

Энджели прыснула со смеху.

— Если в вашем веке такие тюрьмы, то он не так плох, как ты его описывал! Разве не видишь, что это больница?

Энджели уловила недоумевающий взгляд медсестры.

— Это просто наши шуточки. Мы с Томом вернулись из долгого путешествия... Особенно Том!

Том вздохнул спокойнее, но продолжал внимательно поглядывать на медсестру.

— А где Синекожий? — встревожился он.

Энджели вопрос удивил, и, поскольку ей в голову не пришло никакого удачного вранья, она решила не скрывать правды.

— Я сказала ему, что ты умер. Я ведь так и думала! А чего еще можно было ожидать после того, что случилось? Он не больно-то хорошо повел себя. Сказал, чтобы я никогда больше не попадалась ему на глаза... А теперь исчез. — И, чуть поколебавшись, Энджели добавила: — Нелегко это говорить, но я думаю, Дегтярник не вернется!

— Синекожий бросил меня! — Это поразило Тома. — Но как я выжил здесь без него?

Он снова попытался сесть, и медсестра снова уложила его.

Энджели задумалась, а потом приняла решение.

— Я тут пытаюсь разобраться кое в чем, Том. Я еще не все поняла. Но, в любом случае, ты не один. У тебя есть твоя мышка.

Медсестру передернуло. Энджели весело рассмеялась.

— И может быть, если твой вонючий дружок будет держаться подальше, то и я тоже буду с тобой...

Глава 8. КРУГ! КРУГ! КРУГ!

В этой главе Питер извиняется перед Кэйт, а на ярмарке Бартоломью назревает семейный скандал

Питер никак не отозвался на прикосновение Кэйт, лишь опустил голову. Его ноги будто превратились в желе, а в легких полыхал огонь. Он изо всех сил старался держаться на ногах и продолжал кричать Гидеону:

— Чего вы ждете... не позволяйте... Кэйт... у... Дегтярника!

Но Гидеон в изумлении смотрел на то, что находилось слева от Питера.

Питер проследил за его взглядом — рядом стояла Кэйт — голова наклонена к плечу, на лице улыбка. И под рукой что-то спрятано, только в полутьме не видно, что это такое. Питер выпрямился.

— Мне было интересно, когда же вы наконец заметите меня.

— Кэйт! Как ты здесь оказалась?

— А я очень быстро передвигаюсь! — рассмеялась она.

Питер кинул недоуменный взгляд на Гидеона...

— Хвала Господу, что вы в безопасности! — задыхаясь, сказал Гидеон. — Мистер Фитерстоун пошел за нами и признался, что это была уловка. Увы, у него слишком много иждивенцев, поэтому он не осмелился отказать Синекожему. У вас все в порядке, мистрис Кэйт?

— Ну, да, хотя у меня так сильно билось сердце, что я думала — умру от страха! — Кэйт вытянула руки. — Дегтярник сказал, что отрежет мне пальцы, если я не назову ему код. Должно быть, он все-таки поверил мне, иначе отрезал бы. Уверена.

Питер внимательно посмотрел на свою подругу и чувствуя себя безмерно виноватым, опустил глаза. А глаза Гидеона просто сверкали от ярости.

— Знаете, — продолжала Кэйт, — я так испугалась, что, могу поклясться, почувствовала, как с моих пальцев капает кровь.

— Где же теперь эта скотина? — спросил Гидеон. — Прокрался обратно в свое логово?

— Если вы поторопитесь, то найдете его в палатке предсказательницы. Я его там привязала. Не думаю, правда, что у меня это хорошо получилось.

Гидеон удивился:

— Вы привязали Синекожего?

— На вашем месте я бы сейчас же отправилась туда, — ответила Кэйт. — А то он удерет.

Гидеону не нужно было повторять дважды. Он понесся по улице, ведущей к ярмарке Бартоломью, и на ходу крикнул:

— Питер, ни в коем случае не оставляйте мистрис Кэйт!

Питер обернулся к Кэйт.

— Я не доложен был уходить от тебя. Прости.

— Все в порядке. Я знаю, ты волновался за Гидеона. Вообще-то я могу и сама о себе позаботиться.

Питер, не моргая, смотрел на нее.

— Но... как ты это сделала?

Кэйт пожала плечами.

— Нет. Скажи мне. Как ты это сделала?

Кэйт отвела взгляд от Питера. До тех пор, пока она хранит свой секрет при себе, можно считать, будто ничего особенного не происходит. И Кэйт взяла Питера под руку.

— Пора идти. Потом расскажу.

Кэйт шагнула вперед, но Питер остановил ее. Она обернулась — Питер как-то слишком внимательно разглядывал ее лицо.

— В чем дело, Кэйт?

Она покачала головой.

— Ни в чем.

— Я тебе не верю.

Кэйт снова покачала головой.

Когда они все-таки сдвинулись с места, вещь, которую несла Кэйт, тихо упала на землю. Питер наклонился и осторожно, двумя пальцами, поднял ее.

— Что это?

Кэйт рассмеялась:

— Преподобный Ледбьюри очень обрадуется, когда мы с ним увидимся.

— Ох! — воскликнул Питер и тоже засмеялся. — Это же его парик!

И тут Кэйт побежала, придерживая пышные юбки, уже сильно испачканные грязью.

— Что случилось с твоими кроссовками? — крикнул Питер, догоняя ее.

— Их забрал Дегтярник.

— Как? Зачем?

— Вот и я думаю — зачем? Быстрее, хочу посмотреть, что будет с Дегтярником!

— Круг! Круг! Круг! — нараспев кричала толпа, тесно окружившая двух мужчин. Питер и Кэйт, держась за руки, прокладывали дорогу через толпу зевак. Как пламя пожара, по толпе разносилась весть, что борьба вот-вот начнется.

— Как ты думаешь, это они? — спросил Питер.

Кэйт кивнула:

— Ага, наверное, они. Надеюсь, Гидеон превратит его в кровавое месиво!

Питер ухмыльнулся:

— Ты ли это говоришь?

— Да, теперь я такая, — ответила Кэйт серьезно.

Питер смутился. Ведь это он виноват в том, что Кэйт поймал Дегтярник.

Вскоре Питер и Кэйт наткнулись на стену из спин. Ребята подпрыгивали, но все же за рядами треугольных шляп им ничего не было видно. Хуже того, появилась труппа актеров на ходулях, в больших смешных масках с носами в виде луковки и грубо нарисованными красной краской ртами. Они выплыли из темноты и оттеснили Питера и Кэйт. Ребятам пришлось втиснуться между гигантскими ногами, над которыми развевались целые акры полос шелка. Питер вытянул шею, чтобы посмотреть на возвышающиеся башнями фигуры, которые покачивались на ходулях. Он подумал, что они с Кэйт сейчас похожи на детенышей жирафов, прячущихся под своими родителями.

— Надеюсь, великаны на нас не наступят, — громко крикнул Питер, чтобы Кэйт услышала его в этом шуме.

— Пусть попробуют, мы их толкнем... и... уроним... — ответила Кэйт.

— Редко выпадает случай увидеть, что мастер Синекожий снизошел до кулачного боя, — прогнусавил кто-то перед ними. — Он не любит драться один на один...

— Да ты глянь, как он прямо держится! — воскликнул другой. — Видно, ему исправили шею...

— Эй, ты только посмотри, какое на нем платье — похоже, кого-то недавно обчистил.

— А что это за малый, который осмелился бросить вызов Дегтярнику? — спросил кто-то. — Честно говоря, у него нет никаких шансов.

Питер толкнул локтем Кэйт.

— Это они!

— С чего это вы так уверены? — выкрикнул надтреснутый старческий голос. — Мы были в Тибурне, когда этого парня должны были повесить. Он ведь был карманником, да говорили, будто его спасли ангелы. Мы тогда здорово развлеклись — и даже не расстроились, что в тот день никого не вздернули на виселице. Если память не изменяет, его имя — Сеймур. А он неплохо выглядит... похоже, симпатичный малый...

Но этот голос затих, когда раздался крик боли, и по толпе прошла дрожь сострадания.

— Ха! — крикнул первый голос. — А что теперь скажете? Вашему мистеру Сеймуру повезет, если он вообще сможет встать на ноги.

Питер и Кэйт обменялись отчаянными взглядами.

— Это он, — сказал Питер. — Мы должны протолкнуться. Идем?

Кэйт кивнула, и оба решительно атаковали ряды сюртуков и жирных косиц, которые отделяли их от поля боя. Они выбрались в первый ряд, на край круга, невзирая на многоголосую бурю недовольства. В мерцающем полусвете ребята пытались хоть что-то рассмотреть и вот наконец увидели человека, который, неуверенно поднявшись на ноги, покачиваясь, двинулся к своему противнику, при этом он все время тряс головой, как лошадь, которая пытается избавиться от кусачих мух.

Это был Гидеон.

Кэйт почувствовала, как Питер напружинился, готовясь прыгнуть на помощь другу. И потянула его назад.

— Нет! Не смей! Гидеон не позволил бы, чтобы ты...

Кэйт еще крепче ухватила Питера за руку, и он никак не мог вырваться. А мальчик так хотел кинуться на человека, который принес им столько мучений. В положении головы Дегтярника, в каждом его движении было столько самоуверенности! Он крадучись, по-кошачьи двигался вокруг своей жертвы. Питер уловил удовольствие в его глазах. Гидеон и так сильно избит, как он выдержит еще один бой? Дегтярник с наслаждением позировал перед толпой и для пущего эффекта ехидно улыбался. Гидеон сделал внезапный выпад и ударил Дегтярника в челюсть. Но противник уклонился, а Гидеон потерял равновесие и рухнул на землю. Толпа загудела, некоторые захохотали. Дегтярник покачал головой, будто выражая свое неодобрение.

— Ну, вот, это вполне годится для того, чтобы сделать представление из наших личных отношений, мистер Сеймур. Может, приложим чуть больше усилий — развлечем этих добрых людей?

Гидеон попытался подняться, но Дегтярник подставил ему подножку. А затем, дожидаясь пока противник придет в себя, стал прохаживаться по кругу, приводя в порядок свой кремовый жилет и приглаживая темные волосы. Вокруг захохотали еще громче.

— Давайте, Гидеон! — раздался в толпе одинокий возглас Питера.

Кэйт присоединилась к нему.

— Покажите ему, Гидеон!

И тут они услышали, что кто-то еще выкрикнул имя их друга.

Потом еще несколько человек прокричали «Ур-ра!».

— Может, сэр Ричард и преподобный уже здесь?! — крикнул Питер.

Дегтярник картинно предложил Гидеону руку, чтобы помочь встать на ноги. Но Гидеон только плюнул на протянутую ему ладонь. Дегтярник вытер руку о рукав противника и, разочарованно покачав головой, встал в сторонку, изображая из себя джентльмена. Когда Гидеон поднимался с земли, в толпе выли и шипели. Щека Гидеона была испачкана грязью, и Дегтярник с удовольствием указал на это. В толпе засмеялись еще сильнее. Но тут в круг вышла цветочница с большой плоской корзиной, полной букетиков цветов, встала перед Гидеоном и принялась вытирать его лицо своим носовым платком. Дегтярник посмотрел на Гидеона и улыбнулся, как улыбаются капризному ребенку.

— Пожалуйста, не трудитесь, мадам, умоляю вас, — сказал Гидеон, смущенный таким вниманием. Тщетно пытался он отодвинуть девушку в сторону, она, не обращая внимания на смешки, не отошла, пока не оттерла всю грязь.

— Ох, ну уберите же ее от него! — воскликнул Питер.

— По крайней мере, это дает ему шанс отдышаться, — заметила Кэйт.

В конце концов девушка ушла, с легким реверансом приняв аплодисменты толпы. Тогда Дегтярник подошел к Гидеону и что-то прошептал. Каковы бы ни были эти слова, но они произвели тот же эффект, что ведро с холодной водой, выплеснутой в лицо. Ярость или отвращение, или то и другое вместе вспыхнули в Гидеоне с такой силой, что он в дикой злобе кинулся на Дегтярника.

— Это ложь! — крикнул он.

И тут же на ошеломленного Дегтярника полился дождь свирепых ударов, и некоторые достигли своей цели прежде, чем Дегтярник пришел в себя и начал защищаться. Радуясь тому, что бой принял иной оборот, возбужденная толпа выкриками поддерживала Гидеона. В первой же короткой паузе Дегтярник перехватил преимущество и нанес удар не кулаком, а ногой, пнув противника в живот. Гидеон, хватая ртом воздух, попятился, и не смог даже поднять руки, чтобы защититься от последовавшей затем атаки Дегтярника. Все охнули, когда на голову Гидеона обрушился удар сокрушительной силы. Гидеон отступил, он едва держался на ногах. Все взоры теперь устремились на Дегтярника, который снова обошел круг и, помассировав разбитые пальцы, засучил рукава рубашки. Вот он остановился, будто собирая силы для последнего удара, который должен сразить противника наповал.

Питер и Кэйт вцепились друг в друга и боялись даже смотреть на то, что происходит.

— Он хочет убить Гидеона! — воскликнула Кэйт.

Дегтярник, явно готовя еще один удар, отвел назад правую руку. Питер зажмурился, но Гидеон нырнул к ногам Дегтярника и схватил его за колени. От неожиданности Дегтярник рухнул и с треском ударился головой о землю.

— Он без сознания! — закричал Питер и выбросил вверх сжатый кулак.

Зрители молчали.

Толпа несильно, будто неуверенно, зааплодировала, Питер и Кэйт радостно били в ладоши, прыгали и что-то выкрикивали. А Гидеон смотрел на неподвижное тело Дегтярника и, не веря своим глазам, качал головой. Как это ему удалось выиграть бой? Гидеон повернулся, чтобы найти в толпе лицо своего юного друга.

— Нет! Сзади! — взвизгнули Питер и Кэйт.

Но было слишком поздно. Дегтярник вскочил. Когда Гидеон обернулся, Синекожий нанес ему безупречный, зубодробительный удар в челюсть. Светлая голова Гидеона откинулась назад, он без чувств опустился в вонючую грязь Смитфилд-Маркета.

Толпа взревела.

— Уж мастер Синекожий не обманет, — сказал кто-то. — Дурак дураком тот, кто думает, что он сильнее Дегтярника.

Когда ребята подошли ближе, Кэйт с удовлетворением отметила яркий отпечаток своих зубов на руке Дегтярника. Синекожий насмешливо кивнул ребятам, наклонился над бесчувственным Гидеоном и громко сказал:

— Пусть это послужит тебе уроком, братишка. Никогда не становись спиной к противнику, даже если думаешь, что он уже не жилец на этом свете...

Кэйт и Питер испуганно переглянулись.

— Значит, это правда! — пробормотала Кэйт. — Они братья!

— Я в это не верю! — с жаром ответил Питер.

Дегтярник двинулся прочь из круга.

И тут все услышали, как кто-то крикнул:

— Остановите этого негодяя!

Кэйт обернулась.

— Это сэр Ричард?

— Остановите этого негодяя, говорю вам! — снова крикнул из толпы сэр Ричард.

Дегтярник заметил сэра Ричарда и пронзил его холодным взглядом.

Сэр Ричард обратился к толпе:

— Этот человек никто иной, как обычный вор.

— Вы сейчас не в суде Сент-Джеймс, сэр Ричард, — крикнул Дегтярник. — Не смейте чернить мое имя на ярмарке Бартоломью! Я не обычный вор! — По толпе пробежал смешок. — Посмотрите на себя, сэр Ричард. Вы говорите, что я — вор, ну, а я хочу спросить: разве не вы в хорошие времена воруете наши деньги, взимая налоги, а в плохие времена разве не вы обрекаете нас на голод? Я могу стащить жемчуг с шеи герцогини. Но вы и вам подобные готовы забрать хлеб с тарелки голодного ребенка. Так будет не всегда, и мне это доподлинно известно...

Толпе это понравилось, все одобрительно закричали, согласно кивая головами и сердито поглядывая на сэра Ричарда.

— Вы все переворачиваете с ног на голову, сэр! — ответил сэр Ричард.

Тут толпа зашикала, в воздухе повеяло дымком анархии. Ярмарка Бартоломью принадлежала народу, и сейчас у людей вовсе не было настроения подчиняться авторитету власти.

— Синекожий не стал бы красть хлеб с тарелки ребенка! — выкрикнул кто-то. — Он наверняка украл бы и тарелку!

Это вызвало взрыв хохота. Сэр Ричард пытался проложить себе путь вперед, но толпа его не пропускала.

— Даю десять гиней тому, кто приведет ко мне мастера Синекожего! — крикнул сэр Ричард. — Десять золотых гиней!

Дегтярник засмеялся. Десять гиней — это неплохие деньги, однако, никто, с облегчением отметил он, не поддался соблазну.

Тут застонал Гидеон.

— Он приходит в себя! — воскликнула Кэйт.

Дегтярник посмотрел на Гидеона.

— Не бойтесь, мистрис Дайер, он будет жить.

Дегтярник жестом показал, что он хочет выйти из круга, и толпа расступилась перед ним, как Красное море перед Моисеем.

— Остановите его, говорю вам! — закричал сэр Ричард.

Но Дегтярник помахал рукой, прощаясь с толпой, и исчез в ночи, сопровождаемый громкими аплодисментами.

Теперь, когда возбуждение улеглось, толпа стала быстро рассеиваться. Вскоре Питер, Кэйт и сэр Ричард остались одни около избитого, в синяках и ссадинах Гидеона.

Сэр Ричард был потрясен случившимся.

— Этот мерзкий негодяй — человек не без способностей, нельзя его недооценивать. Но, ей-богу, я клянусь, что он очень скоро почувствует всю силу моей ярости.

Глаза Гидеона открылись.

— Боюсь, существует длинный список людей, — еле слышно прохрипел он, — которые думают точно так же, сэр Ричард.

Из темноты выплыли две фигуры. Ханна и преподобный Ледбьюри. Сначала они не заметили своих друзей. Преподобный отщипывал последние кусочки мяса от пары свиных ребрышек.

— До чего же я рад вас видеть! — воскликнул преподобный Ледбьюри. — Мы полчаса ждали вас под каруселью. Этого времени хватило, чтобы обезьяна сорвала с меня парик, представьте себе! Обезьяна! Маленький дьяволенок, болтая сам с собой, сидел на верхушке колеса, и его никак не могли уговорить спуститься вниз.

— Да! Эта тварь даже надела парик преподобного себе на голову! Я в жизни так не смеялась! — хихикнула Ханна. — Прошу простить, сэр.

Преподобный фыркнул.

— Но что вас так надолго задержало? Где мистер Сеймур? Вы все-таки нашли мастера Синекожего?

Питер молча указал на Гидеона, лежавшего на земле. Синяк под глазом сильно вздулся и стал лиловым. Гидеон посмотрел на преподобного Ледбьюри другим глазом, окровавленным и слезящимся. Преподобный тут же опустился на колени около Гидеона.

— Я вижу, что Дегтярник достоин своей репутации. В самом деле, если мастер Скокк говорит правду, то это самый странный способ выражать свои братские чувства...

— Он мне НЕ брат! — воскликнул Гидеон, пытаясь сесть.

Кэйт и Питер попятились, а сэр Ричард положил руку на плечо преподобного.

— Как скажете, мой дорогой друг, — поспешно сказал преподобный. — Но мы не можем задерживаться здесь. Если мы не догоним Синекожего этим вечером, кто знает, когда нам представится еще один шанс. Вы сможете идти, мистер Сеймур?

— О чем вы говорите, преподобный? — возмутился сэр Ричард. — Гидеону так плохо!

Гидеон, тяжело дыша, приподнялся на локтях.

— Да, я смогу идти.

— Нет, мой друг, вас слишком сильно избили, — сказал сэр Ричард, кладя руку на плечо Гидеона. — Я пошлю за каретой, вас надо отвезти в Линкольн-Инн-Филдс.

Гидеон перевернулся на бок, встал на четвереньки и попытался подняться. Поднявшись, он прижал одну руку к голове, другую — к боку, лицо сморщилось от боли.

— Господи помилуй, ну и сила духа у вас, мистер Сеймур! — сказал преподобный Ледбьюри, шлепнув Гидеона по спине. — Можно только сожалеть, что вам пришлось сражаться со своим бр... с таким искусным противником, но вы не из тех, кто поджимает хвост. И игра еще далека от завершения. Давайте попытаемся сделать несколько шагов...

— Нет! — воскликнула Кэйт. — Гидеон нас обманывает! Посмотрите на его лицо. Оно же цветом, как рисовый пудинг!

— Не волнуйтесь за меня, мистрис Кэйт, — сказал Гидеон. — Больше всего меня жалит и мучает моя собственная гордость. Дважды он пересиливал меня. Один раз во время скачек лорда Льюксона, когда кроме птиц и деревьев не было ни одного свидетеля моего унижения, и вот теперь здесь, на ярмарке Бартоломью, на виду у толпы, что еще унизительнее. Но больше ему не удастся меня победить! Клянусь!.. Клянусь могилой моей матери...

— Ох, Гидеон, — сказала Кэйт. — НАМ вы ничего не должны доказывать! Никто не сделал для нас больше, чем вы!

— Как бы то ни было, Дегтярник — жулик, — с жаром сказал Питер. — Это не ваша вина!

Похоже, эти слова Гидеона не убедили.

— Он прав, я должен был сразу понять, что к нему нельзя поворачиваться спиной. Этой ошибки я больше не повторю.

Но Питера эти слова вовсе не успокоили.

— У меня не выходит из головы, — продолжал Гидеон, — что именно я толкнул вас на тропу Синекожего в самый первый день вашего появления в этом веке. И потому у меня нет никаких сомнений — вся ответственность за благополучный исход дела лежит только на мне.

Сэр Ричард засмеялся:

— Мой дорогой друг, с какой легкостью вы возлагаете на свои молодые плечи тяготы всего мира...

Кэйт подошла к Гидеону и, немного смущаясь, крепко поцеловала в щеку.

— Вы ничего нам не должны. Я думаю, есть какой-то обходной путь...

Гидеон кивнул в знак благодарности.

— Хотя, если подумать, не будь этой парочки маленьких негодников, я уже наверняка попивал бы эль в каком-нибудь славном постоялом дворе... да весело беседовал в хорошей компании, а не сидел бы в Тибурне, терпя побои.

Питер рассмеялся, вспомнив — казалось, это было так давно, — как он впервые сказал Гидеону, что если теперь 1763 год, то все, кого он знал и любил, нынче живут в нескольких веках от этого времени, в будущем. Гидеон, совсем незнакомый человек, которому хватало собственных неприятностей, поверил ему и пообещал помочь вернуться домой. Гидеон сдержал свое слово и рискнул всем, помогая чужим детям из другого мира, а Дегтярник, наоборот, сделал все, что мог, чтобы помешать им. Неужели такие разные отпрыски могли появиться в одной семье?

— Увы, никак не могу поверить вам, мистер Сеймур, — заметил преподобный. — С радостью пребывая в вашей приятной компании уже достаточно долгое время, думаю, я уже хорошо оценил ваши достоинства. В вас горит свет приключений, который угас бы от спокойной жизни.

— Соглашусь с вами, преподобный, — сказал сэр Ричард. — Боюсь, Гидеон всегда найдет точильный камень, на котором можно будет отточить лезвие его убеждений.

Тут всю компанию насторожило легкое покашливание женщины, которая возникла из темноты. Ее глаза явно искали Кэйт. Женщина шагнула вперед, звон браслетов, движение складок цветастого платья выдавали ее сильное беспокойство. Она что-то сжимала в руке. Кэйт сразу же узнала ту самую предсказательницу. Сэр Ричард и преподобный все еще поддерживали Гидеона. Предсказательница недоверчиво оглядела мужчин, а затем подошла к сэру Ричарду и, присев в реверансе, сунула ему обрывок бумаги. Кэйт заметила синяк у нее на лице.

— Что это такое, мадам? — спросил сэр Ричард. — Тут какой-то рисунок, но, увы, при таком освещении я не могу толком разглядеть.

— По рисунку найдете жилище того, кого ищете, ваша честь. Уверена, вы джентльмен и не выдадите персону, разгласившую эти сведения, — низким голосом, смущаясь и оглядываясь по сторонам, тихо проговорила предсказательница.

Сэр Ричард рассматривал клочок бумаги, преподобный тоже нагнулся, разглядывая рисунок.

— Какое своевременное сообщение! Мадам, я — ваш покорный слуга! — воскликнул преподобный. — Пожалуйста, примите нашу самую горячую благодарность! — Он потряс клочком бумаги перед носом Гидеона. — Это превосходные новости, превосходные!

Предсказательница испуганно оглянулась, явно не желая привлекать к себе внимание, и сэр Ричард жестом дал понять преподобному, что следует умерить бурные восторги.

— Мадам, — с легким поклоном сказал сэр Ричард, — мы очень вам обязаны.

Сэр Ричард вынул из кошелька гинею и протянул женщине. Она качнула головой и оттолкнула его руку.

— Но откуда нам знать, что она говорит правду? — спросил Питер. — Ее мог подослать Дегтярник. Может, это ловушка?

Предсказательница взглянула на Питера и сказала:

— Эта молодая леди поручится за меня!

Кэйт вдруг отошла от Питера и закрыла лицо руками.

— В чем дело, Кэйт? — встревожился Питер.

Кэйт снова схватила его за руку.

— Ничего... Со мной все в порядке. Мы можем доверять этой леди. Она — предсказательница, а синяк на ее лице — дело рук Дегтярника.

Кэйт посмотрела на женщину и вдруг ощутила смрадный запах реки, услышала плеск воды, перед глазами возникло видение комнаты с высоким потолком, набитой всяческими старинными предметами, блеклые стены комнаты поблескивали от сырости. Через круглое окно виднелись зеленовато-коричневые бурлящие воды Темзы. Она видела моряков и вздымающиеся паруса торговых кораблей. На фоне окна вырисовывался злобный профиль Дегтярника, который глядел на город.

— И все-таки почему вы решили нам помочь? — спросил Питер.

— В моих снах я всегда видела оракула. Ее лицо посещало меня всю мою жизнь.

— Какого такого оракула?

Предсказательница указала на Кэйт. Большие глаза гадалки нервно блуждали по сторонам, будто она никак не могла решиться остановить взгляд на пугающей ее девочке-призраке. Голос предсказательницы дрожал.

— Я родилась с даром ощущать эхо от того, что происходит сейчас, но это ничто, по сравнению с силами, которые проявятся в вас, миледи...

— Что вы хотите сказать? — испуганно спросила Кэйт. — Какие еще силы?

— Держу пари, вы и сами уже что-то подозреваете... По правилам, я должна выказывать вам почтение, как положено ученику, и хранить в тайне то, что в моих снах ваше появление извещает о разрушении и отчаянии. Скажите, умоляю вас, миледи, то, что я вижу, — это конец света?

Кэйт с несчастным видом посмотрела на всех и покачала головой.

— Перестаньте называть меня миледи! Никакая я не миледи... Я не понимаю, о чем вы говорите!

— Тогда я могу только молиться, видно, я не точно понимаю свои видения...

Предсказательница замолчала, увидев группу пышно разодетых людей, проходивших мимо, те громко переговаривались и передавали друг другу корзину, наполненную конфетами. У одной женщины была высоко взбитая, сильно припудренная прическа, украшенная крошечными фигурками экзотических птиц, чьи синие и желтые перья придавали живость ее туалету. Ветер усилился и сдул одну из птичек с головы дамы. Леди и джентльмены почти не обратили внимания на нашу компанию, даже на избитого Гидеона. Ветер дул все сильнее, подгоняя леди и джентльменов. Тут Кэйт увидела в грязи маленькую деревянную птичку, подняла ее и зажала в кулачке. Предсказательница, будто загипнотизированная, все еще внимательно смотрела на нее.

— Я хотела бы хорошенько послужить вам, поэтому и сообщила, где находится мастер Синекожий, вам это поможет. Ваша судьба связана с его судьбой, хотя, не сомневаюсь, это вам тоже уже известно.

Питер и не старался скрыть недоверие, но когда женщина схватила его ладонь в свои горячие, сухие, сильные руки, он от неожиданности вскрикнул. Предсказательница, нахмурившись, стала сосредоточенно изучать его правую ладонь. Очень скоро гадалка отпустила его руку, словно то, что она увидела, ее разочаровало.

— Что такое, мистрис? — спросила Ханна. — Что вы такое увидели?

Предсказательница обернулась к Питеру.

— Вы — ее охранитель, но вы потеряете ее. И все же вы должны держаться за нее столь долго, сколько сможете, потому что от этого все и зависит...

Питер и Кэйт испуганно переглянулись, то ли не понимая, то ли не желая понимать.

В конце концов предсказательница взяла руку Гидеона.

— Уверена, вам не нужны слова предсказателя, чтобы подтвердить связь по крови. Ваша рука напоминает руку Синекожего, — сказала она и, кивнув в сторону Питера, продолжила: — Помогайте мальчику. Он нуждается в вас больше, чем думает.

Слова женщины взволновали всех, но никто и слова не успел промолвить, как предсказательница исчезла из виду, поклонившись Кэйт, словно выказывая особое почтение.

После долгого молчания заговорил сэр Ричард:

— Ха! Этой женщине не место на ярмарке Бартоломью, она, по меньшей мере, должна быть на сцене в Друри-Лэйн...

— Совершенно согласен, мой дорогой друг! — с жаром согласился преподобный. — У нее истинный талант, просто кровь стынет в жилах! К тому же, мне кажется, я уловил запашок джина — она наверняка пьяна.

— Вот что, мои дорогие друзья, — продолжил сэр Ричард. — Не время грустить! Мы же разумные люди и не станем шарахаться от темных теней! Давайте вернемся в Линкольн-Инн-Филдс. Ужин и отдых быстро восстановят наш дух после такого вечера.

— Эге, — откликнулся преподобный. — Ужин и отдых. Обещаю, этим вечером я славно поработаю над бычьим языком, приготовленным Ханной.

Гидеон попытался выпрямиться:

— Конечно, пусть Ханна и дети возвращаются, но как вы, мои дорогие друзья, можете думать о том, чтобы прекратить на сегодня поиски? У Синекожего сейчас явное преимущество! В этом городе не найдется ни одного бродяги, который хоть в чем-то откажет ему. Теперь мы знаем, где Дегтярник живет. Умоляю вас, пока он не исчез, как дымок в тумане, давайте отправимся в погоню.

— Вы не оставите нас! — крикнул Питер. — Вы не можете идти один!

— Но если вы готовы доверять этой женщине в одном пункте, — сказал сэр Ричард Гидеону, — готовы ли вы поверить ей и в другом? Вы соглашаетесь с тем, что Дегтярник может быть вашим братом?

Гидеон опустил голову и посмотрел на свои руки.

— Что вы скажете, мистрис Кэйт? Ведь сегодня вечером у вас была возможность разглядеть Дегтярника ближе, чем вам хотелось бы.

Кэйт посмотрела на руки Гидеона. Она ничего не ответила, но Гидеон все прочитал по ее глазам. Кэйт увидела, как он страдает, размышляя над ужасной правдой — человек, которого он презирал и ненавидел, мог оказаться родным по плоти и крови.

Сэр Ричард посмотрел на преподобного. Тот кивнул.

— Что ж, если мистер Сеймур настаивает, давайте без промедления отправимся в путь.

Когда наша компания уходила с ярмарки Бартоломью, Кэйт подошла к преподобному Ледбьюри и протянула ему то, что вытащила из своей сумки.

— Это ваш парик, преподобный. Сегодня все складывалось очень плохо, но, по крайней мере, я хоть нашла ваш парик.

Преподобный с благодарностью принял ее подношение.

— Дорогая мистрис Дайер, вы всегда одариваете нас сюрпризами...

Глава 9. РАСЩЕПЛЕНИЕ ВРЕМЕНИ

В этой главе Энджели принимает решение, Сэм хочет знать, потеряна ли для него Кэйт, а маркиз де Монфэрон видит привидения в Интернете

У Вига Риазза, как Энджели все еще называла Дегтярника, в квартире-пентхаусе в Доклэнде тайно хранились огромные суммы денег, которых было более чем достаточно для скромных потребностей Тома и для более взыскательных потребностей Энджели. Том обладал талантом находить эти денежки. Он знал все хитрости Дегтярника — спрятать толстый рулон двадцатифунтовых бумажек в сахаре, засунуть десятки в конверты и приклеить их к стенкам кухонных ящиков, а около семидесяти пяти тысяч фунтов в отдельных пакетах запихнуть за обивку спинки огромного итальянского дивана и потом зашить обивку. Каждый раз, когда Том находил еще один тайник, он выкрикивал: «Гороховый пудинг! Гороховый пудинг!» — этот обычай он перенял у банды Каррика, потому что после удачного ночного грабежа, банда ела как раз это блюдо. И Том с сияющими глазами смотрел, как Энджели, радостно крича, набирает полные пригоршни денег и подбрасывает их в воздух, а они дождем, будто конфетти, падают на нее. Но Энджели постепенно начала понимать, почему Том продолжает играть в эти игры, — это давало ему возможность поговорить о своем хозяине. Том очень скучал по Дегтярнику.

И потому для Энджели не было сюрпризом, когда однажды, славным летним вечером, в то время, как они смотрели на пылавшее в лиловом закате небо над лондонским горизонтом, уже выздоровевший Том сказал:

— Я не принадлежу этому веку, мисс Энджели. И мечтаю вернуться в свое время.

Энджели подожгла уголок десятифунтовой банкноты и, перегнувшись через перила балкона, бросила горящую бумажку вниз. До тех пор пока не исчезли все искры до одной, Энджели следила, как горящие клочки плыли вниз, к темной реке, оставляя за собой сверкающий, вьющийся хвост.

Энджели закрыла глаза и глубоко вздохнула. Ноздри уловили едкий запах горелой бумаги. Она обернулась к Тому и спросила:

— Девочка, о которой ты рассказывал, оказавшаяся в 1763 году. Ну-ка, повтори, как ее звали?

— Мистрис Кэйт?

— Да. А ее фамилия?

— Дайер.

— Я так и думала. Пилот вертолета рассказал мне, куда возил Вигу в тот день, когда он исчез. Я не могу доставить тебя домой, Том, но я могу отвезти тебя, кто сможет...

Энджели выплюнула свою жвачку и бросила ее с балкона.

— Ты бывал когда-нибудь в Дербишире?

Пустельга вертелась высоко над крышей каменной фермы. Ястреб совершил головокружительный нырок к нижнему пастбищу, где паслись коровы. Долина все еще была зеленой, несмотря на сухое лето. Сэм, второй по старшинству из шести детей Дайеров, сидел у кухонного стола, сражаясь с домашним заданием по математике. Через открытое окно Сэм следил за полетом пустельги. Должно быть, жертвой птицы стала полевая мышь. Мальчику не хотелось быть вместе с теми, кто собирал хворост для костра в честь дня рождения. Он даже не захотел ехать с папой в аэропорт за доктором Пирретти. Сэм ненавидел томительное ожидание в машине.

Солнечный свет уходящего дня, сильный ветер, прорвавшийся сквозь гигантскую крону медно-красного бука и напомнивший Сэму о волнах, бьющих о волнолом, отдаленное блеяние барашков, бродивших на высоких склонах холмов, — все привлекало его внимание.

Стало жарко. Сэм высунулся из окна. Шмели с жужжанием влетали в цветки львиного зева и брызгали оттуда желтой пыльцой. Сэм спрыгнул с подоконника и неохотно сел за стол.

Мальчик подумал было загрузить посудомоечную машину, но вместо этого сдвинул всю посуду в дальний конец длинного стола. Сэм положил себе несколько чипсов и налил немного лимонада, который мама сделала для барбекю. Лимонад оказался таким кислым, что у Сэма заслезились глаза. Мальчик нахмурил брови — никак не мог вспомнить, как делать скучное деление. Вместо домашнего задания он в сотый раз оглядывал комнату. Яркие картинки-магнитики, прилепленные к холодильнику, куча поздравительных открыток на каминной полке. У Дайеров столько детей, что, казалось, всегда был чей-то день рождения. Дни рождения не отменялись, даже если в семье случалось что-то нехорошее, хотя Сэму это не нравилось. Вот сегодня как раз был день рождения Кэйт. Ее тринадцатый день рождения.

Сэм получил дополнительное задание на летние каникулы, потому что с тех пор, как его старшая сестра исчезла, у мальчика резко понизились оценки. Сначала Сэм отказывался ходить в школу, а потом, когда снова начал учиться, никак не мог сосредоточиться. Если бы только Кэйт была здесь, думал он, она бы все ему объяснила. При этом Кэйт, конечно, назвала бы его тупицей, но это не страшно.

Сэму стало грустно. Папа и доктор Пирретти пытаются собрать новый антигравитационный аппарат, но Сэм сомневался, что когда-нибудь снова увидит свою любимую сестру. На ферме существовало невысказанное правило — не поддаваться плохим мыслям. Но бывали долгие, тихие ночи, когда печаль Сэма становилась такой сильной, что он зарывался головой в подушку, и какая-то часть его не хотела сдаваться, а другая говорила, что нужно приготовиться к худшему. Он толком не знал, было это каким-то предательством или трусостью, имел ли он право так думать? Но никто ведь не знал, что Дегтярник сделал с Кэйт и Питером, когда заполучил их в свое логовище в 1763 году.

Для остального мира Кэйт была просто еще одним исчезнувшим человеком. И с той поры, как она исчезла, семья Дайеров увидела, сколько людей неожиданно скрылось из виду — все по разным причинам. От этого Дайерам не стало легче справляться со своей потерей. Сэм изо всех сил старался верить, что Кэйт вернется. И, возможно, поэтому все больше чувствовал желание как можно точнее определить уникальные качества, которые делали Кэйт Дайер тем, кем она была. Сэм выбирал прилагательные, чтобы описать ее: храбрая, преданная, верная, беспокойная, решительная... В реальности Кэйт, может, и не было, но она бродила в коридорах его сознания, и перед глазами то и дело возникали знакомые картинки — взмах рыжих волос, пронзительный смех, взгляд, ее привычка натягивать шляпы, ее безоговорочное право собственности на последнюю ложку любимого ризотто. Однажды на рассвете унылого утра Сэм и доктор Дайер, оба с покрасневшими глазами, одновременно вышли из своих спален, и, встретившись взглядами, каждый из них понял, что чувствует другой. Сын и отец обнялись и тут же вернулись в свои комнаты, не обменявшись ни единым словом, поскольку никогда не были склонны тратить слова на объяснение собственных чувств.

Кто-то позвонил в дверной звонок, и Сэм даже подпрыгнул от неожиданности. В доме был только маркиз де Монфэрон — в кабинете отца, он погрузился в изучение наук двух прошедших веков. Сейчас он открывал дверь в холле. Сэм увидел голову девочки, светлые волосы которой блестящим ореолом светились в солнечном свете.

Ему улыбалась лучшая подруга Кэйт, Миган.

— Привет, Сэм! — крикнула она.

— Что, уже пора зажигать костер? — спросил Сэм. — А мне еще нужно сделать тонну примеров по математике! Мама убьет меня, если я сегодня не закончу.

— Нет, костер будет только в шесть тридцать. Просто пришла пораньше. Если хочешь, могу тебе помочь.

У Сэма посветлело лицо.

— Правда?

— Я не стала бы предлагать, если бы не хотела помочь... — И она посмотрела на Монфэрона, который возвышался над ней, касаясь головой притолоки. — Добрый день, месье мар-р-киз де Мон-фэ-р-рон!

Миган раскатывала «р» именно так, как учил ее Монфэрон. Парижане, говорил он, поморщилась бы, услышав такое произношение, но его предки пришли с солнечного юга, и он гордился своим происхождением.

— Тр-р-р-е, т-р-р-е бьен, мадемуазель. Ваше произношение совершенствуется день ото дня. Бр-р-аво! — сказал Монфэрон и поцеловал руку Миган. Девочка покраснела. Маркиз картинно поклонился и, кланяясь, ударился головой о стену узкой прихожей.

— Этот очаровательный дом, — сказал он, потирая макушку, — необходимо слегка расширить.

Маркиз раскинул руки и, приложив ладони к стенам, нажал с такой силой, что даже побагровел. Но как только услышал подозрительный звук трескающейся под обоями штукатурки, тут же прекратил спектакль и виновато улыбнулся.

— Quel horreur!^[1] Разрушение sale d entrèe^[2] моих великодушнейших хозяев — вот самый неудачный способ выразить им благодарность.

— Не беспокойтесь, — заверил Сэм. — Я скажу маме, что это сделал папа — тогда она не будет ругаться.

Маркиз взъерошил волосы Сэма.

— Великолепная военная хитрость, mon cher ami^[3]! Хотя, helas^[4], одна неправда неизбежно ведет к другой...

Сэм заморгал, когда свет в передней включился и выключился, включился и выключился, включился и выключился. Наконец, Монфэрон убрал руку с выключателя и вздохнул.

— Вы принимаете это как дар, как дождь, падающий с небес, вы не можете представить себе, как я обожаю электричество...

— Не волнуйтесь, — рассмеялась Миган, обследовав стену. — Тут ничего не видно. Штукатурка очень крепкая.

Маркиз де Монфэрон сразу же очаровал Миган, когда появился на ферме вместе с Кэйт и отцом Питера. Маркиз тогда стал сверкающими глазами оглядывать кухню двадцать первого века. Живыми, умными глазами, похожими на большие, темно-коричневые, блестящие плоды каштана. А его прелестная одежда! Даже маленькая Милли была потрясена его расшитым жилетом, туфлями с пряжками и кружевными манжетами и не отходила от него ни на шаг. Она отказывалась слезать с его колен и ревниво отгоняла соперников, претендующих на его внимание. И даже теперь, в джемпере доктора Дайера и джинсах, одолженных сержантом Чадвиком, маркиз производил сильное впечатление. И Сэм, и Миган признавали, что маркиз де Монфэрон, философ, бежавший от Французской революции, был самым нескучным взрослым, которого им вообще приходилось встречать.

— А сегодня вы узнали еще какие-нибудь изумительные факты, месье мар-р-киз? — спросила Миган.

— Ха! Я утопаю в океане знаний. Я не могу спать, потому что не знаю, сколько времени мне отведено на то, чтобы ознакомиться с этой горой мудрости. Одно я знаю твердо — мне никогда не добраться до вершины этой горы.

— Ну, два века — это много, — согласился Сэм. — Я всего шесть недель не ходил в школу и то с трудом нагнал пропущенное.

— Разве два века — много? Мне почти пятьдесят лет — то есть четвертая часть от двухсот. И все же, мне кажется, что накопление и ускорение знаний за это время — изумительно! Удивительно! Человек ступил на Луну! Хирурги оперируют пациентов, не доставляя им никакой боли! Аэропланы переносят людей на другой конец света меньше чем за день. До тех пор, пока я не прибыл в ваш век, я воображал себя ученым. Теперь же я с трудом осмеливаюсь открыть книгу — так ужасает меня мысль, что в ней окажется нонсенсом все, чему я учился половину своей жизни.

— Почему бы вам денек не отдохнуть от занятий? — спросил Сэм.

Маркиз глубоко вздохнул и покачал головой.

— Ах, нет, я не могу отдыхать. Мои усилия — ничто в сравнении с наградой. Разве есть что-нибудь важнее для человечества, чем знание? Даже если время в конце концов нас одурачит.

— Когда вы вернетесь в свой век, сохраните ли вы при себе все эти знания? — спросила Миган. — Потому что... ну... если нет, то это станет причиной ужасной путаницы...

— Великолепный вопрос, мадемуазель. Если даже мне удастся вернуться в прошлое, то я весьма тщательно обдумаю эту возможность. До тех пор — je me livre en aveugle au destin qui m entrain — я слепо покорюсь любой судьбе, уготовленной мне.

— И что же вы узнали новенького сегодня? — спросил Сэм.

— Сжальтесь, — воскликнул маркиз. — Не просите меня повторить! Мой запутанный мозг взорвется!

Сэм и Миган засмеялись.

— Однако скажу вам одну вещь. Ваш отец, Сэм, посоветовал — и весьма логично, — чтобы я сначала познакомился с открытиями девятнадцатого века. И я начал изучать работу некоего Чарльза Дарвина, и, признаюсь, теория этого джентльмена по поводу естественного отбора глубоко меня потрясла.

Сэм толкнул локтем Миган.

— Это тот Дарвин, который выдумал эволюцию?

— Наверное...

— У нас есть корова, названная в честь его деда, или дяди, или кого-то еще — Эразмус Дарвин, — сообщил Сэм.

Теперь рассмеялся Монфэрон, но Сэм вдруг погрустнел.

— Эразмус — любимая корова Кэйт... Кэйт всегда говорила, что завидует ее длинным ресницам.

Монфэрон ласково похлопал Сэма по спине.

— Я видел в деле сильный характер твоей сестры, — сказал он. — Неужели я не рассказывал вам, какую храбрость она проявила, освобождая нас из меловых шахт Арраса? Не хочу сказать, что мы живем в лучшем из всех возможных миров, мой дорогой Сэм, но надо жить, не теряя надежды, и... что-то подсказывает мне, что роль твоей сестры во всем этом происшествии весьма далека от завершения.

Сэм кивнул, но глаз не поднял.

Миган сжала его руку.

— Ты знаешь, Кэйт — достойный противник этому тупому Дегтярнику. С ней все будет в порядке, не расстраивайся, Сэм.

Сэм посмотрел на своих собеседников и через силу улыбнулся.

— Что ж, mes cher enfants^[5], с вашего позволения, я вас покину и вернусь, подобно Сизифу, к моей никогда-не-кончающейся работе.

Миган нахмурилась.

— Сизиф? Разве это не болезнь?

— Ах, нет, мадемуазель! Сизиф обидел Зевса, отца богов. И был наказан, ему пришлось толкать громадный камень вверх, по крутому склону холма. Но каждый раз, когда бедный парень почти добирался до вершины, камень катился вниз, и Сизиф должен был начинать все снова, и снова, и снова — и так до скончания века...

Маркиз сморщился, изображая, как он толкает свой личный камень, и двинулся к кабинету доктора Дайера, но Миган остановила его.

— Сэр, не уходите, пожалуйста, я хочу вам кое-что показать. Это так... я не знаю, как это объяснить — это так удивительно, так странно!

Миган вытащила из кармана джинсов мобильник и открыла его:

— Смотрите, это сегодня прислал мой кузен. Тогда еще было светло, день-деньской.

Сэм посмотрел на мобильник.

— Ой-ей!

Маркиз сощурился, но движущееся изображение было слишком маленьким, чтобы он мог рассмотреть его без лупы.

— Если хотите, мы можем посмотреть это на компьютере доктора Дайера, — предложила Миган. — Кузен послал это и на мою электронную почту.

* * *

Доктор и миссис Дайер умышленно не торопились показывать маркизу де Монфэрону, как пользоваться компьютером.

— Двигаемся шаг за шагом, — сказал доктор Дайер горящему энтузиазмом гостю из восемнадцатого века, — а не перескакивая через десять ступеней.

Но сейчас маркиз стоял позади Миган и с интересом смотрел, как оживает экран. Его глаза метались от руки Миган, скользящей каким-то беспокойным предметом по столу, к экрану и — обратно. Потом маркиз вдруг очень разволновался.

— Я вижу, вижу! Мне понятно! — Он дотронулся до руки Миган. — Можно мне?

Миган кивнула, и маркиз скользнул мышкой влево.

— Ха! Смотрите! — победно воскликнул Монфэрон. — Я могу управлять стрелкой!

Миган и Сэм переглянулись и усмехнулись.

— Если хотите, позже я покажу вам, как этим пользоваться, — сказала Миган. — Все очень легко. Но позвольте мне сначала войти в Интернет. Там как раз то, что вы должны увидеть.

Монфэрон неохотно убрал руку с мышки, но его умоляющий взгляд заставил Миган смягчиться.

— Ох, ладно, — сказала Миган, — покажу вам кое-что еще. Думаю, вам это будет полезно.

Монфэрон пытался уследить, что делает Миган, как она движет рукой.

— Это, — сказала Миган, указывая на экран, — поисковая система.

Монфэрон смотрел с недоумением и только пожимал плечами.

— Пользуясь этим, вы можете найти много такого, что вам хотелось бы знать обо всем мире. И картинки тоже. Что бы мне спросить? Мммм... Сэм, помогай... Что хотелось бы узнать маркизу...

— Может, про поместье?

— Блестяще! Да! Где вы живете во Франции, месье мар-р-киз?

Маркиз вопросительно смотрел на Миган.

— Почему вам это интересно... ну, Шато де Хьюмиэйр, около Арраса.

— Отлично. Напишите это название здесь. Видите буквы на клавиатуре? Просто нажимайте по одной, пока не получится все название.

Маркиз нажимал первую букву слишком долго и появилась целая строчка буквы «ш». Миган показала ему клавишу возврата, и маркиз очень медленно нашел все буквы и набрал полное название.

— Теперь, нажмите клавишу «Enter», смотрите, вот эту большую...

Маркиз послушно нажал и увидел, как на экране тут же возникла дюжина, величиной с ноготь, изображений прекрасного замка, окруженного рвом и фруктовым садом. Все фотографии были черно-белыми, но среди них была и старинная картина маслом, и несколько гравюр. Миган кликнула на одну из фотографий, и изображение старого замка Монфэрона заполнило весь экран. На полпути к дому была видна склонившаяся над ульем дама в длинном платье, туго подпоясанном на талии. На даме была большая шляпа с вуалью. Миган глянула на маркиза де Монфэрона. Он был потрясен, охвачен благоговейным страхом.

— Но... Как это? Как изображения моего дома попали в этот ком... ком...

— Компьютер, — подсказал Сэм, а маркиз заглянул сначала под стол, потом — за компьютер, разыскивая, где могла бы уместиться кипа картинок.

— Ох, — сказала Миган, — теперь в Интернете можно найти буквально все. Фотографии и видео, книги и музыку — там есть все, что угодно. Невероятное количество информации. Могу поспорить, там столько информации, что все человечество и за тысячу жизней не сможет с ней разобраться.

— За миллион, — поправил Сэм.

Миган пожала плечами.

— Может быть...

Маркиз Монфэрон в недоумении указывал пальцем на компьютер.

— И вся информация находится — в этом?

Сэм и Миган захохотали.

— Нет! — сказал Сэм. — Она в Интернете!

— Тогда где же этот Интернет?

Миган и Сэм переглянулись, не слишком уверенные, что они знают ответ на этот вопрос.

— Думаю, это хранится на серверах, — сказала Миган. — По всему миру.

— Эту информацию хранят сервировщики столов, то есть слуги?

— Нет! Сер-ве-ры!

Маркиз покачал головой.

— Не понимаю...

— Да не думайте вы об этом, — посоветовал Сэм. — Я, например, не задумываюсь. Как и большинство людей. Я просто делаю, что мне нужно. Вы же не обязаны понимать, как работает машина, вы в ней просто едете...

— Так или иначе, — сказала Миган, — вы можете найти тут все, что вам нужно. Для этого просто необходим компьютер — такой, как этот. Здорово, правда?

И тут Сэм и Миган с огорчением увидели, что теплые, карие глаза маркиза наполнились слезами.

— Ох, какая я глупая! — воскликнула Миган. — Простите меня. Вы, должно быть, скучаете по своему дому и семье...

— Да, именно там я пытался понять мир.

— Вообще-то дом очень симпатичный, — попытался сгладить неловкость Сэм. — Уж лучше, чем наша ферма!

— Ах, нет. Ваша ферма прекрасна! А то, что осталось у меня в памяти о моем доме, так это, увы, воспоминание о костре, зажженном дураками, не видевшими в жизни ничего хорошего. Этот костер истребил корреспонденцию, скопленную за всю жизнь. Десятилетия размышлений и споров с великими умами Европы бездумно уничтожены в один момент!

— Простите, — смутилась Миган. — Кэйт рассказывала об этом. Эти письма, наверное, очень много для вас значили.

— Они были незаменимы, они были такими же моими детьми, как и мой сын, Луи-Филипп. Я хранил для потомства содержащиеся в них идеи. Я не расставался с ними, они лежали у меня под подушкой... А теперь? Пепел, ничего, кроме пепла. И все же у меня нет времени, чтобы предаваться печали по поводу столь горькой потери. Я сожалею, мадемуазель, что иногда сердце реагирует быстрее, чем сознание.

— Еще раз простите меня, пожалуйста, — пробормотала Миган.

— Нет, нет. В сущности, ваш пример прекрасно продемонстрировал работу этого удивительного механизма. Я просто жажду продолжить его изучение. — Маркиз улыбнулся. — И потом... интересно... а вдруг эта привлекательная дама в шляпе — моя кровная родственница? Вы говорите, что можно найти что угодно? Кто угодно может найти что угодно?

— Ну... по большей части, — сказала Миган, озабоченно глядя на Монфэрона. — Вы хотите увидеть еще что-нибудь?

Монфэрон кивнул.

— Несомненно.

И несколько следующих минут по экрану компьютера мчались самые разные изображения — галактики на другом конце Вселенной; анонсы голливудских фильмов; белые песчаные пляжи острова Малл; блог производителя мороженого в Неаполе; расписание поездов скоростного поезда между Марселем и Парижем; отрывки фильма об оркестре, играющем на фестивале в Гластонбьюри; сражение между львами и крокодилами за маленького бычка-буффало; игральные автоматы в Лас-Вегасе; структура атома; рецепты густой похлебки из моллюсков; адрес офиса кофейных машин в Сиднее; прогноз погоды для Арктики и Момбасы; гороскоп Сэма; список литературы для студентов Оксфорда, изучающих квантовую физику. Монфэрон склонился над столом и замотал головой.

— Хватит! У меня начинается головокружение!

Руки Миган послушно опустились на колени.

— Если бы только Дидро и все здравомыслящие люди, которые так верили в знание и так упорно сражались против невежества и суеверий, могли увидеть то, что сейчас вижу я! Если бы они только знали! Общество, которое дает всем людям, даже самым обездоленным, доступ к такому знанию, наверняка является обществом, постигшим истинную природу Равенства. Повторите, как называется эта штука?

— Интернет.

— В таком случае этот ваш Интернет — точно восьмое чудо света! — воскликнул Монфэрон.

Детям еще не приходилось видеть Монфэрона в таком возбуждении. Сэм почувствовал, что должен что-то сказать.

— Мама заказывает по нему покупки, а я всегда беру оттуда кое-что для домашних сочинений, хотя и знаю, что не должен этого делать. А еще общение... А еще там есть замечательные игры...

Монфэрон и Сэм посмотрели друг на друга, и оба как-то смутно поняли, что возникло в сознании другого. Наступило долгое молчание, во время которого Миган едва удержалась от того, чтобы не сказать, что отсутствие цветных фотографий Шато де Хьюмиэйр доказывает, что замка больше нет.

— Как бы то ни было, — наконец заговорила Миган, — я хочу показать вам видео, которое прислал мой кузен...

Во весь экран открылось зернистое, движущееся изображение плохого качества. Звук тоже оставлял желать лучшего. Однако от этого сюжет не стал менее удивительным. Сэм, Миган и маркиз уже пять минут молча смотрели на экран, когда миссис Дайер и младшая сестра Сэма Милли вошли в дом.

— Где ты, Сэм? — крикнула миссис Дайер. — По-моему, ты собирался делать математику! И почему ты не освободил кухонный стол, я же тебя просила?

— Мам! Мам! Мы в кабинете папы. Иди скорей, посмотри, что тут! Ты никогда не видела ничего подобного!

Миссис Дайер с пристальным вниманием просмотрела сюжет видео. Затем попросила Миган открыть страницу Би-би-си, где показывали изображение того же необъяснимого и пугающего явления.

Довольно скоро все услышали, как подъехал «лендровер». Это прибыли из Манчестера доктор Дайер и доктор Пирретти. Доктор Пирретти, временно отстраненная от своего поста в НАСА, возглавляла проект создания антигравитационного аппарата, который делал отец Кэйт. Благодаря этому проекту, Кэйт и Питер, сами того не желая, оказались заброшенными неведомой силой на несколько веков назад. Обычно весьма вежливая, доктор Пирретти едва проговорила слова приветствия и тут же села перед экраном компьютера, забрав мышку из рук Миган.

— Что творится в этом мире? — воскликнул доктор Дайер. — На радио даже прервали новостями «Дневную игру». И ничего толком не говорят...

— В репортаже не сообщалось о каких-либо повреждениях, — перебила его доктор Пирретти. — Это верно? Дома не разрушились, газ не взорвался?

— Нет. Ничего такого, — ответила миссис Дайер. — Сказали, что произошло несколько инцидентов на дорогах. Но ничего серьезного. Думаю, эти аварии произошли просто потому, что люди растеряны и не знают, что и думать...

Доктор Дайер смотрел на экран компьютера и, не веря своим глазам, качал головой.

Самое ясное изображение было послано с вертолета, кружившего над Лондоном близ Тауэр-Бридж. Вид сверху показывал Лондон во всем его расползающемся великолепии, квадратную милю за квадратной милей урбанистического разрастания, лабиринт улиц с немногими артериями главных дорог, прорезающих город. Вот и знакомая извивающаяся Темза, прокладывающая через столицу путь к морю. Вот здание Парламента, Доклэнд на западе. Легко различить и Ватерлоо-Бридж, и комплекс Саут-Банк, и Геркин. Однако, на первый взгляд, изображение одной части города было не в фокусе. Будто кто-то смыл мокрой тряпкой краски с картины, и она смазалась и стала на тон светлее. Сегмент, приблизительно размером с милю, включал мост Миллениум-Бридж через Темзу. Ни собора Св. Павла, ни Тэйт-Модерн не было видно под гигантским, грязным облаком. Когда оператор увеличивал изображение этой части города, то детали размывались, частично потому, что линзы сильно дрожали. То, что сначала выглядело как вздымающиеся облака, было вовсе не облаками. Скорее, это было скопление постоянно перемещающихся, невнятных очертаний, которые свивались, рассеивались и снова соединялись, будто огромные волны. Вместе с испуганными возгласами оператора и «уап, уап, уап» вертолета, было слышно какое-то рычание, похожее на рев океана или первые раскаты страшного грома.

Когда оператор успешно приблизился к этому туманному скоплению, стало ясно, что странную массу облаков рассекает линия. Линия эта была своего рода ущельем или гигантской трещиной в плоти города, казалось, она достигает глубин земной коры. Утешало лишь то, что все еще можно было разглядеть здания, красные двухэтажные автобусы и черные кебы. Однако эти знакомые лондонские средства передвижения тоже бледнели. Будто вы смотрели на предметы, погруженные в глубину светлой воды, их формы были нечеткими и расплывались под влиянием какой-то гигантской, невидимой силы.

— Я бывала в пустыне Сахара, — сказала доктор Пирретти. — И если бы я не знала, где нахожусь сейчас, то сказала бы, что смотрю на мираж... Но ведь это невозможно...

Сначала собравшиеся у экрана компьютера лишь зачарованно следили за изображением, но вскоре почувствовали, что их охватывает ужас. Самыми пугающими были файлы, отправленные на веб-сайт Би-би-си с чьего-то мобильного телефона. Волнообразные, эхообразные, неземные звуки вселяли страх в каждое сердце. Изображения появлялись и исчезали, то четкие, то смутные, как привидения в тумане. Возникали образы не только нашего века, но и всех веков. Там был старый джентльмен в треугольной шляпе с разинутым от ужаса ртом и вцепившаяся ему в грудь маленькая белая собачонка с черным пятном над глазом. Был римский солдат в блестящих латах, который испуганно вглядывался сквозь века, он бежал так, словно за ним гналась сама смерть. Две лошади, тащившие карету, пятились, вставали на дыбы, били копытами. Неподвижно стояла женщина в кринолине цвета лаванды, на ее бледном лице не было никаких чувств, а в юбки зарылся лицом маленький ребенок в бриджах.

— Может, это массовая галлюцинация? — спросила миссис Дайер. — Послушайте, ведь это длилось всего лишь две-три минуты.

Доктор Дайер почесал в затылке.

— Массовая галлюцинация? Каким образом? С другой стороны, если это не мираж, и у нас не галлюцинация, то что же это такое? Как вы считаете, Анита?

Доктор Пирретти, глубоко задумавшись, молча глядела в одну точку.

— Мы видели привидения, — сказала Миган. — А что же еще? Да, да, привидения!

Миссис Дайер выключила компьютер. Милли, ухватившись пухлыми пальчиками за отцовский стол, вдруг расплакалась. Отец подхватил ее и стал нежно подкидывать вверх, пока на лице ребенка не появилась улыбка.

А потом в комнате установилась тишина. Занавески вздувались от теплого ветерка, в окно вплывали звуки лета — птичьи песни, крикетные удары, жужжание насекомых. Миган посмотрела на Сэма и увидела, что он напряженно сцепил руки. Казалось, он изо всех сил удерживает дыхание. Сэм дрожал, между бровями образовалась глубокая морщина. Миган прикоснулась к его руке.

— Ты в порядке? — прошептала она.

Но Сэм не отвечал. Его глаза прожигали отца и доктора Пирретти.

— Вы все это начали! — внезапно взорвался он. — Зачем вы вмешались во все эти дела, если ничего не понимаете? Вы считаете себя знатоками, только вы не знатоки! А теперь... странное землетрясение... и привидения! Весь мир погибнет! И вы даже не знаете, как вернуть Кэйт, ведь не знаете?

Сэм не стал дожидаться ответа и, хлопнув дверью, выбежал из кабинета. Было слышно, как он прогромыхал по скрипучей деревянной лестнице в свою комнату, затем снова хлопнула дверь, взвизгнули пружины кровати, на которую бросился Сэм. Его мама и папа лишь беспомощно посмотрели друг на друга.

— Пойду-ка я к нему, — пробормотала миссис Дайер.

— Нет. Лучше пусть он немного успокоится.

Доктор Пирретти вздохнула.

— Сэм, разумеется, прав. Мы знали, что рискуем, создавая антигравитационный аппарат. И все же двигались вперед...

— Мадам, — сказал маркиз де Монфэрон, — уверен, что человеком нас делает стремление к знанию. Что вообще достигалось без риска?

— Спасибо, сэр, успокоили. Вы говорите о стремлении к знанию, а я вспоминаю о Декларации независимости — о документе, написанном при рождении моей страны, в котором говорится о правах человека...

— Я знаю об этом, мадам. Мне рассказывал об этом документе Бенджамин Франклин в Париже.

— Боже! Сколько у вас сюрпризов, месье маркиз! Вы действительно знали Бена Франклина?

— Знал. В конце концов, французы опустошили свои сундуки, помогая американским патриотам добиться независимости, хотя я допускаю, что в этом было задействовано и наше соперничество с британцами. — Маркиз чуть поклонился в сторону миссис Дайер. — Не стоит говорить, что лично я всегда находил британцев очаровательной нацией.

Доктор Пирретти улыбнулась.

— Тогда вы знаете, что Декларация гласит: все люди обладают неотъемлемым правом на жизнь, свободу и стремление к счастью.

— Это самая запоминающаяся фраза — и самая мудрая...

— Согласна. Но, стремясь к познанию, распространению научных знаний и, особенно, открывая путешествия во времени, разве мы не попираем основы прав человека?

— Ох, прошу вас! — рявкнул доктор Дайер. — Сейчас не время вести философские дискуссии!

— Напротив, мой друг, — возразил маркиз. — Кризис такого уровня требует, чтобы мы прислушались и к нашему рассудку, и к нашему сердцу... Наука не свободна от законов этики.

— Что ж, мое сердце и мой рассудок, — воскликнул доктор Дайер, — говорят все о том же — мы должны найти Кэйт.

— Все в порядке. — Доктор Пирретти обратилась к миссис Дайер. — Долг ученого — быть скептиком. Но да, меня предупреждали, что быстрое увеличение количества параллельных миров, которое вызвано путешествиями во времени, является началом повреждения временного покрова. Мне ясно, что мы стали свидетелями сбоя в течении времени.

— Сбой в течении времени! — повторила Миган.

— Да. И я подозреваю, что это уже не первый случай и... не последний...

Глава 10. ЛЮБОПЫТНЫЙ СТРАННЫЙ ДУЭТ

В этой главе Питер клянется делать для своих друзей все, что в его силах, и вся компания знакомится с поющей собакой

Уехать с ярмарки Бартоломью оказалось делом очень трудным, поскольку дороги даже в этот час все еще были забиты каретами и носилками. Хорошо, что горящие факелы, которые несли люди, продолжавшие веселиться, позволяли видеть дорогу. Когда друзья подъехали к собору Святого Павла, света яркой луны, светивший в три четверти диска уже не хватало, чтобы освещать темные, узкие средневековые улицы. Здесь сэр Ричард взял вожжи, а его кучер пошел перед лошадьми. Грохот кареты объявлял об их появлении так отчетливо, словно это был звук горна для армии головорезов, которые, по мнению испуганного кучера, скрывались в тени и были готовы проткнуть его кинжалом. Кучер держал фонарь и тревожно всматривался в темноту, вздрагивая от скрипа каждой вывески, раскачивающейся на сильном ветру, и от каждой крысы, быстро пробегавшей по булыжной мостовой в вонючую сточную канаву. Время от времени, заслышав какой-нибудь шум, кучер останавливался и хватался за уздечку, вспотевшие лошади тоже останавливались и настороженно поводили ушами, вслушиваясь в тишину ночного города. В такие минуты казалось, что и животные, и человек задерживают дыхание, чтобы услышать шорохи, плывущие из узких проходов между домами, или звук шагов. Внезапно до них донесся хриплый смех, который эхом отдался в мешанине улиц и, будто звук пистолетного выстрела, пролетел через церковный двор Святого Павла.

Питер сидел между Ханной и спящей Кэйт, обе они держали его за руки. Рука Ханны была теплой и упругой, но пальцы Кэйт почти не чувствовались. Они были холодными и бесплотными, будто бы законы гравитации больше не действовали на нее.

Что случится, если Кэйт не перестанет растворяться? А если получится отправить ее домой, станет ли ей лучше? А что, если она навсегда останется в таком состоянии?

— Вам, наверное, холодно, мастер Питер! — воскликнула Ханна, почувствовав, что он вздрогнул. — Вот, давайте, я укутаю вас моей шалью.

Питер поблагодарил Ханну и ощутил прикосновение грубого шерстяного ворса. Все молчали. Питер подумал, что если случившееся с Кэйт случилось бы с ним, он не выдержал бы этого. Кэйт — храбрая, значительно храбрее его. Интересно, как бы он повел себя, если бы ему Дегтярник угрожал отрезать пальцы?

Невидимый в чернильной темноте Гидеон стонал во сне. Гидеон так много делал для маленьких путешественников во времени и при этом никогда не просил ничего взамен. Лошади цокали по мостовым пустых улиц, а Питер вдруг почувствовал, как на его плечи медленно ложится тяжесть ответственности. Он ощущал эфемерное прикосновение Кэйт к своей руке и слышал, как тяжело дышит Гидеон. В темноте кареты Питер дал своим друзьям молчаливое обещание: «Я не покину вас в беде...»

Была уже почти полночь, когда они наконец выбрались из лабиринта улиц около собора Святого Павла и остановились у освещенной луной реки. Теперь нужно было продолжать поиски пешком.

— Темза, Темза! — выкрикнул преподобный Ледбьюри. — Никогда еще я с такой радостью не вдыхал ее вонь. От души надеюсь, что предсказательница не отправила нас по ложному следу! Давайте, мистер Сеймур, поднимайтесь! Сейчас не время бездельничать!

Гидеон тяжело вздохнул, и Питер начал высвобождаться из рук Ханны и спящей Кэйт. Когда Питер отодвинулся от Кэйт, она повернулась на бок и закутала ноги своими длинными юбками. Луч лунного света прорезал темноту кареты и осветил грязные, распухшие, кровоточащие ноги Кэйт. Почему она ничего не сказала?

— Ханна, посмотрите.

— Что такое, мастер Питер?

Питер указал на ступни Кэйт. Ханна охнула.

— Что случилось с ее туфлями?

— Это Дегтярник. Он их украл.

— Какой злодей! — с чувством сказала Ханна. — Забрать туфли у слабой маленькой девочки. — Она еще раз посмотрела на ноги Кэйт. — Нужно будет отмыть и забинтовать их — но это, только когда мы вернемся в Линкольн-Инн-Филдс.

Ханна подвинула Кэйт в угол кареты, накрыла своей шалью и нежно положила руку ей на голову.

— Она крепко спит. Думаю, лучше не будить бедняжку. Я побуду с ней.

Гидеон наконец проснулся, он сквозь сжатые зубы втягивал в себя воздух, пытаясь выбраться из кареты. Вздрагивая при каждом движении от боли, он посмотрел на спящую Кэйт.

— Пусть спит, сколько хочет, — прошептал он Ханне. — Ей так досталось этим вечером.

— И не только ей! — мягко сказала Ханна, глянув на глаз Гидеона. Кровоподтек вокруг глаза так раздулся, что веко совершенно закрылось.

Питер тоже посмотрел на бледное лицо Кэйт. «Я знаю, она предпочла бы быть со мной, — мелькнуло у него в сознании, — но я ведь оставляю ее не одну — с ней Ханна... К тому же я должен следить за Гидеоном. И потом, Кэйт спит, она ведь не знает, здесь я или где-то еще».

Хорошо было выбраться из душной кареты. Реки притягивают взгляд и смягчают душу. Питер стоял, забыв о времени, и смотрел на лунный свет, отражающийся в воде. Быстрое течение и вихрящиеся водовороты морщили гладь воды на середине реки, а легкие волны ластились к пристани, где пришвартовались баржи. Сильный ветер толкал баржи друг к другу, и гулкие удары бортов летели к другому берегу, как барабанная дробь. Питер увидел кучку небольших суденышек для переправы людей через реку, их фонари, отражающиеся в черной воде, отмечали опасный путь суденышек мимо течений из Бэнксайд. Кораблики то поднимались, то опускались, качаясь на волнах, они казались карликами рядом со вставшими на якорь двумя парусниками, чьи мачты скрипели и стонали на ветру.

Преподобный Ледбьюри громко откашлялся и потянулся.

— Теперь осталось только найти этого вашего увертливого брата, мистер Сеймур.

— Я уже говорил вам — он мне не брат!

— В семье не без урода, мистер Сеймур. Не следует допускать, чтобы существование плохого родственника доставляло вам такое беспокойство, каким бы отвратительным этот родственник ни был. Кроме того, в чем смысл родственников, как не в том, чтобы досаждать нам?

— И то же самое можно сказать о преподобных! — саркастически заметил сэр Ричард.

Гидеон раздраженно нахмурился, и Питер решил вмешаться:

— Даже если Дегтярник ваш брат, а я не говорю, что так оно и есть, но даже если это правда, то ничего ведь не изменилось. Вы — все тот же человек. Вы — все такой же Гидеон Сеймур.

Гидеон встретил взгляд Питера, но промолчал.

— Я хочу сказать, — продолжал Питер, — что никто не заставляет вас ходить по воскресеньям в гости к Дегтярнику.

Громкий смех преподобного Ледбьюри не заглушил тяжелого вздоха Гидеона.

— Я не имел в виду...

— Больше ничего не говори, — прошептал сэр Ричард на ухо Питеру.

Питер отошел посмотреть на корабли, а Гидеон, сэр Ричард и преподобный Ледбьюри принялись сосредоточенно изучать карту предсказательницы, пытаясь понять, где находится жилище Дегтярника. Питер смотрел вниз, на реку, быстро текущую мимо него. Случалось иногда, что им овладевали воспоминания о доме. Чаще всего он старался об этом не думать, зачем думать о бессмысленном... А может, для того чтобы найти Дегтярника, надо просто громко крикнуть? Мальчику, родившемуся в то время, когда информация распространяется со скоростью света, порой было трудно осознать, что в этом веке новости перемещаются только со скоростью бега самой быстрой лошади. Шотландия могла затонуть в море, все ее население могло быть съедено динозаврами, но все равно прошло бы три или четыре дня, прежде чем кто-то в Лондоне услышал бы об этом. Даже если кто-то и заметит Дегтярника на соседней улице, то когда это известие доберется до них, он уже будет далеко-далеко. В размышления Питера закралось непрошенное сомнение. Назойливый, недобрый голос насмехался над ним: ты собираешься завязнуть здесь навсегда, и с этим ни ты, ни Кэйт, ни Гидеон, ни кто-нибудь там, дома, ничего не могут поделать.

Невольное воспоминание о доме — мягкий свет уличных ламп на Ричмонд-Грин, просвечивающий сквозь тонкие, полосатые занавески, — напомнило, как сильно ему не хватает электричества. Питер закрыл глаза и нарисовал себе другой Лондон, его Лондон, миллионом огней вызвавший гигантскую вспышку, которая возникла из океана темноты и обозначила присутствие во Вселенной. Куда бы отец ни брал его с собой, они никогда не ехали от станции Ватерлоо на метро, а всегда ловили черный кеб, чтобы можно было посмотреть на город с моста, этот вид так им нравился. И тогда он слушал, как папа говорит: «Смотри, Питер, смотри вокруг себя! Разве это не самый красивый город на свете?»

Питер открыл глаза. Как здесь темно, по сравнению с его видением! И все же он понимал: этот более молодой, не такой уж и большой город — прародитель того Лондона, который еще только возникнет.

— Держи фонарь крепче, — крикнул сэр Ричард кучеру, пытаясь соотнести изображение на рисунке предсказательницы с рядами аккуратных домов, которые выступали на мощеную пристань. Питер обернулся. — Не могу разобрать. Что вы говорите, преподобный? Предсказательница нас обманула?

— Я представлял себе какую-нибудь ужасную лачугу, в подтеках и плесени, — сказал преподобный Ледбьюри. — А это респектабельные жилища... Боюсь, Дегтярник приплачивает этой негодной женщине.

— Что же делать? — сердито воскликнул сэр Ричард. — Даже если гадалка и не обманула нас, от ее карты нет никакого толку. Дегтярник может прятаться в любом из этих домов.

— Шшшшшшшшшш!

Гидеон прижал палец к губам и осмотрелся, прислушиваясь к каждому звуку. Преподобный вытащил свой пистолет и осторожно двинулся к непроницаемым черным теням, падающим от домов. Гидеон, Питер и сэр Ричард последовали за ним.

Первым все понял Питер.

— Да чего тут бояться — это же собака! Просто маленькая собачонка!

— Питер! Остановись! — крикнул Гидеон.

Но Питер уже бросился в переулок. Через минуту он вернулся, неся на руках маленькую белую собачку с черным пятном над глазом. Собачка помахивала коротким хвостиком и выжидающе оглядывала всю компанию. Преподобный наклонился над собачкой, ухватил ее за шкирку и поднял на уровень глаз. Собачка зарычала, а ее короткие лапки задергались в воздухе, как у заводной игрушки.

— Я буду благодарен вам, джентльмены, если вы выпустите мою собачку из рук! — раздался надтреснутый голос из тени.

Преподобный выпустил собаку, и она, повизгивая, быстро вернулась обратно в тень.

— Покажитесь, сэр! — прорычал преподобный. — Не желаю, чтобы ко мне обращались из темноты!

Из переулка, шаркая, вышел старый, худой, согбенный джентльмен. В одной руке он держал трость, другой прижимал к груди собачонку.

— Вы не похожи на грабителей, — сказал старик, всматриваясь в компанию.

— Действительно, мы не грабители, — подтвердил сэр Ричард, выступив вперед. — И рады, что вы тоже не принадлежите к людям этой профессии! Позвольте пожелать вам доброго вечера, сэр.

Сэр Ричард представился сам и представил других членов компании, и, когда старый джентльмен убедился, что бояться нечего, его лицо расслабилось.

— Ваш покорный слуга, мои добрые сэры, — сказал он, наклонив голову в легком поклоне. — Грабителей я не боюсь, уверяю вас. Смотрите, у меня ужасающее количество оружия, я смогу себя защитить!

Он поставил собаку на землю и распахнул обтрепанный парчовый жилет, показав два пистолета, кусок веревки и кинжал — все это он, предмет за предметом, вытаскивал из карманов, а затем снова укладывал обратно.

— Право слово, — удивился сэр Ричард. — Мне жаль негодяя, который попытается отнять у вас кошелек. Прогуливаться на свежем воздухе в столь поздний час — это ваша привычка?

— Да, мой добрый сэр, именно так. Тоби предпочитает гулять ночью, а не днем, а поскольку он просто изумительный, мне нравится потакать ему.

Старик поднял собаку с земли.

— У меня есть дети, и множество внуков, и жена, но Тоби, как компаньон, лучше любого из них.

— Если бы только мы все были осчастливлены таким животным, — сказал преподобный Ледбьюри, — мы избавились бы от неудобства поисков человеческой компании.

— Вы шутите надо мною, я понимаю, — сказал старик, явно обладающий чувством юмора. — Знаете ли, Тоби — превосходный певец.

— Ваша собака поет?! — воскликнул Питер.

— Поверьте, Тоби поет, как поют ангелы в раю! Уверяю вас, ему ничего не нужно, лишь легкое поощрение. Давай-ка, Тоби, давай споем этим джентльменам:

Голос старого джентльмена был тусклым, как пыль, но он правильно выводил мелодию. Когда старый джентльмен стал повторять припев, собака, уютно устроившаяся на руках хозяина, начала услужливо ему подпевать. Питер рассмеялся — голос пса был вовсе не собачьим, а таким же мелодичным, как голос человека.

— Осторожно! — вдруг крикнул Питер.

Гидеон отшатнулся и как раз вовремя. Неизвестно откуда вывалилось жестяное ведро, наполненное жидкими отходами, оно с грохотом упало у их ног, и содержимое расплескалось по булыжной мостовой. Эхо от удара пронеслось над рекой и послужило причиной того, что собака дико залаяла. Все посмотрели вверх, на несколько окон, в которых появились огоньки свечей. Из одного окна высунулась темная фигура.

— Проклятье, — заревела фигура. — Человеку уже нет покоя в собственном доме! Почему я должен выслушивать этот кошачий концерт? Пошли прочь, не то спущусь и выбью мозги из ваших голов!

Окно захлопнулось, а Питер, Гидеон, преподобный и сэр Ричард обменялись неуверенными взглядами. У всех на лицах расплылись улыбки.

— Чему вы так радуетесь, мои добрые сэры? — спросил старый джентльмен.

— Позвольте вам поведать, — ответил сэр Ричард, — что ваша собака обладает еще и талантом вынюхивать крыс. Тоби оказал нам очень ценную услугу — он нашел того, кого мы ищем.

Глава 11.ВРЕМЕНА, КОТОРЫЕ ЯВЛЯЮТСЯ ИСПЫТАНИЕМ ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДУШ

В этой главе лорд Льюксон неожиданно встречает Джорджа Вашингтона и восхищается силой печатного слова

Лорд Льюксон разглядывал фигуру высокого спокойного человека, стоявшего в пятидесяти ярдах ниже по течению реки. Генерал Вашингтон плотно закутался в плащ, защищаясь от свирепой зимней стужи. Вся его воля и энергия сосредоточились на переправе остатков армии через реку, забитую льдинами. Лорд Льюксон, непривычный к физическому дискомфорту — иному, чем тот, который бывает вследствие чрезмерного употребления вина, — мужественно стоял на своем ледяном посту. Его разум и тело были охвачены сильнейшей тревогой, нервы дрожали от возбуждения; сегодня ночью он навеки оставит знак своего присутствия в этом мире.

Неужели на самом деле правда, думал он, что здесь, в этом месте, будущее Америки балансирует на острие ножа? Неожиданно лорд Льюксон вспомнил вопрос, который задавал Алисе, и ее уклончивый ответ — как могла судьба такой могучей нации зависеть лишь от безрассудной попытки пересечь реку? Какие уникальные замыслы и обстоятельства привели историю к этой критической точке на берегу Делавера в рождественскую ночь 1776 года? Глядя на сцену, которая разыгрывалась перед ним, лорд Льюксон поражался той зияющей пропасти, которая лежала между лаконичным описанием Алисы и хаотичной реальностью. Он даже почувствовал сострадание к оборванным американским патриотам, копошившимся на берегу реки, сражавшимся с испуганными лошадьми, тяжелой артиллерией и буйством природы. Но есть ли уверенность, что военная неудача гарантирует Британии сохранение контроля над Америкой? И если допустить, что гипотеза Алисы верна, то неужели главнокомандующий этой армии имел какое-то представление о важности этой ночи? Чувствовал ли Вашингтон груз ответственности перед поколениями на своих плечах? Все-таки что-то в поведении генерала убеждало лорда Льюксона, что чувствовал. Кроме того, пересекать Делавер в такую ночь, как эта, — безумие. На такое мог пойти только отчаявшийся человек, решивший биться до последней капли крови — лишь бы одержать хотя бы одну победу над британскими солдатами и их наемниками.

Лорд Льюксон стряхнул лед, который покрыл тонкой коркой его тяжелое пальто, и начал размышлять, как лучше осуществить прорыв в ткани времени. Ни в чем нельзя быть уверенным, но эта игра определенно стоила свеч. Лорд Льюксон представил свой приз — великолепный вид Нью-Йорка, поднимающегося из залива в голубое небо, он вспомнил, рассказанную Алисой историю о том, как жители этого города переплавили на пули статую Георга III. Пусть генерал Вашингтон побережется, подумал лорд Льюксон, поскольку у него теперь есть новый враг, присутствие которого здесь, на поле боя, генерал просто не мог себе представить, и чьим опаснейшим оружием, несомненно, была сама история.

Итак, лорд Льюксон, устроившись там, откуда хорошо было видно переправу — на самом большом дереве на берегу реки, — наблюдал за генералом Вашингтоном и его отрядами, которые не испугавшись плавучих льдин, снега и кусачего северо-западного ветра, стремились пересечь реку Делавер на отрезке от Пенсильвании до Нью-Джерси. Лорд Льюксон следил за флотилией гражданских кораблей, призванных на службу, и насчитал их больше двадцати: некоторые совсем небольшие, некоторые — очень длинные. Самый большой корабль был около шестидесяти футов длиной. Трещал ломающийся лед — стонал, громоздился гигантскими плитами и несся вниз по течению.

Открытые корабли сразу же окатывало ледяной водой, так что их пассажиры пересекали реку стоя. Переправа началась вечером. Сейчас перевалило за час ночи, но переправа все еще не завершилась. С помощью бинокля ночного видения лорд Льюксон следил за набитым дюжиной солдат кораблем, который врезался в льдину, достаточно большую для того, чтобы раскинуть на ней палатку. Корабль почти перевернулся, но благодаря усилиям двух человек, которые нырнули на дно реки с длинными баграми, он дюйм за дюймом продвигался к берегу. Жаль, подумал лорд Льюксон с улыбкой, что американцы так бедно экипированы. Насколько им было бы лучше, если бы у них была подзорная труба двадцать первого века, которая позволяет видеть в темноте, — разумеется, он и не подумал бы отдать им свою.

Полные решимости патриоты понемногу продвигались вперед. Упорство огромных толп солдат было вознаграждено, когда они выгрузились на противоположный берег. Вдали, на стороне Пенсильвании, количество костров, мерцающих, как звезды, начало уменьшаться, а количество костров, пылавших на берегу Нью-Джерси, возрастало. Для охраны места высадки были поставлены караульные, и сотни людей, дожидаясь, когда будут перевезены лошади и артиллерия, стояли у костров. Все они поворачивались, как мясо на вертеле, поскольку пока один бок согревался, другой снова замерзал.

Лорд Льюксон никогда не испытывал такого холода, хотя в памяти хранилось воспоминание о том, как он вцепился в руку матери во время зимней ярмарки, когда Темза, что было необычно, полностью замерзла. Пока они стояли, восхищаясь видом целого быка, который поджаривался на большом костре, разложенном на толстом льду, вор украл у матери кошелек. Лорд Льюксон помнил, как весело было, когда все их слуги бросились в погоню: они скользили по льду, падали, ударялись о киоски. К его огорчению, Темза с тех пор больше не замерзала, но если пришлось бы терпеть такой холод, как этот, ради веселья на зимней ярмарке, лорд Льюксон предпочел бы обойтись без подобного развлечения.

В любом случае, трудно было сравнивать Темзу с рекой Делавер. Если первая текла через один из великих городов Европы, то последняя неслась по открытой всем ветрам, неприютной пустыне. Из-за сильного ледяного ветра становилось еще холоднее, холод проникал сквозь тяжелое пальто лорда Льюксона, руки совсем онемели, ноги болезненно пульсировали — теплая одежда, которую дали ему Уильям и сержант Томас, не помогала.

Сержант занимал позицию на том же дереве несколькими футами ниже лорда Льюксона. Его ноги обвились вокруг крепкой ветки, а спина опиралась о ствол. Всю ночь они слушали, как офицер выкрикивал приказы солдатам, его зычный голос доносился даже сквозь вой шторма.

— У меня болит горло только от того, что я слышу крик этого парня, — заметил лорд Льюксон.

— Эх, сэр, солдаты рады-радешеньки, что могут считать его себе ровней. Разве они выполнили бы такую задачу без этого офицера? Вполне допускаю, что я бы не сделал того, что этой ночью делает он.

— Значит, он заслуживает нашего первого выстрела. Что скажешь?

— Проще простого — он ведь размером с дом! — Сержант Томас, говоря это, искренне пожалел офицера. Неизвестный офицер с громоподобным голосом заслужил этой ночью его уважение. В пылу боя не бывает времени для размышления или жалости: или ты убьешь, или тебя убьют. Но сейчас сержант Томас почувствовал, что нехорошо прятаться на дереве, да еще рядом с аристократом, у которого руки мягкие, как у девушки, и, сговорившись с ним, убивать солдат и офицеров...

— Но ты не ответил на мой вопрос. Пусть он умрет первым, а?

— Если вы желаете, сэр.

— Дело не в том, чего я желаю. Я доставил тебя сюда, сержант Томас, чтобы ты мне советовал. Держу пари, в свое время ты видел больше военных действий, чем сам Вашингтон.

— Я начал служить в армии мальчиком, сэр, вот уже как тридцать лет.

— Такое и представить невозможно! Разве ты не мечтал о покое в каком-нибудь коттедже около ручья? Или, быть может, о том, чтобы завести жену?

— Армия — моя жена, сэр.

— Ха! Ладно! Итак, сержант Томас, в каком месте мы должны нанести удар? Сколько человек, по твоему разумению, нужно сюда доставить, чтобы помешать планам мистера Вашингтона?

— Я предпочел бы посмотреть, как разворачиваются события, прежде чем высказывать свое мнение.

— Очень хорошо, сержант. Хотя я почти не чувствую своих конечностей, но если эти люди могут так храбро не обращать внимания на воющий северо-западный ветер, я полагаю, что и мы можем его выдержать. Однако, должен сказать, что есть и более веселые способы провести рождественскую ночь.

Сержант Томас приложил бинокль к глазам и стал наблюдать, с каким превеликим трудом американские патриоты пробирались на берег через глыбы льда, которые, будто острые зубы, громоздились у берега. Ему было жаль этих людей, за всю свою долгую службу он редко видел более тяжелые испытания.

— Если бы я не видел всего этого своими глазами, — сказал лорд Льюксон, — я бы сказал, что такой переход через реку — крайне безрассудное действие.

— Но разве не в этом красота плана генерала Вашингтона, сэр? Наемники в Трентоне проведут рождественскую ночь в тепле своих кроватей, считая, что у американцев, стоящих по другую сторону широкой реки, в такую погоду нет никаких шансов. Но Вашингтон сделал бурю союзником.

Прижав к глазам бинокли ночного видения, лорд Льюксон и сержант Томас, как две немигающие совы, продолжали обозревать переправу со своего высокого, продуваемого ветром насеста.

— Какие они оборванные! — заметил лорд Льюксон.

— Они утомлены сражением, их, без сомнения, плохо снабжают, — ответил сержант Томас. — Но вы говорите, что наши солдаты и наемники выгнали их из Нью-Йорка и преследовали по всему Нью-Джерси, так что не удивительно, что форма этих патриотов в таком состоянии.

— Если униформа хоть как-то влияет на боеспособность армии, то американские патриоты мало сделали для того, чтобы внушить солдатам уверенность в своих силах.

— Отсутствие красивых мундиров не испугает воюющего человека, сэр, но его испугает отсутствие обуви. Я уже видел тут немало солдат, у которых ступни обернуты рогожей. Вы заметили кровавые следы на снегу? Эта ночь еще принесет порядочный урожай отмороженных пальцев. Меня лично не пугает огонь пушек и мушкетов, но я испытываю ужас при мысли о гангрене. Гангрена — это исчадие ада.

— Почему? Тебе и это досталось?

— Нет, слава богу, но много раз я засовывал кляп в рот своим товарищам, чтобы они могли его закусить, пока хирург отрезал им ноги...

Лорд Льюксон судорожно сглотнул.

— Право слово, сержант, что за ужасные вещи ты рассказываешь.

— Война не для слабонервных.

— Потише, сержант Томас, не дерзи. Мой отец был боевым человеком, и все мои дяди — тоже. Кто платит, тот и заказывает музыку, а ты и твоя маленькая банда стоят не дешево. Нравится тебе или нет, но человек действия долго не выживет без человека идеи.

— Мои извинения, сэр, я не имел в виду...

— Да, да, я нанимал тебя не для того, чтобы выслушивать всякие проповеди.

Разговор надолго оборвался, а ветер все выл, и вокруг раздавался треск ломающихся веток. Первым заговорил лорд Льюксон.

— Знаешь, сержант Томас, я люблю поспорить. Но если бы результаты этой ночи не были мне известны, я не стал бы держать пари по поводу победы этой армии сброда. Леди Фортуна — это всегда неожиданность. Думать, что они разгромят наших солдат за несколько часов? Что за скудость мышления!

— Никто не может предсказать хода войны, сэр. Мне кажется, что храбрость необходима, как и мастерство, и душа, но этого недостаточно. Я видел удивительные победы и непредсказуемые поражения. Ничего нельзя определить, пока не прозвучит последний выстрел.

— Ха! И даже еще позже... Скажи мне, сержант, если Трентон в восьми или девяти милях отсюда, как скоро они доберутся туда в таком состоянии?

— Хватило бы двух часов, но им нужно тащить по зимним дорогам тяжелую артиллерию. Думаю, если все пойдет хорошо, у них на это уйдет часа три.

— В таком случае Вашингтон, если ему повезет, доберется до Трентона к рассвету.

Сержант Томас вдруг предостерегающе поднял руку. Лорд Льюксон заметил, что к ним направляется один из часовых. Сержант Томас выждал, пока солдат оказался точно под ними, прыгнул на него и повалил на землю. Была слышна какая-то перебранка, во время которой сержант Томас разоружил солдата и прижал острие ножа к его горлу. Потом он сорвал с часового куртку, треуголку и грязный шарф, которым тот обвязывал голову, связал его этим шарфом и заткнул кляп в рот.

И тут сержант Томас обратился к лорду Льюксону:

— С вашего позволения, сэр, я бы какое-то время провел среди пехотинцев — так я лучше пойму, где начинать атаку.

— Но что делать с часовым? Твоя жизнь — это, конечно, твоя жизнь, но я бы хотел, чтобы ты не рисковал ею, пока служишь у меня.

— Я уговорил этого славного парня назвать пароль.

— Ну, тогда конечно, сержант Томас.

— Он не доставит вам никаких неприятностей, я крепко связал его.

— Удивлен, что ты его пощадил.

— Пароль выкупил его жизнь.

— И ты человек слова?

— Кем бы я был, если бы не держал своего слова?

— Ты был бы таким же, как все, кто населяет этот мир, сержант Томас. И что же представляет собою пароль генерала Вашингтона?

— Победа или смерть!

Лорд Льюксон поглубже натянул меховые кожаные перчатки, которые купил в Саксе на Пятой авеню — ему так нравилось покупать вещи в двадцать первом веке — и, защищаясь от ветра, плотнее укутался в тяжелое пальто. Но даже при этом он все равно боялся замерзнуть до смерти, если позволит себе уплыть в сон, который так и манил его, будто серена, зазывающая корабль, чтобы разбить о скалу. Льюксону страстно хотелось, чтобы его дежурство наконец закончилось. Его одолевали образы прошлого — бал, который его мать устроила в Темпест-Хаузе, осанистые родственники-офицеры, выступающие гордо, как павлины, в блестящих черных ботинках, гордящиеся своей безупречной униформой, заставляющие краснеть и хихикать юных леди. Как он боялся этих красивых, надменных воинов. Он прятался за колоннами бальной комнаты и подглядывал, восхищаясь этими эффектными созданиями, которые казались завоевателями мира. Их лихая униформа все еще пробуждала в Льюксоне чувства зависти и преклонения. Все они уже умерли, но все же продолжали неодобрительно смотреть на него со своих портретов, висящих в Длинной галерее.

Полчаса спустя лорд Льюксон услышал, как сержант Томас взбирается на дерево. Сержант протянул трепещущий на ветру лист бумаги.

— Что это ты принес?

— Прочтите, сэр. Это памфлет, написанный Томасом Пэйном, кажется, англичанином, но недругом короны. Это должен услышать или прочитать каждый солдат американской армии. Вот что дает им надежду и показывает цель.

Лорд Льюксон вынул маленький фонарик и прочел вслух:

«Эти времена — испытание для души. Ненадежный друг и патриот из солнечных штатов будут на этом переломе уклоняться от службы своей стране, но тот, кто это выдержит, заслужит любовь и благодарность. Тиранию, как и зло, победить нелегко, и все же — чем суровее столкновение, тем славнее победа...»

— Ха! Тирания! Это БРИТАНСКАЯ колония! Их родственники до сих пор живут не в Америке, а в Суррее, в Норфолке и в Йоркшире! Всего-то и дела, что уплата налогов Короне... В любом случае, американцы достаточно скоро введут свои собственные налоги и, без сомнения, начнут доказывать, как неудобно их платить. Но, соглашусь, этот мистер Пэйн знает толк в деле. «Эти времена — испытание для души...» Звучит, как дробь барабана...

— Эти слова на устах у всех солдат. У них высокая мораль — у них есть цель. Они сражаются за свою свободу.

— Повторяю, сержант Томас, каждый человек действия нуждается в человеке идеи.

— Некоторых солдат нужно вдохновить перед битвой.

— Но не тебя?

— Нет, сэр, я — военная лошадка. Стоит мне подмигнуть, и я буду сражаться, пока смерть не заберет меня, или пока мне не велят остановиться. Этому научила меня армия.

— Тогда Мастер Военная Лошадка, скажи мне, какие сведения ты добыл в разведке?

— Я видел генерала Вашингтона, сидящего на старом пчелином улье.

— На пчелином улье! Что, у армии патриотов нет кресла?

— Не могу знать, сэр. Генерал был в глубокой задумчивости, а люди вокруг него пытались справиться с пушками и лошадьми. По-моему, генерал задумался, выполнит ли он свою задачу, и, возможно, размышлял, что уже безрассудно поворачивать назад. Я смотрел на него с восхищением — он в трудном положении, и все же в нем чувствуются решительность и спокойствие...

— Да, да, похоже, генерал Вашингтон произвел на тебя сильное впечатление.

— Кажется, большинство солдат нанялись на службу до Нового года, через неделю они освободятся и вернутся домой. Но они знают, что генерал Вашингтон будет просить их остаться до конца.

— Пусть это тревожит его, мне до этого дела нет. Что еще?

— Офицер, который командовал переправой — с голосом таким могучим, что перекрывает рычание ветра, — это полковник Генри Нокс. Мне жаль его лошадь, он такой громадный. Но у этого человека инстинкт солдата — такое встречается очень редко. Я также понял кое-что еще, и об этом надо как следует подумать.

— И что же это? — резко спросил лорд Льюксон.

— Не только Вашингтон пытается пересечь этой ночью Делавер. Есть и две другие силы: одно войско стоит у Трентона, а другое — дальше, вниз по течению. Если этой ночью Вашингтон потерпит неудачу, то вполне возможно, его заменят другие.

— Будь ты проклят, сержант Томас! Почему ты сразу этого не сказал! Это отвратительные новости!

— Возможно, они потерпят неудачу, сэр. В этом шторме...

— А возможно, их ждет успех, — рявкнул лорд Льюксон. И вздохнул... — Неважно. По возвращении я посоветуюсь с Алисой, если только твоя несчастная псина не запугала ее до смерти.

Они видели, как выгрузили последнюю пушку, и как люди построились в колонну. Солдаты были готовы к долгому маршу не только до Трентона, но, если план лорда Льюксона провалится, то и до прекрасной победы. Впервые за эту ночь лорд Льюксон почувствовал укол сомнения. Как он один сможет остановить Вашингтона и патриотов, страстно желающих вырваться из британских тисков?

— Итак, сержант Томас, какой должна быть наша стратегия? Теперь уже у тебя сложилось мнение?

— Да, сэр. Сперва я подумал, что нам понадобилось бы пятьдесят или шестьдесят человек. Но теперь я сообразил: если начать все вечерком пораньше, когда яростно бушует шторм и моральный дух солдат падает ниже некуда, то будет достаточно четверых. Смерть всего двух человек решит судьбу Америки.

— Четверых! Я представлял себе, что ты запросишь две сотни! Что касается двух человек, то, как я понимаю, ты имеешь в виду генерала Вашингтона и полковника Нокса...

— Точно так, сэр.

— Значит, так тому и быть! Своими словами ты подписал им смертный приговор, сержант Томас. Переправа через Делавер не войдет в золотые анналы истории, а будет, скорее, рассматриваться как провал, как плохо подготовленное наступление, при этом редко будут вспоминать о генерале по имени Джордж Вашингтон, который встретил на переправе свою смерть. Главным образом, эту ночь будут помнить как конец недолгого бунта юных бунтарей против Матери Англии!

Сержант Томас ничего не ответил. Его сердце разрывалось от противоречивых чувств, слова лорда Льюксона просто звенели у него в ушах. Он вдруг обнаружил, что дрожит... но не от холода.

Глава 12. БРАТЬЯ ПО КРОВИ

В этой главе Дегтярник ставит Гидеона лицом к лицу с правдой, которую тот отказывается признавать, а Гидеон хочет вспомнить прошлое

— Ну и ну! — воскликнул старый джентльмен, когда услышал имя Дегтярника. — Вы говорите о бессовестном негодяе со шрамом на щеке, у которого под каблуком все злодеи Лондона?

Когда сэр Ричард подтвердил, что они гонятся именно за этим типом, старый джентльмен весьма оживился.

— Ну, это же тот самый плут, который выманил у моего брата двух кобыл и выиграл у него уйму денег за карточным столом, так что брат был вынужден продать свое дело по торговле столовыми приборами!

Старого джентльмена пришлось долго отговаривать, чтобы он не просился в помощники, сэр Ричард в конце концов сдался и велел ему остаться с Питером. Они, сказал сэр Ричард, должны охранять вход в переулок, ведущий к дому Дегтярника.

У Тоби, зажатого под мышкой хозяина, уши прижались к голове, животное не издавало ни звука. Питер глубоко вздохнул, огорченный тем, что пришлось остаться. А старый джентльмен обернулся и приложил губы к его уху. Питер уловил теплое дыхание с запахом бренди.

— Они поступили так с самыми лучшими намерениями, — шептал старый джентльмен, — но старый и малый тоже могут повоевать. Как считаете, мастер Скокк?

Питер кивнул.

— Да. Взрослые думают, что заботятся о нас, хотя очень часто сами нуждаются в нашей заботе...

Питер заметил, что старый джентльмен смотрит на него с большим интересом, мальчику даже стало не по себе. По городу, будто взрыв за взрывом, прогрохотал звук отдаленного грома. Воздух был тяжелым и таким гнетущим, что, казалось, вот-вот начнется дождь, хотя небо было совсем чистым.

— Кто ты, дитя? У тебя такая странная речь...

И снова Питер не смог удержаться от вздоха. Как ему хотелось бы, чтобы сэр Ричард не оставлял его с этим старым джентльменом.

— Да, я не здешний. Но я не могу вернуться домой, пока мы не получим то, что у нас стащил Дегтярник. Мы должны обязательно добыть эту вещь — и, похоже, сделать это нелегко.

— Какая досада...

— Дегтярник и в самом деле отвратительный тип. И... умный.

— Ну, может быть, удача все-таки придет к вам, мой мальчик! Мы не позволим этой скотине пройти здесь, ведь не позволим, Тоби, а? Мы разорвем его на куски, но не дадим убежать. Что, молодой сэр, возможно, мы сильнее духом, чем думают ваши компаньоны? Я чувствую, что во мне все кипит!

— Что у вас на уме? Гидеон сказал, чтобы я стоял на страже — я не хочу его подвести...

— На страже? Ничего подобного. Это просто уловка, чтобы не подвергать вас опасности. Где же ваш характер, молодой сэр?

— Вопрос не в моем характере! — возразил Питер. — Я, знаете, какой?! И пожалуйста, старайтесь разговаривать тише! Мы можем все испортить, если...

Старый джентльмен не обратил внимания на слова Питера и, энергично прихрамывая и постукивая тростью по булыжникам, зашагал к дому Дегтярника. Однако через минуту остановился, обернулся к Питеру и поднял свой нож. Короткий клинок блеснул в свете луны.

— Если этот негодяй настолько опасен, то ваши компаньоны обрадуются подкреплению — смотрите, я ведь вооружен!

Потом он вытащил из внутреннего кармана длинный шнурок и кинул его Питеру.

— А теперь и вы вооружены!

Питер поймал шнурок.

— Пожалуйста, вернитесь! — попросил мальчик. — Пожалуйста!

Но было поздно, джентльмен уже исчез из виду. С Тоби под мышкой...

«У меня достаточно много друзей, о которых надо беспокоиться, — сердито подумал Питер. — Не хватало еще думать о старом джентльмене и его собаке!»

Но, может, старый джентльмен прав? Вдруг он поможет Гидеону? Питеру стало многое понятно в Гидеоне, когда он увидел бой с Дегтярником. Просто у Сеймура такая натура — он не умеет сдаваться или отказываться от своих слов. «Ну, теперь-то, — думал Питер, — если до этого дойдет, я буду рядом, чтобы спасти Гидеона от него самого». Прижав к груди булыжник, Питер двинулся в переулок, прислушиваясь к звуку шагов старика. Потом мальчик оглянулся и посмотрел на залитую лунным светом карету, в которой мирно, забыв обо всем, спала Кэйт.

Сэр Ричард взял у преподобного рог с порохом и начал заряжать пистолеты старого джентльмена. Тем временем Гидеон, присев около задней двери дома Дегтярника, обследовал замочную скважину. Вытащив из кармана маленький перочинный ножик, он пошевелил им в замке. Меньше чем через минуту замок был открыт. Лезвием ножа Гидеон поднял внутреннюю щеколду, выпрямился и указательным пальцем тихонько толкнул дверь. Она со скрипом приоткрылась.

— Браво, Гидеон! — прошептал сэр Ричард. На преподобного это произвело особенно сильное впечатление.

— Право слово, мистер Сеймур! Вы мастер этого дела! Теперь я понимаю, почему лорд Льюксон так злился и надеялся увидеть вас повешенным.

— Я не горжусь тем, что владею этим искусством, — раздраженно ответил Гидеон. — Я делаю это только потому, что мастер Питер и мистрис Кэйт оказались в ужасных обстоятельствах...

— Ну, ну, Гидеон, — прошептал преподобный Ледбьюри. — В таких обстоятельствах и святой забрался бы в дом вора. Вы такой щепетильный!

— А вы слишком шумный, мой друг, — прошипел сэр Ричард. — Дегтярник в доме, и я не сомневаюсь, что у него очень острый слух... Давайте-ка, примемся за дело.

Придерживая дверь двумя руками, Гидеон одним быстрым движением, чтобы не скрипнули петли, широко открыл ее. Воздух, вырвавшийся из дома, был холодным, с запахом сырости. На первом этаже было темно, но выше, прямо над собой, друзья увидели полоску желтого света, который пробивался в щель рассохшегося пола. Этого света хватило, чтобы разглядеть ничем не покрытую, узкую лестницу.

Сэр Ричард протянул Гидеону пистолет. Тот взял его и взвесил в руке, как бы привыкая к оружию. Это был красивый пистолет с гравировкой на медном стволе. Гидеон потрогал большим пальцем курок и сдул пороховую пыль, оставшуюся на дуле пистолета. Направив пистолет на пол, он медленно взвел курок. Удовлетворившись осмотром, Гидеон сжал пистолет и приготовился. Сэр Ричард улыбнулся:

— Провели осмотр, полковник Сеймур?

— Ага. — Гидеон подмигнул здоровым глазом и добавил: — Однажды я видел, как у человека оторвало руку из-за плохо вставленного в пистолет запала.

Гидеон начал медленно, осторожно двигаться к лестнице. Он жестом показал своим компаньонам, чтобы они оставались на месте.

— Если до этого дойдет, — прошептал преподобный Ледбьюри на ухо сэру Ричарду, — как вы полагаете, кто-то из них может убить собственного брата?

— Если они и братья, то я не сомневаюсь, что Дегтярник в таких обстоятельствах будет гораздо менее щепетильным. Но в пылу сражения, думаю, человек способен на что угодно, даже Гидеон. Зная его, боюсь, что обостренная совестливость будет досаждать ему еще долгое время.

— Если мне удастся, я попытаюсь встать между ними, — сказал преподобный Ледбьюри.

— Хорошо сказано, мой друг, я готов сделать то же самое. Но надеюсь, что кровь не прольется. Синекожий — весьма практичное существо. Если ему будет выгодно вернуть машину, он может поддаться искушению и отдать ее. Я верю в дипломатию.

Гидеон взбирался по узкому маршу лестницы, ступая легко и уверенно, как кот. Потом он поднял пистолет и прицелился в дверь. Преподобный и сэр Ричард видели, что он склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то. В этот момент они тоже услышали, что из-за двери доносится непрерывный скрежещущий звук. Сэр Ричард прикоснулся к рукаву преподобного.

— Господь с вами, мой друг, — прошептал преподобный.

— Господь со всеми нами, — ответил сэр Ричард.

Чувствовалось, что вот-вот разразится гроза.

Гидеон дал знак сэру Ричарду и преподобному. Они на цыпочках взбирались по лестнице, стараясь идти еле слышно, что для преподобного было делом непростым. Пол скрипел под ногами, и звук из комнаты внезапно прекратился. Все, затаив дыхание, слыша гулкие удары крови в голове, напряженно смотрели на дверь. Через несколько минут посвист лезвия ножа по хорошо смазанному маслом точильному камню возобновился, и все трое облегченно вздохнули.

— Готовы, джентльмены? — еле слышно спросил Гидеон.

Друзья кивнули.

Гидеон сглотнул, чуть помедлил и бросился на дверь. Дверь распахнулась, ударив по стене, слева от себя Гидеон увидел круглое окно, а перед собой — мерцающее красное пламя, полыхнувшее жаром. Гидеон быстро оглядел комнату, но увидел только пару ботинок, сохнущих у камина, и длинное черное пальто, обернутое вокруг спинки кресла. Подоспели сэр Ричард и преподобный Ледбьюри. И тут Гидеон услышал справа от себя тупой удар. Внутри вспыхнула и затрепетала, как умирающая птичка, паника. Он обернулся — в нескольких дюймах от лица появился пистолет, и могучая сила взрывной волны свалила его с ног. Гидеон рухнул на пол, и едкий дым от взорвавшегося пороха забил ноздри. Гидеон почти ослеп и не мог понять, что с ним. Когда на него с потолка стали падать крошки штукатурки, разбитой крупной картечью, он с облегчением ощутил, что лежит на спине. Это его пистолет пролетел по комнате? Что-то скользило по деревянному полу. Пальцы Гидеона сжались, надо подняться и взять пистолет. Гидеон поморгал, и попытался хоть что-нибудь увидеть здоровым глазом. Если бы только он мог двинуться, если бы только он мог увидеть... Постепенно завихрения теней перед ним перестали кружиться и затвердели в форме двух фигур, которые маячили сверху. Одна из голов была наклонена под неправильным углом, а у другой, казалось, по щеке протягивается вертикальная линия, похожая на шрам... СИНЕКОЖИЙ! Гидеон рванулся, вскрикнул от боли, но, по крайней мере, испытал облегчение, сообразив, что боль, пронзившая каждый нерв в челюсти, спине и руках, была не от новой раны, а от ран, полученных раньше.

Дегтярник холодно разглядывал Гидеона из-за плеча сэра Ричарда. В этом было что-то неправильное. Сэр Ричард стоял как-то неловко. Его искаженное болью лицо посерело, а увлажненные глаза, казалось, смотрели сквозь Гидеона, не видя его. Тут Гидеон заметил нож, прижатый к шее сэра Ричарда, и увидел, как Дегтярник заломил назад правую руку джентльмена. Гидеон и прежде видывал этот прием. Ему оставалось только молиться, чтобы Синекожий не сломал руку.

— Как считаешь, Гидеон, не слишком ли ты поспешил, чтобы получить еще одну взбучку?

Гидеон не мог понять, что произошло. Он посмотрел на преподобного Ледбьюри, который упал на стол, усыпанный штукатуркой. Из пореза на лбу преподобного сочилась кровь. Образовавшаяся на столе маленькая лужица крови капля за каплей переливалась на пол. Преподобный был в полубессознательном состоянии и громко стонал, будто его мучил ночной кошмар.

Гидеон посмотрел на Дегтярника. Губы Дегтярника двигались, но в ушах Гидеона стоял слишком сильный звон, чтобы можно было уловить все, что тот говорил. Гидеон резко тряхнул головой. Когда он снова посмотрел вверх, то встретил отчаянный, испуганный взгляд сэра Ричарда, молча умолявший о помощи. В точке, где нож Дегтярника надавливал на шею сэра Ричарда, кожа побелела, едва выдерживая нажим лезвия.

Гидеон знал, что Дегтярник постарается избежать убийства — лишние осложнения? — но его ничто не остановит, если этого потребуют обстоятельства. У каждого человека, знакомого с Синекожим, была в запасе какая-нибудь ужасная история. Эти рассказы Дегтярник, как слуга лорда Льюксона, конечно, поощрял — страх был его валютой. Сам Гидеон однажды был свидетелем нападения на Дегтярника, когда тот как-то днем стоял и пил пиво на Ковент-Гарден Пьязза. Убийца совершил фатальную ошибку, напав так, что солнце светило ему в спину — тень выдала его. Гидеон вспомнил, как бесстрастно Дегтярник обернулся, разрезал шею напавшего негодяя от уха до уха и, отряхнув куртку, пошел прочь. Даже не забыл отдать хозяину монетку в уплату за свой эль. Нелепый, брызнувший под ярким солнечным светом фонтан крови, постепенно ослабел, но суетливая толпа была повергнута в глубокое, жуткое молчание. И все же несколько минут спустя слуги передвинули труп, хозяин паба смыл кровь с брусчатки, плеснув на нее несколько ведер холодной воды, и ожившая толпа Ковент-Гардена, которая все это видела, двинулась по своим делам.

У Гидеона упало сердце. Как это могло случиться? Их было трое, с оружием! Как Синекожий умудрился с такой легкостью перевернуть стол?

— Пистолет сэра Ричарда, когда он начал взводить курок, — сказал Дегтярник, — был направлен на твою голову. Будь у меня не такая быстрая реакция, твои мозги сейчас были бы разбрызганы по полу. Чтобы выжить в этом мире, братец, ты должен путешествовать один, либо надо быть более придирчивым в выборе компаньонов.

— Ты, который разъезжал с Джо Карриком, осмеливаешься высказывать мне наставления о моих компаньонах! — прохрипел Гидеон. — Что же касается какой-то связи между нами — я не твой брат, и тебе это хорошо известно!

— Нет? Ну, так я тебя разочарую. Мы — братья.

— Уж позволь мне самому знать, сколько у меня братьев.

— И уж позволь мне думать, что ты ошибаешься! Поверь, младший брат — это последнее, в чем я нуждаюсь. По-моему, отношения между родственниками бывают хорошими, только когда они держатся друг от друга подальше, а ты сегодня нарушил это правило.

— Почему ты настаиваешь на этой лжи, если прекрасно знаешь, что лихорадка унесла мою мать, отчима и всех моих братьев и сестер? Спасся лишь Джошуа.

— Джошуа — твой брат по матери, — перебил Гидеона Дегтярник. — Тогда как у нас с тобой — общая мать и общий отец.

Гидеон громко, огорченно вздохнул.

— Что за игру вы затеяли с лордом Льюксоном?

Дегтярник счел за лучшее промолчать, продолжая при этом удерживать свою жертву и изучать лицо Гидеона, будто в поисках ответа на какой-то не заданный еще вопрос.

— Как знаешь... Давай согласимся, что я НЕ твой брат. Давай согласимся, что наша мать не бросила своего первенца в беде. Давай согласимся, что наша мать не вырвала с корнем себя и остальной свой выводок из родной земли, чтобы избежать стыда от того, что я был ее сыном...

— НАША мать! — закричал Гидеон. — Не смей...

— Она была моей матерью еще до того, как стала твоей, и я знаю о чем говорю! — рявкнул Дегтярник. Он разозлился. В этот момент его хватка ослабла, и сэр Ричард попытался вырваться. Дегтярник рявкнул, чтобы сэр Ричард успокоился, и так зверски вывернул ему руку, что сэр Ричард закричал от боли.

— Вас за это повесят! — крикнул сэр Ричард.

— Полагаю, ты убедишь своего друга, что ему лучше попридержать язык, — холодно сказал Дегтярник. — Он не знает меня так, как ты...

Гидеон не отвечал, он покачнулся, пытаясь занять более устойчивое положение. Прядь светлых волос упала на глаз, Гидеон резко откинул ее назад, и тут его пронзило странное чувство, и причиной ему были сдвинутые брови Дегтярника. Какое-то время Гидеон не видел в этой комнате ничего, кроме глубокой вертикальной морщины между широкими черными бровями Дегтярника. Внезапно Гидеону почудилось, будто годы откатились назад, и он смотрит не на Синекожего, а на другого человека, который так же хмурит брови. Человек этот на минуту отстранился от ножки кресла, которую вырезал, чтобы осмотреть свою работу. Это сон? Или воспоминание? Образ нахмуренного человека не исчезал, а лишь становился ярче и ярче, и Гидеон увидел, как брови человека расправились, когда он перестал смотреть на ножку кресла и встретился взглядом с маленьким Гидеоном. Это был моложавый, темноволосый мужчина, у него были мирные руки ремесленника. При взгляде на сына его глаза загорелись гордостью и радостью. Мужчина положил инструменты и широко раскрыл руки навстречу мальчику. Гидеон не сомневался, что это был отец, который смотрел на него сквозь радугу прошедших лет.

Сэр Ричард снова закричал, и этот крик вывел Гидеона из транса.

— Нет! — воскликнул он. — Нет!

— Я не думал, что ты такой слабенький, Гидеон! Сэр Ричард сделан не из фарфора. Он так легко не разобьется.

Гидеону показалось, что комната поплыла перед глазами. Слуга лорда Льюксона — это его собственный брат? Сдвинутые брови Синекожего так обострили память, что в ней всплыли все эти воспоминания. Отец умер таким молодым! Гидеон закрыл лицо руками. МОГЛО ли это быть правдой? Могло ли это чудовище быть той же крови, что и он? Когда Гидеон отнял руки от лица, Дегтярник отчетливо увидел в глазах своего младшего брата ненависть и злость.

И Синекожий спокойно заговорил:

— У меня начинают уставать руки. Лучше сразу скажите о цели визита, до того, как я найду более удобный способ удерживать твоего друга. Хотя, подозреваю, будет достаточно легко...

Гидеон все никак не мог смириться со столь отвратительной для него правдой, он то сцеплял, то расцеплял руки, внутри резкими ударами попеременно пульсировали злость и ощущение несчастья. Как ему с этим согласиться?! Как? Когда все в его натуре, все, с чем он старался бороться, было того же свойства, что и плоть этого гнусного негодяя. Гидеон не хотел принадлежать к семье, которая породила таких чудовищ... То, что Дегтярник действительно мог быть его братом, тревожило глубокие корни завоеванного с таким трудом самоуважения. Даже сэр Ричард, казалось, забыл о своем неприятном положении, наблюдая за ураганом эмоций, проносившихся на лице его молодого друга.

— Мы пришли, чтобы забрать то, что по праву принадлежит детям, — проговорил сэр Ричард.

— Но вы не владеете кодом...

— А если владеем? — сказал Гидеон.

— Да-а-а-а?

Дегтярник рассмеялся, хотя ему не было смешно.

— Ты не стал бы врать, если бы от этого зависела твоя жизнь! Кроме того, я знаю, что кода у тебя нет. Мистрис Дайер — такой же плохой лжец, как и ты.

Гидеон глянул на него.

— Что же это за человек, который может, ни о чем не задумываясь, истязать детей?

— Это такой человек, который делает то, что ему нужно. Ни больше, ни меньше. А ты, Гидеон, пришел в мой дом, надеясь получить машину, и занимаешь меня пустой беседой? Смотрите-ка! Глубокой ночью вы приходите втроем, вооруженные пистолетами... Это, по-твоему, честно?

— Ты вырвал этих детей из дома! — крикнул Гидеон.

— Улицы Лондона омыты трагическими историями об оборвышах, которые в тысячу раз больше заслуживают моей жалости, чем ваши юные подопечные! А пришел ли кто-нибудь со словами утешения ко МНЕ, когда петля затягивалась на моей шее и я прощался с жизнью под безобразные насмешки презренной толпы? Самой большой моей виной была кража соседского цыпленка. Гидеон, я тогда был чуть старше несмышленого малыша! Наша мать поверила словам незнакомца, а не своему собственному сыну...

— Я тебе не брат.

— Как хочешь.

— И если мир грешил против тебя, то ты с тех пор нагрешил еще больше...

— Осторожнее, Гидеон. Даже мое терпение — а уж поверь мне, я выучился быть терпеливым — имеет пределы.

— Но если ты помнишь, как мучился в детстве, — воскликнул Гидеон, — неужто сердце не подскажет тебе, что машину нужно вернуть мастеру Скокку и мистрис Дайер?

— Сердце? Насколько мне известно, ты считаешь, что у меня нет сердца, — зачем же тратишь мое время, задавая подобные вопросы? Что мне за дело, — возвратятся мастер Скокк и мистрис Дайер к своим родителям или сгниют в аду? Они для меня ничто! Мне всю жизнь приходится быть своим собственным ангелом-хранителем, так как леди Фортуна забыла снабдить меня оным... К тому же, раз они не знают тайного кода, им от этой машины не будет никакого проку!

— Но это даст им надежду, ведь теперь они навсегда обречены быть изгнанниками в чужом веке. Где машина, Синекожий? Она в этом доме?

— Ха! Думаешь, я дурак?!

Гидеону показалось, что он уловил легкие изменения в тоне Дегтярника. МОЖЕТ ли антигравитационный аппарат быть спрятан именно в этих стенах? Гидеон ощутил, что наконец способен собраться с мыслями и сосредоточиться на том, что нужно сделать. Он внимательно осмотрел комнату, выискивая ответ на загадку. На каминной полке, у основания медного подсвечника, лежал большой ржавый ключ. Глаза Гидеона метнулись к Дегтярнику, чтобы проверить его реакцию. В глазах Синекожего промелькнуло странное выражение. Пытается скрыть волнение?

Преподобный Ледбьюри громко застонал и, не открывая глаз, попробовал подняться. Дегтярник кинул быстрый взгляд на преподобного. И в этот момент Гидеон нырнул в угол комнаты, схватил свой пистолет и направил дуло в лицо Дегтярника. Не спуская глаз со своего противника, он осторожно отступил к камину и нащупал левой рукой ключ. Дегтярник проследил, как Гидеон опустил ключ в карман своей синей куртки.

— Где машина, Синекожий? — крикнул Гидеон.

— Советую тебе бросить пистолет, — ответил Дегтярник, — если, конечно, ты желаешь, чтобы сэр Ричард увидел рассвет!

— Только попробуй поранить сэра Ричарда, Синекожий, и, ей-богу, клянусь, я тебя застрелю!

— Ха! ТЫ застрелишь МЕНЯ! При твой-то нежной совести? Тебе претит быть карманником, а ты пугаешь меня тем, что превратишься в убийцу! Застрели меня, если посмеешь, Гидеон! Освободись от беспокойного брата!

Гидеон, направив пистолет в лицо Дегтярника, с трудом сдерживался. Ненависть к этому человеку отражалась в каждой черточке его лица. Сэр Ричард, внезапно ослабевший в руках своего мучителя, закрыл глаза, он просто не мог на это смотреть.

— Нет, Гидеон! — тихо проговорил он.

Прошло несколько секунд. Почти не дыша, Дегтярник следил, как палец Гидеона медленно нажимает на курок. Гидеон заглянул в глубину глаз своего брата, и Дегтярник, не дрогнув, вернул ему взгляд. Жемчужные бисеринки пота выступили на лбу Гидеона.

— Чего же ты ждешь? Хватай удачу за хвост, пока можешь. Был бы я на твоем месте, я бы не колебался. Будь ты проклят, Гидеон, не думал я, что ты такой трусишка! Убей меня... если посмеешь!

Гидеон что-то громко выкрикнул и нажал на курок. В комнате все задрожало от выстрела. Воздух наполнился дымом. Преподобный вскочил на ноги, прижимая руку к раненой голове. Когда штукатурка перестала сыпаться, все открыли глаза. В потолке над Дегтярником зияла дыра.

— Так я и думал! — натянуто рассмеялся Дегтярник.

— Во второй раз я не промахнусь! — Гидеон побелел, его трясло. Он кинулся за пистолетом преподобного. — Скорее дам отрезать правую руку, чем признаюсь всему миру, что мы братья.

Гидеон не смог найти третий пистолет и бросился на Дегтярника, который в ответ так сильно ткнул кинжалом в шею сэра Ричарда, что у того на коже выступила кровь.

— Стало быть, брат, мое существование на свете оскорбляет тебя! Но все же я еще жив, Гидеон, назло и тебе, и нашей покойной матери!

Не спуская глаз с Гидеона, Дегтярник с такой жестокостью нажал на руку сэра Ричарда, что выбил ее из сустава. Гидеон и преподобный в ужасе смотрели на сэра Ричарда, издавшего мучительный крик и потерявшего сознание от боли.

Дегтярник с силой оттолкнул его неподвижное тело, и Гидеон с преподобным повалились, как кегли, под тяжестью раненого друга. Пока они со стонами выползали из-под сэра Ричарда, Дегтярник выскочил из комнаты и, хлопнув дверью, помчался вниз по лестнице.

Глава 13. ПО СЛЕДАМ ДЕГТЯРНИКА

В этой главе Питер, преподобный Ледбьюри, старый джентльмен и его собака ловят Дегтярника; Ханна ухаживает за сэром Ричардом;

Кэйт пытается понять, что такое коридор Времени

Как только раздался первый выстрел, спавшая в карете Кэйт тут же проснулась. Она села и, ничего не видя в темноте, вытянула руки.

— Питер! — крикнула она. — Ты где?

Ее руки наткнулись на Ханну.

— Успокойтесь, мистрис Кэйт. Он наверняка скоро вернется. Вы спали, Господь знает, как вы нуждаетесь в отдыхе...

— Что случилось? Где мы?

— Мы около дома Дегтярника. Если вы посмотрите в окно, то увидите Темзу.

Кэйт высунула голову в окно. Воздух был холодным, чувствовала запах реки. Было даже слышно, как быстро течет Темза к Лондон-Бридж. Кэйт приподнялась, чтобы рассмотреть получше. Да, это была Темза, ветер морщинил поверхность воды, и по ней бежали поблескивающие в лунном свете волны. Под усеянным звездами небом лодочники вели лодки к причалам ниже по течению реки и громко выкрикивали друг другу пожелания доброй ночи. На юге, на горизонте, мерцали угрожающие вспышки зеленого света, оттуда медленно накатывались раскаты грома.

— А где все, Ханна?

Ханна, собравшись с духом, ответила:

— Сэр Ричард сказал, чтобы я осталась с вами. Они нашли дом Дегтярника... Питер с Гидеоном — ну, и сэр Ричард, и преподобный, конечно.

— Питер ушел без меня!

— Вы так крепко спали, вам нездоровилось! И потом... ваши ноги в таком состоянии — никогда не видела ничего подобного. Когда вернемся в Линкольн-Инн-Филдс, я приготовлю вам ромашковые примочки, это очень смягчает кожу...

— Ханна, со мной все в порядке! — перебила Кэйт. — Я вовсе не больна. Устать — это не значит быть нездоровой. — Кэйт осмотрела при свете луны свои израненные ноги. — Все не так уж плохо. Ничего не болит. Я могу ходить.

— Но, мистрис Кэйт, ваши ноги стерты до крови!

Но Кэйт будто и не слышала, что сказала Ханна. Неожиданно перед ее глазами возникло лицо Питера. Питер сливался с рекой, поднимался из воды вверх и звал на помощь, потом снова начал погружаться, и его рот наполнился речной водой. Питер тонул, Кэйт была в этом уверена, и ее собственные легкие горели, она отчетливо ощущала, как Питер пытается дышать. На темной воде сияла лунная дорожка, и когда голова Питера медленно погрузилась под воду, его волосы, как водоросли, все еще развевались по поверхности от сильного течения.

Кэйт не сомневалась в истинности своего видения. В постоянно мчащемся течении времени видеть то, что впереди, представлялось не более странным, чем видеть то, что прошло. Взгляды в будущее были, как и воспоминания, живыми, мимолетными и — непредсказуемыми. В ушах звенели слова гадалки: «Оракул всегда был в моих снах...»

— Вам плохо, мистрис Кэйт?

— Нет, все в порядке... Правда. Мне показалось был выстрел? Или это гром?

— Я сама задавала себе этот вопрос. Надеюсь, это мастер Синекожий попробовал вкус собственного лекарства.

Неожиданно карета наполнилась звуком рвущейся материи.

— Что вы делаете? — воскликнула Ханна. — Скажите, неужто это порвалось ваше платье?

— Нет, не платье, а нижняя юбка. Не беспокойтесь, я буду выглядеть прилично. Поможете мне забинтовать ноги? Вам со мной идти не стоит, ну а я все-таки пойду за ними.

Питер и старый джентльмен протянули шнурок вдоль второй ступеньки. Тоби молча смотрел на это. Даже при лунном свете черное пятно над глазом придавало псу веселый вид. Тоби зевнул, почесал за ухом черной лапкой и уселся. Но всего лишь через секунду, когда Питер с трудом закончил привязывать натянутый шнурок к деревянным перилам, от пронзительного грохота пистолетного выстрела собака взлетела в воздух, приземлилась в руки своего хозяина и сразу же уютно свернулась калачиком.

Обменявшись встревоженными взглядами, Питер и старый джентльмен отступили в тень и затаились. Питер нервно переложил тяжелый камень из одной руки в другую, а его компаньон сжал в руке нож и поднял его на уровень плеча, приготовившись к удару. Дважды Питер слышал ужасный крик, возможно, это был крик сэра Ричарда. От этих криков у Питера на затылке зашевелились волосы, и стало щипать шею от холодного пота. Питер мучился из-за собственной нерешительности. Что делать — ворваться внутрь? Или воспользоваться преимуществом неожиданности и оставаться на месте? Он пытался разобрать, что говорили наверху, но единственное, что точно услышал, было отчаянное «Нет!» Когда прозвучал второй выстрел, напряжение стало непереносимым — и Питер сам что-то глухо крикнул, тявкнул Тоби, но его хозяин быстро зажал рукой челюсти собаки. Вскоре до них долетел еще один крик, у Питера внутри будто все заледенело. Не моргая, мальчик смотрел на полоску мерцающего света из-за двери комнаты. Спустя несколько секунд в коридор выскочил Дегтярник и так сильно хлопнул дверью, что показалось, будто раздался еще один пистолетный выстрел. От неожиданности Питер подпрыгнул. Теперь, когда наступил момент действовать, мальчик совершенно растерялся. Что делать? И он уставившись на атлетическую фигуру, которая летела вниз по лестнице через две ступеньки. Камень! Питер успел швырнуть булыжник в движущуюся цель. Камень задел Дегтярника в плечо, врезался в противоположную стену и рикошетом отлетел обратно к Питеру, который нырнул в сторону, чтобы избежать удара. Крошки штукатурки попали Питеру в глаза, но и сквозь вуаль слез он увидел, как Дегтярник зацепился за шнурок. Негодяй приземлился на колени, а лицом врезался в каменный пол. Дегтярник грубо выругался, но, когда стал подниматься, увидел направленный на него блестящий кинжал. Он ударил по кинжалу кулаком, кинжал упал на пол, крутясь, докатился до дальней стены и звонко стукнулся об нее. Дегтярника удивил возраст напавшего, но он все же схватил одной рукой кисть старого джентльмена. Не медля ни секунды, чтобы перевести дыхание, он ухитрился поднять старого джентльмена в воздух. И сделал это с такой легкостью, будто поднял ребенка. Выражение морщинистого лица его жертвы было не испуганное, а скорее удивленное, и Питер сразу же заметил, какими тонкими были ноги старого джентльмена. Дегтярник швырнул свою жертву через холл. Хрупкое тело старого джентльмена врезалось в деревянную дверь, которая вела в соседнюю комнату. От удара дверь раскрылась, прервав падение старого джентльмена, и он рухнул на пол. Питер подумал, что старый джентльмен, как фарфоровая чаша, расколется на тысячу кусочков и развалится у него на глазах. Тоби ответил на нападение лаем, пес бесстрашно прыгал около врага, его глаза, похожие на ягоды черной смородины, сверкали яростью. Он рычал и скалил зубы.

— Пшел!

Тоби почти дотянулся разинутой пастью до колен Дегтярника.

— Рррррр!

В ту же секунду Питер увидел, как белая собачонка взлетела в воздух и со стуком приземлилась в углу холла, где и застыла, как мертвец в могиле. Вот тогда Дегтярник бросился к мальчику. Плохо видя сквозь пелену слез, Питер упал на колени и начал шарить по полу в поисках булыжника. Его трясло от страха, будто на него был устремлен гипнотический взгляд змеи. Не успел Питер схватить булыжник, как Дегтярник уже навис над ним. И Питер почувствовал, что теперь и он летит через холл. Он ударился головой о стену, и перед глазами взорвался звездный фейерверк.

Питер лежал, едва осознавая, что происходит вокруг. Услышав шаги, он открыл глаза и, вытерев слезы тыльной стороной руки, попытался разобрать, что за темная тень движется мимо него. Дегтярник! Он что-то нес в руках. Вот он остановился, задумчиво наклонив голову, словно в молитве. Будто разозлившись, отшвырнул то, что держал в руках, в дальний угол холла, наклонился, что-то поднял и... исчез!

Питер поморгал и потер глаза. Люк! Там, под домом, должно быть, подвал или даже тайный подземный ход! Волнами накатывал вонючий запах плесени и воды. На мгновение Питер увидел голову Дегтярника и закрывающуюся крышку люка. Люк захлопнулся с лязгом, эхом отозвавшемся в невидимом тоннеле, в котором исчез Дегтярник.

Питер посмотрел на дверь комнаты наверху. Что его там ожидало? Он попытался подняться, но не смог. Под ребрами горело, рот так пересох, что язык прилипал к небу. Да, стакан ледяной кока-колы не помешал бы. Питер облизал губы — вряд ли ему удастся исполнить это желание. Возможно, он никогда больше не попьет своей любимой колы... А возможно, в одном из параллельных миров, о которых рассказывал им папа Кэйт, существовал дом на Ричмонд-грин, с мамой, с папой и с мальчиком по имени Питер, который, придя домой из школы, мог кинуться к холодильнику за салями и кока-колой. И тут же Питер осознал, что существование такого мира совершенно невозможно... Дом. Питер так давно не думал о нем...

Как будто мгновенно погас какой-то огонь, так сверхъестественно тихо было в доме Дегтярника, когда все его жертвы постепенно приходили в себя после столкновения со слугой лорда Льюксона. Затишье было недолгим. Дверь верхней комнаты распахнулась, и на этот раз Питер увидел, что по лестнице сбегает Гидеон.

— Гидеон! — радостно крикнул Питер. — Вы живы! Эй, стойте! Шнурок! На лестнице!

Золотой свет свечей, который лился вниз из комнаты Дегтярника, теперь освещал шнурок, туго натянутый через лестничный пролет. Гидеон заметил шнурок и высоко подпрыгнул, тяжело приземлившись на пол рядом с Питером.

Гидеон огляделся: старый джентльмен медленно поднимался, ухватившись за дверную ручку; в дальнем конце холла, неподвижно лежал маленький белый пес, а неподалеку Питер привалился к стене.

— Мы пытались остановить Дегтярника... — сказал Питер.

— Нет смысла спрашивать, как получилось, что вы...

— Там люк, — торопливо перебил Гидеона Питер, попытавшись подняться. — Вон там. Он открыл крышку и исчез.

— Тогда нечего терять время. Питер, если вы не очень сильно ранены, идите и позовите Ханну.

Гидеон подал Питеру руку, и тот с трудом встал на ноги.

— Сэру Ричарду нужен доктор, — сказал Гидеон. — И преподобному тоже.

— А я не желаю, чтобы меня кололи доктора! Я и так потерял слишком много крови. Стаканчик или пару стаканчиков портвейна — вот все, что мне необходимо, чтобы привести в порядок нервы.

Это произнес преподобный, появившийся на верхней площадке лестницы. Он нетвердо держался на ногах и потому вцепился в ручку двери.

— Могу ли я попросить вас, преподобный, чтобы вы посидели спокойно, иначе просто сломаете себе шею.

Преподобный послушно плюхнулся на ступеньку лестницы, оперся локтями о колени и опустил окровавленное лицо на руки.

— Я боюсь за своего кузена, Гидеон. Это же правая рука. Господи! Только бы он не лишится руки!

Тем временем старый джентльмен тихонько полз к Тоби.

— Я его вам подам, — быстро сказал Питер.

При ходьбе у него кружилась голова, поэтому он шел, касаясь стены. Питер поднял Тоби, короткие лапки и голова пса безжизненно свисли вниз. Голова Тоби свесилась, пасть открылась, обнажив десны.

Старый джентльмен все еще стоял на четвереньках, не отрывая глаз от своего преданного друга, от своей собаки.

— Скажите мне правду, молодой сэр. Он теплый или холодный?

— Он теплый, сэр, — ответил Питер.

Гидеон встал на колени рядом со старым джентльменом и положил руку ему на спину:

— Вам помочь подняться, сэр?

Старый джентльмен покачал головой.

Гидеон встал, его переполнял гнев.

— Черт побери этого Синекожего! Неужто его единственная цель на этой земле — сеять несчастья и страх? Питер, бегите и приведите Ханну. Я должен притащить Дегтярника обратно, чтобы исправить руку сэра Ричарда.

— Что? — воскликнул Питер.

— Сейчас нет времени объяснять. — Гидеон потянул крышку люка. — Сэру Ричарду будет страшно больно, как только он придет в себя. За ним нужен уход.

Как раз когда Ханна помогала Кэйт забинтовывать ноги полосками ткани от нижней юбки, в окне кареты появилась рука. Из темноты возникла чья-то голова с открытым ртом и взлохмаченными волосами. Ханна взвизгнула.

— Успокойтесь, Ханна! — воскликнула Кэйт.

— Господь, сохрани нас! Я приняла вас за разбойника, мастер Питер!

— Кэйт! Ханна! Сэр Ричард сильно ранен, ему нужна помощь, — задыхаясь от спешки, скороговоркой проговорил Питер. — И преподобный тоже получил удар по голове, и старый джентльмен ранен. Даже пес без сознания...

— Оййй! Помедленнее! — попросила Кэйт. — Что ты там бормочешь?! Что случилось с сэром Ричардом и преподобным? И что со старым джентльменом? Что с собакой?

— Дегтярник выстрелил в сэра Ричарда? — встревожилась Ханна. — Нужен врач?

— Я не видел сэра Ричарда, но ему плохо... Преподобный думает, что сэр Ричард может лишиться руки.

— Что же там случилось? — закричала Кэйт.

Ханна перекрестилась.

— Нет времени объяснять, — сказал Питер, отходя от кареты. — Я должен идти. Гидеон один пошел за Дегтярником.

Питер исчез так же внезапно, как и появился. Кэйт высунула голову в окно:

— Питер! Подожди, я только перевяжу другую ногу и пойду с тобой... Питер!

Питер остановился и посмотрел на нее.

— Догоняй меня, Кэйт. Ты не видела, что натворил Дегтярник. Я не могу ждать — Гидеону нужна хоть какая-то поддержка. Вы с Ханной быстрее идите туда, — вы нужны сэру Ричарду и преподобному.

И Питер убежал.

— А мне нужен ТЫ, — пробормотала Кэйт.

* * *

Ханна объяснила кучеру, как найти врача и поспешила за Кэйт. Ноги Кэйт, хотя она и бодрилась, были вовсе не в порядке. Мельчайший камешек причинял сильную боль. Только бы не упасть — твердила про себя Кэйт.

— Бедняжка, — ласково сказала Ханна. — Вы ковыляете, как старуха.

— Большое спасибо, Ханна!

Они остановились у приоткрытой двери дома Дегтярника и боязливо переглянулись.

— Просто на всякий случай. — Кэйт наклонилась и выскребла немного сухой земли из щелей между булыжниками мостовой. — Этому трюку научил меня Гидеон. Если кто-то нападает на тебя, просто брось это в глаза и беги без оглядки.

— С вашими ногами, в таком состоянии... — прошептала Ханна. — Давайте надеяться, что вам это не понадобится...

Они с величайшей осторожностью толкнули дверь и тихо прокрались в дом. Услышали голоса. На полу, посреди холла стояла свеча, бросавшая круг слабого света. Сильно пахло рекой. Преподобный Ледбьюри и старый джентльмен сидели на каменных плитах, опираясь о стену, плечами касаясь друг друга. Кэйт облегченно вздохнула. Эти двое напомнили ей старых котов на ферме, ее любимцев, двух бродяг с порванными ушами, которые, важничая, сталкиваясь боками, расхаживали взад-вперед по двору фермы. Старый джентльмен откинул голову назад и что-то глотнул из маленькой фляжки, затем вытер рот большим носовым платком и довольно вздохнул. Он предложил фляжку преподобному Ледбьюри, тот благодарно взял ее и сделал большой глоток.

— Нектар, мой дорогой друг! — сказал он и протянул старому джентльмену серебряную коробочку. — Угощайтесь. Лучший табачок в Лондоне. Рекомендован мне сэром Ричардом. Я пошлю такого и вам, если понравится.

Старый джентльмен положил щепотку табака на тыльную сторону ладони, заткнул одну ноздрю и потянул носом.

— Право слово, преподобный, это очень славно. Очень славно, в самом деле. Я часто думаю, что маленькие удовольствия жизни — самое сладкое в ней. Когда поправитесь, надеюсь, окажете мне честь отобедать со мной в одном славном ресторанчике на Лайон-сквер...

— Кажется, у преподобного появился друг, — прошептала Ханна.

— С величайшим удовольствием, мой дорогой, — ответил преподобный.

Ханна кашлянула, чтобы возвестить о своем присутствии, и сделала неуклюжий реверанс.

— Кэйт! Ханна! — воскликнул преподобный. — Ах, какая услада для опечаленных глаз. Дегтярник позабавился с нами, как лиса в курятнике, но, по крайней мере, никто из нас не умер — хотя сэр Ричард плох, очень плох. Что же касается этого храбрейшего джентльмена и его собаки, то они оба были вознаграждены ранениями за то, что пришли нам на помощь.

Ханна немедленно вытащила носовой платок и бутылку с водой и начала промывать раны на голове преподобного. Тоби неподвижно лежал на коленях у своего хозяина. Старый джентльмен посмотрел на Кэйт, и его бледное лицо вдруг оживилось:

— Вы подруга юного джентльмена?

Кэйт улыбнулась и попыталась сделать реверанс.

— Да, сэр. Меня зовут Кэйт.

— Подойдите ближе, дитя.

Кэйт опустилась на колени около старого джентльмена.

— Это честь для меня, встретить друга мастера Скокка — мы с ним товарищи по оружию. Вы тоже чужеземка?

— Да, сэр.

Старый джентльмен внимательно рассматривал лицо Кэйт.

— У вас такой деликатный цвет лица, на самом деле, ваше лицо можно было бы назвать ПРОЗРАЧНЫМ... Скажите, моя дорогая, вы умеете петь? Пение оживило бы мою собаку: Тоби больше всего на свете любит хорошую мелодию.

Кэйт удивилась:

— Возможно, мы споем потом, после того, как навестим сэра Ричарда... Так где же сэр Ричард?

Преподобный указал на дверь на втором этаже.

— А Дегтярник? — спросила Ханна. — Он-то где?

— Если бы я знал, — ответил преподобный. — Он исчез, в люке, который вы видите перед собой. Гидеон сейчас там же, в погоне за ним, хотя я не возлагаю больших надежд на успех. Синекожий — грозный противник. Мастер Питер присоединился к погоде, но лишь несколько минут назад.

Кэйт подняла подсвечник и стала вглядываться в черную дыру в полу. Она не увидела ничего, кроме нескольких первых ступенек, но ощутила сильный поток воздуха, поднимавшегося из темноты.

— Полагаю, это ход к реке, — сказал старый джентльмен.

Кэйт кивнула, в ее сознании снова мелькнул образ Питера, барахтающегося в темных водах. Она была готова сейчас же нырнуть в этот люк.

Ханна тем временем вполне успокоилась, поняв, что преподобный и старый джентльмен страдают лишь от порезов и синяков. Однако пес беспокоил ее: он даже не отреагировал на прикосновение. Ханна приложила голову к его ребрам — сердце билось еле слышно.

— Как это можно — ударить такое славное маленькое создание?

— Если Тоби умрет, — сказал старый джентльмен, — я найду убийцу и отомщу.

— Рановато терять надежду, — подбодрил преподобный Ледбьюри.

Наверху Кэйт и Ханна увидели, что сэр Ричард лежит на животе, его бледное, покрытое пятнами лицо уткнулось в куртку Гидеона, свернутую в некое подобие подушки. Ноги сэра Ричарда распластались по голым доскам пола. Кэйт вдруг приложила руку ко рту.

— Ох, Ханна, посмотрите, как лежит его рука! Она же неправильно соединяется с плечом!

Ханна присела около страдальца.

— Вы слышите меня, сэр Ричард?

Сэр Ричард тихо застонал, но глаза не открыл.

Ханна стала тихонько говорить прямо в ухо сэра Ричарда:

— Это Ханна. Здесь со мной мистрис Кэйт. Я послала кучера, чтобы он привез врача.

— Думаете, он вас слышит? — спросила Кэйт.

Ханна кивнула и начала стаскивать рукав со здоровой руки сэра Ричарда.

— Мы хотим снять с вас сюртук и подложить вам под спину, сэр.

Затем Ханна осмотрела вывихнутую руку.

— Начинайте, — шепнула Кэйт. — Вы все делаете так хорошо — можно подумать, что вы медицинская сестра...

— В свое время я многим помогла, такая работа была для меня главнее любой другой — ведь это были и мои братья, вернувшиеся домой с войны, и весь выводок мистрис Бинг, а у них лихорадка то золотуха. Но не знаю, смею ли я прикасаться к сэру Ричарду... Он же брат мистрис Бинг — вдруг я еще больше наврежу?

— Думаю, сэру Ричарду повезло — вы знаете в этом толк, — успокоила Кэйт.

— Вот этого-то я как раз и не знаю! Говорят, тело может само излечиваться, но мне такое редко встречалось... Да я вообще никогда не видела ничего подобного. Не знаю, как ему помочь, мистрис Кэйт. Надо бы попытаться устроить его поудобнее — но как это сделать?

Кэйт вздохнула.

— Если бы мы находились в моем веке, то нужно было бы позвонить по телефону и через несколько минут приехала бы скорая помощь и забрала сэра Ричарда в больницу. Они сделали бы ему обезболивающий укол. Извините, Ханна. Какая из меня помощница... Вы, наверное, думаете, что я болтаю чепуху...

Ханна ответила ей беспомощным взглядом.

— Может, лучше оставить все как есть? — сказала Кэйт. — По крайней мере, до тех пор, пока не придет доктор.

Ханна неуверенно кивнула и стала поглаживать голову сэра Ричарда, избегая смотреть на вывихнутую руку. У сэра Ричарда было такое прерывистое дыхание... Нельзя было оставлять Ханну одну — вдруг понадобится помощь? Только это и останавливало Кэйт, иначе бы она уже спустилась в люк...

Кэйт беспомощно смотрела на сэра Ричарда. Полено в камине разгорелось ярче, время от времени оно шипело и трещало. От жара у Кэйт покраснели щеки. В подсознании стало возникать видение, подобное стене грозовых туч, несущихся со стороны горизонта. Видение хитро закрадывалось в мозг, росло и требовало внимания. В голове писком летучей мыши звучал страх. Видение беспокоило и даже злило. Ей не хотелось всматриваться в темноту, нависшую над пейзажем, который возник в сознании, не хотелось замечать фигуру в этой темноте. Не смотреть, не видеть! Кэйт заставляла себя думать о долине в Дербишире, о том, как неожиданный прорыв в серых тучах позволил бы ослепительному солнцу пробиться в долину. Она представляла солнечный свет, легко летящий, танцующий над пятнами желтых и зеленых полей, мимо движущихся по небу облаков.

— Что-то случилось, мистрис Кэйт?

— Я... Нет. Все в порядке, — вздрогнула Кэйт.

Ханна взяла ее за руку.

— Какая вы холодная!

— Я просто задумалась.

— Не волнуйтесь, мистрис Кэйт. Сэру Ричарду будет лучше, я в этом уверена... по крайней мере, я на это надеюсь. — И Ханна стала греть руки Кэйт в своих руках.

Кэйт улыбнулась ей и вдруг сообразила, какая Ханна молоденькая и хорошенькая. Девочке пришлось провести много времени с той Ханной, которая уже приближалась к пятидесяти годам, и не привыкла видеть ее такой, какой она теперь — со свежей молодой кожей, с блестящими волосами и белоснежными зубами.

— Знаете, — сказала Кэйт, — вы так хорошо ко мне относились, когда папа Питера и я жили здесь в 1792 году. Вы ухаживали за мной, когда я плохо себя чувствовала. Это так...

— О, пожалуйста, не говорите мне о будущем, мистрис Кэйт! Я предпочитаю ничего этого не знать. Хотя я рада, что смогла вам услужить...

— Не беспокойтесь, Ханна, если мой папа и доктор Пирретти правы, мы в любом случае переписали это будущее!

Слегка озадаченная, Ханна покачала головой.

Время, рассуждала Кэйт, не прямолинейно, как она когда-то думала. Будто бы прошлое, настоящее и будущее обязаны существовать в правильном порядке, подобно хорошим детям, стоящим в очереди. Точно так же можно допустить, что и история имеет начало, середину и конец. Благодаря всему тому, что произошло с ней самой, Кэйт научилась видеть время под разными углами зрения. Маркиз де Монфэрон уподоблял время коридору со многими дверьми, ведущими из него, и она в конце концов начала понимать, что он имел в виду. Маркиз предполагал, что, в некотором смысле, все времена существуют одновременно, и первый вопрос — это вопрос выбора, в какую дверь входить, а второй — конечно же, как открыть дверь. И для путешествия во времени вовсе не обязательно последовательно проживать каждый последующий момент в определенном порядке — вполне возможно перескакивать из одного времени в другое.

Может, эту идею не так уж трудно понять. Память, думала Кэйт, позволяет жонглировать прошлым и настоящим. В конце концов, ей совсем не трудно сопоставить образ молодой Ханны, которую она сейчас видит, с воспоминанием о той Ханне, какой она была в самый первый день, когда они встретились в Дербишире. Или с образом Ханны среднего возраста, которая сопровождала ее и папу Питера во Францию. Точно так же, стоит только слегка пошевелить мозгами, можно увидеть Ханну в будущем. Там она сидела бы под весенним солнцем с ребенком на руках... Мысли Кэйт внезапно спутались. Она скосила глаза и до боли сжала зубы. Неужели увидеть будущее Ханны или вообще предвидеть будущее не труднее, чем вспомнить, куда она ездила на каникулы прошлым летом? Слова предсказательницы снова зазвенели в ушах. «Я не оракул, — сказала себе Кэйт. — Не оракул!»

— Сможете подержать руку сэра Ричарда, мистрис Кэйт? Не хотелось бы, но придется причинить ему боль.

Кэйт, вздрогнув, глянула на Ханну.

— Да, конечно.

— Хорошо, — сказала Ханна. — Полагаю, нет смысла откладывать. Думаю, я более внимательна, чем большинство докторов, с которыми я сталкивалась. Хотя, если по честному, доктор Дарвин в Личфилде был очень заботливым. Так, нам лучше сделать все, пока он окончательно не пришел в себя.

Кэйт кивнула, и Ханна решительно, но осторожно начала стаскивать рукав. Выбитая из сустава, поврежденная рука сэра Ричарда больше была похожа на связанное в узел мясо, чем на человеческую конечность.

Сэр Ричард застонал от боли и сжал губы. Кэйт со страхом следила, как Ханна чуть дернула рукав, чтобы стянуть его с плеча. Сэр Ричард при этом так сжал пальцы Кэйт, что у нее хрустнули кости. Он оторвал голову от пола и закричал.

Это был ужасный крик.

Кэйт хотела бы зажать уши, но сэр Ричард не отпускал ее рук. Этот невероятный крик все длился и длился, пока Кэйт не почувствовала, что больше не в состоянии слышать его. Боль сэра Ричарда пробила ее сердце.

— О, Ханна, — заплакала Кэйт. — Что сделать, чтобы он так не мучился?

Лицо Ханны пылало, зубами она прикусила нижнюю губу, спина опасно выгнулась назад, и, хотя рукав оторвался внезапно, Ханна осталась абсолютно неподвижной. Как и сэр Ричард, чей открытый рот застыл. Как и свеча. Как и оранжевые языки пламени, что лизали бревна в камине...

— Нет! — завопила Кэйт. — Не надо! Ведь Питер ушел!

Глава 14. КОСТЕР В ДЕРБИШИРЕ

В этой главе маркиз де Монфэрон утешает Сэма, а на ферме появляются неожиданные гости

Маркиз де Монфэрон обнаружил, что Сэм, свернувшись калачиком лежит под одеялом. Поскольку мальчик отказался выбраться наружу, маркиз уселся на край кровати и стал изучать ракеты и звезды, изображенные на одеяле, отметив для себя, многочисленные неточности в расположении звезд. Вскоре Монфэрон заметил, что к двери спальни Сэма полосками желтого скотча приклеена газетная страница. Он быстро пробежал глазами статьи на этой странице, но не нашел там ничего такого, что могло бы, по его разумению, заинтересовать десятилетнего мальчика.

Монфэрон терпеливо ждал и напевал фортепианную сонату, которую недавно разучивал, она создавала хорошее настроение. Имя композитора прежде было ему неизвестно. Он нашел ноты на фортепиано в столовой. Сначала он лениво проиграл несколько нот одним пальцем, но мелодия его захватила. Интересно, добился ли известности этот парень, Бетховен?

— Шшшшш! — Прошипел Сэм из-под одеяла. — Пожалуйста, дайте мне побыть одному.

Монфэрон готов был поговорить о музыке, но вместо этого встал, обошел малюсенькую комнату и, остановившись у открытого окна, стал рассматривать остроконечную крышу. В облако мошкары, роящейся под солнцем, ныряли ласточки. За пределами утрамбованного двора фермы, на выжженной солнцем траве паслись коровы. К дальнему концу поля двигались люди с корзинами в руках. Замыкала шествие миссис Дайер. Она держала за руку Милли, которая все время прыгала. Монфэрон улыбнулся.

— Я не хочу туда идти, — сказал Сэм. — Какой смысл устраивать пикник в день рождения Кэйт, когда ее здесь нет? И когда мир, наверно, идет к саморазрушению. Ведь все мы знаем, что Кэйт должна быть...

Прежде чем Сэм закончил фразу, Монфэрон, высунув голову в окошко, громко расхохотался.

— Чего вы смеетесь? — Сэма, разозлило, что Монфэрон пришел утешать, а сам даже не слушает его.

— Ох, да ничего особенного, пустяки, — захихикал Монфэрон.

Наступило молчание, а потом Монфэрон снова расхохотался.

— Ну, чего там? Что это вы там разглядываете?

— Не хочу нарушить ваше уединение. Все очень просто, уверяю вас.

Сэм выглянул из-под одеяла. Плечи Монфэрона тряслись от хохота, Сэм посмотрел на него круглыми, заплаканными глазами, медленно сполз с кровати на пол и двинулся к окну. Мальчик глянул на двор фермы и на лоскутное одеяло полей вдали, но не увидел ничего необычного, кроме блестящего черного автомобиля, который двигался по змеящейся дороге, ведущей к ферме.

— Не вижу ничего смешного.

Но Монфэрон поднял палец вверх и произнес что-то непонятное, вроде бы «ХРЮ». Рот Сэма расплылся в улыбке.

— Это так случайно получилось!

Ясное голубое небо было совсем чистым, за исключением одного пухлого облака. Облако точно повторяло очертания свиньи — уши, пятачок и четыре ноги. Оно плыло над Дербиширом, помахивая закрученным хвостиком.

Монфэрон обернулся и посмотрел на клочок газеты на двери, сразу заметив, каким напряженным стал взгляд Сэма.

— В какой день исчезла Кэйт?

— В субботу, 16 декабря.

— Ах, теперь я понимаю. Прошлое невредимо, будущее неопределенно, да, Сэм? И все же есть некая мудрость в том, что каждый растет, чтобы понять... Прости, ты такой сердитый.

— Я не сердитый!.. Я просто хочу, чтобы все вернулось и стало нормальным. Я сыт по горло вечным чувством страха!

В глазах Сэма опять собирались слезы. Маркиз обнял мальчика. Оба молча смотрели на облако, плывущее над долиной.

— Мы — мужчины, мой дорогой друг, — сказал наконец Монфэрон. — Мы — создания, обладающие разумом и волей, и, следовательно, в состоянии смотреть страху в глаза. Сэм все пройдет. Счастье ВЕРНЕТСЯ.

— Я вовсе не это имею в виду. Все говорят, что я слишком чувствительный. А я хочу быть таким, как все остальные.

— Не стоит избавляться от качества, которое может хорошо тебе послужить... Ты немного напоминаешь мне Кэйт. Твоя сестра — замечательная девочка, и, думаю, ты обладаешь некоторыми ее качествами.

Лицо Сэма просветлело.

— Правда?

— Правда.

— И все равно я не собираюсь идти на пикник, хотя...

До них донесся звук шуршащего под колесами гравия.

— Похоже, у нас гости! — сказал Монфэрон.

— Мама говорила, что сегодня может приехать инспектор Уилер.

Сэм выбежал на лестничную площадку и посмотрел из окна на главный вход.

— Кто это? — воскликнул он.

Монфэрон выглянул из-за его плеча.

— Ты их не знаешь?

— Мы не знаем никого, кто ТАК выглядит!

Шофер открыл своему пассажиру дверь. Энджели, одетая во все белое, увешанная тяжелыми цепями, с ногтями, покрашенными черным лаком, выбралась из машины. В блестящих черных волосах сверкали голубые пряди. Энджели опустила гигантские темные очки на кончик носа и осмотрела залитый солнцем каменный дом фермы, покрытый рябью ручей, башнями возвышающиеся буки, чьи медные листья трепетали под ветром, ласточек, ныряющих к земле. Ее взгляд неожиданно упал на черных и белых коров на ближнем лугу.

— Оййй! Настоящие коровы!

Шофер открыл дверцу и Тому, который поколебался, прежде чем выйти из безопасности «мерседеса», и теперь стоял, испуганно ссутулившись.

— Идем, городской житель! — крикнула Энджели. — Вдохни поглубже свежий воздух и запах удобрений.

В ответ на это Том чихнул. Энджели покатилась со смеху.

— Не говори мне, что у тебя аллергия на деревню.

Энджели оглядывала каменный дом с его небольшими окошками, шток-розами и сорняками, растущими из трещин в плитах, замостивших двор. Кружевная занавеска в окне верхнего этажа упала, как только Энджели глянула на нее. Энджели помахала рукой, порылась в своей сумке от «Прада» и вытащила оттуда пару десятифунтовых бумажек. Она протянула деньги шоферу, который отсалютовал и вытянулся в ожидании дальнейших приказаний.

— Идите и купите себе торт или покормите уток. В общем, делайте что хотите, но ждите в городе и не выключайте телефон. Я позвоню, когда вы понадобитесь.

— Багаж джентльмена выгрузить, мисс?

— Я уже говорила, меня зовут Энджели. Нет, спасибо. Мы еще не знаем, останется ли он тут.

Когда «мерседес» отъехал, входная дверь отворилась и из дома вышли Сэм и маркиз де Монфэрон. Том вздрогнул при появлении такого высокого, статного мужчины.

— Ну-ка, Том, — подбадривая его, сказала Энджели, — надо поздороваться.

Она уверенно пошла к входной двери, потянув за руку Тома.

— Привет! Это и есть ферма Дайеров?

— Да.

— Какое облегчение! Не то пришлось бы проделывать долгий путь в город в этих... — Она показала на свои сапожки. — Я — Энджели, а это — Том.

Она пожала руку Сэму, потом протянула руку Монфэрону. Он взял ее руку и поцеловал.

— Я восхищен этим знакомством. Я... мистер Монфэрон.

— Значит, вы не доктор Дайер?

Сэм понимал, что это не очень прилично, но продолжал, разинув рот, разглядывать Энджели и худенького, испуганного мальчика в джинсах.

— Мой папа внизу, в долине. Я могу позвать его, если у вас важное дело. Вы ведь с ним хотите поговорить?

— Ага. Мы сами можем спуститься вниз...

Сэм с сомнением посмотрел на замшевые, до колен, сапоги Энджели на тонюсеньких каблуках, которые сломаются прежде, чем она доберется до ворот.

— Я мог бы дать вам пару сапог Кэйт, если хотите... они, наверно, вам подойдут.

При имени Кэйт, Том метнул на Сэма быстрый взгляд.

Монфэрон предложил чего-нибудь попить, Энджели приняла его приглашение, и все направились в кухню. Сэм смутился из-за беспорядка на кухонном столе.

— Извините, я делал уроки...

— Да не смеши меня! — сказала Энджели. — Сейчас ведь каникулы! Это просто издевательство над детьми. И что тебе задали?

— Математику...

Энджели нахмурилась.

— Это не для меня, дружок.

Монфэрон с любопытством разглядывал Энджели. Она отвечала ему тем же.

— Это, должно быть, прозвучит, как бред сумасшедшего, — сказала Энджели Монфэрону, — но, по-моему, вы прибыли из восемнадцатого века. Я права? Уж так вышло, что я стала экспертом по этому делу. — Она кивнула в сторону Тома. — Вот этот — тоже оттуда. И я хочу отправить его домой.

Монфэрон растерянно заморгал, а у Сэма был такой вид, будто его ударило током.

— Том? — воскликнул Сэм и повернулся к Тому. — Том, который был в банде Каррика, напавшей на Кэйт и Питера?

Том испуганно посмотрел на Сэма.

— Держу пари, вы — брат мистрис Дайер.

Сэм кинулся к Тому и толкнул его к кухонному шкафу.

— Что ты с ней сделал? — завопил он прямо в лицо Тому. — Где Дегтярник?

— Ой! — крикнула Энджели. — Отпусти его немедленно, не то мы сейчас же уедем.

Монфэрон оттащил Сэма, готового кинуться в драку. А Том так и стоял, испуганно прижавшись к шкафу и посматривая на Энджели, словно ожидая от нее указаний.

— Эти люди и не думают нам помогать! Пожалуйста, мисс Энджели, давайте уйдем, пока не поздно!

— Да все в порядке, — успокоила его Энджели — Тебе ничего плохого не сделали. Это всего лишь ребенок. — Она обернулась к Сэму, который все еще не сводил с Тома остекленевшего взгляда. — Я уже несколько месяцев не видела Дегтярника. Он исчез — как раз после того, как нанял вертолет, чтобы попасть на эту ферму. Я надеялась, что это вы расскажете нам, где он.

— Думаю, будет лучше, — сказал Монфэрон, — если мы безотлагательно отправимся к родителям Кэйт и к доктору Пирретти.

— Так вы все же из восемнадцатого века, да?

— Да, — кивнул Монфэрон. — Поскольку вы были так откровенны с нами, я не буду этого отрицать.

Энджели удовлетворенно кивнула.

— Подумать только... Выходит, вы знаете Вигу Риазза? Вы знакомы с Дегтярником?

Монфэрон поднял брови.

— Дегтярник и я жили в разные времена, в разных странах, и я рад, что у нас совсем разный круг знакомств.

— Да я только спросила, — ухмыльнулась Энджели. — Вига вовсе не плохой, надо только получше к нему приглядеться...

Пока дети играли в прятки и собирали хворост для костра, взрослые вели серьезный разговор. Миссис Дайер слушала вполуха, тревожно оглядываясь на ферму, она надеялась увидеть Монфэрона и успокоившегося Сэма.

— А Тим не допустил утечки информации об этой истории в прессу США? — спросил доктор Дайер.

— Нет, — ответила доктор Пирретти. — Даже если Тим обратится непосредственно к журналистам, серьезные газеты не допустят такой глупости и не напечатают историю без доказательств и подтверждения НАСА. Мы должны по-прежнему все отрицать.

Миссис Дайер нахмурилась.

— Анита! Какой редактор газеты удержался бы, если бы появилась хоть какая-то возможность рассказать о том, что кто-то открыл способ путешествовать во времени? Рано или поздно все станет известно.

Доктор Дайер и доктор Пирретти обменялись взглядами.

— В таком случае нам лучше поторопиться.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы построить другой антигравитационный аппарат? — спросила миссис Дайер.

— Недели две, — неуверенно сказала доктор Пирретти. — Быть может...

— По крайней мере, — кивнул доктор Дайер. — Самая большая проблема — добыть материалы. Мне придется просто разрушить свою собственную лабораторию.

— По крайней мере, об этом мы не должны беспокоиться, — сказала доктор Пирретти.

— Что вы имеете в виду?

— Инспектор Уилер собирается протянуть нам руку помощи.

— Инспектор Уилер! Вы общались с ним?

— Да. Он кое-что искал для меня. В тот день, когда в «Нью-Йорк пост» была опубликована статья под названием «Путешествие во времени возможно?», я получила письмо по электронной почте. Отправитель письма предпочел остаться анонимным. Люди инспектора Уилера нашли журналиста, который написал эту статью. Он, в свою очередь, сказал им, что статья основана на слухах о нашем антигравитационном проекте...

— Думаете, что Тим действительно рассказал им о наших делах? — воскликнул доктор Дайер.

— А как еще этот журналист мог что-то узнать?

— Но что было в том письме, Анита?

— Есть подозрение, что человек, которого они недавно видели, на самом деле явился из прошлого. Они даже приложили фотографию некого парня, поднимающего бокал перед камерой на фоне Центрального парка.

— Как странно, — протянула миссис Дайер.

— Возможно, это мистификация, но на всякий случай я попросила Дэна Уилера проверить личность отправителя.

— Дэна? — удивился доктор Дайер. — Значит, теперь вы обращаетесь друг к другу по имени?

Доктор Пирретти рассмеялась.

— Он довольно милый, этот грубоватый шотландец, в некотором роде человек «не-лезьте-ко-мне». Но дело в том, что когда я говорила с ним об этом послании, я сказала и о нашем решении построить второй аппарат. При этом упомянула, как трудно нам добывать материалы. И он тут же предложил помощь.

— Это великолепные новости! — воскликнул доктор Дайер. — Это меняет дело, если полисмен твой соратник.

— Согласна.

Миссис Дайер улыбнулась доктору Пирретти.

— Браво, Анита!

* * *

Летний день двинулся к закату, длинные пальцы фиолетовых теней поползли вниз по склону долины. Щебетали сверчки, ковыль на полях зарябил волнами, жаворонки беспокойно щебетали, когда дети, собирая синие колокольчики и алые маки, слишком близко подходили к их гнездам. Трем взрослым, сидящим около бревен, пока еще не были видны ни полицейская машина на дороге, ни четыре фигуры, приближающиеся к ним от фермы.

Нахмурившись, миссис Дайер рассеянно смотрела вдаль.

Доктор Дайер склонился к ней.

— О чем задумалась?

Но миссис Дайер вдруг выпрямилась и посмотрела на Аниту и мужа. У нее был такой вид, будто она в конце концов пришла к какому-то решению.

— Хочу вам кое-что рассказать. Я хотела сказать об этом, когда Кэйт вернулась в первый раз... Но тогда и без того было столько беспокойства... Может, мне просто показалось...

Доктор Дайер кинул быстрый взгляд на жену:

— О чем ты? Это связано с Кэйт?

Миссис Дайер рассказала, что Кэйт тогда двигалась быстрее, чем обычный человек.

— Мы доили коров. Пошел снег — вы знаете, как Кэйт любит снег. Она вела себе совершенно обычно и вдруг полетела, да так быстро, словно летучая мышь. Нет, быстрее, как сильная птица...

— Как странно, — задумчиво произнесла доктор Пирретти. — Вы уверены, что это не шуточки освещения, может, какое-то солнечное мерцание?

— Примерно так я и пыталась это себе объяснить. Подумала, что это просто игра воображения — в конце концов, мы ведь так переволновались. Но, знаете Кэйт тогда спросила меня, почему я замерла и не двигалась, а я-то двигалась! И тут я догадалась: из-за скорости, с которой движется она, ей кажется, что я неподвижна. Разумеется, Кэйт я ничего не сказала.

— Но почему ты не рассказала об этом мне? — воскликнул доктор Дайер.

— А что бы ты сделал?! Тогда мне почудилось, будто Кэйт оказалась... вне нормального времени. Она двигалась так быстро, что ее очертания расплывались, а если бы она еще прибавила скорости, то, скорее всего, исчезла бы вовсе.

— И Кэйт ничего не заметила?

— Нет, ничего. Но может, не только я заметила, как изменилась Кэйт? Когда она появилась, в ней было что-то такое, что напоминало цветную фотографию, которая начала выцветать — даже рыжие волосы казались уже не такими ярко-рыжими. Ох, не знаю... надеюсь, в этом нет ничего страшного.

— А я ничего не заметил, — сказал доктор Дайер.

Похоже, это успокоило миссис Дайер.

— Может, мне только показалось.

— Но я ведь тоже все это видела, — вздохнула доктор Пирретти.

Ее слова подействовали на доктора Дайера удручающе.

— Так что же с ней происходит, в чем причина? — воскликнула миссис Дайер.

— Видимо, путешествие во времени оказывает на Кэйт физическое воздействие, — ответил ее муж.

— У меня, вернее к моего «двойника» есть некая теория, — сказала доктор Пирретти.

Доктор Дайер сурово глянул на нее, и доктор Пирретти запнулась.

— Теория по поводу Кэйт? Как Анита может знать о Кэйт, если находится в параллельном мире? — удивилась миссис Дайер.

— Точно так, как она чувствует меня, она может чувствовать и Кэйт. Если вы допускаете возможность существования параллельного мира, то не так уж трудно поверить и в то, что между тем миром и нашим возможна некая связь. Та Анита считает, что Кэйт играет главную роль в решении всей проблемы. Первый раз событие произошло в нашем мире, за ним последовало все остальное.

— Кэйт принадлежит к подлинному миру, и поэтому обладает силой, благодаря которой может изменять обстоятельства? — спросила миссис Дайер.

— Это теория моего alter ego^[6]...

— И она может разговаривать с Кэйт?

— Она говорит мне, что пытается.

— Значит, Кэйт точно жива? — радостно вскрикнула миссис Дайер.

Доктор Дайер хотел что-то сказать, но не решился.

— Понимаю, понимаю, — кивнула ему доктор Пирретти. — Следует остерегаться обманчивых надежд. Но дело стоит того, Эндрю, и я уверена, как бы нелегко это ни выглядело, что могу связываться со своим «двойником», которого бы не было, если бы не наше фиаско с антигравитационным аппаратом. И та, другая Анита Пирретти, точно так же убеждена, что она вот-вот сможет общаться с Кэйт.

— Хорошо, допустим, я верю в это, — сказал доктор Дайер. — Так расскажите о ее или о вашей теории по поводу того, что происходит с Кэйт.

— Вторая Анита сравнивает то, что происходит во Вселенной, с тем, что происходит с атомами в теле Кэйт...

От волнения лицо миссис Дайер будто сморщилось.

— Атомы Кэйт?

Доктор Дайер взял ее за руку.

— Помни, это лишь предположение...

Миссис Дайер выдернула руку.

— Я в порядке! Продолжайте, Анита!

— Итак. Мы знаем, что сам по себе механизм притяжения — процесс медленный, и когда меняется направление расширения, Вселенная в конечном счете сжимается до точки, где остановится даже время. Но этого не происходит. Будто что-то этому противится. Будто есть что-то такое, что расталкивает звезды и галактики так, что расширение Вселенной скорее замедляется. В сущности, расширение оказывается ускорением — расстояния между галактиками увеличиваются...

— Пока не ясно что это такое, но, скорее всего, это воздействие темной энергии, — заметил доктор Дайер.

— Именно так. И темная энергия проявляется в том, что действует как сила, противоположная притяжению. Это сражение между силами, по-видимому, создает способ расширения Вселенной, пути галактик и движения звезд. И, по теории моего «двойника», обуславливает поведение атомов в нашем теле.

Доктор Дайер вскочил и зашагал по кругу.

— Конечно же! — Он обернулся к жене. — Меня все время мучил вопрос: почему антигравитационный аппарат сработал как машина времени в тот момент, когда Кэйт и Питер ударились об него? Этот удар сродни кислороду, который заставляет пламя гореть ярче...

Доктор Пирретти покачала головой.

— Продолжайте...

— Может, возникают обстоятельства, в которых люди могут становятся своего рода проводником для темной энергии?

— Точно к такому же заключению пришла и та Анита, — сказала доктор Пирретти.

— Если это так, — продолжал доктор Дайер, — то правильнее было бы сказать, что люди придали силу антигравитационному аппарату, а не антигравитационный аппарат переместил пассажиров во времени...

Внезапно теплый ветер донес до них взрывы смеха, и они повернулись посмотреть на детей, которые гонялись друг за другом по поляне.

— У второй Аниты есть и другая теория, — сказала доктор Пирретти. — Она считает, что некоторые люди лучшие проводники темной энергии, по сравнению с другими. Пользуясь ее логикой, Кэйт, например, — особенно хороший проводник. И мне кажется, Дегтярник — тоже. Питер оказался менее чувствительным к побочным эффектам путешествия во времени, и наверное, он плохой проводник.

— Мне понятны рассуждения второй Аниты, — произнес, помолчав, доктор Дайер. — Она доказывает, что в Кэйт равновесие между гравитацией и темной энергией стало нестабильным, и темная энергия побеждает. И это позволяет Кэйт выскальзывать из нормального течения времени.

Доктор Пирретти огорченно всплеснула руками.

— Именно так! Хотя, разумеется, мы не можем это доказать. И скорее всего, моя способность общаться с параллельным миром объясняется тем, что я тоже хороший проводник темной энергии. Возможно, у всех нас есть к этому способности.

— Вы всерьез допускаете, что мы все можем общаться с нашими «двойниками» в параллельных мирах?!

— Возможно. Не знаю! Но вот, что я думаю — и об этом многие говорили — нужно представить себе параллельные миры как ряд океанов. Пока мы существуем в своем собственном океане, мы убеждены, что больше ничего на свете нет, но однажды мы высунем головы над поверхностью своего океана и догадаемся, что наш океан всего лишь один из множества. А что, если все эти океаны так же связаны, как океаны на нашей Земле? И возможно перемещаться из одного в другой?

Доктор Дайер взъерошил свои рыжие волосы:

— Анита, это уж слишком фантастично. Не знаю, что и подумать.

— Хорошо... но, если мы допускаем, что Кэйт проводит темную энергию, разве не понятно, что тогда должно происходить в человеческом теле?

Миссис Дайер смотрела то на доктора Дайера, то на Аниту и видела, как менялось выражение лица мужа — от возбуждения до страха.

— Я только сейчас понял ваше сравнение между галактиками во Вселенной и атомами в теле Кэйт... Если темная энергия заполняет пространство в атомах таким же образом, как наполняет пустые пространства во Вселенной, тогда атомы в Кэйт могут расплываться совершенно так же, как и в самой Вселенной...

Глаза миссис Дайер расширились от ужаса.

— И это как раз объясняет, почему у Кэйт такой вид, будто она на глазах блекнет! Ох, Эндрю, мы должны вернуть ее обратно! Мы должны вернуть ее и прекратить все это!

Доктор Дайер обнял жену. Но миссис Дайер оттолкнула мужа и обернулась к доктору Пирретти.

— Анита, вы должны сказать вашему «двойнику», чтобы она поторопилась. Пусть попытается связаться с Кэйт. Если она сообщит Кэйт код для аппарата, у ребят появится шанс вернуться. Какой это код, Эндрю?

— Кэйт легко его запомнить, это дата ее рождения.

— Скажите ей это, Анита! Скажите, что мы делаем все, что можем, чтобы вернуть Кэйт назад!

— Скажу. Конечно, скажу.

Глава 15. ЗАКОН, ПРИЛОЖИМЫЙ КО ВРЕМЕНИ

В этой главе Кэйт делает научное открытие и составляет компанию Дегтярнику на его корабле

Кэйт потратила невероятно много времени, чтобы высвободить руку из хватки сэра Ричарда. Сэр Ричард казался мертвым, он был холодным, неподвижным и ни на что не реагировал.

Девочке казалось, что с каждым рывком, который уносит ее вперед, теряется связь с физическим миром. Все вокруг виделось ей гораздо более плотным, чем собственное тело. Будто она теряла силу — как бабочка, бьющая крылышками по оконному стеклу. Как же быстро теперь она пролетает сквозь время?

Ей было страшно выйти из комнаты. Она ощущала, как под лондонскими мостовыми, на глубине в десятках футов проезжают поезда метро, а воздух, которым она дышала, передавал пульсирующие стоны сэра Ричарда, хотя их почти не было слышно. Оглядывая гостиную Дегтярника, Кэйт старалась не смотреть на руку сэра Ричарда, не замечать выражение его лица, лужицу крови под столом. Комната была со вкусом обставлена, и это удивило Кэйт. Стол завален старинными предметами. Неужели Дегтярник собирал красивые вещи? Или просто хранил здесь украденное добро. Большая часть предметов выглядела бы уместнее в Британском музее — амулеты, вазы, статуэтки атлетов, деревянные нимфы. Там было и огниво, похожее на то, что Кэйт видела у Гидеона.

Кэйт поспешила к дверям, затем — вниз по лестнице, мимо старого джентльмена и преподобного, и заглянула в открытый люк. Из разинутой пасти черного, как деготь, подземелья тянуло вонью. В середине холла все еще горела свеча, и Кэйт решила ее позаимствовать. Старому джентльмену и преподобному свеча не так уж нужна — они и глазом не успеют моргнуть, как Кэйт вернется обратно. Но когда она протянула к свече руку, у нее возникло странное чувство — не то чтобы подсвечник был уж очень тяжелым, просто ее собственное тело оказалось каким-то зыбким, по сравнению с подсвечником. Ей сразу представилось, что ее руки вот-вот порвутся, как рвется туалетная бумага. Пытаясь убедиться, что тело не такое уж слабое, Кэйт вытянула перед собой руки. Наверное, их восковая прозрачность вызвана освещением, которое дает свеча. В конце концов она решила выйти наружу и поискать Гидеона и Питера, а не спускаться в черную дыру в одиночку и без света.

Кэйт посмотрела на старого джентльмена, который в этот момент передавал свою фляжку преподобному.

— Увидимся, малыш, — сказала Кэйт Тоби и поцеловала собачку в голову. — Привет, преподобный Ледбьюри, привет, наш новый друг! Особенно не напивайтесь, пока меня не будет!

И Кэйт невзирая на боль, пошла по булыжной мостовой к реке. На пристани она остановилась и огляделась.

Ночь превратила Темзу в большую плиту черного стекла. Вдали вверх устремлялись силуэты домов и церковных колоколен, но они казались карликами-рядом с башней купола Святого Павла, который в лунном свете блистал над городом, как гигантский маяк. На небе не было ни облачка. Чем дальше Кэйт разглядывала небо, тем более бесконечными казались ей скопища звезд, льющие сияние из пространства Вселенной. Какая тишина! Кэйт чувствовала себя так, будто она одна на необитаемом острове или, что вернее, единственным заключенный в огромной тюрьме, ключ от которой у одного человека — у Питера Скокка. Но его нигде не было видно.

И тут Кэйт заметила над собой темную тень, сердце екнуло. Тень закрыла собой лоскут звездного неба. Кэйт шагнула в сторону, но тут же сообразила, что это летучая мышь, которая повисла в воздухе в нескольких футах над ее головой, словно подвешенная на резинке к невидимому потолку. Девочка подпрыгнула, чтобы прогнать мышь, но, приземлившись обратно на булыжник, тут же раскаялась в своем поступке.

Кэйт прошлась по краю пристани, высматривая Дегтярника или Гидеона и Питера. Но никого не было, кругом — только лодки, а за ними — несколько крупных кораблей, бросивших якорь в глубокой воде. Где же Гидеон и Питер? Наверняка люк вел в подземный ход, и дом Дегтярника связан с рекой. А вдруг они никогда не выберутся из этого подземелья... Ничего не поделаешь, надо возвращаться...

* * *

Люк в доме Дегтярника все еще был открыт. «Если я не могу нести подсвечник, — сказала себе Кэйт, — то, по крайней мере, могу придвинуть его ближе к люку». Пламя даже не мигало, когда она толкала подсвечник по полу, но свет от свечи был таким слабым, что освещал только лестницу. Кэйт посмотрела вниз, в темноту и представила себе сырые, скользкие стены и бегающих по ним тварей. После долгих колебаний она все-таки набралась храбрости и спустилась по грубым деревянным ступенькам вниз. Запах гнили и застоявшейся воды усилился. Вытянув перед собой руки, Кэйт пошла вперед, но очень скоро удушливая темнота напугала ее, и в панике вскарабкавшись по ступенькам обратно, девочка рухнула на пол рядом с преподобным Ледбьюри, который все еще радовался тому, что его ждет глоток бренди.

Кэйт старалась отдышаться, и в это время заметила на полу в углу холла кое-что знакомое:

— Мои кроссовки!

Стащив с израненных ног испачканные землей бинты, Кэйт стала надевать любимые сине-белые кроссовки. Но как только удалось в них влезть, Кэйт вдруг показалось, что на ноги надели деревянные колодки. Она просто не сможет в них ходить! От злости Кэйт даже заплакала: она бы забросила эти кроссовки куда подальше, но не было сил их снять. Кэйт ходила из угла в угол, досадуя на никчемную обувь. Однако вскоре она заметила, что кроссовки начали немного поддаваться нажиму ее ног. Да, точно, с каждым шагом они становились все более покладистыми. Кэйт шагала по холлу, как ходит малыш в маминых туфлях на высоких каблуках. Наверное, так размораживают цыпленка, подумала она. Как жар должен перемещаться из воздуха в мясо, пока температура печи и мяса не сравняются, так и она, путешествуя во времени, должна была уравняться по состоянию со своими кроссовками.

Кэйт так была довольна собой, вернее тем, что сделала научный вывод, что ей захотелось немедленно поделиться с кем-нибудь этим. Она села рядом с преподобным Ледбьюри и старым джентльменом и, поглаживая белый животик Тоби, рассказала им троим о своей идее. Путешествие во времени само по себе удивительно, но вовсе невероятна возможность влиять на скорость, с которой передвигались во времени примыкающие к человеку предметы! Кэйт сказала, что, если бы ее папа был здесь, он, наверное, заставил бы ее держать в руках разные предметы и сидеть в ванной с водой — и, кто знает, что еще бы он придумал, чтобы проверить ее теорию. Папа даже назвал бы в ее честь научный закон — «Закон Кэйт Дайер, приложимый ко Времени»...

Кэйт посмотрела на свою молчаливую аудиторию и вдруг опустила голову на колени.

— Ох, папа, — прошептала она. — Когда же ты заберешь меня отсюда?

Для начала Кэйт поднялась. Надо найти Питера. Она и не подумает заснуть. Когда Кэйт подняла голову, выражение лица преподобного слегка изменилось. Кэйт снова посмотрела вниз, на черную дыру и удивилась: откуда такая уверенность, что она сможет найти Питера, стоит лишь вернуться к реке?

Кэйт подождала, пока окончательно привыкнет к кроссовкам, вышла из дома и припустила трусцой.

Кэйт любила бегать — любила чувствовать ветер в волосах и видеть, как ноги отталкиваются от земли, как они поглощают дорогу. Здесь не было ветра, и ей нужно было поднимать тяжелые юбки, чтобы не споткнуться, но бег все равно доставлял ей удовольствие. Она направилась к западу, к Блэкфрайарс, но поскольку вокруг не было ни одной живой души, кроме целующейся у воды парочки, Кэйт повернула назад и двинулась по направлению к Лондон-Бридж. Но тут от быстрого бега в ее легких будто что-то загорелось. Она остановилась, переводя дыхание. Внизу по Темзе плыли пять или шесть маленьких лодок. Ближайший к ней лодочник как раз оттолкнулся, и его лодка, напоминающая шлюпку, оказалась в шести — семи футах от берега. Лодочник, балансируя, стоял по середине шлюпки, для устойчивости вытянув одну руку. Его поза привлекла внимание Кэйт. Она знала, что лодочники проводят всю свою жизнь на реке, в этих опасных маленьких суденышках, и легко сохраняют равновесие в любом положении. А этот лодочник какой-то странный. Возможно, он вовсе и не лодочник. Человек стоял спиной к Кэйт, его поза напоминала позу метателя копья: он так держал весло, будто и не собирался грести. Кэйт пробежала к краю пристани, чтобы все как следует рассмотреть. Человек в шлюпке целился в воду, его атлетически сложенное тело походило на свернувшуюся пружину, готовую распрямиться. Лодочники обычно носили красные куртки и шляпы особого покроя. Было слишком темно, чтобы разглядеть цвет одежды, но Кэйт видела, что куртка этого человека не похожа на одежду лодочников, и шляпы на нем не было. Его длинные черные волосы были завязаны в хвостик. Кэйт вздрогнула — Дегтярник!

Прикинув расстояние между шлюпкой и пристанью, Кэйт отошла шагов на двадцать назад — этого было достаточно для хорошего разбега — и стремительно бросилась в сторону реки. Подхватив юбки, она взлетела высоко в воздух и тяжело приземлилась, чуть не задев лодочника, на дно деревянной шлюпки. Кэйт думала, что легкая лодка глубоко погрузится в воду, но шлюпка повела себя так, словно все происходило на земле, — даже не покачнулась. Так с какой же скоростью Кэйт пролетела во времени? Девочка медленно подняла голову.

Над ней возвышался Дегтярник. Он был страшно зол, в глазах пылал огонь, рот раскрылся в яростном крике. Кэйт стало не по себе, хотя разум подсказывал, что она в полной безопасности. Кэйт поднялась.

— Теперь вы зависите от моей милости! — сказала она таким свирепым голосом, какой только смогла изобразить. — Теперь я могла бы отрезать вам все пальцы, если бы захотела...

Дегтярник не отводил от нее злобного взгляда. И Кэйт все-таки чуть отступила от него, такая в нем ощущалась мощь. Даже в лунном свете был виден его страшный шрам, белеющий сквозь отросшую щетину. Вид этого шрама вызвал у Кэйт острую боль жалости. Что же это была за битва, в которой его так изуродовали...

Дегтярник напоминал восковую фигуру в музее мадам Тюссо или рычащего тигра в музее естественной истории. Кэйт проследила за его взглядом и увидела вцепившуюся в борт шлюпки руку с побелевшими от напряжения суставами. Она вскочила:

— Гидеон!

Оказывается Дегтярника вовсе не замахивался веслом, напротив, он только что ударил. Гидеон был под водой, над поверхностью белели только его лицо и одна рука. Его распущенные волосы в свете луны казались совсем белыми на фоне черной воды. Гидеон, как и его брат, кричал, только это был крик боли.

Сердце Кэйт сжалось. А где же Питер? Она огляделся — пристань, лодки, стеклянная поверхность Темзы. Питера нигде нет. Может, он уже мертв, утонул, как в ее видении?

— Питер! — пронзительно закричала она. — Не оставляй меня! Не оставляя меня здесь одну!

Кэйт охватило отчаяние. Она дотронулась до пальцев Гидеона. Его рука была холодной и белой, как алебастр, и напомнила Кэйт кладбищенские скульптуры ангелов. Одинокая слеза покатилась по ее щеке и упала, сверкнув в лунном свете, в Темзу. Но даже слеза Кэйт никуда не годилась, поскольку вода ее не приняла, слеза раскачивалась на поверхности, как бусинка ртути. Кэйт выпрямилась, и тут ее взгляд наткнулся на бледное пятно в воде, футах в десяти или пятнадцати позади Гидеона. Она сразу же поняла, что это такое.

— Питер!

Его бледное лицо уже погрузилось под воду. Кэйт снова пронзительно закричала. Ее друг умирал. Она подняла глаза к небу:

— Я не оракул! Не оракул!

Кэйт долго лежала на дне шлюпки. Кто в том мире, где секунды и минуты не имели никакого значения, мог бы определить, сколько времени она не двигалась?.. Может быть, Кэйт спала?

Девочка не видела, как разрешилось ее предсказание. Сначала она решила прыгнуть обратно на пристань, но шлюпка была слишком мала для разбега. Кэйт знала, что только Питер мог доставить ее на землю, хотя и не понимала, в чем тут причина. Но Питер был недосягаем, он тонул. Если бы Кэйт попыталась его спасти, то тоже погибла бы.

Она в ловушке, в этой крошечной шлюпке, в компании с Дегтярником.

Как долго сможет она выжить в этих обстоятельствах? Еда и вода не занимали ее, она удивлялась, что не испытывает жажды.

Неужели ей навеки придется остаться в этой шлюпке с негодяем, грозившим отрезать пальцы? И почему предсказательница утверждала, что Кэйт и есть оракул? Кэйт попыталась увидеть собственное будущее, но увидела лишь стену непроницаемой тьмы. Только один результат принесли Кэйт ее долгие размышления — ощущение прерывистого покалывания на шее. Кэйт чувствовала, что за ней наблюдают.

Глава 16. НА СТУПЕНЯХ НЬЮ-ЙОРКСКОЙ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ

В этой главе лорд Льюксон ставит некоторые вопросы, Алиса делает некоторые умозаключения, а Том доказывает, что ему нет цены

Из нью-йоркской публичной библиотеки на Пятой авеню, жмурясь от солнца, вышли два человека. Алиса поискала, где бы присесть, и заметила пару металлических стульев, приставленных к одному из мраморных львов, что стояли на охране величественного здания. Гудели желтые такси, от тротуара тянуло жарой. Алиса бросила тяжелую сумку с книжками и села, энергично обмахиваясь папкой.

— У вас вообще есть шорты?

На лице лорда Льюксона отразилось недоумение. Алиса улыбнулась. Утвердительные ответы компаньона по поводу военных указов и его интерес к истории в виде вопроса «А что, если?» усмирили ее страхи, возникшие при виде солдат на Принс-стрит. Что же происходит? Может, этот привлекательный английский милорд и правда гость из другого века? Она благодарила судьбу, что он не узнал о ее схватке с тем жутким псом на пожарной лестнице — это было бы трудно объяснить...

Лорд Льюксон стоял на тротуаре, восхищаясь архитектурой библиотеки.

— Я же говорила, что это стоит посмотреть, — крикнула ему Алиса.

Лорд Льюксон поднял руки и крикнул в ответ:

— Этот ужасный храм чтения! Чувствуешь, что становишься дьявольски умным, когда просто проходишь мимо такого огромного количества книг! Хотя признаюсь, что мне науки скучны — и я скорее дал бы выдернуть зуб, чем заставил бы себя читать книгу.

Ступени библиотеки были заполнены людьми, которые, сгорбившись над книжками, поглощали свой ланч. Несколько человек перестали жевать сэндвичи и неприязненно посмотрел на лорда Льюксона.

Алиса рассмеялась.

— Я не отнесла бы вас к ученым, желающим добиться успеха.

— Так и есть, уверяю вас. Для некоторых книги — все равно что мясо и выпивка, для меня же добиваться смысла, составляя слова из букв, — грустное занятие.

— Ну и сказали! А что вы думаете о Терпеливости и Мужестве?

— Не могу сказать, что это мои любимые добродетели — хотя, несомненно, они привлекательны в незамужних тетках. Нет, для обретения равновесия подайте-ка мне удовольствие и аппетит.

— Никогда не знаешь, когда вы бываете серьезным! — сказала Алиса. — Терпеливость и Мужество — это имена львов!

— Ах... Львов... Тогда да, мне чрезвычайно нравятся львы. — Лорд Льюксон подошел к ближайшему зверю и снял перед ним свою соломенную шляпу. — Это Терпеливость или Мужество?

— Думаю, Мужество.

Леди в сари, сидящая на ступеньках выше Алисы, наклонилась и тихо сказала ей в ухо:

— Думаю, это как раз Терпеливость, дорогая.

— Спасибо, — ответила Алиса. — Пусть этот лев будет Терпеливостью, — крикнула она.

Лорд Льюксон погладил львицу и зарычал на нее. Алиса достала свой мобильник и сделала фото.

— Вы в хорошем настроении! Пребывание в Америке, похоже, вас устраивает.

— Так и есть. Можно сказать, оно и дарит мне удовольствие, и возбуждает аппетит. — Лорд Льюксон засмеялся.

— Что ж, я рада, что вы одобряете землю по эту сторону моря! А эти Терпеливость и Мужество соответствуют львам у подножия колонны Нельсона. Только те сделаны из металла, а не из камня, верно?

Лорд Льюксон пожал плечами.

— Нет, точно не помню, — продолжала Алиса. — Вы, должно быть, ходите на Трафальгар-сквер, это ведь в десяти минутах ходьбы от вашего дома — вы часто там бываете? Вы любите искусство?

Алиса замолчала, поскольку лорду Льюксону, кажется, стало неловко — он, похоже, не понимал, о чем она говорит, и пытался скрыть это. Но ведь он же говорил, что живет в сердце Лондона, на Берд-Кейдж-Уолк...

Лорд Льюксон заговорил так, будто и не слышал ее вопросов.

— Ну-ка, Алиса, мой желудок сообщает, что пришло время поесть. Надеюсь, вы сможете пролить свет на предмет, который меня занимает.

Лорд Льюксон вышел на дорогу и остановил такси. Когда Алиса, следом за своим спутником, садилась в желтый кеб, она вздрогнула, подумав: а вдруг Льюксон — обыкновенный жулик? Или он и правда не расслышал ее вопросов из-за шума машин? Держись, Алиса, сказала она себе.

— Хорошо, что вы увели меня из библиотеки, — сказала она. — В конце концов я так долго занималась, что теперь готова съесть лошадь — ну, или сэндвич, любого размера. Куда мы едем на ланч?

Накрытый на двух человек стол на деревянной террасе над озером в Центральном парке, приободрил Алису. Крякали утки. Солнце светило на белую льняную скатерть и сверкало на воде. Если бы над деревьями не громоздились небоскребы, трудно было бы поверить, что это сердце Манхэттена. Лорд Льюксон изучал меню. Алиса пила холодное белое вино и наблюдала за утками и лебедями, лениво скользящими по воде, и за шаловливыми девушками в лодке.

— Очень мило, — вздохнула Алиса, вытянув руки над головой. Она посмотрела на свет, льющийся через полосатый красно-белый тент. Вино, гул разговоров вокруг и голод — все вместе сделало ее несколько легкомысленной. Внезапно она почувствовала острый взгляд лорда Льюксона. — Спасибо, что привезли меня сюда. Я так давно не была в Боатхаузе, — сказала она. — Люблю обедать в парке.

— Да, ваша тетя говорила мне...

Алиса подняла бокал:

— Что ж, благодарю вас, добрый сэр.

Лорд Льюксон тоже поднял бокал:

— Это удовольствие для меня, Алиса...

Алиса сделала еще одну фотографию своего спутника на фоне солнечного Центрального парка.

— Признаюсь, со времени нашей последней встречи меня кое-что тревожит. Относительно вашего совета — как повернуть ход Войны за независимость...

На лбу Алисы появилась тоненькая морщинка:

— Что же именно вас тревожит?

Лорд Льюксон хотел заговорить, но у стола появился официант.

— Что пожелаете? — с доброй улыбкой спросил официант.

— Я буду салат «Цезарь», — сказала Алиса.

— А вы, сэр?

Лорд Льюксон недовольно глянул на него.

— Шеф предлагает сегодня филе лосося, в корочке с семенами кунжута, на жареном рисе шитаке, с добавкой лука шалота, сдобренного имбирем и соевым соусом, или стейк-филе с тушеными овощами-органик из Вермонта, с соусом из черного перца и...

— Сэр, я пришел сюда обедать, и не желаю знать ни списка ингредиентов, ни инструкции о том, как приготовлено блюдо.

Улыбка на лице официанта увяла. Алиса, пораженная выражением лица лорда Льюксона, предложила ему смягчить тон.

— Будьте так добры, принесите мне мяса и хлеба, и какие-нибудь овощи, точная комбинация для меня значения не имеет.

Официант попытался уточнить, но лорд Льюксон взмахом руки отослал его прочь:

— Название блюда, происхождение ингредиентов и метод приготовления мне абсолютно безразличны.

— Как скажете, сэр.

Алиса чуть улыбнулась, глядя на рассердившегося официанта, который повернулся на каблуках и ушел.

— Вы всегда так грубы с официантами?

Лорд Льюксон вздохнул.

— Вы меня не одобряете. Да. Но я не из тех, кто кается. Слуги должны своим присутствием успокаивать. Меня до крайности раздражает, когда я должен выслушивать лекцию о еде.

— Он плюнет в ваш суп...

— Пфу, пфу! Хватит об официантах. Лучше скажите, что вы думаете о срыве победы в Войне за независимость. С самого начала вы выбрали действия в рождественскую ночь 1776 года, когда Вашингтон успешно перешел реку Делавер...

— Именно так. Положение патриотов было весьма ненадежным. Но Вашингтон ухитрился одержать удивительную победу у Трентона, а через несколько дней — другую победу, у Принстона, что полностью переломило ход войны. Это был кардинальный момент. Если бы Вашингтон не добился успеха, переходя Делавер той ночью, кто знает, возникли бы еще раз такая же воля, такой удобный случай или точное сочетание обстоятельств.

Лорд Льюксон слушал, энергично кивая. Этому симпатичному историку захотелось бы увидеть то, чему стали свидетелями его собственные глаза.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь... Если бы Вашингтон проиграл, другие генералы должны были в ту же ночь успешно пересечь реку?

— Вы действительно исследовали эти события, ведь так? Да, были еще две попытки — обе ниже по течению от места, где стоял Вашингтон. Два его командира, генерал Юинг и полковник Кэдуалэйдер, пытались переправить людей и пушки через Делавер, но их победили льдины и ужасная погода. Только Вашингтон добился успеха.

— Ага! — Лицо лорда Люксона озарилось восторгом.

Официант быстро расставил тарелки и, не говоря ни слова, умчался. Алиса же следила за лордом Льюксоном, который, вцепившись руками в деревянное ограждение террасы, горящими глазами смотрел на озеро. Она полюбовалась его профилем на фоне зелени и горизонта Манхэттена и снова сфотографировала его.

— Не переживайте так из-за того, что уже не изменить! — улыбнулась Алиса. — Вообще, непонятно, как вы ведете исследование, если терпеть не можете читать?

— Чтение вредит моим глазам, — сказал лорд Льюксон, возвращаясь к столу.

— Я вам не верю! Давайте продолжим. Кто ваши любимые авторы? Дайте угадаю. Вы любите триллеры? Например, Джона Ле Карре?

— Простите?

— Ясно, нет. Тогда, возможно, вы цените Джейн Остин...

Выражение лица лорда Льюксона было настолько бессмысленным, что Алису окатило волной страха. Она вдруг вспомнила его шутку о том, что ему двести семьдесят лет. Когда писала Джейн Остин? В 1790-х и в начале 1800-х?

— А что скажете о Чарльзе Диккенсе? О мальчике Оливере Твисте?

Алиса ждала реакции. Никакой... «Оливер Твист» — когда он был написан? В 1840-е?

Лорд Льюксон лишь качал головой.

— Тогда Филдинг, Генри Филдинг. Уверена, он вам нравится.

— Ах, да, в случае с Филдингом я сделаю исключение. Мне нравится Филдинг. «Том Джонс» весьма увеселяет...

Лорд Льюксон спокойно посмотрел на Алису.

Алиса отвернулась. Этот человек, чьим любимым автором был писатель первой половины восемнадцатого века — того времени, когда Британская монархия все еще правила американскими колониями, — даже не слышал о Джейн Остин и Чарльзе Диккенсе! И этот человек во второй раз спрашивал у нее совета, как сорвать ход Войны за независимость...

— Да, — справилась с собой Алиса. — Я тоже восхищаюсь «Томом Джонсом».

Лорд Льюксону наскучил этот разговор:

— Повторяю, Алиса, чтение меня не слишком привлекает. Я лучше поиграл бы в карты, или повоевал, или даже пообедал с историком...

— Хорошо, вы меня убедили, — сказала в конце концов Алиса. — Вам не нравится читать. Джейн Остин или Диккенс чересчур современны на ваш вкус...

Лорд Льюксон пристально взглянул на свою спутницу, поскольку почувствовал перемену в ее настроении. А Алиса смотрела в его голубые глаза и рассуждала: значит, читатель из него никакой, и все, что он читает, относится к его любимому периоду истории. Все-таки это еще не причина думать, что два плюс два равняется пяти...

Надо все обдумать, решила Алиса и, поблагодарив лорда Льюксона за ланч, сказала, что ей еще нужно поработать. Не забыла, однако, передать приглашение миссис Стейси на вечеринку в этот уик-энд.

Возможно, они встретятся и смогут пойти вместе? Лорд Льюксон взял руку Алисы и поцеловал ее. Он страстно ожидает, сказал он, развития их отношений.

Алиса долгое время сидела на скамейке в компании офисных служащих, которые проводили в парке свой обеденный перерыв. Разговор с лордом Льюксоном расстроил Алису, и нехорошее предчувствие не покидало ее. Ну разве расскажешь кому-нибудь, особенно коллегам в Принстоне, о своих беспочвенных подозрениях? И что бы она сказала? Похоже, я встретилась за ланчем с путешественником во времени, который хочет изменить историю Соединенных Штатов Америки? Вот бы над ней посмеялись. Алиса решила отвлечься и углубилась в оставленную кем-то на скамейке газету «Нью-Йорк пост». На третьей странице ей попалась статья, от которой екнуло сердце: «НАСА отрицает слухи о путешествии во времени». Прочитав статью, Алиса потянулась к сумке и достала мобильник.

Дети окружили невысокого, худенького подростка, который не отрывал глаз от земли и все время гладил белую мышку. Семейство Дайеров угощало неожиданных гостей и старалось не задавать лишних вопросов, Возбуждение, возникшее от встречи с мальчиком из восемнадцатого века, улеглось. Теперь все уже знали, что Энджели и Том друзья негодяя, похитившего Кэйт и Питера. Именно он помешал ученым устранить повреждение, которое причинили Вселенной путешествия во времени.

Доктор Дайер и доктор Пирретти пытались объяснить Энджели и Тому, что же случилось на самом деле.

— Вот теперь до меня дошло, — воскликнула Энджели, когда Сэм и Миган своими словами изложили то, что взрослые рассказывали о темной энергии, параллельных мирах и времятрясении. — Надо было рассказать это Виге. От меня ничего не зависит. Мне жаль вашу дочь и ее друга, но Вига всего лишь делал свою работу — он же вор. Если подворачивается удобный случай, он его не упустит. Откуда Вига мог знать, сколько неприятностей причинит этот антигравитационный аппарат? И еще как же вы, ученые, решили запустить такое опасное устройство, если вы сами не можете им управлять...

Инспектор Уилер собрался что-то сказать, но раздумал. Девушка права.

Том потянул Энджели за руку и прошептал что-то ей на ухо. Она отмахнулась:

— Том считает, что мне надо поменьше болтать. Но я думаю, мы имеем право говорить все, как есть. Ведь Том не попал бы в эту переделку, если бы все это не делалось ради ваших детей. Значит, вы должны отправить его обратно домой. Я не могу этого сделать. Вига-то свалил обратно, к добрым, старым денькам и, похоже, уже не вернется. Вот почему я привезла Тома сюда. Вы должны ему помочь.

— Поверьте мне, Энджели, мы стараемся изо всех сил, — сказал доктор Дайер. — Мы строим другой аппарат и, если все пойдет успешно, я обещаю вернуть маркиза и Тома в их век. И тогда...

— Ну, вот! — воскликнула Энджели, схватив Тома за плечи. — Я же говорила, что они помогут!

— И тогда, — продолжал доктор Дайер, — мы найдем Кэйт и Питера и привезем их домой.

— И, заберете два других антигравитационных аппарата — перебил его Сэм, — и разломаете их, чтобы никто больше не бродил по времени и ничего там не менял...

— И потом все заживут счастливой жизнью? — Энджели посмотрела на доктора Дайера. На его лице мелькнула улыбка. — Надеюсь, вы просчитываете все варианты?

— Ну а чем же мы тут занимались, по-вашему? — воскликнула миссис Дайер.

Энджели смутилась.

— Простите, я не хотела...

— Нет, это вы меня простите, — торопливо перебила ее миссис Дайер. — Мы отлично осознаем, что хватаемся за соломинку...

— Мне жуть как неприятно говорить вам это, но вы должны знать, — вздохнула Энджели. — Вы говорите, что при возвращении во времени назад, возникает параллельный мир, потому что нельзя разрушить то, что уже случилось. Я правильно говорю?

— Мы не знаем точно, но, вполне возможно, что так, — кивнул доктор Дайер.

— И вот почему вы хотите сломать аппараты — чтобы остановить появление параллельных миров, или Вселенных, или чего-то там еще, что появилось?

— Да.

— И вас беспокоит то, что может произойти при времятрясении?

— К чему вы ведете, Энджели?

— Понимаете, Вига может путешествовать во времени и без аппарата...

Доктор Пирретти и доктор Дайер в тревоге переглянулись.

— Он может... что?.. Вы, очевидно, говорите о растворении, расплывании, Энджели. Это случалось с Кэйт и Питером. Когда вы переноситесь в будущее, то кажется, будто в своем собственном времени вы становитесь нематериальным. Странный феномен...

— Нет, — возразила Энджели. — Такое с ним тоже бывало. Но Вига использовал предметы, чтобы двигаться во времени. Он что-то крал из музея в Лондоне, правда, Том? Что это было?

— Шлем, — тихонько подсказал Том. — И какие-то монеты...

— Правильно! Римский шлем и какие-то золотые монеты. А однажды он брал с собой Тома. Он предлагал это и мне, но когда я увидела, каким Том вернулся обратно, я отказалась. Не хочу рисковать. Больно надо залипнуть в прошлом, где меня, скорее всего, сожгут, как ведьму. Хотя тогда они принесли неплохую добычу.

Доктор Дайер посмотрел на нее вопросительно:

— Извините, но это значит... Виге не нужен аппарат.

— Давайте напрямую, Энджели, — сказал инспектор Уилер. — Когда вы говорили, что Дегтярник — Вига — использует предметы, что вы имели в виду?

— Вига не всегда мог это делать... он был как бы... внутри времени. Он говорил, что чем проще предмет, тем легче он...

— Когда Синекожий держал шлем, — вмешался Том, — у него это не получалось. Но монеты работали как заколдованные. Он и меня переносил с помощью монетки.

— И всегда жаловался, как все это ненадежно, — добавила Энджели. — Иногда это работало, иногда — нет. Потому он и хотел прибрать к рукам ваш аппарат.

— Том, в какое историческое время он брал вас собой? — спросил инспектор Уилер.

— Не знаю, сэр. Я видел солдат в таких же шлемах, как тот, что Синекожий стащил из музея. Они говорили на языке, которого я не понимал... Синекожему нравились такие путешествия, но мне было страшно. Правда, он больше мне и не предлагал.

— Но как это происходило? — удивилась доктор Пирретти. — Вы держались за него?

— Да. Тогда Синекожий обхватил меня руками за плечи.

Оба ученых и миссис Дайер настолько упали духом, что Энджели почувствовала, что должна сказать хоть что-то:

— Уж простите меня, но какой смысл плакать о пролитом молоке, а?

Дети Дайеров стали играть в лапту, объяснив правила игры Монфэрону, и маркиз доказал, что он исключительный игрок, а инспектор Уилер сел рядом с Энджели. Он просто восхищался трезвым расчетом Дегтярника, выбравшего эту уличную девчонку в качестве гида в новом веке. Он знал, что Энджели и не подумает настучать на Дегтярника детективу из Скотленд-Ярда, но горел желанием разузнать хоть какие-то секреты негодяя. Поэтому инспектор Уилер упорно задавал и задавал вопросы. Энджели ухитрялась толком ничего не ответить на многие из них, но кое-что в ее ответах все-таки удовлетворило любопытство инспектора. К облегчению Энджели, инспектор Уилер, в конце концов, пересел на другое место, чтобы перекинуться словом с доктором Пирретти, и Энджели прислушалась к их разговору.

— Дегтярник вовсе не дурак. Кто мог подумать, что негодяй из восемнадцатого века сделает такие успехи?

Доктор Пирретти наклонилась к инспектору Уилеру и тихонько спросила:

— Вы ее не арестуете?

— Нет. Но при ее образе жизни — это лишь вопрос времени.

— Сидеть так близко к полисмену — все равно, что оказаться в муравейнике, — сказала Энджели Тому, отмахиваясь от мошкары. — Долго я такое не выдержу... Слушай, Том, нет смысла продлевать агонию, я сейчас же отправляюсь в Лондон.

И она, не обращая внимания на несчастный вид Тома, вынула из сумки мобильник.

— Они вернут тебя обратно! Не дрейфь, это то, чего ты хотел. А если они запутаются... Ну, тогда я приеду и заберу тебя. Лады?

Опечаленный Том кивнул.

— Встречайте меня у фермы Дайеров через десять минут, — сказала Энджели шоферу.

Она встала и неожиданно для всех попрощалась, отказавшись от предложения проводить ее до фермы.

Но прежде, чем она ушла, инспектор Уилер попросил у нее номер телефона. Энджели написала номер телефона на обороте рекламы китайского ресторана. Она не позволила Тому идти с ней до самой фермы, потому что ненавидела прощания. Но Том все равно шел за ней по пятам.

— Я больше тебя не увижу, да? — спросил Том.

— Конечно, — сказала Энджели.

— А что ты собираешься делать?

— На те деньги, что оставил Вига, я могу прожить много лет... даже десятилетий...

— Ты могла бы стать медсестрой, как леди, которая ухаживала за мной в больнице.

Энджели глянула на него с усмешкой.

— Энджели, не занимайся больше воровством, пожалуйста.

— Не беспокойся за меня, ты должен о себе побеспокоиться.

Том огорченно опустил голову.

— У тебя же есть мобильник, который я подарила?

Том опустил руку в карман джинсов, чтобы проверить, и кивнул.

Энджели толкнула его в плечо:

— Увидимся, Том!

Она стала подниматься на холм, а Том не сводил с нее глаз, по щекам его покатились слезы. Он думал, что она не оглянется. Но в последнюю минуту, перед тем как исчезнуть из виду, Энджели обернулась, ее темные волосы блеснули на солнце, и она послала Тому воздушный поцелуй.

— Прощайте, мистрис Энджели, — крикнул Том.

* * *

К тому времени, как Том набрался храбрости и присоединился к семейству Кэйт, там передавали по кругу две фотографии. Маркиз де Монфэрон посмотрел на них и затряс головой:

— Нет. — Он передал фотографии Миган.

Она одобрительно ухмыльнулась:

— Неплохо!

Доктор Дайер почесал в затылке:

— Я точно его знаю, но не припомню откуда.

— Может, он какая-то знаменитость, — предположил Сэм.

— Ну, в любом случае, этот человек находится в Нью-Йорке, — сказала доктор Пирретти. — Этот лев, которого он гладит, стоит перед входом в нью-йоркскую публичную библиотеку на Пятой авеню, а другое фото сделано в Центральном парке.

Миссис Дайер заметила, что подошел Том.

— Иди к нам. Энджели вернется, я уверена, вернется.

Том сел на траву.

— Доктору Пирретти прислали из Америки фотографии какого-то человека. Там думают, что он, возможно, гость из прошлого.

— Это Дегтярник? — нетерпеливо спросил Том.

— Нет, это определенно не Дегтярник, — ответила миссис Дайер. — Доктор Пирретти и инспектор Уилер сталкивались с Дегтярником! Нет, все это похоже на мистификацию. Сэм, передай сюда фотографии. Пусть Том посмотрит.

Миссис Дайер увидела, как широко раскрылись глаза Тома, когда она положила фотографии ему на колени.

— Кто это? — воскликнула она. — Неужели ты его знаешь?

Том кивнул.

— Знаю, мадам, это лорд Льюксон! Я совсем недолго был его лакеем. А Дегтярник был его слугой.

— Ну конечно! — воскликнул доктор Дайер. — Я просто не узнал его в современной одежде! Я видел лорда Льюксона в Тибурне, когда мы спасали Гидеона от виселицы! Этот лорд выступал прямо как павлин. Умный, но отвратительный, судя по тому, что говорил о нем Гидеон. Если он получил во владение антигравитационный аппарат...

— Если он все еще там, мы найдем его! — сказал инспектор Уилер. — Если он в Штатах, то придется действовать неофициально, но мы обязательно до него доберемся.

— Эндрю, все-таки наша главная задача — строительство третьего аппарата, — напомнила доктор Пирретти. — Вы не можете туда поехать, так же, как и я.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал инспектор Уилер. — Поеду я. И хорошо бы вместе с Томом. Он точно узнает лорда Льюксона...

Тома эти слова испугали.

— Можешь не ехать, если не хочешь, — поняла его смятение миссис Дайер.

— У Дегтярника была привычка исчезать, отправляться назад, в 1763 год, чтобы посоветоваться с лордом Льюксоном, — сказал Том. — Он рассказывал лорду про будущее, делился с ним планами о том, как можно разбогатеть. Лорд Льюксон много чего знает о двадцать первом веке...

— Вот этого нам только и не хватало, — сердито воскликнула доктор Пирретти. — Путешественник во времени затерялся в Америке.

— Да не стоит об этом беспокоиться, — сказала миссис Дайер. — Лорд Льюксон, вероятно, будет, как и всякий турист, глазеть по сторонам. Какой вред сможет причинить один фатоватый аристократ такому большому континенту, как Америка? И вряд ли он хуже, чем Дегтярник.

— Дегтярник ведет себя с лордом Льюксоном очень осторожно, — вздохнул Том. — Он говорит, что Льюксон как кот, который мурлычит, а потом царапается.

— Не беспокойся, Том, мы будем беречь тебя от когтей лорда Льюксона...

— Если это поможет мистрис Кэйт, — прошептал Том, — я поеду в Америку.

Солнечный день подходил к концу, солнце начало садиться, полыхая красным заревом за долиной, которая теперь была уже в глубокой тени. Сэм и Миган помогали доктору Дайеру разжигать костер, а миссис Дайер и другие дети раскладывали на большой скатерти еду. Потом миссис Дайер попросила поднять стаканы.

— Кэйт, мы празднуем твой тринадцатый день рождения. Где бы ты ни была, знай, что мы по тебе скучаем, что мы любим тебя, и все, что МОЖНО сделать для твоего возвращения, будет сделано.

Всем стало грустно, не хотелось ни есть, ни говорить.

В темноте оранжевым пламенем горел большой костер, пропитывая одежду и волосы запахом дыма. Доктор Дайер предложил всем улечься на спину и смотреть на небо, поскольку этой ночью предсказывали метеоритный дождь. Только Том остался сидеть у костра, он веткой подпихивал поленья, чтобы те ярче горели. В мерцающем свете пламени Сэм увидел, как белая мышка Тома быстро пробежала по плечам своего хозяина, а потом снова нырнула за воротник.

Доктор Дайер и его жена лежали бок о бок, держась за руки.

— Ты помнишь, — вдруг сказала миссис Дайер, — когда Кэйт была еще совсем маленькая, я сказала ей, чтобы она доела свой обед, иначе не получит пудинг...

— Да, и она ответила: «Если я съем весь свой обед, то не останется места для пудинга!» Конечно, помню. Будто это было вчера. Наша остроумная Кэйт. Она с малых лет была находчивой... Она все преодолеет...

— Как трудно... надеяться, что она справится, и бояться, что уже слишком поздно. Все время ощущать пропасть между тем, что нельзя падать духом, и тем, что на это нет сил.

— Прости, — мягко сказал жене доктор Дайер. — Если бы я мог вернуться в прошлое, в то воскресенье конца декабря, я бы прямо сейчас пошел в лабораторию Тима Уильямсона, расколотил этот аппарат на мелкие кусочки и запретил абсолютно всем даже интересоваться антигравита...

— Смотрите! — крикнул Сэм, вскочив и вытянув вверх палец. — Метеориты!

Все повскакивали — яркие полосы света простреливали небо.

— Великолепно! — воскликнул маркиз де Монфэрон, когда представление закончилось.

— Хорошо, что тут нет городского освещения, — сказал инспектор Уилер. — Никогда ничего подобного не видел.

Все снова расселись, и скоро дети задремали, убаюканные потрескиванием горящих поленьев и уютного тепла.

— Надо укладывать детей спать, — сказала миссис Дайер.

Но никто не двинулся с места. Все вокруг казалось убаюкивающим, умиротворенным. Вдалеке, на другой стороне долины, зловеще прокричал филин.

Доктор Пирретти лежала на жестокой земле Дербишира и слушала себя, говорящую из параллельного мира. Она слушала описание Вселенной, которая дублировала саму себя, будто под действием какого-то смертельного вируса. «С каждым случаем путешествия во времени, — слышала доктор Пирретти, — появляется еще один параллельный мир, содержащий семена путешествия во времени. Мы боимся, что Вселенная скоро достигнет предела наполнения. Если не остановить процесс, наступит конец мира. Ничто не выживет. Даже само Время».

Было поздно. Младшие дети шли с матерью, маркиз де Монфэрон нес сонную Милли, доктор

Пирретти и инспектор Уилер были поглощены беседой, Сэм и Миган сопровождали Тома.

Только доктор Дайер шел в одиночестве. Он последним свернул к дому, ему хотелось побыть одному.

— Счастливого тринадцатого дня рождения, моя дорогая Кэйт, — прошептал доктор Дайер звездам. — Мне придется смириться с тем, что я мало чем могу тебе помочь. Ты, Кэйт, осталась со всем этим один на один. Знай, — я люблю тебя и верю в тебя. Я счастлив, что у меня такая дочь.

Глава 17. ПРИВИДЕНИЕ В ПОРТУ

В этой главе Кэйт является свидетелем потрясающего видения, ведет важную беседу и открывает интересное свойство воды

Кэйт хотелось только одного — забыться во сне. Ей лишь ненадолго удавалось сбежать от ужасной действительности и хотя сознание страстно желало забыться, тело этого не позволяло. Просыпаясь, она переворачивалась на спину на дне шлюпки и заставляла себя открыть глаза, чтобы снова увидеть эту вечную ночь. На нее, будто в чем-то обвиняя, в упор смотрели скопления звезд. Как она может лежать здесь, когда в десяти футах от нее тонет Питер?

И все же сон на какое-то время приносил облегчение. Кэйт отгораживалась от настоящего и будущего и погружалась в безопасность снов и воспоминаний. Она увидела себя в кухне своего дома, спина грелась у батареи, руки обнимали Молли, а подбородок утирался в золотистую голову собаки. Она щекотала мягкие уши Молли, собака то повизгивала, то довольно рычала. Потом она вспоминала, как Молли, еще щенком, лежала на бледно-голубом одеяле и подушке Кэйт. Кэйт никогда не видела более прелестного создания.

Потом возник образ взрослого Питера Скокка. Она разглядывала его профиль, Питер смотрел на море, стоя на носу пакетбота, а на горизонте маячили белые скалы Дувра. Кэйт чувствовала, как ветер омывает ее лицо, и вдыхала соленый морской воздух Ла-Манша. Теперь-то она понимала, почему он не хотел говорить, кто он на самом деле, но как она злилась на него тогда. Кэйт тосковала по Питеру. Она вспомнила, каким он был злым, когда она ушла с Луи-Филиппом, и что он сказал ей, когда они в последний раз попрощались. Она даже заплакала. Теперь Кэйт было ясно, что Питер заботился о ней — он всегда был заботлив.

«Я должна спасти Питера! — думала Кэйт. — Если я не спасу его теперь, то взрослого Питера Скокка, не будет». Это невозможно!

Неясный шум заставил Кэйт подняться и сесть. Шум пока еще был еле слышным, он только постепенно доходил до сознания, словно кто-то водил птичьим перышком по щеке. Услышав приближающийся ритмичный звук, Кэйт задержала дыхание. Она прокралась к корме маленькой шлюпки и стала всматриваться в темноту. Ох, где же уличные фонари! Ясно видно было только купол собора Святого Павла, залитые лунным светом крыши и блестящую реку. Медленные шаги приближались. Странно! Она же была единственным жителем этого мира. От страха участилось дыхание, и Кэйт закрыла рот ладонью. Пока она не издавала звуков, не двигалась, она могла оставаться невидимой.

Появилась блеклая тень, плывущая от Лондон-Бридж вдоль пристани. Кэйт чуть не завизжала. Как этому существу удавалось так мягко скользить над мостовой? Может, это привидение?

Фигура двигалась к ней. Это была девочка. Кэйт испуганно замерла и вздрогнула и в девочке она узнала себя... Девочка придерживалась за край пристани и каждый раз, сделав несколько шагов, останавливалась. У нее были длинные волосы, такие же, как у самой Кэйт. Вот, загадочная фигура направилась прямо к ней, так медленно, будто катилась на роликах и кто-то невидимый подталкивал ее. Кэйт спряталась за борт шлюпки прислушалась. Но услышала лишь собственное дыхание. А привидение может ходить по воде?

Казалось, прошло целых сто лет. Кэйт осторожно подняла голову. Перед ней стоял залитый лунным светом двойник ее самой, в светлом платье, подол которого был измазан грязью. Длинные пряди светло-рыжих волос распустились и свисали на плечи. В Кэйт всматривались испуганные глаза. Кэйт вскочила на ноги и ужасно закричала, эхо от этого крика пронеслось над спящим городом. Прошло нескольких секунд, и зеркальное отражение Кэйт ответило криком на крик, но звук его был более глубоким, эти звуковые волны отдавались в сознании Кэйт, как рев зверя. У Кэйт зашевелились волосы на затылке. Она закрыла руками уши и зажмурилась.

Когда она наконец осмелилась открыть глаза, то увидела, что блеклая фигура, скользя по булыжной мостовой, отступает назад, в темноту, изредка оглядываясь. Потом призрак исчез из виду, а Кэйт все стояла посреди шлюпки Дегтярника. Ее тошнило, руки и ноги мелко дрожали от потрясения.

Долгое время Кэйт сидела, скрючившись, покачиваясь взад-вперед, слишком изумленная, чтобы думать, слишком испуганная, чтобы что-нибудь делать. Неужели в этом странном месте встретились параллельные миры? Время шло. Звезды светили все так же ярко. Кэйт то и дело поглядывала на распластанного в воде Гидеона; на Питера, полностью погрузившегося в воду; на Дегтярника. Она попыталась посмотреть в свое будущее, но не смогла пробиться сквозь плотную стену темноты.

— Ты меня слышишь? — спрашивал голос в ее голове. — Кэйт, а я могу услышать тебя? Это ведь ты, правда? Время от времени я чувствую тебя. Я могу разговаривать со своим двойником в вашем мире, только я не знаю наверняка, существуешь ли ты в моем... Но это неважно. Важен именно твой мир. Твой мир может измениться. Мой — не может.

Кэйт застонала во сне и нахмурилась.

— Доверие мне. Ты должна поговорить со мной во имя спасения всех нас. Знаешь, Время начинает расщепляться. Количество параллельных миров постоянно возрастает. Мы думаем, что Вселенная не выдержит всего этого. Столь значительные нарушения прорывают мантию времени. Мы называем эти нарушения времятрясением, но не знаем, насколько они разрушительны. Нам нужна твоя помощь, Кэйт. Если слышишь меня, попытайся поговорить со мной. Дотянись до меня своим сознанием...

Кэйт открыла глаза и заморгала, не понимая, спит она или нет. Она стала вглядываться в темноту, выискивая фигуру другой Кэйт Дайер. В голове звучал голос — женский голос с американским акцентом. Женщина хотела с ней говорить. Кэйт вспомнила удивительный праздник на ферме после того, как они с Питером оказались дома. Там были все — ее братья и сестры, Питер и его родители, инспектор Уилер, маркиз де Монфэрон, Миган... и ДОКТОР ПИРРЕТТИ! Этот день был последним воспоминанием о доме. Праздник оказался коротким — через несколько часов Дегтярник похитил их и забросил обратно, в 1763 год. Но она хорошо помнила, как доктор Пирретти впала за обедом в транс. И заговорила голосом, который был одновременно и ее голосом, и не ее. Этот двойник доктора Пирретти говорил из параллельных миров, образовавшихся из-за путешествий во времени. Папа, кажется, относился к этому весьма скептически. Тогда существование двойников в параллельных мирах казалось Кэйт немыслимым, но теперь... она своими собственными глазами видела доказательство этому... Значит, ей не приснился этот голос — голос доктора Пирретти из другого мира действительно только что обращался к ней! Кэйт проснулась окончательно. Она должна запомнить все, что было сказано. Доктор Пирретти говорила о расщеплении времени, о том, что всем нужна ЕЕ помощь! Но что она, Кэйт Дайер, сможет сделать? «Я даже Питеру не могу помочь, — подумала Кэйт, — себе помочь не могу...»

— Что я могу сделать? — крикнула она в темноту ночи. — Есть тут кто-нибудь?

Но ответом было молчание.

Кэйт сидела, смотрела на город, а спустя какое-то время почувствовала, что в ней растет волна злости, злости на несправедливость, злости на отца, на доктора Пирретти и Тима Уильямсона — и зачем они только сделали этот аппарат! Кэйт резко повернулась к Дегтярнику.

— Это ваша вина! — закричала она ему в лицо. — Вы украли антигравитационный аппарат. И потом не могли удержаться, чтобы снова не украсть его. Но лорд Льюксон удрал с этим аппаратом, так? И, кто знает, что он с ним натворит... Понимаете, что вы наделали?! Выходит, что Вселенная вот-вот взорвется из-за вашей жадности! Почему такие люди, как вы, думают, что они имеют право все губить. Вы же взрослый человек! Моя малышка сестра гораздо разумнее вас. Как можно в таком возрасте быть таким глупым? Вы слышите, что я говорю, Дегтярник? Я вас НЕНАВИЖУ!

Когда слово «ненавижу» слетело с ее губ, она отвела руку назад и изо всех сил ударила Дегтярника по щеке со шрамом. Как только Кэйт коснулась Дегтярника, их обоих страшно затрясло, по ним, потрескивая, пробежал электрический ток. Возник странный ветер, завертевшийся вокруг них могучим водоворотом, платье Кэйт взвилось, пряди волос взмыли вверх. Откинув волосы, она посмотрела на Дегтярника. Он уставился прямо на нее, веки широко распахнулись, а глазные яблоки вертелись в глазницах, как на шарнирах. Дегтярник не шевелился, двигались только глаза. Пугающее зрелище! Сначала Кэйт окаменела, но потом отскочила в дальний конец шлюпки и, не думая о последствиях, прыгнула в сторону берега. Ее крик заглушило завывание ветра. Долететь до пристани ей не удалось — Кэйт рухнула на поверхность воды.

Она думала, что начнет погружаться в ледяную глубину, но этого не случилось! Она СИДЕЛА на Темзе! Кэйт повернулась на бок — вода немного поддалась под ее тяжестью, но поверхность осталась упругой. Тогда Кэйт осторожно оглянулась на Дегтярника — он не двигался, или, по крайней мере, ей так показалось. Она немного успокоилась и даже улыбнулась. Поднявшись на ноги, она стала подпрыгивать, сначала с опаской, а потом уверенно. Было такое ощущение, будто она на твердом матрасе. Она погладила ладонью легкие волны и изумилась их холодной нежности — ощущение не сравнимое ни с чем...

Дегтярник по-прежнему не двигался. Что же случилось, когда она дотронулась до него? Ей вспомнился эксперимент, который описывал маркиз де Монфэрон. Он пропустил электрический ток через мускулы бедра мертвой лягушки. Нога лягушки стала дергаться, а ассистент Монфэрона при виде этого с криком убежал. Но что за силу Кэйт передала Дегтярнику? Может, она сама источник этой силы? Кэйт вздохнула. Наверное, даже папа и доктор Пирретти не нашли бы ответа на этот вопрос. Хорошо хоть, что у Дегтярника двигались только глазные яблоки. Было бы ужасно, если бы она вернула к жизни всего его целиком, тогда на своем «пустынном острове» ей пришлось бы существовать рядом с чудовищем!

К счастью, неземной ветер стал стихать, свирепые порывы превратились в ласковый ветерок. Кэйт медленно, осторожно, встала, вытянув для равновесия руки. И — пошла по воде. Она не удержалась и упала, но совсем не ощутила боли. Когда Кэйт снова встала, чуть поодаль, под поверхностью воды она увидела небольшой белый шар, это было лицо Питера.

— Питер! — вскрикнула она. Кэйт вдруг осенило, что теперь она может добраться до него. Кэйт начала скользить по ненадежной ряби волн к своему другу, но вскоре решила, что легче доползти на четвереньках. Ее охватил страх: неужели опоздала? Но что-то мелькнуло в глубине ее сознания — будущее Питера. Она могла его чувствовать! Питер не умер. Впереди у него долгая жизнь. И Кэйт продолжила свой путь.

Она осмотрела лицо Питера — глаза широко открыты, и поток воздушных шариков, вылетавших изо рта, доказывал, что он жив. Кэйт с облегчением ткнулась лбом в прохладную пленку воды. Нужно лишь дотронуться до него — и все будет в порядке. Но она хотела прикоснуться к кончику его указательного пальца, торчащему из воды, но замерла. В Темзе очень быстрое течение, вдруг Питер не справиться с ним?

Она быстро проползла к пристани, подпрыгнула и, ухватившись за швартовочное кольцо, подтянулась, выбралась на мостовую и побежала в темноту...

И снова звук ее шагов эхом отдавался над рекой. Она возвращалась — в руке ленты из крепкой ткани нижних юбок. Спрыгнув на поверхность Темзы, Кэйт проверила, не видно ли в лице Дегтярника признаков движения, и, довольная, что он все еще не вернулся к жизни, уютно расположилась на воде, сложив по-турецки ноги и закутавшись в юбки, как в одеяло на пикнике. Разложив куски ткани, Кэйт принялась связывать ленты узлами. Ткань как-то затвердела, но все равно ее удавалось связывать без особых усилий. Кэйт рассудила, что это, несомненно, следствие закона, приложимого ко времени, — ох, как ей хотелось рассказать об этом папе! Наконец Кэйт закончила работу, вскарабкалась обратно в шлюпку и чрезвычайно осторожно, стараясь не прикасаться к Дегтярнику, обвязала один конец ленты вокруг кисти его руки. Потом она вернулась к Питеру, села рядом и, сделав большую петлю, накинула ее на себя и Питера.

— Прощай, Земля Заточения! — крикнула она, собираясь дотронуться до Питера.

Что будет, когда она это сделает? Вдруг все испортит?

— Доктор Пирретти, не знаю, слышите ли вы меня...

— Кэйт! — тут же отозвался голос доктора Пирретти.

У Кэйт даже перехватило дыхание, так ясно был слышен этот голос.

— Я снова с Питером, но на время его потеряла. Скажите, что с нами все в порядке.

— Хорошо. Но слушай меня, Кэйт, слушай, пока это возможно. Мне нужно передать тебе код дубликата антигравитационного аппарата. Это шестизначный код, его цифры — дата твоего рождения... Ты услышала меня?

Лицо Кэйт расплылось в улыбке.

— Я вас услышала.

Ухватившись одной рукой за петлю, Кэйт протянула другую к пальцам Питера. В сознании ли он?

— Сейчас же! — приказала себе девочка. И опять застыла в нерешительности. Лесли при этом прикосновении ее унесет прочь? Если она не сможет его спасти? — Давай! — закричала она, вложив все свои страхи в этот крик. — ВОТ... СЕЙЧАС!

Два пальца соприкоснулись, два мира соединились, два тела закрутились в вихревом водовороте. Кэйт сплюнула вонючую воду, высунула голову над поверхностью воды и — будто снова родилась, Она вынырнула, оставив петлю только на плечах Питера.

Кэйт Дайер вернулась в реальный мир.

Глава 18. ВРЕМЯТРЯСЕНИЕ

В этой главе сталкиваются разные века, два брата заключают договор, а Кэйт рассказывает Питеру о своей тайне

Питер смахнул волосы с лица, откашлялся и выплюнул воду. Он чувствовал, что его выбросило из сильного потока. Что же произошло? Несмотря на темноту, он смутно видел в шлюпке Дегтярника. Течение было бурным, шлюпку то подбрасывало, то опускало. Дегтярник, расставив для равновесия ноги, отклонился назад. Он что-то тянул. Питер почувствовал, как что-то врезается в спину, и понял, что его вытаскивают из воды. Дегтярник вылавливает его как большую рыбу! Но почему этот человек сначала столкнул его в воду, а теперь решил спасти?

Питер окончательно пришел в себя. Рядом с ним — и что необъяснимо — была Кэйт. Она вцепилась в веревку и хватает ртом воздух. Тут он понял, что Дегтярник пытается освободить свою руку от ленты, обвязанной вокруг кисти. А вот и Гидеон в прилипшей к груди рубашке. Он залезал в шлюпку, из которой был вытолкнут веслом Дегтярника за мгновение до того, как Питера выбросили за борт.

Но если Дегтярник пытается освободиться от ленты, значит, он не хочет втаскивать их в лодку. Но кто же завязал эту ленту? Гидеон был в воде, так что это не он. И еще — как Кэйт удалось незаметно упасть в реку именно здесь? Что происходит?

Теперь до шлюпки оставалось метра два. Тут Питер увидел, что Гидеон двинулся к Дегтярнику и взялся за скрученную ленту. Общими усилиями они втащили Питера и Кэйт в шлюпку. Несколько секунд все четверо, тяжело дыша, сидели на дне шлюпки. И только Кэйт, похоже, ничему не удивлялась.

Гидеон вдруг вскочил, и так сильно ударил Дегтярника кулаком в челюсть, что тот потерял равновесие и упал на спину, ударившись головой о край деревянного борта. Гидеон, как фермер, приготовившийся стричь овцу, в одно мгновение перевернул Дегтярника, прижал его коленом, вытащил из чехла его нож и бросил в черную воду.

— Сядьте ему на ноги! — крикнул Гидеон Питеру и Кэйт. — Теперь-то он от нас не сбежит!

Питер и Кэйт послушно уселись на ноги Дегтярника.

— Сэр Ричард совсем плох, — сказал Гидеон сквозь стиснутые зубы, изо всех сил прижимая Дегтярника ко дну. — Не в первый раз я видел, как ты совершаешь этот бессовестный прием, но я знаю, что ты умеешь вправлять то, что сломал. Если ценишь свою жизнь, то вернешься в дом вместе со мной и займешься его рукой.

Дегтярник снисходительно хмыкнул:

— Ха! Единственный бой со мной многому тебя научил. Признаюсь, я даже не почувствовал, как ты обвязал веревкой мою руку. Представь, чего бы ты достиг за неделю в моей компании! А что, Джо Каррик получил бы хорошего попутчика...

Питер удивленно глянул на Кэйт, а Гидеон стукнул головой Дегтярника о дно шлюпки.

— Я не завязывал на тебе веревку. Соглашайся заняться рукой сэра Ричарда, и я соглашусь не скармливать тебя рыбам!

— И не подумаю помогать твоему доброму сэру Ричарду. Думаю, он вполне может позволить себе услуги доктора, а мне не нравится красть работу у людей этой уважаемой профессии...

Гидеон вжал колено в спину Дегтярника, отчего тот не сдержался и вскрикнул.

— Обещаю, ты не уйдешь, пока не сделаешь, что нужно... Я уверен, что доктор, который занимается сэром Ричардом, никогда в жизни не совершал подобных процедур, а у тебя в этом деле большой опыт. Сэр Ричард проявил ко мне столько доброты, что я не могу смотреть, как доктор губит его руку. Ты должен ему помочь. Я прошу тебя именем нашей покойной матери, которой было бы стыдно...

Дегтярник перебил Гидеона злобным рычанием и попытался подняться. Гидеон что было сил давил на Дегтярника, но тот уже выскользнул из-под груза трех тел и встал на ноги. Гидеон тоже вскочил, и двое мужчин сцепились в драке, отчего шлюпка стала сильно раскачиваться. Питер и Кэйт прижались к бортам шлюпки, чтобы их не растоптали.

— Перестаньте! Немедленно перестаньте! — взвизгнула вдруг Кэйт, и ее дрожащий крик эхом пронесся по реке. — Мне надо вам кое-что сказать!

Братья остановились. Дегтярник зло посмотрел на Кэйт и увидел в ее глазах что-то такое, отчего сразу занервничал. Кэйт отметила, что он приложил руку к щеке.

— Я знаю секретный код, — сказала она.

— Откуда? — воскликнул Питер.

Кэйт взглянула на него.

— Просто знаю. Годится?

Питер кивнул, разозлившись, что задал ей этот вопрос.

— Вы знаете секретный код, который позволит мне вернуться в будущее? — спросил Дегтярник.

— Да.

— Это правда?

— Не суди ее по своим меркам. Мистрис Кэйт не врунья! — одернул его Гидеон.

— Это правда, — тихо сказала Кэйт. — Клянусь. Я знаю секретный код.

Дегтярник усмехнулся:

— Итак, мистрис Дайер, вы хотите поторговаться со мной?

Кэйт кивнула.

Питер изумленно смотрел на нее. Ну и Кэйт! Сплошные сюрпризы.

— Позвольте уточнить, в чем состоит смысл вашей сделки. Вы снабдите меня кодом, если я доставлю вас домой?

— Да, — кивнула Кэйт.

— Согласен, — сказал Дегтярник.

Кэйт обернулась к Гидеону и Питеру.

— Как легко! Вы согласны?

— Ну... я... ДА! — заорал Питер.

Гидеон нехотя освободил руки Дегтярника и нахмурился.

— Я ему не доверяю и соглашусь с его условием, если он сначала поможет сэру Ричарду.

— Согласен. Но аппарат останется у меня.

Кэйт посмотрела на друзей:

— Я просто хочу попасть домой.

— Я тоже, — сказал Питер.

Гидеон кивнул.

— В таком случае, — сказал Гидеону Дегтярник, — тебе следовало бы вернуть ключ, который ты взял с моей каминной полки.

Гидеон приложил руку к карману, будто собирался вынуть ключ, но вдруг погрустнел.

— В воде куртка стала очень тяжелой. Так что твой ключ на дне Темзы.

Питер шепнул Кэйт:

— Это ты обвязала Дегтярника веревкой?

Кэйт невинно улыбнулась и пожала плечами.

Они договорились встретиться в доме сэра Ричарда в Линкольн-Инн-Филдс в полдень, чтобы обсудить подробности. Дегтярник без всякой охоты возвращался в свой дом с Гидеоном, Питером и Кэйт. Кучер ждал у дверей и, с опаской поглядывая на Дегтярника, сообщил, что джентльмен из кофейни собора Святого Павла рекомендовал своего доктора, который только что прибыл. В холле они прошли мимо старого джентльмена и преподобного Ледбьюри, которые спали, прислонившись друг к другу, преподобный все еще сжимал в руке бутылку бренди.

— Приятно видеть, что ваши друзья уютно устроились в моем доме, — заметил Дегтярник.

Гидеон открыл рот, чтобы высказать свое мнение о гостеприимстве брата, но решил воздержаться. Питер смотрел на Тоби, который все так же, без сознания, лежал на ногах своего хозяина.

Доктор, худой и сгорбленный, одетый в пыльный черный сюртук, стоял около сэра Ричарда. Он объяснял Ханне, как держать миску, чтобы в нее стекала кровь из надреза, который он только что сделал на здоровой руке своего пациента. Дегтярник так пнул доктора, что тот покатился вниз по лестнице, Синекожий кинул ему вслед пару золотых монет, чтобы не слышать его причитаний.

— Поставьте его на ноги, — рявкнул он. — Только так я смогу вправить сустав.

Дегтярник открыл шкаф в углу комнаты и достал оттуда бутылку бренди, из корзины с деревяшками для растопки камина — толстый сук. То и другое он протянул Ханне.

— Дайте ему выпить, потом — кляп в рот. Не выношу визга.

Итак, деревянная затычка была всунута в рот, бренди стекал по подбородку дрожащего сэра Ричарда, которого поставили на ноги и поддерживали друзья. Дегтярник схватил его руку, поднял на высоту плеча и начал слегка поворачивать и подталкивать, чтобы найти правильное положение. И вот глубоко вздохнув и вскрикнув, он ловким движением вставил сустав на место. Сэр Ричард рухнул на пол. Все долго молчали, единственными звуками в комнате были шипение огня и затрудненное дыхание сэра Ричарда. Дегтярник подошел к столу, и вернулся обратно с керамической, заткнутой пробкой банкой, которую подал Кэйт.

— Это вернет его к жизни. Мне нужно сходить к Лондон-Бридж. К моему возвращению, надеюсь, мой дом будет очищен от всех визитеров. — Дегтярник обернулся к Гидеону: — Я сделал то, что ты просил.

— Надеюсь, ты не ждешь от меня благодарности?

— Нет, но рассчитываю, что ты сдержишь условия нашего договора.

— Ты во мне сомневаешься?

Дегтярник ничего не ответил и исчез в темноте, оставив сэра Ричарда на попечение его друзей. Внизу хлопнула дверь. Над городом раздался раскат грома, хотя небо было чистым.

— Странная погода. — Кэйт вздрогнула. — Я немного беспокоюсь, что должна все это запустить.

— О чем это ты? — недовольно спросил Питер. — Что происходит, Кэйт? Когда ты намерена рассказать мне, в чем дело? Я конечно, не такой гениальный, как твой папа, но все-таки не дурак. Я думал, мы всегда вместе.

— Так и есть!

— Ну так не дурачь меня...

Кэйт пыталась вытащить пробку из банки, и Питер ей помог. Внутри лежал круглый футлярчик, в котором обычно носили ароматический шарик. Кэйт вынула шарик, покрытый тонкой металлической сетью. Запахло уксусом. Кэйт понюхала шарик.

— Ох! Отвратительно! — сказала она, заливаясь слезами, и отвела руку с шариком подальше от себя. — Это точно приведет сэра Ричарда в сознание!

Питер схватил футлярчик и понюхал его.

— Пфуу! И от этого он должен почувствовать себя лучше? Да это смертельно опасно! Это хуже, чем мороженое из острого перца чили!

Кэйт засмеялась.

— Так когда же ты мне все расскажешь?

— Утром, это все не так просто. А я устала...

— Ну да, ну да...

— Обещаю.

— Знаешь, Кэйт, ты неважно выглядишь.

— Спасибо.

— Может, это из-за освещения...

Она пожала плечами.

— Думаю, сэру Ричарду уже итак досталось, а тут еще и это нюхать. Надо попробовать на собаке.

— Бедный Тоби! А он так забавно пел дуэтом со старым джентльменом — ты бы слышала!

— Молли тоже подвывает, когда я пою, это так смешно. — Кэйт попыталась закрыть футлярчик. Петли его крышки вдруг показались очень тугими... — Странно. Не могу его закрыть. Сможешь?

Кэйт протянула футлярчик Питеру, но не увидела вытянутой навстречу руки. Все вокруг замерло. Ощущение что она погружается, возникшее где-то в желудке, распространялось по всему телу. Кэйт залилась слезами: «Выходит, я больше не принадлежу собственному времени». В окно она увидела Дегтярника, застывшего на пути к реке. Ханна и Гидеон склонились над сэром Ричардом. Гидеон смачивал сэру Ричарду губы каплей бренди, а Ханна отмывала порез, нанесенный доктором. Сцена напоминала музейный экспонат с точно выполненными фигурами, изображающими типичную домашнюю сцену 1760-х годов. Кэйт представила себе надпись около экспоната: «Под присмотром медсестры и бывшего разбойника аристократ поправляется после того, как ему вправил вывихнутое плечо путешествующий во времени негодяй».

Хорошо хоть Питер рядом. Он был на расстоянии вытянутой руки и почему она тут же не тронула его? Кэйт снова глянула на Дегтярника, в сознании еще было живо воспоминание о взрыве, который последовал за ее прикосновением к нему. Ведь именно из-за этого ей не хотелось дотрагиваться до Питера. Почему это случилось и случится ли такое еще раз? Что же с ней происходит, и что ожидает в будущем? Неизвестность пугала. И в то же время Кэйт радовалась тому, что она — первый человек, который на собственном опыте убеждается в возможности существования при таких высоких скоростях. Это все равно что первый человек, взобравшийся на Эверест или достигший Северного полюса. Но ведь для научного эксперимента недостаточно наблюдения — требуется доказательство. А чтобы добыть его, надо повторить эксперимент.

По пути к Дегтярнику Кэйт прикасалась к каждому, кто был в доме, даже к Тоби, — но исключая Питера. Прикосновения ничего не меняли. Кэйт решила оставить ароматический шарик на коленях старого джентльмена, рядом с носом Тоби. В голове возникла почти готовая теория. Когда она неслась вперед, с ней вступали в контакт только два человека — Дегтярник и Питер. Оба они путешествовали во времени, хотя, по ее наблюдениям, Дегтярник растворялся лучше, чем Питер. Может, он лучший проводник какой-то энергии? Или просто более чувствителен к этой энергии? И получалось, что Питер оказывал воздействие на Кэйт, она воздействовала на Дегтярника. Будто они существовали в противоположных полях, как магниты или что-то вроде этого... Так или иначе, но ведь она и Питер явились из одного века, а Дегтярник — из другого... «Ох, хватит, остановись! — сказала себе Кэйт. — Не то у тебя взорвутся мозги».

Оказавшись на улице, Кэйт направилась к реке. Вот Дегтярник. А его лицо не такое старое, как казалось. В сущности, он выглядел намного моложе ее мамы и папы. Видимо, он казался старше из-за шрама и черной щетины. Темные глаза Дегтярника светились, улыбка играла на губах, и Кэйт тоже нечаянно заулыбалась.

И тут боковым зрением она заметила, как что-то пролетело мимо нее. Летучая мышь? Нет, летучая мышь была бы неподвижна. Кэйт не удавалось рассмотреть, что же это движется, но она ощущала движение. Наверное, показалось — подумала она наконец.

Кэйт встала на цыпочки и протянула руку к лицу Дегтярника. Пальцы покалывало, они стали горячими. Она решила не просто коснуться, а плотно прижать руку к его щеке и посмотреть, что тогда случиться. Кэйт убеждала себя, что хуже, чем при прикосновении к куполу генератора Ван дер Граафа в лаборатории папы, не будет.

Но стоило Кэйт прикоснуться к лицу Дегтярника, как ее резко качнуло назад. Она отсчитала от десяти до единицы и крепко ухватила Дегтярника за руки. Тотчас ледяное спокойствие ее мира было разбито вдребезги, словно искра воспламенила облако газа. Ее контакт с телом Дегтярника вызвал сильнейший взрыв, и в далекое ночное небо выстрелили светящиеся пальцы могучей энергии. Кэйт сжимала руки Дегтярника все сильнее и сильнее. Ее сознание отметило тревожный звук, похожий на треск сухих сучков в лесу. Их окутывала оболочка мерцающей энергии, и эта оболочка сияла ослепительным светом. Кожа Кэйт дрожала от сильного, почти болезненного покалывания.

Когда внезапно тело Дегтярника, искаженное судорогой, отдернулось назад, к жизни, Кэйт пронзительно закричала. Дегтярник попытался вырваться, но Кэйт еще крепче сжала руки и прилепилась к нему, как улитка к листу. Лицо Дегтярника светилось отраженным светом, и Кэйт сразу поняла, что именно она и есть его источник. По ее рукам пробегали волны зеленоватого света, и они светились! Дегтярник сильным рывком освободился и отпрянул. Его лицо было искажено болью.

— Ведьма! — взвизгнул он. — Поди прочь!

Он оттолкнул Кэйт, и она упала. И тотчас Дегтярник снова стал статуей, только теперь он не улыбался — лицо кривилось маской ужаса и боли. Кэйт смотрела на свои руки — свечение почти ушло.

— Ох, что я натворила! — воскликнула Кэйт. Она чуть не сделала так, что и Дегтярник мог нестись в пространстве на одной скорости с ней. А этого не следовало делать. В ней самой уже что-то было нарушено, и она не имела права причинять такое же повреждение другому человеку — даже Дегтярнику.

Кэйт мчалась в потоке воющего, ураганного ветра обратно в дом, к Питеру. «Дегтярник назвал меня ведьмой! Значит, вот в кого я превратилась? Значит я теперь — ведьма и оракул?» Она взлетела по лестнице и схватила руку Питера. Ничего не случилось. Кэйт сжала пальцы Питера сильнее.

— Ох, пожалуйста! — Ее сердце неистово заколотилось. — Это должно действовать! Должно! Обещаю, что никогда больше этого не сделаю!

— Ну, тогда дай это мне, — сказал Питер.

Горячие слезы облегчения наполнили глаза Кэйт.

— Это все ароматический шарик! Видела бы ты свои глаза! — сказал Питер.

— Да, — ответила Кэйт, шмыгая носом и улыбаясь.

Снизу донесся отчаянный лай.

— Ох! — воскликнула Хана. — Слава богу! Собака жива!

— Тоби! — крикнул Питер. — Сюда!

Питер схватил Кэйт за руку и потащил вниз.

Все собрались около маленькой собачонки. Питер попытался высвободить руку, но Кэйт его не отпускала. Старый джентльмен дал Тоби еще понюхать снадобья Дегтярника и очень обрадовался, когда пес принялся энергично чихать, будто ему дали что-то невыразимо омерзительное.

Питер, нахмурившись, обернулся к Кэйт.

— Но как эта баночка оказалась здесь?

Кэйт притворилась, что не слышит. А пес чихал и чихал. Старый джентльмен целовал его и прижимался к нему щекой.

— Ах, Тоби, душа моя! Как бы я жил без тебя!

Гидеон наклонился и пощекотал Тоби за ухом.

— Эй, я был бы рад еще раз услышать, как ты поешь. Может, тогда бы и я запел.

Кучер подал карету сэра Ричарда, и все направились к выходу. Когда Гидеон и Ханна помогли сэру Ричарду спуститься с лестницы и выйти на улицу, снова прогремел гром. От боли, бренди и потери крови сэр Ричард казался пьяным, но идти мог и даже обменялся несколькими теплыми словами со старым джентльменом. Ханна вместе с тремя своими пациентами села внутри кареты, а Кэйт и Питер забрались наверх. Гидеон, услышав, как у Кэйт стучат зубы, попытался уговорить ее ехать в карете, но она настояла на том, что поедет только с Питером. Теперь они сидели, прижавшись друг к другу. Кэйт положила голову на плечо Питера и крепко держала его за руку.

— О господи, что же так беспокоит лошадей? — удивился преподобный Ледбьюри, глядя, как лошади ржут и бьют копытами. — Смотрите, как у них выпучены глаза.

— Не знаю, что сказать, сэр, — ответил кучер. — Они такие беспокойные с тех пор, как мы прибыли сюда. Сдается мне, что это все гроза. Странная она, дождевых облаков-то и не видно. Уж как вернемся в конюшню Линкольн-Инн-Филдс, так лошадки и успокоятся.

— И мы все тоже, — с чувством сказал преподобный Ледбьюри.

Сначала отправились в резиденцию старого джентльмена на Льюдгейт-Хилл. Гидеон взял поводья, а кучер встал на запятках кареты. Карета грохотала по булыжной мостовой, держа курс на Темзу, но только они добрались до пристани, как лошади остановились. Черная кобыла встала на дыбы, выпучила глаза и тревожно заржала. Кучер попытался успокоить ее, но она не слушала его и все вставала на дыбы, пока не разволновала остальных лошадей. Кучер в раздражении всплеснул руками. Тогда Гидеон спустился вниз и начал поглаживать нос кобылы и шептать что-то ласковое ей в ухо. Животное наконец успокоилось. Вскоре шестерка лошадей двинулась мерным шагом, а Гидеон пощелкивал языком и продолжал тихо с ними разговаривать.

Питер был рад убраться, наконец, из этого места, он страшно устал и хотел только одного — спать. Он и вздремнул, но вскоре проснулся, почувствовав, что Кэйт дрожит. В лунном свете ее бледная кожа казалась совсем прозрачной.

— Кэйт, не бойся. Просто что-то напугало лошадей. Нас так много, что даже банда Каррика хорошенько подумает, прежде чем напасть.

Кэйт покачала головой и прошептала.

— Разве ты ничего не чувствуешь? Оно идет. Как в прошлый раз. В Хоторн-Коттедже с Гидеоном.

Упоминание о том дне воскресило в памяти Питера ужасные образы. Тогда Кэйт намного раньше его почувствовала неладное. Он даже подумал, что Кэйт сходит с ума. На следующее утро они рассказали о том, что видели, преподобному Ледбьюри, но в спокойный, солнечный день в Дербишире, когда над головой распевал жаворонок, все рассказы о привидениях и об апокалипсисе показались полной чепухой. А через несколько дней они и сами засомневались в том, что видели собственными глазами.

— Уверена? — спросил Питер. Теперь он совсем проснулся.

Кэйт кивнула:

— Уверена... И есть кое-что еще.

— Что?

— Думаю причина всего этого — я сама.

— Тебе, Кэйт, просто нужно поспать. Ты несешь чепуху.

Кэйт не обратила внимания на слова Питера.

— Слушай, можешь сделать для меня кое-что? Это очень важно.

— Ну?

— Что бы ни случалось, не уходи от меня...

— Хорошо, — с сомнением в голосе ответил Питер.

— Обещаешь?

— Я не понимаю зачем, но обещаю...

Внезапно Кэйт опустила голову на колени, прикрыла ее рукой и, прикусив губы, чтобы не закричать, стала раскачиваться взад-вперед.

— Чем так обеспокоена мистрис Кэйт? — встревожился Гидеон.

Не успел Питер ответить, как лошади громко заржали и поднялись на дыбы. Гидеону пришлось туже натянуть поводья.

— Оуууу! — закричал он.

Но все было без толку, поскольку лошади уже неслись узким проходом к собору Святого Павла. Когда карета взлетала на Эндрю-Хилл, кучер сорвался, но этого никто не заметил. Теперь лошади мчались галопом параллельно реке, на восток. Карета кренилась то в одну, то в другую сторону, и каждый раз, когда она проваливалась в очередную выбоину, пассажиров охватывал страх. Гидеон стоял, выпрямившись во весь рост, и туго натягивал поводья. Он то и дело уворачивался от вывесок и крепко держал за руку Питера, чтобы они с Кэйт не соскользнули с узкого деревянного сиденья. Из кареты раздавались крики и тревожное тявканье. Преподобный Ледбьюри умудрился высунуть голову из окна и проревел Гидеону, чтобы тот усмирил лошадей, прежде чем все они сломают себе шеи.

— Я не могу их удержать! — крикнул Гидеон. — Не понимаю, что их так напугало!

Питер держался за край сиденья. Темные улицы города пролетали мимо, Питер смотрел то на Гидеона, то на Кэйт. Оглушительно скрипели деревянные оси колес, карета с грохотом неслась по булыжной мостовой. Но постепенно нарастал какой-то иной, зловещий шум. Кэйт становилось все хуже и хуже. Бесконечный, неправдоподобно оглушительный гул громового раската, казалось, лишь нарастал. Питер глянул на небо — звезды расплывались, будто растворяясь в ночи.

Неведомо откуда перед ними возник всадник на великолепной белой лошади, поднявшейся на дыбы. Образ был четким, но каким-то колеблющимся, как вздутые ветром волны занавески. Лучи солнца — солнца! — падали на светловолосую фигуру и всадник светился, как маяк в темноте. Он был одет в кольчугу, на груди сиял крест Святого Георгия, красный на белом, в руке всадник держал металлический шлем. Сильный ветер раздувал его тонкую белую накидку. Рядом в испуге застыла деревенская девочка, она стояла на цыпочках, предлагая рыцарю корзину с яблоками. Красные фрукты блестели на солнце, и острый запах спелых яблок пронзил воздух. У Питера закружилась голова. Он смотрел в другой век! Лошадь всадника ржала, раздувая ноздри и взбрыкивая задними ногами, а всадник со светлыми глазами недоверчиво разглядывал быстро приближающуюся карету. Корзинка с яблоками опрокинулась, фрукты алым дождем посыпались вниз, в ночь, и исчезли. Лошади сэра Ричарда обезумели от страха. Впервые в жизни Питер слышал, как лошади визжат, и от этого кровь застыла в жилах. Карета накренилась и какое-то мгновение качалась на двух колесах.

— Держитесь крепче! — закричал Гидеон.

Карета перевернулась, потащив за собой шестерку лошадей. Коленка Кэйт со звучным треском ударила Питера по лбу. Питер соскользнул вниз, зацепив рукой за кроссовки Кэйт. Он не сразу открыл глаза: в лицо дул такой сильный ветер, что на какое-то время он почти ослеп. Когда зрение вернулось, он увидел рядом стоящую на коленях Кэйт, которая то смотрела на него, то кидала боязливые взгляды на что-то такое, чего ему не было видно. Питер приподнялся на локте и увидел, что Гидеон пытается освободить лошадей от упряжи. Лошади, упряжь — все спуталось, животные брыкались и пронзительно визжали.

Кэйт прижала губы к уху Питера и закричала, чтобы он ее услышал сквозь глухой гул, от которого земля вибрировала так, что, казалось, будто бьется огромное сердце.

— Ты в порядке?

Питер неуверенно кивнул и перевернулся, чтобы проследить за взглядом Кэйт. Она помогла ему подняться.

— Как ты думаешь, это конец света? — спросила она.

Питер не ответил. Он просто не мог поверить, что вот это и есть конец. Но что же все это значит?

Высокие, узкие здания, все таверны и лавки, все частные дома, которые тянулись вдоль Темз-стрит, растворялись в темноте. ЭТОТ мир, если это был правильный мир, угасал и растекался, как море. Под ними, над ними, повсюду вокруг возникали призраки из разных веков. Питер хорошо видел, что его страх эхом отражался в их глазах. Заход солнца, последний, который увидели римляне, правившие этим древним городом, кидал отблески на блестящий шлем всадника. Одной рукой человек прикрыл от солнца глаза, другая его рука размахивала мечом. Всадник вглядывался в них сквозь темноту, словно старался что-то увидеть в глубокой, темной пещере. В нескольких ярдах от него неподвижно стояла, прижав голову маленького ребенка к своим юбкам, молодая и хорошенькая женщина с зонтиком от солнца, одетая в широкое сиреневое платье на кринолине. С пухлой ручки ребенка свисала сплетенная цепочка увядших маргариток. Женщина смотрела на старого джентльмена в измятой треуголке, который держал на руках Тоби, из-за черного пятна над глазом пес казался очень веселым, хотя дрожал и выл.

Пока границы между веками стирались, века просачивались один в другой, и все сумбурно сходилось в одной точке — этой части Лондона, Гидеон был занят тем, что распрягал последнюю лошадь. Гидеон и Питер встретились взглядами.

— Держитесь! Все будет в порядке! — Питер догадался, что именно это крикнул ему друг.

Питер крепко закрыл глаза, стараясь таким образом спрятаться от непонятной ему реальности, и только чувствовал, как холодная, потная от страха рука Кэйт крепко сжимает его руку: Но вот звук раскатов начал затихать, и Питер даже услышал... мелодию! Пел Гидеон! Питер с опаской открыл глаза. Озеро света, которое омывало фигуры из другого, залитого солнцем века, теперь мерцало, как мерцают гаснущие свечи. Интересно, а как он выглядел в их глазах? Проникает ли их свет в его темноту? Видна ли ночь днем? И тут из-за кареты до Питера донеслось пение, это преподобный Ледбьюри и Ханна подхватили псалмы Гидеона. В мире снова возникли вертикали домов и качающиеся уличные знаки, и тогда Питер понял, что все прошло. Он сжал руку Кэйт, чтобы привлечь ее внимание и указал на Гидеона, который поднял Тоби и пощекотал ему пузико. Пес и человек пели, глядя на луну.

— Был момент, когда я думал, что это конец! — признался Питер.

— Я тоже, — ответила Кэйт. — А в следующий раз, может, и не справимся...

— Кэйт!

— Что? Мы повредили Время. Все продолжается, и это еще не конец. Ты можешь сказать мне, как с этим справиться?

Старший брат Гидеона попал на самую границу времятрясения. Перед ним возникла огромная стена вихря, неясно вырисовывались светящиеся облака, которые принимали угрожающие размеры. Толпящиеся в облаках фигуры привидений таращились так, что от ужаса волосы вставали дыбом. Предплечье Дегтярника жгло от острой боли. Он не мог изгнать из головы странный сон, в нем мистрис Дайер стала ведьмой, которая вцепилась в него руками, обжигавшими, как горячий уголь. Все это так сильно потрясло Дегтярника, что он, который ничего не боялся, чувствовал страх. Эта ведьма хотела столкнуть его вниз, в самый ад? Дегтярник старался убедить себя, что все это лишь ночной кошмар, который, без сомнения, навело это скопище привидений...

Он смотрел на сверхъестественно высоко вздымающуюся стену тьмы, за которой пропал даже купол собора Святого Павла, и все чувства и инстинкты ощетинивались первобытным страхом. И все-таки он должен разобраться, что это такое. Нужно найти какое-то высокое место. Он огляделся и сообразил, что совсем рядом находится монумент, где много лет назад он кормил орла в клетке, стоящей на обзорной площадке. Дегтярник решил пробиться туда. Каменная колонна поднималась в небо, как гигантская мачта. Высота колонны была равна расстоянию между ее основанием и Паддингтон-Лэйн в Сити, где сто лет назад все уничтожил огонь. Это бедствие и вдохновило на создание монумента, но теперь важнее было то, что с его вершины можно увидеть весь Лондон. Дегтярник бежал вверх по спиральной лестнице, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух. Орла на обзорной площадке уже не было. Дегтярник обрадовался, поскольку не выносил тюрьмы и клетки. Он наклонился над перилами балкона и стал разглядывать город.

Он увидел бесформенную, подвижную массу, чьи темные контуры поглощала ночь. Эта масса протянулась над рекой от Бэнксайд до кварталов, расположенных позади собора Святого Павла. Она была такой же высокой, как и сам громадный собор, блестящее завершение его купола сейчас едва виднелось. Внутри этой массы светились яркие пятна, происходило какое-то движение, она будто дышала. Казалось, эта масса вздыбливается вверх повсюду, словно земля треснула, и сквозь трещину в воздух вырывается гигантское зловещее облако. Его взгляд двинулся к небольшому пятачку, хорошо освещенному луной. Сначала Дегтярник не поверил своим глазам — по улице ехали два красных двухэтажных автобуса и несколько черных кебов-такси.

— В этом мире больше нет порядка? — воскликнул Дегтярник. — Что, Природа от всего устала?

Глава 19. СВИДАНИЕ НА МАНХЭТТЕНЕ

В этой главе маркиз де Монфэрон привыкает к полетам, а Алиса признается кое в чем инспектору Уилеру

Не прошло и сорока восьми часов после вечеринки на ферме Дайеров, как полисмен, философ века Просвещения и ученик негодяя назначили свидание на Манхэттене.

Когда самолет взлетел с аэродрома Хитроу, Том вцепился пальцами в ручки кресла, а маркиз де Монфэрон издал пронзительный крик, который мог соперничать с гулом моторов. Крик становился все громче и сильнее, пока не прекратился из-за того, что маркизу срочно понадобился коричневый бумажный пакет, поданный ему инспектором Уилером. Тут Монфэрон немного успокоился. Он был очарован всем — начиная от крошечных экранов, информировавших об удивительной высоте и скорости, и кончая пластиковой посудой и едой, которую стюард принес ему на маленьком подносе. С Томом у полисмена было меньше забот. Том просто делал вид, что никакого трансатлантического перелета не происходит.

Любопытство ученого и философа не имело пределов, и по прибытии в аэропорт ДФК инспектор Уилер понял, что обязан предупредить Монфэрона, чтобы тот не крутился во все стороны, поскольку может показаться подозрительным типом. Маркиз быстро все понял, постарался придать лицу более спокойное выражение, но его сияющие карие глаза не пропускали ничего. Впрочем, когда их такси ехало к Манхэттену через Бруклин-Бридж, голов-a маркиза, не веря этому чуду, безостановочно качалась из стороны в сторону.

— Какое великолепие! — сказал Монфэрон севшим от эмоций голосом. — Том, неужели ты и вправду желал бы вернуться в 1763 год, зная, что... мир ожидает все ЭТО? Честное слово, если бы завтра ко мне пришла смерть, я чувствовал бы себя благодарным за то, что мне удалось увидеть все это.

— Не забывайте дышать, мой друг, — посоветовал инспектор Уилер. — Мне нужно, чтобы вы поговорили с лордом Льюксоном на уровне ощущений восемнадцатого века...

Монфэрон ответил, не отрывая глаз панорамы города:

— Простите меня, дорогой друг, но, когда мистрис Кэйт впервые продемонстрировала карманный фонарик в моем шато в Амьене, я просто онемел. Это была самая удивительная вещь, какую я когда-либо видел. Вообразите, как теперь воспламеняет мое сердце этот изумительный вид!

— Что ж, — согласился шотландский полисмен, — Нью-Йорк вовсе не плох. Хотя, по мне, лучше остров Малл, причем в любое время года и в компании с моей удочкой...

Монфэрон засмеялся.

— Очень хорошо, инспектор Уилер, я вижу, вы хотите спустить меня на землю в этом городе сновидений. Не бойтесь, я понимаю, почему вы привезли меня сюда. Лорд Льюксон — человек из высшего общества. Он окажется человеком образованным и, несомненно, мыслящим. Меня он выслушает, я в этом уверен. Как только лорд поймет, какие повреждения причиняет миру путешествие во времени, он сразу согласится вернуть аппарат.

— Какой оптимизм! — покачал головой инспектор Уилер. — Том, а что ты думаешь? Как, по-твоему, лорд Льюксон из тех, кто будет помогать полиции в ее расследовании?

Том тоже был загипнотизирован Нью-Йорком.

— Сэр, не думаю, что он пожелает прислушаться к вашим доводам.

— Но откуда вы узнали, что это я послала сообщение? — спросила Алиса, когда инспектор Уилер позвонил ей по телефону.

— Давайте скажем так: если хотите сохранить анонимность, мисс Стейси, то я посоветовал бы вам стоять подальше от компьютера. Чтобы добыть ваши персональные данные, моим коллегам из Скотленд-Ярда понадобилось две минуты. И еще, когда вы делаете фотографию, старайтесь, чтобы ваше отражение в витрине магазина не попадало в кадр.

Алиса тяжело вздохнула:

— Это значит, что я с таким же успехом могла послать НАСА фотографию с моим именем, напечатанным на лбу...

Инспектор Уилер подавил смешок.

— Я допускаю, что вы пожелали остаться анонимной по причинам чисто профессиональным?!

— Да.

У инспектора Уилера не было охоты выдавать Алисе какие-либо сведения по телефону, сначала надо удостоверится в том, что ее загадочный друг, и правда, тот самый лорд Льюксон, о котором он получил определенную информацию.

— О котором вы получили определенную информацию! Дайте передохнуть, инспектор! Вы не можете держать меня в неведении! — воскликнула Алиса. — Вы бросаете все и летите из Лондона из-за нарушения правил на стоянке или из-за задержки уплаты налогов? Он опасен? Он сумасшедший? Преступник? Скажите, а есть какая-нибудь связь между лордом Льюксоном и слухом, что в НАСА изобрели аппарат для путешествия во времени?

Инспектор Уилер держался стойко и не дал ничего вытянуть из себя.

Алиса уже договорилась с лордом Льюксоном встретиться в семь часов вечера в субботу, в саду на крыше музея искусств Метрополитэн. К восьми они должны были поехать на вечеринку к тете. Инспектор Уилер, маркиз и Том решили быть там же уже в шесть вечера. Они надеялись опознать знакомого Алисы и, если он окажется тем самым лордом Льюксоном, забрать его с собой.

— Только одна последняя деталь, мисс Стейси. Для меня остается загадкой, почему этот джентльмен домогался вашего общества? Что вас связывает? Можете ли вы сказать, что притягивает его к вам?

Алиса задумалась.

— Он занят американской историей. А я историк... Вот и все.

— Нет ли чего-нибудь еще?

— Нет... но, инспектор Уилер...

— Да?

— Рискуя показаться глупой, я все-таки хочу задать вам один вопрос.

— Что за вопрос, мисс Стейси?

— Вы не знаете, этот человек явился из восемнадцатого века в будущее не с неким особым замыслом?

На другом конце линии возникла пауза, такая долгая, что этого оказалось достаточным, чтобы сердце Алисы бешено заколотилось.

— Я сделаю все, что возможно, чтобы ответить на ваш вопрос в субботу. И думаю, было бы лучше, если бы вы до тех пор избегали разговоров и встреч с вашим таинственным знакомым.

Алиса положила трубку и сжала руками щеки. Инспектор не засмеялся, услышав ее предположение! Он не отверг эту идею, как самую нелепую на свете! Алиса стояла у окна тетиной квартиры на Аппер-Ист-Сайд, покачиваясь так, словно получила удар под дых.

Сад на крыше купался в золотом солнечном свете летнего дня. Парочки висли на ограждении террасы, разглядывая сногсшибательные виды Центрального парка на фоне небоскребов. Стоял гул от разговоров и смеха, люди прохаживались по террасе вдоль зеленых изгородей. Алиса сидела за маленьким столом и пила чай с тремя новыми знакомыми. Мальчик, как ей показалось, вполне мог бы играть одного из мальчишек в «Оливере Твисте», а про высокого француза с впечатляющим титулом она и вовсе ничего не поняла.

Инспектор Уилер сразу уловил тревогу девушки. Она, похоже, совсем не спала этой ночью, явно нервничала и все время приглаживала волосы.

— Инспектор, вы можете сказать мне, кто такой лорд Льюксон?

— Всему свое время, мисс Стейси. Я предпочел бы, чтобы сначала вы сказали мне, что пробудило ваши подозрения?

Алиса чуть сдвинула темные очки.

— Лорд Льюксон интересовался моим мнением по поводу одного исторического события, и я ответила ему. А почему бы и не ответить? Я историк и этим зарабатываю на жизнь. Но впоследствии я заметила в нем более определенный интерес, и это побудило меня... сделать некоторые предположения. И хотя у меня не было достаточной уверенности, это заставило меня быть более сдержанной в своих советах.

— Могли бы вы выражаться немного яснее, мисс Стейси... О каких советах вы говорите? Какие предположения вы сделали?

Алиса открыла рот, но слова будто не желали выходить наружу. Она так и не поняла, то ли из-за чувства вины, то ли из-за страха за нелепость ее предположений.

— Courage, chere mademoiselle^[7], — сказал Монфэрон Алисе. — Право слово, что бы вы ни сказали тому господину, мы приехали сюда, чтобы помочь вам... и убедить лорда Льюксона.

— Право слово! — повторила Алиса. Она смотрела на маркиза де Монфэрона, вытаращив глаза. Потом внимательно взглянула на его хвостик волос и на зубы Тома, далекие от совершенства. Внезапно она наклонилась к Тому и выпалила вопрос:

— Я забыла имя жены короля Георга III. Как ее зовут?

Том вздрогнул.

— Ко... королева Шарлота, мадам.

— И их сын, их старший сын, сколько ему сейчас лет?

— Георг... но он совсем малыш, его носят на руках.

Алиса онемела от ужаса. Инспектор Уилер вздохнул.

— Ты из какого года? — спросила Алиса у Тома. — Из 1762? Из 1763?

— Умоляю вас, мисс Стейси, сохраняйте спокойствие...

Алиса указала пальцем на Монфэрона и Тома.

— Они... они...

— Да, — быстро ответил инспектор Уилер. — Да, так и есть, но давайте не будем кричать об этом здесь, на крыше.

— Но если они оттуда, тогда и лорд Льюксон тоже! — крикнула Алиса, оглянувшись на толпу, заполнившую террасу. — Сколько же здесь гостей из другого века?

— Насколько я знаю — трое, И очень скоро все трое должны собраться тут, в саду на крыше музея Метрополитэн. А теперь, будьте любезны, расскажите, что ему хотелось узнать.

Алиса тяжело вздохнула.

— Лорд Льюксон хотел знать, как остановить Войну за независимость и сделать так, чтобы Британия одержала победу.

Инспектор Уилер поднял свои кустистые брови.

— Вы это серьезно? Этот человек хочет вернуть Америку Британии? Он настолько тщеславен и глуп, настолько амбициозен, чтобы ниспровергнуть — вот это? — Инспектор Уилер обвел рукой Манхэттен, занимавший все пространство вокруг. — Он сумасшедший! — Инспектор смотрел на лицо Алисы, сморщившееся от дурного предчувствия.

— Может ли лорд Льюксон отправиться в 1776 год? — спросила Алиса.

— Да, он имеет такую возможность.

— Ох, нет...

Получив столь важный для нее ответ инспектора, Алиса побледнела. Ее собеседники молчали, пока она тяжело вздыхала и старалась успокоиться.

— Давайте заглянем немного вперед, мисс Стейси, — сказал инспектор Уилер. — В конце концов, как один человек может все изменить? Это же невозможно себе представить.

Алиса посмотрела на полисмена.

— Знаете, что он сказал в самый первый раз, когда я с ним познакомилась? Он сказал, что хотел бы приказать британским солдатам втоптать нашего генерала Вашингтона в грязь, и вы думаете, он шутил? Откуда нам было знать, что он сбежал из своего века? Нет, лорд Льюксон намерен вернуть Америку во владение короля Георга III. И если он совершит то, что я предложила, у него будет весьма неплохой шанс добиться успеха.

Речь Алисы смыла улыбку с лица инспектора Уилера. Он обменялся взглядами с Монфэроном.

— Видите ли, — продолжала Алиса, — из вопросов, которые он задавал, я поняла, что он планирует сорвать переход войска Вашингтона через реку Делавер в рождественскую ночь 1776 года. Это был переломный момент в Войне за независимость. И очень даже возможно, что победа британцев в этот момент могла бы изменить все... — Повторяя жест инспектора Уилера она указала на Манхэттен. — Существовало бы все это, если бы Вашингтон проиграл? Я не знаю ответа, но допускаю, что нет.

Инспектор Уилер задумался.

— Шарахаясь в ужасе от поспешных заключений, делу не поможешь. Мы все еще не знаем, является ли человек, который нас интересует, и ваш друг одним и тем же лицом. Если нет, мы все почувствуем себя полными дураками...

— Или вздохнем свободно, — сказала Алиса.

— Итак, вот зачем я привез сюда малыша Тома. Он все и определит. В 1763 году Том был лакеем лорда Льюксона.

Алиса изумленно посмотрела на тощего застенчивого подростка.

— А этот джентльмен?

— Это, мисс Стейси, маркиз де Монфэрон из Арраса, накануне Французской революции он находился в Версале. Он прибыл к нам из 1792 года. Я не ученый, но даже я много слышал о его знакомых — Руссо, Дидро, Бенджамине Франклине, Марии-Антуанетте...

Глаза Алисы округлились, и по спине пробежала дрожь. Она не знала, что и сказать.

— Вауу! — было единственным ответом, который пришел в голову молодому историку из Принстона. — И я боюсь, что мне не дозволено писать или рассказывать кому-нибудь об этой неожиданной встрече.

— Не дозволено, — рявкнул инспектор Уилер, но тут же смягчился. — Но, уверяю вас, многое из того, что вы узнаете, может пригодиться в вашей карьере.

Для наблюдения за лордом Льюксоном инспектор Уилер и Том заняли позицию у входа на террасу. Алиса тем временем молила о том, чтобы, пользуясь удобным случаем, поговорить с маркизом де Монфэроном. Она понимала, что для нее как для историка не могло быть беседы важнее, чем эта. Алиса пыталась освободить голову от всего лишнего — она должна, как губка, впитать все, что он скажет. Она должна запомнить каждое драгоценное слово, сказанное им. Маркиз и Алиса стояли в мягком вечернем свете на фоне Центрального парка. Горящими глазами Алиса вглядывалась в этого представителя века Просвещения и задавала вопрос за вопросом, эта беседа, по крайней мере на несколько минут, заставила ее забыть обстоятельства их встречи. И Монфэрон, который всю свою жизнь верил в силу разума и знания, который надеялся, что однажды невежество и зло должны исчезнуть с лица земли, был счастлив отвечать на все ее вопросы. Собеседники были так поглощены разговором, что не заметили группы английских солдат, собравшихся под деревьями внизу, всего лишь в сотне ярдов от музея искусств Метрополитэн.

Глава 20. ДВИЖУЩАЯСЯ ЦЕЛЬ

В этой главе маркиз де Монфэрон пытается образумить лорда Льюксона, и музей искусств Метрополитэн становится свидетелем смерти

Алиса слушала, как маркиз де Монфэрон рассказывает о своей прежней жизни, и Центральный парк, гул дорожного движения, виды Нью-Йорка таяли в далекой дымке. Алиса словно находилась в другом веке, на другом континенте — ей и не нужна была машина времени. Слишком торопливая беседа касалась излишеств, царящих при дворе Версаля, переписки Монфэрона с великими умами века Просвещения и странного вкуса Бенджамина Франклина в выборе шляп. Маркиз упомянул, что он проезжал по Парижу 14 июля 1789 года, именно в тот день, когда сборище обозленных людей штурмовало тюрьму Бастилию, и восхищению Алисы не было предела. Маркиз был свидетелем начала Французской революции! Алиса попросила его описать какие-то особенности, детали того судьбоносного дня. Маркиз стал рассказывать об ужасных криках толпы, о своем страхе и о желании, чтобы Руссо и Дидро оказались рядом и помогли ему понять, что же такое он видит, поскольку ему понятнее определенность науки, чем непредсказуемая природа общества. Он как раз дошел до освобождения заключенных из Бастилии, когда инспектор Уилер схватил его за руку.

— Он на подходе, мисс Стейси, — сказал инспектор Уилер и настойчиво потянул маркиза в сторону. — Минуту назад Том подтвердил, что ваш лорд Льюксон и его бывший хозяин — это один и тот же человек. Продолжайте соблюдать осторожность, мы рассчитываем добиться от него всего, что нам необходимо узнать.

Алиса кивнула.

— Я готова.

— Мы встанем поблизости и будем наблюдать за вами, — сказал инспектор Уилер. — Дайте знак, если понадобится помощь...

Алису резко вернули назад, в двадцать первый век. Она видела, как поворачивались головы вслед лорду Льюксону, который медленно, с естественной элегантностью шествовал по направлению к ней. Она следила за его светлой головой, когда он лавировал мимо группок людей, заполнивших террасу. Все эти люди казались такими счастливыми — поднимали бокалы, смеялись, радовались концу недели. Паника все сильнее охватывала Алису, и от этого сердце бешено колотилось. До нее дошло, что если лорд Льюксон пошел по намеченному им пути, то это свидание в саду может стать таким же переломным моментом в истории Америки, как штурм Бастилии стал переломным моментом в истории Франции.

Алиса выбрала профессию историка, поскольку считала, что, только понимая прошлое, мы можем понять настоящее. Но разве могла она иметь дело с человеком, собирающимся изменить прошлое, чтобы создать такое настоящее, которое кажется ему лучше? Ох, как она теперь жалела, что помогла лорду Льюксону понять важность переломного момента войны. Но было слишком поздно раскаиваться. Теперь ей необходимо только сохранять ясность сознания.

Алиса попыталась придать лицу приятное выражение. Чтобы не было заметно, как дрожат руки, она схватилась за поручень ограждения и притворилась, что спокойно рассматривает великолепный вид, открывавшийся перед ней. Когда она повернула лицо к лорду Льюксону, луч солнца ослепил ее так, что лорд Льюксон показался ей изображением на негативе фотографии, совсем не похожим на настоящего человека, и Алису охватил озноб, будто бы по спине сверху вниз прошлись острые когти.

— Привет! Как дела? — спросила она.

Ветер развевал пряди длинных золотых волос лорда Льюксона, сегодня волосы его были свободно распущены, а в костюме сочетались оттенки кремового цвета и цвета слоновой кости. Кроваво-красный носовой платок был искусно уложен в нагрудный карман льняного пиджака.

— Добрый вечер, Алиса, — сказал человек, который собирался украсть Америку у ее граждан. — Вижу, на вас новая майка.

— О... да, — сказала Алиса и глянула на свою майку с большой асимметричной спиралью, белой на черном. — Это «Роторельеф» Марселя Дюшана. — Она повернулась. — Посмотрите, на спине тоже такая спираль.

— Она превращает вас в движущуюся мишень...

— Ох! Это вовсе не входило в мои намерения. — Алисе не удалось утаить дрожь в голосе.

Лорд Льюксон внимательно рассматривал лицо Алисы, а она никак не могла отвернуться, чтобы избежать его пронзительного, настойчивого взгляда.

Лорд Льюксон вынул из кармана какую-то открытку.

— Я чрезвычайно счастлив, что обнаружил внизу, в киоске, эту картину. Посмотрите, вот, купил сувенир, на память о моем визите.

Алиса глянула на открытку и еще крепче схватилась за перила.

— Вам она знакома?

— «Вашингтон переходит через Делавер». Конечно. Каждый американский ребенок знает эту картину.

— Довольно расплывчатый образ. Понятно, что картина написана не свидетелем этого события... Но наши герои многим обязаны тем, кто представляет их действия как героические. Вы согласны?

— Вы должны научиться доверять людям. На самом деле, в мире все-таки есть истинные герои.

— Думаете, я циник?

— Зачем же так резко...

Лорд Льюксон рассмеялся. Алиса глубоко вздохнула, она с трудом удерживалась, чтобы не смотреть в сторону Монфэрона и инспектора Уилера. Она боялась выдать себя, поскольку лорд Льюксон уже не раз смотрел на них.

— Вид отсюда грандиозный. А вы, Алиса, восхищаетесь современной архитектурой?

— Да, мне она нравится, но, если вы не против, то я не в том настроении, чтобы обсуждать современное искусство.

Лорд Льюксон снова рассмеялся.

— Очень хорошо. Если тема разговора не представляет интереса для мисс Стейси, мы выберем другую. Например... Я на днях занимался приготовлениями к короткой поездке.

Алиса напряглась:

— И куда же вы отправляетесь?

Лорд Льюксон милостиво улыбнулся ей.

— Трентон, Нью-Джерси...

Полицейская сирена, раздавшаяся где-то в центре города, была слышна и в Центральном парке. Алиса вдруг ощутила, как сильно стучит кровь в висках, и ей даже показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Трентон! Она стала выискивать глазами внушительную фигуру маркиза де Монфэрона, а он, увидев в ее глазах страх, немедленно направился к ней, показав инспектору Уилеру, что пойдет один. «Нет! — хотела закричать Алиса. — Я вас вовсе не звала...» Но было слишком поздно. Лорд Льюксон уже заметил маркиза.

— Добрый вечер, мисс Стейси, — сказал маркиз, целуя ей руку.

— Могу я представить... Мистер Монфэрон, — сказала Алиса и, не зная толком, что еще можно сказать, добавила: — Он из Франции.

Лорд Льюксон кивнул и с некоторым подозрением оглядел этого высокого француза. Кажется, он был недоволен вмешательством чужака.

— Можно ли найти во всей Америке панораму лучшую, чем эта? — величаво поклонившись, сказал маркиз де Монфэрон лорду Льюксону. — Неужто вам не нравится Центральный парк, сэр? Здесь будто сама Природа, благодаря искусной выдумке, заключена в раму.

— Это красивая панорама, монсеньор, хотя я предпочитаю смотреть на Манхэттен издалека, когда он вырастает из океана.

— Ах, да, — ответил Монфэрон. — Всегда разумно сохранять некоторую дистанцию между собой и объектом своих желаний. — Лорд Льюксон пронзительно глянул на Монфэрона, который просто ответил ему приятной улыбкой и продолжил: — Созерцать закат на Манхэттене — это чудо. Кто бы пожелал изменить хотя бы одну-единственную деталь этого великолепия?

— Жизнь — это перемена, месье, перемена и движение. И это в природе вещей.

— Перемена — это одно, — ответил Монфэрон. — Но уничтожение — совершенно другое... Я полагаю, вы осведомлены о феномене, который недавно имел место в Лондоне?

— Я слышал о каком-то любопытном явлении...

— Появились сообщения о привидениях, фантомах и сильнейшем гуле, который был слышен по всему городу. Казалось, пришел конец мира. Те люди, которые знают об этом больше меня, назвали это времятрясением. Но такое происходит уже не впервые. В этот раз времятрясение следует рассматривать в качестве первого симптома фатальной болезни. Кто знает, как долго Время будет в состоянии выдерживать повреждение, которое нанесли ему ВЫ.

— Я? Повреждение, которое я нанес времени? — насмешливо воскликнул лорд Льюксон. Он в упор посмотрел на француза. — Какого дьявола, кто вы такой, сэр?

— Один и тот же век был свидетелем вашего и моего рождения, и один и тот же аппарат перенес нас в будущее, — ответил Монфэрон. — Я знаю, о чем я говорю.

Алиса пыталась вникнуть в то, что сказал маркиз.

— ВРЕМЯТРЯСЕНИЕ! — выдохнула она. — И причиной этому лорд Льюксон?

Лорд Льюксон сделал шаг в сторону, намереваясь уйти, но маркиз схватил его за руку.

— Кто не пожелал бы путешествовать во времени, если бы мог? Но вы должны знать, что при каждом использовании аппарата формируется все больше параллельных миров, и мы все скорее приближаемся к небытию.

— Что за аппарат? — спросила Алиса.

Лорд Льюксон стряхнул руку маркиза со своей руки:

— Вы говорите загадками, сэр!

Но Монфэрон был настойчив:

— Жизнь нельзя губить. Переход во времени — есть ИЗМЕНЕНИЕ времени. И все же, скорее, Вселенная будет дублировать себя, чем разрешит на одну-единственную секунду уничтожить Жизнь. Вы, сэр, сами того не желая, создали параллельные миры, и увеличение их количества родило неразрешимую проблему...

— Параллельные миры! — воскликнула Алиса. — О чем вы говорите?

— Мадам, это невыносимо... — поморщился лорд Льюксон. — Я не желаю слушать бред этого... француза.

— Но вы должны меня выслушать, — сказал Монфэрон, — поскольку все зависит от вас! Поймите, вы теперь — что та лиса, которая бежит по лесу с горящим факелом, привязанным к хвосту. Скоро все загорится и будет уничтожено...

— Ваше пристрастие к метафорам, сэр, мне безмерно наскучило.

Монфэрон чуть помолчал, а затем попытался переменить тактику:

— Я умоляю вас, лорд Льюксон, вдумайтесь, что стоит за вашим тщеславным желанием получить Америку обратно...

Лорд Льюксон с подозрением глянул на Алису.

— Я человек разумный, как, надеюсь, и вы, — сказал Монфэрон. — Я человек, рожденный в привилегированном обществе, как, думаю, и вы. Прошу вас, обращаюсь к вам как джентльмен к джентльмену — отдайте антигравитационный аппарат, пока вам еще представляется для этого удобный случай...

— Не смейте запугивать меня, месье!

В этот момент лорд Льюксон краем глаза заметил какое-то движение и, обернувшись, увидел, что инспектор Уилер подает знаки маркизу де Монфэрону. Лорд повернул голову к Алисе.

— Ох, Алиса, — сказал он. — Вы разочаровали меня.

У лорда Льюксона был только один выход. Он ринулся в толпу, к лифтам. Поравнявшись с инспектором Уилером, он с силой толкнул большого, грузного мужчину на полисмена. От столкновения оба упали на пол.

Алиса кинулась за лордом Льюксоном, не выпуская из виду его золотистую гриву. Она расталкивала жизнерадостную толпу и на ходу выкрикивала извинения. Но вдруг голова лорда Льюксона куда-то пропала. Это Том, которого братья Каррики научили исчезать в толпе, подставил подножку своему бывшему хозяину. Теперь и лорд Льюксон рухнул на пол. Узнав Тома, он что-то прорычал ему. Алиса заметила, какой страх отобразился на лице мальчика.

Монфэрон тоже увидел, что произошло.

— Браво, Том! — прокричал он.

Лорд Льюксон упал лишь в футе от лифтов, двери одного из них как раз начали медленно закрываться. Алиса бросилась к лорду Льюксону, чтобы задержать его. Когда она оказалась около лифта, щель между закрывающимися дверями была уже шириной в палец. Но этой щели как раз хватило, чтобы Алиса встретилась глазами с лордом Льюксоном. Он посмотрел на нее с холодной яростью и что-то сказал, но Алиса ничего не поняла. Двери закрылись.

Алиса нажимала на кнопку лифта и одновременно искала в толпе своих спутников. Том снова исчез, но она мельком увидела, как Монфэрон помогает инспектору подняться на ноги. Инспектор держался за голову, и вид у него был растерянный. «Им просто необходимо продолжать преследование, — в отчаянии думала Алиса. — А я не должна была его упустить. — Она снова нажала кнопку вызова и приложила ухо к дверям второго лифта. — Пожалуйста, пожалуйста, — молила она, — поторопись...» Через секунду лифт прибыл. Алиса влетела внутрь и стала умолять лифтера, чтобы он больше никого не ждал. Если он любит свою страну, он должен ехать немедленно. В выражении ее лица было такое отчаяние, что лифтер только сказал:

— Да, мэм! Спускаемся!

Если бы большая компания стареющих любителей искусства из Осло не выбрала именно этот момент, чтобы подняться из-за столов и уйти с террасы, у Алиса скорее появились бы помощники. Но норвежские старики как раз сейчас высыпали на террасу и столпились перед лифтами. Том, Монфэрон и инспектор Уилер завязли в жизнерадостной трясине, как чайки в нефтяном пятне.

— Дайте пройти! — рявкнул инспектор Уилер, и все трое стали расталкивать толпу.

Когда преследователи наконец оказались на первом этаже, лорда Льюксона и Алисы нигде не было видно. Инспектор Уилер не мог скрыть своего раздражения. То, что он представлял себе, как первую встречу для опознания потенциального подозреваемого, неожиданно превратилось в погоню. Ставки были весьма высоки — это не подлежало сомнению.

— Если он покинул здание, — сквозь зубы сказал инспектор Монфэрону, — мы его уже потеряли.

И они втроем спешно направились в Центральный парк, выискивая в толпе светлые волосы лорда Льюксона или «мишень» на майке Алисы. У инспектора Уилера покраснело лицо, на лбу выступили капли пота, он, как гончая, натянувшая поводок, стремительно шагал к главному входу и приглядывался к каждому проходу под аркой, к каждой балюстраде, ко всем группам музейного персонала. В конце концов, они остановились в огромном холле, слева находилась большая лестница, а справа — главный вход, ведущий на Пятую авеню. УШЕЛ лорд Льюксон из музея или нет? С ним ли мисс Стейси? Быть может, она, пробравшись в толчее уличного движения, уже остановила желтое такси и преследует лорда Льюксона? Инспектор Уилер так надеялся на это. Алиса сделала бы это не хуже, чем он сам.

— Вы и Том стойте здесь, а я выгляну на улицу, — сказал инспектор Монфэрону и вышел наружу.

Том и маркиз де Монфэрон побродили вокруг стола справок, потом прошлись по ближайшим галереям. Том с трудом поспевал за длинноногим маркизом. Они, будто слепые, не видели ни мраморных греческих скульптур, ни рыцарей в доспехах, ни кровати с четырьмя колоннами для балдахина, в которой Монфэрон почувствовал бы себя как дома. Прошло всего лишь несколько минут, и они, несколько опечаленные, вернулись в главный холл. И вот тогда Том увидел ее. Он тронул рукой

Монфэрона и указал на балкон. Алиса, свесившись с широкой балюстрады балкона в левой части холла, где-то над Греческой и Римской галереями, тоже выискивала в лабиринтах музея лорда Льюксона.

— Жди здесь инспектора Уилера, а я приведу мисс Стейси, — сказал Монфэрон Тому. — Если инспектор вернется раньше меня, скажи ему, куда я пошел.

Монфэрон поспешил к большой лестнице, а Том стал выглядывать инспектора Уилера. Инспектора не было. Но когда Том снова посмотрел на Алису, он вздрогнул — за ней стоял человек, готовый вот-вот опустить руки ей на плечи... Том опрометью кинулся к лестнице.

Лорд Льюксон стоял так близко, что Алиса почувствовала на затылке тепло его дыхания и обернулась. Лорд Льюксон сжал ее плечи. Она, не отводя взгляда, прямо посмотрела в его голубые глаза. Он неодобрительно покачал головой:

— Теперь, Алиса, вы должны загладить свою вину. Надо провести меня мимо охраны у дверей.

Алиса старалась не показать своего смятения. Но тут до нее дошло, что он имеет в виду, говоря об охранниках у входа. «Он думает, что они наши!» У Алиса затеплилась надежда.

— Я помогу вам, если вы скажете мне, что собираетесь делать в Трентоне...

— Уверен, что мне вовсе не нужно говорить об этом вам! Ваш совет был бесценен, и меня огорчает, что я не могу оплатить свой долг...

— Но вы не можете всерьез поддаться искушению и сорвать Войну за независимость... вы же умный человек — это абсурд...

— Вы разочаровали меня, — безразлично сказал лорд Льюксон. — А вы, неужели вы в своем ученом рвении не переписываете историю? Я надеялся, вы обладаете более живым воображением.

— Пожалуйста! Вы не должны этого делать! Как вы можете думать об уничтожении хотя бы одной секунды истории, не говоря уж о паре веков?

— А разве не это страстно желают сделать историки — разложить прошлое на полу, рассмотреть его структуру, подвигать кусочки и переложить их так, как больше нравится?

— Нет! Как вам пришло в голову сыграть роль Бога? Это... это непристойно!

— Похоже, вы, Алиса, желаете изучать жизнь, а я желаю проживать ее.

— Вы хитростью заставили меня предать свою страну!

Лорд Льюксон приложил палец к губам Алисы.

— Время угрызений совести прошло. Я на пути к тому, чтобы спасти Америку от самой себя. Скоро я...

Но тут лорд Льюксон глухо вскрикнул и упал на спину. Шею лорда Льюксона обхватила рука маркиза де Монфэрона. Монфэрон ухитрился оттащить лорда Льюксона от Алисы и волочил его, пока не прижал к широкой каменной балюстраде. Маркиз всем своим весом давил на грудь Льюксона.

— Ааааа! Оттащите своего француза, Алиса! Он сломает мне спину!

Лорд Льюксон бил по спине Монфэрона свободной рукой и смешно брыкался ногами.

— Что сделать, чем вам помочь? — крикнула Алиса.

Лорд Льюксон изо всех сил сопротивлялся Монфэрону.

— Есть у вас что-нибудь, чтобы связать ему руки? — задыхаясь, ответил Монфэрон.

— Мой пояс! — воскликнула Алиса, уже расстегивая его.

Люди на противоположном балконе, услышав крики, с интересом смотрели на то, что происходит напротив. Один из охранников побежал к лестнице. Монфэрон с силой толкнул лорда Льюксона в плечо:

— Если будете вести себя хорошо, вам разрешат вернуться в ваш век. Но знайте — вы потерпели поражение.

Алиса протянула пояс Монфэрону. Но, потянувшись за поясом, тот ослабил хватку, и лорд Льюксон ухитрился вывернуться, вскочить на колени и так толкнуть маркиза, что тот потерял равновесие и повалился на балюстраду. Тут его вес сыграл с ним злую шутку. Одним быстрым движением лорд Льюксон нырнул к ногам маркиза и закинул их за балюстраду.

Маркиз де Монфэрон падал, как камень, с высоты в двадцать пять футов. Когда его тело ударилось о мраморный пол, раздался тупой, отвратительный, глухой звук. Ошеломленные Алиса и Том застыли на балконе. На мгновение пространство зала накрыло глубокой тишиной, словно оно оказалось в эпицентре шторма. И вдруг музей наполнился криками, а все люди побежали в главный холл.

Вместе с толпой лорд Льюксон быстро спускался по лестнице, спрашивая, что случилось. Внимательно поглядывая по сторонам, он ухитрился никем не замеченным выйти из главных дверей. Его не заметил даже инспектор Уилер, который, возвращаясь в музей, услышал крики. Оказавшись на улице, лорд Льюксон сразу же пригладил волосы и быстро пошел по Пятой авеню в Центральный парк, там, вдалеке, на расстоянии в сотню ярдов, он углядел красные куртки сержанта Томаса и его людей.

— Мы немедленно уезжаем в Трентон, — сказал лорд Льюксон. — Мой историк растревожила осиное гнездо тех, кто должен нас остановить.

Инспектор Уилер подбежал к кругу зевак. Некоторые прижимали руки ко рту, другие плакали, кто-то просто стоял, в потрясении глядя на пол. Инспектор слышал, как охранник вызывал «скорую помощь». Уилера охватило ужасное предчувствие. Он привстал, чтобы увидеть, кто там лежит.

Глаза маркиза де Монфэрона смотрели бессмысленным взглядом, струйка крови вытекала из уголка рта на мраморный пол...

Инспектор Уилер страшно закричал:

— Монфэрон!.. Ох, нет...

Люди посторонились, чтобы дать инспектору пройти. Он встал на колени у безжизненного тела Монфэрона, наклонился и закрыл карие глаза своего друга. Неужели эта нежная душа, этот человек разума, который верил в абсолютную доброту людей, больше не встанет? Что случилось? Инспектор Уилер закрыл лицо руками. Когда он открыл глаза, рядом с ним, тоже на коленях, стояли Том и Алиса. По лицу Алисы катились слезы.

— Его убил лорд Льюксон?

Алиса кивнула.

— Где он?

И Алиса, и Том покачали головами.

— Это все моя вина... — сказала Алиса.

Инспектор Уилер взял ее за руку:

— Вы были пешкой в этой игре. Откуда вам было знать? Если кто-то и виноват, то это я. Я его недооценил...

Сирена на улице объявила о прибытии полиции и «скорой помощи».

— Кто теперь остановит лорда Льюксона? — спросил Том.

Инспектор Уилер заплакал и только покачал головой. Он потерял своего удивительного друга.

Инспектор позвонил на ферму Дайеров, чтобы сообщить трагические новости. Доктор Пирретти и доктор Дайер были потрясены известием о смерти маркиза де Монфэрона, но сразу же вернулись в лабораторию, чтобы продолжать работу с антигравитационным аппаратом.

— Как вы можете сосредоточиться в такой момент? — спросила миссис Дайер.

— Без труда. Эта работа — единственный способ перестать думать о последствиях нашего просчета... — ответил ей муж.

* * *

Том оставил сообщение на автоответчике Энджели в Кэнери-Уорф. Через час пришел ответ: «Очень жаль, это большое несчастье. Вчера была в Харродс. Видела милую клетку для мышки. Давай купим. Все».

Глава 21. РЕШАЮЩИЙ МОМЕНТ

В этой главе Джордж Вашингтон готовится перейти реку Делавер и сталкивается с нежданным противником

Сержанту Томасу не доставляла удовольствия роль шпиона. Еще меньшим удовольствием была для него роль убийцы. Тем не менее он, надев форму противника, вступил в разговор солдат, грубо оскорблявших короля Георга и британскую армию. Чтобы не вызвать подозрений, сержант Томас и один из его парней, капрал Старлинг, разделились. Сейчас они находились в противоположных концах колонны солдат. Капрал получил инструкцию найти полковника Генри Нокса, чей мощный голос сержант Томас слышал, даже несмотря на гул приближающейся бури. План действий был совсем простым. Вашингтон и Нокс должны быть застрелены одновременно, когда лодка, перевозящая генерала, отойдет от берега в ледяную воду на расстояние достаточно близкое для меткого выстрела сержанта Томаса, но все-таки достаточно далекое для того, чтобы выбраться, если первый выстрел не достигнет цели.

В потрепанной и грязной форме, сержант Томас ничем не отличался от соседей. У многих солдат была очень плохая обувь, веселый кузнец слева постоянно останавливался, чтобы поправить мешковину, которой обвязал свои стертые, кровоточащие ноги. Сержант Томас, однако, не собирался шагать босым, поскольку знал, что его ждет впереди. Знал, что затишье продлится недолго.

Было около четырех часов дня, когда генерал Вашингтон, две тысячи четыреста человек и две сотни лошадей вышли из Нью-Тауна. Они двигались вдоль заснеженных дорог к реке Делавер, солнечный закат окрашивал зимний пейзаж в красный цвет, и горизонт светился так, словно полыхал огнем. В сердцах американских патриотов жил страх, поскольку они должны были тайно высадиться и противостоять армии, которая была больше, лучше экипирована и лучше дисциплинирована. И все же сержант Томас завидовал им, ведь они были здесь потому, что САМИ ВЫБРАЛИ этот путь. Они были здесь, чтобы сражаться за свои права, за свои свободы и за дело, в которое верили. Сержант Томас совсем не понимал политиков, да ему это было и неинтересно. По опыту своей жизни он знал, что у каждой стороны есть свои доводы. Он понимал, что эта армия сражалась во имя великой цели и с такой страстью, которую не могли бы внушить им никакие командиры. Эта армия испытала не одно поражение, превосходящие британские силы преследовали ее по всему Нью-Джерси. Дело патриотов находилось на грани провала. И все же в эту ночь каждый из них готов был следовать за генералом, чей девиз был «ПОБЕДА ИЛИ СМЕРТЬ!»

А еще боевой дух армии патриотов поддерживали воззвания Томаса Пейна. «Эти времена — испытание для души... Тиранию, как и зло, нелегко победить; и все же чем труднее сражение, тем славнее триумф победы...»

Сколько иронии было в этих словах, думал сержант Томас, ведь это говорил англичанин, который подстрекал к восстанию против своего собственного монарха, против своей собственной страны.

Теперь, когда сержант Томас сам увидел, каким могучим государством мира стала Америка, он понимал, почему лорд Льюксон желал склонить чашу весов в пользу Британии. Ставки в этой игре были высочайшего уровня.

В наступивших сумерках сержант Томас увидел Джорджа Вашингтона. Он ехал верхом на гнедой лошади. Великолепная форма, развевающаяся накидка на статной фигуре генерала резко контрастировали с лохмотьями, которые укрывали его людей. Вот генерал остановил лошадь, вглядываясь в колонны солдат, марширующих к реке Делавер. Внезапно сержанту Томасу показалось, что Вашингтон в упор разглядывает его, будто догадался о чем-то. Сержант тут же отошел в тень. «Когда придет время, я посмотрю прямо в лицо генералу, — сказал себе сержант Томас. — Он будет точно знать, кто в него стреляет».

Колонна остановилась, такое уже случалось, хотя сержанту Томасу было не ясно, по какой причине. Наверху собрались плотные облака, начал накрапывать дождик.

— Если генерал Вашингтон нас призовет, ты после Нового года подпишешься воевать дальше? — обратился к сержанту Томасу ополченец-кузнец.

— Я готов следовать за генералом до тех пор, пока он не издаст свой последний вздох, — ответил сержант.

— Ну так давай надеяться, что у тебя будет долгая служба! Что же до меня, то я отрываюсь. Жене и детям трудно без меня. Что они там едят? Как выживают?

Кузнец похлопал по нагрудному карману и вытащил оттуда сложенное несколько раз письмо, но тут же запихнул ценный листок обратно, чтобы дождь не намочил.

— Жена умоляет вернуться. Наш младшенький болеет. И все ж таки, как я могу отказать, если генерал Вашингтон призовет? А у тебя есть семья?

Сержант Томас сражался так давно, что и не вспомнить, когда начал. Для него все солдаты одинаковы — пешки в игре хозяев. Если бы он встретил этого кузнеца на поле боя, то без колебаний насадил бы его на свой штык. Такова жизнь.

Он похлопал кузнеца по спине:

— Нет. У меня нет семьи. Моя жизнь принадлежит только мне.

— Человек должен иметь детей, — перебил его кузнец. — У меня их восемь. Пять мальчиков и три девочки. Когда я впервые приехал сюда, лет двадцать тому назад, а может и больше, я поклялся, что дам моей семье лучшую жизнь, чем дали мне мои родители. Не все было так легко, но нам было хорошо в этой стране. Страшусь только... что будет, если мы проиграем войну.

Слушая кузнеца, сержант Томас вспомнил об ирландце Майкле в баре с кондиционером: ирландец показывал гостям фотографии своей семьи и уговаривал сержанта поселиться в Америке, где можно добиться всего, чего угодно, если упорно работать. Вроде бы и век другой, а ничего не изменилось.

— Ты чего улыбаешься?

— Да ничего, — ответил сержант Томас. — Вспомнил кое-что...

Тут колонны людей снова двинулись, и сержант Томас посмотрел на небо — с северо-востока надвигались зловещие черные облака.

К одиннадцати часам ветер дул с ураганной силой и нес дождь со снегом, который хлестал лица лорда Льюксона и Уильяма. Они оба переоделись в одежду фермеров, а головы завязали шарфами, чтобы шляпы не сдуло ветром. Этот наряд не очень-то шел лорду Льюксону. Но он был слишком занят мыслями о том, что должно произойти этой ночью.

Они не собирались брать с собой Салли, верную, но отвратительную псину сержанта Томаса. Но в тот самый момент, когда антигравитационный аппарат покидал один век, перемещаясь в другой, собака прыгнула к своему хозяину. Пришлось сержанту Томасу доверить собаку Уильяму, пока сам он будет исполнять долг перед королем и страной.

Мощные запахи наполнили чуткие ноздри собаки: запахи лошадей, пороха, раненых и давно немытых людей. И она настороженно и опасливо втягивала воздух. Еще тут были незнакомые ей звуки — шаги тысяч ног в их бесконечном, трудном пути по снегу, гул голосов толпы, эхом отдающийся над пустынным пространством, ржание и храп лошадей, которых заставляли стоять на обледеневшем пароме, скрип колес по замерзшей земле... Городскую собаку, привыкшую к гудкам машин, к запаху пиццы и сточных канав, все это тревожило, и Салли непрерывно лаяла, задрав морду. Ветер относил ее лай в беззвездную ночь. Лорд Льюксон безжалостно пинал собаку по ребрам, отталкивая прочь. Она же снова и снова возвращалась, жалобно скуля. Когда Уильям потянул ее к себе, она зарычала.

— Шшшш! — зашипел Уильям ей в ухо. — Мы в ста ярдах от врагов. Хочешь, чтобы нас всех убили?

Уильям опустился на снег и крепко завязал морду собаки своим шейным платком, чтобы заглушить ее лай. Потом, дернув за ошейник, заставил сесть на мерзлую землю и, успокаивая, погладил по голове и почесал за ушами.

Лорд Льюксон тем временем старался рассмотреть армию, скопившуюся на берегу реки Делавер со стороны Пенсильвании. Ночь была очень темной, но длинные языки пламени, танцующие и брызгающие искрами в порывах ветра, хорошо освещали берег.

Люди грелись у костров, топая замерзшими ногами и протягивая руки к пламени. На черной реке дожидалась флотилия паромов и лодок.

— Можно подумать, будто мы стоим на берегу Стикса! — воскликнул лорд Льюксон. — Но где же перевозчик, который перевезет этих негодных грешников в ад?

Уильям промолчал, решив, что ответа от него и не требовалось. Но про себя подумал, что у них есть собственный Цербер, страж Аида — Салли. Хоть у нее и не три головы, но она, без сомнения, самая безобразная собака, какую ему когда-либо приходилось видеть...

Тут сквозь завывающий ветер они услышали глубокий бас полковника Генри Нокса. Он приказывал людям отталкивать от берега огромные льдины, мешающие погрузке в лодки. Лорд Льюксон уловил блеск сабли, которой размахивал в воздухе полковник.

— Наконец, вот он, наш парень! — воскликнул лорд Льюксон, из его ноздрей с каждым словом вылетало облачко пара. — Но где, к дьяволу, сержант Томас и капрал Старлинг?

Лорд Льюксон вынул бинокль ночного видения и принялся разглядывать лица солдат. Найти своих ему не удалось, и он попытался определить местонахождение главнокомандующего американской армии. Звук, с которым люди разрубали лед и баграми отбрасывали его от берега, прервал лихорадочные мысли лорда Льюксона. Он думал о победе, о своем отце, о его неодобрительном отношении к сыну, об умерших дядюшках и о том, что теперь он раз и навсегда избавится от всех ошибок своей юности. Всем этим, думал он, должна владеть Англия, и Англия навеки будет в долгу перед ним.

Наконец лорд Льюксон увидел то, чего он так ждал, и его сердце учащенно забилось. Время пришло! Генерал Вашингтон в окружении дюжины человек взбирался на борт лодки. Сквозь пелену снегопада лорд Льюксон смог разглядеть его шляпу, накидку и саблю, увидел лодочников с веслами и баграми, отталкивающих глыбы льда, которые бились о борт лодки. Край борта был покрашен желтым, и лорд Льюксон следил, как тонкий полосатый поплавок прыгал вверх-вниз по воде, когда генерал Вашингтон взбирался в лодку. Генерал собирался сесть на днище, но передумал, поскольку ледяная вода заплескивалась внутрь. Он остался стоять, широко расставив ноги для равновесия.

— Уильям, ты видишь сержанта Томаса?

— Не вижу, сэр.

— Будь он проклят! Где же этот парень?

Лорд Льюксон разволновался. Он потянулся и оторвал от дерева ветку, что качалась над ними. Салли, которая не сводила глаз с лорда Льюксона, вздрогнула и отступила назад, остерегаясь побоев. Несмотря на платок Уильямса, она продолжала скулить.

— К черту эту мерзкую псину! — Лорд Льюксон сильно ударил собаку.

Уильям закричал, когда животное вырвалось из его рук и помчалось к своему любимому хозяину. Салли знала, что он совсем рядом. Она отличила бы его запах даже среди тысяч других людей. Лорд Льюксон и Уильям кинулись за ней, но было слишком поздно. Запыхавшись, они остановились под покровом деревьев ярдах в пятидесяти от берега. Побледневший лорд Льюксон сжал челюсти, разглядывая генерала Вашингтона, гордо стоявшего в лодке, и полковника Нокса, который приложил руки ко рту и выкрикивал с высокого берега приказы лодочникам. Армия начала переправу.

— Стреляй, будь ты проклят, стреляй! — шипел лорд Льюксон. — Не то все упустишь...

Генерал Вашингтон, возвышающийся в лодке над сидящими гребцами, представлял собою легкую мишень. Сержант Томас стоял в темноте и ждал, когда генерал повернется, поскольку не желал стрелять человеку в спину. Дул очень сильный ветер. Сержанта Томаса оглушали завывание ветра и непрекращающиеся команды полковника Нокса. Перед глазами то и дело взвивались порывы снега, и тогда его жертва совершенно исчезала из виду. Двадцать ярдов и два костра отделяли сержанта Томаса от капрала Старлинга, оба они отлично видели друг друга. Теперь, когда лодка генерала была в десяти или пятнадцати ярдах от берега, наступил тот самый момент. Вот оно! Решающий момент истории! У сержанта Томаса свело желудок, во рту пересохло. Он послал предупреждающий сигнал — двойной кивок головой. Сержант Томас начал считать до тридцати, зная, что его сообщник делает то же самое. Потом сержант Томас встал на колени, положил свой мушкет на землю, вынул из кармана маленький револьвер двадцать первого века и привинтил на него глушитель. В темноте ни одна душа не заметила бы, что он прицеливается.

— Двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре...

Передние лапы Салли опустились точно на спину сержанта Томаса, толкнув его вперед, на мерзлую землю. Сержант ударился лбом обо что-то твердое, в глазах сверкнули звезды. После долгих часов, проведенных на ледяном ветру, сержант внезапно ощутил тепло — это Салли навалилась на него. С трудом поднявшись, он грубо оттолкнул собаку. Вокруг царило смятение. Сотни человек мчались к полковнику Ноксу. Солдаты метались по берегу, это было похоже на муравейник, который кто-то разворошил. Сержант Томас глянул на реку. Генерал Вашингтон кричал лодочникам, чтобы они поворачивали к берегу. Оружие! Оружие! Сержант бросился на землю и стал вслепую искать револьвер. Удача! Он вскочил на ноги и прицелился. Но Салли снова прыгнула на него.

— Сидеть! — крикнул сержант Томас.

Собака послушно села, а хозяин направил свое оружие в сердце Джорджа Вашингтона. Собака заскулила. И тут сержанта Томас как ударом молнии опалила мысль, что это животное — ангел-хранитель Вашингтона. Выходит, она говорит ему, чтобы он не смел убивать первого президента Соединенных Штатов Америки? Перед Томасом промелькнули лица кузнеца и Майкла из бара в Сохо. Он подумал о людях, идущих по своим делам по Принс-стрит, и обо всех тех, кто должен приехать в Америку из разных уголков земного шара, чтобы начать новую жизнь. А зачем лорд Льюксон желает убить генерала Вашингтона? Кто выиграет от этого? Медленно-медленно, будто рука его обладала своим собственным разумом, сержант Томас опустил оружие...

Ни человек, ни собака не видели одинокую фигуру мужчины, который пробирался сквозь толпу бегущих. Салли отреагировала так же замедленно, как и ее хозяин, когда лорд Льюксон вырвал у него из руки оружие.

— Нет! — крикнул сержант Томас.

Крик донесся до генерала Вашингтона, он обернулся, и его острый взгляд вперился в темноту. При мерцающем свете костров он увидел сначала фигуру мужчины, потом очертания большой собаки, падающей на землю. Он хотел крикнуть, чтобы поднять тревогу, но тут перед ним мелькнули блестящий металл и рука со странным оружием, направленным прямо на него. Лорд Льюксон нажал на курок. Пуля, которая пронеслась сквозь бурную ночь, чтобы застрять в человеческом сердце, весила очень мало, но отдача от нее была такой сильной, что грозила падением нации. Главнокомандующий беззвучно упал в реку Делавер, окропив кровью глыбу льда, которая ударилась о лодку. Четверо храбрых лодочников прыгнули в ледяную воду, чтобы спасти своего генерала. К тому времени, когда безжизненное тело генерала Вашингтона подняли на берег, лорд Льюксон исчез в ночи. Дело патриотов было проиграно.

Глава 22. ВУАЛЬ

В этой главе Питер наконец осознает, какая проблема мучает его подругу, и какую опасность таит в себе путешествие во времени

Среди ночи, в полной тишине, Кэйт села в кровати и стала внимательно оглядывать все вокруг, пытаясь уловить признаки, прислушалась к легкому дыханию Питера — сейчас, по крайней мере, она не одна. Убедившись в этом, Кэйт снова заснула, но сон ее был беспокойным.

Уже после полудня бледная, заспанная Ханна постучала в дверь спальни Питера. Она принесла миску с горячей водой и поставила ее на туалетный столик у окна. Пели дрозды, и солнце светило на дом сэра Ричарда в Линкольн-Инн-Филдс, будто в мире все было так, как и должно быть. Ханна обнаружила, что в комнате Питера спит и Кэйт. Дети стащили матрас на пол, и каждый из них занимал половину матраса. Питер, открыв рот, спал на спине, Кэйт — на животе. Руки детей были связаны кружевной косынкой, прежде украшавшей вырез платья Кэйт. Ханна задумалась: кто же из них боялся, что другой куда-то исчезнет среди ночи? Но в неразберихе теперешнего мира какое это имеет значение? Ханна вздохнула и опустилась на колени около спящих детей.

— Мне не хочется будить вас после такой ночи, но в гостиной ждут Дегтярник и мастер Гидеон. Странно как-то: Дегтярник сидит в кресле сэра Ричарда и пьет чай из его фарфоровой чашки...

Питер потянулся и пробормотал:

— Скажите им, что мы спустимся через минутку.

Кэйт зарылась головой в подушку. В ответ на слова Ханны она только застонала.

— Хорошо, — сказала она, закрывая дверь, — скажу Дегтярнику, что вы скоро придете.

Питер попытался встать, но увидел, что привязан к Кэйт. Он развязал косынку и поднялся как можно тише. Ополоснул лицо горячей водой, вытерся льняным полотенцем и глянул на спящую Кэйт. Но Кэйт тут же очутилась рядом с ним и протянула к нему руку.

— Я не увидел... — Питер не договорил, потому что Кэйт внезапно исчезла и мгновенно появилась с другой стороны. От испуга Питер даже вскрикнул.

— Не отходи от меня, — сказала Кэйт, — каждый раз, когда ты отходишь, я несусь вперед во времени.

— Несешься вперед? О чем это ты?

— А почему ты на меня так странно смотришь?

— Ты... я... я думаю, тебе надо посмотреть в зеркало...

Над туалетным столиком висело маленькое овальное зеркало в золотой раме. Разглядывая себя в этом зеркале, Кэйт увидела, что ее контуры стали какими-то неопределенными, а кожа и даже волосы будто полиняли. Луч послеполуденного солнца проник через высокое окно в комнату и прошел прямо сквозь ее плечо. Выражение лица Кэйт оставалось спокойным, но по щекам Питера полились слезы.

— Прости, — сказал он, вытирая нос тыльной стороной руки. — Я не мог сдержаться... Ты похожа... на привидение...

Кэйт кивнула, соглашаясь.

— Что с тобой происходит, Кэйт? Я ничего не понимаю!

И тогда она рассказала о том, о чем так долго боялась заговорить. Больше она не могла притворяться, что все в порядке — ни перед собой, ни перед кем-нибудь еще. В самом деле, происходило что-то очень неправильное. Они сидели рядышком на матрасе, и Кэйт рассказывала Питеру о своем ускоренном движении, о том, что она видит будущее, о том, что случилось, когда она дотронулась до Дегтярника, и о том, что она может разговаривать с доктором Пирретти, существующей в параллельном мире. Сначала Питер только слушал, но потом начались вопросы.

— Ты хочешь сказать, что когда ты была с моим папой и со мной взрослым, ты как раз неслась вперед и видела будущее?

— Да.

— А я знал, что происходит с тобой?

— Не все.

— Ладно, почему ты не рассказала мне? Ведь раз ты начала растворяться, то в этом было что-то неправильное. Ты думала, я так глуп, что не пойму этого?

— Ну, вот, я же теперь рассказываю...

— Я должен был помочь тебе!

— Дело не в тебе! Я сама не хотела говорить об этом! Я думала, что со временем перестану так неправильно двигаться, или привыкну к этому, или... еще что-нибудь... Ведь привыкают же к летней жаре... Вспомни, спустя какое-то время мы перестали растворяться, правда же?

Питер печально кивнул.

— Как бы то ни было, только ты один можешь мне помочь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты — мой громоотвод. Ты меня заземляешь.

— Потому ты и не отпускаешь меня от себя?

— Да. Почему, по-твоему, я связала наши руки? Без тебя я просто умчусь со скоростью миллион миль в час. А тебе покажется, что прошла всего лишь ночь. Для меня прошедшие двадцать четыре часа ощущаются как год. В прошлую ночь я говорила с доктором Пирретти и...

— А ты можешь услышать ее сейчас?

— Нет, я слышу ее, только когда мчусь.

— Но почему?

— У нее есть теория, которую я не очень-то хорошо понимаю. Что-то, связанное с параллельными мирами и темной энергией. Кстати, когда я мчусь, мне гораздо легче видеть будущее.

— А ты можешь увидеть мое будущее?

Кэйт кивнула.

— Я кое-что уже видела. Я не поняла всего, только ты был расстроен. Ты стоял на очень-очень высоком здании, вдалеке виднелся город, который был немного похож на Лондон.

— Восемнадцатого или двадцать первого века?

— Уж точно не восемнадцатого...

— Но это фантастика! Это значит, что мы вернемся обратно! А свое будущее ты можешь увидеть?

— Нет... я пыталась...

— Может, никому не полагается видеть свое будущее?

Кэйт пожала плечами.

— А может, у меня нет будущего.

— Не мели чепухи!

Кэйт снова пожала плечами, отвернулась и стала смотреть в высокое окно на пухлые облака. Питер слушал, как кричат ласточки, и следил за светом, проникающим сквозь Кэйт. Он едва ощущал ее руку, прикосновение которой было легким, как касание перышка. Питер тихонько сжал руку Кэйт. Она поняла, что он хотел этим выразить, и в ответ тоже сжала его руку. Она стискивала его руку изо всех сил, а он этого почти не чувствовал.

— Может быть, будущее есть у другой Кэйт Дайер...

— Прекрати!

— Нет, нет! Я же видела себя. Я думаю, что видела свою копию в одном из параллельных миров доктора Пирретти.

— Ты это серьезно?

— Я так испугалась...

— А что ты делала?

— Я пряталась. Она — то есть я — двигалась медленнее, чем я настоящая. Она будто скользила на коньках. Но вот так увидеть себя со стороны, смотреть на себя и не знать, что происходит у тебя в голове... это так странно... Ужасно странно. У моего двойника было такое выражение лица, как бывало у Сэма, когда я подшучивала над ним...

— Если эта другая Кэйт Дайер не здесь...

— Да она не одна, если доктор Пирретти права, то их очень много...

— Хорошо, если где-то существует множество Кэйт Дайер, то значит ли это, что есть и множество Питеров Скокков?

— Ну конечно! Но доктор Пирретти говорит, что очень важно понимать — все другие Питеры и Кэйт существуют в параллельных мирах, эти дубликаты нашего мира создавались в момент каждого путешествия во времени. Но наш мир — это подлинный мир. И только в этом мире может что-то меняться...

— Выходит, твоя доктор Пирретти из параллельного мира никак не может нам помочь?

— Нет. Ты помнишь, что говорил маркиз де Монфэрон? Если хочешь отрезать плющ, покрывший стену твоего дома, то обрывает его по листочку, обрежь ствол у основания. Мы и есть ствол этого дерева.

Питер встал и потащил за собой Кэйт, как будто потянул за веревочку воздушный шарик.

— Ой, прости, — сказал он. — Я забыл. Я просто шагнул.

— Да ничего.

Питер снова посмотрел на тонюсенькую руку Кэйт, которая держала его руку.

— Похоже, теперь это навсегда...

— Ну, понял наконец? Мне просто необходимо держаться за тебя. Каждый раз, когда я мчусь вперед, я думаю: а вдруг разгонюсь и пролечу сквозь время? Теперь я стала видеть в воздухе очертания каких-то форм. Не знаю, что это такое, но мне кажется, они живые. Сначала они проплывали так быстро, что я решила, это какие-то шутки моего зрения. Потом я увидела пролетающих мимо насекомых. Теперь они летают и колышутся повсюду, как пушинки чертополоха.

Питер кивал, вспомнив пушинки, летавшие в долине Дербишира в тот первый день, когда их отбросило назад во времени.

Почему случилось то, что случилось?

— Теперь, как только перестаю мчаться, — сказала Кэйт, — я смотрю на свои руки... и каждый раз мне кажется, что меня становится все меньше и меньше.

Питер отвернулся.

— Прости, — сказала Кэйт.

— Чего ты извиняешься, разве ты виновата?

— Я все время держусь за тебя, но только так я могу остановиться... Когда я мчусь вперед, я чувствую себя такой одинокой...

Питер сжал руку Кэйт.

— Ты спрашивала доктора Пирретти, почему ты... растворяешься?

— Она полагает, что это связано с темной энергией...

— Полагает или уверена?

— Думаю, полагает. Ты же знаешь, что некоторые материалы проводят электричество лучше, а другие — хуже? Например, медь — замечательно, а резина — никак?

Питер кивнул.

— Так вот. Я — проводник темной энергии. Доктор Пирретти считает, что Дегтярник — тоже хороший проводник. А вот ты...

— Я как резина?

— Да. И мой папа тоже. Доктор Пирретти думает, что таким образом темная энергия и время воздействуют друг на друга, и именно из-за этого нас забросило в 1763 год в первый раз. Она говорит, что и сама оказалась хорошим проводником темной энергии.

— Не понимаю. И от этого ты растворяешься?

— Ты знаешь, что из-за гравитации одна вещь притягивается к другой?

— Да, знаю.

— Ну, вот, а темная энергия делает все как раз наоборот. И еще, слишком большая сила притяжения — это тоже плохо. Пример — черные дыры. Они втягивают в себя все-все до тех пор, пока само время не останавливается...

— В черных дырах останавливается время?

— Наверное... Темная энергия отталкивает вещи друг от друга. Доктор Пирретти говорит, что гравитация все соединяет, а темная энергия все разъединяет. И когда Вселенная расширяется, темная энергия добивается одерживает верх... Так что равновесие между гравитацией и темной энергией делает Вселенную тем, что она есть. Понимаешь?

Питер нахмурился.

— Но почему ты так выглядишь?

— Ты хочешь, чтобы я объяснила еще раз?

— Нет!

— Ну, ладно... Доктор Пирретти говорит, что в моем теле происходит то же самое, что происходит в галактиках.

— Что-о-о-о?

— Вообще-то в этом есть смысл. Ты знаешь о том, что в центре каждого атома существует ядро, а вокруг него, в некотором разреженном пространстве вращаются электроны?

— Знаю, но не так, чтобы хорошо...

— Ну, представь себе планеты, вращающиеся вокруг Солнца.

— Ну.

— Вот. Это все одно и то же, только вместо Вселенной и громадных расстояний, мы говорим об атомах и малюсеньких расстояниях...

— И что же говорит доктор Пирретти о том, что происходит с твоими малюсенькими солнцами и планетами?

Кэйт хотела ответить, но услышала шаги по лестнице. В дверь постучали.

— Я тебе все расскажу...

Дверь открылась, и вошла Ханна.

— Мастер Синекожий теряет терпение, он просил меня...

И тут Ханна увидела Кэйт, стоящую перед окном рядом с Питером. Вскрикнув, она выбежала из комнаты. Питер и Кэйт переглянулись.

— Я потом расскажу тебе о моих планетах, — прошептала Кэйт. — Надо поскорее одеться и пойти напугать Дегтярника.

— Догадываюсь, что происходит с твоими планетами, — тихо сказал Питер. — В тебе слишком много темной энергии, и потому твои атомы расплываются в разные стороны... Ведь так?

— И уж точно нет ничего хорошего в том, что мои атомы отплывают друг от друга.

— Ты спрашивала доктора Пирретти, как с этим справиться?

Кэйт посмотрела на него с укором.

— Неужели она не сказала бы мне, если бы знала?

Ребята стали одеваться, ухитряясь ни на секунду не отдаляться друг от друга. Ханна нашла вуаль и пару перчаток, чтобы прикрыть все усиливающуюся прозрачность Кэйт. Состояние Кэйт приводило ее в ужас. Когда через полчаса Ханна открывала дверь в гостиную, ее все еще колотила дрожь.

Дети ожидали увидеть Дегтярника, но в гостиной был только преподобный Ледбьюри.

— Ах, мистрис Кэйт, — сказал он, подходя к девочке и беря ее руку в перчатке. — Ханна рассказала мне о вашем состоянии. И нечего прятаться под вуалью. Мы ведь друзья, разве не так?

Кэйт медленно подняла вуаль, и выражение лица преподобного Ледбьюри ничуть не изменилось, на нем только появилась улыбка.

— Так-то лучше. Теперь я могу видеть ваше миленькое личико. Дегтярник торопился в Темпест-Хауз, он больше не мог ждать — хотел оказаться там дотемна. Гидеон отправился с ним. Они взяли повозку, чтобы переправить аппарат...

— Думаете, ему можно доверять? — перебил преподобного Питер. — Помните, что случилось в прошлый раз, когда Гидеон и Дегтярник вместе скакали к Темпест-Хаузу?

— Еще как помню, мастер Скокк, Гидеону повезло, что он добрался до места живехоньким. Но раз у нас есть то, что нужно ему, а у него есть то, что нужно нам, какой у нас может быть выбор? Мистрис Кэйт, простите, позвольте все-таки вас спросить — скажите, это не было уловкой? Вы и вправду знаете код, а?

Кэйт молча похлопала пальчиками по губам.

Питер и преподобный Ледбьюри так явно огорчились, что она сжалилась над ними.

— Да, знаю. Даю слово.

— Я весьма этим доволен! — успокоился преподобный Ледбьюри и обернулся к Ханне. — Ханна, сэр Ричард не может остаться без вас, так что я один буду сопровождать мистрис Кэйт и мастера Питера, и сам буду править шестеркой лошадей.

— Ох, я совсем забыла о сэре Ричарде! — воскликнула Кэйт. — Как он?

— Он уже поправляется, — ответила Ханна. — Не сомневаюсь, что он скоро встанет, но пока доктор советует ему полежать.

— Молитесь, чтобы все прошло удачно, и скажите сэру Ричарду, что завтра мы вернемся с аппаратом.

— Да, преподобный, буду молиться. А еще я куплю самого большого во всем Хай-Холборн гуся, чтобы отпраздновать ваше отправление домой. Нужно ли приготовить место за столом для Дегтярника, как вы думаете?

— Ханна, неужели волнения прошлой ночи совсем лишили вас разума? Разве вы не поняли, что сэр Ричард согласен принять Дегтярника у себя за обедом? Неприятностей и без того хватает, — сказал преподобный Ледбьюри. — Для начала будем надеяться, что этому негодяю не удастся обмануть нас...

Часы пробили три, и Ханна, снова уложив вуаль на голове Кэйт, проводила детей до кареты сэра Ричарда. Она подала Питеру корзинку с хлебом, сыром и яблоками и нежно обняла Кэйт, но так осторожно, будто боялась ее сломать.

— Господь храни вас, мистрис Кэйт. Постарайтесь как можно скорее привезти аппарат, чтобы мы могли отправить вас домой.

Потом наклонилась и поцеловала Питера.

— Позаботьтесь о ней, мастер Питер.

— Не беспокойтесь, Ханна, я не отойду от нее ни на шаг. Я доставлю ее домой. В целости и сохранности. Даю слово.

Кэйт улыбнулась Питеру и благодарно сжала его руку. Но он этого не заметил, просто не почувствовал, как сжались ее пальцы вокруг его кисти,

— До свидания, Ханна! — крикнула Кэйт, когда карета тронулась. — Спасибо!

Когда шестерка лошадей дружно повернула, выезжая из Линкольн-Инн-Филдс, Питер высунул голову в окно и оглянулся на дом сэра Ричарда. Ханна задумчиво стояла у дверей, а сэр Ричард с рукой на перевязи смотрел на них из открытого окна над лестницей. Питер помахал, надеясь, что сэр Ричард видит, как они покидают зеленый оазис Линкольн-Инн-Филдс и въезжают в поток бесконечного городского движения.

Глава 23. ТЕМПЕСТ-ХАУЗ

В этой главе братья объединяются, Гидеон вспоминает ремесло карманника, и Темпест-Хауз принимает нежданных гостей

И вот, впервые за двадцать лет, Гидеон и его старший брат отправились в совместное путешествие. Ни один из них не хотел, чтобы другой правил повозкой. В конце концов, к облегчению Гидеона, Дегтярник решил взять отдельную лошадь и скакал на ней то позади, то впереди, как ему заблагорассудится. Дегтярник то догонял повозку, то поджидал, когда Гидеон проедет мимо него, и каждый раз непременно насмешничал или отпускал колкое замечание, чтобы поглядеть, как сердится младший брат. Гидеону с трудом удавалось сдерживаться. Порой Дегтярник менял тактику: увидев, что Гидеон сжал челюсти и сердито поглядывает на него, он начинал добродушно смеяться или даже посвистывать, отчего Гидеон еще больше приходил в ярость. Так Синекожий забавлялся на всем пути вдоль Темзы, мимо Вестминстера и Сент-Джеймса и потом, когда город перешел в деревню, мимо симпатичной деревушки Челси с красивыми, большими домами. Уже у Ричмонда Гидеон почувствовал, что очень устал, но гордость не позволяла ему попросить Дегтярника хотя бы о недолгой остановке. Когда же они достигли реки у Туиккенхэма, Гидеон понял, что больше не может ехать и остановил лошадей. Дегтярник ехал как раз за повозкой.

— Ты хорошо придумал, Гидеон, но ведь мы не развлекаться едем, у нас серьезное дело в Темпест-Хаузе... Хотя, глядя на лицо моего брата, можно сказать, что он устал.

— Лошадям нужно напиться, — быстро ответил Гидеон. — И нет нужды без конца напоминать, что мы братья — я уже это ухватил, уверяю тебя!

Дегтярник улыбался:

— Ага, ухватил, как крапиву! Пойду, принесу нам какой-нибудь еды. Хозяин постоялого двора — мой давний знакомый, да и жена его сносно готовит. — Он подошел к Гидеону и стал рассматривать лилово-желтый синяк, расплывшийся на половину лица. Глаз Гидеона все еще был похож на кусок сырого мяса.

Дегтярник потянулся и нежно похлопал Гидеона по плечу:

— Будешь жить! Но придется попросить хозяина вынести стол и стулья на берег, не то твое лицо разгонит всех посетителей.

Гидеон не ответил. В сущности, лицо досаждало ему меньше всего. Вот ребра и спина — это другое дело. При каждом толчке, при каждой выбоине на дороге он вздрагивал от боли. Драка произошла только вчера, а Гидеону казалось, что с тех пор прошло полжизни.

Дегтярник отправился в трактир за едой, а Гидеон распряг лошадей и повел их к Темзе. Здесь река была совсем другой — с высокими деревьями по берегам и текла спокойно и умиротворенно.

Лошади пробрались зашли в воду и начали пить. Поблизости, по светлой ленте реки, отделявшей постоялый двор от Иил-Пай-Айленда, плавали пара лебедей и их уже довольно большие лебедята.

И тут появился Дегтярник, за которым следовали мальчик, тащивший стол, хозяин постоялого двора с двумя стульями и служанка с большим подносом. Когда все было обустроено, Дегтярник жестом пригласил Гидеона присоединиться к трапезе. Хозяин постоялого двора подал им хороший хлеб, ветчину и жареный лук. Братья за день здорово проголодались. После еды они оба вытянули ноги и с кружками эля в руках долго слушали, как плещется у берега вода. Светило мягкое солнце, и воздух был теплым и душистым. Братья не разговаривали, но каждый понимал значение этой совместной трапезы. Гидеон, поглядывая на Темзу, видел профиль брата. Он думал о его ужасных делах, о его репутации, о том, как брат жестоко избил его вчера. И вот тут Гидеон, несмотря ни на что, почувствовал в глубине души мерцание какой-то теплоты. Когда Дегтярник наконец обернулся и посмотрел на него, Гидеон поблагодарил за еду, и Синекожий понял, что значила эта благодарность.

* * *

Дегтярник, должно быть, устал подшучивать над братом, поскольку теперь в основном ехал впереди. Миля за милей, через Эшер и Кобэм, через округлые холмы Суррея Гидеон слушал грохот колес повозки, а в мозгу у него копились вопросы. Солнце уже садилось и скоро они доберутся до места назначения. Только теперь Гидеон решился задать эти вопросы брату. Они остановились у мелководного ручья, Гидеон стоял около покрывшейся рябью воды, глядя, как лошади рвут свежую зеленую траву.

— Ты был виновен в преступлении, за которое тебя повесили?

Дегтярник вздрогнул, оскорбленный этим вопросом.

— Какое это имеет значение... Разве ты поверишь моему ответу?

— Да, — сказал Гидеон. — Я поверю.

— Наша мать не поверила.

— И потому не пришла в Тибурн?

— Откуда я знаю, о чем она тогда думала! Но когда петля обхватила мою шею, я не услышал от нее ни слова.

— Ты же был почти ребенок. Наверное, тяжело было пережить ее молчание...

Дегтярник взобрался в седло.

— А вообще наша мать хоть говорила обо мне?

— Она сказала только, что потеряла старшего сына из-за несчастного случая. Ей так больно было вспоминать об этом, что мы ни о чем и не спрашивали.

— Она ненавидела шрам, которым ты меня наградил.

— Я???

— Ты играл на сеновале. Когда вошел в амбар, коса выпала из твоих рук. Ты был слишком мал и не понимал, что наделал. Тогда наша мать тоже не поверила мне... И все же у меня есть причина быть благодарным за этот шрам. Он хорошо мне послужил. — Дегтярник поднял руку к щеке. — Хотя в двадцать первом веке я намеревался его убрать...

Дегтярник взял поводья и прищелкнул языком.

— Я думал, ты получил шрам в каком-то ужасном бою!

— Так думают все в этом мире... — Пожав плечами, Дегтярник двинулся вперед.

— Натаниэль! Подожди!

Из всех имен, с которыми он прожил столько лет — Дегтярник, Синекожий, Вига Риазза — ни одно не трогало его так, как имя, данное ему при крещении. Натаниэль. Последним человеком, обратившимся к нему по имени, был палач, накинувший на него петлю в четырнадцать лет. В сущности, в тот день Натаниэль умер. Сейчас это имя ошеломило Дегтярника, и он, хотя и остановился, не повернул лицо к Гидеону, только слегка наклонил голову.

— Натаниэль! Ты и вправду намерен помочь детям?

— Если мистрис Дайер предоставит код, я верну детей в их время.

— И сам останешься в будущем?

— Могу остаться. Могу вернуться и доказать свою невиновность. Но нечего считать цыплят, пока они не вылупились. Следует посмотреть, имеет ли мистрис Дайер власть над аппаратом. Скоро мы это узнаем...

Неожиданно Дегтярник соскочил с лошади и пошел к Гидеону. Настроение его менялось быстро.

— Думаю, надо рассказать тебе о моей тайне. Я поделился ею с Томом, так почему бы не поделиться и с тобой? Иди-ка сюда. Положи руки мне на плечи.

Гидеон подозрительно посмотрел на него.

— Иди, иди! Поверь, ты так удивишься! Знаешь, я научился управлять временем... даже без аппарата.

Гидеон подошел к Дегтярнику, встал бок о бок с ним и положил руку ему на плечи. Он ощутил под пальцами грубую ткань черной куртки брата, учуял в его дыхании запах пива.

Дегтярник вынул из кармана монетку.

— Смотри — это голова римского императора...

— Чего, чего?..

— Помолчи! Жди и удивляйся...

Дегтярник держал монету между пальцами обеих рук, сложенных, словно в молитве. Гидеон забеспокоился о лошадях, которые вдруг стали всхрапывать и нервно бить копытами землю, будто почувствовали что-то дурное. Потом у Гидеона закружилась голова, он крепче ухватился за плечи брата. Дегтярник сосредоточился. И тут перед глазами Гидеона закрутились светящиеся спирали, и он вдруг осознал, что изменилось освещение и стало холоднее. Их захлестнула пелена ледяного дождя. Братья открыли глаза.

— Какого черта, ветер дует прямо через тебя! — сказал Дегтярник и быстро добавил: — Не отходи от меня. Не отпускай мою руку.

Гидеон послушался. В глаза ему светило зимнее рассветное солнце. Они стояли на дороге, пересекающей невозделанное поле. Мелководный ручей исчез. Небо было свинцового цвета с отвратительными желтыми полосками у горизонта.

— И как тебе мой маленький фокус?

Но Гидеон будто онемел, широко раскрыв глаза, он смотрел на этот другой Суррей. Очень прямая дорога шла по холмистой местности и невдалеке, на этой дороге, Гидеон увидел всадника. Он указал на него Дегтярнику.

— Великолепно, — воскликнул Дегтярник. — У нас тут появилась компания. Теперь смотри, увидишь кое-что интересное. Пошли, не будем пугать этого парня.

И они спрятались за большим кустом дрока.

— Где мы? — спросил Гидеон.

— Мы никуда и не уходили. Мы все так же около Темпест-Хауза, вернее, около того места, где будет Темпест-Хауз. Вопрос не в том — «где», вопрос в том — «когда».

Скоро они услышали стук копыт. Свет этого гнетущего зимнего утра был слабым, Гидеон вытер мокрые от дождя глаза, пытаясь рассмотреть через колючие ветки дрока подъезжающего всадника. Увидев настоящий римский шлем, он непроизвольно охнул. Всадник насторожился и вытащив короткий, плоский меч, направился в сторону братьев. Гидеон решил, что надо бежать, и отступил от Дегтярника. И сразу же оказался в другом месте, где светило солнце, было тепло и слышалось журчание ручья. Мгновением позже рядом возник Дегтярник, и весьма развеселился, увидев испуганное лицо Гидеона.

— Если ты можешь делать это по собственному желанию, зачем тебе нужен аппарат? — воскликнул Гидеон.

— С аппаратом я могу выбирать время, какое захочу. А без него я завишу от предмета, которым пользуюсь. — Дегтярник показал монетку. — Ну и как тебе моя тайна? А, Гидеон?

— Как ты это делаешь? Это колдовство?

— Ты понимаешь, как ты трогаешь свой нос? Ну? Дотронься до своего носа!

Гидеон направил указательный палец к кончику носа.

— Так как же ты это делаешь?

— Не знаю... я просто захотел, чтобы мой палец двинулся, и он мне подчинился...

— И со мной то же самое. Я чувствую что-то такое в этом предмете... ну, как гончая чует запах, и желаю придвинуть себя к этому чему-то. Какой смысл задавать вопрос, как я это делаю? Я могу это делать — вот и все, что мне нужно знать. Так что? Как тебе понравилось мое мастерство?

— Даже и не знаю, что тебе ответить, — сказал Гидеон. — Но, право слово, Натаниэль, ты постоянно чем-то удивляешь...

* * *

Другая половина компании, которая в тот день направлялась к Темпест-Хаузу, надеялась добраться до места засветло. Увы, на закате они были еще только в Кобэме. Питер, убаюканный скрипом и дребезжанием кареты сэра Ричарда, уснул. Кэйт держала его за руку, боясь унестись вдаль и там потеряться. Теперь она уже никак не могла избавиться от этой мысли. Вскоре Кэйт почувствовала сырость в холодном воздухе и увидела, что в чистом небе поднялась яркая луна. На фоне лунного пейзажа перед Кэйт возвышался черный силуэт преподобного Ледбьюри. Преподобный снял парик и медленно поглаживал обеими руками бритую голову.

— Вижу, что сон бежит от вас, как и от меня, мистрис Кэйт, — сказал он.

— Могу я вам что-то сказать, преподобный Ледбьюри? — спросила Кэйт.

— Разумеется, мистрис Кэйт.

— Та женщина на ярмарке Бартоломью... помните, что она сказала обо мне? Она была права. Я стала оракулом. Я могу видеть будущее. Это даже начинает казаться мне нормальным... ведь видеть будущее не более странно, чем помнить прошлое.

— В таком случае мне вас жаль от всего сердца, поскольку этот груз слишком велик для ваших молодых плеч. Что же вы видите, Кэйт?

— Многое. Но чаще всего я вижу Питера на вершине высокого здания. Он устал, он кричит, он очень расстроен, но каким-то образом мне известно, что у него все будет хорошо. Я знаю, он должен решить, что ему делать... Но когда я думаю о себе...

Преподобный Ледбьюри попытался найти в темноте руку Кэйт.

— Продолжайте...

Кэйт хотела заговорить, но не смогла. Преподобный Ледбьюри терпеливо ждал.

— Каждый раз, когда я думаю о себе, о том, что случится со мной, я чувствую только какую-то тяжесть. Догадываюсь, что должна сделать нечто... только не знаю, что именно... А потом... Потом я не вижу ничего — совсем ничего...

Преподобный Ледбьюри слышал, как взволнованно дышит Кэйт.

— И я боюсь.

Питер внезапно проснулся. Он лежал в темноте, понимая, что подслушивает чужой разговор.

— Вы проявили великую храбрость, Кэйт, — сказал преподобный Ледбьюри. — Нам не предназначено знать будущее... От всего сердца желал бы снять с вас эту тяжелую ношу.

Карета сэра Ричарда приближалась к Темпест-Хаузу и к антигравитационному аппарату. Под грохот копыт и скрип колес пассажиры кареты погрузились в свои мысли. Молчание нарушил преподобный Ледбьюри.

— Помолитесь со мной, Кэйт? Надеюсь, это принесет нам обоим утешение.

— Да, — сказала Кэйт. — Спасибо. Мне хотелось бы...

Преподобный Ледбьюри опустился на неровный пол кареты и встал на колени около Кэйт. Он взял ее за руку и стал молиться о том, чтобы Кэйт обрела силу, храбрость и мудрость, так необходимые ей в грядущих испытаниях. Потом он нежно положил руки ей на голову и стал молиться о том, чтобы дети вернулись к родителям.

Питер слушал все это и надеялся, что страхи Кэйт напрасны. В конце концов, они едут за антигравитационным аппаратом и Кэйт знает код. Еще несколько часов — и они будут дома!

Преподобный закончил молитву, и когда все произнесли «аминь», у Питера возникла горячая надежда, что кто-то там, наверху, услышал их.

Внимание Дегтярника привлекла сорока, взгромоздившаяся на мраморную голову Афродиты. Богиня возвышалась над фонтаном в центре сада на южной стороне Темпест-Хауза. И Гидеон, и Дегтярник сидели верхом на высокой кирпичной стене, под прикрытием ветвей раскидистого дуба. Красно-коричневые кирпичи, накалившиеся на жарком дневном солнце, источали тепло. Приближались сумерки, но светлые каменные стены резиденции лорда Льюксона все еще сияли под золотистым светом заката. Сорока перелетела вниз, уселась на краю каменного фонтана и склонила голову набок. Между клумбами с шалфеем и тимьяном стояли длинный стол и две лавки, птица смотрела на кусочки хлеба в траве. Вот она спрыгнула под стол и тут же выскочила с хлебом в клюве на мраморный край фонтана, ворона помакала зачерствевший хлеб сухарь в воде, прежде чем проглотить его. Дегтярник улыбнулся:

— У этой птицы больше мозгов, чем у всей банды Каррика!

Гидеон прижал палец к губам.

— Шшшш... не стоит объявлять всем о нашем присутствии!

— Тут никого нет. Если хозяин в отъезде, слуги вовсю развлекаются. Смотри, лорд Льюксон никому не разрешает есть в этом саду. Держу пари, слуги все в кухне, попивают хозяйский кларет.

— Откуда нам знать, что это и правда так. Нужно добыть ключ.

— Ну, поскольку ты его потерял, мне остается порадоваться, что именно тебе придется рискнуть и пробраться к шкафу, где Уильям хранит ключи, — сказал Дегтярник.

Гидеон осмотрел все вокруг и указал на струйку белого дыма, поднимающегося в небо с другой стороны дома.

— Это садовник жжет листья.

— Странно, что ты спрятал аппарат в склепе лорда Льюксона.

— Вспомни, когда наш старый хозяин посещал этот склеп? Да никогда! Лорда Льюксона занимают дела поважнее.

Гидеон вздохнул и стал спускаться со стены. В воздухе пахло лавандой и костром. Спрыгнув наконец на землю, Гидеон невольно застонал и некоторое время не двигался, пока боль не утихла. Дегтярник нетерпеливо поторапливал:

— Ты теряешь навыки карманника. Преподобный Ледбьюри и то произвел бы меньше шума.

Гидеон бесшумно пробежал по зеленому газону и присел под ромбовидными окнами одной из малых гостиных, в которой лорд Льюксон по вечерам играл в карты. Вот он вынул нож и спустя полминуты окно было открыто. Дегтярник удовлетворенно кивнул, высоко оценив искусство брата, и прислонился к стволу дерева, выбрав удобное положение, чтобы быстро помочь Гидеону, когда тот вернется...

Когда совсем стемнело, а по всей долине стало разноситься уханье сов, Дегтярник заволновался — Гидеона не было слишком долго. Что-то произошло. Дегтярник пожалел, что сидит так близко от фонтана: плеск воды заглушал другие звуки, и он мог не расслышать какого-то коварного и неясного шума. Он едва удержался от искушения пойти и самому все обследовать. Со стены ему было видно и другую сторону Темпест-Хауза, элегантный фасад с каменными колоннами и усыпанный гравием подъездной путь, ведущий через парк на дорогу. Ничего тревожного. Дегтярник так долго не двигался, что замер. Теперь, когда солнце утонуло за горизонтом, температура воздуха резко упала. Дегтярник все потирал руки, словно они были обожжены. А не приснилось ли ему, что мистрис Дайер там, на Темзе, ухватилась за него?

В нескольких нижних комнатах появился свет, потом мерцающий свет возник и в окне наверху. Окно открылось — Дегтярник даже за плеском фонтана услышал скрип оконных петель — и показалось что-то белое, медленно спускающееся из окна. Да это связанные простыни. Дегтярник насторожился: что Гидеон делает наверху? Шкаф Уильяма с ключами стоит около буфетной! Дегтярник смотрел, как его брат выбирается из окна, держась за простыню и прижимая каблуки к стене. Потом, к удивлению Дегтярника, Гидеон протянул руку вверх и что-то взял из руки, высунувшейся из окна. Дегтярнику это не понравилось, и он решил поменять место, чтобы лучше видеть происходящее. От долгого сидения ноги затекли, и он не решился пройти по стене, а лишь сдвинулся в сторону ярда на три или четыре. Увиденное поразило его.

— Болван! — воскликнул он. — Почему я отступил от своих привычек и с самого начала не осмотрел все вокруг?

С другой стороны Темпест-Хауза, в яблоневом саду, стояли ряды белых палаток, а вокруг большого костра сидели, по крайней мере, дюжины две солдат.

— Английские солдаты! Для чего лорду Льюксону понадобились английские солдаты?

И в этот момент он услышал стук копыт и хруст гравия на подъездной дороге. Карета! Сердце Дегтярника подпрыгнуло к горлу — быть может, это вернулся лорд Льюксон? Не он один так подумал — в доме началась суета. Перед главным входом появились слуги с лампами и факелами, к ним подбегали офицеры, на ходу натягивая мундиры, лаяли собаки. Дегтярник следил и за тем, как его брат, уже наполовину спустившись, почему-то вдруг начал снова карабкаться наверх.

— Не дури! — крикнул Дегтярник. — Не возвращайся назад!

Одна из собак, черно-белая овчарка, заметила Гидеона, и, стоя внизу у стены, угрожающе зарычала. Дегтярник хотел добраться до своего пистолета и пристрелить псину, но решил, что на это уйдет много времени. Однако прежде, чем кто-то обратил внимание на собаку, перед фасадом Темпест-Хауза остановилась карета, запряженная шестеркой лошадей, и из нее вышел преподобный Ледбьюри. Все внимание обратилось на него. Его могучий голос грохотал по всему саду, и даже до Дегтярника доносилось каждое слово.

— Добрый вечер, джентльмены! Не ожидал такой встречи! Я не рассчитываю на ваше гостеприимство, но до ближайшего постоялого двора почти пять миль, а уже глубокая ночь. Так не будете ли вы столь добры, чтобы напоить моих лошадей?

Пока преподобный Ледбьюри оставался центром внимания, Гидеон спустился вниз и побежал через сад. Овчарка снова залаяла. Преподобный глянул туда, где был Гидеон. Заметив светлый хвостик волос своего друга, преподобный сразу же отвел взгляд, но было слишком поздно. Белая простыня, свисающая из окна, и убегающая фигура были хорошо видны всем.

— Держите вора! — крикнул кто-то.

— Надо его поймать! — крикнул другой.

И тут же в сад ринулись солдаты и слуги с пылающими факелами.

— Хватайся за мой пояс, я тебя подниму, — крикнул Дегтярник.

Гидеон был уже так близко, что Дегтярник слышал его тяжелое дыхание. Почувствовав, что Гидеон схватился за пояс, Дегтярник стал тянуть его, упершись ногой в сук. Солдаты были совсем близко и уже подняли штыки, целясь в спину Гидеона. Вложив все свои силы, Дегтярник дернул пояс — и Гидеон взмыл вверх.

— Спасибо, — прохрипел Гидеон, когда они спускались по дереву вниз. — С той стороны им так просто не взобраться — придется притащить лестницу или обойти стену по дороге. Нам надо спешить.

Братья спрыгнули на землю и побежали к склепу. Когда они добрались до большой рощи, Дегтярник чуть замедлил шаг и обернулся к Гидеону.

— Ты нашел ключ?!

— Ключ у меня. Марта, девушка из кухни, наткнулась на меня в буфетной, но сжалилась. Достала ключ и помогла мне убежать, только...

— Ха! Все твое хорошенькое личико!

Они бежали по зарослям папоротника, перепрыгивая через камни и корни деревьев. Но минут через пять такого бега Гидеон, которому не давали покоя его раны, вынужден был остановиться. Дегтярник спросил брата:

— Где же карета с детьми и преподобным?

Гидеон прислушался. Не услышав ничего, он опустился на колени и приложил ухо к земле. Затем поднялся и покачал головой.

— Думаю, они не будут нас искать, — сказал Дегтярник. — В любом случае, сомневаюсь, что они догадаются, куда мы побежали. Что вору делать на кладбище?

— Надеюсь, ты прав.

— Скоро мы все узнаем. Давай-ка мне ключ.

Гидеон вытащил из кармана большой, богато украшенный ключ.

— Хорошо. Но почему этот дьявол устроил в Темпест-Хаузе лагерь для целой банды солдат? — задумчиво произнес Дегтярник.

Марта сказала, что лорд Льюксон собирается взять этих вояк в колонии, где он приобрел землю.

Гидеон и Дегтярник бежали через залитое лунным светом поле, спотыкаясь и останавливаясь, чтобы отдышаться и прислушаться, нет ли погони. Луну закрыло облако, и стало так темно, что приходилось двигаться с вытянутыми вперед руками. До братьев донеслось ржание лошади — значит, они у цели. Гидеон и Дегтярник перешли на шаг, и под ногами шуршали сухие листья гигантских буков, которые окружали склеп Лыоксонов.

— Кто здесь? — раздался тихий, нервный голос.

— Мастер Питер? — крикнул Гидеон. — Это мы, Гидеон и Дегтярник.

— Наконец-то! — воскликнул Питер. — Тут так жутко.

Луна снова вышла из-за облака, и голубоватый свет пробился сквозь листву деревьев.

— Но почему преподобный оставил вас здесь одних? — спросил Гидеон.

— Мы знали, что вы должны появиться, поскольку нашли вашу повозку и лошадей. Но вас слишком долго не было. Преподобный Ледбьюри и кучер поехали в Темпест-Хауз. Они собирались напоить лошадей и хоть что-то разузнать. Мы хотели ехать с ними, но преподобный отказался нас взять потому... потому...

Его фразу закончила Кэйт:

— Потому что я выгляжу, как привидение.

Кэйт вышла из тени на лунный свет. Дегтярник попятился.

— Сожалею, что заставили вас волноваться, — Гидеон постарался не подать виду, что расстроен тем, как выглядит Кэйт. — Но, как видите, мы здесь, мы живы и здоровы. И у нас есть ключ от склепа.

Дегтярник фыркнул:

— Э-эх, Гидеон стащил ключ и растревожил банду английских солдат.

— Английских солдат? — переспросила Кэйт.

— Солдат, — повторил Гидеон. — Похоже, они не стали нас преследовать.

— А с преподобным Ледбьюри все в порядке? — встревожился Питер. — Где он?

— Пока мы тут разговариваем, он наверняка уже едет сюда, — ответил Гидеон. — Давайте переставим аппарат в повозку...

— Нет, — резко сказал Дегтярник. — Я даже не прикоснусь к аппарату. Сначала я должен убедиться, что мистрис Дайер говорит нам правду. Пусть она докажет, что знает секретный код.

— Как хотите, — пожала плечами Кэйт, надеясь, что разговор с доктором Пирретти не был какой-то ужасной галлюцинацией.

— В этом нет нужды, — твердо возразил Гидеон. — Мистрис Кэйт не лгунья. Час поздний. Давайте дождемся утра.

— Да, — сказал Питер, который тоже вдруг начал подозревать, что Кэйт блефует. — Давайте дождемся дневного света.

— Все в порядке, — сказала Кэйт, обернувшись к Дегтярнику. — Если вы отопрете склеп и антигравитационный аппарат будет там, то я введу код.

Дегтярник вынул из повозки свечу и спички, и тут же слабый огонек немного осветил темноту. Дегтярник вставил тяжелый ключ в замок и попытался повернуть. Ключ не поворачивался. Кэйт и Питер переглянулись.

— Будь ты проклят, Гидеон! — воскликнул Дегтярник. — Ты взял не тот ключ!

— Нет! Это тот ключ, я уверен!

Гидеон взял ключ из рук брата и сам вставил его в замочную скважину. Раздался долгожданный щелчок.

— Фууу! — выдохнул Питер.

Дегтярник промолчал.

Дверь со скрипом отворилась, пахнуло влажным, пыльным воздухом. Гидеон шагнул во тьму, за ним последовал Дегтярник. Около двери они нашли толстую свечу в канделябре и зажгли ее. И тут же в мерцающем свете свечи они увидели антигравитационный аппарат. Кэйт разглядела много толстой паутины и, по крайней мере, двух больших пауков. Она ненавидела пауков. Кэйт указала на самого большого и поняла по лицу Питера, что тот тоже их недолюбливает.

— Очень хорошо, мистрис Дайер, — сказал Дегтярник. — Теперь — за работу.

Питер и Кэйт пошли в угол склепа. Своими размерами — высотой и шириной — антигравитационный аппарат был с большого мужчину. Кэйт внимательно осмотрела аппарат. Он выглядел так же, как аппарат Тима Уильямсона — ее папа и доктор Пирретти, должно быть, сделали точную копию. Кэйт нажала кнопку, и они услышали знакомый резкий звук.

— Да! — крикнул Питер.

Впервые они оба почти поверили, что и правда смогут попасть домой! Дегтярник не обманул их! Дегтярник, ничего не говоря, указал на светящийся экран. Там было написано: ПОЖАЛУЙСТА, ВВЕДИТЕ ШЕСТИЗНАЧНЫЙ КОД. Кэйт кивнула. По испуганным глазам Питера Кэйт поняла — он боится, что она не знает код.

Кэйт опустилась на колени и попыталась набрать первую цифру. На экране ничего не отобразилось. Она нажимала и нажимала клавишу — никакого результата. Неужели ничего не выйдет?!

— Что такое, почему у тебя ничего не получается? — воскликнул Питер.

— Не знаю!

— Попробуй нажать другую...

Кэйт снова попыталась. И опять без толку. Лицо Дегтярника не выказывало никаких эмоций.

Вдруг Гидеон, стоявший у дверей, крикнул:

— Кто-то идет! Будем надеяться, что это преподобный!

Гидеон шагнул наружу, а когда вернулся, ничего не нужно было объяснять. Все уже услышали шум, который издавала приближающаяся к ним толпа. Гидеон быстро вынул ключ из замка, захлопнул дверь и запер ее изнутри. Кто-то сильно стукнул по двери. Потом снова, при этом донеслись ругань и крики. Затем раздался звук шагов по крыше и какой-то треск, будто сдирали сланцевые плитки кровли.

— Быстрее, мистрис Дайер, — торопил Дегтярник.

Неожиданно раздался такой ужасный, такой сильный грохот, что стало больно ушам.

— Что это? — крикнул Питер.

Прошло не больше двух секунд — и снова грохот!

— Быстрее! — подстегивал Дегтярник. — У них там стенобитное орудие.

Кэйт и Питер присели на колени, и девочка еще раз попыталась набрать дату своего рождения.

— Я понял, в чем дело, — быстро сказал Питер. — Твоим пальцам не хватает силы, чтобы как следует нажать клавиши! Дай-ка я попробую... говори, какой код!

Еще один ужасающий удар! Дегтярник посмотрел в замочную скважину.

— Они свалили дерево! Их, по крайней мере, человек двадцать!

Кэйт назвала цифры кода. А Гидеон и Дегтярник тем временем оглядывали склеп, чтобы найти что-нибудь такое, чем можно было бы подпереть дверь. Но они ничего не нашли, совсем ничего. И тут через дыру в крыше невидимая рука втолкнула горящий пук сена. Кэйт взвизгнула. Гидеон помчался в дальний конец склепа и начал топтать горящее сено, но сверху кидали еще и еще. Дым заполнил склеп, и все начали кашлять.

— Пожалуйста, мистрис Дайер, — шипел Дегтярник. — Я не люблю запах жареного мяса. Особенно моего собственного!

Питер нажал последние цифры.

Кэйт вдруг упала на колени. Она смотрела на второй экран.

— Дайте мне свечу! — крикнула она Дегтярнику.

Он протянул Кэйт свечу. Солдаты снова ударили по двери. На этот раз деревянная дверь треснула. Еще одного удара она не выдержит.

— Шесть точка семь семь мегаватт, — прочитала Кэйт. — Теперь я уже не повторю своей ошибки! Все в порядке. Можем ехать!

Антигравитационный аппарат издал еле слышный звук. На дисплее возникли буквы. Кэйт прочла: СЕКРЕТНЫЙ КОД ПРИНЯТ. ПРОДОЛЖАЙТЕ: ДА ИЛИ НЕТ?

Питер нажал ДА и надавил клавишу входа. В аппарате начался процесс запуска. Второй сигнал был слышен уже лучше. Генератор заработал. Кэйт сильно сжала руку Питера.

— Не отходи от меня, — попросила она. — Я не знаю, что может со мной случится...

— Не отойду, обещаю.

И снова раздался грохот — петли вывалились из дверного косяка. Дегтярник нырнул к аппарату. Именно в этот момент Гидеон решил, что не уйдет вместе со всеми. Он отступил от антигравитационного аппарата и прижался спиной к стене склепа. Питер в панике смотрел то на Кэйт, то на Гидеона, и тут в голове его возникли движущиеся спирали.

Через щели в двери были видны горящие факелы и красные пятна мундиров солдат, которые, будто гончие, загнавшие в угол лису, готовы были убить всех.

— Гидеон! — вскрикнул Питер.

И тогда Дегтярник схватил брата за руку и потянул к себе...

У склепа появилась карета сэра Ричарда, преподобный Ледбьюри выпрыгнул из нее и побежал к озверевшей ораве. Он заревел на солдат, требуя остановиться и прекратить разрушение гробницы, воздвигнутой в память о предках лорда Льюксона! Но солдаты не послушали, человека в штатском, и снова ударили по двери. Преподобный Ледбьюри начал пробираться сквозь толпу, решив, если понадобиться, встать между солдатами и дверью в склеп. Но неожиданно солдаты замерли. При свете пламени факелов испуганные люди увидели, что их руки погрузились в серебристый ствол молодого бука, который они использовали как таран. Они в ужасе попятились от склепа, а ствол так и не упал на землю! Ствол растворялся у них на глазах! И вдруг он... исчез. Солдаты окаменели от страха. Преподобный прошел мимо них и заглянул в склеп через щель в расколотой двери. Плотный белый дым вырывался наружу и улетал в темноту. Алыми звездами на пучках почерневшего сена сияли огоньки искр, но пламени не было. Слезящиеся глаза преподобного Ледбьюри увидели горящую в подсвечнике свечу. Склеп был пуст. Ни антигравитационного аппарата, ни Кэйт, ни Питера, ни Гидеона ни Дегтярника!

Преподобный Ледбьюри вошел внутрь.

— Они уехали домой, — пробормотал он. Он не знал, плакать ему или смеяться. Потом задул свечу и сказал: — Прощайте, мои друзья, Бог вам в помощь на вашем пути.

Глава 24. БЕСПОКОЙНАЯ КОЛОНИЯ

В этой главе лорд Льюксон обнаруживает, что следовало быть осторожным в своих стремлениях

Сон лорда Льюксона был неспокойным. Во сне он боролся с ледяными ветрами, пробираясь к темному пространству, населенному призраками солдат. Когда он приблизился к ним, то понял, что эти солдаты-призраки напоминают ему отца и дядей, и все они замахиваются на него саблями. При этом собака сержанта Томаса с пеной у рта все время рычала и кусалась, а его одежда намокла от крови.

Когда лорд Льюксон в конце концов проснулся от звона подноса, на котором Уильям принес ему завтрак, солнце было уже высоко в небе Нью-Джерси. Уильям помог лорду одеться, но сегодня, как и в предыдущую ночь, когда они были вынуждены остановиться в этом дешевом отеле двадцать первого века, он был молчалив и не смотрел хозяину в глаза.

— Уильям, я сыт по горло твоей надутой физиономией! Парень не был святым, он был наемником! И как наемник получил щедрую оплату за работу, которую не сделал!

— Да, милорд.

— За все свое чванство сержант Томас даже не имел права держать этого отвратительного пса, исчадие ада...

— Как скажете, сэр.

Лорд Льюксон сердито засопел и отшвырнул салфетку.

— Прикажи вызвать мне карету, Уильям. Мне не терпится вернуться на Манхэттен и посмотреть на плоды своих трудов.

— Карету, сэр?

— Такси, ты, наглец! И поскольку здесь больше никого нет, я вменяю тебе в обязанность оставаться в Нью-Джерси и сторожить аппарат до моего возвращения.

— Да, милорд.

Уильям полез в карман, достал конверт и протянул его хозяину.

— Что это? — спросил лорд Льюксон.

— Я продал ваш золотой хронометр, как вы просили...

— А... Денежки... Уверен, ты получил за него хорошую цену. Неважно, я куплю себе другие часы... или сто часов, если мне захочется, когда вернусь в Нью-Йорк!

Лорд Льюксон разорвал конверт и выложил на ладонь стопку банкнот и монеты. Улыбка осветила его лицо. Вместо узких зеленых долларовых бумажек он поднимал одну за другой большие банкноты — синие, зеленые, коричневые... и все с британским совереном.

— Пять фунтов! Десять фунтов! Полкроны! — Он вытянул самую большую банкноту с оттенком золота и бронзы.

Забыв о приличиях, лорд Льюксон стал пританцовывать на месте, прыгая от радости.

— Америка вернулась домой! — закричал он. — Я добился того, чего не могли сделать огромные армии! А что, даже мой собственный отец восхитился бы моим гениальным планом, а, Уильям?

— Да, милорд, — бесстрастно ответил Уильям. Отец лорда Льюксона уже умер к тому времени, как Уильям пришел работать в Темпест-Хауз, но слуга был хорошо осведомлен о репутации старшего лорда Льюксона и о его нескрываемом презрении к собственному сыну. — Уверен, ваше достижение поразило бы его.

Уильям думал о сержанте Томасе и Салли. Интересно, а есть ли в этой новой Америке место для Майкла и его бара на Шестой авеню? В конце концов Уильям вернулся в свою комнату, надел пиджак и в том, в чем был, ушел со своей службы. Он решил начать новую жизнь — быть сам себе хозяином.

Такси оказалось неудобным и жарким, а дорога, ведущая в Нью-Йорк, была в рытвинах и ухабах. Несмотря на возражения водителя, лорд

Льюксон настоял на том, чтобы они подъехали к городу через Бруклинский мост (который толстый шофер настойчиво называл Бруклэндом), рассчитывая полюбоваться этим изумительным видом. Лорд Льюксон высунулся из открытого окна, чтобы ощутить порывы ветра.

День был знойным, душным, а толстый ковер свинцовых облаков задерживал жару внизу. Жаль, подумал лорд Льюксон, что он не может увидеть великолепный Манхэттен, поднимающийся из моря в блеске заката. Жаль, что он не может въехать в город героем-победителем, а должен тащиться в одиночестве, да еще в этом облезлом такси.

Машина проехала по мосту, который был неизвестен лорду Льюксону. Он увидел остров или полуостров — он не был уверен, что именно — и на противоположном берегу ряды муниципальных зданий скучной архитектуры, а за ними — лес фабричных труб, посылавших струи дыма на запад. К западу от моста находился небольшой залив и верфь. Лорд Льюксон проследил за подъемными кранами, которые сгружали гигантские клети с кораблей на пустую пристань. Такси застряло в дорожной пробке. Из древнего грузовика впереди в машину влетали выхлопные газы. Автомобили не двигались, и вскоре все водители начали сигналить, и громче всех гудели большие грузовики. Лорд Льюксон непрерывно прикладывал ко лбу лиловый шелковый платок. Ему надоели жара и влажность.

— Что это за город? Нам обязательно ехать через него? — нетерпеливо спросил он.

Шофер обернулся и посмотрел на лорда Льюксона, как на дурака.

— Но мы уже приехали, сэр — это и есть мост Бруклэнд. Это — город Нью-Йорк.

Лорд Льюксон приказал шоферу поездить по городу. Что случилось с городом его мечты? Где небоскребы? Где бурлящая энергия? Где оживленные перекрестки? Где любимый Центральный парк с большими музеями и галереями! Где магазины? Где Сакс и эти неотразимые бутики в Гринвич-Виллидж и в Сохо? Где бары, роскошные отели, рестораны с кухней всех народов? И почему у всех такие скучные, одинаковые лица? Куда делась щегольская одежда горожан? Этот город стал... скучным.

За то время, что они ездили по узким, продуваемыми ветром улицам, на лице лорда Льюксона появилось глубокое отчаяние. Он все вытирал вспотевший лоб, постоянно закрывал глаза, каждый раз надеясь, что, когда он их снова откроет, какое-то чудо изумит его. Но чудес не было. Правда, он увидел несколько небольших симпатичных зданий и церквей, а в Боулинг-Грин-парк его глаза наткнулись на конную статую Георга III в тоге. Затем на Уолл-стрит он увидел довольно сносную статую английской королевы Виктории, стоящую над гранитным фонтаном. Но все же большинство из того, что он видел через открытое окно грязного такси, казалось ему безвкусным. Он не нашел ни одного здания выше двенадцати этажей. Где же гражданский дух, гордость и самоуверенность людей, создавших своими руками пики Манхэттена? Этот Нью-Йорк вовсе не тот город, который вдохновлял его воображение. Что же произошло? Сердце лорда Льюксона сжалось. Теперь ему стало ясно, что все ценности, накопленные им, находятся на той улице, которой не существует, и охраняются теми людьми, чье местопребывание во времени и пространстве ему абсолютно неизвестно.

Таксист уже устал ездить по кругу: он так и не понял, куда надо ехать. То и дело оборачивался и вопросительно смотрел на лорда Льюксона, но его пассажир лишь взмахом руки показывал, что не надо останавливаться. В конце концов они въехали на площадь, где ряд когда-то весьма внушительных красно-кирпичных домов был переделан в магазины с квартирами над ними. На многих балконах с железным ограждением висели веревки с бельем. Группы огромных незамысловатых деревьев стояли на выжженном солнцем газоне в центре площади. Под деревьями на постаменте возвышалась скульптура, изображающая даму в греческих драпировках, одна рука у дамы была отбита, а на голове ее устроилась чайка. Смутное воспоминание о подобной статуе шевельнулось в голове лорда Льюксона, но быстро исчезло.

— Остановитесь здесь, — велел лорд Льюксон таксисту, наконец признавшись самому себе, что больше не может не верить собственным глазам. Нравится ему или нет, но вот именно это за два с половиной века сделало британское правление с Нью-Йорком.

Когда лорд Льюксон спросил, есть ли в кафе кондиционер, официантка взглянула на него с таким бессмысленным выражением лица, что он, не осмелившись повторить вопрос, вышел из кафе и сел на одну из грубых деревянных лавок, обращенных к площади. Было три часа пополудни, и солнце уже сожгло даже прикрывавшие от зноя облака. Город задыхался. Дренажные и сточные канавы воняли. Надеясь на ветерок, который все не появлялся, лорд Льюксон помешивал кофе в чашке. Он сидел в тени большого дерева, но все равно не чувствовал никакой прохлады. Напротив него присел румяный человек с аккуратно причесанными седыми волосами. Он был одет в безупречно белую рубашку с затейливыми запонками и читал какие-то документы, делая время от времени поправки ручкой с золотым пером. На голом деревянном столе перед ним стояли чайничек с чаем и тарелка с булочками. Лорд Льюксон тяжело вздохнул. Он уже раскаивался в том, что натворил. «Как прискорбно, что я оказался недостаточно дальновидным, — с горечью подумал он. — Как ужасно признаваться в собственной заурядности». Лорд Льюксон вдруг так разозлился, что чуть не ударил кулаком по столу. Нет, надо успокоиться. Он стал рассеянно осматривать свои руки. На мгновение ему показалось, будто они выглядят не такими плотными, как обычно.

Лорд Льюксон глотнул кофе.

— Фууу! — воскликнул он, сплевывая противную жижу на жалкую травку. — Ох! — Он вытер рот бумажной салфеткой и сжал губы, пытаясь избавиться от гадкого вкуса.

Мужчина напротив искренне рассмеялся.

— Вы, должно быть, новичок в городе, если заказываете кофе!

— Больше не повторю своей ошибки, — ответил лорд Льюксон.

— Джек Графтон, — сказал мужчина, протягивая руку.

Лорд Льюксон, минуту поколебавшись, пожал ее: — Мистер Льюксон.

— Льюксон! — рассмеялся мужчина. — Какое совпадение!

Лорд Льюксон хотел спросить, в чем дело, но не решился.

— И в самом деле...

— Я сразу отличаю англичанина по акценту. Лорд Льюксон кивнул:

— Вы правы в своем предположении, сэр.

— Ну, что касается меня, то я считаю дни, когда смогу вернуться назад, в Лондон. Я испытываю отвращение к Нью-Йорку, особенно летом. Увы, у меня есть важный клиент, который настаивает на распространении его бизнеса на американском рынке. Хватит вам и Канады, говорю я ему. Какой смысл сражаться со всеми этими трансатлантическими бюрократами ради страны, где население равно по количеству населению Шотландии.

Лорд Льюксон судорожно сглотнул.

— Совершенно верно.

— А вы? Осмелюсь предположить, что и вы здесь по делам бизнеса?

— Да...

— По какой линии, если вы не возражаете против моих расспросов?

— О, я приехал сюда, чтобы обзавестись кое-какой недвижимостью...

— Дом для отдыха хотите приобрести?

Лорд Льюксон засмеялся.

— В известном смысле...

— Повезло?

— Нет. Можно сказать, случилось бедствие.

— Весьма сожалею. Но, быть может, это и хорошо — Нью-Йорк ведь тихая заводь. Недвижимость тут дешевая, но нет никакой уверенности, что она и впредь будет цениться. Лично я думаю, что лучше махнуть в Юго-Западную Канаду, особенно в Сан-Франциско. Климат хороший, и там хоть что-то напоминает Европу — насколько я знаю, у короля Франции Луи XXIV там резиденция...

— В самом деле? — Лорд Льюксон поднял брови, он смотрел, как джентльмен намазывает джем и свернувшиеся сливки на булочку. — Прошу прощения, но что вы имели в виду, когда сказали о каком-то совпадении?

Джентльмен рассмеялся:

— Посмотрите наверх, мистер Льюксон!

Он указал на табличку с названием улицы над их головами.

— Право слово! Льюксон-сквер! А вы случайно не знаете, почему она так называется? Что, существуют какие-то знаменитые Льюксоны?

Джентльмена явно удивило, что его новый знакомый был так плохо информирован.

— Как странно, что при вашем имени вы о них ничего не знаете! Семейство Льюксонов сказочно богато. Они владеют половиной Лондона и, кроме того, большими частями Канады и Америки. — Он снова указал на табличку. — Наиболее знаменитым из них, по крайней мере, на этой стороне океана, был лорд Эдвард Льюксон.

Лорд Льюксон с трудом скрыл свою радость.

— И почему же в его честь названа эта площадь?

— Рассказывают, что он тайно прибыл в Америку и убил какого-то генерала, чье имя я запамятовал. Это случилось, когда начали бунтовать первые колонисты. Разумеется, этого человека за все его страдания сделали первым герцогом Нью-Йорка.

Лорд Льюксон покачал головой, прикусив нижнюю губу, чтобы не рассмеяться от счастья.

— А это видите? — И джентльмен указал на статую дамы в греческих драпировках в центре площади. — Это копия статуи из семейного поместья Льюксонов, в Темпест-Хаузе, в Лондоне.

Лорд Льюксон повернул голову и стал разглядывать статую. Его глаза вдруг вспыхнули: конечно, это статуя Афродиты, которую его отец заказал для фонтана!

— Темпест-Хауз в Лондоне?

— Да, поблизости от границы с Сурреем. Это грандиозно. Если вы никогда там не были, то должны поехать. Дом весьма импозантный — там есть водяные сады, их каскады протянулись по всей долине. А что до самого дома... Вам и правда неизвестно то, о чем я рассказываю?

— Уверяю вас, действительно неизвестно. Продолжайте...

— Что ж, дом с легкостью соперничает с Версалем. Он огромен и прекрасен. Шедевр архитектуры. И наполнен удивительными произведениями искусства. Одно крыло дома посвящено хронометрам. Там тысячи хронометров. Детям, конечно, это очень нравится. Когда все хронометры начинают бить — они оглушают.

— Хронометры... Весьма необычно!

— Поверьте, даже если вы равнодушны к подобным вещам, то по Темпест-Хаузу вы будете ходить разинув рот. Говорят, лорд Эдвард Льюксон ради этого обобрал Америку до нитки...

Лорд Льюксон поднялся.

— Спасибо за компанию, мистер Графтон. Разговор с вами вдруг вызвал болезненную тоску по дому. Право слово, стоит ли оставаться в Америке, когда меня ждет Темпест-Хауз?

Глава 25. СТЕНА ЛЬЮКСОНА

В этой главе Кэйт демонстрирует лорду Льюксону последствия путешествия со скоростью света

Дегтярника разбудил плеск фонтана и пение птиц. Он спал, уткнувшись носом в рукав своей куртки, от которой пахло горелым сеном, а проснувшись, схватился за голову, поскольку она болела сильнее, чем после ночи в «Корзине Крови». Он с трудом перевернулся на живот и почувствовал, как раннее утреннее солнце пригрело спину. Сильно болело бедро, там был огромный синяк от ушиба. Собравшись с силами, Дегтярник открыл глаза и увидел множество маленьких радуг на траве, усеянной росой. Он встал на четвереньки и этот момент услышал удар стенобитного орудия и увидел облака дыма и солдат с горящими факелами. Наконец-то он вернулся в свой век, по которому так тосковал! Дегтярник встал на ноги, закрыл и снова открыл глаза, повернулся вокруг себя и — прыснул от смеха.

«Возможно ли это? — подумал он. — Милорд Льюксон стал богаче самого короля! Это чудо — я никогда не видел ничего подобного!»

Он бегло осмотрел трех своих спутников, которые все еще спали или были без сознания, и антигравитационный аппарат, валявшийся на боку футах в пятнадцати от них. Хорошо хоть, что они не привезли с собой английских солдат! Дегтярник поднял свою треуголку и надел ее, чтобы заслонить глаза от солнца. Еще раз осмотрелся и присвистнул от восхищения. В будущем, и в самом деле, возможно все, что угодно! Но сначала нужно раздобыть денег и какую-никакую одежду. И тогда... тогда он решит, что делать. Определенно, нет смысла задерживаться здесь.

Не осталось и следов от склепа кладбища и от гигантских буков — вокруг, насколько хватало взгляда, раскинулся безупречно изумрудный газон. Дегтярник глянул на спутников. Брат зарылся лицом в траву, его спина то вздымалась, то опадала. Мастер Скокк лежал на спине с открытым ртом, прикрыв глаза от сильного света. Кисти рук детей были связаны вместе. Когда Дегтярник как следует рассмотрел мистрис Дайер, у него свело желудок. Сквозь нее можно было смотреть, как сквозь воду. Дегтярник посмотрел на себя — не случилось ли и с ним такое же? Слава богу, нет.

Так, аппарат надо привести в порядок, а для этого необходим какой-то транспорт. Подойдя к аппарату, Дегтярник увидел нечто невероятное — молодое буковое дерево, которое солдаты выдрали из земли и использовали как стенобитное орудие, проросло сквозь купол антигравитационного аппарата. Дегтярник присел и потрогал его потрескавшуюся облицовку. Из аппарата на траву вытекала какая-то жидкость, образовав вокруг широкую кайму почерневшего дерна. У Дегтярника заколотилось сердце, и он зашарил руками в поисках выключателя. Нашел какую-то круглую кнопку и нажал на нее. Ничего. Нажал еще раз. Услышал щелчок, но красный огонек не загорелся. Аппарат сломался! Этот дурацкий преподобный! Если бы он не появился в тот самый момент и не объявил о своем присутствии на весь Темпест-Хауз, где в саду было полно солдат, беглецы ускользнули бы, и никто об этом не узнал! И вот... драгоценный антигравитационный аппарат проткнут деревом! Дегтярник утешал себя мыслью, что, по крайней мере, аппарат доставил его сюда. Еще утешало то, что второй аппарат у лорда Льюксона, а уж с ним можно договориться! Дегтярник обернулся и посмотрел на светлую голову брата. Нет сомнения, Гидеон думает, что обязан позаботиться об этих невинных детках. Что ж, пусть, если желает, играет роль сиделки, но Дегтярнику это не по вкусу. Синекожий решил не дожидаться пробуждения брата. Он не счел нужным попрощаться: не хотелось видеть, какое облегчение появится на лице Гидеона при его уходе.

Дегтярник пошел вверх по холму и обернулся, только когда добрался до рощи на вершине холма. Отсюда крошечные распростертые фигурки его спутников с раскинутыми руками выглядели так, будто упали с неба на кровать из роскошной травы. Вдали стоял новый Темпест-Хауз. Отсюда можно было ясно рассмотреть его планировку. Мало что осталось от старого здания. Теперь дом располагался вокруг внутреннего двора, а снаружи его окружали сады. Видны были дороги с гравием кремового цвета и ряды апельсиновых деревьев в гигантских бочках, среди которых стояли статуи. Сказать по правде, это был не дом. Это был дворец, В этом огромном здании могли удобно разместиться сотни людей. От искусственного озера в форме полукруга начинались каскады, протянувшиеся так далеко, что глазу трудно было определить, где они кончаются. Лорду Льюксону пришлось снести все коттеджи в долине, чтобы разбить свой парк. Дегтярник видел линию фонтанов, высоко взвивающих струи брызг в безоблачное небо; каналы, поблескивающие как синие шелковые ленты, соединенные с ручьями и водопадами; каменную арку, которая обозначала конец садов. Что за перспектива! Дух захватывает! Что за поразительное тщеславие!

За длинной чередой тополей Дегтярник увидел дорогу, ведущую на стоянку машин, где только что остановились два автобуса. Там уже стояло несколько машин, и можно было видеть людей, идущих к Темпест-Хаузу. Дегтярник нахмурился. Кто все эти люди, и почему они оказались здесь? Впрочем, какое ему до этого дело! Он не собирался здесь оставаться, его цель — Лондон.

Лорд Льюксон шел за группой богатых канадских туристов. У них был гид, яркая девушка, которая, казалось, знала все о Темпест-Хаузе и династии Льюксонов. Она, как и все остальные гиды, была одета в платье восемнадцатого века и пользовалась своим веером, как указкой, чтобы обращать внимание туристов на то, что особенно интересно. Когда группа проходила через гигантские двойные двери в Зал зеркал, послышались «ахи» и «охи».

— Говорят, Темпест-Хауз не только соперничал с Версалем, но кое в чем и превосходил его, — говорила гид. — Этот торжественный зал был заказан с явным намерением превзойти оригинал, находящийся в Версале. И хотя прошло уже два века, он, как полагают, является самым прекрасным залом Англии.

Все что-то согласно забормотали.

— Здесь подписывалось бесчисленное множество договоров, совершались королевские браки, объявлялись войны... Двести лет на этом самом месте великие, знаменитые и богатейшие люди всех стран веселились, танцевали и решали судьбу мира.

Лорд Льюксон не отставал от группы и с удовольствием восхищался потолком, расписанным в манере итальянского Ренессанса, и зеркалами, которые покрывали стены зала от пола до потолка. Он запрокидывал голову, чтобы увидеть бесценные хрустальные канделябры, и изучал изысканный мозаичный пол, который целых восемнадцать лет создавал венецианский мастер. Вслед за группой туристов он вышел на мощеную террасу, с которой открывался вид на самую длинную в Европе цепочку водных каскадов.

Лорд Льюксон не мог удержаться от улыбки. С какой легкостью он повернул великое колесо Истории! Американская революция потерпела поражение, Французская революция потерпела поражение; Британия вернула свои колонии! «Ах, Алиса, — подумал он, — если бы только вы могли стать свидетелем того, как ваш научный совет, будто нож хирурга, взрезал историю! Какое я получил бы удовольствие, принимая вас здесь. Вы лучше, чем кто бы то ни было другой, поняли бы, какова цена этому богатству...» Лорд Льюксон на мгновение закрыл глаза и попытался вспомнить лицо Алисы в тот первый день, на корабле в заливе Нью-Йорка. Какой забавной показалась ему их беседа! Но когда он старался четко представить себе ее облик, перед ним возникало лишь выражение ужаса на лице Алисы при виде разбившегося француза. Лорд Льюксон не желал, чтобы воспоминание о том несчастном случае испортило ему момент триумфа. В раскаянии не было никакого смысла. Алиса, как и Манхэттен, который он видел горделиво поднимающимся из моря, никогда не существовали в его мире. Они остались лишь в его памяти.

Лорд Льюксон неожиданно почувствовал себя одиноким. С самого начала он понимал, что никто не будет знать о том, что это он изменил курс истории. И как бы это стало известно? И все же лорд Льюксон, не имея для этого никаких оснований, надеялся хоть на какой-то намек признательности. Так что возвращение его было горько-сладким. «Если бы вы только знали... — думал лорд Льюксон, пристально вглядываясь в глаза иностранцев, когда проходил мимо них по улицам мира, который создал именно ОН! — Если бы вы только знали, что я вам дал! Чем бы была без меня Англия? Обычной европейской страной, А теперь...» Он сунул руку в карман пиджака и потрогал маленький пистолет, который и повернул ход истории. Лорд Льюксон все чаще и чаще чувствовал необходимость прикасаться к нему, чтобы снова ощутить свой триумф, чтобы убедить себя, что он победитель в этой игре. В его сознании оружие стало своего рода священной реликвией, талисманом, чем-то, что оправдывало его собственное существование. Он просто не мог жить без этого талисмана. И все же лорд Льюксон не мог отрицать, что его самодовольное торжество лишь жалкая замена триумфального марша.

Лорд Льюксон оценил роскошь садов и дома, и это несколько приободрило и развеселило его. Что за великолепное наследство оставил он своим потомкам! Канадские туристы проследовали за своим гидом обратно в Зал зеркал. Лорд Льюксон собирался пойти с ними, но вдруг заметил, что в саду что-то случилось. Невдалеке несколько человек собрались вокруг чего-то, лежащего на траве. Возможно, кто-то упал в обморок. Лорду Льюксону показалось это неинтересным, и он пошел обратно в дом.

Самая дорогая во всем Темпест-Хаузе коллекция — коллекция хронографов Льюксона — размещалась в отдельном крыле, в конце длинной облицованной дубовыми панелями галереи. Лорда Льюксона порадовало, что в этой галерее он увидел много портретов, рядом с которыми вырос. Это были портреты его дядей, его отца и даже его собственный, написанный незадолго до отцовской смерти. Когда он остановился у этого портрета, дочь одного из туристов, молодая девушка в веснушках, указала на него и так громко сказала:

— Посмотрите на этого человека! Он вон там, на картине!

Все обернулись. И всех поразила поза лорда Льюксона, которая точно копировала позу персонажа на картине. У лорда Льюксона не было трости, но, как и на портрете, одну руку он завел за спину. Лорд Льюксон, несомненно, был поразительно красивым человеком, с золотыми волосами, зачесанными назад, и с красивыми голубыми глазами. Он услышал, как все согласились, что сходство было сверхъестественным.

— Что ж, — сказал он. — Я и есть тот самый лорд Эдвард Льюксон, я часто прихожу сюда, как призрак!

Туристы засмеялись, лишь один пожилой мужчина сказал, что находит шутки о привидениях безвкусными, ведь совсем недавно произошло столько сотрясений времени.

— Лорд Льюксон был определенно интригующей личностью, — сказала гид. — Говорят, он приобрел много земли в американских колониях и тайно приехал в Америку, чтобы предотвратить то, что должно было вылиться в революцию... В этой истории много таинственных эпизодов, и историки все еще спорят о его причастности к тем событиям.

— Как странно! — перебил ее лорд Льюксон. — А ведь в Нью-Йорке есть площадь, названная его именем.

— Что ж, я не эксперт по этой теме, но это могло произойти потому, что ему присвоили титул первого герцога Нью-Йорка. Не такие уж большие почести дает такой титул, что понятно каждому, кто посещал этот город! Но к середине жизни Эдвард Льюксон приобрел репутацию патологического лжеца. Говорят, он пребывал в заблуждении по поводу величия, которого достиг. Он пропил и проиграл несколько состояний, и родственники, которым посчастливилось стать его наследниками, старательно скрывали это смущавшее их родство. Эдвард Льюксон был трагикомической фигурой и умер в одиночестве, бездетным.

— Ну, а как же Америка? — прошипел лорд Льюксон. — Разве не он остановил революцию? Разве не он убил главнокомандующего американских патриотов?

Гид посмотрела на него с интересом: ее явно удивили его глубокие познания о таком незначительном инциденте.

— Историки в основном склоняются к тому, что в войско патриотов проник британский шпион, уроженец Уэлльса по имени Томас, думаю, это и был герой на час...

Гида ошеломило выражение лица лорда Льюксона.

— Некоторые люди, — прошептала она стоящей рядом туристке, — не выносят, когда их поправляют. — Гид посмотрела на часы. — Скоро одиннадцать. Давайте поторопимся и пройдем к следующей выставке. У нас есть только две минуты, чтобы рассмотреть коллекцию хронометров Льюксона. Это стоит вашего внимания!

Лорд Льюксон, переставляя ноги, как робот, следовал по пятам группы канадских туристов, а его сердце и разум онемели от горя и потрясения.

Питер с трудом разбудил Кэйт и Гидеона и помог им перебраться с открытого пространства в заросли рододендронов. Они уселись на землю в глубокой тени. Время от времени стрела солнечного света пронзала листья вечнозеленого растения, красно-коричневая изнанка которых на ощупь похожа на войлок. Последнее путешествие сквозь время не пошло Кэйт на пользу. Когда Питер впервые, давным-давно, в долине Дербишира, увидел, как Кэйт растворяется, это было похоже на помехи в плохом телевизоре. Теперь же она как-то мерцала. Питер все время крепко держал руку Кэйт — хотя едва ощущал ее. Он старался не смотреть на Кэйт. Это было слишком больно. Он должен доставить Кэйт к ее родителям. Как можно быст-pee — и желательно, не привлекая всеобщего внимания.

Обернувшись, Питер увидел, как Гидеон зажал голову руками, чтобы справиться с болью. Дегтярник, похоже, ушел. Видно, ему слишком трудно было вынести вновь обретенное родство. А вид Гидеона оставлял желать лучшего. При взгляде на его синяки и избитое лицо каждый понял бы, что тот побывал в ужасной драке — и это, разумеется, была чистая правда. Неожиданно Питер сообразил, что сейчас ни Кэйт, ни Гидеон не в состоянии принимать какое-либо решение, и он один должен решить, что делать дальше.

Питер перебирал в уме все варианты. Он решил пока не задумываться о том, как, не имея антигравитационного аппарата, вернуть Гидеона обратно, в его время. Сейчас главное — спасти Кэйт. Из того, что говорила Кэйт, он понял, что на самом деле ему следует беспокоиться о безопасности Вселенной, а не о самочувствии одной персоны. Но как он мог заботиться о чем-то бесконечном, таинственном и непонятном? Кэйт отправилась назад во времени, чтобы найти его там, в чужом веке, и сейчас Питер не собирался покидать ее в беде. Он сжал руку Кэйт.

— Ойй! — воскликнула Кэйт. — Ты щиплешься!

— Ох, прости, — сказал Питер.

— Ты в порядке?

— Ага, — кивнул Питер. — А ты?

— Я тоже в порядке.

— А вот и неправда...

Питер пригнул ветку, чтобы можно было лучше рассмотреть, что творится за кустами. Антигравитационный аппарат привлек внимание посетителей Темпест-Хауза, они собрались вокруг и что-то обсуждали.

— Хотелось бы узнать, какое объяснение дают эти люди, — заметила Кэйт. — Может, они думают, что это скульптура?

Голос Кэйт был таким же тусклым, как и ее вид, он звучал так, словно она находилась в соседней комнате. Питеру приходилось напрягаться, чтобы услышать, но он решил об этом не говорить.

— Как ты считаешь, аппарат можно починить?

— Да его же деревом проткнуло! Нет, не думаю. Просто удивительно, что мы вообще попали сюда.

Питер обернулся к Гидеону.

— Как вы себя чувствуете? Вы уже можете ходить?

— Мир все еще крутится... но я думаю, что мне удастся встать.

— Хорошо. Давайте пойдем в дом и попросим разрешения позвонить по телефону. Думаю, позвонить нашим родителям, они заберут нас отсюда. Учитывая, как выглядит Кэйт, мы не можем воспользоваться общественным транспортом. Пока они не приедут, нужно сидеть тут и не вылезать.

— От Дербишира до Суррея несколько часов езды, — сказала Кэйт. — А мы так на весь день и прилипнем к кустам рододендрона?

— Но от Ричмонда сюда ехать недолго, если только мои родители смогут...

— Ox, — сказала Кэйт, глянув на свои тающие руки. — Не уверена, что могу показаться твоим родителям в таком виде. А может, лучше дождаться моих папу и маму? Вряд ли я...

— Не глупи, Кэйт, моим родителям совсем неважно, как ты выглядишь...

Кэйт опустила голову.

— Ну, что, увижу я наконец те-ле-фон? — спросил Гидеон, меняя тему.

— Увидите-увидите! — сказал Питер. — И тогда поймете, что я ничего не выдумывал!

— Мы пойдем искать телефон? — ужаснулась Кэйт.

— Думаю, надо пойти, — ответил Питер. — Я не могу идти без тебя, но и не хочу оставлять Гидеона одного в чужом веке — мало ли что...

— А я услышу полицейскую машину, которая кричит нии-ноо, нии-ноо?

Это заставило Кэйт прыснуть со смеху, и Питер тут же подумал, что очень давно не видел ее веселой.

— Надеюсь, что нет! — захихикала Кэйт.

Гидеон попытался подняться, но зашатался, и ему снова пришлось сесть. Лишь со второй попытки ему удалось устоять на ногах.

— Бедный Гидеон, — сказала Кэйт.

Гидеон посмотрел на Кэйт и улыбнулся.

— Нет нужды беспокоиться обо мне, уверяю вас. Главное, что вы скоро будете дома, мистрис Кэйт, и все будет хорошо.

— Хотя пока еще неизвестно, как мы отправим домой вас, — вздохнула Кэйт.

— Для одного дня уже и так достаточно трудностей, — ответил Гидеон.

— По-моему, Гидеон хочет сказать, что об этом мы позаботимся завтра.

И Питер, и Гидеон отдали свои куртки Кэйт. Куртку Гидеона она накинула на плечи, куртку Питера обернула вокруг головы. Если кто-нибудь начнет расспрашивать, они скажут, что у девочки был солнечный удар, и теперь куртка защищает ее глаза от солнечного света. Как раз в тот момент, когда Кэйт натягивала эти куртки, в кустах появилась маленькая девчушка, которая искала место для игры в прятки. Она с интересом посмотрела на взрослых, которые играли в такую странную игру и попятилась.

— Все в порядке, — крикнул ей Питер. — Это место твое, пока мы не вернемся.

Они подошли к западному крылу дома. Питер обрадовался, увидев гидов в одеждах восемнадцатого века. Может, наряды его спутников и не вызовут вопросов? Кэйт выглянула из-под куртки и, посмотрев на Темпест-Хауз, такой великолепный в солнечном свете, заметила наверху террасу с каменной балюстрадой, точно такую, на которой в ее видениях стоял Питер. Это совпадение так потрясло ее, что она оступилась и едва не упала. Питер поддержал ее:

— Хочешь на минутку присесть?

— Нет, нет, я просто споткнулась. Давай скорее позвоним.

— Что случилось с Темпест-Хаузом? — воскликнул Гидеон. — Этот дом и прежде всех восхищал, но теперь... это дворец, который сгодился бы и королю! Право слово, лорд Льюксон, должно быть, обладает немалым состоянием...

Они вошли через стеклянные двери, на которых краской было написано «Коллекция хронометров Льюксона».

Как только они оказались в гулком холле с галереями наверху, с роскошными панелями черного дерева внизу и мраморным полом, Питер сразу же услышал тиканье. Бесконечное тиканье. Воздух дрожал от непрекращающейся фиксации течения времени. Вдоль стен располагались самые разные часы — полдюжины напольных часов, стоящих в определенном порядке, столы, уставленные каретными часами, шкафы со стеклянными дверцами, где на бархате лежали карманные часы, часы для украшения дамских платьев и миниатюрные, усыпанные драгоценными камнями хронометры. В центре возвышались золотые водяные часы: большое колесо зачерпывало воду и крутило механизм, который отбивал каждый час и при этом вращал изображение Отца Времени. Повсюду качались маятники, щелкали и жужжали замысловатые механизмы. Это был истинный храм торжества лжи, где вас уверяли, что время постоянно, истинно и что его можно приручить. Питер возненавидел ужасные звуки, раздающиеся в галерее. Это «тик-так», будто из ночного кошмара, мог довести до сумасшествия. Еще Питер заметил, что все люди в комнате, которые двигались по кругу, вовсе не рассматривали эту удивительную выставку, а, казалось, ожидали какого-то события.

У дверей за столом, заваленном кипами книг, открыток и буклетов, сидела девушка. Она считала деньги. Питер вежливо кашлянул. Девушка подняла голову и, увидев Кэйт, нахмурилась.

— Скажите, пожалуйста, не мог бы я позвонить по телефону? — сказал Питер. — Мне нужно поговорить с родителями моей подруги.

Девушка нервно смотрела то на Питера, то на девочку, замотанную в куртки. Потом быстро, отрывисто ответила.

— Вы гиды? Я не поняла, чего вы хотите — могли бы вы... повторить свой вопрос?

Питер вздохнул и повторил:

— Пожалуйста, разрешите воспользоваться вашим телефоном...

Девушка покачала головой и забеспокоилась еще больше.

— Простите, но я все равно вас не понимаю. Я только на этой неделе начала здесь работать. Если хотите, я спрошу у своей начальницы — она должна знать, что это такое.

— Не стоит, — сказал Питер. — Это неважно. В любом случае, спасибо.

И Питер отошел от стола.

— Ох, нет, — тяжело вздохнул он.

Ему тут же показалось, что он не чувствует Кэйт, он даже проверил, держит ли в своей руке ее почти несуществующую руку. Но Кэйт, закутанная в куртки, была на месте.

— Не понимаю, что происходит? — прошептал Питер.

— Нужно разобраться, в чем тут дело! — откликнулась Кэйт.

Питер в недоумении почесал в затылке.

— Не знаю, когда изобрели телефоны, но уверен, что это было давным-давно.

— Это все лорд Льюксон! — воскликнула Кэйт. — Это его рук дело. Если здесь нет телефонов, значит, он сделал что-то такое, что изменило будущее!

Питер придвинулся к Кэйт. Только прижавшись головой к ее голове, он смог разобрать, что она говорит.

— Но почему лорд Льюксон пожелал, чтобы не было телефонов?

— Да я совсем не то хотела сказать, — ответила Кэйт. — Как бы то ни было, у них должны быть телефоны... просто, наверное, они как-то иначе называются...

Внезапно Гидеон воскликнул:

— Это он! Точно — это он!

Питер и Кэйт обернулись к Гидеону. Туристы, собравшиеся в большом выставочном зале, стояли, не двигаясь. Казалось, все они, затаив дыхание, чего-то ждут. Поскольку люди не разговаривали, возглас Гидеона эхом разнесся по всему дому.

— Вон там стоит человек, который во имя своего тщеславия разрушает мир и натравливает брата на брата!

Гидеон кинулся вперед, да так быстро, будто услышал выстрел из стартового пистолета. Кэйт вцепилась в руку Питера.

— О-о-о-ох! Питер, смотри! — воскликнула Кэйт. — Это же лорд Льюксон!

Кэйт показалось, что только один человек в этом зале, тот, что стоит рядом с водяными часами, не смотрит на Гидеона. Это был сам лорд Льюксон. Наконец лорд Льюксон поднял голову и вздрогнул, увидев дикое, яростное выражение лица Гидеона, который несся прямо на него.

— Гидеон? — выкрикнул лорд Льюксон и непроизвольно поднял руки, чтобы защититься от приближающейся опасности.

Но именно в тот момент, когда Гидеон уже готов был схватить лорда Льюксона за плечи, пробил час. Сотни часов во всем доме шли синхронно, и все они отбивали час в идеальном унисоне, будто оркестр, вызванный к жизни по мановению дирижерской палочки. Бой часов был таким громким, что можно было ощутить вибрацию воздуха, звук этот причинял боль. Питер, как и многие другие люди в зале, не задумываясь, закрыл уши руками и тут же раскаялся в этом.

Чувство собственного времени у Кэйт было настолько тонким, что, как только Питер отпустил ее руку, она немедленно понеслась вперед. Кэйт пыталась не поддаваться ощущению беды, когда увидела, насколько истончилась ее рука. Это трудно было объяснить. Теперь формы, которые проплывали в воздухе около нее, имели более четкие контуры. В сущности, если бы она стала сравнивать себя с этими формами, то увидела бы, что становится все более прозрачной, а они — все более плотными. Кэйт даже подумала, что они могут быть и живыми, и возможно, есть миры, о существовании которых мы даже не подозреваем, поскольку они движутся намного быстрее или намного медленнее нас, и наши чувства просто не могут их воспринимать. Интересно, подумала Кэйт, знают ли эти формы о ее существовании...

Куртки Питера и Гидеона не двигались вместе с ней, поэтому Кэйт просто нырнула вниз и выскользнула из-под них. Она посмотрела на Питера. Его лицо исказилось, руки прижаты к ушам. Куртки плыли рядом с ним, все еще ясно обрисовывая контур ее головы и плеч. Кэйт поняла, насколько легче двигаться в этом мире теперь, когда ее тело лучше приспособилось к жизни на такой скорости. А еще она поняла, как много усилий приходилось прикладывать, чтобы просто ходить, выпрямив спину.

Кэйт видела, что происходит с Гидеоном. Это была поразительная сцена. Все находящиеся в зале смотрели на двух мужчин, которые замерли в драматической живой картине перед водяными часами. Кэйт помнила об опыте, полученном при общении с Дегтярником, и ни к кому не прикасалась. А еще приходилось отгонять от себя смутные плавающие формы. Они напоминали ей то ли пушинки чертополоха, то ли бабочек, то ли медуз...

Кэйт оказалась у водяных часов и увидела, что Гидеон просто летит, и в этом полете ни одна из его ступней даже не касается земли. Он вытянул вперед обе руки, чтобы схватить лорда Льюксона. Лорд Льюксон в ужасе смотрел на него из-под скрещенных перед лицом рук. Бедный Гидеон, подумала Кэйт, глядя на его воспаленный, покрасневший глаз, окруженный фиолетово-желтым синяком. Кэйт Медленно кружила вокруг лорда Льюксона, словно он был статуей в музее. Ей еще никогда не приходилось сталкиваться с мужчиной, который бы так заботился о своем внешнем виде. Какой он, должно быть, тщеславный, подумала она.

У распахнутого цвета слоновой кости пиджака лорда Льюксона была шелковая подкладка в тон, а из внутреннего кармана высовывался маленький черный предмет. Это был не кошелек. Какой-то металлический предмет. Кэйт очень осторожно придвинулась к лорду Льюксону, стараясь не прикоснуться к нему. Ведь это не оружие? Кэйт никогда не видела настоящее оружие, но сейчас ей показалось, что из кармана лорда Льюксона торчит ствол маленького ружья. Отступив на шаг, она стала следить за жестами лорда Льюксона — не собирается ли он достать свое ружье? А что, очень может быть, подумала Кэйт и решила действовать. Если Гидеону что-то угрожает, то другой случай ей не представится.

Кэйт стояла в опасной близости к лорду Льюксону. Она очень медленно обхватила большим и указательным пальцами маленький металлический цилиндр и изо всех сил потянула его на себя. Никакого толку. Тогда она попыталась сделать то же самое, только уже двумя большими и двумя указательными пальцами, но предмет даже не пошевельнулся. Он весил, наверное, целую тонну. Кэйт испугалась. Если это оружие, и лорд Льюксон намеревается стрелять из него, то как предупредить Гидеона? К тому времени, когда она дотронется до Питера и крикнет Гидеону об опасности, Гидеон может погибнуть.

Что делать? А если лорд Льюксон сбежит и вновь воспользуется антигравитационным аппаратом? Тогда возникнет еще больше параллельных миров и еще больше времятрясений. И это будет продолжаться до тех пор, пока... Кто знает, что тогда может случиться... Кэйт глянула на свои руки. Хватит ли у нее сил?

Она посмотрела на водяные часы и на нити сверкающей воды, которые выливались из золотого колеса и повисали в воздухе. Кэйт села рядом с часами и погладила рукой пористую поверхность воды. Память об ужасном выражении лица Дегтярника, когда Кэйт вцепилась в него там, на Темзе, еще была жива в ее сознании. А если это можно повторить... Если она сильно напугает лорда Льюксона, у нее будет несколько драгоценных секунд, чтобы предупредить Гидеона об угрозе. Тогда Гидеон сможет схватить лорда Льюксона и повалить его на пол, а тут и Питер пришел бы на помощь...

Такой план действий разволновал и напугал Кэйт, и она сначала решила немножко подождать, но быстро взяла себя в руки и успокоилась. К ней вернулась храбрость, и девочка отчетливо поняла, что только так и надо поступить. Если бы Питер не отнял своей руки именно в этот момент, они оказались бы в гораздо более тяжелом положении. Кэйт попыталась увидеть свое будущее и снова ничего не увидела. Она заглянула в будущее Питера и опять увидела его обезумевшим на террасе именно этого дома. Что же делать? Папа всегда говорил, что себе надо доверять. Только это ей и остается. Если кто-то другой попытается удержать лорда Льюксона, то наверняка потерпит поражение. У нее же есть шанс остановить его...

Кэйт направилась прямо к лорду Льюксону и без колебаний, схватила его за руки. Но... ничего не случилось. Его руки были твердыми и гладкими.

— А ну-ка! — крикнула Кэйт. — Уверена, вы должны это почувствовать!

Кэйт все сжимала и сжимала руки лорда Льюксона и наконец почувствовала, что они стали гораздо мягче, и увидела, как его лицо свело судорогой. Лорд Льюксон обернулся к Кэйт и пытался что-то выкрикнуть, но не раздалось ни звука. У Кэйт возникло ощущение, что она прикасается к ожившему трупу. Она попробовала отпустить его руки, но ничего не получилось. Их притянуло друг к другу, как притягивает противоположные полюса магнита. Она тянула, дергала свои руки, и вскоре лорд Льюксон стал делать то же самое. Но что самое удивительное — теперь прозрачным было не только ее тело, но и тело лорда Льюксона. Она и лорд Льюксон вместе разгонялись в полете сквозь время. Оба они без толку сражались с невидимыми силами, прочно соединившими их.

— Ну почему я не могу оторвать от вас свои руки? — закричала Кэйт.

Ей казалось, что они несутся сквозь время все быстрее, быстрее и быстрее. Вскоре их окутал яркий свет. Лорд Льюксон все пытался оторваться от Кэйт, и ужас его был так велик, что он не прекращал своих попыток, хотя понимал, что ни тщетны.

— Остановитесь! — взвизгнула Кэйт. — Я не могу за вами угнаться!

Но лорд Льюксон продолжал извиваться, продолжал тянуть Кэйт. Они ударялись о людей, о часы, пока наконец не ввалились в длинную галерею, где отец и предки лорда Льюксона смотрели на них со своих портретов, как всегда, неодобрительно.

Теперь Кэйт и лорд Льюксон двигались гораздо быстрее, чем летающие вокруг них формы, и пронзительный свет, который они источали, становился все более интенсивным. Они кружили и кружили, покинули длинную галерею, оказались в Зале зеркал. У Кэйт больше не было сил сопротивляться. Теперь они вращались с бешеной скоростью, но был ли в этом виноват лорд Льюксон, или причиной того были силы, которые удерживали их вместе, Кэйт не могла бы сказать. Постепенно она приходила в сознание. Кэйт почувствовала, что они отплывают друг от друга. Чуть приоткрыв глаза, она увидела их ослепительный двойной силуэт, отражавшийся то в одном, то в другом зеркалах. Свет усилился, а Зал зеркал начал блекнуть. Скоро он исчез совсем. Теперь они затерялись в необъятной темноте. Кэйт старалась сохранять ясное сознание, поскольку уже почувствовала перемену в силе, которая удерживала их рядом. Лорд Льюксон, должно быть, тоже что-то почувствовал, и, когда он в последний раз в ужасе посмотрел в глаза Кэйт, той силы вдруг не стало. Лорд

Льюксон просто отвалился от Кэйт и рухнул — в пустоту. Кэйт следила за траекторией его полета. Он стал искрой от костра, которая поднимается в ночное небо, ее подхватывает ветер, она вертится, крутится, падает, ярче разгорается и навсегда исчезает в бархатной темноте.

Веки Кэйт закрылись.

Все было кончено.

Глава 26. ИДЕАЛЬНЫЙ ДЕНЬ

В этой главе для Кэйт больше ничего не существует

Мимо проплывали прозрачные формы. Иногда они собирались группами, и у Кэйт создалось впечатление, что они пробуют ее на вкус, будто бабочки, пьющие нектар из цветка. Вскоре ее тело настолько потеряет плотность, что вряд ли она сможет видеть саму себя. Кэйт чувствовала, что веки ее вот-вот закроются навсегда.

Потом, как благословение, вернулось воспоминание. Такое сильное, что стерло из сознания совершенно все. Это было воспоминание о тех беззаботных днях, когда дверь в прошлое еще была закрыта.

Был последний день осенних каникул, за несколько недель до появления в ее жизни Питера Скокка.

Кэйт сидела на узкой лавке в дальнем конце древнего «лендровера», стиснутая с двух сторон Сэмом и Сиином. Она была очень рассержена, поскольку ее потащили на семейную прогулку, хотя у нее были свои планы. Кэйт чувствовала каждый камень и каждую выбоину проселочной дороги, по которой трясся «лендровер», выбираясь к главной дороге. От этой тряски детей швыряло из стороны в сторону, и они постоянно стукались друг о друга. У всех друзей Кэйт были пристойные машины с рессорами. Почему ее семья должна ездить в этой костедробилке?

Кэйт всю неделю чувствовала себя обманутой.

Будучи старшей, она понимала, что делала больше домашней работы, чем все остальные. И то, что в последний день осенних каникул ее лишили свободы, оказалось последней каплей. Громко протопав вверх по лестнице, хлопнув своей дверью, она огорчила Сэма. Сэм совершенно не переносил, когда Кэйт и мама ссорились. Обе были решительные и упрямые, и когда Сэм пытался помирить их, мать и дочь вдобавок ко всему начинали злиться и на него. Кэйт от этих ссор становилось плохо, но она определенно не собиралась просить прощения. Должно же быть у нее право на личное пространство! На самом деле все это было несерьезно. Просто небольшая семейная ссора. Иногда люди действуют друг другу на нервы. Но как раз в этот день Кэйт было совсем плохо — ей показалось, что она очень несчастна.

— Ну какой же прекрасный день! — Миссис Дайер настойчиво пыталась исправить настроение. — Только посмотрите, какое голубое небо. Скоро зима... Нельзя упускать такой славный солнечный денек. Никто не знает, сколько еще таких дней будет в нашей жизни...

— Не говори так! — воскликнул Сэм. — Я ненавижу, когда ты говоришь такие грустные вещи.

Кэйт увидела, что у него на глазах слезы. Близнецы театрально подняли глаза к небесам.

— Бедняжка Сэмми, он такой чувствительный, — сказала Исси.

Сэм потянулся и с силой шлепнул ее по руке.

— Заткнись! — крикнул он.

Исси было так больно, что она расплакалась.

— Успокойся, ради бога, Сэм, — прорычал доктор Дайер. — У нас в семье никто никого не бьет, даже если нас на это провоцируют.

Папа Кэйт не испытывал восторга от этой поездки. Он как раз писал важное письмо коллеге в НАСА, но поехал, потому что не захотел огорчать маму.

Исси шмыгала носом, и Кэйт передала ей бумажный носовой платок.

— Ради бога! — взорвалась миссис Дайер. — Я ведь только хотела вывезти всех вас на семейную прогулку, чтобы слегка переменить обстановку. Что, я слишком многого хочу? — Ей никто не ответил. — Понятно, так и есть!

Дорожка, которая вела от садов Чатсуорт-Хауза к Хантинг-Лодж была очень крутой. Доктор Дайер и миссис Дайер, держась за руки, шли впереди и разговаривали. Иногда миссис Дайер опускала голову на плечо мужа. Кэйт, как обычно, была ответственной за овчарку, при этом ее окружали четверо младших, да еще приходилось при необходимости шлепать Милли, которая не желала сидеть в коляске, а хотела шагать по ступенькам. Атмосфера все еще была напряженной, и Сэм, который обычно помогал Кэйт, печально тащился сзади. Кэйт запыхалась, поставила на ступеньки свою маленькую сестру и решила чуть передохнуть. Она посмотрела вниз и увидела, на какую высоту они уже вскарабкались. Хотя у нее все время было дурное настроение, сейчас ей стало намного лучше. У нее даже щеки порозовели.

Главным в долине был Чатсуорт. Листва всех оттенков желтого, красного и коричневого быстро облетала с деревьев. Большой фонтан вздымал струи высоко над озером, а за ним, под аркой каменного моста, скользила серебряная река.

Вдруг Милли, которая устала карабкаться по ступенькам, села и, не желая двигаться с места, расплакалась. Пронзительные рыдания эхом отдавались в окружающих лесах. Милли тянула коротенькие ручки вверх, надеясь, что кто-то все-таки поднимет ее и успокоит. После короткой паузы все Дайеры, как спицы в колесе, вдруг двинулись к центру, которым была малышка Милли. Доктор и миссис Дайер приближались прыжками, Сэм слез с железной пушки, а близнецы перестали играть в салочки. Кэйт первой оказалась около своей крошечной сестры, подняла Милли и прижалась щекой к ее мягкой, влажной щечке. Следующей была миссис Дайер. И Кэйт вдруг почувствовала, что у нее по щекам тоже текут слезы.

— Ох, Кэйт, — сказала мама. — Я так рассчитываю на тебя, ты меня понимаешь?

И миссис Дайер обняла Кэйт и Милли, и тут же к ним присоединился Сэм, они взялись за руки, образовали круг и целую минуту молча держались друг за друга, а их сердца были переполнены какими-то необъяснимыми чувствами. Но это длилось только одну минуту.

— Почему все плачут? Как глупо, — фыркнул Сэм.

Доктор Дайер засмеялся и взъерошил ему волосы.

— А человек вообще очень глупое существо. Разве ты этого не знал?

Миссис Дайер сжала руку Кэйт.

— Я знала, что это будет замечательный день.

Вот и все. Сэм, Сиин и близнецы пошли взбираться на пушку, Милли вывернулась из рук Кэйт и поползла по мокрому клеверу.

Собрав последние силы, Кэйт заставила память вернуть этот момент и тут же ощутила пожатие рук, тепло дыхания у щеки и твердый подбородочек, уткнувшийся ей в волосы. Силой своего воображения, а это было все, что у нее осталось, она поместила Питера, который часто чувствовал одиночество, и Гидеона, который потерял братьев и сестер, точно в центр того семейного круга. Только на мгновение. И когда эта сцена начала ускользать из ее сознания, Кэйт стала прощаться с людьми, которых любила и которые любили ее, поскольку знала, что теперь ей уже никто не поможет.

«ПРОЩАЙТЕ, — сказала она. — СПАСИБО ВАМ. Я ВАС ЛЮБЛЮ».

Кэйт то приходила в сознание, то снова погружалась в темноту.

— ВЕРЬ! — шептала доктор Пирретти. — Помни, что говорил маркиз де Монфэрон. Ничто не пропадает навечно...

Кэйт что-то бормотала, но доктор Пирретти не могла уловить ее слов.

— Мы вовсе не намеревались открывать путешествие во времени, — сказала доктор Пирретти. — Кто решился бы открыть этот ящик Пандоры?

Кэйт хотела ответить. Она хотела сказать, что теперь, после того как Пандора выпустила из своего ящика все бедствия мира, все еще оставалась Надежда. Но у нее, у Кэйт, просто уже не было сил.

Голос доктора Пирретти звучал как-то неуверенно.

— Я клянусь, что не буду знать покоя, пока не уничтожу вред, который мы нанесли Вселенной. Я никогда не забуду твоей жертвы. Ты слышишь меня Кэйт? Кэйт? КЭЙТ!

Но теперь уже единственным звуком, который Кэйт могла расслышать, был неуверенный шорох — биение собственного сердца, отдающийся в голове. И вскоре, слишком слабая, чтобы сопротивляться дальше, потеряв драгоценную, уникальную сущность того, чем была Кэйт Дайер, она была смыта неуправляемыми водами Времени.

Глава 27. ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ МИСТЕРА КАРМАЙКЛА

В этой главе Дегтярник радушно оказывает поддержку, а Питер вспоминает о пользе домашнего задания

Как только Питер зажал руками уши, он тут же сообразил, что наделал. Он встал на цыпочки, пытаясь разглядеть в толпе Гидеона, и сразу же снова протянул руку Кэйт.

— Прости! — крикнул он, стараясь перекричать бой часов. — Давай руку. Надо помочь Гидеону.

Но краем глаза он увидел, что две куртки, которые они накинули на Кэйт, валяются на полу, будто под ними сдулся воздушный шарик. Питер замер, его рука все еще была вытянута в сторону Кэйт. Он медленно поднял одну за другой куртки и, не веря своим глазам, посмотрел на пустой пол. Питер не обращал внимания на суету в другой стороне комнаты и неистово крутил головой, отыскивая Кэйт. Воздух был наполнен боем армии часов, чьи неумолимые маятники качались, отмеряя секунды с того момента, когда Кэйт была рядом с ним. Питер, расталкивая людей, кинулся сквозь толпу и все звал и звал Кэйт, пока не понял, что потерял ее. Невидимая связь была оборвана, свеча вспыхнула и погасла. Но, разумеется, он не мог этого допустить.

— Кэйт! — кричал он, не заботясь о том, что подумают люди. — Кэйт!

Он побежал к водяным часам, надеясь, что она помогает Гидеону справиться с лордом Льюксоном.

Люди у водяных часов были страшно взволнованы.

— Вы видели это? Мне это не приснилось?

— Он просто исчез!

— Наверное, нужно вызвать полицию?

— Может, это было заранее спланированное преступление?

— Помните, этот человек говорил, что он — привидение лорда Льюксона?

— Вы знали его? — спросила Гидеона женщина. — Вы так разозлились!

Гидеон отступал, чтобы выбраться из толпы, и, взглянув на Питера, сразу же понял, что произошло нечто ужасное. Лицо Питера было белым как мел.

— Это был трюк фокусника, вот и все, — крикнул в толпу Гидеон и потянул Питера в галерею. — У него было достаточно времени, чтобы исчезнуть. Не сомневаюсь, что он скоро вернется назад, чтобы собрать с вас заработанные денежки...

Гидеон крепко держал Питера за руку и решительно уводил его из толпы, пока никому в голову не пришло их остановить. Он повел Питера по длинной галерее, потом в коридор, потом они подошли к узкой деревянной лестнице, вход на которую загораживала веревка с табличкой «Входа нет». Гидеон снял с крючка веревку и подтолкнул Питера вперед. Они взобрались по трем пролетам лестницы на вершину здания и оказались на огромной террасе, растянувшейся на всю ширину Тем-пест-Хауза. Террасу ограждала изогнутая каменная балюстрада. Питер рухнул на пол и распластался на нагретом солнцем камне, с трудом переводя дыхание. Гидеон сел рядом.

Он ждал, когда Питер заговорит. Ему показалось, что Питер плачет. Внезапно Питер вскочил, сжал кулак и ударил по балюстраде.

— Я отпустил руку Кэйт! — закричал он. — И теперь ее нет...

Питер почувствовал на плече руку Гидеона.

— Значит, будем ее искать, — сказал Гидеон.

— Как нам искать, когда она движется с такой скоростью, что и не увидеть?

— Тогда... Тогда мистрис Кэйт сама будет искать нас.

Питер сел и красными от слез глазами посмотрел прямо в лицо Гидеону.

— Так она уже сейчас искала бы нас! — крикнул он. — Разве вы не понимаете? С той минуты, как исчезла Кэйт, для нее, наверное, прошло уже целых сто лет. Если бы Кэйт собиралась вернуться, она бы уже вернулась. Я обещал не отпускать ее руки... и отпустил. Это все моя, моя вина!

Гидеон, ошеломленный вспышкой Питера, на какой-то момент прикрыл лицо руками. До него наконец дошел истинный смысл случившегося. Голубые глаза Гидеона затуманились.

— Значит, мистрис Кэйт потеряна навсегда? Мы ей уже не можем помочь?

Питер кивнул.

— И куда бы Кэйт не ушла, я думаю, она взяла лорда Льюксона с собой.

* * *

Они оба смотрели в просветы между балясинами балюстрады. Солнце светило на водяные сады и на огромный, незнакомый им Лондон. Время шло. Снизу доносились разговоры посетителей. Они радовались теплой погоде и восхищались Темпест-Хаузом и великолепными садами. Немного погодя на газоне появились два служителя в форменной одежде, они обнесли колышками антигравитационный аппарат и обвязали колышки веревкой. Какое-то время Гидеон зачарованно смотрел на автомобили, въезжающие и выезжающие со стоянки, но в конце концов устал. Питер сидел, скрестив ноги, и глядел на Лондон. «Это не мой дом, — думал он. — Однажды, в другом мире, я жил на юго-западе Лондона, в доме, выходящем на Ричмонд-Грин, с мамой и папой... И даже не представлял себе, насколько я тогда был счастлив...»

Время шло.

Питер первым нарушил молчание.

— Гидеон, смотрите! — воскликнул он, указывая в сторону большой арки в конце садов.

Гидеон с трудом встал на ноги. Он оглядывал город, который растянулся в такую даль, какую только можно было охватить взглядом. Питер услышал вздох Гидеона.

— А я надеялся, что никогда больше не увижу ничего подобного...

Пылающая, вздувшаяся масса пульсировала, наверное, над четвертью города на востоке. Небо над Лондоном темнело, хотя здесь, у Темпест-Хауза ярко светило солнце.

Они услышали испуганные крики внизу и увидели, что все смотрят в одном направлении.

— Еще одно времятрясение! — крикнул кто-то.

Люди стали спешно уходить. Раздались звуки оживших моторов и хруст гравия под колесами. Это было массовое бегство, бежали все — и посетители, и служители. Автостоянка и сады опустели, и полосы бледно-зеленых молний на горизонте, похожие на пальцы скелета, пронзили небо. Перед глазами Питера предстала нереальная картина, ему даже не было страшно.

— Кэйт была права, — сказал он. — Мы повредили Время. И кто теперь сможет это исправить? Даже если лорд Льюксон и не был причиной какого-то серьезного повреждения, времятрясение уже не остановить. Слишком поздно.

— Пойдемте, — печально вздохнул Гидеон. — Я устал от этого места. Нужно найти пищу, воду и ночлег.

«Какой смысл? — чуть было не сказал Питер. — Просто нужно лежать и ждать, когда все это кончится. Теперь мы все одиноки, зачем иметь дом в мире, который рушится у нас на глазах! Зачем вообще что бы то ни было делать? Только продлевать агонию...» Но он промолчал. Ему вдруг стало стыдно. Впервые он задумался о том, что же должен чувствовать Гидеон.

— Нам нужно найти еду, воду и ночлег, — сказал Питер.

Над Лондоном неистовствовало времятрясение. И хотя день только начинался, свет был очень слабым и больше напоминал сумерки. Гидеон и Питер покинули опустевший Темпест-Хауз, в садах не было ни души. Даже птицы перестали петь. Раздавался лишь плеск фонтанов, но из города злой волной накатывался зловещий рокот. Гидеон решил, что им следует уходить из Лондона в Суррей. Быть может, в Эбинджер-Хаммер, в деревню детства Гидеона, если она все еще существует в этом мире.

Внезапно Гидеон остановился и осмотрелся. В сознании Питера возник образ лисы, которая принюхивается, не идут ли по ее следу гончие.

— Что? В чем дело?

Гидеон показал на большой белый фургон, который въезжал с противоположной стороны парка. Фургон направлялся к дому. Но он был еще довольно далеко, и Гидеон, не желая привлекать к себе внимание, потащил Питера за ближайшее укрытие, которым оказалась большая бочка. В бочке, выкрашенной в белый цвет, росло лавровое дерево. Машина доехала до дома, повернула направо и двинулась по газону.

— Они едут к антигравитационному аппарату! — удивился Питер. — Но почему? Зачем им нужен этот сломанный аппарат, ведь они даже не знают, что это такое, и именно теперь, когда половина Лондона погибает?

Гидеон усмехнулся.

— Я знаю, кто приехал.

Питер удивленно посмотрел на Гидеона, и вдруг все понял.

— Вы и в самом деле думаете, что он вернулся?

* * *

Дегтярник выпрыгнул из фургона и приказал шоферу направляться к антигравитационному аппарату. Из своего тайника, расположенного ярдах в пятидесяти от аппарата, Питер и Гидеон видели, как Дегтярник сбил ногой колышки, ухватился за ствол бука и потянул его. Затем он позвал на помощь шофера. Вдвоем они подняли тяжелый аппарат и положили в фургон. Потом шофер вернулся в кабину и стал заводить мотор.

— Наверное, вы хотите сказать ему, что мы здесь? — прошипел Питер.

Гидеон приложил палец к губам и продолжал наблюдать.

Дегтярник не пошел в фургон, а внимательно огляделся вокруг. Затем ступил в желтый луч света фар и, сложив руки рупором, закричал:

— Ги-де-он! Ги-де-он! — эхом разнеслось по всей долине.

Гидеон громко рассмеялся.

— Право слово, Питер, Натаниэль не перестает меня удивлять!

— Натаниэль?

— Это его настоящее имя. — Гидеон вскочил и завопил: — Я здесь!

Дегтярник побежал ему навстречу. Питеру показалось, что Дегтярник очень обрадовался, увидев их, или хотя бы — увидев Гидеона. Однако Дегтярник вдруг остановился и приближаться не стал.

— Держу пари, вам нужна моя помощь.

— Привет, Натаниэль! Что привело тебя назад, в Темпест-Хауз? Зов крови или то устройство, которое ты искал?

— Не обольщайся, Гидеон, я приехал за аппаратом.

— А я в этом и не сомневался, — сказал Гидеон.

— Он сломан, и все же я найду кого-нибудь в этом странном будущем, кто сможет его починить.

Гидеон указал на бесформенную, поблескивающую массу над Лондоном.

— Ты видел, что происходит с городом?

— Думаешь, я слепой и глухой? Да, я это видел. Похоже, что Природа в этом веке злится так же, как и в нашем.

— Боюсь, лорд Льюксон, пользуясь этим аппаратом, много чего натворил, — сказал Гидеон.

— Да чтоб он провалился! Он изменил будущее, но меня это не трогает! Правда, я с трудом узнаю Лондон!

— И все же ты ухитрился добыть то, что тебе нужно, — сказал Гидеон, указывая на фургон и шофера.

— Человеческая природа во все века одинакова. Кроме того, — сказал Дегтярник, похлопывая по карману, — из-за этой паники стало очень легко воровать. Но здесь меня это не радует. Будь аппарат в порядке, я бы...

— Как вы можете такое говорить? — взорвался Питер. — Разве вы не видите, что из-за путешествий во времени Вселенная разрушается у нас на глазах? Как вы можете думать о том, что стало легко воровать, когда с Землей вот-вот будет покончено?

Тут Дегтярник впервые посмотрел на Питера.

— Питер говорит правду, Натаниэль, — подтвердил Гидеон.

— Да ну тебя, Гидеон, не вздумай читать мне лекцию! У мира достаточно сил, чтобы пережить такое. Страх порождает страх, неужели тебя этому так и не научила жизнь? Когда я впервые попал в Лондон, я почувствовал, как земля дрожит у меня под ногами. Эта дрожь была такой сильной, что рыбы выпрыгивали из Темзы, а тарелки падали на пол. Я слышал, что это никому особо не навредило и все же вселило такой ужас в сердца людей, что полгорода, будто испуганные мыши, бежало в деревню. Как я смеялся, когда следующим утром смотрел на толпы этих глупцов, ползущих на рассвете обратно...

— Уже не будет деревень, куда можно будет бежать? Сами вы глупец! — воскликнул Питер.

— Попридержите язык, вы, молодой нахал...

Дегтярник поднял руку, но Гидеон перехватил ее.

— Он потерял рассудок...

— И где же ваша юная подруга, мастер Скокк? — спросил Дегтярник. — Что-то я не вижу ее.

— Мистрис Кэйт для нас потеряна, — быстро сказал Гидеон. — Мы думаем, что и лорд Льюксон... тоже потерян.

Дегтярник ахнул.

— Простите, мастер Скокк. И ты говоришь, лорд Льюксон тоже?

— Да, — кивнул Гидеон, — лорд Льюксон тоже.

— Право слово... И как это случилось?

— По правде говоря, мы не знаем. Лорд Льюксон и мистрис Дайер исчезли одновременно. Никто из них так и не вернулся, и мы боимся худшего.

По лицу Дегтярника было видно, что он потрясен.

— А аппарат лорда Льюксона... вы знаете, где он может быть?

— Только это вас и заботит? Что вы не можете до него добраться? — закричал Питер. — Использование антигравитационного аппарата — вот причина всего этого! — Он показал рукой на Лондон. — Разве не ясно, что мир не может больше справляться с путешествиями во времени?

— Попридержи своего юного друга, — сказал Дегтярник Гидеону, поглядывая на город.

Питеру показалось, что времятрясение утихает.

— Предположим, на минутку я допущу, что мы обречены — хотя на самом деле я этого не допускаю, — что нужно сделать, мастер Скокк, чтобы отвести нас от края гибели?

— Ничего нельзя сделать! Слишком поздно!

И сразу же, как только Питер это сказал, ему вспомнилось предчувствие Кэйт. Она ведь говорила, что не видит своего будущего, но еще она говорила, что с ним все будет в порядке, и что, когда наступит время, он будет знать, что делать. В нем загорелась искра надежды, в сознании что-то промелькнуло...

— В таком случае, мастер Скокк, наверняка вам все равно, что я делаю с тем временем, которое мне осталось?

— Если... — начал Питер. — Если бы мы могли остановить то самое первое событие... Но для этого нам нужно найти антигравитационный аппарат лорда Льюксона...

— Остановить самое первое событие? — повторил Дегтярник.

— Из-за которого мы с Кэйт оказались в 1763 году, чему вы и Гидеон были свидетелями. А ведь всего за минуту до этого мы с Кэйт находились в лаборатории ее папы. Если бы в тот день мы не пошли помогать мистеру Дайеру, может быть, случайного открытия путешествия во времени и не произошло бы...

— Но ты мог бы отнести нас назад, правда же, Натаниэль? — воскликнул Гидеон.

— Пожалуй, это возможно...

— Что вы имеете в виду? — воскликнул Питер. — Как это возможно?

— Натаниэль пользуется предметами, чтобы переноситься в другое время...

— Так вот для чего вам были нужны кроссовки Кэйт! — воскликнул Питер.

— Ха! Они оказались непригодными. Они были сделаны из очень многих частей, и это меня сбивало. Мне нужны простые предметы...

Шофер вышел из фургона и помахал рукой.

— Терпение, мой друг, — крикнул ему Дегтярник. — Уверяю вас, вы будете щедро вознаграждены!

— И вы сможете взять нас с собой? — спросил Питер.

— Меня Натаниэль уже относил в прошлое, — сказал Гидеон.

Во взгляде Дегтярника не было уверенности.

— А ради чего я должен вам помогать?

— Если ты откажешься помочь, то, сдается мне, скоро у тебя появится причина об этом пожалеть, — покачал головой Гидеон.

— И почему я должен тебе верить?

— Что ж, дело твое, не верь...

Питер вдруг схватил Гидеона за руку.

— Если бы тогда всего этого не случилось, то Кэйт была бы здесь!

Гидеон покачал головой.

— Откуда мне знать, что такое время, как оно работает...

— Но даже если бы я и согласился вам помочь, — сказал Дегтярник, — метод, которым я владею, очень грубый. Я не могу управлять временем. Не могу прокладывать курс. Я завишу от милости того предмета, которым обладаю.

Питер медленно опустил руку в карман и вынул оттуда скомканный листок бумаги. На местах сгиба листок был порван и измазан. «Спасибо, Кэйт», — мысленно произнес он.

— В последний день занятий в школе это выдал нам мистер Кармайкл. Это было наше домашнее задание по английскому на рождественские каникулы. На следующий день я встретил Кэйт, и мы пошли с ней в лабораторию ее папы, откуда нас и забросило в 1763 год.

Питер протянул листок Дегтярнику, но тут же отдернул руку.

— В чем дело, Питер? — Гидеон увидел, как вдруг погрустнело лицо Питера.

— Неизвестно, что из этого получится... Ведь лор, д Льюксон изменил будущее. Кто знает, вернемся ли мы в то же самое время... Может, этого никогда и не случится.

Дегтярник взял листок бумаги из рук Питера.

— Вы помните, как вам дали этот листок бумаги?

Питер кивнул.

— Вы помните то самое первое событие?

— Да.

— Тогда чего ж вы сомневаетесь?

Дегтярник стал напряженно вглядываться в листок бумаги. Питер и Гидеон не спускали глаз с его лица. Дегтярник вдруг начал растворяться. Но спустя несколько секунд он снова стал непрозрачным и вернул Питеру листок с домашним заданием мистера Кармайкла.

— Если я соглашусь помогать вам, то предмет все сделает, — сказал он.

Питер схватил Гидеона за руку.

— Мы должны попасть в Дербишир...

Глава 28. ДЕРБИШИР

В этой главе Питер отвечает на важный телефонный звонок

Было утро субботы, шестнадцатое декабря, первый день рождественских каникул.

В долине Дербишира три человека, которых не было видно с фермы, стояли около узкой дороги, идущей через замерзшее поле, где черные и белые коровы щипали сено. Они слышали свист ветра, пробивающегося через живую изгородь боярышника, и карканье ворон в зимнем небе. Но потом они услышали и то, чего так ждали. В холодном, бодрящем воздухе разнесся звук мотора. Три человека держались за руки, Гидеон стоял между братом и Питером. И вот, когда самый важный момент почти наступил, Питер почувствовал, что он совершенно спокоен. Он готов был рискнуть. Питер посмотрел на Гидеона.

— Что бы дальше ни случилось, я хочу сказать вам спасибо за то, что вы тогда остались со мной и Кэйт.

Гидеон ничего не ответил, только еще крепче сжал руку Питера. Питер посмотрел на Дегтярника.

— И вам, Натаниэль, тоже большое спасибо за то, что вы сделали.

Дегтярник большим пальцем показал на приближающийся автомобиль.

— Пора, — сказал он Гидеону.

Пока измазанный грязью «лендровер» вихлял по проселочной дороге, на которой зимой всегда было полно ям, Гидеон прицелился. Питер выглядывал в прогалину в живой изгороди боярышника. Он увидел доктора Дайера за рулем, а позади него разглядел золотистого лабрадора Молли и потом — у него екнуло сердце — увидел вспышку блестящих рыжих волос и бледное лицо. Кэйт! Когда «лендровер» проезжал мимо, Питер углядел пассажира на заднем сиденье автомобиля. На какое-то мгновение ему позволено было глянуть на себя, на Питера Скокка, то есть на того мальчика, который против своего желания оказался здесь на целый уик-энд, и которому вовсе не хотелось провести день с Кэйт Дайер. Как это получилось, что с того дня произошло столько всего удивительного? Питеру захотелось потянуть дверцу машины, открыть ее и, колотя себя в грудь, крикнуть: «Неужели вы не осознаете, какие вы счастливые? Неужели вам не совестно! У вас же есть все! Все!»

«Лендровер» проехал мимо. Теперь они услышали, как по дорожке бежит миссис Дайер, и увидели, что у нее в руке телефон.

— Эндрю! Подожди! — кричала она вслед машине. — Подожди! Звонит папа Питера...

— Вот оно! — крикнул Питер.

Гидеон размахнулся.

Но Дегтярник вдруг схватил брата за руку.

— Гидеон, это твой последний шанс. А что, если все пропадет? Ты и вправду желаешь вернуть все назад?

— Каждый день приносит новый восход, Натаниэль. Ты каждый день проживаешь свою жизнь, что бы ни происходило вчера...

Дегтярник немного смягчился, но «лендровер» уже отъехал от них метров на двадцать. А миссис Дайер почти догнала машину.

Питер выхватил камень из руки Гидеона, и на мгновение их глаза встретились. Внезапно Питера ошеломила мысль о том, что он чуть было не потерял. Гидеон, не отрывая от него глаз, кивнул. Питер повернулся и изо всей силы швырнул камень в заднее окно «лендровера».

— Что такое? — спросил доктор Дайер.

Кэйт оглянулась.

— Это мама! Ой! — Она захихикала. — Смотрите, что она натворила со стеклом. Прямо дырка от пули. Пап, думаю, тебе лучше притормозить.

Доктор Дайер остановил «лендровер», и все вышли. Доктор Дайер обследовал заднее стекло и недовольно покачал головой.

— Это ты бросила камень? — сердито спросил он жену. — Что случилось?

— Я не бросала камень! Звонит папа Питера, — ответила запыхавшаяся миссис Дайер. — Вот он, дорогой...

Питер взял телефон из рук миссис Дайер.

— Прекрасно, но кто-то ведь это сделал!

— Не устраивай суеты, — сказала миссис Дайер. — Камешек просто отскочил с дороги.

— Папа? — Питер стал слушать, что говорит ему отец.

Миссис Дайер прижала губы к уху мужу.

— Сегодня утром Питер и его папа немного поссорились. Папа говорит, что приедет к нам. Он отменил какую-то важную встречу.

Доктор Дайер посмотрел на Питера и увидел, как просветлело лицо мальчика.

— Почему бы мне одному не поехать в лабораторию? Честно говоря, там нет ничего интересного для Кэйт и Питера.

— Хорошо, любимый, только ненадолго, ведь ланч уже почти готов.

* * *

Стоявшие за изгородью Гидеон и Дегтярник переглянулись. Питер, которого они так хорошо узнали, уже покинул их. Братья остались в одиночестве.

— Дело сделано, — сказал Дегтярник. Гидеон выглянул из-за изгороди боярышника. — Идем.

Гидеон почувствовал, что они уже начали растворяться.

— Не торопи! Погоди!

Гидеон выбежал на дорогу, потянув брата за собой. Зимний свет просачивался сквозь них. Субстанция, составляющая тела братьев, с трудом удерживалась в этом мире.

— Постой, Натаниэль! Еще чуть-чуть!

Румяная Кэйт, сверкая глазами, бросала палку Молли, и Гидеон протянул к девочке руку, будто хотел коснуться ее волос.

— Как хорошо видеть вас целой и невредимой, мистрис Кэйт.

— Гидеон! Не отталкивай меня!

— Еще минутку!

Гидеон стоял позади Питера, а тот, разговаривая с отцом, улыбался так, будто все заботы в мире свалились с его плеч.

— Прощай, Питер, будь настоящим мужчиной.

Питер оглянулся, но ничего не увидел, только услышал, как ветер шуршит в листьях живой изгороди из кустов боярышника.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Когда в одну из суббот декабря доктор Дайер приехал в исследовательскую лабораторию, у дверей его встретил охранник. Он попросил доктора Дайера пройти с ним. Кто-то взломал двери лаборатории Тима Уильямсона. Антигравитационный аппарат, который доктор Дайер как раз собирался привести в порядок, лежал разбитый на тысячи кусочков. Доктор Дайер оглядел сцену разрушения. «Кто же это сделал? — спрашивал себя доктор Дайер. — А главное — зачем?»

Вселенная хранит тайны, которые не могут привидеться нам даже во сне, и именно эти тайны заставляют нас совершать открытия. Кто знает, каким эхом откликнется в мире возможность путешествия во времени. Обычно, мы верим в правдивость историй, случившихся с нами самими, и редко доверяем историям других. Герои моего повествования, как вы увидели, смогли оттащить нас от края бездны, грозящей апокалипсисом.

Что еще случится в жизни двух братьев, свидетелей этих удивительных событий? Как поступят Гидеон и Дегтярник с теми познаниями, которые им достались?

Что же касается меня, то я больше не слышу своего голоса из параллельного мира, поскольку в тот самый момент, когда камень, брошенный Питером, разбил окно «лендровера», множество параллельных миров мгновенно перестали существовать. Теперь я должна учиться жить с привидениями из этих миров, и парадокс заключается в том, что я помню события, которых вовсе и не было. Я стала свидетелем того, чего быть не должно. Так что я не теряю бдительности — кто знает, сколько осталось до того момента, когда само Время снова испугается нашего любопытства или нашей алчности?

И все же уверяю, Питер Скокк и Кэйт Дайер счастливо живут своей обычной жизнью, маркиз де Монфэрон никогда не прекращал заниматься своими экспериментами и перепиской с великими и мудрыми; профессора из Принстона продолжают рассуждать о том, что случится, если изменить историю; и солнце все еще светит на небоскребы Манхэттена.

Словом, по крайней мере на данный момент, все идет своим чередом.

БЛАГОДАРНОСТИ

Идея написать трилогию «Гидеон» впервые возникла у меня в июне 2000 года, а последнее «прощай» персонажам я сказала в феврале 2009-го. Создание этой книги подарило мне контакты с людьми по обе стороны Атлантики, встречу с которыми я рассматриваю как большую удачу — с читателями, издателями, агентами, продавцами книг, писателями, педагогами и библиотекарями.

Я хотела бы выразить свою благодарность Совету по исследованию искусств и гуманитарных наук, без чьей поддержки этот проект остановился бы на самой ранней стадии.

Хочу выразить свою глубокую благодарность Карадок Кингу за его безупречное суждение и энтузиазм и всему несравненному литературному агентству А.П. Уатт: Кристине Глоувер, Элинор Купер, Луиз Лэймонт, Линде Шогнесси и Терезе Николс.

Большая часть трилогии писалась во время предпринятого мною исследования в Лондонском университете, и я всегда буду связывать это с Голдсмит-колледжем — мои благодарности профессору Блэйку Моррисону, профессору Крису Бэлдик, литератору Эмме Дарвин и, самое главное, поэту Мойре Дули. Именно в беседах с Мойрой мои намерения по поводу трилогии обрели свои очертания. Я также очень благодарна Дэйвиду Хантеру, Имелде и Изадоре за их своевременные и проницательные замечания. Спасибо.

Я имела счастье работать с редакторами из «Саймон энд Шустер» и в Лондоне, и в Нью-Йорке. Огромное спасибо вам за ваши острые редакторские глаза, Дэйвид Гэйл и Виниша Гослинг. Большая благодарность также Наве Вулф за ее редакторское участие, Мэтту Пантолиано за представление меня в 2006 году Фронсес Таверн (тогда впервые и возникла идея организованной диверсии в Войне за независимость) и Дэйвиду Гэйлу и Лорент Линн за диаграммы и за совет.

Я в долгу перед профессором Джоном М. Маррином из Принстонского университета, который так великодушно ответил на мой вопрос: «Если бы вы хотели сорвать американскую Войну за независимость, как бы вы это сделали?» Профессор Марин был так добр, что предложил несколько вариантов. За все исторические ошибки, погрешности и неточности, разумеется, полностью отвечаю я. Я также в долгу перед семьей Грэфтонов: перед профессором Энтони Грэфтоном за его знание студенческих привычек, перед Луизой Грэфтон, которая показала, где генерал Джордж Вашингтон пересекал Делавер, и перед Анной Грэфтон за ее первый урок по американской истории.

Я благодарна доктору Эдриану и Кристине Фаул за их советы и поддержку и Хитер Суэйн за то, что она поддержала меня при прочтении первого черновика «Времятрясения». Мои благодарности, как всегда, моим друзьям в Г.В. за то, что они слушали мою работу по мере ее продвижения: Стефании Чайлмэн, Жаку Лофтхаузу, Луиз Восс, Кэйт Хэррисон и Жаку Хэйзеллу. И последнее «спасибо» должно быть сказано Р.Л. и И., без которых вообще не было бы этой истории.